Алексей БИРГЕР

ТЕМНАЯ НОЧЬ…

Твой мир нестесненных фантазий реальности будет реальней.

Наполнятся жизнью цветные картинки игральной

Колоды, увидишь в них фей-чудотвориц и сплетников-слуг.

Т. С. Элиот. «Анимула»

И, конечно, только часть образной системы поэта рождается из литературы. Она приходит из чувств, которые он пережил за всю жизнь, начиная с раннего детства. Почему из всего того, что мы слышали, видели, чувствовали в течение нашей жизни, возвращаются к нам отдельные образы, более насыщенные эмоциями, чем остальные? … Шесть головорезов, игравших в карты и увиденных в открытом окне ночью на маленькой французской железнодорожной станции, где еще была водяная мельница, — такие воспоминания … отражают такие глубины чувства, в которые мы не в состоянии проникнуть.

Т. С. Элиот. Из «Назначения поэзии …»

1

(время действия — лето 1958 года)

Высик поглядел в окно, на ясный вечер и первые звезды в еще светлом небе, глубоко вдохнул, прислушался на секунду к тонкому звону комаров за окном, потом повернулся лицом к своим сотрудникам, с напряженными и серьезными лицами сидевшим в его кабинете, он же — комната для общих собраний. Всего под его началом работало двенадцать человек, и Высик про себя еще раз подивился тому, до чего большим начальником он стал. Начинал-то он, в сорок шестом году, практически в полном одиночестве, и скорее был просто участковым, а не начальником отделения, как числился по бумагам. Впрочем, местный люд до сих пор величал его в разговорах между собой чаще «участковый», чем «начальник» — может быть, отмечая этим стремление Высика самолично вникать в любые мелочи местной жизни и местных бытовых безобразий. Такой уж у Высика был характер.

— Значит, так, — Высик подошел к своему столу, слегка прихлопнул ладонью по лежавшим на столе журналу и бумаге, почти прикрывавшей обложку журнала. Он взял паузу, прокашлялся, потом твердо заговорил. — Собрание у нас короткое, но очень важное. Идеологическое, можно сказать, собрание, товарищи. Как вы знаете, в последнем номере нашего профессионального журнала… а я вам напомню, товарищи, что наш ежемесячник МВД закрытым изданием не является, на него много библиотек и вообще граждан подписывается, и поэтому любое идейное нарушение может кучу народу с толку сбить… так вот, в последнем номере напечатана статья известного криминолога Руганова про интуицию. И предлагает он эту интуицию рассматривать таким же инструментом следствия, как, скажем, отпечатки пальцев и микроскопы. Руганов, вы знаете, специалист известный и очень уважаемый… Но тут, получается, занесло его. И товарищи в журнале недоглядели, пропустили вредную статью, от которой мистикой и поповщиной пахнет. И вот, согласно полученным сверху указаниям, статью эту следует категорически осудить. И, разумеется, ни в коем случае не пользоваться ей как руководством к действию. И гражданам, которые могут журнал прочесть, всю вредоносность позиции товарища Руганова разъяснять. Оружие советских правоохранительных органов — логика и точная наука, а не всякие там нематериалистичные штуки с религиозным душком. Вопросы есть?

После недолгого молчания подал голос сержант Филатов, один из молодых сотрудников.

— Мы должны письмо подписать, что собрание провели и единогласно осуждаем?..

Высик, изложивший официальную часть и уже разминавший «беломорину», ответил совсем другим голосом:

— Тут я не знаю. Мне было письменно велено провести собрание и ознакомить вас с идеологической ошибкой лично Руганова и журнала в целом, что я и сделал. Можно проявить инициативу снизу и сочинить такое письмо… а можно и не проявлять. С этими инициативами сами знаете, какое дело. Могут похвалить, что мы такие сознательные, и отметить нас особо, а могут и по шапке дать, что мы вышли за рамки указанного. Про то, чтобы единогласным письмом поддержать, в указаниях сверху ничего нет. В общем, — он повернулся к лейтенанту Овчарникову, который всегда составлял протоколы собраний и прочие подобные документы, здорово в этом поднаторев, — оформи по правилам, Вася, что собрание проведено, все присутствовали и все ознакомлены.

— Так точно, товарищ майор! — весело откликнулся Овчарников.

Майора Высик получил совсем недавно. И промурыжили его с присвоением очередного звания дольше некуда. Впрочем, он и предыдущего, капитанского, ждал почти семь лет. Подчиненные перешептывались, что их начальника «зажимают» за ершистость и независимый характер. Неудобен он был тем, кто наверху, хотя умел при случае и схитрить, и сколько-то дипломатом себя показать. Но при этом, когда до принципов дело доходило, то он, подобно Державину, был «горяч и в правде черт». Вот и реагировали на него так же, как некогда Александр Первый отреагировал на Державина, с неудовольствием заявив поэту, когда снимал его с высокой государственной должности: «Ты слишком ревностно служишь». Высик и правда «слишком ревностно служил», чтобы это нравилось руководству района. Да и перед московскими чинами этот начальник отделения милиции из ближнего Подмосковья успел засветиться своими выходками. Нет, насчет того, чтобы снимать Высика, вопрос никогда не стоял, территорию он содержал в почти идеальном порядке, а территория сложная была, другой бы с ней не справился, но вот насчет того, чтобы с очередным званием подзадержать — это всегда пожалуйста.

Высик кивнул Овчарникову, благосклонно и чуть отрешенно, и сказал:

— А теперь — ноги в руки и за дела. Работы невпроворот.

Заскрипели, зацарапали по полу отодвигаемые стулья, милиционеры стали расходиться.

— Сергей Матвеич! — подошел к нему Никаноров, его заместитель. Никаноров получил капитана в то же время, когда Высик — майора. Еще и по медали им привалило… Объяснялся этот «золотой дождь» из званий и наград, после долгих лет без особых поощрений, просто: раз Хрущев провозгласил компанию беспощадной борьбы с преступностью, чтобы само понятие «блатной мир» перестало существовать и чтобы такие слова как «вор в законе» и такие песни как «Мурка» навеки исчезли из языка, то надо как можно скорее рапортовать ему об успешно выполнении поставленных задач. А рапортовать об успешном выполнении нельзя, не имея в наличии передовых исполнителей, которых всегда можно предъявить. А для того, чтобы они на все сто выглядели передовыми, нужно продемонстрировать, что их успешный труд на ниве борьбы с преступностью справедливо поощрялся званиями и наградами… Так Высик и очень многие другие офицеры милиции по всей стране, попав «в волну», получили то, что давно должны были получить.

Да, компания шла нешуточная. Под нее, по личному распоряжению Хрущева, даже был снят фильм «Ночной патруль», в котором роль крупного уголовника, мечтающего вернуться к нормальной жизни и начинающего сотрудничать с милицией, сыграл всенародный любимец Марк Бернес. Хрущев остался очень доволен фильмом. Еще бы! Это отвечало его призыву (понимай, приказу) к деятелям искусства бороться с блатной романтикой и всячески ее развенчивать. Да и народу фильм понравился.

Теперь срок можно было получить по одному подозрению, что принадлежишь к воровскому миру или разделяешь «воровские ценности жизни». «Ботаешь по фене» — значит, наш клиент. Высик к таким крутым мерам, в общем, не прибегал, но двух-трех особенно намозоливших ему глаза местных пакостников спровадил в места не столь отдаленные, воспользовавшись новой ситуацией и новым, расширенным толкованием законов. А в целом, он считал, что времена все же помягче тех, в которые он начинал милицейскую службу. Сейчас хоть какие-то основания нужно искать, чтобы пришить статью мерзавцу. Да и сама милиция перестала под ножом ходить.

Пользуясь новыми временами, Высик и впрямь навел на своей территории железный порядок, при этом не сглаживая статистику и не цепляя «висяки» на невиновных, хоть сей момент его Хрущеву на блюдечке показывай. Единственно, плохие и маленькие были показатели у Высика по привлечению по ной статье за бытовое хулиганство, сразу сделавшейся печально известной: не считал Высик, что стоит уголовное дело заводить ради, например, того, кто взял и врезал по морде хаму-соседу. И своих подчиненных в этом не поощрял. А «сверху» требовали, чтобы по этой статье большой охват имелся, потому что лично Никита Сергеевич новую трактовку статьи в Уголовный Кодекс вводил — и очень дорожил этой борьбой с хулиганством…

Таков был общий фон, на котором быстрым сполохом промелькнула борьба против протаскивания мистического понятия «интуиция» в науку криминологию…

— Да? — повернулся Высик к Никанорову.

— Надо, Сергей, решать, что с Пачулиным делать. В смысле, в ОБХСС его передавать, или по нашей линии доводить, по чистой уголовщине…

Высик отмахнулся, оставив в воздухе причудливый зигзаг дыма от своей папиросы.

— Пачулин подождет. Вот, погляди, какую нам бумагу спустили, вместе с этим приказом про вред интуиции.

Никаноров взял бумагу, прочел, у него глаза на лоб полезли.

— Ни хрена себе!.. Кирзач?!.. Сбежал?!..

За Кирзачом, он же Иван Сергеевич Пыров, особо опасным рецидивистом, охотилась милиция всего Союза, а взяли его Высик с Никаноровым. Кирзач получил десять лет, Высика и все его отделение особым приказом отметили… и, возможно, Высик и Никаноров новыми званиями были в первую очередь обязаны Кирзачу.

— Вот именно, — отозвался Высик.

— Но как они его упустили?..

— Читай, — кивнул на бумагу Высик. — Там все написано.

Никаноров продолжил чтение.

Кирзач ушел довольно известным способом. Дожидаясь пересылки, сел играть в карты с другим заключенным, неким Гусевым Олегом Николаевичем, получившим два года за мелкую кражу. Кирзачу большой фарт пошел — а может, он сам этот фарт себе и подгадывал — и, в итоге, Кирзач предложил Гусеву сыграть «на срок» — ва-банк. То есть, если Гусев выигрывает, то получает все назад, плюс все имущество Кирзача, плюс часть лагерных пайков Кирзача («Сахарок на два года вперед», как было сказано в песенке чуть более поздних времен), а если проигрывает — откликается на пересыльном распределителе Пыровым и едет отбывать его десять лет, а Пыров откликается Гусевым — и едет отбывать два года… то есть, считай, месяцев семь-восемь, потому что по статье Гусева год всегда снимали за примерное поведение и срок предварительного заключения тоже засчитывался. При этом, Гусеву совсем не требовалось отсиживать десять лет: едва узнав по «лагерной почте», что Пыров на свободе, он должен был заявить лагерному начальству о подмене, сослаться на то, что Пыров его запугал и он боялся сознаться раньше, и, получив хорошую взбучку, тоже выйти на свободу.

Косвенным доказательством, что игра была затеяна Пыровым с дальним умыслом и что результат этой игры он заранее знал, могло служить внешнее сходство Пырова и Гусева — относительное, но вполне достаточное для того, чтобы ввести в заблуждение дуреющих от бесконечной смены бритых наголо заключенных «сортировщиков» пересыльного пункта, которые иногда толком и на фотографию не успевали взглянуть, и выкликали по спискам, командуя, кому куда. То есть, на одну из самых важных игр в своей жизни Пыров с большим тщанием подбирал подходящего партнера.

В общем, Гусев проиграл — и отправился мотать срок за Кирзача.

Обман вскрылся через полгода, но за это время Кирзач успел оказаться на свободе.

Все это, разумеется, излагалось языком более скучным и официальным, чем я пересказал.

И во все отделения милиции страны пошла паническая ориентировка на беглого бандита.

— Ну и ну… — протянул Никаноров, дочитав до конца. — Дела… Надо ж было так опростоволоситься… И такая наша работа — коту под хвост… Но почему тебя это так волнует? Нас это, по-моему, не коснется. Район, в котором он однажды погорел и где его помнят, он за двести километров стороной обойдет.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Высик. — Бешеный он, и тебе не хуже меня это известно.

— Думаешь, мстить заявится?

— Не настолько он глуп. Но… Вспоминаю, как мы его брали. Есть у меня дурное предчувствие, что еще хлебнем мы с ним горя. В общем, в оба надо смотреть.

— Откуда у тебя это предчувствие? Что-то конкретное?

Высик поглядел на Никанорова тем пустым, тяжелым, почти змеиным взглядом, который появлялся у него порой в самые неожиданные моменты, и сказал без тени улыбки:

— Интуиция.

Не разобрать было, шутит он или нет.

2

По правде говоря, Высик и себе вряд ли сумел бы объяснить толком, что его так насторожило и встревожило. Да, бывали случаи, когда он скрывал свои догадки от всех, даже от ближайших людей и сотрудников, потому что эти догадки были слишком сумасшедшими, чтобы делиться ими, пока не будут накоплены твердые факты, их подтверждающие. Тогда он отшучивался, переводил разговоры о делах на другие темы, доводил собеседников до дурноты потоками пустых и многословных речей — Высик в совершенстве владел искусством наговорить очень много, ничего при этом, по сути, не сказав — чтобы потом словно из засады нанести стремительный удар. Те, кто его знал получше — тот же Никаноров — ухмылялись про себя на эти приступы пустопорожней говорливости и говорили «Начальник напал на след…» или «Ой, плохо кому-то будет…» То, что в своей профессиональной деятельности Высик бывал не просто крут, но жесток, и даже гордился своим умением быть жестоким, было известно всем.

Но сейчас — не тот случай выходил. Высик шел домой, смутно раздосадованный, испытывая то недовольство собой, которое тем обидней, что причины его понять не можешь, и то насвистывал, то напевал одну из песен, для всей страны накрепко связанных с голосом Марка Бернеса, и только с ним:

Темная ночь…

Только пули свистят по степи…

Только ветер гудит в проводах…

Только звезды мерцают…

Высик остановился, запрокинул голову, поглядел на эти мерцающие звезды, крупные и зрелые как августовские цветы…

Да, ухватил он, одно слово смущает его во всей этой истории.

Картежник.

Кирзач — заядлый картежник.

Высик припомнил и задержание Кирзача, и единственный допрос, который он провел сам, перед тем как Кирзача забрали «наверх».

«Бешеный», сказал о Кирзаче Никаноров.

Да, и это тоже.

Но, скорей, нечто иное. Похожее — но иное.

Высик видал заядлых картежников, умел их распознавать. По какому-то общему отношению к жизни. Высик не читал «Маскарада» Лермонтова, где один из персонажей говорит: «Что ни толкуй Вольтер или Декарт, Мир для меня — колода карт…», но он бы согласился, что в этих строках отражена самая суть. Картежника узнаешь по тому, как он реагирует на мир, как просчитывает выигрышные и проигрышные комбинации, мысленно сводя жизнь к размерам карточного стола… как он ведет себя на допросах — очень по-картежному, будто гадает, с мелкой карты или с козыря зайти, когда следователь предлагает ему сделать ход. Это то, что не очень-то и выразишь в словах, но что распознаешь с предельной очевидностью, когда с этим сталкиваешься.

Кирзач на картежника совершенно не был похож.

А когда в человеке не заметен порок?

Да тогда, когда он во власти этого порока настолько, что сам осознает свою рабскую зависимость, и сторонится этого порока — пока порок не одолеет его опять, резко и круто. Скажем, ты можешь месяцами или даже годами общаться со скромным и симпатичным человеком, уважать его за то, что он сторонится компаний — и вдруг, когда один раз удается вовлечь его в компанию, он после двух или трех рюмок резко летит с копыт, превращается в нечто иное, жалкое и несуразное, жадно поглощает любое спиртное, до которого может добраться, с раннего утра бежит опохмеляться, опохмеляется до потери сознания… и так неделю, и две, и три, до белой горячки и до клиники. И ты понимаешь, что перед тобой — законченный алкоголик, который честно сражался со своим недугом, но, раз ему уступив, полетел в пропасть.

И, наверно, по аналогии с алкоголиком, можно назвать «картоголиком» человека, одержимого картами…

Да! Вот оно, это слово!

Одержимость.

Кирзач был не бешеным, а одержимым.

А одержимые могут натворить все, что угодно.

Например, «поднять ставки». Вернуться в тот район, где их арестовали, чтобы самим себе доказать: тот проигрыш был случайным, они кого угодно переиграть могут.

Или выкинуть что-нибудь совсем несусветное.

Вот, вот, вот оно, то, что не нравилось Высику.

Конечно, кто угодно ему возразил бы, что все, примерещившееся сейчас Высику, на песке выстроено, что Кирзач просто прибег к доступному мошенничеству, чтобы «обуть» дурака и вырваться на свободу.

Но даже то, к какому именно мошенничеству он прибег, каким способом его осуществил…

Для этого надо играть блестяще.

Блестящий игрок, который на допросе скрывал свои таланты. Даже не подумал, образно говоря, «передернуть карту» или «зайти под туза», чтобы вышибить туза из рук следователя…

Зыбко, да. Очень и очень зыбко.

Но Высик чуял — именно чуял — что истина здесь. Что характер Кирзача он, наконец, понял правильно.

И, еще раз повторим, ох как не нравилось ему то, что он начинал понимать.

«Раз Кирзач однажды взялся за карты, после воздержания — значит, сейчас он похож на алкоголика, сорвавшегося в запой… И, возможно, приближается к картежному подобию белой горячки… К тому состоянию, когда человек топором искромсает собственную семью — а на следующий день не помнит, что он сделал… И если Кирзача, в таком состоянии, потянет в наш район, с одной больной мыслью отыграться за проигрыш…»

Высик, начавший опять насвистывать «Темную ночь», резко оборвал мелодию.

— Да уж, и впрямь темная ночь… — сообщил он звездам и небесам.

3

Дома Высик подогрел себе котлеты-полуфабрикат, вскипятил чайник — все на электроплитке в его собственной комнате. Высик не любил без крайней надобности толкаться на кухне среди других соседей. Он не так давно сменил керосинку на электроплитку. Но керосинка стояла в углу, заправленная керосином, в полной боевой готовности. Мало ли в какой момент она может понадобиться.

Высик поужинал котлетами с зеленым горошком, несколькими ломтями хлеба, присыпанного солью и заварил себе большую кружку крепчайшего чая. Бутылка водки у него в заначке была, даже полторы бутылки, но сегодня выпивать как-то не хотелось.

Потягивая крепкий ароматный чай, покуривая папиросу, он продолжал размышлять. Потом поглядел на часы.

— Поздновато, конечно. Хотя…

Еще несколько минут раздумывал, хмурясь, потом встал отправился к телефону, находившемуся в коридоре, в отдаленном закутке.

— Девушка, — сказал он, дозвонившись на междугороднюю станцию, — дайте мне Одессу, номер…

Высик решил позвонить Шалому (Вячеславу Илларионовичу Неховатко — но его иначе, как Шалый, никто не называл, здорово прилипло к нему это прозвище), одному из самых старых и надежных своих друзей-приятелей. Встретились они на фронте. Шалый, до войны один из лучших картежных шулеров эсэсэсэрии, пришел в конную разведку после лагерей, как раз перед войной срок получил за убийство, не за что-нибудь, резкое слишком выяснение отношений получилось за картежной игрой, и после штрафбата, кровью искупив, и как раз под начало Высика попал. Обаятельный щеголь, со всегда аккуратно ухоженными усиками, был он парнем отчаянней некуда, сорвиголова. К Высику с первых же дней проникся так, как проникались и все другие разведчики — тоже, в основном, из штрафбатовцев — и готов был за своего командира в огонь и в воду. Под началом Высика он и Героя Советского Союза получил.

Высик волновался, как бы после войны Шалый не покатился назад, в тот мир, откуда прибыл, потому что лихие замашки у него сохранялись, но Шалый не подвел командира. Как устроился в погранслужбу, на катер, выслеживающий контрабандистов, так и продолжал там служить. Была история, в первый послевоенный год, когда он примчался по зову Высика, помочь разобраться с крупными неприятностями. Тогда же и с будущей женой своей познакомился — с подачи Высика, можно сказать. На свадьбу Высик приехать не смог, но позже бывал у них в гостях, после рождения ребенка… Связь между ними никогда не прерывалась, хотя лично встречаться им, к сожалению, редко.

Теперь Высик услышал в трубке характерный голос Шалого:

— Алло?..

— Вопросец у меня к тебе, — без всяких предисловий сообщил Высик.

— Командир!?.. Слушаю.

— Ты про такого Кирзача никогда не слыхал? В миру, Иван Сергеевич Пыров.

Шалый коротко хмыкнул.

— Это сбежал который? Мы тоже на него ориентировку получили, на случай, если он с контрабандистами попытается за границу махнуть.

— Я имею в виду, лично ты с ним не встречался?

— Было разок, в Ростове-на-Дону. Так почти двадцать лет прошло…

— И все равно, что скажешь?

— В чем конкретно проблема, командир?

— Это я его брал.

— Ясно… И хочешь знать, к чему быть готовым? А с чего ты решил, будто Кирзач из тех, кто может в твои края вернуться? Угрожал с тобой счеты свести, когда ты его покрутил?

— Да нет, не во мне дело. Его мести я не боюсь. Только вот… Нескладуха получается. Мне важно понять, хороший он картежник или нет. От этого очень многое будет зависеть.

— В смысле, с какими понтами он ставки гнет и карту мечет?

— Приблизительно так.

— Ну… — Шалый взял паузу — подумать. — Говорю ж, почти двадцать лет прошло. А тогда… картежником он был средним. В смысле, пока с ясной головой играл, любого сделать мог. Даже я с ним какое-то время ухо востро держал. Но заносит его быстро, с любой подначки, с первого крупного выигрыша. И тут, наоборот, его голыми руками можно было брать. Человеку, смыслящему в картах, я имею в виду, фраера Кирзач и в таком состоянии сумел бы обломить. Я бы сказал, что-то бешеное в нем появлялось, чуть ли не запойное… — тут Высик удовлетворенно кивнул, хотя Шалый и не мог этого видеть. — Он первый день нормально отыграет, карту словно рентгеном видя, но потом остановиться уже не может, и играет сутками напролет, пока все не продует… Да, до пустых глаз играл… И еще я бы сказал, что он больше был похож не на картежника по духу, а на… да, на цепного пса, что ли. На цепного пса, который запоем играет, чтобы о своей цепи забыть. Годится, командир?

— Уже кое-что. Недаром говорят, «каким в колыбельку — таким и в могилку».

— А ты ему могилку вырыть хочешь? — поинтересовался Шалый. — Обиделся на него, что он опять на свободе и, вроде как, над твоими стараниями поглумился?

— Ты мне лучше ответь, — сказал Высик, — скольким он сам могилки вырыл? Я так соображаю, цепного пса ты не зазря помянул. Раз по духу он не картежник, а цепной пес, то как цепного пса его и должны были использовать…

— В самую точку, командир. В деле этого нет — видно, не докопалось следствие — но он… да, палачом всегда готов был подработать, науськать его было легко. Особенно если перед этим в карты его разложишь и он без гроша за душой останется. До меня доходили слухи, что одно время ему подумывали и мой смертный приговор доверить… В смысле, который нам с Казбеком вынесли. Но что-то не сложилось. А то бы не пришлось тебе его брать, командир. И этого побега не было бы.

В конце сороковых годов две воровские сходки вынесли смертные приговоры Шалому и его першему другу Казбеку, Константину Макаровичу Безмернову — тоже разведчику Высика, в прошлом лучшему «медвежатнику» страны, прошедшему штрафбат, получившему полную Солдатскую Славу и пошедшему в один погранотряд с Шалым — как «ссучившимся». Шалый и Казбек все время были готовы принять бой и дорого продать свои жизни. Трудно сказать, почему никто даже не попытался эти приговоры исполнить, при всей суровости воровских законов. То ли уважение к Казбеку и Шалому сохранялось, то ли сработал момент, что Шалый и Казбек оказались не в системе МВД, а в системе МГБ — то есть, во-первых, не совсем «суками», на то или иное сотрудничество с МГБ, случалось, подписывались и крупные воры, не нарушая при этом законов блатного мира, и, во-вторых, работниками организации оказались, которая мстила за смерть своих работников еще хлеще и неотвратимей милиции… Хотя и милиция в те времена умела мстить за каждого погибшего, убийство любого сотрудника МВД становилось чрезвычайным происшествием, после которого начинались обыски, облавы и расстрелы. Но эти облавы и расстрелы не шли ни в какое сравнение с волной, поднимавшейся, если сотрудник МГБ погибал. А о том, что делали в пыточных подвалах с убийцами сотрудников МГБ, среди блатарей ходили самые страшные легенды, трудно сказать, насколько достоверные.

— Выходит, — задумчиво подытожил Высик, — если он без средств подсядет, он и сейчас согласится пойти в палачи блатарей… или на наемное убийство, заранее оплаченное, согласится?

— Вполне возможно, — согласился Шалый. — Хотя, повторяю, не могу судить точно, после стольких-то лет. Но, по той ориентировке, которую нам всем разослали, он сейчас совсем как дикий зверь. За что угодно возьмется. Тебя это тревожит, командир?

— Да, — сказал Высик. — И, мерещится мне, он это убийство на моей территории совершит… Чтобы вот так со мной поквитаться. То есть, реальных доказательств нет, и меня все высмеют, если я на свой нюх сошлюсь и буду требовать дополнительные силы для поисков Кирзача… но, сам знаешь, мой нюх никогда меня не подводил.

