Александр Тамоников

Нетленный

Глава первая

Разговор не складывался. Молчание Варвары в телефонной трубке становилось грубым и агрессивным. Она сопела – как-то чревато, и я зримо чувствовал, как сжимается и разжимается маленький, но очень подвижный кулачок.

– Варвара Ильинична, простите меня, пожалуйста, – выдавил я через «не могу», «не хочу» и прочие преграды. – Возможно, я был неправ. Не могли бы вы вновь собрать свои вещи и вернуться в мою квартиру? Я очень скучаю, поверьте…

Это была кристальная, выстраданная правда. Жизнь без этой взбалмошной, временами совершенно невыносимой особы становилась не в радость. Мне ее катастрофически не хватало. Я не чувствовал себя виноватым, но готов был каяться, извиняться и вымаливать прощение.

– Я вернусь, и ты мне все простишь, Никита Андреевич? – ядовито осведомилась Варвара, у которой сегодня явно прихрамывала логика. Хотя, возможно, госпожа парапсихолог просто не слышала, что я сказал до этого, шлифуя планы безжалостного удара. – Послушайте, господин бездарный частный детектив, – с холодком продолжала Варвара, – я уже неоднократно просила оставить меня в покое, но вы не можете успокоиться. Да, я допустила ошибку, переехав к вам, я даже стала привыкать к навязанному вами так называемому «порядку и педантичности», я многое готова была стерпеть, Никита Андреевич, даже то, что ваши представления о порядке плохо согласуются с понятием «чистота». Однако то неутешительное, что я узнала о ваших умственных способностях…

– Ну да, дурак. – Я продолжал сохранять миролюбивый тон. – Но, во-первых, Варвара Ильинична, то, что произошло, не имеет отношения к моим умственным способностям. Во-вторых, я поступил правильно. В-третьих, кто бы заметил вас, умных, если бы не мы – дураки?

Последнюю часть тирады я мог бы опустить – она не добавила гармонии нашим пошатнувшимся отношениям. Варвару снова понесло. Я и так в последнее время узнал о себе много нового, а сегодня копилка знаний существенно пополнилась. Я давно подозревал, что моя возлюбленная, обладающая рядом парапсихических способностей, произошла не от Евы, как все нормальные женщины, а от Лилит – праматери всех ведьм. Ведь поначалу именно ее Создатель назначил женой Адама! Он явно ошибся, боги тоже ошибаются. Созданная по образу и подобию Бога, особа вышла резкой, вольнолюбивой и своенравной. Первая феминистка на свете – хотела быть равной Адаму. Последнему это резко не понравилось, он попросил заменить изделие, непригодное к эксплуатации. Бог прислушался к мнению мужчины, изгнал Лилит из рая, а Адам получил новую жену – изделие из ребра вышло куда продуманнее и «эргономичнее». Оскорбленная же Лилит долго скиталась по свету – от нее и пошли злые колдуньи и прочие ведьмаки…

Терпение лопнуло – я тоже человек. Мы наговорили друг другу кучу обидных глупостей, она обозвала меня «дрянным детективишкой», я ее – «безмозглой госпожой архивариус», и именно это почему-то ее зацепило.

– Я не архивариус, дорогой, – процедила Варвара. – Я – архивист, чтобы ты знал.

Ну, да, это все меняет. В свободное от путешествий по тонким мирам время Варвара работала в архивном отделе государственной публичной библиотеки и очень этим гордилась.

– Да, конечно, – согласился я, – слово «архивариус» звучит глупо. Архивист – куда лучше.

– Ну, и зачем ты мне звонишь? – окончательно разозлилась Варвара. – Хочешь сделать еще хуже – самовлюбленное, эгоистическое и жестокое существо!

Я зажмурился. Надеюсь, она не собиралась превратить меня в свинью – как это сделала Цирцея со спутниками Одиссея?

– Все, отстань, – отрезала Варвара. – Мне некогда. Я сходила на базар, купила говяжьи косточки и буду варить суп.

– И зачем ты мне об этом рассказываешь? – осторожно спросил я.

– А затем, что там хотя бы мозги есть! – выпалила Варвара и бросила трубку.

Я тоже выключил аппарат и от души ругнулся:

– Вот ведьма…

Но не успел швырнуть его в щель между диванными подушками, как он снова ожил. Звонила Варвара.

– Хочу сообщить тебе, дорогой, – произнесла она, сочась ядом, – настоящее зло – это не ведьмовство. А простые человеческие пороки – глупость, тщеславие, самовлюбленность и безразличие к окружающим, – и после этого уже окончательно выключила трубку.

Я изумленно уставился на замолчавший телефон. Волосы зашевелились на макушке. Мистику – в жизнь, товарищи? Я помотал головой, освобождаясь от липкого наваждения, бросил телефон в щель между подушками, чтобы глаза не мозолил…

Настроение в этот солнечный день застыло на нулевой отметке. Лето в Новосибирске шло своим чередом. Полтора месяца назад судьба свела меня с Сергеем Борисовичем Якушиным и его музеем мировой погребальной культуры. Дело Марии Архиповны Власовой, скончавшейся больше века назад, понемногу забывалось, но иногда напоминало о себе странными снами и яркими образами. Я начинал успокаиваться, возвращался здравый смысл, и временами становилось стыдно – неужели я поверил в эту чушь? Наука многого не знает, но даже у запредельного есть пределы. Череда совпадений, досужие вымыслы под видом «научных» гипотез; «игры» разума, слуховые и зрительные галлюцинации – что еще это было? Не надо усложнять, все имеет логичное объяснение. Полиция за убийство преступника меня, конечно, по головке не погладила, но все обошлось. Не было задержаний, бесконечных вызовов к следователю. Все лавры забрала полиция Центрального района в лице моего однокашника Вадима Кривицкого, и все стороны остались довольны. Жизнь продолжалась. Варвара согласилась переехать в мою холостяцкую берлогу на улице Советской, но честно предупредила: только с одним чемоданом, поскольку вы, товарищ сыщик, существо ненадежное и весьма подозрительное. С Варварой было трудно, иногда невозможно, но я уже знал, что это надолго (если не сказать большего). Через неделю она задумалась и допустила, что может перевезти и второй чемодан. Ее отпуск давно закончился, мой – не начинался. Все дни она просиживала в своей библиотеке, я работал в детективном агентстве «ЧП “Ветров”». Частные расследования», являясь его основателем, директором, а также единственным сотрудником, если не считать помощницу и секретаршу Римму Казаченко. Римма в мои дела не вмешивалась (во всяком случае, делала вид), сидела в офисе, принимала почту и отвечала на звонки. Агентство худо-бедно существовало, я поднял Римме зарплату на пять тысяч, отчего она впала в легкий ступор и задумалась: это унижение или большая честь? Видения касательно армейской службы и последнего боя сошли на нет – лишь иногда что-то взбрыкивало в душе, и остаточные явления царапали горло. Я перестал принимать препараты, на которых сидел несколько лет, – и это тоже прошло безболезненно. У Варвары и Сергея Борисовича на этот счет имелось собственное мнение, связанное с куполом Большого зала Новосибирского крематория (который я действительно неоднократно посещал), но к этой гипотезе я продолжал относиться скептично, предпочитая традиционную версию – связанную с целебными свойствами времени. Пару раз я выполнял несложную работу для Якушина, проверял «маршруты» некоторых артефактов, пополнивших коллекцию музея. Дважды работал на клиентов, оставлявших Римме свои координаты и пожелания. За пределы законодательства я старался не выходить – во всяком случае, явно. А вот лазейки в последнем с удовольствием использовал. Полиция на мои увертки закрывала глаза – нашим органам я тоже пару раз оказывал услуги. Иногда я приезжал в музей Сергея Борисовича, бродил по залам бывшей котельной базы Военторга, ставшей одним из самых странных музеев мира, разглядывал экспонаты: надгробные плиты и старинные траурные платья, похоронную атрибутику XIX века. Я всматривался в лики святых, взирающих с икон, знакомился с коллекциями мемориальных украшений. Их было много – предметы из жемчуга и аметиста, медальоны с портретами и локонами умерших людей, ювелирные изделия с монограммами и памятными надписями. Удивляла фантазия мастеров похоронных дел: на заказ из волос умерших делали серьги, браслеты, цепочки, даже пышные колье и подвески. Из них создавали узорчатые настенные мемориалы, вплетали в картины и гобелены. Сотрудники музея выставляли новые экспонаты: японские урны для праха – они напоминали мне чайный сервиз «Фудзияма», что был когда-то в нашем доме; надгробные кресты, траурные одежды, сшитые по нормам ушедшей эпохи. Иногда я ловил себя на мысли, что приезжаю неосознанно – сажусь в машину, еду, провожу в музее и на территории крематория свободное время, потом возвращаюсь в город, толкусь в супермаркете, чтобы купить продукты. Прогулки по владениям господина Якушина настраивали на минорный лад и как-то успокаивали. Странные мысли приходили в голову: а что, если правда жизнь – иллюзия, а все настоящее начнется после смерти? И так ли неправ Станислав Ежи Лец со своим: «Первое условие бессмертия – смерть»? Однако, как ни крути, и Гёте был прав, заявив, что жизнь – прекраснейшая из выдумок природы…

Недоразумения начались с последней работы, предложенной Сергеем Борисовичем. Во втором корпусе музея открылась экспозиция, посвященная Великой Отечественной войне. Далеко не все из выставленных экспонатов имели отношение к смерти. Экспонировалось оружие советских времен, военная форма, амуниция (в том числе подразделений вермахта), знамена частей и соединений, групповые фотоснимки советских солдат – улыбчивых и, что характерно, живых. Однако на войне за смертью далеко не ходят. Старые, пожелтевшие похоронки, пробитые пулями каски, залитые кровью солдатские книжки и жетоны, фрагменты писем красноармейцев, которые они перед смертью не успели отправить близким. Экспозиция была чувственная, сильная. В один из дней на выставке произошел инцидент. 94-летнему старику стало плохо, но откачали. Некто Жаров Степан Макарович, ветеран войны, участник боев под Москвой зимой 41-го, бился под Курском, освобождал Белорусское Полесье и польскую Нижнюю Силезию, незаконно присвоенную Германией. Хоронил в крематории супругу, с которой прожил больше 60 (!) лет. Сыновья, внуки, правнуки – многие приехали в этот день. Старик – в своем уме, у него прекрасная память. К кончине больной жены готовился давно, рассудок от этого события не помутился. Как он с парой родственников оказался в музее, неизвестно. Хотя не он первый. Увидел фляжку, пробитую пулей, лежащую среди других воинских артефактов, заволновался: это же его фляжка! Как узнал, непонятно, сперва не поверили. Старик прижался носом к витрине – моя фляжка, она одна такая! На ремне висела, видите, пулей пробита? Эта пуля и ему и досталась, поразила сбоку нижнюю часть живота – отправила в госпиталь, где и провалялся больше полугода… Старик настаивал: достаньте, дайте посмотреть! Глаза слезились, руки дрожали. Моя она, на задней стороне гвоздем нацарапано: «Жаров» – специально нацарапал, чтобы однополчане не сперли, а то бывали случаи! Персонал растерялся, подозвали Сергея Борисовича, тот распорядился открыть витрину. И ведь действительно – на задней стороне алюминиевой солдатской фляжки было нацарапано то самое слово! Обычная фляжка, как старик ее узнал – мистическая загадка. Сергей Борисович вернул старику его утраченную собственность. Попутно всплыла детективная история. 2-я Ударная армия будущего предателя генерала Власова гибла, окруженная, в Волховских болотах, Ставка помощь не оказывала. Солдаты умирали от холода, голода, под бомбами и артобстрелами. Отдельные подразделения пытались вырваться из кольца, но удавалось немногим. Степан Макарович был молодым офицером, прошел ускоренные лейтенантские курсы. Весь взвод погиб, когда весной 42-го выходили из топей под деревней Рыковка. К взводу прибились несколько офицеров из штаба разгромленной дивизии – на них давно охотился Абвер. Той ночью людей разбросало, контролировать солдат было невозможно. Выходили перед рассветом – небо едва серело. Весь взвод и офицеры штаба полегли под проливным пулеметным огнем. Те, кто в панике бежали, тонули в трясине. Немцы потом подошли к краю топи, добивали раненых. Степан Макарович лежал без сознания с пулей в боку. Весь в крови, в болотной грязи – его сочли убитым. И эта насмешливая фраза сиплым голосом по-русски: мол, отмучились, товарищ лейтенант? Туда вам и дорога, сталинский выкормыш… Голос вроде знакомый, но звучал глухо – или просто выдумал его, находясь в бредовом состоянии? Смутно доходило, что обладатель голоса стаскивал с него ремень, а там, помимо фляжки и подсумка, был шикарный трофейный нож в кожаном чехле. Когда пришел в себя – никого вокруг, только мертвые красноармейцы. Он плохо все помнил, полз, брел на полусогнутых. Случилось чудо, наткнулся на патруль, вытащили, переправили в госпиталь. Как-то излечили, к лету 43-го встал в строй. Прошел остаток войны без единого ранения – и постоянно терзался, не мог найти объяснения: что это было? Откуда взялись немцы? Сдала какая-то гнида – либо из своих, либо из штабистов. За своих бойцов и младший командный состав он был уверен, за штабистов – тоже. Грешил было на одного капитана, имелось в нем что-то непорядочное, но своими глазами видел его труп, когда выползал из болота. Никто не вернулся, кроме него, все сгинули в той трясине под пулеметным огнем. Страдал, терзался Степан Макарович, стыдно было, что все погибли, а он остался. Очень хотел узнать – кто же сдал окруженцев, кто втихую перешел к немцам и сообщил, каким маршрутом они пойдут. Создавал круг подозреваемых, исключал тех, кто был рядом. Но всех не запомнил – пасмурно было, два отделения шли параллельным курсом…

И вдруг эта фляжка. При чем тут, казалось бы, фляжка? Кто-то стащил с него ремень, на котором, помимо ножа, висела эта штука с протухшей болотной водицей. Ее пробила пуля, вошла в брюшную полость. Он помнил, как прижимал эту фляжку к брюшине под ребрами, чтобы уменьшить кровотечение, потом потерял сознание, подошел этот тип, стащил с него ремень – иначе ведь чехол ножа не снимешь. А потом куда ее дел? Да выкинул, на кой ляд ему эта продырявленная фляжка, если немцы другую дадут – новую, целую и «европейскую»?

Фляжка оказалась просто фляжкой. Отслеживать ее дорогу через 78 лет до Новосибирского музея – занятие неблагодарное. Но разыгралось что-то из-за нее, вскрылись старые душевные раны. Сергея Борисовича навестила дочь вдовца, поведала об идее фикс, терзающей старца. Вся родня готова сложиться и заплатить, если эта тайна в один прекрасный день перестанет быть таковой. Степану Макаровичу нужно знать – в противном случае будет маяться душа и после смерти. Немного осталось старику. Можно что-то сделать? Сергей Борисович, если честно, пришел в замешательство. Брать деньги с этих людей? Их фамилия не Морганы. Обратился ко мне. В наше время, обладая связями, телефоном и Интернетом, можно сделать многое, не выходя из офиса. Я подключил Вадима Кривицкого; позвонил знакомому из военкомата. Якушин через бывших коллег в гарнизонных службах вышел на Совет ветеранов. Обрисовалась жуткая картина гибели 2-й Ударной армии в волховских болотах. Несколько попыток прорыва из окружения – люди гибли сотнями, тысячами, выходили из котла под непрерывным обстрелом, по грудам мертвых тел. От армии не осталось ничего. Отдельные мелкие подразделения пытались прорваться самостоятельно. 2-ю стрелковую дивизию полностью разбили. В ее состав и входил рассеянный по болотам батальон, куда входил взвод лейтенанта Жарова. Несколько дней к нему прибивались «бродячие» красноармейцы, примкнул штаб полка в составе дюжины офицеров. Восстановить списки штатного состава практически невозможно. Накануне трагедии в строю оставалось чуть больше двадцати бойцов, несколько офицеров. Тяжелораненых тащили на волокушах. Что там произошло, известно лишь со слов одного Жарова. Но не верить ему оснований не было…

Через 70 лет в окрестностях Раковки работали «черные копатели» – отсюда, видимо, и стартовало путешествие фляжки, добравшейся в итоге до Сибири. Расступались временные пласты, оживали забытые события. «Диванное» расследование уже не катило. Я потратил четыре дня на эту странную командировку. Самолетом до Санкт-Петербурга, трясся несколько часов в маршрутном автобусе, пару раз ловил попутки. Человек, с которым договорились о встрече, прибыл из Луги. Он и свел в загнивающем селе со своей дальней родственницей – древней бабушкой, которой в 42-м было 17 лет. Бабушка сохранила ум и память. Немцы село не занимали, но в него периодически наведывались каратели и полицаи, пугали местных. Те события бабушка помнила. В самом селе сражений не было, но в окрестных болотах несколько дней шел бой. Там кого-то окружили, трещали пулеметы, рвались гранаты. Карателей стянули не меньше сотни. Полицаи переговаривались – она слышала, схоронившись за плетнем: мол, солдат в болоте немного, но куча офицерья из штаба разбитой части, их немцы не собирались выпускать из окружения. Потом, уже к вечеру, по селу вели человека в советской форме! Его не били, обращались даже учтиво. Человек лебезил перед немцами, а те снисходительно посмеивались. Мужчина был грязный, оборванный, с сержантскими петлицами. Я не поверил, переспросил, откуда у бабушки такие серьезные познания? Брат ее на фронт уходил в 41-м – точно такие же петлицы на воротничке были! Малиновый ромб со светлой полосой, а в полосе – два треугольника. Еще сказал братец гордо: я сержант. Самое интересное, что пожилая женщина даже внешность этого субъекта запомнила – не отчетливо, смутно, однако образ в голове сохранился – что было для меня потрясающей удачей! Я лично перед командировкой разговаривал с Жаровым, и все, что он помнил о событиях тех страшных суток, отпечаталось во мне. В горстке красноармейцев, приготовившихся к прорыву, было не так уж много сержантов…

Не уверен, что поступил правильно – сразу по возвращению направился в частный сектор на Троллейной улице – там жил старик с дочерью. Но меня просили, уверяли, что старик должен знать! Иных рекомендаций я не получал. «Мне очень жаль, Степан Макарович, но вашу группу предал сержант Шмаков, командир третьего отделения, которого вы считали утонувшим в болоте. Все материалы я вам предоставлю позднее». Кто же знал, что предатель – его хороший товарищ, разжалованный из лейтенантов! И что родом он – из того же сибирского села, что и Жаров, и что половину детства они провели вместе! Неисповедимы пути человеческой психики. Что его подвигло на предательство (равно как и командарма 2-й Ударной армии Андрея Власова)? Шмаков сгинул, что с ним случилось, никому не известно. Считался погибшим на фронтах Великой Отечественной, родственники пользовались всеми льготами…

Старик смертельно побледнел, а я поспешил ретироваться. Утром стало известно: до утра Степан Макарович не дожил, тихо скончался. Ни инсульта, ни инфаркта, просто сдал вконец изношенный организм. Варвара, как узнала, обрушилась на меня с деструктивной критикой – какое я право имел говорить такое в лоб старому человеку? Мне было неуютно, грызло чувство вины. Но для чего мы восстанавливали эти события по просьбе старика? Чтобы все выяснить и хранить от него в тайне? После смерти жены это было единственное, что держало ветерана в этом мире. Но Варвара как с цепи сорвалась, мы скандалили два дня. Я мог выкрутиться, вернуть мир в наши отношения, но сам сорвался, наорал. В итоге она собрала вещи и ушла. Сильно обиженных не наблюдалось – Степана Макаровича привезли хоронить в крематорий. Церемония прошла достойно, с присущей усопшему скромностью. «Потерпите, Никита Андреевич», – говорил мне Якушин, – все стерпится, слюбится, Варвара Ильинична вернется к вам, когда успокоится. Вы оба крепкие орешки – я уже понял. Главное, не усугубляйте свой разрыв, ищите точки соприкосновения. Только время все расставит по местам. Да, ее взбесил ваш поступок. Я с ней отчасти согласен – вы могли бы предварительно проконсультироваться со мной. Но что сделано, то сделано. Степан Макарович скончался не от шока, не от потрясения – хотя новость о предательстве друга, разумеется, не из лучших. Просто время пришло, душа унялась, ее уже ничто не держало в этом мире. Сейчас ему хорошо, даже не сомневайтесь. По крупному счету вы не виноваты, Никита Андреевич, эту новость нам все равно пришлось бы сообщать…»

Дела в музее после событий, связанных с делом Марии Власовой, шли неплохо. Из далекого Кызыла привезли пару мрачных артефактов, связанных с шаманскими погребальными обрядами. Я пару раз замечал Варвару в компании этих демонически раскрашенных идолов – держался подальше, чтобы не вызвать очередную бурю. На атаку злобных тувинских духов моя голова не особо рассчитана. Я продолжал общаться с Сергеем Борисовичем и уже привыкал к его необычному бизнесу. В этой сфере трудилось множество людей. Специальные лаборатории разрабатывали средства для бальзамирования усопших, всевозможные танато-гели для инъекций и моделирования лица, для поверхностного бальзамирования, артериальные и полостные жидкости, абсорбирующие порошки, вытягивающие неприятные запахи, всевозможные воски, косметические кремы, спреи, клеи, эмульсии, парафины, пилинги. Я не подозревал, что покойникам требуется столько ухода и для приведения их в порядок перед прощальной церемонией задействовано столько средств и специалистов. Кое-что из перечисленного местные лаборатории производили сами, другое закупали по дилерским контрактам. Я долго не понимал – почему так сложно?

– Все должно быть красиво, естественно и человечно, – объяснял Сергей Борисович. – Пусть это только островок цивилизованного отношения к усопшим, но с чего-то нужно начинать? Мы живем в стране, где, во-первых, часто умирают, во-вторых, отношение к покойным – варварское, унизительное, к процедурам прощания – поверхностное, если не сказать большего. Уважением не пользуются ни живые, ни мертвые. Обращали внимание, какие тела хоронят на кладбищах? На что они похожи? Это подобия бывших людей – серые, распухшие, на себя непохожие. Я считаю это неприемлемым. Прощание должно происходить с человеком, а не с его подобием. Именно на это нацелена часть нашего бизнеса. Усопший должен выглядеть живым. Просто уснул, скоро проснется… Людям легче, понимаете? Все понятно, он не встанет, но все равно легче, уж поверьте, Никита Андреевич, это психология. О живых мы тоже обязаны думать…

– По моему ничтожному мнению, все это и происходит ради живых, – пробормотал я. – Кто-то из древних сказал: забота о погребении, возведение гробницы, пышность похорон – все это скорее утешение живым, чем помощь мертвым.

– Августин Аврелий, – улыбнулся Якушин. – Отчасти вы с этим товарищем правы. А какая удручающая обстановка царит на наших кладбищах – тоже не обращали внимания? Кладбищенская мафия, инфекции, неухоженность, вымогательство денег у населения… Зато все согласно христианским канонам. Это со Средних веков еще пошло – запрещалось подвергать мертвецов кремации. Считалось, что в Судный день все умершие поднимутся из могил. Вы можете представить эту милую картину? Кстати, косметика, которую мы производим и покупаем, – в основном это жидкости для сосудистого бальзамирования – продается в России очень плохо, и знаете, почему? Еще с советских времен существует распоряжение, оно исполняется и сейчас: практически все тела доставляются на вскрытие в бюро судебно-медицинской экспертизы. Процедура варварская, якобы в интересах науки, хотя понятно, что никаких исследований в большинстве случаев не проводят. Примитивная корысть судебных медиков и санитаров – выдавливание денег, фактически шантаж скорбящих родственников. Ведь тела не выдают, пока не оплатишь за омовение, одевание, грим, бальзамирование. На первый взгляд процедуру соблюдают: является государство в виде полицейского, выписывает постановление об эвакуации тела в судебную медицину – и почти всегда под надуманным предлогом: мол, все подозрительно, имеются признаки насильственной смерти – вроде удушения с помощью подушки. Отказаться невозможно, хотя по закону положено обратное – если родственники против по религиозным соображениям, или налицо естественная причина смерти – скажем, рак четвертой степени. Но все равно увозят и вскрывают. По закону морг обязан вернуть тело в подготовленном к прощанию виде, но что происходит на деле? Даже если поступает оплата – выдают тела не до конца зашитые, в полостях живота остаются какие-то простыни, тряпки, в волосах – сгустки крови, лица – не помытые… С этим невозможно бороться, Никита Андреевич, там круговая порука, они уверяют, что все делают по закону, а фактически мошенничество…

– Ну, что тут поделаешь, – вздохнул я. – В стране воров мошенники – честные люди.

– Вот именно, – кивнул Якушин. – Это милейшие и порядочные люди, которые никого не ограбили и не убили. Отсюда и причина, почему плохо распространяются сосудистые бальзамирующие составы. Эти вещества полностью бальзамируют, удаляют все трупные пятна – поскольку трупная свернутая кровь замещается консервантом розового цвета. Но после варварского обращения с телами сосудистая сеть разрезана, невозможно откачать кровь и заменить ее бальзамирующим составом. Мы устали спорить с судебками, Никита Андреевич. И это еще полбеды, с этим можно смириться, сделать поправку на страну, на менталитет людей. Но есть проблема куда серьезнее – она угрожает живым. Это инфекционная опасность, исходящая от мертвых тел. Нынешние мертвые тела – это не те, что были 20, 30 лет назад. Сильно изменилась патогенная флора, особенно бактериальная – без специальной обработки гроба и тела прощаться опасно. Мы используем все, что производит соответствующая индустрия, однако и это не дает гарантии. Микробы мутируют, некоторые средства просто не действуют. И это даже здесь – в, казалось бы, идеально стерильном крематории. А что творится, простите, на кладбище?

Глава вторая

Несколько дней я не общался ни с Варварой, ни с Якушиным, занимался делами в агентстве. Пришла оплата от клиента, которому я помог найти пропавшую в Таиланде жену. В сам Таиланд я, к сожалению, не летал, пропавшая жена оказалась весьма недовольна, да и муж, после изучения обстоятельств пропажи, был не прочь снова ее потерять, чтобы не порочила его деловую репутацию. Но, будучи порядочным джентльменом, рассчитался полностью. На фронтах детективной работы воцарилось затишье. Лето в Новосибирске протекало нормально, без климатических ужасов. Имелись основания для сдержанного оптимизма – наконец-то отдохну. Я составил план первоочередных мероприятий: отремонтировать машину, которая вдруг стала очень прожорливой; навести порядок в доме; помириться с Варварой… Над последним пунктом я много ломал голову, взвешивал. Предложить путевку на двоих в дождливый Таиланд – как-то мало. Купить кольцо, пригласить в загс, пообещав, что всегда буду прислушиваться к ее мнению, – слишком много…

Сначала все испортила помощница и секретарша Римма Казаченко. Я входил в офис в понедельник утром 16 июля, когда там что-то упало и разбилось. Это был допотопный сканер, который я давно мечтал заменить (и, похоже, моя мечта становилась явью). Римма стояла с понурым видом, комкала мокрую тряпку и сокрушенно вздыхала. Под ногами валялся разбитый сканер, из которого весело выкатился потерянный в прошлом году китайский шарик для рук. Римма смотрелась неважно – туфли на тонкой подошве, собранные на затылке волосы, платье, полностью скрывающее достоинства фигуры.

– Ну, и зачем ты это сделала? – осторожно спросил я.

– Ты знаешь, Никита, я не преследовала определенной цели. – Она неласково покосилась в мою сторону: – Ну, что так смотришь? У меня штамп на лбу – «Уплачено. ВЛКСМ»? Я пыль хотела под ним стереть…

– О, святая дурь, – пробормотал я. – Зачем, Римма? Ладно, успокойся, ничего больше не трогай, а то разрушения примут тотальный характер. Я потом уберу. Что случилось?

Она вздохнула и побрела на свое рабочее место.

– Все нормально, просто настроение – чтобы меня куда-нибудь увезли и закопали…

– Можно в крематории сжечь, – предложил я.

– Да какая разница, – она махнула рукой, – гнить, гореть… Хотя ты прав – гореть, наверное, веселее.

– Да, обхохочешься, – согласился я, ногой задвигая сканер в угол. Китайский шарик закатился под кушетку, и это, похоже, еще на год. – В чем проблемы, Римма? Надо полагать, в семье? Твоя дочурка, если память не подводит, домучила-таки летнюю сессию, нет? Заставляют сдавать заново?

– Нет, это у Федора на работе, – неохотно объяснила она. – Там такой дурдом…

– Пациенты дурдома уволили главврача? – предположил я. Супруг моей секретарши трудился в компании СИБЭКО, поставляющей тепло и электричество в дома горожан, и, по словам Риммы, под ним давно потрескивало кресло руководителя небольшого, но очень важного для компании отдела.

– Да, он ушел с работы. – Римма вздохнула с такой тяжестью, словно он не ушел, а умер. – Да еще скандал затеял… Ну, ты же знаешь, что у сотрудника на уме, то у уволенного на языке…

– Сочувствую, – совершенно искренне сказал я. – Хочешь получить пособие? Премию по утрате кормильца? Могу поднять зарплату – в разумных, разумеется, пределах. И заметь, Римма, я не издеваюсь – пусть не смущает тебя мой тон…

– Не надо напрягаться, Никита… – С моей помощницы сегодня можно было икону писать. – Ты мне уже поднимал зарплату в этом квартале – она теперь такая огромная… Ладно, выкрутимся, он что-нибудь найдет, а мы с Люськой поддержим человека в трудную минуту… Для чего иначе существует семья?

Она устремила на меня скорбящий лик, словно ждала ответа. Я этой темой не владел, хотя имел смутное подозрение, что объединение под названием «семья» как-то связано с перераспределением материальных благ (от тех, кто больше зарабатывает, – к тем, кто вообще не зарабатывает). Ну, и, естественно, для того, чтобы растить маленьких крикливых существ.

– Тогда что ты хочешь? – забеспокоился я.

– Отпуск, – облизнув губы, решилась Римма. – Второй оплачиваемый отпуск в этом году.

– Не жирно? – засомневался я.

– Уверена, что нет. Да, в начале мая я числилась в отпуске, но время ушло безвозвратно и было потрачено впустую. Редиска, морковка, цветы-незабудки, покупка холодильника, ухитрившегося сломаться через неделю… Сейчас же отпускной период – целевой, я должна морально поддержать своего мужа, у которого сложные времена в жизни.

«Бедный дядя Федор, – подумал я. – Он даже не догадывается, что ему уготовано».

– Мне надо от силы три недели, – проворковала Римма, опуская глаза.

– Сколько-сколько? – не поверил я своим ушам.

– Зато потом – я вся твоя, – щедро заявила помощница. – Всю работу переделаю, и даже ту, которую не надо. Я заставлю наше агентство процветать.

Страшно представить. Я поежился.

– Сам подумай, что сейчас делать? – настаивала Римма. – Душное лето, мертвый сезон – все на Карибах. Закрывай контору, напиши, что все в отпуске и офис заминирован. Бери свою Варвару и дуй с ней сам… на те же Карибы. Ладно, поссорился, подумаешь, невидаль, вы же любите друг друга?

Не знаю, что на меня подействовало, боюсь – ее последние слова. В принципе Римма права, отдыхать тоже надо. Единственный сносный месяц в наших палестинах – июль, и он уже мчится полным ходом, еще пара недель – и станет мучительно больно за бесцельно прожитый год…

Я отмахнулся от нее – ладно, топай, выдал тоненький конверт с пособием. Она сплясала от радости, расцеловала в обе щеки и умчалась, пока я не передумал. Я готов был держать пари – она отключит все телефоны, включит другие (сокрытые от моей персоны) и эти три недели проведет так, что ей уж точно не будет мучительно больно.

Именно в эту минуту зазвонил телефон, я глянул на дисплей и понял, что зря подумал про отпуск. Неужели и у меня развиваются парапсихические способности?

– Никита Андреевич? – озабоченно осведомился Якушин. – Тешу себя надеждой, что вы еще не ввязались в очередное безнадежное мероприятие?

– Пока нет, Сергей Борисович, – я отвечал подчеркнуто бодро, все равно насквозь видит (и слышит), – вы успели первым. Хотите предложить именно такое?

– Если в плане безнадежности, то да. – Сергей Борисович усмехнулся, но как-то невесело. – Подъезжайте, Никита Андреевич, я вас жду.

Чутье подсказывало, что в ближайшее время я в свой офис уже не вернусь. Выдернул из розеток все приборы, задвинул еще дальше разбитый сканер, потом спохватился, обильно полил фиалки, про которые Римма сегодня забыла. «Автопоилку бы придумать», – мелькнула любопытная мысль. Запер офис, включил охрану и через несколько минут уже выезжал на главный городской проспект.

Пробок сегодня не было – как-то подозрительно и не к добру. На узком Каменском шоссе движение было плотное, однако никто не стоял. Навстречу шли два автобуса ритуальной службы, что я тоже расценил как недобрый знак. Знакомый охранник на шлагбауме долго всматривался в меня – настолько долго, что я начал беспокоиться за свое лицо. Он рассмеялся – шутка, и шлагбаум гостеприимно взмыл ввысь. Еще одна шутка поджидала в служебном помещении музея, которое я мысленно нарек «рюмочной» (и не без оснований). Сотрудница Лариса находилась на своем рабочем месте, перелистывала бумаги. Услуги экскурсовода в этот час посетителям не требовались. Она повернула голову, приветливо улыбнулась. В главном зале музея за ее плечом царило загадочное безмолвие. Застыли манекены, разыгрывающие скорбные сцены, вырисовывались очертания траурных платьев, гробов, со стен в обрамлении окладов выжидающе поглядывали святые. Вез в никуда свой торжественно-траурный экипаж безучастный ко всему «водитель кобылы».

– У вас так тихо, словно все ушли на выборы, – подметил я.

Лариса прыснула, показала на закрытую дверь.

– Заходите, Никита, не стесняйтесь, вас ждут. Только осторожно.

Я не внял предупреждению, оно не отложилось в голове, толкнул дверь, вошел.

И отшатнулся, когда на меня метнулось что-то черное, оскаленное, с пылающими воспаленными глазами! Дверь захлопнулась у меня за спиной, я машинально отпрянул к ней, поднял руки – сдаюсь! От испуга перехватило дыхание – предупреждать же надо! С глухим ворчанием на меня взгромоздилось, словно приглашая на медленный танец, страшноватое существо. От чудовища пахло псиной – впрочем, умеренно, могло быть гораздо хуже. Горло собаки обвивал ошейник – ладно, хоть не дикая…

– Гека, фу! – возмущенно воскликнул Сергей Борисович, вставая из-за стола. – Ну, что ты, в самом деле… На место!

Чудовище неохотно слезло с меня, как-то плавно превратившись из монстра ночных кошмаров в щенка-подростка ротвейлера, и, помахивая обрубком хвоста, удалилось в угол, где сладко зевнуло и разлеглось, пристроив морду на лапы.

– Прошу простить, Никита Андреевич, – смущенно сказал Якушин, – но Лариса должна была вас предупредить.

– Ну, да, – пробормотал я, – в принципе, она предупредила… – Я опасливо покосился в угол. Собака смотрела на меня с интересом – словно прикидывала, с какой части тела лучше начать поедание.

– Не обращайте внимания, – улыбнулся Якушин. – Решил наконец взять щеночка, друзья посоветовали именно эту породу. Ей пять месяцев, еще ребенок. Жуткая обормотина, должен вам сказать. Такая проказница… На днях перегрызла кабель от роутера и на несколько часов погрузила наше учреждение во тьму средневековья… Прибыл мастер, так она его даже подпускать не хотела к перекусанному кабелю, лаяла, бросалась – как ребенок, право слово…

– Какое милейшее и добродушное создание, – пробормотал я, отклеиваясь от двери. – И как зовут этого славного песика?

– Долго подыскивали достойную кличку и решили назвать Гекатой. По-простому – Гека.

– Геката? М-м… – Я задумался. Слово смутно ассоциировалось с чем-то древнегреческим.

– Богиня тьмы и мрака, – подсказал Якушин, – а также лунного света, колдовства, преисподней…

– И ядовитых растений, – добавили откуда-то сбоку. От тембра этого голоса мне стало не по себе, я повернул голову. Варвара сидела у окна, спрятавшись за шкафом с бумагами, и смотрела на меня без всякой симпатии или, боже упаси, любви. – Она живет во владениях Аида и воплощает ужас ночи, – с желчью продолжала девушка. – Это бледная женщина с черными, как смоль, волосами. По ночам она выходит на охоту в сопровождении адских псов…

– Вот теперь все понятно, – сглотнул я. – Кстати, Сергей Борисович, а что здесь делает эта женщина?

– Не хочу быть арбитром в ваших поединках, – поморщился Якушин, – разбирайтесь сами. Варвара Ильинична здесь исключительно по делу. Кстати, что-то мне подсказывает, она не прочь с вами помириться, но об этом она подумает завтра, верно, Варвара Ильинична?

– А сегодня она продолжит меня недолюбливать, – улыбнулся я.

– Это неправда, Сергей Борисович, – фыркнула Варвара и слегка заалела.

Компания подобралась теплой. Малолетней «богине тьмы и мрака» с повадками дворовой хулиганки надоело лежать, она приняла сидячую позу и продолжала меня придирчиво визировать. На Варвару она не реагировала. Последняя смотрелась элегантно в парусиновом костюме песочного цвета, с новой укороченной прической, с подрезанной челкой, открывающей неприлично высокий для женщины лоб. И Сергей Борисович, как всегда, выглядел представительно. Костюмная тройка из переливающейся черной ткани, белая рубашка, седая окладистая бородка. Сергей Борисович был явно обеспокоен, хотя не акцентировал это. В дверь постучали, вошла, извинившись, статная женщина средних лет, положила перед Якушиным папку с бумагами и раскрыла ее. Он нацепил на нос очки, бегло просмотрел документы, стал подписывать. Пока он это делал, женщина украдкой поглядывала в мою сторону. Варвара сидела неподвижно, презрительно поджав губы. Якушин закрыл папку, женщина подхватила ее, поблагодарила и стремительно удалилась. На нее собака тоже не реагировала.

– Прошу извинить, – сказал Сергей Борисович, снимая очки, – налоги, налоги… Но это неизбежное зло, мы все должны содержать родное государство. Чаю хотите, Никита Андреевич?

– Нет.

– Как хотите. Если передумаете, сделаете сами. Может, присядете? Геката не укусит, не переживайте. Не скажу, что уже сегодня она занесет вас в список друзей, но когда-нибудь это сделает. Располагайтесь, друзья мои. Беседа будет долгой, и говорить в основном буду я… – Сергей Борисович посмотрел на часы, потом на лежащий рядом телефон, не подающий признаков жизни, удрученно качнул головой. Он усердно скрывал беспокойство. Я задумался: как-то странно. А ведь людей на шлагбауме сегодня было больше – четверо вместо традиционных двух. И по парку прогуливались люди в темной форме, и за сфинксом у входа в музей бдительно курили двое. Я мысленно перекрестился: надеюсь, это не связано с закрытым делом Марии Власовой… Я сел и быстро глянул на Варвару. Она тоже глянула и задрала нос. Я был безумно рад ее видеть! Надеюсь, мои чувства не отметились на лице всеми красками радуги.

– Сначала экскурс в историю, – начал Якушин. – Я не требую относиться серьезно к тому, что расскажу, – дело ваше. Возможно, вы слышали про эту историю, возможно, нет. Тысяча девятсот шестьдесят девятый год – время, когда СССР чувствовал себя уверенно, и люди искренне считали, что живут в самом прогрессивном и справедливом государстве. Место действия – 60-я параллель, западная часть Красноярского края, примерно между Енисеем и восточной границей Томской области. Места глухие, ландшафт горно-лесистый, много скал, речушки, озера. Население Тагаринского района, мягко говоря, небольшое – и тогда, и сейчас. Деревни, поселки, дороги ужасного качества. Райцентр Тагарино – ближе к Енисею… Слышали историю про «Тагаринскую принцессу»? – внезапно спросил Якушин.

– Да, разумеется, – кивнула Варвара.

Я пожал плечами. Я слышал много историй, но о такой – никогда.

– Никита Андреевич не по этой части, – подколола Варвара. – Он сказки с детства не читает. На вашем месте, Сергей Борисович, я бы не делала попыток достучаться до его бронированного разума.

– И все-таки я попробую. Летом шестьдесят девятого года по велению районных властей недалеко от села Ржавники решили построить каменный карьер по добыче щебня. Там много скал, в том числе подземных. Проводились геологические изыскания, потом стали подтягивать технику. Работали враскачку, около недели, пока не случился инцидент. Рабочий по имени Иван Караваев трудился на экскаваторе, заглублялся в грунт. Внезапно в каменном обрыве под ударным воздействием произошли сдвиги, вывалилась часть скалы, и образовалась ниша в ее теле. Это оказалось что-то вроде склепа. В склепе на каменном постаменте было установлено нечто массивное, мраморное, необычных очертаний, отдаленно напоминающее саркофаг. Лицевую сторону саркофага обрамлял затейливый узор, не имеющий ничего общего с традиционными узорами. Сверху лежала тяжелая крышка, скрепленная с саркофагом застывшим раствором – назовем его замазкой. Горнорабочий Караваев позвал товарищей, собрались мужики, озадаченно чесали затылки… Саркофаг, разумеется, вскрыли. Ломами, крепким словом – история об этом умалчивает. Толщина мраморных стенок необычного гроба оказалась порядка пятнадцати сантиметров. Практически полностью он был заполнен раствором розоватого цвета. В растворе лежала молодая и весьма красивая женщина – с длинными белыми волосами, на концах заплетенными в косички, и в белой одежде до колен, похожей на робу, – причем впоследствии ученые определили, что аналогов данного материала в нашем мире не существует. У девушки были большие голубые глаза – как ни странно, открытые. И вообще, она казалась живой – даже не спящей, а такой, что вот-вот встанет, начнет с любопытством озираться…

– Красивая история, – оценил я. – Теперь понятно, откуда пошли сказки про спящую красавицу.

– Чушь, – фыркнула Варвара. – До Ивана Караваева этот саркофаг никто не откапывал, и ничего подобного нигде не находили. И вообще, это было задолго до динозавров…

– В каком это смысле? – опешил я.

– Ученые провели анализ и выяснили, что находке – а именно подножию саркофага, самому саркофагу и его содержимому – не менее восьмисот миллионов лет, – негромко сообщил Якушин и стал наблюдать за моей реакцией.

– Тогда это все объясняет. – Я решил проявить сдержанность. – Динозавры в то время даже в планах Создателя не значились.

– Согласно генетическим исследованиям, особа в саркофаге не являлась пришелицей из космоса или параллельного мира, – добавил Якушин. – По строению лица, фигуры она относилась именно к тем народностям, что сейчас населяют данную местность, – то есть внешность европеоидная.

– Позвольте несколько уточняющих вопросов, Сергей Борисович, прежде чем продолжите, – сказал я. – Можно узнать, каким образом проводились упомянутые исследования – по возрасту саркофага и определению расы загадочной незнакомки? Генетические анализы стали доступны только в восьмидесятые годы. Анализы по ДНК стали делать еще позднее. Чем могла похвастаться наука в конце шестидесятых? Сомнительный радиоуглеродный метод? Дендрохронология – что там еще? Восемьсот миллионов лет – это не десять, не двадцать тысяч. Откуда такая цифра? Да и кто бы ее донес до советских людей, если подобную находку немедленно бы засекретили?

– Полагаю, вопросов будет больше, – мягко произнес Якушин. – Насчет ДНК я с вами согласен, но что вы имеете против радиоуглеродного метода? Не стоит углубляться в эти дебри, Никита Андреевич. Мы же не хотим сломать свои головы от непосильной тяжести? Я продолжу, не возражаете? Любопытствующих было много – а значит, и очевидцев. О находке сообщили органам. Милиция взяла объект под охрану. На следующий день прибыли представители КГБ и всё вокруг оцепили, ввели закрытую зону с режимом ограниченного доступа. В район спешно стягивали войска, и вскоре вся местность вокруг несостоявшегося карьера превратилась в секретную территорию, опоясанную колючей проволокой и контрольно-пропускными пунктами. Дорожные рабочие ударными темпами улучшали местные проселочные дороги. Подтягивалась специальная техника. Местным жителям запретили покидать район, со всех брали подписки о неразглашении. С содержимым саркофага произошла занятная история. Некие умные головы решили слить розовый раствор, чтобы уменьшить вес переносимого груза. И хорошо, что слили не на землю. Тело девушки почти мгновенно стало портиться, посерело, сморщилась кожа, появились трупные пятна. Спохватились, слили обратно раствор – и буквально на глазах все стало улучшаться… Не смотрите так, Никита Андреевич, мы все обучались в школах и вузах. Мы знаем, что процессы тления органического тела если и не необратимы, то никак не могут сопровождаться мгновенной регенерацией. Но это относится только к изученным веществам и процессам – в данном же случае люди столкнулись с чем-то совершенно необычным. Саркофаг извлекли из склепа, загрузили в машину, доставили на вертолетную площадку, после чего переправили в Москву. В какое именно исследовательское учреждение, неизвестно. Ходили слухи, что гроб могли отвезти в Нидерланды, где были специальные лаборатории для изучения аномальных явлений – даже в те годы между секретными организациями существовали договоренности. Горные рабочие под присмотром чекистов в районе Ржавников продолжали работы по выемке грунта и удалению скальных пород. Аккуратно рыли галереи, простукивали толщи скал. И что интересно, обнаружили еще пару саркофагов. Что в них было, никому не показали – отправили в Москву. Вид мрамора, из которого были выполнены изделия, – тоже неизвестен науке. Большинство тех, кто обнаружил первый гроб, постигла незавидная участь. Ивана Караваева через неделю сбила машина при странных обстоятельствах – известно лишь, что он был на мотоцикле, изувеченное тело нашли в канаве. Умник, попробовавший мрамор на зубок, сошел с ума и вскоре насмерть замерз – хотя температура той осенью была умеренная. Рабочий, помогавший грузить саркофаг в вертолет, вскоре утонул по время купания. Умерли один за другим и те шестеро, что открывали саркофаг, – у одних отказало сердце, другие скончались в результате несчастных случаев. Убрали как нежелательных свидетелей? Мне кажется, глупо – все село пришлось бы ликвидировать. Работники советской госбезопасности – отнюдь не гуманисты, но люди были умные. Несколько сотрудников спецслужб, кстати, тоже умерли – проблемы с сердцем. Отсюда возникла легенда о проклятии Тагаринской принцессы.

– Как тут не вспомнить легенду о проклятии Тутанхамона, – пробормотал я.

