Джейн Смайли

Тысяча акров

Jane Smiley

A THOUSAND ACRES

© Jane Smiley, 1991

Школа перевода В. Баканова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Посвящается Стиву

Своим рельефом тело повторяет ландшафт. Они отражаются друг в друге и творят друг друга. На нас отпечаток сезонных обновлений земли, тяжелейших людских кочевий, резкого слома эпох, принесшего вместе с новым веком перемены, каких не знала эта цветущая планета.

Меридел Лесюэр.

Коренные и пришлые[1]

Книга первая

1

Если бы вы ехали на север по шоссе номер 686 со скоростью шестьдесят миль в час, то проскочили бы нашу ферму за одну минуту. И сразу попали бы на Кэбот-стрит, такую же неширокую асфальтированную дорогу, которая пятью милями западнее проходила через городок Кэбот, отчего и получила свое название. На западной окраине городка дорога переходила в шоссе, петляющее на протяжении трех миль вдоль изгибов реки Зебулон. Потом река поворачивала на юг, а шоссе уходило на запад в Пайк. Перед тем как влиться в Кэбот-стрит, шоссе номер 686 взбиралось на небольшой холм, еле заметный, но раздражающий — как выпуклость в центре дешевой тарелки.

Если не считать этого холма, местность в округе идеально ровная — под таким же идеально круглым куполом неба. Помню, в школе мне казалось (вопреки всем рассказам учителей об открытии Колумба), что древние не ошибались: ни глобус, ни карта не могли убедить меня в том, что Зебулон не является центром плоского мира. На этих бескрайних равнинах любое округлое тело (будь то зерно, резиновый мячик или шарик подшипника) обречено прекратить движение и пустить мощный корень в плодородную почву.

Из-за того, что место пересечения двух дорог находилось на возвышенности, с него открывался прекрасный вид на наш дом, расположенный в миле от холма, на южной стороне фермы. На востоке, также на расстоянии мили, высились три силосные башни, которые отмечали северо-восточную границу наших земель. Окинув взглядом пространство от силосных башен до дома с сараем, вы бы смогли оценить масштабы владений моего отца: шестьсот сорок акров одним наделом, в собственности без обременения, рыхлый чернозем. Участок идеально ровный и плодородный, открытый всем стихиям, как и любой другой кусок земли под солнцем.

На западной стороне, вопреки ожиданиям, не открывалось никаких живописных видов: река Зебулон несла свои воды вдали от раскинувшихся выше сельскохозяйственных угодий. Не было видно и крыш Кэбота, только ночью отдаленное свечение выдавало близость города. Все пространство на запад от дороги занимали бескрайние поля, среди которых расположились две фермы. Та, что поближе, принадлежала Эриксонам; у них были две дочери, наши с Роуз ровесницы. В той, что подальше, жили Кларки, чьи сыновья Лорен и Джесс перешли в среднюю школу, когда мы ее уже оканчивали. Гарольд Кларк считался лучшим другом моего отца. У него было пятьсот акров без обременения. А у Эриксонов всего триста семьдесят акров, и те заложенные.

Количество акров и наличие кредитов в нашей местности — столь же неотъемлемая характеристика человека, как его имя и пол. Гарольд Кларк и отец часто спорили у нас на кухне, кому отойдет земля Эриксонов, когда с них взыщут залог. Я постоянно слышала эти разговоры и всегда помнила о них: и когда играла с Рути Эриксон, и когда с мамой и Роуз отправлялась помогать соседям делать заготовки на зиму, и когда миссис Эриксон угощала нас сладкими пирогами и пончиками, и когда отец одалживал мистеру Эриксону инструменты, и когда мы приходили к Эриксонам на воскресный обед. Умом я понимала справедливость притязаний Гарольда Кларка на землю соседа, поскольку та находилась на его стороне дороги, но при этом я ни секунды не сомневалась в том, что земля должна отойти нам. Во-первых, потому, что в спальне Дины Эриксон стоял уютный диванчик в эркере, и я ужасно ей завидовала. А во-вторых, потому, что было бы здорово, если бы вся земля вокруг пересечения шоссе номер 686 и Кэбот-стрит принадлежала нам. Тысяча акров. Круглое число.

В 1951 году, когда мне было восемь, я смотрела на мир и на будущее именно так. В тот год отец купил свою первую легковую машину — седан «бьюик» с серыми бархатистыми креслами, настолько округлыми и гладкими, что с них можно было запросто соскользнуть на крутом повороте или на ухабе. В том же году родилась моя самая младшая сестра Кэролайн, что, в общем-то, и стало поводом для покупки машины. Дети Эриксонов и Кларков продолжали трястись в кузовах фермерских грузовиков, а потомки Куков были достойны большего: надежно защищенные от ветра и пыли, мы болтали ногами, пиная мягкие сиденья, и глазели на проносящиеся мимо поля через задние стекла. И всем было ясно, у кого здесь шестьсот акров, а у кого — только пятьсот или вообще триста.

В тот год мы исколесили все окрестности. Бензин обходился недешево, но отца это отчего-то не останавливало; правда, после рождения Кэролайн он уже столько не ездил. Для меня же новые впечатления были таким же сокровищем, как скопленные тайком монетки. Семейные поездки приносили ни с чем не сравнимое удовольствие: на роскошном бархатистом сиденье в душном салоне рядом со мной тряслась обожаемая Роуз, под колесами шуршал гравий, машина мчалась по дороге, подлетая на выбоинах, за окнами проносились чужие фермы, за минуту вырастая и снова сжимаясь в точку. Непривычная праздность. Удивительное развлечение. И самое главное — благодушные рассуждения родителей обо всем, что попадалось на глаза: отец оценивал ход сельскохозяйственных работ на полях и содержание скота на пастбищах, мама — размеры домов и состояние садов. Родители вели разговор неторопливо и расслабленно, довольные тем, что у нас все сезонные работы давно выполнены, а постройки гораздо добротнее и ухоженнее. Похоже, для мамы и папы, как и для нас с Роуз, все было в новинку. Подозреваю, что тогда они впервые выбрались за пределы фермы и знали о мире не больше нашего, но их голоса звучали так уверенно, что, слушая их дуэт, я и не думала сомневаться в верности пути. Наша ферма казалась оплотом спокойной и правильной жизни.

2

Джесс Кларк пропадал неизвестно где. Тринадцать лет назад он ушел в армию, и с тех пор — ни слуху, ни духу. Когда прислали повестку, отец отвез его на автобусную станцию в окружной центр, и не прошло и пары месяцев, как про Джесса отчего-то перестали упоминать в разговорах, стараясь обходить любые связанные с ним темы.

Так продолжалось до весны 1979 года, пока я, случайно столкнувшись в Пайке с Лореном Кларком, не узнала, что его отец Гарольд собирается зажарить свинью на вертеле в честь возвращения сына и зовет всех соседей. Приносить еду с собой не обязательно.

Лорен уже хотел отвернуться и идти дальше, но я удержала его и заглянула в глаза.

— Где же он пропадал?

— Сам расскажет.

— От него ведь не было никаких вестей?

— Не было до последней субботы.

— Вот так вдруг?

— Вот так.

Лорен посмотрел на меня, лениво улыбнулся и добавил:

— Заявился аккурат после окончания сева. Не стал радовать нас своим воскрешением, пока мы лили пот на полях.

А пота в тот год и правда пролилось немало: весна выдалась холодной и дождливой, погода наладилась только к середине мая, и на посадку кукурузы осталось меньше двух недель.

Лорен опять улыбнулся. Я знала, что он рисуется передо мной: он был горд и чувствовал себя героем, как и все мужчины в округе после успешной посевной.

— Он уже знает о маме?

— Отец ему сказал.

— Обзавелся семьей?

— Нет. Ни жены, ни детей. Ни планов вернуться туда, откуда приехал. Поживем — увидим.

Лорен, крупный добродушный парень, ко всему относился легко и с юмором; беседовать с ним всегда было приятно, как прохладной воды в жаркий день глотнуть. И теперь о возвращении блудного брата он говорил с улыбкой.

Гарольд Кларк готовил грандиозный праздник: он уже заколол свинью и собирался жарить ее целиком на вертеле, щедро сдабривая лимонным соком и паприкой. Конечно, повод был весомым, и все же я удивилась, что старый фермер готов потерять целый день в разгар сева бобов.

— Надо работать, пока погода стоит. — Лорен пожал плечами. — Но ты же знаешь Гарольда, он любит все делать по-своему.

Возвращаясь домой по шоссе, я впервые обратила внимание на то, как же вокруг хорошо: ивы и серебристые клены покрылись свежей листвой, берега реки заросли сочным камышом и нежными фиолетовыми ирисами. Я остановила машину и вышла, чтобы пройтись.

Этой зимой, в день святого Валентина, у моей сестры Роуз обнаружили рак груди — а ведь ей всего тридцать четыре. Операция и химиотерапия лишили ее сил и вогнали в депрессию. Весь март и апрель лили дожди. Мне приходилось готовить на три семьи: отцу, который отказался переезжать к нам и остался жить один в большом доме, Роуз и ее мужу Питу, которые заняли дом через дорогу от отцовского, себе и своему мужу Тайлеру. Мы поселились в доме Эриксонов. На ужин и на обед все обычно собирались у нас, а завтрак мне приходилось подавать в каждом доме отдельно. Я вставала к плите в пять, а отходила не раньше половины девятого.

Мужчины беспрестанно жаловались на погоду и переживали, что останутся без топлива для тракторов. Джимми Картер[2] обещал, Джимми Картер точно должен… И так всю весну.

Мало того, еще осенью Роуз неожиданно решила отправить своих дочерей Пэмми и Линду в городскую школу-интернат: старшую — в седьмой класс, младшую — в шестой. Девочки сопротивлялись изо всех сил, просили отца и меня отговорить Роуз, но та была непреклонна. Она пришила именные бирки к их одежде, упаковала сумки и отвезла в квакерскую школу в Вест-Бранч. Решимость Роуз не поколебали даже протесты отца: она переждала их, как пережидают бурю.

Отъезд девочек стал для меня тяжелым ударом: я относилась к ним как к родным. Когда Роуз поставили диагноз, я первым делом предложила ей:

— Разреши Пэмми и Линде вернуться. Пусть этот год они доучатся здесь, а потом отправишь их обратно.

— Ни за что, — отрезала сестра.

Линда только родилась, когда у меня случился первый выкидыш. После этого как минимум на полгода один вид девочек, которых я раньше искренне любила и с удовольствием пестовала, стал для меня невыносимым. Дикая боль пронзала все мое тело, будто по венам текла не кровь, а кислота. Зависть, жгучая зависть испепеляла меня, лишая дара речи. Я злилась на Роуз, ведь ей так легко досталось то, о чем я могла лишь мечтать. Я пыталась забеременеть три года и выносить не смогла, а она залетела через шесть месяцев после свадьбы и родила уже двоих.

Конечно, ее вины в моих бедах нет, и я справилась с завистью, мысленно твердя снова и снова, как литанию, что Роуз — главный человек в моей жизни. Сколько я себя помню, она всегда была рядом: до рождения Кэролайн и после ухода мамы, до мужей, беременностей и детей. До и после. Отдельно от друзей и от соседей.

В округе Зебулон есть немало семей, раздираемых наследственными распрями из-за земли и денег: люди жили бок о бок, годами не разговаривая друг с другом, потому что вражда выжгла все добрые чувства и взаимные привязанности. Меньше всего на свете я хотела последовать их примеру, поэтому подавила зависть и помирилась с Роуз. И все же отказ сестры вернуть, хоть и ненадолго, девочек домой отозвался забытой болью и напомнил, что они — ее дети и моими никогда не станут.

Не обращая внимания на эту боль, я бросилась помогать сестре: готовила, стирала, убирала, возила ее на лечение, купала, помогала с покупкой протеза, подбадривала и заставляла делать упражнения. Рассказывала ей о девочках, читала их письма, отправляла им банановый хлеб и имбирное печенье. Однако с их отъездом в моей душе будто появилась трещина, как тогда, после рождения Линды. И, кажется, я начала понимать, как всего лишь одно решение способно расколоть семью и погрузить ее в ледяное молчание.

Случилось то, во что никто не верил: Джесс Кларк вернулся. Заканчивался май, Роуз заметно окрепла. Выглядела она уже гораздо лучше, даже румянец появился. И погоду по телевизору обещали хорошую. Шагая вдоль берега, я вышла к месту, где река разливалась и заболачивалась — уровень земли опускался здесь ниже уровня моря. Весенние солнечные лучи пронизывали прозрачный воздух и отражались в тихой голубой воде, на которой белым облаком покачивались пеликаны — целая стая, не меньше двадцати пяти птиц. Девяносто лет назад, когда мой прадед с женой осел в округе Зебулон, здесь повсюду были такие болота, поросшие камышом и населенные сотнями тысяч пеликанов. Теперь птицы стали редкостью: я впервые видела их здесь с начала шестидесятых. И не могла оторвать взгляд. Порой, думала я, приходится опуститься вниз, чтобы увидеть что-то важное… Не все находится на поверхности.

Братья Кларк, Лорен и Джесс, всегда были симпатичными парнями. Приглядевшись, можно заметить, что у Лорена выразительные глаза и красивые губы. Правда, из-за своего добродушного нрава он смахивал на деревенского простачка, да и под рубашкой у него давно намечался животик, как всегда бывает с теми, у кого на столе не переводится мясо и картошка. Я раньше не замечала этого, пока не увидела Джесса — тот был словно улучшенная копия Лорена. Тринадцать лет, прожитых порознь, сделали их похожими на близнецов, разлученных в детстве и выросших в разных семьях: они одинаково наклоняли голову и смеялись над одними и теми же шутками, но Джесс выглядел гораздо моложе, несмотря на то что был старше. Над ремнем у него ничего не свисало, и под одеждой угадывались мускулы. Даже сзади его ни с кем нельзя спутать: широкая спина заметно сужалась к талии, а ниже вырисовывались крепкие ягодицы. Походка у него не как у фермера, что тоже бросалось в глаза. Местные мужчины ходили вразвалку, просто выкидывая ноги вперед, одну за другой, он же шагал упруго, будто готовый в любой момент сделать сальто.

Роуз заметила Джесса одновременно со мной. Мы поставили на стол принесенные судки с едой, Джесс закончил болтать с Марлен Стэнли и повернулся к нам. Роуз хмыкнула и сказала:

— Смотри-ка.

Лицо у Джесса не такое гладкое, как у Лорена. Оно выдавало его возраст: морщинки расходились от углов глаз и обрамляли улыбку, подчеркивали крупный нос, который вырисовывался довольно резко. Как и у брата, у Джесса голубые глаза, однако в них не светилось добродушие. Такие же каштановые кудри, только коротко и аккуратно подстриженные, в отличие от волос Лорена. На Джессе были дорогие спортивные туфли и голубая рубашка с закатанными рукавами. В общем, выглядел он отлично, но совсем не так, чтобы вмиг развеять все подозрения и расположить к себе соседей. Однако никто, конечно же, этого не показывал: в округе Зебулон дружелюбие считалось обязательной добродетелью.

Джесс обнял меня, затем Роуз и сказал:

— Привет, большие девочки.

Роуз не растерялась:

— Привет, приставала.

— Да ладно. Гормоны тогда играли, был активный…

— Озабоченный, — уточнила Роуз.

— Но Кэролайн-то я не трогал, хоть она и бегала за мной. Кстати, где она?

— В Де-Мойне, работает адвокатом. Осенью выходит замуж. За адвоката. Фрэнка Рас… — Я осеклась.

— Уже? — удивился Джесс.

Роуз откинула волосы и едко заметила:

— Ей двадцать восемь. По папиной теории, она уже почти не пригодна для разведения. Спроси его. Пусть расскажет тебе про свиноматок и телок, про потерю надоев и снижение плодовитости.

Джесс улыбнулся.

— Как это похоже на вашего отца. Помню, идей у него всегда водилось много. Они с моим родителем за спорами могли на двоих съесть целый пирог, кусок за куском, и выпить два, а то и три кофейника.

— Они и сейчас так делают, — бросила Роуз. — Пока ты тринадцать лет где-то мотался, у нас здесь ничего не изменилось.

Повисла пауза. Я сказала:

— Ты же помнишь, Джесс, Роуз всегда говорит что думает. Это тоже не изменилось.

Джесс улыбнулся мне. Сестра, ни капли не смутившись, подхватила:

— Я тоже кое-что помню. Поэтому специально приготовила тушеную говядину по рецепту твоей мамы, Джесс. Твою любимую.

Роуз подняла крышку на своем судке. Джесс озадаченно посмотрел на нее и пробормотал:

— Я уже семь лет не ем мясо.

— Значит, ты сдохнешь здесь от голода, — парировала Роуз. — Пришла Айлен Даль. Она посылала мне цветы в больницу, Джинни, пойду поблагодарю ее.

Роуз отошла. Джесс даже не посмотрел ей вслед; он приподнял крышку на судке, который принесла я. Там были нутовые блинчики с сыром.

— Где ты жил?

— Последнее время в Сиэтле, а до того, пока не объявили амнистию, — в Ванкувере.

— Мы и не знали, что ты уехал в Канаду.

— Я удрал из армии прямо в учебном лагере, в первое же увольнение.

— Твой отец в курсе?

— Возможно. По нему не поймешь.

— Тебе в Зебулоне, наверное, будет скучно. Ты столько видел: города, горы…

— Здесь хорошо, и вообще…

Его взгляд скользнул по моему плечу. Джесс посмотрел мне прямо в глаза и улыбнулся.

— Мы еще поговорим об этом. Слышал, что вы теперь наши ближайшие соседи.

— С востока, пожалуй, да.

Подъехала машина отца. Как я и предполагала, он привез Пита и Тая. Однако, когда вслед за мужчинами вышла еще и Кэролайн, я удивилась и помахала ей рукой. Джесс оглянулся.

— А вот и она. Рядом с ней мой муж Тай. Ты, наверное, его помнишь. И Пит, муж Роуз. Знакомы?

— Детей нет? — поинтересовался Джесс.

— Детей нет, — произнесла я, стараясь не терять обычный жизнерадостный тон, и поскорее добавила: — У Роуз две дочки, Пэмми и Линда. Они мне как родные. Учатся в школе-интернате в Вест-Бранч.

— Ого, неплохо для детей из обычной фермерской семьи.

Я пожала плечами. Тай и Кэролайн направились к нам. Отец присоединился к фермерам, собравшимся вокруг Гарольда, Пит задержался у бочонка с ледяным пивом. Подойдя, муж обнял меня за талию и поцеловал в щеку.

Я вышла замуж за Тайлера Смита в девятнадцать; с тех пор минуло семнадцать лет, но нам все еще было хорошо вместе.

В школе я не слыла ни звездой, ни тихоней. Когда мы поженились, Таю исполнилось двадцать четыре года, он уже шесть лет вел хозяйство, и ферма его процветала. Сто шестьдесят акров без обременения. Не так уж и много, но отец не возражал, потому что все было устроено очень разумно. Эта земля досталась отцу Тая в наследство. Основная ферма, четыреста акров без обременения, отошла его старшему брату, однако отец Тая не стал спорить и, как положено, довольствовался малым. Женившись на простой девушке, он еще раз доказал свое благоразумие, когда ограничился одним ребенком. Как сказал мой отец, имея сто шестьдесят акров, плодить больше — грех. Когда Таю было двадцать два, сердечный приступ свалил его отца прямо в свинарнике, и ферма перешла к моему будущему мужу, благо он уже умел с ней управляться. Мой отец полностью одобрял такой ход событий, так что, когда через год Тай стал заезжать к нам, он встречал его приветливо.

Тай вел себя вежливо и обходительно и к тому же с самого начала симпатизировал мне, а не Роуз. Меня подкупили его хорошие манеры, которые, как я полагала, способны сделать сносным любой брак. Приходя, он всегда улыбался и говорил: «Привет, Джинни!»; уходя, предупреждал, когда вернется, и обязательно прощался. Благодарил, вставая из-за стола, и не забывал говорить «пожалуйста». Потому и с отцом моим он хорошо поладил, когда они стали вместе работать на нашей ферме, а землю Тая сдавать. С Питом у отца отношения складывались гораздо хуже, и Таю нередко приходилось выступать в роли миротворца. Годы совместной жизни ничуть не подточили наш брак, что было особенно заметно на контрасте с Питом и Роуз, которые то и дело ссорились и жаловались друг на друга.

Тай поприветствовал Джесса со своей обычной спокойной доброжелательностью, а я смотрела на них, пораженная: в последний раз, когда я видела Джесса, он казался совсем мальчишкой, особенно рядом с Таем, тогда уже зрелым мужчиной; теперь они совершенно сравнялись, и, по правде говоря, Джесс выглядел даже чуть более опытным и уверенным в себе.

Кэролайн быстро, по-деловому пожала руку Джессу — по мнению острой на язык Роуз, таким способом она сообщала окружающим: «Относитесь ко мне серьезно, иначе я вас засужу». Может, моя младшая сестра и была, как считал папа, старовата для размножения, зато для работы юриста она оказалась слишком юна. Ее напускная серьезность выглядела донельзя забавной, но я изо всех сих притворялась, что принимаю все за чистую монету, чтобы не обидеть сестру. Однако я не могла не заметить, что Джесс Кларк тоже исподволь улыбается. Кэролайн сообщила, что собирается переночевать на ферме, утром пойти с нами в церковь, а потом уехать, чтобы к ужину добраться до Де-Мойна. Все как обычно.

Потом я столько раз прокручивала в памяти события той вечеринки, пытаясь отыскать поворотный момент, когда все пошло не так, но еще оставался шанс на спасение. И, конечно, не находила.

3

Родители моей бабки, Сэм и Арабелла Дэвис, приехали в округ Зебулон весной 1890 года. Их родная земля в холмистых краях на западе Англии приносила мало зерна, поэтому они купили через агента «плодородный надел в Новом Свете». Каково же было их удивление, когда, переплыв океан, они увидели, что добрая половина их земли бо́льшую часть года находится под водой, а еще четверть представляет собой болото. Не зная, как быть, они уехали в Мейсон-Сити, где прожили лето и зиму. Сэму тогда только исполнился двадцать один, Арабелле — двадцать два года. В Мейсон-Сити они встретились с Джоном Куком, тоже англичанином. Тот родом из Норфолка и стоячей воды не боялся. Кук служил простым клерком в магазине для фермеров, однако был начитанным малым и интересовался новинками сельскохозяйственной и индустриальной техники. Он и убедил моих предков потратить последние оставшиеся деньги на осушение земель. Ему тогда исполнилось всего шестнадцать.

Новый знакомый продал моему прадеду перекопочные вилы, две штыковые лопаты, шланг для выравнивания, кучу керамических дренажных труб местного производства и пару высоких резиновых сапог. Как только потеплело, Джон Кук бросил работу и отправился с Сэмом осушать поля, кишащие москитами. На сухом клочке земли мой прадед посадил двадцать акров льна, потому что так было принято, и десять акров овса. И то и другое уродилось на славу, не то что в Англии.

В тот год в Мейсон-Сити появилась на свет моя бабка Эдит. Джон и Сэм копали, выравнивали и прокладывали трубы, пока не наступили холода и земля не промерзла настолько, что в нее перестали входить вилы. Тогда мужчины вернулись в город, где познакомились с малышкой Эдит и устроились до весны на фабрику по производству кирпичей и труб.

Ровно через год, сразу после сбора урожая, Джон, Арабелла и Сэм приступили к строительству дома у южной границы участка. Им помогали трое мужчин из города и местный фермер по фамилии Хокинс. Через три недели все было готово, и десятого ноября семья переехала в новый одноэтажный коттедж с двумя спальнями. В первую зиму Джон остался вместе с Сэмом и Арабеллой. Он занял вторую спальню. Эдит спала в кладовке. Через два года Джон Кук приобрел по сходной цене восемьдесят акров заболоченной земли рядом с Дэвисами, однако продолжал жить с ними в одном доме, пока не построил в 1899 году собственный.

Теперь, глядя на простирающуюся вокруг ровную плодородную землю, никто бы и не догадался, что она сотворена такой не Богом, как учили нас в воскресной школе, а руками простых смертных, о чем мой отец всегда отзывался с гордостью и уважением. Сеть труб отводила воду и согревала почву. Даже после самой свирепой бури можно было выводить технику на поля всего через двадцать четыре часа. Трубы обеспечивали нам безбедную жизнь: мы всегда собирали хороший урожай — и в дождливые, и в засушливые годы. Это казалось мне волшебством, хоть и являлось делом вполне обыденным. В детстве я не раз видела керамические трубы, приготовленные для ремонта и удлинения сети, потом их сменили пластиковые рукава, однако на протяжении многих лет я отчего-то представляла, что под верхним слоем почвы скрыты не они, а пол, самый обычный, выложенный блестящей синей и желтой плиткой, как в школьной душевой. Опора, которая выдержит все, потому что она крепче, чем трастовый фонд, и надежнее, чем страхование урожая. Главное родовое богатство.

Двадцать пять лет три поколения нашей семьи — Сэм, Джон и мой отец — прокладывали трубы, рыли дренажные колодцы и обустраивали резервуары, чтобы отвоевать свой кусок земли. И я, одетая в нарядное платьице и усаженная в «бьюик», чтобы ехать на воскресную службу, не знала ни в чем нужды благодаря их упорным трудам. Они дали мне надежную опору. Кому-то наша земля казалась даром природы или Бога, но мы-то знали, кто ее создал, и ездили в церковь только для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение, а не вознести хвалы.

Было очевидно, что Джон Кук своим упорным трудом заслужил долю в ферме Дэвисов, поэтому, как только Эдит исполнилось шестнадцать, он взял ее в жены. Ему тогда стукнуло тридцать три. Сэм и Арабелла заказали для них по почте дом, огромный и шикарный — модель «Челси» с четырьмя спальнями, гостиной с раздвижными дверями, столовой, прихожей, туалетом и ванной, он стоил тысячу сто двадцать девять долларов. В комплект входили доски, балки, гвозди, оконные рамы, двери и инструкция по сборке на семидесяти шести страницах. В этом доме мы и выросли. Старый коттедж разобрали еще в тридцатых годах, а бревна пошли на постройку курятника.

Сколько себя помню, я никогда не забывала о воде под нашими ногами: как она просачивается сквозь землю, молекула за молекулой, собирается, испаряется, нагревается, остывает, замерзает, поднимается на поверхность, превращается в туман или опускается вниз и растворяет питательные вещества. Мощная и неутомимая сила, то стремительная, как река, то спокойная, как озеро. Маленькой я боялась, что трубы не справятся и эта стихия вырвется на поверхность и вновь покроет всю землю.

Первые местные поселенцы сравнивали бескрайние прерии, поросшие густой травой, с морем или океаном. Такая метафора напрашивалась сама собой, к тому же у многих еще были свежи воспоминания об Атлантике. Сверкающие водные просторы, поросшие камышами и тростником, встречали моих предков; теперь же ни травы, ни болот не осталось, однако море все еще несло свои воды у нас под ногами…

4

Ферма Гарольда Кларка не сильно отличалась от нашей: такой же плоский кусок земли, открытый всем стихиям. Только дом у него был выстроен в викторианском стиле, с вырезанными на фронтонах изображениями восходящего солнца. Ну и, конечно, акров у соседа меньше, чем у нас, однако Гарольд умело их использовал. В марте он неожиданно для всех — и для моего отца тоже — купил новый фирменный трактор с закрытой кабиной, кондиционером и кассетным проигрывателем, чтобы слушать песни Боба Уиллса прямо в поле, а в придачу к трактору — еще и новую сеялку. Сказать, что это задело моего отца, значит ничего не сказать: теперь каждый раз, встречая Гарольда, он с издевкой принимался тянуть фальцетом, подражая Бобу Уиллсу: «А-ха-а».

Сосед не просто обскакал его в давней технологической гонке, но и скрыл, из каких средств оплачена покупка. Если он скопил и добавил выручку за последний год, значит, дела у него шли лучше, чем думал отец, и даже лучше, чем у отца. Или он взял кредит? Его младший, Лорен, изучал в колледже управление сельскохозяйственным производством и мог убедить Гарольда, что небольшой заем не повредит бизнесу.

Мой отец не знал, откуда взялись деньги на трактор, и это его бесило. Сосед же без устали нахваливал свое приобретение: охал, сколько лет ему приходилось глотать пыль, хвастался количеством передач (аж двенадцать!) и восхищался, как чудесно яркий красный цвет кузова смотрится на фоне зеленых полей и голубого неба. На вечеринке он с гордостью демонстрировал всем окрестным фермерам не только вернувшегося сына, но и новенький трактор, откровенно ожидая всеобщего восхищения и принимая его со своим обычным беззастенчивым простодушием.

Гости не скрывали зависти. У стола, где Лорен нарезал свинину, собралась толпа мужчин, в центре которой стоял Боб Стэнли, молодой фермер, ровесник Тая, и говорил:

— Мы тоже можем накупить себе таких штуковин. У тебя много земли, понятно, что пыль жрать не хочется. А топлива-то не достать! Без него это бесполезная груда железа.

Отец, подошедший к столу, слышал тираду, но спорить не стал. Он похвалил свинину, скептически смерил Джесса взглядом с головы до ног и набрал полную тарелку фруктового салата. Все знали, что Боб Стэнли и мой отец не очень-то ладят друг с другом. Как говорил Пит: «Ларри в курсе, что Боб нарывается, а Боб и не скрывает».

Боб Стэнли никогда за словом в карман не лез — парень он был разговорчивый. Другие фермеры слушали его, но всегда поглядывали на моего отца, словно за тем оставалось последнее слово. А отец обычно только скептически хмыкал, всем своим видом давая понять, что на такую пустую болтовню даже отвечать нечего.

Когда стало смеркаться, я принялась собирать бумажные тарелки, чтобы привести двор в порядок, и вдруг заметила на заднем крыльце соседского дома отца, который что-то напористо объяснял собравшимся вокруг Роуз, Кэролайн, Таю и Питу. Роуз оглянулась — и меня пронзило инстинктивное чувство опасности, однако следом ко мне повернулась Кэролайн, улыбнулась и поманила рукой. Я подошла, забыв отложить собранный мусор, и встала на нижней ступеньке.

— Вот такой план, — прогремел отцовский голос.

— Какой план, папа? — спросила я.

Отец посмотрел на меня, потом на Кэролайн и сказал, обращаясь ко мне, но глядя на нее:

— Мы создадим акционерное общество, Джинни. Купим новейший стальной резервуар для навоза и силосохранилище, увеличим поголовье свиней. Каждая из вас получит по равной доле.

Отец перевел взгляд на меня.

— Вы, девочки, Тай, Пит и Фрэнк, будете здесь хозяевами. Что думаете?

Я облизнула пересохшие губы и поднялась на две ступеньки выше. За стеклянной кухонной дверью в темном проеме стоял Гарольд Кларк и, ухмыляясь, наблюдал за нами. Он явно наслаждался спектаклем, который устроил мой изрядно набравшийся отец. Тай смотрел на меня, и я видела в его глазах скрытый восторг: он давно мечтал увеличить поголовье свиней. Помню, что я тогда подумала: «Ладно. Бери. Он сам отдает, так что бери».

Не дождавшись ответа, отец продолжал:

— Я уже слишком стар. И на всякие новые трактора мне начхать. Я и дома музыку могу послушать. Если я завтра умру, вам придется выложить семьсот или восемьсот тысяч долларов, чтобы вступить в наследство. Земля дорожает, а люди ведут себя так, будто собираются жить вечно…

Здесь он остановился и посмотрел на Гарольда.

— Но если вдруг меня свалит сердечный приступ, вам придется продать все, чтобы заплатить налог.

Подавив инстинктивную тревогу, я кивнула.

— Хорошая идея.

— Отличная идея, — вставила Роуз.

— Даже не знаю… — протянула Кэролайн.

Помню, в школе я не могла поверить, когда одноклассники говорили, будто их отцы — фермеры. Конечно, я кивала из вежливости, но в глубине души считала их лжецами. Я не представляла, что могут быть другие отцы и другие фермеры, кроме Лоренса Кука. Принять это было все равно, что нарушить первую заповедь.

В детстве я боялась смотреть отцу в глаза, вообще, даже смотреть на него. Он казался мне гигантом с голосом, подобным грому. Когда мне приходилось разговаривать с ним, я обращалась к его ботинкам или к рубашке. Когда отец брал меня на руки, я замирала; когда целовал, я, зажмурившись, терпела и потом быстро обнимала его в ответ. Он внушал страх, но рядом с ним можно было ничего не бояться: ни грабителей, ни монстров. Мы жили на самой лучшей, самой защищенной и самой ухоженной ферме. На самой большой ферме, управляемой самым большим фермером. Все закономерно и справедливо, как мне тогда казалось.

Возможно, я сама виновата, что так и не смогла понять отца. Возможно, надо было чуть расширить пространство, увеличить дистанцию: выйти из замкнутых стен на вольный воздух, туда, где перспектива лишает фигуру давящего величия, но все еще позволяет различать черты и узнавать движения. Однако отец не растворялся в пейзаже, а заполнял его собой: поля, строения, деревья, посаженные на границах участка, были им самим, будто он перерос их, а потом сбросил, как шелуху.

Я изо всех сил старалась понять отца, но за величием его фигуры терялся всякий смысл. Каждое воскресенье нам полагалось ходить на проповедь, которую местный священник Фримонт читал, чтобы возвестить милость Божью, или Его вездесущность, или что-нибудь еще. Святой отец выбирал недавние происшествия, библейские истории, случаи из собственной жизни и слухи, переданные прихожанами, и излагал их так, чтобы получилась картина, которая увлекала и захватывала слушателей, помогая им узреть Бога. Правда, ровно до тех пор, пока в голову им не приходили другие, противоречивые факты. Однако противоречия нисколько не пугали святого отца, он находил в них истинное величие. Невозможность полностью познать мир была для него главным доказательством… нет, не милости или вездесущности Бога, а его величия. И когда священник говорил об этом, голос его крепчал, жесты становились размашистее, а в глазах загорался огонь.

Отец сам никогда не снисходил к нам, и не было у нас никого, кто помог бы нам «узреть его». Мама умерла очень рано, не успев объяснить, что он — все лишь обычный мужчина со своими странностями, склонностями и привычками. Она не успела сделать его фигуру менее величественной и более понятной. А мне бы очень этого хотелось. Думаю, в этом заключалась наша единственная надежда.

Отец не ожидал такого ответа от Кэролайн. Он повернулся, чтобы взглянуть на дерзкую дочь, — медленно и изумленно, подавшись всем телом со всей знакомой пугающей мощью: в нем было почти два метра росту и больше ста килограммов веса.

Кэролайн не хотела жить на ферме, она выбрала профессию юриста и жениха-юриста, но это была больная тема, и сестра, не решившись высказать все до конца, молча уставилась на темнеющий горизонт. Гарольд включил на крыльце свет. Для Кэролайн предложение о разделе фермы стало ловушкой. Отец продолжал сверлить ее взглядом. Теперь, при ярком свете, не было никакой возможности подать ей знак, чтобы она молчала и не спорила с изрядно выпившим отцом.

— Не хочешь — не надо. Вот и все, крошка! — злобно бросил он, поднялся со стула, тяжело прогромыхал по ступеням и скрылся в темноте.

Никого, кроме Кэролайн, поведение отца не удивило.

— Это просто смешно. Он пьян, — попыталась успокоить я сестру.

Однако меня никто не поддержал, все стали расходиться, прекрасно понимая, что произошло нечто непоправимое. Гордость отца была уязвлена, и теперь бесполезно доказывать ему, что Кэролайн не отвергла его предложение, а просто выразила сомнение, вполне резонное, которое естественным образом должно возникнуть у любого юриста. Возможно, она просто ошиблась и ответила отцу как юрист, когда должна была ответить как дочь. Или же никакой ошибки нет и она ответила как женщина. Как обычная женщина. Я вдруг осознала, что мы с Роуз никогда не решались себе этого позволить.

Я зашла на кухню Кларков, чтобы выбросить собранную одноразовую посуду в мусорное ведро. Закончив, повернулась к двери и вздрогнула от неожиданности: совсем рядом со мной стоял Джесс Кларк. В свете, падающем с крыльца, было видно, что он удивлен моим испугом. Его лицо, знакомое и в то же время странное, приветливое и чужое, казалось, таило в себе знание, недоступное местным. Поспешно выходя, я задела его, и он поддержал меня под локоть.

— Как ты сюда попал?

— Ты разве не слышала, как стукнула дверь? — удивился он и не спеша убрал руку. — Мусорные пакеты кончились. Я все никак не мог понять, чего же не хватает у нас на кухне. А теперь вспомнил: раньше рядом со столом стоял бак с бычьей спермой. Я, когда ел, всегда ставил на него ноги.

— Да? — рассеянно пробормотала я.

Он заглянул мне в глаза и сказал:

— Что ты, Джинни? Я не хотел тебя напугать. Я думал, ты слышала, как я вошел.

— Просто у меня из головы не выходят слова отца. Они вгоняют меня в панику.

— Про акционерное общество? Вообще, идея дельная.

— Идея, может, и дельная, но совсем не в его духе. Слишком уж дальновидно и рассудительно. Так мог бы сказать какой-нибудь банкир, но не мой отец. Чтобы он сам заговорил о своей смерти и налоге на наследство…

— Подождем — увидим. Может, он завтра проснется и ничего не вспомнит.

Джесс говорил спокойно и уверенно, будто даже и не сомневался, что так и будет.

— Но все так запуталось. Очень запуталось. Буквально за пять минут.

— Успокойся. Ты сама себя накручиваешь… Я всегда верил, что от судьбы не уйдешь: у каждого события есть столько внешних и внутренних причин, что бороться глупо. Надо принимать все как есть. В этом заключена мудрость и красота, как учит нас Будда…

Я фыркнула. Джесс смущенно улыбнулся.

— Ладно, скажу по-другому. Если беспрестанно о чем-то думать, это случится.

— Моя мама так говорила о торнадо.

— Вот! Вековая мудрость равнин. Делай вид, что ничего не случилось.

— Мы всегда так делаем.

Я устыдилась собственной откровенности и поспешно добавила:

— Только это между нами. Хорошо?

У меня все внутри похолодело, когда я представила, как Гарольд Кларк, тот еще сплетник, будет трезвонить соседям о моих сомнениях. Джесс поймал мой взгляд и тихо сказал:

— Гарольд ничего не узнает. Не бойся.

Я поверила ему. Я поверила всему, что он говорил, и перестала паниковать.

Предложение отца и правда было дельным: в случае его внезапной смерти нам бы пришлось продать часть земли, чтобы заплатить налог на наследство. Сто лет назад Сэм и Арабелла купили участок в сто шестьдесят акров по цене пятьдесят два доллара за акр. И то слишком дорого для земли со стоячей водой. Соседи из Мейсон-Сити зубоскалили у них за спиной: мол, молодые-глупые, не глядя, купили кусок комариного болота, приехали к шапочному разбору.

В тридцатых годах мой дед и отец по цене меньше девяносто долларов за акр присоединили к угодьям еще два участка уже осушенной, возделываемой земли. Семья, у которой они перекупили землю, уехала сначала в Миннеаполис, а потом в Калифорнию. Та сделка стала поводом для многолетней вражды, которая продлилась до пятидесятых годов, так что даже я стала ее свидетелем. Отец Боба Стэнли, Ньют, не разговаривал с нашим отцом, потому что тот обошел братьев Стэнли при покупке земли, а ведь жена уехавшего в Миннеаполис фермера приходилась Ньюту двоюродной сестрой. Во время Великой депрессии отцу удалось еще расширить свои владения за счет упорного труда, удачи и умелого хозяйствования. Конечно, не все этому верили, и пересудов в округе Зебулон ходило много, но отец не обращал внимания на завистников. Бывшие болота оказались очень плодородными, сплошной перегной, так что к 1979 году рыночная цена за акр во владениях моего отца доходила до трех тысяч двухсот долларов — дороже, чем в остальном округе и вообще во всем штате. То есть стоимость тысячеакровой фермы превосходила три миллиона, да и залогов у отца никаких не было.

— Марвин Карсон надоумил его, — заметил Тай, когда мы собирались ложиться спать той ночью.

— А трактор Гарольда стал последней каплей, — откликнулась я.

— Трактор тоже был идеей Марвина, тот обрабатывал Гарольда с самого Рождества — Лорен мне сегодня сболтнул. Гарольд специально молчит, чтобы твой отец думал, будто они заплатили всю сумму, но это блеф. Правда, Лорен так и не признался, сколько они заложили. Он сказал, что должок крохотный и вообще ничто по сравнению с размером их активов.

— Такой трактор стоит не меньше сорока тысяч.

— А их земля стоит не меньше полутора миллионов. Ферму моего отца можно продать за полмиллиона и на эти деньги увеличить поголовье свиней.

Он посмотрел на меня и пожал плечами:

— Ну да, я тоже говорил с Марвином.

— Для меня это какие-то запредельные суммы. Да и кто столько заплатит? К тому же все жалуются на высокие процентные ставки.

— Ставки будут только расти. Но, может, и цены вырастут.

Я хмыкнула и села на диванчик у окна. Вдалеке виднелся дом Роуз. Свет у них не горел.

— Когда мы расходились, Роуз выглядела совершенно разбитой, — заметила я.

— Эти новые стальные резервуары — просто чудо. В них помещается до восьмидесяти тысяч галлонов навоза: заложил, остудил и вноси на поля. Нам непременно такой нужен. И еще новый свинарник. С кондиционером. И пару племенных хряков на развод. Знаешь, таких чистокровных, которых прям хоть за стол с собой сажай.

Он откинулся на кровать.

— Хорошеньких розовых малышей. Назовем их Рокфеллер и Вандербильд.

Тай нечасто мечтал вслух, так что я не перебивала.

— У нас и у самих неплохие свиньи, а если еще и парочку крепышей усыновить, так к нам за поросятами вообще очередь выстроится. Будем всем говорить: «Смотри, старина, этого малыша надо кормить с ложечки и спать рядом с собой класть», а они такие: «Конечно, Тай, как скажешь, я уже начал деньги ему на колледж откладывать». — Муж перекатился на бок и улыбнулся. — Или ей. Свиноматки с хорошей родословной не меньше ценятся.

— Да, к счастью, свиньям дают вырасти. Меня всегда с души воротило, когда Эриксоны забивали новорожденных телят.

— Они держали молочный скот?

— Да, Кэл очень любил коров. Носил в бумажнике фотографии лучших буренок вместе с фотографиями детей. Если бы ему тогда удалось сохранить коров, он бы, может, и не уехал отсюда. А так…

— Голштинской породы?

— Да, конечно. У них еще была одна джерсейская, которую они держали для себя. Мороженое из молока делали. Очень вкусное! Ее звали Лилия.

— Кого?

— Корову. Дочек Эриксоны назвали очень непритязательно, Дина и Рут, зато у всех коров были цветочные имена: Роза, Фиалка.

Тай благодушно хмыкнул и закрыл глаза. Ему все казалось по плечу.

Предложение отца никого не оставило равнодушным: оно расшевелило тайные желания и страхи внутри каждого из нас. Тай воспринял его как долгожданное признание своего свиноводческого таланта. Я — как негласную награду за годы дочернего почтения и бытового служения. Питу, у которого не было собственной фермы, оно сулило мгновенное повышение статуса от наемного рабочего до землевладельца. Роуз же приняла его как должное: она тоже считала свою долю наградой, но только справедливой, причитающейся ей по праву, сообразной естественному ходу вещей.

Как бы там ни было, Тай точно заслужил то, о чем только что мечтал вслух.

— А Кэролайн? — спросила я. — Она осталась у Роуз, не пошла ночевать к папе. Это его еще больше разозлит.

— Ларри вышел из себя и наговорил лишнего. Но и ей нечего было выделываться.

— Она просто сказала, что не уверена.

— Сказала, что не уверена, очень уверенным тоном — в своей обычной манере, — пробормотал Тай полусонно, что лишило его реплику сарказма. Он хорошо относился к моей младшей сестре и часто по-доброму поддразнивал ее. Когда отец решил занять Кэролайн делом в четырнадцать лет и принялся учить ее водить трактор, Тай отговорил его, памятуя о риске аварий, что фермеров обычно совсем не заботит. Однако переезд Кэролайн в город озадачил его не на шутку: он совершенно не мог понять, как можно добровольно бросить ферму.

Тай уже спал, негромко похрапывая.

Я знаю, многие женщины жалуются, будто мужья с ними не разговаривают. В местных городках полно клубов, в которых фермерские жены якобы занимаются благотворительностью, однако их благие дела тонут в потоке бесконечной болтовни. В этом, мне кажется, и таится корень проблемы. Тай всегда мне все рассказывал: про работу с отцом и Питом на ферме, про скот и урожай, про то, что он видел на полях и кого встретил в городе. Он никогда ничего не держал в себе и не предавался унынию. Даже когда отец и Пит грозились поубивать друг друга, что случалось регулярно, раз в два года точно, Тай обычно говорил: «Пустая болтовня! Ссоры с Питом нужны твоему отцу, чтобы чувствовать себя моложе. И он сам это прекрасно знает».

Тай не падал духом даже после моих выкидышей и меня успокаивал, уверяя, что в следующий раз точно получится, что горевать не о чем, что со мной все в порядке и что он любит меня, несмотря ни на что.

Я накрыла мужа одеялом. Он заворочался, устраиваясь поудобней, и пробормотал полусонное «спасибо».

Тай знал только о трех выкидышах. Все считали, что мы бросили попытки. Однако выкидышей было пять, последний — в День благодарения. После третьего случая летом 1976 года Тай сказал, что не сможет заставить себя спать со мной, если я не начну предохраняться. Он не объяснил причину, но и так было ясно, что его страшат новые выкидыши. Целый год я не разрешала себе даже думать о беременности, пока однажды мне не пришло в голову, что я могу притворяться, будто использую контрацепцию, а на самом деле возобновить попытки. В тайне ото всех. Я представляла, как буду вынашивать ребенка, не говоря никому ни слова, а Тай и Роуз, заметив мой округлившийся живот, начнут посматривать на меня с подозрением, не решаясь спросить, отчего это я поправилась. Я надеялась, что, сохранив беременность в секрете, смогу сохранить и ребенка. Однако, воодушевленная новой идеей, я, едва зачав, не удержалась и побежала обо всем рассказывать Роуз, так что, когда случился выкидыш, мне тоже пришлось ей признаться. Тай остался в неведении, в тот день он с моим отцом уехал на сезонную ярмарку. Роуз заявила тогда, что я совсем свихнулась, так что о пятой беременности я ей не говорила, и о выкидыше на следующее утро после Дня благодарения — тоже. Мне опять повезло — Тай ничего не заметил, ему пришлось встать затемно, чтобы помочь Питу с уборкой позднего урожая бобов. Я сложила ночную рубашку, простыню и наматрасник в бумажный пакет и закопала их в старом коровнике, где земляной пол еще не промерз. Я собиралась потом откопать их и выкинуть в мусорный бак, но так и не решилась. Если бы я это сделала, мне захотелось бы повторить попытку, а я еще не была готова. Но и окончательно отказаться от своей мечты я тоже не могла. В тридцать шесть у меня еще оставалось впереди пять лет, еще две или три попытки на то, чтобы однажды утром выйти из спальни и сказать: «Смотри, Тай, вот наш ребенок».

Решимость действовать втайне ото всех открыла для меня целый новый мир, мой собственный мир. У меня появились две жизни, два лица. Я впервые за эти годы чувствовала себя сильной, и передо мной открывалась жизнь, полная неизведанных новых возможностей. После двух тайных выкидышей у меня отчего-то было больше надежд, чем после самого первого.

Большой дом тоже стоял без огней. Я вспомнила, что мы с Роуз не договорились, кому на следующее утро идти к отцу и готовить завтрак. Когда Кэролайн ночевала у него, она с удовольствием брала на себя эту обязанность, но после ссоры она осталась у Роуз. Я открыла окно и стала вглядываться в темноту. Машина отца стояла рядом с хлевом, машина Пита — у их дома. Крыша нашего пикапа поблескивала под окнами. Лягушек и цикад еще не было слышно, и только бриз раскачивал сосны на северной границе фермы. В хлеву свиньи тихо громыхали кормушками. Привычная, тихая, умиротворяющая картина, которую я любила и которую так боялась потерять, что не решилась уехать после окончания школы. Она успокаивала и убаюкивала, однако внутри у меня по-прежнему горели желания — тайные, страстные желания. Я сидела у окна, наслаждаясь бризом и грезя, что этот напористый ветер, разворачивающий море вспять, сможет однажды вынести долгожданное дитя на мой берег.

5

К семи я приготовила завтрак. Позвала отца, но он не откликнулся. Тогда на цыпочках я поднялась в спальню, однако его там не оказалось. Смятая постель не разобрана. Похоже, отец ушел куда-то в ботинках — сапоги стояли внизу, поэтому я и решила, что он еще не вставал.

Капот его машины был холодным. Я уже подумала, что он отправился к Роуз, когда к дому подкатил большой бордовый «понтиак». За рулем сидел юрист Марвин Карсон, в костюме и при галстуке, заспанный, но готовый к работе. Отец ехал на пассажирском кресле. Выйдя из машины, Марвин поспешно засеменил за моим отцом к дому.

— Джинни, Марв будет завтракать со мной, — бросил отец. — Марв, иди умойся.

Войдя в дом, Марвин принялся растерянно озираться, вероятно в поисках раковины.

— Думаю, ты и так чистый, Марвин, проходи, — успокоила его я.

На завтрак были сосиски, яичница, картофельные оладьи, кукурузные хлопья, булочки, тосты, кофе и апельсиновый сок. Отец сел на свое место, набрал полную тарелку еды и принялся за нее с обычным аппетитом. Я все никак не могла понять, переоделся ли он со вчерашнего вечера. Заметив мой взгляд, он раздраженно спросил:

— Ты ела? Что смотришь?

— Я завтракала с Таем, папа.

— Садись за стол или убирайся. Нечего стоять и пялиться.

Я налила себе кофе и села за стол.

— Не нравится еда? — бросил отец Марвину.

— Нравится, все вкусно.

— Тогда что ты ковыряешься?

Марвин покраснел, но мужественно ответил:

— Важно не то, что ты ешь, а в каком порядке.

— Важно для чего?

— Для пищеварения, для усвоения, для выведения токсинов.

— Ты не жирный.

— Жир меня больше не заботит. Я столько лет с ним боролся, но теперь осознал, что это лишь самый первый уровень телесного контроля. Подсчет жиров и калорий — это, скорее, прием, но не решение в целом.

— Решение чего?

— Теперь моя главная забота — токсины, вернее, их регулярное выведение. Я справляю нужду от двенадцати до двадцати раз в день. Потею. Слежу за процессом дефекации, — сообщил Марвин, нимало ни смущаясь. — Это придает мне сил. Например, раньше я рассматривал физические упражнения исключительно как способ получить аэробную нагрузку и накачать мышцы, поэтому и мотивации у меня не было; зато теперь, когда я знаю, что они ускоряют ток жидкости и очищают клетки, я тренируюсь с удовольствием, а когда пропускаю тренировки, чувствую себя ужасно из-за того, что в мозгу копятся токсины.

— Это как? — удивилась я.

— Появляются дурные мысли. Начинаю нервничать из-за ситуации в банковском секторе. Крушение надежд и все такое. Раньше вообще не мог спать. И теперь людей, отравленных токсинами, за километр чую.

— Какие продукты токсичны? — поинтересовалась я.

— О, Джинни, токсины везде. В том-то и дело. От них не уберечься. А если думаешь, что уберечься можно, — это явный симптом отравления токсинами. Раньше я старался есть только здоровую пищу, буквально с ума сходил. Говядину в рот не брал, не говоря уж про шоколад и кофе. И мне становилось все хуже. Каждый месяц я сокращал рацион, стремясь оставить только полезное. Я худел, но в мышцах и органах накапливались токсины.

— Когда это было? — спросила я. — Что-то не замечала.

Отец перестал таращиться на Марвина и, к моему облегчению, принялся за еду.

— Никто не замечал, — кивнул Марвин; он расправился с яичницей и принялся за сосиски. — Я переживал свою трагедию в одиночестве, но теперь без стыда говорю о ней. Теперь мне гораздо лучше. При выдохе, кстати, токсины выделяются через легкие.

Отец хмыкнул. Марвин замолчал, поглощая булочку.

— У вас случайно нет острого соуса? — поинтересовался он. — Табаско подходит лучше всего.

— Подходит для чего? — бросил отец.

— Отлично выгоняет пот, — с готовностью пояснил Марвин и улыбнулся.

Я улыбнулась ему в ответ и покачала головой:

— Мы не едим острое.

— Ладно, — бодро ответил Марвин и вытер губы салфеткой. — Пропотею потом.

В целом отец выглядел и вел себя как обычно. Он и раньше вечерами пил, а утром ходил угрюмый. Мы к этому привыкли. Сидя за столом, я собиралась с духом, чтобы напрямую спросить его про вчерашнее предложение. Правда ли, что он решил устроить акционерное общество и дать Питу с Таем больше полномочий? Дело в том, что эти двое, да и Роуз тоже, уже мысленно завладели фермой, а Кэролайн уже покинула ее — еще до того, как отец успел вчера спуститься с крыльца. Недоверие и потрясение от услышанного моментально сменились грандиозными планами и замыслами. За Тая я не переживала, но вот от Пита можно ждать чего угодно. Его настроение, подобно маятнику, качалось от ликующей уверенности до озлобленного недовольства. По правде говоря, я его побаивалась.

Помню, накануне своей свадьбы Роуз сидела у меня на кровати, накручивала волосы на бигуди и сама удивлялась, как ей удалось заполучить такого классного парня. В глубине души я тоже этому поражалась и даже немного завидовала: Пит был безумно хорош, как Джеймс Дин, только без бунтарства и надрыва, а с веселой улыбкой и искрящимся взглядом. И еще он играл в колледже в трех музыкальных ансамблях: в струнном квартете первую скрипку, в кантри-группе на скрипке, мандолине и банджо, в джаз-банде — на фортепиано и изредка на контрабасе. Он постоянно мотался по свадьбам и вечеринкам, концертам, джем-сейшенам, фестивалям народной музыки, похоронам, репетициям, выступлениям в барах — и неплохо зарабатывал. Ни одно мероприятие в центральной части штата не обходилось без этого парня, и мы с Таем успели повидать его во всех возможных образах: в фермерских сапогах и фланелевой рубашке, в смокинге, пижонском костюме и в черной кожаной косухе. Его энергия и любовь к музыке казались неисчерпаемыми.

Не знаю, что он нашел в Роуз. Конечно, в нее многие влюблялись, но она была его полной противоположностью. Хорошенькая, но не красавица, остроумная, но язвительная, не звезда, без амбиций: хотела поработать пару лет учительницей начальных классов, найти мужа, родить двоих детей и зажить спокойной жизнью на ферме — на нашей или на какой-нибудь другой; одно время мечтала разводить лошадей в Кентукки. Когда Роуз только начала встречаться с Питом, мне казалось, что он не усидит в здешних краях. Талант унесет его в большие города: в Чикаго, в Канзас-сити, в Миннеаполис, — а Роуз останется одна и будет страдать.

Однако неожиданно Пит объявил, что устал от дорожной жизни, и от музыки тоже устал, и хочет осесть и осваивать сельское хозяйство. Сыграли свадьбу, и Пит с прежней страстью взялся за новое увлечение… Но не сумел поладить с отцом.

Сомневаюсь, что Пит и Роуз вообще планировали надолго здесь задержаться — в них бурлили амбиции. Пит рано вставал и работал допоздна, он фонтанировал идеями, горел ими: хотел сорвать куш и считал, что хорошая задумка — уже полдела. И любые сомнения, особенно если их высказывал мой отец, воспринимал не как временное препятствие, а как полную потерю того, что, как он считал, уже было в кармане. Только спустя годы я начала понимать всю глубину разочарования Пита, когда его энтузиазм столкнулся с непрошибаемым скептицизмом моего отца.

Пит не решался выказывать свою злость открыто, но она разъедала его изнутри, изредка прорываясь в стычках с Таем и Роуз, или даже со мной и дочерьми. На нас лились такие дикие, яростные угрозы и оскорбления, что не верилось ушам. Это пугало меня, но совершенно не задевало Роуз. Пока муж бушевал, она стояла, скрестив руки на груди, покачивала головой и повторяла: «Ты бы себя слышал», — демонстративно спокойная и вызывающе презрительная. И, конечно, Пит срывался и задавал ей трепку, нечасто, но все же. Четыре года назад в приступе бешенства он сломал ей руку и с тех пор не смел ее трогать, погрузившись в безысходное, мрачное отчаяние. Он пил. Мой отец пил. В этом у них разногласий не существовало.

Свадебная фотография стояла у Роуз в гостиной на фортепиано, и одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: время не пощадило Пита. Хоть он почти не располнел за прошедшие годы, но лицо его обветрилось и покрылось морщинами, волосы выгорели, движения стали напряженными и резкими. Смеющийся беззаботный парень, веселый Джеймс Дин исчез, как и не бывало.

Доля на ферме стала бы для Пита компенсацией за все эти годы: первым признанием заслуг, первой сбывшейся мечтой, первым доказательством того, что отец относится к нему не как к наемному рабочему или городскому пижону. Я переживала за Тая, потому что любила его, а за Пита — потому что боялась.

Я беспокоилась, что отец откажется от своих слов, и думала, как бы начать разговор, переводя взгляд с румяных щек юриста на угрюмое лицо отца, но Марвин, разделавшись с завтраком, решил все за меня.

— Раньше я работал по пять дней в неделю. Теперь работаю по восемь. Но это так, к слову, ведь нет никакой разницы между работой и игрой. Все это один поток. Так вот, документы у меня в машине, вчера я переговорил с Кеном Ласаллем. После церкви соберемся здесь, все обсудим и подпишем. Идет?

— Чем скорее, тем лучше, — буркнул отец. — Джинни, собери всех. Надо закончить до обеда. Будешь обедать, Марв?

— Спасибо, нет.

— Отлично, — кивнул отец, встал из-за стола и надел сапоги. — Пойдем, Марв, глянем на поля.

6

Завтрак прошел спокойно, и это внушало надежду, что и в церкви у меня все получится. Мне предстояла миссия хоть и сложная, но, как казалось, не безнадежная. Отец был обидчив, но не злопамятен и отходчив, главное — повиниться с должным рвением.

Привычный ритуал раскаяния нисколько меня не пугал. Да и Роуз, хоть и не могла обойтись без едких замечаний и закатывания глаз, тоже отлично справлялась и даже могла рассмешить отца. Кэролайн же из-за своей непрошибаемой то ли наивности, то ли упрямства, то ли неискушенности совершенно не умела каяться. Она всегда искала правых и виноватых, выясняла, кому и за что конкретно положено извиняться, решала, кто должен делать это первым и какие слова произносить. Подобная дотошность вполне нормальна для адвоката, но сестра была такой с самого детства, сколько я ее помню, так что профессиональный опыт только усугубил это и укрепил ее в мысли, что вину можно разделить.

В то утро Генри Додж, наш священник, читал ежегодную проповедь о том, что труд землепашца есть источник всех мирских благ. Это, несомненно, тешило самолюбие фермеров, подогревало их возмущение по поводу социальной несправедливости, а еще внушало мне надежду, что удастся застать папу, который тоже присутствовал на службе (но сидел не с нами, а с Марвином на самом последнем ряду), в хорошем расположении духа.

После проповеди я шепнула Кэролайн:

— Подойди к нему, поцелуй в щеку, обними и скажи: «Прости, папочка». Ты же можешь. Это ведь даже не официальное извинение.

— Но я ночевала у Роуз.

— Забудь про это.

— Он не забудет. Слова его обидели, а действия оскорбили.

— Ладно, тогда просто скажи: «Я боялась, что ты сердишься на меня, папочка».

Кэролайн поджала губы.

— Я не маленькая девочка.

— Хорошо, но разве ты и в самом деле не испугалась?

— Нет. Я разозлилась. Я ведь просто…

— Ты же знаешь, какой он обидчивый. Да и пьяный был к тому же. Уступи…

— Джинни! Хватит уступать.

Разговор принимал нежелательный оборот, на нас уже стали оглядываться Роуз и Пит, беседовавшие неподалеку со священником. Я сделала шаг, чтобы отгородить Кэролайн от церкви и оттеснить ее к машине, потом собрала все самообладание и заговорила как можно мягче и убедительнее:

— Сделай это для меня в последний раз. Папа вручает нам всю свою жизнь. Понимаешь? И дар этот надо принять без дрязг, с уважением. Роуз, Пит и даже Тай готовы. Уступи в последний раз. Я обещаю.

— Не могу, — покачала головой Кэролайн. — Я не готова принять его дар. От него будет только хуже и ему, и мне. Фрэнк тоже не одобряет, он звонил вчера вечером Кену Лассалю домой, и тот сказал, что ни в коем случае не советовал папе делить ферму. Если бы у папы были проблемы со здоровьем, тогда другое дело, но он отчего-то озаботился налогами на наследство именно сейчас. Знаешь, когда у него появилась эта идея? В среду! Он решил поменять свою жизнь всего пару дней назад. Это абсурд! Он сам это прекрасно понимает и знает, что я это понимаю, поэтому так злится. Я никогда себе не прощу, если уступлю…

— Хочешь остановить его? Но ведь это только больше его раззадорит! — я решила попробовать другую тактику. — Он просто вычеркнет тебя! И все. Как будто тебя нет. Неужели ты этого не боишься? Я очень боюсь. Помнишь братьев Стэнли, чья ферма была к северу от города? Когда Ньют Стэнли умирал, он сказал Бобу: «Будь проклят Ларри Кук. Отними у него землю, даже если придется костьми лечь».

— Ты шутишь.

— Айлин Даль божилась, что Боб Стэнли сам ей это рассказал.

— Удивительно!

— Удивляться нечему. Тут чуть ли не у каждой семьи есть свои застарелые обиды. Если ты не помиришься с отцом, об этом весь округ будет болтать еще лет пятьдесят. Или дольше. — Я предприняла последнюю попытку. — Ну пожалуйста, в последний раз.

Тут только я обратила внимание, что зажала Кэролайн в угол и нависаю над ней. Хорошо хоть мы вышли с церковного двора на улицу. Я оглянулась, Роуз уже не было, а Генри Додж изо всех сил делал вид, что не интересуется нами. Я улыбнулась и отступила от сестры. Она смотрела в другую сторону улицы, туда, где стояла начальная школа и детская площадка. Похоже, любопытные соглядатаи на церковном дворе ее ни капли не волновали. Я почувствовала раздражение и нетерпеливо выпалила:

— Ты хочешь понять, кто прав, а кто виноват. Но сейчас главное не это! Главное — он твой отец и такова его воля.

— Возможно… Мне надо подумать. Я пройдусь немного и присоединюсь к вам позже. Не сердись, пожалуйста, Джинни.

— Почему ты мне можешь так сказать, а папе — нет?

Она посмотрела на меня с недоумением, а потом рассмеялась.

— Потому что ты этого заслуживаешь, а он — нет.

Странно было слышать такие слова. Они напомнили мне любимое изречение отца, которое он всегда повторял нам: «Каждый получает по заслугам».

Кэролайн села в машину Роуз и Пита, а я развернулась и пошла к нашему пикапу, припаркованному ниже по улице, как всегда мысленно представляя, что в заднем окне виднеется детское автомобильное кресло. Я даже уже и модель выбрала, конечно же самую безопасную. И как только некоторым безалаберным родителям приходит в голову разрешать детям не пристегнутыми прыгать по салону? Просто ужас! Просторный задний диван залил теплый солнечный свет. Похоже, с утренней миссией я справилась неплохо и, в общем, склонялась к мнению, что отец принял разумное и полезное решение, если уж и не для него самого, то для нас точно.

7

По дороге из церкви мы заехали домой, чтобы переодеться — после обеда еще предстояло много дел. Добравшись до отца, мы застали там только Джесса Кларка, который варил на кухне кофе, остальные пошли осматривать землю. Тай взял пикап и отправился всех собирать.

— Быстро все завертелось, — заметил Джесс, наливая мне кофе, потом взял свою чашку и сел напротив.

— Никогда не думала, что отец на такое способен. Зря я вчера волновалась. Все равно, похоже, мало что изменится.

— А новые постройки? Свиньи? Плантации черного ореха? Десять акров гладиолусов, наконец? Это что, не изменения?

— Каких гладиолусов?

— Пока вас не было, Пит рассказывал о своих планах. Восемьдесят тысяч клубней на акр.

— Восемьсот тысяч гладиолусов?

— Он сказал, что в Миннеаполисе дают по доллару за пять штук. Итого сто шестьдесят тысяч баксов в кармане.

— Ох уж этот Пит…

— Я под впечатлением. Мы с ним проговорили всего пятнадцать минут, а он выдал пять или шесть отличных идей — не то что мой отец или Лорен. У тех на уме только кукуруза и бобы. Бобы и кукуруза. В детстве, я помню, мы держали свиней и коров, и у Лорена была овца, которую он выращивал для школьного проекта. Мама постоянно сажала новые сорта растений у себя в саду. А теперь даже разведение свиней считается рискованным.

— Ситуация на рынке изменилась. Но давай не будем про ферму, я уже устала от этих разговоров. Расскажи лучше, чем ты занимался в Сиэтле.

— Хочешь разведать мои тайны? — улыбнулся он, глядя мне прямо в глаза, и не отводил взгляд до тех пор, пока я не покраснела. — Расскажу с удовольствием. Хоть кто-то интересуется. Отец у меня ничего не спрашивает и вообще ведет себя так, будто я все это время сидел в тюрьме. Да и Лорен задал мне всего один вопрос, купил ли я там землю. А когда я ответил, что нет, то буркнул: «Паршиво», — и больше со мной не заговаривал.

— Что ты там делал?

— Держал продуктовый магазинчик: органические овощи, фермерские куры, сыры без красителей и всякое такое. В Ванкувере организовал общинный сад, работал в службе доверия, был барменом в модном ресторане.

— Не слишком-то спокойная жизнь.

— Точно, я уходил всякий раз, когда начинало казаться, что пускаю корни.

— А как же уверенность в завтрашнем дне?

— Зачем уверенность, когда есть внутренний покой.

Я приняла это за шутку и засмеялась, однако Джесс смотрел на меня очень серьезно — не думала, что он может быть таким.

— Далеко на востоке есть люди, у которых за душой нет ничего, только одна миска и одна рубаха, и они без страха бросаются в пучину жизни, не боясь утонуть. У них больше уверенности в завтрашнем дне, чем у нас с тобой. Я американец до мозга костей и не могу бросить все, но они могут, и это дает мне уверенность.

Джесс на секунду замолчал, а потом подмигнул и попросил:

— Только Гарольду не говори, он считает, что это коммунистические бредни.

— Ты ему рассказывал?

— Пытался, когда он спросил, пойду ли я в церковь.

— Ты же был там сегодня.

— Был, ибо узрел письмена на стене, — усмехнулся Джесс. — Они гласили: «Помалкивай».

Раздался шум мотора и шорох гравия, я вскочила и выглянула в окно. Приехал Марвин Карсон и с ним Кен Лассаль. Вдалеке виднелся наш пикап, Тай возвращался вместе с Гарольдом, Питом и Лореном. Джесс поднялся и встал рядом со мной вплотную. Я напряглась — его рука легла сзади на мою шею.

— Кофе готов. Все будет хорошо. Жизнь прекрасна. Изменения к лучшему, — шепнул он.

Мужчины начали собираться: громко обсуждали всходы кукурузы, топали, снимали сапоги, наливали кофе. В воздухе витала надежда. Я прошла в гостиную, там из окна виднелся дом сестры, он стоял как раз напротив, через дорогу. Пэмми и Линда дружно что-то рассматривали в канаве. Роуз придерживала одной рукой заднюю дверь (в другой у нее было блюдо с кофейным кексом) и что-то говорила мужу, который зачем-то забежал домой, вернувшись с Таем. Вскоре он вышел, и они вместе направились к дому отца. Роуз засмеялась, откинув голову, в ответ на реплику Пита, и я раскрыла окно, чтобы послушать ее смех. Они выглядели счастливыми. Подходя к парадной двери, Роуз все еще улыбалась.

Она вручила мне блюдо с кексом, и я отнесла его на кухню гостям. На темном обеденном столе уже разложили документы, пестрящие красными галочками там, где нужно поставить подпись. Они напомнили мне крупные бледные грибы, которые вырастали за одну ночь после дождя, — одновременно удивительные и жуткие. Все хлопали Тая по плечу и говорили про разведение свиней. Я собрала в аккуратную стопку валяющиеся журналы «Ридерс дайджест». Папа даже не подумал привести дом в порядок перед приходом гостей, возможно, потому что гостей сюда не звали уже лет двадцать пять.

Отец в тот день вел себя странно и только с Гарольдом препирался как обычно. Откуда-то узнав, что трактор был взят в кредит, он с издевкой заявил соседу:

— Да, теперь я буду посиживать, наблюдая, как другие вкалывают, а тебе придется пахать на своем тракторе в поте лица, чтобы выплатить заем. И мотор там наверняка тарахтит так, что даже твоего хваленого радио не слышно.

Гарольд покорно кивал, не переставая, однако, улыбаться как безумный — в общем, как и все прочие, кроме Кена Лассаля. Но того бросила жена в Рождество, уехав работать в мегаполис, так что его сумрачный вид никого не смущал.

А что же я? Я тоже счастливо улыбалась, как и все. У меня всегда было легко на душе, когда отец находился в хорошем настроении, а тогда он смеялся и хлопал Тая по плечу. Я еще никогда не видела его таким веселым.

— Ну что, Кен, приступим, — предложил он.

— Давай немного подождем, Ларри, — ответил тот и посмотрел на парадную дверь.

Я тоже повернулась туда и увидела Кэролайн, шедшую к дому. По ее лицу было видно, что она настроена миролюбиво. Отбросив последние сомнения, с легким сердцем я открыла ей дверь — однако войти сестра не успела. Отец резко оттеснил меня и захлопнул дверь прямо перед ее лицом, затем взял Кена под руку и рявкнул:

— Приступим!

Все молча прошли в столовую. Подписав бумаги, я тихо, чтобы не заметил отец, подошла к парадной двери и выглянула наружу. «Хонды» Кэролайн нигде не было.

Книга вторая

8

Отец был дружен с Кэлом Эриксоном, но хозяином его считал паршивым. Оглядываясь назад, я с удивлением обнаруживаю, насколько сильно соседи повлияли на мои взгляды и мечты. Эриксоны занялись сельским хозяйством в зрелом возрасте, уже будучи женаты. Кэл окончил военную академию в Вест-Пойнте по специальности «инженер-строитель», участвовал во Второй мировой войне и был ранен. Проведя год в госпитале, получил расчет или наследство — в общем, какие-то деньги, на которые смог по-родственному выкупить ферму у своей престарелой кузины. Жена Кэла, Элизабет Эриксон, родом из пригорода Чикаго. Ее родители разводили лошадей, и она отлично держалась в седле, и, вероятно, в ее глазах это служило достаточной подготовкой к сельской жизни.

Хозяйство Эриксонов напоминало скорее зоопарк, чем традиционную ферму. Помимо свиней, молочных коров, мясного скота и овец, они держали пони, собак, кур, гусей, индюшек, коз, а также песчанок, морских свинок и кошек, которых пускали в дом. Еще у них жили два волнистых и один большой попугай. Они очень любили зверей. Своих трех собак — колли, немецкую овчарку и йоркширского терьера — мистер Эриксон дрессировал и обучал разным трюкам. Овчарка удерживала на носу спичечный коробок, подкидывала его в воздух и ловила зубами. Терьер делал сальто назад. Колли приносила домочадцам вещи из их комнат, подбирала с пола мусор и выбрасывала его в ведро, если ей велели «навести порядок». Но интересней всего было смотреть, когда собаки одновременно, как на параде, шагали, ложились, сидели, снова ложились и переворачивались по команде хозяина.

Мистер Эриксон любил и умел обращаться с животными, а вот к технике даже не приближался. И мой отец, чье образование ограничивалось местной школой, усматривал в этом полную бесполезность учебы, потому что «этот так называемый дипломированный инженер даже трактор починить не может». Кэл Эриксон действительно с техникой не ладил, однако нашел отличное решение: предложил Гарольду Кларку и моему отцу чинить его машины в обмен на свежее молоко, сливки и мороженое, которое его жена отлично делала, а мы очень любили.

Отец и Гарольд Кларк считали Кэла Эриксона плохим хозяином. Он распылялся и никогда не следил за рынком, возмущались они, а делал только то, что ему хотелось. Округ Зебулон — не лучшее место для разведения молочного скота, поблизости нет ни одной сырной или масляной фабрики. Однако, если уж задался такой целью, следует построить автоматизированный доильный зал на сотню коров, чтобы каждый день за молоком приезжал грузовик. Или держать только джерсейских и гернзейских коров, чтобы продавать сливки — в Мейсон-Сити есть компания по производству мороженого, туда можно сдавать весь надой. Однако у Эриксонов было всего двенадцать голштинских и одна джерсейская корова, которых они доили вручную и, похоже, вообще держали «для собственного удовольствия», как с ухмылкой говорил отец. Поводов для недовольства соседом находилось немало: его куры и утки разгуливали по дороге, индюшки разбегались в грозу. В сенокос всем приходилось помогать Эриксонам заготавливать сено для животных, тогда как по уму надо бы купить современную силосную башню, на которую у соседей не имелось денег, либо тогда уж избавиться от животных. Отец осуждал притязания Кэла, который хотел жить в свое удовольствие, при этом зарабатывал лишь на самое необходимое и на выплату кредита.

Перед моим отцом стояла совершенно другая цель: все его существование подчинялось постоянному труду и строгой экономии, которые не часто, но все же увенчивались покупкой новых земель или улучшением старых. Впрочем, его консерватизм касался лишь финансовых вопросов, любые новые хозяйственные методы, способные увеличить производительность, он принимал на ура. В 1957 году в аграрной газете штата вышла статья под названием «Зачем фермерам самолеты?». Ее сопровождали фотографии нашей фермы, которую с воздуха опрыскивали от кукурузного мотылька, а ниже приводились слова моего отца: «Старые методы себя изжили. Тот, кто освоит новое, будет процветать; остальные разорятся». Говоря это, он явно посматривал через дорогу на дом соседей.

Наш катехизис, будь он написан, звучал бы так:

«Кто такой фермер?

Фермер — это труженик, который кормит весь мир.

Каков первый долг фермера?

Выращивать больше еды.

Каков второй долг фермера?

Покупать больше земли.

Что отличает хорошую ферму?

Чистые поля, аккуратно покрашенные постройки, завтрак в шесть, нет долгов, нет стоячей воды.

Как понять, что перед тобой хороший фермер?

Он никогда ни о чем не просит».

В недрах нашей земли были проложены трубы, отводившие воду, а на ее поверхности не осталось никаких неровностей, поля казались плоскими, как обеденный стол, — и то и другое являлось абсолютной необходимостью, потому что вода моментально заполняла любые углубления, больше просачиваясь, чем растекаясь. Все старые протоки пришлось засыпать и запахать. Вода по трубам сливалась в дренажные колодцы, уходившие в почву на триста футов и выкопанные повсюду (только вокруг нашей фермы насчитывалось семь штук). Хорошим фермером считался тот, кто очищал водосборники каждую весну и красил решетки колодцев раз в два года.

Моя мама относилась к Эриксонам совершенно иначе. Она часто заглядывала к ним в гости: каждое утро заходила к Элизабет на кофе, делала вместе с ней заготовки или готовила арахис в карамели. Мы с Рути в это время сидели на полу и шили наряды для кукол, а Дина и Роуз в одних трусиках переливали воду из кастрюлек и чашек на крыльце. В доме у соседей всегда царила спокойная, гостеприимная атмосфера, которую мама очень любила, но вот воспроизвести у нас не могла. Помню, она говорила: «Дома всегда полно дел, и я не могу отвлечься от них, даже когда приходят гости, а вот Элизабет умеет». При этом она обычно качала головой, будто ее соседка обладала волшебным даром.

Пусть это вслух и не говорилось, все мы хорошо понимали: рано или поздно Эриксоны разорятся из-за своих причуд и несерьезного отношения к работе. Мама осознавала это не менее ясно, чем остальные, хоть и с долей грусти и сожаления. У соседей не было ни преемственности, ни дисциплины. Пока они дрессировали собак и делали мороженое, мы упорно и планомерно трудились для достижения серьезной цели. Какой? Мой отец никогда не говорил, что хочет, к примеру, заработать много денег, создать крупнейшую ферму в округе или расширить владения до круглой цифры в тысячу акров. Никогда не проявлял желание обеспечить своим детям безбедное будущее, оставив хорошее наследство. Он вообще никогда не выражал никаких желаний и хотел только работать, собирать богатый урожай и не позориться перед соседями.

С нескрываемым отвращением говорил он о земле, которая встретила его предков, приехавших в Америку, — покрытая малярийными болотами, заросшая камышами, кишащая москитами, пиявками, змеями и саламандрами. Зимой 1889 года она раскинулась перед ними как гигантский каток на десять миль восточнее Кэбота вплоть до Колумбуса. А вот мне нравилось, что предки решились сняться с насиженного места и отправится за океан претворять в жизнь туманную американскую мечту. Я любила семейную шутку про дедушку Кука, который сумел разглядеть возможности там, где остальные видели лишь надувательство. Отец же, в отличие от предков, видел не возможности, а их отсутствие, и учил нас тому же на примере Эриксонов: учил держать ферму в порядке, а себя в строгости, отказываясь от многих вещей, главным образом — от безобидных причуд и житейских удовольствий.

У Эриксонов мне нравилось, я дружила с Рути. Одно из первых воспоминаний детства — мы сидим с ней на корточках на решетке дренажного колодца и просовываем камешки и ветки в узкие отверстия (мне, наверное, года три, потому что я в сарафане в красно-зеленую клетку, а Рути чуть меньше — она в розовой сорочке). Нас завораживал звук струящейся воды в темной глубине колодца. До сих пор, когда я вспоминаю об этом, меня охватывает чувство тревоги, но не за наши жизни, совсем нет. Тревоги перед лицом неумолимого времени. В своей детской беспечности мы балансировали на тончайшей паутине над бездной прошедших эпох, обратившихся в камень: висконсинский тилл, миссиссипский карбонат, девонский известняк. Нашим жизням ничего не угрожало (отец регулярно проверял решетки), но они казались ничтожными и мимолетными. Это воспоминание живет в моей памяти как выцветшая фотография безымянных детей, повзрослевших или давно умерших — безвозвратно канувших в темную глубину колодца времени.

За то, что мы с Рути убегали от дома, переходили дорогу и взбирались на решетки, нас строго наказывали — как именно, уже не помню, зато отчетливо вижу сердитое мамино лицо и ее передник с нашитым на нем желтым сомбреро. Вижу и сосредоточенный взгляд Рути, ее пальцы, выпускающие что-то в темноту колодца. Помню чувство беспредельной любви к ней.

Мне не запрещали бывать в гостях у Эриксонов, и я к ним ходила: смеялась над трюками, которые выполняли собаки, ела мороженое и сладкие пироги, каталась на пони или сидела без дела на диванчике у окна в комнате Дины. При этом где-то в глубине души я знала: совершая все это, я отступаю на шаг назад, деградирую. Знала я и то, что, приглашая Рути к себе, делаю ей одолжение, позволяя формировать характер (чем бы мы ни занимались), хотя вслух это, конечно, никогда не произносилось.

Размолвка отца и Кэролайн меня опечалила, но не менять же из-за нее налаженный ход жизни. Так что на следующий вторник после подписания документов, когда пришла моя очередь звать папу на ужин, я приготовила все как обычно: свиные отбивные в томате, жареную картошку, салат и два или три вида маринованных закусок. Приличный кусок пирога с бататом остался с выходных.

У нас папа ужинал по вторникам, у Роуз — по пятницам, однако даже эти редкие визиты он старался поскорее свернуть. Приходил ровно в пять и сразу садился за стол. Поев, выпивал чашку кофе и тут же отправлялся домой. Пару раз в год нам удавалось уговорить его ненадолго остаться, чтобы вместе посмотреть телевизор. И если нужная программа начиналась не сразу, то он ходил из угла в угол, не находя себе места.

Отец никогда не бывал в квартире Кэролайн в Де-Мойне, никогда никуда не ездил без необходимости, кроме сезонной ярмарки, и терпеть не мог гостиниц. Рестораны он тоже не любил. В городское кафе заезжал пару раз, да и то, чтобы пообедать, а не посидеть и поболтать. Против пикников и вечеринок с жареным поросенком он не возражал (если их устраивали другие), но вот ужинать предпочитал дома за кухонным столом, слушая радио. Тай утверждал, что на самом деле папа не такой уж замкнутый и независимый, как кажется, но, подозреваю, опирался он не на реальные факты (потому что их не было), а судил об отце, сравнивая его с другими. Любые попытки нарушить привычный уклад папа принимал в штыки: реши я приготовить курицу вместо свинины, подать кекс вместо пирога и не поставить на стол маринады, на меня бы немедленно обрушилось его недовольство.

Роуз утверждала, что виновата мама: мол, потакала его вкусам. Впрочем, как все было на самом деле, мы не помним и теперь уже не узнаем. В моих воспоминаниях образ отца полностью заслонил собой все прочие лица и обстоятельства, однако я ничего о нем не помню из того времени, когда еще жива была мама.

За ужином Тай только и говорил, что про разведение свиней. Он уже позвонил в компанию по производству свинарников в Канзасе, и те выслали по почте каталоги.

Отец положил себе маринованных огурцов.

— Там щелевые полы с системой автоматической промывки, даже один человек легко справится с уборкой, — расписывал Тай.

Отец не проронил ни слова.

— Тысячу свиней откормим влегкую. Марв Карсон сказал, что теперь на свинине можно отлично заработать, не то что в восьмидесятых.

Отец продолжал молча жевать мясо.

— Роуз хочет постирать занавески со второго этажа, — вставила я. — Она говорит, что их уже два года не стирали, я не помню точно.

Отец терпеть не мог, когда нарушался привычный порядок в его доме. Я добавила:

— Мы достали маринованную цветную капусту и брокколи. Ты же любишь.

Отец принялся за картошку.

Я сказала Таю:

— Мы тут завтракали с Марвином. Представляешь, он все ест по отдельности в определенном порядке и под конец требует соус табаско, чтобы пропотеть. Он так токсины выводит.

— Он так мозги себе выведет. Вечно у него какие-то заскоки, — фыркнул Тай.

— Теперь он все здесь решает, — осадил его отец.

— Почему? — удивилась я.

— С недавнего времени Марвин Карсон — ваш хозяин. Поуважительней.

— Как по мне, так он вообще малахольный, но это между нами. Я, конечно, ничего не имею против: он местный и фермеров не обманывает. Но почему он до сих пор не женат? — не унимался Тай.

— У него есть деньги в банке, — отрезал отец. — Не всякий может этим похвастаться.

Он вытер губы и огляделся. Я убрала грязную тарелку и подала пирог.

— Могу посадить завтра бобы в углу Мэла, — предложил Тай.

— Делай что хочешь, — буркнул отец.

Мы с Таем переглянулись.

— В тракторе карбюратор барахлит, сейчас некогда этим заниматься, но что-то мне звук не нравится, — заметил Тай.

— Я же сказал, делай что хочешь.