— Это точно. Еще с фронта. Иначе бы мы все давно покойниками были. Что ж, командир, я тоже попробую кое-где поразнюхать. Если узнаю что-нибудь дельное, сразу отзвоню.

Они распрощались, обменявшись несколькими фразами за жизнь (как жена? как дети? и так далее), и Высик в задумчивости положил трубку.

Вернувшись в свою комнату, Высик поглядел на часы. Второй час ночи. Чуть поколебавшись, Высик хватанул таки полстакана водки — чтобы напряжение снять — выкурил еще две «беломорины» и отправился на боковую.

И сон он увидел чуднее некуда.

Он долго шел по городу, окрашенному в коричневато-желтоватые тона, отлично зная, что город этот — Ростов-на-Дону, хотя в Ростове-на-Дону он никогда не бывал. Смеркалось, кое-где начали зажигаться окна. Высик шагал по пустым улицам, и ему странно было, что он шагает бесшумно — на таких улицах шаги должны были бы очень гулко звучать.

Он шел на свет в высоком окне — на свет в доме, скорей похожем на башню, узком и высоком. Высику еще смутно подумалось, что это и есть башня, пожарная или водонапорная, а может быть, и маяк. Если маяк, то где-то рядом море должно плескаться, сообразил он.

И море зашумело, обступило его со всех сторон, и теперь Высик шел по узкому скалистому мысу… К маяку, определенно, к маяку. Мыс был не больше двух метров в ширину, обглоданный штормами и ветрами так, что идти было трудно. Волны и ветер не сгладили и отшлифовали неровности мыса, а, наоборот, углубили их, цеплялись к каждой трещинке до тех пор, пока трещинка не стала причудливой резной выемкой, проточили камень насквозь в двух местах, и нависшие над буранами куски скалы обрели очертания вскинутых в бешеном беге конских голов, и пенные воротники вокруг этих голов создавали полное впечатление, будто кони сквозь метели бегут — или будто вывозят они из пучины морского царя; и так каждый валун был превращен в какую-нибудь скульптуру, Высик шагал по змеиным головам и по распластанным перед взлетом крыльям хищных птиц, по лапам ящериц и крокодилов и по перекрученным как канаты мускулам неведомых животных. Один раз русалка в очертаниях камня ему померещилась, другой — странно изогнутое, будто в кривом зеркале, человеческое лицо, рельефно и выпукло выступившее, едва Высик хотел поставить на него ногу — и Высик, резко переместив вес тела, поставил ногу на другой камень.

В этом лице было что-то узнаваемое, но Высик не мог сообразить, что именно.

Добравшись до маяка, Высик открыл скрипучую дверь, стал подниматься по винтовой лестнице. Подъем был долгим, очень долгим. На некоторых площадках, где были узкие высокие окна, Высик брал передышку и смотрел в эти окна на панораму хмурого моря и другого мыса, совсем вдалеке, завершавшегося высокой обрывистой скалой. И то ли вправду зеленые огоньки плясали на той скале, почти хороводы водя, то ли это был обман усталых глаз.

Так Высик поднялся до двери в освещенную комнату. Из-под закрытой двери пробивалась узкая полоска света.

Высик отворил дверь — и увидел компанию игроков в карты. Всего их было пять человек, но трое стояли, затаив дыхание, и следили за поединком двоих: Кирзача, в лагерной робе, и сухого сморщенного старичка с хитрым до благодушия лицом. Явно, наступил решающий кон.

И, едва Высик оказался в комнате, старичок оглянулся на него — взгляд старичка пронзил Высика и приковал месту — и шлепнул карту на стол. Кирзач вскочил, опрокинув стул, шарахнулся от стола, с ужасом и недоверием глядя на карту. Теперь старичок смотрел в глаза Кирзачу — так же пристально, как перед этим смотрел в глаза Высику — и Кирзач вскрикнул, закрыл лицо руками и кинулся бежать. Он проскочил мимо Высика, не заметив его, ничего вокруг не видя и не слыша, помчался вниз по лестнице.

А карты взвились в воздух, закружились вокруг троих, безмолвно наблюдавших за игрой, и, когда вихрь карт улегся, в комнате стояли три здоровенные служебные овчарки с оскаленными пастями, и старичок держал все три поводка одной руке.

— Ну? — обратился он в Высику, протягивая ему поводки. — Чего ты ждешь? Догоняй, пока не ушел! Ату его, ату!

Потом был совсем смутный и расплывающийся кусок сна, будто время от времени Высик, во сне, терял сознание, и он осознавал только, что бежит за овчарками, зло рвущимися вперед, в какой-то момент он бежал по болоту, потом все проваливалось, и вот уже он бежит по камням, он спотыкался и едва не падал, но поводок из левой руки не выпускал, в правой держа пистолет наготове, и овчарки тянули и тянули его за собой…

Когда Высик проснулся, он не мог вспомнить, поймал он в итоге Кирзача или нет. Кажется, он стрелял… Но вот попал ли?

А все тело ломило и все мускулы ныли так, как будто он действительно бежал всю ночь, с трудом сдерживая псов, хрипло рвущихся растерзать человека.

Высик с неудовольствием поглядел в зеркало на свое помятое лицо, будто ожидая найти на нем какие-то доказательства реальности своего сна, морскую водоросль на лбу, например, или след болотной грязи на щеке, потом заварил себе крепчайшего чаю и постарался забыть сумасшедший мир, утянувший его в себя сквозь темную ночь.

4

Высик не сразу отправился в отделение милиции, а сделал крюк и заглянул к некоему Семенихину, жившему в одном из последних деревянных частных домиков, отступавших под натиском пятиэтажек.

Семенихин был одним из тех «хитрожопых», как определял эту породу Высик, которые, поддерживая неплохие отношения с уголовным миром, умудряются снимать с этого свой навар, но от ответственности всегда умудряются ускользнуть, будто угри какие. Пытаться взять его на скупке краденого было гиблым делом, точно так же, как и привлечь за укрывательство преступников. Кирзач у него переночевал — и то Семенихин выкрутился. Мол, я-то что, я ничего, давно Ивана Сергеевича знаю, а что он новых преступлений успел натворить и опять в розыске — понятия не имел, он как свободный человек пришел, проверять ведь не будешь, а если б люди из-за каждого гостя в милицию бегали, проверьте, мол, товарищи дорогие, не объявлен ли случаем мой друг в розыск, так это не жизнь уже была бы, а сумасшедший дом…

Впрочем, Высика он побаивался. И еще больше стал бояться с тех пор, как Высик, мило улыбаясь, сказал ему: «Думаешь, так хитришь, что тебя не поймать? Ловить мне тебя некогда и не с руки, вот и все. А вообще, запомни, у нас на всякую хитрую задницу найдется свой хитрый болт с нарезкой.»

Маленький толстенький Семенихин встретил Высика как родного, но глазки его поросячьи при этом оставались холодными и встревоженными. А иногда начинали так бегать, будто в каждом глазу по крохотному вертлявому мышонку завелось.

— Здравия желаю, товарищ начальник! Чем обязан?

Высик сразу взял быка за рога.

— Слышал, что Кирзач бежал?

Семенихин вздрогнул и побледнел.

— Нет, не слышал… И когда он?..

— Недавно, как понимаешь. Так вот. Предупреждаю. Кирзач теперь — мое личное дело. Появится у нас — не принимать его, убежища ему не давать. Не прошу доносить на него, хотя буду приветствовать гражданскую смелость, если донесешь. Или кто-нибудь другой донесет. Главное запомни и всем передай, у кого, кроме тебя, он может нарисоваться: шутки кончились, если кто его примет, то я все равно об этом узнаю, и тогда, с судом, без суда ли, устрою так, что этот человек проклянет день, когда на свет родился. Ясно тебе?

— Ясно, — пробормотал Семенихин, пытаясь не смотреть на Высика, и все же не в силах отвести взгляд от его глаз. — Товарищ начальник, но я ж объяснял уже…

— Знаю я твои объяснения. И плевал на них. Я тебе жить не мешаю, потому что и ты мне, в общем-то не мешаешь. Иначе… была бы статья, а человек найдется. Что с теми бывает, кто мне мешает жить, слышал?

— Слышал…

— Тогда тем более усвоишь: если кто-то хоть как-то, хоть коробком спичек поддержит Кирзача, я это восприму как личное оскорбление. И очень тяжелое.

— Я… Товарищ начальник, никто вас никогда не оскорбит!

— Будем надеяться, — сказал Высик.

С тем он и направился в отделение.

Там, разобравшись с текучкой, накопившейся за ночь, с мелкими правонарушителями, сидевшими за прутьями зверятника и рассортировав этих правонарушителей — этих двух оформляй на пятнадцать суток, этого гони пинком под зад, пусть только протокол подпишет и обязательство возместить стоимость разбитого стекла, а вот этого мы давно предупреждали, теперь впарим ему небольшую статейку, пусть годик-другой посидит и подумает… — и выслушав доклад о других происшествиях, Высик закрылся в своем кабинете и какое-то время расхаживал туда и сюда.

Решившись наконец, он сел к столу, взял бумагу и ручку и стал писать.

Писалось ему всегда очень непросто. Он мучительно закусывал губу, покачивал головой, подбирая нужные слова, которые не хотели подбираться настолько же, насколько легко они приходили, когда он собственным языком все разъяснял.

Когда он закончил, все его пальцы были в чернильных пятнах.

«Начальнику МУР полковнику Переводову.

Товарищ полковник!

Как человек, лично бравший Пырова-Кирзача, и кое-что знающий о нем, я хочу изложить вам то, что может оказаться полезным при его розыске. Возможно, вам это и не надо, потому что вы и так все это знаете, но я считаю себя обязанным исполнить свой долг.

1. Для Кирзача многое в жизни было связано с Ростовом-на-Дону. Наверняка у него там сохранились убежища, и этот город мог стать одним из основных этапов, по которым Кирзач двигался после побега. При доскональной проверке совсем не исключено, что будут найдены те, кто принимал Кирзача и встречался с ним и точно знают, куда он отправился дальше и какие у него планы.

2. Кирзач сейчас в состоянии затравленного зверя. По моим психологическим наблюдениям, когда я общался с ним, в этом состоянии он всегда готов на убийство. Эти психологические наблюдения подтверждаются оперативной информацией, полученной мной из надежного источника (об источнике я могу доложить дополнительно, чтобы вы убедились в его надежности), что в безвыходном положении Кирзач часто соглашался исполнить обязанности палача криминального мира и убить того, кого сходка крупных воров приговорила к смерти. Такому, как Кирзач, сейчас будет нужно очень громкое убийство, чтобы самоутвердиться (и, очень вероятно, погасить тем самым проигрыш в карты). Громких имен „предателей“ уголовного мира совсем немного, и можно с довольно большой достоверностью вычислить его будущую жертву, и ждать его около жертвы.

3. Можно проверить по оперативной информации все случаи, когда за время после побега Кирзача несколько крупных уголовников оказывались в одном месте, и обратить особое внимание, если такая встреча проходила в Ростове-на-Дону. Уже по тому, какие именно уголовники присутствовали на встрече, можно будет понять, какое именно задание получил Кирзач.

Конечно, я могу, с моими мыслями, получаться пятым колесом к телеге, потому что, конечно, если в моих предположениях есть какая-то ценность, вы об этом подумали раньше меня и уже использовали все богатство оперативных возможностей, чтобы все проверить. Но вы бы сами мне не простили, если бы я, что-то зная, остался в стороне.

С уважением,

Высик Сергей Матвеевич,

майор,

начальник милиции н/п Угольная Линия, Московская область»

Высик в пятый раз перечитывал письмо, соображая, правильно ли он все изложил, когда заглянул Никаноров.

— Вот и хорошо! — обрадовался Высик. — Ты ж на машинке печатать умеешь? На, перепечатай тихо, принеси мне на подпись и отправь. Только никому не показывай и никому об этом письме не говори.

Никаноров пробежал письмо глазами.

— Ну и ну!.. — сказал он. — Здорово! А почему никому не говорить? Почему не отдать Овчарникову, он у нас лучше всех печатать наловчился, как из пулемета стрекочет…

— Потому что не хочу, чтобы мне поминали мой идиотизм, если мои догадки гроша ломаного не стоят, — сказал Высик.

5

На следующий день служебная записка Высика легла на стол начальнику МУРа. Переводов отнесся к письму очень серьезно, тем более, что, припомнил он, об этом Высике он кое-что слышал — и все положительное.

— Проверьте, — велел он. — Конечно, Ростов-на-Дону может и пустышкой оказаться, но пренебрегать нельзя. Красивая версия, и вы, остолопы, могли бы сами до нее додуматься, при ваших-то возможностях… И если хоть что-то подтвердится, надо будет этого Высика тряхнуть. Что это у него за «надежный источник информации» и не может ли этот источник прямо на нас работать.

6

Шалый тоже времени не терял. При первой возможности он позвонил своему давнему приятелю в Ростов-на-Дону. Этот приятель, некогда вместе с Шалым вертевший веселые дела, веселые деньги сшибая и проматывая, и очередной срок на пару с ним получивший, тяги к этим веселым деньгам так одолеть и не сумел, после войны, после штрафбата, искупления кровью и орденов, с годик понапрягался на разных трудоемких работах и продуктовых карточках, да и взялся за старое. За прошедшие после войны годы успел еще две ходки в зону заработать. И сейчас был в блатном мире одним из самых уважаемых паханов. В отличие от многих, он от Шалого не отвернулся, как и Шалый его куда подальше не послал, с большинством прежних друганов порвав начисто. Для него Шалый всегда оставался Шалым, старым надежным другом, который не подведет, если к нему обратишься. Больше того, он находил в новом положении Шалого определенные преимущества. С Шалым всегда можно было поделиться, если назревала вероятность, что придется ответ за чужие грехи держать, а такое не раз случалось, и Шалый никуда на сторону услышанное не спустит, что там ему ни вели служебный долг, тут он на служебный долг наплюет, а вот что разнюхает, откуда дурной ветер дует, и подскажет ходы и выходы, это верняк. Конечно, за общение с Шалым другие могли бы запрезирать, а то и попробовать «завалить предателя», но общаться, в конце концов, можно и тайно, а овчинка выделки стоила.

Шалый, со своей стороны, никогда не пытался «перевоспитывать» старого друга, а оказанное ему доверие оправдывал вполне: если что-то от него услышал, по-свойски, то умирало в Шалом, как в могиле, даже если он знал, что за эти сведения угрозыск что угодно отдаст, чтобы выйти на след преступников, из-за которых всему угрозыску шею мылят. Зато и выяснить всегда мог все, что ему необходимо…

— Здорово, Ямщик.

— Здорово, Шалый!.. По делу пытаешь аль от дела линяешь? — Ямщик, он же Трифон Владимирович Лещук, любил ввертывать в речь фразочки из детских сказок, которые ему в детстве бабушка сказывала. Возможно, в этом проявлялась своеобразная ностальгия по родному дому. На Курщине их семейство числилось среди зажиточных крестьян, и в двадцать девятом году их конечно, раскулачили. Везли их в Сибирь, пять суток в холодном вагоне, без еды и питья. Мать, отца, сестер, бабку… Отцу удалось отодрать доску, которой верхнее окошко было заделано, и, когда состав замедлил ход перед разъездом, он сказал шестнадцатилетнему Троше:

— Пролезай и прыгай. Другим не выбраться, а так, хоть ты спасешься…

Да, его братья и сестры были слишком малы, чтобы прыгать с поезда, а отец не бросил бы ни их, ни женщин.

Троша, и без того худой, да еще отощавший до ребер торчком за пять дней поста, без труда протиснулся в узкий проем, прыгнул, покатился с насыпи… и на рыночке ближайшего уральского городка прибился к блатарям, которые его подкормили.

Что было дальше с его семьей, он так никогда и не узнал.

— Сам не знаю, по делу или нет, — ответил Шалый. — Понимаешь, тревожный звоночек у меня тут прозвенел…

— По какому поводу?

— По поводу Кирзача.

Последовало долгое молчание.

— Да-а… — протянул наконец Ямщик. — Это называется, на ловца и зверь бежит.

— А что такое?

— Лично надо, не по телефону. Но дело такое, что… В общем, я сам думал на связь с тобой выйти. Спасаться надо.

— Так я приеду…

— Приезжай. Чем скорее, тем лучше.

У Шалого как раз были три дня выходных. Он хотел провести их с семьей, но тут быстро собрался, расцеловал жену и обоих детей и поспешил на ближайший самолет до Ростова-на-Дону.

7

Шалый и Ямщик встретились в укромном частном доме на окраине города. Ямщик позаботился накрыть хороший стол, принять старого друга, но при этом был он мрачен и хмур, малосольный огурчик ему в глотку не лез, и стопарь водки явно колом встал — а это что-то да значило.

Побагровев — но не спеша, чтоб не терять достоинства — Ямщик встал из-за стола, зачерпнул эмалированной кружкой свежей воды из дубовой кадки, примостившейся в углу, на низенькой самодельной табуретке, выпил, и, спиной к Шалому, проговорил охриплым голосом:

— Трясти нас уже начали. Видно, не до тебя одного звон дошел…

— Про Кирзача?

— Про него… И тут такое дело, я тебе говорил… Большая сходка у нас была… Оно понятно, воровские законы, с любой властью нам нюхаться западло… Но и своя шкура ближе к ребрам. Да и о шкурах тех ребят, что под нами ходят, думать надо… Два десятка уже покрутили. Так, на вскидку, кто ближе под руку попался. А что дальше будет…Сотни под нож пойдут, понимаешь? Не просто по лагерям загремят, у нас тут на месте расстреливать будут. А то и по всему Союзу такие расстрелы прокатятся, что… В массовом порядке. В общем, большая сходка так порешила. На прямые переговоры с легавыми «добро» не давать, не ронять, понимаешь, воровской чести, но не вмешиваться, если кто-то втихую с надежным человеком переговорит. С таким человеком, который не натворит лишнего, который сумеет так ментов известить, чтобы никто не получился замаранным. По сути, мне на то негласное «добро» дали, чтобы я с тобой всю эту дрянь перетер, а ты уж придумал бы, кому и как услышанное дальше довести, чтобы большой крови не было. Врубаешься?

— Пока ни во что не врубаюсь, — сказал Шалый. — Кроме одного: Кирзач нечто такое учудил, от чего даже у бывалых воров волосы дыбом встали.

— Вот именно, — Ямщик вернулся к столу, налил себе и Шалому по стопарю водки, хватанул свой стопарь — на сей раз без особых страданий, зажевал редиской, обмокнутой в соль, и закурил. — Тебе такие кликухи что-нибудь говорят: Коля Уральский, Васька Волнорез и Митька Губан?

— Слышал о них. Вроде, из тех, кто на рожон прет?

— Точно. Этим и берут. Так вот, сперва Волнорез Кирзача пригрел, и ксивы ему выправил, и откормил-отпоил. Потом сюда привез, в Ростов-на-Дону. И сюда же Уральский с Губаном прикатили. Понимай, не просто так. В общем, засели они с Кирзачом за карты.

— И раскрутили его?

— Раскрутили.

— Что за ставка была, когда Кирзач продулся?

— Ставка такая, что Кирзач, может, и сам продуться хотел.

— На чью-то смерть?

— Угу. Кирзачу заранее сказали, что основная ставка будет — на казнь человека, сходкой приговоренного. И что непонятно, как такой проигрыш считать: проигрышем или честью.

— Сходка, небось, не большая была? Вся сходка — только эта троица, Уральский, Волнорез и Губан?

— Правильно. Но они и в узком составе имеют право смертные приговоры выносить, по своему… ну, весу, что ли, по чинам в нашем мире. И часто этим пользуются, потому что они — оголтелые, только и подавай кого на расправу, чтобы другие боялись. Чтобы, как они говорят, порядок был. Мы и сами частенько не против, но…

— «Но»? Договаривай. Кого они на этот раз приговорили?

— В том-то, повторяю, и дело. Даже Кирзач малость увял, как услышал. Имя-то от него до последнего скрывали, пока не стало поздно назад отыгрывать.

Шалый хмуро поглядел на Ямщика:

— Выкладывай, не томи. Мне самому страшно становится, что за имя прозвучало.

Ямщик разлил по третьей перед тем, как ответить. Медленно и аккуратно еще одну редиску пополам разрезал, присыпал обе половинки солью, одну половинку себе оставил, вторую Шалому протянул, и уж потом, выпив вместе с Шалым и тщательно редиску разжевав, сообщил:

— Марка Бернеса они к смерти приговорили, вот.

Тут и Шалый своей редиской поперхнулся. Ямщик выждал, когда Шалый прокашляется и пивком запьет, и лишь затем продолжил:

— Как он Огонька сыграл в «Ночном патруле», этого вора ссучившегося, так кое-кто из наших зуб на него заимел. Ну, это, как власть говорит, агитация и пропаганда огромная. Да и песню он спел в этом фильме отличную, душевную такую. Ну, и завелся, кое-кто. Мол, покарать надо, чтобы другим неповадно было. Мы-то, в натуре, что? Многим и Бернес нравится, сами его песни поем, и соображаем, что он — человек подневольный, велела ему власть сыграть этого сученка, Огонька, он и сыграл. И главное, если шлепнет Кирзач Бернеса — соображаешь, что будет?..

— Прав ты, — сказал Шалый. — Будут повальные расстрелы, сотнями, и чрезвычайные тройки возобновить могут, чтобы в один час приговор выносить и исполнять. Весь блатной мир под корень выжгут. А еще, под такое дело, неизвестно сколько тысяч по стране за просто так положат, за компанию… Один у меня вопрос: почему вы сами вмешаться не могли? Сила-то за вами. Трое всего, против большой сходки.

— По разным причинам, — ответил Ямщик. — Во-первых, не положено такой приговор отменять. Сам знаешь, если жизнь человека в карты проиграна — это святое… Ну, допустим, на это бы мы плюнули. Но опоздали мы. Когда наши об этой затее узнали, Уральский, Волнорез и Губан уже из Ростова-папы на три стороны разлетелись, а Кирзач в четвертую направился. При этом, он совсем глухо зарылся. Получил от этой тройки ксивы хорошие, денег вот такую пачку, — Ямщик левой рукой показал, чуть не до предела раздвинув большой и указательный пальцы, — все адреса Бернеса, и где он живет, и где чаще всего бывает — и с концами…

— Получается, — ввернул Шалый, — они заранее и основательно к этому делу готовились, раз все у них было, и деньги на такое дело, и адреса… В смысле, не за игрой, не с ходу идея родилась, что прибрать надо Бернеса, а не кого другого…

— Получается, так, — согласился Ямщик. — Но я это в том смысле, что теперь, захоти Уральский, Волнорез и Губан Кирзача остановить, они все равно сделать этого не сумеют. Он должен объявиться только после того, как свой долг исполнит.

— Если появится, — сказал Шалый. — Скорей всего, его самого шлепнут… Или на месте преступления, или… А он не расколется, что карточный долг гасил, будет на том стоять, что в одиночку все задумывал. В соучастники они не попадут.

— Не попадут. Но нам-то от этого не легче. Слухом земля полнится. Смотри, и ты меня насчет Кирзача пытать вздумал, какие-то совсем нехорошие слухи уловив…

— Да, — кивнул Шалый, — слух и до меня долетел, что Кирзач свихнулся, и что всем будет хуже, если его не остановить.

— Правильно. А кроме тебя, угрозыск за нас взялся, насчет Кирзача копает. Выходит, и с другой стороны им известно, что Кирзач у нас побывал и что что-то этакое у него на уме. Уже больше двадцати хороших ребят замели. И насчет Уральского, Волнореза и Губана интересуются, чего это они наезжали… Выходит, дошло до них, то ли через стукачей, то ли как, что они ради Кирзача приезжали, чтобы отчаянное дело с ним обмозговать. А я и говорю, что нам Кирзача не затормозить. Допустим, тряханем мы этих троих, оголтелых… Так немало есть таких, кто их поддерживает, и тут до настоящей войны дойти может. Конечно, еще будет у нас разделка, за то, что они нас всех подставили, но это годик-другой выждать нужно, чтобы по-тихому, по-нормальному дело решить, сначала их союз расколов… А за год все может произойти, самое непоправимое.

— И никаких наводок, куда Кирзач направился? — поинтересовался Шалый.

— Почти никаких. Прознал один из моих, что хату в Казани ему обеспечили, так он с этой хаты, небось, уже слинял. И куда дальше?..

— Что за хата?

— Хата Степняка, старого такого волка…

— Как же, помню. Но он, вроде, от дел отошел?

— Отошел, не отошел, а приютить иногда может… Только ты не сдавай его легавым, сам с ним потолкуй, коли что…

— Заметано, — Шалый покачал головой. — И правда, дела. Это ж расстрелы двадцатых годов, про которые страшные сказки ходят, детским садом покажутся.

— Еще бы! Тех-то я не застал, а послевоенные расстрелы помню… Не хотелось бы еще раз такое пережить. Одно, когда тебя по делу к стенке поставят, а другое — когда в общем стаде, на убой, будто барана какого, за то лишь, что под горячую руку попался. Это, знаешь…

— Некрасивая смерть, — согласился Шалый. — Что ж, сделаю, что могу. И ни ты, никто другой из ростовских засвечен не будет.

— Я знал, что на тебя можно положиться, — сказал Ямщик.