– Вспомнить можно, но сравнивать не стоит, – возразил Сергей Борисович. – Да, после вскрытия гробницы Тутанхамона погибли несколько ученых. Кто-то сразу, другие прожили еще несколько десятилетий. Там все выяснили и доказали – это был мутировавший грибок, который постепенно наполнял легкие ядом. Здесь же, насколько известно, не было ядовитых спор. Грибок действует не сразу, ему нужно время, чтобы завладеть организмом. Высказывалась версия, что в саркофаге находилось сильнодействующее токсическое вещество, вызывающее сердечную недостаточность. Оно и вызвало безумство у умника, куснувшего мрамор, могло повлечь болезнь сердца. И у остальных – кто находился рядом с саркофагом. Стоявшие дальше и умерли позднее. Смерти только на первый взгляд выглядят загадочно. Ехал на мотоцикле, стало плохо – опомниться не успел, как угодил под колеса грузовика, водитель которого поспешил скрыться с места происшествия. Пошел купаться – в воде остановилось сердце, естественно, утонул. И так далее. В общем, в селе Ржавники и на прилегающей территории несколько месяцев действовал строгий карантин и велись работы. КГБ хранил тайну. Сколько артефактов вывезли – точно неизвестно. Их дальнейшая судьба – под покрывалом Изиды. Любую информацию по данной теме – засекретили. Если в этом деле есть доля истины – то открытие опровергает и теорию Дарвина, и кучу других устоявшихся теорий. Сейчас невозможно сказать, что происходило на самом деле, но что-то, безусловно, происходило. Не все очевидцы умерли. Большинство из них – сельские жители, вряд ли способные такое нафантазировать. Их свидетельства плюс-минус схожи. Другое дело, что история обрастает, как снежный ком, – неправдоподобными небылицами…

– Где фотографии гроба, фотографии принцессы? – спросил я. – Уровень техники вроде позволял. Ничего не просочилось?

– Вы мечтатель, Никита Андреевич, – усмехнулся Якушин. – Если КГБ что-то засекретил, то это наглухо. Все снимки, сделанные спецслужбами, под тем же покрывалом. А что касается простых граждан… Не думаю, что у этих мужиков были фотоаппараты даже дома – тем более при себе в рабочее время. Если сразу доложили начальству, милиция выставила пост – о каких фотоснимках мы можем говорить? Кое-что, впрочем, есть, гм… – Сергей Борисович состроил загадочное лицо, – но об этом позднее. Не устали слушать?

– О нет, что вы, – сказал я, – очень интересно.

– Правда? – рассмеялся Якушин. – А у вас такое лицо, Никита Андреевич, словно вас так и подмывает сказать несколько слов от лица здравого смысла. Дело Марии Власовой ничему не научило?

– Простите, Сергей Борисович, – смутился я. – Мы говорим о равновеликих вещах?

– Как знать, – пожал плечами Якушин. – Характерно, что за последующие годы никакая информация по данной теме не просочилась. Значит, скрыли с умом. Теперь гуляют конспирологические теории, догадки, гипотезы – от которых спецслужбам ни холодно, ни жарко.

– Чудеса, – подала голос Варвара.

– Возможно, – согласился Якушин, – но чудеса особого рода. Странные, надо признаться, чудеса.

«Вот в чем дело, – сообразил я, – Сергея Борисовича не оставила равнодушным розовая водица, в которой тело просуществовало уйму эпох и сохранилось, как новенькое».

– А разве восемьсот миллионов лет назад на Земле не царствовал сплошной лед? – спросил я как бы между прочим.

– Скорее, сплошная слякоть, – улыбнулся Сергей Борисович. – Океан никогда не замерзал полностью, а резкие колебания климата были характерны и для тех времен. Да, от жары не страдали, но благодаря холоду обогащался кислородом верхний слой водной толщи, создавая условия для бактерий, перерабатывающих органику. Тем самым они поглощали кислород и выделяли углекислый газ. Последний попадал в атмосферу и создавал парниковый эффект. Если вы к тому, могли ли на планете жить люди, то, думаю, могли. Итак, возвращаемся к нашей теме. Работы под эгидой КГБ продолжались около двух месяцев – пока не началась осенняя слякоть. По-видимому, выбрали из захоронений все, что могли. Работали лучшие изыскатели, использовалась лучшая по тем временам аппаратура, в том числе импортная. Технику увезли, оцепление сняли, а население качественно запугали – впрочем, оно и без того было напугано чередой смертей. Люди старались не лезть не в свои дела. После перестройки история, понятно, всплыла, обрастая небылицами. Даже с местом действия творились чудеса – то это было на Урале в районе озера Чебаркуль, то в Кемеровской области. Масса глупостей, абсурдных моментов и тому подобного…

– И вся эта история со спящей принцессой, Сергей Борисович…

– Всего лишь прелюдия, – кивнул Якушин. – Я собираюсь предложить вам работу, и по этому поводу меня терзают резонные сомнения. Работа будет сложнее и рискованнее, чем с делом Марии Власовой. Разумеется, она будет достойно оплачена.

– Деньги – не главное для Никиты Андреевича, – ехидно заметила Варвара.

«Конечно, не главное, – подумал я. – Главное, чтобы были».

– Варвара Ильинична, постарайтесь без колких замечаний, – сделал внушение Якушин. – Деньги важны. Не хочу сказать, что они испортили Никиту Андреевича – напротив, они даются ему колоссальным трудом…

«Золотые слова, – подумал я, – и эти немереные деньжищи мы, конечно же, прогуляем с истинно русским размахом».

– В минувшую пятницу, примерно в шесть часов вечера, ко мне явился посетитель, – перешел к делу Якушин. – Мы беседовали в этой комнате. Я был занят, но он очень просил уделить ему несколько минут. В итоге мы проговорили два часа, после чего все пошло кувырком, и теперь я испытываю чувство вины… Но постараемся без лирики. Молодого человека зовут Василий Николаевич Злобин, он житель Красноярского края, ему примерно тридцать лет. Парень простоватый, но производит впечатление неглупого человека. Вот он – это скриншот видеозаписи, висящей над крыльцом камеры. Парень долго колебался, прежде чем войти, нервно курил…

Работники службы безопасности не поленились сделать фото. Снимок получился удачным, с неплохим разрешением. Обычный парень, довольно высок, одет не от-кутюр. Он выдыхал дым, лицо получилось четким. Действительно, простоват, «легкая» щетина, мясистый нос, глаза с грустинкой. Волосы светло-русые, с пробором. Обычное лицо представителя российской глубинки.

– В принципе, этот парень мне понравился, – негромко излагал Якушин, – человек безвредный, на подлость не способен. Но если загнать в угол, может дать сдачи. До недавнего времени проживал в городе Ачинск Красноярского края. Имея диплом бакалавра по специальности инженер-механик, работал мастером в частной производственной фирме, занимающейся изготовлением литейных форм. Квартиру потерял, когда разводился с женой. Попал в нехорошую историю, связанную с играми в онлайн-казино, влез в долги, отдавал частями, с грабительскими процентами. Снимал маленькую комнату на окраине города, да и ту оплачивать оказалось нечем. Родители давно умерли – был пожар под Ачинском, сгорели вместе с собственным домом, сыну ничего не оставили, кроме смехотворного счета в Сбербанке. В фирме начались проблемы, задерживали зарплату, потом и вовсе перестали платить. В общем, наш Василий основательно приуныл. И вдруг – скажем так, печально-радостное событие – умирает дед Василия Федор Тимофеевич, проживавший в далекой красноярской глубинке. Последний родственник, с которым он изредка общался. Иногда дед делал вылазки в Ачинск, пару раз Василий приезжал к нему – пока не продал машину. Супруга Федора Тимофеевича скончалась лет пятнадцать назад, похоронена там же, на исторической родине. Получив известие от соседей, Василий собрался, поехал в глубинку, похоронил последнего родственника рядом с бабкой – выложив на это последние деньги. И в этот же день получил интересное известие: дед в наследство оставил ему дом…

– Позвольте догадаться, где эта улица, где этот дом… – пробормотал я.

– Совершенно верно, – кивнул Сергей Борисович, – Тагаринский район, село Ржавники, четвертый дом на восточной околице с южной стороны дороги. Строение номер восемь по улице Лесной – именно так обозначил свое приобретение Василий Злобин. Собственно, в селе только эта улица и осталась. Уже не село – деревня. Работы нет, церковь обвалилась, да и после событий полувековой давности народ из Ржавников стал разъезжаться, а новоселов почти не было…

– Но дед не уехал, – подметил я.

– И что за привычка постоянно перебивать, – вздохнула Варвара.

– Ничего, я начинаю уживаться с этой привычкой, – миролюбиво заметил Якушин. – Но все по порядку. Беседа с молодым человеком у нас была долгая, обстоятельная. Печальное событие произошло месяц назад. Пока оформлялись бумаги, проводились бюрократические процедуры – в общем, лишь неделю назад Василий вступил в полноправное владение участком. В городе никаких перспектив, к тому же вместе с домом Василий получил в наследство и сберкнижку деда, на которой лежали полтораста тысяч рублей, сэкономленные дедом с пенсий. Решил, что на первое время хватит, переехал в Ржавники – как он выразился, подумать о жизни и составить планы на будущее. Перед этим походил по жилищным конторам, где ясно дали понять, что продать дом не удастся даже за символическую сумму – никто в своем уме не поедет жить в такую даль. И в качестве летней дачки – удовольствие сомнительное. Участок большой, весь зарос бурьяном, есть баня, надворные постройки. Дом, как ни странно, добротный, вместительный, с прочным фундаментом. Дед ухаживал за жильем, оно не выглядит запущенным. В доме можно жить, но, увы, практически нереально от него избавиться…

– Так пусть живет, – пожал я плечами. – Найдет себе не очень пожилую колхозницу… Население там осталось?

– Население есть, – подтвердил Сергей Борисович. – Деревня растянута с востока на запад, там есть электричество, магазин, клуб, фельдшерский пункт, почта. По словам Василия, в Ржавниках сотни полторы населения и даже участковый… – Якушин улыбнулся, – который лишь недавно узнал, что он уже не милиция, а полиция… Утрирую, конечно, простите. Но население, сами понимаете, в основном пенсионеры. Рабочие места имеются только в сельсовете, на почте да в селе Кундус, что в трех верстах к западу от Ржавников… По словам Василия, в деревне атмосфера необычная… – Сергей Борисович как-то замялся.

Насторожилась Варвара.

– В каком это смысле?

– Даже не знаю, как объяснить… Василий это точно объяснить не смог, лишь поделился ощущениями. Чувство тревожности, что ли. Воздух необычный, не такой, как в других местах. Свежий, разумеется, с экологией там все в порядке, но все же… В общем, давит атмосферный столб, дискомфорт вызывает. Местным – нормально, другого и не знают, а вот приезжим – не по себе. Возможно, осталось излучение после тех событий, не знаю. Не стоит напрягаться, Никита Андреевич, это излучение не относится к радиоактивным. Люди живут там много лет, и после того как сняли ограничения полвека назад, повышенной смертности в районе не отмечено. Назовем это зоной с особой энергетикой. Итак, на чем мы остановились? В общем, жить Василию больше негде, и он переезжает в Ржавники. До райцентра от деревни трижды в неделю курсирует автобус, от райцентра в Красноярск – еще один. Можно через Томск – дело вкуса. Василий чистит от травы участок, пытается что-то сделать в доме, тянет новую проводку со счетчиком вместо изношенных. Сжигает старую мебель, которой невозможно пользоваться. Забирается на чердак – а там авгиевы конюшни. Старые газеты, книги, стопка «Кругозоров» за 70-е годы. Помните, был такой ежемесячный литературно-музыкальный журнал со вставленными в него гибкими пластинками? И именно на чердаке, разрывая старый хлам, Василий обнаружил письмо от деда, адресованное лично ему, единственному внуку. Чистый конверт, а на конверте – «Василию от деда Федора». У старика был обширный инфаркт, что неудивительно в восемьдесят шесть лет. По-видимому, были звоночки, понимал, к чему идет. Отдельно написал завещание, передал, кому следует, а отдельно – это послание. Облегчил душу, открыл Василию то, что держал в тайне почти полвека, – тем самым загрузив внука по самые уши…

– Предполагается, что у Федора Тимофеевича с ясностью ума перед смертью все было в порядке? – спросила Варвара.

– Да, конечно. Василий показал мне это письмо. Строчки немного гуляют, но почерк уверенный. Старик прекрасно понимал, что пишет. Оставим в покое лирику, прощальные слова, все прочее, не имеющее отношения к делу. Суть следующая. У деда имелась тайна, о которой знал только он. В шестьдесят девятом году Федору Тимофеевичу было тридцать восемь лет. Получил среднее техническое образование, в двадцать восемь женился, серьезно относился к жизни. Дом построил своими руками. Тогда это было нормальное село, где люди неплохо жили и работали. Он переехал в Ржавники в шестьдесят втором, сыну стукнуло три года, водили в местный детский сад, жена работала на почте. Сам каждый день ездил на работу в Кундус – трудился горным мастером на песчаном карьере. В семье имелся собственный газик – редкость по тем временам. В шестьдесят девятом сын уже учился в школе, жену назначили заведующей почтовым отделением. Под Ржавниками планировали строить каменный карьер. Даже мысль тешил – перевестись сюда, чтобы к дому поближе. Потом начались эти злосчастные события… Мне жаль, Никита Андреевич, но ваша «скептическая» версия не работает – события действительно имели место, чему Федор Тимофеевич, материалист до мозга костей, непосредственный очевидец. Умирали люди, которых он хорошо знал. По счастью, в день обнаружения первого саркофага его в селе не было. Но ходили слухи, люди перешептывались. Наивным человеком он не был, умел отличать досужие сплетни от реальных фактов. Федор Тимофеевич понимал, что скоро что-то начнется, и от греха подальше отправил семью в Ачинский район, где жила его двоюродная сестра. Потом началось – войска, оцепление, спецслужбы, переписывающие всех жителей села… Покидать район людям запретили – кары за ослушание были серьезные. Конечно, он слышал про мраморный саркофаг, про девушку в гробу с голубыми глазами. При нем умирали его знакомые, и он участвовал в похоронах. В оцепленный квадрат согнали технику, специальные камнедробильные машины, бульдозеры, экскаваторы. На участке пятьсот на пятьсот метров к северо-востоку от села производились работы. Рыли штреки, галереи. Грунт и каменную породу извлекали осторожно, предварительно все простукивали, просвечивали. Федора Тимофеевича назначили мастером на этот «производственный участок». Пришли серьезные люди, сообщили новость: с постоянного места работы, по договоренности с руководством, его переводят на новый участок. Он же специалист по изыскательским работам? Вот и прекрасно. Работа ответственная, отнестись со всей серьезностью. Когда все закончится – вернется на свой карьер. Оклад на новом месте был такой, что дух захватило. Пришлось подписать кучу бумаг, выслушать уйму инструкций и наставлений. Работали весь световой день – под неусыпным оком автоматчиков и людей с красными книжицами КГБ. При нем в сокрытых под толщей камня склепах нашли еще два мраморных саркофага – один он видел издали, когда его грузили в военный грузовик. Федор Тимофеевич старался не ломать голову – да и правильно делал, так спокойнее. Но однажды заболел рабочий, пришлось самому взять в руки отбойный молоток, подвезти по подземному коридору компрессор. Участок считался практически законченным, остался небольшой кусок стены. Внезапно молоток провалился – за слоем камня была пустота. И камень, когда он очистил его веником, оказался фрагментом древней каменной кладки. Он сделал еще пару «перфораций», осторожно вынул булыжник. Просунул руку – точно пустота. И что-то необъяснимое навалилось из этой пустоты – макушка онемела, душа покатилась в пятки. Не сказать, что умер от страха, но точно испугался. Посмотрел по сторонам – никого. Ну, вышло так, все рабочие трудились на других участках. Просунул руку с фонарем, снова сунулся. И все, что до этого пережил, с утроенной силой навалилось! Компактный склеп, каменный пьедестал, маленький мраморный саркофаг на пьедестале – уменьшенная копия того, что он уже видел…

– Насколько маленький? – вырвалось из меня.

– Достаточный, чтобы упокоить маленького ребенка… – Сергей Борисович тоже разволновался, стал бледнеть. Развел руки, как рыбак, демонстрирующий размер пойманной рыбины. – Сантиметров семьдесят в длину, сорок в ширину… Тот же мрамор, такие же затейливые узоры, крышка, обмазанная раствором в месте стыка с саркофагом… Федор Тимофеевич сам не мог понять, что на него нашло. Словно подсказки получал со стороны. Поднял, поднатужившись, камень, вставил на место. Замазал все стыки грязью, которой под ногами было вдоволь. Трясся от страха, пытался разобраться сам с собой – что с ним происходило? Насилу успокоился, ни кураторам, ни коллегам ничего не сказал. Покатил компрессор дальше – в соседнюю галерею, притворился, что разболелась голова. Впоследствии порывался сообщить органам о находке, но так и не сделал этого. Как принимал решение – сразу страх охватывал. И чем больше проходило времени, тем иллюзорнее становилась перспектива облегчить свои моральные страдания. Ну, расскажет чекистам, покается – все равно получит срок за попытку сокрытия. Волновался, молился, чтобы пронесло. И все, как ни странно, обошлось. Работы переместились на другой участок. Больше находок не было. Через месяц руководство на Лубянке проект закрыло. Работы прекратились, технику увезли, оцепление сняли. Никакие «сталкеры» по участку, конечно, не бродили – людей запугали, наврали, что местность продолжает охраняться. Но Федор Тимофеевич был в курсе, знал, что объект опустел полностью. Душа томилась, снова сдавали нервы. И однажды он не выдержал, составил план и начал действовать. Никого, конечно, не посвящал. Была слякотная осень. За два часа до рассвета, когда минимален риск наткнуться на бодрствующего человека, он направился к заброшенному карьеру. Машину решил не брать – триста метров ходу. Спустился в галерею, прихватив с собой лом и разбитую тележку, оставленную рабочими. Разобрал часть стены, с помощью лома отодрал саркофаг от пьедестала. Как грузил на тележку, стараясь не кренить, отдельная грустная песня. Но думал, будет хуже. Видимо, стенки у «ларца» оказались не такими толстыми, как у других. Справился, приделав к тележке что-то вроде пандуса из досок. Катил до дома со всеми мерами предосторожности, укрыв брезентом. Заготовил версию на случай нежданной встречи. Но обошлось, закатил на участок, заперся. Передохнул, махнул стаканчик беленькой, чтобы лихорадку унять. Втащил в дом и стал осматривать находку. Имелось желание снять крышку, но, вспомнив, что случилось с его предшественниками, – не стал. Продать в то время – невозможно. Использовать себе во благо – как? Хорошо, что жив остался и не узнал никто. И решил Федор Тимофеевич не искушать судьбу. В голове техническое образование, придумал простейшую лебедку, как опустить саркофаг в подпол. Сам туда спустился, углубился лопатой и кайлом в земляную стену, соорудил нишу, куда и задвинул опасную штуку. Снова завалил землей, все выровнял, укрепил, а к стене придвинул металлический стеллаж, на котором супруга хранила банки с соленьями. Махнул беленькую, спать пошел. На следующий день отправился на машине в Ачинский район, привез супругу с сынком Николаем – будущим папой нашего Василия…

Якушин замолчал. Мы слушали, невольно заинтригованные.

– На этом первая часть истории завершается. Федор Тимофеевич оказался благоразумным человеком. Глупость сделал – и ума хватило все не усложнять. Жене ничего не сказал, подросшему сыну – тоже. Так и прожили остаток жизни в Ржавниках. Продолжали работать, рос ребенок. Николай возмужал, уехал в город, отслужил армию, получил какое-то образование. Потом женился, родил Василия… Старики доживали в Ржавниках. Скончалась супруга – Федор Тимофеевич похоронил ее на сельском кладбище. Потом у самого начались проблемы со здоровьем. Николай с женой погибли, остался непутевый внук, которого Федор Тимофеевич очень любил, хотя и встречаться доводилось нечасто…

– А вам не кажется, что своим поступком он подставил Василия? – осторожно спросила Варвара. – Зачем он раскрыл в письме свою тайну?

– Слишком долго он ее носил в себе, жил с ней, терзался. Почти всю жизнь скрывал – а ради чего? Времена изменились, старик наивно верил, что на этой штуке, если воспользоваться ей с умом, можно заработать и славу, и состояние – независимо от того, что внутри. Он верил в благоразумие внука.

– Ну, и как, оправдалось? – спросила Варвара.

– Как знать, – пожал плечами Якушин.

– Минуточку, – сказал я. – Если память не подводит, все, что находится в недрах земли – любой артефакт, клад, зарытый чемодан с миллионом монгольских тенге, – принадлежит государству, и никак иначе.

– И всякому нашедшему по закону полагаются двадцать пять процентов от суммы клада, – напомнил Якушин. – И даже эти проценты порой могут быть умопомрачительной суммой. Василий, к его чести, не стал пороть горячку. Спустился в подпол, отодвинул стеллаж, несколько часов расковыривал земляную стену. Можете представить, как там за десятилетия все ссохлось и спрессовалось. «Сундучок» оброс землей и плесенью – но вытащил, очистил. Возможно, он что-то слышал об истории шестьдесят девятого года, еще и дед в своем письме дополнительно просветил. Суть в том, что Василий вскрывать свою находку не стал.

– Гениально, – выдохнул я. – Нет, правда…

– Он парень неглупый, – пожал плечами Якушин. – И по крупному счету, Василию безразлично, что внутри. Единственное, что он хочет, – это поправить свое финансовое положение. Проще говоря, обменять саркофаг на деньги. А кто купит – Василию до лампочки. Лишь бы не отняли и не убили. Первым делом он оттер грязь с саркофага, почистил тряпочкой с зубной пастой – для придания товарного вида, так сказать. Помните, как в армии бархоткой с зубной пастой драили пряжки на ремнях, отчего они сияли? Потом заснял саркофаг со всех возможных ракурсов…

– Значит, с документальными свидетельствами у вас все в порядке? – тактично предположил я.

Сергей Борисович «разбудил» компьютер, пощелкал по клавишам и повернул к нам с Варварой монитор. Мы невольно вытянули шеи. Запершило что-то в горле. Василий, конечно, постарался. Снимал со вспышкой – среди земляных стен, каких-то бочек, досок, скособоченных стеллажей. Но сам объект фотоохоты… Саркофаг был маленький, действительно сантиметров семьдесят. Но смотрелся монументально. Утолщенное подножие с изразцами, в верхней части что-то вроде узорчатого карниза, в пазах которого лежала крышка с затейливым барельефом. Стенки саркофага не были гладкими. Продольные выступы, выпуклые узоры в рамках – не люди, не животные, не банальные узоры с цветами, а поди пойми, что. Сложное плетение из невразумительных фигур и форм – ничего подобного в нашем мире я еще не видел, ни в одной культуре. Изделие не было монохромным – в мраморе имелись синие вкрапления, темно-серые, светло-серые, почти белые – и все это каким-то удивительным образом сочеталось.

– То есть Василий любезно предоставил вам снимки… – Пришлось откашляться, чтобы выдавить что-то внятное.

– Именно так, – согласился Якушин.

– Почему он пришел к вам, Сергей Борисович? С каких это пор вы представляете государство?

– Я не представляю государство, – поморщился Сергей Борисович, – и всегда, когда есть возможность, стараюсь держаться от него подальше. Наш Василий не глупец, у него есть природная смекалка, но во многих вопросах он полный профан. У Василия возникла идея сбыть саркофаг, самому при этом заработать и не причинить себе вреда, поскольку ясно, что штука спорная. До Красноярска или Томска ближе, но он выбрал Новосибирск – город крупнее, больше возможностей, и он неоднократно здесь бывал. А пару лет назад даже хоронил в нашем крематории своего армейского друга и посещал музей погребальной культуры. Но сперва он об этом и не думал. Вечером в четверг добрался автобусами до Красноярска, сел в поезд, утром сошел на перроне в нашем городе. Где его носило, сам плохо помнит. Зашел в банк «Транс-Кредит» – у него большое и красивое здание на Красном проспекте. А также серьезная доля государственного участия. Попал на прием к заместителю председателя правления банка – непонятно как, но Василию это удалось. Показал человеку фотографии, объяснил, что хочет сдать «клад» государству и получить свои законные двадцать пять процентов. Ну, не придумал Василий ничего оригинального. Собеседник был не в настроении. Даже вникать в эти «постановочные» кадры не стал, покрутил пальцем у виска и показал на дверь. Василий расстроился, бродил в растрепанных чувствах по Первомайскому скверу, потом вспомнил про крематорий, про музей погребальной культуры, отправился искать такси…

– Он посчитал, что эту штуку вы приобретете в качестве артефакта для музея? – поежилась Варвара.

– А что, вполне уместно, – хмыкнул Якушин. – В некотором роде гроб, и даже не имитация. Василий, в принципе, помнил про государство, про обязанность сдавать подобные находки, все такое… Но опять же растрепанные чувства, досада, что зря проехал такое расстояние… Я отложил все дела, и мы с ним долго беседовали. Он поверил, что я не злодей, не грабитель… – В глазах Сергея Борисовича блеснула очередная загадка – впрочем, погасла. – Я объяснил товарищу, что музею, конечно, требуются новые экспонаты, и мы охотно бы приобрели артефакт, кабы не одна загвоздка…

– Давайте начистоту, Сергей Борисович, – сказал я. – Что, по-вашему, находится внутри саркофага?

Он как-то странно меня разглядывал – словно еще не понял, что я из себя представляю.

– Если принять по умолчанию, что во всех саркофагах нечто тождественное… то зачем вы об этом спрашиваете? Поверьте наконец, здесь нет маразматиков и мракобесов, мир гораздо шире и многообразнее, чем вы думаете. И не все устоявшиеся и общепринятые теории этого мира являются безоговорочной истиной. Просто люди однажды договорились считать их истинными – что, понятно, не делает их таковыми. Сколько событий, непривычных для вашего менталитета, еще должно произойти, чтобы сознание сдвинулось с мертвой точки?

– Хорошо, я постараюсь быть серьезным, – сказал я. – Мы имеем дело с теорией, согласно которой на планете задолго до эры динозавров существовала высокоразвитая человеческая цивилизация. Это были не инопланетяне, а именно те, кто через сотни миллионов лет заселят Землю…

– Можно подумать, это мешает им быть инопланетянами, – фыркнула Варвара. – Мы все потомки инопланетян – когда же ты научишься понимать элементарные вещи…

– Простите, оплошал, Варвара Ильинична, – извинился я. – В вас действительно есть что-то нездешнее…

– Так, брейк, – среагировал Якушин, – все разбирательства – на улице.

– Спасибо, Сергей Борисович, – сказал я. – Предполагается, что под Ржавниками Красноярского края – видимо, больше оказалось негде – представители данной цивилизации похоронили одну из сановитых семей, включая ребенка. Цивилизация достигла высот. Бальзамический раствор, в котором миллионы лет не разлагаются тела и выглядят так, словно еще живы и в ус не дуют… Мы тоже не в пещерном веке, однако признайтесь, Сергей Борисович, через сколько столетий наша наука додумается до таких вещей?

И снова что-то заблестело в его глазах. Я не ошибался. Артефакт полагается сдать государству (читай, спецслужбам), да и бог с ним. Но что мешает повременить со сдачей? Позаимствовать раствор, провести анализ, понять, из чего он состоит? Таблица Менделеева неизменна – миллиард лет назад природа состояла из тех же периодических элементов! А то, что при вскрытии можно нахвататься токсических веществ, – тоже не проблема. Предупрежден – значит, вооружен.

– Вы молчите – значит, не скоро, – резюмировал я. – Если подытожить, вы считаете, что в саркофаге плавает тело маленького ребенка, который выглядит, как живой, и разве что не улыбается.

– Там может плавать все, что угодно, – отрезал Якушин. – Или вообще ничего. Мы не умеем проницать через стены – тем более по фото. Есть интуиция, есть вероятность, есть анализ на основании известных фактов и гипотез. Я уверил Василия Злобина, что ему нет смысла обращаться куда-то еще, и в качестве подтверждения своих намерений выплатил аванс, которым Василий остался доволен. Я решил, что неразумно отправлять его обратно в тайгу, попросил задержаться. Он ночевал в служебной гостинице в поселке Восход под охраной работников нашей службы безопасности…

– Вы считали, что Василию угрожала опасность? – снова перебил я. – На основании чего, позвольте спросить? Он засветился только в банке «Транс-Кредит», но сами говорите, ему указали на дверь…

Якушин тяжело вздохнул, но разжевывать «элементарные вещи» не стал.

– Он предъявлял в этом банке свои паспортные данные, номер телефона или что-то в этом роде?

– Вы мыслите резонно, Никита Андреевич. Но немного не в том направлении. По словам Василия, никаких своих данных он не предъявлял. Потом, впрочем, вспомнил, оговорился – машинально представился, войдя в кабинет: «Моя фамилия Злобин, проживаю в Красноярском крае».

– Где он сейчас?

– Слушайте по порядку. Мы договорились с Василием, что в обстановке строгой конфиденциальности привозим артефакт в музей, осматриваем его и производим окончательный расчет. Проблема передачи ценного предмета государству – это моя проблема. Василий согласился скоротать время в гостинице. Я позвонил Анфисе Павловне Зелинской, это моя сотрудница, ей тридцать девять лет, окончила Санкт-Петербургский государственный университет, работала в нем на кафедре археологии, потом переехала в Новосибирск, трудилась в институте археологии и этнографии Сибирского отделения РАН. Выполняет определенные работы для нашего музея… Когда я предложил ей поучаствовать в этом проекте, она охотно согласилась. Анфиса Павловна полностью в курсе. Варвара Ильинична знает эту женщину. – Якушин кивком апеллировал к Варваре. Та кивнула. – Кстати, женщина физически развитая, занимается альпинизмом, дважды в год посещает горнолыжные курорты Шерегеша.

– И в данный момент, к сожалению, не замужем, – вздохнула Варвара. – Хотя совсем недавно – была. И в обозримом будущем – снова будет.

– Я связался с Борисом Аркадьевичем Малыгиным – директором частного охранного предприятия «Сибирский Бастион», с его конторой у нас давние устойчивые связи. Обрисовал просьбу – не акцентируя подробности. Борис Аркадьевич выделил бронированный закрытый пикап фирмы «Форд» – внешне особо не примечательный, и трех проверенных сотрудников. Их фамилии Вебер, Березин и Кашин. Малыгин составил договор. Обычно мы не принимаем таких мер предосторожности, когда доставляем в музей артефакты, но сами понимаете – предмет такой, что лучше лишний раз перестраховаться. Маршрут движения оговорили. По задумке эти люди, плюс Василий Злобин, должны были прибыть в Ржавники, забрать артефакт и вернуться обратно. Мы договорились с Анфисой Павловной постоянно поддерживать связь. А люди Малыгина должны были контактировать со своим начальством. От маршрута не отклоняться, следить за обстановкой, на провокации не реагировать…

– На какие провокации? – встрепенулся я.

– На любые, – отрезал Сергей Борисович.

– Позвольте еще вопрос. – Под ложечкой неприятно засосало. – Эти люди вооружены?

– Да, и у них есть соответствующее разрешение. «Сибирский Бастион» – серьезная организация, к ее услугам прибегают даже государственные органы. Группа выехала из города на рассвете в субботу. Ей предстояло одолеть порядка шестисот километров – по возможности избегая федеральных трасс. Мимо станции Тайга, огибая Томск – на Максимкин Яр, а далее – через административную границу Красноярского края. Подъехать к Ржавникам – с запада, через село Кундус. По мере движения Анфиса Павловна несколько раз выходила на связь, жаловалась на качество дорог, сетовала, что поездка отнимает больше времени, чем планировалось. Обстановка была спокойная. В десять вечера они проехали Кундус, в десять пятнадцать были в Ржавниках. Сотовая связь в районе отсутствует, но об этом мы позаботились – общались по спутниковым телефонам. Словно хирургическую операцию проводили в режиме реального времени, – Сергей Борисович невесело усмехнулся, – «Деревенька глухая, людей не видно, все спят уже… Воздух здесь какой-то странный, густой, много запахов… Вот входим во двор… Березин осматривает надворные постройки… Входим внутрь… Кашин проверяет периметр здания, Вебер открывает крышку подпола, мы спускаемся вниз, включили фонари…»

Варвара слушала Сергея Борисовича с открытым ртом. Триллер удался, и что-то подсказывало, что на счастливый конец рассчитывать не приходится.

– Потом минут на пять она отключилась, снова вышла на связь, были помехи – что неудивительно в глубоком подвале. У Анфисы Павловны подрагивал голос – но это было приятное возбуждение: они находились рядом с саркофагом.

«Это что-то удивительное, крайне необычное, я никогда в жизни ничего подобного не видела, – говорила Зелинская, – как жаль, Сергей Борисович, что я не могу отправить вам фото… но вы уже видели эту штуку на фотографиях Василия».

Им предстояло поднять саркофаг на поверхность, чтобы погрузить в машину – именно этим они и собирались заняться. Думаю, четверо крепких мужчин, включая Василия, легко бы справились. Анфиса Павловна отключилась.

Я ждал минут пятнадцать, решил позвонить. Вряд ли она участвовала в переноске тяжестей, без нее хватало «грузчиков». Зелинская не отвечала. Я перезвонил через пять минут – теперь ее телефон был выключен. Я начал волноваться, регулярно каждые десять минут пытался с ней связаться. Время было позднее, но я позвонил Малыгину, чтобы он связался со своими людьми. У Бориса Аркадьевича тоже не вышло. Мы ждали до утра понедельника, почти не спали. Никто на связь не выходил, телефоны заблокированы. Я дал ему совет не пороть горячку и не предпринимать необдуманных действий…

От Василия тоже никаких вестей. Пять человек, отправленных в командировку, просто пропали – именно в тот момент, когда, предположительно, загружали саркофаг в пикап…

– Давайте уточним время, – предложил я.

– Около одиннадцати вечера – плюс-минус. Уже стемнело. Там тот же часовой пояс…

– Как насчет полиции, Сергей Борисович? – вкрадчиво спросил я. – Понимаю, не самое удачное предложение, но ничего лучшего пока не придумали.

– Да бог с вами, – поморщился Якушин. – Полицию привлекать не надо. По крайней мере, до тех пор, пока не появится хоть какая-то ясность.

Я пожалел, что спросил. Мог бы и сам догадаться. Слишком деликатная тема. Государство нужно было информировать СРАЗУ, либо не информировать вовсе. Сергей Борисович допустил ошибку, решив, что принял все меры предосторожности. И теперь переживал, что невольно подставил людей. Он еще надеялся, что все обойдется, люди живы, а причины, по которым они молчат, лежат не в самой печальной плоскости. Он словно прочитал мои мысли, как-то оживился:

– Я пока не склонен предполагать худшее, Никита Андреевич. Что-то произошло – это очевидно. Даже будь проблемы со связью или что-то в этом роде, Анфиса Павловна нашла бы способ со мной связаться. Их могли временно вывести из строя, могли отнять телефоны и изолировать… По крайней мере, я очень на это надеюсь.

– Что, по-вашему, произошло? Только будем реалистами, Сергей Борисович. Саркофаг закрыт – окружающие люди в безопасности. Если снимут крышку, или уронят, разобьют во время переноски… драматические события произойдут не сразу, и ничто не мешает Анфисе Павловне позвонить. Вскрывать без вашей санкции они не будут – это понятно. Даже люди из ЧОП на это не пойдут, они дорожат своей работой и действуют по инструкциям.

– Можно допустить временное помешательство, – подала голос Варвара, – И тогда от драматических события до трагических – один шаг…

– Давайте не будем такое допускать, – поморщился я. – Проклятие мертвого младенца, все такое?

– Конечно, не будем, – отмахнулся от Варвары Сергей Борисович. – Все гораздо прозаичнее. На людей напали. Кто-то следил за ними, позволил вынести саркофаг, возможно, погрузить на машину… Я очень прошу вас, Никита Андреевич, посетить Тагаринский район и без шума выяснить, что произошло и где наши люди. Если при этом прояснится судьба артефакта, тоже неплохо.

Он был прав. Шумные экспедиции, да еще с привлечением силовиков, пользы бы не принесли. Действовать надо тихо. Случиться могло всякое. Молчание командированных еще не означает самого худшего.

– Время затягивать нельзя, – наставлял Сергей Борисович. – Вы сможете выехать через два, максимум через три часа? К ночи будете в Ржавниках, дальше действуйте по усмотрению, я в вашу работу вмешиваться не хочу. Для связи получите спутниковый телефон. Все необходимое возьмите с собой.

– Самое необходимое – это я, – проворчала Варвара.

Видимо, я резко дернулся – подлетела и гавкнула собака. Сергей Борисович повернулся, устремил на ротвейлера тяжелый взгляд. Собака засмущалась, махнула обрубком хвоста и снова улеглась, отвернув морду.

– Варвара Ильинична, вы что-то сказали? – спросил я.

– Что слышали, – буркнула Варвара. – Сергей Борисович, скажите ему. Он реально собирается ехать один? Это глупость высшего разряда. Он сразу привлечет внимание. А сколько глупостей он наделает в одиночку? Мы можем прикинуться семейной парой – приехали снять домик и пожить в уединении в сельской глубинке. Создадим соответствующий вид, и все будет естественно. Да, я очень зла на него – за проявленное свинство и все такое, и не скажу, что мечтаю находиться в его компании. Но зачем гробить наше дело, не успев его начать?

– О, боги… – Сергей Борисович сжал ладонями виски и скорбно уставился в пространство. – Я, право, не знаю, молодые люди, боюсь, что в этой ситуации затрудняюсь принять правильное решение. Пропали пятеро, и я не хочу, чтобы пропали еще двое… С другой стороны, Варвара Ильинична в чем-то права, она умна, проницательна, и ее способности могут помочь в трудную минуту. Вы хорошо сработались, когда расследовали дело Кротова и Марии Власовой – вы просто идеально дополняли друг друга. Что мешает вам сработаться и здесь? Не думаю, что вы подвергаетесь смертельному риску – и то, что пропали Зелинская с людьми Малыгина, выглядит очень странно. Люди, которые могут являться нашими конкурентами, действуют деликатно, на крайние меры идут только в крайнем случае…

А вот это было что-то новенькое. И даже для Варвары. В служебном помещении стояла гнетущая тишина. Молчали собака и Варвара. Сергей Борисович взял смартфон, что-то проверил, с недовольным видом положил обратно. Спутниковый телефон марки IRIDIUM, напоминающий старые сотовые аппараты с неудобной антенной, лежал на соседней тумбе – дисплей был затемнен и ни разу по ходу беседы не оживал. Мы находились в какой-то барокамере. Звуки из внешнего мира поступали в глухом и урезанном виде. По музею погребальной культуры бродили посетители, на улице у здания крематория просигналил автобус.

– Возникает еще одна деликатная тема, которую в сложившейся ситуации на кривой козе не объехать, – негромко сообщил Сергей Борисович. – Постарайтесь отнестись серьезно к тому, что я сейчас скажу. Это не безумие и не паранойя, уверяю вас. И писатель Дэн Браун со своими выкрутасами рядом не проходил. Существует некая международная структура, отделения которой находятся в разных странах мира, а представители есть даже в Сибири. Они ассимилированы с обществом, являются его частью. Это могут быть чиновники, банкиры, сотрудники правоохранительных органов – да, собственно, кто угодно. Когда поступают приказы – они выполняют свою «левую» работу. Присутствие этой структуры я ощущаю на своем учреждении, куда поступают очень любопытные артефакты и реликвии. Даже с некоторыми из этих людей… Впрочем, это лишнее, – опомнился Сергей Борисович. – Никаких имен, организаций, территориальных привязок; упомянем лишь, что это спецслужба организации, имеющей отношение к одной из ветвей популярной религии, гм… – Сергей Борисович откашлялся. Преследовало ощущение, что он находится не в своей тарелке. – Иногда работают непосредственно сотрудники этой структуры, иногда они привлекают людей со стороны – разумеется, за плату, не раскрывая себя. Организация старается действовать незаметно, в природе ее как бы не существует…

– Запрещена в России? – неуклюже пошутил я.

– С чего бы? – пожал плечами Якушин. – Организации не существует, зачем ее запрещать? Для простого обывателя она не представляет опасности, но вот касательно той ситуации, в которой оказались мы…

– Так, может, не стоит бередить лихо? – мягко поинтересовался я. Не знаю, как Варваре, а мне вдруг стало неуютно, заскребли под черепом недобрые предчувствия.

– Возможно, не стоило, – сокрушенно вздохнул Якушин. – Но мы уже шагнули в это болото, так что придется выпутываться. Не уверен, что мы имеем дело именно с этой структурой, но вероятность высока.

– Что они хотят?

– Эта фирма существовала всегда, с незапамятных времен, – начал ликбез Якушин. – Но тогда и цели отличались, и методы были другие. Существует устойчивый сложившийся мир, о котором мы все знаем и незыблемость которого, по сути, не оспариваем. И картина этого мира обязана оставаться неизменной. Все погрешности от него – в пределах допуска, как говорят инженеры. Три закона Ньютона, законы термодинамики, Архимеда, Пифагора, свободного падения и так далее. Законы анатомии, химии, биологии, общественного развития, законы Вселенной, в конце концов, каковыми их видит современная наука. Незыблемость библейских канонов – насколько бы сомнительными ни казались общепринятые постулаты и даже место развития тех самых событий: пресловутая Святая земля в Палестине. Никаких инопланетян, параллельных миров, отступлений от догматов и общеустановленных теорий. Теория Дарвина, теория относительности Эйнштейна – это принято. Цель организации – по возможности притормаживать научно-технический прогресс и ограничивать знания человечества о вещах, которые не вписываются в устоявшуюся систему мироздания.

«Понятно, – подумал я, – ликвидация проблесков знаний у населения».

– То, что произошло в шестьдесят девятом году, – выдумки журналистов, досужие теории, обожаемая некоторыми кругами конспирология – диванные тайны, никакого вреда. То, с чем мы столкнулись по милости красноярского паренька Васи Злобина, – уже серьезная опасность, дерзкий вызов и неприемлемая вещь для означенной структуры. Это в корне меняет представление о древнем мире, согласитесь?

– Согласен, – кивнул я. – При условии, что в этом есть хоть один процент истины.

– Есть, – вздохнул Якушин. – И не один – больше. Назовем эту организацию «Бюро Контроля», а ее представителей – «контролерами». Повторяю, структура работает не одно столетие. Можете называть их мракобесами, или, по-научному, обскурантами. Но это не совсем верно. Нельзя сказать, что они все ограничивают. Прогресс неумолим, сметет любую замшелую теорию, и умные головы это понимают. Придерживать коней, избегая глобальных потрясений и взрывов, – другое дело. В конце концов, Земля – уже шар, а не плоский блин на китах и слонах. С этим смирились. Они приняли теорию Дарвина, строение Солнечной системы, всякие мезозои, палеозои и динозавров. Допустили телевидение, сотовую связь и всеобщую компьютеризацию населения. Но кое-что им удается. Вас не смущает, что, отправив без малого 60 лет назад первого человека в космос, человечество примерно там же и топчется? Иногда летают вокруг Земли, отправляют какие-то зонды на Марс, прогулялись до Луны (и то под вопросом). Не мне вам объяснять, куда шагнул прогресс за шестьдесят лет. Почему мы еще здесь? Этому есть хоть одно резонное объяснение? Почему все более-менее значимые программы откладываются на двадцать-тридцать лет? Признайтесь честно, Никита Андреевич, вас никогда не преследовала мысль, что это сдерживается нарочно? С чем мы столкнемся в далеком космосе? Кто-то знает об этом и всячески затягивает эти чарующие мгновения? Почему со смехом отрицается наличие тонких миров и энергетических тел человека, хотя они существуют так же, как мы с вами? Почему человечество до сих пор ездит на бензине? Оно давно могло перестать это делать и перейти на более дешевые и экологичные виды топлива. Все давно придумано и где-то припрятано. Люди получили деньги, получили предупреждения – и молчат. Значит, кому-то выгодно выкачивать остатки нефти из недр Земли? И поверьте, Никита Андреевич, подобные примеры я могу приводить часами. Вы сами можете это сделать, если настроитесь на нужную волну.

– Можно допустить, что у этой конторы неограниченный бюджет, – пробормотала Варвара.

– А также информационное обеспечение и скорость реагирования. Существует серьезное опасение, что в банке «Траст-Кредит», где успел засветиться Василий перед посещением нашего музея, его благополучно срисовали.

– Минуточку, – напрягся я. – Во-первых, Васю в банке подняли на смех, и он ушел. Как-то не вяжется. Во-вторых, он не оставлял своих личных данных, за исключением фамилии и места проживания – огромный Красноярский край, в котором не одна тысяча людей с фамилией Злобин. Какими бы возможностями ни обладали эти люди, они не реактивные.

– Вот именно поэтому его вычислили, и не сразу, а только к вечеру следующего дня, когда Зелинская и люди Малыгина прибыли в Ржавники. Их могли ждать в деревне – просто сидели и ждали, пока им вынесут артефакт на блюдечке с голубой каемочкой. А по поводу вашего первого замечания: Василий беседовал не с тем. Это был обычный зам председателя правления. А потом узнали ТЕ – и стали проявлять интерес. Конечно, им потребовалось время…

– Но если артефакт у ваших командированных отняли вчера вечером – то представьте, где он сейчас.

– Да бог с ним, – поморщился Якушин. – Жили без него и дальше проживем. Меня волнует судьба людей. Если это можно выяснить без привлечения органов, тогда прекрасно. Если нет – обратимся в полицию. Если это сделаем сейчас, можем нанести вред людям. Понимаю, что предлагаю рискованную вещь, Никита Андреевич. Но вы человек военный, подготовленный, сами решайте. Поедет ли Варвара Ильинична… тоже решите без меня. Еще раз повторюсь: «контролеры» не будут применять насилие без крайней нужды. Им тоже ни к чему неприятности. Обычно практикуют другие способы.

– Какие, кстати? – спросил я.

– Отключение памяти тебя устроит? – проурчала Варвара.

И снова я резко встал – собака все-таки бросилась! Но нет, в последующей скоротечной схватке ни одно животное не пострадало…

Глава третья

Мы долго вырывались из плена городских пробок. Восточные выезды из города были забиты – невзирая на понедельник и середину рабочего дня. Мы прорвались через Разъезд Иню, станцию Инскую. Машины истошно сигналили, дергались. Мой «Террано», которому я недавно учинил безжалостную диагностику, тоже газовал, изнывал от нетерпения. Варвара сидела рядом и смотрела на меня с таким видом, будто я один – творец этой безнадежной пробки. Потом отвернулась, стала ворчать: мол, народ пошел, никто работать не хочет, лишь бы в пробках стоять…

Мы вырвались из загазованных тисков перед железнодорожным переездом, пропустили пыхтящий маневровый тепловоз и, разгоняясь, покатили по трассе вдоль частного сектора. Варвара расслабилась, отъехала вместе с сиденьем, опустила спинку. Я давно подметил, что ей нравилось находиться в моей машине – однажды (еще до ссоры) призналась, что это кресло ее расслабляет, заставляет забыться.

Час назад я подъехал к ее дому на Нижегородской улице. Не стал ни сигналить, ни звонить – видел, как качнулась занавеска на кухне. Значит, ждала! – возликовал я. Хотя ни за что не признается!

Она возникла на крыльце через пять минут – в джинсах, игривых сапожках, в легкой ветровке – тащила вместительную, но всего одну сумку. Будучи галантным джентльменом, я вывалился из машины, отобрал у нее ношу, чтобы тут же пристроить на заднее сиденье.

– Как, всего одна сумка? – не поверил я. – Не может быть, это не ты. Признайся, ты оставила в прихожей еще десяток таких? Я спущу, не волнуйся. Как же чайник, утюг, два фена, четыре комплекта постельного белья, мешки для трупов и куча прочих необходимых вещей из расчета на два дня?

– Можешь не стараться, это все, – процедила она. – Я занимаюсь самоорганизацией и самовоспитанием. Я стану лучше.

– Да ладно, – не поверил я. – Куда лучше?