Я облизнула губы. Тай отодвинул свою тарелку, я поставила ее в раковину и подала мужу пирог, выключила кофе, который уже начал закипать, и налила отцу.

— Ладно, — проговорил Тай, — рискну.

— Может, останешься, папа? Посмотрим телевизор, — предложила я.

— Нет.

— Найдем что-нибудь интересное.

— Нет. Дела.

Как обычно. Я посмотрела на мужа, тот чуть заметно пожал плечами.

Отец допил кофе и поднялся из-за стола. Я проводила его до двери и сказала:

— Звони, если что-то понадобится. Может, останешься?

Я всегда так спрашивала, и обычно он не отвечал. В тот раз тоже не ответил. Я наблюдала, как он забирается в свой грузовик и выезжает со двора.

— Все как обычно, — заметил Тай у меня за плечом.

— Я тоже об этом подумала.

— Он и раньше так говорил, чтоб я сам решал. Не часто, но бывало.

— Думаю, он даже рад передохнуть, особенно после тяжелой посевной.

— Точно.

На следующий день я сажала помидоры. Рассаду выгоняет Роуз у себя в теплице, а потом отдает мне. В тот раз у нее взошло не меньше сотни кустов. Посадки были для меня делом привычным и любимым. Следуя давно выработанному ритуалу, я втыкала ростки в приготовленную смесь торфа, костной и люцерновой муки, а затем закрывала их старыми консервными банками со срезанным дном, чтобы защитить от гусениц и палящего солнца. Обкладывала по кругу страницами из городской газеты и присыпала прошлогодней травой. Год за годом ходили разговоры о том, чтобы отвезти часть урожая помидоров в Форт-Додж и Эймс и продать на фермерском рынке, однако вместо этого мы каждый раз закатывали все, что удалось вырастить. Получалось около пятисот кварт превосходного томатного сока, который мы пили всю зиму.

Я откинула волосы, вытерла рукавом нос и только собралась приняться за дело, как заметила Джесса Кларка. Он сидел на низкой изгороди напротив и улыбался. На нем были дорогие кроссовки, хлопковые шорты и футболка участника забега на десять км. Хотя прошло уже много лет, для меня он так и остался младшим соседским мальчишкой. Его я ничуть не стеснялась, в отличие от других мужчин.

— Ну, что там дальше? — бросила я ему, словно наш воскресный разговор и не заканчивался вовсе.

Джесс внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Лорен тут заявил: «Что же ты не женился? Поговаривают, на западе ничего так девчонки. Ничего так…»

Мы засмеялись. Потом Джесс замолчал, пристально посмотрел мне в глаза и добавил:

— У меня ведь была невеста. Погибла в автокатастрофе.

— Когда?

— Шесть лет назад. Ее звали Элисон, ей было всего двадцать три года.

— Ужасно. Прости…

— Два года я пил, не просыхая. В Канаде не проблема найти собутыльников.

— Нигде не проблема.

— Да, но там не стыдятся — там просто пьют.

— На вечеринке ты даже не притронулся к спиртному.

— Во вторую годовщину ее смерти я выпил две бутылки виски и чуть не сдох. С тех пор не беру в рот ни капли, даже пиво перестал пить.

— О Джесс… — Я чуть не задохнулась от жалости к нему. Все его рассказы о жизни в большом мире казались мне ужасающими.

Я взяла второй ящик с рассадой. Выкопала глубокую лунку, насыпала в нее удобрения, отделила один кустик, аккуратно оборвала нижние листья и воткнула в землю — у помидоров корни растут по всей подземной части стебля, благодаря чему они переносят любую непогоду. Выпрямилась и взглянула на Джесса, он смотрел на меня серьезно и сосредоточенно.

— Расскажи еще, — попросила я.

— У Элисон были непростые отношения с родителями — те из Манитобы, очень религиозные. Когда она уехала в Ванкувер, они отреклись от нее. Это давило на нее все больше и больше. Она доверяла людям, всегда такая добрая, открытая, внимательная. Не знаю, может, и не несчастный случай. Она вылетела на встречку, прямо под колеса грузовика. В ее состоянии похоже на самоубийство, но вряд ли она стала бы подвергать риску чужие жизни.

Я бросила сажать, села на корточки и уставилась на Джесса, широко открыв глаза. Он улыбнулся и добавил:

— Пожалуйста, сажай, мне так проще рассказывать.

Я принялась копать следующую лунку.

— После смерти Элисон, — продолжал он, — я напивался и названивал ее родителям из баров, угрожая приехать в Манитобу и прирезать их. Они никогда не бросали трубку, всегда слушали до конца, иногда даже вдвоем по параллельным линиям. Пока я их проклинал, они молились за меня. Не думаю, что их мучила совесть. Я перестал им звонить, когда бросил пить.

Я опять подняла на него глаза, а он широко улыбнулся и заявил:

— Теперь я наполнен светом и спокойствием. И любовью к жизни.

— Вижу, — кивнула я и выкопала еще одну лунку, а потом решилась. — Ты выглядишь моложе, чем Лорен, но лицо у тебя старше. Жестче. Или опытнее.

— Правда?

— Мне так кажется.

— А мне кажется, что ты выглядишь моложе Роуз.

Я ничего не ответила. Мысль, что он рассматривал меня, неожиданно смутила и напугала.

— Какой она была, твоя… Элисон?

— Большинство бы посчитало ее простоватой. Крепкая, неуклюжая, неулыбчивая. Но любовь ее преображала.

Я недоверчиво посмотрела на Джесса — он что, шутит?

— Я не шучу, — добавил он, заметив мой взгляд. — У нее были красивые глаза и улыбка. Когда мы занимались любовью… Когда она чувствовала себя счастливой, ее лицо расцветало. И движения наполнялись грацией, когда она переставала стесняться своего тела.

— Как же ты это разглядел?

— Мы работали вместе в службе доверия. Я не сразу в нее влюбился. Долго приглядывался.

— Мечта всех серых мышек, что найдется тот, кто разглядит красоту за заурядной внешностью.

— Знаю.

Повисло молчание, я продолжала выкапывать лунки и втыкать в них помидоры.

— Роуз еще не оправилась после операции, до болезни она выглядела гораздо лучше, — заметила я.

— Какой болезни?

— Лорен и Гарольд ничего тебе не сказали?

— Про операцию? Нет, — покачал головой Джесс.

— Досадно…

— Почему?

— Будто для них это — мелочь, о которой даже упоминать не стоит. У Роуз нашли рак груди. В феврале сделали мастэктомию.

— Подозреваю, они и слов-то таких не знают. — Джесс улыбнулся.

Уткнувшись в следующую лунку, я спросила:

— А что они сказали тебе о маме?

— Умерла от рака.

— Сначала у нее тоже обнаружили рак груди, а потом — лимфому.

— Теперь твоя очередь рассказывать.

— О чем?

— О маме.

Вся округа единодушно осуждала Джесса Кларка за то, что он так и не появился, когда его мать Верна умирала. Я тоже, и потому мой вопрос прозвучал довольно резко:

— Уверен, что хочешь знать?

— Нет.

— Тебе решать.

— Все было так плохо? — спросил Джесс.

— Лимфома почти не причиняет боли. Твоя мама чувствовала легкое недомогание в течение пары месяцев, но к доктору идти наотрез отказывалась. Лорен едва ли не силой отвез ее в больницу, там поставили диагноз. Через две недели ее не стало. Долго она не мучилась.

— Почему же ты спрашивала, хочу ли я знать?

Я чувствовала вкус пыли на губах.

— Она ждала тебя. По словам Лорена, до последнего ждала, что ты появишься или хотя бы позвонишь.

— Мне никто не сообщил.

— Она запретила. Надеялась на духовную связь. Рассказывала, что, когда ты был маленьким, ей даже не приходилось тебя звать, стоило только подумать, и ты являлся. До самого конца она надеялась, что ты ее почувствуешь. Я понять не могла, почему Гарольд и Лорен не позвонили тебе вопреки ее запретам. Оказалось, не смогли тебя найти. Лорен звонил в Ванкувер Джесси Кларк, но та оказалась женщиной.

— Как она уходила?

— А ты как думаешь? В тоске и горе.

Джесс ничего не ответил, я продолжала сажать. Солнце уже стояло высоко, время близилось к полудню, а у меня еще оставалось двадцать пять кустов в ящике. Я отодвинула их в тень и полила водой. Возможно, я была слишком резка с Джессом, но я прекрасно помню, как умирала моя мать. Мне тогда едва исполнилось четырнадцать. Она лежала в гостиной, и мы с Роуз ухаживали за ней два месяца. Дежурили по очереди: я приходила в школу на два часа позже, а Роуз уходила на два часа раньше. Не знаю, есть ли на свете что-то более тяжкое и весомое, чем смерть матери. Все мы думали, что Джесс Кларк должен приехать. Просто обязан, какой бы тюремный срок ни ждал его при пересечении границы. Так повторял Гарольд, и я до сих пор с ним согласна. Я облизнула губы, пересохшие от опаляющего гнева.

— Не сработала духовная связь, да? — бросила я.

— Она умерла в ноябре семьдесят первого?

— Сразу после Дня благодарения.

— Ничего не чувствовал, — покачал головой Джесс. — Жил на маленьком острове, даже без телефона.

Голос его звучал ровно, но лицо исказилось болью и гневом.

— В этом недостаток телепатии — связь на линии то и дело обрывается, — выдавил он и невесело рассмеялся, откинув голову и почти задыхаясь. Я не могла оторвать от него взгляд: ни у кого из знакомых мужчин не видела я такого выразительного лица. Вокруг носа и глаз пролегли глубокие морщины, углы губ опустились, глаза потемнели, брови сдвинулись.

— О боже…

— Джесс? Ты в порядке? Почти восемь лет прошло.

— Я так злился на нее! — воскликнул он. — В первый год я писал ей дважды. Она ведь тоже войну не одобряла. Но она не ответила. Всего одно письмо или открытка! Чтобы я знал, что она не осуждает или хотя бы думает обо мне! В Ванкувере тогда было полно парней, скрывающихся от призыва или сбежавших из армии, их семьи гордились ими как героями или, на худой конец, поддерживали. Присылали письма, посылки. От Гарольда я ничего не ждал, а вот на нее надеялся. Мне ведь только исполнилось восемнадцать! Сейчас я смотрю на таких же мальчишек, каким был тогда, и поверить не могу! Незрелый, неопытный, еще даже расти не перестал. Она знала, где я жил в 1971 году. А если нет, могла легко проследить по письмам. Ей было всего сорок три!

Джесс подошел ко мне и присел рядом. Я начала бормотать что-то в защиту его матери — в конце концов, она боролась с серьезной болезнью. Он посмотрел на меня в упор — я осеклась. Он заговорил мягко и тихо, словно доверяя секрет:

— Они поимели всех нас, Джинни. И живых, и мертвых. Я — ее сын! Ради чего она от меня отреклась? Патриотизм? Мнение соседей? Согласие с Гарольдом? Со стороны, может, казалось, что я просто исчез, но меня вышвырнули. Вышвырнули из родного дома во взрослый мир. Я ничего не имел и ничего не умел, ни стирать, ни готовить. В учебном лагере все были такими. Они посылали на войну детей. Одного сердечный приступ свалил прямо на плацу. Другой жаловался на сильные головные боли, но сержант не обращал внимания. В последнюю ночь перед отправкой из учебного лагеря тот паренек встал с койки, прошел, пошатываясь, в туалет и там рухнул. Сержант начал орать, чтобы он не придуривался, даже пнул его. Тут и мы подтянулись, чтобы посмотреть, а парень начал биться головой о кафельную стену. Раз шесть, со всей силы, пока мы его не остановили. Потом его унесли куда-то на носилках, а я думал только о том, что ему не придется воевать во Вьетнаме, как нам. А у него ведь даже еще волосы на груди не росли!

Джесс опустил руки мне на плечи и тихо проговорил:

— Они загубили нас! Ты говоришь, мама умерла в тоске и горе. Но, черт побери, почему она не дала мне шанс?!

Он закрыл лицо руками.

— Не знаю, Джесс, — только и смогла я ответить. Меня трясло. Руки дрожали так, что стебель, который я держала, переломился.

Джесс отошел, его тоже потряхивало. Он снял футболку и вытер ею лицо и шею.

— Надо возвращаться домой, — произнес он.

— Я на тебя не злюсь. С Гарольдом тебе сейчас лучше не сталкиваться.

— Я имел в виду Сиэтл.

Он сел, сделал несколько глубоких вдохов и попытался улыбнуться.

— Не беспокойся, Джинни, уже отболело. Теперь я спокоен… обычно. Я перестал выходить из себя, как только бросил пить. А бросил я, когда понял, что у нас с Элисон нет будущего. Я любил ее. Правда любил, но больше всего мне нравилось ненавидеть ее родителей. Нравилось быть с ней, потому что остальные от нее отвернулись. Не думал, что такое еще способно меня растревожить.

— Возможно, на тебя подействовали воспоминания о маме, — решилась я сказать после минутного замешательства. — Но, Джесс, как мне верить, что жизнь прекрасна, а изменения к лучшему, если ты сам в это не веришь?

— Я верю.

Мы улыбнулись друг другу. Эта улыбка когда-то казалась мне очаровательной?! Как же порой обманчива внешность…

9

С момента операции прошло уже три месяца, Роуз активно шла на поправку. После курса химиотерапия у нее был вид усталого, но не разбитого человека, впрочем, как и у многих других раковых больных, которых мне довелось видеть. Ей отняли правую грудь, лимфатический узел подмышкой и все грудные мышцы с правой стороны — традиционная радикальная мастэктомия. Я все еще продолжала готовить вместо нее время от времени и, конечно, проведывала ее каждый день. О здоровье старалась не спрашивать — сестру это раздражало — но внимательно следила за ее состоянием: нет ли признаков усталости, слабости, боли.

На следующий после разговора с Джессом день мне предстояло везти Роуз в Мейсон-Сити на плановый осмотр. По дороге мы больше молчали: сестра то и дело раздражалась и нервничала. Сначала она прищемила пояс плаща дверцей, потом мы потеряли время, заехав на заправку и попав в пробку на подъезде к больнице, из-за чего опоздали на прием на пять минут. После осмотра мы планировали немного погулять и пообедать в кафе, однако, естественно, все зависело от того, что скажет доктор. Если новости окажутся плохими, тогда ни о каких прогулках нет и речи. Все должно было решиться на приеме, и мы это понимали.

Однако в больнице все прошло отлично. В приемной нас встретили с таким радушием, будто заранее знали, что все в порядке. Доктор осмотрел Роуз и не нашел ничего подозрительного. Отметил «быстрый прогресс» в восстановлении подвижности правой руки. Роуз криво усмехнулась, услышав его слова про «быстрый прогресс». Три месяца, омраченные болезнью, показались нам бесконечно долгими, да к тому же еще и выпали на самую ужасную часть года в нашей местности: небо с утра до вечера затянули стальные облака, и пронзительные холодные ветры не стихали ни на секунду, даже в те редкие минуты, когда сквозь серую завесу пробивалось слабое солнце. Только теперь, когда опасность миновала, мы увидели, как были подавлены и обессилены. Прощаясь с доктором, мы смотрели на его круглое румяное лицо с нежностью. С трепетом вдыхали чудесный майский воздух, напоенный ароматом цветущих яблонь. С восторгом любовались яркими тюльпанами и ирисами во дворе больницы — а ведь когда шли на прием, даже не заметили их.

— Чудесный день! — воскликнула Роуз и вдохнула солнечный воздух полной грудью. Впервые ее левая рука не метнулась к правому плечу, туда, где отняли мышцы, будто она до сих пор не могла смириться с потерей. Это стремительное, мимолетное движение, вошедшее у сестры в привычку, каждый раз заставляло мое сердце сжиматься от жалости. К груди Роуз никогда не притрагивалась, видимо, считая ее неизбежной жертвой. Но еще и плечо?!

— Хочется мяса, — сказала она.

— Поехали в кафе.

— Лучше в ресторан. В тот, где вы праздновали десять лет свадьбы, помнишь? У них одной селедки три вида. И жаренные в масле чесночные гренки, твердые, как жестяные крышки, но рассыпчатые и тающие во рту.

— Как ты это помнишь? Шесть лет прошло!

— Не знаю, само в памяти всплыло. Я верю, что болезнь отступила, понимаешь? Верю каждому его слову и теперь хочу насладиться всем, от чего отказывалась и о чем старалась не думать.

Мы постояли на светофоре и перешли через улицу. Я представления не имела, куда мы идем.

— Даже не подозревала, что ты была настолько подавлена, — пробормотала я.

— Я и сама в полной мере не осознавала. Знаешь, это как гаражная распродажа, когда смотришь на вещи, которые раньше для тебя много значили, а теперь лежат грудой с налепленными ценниками. И ты наблюдаешь, как соседи разбирают их, но тебе уже все равно.

Я молча взглянула на Роуз. Для меня прошедшее скорее напоминало поездку на машине с отказавшими тормозами. Три месяца мы неслись по дороге, уворачиваясь от столбов и летящих навстречу машин. Теперь же опасность миновала, и машина ехала ровно и спокойно.

Дойдя до конца улицы, Роуз остановилась и провела рукой по волосам.

— Это был просто экзамен, Джинни, длиной в три месяца. Пройдет еще шесть месяцев, еще год, еще пять лет, и мне исполнится сорок. Я хочу сделать что-нибудь. Чтобы оскандалить папу, досадить ему.

— Вряд ли в Мейсон-Сити есть мужской стриптиз, — пожала я плечами.

— Тоже смотрела шоу Фила Донахью? — ухмыльнулась Роуз.

— В прошлую среду? Когда по студии прыгали здоровенные парни в крошечных блестящих синих плавках?

— Один был в черных.

— Точно, блондин.

— Ты что, смотрела? Даже я покраснела.

— Я выключила картинку и только слушала. Как радио.

— Врешь!

— Вру, — признала я. — Смотрела от и до, даже когда они оделись.

Роуз засмеялась на всю улицу, потом отдышалась и заявила:

— В Мейсон-Сити есть бордель. Мне Пит сказал. Рядом с семейным кафе. Напротив отделения Министерства сельского хозяйства.

— А Пит откуда знает?

— Ему рассказали парни, которые нам прошлым летом амбар красили.

Мы остановились у витрины с женскими платьями. Роуз усмехнулась.

— Но думаю, так далеко мы из-за папы заходить не будем. Достаточно накупить тряпья.

— Слава богу! — выдохнула я.

С тех пор, как Роуз поставили диагноз, она не покупала новой одежды и перед зеркалами не задерживалась. Мы вошли в магазин. Я направилась к стойке с блузками, стараясь не следить за Роуз, что уже вошло у меня в привычку: какой размер она выберет, какой вырез. Только бы платье ей подошло! Отобрав, как всегда, четыре вещи, она отправилась в примерочную. Я слонялась поблизости, рассеянно рассматривая свитера. Роуз долго не появлялась и когда я, забывшись, подошла совсем близко, сказала:

— Джинни, я вижу твои ноги.

Мне пришлось взять себя в руки и отойти. Когда Роуз появилась, ее хорошего настроения как не бывало. Она молча с улыбкой отдала все платья продавщице и направилась к двери. Я сделала вид, что рассматриваю ремни, но, увидев, как сестра выходит на улицу, поспешила за ней.

Мы постояли у следующей витрины с туфлями, потом у витрины магазина фиксированных цен. Роуз долго рассматривала ультразвуковой увлажнитель. Я не выдержала и спросила:

— Что-нибудь слышала от Кэролайн?

— Нет.

— Как думаешь, кто сделает первый шаг?

Роуз посмотрела на меня, заслонив рукой глаза от солнца.

— Папа хоть раз первым мирился?

— Нет. Но это с нами. А тут Кэролайн.

— Скорее вода потечет в гору, чем он сделает первый шаг.

— Думаешь, ей следовало вести себя осмотрительнее?

Роуз зашагала дальше.

— Зачем ей быть осмотрительнее? У нее собственный доход. Она всегда держалась обособлено и менять ничего не собирается. Попомни мои слова. Она выйдет замуж за Фрэнка, родит сына, и все помирятся.

— Ты, кажется, тоже злишься. Но ведь она уже шла мириться, а папа захлопнул перед ней дверь.

— Вообще не должно было быть никакой ссоры, никакого примирения, никакой драмы! Она не хочет быть как мы. Вот в чем дело! Не замечала? Когда мы идем вместе, она всегда отстает. Когда мы воюем с отцом, она к нему ластится.

— Возможно, ты права.

— Черт! Я помню, когда ей было пять или около того. Я делала на кухне домашнюю работу, мама готовила, Кэролайн рисовала. И вдруг она поднимает голову, смотрит на всех нас и выдает: «Когда вырасту, не буду женой фермера». Мама засмеялась и спросила, кем же она тогда будет. И сестрица заявила: «Фермером!»

Я засмеялась. Мы зашагали дальше и по обоюдному молчаливому согласию Кэролайн больше не обсуждали. У меня заурчало в животе.

— Рози, давай заглянем в семейный ресторан — посмотрим, в чем проститутки ходят на работу.

— Поехали лучше домой. Там полно еды.

— Ты устала?

— Да.

Спорить я не стала. Никогда не спорю с Роуз.

— Знаешь, Джинни, — сказала она, когда мы сели в машину. — Выйдя из больницы, я подумала, что сошла с ума: это солнце, эти клумбы, которые мы сначала не заметили. Мне захотелось продлить сумасшествие, усилить, удержать его. И я решила, что нужно болтать и смеяться как безумные, есть как безумные, транжирить деньги как безумные, но я забыла… Я еще не готова раздеваться в примерочных.

Она вздохнула. Мы выехали с парковки.

— Что для тебя самое сложное? — спросила она, помолчав.

— Не знаю. Пожалуй, общаться с посторонними людьми.

— Как это?

— Я или ужасно стесняюсь, или веду себя как идиотка, если человек мне симпатичен. Никогда не поверю, что Марлен Стэнли или остальным нравится со мной общаться. Хотя на деле выходит, что нравится.

— Джинни, ты говорила то же самое еще в средней школе!

Я напряглась.

— Можно подумать, с тех пор у меня было много практики. Помнишь, в школе ты мне советовала: «Хочешь подружиться с такой-то? Просто подойди и угости ее печеньем».

Роуз от души рассмеялась.

— Обычно это работало.

Помолчав, она заговорила опять, только теперь очень серьезно.

— Для меня сложнее всего — не брать чужие вещи. Одно из самых ярких воспоминаний детства — как мама бьет меня по рукам и ругает за воровство. Мне часто снится один тот же кошмар: передо мной папина опасная бритва или плохо закрытая банка с кислотой, и я знаю, что брать нельзя, но удержаться не могу.

— А мне снится, что я, голая, стою в столовой. В девятом классе.

— Многим снится что-то похожее.

— Наверное.

Всю оставшуюся дорогу домой мы молчали. Над полями поднималось солнечное марево. Молодые побеги кукурузы пестрели на влажной земле, как аккуратные стежки на темной шерсти. Вылезая из машины, Роуз чмокнула меня в щеку. Мы знали друг друга всю жизнь, но нам никогда не надоедало быть вместе. Эта связь поддерживала нас, и я ценила ее превыше всего. Ценила, но не афишировала. Роуз терпеть не могла сантиментов.

10

Кэролайн исполнилось шесть, когда умерла мама. Поначалу планировалось, что ее заберет к себе мамина кузина Эмма из Росчестера в Миннесоте. Та работала старшей медицинской сестрой в частной больнице, и ни мужа, ни детей у нее не было. Этот вариант активно обсуждался во время маминой болезни, и многие прихожанки, любившие читать про сироток, считали его весьма романтичным. Тетя Эмма отлично зарабатывала, так что красивая одежда и городское образование были бы Кэролайн обеспечены. Но папа, вопреки всем разговорам, заявил, что мы с Роуз достаточно взрослые, чтобы позаботится о сестре, — и Кэролайн осталась на ферме.

Она росла послушной и некапризной: играла с нашими старыми куклами, ела все, что давали, убирала за собой игрушки и не пачкала одежду. Сельскохозяйственная техника ее не интересовала. Сеялки, буры, тракторы, кукурузные жатки, грузовики совершенно не занимали ее, как и домашние животные. Ей не было дела ни до свиней, ни до кошек и собак, которые иногда у нас появлялись. Она никогда не убегала за дорогу и не отходила далеко от дома. Никогда не забиралась на решетки дренажных колодцев. Идеальный ребенок, воспитывать которого одно удовольствие: мы только шили одежду для ее кукол, пекли пироги, читали книги вслух и учили ее быть аккуратной, хорошо кушать, вовремя ложиться спать, обращаться к взрослым на «вы» и делать домашнюю работу. Ничего особенного, все то же самое, чему и нас учили в детстве. Однако — папа не уставал это повторять — в отличие от нас она была само совершенство: не упрямилась и не сторонилась людей, как я, не хулиганила и не грубила, как Роуз, всегда мила и ласкова. Целовала своих кукол и отца, когда тот просил. Стоило ему сказать: «Дочка, поцелуй меня» (то ли приказывая, то ли выпрашивая), как Кэролайн тут же залезала к нему на колени, обхватывала ручонками и чмокала прямо в губы. Смотреть на это спокойно я не могла. Внутри меня будто начинал ворочаться огромный тяжелый булыжник. Несговорчивость или отвращение, видимо, настолько явно проявлялись у меня на лице, что ко мне отец с подобной просьбой не обращался.

К девятому классу принципы воспитания Кэролайн немного изменились, но все же мы не ограничивали ее строгостью, наоборот, считали, что у сестры должна быть нормальная жизнь, как у всех старшеклассников: с танцами, свиданиями и прогулками. Никто не заставлял ее возвращаться домой на школьном автобусе сразу после уроков — пусть гуляет, ходит в гости к городским подругам и даже иногда остается у них ночевать, если зовут. Роуз, которая к тому времени уже работала, давала ей деньги на наряды, а я не возражала. Если сестру приглашали на день рождения, мы вручали ей деньги на подарок. Таковы были наши принципы, и они резко отличались от взглядов отца, который считал, что нет места лучше дома, покупать вещи — неоправданное расточительство и раз мы платим за школьный автобус, то Кэролайн обязана на нем ездить. Мы покрывали сестру и выгораживали ее перед отцом. В старших классах мне даже удалось уговорить его разрешить ей пригласить своего парня на школьные танцы. Роуз подарила сестре подписку на журнал «Гламур» и даже научилась копировать простенькие модные наряды, которые в округе Зебулон не продавались.

Мы отлично ладили с Кэролайн. Подростком она была такой же покладистой, как и в детстве. Школу закончила с отличием и поступила в университет, как мы и планировали. Не стала ни женой фермера, ни фермером, а выбрала другой, более яркий и перспективный путь. Иногда она спрашивала нас с Роуз (без всякой задней мысли):

— Не понимаю, почему вы не уехали с фермы. Неужели вам никогда не хотелось другой жизни?

Такие вопросы безумно раздражали Роуз, а мне нравились. Они доказывали, что мы превосходно справились со своей задачей.

Забросив Роуз домой, я решила позвонить Кэролайн, но проезжая мимо папиного дома, увидела, что его пикап оставлен на подъездной дорожке, а сам он неподвижно сидит в мягком кресле перед окном в гостиной и, не отрываясь, смотрит на улицу. Один его вид моментально вытеснил у меня из головы все прочие мысли. Мне не хватило духу тут же развернуться и пойти к нему, однако, приехав домой, я не смогла заставить себя выйти из машины и уже представляла, какие заголовки появятся в окружной газете: «Местный фермер найден мертвым в собственном кресле». Если бы Роуз спросила не о том, что для меня самое сложное, а какая у меня самая дурная привычка, то я бы ответила: представлять всегда наихудшее.

Я вышла из машины и захлопнула дверь. И тут же ее открыла, села обратно и завела мотор. Проезжая, я видела, что папа все так же прямо сидит на прежнем месте, но, возможно, это ручки кресла не дают телу сползти. Вдруг отец поднял ладонь к подбородку. Я выдохнула и повернула к дому. Когда я вошла, он сказал:

— Что нужно?

— Ничего.

— Ты два раза проехала мимо окон.

— Я вернулась посмотреть, что ты делаешь.

— Читаю журнал.

Ни рядом с креслом, ни на столике никаких журналов не было.

— Смотрю в окно, — бросил он.

— Ну и отлично.

— Отлично, да.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Я обедал. Разогрел еду в микроволновке.

— Хорошо, — кивнула я.

— После микроволновки еда остывает быстрее. Не успел доесть, как все уже стало холодным как лед.

— Никогда о таком не слышала.

— Это так.

— Я возила Роуз в больницу.

Отец отодвинулся. Я проследила за его взглядом и увидела Тая, пахавшего западное поле. В тишине был слышен отдаленный гул трактора.

— Она в порядке? — спросил отец.

— Да. Врач сказал, что все хорошо.

— Случись с ней чего, девчонкам ее будет несладко.

Что на это ответить? Выражал он таким образом недовольство Питом? Или сомневался, что я смогу заменить девочкам мать? Вспоминал нашу жизнь после смерти мамы? Напоминал об ответственности Роуз? Или просто делился общими наблюдениями из опыта животноводства? Тай бы наверняка сказал, что за этой грубоватой фразой отец хотел спрятать собственные чувства: это нам всем, и ему в первую очередь, будет несладко, ведь Роуз все-таки — его дочь. Но мне кажется, отцу подобные переживания были совершенно не свойственны. Никогда.

— С Роуз все хорошо. Волноваться не о чем, — сказала я.

— Волноваться тут действительно не о чем. И так дел хватает.

— Да, конечно.

Я оглянулась по сторонам: может, надо сделать что-нибудь по дому, тогда мое появление не будет выглядеть так нелепо. Я всегда боюсь, что люди догадаются о моей привычке ждать худшего. Не очень-то приятно, когда тебя навещают только потому, что решили, будто ты умер. Однако отец и сам отлично справлялся с домашними делами, кроме готовки, стирки и генеральной уборки. Посуда была вымыта и расставлена на сушилке, кухонный стол вытерт, пол подметен. Отец всегда неукоснительно выполнял правило «Убирай за собой». Я перевела взгляд на отца. Он опять уставился в окно.

— Я испекла пирог с ревенем и клубникой. Занесу тебе кусок на ужин. Клубника уже пошла. Я не говорила?

— Почему он пашет это поле? Бобы уже посеяли?

— Не знаю. Наверное.

Отец молча следил за трактором.

— Папа? Приходи к нам сегодня на ужин, если хочешь. Сам и спросишь у Тая.

Отец не отрывал глаз от окна, лицо его багровело.

— Папа?

Он не повернулся и не ответил. Я стала нервничать. Мне хотелось немедленно уйти, сбежать.

— Папа? Тебе что-то нужно? Я ухожу.

У кухонной двери я оглянулась; отец сидел, не оборачиваясь, все так же прямо. Не пошевелился он, и когда я отъезжала от дома. Меня напугало то, с каким остервенением он следил за Таем, невинным пахарем, искренне старающимся никогда не отклоняться от борозды. Зеленый трактор медленно полз от одного конца поля к другому, а отец следил за ним будто через прицел винтовки.

Где-то через полтора часа мне позвонила Роуз.

— Почему папа сидит перед окном в гостиной и пялится на ваше южное поле?

— Все еще сидит?

— Да. Я увидела его, когда поехала в Кэбот за хлебом, и когда вернулась, он все еще сидел. Остановилась напротив окна, вышла посмотреть, а он даже не пошевелился.

— Где Пит?

— Ремонтирует сеялку. Возится с ней с самого утра.

— Тай еще пашет? Мне из дома не видно.

— Когда я проезжала мимо, он начинал крайнюю борозду рядом с дорогой.

— Значит, папа следит за ним. Что-то не так. Он был ужасно зол и даже не обратил на меня внимания, когда я зашла к нему.

— Ну и хорошо. Ничего не просит — и ладно.

— Тебе не кажется это странным?

— А ты что хотела? Он сам отошел от дел, теперь будет следить за Питом и Таем. Думала, он увлечется рыбалкой? Или во Флориду переедет?

— Я вообще об этом не думала.

— Теперь ему только и остается, что пялиться на всех помертвевшим взглядом. Так что лучше нам к этому привыкнуть, — бросила Роуз и положила трубку.

Я улыбнулась, представив, как Роуз смотрела на отца: наверняка вышла из машины, встала руки в боки и уставилась на него. Как перед дракой. Они сто́ят друг друга.

Я нажала на телефоне отбой и тут же занесла руку, чтобы набрать номер Кэролайн, но остановилась, почувствовав неожиданную робость, будто мне предстояло преодолеть пропасть. Внезапно мне стало ясно: звонить надо было сразу, в воскресенье вечером, а не теперь, по прошествии четырех дней. Роуз я бы начала названивать тут же, раз за разом набирая номер, пока не возьмет трубку, а про Кэролайн я просто забыла. Все эти дни я думала только о папе, Роуз и, если уж быть честной, о Джессе Кларке. Мы с Кэролайн никогда не были особенно близки, а последнее время общались не чаще одного раза в три недели, когда она приезжала на ферму на выходные. Да и вообще, сельские жители в 1979 году все еще побаивались междугородних вызовов и не доверяли телефонной связи. В 1973 году нас подключили к спаренной абонентской линии, так что обсуждать по телефону конфиденциальные вопросы считалось рискованным. А кроме того, я настолько привыкла советоваться с Роуз обо всем, что касалось папы и Кэролайн, что теперь делать то же самое с самой Кэролайн казалось необычным и даже пугающим. Да еще эта ее привычка докапываться до всего, все подвергать сомнению и задавать неудобные вопросы. Вдобавок начальство Кэролайн не поощряло личные телефонные разговоры в рабочее время. Все линии прослушивались, потому что клиенты платили деньги за консультации по телефону. Я еще раз нажала отбой и положила трубку. Воскресенье — крайний срок. Если Кэролайн к этому времени не объявится, я точно ей позвоню.

11

Я поймала себя на том, что высматриваю Джесса Кларка. Если он занимается бегом, значит, должен регулярно тренироваться. Правда, не факт, что его маршрут проходит мимо нашего дома. А может, Гарольд уже подрядил его на хозяйственную работу или Джесс сам вызвался помогать. Может, бег и задушевные разговоры оказались городскими привычками, которые, как шелуха, облетели здесь, на ферме. Как бы там ни было, но наши беседы, и особенно последняя, никак не выходили у меня из головы. Никто никогда со мной раньше так не разговаривал.

Все утро я работала в саду, поливала помидоры. Думала о Джессе. И вдруг меня пронзила отчаянная, почти физическая боль. Тело охватил озноб, а внутри все сжалось. Я вдруг прочувствовала, что испытал тогда Джесс. С ним произошло все то, чего ужасно боялась я сама: он потерял любимую, не смог попрощаться с матерью, отец отрекся от него на пороге взросления. И пусть нас с Джессом ничего не связывало, кроме сельского детства, мне казалось, он обладает знанием, которого я жаждала всю свою жизнь.

Странно, при этом мне совсем не хотелось бежать и искать его, было достаточно понимать, что в моей жизни появилось еще что-то важное, помимо попыток забеременеть. Более того, мне казалось, что теперь беременность непременно наступит вслед за прозрением, она взойдет, как росток, из того зерна знания, которое бросил Джесс.

Он и сам явился через несколько дней. Пришел вместе с Таем к ужину. Одежда не рабочая, однако руки испачканы до локтей.

— Джинни, — усмехнулся Тай, — я предложил этому парню поработать немного для разнообразия, а он напросился на ужин.

Муж поцеловал меня в лоб и отправился в подвал, чтобы бросить грязную одежду в стирку.

— Что они заставили тебя делать? — спросила я Джесса. — Чистить свинарник голыми руками?

— Мы ремонтировали дифференциал на старом тракторе.

— На этой развалюхе? Зачем?

— Меня подрядили разбрасывать навоз за домом твоего отца.

— Отличная работенка.

— Да я не против. Работа не хуже других. К тому же, судя по размерам навозной кучи и состоянию инструмента, этим не занимались уже давно. Лет сорок точно.

— Урожай и так хороший, — крикнул Тай. — А это самое главное. Вот купим стальной резервуар для навоза… — Он загрохотал по ступеням, поднимаясь. — И тогда уж все удобрим. Ты собираешься садиться за стол с такими руками?

Я вручила Джессу полотенце. Когда он вышел, Тай шепотом спросил:

— Еды хватит?

— У меня только мясная запеканка, стручковая фасоль и салат. Он же вегетарианец.

— Я и забыл.

Тай махнул рукой и открыл холодильник. Когда Джесс вошел, муж вручил ему пиво, но тот поставил бутылку обратно и достал колу. Мужчины уселись за стол.

— Вы, фермеры, думаете, что стоит прикупить новый агрегат — и все получится, — заявил Джесс вызывающе, но с улыбкой.

Тай принял это за шутку и добродушно хмыкнул:

— Нет, одним агрегатом не обойдешься, надо как минимум два.

Я поставила на стол тарелки и миску с домашним сыром.

— Вы уже заказали целую кучу новой техники.

— Угу, — промычал Тай с нескрываемым удовольствием.

— Чудесная кухня! Как давно я здесь не был, — проговорил Джесс. — У Эриксонов ведь висела птичья клетка?

— С попугаем, — кивнула я. — Но, кажется, не здесь, а в гостиной. Помнишь, как он командовал собаками? — И добавила для Тая: — Попугай выучил команды, которые давал хозяин, и выкрикивал их каждый раз, когда в гостиную заходила одна из собак. И те слушались. Однажды, придя с прогулки, мы услышали, как попугай кричит: «Сидеть! Переворот!» — а колли, высунув язык, вскакивала и каталась по комнате. Миссис Эриксон пришлось накрыть клетку покрывалом.

— Когда они уехали?

— Мне казалось, ты застал их отъезд. Отец купил эту ферму, когда мне было четырнадцать.

— Вернее, увел ее из-под носа у Гарольда, — опять с вызовом уточнил Джесс, глядя мне прямо в глаза.

— Точно, я и забыла.

А еще я забыла, насколько может быть приятна застольная беседа. У нас сто лет не было гостей (не считая родных), да еще таких интересных. Мы принялись за еду.

— Что там говорят про нефтехранилища на западе? — спросил Тай.

— Гигантская афера.

— Они схватили Картера за яйца, — кивнул Тай и покосился на меня. Он знал, что я симпатизировала Картеру или, вернее, его жене Розалин и матери Лилиан. Я закатила глаза.

— Он реалист, — пожал плечами Джесс. — Все учитывает и все обдумывает. Таким в Белом доме не место — слишком страшно.

Я засмеялась, а Тай заметил:

— Джинни он нравится. По правде сказать, и я голосовал за него. Все бы хорошо, но как только что-то происходит, он впадает в истерику.

— Нет, — помотал головой Джесс. — Он говорит: «Что мне делать?» — а должен бы: «Что я хочу сделать? Как спасти ситуацию?» Он словно фермер, только вместо новых агрегатов у него ядерное оружие. Вот и вся разница.

Тай улыбался. Ужин кончился, но мне не хотелось отпускать Джесса, и мужу не хотелось. Я собрала грязные тарелки — на секунду повисло молчание. Тай поднялся, открыл холодильник и еще раз предложил:

— По бутылочке?

— Здесь слишком жарко. Пойдемте лучше на крыльцо, — моментально подхватила я инициативу.

Когда мы вышли, меня захлестнуло бурное ощущение безотчетного счастья. Джесс уселся на подвесные качели, Тай как обычно — на верхнюю ступеньку. Впереди у нас был целый вечер, и я им наслаждалась.

Джесс несколько раз глубоко вдохнул. Цепи, на которых висели качели, тихо заскрипели. Лилии уже отцвели, но с утра я скосила траву вокруг дома, и теперь воздух был напоен сладким ароматом ромашки, смешанным с пряным запахом, доносившимся с помидорных грядок. Светлячки еще не появились, только редкие мотыльки порхали на фоне темной зелени.

— Красота, — выдохнул Джесс. — То, о чем я мечтал.

— Уезжать пока не собираешься? — поинтересовался Тай. Если его что-то интересовало, он всегда спрашивал в лоб, не утруждая себя намеками.

— Посмотрим. Я здесь всего полторы недели. Пока это вроде отпуска, хотя Гарольд активно намекает, что пора бы начать работать с утра до вечера.

— Ты же не собираешься навсегда остаться с Гарольдом и Лореном? — выпалила я. — Столько лет жил сам по себе…

— Да, живут они и правда странно. Я тут спросил Лорена, с кем он встречается, так он в ответ только плечами пожал, будто и говорить об этом не стоит.

— А мне он сказал, — вставил Тай: — «Никто не хочет жить на ферме. Сначала ты ведешь их на свидание, потом они приезжают сюда, набирают свежих овощей, и все».

Джесс рассмеялся.

— Да уж, не самый пылкий ухажер! Самое романтичное, что он может сказать: «Ну, давай поженимся, что ли?»

— Между прочим, в старших классах он встречался с Кэнди Даль, — заметил Тай.

— Помню. Местная звезда, но она всегда хотела уехать. Марлен говорила, что Кэнди отлично устроилась в Чикаго. Ведет прогноз погоды или что-то типа того.

— Лорену всегда нравились яркие девушки. С кучей амбиций и в красивых платьях.

— Точно, — кивнула я. — Раз приезжал сюда с такой, когда учился в колледже. Так он никого не найдет, в том-то и проблема.

— Он стал точь-в-точь как Гарольд. Они оба напоминают мне роботов-близнецов. Пора пахать! Пора сажать! Пора опрыскивать! Пора убирать! Пора пахать! Даже на завтрак едят одно и то же.

— Что, правда? — воскликнула я.

— Три сосиски, два яйца, замороженная мини-пицца с пепперони и двойным сыром, три чашки черного кофе.

Тай фыркнул.

— А ты что смеешься? — спросила я мужа. — Сам всегда доедаешь салат, оставшийся с ужина. Но, Джесс, ты так и не ответил на мой вопрос, только еще больше заинтриговал. Неужели тебя такая жизнь устраивает? Да и, вообще, Лорен не так уж сильно ошибается насчет девушек.

— Не знаю. Пока все неясно. Я съехал с квартиры, которую снимал в Сиэтле, мебель сдал на хранение. Мне тридцать один год. Нужно устраивать свою жизнь, но сначала надо привести мысли в порядок.

Он откинулся на спинку и вытянул ноги, так что качели подпрыгнули.

— Знаешь, как в мультике, герой отпиливает ветку, на которой сидит, но сразу не падает, а зависает в воздухе на долю секунды. Так и я. Только завис почти на четырнадцать лет. Мне кажется, если вернуть ветку на место каким-то образом, это избавит от внутреннего беспокойства, которое все эти годы мешало мне остепениться и устроить свою жизнь.

— Если хочешь быть фермером, — не успокаивался Тай, — тебе не обязательно жить с Гарольдом. Можешь арендовать мою землю. Сто шестьдесят акров к югу отсюда, на полпути к Гров-Сити. Я сдал ее одному парню, но могу передать тебе.

Джесс перекатился на пятки, раскачивая качели. Тай посмотрел на меня, я улыбнулась. И правда, было бы здорово, если бы Джесс остался здесь.

— Не знаю, — покачал головой Джесс. — Когда надо решить?

— Я должен проинформировать текущего арендатора в письменной форме не позднее сентября.

— Вот! Вот, что меня пугает. Конечно, я хочу! — воскликнул Джесс. — Но ведь придется перевезти сюда все вещи, придется осесть здесь. Надо решиться. Буду заниматься органическим земледелием, какой-никакой опыт у меня есть. Работы не боюсь. Я боюсь определенности.

— Органическое земледелие? — переспросил Тай с таким презрительным лицом, что Джесс расхохотался.

— Да. Тебя передернуло так, будто я предложил застрелить твою собаку. Относись к этому как к разбрасыванию навоза, только чуть в большем масштабе.

— Ладно вам, — вмешалась я. — Это не главное.

— Иногда я думаю, что мне жениться надо, тогда, хочешь не хочешь, жизнь устроится.

Повисло молчание. С юго-запада надвигалась гроза, был слышен отдаленный гром.

— Дождик бы не помешал, — заметил Джесс.

— Надо помыть тарелки, — вспомнила я.

— Как думаешь, трактор завтра заведется?

— А вот об этом перед сном лучше не думать, — ответил Тай.

Мы все засмеялись. А потом опять повисло долгое молчание. Стемнело окончательно, пора было отправляться спать, но Джесс не поднимался с качелей, и я тоже.

— У меня никак не выходит из головы та семья из Дабека, — проронил Тай. — Второй день про них думаю.

— А, там, где девушку убили, — кивнула я. Ужасная история, которая на всех произвела тяжелое впечатление, хотя в газетах об этом мало писали, соблюдая тайну следствия. После того, как девушка бросила парня, тот попытался пробраться к ней в дом. Ее отец и брат услышали шум и стали его догонять, но в спешке забыли закрыть входную дверь. Через нее он и проник в дом, когда оторвался от преследователей. Девушка спряталась в спальне, но потом почему-то открыла дверь, видимо надеясь успокоить бывшего возлюбленного. Тот схватил ее и оттащил в другую спальню. Когда отец и брат, вернувшиеся в сопровождении полиции, взломали дверь (буквально через несколько минут), злодей уже заколол девушку ножом. Полицейские уложили его выстрелом в голову. — Газетчики умеют нагнетать ужас.

— Да, — согласился Тай, — но в этой истории много печальных совпадений. Мне они покоя не дают. Хочется все отмотать обратно. Что же они дверь-то не закрыли?

— В городе, — вставил Джесс, — у всех автоматические замки.

— И ее отец. Зачем он сам за ним погнался? Хотя, конечно, от такого у любого может крышу сорвать.

— Как в кино, — предположила я, — когда один супергерой может положить всех врагов. Есть же ведь вещество, которое дает такую силу?

— Есть. Адреналин, — ответил Джесс.

— Вчера целый день об этом думал и сегодня тоже, — пробормотал Тай, облокотившись о перила.

Все молча призадумались. Я украдкой взглянула на Джесса: наверное, ему наши разговоры об убийствах кажутся провинциальными, в городе такое случается постоянно, никто и внимания не обращает.

— Мне другое непонятно, — сказала я. — О чем она думала, когда открыла ему дверь спальни?

Джесс встал с качели и потянулся, я слышала, как хрустнули его суставы.

— Просто была уверена, что он не причинит ей вреда.

Я тоже встала.

— Ну и разговоры у нас, а так все хорошо начиналось.

Тай уже почти спал, Джесс улыбнулся:

— Что-то пошло не так…

Пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись. Как хорошо, что обошлось без формальностей на прощанье, так будет проще продолжить разговор завтра или пару дней спустя. Ложась в кровать, Тай сказал то, о чем я и сама думала:

— Моя ферма далековато, лучше бы Джесс жил поблизости.

— Если он действительно станет фермером, у него не останется ни времени, ни сил на такие разговоры.

— Увидим.

12

На следующий вечер Джесс появился вновь, теперь он сам зашел после ужина. Мне позвонила Роуз сказать, что завтра приготовит папе завтрак. Ей все рано придется рано встать, чтобы заехать в школу за дочками, забрать домой на каникулы. Дорога тяжелая, ехать четыре часа, но я не стала интересоваться самочувствием сестры — правды она не скажет, только рассердится. Я рассказала про Джесса и пригласила их с мужем к нам. Мы договорились сыграть в карты (в покер или в бридж), но потом Роуз вдруг заявила, что у нее есть идея получше, и принесла старую «Монополию». Так начался наш турнир. И продолжался около двух недель. Каждый вечер мы встречались, бросив все дела, хотя бы на полчаса. Однажды Тай задремал прямо за столом, проснулся, сделал пару ходов, купил целую улицу и пошел спать.

Не знаю ни одного человека, который бы не любил «Монополию»: разноцветные карточки и жетоны, блестящие фишки и головокружительные возможности неизменно вызывают оживление в любой компании. Джесс взял себе фишку в виде гоночной машины, Роуз выбрала туфлю, Тай — собаку, я — наперсток, а Пит метался между тачкой, с которой два раза выигрывал, и всадником, который выглядел более мужественно, но приносил Питу одни неудачи. А он был настроен победить. Именно Пит предложил складывать баллы, набранные в разных играх, чтобы выбрать итогового победителя — того, кто первым заработает миллион. Идея с призом тоже была его. Он так и сыпал предложениями: сто долларов (всем скинуться по двадцатке), выходные в Миннеаполисе (а почему не в Лос-Анджелесе?) или двухдневный отдых от всех дел на ферме в середине января. Тут они с Джессом были совершенно похожи — на городских бездельников, как бы сказал мой отец, — думали о выигрыше, а не о просчетах и неудачах. А вот мы с Роуз и Таем играли как настоящие фермеры: выискивали ошибки, промахи и неприятности, вроде перевернувшегося трактора, которые сжирают время, портят урожай и отбирают деньги, уже мысленно положенные в карман (конечно, на основе не реальных расчетов, а туманных представлений о некоем идеале, который раньше никогда не удавалось достичь, а вот в этом году непременно получилось бы).

Разговоры за игровым столом не смолкали. У Джесса в запасе были сотни историй. И у Пита, как оказалось, тоже. Он рассказал о том, как путешествовал автостопом в 1967 году, сразу после выпуска из школы. Ему надо было добраться из Дэвенпорта в Сан-Франциско, где он планировал присоединиться к хиппующим «Джефферсон Эйрплейн» или как минимум к «Грейтфул Дэд». До Вайоминга он добрался без приключений. У него имелась с собой куча денег (целых тридцать семь долларов) и новая гитара, подаренная на выпуск («Гибсон» J-200 за сто девяносто пять долларов). Неподалеку от Ролинга его подобрал местный фермер, предложил переночевать у них, потому что уже смеркалось, а утром отвезти в Солт-Лейк-Сити. Пит согласился, все было хорошо: они поужинали и легли спать, а потом его разбудили посреди ночи и обрили налысо. Брил сам фермер, два его брата держали за руки, а жена светила фонарем.

— До сих пор не понимаю, — удивлялся Пит, — почему они не включили свет. Там на мили вокруг ни одной живой души нет.

Утром они накормили Пита завтраком и подвезли до ближайшей асфальтированной дороги. Оставшись один, Пит понял, что забыл у них гитару, попытался вернуться, но заблудился. Там, на какой-то проселочной дороге, и подобрал его один из братьев, вручил гитару и опять вывез на асфальт. За целый день не проехало ни одной машины, уже темнело, когда наконец показалась одна, но двигалась она на восток. Делать было нечего — Пит проголосовал, и водитель взял его с собой в Де-Мойн.

— Когда я вылезал из машины, этот парень сказал мне с сочувствием: «Надеюсь, химиотерапия тебе помогла», — закончил свой рассказ Пит.

— Ха! — воскликнула Роуз.

Все буквально повалились от смеха, никогда раньше так не веселились. Следующим слово взял Джесс и рассказал о случае, который произошел с ним в Ванкувере. Как-то он познакомился в баре с американкой и признался ей, что скрывается от службы в армии. Девушка попросила заказать ей еще выпивки, и когда Джесс поднял руку, чтобы подозвать официантку, то почувствовал, что в ребра ему уперлось что-то подозрительно напоминающее дуло.

— «Пистолет заряжен», — прошептала девушка и добавила, что ее парень погиб во Вьетнаме и что, если я не скажу волшебное слово, то она пристрелит меня на месте. В голову ничего не приходило, и я пробормотал: «Дерьмо!» Она кивнула, мол, правильно, вытащила эту штуку у меня из-под ребер и с улыбкой протянула: «Почему не несут маргариту?» Конечно, я угостил ее коктейлем.

Не успели мы отсмеяться, как опять заговорил Пит. Когда ему было шестнадцать, он то и дело мотался между Дэвенпортом и Маскатином на репетиции группы. Однажды его подвозила пара из Нью-Йорка, колесившая по стране в фургоне вместе с афганской борзой и двумя кошками. Первым делом пара поинтересовались, встречал ли Пит когда-нибудь живых евреев или они первые. На его недоуменный взгляд они пояснили, что за полтора года путешествия по Америке то и дело натыкались на тех, кто в глаза не видел евреев. Муж писал пьесы для уличного театра, который они собирались основать, вернувшись в Нью-Йорк. Одна из пьес так и называлась: «Первые евреи». Он предложил Питу бросить школу и вступить в их труппу, а потом дал выкурить косячок. От последнего Пит не отказался. Они остановились, сделали по паре затяжек и двинулись дальше. После этого муж невозмутимо сел за руль, а жена зазвала Пита в заднюю часть фургона, где спали кошки и собака, и там совратила его. На протяжении всей этой легкомысленной истории Роуз улыбалась так, будто была ее участницей наравне с мужем.

Пит играл азартно, деньги не копил, спускал все, чуть не до последнего доллара, на постройку домов и гостиниц. Три раза ему везло: он попадал на самую дорогую улицу и был при деньгах. Дважды гостиница, купленная там, приносила ему победу, разоряя ближайшего соперника, один раз Джесса, другой — меня. Пит, очевидно, рассчитывал на победу. Но жена незаметно для всех обошла его. Роуз медленно и методично копила деньги. Покупала недвижимость только с хорошими дивидендами, а остальное откладывала и сумела первая заработать миллион, не выиграв фактически ни одного кона.

Во время игры Пит преображался. Давно я не видела его таким, забыла, что с ним может быть настолько весело (как сказала потом Роуз, он, похоже, и сам про это забыл). И дело было даже не столько в веселье, сколько в неожиданном ощущении его силы. Силы его обаяния. Он и во мне сумел разжечь азарт, очаровал собственных дочерей и вовлек их в игру в качестве своих помощниц, рассказывал истории не хуже Джесса, то и дело напевал строчки из песен, известных и не очень, и делал это каждый раз так метко и сочно, что невольно охватывало ощущение красоты и яркости текущего момента. Это был талант. Талант, за которым стоял ум, причем недюжинный и совершенно неожиданный в том, кто в обычной жизни вел себя порой совершенно неадекватно.

В один из вечеров Джесс сообщил, что на июльское затишье Гарольд запланировал грандиозный ремонт. Услышав это, все мы ухмыльнулись, а Пит фыркнул:

— Вот это новость!

— Он собирается разобрать пол на кухне. Там внизу просто подпол, подвала нет. Так вот, он хочет залить все бетоном, выкрасить пол зеленой краской и сделать в нем сток, чтобы просто поливать из шланга.

— Врешь, — покачала головой Роуз.

— Нет! Он сказал, что если все получиться, то сделает то же самое в уборной на первом этаже.

Посмеявшись, Тай уточнил:

— Он собирается забрасывать шланг с улицы?

— Кран врезать ничего не стоит, — ответил Пит под общий хохот.

— А что Лорен по этому поводу думает? — поинтересовалась я.

— Ему все равно. Он сказал — дом отца, пусть что хочет, то и делает.

Я бросила кости и, сделав ход, оказалась на клетке, купленной Роуз. Пришлось платить ей аренду. Полученные деньги сестра аккуратно разделила между двумя кучками: на покупку новой недвижимости и для накопления капитала.

— Так он себе жену никогда не найдет, — заметила я. — Никто не захочет готовить на кухне с дыркой в бетонном полу.

— Гарольд намерен запатентовать идею. Он недоумевает, почему раньше никто не додумался.

— Я бы посмотрел на лицо Ларри, когда он это услышит, — усмехнулся Пит. — Его, поди, разорвет.

— Или он захочет себе такую же кухню, — вставила Роуз. — Либо вообще зальет бетоном весь первый этаж, чтоб переплюнуть Гарольда. Еще и стены пластиком обошьет.

Мы посмеялись, но на следующий день к дому отца подъехал грузовик из лесопилки в Пайке. Водитель постучал в дверь и даже покричал, но отец не показался. Я бросила все свои дела и поспешила туда. Оказалось, водитель привез буфет, раковину, четыре напольных и два навесных шкафа и светло-голубую ламинированную столешницу — выставочный образец кухни, который достался отцу всего за тысячу долларов, как сказал водитель (при изготовлении на заказ такой комплект обошелся бы в две с половиной). Привезенной мебели было недостаточно для всей кухни, но и дополнением к уже имеющейся она вряд ли могла стать. Ни по материалу, ни по рисунку фасадов она не подходила к тому гарнитуру, который привезли когда-то вместе с домом — к желтым шкафчикам и деревянной столешнице, обитой металлом. Я обошла весь дом и даже заглянула в сарай — отца нигде не было, хотя его машина стояла на месте. Водитель с помощником выгрузили мебель прямо на дорожку. Я извинилась, что не взяла с собой чековую книжку, но оказалось, все уже оплачено. Водитель попрощался, сел в машину и уехал. Надо же! Роуз как в воду глядела! Усмехнувшись, я пошла домой и совершенно забыла за делами об этом происшествии, пока Тай не пришел на обед и не рассказал, что заходил к отцу и предлагал помочь занести мебель в дом, но тот отказался, заявив, что еще не решил, куда ее ставить. Пит получил такой же ответ вечером.

Все это несколько нас озадачило, но особенной тревоги не вызвало. Однако прошел день, другой, а мебель все еще стояла на улице. На третье утро мы проснулись и увидели, что все небо затянуто тучами — собирался дождь. Тай быстро поел, и мы вместе отправились к отцу. Я — чтобы приготовить ему завтрак, а Тай — помочь перенести мебель. Если не в дом, так хоть в сарай на худой конец. Когда мы пришли, отец сидел за столом и пил кофе.

— Собирается дождь. По радио сказали, до завтрашнего вечера будет лить, — начала я издалека.

— Эх, кукурузу не успели досеять, — пробормотал отец. — Запаздываем.

— Неужели?

— Не сильно запаздываем, — вмешался Тай. — Тут дел на две минуты: мы все шкафчики затащим в дом, пока Джинни готовит.

— Будешь есть? — поинтересовался отец.

— Уже ел, — помотал головой Тай.

— Тогда лучше посади бобы в углу Мэла. Там низина, после сильного дождя туда еще неделю трактор не загонишь.

— Я как раз собирался. Трактор уже там.

— Ты оставил трактор на нижнем поле?

Я взглянула на Тая. Что так удивило отца? Он сам не раз заранее отгонял технику, когда планировал работать в углу Мэла. Это было самое дальнее поле, и ехать туда на тракторе по дороге гораздо дольше, чем дойти напрямую пешком. Муж поймал мой взгляд и едва заметно пожал плечами.

— Так что с мебелью? — уточнил Тай. — Потом у меня не будет времени, а Питу сегодня надо отвезти в больницу документы Роуз.

— Отстаньте вы от меня с этим барахлом! Сам перенесу, когда будет надо.

— Папа, но ты же не хочешь, чтобы все промокло, правда? Все-таки массив дуба. Хорошая древесина.

Отец одним глотком допил кофе и рявкнул:

— Не указывай мне!

И уставился на нас. Первым не выдержал Тай: он молча встал и вышел. Я мечтала, чтобы здесь оказалась Роуз, уж она-то умела осаживать отца. Наконец я решилась:

— Чего ты добиваешься? Хочешь Гарольда задеть?

Я старалась говорить как можно мягче, чтобы отец не обиделся.

— Не твое дело! — отрезал он.

Я демонстративно замолчала и больше не произнесла ни слова, пока готовила завтрак. Однако отец, казалось, даже не заметил моей обиды. Поев, тут же вышел из дома, сел в машину и куда-то уехал. Я отправилась домой, но то и дело поглядывала в окно. Когда хлынул ливень, я не выдержала, натянула дождевик и пошла посмотреть, что с мебелью. Она так и стояла на дорожке, вода текла по ней ручьями. Удручающее зрелище. Я не знала, что и думать.

А вот Роуз в тот вечер сыпала шутками, как фейерверк в День независимости. Она заявила, что папа, видимо, решил разводить кроликов на вращающихся полках и кур в навесных шкафчиках. Как ни старалась, я не смогла заставить ее сменить тему — было видно, что она в ярости. И Пит завелся — знай подначивал жену. Наконец Тай не выдержал и сказал в своей обычной миролюбивой манере:

— Ларри и раньше делал глупости.

— Тысяча долларов! В трубу! — воскликнула Роуз. — Он купил кухню, только чтобы утереть нос Гарольду, а потом бросил ее под дождем.

— Может, он с самого начала не собирался заносить ее в дом? — заметил Джесс.

— А зачем тогда купил? Для мастерской? Все нормальные люди старую мебель оставляют для хозяйственных нужд, а новую приносят в дом — туда, где ее будет видно.

Атмосфера за игровым столом накалилась. Я то и дело отвлекалась, забывая требовать аренду с противников, попадающих на мои клетки. Роуз бросала кости так, что они улетали со стола, и передвигала фишку как попало. Меня это начало раздражать.

— Нет, — возразил Джесс. — Может, он вообще хотел просто поиздеваться над самой идеей Гарольда?

— А почему нет? — вставил Тай. — Мол, да мне ваши кухни…

— Он спятил, — заявила Роуз. — Кстати, Джинни, у тебя почти не осталось денег, а впереди чужие клетки — наверняка придется платить. Не хочешь продать свои железные дороги?

— Только ей не продавай, — взмолился Пит.

— Он сошел с ума, — продолжала Роуз. — Каждое утро садится в машину и куда-то уезжает, не говоря ни слова. Он ведь еще и диван купил. Не знали? Скоро привезут. В Маршалтауне присмотрел. Это в двух часах езды отсюда. Да-да, он не только по проселочным дорогам мотается. Не нравится мне все это.

— За сколько купил? — спросил Тай.

— Сказал, что не мое дело. Но при этом чуть от гордости не лопнул, когда я спросила. Поди, специально положил визитку магазина на кухонный стол.

— Мы думаем, он заказал диван примерно тогда же, когда и кухню, — вставил Пит.

Я сделала ход и попала на чужую клетку. Платить за аренду было нечем — пришлось продать железные дороги. Кому? Конечно же, Роуз. Она дала за них три тысячи долларов, но шансов на победу в этом кону у меня уже явно не оставалось. Следовало бы, пожалуй, выйти из игры, чтобы не растерять все деньги, но спор за столом увлек меня. Я не могла понять, почему так злится Роуз. Конечно, тысяча долларов — немаленькая сумма, но сестра что-то уж слишком разъярилась. А Тай напротив был чересчур спокойным. Казалось, он не понимал, что подобное расточительство — не банальная прихоть, а нечто, совершенно отцу несвойственное.

— Можно сделать попкорн? — спросила Пэмми, подойдя к игровому столу.

— Конечно, — ответила я и обняла ее.

— Поможешь?

Она прекрасно знала, что я не откажу (это матери ждут от детей самостоятельности, тети же на то и даны, чтобы баловать), но я и сама была рада выйти из игры.

Когда мы пришли на кухню, она тихо спросила:

— Дедушка сумасшедший, да?

— Что ты понимаешь под этим словом?

— Ну… Кричит, рычит, ведет себя как ненормальный. Его в больницу заберут?

— Твоя мама немного преувеличила. Просто мы не понимаем, зачем дедушка делает некоторые вещи.

Пэмми аккуратно и старательно встряхнула кастрюлю.

— Мама не разрешает нам ходить к нему. И еще она не велела открывать дверь, если он придет, а ее не будет дома.

— Это уж чересчур… Но маму надо слушаться.

Зерна перестали взрываться. Я достала миску. Пэмми осторожно сняла крышку, положила ее на плиту и аккуратно высыпала попкорн. Внимание к мелочам и старание все делать правильно достались ей от матери, только для Роуз это был способ самоутверждения, а для Пэмми — всего лишь возможность избежать неприятностей. Я любила Пэмми и прекрасно понимала ее чувства, а вот на Линду, ее младшую сестру-погодку, очень хорошенькую и беспечную, я предпочитала любоваться издали — мы были слишком разными.

— Масло? — спросила я.

Пэмми кивнула.

— Ты боишься дедушку?

— Немного.

— В детстве мы постоянно от него прятались, но если он звал нас, мы обязаны были появиться в течение десяти секунд. Вот так. Твоя мама не боится его, так что просто слушайся ее и все. Поняла?

Пэмми кивнула. Когда мы вошли в гостиную, Роуз говорила:

— Может, у него Альцгеймер?

— Тогда бы он все забывал, — заметил Джесс. — Это первый симптом.

— Ровно наоборот, — хмыкнул Пит. — Он помнит каждое слово, каждый косой взгляд, каждое сомнение по поводу его приказов. Есть такая болезнь?

— Он мог бы продолжать командовать нами, — вмешался Тай. — Я этого больше всего боялся. А он вообще не лезет с указаниями и даже меня спрашивает, что делать. И я уверен — что скажу, то и сделает.

— Да, только он постоянно недоволен, — пробормотал Пит. — Что бы мы ни делали — он всегда недоволен.

— И ладно, — пожал плечами Тай. — Это его дело, главное — не мешает. А на ворчание я внимания не обращаю.

— Нет, но тысяча долларов! — не унималась Роуз. — Поверить не могу! Оставить под дождем такую хорошую мебель! А ведь кто-то ее делал, старался. Смотреть больно!

— И мне, — поддержала я сестру.

— Он спятил!

Мне очень хотелось согласиться.

13

Следующий день выдался ветреным и жарким. Воздух прогрелся до тридцати пяти градусов, а ведь было только 15 июня. Все изнывали от жары. Пэмми и Линда пришли ко мне около десяти — Роуз выпроводила их, не в силах слушать нытье. Она не очень-то нежничала с дочерьми, как когда-то и наша мать с нами. Порой мне казалось, что она чересчур строга. Будь у меня дети, они бы, наверное, из меня веревки вили. Племянниц я баловала. Мы договорились, что я свожу их искупаться в Пайк, если они дадут мне спокойно приготовить обед и расправиться с домашними делами.

В детстве мы с Роуз бегали купаться на пруд рядом с углом Мэла. Он остался здесь еще с тех времен, когда земля была неосвоенной, и казался нам огромным. Там даже тарзанка имелась. Отец осушил пруд незадолго до смерти матери и выкорчевал все деревья и кусты, чтобы было проще пахать землю.

Девочки еще ни разу не купались в этом году, и я думала, что они будут очень рады, однако, когда мы сели в машину, они вдруг притихли.

— Хотите, чтобы мама поехала с нами? — спросила я.

Линда положила подбородок на спинку переднего кресла.

— Тетя Джинни, у нас здесь совсем не осталось друзей.

— Что ты говоришь? Конечно, остались. И они будут рады вас видеть.

— Зачем нас отправили в город? Так ведь никто не делает.

— Ваша мама так решила. И у нее, видимо, есть на это причины. Неужели вам совсем там не нравится?

— Учителя хорошие, — протянула Пэмми.

— Да, но дети все из города. Из богатых семей.

— Не может быть, чтобы все богатые, — удивилась я.

— Притворяются, что да, — вздохнула Линда. — Нам дали клички.

Я почувствовала укол, будто в горло уперлось острие ножа.

— Какие?

— Ну… — протянула Пэмми, ей явно не хотелось говорить. — У меня Бараш, после того как я сделала доклад про выращивание баранов для сельского школьного проекта, а у Линды — Бабуся. Ну та, у которой два веселых гуся.

— Мы хотели, чтобы они звали нас просто Пэм и Линда.

— Еще у кого-нибудь есть клички? — спросила я.

— Да, у некоторых…

Теперь предстояло задать самый сложный вопрос.

— Только у тех, с кем никто не дружит?

Пэмми не ответила, Линда отодвинулась и села на место.

— Нет, не только, — проговорила она, помолчав. — В основном у мальчишек. У девочек почти ни у кого.

— Порой это является признаком симпатии, — проговорила я.

— Только не у детей, тетя Джинни! — воскликнула Линда, а Пэмми вздохнула:

— Еще и здесь друзей не осталось.

— Вы ни с кем не переписывались?

Линда даже наклонилась вперед и снисходительно проговорила:

— Сейчас никто не переписывается, тетя Джинни!

Я засмеялась, чтобы сгладить неловкость. До Кэбота мы ехали молча.

— Знаете, — я нарушила затянувшееся молчание, — мне кажется, все наладится. Поначалу, конечно, будет трудновато, но главное — оставаться приветливыми, и к вам потянутся.

На словах все было легко, да только я сама не верила в то, что говорила. Я тоже не умела сходиться с людьми… Так что прекрасно понимала тревогу девочек. Бывало, на меня иногда накатывал страх оказаться изгоем. Мне казалось, что все устраивают вечеринки, а меня не зовут. И это чувство так мучило и угнетало меня, что я готова была запрыгнуть в машину и объехать окрестности, только бы узнать правду. Когда подростком, уже после смерти мамы, я жаловалась на свои страхи, отец всегда говорил: «Ты должна быть дома. Все должны быть дома». Впрочем, жаловалась я редко, хоть и страстно мечтала о дружбе — не о любви и поцелуях, а просто о дружбе. Никакие школьные танцы не могли сравниться для меня с девчачьими посиделками. И не важно, что отец никогда не отпустил бы нас с Роуз на ночевку к подругам, главным было хотя бы получить приглашение.

Роуз запреты не останавливали. Она не скрывалась, не вылезала тайком через окно и не просила ее прикрыть, а просто выходила через главную дверь и садилась в машину, когда за ней приезжали. Все знали, что в ответ она никого не пригласит и не приедет на своей машине, но ее все равно звали. Она была как трофей, и то, что шла против воли отца, лишь добавляло ей очков. Отец боролся с ее отлучками, но Роуз стояла насмерть. Их стычки вгоняли меня в панику, и я как могла закрывала на них глаза.

Плавательный бассейн находился на окраине Пайка, на западном берегу реки. Его построили не так давно, молодые клены и буки не успели еще набрать силу. Невысокие стволы толщиною с бейсбольную биту не давали густой тени. Парковку, посыпанную белым гравием, заполнили большие американские внедорожники и пикапы. Мы с трудом нашли место, а когда вышли из машины, в лицо нам ударил сильный ветер, смешанный с пылью. Плоские равнины простирались повсюду, куда хватало глаз. Ходили разговоры, что вокруг бассейна планируют разбить парк, но пока все близлежащие земли были распаханы и засажены бобами.

Буквально несколько десятилетий назад, когда отец еще был молод, в округе Зебулон никому и в голову бы не пришло рыть искусственный водоем: прудов и озер и так хватало. Однако времена изменились, и сейчас в каждом городке имелся собственный бассейн или хотя бы его проект. «Многочисленные рекреационные зоны» — как их гордо называли в местной прессе. И в придачу к ним — три абсолютно ровных поля для гольфа.

Мы с девочками переоделись, ополоснулись в душе и расстелили полотенца поближе к мелкой части бассейна. Пэмми достала солнечные очки с черной оправой в белую крапинку и невозмутимо нацепила их на нос.

— Где ты их взяла? — удивилась Линда.

— Купила в Айова-Сити на карманные деньги.

— Дай померить.

— Дай, пожалуйста, — поправила я.

— Пэмми, дай, пожалуйста.

— Нет, — покачала головой та, взглянула на меня и добавила: — Ну, может быть… Потом.

Пэмми откинулась на локти и принялась рассматривать людей вокруг. Ей было уже почти тринадцать, и она постепенно превращалась в девушку, хоть фигурка у нее все еще оставалась тонкой, без женственной мягкости и округлости. Линда достала подростковый журнал и углубилась в чтение. Я заглянула ей через плечо. Статья «Когда макияж превращается в боевой раскрас?» начиналась словами: «Каждое утро девятиклассница Тина Смит тратит по сорок пять минут только на то, чтобы накраситься перед школой».

Я улыбнулась про себя и, оглядевшись, заметила неподалеку двух знакомых женщин, ровесниц моего отца, с внуками. Одна из них, Мэри Ливингстон, помахала мне. Когда-то она дружила с моей матерью, они состояли в каких-то церковных комитетах. Я достала номер «Семейного круга» — если лежать, прикрывшись журналом, ветер меньше досаждает.

— Вон Дорин Патрик. Какой у нее красивый купальник! — заметила Пэмми, сдвинув очки на кончик носа. — Если она подойдет, можно я позагораю с ними, тетя Джинни?

— Конечно. Но зачем ждать? Иди сама поздоровайся.

— Кроме нее я больше никого не знаю. Не пойду…

Пэмми не сводила с девочек глаз. Через какое-то время Дорин с подружкой поднялись и направились в нашу сторону, они явно нас заметили, однако, не сказав ни слова, прошли мимо, в буфет.

— Пэмми, тебя не узнать в этих очках, — пробормотала я, но она не ответила.

Зато к нам подошла Мэри Ливингстон с двумя внуками, мальчиками лет четырех-пяти.

— Здравствуй, Джинни. Как поживает отец? — бодро проговорила она и уселась на край моего полотенца (теперь об отдыхе можно забыть). — Помнишь Тодда и Тоби? Младшие Маргарет. А это, должно быть, Пэмми и Линда. Учитесь в городе?

— Да, мэм, — еле слышно пробормотала Линда.

— Нравится?

— Да, мэм.

— Давай-ка, Линда, поиграй с мальчиками. Их игрушки под лестницей, — велела она. — Тоби, Тодд, ступайте за Линдой, она знает много интересных игр. Бабушка что-то устала.

Все это произносилось уверенным, командным тоном. Точно так же, как и мой отец, она считала, что дети рождаются только за тем, чтобы служить родителям. Я взглянула на Пэмми — та будто сжалась. Мэри громко выдохнула и уставилась на меня.

— Ты ведь знаешь, что мы продаем ферму? Да, Джинни?

— Нет, первый раз слышу.

— Продаем Бобу Стэнли и его племянникам. Уедем осенью, но они уже купили урожай прямо на корню.

— А дом?

— И дом, и вообще все. У нас есть трейлер в Брадентоне, во Флориде. Мы там перезимуем, а летом приобретем дом. Отец присмотрел хорошее местечко в Хейуорде, в Висконсине. Там озеро рядом, можно ходить на рыбалку. Купим небольшой коттедж с двумя спальнями, больше нам на двоих с отцом и не надо, а если дети приедут — снимут что-нибудь поблизости, — проговорила она, вытянув ноги.

— Жаль, что вы уезжаете.

— Да, мы тоже будем скучать. По некоторым.

Их старшего сына убили во Вьетнаме, младший разбился на машине где-то между Пайком и Зебулоном. Остались только дочери. Неужели они бы не справились с фермой? Этого я не могла взять в толк, особенно если учесть подскочившие цены на землю, но спрашивать не стала из вежливости. Мэри глянула на меня и заявила:

— Марв Карсон нас надоумил. Сказал, что сейчас за землю дают хорошую цену. Мы и правда выручили больше миллиона долларов. Представляешь? Часть оставили на текущие расходы и новую машину, а остальное вложили в казначейские векселя, — договорила она и отвернулась, ища глазами Линду и мальчиков — все трое весело смеялись. — У нас никогда не было накоплений. А когда в тридцатых годах грянул кризис, помню, у нас остался всего один доллар и нам нужно было протянуть на него целую неделю. Мы только поженились, я ходила беременная Аннабелью. Кстати, ее старшая поступила в Гриннельский колледж. Умненькая девочка.

— Удачный у вас выдался год.

— Даже не знаю. Время покажет. Как отец? — повторила она свой вопрос и пронзительно уставилась на меня. Неужели видела, как он мотался по окрестностям? Я сказала, что все в порядке.

— А что с Роуз? Говорят, у нее рак.

Краем глаза я заметила, как Пэмми вздрогнула.

— Идет на поправку. Все хорошо.

Пэмми сняла солнечные очки, аккуратно завернула в полотенце и убрала в сумку.

— Тетя Джинни, я пойду окунусь.

Она поднялась и направилась к бассейну, пройдя буквально в паре метров от Дорин и ее компании.

— Девочки ведь знают про болезнь матери? Да? — проговорила Мэри. — Я не думала…

— Конечно знают, просто Роуз не посвящает их в подробности, чтобы зря не тревожить.

— Я всегда считала, что от детей, особенно на ферме, нельзя ничего скрывать. Они должны знать правду. Это их единственная надежда.

Мы замолчали, разглядывая купающихся и загорающих людей. Интересно, а от меня скрывали что-нибудь? Вроде бы нет. Но разве можно сказать наверняка? Я всегда считала себя стойкой… А вдруг это не более чем утешительная иллюзия, внушенная теми, кто действительно знал всю правду? На палящем зное меня прошиб холодный пот.

— Возможно, мы больше не увидимся до нашего отъезда. Отец не большой любитель мотаться по соседям, да и я тоже.

— Впереди еще несколько месяцев. Наверняка…

— Мне надо тебе кое-что сказать.

— Да?

— Мы заговорили про Роуз — и я вспомнила. Вы с сестрой были немногим старше, когда заболела ваша мать. Как она боялась умереть! Очень боялась…

Я не знала, что ответить. Все мы боимся смерти. Но эта фраза покоробила меня, потому что в моей памяти мама осталась очень собранной и спокойной. Да и мы с Роуз как могли скрывали свои чувства: плакали только под одеялом, прикусив угол подушки, чтобы не было слышно. Больше всего боялись расстроить маму.

— Я обещала помочь, — проговорила Мэри.

— Помочь?

— Она боялась за вас. И я обещала помочь. Обещала позаботиться о вас.

— Никто не может помочь умирающему…

Она пристально посмотрела на меня.

— Твоя мать боялась не за себя, Джинни. Она верила в Бога и уповала на него. Она боялась за вас. Боялась, что станет с вами после ее смерти.

Мы обе замолчали. Линда с мальчиками вылезли из бассейна и направились к нам. Пэмми болтала с Дорин Патрик. Кажется, ее страхи оказались напрасными. Дорин улыбалась, и Пэмми тоже, с искренней радостью и чуть заметным облегчением. Когда подошла Линда, я поскорее вручила ей пару долларов и проговорила, опережая Мэри:

— Здесь продают эскимо. Мальчики, хотите мороженое? Солнышко, угости их. Только есть за столом!

Когда дети отошли, Мэри заговорила:

— Она знала, что за человек ваш отец. Но, мне кажется, все равно любила его…

Внимательно посмотрела на меня и, помолчав, продолжила:

— Она мечтала, чтобы у вас был выбор. Планировала отдать вас в колледж. Не хотела, чтобы вы рано выходили замуж, не посмотрев мир и не испытав свои силы. Помню, она сказала тогда: «Миннеаполис и Сент-Пол не бог весть что! Тоже мне Новый Иерусалим!» — а потом откинулась на кровать и расхохоталась.

В глазах у меня стояли слезы, Мэри пробормотала:

— Прости, Джинни, не надо было вспоминать, но я ведь и правда обещала тогда позаботиться о вас и дать вам то, что не успела мама. А потом случилась эта авария с Джимом. И я просто… просто… Ушла с головой в горе. И вам не помогла. Извини, я должна была выговориться, прежде чем уехать. Это терзало меня долгие годы.

— Ничего, Мэри. Я как раз думала, всю ли правду я знаю… Возможно, если бы мама осталась с нами, моя жизнь сложилась бы точно так же. Замуж я вышла по своей воле — не отец заставил. Тай очень хороший.

— Семья у них порядочная, — согласилась Мэри, а потом, помолчав, добавила. — Но было еще кое-что…

— Что?

— Да нет, ничего, — пробормотала Мэри, отведя взгляд. — Не знаю…

Чтобы замять неловкость и скрыть смущение, я быстро проговорила:

— Роуз училась в колледже, как хотела мама. У нее был выбор, и она сделала его в пользу фермы. Кэролайн выбрала городскую жизнь, бывала в Нью-Йорке и в Вашингтоне. Так что мамины мечты сбылись.

— Может быть, может быть, — кивнула Мэри с улыбкой. — Больше всего она переживала за тебя. Говорила: «Джинни не сможет ему противостоять». Но если ты счастлива, значит, все обошлось. Одно могу сказать: ты хорошая девочка, добрая. Тебе воздастся.

— Спасибо, Мэри.

Я вытерла лицо полотенцем. Линда привела мальчиков, перемазанных мороженым и жутко довольных.

— Вы двое, марш в воду — отмываться, — проворчала Мэри, поднимаясь, а потом обратилась к Линде с искренней улыбкой: — Ты хорошая девочка. Так и передай своей маме.

Они ушли.

— Тоби ужасно милый, — вздохнула Линда с нескрываемым сожалением.

— Спасибо, что поиграла с малышами.

— Мне не трудно. Я бы хотела подрабатывать няней. Но ни у кого из соседей маленьких детей нет, а возить меня мама соглашается, только если я буду платить ей за бензин.

— Это шутка?!

— Не знаю, — пожала плечами Линда. — Маму не понять. Все равно, она считает, что я еще мала.

От волнения у меня сбивалось дыхание. Я сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. Линда оглядела купающихся, а потом улеглась на полотенце и принялась за журнал.

— Пойду окунусь, — бросила я. Линда кивнула не глядя.

Вода оказалась прохладной и освежающей. Воспоминания о маме, о ее страхах давили на меня, будто опухоль, растущая внутри и мешающая дышать. Я не успела подружиться с собственной матерью. Она умерла до того, как я стала достаточно взрослой, чтобы быть с ней на равных. Мама никогда с нами не нежничала. Помню, как она деловито кормила Кэролайн, ловко меняла ей подгузники, невозмутимо убирала последствия младенческих игр. Все делала быстро и четко: без умиления, но и без суровости — с улыбкой и доброй шуткой, даже если ребенок был еще слишком мал, чтобы что-то понять. Она не кормила Кэролайн грудью (хотя так было проще), а сразу стала давать ей смесь из бутылочки, как рекомендовали врачи. С нами, я уверена, она поступала так же, а ведь у фермерских жен, как известно, забот и без того хватает. Сам процесс кормления являлся для нее рутиной без малейшего намека на сокровенное единение с младенцем, когда тот самозабвенно припадает к теплой материнской груди. За собой мама следила: никогда не выглядела затрапезно, даже дома одевалась нарядно. Помню ее платья с вытачками, складочками, декоративными пуговицами и аппликациями. Жизнь отпустила ей слишком мало времени — всего десять лет — чтобы побыть матерью, и она не успела раскрыться в этой роли. Умерев так рано, мама навсегда осталась молодой в моей памяти. За пеленою времени ее образ сливался с моим собственным ощущением себя. Я боролась с соблазном судить ее заблуждения и ошибки по себе, так можно совсем потерять к ней уважение, допустив, что ее чувства и мысли были такими же легковесными и инфантильными, как и мои тогда.

То, что мать, совсем еще молодая женщина, так ясно предвидела мое будущее, нервировало и пугало меня, словно что-то глубоко личное вдруг оказалось выставленным на всеобщее обозрение. К страху примешивалась жалость к матери, к ее тревогам и сомнениям. С высоты прожитых лет она казалась мне слабой и беспомощной, ведь я теперь была старше, чем она тогда.

Странно, но пока Мэри не сказала, мне даже в голову не приходило, что ситуация с болезнью Роуз как-то напоминает нашу с мамой. Наверное, потому что теперь я больше думала о себе: как я буду без сестры, без моей хорошей малышки, без моей родной девочки, которую я всегда любила, сколько себя помнила. Но вообще, конечно, Роуз очень похожа на мать — характером, лицом и даже именем. Энн Роуз Амундсен — так звали маму в девичестве. Мое имя, Вирджиния, слишком вычурное для фермерской семьи, взято из книг, как и имя Кэролайн.