8

Полковник Переводов отбывал из Кремля в очень дурном настроении. Реакция главы государства на доклад была предсказуемой — и очень резкой.

— Ты понимаешь, что это значит?.. Наглости набрались! Пытаются нам бандитскую власть навязать, да? Уже, сукины дети, приговоры выносят? Да за одно это их всех надо похоронить, и если без суда — то без суда! И смотри!.. Теперь за жизнь Бернеса головой отвечаешь! Случись с ним что — не только погон лишишься, но и… — и, немного поостыв, поинтересовался. — Соображения есть?

— Прежде всего, круглосуточную охрану обеспечим, — сказал полковник.

— Кого?

— Сейчас прежняя охрана Булганина свободна, как мне коллеги сообщили. Эти подойдут. Очень толковые ребята.

— Что еще?

— Надо на какое-то время все концерты его отменить. И все появления на публике.

— Отменяй. Скажи, по моему личному распоряжению действуешь. А как убийцу ловить будешь?

— Оперативная работа идет. И очень основательная.

— Ну, смотри…

— Остается вариант, что это — глупая утка, бандитами запущенная… — рискнул предположить полковник. — Уж больно дерзко, чтобы быть правдой…

— А ты из того исходи, что это правда. Или опозориться хочешь?

— Опозориться не хочу. Поэтому и принимаю все меры.

— Ну, то-то. Ступай.

За короткий путь в машине от Кремля до Петровки полковник успел десять раз перебрать в памяти весь разговор.

— Значит, так, — распорядился он, едва оказавшись в своем кабинете. — Дела у нас хреновые. Одна радость, что вся милиция Союза должна исполнять наши приказания во всем, что касается этого дела… Приказ Самого. Да, и этого, Высика, доставить ко мне.

9

После звонка Шалого Высик дома не усидел. Сам разговор получился коротким. Шалый звякнул из аэропорта, направляясь дальше, в Казань.

— Имя приговоренного — Марк Бернес, — коротко информировал он.

Даже Высика слегка покачнуло.

— «Ночной патруль»? — спросил он после секундной паузы.

— Точно.

— Что дальше делать будешь?

— Надо один след проверить. Сразу отзвоню, по любому результату.

— Давай.

И Высик положил трубку.

Он вернулся в свою комнату, попытался рассуждать спокойно и логично, но на месте ему не сиделось. И он отправился погулять по ночному городку — так, и чтобы ноги размять, и чтобы нервы успокоить.

Звезды опять сияли во всей красе, и половинный месяц плыл. Высик стал насвистывать «Темную ночь», оборвал мелодию, остановившись перед клумбой на центральной площади. Памятник Сталину, возвышавшийся в центре клумбы, убрали два года назад. Постамент оставили — мало ли что, постамент всегда пригодится. Вопрос о том, что водрузить на этот постамент — памятник Ленину или памятник героям Гражданской войны — решался медленно и вяло. На круглом газоне уже расцветали подсолнухи и золотые шары — отражением звезд небесных.

— Ну и ну… — пробормотал Высик, думая о своем. — Ну и ну…

Он свернул направо, чуть в сторону от отделения милиции, прошелся до больницы. В «жилом» флигеле горел свет — выходит, врач еще не спал.

Врач, Игорь Алексеевич Голощеков, доживал в их местечке последние деньки. С изменившимися временами, он получил приглашение вернуться на работу в Москву, в хорошую больницу, и обещали ему не комнату даже, а однокомнатную квартиру — пусть и в «хрущебке», пусть и на окраине, где-то на Остаповском шоссе. Сейчас он сдавал дела, и к первому октября должен был оказаться на новой работе и в новом жилье. Высик уже подумывал, с горечью, как будет скучать по постоянному собеседнику многих лет. Ничего не поделаешь…

Высик завернул во двор больницы, подошел к «жилому» флигелю, стукнул по отворенной во двор створке окна. Врач выглянул, кивнул:

— Заходите. Не заперто.

Когда Высик зашел, врач привычными движениями уже разводил спирт в мензурке.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Случилось, — кивнул Высик, усаживаясь за стол и вытаскивая папиросы. — Такую новость узнал, что закачаешься.

— Поделитесь?..

— Только вы, как обычно, ни-ни…

— Разумеется.

— Марка Бернеса убить хотят.

— Бросьте! — врач так резко обернулся, что чуть спирт не расплескал. — Кто?! За что?!

— Бандиты. За роль в «Ночном патруле». Уже и палача назначили, исполнителя бандитской воли. Теперь, пока этого палача не обезвредим, никому из нас покоя не видать.

— М-да, — врач присел напротив Высика. — Ну, в наших краях этот убийца вряд ли появится.

— Кто знает, кто знает…

Врач внимательно поглядел на Высика.

— Что вас тревожит? Интуиция?

— Я бы слово «интуиция» не употреблял, — поправил Высик. — Всего дня три-четыре назад осудили мы это слово как мракобесие и поповщину. Даже собрание проводили, по указанию сверху.

— Ну, знаете… — врач развел руками. — Куда же без интуиции, а?

— По-вашему, неправы те, кто ее осуждают? — не без подковырки спросил Высик. — Решение партии, так сказать.

Врач уже привык: когда Высик говорит с такой подковыркой — значит, собеседника «на вшивость» проверяет, и на все «решения партии» ему наплевать, ему важно настоящее мнение услышать. В самом начале их знакомства, во время жуткое, но в чем-то и очень легкое, потому что только-только война кончилась, и верилось, что все будет по-новому, по другому, после этой освободительной бури, пронесшейся над Европой — верилось наперекор разуму и чувствам, ушам и глазам, отчетливо доказывавшим, что возвращается все та же затхлость, и даже еще более худшая, и из затхлой тьмы такие упыри вылезали, такие хари, каких и в прежнее расстрельное время не было — так вот, в самом начале их знакомства врач еще зажимался и закрывался боясь со стороны Высика той провокации, после которой — донос и исчезновение навсегда… Но очень быстро разглядел, буквально в несколько дней, что, когда Высик провоцирует — иногда, внаглую — то совсем иным тоном вопрос задает, и с совсем иным лицом, не ерническим, а угрюмым, будто предупреждает собеседника: смотри, вот я сейчас тебя ловлю, как волк зайчишку, и сам будешь виноват, коли попадешься, я тебе не зря клыки показываю… И, как только этот барьер исчез, Высик и Голощеков стали общаться легко и свободно, и общались так все эти годы, несмотря на разницу в возрасте и образовании, и доверяли друг другу то сокровенное, что в те времена иные таили даже от детей и родителей, чтобы себя и других охранить от лагерной мясорубки.

— Интуиция всегда была и всегда будет, — сказал врач. — Как же без нее? В конце концов, есть у нее и вполне материалистическое объяснение.

— Какое?

— Интуиция — это настолько быстрая цепочка мыслей, что мы не успеваем схватить всю цепочку, и видим только последнюю мысль. Это благодаря опыту приходит, благодаря тем знаниям и урокам, въевшимся в кровь, которые уже не надо повторять постоянно, ведь не твердим же мы про себя, что дважды два — четыре, чтобы, не дай Бог, не забыть. Вот вы, например, осматриваете место преступления, и вы уже умеете видеть картину в целом, и какие-то детали, которые вы даже осознать не успели, где-то и чем-то вас цепляют, и вы говорите: «Мне кажется, тут опытный грабитель поработал». Или, наоборот: «Мне кажется, тут работа пацанов». И потом, когда ваше предположение сбудется, вы, может, и сообразите, какие детали навели вас на правильную мысль, а может, для вас самого останется загадкой, почему вы так быстро среагировали. Но одно можно будет точно сказать: это ваш опыт подсказал вам такую быструю цепочку мыслей, что ваш мозг не успел ее зафиксировать. Вот и все. И никакой мистики и поповщины.

— А бывает, — продолжил врач после легкой паузы, — что интуиция срабатывает во сне. Если мы долго бьемся над какой-то задачей, то можем во сне увидеть ее решение. Причем нам это будет казаться чудом, а никакого чуда нет. Примеров — множество, и я вам, по-моему, как-то их приводил…

— Да, приводили, — Высик встал и заходил по комнате. — Менделеев, там, который свою периодическую таблицу во сне увидел. Писатели и художники…

— А еще, если хотите, цари, — ввернул врач. — Сколько мы знаем легенд о царях, которым во сне являлось откровение: заложи новую столицу на таком-то месте. И они закладывали, в точности такое место найдя. Разобраться — тоже никакого чуда. Что им виделось? Зеленая возвышенность, вода… Словом, идеальные условия для города, чтобы он и от врагов был защищен, и стоял на плодородных, обильно орошаемых землях, с чистой и большой рекой. А если им при этом виделось, например, что там они встретят орла, держащего змею, это тоже вполне объяснимо. Где орлы — там и зайцы, и грызуны, все те животные, которым нужна хорошая растительность на тучных почвах… Так, разбирая эти откровения деталь за деталью, мы можем увидеть, что цари опирались на знания, которыми и так обладали, и что во сне они в сконцентрированном, сгущенном виде видели то идеальное место для города, о котором давно уже думали наяву…

Высик остановился, прислонился к стене.

— Да, сны, — сказал он. — Можете посмеяться надо мной от души, но сны — это мой метод. Да, метод, самый что ни на есть. В смысле, я вижу сны, в которых нормальное перемешано с небывальщиной, и эта небывальщина показывает все то, что от жизни в этих снах зацепляется, в таком неожиданном свете, в таком неожиданном повороте, что тут-то и видишь разгадку. Главное, к неожиданностям быть готовым. Это тоже интуиция, да?

— Одно из проявлений интуиции, — согласился врач.

— Вот и выпьем за это, — сказал Высик. — И спать пойду. Авось, приснится что-нибудь дельное.

10

Шалый добрался до дома Степняка в начале шестого утра.

Из оружия у него были при себе пистолет, «ТТ» еще с войны, с наградной пластинкой — под словами «За доблесть» была гравирована подпись командира дивизии, и нож. Надо сказать, на нож Шалый полагался больше. Хоть «ТТ» и был зарегистрирован должным образом, и имел Шалый право и на его ношение, и на его применение для необходимой самообороны, но он предпочел бы не объясняться лишний раз, правомерно или неправомерно он открывал огонь. А учитывая, что «ТТ» был, как полагается, «отстрелян» для картотек всех органов, могли возникнуть еще и объяснения по поводу, что Шалый делал в Казани. Объясниться он объяснился бы, но светиться на выполнении поручения командира и лишний раз трепать нервы себе и ему Шалому совсем не хотелось.

Нет, нож, по его мнению, был и надежней и тише. Шалый мог и метнуть нож так, что никакой стрелок его бы не опередил. Умение обращаться с ножом не раз его выручало. К пистолету Шалый прибегнул бы только в самом крайнем случае.

Он бы предпочел обойтись вообще без кровопролития — но, думалось ему, Кирзач остановится только мертвым. Убрать его сейчас, немедленно, разъяснить ситуацию Степняку, схоронить вместе со Степняком труп Кирзача так, чтобы его никогда не нашли — или нашли по наводке, которую Шалый командиру подкинет, чтобы труп явился доказательством: жизни Бернеса ничто не угрожает и шухер пора кончать; потом отзвонить Ямщику и успокоить его, и пусть радуются, что Шалый сам все сделал, никого не привлекая и никого не ставя в известность… Лучше всего, да. Потом, возможно, с ним захотят разобраться, и Уральский, и Волнорез, и Губан. Что ж, пусть рискнут, милости просим. Еще вопрос, доберется ли кто из них до Шалого. Того, что они чуть не весь уголовный мир могли под нож подставить, им не простят, и, едва пробежит слушок, что Кирзач мертв, на них начнется такая охота, что только спасайся.

Шалый подобрался к дому с задов, со стороны яблоневого сада. На многих яблонях уже висели спелые плоды. Тут и там крупное налитое яблоко с мягким стуком шлепалось в траву, короткую и густую, сорванное последним для него дуновением легкого ветерка, пока Шалый пробирался между стволов деревьев.

Ни звука, кроме тяжелых шлепков спелых, не держащихся уже на тонких сухих хвостиках, яблок. И это безмолвие очень Шалому не нравилось. Было в нем что-то ненатуральное.

Метрах в десяти от дома Шалый остановился и опять прислушался. И понял, что его смущало. Был еще один звук, тихий-тихий. Этакое — кррр… хуррр… кррр… хуррр…

Шалому немного времени понадобилось, чтобы разобраться, что это за звук.

Это было легчайшее поскрипывание двери, которую забыли затворить.

Этот звук и витал где-то на заднем плане, на краю слуха, пока Шалый пробирался через сад. Почти неразличимый, но достаточный, чтобы стать знаком тревоги — и беды…

Шалый почти не таясь направился к дому, уже зная, что он там увидит. Ни один толковый хозяин не оставит дверь незакрытой — если только этот хозяин жив. А вот поспешно удирающий гость о двери забудет запросто…

Конечно, элементарную осторожность Шалый соблюдал, и под окном проскользнул согнувшись, бесшумно. Но его не покидало ощущение, что он в комедии теперь играет, потому что опасность давным-давно миновала. Запах опасности развеялся бесследно. Оставался дух и запах смерти.

Вытащив нож, Шалый скользнул в дом, чуть побольше отворив болтавшуюся в сквозном ветерке дверь. В прихожей никого. Дверь в комнату распахнута, сквозняком тянет…

Шалый прокрался к самому порогу, заглянул в комнату.

На полу лежал, лицом вниз, раскинув руки, человек с кухонным ножом в спине. И вполне очевидно было, что это не Кирзач, а Степняк.

Шалому понадобилось не больше пяти минут, чтобы быстро, на ходу фотографируя глазом любую мелочь, осмотреть дом и уйти. Опять же, задами. Совсем не надо, чтобы кто-то увидел его на улице. Деревенские рано встают.

11

А Высик в это время спал и досматривал сон. И снился ему, как ни странно, Шалый, охотящийся за Кирзачом. То есть, во сне это был не совсем Шалый, иногда он превращался в самого Высика, и Высик продвигался по следу. И яблоки Высику почему-то снились. Может, яблоневым духом в открытое окно повеяло, ранняя торговка тачку на рынок прокатила, совсем рядом, или дачник-велосипедист проехал, из деревеньки километров за десять-пятнадцать, решивший встать на работу, с заездом в городскую квартиру, пораньше, но последнюю ночь все равно провести на дачке — проехал с корзиной яблок на багажнике… Что бы то ни было, но приснились Высику корзинки и ящики с румяными, большими, спелыми яблоками, которыми был заставлен весь дом, и он (или Шалый? или они вместе?) пробирался между этих корзин и ящиков, с «вальтером» в руке, и неописуемый аромат дурманил голову, и где-то при этом слышался тихий скрип — открытое окно поскрипывало, понимал Высик (глядевший глазами Шалого?) — и было ясно, что убийца ушел. Оставив труп, да… Уже не догонишь.

На том Высика и разбудил стук в дверь его комнаты: соседка стучала, позвать к телефону.

Высик, встряхнувшись, доплелся до дальнего закутка коридора, в котором стоял единственный на коммуналку телефонный аппарат (Высику предлагали поставить параллельный, прямо в комнату, но Высик отказался: любой сосед запросто может подслушать разговор, просто трубку сняв, так, что и не заметишь, а имеются такие служебные дела, о которых никому постороннему знать не следует; и, в конце-то концов, добежать до квартиры Высика от отделения милиции — пятнадцать минут максимум, и зачастую это намного быстрей, чем дозваниваться), взял трубку, услышал голос Шалого.

— Значит, командир…

— Упустил? — сразу спросил Высик.

— Откуда знаешь, командир? — поразился Шалый.

Не мог же Высик ответить, что во сне увидел. Он только хмыкнул.

Позднее, анализируя свой сон, Высик сделал вполне разумные предположения. Запах яблок — он и есть запах яблок, в это время года повсюду разносится. Шалый упомянул, что взял след. Это значит — Высик сопоставил факты так быстро, что сам не заметил, как возник вывод, в точности по объяснениям врача — что Шалый выяснил, на какую хазу Кирзач направился из Ростова-на-Дону. Скорей всего, Шалый думал на этой хазе его и пришить, чтобы всех от проблем избавить. Но — следующее быстрое сопоставление фактов, следующих из логики характеров, и мгновенный, в микронную долю секунды вывод — Кирзач, прущий напролом к заветной цели, будет заваливать любых свидетелей, даже «своих», чтобы ни единой ниточки не оставить, чтобы некого было за жабры брать и проследить, от пункта к пункту, каким путем и с какой скоростью Кирзач подбирается к Марку Бернесу…

Так что, все нормально и логично. Сон и вправду — отражение реальности, интуиция, в научном смысле — отражение логики. Сгусток логики, если хотите.

А вот следующий вывод, он вывалился за пределы сна, но тоже во сне возник и напросился. Дом в сне Высика был довольно богатым, крепким домом. Дом вора в летах, отошедшего от дел, но при этом хранящего связи со своим миром… И, как человек, отошедший от дел, представляющий из себя очень надежный «банковский сейф» — держащий какую-то часть общака, в полной безопасности и под полную ответственность, чтобы, если что, выдать на срочные нужды. Так именно по таким людям «судьи» — или «заказчики», как хотите — пустят Кирзача, чтобы он и неприметней двигался, и деньжат, при надобности, мог получить без проблем — денег-то ему понадобится до охренеть, чтобы на подступах к Москве и в самой столице сделаться невидимым.

Вот Высик и выдал Шалому, в ответ на его вопрос:

— Ты мне лучше скажи: можешь быстро вычислить, кто еще из отставных воровских пенсионеров на пути к Москве доли общака держит?

Шалый онемел.

Он закончил разговор с Ямщиком буквально за две-три минуты до разговора с Высиком.

Ямщику Шалый позвонил с ближайшей укромной почты с кабинками, до которой добрался в Казани.

— Ты скажи, Степняк общак держал?

— Держал, на неотложное… Ты сказать хочешь?..

— Тайник разоренный, а Степняк… сам лови.

— Уже поймал. Так теперь мы ухайдокать их можем, без всяких, за то, что на общак наехали… А на Кирзача псовую охоту откроем, на сволочь. Это ж надо… Теперь ему самый пацанистый урка будет считать за честь перо между ребрами сунуть. Долго не проживет, гад.

— Кирзача оставьте мне, так всем спокойней будет. Его сейчас так обкладывать начнут, что твоих псов вместе с ним перестреляют, под горячую руку, не разбирая, кто охотник, кто дичь. А я — другое дело, я к нему могу подойти совсем близко, и погоны ГБ всегда от выстрела в спину защитят… Только наводку подкинь, у кого еще из пенсионеров по пути к Москве общак держится?

— Сразу не скажу. Правда, в Калуге Байкин осел…

— Годится. И еще. Когда этим троим предъяву сделаете, пусть выкладывают, какие паспорта Кирзачу нарисовали. Только этим отмажутся, что они не подначивали его общаки бомбить и своих заваливать.

— Учи ученого.

— Я не просто так об этом. Когда буду знать, мне эту информацию сдать придется. Иначе всем будет хуже. А я этой информацией куплю право завалить Кирзача до того, как его официально арестуют.

— Не бойся. Мне-то никто предъяву не сделает, что к легавым информация попала. Мало ли что… Да и народ понимает, что спасаться надо. Звони.

Ямщик повесил трубку, Шалый тоже, после этого и набрал Высика. А Высик его огорошил…

— Всех пока не знаю, — ответил Шалый, — но вот есть такой Байкин Иван Ильич. Ему за шестьдесят, он от дел отошел, живет в Калуге. Есть мысль, что Кирзач следующим его попытается пощупать. Я сейчас туда лечу…

— Нет, — сказал Высик. — Никуда ты не летишь. Возвращайся к семье.

— Но…

— Тебе туда и близко подходить нельзя, — сказал Высик. — Не переживай, я тебя сразу вызову, когда понадобишься. Прямо из Одессы. А понадобишься ты почти наверняка.

Шалый вздохнул.

— Жаль, Казбек на Дальнем Востоке. Все вместе бы мы…

— Жаль, — согласился Высик.

Казбек согласился перевестись на Дальний Восток около четырех лет назад, когда там стали укреплять спецотряды по борьбе с браконьерами, промышляющими красной икрой и лососем, уссурийским тигром и пантами. Писал он регулярно, иногда звонил, раз в год приезжал в отпуск, в Одессу через Москву, но, как ни крути, за шесть тысяч верст запросто Казбека не призовешь. Да еще, новые трудности возникали. Портились отношения с Китаем, прежде такие идеально дружеские, любой мелкий пограничный конфликт невесть во что мог перерасти, а Казбек оставался в системе погранвойск… И если прежде китайских браконьеров, пересекавших нашу границу, «учили по-домашнему» и передавали китайским пограничникам (Казбек рассказывал, что китайцы своих браконьеров расстреливают без церемоний, прямо возле погранзаставы, они сами два раза такие расстрелы наблюдали, в бинокли со своего берега реки), то теперь любое задержание китайского гражданина могло приобрести политическую окраску, и с этим приходилось считаться… Хотя, в целом, Казбек был доволен своей новой жизнью, и речи двигал в том смысле, что красоту и суровое изобилие дальневосточного края теперь ни за что не променяет на более цивилизованные места.

— И все же, командир, откуда ты знал, что я опоздаю? Что Кирзач старика завалит и общак заберет?

— В его шкуру, так сказать, влез, — ответил Высик. — Представил себе, что он делать будет, с его характером… Неважно это.

— Здорово!.. А я очень скоро буду знать, на какие имена Кирзач паспорта имеет.

— С этим тоже опоздаешь. Спорить готов, Кирзач уже спалил паспорта, полученные от своих… х-м… работодателей, и новые изваял, о которых ни одна живая душа не знает. Он хоть бешеный, но умный, наверняка скумекал, что, после того, как он общак взял и казначея убил, эта троица, что его палачом оформила, должна будет другим ворам выложить все насчет прежних паспортов — иначе не докажут, что они не подбивали его на самое дикое нарушение воровских законов.

— Тоже верно. Но знать не помешает.

— Конечно, не помешает.

— Так я к вечеру позвоню. Из Одессы.

— Звони. Привет семье.

— Удачи, командир.

Высик положил трубку вернулся в комнату.

Он не успел чайник вскипятить и побриться, как возле его подъезда затормозил служебный «ЗИМ» с московскими номерами. Молодцеватый капитан, заставший Высика в майке, с лицом в мыльной пене, перед зеркальцем и тазиком, в котором Высик бритву ополаскивал, осведомился:

— Высик Сергей Матвеевич?

— Так точно.

— Полковник Переводов требует вас к себе. И как можно скорее.

12

— Пожалуйста! — щуплый человечек протянул Кирзачу два паспорта, два свидетельства о рождении, удостоверение железнодорожника и удостоверение работника Мосэнерго. — Все в лучшем виде, никто так не сделает. Я никогда цену зря не ломлю, моя работа того стоит.

Один набор документов был на имя Петра Афанасьевича Сидорова, сорока семи лет, родившегося в Смоленске и проживающего в уральском городе Чапаевск, второй — на имя Ивана Владимировича Денисова, пятидесяти двух лет, родившегося в Донецке, проживающего в Москве.

Кирзач внимательно просмотрел документы. Все правильно, ни к чему не придерешься. Специальная экспертиза понадобится, чтобы доказать, что это фальшивки.

Про этого изготовителя фальшивых документов из города Горького Кирзач узнал в лагерях. Тогда он сделал вид, будто не придал никакого значения разговору об отличном «рисовальщике» и сразу про этот разговор забыл.

Отыскав «рисовальщика», Кирзач передал ему привет от Левки-Залетки и, не скупясь, отсчитал пять тысяч в аванс — чтобы в течение двенадцати часов были готовы абсолютно чистые и надежные документы, к которым никакая милиция не придерется. И чтобы с этими документами можно было по Москве гулять, без подозрений заходя куда угодно, хоть в служебные помещения сберкассы — мол, электропроводку проверить, например.

Все вместе — привет от Залетки и сумма аванса — произвели на «рисовальщика» должное впечатление. И он взялся исполнить заказ.

Кирзач понимал, что ему надо спешить. Своими последними действиями он весь воровской мир против себя поставил, а милиция, конечно, и так с ног сбивается. Может, и ГБ уже подключено, как против особо опасного. А если они знают, какая у него конечная цель… Да знают, конечно, шила в мешке не утаишь, в воровском мире стукачей полно, а все воры, небось, толкуют между собой сейчас взахлеб, на какую работу Кирзач подписался… И к «рисовальщику» в любой момент может по воровской почте долететь весточка, что такой-то, с такими приметами — предатель воровского мира, и надо сразу его сдавать на суд праведный… И, конечно, «рисовальщик» догадается, кто перед ним — или кто у него побывал, и тогда…

— Четкая работа, — сказал Кирзач. — Вот, держи.

Он выложил на стол еще пятнадцать тысяч.

— Хочешь — считай, хочешь — не считай, у меня без обмана.

«Рисовальщик» взвесил пачки денег в руке.

— Верю тебе. Но денежка все равно счет любит.

Он стал пересчитывать купюры, оказавшись спиной к Кирзачу. В ту же секунду Кирзач вытащил из кармана кусок проволоки, заранее приготовленный, и накинул сзади на шею «рисовальщику». «Рисовальщик» захрипел, Кирзач затянул проволоку еще туже… Все было кончено через несколько секунд.