Заправка Газпрома была пуста. Я подъехал к колонке, уставился в зеркало заднего вида. Ни одна из машин, идущих следом, к АЗС не свернула и даже ход не сбавила. Транспортные средства проносились одно за другим. Работник заправки, видя, что я не собираюсь выходить из салона, неохотно приблизился, вставил в машину шланг с пистолетом. Я отдал ему деньги через окно. Он тяжко вздыхал, уходя к кассе, – переработал, несчастный. За мной следила только Варвара.

На заправку въехал белоснежный внедорожник, подался к соседней колонке. Вылезла маленькая женщина в кепке и мешковатых штанах, отправилась к кассам, находящимся внутри магазина.

– Ты нарочно выбрал самую нудную заправку, – догадалась Варвара.

– Уверен, ты догадываешься, зачем я это сделал, – пробормотал я.

Не сказать, что я безоговорочно принял на веру все сказанное Якушиным, но тянущее беспокойство он в меня посеял. Весь день я косился через плечо, проверял, кто идет и едет следом. Никто не шел и не ехал – уж я бы заметил. Возможно, наблюдения за епархией Якушина (а стало быть, и за нами с Варварой) не было. Но Василия Злобина днями ранее пасли. И Зеленская с компанией не просто так, ради доброй шутки, отключили свои средства связи. Я не знал, с чем мы столкнулись, и безопасность была превыше всего.

Подошел шаркающей походкой работник заправки, принялся заливать горючее в прожорливую машину. Стрелка топливного датчика уперлась в верхушку шкалы и стала недоуменно подрагивать. Работник помахал ладошкой: дескать, ни гвоздя, ни жезла. Я кивнул и подался в объезд колонок. Остановился, прижавшись к бордюру, недалеко от выезда. Варвара вздохнула. Ее причудливо устроенные мозги не ощущали опасности.

Белый джип, ведомый маленькой женщиной, с рычанием промчался мимо нас, вылетел на трассу. Даму не учили, что нужно уступать, выезжая на главную дорогу. Пронзительно завыли тормоза, а белоснежный красавец помчался по трассе как ни в чем не бывало.

– Поехали, Никита, – бросила Варвара. – Некогда нам. Великие дела нас ждут.

– Не дождутся, – буркнул я, берясь за рычаг.

Первое время мы помалкивали, невольно косились в зеркала. Обрывались городские окраины, осталась в стороне шумная железная дорога. Время было – я проложил маршрут в навигаторе. Последний возмущался приятным женским голосом: позвольте, молодой человек, что вы творите? Это самый неудачный маршрут, который только можно представить! Оставьте в покое эти затеи и слушайте меня! Сладить невозможно даже с электронными женщинами!

Я не обращал внимания на ее возражения, сделал, как нужно. Федеральные трассы были не для нас. Я выбирал обычные, желательно асфальтированные дороги, в объезд крупных населенных пунктов. Тогучин – Югра – Тайга – объезд восточнее Томска с прицелом на Максимкин Яр – когда-то главное поселение верхнекетских селькупов, а ныне опустевшая деревня, где никто не живет. Ей-богу, умей баба в навигаторе крутить пальцем у виска, она охотно бы это сделала! Я верил в свою машину, которой бездорожье было, в принципе, безразлично.

Полтора часа назад я запер офис, позвонил «отпускнице» Римме и на всякий случай поставил ее в известность.

– Ты замечательно поставил меня в известность, – восхитилась Римма. – Куда едешь – неизвестно, на какой срок – неизвестно; звонить тебе – запрещено, да и не выйдет, потому что в ту глушь, куда ты собрался, еще не ступала нога сотового оператора. Я догадываюсь, с кем ты едешь, но согласись, этой информации тоже мало.

– И даже сейчас я тебе не звонил, – добавил я. – В общем, не вернусь через неделю – поднимай в ружье Кривицкого, МВД и МЧС. Всё. Да не волнуйся, Римма, – на всякий случай добавил я, – это совершенно не опасная загородная поездка, – и быстро отключился, защитив себя от набегающей волны иронии и желчи.

За Тайгой я свернул направо, выслушав нарекания от двух женщин одновременно: одна сидела рядом, другая в железной коробке. Приметы цивилизации пока еще не пропали – магазины, заправочные станции, бабушки, торгующие продукцией собственного изготовления. На север и восток простирались бескрайние зеленые просторы.

– Покидаем зону комфорта, – прокомментировала Варвара и как-то поежилась.

Асфальт на этой дороге еще частично не слез. Я сдал к обочине, пропуская рвущийся на просторы «уазик» – он промчался, чадя выхлопами, ушел, подпрыгивая, за перелесок.

«Зона комфорта» подразумевала и безоблачное небо. С последним в данной части Томской губернии были сплошные проблемы – небо от края до края, затянула серая хмарь.

Подмышку под ветровкой согревал ПМР – травматическая вариация полюбившегося народу пистолета Макарова. В обойме шесть резиновых пуль, оружие смешное, но лучше, чем никакого. Я покосился на спутниковый телефон, пристроенный в паз у рычага трансмиссии. «Игрушку» выдал Сергей Борисович, разрешив звонить в любое время. Модель «Иридиум-Экстрим», в своем ряду наиболее компактный. Заряжен полностью, производители гарантировали 130 часов работы в режиме ожидания – на что имелись сомнения, но даже четверо суток – нормально. Безусловное достоинство модели – кнопка SOS для отправки «тревожной» смс и e-mail с координатами…

Мы находились в пути уже несколько часов. Варвара дремала, потом просыпалась, озирала меня с нелюбовью и снова закрывала глаза. Пейзажи Западной Сибири были откровенно на любителя. Мы шли на север, через Первомайское, Захарково. Встречались маленькие деревни, дребезжал накат мостков, переброшенных через узкие речушки. Седая облачность полностью поглотила небо. Час назад я снова заправился (это была последняя приличная АЗС), запасся двумя 10-литровыми канистрами с бензином, которые теперь гремели в багажнике. За поселком Захарково и петляющим Улуюлом цивилизация обрывалась.

Был седьмой час вечера, и то, что сутки не резиновые, начинало слегка беспокоить. За мостом через Улуюл я повернул на восток. Дорога сузилась, асфальт растворился в грунте и гравии, пошли колдобины. Варвара сжалась, уже не спала. Ее лицо обострилось, она напряженно смотрела на дорогу.

– Включай свои непреходящие способности, – усмехнулся я, – и составь точный прогноз, что нас ожидает.

– Ага, рычажок сейчас поверну, – проворчала она, – по-твоему, это просто?

– Будем дальше дуться?

Она колебалась, кусала губы.

– Ладно, не будем… – ей самой от этих слов стало легче. Но натура не менялась, заставляла упорствовать, – хотя осадок в твой адрес у меня останется, не возражаешь?

– Да ради бога, – пожал я плечами. – От твоих осадков мне ни холодно ни жарко…

Мы проехали безымянную деревню, русло крупной, но пересохшей реки. Дружно повернули головы, и я машинально затормозил. Проржавевший остов речной баржи, застывший чуть не посреди поля, вдали от воды, – зрелище, конечно, сюрреалистичное. Потянулись поля, заросшие клевером, скопления березок в гущах лохматого подлеска.

– Вы действительно верите, что восемьсот миллионов лет назад на Земле обитали такие же люди? – спросил я. – Мало того, имели высокоразвитую цивилизацию?

– А почему для тебя это странно? – Варвара повернула ко мне голову. – Только потому, что официальная наука такую версию не приемлет? Эволюция циклична, все идет по спирали, цивилизации появляются, цветут и умирают. Войны, тектонические сдвиги, извержения вулканов, всемирные потопы – почему нет? Пройдет еще миллиард лет после нашей цивилизации – будут не динозавры, что-то другое – и люди так же будут удивляться, что до них тут кто-то жил и даже изобрел компьютер со смартфоном. И так же отвергнут наше с тобой существование. Что тебя удивляет? Атмосферный слой – присутствовал, росла флора, бегала фауна, с морями и океанами тоже все было в порядке.

– Почему Западная Сибирь – такая глухомань? Более приличного района не нашли?

– Ты меня удивляешь, Никита, – покачала головой Варвара. – Про движение континентов и смещение полюсов никогда не слышал? Они и сейчас продолжают двигаться и смещаться, только с нашей колокольни это незаметно. Если континент смещается в год на сантиметр, то за миллиард лет он уйдет на десять тысяч километров – а это, представь себе, много. Миллиард лет назад тут могли расти пальмы и плескаться теплое море – почему нет? И люди из какой-нибудь Турции или Таиланда приезжали сюда в отпуск, чтобы понежиться на солнышке и поваляться на пляже. А потом обратно – в свой заснеженный, заселенный пращурами мастодонтов Таиланд…

Что я мог возразить? Мы обогнули разбросанную по холмам деревушку, ехали мимо сельского кладбища. Погост был древний, как этот мир. Могилы заросли сорняками, уходили в землю памятники с крестами и звездами, оградки почти не сохранились. Дефицита земли в этой части света, похоже, не было. Кладбище растянулось, как сама деревня. Старые могилы убегали за березняк, пропадали в оврагах. Здесь продолжали хоронить людей. Мы проехали мимо свежего захоронения. Еще не увяли цветы на могильном холмике – церемония проходила несколько часов назад. В изголовье усопшего торчал временный крест из обрезков труб, землю на холм бросали небрежно, сверху могилу закладывали искусственными цветами вперемешку с настоящими. Памятник еще не поставили. В стороне валялись конфетные фантики, разбитая бутылка из-под водки, мятые салфетки, пластиковые обертки. Повсюду – липкая грязь со следами ног.

Буквально в трех шагах от кладбища расположилась свалка, напоенная ароматами, – пришлось срочно закрыть окно. Варвара поморщилась, похоже, ей стало дурно.

– Может, остановимся, подышим? – предложил я.

– Там, подальше. – Она неопределенно махнула рукой. – Не могу находиться на наших кладбищах. Здесь такая жуткая энергетика, не выношу, тошнит, голова кругом… Надо же додуматься – хоронить людей у дороги…

Мы отъехали подальше от кладбища, свернули в лесок. Варвара прильнула к бутылке с водой, выпила почти всю. Она осталась в машине. Я вышел из салона, чтобы размять ноги, закурил. Подступали сумерки, а серая хмарь, обложившая небо, только ускоряла процесс.

– Не переношу нашу кладбищенско-церковную культуру, – призналась Варвара. – Должно быть стыдно, я сама часть этой культуры, а все равно не переношу. Она оскорбляет и живых, и мертвых. Наспех зароют, священник что-то побубнит, могильщики помашут лопатами… Плевать, что грязь, что рядом горы отходов, что воздух просто кишит зловредными миазмами… Прямо на месте начинают пить водку, не дожидаясь поминок, – ну, как же, святое дело, сегодня даже непьющие должны выпить… Кутья, конфеты – все обязаны попробовать, даже если кусок в горло не лезет, хотя бы лизнуть из рюмки. Да еще и покойнику нальют, горбушкой серого хлеба накроют. А чуть в сторонку отойдут, так уже посмеиваются, о других делах трещат, шутят, с нетерпением ждут, когда стол накроют… А перед похоронами – бывает, что гроб с телом больше двух суток стоит в доме, люди измучены, духота, запахи… У иудеев, у мусульман – человек скончался, и все стремятся похоронить его как можно скорее – до захода солнца того дня, когда он умер. И покойника не мучить, и себя не мучить…

– Ну, извини, – пожал я плечами. – Я тоже не в восторге от наших похоронных традиций, но куда деваться? Как в анекдоте: это наша родина, детка. Какая есть, с такой и следует мириться. Не все такие чувствительные, как ты… Есть кладбища, где все чисто и опрятно, пьяные не буянят, за могилами ухаживают… Хотя согласен, тенденция именно такова, как ты описала. Для половины людей, присутствующих на похоронах и поминках, все происходящее – лишь дополнительный повод выпить…

– Мой дед по отцовской линии скончался в шестьдесят пятом году, еще до моего рождения, – сглотнув, сообщила Варвара. – Его жена, моя бабушка – еще тремя годами раньше. Они этнические поляки, были похоронены в католическом некрополе недалеко от Новгорода. Подобных захоронений было мало, но были. Всем объявили, что через некрополь пройдет узкоколейка к ремонтным железнодорожным мастерским. Все перекопают бульдозерами. Если кто хочет – пусть самостоятельно выкапывают родные кости и хоронят, на общем кладбище. Хорошо, хоть предупредили… Дед лопатой раскапывал могилу – а там трое лежали: бабушка, ее мама и сестра бабушки. Бабушка еще даже не разложилась полностью… Складывал останки в деревянный ящик, на тележке вез на кладбище – а там свои проблемы, просто так никто не даст места, в общем, натерпелся человек. И эти хождения по мукам подкосили деда, тоже долго не прожил, сердце отказало… У нас норма – перекапывать старые кладбища, разбивать скверы на их местах, строить новые дома, и плевать, что будут мучиться и мертвые, и живые… Только в нашем городе парк «Березовая роща» стоит на месте бывшего погоста. На территории Центрального парка и стадиона «Спартак» – первое городское кладбище Новониколаевска. Вспомни знаменитый психоневрологический диспансер на 1905-го года, где в тридцатые была пересыльная тюрьма НКВД. Мрачнее места не придумаешь, сколько невинных мучеников через нее прошло. Людей расстреливали в подвалах – а наверху в это время трудились следователи. Мертвых увозили за город, но и то не всех, когда котлован рыли, находили кости и черепа. А теперь на этих костях такой веселый небоскреб построили – обхохочешься. Как там люди живут – никто им по ночам не является? Знаешь, Никита, может, я и не от мира сего, но не выношу, когда останки предают земле, считаю это варварством, осквернением, да хоть святотатством, если угодно…

– Несите похоронную культуру в массы, – пожал я плечами. – Во всяком случае, в больших городах народ все чаще выбирает кремацию.

– А старые кладбища все равно разрастаются и душат города, – усмехнулась Варвара, – Клещихинское, Гусинобродское, Заельцовское, Северное, Чемское…

– Многих не устраивает сам процесс сжигания останков, – предположил я, – поэтому согласны пройти весь цикл унижений, связанных с традиционным погребением. Людей в этом трудно винить. Крематории – в больших городах. Никто не повезет в городской крематорий, допустим, умершую бабушку, для которой при жизни мысль о кремации – что-то дикое и кощунственное. Увы, других способов погребения рынок похоронных услуг пока не предлагает.

– Ну, почему же, – улыбнулась Варвара, – рынок развивается, предлагает самые экзотические способы. Чем тебе не нравится крионика? Тело помещают в криостат, охлаждают до минус 196 по Цельсию, и оно, не разлагаясь, может храниться вечно, пока ученые не придумают, как бороться с болезнью, которая тебя сгубила. Ты не покойник – ты «криопациент», звучит, да? Даже в России действует профильная фирма где-то под Сергиевым Посадом – плати тридцать тысяч долларов, тебя положат в сосуд Дьюара, где и будешь ждать светлого будущего. Согласись, для такого хорошего дела тридцать тысяч – не астрономическая сумма?

– Ну, не знаю, – засомневался я. – Во-первых, у меня ее нет. Во-вторых, фирма может прогореть, у нее могут закончиться деньги, а значит, электричество. Я слышал, одна такая компания обанкротилась, тела оттаяли, и пришлось «пациентов» хоронить традиционным способом – тупо в землю…

– А еще в Стэнфорде две светлые головы придумали экологичный способ погребения, – вспомнила Варвара. – Специальный погребальный балахон, пропитанный спорами особых грибов. Грибы нейтрализуют трупный яд и формальдегид с тяжелыми металлами, который применяется для консервации трупов. Споры прорастут на мертвом теле и съедят его без остатка – и земля не пострадает от яда. «Светлые головы» эту штуку испытали на себе – скармливали грибкам волосы, ногти, кусочки кожи – и при этом фиксировали результат. До мозгов, слава богу, не добрались, – улыбнулась Варвара, – выявили самый прожорливый грибок, он и лег в основу погребального костюма. Теперь у ребят своя фирма, прошли через бюрократические процедуры и набирают клиентов… А еще ты можешь после смерти стать деревом. Метод погребения называется «промессия». Нужна машина, ее называют проматор. Усопшего при помощи жидкого гелия охлаждают до минус 196, потом включается вибрация и останки мелются в порошок. Потом тебя кладут в контейнер, сделанный из кукурузного крахмала, и закапывают на небольшую глубину. За несколько месяцев и контейнер, и покойник полностью разлагаются – процесс безвредный для окружающей среды, ты сливаешься с природой, останется лишь посадить на могиле дерево, которое быстро вырастет. Это шведское изобретение. Правда, дорогое удовольствие и опробовано только на свиньях, зато испытания прошли успешно, но мы же никуда не торопимся?

– Все, Варвара, достаточно, не хочу стать деревом. – Я выбросил окурок, сел в машину. – До темноты не успеваем, боюсь, придется ночевать в Кундусе…

Мы снова покоряли дикую природу, спеша до сумерек уехать как можно дальше. Осталась за спиной административная граница Красноярского края. Трудно сказать, где именно мы ее пересекли – там не было ни столбов, ни пограничников. Дороги отвратительные, петляли между перелесками. Иногда случайный встречный транспорт – «УАЗы», «Нивы», старые скрипучие «Жигули». Ни «Бентли», ни «Кадиллаков» в этой глуши, понятно, не было. Варвара выспалась, и ее несло, как Остапа Бендера. С чего я взял, что кремация не столь успешно завоевывает мировой рынок? В Москве и Петербурге это модное поветрие. В Японии кремируют практически всех. Но это ясно – дефицит земли. Любопытный факт: для японцев главное в жизни – работа, поэтому прах усопшего могут поделить между собой родственники и корпорация, в которой он при жизни трудился. Часть праха близкие хоронят на семейной могиле, а вторую часть его компания помещает на свое фирменное кладбище, делая специальное надгробие. Если трудился в автомобильном гиганте – изобразят машинку; занимался рыбным промыслом – золотую рыбку с хвостиком; работал в якудза – будешь покоиться под драконом с куриной головой…

– То есть человек захоронен на двух кладбищах, – резюмировала Варвара, – и никто не видит в этом ничего предосудительного, всем хорошо, душа усопшего не мечется между могилами…

– У нас вон тоже, – ухмыльнулся я, – на могиле оружейника Калашникова чертежи автомата выбили. Сразу видно, чем человек занимался при жизни. Правда, ошибку допустили – оказалось, что это чертежи немецкого автомата, но ерунда, уже поправили…

Остаток пути через долгое русское поле Варвара продолжала занимать меня разговорами. Ее замкнуло, видно, аура сельского погоста крепко проникла в голову.

Британцы тоже кое-чего добились по интересующему ее вопросу. В начале 90-х в королевстве бушевало коровье бешенство. Болезнь угрожала перейти к человеку, погубила сотни тысяч животных. Еще несколько миллионов коров власти решили забить в качестве профилактики. Человек по фамилии Салливан предложил растворять их в горячей щелочи. Когда с угрозой бешенства разобрались, этот джентльмен нашел новое применение своему изобретению: растворять людей. Он основал свою компанию и теперь выпускает специальные машины. Тело помещают в воду и циркулирующий по ней гидроксид калия, разогретый до 160 градусов. За три часа от человека остаются лишь кости и густая субстанция с запахом аммиака. Жижу перерабатывают, а кости дробят, помещают в урну и отдают удивленным родственникам…

– Результат такой же, как после кремации, – ворчала Варвара. – Но разработчики уверяют, что все гораздо чище, безопаснее и эффективнее. По-моему, врут – одна лишь жидкая субстанция чего стоит, может отпугнуть даже самого стойкого клиента…

– Варвара, хватит, – взмолился я. – Давай поговорим о чем-нибудь позитивном. Ты желаешь, чтобы я куда-нибудь врезался?

– Как хочешь, – вздохнула спутница. – А еще я хотела рассказать про пластинацию – это когда воду, содержащуюся в организме, заменяют на пластик. Тело не хоронится, не кремируется, а продолжает находиться среди живущих. Очень долгая процедура. Воду в клетках сначала заменяют ацетоном, затем жидким полимером, который твердеет под воздействием ультрафи…

– Варвара! – взорвался я.

Она надулась. Впрочем, скоро снова ожила.

– Кстати, насчет чего-то позитивного. В тех местах, куда мы едем, согласно данным Сергея Борисовича, которыми он поделился со мной перед нашим отбытием, действует община староверов. Это замкнутое образование мрачноватого толка, у них своя территория, своя жизнь, свои нормы и правила – довольно необычные и для нас диковатые. Обитают в собственном ареале, остальным жить не мешают, но и посторонних в своих владениях не приветствуют. Информации по общине крайне мало. Своего рода секта. Люди там живут уже много десятилетий, рожают и воспитывают детей, добывают еду, строят себе жилье… Все подобные секты, разумеется, под прицелом спецслужб, они обязаны отслеживать ситуацию, мало ли что. Но именно по этой общине информации мало. Все, что по ней вылезает, быстро прячется и замалчивается. Возможно, ее отчасти контролируют, этого я не знаю. Возможно, кому-то она выгодна – тоже без понятия…

– Хорошо, что ты нашла время об этом рассказать, – похвалил я. – По крайней мере, до того, как мы оказались на их земле и попали в щекотливое положение. Что за старообрядцы? – Я начал выкапывать из памяти все, что знал по данному феномену.

– Ты путаешь две разные вещи, – заметила Варвара. – Раскольники, старообрядцы – это русские христиане, по ряду причин отказавшиеся принять реформы патриарха Никона. Это было в семьнадцатом веке, если что. Их преследовали, предавали анафеме, многие уходили в леса, становились отшельниками. В Красноярском крае их тоже хватало – возьми ту же Дарью Лыкову. Это православные христиане, не признающие Никоновскую реформу. Поморы, беглопоповцы, федосеевцы – их очень много, только в России пара миллионов наберется. Не все живут в землянках и шалашах. Те, что обитают в дикой природе, – люди замкнутые, но, как правило, безвредные.

Со староверами сложнее. Они не христиане – придерживаются мировоззрений дохристианских времен. Нынче все перемешалось. Элементы христианства у них возможны, но вообще эти люди верят в Славянские Веды, христианские обряды совмещают с языческими ритуалами. Бывает жестко, бывает абсурдно, нормальным людям непонятно. Ну, нравится им так – и ради бога. Отсутствие образования, примитивное хозяйство, странные обычаи… В основном это неоязыческие общины, поклоняются славянским богам – Перуну, Велесу, Сварогу. Староверы в Тагаринском районе называют себя то ли «соблюдателями», то ли «смотрителями»…

– В общем, «хранителями», – усмехнулся я. – А что хранят, уже и сами не помнят. Или есть интересная информация?

– Нет, откуда? – пожала плечами Варвара.

– И в шестьдесят девятом году эти люди не попали под раздачу?

– Им просто повезло, их община находится к востоку от Ржавников, километрах в десяти или пятнадцати. Видимо, их взяли на карандаш, но особо не беспокоили.

– Странное дело, – пробормотал я. – Даже всесильный КГБ, нетерпимый к чуждому, несоветскому, оставил их в покое? Такое возможно?

– Если безвредны – то да. Если нужны – тоже да. Если думаешь, что комитет находился на вершине, приближенной к богу, то ты ошибаешься. Нам никогда не узнать, кто действительно правит миром. И люди ли они…

– Давай уж лучше про пластинацию, – передернуло меня, – после твоих туманных изложений это вполне невинная тема. А творения живодера фон Хагенса, выставляемые на его гастролях, – милейшие создания. Кстати, – напрягся я, – упомянутые тобой староверы не могут быть причиной исчезновения командированных Якушина?

Варвара задумалась, пожала плечами. Я тоже помалкивал, начиная сожалеть, что мы не прихватили с собой взвод спецназа. Мрачные староверы, охраняющие непонятно что непонятно от кого; таинственные «контролеры», о которых сквозь зубы рассказывал Сергей Борисович… А ведь мы еще не доехали до места! Что дальше? Одичавшие беглые зеки? Крестьяне-мутанты?

Варвара выдохлась, замолчала – чему я был бесконечно рад. Машина спускалась с горки. Навигатор помалкивал – видимо, девушка, засевшая в его платах, окончательно перестала что-либо понимать. За перегибом дорога пошла вверх, она начинала походить на полосу препятствий. В легких сумерках желтели колосья бурьяна, выгоревшие на солнце. Синели крохотные озера с изрезанными берегами, заросшими травой. Черные ели высились над водой. С развесистых рябин свисали еще зеленые гроздья ягод.

До наступления темноты мы проехали через причудливый «пляшущий» березняк. В нем явно потрудились нерадивые маги. Здесь не было стройных, радующих глаз деревьев. Березы искривлялись, словно танцующие уродцы. Белели перекошенные стволы в уплотняющихся сумерках. В десять вечера мы въехали в Кундус – сравнительно крупное село, где были люди, автомобильный транспорт, свет в домах и даже работающий уличный фонарь напротив сельсовета. Из-под фонаря нас облаяла собака. Зазевавшаяся курица с возмущенным кудахтаньем вылетела из-под колес.

Я остановился у обочины за трансформаторной будкой, погасил фары. Деревня еще не спала. В палисаднике через дорогу ругались мужик с бабой, обильно применяя ненормативную лексику (причем оба). Лаяли собаки. В сарае жужжала мотопила. По дороге проехал «призрачный» трактор с задранным в небо ковшом.

Темнота сгустилась окончательно – темнее уже не будет. Сумрак усугубляли низко ползущие тучи. Свистел ветер – пришлось закрыть окна.

– До Ржавников от Кундуса – километров пятнадцать, – глухим голосом сообщила Варвара.

«Вопрос – надо ли нам туда», – подумал я и как-то устыдился. Это трусость или повышенное чувство самосохранения?

– И больше во всей округе ни одного населенного пункта, – заключил я. – Райцентр на юге, но до него далеко.

– Поехали. Долго мы будем тут стоять? – Варвара нетерпеливо шевельнулась.

– Нельзя сейчас туда ехать, – возразил я. – Во-первых, не доедем, урюхаемся во что-нибудь. По таким дорогам, если ты не местный, можно ездить только днем. Не думаю, что по прибытии в Ржавники мы тут же кинемся кого-то спасать. Не надо пороть горячку. Даже если доедем, будем тыкаться, как слепые котята, только внимание привлечем. А днем между деревнями существует хоть какое-то автосообщение – в Кундусе есть предприятия, магазины…

– И что ты предлагаешь? Искать гостиницу?

– Была такая мысль. Но, боюсь, мы будем искать то, чего не существует. Заночуем в машине, но не здесь, а за восточной околицей.

Она автоматически возражала. Но я не слушал, включил фары, вывел машину на дорогу и медленно покатил по разливам грязи…

Глава четвертая

Я проснулся на рассвете от смутного беспокойства. Оно мешало спать, заставляло бодрствовать, вслушиваться. Сиденья в машине полностью раскладывались, и салон «Террано» преображался в небольшую, но уютную спальню. В багажнике имелся запас одеял и пара старых диванных подушек, которые очень пригодились. Температура для сна была вполне комфортной. Мы не раздевались – не дома.

Ночью Варвара прижималась ко мне, потом решила, что это не то, что ей нужно, – отползла к правому борту, где и провела остаток ночи. Вчера мы выбрались из села, я съехал с дороги, свернул за березняк и встал. За бортом свирепствовал ветер – выл, свистел, бился порывами в кузов машины, заставляя ее вздрагивать и раскачиваться. Но осадков не было, по крайней мере, по крыше ничего не стучало.

Я приподнялся, выглянул в окно. Стихия бушевала – ураганный ветер гнул деревья, трепал кустарники. По воздуху проносились ветки, ошметки дёрна. Вдоль канавы, до которой я благополучно не доехал, катилась коряга. Это было что-то аномальное, впрочем, в последние годы ураганы добирались и до Сибири. С прогнозами погоды мы, естественно, не знакомились, доверившись самому теплому в Сибири месяцу.

Я опустился, повернулся к Варваре. Она лежала, подоткнув кулачок под голову, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты словно погребальный костер увидела, – ласково сказал я и погладил девушку по плечу. Она покосилась на мою руку, потом обреченно вздохнула и подвинулась ближе. Я обнял ее, мысленно ликуя, – то-то же! И сразу все стало безразлично – какой-то ветерок за бортом, смутное беспокойство…

– Никита, что там? – прошептала девушка. Она не вставала и со своей подушки могла видеть лишь небо, по которому летали разные предметы.

– Проводятся испытания, – предположил я. – Мощное климатическое оружие.

– Господи, по своим-то зачем?

Я засмеялся, прижал ее к себе. Мы лежали, почти не шевелясь, слушали жутковатую музыку ветра. Что-то ударило по колесам – еще одна коряга? Варвара вздрогнула, сунула мордашку мне за воротник.

Постепенно шквал ослабевал. Паузы между порывами становились длиннее, напор спадал. Варвара оторвалась от меня, прижала нос к окну. Ветер делался тише, но плыли живописные тучи всех оттенков серого. Послышался отдаленный гул – по дороге, отгороженной дебрями лещины, лязгал грузовик.

– Куда же мы забрались? – пробормотала Варвара, вернулась на спальное место и завернулась в одеяло. Я забрался в сумку, стал вытаскивать из нее упаковки в пищевом целлофане, увесистый термос, в котором давно все остыло.

– Что это? – безучастно бормотала девушка.

– Кофе в постель, Варвара Ильинична. Сегодня только такой, уж не взыщите…

Дорога до Ржавников была еще хуже, чем до Кундуса. Мы объезжали затопленные жижей ямы, тормозили перед пугающими колдобинами. Возможно, в 69-м, в связи с ТЕМИ событиями, эти дороги и ремонтировали, но в нашей стране они разрушаются за год, что уж говорить о полувековой эпохе?

Пятнадцать верст до Ржавников показались бесконечностью. Дорога тянулась по лесу, пару раз вырывалась в поля, окруженные черной каймой осинников. Ветер ослабел. Закапал дождик, вымыл ветровое стекло и успокоился.

Только к десяти утра мы въехали с запада в Ржавники. Деревня раскинулась в покатой котловине, дно которой тоже вздымалось плавными волнами. Котловина тонула в зелени. Леса сползали со склонов, поджимали старые, скособоченные домишки. На севере и востоке возвышались угрюмые серые скалы. Мы съезжали в котловину, старательно объезжая замаскированные и явные ловушки. Мимо проплывали заброшенные сараи, горы заплесневевшей древесины в лужах.

– Как-то депрессивно, – бормотала Варвара. – Эта планета непригодна для проживания…

Над котловиной клубились седые тучи. Я еще не определился с точным и объективным мнением – пригодна ли для жизни эта «планета». Но электричество здесь было – вдоль петляющей деревенской дороги высились столбы с проводами, некоторые из них с трудом сохраняли вертикаль.

Село за годы своего существования пережило всякое: справа на пригорке стояли заброшенные, обгоревшие дома – обвалились веранды, чернели оконные глазницы. Фундаменты зданий заросли бурьяном, жухлая трава свешивалась с крыш, со стрех над крыльцами. И в самой деревне были пустующие избы – одним не хватало крыш, другие вообще превратились в обвалившиеся шалаши.

От деревни осталась одна улица – она тянулась с запада на восток километра на полтора. Мы тащились по разбитой дороге мимо дощатых заборов, мимо гор песка, столбов электропередач, установленных еще в середине прошлого века. Странные бревенчатые строения без окон, несколько на удивление опрятных изб, заделанных сайдингом.

Над крыльцом приземистой избы выделялась красная табличка – очевидно, оплот власти. Пара строений барачного типа – во дворе мальцы в коротких штанишках гоняли мяч, а над крыльцом одного из бараков значилось: «Средняя школа № 11 Тагаринского РОНО».

Ближе к середине деревни стали появляться люди. Мужик в тельняшке у распахнутых гаражных ворот ремонтировал мотоцикл. Я приветливо кивнул. Мужик задумался и тоже кивнул, изобразив сухую улыбку. Две женщины в платочках сидели на завалинке, лузгали семечки и провожали глазами диковинный «Террано».

«Какая классика, мама дорогая…» – бормотала Варвара. У девушки разболелась голова, она терла лоб ладошкой, морщилась. Окно пришлось открыть – становилось душно. Воздух что-то насыщало: к запахам навоза, сена, ко всему, на что богата русская деревня, примешивалось что-то еще – густое, навязчивое. Это не могла быть повышенная влажность, и все же что-то напрягало, создавало дискомфорт. Возможно, это и была та самая аура, о которой говорила пропавшая Зелинская. Чем глубже мы вторгались в деревню, тем ощутимее делался дискомфорт. Лицо блестело от пота. Варвара покосилась на меня с подозрением.

– Что с тобой, Никита?

– Гипертрихоз, – отшутился я. – Ничего страшного.

– Ты уверен? – Она сглотнула.

– Гипергидроз, – поправился я. Оговорился, не стоит путать повышенное потоотделение с повышенной волосатостью. Потел я часто и обильно, по любому случаю. Жару переносил легко, но испарина при этом хлестала, как из ведра. «Ничего страшного, молодой человек, – однажды, много лет назад, прокомментировал эту особенность пожилой военный медик, – нет худа без добра, как говорится. Люди мучаются, не знают, как вывести из организма токсины, шлаки, всякую гадость, а у вас все само выходит – вместе с потом, с чем вас, собственно, и поздравляю».

Сегодня я снова был в своей тарелке – майка прилипла к спине, щипало глаза. Мы проехали почту, фельдшерский пункт, на крыльце которого курил человек в очках и расстегнутом халате – явно представитель местной интеллигенции. Варвара ткнула меня в плечо, выразительно кивнув направо. Мы проезжали мимо опрятной избушки, окруженной низенькой оградой. Во дворе зеленели качели, песочница, что-то вроде крохотной лианы. «Детский ад» – значилось большими буквами на фасаде. Я не поверил, перечитал. Потом дошло, что потеряли букву. Но желание перекреститься не пропало.

– Бедные дети, – вздохнула Варвара. – Надеюсь, их в этой деревне осталось немного…

Предположение прозвучало зловеще. Я зашарил по карманам, чертыхнулся, обнаружив, что зажигалка не работает. И сигарет осталось с гулькин нос. Я подался к обочине, обнаружив в непосредственной близости надпись «Магазин», а перед фасадом сельпо – обширный, никем не занятый пустырь. Пришлось объехать пару коровьих лепешек, чтобы встать у входа. С крыльца сельпо, помахивая тряпичной сумкой, скатился подросток с синяками на коленках, уставился на «Террано» и засеменил дальше, выворачивая шею. Похоже, местные жители в здешней атмосфере не находили ничего необычного.

– Предлагаешь окунуться во все это? – зябко повела плечами Варвара.

– А зачем мы сюда приехали? – удивился я. – Не выходить из машины? Можешь остаться, я один схожу, а ты держи оборону.

– Нет уж, я с тобой. – Она торопливо откинула солнцезащитный щиток, посмотрела на себя в зеркало, заморгала – мол, что это. На мой примитивный мужской взгляд, с ней все было нормально, особенно учитывая характер местности.

На всякий случай в магазин я вошел первым, Варвара просочилась следом. Торговое пространство не отличалось кубатурой и дизайном. Полупустые полки – как в старые добрые советские времена, хлеб, какие-то банки, газировка, водка. Под витриной – скромный ассортимент сыров и «жидко-картонных» колбасных изделий, изготовленных с полным набором нарушений ГОСТов и ТУ. За прилавком царила маленькая полная женщина – неряшливая, некрасивая, с собранными в пучок черными волосами. Типичная представительница вымирающей народности селькупов – густые брови, азиатский разрез глаз. Их еще называют остяками-самоедами. Насколько помню, представителей этой нации в Сибири осталось не больше пяти тысяч – и вряд ли у них имелся шанс на возрождение. У витрины стояла старушка-покупательница, отсчитывала медяки. Продавщица сгрузила ей в сумку пакет кефира, что-то кондитерское, батон хлеба, похожий на кирпич, отмахнулась, когда старушка обнаружила, что не хватает нескольких рублей, и пришла в ужас.

– Ладно, идите баба Нюра, потом занесете или Генку пришлете.

– Ой, спасибо, Айна, дорогая, ой, спасибо, выручила… – рассыпалась в любезностях старушка. Схватила сумку и побрела на выход, чуть не волоча ее по земле. Нас она, по-моему, не заметила, хотя постаралась отдавить Варваре ногу. Впрочем, продавщица с внешностью (и фигурой) коренной сибирячки и прибалтийским именем куриной слепотой не отличалась. Она исподлобья с интересом посмотрела на меня, потом на Варвару, потом опять на меня – но уже без интереса, а скорее, с раздражением. Мне было очень жаль, что у нее нет шансов.

– Здравствуйте, Айна, – сказал я. – Вы прекрасно выглядите. Сегодня погожий денек, верно? Мы с подругой приехали из города Красноярска, чтобы недолго пожить в вашей уютной деревне, провести, так сказать, свой отпуск, вдали от шума и суеты. У вас так хорошо. Не подскажете, у кого мы можем снять жилье?

В моей прочувствованной тираде все было ложью, кроме последнего вопроса. Продавщица Айна выглядела отвратительно. День был ужасный. От атмосферы в деревне бросало в дрожь. Мы с «подругой» никогда не были в Красноярске, а свой отпуск (если таковой все же выдастся) я рассчитывал провести в худшем случае в Турции, в лучшем – где-нибудь в окрестностях Барселоны, и никак не ближе.

Продавщица разглядывала нас с подозрением, как агентов иностранной державы, засланных на секретный оборонный объект.

– Покупать что-нибудь будете? – процедила она.

Ну, и ради чего я распинался?

– Сигареты, пожалуйста, – вздохнул я, – и зажигалку…

«Презервативы не надо», – хотел добавить, но прикусил язык.

– Сигареты только «Максим», – сообщила работница сельпо, задрав нос. – Зажигалки только китайские… могут не загораться.

– Всех по пять, – сказал я. – Сигареты-то курятся?

– Сигареты курятся, – кивнула Айна, выкапывая товар из-под прилавка. – Это очень хорошие сигареты. Что-нибудь еще?

– А что вы можете предложить?

– Вот икра кабачковая. – Она устремила нахмуренный взор на верхнюю полку, где стояла очередная «классика» – литровые банки с озвученным продуктом, явно перестоявшим свой срок реализации. – Очень вкусная икра. Вам сколько?

– Нам одну, пожалуйста. – Я не стал нарываться. В горле что-то напряглось, сжалось.

– А когда кабачки икру мечут? – спросила Варвара.

Вопрос поставил продавщицу в тупик, она еще больше нахмурилась, стала раздражаться.

– Так будете брать или нет?

– Конечно, будем. – Я толкнул локтем Варвару, мол, не мешай наводить мосты дружбы с аборигенным населением. Я выложил на прилавок тысячерублевую купюру – меньше не нашлось. Продавщица уставилась на нее с тщательно завуалированным интересом.

– Сдачи нет, – объявила она, – посмотрите сами, в кассе только мелочь.

– Мы переживем, – вздохнул я, сгребая с прилавка приобретения. – Так не подскажете, где мы можем снять жилье?

– А я вам жилищная контора? – Она опять смотрела на меня со злостью. – Ладно, идите к бабке Насте, это десятый дом по Лесной. У нее в прошлом году тоже жила какая-то парочка из города. Недолго, правда, прожили…

«И больше их никто не видел», – подумал я.

– Вот же зараза, – бурчала Варвара, когда мы спускались с крыльца. – Что за воспитание у людей? Трудно улыбнуться, вежливо ответить? Нет, эта страна непобедима… Сдачи у нее, видите ли, нет, вымогательница хренова. Ладно, пусть подавится нашим великодушием…

– Не ворчи, – усмехался я, – а то подумают, что мы муж и жена.

В магазин заходили местные жители, поглядывали на нас как-то свысока. Радушием к приезжим деревушка явно не славилась. Убогое обитание на краю земли – здесь люди не живут, а существуют. «Если человек умер, то это еще не значит, что он жил», – сказал не помню кто.

Мы быстро загрузились в машину, банку с кабачковой икрой я забросил на заднее сиденье.

– Во всяком случае, из последних событий мы вынесли один положительный момент, – нравоучительно заметила Варвара. – Если нам удастся снять жилье у бабы Насти в десятом доме, мы станем соседями Василия Злобина и сможем наблюдать за его участком.

– Если такое понадобится, – сказал я, запуская мотор. – Кстати, без обид, Варвара, советую тебе поменьше смотреть в зеркало и вообще стараться выглядеть как можно хуже. Местный бомонд раздражает твоя неземная красота. Уяснила посыл? Волосы – прячь, краситься – не смей, одевайся только в унисекс и на публике оставь свои городские замашки светской дамы. Проще будь. Я стерплю ради дела, не волнуйся.

– Можно подумать, я тут такая красавица, – всплеснула руками Варвара. – Ладно, уговорил, мне же лучше. Буду курить, материться, пить самогон – расслаблюсь и полностью раскрою свою низменную суть. О, срань святая…

Последние слова адресовались собаке, которая выползла из-под забора и с жутким лаем бросилась наперерез. Ей-богу, шли бы мы пешком, она бы порвала нас на американский флаг!

Я прибавил газу, уходя от столкновения. Лохматая тварь скачками неслась за машиной, самозабвенно грызла задний бампер. Чем ей не понравился японский внедорожник?

За окном тянулись мрачные избы. Большинство их выходило на дорогу – от проезжей части отделяли лишь крохотные палисадники. Чувство опасности в бубен не било, пока все было тихо. Тянулись штабеля гниющих досок. Колыхались, а где-то и падали шеренги штакетника. Из дощатых ворот высунулась женщина в платочке, проводила глазами запылившийся внедорожник и быстро исчезла – как будто побежала докладывать «начальству».

Деревня была в основном русская, коренные меньшинства пока представляла только Айна. Справа образовался переулок, за ним на возвышенности открылся вид на деревенское кладбище, оно фактически примыкало к деревне с юга. Приблизились скалы на северо-востоке, они прижимались к пологому склону котловины, уходили за склон, перемешиваясь с зеленью растительности. Приближалась восточная околица деревни. Счет домов шел именно оттуда.

На десятом участке таблички с номером не было, но какой еще дом мог следовать за двенадцатым? Изба была сравнительно ухожена, фундамент окрашен известкой, опрятные наличники и приличное чердачное окно с занавесками. В палисаднике произрастала жимолость. На веревке между распорками сохли платки, простыни, устрашающие панталоны. Собаки во дворе, кажется, не было. Зато имелся роскошный рыжий кот, который возлежал на закрытой бочке, сладко зевал и вполуха выслушивал нарекания хозяйки – сухопарой жилистой особы с седыми волосами. Очевидно, эта пожилая дама-смерть и являлась бабой Настей, готовой предложить жилье утомленным странникам. Я невольно задумался: а был ли я прав, решив, что у Айны отсутствует чувство юмора?

– Ты не собираешься останавливаться? – насторожилась Варвара. – Мы не пойдем к этой симпатичной женщине?

– Всему свое время. Доедем до упора, посмотрим, что там. Внимательно смотри по сторонам. И давай помолимся, чтобы не вызвать раньше времени демонов… какого там, первого уровня?

– Тогда давай еще медленнее, – напряглась Варвара. – Сейчас мы будем проезжать дом Василия…

Владения Васи Злобина, перекочевавшие к нему от покойного деда, тоже находились справа. Я невольно подивился – Федор Тимофеевич действительно построил неплохое семейное гнездышко. Его не портили ни время, ни люди. Сквозь просветы в штакетинах просматривался рослый фундамент – на такую высоту не присядешь с подсолнухом. Высокий первый этаж, просторный чердак, остроконечная двускатная крыша с декоративным коньком. Дом внушительно возвышался над местностью, явно выделяясь среди соседских строений. В палисаднике произрастали молодые липы, расправила плечи коренастая рябинка. Участок, кабы его не портила гуща бурьяна, по-видимому, тоже был неплох.

Дом казался необитаемым, шторы задернуты, хотя определенно недавно тут кто-то жил – под навесом крыльца висела тельняшка на прищепке, там же сох пустой садок для рыбы. «А где же река?» – машинально подумал я. И кажется, сообразил – за кустами на южной околице, а чтобы добраться до кладбища на пригорке, следовало преодолеть мостки через речку.

Останавливаться было нежелательно. «Террано» месил грязь, следуя к восточной окраине. Остались три участка на южной стороне дороги и три на северной. Шаткие заборы, скошенная трава, крыши, устланные плохо состыкованными кусками шифера. На участке пятого дома у покосившейся теплицы возился пожилой мужчина. Услышав шум, он распрямил спину, проводил нас глазами, пока мы не скрылись за развесистой рябиной. Глаза у него были бесцветные и невыразительные.

На правой стороне у дома под номером шесть сравнительно молодая крестьянка, явно помесь селькупа с русской (или наоборот), развешивала выцветшие коврики на ограде. Первой красавицей на деревне она точно не была. И настроение было не очень – она никак не реагировала на наше появление. Возникла странная мысль, что из этого «транса» ее не вывел бы и грохочущий танк.

В двух следующих домах тоже кто-то жил. Завыла, со скрежетом захлопнулась форточка, и костлявая рука с вздувшимися венами задернула занавески. Что-то юркнуло в кустарник, затряслись ветки – я не успел разглядеть, что это было, животное или человек. Я притормозил, обернулся. В придорожных кустах было тихо, но оттуда за нами явно следили.

Варвара тоже что-то подметила, сделала озадаченное лицо. На двух крайних участках, расположенных напротив, жизнь отсутствовала. Второй дом представлял собой печальное зрелище. Просела крыша, на которой красовалось внушительное гнездо – эту «вертолетную площадку» облюбовали вороны. Участок по стены зарос сорняками. Окна крест-накрест заколочены. Жители уехали – возможно, в город за лучшей жизнью. Или еще куда – о чем совершенно не хотелось думать. С противоположной стороны все было еще хуже. Огород скрылся под охапками листвы. От избы уцелели вертикальные опоры и несколько продольных брусьев двускатной крыши, что смотрелось как-то иррационально. Следов пожарища я не заметил. Очевидно, все разрушилось естественным образом, причем давно – задолго до того дня, когда (согласно легенде) горнорабочий Иван Караваев обнаружил под землей странный мраморный предмет…

За плетнем, преодолеть который смогла бы и ленивая корова, возвышалась свалка, заросшая бурьяном. Главным экспонатом в этой коллекции был проржавевший остов легкового автомобиля, в котором приблизительно угадывались очертания легендарной «Волги ГАЗ-21», производить которую начали еще в 50-е годы.

– Это не деревня, а музей какой-то… – пожаловалась Варвара.

– Сразу видно, что у деревни есть хозяин, – хмыкнул я.

Мы выехали за околицу, добрались до развилки. Две дороги отвратительного состояния разбегались в диаметральных направлениях. Обочины заросли полынью, колея – чертополохом. Слева за спиной остались скалы, к ним тянулась едва заметная тропка. На востоке, за полянами и парой перелесков, начинался лес. Одна дорога поворачивала на юго-восток, пропадала за складками рельефа, другая – на север, по касательной убегая к лесу.

– Интересно, куда ведут эти дороги? – задумалась Варвара. – Та, что справа, возможно, в райцентр Тагарино? Да, точно, – решительно кивнула она. – Именно в райцентр.

Я пожал плечами. Зачем спрашивать, если и так все знаешь?