Я постоянно думала о маме и в то же время ясно понимала всю бессмысленность этого. Что у меня осталось? Только воспоминания и полузабытые снимки. Но они не могли пролить свет на тайны прошлого. Внезапно мне пришла в голову сумасшедшая мысль: а вдруг Роуз — реинкарнация мамы, и тогда достаточно лишь внимательно следить за всеми ее словами и поступками, чтобы найти ответ? Но делать это нужно исподволь, по крупицам восстанавливая истину, словно собирая на убранном поле пропущенные початки. Конечно, я понимала, что это полный бред, так ничего не выяснишь. Чтобы найти ответы, придется поездить по соседям, которые знали маму раньше, разыскать ее брата в Аризоне или в Нью-Мексико, если он еще жив, и, в конце концов, поговорить с отцом. Придется стать ее биографом, ее обвинителем или адвокатом. Но вряд ли эта утомительная и бесполезная беготня сможет дать мне то, чего так не хватало последние двадцать два года без мамы. Да и к тому же, будучи дочерью своего отца, я не верила в то, что возможно пробить стену молчания.

Я уже семь раз пересекла бассейн и немного успокоилась. Села на бортик и стала искать глазами девочек. Пэмми, оставив Дорин, сидела рядом с сестрой. Ее модные очки так и сияли на солнце.

Домой не хотелось. Солнце палило нещадно, и ночь не обещала прохлады. Рядом с нашим домом росло несколько деревьев, дававших спасительную тень, а вот дом отца, гордо стоявший на единственном холме, окружали только декоративные кустарники — смотрелись они солидно, однако в жару совершенно не помогали. Не спасала положения и жестяная крыша, несомненно красивая и приметная, но раскалявшаяся на солнце как сковородка.

Однако и сидеть у бассейна было немногим лучше. Пэмми ни словом не обмолвилась про Дорин и ее подруг и лишь озиралась по сторонам, словно высматривая кого-то. Пару раз она опускала взгляд в книгу, но хватало ее ненадолго. Линда, проштудировав свой журнал, отправилась купаться. Глянцевые страницы «Семейного круга» блестели на солнце так, что читать нельзя, поэтому я оставила Пэмми и уселась на бортик, свесив ноги в бассейн. В детстве мы с Роуз могли часами лежать на воде нашего пруда, впитывая влажную прохладу и растворяясь в прозрачной голубизне неба. Здесь такая роскошь недоступна: вода кишела ошалевшими от жары людьми. Какое уж тут уединенное созерцание?! Толчея вокруг утомляла, воодушевление, с которым мы сюда ехали, испарилось, сменившись полной апатией.

Только к шести мы заставили себя сесть в машину. В бассейне все еще оставалось полно народу. Улицы Пайка пустовали, окна были наглухо закрыты, гудели кондиционеры. То здесь, то там виднелись облачка дыма, сносимые на восток порывами ветра, — кто-то еще умудрялся готовить на гриле в такую жару. Разговор с Мэри не выходил у меня из головы. Ужин, папа, Роуз, недоумевающая, где мы так долго пропадаем, Тай, не садящийся без меня за стол, — все это казалось бесконечно далеким. Притихшие девочки вдвоем забрались на заднее сиденье. Пэмми бережно сжимала в руках футляр с солнечными очками. Я знала, что у детей бывают «сокровища», неожиданные порой вещи, дарящие им ощущение счастья. Но Пэмми держала футляр с таким трепетом, будто кусок разноцветного пластика мог унять тоску, которую она чувствовала, но не осознавала или не хотела признать. Сердце мое сжалось. Видимо, я вздохнула, потому что Линда наклонилась вперед и проговорила:

— Нам понравилось, тетя Джинни. Но в следующий раз я обязательно позвоню кому-нибудь и приглашу с собой.

14

Подъезжая к дому, мы заметили Тая с Питом. Они устанавливали нам новый кондиционер в гостиной: уже успели прикрутить платформу над окном и теперь с трудом затаскивали на нее тяжелый агрегат. Я проводила девочек на кухню. Там хозяйничала Роуз, мыла последнюю в этом сезоне зелень на салат.

— Джесс придет в семь, — бросила она. — Папа накормлен. Он требовал подать ужин в пять, хотя я ему сказала, чтобы он пришел сюда и поел с нами.

— По пятницам он всегда ужинает у вас.

— Да, но сегодня я решила сделать по-другому. Сколько можно? Всегда одно и то же! Неделя за неделей! Ему не помешает… — осеклась она, взглянув на меня. — Он такой упрямый, потому что мы ему потакаем. Да накормила я его, накормила!

Я кивнула, а Роуз продолжала:

— Гриль разожжен. Бифштексы в холодильнике. Зажарим их, как только все соберутся.

Девочки встали около матери, Роуз наклонилась и быстро чмокнула каждую в лоб.

— У нас новый кондиционер? — поинтересовалась я.

— Почти новый. Тай нашел объявление в газете, быстро съездил и забрал. Он видел тебя в бассейне, но не смог привлечь твое внимание.

Видимо, заметив сомнение на моем лице, сестра добавила:

— Только не надо болтать о простудах и утверждать, как папа, что к жаре можно привыкнуть. Зачем терпеть? Это глупо и опасно!

Пэмми принялась таскать овощи из салата, Роуз дала ей одну помидорку черри и выпроводила из кухни со словами:

— Вымой голову в уличном душе. С шампунем. От волос несет хлоркой.

Девочка без желания, но покорно поплелась к двери. Больше всего ей хотелось перекусить и растянуться на кровати, в общем-то, как и мне.

— Они очень хорошо себя вели, — начала я. — К нам подошла Мэри Ливингстон, и Линда…

Раздался телефонный звонок. Роуз достала из холодильника пухлые бифштексы. Я подняла трубку. Кэролайн.

Я так и не позвонила ей ни в воскресенье, ни позднее, оправдываясь тем, что на работу мне звонить не хочется, а вечером нет времени из-за турнира по «Монополии». Я успокаивала себя, что она сама появится когда захочет. Уезжая из дома по делам, я несколько раз давала себе зарок, что наберу ее, как только вернусь, но в итоге даже не подходила к телефону. И теперь, услышав ее голос, застыла от ужаса, но она поздоровалась непринужденно и приветливо.

— Привет, Кэролайн. Хотела тебе позвонить… — стала оправдываться я, краем глаза заметив, как вздрогнула и застыла Роуз.

— Как папа?

— Все хорошо. Ужинал сегодня у Роуз. Ты как?

— В порядке. Знаешь, куда папа ездил вчера?

— Нет. Я не слежу…

— Что ж… Я на два дня уезжала в Нью-Йорк, а когда вернулась, обнаружила на рабочем столе записку, что отец заходил ко мне в одиннадцать часов.

— Ты ему перезвонила?

Повисло молчание. Роуз успела отнести бифштексы и вернуться, хлопнув дверью. Я подняла брови, она одними губами спросила:

— Что случилось?

Наконец Кэролайн заговорила:

— Да. Я звонила ему дважды, и оба раза впустую. Сначала он слушал меня пару минут, ни слова не говоря, а потом просто бросил трубку, едва услышав мой голос. Теперь он даже не подходит к телефону, хотя я набирала его не меньше тридцати раз, — закончила она смущенно.

— Как ужасно! А это точно был отец?

— Скорее всего. Смогу уточнить у коллег только в понедельник.

— Подожди секундочку, — попросила я, прикрыла трубку рукой и быстро пересказала Роуз, в чем дело. Та сжала губы, дернула плечами и, не проронив ни слова, вышла из кухни.

Тай распахнул дверь в гостиную и радостно провозгласил:

— Все готово! Где пиво?

Я отвернулась и поднесла трубку к уху.

— Кэролайн?

— Вы с Роуз уже подписали бумаги?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Какие? — только и смогла выдавить я.

— Бумаги по созданию акционерного общества и передаче прав собственности.

Меня неприятно поразила сухость ее тона. На том конце молчали.

— Да… Конечно, мы подписали. У нас не было выбора!

Опять молчание.

— Думаю, был, — наконец абсолютно спокойно сказала она.

В заднюю дверь вошел Джесс Кларк, Пэмми крикнула, чтобы ей принесли полотенце. Я чувствовала, что Кэролайн ждет моего ответа, но молчала, не в силах справиться с навалившейся вдруг вязкой усталостью. У меня просто не осталось сил для откровенного разговора.

— Кэролайн, — наконец пробормотала я, — тут все шумят. Давай я перезвоню тебе позже. Или сама набери меня, когда узнаешь про папин визит.

— Хорошо, — отрезала она сухо.

— Обязательно позвони. Не забудь! — начала я, но на том конце уже бросили трубку.

Джесс прошел в гостиную. Только я нажала «отбой», задняя дверь распахнулась и на кухню влетела Роуз.

— Что она тебе наговорила?

— Ты поссорилась с Кэролайн? — спросила я, проигнорировав ее вопрос.

— Спроси у нее.

— Я спрашиваю у тебя, — осадила я сестру, воспользовавшись своим положением старшей.

— Я-то на нее не злилась…

— Но?

— Но после моего планового осмотра прошло уже две недели, а она даже не поинтересовалась, как все прошло. Ни разу не позвонила, чтобы узнать о моем самочувствии. Да ей вообще с самого начала было наплевать!

— Она присылала цветы и навещала тебя.

— Один раз только навестила, и то потому что сюда на выходные приезжала — и ко мне заскочила. Некоторые знакомые и то больше волновались!

— У нее много работы.

— По ее словам, — скривилась Роуз.

— Папа заезжал к ней в офис вчера, — сменила я тему.

— Зачем?

— Непонятно. Она была в Нью-Йорке.

— Она была в Нью-Йорке! — с издевкой повторила сестра и закатила глаза.

— Роуз!

— Ее всегда нет. Она всегда где-то там. Как ловко ей удается вовремя сбегать!

— Но мы же ведь рады, что она уехала. Ферма — это не ее.

Роуз наклонилась через стол, глядя мне в глаза. Я не отводила взгляд. Ее рука метнулась к ампутированной груди, но тут же вернулась на место. Роуз отвернулась и взяла миску с салатом двумя руками.

— Когда мы хорошие девочки, довольные жизнью, мы рады, да, — бросила она и направилась к столовой, а потом развернулась и добавила: — Но когда мы плохие, это сводит нас с ума.

Я вышла на улицу, чтобы проверить бифштексы: готовы, даже слегка подгорели — пора снимать с огня. Наступил вечер, однако жара не спадала. Плантации кукурузы начинались прямо за домом. Молодые побеги, поднявшиеся уже почти на полметра, ходили волнами под порывами горячего ветра в душном мареве. Над полем висела пыль, а ведь дожди лили постоянно. Поток злобы, вылившийся на меня в последние десять минут, вогнал меня в ступор. Я представляла, как папа — в фермерских сапогах и рабочей одежде — заявился в адвокатскую контору и наделал там шуму, как Кэролайн перепугалась, вернувшись и узнав от коллег о его визите, как Роуз молчаливо, заранее затаив обиду, ожидала, когда Кэролайн вспомнит о своем сестринском долге, как Кэролайн в свою очередь так же молча, с возрастающей уверенностью ждала, что мы не подпишем бумаги. И вдруг, сама не заметив как, я стала перед ней оправдываться, точно на перекрестном допросе (вообразить такое не сложно, она все-таки адвокат):

«— Отец сам хотел, чтобы мы подписали бумаги. Мы просто выполнили его желание.

— Ты могла бы открыть дверь и войти. Не важно, что он закрыл (захлопнул!) ее?

— Лично мне не нужна ферма, но другим нужна, да и к тому же, это была папина идея.

— Не можем же мы следить за ним постоянно. У него есть права и две машины.

— Его жизнь изменилась, так что поначалу неизбежно будут притирки.

— Мы должны доверять друг другу, а не грызться».

— Ты мясо нести собираешься? Все заждались.

Я вздрогнула. Джесс Кларк стоял в дверях кухни и улыбался.

— Прости, задумалась.

— Пойдем в гостиную. Ты ахнешь.

— Включили? Стало прохладнее?

— Ну уж точно гораздо лучше, чем здесь.

Когда я проходила мимо Джесса, он придержал меня за руку.

— Запомни этот день, — проговорила я. — Сегодня случилось то, чего я больше всего боялась.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Долго объяснять. Просто запомни, что я предвидела это.

— Как скажешь, — кивнул он.

В гостиной действительно стало прохладней — и темней из-за задернутых штор. Когда я вошла, меня встретили радостные лица. Избавленные от гнетущей жары, все принялись за еду с аппетитом и необычным оживлением. Пит смеялся, шутил и дурачился, казалось, специально перед Джессом. Тай, принявший на себя роль радушного хозяина, предлагал всем добавку и поддразнивал Пэмми и Линду, которые сметали все с тарелок. Роуз же смеялась и болтала не меньше мужа и ела не меньше дочек. К счастью, моей озабоченности никто не заметил, не поглядывал с досадой и не пытался докопаться до причин. Все были увлечены ужином и беседой. К десяти еще никто даже не думал подниматься из-за стола. Я не могла оторвать взгляда от Джесса. Он сидел во главе стола, красивый и энергичный, и явно наслаждался вечером. И я наслаждалась, но с горечью понимала, что без него нам бы никогда не было так хорошо, а вот ему без нас — вполне. Уедет он, и от этого веселья ничего не останется.

В воскресенье после церкви мы собрались у папы на традиционный обед в честь Дня отца. На этот раз во главе стола восседал папа и явно не наслаждался ни едой, ни нашим обществом. Перед ним на белой крахмальной скатерти возвышалась корона из свиной корейки (купленной мною в отделе готовых свежезамороженных продуктов), запеченная картошка, маринованные овощи и большое блюдо с тушеным горошком со своего огорода. Пэмми и Линда пихали друг друга под столом, Пит в очередной раз ушел на кухню за бутылкой пива (я слышала, как хлопнула дверца холодильника).

— Давай я, папа, — предложила Роуз. — Надо просто прорезать сверху вниз между костей.

— Сам знаю.

— Знаю, что знаешь.

— Вот и не лезь ко мне.

— Я не… — начала было Роуз, но осеклась, заметив мой взгляд.

— Аппетитная картошечка, — вставил Тай, а Линда с неприязнью спросила:

— Что в ней за ветки?

— Это розмарин. Пряность такая. Вкусная, — ответила я.

— Джинни опять вычитала новый рецепт в журнале, — хмыкнул Тай.

— Это мамин рецепт, — вступилась Роуз. — Я помню. Розмарин — название такое приметное. И с мясом он хорош.

Повисло гнетущее молчание. Приходилось усилием воли удерживать себя на месте, как магнитом поворачивая стрелку компаса в обратном направлении. Хотелось встать и уйти, если уж не совсем, то хотя бы на пару минут в кухню или в ванную, чтобы умыться.

Гнетущая атмосфера за столом не была чем-то новым, но в тот раз я впервые так остро чувствовала ее. Раньше я бы списала все на жару, на усталость от готовки или на ругань Пита с отцом или Роуз, которая часто бывала не в духе. Перетерпела бы как неизбежное зло и, вернувшись домой, была бы рада услышать от Тая: «Все прошло нормально. Еда получилась отличная, а это самое главное». Я бы отнеслась ко всему происходящему как нормальный фермер: учла бы ошибки и просчеты на будущее и смирилась бы с ними в прошлом. В конце концов, такие обеды случаются всего три раза в год (на Пасху мы ходим на церковный ужин).

Но теперь я вдруг осознала, что виноваты не какие-то внешние обстоятельства, а все мы, уткнувшиеся в тарелки и быстро поглощающие еду, потому что больше нам за столом делать нечего.

— В Стори буря побила всю кукурузу, — заявил отец.

Сильная гроза с крупным градом началась после обеда. Фронт сначала прошел в одну сторону, потом развернулся и через четыре часа прошел обратно, с северо-востока. Нас, к счастью, не зацепил, мы видели только всполохи молний на юге. Это было в среду. Мы с Роуз переглянулись.

— Вот вы не хотите страховать урожай от града, — вставил Тай, — а другие сейчас локти кусают.

— Ко всему не подготовишься, — возразил Пит. — В газете написали, что никто не ждал такой мощной грозы.

Отец отложил кость, вытер руки об салфетку и отчеканил:

— Даже обычная гроза с градом может нанести большой урон.

Пит покраснел.

— Что ты делал в Стори, папа? — спросила Роуз.

Отец даже не посмотрел на нее. Молча положил себе картошки, маринованных огурцов с перцем и кусок мяса.

— Ты ездил в четверг? Сразу после грозы?

— Нет такого закона, который запрещает прокатиться в свое удовольствие, — огрызнулся отец.

— Учитывая дефицит бензина, скоро будет, — парировала Роуз.

— А пока нет, — отрезал отец, с ненавистью зыркнув на нее.

— Надо экономить, — вступил Пит. — Скоро конец месяца, а Джимми Картер так и не разобрался с бастующими дальнобойщиками. Можно, конечно, ездить на спирте, тогда нет проблем.

— Мы не будем ездить на спирте, — отрезал отец, считая, что за ним все еще оставалось право последнего слова.

— Ты был в Де-Мойне? — поинтересовалась я.

— Если и был, то что? — рявкнул он, теперь с ненавистью уставившись на меня, словно хотел испепелить взглядом.

Я не нашлась, что ответить. А что, если он был? Что?

— Кэролайн спрашивала, вот что, — бросила Роуз.

— Не лезьте не в свое дело!

Его бесило, что мы обсуждаем его за спиной.

— Просто она волнуется, — попыталась объяснить я.

— Я же вроде не сказал, что ездил в Де-Мойн?

— Нет, не сказал.

— Ну и все, — бросил он и положил себе горошка.

Перед сном, раздеваясь, Тай заявил, что мы с Роуз совершенно не понимаем своего отца. Я меняла постельное белье, поэтому вместо ответа попросила его помочь расстелить простыню. Он с готовностью подхватил полотнище, подоткнул под матрас и разгладил складки. Я наблюдала за ним. Плечи у него широкие и мускулистые, чуть выше локтя проходила граница загара, запястья по толщине не уступали предплечьям, волосы на руках выгорели от солнца. Заметив мой взгляд, муж улыбнулся.

— Он и сам, похоже, себя не понимает, — бросила я.

— Нет, он-то как раз себя прекрасно понимает. Просто скрытный. Вот и все.

— И что же он скрывает?

— Ну, например, что боится собственных дочерей.

— Если бы, — вздохнула я и положила аккуратно сложенное теплое одеяло на край кровати, вряд ли оно нам сегодня пригодится. — Чего ему боятся? Тут все в его руках.

— Было, — уточнил Тай, устраиваясь в постели.

— Ты про передачу права собственности? Это же просто юридическая формальность. Он и есть ферма. Стоит ему вскинуть бровь, как мы с Роуз начинаем метаться от страха. Он просто заехал к Кэролайн на работу, а она уже звонит в панике, не зная, что и думать. Порой мне кажется, что все так и осталось по-прежнему.

— Но ему так не кажется.

— Ну и пусть забирает обратно. Мне плевать! — в сердцах выпалила я. Тай внимательно на меня посмотрел. Ему было не наплевать, но решение оставалось за мной, он не вмешивался. Семнадцать лет он ждал этого, доказывая изо всех сил, что достоин тысячи акров.

— А я считаю, что он все правильно сделал в плане налогов и всего прочего. Марв Карсон не зря посоветовал, — сдержанно произнес он.

Я сняла шорты и стянула футболку.

— Но вот вам, женщинам, не мешает быть пообходительнее. Не спорить. Закрывать на что-то глаза.

Подумав, я ответила:

— Ты прав. Я не понимаю его. Но то, что тебе кажется спорами, — и есть наши попытки хоть немного разобраться. Я постоянно чувствую тревогу, будто под землей, которая раньше казалась крепкой, что-то ворочается и просится наружу, словно там коварный скрытый поток, размывающий почву. Отец никогда не говорит, что у него на уме.

— Всегда говорит. Просто вы двое вечно додумываете за него, особенно Роуз.

Я натянула короткую ночнушку и застегнула пуговицы. Тай откинул простыню с моей стороны, приглашая меня к себе. Было в этом жесте что-то надежное и успокаивающее, мне нравилось прижиматься к мужу и чувствовать силу и крепость его рук. Мы никогда не ссорились, даже если не соглашались друг с другом. В общем, и секс не был для нас так важен, как эти мирные объятья.

Тай откинулся на спину, я положила голову ему на плечо. Мы лежали близко-близко, тесно прижавшись друг к другу. Помолчали, уставившись в потолок…

— Он просто раздражительный. Не любит, когда к нему лезут в душу или мешают. Но фермер он отличный. Все его уважают и слушают. Каким бы трудным ни был год, он всегда оставался с хорошим урожаем. Не каждый так может.

В голосе Тая звучало уважение. Мы еще полежали, но муж быстро уснул, а ко мне сон не шел. Я думала об отце. Тай не сказал мне ничего нового. Те же самые слова про опыт и авторитет я и сама не раз твердила ему, когда ему случалось сердиться на отца. Мне же казалось, я живу рядом с отцом уже так долго, что с каждым годом понимаю его все меньше и меньше. За повседневным бытовым общением терялся осмысленный образ. Находясь к нему так близко, невозможно понять масштаб его личности. Поэтому я старалась вспоминать события, о которых только слышала. Например, раньше для освещения на ферме использовали бензиновый генератор. Когда отцу было семнадцать, он зачем-то спустился в подвал и случайно надышался выхлопными газами. Еле поднялся по ступенькам и рухнул на пол, дедушка Кук заметил его из кухни и вытащил на свежий воздух.

Когда отцу было десять, мальчишки из школы погнались за ним с ивовыми прутьями. Он оторвался от преследователей, развернулся к ним лицом, поднял булыжник и запустил его зачинщику травли прямо в лоб. Тот упал без сознания. Учитель встал на папину сторону, как и все в классе, а того мальчишку отстранили от занятий на две недели.

Когда мама, приехавшая к школьной подружке в Мейсон-Сити, отказалась танцевать с папой на вечере, он разыскал продавца из магазина мужской одежды, которого знал только по имени, уговорил того уйти с танцев и продать ему новый костюм, включая исподнее, носки, туфли и шляпу. Отец вернулся на танцы сущим щеголем, так что весь оставшийся вечер мама танцевала только с ним.

Он был красивым. Это я помнила.

Когда он улыбался или шутил с Гарольдом и другими фермерами, от него было не отвести глаз.

Неожиданно во всех подробностях мне вспомнился случай, когда Гарольд Кларк попал под свой же собственный грузовик. Мне тогда было не больше семи лет. Все эти годы я даже не вспоминала о том случае, события в детстве проходят как сон: начинаются без предупреждения и прекращаются без объяснений. Я играла тогда в куклы в кузове нашего грузовика. Вдруг папа выбежал из дома и запрыгнул в кабину, мама стояла в дверях и что-то кричала ему. Папа, наверное, даже не знал, что я в машине, он понесся по полям, а я сидела, чуть живая, вжавшись в угол, и подпрыгивала на кочках. Наконец мы остановились. На дороге стоял грузовик Гарольда, синий с белой радиаторной решеткой, будто оскаленные зубы. А под грузовиком лежал сам Гарольд, прижатый к земле задним колесом. Зрелище пугающее. Я закричала, но папа на меня совсем не рассердился. Он вынул настил из грузовика Гарольда и положил его на землю, потом поставил меня на край, вручил бутылку виски и сказал:

— Сейчас ты аккуратно подойдешь к Гарольду, дашь ему глотнуть из бутылки, сколько он захочет, и вернешься обратно.

Гарольд тогда отделался одними ссадинами. А под колесо он попал, когда стал вытаскивать из кузова трубу рядом с канавой, доверху заполненной густой влажной грязью. Грузовик покатился назад, сбил Гарольда с ног и вдавил в жижу. Папа и еще несколько фермеров, примчавшихся на помощь, подняли грузовик и вытащили незадачливого соседа, над которым потом долго весь округ смеялся. А для меня тогда это был момент триумфа: помню, как я осторожно на цыпочках пробиралась по узкому настилу, с каким желанным облегчением Гарольд припал к бутылке, как папа подбадривал меня: «Молодец! Еще чуть-чуть. Вот так. Хорошая девочка».

Я закрыла глаза и почувствовала, как под веками набухают слезы. Куда делась эта храбрая маленькая девочка и этот молодой, спешащий на помощь другу мужчина? Что сталось с ними?

15

Среди соседей Гарольд Кларк слыл легкомысленным болтуном и ни капли этого не стеснялся. Другие фермеры, из тех, кого я знала, чесать языком не стремились, а уж жаловаться и вовсе считали зазорным. Гарольд же поговорить любил, особенно о себе. Однако делал он это так, будто рассказывал о двух совершенно разных людях: один фонтанировал «грандиозными идеями» (произнося это, Гарольд привставал на цыпочки и руками рисовал кавычки в воздухе), а другой скептически ухмылялся, заранее понимая, что ни одна из них не выгорит.

Первый будто все время соблазнял второго пуститься в какую-нибудь сомнительную авантюру, и второй за это выставлял первого на посмешище. Послушать Гарольда, так его ферма грозила развалиться со дня на день, однако все в округе знали, что справляется с хозяйством он очень неплохо. Да что там неплохо — получше многих! В общем, как говорил мой отец: «Даже если грузовик у Гарольда обляпан грязью, мотор под капотом всегда идеально чистый. Только вам он этого никогда не покажет».

Привычка прибедняться была второй натурой Гарольда: недолго похваставшись новым трактором, он вернулся к привычным стонам и жалобам, которые Джесс нам исправно передавал. Три дня они потратили на то, чтобы отрегулировать работу двигателя на холостом ходу, еще три — на то, чтобы настроить механизм отбора мощности. Потом Гарольду не понравилось, что радио висит слева, и он захотел перевесить его направо. Наконец он заявил, что его не устраивает трансмиссия, но тут уж ничего не поделаешь. Как сказал Джесс, теперь у Гарольда «всегда в запасе повод поплакаться». На что Тай не преминул заметить:

— Но ведь он прав. В этих тракторах устаревший механизм трансмиссии. Если б твой отец слушал не только продавцов в фирменном магазине, ему бы знающие люди сказали, что на новых тракторах «Джон Дир» передачи переключаются как по маслу, а, чтоб на этих допотопных сдвинуть рычаг, нужны три здоровенных мужика и еще один толстый мальчик.

Договорив, Тай протянул руку за причитающейся ему платой — Роуз попала на его клетку.

— Не в этом дело, — проговорил Джесс, встряхивая и бросая игральные кубики. — Этот трактор идеально ему подходит. Теперь на ближайшие двадцать лет у него имеется гарантированный повод для жалоб.

— Отец ему поможет, — хмыкнула Роуз.

— Гарольду только того и надо, — кивнул Джесс. — Знаете, чем обычно заканчиваются их разговоры?

Он переставил свою фишку, миновав начальную клетку, за прохождение которой полагает двести долларов из общего банка. Тай отсчитал нужную сумму, и Джесс тут же потратил ее на покупку нового дома.

— Каждый раз они сходятся на том, — продолжил Джесс, — что Гарольд как всегда сел в лужу или что Ларри изначально был прав. Но потом Гарольд как бы невзначай выбалтывает про свой доход или про собранный урожай с акра, и оказывается, что, несмотря на глупость, он всех обошел и что в кармане у него погуще, чем у остальных.

— Никогда об этом не думала, — сказала я.

— Потому что он и тебя обхитрил. Раньше я и сам не замечал, а теперь, вернувшись, понимаю, насколько здорово он манипулирует общим мнением о себе.

— Но зачем? — удивился Пит. — Его не уважают, как других фермеров. Наоборот, смеются. Когда приезжаешь в продуктовый магазин и кто-нибудь замечает его грузовик, все начинают ухмыляться и кивать, мол, ага, вон этот чокнутый едет.

— Да, приезжает и начинает рассказывать всякие байки. Например, что собирается обложить дом тюками сена сверху донизу и затянуть все полиэтиленовой пленкой.

— Или залить весь двор, от дома до сарая, цементом, как болтал в прошлом году, — ухмыльнулся Пит.

Я попала на клетку «Уплатите сверхналог» и отсчитала семьдесят пять долларов в общий банк. Пэмми читала на диване старый детский детектив про Нэнси Дрю, который я нашла у себя на чердаке. Почувствовав мой взгляд, она оторвалась от книги, улыбнулась и кивнула: приключения были ей по вкусу, как и мне когда-то. Линда спала, выронив на пол свое вязание — этот свитер для куклы они мучила уже неделю.

— В том-то и дело, — продолжил Джесс. — Если бы уважали, присматривались бы повнимательнее. А так он прячется за своей показной глупостью, как за дымовой завесой. Рядом с ним люди ослабляют бдительность, жалеют его, помогают, потому что чувствуют свое превосходство. Соседки то и дело носят Гарольду с Лореном какую-нибудь домашнюю снедь, раз в неделю точно. Нет, он не смеется над людьми за глаза и не потирает ручки в предвкушении обмана. Просто я хочу сказать, что на самом-то деле он гораздо умнее, чем кажется. И это дает ему огромную свободу.

— Отлично сказано, — похвалила Роуз, — но обрати внимание, это моя клетка. Так что, похоже, ты обязан мне кругленькую сумму.

— Я обязан тебе всем, — поддразнил ее Джесс.

— Не зли меня! — с улыбкой отмахнулась Роуз, а я не могла отвести от Джесса взгляд. То, что он сказал о Гарольде, поразило меня. Возможно, он был и неправ, но, в общем, какая разница. Это ведь действительно идеальный способ укрыться от соседей. Это свобода! Столь желанная мной, сколь и недостижимая. Ни я сама, ни люди вокруг не казались мне ни капли свободными. И кто бы мог подумать, что Гарольд нашел способ?!

— Я вчера заезжал в магазин, — вступил в разговор Пит. — Встретил там Гарольда. У него очередная грандиозная идея.

Все ухмыльнулись, а Тай спросил:

— Какая?

— Хочет изменить завещание.

Такого никто не ожидал. Повисло ошеломленное молчание.

— Да ну? — бросил Джесс и рассмеялся.

Все подумали об одном и том же: что Гарольд изменит завещание в пользу Джесса, потому что до этого, если завещание вообще составлялось, то наверняка в пользу Лорена.

— Неужели решил отписать землю «Охране природы», чтобы восстановить первозданный ландшафт? — усмехнулся Джесс.

— Что еще за «Охрана природы»? — удивился Тай.

— Организация, которая выкупает земли и превращает их в природоохранные зоны, — пояснил Тай одновременно с улыбкой и с вызовом. — Изымает из сельскохозяйственного пользования.

— Не дай бог, — выдохнул Тай.

Больше в тот вечер мы к этой теме не возвращались, но когда Роуз с Питом и девочками ушли домой, Джесс, уже в дверях, спросил у Тая:

— Помнишь, ты говорил про землю недалеко от Гров-Сити? Что именно там выращивает твой арендатор?

— Последние четыре года только кукурузу, до этого иногда бобы.

— Пашет осенью или весной?

— Осенью. Только жить там негде, я разрешил ему снести дом и закопать колодец семь лет назад. Но можно туда ездить из города, до Гров-Сити пара миль.

— Ясно, парень приходует землю по полной.

Повисло тяжелое молчание. Тай, обиженно потирая подбородок, отвернулся к западу, туда, где виднелось далекое сияние огней Кэбота.

— Это хорошая земля, — наконец заговорил он. — И Майкл Ракоши возделывает ее по всем правилам. Просто он любит, чтобы на полях было чисто, вот и все.

— Не думай, я не критикую, — попытался исправить положение Джесс, понимая, что обидел Тая. — Просто если уж я возьмусь, то непременно буду пробовать новое. Возможно, не все получится. Возможно, придется постоянно просить у тебя совета. Возможно, рискну опробовать теории, вычитанные в книгах. Для Гарольда, кстати, это худшее ругательство — работать по книге. А для меня вся эта затея останется пустой, если я не попробую воплотить то, что узнал на западе.

— Дело твое, — бросил Тай.

На следующее утро за завтраком Тая словно прорвало:

— Неужели не понятно, что эксперименты — это чересчур рискованно! Особенно, если нет другого дохода, кроме фермы, особенно когда приходится постоянно думать, где взять топливо, как выкроить время на повторную вспашку бобов, что делать, когда вместо сорока семи бушелей с акра получается собрать только сорок три. На досуге, конечно, хорошо помечтать, как засадишь десять акров черным орехом, а потом через тридцать лет будешь продавать древесину по десять тысяч баксов за ствол. А на что кормить семью все эти годы! Как ни крути, в жизни все намного сложнее, чем в книгах.

— Ты со мной сейчас разговариваешь или сам с собой?

Тай поднял на меня глаза от тарелки и улыбнулся:

— Да, что-то я разошелся.

— Он не критиковал тебя.

— И да и нет. Сознательно, может, и не критиковал, боясь потерять дружбу, но делать по-нашему он точно не будет. А то и нас постарается переманить на свою сторону.

— Возможно, но ведь каждый волен делать по-своему.

Тай вытер губы салфеткой и встал из-за стола. На улице светало.

— Ты права. В теории. Но что получится на практике? Ну да ладно, хватит болтать, надо вспахать бобовое поле в углу Мэла — оно совсем заросло сорняками.

Тай слегка сжал мою руку и вышел за дверь.

16

Муж ушел, а я все ходила по кухне, рассеянно хватаясь то за одно, то за другое: долгие вечерние посиделки давали о себе знать. Надо было взять себя в руки, идти к отцу готовить завтрак: любые задержки страшно его нервировали. Теперь, когда Роуз достаточно окрепла и сама готовила для мужа, у меня не осталось никаких оправданий: ровно к шести завтрак должен стоять у отца на столе, хотя спешить ему уже некуда. Я медлила. Мне вдруг пришло в голову: вставай он попозже и завтракай не так рано, днем у него бы оставалось меньше времени на всякие глупости. Я даже позволила себе немного рассердиться на отца, но при этом единственное, на что мне хватило духу, было бессмысленное хождение в попытке оттянуть встречу. Еще и обещание, которое я снова дала Кэролайн и малодушно нарушила. Понедельник прошел, а я ей так и не перезвонила. Я проснулась ни свет ни заря, еще до того, как Тай, ранняя пташка, поднялся проверить свиней, и вспомнила об этом.

Нужно было как-то прекратить бесконтрольные поездки отца по всему округу, а то и штату, иначе беды не оберешься. Другие фермеры, отойдя от дел, коротали дни в городском кафе, делясь богатым опытом со всеми желающими, или занимались разведением ирисов, роз или джерсейских коров. Следили за ходом выборов, ездили на рыбалку или подрабатывали на полставки в хозяйственном магазине. Да мало ли еще всяких необременительных и, в общем, приятных занятий?! Однако представить в такой роли отца совершенно невозможно! Он всю жизнь высмеивал фермеров, стремившихся уйти на покой, и всегда с огромным уважением и даже завистью говорил об отце Тая, которого смерть застигла в свинарнике. Передав нам ферму, он предал свои главные идеалы. Это было очевидно — и не давало мне покоя. Я решительно сбросила домашние шлепанцы и сунула ноги в кеды, словно намереваясь тут же пойти и вернуть отцу причитающееся ему по праву.

Выйдя из дома, я заметила серебристый «форд» Пита. Он выехал на дорогу и повернул к югу. На мой приветственный взмах Пит не поленился, высунул руку из окна и замахал в ответ. Местные фермеры обычно не затрудняют себя такими сложными телодвижениями. Встретившись на дороге, они максимум приподнимут один палец, не отрывая рук от руля, или вообще только слегка поведут бровью в качестве приветствия. Пит подобной сдержанностью не отличался и поэтому порой казался чересчур угодливым и суетливым, да и блестящий серебристый пикап в нашей местности смотрелся чересчур броско. Раньше меня это раздражало, но с недавних пор начало нравиться. Раньше я считала Пита не таким дельным и надежным, как Тай, слишком ветреным и даже глуповатым. Теперь я видела, что он старается изо всех сил. Старается не выделяться и хорошо делать свою работу. Да, получалось у него не всегда, но не потому, что он презирал фермерский труд. Просто он был другой. Совершенно не такой, как мы. Родись он здесь и унаследуй ферму от отца, как Тай, тогда бы его яркость и музыкальный талант вызывали у соседей не подозрение и раздражение, а гордость.

Вообще после той беседы с Джессом на помидорных грядках у меня будто открылись глаза. Оказалось, что мужчины — не бесстрастные автоматы, запрограммированные на успех, у них тоже есть чувства. Да, порой они ошибаются и терпят неудачи, но ведь и страдают от этого. Действительно страдают! Для меня это стало открытием. И я, и Роуз — мы, конечно, тоже страдали, как и Кэролайн, и Мэри Ливингстон, и все остальные женщины, которых я знала, но у нас всегда была возможность выплеснуть переживания, поделиться им. Мужчины все сносят молча, как животные.

У меня всегда была рядом Роуз, а у Роуз — я, и наш непрерывный диалог, складывающийся из разговоров, красноречивых взглядов, вздохов, шуточек и раздраженных комментариев, помогал нам выстоять. В конце концов, мы всегда могли заявить: «Я так и знала», и, как ни странно, это помогало примириться с неприятностями. Мужчины же, и особенно Пит, вечно казались застигнутыми врасплох и потому хуже переносили неизбежные неурядицы, такие как падеж премированного скота, несчастные случаи, отповеди отца, падение цен на фермерскую продукцию. И даже мои выкидыши, казалось, выбивали Тая из колеи больше, чем меня. Оттого он и попросил бросить попытки.

Повернув с дороги к дому отца, я поняла, что он нетерпеливо ждет меня и следит из окна. Я почувствовала его взгляд, но глаз малодушно не подняла и скорее поспешила к задней двери. Кухонные шкафчики так и стояли на подъездной дорожке, а вот дивана, о котором говорила Роуз, что-то не было видно. Странно, но слухи о моем отце никогда не казались просто безобидными, досужими домыслами, они скорее напоминали нападки. Наверняка он тоже много страдал, но думать о нем было мучительно, и я поскорее прикрылась мыслями о Тае, Пите и Джессе.

Отец встретил меня в дверях и недовольно буркнул:

— Солнце уже высоко.

Это означало: «Я проголодался, ты заставила меня ждать, ты опоздала».

— Были дела, — начала оправдываться я.

— В шесть утра?

— Пришлось прибраться немного.

Отец презрительно хмыкнул, я извинилась, вошла в прихожую и надела фартук, висевший тут же.

— Яиц нет, — с упреком бросил он. — Никто не съездил в магазин в выходные.

— Проклятье! Я же специально купила вчера. Хотела принести, но забыла.

Я посмотрела на него — он молчал, предоставляя мне самой сделать выбор: бежать домой и заставить его ждать или приготовить что есть, оставив его без привычной яичницы. Помогать мне принять это непростое решение отец явно не собирался. Он равнодушно смотрел в пространство, будто о чем-то задумался. Но я-то знала, что он проверял меня. Я могла быстренько проскочить на кухню, сварить кашу и пожарить бекон с тостами — приготовить пусть неполноценный, но все-таки завтрак, или рвануть домой за яйцами. Выбирать приходилось из двух зол: либо я окажусь ленивой эгоисткой (плохой завтрак), либо нерадивой хозяйкой (суета вместо отлаженного порядка). Я глупо улыбнулась, сказав, что сейчас вернусь, и со всех ног бросилась домой. Собственное тело, непривычное к бегу, вызывало у меня острейший стыд, казалось неприлично неуклюжим, суетливым, жалким, пыхтящим и смешным в самой своей женственности. Я испугалась, что если отец выглянет из окна, то увидит меня голой с подпрыгивающими грудями и трясущимися бедрами — с безвозвратно утраченным достоинством. Потом, уже после того как завтрак был приготовлен и съеден, мне вдруг пришло в голову, что я могла просто перейти через дорогу и занять яиц у Роуз, но ведь отец хотел проверить меня, и я, как всегда, приняла его условия.

Когда я вернулась с яйцами, отец сидел в кресле перед большим окном в гостиной и смотрел на наше южное поле. Я принялась готовить, исподтишка поглядывая на него и размышляя, как похитрее завести интересующий меня разговор. Спросить напрямую, был ли он в Де-Мойне в среду и почему сбрасывал звонки Кэролайн, мне не хватало духу. Я все крутила и вертела эти вопросы у себя в голове, как обычно стараясь так перефразировать их, чтобы ни в коем случае не обидеть собеседника, а еще лучше подвести его к ним исподволь, не спрашивая напрямую.

Одно дело было сидеть за «Монополией» и со смехом обсуждать причуды отца и Гарольда Кларка, и совсем другое — требовать от него объяснений. Первоначальная решимость совершенно улетучилась, уступив место желанию пустить все на самотек, как советовал Тай. Я молча накрыла на стол. В конце концов, отец — не выживший из ума старик, и обращаться с ним как с ребенком, требуя отчета, куда он ездит и на что тратит свои деньги, будет оскорблением. Ничего не изменилось, мои обязанности остались прежними: давать ему то, что он хочет, и стараться во всем угодить ему, не вызывая недовольства. В общем, ничего сложного. Я стояла у плиты, скрестив руки на груди, и ждала, когда ему надо будет подлить еще кофе. Привычная, простая и даже приятная работа.

Вернувшись домой, я дождалась девяти и позвонила Кэролайн. Разговор получился тяжелым. Придя в понедельник на работу, она выяснила, что заходил действительно отец (но в этом, честно говоря, никто и не сомневался). Секретарша, которая его видела, заявила, что вел он себя ужасно. Правда, той секретарше было всего девятнадцать лет и она не могла сказать конкретно, что такого ужасного сделал отец, кроме того, что все время озирался, таращился на всех и мотал головой, как напуганный или раненый зверь.

— Мы спросили его в воскресенье, но он ничего не ответил. Ты же знаешь, какой он упрямый и скрытный. И ваша секретарша, по-моему, преувеличивает, — начала я оправдываться, но, почувствовав молчаливое недоверие Кэролайн, добавила: — Конечно, он был пьян. Заехал в бар, скорее всего, да и незнакомая обстановка…

— Он сел за руль пьяным?

— Ну… Да, скорее всего. Точно я не знаю, но похоже…

— Нельзя допускать такого!

— Конечно нельзя. Но что делать?

— Поговори с ним. Или вообще ключи забери, если не будет слушать.

Я рассмеялась.

— Ничего смешного, — обиделась Кэролайн.

— Как мы заберем у него ключи? Он же взрослый мужчина! И что ему тогда останется делать? Сидеть дома и смотреть сериалы? Ну нравится ему кататься на машине!

— Ты же сказала, он был пьян.

— Я сказала, возможно. Это что…

Она перебила меня:

— Почему он не работает?

— Пит и Тай…

— Так и знала, что все пойдет прахом, как только эти двое…

Тут уже я не выдержала:

— Они не запрещают ему работать! Он сам не хочет ничего делать. Даже не подходит к ним. На них сейчас вся ферма, а это не так-то просто!

Кэролайн ничего не ответила. Было слышно, как она сделала глоток и после паузы наконец заговорила, гораздо спокойнее, но в голосе чувствовалась горечь:

— Мне с самого начала было ясно, что ситуация очень щекотливая. И если не предусмотреть все нюансы, то будет ужасно. Наверное, они дали ему понять, что им не нужна его помощь. В конце концов, надо было убедиться…

— Убедиться в чем? Он не хочет помогать! Сам не хочет! Устал от фермы и отдыхает как может, — выпалила я. Мне показалось, что это прекрасный аргумент, поэтому я продолжила: — Если ты думаешь, что мы плохо справляемся, пригласи его к себе. Пусть отдохнет у тебя, сменит обстановку.

— Знаешь, это просто нелепо.

— Вся ситуация нелепа, — бросила я, но потом смягчила тон, будто действительно уговаривая сестру взять отца. — Это хорошая идея, правда. Подумай. Он получше познакомится с твоим Фрэнком, как с Питом и Таем.

Я и сама понимала, что слишком завралась, но остановиться не могла. Кэролайн ответила не сразу.

— Я не понимаю, что у вас там происходит, — сердито выпалила она. — Два месяца назад папа работал на своей земле и был счастлив. Сейчас у него ничего не осталось, и он мотается по всей округе, не зная, куда себя деть. Вы все тогда сделали вид, что вам ничего и не нужно, хотя очевидно, кому это на руку, а кому — нет. «Марв Карсон надоумил его. Марв Карсон все затеял», — с издевкой передразнила она. — Марв Карсон ничего с этого не получил. Я уверена…

Тут Кэролайн замолчала, видимо сама испугавшись того, что хотела сказать.

— Ну же, договаривай, — предложила я.

— Я уверена, если бы мы с Фрэнком были здесь тогда, все бы пошло по-другому.

— Продолжай.

— Сомневаюсь, что кто-нибудь вообще принимал во внимание папины интересы.

— Он поступил так, как решил сам. Я же уговаривала тебе не злиться на него и не отстраняться. Надо было просто попросить прощения!

— Из-за пустячной размолвки просто так отношения не рвут, здесь явно что-то еще. Но, как бы там ни было, папа потерял все и теперь сходит с ума, а вам и дела нет!

— Кэролайн… — начала было я, но на другом конце уже бросили трубку.

Надо сказать, мы с Роуз давно заметили, что сестра относилась к отцу совершенно не так, как мы: она все время старалась в нем что-то переделать. Приезжая на ферму раз в три недели на выходные, Кэролайн заботилась об отце с любовью и терпением. Уговаривала его вместе посмотреть телевизор, готовила новые блюда из привезенных с собой продуктов, пыталась вытащить на прогулку, подсовывала свои любимые журналы по психологии и литературе. Она даже давала нам советы, как вывезти его в ресторан, в кино или в магазин за новой одеждой.

Ее первой специализацией в колледже была психология, и тогда она просто фонтанировала убедительными теориями и гениальными идеями: почему папа пьет, как устроена структура его личности, как заставить его пройти цветовой тест Люшера и, наконец, как помочь ему преодолеть «бессознательные оральные блоки» (видите ли, он не может плакать и таким образом выражать боль из-за того, что в младенчестве, когда мать кормила его грудью, она запрещала ему, возможно, слишком сурово кусать ее за сосок). Сдержанность отца она связывала с тем, что его, вероятно, слишком рано приучили к горшку. И дальше в таком роде. Но все это было совершенно бессмысленно, ведь, чтобы заставить отца измениться, требовалось заручиться его согласием, а это уже фантастика. Один раз ей чудом удалось уговорить его нарисовать человечка, чтобы понять, какой у него «образ себя». Ну, увидели мы этот образ. А толку? Зато отец понял, на чем специализируется его младшая дочь, и перестал платить за учебу.

Помню, Роуз сказала тогда:

— Он фермер, Кэролайн. Это структура его личности, а что там было в детстве, уже не важно.

Уверена, что отец подписался бы под этими словами.

Кэролайн не жила на ферме уже десять лет. Конечно, на расстоянии ей казалось, что все решается очень просто. Мы с Роуз давно привыкли не обращать внимания на ее советы. Но в этот раз она вышла из себя. Понятно, что она волновалась, что любила отца, что тревожилась, не имея возможности быть рядом.

Когда я положила трубку, меня всю трясло, будто на ледяном ветру. От гнева. И от паники. Обвинения сестры казались одновременно надуманными и справедливыми, как если бы то, что я считала реальным, вдруг оказалось всего лишь одной из трактовок, версией, сфабрикованной в собственную защиту и выставленной на суд присяжных. Не было никакого толка кричать, что все так и было. Кричат только виновные. Я вспомнила: Роуз! Скорее рассказать Роуз или Таю. Хотя нет, со злостью надо быть осторожней, возможно, это лишь мимолетное чувство, но, изливая его, я могу заразить других. Нет, лучше смолчать.

17

Оставшееся утро я потратила на чистку ковров в гостиной и столовой. На ферме, сколько ни следи, чтобы все переобувались и переодевались, входя в дом, грязь все равно откуда-то берется. И ладно бы только земля, но еще и машинное масло, кровь, навоз. Я знаю хозяек, которые, сдавшись, застелили все комнаты линолеумом и утверждают, что получилось очень уютно, «совсем как паркет». Гарольд со своим бетонным полом недалеко от них ушел. Но, конечно, это исключения. Настоящие хозяйки гордятся тем, что могут содержать дом в идеальной чистоте: с белоснежными накрахмаленными занавесками, чистейшими коврами, блестящими подоконниками и не засаленной (или аккуратно зачехленной) мебелью. Как фермеры, приезжая друг к другу в гости, первым делом оценивают состояние дома, нужен ли ремонт, не облупилась ли краска, так и их жены обязательно проверяют, нет ли пыли на полу, паутины в углах и разводов на стеклах. И так же, как фермеры мечтают о новой, мощной технике, их жены спят и видят встроенные пылесосы, микроволновки, мультиварки, морозильные камеры, холодильники с автоматом для приготовления льда, стиральные и сушильные машины с большой загрузкой, посудомоечные машины и электрические фритюрницы. Но мечты в основном так и остаются мечтами. Роуз, например, всегда хотела отжимной каток для белья, потому что любила, когда все, начиная с кухонных полотенец до простыней, идеально отглажено.

Накануне я съездила в Кэбот и взяла там в аренду электромойку для ковров. Работа кипела, и к обеду пот с меня лил ручьями, несмотря на новый кондиционер. Я задернула шторы и словно спряталась за успокаивающим мерным жужжанием мойки от внешнего мира: от выходок отца, гнева Кэролайн, настороженного внимания Роуз. Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать, как полоса за полосой ковер преображается, освобождаясь от грязи. Так же, полоса за полосой, пашут поле. Когда, закончив, я выключила мойку, в голове не осталось ни одной мысли от долгого монотонного шума, мышечного напряжения и изнуряющей жары. Я выпрямилась, потянула спину и пошла слить грязную воду из контейнера. Прямо посреди кухни стоял Джесс Кларк и улыбался. От неожиданности я вздрогнула, расплескав воду.

— Прогуляемся? — предложил он.

— Ты давно здесь?

— Только зашел. Я звонил пятнадцать минут назад, но никто не ответил. Так прогуляемся?

— Я устала и проголодалась. Ты всегда появляешься неожиданно.

— Просто ты меня не замечаешь.

— Неужели, — буркнула я с раздражением и пошла выплескивать грязную воду в свинарник. Когда вернулась, Джесс все еще был на кухне и уходить явно не собирался.

— У меня полно дел, и на улице жарко, — попыталась я его спровадить. — Давай в другой раз.

— Всего на полчасика. Мне надо выговориться.

Я взглянула на свое отражение в окне: волосы всклокочены, щеки и подбородок в грязи, — но любопытство и любовь к ближнему уже начали вытеснять раздражение.

— Кстати, я видел Тая. Он сейчас в Пайке в магазине инструментов. Представители «Джон Дир» устроили рекламную демонстрацию с барбекю. Там толпа народа. Тай просил передать, что обед можно не готовить. Собственно, поэтому я и звонил пятнадцать минут назад.

— А обед для папы сегодня готовит Роуз…

— Ну вот! Пойдем?

— Никто не гуляет в самое пекло.

— Я знаю тенистое местечко.

— Ну-ну, — пробормотала я, приглаживая волосы и умываясь, но, конечно, мне было приятно, что он пришел выговориться ко мне, а не к Роуз.

«Тенистое местечко» оказалось свалкой за нашей фермой в лощине, поросшей шиповником, куда мы и Гарольд Кларк стаскивали ненужные вещи. Единственными деревьями там были чахлые тополя и гледичии[3], густо поросшие острыми тонкими шипами длиной с ладонь. Я нечасто сюда наведывалась, особенно после того, как мы стали платить за ежемесячный вывоз мусора. Поняв, куда мы идем, я остановилась, но Джесс потянул меня дальше.

— Ты что, не любишь свалку? Я в детстве тут часами пропадал. После возвращения уже третий раз сюда прихожу. По-моему, это самое интересное место на ферме.

— Шутишь?

— Пойдем, пойдем. Я покажу тебе дикие растения. Некоторые кусты еще цветут — аромат божественный!

Всюду валялась какая-то незнакомая рухлядь: проржавевшая автомобильная рама, железные бочки, старая кровать, кузов пикапа с разломанным сидением, моток колючей проволоки, расколотый унитаз и еще куча всего по мелочи. Вообще эта свалка считалась нашей, но нашего там почти ничего не было. Мусор притягивает мусор. Помню, Роуз как-то нашла там старинную вешалку из дуба и меди (это мы поняли, когда ее отчистили). В антикварном магазине в Кэботе ее приняли за сорок долларов. После этого мы с сестрой прочесали всю свалку вдоль и поперек, но больше ничего ценного не нашли.

— Всегда поражаюсь, откуда берется это барахло! — воскликнула я. — Неужели кто-то специально приезжает втихаря, чтобы выкинуть мусор? Я ничего здесь не узнаю.

— А мне это автомобильное кресло кажется знакомым. Напоминает отцовский «Плимут Вэлиант» 62 года. Помнишь, когда Гарольд его купил? Его первая неподержанная машина.

— Да, помню. С синими полосами по бокам.

— Точно, — кивнул Джесс.

— Он до прошлого года на ней ездил.

Джесс, в это время зачем-то шуровавший палкой под остовом кровати, выпрямился и посмотрел на меня удивленными глазами. Я расхохоталась:

— Шутка! Он еще десять лет назад от нее избавился.

Джесс улыбнулся. Я осмотрелась: кусты шиповника разрослись выше моего роста, так что из нашего дома свалку не видать, зато дом и сарай Гарольда проглядывали сквозь редкие деревья. На нижних ветках шиповника еще белели цветы: пять простых лепестков как раскрытая ладошка крошечной руки. Я наклонилась и вдохнула их резковатый парфюмерный аромат.

— Ты осенью собираешь шиповник? — спросил вдруг Джесс. — Он здесь, наверное, крупный как вишня.

— Я знаю, что можно, но все недосуг.

— Зря, отличный источник витамина C. А из лепестков получается ароматное варенье.

— Что ты там выуживаешь?

— Змею.

— Что?!

— Змею. Не бойся, не ядовитую. Скорее всего, обыкновенный крючконосый уж. Вообще, они здесь не водятся, но прошлый раз я видел одного. Они забавные. Жаль, не повезло, — вздохнул он и выпрямился.

— И что в них забавного?

— При угрозе он раздувает шею, как кобра, но если противник не пугается, то переворачивается брюхом кверху и притворяется мертвым. Очень правдоподобно, даже язык вываливается.

Я засмеялась.

— Они мои любимые.

— Любимые змеи? — переспросила я. — Никогда бы не подумала.

— О, здесь столько прекрасных видов. Самые красивые, конечно, поперечнополосатая королевская и полоз. Краснохвостая медянка может забираться в амбары и на деревья.

— Этих папа всегда убивает.

— Не сомневаюсь.

— Он не любитель дикой природы. Ос и шершней вообще до смерти боится. Как увидит, весь бледнеет и лицо начинает дергаться.

Сквозь металлическую сетку кровати тянулись тоненькие стебельки. Я сорвала один и сунула в рот, и Джесс тоже.

— Бородач обыкновенный, — произнес он. — Когда сюда пришли первые поселенцы, заросли стояли в человеческий рост.

— Когда сюда пришли первые поселенцы, везде была вода.

— Знаю. Это я так, к слову, — улыбнулся Джесс. — Пытаюсь воссоздать картину былого величия. Прерии осушили, но частица их все же осталась. Вот просо веничное, а там, на краю канавы, — тимофеевка. А это знаешь что?

Я наклонилась, чтобы потрогать белые лепестки.

— Цветки как у гороха, только на прямом стебле.

— Кроталярия белая, — подсказал Джесс. — Кстати, осторожнее — ядовитая.

— Хорошо. А это что? — спросила я.

Теперь Джесс наклонился, чтобы рассмотреть низенькие пурпурно-розовые цветы.

— Что-то знакомое, — проговорил он.

— Ну?

— Астрагал?

— Точно.

— А делаешь вид, что ничего не знаешь, — попенял Джесс.

— Нет, конечно, я знаю дряквенник, дикую морковь, вьюнок, сорго и другие сорняки, растущие на полях. Врагов надо знать в лицо! Видел последнюю добычу Тая? Гигантский дурнишник и первоклассный канатник?

Теперь и с моего лица не сходила улыбка, только, как ни странно, она не имела никакого отношения к теме разговора, впрочем, как и у Джесса. Я понимала, что мы ввязались в волнующую дерзкую игру. И ввязались сами — не уединенность места спровоцировала ее, она лишь развязала руки. Мы просто гуляли по свалке, а ощущение было такое, что это безрассудная авантюра сродни поездке вдвоем в Миннеаполис с ночевкой. Одновременно весело и жутко. Наши взгляды словно прилипли друг к другу. Мы переходили с места на место, отворачивались и наклонялись, но связь не обрывалась — пока я не залезла на потрепанное автомобильное сиденье и не увидела за кустами шиповника зеленый конек нашей крыши. Дыхание сбилось — меня трясло от страха, но при этом страх казался очень далеким. Я глубоко вдохнула. Джесс снова принялся доставать кого-то палкой из-под кровати. Шум бриза то нарастал, то спадал — я вдруг услышала его. В округе Зебулон бриз дует постоянно, но замечаешь его лишь в особенные моменты. Тогда я его заметила. А еще заметила в кустах пустое птичье гнездо. Старое или брошенное. Вдалеке, приглушенный шумом ветра, послышался треск заводящегося трактора.

— Кто из вас был любимицей отца? — неожиданно спросил Джесс.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня, прищурившись, уперев руки в бока, — легкий и гибкий на фоне редких тополиных стволов.

— Кэролайн. Всегда.

— Почему ты так думаешь?

— Имеешь в виду, после их ссоры?

— Да, и после ссоры. Но и вообще. Что в ней такого?

— Ну, она младшая. Возможно, самая симпатичная. Самая успешная.

— А если все это не причина, а результат?

Я задумалась, уставившись на старую кровать.

— Она никогда его не боялась. Если что-то было нужно, просто шла и просила. Отцу это нравилось, особенно на контрасте с нами. В детстве я его ужасно боялась, Роуз — нет, но на глаза предпочитала не лезть. Кэролайн же всегда вела себя так, будто и бояться нечего. Помню, когда ей было три, он за что-то выругал ее, а она лишь смеялась, думая, что это игра.

Меня бросило в пот.

— Тебя задевает, что Кэролайн — его любимица?

— Что-то ей это не очень помогло, — отшутилась я.

— Нет. Серьезно?

— Имеешь в виду сейчас, когда мы уже выросли? Даже не задумывалась, — быстро проговорила я и улыбнулась, как бы пресекая дальнейшие расспросы. — А кто любимчик Гарольда?

— Я.

— Даже теперь?

— Даже теперь.

— Но они же с Лореном как близнецы. Живут душа в душу.

— Ну, не знаю. Стоит Лорену что-нибудь предложить или даже просто поле вспахать, не спросив, Гарольд начинает ворчать, что его оттирают. Так Лорена довел: тот уже на каждый чих просит разрешения. Шагу ступить боится, а Гарольд уверен, что это такой хитрый план по захвату власти. Буквально всего две недели назад спрашивал: «Кто тебе сказал, что надо опрыскивать бобы?» — а теперь орет: «И не думай мне указывать! Я знаю, что ты замышляешь».

— Странно…

— Ничего странного.

— Почему?

— На вас насмотрелся.

Джесс отвернулся, сорвал еще одну травинку и снова заговорил, постукивая ей по ладони:

— Я знаю, не вы все это затеяли. И Гарольд знает. Но слухи ползут. Все гадают, как тебе с Роуз удалось заставить Ларри отписать вам ферму, ведь очевидно, что он теперь локти кусает.

— Мы сами этого не ожидали!

— Никто такого не ожидал. В том-то и дело. Потому никто не верит.

Я вылезла из проржавевшей кабины и встала прямо перед Джессом.

— Что про нас говорят?

— Что здесь что-то нечисто.

— Проклятье! Но Гарольд же был там! Он сам слышал, как папа предложил передать ферму. Помнишь, на вечеринке в честь твоего возвращения? Гарольд еще тогда над отцом смеялся!

— Возможно… Разговоры рано или поздно утихнут. Я бы из-за этого не волновался. Сейчас Гарольда не это гложет.

— А что?

— Я. Он хочет удержать меня здесь и думает, что единственное средство — это ферма.

— Это так? — спросила я и почувствовала, как сердце забилось сильнее.

— Дело в том, что Гарольд не терпит нестабильности. Он привык лишь к неопределенности, как и любой другой фермер. Но это совсем другое, идущее не изнутри, а снаружи — от колебания цен и капризов погоды. Его сон не тревожат ни смутные желания, ни туманные сомнения.

Джесс отвернулся, набрал мелких камешков и стал их кидать один за другим в куст шиповника.

— Вопрос в том, смогу ли я стать таким же, как Лорен. А вдруг я уже перерос возраст, когда подхватывают этот «вирус»?

Я засмеялась, но Джесс серьезно продолжал:

— Нет, правда. До армии у меня даже сомнений не было. Я состоял в «Будущих фермерах Америки», участвовал в их учебных программах. Помнишь, какого я бычка вырастил? По всему штату выставки выигрывал. Боб его звали, как сейчас помню. Я любил его, любил за ним ухаживать, и деньги, вырученные за убой, не жгли мне карман. Я был тогда идеальным будущим фермером Америки — в моральном плане. Честно заботился о старине Бобе — но только ради того, чтобы потом подороже продать его тушу.

— Что же изменилось?

— Изменилось мое отношение к мясу: к тому, как его здесь производят, к тому, как оно влияет на организм. Старине Бобу еще, кстати, повезло. Он прожил неплохую жизнь. У него даже имя было. Но это скорее исключение. Знаешь, сейчас вывели таких кур, которые на лапах стоять не могут из-за собственного веса? Да им и не надо — они всю жизнь проводят в клетках. От одной мысли об этом меня выворачивает наизнанку. Я не хочу их есть! И выращивать тоже не хочу!

— Но, Джесс, тебя ведь никто не заставляет быть фермером, — проговорила я, подходя к нему. — И скот разводить никто не заставляет. Я тебя спросила о Гарольде, а ты рассказываешь, почему стал вегетарианцем.

Он рассеянно посмотрел на меня и потер подбородок, словно приглаживая бороду.

— Ладно, хорошо. Дело в том, что Гарольд любит меня. За эти годы он успел от меня отвыкнуть и теперь хочет завоевать обратно. Ну знаешь, как влюбленный мечтает заполучить объект своей страсти. Он думает, что сможет удержать меня с помощью фермы, и его даже не смущают мои взгляды. А я все никак не могу решить, готов ли я остановиться. Гарольд хочет запереть меня здесь, в округе Зебулон, — закончил он с ужасом.

— Успокойся. Тебя же не запирают, как тех кур.

— Но ощущение похожее, — рассмеялся Джесс. — Как представлю, что лет через десять будем с Лореном сидеть на кухне с бетонным полом, уткнувшись в свои тарелки, чавкая и скребя большими ложками…

— Но есть же еще мы.

— Да, вы… У вас свои семьи и свои жизни, — проговорил он с такой глубокой тоской и неприкрытой завистью, что мне стало не по себе.

Повисло долгое молчание, заполненное шумом бриза.

— С чего ты взял, что Гарольд отдаст тебе ферму? Неужели он сам предложил?

— Нет, никаких предложений, пока только намеки. После того, как Пит рассказал о намерении Гарольда изменить завещание, у меня словно глаза открылись.

— Подумаешь, намеки. Подожди, пока он предпримет что-то конкретное.

— Вот вы дождались. И что получилось?

— Да уж, нас будто со спущенными штанами застукали, — вздохнула я.

Джесс засмеялся, и я вместе с ним. На секунду все произошедшее вдруг отступило, стало далеким и неважным. Мы стояли на свалке, окрыленные, среди благоухающих цветов со взглядами, устремленными в будущее… Но только правы ли мы были?

— Вроде отпустило, — с облегчением вздохнул Джесс. — Поговорили, и положение уже не кажется таким серьезным. Спасибо.

Он ласково мне улыбнулся, притянул к себе за руку и поцеловал. Странное чувство — будто кончилось слепое нелепое блуждание. Огромный залитый солнцем мир исчез, и остались только его мягкие губы. Я испугалась до оторопи, но и поняла, как сильно жаждала его все это время.

Книга третья

18

К западу, на Великих равнинах, бескрайние пастбища и пшеничные поля, принадлежащие фермерам, уходили за горизонт. Даже в соседних Небраске и Южной Дакоте были владения, рядом с которыми ферма отца казалась крошечной. В Калифорнии корпорации засаживали помидорами, морковью и брокколи километры земли. Однако в округе Зебулон тысячей акров могли похвастаться немногие. И не то чтобы люди здесь были менее амбициозными (некоторые из них не отказались бы прибрать к рукам сотню-другую акров, а то и весь округ), просто так сложилось, что Зебулон осваивали не богачи с мешками денег, а бедняки, которым неожиданно выпал счастливый билет. Знали ли они, что реальность, поначалу такая пугающая, превзойдет самые беззастенчивые посулы лукавых продавцов и самые смелые их надежды?

Тысячи лет эти земли покрывала вода. Несчетные поколения птиц, зверей, насекомых и растений рождались здесь и умирали. Листья, семена, перья, чешуйки, плоть, кости, лепестки, пыльца — все, что отжило, лениво погружалось в теплые дремотные воды и опускалось на дно в жирный ил, смешиваясь с ним и становясь его частью. Эти картины, рожденные воображением, завораживали меня. Я представляла, как миллионы птиц, слетающихся на ночлег, закрывали крыльями закатное солнце, как весной воздух звенел от их брачных песен и как еле слышный шелест крыльев и плеск тоненьких лапок, многократно помноженный, превращался в громкий гул, заглушающий все остальные звуки. Воздух трепетал от птичьих крыльев, а вода кишела рыбой. Мне нравилось представлять все это кипучее многообразие, потому что оно стало землей, самой щедрой, самой тучной, самой наполненной прошлым и будущим изобилием жизни.

Вода надежно охраняла это сокровище, но вот пришел человек, проложил трубы и выкопал дренажные колодцы, и на благодатной земле, дававшей обильную пищу всему живому, так же обильно расцвели заговоры и интриги. Битва шла за каждый акр. И за каждой фермой стояла история беззаветной и безоглядной борьбы. Отец знал, кому принадлежит каждый, даже самый крохотный участок плодородной земли вплоть до Кэбота, Пайка и Гров-Сити. Мог рассказать, как земля попала в руки к нынешнему хозяину, как он ее возделывает и что делает неправильно, кто ее унаследует и на какие уловки придется ради этого пойти. Из каждой подобной истории, помню, следовал урок: «усердно трудись» (первые поселенцы сами рыли дренажные канавы и пахали поля — никакой техники у них не было), «уважай старших» (старики, не имевшие собственных наследников, оставляли земли соседским детям, если те были послушными и с радостью помогали им на ферме), «не болтай о своих делах» и «не хвастайся успехами». История нашей фермы, конечно, была самой поучительной, и несмотря на то, что отец рассказывал ее нечасто, знали мы ее почти наизусть. Если вкратце, Сэм, Джон и позднее мой отец деньгами никогда не сорили и держали ухо востро, и когда соседи разорялись, выкупали у них то, что те не могли удержать. Наши владения медленно, но верно расползались по окрестностям, как чернильное пятно по льняной салфетке, и так же, как оно, внушал нам отец, ничем уже не могли быть вытравлены.

Меня занимала история семьи, но задавать вопросы у нас было не принято. Мой прадед Сэм выдал свою дочь Эдит за Джона, когда ей было шестнадцать, а ему — тридцать три, и к семейным ста шестидесяти акрам добавились восемьдесят акров жениха. Через два года после свадьбы родился мой отец, а следом за ним еще две девочки, Марта и Луиза, которые, правда, долго не прожили, умерли в 1917 году от эпидемии испанки. Сама Эдит, тихая и молчаливая женщина, угасла в сорок три года. Муж, тогда еще крепкий пятидесятидевятилетний фермер, пережил ее на восемь лет. Мне всегда было интересно, как она относилась к нему, что о нем думала. Вдруг причиной ее молчаливости был не сдержанный характер, а страх. Она полностью зависела от окружавших ее мужчин и никуда не могла деться с фермы. Она не водила машину. У нее, скорее всего, не имелось собственных денег. Но об этом, конечно, нам никто не рассказывал.

В год ее смерти ферма значительно расширилась. Сначала дед купил сто восемьдесят акров в юго-западном углу, а затем, через пару месяцев, все в том же 1938 году, еще двести двадцать акров восточнее. Мой отец всегда утверждал, что залогом такого успеха была бережливость: дед сэкономил на технике и, когда землю выставили на продажу, смог предложить более выгодную цену, чем все остальные, накинув по доллару за акр. Уже позднее я узнала, что так обстояло дело только с первой покупкой. История присоединения второго надела была более запутанной и менее поучительной. Владел им Мэл Скотт, женатый на сестре Ньюта Стэнли. Фермером он считался плохоньким, но земля у него была хорошая и площадь по тем временам приличная. Только дела у Мэла шли все хуже и хуже, а обращаться к родственникам жены за советом и поддержкой он не хотел, боясь позора. И жене запретил видеться с семьей, потому что и она сама, и дети ходили в жутких обносках. И в церковь их не пускал, и в гости. Понимая, что это уже предел, Мэл обратился за советом и помощью к моему отцу, своему соседу. Дело, конечно, постыдное, но все же не так унизительно, как идти к Ньюту Стэнли или к другим богатым братьям жены, которые с самого начала не одобряли их брак, хоть и препон не ставили. Отец ссудил Мэлу небольшую сумму (лишних денег тогда ни у кого не водилось), но хватило ее ненадолго.

Когда пришло время платить налоги, в карманах у Мэла оказалось пусто. Поздним ноябрьским вечером он постучал в переднюю дверь дедовского большого дома. Мое воображение рисовало ясную ветреную ночь, когда кажется, что землю охватывает пронзительный космический холод, — и продрогшего фермера, измученного отчаяньем, страхом и сомнениями. Сначала он постучал тихо-тихо, смущаясь и желая, чтобы его никто не услышал, потом громче и даже почти с гордостью (в конце концов, он борется, а не сидит сложа руки). Никто не ответил, свет в доме не горел, только со скотного двора доносился грохот кормушек. Мэл развернулся, видимо решив отправиться домой, но остановился, не дойдя до ступеней. Мороз пробирал до костей, а обратный путь был неблизким: того и гляди замерзнешь по дороге. Тогда Мэл постучал снова, уже громче, и позвал хозяев. Первым проснулся мой отец: окна его спальни как раз выходили на фасад. Он и открыл дверь ночному гостю. Когда спустился дед, в кухне зажгли лампу и ударили по рукам. Дед согласился погасить долги Мэла Скотта по налогам при условии, что тот отпишет ему свою ферму. При этом Мэл мог продолжать вести хозяйство и попытаться выкупить земли, когда цены на фермерскую продукцию восстановятся. Ведь налоги на самом деле были не так уж велики: двадцать лет назад их даже не замечали. Такие времена непременно снова наступят.

Мэл, успокоенный и немного согревшийся у потухшей, но еще не остывшей кухонной плиты, отправился домой. Он получил то, что хотел, однако в тот же миг, как только отступил панический страх разорения, преследовавший его последние годы, он вдруг понял, что хотел совсем другого. Пришло время, думал Мэл, продать землю и искать работу в большом городе. Но как пережить зиму? Придя домой, он долго не мог уснуть, взбудораженный колючим морозным воздухом и великой бедой, навалившаяся на беззащитную грудь континента, а еще планами поездки, мечтами о новой городской жизни и надеждами, что провал обернется победой. На следующий день он отписал ферму и занял еще немного денег на переезд. Моим отцу и деду отошла вся земля вместе с последним оставшимся на полях урожаем. Здания фермы разобрали, когда я была подростком, после этого угол Мэла окончательно слился с окружающими полями, и лишь смутные очертания пруда да заполненная водой яма старого колодца напоминали о том, что здесь когда-то жили люди.

Узнав о сделке, братья Стэнли пришли в ярость. Говорили, что мой отец мошенничеством заполучил ферму по цене налогов и за смехотворную сумму, накинутую сверху, чтобы поскорее спровадить соседей. Отец никогда не рассказывал об этой покупке, все подробности я узнала из слухов и сплетен лишь тридцать лет спустя. Удивительно, но эта история не бросила тень ни на деда, ни на отца. Сделка есть сделка, а благотворительностью никто заниматься не обязан. Но почему же тогда отец избегал разговоров о том приобретении? Само ли оно упало ему в руки или он намеренно воспользовался неопытностью и бедностью соседей? Теперь уже не узнать. С другой стороны, отец вообще никогда разговорчивостью не отличался. «Чем меньше болтаешь, тем лучше» — этому принципу он следовал всю жизнь.

Смерть моей мамы тоже совпала с покупкой земли. Помню, после похоронной процессии, церковной службы, погребения и поминального обеда, накрытого Мэри Ливингстон и Элизабет Эриксон у нас дома, я вызвалась помочь миссис Эриксон отнести назад тарелки. Оставив посуду возле раковины, я не стала возвращаться домой, а прошла в гостиную. Клетка с попугаем стояла закрытая покрывалом, собак было не видно, Эриксоны еще не вернулись от нас. Дом казался пустым и безжизненным. На диване валялись книги и газеты, я сдвинула их в сторону и села. Попугай что-то бормотал и возился, перебирая лапками по жердочке. В комнату вошла кошка и потерлась спиной о стул. Было хорошо сидеть в тишине, в молчаливой компании животных. Тогда я в первый раз ощутила, как скорбь странным образом смешивается с облегчением от осознания самой себя: ты же жив и здоров, как раньше, значит, все в порядке. В таком состоянии на все вопросы сочувствующих человек отвечает, что с ним «все нормально, все хорошо», но значит это лишь, что он осознает себя, он живет. Несмотря ни на что.

Я так и сидела, наслаждаясь привычным покоем, царившим в этом доме, когда в комнату вошла миссис Эриксон. Она внимательно посмотрела на меня и села рядом, вытерев руки о клетчатое кухонное полотенце, пришитое к ее переднику.

— Джинни, девочка моя, понимаю, что тебе и так сейчас нелегко, но сказать придется: мы с Кэлом продаем ферму твоему отцу и уезжаем в Чикаго. Дела идут плохо — мы не справляемся.

Я посмотрела на нее — она не отвела глаз. Что я тогда почувствовала? Вероятно, как из моей жизни исчезает все доброе, светлое и радостное. Все человечное. Мне было четырнадцать, я не была ни придирчивой, ни капризной, но, полагаю, ясно понимала, какое безрадостное и суровое будущее мне предстоит: только работа на ферме, домашнее хозяйство и забота о Кэролайн, которой только исполнилось шесть. Точно помню, что тогда не заплакала — после маминых похорон у меня просто не осталось слез.

— Как я хочу поехать с вами, — только и смогла произнести я.

— Если бы мы могли…

Миссис Эриксон заплакала. Кто-то вошел на кухню, гремя тарелками. Она поднялась с дивана.

— Можно открыть клетку? — попросила я.

Она кивнула, сдернула покрывало и вышла. А я сидела и смотрела на зеленую спину попугая и его необычайно подвижную шею: голова крутилась, как на шарнирах. Потом попугай зацепился клювом за перекладину, на которой сидел, и развернулся ко мне.

— Привет, Магеллан, — кивнула я ему.

— Сидеть! Апорт! — прокричал он.

Я засмеялась.

Эриксоны уехали через три недели. Отец накрепко заколотил дом, чтобы защитить его от ветра и пыли. Пять лет спустя туда въехали мы с Таем. Странно, но я совсем не думала о прошлом: о маме, об Эриксонах, о детстве. Это был просто новый дом, который можно обустраивать по своему вкусу и ждать, когда он наполниться детскими голосами и веселым шумом.

Смерть мамы нисколько не повлияла на папины планы по расширению фермы. Он даже не подумал что-то переносить, откладывать и уж тем более отменять. Тысячи раз я видела его за работой, на тракторе или комбайне. Четко и уверенно делал он полосу за полосой. И каждый раз я с удивлением замечала, что эта картина пробуждает во мне полуистертое чувство любви к нему и желание простить, если я сознательно не подавляла раздражение. В такие моменты велик был соблазн убедить себя, что все хорошо, все так, как и должно быть. В такие моменты удавалось смирить собственный дух и казалось, что этого можно достичь простым усилием воли.

Монотонное гудение мотора умиротворяло, но стоило взглянуть вокруг, как возникало беспокойное чувство. Поля, казавшиеся постоянными, на самом деле все время перемещались: от одного фермера к другому. Как сказал бы мой отец, «каждый получает то, что заслужил, сам верша свою удачу».

19

Вечерние встречи за «Монополией» прекратились, когда мы узнали из газет, что Кэролайн и Фрэнк расписались в Де-Мойне. Объявление напечатали в еженедельнике Пайка за 22 июня. Вот что там было написано: «Мисс Кэролайн Кук, дочь Лоренса Кука, трасса 2, Кэбот, и покойной Энн Роуз Амундсен Кук, вышла замуж за Фрэнка Расмунссена, Де-Мойн, в четверг 14 июня. Церемония бракосочетания состоялась в зале гостиницы „Ренвик“, Нью-Йорк. Родители мистера Расмунссена — Роджер и Джейн Расмунссен, Сент-Клауд, Миннесота. Поздравляем! Невеста, работающая адвокатом в Де-Мойне, оставит девичью фамилию. Сейчас так многие делают!»

Мы бы даже не узнали о свадьбе, если бы Роуз случайно не увидела свежий номер газеты на прилавке в магазине, когда ездила в Пайк покупать девочкам кеды.

— О, твоя сестра замуж вышла, — удивилась кассирша, пробивая покупки.

— Да, — как можно сдержанней ответила Роуз, которая сама только что узнала эту новость. — Церемония была очень скромной.

— Мои поздравления.

Роуз поскорее выпроводила девочек из магазина и, сев в машину, тут же схватила газету и стала жадно читать.

— Почему тетя Кэролайн не пригласила нас на свадьбу? — спросила Линда.

— Не знаю, — буркнула Роуз. — Наверное, злится.

Когда Роуз ворвалась ко мне на кухню и бросила передо мной раскрытую газету, она была не то что зла, она просто кипела от ярости. Не выпуская из рук картошку, которую чистила на салат, я прочла статью.

— Когда ты звонила ей в пятницу, она ведь ни словом об этом не обмолвилась? — выпалила Роуз.

— Нет.

— И во вторник?

— Нет. Она хотела обсудить другие…

— Хватит! Хватит ее оправдывать. Вот же, сама видишь!

— Что-то я не совсем понимаю. Они уже расписались? — рассеянно проговорила я и посмотрела на дату выхода газеты — сегодня. Еще раз перечитала заметку. — Может, здесь какая-то ошибка?

— Мне что, позвонить Мэри-Лу Гумбольдт и спросить ее? И в следующем выпуске появится статья про то, что мы не знаем, как живет наша сестра.

— Может, Кэролайн позвоним?

— Зачем?! Вот же заметка! Явно для нас напечатана, — возмущенно выпалила Роуз и рассказала о разговоре с кассиршей. — Нельзя подавать виду, что мы удивлены. Я собираюсь послать ей подарок. Дорогой подарок с маленькой запиской: «От Роуз, Пита и девочек с наилучшими пожеланиями».

Я рассмеялась, но, когда Роуз ушла, вдруг почувствовала острую, почти физическую боль, словно внутри открылась пульсирующая рана. Припомнилось, что Кэролайн никогда не присылала мне открыток на день рождения, никогда не звонила просто поболтать и никогда специально не заходила поздороваться, приезжая на выходные заботиться об отце. Припомнилось, какой она стала независимой и категоричной, что ужасно раздражало Роуз и что я искренне пыталась принять. Подумалось, что, возможно, надо было лучше ее воспитывать, не ограничиваясь вдалбливанием вежливых слов. Но если бы мы сами знали, как лучше…

Мужчин новость о свадьбе хоть и удивила, но совершенно не задела. Они считали, что это личное дело Кэролайн и Фрэнка. Подумаешь, не пригласили. Может, просто не хотели привлекать лишнее внимание. Таю вообще было абсолютно все равно. Пит, отмахнувшись, настаивал на продолжении игры:

— Хватит болтать! Роуз, твой ход. У меня разговоры об этой чертовой свадьбе уже в печенках сидят.

Ему везло: он скупил все дома в зеленом секторе и на самой дорогой улице и прибрал к рукам все железные дороги. Что ни ход — кто-нибудь попадал на его клетки и, естественно, платил. Пит только радостно потирал руки и жадно хихикал. С каждым разом это раздражало меня все больше и больше. Тай тоже действовал мне на нервы своим дурацким «Джинни, спокойно!». Я уже смотрела на него волком, но он, казалось, ничего не замечал.

— Мой ход. Прошел через «Старт». Где две сотни? — довольно выпалил Пит.

Почти одновременно с ним Тай провозгласил:

— Давайте сосредоточимся на игре, чтобы не портить вечер.

Мы с Роуз переглянулись.

— Тебе что, не нравится вечер? — вкрадчиво спросила она.

— Не очень… — начал Тай, не заметив подвоха.

Тут я не выдержала. Как можно было не услышать издевку в ее вопросе?

— Хватит! — рявкнула я с плохо скрываемым раздражением. И посмотрела на Джесса. Вообще я все время смотрела на Джесса. Не то чтобы открыто пялилась, но у меня будто появился третий глаз, направленный только на него, телескопический объектив, регистрирующий каждое его движение, каждую эмоцию. При звуке моего голоса, злобного и резкого (да, даже я сама это понимала), на его лице отпечаталась досада, настолько мимолетная, что он сам, возможно, не успел ее осознать. Но я-то успела. И его реакция оглушила меня, будто я с разбегу налетела на кирпичную стену.

— Успокойся, Джинни, — покровительственно посоветовал Тай.

— Твой ход, Джесс, — поторапливал Пит. — Впереди моя улица. Готовь денежки!

— Мне надоело! — бросила Роуз и перевернула столик. Игровое поле и все карточки рассыпались по полу перед Питом.

Повисло молчание. Пит покраснел и закусил губу. Пэмми и Линда, сидевшие на диване, оторвались от своих занятий и потрясенно уставились на нас. Тай укоризненно смотрел на меня, будто виной всему была моя несдержанность. Джесс наклонился, чтобы собрать свои карточки.

— Безудержный капитализм всегда ведет к войне, — спокойно проговорил он. — Роза Люксембург так говорила. Будем подсчитывать общие баллы?

Я посмотрела на Пита: тот кипел от ярости. Мое раздражение начисто испарилось, сменившись парализующей тревогой, сжимающей горло. Роуз не жаловалась на побои уже больше четырех лет. Пит сильно перепугался в тот раз, когда сломал ей руку, и с тех пор вел себя гораздо спокойнее, даже когда жена провоцировала его. Так что и в этот раз, конечно же, ничего не будет. И все же меня охватила дикая паника, Роуз же, напротив, казалась спокойной и даже воодушевленной. Порой я думала, что она вообще не ведает, что такое страх. Или осторожность. Даже в худшие годы, когда Пит сильно распускал руки, она никогда не сдерживалась, не избегала ссор и не следовала главному правилу жен «Чем меньше муж знает, тем крепче спит». Ей надо было, чтобы муж не просто знал, но и принял ее точку зрения или хотя бы признал ее правомерность.

— В этом вся я, — говорила Роуз. — Пусть принимает такой, как есть. Если он и это из меня выбьет, что тогда останется? Что будет за жизнь?

— А сейчас что у тебя за жизнь?

— Я хотя бы не теряю гордость.