Кирзач снял проволоку с убитого, забрал деньги, рассовал по карманам.

Открыл платяной шкаф, вытащил всякую одежку, плеснул на нее керосином. Газ в дом, старый, деревянный, трехэтажный, сухой, на двенадцать квартир, проведен еще не был, и запас керосина на кухне имелся.

Чем черт не шутит? Вроде, негативы фотографий, которые «рисовальщик» вклеил в документы, он при Кирзаче сжег, но мог, человек осторожный, знающий, с какой публикой имеет дело, мог он оставить и другие улики, по которым его убийцу можно найти — или милиции, или ворам. И догадаются, что эта смерть — работа Кирзача, и догадаются, по каким документам Кирзач теперь существует. А огонь — лучший помощник, когда надо следы замести, в огне никакие улики не уцелеют…

Кирзач покинул дом до того, как пламя разгорелось. Дальнейшее, он наблюдал издали, в толпе зевак. Как старый сухой дом полыхнул будто спичка, как выскакивали другие жильцы, таща те пожитки, которые еще можно спасти, как примчались пожарные машины…

Теперь его будут ждать в Калуге, сто к одному. Нате, выкусите! Он не такой идиот. Заранее предписанными маршрутами он пользоваться не будет. У него другие планы.

Кирзач тихо выбрался из толпы и исчез в переулках.

13

— Значит, так, товарищ майор, — сказал полковник Переводов. — Информация твоя оказалась очень ценной. И в основном подтвердившейся. Но ты и не знаешь, на кого этот Пыров-Кирзач посягнул.

— Узнал буквально перед тем, как за мной машина пришла, — сказал Высик. — Позвонили мне с очередной информацией.

— Потрясающий у тебя информатор. Можно узнать, кто он?

— Я бы предпочел не раскрывать, кто он такой, товарищ полковник.

— Понимаю… Кто-то из крупных уголовников, небось?

— Никак нет.

— И что еще он тебе поведал?

— Немало интересного. Суть в том, что Кирзач совсем озверел. Полным психом сделался. Его первая остановка была в Казани, на дому такого Степняка, старого вора, держателя денег на общие нужды…

— Общака.

— Ну да. Он Степняка зарезал и общак забрал. Теперь сами воры за ним охоту открыли, не хуже нашей.

— Это неплохо. Еще соображения имеются?

— Первым делом, Кирзач документы сменит. Мы не знаем, по каким он документам странствует, но воры-то знают. А разведка у них неплохо поставлена. Выходит, Кирзачу другие бумаги нужны, чтобы от своих скрыться. Изготовителя поддельных документов он, конечно, сразу убьет, сперва насулив ему золотые горы. Чтобы и эту ниточку оборвать. Надо проверить, не погиб ли в ближайшее время — может, буквально в ближайшие часы — человек, который уже попадался на изготовлении фальшивых документов и о котором милиции известно, что водится за ним такой грешок. Скорей всего, где-то в районе Средней Волги, дальше Кирзач за это время вряд ли успел переместиться. И если есть такой убитый, то проверить у него на квартире, проверить по прошлым делам, какой почерк у его подделок. Может, найдется подсказка, под каким именем и где Кирзача ловить.

— Неплохо, — полковник с одобрением разглядывал стоявшего навытяжку Высика. — Совсем неплохо. Правильно мыслишь. И вперед умеешь заглядывать, на ежике тебя не объедешь. Будем считать, предварительную проверку ты нормально прошел. А теперь — к делу. Эту историю Сам взял под особый контроль. Если с головы Марка Бернеса хоть волос упадет, мне головы не сносить. И тебе тоже. Потому что я тебя включаю в особую оперативную группу, созданную, чтобы Кирзача накрыть. Сам напросился, что называется. При этом, заметь, полномочия у меня огромные. Пока Кирзач не пойман, я могу и со всей милиции Советского Союза, и даже с КГБ любую помощь требовать. Понадобится тебе воспользоваться этими полномочиями — только скажи, я распоряжусь. Но Кирзача мы должны взять обязательно. И как можно быстрее. Ясно тебе?

— Так точно, все ясно.

— Это хорошо. Еще дельные мысли имеются, кроме того, чтобы насчет рисовальщиков документов пошукать?

Высик задумался.

— Насчет Калуги вы знаете? — спросил он.

— А что насчет Калуги? — оживился полковник.

— Первоначально затевалось, что Кирзач после Казани остановится в Калуге, у некоего Байкина. Тоже «вор на пенсии», так сказать. Но теперь Кирзач туда и носа не сунет, потому что в блатном мире маршрут известен. Для проформы, следовало бы дом Байкина тихо обложить. Только самого Байкина прошу не трясти — чтобы моего информатора не подводить. В конце концов, и обвинить Байкина не в чем, от преступлений он отошел…

— Дом Байкина обложим засадами, — кивнул полковник. — Хотя, конечно, это дохлый номер. Можно было бы уголовничков пощипать, которые свои засады у Байкина выставят, наверняка есть среди них наши лучшие клиенты, которых мы с открытыми объятиями ждем… Но зачем, если сейчас они получаются наши союзники, когда каждый лишний охотник на Кирзача — большой плюс… Да, обозначим засаду, для порядку… К тому же, я думаю, Байкину воровская почта давно донесла, чтобы Кирзача не принимать. Есть еще соображения?

— Не то, чтоб соображения, — сказал Высик. — Так, мысли общего порядка.

— А именно?

— Кирзач — игрок. Причем игрок зарывающийся. Начинает играть прекрасно, ходы и сдачи словно читает, а потом… заносит его. Вот и надо нам раскрутить его так, чтобы он зарвался. Чтобы поверил, будто все козыри и тузы у него на руках и теперь ему ничего не страшно. Пока он ошибок не делает. Но если мы его хоть к одной ошибке подтолкнем — все, он наш.

— И ты видишь, где его можно на ошибку спровоцировать?

— Пока не вижу, — признался Высик. — Нюхом чую, что где-то совсем рядом его слабое место, что должны мы его увидеть. Но не могу ухватить, в чем эта слабость, хоть локти кусай.

— Локти кусать потом будешь, — сказал Переводов. — А пока, ступай, перелопать все сводки преступлений и происшествий за последние дни, не погиб ли где изготовитель фальшивых документов. Твоя идея — тебе и исполнять.

14

Устроили Высика в кабинете на Петровке, и даже номер в гостинице ему выделили, чтобы он не гонял в Подмосковье и обратно, а всегда был под рукой. Высик позвонил Никанорову, объяснил ситуацию, велел пока что принимать отделение на себя.

Вечером Высик прогулялся до переговорного пункта, позвонил Шалому. Звонить с Петровки или из гостиницы Высику не хотелось: разговор вполне мог стать известен, а Высик почитал Шалого своим козырем, которого пока не стоит показывать. Уж потом, когда все благополучно разрешится (а в благополучной развязке Высик был уверен), он сообщит про Шалого Переводову, пусть тот обратится к чинам КГБ, чтобы Шалый был как-то отмечен и награжден за сделанное. Шалый заслужил.

Шалый коротко сообщил Высику, что у Кирзача имелись паспорта на три фамилии: Брюхов Василий Ильич, Светланов Николай Никодимович и Щукин Сергей Борисович. Высик передал привет Розе и детям, обрисовал ситуацию, сказал, что сам позвонит при первой возможности.

Полученные сведения Высик тут же доложил Переводову.

С утра Высик опять взялся за сводки преступлений и происшествий.

Высику повезло, он быстро нашел нужные сведения. Только-только информация поступила.

Пожар в городе Горьком. Сгорел трехэтажный дом, пожар начался в квартире Повиликина Павла Степановича, имевшего срок за изготовление фальшивых документов. Милиция подозревала, что Повиликин продолжает гнать чистые ксивы для преступного мира, на то и живет, но поймать его с поличным ни разу не удалось.

Труп Повиликина сильно обгорел, но эксперт высказал осторожное предположение, что, по сохранившемуся намеку на травму шейных позвонков, можно говорить, что Повиликина удушили. Хотя дать твердое заключение, что Повиликин убит, эксперт бы не взялся.

Высик сразу позвонил Переводову по внутреннему телефону.

— Есть! — сказал он.

— Тащи сюда! — велел Переводов.

Когда Высик вошел в его кабинет, Переводов разговаривал по телефону, склонясь при этом над большой, во весь стол, картой Центральной России и делая на ней пометки карандашами разных цветов. Он кивнул Высику, чтобы тот присел и подождал, а сам продолжил разговор:

— Да… Да… Вот и отлично! Да, конечно, можешь обещать, под мое слово. Они хоть и гады, но знают, что мое слово — верняк. Все! Действуй!

Он положил трубку, проставил еще один значок на карте, красным карандашом, подмигнул Высику:

— Дела идут! Один из воров в законе согласился с нами работать, чтобы Кирзача завалить! Такого еще не бывало! И еще несколько точек, где Кирзач может появиться, мы закрыли наглухо, по оперативной информации. Ну, что там у тебя?

Высик положил перед Переводовым бумаги, касающиеся смерти Повиликина. Переводов внимательно эти бумаги изучил.

— Да, — сказал он. — Похоже, это то самое. Прав ты был, майор, — он снял трубку с внутреннего телефона. — Срочно, все данные по Повиликину Павлу Степановичу. Когда сидел, за что, какой срок, с кем общался в лагерях и на воле… Все, что есть, — он положил трубку. — Если повезет, сядем мы этой сволочи на хвост, уже сегодня сядем. И все-таки, майор, кто твой информатор?

— Если можно, дня через три скажу.

— Думаешь, — полковник прищурился, — трех дней нам хватит, чтобы его заловить?

— Надеюсь, — ответил Высик. — Скажите, можно мне в район вернуться?

— Что так?

— На сердце неспокойно. Привык все в своих руках держать. И потом…

— Ну?

— Мне кажется, Кирзач у меня в районе появится, перед тем, как последний бросок сделать. Не способен он мне простить, что я его взял, хитростью взял… Обязательно доказать мне постарается, что он все равно хитрее меня.

Полковник разглядывал Высика пристально и с каким-то новым интересом.

— А мне кажется, в центре ты больше пригодишься. Впрочем… Ладно, так давай. Сейчас все данные на Повиликина принесут, ты их в обработку заберешь, и, в зависимости от результата, либо отпущу тебя, либо нет. Годится?

— Как прикажете, товарищ полковник. И еще одно…

— Да?

— Есть у меня в районе человечек такой, Семенихин. Мне бы ордерок от прокуратуры получить, на прослушивание его телефона, чтобы без волокиты и разговоров, правомерно ли в данном случае, за один час все было сделано.

— Думаешь, поможет?

— В прошлый раз Кирзач у Семенихина одну ночь переночевал.

— Разговоров нет, — сказал полковник.

15

Кирзач добрался до Владимира, и уж из Владимира Семенихину позвонил.

— Примешь?

— Как я тебя приму? У меня милиция уже была. И за мной, похоже, следят.

…Высик слушал этот разговор на больших, медленно крутящихся, бобинах, установленных вертикально в огромном, для профессиональных надобностей, магнитофоне. Вместе с ним слушали и Переводов, и другие основные члены особой оперативной группы. Странное чувство было у Высика. Сколько слышал о прослушке, сколько подозревал — а порой, и точно знал — что его самого прослушивают и проверяют, а с техникой этого дела еще ни разу не сталкивался. Не было в их районе возможностей, финансовых и прочих, вот такой прослушкой обеспечивать. Если и слушали кого, то через «свою» телефонистку, которая стенограммы разговоров вела…

— Следят, говоришь? — Кирзач хмыкнул. — Пусть следят. Переговори с кем-нибудь, чтобы спокойное место мне было. Ненадолго, на одну ночь всего. А может, и на вечер. Сделаешь?

— Постараюсь.

— Ты уж постарайся, да. Я денька два во Владимире перекантуюсь, потом нагряну.

— Я ж тебя предупредил…

— Я тебя — тоже.

И Кирзач повесил трубку.

…- Разговор состоялся два часа назад, — еще раз сообщил Переводову, Высику и трем другим членам оперативной группы технарь, отвечавший за работу аппаратуры в отделе прослушивания.

— Гм… — Переводов задумался. — Два варианта. Или он догадывается, что Семенихина могут прослушивать, а то и допускает, что Семенихина запугали и тот с доносом побежит… И тогда он врет, чтобы мы его два дня искали во Владимире и чтобы два дня у нас выиграть. Или он и впрямь прокололся. В общем, надо играть по двум вариантам сразу. Поиски вне Владимира не прекращать, но и во Владимире все вверх дном перевернуть. Владимирскую милицию оповестим, чтобы в первую очередь всех шлюх перевернули. У гулящей девки легче всего тихо перекантоваться. Взять жратвы и водки на два дня с лихвой, чтобы надобности не было из дому выходить — и гуляй в свое удовольствие, и никто тебя не увидит, и никто на нового хахаля внимания не обратит, если у девки жилье на отшибе. Если и были у него там дружки-приятели, то к ним он не сунется, сейчас любой дружок-приятель может его ворам в законе сдать, чтобы выслужиться. Впрочем, и эту возможность проверять надо…

Высик, про себя, одобрительно хмыкнул. Здорово все полковник разложил, мощно, по делу и в самую точку.

Впрочем, и Высик был не промах. Это ж он, не надо забывать, порекомендовал поставить телефон Семенихина на прослушку, еще вчера. Интересно, кому, кроме Семенихина, мог позвонить Кирзач в его район? Семенихин будет знать — и быстро расколется, когда Высик на него насядет…

— Что у тебя? — повернулся полковник к Высику.

— Продолжаю работать.

— Работай. Я тебя для того и вызвал, чтобы ты пленочку прослушал и учитывал владимирский след. Обращай внимание на любую связь Повиликина с Владимиром. А за идею насчет этого Семенихина благодарю.

И Высик вернулся в отведенный ему кабинет, и опять засел за бумаги.

Бумаг были горы. Проследили буквально каждый шаг в жизни Повиликина, не за страх, а за совесть поработали горьковские коллеги. И не только возможный гнев Хрущева, если они потерпят неудачу, их подстегивал. Да, Хрущев угроз на ветер не бросал, головы бы только так полетели. Но сама мысль, что может погибнуть всеми любимый Марк Бернес, действовала похлеще любых угроз руководителя государства.

Судя по всему, Повиликин был просто гением фальшивок. Мало того, что он изготовлял их идеально, он еще и разнообразил методы подстраховки на случай проверки подлинности документа. Например, он нашел хитрые лазейки и в прежних, довоенного образца, договорах о найме жилой площади, по которым оформлялась прописка, и в правилах выписки свидетельства о рождении, и в том, как проводился последний обмен паспортов. В случае договора о найме жилой площади, договор этот приблизительно до тридцать второго года при разводе супругов и выезде одного из супругов на новое место жительства переоформлялся так, что остающаяся половинка бывшей супружеской пары получала как бы новый ордер на вселение, а путь выехавшей половинки отследить было довольно сложно. Повиликин под разными предлогами посещал судебные и прочие архивы, изучал дела о разводах того времени, выбирал те дела, где указывалось, что один из супругов имеет, куда переехать и оставляет жилплощадь другому супругу, проверял еще кой-какие данные насчет разведенных, чтобы не попасться на глупой мелочи, и мастерил, в дополнение к паспорту, справку о выезде с такой-то жилплощади. Дальше можно было наворачивать что угодно, основа для лжи была крепкая.

Конечно, и на старуху бывает проруха, иначе бы Повиликин не попался однажды и не отсидел свое. Но, в целом, он действовал очень осмотрительно. И всегда принимал в расчет особенности определенного времени и определенной эпохи.

А какие есть особенности у нашей эпохи? — задался вопросом Высик. На что в наши дни Повиликин мог опираться, чтобы паспорт и другие документы выглядели безупречными при любой милицейской проверке?

Вопрос, при всей его внешней простоте, оказался довольно сложным. Когда оглядываешься на уже прожитое время, его особенности видны сразу, они обнажились, как обнажает песок и ракушки отступившая вода. Когда еще живешь внутри определенного времени, его особенности тебе практически не видны. Живешь и живешь, все нормально, все, как заведено…

Напрягись, посоветовал себе Высик. Вон, сколько всего появилось. Телевизоры. В прошлом году Всемирный фестиваль молодежи и студентов прошел — разве раньше бы позволили собраться в Москве десяткам тысяч людей со всего света, среди которых любые непонятные типы, шпионы и просто капиталистические агитаторы наверняка затесались? А мы теперь этого не боимся. На чемпионат мира по футболу только что съездили — впервые. И неплохо выступили, хотя…

Одно «хотя» потянуло за собой другие.

Аккурат перед чемпионатом грянуло это дело, Эдуарда Стрельцова, а сам судебный приговор был вынесен буквально две недели назад. Многие толкуют, что еще стоило бы поглядеть на бразильцев, если бы против Пеле вышел великий форвард, практически его одногодок, в любом случае борьба двух юных гениев была бы еще та, да если б еще другие торпедовцы сыграли, изгнанные из сборной в связи с тем же скандалом… Но Эдуард Стрельцов сидел по «грязной» статье, за изнасилование… И Высик, смысливший, в силу профессии, как дела делаются, не мог взять в толк многих несуразностей. Прочел он статьи и в «Крокодиле», и в центральных газетах, и, если отбросить обличительный пафос про «зарвавшегося» и «вообразившего, будто ему все дозволено», то на сплошные нарушения логики и жизненной правды нарываешься. Жизненный опыт и нюх, наработанный за многие годы — эта проклятая интуиция, которую теперь положено осуждать — подсказывали Высику, что изнасилованием там и не пахло. Выходит, Стрельцову «пришили» дело, чтобы покарать за что-то другое?.. Но для того, чтобы так расправились с футбольной звездой мирового масштаба, что-то очень серьезное, очень оскорбительное для властей Стрельцов должен был совершить. Что? На кое-какие догадки наводила промелькнувшая где-то фраза, что «не устоял перед ложными ценностями капиталистического запада»… Но ведь не спросишь ни у кого, дело-то политическое в итоге выпекли, Сам лично за ним следил… И это простые болельщики могут открыто выражать сомнения и задавать неудобные вопросы — что и делали миллионы болельщиков по всему СССР — а ему, в его положении начальника милиции, неудобные вопросы заказаны. Во всяком случае, неудобные вопросы, не входящие в прямой круг его обязанностей…

Высик еще потому чувствовал себя так погано, что Стрельцова арестовывали совсем неподалеку. Буквально, будь границы территорий чуть иначе обозначены или какая другая неожиданность случись, и Высику, вполне возможно, пришлось бы лично арестовывать Стрельцова и проводить первые следственные действия. И ведь не отвертишься! А если бы Высик провел все с обычной своей основательностью — и при этом доказал бы невиновность Стрельца?.. Брр, страшно подумать, что бы тогда началось, раз высшие лица государства были заинтересованы в том, чтобы Стрельца посадить… Высика растоптали бы так, что горстки праха не осталось бы. И главное — Высик за собой это твердо знал, дурную черту своего характера — если б он был уверен в своей правоте, ему бы любое начальство было не указ, включая лысого… Попер бы Высик как баран на новые ворота, и голову бы сложил.

У Высика до сих пор было четкое ощущение, что мимо него самого гроза стороной прошла, что какое-то чудо его миловало…

И этот фестиваль прошлого года… Перед самым фестивалем привезли к ним фургон нищих — в основном, безрукие и безногие инвалиды войны, «самовары», уцелевшие после сталинских чисток, собиравшие подаяние на кладбищах, на папертях редких уцелевших церквей и в других подобных местах. Велели отпереть давно закрытые гнилые бараки в конце товарного тупика да и сселить их туда: мол, не должны иностранцы такого видеть, после фестиваля вернуться разрешим. О кормежке и нормальном устройстве этих калек с орденскими планками никто и не думал позаботиться. Коллеги потом еще поздравляли Высика: мол, к тебе еще мало этого человеческого мусора свалили, а ты бы видел, что в других районах делалось и сколько мы горя хлебнули…

Таким и остался фестиваль в памяти Высика: не разноцветным вихрем празднества под голубыми небесами, не смехом и единением народов, а грязным бараком, куда — удалось Высику добиться — раз в день приезжала старая полевая кухня с жидким варевом, от столовки при заводе металлоизделий.

Много позже — по причинам и схожим, и совсем иным — Московская Олимпиада оставит у него такой же темный и мрачный осадок. И будет он по западным «голосам» ловить информацию о смерти Высоцкого, о том, как проходят похороны…

И это яростное наступление на церковь — инвалиды на папертях вспомнить заставили… Высик был воспитан в отрицательном отношении к церкви и к священству относился не без пренебрежения, но понять, зачем надо хватать и сажать людей, которым нравится креститься и делать прочие глупости, никак не мог. Ну, обложите верующих такими налогами, чтоб им неповадно было, и государству польза выйдет, но зачем с такой яростью ногами топтать… Не убивают, не грабят. Больше того, мир и добро проповедуют. Допустим, не наши мир и добро, и делу строительства социализма они, объективно, мешают, потому что на настоящую общественную жизнь плюют, но весь этот народец и сам по себе вымрет, все меньше их становится…

Да, думал Высик, странное время на дворе. Время больших качаний. С одной стороны, иностранцев принимаем, и спортсменов стали на олимпиады и чемпионаты отпускать, и в Москве зарубежные газеты в продаже появились — коммунистические, конечно, «Юманитэ» и прочие, но ведь раньше за любую газету на английском или французском, даже коммунистическую, можно было срок словить, а теперь, открыто покупай и читай… И пишут там, говорят, намного больше, чем в наших газетах, о том, что в мире делается… А с другой стороны, самую малость надо, чтобы тебя чуть ли не в предатели родины записали.

И где она, эта грань?

Раньше-то все ясно было. Тебя брали и сажали, просто потому, что пришел твой срок, по независящим от тебя причинам. Или на лесоповале рабочей силы стало не хватать, или надо другим напомнить, что неприкосновенных нет, чтобы отчаянней крутились и лучше работали, или… Неважно, сколько «или» существовало. Главное, что теперь-то от тебя стало что-то зависеть, можно рыпнуться, теперь не посадят ни за что, но и четких границ, как далеко высовываться позволено, никто не удосужился очертить. Сам должен выяснять, методом собственных проб и ошибок. И так получается, что, пока за пределы дозволенного ты не вылез, все в порядке. А стоит вылезти — поздно голову назад втягивать, с такой скоростью врежут по голове, что каюк…

А главное, когда ты видишь, что можно высунуться чуть дальше, потом еще чуть дальше, потом еще чуть дальше, и ничего не происходит, то практически невозможно преодолеть жгучий соблазн, детский по сути, продолжать испытывать судьбу.

Высику стало неуютно, будто на сквозном ледяном ветру, и он даже поежился.

Или, этих инвалидов взять. Что стоило позаботиться о достойной жизни для таких инвалидов человеку, который во весь голос сказал, что было преступлением против собственного народа считать каждого, попавшего в плен, предателем и потенциальным диверсантом, относиться так даже к людям, прошедшим нацистские концлагеря или угнанным на работу в Германию, считать себя заранее вправе посадить любого, кто успел побывать «под врагом», на оккупированной территории, третировать семьи пропавших без вести: мол, вы еще сами докажите, что ваш отец или муж где-то погиб, а не продался врагу и теперь где-то прячется… Нет, больше такого никогда не будет, сказал он, и у нас люди, перенесшие муки плена и оккупации, должны быть окружены таким же уважением, как во всех странах. И если кто-то виноват, то еще надо доказать, что он виновен.

Миллионам уважение и надежду вернул — а множество жизней продолжает походя растаптывать…

Высику еще предстояло увидеть, в ближайшем будущем, процесс валютчиков, когда законы будут писаться задним числом и иметь обратную силу, чтобы двадцатидвухлетнему парню можно было дать расстрел вместо положенных ему от трех до восьми, предстояло увидеть и другие расправы… В принципе — скажем, забегая вперед — жестокость по отношению к валютчикам Высик одобрил, как одобрял и многое другое, и посчитал, что по высшей справедливости все правильно. Но Высик никогда не уважал и терпеть не мог топорную работу, когда всему свету демонстрируют, что дело белыми нитками шито. Ладно, если прозевали в уголовном кодексе, если нет закона, позволяющего по полной наказать за то или иное преступление, то придумайте, как вмазать преступникам так, чтобы всем, кто подобные преступления замышляет, десять раз икнулось и подумалось — но позориться-то перед всем миром зачем? Зачем давать лишний повод посмеяться над страной и позлословить, зачем сводить к нулю устрашающий для преступников эффект тайной кары? И потом, слишком большой простор для злоупотреблений открывается. Эти новые, ужесточенные «валютные» статьи так коряво впопыхах прописали, что, получалось, подкинь человеку десять долларов, изыми при обыске — и хоть к высшей мере его приговаривай. Высик тогда как в воду глядел. С подобной ситуацией он столкнулся в восьмидесятом году — надо сказать, «разрубил» ее очень жестко, чтобы сам провокатор получил по заслугам…

Да, качели, то вверх, то вниз.

И что-то в этих качелях зацепило Высика, мелькнула смутная, но очень дельная, вроде бы, мысль.