– Она не может вести в райцентр, потому что дорога фактически не используется, – выразил я компетентное мнение. – Сельские дороги, понятно, не автобан, но не до такой же степени? Здесь машины проезжают раз в неделю, – я закрыл глаза, вспоминая карту, – Малютино, Малеевка… что-то в этом роде. Депрессивная деревня верстах в шести, откуда люди, способные работать, давно разъехались. Пытались свозить туда бомжей из Красноярска, выдавали им землю, предлагали строиться, жить приличной жизнью, завести хозяйство – идея, безусловно, благородная. Только придумали ее дураки. Ничего не вышло, выданное пособие бомжи пропили, устроили пожар, свалили из деревни – да еще и убили там кого-то… А вон та дорога, если не ошибаюсь, ведет в соседний район, – я кивнул влево, – проходит через несколько деревень, где жизнь тоже не бьет ключом. Километрах в тридцати – заброшенная база РВСН, там раньше стояли ракеты, работал полигон, но в начале девяностых объект закрыли. Не знаю, что там сейчас, возможно, уцелела взлетная полоса, пара вертолетных площадок… Ты что-то говорила про секту? – вспомнил я, – где она?

– То, что это секта, исследованиями не установлено, – улыбнулась Варвара, – поэтому будем называть ее политкорректно – общиной староверов. Я в ней, знаешь ли, не гостила, понятия не имею. Где-то там. Не думаю, что у них шлагбаум посреди дороги и круглосуточное дежурство.

Я вышел из машины, осмотрелся. Деревня осталась на западе – поваленные плетни, недозрелые подсолнухи на фоне серых изб. Колыхался бурьян под напором ветра. Пощипывало беспокойство, но серьезная опасность дамокловым мечом пока не висела.

– Повернула рычажок? – Я снова сел в машину, взялся за рычаг трансмиссии. – Можешь что-нибудь сказать о наших перспективах и окружающем мире?

– Перспективами не занимаюсь, – отозвалась Варвара. – Под прицел тех сил, о которых говорил Сергей Борисович, мы пока не попали – иначе я почувствовала бы угрозу. Этих людей здесь нет, они уехали. Но могут вернуться…

– Зачем?

– Я не знаю… Странное что-то в голове. – Варвара беспокойно поморщилась. – Здесь по-прежнему сильная энергетика. Она скорее негативная, чем дружественная… Я заметила – когда ветер дует с севера, то есть от скал и заброшенных раскопок, это воздействие усиливается. Когда ветер дует в обратную сторону, то все нормально… Только не говори, что я вбила себе в голову какую-то чушь и занимаюсь самовнушением. И придержи при себе свои язвительные замечания.

– Не собираюсь над тобой глумиться, – пожал я плечами, – самое время оставить в покое шуточки и подколки. Если «демоны» свалили, самое время этим воспользоваться. Но за нами определенно наблюдали, – вспомнил я, – мы проезжали по дороге, кто-то прыгнул в кусты, пялился на нас…

– Это местный пацаненок, – улыбнулась Варвара, – лет двенадцати, рваные штаны, лохматый, конопатый – похож на Антошку из старого мультика про картошку. Я тоже его заметила. Эх, горе-сыщик, ничего не видишь… Надеюсь, это чудо не беспризорное, имеет родственников. Сейчас он окопался на свалке, за ржавой «Волгой», следит за нами…

Я резко повернулся. Вот еще новости! До свалки было метров двести. Каркас от «Волги» предстал под другим ракурсом, но краше она не стала. Я всматривался, но впустую. Либо Варваре этот мальчик привиделся (ну, бывает, «фантомное тело»), либо в будущем из него мог вырасти толковый спецназовец.

– Там он, – махнула рукой Варвара, – притаился, сам испугался, что мы его вычислили. Может, отполз куда-то. Он безвреден, Никита, пацану просто нечем заняться, а тут незнакомые люди приехали. Садись, поедем договариваться с бабой Настей…

Вблизи эта особа оказалась еще страшнее. Сухая, рослая, прямая, как шпага, с распущенными седыми волосами – когда она подходила к калитке, мне даже не по себе стало. Такую бы особу – да в старый замок, одеть в соответствующую ночную сорочку да свечу в руку – и туристов водить, деньги зарабатывать…

– Вот блин… – пробормотала в затылок Варвара. – Черт оказался еще страшнее, чем его малюют…

– Не волнуйся, – поддакнул я, – нас опознают по зубам…

Местной жительнице было далеко за шестьдесят. Убегать было поздно, она подошла к ограде, уперла костлявые руки в бока и пристально на нас воззрилась. Переговоры в этот час я доверил Варваре.

– Здравствуйте, баба Настя. – Варвара чуть не раскланялась. – Мы из города, в отпуск приехали. Я Варвара, это Никита. Хотим пожить в деревне несколько дней. Можем паспорта показать. Нас Айна из магазина к вам отправила, сказала, что вы очень хорошая женщина и у вас можно снять жилье. Нам хоромы не нужны, так, маленькая комната…

Она замолчала, словно подавилась. Я недоумевал – куда подевались ее чудесные способности располагать к себе людей и подвигать их в нужном направлении? Варвара пребывала в замешательстве, оставалось лишь грешить на энергетику, пронизавшую район. Хозяйка внимательно нас разглядывала, потом опустила глаза, уставилась на купюру в пять тысяч рублей, которая по щучьему велению оказалась у меня в руке и скаталась трубочкой вокруг пальца.

– И вам доброго дня, молодые люди, – скрипучим голосом сказала хозяйка. – А почему смотрите, как на черта? Не нравлюсь я вам?

– Очень нравитесь, баба Настя, – среагировал я. – Вы добрая, мы сразу заметили.

Она засмеялась, и смех, как ни странно, оказался человеческим, и глаза потеплели, и поза стала не такой воинственной. Она открыла калитку.

– Ладно, входите, вруны-отпускники. Только в доме не топтаться, разуваться у порога.

Мы облегченно вздохнули, а когда хозяйка удалилась в дом и мы разувались в сенях, Варвара растерянно прошептала:

– Я ничего не понимаю, Никита, не могу работать… Словно на стену натыкаюсь, пытаюсь пробиться через нее. И ничего, кроме головной боли. Надо сосредоточиться, как-то перестроиться…

Баба Настя оказалась совсем не злой и не страшной. Первое впечатление было обманчивым. Она водила нас по дому, шлепая задниками тапок. Показывала: вот это кухня, это подпол, если вдруг понадобится. Туалет во дворе, там же баня, колодец. Здесь хозяйская спальня, в нее ни ногой под страхом смерти. Будете жить на чердаке – и вам хорошо, чтобы меня не видеть, и мне – чтобы от вас подальше… Чердак бабы Насти оказался, конечно, не номером в пятизвездочном отеле, но вполне пригоден для проживания. Два просторных помещения с наклонными стенами, кровать на полтора места, шкаф и даже мутное зерцало на стене.

– Постельное белье найдете в шкафу, – просветила хозяйка. – Ну, если хорошо поищете. Это вам не городское белье, но ничего, перебьетесь. Порядок тут наведите – ведро и тряпку выдам на кухне. Еду, если есть захотите, сами готовьте, некогда мне тут с вами…

– А вы одна живете? – Я с любопытством озирался. – Такой большой дом, и эта комната раньше была жилая…

– Много будете знать, скоро состаритесь, – фыркала «радушная» хозяйка. – Сын тут жил, но он давно в городе, сбежал из этой дыры, женился, семейством обзавелся. Меня хотел к себе переманить, но как я хозяйство брошу, всю жизнь тут прожила… Супруг мой Николай Григорьевич, царствие ему небесное, иногда тут ночевал, когда я его за пьянку из своей кровати прогоняла. Запойным не был, но изредка позволял. А потом пристрастился к этому чердаку – стал тут все время проводить, спал почти каждую ночь. Хорошо ему тут было, никто не зудел. Оттого и проморгала я, когда у него сердечко прихватило – сидел он тут тихо, думала, уснул, потом давай звать, а он молчок. Поднялась, чтобы хорошенько всыпать, а он уже того… – Глаза хозяйки повлажнели. – Быстро все произошло, как ударило – так уже ни говорить, ни двигаться не мог… Похоронили Николая Григорьевича на нашем сельском кладбище. Да ладно, не нужны мне ваши сочувствия, – отмахнулась хозяйка, – без них переживу, давно это было, уж пятый год пошел… Видели, наверное, фотографии в комнате – здоровый такой, улыбался все время…

– Баба Настя, воет кто-то, – как-то неуверенно заметила Варвара. – Кажется, там, – она показала на западную стену, – сперва подумала, что чудится…

Варваре не чудилось, я тоже это слышал. Словно ветер выл в электрических проводах, создавал звуковые колебания…

– Так это у Черкесовых в двадцатом доме, – объяснила хозяйка. – Сынок Анны Филипповны и Федора Леонтьевича – Ванька Черкесов – коньки отбросил позавчера. С бодуна был тяжкого, на крыльцо под утро вывалился да сунул голову в бочку с водой. Давай вытаскивать, а волосы и зацепились за сварку внутри бочки. Там дырка была, Федор Леонтьевич заваривал, да, видать, не зачистил. Он туда, сюда, бочка полная, перепугался – а башка с перепоя не соображала. Знать, не волоском, а прядью зацепился. Дергал – не помогло, да так и захлебнулся… Это им потом участковый рассказывал, когда осматривал это дело… Анна Филипповна в седьмом часу утра из избы вышла, а тут такое – сынишка ее, алкоголик непутевый, к бочке прилип, голова там, вокруг вода разлитая, еще не высохла… Так она сознание потеряла, любила ведь своего пропойцу. Хорошо, соседка увидела, подняла тревогу… Сегодня хоронят, бабок-плакальщиц отец с матерью позвали, вот они и стараются… Да ладно, не обращайте внимания, – махнула рукой хозяйка, – Ваньку жалко, но сволочью он был отменной. Жена давно от него сбежала, не работал нигде, пил по-черному с дружками, на мать орал, на отца руку поднимал, а тот терпел, любил своего оболтуса. Вот и получается, из-за халтуры батьки отпрыск Богу душу и отдал. Глупая смерть, но Боженька ведь все видит. Ладно, живите тут…

Скрипели ступени под ногами уходящей женщины. Я поежился – представил себя в этой бочке. Тупее смерти и не придумаешь. Впрочем, всякое случается. Недавно читал, как англичанин «удачно» сходил в кино. Вертел телефон во время сеанса и уронил между раскладными креслами. Потянулся за ним – а одно из кресел автоматически сложилось и треснуло по голове. Мужик застрял, задергался, паника охватила – да только усугубил ситуацию. Остальные зрители пока поняли, в чем дело – с ним уже сердечный приступ случился, и умер прямо тут же, во время сеанса любимого фильма. Как такое можно предугадать?

– Какая прямолинейная женщина эта баба Настя, – бормотала Варвара, опустошая сумку на кровать. – А ведь о покойниках либо хорошо, либо ничего…

– Ну, не знаю, – возразил я, – кажется, Вольтер высказывал противоположное мнение: к живым следует относиться крайне доброжелательно, а о мертвых нужно говорить только правду.

– Какие мы начитанные, – похвалила Варвара. – Вольтер много чего наплел, не нужно делать из него икону. Еще он был безбожник, мизантроп и убежденный антисемит, так что лучше в следующий раз процитируй кого-нибудь другого. Ладно, займись чем-нибудь, – отмахнулась Варвара. – А я займусь собой, раз выдалась минутка. И не подглядывай, когда я буду раздеваться догола…

Я позвонил по спутниковому телефону. Сергей Борисович был занят перестановками в музее, но нашел минуту, чтобы выслушать своего командированного.

– Я начал тревожиться, Никита Андреевич, – укорил он. – Вы долго не сообщали о себе. Хорошо, что с вами все в порядке. Передавайте привет Варваре Ильиничне, надеюсь, она рядом с вами? Способности вернутся, пусть не расстраивается. Я нисколько не удивлен, что это место помечено сильной энергетикой. Так и должно быть. Пройдет еще немало десятилетий, прежде чем улягутся страсти, вспыхнувшие в конце шестидесятых… Поработайте с очевидцами, может, поймете, что произошло позавчера вечером. Не находили ли… мертвых людей? Будьте осторожны и постоянно докладывайте. Не забывайте тревожную кнопку на телефоне, который вы сейчас держите в руке. Да, это не мгновенный вызов ангела-хранителя, но мы хотя бы будем знать, где вас искать.

– Информация к размышлению, Сергей Борисович, – сказал я. – Даже не знаю, почему об этом подумал… Бывшая база РВСН к востоку или северо-востоку от деревни. Сведений о ней практически нет, объект считался закрытым. Что там сейчас? Не наблюдалась ли в последнее время активность на объекте? Способен ли объект принимать самолеты и «вертушки»? Возможно, это не имеет отношения к нашему делу, но… – Я заколебался.

– Это называется интуицией, Никита Андреевич, – подсказал Якушин. – Вы правы, если саркофаг похитили, то каким образом его доставили в нужную им точку пространства? Не месить же грязь шестьсот верст на автотранспорте… Оставьте эти мысли, очень вас прошу. Не стоит переходить дорогу опасным людям, от которых не защитят никакие правоохранительные органы. Возможно, мы совершили ошибку, вторгнувшись в сферу, где нам не рады, не будем ее усугублять. Ваша задача – выяснить, что случилось с нашими людьми. И ради бога, будьте предельно осторожны…

Варвара голышом по чердаку пока не дефилировала. Ворчала под нос, что взяла очень мало вещей, ей не в чем ходить, и все помещается на одной полке! Моим пожеланием насчет «чем хуже, тем лучше» она руководствоваться, похоже, не собиралась – просто приняла к сведению.

Чердак оказался просторным, в нем было три окна. Одно – большое – выходило на дорогу. С обратной стороны – поменьше, смотрело в сад. Третье – классическое слуховое, пристроенное к скату крыши – располагалось у восточной стены, и чтобы заглянуть в него, нужно было подняться на пару ступеней, протиснуться в узкое пространство и привстать на цыпочки.

Пока Варвара занималась собой, ворча, что дезинфицирующие салфетки, изготовленные по заказу новосибирского Похоронного дома, уже не спасают; вечером нужно обязательно сходить в баню, я исследовал все оконные проемы.

Вид на огород интересовал меня в меньшей степени, но к наружной стене в этом месте была приколочена деревянная лестница (что-то вроде пожарного выхода), это я взял на заметку. Огород у бабы Насти был сравнительно ухоженный, она выращивала огурцы, кабачки, помидоры. На задворках участка теснились хозяйственные постройки.

За плетнем на юге местность понижалась. Виднелась речка за ивняком. На дальнем берегу ландшафт устремлялся вверх, за кустами и перелесками пряталось кладбище.

Я перебрался к окну, выходящему на дорогу. Улица была пустынна. Участок напротив тоже был заброшен. Бурьян поднялся выше ограды. Дом почти не просматривался – только часть крыльца. Ступени провалились, сквозь доски прорастал репейник. Я встал на цыпочки, сплющил нос о стекло. Палисадник бабы Насти открывался лишь частично. «Террано» пришлось оставить на улице у дикой акации – въезд автотранспорта на территорию был технически невозможен ввиду отсутствия ворот.

Прихватив колченогую лавочку, приставленную к стене, я направился к третьему окну, вскарабкался на нее, рискуя упасть и сломать шею. Почему я оттягивал этот момент? В горле стало сухо, как в пересохшем арыке. Весь участок Василия Злобина предстал перед глазами. Море травы, отдельные голые участки – Василий как-то избирательно прореживал свои дебри. На участке росли две сосны, рябина с калиной, имелась старенькая теплица, собранная из обветшалых оконных переплетов. Крыльцо располагалось с западной стороны. За крыльцом – застекленная веранда. Входная дверь, похоже, не была закрыта, выступала из проема. На перилах валялась скомканная штормовка. Сохли тельняшка с рыболовным садком – вернее, уже не сохли, а просто висели, давно высохшие. Никаких признаков жизни.

Я сканировал глазами придомовую территорию, пытался выявить что-нибудь характерное. Что я хотел обнаружить? Следы потасовки с участием вооруженных сотрудников «Сибирского Бастиона»?

– Эй, ты что-то видишь? – донесся голос. – Все в порядке?

– Не знаю. – Я спрыгнул на пол. – Во всяком случае, трупов не видно.

– Послушай, ты можешь обратить на меня внимание? – рассердилась Варвара, – меня не так уж много в этом мире. Я могу в таком виде выйти в го… тьфу, в деревню?

– В деревню ты можешь выйти в любом виде, – буркнул я и озадаченно замолчал. Варвара прихорошилась. В мягких мешковатых штанах песочного цвета, в облегающей камуфлированной тенниске и бейсболке задом наперед Варвара смотрелась очень вызывающе и неприлично. Она забеспокоилась, обнаружив что-то опасное в моих глазах.

– Все нормально? – Она заморгала и зачем-то добавила: – Это унисекс.

– Да, конечно, – кивнул я. – Это такой унисекс, что хочется бросить тебя на кровать и что-нибудь с тобой сделать. Как ты на это смотришь?

– Может, вечером? – Она задумалась, в глазах заблестело что-то лукавое (да и вся она была от лукавого!). – Мы немытые, вот сходим в баню…

– Хорошо, давай вечером, – согласился я, стараясь не думать, куда нас вечером забросит судьба. – Пойдем на прогулку. Только накинь сверху что-нибудь убогое, а то смотреть невозможно…

Разговорить хозяйку практически не удалось. Она возилась на кухне, мыла шкафы, косилась на нас без всякого почтения. Способности Варвары «временно отключились», я видел, как она напрягается, капельки пота блестят на лбу.

– А вы точно в отпуск приехали? – Она пытливо всматривалась в наши лица, и голос скрипел как вилка по тарелке.

– Точно, тетя Настя, – уверил я, – точнее некуда. Но мы работаем в одной исследовательской организации и слышали, что с вашей деревней связано много интересных поверий. Мы готовим материал, и было бы крайне любопытно узнать мнение живущих здесь людей.

– А про позавчера зачем спрашиваете? Это такие у вас исследования?

– Да, мы совмещаем в своих исследованиях современность и давнюю старину. Не замечали позавчера ничего необычного? Например, у вашего соседа?

– У Васьки, что ли, Злобина? – Хозяйка поморщилась. – Да он тут, считай, новенький, внук Федора Тимофеевича, из города недавно приехал, дед ему дом по завещанию оставил… Парень как парень, – она пожала плечами, – вроде и улыбается, а нелюдимый какой-то. В город уехал несколько дней назад. Так и крикнул мне через забор: дескать, в город еду на пару дней, баба Настя. А в какой город, зачем едет – не докладывал. С тех пор не видела его… Рано спать ложусь, откуда мне знать? Хотя не… – женщина задумалась, – позавчера, кажется… Уже спала, машина по дороге проехала. А куда проехала, где встала, не знаю. Может, и у Васьки, бог его ведает. Проснулась и сразу уснула. У нас тут не часто машины ездят – за развилкой податься некуда, а у народа в первых домах нет никакого транспорта…

– Воздух у вас необычный, не замечали?

– Да всякое говорят, особенно приезжие, – отмахнулась хозяйка. – Мы другого и не знаем, сколько лет тут живем. Сынок, когда уехал в город, звонил и писал – мол, в городе легче дышится, чем у нас в Ржавниках. Вроде наоборот должно, в городе машины всякие, заводы, совсем экологию испортили… А ему вон как – легче, видите ли, в городе дышится… Я не знаю, – хозяйка пожала плечами, – может, и так.

– Вы крепко спите? – спросил я.

– Да не жалуюсь…

Язык чесался спросить, что она помнит о событиях 60-х годов, но я удержался. Что она помнит? Девчонкой была. Что все помнят, то и она! Только лишние подозрения вызывать. Прав Сергей Борисович – забыть про те события, пропавших людей надо вытаскивать…

И тем не менее спустя энное время мы обнаружили себя на тропе, ведущей к заброшенным раскопкам. Дорога через кустарники змеилась к скалам. Проезд когда-то был – не мог всесильный КГБ оставить без дорог места «археологических изысканий». Но за десятилетия дорога ушла под землю, на ее месте выросла не только трава – ершились кустарники, вонзались корнями в грунт молодые деревца.

Я обернулся. За нами опять тащился чумазый растрепанный малолетка! Рваные штаны сменили залатанные шорты, на ногах – мужские устрашающие ботинки. К подобной обуви еще в седую старину прилип народный ярлычок «Прощай, молодость». Он моргнул, ахнул, встретившись со мной глазами. Я свистнул, сунув два пальца в рот. Пацан сорвался с тропы, покатился в кустарник – реакция отменная.

– Из-за тебя он все кости переломает, – упрекнула Варвара.

– Следить за людьми – нехорошо.

Она кивнула.

– Заметил частный сыщик… М-да. Надеюсь, он не притянет к нам неприятности, просто ищет приключения на свою задницу. В местную школу, наверное, ходит…

Мне было безразлично, какое заведение посещает этот мелкий шкет. Хоть Пажеский корпус Его императорского величества. С этой минуты пацан пропал – видимо, решил не злить. Мы стояли на краю участка, со всех сторон окруженного скалами. Под глыбами камня чернели провалы – из них обильно произрастал бурьян. Возвышались холмы – осторожно приблизившись, мы обнаружили, что это отвалы, сюда ссыпали глину с землей из ковшей экскаваторов. За десятилетия глина спрессовалась, обросла зелеными шапками, отвалы превратились в полноценные холмы. К скалам лепились остатки деревянных конструкций, они разваливались, ветшали. Сохранилась бетонная ротонда, врытая в землю. Охранная вышка давно надломилась и рухнула, ветра нанесли на нее глину, семена крапивы, которая обильно плодилась и зеленела. Валялся ржавый металлолом – куски труб, стального профиля. Распался на части съеденный коррозией рольганг, какие-то тележки. В глинистой почве чернели расщелины. Разбегались тонкие «паутинки», словно трещины на лобовом стекле автомобиля. Входить на территорию не было смысла. Каждый шаг по этой земле сопрягался с риском провалиться в подземную шахту. Варвара ногой счистила грязь с искореженного жестяного листа, валяющегося в груде мусора. Буквы практически стерлись: «Стой, запретная зона!»

– Пошли отсюда. – Варвара передернула плечами. – Тут как-то неуютно, согласись?

Я согласился. Если мне самому крайне неуютно, то каково ей с ее-то тонкой душевной организацией?

– Давай до кладбища прогуляемся, – предложила Варвара. – Потом вернемся в дом. Не будем без нужды мозолить глаза.

– Тебе нельзя на кладбище, – напомнил я. – Я помню твою реакцию…

– Кладбище кладбищу рознь, – наставительно сказала Варвара. – Тот погост был перегружен черной энергетикой – тому есть масса причин: люди, умершие насильственной смертью, наркоманы, преступники, дети, люди, не доделавшие земные дела и терпящие страдания после смерти… Давай пройдемся, Никита. Если что-то не в порядке, я сразу пойму.

Глава пятая

На деревенском кладбище царили мир и покой. Ветер утробно гудел в кронах берез. Погост был опрятный, большинство захоронений – ухоженные. Сорняки топорщились только вдоль тропинок, в остальных местах их старательно выкашивали. В старую, западную часть кладбища мы не пошли – там было глухо и заброшено. Людей хоронили здесь – на восточной опушке.

Варвара бродила среди могил, всматривалась в изображения на надгробных плитах, читала даты рождения и смерти. Я сидел на пригорке, курил, наблюдал за местностью. Алкоголика Ваньку из двадцатого дома уже похоронили – церемония проходила южнее, на склоне к реке. Отрыдали плакальщицы, небритые мужики зарыли домовину. Священника не было. Участники похорон по одному покидали компанию, спускались по дорожке к мостику. Двое мужчин оперативно опустошили бутылку водки, закусили конфетками, неумело перекрестились и тоже засобирались. Очевидно, дружки усопшего. У могилы на коленях сидела разбитая горем женщина в черном платке. Она пустыми глазами смотрела на свежий холмик. Мужчина с седыми волосами склонился к ней, что-то сказал, взял за локоть. Женщина зарыдала, повалилась грудью на могилу. На помощь пришли две женщины. Безутешную мать подняли, повели в деревню. У нее подкашивались ноги. Несколько раз она порывалась вернуться, но ее не пустили. Процессия растянулась по мостику, втягивалась в деревню. На кладбище, кроме нас, никого не осталось. Я вдавил окурок в сырой бугорок.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Как ни странно, неплохо, – отозвалась Варвара. – Клин клином вышибают. Всякое случалось в этой деревне, и этот случай подтверждает, – она кивнула подбородком на мостик, – но в основном здесь люди жили обычной размеренной жизнью и так же умирали. Без гнева, ярости, каких-либо «незавершенок». Никто не бесится, не пытается пробраться в наш мир. Я, кажется, возвращаюсь к жизни, – улыбнулась Варвара. – Голова работает, снова вижу вещи на тонком плане. Этим людям нечего мне сказать, не на что пожаловаться, у них все хорошо, поскольку в подавляющей массе они умерли своей смертью, в глубокой старости и сильных болей перед кончиной не испытывали. Только вот с этим мужчиной не совсем ладно… – Она остановилась перед могилой, которую венчала стела с выцветшей пятиконечной звездой, закрыла глаза, замерла и немного побледнела. – Спокойный хороший парень, умер в девяносто третьем, похоронен дальними родственниками, поскольку родители к тому времени уже скончались… Воевал в Афганистане и незадолго до вывода войск участвовал в своем последнем бою. Они охраняли колонну грузовых машин, идущую к границе, когда подверглись минометному обстрелу… – Варвара явственно скрипнула зубами, я приготовился реагировать. Но она расслабилась – отпустило. – Многие погибли, его ранило, потом осколок извлекали из брюшной полости. Комиссовали, вернулся в родную деревню, работал на стройках в Кундусе, даже женился, впрочем, ненадолго. Потом осложнения начались после ранения… В общем, все закончилось плачевно, но в своей смерти он никого не винит, даже советское правительство, отправившее его на войну… Кто-то приходил на эту могилу не так давно, – Варвара открыла глаза, – водку пил, стакан оставил.

Я вздохнул, достал очередную сигарету. Как-то странно, но на этом кладбище было спокойнее, чем в самой деревне, среди живых. И компания здесь, похоже, подобралась приличная. И какое счастье, что в силу своей «необразованности» я не умею общаться с душами умерших!

– А вот здесь захоронена семья Злобиных, – снова послышался голос Варвары, – Федор Тимофеевич и Анна Степановна. Похоже, дед Василия после смерти жены зарезервировал себе местечко рядом с ней, облегчил, так сказать, работу Василию.

Я подошел, стыдливо пряча за спину тлеющую сигарету. Два скромных могильных холмика, невысокая стальная оградка. Одна могила сравнительно свежая, другой уже много лет. Все опрятно, лаконично, даже траву вокруг захоронения подрезали неделю назад. Федор Тимофеевич – 1931 года рождения, супруга – младше на год. Простые русские лица, никаких вычурных эпитафий. Я невольно исполнялся симпатии к этим людям – всю жизнь тащили свой воз в глубинке, жили как могли, сына вырастили (возможно, непутевого, но неплохого и совестливого), перед смертью никого не мучили и даже наследство какое-никакое оставили.

– Ну, и чем тебе не нравятся подобные захоронения? – пожал я плечами. – Спокойно спят, никого не трогают, земли здесь вдоволь.

– Ну да, скоро это кладбище будет больше, чем сама деревня, – вышла из оцепенения Варвара. – Ты прав, здесь места всем хватит. Цивилизация сюда никогда не доберется…

– Я читал, что в Индонезии для покойного строят во дворе целое сооружение. Потом сжигают вместе с этим «домом». Они считают, что прах надо обязательно развеять над водой. Тогда душа проходит через две стихии – огонь и воду – и с гарантией освобождается от телесных оков.

– Правильно, – кивнула Варвара. – Они считают, и не без оснований, что жизнь – это сон, иллюзия, а после смерти наступает настоящее пробуждение.

– Не хотел бы я таким проснуться, – пробормотал я. – А как же чашка кофе, первая утренняя затяжка? Что там делать?

– Лично я обхожусь без всяких затяжек, – отрезала Варвара. – Ни первой, ни последующих. И кофе пью нечасто, а будучи продвинутой женщиной предпочитаю зеленый жасминовый чай, который ценят на Востоке. И не поверишь, так живут очень многие. Увы, в той же самой Индонезии это не самый распространенный ритуал. Люди бедные, предпочитают хоронить своих родственников в земле. Смерть, как правило, нежданная, денег нет. Похоронить человека по всем правилам могут не все. Поэтому используют временные гробы, чтобы хранить усопшего дома. Если нет гроба, заворачивают в материю – и тоже держат рядом с живыми. Когда накопят необходимую сумму – а на это могут уйти месяцы, – проводят окончательное погребение. При этом останки на кладбище переносят не в гробу, а несут под руки в вертикальном положении… Не делай вид, что тебя сейчас вырвет, – предостерегла Варвара, – у людей так принято, обычаи идут из глубины веков. То, что дико для нас, – для них норма.

На Бали еще хлеще. Покойника моют, кладут на стол и вокруг расставляют яства, которые ты должен есть. Путь к хижине мертвеца освещают погребальные фонари. После трапезы мертвеца закапывают в братскую могилу. Когда там наберется достаточное количество останков, всё выкапывают и сжигают на живописном погосте. Потом начинается праздничный банкет в честь дня всех кремированных. Заметь, в большинстве культур за самого покойника никто не переживает, его участь не оплакивается. Ему хорошо, он перешел на следующий уровень и наконец избавился от тисков ненавистного тела. Переживают за себя – ведь никогда уже не увидят его в этом мире…

– Цитата, – ухмыльнулся я, – Альберт Эйнштейн: «В конце концов, умереть тоже неплохо».

– Эйнштейн прикалывался, – улыбнулась Варвара, – не думаю, что он до тонкостей представлял глубину процесса. Ладно, – она вздохнула, посмотрела на часы, – день к вечеру, надо возвращаться. Надеюсь, к нашим «приезжим» лицам в деревне начинают привыкать. У тебя есть план?

– Как стемнеет, пойдем к Василию. До темноты не стоит – спалят. За домом могут следить. А еще этот мутный пацан… которого мы что-то давно не видели, – я завертел головой, – может, он что-то заподозрил?

– Ты серьезно? – засмеялась Варвара. – Мужчина с женщиной городского вида приезжают на джипе в самую задницу мира. В деревню, где что-то происходило: во-первых, позавчера, во-вторых, в шестьдесят девятом году… Ты прав, к Василию мы сходим. А еще поговорим с местными жителями и с этим самым пацаном, который действительно что-то давненько не мозолил глаза… – Варвара вместе со мной завертела головой.

«Надеюсь, в доме Василия нас не поджидают четыре разлагающихся трупа? – содрогнувшись, подумал я. – Или пять, если не забывать про самого Василия?»

К наступлению сумерек становилось не по себе. Баба Настя возилась в огороде, а я сидел как на иголках, заставляя себя успокоиться. Мы бездарно тянули время. Тут уж не до секса, даже с желанной девушкой! Варвара качала головой, глядя на мои мытарства. Потом забрала полотенце, чистую одежду и ушла в баню, оставив меня наедине со смешанными чувствами. Составить ей компанию ввиду наличия на пути бабы Насти с ее моральными пережитками я не решился, терпеливо ждал. Бледные сумерки окутывали деревню, ветер дул по улице, гоняя мусор, когда заскрипела лестница на чердак, возникла вымытая Варвара – румяная, вся какая-то растопыренная.

– На посту без происшествий? – ехидно вопросила она. – Давай ружье, я заступаю на пост, а ты дуй в баню. Там хорошо, вода горячая, чупакабры не бегают. Вернешься – чем-нибудь займемся, пока не настала ночь…

Я уже почти нашел свою гармонию с окружающим миром, и ее предложение только порадовало. Но тут произошло событие, заставившее забыть, что в мире осталось что-то приятное. Послышался шум двигателя, он нарастал – по деревне в восточном направлении ехала машина.

Варвара застыла со скомканным полотенцем в руке, открыла рот. Мы за весь день не видели ни одной движущейся машины, кроме своей! Я подлетел к окну, прижался носом к стеклу.

По дороге проехал серый внедорожник «Судзуки» средних габаритов, среднего возраста, с внушительным дорожным просветом. Номера смазались, но регион вроде 70-й – Томская область. Что-то щелкнуло под черепной коробкой.

Машина медленно протащилась мимо палисадника, а я уже оторвался от окна, бросился в соседнюю комнату, вскарабкался на скамейку к слуховому окну. Оно выходило на участок Василия, но просматривалась и дорога, если хорошенько прилипнуть к стеклу.

Внедорожник остановился у калитки Василия! Что за новости? Лоб мгновенно взмок. Как ни крути, а это не могло быть случайностью. Варвара уже пыхтела, громоздясь на шаткую лавочку рядом со мной. Оступилась, схватилась за меня, мы чуть не рухнули! Переругиваясь, кое-как нашли удобную позицию, замерли.

«Судзуки» определенно прибыл по адресу. Вышли трое мужчин. Их контуры колебались за кустами. Один остался у автомобиля, двое направились к калитке. Они недолго скрывались за кустами, вскоре обрисовались во всей красе. Шли по дорожке к крыльцу, уверенно шли, не крались, как воры. У этих типов наверняка имелись санкционирующие их действия документы. Но они не были похожи на полицейских. Обоим лет по тридцать пять, осанистые, без лишних жировых отложений, а в остальном ничем не примечательные. Одеты так, что через час и не вспомнишь, что на них было. В походках чувствовалась взведенная пружина, лица напряжены.

– Варвара, давай чуть ниже… – прошептал я. – Как поднимут головы, сразу приседаем…

– Никита, кто это? – Варвара понизила голос, словно эти люди могли ее услышать.

– Это ты мне скажи…

– Почему я? – возмутилась она. – Кто из нас сыщик?

– Ладно, помолчи, они могут быть кем угодно.

«Засекли ли они нашу машину у дома бабы Насти?» – колотилась в черепе паническая мысль. «Террано» в глаза не бросается, стоит за акацией, к тому же на улице темнеет. Да мало ли кому он может принадлежать! Может, к бабе Насте родня из города приехала? Но будет крайне неприятно, если они решат эту версию проверить…

Один из субъектов что-то бросил другому, тот направился дальше, в сад. Первый поднялся на крыльцо, потянул дверь. Она приоткрылась. Он посмотрел по сторонам. Потом повернулся, окинул колючим взглядом восточный скат крыши бабы Насти, слуховое окно в средней части ската…

Мы присели, как по команде. Он не мог нас увидеть боковым зрением, но если бы начал всматриваться… На всякий случай я придержал ладонью непредсказуемую головку Варвары, чтобы не воспарила раньше времени. Медленно досчитал до десяти. А когда опять высунулся, обнаружил только мелькнувшую пятку незнакомца и хлопнувшую дверь. Он был уже в доме.

Второй шел по дорожке между грядками, вертел головой как сыч. Этот парень был явно не из социальных низов. МГИМО он, впрочем, тоже не кончал, но высшее образование по физиономии угадывалось. Он сдвинул крышку с бочки, заглянул в нее, затем в соседнюю. Сунулся в парник. Повертелся на 360 градусов, повернул к сараям на краю участка.

Брякнул крючок калитки, из-за рябины показался третий. Он крадучись переступал с пятки на носок. Тоже ничего запоминающегося – клон первых двоих. Откуда набирают подобную публику? Тоже глянул по сторонам, поднялся на крыльцо и исчез в доме.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила Варвара.

– Абсолютно ничего, – признался я. – У этих парней такой вид, словно они что-то потеряли и удивлены не меньше нашего. Создается впечатление, что они на этом участке не впервые – и в бочки, и в теплицу уже заглядывали…

– И что мы будем делать?

– Вести пассивную жизнь, Варвара, – усмехнулся я.

– Что это значит?

– Стоим и наблюдаем. Всё, помолчи.

Странная мысль образовалась: с появлением этой публики как-то уменьшается вероятность обнаружения в доме пяти разлагающихся трупов. Я не мог пока связать эти факторы, но был уверен, что они легко связываются. Появлялась надежда, что Зелинская, люди из ЧОП и примкнувший к ним Василий еще живы. По крайней мере, кто-то из них…

Мы продолжали наблюдение. Постепенно темнело. Никто из деревенских не проявлял интереса, что за машина и почему эти люди хозяйничают на чужом участке. Это было странно. В сельской местности народ ведет себя иначе. Баба Настя тоже помалкивала. Впрочем, со своей позиции она могла и не видеть этих парней – участок Злобиных закрывала густая вишня. Пусть и дальше не видит!

Возвращался субъект со стороны сортира. Вышли двое из дома. Компания воссоединилась. Руки их были пустые – значит целью визита не являлось хищение чужой собственности. Они обменялись парой слов, после чего гуськом направились к выходу. Двое сели в машину, третий прохаживался у капота и куда-то звонил. Сотовая связь в глухомани отсутствовала, стоило предположить, что группа также использует спутниковую связь.

Субъект закончил переговоры, забрался в машину. «Судзуки» развернулся напротив дома, покатил в обратную сторону.

Я спрыгнул с лавочки, бросился к окну, выходящему на улицу. Внедорожник бодро проехал мимо. Не заметили «Террано»! Затихал шум. Я дождался, пока он окончательно стихнет, облегченно вздохнул и рухнул на кровать. Появилась Варвара, легла рядом. Я машинально гладил ее по ноге.

– Эти люди не похожи на староверов? – на всякий случай спросил я.

– Непохожи, – согласилась Варвара. – Это точно не староверы. При чем здесь вообще староверы? Как насчет «контролеров», о которых предупреждал Сергей Борисович?

– Да, я склонен согласиться, – неохотно признался я. – Пусть не совсем в том качестве, о котором он говорил… Но это люди из компании, собиравшейся перехватить у Василия саркофаг, прежде чем он достанется другим. Ладно, я готов допустить некую секретную организацию, клан, орден «Девятого Легиона», таинственный капитул, определяющий судьбы мира, – что угодно, как скажешь. Да, они владеют информацией, мобильны, располагают людьми. Но ведь эти люди формально где-то пристроены? Они же не мертвые души? Система учета и контроля в нашей стране небезупречна, но она есть или как?

– Сотрудники полиции тебя не устраивают?

– Нет, эти люди не полицейские. По внешности, по манере себя вести – сотрудники спецслужбы, но хотелось бы мне посетить отдел кадров этой организации…

– Не морочь нам голову, – простонала Варвара. – У этой публики надежное прикрытие. Формально они могут работать где угодно – например, служба безопасности крупного банка или что-то в этом роде. Они могут быть связаны с МЧС, Министерством обороны – да хоть с Русской Православной Церковью… Разве в этом дело?

– Хорошо. Повторяю, я готов допустить все, что скажешь. Мы изначально грешили на эту лавочку. Вася засветился, его срисовали, сели на хвост, в итоге подловили в тот момент, когда Зелинская и три здоровых мужика выносили артефакт на улицу. Как это провернули технически, опустим, не то голову сломаем. Артефакт забрали, увезли, судьба людей – в тумане. Теперь же, не прошло и двух суток, эти люди возвращаются и начинают искать вчерашний день. Вопрос: почему?

– Я не знаю, – немного подумав, дала Варвара исчерпывающий ответ. Еще немного подумала и рассердилась: – Знаешь, что, дорогой, давай по запуткам, связанным с нашим миром, ответственным будешь ты, договорились?

– Давай, – согласился я. – А ты отвечаешь за лучший из миров. Кстати, эти слова я тебе припомню, когда будешь вмешиваться в мою работу. Пока мне видятся два варианта. Парни, которых мы лицезрели, представляют другую партию – но этот вариант надуманный и явно противоречит принципу «бритвы Оккама», гласящему, что не стоит плодить сущности. Второй вариант выглядит реалистичнее: эта троица представляет ту же партию, но не они позавчера забрали артефакт. А те, кто это сделали, саркофаг до места назначения не довезли. Возможно, пропали – так же как люди, командированные Якушиным.

– Почему? – лучшего вопроса Варвара, конечно, задать не могла.

– По кочану, – огрызнулся я. – Мы должны попасть в дом Злобиных и все выяснить.

– Но парни, которых мы видели, уже попали в дом, – напомнила Варвара, – и ничего не выяснили. Думаешь, у нас получится?

– А кто тебе сказал, что ты пойдешь? – съязвил я. – Это очень опасно, будешь ждать здесь.

Спорить с Варварой было так же глупо, как с котом бабы Насти, который всегда оказывался под лестницей, когда мы с нее спускались. В темноте это было эффектно. Варвара несколько раз хваталась за сердце, когда эта рыжая сволочь с воплем вылетала из-под ног.

Я прекрасно понимал, что она не успокоится и нам придется идти вдвоем. Хозяйка возилась в подвале, я тактично осведомился, не видела ли она посторонних? Незнакомая машина проехала по селу, люди какие-то ходили… Баба Настя вылезла из подвала и резонно ответила: вы, молодые люди, тоже прибыли на незнакомой машине и ходите тут по селу. Ей нет никакого дела до незнакомцев, она уже полчаса сидит в подвале, где обвалились полки, и при помощи грубой женской силы пытается прибить их обратно. Плохо в доме без мужика. Я клятвенно заверил, что все сделаю, но не сейчас – ведь полки не горят, могут подождать до утра?

Я прошел по темноте до четвертого дома, постоял под сенью акации. На краю деревни было тихо. К ночи стих ветер, разбегались облака. Объявилась луна, мазнула деревню желтоватым светом и снова спряталась за тучу. К одиннадцати вечера деревня засыпала, сельские жители, за неимением нормальных развлечений, рано ложатся спать.

Я прогулялся в другую сторону, дошел до 20-го дома. Там уже улеглись похоронные страсти, только за забором во дворе всхлипывала женщина, доносились глухие голоса.

Я поспешил удалиться и за полчаса до полуночи вернулся в дом бабы Насти. Хозяйка уже похрапывала в спальне, это не могло не радовать. Я взлетел наверх. Варвара сидела на кровати в полном «боевом» облачении, глаза мерцали в полумраке. Она уже взяла с меня слово, что один я в «клоаку» не сунусь, поэтому спокойно ждала. Я понятия не имел, что собирался найти у Василия, но идея обыскать его дом отдавала навязчивостью.

Мы выбирались через окно, выходящее в огород, спускались по прибитой лестнице, хотя ничто не мешало выйти через дверь (где лежат ключи, я уже знал). Как назло, вылезла луна, словно насмехалась над нами! Участки разделяла ограда из штакетин, препятствие несерьезное – несколько сломанных планок прикрывал лист жести, отодвинуть который труда не составило.

У Василия царили тишь да гладь. На участке, примыкающем с востока, тоже было тихо. Осмотр мы начали с подсобных строений в южной части домовладения. В сараях было прибрано. Баня имела рабочий вид. Мы перебрались к дощатому гаражу, ворота которого не запирались, с изумлением обнаружив внутри развалившийся «ГАЗ» – древний советский внедорожник, на смену которому позднее пришли более продвинутые «УАЗы». Машине было лет 60, смотрелась она ужасно, но деду Василию, очевидно, была дорога как память.

Я оставил Варвару у веранды за бочкой, обогнул дом. На задах до соседской ограды было метра полтора пустого пространства. Что-то хрустнуло под ногой. Я сел на корточки, включил фонарик в телефоне. Окно над головой было выбито, рама болталась, не смыкаясь с соседней. На земле отпечатались следы нескольких человек. То ли дрались, то ли хоровод водили. Кто-то выпрыгнул из окна, чтобы спастись бегством. Его поймали, утихомирили. Удалось ли ему вырваться повторно, точно неизвестно, но, очевидно, нет. Бились и о соседнюю ограду – выдрали пару штакетин, расквасили кому-то нос – брызги крови на ограде. Все происходило явно не сегодня.

Я вскарабкался на высокий фундамент, приоткрыл раму. Заскрипел старый переплет, выпал осколок стекла. Осторожно, чтобы не порезаться, я перебрался через карниз с подоконником, слез на пол.

Здесь была небольшая спальня – старая кровать советского «барокко», древний шкаф. Ветхая ковровая дорожка валялась комком – на ней тоже устраивали гонки. Под ногами поскрипывало битое стекло.

Я на цыпочках добрался до проема. Дверь была открыта. Я выскользнул в широкую комнату. Большого обыска здесь не устраивали, но по шкафам и комодам прошлись. За пару минут я обследовал все комнаты первого этажа, поднялся на второй и там провел беглый осмотр. Жил Федор Тимофеевич небогато, деньгами не сорил, но чистоту с порядком любил. И Василий, вступив в права наследования, не успел здесь сильно насвинячить. Старики любили читать – всю стену занимал закрытый книжный шкаф. В доме не было посторонних – о чем я, собственно, догадывался.

Я выскользнул на кухню, оттуда на закрытую веранду, приоткрыл входную дверь. Что-то дернулось в районе бочки, застыло с растопыренными конечностями.

– Ну, и что мы тут рябинкой прикинулись? – зашипел я. – Милости просим, Варвара Ильинична, все готово к вашему визиту.

Она дрожала – что-то чувствовала, и я опять благодарил судьбу, что подобные вещи недоступны моей «толстокожей» натуре. Крышка подпола располагалась посреди кухни, я ее давно подметил. Крышку прикрывал половик, но сейчас он, скомканный, валялся под печкой.

Крышка откинулась почти без скрежета – петли смазаны. Дрожащий электрический свет озарил земляной колодец, расширяющийся книзу, приставную лестницу, сбоку – примитивную лебедку из каната, двух колес с желобами и маленькой платформы, сколоченной из бруса. На дне хватало места, чтобы разместились несколько человек. Мы спускались по одному, проверяя на прочность перекладины лестницы.

Я спрыгнул, придержал Варвару. Мы сидели на корточках, светя фонарями. Здесь было на удивление убрано. Тот самый «легендарный» стеллаж, о котором писал в письме Федор Тимофеевич, сдвинули в сторону, заплесневелые банки составили вдоль стены. Нишу раскапывали, землю аккуратно складывали в кучу. В подполе пахло гнилью. На пятачке в четыре квадратных метра все было перетоптано. Понятно без слов. Вся компания сюда спустилась, осмотрела саркофаг, прошедший «предпродажную подготовку», отсюда Зелинская дозвонилась до Якушина. Потом при помощи простейшей тали саркофаг подняли на поверхность…

Варвара сидела на корточках, положив руку на земляной пол, закрыла глаза, не шевелилась. Что-то возвращалось в нее, понемногу, частями… Она открыла глаза, сглотнула.

– Саркофаг был герметично закрыт, – прошептала она. – Эти ребята молодцы, что не стали открывать, и Василий правильно сделал, что не полез внутрь – не всякий на его месте поступил бы так. Иначе тут такое бы творилось…

Я тактично помалкивал, старался не представлять, ЧТО именно бы тут творилось.

– Ты снова в строю? – пошутил я.

– Не знаю… Нет… Так, проблески… Здесь нет никакой отрицательной энергетики, Никита, это были наши люди, не замышлявшие зла. Василий радовался, что удастся сбыть штуку, которая досталась ему задаром, – он не лишен любопытства, но по крупному счету ему плевать, что находится в саркофаге. Этот человек не собирался менять деньги на знания… Зеленская радовалась, что все идет по плану, что она теперь будет на хорошем счету у Сергея Борисовича, осталось только довезти эту штуку до Новосибирска… У троих мужчин тоже не возникали неприличные мысли – я ничего такого не чувствую…

– Ладно, пойдем на воздух.

Мы выскользнули во двор, спустились с крыльца.