Когда Пит сломал ей руку, гипс наложили на восемь недель. Сколько сестра ни рассказывала о той ссоре, я не могла представить, как все произошло: муж толкнул или ударил ее в ванной, от чего она упала на кафельный пол, подвернув запястье. Роуз и тогда осталась непреклонна. Она сделала повязку с нашитыми словами «ЭТО СДЕЛАЛ ПИТ» и каждый раз, когда муж замахивался на нее или хотя бы повышал голос, грозилась носить ее на людях. И даже один раз надела, чтобы доказать свою решимость. Видимо, это произвело настолько сильное впечатление на Пита, что он, опасаясь насмешек и осуждения, с тех пор больше ни разу пальцем жену не тронул, зато стал раздражаться по пустякам и чаще ссориться с нашим отцом. Но лучше уж так…

Когда у Роуз обнаружили рак, первыми ее словами были: «Не хочу умирать теперь — мы с Питом только все уладили». Она не считала, что провоцирует мужа, а напротив, была уверена, что Пит обязан сдерживаться, как бы она себя ни вела. И если Пит поднимает на нее руку, значит, он неправ, и значит, она вольна вести себя как угодно. Замкнутый круг. Я тогда жила в постоянном страхе за сестру, на что она однажды мне сказала:

— Если бы били тебя, ты бы тоже не боялась, а кипела от злости. Поверь мне.

Теперь же Роуз, глядя на взбешенного мужа, невозмутимо ему заявила:

— Пит, почему бы тебе не выйти покурить? А я пока сделаю кофе без кофеина.

Девочки, успокоенные, вернулись к своим занятиям.

— Пэмми, Линда, — вмешалась я, — вы, наверное, уже устали. Можете идти к себе, если хотите.

Они дружно замотали головами, даже не глядя на меня.

Джесс уже поставил столик на место, поднял с пола игру и теперь складывал ее в коробку. Тай подсчитывал очки.

— Что там с нашей призовой сотней? — спросил он.

— Мы же так и не сбросились, — ответил Джесс. — Так и не договорились, что получит победитель.

— Лучше решить до того, как подсчитаем очки.

Я заглянула в список. Два столбца были существенно длиннее всех остальных, но инициалы над ними были нацарапаны неразборчиво, так что я ничего не смогла прочитать.

— Мы играли, общались, — начала я, — вот лучший…

В этот момент из кухни вернулась Роуз с кофейником в руке; открылась передняя дверь, и, отбросив окурок, с улицы вошел Пит; зазвонил телефон.

— Что это? — спросила она, вздрогнув, будто слышала этот звук впервые в жизни (никогда не забуду ее лицо).

Тай поднял трубку:

— Да. Ясно. Спасибо. Сейчас будем.

Волна паники, ненадолго отступившая, захлестнула меня снова.

— Ваш старик разбил машину, — проговорил Тай, положив трубку. — Сейчас он в отделении неотложки в Мейсон-Сити, но с ним, похоже, все в порядке. Надо забрать его. Грузовик вылетел в кювет у выезда из национального парка. Завтра утром его вытащат и конфискуют до выяснения обстоятельств.

— Отец был пьян? — спросила Роуз.

— Результаты анализа крови придут через десять дней или около того.

— Его арестовали?

— Пока нет.

— Давно бы пора, — бросила Роуз.

— Он не ранен? — перебила ее я.

— Ничего серьезного. Ударился щекой о руль. Садина.

— Поедем мы?

Тай кивнул и снял ключи с крючка под лестницей. Идя к машине, я мельком взглянула в окно гостиной: Джесс складывал игру и, похоже, чувствовал себя как дома.

У меня тогда была восьмилетняя «шевроле», и я ездила на ней в основном только за покупками. Когда нужно было отвезти Роуз в больницу, я обычно брала ее машину, новенький «додж» 78 года. Если мы куда-то выбирались с Таем, например в кино или в ресторан, то ехали на пикапе. Теперь же, как ни странно, он направился прямиком к «шевроле» и уселся на водительское кресло. Ремень безопасности на пассажирском сиденье весь перекрутился и задубел от долгого неиспользования, я так и не смогла его пристегнуть. Всю дорогу до Мейсон-Сити меня не отпускало предчувствие опасности, надвигающейся катастрофы. Тай вел аккуратно. Было слышно, как под колесами шуршит гравий. Из-за низкой посадки казалось, что мы вспарываем набегающие поля, будто отвальный плуг. Я встряхнула головой, чтобы отогнать наваждение, но оно не исчезало. Тай приоткрыл окно, и мне в лицо ударил ночной ветер, несущий страх. Я не могла отделаться от паники и от ощущения, будто машина вгрызается в плоть земли. И тут Тай сказал:

— Джинни, вы с Роуз опять все усложняете.

— А как надо?

— Надо просто перетерпеть сложный период. Пережить и забыть.

— Не обращая внимания на то, что становится все хуже?

— Разве?

— Надо быть слепым, чтобы не заметить.

— Даже если и так, то что? С таким отношением ничего не исправишь.

— С каким отношением?

— Как у Роуз. Она раздувает скандал из-за каждой мелочи.

— Вылететь в кювет и попасться на езде в пьяном виде — не мелочь.

— Да, не мелочь. Но все остальное…

Тай скосил на меня взгляд, задумчиво потер подбородок и вдруг затормозил, съехав на обочину. Он долго молча смотрел на меня, а потом сказал:

— Джинни, я и сам не знаю, как быть, но опыт показывает, что лучшая тактика поведения с твоим отцом — просто затаиться и переждать. «В одно ухо влетело, из другого вылетело». «Как с гуся вода». Как там еще говорят?

Я тоже не сводила глаз с мужа, но смотрела на него будто издалека: впалые щеки, квадратный подбородок, сетка морщин вокруг глаз, бейсболка — простое жизнеутверждающее лицо обычного парня. Но было и другое лицо, которое стояло у меня перед глазами, узкое, хищное, менее добродушное и мягкое, — лицо Джесса. Сложно представить более разные лица. Одно с открытым взглядом и выражением непробиваемой простоты. Другое — необыкновенно глубокое и притягивающее как магнит. Черты его казались непостижимыми, ускользающими, словно обещающими какое-то знание, истину, более сложную и захватывающую, чем самые дерзкие фантазии.

Я не отрывала взгляд от Тая. Не знаю, о чем думал он, я размышляла, чье лицо, его или Джесса, более подлинное, более искреннее. Муж улыбнулся. Верхняя губа растянулась, как древко лука, придав лицу обаятельное, озорное выражение. Я улыбнулась в ответ и сказала:

— Ты прав.

Он завел машину и тронулся. Я не слукавила: мне действительно не хотелось злиться. Таю это не понравилось. И Джессу тоже! Отвращение, исказившее его лицо за игровым столом, было мимолетным, но пугающим. У меня тогда земля ушла из-под ног. Но гнев сестры! Я выросла вместе с ним. Он вспышками пронизывает все мои детские воспоминания. Я научилась отгораживаться от него, но, видимо, находясь рядом, невозможно не заразиться.

До Мейсон-Сити предстояло проехать почти сорок миль. За всю дорогу мы не проронили больше ни слова, это было спокойное, умиротворяющее молчание, за которым стояли долгие годы согласной совместной жизни со всеми надеждами и добрыми чувствами. Ощущение было такое, будто поешь в воскресной школе «Иисус любит меня», сидя на маленьком стульчике в зале, залитом солнечным светом и украшенном яркими рисунками, и чувствуешь, как в душе зарождаются первые сомнения, которые, правда, нисколько не отменяют прошлое знание, а лишь как бы дополняют его. И нет никаких противоречий, и можно верить во все сразу. Моя любовь к Таю, в которой я никогда не сомневалась, была сродни вере в Бога. Но в то же время я была совершенно уверена, что пересплю с Джессом Кларком.

20

Отец сидел на скамье в травмпункте, привалившись спиной к стене и уставившись куда-то в пространство. На щеке белела марлевая повязка, приклеенная пластырем, доходившим до волос.

Я инстинктивно повернулась туда, куда смотрел отец, чтобы проследить его взгляд и понять, о чем он думает, прежде чем побеспокоить его. Тай начал без обиняков:

— Папа? Ларри? Ты в порядке?

Отец поднялся и направился к выходу, не сказав ни слова ни нам, ни дежурной медицинской сестре, сидевшей тут же за столом.

— Мистер Кук? Мистер Кук?! — всполошилась она и вопросительно посмотрела на меня.

Я шагнула вперед и представилась, чтобы прояснить ситуацию, но сестра все равно выглядела озадаченной.

— Ему еще нужно принять обезболивающее, всего две таблетки. Если потребуется еще, обратитесь к семейному врачу, он выпишет рецепт, — проговорила сестра, а затем, словно извиняясь, добавила: — Сознания он не терял. Состояние оставалось стабильным все время, пока мы наблюдаем за ним, то есть последние два часа. Все будет хорошо.

Она потрепала меня по руке.

— Как он себя вел?

Сестра улыбнулась и впервые за время разговора взглянула на меня.

— Он не очень-то разговорчивый, да? Один из врачей при осмотре сказал: «Думаю, он может говорить, но просто не хочет». Немного необычно, — закончила она с улыбкой.

— Для него — в порядке вещей. Это все? Мы можем идти?

— Можете, — кивнула сестра и добавила, понизив голос: — Но думаю, вам скоро позвонят из полиции. Анализ будет готов через десять дней.

— Вы имеете в виду анализ крови на алкоголь?

— Вам повезло, что обошлось без серьезных травм. Ссадина не в счет, — проговорила сестра, вернувшись за стол.

Мы вышли. Отец сел на заднее сидение, за пассажирским креслом. Когда я пристегнулась, Тай повернулся и спросил:

— Поехали, папа?

Ответа не последовало. Мы выехали с больничной парковки на пустынную улицу, освещенную редкими фонарями. Большие дома стояли вплотную друг к другу, возвышаясь среди аккуратных газонов и пышных живых изгородей как крепкие неброские бутоны. Время близилось к полуночи. Свет в окнах нигде не горел.

Отец сидел так тихо, что велик был соблазн поверить: он усвоил урок и больше не будет никаких препирательств по поводу ключей от машины, выпивки и всей нашей жизни. Из-за молчания казалось, будто он пристыжен и даже смущен. Тай тоже молчал. Может, они уже успели переговорить и прийти к какому-то соглашению и Тай непременно мне все расскажет, как только мы вернемся домой. Я повернулась и спросила:

— Папа, таблетки, о которых говорила сестра, у тебя?

Ответа опять не последовало. Словно он вообще не предполагался. Будто есть у него таблетки или нет — это вообще не мое дело.

Думать об отце было тревожно, и мои мысли вернулись к тому, о чем я размышляла на пути в больницу: к Таю, Джессу и нашему будущему. Но теперь присутствие отца все поменяло. То, что казалось волнующим, но приятным и даже почти невинным (это же просто мысли), теперь рисовалось вполне реальным и пугающим. Даже наше согласное молчаливое единение с мужем стало казаться мне мимолетной незаслуженной роскошью. Богатые дома сменились более скромными. Мне нравилось их рассматривать: они были такими разными. Тут крыльцо завалено каким-то старьем, там в открытом гараже стоят две шикарные машины, дальше виднеются самодельные качели с песочницей. Каждая семья живет по-своему, не слишком оглядываясь на соседей. В детстве я завидовала тем, кто живет в городе, потому что они могли общаться с кучей людей, теперь же меня больше привлекала свобода быть собой, возможность скрыться в людской толпе.

Отец застонал. Я застыла, уставившись в темноту.

— Что-то болит, Ларри? — спросил Тай. — Может, вернемся в больницу, пока не поздно?

Опять нет ответа. Если он молчит, значит, вероятно, возвращаться не хочет. Мы поехали дальше. Я не могла отделаться от ощущения, что передняя часть машины слегка приподнята, и то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь к шуму мотора, будто мы не отца везли, а буксировали трейлер. Точно его присутствие обременяло не только мои мысли.

Мы с Таем успели несколько раз многозначительно переглянуться. Он мне улыбнулся, как бы говоря, что нужно набраться терпения и не терять надежду. И откуда в нем такая безграничная стойкость? Такая суровая, непробиваемая и крепкая. Такая привычная и заразительная. А может, я и сама уже стала как он? Что, если бы мы не были такими покладистыми и уступчивыми… Как случилось так, что все разъехались, а мы остались? Почему я даже не помышляла о колледже, о другой жизни, о переезде в Де-Мойн или хотя бы Мейсон-Сити? А дети? Мои пять нерожденных детей? Раньше я думала, что стоит только правильно себя настроить (сначала на оплодотворение, а потом на вынашивание), и все получится. Теперь я видела свою ошибку. Какое дитя захочет остаться с матерью, которая просто терпеливо ждет? Которая воспринимает все отрешенно и с легкостью говорит: «В следующий раз получится. Еще есть шанс». Нет! Надо действовать, решать, выбирать! Стойкость Тая ведет нас — ведет меня! — в никуда. Я подалась вперед и заметила, что мы уже свернули на Кэбот-Стрит. Почти приехали. Я развернулась и позвала:

— Папа!

Отец открыл глаза и что-то промычал. Тай бросил на меня тревожный недоуменный взгляд.

— Папа, нам надо поговорить! Я понимаю, что тебе сейчас плохо после аварии. Но скоро может стать еще хуже, когда придут патрульные. Ты должен сделать выводы. Нельзя без конца разъезжать по окрестностям и уж тем более пить. Ты можешь кого-нибудь сбить насмерть. Или сам разбиться, в конце концов.

Он уставился на меня.

— У тебя отберут права. Но даже если на этот раз обойдется, то это сделаю я, будешь опять пьяным ездить. Если не послушаешь — отберу ключи от грузовика и продам его. В детстве ты нам говорил, что второго предупреждения не будет. Так вот, это первое. И еще: тебе никто не запрещает помогать на ферме. У тебя еще полно сил — надо же их куда-то девать. Мы с Роуз будем готовить тебе завтраки рано с утра, чтобы ты мог работать как раньше. Мы не позволим тебе сидеть без дела. Ты привык работать, так работай! Таю и Питу сложно сразу все на себе тащить.

У меня аж дух захватило от собственной дерзости. Говорить с отцом как с собственным ребенком! Отчитывать его! Мне понравилось устанавливать порядки. Это усмиряло тревогу и давало непривычную уверенность в том, что отныне все будет под контролем. Впереди виделась вереница спокойных дней, и я на переднем плане, значительная и решительная. Подобный тон был мне непривычен (никогда и ни с кем я так раньше не разговаривала), но почувствовала, что с легкостью освою его. Будь у меня дети, я точно так же отчитывала бы их, правда, до этого я никогда не представляла себя в роли строгой матери, только ласковой, нежной, терпеливой и вразумляющей.

— Я не шучу по поводу машины. И Роуз меня поддержит, — еще раз подчеркнула я, взглянув на старика.

Он посмотрел мне прямо в глаза и тихо, будто сам себе, пробормотал:

— У меня ничего нет.

Мне показалось, что он хочет меня разжалобить.

— Во-первых, здесь хватит на всех, — сказала я и подумала: «А во-вторых, ты сам все отдал», но произносить это вслух не стала, чтобы не казаться злобной.

Когда мы приехали, Тай проводил отца и уложил его в кровать, но сначала я сказала:

— Завтрак в семь, папа. Приходи к нам, Тай будет ждать, договоритесь, чем тебе заняться.

Уже дома муж заметил:

— Может, не стоит ему завтра работать. Мы же не знаем, какая там у него травма.

— Найди что-нибудь простое на пару часов. Его жизнь опустела, лишилась привычной рутины. Вот в чем проблема. Сейчас самое время действовать, пока ему стыдно.

Тай стянул штаны и сел на кровать, чтобы снять носки. Я шагала по комнате, машинально переставляя всякие мелочи, и физически ощущала, как во мне пульсирует сила. Не в состоянии усидеть на месте, я заглянула в ванную, потом прошлась по гостевой спальне (которая так ни разу и не использовалась) и по еще одной соседней комнате, где мы держали старую мебель, заглянула во все окна. Была тихая летняя ночь, свежая и туманная. Когда я вернулась в спальню, Тай уже растянулся на кровати, закинув руки за голову.

— Сегодня я кое-что поняла.

— О необходимости брать на себя ответственность?

— Да, но не только. Я не просто осознала, но и почувствовала. Физически ощутила.

Муж хмыкнул.

— Ты мне веришь?

— Верю.

— Тогда что?

— Джинни, уже ночь. Ты обещала приготовить отцу завтрак к семи. Давай поспим и увидим, с каким ощущением ты проснешься завтра. Утро вечера мудренее.

— Хорошо.

Тай закрыл глаза, а я прошла в комнату с окнами на запад и стала смотреть в сторону фермы Кларков. Так и стояла, прислушиваясь к дыханию мужа, ждала, когда он уснет.

Утром за завтраком отец беспрерывно ворчал и стонал, но я пропускала все мимо ушей, не обращая особого внимания. Приготовила гренки, бекон и салат из бананов и клубники, сварила кофе, выставила на стол сироп, масло и сахар, потом начисто отдраила кухню. Все сделала как надо, но с отцом не нянчилась и жалости особой не проявляла. Правда, он и не просил. Поел, отодвинул тарелку и встал из-за стола. Я прилипла к окну, когда он хлопнул входной дверью. Все шло по плану: он направился к нашему дому, где на скотном дворе его ждал Тай. Обычно, когда ему надо было добраться до нас, он влезал в свой грузовик и проезжал четверть мили, но теперь машины не было, и отец казался сбитым с толку, растерянным от того, что пришлось идти пешком. Он шел неуклюже, сгорбившись, переваливаясь с ноги на ногу. Ничего, разминка пойдет ему на пользу. Он ни разу не оглянулся, хотя Роуз стояла у себя на крыльце, провожая его взглядом.

Я вернулась на кухню и принялась оттирать плиту. Хлопнула входная дверь, вошла Роуз.

— Как я посмотрю, с ним все в порядке, — бросила она.

— Его сегодня должен осмотреть доктор Генри из Пайка, чтобы решить вопрос с обезболивающими. Ему дали с собой две таблетки на случай сильных болей, но я не знаю, принял ли он их. Я свожу его после обеда. Полиция не появится в ближайшие десять дней, пока не будет готов анализ крови.

— Они должны были засадить его за решетку. Это попустительство.

— Никто же не пострадал, Роуз. Вот если бы…

— Ему просто повезло.

— И слава богу! Если бы ему не повезло и он сбил кого-нибудь, тогда по закону…

Роуз встала посреди дверного проема в гостиную, уперев руки в бока.

— Черт, Джинни, сколько можно за него заступаться?! Неужели тебе не хочется наконец рассказать всю правду о нем? Он опасен! Озлобленный, раздражительный старикан! Какая презумпция невиновности? Разве он сам хоть когда-нибудь соблюдал этот принцип по отношению к другим?

— Знаю, но вчера я серьезно с ним поговорила…

— Порой я так люто его ненавижу, что волны злости накрывают меня с головой и мне хочется, чтобы он поскорее сдох и отправился в ад!

— Роуз!

— Что «Роуз»? Почему ты ужасаешься? Потому, что нельзя желать зла ближнему, или потому, что у тебя нет ненависти к нему?

— Ни капли ненависти. Он, конечно, грубоват, но…

— Грубоват? Нет, у него есть грехи пострашнее…

— Вчера ночью, — почти закричала я, стараясь перебить Роуз, — я категорически ему заявила, что если он еще хоть раз сядет пьяным за руль, то мы отберем ключи. Уверена, он меня понял. Тай подключит его к работе. Все образуется. С ним, конечно, нелегко…

Роуз, не дослушав, развернулась и прошла в гостиную, я последовала за ней. Она остановилась у небольшого книжного шкафа, где хранились выпуски журнала «Успешный фермер» за полтора года, рекламные буклеты по сельскохозяйственной технике, несколько экземпляров «Нэшнл Географик» и «Ридерс Дайджест», Библия и сборник народных американских песен. Ничего личного или памятного — все как у всех. Роуз стояла, вперив взгляд в журналы, и постукивала по ним ногтем.

— Порой я и тебя ненавижу, — выдохнула она.

Я замерла. Неужели сестра о Пэмми и Линде? Случалось, девочки доверяли мне то, что не решались рассказать собственной матери. Мне нравилось баловать их и брать туда, куда Роуз ни за что бы их сама не повезла. Мы никогда не обсуждали это: слишком все было сложно и запутано, и я почувствовала болезненный укол совести. Теперь сестра могла совершенно справедливо обвинить меня в том, что я вмешивалась не в свое дело. Порой я так жаждала, чтобы они были моими дочками, что не могла противостоять соблазну хотя бы мысленно, хотя бы иногда примерять на себя роль их матери.

— Ненавижу за то, что ты связываешь меня с ним.

— С кем?

— С отцом, черт побери! — воскликнула Роуз, вскинув руки в негодовании. — Не будь дурой! Ты всегда такая хорошая, такая терпеливая, что это начинает походить на тупость. Меня это с ума сводит!

— Не поверишь, — проговорила я с улыбкой, — вчера ночью я то же самое думала о Тае и…

Роуз меня не слушала.

— Стоит мне решиться на что-то: уехать отсюда, бросить Пита, опять пойти учителем, чтобы иметь собственные деньги, — как ты останавливаешь меня. В детстве, в мои три-четыре года, ты как стена отгораживала меня от него. А теперь? Теперь стена превратилась в мост, и вместо того, чтобы держать его подальше, ты впускаешь его ко мне всякий раз, когда оправдываешь или пытаешь понять его резоны. Всякий раз, когда останавливаешься и думаешь! А я не хочу останавливаться и думать!

Договорив, она откинула волосы со лба и уперлась кулаками в бока, дерзкая и непокорная. Но я успела заметить как ее рука, опускаясь, задержалась у отнятой груди. Оглядев меня, она резко вскинула голову и отвернулась к окну.

— Я не такая как он. И не всегда встаю на его сторону. Но и не тешу себя надеждой, что он легко пойдет нам навстречу. Порой надо просто постараться обойти его, — оправдывалась я.

Странно, но меня совсем не обидела гневная отповедь сестры. Я даже порадовалась, что она выговорилась. Да, она сказала, что порой ненавидит меня, но главное не это, главное — каким тоном это было сказано: растерянным и смущенным. Я боялась открытых обвинений, смущение же сестры означало отсрочку в вынесении приговора. Я шагнула к ней, охваченная тем же чувством, что и вчера ночью. Мне опять казалось, что теперь мы легко поменяемся с отцом местами, возьмем все в свои руки и будем принимать решения, стоит только выработать общий план и строго его придерживаться. Роуз явно не разделяла мои оптимистичные взгляды на будущее.

— Да, ты права, раньше я на многое закрывала глаза. Все мы потакали ему. Но теперь будет по-другому. Мы установим правила — самые простые — и будем следить за их выполнением, — сделала я еще одну попытку.

Роуз молча подошла к главному окну и, отвернувшись, стала смотреть на запад, где одноцветным зеленым морем простирались кукурузные поля. Удивительно, с какой механической равномерностью всходят побеги, есть в этом что-то мистическое и непостижимое. Каждый стебель уже выбросил по шесть-восемь похожих на флажки листов, которые росли парами, одна над другой, и теперь уже почти заслоняли черную землю. Растения стояли как одинаковые зеленые человечки с плечами-листьями и головами-метелками. Я встала рядом с сестрой и заглянула ей в лицо. Спустя мгновенье, она повернулась ко мне и спросила:

— Джинни, что ты на самом деле думаешь об отце?

— Ну, не знаю, — пробормотала я, хотя, конечно, прекрасно знала. Прошлой ночью у меня было столько идей и мыслей по поводу отца, и все они виделось четко и ясно, теперь же, когда настало время изложить их, они вдруг нахлынули на меня сплошной лавиной, из которой невозможно выбраться. Я облизнула губы, Роуз закусила свои. В тот момент я решила сказать что-нибудь отвлеченное, не связанное со мной, и стала судорожно перебирать варианты, понимая, что сестра ждет. Странно, но, несмотря на волнение, я наслаждалась раскинувшейся перед нами картиной: чистые утренние краски — фиолетовая тень от дома, зеленые поля, солнечное синее небо — вызывали искренний восторг.

— Я люблю папу. Но он все время раздает приказы и не принимает никаких возражений, — наконец решилась я.

Роуз резко ко мне повернулась.

— Еще он пьет и всякое такое.

Роуз смотрела на меня, не отрываясь.

— Конечно, он уже давно пьет, пожалуй, все то время, что мы его знаем. Раньше я об этом не думала, но мне кажется, если мы обсудим…

Она не сводила с меня глаз.

— Роуз, я нервничаю, когда ты так смотришь. Что ты хочешь, чтобы я сказала?

Она продолжала смотреть, а потом отвернулась к окну.

— Будь мама с нами, она бы подсказала, как относиться к отцу. Я все думаю, как они жили. Любила ли она его, а он ее? Впрочем, маму не любить было невозможно. Разное в голову приходит.

Роуз прочистила горло. Я замолчала, ожидая, что она скажет.

— Черт, Джинни! — выпалила она.

Я рассмеялась с облегчением. На секунду мне показалось, что сейчас она откроет рот и вместо ее привычного голоса раздастся трубный глас, вещающий жуткие пророчества. Сестра поджала губы и превратилась обратно в ту Роуз, которую я знала и не боялась. Она закатила глаза, видимо собираясь отпустить свою привычную шуточку насчет отца или меня. Я выдохнула — все в порядке.

— Я не ненавижу тебя, Джинни, — наконец снова заговорила она. — Те слова были сказаны не в сердцах, а осознано, но я и сама до конца не понимаю, что это значит. Или тебе не могу толком объяснить. Давай примем твою версию: отец — заноза в заднице, мы разделим работу и установим правила. Возможно, это сработает. Посмотрим.

— Ты даже не представляешь, как это оказалось легко. Я просто сказала ему: «Ты должен делать так и не должен вот так». Все!

— Ну-ну, — ухмыльнулась Роуз и обняла меня. Крепко. Крепче, чем обычно.

— Люблю тебя, сестренка, — бодро проговорила я.

— И я тебя. Единый фронт, да?

— Да.

21

К разговору о том, что я поняла той ночью, когда мы везли отца после аварии, мы с Таем так и не вернулись. Зато я стала действовать более решительно и принялась устанавливать правила. Чувствовалось, что Таю это не нравится, но тема была щекотливая, я не хотела конфликтов с мужем, поэтому молчала. И он молчал, а что не высказано, того как бы и нет. Да и вообще, ему ли судить: его отец умер на редкость своевременно. Тай был уже достаточно взрослым, чтобы перенять опыт, но еще не тяготился наставлениями, а отец не вошел еще в тот возраст, когда становятся полоумными старыми брюзгами. Он был добродушным и в меру амбициозным фермером, Тай любил его и с легкостью перенес теплое сыновнее отношение на моего отца. Поняв это, я совсем по-другому взглянула на Тая, на отца и на всех нас. До меня вдруг дошло, что ссоры отца с Питом были на руку Таю: пока те двое ругались, муж спокойно и планомерно шел к своей цели. И потом именно к нему спорщики всегда обращались за поддержкой, и Тай с готовностью предлагал решение — свое решение. Я начала понимать, что все эти годы он, строя из себя покладистого парня, на самом-то деле преследовал собственные интересы. И это меня, по правде сказать, взбесило. Поэтому-то я и не обращала внимание на его молчаливое неудовольствие.

И еще меня начал раздражать его непрошибаемый позитивный настрой, упрямая уверенность в том, что все будет хорошо, хотя факты говорили об обратном. И если я злилась на себя за овечью покорность, с которой принимала все происходящее, то на Тая я была зла вдвойне, потому что он поощрял и поддерживал все мои страхи: пробовать новое, бороться, идти на конфликт. Корни мужниного характера я искала в истории его семьи: они десятилетиями владели одним наделом, ничего не теряли, но ничего и не приобретали. Стабильность.

Вряд ли во мне, обычно такой нерешительной и боязливой, можно было предположить скрытого бунтаря, но именно я пошатнула основы в нашей семье, приготовив китайское блюдо по рецепту из раздела «Меню на сегодня» в ежедневной демойнской газете.

Я убедила себя, что Тай возражает не против конкретных мероприятий, которые мы наметили с Роуз, а вообще против того, чтобы мы пытались что-то менять. Конечно, я понимала: глупо теперь сердиться на Тая, ведь он всегда был таким: терпеливым, рассудительным, осторожным, берущим на себя роль бруствера в конфликтах с отцом. И все же я злилась.

Джесс Кларк считал, что мы с Роуз выбрали верную тактику.

Оказалось, что одни и те же события могут складываться в разные истории. Одна из них была историей моего отца. Его поведение становилось все более диким и непредсказуемым, и доказательств тому хватало: перекошенные и вздувшиеся кухонные шкафчики так и стояли на подъездной дорожке; конфискованный, а затем возвращенный грузовик оказался весь искореженным (правый передний щиток расплющен об колесо, фара разбита, бампер смят, из щелей торчит трава); и еще наконец-то доставили диван, белый, обитый парчой, на изогнутых ножках, — более неуместной мебели для фермерской гостиной и представить нельзя. Другая история складывалась из улик нашей ссоры с Кэролайн: шквал телефонных звонков, сменившийся мертвой тишиной; заметка в газете, которая по стороны выглядела совершенно невинной, но на самом деле наносила тяжелейшее оскорбление, и последовавший за ней счет на сотню с лишним долларов за фирменный кухонный комбайн, к которому прилагалась записка, не менее оскорбительная: «Порадовались за вас, прочитав новость. Роуз Льюис с семьей». Захватывающая, пугающая, держащая в напряжении история, полная скрытых смыслов (для ее участников) и загадок, ведь папа так и не открыл своих мотивов. За ее развитием с любопытством следили все соседи, старательно собирали любые обрывки фактов, чтобы восстановить картину, и заполняли пробелы домыслами и примерами из прошлого.

Для меня же история тех дней была неразрывно связана с Джессом Кларком, его присутствие наполняло каждое мгновенье новыми смыслами и яркими красками. Стоит мне подумать о нем или о том времени, как перед глазами тут же возникает его лицо, его мускулистое тело. Помню, как чуть не потеряла дар речи, когда впервые увидела его на утренней пробежке. В одних кроссовках и легких спортивных шортах, без майки, он казался чуть ли не обнаженным по сравнению со всеми знакомыми мне мужчинами, которые ходили в рабочих штанах, тяжелых сапогах и бейсболках даже в самую жару. Мышцы на его ногах за годы тренировок стали напоминать сплетенные натянутые канаты. Живот, руки, спина, плечи — все было покрыто рельефными мускулами, каких у других мужчин я никогда не замечала. Но странно, мысли о Джессе никогда не были мыслями только о нем, он будто заполнял собой весь мир. Все вокруг напоминало о нем, рассказывало о нем, обещало и предвещало его. Когда он был рядом, мир обретал гармонию. Когда его не было, я знала, что она возможна.

О намерении Гарольда Кларка изменить завещание слышала уже, наверное, вся округа, он болтал об этом едва ли не на каждом углу. Знакомых у него было полно, и со всеми — мужчинами, женщинами и детьми — он держался в своей обычной шутовской манере.

Через несколько дней после аварии я опять возила Пэмми и Линду в бассейн в Пайке. Мы договорились с Роуз, что я заброшу девочек туда, а она заберет обратно. На полдороге к Кэботу я заметила, что в баке кончается бензин, и заехала на заправку. Поначалу я не заметила стоящий там же грузовик Гарольда, зато, когда пошла платить, наткнулась на них с Лореном, они закупались пончиками и пиццей. Лорен расплачивался, а Гарольд доставал газировку из автомата. Меня он не видел, так как стоял спиной.

— Да, Долли, — говорил он со смехом женщине за прилавком, — ну и попал же я! Одна ферма — два сына. Оба хороши, но все-таки один лишний. Глазом не успеешь моргнуть, пойдут жены, дети. И надо, чтобы все было по совести, но как разделить один пирог на такую ораву? Одна ферма столько народу не прокормит, так что кому-то, кто легче на подъем, придется отправляться на заработки в город. Но несправедливо же лишать человека наследства только потому, что у него есть задор. Между женами начнется грызня, и тогда туши свет.

Гарольд вернулся к прилавку и нахально уставился на продавщицу, та знала его давно, еще со школы, поэтому, ни капли не смутившись, ответила:

— Да что ты знаешь о женах, Гарольд Кларк? Людей не смеши!

Он довольно расхохотался, будто ему сказали что-то приятное. Заметив меня, снова заговорил:

— Но когда вся эта свара начнется, я-то уж буду, ха-ха, на том свете. И когда Боженька спросит: «Гарольд, обрати очи свои на то безобразие, которое ты учинил», я отвечу, что просто хотел поступить по справедливости. Я скажу: «У меня было два сына, а разве в Писании не сказано, что все получат одинаковую плату: и те, кто пришел в виноградник раньше, и те, кто позже». И Он ответит: «Так и есть», а я ему: «Тогда себя и вини».

Тут Гарольд расхохотался так, что аж покраснел. Лорен улыбнулся. Долли посмотрела на меня, вскинув бровь.

Когда отец с сыном уехали, она заметила:

— Преступление так говорить при мальчиках. И ведь когда их нет рядом, Джинни, он даже не заикается ни о завещании, ни о смерти. Болтает только про свои планы купить то и это, будто собирается жить вечно.

— Как вы поживаете?

— Внучка моя собирается в СССР от нашей церкви по программе обмена. Слыхала о такой? Выбрали шесть ребят из числа прихожан и четыре из членов общественной организации. Моя самая младшая, у нее проект по очистке свинарников. Боб Стэнли протолкнул его через Марва Карсона, тот теперь большой человек, крутит дела с сенатором Джепсеном.

Слушала я не очень внимательно, поглощенная собственными мыслями, поэтому просто кивнула. Она внимательно посмотрела на меня и сказала вдогонку:

— Мальчики должны понимать, что все это пустая болтовня. Цыплят по осени считают. Думаю, у него и завещания-то никакого нет, как и сбережений, с которых можно будет выплатить налог.

Зачем она мне это сказала? Чтобы похвалить предусмотрительность моего отца? Или наоборот, чтоб язвительно уколоть? Трудно понять, что думают о нас соседи.

— При случае обязательно передам им, — кивнула я.

— Кто-то должен открыть им глаза. Лорен похож на Гарольда как тень, а их старший вообще мне не по душе. Я его еще ребенком помню, а теперь не узнаю. Каждый раз, как он заезжает, за туриста принимаю.

Открылась дверь, и в магазин сунулась Пэмми.

— Тетя Джинни, ты долго? Мы там уже сварились!

А потом у Кларков сломалась морозильная камера, и Джесс явился к нам с утра пораньше с пакетами, набитыми замороженным мясом и полуфабрикатами. Тай завтракал. Джесс поинтересовался, как чувствует себя отец и не вернули ли нам грузовик, а потом сказал:

— Джинни, ты бы спустилась со мной и показала, куда все сложить, чтобы потом не перепутать.

Когда мы стояли в подвале, склонившись на морозилкой, он поцеловал меня в ухо и прошептал:

— Приходи на свалку завтра после обеда. Гарольд повезет твоего отца в Зебулон-Центр. Тай собирался съездить за запчастями.

— Да, знаю.

— Нам надо поговорить.

Я выпрямилась и пошла наверх, обратно в кухню. Губы пересохли. Муж уже позавтракал и теперь заводил грузовик. Разворачиваясь, он помахал мне. Джесс поднялся из подвала.

— Помочь тебе перенести остальное? — спросила я.

Когда мы подъехали к их дому, первое, что я услышала, открыв дверцу машины, был разъяренный крик Гарольда:

— Ты почему оставил опрыскиватель на поле?

И дальше что-то нечленораздельное.

Из-за угла появился Лорен, а я, поймав себя на том, что откровенно пялюсь на него, скорее улыбнулась. Он смущенно улыбнулся в ответ. Мы с Джессом вошли в дом. Через окно кухни было видно Гарольда. Он неторопливо направлялся к сараю, пиная по пути комки грязи, но, стоило появился Лорену с гаечным ключом в руке, как он резко развернулся и пошел на сына, вытянув руки, будто намереваясь ударить его или задушить.

— Вот черт! — выругался Джесс и поспешил на улицу.

— Гарольд! Папа! Стой! — закричал он и схватил отца за руку.

Я отвернулась от окна и стала перекладывать куски мяса в бумажный пакет. Морозильная камера был отодвинута от стены и раскрыта настежь. От нее воняло кислятиной и еще немного мясом и кровью.

Дверь распахнулась, и Джесс втащил на кухню Гарольда. Лицо у того было багровое.

— Сядь! — рявкнул Джесс и чуть не силой усадил отца на стул. — Это я! Я сказал Лорену оставить опрыскиватель на поле. Я виноват! А от него отвяжись!

Я испугалась, что сейчас Гарольд набросится на Джесса с кулаками, но он только сердито пыхтел и недовольно поглядывал на сына.

— Джинни, у меня скверный характер, что правда, то правда, — произнес он деревянным голосом, не глядя на меня. — Прошу прощения.

Джесс сложил в пакет остатки мяса и пару ярких брикетов замороженного шпината и зеленой кукурузы.

— Лучше б ты перед Лореном извинился, — пробормотал Джесс.

Гарольд вытащил из кармана огромный желтый платок и звучно в него высморкался, потом убрал и внимательно меня осмотрел. Я стояла посреди кухни с пакетом замороженного мяса, уже готовая поскорее убраться восвояси. Гарольд наклонился ко мне и доверительно прошептал:

— Знаешь, Джинни, что-то последнее время младший сильно меня раздражает. Конечно, он того не заслуживает, сам вижу, но стоит мне на него взглянуть, просто с катушек слетаю. Меня бесит, как он ходит, как он говорит, как подпрыгивает, стоит к нему приблизится. Видела, как он разжирел? Эти его вечные «да, сэр», «нет, сэр»… Аж трясет! В прошлом году жили с ним душа в душу, а теперь смотреть на него не могу. Думаю, Джесс во всем виноват.

— Нет, Гарольд, — вмешался Джесс. — Ты сам виноват. Надо контролировать свои чувства.

— Джинни, да я и не спорю. Знаю, что не мастер себя контролировать, — хитро проговорил он и посмотрел на меня, будто ожидая, что я начну его разубеждать.

— Пожалуй, я согласна с Джессом. Пожалуй, Гарольд, ты мог бы лучше себя контролировать, если захотел.

Не прекращая улыбаться, он поднялся и направился в гостиную, бросив на ходу:

— Тебе сложно судить, у тебя же нет детей.

Джесс гневно покачал головой и пошел к двери. Пикапа Лорена нигде не было видно, видимо, он умчался за опрыскивателем. Мы сели в грузовик Гарольда, и я спросила:

— Что происходит с нашими отцами?

— Про Ларри не знаю, а Гарольд просто ломает комедию, как обычно. Подозреваю, не так уж он и зол на Лорена. Просто любит всех за нос водить.

Джесс завел мотор.

— Ради чего ты терпишь его выходки? Вдруг все впустую.

— Ради большой фермы и шанса управлять ей как мне вздумается.

— Ты шутишь?

— Слушай, Джинни, — заговорил он, когда мы выехали на асфальтовую дорогу, — мне тут пришло интересное письмо. Ты в курсе, что у нас в штате есть ассоциация фермеров, практикующих органическое земледелие? Это те, которые никогда не использовали химикаты или отказались от них лет десять-пятнадцать назад. Впечатляет, да? Про них, конечно, не пишут в газетах, над ними смеются, им всячески мешают, но дело-то их живет. Ассоциация растет. Я узнал, тут недалеко, рядом с Сак-Сити, есть один парень. Хочу съездить к нему, поговорить. Можешь составить мне компанию.

Я вздохнула и закатила глаза, Джесс рассмеялся и наклонился ко мне так близко, что я почувствовала его запах.

— Пару дней назад ты был весь в сомнениях, — проговорила я, поджав губы.

— Тогда я еще не знал про их ассоциацию. Теперь все изменилось! Это объединяет две половины моей жизни в единое целое.

— Пока Гарольд жив, он не допустит…

— Увидим. Я ему прямо говорю о своих взглядах, и он не ругается, а слушает.

Мы подъехали к нашему дому. Вокруг никого.

— Ты такой непрактичный, — покачала я головой. — И мне это нравится.

Когда мы входили в дом, он ущипнул меня тихонько пониже спины. Я рассмеялась и добавила:

— Нет, правда. Ты всех нас изменил. Приехал и перевернул здесь все с ног на голову.

Я отдала ему свой пакет и принялась убирать со стола, он стоял и смотрел на меня — я чувствовала это спиной — а потом спустился в подвал. Он был здесь, рядом, и у дома будто появилась душа. В его незримом присутствии даже обычные домашние дела доставляли мне щемящее удовольствие и приобрели особый смысл.

Все события того дня и следующего утра пролетели мимо словно рекламные объявления, расклеенные по стенам тоннеля, ведущего к долгожданному полудню, к долгожданной встрече. Я свозила отца на осмотр ко врачу; правда, что у него, так и не узнала, он за всю поездку не проронил ни слова, а в приемной, как назло, даже дежурного не оказалось. Пообедала с Таем, а потом помогала ему в свинарнике с новорожденными поросятами. Надо было вырвать им острые верхние клыки, чтобы они не могли поранить себя или других, и подрезать хвосты, чтобы они не жевали их друг у друга и не заносили инфекцию. Свиноматкам все это не нравилось, но надо было ловить момент: первые несколько дней после рождения поросята почти не сопротивляются и только и делают, что спят. Мы кастрировали не меньше двадцати кабанчиков. К ужину с нас ручьями тек грязный пот: вентиляторы в свинарнике почти не спасали, так что, когда я вошла в гостиную с включенным кондиционером, меня пробрала дрожь. Душ, макароны с сыром на ужин и в кровать засветло.

Я лежала без сна в душной темноте, обнаженная, укрытая лишь простыней. То и дело приподнимала ее и смотрела на себя: на голубоватую бледную кожу, на груди с темными сосками, на сужающиеся округлые треугольники ног, оканчивающиеся торчащими вверх ступнями. Смотрела, и думала о сексе с Джессом Кларком, и чувствовала, как тело накрывает возбуждение: соски напрягаются, влагалище набухает и раскрывается, губы и подушечки пальцев становятся настолько чувствительными, что ощущается каждый их изгиб. Я повернулась на бок, груди прижались друг к другу. Слегка откинула простыню и увидела себя: все то же привычное тело, все те же привычные движения. Повернулась на живот, чтобы не смотреть, и уткнулась в подушку. Эти мысли, непривычные и волнующие, одновременно притягивали и отталкивали. Я начала погружаться в сон, возможно, чтобы поскорее от них отвязаться.

Тай повернулся во сне. Его рука легла мне на плечо, потом спустилась ниже, медленно, очень медленно, скользнула по спине, словно та была такой же длинной и выгнутой, как у свиноматки, описав плавную дугу от загривка до кургузого хвоста. Вздрогнув, я проснулась с мыслью о новорожденных поросятах. Тай лежал очень близко. Было жарко, ногой я чувствовала его эрекцию. Обычно мне не нравилось, когда муж вот так прижимался ко мне во время сна, но тогда фантазии разогрели меня. От ощущения близости его возбужденной плоти, ее настойчивого требовательного давления и от мыслей о ее плавной, весомой тяжести меня накрыло жаркой волной. Дыхание сбилось. Я обхватила его там и повернулась, потом убрала руку и притянула к себе. Мне хотелось чувствовать его, прикасаться к нему, но не руками. Тай проснулся. Я почти стонала, он в один миг оказался на мне. Такого я еще никогда не испытывала: возбуждение захлестывало, но все казалось мало. Часть меня была самкой, жаждущей, чтобы ее покрыли и оплодотворили. Тай прошептал: «Не открывай глаза», и я послушалась, не желая прерывать непривычный сон тела.

Потом, когда мы открыли глаза и вновь стали самими собой, я увидела, что на часах еще только четверть одиннадцатого. Отодвинулась от мужа на прохладную часть простыни.

— Мне понравилось, — сказал Тай. — Было здорово.

И положил руку мне на бедро, даже не глядя в мою сторону. В его голосе звучало легкое замешательство: такое не часто случается у нас в спальне. Я услышала шум бриза, шорох занавесок, дребезжание кормушек в свинарнике, далекий гул газующей машины. В небе висела полная луна, в ее свете мелькали тени летучих мышей. С улицы доносился треск цикад и собачий лай. Я заснула.

На следующий день с Джессом Кларком на разложенном сиденье старого пикапа посреди свалки я чувствовала себя гораздо скованнее. Руки и ноги одеревенели, натыкались на дверцы, цеплялись за обшивку, пихали Джесса под ребра и толкали в спину. Кожа казалась бледной, как у подземной незрячей твари. Когда Джесс наклонился, чтобы развязать кроссовки, щеки мои вспыхнули и покрылись липким потом. Выпрямившись, он уложил меня на сиденье. Я не смотрела, как он расстегивает рубашку.

— Все в порядке? — спросил он.

Я кивнула.

— Точно?

— У меня не очень большой опыт.

Он отстранился и стал неожиданно сдержанным.

— Все в порядке, — настояла я. — Продолжай.

Просить было унизительно, но это ничего. Прозвучало подбадривающе. Он улыбнулся.

Потом, когда уже все случилось, меня вдруг начало трясти. Джесс опять отстранился и застегнул три пуговицы у меня на рубашке.

— Замерзла? — спросил он. — Сегодня не больше тридцати градусов.

— Н-н-нет, скорее, страх.

Но вдруг я поняла, что страха больше не было, он испарился, и осталось только желание. Чистое, животное желание. До меня наконец дошло, что мы делаем, и тело словно проснулось и откликнулось так, как не откликалось, когда мы занимались сексом. Так, как никогда раньше. Желание взрывало меня, испепеляло, делало прозрачной. Джесс спросил:

— Ты в порядке?

— Обними меня и говори все что угодно, только не молчи.

Он улыбнулся, как-то очень тепло, доверительно и нежно, и начал рассказывать, что ремонтник должен заехать к ним и посмотреть морозилку не позднее завтрашнего дня. Возбуждение накрыло волной, меня всю затрясло, я прижалась к Джессу и уткнулась ему в плечо, стараясь сдержать стоны. Он сжал меня так крепко, что чуть не сломал ребра, но иначе меня было не удержать. Он прижимал меня к себе и говорил. Говорил, что Гарольд присмирел и даже приготовил Лорену на обед запеканку из макарон с консервированным тунцом и грибным соусом. И ему, Джессу, нужно поставить ее в духовку в половину пятого. Кстати, сколько сейчас времени? Фермер из Сак-Сити перезвонил сегодня утром, оказалось, у него четыреста семьдесят акров, засаженных бобами и кукурузой, землю он удобряет только перегноем и навозом, зовут его Морган Бун — вроде что-то знакомое, нет? Он сказал, что к нему можно заглянуть в любое время. Джесс опять отодвинулся и целую вечность смотрел на меня. Я разглядывала его морщинки, хищный нос, серьезные глаза. Все в его лице казалось мне настолько родным и знакомым, будто я, не отрываясь, смотрела на него всю свою жизнь. Сделав несколько глубоких вдохов, я положила голову ему на плечо. Небо было пронзительно голубым, в листьях рожкового дерева отражалось солнце. Я хотела сказать: «А что теперь?» — но отогнала это опасное искушение и спросила:

— Сколько же времени?

— Пятнадцать минут четвертого.

— Я ушла из дома в час.

— А кажется, будто вечность прошла.

— Правда? — не удержалась я (в то, что у симпатичного парня с Западного побережья подобные встречи с женщинами были редкостью, верилось с трудом) и добавила, старательно изображая шутливый тон: — Ты же делал это раньше?

— Да, я спал с женщинами, но такого у меня еще никогда не было.

— А я не спала с мужчинами. Я спала только с Таем.

— Знаю, Джинни. Понимаю, о чем ты.

— Может, да. А может, и нет.

Мне вспомнилась вчерашняя ночь, когда я представляла себя свиноматкой, — лучшая ночь с Таем за все прожитые вместе годы. Я задумалась, стоит ли рассказать Джессу. Он такой востребованный, такой опытный — наверняка знает, что все это значило и как все это понимать.

Я села и подняла с пола свои трусы. Мир вокруг странным образом изменился: перестал быть собой и превратился в огромную панорамную фотографию. С Джессом было спокойнее, я снова легла к нему на плечо.

— Я доверяю тебе, — проговорил он. — Безоговорочно доверяю с первой нашей встречи на вечеринке в честь моего возвращения. Это и держит меня здесь.

— Да? Неужели?

Он рассмеялся, но тему продолжать не стал. В голову лезли мысли о том, скоро ли вернутся Тай, Гарольд, отец и Пит. Роуз с девочками тоже уехали по делам в Мейсон-Сити. Я чувствовала, как постепенно, но неизбежно отдаляюсь от Джесса. Связь ослабевала, и происходило это само собой, помимо моей воли, но в то же время обнадеживало: значит, страсть можно утолить. В носу защипало, я села и вытерлась полой рубашки. Джесс тоже поднялся. Мы улыбнулись друг другу — словно отступили еще на шаг назад. Наклоняясь за рубашкой, Джесс провел рукой по моей голени.

— У тебя красивые щиколотки — глаз не отвести.

Помолчали.

— Можно задать вопрос? — наконец спросил он.

— Конечно.

— Ты такая добрая и хорошая. Почему у вас с Таем нет детей?

— У меня было пять выкидышей.

— О боже!

— Тай знает только о трех. Он сказал, что больше не выдержит, поэтому я держу все в тайне.

Джесс нахмурился, взгляд стал колючим — я снова почувствовала укол страха и поскорее начала оправдываться:

— Конечно, не стоило его обманывать…

— Черт, Джинни! Это все вода!

— Что?

— Вы проверяли воду из скважины на нитраты?

— Нет.

— Неужели доктор не предупредил, что нельзя пить такую воду?

— Нет.

Он резко поднялся и стал натягивать джинсы, потом сел и, ни слова не говоря, надел носки. На нем лица не было.

— Джесс… — попыталась успокоить его я.

Он взорвался:

— Еще десять лет назад было доказано, что вода, загрязненная нитратами, вызывает выкидыши и приводит к смерти младенцев. Неужели вы не знаете, что удобрения попадают в подземные воды? Поверить не могу!

— Дело не в этом. Нет. Роуз же тоже пила воду…

— На всех действует по-разному. И вода в разных скважинах разная. Тут все зависит еще от близости дренажных колодцев.

— Ну не знаю.

— Ты все еще пытаешься?

Мы посмотрели друг на друга — вопрос в нашей ситуации был более чем двусмысленным — и рассмеялись.

— Сегодня — нет. Я вставила мембрану.

— Точно! — воскликнул он и достал из кармана какую-то синюю пластмассовую штуку.

— Что это?

— Презерватив. Принес, а надеть забыл.

Я взяла и покрутила в руках — значит, он готовился, заботился — вернула Джессу. Он выпрыгнул из пикапа и подал мне руку. Мы поцеловались нежно и вдумчиво — так, как, наверное, делают люди, которые уже не боятся целовать друг друга. А потом я обогнула кусты шиповника и зашагала домой, не оглядываясь. Меня наполняло ощущение спокойствия и сытости, казалось, что повторять сегодняшнюю встречу больше незачем.

За ужином Тай рассказывал о том, как они съездили в Зебулон-Центр, кого там видели и как себя вел отец. Покончив с новостями, он вдруг спросил:

— Джинни, а ты вчера предохранялась?

Я резко отдвинула тарелку, она звякнула о стакан.

— Вчера? Нет, но у меня только что закончился цикл. Так что волноваться не о чем.

— Точно?

— Ты сомневаешься в моих познаниях или в моей правдивости? — огрызнулась я.

— Просто к некоторым вещам я еще не готов! — выпалил он в ответ.

— Прошло почти два года.

— Почти три года.

Он был прав. Я посчитала от предпоследнего случая, о котором он не знал. Лицо стала заливать краска, я повысила голос:

— Хорошо, три. Тем более!

Муж встал и вышел из кухни, аккуратно прикрыв за собой дверь. Я смотрела в окно, как он спускается по ступенькам, и не двигалась с места. Дойдя до дороги, он повернул к пересечению 686-й и Кэбот-стрит. Было слышно, как гремят его сапоги по асфальту. Я сидела за столом и смотрела на улицу, парализованная запоздалым осознанием того, что же я сделала. Мои сегодняшие поступки, мысли и чувства со стороны наверняка бы показались предательством. Предательством себя, своей семьи и друзей. С этой минуты глубоко в сердце у меня поселился страх. Я поднялась и прошла в спальню, вынула мембрану, тщательно вымыла и убрала обратно в футляр.

22

Кто будет долго сомневаться и раздумывать, когда в кармане водятся деньги, а в голове — грандиозные планы? Открываешь рекламный буклет, и взгляд сам падает на лучшее (самое дорогое) оборудование: станки для подсосных свиноматок, вентиляционные системы, кормушки, аппараты для переработки отходов, полы с подогревом. Последние пять лет Тай строил планы по увеличению поголовья свиней минимум в два раза (с пятисот до тысячи готовых откормленных особей в год) и мечтал о собственном небольшом племенном хозяйстве — «Бутике хряков», как он сам его называл. И даже единомышленника себе нашел: Лорен Кларк изучал в колледже животноводство и живо всем этим интересовался. Они с Таем то и дело обменивались какими-то статьями в фермерских журналах.

Когда через неделю после подписания документов о передаче фермы мы принялись изучать рекламные буклеты по производству откормочных свиней на убой, тут же выяснилось, что тысяча голов в год — это мало. Оптимальный вариант — четыре тысячи (сто — сто двадцать продуктивных свиноматок, три опороса в год). Амбициозно, конечно, но выполнимо. Это цифра, слыша которую соседи начинают уважительно качать головами, которую одобряет Марв Карсон, которую настойчиво рекомендует торговый представитель, которая то и дело звучит в городском кафе. Цифра, к которой примериваются и о которой мечтают другие фермеры, потому что она считается «оптимальной»: не слишком большой для одной семьи, но и достаточной, чтобы не сидеть без дела и без денег. Мы и сами не заметили, как она стала нашим планом и Марв Карсон открыл нам кредитную линию на триста тысяч долларов.

Было решено переделать старый коровник, чтобы увеличить участок опороса и доращивания, построить отдельные корпуса для супоросных свиней, для молодняка и для заключительного периода откорма, поставить резервуар для сбора навозной жижи и две небольшие силосные башни для заготовки кормов. Разместить все это планировалось вдоль Кэбот-стрит, к западу от нашего дома, потому что, во-первых, именно там стоял старый коровник, а во-вторых, Кэбот-стрит была не такая разбитая, как 686-я.

Тай — не новичок в фермерском деле. Он прекрасно знал, что на ферме соображения удобства и практичности, а также известная доля случайности предшествуют любым заботам о внешней красоте, но все же, подозреваю, смаковал в своем воображении, как живописно раскинутся новые постройки вдоль дороги, и, возможно даже, вопреки очевидной плоскости окружающего ландшафта, представлял их гордо возвышающимися над бескрайними равнинами. Всякий раз, садясь за стол, он выуживал несколько буклетов из стопки, скопившейся рядом с телефоном, и вдумчиво пролистывал их или рассматривал чертеж, сделанный торговым представителем, где были обозначены наш дом и сарай, отмечены новые подъездные пути, ответвляющиеся от основной дороги, аккуратно циркулем нарисован круг, обозначающий резервуар для навоза, и еще два круга поменьше рядом с корпусом для супоросных свиней — будущие силосные башни. Он смотрел и качал головой, будто сам себе не верил, и восхищенно бормотал: «Это что-то!»

С папой становилось все труднее, но Тай был уверен, что ситуация исправится, как только мы запустим новое производство: новые корпуса, новые чудесные силосные башни, новый резервуар, куда будет стекать весь навоз и где он будет герметично перепревать, пока не придет пора вносить его в землю — никаких протечек и никакой вони. Сплошная выгода и полное самообеспечение. Тай пытался подсовывать отцу рекламные буклеты, но тот даже не открывал их, правда, Тай не терял оптимизма и считал, что отец воспрянет духом, увидев все это великолепие в реальности. А крошечные поросята? Перед ними вообще нельзя устоять: они такие розовенькие, такие милые, толкаются, залезают на маму, сосут титьку, визжат, играют и смотрят, смотрят, смотрят через прутья загонов черными любопытными глазенками. Даже если отец не оттает, пока будет идти стройка, то уж когда закипит настоящая работа, он наверняка перестанет быть букой и превратится в довольного пенсионера.

Поле рядом со старым коровником было засажено кукурузой: в начале посевной никто и подумать не мог, что все так повернется. Поэтому, когда субботним утром к нам нагрянул Марв Карсон с подписанными документами (президент банка оказался свояком окружного строительного инспектора, поэтому Марв все так быстро провернул и даже не поленился заехать в выходной), Таю пришлось срочно выгонять плуг и запахивать двадцать акров прилично подросшей кукурузы. Отец с Питом в это время чистили и смазывали комбайн, как обычно готовя его к страде загодя. На воскресную службу на следующий день никто не пошел: время дорого. Чтобы не пропустить следующий цикл опороса и не стопорить выделенные деньги, следовало немедленно приниматься за дело. Утром в воскресенье у нас на пороге уже стояли прораб из Канзаса (у тамошней фирмы мы заказали корпуса), представитель фирмы, выпускающей резервуары, из Миннесоты, и главный подрядчик из Мейсон-Сити. Вместе с Таем и Питом они весь день проводили замеры, чтобы приступить к работам на следующее же утро. В понедельник ни свет ни заря подъехала бетономешалка, так что Таю пришлось пожертвовать сном и в половине шестого он уже был на площадке.

Мне в тот день предстояло отвезти отца в Пайк к мануальному терапевту.

— Заедь с ним в магазин, — посоветовала Роуз, — может, ему носки нужны или еще что-нибудь. Не торопитесь назад.

— Пообедать можно в кафе, — кивнула я.

— Точно. А завтра им с Питом еще комбайн надо до ума довести. Там работы на несколько дней. Надо же чем-то его занимать.

Я кивнула. Мы стояли у нас на заднем крыльце, и тут за спиной сестры я заметила Джесса Кларка. Он совершал свою обычную утреннюю пробежку и остановился, чтобы посмотреть на развернувшееся строительство. Роуз обернулась, увидела его, посмотрела на меня и едва заметно ухмыльнулась. Неужели я себя выдала?

— А у тебя на сегодня какие планы? — спросила я как можно беззаботнее.

— Линда купила ткань на спортивный костюм, я обещала ей помочь с выкройкой. Ну ты же понимаешь, чем все это кончится?

— Ругань и слезы.

— Точно. В супермаркете в Мейсон-Сити можно купить за двадцать пять баксов очень милый костюмчик. Но ей, видите ли, не нужен костюм из обычного супермаркета. Твоя швейная машинка берет трикотаж?

— Вроде да. Если хотите, можете шить у меня.

— Посмотрим.

Она отвернулась и стала разглядывать стройку, а потом спросила:

— Можно последнюю просьбу?

— Конечно.

— Пусть хоть врач скажет ему, что нужно делать зарядку. Все его проблемы из-за сидячего образа жизни, а не из-за аварии.

— Как скажешь.

— Вот увидишь… — протянула она с нескрываемой иронией.

Я рассмеялась и пошла к машине.

Отец ждал меня на подъездной дорожке у кухонных шкафчиков. Я заметила, что он переоделся, снял рабочий комбинезон и нарядился в чистые коричневые брюки и синюю рубашку. Садясь в машину, он не проронил ни слова, а когда мы проезжали стройку, прилип к окну и смотрел, пока очертания домов и техники не растворились в пыльном мареве.

В присутствии отца я всегда чувствовала внутреннее напряжение. Так было и сейчас, правда, когда он отвернулся от окна и выпрямился, меня словно отпустило и мысли вернулись в привычное русло — к Джессу Кларку. С момента нашего свидания на свалке прошло пять дней: два дня лили дожди, два были забиты домашними делами и семейными обязанностями, сегодня началась стройка. Теперь в ближайшие несколько недель и думать нечего о встрече. Игры по вечерам прекратились, Джесс заходил не часто, так что у меня не осталось даже щекочущего нервы удовольствия видеть его при свидетелях, боясь выдать себя, подавая ему чашку кофе или задавая праздные вопросы о Гарольде.

Я убеждала себя, что меня все устраивает и подобная дистанция — нормальный или даже единственно возможный вариант, потому что все прочие варианты, которые то и дело подбрасывало воображение, казались совершенно фантастическими. Когда я мечтала, как мы живем вместе где-то далеко отсюда, на западном побережье например, приходилось представлять не нас, а кого-то другого, потому что иначе разрывалась связь, ведь по сути у нас не было ничего общего, кроме прошлого и этой земли. Но о жизни здесь было даже страшно мечтать, тогда бы пришлось представить столкновения, взрывы и тектонические сдвиги, выбивающие почву из-под ног. Или что все разом умерли. И я представляла, подавляя страх, по своей обычной привычке воображать худшее. Иногда мне хотелось, чтобы Джесса вообще не было, но для этого пришлось бы представить, что он так и не вернулся (но он вернулся, и порой это вызывало у меня настойчивое сожаление) или что я умерла. Когда же я заставляла себя представлять, как он уезжает отсюда, возвращается в Сиэтл, женится и заводит детей, казалось, что лучше умереть, чем вернуться к прежней жизни до его возвращения.

— Хорошее место, — неожиданно сказал отец.

Я обернулась вправо, туда, куда он смотрел, но мы уже проехали.

— Ферма Ворда Ласалля? — спросила я.

Ворд был троюродным братом Кена Ласалля.

— Поля чистые.

— Я смотрю, ты снял повязку с щеки. Хорошо заживает.

— Пусть дышит.

— Сегодня, да. Но завтра, надеюсь, ты не полезешь в комбайн с открытой раной? У тебя есть антибактериальная мазь?

Молчание.

— Можно сегодня купить.

Глупо думать, что Джесс не найдет себе жену. Меньше всего он хочет быть как Лорен.

— Да что с тобой?

Я вздрогнула:

— Что?

— Что, черт побери, с тобой такое? Проехала фура, и ты чуть из шкуры не выпрыгнула.

Я не заметила никакой фуры.

Прошло всего пять дней, а меня и не узнать. Я отчетливо помнила то состояние силы, в котором покидала Джесса. Я хотела уйти. Я насытилась, наполнилась им, но при этом не ощущала ни бурлящего счастья, ни восторга, а лишь удовлетворение от доведенного до конца дела. Мы ничего друг другу не обещали, не говорили о будущем — та встреча казалась кульминацией нашего общего прошлого. Только кульминацией прошлого. И больше ничем.

Отчего я удивилась, обнаружив, что те чувства так быстро исчезли, сменившись страстным желанием новых встреч? А ведь сначала казалось, будто и одной хватит до конца жизни.

Отчего я удивилась, обнаружив себя перебирающей воспоминания о Джессе в попытках угадать его чувства и планы? А ведь я прекрасно знала его чувства и планы. Он ничего о себе не скрывал и был именно таким, как говорил: неприкаянным, беспокойным, мечущимся между американской алчностью и восточной безмятежностью. Я все прекрасно знала, но вдруг будто ослепла.

Отчего я удивилась, обнаружив, что все изменилось? Хотя, оглядываясь назад, видела, что сама мечтала об изменениях.

И еще я удивилась, обнаружив, что эти мысли неотвязно крутятся у меня в голове. Мне казалось, я беспрестанно говорю сама с собой, отдаю себе распоряжения, спрашиваю себя о своих истинных желаниях, сравниваю, обдумываю до мелочей поведение Джесса и мои чувства к нему — будто могу что-то решать. Неумолкающий диалог с собой шел на поверхности сознания, а где-то в глубине текли сладкие воспоминания о том, что сделал он и как отреагировала я, что он предпринял потом и как я ответила. Возбуждающие, похожие на сон фантазии почти без слов, с каждым разом все более яркие и напоминающие безумные мечты, которые изматывали меня. А еще глубже во мне жил зверь, голодная собака, остервенело бросающаяся на любые крохи внимания как на объедки с хозяйского стола.

Отец снова заговорил:

— В газетах пишут, что эта космическая штуковина, «Спейслэб» или как ее там, сейчас как раз над нами.

— Что?

— Штука из космоса, которая падает. Сейчас как раз над нами. Наведет тут шороху.

Я посмотрела на мелькающие вдоль дороги поля, совершенно плоские и беззащитные, и тут же воображение услужливо нарисовало мне несущиеся на них метеориты и космические капсулы, раскаляющиеся добела в атмосфере и оставляющие уродливые воронки в земле. Внутри все сжалось от страха. Это наверняка отец меня так перепугал; услышь я эту новость от кого-нибудь другого, так бы не отреагировала.

— Не волнуйся, — с напускной веселостью проговорила я. — Все, что упадет, сможешь забрать себе.

Он повернулся и посмотрел на меня.

— Это шутка, папа.

— Люди теперь ничего не остерегаются. Беспечные больно, потому что не ученые.

— От обломков станции не остережешься — слишком большие.

— Беспечно вообще было ее запускать. Но им же хуже.

— Да, пожалуй, — не я стала спорить, а потом добавила: — Не думала, что сегодня будет так жарко.

Мы въехали в Пайк, миновав элеватор, стоящий прямо у товарного железнодорожного пути. Кабинет мануального терапевта был в самом начале Главной улицы. Я поставила машину в тень, под навес.

— Ты куда? — удивился отец, когда я открыла дверь.

— Собираюсь пройтись по Главной улице. Вернусь, и поедем в «Пайкс-Пик» обедать. Не хочу сидеть в машине — очень жарко, — добавила я, заметив недовольство отца.

— А если я закончу раньше, чем ты вернешься, мне сидеть и ждать?

— В приемной стоит кондиционер, поболтаешь с Робертой.

— Сиди и жди. Потом на витрины поглазеешь.

— Тогда встретимся в «Пайкс-Пик».

— Не буду я тащиться туда пешком по такой жаре.

Часы на банке показывали двенадцать минут двенадцатого, температура — тридцать градусов.

— До кафе всего полтора квартала, и пока еще не так уж жарко. Тебе будет полезно прогуляться.

Я почувствовала, что задыхаюсь, будто на мне туго стянутый корсет.

— Сиди и жди. Я хочу ехать.

Я посмотрела на стеклянную дверь врачебного кабинета. За ней сидела секретарша Роберта Стэнли и внимательно наблюдала за нашим спором.

— Мне будет скучно ждать, у меня нет с собой ни книги, ни журнала, — протянула я, сама себя ненавидя за жалобный тон. И куда только делась моя решительность и намерение приказывать, а не подчиняться?

Почувствовав слабину, отец повысил голос:

— Сиди и жди!

Я вернулась в машину. Это все из-за Роберты Стэнли! Не будь ее, я бы ни за что не села обратно. Отец развернулся и тяжело зашагал к двери. Роберта подскочила из-за стола и поспешила открыть. Пропустив его внутрь, она улыбнулась мне, на мгновенье задержавшись. Я помахала, получила от нее ответный жест и откинулась в кресле. Не пройдет и дня, и о нашей стычке с отцом узнают все Стэнли: Роберта — жуткая сплетница. Не хотелось даже думать, что другие о нас болтают, даже если делают они это не с осуждением или насмешкой, а с искренней симпатией. Сама мысль, что они нас обсуждают, дико меня раздражала.

Я лелеяла робкую надежду встретить здесь Джесса. Именно его обычно отправляли в город по делам, и за продуктами теперь обычно ездил он, потому что Гарольд и Лорен игнорировали его вегетарианские предпочтения. Я мечтала увидеть его хотя бы издали: в привычной ему городской обстановке, не единственного, а одного из многих. Но он так и не появился, зато снова нахлынули фантазии, я расслабилась. Трение о кресло и мысли о Джессе возбудили меня. Я прикрыла глаза.

В кафе отец заказал комплексный горячий обед: ростбиф с подливой, картофельное пюре, консервированную стручковую фасоль, мороженое и три чашки кофе. Я взяла сэндвич из цельнозерновой муки с горячим сыром, хрустящий картофель с маринованными огурцами и колу. Когда принесли заказ, отец уставился на мою тарелку.

— Весь твой обед?

— Не успела проголодаться.

Он презрительно хмыкнул.

— Тебе бы тоже не стоило объедаться. Сегодня жарко, — заметила я.

— А час назад говорила, что не жарко.

— Папа, тебе надо больше двигаться, тогда и самочувствие будет лучше. Вот сегодня, например, прошелся бы до кафе пешком — тут два шага.

— Еще чего. Находился уже за всю жизнь, теперь хочу ездить.

— Доктор Хадсон порекомендовал тебе упражнения? Это важно…

Отец отмахнулся от меня вилкой.

— Надеюсь, у тебя не отберут права, — пробормотала я.

— Ты как с отцом разговариваешь? — нахмурился он, отпив кофе.

— Стараюсь проявлять уважение.

— Плохо стараешься. Раньше еще как подлизывались, а теперь ферму захапали — и хватит. Думаешь, не вижу?!

— Нет же, папа. Мы стараемся изо всех сил. Просто с тобой порою трудно ладить, — сказала я с улыбкой.

— Терпеть не могу лодырей и самонадеянных дураков. Ферма — это тяжелый каждодневный труд.

Я слушала его и улыбалась. Хотелось не спорить, а съесть поскорее остывающий сэндвич, но я пересилила себя и сказала:

— Не думаю, что нас можно назвать лентяями, а ты к нам никогда уважения на проявлял и нашу точку зрения не учитывал.

— Ха, не думает она! А кто всю жизнь горбатился, чтобы тебе с твоим муженьком чудесно жилось? Красивый дом, стабильный доход — что, мало? А я еще, оказывается, должен какую-то там точку зрения учитывать?

— Ну как с тобой поладить?! — выпалила я, покраснев до корней волос и оттолкнув от себя тарелку. — Я не хочу ругаться. Зачем ты на меня нападаешь?

— Знаешь что, девочка моя, я никогда не позволял себе разговаривать с отцом таким тоном. И судить его не лез. Рассказать тебе историю из прошлых времен, чтобы прочистить мозги?

— Расскажи, — кивнула я, не в силах стереть с лица снова появившуюся дурацкую улыбку.

— К югу от нас жила семья. Их старик был старше моего отца. Он пришел сюда, на эту землю, и стал вместе с сыновьями копать колодцы и отводить воду. Сыновей у него было четверо. Младшего в двенадцать лет свалил полиомиелит. Я тогда мал был, даже в школу еще не ходил. Болезнь сильно его изуродовала, но давать ему отсиживаться дома никто не собирался. Старик вытащил его на поле и заставил пахать, и следил, чтобы борозды у него получались такими же ровными, как и у остальных, и плетью его охаживал, чтобы тот не кобенился. Была у старого фермера еще пара дочерей. Одна, которая в шестнадцать лет уехала из дома, честила отца садистом и рабовладельцем. Но парень-то тот справился и сам себя за это уважать стал.

— Откуда ты знаешь?

— Что?

— Что он стал себя за это уважать? Что на пользу пошло?

— Я своими глазами видел! — рявкнул отец.

— Хорошо, пап, хорошо. Только не злись. Давай заедем в магазин. У тебя кончился кофе, и мне надо кое-что купить. Тай не сказал, надо ли кормить рабочих.

— Вы должны меня слушаться!

— Изо всех сил будем стараться, папа.

Конечно же, я с ним согласилась. В конце концов, кто мы такие перед ним? Чего заслужили? Он, именно он был живым источником всех наших благ, всех нас. Я съежилась, вспомнив свои неблагодарные мысли и наслаждение, с которым ставила его на место. Стоило ему заговорить, и вся моя решимость испарилась. Какая еще «моя точка зрения»? Когда отец утверждал свою, моя исчезала. И даже я сама не могла ее обнаружить.

23

Потом, когда я пыталась вспомнить тот день, в памяти всплывал только утренний разговор с Роуз (вернее, мой страх выдать себя) и спор с отцом за обедом. И еще бесконечные, неотвязные мысли о Джессе, одновременно завораживающие и утомительные, которые заслонили собой все остальные события дня. Когда мы проезжали мимо стройки, я сказала отцу:

— Хочешь, остановимся — посмотришь, как заливают фундамент?

Ответа не последовало. Он меня игнорировал: за годы совместной жизни мы уже прошли этап красноречивого молчания. Когда я стала сбрасывать скорость у своего дома, отец махнул рукой, приказывая ехать дальше, чтобы сперва забросить его, но я остановилась, и он вылез из машины, не проронив ни слова. Конечно, я догадалась по выражению его лица, что он недоволен, но вот предположить, во что выльется его недовольство, я была не способна.

Дома царила атмосфера удовлетворения проделанной работой. Специалист по резервуарам выпил чашку кофе и отбыл обратно в Миннесоту. Прораб из Канзаса остановился в мотеле в Зебулон-Центре и предупредил, что корпоративная политика запрещает столоваться у клиентов, потому что это лишает налоговых льгот на представительские расходы. Но все же он готов сделать единственное исключение и поужинать с нами завтра, если мы хотим. Я сказала, что мы пожарим на огне свиные ребрышки.

Завтра начинался вторник, день, когда отец ужинал у нас. Может, он тоже поест ребрышек, раз уж так сложилось? Или не поест? Я решила рискнуть и отойти от привычного меню. Прораб был приятным жилистым мужчиной почти на полголовы ниже Тая. В Канзас он перебрался по работе, а вырос на пшеничной ферме в Колорадо. Пока мы разговаривали, он все смотрел в окно, выходящее на западное поле, а потом мечтательно протянул:

— Будь это фермой моего отца, я бы никогда отсюда не уехал. По мне, так это просто рай.

— Да, мы стараемся не забывать, как нам повезло, — ответил Тай.

Мы проводили гостя до машины. Поднялся прохладный, предвещающий дождь ветер.

— Польет? — поинтересовался прораб.

— Похоже, — кивнул Тай.

С запада наползали тяжелые темные тучи, ослепляющие полосы платинового солнечного света тянулись к нам по их горбатым спинам.

— В этом году уже были сильные грозы. Нам везло — только краем цепляло, а теперь, похоже, прямо на нас идет, — добавил он.

— Мы в детстве охотились за торнадо.

— Помнится, я тоже однажды пробовал, — небрежно бросил Тай.

Я повернулась и уставилась на него.

— Чертовски опасная затея, но фермерские дети — бедовые.

Они оба рассмеялись. Прораб сел в пикап и помахал нам, выехав на асфальтированную дорогу.

— В мотеле нет подвала, чтоб укрыться от торнадо, но его это не должно напугать, — пошутила я.

— Похоже на то.

По радио сказали, что буря пройдет через Мейсон-Сити в районе полуночи. У нас уже объявили тревогу в связи с возможным возникновением торнадо. Я разложила по тарелкам тушеную курицу, которую заранее приготовила утром, и стала рассказывать Таю, о чем мы говорили с отцом по дороге в город — космические осколки и всякое такое, а вот про спор предусмотрительно умолчала, зная, что муж меня не одобрит. Он рассказал мне, как продвигается стройка. Я слушала очень внимательно, надеясь узнать что-нибудь про Джесса, но муж про него и слова не сказал. Все выглядело как тихий семейный вечер. Но когда я мыла посуду и болтала с Таем, мне послышалось, что на углу остановился грузовик, резко развернулся и рванул в Кэбот.

Около девяти позвонила Роуз и сообщила, что грузовик Пита исчез и они подозревают отца. Ключи у него лежали еще с прошлой зимы, когда его грузовик забрали на ремонт. Не прошло и пяти минут, как семья Роуз, включая Линду и Пэмми, была у нас. Пит с дикими глазами и Роуз, пытающаяся успокоить мужа, но сама кипящая от ярости.

— Поверить не могу! — все повторяла она.

— Если он разобьет грузовик, я его прикончу! Надо вызвать копов, чтобы его проучить! — вторил ей Пит.

Роуз металась из угла в угол.

— Посиди он за решеткой денек-другой на прошлой неделе, сразу бы пришел в чувство. А теперь думает, что все ему сойдет с рук.

— Давайте я съезжу в Кэбот и поищу его. Может, он просто решил заглянуть в бар? — предложил Тай.

— Ага, конечно! Ищи его теперь, свищи, — выругалась Роуз.

Когда они ушли, Линда спросила меня:

— Тетя Джинни, дедушка украл нашу машину?

— Ну, не совсем.

— Папа так сказал.

— Твой папа просто потерял голову. Но все машины и другие вещи — наши общие. Нельзя украсть то, что тебе принадлежит.

— Мама сказала, чтобы мы побыли у тебя, потому что она не хочет оставлять нас одних, если дедушка вернется.

— Твоя мама тоже потеряла голову.

Роуз вошла через заднюю дверь.

— Приближается буря, — сказала она. — Я сначала не заметила.

Скрестив руки на груди, она пристально посмотрела на нас с Линдой. Пэмми ушла в кухню, и в повисшей тишине я услышала, как хлопнула дверца холодильника.

— Да, я потеряла голову, — наконец проговорила Роуз. — Но ты сказала это так, будто я просто свихнулась или типа того. Я потеряла голову не просто так, а от злости на твоего дедушку, Линда, из-за того, что он совершил.

— Я догадалась, Роуз, но не понимаю, о чем ты. Наверняка причина у тебя есть. Однако что бы он ни сделал, ты, не разбирая, затеваешь скандал.

— Мы все были дома. Если бы он пришел и попросил, то отвезли бы куда нужно. А он взял чужое без спроса. Прокрался, как вор, — обратилась Роуз к дочери, словно читая наставление.

— Роуз, но ведь он думает, что все здесь принадлежит ему, — вмешалась я.

— Вот именно! — возмущенно бросила сестра, будто неправота отца была очевидна.

Пэмми вернулась с кухни, и я сказала девочкам:

— Давайте включим телевизор. Вечер предстоит долгий, идет буря, и вообще надо следить за новостями.

Они послушно уселись на диван, однако единственным, что можно было включить детям, оказался балет на канале национального общественного вещания.

Новости девочки уже не смотрели. Пэмми дремала, привалившись к ручке дивана и склонив голову, так что волосы закрывали лицо. Линда лежала на сестре и, судя по глубокому ровному дыханию и приоткрытому рту, крепко спала. Я смотрела на них, отложив в сторону вязание. Как часто они теперь казались сбитыми с толку. Всегда ли так было? Нормально ли это? Пожалуй, нормально, решила я, поскольку и сама была сбита с толку не меньше их.

— Давай пока перенесем их в кровать, — предложила Роуз. — Если объявят тревогу, успеем разбудить и спрятаться в подвале. Но, похоже, на этот раз все ограничится грозой.

Когда, уложив девочек, мы спустились вниз, Роуз подошла к двери и стала ждать, глядя через стекло на надвигающиеся тучи.

Огни фар свернули с дороги, на мгновенье выхватили из темноты дальнюю стену комнаты и погасли. Роуз не сдвинулась с места и не произнесла ни слова. Я сидела тихо и прислушивалась. В тишине хлопнули двери машины.

— Джинни, выйди, пожалуйста, — позвал Тай ровным, спокойным голосом.

Час пробил.

Роуз распахнула дверь, я последовала за ней. Отец стоял перед машиной, Тай — за ним.

— Ларри есть что вам сказать, — проговорил он. — Я попросил его сделать это лично.

— Все правильно, — кивнул отец.

Роуз нашла мою руку и сжала ее, как всегда делала в детстве, когда нас ждало наказание.

— Все правильно, — повторил отец озлобленно. — Держитесь за руки.

— А что такого? — выпалила я. — У нас никогда другой поддержки и не было, кроме друг друга. В чем мы виноваты? Что ты хочешь сказать? Мы не сделали ничего плохого, всегда старались тебе угодить.

— Приближается гроза, — спокойно вставила Роуз. — Давай я отведу тебя домой, а поговорим утром.

— Плевать я хотел на грозу! Не хочу домой! Вы меня туда упекли!

— Что ты, папа? Это чудесный, уютный дом. Ты всегда там жил.

— Давай я отведу тебя домой, — повторила Роуз вкрадчиво.

— Был долгий день, — поддержала я сестру. — Иди, папочка, и завтра мы…

— Нет! — рявкнул отец. — Я лучше останусь на улице. И если ты думаешь, что раньше я никогда этого не делал, то будешь сильно удивлена, моя девочка.

Меня захлестнул бешеный гнев.

— Пожалуйста. Делай как знаешь!

— Говоришь как шлюха. А ты и есть шлюха!

— Папа! — воскликнула Роуз.

Отец приблизился к самому моему лицу и прохрипел:

— Не хочу, чтобы ты меня возила, или готовила свои чертовы завтраки, или убирала этот чертов дом! — Он почти кричал: — Или указывала мне, что делать! Ты, бесплодная сука! Я все про тебя знаю! Грязная потаскуха! Всю жизнь лебезишь, подлизываешься, вынюхиваешь и высматриваешь. Но ты ведь не настоящая женщина, так ведь? Ты просто шлюха! Ни на что не годная дрянь!

Меня словно парализовало. Да, мне показалось, что именно так он обо мне и думал все эти годы. Потрясение словно отгородило меня от отца прозрачным стеклом. Я видела, как в углах его рта набегает слюна, но если бы она вдруг полетела мне в лицо, я бы даже не почувствовала. И не отступила. За спиной отца я видела Тая, он так и стоял, руки в карманах, потрясенный, неподвижный. Тут из-за угла показался Пит на своем пикапе.

— Это уже не смешно, папа. Сейчас говорил не ты, а старческое слабоумие, Альцгеймер или что там. Пойдем, мы с Питом отвезем тебя домой. Извинишься перед Джинни утром.

Пит выключил фары и выскочил из машины.

— Что у вас тут происходит?

Его голос шел будто издалека.

— Я знаю твои штучки! — взревел отец. — Специально выставляешь меня сумасшедшим, чтобы поскорее сдать в богадельню!

— Я не выставляю тебя сумасшедшим. Я хочу, чтобы ты отправился домой и все стало как раньше. Ты должен бросить пить и больше помогать на ферме. Джинни хочет этого, и я тоже, даже больше, чем она. Мы делаем для тебя все, не уезжаем, не бросаем. И такого обращения точно не заслужили. То, что ты наш отец, не дает тебе права оскорблять Джинни или меня.

— Это вы! Вы сводите меня с ума! Я дал вам все, а взамен не получил ничего, кроме приказов делать так, не делать эдак и учитывать какие-то там точки зрения!

Роуз стояла как столб, прямо и неподвижно, скрестив руки на груди.

— Мы не просили нам ничего давать. Никогда не просили, но, может быть, пришло время спросить с тебя за то, что мы тебе дали! Ты сказал, что знаешь о Джинни все. Так вот, папа, я тоже знаю о тебе все! И ты знаешь, что я знаю. Такая жизнь — единственное, что мы можем тебе предложить, ни больше и ни меньше. Не нравится — иди куда хочешь. Я тебя к себе не пущу — с меня хватит, — закончила Роуз тихо с пробирающей до костей ледяной решимостью.

— Ты слышала это? — обратился отец ко мне. — Она разговаривает со мной еще хуже, чем ты.