Высик опять стал перебирать все бумаги Повиликина.

Да, вот оно!

Высик глядел на два небольших картонных треугольника, проштемпелеванных насквозь сложным узором, слагавшимся в буквы и в цифры, и сам не верил своей удаче.

16

Полковник Переводов был совершенно прав, когда предположил, что Кирзач будет делать во Владимире. Да не понимай так полковник психологию уголовников, не на своем месте он был бы в начальниках московского угро.

Кирзач, сразу после разговора с Семенихиным, у автобусного вокзала, подцепил пышненькую девчонку, которая, по справке, работала младшей воспитательницей детского сада, а по летнему времени наслаждалась отпуском.

Она так готова была сочетать приятное с полезным, что можно было предположить: «отпуск» у нее — круглый год, и какая-нибудь справка для милиции у нее всегда нарисована, чтобы ее не замели за тунеядство и безнравственный образ жизни. Впрочем, Кирзача это не волновало. Главное, квартирка у нее была подходящая, в старом доме, с выселенными соседями.

В квартире у этой Кати оказалось довольно пристойно. Не сказать, что грязно, хотя и не очень прибрано. Однако ж, держался обычный для таких квартир дух нечистоты, будто наползавший из каждой щели, из-под обоев, въевшийся в обивку дивана и стульев. Возможно, иллюзию нечистоплотности порождала вонь дешевых духов, неистребимая и убийственная. Такое было впечатление, что Катюша прибегает к флакончику с опрыскивателем всякий раз, когда ей нужно освежить воздух, а за тряпку, швабру и мыло ей браться лень. Учитывая, что окна она даже летом предпочитала держать закрытыми — видно, чтобы на улицу не вырывалось лишних звуков, когда у нее «гости» — можно представить, какой изумительной степени свежести достигал этот воздух.

Кирзач все-таки настоял на том, чтобы открыть окна — квартира на втором этаже была — и проветривать хотя бы до тех пор, пока они раздавят первую бутылку и многое сделается до лампочки. Катюша, надо сказать, залихватски дернула и первую стопку, и вторую, и третью. В общем, с бутылкой водки они разобрались в холодную, под лучок и сало, пока Кирзач жарил мясо. Он любил мясо, и любил жарить его сам, чтобы получалось немного с кровью, совсем немного, и чтобы сочное мясо можно было зубами рвать. Дежуря у сковородки и краем уха слушая Катину болтовню, Кирзач размышлял о своем.

Конечно, торчать во Владимире два дня он не собирался. Линять надо часов через восемь, с рассветом. До этого — напоить Катюшу до невменяемости, чтобы у нее день и ночь спутались. То, что девка ее пошиба должна пить как лошадь, Кирзач не сомневался.

Можно было бы убить ее и пересидеть в ее квартире, но зачем?.. Она важнее как живая свидетельница. Когда милиция ее найдет — а то, что милиция начнет сейчас шерстить всех девок, у которых находят приют залетные мужики, Кирзач не сомневался — то сперва ее еще разбудить надо будет и привести в себя, и тогда она расскажет, что ее гость ушел только что. Он и сам создаст видимость, будто ушел совсем недавно, может даже, записку напишет, пометив завтрашним числом.

Словом, он выиграет где-то сутки. Да, сутки. Приказ шерстить девок поступит во Владимир часа через три, не раньше, да пока он разойдется по районным отделениям милиции и по патрулям, пока самые известные квартиры и притоны проверят, пока доберутся до Кати и разбудят ее… Он будет далеко, очень далеко.

А что дальше?

Семенихин, конечно, шкура и сдаст. Это по его голосу было слышно. Интересно, он сам-то просек, что их прослушивают, или нет? Ладно, не в Семенихине дело. У него есть идея, где еще в том районе можно хорошо приземлиться.

Главное, до района добраться, потому что проверять будут все: и железные дороги, и автобусы. Он, конечно, усы отпустил, и нисколько не похож теперь на те фотки, что имеются у легавых, но начеку он должен быть постоянно.

И еще одного он добивается, упаивая Катюшу: того, что она его не усыпит и не обворует, какую-нибудь гадость в водку подмешав. С такими девками надо держать ухо востро. Впрочем, его на мякине не проведешь. Да и Катюша, кажись, поняла, что клиент серьезный, при любых глупых шутках может лицо располосовать, а то и жизни лишить. Вон, как на его татуировки она глядела. Соображает, что такие татуировки означают. Уважением прониклась, да, теперь и не пикнет. Вон, как в глаза заглядывает, ровно преданная собачонка, разве что хвостиком не виляет. Ну, ее-то дело хвостик набок и дырку подставить… Кирзач кинул быстрый взгляд на Катюшу, как она сидит, на стол облокотясь, как язычком по губам гуляет, как грудь у нее из сарафана вываливается, и почувствовал горячее жжение в штанах. Аппетитна, зверски аппетитна, хоть и потаскана… Правильный он выбор сделал. Интересно, дурной болезнью не заразит? Ну, его-то этим не испугаешь, два раза лечиться приходилось, и ничего. Сейчас еще дернуть, под мясо, да и на диван ее валить…

— Мясо есть будем, — сказал он.

Она подняла на него захмелевший, масляный немного, взгляд.

— А что дальше?

— А дальше — по всей программе. Наливай!

Она откупорила вторую бутылку водки, налила по стопарю, пока Кирзач раскладывал мясо по тарелкам.

— Не… — мотнула она головой. — Я мясо не буду. Кусок в горло не лезет. Я так, без закуси. Мне так здоровее.

Поплыла девка. Ну, это и хорошо.

— Как знаешь, — ответил он. — Я-то пожру в охотку.

Они выпили еще по одной, и он стал уплетать мясо, беря его с тарелки руками и рвя зубами, с каждым проглоченным куском поглядывая на Катюшу со все большим вожделением, а она долго закуривала папиросу, одна бретелька ее сарафана сползла с плеча, и волосы растрепались.

А она, почувствовав его внимание, вдруг хитро взглянула на него и завела кокетливо пьяным голосом, чуть подсевшим — как раз песню Марка Бернеса из «Ночного патруля» завела, чтоб ее!..

— «Я по свету немало хаживал…»

— Заткнись! — рявкнул Кирзач.

Она ошалело на него глянула.

— Ты что?.. Хорошая ж песня, вот, душевная… И сам Марк Бернес поет…

— Убью! — прорычал Кирзач.

И она испуганно замолкла, поняв по его вдруг налившемуся кровью взгляду, что и вправду умрет — и размышляя, не промахнулась ли она, связавшись с этим мужиком, хоть и денежным. Может, кого поспокойнее следовало найти? Ну, теперь-то сделанного не переделаешь. Если она попробует его выставить, он что угодно натворить с ней может.

А Кирзачу понравился ее испуг. Он поглядывал, как она сидит, притихшая, готовая исполнить все, что он ни прикажи, и из глубины живота поднималось и разливалось нечто этакое, будто он горячей крови отведал, и он с еще большей остервенелостью рвал мясо.

Расправившись с мясом, он разлил еще по стопарю, потом сграбастал Катюшу и поволок ее на диван. Она цеплялась руками за его шею и пьяно посмеивалась. Перед тем, как рухнуть на нее, он вспомнил об окнах и закрыл их: кто знает, насколько громко она себя ведет? Катюша тем временем все с себя скинула.

Орала она и правда много, подмахивая в такую же охотку, с какой водку глотала — да еще водкой раскочегаренная. Трудно сказать, чего было больше в ее воплях: выражения истинного удовольствия или чего-то вроде пьяной истерики. Да Кирзачу-то что? Девка вся изошлась, значит, все в порядке. Да и он изошелся, пока не повалился рядом с ней, тяжело дыша.

За следующие два часа они выпили еще бутылку водки и еще поскрипели диваном, до одури. Кирзач пошел следующую бутылку открывать, тут Катюша и уснула, вырубилась напрочь. Кирзач в одиночку засосал стакан, повалился рядом с Катюшей, закурил, постарался сосредоточиться на вещах, которые как следует надо было обдумать.

Мысли в голове путались, и он решил, что ничего страшного, если вздремнет он немного. Катюшу пушками не разбудишь, готова. А спит он чутко, даже спьяну, жизнь выучила. Ему-то всего и надо, что два-три часа, чтобы немного очухаться и начать соображать…

Проснулся от неприятного холодка под боком. Пошарил рукой — Катюши рядом нет. Кирзача аж подбросило, он мигом протрезвел. Первым делом в туалет кинулся, в ванную, на кухню… Никого. Метнулся к окну. И очень вовремя. От того, что он увидел, у него челюсть отвисла.

В свете ночных фонарей, Катюша брела по улице, босиком, абсолютно нагишом, если не считать накинутого на плечи пиджака Кирзача. В этом пиджаке были паспорт на Петра Афанасьевича Сидорова, смоленчанина, перебравшегося в Чапаевск, и часть денег. Не очень большая часть, хрен с ней, паспорт — вот что главное!

А навстречу Катюше двигался ночной патруль — точно такой патруль, как в фильме, из-за которого Кирзач готовился убить Марка Бернеса.

Кирзач, не зажигая света, тихо приоткрыл одно окно, чтобы ему было слышно, как пойдет разговор.

Легавые если и обалдели, то не очень. Похоже, повадки Катюши были им знакомы.

— Ты что, Мякишина? — сказал один из них. — Опять за свое?

— Водка кончилась, — она говорила голосом сомнамбулы, абсолютно неживым голосом. — Надо еще купить.

Дальше Кирзач не слушал. Он схватил рюкзачок, в котором лежали второй паспорт и основные деньги, схватил в охапку одежду, кинулся прочь из квартиры.

Хорошо, из подъезда было два выхода, как во многих старых домах, один — на улицу, другой — во двор. Кирзач оделся уже во дворе, злобно матерясь. Надо ж было нарваться на девку, у которой от выпивки мозги набекрень сворачивают! И как это она поднялась и ускользнула так тихо, что он ничего не заметил? Теперь из Владимира надо драпать как можно скорее. Авось, менты только к утру разберутся, что за гость был у Катюши. Но что разберутся, это точно. И паспорт на экспертизу уйдет… Хорошо, не самый важный паспорт, самый важный, с московской пропиской, вот он, и при нем все документы сотрудника Мосэнерго… Все продуманные планы передвижения летят, весь график… Нет, надо ж было так глупо вляпаться… И как теперь передвигаться по ночному городу, чтобы ни один патруль не прицепился?..

Кирзач бесшумно крался проходными дворами, все время оглядываясь. Только бы из города выбраться, а там…

17

— Да, два билета, до Смоленска и обратно, — кивнул Переводов. — Изъяты на официальном рабочем месте Повиликина, в отделе снабжения горводопровода, в ящике письменного стола. Кроме билетов, согласно списку, там находились из личных вещей Повиликина его нарукавники, его запасные очки в футляре, за рваной подкладкой футляра билеты и обнаружились, пара заточенных карандашей, один простой и один красно-синий, «перевертыш», и еще какая-то дрянь… — полковник продемонстрировал Высику не только отменную память на все оперативные дела, но и то, что он лично просмотрел все материалы по Повиликину, прежде чем передать дело Высику. — Если ты думаешь, что мы не запросили Смоленск и не проверили, ты ошибаешься, — понимай, параллельно с Высиком линией Повиликина занимались и другие, а Высик ничего не знал об этом: чтобы считал, что вся ответственность на нем, и пахал поусердней. И правильно. Так и надо. Если бы позволяла субординация, Высик выразил бы одобрение и восхищение действиями полковника, тому, как он организует все «разводки караула». А Переводов продолжал. — Ничего путного обнаружить не удалось. Если и встречался там Повиликин с заказчиком фальшивых документов, то пойди, обнаружь это сейчас, спустя три с лишним месяца, ведь ездил он, — полковник поглядел один из документов на свет, чтобы увидеть пробитую компостером дату, — да, в апреле. За те дни, что Повиликин был в Смоленске, никто, на него похожий, по судебным и загсовским архивам не шастал — не помнят, во всяком случае, нигде нет отметки, что в эти дни кто-нибудь запрашивал копию свидетельства о рождении или о давнем разводе. Сам знаешь, выдача копий по журналам регистрируется.

— Не там искали, — сказал Высик. — Это раньше он по судам и загсам гулял…

— Что ты нашел? — насторожился полковник.

— Догадка. Он всегда искал по тем местам, через которые можно чистую биографию любому документу соорудить. Это раньше можно было с неясностями учета мухлевать, сейчас не помухлюешь. Зато сейчас люди, которые попали в плен или на работы в Германию, или которые были объявлены пропавшими без вести, и у которых из-за этого мог запросто выпасть большой кусок биографии — в смысле, документированной биографии…

— К таким людям сейчас ГБ придираться не будет! — перебил полковник, живо ухвативший. — Это раньше взять себе имя и биографию человека, затерявшегося на фронте и, скорей всего, в лагерях для военнопленных сгинувшего, значило вызвать к себе ненужный интерес — и, очень вероятно, самого себя подставить под политическую статью! А сейчас — как? Понимаю, понимаю… — полковник в возбуждении заходил по кабинету. — Допустим, живу я по поддельным документам где-то далеко от тех мест, в которых, мол, я родился и вырос. Вызывают мои документы какое-то подозрение. Я объясняю: понимаете, я два года был в плену — в лагере — под оккупантом и у меня на глазах семью расстреляли, если по возрасту я не мог в войне участвовать — документы утратил, восстанавливал по заявлению, в родные места возвращаться не стал, раз вся семья погибла, а молчал всегда об этом периоде моей биографии, потому что боялся, стольких вокруг посадили по подозрению в измене родине… Можно сочинить красивое объяснение, почему в конце войны органы военной контрразведки и НКВД не проверяли: мол, в неразберихе сквозь все линии фронтов проскользнул, едва американцы лагерь освободили, или что-то такое… Говорят: война все спишет. Тут, и в самом деле, война любую несуразность списывает, любые белые пятна. Главное — чтобы и вправду никого из семьи и близких в живых не осталось, чтобы никто не мог опознать либо не опознать. Любая история чистой и складной выйдет, не подкопаешься. Можно, конечно, начать сверять номера серий паспортных бланков, заводить переписку с другими городами — но все это долгая морока, никто этим заниматься не будет, если нет дополнительных веских поводов для подозрений. И если Кирзач сумел достаточно внешность изменить, усы, там, борода, накладная родинка, то его документы уже десять раз могли проверять — и не задерживать. Да, получается, лишь когда преступника в лицо опознаешь, можно будет задним числом утверждать, что документы у него подложные, и отдавать эти документы на экспертизу… Умно, очень умно. Как догадался, майор?

— Мне пришло в голову, что для создания хорошей легенды под фальшивый паспорт сейчас самое-самое — «белые пятна» войны в биографии. Но тогда, Повиликин должен искать имена таких пропавших без вести, у кого наверняка ни одного родственника не осталось. Где их искать перспективней всего? В местах, от войны больше всего пострадавших, где чуть не с половину народу немец вырезал или на принудительные работы угнал. Я как увидел билеты в Смоленск и обратно — у меня сердце подпрыгнуло. Смоленщина ж — одно из таких мест. Я думаю, если поспрошать, то выяснится, что Повиликин и на Украину ездил, и в Белоруссию… Всюду, где смерть погуляла напропалую и где теперь никаких следов не найти, действительно ли пропавший без вести или вернувшийся из плена далеко от родных мест нашелся или, извиняюсь, косит под него кто-то…

— Да, да… — кивал полковник. — Красивая версия. Значит, надо военкоматовские архивы в Смоленске проверять, в областной архив обратиться, а также…

И тут зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал полковник. — Ну? Вот как? И что? Проклятье, быть не может! Ну, хоть что-то… Немедленно мне подробный рапорт! И паспорт — сюда, в Москву, на срочную экспертизу! Да, прыгайте в машину — и чтобы через три часа быть здесь!

Положив трубку, он повернулся к Высику:

— Представляешь, восемь часов назад Кирзача во Владимире едва не взяли, по чистой случайности! Узнаешь по какой — обхохочешься! И только сейчас разобрались, что это был Кирзач! Но в одном повезло — паспорт, на фамилию Сидоров, у нас в руках остался!..

— Я думаю, у него не один паспорт, — рискнул заметить Высик.

— Разумеется, не один! Но и одного паспорта хватит, чтобы совсем плотно его обложить. А теперь слушай, как Кирзач едва не засыпался. Он, и правда, снял одну местную блядь…

18

За следующие двое суток произошло много интересного. Во-первых, размножили и запустили всем отделениям милиции ту фотографию Кирзача, которая в фальшивый паспорт была вклеена. Во-вторых, по данным, поступившим из Смоленска, Петр Афанасьевич Сидоров, тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения, был признан пропавшим без вести в тысяча девятьсот сорок третьем году. Вся его семья погибла еще в тысяча девятьсот сорок втором.

В-третьих, в военных архивах и архивах областного управления КГБ Смоленской области обнаружились… доносы на Петра Афанасьевича Сидорова и еще трех человек. Смысл всех доносов сводился к тому, что некто («боюсь называть свое имя») видел этих людей, долго считавшихся пропавшими без вести, в разных городах. В частности, Петра Афанасьевича Сидорова — в Чапаевске. Тот, в разговоре с автором анонимного доноса, рассказал, что побывал в плену, его проверял СМЕРШ и признал чистым, по справке он получил новые документы, но на родину возвращаться побоялся, зная, как косо посматривают на побывавших в плену, и понимая, что его в любой момент могут арестовать, несмотря на заключение проверявших его компетентных органов. В Чапаевске он скрыл, что находился в плену, устроился на работу. Сейчас он может говорить об этом открыто, потому что на побывавших в плену и в лагерях уже не смотрят косо как на возможных предателей.

И все-таки, что-то странное в этом есть, восклицал автор доноса. Уж не сотрудничал ли он с нацистами, а может, он и в других преступлениях против Советской Власти виноват?

Все четыре доноса были написаны разными почерками, с разными характерными словечками, с разной орфографией, от безграмотной до очень аккуратной, один даже от лица женщины был состряпан, и только когда эти четыре доноса, пришедшие в разное время и попавшие к разным следователям, положили рядом, эксперты смогли с уверенностью сказать: писал их один и тот же человек.

Общим во всем доносах было одно: обвинения были составлены настолько наивно и безграмотно, настолько в духе осуждаемых нынче недавних времен, настолько ясно видна была их беспомощность и безосновательность, чтобы и у самого подозрительного следователя отпала охота с ними возиться, едва бы он их прочитал. Чтобы на волне повальной реабилитации заводить дело против человека, виновного лишь в том, что побывал в лагере для военнопленных или в концлагере и выжил там… нет уж, увольте, так можно по загривку огрести, что долго потом будешь охать.

И следствие ограничивалось тем, что направляло запрос в военные архивы, получало ответ, что такой-то был честным солдатом, вплоть до исчезновения без вести свято исполнявшим свой долг, признавало донос безосновательным и списывало дело в свой архив.

То есть, расчет был психологически верен, идеально верен.

А теперь, допустим, возникли сомнения в подлинности документов или подлинности личности кого-то из владельцев паспортов. Первым делом отправили бы запрос в областное управление ГБ, а оттуда бы ответили: как же, как же, все правильно, на этого человека даже донос поступал, но мы признали донос ложным, ни в чем не виновен человек, пусть спокойно живет. И человека оставили бы в покое. Раз сам КГБ его уже проверял и нашел ни в чем не виноватым — значит, остальным тут делать нечего. Человека сразу оставили бы в покое. И один шанс из тысячи, что какой-нибудь дотошный милиционер сумел бы разглядеть какую-нибудь мелкую неувязку с номерами паспортных бланков или чем-нибудь еще.

— Артистом своего дела был Повиликин, — сказал полковник Переводов. — Всю душу вкладывал… Правда, наверно, не для всех клиентов, а для тех, кто мог заплатить за такое качество. Это ж сколько времени и средств требовалось: поездки туда, сюда, над одними только доносами корпеть…

— С другой стороны, — заметил Высик, — если бы он не так старался создать прочную базу под любой фальшивкой, а просто выпекал фальшивые корочки, нам бы намного дольше пришлось повозиться.

— Это да, — согласился полковник. — Но, скорей всего, тогда сам Повиликин бы давно попался. Примитивные «рисовальщики» долго на воле не живут…

А поскольку каждый донос был отправлен довольно давно, то, получалось, Повиликин строчил доносы заранее, до того, как начинал делать подложные документы, чтобы к тому времени, как клиент получит паспорт на руки, донос успел бы отлежаться и уйти в архив. Тоже точный расчет.

Во все областные управления СССР пошел срочный приказ проверить, не появлялось ли схожих доносов на людей, якобы воскресших после того, как они многие годы числились пропавшими без вести, и принять меры к задержанию людей, на которых эти доносы написаны. Особое внимание уделялось Украине, Белоруссии и тем областям Российской Федерации, которые особенно пострадали от войны. Были отправлены и фототелеграммы со смоленскими доносами, для сличения образцов почерка.

Результаты последовали практически незамедлительно. Из Донецка пришел ответ, что подобные доносы, написанные явно той же рукой, имеются на трех людей: Ивана Владимировича Денисова, Савелия Никитича Крамаренко и Николая Борисовича Зубко. Из Витебска тоже сообщили о трех доносах, из Симферополя — о двух, из Ржева — аж о пяти…

Побочным эффектом этой бурной деятельности оказался арест крупного растратчика, который полгода жил припеваючи под именем одной из витебских «мертвых душ» Повиликина — Дядькевича Григория Александровича.

— Итак, у нас набирается аж дюжина кандидатур, — подытожил Переводов на исходе второго дня. — Из них, мне представляется, только две подходят для Кирзача по возрасту. Денисов из Донецка и Скотобоев из Ржева. Остальные или моложе, или старше. Значит, даем ориентировку: проверять всех, сколько-то похожих на Кирзача, и, увидев паспорт на имя Денисова Ивана Владимировича, место рождения — Донецк, год рождения — тысяча девятьсот седьмой, или на имя Скотобоева Алексея Васильевича, место рождения — Ржев, год рождения — тысяча девятьсот тринадцатый, задерживать немедленно. При этом иметь в виду, что преступник может быть вооружен и очень опасен.

Когда совещание закончилось, Высик подошел к Переводову:

— Можно мне вернуться к себе? Мне кажется, сейчас я там буду полезней.

— Да, конечно, — кивнул полковник. Даже в нем была заметна усталость, хотя обычно он держался железно. Еще бы! По насыщенности эти дни были равны неделям, и Высику самому не верилось, что меньше пяти суток прошли с того момента, когда его увезли в Москву. — Вас доставят на той же машине, на которой увозили. Благодарю вас за все. Действительно, благодарю. Если будут новые идеи, немедленно связывайтесь со мной. Ну, а я вас призову в любой момент, если решу, что вы понадобитесь у меня под рукой.

— Спасибо, — сказал Высик.

— Да, — окликнул его полковник, когда Высик уже был у двери, — не думаешь, что Кирзач уже «зарвался в игре», не на ту девку поставив? Вот она, ошибка!..

— Откровенно, товарищ полковник?

— Только так.

— Мне кажется, это еще не ошибка, а ошибочка. Она нам лишние козыри в руки дала, на следующий круг, но теперь важно этими козырями воспользоваться. И, думается мне…

— Выкладывай, психолог.

— Ошибку Кирзач совершит тогда, когда от отчаяния решится на очередное убийство… которое мы, скорее всего, не успеем предотвратить. Ну, поймет, что и второй его паспорт «сгорел», и, выследив человека, похожего на себя, заберет его паспорт. В какой-то мере, мы сами его на это провоцируем, но мы в безвыходной ситуации, нам ничего другого не остается. Любое наше оперативное действие, не совершать которое мы не можем, приближает чью-то смерть. Кирзач и не подумает как следует схоронить труп, он будет считать, что безымянный труп никто с ним не свяжет. Как только по Владимирскому направлению или в Москве обнаружится труп человека, внешне и по возрасту похожего на Кирзача, без документов — значит, Кирзач где-то рядом. Надо б всем патрулям предупреждение разослать, во все морги. А может, повезет, патруль на еще не остывший труп наткнется, и тогда останется быстро квартал окружить и взять Кирзача, обыскав чердаки и подвалы… Вот такие дела, товарищ полковник. Не обессудьте, что я так вот, запросто, о чьей-то близкой смерти говорю, мы любого человека защищать обязаны, но…

— Брось! — полковник махнул рукой. — Все ясно, и у нас тут не институт благородных девиц. Я сам об этом же думал… И могу напрямую сказать то, о чем ты не договариваешь: за смерть неизвестного человека с нас бошки не поснимают, а за смерть Марка Бернеса снимут. И, если смерть кого-то неизвестного помешает Кирзачу до Марка Бернеса добраться… Разумеется, мы постараемся предотвратить любое новое убийство, но… Как ты сам сказал — «но»! Еще идеи есть?

— Предположение. Может, и глупое. Когда я влезаю в шкуру Кирзача, мне кажется, что он, понимая, насколько Бернес сейчас охраной окружен, постарается до него под видом работника какой-то службы добраться. Газовщика, там, почтальона, электрика. Кого-то из тех людей, на которых никто внимания не обращает и которых любая охрана пропустит…

— Дельная мысль, — сказал полковник. — И откуда ты все эти мысли берешь?