Уплотнились тучи. Такое ощущение, что небо опустилось совсем низко, приготовилось лечь на землю. Усилился ветер, теребя листву. У ограды, выходящей на улицу, имелось место для машины – здесь раньше Федор Тимофеевич ставил свой «газик». Площадка небольшая, могла вместить лишь один автомобиль. Обследовав парковку, я обнаружил, что трава примята. Я присел на четвереньки, стал ползать с телефоном. Совсем недавно здесь стояла машина – широкий протектор, отчетливый рисунок. Это вполне мог быть пикап «Форд» фирмы «Сибирский бастион». Зачем его бросать на улице, если можно завезти на участок? Ворота слабенькие, собраны из того же бруса и штакетника, что и остальная часть ограды. На замок они не запирались, имели примитивную скобу с крючком. Створки перекосились, но держались.

Я продолжал изыскания, освещал землю с пучками примятой травы и снова обнаружил брызги крови! На рябине, на штакетнике, на земле. Здесь было много следов. Я чувствовал волнение, хотя ничего нового не открыл. Опасения подтверждались. В финале своих изысканий я обнаружил стреляные гильзы от «макарова».

Все становилось на свои места. Я сидел на корточках, реконструировал картину событий. Люди Малыгина вынесли саркофаг из дома, видимо, стали загружать в пикап. Все при деле, внимание притупилось. Возможно, поставили «ларец» на землю, а может, уже втащили в кузов. В этот момент на них напали. Ворота были приоткрыты, просочилась нечисть. Сразу стали стрелять? Или охранники их вынудили, оказав сопротивление? Кто-то пробился в дом, хотел уйти через окно в спальне, но и его поймали?

– Есть идеи? – тихо спросила Варвара.

– Идеи есть, но ничего нового. Эти ниточки никуда не ведут. Надо людей опрашивать.

– Печально, – вздохнула Варвара. – На этом месте произошла отчаянная свалка, это все, что я чувствую. Пойдем спать, Никита. Утром пообщаемся с аборигенами.

– Хорошо. Еще минуту…

– Ладно, посиди, я навещу заведение в конце огорода.

Она удалялась, таяла в темном воздухе и зарослях бурьяна. «Заведение» находилось на краю домовладения, за баней и утлыми сараюшками. Я поморщился – потерпеть несколько минут не могла? Скоро перелезем к бабе Насте, там и навестила бы…

Скрипнула далекая дверь, Варвара заперла ее на крючок. Я приподнялся, стал осматриваться. Со стороны бабы Насти сплошная стена, женщина ничего не видела и не слышала. На восток – узкий просвет через палисадник, там тоже вряд ли заметили. Заброшенный дом через дорогу – оттуда могли засечь события позапрошлой ночи, но кто? Домовой, оставленный за старшего?

И вдруг пересохло в гортани. Сердце забилось. Словно горло сдавили и отпустили. Я попятился с края парковочного места в глубину участка. Какое-то шевеление на улице за оградой… Не почудилось! Колыхались тени, к калитке подходили несколько человек. Почему машина не шумела? Оставили подальше, решили прогуляться?

Я опустился на корточки, продолжая пятиться, шмыгнул за бочку. Звякнул крючок на калитке – теперь уж точно не почудилось! Я оторвался от бочки, растянулся за грядкой.

На участок проникли люди, они приглушенно переговаривались. Поздравляем, Никита Андреевич, вызвали на свою голову демонов! Сердце сжалось. Они выходили из-под рябинки: первый, второй, третий – ничего конкретного, только серые силуэты смещались по дорожке вдоль западной стены здания. Они ведь уже были, какого черта!

Я отползал на юг, перевалился через грядку, с которой Василий Злобин вырвал весь бурьян. Я старался не шуметь, полз задом. Трава лезла за ворот, сердце билось, как полковой барабан. Меня одолел какой-то неестественный страх. Эти трое уже маячили в районе крыльца, стояли, осматривались. Почуяли чужой дух? Я бы этому нисколько не удивился.

Нога уперлась в какой-то кирпич, он сдвинулся, скрипнул деревянный брус. Я замер, затаил дыхание. Троица тоже насторожилась. Что-то поблескивало с матовым отливом – то ли зубы, то ли глаза. Я выругался про себя. Приехали, сыщик. Еще и Варвара в сортире, может выйти в любую секунду…

Я лихорадочно перебирал варианты. Дебри бурьяна меня прикрывали, я продолжал ретироваться. Снова неловкое движение – и дрожь прошла по высокой траве. Это не могло остаться незамеченным! Я шмыгнул за теплицу, успев отметить, что троица начала движение – пока не быстро, как-то с сомнением. Они еще не удостоверились, что это человек, а не кошка!

Я бежал, пригнувшись, по очерченной в темноте дорожке, пролетел неухоженный малинник, покосившийся дровяник, шмыгнул к «скворечнику».

– Варвара, сиди тихо, не выходи… – прошептал я, припадая к дощатой дверце, – здесь чужие, они меня засекли, постараюсь их увести. Как все затихнет, пробирайся к бабе Насте, сиди на чердаке и без паники. Сигнализируй, что поняла.

– Да, Никита… – гулко, как из чайника, отозвалась Варвара.

Ухо по ветру. Демоны уже близко – решили проверить, кому тут не спится в ночь глухую. Терпим бедствие, братцы…

Я оторвался от двери, юркнул за угол. Скрипнуло ржавое ведро, которое я зацепил носком. Ну, все! Таиться не было смысла. Наоборот, я должен был их отвлечь. Я перепрыгнул через груду сгнившей древесины, ногой откинул брус символического плетня. Трава по пояс – я бежал по ней, как по морю, ноги путались в стеблях, жгла крапива. Ладно, что выросло, то выросло… Короткий склон, заросший травой, за ним скромная лесополоса, в которой и собаку не спрячешь, дальше речка под обрывом. По-над речкой, если память не подводит, петляла тропка, по ней можно добраться до мостков.

Я спешил вниз, разгребая траву, как воду. Треск за спиной – демоны ускорялись, тоже лезли по гнилым доскам. А если стрелять начнут? Я задыхался, бежал с ускорением, влетел в лесок – отнюдь не спасительный – и обернулся. Три тени, размытые в сумраке, скользили по склону. Нас разделяло метров семьдесят пересеченной местности. Снова склон, кочки, я оступился, но снова был на ногах, ухитрившись ничего не сломать. Прыжок через канаву, и я уже на тропе. Ноги сами развернулись – я кинулся вправо, умоляя боженьку, чтобы не споткнуться, ничего себе не сломать.

Я пронесся по тропе метров пятьдесят – не выдержал, обернулся, затылок жгло, словно раскаленную кочергу прижали. Демоны выбегали из леска, они неслись цепью, по одному возникали на тропе. Словно не бежали, а плыли по воздуху, причем очень быстро!

Страх туманил разум, я начинал задыхаться, шаги утяжелялись. Травматик в кармане, но толку-то с него? Мелькали заросли полыни по краям обочин, слева под обрывом журчала вода. Где же этот чертов мостик?

Я снова обернулся. Демоны догоняли, они бегали лучше меня! А у меня, хоть тресни, не было в голове внятного плана.

Мостик возник как призрак – вынырнул из мрака. За переправой – склон, кладбище, все уже знакомо… Я повернул на мост и через несколько секунд уже топал по обветшалому настилу. «Призраки» неслись за мной, не шумели, не стреляли. На моей стороне этой ночью были только тучи, надежно спрятавшие луну.

Я пронесся через мост. Дорога взбиралась на склон, к деревенскому погосту, где порывистый ветер трепал листву берез. Из мрака вырастали могильные холмы, перекошенные кресты. Погоня бежала по мосту, а я уже достиг первых могилок.

Ноги повернули вправо – не думаю, что это был осмысленный поступок. В той стороне находилась старая часть кладбища, где давно никого не хоронили, а большинство могил пришло в упадок. Я бежал наискосок, в лес – практически наугад. Ноги вязли в чем-то липком, хрустели сучья. Мелькали деревья, изгибались сухие ветки кустарника.

Нога попала в западню – фрагмент решетки под слоем прелой листвы. Я упал, выпутывался, превозмогая боль. До перелома, слава богу, не дошло, но боль была чувствительной. Я рвал решетку, лопались старые сварные швы. Перекатился, на корточках засеменил прочь, скатился в ложбину. Снова бежал, хватаясь за стволы деревьев. Несуразная бетонная плита посреди крохотной поляны – бывали и такие надгробья, – я закатился за нее, отдышался.

Повсюду возвышались старые осины, под ними буйно разросшийся подлесок, какие-то подозрительные холмики. Погоня приотстала, но не выдохлась – порыв ветра донес мужской голос. Ломались ветки под ногами.

Я затравленно озирался. Старое кладбище простиралось к югу, вгрызалось в лес. Лучики электрического света бегали по деревьям – демоны включили фонари. А я не мог включать – сразу засекут и заблокируют. Я припустил дальше в лес, по ковру из жухлых листьев, избегая коряг и скоплений бурелома…

Всего лишь один неверный шаг – и я его благополучно сделал! Обогнуть захоронение не удалось. Я только и успел опереться о треснувшую пополам стелу с ржавой красноармейской звездой – земля прогнулась под ногами, я куда-то поплыл, замахал руками.

Вскрылась заброшенная, никому не нужная могила – в нее я и сверзился, волоча за собой нешуточную осыпь. Земля с кусками дерна сыпалась за воротник, скрипела на зубах. Подо мной ломалась сгнившая древесина – остатки домовины или что-то еще. Я возился в этом месиве, весь раздувшийся от натуги, задыхался, боялся прокашляться.

Руки натыкались на человеческие кости, обросшие землей, выскользнуло из руки что-то круглое, напомнившее в темноте шар от боулинга. Меня чуть не вырвало. Паника ударила по мозгам. Я пытался выбраться. Под ногами трещали кости. Да уж, не хватает нам пока погребальной культуры…

И все же остатки разума взяли верх над двигательными центрами. Я застыл, ошарашенный мыслью, что поздно вылезать! Сиди и не дергайся. Я сел на колено, прижался к стене могилы, дрожал как осиновый лист. Рука нащупала в кармане рукоятку ПМР, большой палец отвел предохранитель. На малом расстоянии тоже оружие – чем еще себя утешить?

На что я рассчитывал? На куриную слепоту, сразившую охотников? Сам забрался в ловушку… Хрустели ветки под ногами демонов – слева, справа. Шли развернутым фронтом, чтобы охватить широкий участок леса.

Я затаил дыхание, слушал. Эти ребята отличались неразговорчивостью – обменялись парой слов и замолчали. Становилось как-то тихо. Я сжался в пружину. Одно успокаивало – Варвара в безопасности. Пока, во всяком случае…

Что происходило? Я наткнулся на «коллекторов» – тех, что выслеживали артефакт, атаковали Зеленскую с компанией, а несколькими часами ранее проводили зачистку участка Злобина. Почему они снова здесь? Какая у них проблема? Должны догадываться, кто я такой и что здесь делаю. По крупному счету, я им – не помеха, вреда не представляю (они ведь сделали, что хотели?), тогда зачем меня преследовать? Или считают, что мы им мешаем? Приняли нас за других и решили удостовериться?

Зачем им трупы, если артефакт у них? Я словно уговаривал сам себя, мол, они просто так бежали, хотят поговорить…

И снова угодил впросак, когда яркий свет фонаря ударил в лицо! Я не слышал, как кто-то подошел. Эти люди умели быть невидимыми и неслышимыми. Человек стоял над моей головой и светил фонарем в лицо. Я застыл, обтекая потом, только моргал, щурился. Сердце рухнуло в пятки. Все надежды рассыпались в прах, и теперь с этим предстояло как-то жить! Лицо демона пряталось в тени, только силуэт смутно обрисовывался. Он смотрел на меня, наслаждался триумфом. Пока один – другие были не в курсе. А он тянул резину, мотал нервы.

– Добрый вечер, – тихо произнес он. – Медленно выньте правую руку из кармана. Пистолет вынимать не надо, пусть лежит. Медленно выбирайтесь из могилы, она вам не к лицу.

Какие мы вежливые, саркастические… В могиле действительно было неуютно. Но и за ее пределами мало светлого и радостного. Выражаясь высокопарно, корабль жизни как-то наклонился…

Мужчина отодвинулся, освобождая место. Я медленно вытянул руку из кармана, сделал вид, что собираюсь вылезать, нашел выступ для ноги, вытянул руки наружу.

Он допустил ошибку, что не отошел подальше. Я рывком подался вперед, схватил его за ноги, дернул на себя! Незнакомец глухо вскрикнул, потерял опору и не успел выстрелить. Он повалился на спину, а я уже волок его к себе, в могилу. Он был дезориентирован, выронил пистолет, фонарь и, пока собрался, получил хорошую плюху под дых, подавился, закашлялся.

Искать пистолет не было смысла – всю ночь проищу! Я вволок его в яму, наградил еще двумя ударами – в глаз и по челюсти. В обозримом будущем он был не противник – давился хрипом, стонал.

Я выкатился из могилы и как вовремя, черт возьми! За деревьями уже топали, летел очередной «ужас ночи». Он вскинул руку, сухо треснуло – с глушителем стрелял! А как же поговорить? Я катился поленом, ветер свистел в ушах. Он промазал, не такой уж профи. Коряга под рукой – я метнул ее, не глядя. Он отскочил, не пострадал, но и второй выстрел не успел произвести.

Я прыгнул на него, расправив объятия, мы повалились оба. Противный хруст – похоже, этот парень треснулся обо что-то затылком, облегчив мне жизнь. Я откатился от него. Он извивался, стонал, схватившись за голову. Затылок повстречался с повалившимся и практически вросшим в землю надгробным памятником советской эпохи – остроконечной бетонной пирамидкой. Горящий фонарь откатился в сторону, освещая скрюченное туловище, брызги крови из раскроенного затылка и даже проржавевшее фото на памятнике: молодой мужчина с аккуратным пробором в черном пиджаке и белой рубашке, застегнутой под горло. На фото тоже запечатлелся сгусток крови.

Я и здесь не стал задерживаться – подался прочь на четвереньках, влетел в кусты. Оба были живы: хрипло дышал первый, выбираясь из могилы. Он шатался, падал – именно так я и представлял себе Судный день, когда все мертвецы обязаны встать из могил…

Второй держался за пробитую голову, стонал. Третий задерживался. Впрочем, нет, возник на горизонте – тряслись кусты, хрустело под ногами.

Он только и успел шагнуть на поляну, а я уже сбоку швырнул в него по навесной траектории добрую корягу! Он повернулся на шум. Коряга пробила живот, он охнул, согнулся пополам. Человека вырвало, но я уже уносился прочь, вдохновленный маленькой победой. Добивать эту публику было опасно – восставший из могилы отыскал свой пистолет, вращал стволом, выискивая мишень…

Жизнь продолжалась. Я заставил свою голову работать. Эти парни не могли знать, кто я такой и где в деревне остановился. Откуда им это знать? Видимо, решили оставить у Василия засаду, прибыли люди и прямо с колес попали в историю. Я не мог избавиться от чувства, что эти люди пребывают в таком же неведении, что и мы с Варварой. А пройти облавой по деревне у них явно не хватает людей. А еще я понимал, что в текущем побитом состоянии они быстро в деревню не вернутся.

Я пробежал по лесу в западном направлении метров триста, потом свернул к реке, скатился с пригорка. Обрыв был неоднороден: я отыскал сравнительно проходимый участок, съехал к воде на пятой точке. Быстро разоблачился, из ветровки соорудил мешок, в который сунул остальную одежду вместе с травматиком, деньгами, документами, куревом, ключами от машины.

В воду я входил, особо не размышляя, – не то место, где кишат пираньи с крокодилами. Я греб осторожно, одной рукой, куль с одеждой задрал над головой. Вылез из воды, оделся на узком пятачке намывного берега. Потом вскарабкался на тропу, припустил по ней.

Деревня мирно спала за пригорком, только я один носился тут взад-вперед… Недалеко от моста я сделал остановку, залег за бугорком. Побитая публика с кладбища еще не вышла. Впрочем, вдали за рекой уже что-то шевелилось, возникали из мрака люди. Двое тащили третьего – хотя сами были не лучше. Они еще возились на опушке, не могли меня видеть в такой дали.

Я припустил по ближайшему переулку и через пару минут выбежал на центральную (и единственную) улицу Ржавников. Шесть дворов до владений бабы Насти – я одолел их за несколько минут, усердно сливаясь с темнотой и притворяясь кошкой. Чужаков здесь не было. «Террано» ночевал за кустом акации. Я рискнул включить фонарь, обследовал землю под колесами. Проверил лампочку сигнализации – дверь в мое отсутствие никто не пытался открыть. Могли и не заметить. О, хоть бы так…

Я не мог больше позволить себе глупостей. Сел за руль, задом вывел машину с «парковки». Двигатель «Террано» работал тихо, фары я не включал. Места для разворота было достаточно.

Я вел машину на запад по спящей деревне, высматривая, куда бы ее припрятать. Неплохое место нашлось за магазином, в стороне от дороги. Там уже стоял какой-то ржавый самосвал и битая-перебитая «Лада» времен динозавров. Мой «Ниссан» оброс толстым слоем грязи, не думаю, что рядом с этими шедеврами автопрома он смотрелся вызывающе.

Этой ночкой пришлось побегать. Я снова несся по улице, но на этот раз выбрал левую обочину. Фары зажглись, когда я подбегал к безымянному переулку. Они ударили резко в глаза, и я повалился плашмя под столб электропередач.

Машина была припаркована где-то слева, раньше я ее не видел. Меня прикрывали сорняки, я заполз за столб, свернулся, приготовившись нырять в переулок. Пронесло, слава тебе господи! Это был знакомый «Судзуки», он проехал мимо по дороге и, набирая скорость, устремился на запад. В салоне сидели как минимум трое. Уехали, демоны…

Невероятное облегчение расползалось по членам. Уехали… Получили по зубам и уехали! Пусть на время, но хоть остаток ночи можно будет провести спокойно.

Я поднялся и побрел дальше, чувствуя, как ноги обрастают чугуном. Я проник на участок, приложил ухо к входной двери. Баба Настя, счастливый человек, храпела и пребывала в полном неведении!

Я обогнул здание, вскарабкался по лестнице. Варвара, хрипя от волнения, втащила меня на чердак за грудки, издала мучительный вздох.

– Добрался, слава господу… – шипела она. – Никита, ты меня с ума сведешь… Где тебя носило?

– Тебя никто не заметил? – Я закрыл окно, потащил ее поближе к кровати. Варвара еще не переодевалась, ждала меня в полном походном облачении, места себе не находила.

– Нет. А тебя?

Я нервно усмехнулся. Меня как раз заметили…

– Посмотри на себя, на кого ты похож… – Она стаскивала с меня куртку, ботинки. Вся одежда превратилась в грязный колтун, с меня сыпалась земля, глина, облетала листва. – Ты где был? – ужасалась она, – от тебя веет могильным холодом… Нет, пойми меня правильно, это не метафора, от тебя действительно веет могильным холодом, как будто ты лежал в могиле.

Это было прекрасно – к ней возвращались ее способности. Я ведь действительно лежал в могиле в обнимку с фрагментированным скелетом какого-то безымянного селянина (или селянки)! Я сбивчиво излагал ей свою «байку из склепа», не замечая, что она становится какой-то малоподвижной и обрастает коркой страха. Моя кладбищенская история действительно выходила за пределы допустимого. Пока мы объезжали неприятности, но что будет дальше?

– Я предлагал тебе остаться в городе, – сообщил я в финале повествования, – но ты отказалась, тебя тянуло в гущу событий. Сейчас мы именно там. Так что извини, дорогая…

– Нет, Никита, – замотала она головой, – мне что-то подсказывает, что в гущу событий мы еще не попали, но скоро точно попадем.

Мы молчали. Я гладил ее по руке, чтобы думалось не только о плохом. Но ей сегодня было глубоко сиренево до моих поглаживаний!

– У тебя зубы стучат, – осторожно заметил я.

– Морзянка, сэр… – Она улыбнулась, вышла из оцепенения. – Ты уверен, что они уехали?

– Точно уехали, – кивнул я. – Эти трое уже не бойцы, по крайней мере, двое из них. Не знаю, где они базируются, возможно в Кундусе или где-то дальше. Но Ржавники они покинули.

– Ты их разозлил, Никита.

– Я многих злил в своей жизни, – пожал я плечами. – Это не плохо, поверь. Злые чаще допускают ошибки.

– Есть пища для размышлений, верно?

– Пожалуй, – согласился я. – Сыт этой пищей не будешь. Но есть чем потренировать воображение.

Она прижалась ко мне, обняла. Она действительно переживала за меня. Это было приятно. Проблемы росли снежным комом, но все равно – приятно.

– Ты молодец, Никита… – выдохнула Варвара. – Ты сегодня прямо любимец богов, вон как с ними расправился.

Я не стал напоминать, что любимцы богов умирают молодыми. Эта новость бы ее не обрадовала.

– Что будем делать, Никита?

Я уже взял себя в руки. Возбуждение не унялось, но голова работала. На задворках участка бабы Насти имелся небольшой сеновал, и что-то подсказывало, что остаток ночи следует провести именно там. Дом превращался в западню, деревня – в большой капкан, но сбежать – значит не выполнить взятые на себя обязательства. И кто сказал, что в родном Новосибирске нас не будет поджидать та же самая компания?

Я объяснил ей (боюсь, не совсем внятно) свое видение ситуации. Собирались мы недолго. Баба Настя не являлась препятствием. Я был уверен, что смогу с ней договориться. Мы собрали одеяла, кое-что из одежды, антикомариную мазь, воду (я печально наблюдал, как Варвара набивает сумку для долгого путешествия на сеновал), потом спустились вниз и растворились в недрах огорода.

Глава шестая

Она уснула в моих жарких объятиях, в них же и проснулась. Освободилась, сладко потянулась, потом вспомнила, где находится, и сразу забеспокоилась. Просыпались комары, пищали под носом. Пришлось использовать репеллент, отчего по сеновалу потек неприятный запах.

Мы снова просыпались вместе, и снова никакого удовольствия! Эта опасная командировка начинала раздражать.

– Нет, – сказала Варвара, выбираясь из моих клешней, – первым делом самолеты, Никита Андреевич, а потом уж все остальное. Как ты можешь заниматься подобными глупостями, когда наша жизнь в опасности и все вокруг так неопределенно?

А по мне – легко. Наши жизни всегда в опасности, и в принципе любой день может оказаться последним, где бы мы ни находились. Но вступать этим утром в философские пререкания как-то не хотелось. Часы показывали начало десятого утра, осадки не предвиделись, хотя и с ясным небом над головой было сложно.

Хрупкий сеновал возвышался над задней частью огорода, напоминая колосса на глиняных ногах. Мы находились наверху, в гуще пряных веток, свекольной и картофельной ботвы.

Я на корточках подобрался к проему, отыскал удобную позу для наблюдения и закурил. Баба Настя с распущенными волосами колдовала на участке, поливала будущий урожай из ржавой лейки, привязывала к колышкам развалившиеся помидоры. Она была в курсе, что мы перебрались на сеновал – иногда косилась в нашу сторону. Явного криминала в поступке не прослеживалось.

С сеновала открывались окрестные участки, заросший огород Василия Злобина, соседние с ним домовладения. По участку под номером шесть бродила невысокая плотная женщина – «вымирающая» представительница коренной народности (вчера мы ее уже видели). Она ходила так, словно реально вымирала – неуверенно, шатко, будто слепая. Позади нее, на четвертом участке, возились бабка с дедом: она в платочке, он в каком-то выцветшем картузе. И эти двое блуждали так, словно неделю провели в Сахаре под палящим солнцем.

Послышался шум мотора, и сразу осенила мысль: как вовремя мы проснулись! По улице с запада на восток проехала машина – внушительный джип с полуметровым клиренсом.

Мне сразу стало не по себе. Подобралась Варвара, пристроилась рядом. Машина скрылась за домом, потом опять возникла в просвете между соснами, опять исчезла. С сеновала просматривался выезд к развилке. Но никакая машина там не проходила. Значит, остановились на околице.

Зачем?

Мы снова волновались. Не глушь сибирская, а Мекка какая-то! Я закурил вторую сигарету, перехватив укоризненный взгляд Варвары. Да, я знаю, что эта штука меня убивает!

Мучительно текли минуты. Пришли в движение бабка с дедкой на четвертом участке, стали смещаться к выходу с огорода. Шли как замороженные. Им навстречу двигался гость – лысоватый мужчина средних лет в черных джинсах и свободной серой ветровке, под которой можно спрятать даже РПГ-7, не говоря уж про кобуру со Стечкиным! Субъект явно из внедорожника.

Он что-то бросил старикам, после чего вошел в их дом. Просто так, без приглашения! Старики не стали возмущаться – они никак не отреагировали! Холодок побежал по спине. Резонно допустить, что аналогичный субъект в данный момент обшаривает избу под номером три, где тоже есть жильцы. Первые два здания на улице заброшены, но и их должны осмотреть…

Субъект недолго провозился в доме. Вышел на крыльцо, поднес к губам рацию, что-то сказал. Спустился с крыльца, прошел мимо равнодушно застывших стариков, отправился осматривать огород и хозяйственные постройки.

– Облава, блин, – выдохнула Варвара, – партизан ищут.

Ох, не до юмора мне сейчас было.

– Варвара, за плетень, в бурьян, – ахнул я, – и лежи там мышкой, я скоро приду.

Я скатился с сеновала и вприпрыжку помчался к дому, перепрыгивая через грядки. Баба Настя со скрипом распрямила спину и воззрилась на меня с подозрением: дескать, что за физкультура? Лучше бы полки прибил в подвале!

Я метеором пронесся мимо нее, влетел в дом, запрыгал наверх. Где мы наследили? На кухне не должны, внизу свои вещи не разбрасывали. Только наверху! Я влетел на чердак, отпихнув кота, – прости, друг! Как предусмотрительно, что с ночи угнал машину. Я запихивал наши вещи в рюкзачок и сумку. Кинулся к шкафу, вывалил Варварино тряпье и его утрамбовал. Повертелся – вроде все – взвалил на себя все это добро и загремел вниз.

«Облава» еще не добралась до владений бабы Насти. Я пулей пролетел от крыльца, притормозил рядом с хозяйкой. Она смотрела на меня со скепсисом, хмурила лоб, уперев костлявые руки в бока. Мол, ну-ну, отпускники хреновы…

– Тетя Настя, простите ради бога… – взмолился я. – Нехорошие люди по деревне шастают, нас ищут, злые они. Мы потом вам все расскажем, мы хорошие, правда… Скоро сюда придут. Скажите, что мы съехали рано утром, быстро вещички собрали и укатили, а куда, вы не знаете, и вообще про нас ничего не знаете… Пожалуйста, тетя Настя, они и вам могут навредить. Мы действительно скоро уедем, а вам еще заплатим, договорились?

Я мчался дальше, пригибая голову, а она угрюмо смотрела мне вслед. Потом пожала плечами, снова принялась возделывать свой огород. Я шел вприсядку вдоль ограды между участками, чтобы не засекли. За сараем поднялся, ринулся дальше, влетел в бурьян за плетнем, где и отдышался.

Варвара съежилась в траве, смотрела на меня со злостью. Ну, конечно, я один тут самая подозрительная и ненадежная личность!

– Давай без разборок, – процедил я. – Лежи и отдыхай. Сюда не сунутся, у них не хватит людей обыскать все окрестности деревни.

Мы замаскировались в траве. Похоже, оппоненты озверели. Они не привыкли проигрывать, а тут их водят за нос, происходит что-то непонятное, а ночью и вовсе их людей избили (а я виноват, были другие варианты?). Оппонентов на этот час было мало, но работали они слаженно, методично зачищали участки.

Прошло минут пятнадцать, потом донеслись отдаленные голоса. Что-то скрипело в районе дровяника, примыкающего к сеновалу. Бродили люди по участку 12-го дома – слава богу, там никто не жил, огород зарос курослепом.

Я приподнял голову, смотрел, как знакомый лысоватый субъект заглядывает в сараи, делает недовольное лицо. Испачкал руку, брезгливо вытер о дощатую стену. Он попробовал на прочность лестницу на сеновал, одолел несколько ступеней, вытянул шею. Наверх забираться не стал, хватило визуального осмотра. Выше и не надо, там запах репеллента!

Мужчина спрыгнул на землю, отряхнул руки. Вышел к плетню и задумчиво уставился на реку. Опусти он глаза чуть ниже и – здравствуй, новый веселый день. Я приготовил пистолет, пусть не насмерть, но завалю гада, если глаза протрет.

Мужчина сплюнул, повернулся и побрел прочь. Мы облегченно вздохнули, растянулись, уткнувшись носами в землю.

– Ну, и как работать в таких условиях? – пробормотала Варвара.

– А кому сейчас легко? – отозвался я. – Не бойся, они не станут здесь лагерем. Поймут, что в деревне ловить нечего, и будут искать другие способы решить проблему. А мы попробуем поработать с местными. Тут, мягко говоря, не очень широкие слои населения.

– А какая у них проблема? – спросила Варвара.

– Это уже не секрет. Они потеряли артефакт, а заодно людей, отнявших его у спутников Зелинской.

Мы лежали, пока со стороны сеновала не раздалось многозначительное покашливание и у плетня не выросла прямая, как швабра, фигура бабы Насти. С женщины можно было картину писать – «Вот и смерть пришла». Худая, лицо костлявое, недоброе, спутанные седые волосы шевелились на ветру.

– Ну-ну, отпускники из города, – процедила она с желчью, – врете вы все, не за тем вы сюда приехали, чтобы отдохнуть на природе от городской суеты.

– Неправда, тетя Настя, и отдохнуть тоже, – сконфуженно пробормотал я, принимая сидячую позу. – Кто же знал, что эти бесы сюда слетятся? Василия Злобина мы ищем, тетя Настя, пропал он. И люди, с которыми он из города прибыл, тоже пропали…

– Подумаешь, невидаль, – фыркнула хозяйка. – В наших краях кто только не пропадал.

Звучало зловеще. Варвара, предпочитающая не вставать, тяжело вздохнула.

– Уехали они, не волнуйтесь, – надменно информировала хозяйка. – Четверо их было, на большой машине. Документы показали, красные такие, мол, надо осмотреть участок и поговорить с вашими квартирантами. А что, я и не скрывала, – не смутилась старуха, – что у меня квартиранты из города, уехали, правда, как только рассвело. Испуганные были, с вещичками выскочили и бежать, только пятки сверкали. И ничего я больше про вас не знаю, заплатили две тысячи рублей, сняли две комнаты на чердаке. Я же не обязана за вами следить? А эти были такие злые, хотя и не грубили, вежливо говорили. Но шарили, как у себя дома…

А старушка молодец, – мысленно отметил я. – Не понравились ей эти люди, иначе настучала бы.

– Где они сейчас, тетя Настя?

– Уехали они, супостаты проклятые… – махнула рукой хозяйка. – Да не бойтесь вы, чего такие шуганутые? Точно говорю, уехали. Сама видела, как машина их в сторону Кундуса подалась, окна открыты, а они внутри бранятся. Мол, нечего тут больше делать, сколько можно эту деревню окучивать? Есть дела поважнее, чем за этой парочкой гоняться.

«Золотые слова, – уныло подумал я. – Парочка, в принципе, никуда не денется, ее и в городе отловить можно. Тем более вреда от нас, как выясняется – никакого».

Имелась еще одна проблема: «Террано» на стоянке за магазином. Он не светится ярким пятном, с улицы незаметен. И все же риск сохранялся. Я с покорным видом достал из кармана две тысячи рублей, отдал хозяйке, за беспокойство. Она упрятала деньги в фартук, осуждающе покачала головой и побрела в огород доделывать дела.

Спешка была неуместна, мы выжидали. Потом я отправил Варвару на сеновал, а сам спустился к реке и по памятной ночной тропке выбрался к мостику.

Обходная дорога до магазина выдалась долгой. Я встречался с сельчанами, вежливо раскланивался. Кто-то хмурился, отворачивался, другие добродушно отвечали на приветствие. Я обогнул добрую половину Ржавников, вышел к магазину. На «Террано» никто не покушался. Через пару минут я загнал машину за акацию у дома бабы Насти, а потом еще час искупал свою вину: прибивал в подполе окаянные полки, которые никак не хотели держаться и постоянно разваливались.

Варвара успокоилась, уже не вздрагивала от каждого шороха. К двум часам пополудни мы оделись «похуже», вышли на прогулку. Приятных новостей было две: первая – чужаки покинули деревню всерьез и надолго, вторая – к Варваре возвращались ее способности к внушению.

Подопытным кроликом выступила баба Настя, которой мы задали ряд вопросов. «Да шли бы вы лесом, – проворчала хозяйка, – некогда мне на ваши глупые вопросы отвечать». Потом задумалась, поколебалась и спросила: «Что узнать-то хотите?» Варвара расцвела, из нее чуть не вырвалось «Йесс!» Наши желания были скромны: информация по соседям.

Хозяйка внятно повествовала. Первые два участка по улице Лесной пустуют так долго, что уже никто не помнит, кто там жил. Третий дом: одинокий мужчина лет шестидесяти. Сам бирюк и фамилия – Бирюков, зовут Иван Поликарпович, жену похоронил, двух женщин, что были после нее, тоже закопал, четвертой подругой жизни не обзавелся (дурных нема). До недавнего времени работал в леспромхозе, сейчас на пенсии. Напротив, в четвертом доме – старики Татаринцевы, баба Женя и дед Силантий. Самим далеко за семьдесят, детей похоронили, остался внучок Пашка, который, за неимением иной доли, живет при них в Ржавниках, посещает местную школу (если имеет к тому расположение), а в принципе – балбес балбесом, и что из него вырастет – неизвестно. В пятом доме – тоже одинокий мужик по фамилии Рябов, зовут, кажется, Петька, моложе Бирюкова, выпить любит, по деревенским бабам по пьяной лавочке пройтись. Мужик, вообще, нормальный, в сельсовете работал, пока там всех лоботрясов не разогнали. Жена давно сбежала в город к сыну. Напротив, в шестом, – Аглая Букушева, бабе лет пятьдесят, живет одна, не красавица, конечно (об этом мы уже знали), пыталась пару раз «посвататься» к Петьке Рябову, но тот так низко еще не пал. Хотя, возможно, скоро упадет, когда деньги кончатся и изба грязью зарастет.

– Напротив вас точно никто не живет? – поинтересовался я.

– Там, что ли? – кивнула хозяйка на дорогу. – Да нет, бабка Ушаковская до прошлого года жила, да преставилась, переехала, так сказать, на два метра под землю. Внучок ей справную оградку сделал, да сам пропал, больше не приезжал. Пусто там, точно вам говорю.

На делянках к западу тоже не наблюдалось переизбытка населения. Соседний участок пустовал, там пару раз менялись хозяева, а затем последние собрали вещички да умотали поближе к цивилизации. От них через дорогу вроде молодые жили, но как-то утомила их эта «вольготная сельская жизнь», тоже потянуло к суете и загазованности. Парень приезжал пару раз, выяснял, можно ли продать это несчастье, за любые деньги. Видать, отчаялись, больше не появлялись.

– Вы с соседями общались в последние дни? – спросил я. – Хоть с кем-то из них – Аглаей Букушевой, например?

– А чего мне с ними общаться? – фыркнула хозяйка. – У меня своих дел невпроворот, чтобы на них еще время тратить. Аглаю видела – сновала дурочка вдоль ограды, пришибленная какая-то, словно с похмелья, хотя вроде не пьет.

Мы переглянулись с Варварой. Вырисовывалась занятная тенденция, впрочем, уверенности пока не было. После трех часов пополудни деревня вымерла. Лишь в курятниках кудахтали куры, лениво тявкали собаки.

Варвара бормотала, что она постарается, вылезет из кожи, но сделает так, чтобы разговорить этих людей по полной программе.

– По полной не надо, – возражал я. – «Облава» ко всем заходила, этот факт нас мало волнует. Только события позавчерашнего вечера, больше ничего, запомни, Варвара.

Обитатель пятого дома не шел на контакт. Во дворе надрывалась собака – не бог весть какой монстр, маленькая, лохматая. Но с цепи рвалась, как настоящая.

Хозяин появился лишь после того, как мы на свой страх и риск проникли на чужую территорию и подошли к крыльцу. Он высунулся, бледный, недовольный, какой-то не от мира сего. Долго искал нас глазами, но когда нашел, зафиксировать не смог и снова потерял.

Я произнес краткую вступительную речь, уверил добропорядочного селянина в наших добрых намерениях, попросил поделиться информацией за умеренное вознаграждение. Даже последний намек не произвел впечатления на местного жителя. Он пробормотал, что ничего не помнит, ничего не знает, рад бы помочь, но ему так хреново, и почему бы нам не катиться к чертовой матери?

Я недоуменно посмотрел на Варвару: что это было?

– Со мной все в порядке, – прошептала девушка. – Проблема с мужиком. С ним что-то не так, ты же видишь.

– Любезный, расскажите нам, что вы видели у дома Злобиных вечером позавчерашнего дня, – вежливо попросил я. – Если вы находились дома и не спали, то обязаны были что-то видеть. Для вас же не станут лишними пятьсот рублей?

Он вообще не понимал, о чем я говорю! Мужчина морщил лоб, смотрел на нас с потерянным видом. Потом опять забормотал, что ничего не помнит, попятился в дом и хлопнул дверью. Взвыла маленькая собачонка. Аминь.

– Не верит в наши добрые намерения, – резюмировал я.

– Попробуем пытки? – кисло улыбнулась Варвара. – Пойдем дальше.

На Аглаю из дома напротив «чары» Варвары тоже не действовали. Причина была проста – она ничего не знала. Женщина смотрела с недоверием, потом ей стало не по себе, она сказала, что ничего не помнит, оторвалась от штакетника и валкой поступью потащилась прочь, опустив голову. Мы удивленно смотрели ей вслед, возникало странное чувство, что женщина не обманывала. Она действительно ничего не помнила и находилась в каком-то замутненном состоянии, когда мозги не то чтобы отключились, но работали явно вхолостую.

– Мы наблюдаем некую систему, – прокомментировала Варвара.

– Из коей явствует, что мы сегодня ни черта не узнаем, – злобно бросил я, – и придется блуждать по лесам, спотыкаясь обо все кочки.

У стариков Татаринцевых из четвертого дома тоже наблюдались проблемы с головой. Старики были заторможены. Реакция на внешние раздражители была минимальная. Они смотрели на нас безучастно, как на пустое место. Старушка в платочке все же подошла. Дед Силантий рывками вкручивал во вскопанную землю шест, к которому было привязано пугало с оскалом мертвеца, в украинской косоворотке и воинской пилотке советского образца. На плечах у чучела углем были нарисованы черные погоны. «Штрафник», – с уважением подумал я. Эти двое ничем не отличались по темпераменту, и непонятно, кто кого вкручивал.

– Здравствуйте, баба Женя, – сказал я. – У вас все в порядке?

– Да… – выдавила старушка вместо того, чтобы спросить, кто мы такие. Она пристально смотрела мимо меня, так пристально, словно на дороге стоял стрелок и целился мне в затылок. Я повернулся – никого не было.

– Баба Женя, вы помните, что было позавчера? – мягко спросил я.

Старушка на слух не жаловалась, можно было не орать. Она размеренно качала головой, смотрела в пространство. И только по прошествии времен, когда уже никто не ждал ответа, она открыла рот и прошепелявила:

– Не помню ничего, сынок, память отшибло, не иначе… Еле вспоминаю, кто я такая… И этот, как его… – Она повернулась к своему деду, который с потерянным видом продолжал крутить чучело.

– А внучок ваш Пашка где? – спросил я.

И снова менялись времена и эпохи, пока простой вопрос не осмыслился в замороженном сознании.

– Внучок… – промямлила она. – Пашка… Да, точно, Пашка…

Она повернулась и побрела наискосок, мимо деда, нашедшего себе занятие по душе, мимо всех дорожек и междугрядий.

– Ты уверен, что мы не пропустили зомби-апокалипсис? – спросила Варвара.

Теперь я понял, что мне это напоминает.

– Уже боюсь быть в чем-то уверенным, – отозвался я, – но что касается зомби-апокалипсиса, то он поражает как-то выборочно, согласись? С бабой Настей все в порядке. С людьми, проживающими западнее бабы Насти, – тоже. Загадочный вирус сражает только жителей восточной околицы.

Послышался скрип, звякнуло стекло. Обернувшись, я обнаружил, что с крыльца дома напротив спустился пожилой мужчина в трико и шлепанцах и встал на дорожке между домом и запущенным садом. Я оторвался от ограды семейства Татаринцевых, перешел дорогу.

– Гражданин Бирюков? – спросил я строгим голосом.

Мужчина смотрел на меня исподлобья. И в этом мозгу под остатками седой шевелюры угасла активность. Нет, человек был жив и в принципе здоров. Как здоров пациент психбольницы, получивший десяток уколов и забывший, кто он такой.

– Мы можем войти? – спросил я.

– Не думаю, что это удачная идея, – заметила Варвара.

Как она была права. Гражданин Бирюков, не спуская с меня глаз, отступил к крыльцу, нагнулся и поднял с земли ржавый топор. Что означал этот феномен, понять трудно – он держал его так, словно собирался обухом забивать гвозди. Но в любом случае это не было гостеприимное действие. Он продолжал смотреть, на нас пока не бросался.

– Страсти-то какие, – пробормотала Варвара и дернула меня за рукав, – пошли, ты чего завис? Риски взвешиваешь? Мужик не в адеквате, он сегодня зло в чистом виде. Подождем, пока он перейдет в наступление? Это топор, Никита, а не расческа.

– Это старый топор, – сказал я, – можно сказать, нерабочий. Или мы убоимся зла, дорогая?

Снова что-то сбилось в настройках. Мужчина шевельнулся, разжал руку. Топор выскользнул и лишь чудом не долбанул его по ноге. Он растерянно смотрел по сторонам, словно искал знакомые ориентиры, взялся за шаткие перила, чтобы взойти на крыльцо…

– Замечательные очевидцы, – сопроводила Варвара. – От их свидетельств будет масса пользы.

– Польза, кстати, реальная, – возразил я. – Не сами же они такие стали. Мы убедились, что «зомби-апокалипсис» поразил только жителей крайних домов.

Мы шли дальше, выбрались за пределы деревни. Я остановился в задумчивости у развилки, исподлобья созерцая открывающиеся «возможности».

– Ты прямо русский богатырь на распутье, – восхитилась Варвара. – Налево пойдешь, направо пойдешь…

– И везде хрен редьки не слаще, – резюмировал я и резко повернулся. – Ладно, с местными жителями мы поговорили.

Боковое зрение работало. Свалка металлолома, венчаемая остовом «Волги», была совсем рядом. Древнее железо заросло бурьяном. И все же я засек инородное тело среди обломков «ржавейки». Я сделал прыжок, перекрывая пацану дорогу, развернулся, принимая стойку вратаря, готового взять закрученный мяч.

Перепуганный малец резко сменил направление, тоже прыгнул и идеально точно влетел через окно внутрь искореженного автомобиля. Я оторопел – это что за фитнес-клуб будущего? Варвара что-то возмущенно выкрикнула.

Я подбежал к «Волге», чуть не свернув лодыжку в перехлестах ржавого железа. Внутри что-то трещало, каркас легендарного авто ходил ходуном. Пацан собирался вылезти через противоположное окно. Я перемахнул через капот на ту сторону – надо же тренировать обленившуюся плоть! Пацан отпрянул, выругался, почти как взрослый. В салоне не было ни пола, ни сидений. Из ржавого нутра таращилась чумазая мордашка с большими глазами. Классика жанра – рыжий, всклокоченный, конопатый, в коротких оборванных штанишках. Пацану было лет двенадцать, и то, чем он занимался последние сутки, очевидно, было единственным развлечением в деревне. Он шмыгнул носом, вытер кулаком набежавшую соплю и вякнул ломающимся голосом:

– Чего надо, мужик? Я тебя трогал?

Подошла Варвара, встала сзади и пока помалкивала.

– А я тебя трогаю? – спросил я. – Только не уезжай никуда, договорились? Итак, что мы имеем? Гражданин Павел Татаринцев, внук бабы Жени и деда Силантия, я правильно понимаю? Проживаешь в четвертом доме по улице Лесной и уже второй день висишь у нас на хвосте?

– А че еще делать? – резонно вопросил отрок.

Варвара засмеялась.

– Ладно, вылезай, – сказал я. – Базар есть.

– Ага, я вылезу, а ты мне ухо оторвешь, – возразил малец.

Опасался он, в общем-то, небеспочвенно. Я был раздосадован и раздражен бессмысленной потерей рабочего времени и мог запросто отхлестать его тощую задницу.

– Ладно, не бойся. – Я изобразил доверительную отеческую улыбку. – Не пострадает твое ухо. Вылазь, поговорим. Мы из города, никому не хотим плохого, выясняем обстоятельства исчезновения твоего соседа Василия Злобина и людей, прибывших с ним. И что-то нам подсказывает, что ты в состоянии помочь. Будем базарить?

– Менты, что ли? – шмыгнул носом Пашка.

– А почему сразу менты? – обиделся я. – Мы похожи на ментов? Менты никогда не выясняют обстоятельства случившегося, запомни, пацан. Они работают, им не до глупостей. Давай вылезай, мы тебе денег дадим, если твой рассказ нам понравится.

Мальчишка тяжело вздохнул и начал выбираться из салона. И, едва оказался на земле, рванулся с низкого старта! Но я был начеку, схватил его за шиворот. Он не ожидал от меня такой прыти, стал возмущаться, дергался, и я не мог избавиться от мысли, что приручаю дикого мустанга.

– И что мы тут прыгаем, как на Майдане? – рявкнул я и с трудом устоял перед искушением треснуть пацана по загривку.

– А что это у меня? – вдруг сказала Варвара и помахала перед носом пацана пятисотрублевой купюрой. Отрок насторожился, прекратил дергаться и предпринял попытку отобрать дензнак. Но Варвара тоже была начеку.

– Ладно, делай, что хочешь. – Я выпустил пацана. – Сами истратим эти деньги.

Тот дернулся, отбежал на пару метров, потом задумался, поковырял в носу и вернулся, вожделенно поглядывая на сжатый кулачок Варвары.

– Ладно, мужик, давай базарить. Только побожись, что не будешь руки распускать.

Я пожал плечами – неужели я настолько похож на детоубийцу? Пацан был самый нормальный, вольнолюбивый, с пробелами в воспитании и совсем не похожий на замороженных обитателей восточной окраины.

Мы спустились в ближайший овраг, заваленный мусором, чтобы не маячить на виду, расселись, кто на чем.

– Закурить дашь? – спросил пацан.

– Не дам, – отрезал я. – Добывай сам, моя совесть пусть останется чиста.

– Деньги давай, – сморщился малек.

– Так, слушай сюда, чадо, – сказал я. – Сейчас ты нам подробно, обстоятельно, хорошим литературным языком опишешь события позавчерашнего дня, при этом ничего не фантазируешь, а излагаешь голые факты. После этого мы решаем, достоин ли ты вознаграждения.

– Вот попал… – вздохнул Пашка. – Я не умею обстоятельно и хорошим литературным языком.

– Не умеешь – научим, – улыбнулся я. – Не можешь – поможем. Не хочешь – заставим. Как-то так. Ладно, не парься, говори, как можешь. Коллега, включайте диктофон, позднее расшифруем эту «стенограмму».