Теперь его тон был почти примирительный, казалось, он решил рассорить нас, чтобы уничтожить по одиночке. Я отступила назад. В памяти всплыл случай из детства. Роуз тогда было девять, мне — одиннадцать. Мы заставили отца ждать нас после школьной вечеринки на Хэллоуин, на которую он вообще не хотел нас пускать. Я потеряла ботинок в раздевалке, и, пока другие дети спокойно одевались и выходили к родителям, мы с Роуз в панике его искали, но так и не нашли. Мы вышли из школы последними, еще и задержавшись на пять-десять минут. Папа ждал на стоянке. Роуз в костюме принцессы села в машину первой, я сжалась у двери, чтобы отец не заметил мою босую ногу. На мне был костюм бродяжки. Отец кипел от ярости, и мы прекрасно понимали, что нам влетит за опоздание, когда вернемся домой. О том, что будет, если он узнает про потерю, лучше было даже не думать.

Меня выдала мама. Когда я вошла в дверь, она спросила:

— Джинни! Где твой ботинок?

Отец развернулся и посмотрел на мои ноги. Казалось, он сейчас взорвется. Он подошел ко мне и принялся шлепать, особенно не разбирая, по спине и ниже. Я забилась за плиту и слышала, как мама кричит:

— Ларри! Ларри! Стой! Это безумие!

Он повернулся к ней и бросил:

— Ты что, на ее стороне?

— Нет, но…

— Тогда скажи ей, чтобы вышла. Здесь есть только одна сторона, и лучше тебе оставаться на ней.

Повисло молчание. Роуз нигде не было видно. Сверху донесся плач Кэролайн и тут же затих. Мама повернулась на звук, а потом опять к отцу.

— Скажи ей, — приказал он.

И она сказала:

— Вирджиния, выйди оттуда. На середину комнаты. Он прав. Нельзя терять ботинок.

Я сделала как она велела. Пять шагов, опустив голову, глядя на обтрепанные края штанов, которые мы с ней обрезали утром, чтобы сделать костюм. Мои руки покрылись красно-черными разводами от грима, я смазала его, утирая слезы. Когда я дошла до середины кухни, отец схватил меня за руку, притиснул к двери, нагнул и порол ремнем, пока я не упала. Вот что значит для него единый фронт.

Сглотнув ком в горле, я бросила отцу в лицо:

— Думаешь, она разговаривает с тобой плохо?! Так я тебе скажу, что ты и того не заслуживаешь! Ты не заслуживаешь нашей заботы! Сам справляйся как хочешь, я и пальцем не пошевелю.

Роуз посмотрела на меня одновременно с недоумением и одобрением.

— Твой дом — там, — сказала она, махнув рукой в сторону дороги. — Ты знаешь, куда идти. Сам доберешься. А я ухожу, подальше от бури.

— Как ты можешь обращаться так со своим отцом? Я еще польстил, назвав тебя шлюхой! — крикнул он мне. — Сколько можно унижать меня?! Я отменю вашу стройку! Отберу землю! Вышвырну вас отсюда! Будете знать! Я проклинаю тебя! У тебя никогда не будет детей, Джинни, даже не надейся! А твои дети будут смеяться, когда ты сдохнешь! — бросил он Роуз.

Сестра втащила меня в дом и захлопнула за собой дверь. Тай и Пит остались снаружи. Через окно я видела, как они пытались отвести отца к машине, но он развернулся и ударил Пита по лицу. Тот уже занес руку, чтобы ответить, но передумал, резко развернулся и зашагал к дому.

— Что за дерьмо! С меня хватит! — выругался он, хлопнув дверью.

Отец уходил, пошатываясь, в сторону дороги. Тай следовал за ним на приличном расстоянии. Небо прорезали вспышки молний и сотрясали чудовищные раскаты грома. Роуз включила телевизор, будто ее больше волновали новости о буре, чем происходящее. Что нам теперь делать? Как быть? Руки у сестры тряслись так, что она с трудом переключала каналы. Я отвернулась к окну. Только подумала, что скоро потеряю Тая из виду, как небо прорвало. Сверху хлынули не капли, не струи, а бешеные потоки воды, полностью скрывшие из вида и Тая, и отца, и даже машины, оставленные в нескольких метрах от дома.

Отключилось электричество.

Сверху послышались испуганные голоса:

— Мама! Мамочка! Где ты?

— Черт! — снова выругался Пит.

— Чтоб он там сдох, — выдохнула Роуз.

В свете молний я видела, как она наощупь пробирается к лестнице. Сверху раздался визг.

— Я иду! — строго прикрикнула Роуз. — Прекратите визжать!

— У вас есть керосиновые лампы? — спросил Пит. — Похоже, ночь будет долгой.

Тай ввалился в дверь, до нитки сырой, в размокших ботинках.

— Я потерял его из виду. Не знаю, как сюда-то добрался.

24

В конце концов мы выработали план: пока гроза не утихнет, Роуз с девочками останутся у нас, Пит съездит, проверит свой дом, Тай поедет к отцу и будет ждать там — если отец еще не вернулся. Когда дождь перестанет, они прочешут округу. И если не смогут найти отца в течение часа, то вызовут шерифа.

Между мной и Таем повисло напряжение. Больше всего мне тогда хотелось, чтобы он убедил меня, что не верит словам отца и не согласен с невысказанной сутью его обвинений — будто я никчемная, недостойная любви тварь. Но Тай молчал. Возможно, потому что считал все сказанное отцом глупостью, недостойной упоминания. Я надеялась, он скажет, что не знал заранее, о чем отец хотел со мной поговорить. Но он молчал, и меня начало охватывать гнетущее сомнение: а не сговорились ли они заранее. А не хотел ли Тай бросить мне в лицо те же оскорбления, что и отец? Я принесла мужу сухие носки и дождевик.

И еще мне не давало покоя, почему отец назвал меня шлюхой и дрянью. Подозрение, что он знает о моей связи с Джессом Кларком, переросло в уверенность. Возможно, именно это они обсуждали с Таем по дороге домой. Возможно, именно тогда история моего отца сплелась с историей Джесса. Я росла с осознанием всемогущества отца, поэтому совсем не удивилась, что он откуда-то знает мой самый драгоценный секрет. Разве так было не всегда?

Когда Тай и Пит уехали, я осталась сидеть одна в темной гостиной. Роуз наверху успокаивала Пэмми и Линду, пытаясь уложить их спать несмотря на случившееся, потому что после всего этого сложно было вынести их испуганное любопытство. Я оцепенела от потрясения или, скорее, неопределенности, ожидая толчка. До сегодняшнего вечера моя жизнь была предсказуемой и понятной. Я знала свои обязанности и знала, что они мне по силам, и решала лишь, выполнять их или нет.

Роуз спустилась сверху с керосиновой лампой и поставила ее на балясину в самом низу лестницы.

— Вот! — крикнула она девочкам. — Вам будет видно свет. Я оставила лампу, как и обещала.

Сверху послышалось слабое «хорошо», едва различимое за шумом дождя. Роуз прошла в комнату и села напротив меня. Света не было, телевизор не работал — стало ясно, что придется поговорить. Интересно, как сестра начнет разговор.

Но больше меня занимало другое: что бы сказал Джесс Кларк обо всем этом. Удивительно, даже в такой момент мысли о нем не отпускали меня. Из глубин сознания выплывали невозможные предположения, казавшиеся возможными: Джесс все разболтал, развлекал Гарольда и Лорена рассказами о своих «успехах», Гарольд передал отцу или, даже если Джесс никому не сказал, то думал обо мне так же, как отец. Нет! Нет, не может быть, он знает меня лучше, он поддержит меня…

— Всемогущий сказал свое слово. Все еще трепещешь? — процедила Роуз пренебрежительно.

— Ты сама дрожала. Еле телевизор включила.

— Черт, Джинни, да я все еще дрожу! Зря я бросила курить. Сейчас бы сигаретку.

— Меня тошнит.

— Бедная моя.

— Роуз, только не надо жалеть, а то мы обе расплачемся.

— Не собираюсь плакать. И ты тоже не будешь.

— Скажи, что он свихнулся.

— Он свихнулся. Выжил из ума. Тронулся. Как только начинают болтать про заговоры — это верный знак. Про заговоры и про секс. Даже сомнений быть не может.

— Это помешательство?

— Помнишь парня, который управлял самолетом, когда папа решил обрызгивать поля? Говорят, совсем свихнулся. Прятался ото всех в подполе под кухней.

— Кто тебе сказал?

— Марлен Стэнли слышала от Боба, который знает семью того парня. Они живут здесь недалеко под Мейсон-Сити. Он еще и сыпью весь покрылся. Непонятно, из-за химикатов это или из-за того, что в подполье сидел.

— Думаешь, папа тоже из-за химикатов?

Она пожала плечами и проговорила:

— Помнишь, на прошлое Рождество Гарольд Кларк причитал, что и пяти лет, наверное, уже не протянет, а ведь его отец умер в девяносто два? Если поездить по округе и поспрашивать, окажется, раньше многие доживали до девяноста, но это поколение уже ушло.

— Дедушка Кук умер в шестьдесят шесть. Отец пережил его уже на два года. Дедушка Дэвис умер в семьдесят.

— Так они и жили не как остальные. Будто выгорали полностью. Сначала загоняли в гроб жен непосильной работой, потом запрягали детей, и сами пахали как одержимые до последнего вздоха. В детстве я мечтала, что мама не умерла, а просто сбежала отсюда, взяла другое имя и скоро вернется за нами. Рассказать, какую жизнь я для нас представляла?

— Конечно.

— Она бы работала официанткой в ресторане при хорошем отеле, и мы бы жили с ней в квартире, знаешь, в такой, как показывают в кино: с отдельным входом, на двух этажах. Наверху — две спальни и ванная, внизу — гостиная и кухня. Мягкие ковры, белые стены, негромкий шум из соседних квартир, раздвижная дверь на веранду. Я всегда представляла, что у нас с обеих сторон есть соседи. Казалось, в крайней квартире жить страшно.

— А я никогда не представляла, что живу где-то, кроме фермы. Забавно, да? Просто хотела, чтобы здесь все было немного по-другому.

— Джинни, и ты так спокойно об этом говоришь? Ты что, совсем не злишься?

— А смысл? Если все из-за химикатов, то злиться не на что. Придется с этим как-то жить.

— А двадцать лет назад? Тогда химии не было!

— Да, он часто выходил из себя. Я сегодня как раз вспомнила…

Зазвонил телефон. Я ответила, хотя в грозу запрещено снимать трубку. Звонил Тай. Он спросил, не вернулся ли отец, и поинтересовался, как по-моему, не стихает ли буря. Я сказала:

— Ни то ни другое. У тебя тоже пусто, так ведь?

Роуз поднялась и пересела рядом со мной на диван. Я положила трубку. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, свет керосиновой лампы казался удивительно ярким, и лицо сестры будто притягивало и отражало его — само светилось изнутри. В мягком, милосердном свете ее лицо, заострившееся после химиотерапии, казалось юным, а глубокий взгляд запавших глаз делал его прекрасным. Когда я отошла от телефона, она сказала:

— Джинни, ты вспомнила, как он приходил за нами?

— Я вспомнила, как потеряла ботинок, а он кричал на меня и потом заставил маму…

— Я говорю не про порку.

— Приходил за нами? — с недоумением переспросила я.

— Когда мы были подростками. Приходил к нам в комнаты.

Я облизнула пересохшие губы и покрепче скрестила ноги.

— Но мы ведь спали в одной комнате, когда мама болела, — пробормотала я.

— А потом на Рождество разошлись по разным. Отец настоял.

Точно, я осталась тогда в нашей старой комнате, с желтыми обоями, а Роуз перешла в бывшую гостевую, с розовыми. Не помню, чтобы мне хотелось отъединиться от сестры, и сам процесс переезда не помню. Странно. Я сказала:

— Конечно, помню, что у нас были собственные комнаты, но только не помню почему.

— Он стал ходить к тебе по ночам.

— Зачем?! Я не помню!

— Как ты можешь не помнить? Тебе было пятнадцать лет!

— Значит, я спала. Дедушка Кук тоже всех обходил. Это как свиней на ночь проверить.

— Папа не проверял.

— О чем ты говоришь, Роуз?

— Сама знаешь.

— Клянусь, нет!

Я и правда не знала, но внезапно почувствовала страх. Ее взгляд гипнотизировал меня, я не могла отвести глаз.

Роуз глубоко вдохнула, задержала дыхание и четко произнесла:

— Он занимался с тобой сексом.

— Нет!

— Я видела, как он входил! И оставался долго!

— Ночью всегда кажется, что время течет медленно, — попыталась урезонить я сестру. — Может, он окна закрывал или еще что-то.

— Я засекала время, — выпалила Роуз, вспыхнув.

— Прошло больше двадцати лет! Ты что, просыпалась среди ночи, ждала, когда придет отец, и следила по часам? Поверить не могу! Но как это доказывает, что он… — запнулась я, не в силах произнеси страшную фразу, но взгляд не отвела, а потом добавила с сомнением: — Конечно, он пил и бил нас, но он же ходит в церковь…

— Я говорю правду, — отчеканила Роуз.

Ее слова озадачили и встревожили меня.

— Хорошо, предположим, это правда, — немного погодя решилась я. — Почему же тогда я молчала?

— Он тебя запугал.

— Как? У меня не могло быть от тебя секретов!

— Сказал, что если ты мне расскажешь, то я начну ревновать и перестану тебя любить. И ты поверила.

— Это я тебе рассказала?

— Нет, ты молчала.

— Вот как?

Я откинулась на спинку дивана и сумела наконец отвести взгляд, надо было взять себя в руки, в конце концов, я же старшая. Глядя прямо перед собой, чтобы не смотреть на сестру, я спросила:

— Зачем ты это рассказываешь?

— Когда мы разговаривали у папы в гостиной, я поняла, что ты ничего не помнишь.

— Но ведь ничего и не было! — крикнула я, поперхнувшись от негодования.

— Было.

— Почему же я ничего не помню? Думаешь, вру?!

— Со мной было то же самое, — произнесла она абсолютно ровным голосом, будто рассказывала, как мариновать огурцы. Мне показалось, я не расслышала.

— Что?

— Когда он перестал ходить к тебе, он начал делать это со мной. И запугивал точно так же. Да, мы занимались сексом в моей кровати.

— Тебе было тринадцать!

— И четырнадцать, и пятнадцать, и шестнадцать.

— Нет! Я не верю!

Она посмотрела на меня, будто издалека.

— Я думала, ты знала. Все эти годы я считала, что это наша общая боль, которой мы связаны. Думала, что раз после всего, что он сделал, ты способна нормально к нему относиться, значит, и мне надо оставить это в прошлом.

— А Кэролайн? — прошептала я, не сводя глаз с сестры.

Помолчав, она ответила:

— Не знаю. Он говорил, что если я буду хорошей девочкой, то не пойдет к ней. Преподносил все это как биологический факт, естественный порядок вещей. Думаю, она избежала нашей участи, и все потому, что была совсем другой, не такой, как мы: что чувствовала, то и делала. Смешила его, жалела. Он не сломил ее, как нас.

— Он и тебя не сломил. Ты всегда давала ему отпор!

— Имеешь в виду, когда я сбегала на вечеринки и свидания в старших классах? Ему нравилась эта борьба. Она его заводила.

— Звучит, будто ты делала это специально!

— Так и есть. Я боялась за Кэролайн, ей тогда и десяти не исполнилось. Но еще… Еще мне льстило его внимание. Я думала, он выбрал меня — меня! — из всех нас, не тебя, не ее. Тогда мне казалось, что это нормально — он же сам так сказал, а он был главным. Он не насиловал меня, Джинни. Он меня соблазнил. Сказал, что в этом нет ничего плохого, что я должна доставить ему удовольствие, что он хочет этого, что я особенная. Сказал, что любит меня.

— Хватит! Я не могу это слушать!

Роуз молча смотрела на меня. Друг за другом ударили три раската грома, с порывом ветра на дом обрушилась новая лавина дождя. Я старалась не думать, а просто слушать грозу.

— Джинни.

— Что?

— Он заходил в твою комнату. Я следила.

— Может, я спала. Может, он передумал. Может, выбрал тебя, потому что ты красивее.

— Красота здесь ни при чем. Я потом специально читала про это. Он считал тебя своей собственностью точно так же, как и меня. Как пруд, постройки, свиней и урожай. И был уверен, что может использовать нас как заблагорассудится. Кэролайн он тоже считал своей. Вот почему я до конца не уверена насчет нее.

Я не сводила с сестры взгляда, стараясь по выражению ее лица, по причудливой игре теней понять, правду ли она говорит. В детстве, когда ей было семь, а мне девять, она врала напропалую. Я, в отличие от нее, всегда все выкладывала начистоту, даже если впереди маячило наказание. Она же стояла до последнего, себя никогда не выдавала и однажды сказала мне: «Зачем ты честно отвечаешь на все вопросы? Просто скажи что им нужно, и они отвяжутся».

Сестра смотрела прямо на меня, глаз не опускала. Наконец я не выдержала:

— Роуз, ты слишком спокойна! С таким лицом врут, а не вспоминают ужасы прошлого!

— Да, я спокойна. Ты делаешь вид, что не знала. Хорошо, пусть будет так. Но я-то знала. И все эти годы жила с этим. И Питу рассказала после того, как он сломал мне руку.

— Поверил?

— Про отца он чему угодно поверит. Считает его монстром. Со мной все не так однозначно. Он знает, какие чувства должен ко мне испытывать, и старается изо всех сил. Хорошо, что у нас есть девочки. Если отец хоть пальцем их тронет, Пит его прикончит. Вот почему я с ним до сих пор не развелась.

Я оглянулась на лестницу, совершенно уверенная в том, что Линда и Пэмми сидят наверху и подслушивают. Но, конечно, на ступеньках никого не было.

— Поэтому ты держишь их подальше от папы?

— Да. Поэтому я перевела их в городскую школу. И когда он начал мотаться по всему округу, я занервничала, вдруг он приедет туда и заберет их.

Страх сжал мне горло, так что я не сразу смогла выдавить из себя следующий вопрос:

— Он когда-нибудь…

— Насколько я знаю, нет. Пару лет назад я купила специальные книжки и все объяснила девочкам про секс, конечно не упоминая отца. Я слежу за ними. К тому же они еще малы. Нами он занялся, когда мы были подростками.

— Со мной такого не было!

Она лишь пожала плечами, а меня вдруг будто прорвало.

— Бред какой-то! Даже говорить об этом не хочу! — выпалила я с неожиданной для самой себя злостью и разревелась. — Чувствую себя дурой, наивной, глупой дурой! Как он мог так с тобой?

Роуз, как ни странно, оставалась совершенно спокойной, почти равнодушной.

— Только не надо меня жалеть. Это хуже всего. Злость придает мне силы.

— Хорошо-хорошо-хорошо.

Она придвинулась ко мне и крепко обняла. Я пыталась унять слезы, но они прорывались лавиной помимо моей воли. И тут у самого уха я услышала ее голос:

— Он за все заплатит, Джинни. Я отомщу. Обещаю.

25

Буря стихла после полуночи, но дождь не прекращался. Тай и Пит вернулись, а потом снова ушли. Оставалась только одна свободная кровать — в нашей спальне, и мы с Роуз легли спать вместе, как в детстве. Она, похоже, сразу уснула, а мне не спалось, и я пошла проверить девочек: ночью они часто сбрасывали одеяла. Мой дом словно стал убежищем от преследователей.

Девочки спали, их ладони лежали совсем близко: похоже, засыпая, они держались за руки. Я была рядом с ними с самого их рождения, нянчила, укачивала. Мои руки до сих пор помнили основательную тяжесть их крохотных тел, которая есть лишь у младенцев и делающих первые шаги детей. С ними были связаны самые дорогие и счастливые моменты моей жизни. Помню, как-то за обедом полуторагодовалая Пэмми вдруг вскинула руки над головой и сказала: «Вверх!» — мы все повторили за ней, тогда она хлопнула пухлыми ладошками по столу и крикнула: «Вниз!» И сама расхохоталась своей первой шутке. А когда Линда была маленькой, она хватала руками все, что лежало на тарелке, изо всей силы сжимала в маленьких кулачках и только потом начинала есть. Кому может прийти в голову причинить им зло? Не сберечь, а обидеть, да еще так подло, среди ночи, когда их спящие тела совсем беззащитны.

Тогда, двадцать лет назад, это были не их тела, а наши, вернее, тело Роуз. Хотя, возможно, и мое тоже, если он заходил и ко мне в комнату, даже если только для того, чтобы закрыть окно.

Я тогда лежала, такая же обмякшая ото сна, как они сейчас, в сбившейся ночной рубашке, с волосами, рассыпавшимися по подушке. Я не могла представить, как мой отец делает то, о чем сказала Роуз, но и представить его на моем месте, смотрящим на своих дочерей с любовью и нежностью, тем более не могла. Меня вдруг охватила дрожь, я поскорее накрыла девочек одеялом и вернулась в спальню. Раздеваться не стала, легла в кровать как есть. Роуз спала на покрывале, накрывшись с головой пледом. Наконец сон пришел и ко мне.

Я проснулась от чьего-то взгляда. В дверях спальни стоял Джесс Кларк. Заметив, что я зашевелилась, он подошел и, наклонившись, прошептал:

— Твой отец у нас, и они не знают, что я здесь.

Одной фразой он отмел все мои вчерашние страхи, но посеял новые. Я скатилась с кровати, стараясь не разбудить Роуз, вытолкала Джесса из спальни и закрыла за нами дверь. Часы в коридоре показывали десять минут пятого.

Под окнами не было ни одной машины. Дождь перестал, начинало светать.

В памяти всплыл вчерашний разговор с Роуз. Я посмотрела на Джесса и разрыдалась. Он отвел меня в кухню, включил свет, сварил кофе, держал за руку и не сводил глаз, пока рассказывал.

Оказалось, уйдя от нас, отец промотался под проливным дождем около часа, пока не набрел на сарай Гарольда Кларка, но внутрь заходить не стал, шатался вокруг, кричал и говорил сам с собой. Там его и подобрал Лорен, поздно возвращавшийся из кинотеатра в Зебулон-Центре, и отвел в дом. Они стали убеждать отца переодеться, но он сказал, что и шага не сделает, пока ему не дадут позвонить Кену Ласаллю и Марвину Карсону. Гарольд вручил ему телефон, и не прошло и часа, как те двое примчались, несмотря на бурю.

— Твой отец рвал и метал, — заметил Джесс. — А Гарольд все посмеивался, ему нравится шумиха.

— Всем нравится! К утру это разнесется по городу, потому что Марвин завтракает в кафе каждое утро.

— Ну и пусть! Не обращай внимания. Расскажи, что у вас тут случилось.

Я оправила рубашку и пригладила волосы, которые после сна торчали в разные стороны. За прошедший вечер случилось столько всего, что не помещалось в голове. Сейчас меня тревожило, где Тай и вызвал ли он шерифа. Я уже хотела открыть рот, однако сказать надо было так много и так по-разному это можно было сделать. И для Джесса, именно для него я хотела подобрать правильные слова. Я посмотрела на его лицо, одновременно родное и мучительно далекое, и меня охватил испепеляющий стыд. Стыд за все события последних дней, и за наши встречи тоже, а ведь они казались мне совершенно отдельной, только моей, заветной историей. Я опустила глаза на клетчатую клеенку, покрывавшую стол, и смогла лишь выдавить:

— Что сказал отец?

— Что вы прогнали его в бурю. Назвал вас шлюхами и пожалел, что у него нет сыновей.

— Ложь! Мы уговаривали его идти домой! Он проклял нас! Когда мы…

Джесс сжал мою руку.

— Я не поверил ему, Джинни. Знаю, что все сложнее, чем кажется.

— Он был пьян. Точно! По нему трудно понять, походка и речь остаются твердыми. И вчера я попалась, приняла все за чистую моменту! А он просто напился.

— Это его не извиняет.

Стыд — очень сильное чувство. Я не могла смотреть на свои руки, лежащие на столе, и слышать собственные жалобы, не содрогаясь от отвращения. Все, чего мне хотелось, — замолчать, сжаться, исчезнуть. Но вместо этого я вдруг остро почувствовала свою мерзкую телесность: от головы, нелепо утыканной волосами, до холодных и грязных ног. Казалось, кожа отделилась от плоти, а внутри, под ней, осталось саднящая омертвевшая пустота. Я слушала Джесса и находила в его словах лишь бесспорное здравомыслие и искреннее участие, но легче не становилось. Тело кричало, что стыд не скроешь.

— Так что у вас произошло? — повторил он свой вопрос и улыбнулся.

Меня вдруг опять, как тогда, накрыло желание, но теперь оно было неразрывно соединено со стыдом, как сиамский близнец. И само казалось постыдным. Я вспомнила наши разговоры, поцелуй, встречу и поняла, что такого уже не будет. Кончено.

Я перевела дыхание и принялась рассказывать о том, как папа взял грузовик Пита и как его искали, что он нам наговорил и что мы с Роуз ему ответили, и даже что Роуз рассказала мне потом, и как я ей не поверила и поверила одновременно. Джесс слушал меня внимательно с серьезным, застывшим лицом, но полыхающим взглядом. Не говоря ни слова, он вытянул из меня все, и когда я закончила, то поняла, что нахожусь в его власти, но не потому, что он заставил или принудил меня, а потому, что я сама, несмотря на стыд, рассказала ему все.

Он залпом допил кофе и воскликнул:

— Джинни! Да они же хотят уничтожить нас! И я не знаю почему.

За собственными переживаниями я и забыла о его давней обиде на Гарольда и мать.

— Возможно, ты прав, Джесс. Возможно, именно этого они и хотят.

Тай вернулся домой около половины шестого. Уже совсем рассвело, на небе не осталось ни облачка. Упреждая его вопросы по поводу соседа у нас на кухне, я потребовала:

— Джесс, расскажи все Таю.

Он рассказал.

— Я все обыскал! — воскликнул Тай. — Проехал по всем закоулкам, тракторным колеям и неразмытым оврагам вплоть до Кэбота.

— Что на полях? — спросила я, подавая ему кофе.

— Сейчас все в порядке, но залило, конечно, здорово.

— Где Пит?

— Не знаю. Мы немного поругались.

Это меня встревожило.

— То есть?

— Пит сказал, что не собирается мотаться под дождем: Ларри сам объявится.

— А поругались-то почему? — поинтересовался Джесс.

— Пит хотел его пристрелить.

Я улыбнулась, приняв это за шутку, но Тай был серьезен.

— Действительно пристрелить? — переспросила я.

— Действительно пристрелить. Сейчас, наверное, уже отошел, но ночью мог бы. К счастью, у него только малокалиберная винтовка, — проговорил Тай с не свойственной ему кривой усмешкой. Это меня насторожило, но я решила пока не обращать внимания.

Джесс поднялся из-за стола и снял свой дождевик с дверного крючка. Тай не проронил ни слова — мы с Джессом переглянулись, он улыбнулся мне на прощанье и вышел. Мое сердце последовало за ним.

— Ты хоть немного поспал? — обратилась я к мужу.

— Нет. Какой там сон?

Он потер ладонью отросшую щетину. А я ведь так и не узнала, согласен ли он с тем, что наговорил мне вчера отец. Я встала из-за стола и открыла холодильник.

— Будешь яичницу с сосисками?

— Буду.

Ожидая еду, он сидел неподвижно с отстраненным неприязненным видом и смотрел в окно. У меня не хватило духу заговорить. Думаю, именно тогда наши отношения перестали быть прежними, превратившись в простую формальность. Теперь каждый решал, как относиться к другому и к сложившейся ситуацией в соответствии со своими представлениями о долге и верности, как оказалось в последствии, очень разными.

— Думаю, первым делом надо проверить поля, — сказал он, доев завтрак. — Я обещал помочь с фундаментом, но из-за дождя…

Окончания фразы я не услышала, муж уже скрылся за дверью. Донесся звук отъезжающей машины. Когда он стих, на кухню спустилась Роуз. На ней были мои джинсы и старая рубашка Тая.

— Я сбегаю домой и принесу девочкам одежду, пока они не проснулись, — бросила она на ходу как ни в чем не бывало.

— Папа у Гарольда. Он вызвал туда Кена и Марва посреди ночи.

— Ладно, — пожала она плечами. — Вся королевская конница, вся королевская рать…

Хлопнула дверь. Я бросила на сковороду несколько сосисок для нее и для девочек. Пока готовился завтрак, я решила проверить сад. Жизнестойкость растений всегда меня поражала. Удивительно, но ни один помидорный стебель не был поврежден или сломан натиском бури, они даже не запачкались, потому что я мульчировала их обрезками старых газет и скошенной травой. Бархатцы слегка примяло, повалило несколько подпорок для гороха, но в целом сад, напоенный влагой, ожил и задышал. Я ничего не поправляла, не ходила вдоль грядок — просто стояла и радовалась, словно это было доброе предзнаменование.

Я чувствовала, что силы мои на исходе, надежд не осталось, все чаще вспоминались первые месяцы после смерти мамы, будто и не было этих двадцати с лишним лет. Так же, как тогда, мне казалось, что все усилия напрасны — как пытаться поднять саму себя за шнурки на ботинках. Казалось, впереди ничего не ждет, все хорошее осталось в прошлом и одно прекращение страданий — уже счастье. Я была словно лошадь, которую поставили в тесное стойло. Сначала она вскидывает голову и бьет копытом, но решетки крепки, а поводок не подается, и она затихает, смиряется и позволяет надеть на себя узду, которая мгновение назад казалась невыносимым бременем. Я вернулась в дом, чтобы перевернуть сосиски. Пэмми и Линда с полусонными глазами уже сидели за столом.

26

Теперь все наши усилия сводились к тому, чтобы сохранять видимость. У нас в округе о фермере судят по его ферме. Вот человек, с ним можно поболтать в кафе, а вот его ферма, которую все проезжают по дороге в город. И если она выглядит плохо, значит, и человек так себе. Это вопрос репутации. Да, фермеры любят жаловаться на погоду, неудачи, колебания цен и постановления правительства, но все это отговорки для профанов, между собой это не работает. У хорошего фермера (рачительного, предприимчивого, умеющего обращаться с животными и техникой, трудолюбивого и вырастившего себе в помощь таких же трудолюбивых детей) и ферма будет хорошая. А у плохого — и говорить нечего. Для тех, кто живет с земли, это — суровая реальность, не прощающая слабостей, а потому сорняки на полях, грязная техника, капризные дети, неухоженный скот и дома́, выглядящие как сараи, не вызывают ничего, кроме презрения. Возможно, в других штатах по-другому, но у нас в округе Зебулон, заселенном потомками англичан, немцев и скандинавов, не уважали тех, кто пренебрегал внешней видимостью.

Так что приходилось делать вид, что нарастающий раздор в семье — лишь случайное недоразумение. И жалобы отца посторонним лишний раз доказывали, что он выжил из ума. Мы на такое не могли пойти — слишком хорошо обучены, свои роли приняли без колебаний и подсказок. Если ты всю жизнь только и делал, что соблюдал видимость, не так-то просто отказаться от этого после одной ночи, и мы вцепились в свои привычки, как потерпевший крушение — в обломок корабля.

Мы знали: главное — выиграть время; правда, цели у всех были разные. Тай надеялся, что все затихнет само собой или, на худой конец, стройка успеет продвинуться так далеко, что отменить ее будет уже невозможно — и даже Марв Карсон ничего не сможет сделать. Роуз считала, что стоит немного подождать, и отец сам вернется к ней — к нам — в руки. Линда и Пэмми, должно быть, верили, что достаточно им, а лучше всем вместе затаиться и сделать вид, будто все уже хорошо, — и все действительно станет хорошо. Питу нужно было время, чтобы справиться с собой, чтобы его гнев успел немного выветриться. Мне казалось, он никогда не желал ничего дурного и, даже если слетал с катушек, искренне надеялся, что все обойдется. Мне тоже требовалось время: не то чтобы я надеялась решить хоть малую толику наших проблем, просто хотела любыми способами отсрочить грядущее.

Чтобы не допустить пересудов, дескать, мы чего-то стыдимся, нельзя было, как ни хотелось, запереться дома. На следующий день после бури Роуз объехала, пожалуй, все магазины в Пайке и Кэботе: не пропустила ни одной распродажи, накупила продуктов на сотню долларов и успела посетовать на пьянство отца (естественно, очень мягко и уважительно, как подобает любящей дочери) пяти или шести любопытствующим тетушкам, в том числе и матери Марвина Карсона.

Пит после обеда отправился сначала на склад в Пайке, затем в дилерский центр сельскохозяйственной техники в Зебулон-Центре, якобы по неотложным делам, но на самом деле за тем же, за чем и жена.

Тай работал, шутил и поторапливал строителей.

Я сварила Кену Ласаллю кофе и сидела с ним у нас на кухне не меньше часа, стараясь развеять все его сомнения и тревоги по поводу отца, а также нашей фермы и ситуации в семье.

Марв Карсон появился у дверей около полудня. С собой у него была упаковка из шести маленьких зеленых бутылочек с минеральной водой «Перье», которую он заказывал из Франции через дистрибьютора. Я предложила ему макароны с сыром, на что он, вздохнув, ответил:

— О нет, Джинни, только не сыр. Я его не ем. Он способствует выделению слизи. Не замечала?

— Я думала, можно есть все, главное — соблюдать систему.

— Да, но мне пришлось немного скорректировать свой рацион на лето. Арахисовое масло найдется?

Я поставила на стол банку с маслом, хлеб и варенье из диких яблок. И еще специально купленный соус из жгучего перца. Марв сделал себе сэндвич, я принялась за салат. Марв достал две бутылочки из упаковки, открыл и одну придвинул ко мне.

— Не стану скрывать, Джинни, я очень встревожен. Просто места себе не нахожу. Все в банке обеспокоены ситуацией с вашим отцом.

Я наморщила лоб, приняв выражение скептического благодушия. Что за тревоги? Нам такое и в голову не приходило.

— Это очень крупный заем, Джинни, — продолжил Марв. — Один из самых крупных в нашем банке на сегодняшний день — хотя, конечно, это закрытая информация. И, честно признаться, в кассе у нас не так много денег, как вы, наверное, думаете. Нынешней весной многие сельские банки испытывают недостаток наличности. Да и к тому же ваша заявка — не единственная.

Я продолжала улыбаться — не прекращала ни на секунду, как только он вошел в дверь.

— Все, что касается фермы, осталось прежним, просто теперь у Тая, Пита, Роуз и меня появилось чуть больше возможностей принимать решения. Но это же только на пользу, верно? Неужели Тай… — проговорила я и указала на окно, за которым шла стройка. — Взгляни на него. Он здоров как бык. Один из лучших фермеров округа, все так говорят.

— Никто не спорит, — начал было Марв, но прервался, чтобы громко и с чувством рыгнуть. — Я предпочитаю всегда быть на шаг впереди. На острие, так сказать. И мне не нравятся новости о вашем отце.

— Он сейчас злится на что-то, но скоро наверняка придет в себя. На делах фермы это никак не сказывается. Тай и Пит отлично сами справлялись с работой весь июнь. Спроси Лорена Кларка.

— Судя по всему, так и есть.

Он открыл еще две зеленые бутылочки и в несколько глотков осушил их одну за другой. На мой удивленный взгляд пояснил:

— Промываю организм. И тебе советую. А то волосы не будут блестеть.

— Не надо тревожиться, Марв, — сказала я, оставив без внимания его совет. — Обещай, что не будешь. Все хорошо, правда.

— Можно мне чайную ложку сахара?

Я вручила ему ложку и сахарницу. Он посмотрел на часы и ровно в двенадцать тридцать заглотил тщательно отмерянную дозу. Я не мешала. Он еще раз сверился с часами и сказал:

— Мы все здесь друзья, Джинни. Даже те, кто враждует между собой, делают это уже так давно, что стали почти родными. Время сейчас нестабильное, нервное. Процентные ставки растут. Старые порядки уходят. Как при Великой депрессии. В такие времена легко наделать новых врагов.

— Мы не хотим враждовать, Марв! — воскликнула я и, смягчив голос, добавила как можно убедительнее: — Просто не обращай внимания на папу. И он сам успокоится.

— Пожалуй, ты права, Джинни, — кивнул он и встал. — Я возвращаюсь в офис. У меня запланировано одно дело на час дня, и к тому же я забыл табаско. Еще заеду!

Не стирая с лица улыбки, я поспешно вскочила из-за стола и пошла его провожать.

Через час явился Гарольд Кларк. Из окна я видела, как он деловито выскочил из машины и бодро, чуть ли не пританцовывая, направился к задней двери. Его ликование взбесило меня.

— У вас проблемы! — бодро заявил он еще с крыльца, увидев меня.

Я придержала ему дверь.

— Думаешь, Гарольд?

— Уверен! — воскликнул он и, увидев на столе кофейник, добавил: — О, налей-ка.

— Сварю свежий.

— Ваш отец отказывается возвращаться домой. И видеть вас никого не хочет, — довольно проговорил старый фермер, усаживаясь за стол.

— Он обругал нас последними словами.

— Хорошо, мне Бог дочерей не дал — все вы себе на уме!

— А у Лорена с Джессом что, своего ума нет?

— Джесс же вернулся, так ведь? — усмехнулся Гарольд. — Он сам позвонил мне, не я ему.

— Ты знал, куда звонить?

— Да какая разница? Я не собирался его искать — и он был в курсе.

— Гарольд, ты же знаешь не хуже остальных: все эти годы мы прекрасно заботились об отце.

— Знаю.

— Вот и скажи, чтобы он вернулся домой. Не подначивай его, как ты любишь.

Кофе закипел, я налила Гарольду полную кружку.

— Он упертый. На любые советы плевать хотел. Не любит, когда его тыкают носом и говорят, что он неправ, особенно если вообще не ясно, прав ли он или нет.

— Что же ты ему посоветовал?

— Подождать и посмотреть, что будет. Я сказал, что вы, его дочери, должны прийти к нему сами.

— Уверена, Роуз никогда не согласится. Отец угнал грузовик Пита, запугивал нас и даже проклял. Со дня на день явятся полицейские, чтобы его арестовать, — тест на алкоголь делается десять дней. Его никто не гнал в бурю. Он сам ушел. Вел себя словно капризный ребенок! Кричал, угрожал, скандалил. Как дитя малое!

— Знаю.

— Сколько собираешься держать его у себя?

— Пока сам не уйдет. Я гнать не буду — мы с ним больше шестидесяти лет дружим.

— Хорошо.

— Ох уж эти мне бабские штучки! Что ж тут хорошего? Ничего! Ты и сама знаешь, но все равно говоришь «хорошо», только чтоб позлить.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала, Гарольд?

— Что он твой отец! И пусть он всем как заноза в заднице, ты в долгу перед ним. И Роуз тоже. Все что у вас есть — дело его рук и рук его отца, Джона Кука. Лучшей фермы не сыскать во всей округе! Вся семейка Стэнли ночами не спит, думает, как отхватить у вас хоть кусочек. У них уже больше двух тысяч акров, и все равно их земля не сравнится с этой. Скажите спасибо Ларри Куку!

— Ферма — это еще не все, Гарольд.

— Но довольно много, не так ли? Тот, кто на собственной шкуре знает, чего стоило сколотить такую ферму, вряд ли будет ее так запросто разбазаривать! — начал горячиться Гарольд. — Сыновьям это объяснять не нужно, а вам, женщинам, не понять!

Он встал, открыл заднюю дверь и плюнул с крыльца. Немного успокоился, пригладил руками волосы, сел обратно и заглянул в кружку.

— Роуз ему ничего не должна, — бросила я.

— Это она сама так считает? Между нами говоря, с ней всегда были одни проблемы.

— Лучше тебе заткнуться, Гарольд.

Я видела, как он вскинулся от недоумения, но меня вдруг захлестнул такой гнев, что я с трудом удержалась на месте. Вцепившись в край стола, я отчеканила:

— Ты не ослышался, Гарольд. Заткнись! Ни слова про папу и Роуз.

Больше всего в этот момент мне хотелось запустить в соседа кофейником; хорошо, я убрала его со стола, но и то с трудом сдерживалась, чтобы не подняться и не схватить его с плиты. Я крепче вцепилась в стол.

— Для вас же стараюсь! — обиженно воскликнул он.

— Да?

— В общем, слушай. Я приведу вашего отца на церковный обед в воскресенье. Вы, детки, тоже должны явится и принести угощение. Хочешь не хочешь, а мириться надо. Знаю, у вас в этом споре одна сторона, у Ларри другая, — проговорил он примирительно, заглянул мне в лицо и улыбнулся. — Ты у меня на глазах выросла, Джинни. Мне ли не знать, чего ты заслужила, и, возможно, правда на твоей стороне. Но если вы помиритесь и перестанете каждый на свою сторону тянуть, ферма, дай бог, еще пятьдесят лет простоит. А оно того стоит, так?

Он говорил ровно и медленно — как Джесс. И в голосе его, если отбросить старческое дребезжание и деревенский выговор, звучали те же ноты. Это меня подкупило — я кивнула.

— Вот и славно, — подытожил Гарольд.

Вечером с нами ужинал прораб из Канзаса. Я зажарила свинину на огне и сделала салат из огородной зелени, молодой картошки, выкопанной у Роуз, и горошка.

— Да это же просто рай! И еда, и место — просто восторг! — распинался гость.

— Да, неплохо, — кивнул Тай.

— Тай, милый, ты выглядишь таким усталым, — проворковала я.

Гость начал восторженно рассказывать, как много они сегодня успели.

— Компания не одобряет переработки, но я решил, лучше мы сегодня подналяжем, зато быстрее закончим.

— После четвертого продолжите?

— Нет, — помотал головой гость, — я как раз перед ужином говорил Таю, что придется подождать четыре дня, пока фундамент застынет. Так что у ребят будет пара дней на отдых.

Я посмотрела на мужа, однако он сидел, уставившись в окно, тарелка перед ним уже опустела.

— Милый, положить еще что-нибудь?

Он бросил на меня резкий взгляд, поднялся и объявил:

— Если хочу сегодня выспаться, надо заняться свиньями.

Гость явно был настроен поговорить — я покорно слушала, сварила ему кофе и старалась не смотреть на мужа, когда тот вернулся, скинул рабочие ботинки, умылся и прошел через кухню, не говоря ни слова. Гость поглядел на Тая, потом на меня, улыбнулся и принялся рассказывать про свое детство и ферму, на которой вырос, рассуждать, чем Колорадо отличается от Айовы и Канзаса, трепаться про свою бывшую жену и неуправляемого сына-подростка, жаловаться, что электричество вчера отключилось как раз, когда он сел смотреть телевизор. Избавиться мне от него удалось только в десять сорок одну. Когда я поднялась наверх, Тай уже крепко спал. Это была первая ночь после бури.

Надо признаться, в те дни мы все избегали друг друга. Правда, у меня желание одиночества сплеталось со странной тоской: я отчего-то скучала по тем, по ком не должна бы, и избегала тех, по ком скучала. Даже Джесса не хотелось видеть. Утро среды 4 июля, Дня независимости, выдалось тихим и ясным, сидеть дома не было сил. В сторону свалки я не пошла, там все напоминало о Джессе, а отправилась через поля к углу Мэла, мне хотелось найти впадину старого пруда, но я даже не представляла, где искать. Ровные ряды кукурузы тянулись во все стороны по черной плоской равнине, гладкой как асфальт. Пруд, дом, сад, колодец, фундамент сарая — все будто исчезло. Не знаю, почему вдруг это меня так поразило, я ведь сама видела, как падали и горели стены, как бульдозер сравнивал остатки жилища с землей. В начале шестидесятых такая картина была обычной: появились новые мощные тракторы с увеличенным радиусом поворота, поэтому старые изгороди сносили. Бульдозеры то и дело появлялись на наших полях. Помню, делая домашние задания или тайком начесывая волосы по тогдашней моде, я выглядывала в окно и непременно видела их. Отчего же теперь меня охватил такой ужас? Сколько раз я пробегала здесь в шортах и майке (мама считала, что купаться в пруду можно и так), и ноги сами находили дорогу! А теперь я блуждала среди однообразных рядов кукурузы и ничего не узнавала.

27

Стараясь доказать всем, что ничего особенного не произошло, мы и сами постепенно убедили себя в этом. Уж я-то точно. Столько твердила, что все само образуется, что в конце концов поверила. И еще поверила, будто Роуз, Пит и Тай, которых я в те дни почти не видела, чувствуют себя так же, как и я: потрясены случившимся, но не сломлены. Очевидно, что отцу требовалась психологическая помощь, причем давно; Роуз должна в лицо обвинить его в том, что он с ней сделал, Пит — поддержать ее; Тай, конечно, должен обо всем узнать, и девочки, возможно, тоже. Я представляла новую жизнь после того, как все подспудные конфликты вскроются и мы преодолеем их, отходив положенное число сеансов к психиатру (который мне казался чем-то вроде мануального терапевта). Все вернется на круги своя, только уже с другим подтекстом: меньше злости и тревоги, больше если уж не любви, то хотя бы принятия и умиротворения. Мысли о Джессе Кларке уйдут.

И еще я позволила себе — всего дважды — представить ребенка, рождение которого станет долгожданным вознаграждением для меня и добрым предзнаменованием для всех нас. Он не хотел приходить раньше, ибо видел, что мы не готовы, но с ростом самосознания (главным образом у отца, но и у нас тоже) начнется счастливая жизнь.

Психиатр, несомненно, встанет на нашу сторону — на сторону Роуз. Мы придем в его залитый солнцем кабинет, и он, сидя посередине между папой и нами, будет точно и корректно формулировать наши претензии. Его слова обезоружат отца и разрушат стены гнева, растворят цемент, скрепляющий их, а кирпичи, складывающие их, раздробят в пыль. Не будет ни криков, ни угроз, потому что психиатр их не допустит. Возможно, не все получится идеально, но ведь Гарольд Кларк прав. Ради того, что было создано с таким трудом, стоит постараться.

Единственное, чего я не могла представить, как все разлетается в щепки.

Я открыла телефонную книгу Мейсон-Сити и стала искать психиатров. Оказалось, они принимают только в клинике в Де-Мойне и в клинике в Рочестере, Миннесота. Я набрала Рочестер и попросила администратора позвать к телефону одного из психиатров, на что мне было сказано, что у них принимают только психотерапевты. Ожидая, когда позовут врача, я смотрела в окно на дом Роуз и на дорогу к дому отца. Представила, как придется ехать три часа до Рочестера, а на приеме друг за другом рассказывать при всех свою историю. Отец будет говорить с раздражением, Тай — со скепсисом, Пит — мало и с нежеланием, Роуз — много и с гневом, я — с тревогой до спазмов в животе, Пэмми и Линда — со страхом. Представила, как придется выписывать крупные чеки на имя отца, а потом еще три часа добираться обратно. К телефону подошел врач. Я повесила трубку, не говоря ни слова.

Следующий, о ком я подумала, был Генри Додж, наш пастор. Не то чтобы он был мне близок (я бы не сказала такого даже с большой натяжкой, впрочем, как и остальные прихожане, включая его жену Хэлен и их детей), просто я больше не знала, к кому обратиться. Сам пастор был не местный, родом из Фарго в Северной Дакоте, к нам попал в середине семидесятых из Денвера. В пятьдесят лет его перевели из большой пригородной церкви в наш маленький городок, как он сам сказал, из-за размолвок с пастором, нетерпимости к некоторым прихожанам и сомнений, не мешают ли его амбиции вере. О кризисе, приведшем его к нам, он говорил так взволнованно, что сразу становилось ясно, насколько глубоко его все это тронуло. Однако вместо приязни его откровенность возымела обратный эффект, вызвав общую неловкость. Отец тогда сказал, что такие вещи надо держать при себе. Уверена, другие фермеры его поколения подумали так же. Прихожане помладше оказались не столь категоричными, поэтому Генри решил, что подружился с нами.

Его проповеди и манера поведения в целом нередко вызывали вопросы. Но, в конце концов, община платила ему жалование, так что мы могли без зазрения совести обсуждать соотношение цены и качества. Большинство прихожан относилось к нему с симпатией, правда, причины этого были самые банальные: угловатая фигура, неторопливая речь, обостренное чувство такта, обязательное, если хочешь поладить с потомками выходцев из Северной Европы, и вспышки черного юмора, очевидно унаследованного им от матери, единственной дочери в длинной династии норвежских фермеров. Шесть его дядей до сих пор держали фермы под Фарго, что также добавляло ему очков в глазах местных. А вот духовная борьба, которая занимала его больше всего и которая — что чувствовалось — возвышала его в собственных глазах над остальными, никого не волновала.

Я почувствовала, что мне срочно нужно поговорить хоть с кем-нибудь. С кем угодно. Побросав все дела (а их было не так уж и много — испечь персиковый пирог и прополоть сад), я побежала в спальню, поспешно стянула шорты и отыскала клетчатую юбку. До ужина моего отсутствия никто не заметит. Была пятница, я решила не звонить заранее, а заехать без предупреждения, будто по пути из магазина. Собираясь, я старалась не думать, что еду все лишь к Генри Доджу, это имя вызывало у меня мало симпатии и еще меньше желания изливать душу, но вот слово «пастор» обещало терпеливое участие и готовность понять — именно то, что мне тогда было нужно. Туда и папу можно будет свозить, это не так далеко и совсем бесплатно. И Тай уважает Генри и даже проповеди его иногда хвалит. Когда я пробегала мимо стройки, заметила рабочих, присланных компанией, и с ними — Тая. Все они, стоя на четвереньках, опустив головы и пятясь назад, выравнивали цемент. Эта картина показалась мне настолько забавной, что я рассмеялась, пожалуй, первый раз за последние несколько дней.

По дороге до Кэбота я представляла, как пастор в коричневой сутане встретит меня на пороге своего уютного кабинета; на терракотовом ковре будут лежать блики солнца, в оконной нише — диван с подушками благородного зеленого цвета. Голос у пастора будет глубоким и гулким, и я без утайки расскажу ему свою историю. Он выслушает, умиротворяюще бормоча. А когда я закончу, скажет, что мне делать — как говорить с отцом, Роуз и Таем. И результат будет тот же, что и с «психотерапевтом», только еще быстрее, благодаря чудесному вмешательству Господа. Ведь именно за этим я еду? Чувство стыда до сих пор не отпускало меня — избавиться хотя бы от него!

Когда я приехала, Генри не оказалось на месте, но его кабинет стоял открытым. На унылом бежевом ковре — никаких солнечных бликов (окна выходили на север и на восток), впрочем, как и диванов в оконной нише. Видимо, я перепутала с церковной приемной, там как раз диваны были. Я вспомнила, что прихожанки из общества кройки и шитья недавно сделали для них новые покрывала, тоже бежевые. Кабинет казался тесным, захламленным и неуютным. На двух стульях для посетителей валялись какие-то бумаги.

Я простояла в коридоре минут пять, за это время телефон звонил четырежды, каждый вызов звонков по шесть, не меньше. За окном шумела газонокосилка. В противоположном конце коридора за стеклянной дверью появилась секретарша. Она меня тоже заметила.

Но, что хуже всего, Генри Додж оказался не тем воображаемым «пастором», а… самим собой. Говорил он не низким выразительным голосом, а тусклым и монотонным, сквозь который то и дело прорывалось безуспешно скрываемое волнение. Ему было за пятьдесят, а судя по жизненному опыту казалось — только тридцать.

Я осмотрелась в поисках запасного выхода, чтобы улизнуть незамеченной, но тут в коридор вошел Генри — не в сутане, а в майке и в шортах, заляпанных травой. За окном больше ничего не шумело. До меня дошло, что это он косил траву, а теперь приближался ко мне с самой искренней улыбкой на раскрасневшемся, потном лице. Я отступила назад, упершись лопатками в бетонную стену.

— Джинни! — воскликнул он, подойдя ко мне вплотную.

Мне казалось, будто он оттесняет меня к открытой двери кабинета, хотя, возможно, ничего подобного у него даже в мыслях не было, просто мне слишком хотелось скорее уйти.

— Джинни, беспокоиться не о чем! Гарольд Кларк… — начал он, но тут, на мое счастье, опять зазвонил телефон и он склонился через стол, чтобы ответить. А от меня отвернулся. И я зашагала, а потом побежала к выходу. Ничего не могла с собой поделать. Он оказался слишком не похож на моего «пастора»: слишком незначительный для своего сана, слишком заискивающий перед общиной, слишком потный и грязный, слишком легкомысленный и недалекий.

Я поспешно выехала со стоянки. В зеркало было видно, как Генри машет мне с крыльца.

Вечером после ужина я позвонила Роуз и попросила ее прийти к отцовскому дому, чтобы поговорить. Мы сели на верхнюю ступеньку, но слова не шли. Мы молчали. На западе плыли длинные ленты облаков и где-то у горизонта сливались с кукурузным полем, начинавшимся за дорогой. Над розовой полосой заката голубое небо темнело и становилось лиловым. Сестра наклонилась и стряхнула со ступеньки грязь.

— Роуз, — наконец начала я. — Что же дальше?

— Посмотрим.

— Я боюсь.

— Чего?

— Всего, что связано с отцом.

— Разве мы обращались с ним плохо? — усмехнулась Роуз.

— Некоторые думают, что да.

— А ты сама как думаешь?

Я вспомнила бурю, ссору, его проклятия и особенно четко его вкрадчивые уговоры и близко придвинутое лицо. Даже пять дней спустя меня бросило в дрожь, будто по спине потекла вода. К угрозам я привыкла, но к такому…

— Нет, я так не думаю.

— Ну вот. На этой версии и стой.

— На какой версии?

— Что он ушел в грозу из своеволия и упрямства.

Облака спустились к самому горизонту, скрыв солнце.

— Я не понимаю отца. Просто не понимаю.

— Ты и не должна, ясно? Чего там понимать? Считает себя великим и ужасным, — хмыкнула сестра.

— Я хочу понять.

— А я нет! Но, черт возьми, понимаю отлично. У него все просто, как в букваре: хочу, беру и делаю.

— Нет, не может быть!

— Может.

— Представить не могу! Мы же его дети!

— Брось эти попытки! Ты начинаешь смотреть его глазами и оказываешься в его власти, — проговорила она упавшим голосом. — Как и я тогда оказалась, Джинни! Он говорил и говорил все те годы. Заставил смотреть на мир его глазами. Ему нужен был кто-то. Ему нужна была я! Я так его влекла. Он любил меня, мои волосы, мои глаза, мою дерзость, хоть она порой и выводила его из себя. Конечно, я понимала, что его заводит! Джинни, ты же не хочешь понимать это, представлять это! Нет, нет, нет!

Но я хотела.

— Мы должны с ним поговорить об этом.

— Что? — Роуз аж вскрикнула.

— Серьезно, — попыталась я сказать как можно увереннее, но голос все равно дрожал.

— Не выдумывай!

— Я хочу слышать, что он скажет.

Сверху небо совсем потемнело, однако внизу, у самого горизонта, еще оставалось немного света.

Я задумалась. Ее объяснение казалось правдоподобным и многое объясняло в прошлом, но намерений моих не изменило.

— Я должна услышать, что он скажет.

Совсем стемнело. Сестру я не видела, зато остро чувствовала ее сомнения.

— Хорошо, — наконец согласилась она. — Посмотрим, что будет на церковном обеде.

28

Каждый год в воскресенье после Дня независимости устраивался общинный обед в честь основания нашей церкви в 1903 году. Мы отправились на него все вместе, двумя семьями, в праздничной одежде, с запеканкой из фарша и макарон и шоколадным печеньем. Роуз всех осмотрела перед тем, как мы расселись по машинам, и заключила:

— Очень респектабельно.

Я заметила отца еще на входе. Выглядел он ужасно. Настолько, что я замерла в дверях, не решаясь войти. Роуз от неожиданности налетела на меня сзади, едва не рассыпав печенье.

— Посмотри на него, — прошептала я.

— Ты думала, Гарольд будет ему стирать и гладить, как мы? Похоже, он с понедельника не переодевался.

— И весь всклокочен. Уж расческу-то мог ему дать.

— А мы могли бы принести ему вещи из дома. Но это не наше дело. Что и требовалось доказать.

— Что?

— Что мы о нем заботились. Все для него делали. — В голосе сестры послышалось горькое торжество.

Она обогнала меня и первой вошла в зал, улыбаясь и приветливо со всеми здороваясь.

Я присмотрелась к отцу. Дело было не только в одежде. Сначала мне показалось, будто он немного поправился или подхватил простуду после грозы, но потом я поняла, что ошиблась. Изменилось его поведение, он держался смущенно и даже слегка приниженно. Таким я никогда его не видела. Подошел Тай.

— Посмотри на папу. Тебе не кажется, что он выглядит странно?

— Он выглядит на свой возраст, если ты об этом, — отстраненно ответил муж, холодно взглянул на меня и отошел к столу с прохладительными напитками, где стояли братья Стэнли.

Гарольд Кларк разговаривал с Мэри Ливингстон. Заметив Роуз, он стал оглядываться, видимо ища взглядом меня. Увидев, улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Не прошло и минуты, как он свернул разговор и присоединился к отцу, который в это время рассказывал что-то Генри Доджу и супругам Хадсон. Я заметила Пита, он стоял в одиночестве у стены с бутылкой колы (а хотел бы пива, как читалось по его лицу) и с хищной отрешенностью кого-то высматривал. Я поставила форму с запеканкой на стол, сняла крышку и воткнула лопатку. Среди угощений, как всегда, преобладали сладости. Верхом кулинарного искусства был принесенный кем-то шоколадный рулет, украшенный свежими вишнями.

Отец переходил от одной группки знакомых к другой и везде говорил что-то с совершенно несвойственной ему учтивой общительностью. Я не могла отвести от него глаз, но и подойти, чтобы послушать, тоже не могла. Гарольд, как телохранитель, следовал за ним по пятам. Никогда я не видела отца таким. Обычно, являясь на подобные сборища, он вставал в какой-нибудь удобный угол (поближе к еде) и ждал, когда к нему начнут подходить другие фермеры, желающие посоветоваться, похвастаться или просто обменяться ритуальными жалобами на погоду и правительство. Я смотрела и смотрела на него, а он меня будто не замечал. Роуз действовала наглее. Она спокойно подошла к группе, где стоял отец, и стала с улыбкой его слушать. Ее, видимо, не смущали даже злобные взгляды Гарольда. Постояв, она вернулась ко мне.

— Это что-то! — фыркнула сестра.

— О чем он говорит?

— Передаю слово в слово: «Ужасные условия. Дети засунули их туда. Я сам видел. Дети засунули их туда. Дети засунули их туда».

— О чем он?

— Об окружной богадельне. Нашел при ком рассказывать: у Марлен Стэнли ее девяностошестилетняя мать уже десять лет там.

— У многих там родственники.

— Поэтому от него все отворачиваются. А он знай повторяет и повторяет. Одни и те же фразы снова и снова.

— Что еще?

— О детях, крадущих фермы, — бросила она, закатив глаза и передернув плечами.

Тут я почувствовала, что отец смотрит на нас. Смотрит так, будто только что заметил. Я шепнула Роуз, она, не задумываясь, развернулась и уставилась прямо на него.

— Не надо, — взмолилась я.

— Чего не надо?

— Не смотри так, будто мы в заговоре против него.

— Почему нет?

— Мне страшно. Я хочу поговорить с ним.

— Иди.

— Да, — кивнула я и уже сделала несколько шагов, как он отвернулся. Просто взял и отвернулся к одной из церковных дам, разносивших напитки. Улыбнулся, поблагодарил и даже слегка склонил голову, будто был искренне признателен. Поворачиваться обратно даже не собирался. Я сделала еще пару шагов и остановилась — не подкрадываться же к нему сзади.

Я отошла к столу с прохладительными напитками и завела с кем-то обычную, ничего не значащую беседу, выжидая удобный момент. Когда отец перестал за мной наблюдать, я скользнула вдоль задней стены зала и выскочила в вестибюль. Оттуда я видела Роуз, она стояла у переднего стола и оглядывалась, видимо выискивая меня, но я не стала ей показываться. Я ждала. Наконец появился отец. Я тихонько встала рядом с ним и сказала:

— Папа!

Он замер, на меня даже не оглянулся, а стал высматривать кого-то еще. В зале становилось жарко. Несколько мужчин взобрались на стулья и открыли настежь окна. Пастор принес вентилятор, поставил его на табурет и включил.

Наконец отец обернулся ко мне. Я судорожно соображала, как лучше начать вопрос: «Роуз сказала…», «Ты правда…» или «Я должна знать…», но смогла выдавить из себя только:

— Папа…

— Дети засунули их туда, — перебил он меня. — Условия там ужасные.

Голос его звучал тихо, мягко и осторожно, без обычного громогласного напора. Я решилась посмотреть ему в глаза в первый раз с той ночи. Он тут же отвернулся, но я успела заметить пристыженный, вопрошающий взгляд. Вопрос застыл в горле.

Он ушел. Подождав минуту, я направилась в дамскую комнату. Вернувшись, отыскала Роуз.

— Сейчас такое скажу! — воскликнула она, едва меня заметив. — Мэри Ливингстон дважды заезжала к Гарольду. Она считает, что отец свихнулся.

— Я только что говорила с ним. Он…

— Бесит! — выдохнула Роуз.

— Что?

— Его кривляния!

— Роуз, он…

— Я все знаю, — проговорила она, понизив голос, и притянула меня за рубашку к себе. — Его лицо — черный океан. И когда смотришь на него, так и тянет, тянет, тянет погрузиться на дно, сдаться и утонуть. Не смотри! Помни, кто он такой, что он делает и что сделал. Он думает, будто история начинается заново с каждым новым днем, с каждой минутой, будто само время ведет отсчет от смены его ощущений. Поэтому, снова и снова предавая и оскорбляя нас, он ни капли не сомневается в своей правоте. Нельзя поддаваться! Надо сказать, хотя бы самим себе, что ничего не прошло. Все, что он совершил, осталось с нами, оно здесь, в этой комнате, и никуда не исчезнет, пока не будет искреннего раскаяния. Мира не будет, пока этот груз с нами!

— Он выглядит таким… обессиленным.

— Обессиленный — это мало. Раздавленный — недостаточно. Он должен раскаяться, с ума сходить от сожаления и стыда. Я не успокоюсь, пока он не признает, кто он на самом деле такой.

— А кто мы такие?

— Мы — не он. И не заслуживаем последнего круга ада.

Слова Роуз, резкие и беспощадные, поразили меня, но и опьянили тоже, словно самый сладостный и запретный плод. Я не смогла устоять.

— Конечно, Рози, я с тобой.

Она поцеловала меня в щеку и отпустила рубашку. Я заметила, что на нас смотрят некоторые из присутствующих, и в том числе Тай (с подозрением) и Пит (с изумлением) из разных концов зала.

Церковные дамы объявили, что пора садиться за столы, и попросили всех выстроиться в очередь. В этот момент в зал вошел Джесс Кларк. Гарольд сразу заметил сына и замахал рукой, подзывая его к себе. Довольно скоро Джесс подошел к нам с Роуз с улыбкой, за которую я ухватилась, как спасающийся из горящего дома хватается за веревочную лестницу, выброшенную из окна.

— У Гарольда есть план, — сообщил Джесс. — Он хочет, чтобы мы все сели за один стол с вашим отцом.

— Я всех соберу, — вызвалась Роуз.

— Ничего хорошего не выйдет, — покачал головой Джесс. — Попомните мое слово.

— Почему?

— Гарольд не миротворец. Он наверняка что-то задумал. Хотя, — Джесс пожал плечами, — мои подозрения часто оказываются беспочвенными.

— Лорена еще нет, — проговорила я, оглянувшись. — Надо его дождаться.

— Он уехал в Мейсон-Сити, зачем, не знаю. Я в это время был в Сак-Сити, — он повернулся ко мне, — у того парня с органической фермы. Помнишь, Джинни, я тебе рассказывал? Чуть сюда не опоздал. Просто восторг! Он полностью отказался от химии еще в 1964 году. Сейчас ему семьдесят два, а выглядит на пятьдесят. Держит молочный скот, лошадей и кур-несушек, но его жена готовит только вегетарианскую еду. А какие у них урожаи! И это на одном навозе и перегное. В огороде только чистые сорта, никаких гибридов. На завтрак они накормили меня морковным хлебом, овсянкой из собственной крупы и морковным соком. В саду двадцать разных сортов яблок. Я как с Буддой встретился! Они такие счастливые. Жаль, ты со мной не поехала.

Я не стала говорить, что у меня и дома было полно забот.

— Гарольд просто обязан согласиться! — воскликнул Джесс. — Невозможно заглянуть в рай и тут же отвернуться от него. Невозможно!

— Люди постоянно так делают.

— Как? Ты вправду так думаешь?

Отвечать я не стала. Мы встали в очередь.

— Пожалуй, ты права. Я сам так делал, когда пил, — проговорил Джесс задумчиво, но было очевидно, что те времена прошли и не вернутся. Я улыбнулась, видя его счастливым.

Морковный хлеб и овсянка сейчас бы не помешали. Для вегетарианца на столе выбора практически не имелось: свиные ребрышки, запеченный картофель с ветчиной, три вида картофельного салата, четыре мясные запеканки, зеленые бобы под сливочным соусом, две миски салата со сладкой кукурузой, лаймовое желе с бананами, лаймовое желе с пьяными вишнями, огромная миска с чудесным зеленым салатом, зачем-то испорченным сладкой заливкой. Джесс положил себе запеченные бобы и немного зелени, потом заметил морковный салат с изюмом и выложил себе в тарелку половину миски. На сладкое он даже не смотрел.

Отец уже сидел за столом. Его тарелка напоминала мою: ребрышки, картофельный салат, кукуруза, макароны с бифштексом и сверху еще немного ребрышек.

— Пап, похоже, наши вкусы совпадают, — проговорила я миролюбиво, он даже не оглянулся.

Я села между Пэмми и Джессом, как раз напротив отца, далеко от Тая, Роуз — с другой стороны от Джесса, Пит — на краю стола. Сердце мое бешено колотилось. Какие-то незнакомые люди хотели сесть за наш стол, но, наткнувшись на красноречивый взгляд Гарольда, мигом ретировались. Несмотря на очевидную неловкость, мы все расселись и уставились в тарелки. Я глянула на Тая, потом на его тарелку, привычно, как все жены, примечая, что ест муж. Оказалось, тоже морковный салат. В моей тарелке лежали ребрышки, очень аппетитные, но очень жирные: пока съешь — вся перемажешься. Я воткнула пластиковую вилку в кукурузу. Помню этот момент до мельчайших подробностей, словно он был последним осознанным впечатлением перед приступом амнезии.

— Тихо! — Голос Гарольда раскатился по залу, перекрывая шум. Джесс подтолкнул меня ногой под столом и кивнул. Я осмотрелась и только тогда заметила, что Гарольд выбрал для нас стол в самом центре зала.

Гарольд набрал в грудь воздуха и заголосил:

— Вы посмотрите на них: жуют себе, как ни в чем ни бывало. Выбросили отца с фермы в грозу, когда даже злой хозяин паршивую собаку из сарая не выгонит.

Люди за столами делали вид, что ничего не замечают. Только Генри Додж сидел с озабоченным лицом, видимо, не в силах решить, стоит ему вмешаться или нет.

— Ни одна ни явилась, чтобы извиниться, а сюда приперлись! Ну и сучки! Это я про вас, про вас, Джинни и Роуз Кук.

Пастор наконец решился и отодвинул стул. С другого конца комнаты донесся голос Мэри Ливингстон:

— Заткнись, Гарольд Кларк! Сам не знаешь, что несешь!

Генри Додж встал. Гарольд замолк, но потом опять выкрикнул, как только пастор сел:

— Я их раскусил! Меня не проведешь! — А потом наклонился ко мне и прошипел: — Сучка! Сучка!

Джесс вытянул руку и открытой ладонью оттолкнул Гарольда назад. Это был странный жест, яростный и одновременно осторожный. Гарольд отклонился совсем немного, он не был немощным стариком, да и годы физического труда не прошли даром. Отец даже с места не сдвинулся — так и сидел на месте с ошеломленной улыбкой.

— Дети запихнули их туда. Я видел своими глазами, — сообщил он в повисшем молчании.

Роуз приподнялась со стула и прошипела:

— Папа, замолчи! Хватит!

Пэмми вцепилась в мою руку.

Генри Додж опять поднялся.

Гарольд вскочил, с грохотом опрокинув стул. Перегнулся через стол, схватил Джесса за волосы и сдернул с места, а другой рукой вцепился ему в ворот рубашки. Джесс выругался. Гарольд повалил его на стол, во все стороны разлетелись одноразовые стаканчики с газировкой.

— Я и тебя раскусил! Трусливый сукин сын! Глаз на ферму положил и месяц уже тут трешься, думая, что я тебе ее отдам. Выкуси! — верещал он. — «Гарольд, это того стоит! Это того стоит!» — с издевкой передразнил он Джесса. — Перегной! Гребневая обработка! Чертова люцерна! Да кто ты такой, чтобы мне указывать, гребаный дезертир? Обосрался, когда пришлось родине послужить! А тут ишь какой смелый…

Пастор наконец пробрался к Гарольду и схватил его. Освободившись, Джесс ударил обидчика по лицу, и тот отлетел на пастора. Мой отец отодвинулся в сторону вместе со стулом. На его лице читалось скрытое удовлетворение.

Мы с Роуз вышли из зала, уводя Пэмми и Линду за руки, на Пита и Тая даже не оглянулись, сели в машину. Ощущение было такое, будто мы спасаемся бегством.

— Куда мы едем? Куда? — повторяла я, уверенная, что нам есть куда бежать. Но мы вернулись домой, будто выхода не существовало и затеянная игра не имела конца. Сколько раз я думала, что мы могли бы бросить все, уехать в мегаполис, устроиться официантками, провести остаток дней вместе в квартире с садом, девочки в одной спальне, мы с Роуз — в другой, тихо и незаметно, отбросив судьбу, которую мы никогда не просили и которую навязал нам отец.

Книга четвертая

29

Не стану врать: наша мать была самой обычной, не отличалась ни красотой, ни умом, ни происхождением. Лучше всего она умела не выделяться. Состояла в дамских клубах, ходила в церковь, обменивалась выкройками. Дом держала в чистоте и нас растила так же, как и соседи: заставляла уважать отца, особых чувств не проявляла и нашими не интересовалась. Ее волновало только то, что мы сделали или не сделали: домашние задания, хозяйственные работы, помощь в готовке и уборке. Она допускала, что наше отношение к этим обязанностям может колебаться как своеобразный детский барометр, независимо от нее, как следствие смены неких «фаз».

С младенчества нам давали понять, что весь дом, до последней мелочи, принадлежит ей: она отвечает за него, и навредить ему значит навредить ей. Помню, Кэролайн года в три нашла мамину помаду и изрисовала ей всю стену в коридоре на втором этаже. Не делая скидку на возраст маленькой шалуньи и даже не думая винить себя за оставленную без присмотра косметику, мама сильно отшлепала Кэролайн со словами: «Нельзя трогать мамины вещи! Нельзя рисовать на маминых стенах! Кэролайн — очень плохая девочка!» Даже наши вещи принадлежали не нам, а матери. За каждую сломанную игрушку и порванную одежду нас ждало наказание, призванное, я так полагаю, научить нас контролировать себя. Беспечность была столь же предосудительна, как умышленный проступок или непослушание.

У мамы была своя история: она закончила школу в Рочестере, в Миннесоте, и успела один год отучиться в колледже в Сидар-Фолс. Чтобы хоть как-то прикоснуться к этой истории, мы залезали в платяной шкаф, узкий и глубокий, с овальным витражом в дверце. Штанга для одежды тянулась через весь короб, единственная полка была наверху, над окошком. Стена, у которой стоял шкаф и к которой с другой стороны, в соседней комнате, был приставлен еще один такой же, почему-то до потолка не доходила и завершалась нелепой дубовой панелью. Внутри шкафа висел розовый чехол для обуви, который вечно шлепал об дверцу, когда ее открывали. Каждая туфля лежала в отдельном кармашке, каблуком наружу. У мамы было семь пар на высоких каблуках, их мы с Роуз пересчитывали всякий раз, заглядывая внутрь. На дне шкафа стояли две круглые шляпные коробки, в каждой по четыре-пять шляп, украшенных цветами, фруктами и вуалями. В тех же коробках хранились корсеты со стальными стержнями с перламутровыми головками и шелковой подкладкой. С благоговением мы доставали их и прикладывали к себе, прекрасно осознавая: если проткнем себя насквозь, то будем сами виноваты.

Платья были прохладные на ощупь. Если встать под них, зарывшись лицом в юбки, в нос ударял запах пыли, камфорных шариков, одеколона и талька. Мамино настоящее отмерялось передниками (она меняла их каждый день), но в прошлом она носила узкие юбки, пышные юбки, юбки-клеш, баски, встречные складки, вытачки, карманы с надушенными носовыми платками, подплечники, воротники-стойки, кулиски, пряжки, пуговицы, обтянутые тканью — целый модный каталог восхитительных вещей с не менее восхитительными названиями. Наряды в шкафу, уже тогда вышедшие из моды (слишком узкие и высокие для послевоенного стиля «нью лук»), опьяняли нас с Роуз бесконечными возможностями — не для нас, для мамы, — несомненно, упущенными, но все еще осязаемыми, стоило забраться в шкаф, закрыть дверь и сесть, скрестив ноги, в солнечном луче с пляшущими пылинками. Это были, пожалуй, единственные мамины вещи, с которыми она не запрещала нам играть: мы не путались под ногами и обращались с ними как со священными реликвиями.

Теперь, когда мне хочется почувствовать любовь к матери, я вспоминаю шкаф и ее снисхождение к нашим играм. Конечно, при этом я вспоминаю и Роуз, мою неизменную спутницу под юбками, которой я осторожно прикалывала корсеты, примеряла шляпки и брала под руку, представляя нас шикарными дамами в шикарном магазине.

После церковного обеда Джесс не мог оставаться у Гарольда. Ему нужно было где-то пожить, пока все не успокоится. Роуз предложила ему переехать в отцовский дом, не в папину комнату, конечно, а в какую-нибудь другую. В конце концов, там четыре спальни, три из которых пустовали. Надо было привести дом в порядок и собрать папины вещи на случай, если он вдруг захочет их забрать.

Я решила отправиться туда после завтрака. Теперь мы с Таем ели в полном молчании. Отодвинув тарелку, он перечислил планы на день и сообщил, что на обед не приедет. Моими планами не поинтересовался.

— Хорошо, — ответила я именно так, как в прошлый раз взбесило Гарольда, но муж не отреагировал.

Я дождалась, когда он уедет, и пошла к папиному дому. Таю не обязательно знать, что Джесс переезжает ближе, в каком-то смысле узурпируя папино место. И папа не знал, а если бы вдруг спросил, я бы сказала, что теперь все возможно.

Чем ближе я подходила, тем сильнее мне начинало казаться, что с уходом отца я смогу отыскать в его доме и мать. Конечно, я не забыла, что и сама в нем жила, а потом ходила туда каждый день. Однако теперь, без отцовских глаз, я смогу все хорошенько обыскать: недра шкафов, дальние углы полок, пыльные щели под диванами, чердак. Если уж где-то и искать маму, то только там. Строчки, оставленные ее рукой, следы прошлого или даже запах ее, случайно сохранившийся в каком-нибудь неприметном ящике, который не открывали уже двадцать лет. Хотя бы один вдох. Она знала отца. Что бы она сказала о нем? Как бы нас помирила? Может, найдя частицу мамы в отцовском доме, я смогу понять то, что знала про него она? Надежда подгоняла меня — мимо кухонного гарнитура на подъездной дорожке, мимо обитого парчой дивана, с которого еще не сняли этикетку и который все еще лежал перевернутым на заднем крыльце. Что-то непременно должно остаться.

На чердаке стояла жара. Без изоляции летнее солнце раскаляло железную крышу как печь. Два окна, западное и восточное, были распахнуты настежь, чтобы создать движение воздуха, но это почти не помогало. Удивительно, но за шестьдесят пять лет здесь скопилось не так уж много вещей: свернутый ковер, почти новый, золотистый, с длинным ворсом, — не помню его дома; три торшера с черными спиральными проводами и розетками; сложенный матрас; три коробки с выпусками «Успешного фермера», одна — с местными фермерскими журналами начала семидесятых; старый вентилятор без защитной сетки. Под свесом кровли обнаружились старые коробки с газетами времен Второй мировой войны и даже выпуском от дня победы. Среди пожелтевших страниц я нашла приглашение на имя мамы на свадьбу в Рочестере от каких-то совершенно незнакомых мне людей. Понюхала — пахло газетами. На дне коробки лежали квитанции и несколько номеров журнала «Лайф». Больше ничего. Я выползла из-под свеса и выпрямилась. Рубашка покрылась пылью и прилипла к груди.

В шкафах на втором этаже я не ожидала найти ничего интересного: там были только ботинки и одежда отца, в основном рабочая (комбинезоны да защитного цвета штаны). Все это помещалось в двух шкафах, а в остальных болтались вешалки. В отцовской спальне я пересмотрела все фотографии, развешанные по стенам. Салонный портрет прапрадедушки и прапрабабушки Дэвис, сделанный накануне их отъезда из Англии. Здесь, в Америке, они больше не фотографировались. Свадебный портрет дедушки и бабушки Кук, снятый в Мейсон-Сити, и тут же — фотография дедушки Кука рядом с его первым трактором, «фордом» с шипованными колесами без шин. Мамин помолвочный портрет, вырезанный из рочестерской газеты, — его я видела сотню раз, но теперь решила рассмотреть повнимательнее и, конечно, ничего не нашла. Непроницаемое лицо девушки, полной надежд, обычная одежда по моде того времени, непогрешимо добродетельный взгляд. Еще на стене висела черно-белая фотография младенца в чепчике. Это могла быть любая из нас. Я никогда не говорила отцу, что не знаю, кто на ней изображен. Впрочем, думаю, если бы и сказала, то он бы ответил, что не помнит. Это были мы все, безликое, сменяющее друг друга детство. Под кроватью не оказалось ничего, кроме одинокого носка, баночки из-под аспирина и пыли.

Я открыла комод, в котором раньше хранились мамины белые воскресные перчатки, пояса для чулок, чулки и корсеты, комбинации, подъюбники, бюстгальтеры, длинные ночные рубашки и розовый жакетик с тремя серебристыми пуговицами, который она надевала, если болела и лежала в постели, и который носила, почти не снимая, перед смертью. Теперь же в ящиках хранились только отцовские трусы и майки, носовые платки, плотные белые носки, толстые шерстяные носки, черные носки под костюм (три пары), термобелье. Я сама сложила сюда все это. Дно ящиков выстилали газеты от 12 апреля 1972 года.

Мамина коллекция декоративных тарелок тянулась вдоль стен столовой, на дубовой рейке под самым потолком. Я стирала с них пыль прошлой весной, не той, когда Роуз болела, а годом раньше, так что никаких пожелтевших записок, аккуратно подклеенных сзади, на них можно было не искать. В гнутом буфете, оставшемся от бабушки Эдит, лежали только чистые скатерти, чистые тарелки и чистое серебро. И как это нас с Роуз так вымуштровали, что мы, не пропуская ни одного уголочка, убирали все, всегда, без напоминаний — старательно перетряхивали наши дома минимум раз в год?

И тут я вспомнила, почему наша мама вдруг полностью исчезла из дома. Мэри Ливингстон — это все она, отец попросил ее. Спустя несколько недель после смерти мамы, вернувшись из школы, мы с Роуз обнаружили у нас дома женщин из церковного клуба. Они вытаскивали и складывали мамины вещи, мамину одежду, ткань для шитья, выкройки и кулинарные книги — все, что от нее осталось, — чтобы потом раздать нуждающимся в Мейсон-Сити. Ничего необычного в этом не было: так делали все, когда хотели избавиться от вещей усопших, и мы не задавали вопросов. Те дамы из маминого клубы оказались не менее дотошными, чем она сама, — не оставили от нее и следа.

Осознав, что искать нечего, я стала подниматься по лестнице, чтобы застелить постель для Джесса в одной из пустующих спален. Неожиданно нахлынувшее воспоминание о пережитом горе выдернуло меня из собственного тела. Я будто наблюдала со стороны, как оно взбирается вверх. Рука на перилах казалась бледной и незнакомой, ноги поднимались и опускались на ступеньки с неуклюжей осторожностью. Пройдя марш, я развернулась: уходящие вниз ступеньки исчезли, зато уходящие вверх будто накинулись на меня. Я решила постелить Джессу в моей бывшей комнате. Простыни, белые в желтый цветочек, на которых когда-то спала я, хранились в бельевом шкафу в коридоре.

Помимо простыней, в шкафу неожиданно обнаружилось прошлое. Мы с Роуз обычно стирали папино постельное белье и сразу стелили его, точно так же поступали и с полотенцами: доставали из корзины в ванной, стирали и вешали — и потому в шкаф почти не заглядывали. Внутри были аккуратно сложены простыни, полотенца, наматрасники и целая коробка туалетного мыла. За стопкой полотенец, спрятанная от глаз, лежала початая упаковка прокладок, внутри которой обнаружился еще и старый эластичный пояс, каких давно уже не выпускают. Естественно, все это принадлежало не маме, а мне. Любопытно, но не более того. Будь здесь Роуз, она бы наверняка заявила, что отец видел прокладки, но трогать не стал из брезгливости. Я улыбнулась.

Выбранные мной простыни отлично гармонировали с желтыми обоями. Я отогнула верхний край одеяла и взбила подушку. Совсем скоро здесь будет спать Джесс, подумала я, и прилегла туда, куда будет ложиться он. Туалетный столик у окна, дверца шкафа приоткрыта, желтая краска облупилась, на зеркале бронзовые разводы, на потолке пятно влаги. Он приходил сюда ко мне. Мой отец лежал здесь со мной, на этой кровати. Я смотрела на его залысину в окружении темных с проседью волос и чувствовала, как он сосет и лижет мою грудь. Невыносимое воспоминание! Я вскочила с кровати и закричала.

Тело дрожало и сотрясалось от стона. Перед глазами мелькали желтые всполохи вместе с ударами пульсирующей в висках крови. Эта невыносимая картина поднялась со дна моей памяти вместе с воспоминанием о том, как исчезали мамины вещи, как церковные дамы распихивали их по машинам, как Мэри Ливингстон повернулась ко мне с озабоченным лицом и спросила, не хочу ли я оставить что-нибудь на память, и как я ответила «нет». Испугавшись, что сейчас потеряю сознание и упаду с лестницы, я рухнула на деревянный пол в коридоре.

Роуз обещала прийти. Я без конца повторяла и повторяла ее имя в надежде, что сейчас она появится передо мной словно из ниоткуда, ведь ни стука входной двери, ни ее окрика я не слышала. Я бы пожаловалась ей, что не смогу, просто не выдержу нести груз вернувшегося ко мне знания всю оставшуюся жизнь, изо дня в день. То, что успело пронестись у меня в памяти, было лишь верхним слоем, под которым громоздились, как в бездонном темном мешке, другие, еще более невыносимые картины, пока невидимые, но ощущаемые. Я страшилась их. Страшилась жить с ними, словно с бомбой или радиоактивными отходами в мозгу, способными отравить или уничтожить все вокруг. Будь Роуз здесь, я бы как-нибудь передала ей их, чтобы она хранила их за меня. Но ее не было.

И тогда я закричала. Закричала так, как еще никогда в своей жизни — изо всех сил, до боли в гортани, не боясь быть услышанной — чтобы в мире не осталось больше ничего, кроме этого крика.

И он помог. Парализовал чувства и принес физическую боль, которая вернула в настоящее, в утро, на деревянный пол. Отдышавшись, я поднялась и пригладила волосы рукой. Голова раскалывалась — пришлось пойти в ванную и принять аспирин. Роуз так и не пришла. Когда я вернулась домой, было почти девять. Всего девять. Начало новой жизни, еще одной моей новой жизни.