Высик помедлил, потом ответил:

— Интуиция.

Полковник поглядел на Высика очень серьезно.

— Я знаю, что это интуиция, — сказал он. — Только никому больше об этом не говори.

19

Кирзач сумел выбраться из Владимира, не столкнувшись ни с одним милицейским патрулем, на пригородный поезд сел за Владимиром. Поезд шел не до Москвы, а лишь до Петушков — которым еще только предстояло прославиться — и Кирзача это вполне устраивало. В Петушках можно взять паузу, найти место, где удастся спокойно отлежаться, все обдумать перед решающим броском.

Поезд был ранний, не очень забитый, и Кирзач, устроившись у окна на совершенно свободной скамье, попытался вздремнуть. Жрать хотелось — да пожрать и стоило бы. Кирзач понимал, что распространяет вокруг себя волны перегара, после вчерашнего-то, и что всего лишь поэтому милиция может придраться. Стаканчик подкрашенного пойла, именуемого чаем, и затхлый пирожок в ближайшей забегаловке Петушков помогут избавиться от этого ненавистного для милиции амбре. Надо же было так глупо… вздохнул про себя Кирзач — и тут ощутил запах опасности.

Кирзач всегда очень четко улавливал этот запах, а за последние дни это его глубинное чутье обострилось до последней степени; точно так же, как обострились и все иные желания и ощущения, идущие от первобытного, от той животной основы, которая сохраняется в каждом человеке, желание рвать зубами мясо, желание схватить самку, желание убивать, перерастающее в хитрое, на уровне инстинкта, понимание, как это сделать так, чтобы не быть убитым самому.

Можно было бы сказать, что его реакции стали целиком и полностью реакциями дикого зверя, если б не одно «но». Прежде всего, его реакции были реакциями цепного пса — достаточно хранящего в себе подшкурную память дикой жизни, чтобы уцелеть в любых ситуациях, если сорвется с цепи, способного и к волчьей стае примкнуть и сойти в ней за своего, но прежде всего и выше всего ставящего волю и окрик хозяина. Скажем, он понимал, что Уральский, Волнорез и Губан его уже продали, не могли не продать, если сами хотят выжить после того, как он зарезал Степняка и забрал общаковские деньги, но у него никогда рука не подымется нанести им удар. Они поставили перед ним великую цель, такую цель, до которой он сам в жизни бы не додумался — поэтому он должен терпеть от них все, они и предают его ради того, чтобы очистить ему дорогу к цели. Хозяин всегда прав.

Эта психика цепного пса в чем-то сужала его кругозор и его понимание действительности, а в чем-то, наоборот, расширяла.

И вот сейчас он этой психикой — повторяю, не дикого зверя, а цепного пса — уловил угрозу.

Угроза эта исходила от мужичонки в кепке, который, сперва сидя через скамью от него, потом переместившись на соседнюю скамью, наблюдал за ним. Лицо мужичонки показалось ему смутно знакомым.

Все выяснилось довольно быстро. Мужичонка перебрался к нему и шепнул:

— Кирзач?..

Кирзач ответил, с напряжением:

— Вы о чем?..

— Да я ж тебя признал!

— Мы, что ль, встречались?

— Брось, Кирзач, не скрипи! Забыл, как мы в лагере вместе мотали?

Тут Кирзач и признал мужичонку, который, правда, на себя был непохож, с напущенной небритостью и этим мелким дрожанием всего лица, какое бывает у алкоголиков. Точно, Штиблет, на поверках — Чугунин Епитафий Егорович, пользовавшийся доверием самых угрюмых воров в законе, обладавший удивительным нюхом — любого «наседку» раскусывал за две секунды и паханам скидывал, что этот, мол, наседка, а уж паханы решали, удавить или поиграть с парнем в свою игру. Расколотый «наседка» — это не то, что новый, неизвестный, расколотого можно заставить сообщать то, что паханам надобно, и жить спокойно.

Штиблета вполне можно было назвать супершпионом воровского мира. Ему поручали распутать такие случаи, которые бы никто, кроме него, не распутал. И его донесения, что и как, проверкам не подлежали: раз Штиблет сказал, значит, так оно и есть, сомневаться не стоит.

Если эта встреча не случайна, если Штиблета — лучшего из лучших — пустили по его следу, то дела Кирзача плохи. За взятие общака его собираются казнить так, чтобы другим неповадно было. И розыск налажен лучше, чем у любой милиции…

По лагерям ходили байки, как Сталин казнил генерала Власова, когда заполучил наконец в свои руки. Мол, сперва тонкой струной душили и отпускали, потом за ребра на крюк повесили, умирать, потом, недоумершего, живьем сожгли… Правда это было или нет, но Кирзач не сомневался, что паханы вполне могут придумать для него нечто подобное, если живым поймают. В определенном смысле, для Кирзача сейчас безопасней и спокойней всего было бы в камере смертников… но до этой камеры еще надо добраться, совершив такое, о чем и сто лет спустя во всем блатном мире будут сказы травить, и с каждым сказом, с каждым поколением, легенда о Кирзаче, тряхнувшем все государство и самому генсеку натянувшем нос, будет становиться все ярче и забористей… Тогда-то простятся ему и взятый общак, и многое другое.

Случайна или нет встреча, но не признать Штиблета было бы совсем глупо.

— Здорово, Штиблет, — вполголоса отозвался Кирзач.

— Вот так-то лучше, — Штиблет переместился через проход, присел рядом с Кирзачом. — Натворил ты делов, браток. Даже до меня докатилось.

— До тебя-то, небось, в первую очередь, — криво усмехнулся Кирзач.

— Зря ты так. И деньгами поделиться я тебя не попрошу, за молчание. Опасные это деньги, руки насквозь прожгут. Не хочу, чтобы меня рядом с тобой положили. Но помочь — помогу. Хорошие люди просили помочь, коли встречу. Те, которые всей душой, чтобы ты свое дело до конца довел и все это государство фраеров оскандалил. Если я тебе помогу, и при этом общаковские бабки с тебя не сниму, то я чист буду во всем, и перед теми, и перед другими. Никто мне никакую предъяву не сделает. Но и ты про меня не расколись, если тебя легаши заметут.

Кирзач напряженно соображал. Точнее, нутро у него напряглось, подсказывая правильные решения, потому что нельзя было назвать мыслительным процессом то, что происходило у него в башке. Вроде, очень складно Штиблет поет. И еще два месяца назад Кирзач этому пению поверил бы. Но теперь он угадывал, по каким-то волнам, исходившим от Штиблета: тот закинул одну из своих психологически точных наживок, на которые собеседник должен клюнуть и с радостной душой побежать за Штиблетом, куда он поведет — на убой. В самом деле, что может быть убедительней, чем отказ от денег, потому что за общаковские деньги зарежут, соединенный с готовностью помочь, потому что большие паханы помочь распорядились. Мол, я на твоей стороне, но так, чтобы не поссориться ни с теми, ни с другими…

На самом деле, Кирзач знал — ЗНАЛ, тем знанием, которое берется ниоткуда и которое объяснить невозможно — что Штиблет заманивает его в ловушку.

— Ты специально меня искал? — спросил Кирзач.

— Не то, чтоб… Я догадывался, что ты где-то в наших краях привал сделаешь.

— Почему?

— В Калугу бы ты не сунулся, факт. А человек обычно выбирает место, прямо противоположное тому, где его ждут с нелюбовью. Что у нас прямо противоположное от Калуги, если через Москву поглядеть? Правильно, Владимир, Иваново… Но до Иванова ты бы не доскакал. Значит, Владимир, вернее всего. Ярославль и Калинин я тоже исключил. А мне все равно во Владимир надо было скататься, старому корешу, который в централе сейчас, передачку закинуть. Дай, думаю, пошукаю по городу, чем черт не шутит, когда Бог спит. И точно, навел на тебя чертяка. Сам-то я теперь в Петушках живу, хата хорошая. Так что могу пригреть тебя на денек-другой.

«Врешь ты все, — думал Кирзач. — И „хату“ в Петушках, на отшибе каком-нибудь, без хозяев, хозяева в другом месте живут, вы сняли на неделю, чтобы меня закопать. Засада в хате, точно. Только как, все-таки, ты меня вычислил и выследил, Штиблет? Как угадал, что я через Петушки двигаться буду? Да, равных тебе нет… Даже жаль, что придется тебя положить, мы б с тобой таких делов еще натворили бы, по-иному судьба карты кинь.»

А речи Штиблета журчали плавно — успокаивали и расслабляли, и Кирзач подыграл, изобразил расслабленность и успокоенность.

— Тихая хата — это хорошо, — сказал он. — Да мне бы буквально денек перекантоваться.

— И день, и два, и три, сколько надо, — отозвался Штиблет.

— Заметано, — пробормотал Кирзач.

— Чего ты такой смурной? — поинтересовался Штиблет. — Не на ту девку поставил?

И как Штиблет угадывает, будто со свечкой стоял?..

— Не на ту, — буркнул Кирзач. — Алкоголичкой оказалась и к ментам загремела. Ну, и…

— А вот не надо легкие пути искать, — назидательным тоном прошептал Штиблет. — Не ту девку снимай, на которую на первую глаз ляжет, а ту, которую выберешь из трех-четырех, сперва угостив да поглядев, кто как себя во хмелю ведет.

— Если б я трех-четырех стал в ресторане поить-кормить, меня бы или менты срисовали, или одна из них меня опознала по ментовской фотке, да и сдала бы. Если б я щипачем или кем был бы, может, и промолчала бы, а мокрушников сразу сливают, чтобы соучастницей по мокрому делу не записали. И, к тому же, среди них всегда стукачки водятся… Из четырех — на одну точно нарвешься, тут тебе и кранты…

— Да кто ж говорит, что в ресторане, на виду у всех, да еще без соображения, какая девка с ментами повязана? Повязанных с ментами сразу узнаешь, они смелее прочих себя ведут. С умом все надо делать, с умом…

— Спасибо за науку.

— Да чего мне тебя учить? Ты и сам бывалый… О, к Петушкам подъезжаем. Пошли на выход?

Кирзач сошел на платформу следом за Штиблетом, и Штиблет повел его через все Петушки.

Все правильно, они пришли в дом на отшибе, окруженный огромным запущенным садом. Скоро таких садов не будет, Хрущев распорядится «отрезать излишки земли». И Высик опять вздохнет, катаясь по окрестным деревням и осуществляя постановление генсека: качели, они и есть, только-только колхозникам паспорта вернул, за что вся деревня на лысого молиться была готова, как на тебе… вместо молитв проклятия сыплются, и часть проклятий самому Высику достается.

В таком саду схоронить — вовек трупа не обнаружат, подумалось Кирзачу. Хорошо Штиблет придумал, только того не учел, что у Кирзача новое свойство откроется: мысли других людей словно рентгеном видеть. Свойство смертника, наверное. Одно надо решить, сейчас Штиблета укладывать или пересидеть у него несколько часов. Штиблет мог по двум вариантам пойти: или засада уже в доме ждет, или он вызовет забойщиков, когда убедится, что Кирзач совсем размяк и Штиблету во всем доверяет.

Сейчас надо укладывать, метров за десять до порога крыльца, решил Кирзач. И метров за десять до порога он обхватил Штиблета сзади и с ходу резанул его финкой по горлу. Потом отскочил, чтобы самому кровью не запачкаться.

И тут же из дому грянули выстрелы. Кирзач отпрыгнул, укрылся за толстым кривым стволом старой яблони, потом, согнувшись, перебежками, от ствола к стволу стал уходить из сада. Из дому выскочили пятеро. Кирзач, в это время переместившийся за густую поросль малинника, почувствовал, как обожгло его руку. Умелые стрелки, чтоб их… Но Кирзач уже успел уйти настолько далеко, что засаде не достать. Крадучись, согнувшись в три погибели, он стал выбираться к городку, к скоплению домов. Из Петушков срочно линять надо… А дальше? А дальше — соображу.

20

Когда Высик, приняв командование от Никанорова, убедившись, что в его отсутствие все было правильно и даже более, чем правильно, разобравшись с текущими делами, под вечер заглянул к врачу, Игорь Алексеевич налаживал совершенно фантастический аппарат. Вроде, магнитофон, но от советских магнитофонов, которые Высику доводилось видеть прежде, отличается так, как океанский лайнер отличается от лодки-долбленки.

— Откуда у вас это чудо? — не утерпел Высик.

— Вообще-то, из Швеции, с чемпионата мира по футболу.

— А до вас как оно добралось?

— Только что, от пациента. Вы не поверите, кого я от сердечного приступа откачал!..

— В «Красном Химике», что ль? — сразу догадался Высик.

«Красный Химик» был «элитным» дачным поселком, где обитали крупнейшие ученые. И публика к ним в гости съезжалась соответствующая.

— Точно.

— И к кому ж вас вызвали?

— Я ж говорю, не поверите… К самому, — врач даже голос понизил, — Андрею Николаевичу!

— Бросьте! — даже Высика проняло.

Андрей Николаевич — его так привыкли называть уважительно, по имени-отчеству, что фамилию можно и не упоминать; а так, и спустя двести лет, наверное, эта фамилия у любого болельщика от зубов отскочит — был много лет капитаном самой популярной футбольной команды… И, как считали многие, лучшим задним защитником в истории советского футбола. Так он же не только защищался, он заколачивал столько, что многие форварды позавидовали бы. Потом он почти десять дет отмотал в лагерях — вроде, Берия обозлился на всю команду и на капитана в первую очередь — хорошо, для болельщиков, что обломали его не на взлете карьеры, как Стрельцова, а уже на исходе, ему-то от этого не легче, но, считай, пятнадцать лет он болельщиков радовал… И выпустили его одним из первых, и сразу он в легенды вернулся, страна чуть не на руках его от лагерей до дому готова была донести, а этим, уходящим, летом, он стал одним из руководителей нашей команды, и во многом его заслуга была в том, что наша команда, на первом же чемпионате мира, на который выехала, так высоко подскочила, он игру ставил, особенно в обороне. И еще — шила в мешке не утаишь — все знали, что он изо всех сил Стрельцова отбивал, перед высшими чинами. Да, вот так народный телеграф устроен: вроде, ни в одной газете никакой информации нет, а миллионам известно, что Андрей Николаевич за Стрельцова и прочих торпедовцев воевал….

— Именно так, — кивнул врач. — Поступил срочный вызов, на дачу академика Петренко. Примчался, а там сам академик, два народных артиста из МХАТ, еще всякая знатная публика, и все говорят: вот, откачивайте Андрея Николаевича. Ну, там пустяки оказались, моментально в порядок привел, а Андрей Николаевич мне и говорит: я, говорит, хочу вас отблагодарить, но не знаю, как, может, вы этот магнитофон возьмете? И описывает мне историю этого магнитофона: когда он в Швецию отбывал, на чемпионат, дочка его попросила хороший магнитофон ей купить. Он и подобрал самый, по его разумению, лучший. А дочка засмущалась и испугалась: мол, таким хорошим магнитофоном ей и пользоваться боязно. Если сломает, вовек себе не простит. В общем, решили продать магнитофон кому-нибудь, кому он как профессионалу может пригодиться. Актеру, например, которому, когда репетирует, качество звукозаписи очень важно — надо ж проверять, как твой голос звучит. Или музыканту, или какому-нибудь ученому, которому хороший магнитофон в работе нужен… И тут — вдруг — этот магнитофон мне суют! Я, естественно, отказываюсь, что не имею права такой дорогой подарок принимать, и что ничего я не сделал особенного, но тут уж все на меня насели, и сам академик Петренко мне сказал: берите, берите, отказом вы очень обидите. Мы все давно вас знаем, и, честное слово, к вам обращаемся с более спокойной душой, чем в городе ко всем этим врачам самых престижных и закрытых ведомственных клиник. Даже жалко, что такой хороший врач в глухом углу пропадает. Ну, я ответил в том смысле, что спасибо, конечно, на добром слове, но жалеть меня не надо, в хорошую московскую клинику переезжаю, последние дни здесь дорабатываю. Ну, тут они и поздравили меня, и повздыхали, что теперь летом медицинское обслуживание будет не на прежнем уровне, и сказали, что прощальный подарок я тем более обязан принять… Вот так. И еще две пленки мне дали, к магнитофону. Какой-то новый исполнитель появился, вроде Вертинского — в смысле, собственные песни исполняет, на свои стихи и музыку — я в его собственном исполнении еще ничего не слышал, хотя две-три песни знакомые исполняли, под гитару… Некий Булат Окуджава. Не встречалось вам такое имя?

— Нет, — ответил Высик. — Не встречалось.

— Ну, значит, вместе сейчас и послушаем.

Врач зарядил первую бобину в магнитофон, включил воспроизведение. Высик не мог от магнитофона глаз оторвать, и сперва даже не очень воспринимал то, что пел неизвестный молодой шансонье. А потом включился, на такой «Песенке про Леньку Королева» его зацепило. Что-то очень тихое и правдивое в этой песне было — та грусть, которую, показалось ему, только люди, через фронт прошедшие, и могут верно передать: чистой-чистой нотой… И сразу вся война живо вспомнилась, и ушедшие друзья перед глазами возникли… Высику даже немного обидно сделалось, что этот Окуджава заставляет его, человека тертого и закрытого, так остро переживать и с такой полнотой возвращаться в прошлое. Но обида стиралась тем, что это прошлое в будущее было распахнутым, как ни странно. Вот Высик и слушал дальше, и они с врачом молча прослушали «Неистов и упрям, Гори, огонь, гори…», и про «Не бродяги, не пропойцы…», и про «Вы слышите, грохочут сапоги…» и еще несколько песен, и Игорь Алексеевич, ни слова не говоря, стараясь лишний раз стеклом не звякнуть, развел чистого медицинского, протянул Высику мензурку — мензурки всегда у них шли вместо стопариков…

Высик прислушался, перед тем, как стопарик опрокинуть. Этот самый Окуджава запел как раз:

А что я сказал медсестре Марии,

Когда обнимал ее?..

А поле клевера было под нами,

Тихое, как река.

И волны клевера набегали,

И мы качались на них.

И Мария, раскинув руки,

Плыла по этой реке.

И были черными и бездонными

Голубые ее глаза…

Высик застыл, почти оцепенев слушал. И само имя, и даже то, что эта Мария из песни тоже была медсестрой, в годы войны… Дух захолонуло, и так ярко всплыло все упущенное, утраченное, несбывшееся. Эта яркость зачеркнутых воспоминаний причинила такую боль, что захотелось Высику найти в Окуджаве какие-нибудь недостатки — чтобы боль уменьшить, заглушив придирками…

Он хлопнул стопку, перевел дух.

— Душевно, — сказал Высик. — Почти как Марк Бернес поет, а? Хотя… с Вертинским не сравнить. У Вертинского красивее.

— Красивее?..

— Ну да. Сами ж понимаете. Там и танго, сингапурское с палестинским, и бразильский крейсер, и все у него… в красочном, сияющем мире таком существует. И даже когда он про войну поет, или про степь молдаванскую, или про зимний терновник на холодном ветру, все равно, будто тебя самого в иной мир уносит. Хотя чувства — твои, правдивые. Но ты с этими чувствами будто на свободу вырываешься, и за время песни успеваешь пожить так, как, может, никогда без Вертинского не пожил бы. А у этого Окуджавы… Тоже все правильно, тоже, я вот чувствую… то самое. В точку. Но что у него? Дворы, радиолы… Пыль, да. И про огонь… красиво написано, но сразу чувствуется, что огонь в землянке горит, а не в камине.

— А хочется, чтобы в камине горел?

— Да, — кивнул Высик. И запнулся. — Вы ж понимаете, о чем я? Я, может, путано…

— А эти песни, мне кажется, и должны вкрадываться тихо, медленно… Тихой правдой звучать. Вот, вы Бернеса припомнили. Так когда Бернес поет «Темную ночь…» или «Я по свету немало хаживал…» — там тоже все из нашей жизни. Однако ж мы не обижаемся, что слишком просто, а?

Высик еще хмурился, обдумывая, как возразить — он улавливал разницу, но нужные слова не приходили на ум, чтобы эту разницу описать — когда врач добавил:

— Кстати, через два дня и сам Бернес у Петренко будет. Меня приглашали зайти, познакомиться. Может, и споет, для своих. Он же сейчас все концерты отменил на месяц и, вроде, под охраной ходит — угрожали его жизни, что ли…

У Высика все другие мысли мгновенно вылетели из головы.

— Бернес?!.. — повернулся он к врачу.

21

От врача Высик брел к себе домой в глубокой задумчивости. Придя, он сразу позвонил Шалому.

— Новости есть?

— Есть, командир. Кирзач ушел от засады и самого Штиблета завалил. Если знаешь, кто такой Штиблет.

— Кое-что доходило. По-моему, от тебя же и слышал. Когда это произошло?

— Два дня назад, в Петушках. Милиция ничего не знает. Труп Штиблета тихо схоронили, чтобы лишнего шуму не было. И ты уж их не просвещай.

— Разумеется. Два дня назад, значит?

— Да. Я бы тебе быстрее сообщил, но сам только узнал. И еще одно. Кирзач ранен. В левую руку, выше локтя. Может, и бок задело. Трудно сказать. Больно быстро он смотаться успел.

— Раненый или нет, но он, надо думать, уже в Москве, — мрачно подытожил Высик.

— Или где-то в ближнем Подмосковье залег.

— Но след его напрочь потерян?

— Похоже, да.

— Ладно, будем думать.

— Может, мне прилететь к тебе, командир?

— Не стоит. Завтра перезвонимся.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

Высик, шлепнув трубку на рычаг, совсем забылся в размышлениях. Наступал момент, которого он никому не мог доверить, даже полковнику Переводову… Хотя к полковнику Высик проникся глубочайшим уважением. И даже то, что полковник скрыл от него: Бернес побывает в его районе, обязательно побывает, хотя сам Высик излагал полковнику версию, что Кирзач в его районе скорей всего на убийство пойдет… Мог после этого Переводов поделиться с Высиком, мог. Но не поделился. Малость слукавил, можно считать. Что ж, может, все и правильно, по оперативной надобности. Но теперь и Высик мог в чем-то слукавить, о чем-то умолчать. Полное право имел.

Да, но при этом… Предстояло все решать самому — и на все-провсе были лишь одни сутки.

Высик до утра не спал. И врач тоже. Кроме всего прочего, получил он от академика машинописную копию — чуть не под четвертую копирку — большого цикла стихов Пастернака, озаглавленного «Стихи из романа», и про этот роман, к которому относились стихи, уже шла дурная молва, что роман во властях не понравился. Первые грозные статьи в центральных газетах уже мелькнули, и никто не знал, утихнет на этом гроза или пройдет стороной.

Вспомнились почему-то стихи фронтового поэта, написавшего про жизнь а окопах: «…Когда веселый Николай Отрада Читал мне Пастернака на бегу…» Как и большинство поэтов, этот попал в ополчение, а из ополчения почти никто не выжил… Но само чтение стихов Пастернака было обозначением свободы, практически недоступной в мирной жизни — той свободы, ради которой и на передовой можно было оказаться. Как Игорь Алексеевич узнает потом, сам Пастернак в финале романа про это написал — и очень точно — да, про ту свободу, про ту легкость дыхания, которую подарила война…

А пока, сам Игорь Алексеевич чувствовал себя как в окопах, начиная с первых строк, в стихотворении «Гамлет»:

Гул затих. Я вышел на подмостки,

Прислонясь к дверному косяку…

И понеслось, и потекло. Было понятно, что стихи про Магдалину и Христа вряд ли в печать проскочат… Хотя, кто его знает, в наше время качелей. Но почему-то верилось, что сам роман будет издан, и станет ясно, что же это за проза, завершением которой становятся такие стихи…

Врач ничего не сказал Высику об этой подборке не потому, что Высику не доверял — между ним и Высиком доверие существовало полное, еще с самых страшных и тяжелых времен. Просто врач воспринимал Высика человеком антипоэтическим, которому всякие подборки до лампочки. Конечно, Высик сохранил архив Игоря Алексеевича, чтобы архив при аресте не погиб, и очень живо воспринял некогда Бодлера, которого врач продекламировал ему по французски, сразу на русский переведя — но в все это было, так сказать, в пределах личного, в пределах того, что так или иначе непосредственно затрагивало, по биографии, а чтобы Высик, вне непосредственного соприкосновения с личным, как-то отреагировал на стихи, не положенные на музыку — нет, такого просто быть не могло.

Уже подступало утро, а врач все читал.

…Я вдруг припомнил, что сегодня

Шестое августа по старому,

Преображение Господне…

Шестое, по старому, это девятнадцатое на нынешний лад. Но было уже не девятнадцатое, было двадцать четвертое.

Когда врач поднял голову от бледной копии и взглянул на рассвет, то — двадцать четвертого августа тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года — в Голландии уже задвигались фургоны из типографии. Наступал первый день продажи первого тиража «Доктора Живаго».

И отсюда пойдет, по нарастающей. Лай в газетах сделается все громче, а ровно через два месяца, двадцать четвертого октября, Пастернаку присудят Нобелевскую премию. И качели Хрущева вдруг резко качнутся вниз.

А пока, врач читал и перечитывал:

…Я в гроб сойду, и в третий день восстану,

И, как справляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты.