– Давно включила, – пожала плечами Варвара. – Хоть над чем-то посмеяться…

Павлу Романовичу Татаринцеву в прошлом месяце стукнуло двенадцать лет. Вполне солидный возраст, чтобы жить самостоятельной жизнью и принимать взвешенные решения. Но разве с этими стариками разгуляешься? Бабка ворчливая, дед у нее на поводу, никакой вольной жизни. Чуть не то – сразу ремень в руки (а бабка хоть и старая, но рука еще твердая) или рацион урезают. В школу заставляют ходить, хотя там всего с десяток учеников, единственная радость в жизни – лето. Родаки скончались несколько лет назад, обоих накрыло «КамАЗом» на трассе, так что теперь дед с бабкой типа опекуны. Есть кореша, с которыми Пашка проводит время, но один недавно ногу сломал, а второго на перевоспитание в город увезли. Вот и слоняется отрок всеми днями по деревне, ищет себе развлечения. Иногда из-под палки траву на огороде выдернет, деду в сарае поможет. Телик сломался, даже единственный канал Томского ГТРК стал недоступным. Позавчера бабка всыпала ни за что: ну, подумаешь, поиграл со спичками. А когда в шкафу старые «фолианты» вспыхнули, перепугался, кинулся в сени, схватил первую попавшуюся канистру с жидкостью…

«Молоток Пашка, – подумал я. – Тушить огонь бензином – это по-нашему».

…Все обошлось, примчались дед с бабкой, залили огонь водой, ничего не пострадало, кроме десятка книг и парочки семейных фотоальбомов, но старуха убивалась, а потом ему так всыпала… В общем, обиженный Пашка сбежал из дома в пустующую избу бабки Ушаковской, залез на чердак, там и просидел весь вечер. В заброшенную халупу он часто пробирался, проводил там свободное время, особенно не гадил. И с пацанами туда ходили, в карты играли. У мертвой бабки Ушаковской в доме уютно, только призрак этой самой бабки часто бродит, скрипит по дому, воет. Но Пашка – храбрый воробей, научился уживаться с привидением. С чердака он видел, как его собственная баба Женя с прутьями наперевес шляется по деревне, зовет его, грозит всяческими карами. Но Пашка лишь злорадно усмехался из чердачного окна – пусть помучается.

Бабка знала его как облупленного, вскоре унялась. Наступил поздний вечер, Пашка валялся на чердаке, размышлял о своей нелегкой доле. К дому напротив подъехала машина, он прилип к окну. Это был внушительный пикап. Вышел Василий Злобин, новый жилец (Пашка узнал его, луна как раз вылезла), открыл ворота. Пикап заехал внутрь. Стало интересно. Там еще была женщина, несколько мужиков. Вся компания вошла в дом и пропала. Тут с правой стороны, с запада, подъехала еще одна машина – на вид высокий джип, цвет в ночи не разобрать. Фары не горели, мотор работал тихо, но у Пашки хороший слух. Машина встала в районе 12-го дома, и ему пришлось извернуться и сплющить физиономию о стекло. Несколько человек отделились от машины, стали перебегать вдоль ограды. Пашка не герой, он вообще не понимал, что происходит. Оно ему надо? Мужики из первой компании вытащили из дома что-то тяжелое, понесли к машине, загрузили в задний отсек. Тут на них и напали – створки ворот остались полуоткрыты. Пашка плохо видел, что там происходит. Глухие крики, свалка, женщина взвизгнула. Потом он слышал сухие щелчки, словно плетью били, кто-то упал, а то и не один. Кого-то скручивали, другой бросился в дом, за ним была погоня. Звенело разбитое стекло. Бедолагу притащили, но почему-то из-за дома. Люди возились, мельтешили, не уследить. Подъехал джип, таившийся у 12-го дома. В пикап кого-то затаскивали. Женщина пискнула пару раз и замолчала. Пикап выехал со двора, подался в восточном направлении к выезду из деревни. За ним пристроился джип. Кто-то выскочил, закрыл ворота у Злобиных, потом прыжками догнал машину. Вспыхнул свет у Аглаи и в его собственном 4-м доме. Значит, люди что-то слышали. Пашка кубарем скатился с чердака и припустил за машинами вдоль ограды. Да вовремя повалился в дебри лопухов у столба с электричеством. Обе машины встали, не доехав до развилки. Вышли двое с небольшим чемоданчиком, вернулись в деревню. Обход они начали с третьего дома, постучались к Бирюкову. Стучались громко, вели себя уверенно, хотя и вежливо. Пашка подполз, все видел. Бирюков открыл, они предъявили документ, вошли, а через минуту вышли. Бирюкова не били, не убивали, он остался в доме. Пашка видел, как маячит тень за занавесками. Потом эти двое отправились к Пашкиным дедам – та же история. Очень короткий визит. Вышли из дома – и к Аглае, а потом к Рябову. Пашка отползал, прятался в траве. К Ушаковской тоже заходили, но не задержались – поняли, что дом заброшен. Это были крепкие, ничем не примечательные мужчины, не говорящие лишних слов. Заглянули к бабе Насте, топтались под дверью, стучали. Но в дом, по-видимому, не попали – Пашка не помнил, чтобы открывалась дверь.

«Услышали храп и отстали», – догадался я.

Храп бабы Насти – это, конечно, явление. Он реально спас удачливую женщину. Эти двое с чемоданчиком еще покрутились, потом пошли к машинам, которые поджидали их у развилки. А Пашка продолжал лежать в траве, все видел, то есть являлся архиценным свидетелем. Похоже, визитеры у бабки с дедом состав семьи не уточняли – кого застали в доме, с теми и поработали.

– Куда они поехали? – встрепенулся я.

– Туда. – Пашка стер с носа очередную соплю и махнул на север. – Фары включили и гуськом тронулись.

– Это точно, Пашка?

– Зуб даю, – поклялся малец. – Зачем мне вам врать? Ехали небыстро, колдобины переползали. Пара минут – и за лесок ушли. Слушай мужик, а что это было?

«Такая же хрень, как женские секреты», – подумал я, покосившись на Варвару. Моя спутница помалкивала, поблескивали глаза.

– А чего ты волнуешься? – пожал я плечами. – Все целы, жизнь продолжается.

– Так они сегодня опять здесь были, я видел. Может, и не эти самые, но такие же, мужик…

– Да, мы в курсе, Пашка. Не переживай, за тобой не вернутся, проехали. Что там бабка с дедкой?

Паренек продолжил сбивчивый рассказ.

Он прокрался в свой дом еще до рассвета, волнительно как-то было на душе. Бабка с дедом посапывали у себя в комнате. Пашка успокоился. А утром они были вялые, снулые, бродили, пошатываясь. Пашку и не признали сразу, испугались, когда увидели. И говорили вяло, слова проглатывали. Словно подменили стариков! Бабка не командовала, за внуком с прутьями не гонялась. Поесть кое-как приготовила, потом возилась по дому. Дед блуждал, как призрак, делал все одновременно, а по сути – ничего. И все соседи, за исключением бабки Насти, – такие же. Потом мы с Варварой подъехали, тоже блуждали туда-сюда, сняли чердак у бабы Насти и вели себя ну, очень подозрительно. Пашка, естественно, превратился в ищейку, хотя опыта в этом деле, прямо скажем, у него маловато.

Я кивнул Варваре – она отдала деньги. Пашка мусолил купюру, пробовал ее на ощупь, на вкус, на изгиб, а я погрузился в раздумья. Варвара понятливо смотрела мне в глаза.

Все было именно так, как мы боялись. Увы, похоже, часть командированных «контролеры» убили. Оставалось надеяться, что не всех. С чемоданчиком тоже более-менее ясно. «Зомби-апокалипсис» временно отменялся. Разработки психотропного оружия давно покинули стены исследовательских центров и вышли на «большую дорогу». Пси-генераторы – от массивных, устанавливаемых на БТР, до миниатюрных, помещающихся в чемоданчике, – применяет не только военное ведомство, спецслужбы и правоохранительные органы. Штука опасная и реально функциональная. Частоты от 1 до 2 герц заставляют человека уснуть. 3–5 герц – может отбить память (о событиях, скажем, последних суток), включить страх и превратить человека в безвольное аморфное существо, пугающееся собственной тени. Частота от 5 до 7 герц – это уже дикое чувство страха, когда не знаешь, куда спрятаться, задыхаешься от ужаса – и симптомы продолжаются долго. Если подвергнуть человека длительному излучению, мозг может войти в резонанс, и все закончится летально. В штуке, похожей на чемоданчик, был встроен компактный пси-генератор с настраиваемой частотой. Люди творческие, продвинутые, используют в работе все, что может предложить наука. Селянам просто отшибли память, чтобы не вспомнили о событиях ночи. Все остальное – вялость, пугливость – побочные явления. На людей направляли излучатель узконаправленного действия, и результат наступал практически сразу. Сильно не усердствовали, частота небольшая, видимо, проверенная, а доказать впоследствии ничего невозможно. Гуманисты, мать их…

– Все будет ништяк, Пашка, – уверил я. – Учи физику, и когда-нибудь поймешь, что произошло. А пока молчок обо всем, уяснил? Никому – ни друзьям, ни знакомым. Ты же не баба, чтобы языком чесать?

– Да уж не дебил, соображаю, – с важностью сообщил отрок. – Уже уезжаете?

– Да, скоро поедем. Забудь про нас. Деньги бабке не показывай. Потом купишь что-нибудь себе – жвачку, чупа-чупсы, что там еще…

– Сигареты, – подсказала Варвара.

Я чуть не поперхнулся. Впервые в жизни решил показаться положительным в глазах подрастающего поколения.

А Пашка с таинственным видом приподнялся, оглядел окрестности свалки и буркнул:

– Айда со мной, покажу что-то.

Звучало интригующе. Мы с Варварой переглянулись, поднялись и потянулись за пацаном. Он перебежал дорогу и перед крайним плетнем погрузился в бурьян. Пашка спешил, закусил губу, озирался по сторонам. Ему определенно становилось не по себе. Я тоже закрутил головой.

Окраина деревни спала мертвым сном. Где-то далеко мычали коровы, кукарекал петух. Мы выбрались из моря травы и у самой лесополосы вышли на заросший чертополохом проселок. Дорога по диагонали уходила от деревни. Мы пробежали кустарник, зацепили опушку и через пару минут вышли к заброшенному старому амбару.

Здесь когда-то было фермерское хозяйство, но все зачахло еще в славные 90-е. Здание кирпичное, но кладка еле держалась. Шифер с крыши давно сдуло, обнажились деревянные стропила. Дверь отсутствовала, окна выглядели так, словно их подвергли массированному артобстрелу. Фундамент вдавился в землю, зарос сорняками. Дорога вела именно сюда, упиралась в обрушенные ворота и гору мусора.

Пацан сделал заговорщицкое лицо, поманил пальцем. Мы по одному просочились в здание. Внутри было еще хуже, чем снаружи. Лепешки известки, ржавчина, ветхие столбы, подпирающие остатки кровли. Валялись обрывки картона, окаменевшие мешки с цементом. Пространство разгорожено на секции листами жести.

Паренек балансировал по центральному желобу. Мы шли за ним, спотыкались. Я на всякий случай приготовил пистолет – неизвестно, что на уме у охочей до денег деревенской шпаны.

В предпоследнем отсеке в куче прелой соломы находился живой человек! Мы встали, как вкопанные, а Пашка снисходительно ухмылялся, довольный произведенным эффектом. Этот парень, ей-богу, заслужил вторую купюру.

Я осторожно подошел, приказав Варваре не лезть в первые ряды. Мужчина заскулил, съежился, что-то сдавленно выдавил и закашлялся. Он представлял убогое зрелище! Еще молодой, по уши в грязи, взъерошенный, он лежал, свернувшись в позу зародыша, и подрагивал. Когда обнаружил посторонних, отполз к стене, прижался к ней. В глазах стоял пещерный страх. Он умирал от страха, прятал лицо в ворот куртки, закрывался скрещенными руками. Что-то знакомое виделось в его лице, которое вживую я никогда не имел чести лицезреть.

Я сделал примиряющий жест – мол, не собираюсь тебя трогать, дружище, отыскал глазами спутников.

– Василий, – подтвердила Варвара, – Василий Злобин собственной персоной. Живой… – и с облегчением выдохнула: – Хоть кто-то живой.

Парню явно не посчастливилось. Кто же знал, что логичное желание продать артефакт выльется в столь дикое безобразие? Это было не три герца, и даже не пять, а гораздо больше. Видимо, заслужил, может, в драку полез или сбежать порывался.

– Василий, успокойтесь, все в порядке, – попытался я наладить канал общения с пострадавшим. – Мы друзья, мы прибыли из Новосибирска, чтобы вас спасти и вылечить. Вы понимаете, что происходит? Можете что-нибудь сказать?

Ни черта он не мог сказать! Стоило мне к нему потянуться, как он снова сжался, затрясся. Он не мог иначе, воля и самообладание были полностью парализованы, хорошо хоть, мозг не взорвался. И со мной на его месте случилось бы то же самое, и с любым человеком. Он себя не контролировал, плохо понимал, что происходит. Выходить из этой клетки Василий не собирался – он просто боялся. Как он сюда пришел, уму непостижимо. Пробиться через стену не получалось, он отползал в угол, заворачивался в кокон.

– Ага, это он, тот самый мужик, которому дом Злобиных в наследство достался, – сообщил паренек. – Видел я его пару раз… И позавчера он тут фестивалил, это он по ходу вырвался от тех дядек и в дом рванул, да его поймали.

– Когда ты его нашел?

– Сегодня, – твердо заявил пацан, – где-то час назад. Мимо проходил, слышу, стонет кто-то, иначе чего бы я сюда поперся? Захожу, а он такой: боится всего, трясется, шарахается и ни хрена не понимает… Крыша у него ту-ту, да? – Паренек выразительно постучал по черепушке.

– Вроде того, – пробормотал я. – Ты никому не сообщал?

– Да кому бы я сообщил? – фыркнул Пашка. – Ну, хотел, чего уж там, не фашист же, – признался малец. – Смотрю, нераненый, неушибленный, только дурак дураком. Звал его с собой – он ни в какую, рожу прячет, отмахивается. Иду и думаю, кому о нем рассказать. А тут вы опять на окраине шуруете. Ну, и задержался.

– Держи, – я протянул пареньку недостающую половинку тысячи, – заработал, Пашка, спасибо. Не делай ничего, мы сами его к врачу отвезем. И вообще, держись подальше. Тебе же не нужны крупные неприятности? Больше не припас для нас сюрпризов?

У пацаненка от радости блестели глаза. Целое состояние свалилось! Он прибрал купюру, задумался, помотал головой.

– Больше вроде ничего…

– Тогда дуй отсюда, дальше без тебя справимся. – Я развернул Пашку на сто восемьдесят и подтолкнул к выходу из загородки. – Дуй, я не шучу, и не вздумай возвращаться. Никому ни слова.

Уж не знаю, ушел ли он или только сделал вид, а сам окопался в окрестностях. Это не имело значения. Мы сидели на корточках рядом с трясущимся человеком и выстраивали в уме цепь догадок. Вернее, я выстраивал, а Варвара пристально на меня смотрела.

– Скажешь что-нибудь с высоты прожитых лет? – спросила она.

– Что тебе непонятно? Люди, которых мы называем «контролерами», в сущности, не убийцы. Если кого и прикончили, то те сами напросились. Скажем, ЧОПовцы оказали сопротивление, вынудив на ответные действия. У «контролеров» другие методы… впрочем, мы уже знаем, что они не гуманисты. Возможно, Василий бузил, опять пытался вырваться, за что и получил заслуженную дозу. Далеко его не повезли – выбросили за развилкой. Он был не нужен и вреда в таком состоянии принести не мог. Куда-то брел или бежал, сжираемый страхом, хорошо хоть, в сторону деревни, а не наоборот. Сбился с курса, добежал до этой фермы, забился в угол. Хорошо, видать, шибануло – шарики за ролики закатились. Сколько действует это излучение, мы не знаем. Последствия для организма тоже неизвестны. Лучше ему не становится. Без малого двое суток тут лежит без еды и питья…

Варвара извлекла из заплечной сумки маленькую «Бонакву», открутила крышку, сунула Василию. Тот задергался, затряс головой, но тактильные ощущения работали – схватил бутылочку, начал жадно пить, проливая драгоценную влагу. Пустая емкость выскользнула из руки, покатилась по дощатому полу. Доверчив он от этого не стал, снова съежился, закрыл лицо руками.

– Интересно, он понимает, о чем мы говорим? – задумчиво пробормотал я. Судя по лицу Василия, отдельные слова он улавливал, но общий смысл терялся – страх поглощал все разумное.

– Какие же сволочи… – прошептала Варвара. – Нажатием кнопки превратили человека в растение.

– Надеюсь, это не навсегда. – Я поднялся. – В этой глуши его не вылечат, но в медпункт мы парня доставим. Ему без разницы, где бояться. Он и здесь с ума сойдет, а там хоть люди. В общем, так, дорогая. Выберись на опушку, жди меня в лесу, а я машину подгоню минут через двадцать. Чую, с этим индивидуумом придется повозиться…

Глава седьмая

Доставка и отгрузка Василия Злобина вылилась в затяжную и утомительную процедуру. Мы не имели права бросить его на ферме. Попытки выдавить из парня хоть какие-то сведения успеха не имели. Он не производил впечатления буйнопомешанного (да и не был таким), но все больше замыкался в себе, в его сознании превалировал страх.

Проселочная дорога, которой никто не пользовался, огибала деревню с юга и выводила на Лесную улицу в районе сельсовета. Пришлось осваивать ее бегом, удивляя своим видом редких сельчан.

Я вывел машину и проделал тот же путь, но уже на колесах. Варвара ждала на опушке – обрадовалась, словно я с фронта вернулся! Наши похождения принимали опасный оборот, оставаться в одиночестве было действительно неуютно.

Я подогнал машину к растерзанным воротам. Что-то шмыгнуло за кочку, мелькнула вихрастая голова. Пашка и здесь поспел, впрочем, я не сомневался, что никуда он не уйдет. Я погрозил ему кулаком.

Нянчиться с Василием я не собирался. Мужик здоровый, стерпит. Впрочем, для приличия я озвучил свою просьбу – словно права зачитывал. Он замычал, отпрянул от меня. Я взял его за шиворот, встряхнул. Прозрения не наступало. Он выплевывал что-то непереводимое, умолял оставить его в покое. Я ударил несильно – прямым в челюсть, только чтобы выключить. Он потерял сознание. Я взвалил этого «мерина» на горб и, согнувшись в три погибели, потащил по желобу. Ноги Василия волоклись по земле.

Варвара металась вокруг нас, предлагала помощь и делала все, чтобы усложнить ситуацию. Я рычал, чтобы ушла с дороги, она перестала предлагать услуги и что-то хохмила про «былинного богатыря за работой». Хорошо, хоть Пашка под ноги не лез!

Я загрузил Василия на заднее сиденье, он очнулся и вцепился в меня, как в пожарную лестницу. Пришлось добавить в челюсть.

Машину швыряло на ухабах, стонал «облученный», несколько раз приходил в себя, вынуждая останавливаться и реагировать. Варвара давала ценные советы, Пашка бежал за машиной и что-то улюлюкал.

Было весело, и я чуть не сорвался от злости. На пустыре перед фельдшерским пунктом никого не было. Я подвел машину почти к крыльцу. Вышел очкастый местный труженик в условно белом халате, представился фельдшером Завьяловым. От него попахивало – не сильно, но ощутимо. Здешняя «парамедицина» явно не процветала. Избушка медпункта требовала срочного сноса, из персонала – он один.

Я показал документы, представился детективом, работающим на правоохранительные органы, намекнул, что для пущего спокойствия сельскому медику лучше не пререкаться. Завьялов озадаченно почесал залысину, пожал плечами, с интересом покосился на надувшуюся Варвару. Василий сидел на заднем сиденье, съежившись, сдвинув глаза в кучку, обнимал себя за плечи. Физиономия парня обретала скорбную печаль, по грязным щекам текли слезы.

– А это что за икона мироточивая? – удивился Завьялов.

– Это новый житель вашей деревни Василий Злобин, – объяснил я. – Внук Федора Тимофеевича Злобина. Слышали про пси-излучатель – устройство воздействия на психику электромагнитными волнами низкой частоты? Вы должны это знать, доктор, поскольку имеете какое-никакое образование и еще не окончательно пропили мозги. Подобный излучатель вы можете собрать сами, если есть голова. И не надо так смотреть – здесь никто не шутит и с ума не сходит. Разве что он, – кивнул я на потенциального пациента, – у человека подавлена психика, он всего боится и ведет себя неадекватно. Что с ним произошло и кто это сделал – не ваше дело. Меньше знаете – дольше проживете. Отнеситесь серьезно, вам же не нужны неприятности, которые мы с коллегой, кстати, можем обеспечить? Введите человеку успокоительное, пусть лежит, наблюдайте за ним. Ограничьте свободу передвижения, имеется у вас отдельное помещение с койкой? Насилие не применять. Свяжитесь с коллегами в Кундусе, проконсультируйтесь. Можно транспортировать пациента в тамошнюю больницу, со всеми мерами безопасности. Этот человек очень важен для расследования, все ваши действия позднее подвергнутся анализу. Вы поняли меня?

– Страшно, – расплылся фельдшер в язвительной улыбке, – мне уже тысячу лет никто не угрожал.

– Вы неплохо сохранились, – ухмыльнулся я. – Простите, доктор, не хотел вас обидеть. Этот человек действительно важен. С вами позднее свяжутся люди из Новосибирска, возможно, пришлют за ним транспорт.

– Ну, что, мироточивый ты наш, – уставился фельдшер на «скорбную икону», – пойдем лечиться. Придется вызывать Иван Ивановича, он санитаром у нас работает, на полставки, сегодня как раз выходной.

Выходить Василий не хотел, пришлось обратиться к радикальным мерам. Я взвалил бесчувственное туловище на горб, поволок в медпункт. В итоге всех этих «процедур» я сам готов был мироточить – короткими очередями!

Когда мы исполнили свой моральный долг и отъехали от фельдшерского пункта, день уже стремился к завершению. Солнце, изредка мелькающее среди туч, уходило к западу – на часах начало шестого. Чужаков в деревне не было, мы бы почувствовали. Я медленно вел машину к дому бабы Насти, вертел головой. Доклад Сергею Борисовичу уже ушел: один человек найден, уже не зря приехали.

– Что ты собираешься делать? – осторожно спросила Варвара.

Я колебался, кусал губы. Велик был соблазн прикрутить ее к койке на чердаке, а самому заняться делами. Но как без ее талантов? В одиночку я бы только впустую потратил время. Не знаю, как ей удавалось взаимодействовать с миром мертвых, но это был факт, с которым не поспоришь. Голова Варвары привыкала к местной энергетике, как-то договаривалась с ней, обходила препятствия.

– Собираюсь работать, – буркнул я.

– Как? Надеюсь, не по половому признаку?

– Ладно, Варвара, я собираюсь прогуляться на север, проехать, хотя бы часть пути, маршрутом «контролеров».

– Это не опасно?

– Риск умеренный. Группа захвата артефакта пропала, это уже понятно. В худшем случае все погибли, это тоже надо иметь в виду. Оттого такая активность «контролеров» в районе. Этот маршрут они уже облазили. Нашли ли они то, что требовалось, – сомневаюсь.

– Но мы найдем?

– Они – обычные люди. А ты у нас… – Я покосился на нее, не сдержав саркастической ухмылки.

– Ну, конечно, – Варвара всплеснула руками, – мутантка-урод без роду и племени…

– Прости.

– Да ладно. Ты прав. Я чувствую, что снова в форме. Расслабься, Никита, – она улыбнулась, коснулась моей руки, – знаю, что не хочешь тащить меня в дерьмо, но и один в поле не воин. Давай это сделаем. Доверим наши судьбы всемогущему Провидению. Только обещай, что в самую клоаку мы не полезем.

– Обещаю, – вздохнул я, – и даже торжественно клянусь костями своих предков.

Я загнал машину за акацию, убедился, что к колесу не прилип Пашка или что похуже. У бабы Насти все было спокойно, если не считать самой бабы Насти, которую наше присутствие начинало нервировать. Оставаться в доме все равно было опасно. Уж лучше в машине в лесу ночевать. Я объявил радостную весть: мы уезжаем! Три минуты на сборы. Мы утрамбовывали вещи в сумки, волокли их вниз. Хозяйка смутилась, но выдавила улыбку, когда я уверил ее, что все нормально, мы отлично провели время, но пора ехать, поскольку нас вызывают на работу.

Ровно в шесть часов мы подъехали к развилке, и я повернул налево. Дрожали пальцы на руле. До полной темноты часа четыре, я надеялся, что управимся. За перелеском дорога спускалась в низину. Я сбавил скорость. Колеса давили чертополох, ныряли в ямы, в которых поблескивала дождевая вода. Повышенной проходимостью мой «Террано» не отличался, но кое-какие препятствия осилить мог.

На возвышениях дорога была сравнительно сухой, но в низинной местности начинались разливы. Лес то отступал, то снова приближался с двух сторон, сжимал проезжую часть. Машины на этой транспортной артерии были большой редкостью. Мы завязли в низине, но обошлось, даже испугаться не успели. Варвара пересела за руль, я навалился сзади – и под залпы грязи из-под колес «Террано» выскочил на сухой участок.

Варвара потом оттирала меня чистым полотенцем, хмыкала – дескать, умылся целебной грязью. Переодеваться было бессмысленно. Чертыхаясь, весь грязный, как поросенок, я снова сел за руль, вел машину дальше. Небо потемнело – уплотнились, налились чернотой тучи. Мы въезжали в лес, и возникало сложное чувство, что отныне в тех или иных вариациях он будет нас сопровождать постоянно.

Дорога шла волнами, заросли сорняков теснились на обочинах. Березы, осины, вставали за канавами неодолимой чащей. Обе опушки завалил бурелом. Я съехал с дороги, поползал на коленях по проезжей части, мобилизуя свои скромные дедуктивные способности.

В последние несколько суток проливных дождей в этой местности не было, но постоянно что-то капало, изморось висела в воздухе. Следы протекторов еще сохранились. Поколдовав над вмятинами в грунте, я пришел к выводу, что за последние сутки здесь машины проезжали как минимум четыре раза. Где-то следы съезжались, где-то расходились. Одной из машин был точно пикап ЧОП «Сибирский Бастион», присвоенный «контролерами», – отпечатки его колес я запомнил еще в саду Злобиных. Еще один характерный «диагональный» рисунок – видимо, внедорожник группы захвата.

Но, кроме них, были и другие следы. Похоже, ездили взад-вперед, искали пропавших, пока не иссякло терпение. Ну, что ж, уместно было помолиться, чтобы не встретить эту публику.

Мы погружались все глубже в лес. На смену осинам приходили корявые сосны, зеленел мох на кочках, пестрели осыпавшиеся иголки.

– Теперь давай помедленнее. – Варвара как-то напряглась, облизнула пересохшие губы.

Я не стал иронизировать: типа, процесс пошел, Баба-яга в тылу врага, все такое. В этом что-то было. То, что раньше вызывало насмешку, теперь настораживало, и пропадала охота шутить. Дорога петляла между соснами, поскрипывали шишки под колесами. Я тащился со скоростью среднего пешехода.

– Эти люди не оставляют свидетелей, – сказала Варвара. – Теперь ты убедился? После них в лучшем случае. – травмированные мозги, в худшем – трупы. У них все схвачено: в преступном мире, в правоохранительных органах, возможно, и в церкви… хотя в последнем я не уверена. За ними – полная безнаказанность.

– А что ты хочешь, правосудие – слепая баба с весами, – отшутился я. – Вот кабы зрячая, да с топором. Прости, Варвара, не владею предметом, смутно представляю, о чем речь. Но они не отморозки, согласись. Работают деликатно и осмотрительно, чтобы не поднимать шума.

– Остановись, – вдруг сказала Варвара, – здесь что-то есть.

Первым делом я зачем-то посмотрел на часы. Половина седьмого вечера. Потом остановился, вышел из машины, потянул носом. Лично я ничего не чувствовал…

Искомое обнаружилось в пяти метрах от дороги, где росла пара молодых елочек. Продолговатое возвышение, заросшее травой, повалившийся, искрошенный древоедами, надгробный крест примитивной конфигурации. Ни оградки, ни памятника – вообще ничего.

Мы стояли над этим старым захоронением и хмуро его разглядывали. Захоронению было лет пятнадцать, судя по высоте опрятных елочек, которые здесь возникли явно не просто так. За могилой не ухаживали, она превращалась в холмик. Возможно, тот, кто хоронил, сам уже умер.

Но как она почувствовала? Я пристально уставился на Варвару. Она смутилась.

– Это не то. Ладно, поехали.

Несколько минут мы молчали. Дорога выбралась на край обрыва, снова втянулась в лес.

– Хоть что-то нашли… – прошептала Варвара. – Не злись, Никита.

– Ага, от мертвого осла уши мы нашли, – буркнул я. – Надо же, находка. Старовер кого-то закопал или еще какой отшельник.

– Нельзя так говорить, – рассердилась Варвара, – надо уважать покойников.

– Почему я должен его уважать? – фыркнул я. – Я его не знаю. Только за то, что умер? Так это, знаешь ли, не достижение. И мы с тобой когда-нибудь…

– Останови машину, – сказала Варвара.

Я подчинился не сразу – решил, что она собралась продолжить дискуссию. Но нет, опять почуяла «добычу».

Я сделал остановку. Так и будем тормозить у каждой могилы безымянного сибиряка? Варвара побледнела, взялась за ручку над головой, и я воздержался от едких замечаний. Перед капотом красовалась лужа, в которой отражались небо и кроны деревьев. За обочинами местность понижалась и выглядела не очень заросшей.

Варвара осталась в машине. Я закурил, отправился к дальней обочине, задумчиво поглядывал на жесткий молодой кустарник.

– Не там, – глухо сказала Варвара.

Я обернулся. Она открыла дверь, но из машины не выходила. Смотрела направо и такими глазами, словно там притаилось чудовище. Упругий ерш распух в горле, стало трудно дышать. Я перешел на другую сторону, пролез через молодые деревца, спустился по склону и обнаружил в трех метрах от себя следы волочения! Здесь тащили от дороги что-то тяжелое, возможно, не в единственном экземпляре, растоптали куст, сломали молодое дерево. В горле определенно что-то давило и кололо. Здесь не нужно быть экстрасенсом…

Я прошел на цыпочках несколько метров и обнаружил перед собой небольшой овраг с рваными краями. Из оврага неприятно пахнуло. Там вповалку лежали тела, чуть присыпанные глиной…

От неожиданности я попятился, вытащил платок, приложил к носу, соорудив подобие респиратора. Снова шагнул, вытянув шею. Трупы просто сбрасывали, а потом били подошвами по краю обрыва, чтобы хоть как-то их присыпать. Кожа мертвецов покрывалась трупными пятнами. Плотная черная униформа в брызгах засохшей крови, тяжелые бутсы. У всех огнестрел – фактически в упор (стреляли, конечно, с глушителем).

Лица двух мертвецов можно было разобрать – обычные лица умеренной степени небритости, лет по 30–35, основательные, кряжистые мужики, в свою бытность военные или сотрудники полиции, решившие подзаработать в ЧОП. Господа Березин, Вебер, Кашин…

Хрустнула ветка, подошла Варвара. Я отыскал ее руку, сжал. На ней лица не было, натянутая кожа отливала серостью.

– Пошли отсюда, все понятно. Анфисы Павловны Зелинской здесь нет, это только мужчины.

Мы вернулись на дорогу в подавленном расположении духа. Хоронить покойников было нечем, да и разве здесь они должны покоиться? У каждого в городе жена, дети… Я отыскал глазами неплохой ориентир – переломанное выше основания массивное дерево. Видимо, жуки-древоточцы постарались, а буря доделала. В месте перелома из изувеченного ствола торчали долговязые побеги, усыпанные листочками, – новая жизнь возрождалась на месте смерти.

Мы ехали дальше на минимальной скорости. Варвара съежилась, ушла в себя. Настроение испортилось. Парни выполняли свою работу, сопротивлялись, но противник оказался лучше подготовлен, и фактор внезапности был за ним.

Я заставил работать голову. Мертвецов везли в машине ЧОП, это понятно. Свой джип предназначен для живых. Но если избавились от трупов, то, по логике вещей, обязаны тут же избавиться и от пикапа. Зачем им этот геморрой?

Слева за деревьями мелькала речушка. Я давно уже различал журчание воды на перекатах, но только теперь обнаружил ее воочию. Дорога взбиралась на пригорок, а после перегиба круто пошла вниз, и фрагмент реки открылся во всей красе. Крутой спуск к воде между шапками кустов. Ширина в этом месте приличная, метров тридцать, небольшой залив со стоячей водой, а дальше стремнина, где все бурлило и неслось – вместе с ветками, какими-то корягами…

Я остановил машину, сдал назад. Спуск к воде действительно крут, градусов тридцать, препятствий у воды немного, и глубина начиналась от самой кромки.

– Я вроде не приказывала останавливаться, – как-то тихо заметила Варвара.

Я одарил ее критическим взглядом и покинул машину. Пусть знает: там, где кончается компетенция ясновидца, начинается работа детектива. Здесь можно было и не ползать с лупой и пинцетом. Следы протектора на склоне отпечатались четко, хотя и раскисли под моросящим дождем. Они вели к реке, обрывались у самой воды.

Я поднял голову. Варвара покинула машину и переминалась на холме. Я вздохнул и начал раздеваться. Июль, конечно, самый теплый месяц в наших палестинах, однако и он не всегда благоволит купанию.

– Мне отвернуться? – усмехнулась Варвара. И спохватилась: – Эй, ты куда собрался? Не покидай меня, мне страшно. Все ясно как божий день, здесь утопили пикап людей Малыгина.

– Однако нам ничего не известно о судьбе Зелинской, – напомнил я. – Будем надеяться, ее не забыли в багажнике.

Варвара смутилась – как раз об этом она не подумала. Версия с Анфисой Павловной в багажнике, в принципе, выдерживала критику, но я сомневался. Однако убедиться следовало.

Вода была холодной. Я нырнул и ужаснулся – как в бездну канул. Подался к берегу, чуть не запутался в корягах, зацепился за что-то большое и железное, вынырнул.

– Ты не поверишь, там машина, – сказал я.

– Неужели, – хмыкнула Варвара, – а я-то думала…

Вторая попытка оказалась удачнее. Массивный пикап покоился на дне водоема, на глубине четырех метров. Его силуэт зловеще виднелся в мутной воде. Передний бампер уже врос в ил, задние колеса застряли в корягах – машина находилась в какой-то «пикирующей» позе. Окна во время затопления были приоткрыты, поэтому машина сразу заполнилась водой, не пришлось выравнивать давление внутри и снаружи.

Я без проблем открыл заднюю дверь, глянул в салон. Кончился воздух в легких, пришлось выныривать, «заправляться».

Одинокий силуэт мерцал на пригорке. Она куда-то всматривалась, застыла в напряжении. Я не уделил этому должного внимания, снова нырнул, подался сильными гребками к двери кузова. И она открылась без усилий. Внутри – никого, вот и замечательно! Я выбрался из кузова, осмотрелся, насколько это было возможно. Подался вверх, вынырнул, в несколько гребков достиг берега.

Но не успел сообщить приятную новость, обнаружив, что с Варварой что-то не так. Она по-прежнему была на дороге, но пятилась, прижимала к груди сжатые кулачки.

– Никита, там кто-то прячется… – выдавила она.

Никогда в жизни я еще не одевался с такой сумасшедшей скоростью! Влетел в штаны, остальное смял в комок, кинулся наверх. С Варварой все было в порядке, просто испугалась. Сглатывала, дрожали губы. Она смотрела в ту сторону, куда был нацелен капот «Террано». Я швырнул свое барахло на землю, оставив в руке только пистолет. Да какой это пистолет, одно название! Я махнул рукой – сгинь в кусты, сам кинулся на дорогу, вскидывая ПМР. Издали он казался настоящим. Дорога отворачивала от реки, терялась в мутных зарослях. Я никого не заметил. Сиди там враг, давно бы принял меры.

– Что ты видела? – бросил я.

– Голова в кустах мелькнула… – Она икнула. – Глаза такие страшные, дикие…

О господи, староверы в атаку собрались? Абсурд расцветал махровым цветом. Почудиться Варваре не могло, девушка дружила с головой, даже в самых трудных и неоднозначных ситуациях. Я продолжал лихорадочно одеваться, умудряясь держать дорогу на прицеле. Посторонний, если он там таился, ничем себя не выдавал.

– Нет там никого, Варвара, успокойся. Бродяга какой-нибудь, сам испугался, убежал. Давай в машину, валим отсюда.

– Ты не видел Анфису Павловну? Ну, там… – Она кивнула дрожащим подбородком на реку.

– Нет, не проплывала. В машину, Варвара, в машину. Да пригнись, когда сядешь, береженого Бог бережет…

Я, видимо, передавил педаль акселератора, когда выходил из поворота. Двигатель издал дикий рев. Женщина, перебегавшая дорогу, встала, как парализованная, подавилась криком! В последний момент я разглядел измазанную грязью одежду, растрепанные волосы, серое лицо с выпученными от страха глазами. Хорошо, что не успел разогнаться. Я машинально вывернул баранку влево, избегая столкновения. Машина ювелирно вписалась в просвет между деревьями, ткнулась в мягкую кочку, покрытую мхом. Нас тряхнуло – ну, естественно, мы не пристегивались! Закричала Варвара, схватилась за ручку над головой. Я ударился грудью о рулевое колесо – искры брызнули из глаз. Машина не пострадала, лучше бы мы не пострадали!

– Ты в порядке? – крикнул я.

– Все хорошо… – жалобно простонала девушка. – Только внутри у меня винегрет.

– Это что за вахлачка? – Я включил заднюю передачу, чтобы вернуться на дорогу. Машина ревела, тряслась, как товарняк на полном ходу. На дороге сзади нас никого не было.

– Никита, я не уверена… Мне кажется, это Анфиса Павловна Зеленская… – пролепетала Варвара.

Я чуть не задохнулся от этих страстей. Оставил попытки вырвать машину из плена природы, вывалился наружу, помчался на дорогу. Варвара спешила за мной, ей тоже не сиделось.

Женщина пропала! Справа от дороги – непролазные дебри. Там снова чернели осины, шумел густой папоротник. Я замер, приложил палец к губам. Варвара сделала большие глаза, тоже застыла. В дебрях осинника ломались ветки, хрустел валежник! Я без раздумий бросился на звук, влетел в заросли. Жалилась крапива. Стенала Варвара, бегущая параллельным курсом, – запуталась в паутине, которую ни о чем не подозревающий паук сплел между деревьями.

Что-то мелькало по курсу – колыхался человеческий силуэт. Волосы женщины пропитались грязью, движения неверные. Но физическая подготовка была неплохая, она бежала быстро.

Ну, конечно, Анфиса Павловна! Она же увлекается альпинизмом, горными лыжами, чем там еще! Я догнал ее, когда она выбежала к скалам, возвышающимся посреди леса, и уже собиралась нырнуть в узкий просвет между каменными глыбами, схватил за ворот «студенческой» штормовки.

Ей-богу, студенческая, видно, с юности сохранила, когда совмещала получение высшего образования с ездой по стройотрядам. Затертый шеврон красовался на рукаве: ССО – студенческие строительные отряды. Какая злая ирония, я тоже парень из ССО (Силы специальных операций), только я, к сожалению, не строил, а больше ломал…

Она закричала от страха, споткнулась. Ее затрясло, вдавило в камень. Я понимал, что не так с этой женщиной. Ладно хоть живая! Она вырвалась, издала душераздирающий вопль, и если бы не пониженная координация с ориентацией, мы бы снова ее потеряли! Она ударилась плечом о скалу, я снова ее схватил.

– Анфиса Павловна, не бойтесь, мы свои, мы друзья! – прокричал я.

Но она не могла не бояться, над ней тоже плотно поработали! Она вырывалась, скулила, из глаз сочился первобытный ужас. Интеллигентная воспитанная женщина за двое суток превратилась во что-то непотребное, «лесное». Она расцарапала щеку, на лбу горел синяк. Она дар речи даже потеряла! Нет, не все еще известно о возможностях инфразвука. И дело не только в герцах, важное значение имеет уровень звука – в децибелах. Я схватил ее двумя руками, заставил сесть на землю. Она дрожала, опустила голову.

Подбежала взволнованная Варвара, рухнула на колени.

– Анфиса Павловна, вы живая, господи… – забормотала она. – Посмотрите на меня, это же я, Варвара, не узнаете? Варвара Сташинская, мы вместе работаем. Нас Сергей Борисович отправил на ваши поиски. Анфиса Павловна, очнитесь, что с вами?

Она схватила женщину за рукав. Та заскулила, стала вырываться. Я видел ее глаза, в них не было даже проблеска разума. В таком состоянии она могла совершить любую глупость. Я одернул Варвару, одарил выразительным взглядом – спокойствие, неужели непонятно? Она опомнилась, шумно выдохнула, уставилась на меня, словно я тут ходячее собрание всевозможных рецептов. Какие тут рецепты? Все, достаточно! Мы выяснили судьбу всех участников злополучной командировки, нужно грузить Зеленскую в машину и рвать когти, пока не случилось что пострашнее! Заехать в больницу поближе к цивилизации, принять меры, мобилизовать тамошних «светил»…

Женщина расслабилась с шумным выдохом. И мы утратили бдительность, выпустили вожжи. Она вдруг дернулась, вскочила на ноги, блеснув глазами. Отшатнулась Варвара, плюхнулась на попку. Я тоже упустил момент, когда еще не поздно что-то предпринять. Хотел схватить ее за шиворот, но рука пропорола воздух. Она была быстрее пули! Мы и ахнуть не успели, а Анфиса Павловна уже уносилась прочь – в узкую брешь между скалами. Ее бы физические навыки да на благое дело!

– Никита, лови, мы теряем ее! – взвизгнула Варвара.

Можно подумать, я не знал, что нужно делать. Я кинулся за беглянкой. Скалы расступились, впереди мерцала еще одна – приземистая, с прожилками минералов, она стояла уступами в виде лесенки.

Женщина проворно карабкалась по уступам – она умела это делать, работали рефлексы. Все это смотрелось абсурдно, запредельно. А я еще не был в этом абсурде как рыба в воде! Я многому удивлялся и просто по-человечески не понимал.

Я подбежал к скале, полез за ней. Но Зеленская была быстрее и проворнее. Она использовала все четыре конечности, а из меня всегда был неважный альпинист. Варвара бросилась в обход, завязла в колючих кустах, сдавленно повизгивала. Я поскользнулся, боль в колене чуть не выбила дух, в глазах потемнело. Зеленская уже исчезла за вершиной, а я не одолел и половины подъема.

Я чуть не ползком добрался до верха, свалился в гущу кустарника. Видимо, плохо соображал, вцепился в женщину, оказавшуюся рядом, повалил ее на землю. Она вырывалась, кричала, что она не та, ее зовут Варвара, какого дьявола я в нее вцепился!

Я опомнился, действительно они ничем не похожи. Я словно под кайфом находился. Мы вскочили, кинулись из кустарника. Анфисы Павловны и след простыл.

Мы вертелись, выли от разочарования, звали ее. Снова сделали «минуту тишины», различили, как в отдалении хрустят ветки, кинулись на звук и тут же завязли в лесу. Крапива и папоротник шли в атаку. Варвара ободрала коленку, измазалась в какой-то растительной липучке. Мы заблудились! Четверть часа мы блуждали по зарослям подлеска, сбивали ноги, дико устали. Женщина сбежала – окончательно и бесповоротно. Поиски в этой чаще только усиливали абсурд.

Мы упали на траву, долго не могли отдышаться.

– Ну, скажи, что это я виноват, – буркнул я.

– А ты скажи, что сделал все возможное, чтобы этого не случилось, – язвительно отозвалась Варвара. – Ладно, что случилось, то случилось… Не могу поверить, что Анфиса Павловна – интеллигентная образованная женщина, искусствовед, блестящий знаток русской живописи девятнадцатого века, специалист по истории родного края – превратилась в дикое первобытное существо без признаков разума… И как ее прикажешь ловить? Затравленный человек представляет опасность – она и сама не знает, на что способна. Нельзя ее оставлять здесь, Никита, она же с голода умрет… Или наестся каких-нибудь ядовитых грибов…

– А что мы можем сделать? – Я не мог избавиться от какой-то отупляющей растерянности. – Продолжим поиски – сами сгинем, скоро ночь.

Мы выжидали, прислушивались. Может, одумается, вернется? Но в лесу было тихо. Поразительное явление – прояснилось небо на западе, лучики заходящего солнца пробивались сквозь стволы деревьев, распылялись, рассеивались, словно вода в пульверизаторе, прочерчивали бледные мерцающие дорожки.

– Как ты думаешь, что с ней произошло? – спросила Варвара. – Сама сбежала?

– Выпустили за ненадобностью, – предположил я. – От трупов избавились, пикап утопили, тут же на пригорке перед речкой и выпустили, вреда им Анфиса Павловна принести не могла. Психическое здоровье, возможно, восстановится, но о событиях этого вечера она все равно не вспомнит. Так и блуждает вокруг этого места, боится покинуть ареал, так сказать.

Уставшие как собаки, мы вышли на дорогу. Варвара доползла до машины, залезла на свое любимое сиденье, жадно стала пить воду, хрустела обертками кексов.

Особо материться не пришлось – я выдернул машину задним ходом. Природа успокаивалась, краски дня становились тусклыми, безрадостными. Девятый час вечера, еще не смеркалось, но скоро начнется, и тогда не остановишь…

Как-то странно, я выехал и поставил машину так, словно собирался продолжать прерванное движение. Но это было не так, мы не имели права искушать судьбу! Варвара насытилась и вопросительно смотрела на меня – куда, мол, я собрался?

Спутниковый телефон работал, я подумал немного и связался с Сергеем Борисовичем. Следуя парадоксам современного мира, его голос звучал так, словно он находился за соседним деревом.

– Не томите, Никита Андреевич, – сказал Якушин, – выкладывайте, как есть, не надо ходить вокруг да около.

Мой подробный доклад занял несколько минут. Сергей Борисович не перебивал, но молчание на другом конце провода становилось тягостным и подавленным. Известие о гибели людей Малыгина заставило собеседника погрузиться в скорбное молчание.

– Это очень печально, Никита Андреевич, – прервал он наконец паузу. – Утрата тяжелая, но эти люди до конца выполняли свой долг. Вы молодец, что позаботились о Василии – парню тоже досталось. Я рад, что жива Анфиса Павловна, и не вините себя, что не смогли ее догнать. Воспользуйтесь тревожной кнопкой на телефоне, я должен знать ваши координаты, чтобы не выглядеть голословным при общении с некоторыми товарищами, с которыми собираюсь связаться прямо сейчас. Конечно, спасатели сегодня не успеют, но, надеюсь, еще одну ночь Анфиса Павловна переживет… Вы говорите, наши оппоненты воспользовались пси-генератором, чтобы облучить жителей деревни, Василия Злобина и Анфису Павловну? – В голосе абонента слышалось недоумение. – Это звучит довольно странно, Никита Андреевич.

– Это и выглядит довольно странно, – уверил я. – Но другого объяснения мы не находим. Происходит какая-то чертовщина, Сергей Борисович. Люди, которых мы называем «контролерами», потерпели фиаско, потеряли… м-м, груз и пребывают в таком же недоумении, что и мы.

– Вам нужно немедленно оттуда уезжать, – отрезал Якушин.