30

После церковного обеда требовалось многое обсудить, и я надеялась, что наши откровенные разговоры с Джессом, по которым я так скучала помимо воли, возобновятся. Но виделись мы всего дважды, и оба раза он был молчаливым и отрешенным, сказал лишь: «Удивительно, каким потерянным я себя чувствую», «Как я мог быть так уверен, что он изменился?», «Не представляю, куда теперь идти». И все — больше ничего. Когда я начинала что-то говорить в ответ, мои слова повисали между нами, не достигая цели. Джесс погружался в свои мысли, прежде чем я успевала закончить фразу. Даже походка его изменилась, застыла и огрубела, утратив завораживавшую меня текучую грацию, открытость и динамичность. Теперь он держался жестко и прямо.

Я не могла смотреть на эти перемены без смятения и боли, но мое неловкое сочувствие только все портило. Я знала, что он говорит правду. Он был потерян.

Я не стала рассказывать ему о том, что всплыло в моей памяти, когда я лежала на кровати, на которой теперь спит он, хотя он наверняка об этом думал. И Роуз я тоже ничего не сказала. Во-первых, потому что сначала не поверила ей, посчитала ее признание выдумкой, а во-вторых, потому что проще было сочувствовать, чем делить роль жертвы. Она бы стала напоминать мне новые и новые ужасы, бездонный мешок открылся бы, выставив на свет все свое смердящее содержимое, и я бы уже не смогла отвернуться. Я бы смотрела и смотрела, пока горе и злость не захватили меня, заставляя вспоминать, затягивая в такую стремнину, из которой мне не выплыть.

Поэтому я говорила с сестрой о Гарольде. О том, что он устроил на церковном обеде. О том, что поездка Джесса на органическую ферму и его неуемное восхищение стали, возможно, последней каплей. Я никогда не верила, что Гарольд примет идею Джесса, но вряд ли он хотел рассориться с сыном. Роуз, как всегда, была более категорична: считала, что Гарольд с самого начала планировал унизить Джесса, настраивал его против Лорена и дразнил изменением завещания, чтобы подманить и обнадежить. И Джесс купился, хотя сам за игрой в «Монополию» рассказывал, что Гарольд себе на уме. Я вспомнила, как помогала Джессу перевозить замороженные продукты: Гарольд, который в гневе наскакивал на сына, через секунду, без видимых усилий, уже мило беседовал со мной.

— Видишь, — сказала Роуз, — он просто притворяется, а сам плетет интриги.

А дальше случилось вот что. Гарольд Кларк отчего-то решил подкормить кукурузу, возможно, ему захотелось лишний раз показаться на полях на своем новом тракторе. Иной причины я не вижу: кукуруза у всех росла отлично. После грозы зелень стояла свежая и крепкая. Однако Гарольд, видимо, подумал — почему бы и нет: дополнительная гарантия хорошего урожая и удовольствие прокатиться на красном блестящем образчике современного машиностроения вдоль окружной дороги.

Как рассказывал потом он сам, ему показалось, будто один из внешних ножей забит. Надо было потянуть трос, чтобы закрыть клапан наверху бака, но Гарольд выскочил из кабины и побежал к ножу, на несколько сантиметров увязшему в почве. Никто не знает, зачем он трогал шланг — может, случайно задел рукой, когда наклонялся, — но тот соскочил с ножа и под действием остаточного давления брызнул Гарольду прямо в лицо. А тот был без защитных очков.

Жидкий аммиак не «липнет к глазам», как считают некоторые. Так кажется из-за того, что его пары, попадая на слизистую оболочку глаза, превращаются в едкую щелочь.

Превозмогая дикую боль, Гарольд сумел добраться до бака с водой, понимая, что это — его единственная надежда. Но бак оказался пустым. Гарольд рухнул на землю. Нашла его Долли, ехавшая на работу в Кэбот. Он стоял на коленях между рядами кукурузы и раскачивался из стороны в сторону, закрыв лицо руками. Воды у Долли с собой не оказалось. Она довезла его до дома и помогла промыть глаза под уличным краном. Лорен отвез отца в больницу в Мейсон-Сити.

Джесс в это время бегал.

Пит в Пайке покупал цемент.

Роуз помогала Линде шить летнюю майку и шорты в горошек.

Отец сидел на крыльце у Гарольда и обсуждал с Марвом Карсоном, как отобрать у нас ферму.

Тай вместе с тремя рабочими из Миннесоты устанавливал новую силосную башню.

Я отвозила Пэмми к подружке в Кэбот.

Страшная новость накрыла нас как песчаная буря в солнечный день. Появляясь на горизонте, крошечное пятнышко вызывает скорее любопытство, чем тревогу: ведь небо чистое и солнце ярко светит. Страх приходит потом. Говорят, в тридцатых случались такие бури, от которых невозможно было укрыться, сколько ни забивай двери, ни закрывай ставнями окна, ни натягивай на голову одеяло, ни сжимай веки. Так и отголоски несчастного случая с Гарольдом проникли повсюду: в самые близкие отношения, в самые твердые убеждения, в самые крепкие привязанности, в самые глубоко запрятанные взгляды на людей, которых знаешь всю жизнь.

Аммиак действует моментально и необратимо: попадая в глаза, разъедает роговую оболочку буквально за пару минут. Доктора тут ничем не помогут, даже трансплантация бессильна. И все же Гарольда продержали в больнице почти неделю, пока не утихла боль.

Несчастье произошло в четверг на следующей неделе после церковного обеда. Джесс жил в папином доме уже три дня. Напряжение не спадало. Когда я отвезла Пэмми и вернулась домой, Тай стоял на кухне.

— Гарольду Кларку в глаза попал аммиак. Он полностью ослеп, — бросил он мне в лицо, будто говоря: «Ну что, довольна?»

— О боже!

— Работать он больше не сможет.

— Откуда ты знаешь? Что случилось?

— Долли прибежала, когда мы были на стройке, Лорен повез его в больницу.

— Тогда, может, все обойдется…

— Ни черта не обойдется! — крикнул он мне в лицо. — В баке не было воды!

— Может, врачи…

— Хватит!

— Что хватит?

— Хватит болтать глупости с равнодушным лицом! Тебе плевать? В гребаном баке не было воды! И ты не хуже меня знаешь, что это значит!

— Это значит, что он ослеп, — спокойно проговорила я.

— Тебе плевать? Это же наш друг! Да что с тобой? Такая стала… — бросил он и направился к двери.

— Что? Что я не так сказала?

Он даже не обернулся, сел в машину и рванул так, что покрышки завизжали по асфальту.

От сильного потрясения голова казалась пустой, мыслей не было, остались одни образы, простые ощущения, которые воображение всегда подсовывает первыми: представляешь, как вздрагиваешь от боли, как темнеет в глазах, как ужас охватывает все тело. Не помню, что я тогда представляла, не зная всех подробностей, но осознание пришло резко, оглушающе. Руки задрожали так, что тарелка, которую я в тот момент мыла, раскололась, стукнувшись о кран. Пришлось выключить воду и присесть. Меня тошнило.

Надо было сообщить Роуз. Я ворвалась к ней в дом и выпалила новость с порога. Она тут же отправила Линду на улицу встречать Пита и смотреть, не появится ли Джесс.

— Он бегает, — объяснила мне сестра, когда Линда выскочила за дверь. — Я видела его на дороге полчаса назад.

— Боже мой! До сих пор поверить не могу! — выдохнула я, перешагнула через расстеленную на полу ткань с пришпиленной к ней выкройкой и упала в кресло. Роуз, встав на колени, продолжила прикалывать оставшиеся детали. Я не выдержала: — Роуз!

— Что? — отозвалась она раздраженно.

Я не решилась ответить, посчитав, что обидела ее чем-то. Когда сообщаю дурные вести, всегда чувствую себя немного виноватой, словно хвастаюсь тем, чего еще не знает другой. Роуз вытаскивала иголки из игольницы-помидорки и вкалывала их в шуршащую папиросную бумагу, потом села на пятки и, склонив голову набок, осмотрела свою работу. Волосы она забрала в хвост. Сестра подняла руку и лениво стащила резинку с блестящих темных волос, а потом снова скрепила, потуже. Судя по тому, как свисала на ней блузка, она была без протеза.

— Ну? — протянула она.

— Просто я представила… Это же ночной кошмар любого фермера! Меня чуть не вырвало.

— Да, случай ужасный, признаю, — сказала она, взяла ножницы и посмотрела на меня. — Но я же говорила, обессиленный — это недостаточно. Мне плевать на их страдания, тем более, пострадав, они снова считают себя невинными. Думаешь, Гитлер не выл от боли и ужаса, умирая? Тебе что, и его жалко? Если он, умирая, верил, что его дело правое, что евреи сами заслужили такой участи и что он успел выполнить свое предназначение, неужели тебя не порадуют его страдания? Любого страдания будет мало, если нет раскаяния. Если нет стремления загладить вину перед теми, кого растоптал. Иначе нет баланса.

— Но это же Гарольд, не папа.

— А какая разница? Знаешь, что мне рассказал Джесс еще из прошлых времен? Однажды Гарольд проехался на жатке прямо по олененку, который лежал на поле среди кукурузы. Не пропустил ряд, не свернул, не остановился и не шугнул малыша.

— Может, просто не заметил?

— А потом оставил израненного зверя умирать. Даже не добил, чтобы не мучился.

— О, Роуз! — Я разрыдалась.

— И отец убивал зверей на полях. Кроликов и птиц точно, про оленей не знаю, — проговорила сестра и едва заметно улыбнулась, взглянув на меня. — Я тоже ревела, когда Джесс рассказал, а на следующий день помогала Питу грузить свиней на продажу. Папа говорит в таких случаях: «Это жизнь. Это ферма». И я скажу: «Гарольд, черт побери, надо было проверять бак с водой. Это ферма». Они придумали для нас правила, вот пусть теперь сами по ним и живут.

Я огляделась. Удивительно, но слова сестры подействовали на меня успокаивающе, была в них какая-то обнадеживающе простая логика.

— Девочкам ты скажешь то же самое?

Она дважды щелкнула ножницами, разрезая ткань, а потом отложила их и посмотрела на меня.

— Если отец доберется до них, я помогу им узнать про зло и расплату. А если нет, оставлю им роскошь сострадания и веры в лучшее.

— Как у тебя все просто, — вздохнула я и, подумав, добавила: — Нет, я имела в виду, как все кажется легко.

— Джинни, у меня нет сомнений, потому что я уже давно все обдумала — еще в больнице, после операции. Смерть мамы, отец, пьянство Пита, расставание с девочками и, наконец, в довершение всего потеря груди — если все это случайности, то как жить дальше? Должно же быть что-то! Порядок, правота. Справедливость, в конце концов! — Роуз замолчала и принялась вырезать подол юбки. — Нынешнее сумасшествие отца — оно для него как укрытие. Ну ты же знаешь, кого все винят. Но дело даже не в этом.

— А в чем?

— Теперь я не смогу увидеть в его глазах осознание и раскаяние. Пока он ведет себя как псих, с него и взятки гладки.

Линда распахнула настежь входную дверь и влетела в дом, ведя за собой Джесса.

— Я пробежала до гравийки, мама, — выпалила она, запыхавшись.

Джесс уже все знал, это было понятно по его посеревшему лицу. Линда ему рассказала. Я спустила ноги с кресла и выпрямилась. Джесс посмотрел на Роуз, на меня, потом вновь на Роуз и вытер лицо майкой, обнажив на секунду идеальный пресс. Роуз аккуратно сложила вырезанную ткань и бумажную выкройку. Джесс вошел в гостиную.

— Линда, пойди на кухню и принеси всем лимонаду, а потом возвращайся на улицу, у нас тут взрослый разговор, — спокойно сказала Роуз. Девочка не тронулась с места, и Роуз добавила: — Мы дошьем после обеда.

— Несмотря ни на что?

— Несмотря ни на что.

— Я хочу сделать сэндвичи и взять на улицу.

— Хорошо, — кивнула Роуз, подумав секунду.

Я отвернулась, обычная бойкая деловитость сестры начинала меня раздражать.

— Хорошо, — кивнула Линда в ответ и на секунду застыла, будто растерялась, так быстро получив разрешение.

— Иди, — велела Роуз. — Пить хочется.

Джесс сидел на стуле, откинувшись на спинку и прислонившись головой к стене, словно рассматривал потолок.

Линда принесла стаканы с лимонадом, как и положено, поставив их на поднос, и обошла всех, предлагая напиток:

— Лимонада, тетя Джинни?

— Да, спасибо, — проговорила я и улыбнулась, чтобы подбодрить племянницу. Она улыбнулась мне в ответ с заметным облегчением.

— Пожалуйста, тетя Джинни.

— Немного пролилось на поднос, — сделала замечание Роуз. — Будь аккуратнее.

Линда ушла на кухню. Немного погодя хлопнула входная дверь.

— Тебя это не касается, Джесс, — сказала Роуз. — Просто не лезь туда.

Джесс промолчал, а Роуз продолжила:

— Он унизил тебя. Хотел и тебя, и нас втоптать в грязь — вместе, на людях. И то, что с ним случилось, не отменяет его подлости.

— Знаю, — глухо ответил Джесс низким и грубым голосом, настолько незнакомым, что я даже не смогла уловить тон.

— Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь. Даже если сам не знаешь — я знаю. Тебе его жалко, но при этом ты надеешься, что сможешь подобраться к нему, расположить его. Думаешь, если поможешь ему, он в благодарность даст тебе то, что ты хочешь. Не надейся, не даст!

— Ну не знаю… — вмешалась я, но Роуз перебила, даже не повернувшись ко мне, а обращаясь только к Джессу.

— Джинни всегда надеется до последнего и вопреки всему верит в лучшее, — сказала она.

— Гарольд мог измениться. Мог, э-э, раскаяться. Такое случается, когда люди, э-э, теряют что-то… — Я чуть не ляпнула «видят свет» и дико покраснела.

Сестра не повернулась ко мне, проговорила, не отрывая глаз от Джесса:

— Никогда такому не бывать, если ты простишь его первым. Если сам пойдешь к нему. Как всегда делала твоя мать.

Я попыталась вмешаться:

— Роуз…

Она наконец обернулась ко мне и без тени сомнения произнесла:

— Он должен знать, как они жили, чтобы понимать все про Гарольда.

— Я знаю, как они жили, — буркнул Джесс. — Она все сносила.

— Она всегда извинялась первой! — воскликнула Роуз. — Даже если Гарольд был неправ! Даже если он орал и срывался на нее без причины! Извинялась всегда она! Знаете, что она мне однажды сказала? «Что толку обижаться? Он все равно продержится дольше да еще и будет высмеивать меня перед соседями, жалуясь всем и каждому, что я с ним не разговариваю. Ладно, надеюсь, потом сам поймет, что был неправ». Как бы не так! Ничего он не понял! И теперь не поймет. С чего вдруг? Совесть проснется?

Джесс смотрел на Роуз не отрываясь. Я считала, что ей лучше сбавить обороты, но, вообще-то, она говорила правду. И даже не преувеличивала.

— Он не очень-то ее ценил, — вставила я. — Помню, когда она узнала, что я выхожу замуж за Тая, то сказала: «Изображай недотрогу, Джинни. Будь твоя мама жива, она бы посоветовала то же самое. Я никогда не строила из себя неприступную и теперь жалею. Это не только ухажеров касается, надо и с мужем как-то изловчиться не быть доступной».

— Это совсем другое, — отмахнулся Джесс.

— Думаешь? — переспросила Роуз тихо, но пронзительно. Взгляд ее был словно комната, из которой ему не выбраться. Вопреки всему, какая-то часть меня с отстраненным любопытством наблюдала за тем, как триумфально сестра окружила его и склонила на свою сторону. Я прекрасно — на собственной шкуре — знала эту ее тактику.

— Он отказался от тебя. Отослал прочь. А потом четырнадцать лет ждал момента, чтобы отомстить. Этого мало? Если вы действительно думаете, что он раскается, — надо дать ему время. Подождать окончательного «излечения». Вот тебе мой совет. Нет, конечно, можно рвануть к нему прямо сейчас, преисполнившись жалости и сострадания, но опыт показывает, что так его уважения не добьешься. А если не заставишь его уважать себя — он унизит снова.

— О боже, — выдохнул Джесс.

Роуз поставила стакан на журнальный столик, поднялась, подошла к нему и склонилась, опершись обеими руками о ручки кресла. Он поднял на нее взгляд. Роуз мягко заговорила, глядя ему прямо в глаза:

— Ты же сам говорил, что они задумали извести нас. Сделали для нас законом каждую свою блажь, каждую прихоть. Говорил, что усвоил этот урок после всего того, что пережил, после войны во Вьетнаме. Сам говорил: «Роуз, ветераны Вьетнама — живое доказательство их бесчеловечности». Это же твои слова!

— Знаю и по-прежнему верю, — тихо проговорил Джесс, — но теперь…

Роуз выпрямилась, обвела нас взглядом и сказала:

— Вы оба, похоже, думаете, что это игра, что вы сможете решать, вступать в нее или нет, следовать своим чувствам или выйти в любой момент, если не понравится. Что ж, вы, допустим, и можете, а я — нет! Для меня это вопрос жизни и смерти. Если я не смогу отыграться за все, что отец сделал со мной, прежде чем умру… — Она не закончила, застыв с бледным решительным лицом. — Я не могу смириться, что другой жизни не будет. Просто не могу! Я была уверена, что переживу его. И пусть он отобрал половину моей жизни, но другая останется моей. Только моей собственной! Но теперь мне уже кажется, что и этому не бывать, он переживет, он подомнет меня под себя, и не останется ничего…

Роуз тяжело вздохнула, мы с Джессом не смотрели друг на друга.

Слова сестры, хоть и жесткие, не вызвали у меня отторжения, потому что это правда, абсолютная правда. Нам наконец-то удалось дойти до сути, какой бы горькой она ни была. Я видела, что с Джессом происходит то же самое. После церковного обеда он потерял ориентир, и Роуз своей яростной убежденностью развернула его в свою сторону.

Вот почему так получилось, что мы трое, включая Пита, отвернулись от Гарольда: не навещали его в больнице, не проведывали дома, не приносили готовые обеды и даже не интересовались самочувствием. Возможно, со стороны казалось, будто Роуз, Джесс и я спрятались. С Питом же происходило нечто иное, но, как ни странно, мне даже не хотелось разбираться, что именно.

Конечно, до нас долетали слухи о самочувствии Гарольда. Как-то я столкнулась с Лореном в Пайке, естественно, мы не разошлись молча, а перекинулись парой слов, но дружеский беседой это не назовешь. Выглядел он измученным и обозленным, но даже это не заставило меня отказаться от холодной безучастности, потому что она казалось абсолютно справедливой и правильной.

С Таем мы по-прежнему молчали, позволяя жизни идти своим чередом, а страстям немного поутихнуть. Выучка соблюдать видимость была второй натурой, делающей отношения пусть не теплыми, но ясными и крепкими.

Становилось все жарче, на горизонте то и дело появлялись грозовые тучи, но пока шли мимо. На помидорных плетях висели зеленые завязи, поспевали желтые перцы, стрелы лука толщиной в четыре пальца сильно вытянулись, значит, скоро полягут; крепкие стручки фасоли прятались среди сердцевидных листьев, огурцы начали стелиться. Теперь по утрам я работала в огороде.

Одним таким утром, 17 июля, я выпалывала марь из фасоли, когда услышала, как к дому подъехала машина. Было достаточно рано, около восьми. Вытерев руки о шорты, я пошла взглянуть, кто там. На крыльце стоял и заглядывал в окошко Кен Лассаль.

— Чем могу помочь? — спросила я. Вопрос прозвучал формально и холодно. Кен развернулся и протянул мне бумаги.

— Это вам: тебе, Таю, Роуз и Питу.

Я показала запачканные руки и попросила:

— Может, так скажешь?

— Что ж, Джинни, — он замялся перед тем, как назвать меня по-дружески, — ваш отец подал иск, чтобы отсудить у вас ферму. Кэролайн на его стороне. Советую вам найти хорошего адвоката.

— Я думала, ты наш адвокат.

— Я не могу. Это противоречит профессиональной этике, — сказал он, глядя мне в глаза. — Да и не хочу, честно говоря. Мне кажется, вы плохо обошлись с отцом.

— Мы не просили отдавать нам ферму.

— Я предпочту воздержаться от подобных разговоров. Адвоката можно нанять в Мейсон-Сити, или в Форт-Додже, или еще где-то. Он вам понадобится.

Кен оставил документы на качелях и стал спускаться с крыльца, больше не взглянув на меня. Мне будто пощечину влепили.

31

Когда Кэролайн было четырнадцать, а мне двадцать два и я уже почти три года была замужем, она зашла ко мне как-то после ужина и заявила, что ей дали главную роль в спектакле, из всех старшеклассниц выбрали именно ее. Правда, оказалось, что роль не совсем главная, ей досталась партия одной из подружек главной героини в мюзикле «Приятель», но суть заключалась не в этом. По роли ей нужно было петь и танцевать в открытом платье-чарльстон, и она боялась, что отцу это не понравится. Я согласилась прикрывать ее отсутствие и забирать из школы после репетиций. Отцу я сказала, что у нее специальный проект по литературе, и, в общем, не сильно соврала, потому что учитель-словесник отвечал у них за постановку. Когда она сильно задерживалась, я брала на себя часть ее обязанностей по ферме.

Обычно я приезжала за ней чуть раньше и смотрела, как они заканчивают репетировать. Кэролайн играла ужасно. Ее, скорее всего, выбрали только из-за голоса — большинство песен исполняла она, остальные девочки мало попадали в ноты и скорее визжали, чем пели. Кэролайн хотя бы можно было спокойно слушать, но говорила она деревянным голосом, а танцевала — два чарльстона и один вальс — так, что хотелось плакать. По сюжету ей полагалось целовать партнера. Когда после поцелуя они отодвинулись друг от друга, между ними блеснула нитка слюны. На сцене все фыркнули, парень покраснел. Кэролайн же, похоже, вообще ничего не заметила. Репетиции шли, а видимых улучшений не наблюдалось. Даже на последнем прогоне ее танцы оставались неуклюжими, голос в конце каждой фразы взлетал вверх, будто она без конца задавала всем вопросы. Я с ужасом ждала премьеры и радовалась, что никому ничего не рассказала, даже Таю. Накануне вечером я позвонила Роуз и только с ней шепотом поделилась страхами о грядущем позоре.

Кэролайн же, казалось, вообще ни капли не тревожится. Утром перед школой она заскочила ко мне, чтобы забрать костюм, который я ей подгоняла: аквамариновое платье-часльстон с перьями и стразами на плечах. Она спокойно таскала кусочки тоста у меня с тарелки, обмакивая их в джем, и болтала про какого-то парня, который даже не был занят в спектакле. На остановку школьного автобуса она отправилась, небрежно перекинув платье через плечо. Никакой боязни сцены у нее и в помине не было. Я планировала в последний момент рассказать Таю и взять его с собой, но потом передумала. Села я в самый конец зала, поближе к дверям. Был аншлаг — одни бейсболки — и на каждой программке значилось наше имя.

Я трепетала. Кэролайн, похоже, вид заполненного зала только воодушевил. Казалось, она чувствует нас, даже не глядя вниз со сцены, чувствует, как нужно улыбаться, дурачиться и флиртовать, чувствует, как целоваться, когда смотрят сотни глаз, и даже как заставить партнера казаться оцепеневшим от страсти, а не от неопытности. Она отплясывала и пела так зажигательно, что ее энергия ощущалась даже на последнем ряду. В конце весь зал аплодировал ей стоя.

Ее неожиданный успех настолько вскружил мне голову, что я даже пожалела об отсутствии отца. На следующее представление, решила я, надо просто взять его под руки вместе с Таем, без объяснений привезти сюда, усадить и устроить сюрприз. Кэролайн, как всегда, была невозмутима и решительна: Таю она разрешила рассказать, отцу — нет. Я стала убеждать ее, что он не будет ругаться. Увидит, как радушно зал принимает его дочь, и растает, не в силах противостоять ее таланту и напору. Но Кэролайн сказала «нет». Она хотела оставить эту часть жизни для себя и взяла с меня клятву хранить все в тайне.

В десятом классе ее снова пригласили в постановку. На этот раз — «Суровое испытание» Артура Миллера, где девочки-школьницы сначала упрашивают негритянку помочь им приворожить парней, а потом, будучи уличены, сваливают на нее всю вину. Кэролайн досталась роль подружки главной героини. Уже без песен и танцев. И вновь на репетициях она выглядела скованной, а на выступлении — искренней и раскрепощенной. И снова она запретила говорить отцу, однако держать в тайне ее постоянные отлучки оказалось сложно. К тому же любой мог рассказать, что видел ее на сцене. Поэтому Кэролайн записалась в дискуссионный клуб. Такое времяпрепровождение отец считал хоть и странным, но вполне приличным. Теперь на все его вопросы она спокойно отвечала, что едет на диспут в Де-Мойн, Айова-Сити или Дабек. Ей снова удалось отвертеться от его присутствия в зрительном зале, будто это могло разрушить магию, которая возникала, когда она выходила на сцену. Она сама призналась, что это сродни суеверию, как у бейсболистов перед игрой. И я опять ей помогала.

Кроме того, она хорошо успевала в школе, особенно по литературе, истории и языкам, и даже, когда готовилась к выступлениям. С естественными науками было похуже. На математике она всегда отлично справлялась с заданиями у доски — перед аудиторией, а вот дома могла в тех же задачах наделать глупых ошибок.

Я возлагала на нее большие надежды, была почти уверена, что, если нам удастся отослать ее, чего бы то ни стоило, она добьется успеха благодаря воодушевлению и уверенности, которые загадочным для меня образом возникали в ней на свободе. Я видела: если Кэролайн останется дома, то завянет, опустит руки и станет посредственностью. Она росла, и мы уже не столько заботились о том, чтобы она была накормлена, одета и не болталась без присмотра, сколько старались поддержать и направить ее. Мы говорили с ней обо всем на свете, но любимой темой сестры было будущее.

Мы с Роуз твердо верили, что сделали правильно, оградив Кэролайн от трудностей и отослав из дома навстречу успеху.

Я вымыла руки и вернулась на крыльцо за бумагами. Там говорилось, что отец решил воспользоваться оговоркой, позволяющей аннулировать договор и отобрать у нас с Роуз наши доли в ферме в случае «неэффективного управления или злоупотреблений». Когда мы читали договор, прежде чем подписать его, я даже не обратила внимание на эту оговорку, но помнила, что Тай сказал: «Ларри научил нас обрабатывать землю, мы работаем так же, как он, так что меня это условие не пугает». Еще я помнила, как хотела поскорее все закончить, чтобы проверить, уехала Кэролайн или все же осталась. Триумф я тогда не ощущала, так ведь?

Кэролайн присоединилась к апелляции отца. Документы, пожалуй, следовало занести в дом, но я не могла, как будто мне предстояло проглотить что-то огромное и мерзкое. Я забыла спросить, получит ли Роуз собственный пакет документов или мне следует сообщить ей. При одной только мысли об этом я сжалась: придется не только говорить, но и слушать. Обычно я представляла Роуз своей спасительницей, которая выведет меня из зловонной трясины, в которую мы угодили. Однако временами она виделась мне совсем иначе — собакой, беспрестанно лающей по любому поводу. И тогда я тоже казалась себе собакой, только совсем другой, менее бдительной, зато с готовностью подхватывающей чужой лай и брешущей с не меньшим остервенением.

Я внимательно прочитала документы и положила их на обеденный стол, прижав кружкой Тая. Пусть сам все узнает.

Было довольно жарко, но меня колотило, пока я набирала номер. Ответила не Кэролайн, а секретарь. Я с трудом взяла себя в руки, чтобы не стучать зубами, и вцепилась в трубку, уверенная, что сестра не откажется со мной поговорить и подойдет к телефону. Однако, услышав ее голос, я потеряла дар речи, только и смогла выдавить:

— Привет.

— Здравствуй, — ответила она.

— Что происходит? — Сама не знаю, откуда у меня взялся такой недружелюбный, резкий тон, особенно когда стоило быть аккуратней.

— Это я хотела тебя спросить.

— Тогда надо было спрашивать раньше. Что за иск?

— Не могу говорить об этом. Будешь настаивать — повешу трубку.

Я смолчала про неблагодарность — боялась выйти из себя.

— Ты же отказалась участвовать. Это не твое дело.

— Я и не считаю ферму своим делом. А вот ты, похоже, да: все к рукам прибрали.

— Не я подала иск! Не я затеяла судебное разбирательство вместо того, чтобы решить все по-семейному.

— Еще раз повторяю, я не могу обсуждать с тобой иск.

— А я не могу не обсуждать его! — крикнула я. — Это сейчас важнее всего!

— Только не для меня. Для меня важнее, что отец оказался на улице в грозу!

— Он сам ушел! Сам! Нам что, надо было его связать?

Она молчала, но даже на расстоянии я чувствовала ее недоверие.

— Тебя там не было. Тебе не понять, — постаралась я сказать как можно спокойнее.

— Папа там был. И Тай там был. Они мне все рассказали.

— Тай?

— Он сам приезжал сюда.

— Ты говорила с Таем?

Она не ответила, но все и так было ясно. В глазах у меня потемнело, будто небо заволокло красно-черными облаками. Когда они рассеялись, я выкрикнула:

— Мы все для тебя делали! Кормили, одевали, учили читать, уроки с тобой готовили! Все желания твои выполняли!

— Сейчас речь не о том.

— Мы от отца тебя спасли! Дали тебе свободу, которой у нас самих никогда не было! Роуз… он… — запнулась я, не в силах продолжить.

— А зачем было спасать меня от отца? От родного отца? Придет время, мы еще обсудим все прелести моего воспитания, Джинни, но сейчас не об этом. Сейчас я не собираюсь предъявлять вам с Роуз претензии в том, как вы меня растили. Потом, возможно, мы это обсудим — это всем пойдет на пользу, — но не сейчас. И вообще, извини, у меня работа.

Она отключилась. Я так и осталась стоять с трубкой в руке, потом опомнилась и повесила ее на рычаг.

32

Меня знобило. Я поднялась наверх и померила температуру — нормальная, — однако я все равно выпила две таблетки аспирина. Хотелось снять хотя бы физическое напряжение: перед глазами все плыло, воздуха не хватало. Я решила искупаться. Просто сесть в машину и поехать в бассейн.

Так я и сделала, но чем ближе подъезжала к Пайку, тем сильнее город отталкивал меня, словно не впускал внутрь. Казалось, машина еле ползет. Стыд, который никогда меня не отпускал, то утихая от дружелюбных улыбок, то вновь накатывая от кажущегося пренебрежения, теперь поглотил меня целиком. Как я ни жаждала окунуться в воду (казалось, лишь ее освежающие объятья могут дать мне облегчение), от одной только мысли, что придется надеть купальник и идти к бассейну у всех на виду, у меня перехватило дыхание. Я повернула на север, к старому карьеру близ Колумбуса, где уже лет десять не бывала и даже не вспоминала. После сильных гроз воды там должно быть много.

Кому-то карьер показался бы сомнительным выбором, но он был самым крупным водоемом в округе, прозрачным и сияющим в солнечный день, по крайней мере, таким он мне помнился. В карьере любили купаться старшеклассники. Шериф гонял их оттуда два-три раза в год, да кто-то время от времени подправлял тянувшуюся вокруг сетку. Породу там давно не добывали. Компания, которой принадлежал карьер, обанкротилась, и никто не знал, кому он перешел. Так его и оставили — единственное место, где подземное море выходит на поверхность.

Когда я добралась до карьера, оказалось, что он доверху заполнен мутной водой. Ржавая сетка скрылась за зарослями чертополоха и дикой травы («Бородач, просо веничное, аир обыкновенный», — перечислил бы Джесс). Я не могла ни вспомнить, ни разглядеть в непрозрачной воде, где мелководье, а где глубина, так что нырять опасалась. Школьниками мы с бесхитростным любопытством вытаскивали со дна всякую ржавую рухлядь: автомобильные диски, консервные банки, помятые бочки. Теперь даже думать не хотелось, что скрывается под водой. Но и возвращаться домой не хотелось, как и не хотелось уезжать отсюда в Пайк или Кэбот. Мутная вода лежала спокойно, ветер не дул. На берегу мусора хватало, он валялся, оплетенный сорняками, видимо, так давно, что его даже огибали тропинки. По одной из них я и двинулась в сторону, где виднелись заросли черемухи и боярышника. На кустах шиповника набухали плоды, увенчанные золотистыми пушком. По веткам стелился вездесущий вьюнок, его жемчужно-белые граммофончики уже начали закрываться на полуденном солнце.

Дома мне становилось тревожно от мыслей, что нас обсуждают, скверно — от мыслей, что над нами потешаются и не одобряют, но больнее всего — от мыслей, что за нами просто с любопытством наблюдают, что жалящий, яростный стыд, изводящий меня все эти годы — ничто для соседей, достаточно близких, чтобы следить за нашей жизнью, но бесконечно далеких, чтобы понять и разделить наши чувства. Теперь же на расстоянии их безразличие казалось благом и давало надежду, что трудности, с которыми мы столкнулись, преходящи и не способны разрушить привычный ход жизни, моей жизни, жизни нашей семьи.

Вдалеке от фермы проще поверить, что главное — набраться терпения. Жизнь отсюда виделась крепким канатом, пусть и с парой случайных узлов. Я не знала ни одной семьи в округе Зебулон, которой бы не пришлось столкнуться с раздорами и утратами. В конце концов, не это ли излюбленная тема разговоров: куда ведут нынешние конфликты и чем закончились прошлые, как они повлияли на нас и как изменили? И не заканчиваются ли подобные разговоры тем, что все не зря, все к лучшему и на смену страданиям приходят процветание, мир или хотя бы ощущение полноты жизни?

Я дошла до деревьев и остановилась в их пятнистой тени. Только тогда я поняла, что все это время ощущала чье-то присутствие — по еле различимому звуку шагов, по внезапно стихшему пению птиц. Увидев мужскую фигуру, шагнувшую к кромке воды, чтобы бросить гость камешков (и даже различив отдаленный всплеск), я отчего-то совершенно не удивилась, узнав Пита, однако из тени выходить не торопилась. Он постоял какое-то время, глядя на воду, развернулся и пошел в мою сторону. Мне захотелось спрятаться.

Но, конечно же, я не стала. Чего я совершенно не умела, так это отказываться от «подарков», которые подбрасывала мне судьба.

Симпатия к Питу, возродившаяся за игровым столом, не успела еще померкнуть и, более того, заставила взглянуть на прошедшие годы по-новому. Поведение Пита с отцом стало казаться более честным по сравнению с молчаливым соглашательством Тая: разрушительным, но недвусмысленным, грубым, но неравнодушным, раздраженным, но не корыстным и даже почти благородным в последние четыре года после признания Роуз. Сам факт, что она рассказала обо всем мужу, говорил о многом.

Заметив меня, Пит приостановился, улыбнулся и двинулся навстречу. Когда он был достаточно близко, я крикнула:

— Отлыниваешь от работы?

— Решил вернуться по другой дороге из Мейсон-Сити, — пояснил он, подходя. — Только самоубийца будет здесь купаться.

Мы развернулись и пошли к моей машине.

— Где твой пикап? Что-то я его не заметила.

— С северной стороны карьера есть старая дорога, по которой раньше вывозили породу. Она уходит прямо в воду.

— Один парень из класса Тая как-то въехал по ней прямо в карьер.

— Да уж, чего туда только не сбрасывали. Это как окна в заброшенных зданиях — так и тянет их разбить.

— Что Роуз сегодня делает?

— Что-то с девочками. Не помню точно. А ты тут какими судьбами? Никогда тебя здесь не видел.

Мне нравилось вот так болтать с Питом, запросто, по-дружески. Дома получалось говорить только о работе и делах.

— Захотелось искупаться. Мне помнилось, что вода здесь чище.

— Бывает и чище, сейчас просто дождями грязи намыло. Но я бы и в чистую не полез — бактерий много. У Джека Стэнли здесь неподалеку загон для откорма скота, все сюда стекает, — фыркнул Пит и махнул рукой на северо-запад.

— Старшеклассники здесь купаются.

— Главное — нос зажать.

Я рассмеялась, но, глядя на Пита, вспомнила, что оказалась здесь не случайно. Он тоже был как-то связан с тем, что привело меня сюда, — его имя значилось в документах, привезенных Кеном Лассалем. Я почувствовала, как изнуряющий стыд возвращается, вытесняя мимолетное облегчение. И жизнь, затянутая в узел, показалась уже не крепким канатом, а тонкой нитью. Даже если я промолчу об иске, непринужденность все равно не вернется, а потому я сказала:

— Я сбежала от мыслей об иске.

— Что?

— Кэролайн… то есть папа подал на нас иск, чтобы вернуть себе ферму. Ну ты помнишь, оговорка о «неэффективном управлении или злоупотреблениях».

— Вот как? — проговорил он рассеянно. Казалось, его эта новость совсем не тронула. Мы прошли мимо моей машины и повернули на запад к южной оконечности карьера.

— Это меня взбесило, прямо в жар бросило. Не могла усидеть дома.

Пит промолчал, мы шагали по тропинке вдоль сетчатого забора. Вьюнки сменились физалисом и зацветающим молочаем.

— Поверить не могу, что все так обернулось. Конечно, папина идея у меня с самого начала восторга не вызвала, но такого я и предположить не могла.

Пит опять не ответил, мы все шли. Тень кончилась. Я остановилась, чтобы стереть пот со лба краем рубашки. Когда нагнала Пита, он спросил:

— Джинни, как ты думаешь, чего хочет Роуз?

— Не знаю, — пробормотала я (вообще я, конечно, знала; была уверена, что знаю, пока Пит не задал этот вопрос). — Долю собственности. Жизнь, которую она может назвать своей. И чтобы с девочками все было хорошо.

— А чего хочешь ты? Ты старшая, но Роуз мне всегда казалась старше.

— Я хочу, чтобы все это поскорее закончилось. Все эти муки.

— Вот как?

Тропинка сузилась, Пит пошел первым, вышагивая ковбойскими сапогами — он всегда их надевал, уезжая с фермы. У него таких было две или три пары. За счет каблука ноги казались длиннее, да и фигура у него не такая расплывшаяся, как у моего мужа, хоть и не без животика. Когда идти стало свободней, я нагнала Пита.

— Почему ты спросил?

Он посмотрел на меня рассеянно, будто не понимал, откуда я взялась.

— Пит? Почему ты спросил про Роуз? Она всегда прямолинейна в своих желаниях.

— Да?

Непринужденность исчезла. Я промолчала. Он посмотрел на меня и двинулся дальше. Шагал он быстро, мы подходили к юго-западному углу карьера, где над водой поднималась какая-то ржавая железяка, похожая на борону. Пит остановился, подобрал пару камешков и запустил их, попав по торчащему из воды зубу. Раздался тревожный металлический звон. Я дошла до растущих невдалеке деревьев, а потом вернулась. Пит стоял у самой кромки воды. Я решила сказать, что мне пора в магазин. Часы показывали почти три. Тай, придя на обед, уже наверняка нашел бумаги.

— Иногда еле сдерживаюсь, чтобы не искалечить кого-нибудь.

— Вполне понятно, когда чувствуешь, что тебя искалечили.

— Может, ты и права. Когда одна свинья нападает на другую, жертва никогда не дает отпор, но потом обязательно вымещает злобу на том, кто поменьше. Знаешь, что говорит Тай в таких случаях? «Всегда виноват слабый».

Я улыбнулась. Пит смотрел куда-то в сторону. Поднялся ветер, на воде заплясали солнечные блики.

— Пит, ты в порядке? Когда я уезжала с фермы, была уверена, что все наладится. Конечно, не вернется как было, но наладится. Может, в этом и есть смысл. Джесс говорит, что перемены — к лучшему, — проговорила я, стараясь, чтобы последняя фраза прозвучала нейтрально. Хорошо, что я раньше не упомянула Джесса, все-таки надо соблюдать осторожность и не называть его имя слишком часто.

— А-а, Джесс.

— Он тебе не нравится?

— Нет.

Повисла неловкая пауза. Пит смотрел на воду, перекатывая в ладони камешки. Я глядела на крышу своей машины вдалеке, не зная, куда деть руки. Несмотря на мои отчаянные попытки сохранить все в тайне, Пит явно знал про нас с Джессом, а ведь он никогда не отличался наблюдательностью, да и мной мало интересовался. Неужели меня так легко прочитать? Помню, как мама говорила, что Бог видит насквозь каждую душу, словно прозрачный ручей, при этом подразумевалось, что мама видит не хуже. Губы пересохли. Захотелось спросить у Пита напрямую, что он знает и откуда, кто ему сказал: Тай, Роуз, отец или сам Джесс. Ведь лучше выяснить всю правду разом?

Но ответ был очевиден: нет, лучше не будет. Судя по последним неделям, правда, полная и неприкрытая, — не то, что способна вынести наша семья, да и любая семья, пожалуй. Я ни о чем не стала спрашивать Пита и просто сказала:

— Мне пора в магазин. Скоро ужин. Тай будет меня искать.

— У меня тоже дела. Но сюда как магнитом тянет. Странное место.

Мы двинулись по тропинке к моей машине. Я заметила змею, она показалась на мгновенье и тут же скрылась, прошелестев травой. Я остановилась и замерла, Пит, не заметив, врезался в меня. Никогда он не был так близко. Нам следовало бы многое сказать друг другу, но привычка или страх помешали. Странно было ощущать его тело, такое крепкое и сильное, чувствовать запах его пота, смешанный с запахами трав и воды, видеть непривычно близко его серо-голубые глаза с длинными бледными ресницами, ощущать его руки, придерживающие, а затем отпускающие меня. Я воскликнула:

— Змея!

— Да? — отозвался он тем же безразличным тоном, словно происходящее совершенно его не интересовало.

34

Вернувшись домой, я обнаружила, что Тай поел и уехал: в раковине лежали грязные тарелки, в мусорном ведре — куриные кости, на плите — еще теплый кофейник. Бумаги переместились на кухонный стол. Я еще раз их перечитала и осмотрелась, раздумывая, куда убрать. Немного поколебавшись, открыла конторку и положила к квитанциям об уплате налогов. Там же лежали бухгалтерские книги, мы их немного запустили, июнь уже закончился, а месячный расчет еще не был сделан, хотя все обычные счета я оплатила. Есть не хотелось, я принялась за уборку. Благо, ее-то я могла еще делать уверенно.

Всю прошлую неделю строительная бригада из Мейсон-Сити работала в корпусе для разведения и супороса. Они заливали специальный черный пол, на который потом предполагалось класть стальной настил. Это требовалось для установки автоматической системы очистки, которая будет смывать навоз по черному полу в резервуар для сбора жижи. Из дома стройку было не видно, ее закрывал старый коровник, который позже планировалось переделать в корпус для опороса и выращивания молодняка. К югу от коровника уже виднелись силосные башни, два ладных синих цилиндра, один подле другого. На обочине Кэбот-стрит стояла бетономешалка, ожидая, когда рабочие приступят к заливке черного пола в корпусе для молодняка и заключительного откорма. Еще одна бригада из трех человек уже неделю разбирала деревянные перегородки в коровнике, их планировалось заменить на более крепкие, бетонные, чтобы свиньи не могли подкопать.

Всех свиней разместят в отдельных станках из алюминиевого сплава с теплыми водяными полами, автоматическими кормушками и сосковыми поилками для молочных поросят. Как сказано в буклете, будет создано «несколько зон для комфортного размещения свиней любого размера». Довести строительство до конца предполагалось за шесть, максимум девять месяцев, однако первых десять свиноматок Тай планировал поселить в супоросном корпусе к началу августа. Он уже успел выписать два чека: один, на двадцать тысяч, — за силосные башни, другой, на двадцать семь с половиной тысяч, — в качестве аванса за возведение корпусов. К 1 августа ему нужно было выписать еще два: двадцать тысяч, чтобы погасить остаток за силосные башни, и сорок девять тысяч триста — чтобы внести двадцать процентов от оставшейся суммы за строительство. Если цены на свинину не упадут, как и плодовитость свиноматок из-за переезда и строительного шума, и если Тай успеет откормить в среднем по шесть туш с каждого помета до ста килограммов, то к концу зимы он отобьет уже двадцать тысяч. Однако к тому времени ему придется выписать еще два чека, по сорок девять тысяч триста каждый, по мере завершения строительных работ. Раньше, услышав про такие суммы, я бы, потеряв покой и сон, только и думала, где бы сэкономить, теперь же у меня от них лишь голова шла кругом.

А вот Тай, похоже, покой и сон потерял: он провел освещение к строящемуся корпусу и работал там вместе с бригадой почти до одиннадцати вечера. И в субботу их вызывал, и в воскресенье. Каждый день по двенадцать — четырнадцать часов, а когда рабочие уходили, вместе с Питом работал до темноты. Время от времени я ходила смотреть, как продвигается дело, — с Таем мы об этом не разговаривали. И про иск тоже, хотя муж знал, что срок приближается. Я была в этом уверена. Когда я попыталась заговорить про суд, он даже не посмотрел на меня — продолжил забивать гвозди.

К началу следующей недели они поставили резервуар для сбора навозной жижи, залили фундамент под корпус для молодняка и разобрали перегородки в коровнике. В пятницу и в субботу мне пришлось кормить всех обедом и ужином, а в воскресенье еще и завтраком, потому что городское кафе утром не работало. В церковь никто не ходил. Роуз помогала с готовкой. Она получила свой комплект документов, но мы это не обсуждали — слишком много дел. Да и на кухне было чересчур жарко, чтобы вести серьезные разговоры.

В воскресенье после обеда, когда я перемывала посуду и жарила индейку на ужин, вошел Тай и бросил на пол грязные тряпки.

— Что это? — спросила я.

— Ты мне скажи.

Я присмотрелась внимательнее. Розовое кружево. Моя ночная рубашка, белье. Бурые пятна. Конечно, я их помнила, просто за безумными событиями последних недель мне даже в голову не пришло, что надо все это выкопать из коровника и перепрятать.

— Где ты это взял? — спросила я.

— А ты как думаешь?

Я посмотрела ему в глаза. Интересно, получится обмануть его, притвориться, что я ничего не знаю? И стоит ли? Я вытерла руки о полотенце, протерла стол и наконец сказала:

— В старом коровнике?

— Думал, ты не сознаешься.

— Что ж.

— Вечером поговорим.

— Незачем, — сказала я, однако Тай уже хлопнул дверью.

Конечно, он слышал мой ответ, но вполне мог сделать вид, что и нет. Я подобрала тряпки и бросила их в мусорное ведро. Найди он их полгода назад, не стал бы устраивать допрос, воспринял бы как символ неумирающей надежды, как доказательство скрытой отваги, как заботу о нашем общем будущем. В том, кто любит и готов прощать, такая находка вызвала бы скорбь, а не подозрения и обиду. Но таков был Тай, если что решил — его не свернуть. Я ногой запихнула тряпки поглубже под клубничные хвостики и индюшачьи потроха. А ведь я тоже изменилась. Найди он их полгода назад, я бы сгорела со стыда за свой обман, теперь же я чувствовала лишь досаду от того, что забыла вовремя их перепрятать.

Если бы не выкидыш, малышу сейчас было бы уже несколько недель — эта мысль пронзила меня как удар молнии. К моменту возвращения Джесса Кларка я бы дохаживала срок, и за игрой в «Монополию» все шутки вертелись бы вокруг моего живота. Ожидание новой жизни смягчило бы страсти и удержало меня, Тая и, возможно, даже отца от необдуманных поступков. Когда будущее так близко, когда видно, как оно растет, готовясь появиться на свет, никто бы не стал ворошить прошлое и искушать судьбу. Никто бы не стал затевать строительство, потому что риск был бы неуместен. Появилась бы глубина и перспектива, появилась бы иная цель — пять поколений семьи на одной земле. Ради своего сына (а это, конечно же, был бы сын) я бы приняла ее всей душой. Как и любая другая мать в округе Зебулон.

И ведь надежда еще оставалась. Если всему виной вода, как говорил Джесс, ее можно покупать в бутылках. И тогда бы у нас появился наследник. И все соседи, которые настраивали отца против нас, говорили бы не «что-то тут неладно», а «кто старое помянет…».

Правда, я не знала, как же быть с чувствами, с тем, что мы поняли и вспомнили друг про друга. Эти вновь обретенные знания вставали между нами, как бастионы. Тай считал, что Роуз показала свое истинное лицо и заразила меня своей неблагодарностью. Он был полностью на стороне отца. Я так и представляла, как он звонит Кэролайн и жалуется на нас, сначала, возможно, смущаясь, а потом все решительнее и решительнее. Я не стала говорить ему, что доверие превращается в пустую формальность, когда появляются секреты. К тому же у нас не было секса с тех самых пор, как я вспомнила про отца. Я и раньше не получала особого удовольствия, а теперь при одной мысли о близости меня начинало мутить.

Эти мысли крутились у меня в голове весь день, пока я жарила индейку, чистила картошку, шинковала морковь, лущила бобы, покрывала глазурью яблочный пирог, испеченный Роуз, делала холодный чай. За столом рабочие держались предельно вежливо. Никогда не забывали говорить «спасибо» и называли меня «мэм». Шуточки отпускали исключительно пристойные и исключительно на свой счет. Из их разговоров я поняла, что начиная с субботнего утра Тай платил им тройную ставку из своего кармана. Четверо рабочих. Сто долларов в час умножить на двенадцать часов и на два дня. Итого две тысячи четыреста долларов.

— Думала, вам платит компания, — сказала я мягко.

— Так и есть, мэм, — ответил один из них. — Просто Тай захотел, чтобы мы вышли в выходные, поэтому он и отстегивает. Но лично я не против деньжат заработать, все лучше, чем пить где-нибудь в кабаке.

— О, конечно.

— Мы за сегодня много успели. Может, компания возместит вам часть.

Тай отложил вилку.

— Пока есть время, надо работать. Чем больше успеем до жатвы, тем лучше, — заметил он, не взглянув на меня. — Давайте, парни, курите — и за дело. У нас еще четыре часа до того, как начнет смеркаться. Завтра будете прохлаждаться, когда компания платит.

— Да уж! — воскликнул один. — Хоть появится время душ принять.

— Точно! А то от тебя уже воняет, — фыркнул другой, когда они с шумом вываливались из-за стола.

— Спасибо за ужин, мэм! Мы вам, поди, порядком надоели.

Тай вернулся затемно, я сидела на кровати и читала. Слышала, как он сварил себе кофе, достал кусок пирога; как стул скрипнул по линолеуму, когда он вставал из-за стола, как зашумела вода — он споласкивал тарелку. Потом наступила тишина. Наконец он стал подниматься по лестнице. Я перелистнула журнал, открылась страница про выпечку с клубникой — «Не только кексики» — ее я и разглядывала, когда муж вошел в спальню.

Он всегда был очень аккуратным — тут грех жаловаться. Носки и исподнее бросил в одну корзину для грязного белья, рабочую одежду — в другую. Походил по комнате, не знаю, смотрел ли на меня, я глаз от статьи не поднимала. Когда он ушел в ванную, я перевернула страницу — «Новая техника лоскутного шитья для ленивых». Он открыл воду. Я прочитала первую строчку: «Любите шить лоскутные одеяла, но терпеть не можете кропотливо вырезать каждую деталь?» Смысл ускользал, несмотря на то, что я старательно вдумывалась в каждое слово. По шагам я поняла, что Тай вернулся в комнату. Скрипнул, а потом со стуком закрылся выдвижной ящик комода. Я перевела взгляд на следующую строчку: «С помощью специального раскроечного ножа можно сделать всю работу разом. Мастерицы по всей стране…» Тай сел на мою сторону кровати, принеся с собой после душа запах свежести и мужского мыла. «…полны энтузиазма. Поначалу я боялась…»

— Мы готовы заливать черный пол в корпусе для молодняка и фундамент для перегородок в коровнике. Я звонил в компанию. Они обещали подвезти бревна для каркаса к шести утра, все уже погружено.

— Отличная новость.

— Да.

— Пора спать, — сказала я, поднимая взгляд от журнала. Он приподнялся и снова сел.

— Когда ты закопала те тряпки?

— На следующее утро после Дня благодарения.

— Зачем?

— Не знаю, — ответила я, хотя, конечно, это была отговорка — объяснять пришлось бы слишком многое.

— Откуда там пятна крови?

— Выкидыш.

Я уставилась на следующую строчку, чтобы не глядеть на мужа: «…вырезать детали, особенно ромбы, потому что их тяжело…».

— Сколько секретов… — вздохнул он совсем без укора, так что я решилась поднять глаза. — Пятый, да?

— Пятый? — переспросила я.

— После четвертого во время ярмарки, про который Роуз просила не говорить, что она рассказала.

— Не думала, что Роуз способна на такое предательство.

— Твои желания для Роуз не главное, Джинни.

— А что главное?

— Самому интересно.

— Я знаю, ты думаешь, будто мы с Роуз что-то замышляем. Но это не так!

— Я думаю, что ты не можешь противостоять Роуз. Она вертит тобой как хочет.

Я отвернулась и уставилась на угол кровати в гостевой комнате, которую было видно через распахнутую дверь спальни. На мужа я смотреть не могла.

— Так же, как ты, и так же, как отец. Хочешь знать, почему я ничего не говорила про беременности и выкидыши? Потому что не хотела бросать попытки, но ты за нас двоих все решил, и я не могла тебе противостоять. Не тебе судить Роуз! Секреты появляются там, где не хотят слышать правду!

— Я просто не мог больше этого выносить: сначала надежда, потом горе. И так раз за разом. Думал, ты поймешь.

— Но я могла! И я хотела! Уж лучше так, чем вообще сдаться и отступить. Ты всегда отступаешь. Думаешь, любую бурю можно пересидеть и все само наладиться. Но я так больше жить не могу!

— По мне и правда, терпение — добродетель, — произнес он, словно процитировал занятный афоризм.

— А по мне терпение — это и есть ты! — выпалила я, повернувшись к нему. — Я словно очнулась от сна, в котором только ходишь и смотришь, а сделать ничего не можешь. Роуз хотя бы не такая! Она борется! Вот Джесс мне сказал, что выкидыши могли быть из-за нитратов в воде, которые с полей попадают. Он сказал, что об этом давно известно! Но мы же никого не спрашивали и никому не говорили про выкидыши. Молчали всегда! А если по всему округу полно женщин, которые не могут выносить… Но нам же Бог не позволяет об этом говорить!

— А-а, Джесс. Только он мог такое сморозить.

— Ты не знаешь того, что знает он. И книг, таких как он, не читал. Ты просто не знаешь!

— Я знаю достаточно. Соблюдаю инструкции. И все делаю как положено.

— По трубам вода с полей попадает в дренажные колодцы, оттуда попадает в водоносный слой, а оттуда в колодцы с питьевой водой, разве нет?

— Почва все отфильтровывает.

— Кто это сказал?

— Это все знают. Вода в колодцах пригодна для «… питья».

— Если еще забеременею, ни глотка оттуда не «… сделаю».

Мы смотрели друг на друга в упор. Между нашими лбами осталось расстояние не больше ладони. Внезапно до нас дошло, что разговор о новой беременности — опасная тема. Я откинулась назад, взяла журнал и разгладила страницы.

— У тебя были тайны от меня. Ты лгала. А сейчас начинаешь выкручиваться. Но ты лгала. Все просто и ясно.

Возможно, он не знал всей правды, а возможно, и знал. Но его обвинение, справедливое по сути, выбило у меня почву из-под ног. Я почувствовала, как краснею, как по голове пробегают мурашки, — возвращался стыд.

Помню, как в воскресной школе один учитель, быстро от нас потом сбежавший, заставлял весь класс декламировать хором: «Один грех тянет за собой другой. Грехи растут и множатся. Боже, упаси меня от первого греха». Грех, грех, грех. Какое могущественное и страшное слово. Я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы успокоиться. А как же разговор с Кэролайн? У Тая ведь тоже был от меня секрет. Это обвинение пульсировало в мозгу и почти сорвалось с губ. Тай отодвинулся. Я смотрела на него, понимая, что остался последний рубеж, за которым — неприкрытая схватка, где придется идти до конца, ничего не утаивая и не смягчая. Следующий выстрел был за мной, и он ждал его. Но я не решалась, всю совместную жизнь мы только и делали, что упражнялись в вежливости, выставляли себя в лучшем свете и хранили секреты. Взять и разрушить этот привычный мир одной фразой мне не хватило духу.

— Если б я всегда говорила правду, можно было бы не переживать, что я вдруг в чем-то окажусь с тобой несогласна, так ведь?

— Было время, когда я думал, что мы действительно с тобой во всем согласны, — проговорил он тихо и с сожалением.

— Ты смеешься надо мной!

— Я хочу быть с тобой, Джинни. И, похоже, эта моя добродетель вызывает в тебе не меньше ненависти, чем терпение. Но это так. Надеюсь, ты вернешься ко мне. И все станет по-прежнему. Больше мне ничего не нужно.

— Мне нужно! Я не хочу жить по-прежнему! — выпалила я с чувством.

— Ты так меня ненавидишь?

— Ну что ты, прекрати! Какая ненависть? — отмахнулась я, но неожиданно для самой себя мысленно согласилась. Я ведь и правда не могла простить его за то, что он все рассказал Кэролайн у меня за спиной, за то, что не защитил меня от отца, когда тот сыпал на нас проклятиями, за то, что так и не потрудился разуверить меня в справедливости отцовских оскорблений, и даже за то, что сейчас пытался настроить меня против Роуз. И себя я ненавидела за то, что всегда со всем соглашалась, лишь бы не идти на конфликт, а значит, и его должна ненавидеть. Но почему-то в тот момент мне так не казалось. Ненавидь я его по-настоящему, подумалось мне, я бы не побоялась вскрыть всю правду до конца. Я же ощущала лишь, что чувства, которые он считает простыми, для меня слишком сложные, чтобы дать им простое название, поэтому не могла отделаться от впечатления собственной лжи и принуждения. Такова расплата за грех, как сказал бы учитель воскресной школы.

— Тебе кажется, что ты очнулась от сна, — сказал он резким тоном, в котором читалась обида, — а мне кажется, будто я провалился в кошмар. Как я мечтал о разведении свиней! Как долго шел к этому! Уговаривал, убеждал твоего отца — исподволь, шаг за шагом. На быстрый успех не надеялся, но подвижки чувствовал — и тут вы, женщины, все разрушили! Довели его…

— Он вел себя как псих!

— Ни и что. Подумаешь, покупал всякий хлам. Беды большой не было!

— А авария?

— Надо было просто чаще звать его к себе. А вместо этого у нас все время терся Джесс Кларк…

— Не приплетай сюда Джесса Кларка! И вообще, ты сам говорил, что с ним весело!

— Да, было весело, но… Черт побери! Толк-то какой?! — Тай забрался под одеяло. — Сколько времени?

— Двенадцатый.

— Бревна привезут в шесть.

Я выключила свет.

— Надо было сразу сказать, что хочешь найти работу в городе, — пробормотал он.

Я долго лежала в темноте, взбудораженная странной смесью облегчения, досады и отстраненного удивления. Правда так и не вскрылась, и единственное, в чем заподозрил меня муж, было желание работать в городе, и это после всего произошедшего за последние пять месяцев, вместивших операцию Роуз, передачу фермы, приезд Джесса, признание Роуз и вернувшиеся ко мне воспоминания.

— Не этого я хотела.

Тай громко всхрапнул и повернулся на другой бок.

Дождавшись, когда он крепко уснет, я выскользнула из кровати и натянула шорты. Кроссовки стояли у задней двери, носки я искать не стала. Ноги сами привели меня на асфальтированную дорогу, но дальше я не могла сделать ни шагу. Белела потертая разметка, дорога поблескивала в лунном свете, словно в асфальт были вмешаны кусочки слюды. Шумела и раскачивалась кукуруза. Она успевает вытянуться в человеческий рост за крошечный промежуток человеческой жизни, выкачивает воду из глубин земли и выдыхает ее в небо. Я не сводила глаз с отцовского дома. Свет горел только в моей старой комнате. Массивный темный остов, казалось, набух и вибрировал от присутствия Джесса Кларка.

И пусть теперь я не могла думать о нем без чувства стыда, желание, накрепко засевшее в моем теле, словно шип, никак не выходило. До этой ночи я справлялась с собой, или, скорее, страх помогал мне — страх быть замеченной Таем или отцом, страх показаться навязчивой или нелепой Джессу. Или гадкой. Или отвратительной. Я смотрела на свет, в котором точно был Джесс (зачитался допоздна?), и понимала, что боюсь его. Боюсь больше, чем кого-либо. Страх пришел за стыдом. Желание, стыд и страх. Жалкий уродец, как женщина с тремя ногами. Старый знакомый из мучительной юности, когда я могла впасть в ступор при одной мысли о свидании, поэтому на свидания с теми, кто мне нравился, не ходила. Преимуществом Тая было то, что он нравился отцу. Казался опрятным и вежливым, знакомым и положительным. Этот костыль помог трехногой женщине идти, медленно и очень осторожно, но с достоинством.

Теперь трехногая женщина стояла на дороге в лунном свете, и каждая из ног тянула ее в свою сторону. Реальность, в которой я шаг за шагом приближалась к объекту желания, казалась иллюзией. Совсем немного, и я уже стояла под освещенным окном, потом тихо обогнула дом и вышла к другому окну той же комнаты, и там наконец увидела то, что искала, — Джесса Кларка, его спину, его затылок, белую рубашку, скат плечей и изгиб шеи, пробуждающие одновременно воспоминания и надежды. Такого знакомого, но далекого и нереального, как картинка в телевизоре. Такого же нереального, как я сама, решившаяся прийти сюда и оставившая себя реальную застывшей там, на дороге. Иллюзорная я позвала:

— Джесс! Джесс Кларк!

Чудесным образом фигура за окном повернулась, подошла к раме и выглянула.

— Кто там?

— Это я, э-э… Джинни.

Страх и стыд окутали меня, словно облако.

— Что случилось? Ты стучала? Я слушаю радио.

Лица я его не видела, но мне показалось, что сверкнула улыбка.

— Мы давно не общались.

— Да. Столько всего произошло. Я скучаю, — добавил он мягко.

Он не должен был этого говорить. Не должен! Потому что, когда я сказала: «Люблю тебя», он смог ответить лишь: «О, Джинни», и в голосе его не было ничего, кроме неприкрытого сожаления, которое вибрировало в наступившей тишине как удар колокола, и которое стало ответом на все вопросы, мучившие меня с начала лета.

— Подожди. Сейчас я спущусь! — крикнул он через мгновенье.

Но ждать я не собиралась. Домой! Скорее домой! Только не по дороге, а сквозь хлещущую по лицу кукурузу. Никакие извинения, или милости, или унизительные объяснения не настигнут меня там.

В шесть утра я уже мыла посуду. Тай шагал по обочине Кэбот-стрит. В семь приехали рабочие, позавтракавшие в кафе. Я загрузила стиральную машину и пошла развешивать на улицу постиранное белье. Что бы ни случилось, я, как исправный автомат, выполняла свою работу. Скоро простыни и рубашки заслонили от меня стройплощадку, и я не видела, как к грузовику с бревнами подъехали две машины. Но я видела, когда шла с пустой корзиной к дому, как грузовик в сопровождении большого бордового «понтиака» Марва Карсона и бирюзового «доджа» Кена Лассаля уезжает прочь. Тай, стоя на обочине, проводил их взглядом. Утер рукавом пот со лба. И долго смотрел вслед.

Спрашивать незачем, я и так знала, что Кен и Марв заставили Тая прекратить стройку. Понимала, что он щедро платил сверхурочные в надежде скорее пройти точку невозврата. Смутно осознавала, что это были напрасные потуги, бессмысленная трата денег, шаг в пропасть. Окончательный крах наших отношений.

34

Два дня спустя я вытряхивала грязь из пылесоса. Тай что-то делал в свинарнике. После ночного спора мы почти и не разговаривали.

— Урожай будет знатным.

Я вздрогнула.

За стеклянной кухонной дверью, взявшись за ручку, стоял Генри Додж, пастор.

— Цыплят по осени считают. Хорошо бы сентябрь сухой простоял, — откликнулась я.

— Пригласишь войти?

Я выпрямилась, с рук капала пена, пришлось их вытереть.

— Конечно. Кофе?

Пастор нажал на ручку и открыл дверь — чересчур напористо. Надо же, ехидно подумала я, в любую щель пролезет. До того, как приехать к нам, он, кажется, работал миссионером где-то в Африке или на Филиппинах.

— Джинни, я думал, мы друзья, — начал он.

— Вот, садись. Сейчас отрежу кекс.

— Спасибо, еще рано для сладкого.

— Тай любит завтракать остатками пирога, — попыталась я сменить тему, наливая гостю кофе, но произнесенная им фраза зависла между нами, и я сказала: — Возможно.

— Что возможно?

— Возможно, мы были друзьями. Но, возможно, надо прояснить это определение.

Он рассмеялся, будто услышал весьма смешную шутку.

— Ты заезжала несколько дней назад.

— Ну, в общем, да. Все в порядке, — пробормотала я, но увидев, как он удивился, разозлилась. — Мне, наверное, нужно было позвонить вам после того обеда. Такая шумиха поднялась…

Я закатила глаза.

— Полагаю, это я должен был позвонить. Потому и пришел.

— Возможно, мы были друзьями. Я смогу сказать точнее, если ты объяснишь, что это значит.

Он снова рассмеялся. Похоже, мои слова показались ему остроумными или ироничными, но я говорила серьезно. Опустившись на стул, он поерзал, будто усаживаясь в высокую траву, глотнул кофе и сказал:

— Обычно я помогаю людям взглянуть на жизнь с иной, более высокой перспективы, но сейчас я пришел поговорить с тобой.

— Тот обед был просто позором, — сдалась я.

— Не все считают, что Гарольд прав.

— Не все? С ним не согласны единицы или большинство? Или сколько? — уточнила я.

— Ну…

— Поверить не могу, что кто-то поддерживает Гарольда! — Я почувствовала, что закипаю. — Он же все подстроил! Да еще и злорадствовал…

— В его теперешнем состоянии, я не думаю… — пробормотал гость, вертя в руках чашку. — Я хочу вас помирить.

— Зачем? — спросила я, стараясь говорить как можно спокойнее, но он все равно принял мой вопрос за обвинение.

— Больше некому. Как твой пастор и пастор твоего отца…

— Зачем нас мирить? Какой смысл?

Он явно не ждал такого вопроса. Я молчала, давая ему собраться с мыслями. Наконец он ответил:

— Неужели ты сама этого не хочешь? Я, как друг, вижу, что такая атмосфера угнетает тебя. — Ему явно понравился собственный ответ, и голос зазвучал ласковее. — Ты выглядишь несчастной. Напряженной и измотанной.

Неопровержимое доказательство — неспособность сохранять видимость благоденствия.

— Ты что, следишь за нами? За мной? Мало ли, как я выгляжу! Внешность — не главное!

Он опять рассмеялся, но тут же взял себя в руки и проговорил со значением:

— Не обязательно смотреть, чтобы видеть.

Мой друг? Сможет ли он взглянуть моими глазами на нашу семью, на отца, на Роуз? Только это было «… важно».

— Семьям лучше держаться вместе. Трудиться «… вместе».

— Всем?

Он замолчал, видимо перебирая в голове все известные ему семьи.

— Возможно, не всем, — наконец признал он. — Но исключений очень мало, Джинни. Некоторым не нравится мой консерватизм, но за годы служения я видел только один развод, против которого было нечего возразить. Только один! — Он сделал пузу как на проповеди, готовясь изречь нечто важное. — Сейчас в моде другие нравы. Ваш округ — возможно, последний оплот традиционных ценностей. Три поколения, живущие и работающие бок о бок на одной ферме, — это дорогого стоит.

— В теории — да.

— Мы и приехали-то сюда с Хелен ради того, чтобы оберегать ценности, в которые сами верим. Одно из самых дорогих воспоминаний моего детства — сенокос у деда, на который выходили все его сыновья. Они были как единое целое.

— До сих пор ладят? — спросила я с неприкрытой усмешкой.

— В основном.

— В основном?

— Естественно, не без ссор. Все мы грешны. Но, возможно, в этом есть высший смысл: находясь с врагом в одной упряжке, учишься любить его, — закончил он, довольный тем, как ловко вывернулся из моей ловушки.

— Сколько тех, кто не общался с другими последние лет десять?

Генри облизнул губы.

— Не знаю, — пробормотал он. — Слушай…

— Да ладно, признайся.

— Возможно, моя семья не образец для подражания, но чтобы дать дружеский совет, не нужно быть святым…

— Я просто не могу понять, зачем ты пришел! Кто послал тебя, что ты от меня хочешь, почему выбрал меня, а не Роуз? Разве мы друзья? Ты что, приглашал нас на барбекю? Звал поболтать? Или просил совета? Нет, нет и нет! Не надо являться сюда с душеспасительными беседами!

— Но пасторские обязанности…

Советы. Барбекю. Болтовня. Этого я от него хотела? Сердце забилось, ладони вспотели, я выпалила:

— Просто скажи, что про нас говорят.

— Джинни.

— Мне надо знать!

— Никто особенно и не сплетничает.

— Неправда!

— Только не со мной, — с непроницаемым взглядом он покачал головой. — Можно я еще заеду? Пожалуйста.

Он говорил с симпатией и сочувствием, но мне вдруг подумалось, что он бы отрекся от своих слов, назови я его другом прилюдно. Я поставила чашку на стол, поднялась и, намочив тряпку под струей горячей воды, стала стирать со стола.

— Подними чашку, — бросила я.

Он послушался.

— Хотя бы приходите в церковь по воскресеньям. Не забывайте тропинку к Господу. Он милостив. И принимает нас любыми.

Открылась дверь. Тай, увидев Генри, шагнул внутрь и почтительно поздоровался. Эти двое смотрели на мир абсолютно одинаково, чем убеждали друг друга, что иной реальности, кроме их — ограниченной и замкнутой — и быть не может. Их голоса долетали до меня будто откуда-то издалека — из другого, чужого мира.

После обеда Тай повез продавать часть свиней в Мейсон-Сити, а я, отмывшись после погрузки, отправилась в Кэбот, чтобы лично выяснить, что же про нас говорят. Визит Генри и его нежелание пересказывать сплетни только распалили меня. Мне казалось, я все сразу пойму по взглядам и тону. Мимолетный порыв позвать с собой Роуз прошел, стоило вспомнить, как она всегда высмеивала подобные эскапады, так что, когда она позвонила узнать, что я готовлю я на ужин, я ни словом ни обмолвилась о поездке.

Кэбот и городом-то назвать сложно, так, несколько улиц к северу от Кэбот-стрит — прямой дороги из Мейсон-Сити в Су-Сити. Зато там имелись две антикварные лавки, магазин одежды и тканей, кафе, хозяйственный магазин, бар и склад кормов и семян. В отличие от Пайка и Зебулон-Центра, которые пережили взлет больших надежд, Кэбот строился без претензий. На главной улице там простирались не четырехполосное движение и огромные тротуары, а тянулась уютная аллея, засаженная кленами, которые подарил городу Верлин Стэнли, когда в один год погибли все каштаны. Зато лужайки в Кэботе были больше, а дома — симпатичней. Их построили в позднем викторианском стиле, они лет на двадцать старше, чем в Пайке или Зебулон-Центре, но в отличном состоянии. Многие фермеры, уходя на покой и продавая землю, переезжали именно сюда.

Первым делом я направилась в старую антикварную лавку, куда Роуз сдала когда-то найденную ею на помойке вешалку. Держала лавку Дина Дрейк, платила она щедро, но и продавала дорого. Местные у нее почти и не покупали, но поговаривали, что лучшие экземпляры она сбывала по своим каналам в Миннеаполис и Чикаго. Держалась она всегда вежливо и любила прихвастнуть при случае новыми находками. Истории о бывших владельцах вещей обычно сводились к тому, как эти вещи очутились у Дины в руках. С откровенным изумлением она рассказывала, как какой-нибудь добропорядочный житель округа вдруг решился расстаться с семейной реликвией или какой-то житель мегаполиса соглашался заплатить назначенную цену. Простофили есть и тут, и там, а между ними Дина — щелк, щелк, щелк — подсчитывает денежки.

Дина заметила меня еще с порога и тут же протянула:

— О, Джинни, привет! Как дела?

— Даже не знаю, нормально, наверное, — отделалась я привычной фразой и двинулась по одному из центральных проходов, однако почти сразу остановилась, чтобы рассмотреть фарфоровые статуэтки на мраморной шкатулке.

— Датская Королевская мануфактура, — с гордостью пояснила Дина, заметив, что я рассматриваю клеймо. — Просто невероятно! Да еще и антиквариат. Когда закрываю лавку на ночь, всегда убираю их.

Я держала крошечную пастушку в наряде с жесткими фарфоровыми воланами. Дина явно ждала моего ответа, но я молчала, дабы вытянуть из нее побольше. Аккуратно поставила фигурку, взяла серебряный поднос.

— Просто напыление, — опять подсказала Дина. — Подозреваю, вещь из подписного каталога, но миленькая.

Она вышла из-за стола, служившего ей прилавком.

— Датская Королевская мануфактура… Знаешь Ину Баффин из-под Гров-Сити?

Я помотала головой.

— Дожила до ста четырех лет. Эти фигурки достались ей в детстве от бабушки, а ее внучка отказалась от них. Сказала, что слишком вычурные. Вычурные! Да они бесценны! — воскликнула Дина, бережно взяла вторую статуэтку, мальчика, играющего на флейте, осмотрела со всех сторон и вернула на место.

Я пошла дальше по проходу с вежливой улыбкой, то и дело останавливаясь и рассматривая безделушки. Дина принялась протирать пыль. Мне на глаза попалось несколько выпусков новостного журнала, я взяла один и стала листать. Потоптавшись у прилавка, Дина медленно направилась в мою сторону. Старательно протерла графин с рюмками гранатового стекла на темном серванте и как бы невзначай бросила:

— Говорят, ваш отец переезжает в Де-Мойн.

Я уклончиво промычала.

— Меня иногда приглашают на фермы оценить какую-нибудь вещь. Спрос на антиквариат все время меняется… — сказала она задумчиво, а потом оживилась. — Как я сейчас жалею, что не скупила всю посуду времен Великой депрессии на гаражных распродажах. Тогда ее никто не брал. Видите ли, она напоминала о тяжелых временах! — Она рассмеялась. — Похоже, нужно скупать все подряд, потому что рано или поздно любые вещи возвращаются в моду.

— Никогда об этом не думала.

— Да, знаешь…

Дина снова скрылась за стеллажами. Я стала рассматривать старые кружевные салфетки. Они были явно не в моде. Самая дорогая — всего шесть долларов. Сложнейший узор, вывязанный тончайшими нитками. Сколько же труда на нее ушло? И всего шесть долларов. Мне стало грустно. Снова появилась Дина.

— Меня приглашают, чтобы я подсказала, куда деть груды вещей, накопленные за долгие годы. Ты даже не представляешь, сколько всего хранят люди! Не думаю, что твой отец вернется к работе. Не поверишь, но сейчас есть спрос даже на старые сельскохозяйственные инструменты…

Ее взгляд остановился на мне, и я не стала отводить свой.

— Как ни тяжело об этом говорить, но после переезда в квартиру… даже старая одежда или обувь… Не обязательно все сдавать в церковь или в Армию Спасения, — осторожно сказала она.

— Надо обсудить с Роуз. И с Кэролайн тоже, конечно, — добавила я, на что Дина удивленно подняла бровь. — Я возьму эту салфетку. Она чудесная.

Дина развернулась и пошла к прилавку. Когда я доставала кошелек, руки у меня дрожали.

В кафе Нельда подала мне кофе и тост с корицей без обычной вежливости, будто злилась, но сдерживалась. Еще один знак, подумала я.

Дальше по плану шел магазин Роберты, там можно купить белье, пояс или чулки. Хозяйки на месте не оказалось, вместо нее за прилавком стояла Робин, ее племянница-старшеклассница. Она очень тепло со мной поздоровалась — похоже, наша история если и была ей известна, ни капли ее не заботила.

Товар лежал на широких деревянных столах, оставшихся еще от Дорис, матери Роберты, которая и основала магазин. Очень удобно: все на виду — подходи, рассматривай, выбирай. За последние годы магазин разросся почти вдвое, захватив соседнее здание. Теперь у Роберты было две входные двери, которые в знойные летние дни всегда стояли распахнутыми настежь, как и единственная задняя дверь. Кондиционерам Роберта не доверяла, полагаясь на естественный сквозняк.

Я выбрала две блузы и как раз шла к примерочным, когда увидела Кэролайн. Она входила в дальнюю дверь в сопровождении отца, Роберты и Лорена Кларка. Кэролайн повернулась, чтобы помочь отцу подняться по ступеням. Отец смотрел под ноги. А вот Роберта меня заметила и застыла. Я судорожно метнулась в ближайшую примерочную, конечно, уже не для того, чтобы мерить обновки, а просто спрятаться.

Магазин заполнился их голосами. Кэролайн громко обращалась к отцу, и он отвечал ей так же, будто оба думали, что другой туг на ухо. Лорен, должно быть, ушел, потому что я слышала, как он сказал:

— Вернусь через пятнадцать минут.

— Ищете что-то конкретное, Кэролайн? — спросила Роберта.

— Папе нужна одежда. Папа? Носки и еще что-то. Он составил список. Папа? Есть список?

— Есть.

Повисла долгая пауза.

— Можно посмотреть? — наконец спросила Кэролайн. — Папа? Можно список?

Опять пауза.

— У тебя есть деньги? — спросил отец.

— Да, папа.

— Покажи.

— Они в кошельке. Нам хватит.

Под занавеской я увидела ноги Роберты. Она подошла, остановилась, повернулась, еще постояла и пошла дальше.

— Давай выберем носки, папа. Носишь белые? Упаковкой брать выгоднее, — проговорила Кэролайн преувеличенно бодрым тоном, явно стараясь не дать затее провалиться (я и сама так всегда делала). И еще через пару минут: — Эти хорошие, папа. С уплотненной пяткой, из чистого хлопка. Ноги будут дышать.

— Давай присядем.

Шаги, шарканье, скрип стула.

— Ну иди же, сядь рядом, — сказал отец, одновременно как бы приказывая и упрашивая. Меня бросило в дрожь. Я заметила, что до сих пор сжимаю в кулаке блузки. Повесила их на крючок и стряхнула затекшую руку.

— Папа, нам надо… — попыталась возразить Кэролайн.

— Садись. Иди ко мне.

Она рассмеялась.

— Ну хорошо.

Я выглянула из-за занавески. Стулья, на которых они сидели, находились как раз между примерочными и дверью — не сбежать. Я отшатнулась в сумрак кабинки, стула не было, если я сяду на пол, меня сразу заметят. Я привалилась к стене.

— Ты была такой крохотной, как птичка, — сказал отец. — Помнишь свое коричневое пальто? И такую же шапочку — ты ими гордилась — из бархата.

— Наверное, полубархата, — поправила Кэролайн.

— Я называл тебя моей маленькой птичкой. Ты была как воробушек.

— Правда?

Я сжала губы.

— Но тебе это не нравилось. Нет! Тебе хотелось розовое пальто! Как карамелька. И что же ты сделала? Взяла розовый мелок и покрасила его! — Он рассмеялся искренним счастливым смехом. — Ох и влетело тебе от мамы!

— Не помню. Вроде, у меня было что-то красное… куртка с сердечками вокруг…

— И все время лезла к дренажным колодцам. Уж и наказывали тебя, и пороли — без толку! Точь-в-точь как мотылек на пламя! Мать спросит: «Теперь все поняла?» — ты ей, глядя в глаза: «Да, мамочка», а сама — через дорогу к решеткам и давай палки и камни через прутья просовывать. Я специально все болты затянул. Хоть и знал, что решетки трех взрослых мужчин выдержат, а все равно волновался. Купил специальные болты и постоянно проверял, не разболтались ли. А сам все о тебе думал!

Они рассмеялись.

У меня в висках застучало, белые стены примерочной потемнели.

— Нам надо поговорить сегодня с Роуз и Джинни, папа, — сказала Кэролайн.

Отец ничего не ответил.

— Нам надо поговорить. Я хочу им сказать… — настаивала она.

— Они нам не нужны, — пробормотал он заискивающе.

— Они нам не нужны, папа, я знаю, но…

— Нам вдвоем хорошо.

Я прижалась лбом к шершавой прохладной стене.

— Но…

— Они будут ревновать, — продолжал он тихим вкрадчивым голосом. — Ты же их знаешь. Тебя одной мне достаточно. Давай вернемся к Гарольду. Вот и Лорен.

— Но мы же еще не…

— Возьми это и это.

Стулья скрипнули. Раздался голос Лорена:

— Готовы?

— Это хороший мальчик, — проговорил отец.

Через десять минут я очнулась за рулем собственной машины, мчащейся на восток. В висках стучало, я с трудом разбирала дорогу. Воздух обжигал, хотя жары в тот день не было. Но я не открывала окно, чтобы время от времени прислоняться к нему виском. У дома Гарольда я заметила грузовик Лорена и его самого тут же. Остальные, должно быть, уже зашли внутрь. Я прибавила скорость, Лорен увидел меня, но не помахал.

Роуз сидела за швейной машинкой. Девочек я не заметила, но даже если бы они были там, это бы меня не остановило. Влетев к сестре, я с порога спросила:

— Какое пальто ты носила в пять лет?

Роуз с невозмутимым лицом закончила стежок, убрала ногу с педали, подняла прижимную лапку, отрезала нитки и наконец сказала:

— Единственное приличное пальто, которое у меня было, — из коричневого полубархата. Оно досталось маме от какой-то кузины из Рочестера. К нему еще была шапка с козырьком. Терпеть их не могла.

— А какое пальто ты хотела?

— Розовое, наверное. Это был мой любимый цвет.

— Кэролайн его носила?

— Нет, мама пустила на тряпки. Я чем-то его испачкала, пятно так и не смогли вывести, — ответила она и посмотрела на меня. — Джинни, да на тебе лица нет!

Я рухнула в кресло.

— Я была у Роберты, когда туда пришли отец с Кэролайн. Он так с ней разговаривал… мягко и ласково, но меня аж в дрожь бросило. Было в его голосе еще что-то — не могу описать. Я чуть сознание не потеряла.

Она отложила ткань и поднялась из-за машинки. На телевизоре стоял вентилятор, когда он поворачивался и обдувал мое лицо, мне становилось чуточку легче. Роуз смотрела на меня, глаза ее были темны и бездонны, губы будто высечены из мрамора.

— Скажи, — приказала она.

— Что сказать?

— Скажи.

— Все было так, как ты говорила. Я вспомнила, когда стелила Джессу в своей старой комнате. Легла на кровать — и все вспомнила.

Сестра вернулась за машинку, не проронив ни слова, но, глядя, как она методично прокладывает строчку за строчкой, я успокоилась.