22

Высик тоже подскочил до рассвета, едва-едва на исходе ночи задремав. После разговора с Шалым он попробовал лечь спать, но сон ему привиделся — дикий, смурной, с которым надолго не заспишься.

Прежде всего, он Марию увидел. Она будто над землей скользила, такая же красивая и молодая, как одиннадцать лет назад, и только странная отрешенность ее взгляда была указанием на возраст — такой взгляд может быть только у людей, изрядно поживших, переживающих вторую, искусственную в чем-то, молодость, и эта искусственность ощутима.

— Я и сам… — сказал ей Высик. — Мне уже за сорок, понимаешь?

Она молча кивнула.

— Ты куда? — проговорил Высик. — Спешишь? Я пойду за тобой.

— Не ходи, — сказала она после паузы.

— Почему?

— Потому что я — твоя смерть.

Высик не растерялся и не испугался. Он ответил как-то очень спокойно и естественно:

— Как будто без тебя у меня есть жизнь. Нет жизни, понимаешь?

— Жизнь всегда есть, — возразила она. — И радоваться ты еще будешь.

Она продолжала двигаться, Высик шел рядом.

— Мне не тебя страшно, — сказал он. — Мне за тебя страшно.

Теперь она спросила:

— Почему?

— Потому что он где-то рядом. Этот бешеный убийца.

— Да, — отозвалась она. — Завтра он будет вот здесь.

Высик огляделся. Незаметно для него, они подошли к станции, к железнодорожным путям. Правее был переезд, от которого отходила дорога на «Красный химик», левее — пристанционная забегаловка и служебные строения. Дверь одной из подзобок была приоткрыта.

— Иди сюда, — Мария повлекла его за руку в эту дверь, и они будто провалились в золотистый полумрак, и Мария сразу сделалась серьезней и старше, и она обвила его шею руками, и так жадно впилась губами в его губы… В этом поцелуе исчезло время, все исчезло.

Не понять, сколько длился этот поцелуй — ту короткую вечность, ради которой можно любой другой вечностью поступиться. Высик обхватил Марию, изо всех сил прижимая к себе, боясь отпустить хоть на долю секунды… А она вдруг стала таять, уходить, и вот уже Высик беспомощно обнимает воздух, а Мария оказалась в зеркале, большом и запыленном, невесть откуда взявшемся в подзобке, Высик рукавом стер пыль с зеркала, и увидел, как там, в зазеркалье, Мария движется и уходит, и Высик ничего не мог сделать.

И ледяной сквознячок пробежал откуда-то, шевельнул его волосы. Высик оглянулся, потом опять повернулся к зеркалу, увидел лишь свое собственное отражение, пригладил волосы рукой. И тут его отражение начало мутнеть, расплываться, и вместо лица Высика возникло лицо Кирзача.

Кирзач и Высик со злобой глядели друг на друга.

И Высик проснулся.

Наскоро позавтракав, он первым делом прогулялся к Семенихину.

— Больше никаких вестей от Кирзача? — осведомился Высик.

— А?.. — Семенихин запнулся. Он, видно, хотел спросить: «А откуда вы знаете, что Кирзач голос подавал?» — потом сообразил, что к чему.

— Дурак ты, — сказал Высик. — Кирзач совсем спятил, он убивает всех, встречающихся на пути, в том числе и тех, кто ему приют дает. Он убил старого вора, держателя общака, и общак забрал, теперь весь блатной мир за ним охотится. Не дошло еще об этом до тебя, по блатной почте?

— Нет… — промямлил Семенихин. — Не дошло.

— Так теперь имей в виду. Твоя жизнь на волоске висит. И будет висеть на волоске до завтрашнего дня.

— Почему до завтрашнего?..

— Потому что завтра я с Кирзачом покончу. Не без твоей помощи.

— Но если он у меня появится…

— Да, тебе хана. Вот и сделай так, чтобы он появился в твое отсутствие. Ключи от дома ему оставь, где-нибудь под крылечком, ну, так, чтобы он догадался — или, может, насчет ключей у вас с давних времен условлено? — жратвы ему оставь, то да се…

— Но вы ж… Вы ж не в моем доме его убьете? Мне потом…

— За это не волнуйся. Все, что от тебя требуется: записку ему чиркнуть. Мол, дорогой Кирзач, должен уехать на три дня, но, зная, что в любой момент ты объявиться можешь, оставляю тебе дом в полном порядке. Только сиди тихо, будто в доме никого нет, вокруг так и рыскают, тебя вынюхивают, меня уже два раза трясли, не знаю ли я чего. И добавь: если без меня уходить из района вздумаешь, то держись дороги от железнодорожного переезда к «Красному химику». Там милиция меньше всего проверяет, считая, что по этой дороге тебе нет никакого смысла уходить. Приблизительно так. Ну, своим языком изложишь, с такими деталями, чтобы Кирзач все съел.

— Понимаю… — протянул Семенихин.

— Может, понимаешь. А может, нет. В общем, катай записку и смывайся куда-нибудь подальше. Родственников навестить, или, там… Или оставайся. Так и быть, за государственный счет похороним.

— Шуточки у вас…

— Это не шуточки. Это, Семенихин, горькая правда жизни.

Разделавшись с Семенихиным, Высик направился в отделение.

Там его настиг звонок от полковника Переводова.

— Опять ушел Кирзач, — сообщил полковник. — Чудом от нас улизнул. Так что теперь держи ухо востро. Вдруг и впрямь в твоем районе нарисуется, счеты с тобой свести. Тем более, что завтра Марк Бернес…

— Знаю, — ответил Высик. — Меня другое интересует. Откуда Кирзач может знать, что именно завтра, двадцать пятого августа, Марк Бернес будет академика Петренко?

— Так об этом же в газетах писали, — сообщил полковник. — Месяца два-три назад. У Петренко юбилей приближается, шестьдесят лет. Вот он и рассказывал, в «Труде» и в «Комсомолке» это прошло, что в сам день рождения он хочет быть только на даче, среди ближайших друзей, а уж все официальные торжества, банкеты, прием в Кремле и получение ордена — это потом, в последующие дни. И сказал он эту фразу: «Может, и Марк Бернес подъедет…» Сам понимаешь, воры тоже газеты читают.

Итак, изложил полковник то, что скрывал от Высика. Выходит, напряжение наверху достигло высшего предела.

— Словом, им известно время и место, — подытожил Высик. — Тогда, тем более, завтра надо Кирзача ждать.

— Силенок подкинуть? — это был не вопрос, это был приказ, поданный в форме вопроса, и Высик отреагировал правильно.

— Обязательно. А уж рассредоточить, я их рассредоточу, с моим знанием местности. Расскажите, как Кирзач ушел?

— Значит, так дело было…

23

Кирзачу повезло несколько раз. Вначале — в Петушках, после того, как он оторвался от погони. В глухом проулке он наткнулся на местного пьяницу, спавшего блаженным сном, снял с него пиджак и надел вместо своего, порванного и окровавленного. Устроившись в укромном месте, в кустах за оврагом, он осмотрел рану и перевязал ее, перед тем, как надеть чужой пиджак. Пустяки, рана была неопасной.

Свой пиджак он закопал поглубже, переложив из него деньги и документы.

Потом он потопал в направлении Москвы, держась вдоль трассы, но на нее не выходя, пока не отмахал за придорожными деревьями километров пятнадцать. Электричка была ему заказана — на станции, небось, и легавые уже вовсю рыщут, и «свои». А уж то, что «свои» догадаются перекрыть автомобильную дорогу, если менты этого не сделают, почти наверняка можно было сказать. Уж на главном выезде из города будут дежурить, факт.

Почувствовав себя в относительной безопасности, Кирзач вышел на дорогу и стал голосовать. Тормознул водитель потрепанного грузовика.

— Куда, браток?

— До Орехово-Зуева.

Напрямую до Москвы Кирзач просить не решился. Лучше в несколько этапов добираться, так оно надежней и спокойней.

— Садись.

Кирзач забрался на место рядом с водителем, водитель тронул машину с места, спросил, улыбаясь:

— Загудел, что ли?

«Ну да, от меня ж до сих пор перегаром несет», сообразил Кирзач. А вслух он ответил:

— Ага, поехал шурина навестить, вот и… Боюсь, моя баба меня убьет. Я-то вчера обещал вернуться, поздней электричкой, а сам, видишь, когда возвращаюсь. Проснулся, похмелился на дорожку, и вперед. Главное, все мы просадили, до копейки, даже на билет не осталось. Если б тебя не словил, то прямо не знаю…

— Бывает… — отозвался шофер. — Да добрался бы, трасса оживленная, какая-нибудь попутка обязательно бы подобрала. В Орехово-Зуево где живешь?

— Неподалеку от станции. Ты высади меня, где удобней, дальше я уж сам добегу.

— Заметано.

Так они доехали до Орехово-Зуево, болтая о пустяках, а в Орехово-Зуево Кирзач перекантовался до начала шестого вечера — часа самых переполненных электричек, когда ни у какой милиции не хватит сил и средств проверять всех пассажиров, и, в тесноте, да не в обиде, доехал до Москвы. В Москве он сошел не на вокзале, а за остановку до вокзала, на «Серпе и Молоте» — почти на окраине, по тем временам. На окраинах меньше шерстят приезжающих, чем на центральных вокзалах.

Надо было решить, где провести ночь. Имелись на примете у Кирзача четыре надежных логова, но еще неизвестно, как его в этих логовах встретят. Может, и там охотники ждут. Снимать девку не хотелось, после предыдущего прокола. Снять комнату у какой-нибудь бабульки? Тоже опасно.

В конце концов, он прибился к троим мужикам, распивавшим в укромном уголке под деревьями неподалеку от ДК «Серп и Молот».

— Мужики! Где можно водки достать? Душа горит, а все ж закрыто… Я б и две бутылки поставил, деньги есть…

— Так с-час и сделаем, отстегивай! — тут же откликнулась троица.

Буквально через полчаса они сидели на лавочке в глубине сквера, пили «сучок» и калякали за жизнь.

— А я, понимаешь, с женой поссорился, хлопнул дверью… Ну, и загулял, — объяснял Кирзач.

— Сам-то где живешь?

Кирзач прикинул, какой район назвать. «Жить» он должен не слишком далеко, не слишком близко — в окрестных кварталах, небось, мужики всех пропойц знают, можно и обжечься — и хоть основные улицы он должен знать в том месте, которое назовет.

— В Сокольниках я живу.

— В Сокольниках? Эк тебя занесло. Еще домой добираться…

— Не поеду я домой, — буркнул Кирзач. — Пусть знает, стерва.

— На улице ночевать будешь?

— Может, и на улице.

— Пошли лучше ко мне, — предложил один из мужиков. — Я один живу. Заодно и добавим, в культурных условиях. Только тихо надо, чтобы соседи не возгудели.

— Я тихий, — заверил Кирзач.

Преувеличенно пьяным жестом он достал деньги.

— Еще две бутыли добудешь? Хватит нам до утра?

— Хватит! — откликнулся обрадованный мужик. И протянул руку. — Меня Гришей зовут, Семыкиным.

Второй собутыльник Кирзача оказался Мишей, а третий — Колей.

— Иван, — представился Кирзач. — Денисов.

— Вот и отлично, Ваня. Пошли!

Гриша смотался куда-то — к «торговцу», как он объяснил; понимай, к какому-нибудь старику-инвалиду, который днем берет водку по цене государственной, а ночью отпускает по «ночной» цене, тем и живет — и вернулся с еще двумя бутылками. Одну на лавочке ополовинили, и Миша с Колей отделились, по домам побрели: мол, хоть и жалко компанию рушить, но поздно уже, лишних скандалов от супружниц им не надо. А Гриша и Кирзач прошли к одному из соседних домов, поднялись на пятый этаж, Гриша тихо отпер дверь и тихо провел Кирзача в свою комнату.

Почти до утра они просидели, и только с первыми бледными лучами рассвета завалились спать. Гриша, как выяснилось, работает грузчиком на Курском вокзале, на товарном его отделении, и у него как раз сутки свободные, поэтому за то, чтобы опоздать на работу, он не беспокоился.

Разбудил он Кирзача во втором часу дня, предложил горячего чаю — с кипящим чайником с кухни явился, стал стаканами и ложками бренчать, Кирзач и проснулся.

— Слышь, Ваня, — сказал Гриша. — Может, ханки прикупить на опохмел? Да и пожрать не мешало бы.

Кирзач вытащил деньги.

— Сбегаешь, а? Меня ломает, головы поднять не могу…

— Оно и понятно. Да я быстро слетаю.

Гриша исчез, а Кирзач, вытянувшись на бугристом диванчике и положив руки под голову, стал прикидывать, как быть дальше.

От Гриши к вечеру сваливать надо, это ясно. Если он еще задержится, это может показаться подозрительным. Ладно, еще одни сутки он выиграл. Куда дальше? В дом, где живет Марк Бернес — и попробовать проникнуть к нему, с удостоверением электрика. Рисково, конечно, но может сработать. Почему бы не сработать? Или, все же, ждать того шанса, двадцать пятого августа, лучшего шанса, о котором они говорили?.. Тогда надо вообще из Москвы слинять. Отсидеться где-то в ближнем Подмосковье, в порядок привестись… Больше ему пить нельзя, он должен быть в форме. А до этого… до этого пистолет забрать надо. Но на той хазе, где для него пистолет приготовлен, тоже может засада торчать. Могли, могли Уральский, Волнорез и Губан и эту хазу сдать, предъяву получив. А если и не сдали, то сложно ли догадаться, к какому «оружейнику» Кирзач пойдет… Тут надо все продумать, обидно будет влипнуть в последний момент…

А может — закралась в голову шальная мысль — какого-нибудь раззяву легавого завалить и табельное оружие забрать? В положении Кирзача одной расстрельной статьей больше или меньше — это тьфу.

Да, это вариант. Вариант хороший.

Вернулся Гриша, принес водку, пива четыре бутылки, хлеб, колбасу, несколько банок консервов и развесных пельменей.

— Соседей дома никого, — сообщил он. — Часов до пяти можем вместе на кухне хозяйничать, и даже песни петь.

Они поставили вариться пельмени, дернули по первой, загладили пивком, и, в ожидании пельменей, колбаской с хлебушком закусили.

— Думал еще картошки взять, отварить, да лень чистить… — пробормотал Гриша. — Слышь, а как, ты сказал, твоя фамилия? Денисов?

— Да, — Кирзач насторожился. — А что?

— Чудно как-то. Менты ко всем, у кого фамилия Денисов, сейчас придираются. Витьку Денисова, его даже в ментовку сволокли, потом отпустили. Денисов, говорят, да не тот.

Выходит, мой паспорт сгорел, сразу сообразил Кирзач. По тому паспорту, что им от Катюши достался, они и второй вычислили. Интересно, как? Значит, зацепки нашлись, систему разгадали, по которой Повиликин фальшивки ваял. Да неважно это. А важно то, что и удостоверение электрика сгорело. Электрика с фамилией Денисов покрутят, едва он в подъезд Марка Бернеса войдет. Да, крупно повезло. Везение всю дорогу — ведь мог бы сунуться к черту на рога, и сгинул бы, как последний фраер…

— Да, не повезло, — сказал он вслух. — От меня ж за версту разить будет. Этот Денисов, которого ловят — он, наверное, крупный преступник. Но меня-то, если вместе с другими Денисовыми заметут, точно в вытрезвиловке на пятнадцать суток оставят, из общей вредности… Что делать-то?

— Да пережди у меня, пока не протрезвеешь, — предложил Гриша.

— Долго ждать… К вечеру надо дома быть, с женой мириться.

— Вчера ты храбрее был.

— Так вчера я вообще был… того. И на взводе, и принял немеряно. А сегодня, как подумал с утра…

— И что бабы с мужиками делают, — вздохнул Гриша. — Потому и не женюсь. О, пельмени готовы. Давай пожрем.

Поедая пельмени, Кирзач пробормотал:

— Может, такси поймать?.. И до дома. А там с женой помирюсь и спать завалюсь. А завтра пусть хоть на каждом шагу менты проверяют, тот я Денисов или не тот…

— Да говорю тебе, отсидись у меня. Еще на такси тратиться… Не дрейфи, уладится все с твоей женой. Бабы, они так: пошумят и перестанут, куда им без нас деваться? Слушай, — Гриша поднял на Кирзача слегка помутневший взгляд. — А ты-то почему не на работе? Тебе не вломят за прогул?

— Не вломят. Я, вообще-то, электриком работаю, в «Мосэнерго». Но у меня как раз отпуск начался. Из-за отпуска с женой и поругались. Я говорю, отпускные хорошие, сейчас с боем билеты возьмем да на юга, на солнышке поваляться, в море побарахтаться. А она мне: какие там юга, надо к маме в деревню ехать, с огородом помогать, одной ей трудно. А на лишние деньги нужно платяной шкаф купить, да и кое-что еще в доме обновить надо. Ну, а я говорю, ты что, дура, какая деревня, твоя мама всю жизнь справлялась и теперь справится, а я весь год на работе ломался, что ж мне еще и в деревне ломаться, нет, я полного отдыха хочу!.. Так, слово за слово, и перецапались.

— На юга, оно хорошо, — задумчиво сказал Гриша. — Я бы и сам с большой охотой на юга махнул. Ладно, давай выпьем за то, чтобы ты убедил жену в своей правоте.

Выпили.

Кирзач продолжал лихорадочно соображать.

Теперь в Москве земля под ним на каждом шагу гореть будет. Срочно надо из Москвы выбираться и делать ставку на один вариант: двадцать пятого августа. Но как выберешься, когда менты лютуют? Надо переждать, пока их рвение на убыль пойдет. С другой стороны, если их накрутили, то у них рвение не угаснет ни завтра, ни послезавтра… Придется опять рисковать.

А что? Он на большой риск и подписался, не на что-нибудь другое. Ставки подняты, и ему это нравится.

— Да, обидно было бы полотпуска в ментовке провести и выйти наголо обритым, — вздохнул он.

Гриша не ответил. Ему другая мысль в голову пришла.

— Так ты что, отпускные сейчас пропиваешь?

— Да так, взял от них маленько, — ответил Кирзач.

— Смотри, прогуляешь их, тебе один вариант и останется, в деревню ехать, — участливо предупредил Гриша. Им вдруг овладела тревога за судьбу собутыльника.

— А, мне уже до лампочки, — отмахнулся Кирзач.

Они примолкли, и через открытое окно донеслись, далеко снизу, звуки жизни московского двора: крики детей, у которых еще не кончились каникулы, потом ругань шахматистов в беседке — насколько можно было понять, улетевший мимо футбольный мяч точнехонько в беседку угодил, вокруг которой золотые шары уже цвели вовсю, и разметал шахматную партию… «Еще раз, паршивцы, и я вам мяч проколю!» — грозился глуховатый немолодой голос. «Дядя Вова, так мы ж не нарочно!..» Потом шахматисты стали восстанавливать партию, и было слышно, как они обсуждают, на А4 стояла белая ладья или на А5, и как пешки размещались… Где-то радио включили, голос Марка Бернеса над двором запел. Тут же затарахтел мотор какой-то развалины — владелец свой ветхий автомобиль отлаживал, «жестянку», или, как еще называли такие машины, «инвалидку», потому что подобные машины с ручным управлением выдавались особо заслуженным инвалидам… И с нижнего этажа, восходящим потоком теплого воздуха, потянуло жареным луком и бараниной, и, совсем издалека, через кварталы и кварталы, слабо донесло гарь железнодорожных путей, и это был не просто запах гари, а запах дальних путешествий, запах тоски по ровному перестуку колес, в этом запахе был соленый привкус всех морей, и Черного, и Белого, и Балтийского, и Каспийского, и даже Тихого океана, на бортах и колесах Владивостокских вагонов принесенного… А на пустыре за двором и футбольной площадкой другие мальчишки, вдохнувшие этой тоски по небывалым странам и временам, пропускали ее через легкие, усваивали в кровь, и в мальчишеской крови эта тоска превращалась в дивное чувство сопричастности ко всему, что было, есть и будет на земле, в азарт навсегда и в смерть понарошку, и палки, на которых они скакали и которыми фехтовали, превращались во всамделишных, в отличие от смерти, коней и шпаги, и лист лопуха, приткнутый за ремешок кепки, превращался во всамделишнее перо на всамделишней мушкетерской шляпе, и, когда на секунду затихли и шахматисты, и футболисты, и автомобилист мотором перестал тарахтеть, в эту звенящую от чистого напряжения секунду тишины врезался с пустыря ясный голос: «Падай, ты убит!..» И кто-то упал, и для кого-то, «убитого», эта смерть во время абордажного боя или на мощеном монастырском дворе Парижа, стала очередным отрицанием смерти, очередным доказательством того, что смерти нет, а есть городская полынь, остро пахнущая под солнцем, и есть голубое небо над этой полынью, в которое можно глядеть и глядеть, пока лежишь, раскинув руки…

И весь город входил в окно, и у Кирзача потемнело в глазах от злобы. До чего же люто он ненавидел все это, всю эту «нормальную» жизнь. Он с трудом сдержался, иначе мог бы и непоправимое совершить, алкогольными парами разогретый в своей ненависти. Убить собутыльника — и засыпаться, не доведя до конца самого главного. Но он вовремя напомнил себе, что идет к иной цели, и что он взорвет изнутри этот цельный шар городской жизни, балансирующий, несмотря на все невзгоды, на тяге к миру и покою, к безмятежности и уюту… Люди будут говорить: «Если самого Марка Бернеса убили, то кто же защищен?» И трещина, прошедшая по шару, еще долго не затянется, еще долго будет впускать извне смятение и мрак…

Но прежде всего, надо благополучно выбраться из города. И оружие раздобыть.

И тут его осенило.

На железных дорогах, на местах погрузки и разгрузки всегда есть линейная милиция, охраняющая грузы и следящая за порядком, и охрана эта обязательно вооружена, и грузчики обычно в недурных отношениях с охранниками. Во всяком случае, охранник запросто подпустит грузчика к себе, ничего не заподозрив — как своего. А ночью, когда надо тоннами грузов быстро заполнять или освобождать вагоны, пропажи кого-то из охранников хватятся не сразу. Пока обнаружат труп, Кирзач будет далеко — и со служебным пистолетом, проверенным и пристрелянным. И не надо соваться туда, где можно голову сложить.

— Слушай, — сказал он, — а ты… того… в ночь выходишь?

— До ночи еще далеко… А что?

— Интересно, как у вас платят — сразу?

— Ну, нам зарплата идет, ежемесячно, еще премии быть могут. А студентам, что у нас подрабатывают, на руки расчет выдают, в конце смены.

— Я за студента сойду?

— Брось! Что тебе приспичило?

— Да вот, думаю, сперва восстановить то, что потратил от отпускных, а потом уж к жене возвращаться…

— Это ты дуришь, — с пьяной уверенностью сказал Гриша. — Куда тебе? И потом, не очень-то много получишь. Студентам платят меньше, чем нам, профессионалам… И вообще, давай ко мне в комнату перебираться. Скоро соседи придут, незачем, чтоб они нас на кухне видели.

— Перебираемся, — сказал Кирзач. — Только, может, еще за одной сгоняешь?

— Так это ж не опохмел уже выйдет, а вообще…

— Сам сказал, до ночи далеко. Отойдем.

Гриша недолго сопротивлялся, и через десять минут унесся за очередной бутылкой, а Кирзач, вытянувшись на диване в Гришиной комнате, неспешно соображал, как быть дальше.

Самое лучшее — вместе с Гришей отправиться, и пусть он представит его как мужика, который хочет подработать. Есть и другой вариант: упоить Гришу в усмерть, забрать его документы и отправиться одному. Хотя, зачем оставлять лишнего свидетеля? Убить его, и вся недолга, на диван уложить, укрыв одеялом. Раньше, через сутки, не хватятся, что в постели жмурик лежит, а не упившийся до потери сознания. На работу не выйдет — ну и что? Может, он заболел, может, бюллетень от врача принесет… Друзья-приятели только завтра к вечеру навестить вздумают, а соседям Гриша явно до лампочки…

Значит, подходишь с Гришиными документами, отдельно от других грузчиков, с первым же охранником, который остановит — а идти надо так, чтобы попасть на одинокого охранника, но это уж можно устроить — разбираешься по-своему, сперва эти документы предъявив…

Главное, не нарваться на охранника, который Гришу в лицо знает. Но и тут можно начать чушь плести: мол, запил дружбан, отдал свои документы, чтобы ему прогул не засчитали, обещал плату за эту смену мне отдать… Если изобразить заплетающимся языком, то охранник уши развесит, а всего-то и надо одну секунду, чтобы охранника обезоружить да в укромное место тело пристроить, под вагон куда-нибудь или у глухой стены, куда дай Бог раз в ночь кто-нибудь отлить забежит…

Чем больше думал Кирзач, тем больше ему этот план нравился — своей рисковостью, тем нравился, что несколько раз надо по ниточке над пропастью пройти, не сорвавшись. Зато если вся игра сложится — а он чувствовал, что сложится, вон, какой фарт ему идет, даже любой облом не в облом — какой он банк сорвет!..