– Эти слова носят рекомендательный характер, Сергей Борисович?

– Немедленно уезжайте, – повторил Якушин. – Не заставляйте за вас нервничать. Дорога на север вам перекрыта, не вздумайте ехать дальше. Возвращайтесь назад, пока не стемнело, переночуйте в Кундусе, утром с вами свяжутся. Вы ходите по краю, Никита Андреевич. Нет нужды разъяснять вам элементарные истины. Вы рассчитываете, что удача постоянно будет с вами?

Завершив беседу, я воспользовался тревожной клавишей. Надеюсь, сигнал ушел беспрепятственно. Любопытство жгло пятки, звало на приключения, однако я твердо решил воспользоваться рекомендациями Сергея Борисовича. Рисковать собой – еще куда ни шло, но рисковать женщиной, к которой я уже два месяца испытывал сложные, но в целом положительные чувства…

Упомянутая особа внезапно повела себя странно. Она мазнула меня задумчивым взглядом и вышла из машины. Я не останавливал ее, со всяким может случиться. Но она замыслила что-то другое.

Варвара вышла на дорогу перед капотом и как-то погрузилась в себя. Она прислушивалась к внутренним голосам (или демонам, не знаю). На лице появилось отсутствующее выражение. Она поколебалась и медленно двинулась по дороге.

Я хотел ее окликнуть, но не стал, перевел рычаг трансмиссии и тронулся следом. Она дошла до поворота лесной дороги, остановилась, втянула носом воздух. Она была в своем мире, и все остальное перестало для нее существовать. Я поневоле исполнился любопытством.

За поворотом лесная дорога слегка расширилась. Деревья, подступающие к грунтовке, клонились к ней, словно пальмы к морю, их кроны создавали над проезжей частью своеобразный арочный свод. Это смотрелось завораживающе. Варвара прошла еще метров тридцать и остановилась. Потом сбросила оцепенение, поманила меня пальцем. Я вылез, нащупав ствол в кармане. Становилось тревожно. Может, зря она это делала?

– Ты разговариваешь с душами умерших? – неловко пошутил я.

– Это не те души, с которыми мне хочется разговаривать. – Она сделала нормальное строгое лицо. – Никита, мы уедем, обещаю, но давай здесь все осмотрим?

– Именно здесь? – Я растерянно завертел головой.

– Да, в радиусе пятидесяти метров…

Она почти не ошиблась. Жутковатую находку я сделал метрах в шестидесяти от места, где оставил машину. Здесь грунтовка была сравнительно сухая, однако подошвы отпечатались. На пятачке топтались люди. Опушка справа была завалена буреломом. Брызги крови на обочине – пришлось припасть к ним почти носом, чтобы различить. Следы протектора в траве – машина немалых габаритов съехала с дороги, обогнула кустарник и скрылась в лесу.

Я снова чувствовал волнение. Я шел по колее, оставленной внедорожником. Машина огибала деревья, давила кочки, порвала кустарник на краю заросшей балки. Темно-серый «Чероки» начала двухтысячных годов с томскими номерами съехал на дно лощины и накренился. Колеса были проколоты, двери нараспашку. В этой позе он и пребывал почти двое суток.

Машину подожгли, но выгорел только салон. Возможно, дождь потушил. Горелый запах еще распространялся. Я присел на краю лощины, шепотом приказал Варваре спрятаться за деревом. Что-то пробежало под колесами, шмыгнуло в траву, махнув пушистым хвостом, – белка или бурундук.

Я спустился, зажимая нос. К запаху гари примешивался запах обгорелой и гниющей плоти. В машине находились четверо – все мертвы. Такое ощущение, что их рубили топорами. Мужчины средних лет, одежда обгорела, частично и кожа, все в крови. Возможно, убили не здесь – на дороге, тела затолкали в салон, а машину пригнали в лощину. Водительское место было свободно.

Я поедал глазами это жутковатое зрелище, боролся с тошнотой. Не помешал бы противогаз. Ни личных вещей, ни оружия я не заметил. Дотянулся до бардачка, приоткрыл – там тоже нет ничего интересного. Покойники нервировали. Я попятился, обошел машину. Замок на багажнике был сломан. За задней дверью обнаружился вместительный отсек, куда при желании можно было затолкать несколько связанных человек. Но людей там не было, саркофага – тоже. Обшивка багажника выгорела, как и салон. Кучка горелых лоскутьев – бывшая сумка с личными вещами, закопченный «чемоданчик» размером со средний «дипломат» – вероятно, тот самый излучатель, что понаделал столько дел…

К чемоданчику я не стал прикасаться, не было желания. Его покрывал слой копоти, в нескольких местах расплавилось покрытие. Свои убийственные функции он, видимо, утратил. Тем людям, что забрали оружие мертвецов, этот предмет показался неинтересен.

Я узнал все, что мог узнать. Компания усопших – те, что забрали саркофаг, застрелили ЧОПовцев и довели до безумия Зеленскую с Василием. До места назначения они не доехали, подверглись нападению и все умерли. Сам джип злоумышленников тоже не интересовал. Но саркофаг пропал. Ни в машине, ни в ее окрестностях ничего похожего я не видел.

Теперь понятно, почему такой ажиотаж. Группа выполнила задание, но пропала. Коллеги пытались их найти, возможно, и здесь проезжали не раз. Но открытия не сделали, потому что не выходили из машины.

Странная мысль: а ведь саркофаг не пушинка, одному не управиться. Четверо способны унести, но и они должны быть неплохо развиты и обладать богатырской силой.

Мы уходили к дороге на цыпочках, стараясь не шуметь. К горлу подбирался страх – удушливый, тяжелый. Все случилось двое суток назад, засады нет, почему так страшно? И еще одна странная мысль, что «контролеры» нам уже не конкуренты…

Самое лучшее, что мы могли сделать, – быстро седлать «коня» и уматывать прочь. Здесь чья-то территория, у нее есть хозяин, явно не лучащийся гостеприимством, – мертвецы в «Чероки» это охотно бы подтвердили. Возможно, сделали остановку, нарвались не на тех или попали в засаду, так как те знали, кто проедет (идея завиральная, но я бы уже ничему не удивился).

К страху примешивалось другое чувство: любопытство. И что-то еще, чему было сложно дать определение – какое-то притяжение, невозможность уехать просто так. Нас что-то неудержимо притягивало к этим неприятностям.

– Никита, может быть, поедем? – неуверенно сказала Варвара.

– Поедем, милая, обязательно поедем, – уверил я. – Подожди минутку, надо кое-что осмотреть.

Мы осматривали вместе, она дышала в затылок, наступала на пятки. «Чероки» остановился посреди дороги. Была ли остановка вынужденная, уже не имело значения. Людей прямо здесь рубили в капусту, на правой обочине. Кровь отчасти смылась моросящим дождем, но все же была.

Я переходил на корточках, осматривал место происшествия. И метрах в пятнадцати к северу обнаружил вполне утоптанную тропу, уходящую в темный лес. Трава в тот день была мокрой, подошвы сапог (а это явно были кирзовые сапоги) вдавились в землю – значит тащили что-то тяжелое. На самой тропе следов почти не было, люди шли по краям, значит, их было как минимум четверо, соорудили из жердин простейшие носилки…

Я сидел на корточках у начала тропы, кусал губы. Демон-соблазнитель ласково нашептывал: чего ты боишься? Это было сорок пять часов назад, прошвырнись, подыши свежим воздухом, заодно узнаешь что-то новое… Спорить с этим демоном было невозможно, он за уши тянул меня в гущу леса!

– Никита, мы на минуточку, хорошо? – убитым голосом прошептала Варвара. – Далеко не пойдем, просто глянем.

Нас некому оказалось контролировать. Работа мозга замедлялась, действовало внушение. Я прыгнул в машину, отвел ее назад и загнал в кустарник, чтобы не заметили с дороги. У Варвары дрожало лицо, она переминалась, ждала меня. Я взял ее за руку, от нее несло холодом, кожа покрылась мурашками. Это еще не был пещерный неконтролируемый страх, но далеко ли до него?

Почему мы рвались в эту неизвестность, невзирая на страх? Это вряд ли поддавалось объяснению.

– Ты можешь остаться, – предложил я. – Сядь в машину, запрись, я скоро приду. Просто гляну – и сразу назад.

– Нет, давай уж вместе глянем – и сразу назад, – возразила она. – Я тоже, знаешь ли, не намерена тут задерживаться.

Глава восьмая

Мы шли по тропе. Она извивалась, как змея, терялась в дебрях папоротника, убегала за березы и осины. Обострились все чувства, я вертел головой, как филин. Варвара кралась сзади, пряталась за спиной. Папоротник достигал какой-то непомерной высоты. Листья снизу желтели, высыхали. Иногда этот папоротник становился выше нас, и тогда поневоле приходилось чувствовать себя гостем парка юрского периода.

В этих местах не было никаких поселений, по крайней мере, тех, что отмечаются на картах. В лесу еще не утихла жизнь: постукивал дятел по стволу, скандалили пичужки в зарослях калины.

Мы уходили в чащу и все никак не могли остановиться. Растительность уплотнялась. Корни старых осин вылезали на поверхность, струились по земле, переплетались узлами. Иногда я останавливался, изучал следы на тропе. Ничего не менялось, двое суток назад здесь шли люди и тащили что-то тяжелое. С тех пор никто не проходил. Это немного успокаивало. Местность шла на понижение, трава сырела, земля прогибалась и чавкала. Природа мрачнела, и даже березы вдоль тропы становились какими-то невеселыми – скорее черными, чем белыми, искривлялись, превращались в уродцев.

Я обернулся.

– Ты как?

– Терпимо, – вздохнула Варвара. – Не спрашивай об этом каждую минуту.

Местность продолжала понижаться. Тропа сбегала по склону, пропадала в темной чаще. Вершина холма была изрыта, сохли выдранные кусты. То ли кроты ковырялись, то ли медведи. Мы осторожно спускались по неведомой дорожке. Остановились у ручья под горой, с сомнением разглядывали угрюмую чащу, которую собрались покорить.

Я опустился на корточки, зачерпнул воды, напился. Ощущения – противоречивые. Страх и влечение шли в ногу и словно смеялись над нами. Мы медленно углублялись в лес, раздвигали ветки.

– Далеко же они забрались… – пыхтела Варвара, ломая сухие сучья, норовящие выстрелить в глаз.

– Кто? – не сообразил я.

– А ты еще не понял, куда мы идем?

– А, ну да, – усмехнулся я. – Ты их, кажется, называла «хранителями». Община староверов в глухом лесу на краю земли, где нет вообще ничего.

– Думаю, они совершают вылазки в большой мир по велению наставника, втайне от рядовых членов общины. Если секта серьезная, у нее имеются «благодетели» – те, кто создает материальную базу их мирка. Благодетелям не возбраняется работать на «Антихриста», раньше они трудились в промышленных артелях, на железной дороге, потом в колхозах… Была еще прослойка так называемых «последователей» – те, что жили вне секты, оказывали скрытникам услуги, следили за обстановкой, подбрасывали информацию.

– Ты с кем сейчас разговариваешь, Варвара?

– Ах, прости, ты же не эксперт.

– Как и прочие среднестатистические граждане.

– Здесь в девятнадцатом веке могли селиться бегуны – одно из направлений беспоповщины. Это самое радикальное течение в старообрядчестве. Всему виной реформы патриарха Никона в семнадцатом веке. Церковь раскололась. Правительство шло на поводу официального православия. Староверов гнобили и унижали. Раскольников заставляли регистрироваться. Кто-то укрывался за попами – давали взятки священникам, чтобы скрыть свою принадлежность к старообрядчеству. Другие уходили в подполье, на нелегальное положение, позднее революционеры перенимали их опыт. Третьи были уверены, что надо убегать, скрываться от власти «Антихриста», мол, это единственный путь к спасению. Толков множество – бегуны, нетовцы, федосеевцы, акулиновцы, дырники…

– Кто такие дырники?

– Еще один отросток беспоповства. Отрицали иконы, считали их оскверненными образами. Молились четко на восток, проделывая отверстия в домах, чтобы напрямую контактировать с богом, а не со стенкой. Бегуны были мобильны и подвижны, в отличие от других направлений. Числом их немного, но они быстро расползлись от Петербурга до глубин Сибири. Мелкие разрозненные секты, жили по своим религиозным понятиям. Гражданские законы не признавали, скрывались в глухих уголках. Ждали конца света и Второго пришествия Христа. Жилища соединяли подземными ходами, чтобы «делать ноги» от слуг Антихриста, рыли тайники под лестницами, чуланами; общий подземный ход обязательно выходил в сад или в лес за пределы общины, чтобы наверняка не замели. Кольцо в дверях соединяли тонкой проволокой с колокольчиком в подпольной молельне, и, чуть демоны на горизонте, быстро выбирались через подземные лазы, исчезали в ближайших зарослях. Отсюда и название – бегуны. Хоронили своих мертвых тоже в тайниках. Никакой, естественно, медицины – ложились в тайник и, пока не явилась старуха с косой, пребывали в душеспасительном страхе. Никаких богослужений, таинств, почитаний святых. Властям не подчинялись: любая власть – сатанинская ловушка Антихриста; избегали любых общений с гражданскими администрациями. Питались постной пищей; брить бороду – грешно, ругаться матом – грешно, курить – вообще святотатство. Отношение к налогам, военной службе – сам понимаешь. Любые документы – знак Антихриста. Паспорта себе сами писали на листах бумаги. Главная цель жизни – спасение души. А для этого надо порвать с миром, изолироваться от общества, все мирское – нечисть. Кстати, именно бегуны искали Беловодье – легендарную страну всеобщего благоденствия. Молочные реки, кисельные берега, все такое. Ирий – некий славянский рай.

– Все народы искали, – пробормотал я. – У всех была желанная страна безнаказанного счастья. Шамбала, Агарта, Шангри-Ла…

– Так что не удивляйся, что в этой глуши мы можем встретить странного обличья христиан с причудливыми жизненными установками.

– И четыре трупа в «Чероки» не дадут соврать, – усмехнулся я. – Да уж, крепкой веры были ребята.

– Почему были? – удивилась Варвара. – Были, есть и будут. Не понимаю, зачем им понадобился саркофаг. Люди темные, недалекие, могут ведь и открыть…

– Ты уверена, что они христиане?

– Бегуны точно христиане. Но везде свои обычаи и ритуалы. Где-то отвергают брак, но при этом допускают блуд, как, например, акулиновцы. В других общинах, наоборот, живут семьями. У мужчин – абсолютная власть. Женщины – покорные, забитые существа. Они рожают, ведут хозяйство, занимаются рукоделием, воспитывают детей. Мужчина – добытчик.

– Как у них с деньгами?

– Полагаю, никак. Деньги – от Сатаны. В чем-то они, кстати, правы. По правде, не знаю. Где-то достают одежду, инструменты, семена. Собственных фабрик, разумеется, нет. Что такое косметика, женщины не представляют. С одеждой от модных домов тоже проблемы. Кафтаны, косоворотки, сарафаны, заношенные фуфайки… Да и вообще, «на ком рубашка пестра, значит, душа его – антихристова сестра». Я читала, им запрещены продукты на дрожжах, с хмелем, в отдельных общинах под запретом картошка. Если заболел – считай, приехал. Лекарства принимать нельзя. Причащайся богоявленской водицей – вот и все врачевание.

– Убивать людей, полагаю, не грех?

– Какой же это грех? – пожала плечами Варвара. – Бритье – это грех, кружка медовухи – страшный грех, а убийство человека – нормальное явление. Убей прислужника Сатаны – на небе зачтется. У бегунов был странный обычай, возможно, и сейчас существует. Называется «красная смерть». Умирающему не давали скончаться самостоятельно, душили красной подушкой, чтобы помучился перед смертью и искупил не только свои грехи, но и грехи единоверцев. В этих общинах люди столетиями ограждали себя от антихристовой власти, поколения сменялись в ожидании «скорого» конца света. Элементарно уставали ждать – ну, когда же? В радикальных толках этот день приближали, как могли. Копали пещеры, готовясь к последним дням, ложились в гробы и умирали голодной смертью, а иногда перед этим членов своей семьи умерщвляли. Бросались в омут, вешались, сжигали себя целыми семьями, а иногда общинами.

– Действительно, пока еще дождешься… – пробормотал я. – Ты закончила свою поучительную лекцию? Мы можем возвращаться?

Она колебалась, кусала губы. Нас тянуло дальше в лес. В округе властвовала какая-то губительная аура, она подавляла, страшила. Мурашки ползли по коже. Иногда казалось, что за нами наблюдают (и тогда все равно возвращаться бессмысленно, не выпустят), иногда это чувство отпускало, и вновь довлело любопытство. Возможно, в стародавние времена этот лес использовался как кладбище – пару раз я замечал подозрительные холмики, хотя мог и ошибаться. Варвара становилась неразговорчивой…

Лес разредился, вырастали корявые старые сосны с массивными стволами и буграми, похожими на опухоли. Тропа причудливо извивалась между деревьями.

Внезапно Варвара учащенно задышала и взяла меня за руку. Я встал, как вкопанный, закрутил головой. Как-то незримо ощущался человеческий дух. Я втягивал воздух, в котором присутствовало что-то горелое, неприятно сладковатое, впитавшееся в растительность, не изгоняемое ветрами и временем.

Неприятный запах проистекал с севера. В округе по-прежнему было безлюдно. От основной тропы отделялась еще одна, убегала за сосны, пропадала в покатой низине. Бороться с любопытством было бесполезно. Я искоса глянул на Варвару. Она бледнела, последние кровиночки пропадали с ее лица. Она опять что-то чувствовала…

– Спрячься вон за той шишкой, – кивнул я на обросший щетиной мха бугорок. – Не шевелись и не вставай, я скоро вернусь.

– А может, не надо, Никита? – Варвара поежилась. – Это снова запах смерти, я не могу ошибаться…

– Тогда что мы вообще тут делаем? – рассердился я. – Ну да, согласен, не аттракцион…

Я убедился, что она укрылась за косогором, перевел дыхание и припустил по петляющей «второстепенной» дороге. Что-то продолжало давить на психику, возникало стойкое опасение: поверни мы вспять – незримые нити вцепятся в нас и не дадут уйти.

За кустарником открылась поляна. Замшелое бревенчатое строение, наполовину землянка, вросшая в землю, без окон, с тяжелой низкой дверью, запертой на висячий угловатый замок. Крышу устилали доски, засыпанные гумусом вперемешку с глиной. Венчала кровлю перекошенная дымовая труба. Слева, чуть дальше, еще одна постройка – небольшой и далеко не новый сруб с прибитым крестом на «фасаде». Восьмиконечный крест – две горизонтальные перекладины, верхняя короче, а в нижней части еще одна – наискосок. Смутные ассоциации с этим крестом, да и бог с ними…

Я метнулся к дереву, залег за пеньком. Работали инстинкты, обретенные в прошлой жизни. Отключались ненужные чувства, оставались только зрение и слух.

Людей здесь не было – возможно, неурочный час для молитв и мытья в бане. Местность истоптана, но не сегодня и не вчера. Неприятный дух усилился, без сомнений, здесь был его эпицентр.

Я отполз обратно в лес, обогнул полянку с запада, для чего пришлось повозиться в дебрях низкорослой черемухи. За строениями на севере лес понижался, пахнуло аммиаком. Пришлось присесть на корточки, чтобы пролезть, развести руками низко стелющиеся ветви. Я вовремя отпрянул, нога чуть не провалилась в пахучую жижу. Это было еще не болото, но до него рукой подать. В летнее время эта жижа, видимо, не пересыхала. Я все же замочил ногу – ботинок провалился в вязкую почву. Чертыхаясь, я выбрался на открытый участок. В округе по-прежнему никого, но состояние такое, словно за мной следят десятки недоброжелателей…

Я припустил обратно и через минуту, запыхавшийся, свалился за бугорок рядом с Варварой. Она облегченно вздохнула, прижалась ко мне.

– Пощекотал нервы?

Я рассказал в двух словах о том, что видел.

– Добрые христиане, это точно, – посетовал я. – Даже у меня, неискушенного, волосы дыбом. Так и хочется пойти в наш традиционный православный храм и смыть с себя всю эту гадость… Вот не понимаю, что это такое, а душа уже против…

– Да, ты любовался восьмиконечным старообрядческим крестом… – У Варвары от волнения сводило губы. – На нем никогда не изображается распятый Иисус. Да и имя Христа у них – Исус, а не Иисус. Ты видишь разницу? Я – нет, а сколько крови за века пролито и копий сломано… «Аллилуйя» – двукратная, а не трехкратная, как в православии. Поклоны – обязательно до земли, а не поясные. Креститься – не тремя перстами, как у нас, а двумя. У нас три пальца – символ Троицы, а у староверов две ипостаси – истинный бог и истинный человек… Неприятные ассоциации, Никита, с тем, что ты увидел, – вздохнула Варвара, – вспомнила «христофоровцев» Вятской губернии и их «гуру» Христофора Зырянова, которого советская власть пожалела и отправила в ссылку… Практиковали «самоумерщвление», добровольно-принудительную смерть, понимаешь? Сколько можно ждать конца света и прихода Спасителя? А вдруг он придет, а ты во грехе? Лучше быть мертвым в этот радостный час… Отбирали женщин на принятие мученического венца, десять дней они голодали в специальной избе, потом их выводили, одетых в длинные рубахи. Ритуальный порядок был такой. Считалось совершением подвига. Скрытницы еле шли, сил уже не было. Создавалась целая процессия во главе с хозяином. Жертв обвязывали полотенцами, чтобы вытягивать потом на берег, и сталкивали в яму с болотной водой. Если не сразу тонули, то им помогали – держали головы в воде, чтобы не всплывали. Просто изуверские казни. Кто-то пытался сбежать, их ловили и все равно топили… Потом трупы зашивали в рогожи и закапывали без крестов в наспех вырытых ямах. Зимой болота замерзали, староверы искали другие пути в небесное царство. Иногда использовали специальные бани. В них, понятно, не мылись – умирали от угарного газа. Бани так и называли – угарными. Жертвы снова выдерживали десятидневный пост, сами кололи дрова, топили баню, потом угорали. Для надежности благодетели подпирали дверь, чтобы те не выскочили. Случалось, выживали, тогда их относили в другое место и добивали… Иногда использовали костры: привязывали людей к столбам, как добровольцев, и сжигали…

– И это христианство?

– Нет. Но разве им докажешь? Я не уверена, что ты видел именно это, но сегодня такой день, когда черные мысли в голову приходят… Вряд ли это именно бегуны. Все смешалось за столетия, изменилось, ушло от православия, превратилось во что-то запредельное, дикое. Жестокость, аскетизм…

«Мы еще ничего не знаем, – подумал я, – уместно ли делать выводы?»

Мы снова шли по тропе. Менялся антураж, чернели корявые, изогнутые осины. Лес редел, впереди просвечивала опушка. За пустым пространством тропа втягивалась в скалы.

Они возвышались сразу за лесом – две изрезанные каменные гряды, протянувшиеся в восточном направлении. У подножий скал валялись камни – где-то россыпью, где-то громоздились, словно их сгребли экскаватором.

Мы лежали за кочкой на опушке, всматривались в даль. Всепоглощающего страха уже не было – отпустило. Видимо, привыкли, все когда-нибудь кончается. Варвара прижималась к моему плечу, размеренно дышала.

– Дальше что? – неуверенно осведомился я. – Мы прошли от дороги километра два, не пора остановиться?

– Тогда зачем мы прошли эти два километра? Чтобы развернуться на самом интересном месте? Учти, если мы сейчас уйдем, то никогда уже не вернемся.

– Лично я переживу…

– Давай еще немного? – начала упрашивать Варвара. – В саму деревню не пойдем, мы же не сумасшедшие? Вдруг там сплошь людоеды? Но хотя бы издали, краешком глаза посмотрим? Только решайся скорее, Никита, уже темнеет, так мы дорогу обратно не найдем.

Я был собранием противоречий. Поселение отшельников, для которых не проблема изрубить топорами незнакомых людей, находилось недалеко, возможно, за скалами. Любопытство подгоняло, но остатки благоразумия еще не развеялись. Я всматривался до рези в глазах и не мог избавиться от чувства, что перед нами не просто тропа в скалах, а проход через некий культовый объект. Причудливые каменные наросты нависали над тропой.

– Нет, Варвара, мы сходим с ума, – пробормотал я. – Нервы пощекотали, пора и честь знать. Возвращаемся к машине.

Но она уже все решила. Что за праздник непослушания! Я не успел схватить ее за пятку, она сбежала на четвереньках! Когда я ее догнал, она уже неслась в полный рост, отмахивалась от меня, дескать, мы на минуточку, только посмотрим. Очень быстро и без прелюдий. Посмотрели, блин!

Когда мы втянулись в скалы, все вокруг уже поглощали сумерки. Скалы – словно рукотворные изваяния, природа в этом месте поработала с душой. Тропа была утоптана, она змеилась между каменными развалами. Скалы вздымались уступами, словно в амфитеатре. Серебрились вкрапления минералов. Из трещин в камне выбиралась растительность – ползучие кусты, кривые деревца с увечными стволами.

Немела кожа на затылке, дышать было трудно. Что-то гнилостное, тяжелое насыщало атмосферу. Тропа входила в поворот за расколовшейся скалой. Мы повернули. Скальный массив тянулся дальше.

Мы машинально шли вперед, смотрели по сторонам, словно зачарованные, хотя разумнее всего было бы развернуться и бежать без оглядки. Мы словно находились в замкнутом пространстве, куда едва проникал воздух, и плотно скопилась губительная энергетика, настолько плотно, что даже я, не восприимчивый к этим вещам, начинал ее чувствовать…

– Шаманизм какой-то… – шептала Варвара, вцепившись мне в руку. – Чувствую себя как на погосте, где все скончались не своей смертью… Это злые духи, Никита, духи природы или еще чего-то, они заставляют нас идти, тянут за собой, поэтому мы не можем остановиться…

Мое состояние было не лучше – словно шарахнули из того самого «чемоданчика». Критичность мышления пока сохранялась, я отдавал себе отчет, что мы совершаем опасные действия, но с какого-то момента нами двигало уже не любопытство. Во всяком случае, меня толкало что-то другое. Злой дух брал контроль над телом, я становился беспомощным, управляемым. Я шел, не в состоянии приказать себе остановиться. Волю блокировали. Страха больше не было, неуверенности – тоже. Сознание туманилось. На каком-то этапе я начал слышать голоса! Это были реальные вкрадчивые голоса, по крайней мере, так казалось. «Эфир» поскрипывал не в ушах, а прямо в мозгу: верной дорогой идешь, товарищ, так и иди, осталось немного…

И неизвестно, чем бы все закончилось и куда бы мы пришли. Я утратил понимание, что позади меня Варвара и я несу ответственность не только за себя. Меня вели, как поводырь ведет слепого.

Потом до полусмерти перепуганная женщина возникла перед глазами, загородила дорогу. Она махала руками, что-то кричала, но я шел. Покатился камень с горы, частично привел в чувство, во всяком случае, заставил отвлечься. Потом я схлопотал хлесткую пощечину! За ней еще одну! Откуда столько силы в слабых руках? Словно зрение восстановилось, затычки выбило из ушей!

Я пришел в себя, очнулся, в ужасе уставился на Варвару. Что я пропустил?!

И снова липкий страх, удушливая плесень в голове. Ей удалось сконцентрироваться в последний момент, избавиться от мощного наваждения. Полагаю, мы с лихвой удовлетворили свое любопытство…

Я что-то рычал, ругался, как будто это она была во всем виновата. У нее подкашивались ноги, работала только голова. А у меня теперь работало все! Я схватил ее за руку, потащил назад. Пока еще не совсем стемнело, у нас оставался шанс добраться до машины.

Всё, наши шансы вернуться к джипу устремились к нулю! Варвара споткнулась – чертов камень на дороге! Я выпустил ее руку, она упала на колени, вскрикнула от боли. Я подлетел, чтобы поднять ее. И сам закачался от резкого приступа головной боли. Словно саблей полоснули по черепу. Варвара стонала, держалась за виски – ее голова тоже пухла и лопалась.

– Давай, девочка… – хрипел я. – Поднимайся. Надо сваливать отсюда…

Вот оно, наглядное подтверждение того, сколько кошек сгубило любопытство! Я насилу поднял ее, но мы и двух шагов не прошли. Покатился камень с горы – бодро, подпрыгивая на террасах. Варвара вскинула голову, ахнула. Это был приличный булыжник – такому не проблема размозжить голову! Я схватил Варвару, потащил в сторону. Мы потеряли равновесие, упали, она на меня сверху, хорошо, что не наоборот.

Разогнавшийся булыжник сбил с террасы другой, покатилась осыпь. Нас не зацепило лишь каким-то чудом.

Я поднял взгляд. Там кто-то был – движение за гребнем, мелькнула голова на фоне темнеющего неба. Оцепенение не возвращалось. Наоборот! Плеснул адреналин, взыграла молодецкая сила! Я схватил за шиворот перепуганную Варвару – не тормозить! Оставим на потом галантные обхождения!

Мы мчались по тропе к выходу из ущелья. На гребне кто-то перебежал, длинные волосы развевались по ветру. Словно ворона раскаркалась. Справа что-то шевелилось, и из расщелины в скалах вынырнул приземистый мужик, заросший бородой. Весь в черном, подпоясан кушаком, немытые волосы цвета воронова крыла неслись за ним и еле поспевали.

Он встал, в руке топор. Что хотел – неизвестно, возможно, и не убить, а просто заступить дорогу. Но это точно не было приглашением к переговорам! Мы как раз пробегали мимо. Варвара отпрыгнула, завизжала. Мужик издал утробный клич и кинулся наперерез. «А пузо-то наел, – отметил я машинально. – Нечасто, видать, приходится практиковать такие упражнения…»

Я вел себя неправильно (мы все-таки сунулись без спроса в чужой монастырь) – выстрелил в живот, когда до него оставалось метра четыре. Чем еще остановить? Резиновая пуля прервала бег, мужик повалился на колени, вытаращил глаза. Топор по инерции вырвался из руки, пролетел, вращаясь, мимо нас. Мужик взревел от боли – ну, конечно, это больно, если ты обычный человек, а не чертов киборг! Он словно не верил, что жив, схватился, задыхаясь, за живот, закашлялся. Задубевшую физиономию в тех местах, где не было растительности, изъели оспины. Руки грубые, мозолистые, утолщенные суставы пальцев.

Он грузно поднялся на ноги. Но я уже добрался до него и сунул кулак в перекошенное лицо. Потом левой в ухо, снова правой – теперь в глаз. Никаких проблем. Людям маленького роста бить в лицо легко и просто! Противник повалился навзничь, закатив глаза. От него разило потом, какой-то застарелой гнилью. Он кашлял, трясся. Что за ископаемое?

– Никита, скорее! – взвизгнула Варвара.

Я опомнился, схватил ее за руку, мы побежали дальше. Но поздно. Все пространство перед нами наполнилось гамом, улюлюканьем. Несколько человек с реющими кушаками бежали навстречу по тропе. Молодые, были и постарше, в бесхитростных «крестьянских» одеждах, волосатые, бородатые, возбужденные. И вновь панический страх – затопчут, порвут! Еще трое прыгали с террас – ловко, словно обезьяны. Махали топорами, какими-то кольями.

Мы дали по тормозам. Я в отчаянии обернулся. Сзади никого. В глазах Варвары – дикий ужас. Надо же так запустить ситуацию!

– Милая, беги что есть мочи, я за тобой, – выдавил я.

Мы неслись, как кенийские спринтеры. Ветра не было – он свистел в ушах! Мимо нас, кувыркаясь, пролетел топор и, конечно, не остался незамеченным. Варвара кричала, ее обуял неописуемый ужас. А меня, наоборот, охватила злость. Что мы им сделали?!

Я обернулся. За нами бежали человек шесть – в колонну по два, проворно перепрыгивая через камни и, разумеется, сокращая дистанцию! Я еще не задыхался, но надо было что-то делать, чтобы эта орда не смяла нас.

– Варвара, беги, я задержу их!

– Нет, не надо, не делай этого… – Она кашляла, захлебывалась.

– Беги, говорю, догоню…

Я не боялся за себя, была странная уверенность, что справлюсь. Но Варвара путала карты, любая мысль, что с ней что-то случится, причиняла боль. Казалось бы, при чем тут любовь… Она убегала, невзирая на протесты и море слез. Выбросила сумку, неслась, как антилопа. Странно, что только сейчас выбросила, я от своей сумки давно избавился.

Я побежал к каменной горке, которую заприметил слева. Схватил увесистый килограммовый камень, швырнул в подбегающую ораву. За ней второй, третий…

Я попал, ей-богу, попал! Рослый мужик вскрикнул, когда камень угодил ему в колено. Он сломался, растянулся на дороге. Стройные ряды противника смешались. Бегущий следом налетел на товарища, тоже упал. Третий метнулся вбок, не снижая скорости, споткнулся об обломок скалы, вросший в землю, и тоже покатился.

Я успел метнуть еще пару камней. Конопатый детина с рыжими патлами вырвался вперед, несся прыжками, топая подошвами разношенных сапог. Он метнул в меня на бегу заостренный длинный кол. Надо же – индейское лето. Практики этим воякам точно не хватало (давно минули времена покорения Сибири Ермаком). Я без труда увернулся от копья и выстрелил ему в лицо.

Пистолет гавкнул, как настоящий. Резинка пролетела мимо, но ему хватило. Мужик отшатнулся, подвернул лодыжку и куда-то убрался. Я выпускал пулю за пулей в бегущих за ним. Одному попал в мошонку – он завизжал, как резаный поросенок, тоже отвалил с дороги. Кому-то в живот, другому в плечо… Они лаяли, вертелись на месте. «А ведь молчаливые, – отметилось в сознании, – боевой клич и практически без слов. Любой нормальный русский человек давно бы высказал все, что думает…»

Кончились резиновые пули. Я попятился, сунул пистолет в боковой карман. Расстрелянное вражье войско приходило в себя, наполнялось здоровой злостью. Я швырнул в них зазубренный булыжник, опрометью кинулся прочь.

Варвара пропала из вида, ушла за поворот и где-то там, за толщами камней, продолжала истошно кричать. Не понравились мне эти крики, было в них что-то страдальческое, умоляющее…

Я не добежал до поворота, споткнулся, отбив всю правую часть тела – от виска до лодыжки. Но стоило представить последствия заминки, и я опять был на ногах, мчался быстрее звука.

«Группа захвата» настигала меня, их не страшили потери и увечья. Они пыхтели, топали сапожищами. Справа «лесенка» – каменные уступы вздымались так, что по ним, имея сноровку, можно было добраться до гребня. Я очень надеялся, что сноровка не подведет, сменил направление, взлетел на террасу, перекатился на следующую. Запутался в корневой системе карликового деревца, решившего прорасти именно здесь!

Затрещала ткань ветровки, я выпутался, вскарабкался на третью террасу. Хорошо, что обернулся – опять летело копье! Я рухнул, ударившись затылком о камень, и обструганная жердина, стукнув в скалу чуть выше головы, упала на макушку. Я схватил ее в качестве клюки, чтобы забраться выше, – силы начинали иссякать.

Третья площадка оказалась предпоследней, здесь валялись огрызки известняка, когда-то отколовшиеся от гребня. Орущие рожи теперь находились внизу. Какой-то коротышка швырнул топор, но он не долетел, покатился обратно. Двое полезли за мной. Я уперся спиной в шершавый камень, метнул «копье», чуть не вывернув руку. Оно очертило вполне приличную траекторию и ударило в бок волосатого молодчика. Увы, это было не то орудие, что обладает безусловной убойной силой. Острие продрало кожу, оставив метку на всю оставшуюся жизнь. Он взвыл, как волк на луну, защелкал зубами, стал исполнять какой-то диковинный танец, грозил кулаком. И снова ни одного бранного слова! Вот с кого нужно брать пример нашему подрастающему поколению!

Враги лезли на меня, пугая гнилыми зубами. Двое побежали правее. А вот этого я допустить не мог – так они отрежут меня от Варвары. Я принялся сбрасывать камни. Сначала мелкие – они весело прыгали по террасам, падали на тропу. Потом тяжелые – выворачивал их из углублений в скальном грунте, толчком отправлял от себя. Они тащили за собой каменную осыпь, столбом поднималась пыль на тропе.

Откуда брались силы? Я рычал от натуги, тягал тяжеленные огрызки, обливался потом. Пыль стояла, хоть топор вешай, пятились бородатые личности. Выдалась минутка, я перевел дыхание. Разум был где-то рядом: я сунул руку в карман, где лежал спутниковый телефон, отыскал на ощупь характерно выпуклую тревожную кнопку, надавил. Дежурный наряд вневедомственной охраны, понятно, не примчится…

Я завертел головой. В горле перехватило – вот оно, самое страшное! С вершины было видно, что происходит за поворотом. Варвара далеко не убежала. С обратной стороны тоже лезли бородачи – очевидно, она сразу попала в капкан.

Она пыталась вырваться. Тоже полезла на террасу, именно оттуда ее в данный момент и стаскивали! Мужики гоготали, злорадно скалились. Они схватили Варвару за лодыжки, тянули вниз. Девушка не устояла, упала, отбив ягодичные мышцы. Я перехватил ее затравленный взгляд. Она меня видела! Ей удалось извернуться, ударить обидчика ногой. Тот отпрянул, но в ярости набросился на жертву с кулаками, отвесил ей затрещину. Безвольно дернулась голова, словно переломились шейные позвонки…

А вот такого я стерпеть не мог. Жар ударил в голову! Я кричал как безумный, сыпал непечатными выражениями. Невероятная сила оторвала меня от террасы, отправила вниз. Я прыгал по уступам, ухитряясь сохранять равновесие, балансировал на крошечных выступах. Финальный прыжок на землю (без кувырка, но с отбитыми пятками), я набросился на эту сладкую парочку. Они обернулись – лица злые, растительность клочьями – лешие да и только!

Я бил их кулаками по лицам, по животам, объем которых наглядно свидетельствовал, что община не голодает. Они кричали от боли, пытались защищаться, но мои кулаки пробивали их защиту, воротили скулы, украшали фонарями воспаленные глаза. Я плохо соображал, что делаю. Я сам превращался в какого-то первобытного монстра: отвешивал плюхи направо и налево – за перепуганную женщину, за собственный страх, за просто так…

Я подавил упорное сопротивление. Они валялись на тропе, держась за животы, орошали себя рвотой. Варвару парализовало: она изумленно хлопала глазами, в которых теперь теснился не только страх…

И совершенно напрасно! С чего я взял, что воздвиг барьер на пути основных вражеских сил? Они пробились через завал, через пыль и налетели на нас, как стая саранчи! И снова я бился всем, что было, включая голову, всячески старался не подпустить их к Варваре, которая плакала, почему-то умоляла ее простить.

Финальная стычка не затянулась. Руки слабели, разжимались кулаки. Я пропускал удар за ударом. Один из них пришелся в грудь – перехватило дыхание. Удар по лбу обухом топора – мне сильно повезло, что ударили вполсилы, иначе от черепа остались бы одни осколки. Голова загудела, сознание замутилось…

Я не помнил, как упал на колени, как толпа вокруг нас торжествующе взревела. Руки сделались ватными, я получил по затылку и шлепнулся в пыль, как картонный лист. Этакий сокрушительный «fall-dawn»…

Глава девятая

Внутренний голос удрученно нашептывал: «Ну, что ж, парень, ты славно повоевал, пусть хоть это тебя согреет».

Действительно, со времен увольнения из спецназа я ничего подобного не вытворял. Не сказать, что сознание отключилось полностью. Иногда оно напоминало о себе, и в эти паузы мне удавалось отслеживать ситуацию.

Уже стемнело. Судя по стонам, издаваемым Варварой, нас не разлучили. Меня тащили, взяв под локти, иногда награждали тумаками – скорее обидными, чем болезненными. Я слышал грудные голоса, но улавливал лишь отдельные слова, которые не выстраивались в предложения. «Парамон, помедленнее, он мне ногу зашиб», – пожалуй, единственное, что осело в памяти.

Череп давило прессом, меня периодически рвало. Ноги волоклись по земле, постоянно за что-то цеплялись. Удивительно, что ботинки остались на ногах. По-видимому, часть пути мы проделали по лесу – хрустели шишки, чавкал мох под ногами бородачей. Финальная оплеуха оказалась чувствительной, и я надолго потерял сознание.

Слух различал собачий лай, монотонный лепет, напоминающий молитву. Шумела толпа, доносились невнятные выкрики, кто-то смеялся. Потом скрипнуло дерево – то ли дверь, то ли калитка, я получил обидный тычок в мягкие ткани и провалился в черноту. Но что-то не давало успокоиться, я извивался, куда-то полз, искал Варвару. Видимо, нашел, потому что утих, поплыл по волнам…

Я очнулся от резкой вони. Запах шел от стен, от влажной циновки, на которой я лежал. Сквозь щели в досках просачивался мглистый свет. На руке сохранились часы. Я подполз к источнику света, долго наводил фокус, боролся с головной болью. Восемь часов – видимо, утро. Вот и выспались, ночь прошла…

Варвара издала жалобный стон. Я подполз к ней, стал ощупывать. Она задрожала, свернулась в кокон. Увечий, кажется, избежали, но поколотили нас крепко. Обижаться было глупо – на месте наших обидчиков я бы вообще нас убил. Сколько народа я покалечил в своем неистовстве? Вроде не убил никого, хотя кто знает…

Мы находились в узкой пещере, заглубленной в скалу. Подняться на ноги было нереально, только на корточки, да и то голова упиралась в скользкий свод. Стены пещеры сходились клином, куда-то заворачивали. Элементарная логика подсказывала, что выхода на свободу с той стороны нет. Проход на волю перекрывала дощатая загородка. В ней имелась запертая снаружи дверь и щели между досками.

Голова гудела, как паровозная топка. Я сполз с циновки. В живот уперлось что-то твердое. Я ощупал находку, и в горле пересохло. Не хотелось думать, что это человеческая кость. Она могла принадлежать кому угодно, например медведю.

– Никита, это ты? – простонала Варвара, переворачиваясь на спину. Я склонился над ней, жадно поедая глазами, убрал с лица спутанные волосы. День разгорался, свет становился ярче, лицо Варвары превращалось в зебру из светлых и темных полос. Чистого места на ней, похоже, не было. Скорбный лик Мадонны запечатлелся на серой мордашке.

– Я здесь, милая, – прошептал я, – все в порядке, мы живы, мы вместе…

– Можно просыпаться?

– Да, пора. Мы провалялись в отключке всю ночь. Ты как?

– Фонарики качаются, Никита… – Она не открывала глаза (и правильно делала, ничего хорошего здесь не показывали), пыталась улыбнуться, но улыбка выходила не настоящая.

– Морская болезнь? – улыбнулся я. – Хорошо, лежи, не шевелись.

– Где мы?

– Ох, Варюша, не задавай таких вопросов…

– Я начинаю вспоминать… – Она осторожно приоткрыла один глаз, поводила зрачком, закатила его назад, отчего закружилась голова, и она тяжело задышала. – Жуть полосатая… Кто эти страшные люди? Ты бился, как лев, Никита. Правда, и матерился, как последний забулдыга. Я никогда не думала, что ты можешь так материться…

– Ты просто не служила в российской армии, – объяснил я. – Там по-другому не разговаривают. У нормальных людей матерки – как цементный раствор между приличными словами, а в армии – все наоборот.

– Ты воспользовался кнопкой на телефоне, о которой тебе несколько раз повторил Сергей Борисович?

– Да, но сомневаюсь, что к нам уже мчится кавалерия. Мы находимся на краю света. Здесь нет МЧС, полиции и других служб быстрого реагирования.

– Ну, и зачем ты мне об этом говоришь? – застонала она.

– Прости…

Я откатился в сторону, сел и стал себя ощупывать. Часы оставались на руке, по какой-то причине их не сняли. В карманах ни денег, ни документов, ни зажигалки. Про телефон и пистолет даже говорить нечего – все мое имущество чудесным образом испарилось. Осталась недокуренная пачка в боковом кармане. Я извлек ее, недоуменно повертел, заглянул внутрь, пересчитал сигареты. Осталась ровно половина.

– Вот видишь, как хорошо, – прошептала Варвара. Она наблюдала за мной одним глазом. – Можешь обкуриться, просто рай какой-то…

– Анекдот вспомнился, – усмехнулся я. – Наркоман попадает в ад. Смотрит, а там благодать, солнышко, конопляные поля до горизонта. Обрадовался – значит, напутал боженька. Смотрит, еще один наркоман сидит, грустный такой. Подваливает к нему: «Братан, да у вас тут рай». Тот вздыхает: «Ну, да. Еще бы зажигалку…»

Варвара прыснула – значит, не все потеряно. Жизнь продолжается?

– Почему ты в юбке? – спросил я. – Если память не изменяет, ты была в джинсах.

Она застыла, стала медленно распахивать глаза, это смотрелось нелепо и комично. Приподнялась, уставилась на свои ноги. Вчера она действительно была в облегающих джинсах – затасканных, протертых на коленях, которые не жалко и выбросить. Сегодня на ней была грубая, домотканая, бесформенная юбка, прикрывающая ноги до лодыжек.

Она издала протестный звук, взгромоздилась на колени, стала ощупывать свои одежды. «Обновка» была простейшей – сшитый отрез материи с единственной завязкой, к тому же явно не новый и попахивающий.

– Никита, что это? – У девушки дрогнул голос. – Этого не было, кто меня раздел? А ведь действительно… – она поежилась, – смутно вспоминаю, как с меня стаскивали штаны, возмущались… Я испугалась – насиловать будут… Стала дергаться, получила по голове, дальше не помню.

– Убежден, твое целомудрие не пострадало, – успокоил я. – Судя по тому, что мы видели, это что-то древнее, замшелое, из глубины веков. Все, что ты говорила про староверов, нашло подтверждение и как-то запуталось. Бороды, топоры, грубые одежды, в которых прослеживается что-то старорусское, запрет на бранные слова. Брюки на женщине – явление неприемлемое, пусть даже ты и пленница, это оскорбляет их тонкую эстетику, понимаешь? Они тебя просто переодели. Твои интимные подробности их мало интересовали.

Я на корточках подобрался к двери, осторожно дернул ее. Дверь была заперта. Загородка из досок, казавшаяся хлипкой, на деле оказалась прочной. Снаружи ее укрепляли перекрещенные брусья и вертикальные столбы. Ногой такую стену не выдавишь. Но щели между досками имелись по всей загородке. Через них просачивался свет, проникал воздух, частично нейтрализуя царящую в «камере» вонь.

Я припал к щели. Варвара пристроилась рядом, прижалась к плечу. Шансов на выживание было немного. Рассчитывать на то, что нас подержат и выпустят, тоже не приходилось. Нас бы и так не выпустили, а уж после того, что я натворил…

Здесь находилась небольшая гряда, справа поднималась соседняя скала. Каменный массив располагался на краю хвойника – лапы елей свешивались почти до земли. Напротив – голая поляна, проплешины, редкие пучки травы. Местность волнистая, дальше – перелесок, кустарники. В низине – крыши строений, крытые соломой. Крыши справа, крыши слева. Открытое пространство окружали леса. За деревней, приютившейся в низине, высился конический холм, покрытый зеленой травой. Там что-то возвышалось – но далеко, непонятно…

В деревне лаяли собаки, надрывался петух. Заскрипел металл, показалась женщина с коромыслом и тяжелыми ведрами. Она возникла между холмами на несколько секунд, там, очевидно, пролегала тропа к колодцу. Невысокая, сутулая, в платочке, мешковатых одеждах и многослойных юбках, она наступала на подол, приходилось семенить. Мерно покачивались наполненные водой ведра.