Книга пятая

35

Мне было три с половиной года, когда Рути Эриксон скормила мне двадцать семь таблеток детского аспирина, пока я сидела на унитазе. Помню, как глотала эти сладкие желтые квадратики и как потом лежала навзничь под круглыми больничными лампами. И еще отчетливо помню, что, открывая рот, смутно догадывалась о запрете есть таблетки и что это как-то связано с моим сидением на унитазе. Тогда, вероятно, было лето, потому что помню желтую майку, и свой розовый живот под ней, и ноги, разведенные над темным провалом унитаза, и белый полукруг сиденья между ними. На ногах — синие кеды. Их закругленные прорезиненные носы свисали над пестрым линолеумом. Шорты валялись на полу. Интересно, такое яркое самоощущение было моим нормальным состоянием или всему виной таблетки.

Погружаясь в воспоминания, я начинаю чувствовать отголоски того, как ощущала себя в детстве. Какое упоение вызывали все физические впечатления, а собственное тело (грудь, колени, живот и руки и ноги особенно) казалось одновременно привычным и странным. Помню, как изучала все эти части, рассматривала их, трогала, ощущала изнутри и снаружи, задавалась вопросами — потому что вопросы возникали сами, а не потому, что требовались ответы.

Но была в этом изучении себя и доля тревоги, ведь изо дня в день мне напоминали, что я «отбиваюсь от рук». Так считали родители. Отец так говорил матери, а мать — мне. Я прекрасно знала, от чьих рук я отбиваюсь и что значит быть в ее руках. Или в его, если мамы нет рядом. Всякий раз, когда мы вели себя «плохо»: не слушались, теряли и ломали вещи, шумели, обижали кого-то или дерзили, — нам твердили, что надо учиться себя контролировать. Возможно, из этой необходимости и развилось мое обостренное самоощущение. Возможно, так я старалась обуздать своенравное тело, норовившее выйти из-под контроля.

Я до мелочей помню, как выглядела в детстве, потому что и мать, и отец выглядели совсем иначе. Отца я видела только в рабочей одежде, как правило, в сапогах и комбинезоне, мать всегда носила платье. Лежа в кровати с головой под одеялом, я заглядывала в штаны своей пижамы, расстегивала верх — и обнаруживала там тело, голое тело.

Явственное ощущение собственного тела под одеждой было еще одной приметой детства. Туфли жали, нижняя юбка кололась, платье сжимало плечи и запястья, носки сбивались. Родители никогда не жаловались на неудобную одежду, моя же казалась непрекращающейся пыткой. У платья, которое мама сшила для первого класса, оказался очень тесный лиф. Стоило поднять руку или хоть немного наклониться вперед, как пояс врезался в ребра. В первый же день на последней перемене, когда какой-то мальчик отказался уступить мне качели, я укусила его за руку до крови. Его пришлось везти к доктору и делать прививку от столбняка. Дома меня выпороли и приказали целый час сидеть на стуле без движения. Но я была не виновата, это все из-за платья. К концу уроков меня трясло от раздражения. Помню, что ощущала собственную кожу по всему телу, чувствовала, как давит на нее воздух.

Первая наша с Таем брачная ночь прошла в отеле в Де-Мойне. Мне было девятнадцать. Я никогда не щупала свою грудь и не прикасалась к ней, только заправляя в лифчик или натирая мочалкой в ванне. Насколько помню, мои руки никогда не встречались с моим телом без мочалки, жесткой мочалки, намыленной крепким мылом — других в нашем доме не водилось. Как ферма не должна проникать в дом, так она не должна оставаться и на коже, особенно если предстояло ехать в город. Это был вопрос чести. Но все не ограничивалось банальной гигиеной. Я терла уши и за ушами, вокруг шеи, под подбородком, между пальцами, под ногтями, в подмышках, спину, насколько хватало рук, и ниже. Больше всего я боялась вони. Точно так же и даже тщательней я мылась перед свадьбой, боясь, что, когда придет время снять нарядное платье, Тай отшатнется от меня, если я не буду абсолютно стерильной.

Но Тай не отшатнулся и вообще был исключительно тактичен: мы разделись при выключенном свете и ограничились объятиями, поцелуями и быстрым и гигиеничным половым актом. Пока мы делали это, я произнесла короткую молитву, чтобы у меня из-за дефлорации не начались вдруг месячные в середине цикла. Я слышала, что в первый раз может идти кровь, поэтому заранее положила рядом с кроватью полотенце и сразу зажала его между ног, как только Тай вышел из меня. Однако крови не было, на полотенце осталась лишь влага от наших смешанных выделений, зато простыня осталась сухой и чистой. На следующее утро я выбросила полотенце в мусоропровод в конце гостиничного коридора, но раз накануне я приготовила его, значит, уже тогда ночные визиты отца стерлись из моей памяти.

Однако бессознательное отвращение к сексу все равно осталось. Чтобы справиться с ним, приходилось соблюдать массу маленьких противоречивых ритуалов. В комнате не должно быть совсем темно, нужен свет, пусть даже из коридора. Лучше днем, а не ночью, и никаких неожиданностей. На мне всегда ночная рубашка. Когда Тай задирал ее, я закрывала глаза; но когда он входил, я смотрела на его лицо и не разрешала отворачиваться или наклонять голову. Просила его не говорить. Муж старался как мог, и я никогда не отказывала ему.

Мне не хотелось рассматривать свое тело. Было достаточно знать, что оно нормальное, такое же, как у других. И обсуждать телесные проявления тоже казалось диким. Останься мама жива, вряд ли бы она говорила с нами об этом. Хотя я помню, как она нелестно отзывалась о лифчиках с конусообразными чашечками, называя их слишком «непристойными», и советовала не носить «скользких» нейлоновых трусов, потому что в них «чувствуешь себя неловко». Вместе с воспоминаниями о ночных визитах отца из моей памяти стерлись и все воспоминания о взрослении моего тела.

Единственная картинка, которая осталось: мне четырнадцать лет, девятый класс, вечер субботы, я собираюсь ложиться спать, сажусь на кровать и начинаю стаскивать с правой ноги хлопковые в рубчик колготы — и вдруг понимаю, что нога у меня стройная, такая, как в модных журналах. Накануне на уроке физкультуры Рита Бентон жаловалась, что у нее толстые бедра — «как бревно». Тогда я заметила ее разочарование, но на свой счет не отнесла. Теперь-то я видела, что мне повезло больше. Стащив колготы, я нырнула под одеяло с чувством благодарности Богу. И пообещала никогда не гордиться своим превосходством. Я даже не посмотрела на вторую ногу, специально отвернулась и стала решать в уме задачку, чтобы поскорее уснуть. А ночью ко мне приходил отец и совокуплялся со мной. Помню, что притворялась спящей, но чувствовала, как он появляется в дверях и подходит ближе и ближе. Как шепчет: «Тихо, девочка моя, тихо. Не сопротивляйся». Не помню, чтобы я сопротивлялась, но он всегда ждал отпора. Помню, как он наваливался на меня, как раздвигал коленом ноги, а я не противилась и лишь представляла, что ноги тяжелеют и врастают в кровать. Помню, что на нем была ночная рубашка, белевшая в темноте, и носки. Помню его загрубелые руки, сжимающие простыни. Помню его запах — виски, сигарет, пота и фермы. Помню его склоненную голову. Однако не помню ни проникновения, ни боли, ни его рук на моем теле. Не помню, сколько раз это было. Помню лишь ощущение беспомощности в безвольно обмякшем теле.

Воспоминания хоть и вернулись, но не полностью. Способность Роуз все помнить, все осознавать и смотреть на отца словно сквозь прицел винтовки являлось ее особым даром, мне не доступным.

36

У адвоката из Мейсон-Сити Жана Картье оказался на удивление роскошный офис: в торговом центре из красного кирпича, с высокими узкими окнами, с панелями из настоящего дерева, а не прессованного картона, с толстыми зеленым ковролином и настоящим персидским ковром в кабинете. Мистер Картье (я не могла называть его запросто «Жан» или, как его секретарша, «Жене») приехал сюда из Монреаля. Его жена была местной. Ее фотография, как и их четверых детей, стояла у адвоката на столе в серебряной рамке. Тай отвез ему бумаги, переданные Кеном Ласалем, и попросил заняться нашим делом. В конце июля секретарша обзвонила нас и попросила явиться на консультацию.

Я поехала с Таем. Роуз с Питом. Девочек отвезли в бассейн. Мы расселись вокруг стола из полированного вишневого дерева, словно самозванцы, непонятно как попавшие в закрытый клуб. Мистер Картье представился каждому из нас лично, глядя в глаза и сдержано улыбаясь. Похоже, он сразу понял расстановку сил, потому что ко мне и Питу обращался раза в три реже, чем к Роуз и Таю.

Он аккуратно и очень подробно расспросил нас о ферме, о папе, о том, как вели хозяйство Пит и Тай, о стройке, о кредите, о Марве Карсоне и Кене Лассале, о Кэролайн и Фрэнке, ее муже. Он обследовал семейный раскол тщательно и осторожно, как хирург осматривает рану, не протыкая и не разрезая ее, а лишь приподнимая верхний слой. Он много улыбался и действовал методично, не торопясь и ничего не упуская из виду. По сравнению с ним Кен Лассаль казался неискушенным болтуном.

Тай сидел напротив Роуз. Первый час он держался прямо, засунув ноги под стул. Пару раз, забывшись, вытягивался, но, задев Роуз, вздрагивал, словно ошпарившись, и прятал ноги обратно. На Роуз даже не смотрел, а когда она отвечала на вопросы адвоката, аж не дышал и потом вздыхал с облегчением. Роуз посматривала на него с раздражением, но замечаний не делала. Мистер Картье пару раз интересовался, есть ли у Тая что добавить, но тот лишь мотал головой.

Сложно сказать, когда появляется чувство уверенности в себе: предшествует оно успеху или является его следствием. Удивительно, но стоило войти в этот роскошный кабинет, как многие вещи стали восприниматься по-другому — уже не такими невозможными, как казалось раньше. Ничего, по сути, не изменилось, но противоречия будто сгладились, как если бы время замедлило свой бег, отдаляя неизбежное столкновение.

На втором часу консультации Тай снова вытянул ноги, но, задев Роуз, лишь кратко извинился и сдвинул их в сторону. Роуз стала чаще поглядывать на мужа, словно интересуясь его мнением, что было на нее совсем не похоже. Пит придвинул свой стул чуть ближе к жене. Мистер Картье попросил секретаршу приготовить всем кофе. Я скинула под столом туфли на каблуках и размяла ноги. Мистер Картье вернулся к разговору об отце.

— Я так понимаю, — проговорил он с улыбкой, — мистер Кук привык делать что хочет.

— Точнее не скажешь, — кивнула Роуз.

— И других привык принуждать делать как он хочет.

— Более или менее, — вставил Тай.

— Ха! — воскликнул Пит.

— Я вижу из досье, что в конце июня его арестовывали за вождение в нетрезвом виде.

— Да, ему вручили повестку почти сразу, как он покинул ферму, — подтвердила Роуз.

За всей тогдашней суматохой я и забыла об этом, однако Роуз никогда ничего не забывала.

Адвокат заглянул в бумаги и сказал:

— Мистер Кук, по всей видимости, уплатил крупный штраф?

— С нами он не советовался, — хмыкнула Роуз.

Внимательно осмотрев всех нас, Мистер Картье продолжал:

— По моему опыту, передача фермы всегда проходит непросто. То сыновей слишком мало, то слишком много. То невестки не заслуживают доверия — хотят только отдыхать и тратить деньги. — Он улыбнулся еще раз. — Каждый фермер считает, что в их годы он был необычайно рассудительным и трудолюбивым.

Роуз нетерпеливо кашлянула.

— И хотя здесь другая ситуация, надо помнить, что передача фермы — это всегда — всегда! — непросто, — повторил адвокат и посмотрел прямо на сестру. — В большинстве случаев, если о стариках хорошо заботятся, все приходит в норму уже лет через двадцать.

— Не дай бог! — бросила Роуз.

Мистера Картье продолжал улыбаться, но в его глазах появилось сомнение.

— С вашего позволения, — начал Пит довольно мягко, — мне кажется, сейчас главное — решить вопрос с собственностью.

— О, конечно, — откликнулся мистер Картье, — вопрос решится. Это несомненно.

При этих словах в груди у меня все сжалось, как будто, если ферма отойдет нам, отец будет обречен до конца жизни слоняться вокруг под дождем. И что же, черт возьми, нам с ним делать?!

— Но всему свое время, — бодро добавил мистер Картье, словно отвечая на мои страхи, и опять заглянул в бумаги. — Вы, все четверо, собираетесь работать и жить на ферме?

— Конечно, — первым ответил Тай.

— Разве не в этом наша цель? — переспросила Роуз.

— Посмотрим, — буркнул Пит. Роуз оглянулась на него с удивлением.

— Не знаю, — пробормотала я, но мои сомнения остались незамеченными.

— Хорошо, — проговорил мистер Картье, взглянув на часы, и принялся складывать бумаги. — Всему свое время. Оговорка о «злоупотреблениях и неэффективном управлении» в договоре прописана туманно. Исходя из того, что вы мне рассказали, у них нет никакого шанса доказать ни факт злоупотреблений, ни неэффективного управления, однако вам нельзя допускать никаких оплошностей до самого суда. Надо работать сплоченно, помогать друг другу и вовремя собрать урожай. — Он повернулся к нам с Роуз и добавил: — А вам, леди, носить платья, косить газон и ежедневно подметать крыльцо.

— Шутите? — фыркнула Роуз.

— Не совсем, — ответил адвокат. — В подобных случаях главное — поддерживать видимость. Если потребуется, я буду вызывать соседей, чтобы они подтвердили вашу компетентность, а адвокат противоположной стороны будет вызывать своих свидетелей, чтобы показать ваши ошибки. Хорошая репутация — ваша лучшая защита от любых нападок.

— Это просто смешно, — бросила Роуз.

— На кону миллионы долларов, — парировал мистер Картье. — С такими деньгами не шутят.

Он открыл нам стеклянную дверь и сообщил:

— Дата судебного заседания пока не назначена, скорее всего, оно состоится после уборки урожая. Используйте этот шанс.

Через мгновенье мы стояли на раскаленной парковке торгового центра по Хьюстон-авеню. В соседнем офисе располагалась объединенная почтовая служба.

Тай распахнул мне дверь, обошел машину и сел за руль, а я стояла и смотрела на Пита. На нем была красивая темно-зеленая приталенная рубашка из плотного хлопка и светло-серый галстук, который он ослабил на улице. Роуз шла на шаг впереди и даже на него не смотрела, хотя ее спутник, высокий, стройный, светловолосый, явно заслуживал внимания. Он провел рукой по волосам — бейсболки, как у Тая, на нем не было, он никогда не носил ее в городе. Я не могла оторвать взгляд от его рук, загорелых, широких, жилистых, с длинными пальцами. Казалось, им подвластны любые мелодии, гармонии и самые изощренные тайны музыки. Сделав усилие, я перевела взгляд на его лицо: увы, но там ни мастерства, ни уверенности не оказалось. Он бросил:

— Пятый час. Хочу заехать куда-нибудь выпить.

— О господи! Девочки уже три часа ждут! — воскликнула Роуз.

— Да все будет в порядке!

Они сели в машину. Когда и я наконец взобралась на свое место, Тай спросил:

— Нужно что-нибудь в супермаркете?

Я помотала головой.

— Душно после кондиционера, да?

Я что-то согласно промычала.

— Не меньше тридцати пяти градусов, — предположил он.

Мы выехали на улицу. Роуз и Пита уже пропали из вида.

— Сколько времени?

— Почти половина пятого.

— Уже? А кажется, только обед прошел.

— Как в другом мире побывали, да?

— Точно.

Мы миновали больницу и фешенебельный квартал.

— Похоже, Пит потерял интерес к ферме?

— Я бы не сказал, — откликнулся Тай.

Визит к мистеру Картье не прошел бесследно. Я последовала его советам: подметала крыльцо, стригла газон, полола огород, закатывала помидоры, мариновала перцы — мыла, терла, убирала и не меняла домашнее платье на шорты даже в самое пекло. Завтрак подавала в шесть, обед — в полдвенадцатого, ужин — в пять. Минута в минуту, словно Тай был поездом, прибывающим на станцию строго по расписанию. А еще я то и дело смотрела на дорогу в надежде, что Джесс выйдет на пробежку. Я ждала его, как ждут повторяющийся сон. Я сняла все занавески, как делала каждую осень (только обычно после сбора урожая), — перестирала, отбелила, отгладила.

Привычная рутина вернула утраченное спокойствие, какое бывает, когда возвращаешься в школу или в церковь после длительного отсутствия. Все становится просто и ясно: соблюдай правила и получай оценки. Когда заканчивались обычные дела, всегда находились новые. Если поддержание видимости — главная цель, можно спокойно раскладывать ложки и вилки на свежеотмытом и вытертом подносе для столового серебра, старательно поворачивая их в одну сторону. Можно смело потратить два часа, чтобы пропылесосить все плинтусы с насадкой, которую никогда раньше не доставали, а потом сверху еще пройтись губкой, смоченной в нашатыре, и завершить все полиролью. Можно отдраивать ванну старой зубной щеткой, даже если раньше это вызывало стойкое отвращение. Можно без конца отыскивать в доме новые и новые углы, щели и закоулки, ждущие своего часа, а можно выйти на улицу и начищать фасад щеткой с лестницы и оттирать окна второго этажа. Можно без конца подравнивать, подрезать и подчищать газон, чтобы порадовать незримое недремлющее око соседей. Машины и грузовики, конечно же, можно мыть каждый день. Вообще, можно ни в чем себе не отказывать. Вскочить из-за стола и броситься мыть и вытирать опустевшее блюдо, не доев ужина. Провожать мужа от двери до раковины, тщательно заметая сор, падающий с его ботинок, а потом подхватить полотенце и отнести его в стиральную машину еще до того, как муж успеет сесть за стол.

Удивительно, как раньше я успевала читать, шить, смотреть телевизор, болтать с Роуз, разговаривать с Таем, слоняться по дороге, разъезжать по магазинам, возить девочек. Недремлющее око следило за нами днем и ночью, даже если все соседи занимались своими делами. Даже если на мили вокруг не было никого, кто мог бы свидетельствовать против нас или в нашу пользу. Вернулось знакомое стремление скопить добродетель про запас, на будущее. Время шло.

В начале августа Пит напился, взял винтовку и поехал угрожать Гарольду, а тот сидел у себя на крыльце и орал:

— Пит, сукин ты сын, думаешь, я слепой? А я тебя вижу! Уноси отсюда свою задницу, пока Лорен не вызвал шерифа. Проваливай! Я тебя вижу.

Но на самом деле ничего не видел и только бестолково крутил головой…

Попугав Гарольда, Пит уселся в свой серебристый пикап и рванул в карьер. Въехал в воду и утонул. Несчастный случай или самоубийство, никто не знает. В крови обнаружили такую концентрацию алкоголя, что удивительно, как он вообще смог завести машину.

37

Было около шести. Тай уже позавтракал и ушел в свинарник. Я перестилала кровати наверху и не видела, как к дому Роуз подъехала полицейская машина. Вышла на улицу, чтобы проветрить и выбить одеяла, и заметила Роуз. Она медленно брела по дороге, будто не понимая, куда идет. Такой потерянной я ее никогда не видела — и не решилась выйти ей навстречу, просто стояла и ждала, когда она сама подойдет.

Наверное, это был единственный раз, когда я видела ее в нерешительности. Наконец она добрела до меня и, остановившись прямо на дороге, сообщила:

— Джинни, Пит утопился в карьере. Девочки еще спят. Не знаю, как я им скажу. Мне надо поехать туда.

Оказалось, шериф скоро вернется, чтобы отвезти ее к месту трагедии. Она не знала, достали тело или нет. На ее бледном лице глаза темнели как две выжженные дыры в бумаге.

— У меня есть кофе, может…

— Я выпью, да, но сначала надо съездить.

Я побросала одеяла в кучу и побежала к ее дому. Один раз обернулась и увидела, что она так и стоит на месте, безвольно опустив руки и широко расставив ноги, чтобы не упасть. Больше я не останавливалась.

Похоже, новость застала сестру за готовкой. В чаше миксера были яйца, молоко и масло, на столе просеяна горка муки, на полу валялись зеленое яблоко и мерный стакан, выпавшие у Роуз из рук или скатившиеся со стола. Я все подняла и доделала завтрак. Из спален не доносилось ни звука: летом девочкам разрешали спать до восьми. На вешалке у двери висела рабочая одежда Пита, пара бейсболок и свитер кислотного оранжевого цвета для охоты. В раковине отмокала кружка с надписью «Кофе Пита». Он был повсюду.

Я села за стол и просто ждала. Встала, вынула кексы из духовки и снова села. Пусть девочки спят. Их спальни совсем рядом — лучше не шуметь. В половине девятого заворочалась Линда. Я слышала, как скрипнула кровать и девочка что-то забормотала. Через десять минут поднялась Пэмми и протопала в ванную, потом вернулась в свою комнату и прикрыла дверь. Время сжималось.

Тогда, сидя на кухне, я, конечно, еще ничего не знала ни про Гарольда, ни про концентрацию алкоголя в крови. Ни про то, что накануне Пит не ночевал дома, ни про то, что пил он в Мейсон-Сити, а потом проехал почти тридцать пять миль в дым пьяный. Я сидела за столом и ждала. Мне хотелось пойти в гостиную и посмотреть на фотографию, стоящую на пианино, — там, где он молодой. Красивый, смеющийся мальчик из тех, в которых души не чают матери: озорной, веселый, талантливый, бойкий, не ведающий еще темной стороны жизни. Но я не пошла.

Пэмми показалась из своей комнаты уже полностью одетая, даже в носках и туфлях. Казалось, мое присутствие у них на кухне ни капли ее не удивило. Она села на свое место за столом, взяла с тарелки кекс и принялась намазывать его маслом. Я спросила:

— Как спалось?

— Хорошо.

— Твоя мама скоро вернется.

— Ясно, — кивнула она. — Сок есть?

— Посмотри сама.

Она поднялась и достала из холодильника две бутылки. Взобралась на кухонный стол, сняла с сушилки два стакана и налила в один сок, а в другой молоко. Поставила на стол. Время сжималось.

— Похоже, сегодня будет жарко, тетя Джинни. Съездим в бассейн? Мы уже три дня не купались.

— Посмотрим.

— Дорин Патрик вчера звала меня, но мама не пустила.

— Подружились с Дорин?

— Не знаю. У нее есть парень.

— Кто?

— Джошуа Бентон. Учится в девятом классе, но уже водит машину.

— Только в школу, надеюсь. У него ведь, наверное, специальные права для школьников.

— Он выглядит как взрослый, и мама разрешает ему везде ездить. Он и Дорин катает. В прошлую пятницу возил ее в клуб в Зебулон-Центр.

Она взяла еще один кекс. Я заметила, что мои руки сжались в кулаки. Пришлось положить их на колени. Пожалуй, если бы Пэмми спросили, кого она любит больше — маму или папу, она бы выбрала Пита, несмотря на его вспыльчивость. Она и похожа на него, правда, лицо попроще и волосы потемнее. Я слышала, как Линда спустилась с кровати. Через секунду она вышла на кухню в ночной рубашке.

— Ого, уже девять! — воскликнула Линда. — А где мама?

— Скоро вернется. Будешь яблочные кексы? Я посыпала их корицей и сахарной пудрой.

— Куда она ушла?

— Не знаю.

— Где папа?

— Не знаю.

— Папа обещал свозить нас на ярмарку, посмотреть на поросят.

— Приходи к нам. У нас их полно.

— Нет, не йоркширские. Гемпширские.

— А-а-а, — протянула я.

— Мне для фермерского проекта надо.

— А как же школа?

— Может, мы в нее и не вернемся, — ответила Пэмми.

— Хорошо бы, — вздохнула я, на секунду забыв, что будущее ничего хорошего не предвещало.

— Ну не знаю, — протянула Линда. — Я привыкла. Учителя там добрые, а по ночам в общежитии можно жарить попкорн.

— Я хочу остаться дома, — отрезала Пэмми.

Линда посмотрела на нее, пожала плечами и спросила:

— Можно взять твой стакан?

— Сама достань. Ты же знаешь, что мама не разрешает пить из чужих стаканов.

— А папа так делает.

— Ну и что, это плохая привычка.

Время сжималось.

Линда полезла за стаканом.

— Я хочу взять пони для фермерского проекта, — сообщила она.

— Сама знаешь, тебе не разрешат.

— У Лори Стэнли есть пони. Она запрягает его в тележку. Она говорит…

— Где он будет жить?

— Папа сказал, можно построить маленькое стойло. Он не сказал «нет». Он сказал «возможно».

Линда налила себе соку и выпила одним глотком.

— Девочки, хватит! — вмешалась я.

— Если папа говорит «возможно», это значит «возможно, нет», — съязвила Пэмми.

— Не всегда.

— Ну да, я знаю, что можно взять поросенка, откормить его, продать и получить триста баксов.

— Давайте не будем говорить о том, чего пока еще нет, — вмешалась я.

— Я назову его Уилбур.

— Дурацкое имя.

— Так звали поросенка в «Паутине Шарлотты».

— Знаю, но оно звучит по-стариковски.

— Девочки, хватит ссориться! — не выдержала я.

Они обе с удивлением посмотрели на меня. Линда откусила кекс и сказала:

— Мы не ссоримся, тетя Джинни.

— Я пошла смотреть телик, — заявила, вставая, Пэмми.

— А я пойду поищу папу. Может, он в сарае.

— Его машины нет, — предупредила я.

— Да?

Она внимательно на меня посмотрела, я напряглась.

— Что-то случилось, так ведь? — наконец спросила она.

— Там видно будет.

Время сжималось. Роуз уехала два с половиной часа назад. Слова Линды были не случайной догадкой, а осознанным предчувствием беды. Она ушла за сестрой в гостиную. Я принялась убирать со стола и слышала, как они шепчутся о чем-то. Заглянула к ним, они сидели рядом на диване, угрюмо уставившись в телевизор. Я мыла посуду. «Лучше бы они были нашими с Таем детьми, а не Роуз и Пита — чем авария не доказательство тому?» — пронеслось у меня в голове. Но я поскорее отогнала незваную гадкую мысль.

Наша мама умерла, когда мы были в школе. Я сидела в столовой на обеде, за одним столом с Марлен Стэнли, тогда еще Марлен Даль. Роуз со своим классом пришла позже и стояла в очереди. В дверях показались миссис Эриксон и Мэри Ливингстон, они кого-то высматривали. Миссис Эриксон держала за руку Кэролайн. Я знала, что они ищут меня, но опустила голову и принялась жевать макароны с сыром. Неожиданно появилась наша учительница миссис Пенн. Лицо у нее было такое, как у всех взрослых, когда случается что-то непоправимое. И пугающе сочувственный взгляд. Я понимала, что он предназначен мне. Первой они заметили Роуз, а потом пришли за мной. Помню, я сказала Марлен: «Мне надо домой. Думаю, мама умерла».

Дома произошедшее казалась уже не таким ужасным, потому что за последние недели мы привыкли к кровати в гостиной и успели свыкнуться с мыслью о неизбежной смерти. В дверях нас встречал пастор, он похлопал меня по плечу, когда мы поравнялись. Отец, переодетый в костюм, сидел на диване. Кэролайн прошла через комнату и села рядом с ним. Пастор стал рассказывать про похороны. Из кухни доносился звон посуды — церковные дамы принялись за готовку. Было слышно, как хлопает дверца холодильника. Нам оставалось только тихо сидеть в гостиной без книг и игрушек. Пастор ушел. Отец даже документы в руки не брал, молча сидел и смотрел в окно на южное поле Кэла Эриксона. Так мы и просидели до ужина, поели и опять сидели, пока не пришло время ложиться. В спальне мы сразу выключили свет, даже не прочитав Кэролайн обычную сказку на ночь. На следующее утро, когда мы проснулись, кровати в гостиной уже не было, мебель стояла так, как до болезни мамы. После завтрака пошли в похоронный зал, где просидели точно так же, как накануне весь день вместе с отцом. На ферме его заменяли Кэл Эриксон, Гарольд и другие соседи, кто мог. Там же в зале, в отдельной комнатке, мы и пообедали ветчиной, запеченным картофелем со сливочно-луковым соусом и кофе. После отпевания в лютеранской церкви и погребения на кладбище за Зебулоном поехали домой и опять ели. Миссис Эриксон сообщила, что они продают ферму нашему отцу и уезжают. Я посмотрела на попугая и вернулась домой. Роуз стащила фонарик из кухни и читала про Нэнси Дрю, накрывшись с головой одеялом. Кэролайн, наплакавшись, забылась беспокойным сном. Я лежала в кровати и не могла уснуть до половины четвертого или даже дольше, а в половине шестого меня разбудил отец, чтобы я приготовила ему завтрак, это было моей обязанностью с тех пор, как мама слегла.

— Сегодня идите в школу. Нечего дома болтаться, — бросил он, натягивая сапоги после завтрака.

Этот приказ меня обрадовал. Я боялась, что нам придется целыми днями или даже неделями сидеть дома, вспоминая маму.

Потом мне часто казалось, что смерть одного из родителей — это единственная невосполнимая утрата. Даже если к ней не приплетаются другие горести. Даже если рядом есть те, кто готов помочь и оградить от любых невзгод. Такая смерть ничему не учит и ничего не дает. Предыдущие воспоминания словно мутнеют, смерть перекрывает все хорошее, что было до нее. Какой бы изломанной и обреченной ни казалась мне или остальным жизнь Пита, девочкам, вне всякого сомнения, она виделась яркой и наполненной возможностями так же, как и их собственные, лежащие перед ними жизни. Я понимала, что мне нечем поделиться с ними в этот тяжелый момент, потому что смерть собственной матери ничему меня не научила. Я вытерла руки и пошла заправлять их кровати. Линда постояла в дверях, наблюдая за мной, — а потом, ни слова не говоря, прошла опять в гостиную.

Когда Роуз вернулась, она вновь стала прежней — собранной, деятельной и даже почти спокойной. Девочки набросились на нее, стоило ей показаться в дверях. Она положила кошелек, налила себе кофе, села за стол и сказала:

— Девочки, у меня для вас плохая новость.

Пэмми и Линда тоже сели, не отрывая встревоженных взглядов от ее лица. Я вышла, плотно прикрыв за собой дверь, чтобы не слышать их плача. Через дорогу Джесс Кларк ходил туда-сюда вдоль фасада отцовского дома. Он помахал мне, я не ответила, и он не подошел.

К обеду отточенный механизм создания видимости заработал в полную силу. К дому Роуз подъехал «кадиллак» Джорджа Дрейка, владельца похоронного зала в Зебулоне. Девочек отправили ко мне дожидаться Сьюзан Патрик, которая должна была отвезти их в бассейн.

Пэмми явилась в солнечных очках и не снимала их даже дома. Она попросила остаться у меня, но я сказала, что в ближайшие несколько дней лучше маме не перечить и делать то, что она велит. Глаза у нее были красные и взгляд такой измученный, будто ей и ближайшие несколько минут пережить казалось пыткой. Приехала Сьюзан и забрала девочек. Несколько женщин, которых мы знали по церкви, привезли горячие блюда и салаты. То, что не поместилось в холодильник Роуз, они несли ко мне и все повторяли: «О, Джинни, какой ужас!» и «Если что-то понадобиться, звоните — не стесняйтесь». Двое заявили: «Как можно быть таким безголовым!», а Марлен Стэнли сказала: «Как жалко — такой талант зря пропал».

Преимуществом этого чудесного механизма было то, что он четко отфильтровывал все спорные или двусмысленные темы. О том, что Пит был пьян и вообще нередко злоупотреблял, говорить не возбранялось. О том, что он поколачивал Роуз и однажды сломал ей руку, допускалось намекать, но только в том контексте, что потом он осознал и изменился, а сколько тех, которые совсем слетели с катушек. В чувства Роуз никто не лез. Она приняла на себя роль скорбящей вдовы, и это всех устраивало. Лорен явился на похороны, но сидел в самом конце зала и быстро ушел. Кэролайн прислала небольшой венок с надписью «От Кэролайн и Фрэнка». Отец не явился. До меня вдруг дошло, что он, возможно, уже перебрался в Де-Мойн. Истории с Гарольдом я почему-то не придала особого значения, видимо решив, что Пит под конец просто спятил, да и узнать было не у кого. Гарольд, конечно, болтал, но очень путано.

На похоронах многие плакали, не столько, наверное, по Питу, сколько просто перед лицом смерти и от жалости к его дочерям, таким трогательным в своих белых платьях, таким растерянным и обездоленным. Чудесный механизм строго отсекал все острые углы: нашу ссору с отцом, неприязнь Кена Лассаля (Марв Карсон явился с любопытствующим видом и заявил мне: «Остались только вы с Таем. Потянет ли он такую ферму?»), расхожее мнение, что Пит, не будь отца и Тая, пустился бы в авантюры, и рассказы Гарольда Кларка об угрозах, к которым большинство относилось как к пьяной болтовне. А как к ним еще можно было относиться? Я не знала. Механизм работал четко. Внешние приличия соблюдались. И главными зрителями этого спектакля оказались девочки, Пэмми и Линда. Он разыгрывался для них. Им не с чем было сравнивать, поэтому и вопросов не возникало.

Тай произнес надгробную речь. Сказал, что Пит был работягой и веселым парнем — порой чересчур веселым для фермера. Что Пит любил петь за работой и умел играть на шести музыкальных инструментах так, что дух захватывало. Что Пит любил свою жену и дочек, и они любили его. Признался, что счастлив был встретить на своем пути такого замечательного человека, как Пит.

Следующим выступал Генри Додж. Он сказал, что трагедия, унесшая жизнь Пита, может случиться с каждым из нас, и его смерть — предостережение для всех. Поблагодарил Господа, что больше никто не пострадал. Заметил, что Пит был хорошим человеком, любил свою жену и детей и наверняка не хотел покинуть их так рано. Попросил Бога наделить Роуз, Пэмми и Линду мудростью принять кажущуюся бессмысленной смерть. И выразил надежду, что трагедия укажет нашей семье путь к примирению.

После службы, уже выходя из церкви, две пожилые женщины заметили, что если за что-то и можно поблагодарить Бога, так это за то, что родители Пита не дожили до этого дня.

День был утомительным. В половине десятого я уже спала. Тай куда-то уехал, но когда я проснулась в половине второго ночи, разбуженная телефонным звонком, он уже крепко спал на своей половине кровати. Я взяла трубку.

— Можешь прийти? — раздался голос Роуз. — Хочу с тобой поговорить.

В полусне я пробормотала:

— А где же Пи…

Но тут же осеклась, вспомнив, что произошло накануне.

— Я бы с радостью сама к тебе пришла. Не могу находиться в этом доме! Но Пэмми все время просыпается и зовет меня. Прошлой ночью она кричала чуть не каждый час. Но я и так бы не уснула.

— Как у тебя хватает сил? — прошептала я, стараясь не разбудить Тая, но он все равно заворочался. Вместе с трубкой я сползла с кровати на пол.

— А их и нет, но спать не могу.

— Хорошо, иду, — согласилась я, прикрыв трубку ладонью. Я нажала отбой и потерла лицо, чтобы прогнать остатки сна. Когда сестре поставили диагноз, она три дня не спала. Я нащупала кроссовки под кроватью.

38

Во всех окнах в доме Роуз горел свет, у Джесса — ни в одном.

Сестра распахнула дверь и спросила:

— Хочешь выпить? От Пита много осталось.

Я налила себе водки с тоником, как у сестры. Она сказала:

— Выпей за Пита. Он это дело любил.

Не помню, когда видела Роуз пьяной, но сейчас ее состояние казалось нормальным и даже обнадеживающим. От водки меня повело, пришлось сесть на диван. Гостиная была вылизана до блеска. Похоже, Роуз пила и драила дом. Заметив мой взгляд, она заявила:

— Ты еще в кухонные шкафчики не заглядывала. Я перемыла все банки и застелила полки новой бумагой — с черной рамкой, как положено вдове. Похоронный зал предлагает широкий ассортимент товаров: траурная бумага для полок, подложки для выдвижных ящиков, метелки для пыли из вороньих перьев и многое другое для безутешных вдов.

— Врешь.

— Джинни, ты совсем не понимаешь шуток.

— Понимаю, только не в такой ситуации.

— А раньше могла.

— Когда?

Она глотнула из своего стакана, посмотрела на меня и бросила:

— Не помню.

Я улыбнулась.

— Где Тай? — спросила она.

— Спит.

— Извини, что разбудила тебя. Не смогла удержаться.

— А как же Пэмми? Что она подумает, если увидит тебя пьяной?

— Я предупредила ее.

— Предупредила?

— Ну да, сказала, что собираюсь немного выпить, и она ответила, мол, пожалуйста, только за руль не садись.

— Как девочки? Мне их так жалко.

— Ты же сама видела. Страдают. Ненавижу Пита за это, — выплюнула она. — Эй! Слышишь меня, Пит. Ты реально облажался!

Я шикнула на нее.

— Ну и что, пусть слышат. Может, я хочу, чтобы они услышали. Он облажался. Не передо мной — перед ними. Пусть знают!

— Он мертв.

— И что? Пожалеть его? Ему-то было наплевать на нас.

— Не будь такой…

— Мстительной?

— Да.

— Черт побери! — выругалась она, но без злобы. Глотнула еще, поднялась и скомандовала: — Вставай!

— Что?

— Вставай, вставай.

Я встала.

— Давай уберем диван от стены. Ну же, помоги, — попросила она, отодвигая в сторону журнальный столик и закатывая рукава.

— Сейчас поздно, — попыталась возразить я. — Куда ты его поставишь? По диаго…

— Я не собираюсь делать перестановку, я просто хочу его подвинуть, чтобы пропылесосить у стены.

— В два ночи?!

Но сестру уже было не остановить — пришлось помогать. Мы оттащили диван от стены. Она принесла пылесос из кладовки, почистила пол, а потом дно и спинку дивана. Перекрикивая шум, заявила:

— Теперь давай отодвинем плиту. Там тоже надо убрать.

Я больше не спорила. За плитой оказалось довольно чисто. Роуз смешала себе еще один коктейль, я налила сока.

— Пойдем, — опять приказала она.

— Куда?

— На улицу. Посмотрим на звезды.

— А как же Пэмми?

— Сейчас схожу — проверю. Если спит — порядок. Если нет, скажу, что мы на улице.

Через две минуты мы стояли на середине окружной дороги. Роуз смотрела на звезды, а я — на первое окно слева на втором этаже большого отцовского дома. Точно так же я стояла на этой дороге той ночью, когда призналась Джессу Кларку в любви. От нахлынувших воспоминаний меня бросило сначала в жар, а потом в ледяной холод от стыда. Я подняла глаза к звездам. Они казались размытыми в туманном воздухе, и чем больше я на них смотрела, тем больше они расплывались. Я прижала пальцы к векам. Слезы.

— Джинни, ты не знаешь, как мне жилось с Питом. После операции он просил меня не снимать при нем ночную рубашку.

Я уставилась на Роуз. Она была уже изрядно пьяна.

— Мы никогда не жили счастливо. Поначалу было весело, потому что Пит казался таким непредсказуемым, но… — Она замолчала и повернулась ко мне, ее лицо, тонкое и бледное как луна, светилось в темноте, но глаза оставались в тени. — Когда мы встретились, я искала любого, кто бы смог стереть отца из моей жизни. Была уверена, что Пит осядет в Чикаго и будет играть музыку в каком-нибудь злачном месте. Но он зарабатывал гроши. За ночь не больше двадцати пяти баксов. Мы уже хотели возвращаться сюда, когда его друзей пригласили записывать альбом в Лос-Анджелес, и они позвали его. Планировалось закончить все за одно лето. Но Пит разругался с ними, а меня взяли в школу, хоть какие-то деньги. Чего мы только не планировали, но Пит всегда все портил — своей вспыльчивостью или, наоборот, чрезмерным усердием и попрошайничеством. А потом родилась Пэмми, и за ней сразу Линда. Я опустила руки, сдалась. Но счастливо мы не жили! Даже спокойно не жили, как вы с Таем!

Я знала, что, если молчать, все прояснится само. Роуз посмотрела через дорогу и проговорила:

— Как же мне хочется пойти туда, но надо следить за Пэмми.

— Пойти куда?

Она махнула в сторону отцовского дома.

— Зачем?

Она искоса на меня посмотрела. Я знала ответ, казалось, мои губы произносят его в такт с Роуз.

— Прижаться к Джессу, — сказала она, а потом: — Не смотри на меня так! Этого еще не хватало!

Сестра развернулась и пошла по дороге на юг. Я постояла и побежала за ней.

— Ну же, спроси меня! — приказала она. — Что угодно.

— Зачем?

— Хочу рассказать тебя правду.

— Так расскажи, — послушно откликнулась я, хотя меньше всего на свете хотела слышать правду.

— Я знаю, как здесь относятся к изменам, но подозреваю, они случаются чаще, чем кажется. Знаю, что ты меня осуждаешь, но хочу, чтобы ты поняла. Он первый, кому я смогла доверять.

— Первый? — повторила я, плохо понимая, что говорю, но Роуз и этого было достаточно.

— Да, первый, — запальчиво сказала она. — В колледже я была неразборчивой, и в школе, пожалуй, но когда появился Пит, я остановилась. До Джесса был только еще один. Сначала надеялась, что другие мужчины вытеснят отца. Потом думала: если их будет много, отец затеряется на общем фоне. Пит жаловался на мое отвращение к сексу, пока я ему все не рассказала.

— Кто был до Джесса?

— Боб Стэнли. Но это ничего не значило. Так, интрижка на одно лето. — Она помолчала. — А теперь это любовь.

— О чем ты? — отозвалась я с неприкрытой злобой, но она не обратила внимания. Я не сводила с сестры глаз: озадаченное выражение не ее лице сменилось нерешительным, потом задумчивым, потом сдержанным. Похоже, она приняла мои слова за искренний вопрос.

— Ну знаешь, когда сердце замирает. Конечно, со временем это пройдет. Мы спим с ним всего три недели, а здесь не так-то просто уединиться, как ты понимаешь. Он будто чувствует мое тело…

Она осеклась, посмотрела на меня и осторожно продолжила:

— Все время любуется и касается так трепетно. Говорит, что у меня красивые плечи и позвоночник. Он смотрит на меня совсем не так, как другие мужчины.

Мне вспомнилось, что Джесс рассказывал о своей невесте, о ее глазах и зубах. Как он восхищался моими лодыжками. А я еще считала это доказательством того, что он видит и ценит меня настоящую!

— Конечно, я понимаю, что так будет не всегда. Со временем восхищение уйдет, но пока оно есть, хочу еще и еще.

— То есть когда это уйдет — все уйдет? Интрижки же заводят только ради удовольствия.

— Пока ничего не уходит. В том-то и дело.

Мы прошли уже пару сотен метров, я развернулась и пошла обратно. Нельзя оставлять Пэмми одну, да и окно Джесса Кларка так и притягивало меня к себе.

— Роуз, — сказала я, стараясь изобразить сочувствие, — Джесс неприкаянный, всю жизнь мотается. А после ссоры с Гарольдом он и здесь не задержится. И женщин у него наверняка было полно. Если он сам для себя твердо не решит…

— Он решил. И даже меня уговаривает…

Она замолчала.

— На что? — спросила я как бы между прочим.

— Мы сами никак не можем договориться. Где. Что. Как быть с девочками. Да и Пит только умер, все-таки мы не один год с ним прожили и вообще. Джинни, да на тебе лица нет!

— Пойдем, не останавливайся. Пит знал про Джесса?

— Да.

— Ты рассказала ему в тот день?

— Нет, неделей раньше.

— Что он сказал?

— Что убьет отца.

— Что?

— Я сказала ему, что собираюсь уйти к Джессу, а он заявил, что убьет отца и Гарольда Кларка тоже, если тот попробует ему помешать.

Я не могла поверить.

— И воду из бака у Гарольда тоже слил он.

— Кто тебе сказал?

— Он сам.

Этого я совсем не ожидала.

— О господи. Зачем?

— Хотел отомстить отцу. Он как-то видел его на тракторе Гарольда, когда тот с Лореном был в кафе. Сложил два и два и как всегда получил три. — Она рассмеялась.

— Поверить не могу!

— Черт, Джинни! Да он помешался на отце. Винил его во всех наших неудачах. Сам всегда говорил, что боится прикончить его в приступе гнева. Но я никогда не боялась — отец был слишком силен. Раньше. Теперь-то растерял былую силу. После того, как я призналась про Джесса, Пит напивался каждую ночь и ехал к дому Гарольда. Сидел там, пялился в окна и пил. Но я не вмешивалась. Раньше он дома напивался и на меня пялился.

— Отец все еще там?

Роуз пожала плечами.

— Я говорила Питу, что отца забрала к себе Кэролайн, но он не слушал. Утверждал, что видел его.

— Тебе это не кажется странным?

— Что?

— Что впервые за столько лет мы даже не знаем, где он.

Мы посмотрели друг на друга.

— Для меня это свобода, — выдохнула Роуз и через мгновенье добавила: — Думаю, умирая, Пит жалел только о том, что не поквитался с отцом.

— Даже не знаю, что сказать. Он срывался на тебя?

— Нет. Он смотрел сквозь меня и видел отца. Он ревновал, Джинни! С ума сходил от ревности, но отца боялся, пока тот не начал терять силу. — Она резко рассмеялась. — И все равно не смел открыто против него пойти — только угрожал. — Она фыркнула. — Черт, Джинни! Да они все такие!

— Мы же знаем, что это все из-за отца. Если бы он не… Если бы…

Она остановилась и посмотрела мне в глаза.

— Ну же, говори! Если бы он не трахал нас и не бил, мы бы были другими.

— Да.

— Но он трахал и бил нас. Бил даже больше, чем трахал. Бил изо дня в день. Но его уважают. Его ценят, к нему прислушиваются. Не знаю, многие ли здесь трахают своих дочерей, или падчериц, или племянниц, но никто не считает, что бить детей зазорно. Здесь только два варианта. Либо они не знают, что он из себя представляет, либо все прекрасно видят, но их не волнует, что он бил нас и трахал. Либо они тупые, либо не лучше, чем он. Вот что меня убивает. Что выродок, который бьет и трахает своих дочерей, спокойно живет, имеет власть и уважение и считает, что действительно всего этого заслуживает.

— Мама нас тоже шлепала.

— Но не плетью и не ремнем. Не по лицу. И не со всей силы. А он ни в чем себе не отказывал. И на нее срывался, когда она пыталась защитить нас.

Роуз обошла вокруг меня и, когда снова заговорила, в голосе ее не осталось никакого волнения, только сила и уверенность.

— Я начала думать, что уехать отсюда — единственный выход. Но Пит оказал мне услугу. Вернее, нам. Я сейчас не о Пэмми и Линде, ты понимаешь. — Она развернулась ко мне. — Я хочу отобрать у отца все. Все! Я заплатила сполна. Скажешь, грудь весит не больше фунта? Но это фунт мой плоти. Малолетняя шлюха стоит пятьдесят баксов за ночь? Нет, десять тысяч баксов. Я хотела, чтобы он раскаялся, чтобы признал свою вину и свою низость, а его таскают по городу и рассказывают на всех углах, какой он несчастный. Он просто слабоумный старик. И уже ничего не поймет и не признает. Все гладят его по головке и жалеют, а нас считают неблагодарными суками. И он верит. Вот и все — конец истории. Бесит! — выкрикнула она срывающимся голосом.

— Мне не по себе. Должно быть, я устала, — сказала я, хотя понимала, что усталость здесь ни при чем. — Можно последний вопрос? Ты знала, что Джесс спал со мной?

— Да, конечно, — проговорила она с улыбкой.

Боль оказалась сильнее, чем я ожидала, хоть я и была к ней готова.

— Он тогда уже спал с тобой?

— Нет, — ответила она, подумав.

— Он тебе все рассказал?

— Да, давно.

— Похоже, у нас с ним не осталось никаких тайн, да?

— Он любит меня, Джинни. Могла ли я допустить, чтобы между ним и моей сестрой были какие-то тайны?

— Не думала, что ты такая ревнивая.

— Я научилась это скрывать. Мама говорила, что таких завистливых детей, как я, она не видела, помнишь? Теперь я научилась держать себя в руках. Когда Пэмми и Линда убегают к тебе, умом я понимаю, что все в порядке, но ревную. Джесс поймал меня на этот крючок. Все рассказывал, какая ты замечательная, как он тобой восхищается и как жаль, что у вас нет детей. Он твой большой фанат. До сих пор. Но ты не понимаешь его. Он никогда не врет, просто у него больше граней, чем у всех нас.

Я узнала тон, которым сестра обращалась ко мне — откровенный и искренний, околдовывающий. Она умела им пользоваться. Только теперь алкоголь расшатал его, появилась бравада и жесткость. У меня перехватило дыхание, когда Роуз заговорила про девочек.

— Не хочешь ни с кем делиться, да?

— Да, черт побери, не хочу и никогда не хотела! Это мой главный грех. Я жадная, ревнивая, эгоистичная. Мама говорила, таких никто не любит, и я научилась скрывать.

— Похоже, себе ты это прощаешь, — бросила я, не скрывая горечи.

— Похоже, ты не можешь мне этого простить.

Я постаралась смягчить тон.

— Просто не думала, что ты такая.

— Мама никогда не говорила мне: «Будь собой». Не замечала? — Она рассмеялась.

— Не смешно.

Но она не останавливалась. Потом наконец замолчала, отхлебнула из стакана, который так и держала в руке, и посмотрела на меня долго и пронзительно.

— Разница в том, Джинни, что ты можешь доверять мне. И девочки тоже. Я не причиню вам боль.

Ложь! Уже причинила!

Заметив, что я ей не верю, она добавила:

— Я говорю правду не для того, чтобы задеть. Просто это правда, и ее надо принять. Я никогда не откажусь от тебя ради принципа, не сделаю жертвой своих пороков и, если причиню боль, не буду утверждать, что это ради твоего же блага, и не стану делать вид, что ничего не было.

Я не верила ей. Более того, я почти не понимала, о чем она говорит. Смысл истончался. Голова шла кругом. Я отступила к краю дороги и сказала:

— Я пойду домой. Не могу больше.

Я развернулась и пошла, спиной ощущая ее взгляд. Теперь я понимала, как чувствовал себя Пит: словно тело существует само по себе, и остается лишь наблюдать за ним, надеясь на лучшее. Начинался рассвет. В голове крутилась единственная мысль — что я по горло сыта Роуз. Думаю, умирая, Пит проклинал не отца, а ее — за то, что она изломала и растоптала его.

39

Преимущества полуправды и недомолвок — в том, что не требуется помнить все. То, что не обсуждалось, постепенно мутнело и размывалось. Теперь не осталось и этого.

Раньше, до ночного разговора, я бы сказала, что после него стала сама не своя. Теперь же эти фразы «не в себе», «вне себя» потеряли всякий смысл, главное было не то, что я делала, а то, насколько полно при этом ощущала себя настоящей, не иллюзорной. Я вдруг «осознала» многое, и само «знание» казалось не абстрактным, сухим изводом моральных ценностей или осознанных убеждений, а живым озарением, переполняющим душу, словно влага губку. Вместо того, чтобы ощущать себя «не в себе», я вдруг с необычайной остротой ощутила себя собой больше, чем когда бы то ни было.

И других теперь видела с незнакомой прежде ясностью. Очертания, казавшиеся на протяжении тридцати пяти лет лишь размытыми фигурами в мутной воде, теперь обрели четкость. Я смотрела на них будто со всех сторон сразу. Мне не требовались ярлыки, как Роуз; все эти «эгоистичный», «злой», «ревнивый». Они заслоняли знание. Мне было достаточно просто представить человека, и тогда «знание» начинало струиться сквозь него и мерцать вокруг. Свет, запах, звук, вкус — достаточно, чтобы понять. Раньше я никогда такого не ощущала, — пока нас связывала общая история, привычки, долг, «любовь» к Роуз и Таю.

Вот отец. Раздраженный, но не из-за неполадок с техникой (с ней он всегда обращался терпеливо), а из-за нашего поведения или какой-нибудь обыденной мелочи. Зубы стиснуты, подбородок поджат. Дыхание резкое, злое, гневное. Лицо налито кровью, взгляд пристальный. Командует: «В глаза смотреть!» Угрожает: «Я не потерплю». Кричит: «Молчать!» Кулаки сжимаются. Наседает: «За дурака меня держишь». На руках и плечах вздуваются жилы. Предупреждает: «Я здесь командую». Запугивает: «Меня не заботит… так и знай». Рокочет: «Я-я-я», упиваясь самоутверждением. Я сделал это и сделал то, и кто ты такая, чтобы вякать. И обрушивает на нас, таких незначительных, почти несуществующих, всю тяжесть своего «Я». Таким был отец.

Вот Кэролайн. Сидит на диване. Пышная юбка аккуратно расправлена, руки на коленях, под юбкой ножки в кружевных носочках и милых туфельках. Глаза перебегают от одного лица к другому, высматривает и прикидывает. Говорит «пожалуйста», «спасибо», «будьте добры». Улыбается. Гордится своим вежливым, идеальным поведением. Взбирается к отцу на колени и смотрит, заметили ли мы, что он любит ее больше нас. Наклоняется и чмокает его в щеку, понимая, что мы смотрим, зная, что мы ревнуем.

Вот Пит. Его глаза горят так же, как у отца, но он молчит. Облизывает губы. Выжидает. Высматривает, куда нанести удар. Примеривается, насколько силен враг, выискивает слабости. Никакого собственного «я» как у отца, наоборот, умаление себя, потеря себя в стремлении к призрачной цели.

Вот Тай. Под маской неизменной улыбки, с неизменной надеждой и терпением, с четкой целью, к которой он упрямо идет и если сворачивает, то только для того, чтобы найти обходной путь. Идет медленно, но верно — не ломая ветки, не разбрасывая брызги, не отбрасывая тени, не излучая тепла, просачиваясь в щели, пользуясь удобными случаями. Абсолютно добропорядочный.

Удивительно, как четко я видела Роуз. Мне пришлось выхаживать ее после операции, с тех пор для меня в ее теле не осталось тайных уголков, я обмывала ее губкой и видела все: и своды ног, и бледную кожу на сгибах рук, и основание шеи с мягким завитком волос, и выпуклости позвоночника, и шрам, и оставшуюся грушевидную грудь с крупным темным соском. На спине у нее три родинки. В детстве она всегда просила меня почесать их перед сном, иначе начинала тереться, как свинья, о столбик кровати и могла их содрать.

Вот она, из плоти и крови, в одной кровати с Джессом Кларком. Если постараться, получалось вспомнить ее запах, ощутить сухую гладкость кожи, почувствовать ее так же, как он в момент близости. Его я тоже обоняла, ощущала, слышала и видела, пожалуй, даже ярче, чем в первые дни после секса на свалке.

Когда кто-нибудь из них не был у меня перед глазами, меня преследовала мысль, что они вдвоем. Пит умер на редкость удачно для Роуз. Ловушка, которой была наша жизнь на ферме, распахнулась для нее в одно мгновение.

Всю жизнь я отождествляла себя с Роуз. Смотрела на нее, стараясь предугадать ее реакцию, и лишь потом принимала собственное решение. Искренне считала, что различия между нами — что-то внешнее, а под ними, в самой своей сути, мы похожи как близнецы; что мы каким-то мистическим образом и есть истинное «я» друг друга. Вместе навсегда на тысяче акров.

Но оказалось, что она — не я. Ее тело — не мое. Мое не смогло удержать ни интерес Джесса Кларка, ни беременность. Моя любовь, которая, как я считала, способна преодолеть любые преграды, оказалась неспособна ни на что — ни с Таем, ни с моими детьми, ни с детьми Роуз, ни, как бы это странно ни звучало, с отцом, который по-своему любил Кэролайн и Роуз, а меня нет, ни с Джессом Кларком, ни с самой Роуз, которая без малейшего сомнения с легкостью отбросила меня, взяла что хотела и не жалела ни капли. Я была прикована к старой жизни кандалами своего тела, для Роуз же со смертью Пита открывалась, прорастая сквозь ее тело, совершенно новая жизнь. У нее могли появиться еще дети. Не смутные призраки несбывшихся жизней, а крепкие здоровые малыши — благодаря бутилированной воде, разумной диете и практичным советам Джесса Кларка.

Та ночь изменила мое прошлое — но не будущее. Будущее давило сверху как чугунная крышка, прошлое же растекалось под ногами бесформенной корчащейся массой, потому что основа, на которой все держалось, рассыпалась в пыль: ревность и алчный эгоизм сестры — вот все, что я получила в ответ на свою нелепую любовь.

Лучше бы она молчала: я увидела больше, чем она хотела рассказать. Я увидела отца — и ее рядом.

Это было невыносимо.

После похорон любовники, видимо, решили затаиться. Я почти не видела их вместе, зато по одному — нестерпимо часто. Роуз была мила и красноречива, изо всех сил давая понять, что мои чувства — самое важное, что от меня зависит степень нашей с ней близости. Но я-то понимала, эти разговоры нужны ей не ради меня, а ради себя — они напоминали о новой манящей жизни, ожидающей ее впереди.

Джесс был приветлив, внимателен и участлив. И попадался мне буквально на каждом шагу. Похоже, до этого на протяжении нескольких недель или даже бо́льшей части лета он старательно меня избегал. Теперь же был везде, болтал со мной, шутил, забегал на чашку кофе. Один раз даже прервал свою пробежку, чтобы помочь с прополкой. В общем, работал на будущее. Его открытая, веселая сердечность, почти нежность, раздражала меня больше всего.

Это была пытка, и я не знала, как ее прекратить. Перебирала разные пути, но ни на одном остановиться не могла. Говорила себе, что надо просто решить, чего я хочу, и идти к этому. Но любой возможный путь казался мне компромиссом. А ночью я просыпалась, потрясенная тем, сколько лжи и горечи вмещал день. Не может быть, что это я — в старой ночной рубашке, в старом, таком ненавистном теле.

По утрам пытка ненадолго прекращалась — спасала привычка поддерживать идеальный порядок и чистоту — но потом звонила Роуз или Джесс забегал со свежими пончиками. Их голоса, их тела, переполненные едва сдерживаемым сладострастным вожделением, мучили меня. Я понимала, что не смогу долго выносить их отравляющую близость, — надо было что-то делать.

Поглощенная своими переживаниями, я почти не замечала Тая, но видела, что ферма, как и раньше, заботила его больше всего. Из-за засухи по всему штату и округу падали урожаи, у нас же погода стояла отличная, кукуруза и бобы наливались изо дня в день. Однако было ясно, что без Пита и отца Таю придется туго. В крайнем случае мы с Роуз могли управлять комбайном. Я каждый год отгоняла на элеватор по несколько груженых зерновозов. Даже раньше в разгар жатвы нам приходилось помогать мужчинам, а теперь из мужчин остался только Тай. Конечно, был еще Джесс. Он управлял одним из тракторов, когда мы нанимали шестерых старшеклассников для точечной обработки гербицидами сорняков и самосеянной кукурузы на бобовом поле. Даже на сорокаградусной жаре он работал в комбинезоне, сапогах и защитной маске. К химикатам вообще не притрагивался, оставляя это Таю. После того случая Тай стал считать Джесса чистоплюем и даже не упоминал о нем, когда речь заходила о близящейся жатве, из чего я сделала вывод, что муж Джесса больше не позовет, несмотря на все его умения и таланты. Выяснять, связана ли подобная неприязнь с разницей подходов к сельскому хозяйству, я не стала, ведь сама считала идеи Джесса более разумными — и совсем не потому, что их высказывал он.

Тай искал помощников: спрашивал в городе, расклеивал объявления и подавал их в газету Пайка. Его арендатор согласился пять дней помогать нам при условии, что мы потом два дня будем помогать ему. На объявления никто не отвечал. Похоже, нас все сторонились. Тай расширил поиски: написал в газеты Зебулон-Центра, Гров-Сити, Колумбуса и даже Мейсон-Сити, пообещав разместить работников на ферме и заплатить хорошие деньги. Но ответов все равно не было — к 1979 году в округе, похоже, не осталось людей, которые умели работать на ферме, но своей земли не имели. Тай стал обзванивать фирмы, берущиеся за подрядные работы.

Когда он рассказывал обо всем этом мне, я старалась слушать внимательно и отвечать по делу, но сама только и думала о любовниках, представляя, как они лежат сейчас рядом, обнаженные, довольные своим уединением, счастливые, смеющиеся и самодостаточные. А они если и вспоминали обо мне, то наверняка только ради того, чтобы придумать какой-нибудь утешительный пустячок, который бы в очередной раз дал понять, кто есть кто и что к чему. Я была тем третьим, чье присутствие придавало их связи пикантную остроту.

С Роуз мы виделись каждый день. Мариновали огурцы и закатывали помидоры. Вместо нее я возила девочек в город. Я замечала ее мимолетные улыбочки, замечала, что про Джесса она упоминает редко и осторожно, что приобнимает меня то и дело и говорит комплименты. Мы разговаривали с ней о чем-то, но о чем — я не помню, будто ее губы лишь беззвучно двигались.

Тай решил продать оставшуюся сотню поросят, не откармливая. В последнюю минуту, когда все они уже были загружены, но грузовик еще стоял открытым, он сказал:

— Давай погрузим часть свиноматок. Цены высокие — выручим денег.

— Цены не выше обычного, — огрызнулась я, после погрузки сотни двадцатикилограммовых поросят мне больше всего хотелось в душ. — Еще повезет, если получишь за них три четверти реальной стоимости. Это племенной скот. Нельзя просто так, ни с того ни с сего, взять и продать их.

— Можно. Иначе я не решусь.

— Даже если стройку не закончим, будем разводить как раньше.

— Душа больше не лежит. — Он сплюнул в грязь. — Кредит надо чем-то платить. Он сам собой не погасится.

— У нас есть деньги от аренды. Я думала, мы с них будем выплачивать.

— От них ничего не останется. Хорошо, если покроют помощь в жатве. Чтобы продержаться до денег от продажи урожая, придется продать свиней. Вот о чем сейчас надо думать.

На ферме было полно ядов, однако в большинстве своем они действовали медленно. Каждый видел, как торговый представитель демонстративно глотает раствор инсектицида со словами: «Да он безопаснее, чем материнское молоко». Однажды, когда Верна Кларк была жива и кукурузных жуков еще травили хлорданом, Гарольд уронил инструкцию в бак с раствором и преспокойно вынул ее оттуда голой рукой. Старая отрава для крыс содержала мышьяк. В свинарниках использовались дезинфекционные средства. Еще были керосин, дизельное топливо, растворитель и средства от насекомых. Были аэрозоли-очистители и отработанное моторное масло. Атразин, трефлан, лассо и дуал. Я знала, что со всеми этими веществами надо работать в защитных перчатках и в маске. Знала, что нельзя садиться за стол, тщательно не помывшись после контакта с ними. Но я не знала, что из этого сможет убить Роуз.

Я решила объехать ближайшие фермерские магазины, чтобы узнать ассортимент и, возможно, даже купить что-то. В садоводческом центре в Мейсон-Сити консультант ходил за мной по пятам, потому что больше покупателей не было. Пришлось уехать ни с чем. В ветлечебнице знакомая секретарша принялась рассказывать про щенков, недавно родившихся у ее собаки, и настойчиво предлагать мне взять одного. Пришлось сбежать. На фермерском складе в Зебулон-Центре в открытом доступе лежали только семена, цемент и корма, все остальное было убрано в витрины. Спрашивать продавцов мне не хотелось, к тому же в зале толкались другие фермеры, обсуждали последние новости и посматривали на меня. От покупки яда пришлось отказаться.

Тогда я поехала в библиотеку в Пайке и взяла брошюру «Двадцать пять распространенных ядовитых растений», выпущенную службой просвещения населения Университета штата Огайо. Оказалось, поля изобиловали природными ядами. Дурман, древогубец, черный паслен, бледная поганка и астрагал — это то, что я знала, но были еще другие: ландыш, нарцисс, паслен каролинский, физалис, листья ревеня, наперстянка, плющ обыкновенный. Ягоды и корни полевого салата. Ягоды омелы. Самой ядовитой оказалась цикута, но почему-то упоминалась вскользь и не сопровождалась картинкой. Я поставила брошюру на место и взяла с полки определитель диких трав.

Цикута относилась к тому же семейству, что морковь и петрушка. «Ее корни, — прочитала я в книге, — часто путают с пастернаком, что приводит к смертельным исходам. Попадание в кормовую базу влечет за собой падеж скота». Я посмотрела на картинку. Нарисованное там растение казалось знакомым. Я еще раз внимательно перечитала описание, запомнив, что растет цикута в заболоченных районах. Поставила книгу на место и поехала домой. Теперь-то я понимала, что стояло за словом «предумышленное» — неторопливое смакование каждого шага, тщательная подготовка каждой детали, вдумчивое планирование смерти, выверенная маскировка злой воли под трагическую случайность. Наибольшее удовольствие мне доставляла абсолютная секретность мероприятия, будто всю свою жизнь я только и делала, что готовилась к нему.

Две недели (что не так уж и много, учитывая необходимость поддерживать идеальный порядок и чистоту) я потратила на то, чтобы научиться различать представителей семейства зонтичных и объехать все близлежащие болотистые низины в поисках единственного нужного. У карьера цикуты не оказалось, как и в сырой канаве у южной окраины фермы Гарольда Кларка. Угол Мэла давно был осушен. Однажды, когда я ехала по шоссе, меня что-то словно подтолкнуло остановиться у того места, где река Зебулон разливалась и заболачивалась и где весной я смотрела на пеликанов и верила, что их возвращение служит добрым предзнаменованием. Я надела желтые резиновые перчатки и выдернула высокий прямой стебель с красноватым налетом, белыми цветами и острыми зазубренными листьями. Корень издавал приятный сладковатый запах, отдаленно напоминающий морковь.

Капуста в огороде у Роуз уже налилась. Я срезала два кочана, когда ни Роуз, ни девочек не было дома. Разморозила в микроволновке свиную печень и корейку, достала купленную заранее в супермаркете оболочку для домашних сосисок. Привычная кухонная рутина теперь обрела особый смысл. Мелко нашинковала на бумажке корень цикуты (я решила использовать его весь, а стебель и листья оставила у реки). Тщательно вымыла нож и вилку, которой придерживала корень, и долго спускала воду в раковине, чтобы смыть ядовитый сок в отстойник. Сомневаюсь, что кому-нибудь придет в голову раскапывать сток, чтобы искать там следы яда. Затем смешала с фаршем нарубленный корень, добавила острый и душистый перец, чеснок, лук, тмин, паприку, корицу, гвоздику и побольше соли, заполнила фаршем оболочки и завязала. Сосиски получились толщиной с большой палец, ровные, аккуратные, смертоносные. Тщательно вымыла мясорубку и колбасный шприц. Разложила по банкам сосиски и шинкованную капусту. Залила рассолом. Чем-то все это напоминало приготовление пирога на день рождения. Пока готовишь, все время думаешь об имениннике. Так и я непрерывно думала о Роуз.

Изящество и простота задумки вызывали у меня гордость и доставляли истинное удовольствие. Джесс даже не притронется к ливерной колбасе с квашеной капустой, так же как и девочки, которых начнет воротить от только одного запаха. Даже для Тая, который с аппетитом наворачивал оленину, крольчатину и лютефиск[4], это блюдо слишком «ароматное». Его мог выносить только изощренный вкус сестры. Красота плана и состояла в том, что Роуз сама выберет свою смерть.

Бумагу, на которой лежал нарубленный корень цикуты, я сожгла. Стараясь не оставить следов даже для самого дотошного обыска, я сожгла ее дотла, собрала пепел, завернула в другую бумажку, сожгла ее, собрала пепел и сожгла его вместе с листьями и травой в огороде. Стерилизовала все банки в скороварке, чтобы не допустить ботулизма, хотя Роуз и сама прекрасно знала об этой опасности: перед тем, как открыть банку, она наверняка будет прокаливать ее при температуре больше 212 градусов не меньше пятнадцати минут. Привычная кухонная рутина вернула мне утраченное спокойствие. К двум часам я уже все закончила и убрала. В половине шестого я сложила в коробку двенадцать банок и отправилась к сестре. На улице было жарко и пыльно. Когда я пришла, Роуз на кухне жарила бифштексы.

— Смотри, что я принесла. Сюрприз! — воскликнула я.

Она взяла коробку с улыбкой, поставила на стол и стала доставать банки. Персиковый компот. Томатное чатни. Маринованные огурцы. Веточки укропа выглядели совсем как ядовитые. Вытащив банку с капустой и сосисками, она расплылась в улыбке.

— Как мило! Ты что, это все сегодня приготовила?

— Нет, только капусту.

— Думаю, она вся достанется мне. Вряд ли кто-то еще решиться попробовать.

— Точно. Я бы сама такое есть не стала. Фу! Ненавижу квашеную капусту. От нее живот пучит.

— У меня нет. Спасибо.

Она чмокнула меня в щеку. В гостиной я заметила девочек и Джесса, они смотрели вечерние новости. Джесс повернулся, махнул мне и уставился в телевизор. Одна из банок с капустой стояла на самом краю стола, я подвинула ее и опять посмотрела на Джесса. Никакой невыносимой боли — первый раз за столько недель.

Пока я ехала домой, поднялся прохладный бриз. Теперь я была спокойна. И с любопытством смотрела в будущее.

40

Главное условие для сбора хорошего урожая — сухая погода. Влажные зерна кукурузы и бобы лежать не будут. Для кукурузы идеальная влажность пятнадцать процентов, для бобов — тринадцать. В спелом несобранном зерне влаги более двадцати процентов. Разница в несколько процентов грозит убытками в сотни долларов: придется либо продавать непросушенную кукурузу дешевле, либо тратиться на пропан, чтобы удалить лишнюю влагу. Сухой солнечный сентябрь — кругленькая сумма на счету в банке, дождливый — техника, увязающая в грязи, сверхурочная работа, претензии на элеваторе к высокой влажности и низкому качеству, скромные доходы.

В страду каждый день на счету. Начиная с 15 сентября Тай ежедневно выходил на поля с портативным влагомером, надеясь пораньше начать жатву, чтобы все успеть. Возвращаясь, он с Джессом (которого все же решил позвать) проверял комбайны: большой трехлетний шестирядный и старый двухрядный, купленный отцом с рук пять лет назад, уже тогда с наработкой больше четырех тысяч часов. В отцовском сарае еще стоял старый пикер, который срезал початки целиком, не вылущивая зерно, как комбайны. Початки можно было хранить какое-то время в двух амбарах к востоку от угла Мэла, что позволило бы работать быстрее. Однако Тай не хотел использовать пикер, потому что у современных сортов кукурузы были длинные початки, которые он то и дело вылущивал, оставляя зерно на полях. «Для птиц хорошо, для нас не очень», — говорил Тай. Мне пикер тоже не нравился, правда, по другой причине. Казалось, что с нашим везением не избежать несчастного случая. Пикеры опаснее комбайнов. Однажды я заметила из окна, что Тай с Джессом вытащили его из сарая и прицепили к трактору. Даже с большого расстояния он смотрелся угрожающе.

До нас доходили слухи, что соседи помогают Лорену и Гарольду. Говорили, у них работают двое братьев Стэнли, и даже Лиман Ливингстон отложил свой отъезд во Флориду на две недели. Но мы были настолько заняты, что думать об этом не хватало времени, а уж обсуждать и подавно. Долли однажды спросила Роуз на заправке, нравится ли отцу в Де-Мойне, на что сестра с приветливейшей улыбкой ответила: «Гораздо больше, чем он ожидал».

Судебное заседание назначили на 19 октября. Еще оставалось больше месяца. Мистер Картье сказал Роуз, что, поскольку Пит не являлся кровным родственником, его смерть никак на состав иска не повлияет.

Я продолжала жить так, как посоветовал адвокат на первой встрече, — будто под пристальным взглядом недремлющего ока. И ждала, когда же умрет Роуз. Правда, погода стояла жаркая, а квашеная капуста — зимнее блюдо.

18 сентября Тай сказал, что можно попробовать убрать ранний сорт кукурузы, росший в юго-западном углу. Влажность зерна там была около девятнадцати процентов, а в ближайшие дни обещали дождь.

— Там шестьдесят два акра. Если выгнать оба комбайна, успеем убрать почти все, — прикинул он.

Я улыбнулась. Что бы ни происходило, начало жатвы всегда вызывало восторг. Он улыбнулся мне в ответ.

— Мы с Роуз тебе понадобимся?

— Посмотрим, какие цены будут на элеваторе. Утренний прогноз порадовал. За кукурузу сейчас дают два доллара сорок пять центов. Если в следующие три дня пойдут дожди, цена подскочит еще на пять центов. Там увидим.

Доев, он едва не выпрыгнул из-за стола: опасения, подгонявшие его, расправились как пружина, пробив природную осторожность.

Я вымыла посуду, подмела пол, протерла кухонный стол, швы в столешнице вычистила зубочисткой, отдраила плиту, прошлась зубочисткой по всем стыкам, протерла дверцу духовки стеклоочистителем. Я мыла, чистила, драила словно во сне, сквозь который прорывался грохот комбайнов с западного поля. Дорога к тому полю огибала свалку. Интересно, вспомнит ли Джесс, когда будет проезжать мимо. Я наклонилась и стала оттирать грязь с маленьких закругленных ножек под плитой. Через некоторое время мимо окон прогромыхал грузовик с зерновозкой.

Началась страда — ежегодно разыгрывающееся действо со своими кризисами и героическими подвигами. Человек против природы, человек против машин, человек против могучих безликих сил, управляющих рынком. Победы (когда удавалось убрать поле в аккурат до дождя) чередовались с поражениями (когда в течение дня цены на кукурузу падали на тридцать центов за бушель), ощущение собственной силы странным образом сочеталось с измождением. Естественно, мы вспоминали урожаи прошлых лет. Интересно, как мы будем вспоминать этот год, когда в один из вечеров Роуз упадет замертво за семейным ужином. Ненависть к сестре горела во мне ровным спокойным пламенем. Как бы отдельно и в то же время в центре всего — словно зерно, которое, напитавшись влагой, опустится на дно в тот момент, когда она выберет смертоносную банку.

Разворачивающееся действо захватило меня полностью, увлекло к глубинам, предшествующим любым «знаниям», как всегда увлекал меня вид отца на зеленом тракторе на зеленом же поле. Мне хотелось отдаться во власть драматического действа, чтобы спустя несколько недель оно само привело к примирению нашей семьи. Это было так соблазнительно. Так заманчиво.

Но примирения, разумеется, не состоялось. Я поняла, что оно невозможно, взглянув в суде — нет, не на отца — на Кэролайн и Фрэнка. Эти двое выбивались из общей массы и, естественно, притягивали любопытные взгляды. В зале присутствовал Кен Лассаль в плохо сидящем коричневом костюме из местного универмага и еще один похожий на него юрист, только в синем костюме, белой рубашке с коротким рукавом, зеленом галстуке и коричневых полуботинках. Даже Жан Картье выглядел помято по сравнению с Кэролайн и Фрэнком, облаченными в темно-серые костюмы из Миннеаполиса или Нью-Йорка, с винно-красными портфелями в руках и в туфлях за сотню долларов. Волосы у Кэролайн были собраны в гладкий пучок, обнажающий лоб и шею. Она сидела рядом с отцом с видом оскорбленной добродетели и неприкрытого самодовольства, гордая, что взяла на себя защиту несправедливо обиженного. На меня и Роуз даже не смотрела, хотя мы сидели неподалеку, а вот Таю улыбнулась, и он ей улыбнулся в ответ.

Роуз окинула сестру долгим, уверенным оценивающим взглядом. Казалось, Кэролайн его не заметила, но когда Роуз отвернулась, расправила плечи и выпрямилась. Я взглянула на Джесса. Да, Джесс выглядел лучше, чем Фрэнк.

Мы с Роуз всегда гордились тем, как хорошо воспитали младшую сестру, как хорошо заботились о нашей кукле. Наградой нам было знание, что она ведет жизнь, о которой мы могли только мечтать. А то, что она никогда не звонила поболтать и вообще не слишком к нам тянулась, мало нас тревожило, как мало тревожило и то, что она думает о нас и любит ли. Да и мы сами могли ли сказать, что любим ее? Не знаю.

Но сидеть вот так в суде напротив сестры было невыносимо. От ее лощеной внешности, от уверенности, с которой она держалась, от самонадеянных взглядов, которыми обменивалась с Фрэнком, веяло презрением и желанием отобрать у нас то, что ей было совсем не нужно.

Кэролайн держала руку отца у себя на коленях, как дамскую сумочку, а отец смотрел по сторонам пустым взглядом умалишенного, бессмысленно скользя по лицам и предметам, потом задерживался на чем-то и тупо утыкался в одну точку. Когда Кэролайн обращалась к нему или гладила по руке, он ласково улыбался, даже не оборачиваясь к ней. При виде этой улыбки меня пробирала дрожь, а в глазах темнело так же, как тогда в примерочной у Роберты. Возможно, в те забытые ночи, кроме злобы и желания подчинять, мне приходилось терпеть от него еще и такую ласку. Я подвинула стул, чтобы их не видеть.

Жан Картье сказал, что, раз дело слушается судьей, а не жюри присяжных, вряд ли оно затянется до вечера, к тому же случай ясный, особенно после удачно завершенного сбора урожая. Нам никто не помогал, мы закончили вовремя и даже с опережением, за нашу кукурузу давали хорошую цену. Теперь всем ясно, что Тай отличный фермер. Кроме того, он успел сделать взнос на погашение кредита за два дня до положенного срока. Возможно, поэтому Марв Карсон сидел на нашей стороне в самом конце зала. Он был единственным зрителем.

В десять часов Мартин Стэнли, судебный пристав, встал и объявил, что заседание началось, председатель суда — Лиль Оттарсон. Мистер Картье шепнул, что судья из Су-Сити, из фермерской семьи.

— Он в теме, — добавил адвокат.

Первым вызвали отца. Его походка осталась прежней, он шел по залу, большой и сильный, слегка ссутулившись, наклонив голову вперед, как огромный бык, озираясь на присутствующих с такой же бычьей подозрительностью. Кен Лассаль направил его к свидетельской трибуне. Он остановился напротив Моники Дэвис, секретаря, и стоял достаточно долго, чтобы поклясться говорить только правду и ничего, кроме правды. Кен задал первый вопрос: по доброй ли воле он, Лоуренс Кук, сформировал акционерное общество и передал ферму двум своим старшим дочерям, Вирджинии Кук Смит и Роуз Кук Льюис, и их мужьям, Тайлеру Смиту и Питеру Льюису. На что отец ответил:

— Клянусь богом, они с голоду подохнут! Земля таких сволочей кормить не станет. Кэролайн!

— Мистер Кук… — попытался урезонить его Кен.

— Кэролайн!

— Да, папа? — пропела Кэролайн.

— Свидетель, воздержитесь от обращения… — вмешался судья Оттарсон.

— Кэролайн, они сдохнут!

Судья наклонился вперед, стараясь поймать взгляд отца.

— Мистер Кук, пожалуйста, отвечайте на вопросы. Вам нельзя обращаться к миссис Кук. Вы понимаете?

Отец посмотрел на него пустым взглядом и ничего не ответил.

— Продолжайте, мистер Лассаль, — попросил судья.

— Ларри? — Кен подошел почти вплотную к свидетельской трибуне. — Ларри? Ты отписал ферму Джинни и Роуз?

— Я тюрьмы не боюсь! Они хотят упрятать меня за решетку — да плевать я хотел!

— Никого в тюрьму не посадят, Ларри, — успокоил его Кен. — Это совсем другой суд. Мы говорим о ферме. Твоей ферме, созданной твоим отцом и дедом. Мы хотим знать, как ты ей распорядился.

— Я потерял ее. Потерял! Кэролайн, прости меня!

— Мистер Лассаль, — обратился судья, — попробуйте еще раз.

Кен кивнул. Он обратился к отцу более жестким, приказным тоном:

— Ларри! Слушай меня! Что случилось с твоей фермой? Кому ты ее отдал? Подумай и ответь!

— Она мертва! — вдруг закричал отец, вцепившись в ручки кресла.

— Кто мертв, мистер Кук? — переспросил судья.

— Моя дочь, — откликнулся отец покорно.

— Какая дочь? Все ваши дочери присутствуют здесь, в зале.

— Кэролайн! Кэролайн мертва! Где она? Ее уже закопали? Это они украли тело! Ее сестры украли тело и закопали!

Кэролайн рванулась к нему. Взяла его руки и положила себе на плечи.

— Я здесь, папа. Я жива.

— Кто-нибудь, проверьте ее пульс! — потребовал отец.

Роуз резко рассмеялась, но тут же осеклась. Я была потрясена. Потрясена, напугана и взволнована, как перед лицом катастрофы.

Кен Лассаль показал на ворох документов.

— Ваша честь, это приложение первое, оспариваемый договор. Предлагаю рассмотреть его вместо показаний свидетеля.

— Они убили ее, — не унимался отец. — В тот день после церкви. Она не пришла, чтобы получить свою долю. Я поехал искать ее в Де-Мойн, но там ее тоже не было. — Он повернулся к судье. — Я клянусь, что все так и есть. Они наверняка убили и закопали ее.

— Я здесь с тобой, папа, — продолжала уговаривать отца Кэролайн. — Теперь ты живешь у меня, и можешь жить сколько захочешь.

— Так кто кого убил, мистер Кук? — спросил судья.

— Эти суки убили мою дочь.

— Назовите имена.

Я подалась вперед, ощущая, как во мне просыпается любопытство. Неужели он назовет ее имя, когда она, живая и здоровая, стоит рядом? Перед глазами всплыла черно-белая фотография безымянной девочки. Может, была еще одна дочь, до меня. Нет, невозможно, я бы узнала. Еще одна тайна за завесой молчания. Отец долго смотрел на судью и наконец сказал:

— Она была самой милой, самой веселой крошкой. Целый день напролет напевала песенки. Как птичка.

— Кто? — переспросил судья.

— Кэролайн, конечно, — ответил отец, глядя мимо Кэролайн на стоящего за ее плечом Кена Лассаля. — Эй, парень, помоги мне подняться. Стар я стал.

Дождавшись, когда Кен подаст руку, он сошел с трибуны.

— Извини, — бросил он Кэролайн.

— Один против десяти, он притворяется, — фыркнула Роуз.

Отец тем временем в сопровождении Кэролайн и Кена возвращался на свое место.

— Она была такой маленькой, — бормотал он. — Острые коленки, крошечные пальчики, все косы куклам заплетала.

Неожиданно для самой себя я закричала:

— Папа! Это у Роуз было коричневое пальто! Роуз все время пела! А к решеткам бегала я!

Все головы в зале повернулись ко мне. Все, кроме одной. Отец, казалось, не слышал. Судья постучал молоточком. Мое лицо вспыхнуло, горло словно опалило огнем. Я шепнула Таю:

— Но так все и было!

Он шикнул на меня. Я почувствовала, как по телу проходят волны ледяной дрожи.

Заседание продолжилось, будто ничего не случилось. Фрэнк присутствовал в зале, следя, чтобы все шло по правилам. Зачитывали письменные показания свидетелей о том, как Тай с Питом, а потом с Джессом, Роуз и мной вел хозяйство в течение лета. Представили квитанции о продаже, неоплаченные счета и мои бухгалтерские книги, которые я прилежно довела до текущей даты. Вызвали Тая. Он очень обстоятельно и осторожно рассказал о том, что делал и почему. Напирал на то, что отец делал все точно так же, и он, Тай, продолжал по накатанной. Роуз непрерывно качала ногой, от чего ее стул скрипел. Я наблюдала за происходящим, все больше погружаясь в оцепенение.

Самым странным человеком в зале (после меня, конечно) был Джесс Кларк, и мое изумление постепенно потекло в его сторону. Я смотрела на его лицо так же пристально, как при первой встрече — словно вернулся май. И снова видела хищный нос, выразительные голубые глаза, сухие, аккуратно очерченные губы. Он выглядел спокойным — простой свидетель, любопытный, но не причастный к разворачивающейся драме. Чужак, осторожный и даже расчетливый. Теперь, когда на него никто не смотрел и он не старался никого обаять, его лицо казалось холодным, начисто лишившись знакомого оживления и теплоты. По его выражению невозможно было понять, как он относится к происходящему. Я смотрела на него и чувствовала, как во мне поднимается интуитивное женское предчувствие опасности, словно нам еще только предстояло пережить все произошедшее, словно страх не был следствием опыта. Вместе с трепетом предчувствия меня охватило ощущение дежавю. Точно! Я вспомнила, откуда оно взялось. Тот случай из газеты: девушка, зарезанная бывшим парнем в начале июня. Она тогда сама открыла ему дверь, отбросив всякую предосторожность.

Мы все поступили как она: вначале отец, следом остальные. Сами не зная почему. А может, и сейчас продолжали идти к собственной гибели.

Стоило сделать шаг, и прошлая благоразумная жизнь казалась невыносимой, равно как и любая попытка возвращения к ней. И все же год назад я была счастлива, поглощенная тайным планами новой беременности, привычной рутиной и мысленным противостоянием отцовским прихотям. Тай довольствовался самодельной свинофермой, Пит смирился с жизнью, наполненной привычным разочарованием и регулярными срывами, но все же освещенной большой общей целью. И даже Джесс за семь месяцев до своего возвращения, пожалуй, считал, что жизнь вошла в колею.

Только Роуз готовилась к изменениям. Размышления о ее теле, сладострастном, неистовом, таинственном, алкающем теле, вошли у меня в привычку. Мыслями я надеялась подтолкнуть ее аппетит к капусте и сосискам, а ее руку — к смертоносной банке. Но теперь я думала не об этом, а о клетке, делящейся в темноте, живущей, не умирающей, дальше делящейся, размножающейся и растущей, — о ее третьем ребенке («ее единственном третьем ребенке» — шептал голос в моей голове). О ребенке, который никогда не выйдет из ее лона. О ее темном ребенке от слияния с отцом.

Я помотала головой, отгоняя наваждение.

Кэролайн как раз всходила на свидетельскую трибуну. Оправила юбку, села. Улыбнулась своему адвокату и Кену Лассалю.

— Миссис Кук, — начал ее адвокат, — когда у вас возникли сомнения насчет планов по разделению фермы?

— С самого начала. Это было непохоже на моего отца.

Адвокат спросил, что она имеет в виду. Они благодушно поговорили об отце, упирая на то, какой он «дельный хозяин» и «прирожденный фермер».

— Как вы отреагировали на предложение отца?

— Сразу сообщила о своих сомнениях.

— Как это восприняли?

— Моя сестра Джинни Смит настойчиво уговаривала меня принять предложение.

— Как вы к этому отнеслись?

— Мне показалось, у нее какие-то свои скрытые мотивы. Я знала, что и она, и Роуз давно хотели прибрать к рукам…

— Протестую! — выкрикнул мистер Картье.

— Боже мой, только послушайте ее, — фыркнула Роуз. Судья бросил на нее суровый взгляд.

Адвокат из Де-Мойна решил зайти с другой стороны.

— Впоследствии сомнения переросли в серьезные опасения за жизнь отца, так?

— Да, они выставили его из дома в ужасную бурю…

— Протестую! — снова вмешался мистер Картье и добавил, что Кэролайн там не было.

Однако адвокат не сдавался.

— Мистер Смит сказал вам, что они выставили отца из дома в ужасный шторм, так? — обратился он к Кэролайн.

Роуз наклонилась ко мне и шепнула:

— Это правда?

Я промолчала — сейчас сама все услышит.

— Да, так он и сказал, — подтвердила Кэролайн. — Всем известно…

— Я не удивлена, — бросила Роуз.

Судья Оттарсон в это время, надев очки, изучал документ, лежащий перед ним на столе.

— Оговорка о «неэффективном управления или злоупотреблениях» в учредительном договоре, являющаяся предметом настоящего иска, — прервал он Кэролайн, — касается только фермы. Вопрос о вашем отце и его отношениях с вашими сестрами к делу не относится.

Кэролайн побагровела.

— Но… — попыталась возразить она.

Адвокат шикнул на нее и тут же улыбнулся хитро и обнадеживающе. Я обернулась к мистеру Картье, тот наблюдал за происходящим с живейшим интересом.

— За фермой Куков когда-нибудь имелись задолженности? — бодро спросил адвокат Кэролайн.

— Нет, никогда.

— А теперь имеются?

— Да, конечно… — Она хотела продолжить, но остановилась и бросила торжествующий взгляд на нас с Роуз. Насладившись триумфом, отвернулась с каменным лицом и поправила прическу. Мистер Картье сказал, что у него нет вопросов к этому свидетелю. Кэролайн поднялась. В мертвой тишине по залу простучали ее стодолларовые каблуки, скрипнул отодвигаемый стул. Она села.

Следующим вызвали Марва Карсона.

Да, он подтвердил, что его банк выдал нам кредит в сто двадцать пять тысяч долларов под залог фермы.

Да, он подтвердил, если все пойдет по плану, банк ссудит нам в общей сложности триста тысяч. Тут он гордо улыбнулся.

— Это будет первоклассная свиноферма, — заметил он.

Да, он подтвердил, что мистер и миссис Смит и миссис Льюис своевременно вносят платежи.

— Мистер Карсон, многие сочли бы подобный заем слишком рискованным для семейной фермы. Что вы на это скажете? — поинтересовался адвокат из Де-Мойна.

— Нет, я так не считаю.

Брови адвоката поползли вверх.

— Свиньи — надежная инвестиция. Свиньи — это прибыльно. Боязнь кредитов — пережиток прошлого. Семья может обойтись без кредитов, бизнес — нет. Ферма — это прежде всего бизнес, а бизнес требует капитального обновления. Это экономика, — с готовностью пояснил Марв и широко улыбнулся, видимо считая, что сообщил всем присутствующим нечто очень ценное. — Единственное, что меня волнует — срыв сроков из-за вынужденной задержки. Вот это действительно плохо. Мы бы сейчас уже заканчивали строительство, а пришлось два месяца…

— Какое совпадение, — буркнула Роуз.

— Спасибо, мистер Карсон, — прервал его адвокат. — У меня больше вопросов нет.

Марв ошарашенно молчал, провожая взглядом садящегося на свое место адвоката. Поднялся мистер Картье и бодро попросил Марва поподробнее рассказать, чем грозит задержка строительства.

Когда Марв возвращался на свое место в самом конце зала — с нашей стороны, то даже не взглянул на нас, поглощенный своей ролью «свидетеля-эксперта». Глядя на него, вдруг поняла я, как по флюгеру можно безошибочно определить, где деньги и куда они потекут.

Судья Оттарсон взял бумаги, задумчиво постучал ими по темному полированному столу, сначала одной стороной, потом другой, выравнивая пачку, водрузил на нос очки и принялся изучать учредительный договор.

— Думаю, мне не нужен перерыв, чтобы принять решение. Доводы сторон предельно ясны. Истцам не удалось доказать ни факт злоупотреблений, ни факт неэффективного управления. По законам нашего штата вернуть отписанную собственность очень нелегко, — сказал он и надолго замолчал, видимо обдумывая дальнейшие слова. — Также следует принимать во внимание психическое состояние главного истца, мистера Кука. В случае возврата неясно, кто будет управлять фермой, учитывая глубокие разногласия в семье. Но это сопутствующее обстоятельство. С точки зрения закона ситуация ясна. Я выношу решение в пользу ответчиков, миссис Смит, миссис Льюис и мистера Смита.

Все задвигались, думая, что заседание окончено, но судья продолжал:

— Также хочу сказать мистеру Лассалю, мистеру Крокетту, мистеру Расмуссену и миссис Кук, что считаю резонным возражение мистера Картье о необоснованном обращении в суд, и советую истцам, мистеру Расмуссену и миссис Кук, впредь думать, прежде чем выносить семейные ссоры на рассмотрение суда. По этой причине обязую истцов уплатить все судебные издержки и сборы. Заседание объявляю закрытым.

Роуз улыбалась.

Кэролайн сидела красная и злая.

Мне же стало очевидно, что теперь о примирении нет и речи. Суд окончательно отрезал нас друг от друга и от прошлой жизни.

41

Вердикт застал нас врасплох, что было неудивительно ввиду отсутствия прецедентов. Мы не знали, как себя вести в такой ситуации, поэтому взялись за свои обычные дела: мы с Таем поехали домой кормить свиней, Роуз поехала на своей машине забирать девочек, Джесс возвращался на пикапе Пита. В суде мы торопливо поблагодарили мистера Картье и поспешили удалиться, словно пристыженные.

По дороге домой мы с Таем почти не разговаривали. Стояла середина осени, 19 октября. Листья на деревьях имели тот же цвет, что и листья, лежащие вдоль дорог и заборов. Кукурузные стебли, торчащие на сжатых полях, по контрасту с листьями казались почти белыми. Кое-кто из фермеров еще убирал бобы. Я видела бурые стручки на длинных стеблях и, казалось, даже слышала их привычное сухое дребезжание. На огороженных полях паслись свиньи и беломордые коровы, подбирая остатки зерен. Кое-где уже пахали под зиму. Резкий, холодный ветер поднимал в воздух сухую пыль. На фоне коричневых полей ярко выделялись белые фермерские дома, украшенные снопами кукурузы и темно-оранжевыми тыквами.

В прошлом году Гарольд с Лореном ездили отдыхать в Аризону на две недели в октябре-ноябре, пока сезон не начался и цены не подскочили. В этом году, мы слышали, они планировали перебраться в город. Боли у Гарольда не проходили, и он не желал оставаться с ними один на один. На время уборки урожая, когда Лорен с утра и до вечера был занят на ферме, с ним сидели две женщины, сестры, согласившиеся помочь, но они не умели водить машину, поэтому Лорен решил снять квартиру в Кэботе рядом с почтой. Об этом мы узнали от Марлена Стэнли, он рассказал Роуз. Тай, похоже, знал все из первых рук, но мы с ним это не обсуждали.

Когда мы приехали, Тай выскочил из машины раньше, чем заглох мотор, и рванул в сарай. Была пятница, я думала, что работы возобновятся со следующей недели. Наливные полы, простоявшие под открытым небом почти три месяца, заметно выцвели, а один даже треснул — придется чинить. Однако бросать стройку нельзя — слишком глубоко мы влезли в долги.

После сбора урожая любая ферма выглядит запущенной и заброшенной, но наша, когда мы вернулись, показалась мне совершенно мертвой. Никогда прежде, даже во время обычной зимней уборки, починки и подготовки к следующей весне, не производила она на меня такого гнетущего впечатления.

Дом выглядел лучше обычного — не зря я драила его последние месяцы, — но уборка не могла скрыть старую, разномастную мебель и пятна на коврах и линолеуме, не поддающиеся никакой доступной бытовой химии. Навоз, кровь, топливо, смазка просачивались внутрь несмотря на самое энергичное сопротивление.

Дом казался чужим. Удивительно, раньше я почти никогда не воспринимала его целиком: видела стул, который только что отмыла, картину, купленную в антикварной лавке в Кэботе, уголок, выглядящий респектабельно или уютно. Вспомнилась история, которую рассказал мне как-то один из друзей отца, Джим: когда в наш округ провели электричество, вся их семья собралась на кухне, чтобы первый раз торжественно включить свет и вступить в новую эру (бензинового генератора, как у моего деда, у них не имелось). Щелкнул выключатель, и первое, что сказала мать, было: «Какое же все грязное!» И я, вступив в свою личную новую эру, могла теперь повторить за ней то же самое слово в слово. Я достала из холодильника мясо, посыпала солью из старой пластмассовой красной солонки и бросила на сковороду, которой пользовалась уже семнадцать лет. Неужели это я? Неужели это мой дом?

Почистила картошку и поставила ее варить, сходила в сад за брюссельской капустой. Если ее подморозит, она станет сладкой, как и пастернак. Огород стоял в запустении. Я выдернула помидорные плети и развесила их на трубах с холодной водой в подвале. Оставшиеся помидоры дозреют в прохладе ко Дню благодарения. С перцев уже облетели все листья, торчали одни голые стебли.

Опустевшее картофельное поле засыпали сырой соломой. Глаз радовали только изумрудные кочаны брюссельской капусты на долговязых стеблях, увенчанных шапками крепких листьев. Они отламывались с сочным хрустом. Я набрала пару десятков и вернулась в дом. Автоматически повернула кран и налила воды в старую кастрюлю. Проткнула вилкой основания кочанчиков. Уменьшила огонь под картошкой. Вернулся Тай, стянул сапоги, повесил рабочий комбинезон рядом с дверью. Я сказала:

— Ужин будет через двадцать минут.

— Отлично.

Поставила капусту на медленный огонь. Тай вымыл руки, тщательно их вытер кухонным полотенцем и вышел. Я включила духовку, чтобы поставить мясо, и наклонилась проверить, горит ли огонь — он временами гас.

— Нужно купить новую плиту. Этой уже опасно пользоваться.

Тай вернулся из комнаты.

— Думаю, сейчас не самый удачный момент.

— Ладно, подождем, пока она взорвется и избавит нас от мук.

Он раздраженно вздохнул.

— Перенесу завтра плиту из дома твоего отца. Она почти новая.

— Мы можем просто переехать туда. Я же старшая.

— Тот дом слишком велик для нас, — бросил он, будто говоря: «Да как ты смеешь?»

— Ну да, он большой. Его и строили, чтобы показать, кто есть кто. Может, теперь пришла моя очередь показать себя.

— Ты уже достаточно показала этим летом, прямо скажем.

Над плитой поднялся пар — закипели картошка и капуста. Я вспомнила про духовку — теперь-то она точно прогрелась. Встала, открыла дверцу и поставила мясо.

Мы молчали. Приглушенно шумел газ, через минуту послышалось шкворчание, разнесшееся по кухне как зловещее пророчество.

— Мне нужна тысяча долларов, — сказала я с таким чувством, будто пробиваю в стене брешь.

— У меня как раз есть тысяча в кармане, — делая брешь еще больше, ответил Тай. — Арендатор вчера заплатил, а в банк я сегодня не успел заехать.

Я протянула руку. Он вытащил из кармана пачку денег и отдал мне. Та показалась огромной и тяжелой — гораздо больше и тяжелей, чем была на самом деле. Я вышла в коридор, сняла с вешалки пальто и шарф, взяла ключи от своей машины и, оставив на плите недоделанный ужин, вышла за дверь.

Поняв, что я уезжаю, Тай крикнул:

— Я жизнь свою отдал этой ферме!

— Ну и забирай ее.

На улице уже стемнело, луны не было видно. У самой машины я споткнулась и почти рухнула на холодный металл. Потянулась к двери, почувствовала, что в руке зажаты деньги, сунула их в карман пальто.

В Мейсон-Сити я заехала в кафе и съела хот-дог.

В Сент-Поле остановилась на ночь в ассоциации молодых христианских женщин. Там не стали задавать вопросов, когда я пропустила графу «Домашний адрес» в регистрационной карточке.

Книга шестая

42

Днем и ночью за моими окнами, выходящими на 35-ю автомагистраль, шумели машины. Их не заглушал даже гул кондиционера летом. Но мне это нравилось, как нравилась и моя работа официанткой в придорожном кафе, где всегда можно получить завтрак, надежду и работу. Там не нужно соблюдать сроки, обращать внимание на смену времен года и следить за погодой. И хоть в Миннесоте любили поговорить о зиме и похвастаться собственной стойкостью, здесь на автостраде зиму мало кто замечал; главное, чтобы движение не вставало. Снег и дождь были всего лишь частью пейзажа за окном. Лампы в кафе, над дорогой, в окнах соседей, на парковке отбрасывали пересекающиеся круги света и горели сами по себе, со мной или без меня. Не смолкал однотонный успокаивающий гул: люди ехали, ели, болтали — день за днем, снова и снова, засыпала я или просыпалась, была бодрой или усталой.

Случайные, ни к чему не обязывающие разговоры нравились мне больше всего. Посетители шутили и улыбались, благодарили, просили, извинялись, болтали о погоде, рассказывали, куда едут. И так снова и снова, день за днем. Айлин, наша управляющая, настаивала, чтобы мы вовлекали в беседу всех посетителей, даже самых молчаливых, как того требовали корпоративные правила, потому что доказано — люди едят больше и чувствуют себя лучше, когда есть с кем переброситься парой фраз. Мне это не составляло труда. Завести разговор — как войти в освещенную гостиную. Некоторым девочкам не нравилось болтать с посетителями, они, конечно, спрашивали, как полагалось: «Вам понравилось, сэр?» — но делали это без души. У меня же словно мелодия звучала в голове, и, говоря «Что вам принести?», «Это все?», «Спасибо, что заглянули, приезжайте еще», я достигала гармонии.

Казалось, жизнь кончилась и я попала в загробный мир. Долгое время мне даже не приходило в голову, что может быть какое-то будущее. И это меня, честно говоря, радовало. Где-то в глубине души жила полуосознаваемая надежда, что наконец-то наступил вечный покой. Зубная щетка, потрепанный диван, лампа в форме пальмы, которую я нашла в мусорке, и служащая ей подставкой картонная коробка, электрический чайник, упаковка чайных пакетиков на холодильнике, два полотенца, купленных на распродаже, шарики для ванны, пижама. Рабочая форма, благодаря которой все дни сливались, напоминая вечность. Выходные я проводила, валяясь в кровати или в теплой ванне с книжкой из местной библиотеки. Выбирала какого-нибудь автора и читала подряд все тома на полке. Особенно мне нравились плодовитые, но уже умершие, такие как Дафна Дюморье или Чарлз Диккенс, чтобы можно было представить их книги как загробную жизнь, далекую и обособленную, словно рай или ад. Новости я не смотрела, у меня даже телевизора и радио не было. Газет не покупала. С теми, кто остался в прошлой жизни, не общалась.

Роуз я написала только к Рождеству. Ее ответ оказался для меня настолько неожиданным, что я поначалу даже не узнала ее почерк. Бессознательно я была уверена, что она уже отравилась и умерла. Но в ее письме ни слова не говорилось про сосиски. Она сообщила, что через пять дней после суда отец, который ни на шаг не отпускал Кэролайн, хотя продолжал верить в ее убийство, увязался за ней в супермаркет в Де-Мойне. Он толкал тележку, она направляла; в бакалее его свалил сердечный приступ. Я представила, как он падает на коробки с кукурузными хлопьями. Похороны прошли скромно. Роуз не поехала.

Ферму они с Таем разделили вдоль дороги, восточная часть отошла ей (ко Дню благодарения она с девочками переехала в большой дом), западная — Таю. С Джессом они планировали отказаться от химических удобрений и засеять землю овсом и кукурузой, посеянной в южноамериканские покровные культуры.

Я отправила девочкам рождественские подарки: пляжное полотенце в горошек для Пэмми и плюшевого котенка для Линды. Роуз я писать не стала, потому что не о чем. Между нами и так все сказано. Роуз, отец, Тай, Джесс, Кэролайн, Пит, Пэмми и Линда — воспоминания еще были слишком живыми, чтобы звонить или писать.

В феврале пришло еще одно письмо от Роуз. Она сообщала, что Джесс вернулся на западное побережье и она отдала большую часть своей земли в аренду Таю. «Мы с девочками решили остаться вегетарианками, — писала она. — Я отправила тебе пару документов на подпись. P. S. Отъезд Джесса не стал для меня неожиданностью».

Документы пришли, я их подписала и отправила обратно. У Тая теперь было триста восемьдесят акров, у Роуз — шестьсот сорок. У меня — съемная квартирка с двориком: две спальни наверху, гостиная и кухня внизу, крошечный балкон, выходящий на автостраду с одной стороны и бетонная веранда с парковкой — с другой. Всего двести тридцать пять долларов в месяц вместе с отоплением, электричество отдельно. В конце дома был небольшой открытый овальный бассейн размером примерно восемь на четыре и глубиной не больше метра.

Отъезд Джесса нисколько не утолил мою жажду мести. Напротив, спокойный тон, с которым Роуз об этом писала, даже подогрел ее. Неужели она не видела, насколько далека я от нее? Неужели верила в мою неколебимую преданность, несмотря на всю боль и злобу, видимо считая свои планы важнее моих чувств?

В день, когда пришло то письмо, на моей старой машине полетела коробка передач. Я обменяла свой «шевроле» на восьмилетнюю «тойоту» с пробегом восемьдесят тысяч миль. Мне нравилось, как она смотрится на парковке перед моим домом: безлико и неприметно.

Кроме этих событий, в моей жизни ничего не происходило, дни проносились за днями как в тумане — благословение городской жизни. Ощущение важности каждого момента, какое было на ферме, где любая гроза несла запахи и краски; планы и заботы, когда любая перемена виделась как предвестие грядущего процветания или краха и любая мелочь могла оказаться роковой, — это ощущение покинуло меня. Я жила так, будто забыла, что все еще жива.

43

Однажды утром, несколько лет спустя, я подошла к столику, за которым сидел мужчина. На нем была бейсболка, и со спины я приняла его за дальнобойщика. Шесть утра, начало моей смены. За другими столиками курили еще четверо. Я улыбнулась и сказала:

— Что будете на завтрак, сэр? Советую картофельные оладьи и яблочный мусс.

Тут мой взгляд упал на белый конверт на столике. Там значилось мое имя. Я испуганно подняла глаза — передо мной сидел Тай.

— Привет. Открывай, — бросил он.

— Привет. Как Роуз?

«Уже умерла?» — пронеслось у меня в голове. Зачем же еще он сюда приехал?

— Как всегда.

В конверте лежала поздравительная открытка с днем рождения и фотография. Роуз, рядом с ней Пэмми, заметно выросшая, с уже оформившейся грудью, и с краю — Линда, в очках, с копной блестящих немного потемневших волос. Хорошенькая, но не смазливая, с индивидуальностью, как Пит. Почти вся в черном. Я внимательнее присмотрелась к Роуз — ни капли не изменилась.

— Сегодня ведь мой день рождения? Я совсем забыла.

— Тридцать девять. — Он грустно улыбнулся.

Отчего-то это так потрясло меня, что я застыла, забыв о кафе и о работе.

— Я готов сделать заказ, — наконец сказал он и выразительно глянул на Айлин. Я обернулась. Она улыбалась.

— Ей просто любопытно, — отмахнулась я. — Она считает, что у меня нет родных.

— А есть?

— Конечно нет.

За моими столиками прибавлялся народ.

— Возьми черничные оладьи и сосиски. Это лучшее, что есть. Сейчас принесу кофе.

— Забавно, как будто ты снова дома.

Я сунула блокнот в карман.

— Не заигрывай со мной.

Тай принялся за завтрак, разложив на столе принесенную с собой де-мойнскую газету. Потом просмотрел те, что вынул из нашей газетной стойки; пролистав, аккуратно сложил и поставил на место. Выпил четыре чашки кофе, заказал картофельные оладьи и кусок яблочного пирога. Пробегая по залу, я высматривала на парковке наш пикап, но так и не увидела. Тай расплатился, перекинулся парой фраз с кассиршей и вышел. На чай оставил двадцать процентов — щедро для фермера, но маловато для дальнобойщика. Я достала из кармана передника открытку и фотографию и еще раз рассмотрела их.

Тай вернулся в половине одиннадцатого, в мой обеденный перерыв. Мы пошли в кафе напротив.

День рождения у меня 29 апреля. Сколько мы жили с Таем, он всегда этот день проводил в полях. Я заказала колу, Тай — кофе. Мы сели у окна, выходящего на парковку. Там не было ни одного пикапа.

— На чем ты приехал?

— Вон на том «шевроле».

Он показал на потертый желтый седан, все заднее сидение которого было завалено вещами.

— Почему?

Надо сказать, Тай сильно изменился. За последние два с половиной года перед моими глазами промелькнул целый каталог американских мужчин разных типажей, цветов и конфигураций. Такого разнообразия я не видела за всю свою жизнь. Тай выглядел как человек остепенившийся, с твердыми взглядами и устоявшимися привычками, больше похожими на ритуалы, а это, как меня вдруг осенило, пожалуй, и есть главный признак мужественности и зрелости — твердое убеждение, порожденное опытом и закрепленное привычкой. Тай, обветренный и рыхловатый, не был привлекательным. Я бы никогда не приняла его за дальнобойщика.

— Вещи удобнее держать в машине, а не под открытым небом. Я еду в Техас.

— Зачем?

— Там огромные свинофермы. Хочу устроиться на работу.

Он замолчал и посмотрел на меня. Я знала, какого вопроса он от меня ждет, но выговорить его не могла. Наконец он сам сказал:

— Марв Карсон отказался дать кредит на посевную. Кроме будущего урожая, заложить нечего. Банк решил прикрыть такие кредиты из-за неплатежеспособности семейных ферм.

— Я слышала, что дела плохи.

— Боб Стэнли застрелился в сарае. Марлен нашла его. Это самый ужасный случай.

— Они потеряли ферму?

— Боб знал, что все к тому и шло. Потому и разнес себе полголовы. Марлен теперь работает в Зебулон-Центре, помощником учителя в начальной школе.

Во рту у меня пересохло. Я глотнула колы.

— Ну а ты как?

— Стройка погубила меня. Та зима, после следствия…

— После слушания. Никого не судили.

— Меня судили.

Мы уставились друг на друга, а потом отвели взгляды.

— Стройка продвигалась медленно, а когда закончилась, пришлось еще потратиться, чтобы взять новых свиноматок. Свой надел я продал, но стоимость земли упала, и вырученных средств не хватило даже погасить кредит на покупку свиней. Просрочил сначала один платеж, потом другой. Хорошо, машину обменяли без доплаты.

— Восьмилетний седан на четырехлетний пикап?

— Выбирать не приходилось. Зато теперь я чувствую облегчение. Да и по стране прокатиться любопытно. Я же нигде не был.

Я беззастенчиво осмотрела его придирчивым взглядом, который со временем приобретают все жены.

— Что-то не вижу облегчения.

Он пожал плечами.

— Как дела у Роуз?

— Мы не очень-то с ней ладили.

Тема была щекотливая, я замолчала. Мы смотрели, как в зал входят две женщины и заказывают по тарелке чили. Наконец Тай заговорил:

— Она продает урожай. Сдает землю. После раздела фермы все долги я взял на себя, потому что стройка шла на моей стороне. У нее все хорошо.

— Только работать на земле некому.

— Земли там много.

— Тысяча акров.

— В общей сложности, да, — кивнул Тай. — Мой отец бы пришел в ужас от такой цифры.

— К западу были фермы и побольше еще в его бытность.

— Знаешь, что он говорил про них? «Места много — толку мало».

Мы неловко рассмеялись.

— Думаешь, развалится? — спросила я.

— Да, — неохотно протянул он. — Роуз клянется сохранить ферму. И похоже, не врет. Расхаживает там, как королева. — Он взглянул на меня. — Ты бы ее видела — она стала как твой отец.

Я вспыхнула.

— Я все знаю, Джинни. Она сама мне про отца рассказала. Всем трезвонит.

Было видно, что он ей не поверил. В кафе вошел мужчина в костюме. Он заказал большой бургер, картошку фри и воду.

Помолчав, Тай продолжил:

— Может, и правду говорит. Но больше любить после этого я ее не стал. Нечего сор из избы выносить, — повысил он голос, будто еле себя сдерживал.

Я хотела кивнуть, но не потому, что была с ним согласна, а потому, что знала, как он все это воспринимает, и понимала, что, как ни старайся, мы никогда не будем с ним на одной стороне. Это разделяло нас больше, чем обстоятельства, прошлое, мечты и стремления. И еще я помнила, что в прошлой жизни Тай всегда ждал от меня согласия, поэтому удержалась и не кивнула.

— Нечего ворошить прошлое, — заявил он. — Я отписал ей все: землю, постройки, свиней, оборудование. Она уверена, что скоро цены пойдут вверх и ферму удастся сохранить. Она, как обычно, все просчитала, но я не в обиде. Я еду в Техас, так что…

Он посмотрел на меня.

— Что? — спросила я.

— Так что мне нужен развод.

Я смотрела на него ошарашенно — замужней женщиной я себя давно уже ощущать перестала.

— Кто знает, — бормотал он, — вдруг в Техасе я найду…

— Хорошо.

— Я раньше никогда…

— Мне все равно.

— Все равно? — Сквозь обычную сдержанность прорвалась обида.

Я посмотрела на него: еще ничего, наверняка найдет себе кого-нибудь.

Помолчав, он сказал:

— Как у вас, женщин, все просто! Помню, мать говорила отцу: «Эрни, чего нет, того нет!» Складывала ладони — разводила, а там пусто. Сколько бы мы ни просили, сколько бы ни мечтали, хлоп — и пусто.

— Хотел бы вернуть меня — приехал бы раньше.

— Ты не представляешь, сколько было забот. На минуту не уехать! Да и из головы все время вылетало… — Он осекся. — Ты же ведь сама меня бросила!

— Оскорбился?

— Вся история какая-то паршивая! — Он опять повысил голос. — Это Роуз! Она втянула тебя… — Его взгляд скользнул по моему лицу. — Я думал, ты раскаешься. Правда верил! Да и теперь…

Я вспыхнула.

— Ты был на стороне Кэролайн! Ты говорил с ней за моей спиной!

Он вздохнул, посмотрел на меня и сказал:

— Я был на стороне фермы, вот и все.

— О чем ты? А тот разговор? Она считала, что ты с ней заодно.

— А что мне было делать? Она сама позвонила! Ну я и сказал всю правду.

— Ты не знал правду!

Он побагровел.

— Правда в том, что устои нарушили! Годами мы жили спокойно — благоденствовали, не грызлись, делали свое дело, конечно, не без ссор, но все было как положено. А потом Роуз начала тянуть на себя, и ты ей поддакивала — и все пошло не так. Да кто она вообще такая, чтоб ломать то, что не ею построено! — Он остановился, поглубже вздохнул и заговорил тише. — За этой землей история не одного поколения! Конечно, были и лишения, и ошибки, но это жизнь. Надо понимать!

— Роуз не просила отца отдать ферму.

— Но стоило ему заикнуться, она первая поддержала. С восторгом…

— Как и ты!

— Я не собирался выживать Ларри! Я только хотел…

Я стукнула по столу. Двое подростков, сидящих за стойкой, обернулись на нас. Тай замолчал. Я тоже молчала, стараясь подобрать правильные слова.

— Было время, я видела в нашей истории то же самое, что и ты, — победительное шествие дедушки Дэвиса, дедушки Кука и отца по покоренной земле. Я помню, как «мы» первыми в округе купили трактор, как «мы» построили большой дом, как «мы» орошали поля с воздуха, как «мы» завели машину, как «мы» осушили угол Мэла, как «мы» собрали сто семьдесят два бушеля с акра. Я помню все это как молитву — или как замужнюю жизнь. Еще бы, такие достижения! Приятно чувствовать свою причастность. А потом я увидела, какое мне в этом «мы» отведено место. Роуз показала. — Тай хотел что-то возразить, но я отмахнулась. — Она показала мне, но я и сама в глубине душе это знала. Ты видишь историю побед, а я вижу насилие. Я вижу, как тот, кто сильнее, берет все что хочет, а потом выгораживает себя. Как заставляет других расплачиваться за свои прихоти, а потом делает вид, что ничего не было. Думаю ли я, что отец бил нас и трахал, потому что сам по себе был таким? — Тай вздрогнул. — Нет. Я думаю, что он просто хорошо усвоил урок, который был частью его наследства — вместе с фермой и желанием делать все как ему хочется, несмотря ни на что: отравлять воду, разрушать почву, покупать гигантскую технику и чувствовать при этом свою правоту! Верить, что «так и положено», как ты сказал.

Он смотрел на меня, но лицо его было отстраненным. Мы молчали.

— Думаю, тут мы не сходимся, — наконец сказал он.

— Даже больше, чем ты можешь себе представить.

— Не помню, чтобы ты была такой.

— А я такой и не была. Я была дурой.

— Ты была симпатичной и веселой. И во всем видела хорошее.

Я глянула на часы. Мне нужно задать Таю один, последний вопрос, так что я пропустила его реплику.

— Той ночью. В грозу. Ты знал, что отец хотел сказать нам? Мне?

— Он очень злился. Бормотал себе под нос всю дорогу, но я не слушал.

Я смотрела и не узнавала в этом мужчине, сидящем передо мной, собственного мужа: надежда, которую всегда излучало его лицо, сменилась непонятным отчуждением.

— Ты был согласен с ним? С тем, что он нам наговорил?

— Джинни… — начал было Тай с досадой и раздражением, но осекся и продолжил уже тактичнее: — Джинни, все, что касалось фермы, я слушал внимательно, остальное пропускал мимо ушей. А вы от любого его слова впадали в панику.

— Я уже на пятнадцать минут опоздала, — бросила я, вставая. — Не хочу, чтобы Айлин цеплялась ко мне.

— Скажи хоть последнее слово.

— Пожалуйста. Мне все равно!

Больше мы не издали ни звука. Вместе дошли до машины, он открыл дверь, повернулся ко мне, обвел рукой дорогу, кафе, парковку и сказал:

— Не понимаю, как можно так дерьмово жить. Но, думаю, привыкну.

Это было его последнее слово. Когда он отъезжал, мы помахали друг другу. И я вспомнила, как когда-то впервые его увидела. Он тогда учился в десятом классе, я на год младше. Отец — уж не знаю, каким чудом — отпустил меня с подружками на футбол. Стояла осень, но еще жаркая. Я как раз стаскивала свитер, когда увидела, что мне машет мускулистый, симпатичный парень. От радости и неожиданности я, не долго думая, улыбнулась и помахала в ответ. Тем парнем был Тай. Заметив, что я машу ему, он отвернулся. Я оглянулась. Оказалось, он махал девушке, которая сидела на два ряда выше. Уже потом, пять лет спустя, когда мы начали встречаться, я спросила его про тот случай, но он поклялся, что ничего не помнит, и я уверена, что он не врал. Однако я-то помнила. Помнила, что стоит подумать о себе слишком хорошо, как тут же придет расплата — стыд.

44

Уверена, Тай бы поклялся, что моя преданность Роуз осталась незыблемой и, возможно, даже патологической, однако он ошибался.

Я ненавидела ее письма. Она писала кратко, в один абзац, миролюбиво и по делу, однако исподволь как бы поучала меня (хотя чему тут удивляться — наши отношения всегда были такими). Она до сих пор сознательно давала понять, что навсегда останется моей сестрой, и что только мне решать, какими будут наши отношения, и что терпение ее безгранично. Неразрывность нашей связи читалась в каждой строчке ее писем и даже в адресе «Джинни Кук Смит от Роуз Кук Льюис». Больше писем я боялась только ее звонков, поэтому телефон дома не ставила.

Но когда я ей понадобилась, она меня нашла. В октябре, через полгода после визита Тая, в мой обеденный перерыв в кафе раздался телефонный звонок. Это была Роуз. Я почувствовала это, пока шла к кассе, где стоял телефон.

Оказалось, ее положили в больницу в Мейсон-Сити. Это раз. Девочки остались одни на ферме. Два. Она хотела видеть меня. Три.

— К трем буду, — произнесла я и повесила трубку.

Я знала, что Айлин не откажет дать мне внеплановый отпуск. Она целый год уговаривала меня отдохнуть. Переодеваться я не стала, будто форма могла меня защитить, и домой за вещами тоже не поехала. Села в машину, как была, с одной дамской сумочкой.

В Мейсон-Сити я остановилась у телефонной будки и набрала лечащего врача Роуз. Он сразу взял трубку и сообщил, что рецидив прогрессирует, вторая радикальная мастэктомия была проведена в июле, в период летнего затишья, облучение и химиотерапию закончили до августа, так что к страде она вернулась домой. Теперь страда закончилась.

Роуз исхудала и казалась крошечной на больничной койке. Когда я вошла в палату, ее веки поднялись как театральный занавес. Глаза раскрылись словно сцена, притягивающая взгляды. Она приподнялась на подушках и похлопала по простыне, приглашая сесть.

— В разгар страды я отгоняла на элеватор по пятнадцать грузовиков в день. За бушель кукурузы давали по три доллара и шесть центов.

— Хорошая цена.

— Жаль, что отец не научил нас многому и не заставлял больше работать. Если бы я занималась этим изо дня в день, как Тай или Лорен, было бы проще.

Она несколько раз глубоко вдохнула, дотянулась до стакана с водой и сделала пару глотков через соломинку.

— Забери девочек с собой. Они готовы ехать.

— Имеешь в виду, собраны?

— Более-менее.

Я решила, она хочет, чтобы я забрала девочек с фермы и сегодня же возвращалась с ними в Сент-Пол.

— Роуз, это просто смешно!

— Обещай, что заберешь их.

— Ну конечно заберу.

— Завтра обсудим когда.

— Хорошо.

Она говорила с трудом, будто выплевывая, выталкивая каждое слово. Наш короткий диалог растянулся на час. Она прикрыла глаза. Я уже собралась уходить, но ее веки снова поднялись, и она сказала:

— Поезжай домой и приготовь им что-нибудь. Пожарь курицу.

Я поднялась.

— Роуз, я останусь сколько потребуется. Это мой первый отпуск за три года.

Она с трудом кивнула.

Меньше чем через час я уже стояла на пороге большого дома. Дверь открыла Линда. Увидев меня, она очень удивилась, но не тому, что я вдруг приехала, а тому, что решила постучать, прежде чем войти. Я удивилась не меньше — она очень изменилась. Все эти три года я аккуратно посылала им подарки на Рождество и дни рождения, но никогда не открывала их ответных писем, чтобы не бередить душу. Снимок, привезенный Таем, нисколько не подготовил меня к реальной встрече. Передо мной стояла высокая, оформившаяся, уверенная в себе пятнадцатилетняя девушка. Открыв дверь, она обернулась в дом и крикнула глубоким, уже совсем взрослым, голосом:

— Пэм, тетя Джинни приехала!

Я перешагнула через порог и попала в ее крепкие объятия. Из кухни, вытирая руки о передник, вышла Пэмми.

— О, тетя Джинни. Подожди минутку — сейчас уберу посуду.

В доме стало уютнее, чем при отце, — не так пусто и аскетично. В гостиной красовался тот самый белый парчовый диван, дополненный новым вольтеровским креслом и дубовым приставным столиком, на котором стояла лампа с белым гофрированным абажуром и хрустальной ножкой. Старое отцовское кресло пропало, зато в углу стояло фортепьяно Пита, правда, на нем уже не было ни одной фотографии. Мебель заполняла всю комнату, не оставляя ощущения пустоты или загроможденности, приглашая войти и остаться. Я села в новое кресло.

— Как здесь стало хорошо, — сказала я. — Ваш дедушка довольствовался старым креслом, повернутым к окну, и кипой журналов под рукой.

Девочки улыбнулись. Они сидели рядышком на диване. Пэмми нашла пульт и выключила телевизор.

— Ничего интересного, — сказала она.

— Я была у вашей мамы.

— Она звонила нам, — сообщила Линда.

— Думаю, я пока поживу с вами.

— Ты можешь остановиться в городе, рядом с больницей, — предложила Пэмми. — Мы уже большие — сами справимся.

— Так будет одиноко.

Линда кивнула, а Пэмми поинтересовалась:

— Тебе или нам?

— Всем.

Помолчав, Линда спросила:

— Когда они отпустят маму дамой? Она говорит, что скоро, но я не верю.

Я пожала плечами.

— Мне она про это ничего не сказала, только велела пожарить вам курицу. Я заехала в магазин по дороге.

— Мы уже три года как вегетарианки, — возразила Пэмми.

— Думаешь, ваши желудки разучились переваривать мясо?

Линда хихикнула. Они переглянулись.

— Ну, вообще, мы едим мясо в школе. И жареные куриные крылышки в кафе иногда берем. А ты приготовишь пюре со сливочным соусом?

— А вы хотите?

Обе закивали.

Пока все шло отлично. Я без колебаний встала и отправилась на кухню, достала чугунную сковороду для курицы и кастрюлю для картошки. Я держала себя в руках, но чувствовала, что начинаю дрожать как от озноба. Голубое пламя мерцало ледяными искрами. Масло на сковороде потрескивало, словно на морозе. Когда оно брызнуло мне на руку, я почувствовала холод. За дверью висел старый свитер Роуз, я натянула его, чтобы хоть немного согреться, но все равно не могла унять дрожь. Я опять стояла здесь, за этой плитой, и опять исполняла чужую волю. После визита Тая я купила микроволновку, чтобы даже не подходить к плите, и только разогревала полуфабрикаты. В кладовке от прошлых жильцов осталась куча пластиковых тарелок, скоро бы и они пригодились.

Но меня угнетали не только воспоминания о прошлом. Я бесилась, что побежала на первый свист Роуз, хотя и знала, что все равно бы приехала, узнав о ее состоянии. Одного слова «больница» достаточно. Я выключила курицу. За окном уже стемнело, хотя еще не было и половины седьмого. В кафе сейчас полно народу, над столиками горит яркий свет. Здесь же за окнами чернела лишь вселенская пустота, космический вакуум, поглотивший тысячу акров. Я щелкнула выключателем — во дворе, у сарая и рядом с навесом для машин, загорелся свет: три лампы на высоких столбах. Это немного помогло, но спокойствия не вернуло.

В дверях появилась Линда.

— Пэмми надо готовить на завтра доклад по истории, а я могу тебе помочь.

— Тебе ничего не задали?

— Геометрию я сделала в школе, осталось прочитать пару глав в книге.

— В какой?

— «Дэвид Копперфильд».

— Я читала.

— Она такая толстая, — вздохнула девочка.

— Мне в школе нравилась. Наверное, единственная из всей программы.

— А мне понравились «Земные гиганты»[5], мы их в прошлом году проходили. А эту трудно читать — написана как-то странно.

— По-старинному?

— Точно, — кивнула она и уселась на кухонный стол.

— Тебе не холодно? На кухне свежо.

— Нет, — ответила она, к счастью не заметив моей дрожи.

— Где у вас заготовки? Здесь в подвале? — спросила я как бы между прочим.

— Здесь есть, но немного. Мы теперь почти не делаем. В этом году пробовали сушить какие-то овощи.

— Хм, интересно.

— Много осталось в старом доме. Некогда было все переносить.

— Понятно, — кивнула я и принялась чистить картошку. Она не сводила с меня глаз. Это начало раздражать, но я решила набраться терпения, заметив, что смотрит она не просто так. Когда я бросила в кастрюлю четвертую картофелину, она сказала:

— Ты можешь начистить побольше? Из остатков пюре мама нам обычно делает на завтрак картофельные оладьи.

Возникло чувство, что они живут без матери уже не первую неделю, хотя, конечно, это было не так.

— Давно мама в больнице?

— С понедельника.

Третий день.

— Вы ее навещали?

— Мама не разрешает Пэмми водить пикап, а машину она забрала с собой. Да и зачем? Ее ведь скоро выпишут.

Я так не думала.

— Хочешь, отвезу вас?

— Мама будет против, она не хочет, чтобы мы ее навещали.

— А ты? Ты хочешь?

Она задумалась.

— Да.

— А Пэмми?

— Да.

— Так почему же Роуз за всех решает? — пробормотала я, открывая холодильник, чтобы достать брокколи или еще какую-нибудь зелень. Это была просто мысль вслух — я не ждала, что Линда ответит, но она ответила:

— Мама всегда так делает.

— Только не теперь. Поедем завтра после школы.

Линда кусала губы.

— Я скажу Пэмми.

Когда девочки уснули, я тоже легла, но мне не спалось. Поворочавшись, я встала и пошла к телефону. Набрала адресное бюро Ванкувера, спросила, зарегистрирован ли у них некий Джесс Кларк. Человек с таким именем нашелся, и для звонка было еще не поздно, учитывая разницу во времени. Я набрала номер. Меня опять била дрожь, пришлось завернуться в одеяло. На пятый гудок трубку сняли, ответил мужской голос с американским акцентом. Я спросила, тот ли это Джесс Кларк, который жил однажды в Айове. Мне сказали, что нет, хотя голос показался знакомым. На заднем плане слышался детский плач.

Я не могла найти ни одну кровать в доме Роуз — в отцовском доме, — где получилось бы уснуть. В конце концов, измучившись, в три часа ночи я забылась сном на белом диване в гостиной. На улице начался дождь, он вошел в мои сны: мнилось, пропитавшись водой, ложе вспучилось и разбухло — и на нем я боролась с кем-то, чьего лица не разглядеть.

На следующий день, прямо с утра, я опять поехала к Роуз в больницу. Она сидела на кровати и ела лаймовое желе. Подбородок ее заострился, шея иссохла, но было очевидно, что сегодня сила жизни увереннее бьется в этом исхудавшем теле.

— Девочки хотят знать, когда ты вернешься домой, — сказала я.

— Через пару дней.

— Я привезу их сегодня сюда после школы.

— Дорога неблизкая.

— Они хотят тебя навестить.

Она пожала плечами и продолжила поглощать желе.

— Девочки все знают, — наконец оторвалась она. — Я ничего не скрывала от них, как наша мать. Сразу объяснила — еще в июле, как только поняла, что со мной происходит.

Голос ее хоть и был слабым, но звучал абсолютно твердо. Даже близкая смерть не могла пошатнуть ее уверенности в себе. Меня захлестнула злоба, копившаяся все эти годы, но я сдержалась и сказала как можно спокойнее:

— Я очень рада.

Она весело улыбнулась. Я не смогла устоять.

— Как тебе удается все так ловко улаживать?! — воскликнула я. И не сдержалась: — Даже теперь умудряешься всеми командовать!

Ее тонкие жилистые руки, вытянутые вдоль тела, лежали поверх больничного зеленого одеяла. Я заметила, как кисти ее расправились, сделавшись похожими на паутину, сжались в кулаки и расправились снова, будто пронзенные болью, только она этой боли словно не чувствовала, как и тогда, когда боролась с первой опухолью. Помню, как мне казалось, что она существует отдельно от своего тела, вне его.

— Думаешь, как бы меня задеть? — спросила она.

— Возможно.

— Все еще воюешь из-за мужчины?

— Из-за Джесса?

— Если это тот мужчина, из-за которого ты со мной воюешь…

— Больше, чем его, я, пожалуй, никого не любила. Только о нем и думала, даже о Тае забывала.

— Это потому, что ты с ним мало спала. И не жила вместе. Иначе бы быстро пресытилась.

— А ты пресытилась?

— Почти. Это был свет в конце тоннеля. К лету он бы мне точно осточертел.

— Спасибо, — бросила я, имея в виду «заткнись!», но она продолжала:

— Ты бы знала, как мы жили. Не больше трех яиц в неделю, и только сваренные без скорлупы и поданные на подрумяненном, но не зажаренном пшеничном тосте. Овсянка грубого помола из определенного органического магазинчика в Сан-Франциско. Чай из женьшеня три раза в день. Обязательная медитация на рассвете. Если мы накануне не находили в газете точное — до минуты! — время восхода солнца, он ходил озабоченный целый день. Потом надо было пересчитать время из газеты для нашей фермы, а там разница-то меньше минуты.

— Он очень добрый. За это можно многое простить.

— Тай гораздо добрее. Ты бы с Джессом не ужилась, — заявила она и глянула на меня. — Ты думаешь о нем слишком хорошо, Джинни, а на самом деле он очень эгоистичный и расчетливый.

— А ты думаешь о нем слишком плохо. На самом деле он очень добрый и… искренний.

Мы смотрели друг на друга с вызовом. Долго смотрели. Наконец Роуз подняла руку в паутине вен и убрала со лба жидкие, коротко остриженные волосы. Это напомнило ей о болезни.

— То есть ты имеешь в виду, — проговорила она, — что он бы любил меня больше в теперешнем состоянии. Его доброта, Джинни, совсем не бескорыстна. Он использовал ее в своих целях — когда ему было выгодно.

— Думаю, тут мы расходимся.

— Да, мы расходимся в том, что я любила его, не задумываясь, хороший он или плохой. Он был достаточно хорош, и я хотела его, но он сбежал. Знаешь что? В конце он стал даже чересчур хорошим! Когда дошло до дела, он впал в ступор, потому что, видите ли, эта земля переполнена смертью, несчастьями, злобой и разрушением. Каково, а? Однажды вечером он задержался к ужину. Я приготовила какой-то сложный тыквенный суп-пюре по его просьбе, а он явился домой только в восемь. Конечно, я сердилась, но не сильно — пока не заметила, что он мнется и вообще выглядит виноватым. Оказалось, он ездил к Гарольду! Церковные дамочки им все устроили, Гарольд вел себя тихо. Знаешь, чувство такое, будто любовник уходит от тебя к старой жене. Какая бы ни была страсть, он все равно хочет не выделяться и быть хорошим мальчиком. И тогда уже любовь начинает казаться ему ошибкой. Чем дальше, тем больше. И в один прекрасный момент он отрекается от тебя. Я поняла это, когда он не открыл пришедшее письмо о «зеленых» удобрениях, — и не ошиблась. Через десять дней он просто собрал вещи и даже не сказал, куда уходит. Потом я узнала, что он неделю жил у Гарольда, прежде чем свалить в Сиэтл. Ванкувер — идеальное для него место. Там он чувствовал себя чистым, как первый снег, — она фыркнула и добавила, поймав мой взгляд: — Знай я, что он задумал, — убила бы.

Последнюю фразу она произнесла со спокойной уверенностью. И я поверила ей. По крайне мере, я поверила, что она, как и я, причастилась страданиям. Теперь же она лежала, откинувшись на подушки, измотанная и посеревшая, с тяжело прикрытыми веками.

— Ты говорила с ним после его ухода?

Она махнула рукой, не желая отвечать на вопрос или просто не в силах на него ответить. Меня подмывало рассказать ей о вчерашнем ночном звонке, но вместо этого я взяла с тумбочки женский журнал. Сначала я прочитала о том, как выращивать однолетние растения в ящиках для цветов, потом — как безболезненно исключить из рациона жирную пищу. Роуз и так все узнает, когда принесут счета за телефон. Она спала. Теперь Джесс для нее слишком молод. Как и мы все.

Я вышла в больничный парк, там было людно. Прогулка взбодрила меня, хотя на глаза попадались в основном больные и увечные. Когда я вернулась в палату, Роуз уже проснулась. Перед ней стоял обед, к которому она даже не притронулась.

— Попробуй консервированные груши, — предложила я. — Они легко усваиваются.

— Даже смотреть на обычную еду не могу. Хочу, чтобы было непонятно, что это такое и из чего сделано. Почему в больницах не придумают какую-нибудь питательную жижу?

Она оттолкнула поднос ко мне.

— Через час я уеду за девочками. Уже почти полдень.

— Мне надо сказать тебе кое-что.

— Слушаю, — согласилась я и одернула юбку — на мне все еще была рабочая униформа.

— Я оставлю ферму тебе с Кэролайн — не девочкам.

— Почему?

— Не хочу, чтобы они там жили. Пусть все кончится на нашем поколении.

— И я не хочу там жить. Тай в Техасе. Кэролайн ферма тоже не нужна.

— Три года назад я бы посоветовала сдать ее в аренду. По девяносто долларов за акр — очень неплохо. Но теперь слишком много долгов. — Она вздохнула, посмотрела на меня, а потом отвернулась к окну. — Марв Карсон нацелен на покупку. Не знаю, много ли останется после погашения долгов и уплаты налогов. Сейчас не лучшее время для продажи.

— А что, если ничего не останется?

— Пэмми и Линда в курсе, что им, возможно, придется пойти работать. Если захотят учиться в колледже — поступят на службу. Я обо всем их предупредила.

Я ждала.

— Джинни, ты хочешь, чтобы я сказала правду? Ты нужна мне. Я не хочу с тобой ссориться. Все, что я говорила о ферме, об отце и о том, что с нами сделали, осталось со мной. Но если я повторяюсь, ты можешь просто встать и выйти отсюда. Я не доверяю себе.

— И я не доверяю тебе.

— Ясно. Только чему тут не доверять? Мне отсюда уже не выйти.

Она развела в стороны тонкие руки. У меня слезы навернулись на глаза.

— Я собиралась воевать с тобой гораздо дольше.

— Да уж, короткая получилась жизнь. Всего тридцать семь лет. Дерьмово, да?

— Сложно смириться, — вздохнула я, на мгновенье мне показалось, что смириться вообще невозможно. — О, Роуз!

Она фыркнула, давая понять, что сочувствия ей не нужно.

— Перестань! Не будем грустить — будем злиться до самой смерти. Это наша единственная надежда.

— Не знаю, смогу ли я. Без тебя я скачусь обратно в это болото. Тогда на суде отец выглядел таким потерянным, таким слабым, что я почти забыла страх из прошлого. Но ты помнила, и мне не давала забыть. А потом все эти три года я ненавидела тебя за твой эгоизм, за то, что ты никогда не считалась со мной, а только со своими желаниями. «Роуз — эгоистка» — у меня эта фраза в мозгу горела огнем, и все твои слова и поступки я считала эгоистичными, потому и ненавидела тебя. Ведь эгоизм — самое страшное. Это ли не главный урок нашего детства?

Роуз рассмеялась. Нечасто услышишь такой искренний смех в унылых больничных стенах. Он порадовал меня и задел одновременно, поэтому я сказала:

— Я думала, что буду злиться на тебя до конца жизни, но теперь все прошло! А ведь я хотела тебя убить!

— И что? Я то и дело хочу кого-нибудь убить.

— Нет, ты не поняла. Я действительно планировала тебя убить — отравить сосисками, начиненными ядом.

До нее наконец-то дошло, что я не шучу. Она посмотрела на меня с изумлением.

— Могло сработать, да? — проговорила она.

— Ты что, не помнишь? Ливерные сосиски с квашеной капустой, которые я тебе принесла? — не унималась я, она покачала головой. — После обеда? В конце лета?

— Что-то припоминаю. Тогда столько всего навалилась, я могла забыть про них. А потом Джесс Кларк со своим вегетарианством…

Она глотнула воды через соломинку.

— Ты даже не удивлена?

— Думаю, если бы ты действительно хотела меня убить, просто пристрелила бы, и все. У Тая имелось ружье, у отца, у Пита. Но вообще зачем было себя утруждать: нам с тобой хватило и отравленной воды из скважины.

Я кивнула, обездвиженная своим признанием, вжавшаяся в зеленый больничный стул, покрытая липким потом. Роуз же напротив выглядела приободренной.

— Та банка наверное до сих пор стоит у тебя в подвале.

— Конечно. Дом заколочен.

Я вздохнула с облегчением. Первый раз с моего приезда мы обменялись искренними улыбками.

— Мне пора ехать, чтобы встретить девочек. Они хотят навестить тебя сегодня. Как я буду без тебя?

— Как обычно — будь осмотрительна, принимая решения.

Я встала.

— Пора. Я им обещала.

Роуз дотянулась и взяла меня за руку. Я почувствовала холод, ноготь ее большого пальца впился в мою ладонь. Он притянула меня к себе.

— За всю свою жизнь я ничего не добилась. Не стала хорошим учителем, потому что быстро ушла из профессии. Не стала хорошей женой Питу. Не вывела дочерей во взрослую жизнь. Не удержала Джесса Кларка. Не спасла ферму. Я прожила такую же бесцветную жизнь, как мама или бабушка Эдит. Мне даже не удалось призвать отца к ответу за все, что он с нами сделал. Люди считают, что я все разрушила, что это был рай на земле: три поколения на одной ферме, тысяча акров, отец — добрый хозяин и святой до подошв сапог, — презрительно бросила она, крепче схватила мою руку и приподнялась. — Единственное мое достижение — то, что я всегда смотрела правде в глаза, не боясь и не отворачиваясь. И не простила то, чего нельзя прощать, ибо прощает только тот, кто не может вынести правду — а я смогла!

Я высвободила свою ладонь.

Роуз закрыла глаза и махнула на дверь.

45

Я приехала на ферму за день до продажи, промозглым мартовским утром. У крыльца стоял еще один пикап. Это была Кэролайн. Марв Карсон решил проявить щедрость и позволил нам забрать любые личные вещи, какие пожелаем. «Вы точно этого заслуживаете», — сказал он мне по телефону.

Было около десяти. Из Сент-Пола я выехала в шесть, позавтракала по дороге. Когда я уезжала, Линда и Пэмми еще спали; конечно, они удивятся, не найдя меня утром, но накануне я их предупредила, а еще раз мне не хотелось с ними об этом говорить. Я знала, что Пэмми возьмет машину — старую машину Роуз — и поедет в школу. Линда, скорее всего, останется дома. Она прогуляла школу уже семнадцать раз с тех пор, как они переехали ко мне после Дня благодарения, — ругаться бесполезно.

Я планировала остановиться у своего дома, чтобы забрать кое-какую посуду для Пэм (теперь за готовку отвечала она) и перебрать старую одежду и книги, но, заметив машину Кэролайн на подъездной дорожке у отцовского дома, повернула туда. Я боялась встреть сестру и одновременно желала этого.

Одета Кэролайн была, как всегда, элегантно: в свободные шерстяные брюки и красивый свитер с искусным узором из снежинок вокруг ворота. Когда я вошла, она как раз осматривала кухню. При звуке открывающейся двери сестра вздрогнула и испуганно обернулась. На мне были джинсы, позаимствованные у Пэм, и ее же толстовка с эмблемой университета Миннесоты (ее новый парень мечтал поступить туда и хотел, чтобы его девушка была одета как тамошние студентки). После фермы я собиралась заехать в университет, узнать условия поступления на психологический факультет. В доме царил холод, отопление и электричество отключили еще 1 декабря. Мы могли взять все что угодно, а остальное пойдет на продажу с аукциона. Я знала, что покупатели найдутся на все, даже на старые ботинки, сапоги и рабочую одежду.

Кэролайн улыбнулась дежурной, осторожной улыбкой — и не сразу, а лишь внимательно меня осмотрев.

— Я не знала, когда ты приедешь, — сказала она.

— Я рано встаю.

— Да, утро — лучшая часть дня.

Вряд ли случайный наблюдатель заподозрил бы в нас сестер. У меня были темные волосы, к тому времени уже с проседью, у Кэролайн — почти рыжие. В нас вообще не осталось ничего общего. Мы не только одевались по-разному, разными у нас были сложение и манера держаться, кожа и волосы, социальное положение и привычка вести себя на людях. Она одевалась так, чтобы выглядеть хорошо, я — чтобы не выделяться.

Я знала, что выгляжу враждебно.

— В сарае есть керосиновый обогреватель. Я могу его включить.

— В прошлом году от такого угорела одна семья в Джонстоне.

— Приоткроем окно. Главное, чтобы была вентиляция.

— Посмотрим.

— Папа всегда включал его в мастерской.

Она едва заметно приподняла бровь и сказала:

— Если быстро управимся — не замерзнем. На улице плюс.

— Ладно, — согласилась я. — С чего ты хочешь начать?

— С кухни.

— Хорошо.

И мы начали. Среди посуды в кухонном шкафу оказались тортницы из нержавеющей стали, кофейники, хрустальные десертные тарелки, стеклянные чашки и блюдца еще из тех времен, когда мама приглашала по воскресеньям на кофе с пирожными дам из лютеранской общины. По спине пробежал холодок удивления — я не видела эти вещи уже тридцать лет, а рождественские салфетки из белого льна с вышитым в уголке остролистом — вообще никогда. Следом появились вафельница, скороварка, электрическая сковорода с отломанной ручкой, три вазы с болтающимися на дне засохшими цветочными стебельками, супница в форме лимона, одна пластмассовая тортница, две пластмассовые пирожницы, две формы для пирога (побольше и поменьше) и четыре формы для кексов. Среди этих хорошо знакомых вещей оказался фарфоровый набор для сахара и сливок с тончайшей росписью розами по ободку, тоже из детства. Кроме посуды, в шкафу нашлось восемь стеклянных банок с крышками, старые банки из-под оливок, маринованных огурцов и арахисового масла и коробка с пробками, которые Роуз, похоже, хранила на всякий случай.

— Как-то я искала вещи, оставшиеся от мамы, и ничего не нашла. Думала, все отдали в церковь, а оказалось, что они у Роуз.

Задело ли это меня? Я не могла понять.

— Какие из этих вещей мамины, а какие Роуз?

— Последние годы они все принадлежали Роуз.

— Но некоторые… Например, рождественские салфетки. Ты же должна помнить.

— Я помню вон те стеклянные чашки и блюдца. Сквозь них было видно кофе, в детстве это казалось так необычно и празднично.

— Хорошо, я их отложу, — кивнула она и осторожно переставила сервиз на обеденный стол.

— А салфетки я не узнаю. Они больше похожи на мамины, но я их не помню.

Кэролайн оставила их лежать на столешнице и спросила:

— А тарелки? Из каких ел папа?

— Из белых с бирюзовой каймой. Но я их что-то не вижу. Может, Роуз их убрала.

— Или продала.

— Или отдала в церковь.

— Я их помню, — сказала Кэролайн. — Жаль, что их нет.

— Обычные керамические тарелки. Из пятидесятых. Ничего ценного.

— Ну, если так смотреть, — резко возразила она, уперев руки в бока, — то здесь вообще есть что-то ценное?

— Я не знаю, Кэролайн, — ответила я и почувствовала, что тоже начинаю заводиться.

— Вон те формы для запекания, должно быть, принадлежали Роуз. Ты можешь взять их, — бросила она.

— А ты? Не хочешь ничего, что принадлежало ей? — спросила я нарочито спокойно.

Кэролайн снимала кружки с сушилки. Одна из них с надписью «Кофе Пита». Я протянула руку, она отдала ее мне.

— Да, — наконец ответила она, — не хочу.

Я уже была готова развязать ссору, бросив как пощечину: «А почему нет?» — но промолчала, растерявшись среди нагромождения разложенных по всей кухне незнакомых вещей.

— Разбирайся сама. Отложи что хочешь. Я пойду наверх.

Перед отъездом мы с девочками разобрали их спальни, так что туда я не заглядывала. В ванной с северной стороны дома было холодно и мрачно. Я открыла аптечку и приняла четыре таблетки аспирина. На полках стояли «Гевискон», «Пепто-Бисмол», открытая пачка «Амоксициллина», перекись водорода, рвотное средство, антисептик, йод, пластыри и марлевые повязки. Я закрыла аптечку и принялась снимать полотенца, которые все еще висели на вешалке. Сняла пару и остановилась, сложив их на крышку унитаза. От холода меня начал бить озноб, как при температуре. Я вышла из ванны и осмотрелась. В шкафу должны быть еще полотенца, под ними в выдвижных ящиках — простыни. Я уставилась на шкаф. Крепкий, из мореного дуба — в 1910 году такой можно было заказать по каталогу, а теперь нигде не купишь. Знакомый пол. Двери. Шестиугольная плитка в ванной, по которой мне нравилось ступать в детстве, стараясь не наступать на швы. Казалось, еще чуть-чуть — и у меня получится взглянуть на знакомый коридор глазами Роуз и прочувствовать все, что чувствовала она в последние несколько лет. И наконец перестать скучать по ней. Холод накатывал на меня ритмичными толчками. Аспирин не помогал, череп распирало от головной боли. Я стала спускаться вниз.

Кэролайн резко обернулась, когда я вошла в кухню.

— Ты, должно быть, думаешь, — сказала я, — что заберешь вещи матери и отца, а я — те, что принадлежали Роуз.

— Уверена, что вещей Роуз гораздо больше…

— Не в этом дело, — перебила я ее и поняла, что задыхаюсь. Она смотрела на меня с испугом и молчала. — Давай узнаем.

— Что?

— О чем ты думаешь.

— Зачем? — Она была явно напугана. — Давай просто каждая возьмет что хочет и разъедемся по домам.

— Как мы можем брать что-то, не зная, что берем?

Она улыбнулась. Я развернулась и взбежала вверх по лестнице. Открыла дверь в отцовскую комнату, которую потом заняла Роуз. Фотографий на стене не было, от них остались только следы на выгоревших обоях. Я открыла шкаф и провела рукой по полке над окном. Так и есть, они там, я знала, что Роуз уберет их сюда. Вернувшись, я бросила снимки на стол перед Кэролайн. Сверху оказался тот, на котором был безымянный младенец в белом чепчике на бледном одеяле.

— Скажи, кто это? — выпалила я.

— Это что, проверка? — фыркнула Кэролайн, перебирая фотографии.

— Просто скажи.

— Ладно. Это, должно быть, Дэвисы. Это бабушка и дедушка Кук, и еще дедушка Кук у трактора. Мама.

— Кто этот ребенок?

— Ты, наверное. Ты же старшая.

— Когда я родилась, у нас не было фотоаппарата.

— Значит, Роуз. Или я. Кто?

— Я не знаю. И Роуз не знала. И ты не знаешь.

— И что?

— И то! Ты никого здесь не знаешь, даже младенца. Это наши предки, но их лица не кажутся знакомыми. Даже у отца. Эти люди могут быть кем угодно!

— Отец кажется мне знакомым, — улыбнулась она.

— Насколько знакомым?

— Он выглядит как отец, вот и все.

— Насколько знакомым?

Она оторвалась от фотографий и посмотрела на меня. Вынула руки из карманов и взяла одну — из тридцатых годов, отцу тогда было около двадцати пяти. Он стоял красивый, но слегла недовольный, будто считал съемку пустой тратой времени.

— Настолько знакомым, насколько должен быть отец, не больше и не меньше, — наконец сказала она.

— Тебе повезло.

— О чем ты?

Я промолчала. Она отложила фотографию отца и взяла ту, с младенцем.

— Тебе не кажется странным, что здесь только одна детская фотография? Я все пересмотрела, других нет, только из школьных времен.

— И что?

— Зачем тебе все эти вещи? Фотографии незнакомцев, тарелки, чашки и блюдца, которые ты не помнишь. Будто хочешь забрать чье-то чужое детство. Ты ничего про это не знаешь!

— То есть я не прошла проверку.

— А что, если я вру? Специально подсовываю тебе вещи Роуз, чтобы забрать себе мамины?

— Я думала об этом, — с раздражением проговорила она. — Зачем ты все портишь?! Почему мы продаем ферму? Вы с Роуз разорили ее! До сих пор не могу смириться. И вот я приехала сюда — а тут опять ты! Хочешь очернить папу, или маму, или дедушку Кука, или еще кого-то. Хочешь измарать мою память о детстве. По лицу твоему вижу! Только и ждешь момент, как и Роуз! Она звонила, но я не слушала! — выкрикнула Кэролайн. Подошла к раковине, повернула кран, но вода не полилась. Постояв, она сказала: — Вчера я говорила Фрэнку: «Они как одержимые. Специально выискивают плохое. Роют и роют — и радуются, если что-то найдется». — Она повернулась ко мне. — Я ничего не выискиваю. Верю в то, что вижу своими глазами. Верю, что люди по природе свей добры, сожалеют о совершенных ошибках и стремятся загладить вину. И папа был таким же! Он знал, что поступил со мной несправедливо, но это не разрушило нашу любовь. Он загладил свою вину. В конце мы очень с ним сблизились.

— Он думал, что тебя убили.

— Только перед самой смертью. До этого он был очень ласковый. Мы много разговаривали. Несчастье смыло все наносное, и я узнала его совсем с другой стороны. Узнала его настоящего.

— Ты сказала, он дурно с тобой поступил. Что это значит?

— Рассердился и лишил фермы. А потом понял, что поступил несправедливо.

Я покачала головой. Она снова вспыхнула.

— Так и знала, что ты мне не поверишь! Ну и не верь, но это правда!

— Кэролайн…

— Даже слушать не хочу! У тебя нет никаких доказательств! Их нет! Ты просто злишься на отца из жадности или ревности! — выкрикнула она и взглянула мне прямо в глаза. — Некоторые люди просто злые!

На секунду мне показалось, что она говорит об отце, но потом до меня дошло, что обо мне. Удивительно, но внутри не поднялась даже обычная неприязнь. Мы оказались за пределами любви и ненависти.

— Ты не знаешь, что… — начала я.

У нее опустились руки. Она стояла, совершенно растерянная. Я могла воспользоваться моментом и рассказать ей все, выплеснуть правду без малейшего сопротивления с ее стороны.

Роуз бы так и сделала.

А я — не смогла.

После секундного замешательства Кэролайн резко развернулась и выбежала из дома, хлопнув дверью.

Я вышла с кухни, чтобы не было соблазна смотреть на нее в окно. В гостиной сердце защемило: там присутствие Роуз ощущалось сильнее всего. Белый диван, лампа, кресло, подборка «Нью-Йоркер» и «Сайентифик Америкэн», самоучитель по нотной грамоте для взрослых на скамье перед фортепьяно, буклеты муниципального колледжа в Клир-Лейк на полке, где раньше стояли журналы по сельскому хозяйству. Там, в окружении всех этих вещей, легко представить Роуз — за ревизией прошлого, обустройством будущего и подсчетами причитающейся компенсации. Это была горестная, но утешительная картина, совершенно противоположная моим воспоминаниям о ней, в которых она трясла и трясла меня, стараясь разбудить, разбередить, вытащить из беспросветного хаоса.

С улицы донесся звук заводящегося двигателя. Я посмотрела на часы. Кэролайн выбежала на улицу полчаса назад. Ее пикап, новый красный «форд», повернул на север и проехал мимо окна, у которого я стояла. В бороздах и у столбов изгороди еще лежала корка снега, потемневшего от раздуваемой ветром земляной пыли.

Я села на диван и засунула руки в карманы толстовки. Роуз была рядом, она не давала мне покоя как нечистая совесть, снова и снова повторяла с непередаваемой смесью иронии и горячего желания: «Ну же, спроси меня! Я хочу рассказать тебе правду».

Я должна была сказать Кэролайн.

— Роуз, — пробормотала я вслух, — она не спросила. Есть вещи, о которых нельзя говорить, если о них не спрашивают.

Прошло полчаса. Кэролайн так и не вернулась. Я вышла из промерзшего дома и села в арендованный пикап. Завела двигатель, включила отопление и просидела еще полчаса. Минул полдень, я продрогла до костей. Поняв, что она не вернется, я поехала в город: сначала в кафе в Кэботе, потом в Пайк.

Марв Карсон оказался на месте. У него на столе стояли три бутылки с разными сортами минеральной воды: из Италии, из Франции и из Швеции.

— Нам ничего не нужно, Марв. Можно все продавать.

— Прекрасно, Джинни! Я позвоню братьям Бун, пусть все вывозят. Приедешь на аукцион? Хотя я бы не советовал.

— Нет, не приеду. У меня работа. Просто позвони, сообщи.

Выйдя от Марва, я села в машину, но отправилась не домой, а обратно на ферму. Около четырех свернула на 686-ю и сбросила скорость до минимума, чтобы ехать не быстрее, чем идет человек, или едет трактор, или бредет лошадь, или мул, или даже бык. Девяносто лет назад первые два года дедушка Дэвис пахал на быках. Вот и дренажные колодцы, по два с каждой стороны дороги, решетки слегка проржавели, но болты затянуты накрепко. Я остановила машину, вышла и встала на одну из них. За шумом ветра едва слышалось, как в глубине капает и струится вода, — наполняется подземное море.

В дом заходить мне больше не хотелось. Я прошла по замерзшей траве и толкнула тяжелую дверь сарая. Она подалась, я распахнула ее пошире, чтобы впустить хоть немного солнечного света. Комбайны стояли вплотную друг к другу, мастерски припаркованные чьей-то опытной рукой, но не вычищенные — Роуз, наверное, была уже слишком слаба к тому времени. Протекторы шин, металлические соединения, ножи и шланги покрывала засохшая земля, бледная кукурузная шелуха, потемневшие обрезки бобовых стручков и стеблей. Я сбила корку грязи с переднего колеса трактора. Пахло дизельным топливом и смазкой.

На стенах висела всякая всячина: старинная упряжь (за нее, пожалуй, можно выручить какие-то деньги), три керосиновые лампы, старые ведра и кормушки, кое-как вставленные друг в друга, грабли, моток ржавой проволоки. На верстаке лежали струбцина, молоток-гвоздодер (я взяла его с собой), пила, запасное топорище, еще какие-то инструменты. Кусок брезента. Большая фруктовая корзина. Старый насос, который пылился в углу с тех пор, как в дом провели водопровод. Полдюжины банок с краской. Старые оконные рамы с побитыми стеклами. Новые и початые банки с гвоздями. Коробка с предохранителями. Крышка от старого инкубатора для куриных яиц. Куда все это денут? Под верстаком валялись открытые и закупоренные канистры с трефланом. В дальнем углу из старых трехлитровых жестянок была сложена аккуратная пирамида. Солнце садилось, становилось все холоднее, но я все же обошла вокруг трактора и осторожно взобралась на диск. Взметнулась пыль. Я сняла верхнюю банку. На этикетке значилось «ДДТ». «Использовать в соответствии с инструкцией». Куда все это денут?

Я вышла и поехала к старому дому Роуз. Окна забиты посеревшей фанерой. Западный фасад, обшитый белым сайдингом, запылен. Роуз бы непременно его отмыла.

Мне был нужен подвал. Доски подались легко, хоть гвоздодер и дрожал в моих замерзших на ледяном ветру ладонях. Металлическая ручка повернулась почти без скрипа. Я подняла дверь. Электричество давно отключили, солнце уже садилось, спичек нет. Я стала спускаться наощупь. Полки с заготовками должны быть где-то неподалеку. Я вытянула руки и почувствовала, как пальцы проходят сквозь паутину.

На грубых деревянных полках стояли аккуратные ряды прохладных банок. Мне не нужно было их видеть, чтобы понять, что внутри. Варенье и маринады, консервированные помидоры, острая фасоль, томатный сок, свекла, яблочное пюре, персиковый крем. Обильные запасы Роуз. Дары щедрого лета. Традиция, который мы придерживались дольше, чем большинство соседей. Я нащупала коробку. Вот она — собранная в суматохе безумных страстей, преподнесенная с ледяным хладнокровием, а потом задвинутая, запрятанная и забытая. Я кое-как подняла тяжелую коробку по ступеням. Окончательно стемнело. Я закрыла за собой дверь и забила ее досками в свете фар. Содержимое банок приобрело насыщенный оранжевый цвет, крышки слегка проржавели по ободку. Я поставила банки рядом с собой на сиденье и, отъезжая, все посматривала на них. И забыла бросить прощальный взгляд на ферму.

Когда я вернулась, Пэмми гуляла где-то со своим парнем, а Линда спала, выронив учебник по экономике. Я подняла книгу, положила закладку, выключила ночник и поправила одеяло. Убрала волосы, упавшие ей на лицо. Во сне она была очень похожа на молодую Роуз, еще до замужества, наполненную радостным предчувствием жизни, которое так и не сбылось.

Я поставила банки у раковины и заглянула в мусоропровод в полной растерянности, словно в моих руках оказалась опасная взрывчатка. Очень осторожно поддела крышку, в нос ударил кислый запах уксуса. Может, надо было избавиться от банок как-нибудь иначе? Отвезти на свалку? Закопать? Может, зря я сняла крышки? Так бы и хранила, стеклу ведь ничего не будет. Я села и задумалась, но решение не приходило. Тогда я встала и махом вывалила все содержимое банок в мусоропровод, а потом включила воду на полную мощность и пятнадцать минут держала под ней банки. Я надеялась на очистные канализационные сооружения (которые, правда, своими глазами никогда не видела), но чувствовала опасения.

А потом я почувствовала кое-что еще. С моей души будто упал груз, тяжесть которого я, казалось, не ощущала до того момента. Груз ожиданий и предчувствий.

Эпилог

Весной у аукционного дома братьев Бун настали горячие денечки, впрочем, работы у них прибавилось на годы вперед. Они оседлали волны, смывшие нашу ферму, и теперь перекатывались по всему округу, разнося обломки наших жизней. Я не знала, куда смыло наши тарелки, диваны, тракторы, картины и сковородки. Наша тысяча акров, кажется, уплыла к сельскохозяйственной корпорации, которая раньше поглотила земли братьев Стэнли или земли их кузена, давно переехавшего в Чикаго. Большой дом, когда-то заказанный по каталогу и доставленный на поезде, посчитали слишком большим для переноса и просто сравняли с землей. Коттедж Роуз перевезли в Гров-Сити точно так же, как его когда-то привезли из Колумбуса. Наш разобрали, чтобы достроить свиноферму и увеличить поголовье до пяти тысяч. Теперь, если вы встанете на пересечении 686-й и Кэбот-стрит, то не увидите ничего, кроме бескрайних полей. Ни одной живой души, покуда хватает взгляда.

Мы с Кэролайн получили наследство — тридцать четыре тысячи долларов, которые надо было уплатить в качестве налога с продажи. Я слышала, Кэролайн свою половину уже выплатила. Мне в налоговой службе разрешили внести сумму в рассрочку. Приходится работать сверхурочно, чтобы с Пэмми и Линды не взыскивали деньги. Я выплачиваю по двести долларов ежемесячно. «Деньги на скорбь», как я их называю, правда, по чему я скорблю, я до сих пор понимаю не совсем. Но я рада уплатить этот долг. Они посчитали, что я окончательно выплачу свою скорбь через четырнадцать лет. Надеюсь, к тому времени я разберусь, что это. Но как бы там ни было, скорбь — часть моего наследства.

Другая его часть — одиночество. Мужчины, случается, знакомятся со мной в кафе и иногда зовут в кино, но среди них нет ни одного такого же ладного и непостижимого, как Джесс, такого же прямолинейного, доброго и ничего не замечающего, как Тай, такого же переменчивого и истерзанного призраками, как Пит. И такого же, как отец, который таков, каков он есть, ни больше и ни меньше. Мужчины, приглашающие меня на свидания, обыкновенные и чужие, опустошенные собственным одиночеством. Эти двери мне не хочется открывать.

Еще я получила в наследство Пэмми и Линду. Пэмми очень похожа на Роуз, только немного крупнее. В колледже она выбрала музыку. Линда напоминает Пита, только более скептичного и менее страстного. Она изучает коммерческую деятельность, особенно ее интересуют вертикальные продовольственные конгломераты. Может, после окончания ее возьмут в продовольственный концерн. Я рассказываю им иногда — со спокойной рассудительностью — об отце, Роуз, Пите, Кэролайн и даже Джессе. Они понимают, что Роуз не могла оставить им в наследство ничего, кроме собственного взгляд на жизнь. Ее честность зародила в них уверенность, а жизнь научила осторожности. И я верю, что они не забудут эти уроки. Они стали ближе и внимательней друг к другу, чем были в детстве. Я понимаю, что они не слишком полагаются на мое попечение, но хорошо ко мне относятся, и мы неплохо ладим.

Я вижу в них то, что никак не могу разглядеть в себе, — черты родителей. Их наследство читается в форме глаз и во взгляде, в очертаниях тела и в движениях, в рассудке и в мыслях. Глядя на них, я вижу, что, несмотря на утрату фермы со всеми ее горестями и радостями, мое наследство осталось со мной. Оно глядит на меня из зеркала. Оно вросло к каждую клетку моего тела молекулами земли, атразина, параквата, жидкого аммиака и дизельного топлива, молекулами памяти, в которых — освежающая прохлада пруда в душный полдень и опрокинутое над головой небо, дурманящие ароматы в материнском платяном шкафу, острый запах влажных помидорных стеблей, саднящие полосы на коже от отцовского ремня, морозные зимние утра в ожидании школьного автобуса. Все это осталось во мне. Осталось со мной. Прошлое не бесплотно: каждая его частица имеет свой вес в тех шестидесяти килограммах, которые привязывают меня к земле, как, пожалуй, в иных историях весят буквы, отпечатанные на бумаге.

Каждый ушедший оставил мне что-то в наследство, надежно упрятанное в моей памяти. Вспоминая Джесса, я думаю о яде, который отравлял нас долгие годы, просачивался вместе с водой сквозь почву в дренажные колодцы, в темное, таинственное подземное море, а затем поднимался оттуда, направляемый мощными насосами прямиком в краны в доме Роуз и в моем доме — такой прохладный и такой манящий. Я вспоминаю Джесса всякий раз, когда вижу в полях цистерны с жидким аммиаком, машины для внесения гербицидов, фермеров, пашущих осенью, и холмы с такой бедной почвой, из которой кукуруза торчит как из гравия, потому что никаких питательных веществ не осталось. Джесс открыл мне глаза. Я вспоминаю его, когда вижу на улице одного из своих пяти нерожденных детей, которым бы было сейчас одиннадцать, тринадцать, пятнадцать, девятнадцать и двадцать один. И тогда меня переполняет злость.

Но вообще злость напоминает мне о Роуз. Я вспоминаю о ней и когда вижу на улице женщин, которые одеты в платья ее любимых фасонов, которые несут малыша на бедре, слегка покачиваясь, как это делала она, которые говорят страстно, понимающе, раздраженно, печально, иронично, нежно, открыто и даже ошибочно. Роуз оставила мне загадку, которую я так и не смогла решить: как относиться к тем, кто причинил нам боль, и не раскаивается, и, более того, даже не видит причин для раскаяния?

Это напоминает мне об отце, который так и не раскаялся — по крайней мере, в том, что сделал со мной. И мое тело напоминает мне об отце. О том, как это — сопротивляться, не проявляя сопротивления, как казаться уважительной и внимательной, думая о своем. Ночные пробуждения, готовка и бескрайнее небо, в котором мы ищем признаки надвигающейся беды, — все это напоминает мне об отце.

О Тае мне напоминает определенный тип мужчин. Вспоминая о муже, я погружаюсь в мир труда и порядка, в котором когда-то жила. Тай — это добрая маленькая планета.

Воспоминания об утерянном мире влекут за собой другие — обо мне молодой, канувшей в прошлое, но тоже оставившей после себя наследство: память о ядовитых банках и обретенную способность помнить о том, о чем хочется забыть. Не могу сказать, что я простила отца, но зато теперь мне кажется, я понимаю, о чем предпочитал забыть он: о немыслимой мучительной жажде, терзающей, изводящей, погружающей в непроницаемый туман собственного я, который казался ему воплощением самой тьмы, когда он бродил по дому поздней ночью после работы и выпивки. Этот мерцающий обсидиановый осколок я храню бережнее остальных.

Сноски

1

Перевод С. Котова.

2

Джимми Картер — 39-й президент США (1977–1981). (Здесь и далее примеч. перев.)

3

Гледичия — крупное засухоустойчивое растение семейства бобовых. — Примеч. ред.

4

Лютефиск — популярное норвежское блюдо из рыбы, чаще всего трески, которую подвергают щелочной обработке. После этого рыба приобретает желеобразную консистенцию и весьма специфический вкус.

5

«Земные гиганты» (1927) — эпический роман американского норвежскоязычного писателя Оле Эдварта Роульвага, в котором описывается жизнь норвежских иммигрантов, заселяющих прерии Дикого запада.

Content

Джейн Смайли
Тысяча акров

Книга первая

1

2

3

4

5

6

7

Книга вторая

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Книга третья

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Книга четвертая

29

30

31

32

34

34

Книга пятая

35

36

37

38

39

40

41

Книга шестая

42

43

44

45

Эпилог

Сноски