Решено — повыкачивать из Гриши побольше подробностей о его работе, где там, что и как, с какой стороны линейные кучкуются, а с какой стороны всего лишь один линейный дежурит, поодаль от остальных, и, если по Гришиным ответам он почует, что все складывается, то…

Он услышал, как отпирают входную дверь. Гриша с водкой возвращается, сонно подумал он. Но это был не Гриша.

— Проходите, товарищ участковый, проходите, — услышал он женский голос. — Хорошо, что я вас у подъезда встретила, а то бы, небось, и не попали, никого, наверно, нет еще, кроме Гришки-пьяницы, а его не добудишься…

Кирзач напрягся. Сигнал тревоги загудел в его башке во всю мощь.

И здесь везение Кирзачу не изменило. Представляй участковый хоть немного получше, с кем ему предстоит иметь дело, он бы не сунулся в квартиру. А так, он решил сам пожать все лавры. Хотя, услышав, довольно случайно, от Коли, одного из вчерашних собутыльников Кирзача, что пили они с человеком по фамилии Денисов, и что этот Денисов у Гришки Семыкина, который грузчик, остался ночевать, он первым делом заглянул в отделение и отправил донесение, что на его участке один подозрительный Денисов имеется. Потом еще раз поглядел ориентировку, прочитал, что, возможно, под этим именем скрывается особо опасный беглый преступник-рецидивист, и решил: чем черт не шутит… МУР и опоздать может, у них, небось, сообщений о подозрительных Денисовых навалом, а «особо опасный» может означать лишь то, что он три срока за кражи отмотал, и смылся где-нибудь на пересылке, получив четвертый, не скрутит он такого «опасного», что ли. Про то, что это — Кирзач, превратившийся во взбесившегося зверя и подписавшийся Марка Бернеса убить, простым сотрудникам милиции не сообщалось, чтобы лишней паники не пошло.

Надо сказать, что полковник Переводов отреагировал сразу же, а когда узнал, из звонка в отделение, что участковый уже сам отправился рецидивиста брать, велел опергруппе вовсю спешить. Не то этот кретин и сам голову сложит, и Кирзача еще больше разъярит.

А Кирзач отвернулся лицом к стене и захрапел самым пьяным храпом. Когда в дверь комнаты постучали, он ответил не сразу и заикаясь:

— В-войдите…

Участковый вошел. Кирзач поднял голову, поглядел на участкового мутным взглядом, опять уронил голову на подушку. Участковый пересек комнату, потряс Кирзача за плечо.

— Ваши документы, гражданин.

— Д-документики?.. — отозвался Кирзач. — Сейчас… покажем, гражданин начальник. В полном порядке мои документики…

Он почти пополз к своему пиджаку, висящему на спинке стула. Участковый наблюдал за ним расслабясь, с пренебрежительной улыбкой. А зря. Оказавшись вплотную к участковому, Кирзач взвился стальной пружиной, схватил почти допитую бутылку водки, обрушил ее на голову участкового, и, пока участковый падал, успел вытащить у него из кобуры пистолет.

Истошно завизжала женщина, которая из коридора подглядывала. Кирзач навел пистолет на нее.

— Молчи, сука! Убью!

Женщина замолкла, шарахнулась в сторону. Кирзач, схватив пиджак, метнулся к выходу. Сбегая по лестницам, он на ходу надел пиджак, застегнул, спрятал пистолет за пазуху.

Вылетев из подъезда, он заставил себя до выхода из двора пройти не спеша, и лишь на улице прибавил шагу. Затерявшись среди прохожих, он видел, как прокатили мимо него две милицейские машины и завернули во двор. И Кирзач порадовался, что не стал медлить ради удовольствия убить участкового. Потеря тех секунд, что он затратил бы, расстреливая его, стала бы для него гибельной.

Да, участковому тоже повезло. Он отделался раскроенной головой, если не считать крупных служебных неприятностей, которые на него потом обрушились, за грубое нарушение служебной дисциплины, ротозейство и утрату табельного оружия. Но, главное, жив остался.

А Кирзач, растворившись в московских улицах, не отказал себе в еще одном удовольствии. Из ближайшего телефона-автомата он позвонил «оружейнику», который должен был снабдить его стволом.

— Слушаю, — сказал голос с легким татарским акцентом.

— Это Кирзач.

— Кирзач? Где ты? Давно тебя ждем.

— Скоро буду.

И Кирзач повесил трубку.

«Ждем». Выходит, он не один? Что эта оговорка значит? Иногда человек говорит «ждем» и когда он один, особенно все эти восточные люди.

Нет, он не один. Кирзача ждет засада.

Что ж, пусть ждет. Они его сразу убивать не будут, они захотят нечто вроде суда воровской чести устроить. К тому же, им неизвестно, что у него уже есть ствол, они будут считать его безоружным и относиться к нему соответственно.

И Кирзач отправился по адресу, заученному наизусть.

Переться пришлось до станции «Моссельмаш», а там еще разыскивать небольшой домик, стоявший на отшибе. Кирзач постоянно держал руку за пазухой — ведь любой милицейский патруль мог его опознать и остановить, и тогда отстреливаться пришлось бы немедленно. Но обошлось. Правда, когда он добрался до двери нужного дома, он был весь в поту.

Кирзач постучал, дверь открыл коренастый татарин.

— Кирзач? Заходи, дорогой.

Кирзач следом за хозяином прошел в комнату, где сидели трое. Одного Кирзач знал: Балабол, крутой бандюга, которому и самые авторитетные воры побаивались перечить. Вот, значит, каких людей отрядили на отлов Кирзача. Двое других были Кирзачу неизвестны.

Балабол встал, с медвежьей своей тяжеловесностью.

— Здорово, Кирзач…

Кирзач не дал ему договорить. Выхватив пистолет, он в секунду перестрелял всех четырех. Последним пулю получил татарин — как самый неопасный из всех.

Потом Кирзач обыскал трупы.

Стволы были у всех трех. Кирзач выбрал тот, что получше, добавил к своему милицейскому. Из двух других вынул патроны, ссыпал в карман. Теперь он был экипирован, что надо.

Обыскав дом, он нашел еще три коробки с патронами.

Потом он обшарил трупы на предмет документов. При Балаболе документов не было. Но это ничего. Больше всего Кирзача интересовали документы одного из неизвестных, малость похожего на Кирзача. Учитывая качество и размер фотографий в паспорте, вполне можно было бы воспользоваться.

Да, фотография оказалась подходящей — не очень четкой, и вполне могла сойти за фотографию самого Кирзача, сделанную несколько лет назад.

Звали неизвестного Василий Викторович Пушков. Год рождения — тысяча девятьсот девятнадцатый. Сойдет.

Имя Кирзачу ничего не говорило.

Теперь, с паспортом, к которому никакая милиция не придерется, он спокойно выберется из Москвы. Да он уже на окраине, всего-то осталось на электричку сесть и совсем исчезнуть в Подмосковье. У него есть двое суток, чтобы прийти в себя. В какой-нибудь деревне комнату у бабули снимет. Больше ни капли алкоголя, зато — побольше мяса. И отоспаться, нервы в порядок утрясти. Он все успеет, все сделает…

24

…- Вот так, — закончил полковник. — Трупы не сразу обнаружили и, в итоге, только через сутки экспертиза установила, что четверо в доме Файзулина были убиты из пистолета участкового инспектора Коврова, — Высик кивнул сам себе: все милицейское оружие отстреляно и занесено в картотеки, поэтому милицейский «ствол» быстро определишь. — То есть, Кирзач перебил засаду и ушел. Самого Балабола положил, не шутка. Теперь он, понимай, вооружен до зубов. И отлеживаться может где угодно. У одного из убитых, немного похожего на Кирзача, не было при себе паспорта. Тут мы с ворами договорились, скинули они нам информацию. Беспаспортным оказался некий Василий Викторович Пушков, девятнадцатого года рождения, в блатном мире — Волчок. Поэтому рассылаем ориентировки не только на Денисова, но и на Пушкова, ты тоже вот-вот получишь. Воры рвут и мечут, мечтают Кирзача на куски порезать, но мы предупредили их, чтобы к тебе не совались. Столько наших людей нагоним, что воровские засады могут только все спутать и к лишним конфликтам привести. Ну, они это понимают.

— Как участковый? — поинтересовался Высик.

— В больнице валяется, скотина, в реанимации. Состояние средней тяжести. Врачи говорят, жить будет. Григория Семыкина трясем, а что толку? Нашел собутыльника, готового на свои поить, и обрадовался, и во все его сказки поверил. Ладно, пусть посидит. Может, умнее станет. Одно интересно: Кирзач подбивал Семыкина взять его с собой, в ночную смену. Тут, сам понимаешь, какие выводы напрашиваются.

— Понимаю.

— В общем, завтра я сам подъеду. Готовься принимать дорогого гостя.

— Всегда вам рад, товарищ полковник.

— Не гуди, радоваться потом будем, когда все кончится.

И полковник повесил трубку.

Высик какое-то время задумчиво сидел у телефона, потом встал, одернул китель, подошел к окну.

— Завтра, значит… — пробормотал он. — Ну-ну.

За окном тяжеленный тягач вез бетонные блоки для новой пятиэтажки. А может, для комбината бытовых услуг, который строился на месте старого кладбища — того самого, по которому Высик некогда за вурдалаком гонялся.

Странное Высиком овладело состояние. Где-то на грани между усталостью и легкостью, оно было скорей похоже на безмятежность. Так ученый удовлетворенно вздыхает и опускается в кресло, когда после многих неудачных опытов наступает череда успешных, и оправдан труд многих лет, и сделано крупное открытие… И неважно, что потом это открытие может принести смерть тысячам и десяткам тысяч людей, важен миг свершения — тот миг, когда прикасаешься к самому краешку той истины, которая навеки останется сокровенной. Ньютон сравнивал себя с мальчиком, собирающим красивые камешки на берегу огромного океана. В какой-то момент любой ученый чувствует себя таким мальчиком. Да и любой человек.

И еще что-то было, кроме безмятежности. Может быть, тихое удивление, приходящее, когда человек осознает: ему откуда-то заранее сделалось известно, что и как будет. И такое тихое удивление больше сродни не безмятежности, а напряженности: нельзя без напряжения ожидать, и вправду ли сбудется твое предвидение.

Запереться дома, еще раз все продумать, чтобы при этом никакая сволочь другими делами не отвлекала…

Высик отвернулся от окна, прошел в кабинет Никанорова.

— Принимай командование, — сказал он. — Я сегодня паузу беру. А завтра к нам столько высокого начальства наедет, что только держись.

— Из-за Кирзача?

— Из-за него самого.

25

На следующий день, около полудня, Высик прошел к станции, тем маршрутом, по которому его вела во сне Мария, и странное у него при этом было чувство.

Накануне Высик провел остаток дня в своей комнате, запершись. Он пил крепкий чай с сахаром вприкуску, потягивал водочку, несколько раз разобрал и собрал свой «вальтер», основательно его почистив, смазав и проверив.

Если бы Высику сказали, что как раз в это время Кирзач, в доме глухой старушки, так же тщательно приводит в порядок собственное оружие, одним глазом при этом изучая полное расписание пригородных поездов на нужной ему ветке, Высик бы нисколько не удивился.

Спать Высик лег рано, а в шесть утра был уже на ногах. Марк Бернес должен был приехать к Петренко не раньше трех дня, но это не значило, что Кирзач не попробует подобраться к «Красному химику» пораньше. По всем законам жанра, суматоха должна была начаться чуть ли не с рассвета.

И Высик был прав. В семь утра полковник Переводов приехал и занял его кабинет. Как Высик и предвидел, он сделался не хозяином у себя самого. Многочисленные оперативники в штатском стали перекрывать все возможные точки подхода к «Красному химику», следуя указаниям Переводова, которые тот давал, сверяясь с крупномасштабной картой района. Разумеется, он то и дело советовался с Высиком, знающим здесь каждую кочку, но обращался он к Высику с интонацией совсем иной, чем в Москве. Здесь, во главе крупного штаба, он выдерживал тон генерала, требующего у адъютанта срочные разведданные.

Высик продолжал оставаться спокойным. У него появилось удивительное чувство времени, будто внутри него хронометр тикал. Он с точностью до секунды улавливал, каков ритм назревающих событий, и строил все свои движения, исходя из этого внутреннего расчета времени.

Около полудня он сказал полковнику:

— Я, пожалуй, прошвырнусь, погляжу, что и как. Тем более, я-то Кирзача в лицо знаю, а не только по фотографиям. По фотографиям обмануться можно, а личные впечатления не обманешь.

— Давай, — кивнул полковник.

Он получил от Высика все нужные сведения, и Высик пока был ему не нужен.

И Высик, как было сказано, пошел тем маршрутом, по которому тысячу раз проходил в реальности и один раз — во сне.

Он вышел к пыльной небольшой площади возле переезда, свернул к подсобке, в которую ее увлекала Мария, совершенно не удивился, увидев дверь подсобки открытой.

Потом он объяснит это себе так: проходя не раз и не два, он видел, что дверь подсобки всегда приоткрыта, но в памяти не удержал — из тех мелочей оказалось, которые откладываются на уровне подсознания, лишь порой всплывая во снах.

Его не удивило даже то, что в подсобке было большое пыльное зеркало. Об этом-то ему откуда знать? Впрочем, может быть, однажды он мимоходом заглянул в подсобку — чего это дверь приоткрыта, не балует ли кто — и, убедившись, что все в порядке, сразу забыл об этом случае.

Теперь он поглядел в зеркало, с глупым ощущением, что там сейчас силуэт Марии проплывет или Кирзач появится, потом достал «вальтер» и, встав у приоткрытой двери так, чтобы его не было видно с улицы, стал ждать.

Он почему-то был уверен, что никто его в этой подсобке не потревожит, что случайный работяга не влетит в него, перепугавшись насмерть, чтобы побежать и взахлеб рассказывать всем приятелям, что «там начальник с пистолетом торчит». И еще он был уверен, что Кирзач обязательно появится. Главное, его не пропустить.

Может, это было глупо, но он доверял своему сну, вот и все.

Время шло и шло, мерно тикая в его мозгу. Движение было не очень оживленным. Он опознал нескольких оперативников в штатском. Хорошо они прикидывались пассажирами, ждущими поезда, или бездельниками, соображающими на троих, совершенно сливались с фоном. Да, кадры у полковника Переводова были подобраны, что надо.

Но и они пропустили Кирзача. И сам Высик его чуть не пропустил.

Подошли одновременно две электрички, в Москву и из Москвы. Два потока сошедших с них пассажиров смешались, в разные стороны направляясь через железнодорожный переезд к своим домам. Из этой небольшой, минуты на две, толчеи, выделились разрозненные личности, бредущие через площадь кто куда: к автобусной остановке, на центральную улицу, к дачным поселкам. Внимание оперативников и Высика привлекли несколько лиц и фигур, но только не невзрачный папаша, кативший детскую коляску.

Вот он остановился, поправил одеяльце, пошел дальше, задумчиво и не спеша. В нижней сетке коляски — этаком поддоне — покоились авоська с несколькими банками тушенки и нехитрый огородный инвентарь: пружинный секатор, тяпка на короткой ручке, небольшая пила для обрезки веток.

«Чудак, — сперва подумал Высик. — Под конец лета совершенно новый инвентарь покупать — это как-то… Обычно весной покупают, если надо. И не в дефиците садовый инструмент, нет надобности хватать тогда, когда в магазине попадется… Впрочем, всякое бывает.»

И лишь затем его насторожило то, что инвентарь и впрямь СЛИШКОМ НОВЫЙ, прямо из магазина. Он пригляделся повнимательней — и в этой сгорбленной, втянувшей плечи фигуре под нелепой панамой стал различать знакомые очертания… Поля панамы отбрасывали тень на лицо, только усики и можно было разглядеть, но, если мысленно убрать усики…

Высик вышел из своего укрытия и крикнул:

— Кирзач!

Папаша непроизвольно обернулся, и Высик увидел этот взгляд бешеного зверя.

Дальше все произошло в долю секунды. На крик Высика со всех сторон обернулись оперативники, двое, безмятежно гуторивших возле пивного ларька, отставили недопитые кружки пива и рванулись бежать наперерез Кирзачу, с другой стороны покинула скамейку с бутылкой троица алкоголиков, Кирзач выхватил из детской коляски два пистолета, и метил он прежде всего в Высика, но Высик уже выстрелил, и Кирзач рухнул на землю как подкошенный.

На площади началось смятение, кто-то побежал, послышался истерический женский визг, оперативники оттесняли народ от трупа, от детской коляски, в которой никакого младенца не было, а был сверток, прикрывавший пистолеты, а Высик, с пистолетом в руке, подошел и поглядел.

Зрачки Кирзача уже остекленели и застыли, он невидяще глядел в небо, и любая злоба куда-то делась из его взгляда, намек на ярость оставался лишь в искаженных губах.

— Вот и все, — сказал Высик.

26

— И все же, как ты догадался? — спросил полковник Переводов, после всех поздравлений.

— Садовый инструмент был слишком новый, — ответил Высик.

— Понимаю, — полковник кивнул. — Но не разумею, на что он, при всей своей хитрости звериной, рассчитывал. На подходе к «Красному химику» и его бы проверили, с коляской он там или без коляски. Сторож-то, в сторожке при входе, всех дачников знает в лицо и на любого незнакомца сразу указал бы оперативникам.

— Я думаю, он не стал бы подходить к поселку напрямую, — предположил Высик. — На полпути он свернул бы на боковую дорожку, ведущую к дачному кооперативу Мосторга или к СОТ* (сноска: *Кто подзабыл — Садово-Огородное Товарищество) типографских работников, например, и о нем бы совсем забыли. А он бы на полпути свернул бы с этой дорожки в лес, в лесу бросил бы коляску и подобрался бы к «Красному химику» задами, там же лес вплотную подступает к дачным участкам и можно где угодно через забор перебраться. Он хорошо местность знал, это да. Конечно, шансов у него все равно было немного, потому что его пистолеты — это не снайперское оружие, подойти все же надо довольно близко, а участок академика Петренко весь был оцеплен, и участок у академика — гектар… Но чем черт не шутит. Если бы он засел чуть поодаль и стал подстерегать машину Марка Бернеса, чтобы попытаться в машине его расстрелять…

— Да, чем черт не шутит, — согласился Переводов. — Но все хорошо, что хорошо кончается, — добавил он.

…К вечеру, когда уехали Переводов и другие столичные чины, когда увезли труп Кирзача и опять воцарились тишь да гладь на вверенной Высику территории, Высик добрел до врача.

— Сделайте мне стопарик, — попросил он.

— Переживаете? — спросил Игорь Алексеевич, разводя спирт.

— Чего переживать? — Высик пожал плечами. — Везло этому гаду как дьяволу, из самых мертвых ситуаций выкарабкивался. А счастье игрока кончается резко и внезапно, таков закон. Вот на мне оно и кончилось. Я вроде того старичка оказался, который…

— Какого старичка?

— Да так, — Высик отмахнулся и дернул стопарь. — Сон снился. Я другого не пойму. Почему я будто наперед знал, как и что будет? Это что, интуиция?

— Возможно, — после небольшой паузы сказал врач.

— То-то и оно, что возможно… А главное, начинала работать эта интуиция с того, что сны мне снились… Которые заживо за прошлое дернули, многое разбередили… Вроде, и вечер такой ясный, и жизнь будто заново начинается… Словно, понимаете, с половины жизни заново родился и все еще впереди… А вот, не получается у меня не вспоминать того, что было в прошлой жизни. Наяву, вроде, давно успокоился, так через сон достают, и снова раны болят. И зачем это? Почему? Я нескладно объясняю, да?

— Отчего же. Все очень понятно. Вы хотите сказать, что, как только вы начинаете предвидеть будущее, сразу прошлое начинает болеть?

— Приблизительно так.

— Это потому, что все нити в будущее тянутся из прошлого. И когда мы беремся за такую нить и тянем к себе, чтобы разглядеть, что ждет нас в будущем, другой конец нити дергает крючок, который в наше прошлое всажен. Можно сказать, мы сами эти крючки теребим, чтобы будущее узнать.

— Красиво излагаете, — усмехнулся Высик.

— На этом вся наука история построена.

— История… — Высик повертел в руке пустой стопарь. — Знаете что, поставьте мне этого вашего… Окуджаву.

Высику хотелось попросить, чтобы врач сразу поставил песню про медсестру Марию, на нее отмотав — но постеснялся: Игорь Алексеевич слишком о многом догадался бы, по этой просьбе.

И перед «Медсестрой Марией» иная песня стала его забирать — та, которую он в первый раз вполуха прослушал, особого внимания не обратив:

…До свидания, мальчики!

Мальчики,

Постарайтесь вернуться назад.

…Вы наплюйте на сплетников, девочки,

Мы сведем с ними счеты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

Что идете войной наугад…

До свидания, девочки!

Девочки,

Постарайтесь вернуться назад.

— Да, — сказал Высик. — Наплевать на сплетников — самое правильное… — и вдруг резко повернулся к врачу. — Кстати, вы у Андрея Николаевича насчет Стрельца не спрашивали?

— Спросил, не удержался, — усмехнулся врач. — Услышал приблизительно то, о чем весь народ толкует… Но авторитетом знающего человека подкрепленное. Чистая подставка была, чистая провокация. Кто-то «хороший» донес, будто Стрельцов подумывает на западе остаться, если на чемпионате мира хорошо сыграет. Ну, и велели проучить его так, чтобы другим неповадно было. Как ни пытались отбить, как ни клялись, что донос ложный и Стрельцов в мыслях ничего подобного не держал, что без него нашей команде не многое светит — ничего не помогло.

— То есть, заранее все расписано было, — задумчиво протянул Высик.

— Получается, так, — кивнул врач.

— Ладно! — Высик поднял мензурку. — Давайте!..

Придя от врача домой, Высик позвонил Шалому.

— Застрелил я Кирзача.

— Поздравляю, командир.

И все. И на этом тема была закрыта.

27

И был ноябрь, самое начало месяца, и Высик глядел в окно, за которым деревья обнажились от листьев, и струйки дождя текли по стеклу.

Высик припоминал ноябрь пятьдесят третьего года, такой ясный, когда в почти летнем — ну, не летнем, а хорошей грибной осени — солнце волокли по улицам транспаранты к празднику Великой Октябрьской Революции, а сейчас эти же транспаранты над универмагом и над зданием местной администрации, раскиданным по другим сторонам площади, мужики натягивали, облачившись в теплые непромокаемые робы, и все равно ежась от холода и сырости.

Ой, как не хотелось Высику отворачиваться от окна. Но, все равно, надо было.

И он повернулся, и оглядел весь наличный состав отделения.

— Товарищи! — проговорил он. — У нас сегодня очень важное собрание, политическое собрание. Нам надо осудить злодейского и антисоветского поэта Пастернака, который… сами знаете, что выкинул.

— Нам надо письмо отправить, с осуждением? — сразу спросил Филатов.

— Нам… — Высик поймал себя на том, что чуть не сказал, «да пошло оно, это письмо!..», что было бы политически неправильным. — Нам никакого письма отправлять не надо. Нам надо запротоколировать, что мы заняли твердую позицию, со всем ознакомлены, и ведем себя как честные советские люди, соображающие, что к чему. Вася, — повернулся он к Овчарникову, — пиши протокол.

Овчарников молча кивнул. Все видели, что начальник очень зол, и лучше его не трогать, иначе можно по загривку наполучать.

А Высик злился, потому что всегда терпеть не мог заниматься не своим делом. Не то, чтоб поэт Пастернак был ему так уж близок к сердцу. Конечно, Высик говорил с врачом, и врач попытался ему что-то объяснить, даже стихи почитал. Стихи эти не для Высика были, факт, а так, почему бы нет. Но не это ж главное. Главное, Высик ощущал за всей этой историей, несколько ему непонятной, очередную подставу — очередной гнилой идиотизм, в который и его втягивали. В чем-то — Высик ощущал это четко — история была сродни истории со Стрельцом, хотя Высик и не взялся бы объяснить, в чем именно.

С другой стороны, думал он, сейчас хоть недовольство обозначить можно. Попробовал бы он, во время одного из подобных собраний при усатом, хоть на миллиметр сдвинуть каменное выражение лица. А сейчас — шевелись, обозначай, если совсем к горлу приперло… И, возможно, надо быть благодарным за это лысому кукурузнику, несмотря на все его качели.

— С этим покончено, — сказал Высик. — Давайте, к оперативным делам.

28

Когда, года через два-три, появилась песня Марка Бернеса «В полях за Вислой сонной…», Высик, напевая ее про себя, порой думал, не без тихой усмешки: «А ведь если бы не я, этой песни могло б и не быть». Сам пройдя через эти поля на пути в Германию, потеряв там многих товарищей, он проникся этой песней сразу и бесповоротно. Конец его раздражал немного — но Высик, естественно, понятия не имел и никогда не узнал, что песню долго держали под запретом за «излишний пессимизм» и «принижения подвига советских людей в Великую Отечественную войну, их исторической роли», и весь авторитет Марка Бернеса не мог помочь прошибить и сломать цензурные рогатки чиновников. Вот и пришлось дописать, что «помнит мир спасенный…»

Что ж, в эти же годы и Окуджаву пинали и прорабатывали за «отсутствие оптимизма», за «уныние и тоску».

К О Н Е Ц

Content

Алексей БИРГЕР
ТЕМНАЯ НОЧЬ…

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28