Женщина пропала за кустами. Возник мужчина с досками на плече. Он грузно передвигался, широко расставляя ноги, – в сапогах, ватных штанах, в каком-то сером кафтане. Седая борода свисала до груди. Казалось бы, что общего между радикальным исламом и русским старообрядчеством? В обеих культурах запрещено брить бороды. Петра Первого на них нет…

Люди растворились, снова стало тихо.

– Баба с ведрами ранним утром… – прошептала Варвара. – Это к чему?

– Ни к чему хорошему, – отозвался я. – Посмотри, что там происходит?

Мы всматривались в очертания далекого холма. На нем возвышалось невнятное сооружение – что-то вроде столба, облепленного мусором и строительными неликвидами. По крайней мере, издали представлялось именно так. Возились фигуры, совершали какие-то действия, что-то перетаскивали. Видимость была отвратительной. Утро выдалось серым, висели низкие тучи, дождя пока не было, но он мог хлынуть в любую минуту.

– Жертвенный столб, – пошутил я, – надеюсь, не для нас.

– Для нас, для кого же еще… – задрожала Варвара. – Скоро нам предложат очиститься огнем, и от такого предложения мы не сможем отказаться… Господи, Никита, это действительно с нами происходит? Трудно смириться, но как-то надо…

Она отползла, свернулась клубком, закрыла лицо ладошками. Зачем я это сказал? Мне самому было тошно, зачем усугублять? Варвара тихо плакала. Я подполз к ней, ласково погладил по плечу.

– Эй, мы, никак, уже в бессмертие засобирались? Это смешно, Варюша, все обойдется.

– Это не смешно. – Она шмыгнула носом. – Ты просто несерьезно ко всему относишься.

– Хорошо, давай относиться серьезно к несерьезным вещам. Успокойся, пока ничего страшного не произошло.

Да уж, невеселым получился некролог. Крутишься всю жизнь, выживаешь, борешься, фактически не видишь ничего светлого, и так бывает тошно от этой жизни! А чуть угроза – и цепляешься за жизнь, только бы не потерять! «Как бывает жить ни тошно, умирать еще тошней». В самую точку попал русский баснописец.

Я опять прижался к щели, смотрел, видимо, отыскивал что-то утешительное. В принципе, антураж не декадентский. Природа, деревня, корова где-то мычит. Подножие ближайшей ели обросло мхом – значит справа север…

Я просунул пальцы в щель, ощупал заусенцы с внешней стороны. Скоба, металлический навесной замок, как мило…

В щели появился воспаленный глаз, его обладатель грозно гаркнул! Я отпрянул от неожиданности, чуть не сломав в щели фалангу пальца, сел на пол.

Подловили! О наличии охраны я, конечно, подозревал, но до этого момента они глаза не мозолили, очевидно, сидели в стороне.

За дверью кряхтели, чужой глаз прилип к щели. Была бы спица – я бы с удовольствием его проткнул. Заскрипели подошвы, подошел напарник, что-то сказал. Оба засмеялись, ударили по двери! Пещера вздрогнула, охнула Варвара. Я подполз к ней, снова стал гладить по голове. Потом вернулся на свой наблюдательный пункт.

Охранники отошли от двери, лениво переговаривались. На вид обычные деревенские дылды. Кряжистые, не первой молодости, у одного за кушаком висел топор, у другого широкий обоюдоострый нож. В принципе, не дикари, одежда чистая.

– Эй, мужики, какие планы на нас? – спросил я. – Мы вас трогали? Просто шли себе…

Реакция, невзирая на упитанность, была отменной! Охранник подбежал, саданул ногой по доске. Я отдернул голову, иначе синяк бы расцвел на все лицо.

– Молчи, грязный безбожник, скоро узнаешь… – хрипло зашипел мужик.

Всхлипнула Варвара. Продолжать расспросы как-то расхотелось. Зачем, если и так узнаю? Через пару минут я рискнул подползти к щели. Охранники удалились из видимой зоны, но явно находились неподалеку. Отзывчивые люди, ничего не скажешь.

– Лучше бы поесть принесли, сволочи, – прошептала Варвара.

– Ты хочешь есть? – удивился я.

– Нет, – вздохнула девушка. – Кусок в горло не полезет.

Она сползла с циновки и стала обследовать пещеру, перебираясь на корточках вдоль стены. Подобрала полы юбки, поползла в дальний конец, где сходились и куда-то заворачивали стены.

– Здесь чувствуется свежий воздух, Никита, – сообщила из темноты Варвара. – Над головой проем – узкий, голова туда точно не пролезет. Он извивается – что-то вроде вентиляционной отдушины.

– Точно голова не пролезет? – на всякий случай уточнил я. Будут ли держать пленников в пещере, откуда есть выход?

– Точно, Никита. Тут даже младенец не пролезет. Только мышь летучая пролетит.

После этого последовал истошный вопль! Я вскочил, ударился макушкой о потолок, кинулся на корточках ее спасать. И сам чуть не стал заикой, когда из узкого проема вырвалось что-то крылатое, ударило в голову, стало метаться кругами, биться о стены…

Происшествие взбодрило. Лучше бы она не поминала о летучих мышах! Тварь прилипла к доске, успокоилась. Я мог любоваться ее неподвижным силуэтом. Она висела головой вниз, частично расправив крылья с перепонками, поблескивали круглые глазки.

– Никита, где она? – жалобно спросила Варвара. – Улетела? Она так меня напугала… Вот же вампир.

И куда бы она, интересно, улетела?

Мы снова пререкались. Она не хотела покидать щель, пока мышь в пещере. Я пытался объяснить, что мышь так и будет в пещере, пока она не отойдет от щели.

– Мышь не кусается, – уверял я, – это просто мышь с крыльями.

– Как не кусается? – ужасалась Варвара, – это вампир, она питается кровью млекопитающих, когда те спят. Мы – млекопитающие, у нас есть кровь, мы иногда спим…

Спорить с ней было трудно даже в текущих условиях.

– Ты не мужик! – возмущалась Варвара. – Настоящий мужчина давно бы убил эту тварь!

На самом интересном месте клацнул замок, распахнулась дверь, и прилипшая к ней летучая мышь оказалась снаружи! Она умчалась, заполошно маша крыльями.

– Выходить! – густым басом приказал охранник.

Вступать в полемику было бесполезно, нас бы все равно вытряхнули…

Руки были связаны, причем у обоих. Я шел и скрипел зубами – могли бы женщину и пожалеть. Куда она сбежит? Мужики с топорами шли сзади и немного по бокам, следили за каждым нашим шагом и давали лаконичные указания: прямо, презренные крысы, направо…

Мы спустились с пригорка, вошли в деревню. Я обернулся. Скалы остались за спиной, на краю зеленого бора. Конический холм с загадочным сооружением закрыли деревья на дальнем склоне. Мы шли сквозь поселок староверов, и я от любопытства выворачивал шею. Здесь не было заборов, в окнах старых бревенчатых изб отсутствовали шторы. «Архитектура» примитивная – ни карнизов, ни наличников. Многие сооружения заглублялись в землю, являясь типичными землянками с плоской крышей. Со стрех свешивались тряпичные ленты. Сравнительно высокое строение с заостренной кровлей – возможно, местный скит. Пустырь вокруг постройки (в ямах у скитов староверы обычно и хоронили своих единоверцев). Во всем остальном обычная деревня – века назад так и жили. Бревенчатые жилища, дощатые сараи, забитые чурками дровяники, колодцы, чурбаки для колки дров, нужники.

Ворчали, но не бросались собаки, собирались люди, с любопытством глазели на нас. Женщины, мужчины, старики, дети. Невыразительные, серые лица, картузы, кафтаны, платочки, безвкусные юбки без намека на гофру или драпировку. В одеждах преобладали серые и черные тона. Люди молча смотрели, кто-то с интересом, кто-то с настороженностью.

Поселок был растянут, живых душ в нем хватало. «И эти люди многие десятилетия варятся в собственном котле? – недоумевал я. – Полностью себя снабжают, во всем самодостаточны? Возможно, у них есть кузня, но сомнительно, что сами шьют одежду и все такое. Как насчет пополнения общины со стороны? Почему бы и нет? Бывшие беглые каторжники, недовольные властями крестьяне, потом – дезертиры советской армии, зеки, сбежавшие из красноярских колоний. Всяческий сброд и их потомки (оттого и нет дефицита желающих помахать топором), а теперь – примерные братья по вере…»

Электричества, понятно, не было, топили дровами, еду готовили в печах. Воду добывали в колодцах и в реке. Они хоть знают, в каком веке живут? Утоптанные тропки, кое-где постриженная трава, курятники. На лугу вблизи речки паслись коровы. Что с ними было не так?

Опрятную избу в середине деревни опоясывал забор – единственная ограда на все поселение. На крыльце стоял внушительный детина в коричневой косоворотке. Волосы на лбу обвивала черная повязка. Он скосил глаза на Варвару, скабрезно ухмыльнулся (видимо, не чуждо ничто человеческое). Потом кивнул сопровождающим, схватил меня за ворот, втолкнул в избу, то же самое проделал с Варварой.

У тутошних воинов имелось даже огнестрельное оружие: древние охотничьи ружья, передаваемые, видимо, из поколения в поколение. В доме и на подступах я насчитал как минимум четверых, не считая тех, что волоклись за нами из пещеры. Нелепая мысль: а ведь их могло быть больше, не изувечь ты вчера целый отряд. Эти люди были в курсе, смотрели на меня исподлобья, и ясно, что бы сделали со мной, дай им волю.

Мы стояли в шаге от порога в просторной горнице. Сесть не предложили. В принципе, без роскоши – белые салфетки на столе и комодах, что-то вроде кушетки, закрытый шкаф. Несколько скромных меднолитых икон, расписанных в каноническом стиле, без византийского пафоса и буйства красок. Скорбный лик Христа, печальная Богоматерь. Лишенный украшательств восьмиконечный крест над иконами.

– Зиновий, они здесь, – прозвучал негромкий, исполненный почтительности голос.

В глубине дома раздавались женские голоса, лепетал ребенок. В подобных общинах сурово наказывают за прелюбодеяние. Но был ли хоть один наставник, который не имел бы нескольких наложниц?

Я покосился через плечо. Конвоиры вросли в пол, торчали с каменными лицами. Варвара опустила голову, тоскливо смотрела под ноги. Я готов был биться смертным боем, чтобы вытащить ее отсюда, но как? Оставалось терпеть, присматриваться.

Я поглядывал по сторонам. Субъект, к которому нас доставили, задерживался. Явно важный человек – полновластный наставник своих единоверцев.

Слева в дальней стене был узкий коридор, справа широкий проем, за ним еще одна комната. Беленые стены, неровный деревянный пол, угол русской печи с забеленным дымоходом. На полу между печкой и стеной стояли ведра, глиняные горшки. Я вздрогнул: на полу, задвинутый в угол, стоял… тот самый саркофаг, вокруг которого в последние дни было сломано столько копий! Намокла спина, дыхание перехватило. Это, безусловно, был тот самый саркофаг. Его снимки, сделанные Василием Злобиным, я видел у Сергея Борисовича! Вполне компактный, семьдесят на сорок и еще сорок в высоту, явно из мрамора – серо-голубой, с вкраплениями белого. Ни о чем не говорящий барельеф на нижнем утолщении, такой же узор на верхней окантовке. Он смотрелся внушительно, солидно, несмотря на малые габариты. Саркофаг закрывала глухая крышка, прикрепленная к корпусу с помощью замазки. Снимать ее явно не пытались – почему, интересно? Что эти люди могут знать о древних легендах, о голубоглазых мертвецах, плавающих в розовом растворе, и связанных с ними проклятиях? Почему не открыли?

Зудела кожа на плечах и затылке. Я взглянул на Варвару. Она кивнула – тоже видела. И на нее артефакт произвел впечатление. Вообще, нормальные люди? Отняли артефакт, зарубив четырех человек, притащили в поселок и бросили под печку.

А чем плохое место – под печкой у руководителя и идейного вдохновителя секты? Я мог ошибаться, но слово «хранители» обретало некий (впрочем, еле уловимый) смысл.

Донеслось утробное курлыканье, и в проеме возникла маленькая кривоногая девочка в грубом платьишке. Сначала она просто высунулась, показала язык. Ей было годика четыре. Волосы смешно торчали в разные стороны. Она исчезла, потом опять зашлепали ножки. Она тащила страшноватую соломенную куклу – видимо, ясно солнышко, у которого в этот день абсолютно не было настроения. Но девочка любила свою игрушку. Она уселась рядом с саркофагом, водрузила на него соломенное пугало и стала с ним смешно разговаривать, грозя пальчиком. Потом схватила куклу, стала трясти, ударила головой о древнюю реликвию, опять усадила.

Я упустил момент, когда из левого коридора возник этот тип. Он смотрел на нас насмешливо, и при этом очень пристально. Рос колючий ком в горле, голова превращалась в чугунную бобину. Такое состояние, что он переселился в мой мозг и ковыряет серое вещество, отрывая от него кусочки…

«Зиновий, мы привели их».

Нормальное русское имя, пусть и недостаточно популярное в наши годы…

Мужчина явно засиделся в ожидании конца света. Ему давно перевалило за семьдесят. Худой, жилистый, ниже среднего роста – из тех, что можно вырубить одним ударом. Тонкая серая кожа, затейливо иссеченная морщинами, маленькие узкие глазки, цепляющие, как репейник, козлиная борода из таких же тонких волосков, что остались на голове. Ватные штаны, босые ноги, черная косоворотка с широкими карманами. Явно человек в домашней обстановке. И страшненькая девчонка с соломенной игрушкой – возможно, дочка, но скорее всего, внучка…

– Здравствуйте, Зиновий, – смиренно произнес я, не дожидаясь, «пока начнется».

Что-то заблестело в его глазах. Дернулась охрана. Первый блин явно комом. Ну, конечно, что позволено Юпитеру…

– Замолчи, еретик, – произнес он бархатным (явно натренированным) голосом, – будешь говорить, когда я скажу. Федот!

Объявился сухощавый субъект с рыбьим лицом, что-то сунул вожаку и испарился. Это были наши с Варварой документы: паспорта граждан Российской Федерации, водительские удостоверения, документы на «Террано», моя лицензия на занятие частной детективной деятельностью. Он взял их так, словно ему предложили подержать засохшую фекалию. Человеку было неприятно. Он отставил бумаги от лица, перелистывал их с таким видом, словно они были пропитаны нервнопаралитическим ядом. Потом отбросил на пол – что мне крайне не понравилось, и Варваре тоже, судя по расстроенному «цоканию».

– Мы можем что-нибудь сказать? – поинтересовался я.

– Говорите, – тип поморщился, – расскажите о себе. Как вы пришли в наши края, зачем вы сюда пришли, кто вас прислал. Говорить только правду. Будете лукавить – я пойму.

А ведь понял бы, вздумай я соврать. Зиновий обладал повышенным магнетизмом и видел насквозь. Казалось, меня выворачивают наизнанку и раскатывают в лепешку. Я жарко объяснял, кто мы такие – фактически не врал. Люди приехали за экспонатом для музея и вдруг пропали. А мы – детективы, работаем по найму, ни о каком экспонате не ведаем, кроме того, что он похож на мраморный ларец (вроде того, с которым балуется ваш очаровательный ребенок). Нам не нужен этот проклятый сундук, нам нужна информация о наших пропавших людях! Именно с этой целью мы здесь.

И ведь я при этом практически не лукавил! Были конкуренты, о которых нам ничего не известно, но после того как мы наткнулись на их трупы… в общем, нет больше конкурентов. Я нес какую-то пургу, искренне надеясь, что все звучит стройно и логично. Если мы вам чем-то не нравимся, то можете оставить меня, а девушку отпустите, она ни в чем не виновата! По мере рассказа в глазах Зиновия появлялся ироничный блеск, а по завершении моей речи не заметить его было просто невозможно.

Он поднял руку, заставив меня замолчать на полуслове. Я застыл с открытым ртом. Он щелкнул пальцами, казалось бы, поди пойми, чего хочет. Но его здесь понимали. Из ниоткуда материализовался худосочный субъект, поднял брошенные документы, снова сунул их Зиновию. Тот повторно углубился в изучение «презренных бумажек». Потом отбросил окончательно.

– Вы узнали, что хотели?

– Да, мы получили информацию о пропавших людях, – уверил я.

– Тогда зачем вы пришли в нашу общину? – Его глаза смеялись, но лицо при этом оставалось холодным и непроницаемым.

Я споткнулся. Ответить было нечего. Зачем мы сюда пришли? Какой искуситель тянул за шиворот? Явно не заблудились, не сбились с курса – целенаправленно шли больше двух верст. Да еще и уйму людей покалечили, которые всего лишь защищали свои владения.

Я молчал. Что-то лепетать, оправдываться, сваливать на любопытство – недостойно и вряд ли могло помочь. Нам уже НИЧТО не могло помочь – это недвусмысленно читалось в глазах Зиновия. Рядом дрожала Варвара, я чувствовал, как в ней пульсирует страх. Зиновий оторвался от пола, сделал несколько вкрадчивых шагов. Моя персона его перестала интересовать. Он с любопытством разглядывал Варвару, но интерес был отнюдь не сексуальный, в противном случае мне ничто не мешало дать ему в рожу! Хотя бы головой! Он смотрел на нее так, как смотрит рыбак на рыбака…

И в это время я обнаружил нечто занимательное. Он не смотрел на меня, но был рядом. Оттопырился боковой карман косоворотки. Там что-то лежало. Я скосил глаза. Увидел немного, но этого хватило. Блеснула металлическая вставка на пластмассовом корпусе. Спутниковый телефон – но не мой, на моем аппарате не было никаких вставок!

Я не верил своим глазам. Может, что-то другое? Разве может такое быть? У них ведь XIX век полным ходом! С «контролерами» они не могут быть связаны. Со спецслужбами? Тоже сомнительно. Что это было?! Он словно почувствовал, поспешил отойти и так на меня посмотрел… Сверкнул глазами, словно его подловили на чем-то недозволенном, постыдном.

«А ведь он не всемогущ в своем крошечном царстве, – подумал я, – рад бы быть таким, да не может, есть кто-то выше и влиятельнее…»

– Архип, увести их отсюда, – резко бросил Зиновий, и на пороге, как по мановению волшебной палочки, вырос молодчик в поддевке. – Видеть больше не могу это греховное отродье.

– Куда прикажешь, Зиновий? – пророкотал молодчик.

– В геенну огненную, на закате, пусть проваливают в ад, никчемные, вредные существа! – выпалил Зиновий и поспешил удалиться.

Глава десятая

Плохо помню, как нас пригнали обратно. Я переживал за Варвару, она замыкалась, делалась вялой, пропадал интерес к жизни. Нас затолкали в пещеру, захлопнули дверь, прицепив замок. Мы развязывались, помогали друг другу. Пищи для размышлений – полный котелок. Но меньше всего хотелось думать о вещах, в которые меня не посвятили. Какая разница, откуда что берется, если через несколько часов нас привяжут к столбу – причем без всякой надежды получить «венцы небесные»?

Мы валялись на своих провонявших циновках, я выстраивал в голове нереализуемые планы побега, а Варвара не подавала признаков жизни. Я нервничал, иногда подползал к ней, проверял температуру, обнимал, но ей мое участие было глубоко безразлично. Я припадал к щели, наблюдал, перебирал в голове какие-то фантастические прожекты – уж лучше так, чем безропотно идти на смерть.

Погода и в этот день не задалась. Проплывали табунами тучи, моросил дождь. Временами казалось, что небо уже прямо над нами, сгущались сумерки, создавая ощущение позднего вечера. Потом прояснялось, появлялась видимость. Людей в этой части деревни практически не было. Иногда мелькали головы в низине. Стучали молотки, визжали ручные пилы. Староверы, охранявшие тюрьму, в зоне видимости появлялись нечасто. Очевидно, сидели рядом под скалой, не любили киснуть под дождем.

А потом вдруг объявились. Встали метрах в пятнадцати от пещеры и повели непринужденную беседу. Потом один развернулся, зашагал в поселок. Второй остался, поковырялся в ухе и побрел за скалу. Я подполз к Варваре.

И обнаружил еще одну занятность. Она лежала, скрестив на груди руки, глаза поблескивали в полумраке. Я насторожился – блестели явно не слезы.

– Никита, мы не хотим, чтобы нас сожгли? – прошептала она.

– Ты удивительно права, – заметил я. – Во всяком случае, сегодня мы этого точно не хотим.

– Твоя кнопка не помогла. К нам никто не придет. Давно бы пришли. Значит, что-то не сработало. Возможно, Сергей Борисович все неправильно понял… Люди есть в округе?

– Нет, никого не вижу.

– Охрана?

– Один ушел, но скоро вернется.

– Тогда надо действовать быстро. Позови его. – Она резко села, глаза продолжали блестеть.

– Подожди, – я растерялся, – ты хочешь применить свои способности к внушению? Не забывай, что ты измотана, и здесь все против нас – люди, природа, аура, злые духи… Это тебе не к врачу применить установку или к хамоватому электрику с бультерьером. Ты даже после тех суггестий была полностью выжата.

– Никита, прекрати. – Она повысила голос. – Хорошо, давай сидеть и ждать, пока нас прикончат. Зови охранника, придумай что-нибудь, заговори ему зубы, удержи хотя бы на пару минут… Поспеши, Никита, пока он один, с двумя будет сложнее.

Меня трясло от волнения, голос хрипел, когда я звал этого типа: «Эй, мужик, ты здесь? Подойди, будь ласков, очень прошу…» Я упрашивал его несколько минут, пока не заскрипела каменная крошка где-то справа. Он поскользнулся, когда нога сорвалась с горки, глухо ругнулся. Ага, обрадовался я, значит, умеем, если захотим?

– Чего надо? – недовольно проворчал бугай, приседая на корточки. На всякий случай он держался от загородки подальше – видать, предупредили товарищи, какая непредсказуемая сила здесь томится.

– Слушай, друг, выпусти по нужде, пожалуйста, очень просим, – жалобно сипел я и просовывал в щель свои наручные часы не самой отстойной марки. – Вот, возьми, только дай нам пройтись до кустиков. Мы не сбежим. Сначала женщину выведи, потом меня. Ну, не можем мы здесь, пойми, воспитание не позволяет.

Часы не пролезали, они были толще щели на долю миллиметра. Я их высунул наполовину, дальше не шло. Этот тугодум по ту сторону хлопал глазами, озирался, потом схватился за часы, стал тянуть на себя. Он пыхтел, ломал ногти, не видя, что я держу их с обратной стороны.

– Парень, выпусти нас, – твердил я как заклинание. – Выпусти, выпусти… Достань ключ, открой замок.

Пока он кряхтел, я повторил эту фразу раз двадцать, чтобы она засела у него в голове. Варвара покачивалась у меня за спиной, что-то шептала – с хрипом, с выражением. Я чувствовал, как она напрягается, дрожат коленки. От таких утомляющих процедур потом часами можно валяться без сил…

С охранником происходили пертурбации. Он уже не тащил мои часы с ослиным упорством, слабела рука. Он обливался потом, в нем бились смертным боем две сущности. Варвара усилила энергетический нажим – плавно, чтобы не выбить его из равновесия. Бородач смертельно побледнел. Он пытался осознать последними крохами рассудка, что с ним творится!

Наше счастье, что ключ от замка остался у него, а не убыл в неизвестном направлении со вторым товарищем. Он медленно доставал его, вставлял в замочную скважину. Стучали зубы, скрипело ржавое железо. Появись посторонний – и все пропало!

Ключ вошел в отверстие, повернулся. Дужка замка выбралась из скобы. Огромное спасибо, дружище! Я распахнул дверь, схватил его за шиворот и в качестве благодарности дважды треснул лбом о косяк. От удара рассеклась кожа, брызнула кровь. Я втащил его внутрь, двумя ударами погрузил в «нирвану». Хотел добавить, но Варвара оттащила.

– Все, Никита, живо в лес.

Мы выбирались из пещеры чуть не ползком. Я прихватил топор – вдруг пригодится плотницкий инструмент? Дверь закрылась, хотя и оставалась щель. Черт с ней! Мы шмыгнули за скалу, легли на живот, поползли под пышными еловыми ветками, склонившимися до земли. Потом вскочили, кинулись в глубь чащи…

Надеюсь, мы двигались в южном направлении – впрочем, это не суть важно, лишь бы подальше! Хвойник оборвался, мы таранили дебри гигантского папоротника, потом построились в колонну, и я топором, словно мачете, прорубал тропу среди перекрещенных сухих веток.

У Варвары путались ноги, она задыхалась, хваталась за сердце. Тащить ее через лес в таких условиях было бесчеловечно. Я оставил ее на пригорке, едва мы вышли из кустов, сам отправился на звук журчащей воды.

Речка протекала рядом – среди зарослей осин и карликовых ив. Метров шесть шириной, не сказать, что ручей, на стремнине, похоже, приличная глубина. Мутные воды несли коряги и ветки. В воде громоздились обломки: переломанные кустарники, поваленные бурями деревья. Один из паданцев – толстая осина, унизанная ветками, – рухнув поперек реки, высился сомнительной переправой в метре над водой. Другой переправы в обозримом пространстве не было. Лезть в воду опасно – глубоко, течение может понести и швырнуть, куда не надо.

Я заспешил обратно. Варвара сидела, прислонившись к дереву, откинув голову. Она была совсем слаба. В глазах полнейшая муть, жирные капли пота текли по лицу. Побочный эффект блестяще проведенной операции – подобным штукам в ее исполнении я уже не раз аплодировал. Ох, если бы не эти побочные эффекты…

– Сердце стучит, Никита… – шептала девушка, – сейчас сбежит от меня… Я плохо вижу, тошнит…

– Варюша, напрягись в последний раз, – я обнял ее, – впереди река – узкая, мелкая, переплюйка, одним словом. Но мы ее должны пройти. Дерево лежит через реку. Я буду тебя поддерживать сзади, но ты и сама должна постараться. Переправимся, а дальше – как по променаду, добро?

– Хорошо, Никита, я постараюсь. Надеюсь, осилю…

Сердце сжалось от отчаяния – отдаленный собачий лай, как бритвой по нерву! Собака надрывалась на севере, там, где осталась деревня! Погоня, твою мать!

Заплакала Варвара. Да я и сам готов был прослезиться! Я схватил ее под мышки, поволок к реке.

Она не могла идти по этому дереву, ее мотало из стороны в сторону. Опустилась на колени, поползла, хватаясь за ветки. Чем я мог ей помочь? Идти рядом – нереально, меня бы унесло. Я балансировал сзади, страхуя спутницу от падения. Так мы и форсировали водную преграду: она ползла, обливаясь слезами, а я нетерпеливо подпрыгивал сзади.

Мы переправились, мы сделали это! Но охотники уже выбегали к речке. Погоня приближалась – надрывалась псина, взбешенные староверы рвались через лес, не считаясь с препятствиями.

Варвара не держалась на ногах. Я стащил ее с дерева, поволок за ближайшую груду бурелома. В это время за спиной раздался торжествующий рев. Я закричал, чтобы она уходила, а я попробую их задержать. Не впервые прикрывать Варвару. А не получится – уведу их по ложному следу. Она жадно смотрела мне в глаза, вцепилась в плечи – словно хотела запомнить раз и навсегда. Я с силой оттолкнул ее – не до соплей! Это только в фильмах герои находят время обоюдно признаться в любви, попросить прощения за былые грехи и пролить море крокодиловых слез. В реальной жизни на это катастрофически не хватает времени!

Она глотала слезы, куда-то ползла, виляя попкой, потерявшей упругость. А я метнулся за корневище выдранного дерева, отложил топор и нащупал метровую корягу, унизанную сучками.

Бородатые личности выбирались из переплетений ветвей, что-то орали, тыкали в меня пальцами. Огнестрельного оружия они при себе не имели – во всяком случае, те, что шли в авангарде. Они спустили волкодава – огромного, рыжего, злого, как сто чертей! Эта тварь прекрасно меня видела, рычала, сверкала воспаленными глазами. Объяснять ей, что нужно бежать по дереву, староверы не могли. Собака плюхнулась в воду, поплыла, не сводя с меня бешеных глаз.

Я должен был выбрать правильный момент, и, надеюсь, я его выбрал! Тот момент, когда она еще плывет и не в состоянии встать на лапы… Я сжал коряжину обеими руками, кинулся к воде, вошел в нее, имея неоспоримое преимущество – у меня ноги длиннее!

Собака плыла на таран, отфыркивалась. Я треснул ее со всего размаха по башке. Она сменила направление, заметалась, я ударил еще пару раз, попал в макушку. Тварь заскулила, захлебнулась – она еще не нащупала лапами дно! Я продолжал ее бить, и не важно, что половина ударов приходилась на воду. Завершающий удар был самым удачным – треснул череп! Псина дергалась в конвульсиях, уплывала по течению, то всплывая, то погружаясь.

Я бросился на берег. Ревел какой-то старовер – как машина с прямоточным глушителем! Я с опозданием обнаружил, что он ловко прыгает по веткам повалившегося через реку дерева. Он пробежал уже половину! Я заметался. Нужной коряги под рукой не оказалось. Я схватил топор, швырнул, когда он уже готовился спрыгнуть на берег.

Тяжелая плотницкая штуковина летела, вращаясь, в орущую физиономию. Она прилетела точно в лоб, сбила бородача в реку. Не думаю, что он там выжил, тем более нахлебавшись воды. Поток уносил очередного неудачника, а староверы на дальнем берегу метались в ярости.

Сразу двое кинулись к переправе, еще один плюхнулся в воду, размашисто поплыл. А я не многостаночник, чтобы за всеми уследить и со всеми поработать! Из кустов грохнула берданка – надо же, какой сюрприз! Охотничий заряд сковырнул дерн рядом с пяткой. Я схватил какую-то жердину, метнул в мужика, бегущего по дереву. Он присел, жердина, вращаясь, как подбитый вертолет, пронеслась над его головой. Он злорадно гоготнул и двинулся дальше…

Я бежал прочь, задыхаясь, обливаясь потом. Упругие ветки хлестали, как банные веники. Ноги слабели, руки висели плетьми. Впереди что-то хрустело, доносился слабый женский плач.

Мы всей компанией почти одновременно сошлись в одной точке: я догнал Варвару, а погоня догнала нас! Позднее я клял себя, почему не увел их в другую сторону? Голова не работала. Повсюду была слякоть, болотистая местность.

Она упала в грязь, и некогда было ее поднимать, шептать ласковые слова, упрашивать. Я бросился навстречу староверам, чтобы задержать, дать ей время уйти. Они неслись втроем, орали дурниной, топтали молодые ивовые побеги. Дети экологии, чтоб их! Я упал в ноги первому, и он грохнулся в грязь! Пока я поднимался, налетели еще двое, повалили, стали месить. Я снова бился, как гладиатор, хотя, возможно, мне это казалось, кряхтел под тяжестью здоровых мужиков, пропускал удары. Сознание слабело, удалялось, пропадало в серой дымке тумана…

На этот раз обратную дорогу я не помнил совсем. Сознание отключилось, все вылетело из головы, иссякло, как зарядка смартфона.

Нас дотащили до деревни, ухитрившись переправить через реку, и бросили в волчью яму. Я очнулся, еще был день, а может быть, вечер. Висели тучи, под ними качались макушки сосен. На душе было муторно, душила тоска. Ныла подвернутая лодыжка. Рядом прерывисто дышала Варвара, давилась кашлем. Это была обычная яма в лесу недалеко от деревни – метра два в диаметре, метра два с половиной в глубину. Все рассчитано на то, чтобы не выбраться.

Однако я попытался – поднялся, опираясь о земляную стену, вцепился в огрызок корня, похожий на металлический канат. Я поднялся сантиметров на двадцать, потом сорвалась нога, и я полетел обратно – хорошо, хоть колья не вкопали в этой волчьей яме! Над обрывом возникла кудлатая физиономия, подмигнула и пропала.

Мы лежали, обнявшись. Варвара не плакала, от нее веяло холодом, как от промерзшей земли. Откуда-то снаружи доносились крики, смех – видно, подготовка к церемонии шла полным ходом.

– Подожди минутку, – прошептал я. – Отдышусь и снова попробую вылезти. Мы где-то в лесу за деревней. Охранник – один, я с ним справлюсь.

– Не утруждайся, Никита, хватит, набегались… – отозвалась она слабым голосом. – Ну, не повезло нам сегодня, в следующий раз повезет…

– В следующий раз – это когда? – озадачился я. – Хотя, кажется, понимаю, нет уж, извини. В следующий раз, дорогая, мы уже не будем вместе. Ты станешь чайкой, парящей над океаном, а я каким-нибудь придорожным булыжником.

– На который эта чайка будет гадить… – Она затряслась в каком-то истеричном смехе. Да, не спорю, это было смешно…

Отдаленные крики вдруг приняли тревожный оттенок. Грянул выстрел, затем еще один, крики стали просто истеричными! Я насторожился, приподнялся. В деревне что-то происходило. Снова стреляли. Это били не берданки – характерный дробный перестук АКС. Выругался бородач, стерегущий яму. Снова возникла малоприятная физиономия, глаза растерянно рыскали. Он убедился, что мы еще здесь, припустил прочь. Затрещали ветки под ногами.

– Там что-то происходит, Никита. – Варвара подняла голову. И уронила, закрыла глаза: мол, ладно, не сегодня…

Я дополз до края ямы, опять цеплялся за упругие корни, подтягивался. Мне удалось проползти по отвесной стене, носок нащупал опору. Но снова не судьба – корешок прогнулся, нога сорвалась, и я загремел в яму, взвыв от боли. Это было выше моих сил. Я полностью исчерпал их. Подползла Варвара, обняла меня…

Мы снова отдалялись от этого мира. Сознание забрезжило, когда наверху заговорили люди, мутное пространство озарили лучики электрического света. Над краем ямы появилась голова – разрази меня гром, она была в шлеме! Я зажмурился от яркого света.

– Здесь они, нашел! – взволнованно прокричал мужчина. И вскоре над нами склонились уже четыре головы – все в спецназовских шлемах.

– А что, хорошо лежат, – пошутил боец. – Приятно посмотреть. Будем разъединять любящие сердца, товарищ майор?

– Ага, чтобы снова соединить, – засмеялся другой. – Эй, вы в порядке?

– Ну, как сказать… – закряхтел я. – Бывало и лучше, мужики, но хотя бы живы…

– Никита Ветров и Варвара Сташинская?

– Так точно, товарищ майор. Подтвердить, правда, нечем. Все наши документы находятся у местного пахана по имени Зиновий.

– Да, мы знаем, вы скоро получите их обратно. Можете встать и вытянуть руки?

– Мы попробуем… Варвара, ау, ты здесь? – Я опустился на колени, взял девушку под мышки.

– Я только частично здесь, Никитушка… – жалобно пролепетала девушка. – Эти люди – ангелы?

– Вроде того, – хмыкнул я. – Только крылья свои они сегодня в казарме оставили.

Я помог ей подняться, вытянуть руки. Она взмыла вверх, сдавленно ойкнув. Меня достали вторым, опустили на землю.

Мы вновь сидели, обнявшись, и еще не верили своему простому счастью. Закуривали люди в шлемах и бронежилетах.

– Майор Невельский, Центр специального назначения ФСБ, Управление по Томской области, – представился коренастый крепыш. – Поселок окружен и зачищен, население контролируется. Наши люди на окраине поселка разбивают палатки, вас туда доставят, окажут необходимую медицинскую помощь. Позднее прибудут люди из МЧС и специалисты, разбирающиеся… гм, в лесах. Вам придется объяснить, где находится машина с телами, где вы видели гражданку Зеленскую, а также где найти гражданина Злобина. Возможно, вам придется проехаться с этими людьми.

– Вы не припозднились, майор? – осторожно спросил я.

– Прошу прощения, Никита Андреевич, – смутился командир спецгруппы. – Произошла задержка, такое случается, когда задействуют структуры различных регионов. Сигнал получило в Новосибирске гражданское лицо. Сначала пытались с вами связаться, чтобы вы подтвердили, что находитесь в критической ситуации, гм… – Майор засмеялся, самому стало смешно. – Долго согласовывали, спорили о целесообразности… Надо признаться, Никита Андреевич, человек, который за вас радел, проявил настойчивость. Потом решили задействовать наше Управление, чтобы не тащиться через пол-Сибири. А здесь места, сами понимаете, нехоженые, даже вертолету сесть проблематично, не говоря уж об оперативном ориентировании… Но все закончилось благополучно. Вы не скучали?

– О нет, что вы, – улыбнулся я. – Здесь было чем заняться. Это такой парк развлечений…

Эпилог

Спустя четыре дня в Новосибирском Музее мировой погребальной культуры был отмечен ажиотаж. Подъезжали экскурсии из колледжей и институтов, прибывали вместительные междугородные автобусы с жителями соседних городов и даже регионов. Того столпотворения, что наблюдалось в майскую ночь музеев, конечно, не было, но народа хватало.

В музее открывались новые экспозиции, обновилась коллекция мексиканской, испанской, африканской атрибутики, связанной с похоронными ритуалами. Выросло количество экспонатов, расширялась тематика. Появлялись новые коллекции траурных одежд XIX века, католических и православных икон, причудливых экзотических амулетов, связанных с событием, которого еще никому не удалось избежать.

Посетители второго корпуса с изумлением замирали перед силиконовой копией тела Ленина – основателя «первого в мире государства рабочих и крестьян». Владимир Ильич казался спящим, он ничем не отличался от своего аналога, возлежащего в Мавзолее. Над мумией возвышался роскошный балдахин цвета пролетарского знамени. Никто не проходил равнодушным, не испытав какого-то трепета, – даже недозрелая молодежь, смутно представляющая, кто вообще тут лежит…

У Сергея Борисовича Якушина было подозрительно приподнятое настроение. Он пытался скрыть его за мнимой невозмутимостью, но иногда забывался – по лицу скользила загадочная улыбка.

Он был импозантен, как всегда, в одежде удачно сочетались черные и белые цвета. Сергей Борисович напоминал лондонского джентльмена, завсегдатая аристократического клуба. Не хватило только палевого дога у ног. Роль последнего успешно выполняла ротвейлер Геката, подросшая за неделю и освоившая несколько приличных манер. Она уже не бросалась на каждого встречного, а спокойно лежала на коврике в углу, широко зевала и прислушивалась к разговору.

Я не мог, в отличие от Сергея Борисовича, похвастаться парадной внешностью и бодростью духа. В частные медицинские центры мы с Варварой по прибытии обращаться не стали («Нечего их кормить», – объяснила Варвара), в бесплатные поликлиники по месту жительства – тем более. Мы болели в четырех стенах, врачевались тайскими мазями и белым испанским вином – но окончательно недуг не вывели. Впрочем, Варвара была хороша – она всегда была хороша, когда выходила из дома.

В служебном помещении при Музее Смерти было по-домашнему уютно, атмосфера расслабляла, и кофе из новой кофемашины был насыщен и благороден.

– Ну что ж, господа, – негромко объявил Сергей Борисович, – рад вам сообщить, что нам удалось разрешить ситуацию и избавить себя от дальнейших потерь. Мы благодарны силовым структурам, оказавшим нам любезную услугу… – И снова в его глазах зажглось что-то бодрое и жизнеутверждающее. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, Сергей Борисович, – кивнула Варвара, – главное – не здоровье, а полученный опыт.

Я закашлялся. Действительно, опыт бесценен: знать, что чувствует человек, которого чуть не убили.

– Вы тоже так считаете, Никита Андреевич? – повернулся ко мне Якушин.

– Я – пас, Сергей Борисович, – отмахнулся я. – Сегодня без полемики. Здоровье – дело наживное, все будет хорошо.

– Вот и замечательно, – кивнул Якушин. – Надеюсь, пополнение вашего банковского счета ускорит этот процесс. Мы потеряли трех человек, работавших по контракту с музеем. Это прискорбно и ничем не может быть оправдано. Их семьи получат компенсацию – от «Сибирского Бастиона» и от нашей организации. Василий Злобин два дня пролежал в больнице села Кундус, просто чудо, что его там окончательно не угробили. Сейчас он в нашей городской больнице № 1, получает необходимую медицинскую и психологическую помощь. С парнем все будет в порядке. Сотрудникам МЧС, прибывшим в указанный район, удалось найти Анастасию Павловну Зеленскую. Она находится в той же больнице и уже пришла в себя. Уверен, после курса реабилитации она вернется в наш коллектив… Судя по вашему лицу, Никита Андреевич, у вас накопились вопросы.

– Что было в саркофаге, Сергей Борисович?

– Совершенно без понятия, – развел руками Якушин. – Да, мы все подвержены любопытству, но порой разумно остановиться… если не хотим раньше времени покидать этот бренный мир.

– Да, это самое главное в жизни, – поддакнула Варвара. – Вовремя остановиться…

– Не хотите слушать меня – прислушайтесь к словам Варвары Ильиничны, – кивнул Якушин. – Подобные находки следует сдавать государству. Именно государство в лице спецназа ФСБ прибыло вам на помощь.

– И вы безропотно отдали саркофаг государству? – пробормотал я. – Что означает концы в воду, недопущение любой информации, способной поставить под сомнение одну из основ мироздания. Разумеется, при условии, что саркофаг не был пуст.

– Именно, – кивнул Якушин. – И если уместно данное понятие: саркофаг. Вы правы, что бы там ни было, об этом никто никогда не узнает.

– Чем тогда государство отличается от организации, которую мы условно называем «контролерами»? Оно ведет себя аналогично.

Сергей Борисович тактично промолчал, что означало согласие с моим резюме. Зачем я его расспрашивал? Он никогда не скажет, что было в саркофаге; не станет откровенничать, как официальным структурам удалось уладить дело с «контролирующим органом» и кто из этих структур работает на упомянутый орган.

– «Контролеры» не будут мстить?

– Вам? – удивился Сергей Борисович. – Вы никого не убивали, просто покалечили несколько их людей, защищая свою жизнь. Эти люди выше личной мести.

«Но четверых они потеряли, – подумал я, – у них наверняка были семьи, место трудоустройства – пусть даже формальное. Впрочем, об этом позаботятся».

– У Зиновия, возглавляющего общину староверов, был спутниковый телефон. Это имеет объяснение?

– Думаю, да, – кивнул Якушин. – Если вам не показалось, это должно иметь объяснение. Но я его не знаю.

Это не было случайностью – пересечение во времени и пространстве «Чероки», перевозящего саркофаг, с вооруженными топорами молодчиками Зиновия. Последний не мог быть связан со спецслужбами, не имел ничего общего с «контролерами» – его хозяева выше и влиятельнее. Меня передернуло от этой мысли.

– Вот именно, Никита Андреевич, – удрученно подметил Якушин. – Вопрос «кто нами правит и решает все вопросы» остается открытым. Не приближайтесь к этому болоту.

– Что стало с Зиновием?

– Ничего, – улыбнулся Сергей Борисович. – Продолжает возглавлять общину староверов – фактически секту псевдохристианского толка, ну, вы это знаете…

– И заброшенный объект РВСН к северу от Ржавников…

– Все, Никита Андреевич, – хлопнул по коленям Якушин. – Не хотите пожалеть себя – пожалейте меня. С этого дня вы должны забыть все: Тагаринскую принцессу, «контролеров», секту господина Зиновия, саркофаг, в котором за давностью лет ничего не осталось, загадочный чемоданчик – предположительно излучатель инфразвука… Какую только ерунду не придумают люди… Вы должны забыть все, что с вами произошло. Живите спокойно, ничего не будет – ни звонков с угрозами, ни покушений на вашу жизнь. На допрос в полицию вас не вызовут. В ФСБ не пригласят, при условии, что вы не станете болтать языком. Вы же умный человек? А если нет, то кто вы такой в планетарном масштабе? Маленький человек, устои не пошатнете.

– Последний маленький вопрос, Сергей Борисович. Он касается той жидкости, которой в саркофаге, конечно же, не было, но спросить я обязан.

– Никита Андреевич, остановитесь. – Сергей Борисович терпеливо вздохнул. – У вас разгулялось воображение. Кстати, поздравляю, – сменил он тему, – мне сообщили из юридического отдела, что сегодня утром вы заключили прижизненный договор на оказание вам похоронных услуг – всё подписали и внесли предварительную оплату. Это, безусловно, зрелое решение, Никита Андреевич, которое я полностью поддерживаю.

Варвара подняла голову и уставилась на меня с искренним изумлением: мол, неужели, почему не знаю? Разве это о нем? А если о нем, то хорошо же его в тайге торкнуло…

Я смутился: меньше всего хотелось выносить на обсуждение эту тему.

– Ну да, – пробормотал я. – Обеспечил, так сказать, себе будущее…

– Не надо стесняться, Никита Андреевич, – мягко сказал Сергей Борисович, – мы прекрасно понимаем, что в ближайшие сорок-пятьдесят лет вы никуда от нас не собираетесь. Это действительно в некотором роде гарантия вашего будущего. Открою занятную информацию: люди, заключившие с нашей организацией прижизненный договор, в среднем живут дольше, чем все остальные. Это не реклама, а статистика, имеющая объяснение. Но я не знаю, доросли ли вы до понимания таких вещей.

Он изящно увел разговор в другую сторону и вскоре выпроводил нас. Но как же я был заинтригован, глядя в его блестящие, хранящие тайну глаза.

Определенная ясность появилась через пару недель. Позвонила Варвара, которую я уже больше суток не видел ни в постели, ни у плиты.

– Похоже, наши светлые головы в похоронном холдинге совершили прорыв. В лаборатории в обстановке строгой секретности синтезировали вещество, способное полностью уничтожать патогенную флору. Провели несколько опытов – все отлично, представляешь? Это реально чудодейственный препарат, ликвидирующий все вредоносные организмы. Я повторяю – все. Ты меня слышишь?

– Перевариваю, – буркнул я.

– Сергей Борисович просто счастлив… – судя по тону моей девушки, она сама была на седьмом небе, – на основе препарата, которому еще не придумали названия, будут производить жидкости для сосудистого бальзамирования, всевозможные танато-гели, артериальные полостные жидкости, абсорбирующие порошки, специализированную косметику…

– То есть усопший в гробу будет как живой, а риск подхватить инфекцию при контакте с мертвым телом неудержимо стремится к нулю? – перебил я.

Варвара споткнулась.

– Ну, в целом да… Теперь наши юные дарования впереди планеты всей, а конкуренты нервно курят в специально отведенных для этого местах. Подожди, – насторожилась Варвара, – ты как-то подозрительно молчишь.

«А что, – подумал я, – взаимовыгодная сделка. Все получили, что хотели. Труженикам плаща и кинжала безразлично, убавится ли в саркофаге уровень розоватой жидкости или останется прежним. Могли разлить при доставке единицы хранения в сектор «хранить вечно», могла испариться. Что мешает на минуточку отвернуться? Пусть послужит людям и, возможно, даст толчок к появлению чего-то нового, эффективного, такого, до чего нашей науке еще долго не додуматься…

– Ау, ты здесь? – испугалась Варвара, у нее даже голос просел. – Ты же не думаешь…

– Что ты, милая, боже упаси, – уверил я. – Ни о чем не думаю, не догадываюсь, не подозреваю. Может, сменим тему? Тебя не смущает, что мы уже сутки не виделись?

Content

Александр Тамоников
Нетленный

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог