Дом «У пяти колокольчиков»

КАРОЛИНА СВЕТЛАЯ

В феврале 1980 года исполнилось 150 лет со дня рождения выдающейся чешской писательницы Каролины Светлой (1830—1899). Она принадлежит к славной плеяде писателей XIX века, творчество которых способствовало формированию демократического облика новой чешской литературы в духе передовых национальных традиций и заложило основы реалистического искусства.

1

Каролина Светлая (Иоганна Ротт) родилась в 1830 году в Праге в зажиточной купеческой семье. Дом Роттов стоял в нижней части Поштовской улицы, почти на самом берегу Влтавы (теперь это улица Каролины Светлой). Вокруг теснились такие же каменные домики с высокими крышами и зубчатыми фронтонами, в которых жили торговцы рыбой и дровами, ремесленники, перевозчики — словом, все те, кто кормился рекой. Поштовская улица не принадлежала к числу фешенебельных улиц, ее облик напоминал скорее одну из улочек Замоскворечья. Как и в среде замоскворецких купцов, каждая семья жила своим особым мирком, день был наполнен трудами и заботами, и все помыслы и желания обывателей были направлены к тому, чтобы сколотить капиталец и жить не хуже других. Были там свои непререкаемые авторитеты и судьи, выносившие суровый приговор тому, кто отклонялся от принятых мерок, были и свои чудаки и блаженные, были и самодуры, державшие в страхе семью, а заодно и округу. Ничто не ускользало от пытливого взгляда маленькой Иоганны, чтобы потом ожить и заиграть сочными, яркими красками в произведениях любимой народом писательницы Каролины Светлой.

Отношения в семье Роттов строились также на патриархальных устоях, почитании старших и строгом соблюдении традиций. Однако все это сочеталось с любовью и вниманием к детям, их духовному развитию, что не так уж часто можно было встретить в той среде.

Жизнь под родным кровом текла безмятежно и радостно до тех пор, пока Иоганне не пришло время учиться. Было ей всего пять лет, когда в один прекрасный летний день мама привела ее к мрачному высокому дому посреди узкой мрачной улицы — частному заведению двух француженок, дававшим чешским девочкам немецкое воспитание. Первое же слово, обращенное к Иоганне, прозвучало на чужом, непонятном ей языке и отозвалось в ее маленьком сердце неутешным горем. «Во всем цивилизованном мире не было тогда существа более несчастного, чем бедное чешское дитя, осужденное ходить в немецкую школу», — напишет она через много лет в своих «Воспоминаниях». Попадая туда, ребенок не понимал ни слова и чувствовал себя как в пустыне.

Отныне девочке, выросшей в чешской семье, запрещалось говорить и даже думать по-чешски. Потрясение, вызванное этой жестокой переменой, было настолько сильным, что совершенно изменило весь физический и духовный облик ребенка. Не осталось и следа от резвой, веселой певуньи, уже запомнившей довольно много народных песен, частушек, колядок, всяческих историй и преданий. После того как по совету учительницы с ней и дома перестали говорить по-чешски, она, потеряв веру в доброту и сочувствие окружающих, стала вздорной, угрюмой и скрытной, но тем сильнее разгоралась ее фантазия, когда она забиралась в какой-нибудь укромный уголок и, уединившись от всего враждебного мира, предавалась своим мечтам.

Ее страстью стали книги. Очень рано нашла она в своем родном доме (и этим он выгодно отличался от всех окружающих) книги Байрона и Вальтера Скотта, Гете и Шиллера. Примером жизненного подвига стала для юной читательницы Орлеанская дева — ее монологи она знала наизусть, смотрела на мир ее глазами, чувствовала ее чувствами. Появилось желание изобразить любимую героиню на сцене. Однако вместо «Реймс» хотелось произнести «Прага», а вместо «Франция»… Что следовало сказать здесь? Вот тут-то и возник впервые вопрос о своей родине. Если это Чехия, то почему в Чехии надо говорить и думать по-немецки, а если Германия, то почему земля, по которой она ступает, называется чешской землей? За такие слова она, одна из первых учениц школы (в ту пору было ей уже тринадцать лет), понесла позорное наказание. Однако вопрос продолжал терзать ее душу, постоянные раздумья не давали покоя. Она увидела, что родной народ неразвит и всеми презираем, родной язык забыт и исковеркан, говорить на нем почитается невежеством, а родина… По словам учителя выходило, что через двадцать лет Чехия будет полностью германизирована и о ней не останется даже воспоминания. Эти слова больно задевали и ранили душу. Вопрос был решен — судьба отверженного, страдающего и униженного народа стала и ее судьбой, а звуки родной чешской речи зазвучали сладчайшей музыкой. «Иногда мне кажется, — признается она позднее, — что никто в целой Чехии не может так пламенно любить свой родной язык, как я!» К шестнадцати годам она фактически забыла его и даже с прислугой не могла объясниться, однако вспыхнувшее с неукротимой силой, патриотическое чувство, подавлявшееся и искоренявшееся в течение десяти с лишним школьных лет, совершило чудо. Приобщась к сокровищнице родного языка уже в сознательном возрасте, Иоганна Ротт стала величайшим его знатоком и ценителем, хранителем и приумножателем его богатства!

Школа преподнесла и еще один горький урок. Девочке, глубоко чувствовавшей всякую несправедливость, хотелось выразить свои сомнения, неудовлетворенность, протест против бедственного положения народа, но оказалось, что чувства эти противозаконны. Отец, по внушению учителя, строго-настрого запретил ей и думать об этом. Однако Иоганну неудержимо влекло к перу и бумаге. Ей хотелось облечь свои мысли и чувства в плоть и кровь, придать им ясную литературную форму. Из-под ее пера легко выливались стихи, повести, драмы, и занятия эти доставляли ей невыразимую отраду. Однако учитель, в руки которого случайно попали ее «сочинения» и который, несомненно, оценил ее литературное дарование, был возмущен и не на шутку встревожен. Добро бы это был мальчик — тогда другое дело, но девочке умственные занятия вовсе не к лицу, а тем более сочинительство. По его настоянию Иоганну взяли из школы. Теперь ей надлежало заниматься только тем, что прилично всякой девице, — рукоделие, хозяйство, немного французского языка, немного игры на фортепиано — и только. Книги были вовсе изъяты из ее обихода. Душа ее трепетала от негодования, но из уважения к родителям и нежелания причинить им горе она не высказала своих бунтарских настроений и чувств. «Однако в сердце моем в эту темную для меня пору родилось недоверие и неприязнь ко всему, что установлено людьми, родилась революция». Да, именно здесь следует искать корни ее удивительной прозорливости и критического чутья, с которыми она подходила к изображению современного ей общества, ее непримиримости к предрассудкам и условностям светской жизни, ее постоянных выступлений против уродливого и однобокого воспитания женщины.

Огромное влияние на дальнейшее формирование взглядов и убеждений будущей писательницы оказал революционный 1848 год, бурные события которого она воспринимала со всем жаром юного сердца.

После того как Иоганну взяли из школы, к ней и ее младшей сестре Софье (в будущем тоже писательнице — С. Подлипской) был приглашен учитель музыки Петр Мужак. Он не только учил девочек музыке, но и знакомил их с современной общественной жизнью, рассказывал о патриотических сходках, читал чешские стихи, приносил книги, страницы которых говорили о славной истории чешского народа. От него они впервые услышали песню Й. К. Тыла «Где родина моя?», которая в будущем стала национальным гимном чехов. Каждое слово учителя западало в душу. В дневнике Иоганны за 1847 год строки первых признаний в любви к своему учителю, будущему ее супругу, завершаются знаменательным аккордом: «Родина и народ — вот что будет моим лозунгом, моей святыней!»

Весной 1848 года, когда казалось, что еще немного — и народ сбросит с себя оковы рабства, а простой человек обретет свободу, Иоганна, как и все чешские патриоты, переживала величайший нравственный подъем. По интенсивности чувства, новизне впечатлений, глубине познания и прозрения каждый день равнялся году обычной жизни.

Уже на склоне лет в воспоминаниях, посвященных этим дням, она назвала себя «наследницей заветов 1848 года». Идеалы этой великой эпохи — демократизм и народность — стали краеугольным камнем ее убеждений. Оглядываясь на пройденный путь, К. Светлая писала в 1892 году: «Обладая пылким нравом и живым умом, я была последовательницей всех современных идей, с которыми мне удавалось познакомиться. В соответствии со своими убеждениями я всегда занимала крайне левые позиции».

Радикально-демократические убеждения К. Светлой проявлялись в ее постоянных выступлениях против социального неравенства, в резкой критике буржуазной морали, в антицерковной и антирелигиозной направленности всего ее творчества.

2

Впервые это имя — Каролина Светлая — появилось в 1858 году на страницах альманаха «Май». Знаменательным было и рождение альманаха, и рождение нового имени, а соединение этих двух событий было знаменательно вдвойне: они открывали новую эпоху и истории чешской литературы. Альманах был предвестником бурного взлета чешской литературы в 60-е годы XIX века, одного из самых ярких явлений в истории чешского народа и чешской культуры. Каролина Светлая стала наиболее выдающимся прозаиком этого времени.

После поражения революции 1848 года и тяжелой депрессии 50-х годов, периода «заживо погребенных», наступила «весна народов», дружная, бурная, неукротимая. Как будто раскрылись окна после суровой, леденящей зимы, сковавшей все живое, и хлынули потоки свежего воздуха и целительного солнца. Альманах «Май» был первой ласточкой, поднявшейся над застойной гладью незаметного литературного существования с редкими всплесками смелой мысли, тут же подавляемой жестокой цензурой и полицейскими репрессиями. Что было в литературной жизни 50-х годов? В немногих сохранившихся в условиях реакции журналах появлялись бесцветные, неспособные никого взволновать стихотворения и поэмы, редкие рассказы, тема которых была так же далека от волнений сегодняшнего дня, как лунные кратеры от земных бурь. Чаще печатались переводы классиков — к ним можно было обращаться безбоязненно, хотя среди них попадались порой такие свободолюбивые бунтарские произведения, как «Мцыри» Лермонтова. Пристальное внимание к русской литературе выдавало затаенный протест против немецкого засилья и желание найти опору в литературе братского народа, почерпнуть из нее новые мысли и идеи. В 50-е годы чешская литература теряет одного за другим лучших своих борцов. В 1852 году умирает Я. Коллар, а вслед за ним Ф. Л. Челаковский, здоровье которого было, подорвано отставкой с поста редактора «Ческой Вчелы» и высылкой из Праги за смелое обвинение в адрес русского царизма, преследовавшего поляков. В 1856 году гибнет в провинции, терзаемый нищетой и болезнями, самый горячий чешский патриот, создатель чешской драмы, режиссер и глава чешского театра, любимец народа Й. К. Тыл; сражен чахоткой, заработанной в тирольской ссылке, грозный и беспощадный Гавличек, от бичующего стиха которого не могли укрыться ни влиятельный министр, ни всемогущий кардинал, ни самодовольный и ограниченный обыватель. Й. В. Фрич, участник баррикадных боев 1848 года, после возвращения из крепости вынужден был молчать. К. Я. Эрбену было позволено печатать лишь сказки и заниматься древней литературой, но он сумел заглянуть в душу своего народа и показать ее сокровища читателям своих баллад, своего бессмертного «Букета» И жила рядом, озаряя души светом своего доброго слова, создательница несравненной «Бабушки» Божена Немцова, всегда поддерживавшая самые смелые мечты молодых. Для Иоганны Мужаковой и ее сестры Б. Немцова была старшей подругой, близким человеком, которому поверялось самое сокровенное.

Надо всеми этими именами сияло недостижимым блеском имя рано умершего Карела Гинека Махи, поэта, опередившего свое время. В литературу и жизнь он вдохнул свой бунтарский протест против окружающей действительности, провозглашая свободу творческой личности главным ее достоянием. Неудовлетворенность и боль его души выливались в великолепных, страстных стихах, разбудивших новое поколение. Ян Неруда, Витезслав Галек, Адольф Гейдук, Рудольф Майер, Йозеф Барак, Богумил Янда подхватили его призыв к свободе и борьбе. Свой альманах они назвали «Май» — в честь бессмертной поэмы К. Г. Махи. Они не желали мириться с застоем и бездеятельностью в окружающей жизни, их не удовлетворял удел Золушки, пришедшийся на долю чешской литературы. Едва вступив в жизнь — большинство из них только что покинуло стены учебных заведений, — они бросились в бой за новую литературу. Их первые шаги были сурово встречены литературными обывателями и почившими на лаврах маститыми старцами, но молодежь упорно шла к своей цели. Они действительно подняли чешскую литературу на новую ступень, обогатив ее в идейно-тематическом и художественном отношении, освоив для нее новые жанры, введя нового героя — простого чешского человека.

Рассказ «Двойное пробуждение», помещенный в альманахе, был литературным дебютом Иоганны Мужаковой, выступившей под псевдонимом Каролина Светлая. Но уже в нем проявились характерные качества ее дарования: проникновение в тайники женской души, в раскрытии которой Светлая показала себя в дальнейшем непревзойденным мастером, острая постановка проблемы воспитания женщины и ее роли в жизни общества. Импульсом к созданию этой исповеди в письмах послужила история юношеской любви аббата Ф.-Р. Ламенне, проповедовавшего популярный тогда в Чехии христианский социализм. Знаменательно и то, что Ламенне в зрелые годы — друг Ж. Санд, писательницы, чье творчество было особенно близко К. Светлой.

Напечатать рассказ в альманахе «Май» побудил Светлую В. Галек, возглавивший вместе с Я. Нерудой новое литературное движение.

Галек стал крестным отцом таланта К. Светлой. Готовя новые выпуски альманаха «Май», собирая материал для редактируемых им изданий — журналов «Люмир», «Кветы», «Посол из Праги», «Злата Прага» и других, — он всякий раз обращался к ней. Начав выпускать «Библиотеку славянских романов», Галек и тут в числе первых привлек К. Светлую, познакомив чешского читателя с ее романом «Первая чешка». Если Галек выпускал произведения писательницы в свет, то Неруда давал им критическое истолкование. Он приветствовал появление каждого ее нового сочинения, показывая его роль в развитии чешской литературы.

С Галеком связывала Светлую многолетняя творческая дружба. Они не всегда соглашались друг с другом, но через всю жизнь пронесли чувство взаимного глубочайшего уважения. Нередко бурные обсуждения тех или иных вопросов давали толчок к воплощению новых замыслов. Споры о призвании и роли поэта привели Светлую к созданию первой значительной повести — «Любовь к поэту» (1860), а появившийся в 1870 году роман К. Светлой «Франтина» вдохновил Галека на создание одной из лучших его повестей «В усадьбе и в хижине».

Литературные интересы сблизили Светлую с Нерудой, особенно в конце 50-х годов. Оба они сразу распознали друг в друге незаурядное творческое дарование, хотя ни тот, ни другой не были еще тогда признанными авторитетами в художественном мире. Неруда тяжело переносил в этот момент неудачу своего первого поэтического сборника «Кладбищенские стихи», который был встречен с явным осуждением даже со стороны близких людей. Причины неуспеха Неруда искал лишь в самом себе, тогда как в действительности его мрачные зарисовки из жизни бедняков были новым словом в чешской поэзии; их социальная заостренность вызывала недоумение у читателей, привыкших внимать сладкому голосу сентиментальных лирических излияний. Только горячее участие К. Светлой вернуло Неруде веру в себя, в свой талант. «Разве мы с вами не в состоянии указать нашей литературе иное направление? Я чувствую в себе для этого достаточно решимости, сил, образования. Вам не хватает лишь желания, но я в Вас его разбужу… Я верю в себя, в Вас, в жизнь и в прекрасное будущее», — писала ему Светлая.

Благодарность к Светлой, которая спасла его от уныния, скепсиса и творческой апатии, переросла у Неруды в глубокое, сильное чувство, к которому и она не осталась равнодушной. Между ними завязалась оживленная переписка. Однако их отношения никогда не перешли границ горячего дружеского участия и взаимного творческого поощрения.

3

Вступив на литературное поприще, Неруда и Галек с первых шагов развернули борьбу за новую ориентацию чешской литературы, за демократический путь ее развития, за тесную связь с жизнью. Выдвинув лозунг «литературу — к жизни», они требовали от писателей активного отражения реальных жизненных коллизий и в первую очередь — социального состояния современного общества. Все творчество К. Светлой явилось ответом на этот призыв. К какой бы теме она ни обращалась, она всегда шла от жизни, избирая предметом своего повествования реально происходившие события и описывая героев, имевших живые прототипы.

В 1853 году К. Светлая впервые приехала в Ештедский край, на родину мужа, и с тех пор в течение тридцати с лишним лет проводила там по нескольку недель, а иногда и месяцев. Здесь она по-настоящему окунулась в стихию народной жизни. С жителями этого края ее связывали, по словам самой писательницы, не только священные узы родства, но и глубокая, основанная на истинном уважении, горячая симпатия. Она много сделала для Ештеда, особенно в 80-е годы, когда развернулась яростная борьба между сторонниками чешского и немецкого начального образования. Желая спасти этот уголок чешской земли от онемечивания (а угроза была вполне реальной: чешский Ештед, как одинокий утес, возвышался среди пограничных немецких местечек и поселений), Светлая несколько лет силой своего авторитета со всей убежденностью и настойчивостью добивалась и в Праге, и в уездных управах — и добилась — того, что в шести деревнях Ештеда были созданы чешские начальные школы и организованы народные читальни и библиотеки.

Народ Ештедского края щедро отплатил Светлой за ее преданность, допустив в свое святая святых, дав ей увидеть и услышать то, чего не доверял никому. Черпая из сокровищницы народной мудрости, народного опыта и народных преданий. Светлая создавала истинные шедевры, прославив Ештедский край и свое имя.

Буржуазное литературоведение пыталось умалить художественную ценность творчества К. Светлой, свести его значение к этнографизму, представить ее «местной» писательницей, выразительницей жизни не всего чешского народа, а одного лишь Ештедского края. В действительности же значение «деревенских» романов Светлой в том, что от изображения местных особенностей она всегда идет к широким обобщениям. Неруда сразу отметил, что «по ее героям можно писать физиологию чешского народа в целом». Действительно, страницы ее повестей, рассказов и романов полны живописнейших деталей народного быта, подробных описаний обычаев и обрядов. Однако за красочными деталями Светлая умеет показать самую суть явления в его социальной обусловленности, представить органическую связь народного мышления с условиями жизни народа, разглядеть за своеобразными обычаями и приметами трагическую подоплеку классового расслоения в деревне. Наиболее резко эта тема прозвучала в рассказе «Скалак». Основанная на истинном происшествии история богатой деревенской девушки Розички и бедняка Яхима, которого она хотела возродить к новой жизни, превратилась в страстное обвинение всему обществу с его фальшивой, ханжеской моралью, оправдывающей богатого и не дающей распрямиться бедняку. Социальное неравенство лежит в основе конфликта повести «Черный Петршичек». На противопоставлении богатого хозяина, безответственного эгоиста и позера Собеслава, и бедного, всеми презираемого, но душевно щедрого и способного на героический поступок слуги Павлика строится рассказ «Господин и слуга». Резким протестом против нещадной эксплуатации трудового люда, суровым осуждением жестокосердия и стяжательства нарождающейся буржуазии проникнуты многие страницы романа «Дом „У пяти колокольчиков“».

Светлая всегда чутко реагировала на духовные запросы своего времени. Каждое ее произведение наполнено актуальной проблематикой, содержит в себе отклик на те морально-этические, социальные и общественно-политические вопросы, которые волновали тогда чешское общество. Недаром одним из наиболее частых обвинений в адрес писательницы со стороны буржуазной критики был упрек в тенденциозности. Действительно, подобно своей польской современнице Э. Ожешко, Светлая — писательница с «тенденцией». Самыми главными для нее являются два вопроса — судьба народа и судьба женщины.

В историю чешской литературы Светлая вошла как создательница чешского деревенского романа, на что уже в 1869 году обратил внимание своих современников Я. Неруда.

Центральное место в творчестве К. Светлой занимает ештедская проза. Сюда относятся романы, написанные в период наивысшего расцвета ее таланта: «Деревенский роман» (1867), «Крест у ручья» (1868), «Канторша» (1869), «Франтина» (1870), «Безбожник» (1873) и большое количество рассказов. Наиболее значительны такие, как «Об Анежке, дочери портного» (1860), «Скалак» (1863), «Каменолом и его дочь» (1864), «Поцелуй» (1871), «Сватовство» (1872). В ештедском цикле предстает перед нами целая галерея героев и особенно героинь, воплощающих лучшие свойства чешского национального характера. Они покоряют своей искренностью, верностью долгу и самоотверженностью, силой духа и убежденностью, гармоничным слиянием в их облике нравственной и физической красоты.

Не менее значительна и старопражская проза К. Светлой, в которой отчетливо звучит тема преемственности прогрессивных традиций в сознании народа и его борьбы за свои убеждения в эпоху проникновения просветительской идеологии и первых шагов национального возрождения в чешских землях в конце XVIII века. Это романы «Первая чешка» (1861), «На рассвете» (1864), «Денница» (1868), «Последняя госпожа из Глогова» (1870) и «Дом „У пяти колокольчиков“» (1872), в которых нашли отражение революционные выступления сельского люда, борьба просветителей с религиозным мракобесием и трудная судьба первых будителей, пытавшихся разжечь искру национального самосознания в сердцах чехов. Та же эпоха запечатлена в повестях и рассказах «Черный Петршичек» (1871), «Дочь своего отца» (1884), «У влтавских кошей» (1885) и других, однако в них преобладают картины быта и нравов старой Праги, а на первый план выступают своеобразные характеры пражских обывателей.

4

В творчестве К. Светлой нашли выражение наиболее существенные черты чешского литературного процесса 60—80-х годов XIX века, когда наряду с основной линией развития, направленной на овладение реалистическим методом, еще ярко проявлялись романтические и сентиментально-просветительские тенденции. Через сложную эволюцию от романтической поэтики к реалистическому художественному обобщению прошли многие писатели того времени. Наиболее последовательным сторонником реализма стал Я. Неруда, который не только провозглашал новые эстетические принципы, но и утверждал их в своем творчестве. Рука об руку с ним боролся за упрочение реалистического направления и В. Галек, однако в его творчестве наряду с критикой социальных противоречий чешского общества присутствовала еще и известная идеализация, попытка подойти к решению социальных конфликтов с общегуманистических позиций добра и справедливости. Для творческого метода К. Светлой характерно постоянное переплетение элементов романтизма и реализма.

Стремясь к созданию правдивой картины жизни современного ей чешского общества, к исследованию социальных мотивов действий своих героев, писательница во многом еще остается во власти романтического художественного мышления.

В описании среды, явлений обыденной жизни Светлая выступает тонким наблюдателем и аналитиком, умеющим за внешними проявлениями любого факта и события увидеть их социальную обусловленность. Скрупулезное знание всех деталей быта чешского крестьянства и городских низов, умение подмечать наиболее выразительные свойства человеческой натуры, верность индивидуальных характеристик и искусство типизации в создании образов простых тружеников и пражских обывателей — во всем этом Светлая предстает перед нами писателем реалистического плана.

Вплотную подошла она к реалистическому изображению чешской деревни в небольших ештедских рассказах, созданных в 70-е годы, так называемых «Картинках из деревенской жизни», к которым принадлежат такие шедевры, как «Поцелуй» и «Сватовство».

Вместе с тем в раскрытии духовного мира главных героев, их нравственного подвига, в увлечении аллегорическими образами и символикой проявляется романтическая гипербола. В соединении реалистических и романтических элементов — одно из притягательных свойств таланта К. Светлой, сообщающее ее произведениям и убедительную достоверность, и взволнованную приподнятость.

5

В романах, обращенных к прошлому, а также в произведениях мемуарного характера, запечатлевших яркие типы чешских патриотов, предков Светлой по отцовской линии («Несколько страниц из семейной хроники» и др.), проявилось отношение писательницы к историческим традициям своего народа. Произведения Светлой нельзя отнести к строго историческому жанру. В центре ее романов и повестей не судьба известных исторических деятелей, а скорее предания, связанные с определенной эпохой. Тем не менее сама эпоха раскрывается с большой достоверностью и полнотой, а главное — в интерпретации темы проступает прогрессивная концепция чешской истории. Для Светлой, как и для большинства передовых людей чешской культуры XIX века — таких, как историк Ф. Палацкий, писатели Я. Неруда и А. Ирасек и другие, — наиболее значительной в истории чешского народа является гуситская эпоха. В своих произведениях Светлая показывает, что идейное наследие гуситства, преломленное в нравственных идеалах Общины чешских братьев, было главным духовным орудием народа в его борьбе за национальное существование в период жестокой контрреформации, названной Ирасеком «эпохой тьмы». Заветы отцов и дедов, запечатленные на страницах старых книг, которые народ хранил как самую большую святыню, помогли выстоять, несмотря на все преследования обрести нравственные силы для героических свершений в период национального возрождения и революционного взлета 1848 года (Эта тема, начатая Светлой в романе «Первая чешка», была затем продолжена А. Ирасеком в его повести «Клад».) Большинство положительных героев Светлой, носителей народной мудрости, были последователями «чешских братьев».

В Общине чешских братьев, являющейся одной из разновидностей протестантской, реформатской церкви, Светлую интересовала не конфессиональная, а нравственно-этическая сторона этого учения, отражавшая прогрессивные умонастроения чешского народа, его верность революционным заветам гуситской эпохи. В соответствии с исторической правдой Светлая рассматривала борьбу реформации и католицизма как борьбу прогрессивных и реакционных сил, имевшую ярко выраженную национальную и социальную окраску. Насильно насаждавшийся после поражения чешских сословий в 1620 году в битве у Белой горы католицизм был религией пришедших к власти Габсбургов и онемеченной верхушки чешского общества, при этом он противостоял вере «чешских братьев» как вере чисто чешской, завоеванной в жестокой борьбе с внешними и внутренними угнетателями. Гонение на Общину чешских братьев было преследованием свободолюбивых устремлений чешского народа, посягательством на его духовные ценности.

Роман «Дом „У пяти колокольчиков“» — одно из самых сильных произведений чешской литературы XIX века, разоблачающих реакционную роль католической церкви и особенно иезуитов в истории чешского общества. Со всей силой гневного сарказма живописует Светлая мрачные картины двухвекового владычества иезуитов, которые, призвав на помощь «слово божье», держали в страхе и невежестве простой народ, пытаясь вытравить из его сознания малейшую память о революционном прошлом. Именно потому они безжалостно уничтожали чешские книги, нанеся прямой ущерб чешской культуре и духовному развитию народа. Опутывая сознание народа утонченной ложью, они воспитывали в нем покорность и смирение перед власть имущими.

Выразителем настроений просвещенных борцов за демократическое преобразование общества выступает в романе Клемент Наттерер, глава тайного общества. Разоблачая политику иезуитов, он с возмущением говорит: «Они заботятся лишь о том, чтобы хитроумные лицемеры могли пользоваться всеми благами жизни за счет доверчивых и богобоязненных простаков, которым они в награду за послушание здесь, на земле, сулят будущее небесное блаженство».

Сам Клемент и его брат Леокад поклялись матери, что будут так же твердо и мужественно бороться за права и свободу своего народа, как Ян Гус и Иероним Пражский, возглавлявшие в XV веке чешскую реформацию и ставшие для народа символом несгибаемости и решимости стоять за правду до конца.

Роман «Дом „У пяти колокольчиков“», раскрывающий связь социально-освободительного движения в Чехии с французской революцией 1789—1793 годов, прозвучал особенно актуально в 1872 году, появившись непосредственно вслед за событиями французской революции 1870—1871 годов и провозглашением Парижской коммуны. К. Светлая, всегда внимательно следившая за политическими событиями в мире (о чем говорит ее переписка), сумела правильно понять и оценить значение борьбы французского пролетариата и для Чехии.

Несмотря на трагическую развязку романа, эпилог его выражает уверенность в торжестве справедливости. Идеи борьбы за духовное возрождение народа подхватывает, как знамя, выпавшее из рук казненного брата, Леокад Наттерер, проповедник, слушать которого стекается вся Прага. Его вдохновенные слова попадают на благодатную почву — их понесет дальше Бернард Больцано (1781—1848), выдающийся чешский философ-богослов и математик, оказавший большое влияние на многих деятелей национального возрождения, поддерживая и разжигая в их душах огонь истинного патриотизма и свободолюбия. Образ Больцано-мальчика, появляющийся в последней сцене, придает этому произведению историческую достоверность, приближая его к жанру исторического романа.

Вместе с тем это произведение было задумано К. Светлой как роман воспитания. В центре его — судьба Ксаверы Неповольной (в оригинале роман назван «Королева колокольчиков», как именовали красавицу ее поклонники), девушки из богатой семьи, которую иезуиты избирают слепым орудием в своей борьбе с прогрессивными силами. Весь пафос этого образа — в обличении светского воспитания, которое превращает девушку в бездумное существо, не способное увидеть, на чьей стороне правда и справедливость, в красивую куклу, не умеющую чувствовать. Сама Ксавера в минуты просветления горько сетует на свое невежество, на то, что никто не позаботился дать ей истинное знание об окружающем мире. В образах Ксаверы и ее жестокой фанатичной бабки госпожи Неповольной нашли отражение раздумья К. Светлой о месте и роли женщины в жизни общества.

В романах, повестях и рассказах, соотнесенных с XVIII веком, было и еще нечто такое, что позволяет нам объединить их в одно художественное целое. Как образ горного Ештеда, верного стража чешских земель, скрепил единой поэтической связью ештедские романы и рассказы Светлой, так и ее старопражский цикл осеняет монументальный образ Праги.

До мельчайших подробностей знаком Светлой каждый уголок города, в котором она родилась и выросла. Восхищение Прагой вошло в ее сердце вместе с любовью к отцу, Эустаху Ротту, который во время долгих прогулок рассказывал своим маленьким дочерям об удивительных людях, живших в пражских домах, о таинственных историях, происходивших на ее узеньких улочках и широких площадях.

В создании образа родного города Светлая опиралась на традиции Й. К. Тыла, который стал первым певцом стобашенной Праги в чешской литературе нового времени. Если Тыл слагал вдохновенный гимн чешской столице, то Светлая запечатлела на страницах своих повестей и романов тот неповторимый облик ее многочисленных уголков, который уже давно ушел в прошлое: это и оживленное разноголосье Конского рынка (теперешней Вацлавской площади) в «Черном Петршичке», и неуютные просторы Карловой площади, где писательница поместила мрачный дом «У пяти колокольчиков», и живая панорама Поштовской улицы, охваченной героической лихорадкой баррикадных боев в рассказе «Господин и слуга», и полицейская управа с узкой потайной комнаткой, где хранил неисчислимые сокровища свободолюбивой немецкой поэзии господин комиссар полиции.

К какому бы периоду жизни чешского общества ни обращалась К. Светлая, ее прежде всего интересовали морально-этические проблемы своей эпохи, своего современника. Ее выступления против религиозного ханжества и фанатизма в прошлом, прозвучавшие в романе «Дом „У пяти колокольчиков“», оставались актуальными и для 70-х годов XIX века. В письмах к друзьям Светлая неоднократно сетовала на то, что молодежь легко попадает в тенета церковников. Выступление против религиозного догматизма характерно для многих чешских писателей той поры (Галек, Сладек, С. Чех). Для самой Светлой, рано пришедшей к убеждению, что «нет никакой вечности, никакой надежды ни на земле, ни на небесах», источником нравственной силы были не религиозные заповеди, а непрестанная деятельная помощь окружающим, родным, друзьям и служение интересам своего народа.

Писательница обращается к своим современникам с горячим призывом жить лучше и чище, стремясь к установлению искренних и справедливых отношений между людьми, к искоренению всего того, что мешает человеку на пути к нравственному усовершенствованию. Поэтому не менее страстно обличает она обывательскую косность и мещанство, своекорыстие и алчность, укоренившиеся в обществе, обычай измерять достоинство человека не его душевными качествами, а величиной его доходов. Тема человеческого счастья, путь к которому преграждают социальное неравенство и лживая мораль буржуазного общества, занимает одно из центральных мест в ее творчестве. Пожалуй, наиболее яркое выражение получила она в повести «Черный Петршичек», в которой конфликт с этим обществом ведет героев к трагическому концу. Разбогатевшая владелица корчмы «У барашка» не считает нужным даже спросить свою дочь Стасичку, по сердцу ли ей тот, кого она выбрала ей в мужья: был бы богат и «с положением», а остальное не имеет значения. Никакие испытания, однако, не могут примирить героиню повести Стасичку с ограниченной моралью и деспотизмом тех, кто задает тон на Конском рынке; она умирает, бросая им свое обвинение: «Не мы у вас, а вы у нас должны просить прощения!»

Бунт молодого поколения, выразившийся в побеге юных Стасички и Франтишка от лжи и насилия, поколебал, однако, самые основы привычных представлений одного из законодателей общественного мнения, Черного Петршичка, который впервые начинает понимать, что, помимо узких материальных интересов, существует еще любовь, имеющая свои права и законы. Образ Черного Петршичка — один из самых своеобразных и запоминающихся в творчестве Светлой, а сама повесть, воплотившая лучшие черты ее дарования, вместе с «Возчиком Польдиком» В. Галека и «Малостранскими повестями» Я. Неруды являются выдающимися достижениями чешской реалистической прозы XIX века.

Важнейшее место как в творчестве, так и в жизни К. Светлой занимает женский вопрос, и в его решении она идет дальше многих своих предшественников и современников. Если оказавшая на нее несомненное влияние в плане постановки самой проблемы и взволнованного к ней отношения Жорж Санд протестует против униженного положения женщины в семье, то Светлая выступает против социального неравенства женщины, против ее бесправного положения в обществе. (Вспомним, что проблему эмансипации в это же время Ибсен тоже рассматривает прежде всего в семейно-бытовом плане, — драма «Кукольный дом», 1879).

По мнению К. Светлой, достижение равноправия женщин в получении образования и в труде становится общественной необходимостью: «В средних кругах нашего общества отец уже не в состоянии прокормить свою семью». Стремясь действенно помочь простым труженицам, писательница организовала в 1871 году женскую производственную артель, которой руководила на протяжении многих лет, вникая во все подробности быта, работы, оплаты труда девушек, занятых ручными работами. Массу сил и энергии отдавала Светлая и созданному ею журналу для женщин «Женске листы».

6

Творчество Светлой, художницы большого диапазона, — это новый этап в развитии чешской прозы XIX века. Ее повествовательное мастерство впитало в себя многие предшествовавшие достижения чешской литературы в этом роде творчества: и целеустремленное служение патриотической идее, воспринятое как важнейший завет Й. К. Тыла, и лирическая взволнованность поэтической прозы К. Г. Махи, и мастерство владения эпической формой, которому Светлая училась у Б. Немцовой, и демократические принципы социального романа, провозглашенные, но не осуществленные К. Сабиной. Однако все это переплавлено в горниле яркой творческой индивидуальности.

В истории чешской литературы XIX века стоят рядом два имели — Немцовой и Светлой, как двух художников, которых волновали сходные проблемы и которые часто черпали свои сюжеты и мотивы из одного источника — жизни народа, но реальное содержание и художественные принципы их творчества были глубоко различны. Восприняв уроки Б. Немцовой, Светлая остается самобытной и оригинальной художественной личностью. Героиням Немцовой свойственны простота, доброта, скромность, душевный лад. Совсем иное — героини Светлой. Это сложные характеры, мятущиеся, неспокойные натуры, ведущие постоянный спор и с собой, и с окружающими Они всегда в движении, в них нет никакой изначальной заданности, их характер дается в развитии, в динамике, во внутренних противоречиях и борьбе. М. Пуйманова, писательница нашего времени, определила отношение к своим великим предшественницам так. «Если бы мне нужно было выплакаться и найти утешение, я пошла бы к Божене Немцовой. Если бы я хотела получить совет и набраться мужества, я бы пошла к Каролине Светлой».

Главной отличительной чертой повествовательной манеры К. Светлой является эмоциональность, взволнованная интонация. Она все время держит читателя в состоянии душевного напряжения, заставляя его сопереживать своим героям, страдать вместе с ними, оправдывая или осуждая их, мучительно искать ответы на сложные вопросы о соотношении чувства и долга, об ответственности за каждое свое слово, о моральных последствиях каждого поступка, каждого душевного движения человека. К. Светлая — мастер психологического портрета; она показывает тончайшие движения души своих героев, что делает их образы особенно убедительными.

Ткань повествования у нее пронизана, как правило, философскими раздумьями, звучащими в многочисленных монологах ее героев: о смысле жизни, о месте человека в обществе и его долге перед другими людьми и перед всем обществом в целом, о проблеме жизни и смерти, о том, что человек оставляет после себя и что составляет истинную цену человеческой жизни. Это дало основание крупнейшему чешскому критику первой трети XX века Ф. К. Шальде назвать Светлую «радикальным философом, не останавливающимся на половине пути».

Неоднократно слышала К. Светлая упреки со стороны своих современников в том, что герои ее слишком необычны. Да, это одна из своеобразных сторон творчества чешской писательницы. «С меня достаточно обычных людей в жизни», — объясняла Светлая свое отношение к своим героям еще в начале творческого пути. Писательницу притягивали натуры сильные, гордые, смелые. К тому же она считала, что писатель, оставаясь верен правде жизни, обязан вместе с тем представить пример того, какой должна быть эта жизнь, к какому идеалу надо стремиться, кому подражать. Светлой была чужда голая назидательность, — воспитательная сила ее творчества заключалась в самих образах ее необыкновенных героев, в пафосе, с которым она утверждала превосходство их нравственной позиции.

Такова героиня «Деревенского романа» Сильва, отчаянная, не побоявшаяся выступить против всех парней в своей округе, сумевшая преодолеть собственную предвзятость по отношению к Антошу и проявившая необыкновенную нравственную силу, отказываясь от своего счастья. Такова окруженная ореолом высшего самоотречения и жертвенности Эвичка из романа «Крест у ручья», воплощение этического идеала Светлой. Эта скромная, тихая, нежная женщина живет в состоянии постоянного нравственного напряжения, мучительных поисков ответа на вопрос о смысле жизни, находя разрешение всех противоречий в самоотверженном служении ближним. Такова Франтина, героиня одноименного романа, в образе которой все необычно: и «естественное» воспитание девушки, привившее ей веру в безграничные возможности разума и создавшее из нее человека, свободного от предрассудков своего пола и своего времени, и ее недюжинный ум, благодаря которому ее избирают старостой деревенской общины, наконец, ее страстная, горячая натура, не позволяющая ей и в любви идти на компромисс.

Сильной личностью предстает и Ксавера, героиня романа «Дом „У пяти колокольчиков“». Правда, этот образ занимает особое место в творчестве Светлой. В противовес самоотверженным героиням других произведений, Ксавера выступает орудием темных сил, а потому недюжинный ум и способность к сильному чувству заглушаются в ней столь же сильными эгоистическими побуждениями.

Среди чешских писателей не было более вдохновенного певца всепобеждающей и чистой любви, чем К. Светлая, которая, подобно В. Гюго, верит в ее нравственно-очистительную силу. Под влиянием вспыхнувшего чувства совершенно преображается сонная и неподвижная Стасичка из повести «Черный Петршичек», проявляя несвойственные ей ранее самостоятельность и решимость. Любовь производит крутой переворот в душе холодной и неприступной Ксаверы.

Сила духа героинь Светлой проявляется и в том, что они никогда не идут на компромисс с совестью, не позволяя чувству торжествовать над долгом.

Только с героинями Тургенева могут сравниться Эвичка из романа «Крест у ручья» и Франтишка из повести «У влтавских кошей»: они отрекаются от любви к человеку, с которым их связывают духовная близость и истинное взаимопонимание, не в силах нарушить свой супружеский долг, преступить нравственный закон, которому они следовали в своей жизни. Здесь, несомненно, нашла отражение личная драма, пережитая Светлой.

Вся жизнь самой К. Светлой была подвигом самоотречения и служения людям. Как и большинство ее героинь, она человек долга, понимаемого чрезвычайно широко: это и долг человека перед другими людьми, это и его гражданский долг, и долг писателя перед народом.

Исполняя свой дочерний долг, она никогда не рассказала родителям о муках своего детства, о страстной тоске по образованию и книгам, от которых ее отлучили.

Выполняя долг жены, женщины, она сохранила верность супругу, другу своей юности, и отреклась от счастья с человеком, в котором она уже в более зрелые годы нашла родственную душу.

Исполняя семейный долг, она, вместо того чтобы по совету врачей ехать на воды, из года в год проводила лето в деревне, помогая рано овдовевшей сестре мужа вести хозяйство и воспитывать многочисленных племянников и племянниц.

Исполняя свой долг перед народом, она боролась за чешские школы в Ештедском крае, стремилась облегчить жизнь пражских работниц, помогала начинающим литераторам.

Превыше всего был для нее писательский долг. Обладая даром проникновенного слова, она зажигала сердца и воспитывала в своих современниках любовь к родине, гордость ее революционными традициями, сознательно отдавая все свои силы просвещению родного народа, его духовному раскрепощению.

Наконец, жизнь Светлой обретала характер подвига и потому, что ей постоянно приходилось бороться с недугом, принимавшим по временам катастрофическую форму. От сильного напряжения и переутомления в начале 1874 года она начала слепнуть и провела несколько лет в уединении, в затемненной комнате. Многие произведения ей приходилось диктовать. «Львицей духа» по всей справедливости назвал ее Ф. К. Шальда.

Уже при жизни К. Светлая стала любимейшей писательницей своего народа. В ее обширной корреспонденции были сотни писем от благодарных читателей и особенно читательниц, видевших в ней учителя жизни; ее произведения, ее герои помогали им выстоять в нелегкой жизненной борьбе, обрести веру в себя и найти смысл жизни в самоотверженном служении людям.

Н. Жакова

ДОМ «У ПЯТИ КОЛОКОЛЬЧИКОВ»

(Забытый случай){1}

Роман

Вечером разразилась гроза. Вместо золотого сияния зари на небе теперь сверкали тысячи ослепительных молний, грохот громовых ударов кощунственно заглушал благочестивый звон колоколов, а потом на Прагу опустился сырой мрак ночи — черный, как могильная земля, тяжкий, словно крышка гроба, непроницаемый, как грядущее.

Ночь навалилась подобно кошмару, сковала всякое движение, надменно приглушила звуки, завистливо растоптала даже самую малую искру света. Тот, кто задержался на улице, спешил поскорее попасть домой, боясь, что его тоже поглотит отверстая пасть мрака.

Даже привычный к непогоде и ночным грозам старик сторож чувствовал, что в природе берет верх таинственная, враждебная людям сила, и постарался по мере возможности укрыться от нее. Зябко кутаясь в свой ветхий тулуп, он на час раньше обычного погасил фонарь на полосатом столбе перед ратушей Нового города и нашел убежище под выступающим фасадом ближнего дома, украшенного целым сонмом святых. Прижимая к груди алебарду, он затаился в нише у въездных ворот и, вверив себя опеке возвышавшихся над ним каменных мучеников, не подавал уже иных признаков жизни, кроме того, что время от времени прикладывался к висевшей у него на спине жестяной фляжке, причем делал это куда чаще обычного. Он, по всей видимости, твердо решил: «Пусть хоть весь свет перевернется, я отсюда носа не высуну».

Однако он напрасно взял грех на душу, пренебрегши столь откровенно своими служебными обязанностями: сегодня исполнение их было совершенно излишним. Во всех ближних кабачках, где обычно, невзирая ни на какие запреты, пили и веселились далеко за полночь, закрыв окна ставнями и наглухо заперев двери, теперь было так же тихо, как и на улице, на этом опустелом, обезлюдевшем пространстве с царившей здесь едва ли не кладбищенской тишиной и тем душным мраком, какой бывает только в склепах. Сегодня у него не возникла бы надобность будить караульных солдат в ратуше сообщением о драке или каком-либо другом бесчинстве, творимом на вверенном его бдительности участке, без чего обычно не проходила ни одна ночь.

В непроглядной тьме этой ненастной ночи жилые дома и храмы на главной площади Нового города{2} напоминали скорее безобразные могильные холмы, громоздившиеся один на другом, сливавшиеся в застывшую, нелепую груду. Казалось, в эти места, с Эммаусским монастырем посредине, вернулось языческое прошлое, когда властвовала, восседая на своем ужасном престоле, хмурая Морана{3} и тщетно пытались ее жертвы размыть своими слезами его гранитный пьедестал, тщетно сотрясали его проклятиями.

И казалось, что наступившая страшная ночь — родная сестра богини смерти. Должно быть, движимая безумной любовью к ней, она поклялась последовать ее примеру — остановить свободное течение жизни, опоить всех дурманом, растоптать всякую искру света. Пусть он горит лишь там, где уже побывала смерть, или там, куда спешит она, чтобы наложить свои руки на живую душу…

Видите, мерцает огонек? Может быть, это погребальные свечи горят над мертвым сердцем? Или робкое пламя дрожит в грешной руке, уронившей окровавленный кинжал, дымящийся пистолет или флакон, откуда накапан был яд в чашу врага, а не то и друга?

Но разве только кинжал и пистолет приносят смерть? И только ли с помощью яда можно отравить человека?

Нет, коварные речи глубже, чем сталь, и вернее, чем яд, проникают в людские сердца, разрушая их связь со всем сущим…

1

Этот одинокий огонек пробивался сквозь щель между шторами в эркере того дома, контуры которого вырисовывались на сплошном темном фоне гораздо отчетливее, чем контуры соседних с ним построек. Величественное здание располагалось неподалеку от церкви, именовавшейся тогда Эммаусской{4}, напротив бывшей резиденции иезуитов{5}, которые вот уже полтора столетия как обосновались в Праге с помощью Фердинанда II{6} — самого последовательного из всех их благожелателей[1], и приблизительно лет двадцать тому назад были вновь изгнаны из Праги Иосифом II — не менее решительным их противником.

Освещенный эркер, подобно красной борозде врезавшийся в мрачную пустоту ночи, отчетливо видный на темном фоне, как заметно кровавое пятно на черном саване, был частью спальни владелицы дома «У пяти колокольчиков». Так называли пражане этот дом по его примете — пяти колокольчикам, подвешенным к пяти звездам, украшавшим нимб святого Яна Непомуцкого{7}, который был изображен на фасаде более чем в человеческий рост. Колокольчики были отлиты из чистого серебра, когда Рим причислил его к лику святых, и с тех пор они нередко до слез трогали жителей соседних домов своим нежным перезвоном, проносившимся по площади с каждым дуновением ветерка, подобно нежданному привету из лучших миров; когда же открывались или закрывались с грохотом тяжелые, украшенные искусной резьбой ворота, на которых ухмылялись головки странных, нигде невиданных существ, в этом звоне можно было расслышать глумливое хихиканье притаившихся в колокольчиках насмешливых бесенят.

Дом «У пяти колокольчиков» был памятен своим происхождением: говорили, будто он заложен одновременно со знаменитой большой часовней тела Христова, которая стояла в центре площади, как раз напротив храма св. Игнатия. По указу императора Иосифа она была несколько лет тому назад закрыта; ныне же, невзирая на ее выдающуюся роль в истории чешского народа, а может быть, именно по этой причине[2], ее окончательно разрушили.

Желающих приобрести развалины не находилось, хотя они наверняка могли послужить материалом для нескольких построек, пражская магистратура только и смотрела, как бы сбыть их по дешевке, а то и попросту бесплатно отдать любому, кто согласится их вывезти и сравнять с землей место, где гордо, величественно высился этот храм в дни счастья и славы чешского народа.

Дело в том, что развалины были для пражан предметом суеверного ужаса и источником бесчисленного множества страшных историй и слухов. Говорили, что запоздалым путникам не раз случалось слышать глубокой ночью отчаянные крики, доносившиеся из подземелий; кому-то чудилось бряцание оружием, звон цепей, зовы о помощи, слезные мольбы о милосердии; иные же своими глазами видели, как по развалинам бродят некие фигуры — одни в белых саванах, другие в облачении неизвестных в Чехии монашеских орденов, третьи в одеянии палачей, видели орудия пыток и мечи для свершения казней.

Но после того как два весьма уважаемых, достойных всяческого доверия горожанина, возвратившись в полночь с крестин, кои они помогли отпраздновать отцу — их счастливому приятелю, жившему на Вышеграде, поклялись спасением своей души, что, оставаясь незамеченными, явились свидетелями казни некоего страдальца, совершенной в тех развалинах толпой людей в масках, — после того всяк с еще большей, чем прежде, опаской старался обойти ночью это место, а тот, кого не понуждало срочное дело, даже и днем делал всегда большой крюк.

Лишь немногие предполагали, что эти ужасные события совершились скорее всего в воображении обоих почтенных горожан, одинаково возбужденных неумеренными возлияниями в честь новорожденного. Некоторые настаивали, что в подвалах часовни и сейчас еще устраивают свои собрания свободные каменщики{8}, чьими предшественниками она была сооружена в XIV веке. Другие столь же твердо были убеждены, что иезуиты, в чьем ведении она находилась в последнее время, тайно вершат здесь кровавую расправу над теми своими недоброжелателями, против которых из-за недостатка улик нельзя открыто поднять карающий меч правосудия, и умышленно стремятся произвести впечатление этими ужасными сценами и распространяемыми потом страшными слухами, с целью напомнить людям, что за их душами продолжают следить, следить все с той же бдительностью, что и прежде, хоть в нынешних обстоятельствах это возможно осуществлять лишь тайно. И опять лишь немногие судили трезво: скорее всего, в этих развалинах устроили свой притон бродяги и преступники и пугают прохожих своими выкриками и диковинными одеяниями, чтобы их не тревожили и оставили в покое. Не удивительно, что никто не приценивался к строительному камню, ведь почти все были уверены, что право на него присвоила себе какая-то одна из трех могущественных в то время сил, а шутить ни с одной из них не следовало.

Дом «У пяти колокольчиков» уже много лет принадлежал богатому купеческому роду Неповольных, который ныне едва теплился, и то лишь по женской линии. Теперешняя владелица дома и ее внучка были последними потомками этой семьи, некогда процветавшей и широко распространенной в Праге.

В этот поздний час пани Неповольная отдыхала в глубине своей спальни на широкой постели со множеством белоснежных подушек, по моде тех лет украшенных громадными шелковыми бантами темно-красного цвета. В просвет полога того же благородного цвета и из той же великолепной ткани был вдвинут столик, на мраморной доске коего высился, подобно небольшой башне, золотой канделябр о шести рожках с зажженными, точно в большой праздник, свечами.

Суровая доля выпала хозяйке дома «У пяти колокольчиков». Ее жизненный путь вовсе не был усыпан розами, как это, наверное, казалось тем, кто видел, как едет она в своей тяжелой карете, разодетая, в драгоценностях, мерно покачиваясь, словно святой образ в золоченой раме, через мост на Град в собор св. Вита{9}, чтобы присутствовать на воскресной проповеди и большой мессе. Она была из того же рода Неповольных, и этот дом отец добавил к ее приданому в качестве награды за то, что она не слишком плакала, когда, вознамерившись сохранить в целости фамильное состояние, он выдал ее на пятнадцатом году жизни за ее же родного дядю, у которого, если верить ее словам, не было иных достоинств, кроме богатства, но который у многих пользовался большим уважением как человек вполне порядочный и честный. После бурного и для обеих сторон весьма несчастливого супружества, не раз дававшего пражским дамам повод для самых невероятных сплетен и пересудов, пани Неповольная овдовела, находясь еще в полном расцвете сил и прославленной по всей Праге красоты. Похоронив мужа, она вслед за тем в короткое время потеряла четырех сыновей, подававших самые лучшие надежды. У нее оставалась только одна старшая дочь. Выданная замуж в том же нежном возрасте, что и мать, она спустя несколько недель после свадьбы тяжело заболела — у нее помутился рассудок, — и это вскоре свело в могилу ее мужа. Сама больная промучилась значительно дольше, пережив его на целых десять лет, и вот сегодня исполнился ровно год, как и она отошла в вечность.

Невозможно придумать более тяжкой участи для женщины, чем вдовство и сиротство — наедине с мыслями об ушедших близких людях, наедине с мучительными воспоминаниями; редко какое сердце в силах это вынести! Однако было похоже, что сердце пани Неповольной сделано из материала не столь чувствительного, как у иных женщин, что дух ее наделен особой силой, позволяющей ему всегда побеждать чувства, — по крайней мере внешне она выглядела так свежо и бодро, что, имея за плечами ни много ни мало как пятьдесят лет, смело могла бы называть тридцать пять, услышав при этом еще множество лестных слов, нельзя сказать, чтобы совсем необоснованных. «Как она хороша собой и как молодо для своих лет выглядит!»

У столика, прямо напротив ее постели, сидела красивая девушка в глубоком трауре. Опершись локтем левой руки на полированный мрамор и подперев щеку ладонью, она с напряженным вниманием следила за тем, как хозяйка дома спокойно, с торжественным видом отпирает серебряным ключиком шкатулку, обтянутую пурпурным бархатом.

И дама, и девушка так походили друг на друга, что сразу же можно было признать в них людей, связанных кровными узами, только всякий думал бы при этом, что перед ним мать и дочь, а не бабушка и внучка. Лик матроны, разумеется, уже утратил румянец и округлость, а ее кожа — свой нежный цвет, пленявший всех, зато тонкие черты ее лица ничуть не расплылись — те самые черты, что ставили внучку в один ряд с первейшими красавицами, — черты, неизменно приковывавшие к себе взгляд, одно лицезрение коих могло доставить наслаждение независимо от того, молодое это лицо или лицо постаревшего человека.

Не только чертами, но и выражением лиц были они похожи друг на друга: та же сильная воля и смелость вылепили гордый лоб, та же обжигающая душу усмешка оживляла уста, та же бездна виделась в темных сверкающих очах, когда они неожиданно на ком-либо останавливались.

Задумчиво, по виду вполне невозмутимо наблюдала бабушка, с каким все возрастающим любопытством следит ее внучка за тем, как вынимает она из шкатулки украшение за украшением, драгоценность за драгоценностью и, взвешивая каждую вещь в руке, долго изучает ее на свету, прежде чем положить на столик. Украшения искрились множеством причудливых разноцветных огней, доказывающих, что это не простое венецианское стекло, пусть даже подвергнутое искусной огранке и тщательнейшим образом отшлифованное, а подлинные самоцветы, в массе своей представлявшие огромную ценность. В пурпурной шкатулке хранилось целое состояние! С тем же хорошо рассчитанным хладнокровием бабушка разложила перед молодой девушкой, очарованной ослепительным фейерверком, усыпанные бриллиантами кресты, всевозможные серьги разной величины, длинные нити жемчуга с фермуарами в виде рубиновых сердец или изумрудных листьев, булавки с аметистами, сапфировые пряжки, четки из топазов и яшмы с золотыми ладонками со святыми мощами, которые она благоговейно прижимала к губам, предлагая и внучке, прежде чем дать в руки, поцеловать их. Одним словом, все, что только придумало и создало ювелирное искусство, дабы еще выше вознести женскую красоту, польстить женскому тщеславию, разжечь жажду обладать новыми и новыми украшениями, — все это пани Неповольная доставала из своей шкатулки, казавшейся бездонной.

Нагромоздив таким образом на столике целую гору поистине чарующего сверкания и блеска, она одним быстрым движением придвинула ее к внучке.

— С сегодняшнего дня все это твое, Ксавера, — ласково сказала она. — Бери и теперь уже сама храни то, что я столько лет берегла для тебя.

— Это мое? — в восхищении вскричала девушка. Она склонилась над грудой сверкающих драгоценностей и коснулась их своими алыми губами. Но одного поцелуя оказалось недостаточно. Как притянутые магнитом, ее уста в другой раз, в третий — бесчисленное множество раз! — возвращались с любовью к этим сокровищам, и наконец она приникла к ним, словно намеревалась слиться с ними воедино.

Долго не сводила пани Неповольная с внучки испытующего взгляда, наблюдая, как погружает она лицо в груду лежащих перед ней драгоценностей, не в силах оторваться от них, играя ими; то возьмет в руки браслет, внимательно разглядывая и пересчитывая сверкающие звенья, то наденет цепь, многократно обернув ее вокруг шеи, то, сняв ее, соединит с другой и красиво опояшет стан. Пани Неповольная видела, как вплетает внучка драгоценности в свои косы, вдевает в уши, украшает, как только возможно, и руки свои, и платье, как она изобретательна, как неутомима в этой детской игре.

— Я передаю тебе все наши фамильные драгоценности, — сказала она наконец, и было заметно, она удовлетворена тем, что только что узнала о девушке, — а для себя оставлю лишь самые необходимые, чтобы, появляясь рядом с тобой в торжественных случаях, тоже выглядеть достойно. Но помни мое условие: ты останешься владелицей всего, если и впредь будешь так же слушаться меня; в противном случае потеряешь всякое право на эти вещи. Незамедлительно и навсегда.

Девушка перегнулась через столик и, благодарно поцеловав белые руки бабушки, погрузилась в любование своими сокровищами.

На лице пани Неповольной мелькнула двусмысленная улыбка, исчезнувшая так же внезапно, как и появилась. Она умолкла, словно бы для того, чтобы девушка всей душой отдалась своей страсти и ничто не нарушило ее восторга. Но вот Ксавера издала глубокий вздох, будто пробуждаясь от сладкого сна, и тогда пани Неповольная вновь заговорила:

— Теперь ты не удивляешься, отчего я пригласила тебя в столь поздний час? Мне не хотелось, чтобы нас застигнул врасплох какой-нибудь нежданный посетитель и глупо испортил эти счастливые мгновенья — может быть, даже самые счастливые из всех, что мы когда-либо вместе пережили. Ведь нынче для меня и для тебя, Ксавера, знаменательный день: я передаю тебе драгоценности в день погребения твоей матери и этим актом объявляю тебя моей единственной наследницей — разумеется, если ты останешься преданной мне в той степени, как я хочу, иначе — и я тебя уже предупредила — все мое состояние перейдет к святой католической церкви.

Ксавера с серьезным лицом поднялась с места и низко поклонилась бабушке, как бы говоря, что она не только принимает ее условия, но и признает их полностью обоснованными и справедливыми.

— Итак, милое дитя, — живо продолжала хозяйка дома «У пяти колокольчиков», — сегодня полностью завершилась грустная пора твоей первой молодости. Теперь ты будешь счастлива, и я хочу, чтобы ты была счастливее всех девиц в Праге. Я дам тебе все, чего тебе до сих пор недоставало, в чем ты испытывала нужду, но получала от меня отказ; я щедро вознагражу тебя. Ведь прежде, бедняжка моя, поневоле приходилось держать тебя взаперти в нашем печальном доме, разлучать с веселыми подругами, удерживать от развлечений и забав, свойственных твоему возрасту. Мы влачили не менее жалкое существование, что и твоя мать. О, если бы эта жертва хоть немного облегчила ее телесные муки или рассеяла мглу, царившую в ее душе! К несчастью, она не выносила присутствия посторонних лиц и попросту не замечала, что мы живем в полном одиночестве, вдали от целого света. Ты, Ксавера, вела себя примерно, ты умно, безропотно приноровилась к прискорбным обстоятельствам нашей семейной жизни: ни разу не обременила меня просьбой, выполнить которую было бы невозможно, не усугубила мою печаль недовольным выражением лица; мне не приходилось наказывать тебя за строптивость или упрямство. Прилежное посещение храма божьего, присутствие на богослужениях, неуклонное исполнение обязанностей христианки — все это возвышало тебя над безотрадностью и однообразием повседневного существования. Неоценимое значение имеет то, что ты унаследовала не только мою внешность, но и мою душу, всецело отданную богу и святой церкви, лишь в ее лоне ищущую утешения в трудные минуты жизни и всегда его там находящую.

Ксавера учтиво, с благодарностью поклонилась бабушке, не смея поднять на нее глаз.

— Не захваливайте меня чрезмерно, милая бабушка, — возразила она в некотором замешательстве. — Не с такой уж покорностью принимала я свою участь, как вы полагаете. Разумеется, я рано поняла: если моя мать больна и очень несчастлива, я не могу, более того, не имею права веселиться, подобно другим девицам, однако мое спокойствие часто было деланным. Кто бы мог сосчитать, сколько ночей напролет вздыхала и плакала я о выпавшей на мою долю участи! Проходили недели, месяцы, я все более явственно видела, что если в нашей жизни не наступит никаких перемен, тайная тоска измучит меня, я умру, погибну, наконец, сойду с ума. Только горячая любовь к вам заставляла меня держать себя в руках, стараться, чтобы вы не заметили, что творится со мной, и не волновались. Сколько тяжких ночей я провела! Слава богу, если, как вы говорите, они уже позади!

Ксавера глубоко вздохнула и продолжала со все возрастающим жаром:

— Тщетно зажмуривала я глаза, осеняя себя крестным знамением, молясь своему ангелу-хранителю, тщетно прятала голову под подушку, прижимая руки к груди, чтобы не выпрыгнуло сердце! Мне так хотелось быть веселой, счастливой, молодой! В прошлом году на масленой я уснула в первый раз только в пятницу — столько было шума кругом! Моя комната то и дело озарялась светом факелов — это провожали носилки с богачками Подскалья{10}, торопившимися с одного бала на другой. А на мою долю оставалось только одно — рисовать в своем воображении ярко освещенные бальные залы, которые вы мне столь часто описывали, рассказывая о светской жизни, о ее соблазнах и западнях, и я как воочию видела прелестных женщин, окрыленных радостью, увенчанных цветами, вызывающих восторг и поклонение…

— И ни одна из них не могла сравниться красотой с Ксаверой Неповольной, — докончила за нее бабушка.

— Этого я не думала, — покраснела Ксавера.

— Ну, если не это, то что-либо в том же роде уж непременно, — настаивала пани Неповольная. — Скажи, отчего ты таишься передо мной, скрываешь свои мысли и чувства? Что в них зазорного или, скажем, недозволенного? Разве отец Иннокентий хоть раз отчитал тебя на исповеди? Я уверена, он никогда бы не сделал этого, ведь именно тот святой орден, к коему он принадлежит, далеко превосходит все прочие своей просвещенностью и не одобряет благочестия, которое зиждется на умерщвлении плоти и ума, и не только никому не препятствует в разумных пределах радоваться жизни, но даже постоянно напоминает, что наше вероучение ни в одном из своих параграфов не запрещает исповедующим его пользоваться всеми преимуществами выпавшей на их долю счастливой судьбы, только следует делать это осторожно, без ненужной бравады. Ведь именно за мудрое истолкование учения Иисуса Христа, за глубоко проникновенное понимание человеческой природы и снисходительность в вопросах этики столь прославились иезуиты, сделались столь популярными у великих и малых мира сего. Именно благодаря этому они обрели такое могущество, что даже владыки мира не ищут иных посредников между собой и богом. Было бы смешно, если бы ты и впредь усматривала свой долг в том, чтобы ничего не знать и не ведать о своей красоте. Это можно было бы скорее принять за лицемерие, чем посчитать тебе в заслугу, назвать скорее грехом, чем добродетелью. Неужели ты никогда не смотришься в зеркало, не сравниваешь себя с другими девицами? Неужели не замечаешь, как бывают изумлены все увидевшие тебя впервые? И наконец, разве твоя краса есть результат именно твоих заслуг и настолько зависит от твоей воли, что в порыве скромности ты можешь запретить ей цвести или хотя бы уменьшить ее? Твоя святая обязанность радоваться ей и благодарить всевышнего, как и за всякий другой дар, которым он, любя, наградил тебя. Кто бы не стал смеяться над королевой, захотевшей далеко упрятать корону, возложенную на нее милостью божьей? Ведь твоя прекрасная наружность и есть не что иное, как корона, данная тебе милостью божьей, ты заслужила бы одни насмешки, если бы вздумала скрывать этот дар. И наконец, милое дитя, ты никогда не должна забывать: что господь творит, он творит не напрасно, и будет правильно, если ты подумаешь: а может быть, наградив меня куда лучшей внешностью, чем множество женщин, господь возложил тем самым на меня какую-либо особую миссию? Миссию почетную, приятную, зависти достойную?

В глазах девушки вспыхнуло пламя восторга и изумления, пламя куда более яркое, чем сверкание лежавших перед ней драгоценностей. Но пани Неповольная тут же перевела разговор на другое, и Ксавера, не отваживаясь ни о чем ее расспрашивать, сочла за лучшее промолчать.

— Итак, завтра я наконец-то увижу тебя в красивом платье, а не в этом противном черном, старящем тебя на добрые десять лет, — сказала бабушка таким спокойным тоном, словно они целый вечер не говорили ни о чем другом, как только о нарядах и тому подобных вещах. — Пока я жива, в трауре тебя, слава богу, не увижу; кроме как по мне, тебе его не по ком носить.

— Боже, что вы такое говорите, бабушка! — вскричала Ксавера с неподдельным чувством. — К чему портить вечер, который вы сами только что называли радостным, праздничным? Можно ли с равнодушием, холодно толковать о смерти, совершенно забыв, что, кроме вас, у меня не только никого нет, но и никогда не было и вы мне вдвойне — нет, во сто крат — дороже и необходимее для полного счастья, чем другим девицам их бабушки? Если бы не вы, кто бы другой остановил на мне взор в этом доме, позаботился обо мне и, подозвав к себе, погладил бы по головке, поцеловал? Одну вас радовало, что я живу, расту, умнею. Не будь вас, самая душа моя была бы погублена; никогда не пролился бы на нее свет истинной веры: никогда не проникло бы в нее горячее истинно христианское чувство, никогда не узнала бы я, как должна думать и вести себя истинная католичка, примером которой вы являетесь. Не будь вас, вся моя жизнь уподобилась бы утлому суденышку среди разбушевавшейся стихии, суденышку, которому никогда не прибиться к берегу…

Пани Неповольная даже не сделала попытки успокоить расстроенную внучку; она позволила ей излить все свои жалобы, до конца выплакаться. Опять было заметно, что она хочет как можно глубже заглянуть в душу девушки, узнать во всех подробностях, чем она дышит, на что живее отзывается.

— Похоже, мать и не догадывалась о моем существовании, — успокоившаяся было Ксавера опять залилась слезами. — Не помню, чтобы взгляд ее когда-нибудь остановился на мне: так редко случалось нам быть вместе. Иногда я украдкой наблюдала за ней в щель между дверьми: боже, какая она была, бедняжка, бледная! Глаза кроваво-красные от непрестанных слез, волосы космами спадают на шею и грудь, платье в беспорядке, а ведь наша ключница за ней, как за ребенком, ходила… Ужас охватывал меня! Но еще ужаснее бывал ее крик. Он доходил до меня через весь двор. Что такое она кричала? О чем так жалостно молила? Я не могла разобрать отдельных слов, но иной раз казалось, она хочет кого-то предупредить о грозящей ему беде и видит меч палача над его головой. Отец мой, кажется, не был больным человеком, но отчего же и он вел себя так странно, что это бросалось в глаза даже мне, маленькому ребенку? Отчего он тоже никого не допускал до себя, за исключением отца Иннокентия, а случайно повстречавшись со мной, хмуро отводил глаза? Эти вопросы не новы, они уже давно не дают мне покоя, только я не хотела обременять вас ими. Но раз вы говорите, что мое грустное детство кончилось, признали меня своей наследницей, сказав этим, что я стала совсем взрослой, то и я не хочу больше притворяться, дабы вы не посчитали меня нескромной, и делать вид, будто так и не заметила, что над нашей семьей нависла какая-то роковая тайна. Сегодня, разумеется, это будет некстати, но если когда-либо я увижу вас в соответствующем расположении духа, приду в сумерках, подсяду поближе и попрошу вас открыть мне, что так угнетало моего отца, когда и по какой причине неизлечимо заболела мать: он ли ее обидел, или она перед ним провинилась? Ненавидел ли он жену в образе ее дочери или стыдился перед дитятей, что погубил ее мать? И тогда я пойму, чья вина лежит на этом доме, внешне таком счастливом, богатом, какой рок омрачает его своими черными крылами, изгоняя из него всякую радость, чей грех пал на меня, невиновную…

В своем воодушевлении Ксавера не замечала, как ее слова заставили бабушку побледнеть от гнева, чей взгляд сделался грозным. Но когда девушка отерла слезы и подняла глаза на свою собеседницу в надежде, что та обещает выполнить ее просьбу в самое ближайшее время, она испугалась. Такой свою бабушку ей видеть не доводилось: это была совершенно незнакомая женщина.

— Что ты мелешь? Кто и что тебе налгал? Где ты собираешь такие нелепые, подлые слухи? — прошипела пани Неповольная. — Верно, ключница, несмотря на строгое запрещение, наплела тебе всякого вздора о призраках, которые видела твоя мать в своем безумии? Я надеялась, особа эта будет куда благодарнее: ее дети все хорошо устроены, ей же до самой смерти обеспечено привольное житье в моем доме, лишь бы она молчала о том, что делалось в голове вверенной ее попечению несчастной страдалицы, и все то тяжкое, что выпало на долю нашей семьи, не стало известным в городе больше, чем следует; и вот, извольте радоваться, вместо того чтобы благодарить меня, она расстраивает мою внучку, вселяет в нее тревогу! Пусть завтра же убирается из дома: грубо нарушив мою волю, она показала, что недостойна никаких милостей!

— Ключница тут решительно ни при чем; она ничего не говорила мне о матери, и вы поступите несправедливо, если ее прогоните, — смело отвечала Ксавера, все еще не понимая, отчего сердится бабушка. — Надо признаться, я не раз спрашивала ее о моей покойной матери, желая знать, неужто даже в минуты просветления она не вспомнила, что бог даровал ей дочь, которую она все еще не благословила ни словом, ни слезой, ни улыбкой, но ключница отвечала всегда одно и то же: дайте ей покой хоть в могиле. Нет, милая бабушка, ни ключница, ни кто-либо другой из домашних не сказал ничего, что могло бы меня огорчить, а чужих людей я вижу редко. К тому же вам хорошо известно, что серьезных разговоров у меня с ними никогда не бывает — где уж тут пускаться в рассуждения о каких-то семейных тайнах!

— Не смей лгать? — сурово прикрикнула на нее пани Неповольная. — Мысль о том, что ты страдаешь по чьей-то вине, не сама родилась в твоей голове. Какой-то негодяй внушил ее тебе. Ты лицемеришь со мной, как и все прочие, твоя любовь ко мне неискренна, как не была искренней твоя покорность при жизни матери. Ты делаешься все хуже и хуже и в скором времени погибнешь, как погибли все мои близкие. О господи! Ужели я не заслужила иного потомства, чем кучка слабых телом и духом детей, из которых одни безвременно сошли в могилу, а другие противоречат мне в каждом слове, каждым своим поступком? Нет, не мои это дети, все они уродились в своего отца, заурядного человека, никогда он меня не понимал и мог только ревниво подрезать крылья моей душе, душе, окрыленной тобой, о господи, и жаждущей, чтобы вера в тебя, провозглашенная твоими слугами, глубоко укоренилась во всех сердцах и дух мрака никогда бы не овладел ими, не поколебал в них веру! Все мои надежды я вложила в эту девушку, любила ее, лелеяла, она стала дорога мне с той самой минуты, когда впервые мне улыбнулась и я увидела, что ее улыбка напоминает мою. Постепенно я уверилась, что именно она призвана победно завершить начатое мною дело, дело, за которое я подвергалась гонениям и в котором вижу главную цель своего земного существования. Да только обманули меня ее глаза, говорившие, что та сила, которая владеет моей душой, владеет и ею, те же мысли и стремления ее животворят. Теперь я убедилась, что взрастила лишь наследницу моего богатого состояния, но ни в коем случае не последовательницу моих замыслов, и меня положат в фамильный склеп Неповольных как последнюю истинную воительницу твою, господи, как последнюю в нашем роде ревностную исполнительницу твоей святой воли. О вечный судия, ужели такова твоя милость в отношении к преданнейшей из всех твоих слуг, неужто именно такая награда уготована ей за послушание и самоотверженность? Скажи, о господи, разве есть у тебя в этом городе другая столь же преданная тебе слуга? Как можешь ты хладно отвращать от меня лик свой, отвергать просьбы мои и моления? Или нет им в твоих глазах никакой цены, что ты дозволяешь ветру уносить их вместе с сухой, осенней листвой?

И хозяйка дома «У пяти колокольчиков» в страстном порыве протянула руки к висевшему в изголовье постели огромному распятию — старинной семейной реликвии Неповольных. Резчик изобразил Христа в наводящей ужас позе, а живописец соответственным образом его раскрасил, но терновый венец на его голове был из чистого золота, а в тех местах, где полагалось быть ранам, красовались пять крупных гранатов.

— О, я не могу допустить, чтобы вы огорчались, считая меня неблагодарной, недостойной вашей любви, бабушка, — разрыдалась Ксавера, глубоко взволнованная ее упреками и сетованиями, тем более что слышала их впервые. — Вы, разумеется, правы: мысль о том, что в несчастье нашей семьи кто-то виноват, не сама собой родилась в моей голове, и вместе с тем не клеветник нашептал ее мне. Простой случай заставил меня предположить, что какое-то страшное событие лишило наш дом мира и покоя. Вы, конечно, помните, как, возвращаясь в прошлом году из Эммаусской церкви после панихиды по моей бедной матери, мы с вами застряли в притворе, окруженные толпой нищих, просивших подаяния. Вы оделяли их милостыней, а я стояла рядом и слышала, как две безобразные на вид женщины, злобно оглядев нас, зашептались: «Теперь, кроме внучки, у нее никого не осталось, всех поразил перст божий, и все-таки кровь невинно убитого продолжает взывать к отмщению, не смыта она с их порога». Меня всю так и затрясло, и, потеряв сознание, я упала на руки ключницы. Слова нищей, палец, которым она грозила мне, были страшны… Мне вдруг почудилось, что когти безумия, терзавшие мозг моей несчастной матери, впились в мою голову и я унаследовала от нее какое-то ужасное проклятье…

При этом мучительном воспоминании у Ксаверы побежал мороз по коже, губы ее посинели, руки задрожали. А на побледневшие было от гнева и возбуждения щеки пани Неповольной вернулись прежние краски. Она еще удобнее расположилась на своих нарядных подушках, которые резкими движениями сбила в кучу.

— Так, значит, одно это и волнует тебя? — спросила она, испытующе глядя на внучку.

— Да, одно это, — подтвердила Ксавера.

— Не понимаю, почему тебе понадобилось помнить столь нелепую болтовню, — с высокомерным видом произнесла она. — Это тем более удивительно, что я тысячу раз повторяла: всякий нищий — прирожденный враг всех имущих. В этой части Праги мы богаче всех и, естественно, сильнее всех ненавидимы местными бедняками, которые пользуются любым случаем, чтобы оскорбить нас, доставить огорчение. К этому надо привыкать, щедрость господня к одним вызывает зависть у других, так было всегда, и навряд ли когда-нибудь будет иначе. Выходит, старые вороны опять что-то каркали о невинной жертве? Все еще твердят свои нелепые измышления, не угомонились?.. А ты намерена падать в обморок всякий раз, как только они дождутся удобного случая, чтобы вылезти на свет божий со своими дурацкими выдумками? Ну нет, больше такой радости они не дождутся, я могу помешать им и помешаю! Пожалуй, уж я пересилю себя и выполню твою сегодняшнюю просьбу: поскучаю, вызывая из глубин памяти случай, на который они, по-видимому, намекали. Когда я звала тебя сюда, я, конечно, не думала, что мне придется об этом рассказывать. Но нет, сегодня я не в состоянии говорить об этом! — и пани Неповольная опять изменилась в лице.

— Иди, — приказала она внучке. — Оставь меня одну и завтра не попадайся мне на глаза. А вечером приходи в то же время, что и сегодня.

Испуганная Ксавера тотчас же ушла к себе.

2

На другой день вечером Ксавера сидела за мраморным столиком подле кровати своей бабушки, глядя на нее с тем же вниманием, как и вчера, когда та выкладывала перед ней содержимое обтянутой пурпуром шкатулки. Но сегодня это внимание было менее приятно бабушке, уже в который раз делавшей рукой такой жест, словно ей хотелось отогнать от себя неприятную мысль. А поскольку Ксавера не понимала, что означает сей жест, и, не обращая на него внимания, не отрывала от нее своих вопрошающих глаз, пани Неповольная начала рассказывать, однако с такой торопливостью, будто хотела как можно быстрее покончить с этой неприятной для нее задачей.

— Тебе уже известно, что я вышла замуж еще ребенком, без любви, по принуждению и, овдовев, горевала только по обязанности. После смерти мужа многие добивались моей руки, однако с меня уже довольно было горького опыта, а мой ум настолько закалился в несчастьях, что я возвысилась над мирской суетой и думала лишь о том, как лучше прославить господа бога. Молитва, исповедь — все мне казалось мало, тогда я посвятила себя украшению храмов и стала собирать с этой целью пожертвования среди близких мне по духу именитых дам. Следуя совету отца Иннокентия, духовника, рекомендованного мне в свое время настоятелем ближайшей обители досточтимых отцов, мы объединились в постоянно действующее общество — тайное, ибо император Иосиф запретил все подобные учреждения и терпел из них только одно, именовавшееся «Деятельная любовь к ближнему». Мы назвали свое общество Обществом пресвятого сердца Иисуса; вскоре я была избрана председательницей. С чувством гордости могу утверждать, что все улучшения в обстановке пражских церквей за последние десять лет — прежде всего и больше всего дело моих рук, предпринятое по моему почину и при моем участии. Взять, к примеру, престол Христа-младенца у кармелитов на Малой Стране. Никогда он не был бы так красиво и богато украшен, если бы не я. Гардероб святого изваяния состоит ныне из таких прекрасных вещей, что, по словам многих иностранцев, все именитые немецкие князья, вместе взятые, не владеют столькими драгоценностями.

— Вы позаботились прежде всего об этом храме, разумеется, потому, что он посвящен деве Марии-победительнице, которая в битве при Белой горе рассеяла войска еретиков! — вмешалась Ксавера.

— А как же иначе! — с самодовольным видом согласилась пани Неповольная. — Мне приятно, что ты сразу это поняла. Однако тебе следует знать также, что моя привязанность к святой церкви, открытое уважение к ее служителям и все направление моей деятельности доставили мне немало огорчений.

— Отчего же, милая бабушка? — с сочувствием спросила Ксавера и нежно погладила ее руку.

— Все это только настроило против меня богохульников, которые и без того в изобилии рождаются у нас, а тогда, ощущая поддержку императора Иосифа, в особенности задирали носы и вообще всячески заявляли о себе. Многие из них ненавидели меня и преследовали как сторонницу старых истин, твердо противостоящую ненужным нововведениям, и только искали случая, как бы отомстить мне, припугнуть меня и обезоружить. В стремлении к своей цели они не брезговали никакими средствами, о чем ты сейчас услышишь. На их сторону встали все претенденты на мою руку, которым я отказала, все мерзкие бабы, ненавидевшие меня за неоспоримые мои добродетели. И вот наконец брак твоей матери явился тем самым случаем, которого они ждали с нетерпением.

Ксавера боялась вздохнуть. Пани Неповольная опять прижала к глазам свой тонкий носовой платок.

— Хотелось мне, чтобы твоя мать была счастливее меня, и я присмотрела ей такого жениха, чье благонравие давало мне в этом верное ручательство. Юноша происходил из нашей родни; я наблюдала, как он рос, руководила его воспитанием наравне с его родителями. Его характер, направление его мыслей были известны мне во всех подробностях. Могла ли я ожидать, что этот всесторонне обдуманный союз окажется столь злополучным! Посуди теперь сама, есть ли в том хоть капля моей вины. Еще при жизни мужа мы купили большой лес, который время от времени рубили для нужд нашего торгового дела. Помещик, которому он раньше принадлежал, желал дать своему сыну разностороннее образование и, находясь с нами в постоянных сношениях, попросил, чтобы мы его приняли к себе в качестве практиканта. Может быть, они с мужем уже вели какие-то переговоры о будущем браке между его сыном и нашей дочерью, только мне о том ничего не было известно. По правде сказать, я никогда серьезно не думала о том юноше: не нравился он мне эдакой своей развязностью, нескромностью, присвоенным себе правом судить о том, что его вовсе не касалось. Он оказывал дурное влияние на слуг, говоря с ними откровенно о таких вещах, которые их не касаются. Истинный сын своего века, он был весь начинен всякими новомодными идеями. Поэтому я нисколько не горевала, когда он начал прихварывать, и ему пришлось вернуться к родителям. Нет, я не убивалась, как другие, когда пришло известие о его смерти. У меня достаточно было своих забот: как раз в это время я выдавала твою мать замуж. Однако весть о кончине юноши оказалась ложной; вскоре после свадьбы, в один прекрасный день садовник поднял тревогу, обнаружив его в густом кустарнике со сквозной раной в груди. Одному богу известно, как он пробрался незамеченным в наш дом и так нас опозорил. Потом говорили, что он бежал от родных в беспамятстве, в горячке не приходя в себя, а когда добрался до нас, так же не ведая, что творит, совершил грех самоубийства.

Тут пани Неповольная опять замахала рукой перед лицом, словно желала отогнать прочь некую неприятную мысль, а скорее всего надоедливую муху, которая вилась около нее с той же назойливостью, что и тяжкое воспоминание. И опять ей это не удалось. Сердито нахмурив брови, она продолжала:

— Молва об этом событии распространилась с невероятной быстротой. Мои враги искусно употребили эти слухи мне во зло. Они вмешались в толпу, которая начала собираться около дома, привлеченная, как водится, случившимся несчастьем, и немедленно сочинили басню, которая, как всякая ложь, сразу нашла себе множество приверженцев. Болтали, будто хозяин дома — мой муж — обещал дочь в жены этому юноше, будто молодые люди горячо любили друг друга, а я, будучи несогласной с этими планами, умышленно отослала юношу из дома и, пустив ложный слух о его кончине, принудила дочь вступить в брак с человеком, который в той же мере является моим орудием, как и сама я орудием иезуитов. Услыхав, что твою мать вот-вот повенчают, он, больной, бежал от своих сиделок, проник к нам в дом и, убедившись, что она уже стала женою другого, в отчаянии наложил на себя руки. Возбужденная небылицами чернь с каждой минутой делалась все более грозной, но ее бешенство достигло предела, когда появился палач, чтобы, как это положено, забрать труп самоубийцы. Сколько грозивших мне кулаков видела я в окно, когда его завернули в рогожу, бросили на тачку и увезли, чтобы закопать под виселицей для устрашения прочих! Стоявшие на площади громко выкрикивали мое имя, сопровождая его страшными проклятиями и бранью. Что касается меня, то я нисколько не утратила душевного равновесия, но на твою мать сцена эта произвела такое впечатление, что она впала в беспамятство, а после тяжко занемогла, и хоть через много месяцев телесно оправилась, душа ее никогда, ни на один краткий миг не выбралась из поглотившего ее мрака. В этом состоянии она подарила тебе жизнь, и стоит ли удивляться, что она до конца своих дней не сознавала, кто ты такая.

Судорожно ухватившись за край столика, Ксавера боролась с дурнотой.

— О, как это ужасно, позорно, неслыханно, — простонала она. — Наконец-то я поняла, отчего тосковала моя мать, чего боялась, от каких страшных картин не могла избавиться… Понимаю, почему мой отец сторонился людей и преждевременно сошел в могилу, вечно оставался замкнутым, молчаливым… Не удивительно, что он не любил меня. Ведь я напоминала ему самый страшный час его жизни, когда я появилась на свет, он потерял всякую надежду на душевное исцеление своей жены. Чего же еще хочет эта мстительная, ненасытная чернь? За одну чужую жизнь отданы две наши, так неужто нам суждено погибнуть, а с нами и всему нашему роду, — и все лишь из-за того, что какой-то безумец наложил здесь на себя руки? Вы правы, бабушка, этому можно найти объяснение только в извечной ненависти неимущих к богатым. Как должно любить вас, бесстрашную мученицу за свои убеждения! Что за несгибаемый дух! Вы не позволили запугать себя, не согнулись под столь мощным напором злой воли!

Ксавера не могла продолжать — слезы душили ее.

— Да, верно, я не позволила запугать себя и не свернула с пути, который сама себе избрала, — воскликнула пани Неповольная, сверкнув глазами. — В самый решительный миг, когда все упали на колени и, ломая в отчаянии руки, готовы были от страха лишиться чувств, я послала ключницу на лесной склад и в лесопилку за рабочими со строгим приказом: прийти и рассеять собравшуюся на площади толпу, рассказав людям о моих бессчетных благодеяниях. В противном случае все до последнего поденщика рисковали лишиться заработка. Тут-то и обнаружилось, сколь пагубное влияние оказывал на мою челядь самоубийца, говоривший со всяким так, будто все равны не перед одним богом, но и перед людьми, мало того — внушал им подобные взгляды. Все эти оборванцы, существовавшие на свете лишь благодаря моему милосердию, тоже подняли страшный шум и крик, едва услышали, что он мертв. А потом посмели не только пренебречь моим приказанием, но и, самовольно бросив работу, устремились вслед за палачом, и всякий, у кого нашелся белый платок, омочил его в капавшей на мостовую крови этой якобы невинной жертвы. Своими руками выкопали они ему могилу под виселицей близ ольшанской церкви, выкрали из ризницы дорогую завесу и большой золоченый крест, завернули его, воздвигли крест на могиле, а рогожу поделили между собой, будто это некая святая реликвия. День и ночь непрерывно звонил по нем погребальный колокол, а я и мой дом были брошены на произвол судьбы. Пришлось вызвать солдат и разогнать мерзавцев.

— Как? — с возмущением воскликнула Ксавера. — Эти неблагодарные отказали вам в помощи, посмели противиться вам, а вы не только не исполнили свою угрозу, но еще и кормили их до самого недавнего времени? Мне непонятно такое великодушие, и сегодня я в первый раз решительно не согласна с вами: никогда, ни за что нельзя было их прощать, пусть бы это стоило вам половины, пусть даже целого состояния!

— К счастью, в то время у меня были куда более просвещенные советчики, чем моя, а теперь и твоя уязвленная гордость, — прервала ее пани Неповольная с коварной усмешкой, мелькавшей по временам на ее губах. — Разумеется, я не могла совещаться с ними тут же у всех на глазах — это было сделано позже и скрытно ото всех; не беспокойся: все устроилось именно так, как следовало. Спустя некоторое время все работники один за другим вернулись на свои места, и я в отношении них вела себя так, будто ничего не случилось, но зато делала вид, будто мне ничего не известно о том, что другие хозяева начинают больше платить или уменьшают рабочий день. Итак, за последние двадцать лет я не прибавила никому ни единого крейцера и не простила ни одной минуты опоздания, решительно ничего не изменив с тех пор, как приняла в свои руки дело после мужа. Памятуя о своей вине, никто из рабочих не осмеливался роптать или желать каких-либо улучшений. В результате я стала продавать товары дешевле, чем другие купцы, покупатели ко мне валом валили, мелкота разорялась, и вот наконец я стала полновластной хозяйкой всего Подскалья. Состояние мое со дня на день возрастало, и скоро мой капитал удвоился. Я наказала их тем, что они помогли мне стать еще богаче, а это много досаднее, чем если бы я разорилась. И вот наконец я продала все свое заведение, однако же не прежде, чем собрала достаточные средства, чтобы вести уже не купеческий, а дворянский образ жизни.

— А кто были эти осмотрительные и опытные советчики?

— Преподобные отцы из святой обители, что напротив нас. Если бы их благотворное влияние на простой народ не было парализовано богопротивной политикой трона, того возмутительного происшествия, конечно, не случилось бы. Уже ходили слухи, что император Иосиф вознамерился изгнать иезуитов из своего государства, и через несколько месяцев это произошло. Отец Иннокентий сразу возвестил нам, что наступает трудное, роковое время — и в самом деле, через два года после изгнания иезуитов вспыхнул крестьянский бунт{11}, ну, об этом я тебе не раз говорила. Едва мы оправились от страха — ведь эти деревенские разбойники готовы были поджечь Прагу со всех четырех концов, а нас ограбить и разорить, — как стали приходить наводящие ужас известия, будто подобные события разыгрались и во Франции, только еще во сто крат серьезнее, и если вовремя не остановить безбожников, заразится весь свет. Хоть бы господь не попустил! Хоть бы избавил мир от этой напасти, нас прежде всего! Ведь в нашей стране семя всякого мятежа прорастает с ужасной быстротой и дает весьма нежелательные всходы. Свидетельством тому, казалось бы, даже самые незначительные события. Моя мать не раз говорила, сколько понадобилось времени, чтобы благочестивое приветствие «Хвала Иисусу Христу», объявленное как единственное для всех еще в дни ее молодости, внедрялось в Чехии. И внедрялось оно здесь с большим трудом, в то время как мораване его приняли сразу.

Тяжелый вздох, исторгнутый пани Неповольной из-за печальной способности чешской земли принимать в свое лоно опасные семена, дающие затем буйные всходы, отозвался грустным сочувствием в груди Ксаверы.

— За то, что я послушно следовала всем советам и указаниям досточтимых отцов, мне была оказана высокая честь: я предложила трем членам братства воспользоваться до лучших времен моим гостеприимством, и это предложение было принято. Сейчас, к сожалению, остался только один из них — отец Иннокентий. Когда ты родилась, они тебя крестили и нарекли в честь патрона их опустевшей обители, в твердой надежде, что, прежде чем ты станешь взрослой, они вновь в нее возвратятся. И вот сейчас их чаяния близки к осуществлению.

— Ах, дорогая бабушка, как хорошо, что вы предоставили преследуемым отцам свой дом — дом, полный любви и уважения к ним! — воскликнула Ксавера, и глаза ее увлажнились. — Надо оставаться очень преданной идее, чтобы принять под свой кров тех, кого преследует сам император.

— Да, ты права, — подтвердила пани Неповольная в новом приливе самолюбивой гордости. — На меня ополчились все тайные безбожники, слывшие в обществе людьми свободомыслящими и просвещенными, а к ним присоединился всякий сброд, бессовестно меня поносивший. Но я слушалась наставлений святых отцов и поэтому была хорошо вознаграждена. Мои гости сделались для меня наставниками, учителями жизни. Они расширили мой кругозор, обогатили мои познания, изощрили ум и усовершенствовали характер, а тем самым дали в руки ключ к пониманию других людей и других характеров. Вот, к примеру, многие долго раздумывают, колеблются, прежде чем сделать какой-нибудь решительный шаг, а мне уже давным-давно известно, что именно надо предпринять. Только благодаря святым отцам я полностью осознала историческую миссию католической церкви и задачи того монашеского ордена, который был избран самим господом, дабы он управлял во имя его народами вместо князей и императоров.

— А сын благочестивой Марии-Терезии превратил их в несчастных скитальцев! Как только мог он совершить столь большой грех? — горячо проговорила Ксавера.

— Он совершил этот грех из страха перед теми мерзкими разбойниками, которые тайно величали себя свободными каменщиками, ибо надеялись установить новый общественный строй при господстве свободы, равенства, просвещения, да только у них это означало всяческую распущенность, неповиновение властям, неверие в бога и пренебрежение к его слугам, — одним духом выпалила пани Неповольная, точно в одно мгновение ее сразу сто змей ужалило. — Сам тайный член общества, он роздал своим сотоварищам все важнейшие посты в государстве и, следуя их советам, изгнал иезуитов из подвластных ему земель, закрыл их храмы, разорил монастыри. В одной лишь Праге он закрыл одновременно шестьдесят две церкви, а кафедральный собор, где покоятся останки святого Яна Непомуцкого и короля Вацлава, намеревался пустить под склады, а не то и под казармы, и можно только удивляться, как благополучно все обошлось. Император потворствовал детям сатаны, опасаясь, как бы не случилось с ним того же, что с королем Франции Людовиком, которого неблагодарный народ теперь низвергает с высоты его величия и славы за то, что он оказывал сопротивление его неправым требованиям, желая сохранить верность святой католической вере. А все монархи словно оцепенели, и ни один не спешит ему на помощь. Какое несчастье! Отец Иннокентий говорил, что иезуиты советовали ему последовать примеру Карла Девятого{12}, который, находясь в подобных же обстоятельствах, нарочно спровоцировал бунт, а потом расстрелял восставших из окон королевского дворца. Но Людовик не послушал совета, и теперь восставшая чернь сгоняет его с трона, срывает с него корону, а ведь этим наносится ущерб не одной Франции — весь свет погибнет, если не остановят негодяев!

— Как подумаешь, что подобные изверги есть и здесь, в Праге, страшно становится, — вздрогнула Ксавера.

— Вот сейчас и самое время начать их истребление, пустив в ход все средства. Кто живет в добром согласии с богом и церковью, тот должен встать в наши ряды! — убежденно, с молодым задором воскликнула пани Неповольная. — И первый, самый решительный, более того, самый надежный шаг — это вернуть святым отцам их влияние, их власть и все их имущество. Одни они могут управлять народом и воздействовать на него. Непрестанно, строго напоминая о почтении к вышестоящим, о скромности и умеренности, они дают простолюдинам всегда один и тот же мудрый совет: отвращайте взоры от земного к небесному, думайте о вечном утешении, ожидающем в раю каждого благочестивого. Только там, где иезуиты оказывают влияние на духовную жизнь народа, могут спокойно спать, пользоваться жизнью и радоваться ей те, кому господь даровал богатство. Только они способны ограничить приток опасных нравов и идей, которые являлись и будут еще являться нам в разных обличиях. Господь сам принимает участие в этой борьбе и хочет того же, что и мы.

— О, если бы это было так! — страстно вздохнула Ксавера.

— Да, это так. Теперь вот император Иосиф умер. Скончался он неожиданно, в расцвете сил, оттого-то многие болтают, будто его отравили иезуиты. Скоро примет бразды правления благочестивый Леопольд, тогда ты убедишься, что я права. Какое счастье, что его августейшая супруга Мария-Луиза — дочь короля Испании — всей душой предана иезуитам! Такое не скоро повторится! Мы должны этим воспользоваться и сделать все возможное, а именно: постараться привлечь на свою сторону общество и таким путем доказать правительству, что, действуя в нашу пользу, оно извлечет пользу и для себя. Имея это в виду, я сделала сегодня на собственный страх и риск один важный шаг, и если все, что я задумала, удастся, — возможны серьезные последствия. На собрании Общества пресвятого сердца Иисуса я предложила всем нечто, поистине самим господом мне внушенное, и это было принято с большим одушевлением.

Хозяйка дома «У пяти колокольчиков» хотела на этом прервать разговор. Начавшийся легко, почти шутя, он совершенно неожиданно принял другой оборот и стал утомлять ее. Но Ксавера протянула к ней руки, устремив на нее взор, в котором была такая мольба, что даже передохнуть ей не удалось.

— Ну хорошо, я расскажу, о чем шла у нас речь, но потом уж ты меня пощади, — взмолилась пани Неповольная. — Мне надо отдохнуть от волнений, да и тебе нужен отдых, твои глаза блестят так, будто у тебя горячка. Слушай же! На коронации императорской четы будет присутствовать эрцгерцогиня Мария{13} — их дочь; ее назначают почетной директрисой института благородных девиц{14}, которому после закрытия монастыря святого Георгия передано конгрегацией право принимать участие в коронации чешской королевы совместно с архиепископом пражским. Вот я и предложила отметить день вступления высокорожденной директрисы, а по существу — аббатисы, в свои обязанности паломничеством всех членов нашего Общества на Белую гору, в небольшой храм, закрытый упрямым Иосифом именно потому, что он был воздвигнут в память о поражении, которое потерпели там те лжепророки, чье вероисповедание он воскрешал и восстанавливал с помощью своих патентов о веротерпимости{15}. Так вот, в доказательство того, что то время прошло и настает совсем другое, а все, что он задумал и поощрял, должно неминуемо пасть, разбиться вдребезги и обратиться в прах, мы открыто, торжественно пойдем именно в этот столь ненавидимый им и ныне редко посещаемый маленький храм. А образ святой девы — ему протестанты выколола глаза в бою под Страконицами{16}, и монах-кармелит{17} нашел его вечером в своем лагере только благодаря чуду, а потом он был высоко поднят над войском католиков в тот решающий момент белогорской битвы, когда наши силы стали уже ослабевать и мы готовились к отступлению под напором еретиков, — этот святой для нас образ я поручу воссоздать по его копии, которую и теперь можно видеть над престолом в церкви девы Марии-победительницы, тогда как сам чудотворный образ отвезен в Рим. Мы закажем для него дорогую оправу, и многолюдная процессия верующих проводит его до Белой горы, где он прежде всего будет торжественно освящен, а потом его поднесут эрцгерцогине в память ее первого посещения Праги. Все это даст мне — председательнице религиозного общества — повод приблизиться к принцессе, и в удобную минуту я не премину сказать, что именно нахожу необходимым прежде всего сделать для успеха нашего общего дела. Ведь если поставлена под угрозу власть церкви, то следует трепетать за свои права и свое господство и светской власти, божьей милостью поставленной над нами. Принцесса, разумеется, в разговоре с императором упомянет о том, что слышала от меня, оттого-то всем нам и следует позаботиться, чтобы на торжестве присутствовали представители высших кругов Праги; тогда в глазах императорской семьи Общество пресвятого сердца Иисуса станет посредником между властью и этими кругами, а в городе — полномочным выразителем мнений и намерений верховной власти. И все же, повторяю, осуществление этих планов будет возможно только в том случае, если все мы примемся готовить это торжество с надлежащим рвением и самоотверженностью.

— Можно ли в том сомневаться?

— Молодость никогда и ни в чем не сомневается, но с еще большей легкостью предаются мечтам люди зрелого возраста. Я же, например, ни на кого не могу всецело положиться, даже и на тебя.

Ксавера вспыхнула.

— Вы… вы сомневаетесь в моей любви к богу?

— В этом, разумеется, я не сомневаюсь, но боюсь…

— Чего же?

— Твоей любви к человеку.

Щеки девушки разгорелись еще ярче.

— Завтра ты вступаешь в жизнь. Ты красива, богата, умна, все к твоим услугам. В Праге найдется не много молодых людей, которые, увидев тебя, откажутся от мысли добиться твоей благосклонности. И может статься, что какой-нибудь из них настолько понравится тебе, что ты захочешь связать с ним свою жизнь… Что тогда?

Ксавера взглянула на бабушку с наивным удивлением, словно не видела в подобном желании ничего предосудительного.

— Вряд ли ты когда-нибудь задумывалась, что ожидает тебя в браке? Несколько дней помилуетесь, а потом наступит пресыщение, скука, пожизненная тюрьма без всякой надежды на волю. Из повелительницы всех ты неожиданно для себя станешь покорной служанкой одного мужчины, который заставит тебя отвечать за каждый проступок прислуги, за каждую свою неудачу, а его дети не дадут покоя не только днем, но и ночного отдыха лишат, к тому же каждый из них будет отнимать у тебя свежесть лица, портить фигуру. Сделавшись женой и матерью, ты преждевременно постареешь, и красота никогда уже не вернется к тебе.

Ксавера пришла в ужас, в безмолвной мольбе она протянула руки к бабушке: лишь бы та не рисовала столь страшную картину. Но пани Неповольная привыкла, что последнее слово всегда остается за ней.

— Да, да, ты увянешь, и тогда твой супруг пойдет к другой женщине, чтобы посмеяться над покинутой женой. С ней, а не с тобой будет он проводить все свое свободное время, из твоего приданого станет делать ей подарки, чтобы, нарядившись, она нравилась ему еще больше и окончательно вытеснила воспоминание о твоей красоте. Ты недоверчиво качаешь головой, думаешь, с тобой этого не случится и как раз твой супруг будет исключением из правила, его любовь и восхищение тобой будут вечными? Посмотри вокруг, и ты сразу поймешь, я не преувеличиваю и говорю это не из эгоистического опасения, что, выйдя замуж, ты оставишь меня одну. Понаблюдай — и увидишь: с той минуты, когда молодой человек становится женихом, всякая другая девица начинает привлекать его куда больше, чем невеста.

Ксавера задумалась.

— Какая страшная участь ожидает девушек, и насколько мужчины счастливее нас, бедных, — грустно прошептала она. — Почему я не родилась мальчиком?

— А что тебе мешает быть столь же счастливой, вернее — столь же свободной, как мужчина? — тихо, но выразительно произнесла пани Неповольная, глядя внучке в глаза. — Тебе по крайней мере ничто не мешает. Ведь если девушка бедна, непривлекательна и неумна, ей не остается ничего другого, как надеть на шею ярмо брака и еще быть благодарной тому, кто дает ей свое имя, чтобы сделать из нее кухарку и няньку. Но та, кого судьба наградила красотой, богатством и умом, всегда будет сама себе госпожой, ничуть не менее свободной, самостоятельной и полноправной, чем мужчина. Разумеется, в том случае, если она настолько мужественна, горда и обладает чувством собственного достоинства, чтобы, презирая злословие и зависть, сойти с проторенного пути и поставить перед собой совсем иные цели, нежели обыкновенные девицы.

Ксавера побледнела еще сильней.

— Погляди на меня, внучка! Я была так же хороша, как ты теперь, но разве муж больше любил меня за это, оставался мне верным? Не могу и не хочу рассказывать, как он унижал меня, оказывая предпочтение неумным, вульгарным женщинам. Я, жена его, была существом безответным, никчемным, бездеятельным, трепещущим перед ним; с плачем встречала я восход солнца и в слезах его провожала… А теперь? Теперь я пользуюсь влиянием, завоевала себе положение и благодаря этому оказала такую услугу нашей святой единоспасающей церкви, на какую не способен в наше время ни один мужчина. Так знай же, придет час, когда мое усердие перестанет быть лишь моим частным делом, оно получит всеобщее признание и мои заслуги перед католицизмом войдут в историю. О, если женщина смела и самостоятельна, она многое может! В скорбное время перед той битвой, славный юбилей которой мы собираемся теперь отметить, Чехия настолько была засорена плевелами безверия, что, казалось, они навсегда заглушили ростки истинной веры; специально приглашенные тогда в Чехию святые отцы иезуиты решительно ничего не могли поделать с господствовавшим здесь духом и уже сочли было, что их дело проиграно, как вдруг их озарила мысль привлечь женщин в качестве своих союзниц. И они сразу же постарались, чтобы в Вену ко двору были приглашены первейшие красавицы Италии, Испании и католической Германии из тех родов, чья приверженность церкви была вне всяких сомнений. Молодые чешские еретики из круга эрцгерцога, как и следовало ожидать, повлюблялись, посыпались предложения руки и сердца. Средство оказалось превосходным, ибо вскоре дело пошло на лад и завершилось полной победой над еретиками. Просто поразительно, с какой ловкостью были вновь водворены эти заблудшие овцы в свои пустующие овчарни, к тому же в неожиданно большом количестве! Тогда наши дамы с тем же рвением принялись обращать в истинную веру мужнину родню, служащих, прислугу… Если же, несмотря ни на что, не удавалось искоренить ложное вероучение, то по крайней мере можно было поколебать его. Но самая большая заслуга по обращению молодых мужчин Праги принадлежала, вне всякого сомнения, тем благочестивым девам, которые, невзирая на осуждение недальновидных людей, готовы были жертвовать своим состоянием, красотой и молодостью, лишь бы под видом различных развлечений и увеселений в вихре света верно служить богу и святой церкви. И они служили, служили во сто крат лучше, нежели укрывшиеся в монастырях монахини, озабоченные лишь спасением собственной души и нисколько не думавшие о мирских делах, разве что иногда помянут кого-нибудь в своих молитвах… А те, вдохновленные самим господом миссионерки, куда успешнее воевали против богохульников, чем это сделали бы даже объединенные войска всех трех Фердинандов{18}. Само собой разумеется, они наперед получили от своих исповедников отпущение грехов и за невинную ложь, и всяческое коварство, к которым приходилось прибегать по необходимости: ведь грехом являются только проступки, которые продиктованы злой волей, а все, что имеет перед собой благую цель, не считается грехом, пусть даже в душе мы строго судим себя за это. Еще бы! Ведь цель оправдывает средства. Теперь никто не сомневается, что католичество в Чехии прежде и больше всего должно быть благодарно красоте, а также хитроумной изобретательности наших женщин, сумевших сделать так, что проклятые чашники{19} наконец-то побеждены и, даст бог, вернется то время, когда женская красота и женский ум столь высоко вознесут святой крест, что в его божественном сиянии померкнет всякое воспоминание о каких бы то ни было ересях и религиозных неурядицах в нашей стране!

Последние слова пани Неповольная произнесла с такой силой, что восковые свечи на мраморном столике вспыхнули и затрещали. Девушка скользнула по ним рассеянным взглядом и, засмотревшись на пламя, приложила холодные как лед ладони к пылающему лбу — кровь стучала в висках, в ушах шумело; затем она крепко прижала руку к взволнованному сердцу. Какой пожар хотелось ей погасить, какие желания подавить в своей душе?

Тогда пани Неповольная протянула руку к изголовью своей постели за обтянутой пурпурной тканью шкатулкой и неожиданно одним быстрым движением высыпала ее содержимое перед внучкой.

Взгляд девушки остановился на драгоценностях, но сегодня в нем появилось нечто новое, не похожее ни на тот детский восторг, с которым она любовалась их сверканием накануне, ни на радостное изумление, что все эти прекрасные вещи стали принадлежать ей. Совсем по другой причине кружилась ее молодая голова и трепетало неопытное сердце… Вот она склонилась над ними, но теперь уже не влюбленно, не шутя, — это было сделано серьезно, с глубоким значением.

Чему посвятила она себя?

И опять скользнула по устам хозяйки дома «У пяти колокольчиков» быстрая, подобная молнии, улыбка.

3

Конец августа и начало сентября 1791 года пражане провели на редкость шумно и весело. Добрый чешский народ ликовал: в Праге опять будет коронация, все-таки дождались! Пятого сентября Леопольд — родной брат почившего в бозе императора Иосифа II — должен был сесть на трон чешских королей.

С тех пор как чехи лишились торжества коронации, прошло полстолетия{20}. Нелегко было примириться с тем, что императрица Мария-Терезия, едва надев в Праге корону, сразу же и увезла ее в Вену, не обращая внимания на советников, предупреждавших, что она поступает вопреки чешским законам и обычаям, по которым корона представляет собой зримый знак могущества, священный символ договора власти с народом, вверенный ей одновременно с огромной ответственностью за его судьбы. Императрица увезла корону, невзирая и на то, что корона, как ей говорили, представляет для всего чешского народа неоценимое сокровище, ибо целые реки крови благороднейших сынов чешской земли пролились, чтобы защитить и сохранить ее, и тысячи — нет, сотни тысяч — чехов вновь готовы положить за нее жизнь и отдать все свое имущество.

Была снаряжена особая депутация{21} из представителей самых прославленных дворянских родов Чехии; с большой торжественностью, с подлинным патриотическим воодушевлением направились избранники нации в Вену за древней святыней своей дорогой отчизны. Приняли их при дворе с чрезвычайной приветливостью, а когда они возвращались обратно в Чехию, то повсюду, даже в самых незначительных нищих деревнях, их встречали с восторгом.

Нет сомнения, что высокородные посланцы родины, исполнители столь почетной миссии, не могли не думать в продолжение своего пути, имевшего огромное значение для нации, о том, как тесно связаны их судьбы с чешской короной, какие услуги были ей оказаны их предками, сколько патриотических подвигов совершалось в ее честь. Не утвердились ли они тогда в намерении продолжать дело своих славных отцов, чтобы потомки тоже могли гордиться их подвигами? Корона была выставлена вместе с другими регалиями и сокровищами королевства в часовне св. Вацлава на Пражском Граде, ею можно было любоваться до самого вечера. Тысячи людей явились сюда, чтобы поклониться священным реликвиям, и редкое око оставалось сухим при одном взгляде на нее; более того, многие, вспоминая, какие горести перенес народ с той поры, когда она впервые засверкала на голове чешского короля, так горько плакали, что, случалось, теряли сознание, и их выводили на свежий воздух.

Чешские сословия избрали особую комиссию, уполномочив ее наблюдать за устройством и проведением торжеств, связанных с коронацией, а также за украшением города и его безопасностью. Комиссия взяла на себя заботу об улучшении уличного освещения и сохранности мостовой, а для более удобного размещения приезжих, наплыв которых оказался чрезвычайно велик, была учреждена особая канцелярия, принимавшая тех, кто мог выделить для приезжих часть жилых помещений в своем доме. Огромные деньги платили за временные квартиры, снятые на тех улицах, по которым император должен был проследовать на Град: плата за одну только комнату и всего на одну неделю в большинстве домов поднялась до двухсот и даже трехсот дукатов. Для приготовлений к пышной коронации храм святого Вита был закрыт на несколько недель, да и в королевском дворце тоже все обновлялось. Ради такого случая наконец-то был приведен в порядок королевский парк, запущенный и заросший со времен Рудольфа II, тогда же приобрел новый, сохранивший до сих пор свой вид, парк в Бубенече.

Император Леопольд, переночевав в Либени, въехал в Прагу через ворота Поречья, где его ожидал бургомистр; подавая императору на серебряном блюде ключи от города, он обратился к нему с приветствием на немецком языке. Император вернул ключи и сказал несколько ласковых слов на том же языке. На Староместской площади государь прослушал приветственную речь, которую ректор университета произнес по-латыни, и ответил ему так же. Зато на Граде бургграф граф Роттенбан приветствовал чешского короля на чешском языке, и когда тот ответил ему по-чешски, собравшаяся там толпа пришла в такой бурный восторг, что внизу, в городе, подумали: не ураган ли пронесся?

Коронация совершалась с большой торжественностью, причем, по старинному обычаю, все городские ворота были в это время на запоре. Прежде во время подобных событий палили из пистолета с самого высокого соборного шпиля — обычно это поручалось кровельщику, — но теперь, во избежание несчастного случая, от этого обычая отказались, как отказались и от размахивания флагом с того же шпиля. Красно-белое знамя развевалось лишь над верхней аркой колокольни. После коронации не бросали мелкую монету в толпу из окон королевского дворца, — земский фельдмаршал граф Вртба объезжал верхом всю замковую территорию и самолично раздавал деньги простонародью. Из опасения, дабы какое-нибудь происшествие не омрачило всеобщей радости, на этот раз не наливали, как издавна повелось в подобных случаях, красное и белое вино в чашу фонтана близ статуи Георгия Победоносца, что у соборной стены справа. Здесь всякий раз завязывалась между простыми людьми драка, оканчивавшаяся кровопролитием не только из-за того, кто больше и прежде других наберет себе вина, но и из-за памятных кубков, специально изготовлявшихся по случаю коронации.

Церемония возложения короны на чешскую королеву проходила с еще большим великолепием, хотя теперь денег и не раздавали, ибо королева не имела права выпускать их, — и никто не был награжден орденом святого Вацлава, так как королева не подтверждает присягой земских свобод. Не только новая аббатиса приняла участие в коронационной церемонии, — другие высокопоставленные дамы тоже имели определенные обязанности, разумеется, не столь важные. Супруга канцлера, например, надела на голову аббатисы ее княжеский венец — дело происходило в часовне св. Вацлава, где благородные дамы ожидали выхода королевы, — а супруга министра двора помогала у главного алтаря при миропомазании, супруга гофмейстера положила королеве на темя подушечку, на которую затем была водружена корона, и так далее. Кто же из сановников еще не был женат или уже овдовел, те просили самых знатных дам из своей родни занять в сей торжественный день место супруги. А на званом обеде дамы сидели за отдельным столом, и подавали им сразу же после короля и королевы; король сам поднял тост в честь дам, и в ответ одна из них от лица всех выразила ему глубочайшую признательность. Тосты сопровождались орудийными выстрелами, и, таким образом, в продолжение всего пиршества на Петржине гремели пушки.

Между двумя коронациями, как раз в праздник рождества девы Марии{22}, принцесса — дочь августейшей четы — была провозглашена в храме всех святых попечительницей института благородных девиц, а вместе с тем к ней переходили права и привилегии прежних княгинь-аббатис прославленного первого монастыря Чехии. Через день ей предстояло увенчать короной чело матери.

Вторая половина этого знаменательного для принцессы дня была отведена на осуществление плана хозяйки дома «У пяти колокольчиков» — плана, получившего самое решительное одобрение на собрании членов Общества пресвятого сердца Иисуса. Как было задумано, так и исполнено. Образ девы Марии, написанный прекрасным художником по сохранившейся копии с оригинала, сыгравшего столь важную роль в решающей для католиков битве, был вставлен в дорогую раму и предназначен в дар юной эрцгерцогине. Но вначале его следовало торжественно доставить в белогорский храм и там соответствующим образом освятить.

Сам архиепископ вдруг удивил всех дам — членов Общества: он милостиво вызвался совершить упомянутый обряд, склонить эрцгерцогиню к посещению храма и в соответствующей случаю речи восхвалить дар. Разумеется, это было принято с всеобщим восторгом. Ведь князь церкви проявил не только свое уважение к Обществу, но и показывал, что он вполне согласен с его деятельностью, чем значительно помог его членам не только в настоящем, но и в будущем. Лишь немногим было известно, что архиепископ вынес столь благоприятное решение после двухчасовой аудиенции, которую он дал пани Неповольной перед прибытием императора.

Весть, что архиепископ объявил себя как бы покровителем нового религиозного общества, вызвала всеобщее желание записаться в него; целый день двери дома пани Неповольной так часто открывались и закрывались, что спрятавшиеся в колокольчиках бесенята хохотали, не переставая. Хозяйка дома принимала гостей весьма любезно, со всем известной улыбкой на устах. Да и как было не улыбаться? Ведь люди почуяли, откуда ветер дует, и старались своевременно принять меры, чтобы не отстать от других и не оказаться под ударом. Но особенно спешили засвидетельствовать свою готовность, свое умение приспособиться к новым обстоятельствам все те, кто прежде открыто выражал приверженность существующему режиму; теперь же они наперебой посылали своих жен на Скотный рынок в дом «У пяти колокольчиков». Заявить пани Неповольной о своем намерении вступить в Общество, создательницей и душой которого она, как известно, была, приравнивалось в то время к политическому шагу, означавшему решительное причисление всей семьи к тому цвету, к тому девизу и к тем идеям, которые в царствование Иосифа II были отодвинуты в тень, а теперь выступали на первый план, в свою очередь вытесняя и подавляя все то, что раньше навязывалось насильно. Сразу же после кончины Иосифа II знамя этих идей было поднято весьма высоко, развернуто смело, а пора безвременья, когда всяк задавался вопросом: что-то теперь будет? — ловко была использована для того, чтобы привлечь внимание общества к знамени, торжественно реявшему на виду у всех. Пораженная и одурманенная этой картиной публика сразу перестала задавать какие бы то ни было вопросы, считая победу этого знамени уже свершившейся. Люди мыслящие — а их было меньшинство, — досадливо хмурясь, полагали, что, по-видимому, ничего другого не остается, как приспособиться к новым обстоятельствам и хотя бы только с виду и лишь на время уступить поле деятельности силам, скрывавшимся за женским религиозным обществом.

Когда Ксавера, по своему обычаю, подсела к постели бабушки, чтобы побеседовать с ней о событиях минувшего дня, ее улыбка была не такой веселой, как этого можно было ожидать.

— Вы готовили меня к суровой, упорной борьбе, — хмуро проговорила она наконец, — и я радовалась как дитя, заковав в броню грудь и голову… А что получается? Мы побеждаем без применения оружия! Во всей Праге нет ни слуху ни духу о каком-то враждебном нам движении, и всякий, с кем бы я только не заговорила о вере, будь то мужчина, дама или девица, проникнуты тем же настроением, что и я, веруют и надеются точно так же, как вы и я.

— Ты еще совсем дитя, — вразумляла ее бабушка. — Можно ли быть такой легковерной, недальновидной? Неужели ты думаешь, что кто-нибудь так сразу и выскажет, что у него на уме, и тем более когда ты первая открываешься. Ведь многим слова служат всего лишь ширмой для сокрытия истинных чувств. Запомни раз и навсегда: нельзя верить тому, что тебе говорят. Учись находить во всем, что слышишь, иной смысл и иные намерения. Спокойствие и единодушие во мнениях кажутся мне более чем подозрительными. Похоже, люди не очень-то верят, что нынешнее положение долго продлится, и полагают излишним противиться. Ход событий во Франции вселяет в наших противников дерзкие надежды на исполнение их тайных замыслов. Едва ли не ежедневно сообщает мне отец Иннокентий, что в Париже чернь все решительнее подчиняет себе короля и устанавливает законы, которые он всего лишь утверждает. Что за унижение — и не только для его священной особы, но и для всех других монархов! А ведь ни один из них не собирает войска, дабы положить конец надругательствам над помазанниками божьими! Как бы не поплатиться за это! Будь покойна, борьба нас не минует, она будет жестокая, изнурительная, поэтому оставь напрасные мечты и готовься к бою, но прежде проверь почву у себя под ногами, достаточно ли она надежна. Разве не проверяет мудрый полководец прежде всего свои собственные войска, не обращает внимание на слабые стороны, не стремится занять наиболее выгодные позиции накануне битвы — и все это прежде, чем думать о сражении? Так должны поступать и ты, и все мы. Все, что видишь и слышишь, пусть это даже совсем малозначащее, сейчас же запоминай, не упускай ничего. Бывало, незначительное, казалось бы, событие влекло за собой то крах, то расцвет целых империй. Я тоже не верила, но отец Иннокентий доказал мне это на многих примерах. Вот если бы Людовик, решившись бежать из страны{23}, не выглянул на почтовой станции из окна кареты, почтмейстер не узнал бы его и не принудил бы воротиться. А ведь король мог спастись! Одно непроизвольное движение, случайно вырвавшееся слово, сказанное без всякой задней мысли, всегда откроют что-нибудь чрезвычайно важное. Так, например, отец Иннокентий уже почти установил, что самый серьезный, самый жестокий отпор следует ждать со стороны нового тайного отделения Союза свободных каменщиков.

Ксавера слушала со все возраставшим вниманием.

— Общество это, правда, еще немногочисленно, зато его члены готовы на все, ко всему способны — они называют себя сынами действия — и, говорят, находятся в постоянной переписке с главарями французской шайки разбойников, чьи идеи разделяют. Предводительствует там кто-то один, он заманивает в общество молодежь, совращает ее с пути истинного. Если почтенный отец достаточно хорошо осведомлен, а я надеюсь, что это так, надобно прежде всего обнаружить и затем устранить этого человека. Тогда расстроится и весь заговор. Но кто он? Где его искать? Если бы иезуиты распоряжались, как в прежние времена, совестью верующих, они уже давно бы вынесли все точные сведения из своих исповедален. Из какого он сословия? Иной раз, по отдельным признакам, можно подумать, что он ремесленник, познакомившийся в заграничных странствиях с немецкими смутьянами и взявшийся, по их примеру, устраивать политические беспорядки. В другой раз обнаруживаемое им знание наших внутренних обстоятельств приводит к мысли, что человек этот принадлежит к знатному роду, объединился с вечно недовольными мадьярскими дворянами, и они все вместе хлопочут о разделе Австрии, с выделением Чехии и Венгрии в самостоятельные королевства. Отец Иннокентий располагает сведениями, из которых явствует, что этот человек, пожалуй, отнюдь не низкого происхождения. В распространяемых им прокламациях — он тайно рассылает их по почте или расклеивает ночью на стенах домов — обнаруживаются знание высших кругов общества, высокая образованность и хороший слог. Возможно даже, мы часто видим его в обществе. Напасть на его след — вот выдающаяся заслуга!

Могла ли Ксавера не сделать попытки отличиться? Если бабушка права — по крайней мере в глазах внучки пани Неповольная была столь же непогрешима, как был непогрешим для той отец Иннокентий, — и дерзкий заговорщик не из простых людей, а, быть может, дворянин, которому вследствие его положения необходимо вращаться в высшем обществе — иначе откуда он мог бы знать, чем там дышат? — то, разумеется, никто не имел такой возможности напасть на его след, как панна Ксавера Неповольная. Ведь одно ее появление в одиннадцать часов дня на променаде — в недавно засаженных молодыми деревьями аллеях, или на единственном тогда в Праге каменном мосту{24}, или по вечерам в театре — превращалось для всех в настоящее событие. Неповольные бывали в числе первых гостей на всех балах у богатых горожан, их часто приглашали и в благородные дома на праздники в честь таких знаменательных событий, как, например, тезоименитства и дни рождения членов императорской фамилии, за шляхтой тянулись важные чиновники, торговая знать, и пани Неповольной, представительнице столь важного религиозного общества, принадлежала здесь далеко не последняя роль. К тому же и сама она три раза в неделю открывала двери своего великолепно обставленного дома всякому, кто мог рассчитывать на приветливый прием по своему общественному положению, богатству либо имени, известному в той или иной сфере деятельности.

Умно все предусмотрела ученица отца Иннокентия! Под предлогом семейного горя она до сей поры не разрешала внучке показываться в обществе и лишь рано утром или под вечер отпускала ее в костел, всегда просто одетую, с низко спускавшимся на лицо капюшоном; теперь же Ксавера производила на всех ошеломляющее впечатление. Кое-кто, разумеется, слышал, что у богачки Неповольной есть внучка, такая же красивая, как некогда была она сама, но что внучка настолько хороша собой, этого никто не мог предположить. Оттого-то пани Неповольной легко было предвидеть, что все потянутся навстречу Ксавере и каждый будет искать случая встретиться с ней, представиться ее бабушке, быть принятым у них. А тот, кто не мог рассчитывать на это, питал надежду по крайней мере видеть ее в обществе и поклониться издалека. Куда бы она ни шла, ее сопровождала целая толпа поклонников. Церкви, где она молилась богу, бывали переполнены до отказа, и никогда еще не было у проповедников столько слушателей, как в тех случаях, когда присутствовала она. Поэтому Ксавера могла с полным правом гордиться, что уже начала выполнять свою религиозную миссию, оказывая столь благоприятное влияние на посещение церковных служб. Ее поразительная красота, девичья горделивость, придававшая ей особое очарование, роскошь туалетов настолько привлекали к ней общее внимание, что вскоре она стала известна всей Праге под прозванием Королевы колокольчиков; однако титул этот произносился с различной интонацией, в зависимости от того, был ли говоривший в восхищении от красоты самой Ксаверы или имел в виду нечто, касавшееся пани Неповольной.

Подготовка Обществом пресвятого сердца Иисуса религиозной процессии на Белую гору приобретала для Ксаверы примерно такое же значение, как боевой смотр для солдата накануне решающей битвы, когда, собравшись под развевающимися знаменами, при звуках музыки, войско приносит своим полководцам присягу в том, что оно скорее изберет смерть, чем допустит в свои ряды измену. Ксавера твердо решила именно в этот знаменательный день окончательно посвятить себя выполнению миссии, которую возложила на нее бабушка — миссии, единственно соответствующей ее достоинствам, — и она вознамерилась, по примеру бабушки, заявить о себе богу как о преданнейшей слуге церкви, сделав это на том благословенном месте, где католическая церковь одержала блестящую победу над еретиками, о возобновлении преследований и даже о полном истреблении которых опять заговорили. Почти каждая пражская семья из тех, что были известны своим богатством и знатностью, представила Обществу своих дочерей для участия в процессии в качестве подружек девы Марии и сыновей в качестве свеченосцев. Общее число было определено в двести человек, причем всем полагалось надеть особенно дорогое платье, что было под силу только самым богатым людям. Так без лишних слов Общество добивалось, чтобы в процессии участвовала молодежь лишь из состоятельных семей, благодаря чему праздник приобретал характер столь желаемого исключительного величия, а это позволяло произвести соответствующее впечатление и на те сословия, которые любят подражать всем, кто знатнее и богаче. Процессия еще только готовилась, но все уже знали: в ближайшее время состоятся и другие подобные ей. Подготавливаемый с такой тщательностью праздник верно отражал наиболее знаменательные приметы текущего времени. Как было не улыбаться удовлетворенно пани Неповольной и как же не сетовать на легкость победы воинственно настроенной Ксавере: все покорялись им без всякой борьбы!

Но даже среди тех семейств, для которых не имело значения, во что обойдутся праздничные наряды их детей, был произведен чрезвычайно тщательный отбор. Тут отстранили с какой-то пустой отговоркой девушку, родители которой, с точки зрения пани Неповольной, недостаточно расторопно и без должного удовольствия откликнулись на ее призыв; другой любезно ответили, что удовлетворят ее желание в том случае, если родные сумеют еще каким-нибудь образом проявить свое благомыслие… Вместе с тем устроители не скрывали, что при отборе участниц принимается во внимание не только их набожность, но и миловидность. Таким образом, включение в число подружек девы Марии, являлось вместе с тем всеобщим признанием превосходства той или иной девицы перед многими другими. И не было ничего удивительного, что приготовления к шествию почти в той же мере возбуждали и занимали умы пражского общества, как и сама коронация, а об имевших место тайных интригах говорили столько же, сколько о торжествах в королевском дворце и о прибывших в Прагу знатных гостях.

Процессия двинулась от Тынского храма ровно в полдень. Возглавлял шествие сам архиепископ в сопровождении многочисленной свиты, всех пражских священнослужителей, представителей конгрегаций{25} и монашеских орденов, а также религиозных обществ, которые, несмотря на то, что были запрещены императором Иосифом, продолжали тайно существовать и сегодня впервые открыто обнаруживали свою деятельность.

Толпы людей благочестивых и просто любопытствующих сопровождали процессию, где в первых рядах шли счастливые избранницы судьбы, добившиеся в конце концов высокого и вызывающего всеобщую зависть звания подружек пресвятой девы. То и дело сменяясь, они поочередно несли крытые золотой парчой носилки, где стояла ее статуя, а перед ней — тот самый образ, что был главным поводом всего торжества. Справа от носилок шла первой одна из княжон Лобковиц, а левый ряд возглавляла панна Ксавера Неповольная, бывшая во сто крат красивее и наряднее любой княжны. За девицами, тоже в два ряда, шли глубоко преданные пресвятой деве юноши, держа в руках зажженные свечи розового воска.

Всюду, куда бы ни направилась процессия, под звон колоколов, гром литавр, пенье труб и многочисленных хоров, славивших деву Марию, балконы и крыши домов были так же переполнены зрителями, как и при въезде в Прагу императорской семьи, но если тогда глаза всех присутствующих обращались к королю с королевой, сегодня влекла к себе все взоры Королева колокольчиков.

Из всей процессии первым делом замечали ее, а все, что было рядом с нею и вокруг, казалось тусклым, будничным. Она одна придавала окружению своему подлинный блеск, выразительность, яркость. И в самом деле, даже при богатой фантазии трудно было бы вообразить более чарующее, трогательное и грациозное видение, чем эта молодая девушка в снежно-белом, тяжелого шелка одеянии, на которое, по моде того времени, свободно падали две длинные косы, присыпанные серебряной пудрой и украшенные над челом венком из лилий, с которого, подобно легкому облачку, опускалась к самым ногам вуаль, усыпанная золотыми звездочками и волочившаяся по земле вместе с парчовым шлейфом.

В продолжение всего торжества Ксавера была предметом всеобщего внимания, восхищения и восторгов. Несколько дней назад, когда навстречу императорской семье выехало сто открытых экипажей со множеством нарядных красавиц, уличные ротозеи указывали друг другу пальцами только на одну из них — на нее. А вечером в театре, где в присутствии двора впервые давали новую оперу Моцарта «Милосердие Тита»{26}, она одна привлекла к себе взоры не только обычных зрителей, но и самой высшей знати. Сама императрица соизволила спросить, кто сия прелестная дева, и рада была слышать, что она внучка той самой пани Неповольной, о которой за эти несколько дней ей довелось слышать столько похвального от высокопоставленных священнослужителей, явившихся поклониться королеве и нарисовавших по ее просьбе картину духовной жизни столицы ее нового королевства. Но не в коляске, где Ксавера красовалась в алом бархатном берете, не под люстрами театрального зала, где она блистала в самых лучших своих драгоценностях из пурпурной шкатулки, не обрела ее красота такой силы, как теперь, когда она шла, хоть и с опущенными долу глазами, но с гордо поднятой головой под лазоревым балдахином улыбающегося летнего неба по тенистым улицам Праги, строгие старинные здания которой, создавая контраст ее светлой фигуре и молодому прекрасному лицу, служили для нее столь выгодным фоном.

Прошло целых четыре часа, прежде чем процессия преодолела расстояние от Тынского храма до Белой горы, манившей издалека красными куполами церкви, которая была зримым напоминанием о том, что чешский народ, когда-то покоренный, и по сию пору пребывает в духовном рабстве. Приходила ли кому-нибудь из участников шествия в голову эта мысль, или все они совершали свое паломничество с теми же чувствами, надеждами и замыслами, как Королева колокольчиков?

Ворота церковной ограды, в продолжение десяти лет запертые из-за того, что ханжи-католики прежде любили устраивать здесь свои крикливые сборища, были сегодня широко открыты, громко звонили колокола, сзывая окрестный люд приветствовать дорогих благочестивых гостей. Но разве требовалось приглашение? С самого раннего утра вся дорога на много миль была запружена народом, явившимся сюда во главе со старостами и магистратскими чиновниками, чтобы показать, как они рады, что к заброшенной было церквушке вновь возвращаются прежний почет и прежняя слава, и тем вызвать хоть сколько-нибудь доверия к себе со стороны господ, и по сию пору не любивших вспоминать о восстании, когда крестьяне бесцеремонно потревожили их покой и нагнали столько страху, пробудив даже тревогу, уж не настают ли времена Жижки и обоих Прокопов?{27} И навряд ли кто вспомнил при виде великого множества склонившихся до самой земли спин боевые лагери чешско-моравских народных мстителей, где смело и свободно обсуждались все жизненно важные вопросы и то, как шли простые люди на поле боя, шли, исполненные святого воодушевления, жертвуя все свое имущество на защиту свободы совести?

Неужто все, подобно Королеве колокольчиков, радовались, что народ собрался в таком огромном количестве и по невежеству своему приветствует возврат к временам духовного рабства и замутненных, ложных понятий, в скорбной тени коих шла усиленная работа, чтобы не только по своему усмотрению распоряжаться его трудом, но еще подавить его волю, подчинить его сердце?

Солнечные лучи уже заливали багряным светом празднующий свое воскресение храм, когда архиепископ переступил его порог. Свет оживил поблекшие фрески, пыльные статуи святых, потрескавшиеся образа над алтарем, клубы благовонного ладана, возносившиеся вместе с мощными волнами хоралов к отсыревшему куполу, мгновенно прогнали могильный дух сырости, смутивший паломников как внезапное напоминание о смерти.

Да, восстание из мертвых осуществлялось, храм возрождался к жизни, и одновременно возрождалось все, что было с ним связано, что явно и тайно разветвлялось по всей земле, от дворцов до хижин, дабы существовать вечно. На это по крайней мере надеялась и этому верила Ксавера, — она осматривалась вокруг, невыразимо растроганная. Никогда еще не было в этих стенах такого великолепия, такой красоты — наверное, даже в тот день, когда впервые освящали храм. Королеве колокольчиков минутами казалось, что именно сейчас происходит истинное его освящение, что храм этот в тысячу раз более великолепен, чем был на самом деле, и всегда останется таким, ибо воздвигшие его страстно желали видеть его именно таким.

Вся процессия, разумеется, не могла поместиться в храме; большей части паломников пришлось расположиться во дворе, но через настежь открытые двери и окна в наступившей благоговейной тишине было слышно, с какими словами обратился князь церкви к эрцгерцогине, уже дожидавшейся их здесь со своей свитой.

Все, кто слышал архиепископа, утверждали, будто он превзошел самого себя и по красноречию, и по силе религиозного чувства. Будто никогда прежде — вот именно никогда — не звучала его речь столь убедительно и столь вдохновенно, как теперь, ярко воспроизводя в словах явление божьей матери верным своим сынам с целью оказать помощь им на поле боя, явление ее в образе, точную копию коего почтенные дамы из Общества пресвятого сердца Иисуса подносят сегодня принцессе в память тех радостных и достославных дней, когда ее августейшие родители стали отцом и матерью всего чешского народа, а сама она — первой из всех его дочерей, призванной к тому, чтобы печься о его земном существовании и загробном блаженстве. Сколь красноречиво, какими необыкновенно живыми, яркими красками расписывал он ее дальнейший путь, исполненный благородных поступков, увенчанный божьим благословением! Не преминул он напомнить и о том, как на Граде были выброшены в окно два высокопоставленных лица{28} из-за того, что не хотели терпеть всей той неправды, которая творилась по отношению к сынам самого Христа, и как святая дева проявила свою волю, чудесным образом сохранив им жизнь. Подробно осветив это событие, он принялся, не жалея красок, рисовать ужасы войны, в которую была ввергнута Чехия из-за происков еретиков и безбожников, когда была свергнута с трона богопомазанная династия Габсбургов, как в ходе кровавых беспорядков, длившихся тридцать лет, многие и многие тысячи скромных невинных тружеников потеряли не только имущество, но и жизни лишились, а некогда процветавшая страна была обращена в выжженную пустыню. Он обратил внимание паствы и на то, что зерна бунта и безверия, которые, проросши и набрав силу, некогда погубили Чехию, вновь дают буйные всходы во Франции, и высказал опасение, как бы они не пробились где-нибудь еще, ибо в этой несчастной стране все переворотилось вверх дном и утвердилось беззаконие, подобно тому, что существовало в Содоме и Гоморре. Затем он обратился ко всем и глубоко проникновенным голосом принялся увещевать: мол, в такое опасное время, когда извечный враг человечества уже изготовился, как бы половчее заманить народы в свои сети и наконец-то погубить, необходимо с величайшей бдительностью следить за каждым движением не только своей души, но и души ближнего своего, делаясь в случае нужды ее врачевателем. Он каждому вменял в святую обязанность, заметив нечто неблаговидное в поведении, в образе мыслей у родственника или близкого друга, немедленно сообщать об этом своему духовному отцу, ибо в самом ничтожном проявлении моровой язвы таится столько смертоносного яда, что им можно заразить весь мир. Тут проповедник выразил глубочайшую уверенность, что императорская фамилия покажет всем блистательный пример и без всякого сожаления устранит все, что могло бы нанести хоть малейший ущерб душевному здоровью народов, вверенных их высочествам самим господом богом. Закончив проповедь, архиепископ пригласил к алтарю четырех главных деятельниц Общества пресвятого сердца Иисуса, дабы, приняв освященный образ из его рук, они поднесли его эрцгерцогине с соблюдением соответствующего ритуала. Дамы были представлены ей как рыцарши имени Христова, которые, несмотря на многие гонения и обиды, уже долгие годы бдят, чтобы самое дорогое, что есть у человека, вера, не понесло бы никакого урона. Побуждая Общество к продолжению его полезной деятельности, он пожелал от имени всех благонамеренных людей умножения числа его участниц и еще большего распространения его влияния в обществе.

Принцесса была так растрогана, что даже не могла выговорить слов благодарности. Оросив образ жаркими слезами, она кивком головы подозвала свою гофмейстерину и шепнула ей несколько слов, после чего та известила пани Неповольную, в какое точно время ее милостиво соизволят ожидать завтра во дворце, чтобы во всех подробностях услышать о благотворной деятельности Общества.

У Ксаверы, догадавшейся, о чем пойдет речь, голова кружилась от радости. Их дело быстро продвигалось вперед по верному пути; лишь одно-единственное темное пятнышко мелькало в радужном свете этого дня: все дальше и дальше уходила от нее надежда на трудный, дающий всеобщее признание подвиг, который позволил бы ей вписать свое имя в число рыцарш, сражающихся во имя Христово. Изучать людей, выведывать их тайны, а по сути дела шпионить — все эти временно возложенные на нее бабушкой обязанности нравились ей все меньше и меньше и, в общем, казались не особенно важными; чем дальше, тем более неосновательными представлялись ей все подозрения и страхи. Сама Ксавера была уверена, что после такого торжества, превзошедшего по своему великолепию все ожидания, никому и в голову не придет открыто выступать против верных детей истинной христианской церкви, даже сам главарь заговорщиков, этот дерзкий смельчак, будет пристыжен и, признав себя побежденным Обществом пресвятого сердца Иисуса, перестанет подбрасывать по вечерам свои пасквили в открытые окна и под ворота, а ночью расклеивать их на углах улиц. Вместе с тем в Ксавере росло чувство горячей благодарности к бабушке. Какой хороший совет она ей дала! Велика ли жертва — заставить молчать в своей душе всего одну струну и повелеть единственно затаившемуся в ней образу никогда уже не возникать, когда вокруг нее звучит музыка, мелькает много совсем иных картин, ярких, приманчивых? Она полагала, что нелегко будет забыть то, о чем они вместе вот уже столько месяцев мечтали, а вышло все так просто! Она отказалась от пожизненного союза с одним мужчиной, от его изменчивой любви и, сделавшись повелительницей всех, цепям супружества предпочла венец королевы колокольчиков.

Ах, ведь она в самом деле была повелительницей всех, кто только осмеливался приблизиться к ней, и ее метко окрестили королевой: одним лишь взглядом, одним словом она делала их то несчастными, то счастливыми, возносила на небо или низвергала в ад. Любезная сердцу бабушка сдержала свое слово, щедро вознаградив ее за все, что она потеряла, превратив ее жизнь в блестящую череду триумфов; конечно же, во всей Праге не было более счастливой девицы, чем она; да, она была куда счастливее, чем даже принцесса, дочь самого императора! На кого то и дело взглядывали нынче свеченосцы — все молодые красивые мужчины? Ее опущенные долу, прикрытые, будто вуалью, длинными шелковыми ресницами глаза подмечали, что все смотрели только на нее, на нее одну, на Ксаверу Неповольную, и под перекрестным огнем этих взглядов, гордая собой, она принесла господу обет: за все, чем он наградил ее, отличив перед остальными, она укрепит основание, на коем зиждется его царство на земле. Опьяненная ощущением своей красоты и юной силы, она чувствовала себя, так сказать, равной ему — повелительницей, богиней…

Когда принцесса со своей свитой покинула храм, следом потянулись все остальные, кроме подружек девы Марии и свеченосцев. Это было заранее предусмотрено, поскольку принцесса оставила для всех девушек памятные подарки и пожелала, чтобы они были вручены всем участницам процессии именно в этом храме. По кивку архиепископского церемониймейстера юноши построились в два ряда — от ступеней алтаря до входных дверей, — а между ними по-прежнему парами проходили девушки, принимая одна за другой из рук молодых людей серебряные блюда, на которых были выгравированы герб Габсбургов и стихотворение в честь пресвятой девы. В ответ каждая девица должна была подать тому юноше, который вручил ей блюдо, лилию — цветок, посвященный деве Марии, символ нынешнего торжества. Лилия была с большим искусством изготовлена обитательницами пражских монастырей из серебряных нитей и жемчуга.

Вступив в паре с княжной в храм первой, Ксавера Неповольная должна была соответственно и выйти из него в последнюю очередь. Поэтому каждый более или менее проворный свеченосец стремился стать крайним в ряду с той стороны от входных дверей, где пойдет она. Одному из них удалось занять это завидное местечко, и он сделался предметом недружелюбных взглядов. То был юноша чрезвычайно благородной внешности, стройный, с нежным и мечтательным взглядом. Вручая Ксавере с низким поклоном памятный дар эрцгерцогини, он густо покраснел. Девушка тоже казалась весьма удивленной, столкнувшись с ним лицом к лицу. И ее щеки вспыхнули румянцем, когда она стягивала с руки перчатку, чтобы в соответствии с утвержденным этикетом принять высочайший дар голой рукой и взамен подать юноше лилию. Было ли то результатом замешательства, спешки или простой случайности, но в его руке осталась не только лилия, но и перчатка, причем сама девушка исчезла прежде, чем он мог опомниться и обратить ее внимание на потерю. Может быть, от нерешительности, не зная, как поступить со столь неожиданной добычей, юноша не поспешил за другими свеченосцами, устремившимися помочь девицам сесть в экипажи; побледнев, он зашатался и, чтобы устоять на ногах, прислонился к ветхой исповедальне.

О чем он думал? О том ли, как всего приличнее возвратить владелице ее красивую перчатку из белого шелка с золотыми нитями, на которой была вышита жемчугом неизбежная в тот день лилия? Перчатка была почти невесомая, маленькая и скорее напоминала игрушку, чем принадлежность дамского туалета. Не в порыве ли детской радости прижал он ее к своим губам? Каким мечтам предавался, не замечая, что все глуше становится стук экипажей и шум удалявшейся толпы, длиннее, чернее крадущиеся вдоль храмовых стен тени, готовые поглотить последние золотые следы дня, не замечая, что во всем храме только он один и церковная прислуга? Гася свечи и убирая драгоценную утварь, эти люди громко, без всякого почтения к священному месту, говорили между собой о том, какую прибыль дал им сегодняшний день, и прикидывали, что достанется каждому из тех богатых подарков, что в изобилии оставлены для них принцессой и председательницей Общества.

Забыв обо всем на свете, прижимая к сердцу перчатку, юноша, верно, позволил бы и запереть себя, если бы вдруг в храм не вбежал молодой человек высокого роста, судя по платью, также из числа свеченосцев. На нем был бархатный кафтан нежно-зеленого цвета, длинный атласный камзол, расшитый по белому полю серебряными лилиями, в руке он держал треугольную шляпу, а сбоку у его бедра покачивалась богато украшенная шпага.

Он всмотрелся в темноту храма, глаза его живо и остро сверкнули; несколько быстрых шагов — и он уже был у исповедальни. Мягким, но решительным движением он взял за руку глубоко задумавшегося юношу и без дальних слов вывел его на воздух. В первый момент тот готов был возмутиться, но когда разглядел, кто с такой неумолимостью вырвал его из блаженной страны мечтаний, молча опустил голову и безропотно последовал за ним.

Молодые люди вышли на площадь. Целые тучи пыли, поднятой толпами паломников, возвращавшихся в Прагу на лошадях и пешком, сгущались между небом и землей в сверкающие клубы. Теперь было видно, что у них не только одинаковое платье, но и внешне они очень похожи друг на друга; правда, похититель, при той же, что у похищенного, стройности телосложения и деликатной правильности черт, был сильнее, выше и заметно старше, выражение его лица и жесты обнаруживали натуру куда более решительную и смелую. Едва они показались на улице, как тотчас же к ним подъехала коляска с одетым в ливрею кучером на козлах. Старший махнул рукой, отсылая его домой одного, и коротко пояснил:

— Мы с братом пойдем пешком.

Кучер, без сомнения, был их старым слугой — с такой добротой и лаской смотрел он на стройных, пригожих юношей; однако теперь на его лице показалось выражение тревоги и озабоченности.

— Если молодые господа пойдут пешком, они навряд ли вовремя поспеют к ужину и господин их отец опять будет гневаться, — возразил он.

Старший нетерпеливо тряхнул головой:

— Пускай отец говорит что угодно — ему не впервой нас отчитывать, словно непослушных детишек, за малейшее опоздание. Мы постараемся прийти вовремя! — сказал он громче. — Ну, а если все-таки не поспеем, скажи, что от духоты у меня разболелась голова и я хотел немного освежиться, воспользовавшись вечерней прохладой. Леокад, мол, удерживал меня от этого, но я стоял на своем, пока он не согласился.

— Нет, не так! — подал голос младший брат. — Скажи, это я посоветовал Клементу идти пешком, когда увидел, что он себя плохо чувствует, и пусть отец извинит нас, что мы не спросили у него разрешения, но ведь сегодня такой необыкновенный день — вся Прага, а не только мы одни, выбита из обычной колеи.

Кучер не переставал покачивать головой, предвидя, что ни головная боль старшего сына, ни доводы младшего не произведут должного впечатления на их отца. И лишь после того как Клемент вновь махнул рукой, он ударил кнутом по лошадям, и коляска в мгновение ока исчезла в клубах пыли. Она была последней в необозримом количестве экипажей и повозок, во много рядов забивших пражский тракт. И когда наконец она, погромыхивая, укатила, то окрест храма по всей равнине, еще недавно являвшей столь разнообразное и занимательное зрелище, воцарилось то немое, хмурое молчание, которое лучше всяких слов свидетельствует о полном одиночестве.

Долго стоял Клемент неподвижно перед храмом, весь, казалось, уйдя в свои мысли. Он точно так же, как перед тем его брат, забыл обо всем на свете, озирая задумчивым и даже более того — гневным оком всю окрестность, потом обнял брата за плечи, и они двинулись вслед за толпой по направлению к Праге.

Молодые люди шли не спеша; вокруг стало тихо пыль осела, и прояснился горизонт; зато потемнели лесистые холмы, багряные от вечерней зари, понемногу окутывающей все своим темно-золотым плащом. Укрывшись под его сенью, в колыбели садов и парков готовилась отойти ко сну утомленная ликованием и славой Прага.

Ничто не мешало раздумьям: и с дороги, и с ближних тропинок мало-помалу исчезли все пешеходы, ни одна живая душа не попалась навстречу, лишь вороны кружили в небе, возвращаясь к себе на колокольню, где их были тысячи. Какие-то пугливые, нечаянно потревоженные зверьки шмыгали в траве под ногами, вздрагивали задетые нечаянно ветки, и тогда на лоб падали прозрачные капли росы.

Леокад едва поспевал за братом: теснило грудь. Клемент, ничего не замечая или не желая замечать, продолжал идти вперед своим твердым размеренным шагом, и тогда Леокад сбросил с плеча его руку.

— Отчего ты решил идти домой пешком? Ведь мы уже проделали сегодня этот изнурительный путь, — несмело спросил он старшего брата.

Клемент остановился.

— Зачем ты спрашиваешь о том, что тебе известно столь же хорошо, как и мне, — сказал он с упреком.

Леокад опустил голову, как тогда в церкви, увидев, кто пришел за ним. Это рассердило Клемента.

— Неужели ты впрямь не догадываешься, о чем я хочу тебя спросить: как может теперь мужчина думать о чем-то своем, желать что-то иное, стремиться к чему-то еще, кроме того, чтобы наш народ использовал благоприятный момент — ведь над Францией уже занялась заря новой жизни, — и сбросил с себя оковы? До сего дня я полагал, что одни поверхностные, тупоголовые люди могут еще не понимать значения момента, которого наша отчизна с таким нетерпением дожидалась более двух столетий, но никак не думал, что на это способен тот, кто здоров душой, имеет непредубежденный ум и благородное, справедливое сердце. Однако в последнее время я все больше убеждаюсь, что человек этот готов посвятить себя другому делу, для него столь же дорогому, а быть может, еще более дорогому, и мною овладевает недоверие к человечеству в целом — нет, ему не выпутаться из рабства, оно само не желает этого! Душа цепенеет от ужаса, когда подумаю, в чью власть он попал! Страсть овладела им! А этот тиран куда опаснее тех, что сидят на тронах, ни одному Бруту еще не удалось заколоть его своим кинжалом…

Леокад еще ниже, с еще более покаянным видом опустил голову.

— Ах, к чему все эти намеки? — решительно сказал Клемент, заступая дорогу брату. — Я всегда выкладывал тебе все начистоту и теперь прямо скажу: ты даже себе не хочешь признаться, как сильно меня огорчил. Давно приметил я в тебе перемену к худшему. Я не знал, чем это объяснить, но в последнее время она сделалась слишком явственной. Мне приходилось идти на разные уловки, лишь бы скрыть это от матери и оправдать тебя в глазах товарищей. Ведь прежде на наших собраниях ты был преисполнен благих порывов и святого усердия, а теперь ты самый безучастный из всех, рассеянно говоришь о важнейших вещах, так же рассеянно голосуешь, ничего не предлагаешь, не берешься ни за одно важное дело, оставляя инициативу и действие на долю других. А ведь никогда до сих пор еще не было у нас такой потребности в ревностном и напряженном усилии, как теперь, когда мракобесы собирают силы, чтобы дать отпор плодотворному, всеоживляющему движению, от которого уже трепещет Запад, а вскоре задрожит и вся Европа, если человечество поймет, что наконец-то настал час его освобождения и галльский петух пропел для всех{29}, что после долгой, непроглядной ночи, то и дело сотрясаемой громовыми ударами греховных войн и дикого, всеразрушающего людского фанатизма, настает росное утро счастливого будущего. Приподними лазурно-голубую завесу, и ты увидишь сверкающую золотом колоннаду храма, где полноправно царит та единственная владычица, коей все поклоняются, — святая наука.

И Клемент с таким воодушевлением поднял глаза к вечернему небу, словно то был свод его золотоколонного храма.

— Ах, как все сегодня кипело во мне, хоть мы и сами вызвались участвовать в этой комедии, чтобы снять с себя подозрения и показать, что хотим быть такими же святыми, как все, — продолжал он, победив усилием воли душевное волнение и сделавшись немного спокойнее. — Как я скрипел зубами, выслушивая оскорбления, брошенные в лицо моему народу; мне приходилось сдерживать себя, лишь бы не обнаружить, что делается в душе, когда оскверняют самые дорогие, самые высокие наши воспоминания! Я дал клятву пред алтарем, воздвигнутым нам в оскорбление на том самом месте, где была убита свобода совести моего народа, клятву самую пламенную и святую, что верну эту свободу хотя бы ценой своей горячей крови и, какие бы времена ни наступили, только ему, народу, будет принадлежать мое сердце, имущество, все мои помыслы. Нет сомнения, что в конце концов победят правда и право. Сегодня пришла весть из Италии, будто во Франции дело идет к республике. Как только ее провозгласят, французы, конечно, окажут нам братскую помощь в борьбе, совместными усилиями будет создано одно большое государство взаимной любви, справедливости, равенства, и человек наконец-то почувствует себя человеком. Мы должны приложить все силы к тому, чтобы наши освободители увидели, что мы готовы принять дары, которые они принесут с собой. Впереди у нас столько работы, требующей человека всего, целиком, а ты, Леокад, не принадлежишь себе…

Леокад вздрогнул.

— Да, ты сейчас не принадлежишь себе, — повторил Клемент с грустью. — Ты принадлежишь женщине, да еще какой — Королеве колокольчиков! Сегодня, когда ты весь вспыхнул и не мог отважиться поднять на нее глаза, когда твоя протянутая к ней рука дрожала подобно осенней былинке, я убедился, что ты влюблен в воспитанницу усерднейшей и лицемернейшей из всех богомолок, против которой мы уже давно боремся, которая оплела всю Прагу паутиной ханжества, которая и сегодняшнее торжество придумала, дабы осквернить то, что для нас всего святее. Она хочет добиться, чтобы хитрецы-лицемеры, прикрываясь божьим именем, могли вечно пить кровь простых честных людей, вознаграждая их посулами вечного блаженства, будто бы ожидающего их на том свете. Ты любишь внучку убийцы!

— Клемент! — вскричал Леокад не менее страстно, чем его брат. — Ты злоупотребляешь моей любовью к тебе.

— Если не веришь, убедись сам. Иди в Подскалье на Славянский холм и спроси там про семью Неповольных. В любом домишке, в любой лачуге тебе ответят, что в продолжение многих лет не было у них злейшего врага, чем их хозяйка. Как пиявка, каплю по капле высасывала она из своих работников всю кровь. Она разбила основанный на любви союз между своей дочерью и одним благородным юношей, союз, благословленный еще ее покойным супругом. Она возненавидела юношу за его человеколюбие, отослала из дома, а потом, обманув свое дитя ложным известием о его смерти, выдала ее за человека, который был у нее в полном подчинении. Когда однажды несчастный любовник был найден в ее саду мертвым, она нагло объявила его самоубийцей, и палач увез его на тачке, как падаль. Простые люди не поверили ей; несчастного сочли ее жертвой и, омочив в его невинно пролитой крови свои одежды, с почетом проводили покойного туда, где полагалось его похоронить. От ее дома они, наверно, камня на камне не оставили бы, если бы их не разогнали солдаты. Только с помощью могущественных ее друзей, иезуитов, было предотвращено судебное разбирательство этого страшного дела, но ее дочь лишилась рассудка после этих ужасов и в припадках безумия громко остерегала любимого от удара шпагой, той самой шпагой, которую ее муж, по настоянию тещи, вытащил из ножен, чтобы убить его, когда тот прибежал к ним больной, в отчаянии, что у него отняли невесту… Да, это она, Неповольная, в продолжение многих лет препятствует всякому прогрессу, и истребляет все благое, и, опираясь на тайных своих покровителей, отваживается поступать всем наперекор. Ведь одна она во всей Праге предоставила в своем доме убежище изгнанным иезуитам. Они и по сию пору там живут. А сегодняшняя процессия есть плод деятельности Общества, которое тоже работает на нее и в самое ближайшее время обратится с просьбой к властям, чтобы в видах сохранения нравственности была ограничена печать; потом возбудит ходатайство, чтобы евангеликов не хоронили на тех же кладбищах, что и католиков, как это было до сих пор; кругом лиц, близких к этому Обществу, будет составлен адрес императору, под которым должен подписаться весь город, о запрещении в коронных землях всех книг, в которых умаляется значение католицизма, а это можно отыскать в любой, которая чем-нибудь им не понравится. За этим адресом вскоре последует другой, в котором будет высказано пожелание правительству обложить новыми налогами крестьян, чтобы у них не было времени заниматься такими вещами, до которых им не должно быть никакого дела, иначе они становятся дерзкими и ленивыми; а напоследок, говорят, заготовлена огромная петиция с просьбой, чтобы, ввиду опасного положения, в котором сейчас находится Европа, иезуиты — самые бдительные стражи народной совести, как они себя рекомендуют, — вновь заняли свои прежние резиденции. О, эта женщина — поистине злой гений Праги!

— Если бы даже все, что ты о ней говоришь, было правдой, разве могут отвечать дети за прегрешения своих близких? — возразил Леокад.

— Конечно, нет! И все-таки, пусть невольно, но они наследуют их наружность, способ мышления, особенные свойства. Разве мы, к своему неудовольствию, не унаследовали характер от отца и только сердце от матери? Разве не принимаем с самого нежного возраста с благоговением, с твердой верой в ее непогрешимость каждое ее слово, разве не согласны с каждым ее суждением еще прежде, чем она его выскажет? Горе молодой Неповольной и в первую очередь горе тебе, если она так же охотно и с такой же радостью прошла школу у своей воспитательницы, как мы с тобой — у нашей!..

— Именно оттого, что семья столь для нее небезопасна, каждый благородный человек должен был бы желать ей как можно скорее обрести в мужчине противодействие этому влиянию.

— Сейчас не то время, когда мужчина может всецело посвятить себя женщине, — Клемент опять разгорячился. — Каждый из нас должен жить для людей, для всего народа, а это значит беспрестанно бороться за его права, без устали добывать для него все, что необходимо, полезно, желанно ему, и никогда не утомляться от борьбы. А кто хочет стать настоящим борцом, должен прежде всего быть свободным человеком.

— Верно, но что с того, что сердце в путах, — была бы мысль свободна, — робко возразил Леокад брату, который весь дрожал от возбуждения.

— Вот ты и выдал себя! Твой случай ясно показывает, что если занято сердце, то и все остальное — голова, руки — не исполняет того, что положено, — отвечал Клемент. — Опамятуйся, брат мой, послушай меня! Посмотри вокруг! Разве не взывает к тебе каждая борозда на этом поле, удобренная телами тех, кто пал за свободу духа — того духа, который, пробудившись к сознанию в лоне природы, приказал себе пережить всех и всё, существовать вечно — и победно выполняет взятую на себя великую миссию? Ведь вода, огонь, земля почти не изменяются, мельчайшие частицы, из которых они состоят, взаимодействие этих частиц остаются из века в век, в общем, неизменными, и только человеческий разум крепнет, набирает все новые и новые силы, обогащается новым знанием, все выше поднимается над действительностью и, вырываясь из-под ее влияния, с каждым днем все вернее покоряет ее себе, несмотря на ее сопротивление, и кто может сказать, где он остановится? Да он и не остановится, он безграничен, бесконечен! Разве не кружилась у тебя голова, когда отважный Бланшар{30} на территории Бубенечского парка совершил вчера в честь коронации первый в истории Праги опыт воздухоплавания, когда на маленькой своей лодочке, надеясь проникнуть в еще не открытые тайны эфира, вошел в воздушную струю и поднялся так высоко, что совсем исчез из глаз? У кого из читавших о чудесах, к которым приводят в Англии опыты с паром{31}, так же не кружится голова от счастья в виду гордых надежд на будущее? Ведь человечество, стремясь заговаривать бури, пожары, наводнения, всегда чувствовало, какая сила дремлет в нем; мы недалеки от того времени, когда достигнем всего; уже и теперь повелеваем молниями, указывая безопасный путь их губительной огненной силе. Нет, это не пустые мечты: царство разума уже началось. Освобожденный благодаря науке из тюрьмы суеверия, которую он сам для себя возвел и в которой он в печальном своем заблуждении так долго себя томил, просвещенный, он скоро поймет свою силу и подчинит вселенную. А как только догорит на небе опускающийся за горизонт огненный шар, разум займет его место на небосводе, новым светом озарит пепел отживших миров и в конце концов создаст тот желанный рай, предчувствие коего осеняло нас в годину сомнений своими ангельскими крылами и алмазные колонны коего мы шлифуем ныне каждой нашей счастливой мыслью. Дух вечен! Позор и смерть тем, кто стремится погасить, растоптать в наших душах святые искры разума, по злонамеренности, зависти и глупости добиваясь, чтобы мы навсегда остались глиняными болванами, не умеющими ничего другого, кроме как терпеть страдание, есть, пить, и которыми так удобно повелевать! Позор и смерть всем, кто навязывает нам иные истины, чем те, к познанию которых ведет нас разум, и тем более теперь, когда необходим всего-навсего один смелый героический рывок вперед, и человечество забудет навсегда глухой, кровавый мрак гнусного средневековья!

Клемент встал перед братом и устремил на него проницательный взгляд, словно хотел заглянуть ему в самую душу, расшевелить ее, чтобы она отозвалась, как он того жаждал; но этого не произошло.

— Ты все еще прячешь от меня глаза — видно, не хочешь, чтобы я достучался до твоей совести? Неужто не найти мне слов, не подобрать ключей к твоей душе? Какое мерзкое чувство эта любовь, если она лишает мужчину мужества и даже в лучшем из них искажает понятие о чести и совести! Страсть — это болезнь, она куда страшнее, чем безумие, ибо безумец еще оказывает сопротивление расслабляющим его призракам, но влюбленный любит их и лелеет, делаясь безумцем по доброй воле. Боже мой, что я могу тебе еще сказать, как убедить тебя в том, что ты жертвуешь своей прекрасной, полной надежд жизнью ради пустого видения! Если бы меня обманывали предчувствия! Нет, я остро ощущаю: девица эта лишь приманка, и, заманив тебя, враги нанесут ущерб святому делу, а ты и без того уже охладел к нему из-за нее. Неужели ты совсем не способен управлять своей волей, еще недавно такой твердой и ясной, не можешь преодолеть это чувство, избавиться от него? А может быть, ты не хочешь?

Клемент в отчаянии заломил руки. Леокад сильно вздрогнул и закрыл глаза; другого, более определенного ответа брат от него не дождался.

— Все равно не могу поверить, будто мужчина не может исполнить того, на что он бесповоротно решился, — в раздумье проговорил Клемент, обращаясь более к себе, чем к Леокаду. — Ведь я тоже знаком с этой Неповольной и согласен, что она весьма привлекательна, но почему-то не считаю нужным млеть подле нее, не влюблен ни в нее, ни в какую-либо из ее подруг. Ведь я тоже ценю красоту, а что сердце у меня и груди не бесчувственное, я, наверное, доказал своей любовью к матери, к свободе, ко всем беззащитным, слабым и невинно страдающим — за такую любовь я готов кровь свою пролить. Как только я начинал ухаживать за какой-нибудь девицей, меня сразу охватывала смертная тоска, ибо я заглядывал в пустоту красивого сосуда, в мелкую душонку, преисполненную безграничного тщеславия. Не могу понять, чему же тут поклоняться? Что способны они дать науке, родине? Чем до сих пор себя проявили? Чем заслужили нашу любовь? Многие ли из них поднялись выше простого животного, а между тем претендуют на звание человека? У них нет ровно никаких заслуг в духовном развитии человечества, зато они тормозят действия мужчин, мешают идти вперед, делают из них своих марионеток. А дети? В своем легкомыслии эти матери воспитывают из них пустых, никчемных, слабовольных людей, и это наносит непоправимый вред просвещению нашего народа, развитию общественной жизни. Они, женщины, виноваты, что из нас ничего не получилось и, видно, долго еще ничего не получится. Если бы я не знал нашей матери, не видел на ее примере, на какие жертвы способно сердце женщины и сколько в нем чувства собственного достоинства, как может оно гореть благороднейшими порывами, я бы наверняка счел никчемным весь их пол. Но ведь столь благородная душа, как наша мать, наверно, еще более редкое явление, чем цветок алоэ, расцветающий среди жесткой, колючей зелени один раз в сто лет. Леокад, брат мой, услышь меня! Если ты не можешь иначе — люби, люби их хоть целую сотню разом, только забудь эту! Разве мало в Праге красоток, у которых такие же алые, влекущие к поцелуям губы, такие же ясные глазки и нежные ручки, как у этой девицы Неповольной, и всем им по восемнадцать лет?

— В том-то и дело — почему она, только она, а не другая? — зарыдал Леокад. — Отчего у меня нет сил вырвать ее из своего сердца, отдать его другой, другую принять в свою душу? Все, что ты мне сказал, я уже сто раз говорил себе куда откровеннее и суровее, только все напрасно! Я должен думать о ней и любить ее, даже если бы знал, что все плохое, что случится со мной, будет сделано ею; я не мог бы поступить иначе и стал бы целовать дорогую мне руку, даже если бы она коварно пронзила мне грудь кинжалом. Ты скажешь, это малодушие, ну так что ж, я признаюсь в нем; карай, наказывай меня за него, отдай на посмеяние товарищам, пригвозди к позорному столбу как глава и судья нашего братства, осуди на смерть в соответствии с присвоенным тебе правом и, посчитав изменником, вложи оружие в руку тайного палача — тебе все равно не убить моих чувств к ней; не переменятся они и тогда, когда она, быть может, сама отнимет у меня всякую надежду на взаимность.

И Леокад, выпрямившись во весь рост, встал перед братом, чтобы тот выслушал его горячую, страстную исповедь всю до последнего слова.

— О, как дурно судишь ты, брат, о любви, — сказал он с укором. — Ты, верно, думаешь, что вся суть ее в том, дабы сорвать поцелуй с алых уст, ощутить горячие объятия? Ведь любовь — это самое нежное и вместе с тем самое страстное желание, чтобы та женщина, которая так горячо и загадочно привлекла к себе наши чувства, как зеленый луг — яркие цветы, а небо — серебряные звезды, была бы в полном смысле счастлива. И разумеется, в каждом из нас живет стремление стать творцом этого счастья, чтобы она обрела его с нашей помощью и только в нас; но если того не случится и она найдет себе опору в другом сердце, может ли тот, кто любит по-настоящему, возненавидеть ее? Разве это не ее право? Пока я жив и дышу, благо Ксаверы не перестанет быть и моим благом. Не могу объяснить, почему я так думаю и чувствую, но невозможно также объяснить, почему цветут розы, почему появляется на небе сверкающая комета, почему океан держит землю в своих бурных объятиях. Ты глядишь на меня холодно, как один ты умеешь. Мне радостно ощущать силу твоего ума, превосходство твоей богатой натуры, но все-таки тебе не поколебать моего убеждения; если бы всякий обитатель земли мог любить так же, как я, и ему платили бы полной взаимностью, человечество не нуждалось бы ни в каком ином лекарстве и, если хочешь, победа разума была бы для него не нужна, не потребовалось бы ни рая, ни вечности, ибо в одном только миге такой любви заключено все блаженство, все радости рая и величие вечности, а разум только выдумывает их и насилием добивается у судьбы.

Клемент слушал брата, глубоко страдая.

— Что скажет мать, узнав, что с тобой происходит, — сказал он не резко, но с такой глубокой грустью, что Леокад опять опустил глаза. — Как скрыть это от нее хотя бы на некоторое время? Сейчас она чувствует себя плохо, ослабела, и, доведись ей только узнать, в кого ты влюблен, она не переживет этого. Итак, скоро предстоит нам засыпать могильной землей ее бедное сердце — оно мало годилось для этой жизни. Бедная, бедная наша мать! Видно, недостаточно того, что ты не знала радостей, что рушились все твои мечты, — тебя ждут новые испытания и разочарования, еще более чувствительные. И ты, несчастный брат мой, научился бы ненавидеть, если бы был со мной, когда рано утром она, полубезумная, выбежала из дому, не накинув даже платка на голову, и устремилась к городским воротам, где стоял на холме, возвышаясь чуть не до самого холодного пасмурного неба, ужасный голый столб. Не понимая, что с ней происходит, почему она выбежала из дому, плачет, ломает руки, я вцепился ей в юбку и побежал тоже, а она даже не заметила, что тащит за собой одного из своих сыновей. Мое внимание скоро переключилось — с ее огорченного, посинелого лица я перевел взгляд на процессию, двигавшуюся к городским воротам нам наперерез. Под глухую дробь обтянутых черным сукном барабанов и пронзительный звон погребального колокола, услышанного мною впервые, священники и солдаты вели мимо нас к столбу закованного в цепи старика; его серебряные седины развевались, бледное лицо было исполнено скорби. «Что такое с ним делают?» — вырвалось у меня. «Они хотят убить его», — проговорила мать сведенными от ужаса устами. «В чем его вина?» — «Не хотел, чтобы мучали голодом и побоями бедняков». — «И ты позволяешь убить его?» — вскричал я вне себя от гнева, воображая, что ее власть и здесь такова же, как дома над нами. Вдруг я вспомнил, что в драках с ровесниками обычно выхожу победителем, и, не долго размышляя, рванулся вперед в надежде оказать помощь старику, чей взгляд перевернул мое маленькое сердце. Впервые в жизни я почувствовал сильный гнев, и это преждевременно сделало меня мужчиной. Какие-то люди удержали меня и привели к матери, она тотчас же осушила слезы, с несвойственной ей до этого силой подняла меня к себе на плечи, чтобы искавшие ее в толпе глаза старика остановились и на мне. И он увидел меня, он узнал во мне ее сына, на которого она ему указывала как на будущего защитника тех, за чьи святые права он умирал. Он понял, поднял руки в оковах и, сделав в воздухе крест, благословил нас. Никогда не забуду улыбку на его благородном лице, я вижу ее, как сейчас, и иногда по целым дням не вижу ничего другого… Потом мать не раз говорила, что своей детской горячностью я ей жизнь спас, иначе она впала бы в отчаяние от тех несправедливостей, которые люди допускают по отношению друг к другу, а теперь в ней пробудилась надежда: когда вырастут ее сыновья, они положат этому конец. Она принесла своих сыновей в дар отчизне, как это сделала Корнелия, мать Гракхов{32}. Мы с тобой поддерживали в ней эту веру, обещали поступать так же, как поступали в былые времена Ян Гус и Иероним Пражский{33}, и она, конечно, не предполагала, что один из нас способен колебаться, как это случалось с Иеронимом.

Леокад побледнел как мертвец.

— Остановись, брат, хотя бы только на сегодня остановись, если не хочешь совершенно уничтожить меня в моих собственных глазах! — вскричал он с такой мольбой в голосе, что Клемент почувствовал сострадание к нему и замолчал, отложив спор на будущее.

Молча дошли молодые люди до городских ворот, молча миновали Страговский монастырь, но едва они вышли на Оструговую улицу, как остановились пораженные.

Впереди над затянутыми вечерним сумерком холмами взошла полная луна, будто и она пожелала внести свою лепту во всеобщее торжество. Но что это так ярко светит невдалеке? Похоже, другая луна поднялась из белого тумана над Влтавой?

Нет, то не луна. Золотой нимб святого Игнатия вызывающе ярко сиял во мгле, отражая лунный свет. Братья отвернулись — Клемент с раздражением, гневно, а Леокаду почудилось, будто острый нож коснулся его сердца. Торопливо спустившись по крутой лестнице, они подошли к дому, выходившему фасадом на Оструговую.

Еще с улицы они услышали грубый и злой мужской голос, доносившийся из окон второго этажа. Клемент холодно отвел взгляд, братья вошли в подъезд, который был хорошо освещен, что могли позволить себе тогда лишь немногие.

Этот дом принадлежал высшему имперскому военному и гражданскому комиссару в Чехии господину фон Наттереру.

4

Несмотря на то, что сыновья еще не вернулись домой, имперский комиссар приказал подать ужин точно в назначенное время. Он уже садился с гостями за стол, когда молодые люди показались в дверях. Не смущаясь присутствием посторонних, господин Наттерер встретил сыновей выговором, словно набедокуривших школьников, хотя Клемент был уже доктором общего права, а Леокаду предстояло получить эту степень в недалеком будущем. Они посмели отослать домой пустой экипаж и пошли пешком, когда следовало ехать, отговаривались, как бабы, головной болью, надеясь избавиться от нее прогулкой при луне! Подобные обстоятельства не были учтены в распорядке дня на сегодня, а имперский комиссар составлял распорядок для всего дома, семьи и прислуги лично, едва открыв поутру глаза. Все это дало ему повод для пространных и бурных словоизлияний о непослушании детей, распущенности современной молодежи, расхлябанности и безнравственности, царящих во всем мире. Не было забыто и известное пророчество о том, что человечество, погрязнув в трясине пороков и всевозможных грехов, среди которых на первом месте стоит дерзкое неповиновение старшим, в этой трясине и утонет, как ясно показывает пример Франции, — пока наконец его не высечет розгой один из императоров, ввиду всеобщего безобразия взявший в свои руки власть над миром. Высечет неумолимо и весьма чувствительно, так что оно встрепенется, проворно вскочит на ноги и застынет в приличествующей ему позе. Имперский комиссар надеялся увидеть таким спасителем цивилизации всемилостивейшего австрийского императора Леопольда.

Братья выслушали нотации и политические сентенции отца молча, стоя за своими стульями, как предписывалось строгостями семейных правил. Лишь после того, как он кончил говорить, они сели за стол к гостям, из которых не нашлось никого, кто хотя бы слово сказал в их защиту.

В абсолютистскую эпоху, знавшую не граждан, а только подданных, обязанных повиноваться беспрекословно, без права возражать или роптать, точно малые дети, с которыми родители поступают не по закону, а по своей воле, в семьях, всегда являющихся зеркалом общественных отношений, дети были обязаны подчиняться родителям как подданные государю. Никто не жаловался на волю правительства, никому не приходило в голову восставать против родительской воли, и каждый случай неподчинения, стремление к самостоятельности, к самоопределению, попытка добиться этого приравнивались к кощунству. Кто сосчитает, сколько мыслящих людей загубило это несчастное направление, сколько энергических характеров обессилело, сколько светлых умов подавило! Сколько горячих сердец было доведено до отчаяния оттого, что жизнь сломана, лишена всякого смысла, не устремлена ни к какой пользе? Не так уж давно преодолели в старопражских семьях — наиболее консервативном нашем слое — этот стиль жизни, а сколько жертв принесено, сколько подававших лучшие надежды жизней окончились трагически!

И все-таки среди семейных и чиновных самодержцев ни один не пользовался такой славой, как имперский комиссар. Жена и дети смели подавать голос только по его приказанию, прислуге не полагалось иметь своего мнения, а подчиненным — мыслей. Предписание, спущенное в канцелярию из высшей инстанции, было для него единственным руководством к действию и определяло его взгляды. Кто же дерзал хотя бы вздохом выразить протест, на того обрушивался его гнев, выражавшийся не только в словах, но и в действиях. А в такие минуты имперский комиссар обычно себя не помнил.

Однако господин Наттерер требовал повиновения и слепого подчинения приказам свыше не только от других, он и сам был лучшим примером, как следует относиться к своим обязанностям. И если бы, не желая того, он допустил какую-либо ошибку или совершил тяжкий проступок, то наверняка не стал бы рассуждать, что ему делать, как повар короля Франции, заколовшийся собственной шпагой из-за того, что королю не понравилась приготовленная им рыба. Дома он строжайшим образом соблюдал раз и навсегда заведенный порядок, на службу приходил первым и уходил последним, никогда ничего не проглядел, не упустил, не забыл. Он появлялся в подвластных ему казенных складах и мастерских не только в положенное время, но и вовсе неожиданно — среди ночи, в сильную метель, во время грозы. И если ему случалось обнаружить малейший беспорядок, он, невзирая на мольбы, без долгих разбирательств и протоколов вытягивал виновного арапником по спине и выгонял за ворота. Все, что писали в канцеляриях, проходило через его руки, и не дай бог, если где-нибудь отсутствовала нужная точка или запятая или было не очень красиво написано, — в подобных случаях он сразу же делал вычет из жалованья злополучного писаря, а штраф переводил в пенсионный фонд, нимало не заботясь, имеет ли на это право. Пряжки на башмаках, ленточки в косах, пуговицы на форменном платье подчиненных — все подлежало его строгому суду, все должно было выглядеть словно только что вышедшее из-под утюга, блестеть, сверкать. С той же бесцеремонностью, с какой следил он за внешним видом подчиненных, пекся он и о состоянии их умов. Не считаясь ни с чем, обшаривал конторки, отыскивая запрещенные сочинения, которые печатались в тайных типографиях за границей и в огромном количестве распространялись повсюду. Он регулярно посылал в полицию за подробными перечнями подобных изданий, и это было его единственным чтением. Только что входившие в моду тайные общества не имели другого столь же заклятого врага, как он. Все, чего бы ни пожелал, ни высказал и ни позволил себе государь, было для него свято. Он принимал это не рассуждая, как некую религиозную догму, размышлять и рассуждать по поводу которой было бы тяжким грехом. По сей причине он едва не подал в отставку при покойном императоре. Испросив особую аудиенцию, он чуть ли не со слезами на глазах стал говорить, что его величество ставит свой трон под удар, снисходительно относясь к тайному движению в подвластных ему землях. Императору стоило большого труда его успокоить. Он доказывал, что его верный слуга преувеличивает, что все это вовсе не так опасно, как на первый взгляд кажется, и нет никакой надобности опасаться тайных иезуитов, оказывавших тогда огромное влияние на некоторые сословия. Наттерер не благожелательствовал иезуитам, видя в англиканской церкви, сосредоточившей светскую и духовную власть в руках государя, идеал национального вероустройства. Не раз уже во время служебных бесед осмеливался он советовать императору последовать примеру Генриха VIII.

В годы войны, когда лукавые поставщики во что бы то ни стало старались нажиться, имперский комиссар своей суровой, более того — неумолимой, честностью оказал правительству столь большие услуги, что сделался одной из самых влиятельных фигур при дворе. Пражане тоже глубоко уважали его за эти качества, и все-таки мало находилось желающих встретиться с ним лишний раз, а кто не имел к нему срочного дела по службе, не только не искал его общества, но, более того, увидев издали, сворачивал в переулок. Все чувствовали себя рядом с ним точно на вулкане, где всякую минуту может начаться извержение, а он и не заметит, кого сожгут горячие потоки лавы. Имперский комиссар, разумеется, знал мнение о себе, и оно ему льстило, как признание его огромных, неоспоримых достоинств, высоко ставящих его надо всеми, а также как выражение чрезвычайной почтительности.

Госпожа Наттерер сидела во главе стола напротив супруга. Она не подняла глаз, когда он отчитывал перед гостями сыновей, и ее бледное лицо не изменило своего выражения. Почти прозрачная от бледности и худобы, она, казалось, непрестанно испытывала острую боль, и было похоже, что в какое-то страшное мгновение своей жизни она вдруг окаменела от ужаса и навсегда превратилась в изваяние. Муж обращался с ней, если это было вообще возможно, еще бесцеремоннее, чем с другими. В его глазах она имела куда меньше прав, чем любая служанка: тем он был вынужден оставить по крайней мере хоть какую-то тень свободы и собственной воли. Ей же и того не полагалось. Она жила в своей золотой тюрьме как рабыня, в полной зависимости, была орудием, действующим по его приказанию, вещью, которую он взял у ее отца для своего удовольствия и обращался с ней так, как ему было угодно.

Всякий, кто хотя бы раз был свидетелем домашнего мученичества этой бледной обессилевшей женщины, не мог не испытывать к ней глубокого сострадания и уважения, когда видел, с каким молчаливым достоинством она все переносит. Стоило ей поднять на кого-нибудь свои все еще прекрасные глаза, полные невыразимой тоски, как становилось ясно, что натура ее восстает против вынужденной покорности и преданности, что в ней горит огонь тайного сопротивления, и это снедает ее душу и подтачивает ее силы. Один супруг не замечал, как она слабеет: изо дня в день он созывал гостей на обеды и ужины, которые очень любил, а ей вменялось в обязанность все продумать до мелочей и позаботиться, чтобы гости остались довольны. И только когда уходил последний гость, а имперский комиссар с помощью самого сильного из лакеев пошатываясь брел в свой кабинет, ей дозволялось наконец покинуть пиршественный зал. Как часто сыновья уносили ее в постель полуживую от усталости! Ночи напролет сидели около нее! Не хотелось ей отпускать их, и она боролась со сном, так ей необходимым, лишь бы еще любоваться их ясными взорами, играть кудрями, целовать их, слышать их голоса, наслаждаться их присутствием… Ах, ей было известно, что дни ее сочтены, что скоро придется ей покинуть своих прекрасных сыновей, а ведь только благодаря им узнала она радость жизни, их посвятила служению человечеству, чтобы искупило оно наконец грехи, истерзавшие ее больное сердце и превратившие ее в одно мучительное умирание…

И сегодня сыновья на руках отнесли ее в спальню.

5

Двери летнего одноэтажного домика были открыты настежь, чтобы приятный вечерний воздух, напоенный ароматом цветов, пронизанный лунным серебром, беспрепятственно попадал в красивый, прохладный зал, убранный в виде грота. С потолка спускались искусственные сталактиты, ковер на полу напоминал цветущий луг, а по мраморным стенам расстилал свои крупные глянцевые листья темно-зеленый плющ. В глубокой нише справа бил из замшелой скалы чистый как слеза ключ, терявшийся затем среди высоких растений, а напротив, в левой нише, в сени цветущего розмарина, стояла статуя святой девы, красиво вырезанная из дерева. Она была облачена в платье из белой шерстяной ткани, поверх которого ниспадал тяжелыми складками дорогой плащ голубого бархата, подбитый розовым муаром, хрустальная звезда и полумесяц украшали золотую диадему. У ног статуи стоял небольшой пюпитр со скамеечкой для коленопреклонений из мягкого мха, а на нем лампада в виде рубиновой розы. Ксавера заботилась, чтобы она никогда не угасала.

Посреди грота стоял стол, уставленный всевозможными дорогими яствами, а ключница, должно быть, уже в пятый раз вносила все новые и новые кушанья. В центре стола красовался золотой канделябр в виде небольшой башни, который пани Неповольная зажигала только по особо торжественным дням. Сегодня как раз и был такой день: ужин завершал целую череду часов ее душевного ликования, тщательно замаскированного необыкновенной любовью к богу. Не упуская ни малейшей подробности, она рассказывала обо всех событиях минувшего дня отцу Иннокентию, с холодным и важным видом сидевшему между бабушкой и внучкой в покойном, обитом алым шелком кресле, специально для него изготовленном.

Преисполненная радости по поводу полной удачи религиозной процессии, пани Неповольная не замечала, что Ксаверу, только недавно сиявшую от счастья и гордости, словно подменили: опустила голову, бледна, едва прикасается к кушаньям и отвечает невпопад. Не заметила она, как девушка встала и вышла из грота, чтобы побыть одной в темных аллеях обширного сада, обнесенного высокой средневековой стеной с зубцами, и теперь так же надежно охранявшей территорию дома «У пяти колокольчиков», как в те тревожные времена, когда могущественные патрицианские семьи не на жизнь, а на смерть схватывались между собой, подобно королевским войскам на полях сражений.

Иезуит, напоминавший своим строгим и мрачным обликом скорее монаха, чем священника весьма свободного по уставу светского ордена, и сегодня слушал свою гостеприимную хозяйку молча, без малейшего признака какого бы то ни было интереса или волнения. Это сбивало ее с толку, и тогда рассказ становился непоследовательным, детали менее точными, но отец Иннокентий одной фразой, а чаще всего одним словом, как бы нехотя оброненным, показывал, что не только ничего не упустил из ее рассказа, но уже давно предвидел, продумал и обобщил те события, о которых ему она сегодня говорит, а также учел возможные их последствия и значение для святой матери-церкви. Ощутив прилив новых сил, пани Неповольная призывала на помощь всю свою находчивость, лишь бы доставить величавому гостю новые занимательные сюжеты для досконального изучения, ибо только таким образом и удавалось ей удержать его при себе, в противном случае он мог ускользнуть с быстротой и ловкостью змеи.

Настоятель новоместской обители в полной мере проявил то блестящее знание людских сердец, которым так гордились иезуиты, ставшие именно по этой причине сильными и знаменитыми, когда рекомендовал богатой, прекрасной собой и весьма деятельной соседке из дома «У пяти колокольчиков» в качестве духовника одного из самых ученых богословов ордена — аскетичного отца Иннокентия. Он не мог доверить ее более подходящему лицу, если хотел, чтобы вдова, полновластная владелица большого состояния, опекунша единственной внучки, всегда хранила христианскую любовь, уважение и преданность ордену иезуитов. Менее просвещенным она бы попросту пренебрегла, менее строгого перестала бы уважать, любезного немедленно подчинила бы себе, но об эту ледяную скалу в священнической сутане, как она нередко с тайными слезами называла про себя своего исповедника, таившего в себе столько драгоценных достоинств духа, разбивались вдребезги все ее капризы, прихоти, уловки и причуды. Он неизменно сохранял выражение холодного величия человека, высоко стоящего над мирской суетой. Его нисколько не трогали даже самые ее хитроумные маневры, он просто не замечал их, и в продолжение тех многих лет, что выпало ему бдеть над спасением души своей духовной дочери, видел в ней не более как самый верный во всем городе инструмент для умножения славы и укрепления мощи ордена иезуитов, а это было для него равносильна умножению славы и укреплению мощи господней. Отец Иннокентий не был лицемером, как поначалу думала о нем его овечка, сама великая мастерица притворяться, он был священнослужителем по убеждению, вдохновенным иезуитом, до глубины души проникнутым верой в важную миссию ордена, слепо ему преданный и превыше всего убежденный в благотворной сути обязанностей, возложенных лично на него, был горд, что выполняет их все до единой, причем не просто во исполнение требований настоятеля, а по собственной воле. Когда прекрасная вдова с наигранной стыдливостью пожаловалась, что ее буквально осаждают поклонники, он дал ей краткий совет, как избегать этого, забывая за молитвой их безумные и пустые речи; когда же она призналась, что не может отказаться от суеты светской жизни, ибо ей приходится таким путем успокаивать свое сердце, пылающее страстью к мужчине, любить которого грех, — он не только не проявил ни малейшего любопытства, чтобы узнать, кто же является предметом этих пламенных вожделений, но и наложил на нее строгую епитимью за нечистые желания сердца. Как часто, уязвленная в своей женской гордости, мечтала она вырваться из-под его власти, воспротивиться его влиянию, но он крепко держал ее в западне честолюбия, им же разбуженного, время от времени подхлестываемого и раздуваемого с таким уменьем, что эта страсть пересилила у нее все прочие. Стоило ему хотя бы намеком упомянуть сочинение, где он якобы писал о судьбах святой католической церкви в Праге, издать которое не представлялось возможным, пока иезуиты вновь не станут хозяевами положения, как она сразу же превращалась в кроткую и послушную овечку. Занять в этом сочинении видное, даже более того — выдающееся место, принудить эту ледяную скалу в священнической сутане непременно выразить ей в книге свое восхищение, восхищение, на которое он был так скуп в действительности, быть прославленной и увековеченной именно его пером — ведь известно, что оно самое возвышенное и пламенное изо всех прочих, — наказать его таким образом за все те раны, что он нанес ее гордости, было наивысшей, тайной целью всех ее намерений и стремлений. Только имея в виду эту цель, она еще кое-как переносила унизительное сознание того, что он дерзал не замечать, как она хороша собой.

— Однако, воротившись домой, многие из тех, кто участвовал в процессии, нашли у себя под воротами целые пачки возмутительных прокламаций, — заметил отец Иннокентий в ответ на ее яркое, воодушевленное описание. Словно холодной водой облил! Кто-кто, а она хорошо понимала: он хочет сказать, что тот спектакль, устройством которого она так гордилась, не имеет никакой цены, пока неизвестно, где таится корень зла, всякий раз заявляющего о себе со все большей дерзостью и отвагой, пока это зло не будет раскрыто и пресечено. — На этот раз в листках содержится весьма прозрачный намек на вас и вашу внучку, — не дождавшись ответа продолжал священник.

Пани Неповольная была поражена в самое сердце — не этой вестью, а тем, что у него не нашлось для нее иного вознаграждения за ее титанический, самоотверженный труд.

— Пасквилянт утверждает, что по моему наущению вы используете Ксаверу как приманку, и предупреждает молодых людей, чтобы они избегали этой опасной сирены, а, внимая ее сладкому пению, не забывали бы о чести и своем долге. Будто бы какой-то из них уже попал к ней в плен и, если он вовремя не спохватится, его имя будет обнародовано и он станет притчей во языцех. Что касается меня, я все больше склоняюсь к мысли, что сочинитель воззваний отнюдь не простолюдин — напротив, он человек не только образованный, но еще и ученый; говоря об изменниках родины, он приводит примеры, из которых хорошо видно, что он превосходно знаком с древней историей. Это наводит на новый след… Но вы еще не сказали, что сообщила вам Ксавера. Ведь всю вторую половину дня она провела с лучшим цветом нашей университетской науки: молодыми докторами, профессурой, правоведами, философами.

— Каждый, кто только к ней приближался, говорил, что сегодня прекраснейший день в его жизни, — нерешительно отозвалась пани Неповольная.

— Ну, разумеется, барышня глядела только в ту сторону, откуда был слышен голос безусого льстеца, и не обращала внимания на шипение змеи, отравляющей наше дело своим ядом, — упрекнул ее иезуит. — Не следовало бы вам столь часто предоставлять ее самой себе, тем более что вам известно, какая великая миссия на нее возложена. Вот и результат: она недостаточно проворна и сообразительна, чтобы наблюдать и делать верные выводы из своих наблюдений.

Пани Неповольная невольно закусила губу. Отец Иннокентий уже не раз напоминал ей, чтобы она как можно чаще находила для внучки занятия в непосредственной близости от себя и больше говорила с ней, она же не только умышленно пренебрегала его советами, но именно из-за них все решительнее отдаляла ее от себя. Ей казалось, что в лице Ксаверы духовник хочет заполучить постоянную осведомительницу, которая докладывала бы ему на исповеди о каждом ее шаге и каждом слове, а это ей было вовсе ни к чему. Ведь, кроме своего святошества, она то и дело завязывала романы, пускаясь порой в такие приключения, которые уже и не назовешь галантными. Этим она все еще надеялась зажечь пламя ревности в сердце своего духовника!

Нет, хозяйка дома «У пяти колокольчиков» никоим образом не заслуживала той восторженной благодарности, которую питала к ней внучка, никогда не знавшая истинной любви и заботы. Девочка одиноко росла в большом саду, заботились о ней меньше, чем о каком-нибудь деревце, которое лелеял садовник. Единственную свою забаву и отраду видела она в том, чтобы побегать с молоденькой служанкой по газонам, полакомиться прямо с дерева еще зелеными плодами, а зимой кататься по льду в замерзших фонтанах, кормить окоченевших от холода птичек. Бабушка окликала ее только затем, чтобы позабавиться, упрочить свою власть над ее душой и заодно обтесать некоторую угловатость в манерах: ведь Ксавере следовало войти в роль, которую уготовил для нее отец Иннокентий с той самой поры, как окрестил ее именем святого, которого уважал больше всех.

— Надеюсь, она вскоре пресытится сладостным напитком лести. Он опьяняет ее с непривычки, — отвечала пани Неповольная, не подавая вида, что упрек чувствительно уколол ее. — Я, со своей стороны, нисколько не сомневаюсь, что в ближайшее время она не только отрезвится, но еще и приятно нас чем-нибудь удивит. Однако, дорогой отец, не желаете ли вы дать мне какой-либо совет ввиду того, что завтра мы обе будем представлены во дворце? Подружки девы Марии нарочно выбрали Ксаверу, чтобы от имени всех она поблагодарила принцессу за прекрасные подарки.

Отец Иннокентий извлек из нагрудного кармана несколько небольших листков бумаги.

— Я уже подумал об этом и набросал несколько вопросов, с которыми принцесса скорее всего обратится к вам, — сказал он, подавая ей свои заметки. — А здесь я наметил, как лучше всего отвечать. Не будет лишним, если вы это несколько раз просмотрите; следует иметь в виду все возможные варианты. А теперь позвольте покинуть вас, дабы вы могли спокойно все обдумать. Если вы сумеете разумно воспользоваться ожидающими вас возможностями, это значительно продвинет вперед наше общее дело.

С этими словами иезуит поднялся с места, и пани Неповольной не оставалось ничего другого, как тоже встать, поблагодарить его и с приятной улыбкой обещать, что она сейчас же запрется у себя в спальне и внимательнейшим образом изучит все его заметки — ведь завтрашняя аудиенция во дворце должна пройти не менее успешно, чем сегодняшняя процессия, и иметь не менее важные последствия.

Озабоченная предстоящим, втайне негодуя на духовника, и сегодня не выразившего ей никакой благодарности, пани Неповольная забыла позвать домой Ксаверу, которой надлежало как можно скорее лечь в постель, чтобы завтра во дворце быть свежее розы.

Ксавера все еще бродила под старыми деревьями — единственными друзьями ее одинокой юности, в тени которых освежало свои пылающие головки уже, верно, пятое поколение девушек из семьи Неповольных. Она еще не сняла свой богатый праздничный наряд и была так бледна, как свет луны, который, пронизывая густые, увлажненные дыханием ночи кроны дерев, белыми пальцами рисовал перед ней на песке таинственные письмена, а цветы, благоухавшие вдоль всего ее пути, разгадывали их в безмолвном изумлении с чуть слышными вздохами.

Никогда еще не ощущала Ксавера такого острого недовольства собой, жгучего стыда, недоверия к себе. Минуло всего несколько часов, как, уверенная в своих неоспоримых достоинствах, она хотела царить, заключила договор с самим богом и, посвящая ему свою молодость и красоту, с гордой самонадеянностью упрекала его, зачем медлит, не решается испытать ее, но стоило ей отвернуть от алтаря лицо, еще горящее восторгом после данного господу обета, едва она сделала первый шаг в тот мир, который обещала в ближайшем будущем завоевать для него, как заколебалась, ослабела, почва стала уходить у нее из-под ног… Что неожиданно приключилось с ней?

Быть может, всевышний внял ее просьбе и ниспослал ей искус, чтобы испытать ее?

Если так, то он не совсем верно ее понял. Не о том она молила, иной битвы жаждала, — такой, когда противники смело выходят друг другу навстречу, когда можно видеть, какое у них оружие, а потом смело извлечь из ножен клинок и броситься на врага, но не этой мучительной, немой, когда враг невидим, оружие его неизвестно… А что, если, тяжело ранив ее в начале боя, он предпримет еще и новое наступление? Нет, такого сражения, которое заставило бы ее бледнеть, трепетать, теряться, она вовсе не хотела… Как она ошибалась! Думала, что навеки похоронила первую детскую мечту своего сердца, и вот — пожалуйста — тот, кого она должна была похоронить в душе, сегодня предстал живым, во всем обаянии юношеской красоты, маня в свои объятия, и она позволила себя увлечь…

Нет, еще не позволила!

Как обманывалась она, полагая, что из ее памяти начисто стерлись те зимние вечера, когда она под охраной Леокада Наттерера возвращалась домой из студенческой церкви, куда ходила в сопровождении старой няни на проповеди по пятницам и средам в продолжение всего великого поста. Весело было вдвоем! Болтали наперебой обо всем и ни о чем, но так искренне, смеялись до колик, когда, увлеченные беседой, сталкивались нос к носу с каким-либо ворчуном, а тот останавливался и нудно отчитывал их за слепоту и невнимательность, или когда случалось поскользнуться, а не то и плюхнуться в снег няньке, или вдруг поднималась такая метель, что они теряли дорогу, или падала с водостока сосулька в локоть длиной, прямо им под ноги… Как радовалась она этим прогулкам, как ждала их от недели к неделе, с года на год, и не было у нее тогда большей радости! Однажды — Ксавера была тогда еще наполовину ребенком — она возвращалась домой с проповеди, как вдруг за ней бросились следом несколько молоденьких студентиков, очарованных ее личиком, улыбнувшимся из-под отороченного мехом капюшона. Они набивались в провожатые, не слушая ни просьб, ни увещеваний старушки. И в этот момент появился молодой Наттерер. Он тоже возвращался домой из церкви, которую была обязана посещать вся университетская молодежь, и, увидев издалека, что происходит, мигом разогнал шалунов и предложил ей себя в качестве покровителя. Вот это было приключение! Сколько она потом ночей не спала, без конца припоминая все подробности! Бабушка отправила на следующий день новоявленному рыцарю благодарственное письмо и позволила внучке принимать его покровительство. Бабушкина покладистость объяснялась очень просто: предусмотрительный отец Иннокентий, не упускавший из виду будущую миссию Ксаверы, сказал пани Неповольной, что не будет лишним, если девушка уже теперь станет привыкать к обществу учтивых, хорошо воспитанных молодых людей из лучших домов Праги, а ее юный рыцарь был из такой семьи, что лучше и не придумаешь.. Его отец, человек полувоенный, разумеется, не особенно жаловал духовное сословие, но было известно, что к ученым людям он относился еще хуже. Сыновья прошли у него суровую школу, и можно ли было думать, что он не внушил им своих правил? Оба молодых человека резко выделялись среди прочих студентов, а старшего за его серьезность и необыкновенные для его лет познания все называли молодым мудрецом и, принимая во внимание влиятельное положение отца, пророчили обоим блестящую дипломатическую карьеру. Братья Наттерер редко бывали на студенческих вечеринках: они неохотно оставляли в одиночестве свою мать, которую очень любили и которая вот уже много лет была больна не только телесно, но, похоже, и душевно, как по крайней мере перешептывались многие, припоминая всем известный случай из первых лет ее замужества — случай, удививший всех, после которого никто уже не видел на ее устах улыбки.

Получив позволение сопровождать домой Ксаверу, Леокад теперь постоянно занимал при ней свое место. Их прогулки возобновлялись ежегодно, молодые люди встречались уже почти четыре года подряд. И минувшей зимой они мерили своим легким, упругим шагом заснеженные, по-вечернему сумрачные улицы, робко прижимаясь друг к другу. С бьющимся сердцем слушала Ксавера, как юноша тихим, прерывистым от волнения голосом поверяет ей свою сокровенную мечту: как был бы он счастлив, если бы мог сопровождать ее всегда и всюду, на всех дорогах жизни, и, устраняя с ее пути сорные травы, терн, каменья, усыпать его розами, срывать для нее звезды с неба. Она не мешала ему изливать свои чувства, и слова эти, многократно повторенные, сделались как бы его ежедневной молитвой. Она позволяла ему брать ее руку в свою, выдающую трепетную надежду на лучшее будущее, и прижимать к груди. Лишь имея опорой его любовь, могла она навсегда покинуть свой печальный дом, скучный сад, где знала наперечет каждую травинку, войти в тот мир, который так манил ее своим блеском… Могла ли она не поощрять его чувство?

Но вот неожиданно наступил день, когда бабушка сама открыла перед ней весь мир, научила, как лучше пользоваться благами жизни, дабы не пришлось вкусить ее горечи, как умудриться дольше остаться красивой, молодой, привлекательной, страстно любимой, как всего вернее заслужить почет и славу на земле и святой нимб на небесах. И теперь, когда, ослепленная блеском и значительностью такой судьбы, она зажмурила глаза и заткнула уши, чтобы ничего не видеть, кроме своей прямой цели, и не слышать других голосов, когда она решительно порвала с прошлым, подавила в себе все ненужные теперь чувства и симпатии, стремясь остаться свободной, принадлежать одной себе, и уже вкусила от всех обещанных ей радостей, столько побед одержала, считая себя куда счастливее самой принцессы, молившейся сегодня невдалеке от нее под княжеским балдахином, — теперь вновь возник перед нею ее скромный друг, с которым она делила тихие часы своего счастья, счастья обычного, ребяческого, и от этого на душе у нее стало так отрадно, что она сразу забыла все свои планы на будущее, наслаждения, в которых она купалась, и те, что еще ожидают ее… Ей показалось, что только рядом с ним она была вполне счастлива, вполне довольна жизнью и, точно в сладком забытьи, она оставила в его руках перчатку — память об этом последнем их свидании.

Как не прийти в отчаяние?

Что это было за наваждение? Может быть, это любовь? Но ведь бабушка предостерегла ее, убедительно доказав, что чувство делает девушку рабыней, и даже еще ужаснее — жена, влюбленная в своего мужа, предстает перед ним в смешном виде, скоро ему надоедает, делается обременительной, и он всегда рад забыть о ней с соперницей, которая лишь играет в любовь и оттого всегда бывает нова и интересна.

Нет, внезапно нахлынувшее на Ксаверу чувство еще не было любовью. Способная горячо и глубоко чувствовать, только введенная в заблуждение коварными советами опекунши, она услышала заговоривший в ней голос природы, а он побуждал ее пойти навстречу любящему сердцу, сердцу, жаждущему ответного чувства, готовому сделать ее счастливой, открыть перед ней иной путь, повести к иным целям.

По своей неопытности она не вняла этому голосу — боялась оказаться жертвой губительного чувства, которое мгновенно сотрет всю привлекательность с ее лица, и она упадет с пьедестала своей воображаемой славы, навсегда унизится…

Страшное уныние овладело девушкой; она не могла взять в толк, что с ней творится.

— Видно, другого выхода нет! Придется обо всем рассказать бабушке, — наконец решила она и, преодолевая усилием воли какое-то внутреннее сопротивление, заставила себя вернуться в грот.

Все ушли, свечи были погашены. Только лунный свет еще таился в завитках плюща на стене, и перед статуей святой девы рдела капля огня в рубиновой розе.

Ксавера машинально подошла к статуе, перед которой она обычно молилась на ночь из уважения к подарку бабушки, сделанному к последним именинам Ксаверы; взволнованная воображаемой опасностью, сегодня она более чем когда-либо нуждалась в очистительной молитве.

Она встала на колени, но молитва стыла на ее устах, сомкнутых в напряженном, мучительном размышлении.

Надо ли напрасно пугать бабушку столь странным признанием? В ее жизни и без того много забот и беспокойства, грешно добавлять новые. Лучше самой разрубить узел тревог и сомнений. Завтра же она велит ключнице пойти к Леокаду с просьбой вернуть перчатку, которую дала ему подержать и в спешке забыла взять обратно.

Да, так она и поступит! Леокад, конечно, рассердится, что она не хочет возобновить прежние отношения; к тому же он ведь первый подошел к ней. Он станет избегать ее, она тоже будет всячески уклоняться от встреч, чтобы не поддаться искушению и одним нескромным движением своего неразумного сердца не разрушить тот величественный памятник, который намеревалась воздвигнуть себе в веках.

Как нетерпеливо, как гневно встряхивала она кудрями и наконец, досадуя, что все еще не нашла того пути, который помог бы ей выбраться из лабиринта противоречивых чувств, сорвала с головы венок из лилий и безжалостно разодрала шелковые цветы все до последнего лепестка, словно цветы своей души уничтожала в слепой надменности.

А что, если Леокад захочет ответить ударом на удар и у всех на глазах станет ухаживать за другой? Нет, нет, этого не должно случиться, она не вынесет!.. Можно ли пережить, что и с другой он будет говорить с теми же интонациями, с тем же восхищением во взоре, говорить те самые слова, что еще так недавно говорил ей!.. Ну а если проболтается: она, мол, отвечала на его рукопожатия?.. Ни за что! Не смеет он брать назад то, что принадлежит ей, это ее вечная собственность!

Ксавера резко поднялась с колен, исполненная жизни, эгоистичная, — в ней заговорила бабушкина кровь.

Покойно в гроте! Сладко журчит в траве ключ — похоже, добрый человек делится с нами своими сердечными радостями, нежно улыбается среди благовонных растений святая дева, простирая в безмолвном благословении свои объятия, луна заглядывает в этот уютный уголок, в саду мечтательно шелестит листва — и только в душе прекрасного человеческого существа, напоминающего своей неподвижностью мраморное изваяние, разлад, бушуют страсти…

Ксавера размышляла долго. Сама того не зная, она готовилась осуществить пророчество Клемента и наказать его брата, полюбившего ту, которую ему следовало бы ненавидеть, отомстить за то, что он охладел к благородному делу борьбы за свободу.

Долго раздумывала Ксавера и все еще не могла прийти к окончательному решению.

— О святая дева! — взмолилась она в отчаянии и снова упала на колени. — Молю, снизойди до меня, окажи мне свою святую милость, ведь сегодня я славила тебя. Ужели ты хочешь, чтобы я себя презирала, а недостойная соперница смеялась надо мной? Посоветуй же, как поступить, — все, все готова я отдать тебе!

Последние слова она произнесла с такой горячностью, так громко, что они отозвались эхом от сводчатого потолка и дозвучали, подобно живому голосу, в нише за спиной статуи. Ксавера с изумлением прислушалась к замиравшим звукам…

Неожиданно разрешились все затруднения, разгадались все загадки. Сама не замечая, совершенно непроизвольно девушка глухо повторяла: «Хочу отдать тебе… тебе… тебе…»

Да, святая дева услышала ее! В порыве безмерной благодарности Ксавера готова была припасть к ее ногам, когда ее слуха коснулся какой-то шорох. Недовольная, что ей помешали, она обернулась — в дверях стояла ключница. Вдруг старуха быстро перекрестила себя и ее.

— Что случилось? — спросила девушка. — Почему ты крестишься, что тебе здесь надо?

— Я едва узнала вас, барышня, — оправдывалась старая женщина. — Бледны как смерть, глаза остекленели, волосы разлохматились и падают на лицо… Мне показалось, я вижу покойную мать вашу.

Дрожь охватила Ксаверу, мороз побежал у нее по спине: сегодня в первый раз старая верная служанка сама заговорила о ее несчастной матери. Это произвело на нее такое же впечатление, как тогда в притворе церкви, когда злая нищенка указала на нее своим грозящим перстом, и ей показалось, что она унаследовала от матери что-то ужасное.

— Зачем ты здесь? Я тебя не звала, — опять напустилась она на ключницу, надеясь таким путем избавиться от охватившего ее тягостного чувства.

— Пришла сказать, что уже давно пробило полночь, а ваша бабушка приказала как можно раньше разбудить вас и начать одевание для поездки во дворец.

— Ах да, ведь завтра мне предстоит быть представленной принцессе, — вспомнила Ксавера, и новая мысль пронзила ее мозг подобно сверкающей молнии. То, что бродило в ней до сих пор подобно туману, приобретало все более определенные очертания…

Она позволила ключнице проводить себя до своей комнаты — как раз над бабушкиной спальней, — но не разрешила раздеть и приготовить ко сну. Далеко высунувшись в широкое окно эркера, поднимавшееся над ее головой в виде стрельчатой арки, девушка устремила взгляд на расстилавшуюся внизу площадь. Это ныне там прелестный сад, а прежде она была пустынная, пыльная, немощеная, а в самом ее центре темнели развалины старинной церкви, о которой рассказывалось столько страшных историй.

Ксавера не замечала развалин, она вообще ничего не видела, всецело поглощенная зревшей в ней мыслью. По временам озабоченно морщила лоб, не понимая, что это мешает ей сосредоточиться, отвлекает от размышлений, беспокоит, не дает примирить голос разума с голосом сердца, — то звенели колокольчики над воротами. Перемежающиеся струи ночного холодного воздуха раскачивали их, и они плакали не переставая.

Открыв утром глаза, пани Неповольная была немало удивлена, увидев, что внучка сидит у ее постели все еще во вчерашнем своем наряде подружки святой девы. Но, прежде чем она успела спросить, в чем дело, Ксавера упала ей на грудь и со свойственной ей искренностью рассказала, что случилось вчера, что она перечувствовала, какое решение приняла.

Пани Неповольная слушала ее с все возраставшим вниманием, боясь вздохнуть.

— Ну что, разве я не говорила вчера за ужином отцу Иннокентию, что скоро ты нас всех чем-нибудь удивишь! — вскричала она торжествующе, когда внучка закончила свою исповедь.

— Так вы исполните мою просьбу?

— Разумеется, исполню, если только отец Иннокентий даст свое согласие. Впрочем, он наверняка согласится. Дитя мое, теперь тебе больше нечему учиться у меня — я сама готова стать твоей ученицей!

6

Приемная эрцгерцогини была в полном смысле слова переполнена: повсюду шелестели тяжелые шелка, сверкали драгоценности, звучали имена выдающихся родов чешской знати. Все дамы, имеющие доступ во дворец вследствие заслуг мужа или отца, уже прибыли, дабы принести свои нижайшие поздравления принцессе в связи с назначением ее почетной аббатисой.

Обычно перед аудиенцией дамы стояли и сидели, кто где хотел, неторопливо обмениваясь новостями, но сегодня ими владел редкий дух единства и сплоченности. Мало-помалу все они вышли на середину салона и стали большой группой под золотыми люстрами. Было заметно, что их пресловутая, вызывающая восхищение, ровная приветливость чем-то омрачена. Какое-то серьезное неудовольствие и даже горечь невольно прорывались в усмешке, в презрительном взгляде, в гневном движении бровей.

Как было не сердиться этим дамам, которые все были дочерьми или супругами людей прославленных, высокородных или хотя бы заслуженных, если сегодня в апартаментах дочери самого императора, которой они только что намеревались выразить свое почтение, им предпочли простую горожанку, еще недавно торговавшую лесом? Конечно, она была богаче многих, но репутация ее оставляла желать лучшего, а влияние, которым она пользовалась в городе, было следствием интриг, да еще каких интриг! Ловко сделала она вчера эрцгерцогиню центральной фигурой большого религиозного, едва ли не национального торжества, зато теперь и удостоилась столь продолжительной аудиенции, что казалось, конца ей не будет!

Принцесса через свою гофмейстерину передала ожидавшим в гостиной дамам, что, уважая всех в равной мере, она примет их по одной в соответствии с тем порядком, в каком они приехали во дворец, а теперь, извольте радоваться, совершенно неожиданно этот порядок нарушен! Внезапно приехала пресловутая председательница Общества пресвятого сердца Иисуса со своей пресловутой внучкой, о которой говорят, что стоит ей только взглянуть на мужчину, как он сразу теряет всякий разум и не может думать ни о чем другом, как только о ней; так вот, едва дежурная фрейлина увидела, что они тут, она живо проскользнула в салон к принцессе и, выждав, когда находившиеся там благородные дамы выйдут, шепнула за портьерой гофмейстерине вместо имени дамы, которой теперь полагалось войти, имя Неповольной! Но и это еще не все, принцесса не задерживала представлявшихся ей дам более чем на одну-две минуты; ссылаясь на усталость после вчерашней церемонии, она обменивалась с ними всего несколькими словами, а эта женщина сидит у нее уже более получаса, точнее — полчаса и еще целых десять минут! Подобного не случалось за всю историю габсбургского двора, с неизменной строгостью придерживавшегося правил этикета, и этот случай невольно приводил на ум времена императора Иосифа, который не всегда был достаточно деликатен и порой вел себя не совсем надлежащим образом, но даже при нем ничего подобного не случалось, и хотя уже нередко принимали во дворце горожанок наряду со знатными дамами, зато никому не оказывали ни малейшего предпочтения — все должны были одинаково подчиняться заведенным правилам.

Оскорбленные в своих лучших чувствах, дамы охотно поднялись бы и ушли, если бы не опасались недовольства со стороны мужей и отцов. Едва ли эти господа похвалили бы их за то, что, ущемленные в своем достоинстве, они в такой степени забылись, и, возможно, потребовали бы от них принести извинения эрцгерцогине за нарушение придворного этикета. Нет, достаточно унижений! Делая поэтому неимоверные усилий, чтобы держать себя в руках, дамы предусмотрительно советовались между собой, как всего яснее и вместе с тем всего деликатнее показать принцессе, что она безмерно огорчила их, оказав предпочтение Неповольной — дерзкой охотнице за человеческими душами, оставляющей на долю внучки охоту за мужскими сердцами, а ведь прежде с ней самой никто не мог равняться в этом, что может подтвердить большинство присутствующих.

Лишь одна из благородных, высокопоставленных дам не принимала участия в этом разговоре — госпожа фон Наттерер.

Все присутствующие здоровались с ней чрезвычайно приветливо, учтиво осведомляясь о ее здоровье — было известно, что ее супруг и у нового государя на таком же хорошем счету, как был у прежнего, — тем не менее никто не пригласил ее в свой кружок. Она с давних пор держалась в стороне от всех, была замкнутой, молчаливой, а так как она, по-видимому, ничего не собиралась менять в своих привычках, то в конце концов ей перестали симпатизировать и все больше склонялись к тому, что она просто-напросто какое-то слабонервное существо и вообще не от мира сего. Их еще связывали неизбежные светские обязанности, но в остальном с ней уже никто не считался, о ней не думали, ею не интересовались. Сама же она никогда ни о чем не спрашивала, не знала никаких новостей и никогда ничего не рассказывала, даже не ведала, что сейчас в моде, ни на что не жаловалась, ничему не радовалась: рядом с ней оставалось только сердиться или зевать. И лишь по временам, исчерпав все темы, благородные дамы вспоминали о ней, гадая, что же все-таки скрывается за ее сердечными припадками, за ее постоянной задумчивостью? Когда и эта тема иссякала, они принимались жалеть господина имперского комиссара. Он, разумеется, не из самых внимательных и добрых мужей, но все-таки заслуживает совсем другой жены. Благородные дамы, разумеется, не отрицали, что госпожа Наттерер безукоризненно справляется со своими обязанностями: прекрасно, на широкую ногу ведет дом, стол у них всегда отменный; допускали даже, что в отношении к мужу она вынуждена проявлять огромное терпение, но, представьте себе, каково иметь жену, которая никогда не улыбнется, ничему не порадуется, точно это не человек, а окаменевшая слеза! Заставить ее нанести кому-нибудь визит муж вынужден буквально силой; у нее полный гардероб прекрасных, дорогих туалетов, а она кое-как натянет на себя то, что ей подаст в соответствии со своим разумением горничная, даже не полюбовавшись теми прелестными вещами, которые муж ей так щедро дарит, — и все это он должен стоически переносить! Кто знает, может быть, и его характер со временем смягчился бы, веди она себя иначе? Быть может, он просто вынужден обращаться с ней подобным образом? Вполне вероятно, что за внешним видом страдалицы скрывается немало упрямства, строптивости, злости, как частенько бывает с такими ангелами! Разве она уже не доказала, на какие выходки способна, проводив — о, ужас! — какого-то осужденного к месту казни? Именно с того времени она и сделалась странной. Вся Прага буквально остолбенела от ужаса, одни полагали, что причиною оказалась ее чрезмерная религиозность, иные думали, что казненный был ее тайным любовником. «Но ведь то был семидесятилетний старец», — возражали некоторые. «Ну что ж, значит, то был отец или дядя ее избранника», — отвечали им. Победа, во всяком случае, оставалась за теми, кто утверждал, что в этом возмутительном происшествии главную роль играла любовь, — да и может ли быть иначе у женщины!

Госпожа Наттерер стояла за портьерой, спускавшейся с увенчанного императорской короной карниза, опершись на подоконник открытого окна, из которого была видна вся Прага. Она смотрела вниз на море красных черепичных крыш, над которым, как мачты великолепных кораблей, поднимались стройные колокольни, кресты, купола и ослепительно сверкали на солнце, образуя подобие золотой, трепещущей сети.

Бросая на нее выразительные взгляды, дамы опять принялись вздыхать об участи господина Наттерера. Неблагодарная прячется за портьерой, и это когда он в который уже раз проявляет великодушие, желая, чтобы его супруга достойно представляла его в свете и была среди первых. Ведь, такое дорогое парчовое платье, затканное бархатными цветами, такие длинные нити жемчуга, бриллиантовая пряжка, придерживающая у тюрбана страусовые перья, были сегодня еще только на трех дамах, а она все равно выглядит как золушка!

Как обычно, мать Клемента и Леокада ни на что не обращала внимания. Она не видела, что происходит подле нее, не замечала ни недовольства дам, вызванного ее неблагодарностью супругу, ни их огорчения из-за невнимания принцессы, не заметила и того, как нарушили стройное течение аудиенции пани Неповольная с внучкой, когда приехали они, когда уехали. Нет, не почуяла она, что кровь этой женщины вступила в смелую игру с ее кровью — игру, которой суждено завершиться смертельным исходом, — не почуяла, что там, за позолоченными дверьми, на которые она взирала с таким равнодушием, желая как можно дальше быть от этого порога, именно сейчас решались судьбы ее сыновей и той, чья прекрасная рука кощунственно коснулась их жизней.

Оставаясь в своем укромном уголке, госпожа Наттерер мало-помалу погрузилась в думы о сыновьях.

Когда она перед уходом заглянула к ним в комнату, чтобы сказать, куда едет, ей показалось, что они чем-то необычайно возбуждены. На ее тревожный вопрос они отвечали, что разволновались, вспоминая вчерашнее выступление архиепископа, бросившего вызов всем истинным чехам. Она сделала вид, будто ответ ее успокоил, но сама только укрепилась в мнении: в них бродит нечто совершенно иное, куда более серьезное и значительное. Разве не знала она каждую черточку в их лицах, выражение глаз, интонацию?

Что они так горячо обсуждали? Хотели скрыть от нее, что наступило время действовать? Зачем бы иначе ее любимец Клемент, который был ей скорее братом, чем сыном, так выразительно поглядел на милого ее Леокада?

Верно, они опасались, что вследствие своей женской чувствительности она не перенесет эту новость. Разумеется, она трепещет при одной мысли, что близок решительный момент, но разве это страх за себя? За них? Нисколько! Это та дрожь, которая охватывает идущего на решительный бой и приветствующего его. Какая-то определенность появилась в ее прежде не совсем ясных мечтаниях. И теперь, глядя из окна в пронизанную солнцем даль, где во всем великолепии раскинулась Прага, готовая торжественно отпраздновать завтра, в воскресенье, коронацию чешской королевы, госпожа Наттерер, казалось, слышала, как в день грядущего великого всенародного праздника свободы родной город ее сыновей с такой же гордостью и любовью произнесет их имена, с какой они звучат теперь в ее материнском сердце.

Во всем зависимая, лишенная возможности действовать, связанная по рукам и ногам своим положением, обстоятельствами и предрассудками, госпожа Наттерер разом, мужественно вырвалась из тягостных обстоятельств, хотя никто даже и не подозревал об этом, и настолько возвысилась силой своих чувств над себе подобными и своим временем, что, пожалуй, в ту пору ни одна чешская женщина не могла сравниться с ней.

Госпожа Наттерер была дочерью обедневшего чешского дворянина; она выросла в его небольшом поместье, в сельском уединении, в скромной и даже бедной обстановке. Имперский комиссар увидел ее в то время, когда, принимая поблизости участие в большой охоте на диких кабанов, подружился с ее отцом, тоже страстным любителем охоты, и погостил несколько дней в его доме, надеясь полностью насладиться этой увлекательной забавой. Нежная прелесть юной дочери гостеприимного хозяина, заботливость, с которой она отдавалась воспитанию своих младших братьев и сестер, ее бесконечная доброта и мягкость в обращении с каждым, с кем ей только случалось иметь дело, но прежде всего ее слепое послушание и преданность всегда и всем недовольному отцу, терзаемому наряду с хозяйственными заботами еще и приступами жестокой подагры, неожиданно убедили имперского комиссара, до того времени с отвращением отвергавшего саму мысль о законном браке, что все-таки совсем другое дело, если мужу прислуживает его собственная жена, а не наемные служанки, с которыми он без конца воевал.

Так он решил — и этого было достаточно, чтобы безотлагательно просить ее руки, которая была отдана ему с неменьшей стремительностью. Отцу даже в голову не пришло спросить у той, кому эта рука принадлежала, так ли охотно согласилась бы она сама на этот брак, как это сделал за нее он.

С самого нежного возраста девушка настолько привыкла к подобному обращению, что была бы весьма удивлена, поинтересуйся вдруг отец ее мнением. Не удивлялась она и тогда, когда супруг, увезя ее в Прагу, стал обращаться с ней точно так же, как дома отец, срывая на ней свое дурное настроение, обвиняя ее во всех своих неприятностях, приказывая и распоряжаясь. С бесцеремонностью требовал он, чтобы она самолично его обслуживала, выполняя подчас неприятные и даже унизительные обязанности, и ни разу за все время не сказал ей ни одного душевного, ласкового слова. Она выполняла все столь добросовестно, с такой святой убежденностью и верой в пользу своих усилий, думая только, как бы вовремя со всем управиться, что у нее не было ни одной свободной минуты подумать, а у кого же есть обязанности по отношению к ней? Как они выполняются? Какими правами располагает она сама?

Вскорости всю Прагу напугала весть о том, что к городу близятся толпы крестьян, вооруженных косами и цепями. Они, мол, вознамерились спалить город, перебить всех зажиточных людей, а добро разделить поровну. Столица наполнилась беженцами, спасавшимися от этих якобы бесчисленных, яростных толп; беженцы распространяли страшные слухи, им слепо верили, и всеобщее смятение возрастало едва ли не с каждой минутой.

Только одна госпожа Наттерер ничего не боялась и не верила слухам. Ведь она лучше, чем кто бы то ни было, знала добрый, терпеливый и трудолюбивый чешский люд, среди которого она возросла и получила первое свое воспитание. Именно простые люди научили ее так скромно и верно любить, молчаливо, безропотно страдать, без устали трудиться, их колыбельные песни она певала своим маленьким сыновьям, их сказками забавляла и не могла думать об этих людях без слез. Ей было хорошо известно: ничто в такой степени не чуждо народной душе, как грубое насилие, месть, кровожадность. Она страстно желала, чтобы ее непоколебимая твердость успокоила мужа, который впадал в бешенство, стоило ему услышать, что происходит в деревне. Но она не осмеливалась даже слова сказать в защиту крестьян: он был настолько раздражен, что с ним едва не случился удар, когда до него в первый раз дошли слухи о том, что эта деревенская сволочь не только осмеливается проявлять недовольство, но еще и оказывает сопротивление властям, требуя решительного улучшения своего положения.

Господин имперский комиссар развил почти лихорадочную деятельность, чтобы повстанцев встретили в Праге как положено, и требовал того же от всех, кто имел хоть какое-нибудь влияние на общественную жизнь. Не знали люди, горевать им или радоваться, что до подобной встречи дело не дошло, так как крестьяне были вскоре остановлены, перебиты, а их предводители в цепях привезены в Прагу и преданы полевому суду, осудившему четверых на смертную казнь через повешение — по одному у каждых ворот при въезде в столицу.

Накануне того печального дня, когда был оглашен приговор, госпоже Наттерер доложили, что ее хочет видеть священник. Отдельно от мужа она никого не принимала и велела ему отказать, но он упорно стоял на своем, твердя, что ему необходимо переговорить с ней об одном весьма важном деле; тогда, предположив, что речь пойдет о пожертвовании значительной суммы для раздачи бедным, она в конце концов приняла его. Однако все оказалось не так-то просто.

Пришедший представился как исповедник одного из осужденных, которого он должен был проводить к месту казни, и подал ей маленький жестяной образок. Она сразу узнала эту вещицу — ее подарок деревенскому овчару, принесенный ею с богомолья. Пастух глубоко чтил его и постоянно носил на шее: ведь барышня вспомнила о нем в святых местах, словно он ей родня. Человек этот славился своей необыкновенной честностью, здравым, ясным умом и глубокой набожностью. Всякий, кто нуждался в совете и в утешении, мог найти их у него. Именно в его низенькой хижине, у его бедного очага испытала она все самые чистые радости своего детства, от него услыхала слова просвещенной мудрости, ставшие впоследствии для нее путеводной звездой.

Говорили, он был не рядовым повстанцем, но именно одним из тех, чья вина перед господами была наибольшей, кто изо всех злодеев более всего заслуживал мучительной, позорной казни.

— Этого не может быть! — вскричала госпожа Наттерер, едва оправившись от первого потрясения. — Этого не может быть, без сомнения, здесь кроется какая-то ошибка!

Возбужденная, расстроенная, она совершенно забыла о своей обычной застенчивости и тайном страхе перед супругом и впервые за время своего замужества вторглась к нему в кабинет без предупреждения, незваная, в тот самый момент, когда он собирался в дорогу, ибо императрица срочно вызывала его в Вену.

Как ужаснулась она, когда супруг не только подтвердил все, что она только что узнала от священника, но еще и насмеялся над ней!

Когда же она упала к его ногам и умоляла, как о наибольшей для нее милости, о великом счастье, чтобы он просил пощадить жизнь ее старинного друга, обещала, что больше никогда и ни о чем не будет его просить, он, разозленный ее настойчивостью, которую впервые в ней обнаружил, не только с новым ожесточением оттолкнул ее от себя, но, глумясь над ее чувствами, насмешливо заявил, что, мол, он сам позаботился, дабы голодранцев судили как можно строже, и будет просить императрицу в интересах гражданской безопасности не отменять приговора судейской коллегии, к чему та как будто склоняется. Так, значит, это он… он инициатор казни!

Когда — покорнейшая, преданнейшая из жен — она только что обнимала его сапоги, обливая их слезами, когда она, не говоря ни слова, поднялась и ушла, он даже не мог представить себе, какая решительная перемена произошла в ее душе, до сих пор не ведавшей более непреложного закона, чем слепая любовь к тем, с кем связана ее судьба, ее, так мало требовавшую от жизни лично для себя.

Не говоря ни слова, она поднялась, молча вышла, а потом последовала за священником до самой тюрьмы и там упала на грудь осужденного, словно он был ее отцом.

В продолжение всех трех дней, полагавшихся ему по закону, чтобы проститься с земной жизнью и подготовиться к жизни потусторонней, она не отходила от него ни на шаг и, сидя рядом у сырой каменной стены в темной душной камере, совершенно забыла, что у нее есть и другой дом, а в нем дети, которые, плача, зовут ее, — вся без остатка принадлежала она теперь тому, кого ее муж обрек на смертную казнь…

Если бы кто видел эту молодую женщину, такую несчастную, сжавшуюся в комочек, а рядом склоненного к ней старца с ясным челом и чистым взором, он бы, конечно, предположил, что это ее ожидает крестный путь, а он только утешает ее и укрепляет ее силы. Опять старый овчар доказал, что он был и остался тем мудрецом, которого она так почитала в детстве: с великим спокойствием шел он навстречу смерти, исполненный веры в высший закон жизни, считая себя всего лишь одним из малозначительных ее проявлений, не имеющих никакого права восставать или даже роптать, гордясь, что он страдает за справедливое дело, в конечной победе которого был уверен.

Рассказывая своей отчаявшейся приятельнице, что вынудило сельский люд сговориться, собраться вместе и пойти в Прагу, где никто не собирался ничего грабить и жечь, а с намерением лишь настоятельно просить своих господ сжалиться над их бедностью и совместно рассудить, что именно следует предпринять, дабы облегчить положение подданных и вместе с тем не нанести никакого урона господам, он касался лишь хорошо известных ей вещей, не высказывая при этом ни одной предосудительной мысли, никакого намека на какие-либо незаконные действия, в том числе насильственные. С той чистой библейской глубиной, выразительностью и образностью речи, благодаря которой чешская поэзия достигла теперь небывалых высот, раскрыл он перед ней вечный грех мира сего, ужасную личину пожирающего свою добычу вечно голодного чудища, которое именуется человеческим эгоизмом, неуемную алчность людей, желающих во что бы то ни стало овладеть положением, присвоить все себе и угнетать других не из нужды, а лишь из одного стремления удовлетворить любую свою прихоть. Это ли не пренебрежение к наивысшему закону святой любви, согласно коему все, кто родился на этой земле, должны иметь равные права и обязанности и никогда не поступать хуже, чем бессловесные твари, которые только с голоду, но ни в коем случае не для забавы убивают и пожирают друг друга? Он открыл перед ней ту правду и тот обман, прибегая к которым, сильнейшие подтверждают свое право требовать, чтобы те, кто слабее, подчинялись, слушались и служили им.

Он говорил, а госпожа Наттерер начинала понимать, что не все подневольные люди носят грубые куртки и простые рубахи, есть среди них и такие, что разодеты в шелка, не все живут в крытых соломой хижинах, но и под высокими кровлями дворцов, и сама она тоже относится к числу тех, кто осужден прислуживать другим, потому что не умеет защищаться и не может отвечать ударом на удар. Она тоже всю жизнь жаждала справедливости, дрожала от холода одиночества в тщетных поисках дружеского сердца, которое бы согрело ее, ей тоже пришлось оставить на осеннем поле весь свой урожай, а снимать господский, да еще принуждать себя к молчанию, чтобы те, кто стоял выше, всегда считали себя правыми. Она тоже нищая, ей не хватило милостыни любви, ее тоже бичевали, бичевали бесчувственными словами и поступками, она чувствовала, что народ хочет того же, что и она, и ее осужденный на смерть друг защищал и ее права и теперь умирал и за нее тоже…

Немалых усилий стоило священнику оторвать ее от старца, и то лишь в самую последнюю ночь. Он просил, чтобы она не препятствовала ему выполнить свою святую обязанность — подготовить старца к уже недалекому божьему суду. Она вняла этому доводу, уступила и пошла домой, но, едва рассвело, бежала из дома, чтобы еще раз увидеть страдальца, кивнуть головой, поздороваться… От горя, от жалости к нему ей тоже хотелось умереть.

Госпожа Наттерер была права, когда говорила своему старшему сыну, что только благодаря ему она не лишилась в тот день разума, уже серьезно помраченного, опомнившись в ту минуту, когда он с волнением спросил, почему она так страдает, если кого-то несправедливо наказывают, и поспешил на помощь осужденному, по-детски переоценив свои силы. Целый вихрь бурных, смятенных чувств поднялся в ее душе, и вдруг все улеглось, какое-то озарение посетило ее. Она поняла, что тот страшный закон природы, который позволяет сильному подавлять тех, кто слабее, может неминуемо встать на защиту истинной человечности, если все, кто благороден душой, объединятся, проявят такое же упорство и неуступчивость, как и враги человечества, если, следуя их примеру, никогда и ни в чем не будут им уступать, не позволят вводить себя в заблуждение, запугивать, и главное — всегда и во всем станут строго придерживаться своих законных прав. О, если бы благородные люди никогда не стеснялись высказывать свои мысли и даже, напротив, с той же твердостью стояли, не поддаваясь жалости, на своем, как те, кто стремится поработить их! Довольно страдать, мечтать, вздыхать, надо действовать, защищаться, бороться за правду, за свободу, бороться столь же решительно, как защищают их противники ложь, тьму, свое господство! В пылу идей, под алым стягом которых ровно через двадцать лет после того народ Франции развернет беспощадную борьбу против всех, кто в просвещении и свободе видел своих первых врагов, она высоко подняла на руках сына, чтобы умирающий мученик благословил его, и в этот миг принесла обоих своих сыновей на алтарь отечества как искупительную жертву, отрекаясь от прав матери, посвятила их человечеству.

Никто не удивился, когда господин Наттерер устроил страшный скандал, дознавшись, какой тяжкий проступок совершила жена в его отсутствие, однако взрывы его гнева, его оскорбительная брань не производили на нее теперь никакого впечатления. Она по-прежнему свято исполняла свой долг жены, но думала совсем о других вещах, а не как бы лучше угодить ему, потакая его прихотям и капризам, — их разделяла отныне непроходимая пропасть.

Когда госпожа Наттерер впервые после гибели своего старинного друга, в воскресенье, вошла в церковь девы Марии у каэтанов, к ней подошел какой-то бедно одетый человек и тайно подал письмо. Она даже не спросила, что это значит, полагая, что к ней обращаются за денежной помощью: подобные случаи уже бывали. Однако на сей раз у нее не просили помощи — напротив, ей предлагали помощь. Некие тайные друзья, называвшие себя ее братьями, горячо одобряли ее человеколюбивое стремление облегчить последние минуты приговоренного к казни, которого они называли, как и она, мучеником за права угнетенных. Они просили ее не прекращать подобной деятельности, не охладевать к ней, но в своем кругу изо всех сил трудиться, чтобы принципы, которыми она руководствуется, стали всеобщими и в недалеком времени наступил всеобщий, полный поворот общества к добру. Одновременно они уведомляли, что готовы снабжать ее книгами, из коих она почерпнет знание передовых идей, а с ними утешение и помощь. Если она согласна, пусть сегодня же вечером выставит в правом окне своей спальни на пять минут зажженную свечу.

Рука ее была тверда, когда она подавала условный знак своим невидимым братьям, знак, говорящий о том, что готова стать их сестрой. Теперь она стала получать время от времени посылки с будто бы заказанными ею тканями, платками, кружевами, веерами, а под ними всегда находила те сочинения, которые оказывали неотразимое воздействие на умы, пробуждая в людях ту высокую идеальность, которую наш век считает столь непрактичной, вредной и даже смешной. Она читала, проливая реки слез, заучивала на память целые абзацы; чтение, а не телесная пища поддерживали ее существование. Но она недолго читала их одна. Скоро к ней присоединились ее сыновья, которым она читала вслух, а еще через некоторое время они стали читать это самостоятельно, потом стали писать сами. Их сочинения казались ей прекрасными, далеко превосходившими все прочие.

Имперский комиссар нередко выражал неудовольствие, что ни один из сыновей не унаследовал его геркулесово сложение, его громоподобный голос, повелительную манеру держаться. Ему не нравилось, что они бледны лицом, светловолосы, стройны и худощавы, как их мать, и, если они нечаянно попадались ему на глаза, он всегда грубо высмеивал их якобы женственную наружность.

Как мало знал он ум и характер своих детей! Совершенно не занимаясь ими, он не имел возможности убедиться, что Клемент унаследовал его деятельный характер, высокое понятие о чести, его удивительную отвагу.

Вскоре Клемент почувствовал, что ему уже недостаточно того, что дают мирные свободные каменщики, втянувшие его с братом в свой круг, едва они подросли. Свободные каменщики ограничивались распространением филантропических идей и благотворительной деятельностью, а его пламенный дух жаждал видеть результаты этих усилий, ибо он находил, что человечество уже довольно мечтало и раздумывало, куда и каким образом идти, что теперь настало время действовать, закреплять завоевания мысли и сделать новый шаг на этом пути.

В этом смысле он постоянно высказывался на тайных собраниях братства, и его пламенные речи производили сильное впечатление, умножая круг его сторонников. Те, что постарше, признавая обоснованность его суждений и планов, все-таки опасались их проведения в жизнь, зато тем решительнее группировалась около него молодежь, тем с большим воодушевлением вторила ему, двигая дело вперед. Так незаметно для себя он сделался главой нового, совершенно самостоятельного тайного общества, не имея умысла основать его.

Всецело поглощенный высшими интересами дела, юноша нисколько не думал о личной выгоде, признании, похвалах, славе. Живущий напряженной духовной жизнью, он привлекал к себе людей именно силой своей мысли, неколебимостью духа, и они поневоле следовали за ним. Он принадлежал к небольшому числу тех смертных, которые трудятся за десятерых, мыслят и действуют за сто человек одновременно, не ощущая телесной или душевной усталости. Клемент не нуждался ни в сне, ни в отдыхе. Чем больше и напряженнее он работал, тем веселее, оживленнее становился. Даже завистники, сблизившиеся с ним, чтобы подорвать его влияние среди братьев, оскорбить его, а если представится случай — ниспровергнуть, и те не могли долго устоять перед обаянием его личности, его талантов, характера и, полюбив его, шли за ним с таким же восторгом, что и самые преданные его друзья.

Мог ли господин высший военный и гражданский комиссар фон Наттерер — человек, свято убежденный в силе своего служебного и семейного авторитета, в высшей степени уверенный в своем умении управлять во всех подвластных ему сферах, гордый своим, как он считал, всепроникающим умом и твердым характером, — мог ли он даже предположить, что именно в его доме выпестованы самые опасные деятели современного просветительства, более того — что он сам помог им стать тем, чем они стали? Это он послужил для своих сыновей примером тирана; живя здесь, под одной крышей с ним, они познали все то, что губит счастье семей и целых народов; это он, помимо своей воли, научил их ненавидеть рабство, произвол и любить свободу. Угнетая их мать, лишая их детства, даже и в юношеском возрасте третируя их словно проказливых малолетков, обращаясь со слугами как с деревянными куклами, своим отношением к семье и подчиненным он только разжигал в сыновьях страстное желание сокрушить всякое самовластье, чтобы, определяя свою свободу, каждый человек и весь народ в целом руководствовались собственным пониманием жизни, собственными убеждениями, чувствами. Именно здесь, в его доме, посетила их головы мысль о революции — мысль, развитию и углублению которой он способствовал каждым своим поступком. Ему даже не могло прийти на ум, что запрещенные сочинения, за которыми он охотился, обыскивая конторки молодых чиновников, и названия коих заучивал по долгу службы наизусть, он куда скорее нашел бы все до единого в письменных столах собственных сыновей и что в спальне его жены горит ночью свет не только потому, что у нее приступ сердечной боли, представлявшей существенную угрозу для ее жизни со дня казни главарей крестьянского восстания, но еще и оттого, что в эти ночные часы она зачитывается теми же самыми сочинениями, видя в них лучшее лекарство. А что бы он сказал, доведись ему узнать, что те прокламации, которые то и дело появляются в городе, вызывая в одних кругах негодование, а в других — сочувствие, написаны его старшим сыном, узнававшим секретные государственные сведения в отцовском доме за накрытым столом, когда вино развязывает языки гостям, а ведь эти сведения делали прокламации сильным орудием, придавая им весомость и злободневность. И набирает эти листки его сын собственноручно, вместе с надежными друзьями, в тайной типографии, устроенной ими в подвалах летнего павильона неподалеку от храма святой Екатерины. Наняли они этот павильон будто бы из-за прекрасного сада, для устройства маленьких праздников — летом на зеленых лужайках под деревьями, а зимой на катке при свете факелов; быть приглашенной на эти увеселения считалось большой честью для каждой пражской красавицы. Но в то время как избранное общество от души веселилось, в подвалах кипела напряженная работа, а звуки музыки заглушали подозрительный стук, издаваемый печатным станком. Как тут заметишь, что время от времени то один, то другой молодой человек покидает общество, оставляя своей даме вместо себя какого-нибудь не менее интересного собеседника, чтобы его отсутствие не так бросалось в глаза и его не разыскивали. Что сказал бы господин Наттерер, когда бы, не дай бог, встретил Клемента в старой корчме у городских ворот, среди молодых ремесленников и крестьян, услышал бы, как он говорит, что их значение в жизни общества огромно, называет их братьями, пожимает грубые руки, требуя, чтобы они тоже называли его братом! Честное слово, имперский комиссар менее огорчился бы, узнав, что завтра наступит конец света, чем при известии, что сыны действия единогласно избрали Клемента своим командиром, намереваясь приветствовать, армию французских братьев уже на границе и, объединившись с ними, создать новое великое государство, основанное на любви, равенстве, свободе и братстве, к чему так стремятся все благородные сердца и в чем имперский комиссар видит лишь бессмыслицу, а доведись ему дожить до такого, умер бы от скуки и злости, не находя себе достойного поприща. Но еще меньше мог он поверить, что его жена — эта окаменевшая слеза, как называли ее окружающие, которую он изо дня в день видел на кухне, где она с пристальным вниманием следила за приготовлением столь любимого им паштета, и полагал, что она целиком поглощена этим важным занятием, усматривая в нем не только повседневную, но и главную свою жизненную задачу, — что эта хрупкая, застенчивая женщина, всякий раз вздрагивавшая, стоило ему ударить арапником или пнуть ногой свою собаку, бледневшая, когда он таскал за волосы или драл за ухо кого-либо из слуг, не только была в курсе всех политических дел, но еще и внушала своим сыновьям: «Дерзайте, боритесь, обо мне не думайте. Может быть, вам не удастся достичь желаемой цели, но зато вы проложите путь другим — они придут после вас и победят!»

Внезапно госпожа Наттерер вернулась к действительности. С ней заговорила гофмейстерина, высланная в приемную, чтобы развлечь беседой дам, все еще ожидавших аудиенции. Возможно, принцесса решилась на этот шаг потому, что до нее уже каким-то образом дошли отголоски их недовольства. Гофмейстерина подошла к супруге высшего имперского комиссара и с приветливым видом заговорила:

— Вы сегодня опять очень бледны, милейшая госпожа фон Наттерер. По-видимому, и чувствуете себя слабее обычного. Неужели вас все еще не оставили ваши сердечные боли?

Госпожа Наттерер уже готовилась дать ей какой-то уклончивый ответ, но та прибавила, понизив голос и сделав значительное лицо:

— Имея в виду ваше слабое здоровье, я считаю своим долгом подготовить вас к радостной новости, которую вам сегодня объявит наша всемилостивейшая принцесса.

Госпожа Наттерер равнодушно поклонилась гофмейстерине: новости ее совершенно не интересовали.

— Большая, большая милость будет оказана вашей семье…

Госпожа Наттерер еще раз с тем же равнодушием поклонилась, подумав, что, вероятно, ее супруг получил какой-либо новый орден.

— Принцессу глубоко растрогала вчерашняя церемония, — продолжала гофмейстерина тем же вкрадчивым тоном, не обращая внимания на холодное молчание собеседницы. — Она долго беседовала потом со своими августейшими родителями. И сейчас, принимая председательницу Общества пресвятого сердца Иисуса, чтобы выразить свою высочайшую признательность за поднесенный ей святой образ, который тотчас велела повесить в своей опочивальне напротив постели, она спросила, какие меры принимаются, чтобы крепло уважение к церкви? Та отвечала, что речь об этом ведется на всех собраниях, рассказала, что именно они уже предприняли и что еще намерены предпринять. Она выразила надежду, что принцесса не откажет им и согласится просить его величество императора, чтобы он обязал некоторые знатные семьи Праги посвятить одного из сыновей духовной карьере и тем усилить и укрепить влияние духовного сословия на все общество. Конечно, пришлось бы обещать, что при назначении на все важные посты этим молодым людям будет оказано предпочтение перед прочими претендентами. Пани Неповольная тотчас же назвала несколько таких семей, и прежде всего вашу, как нельзя похвальнее отозвавшись о вашем младшем сыне — по ее словам, юноше во всех отношениях образцовом и, как никто другой, заслуживающем этой завидной участи. Вот только она никак не могла припомнить его крестное имя, но ей оказала помощь внучка. Девица эта произнесла его так громко, что принцесса изволила улыбнуться: еще не случалось ей слышать в своих покоях столь громкий голос, и она милостиво отнесла ее оплошность к незнанию придворного этикета. Впрочем, где бы могла внучка Неповольной выучиться манерам? Можно ли ожидать от нее чего-нибудь другого? Но мне она, во всяком случае, оказала добрую услугу: теперь я навсегда запомню, что крестное имя вашего сына, его милости епископа in spe[3] — Леокад…

Падая, госпожа Наттерер сильно ударилась головой о стену, едва не сорвав портьеру вместе с карнизом, увенчанным золотой короной. Ее сразу обступили любопытные дамы и, обмениваясь выразительными взглядами, с деланным сочувствием стали наперебой предлагать флакончики с духами, прикрепленные к их поясам золотыми цепочками. О, эта несносная особа не могла придумать ничего лучшего, как, заявившись на люди, сразу, же упасть в обморок!.. Такую интересную беседу пришлось из-за нее прервать! Да, да, ее мужа иначе как истинным мучеником и не назовешь…

Госпожа Наттерер скоро пришла в себя. Дрожащими губами попросила она гофмейстерину извиниться за нее перед принцессой, а обступивших ее дам простить, что она их напугала, и распорядилась насчет кареты.

Ее сыновья все еще были увлечены своей жаркой беседой, когда она внезапно вбежала к ним и бросилась на шею Леокаду.

— Они хотят отнять тебя у нас, — рыдала она, трепеща всем телом. — О, господи, чем я провинилась перед той женщиной и той девушкой? За что они решили наказать нас, сделать навеки несчастными?

Долго допытывались сыновья, что же столь сильно взволновало ее; когда она смогла говорить более связно, они поняли, что произошло в покоях принцессы и что там было сказано.

В безумной скорби несчастная мать решила, что Клемент оттого так порывисто обнял брата и прижал его к своей груди, что боится потерять его…

Видя, как побелели щеки Леокада, как остекленел его взгляд, чувствуя, что его смертельно раненное, обманутое сердце бьется все прерывистее, теряя волю к жизни, Клемент готов был отдать все на свете, лишь бы не исполнилось то, что он в гневе напророчил вчера: Королева колокольчиков еще повредит нам, она нанесет ущерб святому делу, к которому Леокад охладел, полюбив ее…

Теперь бы он хотел оказаться незадачливым пророком, он позволил бы брату любить и верить, что чаяния осуществятся. Больше того, сейчас он сам готов был стать его сватом…

— Надо сделать так, чтобы Леокад мог бежать, — сказала госпожа Наттерер. — Иначе нет спасения! Как только император объявит, что Леокад должен сделаться священником, дабы показать пример другим, ваш отец примет эти слова как приказ и будет стараться немедленно его выполнить. Ни одному смертному не удастся тогда смягчить его, а тем более заставить отказаться от принятого решения.

— Да, Леокад должен бежать, притом немедленно, — поддержал ее Клемент. — Мы снабдим его необходимыми документами и переправим в безопасное место, где он сможет продолжать борьбу, а потом он вернется вместе с освободителями и…

Но ему не довелось закончить свою мысль: мать надолго потеряла сознание. Заключив ее в объятия, он прижал ее к груди еще нежнее и заботливее, чем перед тем брата.

Когда госпожа Наттерер очнулась от обморока, она больше не плакала, не выказывала страха за своего Леокада, — на ее устах играла счастливая улыбка. Ей казалось, что она опять во дворце на Граде стоит у окна и видит перед собой зыблющееся море красных черепичных крыш, над которыми высятся наподобие стройных мачт колокольни храмов; кресты и купола трепещут над городом, словно гигантская золотая сеть, а из освещенной солнцем глубины улиц поднимаются ввысь торжественный звон колоколов, гул праздничной толпы, радостные голоса, славящие великий праздник свободы… Что это? В этом гуле и говоре она ясно различает имена своих сыновей, их произносят с гордостью и любовью, столь отрадными для материнского сердца.

Когда господин Наттерер пришел домой к ужину, он застал в доме страшный переполох. Слуги были в, разгоне: кто бежал за врачом, кто в аптеку, а его жена осмелилась смертельно заболеть, нарушив этим установленный им на сегодня порядок.

7

Наверное, нигде во всей Австрийской империи безвременная кончина императора Леопольда, почившего в Вене в цветущем возрасте, через несколько месяцев после своей коронации, не вызвала столько волнений, как в Праге, в доме «У пяти колокольчиков».

Пани Неповольная так умело и с такой ловкостью обделала свои дела, что теперь, по ее расчетам, все должно было идти само собой. Вечером в спальне она подошла к окну и, с радостным нетерпением поглядев на храм святого Игнатия, мысленно представила, как на портальном балконе стоит отец Иннокентий, настоятель возрожденного к жизни и возвращенного его ордену монастыря, и с высоты своего недостижимого величия благословляет запрудивший площадь народ, а благородные дамы из Общества пресвятого сердца Иисуса раздают тем временем его знаменитый трактат о гонениях на святую церковь, имевших место при императоре Иосифе II, — трактат, в коем он с большим жаром доказывает, что только благодаря усердию преданнейшей дочери католической церкви, достоуважаемой пани Неповольной из дома «У пяти колокольчиков», святая церковь вышла в конце концов победительницей. И вот когда, казалось, дело было уже выиграно, все опять застопорилось.

Разумеется, законный наследник почившего императора, юный Франц, был последователем политики отца, однако с переходом власти к другому лицу, хотя бы и к сыну, многое меняется; новые люди приносят с собою и новые принципы, и их надо еще выяснить, изучать, предугадать их логику и в случае нужды обойти, а этого за несколько часов не сделаешь.

Итак, пани Неповольную вновь ждали работа, казалось бы уже выполненная, заботы, от которых она уже избавилась, затруднения, только что преодоленные; опять впереди ночи без сна — надо все заново обдумать, трудные дни — ведь придется с утра до вечера разъезжать по знакомым, увещевать, уговаривать, спорить, убеждать. Редко случается, чтобы мы с таким же желанием и удовольствием повторно занимались тем, что охотно делали в первый раз. Пани Неповольная тоже несколько иначе смотрела теперь на ожидавшее ее дело, — оно вызывало у нее значительно меньше интереса, чем год назад. Потерявшее прелесть новизны, оно представлялось ей скорее каторжным трудом, чем приятной и почетной обязанностью.

Душевный разлад, переживаемый хозяйкой дома, ее грустные размышления повлияли на весь распорядок дня: обед проходил в угрюмой обстановке, продолжался недолго, хотя был большой праздник — вербное воскресенье, последнее перед страстной неделей, — и весь дом был великолепно убран. Без присущей ей живости, каким-то монотонным голосом пани Неповольная говорила отцу Иннокентию о своих утренних визитах, поводом для которых явилось решение вверенного ее попечению Общества ввести в храмах с будущей недели дополнительные мессы, и горько жаловалась, как невнимательно слушали ее соображения о возможной политике новой власти, как уклончиво отвечали ей в каждом доме.

Отец Иннокентий понимал, что хозяйка дома заранее готовит себе отступление на тот случай, если решение участи его ордена затянется на неопределенное время, а этого следует ожидать, ибо пани Неповольная начала хлопоты в неподходящем настроении. Желая подстегнуть ее рвение, он вынул из кошелька измятый листок с напечатанным на нем текстом и как бы нехотя сообщил, что это одна из тех прокламаций, которые были расклеены минувшей ночью в казармах, и она содержит призыв к солдатам имперского войска во что бы то ни стало избегать сражений с французами, которые движутся сюда с целью освободить своих страждущих братьев. Прокламация заканчивалась словами: «Не слушайте тех, кто стал вашими господами путем насилия. Разве не подарил создатель каждому из нас собственный разум и собственную совесть, что вы позволяете навязывать вам чужую волю и поступаете не по собственным убеждениям, а как приказывает начальство? Разве нужны вам посредники между собой и богом? В наши сердца вложил он все, чего хочет от нас; пусть каждый обратится к своему сердцу, и он познает святейшие из его законов. Воспряньте духом, братья, и, если не желаете быть стадом животных, которых гонят на бойню, самостоятельно распорядитесь каждый своей судьбой, а все вместе — судьбой своей родины!»

В наше время такие и подобные им призывы не новы, и мы нередко пропускаем их мимо ушей, а встретив на страницах какой-либо книги, даже и не читаем, но в ту пору, после двух столетий молчания, они оказывали электризующее действие. Разумеется, не каждый еще и признавался, что видел прокламацию, написанную неизвестными поборниками природных прав человека, о которых все тогда говорили, и не каждый решался поднять ее, а тем более прочитать, однако их влияние ощущалось во всеобщем необычайном подъеме духа, их таинственное эхо носилось, можно сказать, в воздухе. Газеты, приходившие с берегов Сены, где народ, заняв трон и провозгласив себя королем, принялся вершить грозное возмездие, казня всех, в ком видел врага дарованного ему естественного права, лишь сильнее бередили это глухое, молчаливое и тем не менее глубокое волнение в обществе. За исключением некоторой части пражских горожан, пребывавших в постоянном духовном застое, никто уже не проявлял того желания подчиниться меняющимся обстоятельствам, которое пани Неповольная еще недавно так ловко использовала. Тогда люди испытывали какую-то усталость от нововведений и жаждали передышки, но теперь они уже отдохнули и охотно шли навстречу обновлению общественной жизни. Когда-то они имели привычку принимать непосредственное участие в исторических событиях, и теперь эта привычка, хотя бы только в мыслях и стремлениях, вновь обрела прежнюю власть над ними.

— До сего дня мы думали, что весь этот сор плывет к нам из-за границы, но сия прокламация убеждает, что она напечатана здесь, в Праге, — сказал отец Иннокентий ледяным, резким тоном. — Только позавчера в городе стало известно решение правительства открыть боевые действия против французских разбойников, и вот уже готов ответ. Не могу понять, отчего соответствующие ведомства не способны проявить должного служебного рвения, чтобы вывести на чистую воду этих мерзавцев, этих богохульников. Не оттого ли, что именно в этих кругах гнездятся самые опасные вольнодумцы, а среди государственных чиновников немало деятельных членов тайных обществ? Если новый государь не будет внимательнее, чем его покойный родитель, прислушиваться к советам духовных лиц и не примется немедленно выметать из всех углов разных бунтовщиков, то, повторяю, через короткое время мы будем утопать в крови, как тонет сейчас отчизна королей-святых Генриха и Людовика. В сущности, куда ни погляди, нигде не увидишь скромного, истинно христианского, неутомимого и для нас превыше всего необходимого усердия — повсюду лишь хвастовство и краснобайство.

Пани Неповольная не была бы многолетней ученицей отца Иннокентия, если бы тотчас не сообразила, кому адресованы его упреки, и неудивительно, что, сознавая, сколь высокие услуги она ему все это время оказывала — услуги, как теперь стало ясно, нисколько им не ценимые, — она поднялась из-за стола гораздо раньше, чем это было принято по большим праздникам, и удалилась в свою спальню, дабы освежить недолгим сном свои силы, в последнее время заметно ослабевшие. Отец Иннокентий так же хорошо понял ее намеки на недавние изнурительные труды, как и она поняла смысл его высказываний, и простился с ней с таким холодным высокомерием, словно не она ему, а он ей обеспечивал безбедное существование под своим кровом на протяжении целых двадцати лет, словно это он трудился неустанно, чтобы к ней вернулись почет и уважение, словно не он, а она упрекала его за недостаточную самоотверженность в борьбе за его интересы.

Однако ни один из них не испытывал такого смятения чувств, как Ксавера. Нет, она ни за что не могла бы, подобно бабушке, запереться в своей комнате, — там бы она, верно, задохнулась; ей надо было немедленно выйти на воздух, пройтись по саду, чтобы успокоиться, взять себя в руки и по возможности забыть, что она слышала во время обеда.

Забыть? Но разве это возможно! Она знала, что в словах духовника многое касалось не только бабушки, но и ее самой, и трепетала от страха перед его гневом. Сколько раз и в каких только вариантах не случалось ей выслушивать его упреки: дескать, она без должного усердия относится к вере и церкви, от нее ожидали гораздо большего, она еще ничем не заслужила блестящего, с таким великодушием подаренного ей судьбой жребия. Отец Иннокентий повторял это с таким упорством, что даже бабушка с ним соглашалась, и, судя по тому, как она отвернулась от Ксаверы, когда та хотела после обеда поцеловать ей руку, девушка поняла, что она точно так же недовольна ею, как и отец Иннокентий, и все, что ей довелось услышать сегодня во время обеда, она наверняка услышит в гораздо более пространных словах еще раз вечером, в бабушкиной спальне.

Ну хоть плачь теперь! Прохаживаясь по бесконечным дорожкам, окаймленным стеной аккуратно подстриженной живой изгороди, на которую первое дыхание весны накинуло легчайшую вуаль молодой зелени, Ксавера советовалась со своей совестью. «В чем про-является моя нерадивость, равнодушие к делам веры? — спрашивала она себя. — Чем заслужила я эти постоянные упреки и выговоры?»

Разве не исполняет она все, что ей приказывают? Она запоминает не только каждое услышанное слово, но и каждый жест и потом все добросовестно передает бабушке и духовнику. Разве проявила она когда-либо хоть единым словом свое нежелание делать это? А ведь подобная роль совсем не в ее характере, она исполняла ее буквально через силу, ей и теперь приходится еще понуждать себя, как и в первые дни, когда эта роль была ей назначена. Чего еще хотят от нее? Ведь после каждого выезда в гости, после каждой прогулки отец Иннокентий исписывал горы бумаги: она называла ему по именам всех более или менее заметных людей, которых встречала, с большой точностью сообщала, кто с кем говорил, кто кого избегал, и, действуя в соответствии с полученными ею наставлениями, не упускала ни одной, пусть даже самой незначительной мелочи. Благодаря ей отец Иннокентий часто нападал на след любопытных для него, имеющих важное значение семейных обстоятельств и взаимоотношений; бабушка просто поражалась, как это Ксавера, подобно Далиле{34}, столько выведывала от поклонников, попавших в сети ее обаяния. Упоенные игрой ее глаз, грациозностью ее движений, мелодичным звучанием ее голоса, когда она с хорошо рассчитанным кокетством говорила всякие милые пустяки, они выбалтывали ей все, что только она желала знать, и никому даже в голову не приходило, что он сказал лишнее, о чем лучше бы следовало промолчать. А в тех случаях, когда ничего не удавалось добиться шутками и невинным кокетством, она принуждала себя изображать страсть, угасавшую к безумному отчаянию того, кто мнил себя ее предметом, сразу же, как только ей удавалось выведать все, что было нужно, когда в сердце влюбленного уже не было от нее никаких тайн. Можно ли ее винить, будто она не старалась оправдать возлагаемые на нее надежды?

Пусть отец Иннокентий говорит что угодно, кто-кто, а она знает, сколько важных сведений ему сообщила, на какие следы навела, это известно ей по переменам в судьбах некоторых ее знакомых: тут увольняли со службы молодого чиновника, там переводили в другое место офицера, а третий получал наконец желанное продвижение по службе — и все это лишь благодаря ее стараниям, ибо она оказала множество услуг святому делу. И даже более того, она сообщила отцу Иннокентию столько сведений, что, по ее мнению, он мог бы и сам обнаружить все еще, к сожалению, не раскрытый тайный центр бунтарства в Праге, мог бы обнаружить, не ожидая, когда она укажет пальцем на того смельчака, который со все усиливающимся ожесточением раздувал пламя борьбы против истинных избранников божьих. Отчего ни духовник, ни бабушка все еще не дознались, чьи руки печатают прокламации, подбрасывают их людям в окна, ежедневно расклеивают на углах улиц? Почему и эту задачу они возложили на нее?

Ксавера невольно возвращалась мыслями к сегодняшней листовке. Нечто в ней каким-то образом касалось и ее, и при одном воспоминании о прокламации в девушке пробуждалось бессознательное, ей самой неясное чувство: казалось, воззвание было обращено и к ней, словно она тоже была орудием зла, как тот солдат, к которому обращался неизвестный автор. Разве не требовали от нее, чтобы она всегда была на посту, полностью вооружена, постоянно готова к бою? Солдатам везло больше, их посылали в настоящее сражение — то, о чем она могла только мечтать. О, если бы дело дошло до прямого, открытого боя между обеими партиями, тогда бы все увидели, кто первый выступит против врага, кто выше всех поднимет знамя с изображением святого креста, в чьей руке смело сверкнет меч! Тогда бы никто не посмел обвинить ее в нерадивости, вялости! А теперь она была не героем-воином, а простым шпионом, на которого жаль даже пули и которого, поймав, попросту вешают… Королева колокольчиков заплакала.

Уже не в первый раз Ксавера делалась угрюмой и раздраженной, искала уединения, чтобы успокоиться, овладеть своими чувствами, но сегодня она впервые призналась себе, в чем причина ее дурного настроения, прежде она всегда успокаивала себя бабушкиными словами, мол, никакой другой девице не выпало подобного счастья, среди знакомых ни одна не пользуется таким успехом в обществе, как она, ни одна из них не бывает сегодня — всеми боготворимой царицей бала, завтра — средоточием внимания в театре, солнцем, привлекающим к себе все взгляды, на следующий день — душой дружеского кружка молодежи; она не только красивее всех, но и одета богаче других, и, что важнее всего, куда независимее подруг. Прочие девицы находятся под наблюдением осмотрительных матерей, то и дело напоминающих, как им надобно себя вести, все они вынуждены боязливо придерживаться одного поклонника и делать все, чтобы он не ускользнул; она же имела право распоряжаться мужскими сердцами по своему усмотрению: принимать или отвергать ухаживания, сочувственно внимать признаниям и вздохам или смеяться над ними, ослеплять влюбленных юношей светом своей благосклонности, а затем с холодным равнодушием отворачиваться от них, — и никто не только не мешал ей в этой игре, а напротив, ее тем больше хвалили, чем с большей свободой она себя вела, отнимая у осмелившихся сблизиться с ней мужчин последние капли здравого смысла. Ее, и только ее действия не ограничивались никакими правилами, ей никто не мешал, она была полностью вольна во всех своих поступках.

Но сегодня Ксавера спросила себя, почему же, если она счастливее, удачливее, свободнее других, у нее на лбу между бровями появилась какая-то легкая тень, словно прожилка на лепестке лилии? Она понимала, что это морщинка, настоящая морщинка; ее, разумеется, не было видно, когда она смеялась и болтала, но она мгновенно обозначалась, когда Ксавера печально, задумчиво смотрела на себя в зеркало. И какая другая тень все чаще и чаще ложится ей на сердце, распространяя вокруг холодную, болезненную пустоту, как, например, сейчас? Чего страшится она, о чем тоскует, если у нее есть все?..

Ксавера остановилась, с вниманием огляделась вокруг, и ей пришло на мысль, что голубое и прозрачное, как сапфир, небо принадлежит сегодня всем, для всех с живительными лучами солнца пришла весна, для всех сладко щебечут пташки на пробуждающихся к жизни ветвях, подыскивая безопасные убежища для своей любви, для всех пробиваются на куртинах из рыхлой почвы золотые и белые колокольчики и вербное воскресенье — великий праздник для всех, но только не для нее. Она была только тогда по-настоящему жизнерадостна, весела и свободна, когда ничего не знала, кроме этого прекрасного сада, и не было у нее большего и лучшего развлечения, чем бродить с Леокадом Наттерером по снегу, возвращаясь вечером из церкви.

Ах, Леокад! Как давно она о нем не вспоминала! Говорят, он уже в семинарии, причем по желанию самого императора. Никто не удивлялся, что он исполнил желание такой высокой особы. Не удивлялись и те, кто знал его отца, который, несомненно, выгнал бы его из дому, сделай он хоть малейшую попытку пойти против воли государя, и те, кто знал самого Леокада. Это мягкое, нежное сердце, говорили люди, создано не для нашей грубой жизни и нашей грубой любви; юноше будет гораздо лучше в святом убежище, где он может отдаться духовным интересам и ученым занятиям. По слухам, он был в таком отчаянии после смерти матери, что брат, не менее его страдавший, должен был неустанно следить, как бы он не сделал чего над собой, и много ночей провели они вдвоем на кладбище, на ее могиле.

Неужто Леокад догадался, кто именно посоветовал императору определить таким образом его будущее? Нет, не может быть! Император, разумеется, никому не сказал, что дочь-принцесса советовала ему предложить нескольким юношам из лучших пражских семейств показать пример другим, посвятив себя духовной карьере, а принцессе подала эту мысль ей одной известным способом председательница Общества пресвятого сердца Иисуса. Но если Леокад так и не подозревал, что она, Ксавера, вмешалась в его судьбу, почему же не известил ее ни единым словом, что с ним происходит? Или со смертью матери все его другие чувства не просто заглохли, но пресеклись в корне? А ведь у Ксаверы была причина сердиться на него: могла ли она не принести его в жертву деве Марии, если видела, что начинает поддаваться чувству, питать прежние надежды, что любовь к нему поможет ей избавиться от тягот ее домашнего бытия? Как права была бабушка, предостерегая ее от любви к мужчине: даже Леокад и тот не мог сохранить верность и, видно, охладел к ней в ту самую минуту, когда, подарив ему перчатку, она показала, что все еще не забыла его.

Ксавера продолжала свою прогулку, но теперь она стала гораздо покойнее. Она больше не думала ни об отце Иннокентии, ни о прокламации, ей хотелось наконец-то уразуметь, почему Леокад даже не попрощался с нею. Она приготовилась к трогательному расставанию со слезами, все хорошо наперед обдумала и, быть может, даже лишилась бы чувств, подав ему руку, которую он с таким жаром прижимал некогда к своему сердцу, что у нее не было и тени сомнения в его постоянстве.

Менее всего могла она думать, будто Леокад совершенно изменился всего за какие-то, несколько недель. В тот день, после процессии, она ясно видела, как он счастлив, что вновь ее видит. Нет, причиною того, что он так быстро от нее отвернулся, как и за его добровольным отречением от мирской суеты, стояло, несомненно, что-то еще, кроме скорби по матери. Уж не брат ли?

Клемент Наттерер принадлежал к небольшому числу тех молодых людей, кто при встречах с ней ограничивался лишь безмолвным поклоном и никогда не добивался, чтобы кто-либо из приятелей или знакомых ввел его в дом «У пяти колокольчиков». Не один раз случалось видеть ей, как он проходил по площади, возвращаясь, по-видимому, из летнего павильона там, на горе, где проводил время с пражскими дамами, придумывая для них со своими коллегами всевозможные увеселения. Но она не замечала, чтобы он когда-нибудь оглянулся, услыша звон колокольчиков, как это делал всякий молодой человек, проходивший мимо их дома. Временами ей казалось, он даже нарочно отворачивается, лишь бы не видеть и не слышать их. Он еще ни разу не подошел к ней в обществе — правда, он и других девиц не жаловал вниманием, но все равно это его не извиняет.

В Праге было немало и более красивых, и более светских молодых людей, чем Клемент, но ни один из них не выглядел столь благородно, а в особенности теперь, когда он носил траурное платье черного бархата. Это утверждали все ее приятельницы, и, хоть она часто расходилась с ними в суждениях, на сей раз не могла не согласиться.

Да, он и никто другой виноват в том, что Леокад от нее отвернулся. Она знала, как велико было его влияние на младшего брата: тот усматривал в нем некое высшее существо необыкновенного ума и характера. Так судил о Клементе каждый, кто только его знал. Не признавая любви, презирая женский пол, он, видно, хотел, чтобы и Леокад уподобился ему в гордом пренебрежении к женщинам, и, опасаясь ее влияния, уговорил его укрыться за монастырской стеной, чтобы сохранить сердце свободным. Разве мог Леокад скрыть от него свою любовь? Разумеется, ему все было известно.

В ту зиму Ксавера не раз вперяла исподтишка испытующий взгляд в Клемента, когда в саду за летним павильоном, где собиралось тогда все модное общество, он стоял, прислонясь к дереву, и смотрел на пестрое кружение толпы по ледяной глади пруда. Он поглядывал с таким странным выражением на своих приятелей, которые под звуки музыки без устали катали дам на нарядных, обитых мехом саночках, что ей хотелось прочесть его мысли — пусть бы даже они и не пришлись по вкусу слабому полу. Во всяком случае, он думал о женщинах совсем не так, как они, и ей тоже хотелось бы наконец услышать из мужских уст что-нибудь еще, кроме одних и тех же комплиментов…

Неожиданно зазвенели колокольчики над входом. Возвращается ли кто из домашних от вечерни, которую они сегодня с бабушкой пропустили, или это гости? Ах, если бы кто-нибудь пришел и развеял безысходную тоску! Отец Иннокентий гневался, бабушка гневалась; не ожидалось ни представления в театре, ни более или менее значительного приема: из-за приближавшейся пасхи все развлечения ограничивались семейным кругом при участии ближайших друзей. Кто сегодня придет, явится истинным спасителем!

В напряженном ожидании она смотрела на дорожку — никого не было видно. Может быть, какая-нибудь богомольная старуха пришла навестить бабушку: теперь просидит у нее до позднего вечера и этим только усугубит немилость к внучке? Эта мысль взбудоражила Ксаверу, и она снова принялась мерить шагами дорожку, которую сегодня уже столько раз прошла из конца в конец. Уже совсем было направившись к дому, она внезапно остановилась и вся вспыхнула — почти как тогда, когда увидела перед собой Леокада, хотя с тех пор и научилась куда лучше владеть своими чувствами.

Между зеленеющими в лучах золотого солнца стенами живой изгороди, сопровождаемый ключницей, шел ей навстречу тот, о ком она только что размышляла.

Они были знакомы, но каждый старался как можно лучше овладеть собой, оттого-то некоторое время они стояли друг перед другом, даже не подумав обменяться общепринятыми в таких случаях приветствиями. Она была изумлена его неожиданным появлением, а он взволнован мыслью о том, что стоит лицом к лицу с пресловутой Королевой колокольчиков, чья жестокая игра с братом ускорила смерть их матери, и тем, что переступил порог дома, за коим числилось столько тяжких грехов.

Пани Наттерер, испытав сильное расстройство во время роковой аудиенции у эрцгерцогини, поддалась своей застарелой болезни и умерла на руках сыновей, совершенно убитых постигшим их ударом. До последней минуты душа ее была полна чудесных видений. Ей представлялось, что сыновья ее прекрасно выполнили ту великую задачу, которую она на них возложила. После смерти матери Клемент тщетно молил Леокада исполнить ее последнюю просьбу и бежать из Праги, чтобы миновать грозившую ему участь. «Везде теперь для меня монастырь», — в унынии отвечал тот. Так же твердо, хотя и в мягкой форме, он отметал все другие его предложения. Клемент не мог не видеть, что он все еще любит предательницу — любит горячо и не может допустить даже мысли о том, чтобы покинуть город, в котором она живет. Оттого он не очень поверил брату, когда, покидая отцовский дом, тот обнял его и шепнул ему на ухо: «Я иду туда, где более всего нужны люди отважные и самоотверженные. Клянусь твоей любовью ко мне — теперь ты будешь мной доволен».

Клемент и всегда-то уклонялся от встреч с Королевой колокольчиков, а в последнее время в нем заговорила еще и подлинная вражда к ней. Ксавера замечала, что он нарочно отворачивается от их дома, избегал даже взглядом скользнуть по его стенам. Но теперь долг повелевал ему безотлагательно узнать ее ближе и найти средство ослабить в дальнейшем ее влияние на судьбы людей или даже сделать ее вовсе безопасной. С каждым днем все ощутимее делались потери, в рядах единомышленников, это вызывало смятение, — она добивалась этого, пуская в ход свое коварное искусство, достигшее вершины в том бесчестном случае, когда она избавилась от Леокада, ставшего помехой в какой-то ее новой интриге. Уже не одну неделю посвятил Клемент напряженным раздумьям, каким образом если не вырвать с корнем, то хотя бы обезвредить ее, связав ей руки. Наконец ему почудилось, что он нашел средство: надо поставить на ее пути мужчину, которому удалось бы заинтриговать и увлечь ее — точно так же, как это удавалось делать ей со своими поклонниками. Он брался найти такого человека и вооружить против нее, ведь среди знакомых было несколько искушенных в светской жизни, пресыщенных женской красотой авантюристов, которые были как бы созданы для выполнения подобной задачи. Чтобы не ошибиться в выборе и должным образом растолковать, как следует действовать, необходимо проникнуть в самую глубь души молодой иезуитки, войти в круг ее интересов, освоиться с особенностями ее натуры. Но кому же доверить эту важную, трудную и деликатную миссию? Опасаясь рисковать понапрасну, он решил все исполнить сам.

— Я доктор Клемент Наттерер, — наконец представился он. — Прошу извинить меня за то, что я беспокою вас в такой день, но я выбрал его намеренно, надеясь застать вас дома. Я пришел как посол от Леокада, моего брата.

Улыбка Ксаверы была сияющей, кожа лица прозрачной, лоб гладким, только между бровями легла тень. То, с каким выражением произнес Клемент имя брата, лишний раз убедило ее, что в нем одном заключалась причина, почему Леокад так легко расстался с ней. Чего же теперь он хочет добиться именем брата?

— Вам, разумеется, известно через знакомых, что Леокад поступил в семинарию, надеясь приготовиться там к исполнению своей жизненной задачи. Перед отъездом он обнаружил в своих вещах перчатку, которую был счастлив поднять с пола, когда вы ее уронили. К сожалению, тогда ему не удалось вам ее вернуть, а потом он совершенно забыл о ней из-за случившегося в нашей семье несчастья. Вещица эта слишком дорою стоит, и он не мог без вашего позволения задержать ее на память о том, что имел честь быть знакомым с вами.

Несмотря на холодное, исполненное достоинства спокойствие, к которому Клемент себя принуждал и которое могло обмануть каждого, Ксавера видела, что он пришел к ней как враг. Первый настоящий враг появился у нее среди знакомых молодых людей! Совершенно новое, доселе незнакомое ей чувство пересилило и смущение от неожиданной этой встречи, и уколы самолюбия, задетого тем, что Леокад возвращает ей то, что, как она воображала, он свято хранит.

— Благодарю вас, — сказала она как можно непринужденнее и, желая показать, что она ничуть не обижена, с довольным видом приняла от него хорошенькую шкатулочку, в которой лежала ее перчатка. — Как славно, что она попалась на глаза вашему брату, сама я даже понятия не имела, где и как ее обронила. Я обещала подарить мой тогдашний костюм сестрам-урсулинкам, чтобы их послушницы могли проходить обряд пострижения в достойном для Христовых невест виде; теперь по крайней мере можно будет передать им все полностью, Я хотела купить такие точно перчатки, но тщетно — ведь они из Лиона, и купец не мог из-за нынешних беспорядков выписать мне оттуда другую пару. Но смею ли я вас так долго задерживать болтовней о подобных пустяках? Расскажите же мне о Леокаде, счастлив ли он в своем новом звании? Доволен ли? Я желаю ему этого, потому что имела случай узнать его благородный характер. Он вам, конечно, рассказывал, что в продолжение нескольких лет, как истинный рыцарь, сопровождал меня по вечерам домой из церкви?

Клемент отвечал ей только кивком, опасаясь, что дрожащий от негодования голос немедленно выдал бы его истинные чувства. Перед ним была прирожденная лгунья. Природа, казалось, желала воплотить в ней один из своих благороднейших замыслов, а между тем все было фальшь и обман.

— Впрочем, к чему задавать праздные вопросы, — продолжала Ксавера с той вкрадчивостью, которая все больше и больше возмущала Клемента. — Я уверена, что он будет вполне счастлив. Какое другое сословие может сравниться с духовным по значению, важности и достоинству своей деятельности? Что может быть лучше?

Клемент не мог больше молчать.

— Простите меня за нескромный вопрос, — проговорил он с горечью. — Вы относите духовное сословие к самым достойным и считаете его более всего подходящим для людей с благородными характерами: отчего же вы сами не избрали такую судьбу?

— В духовной среде существует большая разница между положением мужчины и положением женщины, — отвечала она без промедления и с такой убежденностью, словно много размышляла об этом. — В чем выражается деятельность монахинь? Разве они служат мессу, исповедуют, читают проповеди? Нет, в своей ограниченной, стиснутой со всех сторон сфере они не могут ничего другого, как только молиться. А это я могу делать и не за монастырской стеной, но, кроме того, могу еще действовать, не то что несчастная, скованная по рукам и ногам монахиня. Вы, разумеется, не поверите, но я скажу вам чистую правду: будь я мужчиной, избрала бы для себя духовное поприще. Все силы души, все свои способности отдала бы на выполнение моей главной жизненной задачи и делала бы это со священным пылом, вкладывая все силы, какими я только располагаю. Ведь наша земля не кишела бы врагами Христа, если б каждый священнослужитель думал и действовал так, как вела бы себя я на его месте, поэтому позвольте мне утверждать, что судьба, выпавшая на долю Леокада, куда значительнее, благороднее и более достойна зависти, нежели любая другая.

— А теперь позвольте пожалеть вместе с вами, что вы не родились мужчиной и что нельзя повернуть время вспять, — по всему видно, что из вас получился бы превосходный инквизитор.

— А кто это?

— Как? Вы не знаете? — Клемент недоверчиво взглянул на нее.

Она не поняла: его удивляет только то, что ей незнакомо это слово, или он удивляется ее неведению вообще, которое она не раз уже ощущала, когда в обществе заходила речь о чем-либо ином, кроме городских новостей? Часто приходилось ей умолкать, оттого что ей были наполовину, а то и вовсе незнакомы те предметы и те вопросы, о которых все говорили, и как ей было неприятно, когда в разговор вставляла умное словцо какая-либо из девиц, которую она находила незначительной, но на которую теперь обращались все взоры. Умение говорить считалось тогда большим даром, и в обществе все собирались около красноречивых рассказчиков, как теперь собираются около певицы или пианиста. Своим вопросом Клемент коснулся самого больного места, так что даже выдержка оставила ее.

Ксавера густо покраснела, на глазах у нее невольно выступили слезы.

— Вы правы, — прошептала она со свойственной ей прямотой, которую еще не до конца искоренили бабушкины наставления. — Я мало что знаю, но это не моя вина. Мне бы хотелось учиться, однако бабушка и наш духовник постоянно твердят: если девица много знает, ей в голову приходят мысли, способные нарушить мир в ее душе.

Помимо своего желания, Клемент был тронут ее увлажнившимся взором и удивлен, что видит девушку — и как раз ту самую девушку! — которая плачет не из-за отсутствующего у нее наряда, или украшения, или изменившего ей поклонника, и с такой искренностью признается в том, что всякая другая на ее месте тщательно скрывала бы или по крайней мере старалась бы скрыть.

— Вы обижаете меня! — горячо оправдывался Клемент. — Меня удивило, как вы, получившая чисто религиозное воспитание, не знаете, что инквизитором называли председателя духовного суда, который приговаривал за ересь к сожжению на костре.

— К сожжению на костре? — прошептала Ксавера, с ужасом глядя на него, и он видел сквозь прикрывающее ее шею кружево, что по коже у нее пошли мурашки. Нет, сейчас она не играла: тело ее не могло быть настолько послушным, она не могла лгать с таким искренним видом, будто ничего не знает об этих страшных вещах; видно, она и в самом деле не слышала о жестокостях, творимых ради того, чтобы ширилась и утверждалась слава божья на земле.

— Да, много тысяч людей было сожжено инквизицией, невзирая на пол и возраст.

— У нас в Чехии тоже?

— Да, и в Чехии. Постоянная резиденция инквизитора была на набережной Влтавы, невдалеке от мельниц Старого города, в церкви святого Иоанна. Но что скажет ваша бабушка, если узнает, о чем мы тут говорим?

— Я ей ничего не скажу. Она желает, чтобы все говорили мне только приятное, а я хотела бы услышать и что-либо другое. Ведь одно и то же надоедает. Но отчего же применялись такие крутые меры? — вернулась она к прежнему разговору. — Неужели те несчастные слышать ничего не хотели? По-видимому, все были такие же упрямые и дерзкие безбожники, как и проклятые богом «свободные каменщики».

Она проклинала безбожников с такой искренностью, что Клемент едва не рассмеялся.

— А знаете ли вы, — сказал он, оглядывая сад, чтобы не смотреть прямо на нее, — ведь как раз эти безбожники, которых вы по справедливости ненавидите, построили принадлежащий вашей семье дом, причем одновременно с храмом напротив, теперь разрушенным? Видите, над садовой калиткой молоток и циркуль — это символ «свободных каменщиков». Скорее всего именно здесь было место их собраний и резиденция мастера, как они называли главу своего братства. Возможно даже, то был предок панны Неповольной. Не существует ли о том каких-нибудь семейных преданий? Ведь ваш род очень старый.

Ксавера перекрестилась.

— Боже упаси, что вы такое говорите? Какое было бы несчастье происходить от еретиков! — испугалась она.

— Можете ли вы отвечать за заблуждения ваших предков? У нас в Праге немало зданий, которые когда-то принадлежали еретикам, а потом перешли к их потомкам, которых церковь считает самыми преданными из своих детей. Судьба нередко позволяет себе подобную игру; любопытно и поучительно следить за ее мнимыми капризами.

Тут Клемент с умилением в душе подумал о его собственной, чешской по происхождению, но онемеченной семье, в которой благодаря матери пробудилось пламенное патриотическое чувство и невольные отступники стали преданными сыновьями своей отчизны.

— Ну разумеется, разумеется, — подтвердила Ксавера с горящим взглядом, словно перед ней в одно мгновение открылись неожиданные дали. — Как интересно знать, что делалось несколько столетий тому назад, какие тогда жили люди, как они думали. Я знаю, об этом написаны целые тома, но я их не читала и уже сказала почему. Я мало читала, подите сюда — посмотрите и сами убедитесь, моя ли в том вина, что я так мало знаю.

Не дожидаясь его ответа, она быстро вошла в грот и указала на небольшой книжный шкаф в подножии статуи, где было несколько полок, только отчасти заполненных книгами.

— И это все, — вздохнула она.

Клемент тоже вздыхал, просматривая книгу за книгой, но вздыхал он по иной причине. На титульных листах значилось: «Издание наследников святого Вацлава». Это были сочинения некогда издававшиеся иезуитской коллегией Нового города. Большая часть этих книг представляла собой печальное свидетельство того, на какой низкой ступени находилось в ту пору образование чешского народа, если он терпеливо сносил подобные сочинения. Основала фонд святого Вацлава местная горожанка Мария Штейрова, отказавшая ему в своем завещании значительную сумму. Содержание книг было либо уныло догматическим, либо фанатическим и способствующим фанатизму, и как раз именно самые нелепые сочинения, как, например, «Вечный пламень ада», лишивший рассудка уже не одного впечатлительного читателя, отличались великолепием переплетов и стояли на самом видном месте. Несколько постилл{35}, легенд и сборников духовных песен дополняли это собрание.

— Да, ваша библиотека небогата, — сказал Клемент, продолжая рассматривать книги. Он избегал глядеть на Ксаверу, стыдясь и сострадания, которое он в эти минуты испытывал к ней, и резких осуждающих упреков. Разве могла она быть другой, питаясь подобной духовной пищей?

— А у вас, конечно, книг много, и они гораздо разнообразнее? Мне часто приходилось слышать, что из всех молодых докторов никого нет ученее вас, а откуда вы почерпнули ваши знания, как не из книг? — спрашивала она, усаживаясь на моховую скамеечку в надежде, что теперь он расскажет ей о своей учености и о том, как он этого достиг.

— Разумеется, я прочел гораздо больше, чем довелось вам, но все же не столько, сколько хотел бы, — уклонился он от прямого ответа.

— Вашими устами говорит скромность, однако вы, по-видимому, знаете все на свете. Какой вы счастливый! Вот и мне известно, что бог создал весь мир по воле своей, но как, с помощью каких средств сохраняет и украшает его, об этом я ничего не знаю.

С этими словами она взяла в руку цветок нарцисса, белевший в вазе у ног статуи.

— Мне бы, например, хотелось знать, как образовался этот прелестный венчик и какая невидимая кисть так мило его раскрасила?

Подав Клементу цветок, чтобы он ответил на ее вопрос, она устремила на молодого человека прямой и честно вопрошающий взгляд. Забыв под взглядом этих живых, сверкающих глаз, кто она и то, что, может быть, на этой самой скамеечке эта девушка обдумывала, как легче устранить со своего пути Леокада, он принялся излагать все, что знал о росте и развитии цветов и о том, каким законам и влияниям они подчиняются.

Она слушала с напряженным вниманием, как дитя, которому мать рассказывает первую в его жизни сказку. Он видел, что у нее наготове еще множество вопросов, но она не решается перебивать его, опасаясь, как бы он не упустил чего-нибудь или вовсе не прервал свой рассказ, опасаясь наскучить ему своей неосведомленностью, которую она непременно выказала бы, если бы стала спрашивать. Клемент говорил недолго, но, взволнованный смирением, с которым она искала знаний и принимала их, а также собственным изложением предмета, начавшего занимать его самого, он присел рядом с ней на скамеечку, чтобы лучше показать на самом цветке все, о чем он только что говорил.

Уютно было в этот праздничный день в гроте, пронизанном золотыми лучами весеннего солнца! Из замшелых камней, рассыпая алмазные брызги, бежал ручеек с песнью, подобной той, что поет исполненное святого покоя сердце; матерь божия, в сени благоухающих растений, простирала над ними свои руки, будто благословляя весь мир, а снаружи, в саду, так сладко щебетали крохотные пташки, отыскивая среди темно-красных, налившихся соком почек безопасный приют любви, что Клемент, поддавшийся против своей воли тихой поэзии этого святого уголка, а вместе с тем выражению благодарности на прелестном личике сидевшей рядом с ним девушки, сам сделался поэтом. Его лекция о цветах и скромном, благоуханном их прозябании мало-помалу превратилась во вдохновенный дифирамб природе и ее бесконечной красоте.

Внезапно на них упала чья-то тень, поэма прервалась, вдохновение угасло. Учитель и ученица с одинаковым неудовольствием повернули головы навстречу нежданному нарушителю их беседы.

Вошла пани Неповольная; Клемент привстал и холодно поклонился ей. Она сказала, что сегодня позднее обычного поднялась после своего послеобеденного отдыха и, узнав от ключницы о приходе дорогого гостя, сразу пришла с ним поздороваться. По ее приказанию был сейчас же накрыт в гроте стол, и Клементу пришлось разделить с ними великолепный полдник. Разумеется, ему стало не по себе, когда он сел как гость за один стол с нею, он даже подумал, что такое испытание чересчур жестоко для его чувств, но для чего же тогда он явился в этот дом? В состоянии ли он выполнить возложенную на себя задачу и довести до конца то, что задумал, если не сделается постоянным посетителем этого дома? И Клемент настолько овладел своими чувствами, что с лестным для пани Неповольной вниманием слушал ее продолжительный рассказ о возложении венца на чудотворный образ девы Марии — церемонии, некогда совершенной на Святой горе близ Пржибрама, куда пришли как паломники богатые пражские горожанки, а также многие знатные дамы, причем все они были в таких великолепных туалетах, что восхищенная молва об этом долго кружила по всей стране. Они жертвовали разнообразнейшие предметы, и все только из чистого серебра и золота. И будто бы покойная мать самой хозяйки, страдавшая в ту пору глазами, подарила для образа девы Марии большой рубин и — подумайте! — вскоре совершенно исцелилась.

— Скажите, вы цените женский ум наравне с женской перчаткой? — спросила Ксавера, провожая Клемента. Ее враг сумел занять ее в тысячу раз лучше, чем все поклонники, вместе взятые.

Он вынужден был признаться, что недопонял, что она говорит загадками.

— Вы пришли сюда из-за моей перчатки, но не могли бы вы еще раз, а может быть, и не только один, сделать над собой некоторое усилие, чтобы немного просветить мой ум? Вы и вообразить себе не можете, как было плохо у меня на душе перед вашим приходом. Ничто меня не радовало, даже предстоящий вскоре праздник коронации. Не знала я, чего мне не хватает, почему так пусто на душе, а теперь поняла — все дело в том, что в голове у меня подлинная пустыня. Не беспокойтесь, я не навлеку на вас этой просьбой гнев бабушки, не скажу ей ничего. А от отца Иннокентия я уже на целый год вперед получила отпущение всех повседневных грехов, к которым относится также и умышленное умолчание о чем-либо, но только в тех случаях, когда это не наносит никому вреда. Ваши уроки будут для меня очень полезны… Но, верно, я слишком много от вас требую? — спохватилась она, увидев, что он не спешит с обещаниями, и, задетая, вспыхнула от уязвленной гордости. Клемент с удивлением смотрел на нее. Теперь она сердилась не на шутку. С каким восторгом откликнулся бы любой на ее желание! Как старался бы угодить ей! Да, да, Клемент и в самом деле ее враг, и всегда был им, недаром ему удалось повлиять на Леокада и тот вернул ей единственную вещь, оставшуюся у него на память о ней! Вот бы послушать, как он оболгал ее перед ним — и все лишь для того, чтобы испытать удовлетворение, возвращая ей перчатку, доказательство, что сердце брата для нее закрыто. В эту минуту она всем святым поклялась, что он не будет ее врагом.

— Я медлю с ответом единственно оттого, что мне кажется, будто вами руководит лишь деликатность и желание показать, что я не слишком наскучил вам, — отвечал он, весь во власти непонятного чувства. Как горько всегда сожалел он, что женщины не интересуются ничем, кроме совершенных пустяков и пошлостей, и вдруг — впервые в жизни он встретил девушку, которой хотелось большего, и этой редкой девушкой оказалась Королева колокольчиков! Была ли то опять только игра судьбы, или, задумав новую интригу, жертвой которой на сей раз должен был пасть он, они обнаружила ту, как ему казалось, с большой тщательностью замаскированную лазейку, через которую можно было проникнуть в единственно уязвимый уголок его сердца? Ничего, пусть панна Неповольная выслеживает его, он готов к нападению. Она не знает, с кем имеет дело, ей пока не довелось узнать, что такое настоящий мужчина! Но придет время, и он ей это покажет.

— И вы такой же, как все прочие? — укоризненно спросила Ксавера. — Ждете, чтобы перед вами заискивали? А может, вам неприятно, что я хочу учиться? Мужчин прямо коробит, когда у девушек появляются какие-то крохи знаний, они думают, что господь сотворил весь свет только для их забавы. Может быть, вы охотнее согласились бы навестить меня, если бы я предложила потанцевать? Оказывается, вы совсем не такое совершенство, как я полагала, а ведь я вас даже немного стыдилась.

Мог ли Клемент еще раздумывать? Он твердил себе, что пришел к той, что упрятала его брата в монастырь, переступил порог ненавистного ему дома с единственной целью — найти средство, как подорвать ее влияние в обществе, и, если в ее словах было хоть сколько-нибудь правды, она сама лучше всего указывала, как вернее всего ее обезвредить? Это можно сделать, лишь возрождая и просвещая ее заброшенную душу, исполненную тоски и томления, жажды чего-то высшего и лучшего, чем ей до сих пор было дано.

Вот это будет триумф — расстроить коварные планы ее опекунов! Они не только использовали ее как приманку, но, позволяя ей все, вплоть до самых больших вольностей в отношениях с молодыми людьми, только того и жаждали, чтобы она никогда не узнала настоящей любви! Не раз приходилось ему слышать разговоры о том, что прекрасная Ксавера должна остаться незамужней, тогда огромное богатство Неповольных когда-нибудь перейдет к тем, кому ее бабка так долго оказывала гостеприимство под своим кровом. Может быть, Леокад был удален с таким проворством именно по той причине, что они испугались ее склонности к нему, а Ксавера помогала им из-за обуявшего ее религиозного фанатизма.

Какая это будет радость — вырвать ее из их когтей, опираясь на силы ее пробудившегося сердца, и вернуть Леокаду утонченной, возвышенной!

Ведь если брат отвернулся от мира, это еще не означает, что он навеки погиб для него.

Клемент обещал, что в ближайшие дни он снова навестит дом «У пяти колокольчиков», и сдержал свое слово.

8

Выполняя это обещание, Клемент, надо полагать, забыл, как он упрекал брата, когда они возвращались домой с религиозной церемонии: теперь, мол, не время заниматься такими пустяками, как воспитание одной женщины, ибо мужчина принадлежит всему народу и его борьбе, а в наше время это требует человека целиком. И вот как раз теперь, когда все бурлит, зреет, тайно готовится к взрыву — сыны действия ждали только сигнала из Парижа, — именно теперь, со всей присущей его натуре горячностью, он задался целью во что бы то ни стало вызволить из духовной неволи внучку председательницы Общества пресвятого сердца Иисуса, погибавшую, не сознавая того, без духовной пищи, ослепленную блеском своих золотых оков, увлечь ее высокими интересами, воодушевить размахом своих замыслов, чтобы сия вероломная сирена, чье пленительное пение выбило из их рядов стольких подававших надежды молодых людей, превратилась со временем в провозвестницу истины, провозглашала бы ее, проповедовала, боролась за нее.

Совет Общества сынов действия, соображаясь с требованиями момента, возложил на каждого своего члена обязанность завербовать еще одного участника, за чью самоотверженность, честность и безукоризненное поведение рекомендатель мог бы поручиться не только своей честью, но и самой жизнью. Общество росло с каждым днем. На днях в подвалах летнего павильона, которые были так обширны, что, например, те из них, где размещалась тайная типография, уходили в самую глубину парка, состоялось общее собрание. Все присутствующие были ознакомлены с Обращением Законодательного, собрания революционной Франции. Французы, встревоженные вестями о том, какую огромную силу готовятся бросить против них соседние государства, просили всех своих единомышленников, а следовательно, и сынов действия в Чехии, чтобы они, не ожидая обещанной помощи, своими силами оказали вооруженное сопротивление правительствам. Доказывалось, что для этого наступил благоприятный момент, ибо, если не принимать в расчет небольшие, скупо разбросанные по всей территории гарнизоны, в результате рекомендуемых действий все государства останутся без армий, а это будет иметь огромное значение для общих интересов, так как вести о том, что происходит дома, неизбежно вызовут смятение в войсках, нежелание продолжать военные действия и, возможно, восстание в стягиваемых к границам частях, предназначенных для похода на Париж и захвата столицы.

Клемент первый голосовал за поддержку Обращения и произнес пылкую речь о том, как тяжко сознавать, что чешский народ, наконец-то вступивший в борьбу за свободу духа и гражданское равноправие, вынужден ждать, пока другие помогут ему утвердиться,, в своей суверенности! Как было не принять Обращение всем остальным участникам собрания, если Клемент его одобрил! Ведь товарищи охотно позволяли ему думать и решать за всех, а сами забавлялись тем временем атмосферой тайны, которой была окутана деятельность Общества, романтическим пафосом дела, подысканием себе новых имен в честь выдающихся героев прошлого. Быть заговорщиком так увлекательно! Каждый сколько-нибудь образованный молодой человек, проявивший хоть немного интереса к общественной жизни, считал для себя почти обязательным числиться в каком-нибудь кружке, ораторствовать против заведенного порядка и предлагать лучший, крадучись выходить ночью из дома закутанным с головы до ног в широкий плащ, спешить с лихорадочно бьющимся сердцем на условленное место, играть там страшными клятвами и кинжалами, на которых выгравированы эти клятвы, приводить в отчаяние знакомую барышню намеками на скорую свою гибель или загадочное исчезновение, наслаждаться ее слезами и обещаниями верности до гроба и наконец великодушно успокаивать ее надеждой на счастливую встречу в надзвездных мирах.

Клементу не терпелось отплатить равной хитростью опекунам Ксаверы, и он составил для нее такой план занятий, чтобы как можно быстрее продвигаться вперед к намеченной им цели. Прежде чем идти к своей ученице, он нередко больше часа размышлял о предмете их очередного занятия: ведь Ксавера была уверена, что он знает все на свете, и, не слушая никаких резонов, спрашивала у него обо всем, что ей только приходило в голову. Подобная осторожность с его стороны отнюдь не была излишней, — более того, она была в высшей степени необходимой. Ксавера, разумеется, уверяла его, что она ничего не рассказывает об их занятиях ни бабушке, ни духовнику, которым не нравится, что она забивает себе голову такими сложными вещами; тем не менее Клемент не верил ей, сомневаясь, не стремится ли она усыпить его бдительность, вызвать на необдуманные и ответственные высказывания, которые можно потом обратить против него самого. Поэтому он весьма искусно придавал всему, о чем только не говорил с Ксаверой, такой поворот и выбирал для своих объяснений такие точные и вместе с тем общеупотребительные, понятные выражения, что бабке решительно не к чему было придраться, чтобы протестовать против их времяпрепровождения, хотя она продолжала считать, что женщинам науки не нужны.

С не меньшим вниманием следил Клемент и за тем, как бы не коснуться неосторожно некоторых глубоко укоренившихся у его ученицы предрассудков или понятий, с которыми она прочно сжилась и которые стали частью ее натуры. Однако, к своему крайнему удивлению, скоро был вынужден признать, что душевное воспитание Ксаверы совершенно запущено, и нет ни одного религиозного принципа, который настолько бы укоренился в ней, чтобы его нельзя было поколебать, а с течением времени и вовсе вырвать. От нее никогда не требовали ничего другого, кроме слепой веры, никто не потрудился объяснить ей, что есть вера, и если не принимать во внимание свойственных ей ребяческих суеверий и некоторого страха перед тем богом, коего она, горделиво называвшая себя ученицей Христа, отнюдь не воспринимала как высшее проявление добра, любви и правды, а поклонялась ему скорее как господу, богу библейских патриархов Авраама и Моисея — богу неумолимо суровому, карающему за грехи до последнего колена, — она выучилась от бабушки дрожать перед ним и ему же противиться, взывать к нему и перетолковывать его слова в выгодном для себя смысле, — если не принимать во внимание всего этого, то можно сказать, что он видел перед собой законченный тип атеистки без сознательных убеждений и правил, без какого-либо понятия о нравственной ответственности и высоком долге послушания по отношению к своим опекунам, не знающей и не признающей ничего выше личных выгод и страстей.

Увидев ее духовную нищету, Клемент содрогнулся. Нет, не лгала она, жалуясь на мучительную пустоту в своей душе, называя свой ум пустыней. Порой она ощущала, как несчастлива в своем счастье и бедна при всем своем богатстве, а это означало, что душа ее не очерствела, не погибла вовсе. Мысль эта вновь и вновь оживляла покидавшую было Клемента надежду, он верил, что труд его не пропадет даром, и прогонял опасения по поводу напрасной траты своего времени.

Ксавера была благодарной ученицей. Правда, желание учиться, стать образованной вытекало из суетных ее интересов, тем не менее оно было искренним. Чего только Клемент ей не рассказывал, о чем не говорил, — все было для нее внове и казалось важным, занимательным. С радостным удивлением внимала она его рассказу о тех, в сущности, простых средствах, с помощью которых господь хранит и украшает созданный им мир, — ей всегда страстно хотелось узнать это, а теперь, с помощью Клемента, она легко добралась до некоторых истин. Она узнала о гражданских войнах в Древнем Риме, о прекрасных собой, но легкомысленных богинях древних греков, с которыми близко подружилась, ощущая с ними некое душевное родство. Слушала она внимательно, в выражении чувств была непосредственна, как дитя, ее сообразительность, и память вызывали удивление, способности оказались блестящими. Вместе с тем ее отличали упорство и вдумчивость, она старалась вникнуть в каждую мелочь, не боясь никакого напряжения умственных сил, и не знала покоя прежде чем не узнавала во всех подробностях то, что ее особенно интересовало.

Мог ли Клемент покинуть ее на произвол судьбы, хоть он сознавал, как нерасчетливо тратит дорогое время, пытаясь обратить в истинную веру всего лишь одну-единственную женщину!

Душа молодой девушки уподоблялась, по его мнению, лесной чаще, окруженной кольцом непроходимых болот, и когда кто-либо, привлеченный ярко пестреющим на их поверхности ковром из цветов и трав, неосторожно ступал на него, то, едва сделав первый шаг, начинал тонуть, и чем больше сопротивлялся, тем глубже погружался в мрачную глубину, в эту с умышленным коварством поставленную для него западню. Кому же посчастливилось миновать опасный рубеж, кто не пал жертвой ее лицемерного искусства, фальши, развившейся в ней под влиянием принуждавших ее к этому воспитателей, кому в конце концов удалось, как ему, проникнуть в самую глубину ее души, тот оказывался в лесной чаще, исполненной, хоть и дикой, зато оригинальной, подлинной красоты, ожидавшей только руки садовника, чтобы, обрезав кое-где сухие ветки, выкорчевав пораженные болезнью деревья и сняв лишайник со здоровых стволов, он открыл доступ солнцу и воздуху, дабы все это изобилие благоуханных, прелестных, жадно рвущихся к свету бутонов и почек раскрылось и расцвело. Духовная жизнь Ксаверы оставалась до сих пор в полном небрежении; ее способности, ее силы дремали, не развиваясь; она даже не ведала, есть ли у нее сердце, хоть любовные дела были до сих пор ее единственным занятием. По всей видимости, она даже не сознавала, что живет, ибо ничто святое и дорогое не связывало ее с миром живых. Не была она никому ни дочерью, ни сестрой, ни подругой, ни возлюбленной, все это заменили богатством и роскошью, чтобы она охмелела от них, — подобное случилось, когда европейцы привезли аборигенам Америки спирт, чтобы напившись допьяна, те забыли, кто украл у них родину, чистоту нравов и свободу. Она и сейчас была не чем иным, как несчастной сироткой, испытывавшей нужду в ласке, в сердце, которое согрело бы ее, она была одной из тех рабынь, что ходят в шелках и нежатся на шелковых подушках, а к их числу принадлежала и его покойная мать, пролившая столько слез над участью несчастных, поручившая ему стать их защитником. Мог ли он не сострадать этой девушке и, забыв о прежнем своем презрении к ней, не удивляться, как она все-таки сумела сохранить в своей душе и благородство, и невинность, не допустившие ее полного падения.

А теперь послушаем Ксаверу.

— Я просила доктора фон Наттерера время от времени заниматься со мной латынью. Мне бы очень хотелось понимать, что говорится при богослужении, — объявила она бабушке, когда гость ушел.

Та ответила довольной улыбкой: внучка придумала хороший предлог, чтобы молодой человек бывал у них. Может быть, это наконец удовлетворит отца Иннокентия, уже не раз наставлявшего Ксаверу, как важно заманить Клемента Наттерера в дом, чтобы иметь возможность бдительно следить за ним. Ни для кого не было тайной, каким безграничным уважением пользовался он среди молодых людей Праги и, разумеется, хорошо знал, что происходит в этой среде. Возможно, он избегал принимать деятельное участие в тайных делах, боясь суровости своего отца, опасавшегося, как бы сын не испортил свою будущую карьеру, которая, по его расчетам, должна была привести его прямым путем в министерство; однако отец Иннокентий держал молодого человека на подозрении и причислял его к тем, кому нельзя было полностью доверять. Все еще не располагая никакими уликами против юноши, за исключением его огромной популярности, не замечая ничего подозрительного, что могло бы свидетельствовать против него, он инстинктивно чувствовал в молодом человеке куда более серьезного противника, чем все прочие. Возможно, молодой Наттерер не был сам членом какого-нибудь тайного общества, но, без сомнения, был другом, поверенным, наконец, советником многих. Духовник семьи Неповольных был глубочайшим образом убежден в этом. Ему тоже случалось видеть, как молодой человек, проходя мимо их дома, отворачивался; наводило на подозрение и то, что он избегал Ксаверы; духовник полагал, что причиной всему не может быть история с братом, ибо как он мог знать, что не во дворце, а в доме «У пяти колокольчиков» было принято решение о поступлении Леокада в семинарию? Гофмейстерина, разумеется, никому не сказала, от какого радостного известия упала в обморок его мать, а вскоре и скончалась; не могла сказать тем более, что принцесса предупредила ее: нежелательно, чтобы в обществе знали, что говорила во дворце пани Неповольная. А теперь, совсем неожиданно, Клемент сам пожаловал к ним, и будто бы под тем предлогом, что Ксавера когда-то потеряла перчатку… Событие приятное и поистине утешительное!

И потому Клемента принимали у Неповольных с неизменной приветливостью и почти всякий раз оставляли молодых людей наедине.

Ксавера дала себе клятву, что Клемент не будет ее врагом, а кроме того, она еще и сумеет отомстить ему за то, что он не только оттолкнул от нее своего брата, но сам сторонился ее так долго. Она надеялась зажечь в нем пламя любви, а потом насмеяться над ним — более жестоко, чем над кем-нибудь иным. Посему в следующий раз, когда он пришел, она немедленно пустила в ход обычное свое кокетство, все свои уловки, однако скоро и оставила: ей не везло с Клементом, как не везло когда-то ее бабке, с отцом Иннокентием. Клемент лишь горько усмехнулся, и она вспыхнула от стыда, подобно ученице, пойманной учителем с конфеткой за щекой, — ей пришлось собрать все душевные силы, чтобы удержаться и не заплакать, и она все же сумела искусно перевести разговор на другой предмет, лишь бы он не заметил, в какое затруднительное положение она попала. Вскоре она растеряла все свои стрелы и оказалась перед ним безоружная, без шлема и панциря, неведомой властью отдана ему на милость и немилость. Вместе с тем не было для нее теперь ничего приятнее, чем ощущать его рядом, хоть он и не пожирал ее взглядами, не твердил, как она красива; более того, ни в чьем присутствии не чувствовала она себя таким ничтожным существом. Она не могла понять, как и когда все это случилось, сознавая лишь, что ее подхватила некая сила, коей она не знала имени, опутала ее по рукам и ногам… По временам ей становилось досадно, хотелось насладиться прежней волей, и в сердцах она говорила себе: «Какое мне дело до этого чужого человека? Ведь он мне не родственник, не духовник, почему я должна считаться с его мнением? Не все ли равно, что он обо мне думает? Пускай идет прочь со своими науками, мне они уже надоели, я хочу веселиться, танцевать, притом всякий день с новым поклонником. Уйду, и, когда бы он ни пришел, меня для него больше не будет дома.

Так и случилось. Она собрала последние остатки былого своенравия и строптивости и именно в тот день, когда Клемент обещал быть у них, ушла с бабкой из дома. Однако с приближением назначенного часа она совсем потеряла покой, не могла нигде найти себе места и вдруг разрыдалась. Никто не понимал, что с ней происходит. Она говорила, будто у нее внезапно что-то заболело — голова или зуб: не знала она еще, какой невыносимой может быть боль, пронизывающая душу. К счастью, вернувшись домой, она еще застала там Клемента, в задумчивости прохаживающегося по саду. Он не мог допустить мысли, что она ушла надолго с намерением его оскорбить. Напуганный ее слезами и необычайным поведением, он опять повторил свой вопрос: вот уже целых полчаса спрашивал он, чего вам все-таки недостает?

Она долго всхлипывала, сопротивляясь желанию высказать ему все-все, и наконец призналась:

— Не могла я больше сидеть у тех глупых людей и больше никогда к ним не пойду, пусть бабушка хоть казнит меня. Я теперь уже не могу быть прежней, какой была до знакомства с вами.

Мог ли не радоваться Клемент подобной перемене, которую и сама она теперь осознала? В первый раз за все время он взял ее руку и прижал к губам. Ксавера не отнимала ее…

Бледная от умиления, исполненная сладостного, никогда еще не испытанного, неожиданно нахлынувшего чувства, которое — она это видела — с трепетом ее руки передалось и Клементу, она глядела на него. Да, он был здесь, перед нею, — тот самый мужчина, которого Клемент намеревался поставить на ее пути, чтобы заинтересовать и увлечь ее, как сама она поступала со своими поклонниками. И ему тоже было ясно: не надо никого искать!

Солнце понемногу уходило за Петржин, золотя макушки вековых деревьев; небо запылало, побледнело, померкло, и звезды одна за другой замерцали над зубчатым фронтоном старинного дома. В мягких вечерних сумерках фигура Ксаверы растворялась, таяла, и Клементу казалось, что девушка сбрасывает с себя оболочку своей телесной красоты, коей она всегда гордилась, что под этими святыми звездами он остался наедине с ее душой, им воскрешенной, облагороженной, принадлежащей отныне ему одному…

Ему? Клемент отпустил ее руку, которую до сей поры молча держал в своей руке. Разве он на что-нибудь притязает? Разве он стремился развить ее ум не для святых целей человечества, а ее чувства не для Леокада?

Он вскочил и, быстро простившись, бежал в таком смятении, что сбился с пути и, вместо того чтобы выйти к Карлову мосту, очутился на пустынное берегу Влтавы. Там он упал на поваленное дерево. Теперь-то он на себе познал горькую правду своих слов: никакой Брут еще не помыслил о том, чтобы заострить свой кинжал против людских страстей, этих заклятых врагов человечества, жестоких тиранов, изыскивающих все более и более коварные способы, дабы воспрепятствовать ему идти по пути прогресса, налагающих на него тяжкие цепи любви.

Гордясь превосходством своей натуры — я, мол, умею владеть чувствами и добиваться поставленной перед собой благородной цели, — он тяжко ранил своими резкостями душу бедного Леокада, когда тот признался, что любовь в его сердце расцветает с той же естественностью, как цветет незабудка на лугу или мерцает звезда на небе, и противиться чувству тщетно: ведь не может спорить куст с розой, которая расцвела на нем. Что же мог Клемент сказать себе теперь, когда и он ощутил могучее воздействие неумолимого закона природы, сообщающего ей вечную молодость, закона, коего в своей гордыне он намеревался избегнуть, находя его непригодным для себя, и, самодовольный, воображал, что ему это по силам? Искусно проникла в его сердце Ксавера, отыскав ту единственную лазейку, которую он считал недоступной, к тому же сам и указал ей путь! И вот именно ему суждено было влюбиться в Королеву колокольчиков, и не только влюбиться, но полюбить ее со всем жаром молодой любви, ей одной принести в жертву свое первое чувство!

В порыве глубокого отчаяния снова и снова бросал он в лицо равнодушной ночи роковой вопрос, который она не раз уже слышала на всех языках и наречиях мира: «О, боже, почему именно она, почему не другая?» И некое насмешливое эхо в нем самом отзывалось его собственным жестоким советом брату: «Да, но почему она, а не другая? Ведь у многих молодых девиц такие же алые уста и белые ручки, как у Неповольной. Если твой ограниченный ум не может возвыситься до понимания высоких задач нашего времени и нуждается в развлечениях, почему ты не изберешь для этого какую-нибудь другую красотку вместо нее?»

Ответа он не дождался… лишь речные волны то вздыхали, то всхлипывали у его ног, словно жалели его; а потом, повинуясь тому же неумолимому закону, которому ныне подчинился и он, устремлялись вдогонку за своими предшественницами, неустанно, все дальше и дальше…

Сколь же ничтожным, бессильным, смешным существом представлялся теперь Клементу человек! Сколь сомнительным блестящее будущее человеческого разума! Он жаждал стать господином, властелином мира, но не умел владеть даже самим собой, не мог ничего предугадать хотя бы на час вперед, все время ошибался, обманывался, и любая пресмыкающаяся тварь превосходила его определенностью своих инстинктов…

Еще вчера Клемент спрашивал Ксаверу, что с ней происходит, а теперь она сама задала ему этот тревожный вопрос, когда вечером он вошел в грот, где она читала, ожидая его.

— Я нездоров, — сказал он глухим голосом. — Мне надо на некоторое время уехать из Праги в наше имение.

Она смертельно побледнела, но он не поднял на нее глаз.

— Ваши занятия от этого не пострадают, — продолжал он как можно равнодушнее. — Я оставляю для вас немало интересных книг, пришлю вместо себя товарища, который будет вести занятия с вами не менее добросовестно, чем я, и подробно рассказывать обо всем, как вы это любите.

Он хотел, кончив шуткой, легко расстаться с ней, а, сообщив, что едет в деревню, на самом деле жить втайне от нее в Праге, пока не пройдет его безумие, но она протянула к нему руки в немом отчаянии и устремила на него взор, исполненный столь глубокого чувства, что не только шутка, но всякое другое слово замерло у него на устах и голова закружилась — от блаженства.

Он намеревался быстро уйти, но не сделал этого. Собрав все свои силы, он пригласил пани Неповольную полюбоваться вместе с ними собранием гравюр на темы священной истории, которое он на этот раз принес. За этим занятием у них прошел весь вечер.

После его ухода Ксавера упала на колени перед статуей святой девы. Когда-то на этом месте она терзалась страхом, что любовь к Леокаду лишит ее красоты и привлекательности, что чувство это унизит ее и она не сможет быть полезной слугам господним в утверждении царствия божия на земле. Теперь она смеялась над собой, строго судила себя, что могла когда-то хоть на один миг предположить, будто любит кого-то другого, а не самого благородного из всех — Клемента! Да, она понимала, что любит, и не стыдилась этого, напротив — ощущала себя внутренне, гораздо значительней, ей даже казалось, будто вокруг ее головы такой же нимб, как и у девы Марии, чья любовь подарила людям жизнь.

— О святая дева, дай мне венцы всех царств мира сего, — вскричала она страстно, — я брошу их на землю, чтобы он попрал их; дай мне все таящиеся в этой земле клады — их тоже брошу в пыль, чтобы он растоптал; только у него в руках тот венец, коего я жажду, только в его сердце тот клад, по коем я тоскую. Не нужна мне больше слава — ему одному хочу служить, пусть мучает меня, пусть унижает, я не обижусь, не стану жаловаться, только бы он любил меня! И пусть это счастье продолжится всего один год, пусть всего день, час!.. До самой смерти буду я помнить и благословлять этот час, и никто на свете, даже он сам, не отнимет у меня этого воспоминания!

В лесной чаще затаилась буря; может, она утихнет, убаюканная сладким сном любви, а ну как взмахнет своими крылами? Чем в сравнении с ней будут кроткие ветры наших тихих рощ? Промчится ураган, и корни вывернутых его неистовым дыханием дерев взметнутся навстречу огненным, мчащимся по небу тучам, а кроны, расщепленные молниями на тысячи частей, низвергнутся в бурные волны горных рек, дабы смыть с себя всякую память о поражении… Безумный вихрь несется, сокрушая все на своем пути, и нет цветка, который не был бы сломан, нет гнезда, оставшегося целым, нет листочка, что был бы зелен и свеж, — всюду лишь гибель и разрушение…

9

Ксавера не задумывалась о будущем; ни о том, какая ждет ее участь, ни о том, как посмотрят опекуны на ее любовь к Клементу, когда узнают истину об их отношениях: позволят ли они ей выйти замуж, следуя велению сердца, или будут настаивать, чтобы она и дальше продолжала осквернять свою молодость, втаптывать в грязь свое достоинство, оставаясь живым воплощением всяческой лжи и фальши. Ксавера жадно жила настоящим. Она чувствовала себя счастливой, если Клемент бывал у них каждый день, проводил с ней час-другой, если она могла глядеть ему в глаза, ощущать на себе его взгляд, слышать его ласковый голос.

Клемент тоже не думал о будущем. Зажмурив глаза, он плыл по течению увлекавшего его потока, в бурные воды коего он попал, самоуверенно предполагая, что принадлежит к кругу тех избранников судьбы, которым позволено играть божественным огнем, не заботясь о том, что они тоже могут сгореть, объятые пламенем… Одно его страшило: что скажет Леокад, когда узнает, что брат его полюбил — и кого!.. Что подумает о нем? Клемент сгорал со стыда. Кто бы сказал, что наступит час, и он будет бояться людей, избегать чужих взглядов, страшиться людского суда?

Когда же он оставался наедине с Ксаверой и она глядела на него с улыбкой, исполненной одновременно гордости за него, смирения, блаженства и вместе с тем грустной задумчивости, — он забывал обо всем. Он видел перед собой чудо воскрешения из мертвых, чудо возрождения души к новой жизни, души, готовящейся силой любви к нему искупить прошлые грехи, ибо тогда она не ведала, что творила…

Решительная перемена в душевной жизни девушки повлекла за собой такое же изменение во всех ее поступках и действиях. Сад, казавшийся прежде маленьким и скучным, теперь, по ее мнению, вмещал в себе все, что только можно было желать, и ей не хотелось никуда выходить. Она искала причину отказаться от приглашений, старалась, чтобы у них бывало как можно меньше посторонних, со все возрастающим равнодушием слушала советы и наставления бабушки. Занимаясь науками отнюдь не поверхностно, а с полной серьезностью, она все яснее видела ограниченность своей наставницы и то, как мало в ней подлинно материнского чувства: ведь воспитывала и баловала она Ксаверу лишь с той целью, чтобы сделать из нее безотказное орудие для осуществления своих честолюбивых планов. Дня не проходило, чтобы Ксавера не вспомнила прочитанной отцом Иннокентием прокламации и не заливалась краской стыда при мысли о том, чем сделалась она благодаря своим опекунам, со слепым повиновением выполняя все их требования. Было бы куда лучше, если бы бабушка сразу же сдала ее на руки прислуге и ее забывали бы покормить, выдать чистое платье и белье… Да, ей привелось жить в роскоши, но какую цену спросили с нее за это! После недолгих колебаний Ксавера решительно оставила все свои прежние уловки и хитрости, теперь совершенно для нее непереносимые, у нее больше не было в запасе никаких тайных, занимательных сведений, которыми она могла бы поделиться с отцом Иннокентием, а с бабкой она и вовсе перестала говорить о чем-либо серьезном, сказав себе: будь, что будет!

Прошло немного времени, и отец Иннокентий обратил внимание хозяйки дома на то, что Ксавера совсем забыла, с какой целью она приставлена к молодому Наттереру.

— Я тоже это заметила, досточтимый отец, однако пока не вижу надобности упрекать ее, ибо уверена, что вся эта история разрешится примерно так же, как и с его братом, — отвечала пани Неповольная, гордая тем, какое прекрасное направление дала она своей внучке.

— Как только Ксавера выведает у него все, иными словами — исчерпает его до самого дна, она, разумеется, сейчас же сообщит нам, что у него на уме, а затем устранит его со своего пути не менее хитроумным способом, чем это было сделано с Леокадом. Я уверена, этот юноша откроется с такой неожиданной стороны, что сейчас даже трудно предположить.

Однако отец Иннокентий не удовлетворился таким ответом. Он сказал, что Ксавера ведет себя теперь совершенно иначе, нежели когда она была дружна с Леокадом, объяснил, в чем именно состоит эта перемена: дескать, он потому и не рассчитывает подобно пани Неповольной, что Ксавера их чем-нибудь приятно удивит, — скорее всего, она влюблена и хочет выйти замуж.

При этих словах пани Неповольная так и подскочила в своем кресле. Мысль о том, что Ксавера способна полюбить по-настоящему, ей даже в голову не приходила. Она тотчас же начала искать удобный предлог прекратить посещения Клемента, но отец Иннокентий призвал ее к осторожности, дабы любовь, если она и впрямь зародилась в сердце девушки, не усиливалась от их противодействия. Вместе с тем он напомнил, что по отношению к Клементу следовало проявить всемерную осмотрительность и деликатность, принимая во внимание и высокое служебное положение его отца, и их собственное положение. Если бы он, не дай бог, пожаловался, что здесь нанесли оскорбление его достоинству, это произвело бы невыгодное впечатление в обществе. Может ли женщина из торгового сословия желать лучшего жениха для своей воспитанницы? В те времена сословия еще очень резко различались одно от другого, и для панны Неповольной, которая, несмотря на все свое богатство, оставалась всего-навсего простой горожанкой, чьи родственники вели торговлю лесом, было бы великой честью, если бы господин доктор фон Наттерер, сын столь высокопоставленного должностного лица, захотел возвысить ее до себя, дав ей свое благородное имя! Можно ли привести какие-либо доводы против этого брака, если бы Ксавера решилась настаивать? Поэтому от них требовалось вести дело с большой осторожностью: и так уже в городе поговаривают, почему это у пани Неповольной бывает в доме столько неженатых мужчин, но она все еще ни за одного из них не сговорила свою внучку? С давних пор люди привыкли интересоваться жизнью дома «У пяти колокольчиков», и ныне с тем же любопытством следят за всем, что здесь делается. И он повторил: «Будьте осмотрительны!»

В результате отец Иннокентий и пани Неповольная пришли к такому решению: во избежание возможных неприятностей проявить по отношению к Ксавере предельную снисходительность. Бабушка должна делать вид, будто она и не подозревает, что происходит в девичьем сердце, а если действительно что-нибудь откроется, она будет еще любезнее с Клементом, станет еще настойчивее приглашать его, вместе с тем твердо предлагая прекратить занятия науками, поскольку Ксавера явно побледнела, осунулась, и вряд ли следует выполнять прихоти, наносящие такой вред ее здоровью.

Но стоило лишь ей заговорить своим медовым голосом, с присущей ему мягкой, кошачьей интонацией, о том, как опасается она за здоровье Ксаверы, внешне столь переменившейся, и как рада она видеть Клемента в своем доме, даже готова предпочесть его всем прочим молодым людям, — Ксавера сразу поняла: любви ее угрожает опасность, опекуны озабочены тем, как отвадить Клемента, и не погнушаются никакими средствами, лишь бы рано или поздно достичь этой цели. Ведь она их собственность, вещь; более того, вещь необходимая и всегда должна остаться ею. Давным-давно предрешено, как обойтись с нею, ее сердцем, ее счастьем…

Ксавера отвечала бабушке спокойно, но уклончиво, стараясь ничем не выдать себя и не показать, что проникла в ее замыслы. Однако на душе девушки становилось все тоскливее. Есть ли у нее другой советчик и защитник, кроме Клемента? Казалось, нет другого выхода, как только обратить его внимание на то, что происходит и может произойти. Это решение пришло к ней после большой внутренней борьбы. Чувства ее в последнее время стали тоньше, восприятие обострилось, и хоть она знала, что Клемент ее любит, все-таки не была уверена, желает ли он иных отношений, чем те, которыми до сих пор довольствовались другие мужчины. А может быть, он думал просто немного развлечься, не считая ее достойной ни своей руки, ни своего имени?

— Боже мой, ведь я и сама знаю, что недостойна его: ведь все станут смеяться над ним, насмешки так и посыплются со всех сторон, вздумай он возвысить до себя Королеву колокольчиков!

Вряд ли когда претерпевали возлюбленные, будучи уверены во взаимном счастливом чувстве, столько мук, сколько Клемент и Ксавера! Все, чем жили они сами, все, с чем доводилось им сталкиваться, доставляло душевную боль, вызывало угрызения совести; могли ли они не прильнуть душой друг к другу, так страдая?

Минуло несколько дней, прежде чем Ксавере удалось поговорить с Клементом наедине. Бабка неотступно следила за ними; со свойственной ей одной находчивостью она изыскивала всевозможные предлоги, лишь бы то и дело входить в грот, вмешиваться в их беседу, переводя ее в другое русло. Клемент тоже понял, что за всем этим скрывается нечто большее, чем простая случайность. Он видел, что они с Ксаверой находятся под постоянным неусыпным надзором, и во взгляде его она часто читала досаду и нежелание мириться с таким положением.

Однажды, когда молодые люди прохаживались по саду и ключница по какому-то чрезвычайному поводу была отозвана в дом, Ксавера торопливо шепнула:

— Бабушка все время сидит с нами, чтобы мы не могли заниматься. Она говорит, что ученье идет мне во вред — будто я от него чахну; боюсь, в ближайшие дни она совсем запретит занятия.

Тягостное чувство охватило Клемента: неужели ему суждено потерять Ксаверу, а ей суждено погибнуть для всего, что прекрасно и свято в этой жизни? Неужто ей предстоит погрязнуть в этом болоте? Нет, не бывать этому! Забыв о своей всегдашней осторожности, он отвечал ей с горящим взглядом:

— Еще немного терпения — всего каких-нибудь несколько недель! Когда разрешатся великие вопросы, я буду всецело принадлежать вам и защищу вас. Тогда вам уже не надо будет повиноваться тем, кто с дурным умыслом присвоил себе право распоряжаться вашей судьбой. Человеку не нужны посредники для общения с богом, который дал каждому из нас разум и сознание. Обратясь к своему сердцу, мы сами поймем, чего он желает от нас, ибо в наших сердцах начертал он святейшие из своих законов…

Внезапно Клемент умолк: прямо перед собой, меж куртин, он увидел отца Иннокентия, который, несмотря на густой сумрак, читал свой молитвенник, чем и выдавал себя: глаза его, правда, бегали по строчкам, но все внимание было поглощено совершенно другим. Терпение юноши было исчерпано до конца; чувствуя, что он уже не в силах больше сдерживаться, Клемент быстро простился с Ксаверой и, не дожидаясь пани Неповольной, вышел из сада.

Ксавера осталась стоять там, где они расстались. Боже, что она слышала! Эти злополучные врезавшиеся в ее память слова! Нечаянно они вырвались у него? А может быть, не случайно? Не он ли автор той прокламации, которая так и запечатлелась в ее мозгу, и он повторил их, движимый теми же чувствами, что и в ту минуту, когда они вылились у него из-под пера?

Ксавера точно окаменела от охватившего ее ужаса. Все кружилось у нее перед глазами в бешеном вихре: деревья, клумбы, грот неслись куда-то в ужасном танце… Где же были ее ум, ее сообразительность? Где же были ум и проницательность отца Иннокентия, бабушки?

Он, и никто другой, был автором смелых воззваний к народу, он глава заговорщиков, он тот, кого так старательно и упорно разыскивают; он ведет всех за собой, являясь душой тайного сопротивления, готовится провозгласить новый общественный порядок, подняв на борьбу всю Прагу! Кто иной способен на это, как не Клемент? Несчастный Клемент, любимый Клемент — ее Клемент!

Еще немного, и она произнесла бы его имя вслух, оно вырвалось бы у нее с воплем невыразимого горя и страха; казалось, она задыхается от своего ужасного открытия, и чем решительнее отталкивает его от себя, тем вернее убеждается: да, это правда, — пока не осталось даже искры надежды, что это может быть ошибкой. Сама не желая того, Ксавера припомнила многие его слова и суждения, подобные только что услышанным, вспомнила, какой испытующий взгляд бросил он на нее, когда она раз заговорила с ним о деятельности тайных обществ в Праге, как уклончиво иногда отвечал он на совсем простые вопросы, удивляя ее тем, вспомнила, какое направление невольно принимали все их беседы, и тогда поняла, почему он так долго отворачивался от их дома, избегал ее, и в конце концов сам пришел к ней.

Нет сомнения, то он, Клемент, — глава заговора! Но важно не это — другое: как быть теперь?

Ксавера больше не думала, кто такой был он и кто она. Его вера — и ее вера, его дело — ее дело, прочее недостойно внимания. Тревога за него поглощала ее целиком, все казалось ей ничтожным, смешным в сравнении с необходимостью предупредить его об опасности, предостеречь, спасти.

Она благодарила бога за то, что бабушка мучила его целый вечер пустыми разговорами. По крайней мере Клемент упомянул о званом ужине сегодня вечером у его отца в честь офицеров выступавшего утром из Праги полка, а также о новом спектакле в театре, куда он пойдет, прежде чем присоединится к пирующим. По крайней мере известно, где его искать.

Как же быть? Написать ему?

Но письмо легко может попасть в чужие руки или дойдет до него, когда уже будет поздно. Если заметят, что писано наспех, это возбудит подозрения, если же ограничиться намеками, Клемент не поймет, в чем дело, откровенные же слова испугают его, и он может сгоряча решиться на опрометчивый шаг…

А что, если послать к нему ключницу, чтобы она передала, что нужно, из уст в уста?

Опять Ксаверу стали мучать сомнения: правду говорить нельзя, а любое иносказание могло внести опасную путаницу.

Оставался еще один путь, самый надежный, но вместе с тем и самый трудный — пойти самой.

Да, верно, она пойдет сама и скажет: он должен бежать. Его выслеживают враги, страшные враги, на сострадание которых трудно рассчитывать, и если даже она догадалась, кто он, всего по нескольким случайно вырвавшимся у него словам, всякому другому это может стать понятным по какой-нибудь случайности. Он должен бежать, если можно — немедленно… Да, она пойдет к нему и все скажет, по крайней мере еще раз увидится с ним.

Сердце рвалось у нее на части, страшная боль пронзала насквозь. К нему!.. К нему…

Она с трудом оторвалась от дерева, которое обнимала с такой силой, точно желала слиться с ним воедино, превратившись в его ветви и листву, чтобы не ощущать своего человеческого горя, не силиться овладеть собой; ноги у нее были словно ватные, тело налилось свинцом. Но решение: «к нему, к нему» вдохнуло в нее новую жизнь, у нее выросли крылья, сама душа ее окрылилась. Большое и трудное дело ждало ее впереди.

Ксавера вошла в дом, намереваясь просить позволения уединиться в своей комнате.

В столовой никого не было! Оказалось, бабушка получила какое-то письмо, требующее немедленного ответа, а поскольку отец Иннокентий вызвался помогать, они ужинали в ее спальне. Ксавере велено было поесть у себя. Какое счастье! Само небо согласилось быть ее союзником!

— Любила ли ты мою мать, старая? — обратилась она к ключнице, когда та убирала со стола ужин, к которому Ксавера даже не прикоснулась, и, схватив ее за руку, посмотрела ей прямо в глаза. Ключница ответила глубоким вздохом и горючими слезами.

— Раз так, выполни просьбу ее единственной дочери, которую эта несчастная вынуждена была покинуть, даже не узнав ее, и я буду благодарна тебе до гроба, а покойная мать на небе вознаградит тебя своим заступничеством. Сделай, чтобы я могла сейчас выйти на некоторое время из дома.

Ключница испугалась и хотела отговорить ее.

Но Ксавера не дала ей и слова сказать.

— Помоги мне, — повторила она, — чтобы я могла всего на один час выйти из дома, но так, чтобы никто не знал об этом, чтобы мое отсутствие прошло незамеченным и меня не узнали на улице. Если ты не выполнишь мою просьбу или выдашь меня, то знай — тебе снова придется ходить за безумной, только эта не будет так добра и терпелива, как та, она будет знать, кто ее враг, и возненавидит тебя.

Ксавера схватилась за голову. Нет, не пустая угроза была в ее словах, когда она хотела принудить верную служанку выполнить ее просьбу, — голова ее разламывалась на части, как перед тем рвалось в куски сердце.

Ключница была напугана; не понимая, что происходит, она сразу пошла за своим уличным платьем, а Ксавера между тем незаметно взяла до комода пурпурную шкатулку, потом натянула поверх шелкового платья простую юбку, которую ей подала ключница, укутала голову ее большим шерстяным платком, тщательно укрыв шкатулку в складках грубой ткани. Старая женщина вышла на лестницу, убедилась, что поблизости никого нет, и тихо прокралась впереди Ксаверы к выходу. Крикнув дворнику, что торопится в аптеку, за лекарством, — дескать, разыгралась ее вечная боль в руке, она отворила дверь, и Ксавера проскользнула вместо нее на улицу. Она слышала, как ключница сказала, что ожидает к ночи из деревни золовку, которую он должен впустить в дом, но, если ему хочется спать, она и сама с удовольствием это сделает.

Еще на лестнице Ксавера прошептала:

— Если все-таки узнают, что меня нет дома, скажи бабушке, будто я видела сон, что надо помолиться на мосту моему патрону{36}.

Выйдя на площадь, Ксавера глубоко вздохнула. Первый, самый трудный шаг сделан, все сошло благополучно, как-то будет дальше?

Небо было затянуто тучами, шел мелкий упорный дождь, такой частый, что на три шага вперед ничего не было видно, — тьма, хоть ножом ее режь! Час был еще далеко не поздний, однако на улице было тихо и пустынно. Поспешая к Спаленной улице, девушка не повстречала ни одной живой души. Время от времени выплывали из мглы отдельные человеческие фигуры, но они двигались торопливо, как и она, и никто не обращал внимания на ее сгорбленный силуэт, подобно, быстрой тени скользивший вдоль стоявших плотной стеною зданий.

Только теперь она задумалась, где же ей ждать Клемента. Может, у театра? Но когда с молодым мужчиной на глазах у всех заговорит закутанная в платок женщина, приятели начнут потешаться над ним и, может быть, пожелают увидеть ее лицо, с тем чтобы позавидовать его интрижке, а не то посмеяться над его дурным вкусом.

Нет, у театра нельзя ждать еще и потому, что там яркое освещение и ее легко могли узнать, просто на улице — тоже ненадежно, может случиться, он захочет проводить приятеля или выйдет к мосту не ближайшим путем, а по боковым улицам. Всего вернее повстречаться с ним прямо на мосту — все равно он пойдет домой этим путем.

Ксавера напряженно размышляла, взвешивала все случайности и возможные неблагоприятные стечения обстоятельств, которые могли помешать выполнению ее замысла, и сама не заметила, как очутилась под аркой мостовой башни. Но едва она вышла на мост, не видя впереди, рядом и над собой ничего, кроме черной сырой пустоты, в которой терялись даже очертания перил и лишь два кроваво-красных глаза лампад у распятия глядели на нее и доносился до слуха однообразный шум воды с плотины, как силы покинули ее. Она поняла, что уже ночь, на улице она одна, без всякой охраны, и сильно рискует, подвергая себя опасности.

Ксавера хотела дождаться Клемента у распятия и направилась туда, трепеща от страха, боясь, что ее поглотит черная бездна, в которую, ей казалось, она с каждым шагом все глубже падает, поглотит прежде, чем она дождется его, чем сможет прошептать ему лишь одно слово о том, что терзало ее душу. Но когда она все-таки добралась до цели, новый прилив ужаса оледенил ее кровь, и, полумертвая, она упала на колени.

Она вручала себя под охрану Иисуса Христа, только станет ли он оберегать ту, которая ему изменила? Называла себя его рыцаршей, в гордыне своей заключала с ним договоры, намереваясь высоко поднять его знамя в решающей битве, укрепить его престол в своей стране, чтобы никакая человеческая сила не могла поколебать его, а теперь, в решительную минуту, когда ей уже была явлена неописуемая милость неба, о которой она всегда с таким жаром молилась, а именно — получить в полную свою власть ненавистного, страшного врага святой церкви, теперь, когда она могла быть увенчана нетленным лавровым венком лишь за то, что протянула бы руку и указала на него, — она не только колебалась это сделать, но шла на все, лишь бы спасти этого врага от справедливой кары, и жаждала не того, чтобы его схватили и уничтожили, но всем своим грешным сердцем желала, чтобы он победил и ныне, и присно, и во веки веков, чтобы он владычествовал не только над ней, но и над всеми, и воля его была законом, как воля истинного повелителя…

В полном смятении от богохульных мыслей, внезапно она увидела в вышине над собой самого господа, бога библейских патриархов Авраама, Иакова и Моисея. Он крепко держал в правой руке карающий меч, нацеливая его прямо ей в грудь. Она ударилась лбом в подножие креста, на котором он дал умереть своему сыну, чтобы смертью своей тот спас человечество, — сыну, коему она принесла столько пустых обетов.

— Боже! Не верь тому, что они наговаривают на него! — простонала она. — Лгут они, он вовсе тебе не враг, и не думает он ослаблять твою мощь или порочить твое имя; никогда не слыхала я от него ни единого злого слова против тебя; он любит людей, как любил их твой сын, и так же готов умереть на кресте, если бы ты ему повелел. Выслушай меня, только раз выслушай, и тогда делай со мной, что тебе угодно. Признаешь ли ты меня грешницей за то, что люблю его и хочу спасти, — что ж, низвергни меня в геенну огненную, раздуваемую и питаемую гневом твоим, — меня овеет там райский ветерок, ведь я спасла его любовью моей. Покажется ли тебе, что и этого наказания для меня мало, — что ж, навсегда отними его у меня, отдай другой, но только не тем, кто убил мою молодость, мое счастье, ибо они убьют и его…

От башни послышались шаги, быстрые, твердые. Ах, как знакомы они Ксавере, и, может быть, сегодня она слышит их в последний раз!..

Ксавера поднялась с земли — да, то был Клемент.

Увидев перед собой вставшую от распятия женскую фигуру в простом платье, он, видно, подумал, что перед ним нищая, и открыл кошелек. Она быстро выпрямилась и, когда он стал рядом, схватила его руку, прижала к своим горячим губам, окропила жгучими слезами. Платок упал у нее с головы, и он ее узнал.

В первом порыве радостного изумления он забыл обо всем, все показалось ему сейчас несущественным. Он видел только ее, ощущал ее драгоценную близость.

— Ты? — вскричал Клемент и, обняв девушку, привлек к себе. Она прижалась головой к его груди и закрыла глаза с тихой мольбой, чтобы господь смилостивился над ней и дал ей умереть в этот миг полного счастья.

Вдруг Клемент сообразил, в какой час и на каком месте он видит ее одну, он испугался: что с ней?

— Как ты сюда попала, любимая? — спрашивал он, исполненный великой тревоги за нее, покрывая ее дрожащие от холода пальцы поцелуями, чтобы согреть их, плотно укутывая ее в платок, чтобы защитить от ночной сырости. — Ты бежала от своих притеснителей? Они обидели тебя и довели до такого отчаянного шага, не правда ли?

С той минуты, как он покинул их дом, он непрестанно думал о ней. О, если бы жива была его мать! Тогда бы он вверил Ксаверу ее попечениям. С помощью матери, руководствуясь ее советами, ему, конечно, удалось бы вырвать девушку из вражеских рук, но как быть теперь? Если бы он даже прямо сейчас пошел просить ее руки как покровитель и защитник их воспитанницы, ему бы отказали, ибо она была несовершеннолетняя и не смела помимо них решать свою судьбу. Сейчас он ничего не мог для нее сделать. Какая горькая мысль! Остается одно: вновь призвать ее к терпению и жить надеждой: если вскоре осуществится задуманный им государственный переворот, то неизбежно наступит переворот в их жизни.

Теперь Ксавера оправилась и чувствовала себя бодрее. На его груди, под защитой его любви она набралась новых сил.

— Клемент, — сказала она. — Дорогой мой, любимый Клемент, не бойся за меня. Никто мне ничего не сделал, и убежала я из дому не из-за них. Мне хотелось видеть тебя, но так, чтобы никто ничего не знал. Тебе грозит смертельная опасность.

Он слушал с удивлением.

— Тебе грозит смертельная опасность…

Он ничего не отвечал.

— Тебе надо бежать… Бежать немедленно, не откладывая, возможно, прямо сейчас. Возьми мои драгоценности, чтобы тебя не задержало устройство денежных дел. — И Ксавера вынула из-под платка свою шкатулку.

Он все еще не отвечал: она, она гонит его?!

— Отчего ты молчишь, Клемент? Отчего так безучастен к моим словам? Скажи хоть что-нибудь, я должна знать, что ты слышишь меня и готов последовать моему совету. Если тебе нельзя уехать сегодня, сделай это завтра, самое позднее — послезавтра… Опасность возрастает с каждым часом… О, сжалься же, наконец, надо мной и скажи, что ты думаешь предпринять?

Протянув к нему руки, она молила его, уговаривала, по лицу ее текли потоки слез. Она не могла понять, что в нем происходит, какое страшное подозрение закрадывается в душу. Он должен ехать, она сама дает ему для этого средства, твердит о нависшей над ним опасности… Так, значит, и он стал надоедать ей, либо мешать в чем-то, и она захотела от него избавиться? Одного брата она уже обрекла на жизнь за монастырской стеной, другого хотела отправить в изгнание…

— Не понимаю, что за фантазия пришла вам в голову, — проговорил он наконец. — Какая опасность может настолько угрожать мне, что я должен сейчас же, ночью, бежать?

— О боже, Клемент, не лицемерь хоть передо мной, — опять заплакала она. — Мне известно все… ведь ты глава тайного общества, воодушевляющий всех своими идеями, душа тайного сопротивления, которое распространяется все шире… Тебя ищут, за тобой охотятся… Прежде всего им нужен ты, только ты… Если ты будешь устранен, тогда им уже нечего бояться…

— Итак, панна Неповольная взялась выполнить сию благородную миссию? — спросил Клемент с горькой усмешкой. Сердце его обливалось кровью.

— Как ты со мной говоришь! — вскричала она.

— А что произойдет, если я ослушаюсь вашего приказа? — продолжал он с убийственной иронией в голосе.

Ксавера не отвечала. Неужто он обезумел? Почему так странно говорит с ней?

— Вы молчите? Вам нечего ответить на этот простой вопрос? Видно, я сам должен догадаться, что меня ожидает, если не соглашусь мирно уйти с вашего пути? Когда вам наскучил один брат, вы соизволили отправить его в монастырь, а когда другой имел несчастье надоесть, приискали ему в ответ на его любовь эдакий уютный уголок, где его не слишком будет беспокоить шум жизни: один из подземных казематов какой-нибудь крепости. Я преклоняюсь перед вашей находчивостью, но должен заявить: что удалось вам один раз, не пройдет в другой. Я не столь добросердечен, как Леокад, и не столь влюблен, чтобы безропотно подчиниться смертному приговору, который вы соизволили ради своего развлечения вынести над моим бедным сердцем…

Наконец-то Ксавера поняла, почему он так раздражен, почему не доверяет ей. Видно, случай открыл ему, какую роль сыграла она в судьбе Леокада. Сейчас ей даже не приходило в голову оправдываться или запираться.

— Да, признаюсь, я дала обет деве Марии посвятить твоего брата богу, но это случилось от безрассудного страха, что он может ввести меня во искушение и я полюблю его. Я не знала, несчастная, что такое любовь. Не хотела никому и ничему подчиняться, тем более одному человеку — мужу, жаждала отдать свою жизнь святому делу… Но ты стал для меня святее всех святых, и ради тебя я без всяких размышлений жертвую спасением моей души и предостерегаю против тех, с кем меня связывают тысячи обетов… И ты еще сомневаешься во мне! Хочешь, уедем вместе — моих драгоценностей надолго хватит для нас обоих.

— А если нас выследят? Это только ускорит развязку! Зачем я бежал, если считаю себя невиновным?

Она молча вынесла и этот удар.

— Вот моя рука, веди меня куда-нибудь, где никто меня не знает, где меня не станут искать и никто не будет говорить со мной. Запри меня как заложницу в доме у кого-либо из твоих друзей и строго-настрого прикажи тюремщику не выпускать меня на волю, пока не будешь вне опасности.

Он все еще не верил ей и думал, что она так смела оттого, что где-то поблизости прячутся ее союзники, подкарауливают их под покровом темноты и готовы немедленно вырвать ее у него из рук, если он и в самом деле решится поступить так, как она велит.

— Напрасный труд, панна Неповольная, — сказал он с презрением в голосе. — На этот раз ваша хитрость разгадана. Достаточно долго вы меня дурачили и, верно, еще посмеивались над моим легковерием: мол, участь брата ничему его не научила! Возможно, вам будет еще веселее, если я не избегну того, что вы для меня уготовали, но все-таки вы не дождетесь, чтобы я по своей воле полез в западню. Из Праги я шагу не сделаю!

Она с такой силой бросила шкатулку на мостовую, что крышка отскочила, и принялась что-то искать в самой глубине, где, точно в волшебном сундучке, мерцали, сверкали и переливались всеми красками драгоценности. Найдя в их путанице большую булавку, Ксавера быстро завернула рукав и вонзила в тело золотое острие с такой силой, что брызнула кровь, обагрив ее лицо и платье Клементу.

— Кровью своей подтверждаю истинность всего сказанного! Кровью клянусь, тебе надо немедленно покинуть Прагу, — вскричала она. — Может быть, ты поверишь мне, если я истеку кровью у тебя на глазах? Ну, смелее! Я пойду на все, только беги…

Клемент вздрогнул, внезапно почувствовав на руке ее горячую кровь, — нет, так лгать она, наверное, не способна. Может быть, все раскрыто случайно или совершилась измена, и первая радостная весть об этом сейчас же донеслась до дома «У пяти колокольчиков»? Но если общество и в самом деле раскрыто, именно теперь он и не мог бежать: не имел права покинуть друзей в трудный час, общее дело следует защищать до последнего. Да, он их вождь, и его долг показать другим, как надо бороться, страдать и, может быть, умирать. Он вздрогнул. Разумеется, это неслыханная глупость — предпочесть гнить на мокрой соломе какой-то подземной камеры, не принося тем никому решительно никакой пользы, не отвечая ни перед кем, кроме собственной совести, и все это тогда, когда стоит лишь кивнуть головой — и не только спасешься от преследователей, но и познаешь наибольшую радость жизни рядом с этой нежной, трепещущей девушкой, которая предлагает ему свою красоту, свое сердце, свои драгоценности. Но разве не было бы еще более неслыханной глупостью довериться ей? Она уже столько лгала, почему бы ей теперь говорить правду? Оттого, что она его любит? Но ведь Леокад тоже считал, что любим ею, когда прижимал к сердцу ее перчатку. Клемент знал немало мужчин, воображавших, что они любимы Королевой колокольчиков, и хвалившихся своим мимолетным счастьем…

— Нет, я никуда не поеду, — сказал он резко.

— Так, значит, ты скорее позволишь схватить себя и замучить насмерть, чем поверишь мне? Ты смеешься над моими слезами, презираешь мою любовь, а мой безумный страх тебя только забавляет? Вижу, не любишь ты меня и никогда не любил! И навязал свое общество только затем, чтобы обмануть меня и насмеяться надо мной! Ты все лгал, каждое твое слово, обращенное ко мне, было фальшью, притворством, и вот теперь ты испугался, а вдруг я отвечу тебе тем же! Если ты сию же минуту не поклянешься, что уедешь из Праги, и если не исполнишь эту клятву, я сразу пойму, что ты преступник, способный украсть сердце у другого человека и, выпив всю кровь, швырнуть его в грязь, как пустой кошелек. Богом клянусь, поступлю с тобой точно так же!..

И опять он не внял ее предостережению. Благодаря чарам любви в душе ее расцвел прелестный цветок, но не успел еще глубоко укорениться, задеть ее сознание. И стебель его оставался таким слабым, хрупким, что, если неосторожно дотронуться, его легко можно было сломать. А он дернул его резко, неосмотрительно, забыв, что имеет дело с воспитанницей ордена, умеющего особенно изощренно мстить своим противникам.

— Я остаюсь! — отвечал он с прежней твердостью.

Он ждал, что последует новый взрыв негодования, слезы, уговоры, однако ошибся. Она словно бы и не слыхала, стоя перед ним неподвижно, будто каменная. Он не мог понять, что происходит в ее душе; она низко опустила голову, и в темноте невозможно было различить черты ее лица.

Долго стояли они друг против друга в черной пустоте, глядевшей на них двумя кроваво-красными глазами от распятия. С плотины доносился шум воды, еще более пустой и однообразный, чем окружавший их ночной мрак, а в груди у каждого такое бурное кипение жизни, удивительные превращения чувств, трепет страстей, борьба…

Вдруг Ксавера наклонилась и стала собирать драгоценности, которые в волнении выронила из шкатулки. Она внимательно смотрела, не осталось ли чего на мостовой, и все-таки не заметила, что растоптала целую нитку прекрасного жемчуга. Потом подняла упавший наземь платок, плотно завернулась в него и укрыла под ним свою шкатулку.

— Можно мне проводить вас? — спросил Клемент. Ее молчание показалось ему куда страшнее, чем жаркие слезы и жестокие упреки: было в нем нечто мертвое, жуткое, наводящее ужас.

Она отрицательно качнула головой и сделала несколько шагов по направлению к башне, но, увидя, что он продолжал идти следом, обернулась и повелительным жестом приказала оставить ее. Он невольно повиновался. Кровь из руки крупными каплями падала на землю, отмечая путь Ксаверы до самого дома…

Закончив с помощью отца Иннокентия свое важное письмо, пани Неповольная собиралась уже отойти ко сну, когда ее потревожил звук отпираемой двери и быстрые шаги, приближающиеся к ее постели. В свете горящей у распятия лампы она узнала в бесцеремонной нарушительнице своего покоя Ксаверу и уже хотела сделать ей резкое замечание, когда почувствовала на своей руке ее холодную, тяжелую, подобие куску металла, руку.

— Это он, — проговорила девушка плохо повинующимся ей языком.

— Кто? Что? — быстро спросила бабка и, приподнявшись с подушек, с удивлением вглядывалась в посинелое лицо внучки, в ее остекленевшие глаза.

— Клемент Наттерер возглавляет заговор против святой единоспасающей церкви и ее верных слуг. Клемент Наттерер намеревался отвратить меня от поклонения святому кресту и требовал, чтобы я молилась на него, как на бога, но я надела на себя панцирь веры, вооружила свою руку отвагой и вступила в борьбу с ним — борьбу, которой так долго жаждала. Видите, я вся в крови. Да ликуют верующие! А вы, рыцарство Христово, примите меня в ваши ряды, ибо я победила заклятого врага и не требую иного вознаграждения, — только видеть, как арестуют и предадут суду этого еретика и разбойника.

10

День святой Анны — именины пани Неповольной — и всегда-то пышно отмечали в доме «У пяти колокольчиков», но на этот раз он праздновался пышнее обычного. Хозяйке дома хотелось, чтобы все приглашенные на большой бал долго и с восхищением вспоминали ее праздник.

Трудно было припомнить, когда прежде она была в таком прекрасном настроении. Она выглядела красивее и моложе, чем всегда. Еще бы! Разве не доказала она опять отцу Иннокентию, каким необыкновенным пророческим даром обладает? Разве не удивила их ее внучка? Удивила, да так, что это превзошло все даже самые смелые ожидания! Вот доказательство, какой прекрасной наставницей оказалась пани Неповольная, и это несмотря на вечные его возражения и придирки. Наконец-то их партия делает большие успехи, а теперь и вовсе близка к цели, раз к ним в руки попал самый непримиримый их враг. И кто же помог напасть на его след? Ксавера!

Гостям говорилось, будто Ксавера в последние дни перенесла сильную горячку, случившуюся оттого, что, застегивая булавкой пояс, она поранила себе руку. Бедняжка потеряла довольно много крови и теперь прятала незажившую рану под широким золотым браслетом. Поэтому никого не удивляло, что она была необычайно бледна, а взгляд ее свидетельствовал, что горячка еще не прошла. Многим нравился контраст между ее бледным лицом и темными сверкающими глазами, которые в тот день ни на чем определенном не останавливались, беспокойно переходя с одного предмета на другой, с одного гостя на другого. На многих она наводила какой-то ужас, но тем не менее все сходились в одном: никогда еще Ксавера не была так хороша и так вызывающе смела. Она вышла к изумленным гостям нарядная, словно молодая королева: в белом шелковом, расшитом серебром платье, с плеч ниспадала волнами мантия пурпурного бархата, голову украшала небольшая корона, на которой дрожали пять серебряных колокольчиков, точная копия тех, что звенели у них над входом. Ксавера хотела этим сказать, что ей не только известно, как прозвали ее в городе, но что она гордится этим прозвищем, желая и впредь остаться Королевой колокольчиков, причем именно в том смысле, какой вкладывали в него все говорившие.

По крайней мере именно таким образом разгадал Клемент ее маскарад, вызывавший всеобщее удивление, двусмысленные улыбки и шепот. И опять не знал он, что и думать об этой загадочной, соблазнительной особе, блиставшей всеми достоинствами, которыми природа одаряет только своих любимцев, — то ли она змея в ангельском облике, то ли ангел, готовый сбросить змеиную кожу. Кто бы мог освободить его от того невыносимого бремени, под которым душа его изнемогала после встречи на мосту, и со всей определенностью сказать, кто же Ксавера: искусная лицемерка, пытавшаяся заманить его в западню, или святая, явившаяся, чтобы спасти его, поступаясь спасением своей души?

На другое утро после их решительного разговора ему принесли записку от Ксаверы. В ней она просила извинения за вчерашнюю глупость, как называла она свое поведение на мосту, объясняя все случившееся тем, что за ужином услыхала от духовника, будто ищут какого-то молодого человека для предания его суду как члена тайного общества, и в первый момент подумала, что речь идет именно о нем. Основанием для такой досадной ошибки послужило большое сходство имен. Что ж, в этом действительно могла быть доля правды. Клемент знал, что некий молодой офицер не захотел исполнять свои воинские обязанности и, бежав из Праги, оставил письмо с объяснением своего поступка. Все приписали влиянию свободных каменщиков, а соответствующим ведомствам приказали учредить розыск. Нет сомнения, что, рассказывая о случившемся, отец Иннокентий нарочно неясно выговорил имя беглеца, и ей показалось, будто речь идет о нем, хоть на самом деле в их именах нет ничего общего. Заканчивалось письмо обещанием Ксаверы объясниться при личной встрече и настойчивой просьбой непременно навестить их в день бабушкиных именин и принять участие в ее чествовании. К тому времени она, конечно, поднимется с постели, куда ее уложило вчерашнее безрассудство.

В продолжение всей ночи Клемент ни разу не сомкнул глаз. Он долго сидел над запиской, изучая смысл каждой фразы, каждого слова, но ничто не могло вывести его из лабиринта страшных, вчера пробудившихся и с тех пор беспрерывно грызших его сомнений, и стоило ему подумать, что всеми ее поступками руководило не что иное, как любовь к нему, его тут же охватывало чувство стыда, и он опять был готов верить ей во всем.

Лишь огромным усилием воли заставлял он себя отойти на время от тяжких, мучительных размышлений, и на тот случай, если для предостережений у Ксаверы были веские основания, старался так устроить все дела, чтобы его товарищи не оказались в опасном, невыгодном для себя положении. Все нити заговора были сосредоточены в его руках, и в случае провала один он должен был отвечать за все. Прежде всего он уничтожил бумаги, в которых не было насущной необходимости: списки, корреспонденцию, а нужные документы спрятал еще надежнее. Подробнейшим образом распорядился, что делать и говорить остальным на тот случай, если бы он неожиданно исчез, дабы их общее дело не только не потерпело никакого ущерба, но еще и увенчалось желанным успехом. Делал он все неторопливо, говорил спокойно и рассудительно, и посему товарищи сочли все предпринимаемые им меры обыкновенной предосторожностью. Но кто знал его лучше как человека прозорливого, бдительного, удивлялся гораздо меньше, и его поведение представлялось им вполне естественным. Ведь лишь благодаря его осмотрительности, умению многое предвидеть и предупреждать измену, способности проявлять особенную суровость в отношении тех, кто допустил нечестный поступок, общество все еще продолжало свою деятельность.

Погруженный в свои горестные думы, Клемент не замечал, что за ним следят. Когда он куда-нибудь шел, в некотором отдалении шли и его преследователи, а как только он останавливался, то же делали и они, смотрели туда же, куда смотрел он, причем особенно пристально на людей, с которыми Клемент встречался и разговаривал. Когда же он возвращался домой, они оставались на улице, по одному на каждом углу, чтобы рассмотреть всякого, кто входил к нему и выходил.

К счастью для преследователей, старый господин Наттерер был в отъезде и не знал, что дом его состоит под надзором, иначе это вряд ли ускользнуло бы от его внимания. Но он опять уехал на охоту, которой теперь посвящал гораздо больше времени, чем прежде, так как со смертью жены находил в доме сплошной беспорядок и ему все чаще приходилось ссориться с экономкой.

Клемент долго размышлял, следует ли ему выполнить просьбу Ксаверы и посетить дом «У пяти колокольчиков» в столь торжественный для его обитателей вечер или лучше по-прежнему избегать встреч, пока каким-либо образом не прояснится опутавшая его сумятица мыслей и чувств. Но кто же разгадает эту загадку и объяснит ему все? Одна она могла, наконец обязана была сказать ему, где правда, где ложь и должен ли он пасть перед ней на колени, прося прощения за то, что неслыханно оскорбил ее, или благодарить судьбу, что разгадал ее вовремя, а не тогда, когда было бы уже поздно. Он решил принять приглашение.

В продолжение долгого времени ему не удавалось подойти к ней и переговорить наедине: всегда кто-нибудь вмешивался в их беседу, а не то сама она прерывала разговор, чтобы, против обычного, проявить внимание к кому-нибудь из гостей.

Но вот все сели за стол, и они остались вдвоем, без свидетелей. С прежней своей непринужденностью Ксавера взяла его под руку.

— Идемте, — сказала она с всегда очаровывавшей его дружеской простотой, но в которой сегодня ему почудилось что-то чужое, холодное. — Пройдемся по саду, ведь вы еще не видели, как он иллюминирован в честь бабушки. А убранство нашего грота, осмелюсь утверждать, вам понравится куда больше, чем прежде. Ведь вы любите его, не правда ли?

Клемент в ответ лишь молча кивнул головой, будучи не в силах найти ни одного уместного в этом случае слова, ни одного звука. Ему казалось, она намеренно уводит его в грот, чтобы там спокойно переговорить обо всем. Но когда он заметил, как дрожит ее рука, ему, подумалось, что если она невинна в отношении к нему и ему одному безраздельно принадлежит ее сердце, то ее страдания куда горше тех, что испытывает он.

Она вдруг умолкла. Они опять шли по тем же дорожкам, по которым ранее столько раз, с такой тихой радостью прохаживались под величественный звон вечерних колокольчиков, при нежно улыбавшейся им луне. Как были они счастливы, ибо их сердца и уста говорили одни только святые, светлые слова! Как были они тогда достойны любви!

Но теперь Клементу казалось, что в саду, как и в душе его, все переменилось. Знакомые, милые ему уголки глядели на него так же холодно, как Ксавера. В свете разноцветных фонариков, встречавшиеся им на пути цветы выглядели то бледными, как ее лицо, то угрожающими, как ее взгляд. Деревья, высокие, холодные, как вся она, обиженно прятали от него свои кроны в черном небе над освещенным садом.

Когда же они вошли в грот, Клементу и вовсе стало не по себе. Помещение было освещено лампой в виде полной луны, и ее свет превращал в мертвеца всякого, кто сюда входил. О нет! То был уже не прежний приветливый грот, залитый солнцем, озаренный улыбкой Ксаверы, с журчанием прозрачного ключа, пением птиц в саду. Сегодня он скорее напоминал кладбищенскую часовню, где камень лил слезы вечной скорби, а в сени печальных деревьев статуя девы Марии охраняла вход в склеп, где, вероятно, один возле другого стояли гробы, в которых покоились останки увядших надежд, мертвых радостей, где распадалась в прах даже самая большая любовь, а клятвы обращались в паутину…

Положение Клемента сделалось невыносимым, и он решился одним ударом разрубить злополучный узел взаимного непонимания.

— Ксавера, — серьезно сказал он. — Почему вы не предложите мне извиниться за то, что я вам наговорил тогда на мосту?

— В этом нет нужды, — отвечала она ему с ледяной усмешкой, даже не пытаясь смягчить резкость своих слов. Опершись о молитвенный столик, она измерила Клемента вызывающим взглядом с головы до ног. — Это я наговорила вам столько всякой чепухи, что вы были вправе принять меня за безумную и сдерживать мои порывы. Только представьте, что могло бы произойти, если бы вы послушались меня и мы бежали? Верно, мы с вами скрылись бы от света где-нибудь в лесной глуши, построили бы себе напоминающую этот грот хижину и забыли в ней, что, кроме нас, есть еще и другие люди на земле. Поэты, стихи которых вы мне так часто читали, если не ошибаюсь, называют подобное состояние наивысшим блаженством, не так ли?

Клемент испытующе посмотрел на нее: что она имеет в виду, с насмешкой рисуя картину счастья, о котором только может мечтать истинная любовь? Не хочет ли она сказать этим, что, проявив по отношению к ней унизительное недоверие, он потерял на нее все права? Глаза ее метали молнии, и он понял, что в ее груди бушует то же пламя, какое бушевало в нем, пока он не видел ее. Только не суждено было ему понять, что буря поднялась в ее душе тогда, когда он воспротивился ее зову и поставил ей в вину тяжкую участь брата — все это в тот самый момент, когда она представила ему доказательство своей самоотверженной любви, — буря, мгновенно сломавшая и вырвавшая с корнем все то благородное, что он вложил в нее, и вновь превратившая ее сердце и ум в пустыню! Мог ли он даже вообразить, что в человеческой груди возможно подобное кипение злых страстей?

Он долго смотрел на нее с грустью и вдруг заметил, что девушка вздрогнула, с напряжением стала вслушиваться в доносившиеся из сада звуки: казалось, вся она превратилась в слух. Чего ждала она с таким нетерпением? Из дома слышалась музыка — не следит ли она мысленно за тем, кого избрала ему в преемники?

Клемент вздрогнул, задетый за живое.

— По-видимому, я поступил нескромно, что увел вас с бала, — заметил он не без колкости. — Звучит музыка — значит, там опять танцуют. Ваше отсутствие будет замечено.

Она ничего не отвечала, лишь крепче ухватилась за столик. Час мести приближается — отчего же она не ликует? Отчего вся дрожит, точно это ей суждено пасть жертвой, а не тому, кто ее оскорбил, пренебрег ею и кого она заслуженно, руководствуясь чувством долга, отдавала в руки тайного правосудия?

Теперь и Клемент услышал то, что она уже давно слышала: тихие, размеренные шаги; они приближались к гроту, и он заметил, как она вздрогнула. Кто еще это мог быть, как не его счастливый соперник, видимо ожидавший, когда он удалится! Вся кровь вскипела в нем при этой мысли, пробудив то чувство, которого он ранее никогда не испытывал, — ревность!

— Кто-то идет, чтобы наказать меня за бесцеремонность, — сказал он. В глазах у него зарябило. Он представил, с какой радостью встретит она того, кто сейчас, посмеиваясь, шпионит за ними, считая себя господином ее сердца. Он подошел к дверям, намереваясь пригласить его войти, сам он уже отказался от всех прав на Королеву колокольчиков.

Но вместо ожидаемого им молодого красавца в грот вошел отец Иннокентий.

Куда подевался его обычно безучастный взгляд, бесстрастное выражение лица? Как и пани Неповольная, он помолодел сегодня на десять лет, глаза его уподобились двум заостренным стрелам, а движения, не теряя своей величавости, стали по-юношески живыми и упругими.

Решив, что Клемент намерен выйти из грота и удалиться, он проворно загородил ему путь.

— Я ищу вас, господин доктор, — сказал он, — чтобы сообщить важную весть.

У Клемента свалился с сердца камень, и он жестом попросил иезуита продолжать.

— Сюда прибыли некие люди, и они желают немедленно переговорить с вами.

Клемент насторожился.

— Узнав из этого документа, зачем это им нужно, я просил их обождать, пока разыщу вас и подготовлю к беседе.

И он подал Клементу распоряжение о его аресте.

Отец Иннокентий так давно отвык удивляться, что на сей раз даже не смог скрыть своего удивления. Он ожидал, что, уничтоженный дурной вестью, Клемент рухнет в кресло или станет бегать по гроту, крича, что он ни в чем не повинен, что тут какое-то недоразумение, ошибка, но юноша не сделал ни того, ни другого. Он даже не побледнел — более того, лицо его вспыхнуло, словно от радости. Ксавера невиновна! В эту минуту Клемент был неспособен думать о чем-либо еще, все отошло на второй план по сравнению с этой счастливой уверенностью. Так, значит, она приходила на мост, желая предостеречь его, когда узнала, что втайне готовится его арест.

Отец Иннокентий не мог понять, отчего так радостно сияют глаза молодого человека; он предположил, что высказался недостаточно определенно, и стал повторять все сначала, но уже отчетливее, громче, куда более решительным тоном.

— Показания поименованных здесь должностных лиц позволяют думать, что вы возглавляете весьма опасное тайное общество, члены коего называют себя сынами действия, общество, как говорят, ближайшим образом связанное с французскими революционерами.

Клемент слушал как во сне. Взгляд его был устремлен на Ксаверу, сильно напуганную происходящим. О, чистый ангел-хранитель! Одна-одинешенька, во мраке ночи, бросилась она ему навстречу, желая спасти его. Кто еще умеет так любить? Как мог он сомневаться в ней?

— У вас в доме и в павильоне, что близ храма святой Екатерины, произведен обыск. Обнаружена потайная дверь, ведущая в тайную типографию, в обширные подвалы…

Клемент сделал невольное движение: он не ожидал, что отыщут вход. Ведь он и его товарищи тщательно завалили его; там была спрятана вся их корреспонденция. Теперь он понимал: дело обстоит весьма и весьма серьезно. Но ведь это касается его одного! Если остальные будут соблюдать осторожность, им не грозят никакие неприятности. Следствие остановится на нем, а они могут продолжать дело дальше, оно не понесет ущерба, ибо гибель одного борца еще не означает гибели всего дела…

— Советую вам, молодой человек, откровенно признаться во всем. Дело все равно будет раскрыто — доказательства уже налицо, а упрямством вы только ухудшите свое положение. Как отец, говорю, вам, многое простится ради вашего всеми уважаемого батюшки — лучше сознайтесь во всем. Если же вы назовете всех своих соучастников и распутаете все тайные нити, которыми ваше общество связано с заговорщиками в других странах, может быть, тогда вам простится все.

Гордо выпрямившись, Клемент повернулся лицом к иезуиту и так взглянул на него, что тот невольно попятился. С горькой усмешкой юноша отвернулся, давая понять этим, что ему жаль напрасно тратить слова.

Отец Иннокентий хорошо понял, что скрывалось за этой усмешкой.

— Молодой человек, — опять заговорил он, но уже не с отеческой нежностью, а со всей строгостью судьи. Похоже, вы все еще не поняли, какую опасность навлекли на себя своим легкомыслием. Вы обвиняетесь в таких преступлениях, что даже самого малого из них было бы достаточно, чтобы суд справедливости повелел заковать вас в железо и приговорил к тюремному заключению.

Ксавера больше не могла владеть собой и опустилась без сил к подножию статуи святой девы. На ее глазах свершалось то, чего она добивалась, пылая мщением, а теперь хотела бы любой ценой остановить.

Клемент бросился к ней и упал на колени.

— Не бойся за меня, не страшись моей участи! — вскричал он, прикоснувшись губами к краю ее платья. — Поверь, никакой даже самый ужасный каземат не сравнится с тем, что я выстрадал, подозревая тебя во лжи, оскорбляя тебя в сердце моем! О, возвышенное создание, скажи, что отпускаешь мне этот грех за те муки, которые претерпела моя душа…

— Я сказал, Клемент фон Наттерер, что даже за меньшее из ваших преступлений полагается тюрьма, — опять заговорил отец Иннокентий, — но вы, как видно, совершили и такие, которые караются смертью.

Ксавера застонала.

— Не убивайся так, — молил Клемент, согревая поцелуями ее ледяные руки. — Я не боюсь смерти, потому что куда более страшную муку испытал, принимая тебя за шпионку и доносчицу, явившуюся, чтобы погубить меня. Теперь я уже ничего не страшусь, ни о чем не жалею и даже самое тяжкое решение моей судьбы готов принять с распростертыми объятиями… О Ксавера, ведь ты была готова истечь ради меня кровью, спасти меня ценой спасения своей души! Верь мне: в темнице, на дыбе, на эшафоте — к чему бы ни присудили меня, я буду достойным твоей великой любви! Будь покойна, я не проявлю слабости и ничем не обману твоего доверия. Не скорби о том, что нам суждено расстаться — полное счастье было не для нас, ибо между нами всегда стоял бы Леокад, и всякий раз, касаясь твоей милой руки, я поражал бы его тем в самое сердце, столько выстрадавшее из-за нас: я видел бы, как оно кровоточит, как умирает наша мать оттого, что ты отняла у нее сына! Не жалей ни о чем, Ксавера, не думай ни обо мне, ни о себе! Что может сравниться с тем высоким наслаждением, какое мы, чистые душой, испытываем сейчас? Ах, как был прав Леокад, утверждая, что в одном мгновении такой любви заключается вечное блаженство! Чего стоят в сравнении с ним те радости, коих все добиваются с таким упорством? Нет, не для меня это… В одном твоем поцелуе заключена вся небесная радость, и я счастлив освятить им мои губы.

Клемент склонился к Ксавере и запечатлел на ее губах свой первый и последний поцелуй. Девушка изнемогала от горя. Кто может представить себе хоть малую долю тех мук, что терзали ее душу?!

— Не забывай меня, Ксавера, — проговорил Клемент. — И знай, где бы я ни был: на земле или под землей — всюду найдет меня твоя любовь, порадует, согреет душу, а услышав, что я мертв, не верь, будто смерть несет с собой забвение.

Она ничего не слыхала, распростершись перед ним без чувств в своем великолепном королевском уборе… Его схватили и увели.

11

Подобная чудовищу, надвинулась на Прагу темная, мглистая ночь. В сыром мраке жилые дома и храмы на главной площади Нового города напоминали скорее могильные холмы без определенного облика, без четких очертаний; едва различимые один от другого, они сливались в какую-то нелепую темную груду. Тяжкая, словно крышка гроба, черная, как кладбищенская земля, непроницаемая, как судьба, эта ночь вполне могла бы сойти за родную сестру богини смерти — сестру, поклявшуюся в пароксизме родственной любви, что последует примеру старшей и тоже остановит всякое движение, приглушит все звуки, погасит все огни… и не пустит под свой черный покров ни единого светлого лучика. Может быть, только там позволит мерцать огоньку, где обосновалась смерть или куда она спешит, чтобы занять свое место, — в мертвом сердце либо в том, коему суждено умереть.

В эркере дома «У пяти колокольчиков» мерцал свет — то горела свеча у постели Ксаверы. Сон девушки был беспокойным. Ужасные сновидения терзали ее, заставляя резко вздрагивать.

С тех пор как ее, полумертвую, принесли из сада, она все еще не пришла в себя, никому и слова не сказала, одни только невнятные стоны вырывались из ее груди, когда кто-либо осведомлялся о ее самочувствии.

Но отец Иннокентий твердил, что такая слабость не что иное, как следствие пережитого девушкой волнения; ведь после многих усилий был обнаружен и арестован у нее на глазах страшный враг святой церкви, враг, которого она так долго и с таким жаром выслеживала. Духовник не придавал важного значения болезни, поэтому бабушка препоручила Ксаверу заботам ключницы и больше о ней не беспокоилась. Теперь у пани Неповольной было дело поважнее, чем бодрствовать у постели больной. Ей надлежало разузнать, известно ли в Праге о внезапном исчезновении Клемента, кто и что об этом говорит, на кого случившееся произвело наибольшее впечатление. И хоть в ту пору, при подобных обстоятельствах в особенности, всяк старался соблюдать осторожность, сильное, глубокое волнение охватило всех. Клемента уважали и любили даже те, кто лично не был знаком с ним. Сочувствие к нему еще возросло, когда пришла весть о кончине его отца: в тот же день, во время охоты, он по неосторожности подвернулся под выстрел и, не сходя с места, умер. Никто не считал его смерть случайной, все были убеждены, что он поднял на себя руку, когда узнал, в чем обвиняется его сын.

Неожиданно Ксавера поднялась с подушек и села на постели. Испуганно озираясь по сторонам, она быстро-быстро замахала рукой перед глазами, словно хотела прогнать какое-то страшное видение. Потом вскочила и бросилась открывать окно: ей недоставало воздуха — казалось, еще немного и она умрет от удушья. Боже, что ей привиделось!..

Высунувшись, по своему обыкновению, из окна, девушка с трудом перевела дух. Ее рассеянные, разбегающиеся мысли кружились, подобно огненным струям, поминутно сплетаясь во все новые и новые фигуры, образуя картины одна ужаснее другой.

Она долго боролась с одолевавшим ее мучительным дурманом, как вдруг ее взгляд, привлеченный какой-то робко светившейся, однако подвижной точкой, упал на развалины старинной часовни напротив. Прежде Ксавера сразу отшатнулась бы и закрыла окно, опасаясь увидеть что-либо страшное, но теперь она даже не подумала этого сделать, она ничего уже не боялась, познав столько ужасного в действительности.

Машинально следя глазами за огоньком, она наконец рассмотрела, что движется не он, а что-то или кто-то перед ним, то прикрывая, то вновь открывая его, и вдруг поняла: там на земле стоит лампа, и при свете ее два человека копают яму. Равнодушная ко всему, она даже не задалась мыслью, что могут копать там в столь поздний час?

Внезапно огонек погас, исчезли человеческие фигуры, исчезли, как те призраки, сонмы которых не давали ей уснуть, а бодрствование превращали в горячечный сон, наливающий ее мозг свинцовой тяжестью, и площадь вновь погрузилась в безмолвный мрак, уподобивший ее кладбищу с тлетворным духом склепов.

Ксавера опять высунулась наружу: нечем было дышать. От недостатка воздуха рябило в глазах. Опять она увидела среди развалин мерцающий огонек, но теперь, появившись, он сразу рассыпался на множество ему подобных. Целая вереница огней кружила, извиваясь вокруг храма, подобно сверкающей змее, но вот эта змея взяла в свое кольцо свежевыкопанную яму. На месте двух человек появилось много людей, каждый из которых держал в руке фонарь. Все были в черном с головы до пят, с низко опущенными на лицо капюшонами.

Ксавера смотрела на них в каком-то отупении, не думая, сколько их и что им там понадобилось делать? Могло ли что-нибудь удивить ее, когда у ней самой в душе бог знает что творилось?

Круг разомкнулся, к зияющей яме подкатили какой-то черный предмет — то была плаха, к ней подошел человек в красной, как кровь одежде, в руках у него что-то поблескивало.

Ксавера вздрогнула и опять замахала рукой перед глазами, силясь прогнать страшное видение, но оно, возникая вновь и вновь, отнимало весь воздух, не давало дышать… Невозможно было избавиться от видения с той минуты, как ее унесли из сада, и сейчас оно неотступно ее преследовало.

Вновь разомкнулся круг, ввели узника в кандалах, в белом саване. Единственный из всех, он стоял с непокрытой, гордо поднятой головой.

Дунул ветер, колокольчики рядом с Ксаверой зазвенели, огласив площадь тихим плачем.

Узник обернулся, мерцавшие огоньки осветили его лицо — оно сияло мучительным восторгом, казалось, он говорит: видишь, я достоин твоей великой любви!

— Клемент! — вскрикнула Ксавера и в безумной скорби протянула руки к развалинам. Она видела, как сверкнула молния над головой дорогого ей человека — то был меч палача! — и снова лишь одни немые развалины чернели во мраке ночи..

Куда же вдруг исчезла страшная картина? Может быть, ее спугнул крик Ксаверы? А может, ничего и не было — всего лишь продолжался сон, страшный сон, выгнавший девушку из постели?

Но сердце знало, то было не видение.

— Он убит, убит! Убили моего возлюбленного!

Ее пронзительный крик донесся до самых дальних уголков площади…

12

В последнее время пани Неповольной не удавалось спокойно отдохнуть ночью. Давно ли нарушила ее сон внучка, явившаяся с требованием, чтобы ее приняли в ряды рыцарей Иисуса Христа, ибо она только что одержала победу над опаснейшим из всех еретиков и разбойников, и вот сегодня ее, хозяйку дома, опять будят какие-то страшные крики, подобные тем, что доносились когда-то к ней через двор из комнаты ее дочери и смыслом коих с большой настойчивостью, причем в самое неподходящее для каких бы то ни было расспросов время, интересовалась внучка.

Пани Неповольная в испуге прислушалась, все еще не понимая, что все это значит; подняться и спросить, что происходит, у нее не хватало смелости.

Крик доносился не из одного только места: он был слышен и там, и тут — повсюду, но, что важнее всего, неуклонно приближался к ее двери.

Она хотела встать с постели и замкнуть дверь на ключ, однако была не в состоянии тронуться с места. Видно, и в самом деле вышел из могилы дух ее дочери и пришел поглядеть, как живет ее дитя, ее единственное дитя, рожденное в страшных муках, поглядеть, не выпало ли на долю дочери больше счастья, чем досталось ей самой, и не лучше ли заботится ее мать о внучке, чем о дочери, и не стала ли она ей истинной матерью во искупление своих грехов перед дочерью.

Да, то был голос дочери. Пани Неповольная узнала его, ведь в продолжение стольких лет приходилось ей слушать эти завывания…

Волосы встали дыбом на грешной голове старой женщины, и она потихоньку стала подкрадываться к дверям, совершенно забыв, что духи не знают преград и запоров, но, прежде чем добралась до цели, дверь открылась настежь и на пороге она увидела свою покойную дочь — бледную, растрепанную, с заплаканными кроваво-красными глазами, с тем самым воплем, который срывался с ее уст всякий раз, как только случалось ей видеть мать: «Он убит, убит! Это ты убила моего возлюбленного!»

— Убит, убит! Это ты убила моего возлюбленного! — кричит дочь с таким отчаянием в голосе, как и в ту памятную, ту страшную ночь, когда внезапно объявился тайный ее любовник и потребовал, чтобы ему вернули ее, вернули ту, которую отняли у него, видя, что он недостаточно уважает верных слуг святой церкви… Да, да, она кричит так же, как и тогда, когда на ее глазах мать подала зятю шпагу и велела защитить семейную честь, пронзив грудь безоружному.

— Это ты убила моего возлюбленного! — снова и снова исторгается из ее груди рвущий сердце вопль… Только что это? Дочь не одна, рядом еще кто-то, на нее похожий, и тоже кричит… Да ведь это внучка, дитя ее дочери; обе стоят возле постели, бледные, заломив в отчаянии руки. Ксавера показывает матери пальцем на бабку и говорит, что коварными речами та убила в ней душу. Нет, не говорит она, а кричит, так громко кричит, что слышит весь свет и даже бог на небе…

Истинно говорят: не только пуля и сталь разят насмерть, и не только с помощью яда можно отравить человека…

Тяжело опустилась пани Неповольная на свою роскошную постель, сраженная апоплексическим ударом.

13

Ужасное наследство досталось Ксавере от матери, зато теперь можно было сказать, что кровь невинной жертвы, обагрившая некогда порог старинного дома Неповольных, омыта и перестала взывать к богу.

Прямо из бабушкиной спальни Ксавера устремилась в развалины храма, туда, где еще так недавно копали могилу Клементу, стоя на краю которой, он в последнюю минуту своей жизни искал взглядом ее, Ксаверу. Там она пала на землю и не ушла до своего последнего часа. Жизнь ее угасла скоро, и это случилось бы еще раньше, если бы не заботы ключницы. Старая служанка приходила сюда каждую ночь, Заставляя ее принять хоть немного пищи, надеть необходимое в непогоду платье. Ни силой, ни уговорами нельзя было увести Ксаверу домой. В грозу, в мороз она оставалась на своем посту, не пряталась ни от дождя, ни от палящих лучей солнца, не отличала дня от ночи.

Ни одну могилу никогда не охраняли так бдительно…

Но лежал ли в ней Клемент? Может быть, Королева колокольчиков уже была безумной и казнь ей только привиделась? Может, это ее нечистая совесть вызвала в воображении столь ужасную картину?

Но не одна Ксавера видела, как палач обезглавил Клемента. Были там и другие свидетели. Все считали, что казнь была проведена открыто, едва ли не публично, именно затем, чтобы напугать единомышленников казненного и вынудить отказаться от дальнейшего осуществления их планов и намерений.

Кроме Клемента, никто не был арестован, никто не находился под следствием. Он позаботился о безопасности каждого, и это в то время, когда сам он испытывал горчайшие душевные муки! Да, верно, он был главой какого-то заговора, но больше никто ничего так и не узнал. Сколько ни старались выведать у него имена единомышленников, он молчал и один пострадал за всех, как того всегда желал. После случая с молодым фон Наттерером все общества в Праге не только были запрещены, но и преследовались; были осмотрены все вызывающие подозрения залы; учредили даже их охрану, чтобы негде было проводить собрания. Так, затерялись и исчезли все следы деятельности сынов действия.

Пани Неповольная была полностью парализована. Она не могла произнести внятного слова, не могла пошевелиться без чужой помощи. Как нужен был ей утешитель, но тщетно она ждала его прихода: увидав, что хозяйка дома навсегда лишилась здоровья, отец Иннокентий покинул ее дом. Прислуга не проявляла по отношению к нему прежней предупредительности, и, приняв приглашение другой благочестивой вдовы, он выехал из дома «У пяти колокольчиков» с завещанием пани Неповольной, по которому после кончины Ксаверы, связанной обетом безбрачия, все имущество семьи переходило к ордену иезуитов. Теперь духовнику не было надобности караулить Ксаверу, чтобы она, не дай бог, кого-нибудь полюбила и захотела выйти замуж, а с бабкой у него все было кончено.

И все же случилось так, что, проснувшись однажды утром, пани Неповольная почувствовала себя лучше и скоро убедилась, что может самостоятельно сидеть и двигаться. Подозвав ключницу, она с ее помощью дотащилась до окна.

И тогда она собственными глазами увидела свою прекрасную внучку, одно появление которой еще недавно волновало всю Прагу, внучку, которая должна была увенчать дело всей ее жизни. Оборванная, простоволосая, обожженная солнцем, беднее последней нищенки, лежала она, свернувшись калачиком, на голой земле. Несколько уличных мальчишек глумливо выкрикивали издали: «Эй ты, Королева колокольчиков!» Бурные слезы хлынули из глаз очерствевшей сердцем страдающей старухи, и внезапно ее язык обрел прежнюю гибкость. Она прошептала несколько слов ключнице.

Уложив свою несчастную госпожу в постель, та немедленно поспешила в ратушу, откуда вернулась с нотариусом.

Прошло немного дней, и хозяйка дома «У пяти колокольчиков» скончалась, но, когда отец Иннокентий явился с завещанием, ему показали другое, составленное позже, согласно коему все состояние Неповольных переходило в распоряжение благотворительных учреждений Праги.

Ксавера не намного пережила свою бабушку. Она тихо угасла на могиле Клемента, и на клочке прежде бесплодной земли, впитавшей и его кровь, и ее кровавые слезы, расцвели чудесные цветы. Они украшают собой зеленые газоны разбитого здесь впоследствии сада.

14

Когда стало известно, что в воскресенье во второй половине дня Леокад Наттерер выступит в храме Христа Спасителя со своей первой великопостной проповедью, пражане отнеслись к этому как к большому событию.

Несмотря на то, что прошло уже четыре года после таинственного исчезновения его брата — время, достаточное, чтобы его имя стерлось в людской памяти, — друзья не забыли Клемента. Потеря была горькой, невосполнимой, и его все еще оплакивали. Вынужденное всеобщее бездействие связывали не с трудными политическими обстоятельствами, а единственно с тем, что в его лице движению был нанесен огромный урон. Мало-помалу улетучились надежды на перемены к лучшему, чего сыны действия намерены были добиваться от правительства, ожидая подходящего момента в ходе великих, заранее предугаданных Клементом событий, потрясших в скором времени всю Европу. Не удалось ему оставить преемника, который сумел бы использовать всю эту сумятицу для блага родины, как намеревался и был готов сделать он сам.

Целые толпы пражан направлялись в храм, откуда Леокад некогда провожал Ксаверу домой, вовсе не думая, что придет время и он будет здесь произносить проповедь. Своим присутствием люди стремились выразить ему свою симпатию и показать, что видят лишь печальное стечение обстоятельств в том, что погибла вся его семья и он остался один на целом свете. В этот знаменательный для него день они хотели заменить ему семью.

Как только Леокад поднялся на кафедру, все встали, будто сговорившись, и каждый с душевным волнением всматривался в лицо молодого священника с чертами Клемента. Возмужав, он стал как две капли воды похож на старшего брата.

Видя вокруг себя столько знакомых, дружеских лиц, Леокад понял, что он представляет здесь не только себя, но и своего брата, и наконец-то пришел час доказать, что он нашел свое жизненное призвание: он стал проводником тех святых идей, служить коим призывала их мать. Жаль, что Клемент погиб, вступив на неверный путь.

Все, о чем только грезила их мать, от чего сжималось ее больное сердце, о чем мечтал Клемент, все, что Леокад сам перечувствовал, все, что они выстрадали, в чем ошибались, — все это в итоге многолетних сосредоточенных размышлений встало на свои места, отшлифовалось, выкристаллизовалось в драгоценный самоцвет, в чистейшую любовь ко всему человечеству, в пламенное желание послужить ему и пробудить подобное же стремление в других. Леокад весь отдавался своему делу, полюбил его со всем пылом чувствительного, исстрадавшегося сердца и понял, что любому историческому перевороту должен предшествовать переворот нравственный, переворот в духовной жизни человека. Лишь это одно и ничто другое может способствовать тому, чтобы последствия исторических катаклизмов были благотворны для человечества, а завоевания продолжительны.

Никогда еще с этой кафедры не звучали столь смелые, новые, возвышенные, пламенные идеи, какие провозглашал Леокад. Он развивал и обосновывал все свои мысли так просто и естественно, что слушателям казалось, будто он читает у них в сердцах. Они чувствовали: все его наказы должны лечь в основу каждого человеческого характера, направлять поступки тех, кто думает о всеобщем счастье, чувствовал, что нет ничего выше радости убежденно идти к цели всей своей жизни, посвятив этому все силы и помогая ближнему исполнить свой жизненный долг.

Леокад говорил час, другой, три часа — и никто даже не шелохнулся. Затаив дыхание, все слушали, растроганные до глубины души, ибо каждое слово проповеди проникало в сердца и освещало души, подобно прекрасной святой звезде. Нет, не только черты лица, но и присущее Клементу необыкновенное красноречие, властно влекущее к нему каждого, — все передалось его младшему брату во всем своем обаянии!

Может быть, Леокад продолжал бы говорить до самого позднего вечера, если бы не случай, напомнивший ему, что он уже давно перешел за границы установленного для проповеди времени.

Как раз напротив него, рядом с пожилым мужчиной, сидел бледный слабенький юноша, ни на миг не сводивший своих темных глаз с лица вдохновенного проповедника. Он весь трепетал, зажженный его пылом, его искренностью, взволнованный до слез, пока наконец не упал в обморок.

Его отнесли в ризницу, принялись хлопотать около него, но, едва он пришел в себя, начал просить отца, который, видно, очень его любил, не уводить его домой, — он хотел дождаться Леокада.

Когда же молодой священник вошел в ризницу, юноша приблизился к нему, с глубочайшим благоговением поцеловал его руку и обратился с такой просьбой:

— Скажите, пожалуйста, моему отцу, чтобы он позволил мне стать священником. Надеюсь, что когда-нибудь я произнесу такую же проповедь.

Леокад повернулся к пожилому человеку, но тот заметно помрачнел. Это был богатый купец, явно намеренный передать сыну все свое процветающее заведение, обеспечив ему таким образом приятную беззаботную жизнь. Но его сын думал не о легкой жизни, не о богатстве.

Болезненный, бледный юноша, мысль и чувство которого пробудил Леокад Наттерер, ставший его учителем и лучшим другом в продолжение тех немногих лет, что было ему суждено оказывать влияние на умы и чувства пражан — спустя некоторое время по причине все возраставшей своей популярности он сделался столь неугодным для некоторых влиятельных персон, что они добились перевода его в провинцию, где он, будучи священником одного из самых отдаленных забытых приходов, рано умер, — юноша тот и в самом деле стал священником. Его имя — Бернард Больцано{37}.

Нет, не ошиблось сердце матери Клемента и Леокада, предчувствовавшей в последние мгновения своей жизни, что ее сыновья еще послужат родине. И хоть родина никогда не называет их имен, как это представлялось ей в мечтах, и даже вовсе забыла, но их стремления не прошли бесследно, более того — они достигли цели. Преемник обнаружил в почве, где выжгло морозом слишком рано посеянное ими зерно, благословенные всходы. Они зазеленели, и урожай был обилен. Можно ли желать большего и лучшего тем, кто трудится на ниве мысли? По крайней мере ни братья Наттерер, ни мать их ничего иного и не желали, недаром она всегда повторяла: «Пусть даже вы не победите в этой борьбе, но путь к правде проложите».

15

Итак, преемником этих идей стал Бернард Больцано.

Многим ли из моих читателей известно это имя? Многие ли знают, что он был одним из благороднейших людей, которые когда-либо жили на земле, один из подлинных благодетелей нашей родины?

Знают ли о нем как о писателе, педагоге, ученом? Кому известно, что он усматривал первейшую обязанность каждого священника, а следовательно, и свою первейшую обязанность в том, чтобы пером и живым словом распространять в народе просвещение? Он призывал своих собратьев стоять на высоте идей своего века, ни в коем случае не довольствоваться одной только формой, догмой, но учить живой и животворящей правде, почерпнутой из свежего источники науки — знания, где ему, глубоко верующему, явился бог, и он поклонился ему, поклоняясь науке.

Кто бы мог перечислить всех его выдающихся учеников? Вооружив их возвышенными принципами, он послал их в жизнь, дабы они боролись за права духа, за всеобщее равенство, за всех угнетенных, гонимых, слабых.

Известно ли вам, что этот герой-борец ни разу не дрогнул ни перед какой светской властью, не отступил, и это в то время, когда многие и многие подвергались преследованиям, а иные были даже вконец затравлены? Отдаете ли вы себе отчет в том, что без этих героев, проложивших путь нашим стремлениям, мы едва бы добились того, что ныне имеем, вряд ли пришли бы туда, где прочно ныне стоим?

А говорят еще, что мы — нация благодарная и лучше других помним тех, чьими стараниями возродились к жизни, что мы помним своих благодетелей! Какой еще народ отмечает столько юбилеев, ставит столько памятников, увенчивает лавровыми венками столько надгробий?

Оставляю для более искусного пера, располагающего к тому же куда большим правом, чем мое, описывать и оценивать тот этап в развитии нашей культуры, который характеризуется влиянием Больцано и его последователей. Ведь этот замечательный человек, по происхождению итальянец, писавший по-немецки, но родившийся на чешской земле, воспитал столько честнейших, преданнейших делу патриотов!

Целый ряд блестящих имен! Отрадна, поучительна, важна их деятельность! Из навеки почивших назову здесь лишь благородного Франтишка Нагловского{38}, чьи последние годы были сплошным мартирологом, и Венцига{39}, заслуги которого по введению нашего родного языка в школы до сих пор еще не получили должного признания, а ведь он столько раз рисковал своим положением священника!

Так что же из этого следует? Не подумайте, будто я ходатайствую о посмертном увенчании этих мужей лавровыми венками. Они, без сомнения, пренебрегли бы такой безделицей — мы слишком охотно ими всех одариваем — и отослали бы нас с ними к какой-нибудь тщеславной актрисе. Названные мной люди жили в такое время, когда не всякий еще шаг, сделанный в пользу народного дела, находил благодарный отклик в прессе, не объявляли героем того, кто выполнял свой гражданский долг, и не провозглашали мучениками тех, кто твердо отстаивал свои убеждения. Народ видел плоды их деятельности, но об их усилиях, труде, страданиях знали немногие. То, что делали эти мужи, они делали по собственному почину, руководствуясь душевной потребностью, им было достаточно сознания, что они честно выполняют свой долг. Сами они мало писали о себе и не позволяли писать другим, оттого мы так мало о них знаем.

Разумеется, они не нуждаются в нашей признательности, но тем более необходимо узнать их, учиться на примере этих высоких умов, которые светят нам в самые грустные, самые мрачные времена на святой земле нашей отчизны, как светят горячие и чистые лучи любви — нашего вечного идеала.

Перевод Т. Карской.

ЧЕРНЫЙ ПЕТРШИЧЕК{40}

Повесть

В ту пору, когда Конский рынок в Праге еще не был вымощен булыжником, а ворота в его верхнем конце не приняли своего теперешнего вида, от статуи святого Вацлава до самого Мостка стояли друг против друга два ряда будок, называемых палатками; одни из них были каменные, другие деревянные. В деревянных продавались всевозможные товары, главным образом обувь, а также всякого рода металлические предметы, как уже бывшие в употреблении, так и совсем новые. К примеру, настольные и настенные часы, различные украшения, пряжки, пуговицы и тому подобное. Каменные палатки были оснащены очагами, и хозяйки, продавщицы жаркого, блистали тут своими разнообразными талантами в сем благородном ремесле. Они обычно и жили здесь постоянно, невзирая на тесноту, в то время как соседи их всякий вечер складывали товар, запирали свои деревянные лавчонки и уходили домой. Позже, когда Конский рынок стал преобразовываться в Вацлавскую площадь, обретая постепенно свой столичный облик, коим мы, пражане, так гордимся, деревянные палатки были оттеснены к храму св. Гавла, где стоят и поныне, а владельцам каменных отвели помещения в крепостной стене возле Пороховой башни.

В одной из таких каменных палаток, прямо напротив корчмы «У барашка», хозяйствовал со своим младшим братом, студентом, маленький, смуглый, странноватого вида мужичок. По причине необычайно темного цвета кожи соседи и знакомые звали его Черным Петршичком. Его покойная мать — женщина весьма красивая, так что никто не хотел верить, будто Петршичек ее родной сын, — готовила здесь некогда свое знаменитое жаркое, неизменно вызывавшее восторженные похвалы многочисленных покупателей, в кругу которых особенно славились ее жареные поросята и гуси. Гусей она набивала мейсенскими яблочками, сбрызнутыми рассолом, а поросят фаршировала хлебом, намоченным в пряном пиве, чем добивалась такого вкуса, что люди, когда она начинала нарезать жаркое, в буквальном смысле слова вырывали куски у нее из рук.

Черный Петршичек не стал, однако, заниматься тем же ремеслом, хотя умел зажарить гуся с не меньшим искусством — ведь он с детских лет помогал матери ошпаривать, потрошить дичь и переворачивать жаркое на противнях. Он счел, что его наружность не подходит для такого занятия и не способствует тому, чтобы он возглавил дело, имеющее задачей ублажать желудки и потрафлять человеческим прихотям. После смерти матери он, с редкой скромностью, счел за лучшее продавать старые пуговицы.

Хозяйка корчмы «У барашка» поддержала это намерение Петршичка. Она утешала его, уверяя, что ей встречались люди с еще более отталкивающей наружностью; дескать, пусть он и мысли не допускает, будто он самый безобразный изо всех; в конце концов, так ли уж непременно нужна мужчинам красота? Дескать, ум, ум — вот что в них наиглавнейшее, а уж Петршичку-то ума не занимать! Нет таких тайн в подлунном мире, коих не мог бы он постичь, нет запутанных дел, коих не сумел бы распутать. Одновременно с той же беспристрастностью она свидетельствовала, что, верно, он решительно не создан для какого бы то ни было кулинарного предприятия. Лицо у Черного Петршичка было усеяно бородавками, он припадал на одну ногу, а на его щуплом тельце едва держалась огромная, квадратного вида, взлохмаченная голова. О том, что всякий негр прижал бы его к сердцу, приняв за своего соплеменника, мы уже упоминали. В довершение зла причудница судьба наделила его необыкновенно густым, хриплым басом, так что человек, неожиданно услышавший голос Петршичка, немел от страха: в первую минуту казалось, будто эти звуки исходят не иначе как из самых глубин земли. Сколько бедняга Петршичек по этой причине наглотался меду с хреном, луку, растертого с оливковым маслом, желтков, перемешанных с патокой, и иных, не менее замечательных выверенных средств — все тщетно! Напротив, хрипота его всякий раз после такого лечения не только не исчезала, но странным образом усиливалась, что повергало хозяйку «Барашка» во вполне понятное недоумение. Ведь это она предлагала ему упомянутые лекарства, собственноручно их приготовляла, неустанно разыскивала все новые и новые. Стоило ей прослышать о каком-либо до сей поры неизвестном ей средстве, как она тотчас же пускалась его разыскивать, преподнося каждую новую находку Петршичку с торжествующим видом, в убеждении, что на этот раз она напала на верный путь.

И вот, хотя из палатки не распространялся теперь по округе обольстительный запах свиного или гусиного жареного сала, к ней, как и некогда, плотной чередой тянулись люди. Они приходили сюда не для того, чтобы купить кусок аппетитного жаркого, и не за пуговицами — нет, мы вовсе не хотим сказать, что Петршичек мало их продал, напротив, торговля его шла вполне успешно, — а в надежде получить хороший совет.

Хозяйка «Барашка» превозносила Петршичков ум до небес не с единственной целью ободрить его; она говорила сущую правду, утверждая, что для Петршичка не существует ничего непознаваемого и недоступного его пониманию. Всякий, кто узнал его поближе, безусловно подписался бы под этим суждением, но с особенным восторгом сделали бы это господа пражские ученики, в глазах которых Черный Петршичек с Конского рынка занимал второе место после господа бога. Они первыми открыли его необыкновенные способности помогать людям, попросту говоря — выпутываться из беды, и первыми начали в полную меру этим его даром пользоваться, разнося славу Петршичка во все концы королевского града Праги. Они были также главными поставщиками товара, то есть пуговиц, которые дозволенным и недозволенным способом срезали со своих и чужих полукафтанов и блуз, уверяя Петршичка, будто находят их на улицах, когда разносят товар или бегут по какому-нибудь поручению. Дела между ними и покупателем не ограничивались единственно торговыми интересами; то одна, то другая сторона заведет, бывало, речь о чем-нибудь постороннем, не касающемся пуговиц. В этих случаях Черный Петршичек высказывал мнения столь глубокие, давал советы столь неоценимые, что тем, кто прислушивался к его словам, всегда везло, а тех, кто пропускал все мимо ушей, непременно постигали неудачи.

Весть о мудром Петршичке проникла из этого круга выше, в среду подмастерьев, откуда распространилась между кухарок и служанок, а через них достигла слуха господ. Спустя короткое время все в Праге единодушно утверждали, что один только Черный Петршичек с Конского рынка может дать самый верный совет именно в самых затруднительных и даже щекотливых жизненных обстоятельствах. Так что кому хотелось распутать некий узел, добраться до сути вещей, тот непременно обращался к нему, запасшись прежде старыми пуговицами, поскольку иной платы этот удивительный человечек не принимал.

Частенько поэтому случалось, что с наступлением вечерних сумерек, когда ставень палатки уже давно был опущен, раздавался стук в узкую черную дверь. Девица, закутанная в дорогую шелковую шаль, либо господин, чуть не до макушки поднявший воротник роскошной шубы, осторожно проскальзывали в жилище Черного Петршичка, который, варя себе к ужину картошку на очаге, озаренный его пламенем, не одному из этих поздних таинственных посетителей казался подлинным волшебником, в ту самую минуту приготовляющим свои чудодейственные снадобья.

Черный Петршичек от темна до темна просиживал за своим прилавком, огражденным прочной железной решеткой от возможных посягательств тех, кто любит покупать бесплатно. Целыми днями он только тем и был занят, что начищал старые пуговицы. Он умел сообщить им такой удивительный, поистине волшебный блеск, что стоило проходящим мимо крестьянам взглянуть на них, как они уже не могли оторвать от прилавка очарованных взоров. Они тут же вступали в торг и отдавали за Петршичковы пуговицы столько же, сколько в лавке отдали бы за новые.

Посредством чего он добивался, чтобы они производили такое поразительное впечатление, чем их натирал, он никому не желал рассказывать, даже хозяйке «Барашка», а уж это что-нибудь да значило. Он с младых лет привык поверять ей свои мысли, она была самой близкой приятельницей его матери. В свою очередь и она ни к кому не питала такого доверия, как к Петршичку, большего даже, чем к патеру Йозефу, хотя сей господин был человеком весьма почтенным и рассудительным и к тому же имел сан священника. Однако в этом случае Черный Петршичек не чувствовал себя обязанным посчитаться с их обоюдным доверием друг к другу и на все ее вопросы относительно упомянутого предмета, то есть пуговиц, лишь пожимал плечами, изогнув бровь: «Не сердитесь на меня, но дело есть дело», с чем хозяйка корчмы, припомнившая весьма важные секреты, касающиеся ее собственного заведения, в конце концов не могла не согласиться.

Сидя с утра до вечера над своими пуговицами и делая вид, будто, кроме них, его ничто не занимает, Петршичек отлично видел и слышал, что вокруг происходит, где, кто и почем покупает, торгуется при этом или не торгуется, кто скрытно приближается к палаткам с заднего хода, предлагая некий футляр с драгоценностями или с часами, кто эти вещи приобретает не таясь и без опаски. Ибо наш маленький мудрец был, собственно, большой шутник и проказник, а при этом любопытный точно сорока. Ведь именно подобные сведения ложились краеугольным камнем в основание его славы провидца, обеспечивали ему известность, были тем источником, из которого так щедро черпал он свои советы и наставления.

Малейший шорох на Конском рынке не укрылся бы от слуха Черного Петршичка; ни одно дитя, ни одна старуха и шагу не могли ступить без того, чтобы он тотчас об этом не узнал; любая повозка, любой всадник — даже крестьянин, ведущий на продажу свою скотину, — все и вся примечал он. А о том, чего ему самому углядеть не довелось, умел Петршичек на удивление ловко выведать от других. Кто бы возле него ни останавливался, обязан был рассказать обо всем виденном и слышанном, не подозревая, что сообщает кому-то важные сведения. А сведения, полученные сегодня, Черный Петршичек мог с точностью вспомнить спустя неделю, месяц, даже спустя год. Он никогда ничего не забывал, никакое событие не представлялось ему малозначительным, ни одно случайно оброненное словечко слишком пустячным, дабы не обратить на них внимания.

По вечерам, прежде чем заснуть, он еще долго размышлял о том, что уловил взором и слухом. Мысль его трудилась — он соединял, сравнивал, изучал все события — и вот поди-ка! В сколь поразительную цепочку они нередко сплетались, сколь удивительные связи проступали между вещами, на первый взгляд совершенно чужеродными — казалось бы, просто несовместимыми. Результаты своих умозаключений он размещал в складах своей памяти в качестве материала, готового к употреблению. На след скольких интриг и семейных тайн набредал он таким образом! Порою ему даже становилось страшно, ибо небезопасно было знать то, что узнавал он.

С каким торжествующим чувством укладывался он, бывало, на свое тесное ложе в узкой будке, ехидно посмеиваясь и прикинув в уме, как много владетельных господ, богатых мясников и мельников, красивых девушек, щеголей и высоких чинов держит он, бедный убогий карлик, у себя в кулаке потому лишь, что разгадал их слабости и некие щекотливые тайны! Уже не постоял бы за наградой пан городской гейтман, как в те времена называли начальника полиции, когда бы он кое о чем мимоходом шепнул ему! Но уж что правда, то правда — на такое Черный Петршичек никогда не пошел бы, хоть посули ему большие деньги или даже все богатства мира. Он был лукав и насмешлив лишь наедине, сам с собой, но никогда не употребил во зло раскрытых им секретов, а тому, чего не мог обратить во благо, предоставлял идти своим чередом; повсюду было известно, что в поступках своих он щепетильно честен, а его слово либо обещание были столь непреложны, как если бы он их гвоздем прибил на стене.

Однако Черный Петршичек, ни капли не поступаясь честностью, мог бы порядочно разбогатеть исключительно благодаря своему незаурядному уму, замечательной способности читать в сердцах людей и разгадывать их помыслы, а главным образом благодаря своим лукавым придумкам, — не будь он таким чудаком, для коего старые пуговицы казались милее новеньких золотых монет, на которые можно было бы накупить полные ящички только что изготовленных, ярко блестящих пуговиц. Но именно эти последние и не имели в его глазах никакой цены. Что с ними делать? Чистить их, полировать, тереть ни к чему, да и своего шлифовального искусства на них не покажешь. И вот чем они были тусклее, чем более позеленевшие и почерневшие, тем они казались ему привлекательнее; лишь труд, который он должен был вложить в них, сообщал им истинную ценность и значение — они становились плодами его духа и его усердия.

Что поделаешь, так уж странно устроена наша жизнь, — каждый из нас страдает какими-нибудь своими недостатками, и Черный Петршичек также не представлял исключения, питая страсть к старым пуговицам. Он пересчитывал их, раскладывал по ящичкам, разглядывал и чистил с вдохновенным и одновременно покойным выражением лица, наблюдаемым лишь у великих художников, заканчивающих некое произведение, значимость которого они, при всей своей скромности, сознают, предугадывая его бессмертную судьбу.

— Ах, Петршичек, дорогой, милый Петршичек! — слышатся, бывало, чьи-нибудь умильные причитания возле его палатки.

Черный Петршичек взглянет исподлобья, однако пуговицу, которую он держит в руках, не перестает начищать. Он притворяется, будто только сейчас заметил парнишку в подвязанном синем фартуке. Физиономии мальчугана явно не касалось мыло с той самой поры, как он пришел в Прагу и поступил в ученики. Между тем Петршичек увидел его, как только он появился со стороны Смечек, подумав, что паренек, по всей вероятности, направляется к нему.

— Что слышно хорошего? — хриплым голосом спрашивает Петршичек, сверля мальчишку своими колючими черными глазками, отчего тот мгновенно покрывается испариной. Паренек прекрасно знает, что тут лгать нельзя, ибо Черный Петршичек каждого видит насквозь и немедленно заметит любое уклонение от истины; поэтому лучше без всяких околичностей выложить правду.

— Ужасная беда со мной приключилась, — всхлипывает мальчуган, и слезы всех цветов радуги струятся по его перепачканным щекам, пестротою и множеством линий уподобившимся иллюстрированным картам двух полушарий нашей Земли. Он утирает слезы липкими руками, образуя тем самым на своем лице такие разводы, что и Черный Петршичек, много всякого повидавший, с неподдельным изумлением взирает, каково тот отделан. При этом не забывает задавать вопросы:

— Несчастье, говоришь, с тобой стряслось? Гм, гм… И что же это такое?

— Да вот послал меня мастер принести кувшин пива к завтраку; выбежал я из дому и вдруг услышал, как сзади собака залаяла. Я оглянулся, на кого же это она так рычит, не заметил камня под ногами, споткнулся — и со всего маху хлоп! Кувшин раскололся на две половинки и… Ахти мне, что теперь хозяйка скажет, когда я без кувшина домой вернусь, — снова начинает причитать парнишка. — Вот увидите, Петршичек, она меня убьет, не выручите ли вы меня из беды, как уже много-много раз выручали. К тому ж сегодня утром, когда я бежал за кожами для хозяина, я нашел три белые пуговицы, да не с дырками, как вы, видимо, полагаете, а с ушками. Я сразу подумал, что никому их не отдам, только Петршичку. Если у меня все хорошо кончится, то я сегодня же вечером их вам принесу.

И мальчуган продолжает размалевывать свои щеки такими узорами, что любой вождь индейцев почувствовал бы себя посрамленным и стушевался бы перед ним.

— Да отвяжись ты с этими пуговицами, — останавливает его Петршичек тоном холодным и равнодушным, словно пуговицы занимают его столь же мало, как и их дарители. А между тем именно сегодня утром он размышлял о том, что у него уже кончаются белые пуговицы с ушками, удивляясь, о чем это люди думают, не доставляя ему нужного товара.

— Весьма рад буду избавиться хотя бы от одного из своих искусителей, — продолжает он, — довольно мне с вами возиться. Едва одного сплавлю в надежде, что наконец вздохну свободно, глядь — уже другой сел на шею. У меня к вечеру голова кругом идет от всех ваших россказней. Лучше всего было бы мне переселиться в Амстердам.

— Ах, не делайте этого! — взвизгивает паренек так пронзительно, что Петршичек невольно затыкает уши. — Что же мы без вас, благодетели наш единственный, делать-то будем? Ведь вы для нас как отец родной! Случись набедокурить, к кому тогда за помощью кинешься? Такого умного человека, как вы, в целой Праге не сыщешь.

— Да полно тебе! — прикрикнет на него Петршичек, хотя в душе весьма польщен словами мальчишки, ибо и великим людям бывает потребна похвала простых смертных. — Если уж ты на самом деле так нуждаешься в моем совете, то перестань хлюпать да навостри уши; у меня вовсе нет охоты долго канителиться с таким недотепой. Я помогу тебе, но помни, что это в последний раз. Иди сейчас прямо домой и не вздумай разевать на что-нибудь рот или заболтаться с кем-либо — иначе тебе еще горше будет, чем могло бы быть. Дорогой ты должен непрестанно думать только о своей хозяйке да о том, как хорошим поведением искупить нанесенный ей ущерб. С такими мыслями и остановись у дверей вашего дома. Там трижды выдохни, после чего послюни мизинец левой руки, приложи к скобе, надави на нее, быстро открой дверь, беги стрелой к хозяйке, встань перед ней на колени и проси у нее прощения; при этом ты расскажи ей все, о чем думал дорогой.

Черный Петршичек ни одного своего совета не давал без того, чтобы не добавить к нему эдакой чертовщинки; будучи отличным знатоком человеческих душ, он хорошо знал, насколько действенно это средство — не будь подобных таинственных «довесков», люди и советов его так не жаждали бы, и исполняли бы их с меньшим тщанием. От них, по выражению Петршичка, должно немного «попахивать серой», но лишь «вполне безвредной».

Перед вечером парнишка вновь бежит к палатке и подает Петршичку три обещанные пуговицы.

Петршичек прищуривает свои колючие глазки.

— Ну и как дела? — спрашивает он, хотя уже видит, что все обошлось благополучно. При этом он внимательно разглядывает пуговицы, прочные ли у них ушки. Эти милые детки самого черта надуть могут: приделают вместо сломанного ушка какое-нибудь звенышко, да еще и хвастаются: вот, мол, вам пуговица со всамделишным ушком.

— О, все хорошо! — радостно восклицает паренек, пытаясь изобразить благодарную улыбку, но это ему плохо удается. Разноцветные слезы, перед тем щедро орошавшие его лицо, теперь высохли, стянув кожу на щеках, так что вместо улыбки выходит кривая гримаса, но беда миновала, и сердце мальчугана исполнено радостного ликования.

— Хозяйка потрепала меня немного за уши, потом за волосы, да это все пустяки, хорошо, что за плетку не взялась…

И мальчишка с легкой душой бежит дальше.

Едва успевает он отойти на три шага от палатки, как у Петршичка уже очередной посетитель: стоит ли удивляться, что к вечеру у него голова идет кругом. От Старых ворот поспешает сюда девица гренадерского обличья, кухарка скорняка, известного богача, живущего в доме «У черной белки»{41}. Она не только вся разгоряченная, но явно еще чем-то сильно расстроена.

— Не удивляйтесь моему виду, пан Петршичек, я прямо от лохани, в чем была, в том и выбегла, — еще издали кричит она ему, из чего явствует, что язычок у нее боек и остер. — Да ведь будет ли охота наряжаться, когда тебя от злости всю трясет?..

— Что же вас привело ко мне? — с достоинством прерывает Петршичек поток ее слов, глядя на посетительницу несколько свысока. С женщинами он разговаривает, по своему обыкновению, только в презрительном или насмешливом тоне.

— Да вот пришла ко мне посланная из нашей деревни и, подумать только, от моего-то никакого письма мне не принесла. Велел на словах передать, что разве, мол, мне не известно, сколько работы у портного перед праздниками? Он, дескать, даже по ночам работает, где же ему выбрать время для письма? Неслыханное дело! Уж две-то строчки мог бы написать. А и знать-то мне желательно самую малость: когда он наконец соберется в Прагу подыскать себе работу? Уж где милая, туда и миленку должно стремиться, и ежели он человек порядочный, то непременно возле нее будет. Думает ли он, с кем же я на воскресную прогулку выйду? Я ведь тут совсем одна-одинешенька. Но я знаю, откуда ветер дует! Не хочет он в Прагу перебраться — видно, у него там, в деревне, другая на примете… Когда бы не было тут работы выше головы: три раза на неделе пироги печем, всякий день мясное готовим, по воскресеньям жаркое два раза, а хозяйка-то за прилавком стоит — одна и кручусь на кухне… Окажись хоть часик свободный, слетала бы туда посмотреть собственными глазами, что там с ним. А я на вас понадеялась, думала — теперь-то уж напишет.

Произнеся последнюю фразу, девушка устремила на Петршичка укоризненный взгляд. Но он не дал сбить себя этим с толку.

— Верно, я вам это обещал, но все ли вы в том порядке, как я указывал, исполнили?

— А как же! Писарь, что мне письмо сочинял, сидел за столом, на столе горели две свечки, а я напротив него, промежду свечек, стояла и говорила ему, что надобно в том письме написать. И при этом держала в руках карты, непрестанно их перемешивая.

— А какие же свечки зажигали?

— Какие? Те самые, что и всякий день зажигаем, сальные.

— А еще удивляетесь, что он вам ничего не написал, да еще с упреками ко мне приходите. Разве не говорил я вам, что в этом случае для полного успеха надо зажечь восковые? Но таковы уж вы, женщины: слушать слушаете, а выполняете наполовину, а после чего-то еще ждете.

— Ей-богу, не припомню, чтоб вы говорили мне про восковые свечи; сдается мне, что вы велели только зажечь две свечи и встать между ними напротив писаря.

— Я знаю, что говорю, — грозно нахмурился Петршичек, хотя на самом-то деле он не имел в виду какие-то особые свечи; человек, однако, должен уметь выбраться из затруднительного положения, а уж он — в особенности. И Петршичек до тех пор будет указывать девушке то на одно, то на другое упущение во время писания письма, пока медлительный портной все же не сподобится ответить, что и будет отнесено за счет воздействия на него последнего средства.

Девушка в замешательстве, ей неприятно, что она рассердила Черного Петршичка, и, уходя, она размышляет, с какого платья своей хозяйки оторвать пару пуговиц, дабы принести их Петршичку в знак своего неизменного к нему доверия и тем снова расположить к себе эту важную персону. Нынче же, как только ученик подмастерья вернется из лавки, она пошлет его за восковыми свечами, а завтра при свете их будет сочинять новое письмо, припоминая своему нерадивому возлюбленному его священные обязанности, в особенности ту, что касается воскресной прогулки.

Едва лишь она уходит прочь, как возле палатки кто-то останавливается. Это молодой, кудрявый человек, подпоясанный кожаным фартуком, большой и сильный, точно великан: подмастерье-котельщик с Францисканской площади. Он подает Черному Петршичку руку, смеясь и показывая при этом два ряда белоснежных зубов.

Черный Петршичек подхватывает его ручищу обеими своими ручками — иначе ему ее не удержать, столь она тяжелая, — как бы взвешивает, разглядывает огромный сустав и пальцы, подобные небольшим колышкам, сравнивает их со своими и хихикает. Великан при этом оглушительно хохочет. Сей ритуал они проделывают всякий раз неизменно, ибо, будучи антиподами, вызывают друг у друга неудержимый смех и не скрывают этого.

— Как дела? — кричит Черный Петршичек изо всей мочи.

Он всегда повышает голос, беседуя с великаном с Францисканской площади в убеждении, что чем человек выше ростом, тем громче надо с ним говорить.

Великан пожимает плечами.

— Голод, все голод, непрестанный голод, — жалостно вздыхает он, поникнув головой и теребя свой фартук. — Все у меня по-старому: что ни заработаю, то и проем.

— Почему же вы меня не послушали?

— Послушал, как не послушать.

— И не помогло?

— Не помогло; всякий раз попадал впросак. Все встречаются такие девушки, которые не могут дать больше, нежели пару ложек чечевицы либо горсть клецок. Разве на этом продержишься?

И опять поникнет головою великан, затягивая потуже свой фартук, дабы заглушить ропот мятежного желудка, а заодно и наказать его.

В глазах Петршичка внезапно загораются огоньки. Он мысленно повторяет: «одна в кухне», «три раза на неделе пироги», «каждый день мясное», «по воскресеньям два раза жаркое» и так далее. Не лучше ли будет ловко отделаться от порядком уже надоевшего ему портного и одновременно тем самым ублаготворить великана? Пожалуй, ему перепадет еще и добрый десяток красивых пуговиц.

— Если вы, Петршичек, в это не вмешаетесь, просто не знаю, что со мной будет… — как раз в эту минуту подает голос великан.

Черный Петршичек приставляет палец ко лбу и делает вид, что погрузился в глубокие раздумья, выискивая способ помочь котельщику, чтобы тот не преставился от голода.

Великан между тем смотрит на него с благоговением и почти суеверным страхом. Он убежден, что Петршичек в эту минуту призывает некие высшие силы, дабы они помогли ему увидеть внутренним взором образ его будущей спасительницы и шепнули бы ему, где же ее найти. В конце концов палец отклеивается ото лба и Черный Петршичек провозглашает с самым что ни на есть правдивым выражением лица:

— Отсюда вы пойдете прямо на Мосток, но после каждого пятого шага должны отступать шаг назад, иначе ничего не получится. Там вы встанете у дома, на котором висит зеленый венок, а в нем чучело черной белки. В восемь часов из дома выйдет девушка, которая будет держать в руке оловянный кувшин с изображением головы турка на крышке. Смело подойдите к ней и быстро скажите такие слова: «Хотите верьте, девушка, хотите нет, но вы предназначены мне и никому другому». Остальное сладится само собой.

Не раздумывая ни минуты, великан отправился в предложенную ему экспедицию. Услышав о «Черной белке», он с надеждой улыбнулся, и ему показалось, будто его уже обволакивают многообещающие запахи. Он знал, что «Белка» принадлежит богатому скорняку, у которого кухаркам живется не хуже, чем помещицам. Итак, делая пять шагов вперед и один шаг назад, он двигался вполне натуральной поступью, не привлекая даже особенного внимания: прохожим казалось, что котельщик часто останавливается поприветствовать то одного, то другого своего знакомого.

Несчастный голодающий, преисполненный трепетного ожидания, вступил наконец под сень зеленого венка с черной белкой; ждать, однако, ему пришлось недолго. Около восьми часов, точно как это предсказал Петршичек, в воротах показался оловянный кувшин с головою турка на крышке, удерживаемый рукой плотной, краснощекой девушки. Кудрявый котельщик не стал пристально ее рассматривать, прежде чем сделать решительный шаг: от возлюбленной не требовалось ни красоты, ни стройного стана — наружность девушки его нимало не интересовала, поскольку желания его были устремлены к целям более существенным. Не сомневаясь, что он охраняем Петршичковыми чарами, кои непременно помогут ему достичь желаемого, он поворачивается, смело идет ей навстречу и произносит то, что ему приказано.

И вновь подтвердилось, сколь хорошо Петршичек знает людей и сколь полезные советы дает им! Успех белозубого котельщика и воздействие его отважной речи превзошли все ожидания. Ох уж эти женщины! Недаром же Петршичек называл их «флюгерами» и «хрупкими сосудами»! Кухарка из «Черной белки» лишь укрепила его в этом малопочтительном о них суждении.

После того как молодые люди вдоволь насмеялись, хилый портной оказался безо всякого милосердия осужден ими на вечное забвение — ведь одного взгляда было довольно, чтобы понять, что он ни в чем не может сравниться с котельщиком. Последнему доверено было не только сопровождать оловянный кувшин до пивной лавочки, но даже нести его и на обратном пути; затем он был введен в подворотню «Белки», где ему на сегодняшний вечер до наступления темноты в качестве сиденья был указан каток для белья, ибо хозяйка, находясь дома, не выносила присутствия посторонних мужчин. Ему было также обещано повторное свидание, после того как будет вымыта посуда, а чтобы не скучно было коротать время в одиночестве и сидеть в холодном полумраке, принесена была сюда огромная кастрюля тушеной баранины с репой. Котельщик был безмерно счастлив и окончательно убедился, что встретил предмет, достойный его страсти, опорожнив в восторге своей молодой любви всю кастрюлю до последней крошки, чем произвел, быть может, еще более глубокое впечатление на свою избранницу, нежели предыдущим смелым своим поступком; она восприняла это как самое нежное и почтительное восхищение ею самой и ее поварским искусством.

Было бы излишним добавлять, что в тот вечер ученик скорняка не пошел ни за какими восковыми свечами и что посланница принесла нерадивому корреспонденту следующий ответ из Праги: мол, раз некоторым людям некогда писать перед праздниками, то другим людям после праздников некогда будет читать. Столь же излишне и упоминать о том, что с той поры великану уже никогда не приходилось затягивать свой фартук; теперь он частенько посреди работы облизывался, постоянно имея в запасе различные кастрюли и горшки с весьма существенным содержимым. Он подкрепил свою признательность Петршичку за оказанную ему неоценимую услугу, выпустив из своих огромных ручищ поистине дождь пуговиц на его прилавок. Так что маленькому нашему мудрецу долгое, долгое время было что начищать и шлифовать.

Так и текла день за днем, с незначительными лишь переменами, жизнь в палатке напротив корчмы «У барашка» и таким вот способом добывал Черный Петршичек свой товар и свою славу.

Если кто-нибудь заподозрил бы, будто Черный Петршичек все же втайне страдал от того, что он так неказист, тот попал бы пальцем в небо. У него, постоянно размышляющего о стольких важных вещах, просто не оставалось времени на подобные пустяки, да и не стал бы он себе забивать ими голову. Как всякий истинный мудрец, он не мечтал о любви, полагая, что это не более как выдумка — быть может, самая смехотворная и нелепая изо всех прочих, поскольку подвержены сему чувству оказываются обыкновенно лишь недалекие, ограниченные люди. Он, следовательно, не испытывал и нужды обладать красивой наружностью, ибо не стремился завоевать женское сердце и царить в нем. Он вообще смотрел на женщин как на существ низшего сорта, коих природа умом и способностями наделила весьма скудно, а посему и недостойных занимать мысли серьезных и умных мужчин. В конце концов, его брат Франтишек был строен как тополь, а лицом нежен как роза, так что его красоты с лихвой хватало на двоих.

Он глядел на Франтишка с обожанием — разумеется, лишь тогда, когда тот не мог заметить. Черный Петршичек придерживался правила, в те времена весьма распространенного, что не следует выказывать свою любовь детям, и по сей причине за целый год ни разу не выдал взглядом истинного своего чувства, хотя не мог не замечать, в какого тот превращается пристойного и добропорядочного мужчину.

В воображении ему представлялись такие картины: вот идет Франтишек, все ему кланяются, еще издалека приветствуют его, женщины наперебой просят, чтобы он благословил их детей, и он с величественным видом дает им свое благословение. Впрочем, Черный Петршичек понимал, что до той поры много воды утечет, а пражане съедят горы хлеба и булочек, но что из того? Правда, временами в голове его, случалось, мелькнет тревожная мысль: а ну как все это не осуществится? Однако сомнения эти уподоблялись скорее всего зарнице, что теплой июньской ночью вспыхнет на горизонте. «Сверкает, да без грому», — говорят о ней люди. Вот и Петршичек эти короткие вспышки воспринимал лишь как предзнаменование настающих погожих дней, то есть поры, когда исполнятся его сокровенные чаяния, и призрачное это освещение использовал для того, чтобы подсчитать, сколько он уже одолел таких трудных ступеней, каких, кроме него, никто бы одолеть не сумел. Да и что может помешать ему достичь самой дорогой, самой святой цели своей жизни, если он решил посвятить этому все силы ума и души? И он хлопотал, вел хозяйство, нуждался, поддерживал всякого рода знакомства, порой весьма для него тягостные, — а все ради того, чтобы в один прекрасный день увидеть Франтишка в священническом облачении и услышать, как произносит он проповедь с амвона в дворцовом храме.

Когда бы ни заводила хозяйка «Барашка» с Черным Петршичком речь о Франтишке, она непременно присовокупляла, что, мол, очень к лицу была бы ему епископская митра. Петршичек, лукавец, при этом просто корчился от смеха, притворяясь, будто полагает сие чем-то совершенно невероятным и недостижимым. Между тем он никогда не забывал скрупулезно перечислить, сколько людей низкого происхождения достигли этого высокого положения, и, словно читая наизусть молитву, перебирал имена пап и архиепископов, кои из бедных хижин поднялись на вершины духовной иерархии.

Франтишек, как и его брат, был рожден на Конском рынке, где по весне подводы по самое дышло увязали в непролазной грязи, точно в глубокой колее на какой-нибудь проселочной дороге. В оное время года не проходило и дня, чтобы на рынке том не сломалось хотя бы одно колесо. И Франтишек также рос в полной чада, душной палатке, где рядом с очагом, кроме постели и сундука, служившего еще и вместо топчана, ни для какой другой домашней утвари места уже не находилось. Да, пожалуй, чаду-то он наглотался в десять раз больше, чем Петршичек. Тот, когда у матери не оказывалось для него дела, мог выбежать на улицу, чего Франтишку не позволялось никогда. Целыми днями он должен был сидеть в самом темном углу за кроватью, не имея иных игрушек, кроме листа бумаги, из которого Петршичек, когда бывал в добром расположении духа, делал для него то шапочку, а то кораблик или колыбельку. Он не смел даже пошевелиться, даже пискнуть без того, чтобы мать или брат тотчас не обернулись бы к нему со строгим, грозным выражением на лице.

Только поздним вечером, когда все их соседи, сложив свой товар, уходили с рынка, а вокруг становилось тихо и безлюдно, имел он право выскользнуть из будки, побродить по лужам или по мягкой пыли наезженных дорог. Одним словом, бедный Франтишек существовал на свете точно под запретом, и, пока мать его была жива, ему приходилось быть невидимым и неслышимым, словно его вообще тут и не было. Если же, невзирая на все угрозы и остережения матери и брата, ему удавалось иногда выбежать на улицу и он оказывался среди соседей, те делали вид, будто не замечают мальчика, зато еще более суровыми и недоброжелательными взорами окидывали они его мать. Она в таких случаях заливалась пунцовой краской, и Петршичек тоже.

— Чем же повинно безгрешное дитя? Только у язычника хватило бы духу мстить ему, — со слезами сказала хозяйка «Барашка», отдавая в первый раз на руки Петршичку его маленького брата. Правда, тогда ее еще никто не называл «пани» и сама она не была владелицей корчмы. Петршичек коротко звал ее «соседка». Она в палатке продавала приготовленную в собственном соку рыбу. В те времена люди еще во что-то верили, соблюдали должным образом все посты, и дела ее шли совсем недурно. Муж помогал ей вести торговлю — это был добрый человек, но мало к тому способный, и если она забудет, бывало, наказать ему, что делать, сам он никогда не вспомнит, и если не пошлет его за чем-нибудь, то сам он не догадается сходить. Так что она была главою всего дела.

Утром того дня соседка позвала Петршичка к себе, прося, чтобы он сбегал на Смихов{42} в лавочку к еврею за уксусом, поскольку и ей, и мужу ее, дескать, сегодня некогда. Она пообещала, что от времени до времени будет наведываться к его матери и по мере возможности подсобит ей. Петршичек согласился, хотя в ту пору года от Конского рынка до Смихова идти было далеконько — как раз в этот день из-за большого паводка на противолежащий берег уже не перевозили. Цепного моста ведь еще не было, и приходилось через каменный мост тащиться по всему Взвозу.

Черный Петршичек весь этот сырой, мглистый осенний день проблуждал в поисках лавочки, но у кого бы он о ней ни спросил, никто не мог ему ее указать, — то ли он плохо запомнил имя еврея, то ли соседка непонятно его выговаривала. Она, впрочем, явно очень торопилась и, рассказывая ему, где найти лавку, все подталкивала его при этом к дверям. Где же тут было хорошо расслышать и как следует все запомнить? Он вернулся домой уже под вечер, озябший, усталый, голодный и в довершение всего с пустыми руками.

Он очень удивился, что ставень палатки уже опущен, а затем и испугался, увидев мать лежащей в постели. Когда же, подойдя к ней, он хотел заботливо осведомиться, не заболела ли она, мать закрыла лицо руками и принялась плакать. Соседка была подле нее; она даже и не спросила про уксус, а зарыдала вслед за матерью. Петршичек переводил взгляд с одной на другую, не зная, что и подумать. Наплакавшись вдоволь, соседка потянулась к кровати, взяла оттуда какой-то сверток и положила ему на руки. Свитый боже! Это было спящее новорожденное дитя!

— Петршичек! — соседка снова заплакала, а мать вторила ей. — Я всегда считала тебя добрым пареньком, не отринь же этого малютку, на нем никакой еще вины нет, над ним тот же господь бог, что и над тобой.

Петршичку шел тогда шестнадцатый год, и, несмотря на то, что он вырос на улице, он не знал, каков белый свет, и впервые предчувствие тайны жизни пронзило его душу. С испугу он едва не выронил дитя. В ту минуту малютка вдруг подал голос и жалобно запищал; Петршичек невольно крепче прижал его к себе и начал баюкать. Вот уж когда у обеих женщин хлынули потоки слез! Соседка кинулась ему на шею, твердя, что в жизни этого не забудет и, будь у нее дочь, она только за него и выдала бы ее, а если бы та посмела отказаться, она прогнала бы ее с глаз долой. Петршичек должен был подойти к матери; она целовала его и благодарила, приговаривая, что бог его за это вознаградит.

Голова у Петршичка шла кругом, он все пытался разобраться в том, что, собственно, происходит и произошло, но тут же отбрасывал эти мысли, душил их, стыдясь чего-то. Однако ночью, едва дитя заплакало, он встал и принялся успокаивать его. Верно сказала соседка, ничем оно не провинилось и господь бдит над ним так же, как над любым из своих созданий, лишь язычник способен мстить ему, оттолкнуть его… Всякий раз, подходя к ребенку, он видел при свете догорающего огня, что мать тихо плачет и издали крестит его. Разве ей от этого легче? Петршичек тут же пугается своих мыслей. Но где найти сил приказать им, прогнать их, когда они терзают, гложут его душу?

На следующий день, едва на Францисканской церкви отзвонили к заутрене, соседка постучала к ним. Над воротами рдела слабая заря, улицы были еще погружены в темноту, возле палаток царила тишина, лишь голуби перебегали с места на место, подбирая себе крошки на скудный завтрак. Однако на сей раз соседка явилась не одна: следом за нею в будку вошел патер Йозеф, духовник многих страждущих и кающихся, молчаливый и надежный посредник между грешниками и богом в происшествиях порою самого щекотливого свойства. Он не состоял ни при какой церкви, будучи во времена императора Иосифа изгнан из монастыря{43}, где прожил всего около года. Патер расстегнул свою длинную сутану, под которой обнаружился висевший на его груди частью вышитый, частью нарисованный образок, с изображением того же святого, что и на главном алтаре церкви, в которой он начинал некогда отправлять свои первые священнические обязанности. Соседка опять взяла с кровати ребенка, опять отдала его на руки Петршичку, а сама встала с ним рядом, держа в руках зажженную свечу. Так он сделался ее кумом при крещении столь неожиданно появившегося в палатке младенца и свидетелем данного матерью обета. Точно в полусне и сквозь семь занавесей видел он и точно сквозь оглушительный звон всех пражских колоколов слышал, как мать, склонившись над новорожденным и окропив его слезами, прерывающимся голосом прошептала, что сына своего, Франтишка, дитя грешного союза, милосердному господу посвящает, дабы вину ее перед богом и людьми искупил он святой, благочестивой жизнью, и тогда господь дарует ей прощение и вечное блаженство на небесах.

С той поры Петршичка словно подменили. Прежде он день-деньской шалил, болтал не закрывая рта обо всем, что приходило в голову; теперь же нередко впадал в задумчивость, а случалось, часами не произносил ни единого слова. С того времени он сделался любознательным, стал присматриваться к людям, пытаясь понять их поступки, проникнуть в их тайны, распознать слабости, и, когда ему удавалось открыть в человеке что-либо недостойное, он смеялся, потирая от радости руки, явно чувствуя облегчение, и после того на протяжении многих дней опять бывал разговорчив. Тогда-то и зародилось в нем чувство презрения к женскому полу и уверенность, что он никогда никого не полюбит и не женится, в чем хозяйка корчмы «У барашка» горячо поддержала его, как позднее пылко поддержала его намерение продавать лучше старые пуговицы, чем жаркое.

С матерью он о новом братике никогда не говорил, никогда не задавал никаких вопросов, предоставляя ей заниматься своим делом. За советом он шел обыкновенно к соседке, и соседка должна была прийти и показать, как надобно кормить дитя, как постелить и каким образом перепеленывать, не причинив ему боли.

Соседка охотно исполняла все его просьбы, а улучив минутку, когда мать не глядела на них, принималась что-то шепотом сердито выговаривать ему, пытаясь вызвать в нем сострадание. Черный Петршичек никогда не сказал в ответ ни слова, он лишь бледнел, слушая ее, и оставался несокрушим, как стена.

— Я-то сразу заподозрила неладное, как только увидела, что этот усач тут что-то вынюхивает, — рьяно доказывала соседка, — мундир, весь шнуром обшитый, усищи в локоть длиной, глаза точно уголья, росту огромного, под самый потолок. Чудеса, и только! Да тут любая, и помоложе которая, голову бы потеряла, когда он вот так каждый день заявлялся и глазищ своих с нее не сводил; не иначе порчу он на нее напустил, околдовал, потому я и не осуждаю ее, как другие соседки. До той поры ничего о ней худого не было слыхать, хоть она порядочно времени уже вдовела и ни на одного мужчину даже не взглянула, сколько бы их тут возле палатки ни вертелось. О, пускай бы тот дукат, с которым этот злодей через порог переступил, прожег бы его Иудину руку либо по крайней мере ей лицо опалил; тогда, может, уразумел бы он, что полмира обойди, а такую чистую женскую душу не встретишь. Кто бы тут, на Конском рынке, мог с ней сравниться? Никто! Даже ювелирша, хотя, прямо надо сказать, женщина что твоя королева. Наша-то, конечно, за эти несколько недель красоту свою былую потеряла, чахнет, сохнет на глазах, и сдается мне, что день ото дня все бледнее делается. Как взгляну на нее, так у меня слезы на глаза навертываются; видно, не жилец она уже на этом свете. Не видела она тут счастья, бедняжка, — отец твой был честный человек, да бил ее, когда ни вздумается; не успеет, бывало, дойти от церкви до дому, а уж и напился. Но теперешний-то удар всех побоев тяжелей, до самой смерти рана не заживет. Чтоб этому прохвосту нигде и никогда счастья не видать за то, что он ее опозорил и бросил. А может, его мертвое тело уж воронье расклевало — так ему и надо, ничего другого не заслужил.

Да, за год перед тем, как появился в палатке младенец, проходил неподалеку полк русских солдат, которым предводительствовал некий русский князь, направлявшийся во главе своего войска через Прагу воевать с Наполеоном{44}. Случилось так, что его карета сломалась, а мать Петршичка как раз стояла в это время за своим прилавком и видела, что с приезжим приключилась беда. Она быстро собрала все ремни и веревки, какие нашлись у нее в палатке, и велела сыну отнести все это кучеру. За оказанную столь своевременно помощь чужеземный вельможа прислал ей золотой дукат через своего денщика, такого высокого и красивого, что, когда он, бывало, шел по Праге, мальчишки толпой бежали за ним следом. На дукат она купила себе капор, отороченный беличьим мехом, а Петршичку воскресную синюю курточку. Капор очень шел к ее нежному лицу и фигуре, сохранившей еще девическую стройность, и Петршичек даже нарочно заранее выходил из палатки посмотреть на нее, идущую в церковь, зорко подмечая при этом, что все мужчины оглядываются на нее, отчего ощущал приступ глухой, темной ненависти к ним.

Казак пришел в палатку в первый, но, как оказалось, не в последний раз; с той поры он частенько захаживал сюда и вовсе не затем только, чтобы съесть кусок жаркого, но и поразвлечься.

Направлявшийся во Францию полк, коим командовал его барин, расположился в Праге на отдых. Казак усаживался обыкновенно со своей тарелкой на сундуке и посылал Петршичка за пивом; однако один он пить не хотел, мать и сын должны были усердно ему в этом помогать. Часы, которые они проводили в его обществе, пролетали как одна минутка, в особенности когда он принимался рассказывать о своей родине. Выходило, что это чудеснейший край на всем белом свете. Никаких гор, никаких ущелий, кругом лишь зеленая равнина, позлащенная солнцем; весной там колышутся травы, точно зеленое море, по которому плывут резвые вороные кони, и их там так много, как в нашем небе ласточек. На конях сидят казаки, веселая вольница; они поют нежные песни чернооким, с длинными, развевающимися косами девушкам, которые сидят впереди них на коне, белыми руками обнимая за шею храбрых своих возлюбленных.

Но неожиданно казак перестал приходить в палатку. Минул день, другой, а он все не появлялся. Тогда мать послала Петршичка на постоялый двор, где квартировал их знакомец и его барин, выяснить, что с ним приключилось. Если он внезапно захворал, то почему же не позовет ее ухаживать за ним?

Петршичек отсутствовал недолго — ему не потребовалось много времени, чтобы выполнить наказ матери. Он принес ей известие, что русский вельможа со всей своей свитой и слугами отбыл несколько дней тому назад, а куда — того на постоялом дворе никто не ведал.

Петршичка нимало не удивило, когда мать, смертельно побледнев, опустилась на сундук, где так часто сиживал казак, напевая песни своей отчизны, — ведь и сам мальчик заплакал там, у постоялого двора, услышав, что их приятель уехал, не подумав даже известить об этом своих друзей из бедной палатки. И потом он тоже не удивлялся, видя свою мать удрученной, молчаливой, ибо полагал, что ей, как и ему, тоскливо без ежевечернего гостя, который смеялся от души, коверкая чешские слова и мешая их со словами родного своего языка, коих они никак не могли выговорить, отчего сплошь и рядом возникали смешные недоразумения, заставлявшие всех троих хохотать до слез. Отныне словно чего-то не хватало в палатке; уже не светились так больше золотые шнуры на красном мундире и длинные серебряные кисти на высокой мохнатой шапке, уже не раздавался мужской смех, не звучали песни — теперь здесь всегда было темно, печально и пусто.

Плакали женщины над младенцем, плакал, случалось, и Петршичек, но только не на глазах у всех; напротив, стараясь, чтобы никто того не заметил — и, главное, мать. Само собой, не много она радости видела, живя с его отцом; тот колотил ее, когда ему вздумается, и напивался всякое воскресенье, не успев еще дойти из церкви до дому. Но Петршичек готов был побиться об заклад, что поступал он так не по злому умыслу, а скорее из жалости к самому себе, — не мог же он не видеть, идя рядом с женой из церкви, что вовсе ей не пара. Ведь Черный Петршичек был верной копией своего отца. Мать вышла замуж совсем еще девочкой, по принуждению своих родителей, которые прельстились хорошими заработками бондаря. До самого своего смертного часа чувствовал он, что живет она с ним не любя, что никогда не испытывала к нему влечения, да, собственно, и не могла испытывать. Вследствие этого он имел полное право сетовать на свою горькую участь и заглушать тоску вином и побоями.

Черный Петршичек с малых лет всегда держался матери; об отце он вспоминал редко, ни капли не сожалея о смерти того, кто при жизни без всякой причины то и дело отпускал ему затрещины. Воспоминания об этом не настолько приятны, чтобы человек с удовольствием к ним возвращался. Ныне же Петршичку, напротив, стало казаться, что единственно близким ему в семье был отец; мать как-то незаметно ушла из его сердца, а образ покойного прочно занял ее место. Он часто, очень часто мысленно беседовал с ним, размышлял о нем и его судьбе и оплакивал его, точно бы он только теперь умер. Синюю курточку он с тех пор не надел ни разу, предпочитая даже в воскресенье носить свою старую одежку и оправдываясь перед матерью тем, что курточка якобы ему тесна. Когда же она, вся в испуге, спросила у него однажды в воскресенье: «Петршичек, не знаешь ли ты, куда подевался мой капор? Помнишь, тот, новый, с белкой? Нигде не могу найти, неужели кто-нибудь вытащил его у меня из сундука?», он не соизволил ничего ей ответить, не захотел искать капор и принимать участие в выяснении обстоятельств, какой вор это сделал и когда он мог проникнуть в палатку. Между тем руку у него жгло огнем, так что он вынужден был спрятать ее в карман и все же едва удержался, чтобы не указать матери то место, у мусорной свалки, куда он отнес капор, глубоко затоптав его в грязь. Наконец-то понял он, какое чувство вспыхивало в нем, когда он замечал, как оборачиваются мужчины вслед матери, смутно сознавая, что это любование несет в себе для нее и для него нечто страшное, чему он не мог найти точного определения.

Однако состояние это не затянулось чрезмерно, и Черный Петршичек был весьма доволен, что сумел превозмочь себя и удержался от разных упреков, ибо проку от них все равно уже никакого бы не вышло. Случилось то, о чем пророчествовала ранее соседка: мать чахла, чахла и вскоре скончалась.

Верная приятельница была подле нее до последнего ее вздоха, поклявшись ей, лежавшей на смертном одре, всемерно содействовать Франтишку в исполнении обета, который та дала богу от имени своего сына. Соседка тогда еще не знала, что обещание быть опорой своему крестнику не потребует от нее особых жертв. Спустя некоторое время ей выпала большая удача: владелец корчмы «У барашка» обратился к патеру Йозефу с просьбой порекомендовать ему на место трактирщицы какую-нибудь честную, с безупречной репутацией женщину, и тот указал именно на нее.

Соседка трудилась с великим усердием, муж помогал ей, дело у них шло успешно, деньги сами текли им в руки. За каких-то несколько лет они так разбогатели, что, когда хозяин корчмы помер, у них достало средств откупить «Барашка» у наследников. В одном-единственном только отношении не благоприятствовала им судьба — не заживались их детки на этом свете, хотя родители прямо тряслись над ними. Сведущие люди поговаривали, будто дети у них умирают оттого, что родители окружили их чрезмерной заботой: даже на улицу не выпускают, запрещая допрыгать, побегать либо поиграть в какие-нибудь веселые игры. В конце концов потеряла хозяйка «Барашка» и мужа; отныне жила она с единственной своей дочерью, бледной, сонного вида, капризной девочкой, которая зимою вечно дрожала от холода. Звали ее Стасичка.

Владелица корчмы нимало не чванилась своим богатством, оставаясь тою же простой, добросердечной женщиной, какой была и прежде, когда в соседней палатке, рядом с бедной матерью Петршичка, готовила и продавала рыбу. Теперь она, могла бы знаться с самыми богатыми людьми, со всех сторон к ней набивались с дружбой, но она продолжала хранить верность своим старым знакомым. К Франтишку она относилась как к родному сыну, а на Петршичка, сделавшегося к тому времени знаменитой персоной, смотрела почтительно, как на важного родственника, и даже звала на вы. Его мнение было для нее решающим.

Высшее признание и уважение в ее глазах заслужил он тем, что, одев Франтишка в день первого причастия так нарядно, как если бы он был сынком состоятельных родителей, он после совершившегося обряда заказал обедню в церкви св. Йндржиха по своей покойной матери, пригласив туда и хозяйку «Барашка». После мессы он опустился рядом с братом на колени у алтаря и велел мальчику повторить перед священником обет, который дала их мать на своем смертном одре.

Франтишек, со своим невинным, зардевшимся от усердия и смущения прелестным личиком, со своим нежным голоском, коим он произносил слова обета, и скромно опущенными вниз глазами являл собою столь трогательное зрелище, что все присутствовавшие громко над ним заплакали и громче других — хозяйка «Барашка». И Стасичку тоже целый день потом никак не могли успокоить. Разумеется, девочка еще не понимала, что происходит, почему мать нарядила ее сегодня в белое платьице и надела на голову ей, как подружке, венчик из розмарина, одинаковый с тем, что она должна была держать над Франтишком, точно над неким женихом, который обручается с церковью. Может, на нее повлиял вид расчувствовавшихся взрослых людей, обыкновенно сдержанных и холодных, может, она в тот день особенно раскапризничалась — одним словом, Стасичка после этого торжества тяжело хворала целую неделю, заставив свою мать сильно раскаяться в том, что она решила взять ее с собой.

Франтишку была предоставлена возможность ежедневно завтракать, обедать и ужинать внизу, в трактире, а по воскресеньям они с братом приглашались к ужину наверх, в хозяйские комнаты. Владелица корчмы не имела обыкновения праздно рассиживаться на стуле возле своего дома; она помогала на кухне готовить пищу либо приглядывала за тем, как обслуживают посетителей; среди ее служанок были и такие, кому она полностью доверяла, позволяя им даже в будний день посещать церковь. Всякая благочестивая женщина жаждала хоть раз в неделю отдохнуть — не столько от работы, сколько от грубых и порой непристойных шуток, которые ей приходилось выслушивать в большом числе.

Добрая покровительница, как малое дитя, радовалась этим совместным вечерним трапезам; они были ее единственной отрадой — никаких других развлечений она не признавала и признавать не желала.

После вкусного и обильного ужина она еще долго оставалась сидеть за столом с Петршичком, толкуя с ним о прошлом или выспрашивая, какие закавыки встретились ему за истекшую неделю, кому он помог в нужде, чьи козни раскрыл и тому подобное. Она слушала маленького мудреца с тем изумленным видом, с тем напряженным вниманием, что так льстят повествователю и воодушевляют его, и никогда не могла вдосталь насытиться этими рассказами. Разумеется, он открывал ей все это под большим секретом, лишь по старой дружбе, дабы и она имела представление, сколь поразительные дела творятся на свете, даже во сне не увидишь, — но отнюдь не ради того, чтобы перемывать кому-то косточки или похвастаться своим влиянием и могуществом.

Дети, то есть Франтишек и Стасичка, обыкновенно сразу поднимались из-за стола, оставляя их беседовать наедине: Франтишек был так воспитан, а Стасичка не желала долго тут сидеть. Затем Франтишек пробирался в угол за большой черной кафельной печью и усаживался на краешке поленницы сложенных там сухих дров, в то время как Стасичка устраивалась с другой стороны, на скамеечке возле печной дверцы, где и зимою, и летом было ее излюбленное местечко. Она могла просиживать тут целыми часами, закутавшись в большую теплую шаль, но зимою все равно беспрестанно дрожала от холода. Поглаживая лежащую у нее на коленях черную кошку, свою неразлучную подружку, она с безучастным видом смотрела на огонь в печке или на пламя свечи, стоявшей на столе. По временам все же случалось, что она вдруг взглянет куда-нибудь в сторону, и если Франтишек как раз смотрит именно туда же, глаза их встречались в этом темном запечном закоулке. Оба тотчас поспешно отворачивались друг от друга, смутясь, будто допустили некий из ряда вон выходящий, позорящий их проступок, после чего каждый в своем уголке еще долго переживал чувство стыда, вызванное сим злополучным происшествием, кои за последнее время начали повторяться до странности часто. Все сильнее краснел при этом Франтишек, а по бледному и обыкновенно равнодушному лицу Стасички точно бы разливался теперь слабый свет утренней зари. Те, за столом, погрузившись с увлечением в тайную хронику города Праги, не замечали ни этого переглядывания, ни внезапного румянца, вспыхивавшего на лицах «детей», — а ведь одному «дитяти», Франтишку, шел девятнадцатый год, Стасичке же исполнилось шестнадцать.

Когда братья удалялись, хозяйка корчмы с умилением говорила о хорошо проведенном вечере — она, мол, просто не заметила, как пролетело время. Стасичка в ответ и не возражала ей, и не поддакивала, зевая и вздрагивая от холода, после чего позволяла служанке переодеть себя, словно куклу, и уложить на свою высокую, точно башня, кровать. Она прямо утопала в мягких пуховиках и перинах, и они колыхались над ней подобно морским волнам. В доме с нею до сих пор обращались будто с младенцем, который еще не знает, для чего ему даны руки и ноги, которому все надо подать и все сделать за него самим из опасения, как бы дитя не ушиблось, не получило какого увечья.

— Да ведь она у меня одна-единственная, — говорила в свое оправдание мать, когда кто-нибудь упрекал ее за это. — Потому я не позволяю ей работать и даже мысли не допускаю, чтобы позволить. Кто знает, долго ли мне доведется быть при ней? Пусть потом вспомнит, какая у нее была хорошая мать.

Стасичка бывала такой неразговорчивой не только по вечерам, перед сном, когда можно было предположить, что она утомилась и хочет спать; нет, она и днем молчала как рыба. Должно было произойти нечто чрезвычайное, дабы она отверзла свои уста и вымолвила без понуждения хотя бы одно слово. В этом отношении она была родной сестрой Франтишка. Тот, как, рассердясь, утверждал Черный Петршичек, уродился подобным же молчуном. Ничто его не занимало, не представлялось ему любопытным, ни о чем по своей охоте не заводил он речь, — каждое слово из него приходилось прямо клещами вытаскивать.

— Прекрасный проповедник из тебя получится, — гневался Черный Петршичек, глядя на брата, сидящего перед ним неподвижно, точно изваяние. Свои упреки старший, пожалуй, чаще сопровождал бы подзатыльником или злым взглядом, не вспоминай он при этом время от времени, с чего укоренилась в младшем такая необщительность. Давно ли еще сидел он в уголке за кроватью, не смея вылезти оттуда, подать голос, заговорить? Черный Петршичек признал за ним право вести себя как ему угодно лишь после публично произнесенного в церкви обета, полагая, что греховное происхождение мальчика в какой-то мере уже смыто — полностью же, на взгляд Петршичка, брат сможет искупить его лишь всею своей жизнью, и при том настолько благочестивой, чтобы не стыдно было больше глядеть в глаза людям. Все атаки любопытствующих Петршичек отражал одной фразой: «Он станет священником».

Но, исключая несловоохотливость брата, у Петршичка не было других оснований сетовать на него. Ведь ему, чешскому мальчику, разумеется, трудно было быть первым учеником в школе, где все обучение велось на немецком языке{45}, но и в хвосте отстающих он не плелся. Зато незаурядные способности проявил он к музыке, а поскольку патер Йозеф обратил внимание Петршичка на то, что ныне обнаружилась большая нужда в обученных церковных хормейстерах, Петршичек неустанно заботился, дабы способности эти развивать. Франтишек уже пользовался некоторой известностью как скрипач, и несколько церквей оспаривали друг у друга право на то, чтобы он играл на хорах только в одной из них. Его учитель очень гордился успехами своего ученика, находил в нем незаурядный талант и не хотел видеть его в будущем священником. При всяком удобном случае он настоятельно втолковывал Петршичку:

— Вы должны сделать из этого мальчика музыканта, он далеко пойдет. Вот увидите, весь мир захочет его слушать, все королевские дворы будут наперебой приглашать его к себе, осыпая золотом; своей игрой он прославил бы навеки и себя, и вас, и родной город. У вас еще достаточно времени поразмыслить над этим. Разве не может он, даже не будучи священником, вести благочестивую жизнь? Да и не все священники такие уж святые; я сильно сомневаюсь, что каждый из них прямехонько попадет в рай.

Но Черный Петршичек сердито ему возражал. Он не только что поразмыслить, но и слышать ни о чем подобном не хотел, а слыша, столь странно усмехался, что у Франтишка леденело сердце. Сам он внимал этим разговорам затаив дыхание, бледный от волнения, с тайной надеждой, что брат, возможно, смилостивится и позволит ему избрать ту дорогу в жизни, на которую со всей определенностью указывает ему дарование и куда его влекло властно и неодолимо. Но всякий раз надежды не оправдывались… Как же мог он быть после того веселым и общительным?

По желанию брата, Франтишек играл только в одной церкви, а именно в церкви св. Йндржиха, где произнесен был знаменитый обет, да еще, по просьбе хозяйки «Барашка», или матушки, как все ее называли, один раз в году, на праздник божьего тела, в церкви св. Маркиты, что за Страговскими воротами. В тамошнем монастыре она покупала пиво для своего трактира и полагала непременным долгом, разодевшись празднично, в сей знаменательный день встать во главе процессии, которая при хорошей погоде с великой торжественностью двигалась по монастырскому саду и монастырским дворам, а при плохой — по церкви.

Стасичка в тот день тоже пела в этой церкви, а в церкви св. Йндржиха в другие праздники и по воскресеньям. У девушки был на редкость сильный и красивый голос, и к тому было большое желание петь. Пение вообще оказалось единственным занятием, выполняемым ею с охотой, без гримас отвращения и зевков. Во время пения Стасичка всегда прямо преображалась, как будто перед вами являлся совсем другой человек. Она сразу переставала дрожать от холода и кутаться в свою большую шаль. Лицо ее, обыкновенно как бы застывшее, внезапно оживало, глаза надлежащим образом раскрывались, и тут оказывалось, что они у нее большие и черные, как бархат; вечно нахмуренный лоб тоже прояснялся, все черты обретали выразительность, обаяние и благородство. Похоже было, что лишь в эти минуты она доподлинно жила, двигаясь и действуя по собственной воле, в остальное же время вела существование марионетки, не имеющей своих чувств и мыслей, покорной устоявшимся привычкам и материнской опеке.

Пению Стасичка училась у Франтишка. Однажды в разговоре с Черным Петршичком владелица корчмы обмолвилась, что ее Стасичка, бывая наедине сама с собой, премило поет, и вот у нее, матери, возникло желание услышать когда-нибудь Стасичкин голос в церковном хоре. Что может быть на свете прекраснее, чем иметь право громко славить господа бога! Петршичек на другой же день, как только Франтишек вернулся из школы, послал брата предложить себя в учителя к Стасичке.

Хозяйка «Барашка» с приветливым лицом выслушала смущенную речь своего крестника; было очевидно, что его предложение приятно ей, и тем не менее она не без колебаний провела его к дочери. Она опасалась, что Стасичка примется капризничать и Франтишек вынужден будет уйти несолоно хлебавши, услыхав вместо слов благодарности нечто невнятное. Однако, вопреки ее опасениям, Стасичка нимало не привередничала и тут же согласилась заниматься, краснея так, будто стояла возле пылающего очага, а ее будущий учитель усердно с ней в этом соревновался. Матушка могла бы об них спички зажигать, однако она ничего не заметила.

Всякий наверняка согласится, если мы скажем, что вряд ли когда еще учитель с ученицей проводили свои занятия столь странным образом, как эти двое молодых людей. Они непрестанно смущались чуть не до слез и то и дело заливались румянцем. Чтобы кто-то из них посмотрел другому прямо в лицо или громко к нему обратился? Упаси боже! Они говорили между собой только шепотом, причем каждый смотрел в противоположную сторону. Поразительно, как они вообще могли слышать и понимать друг друга, но еще удивительнее, что обучение продвигалось вполне успешно. Спустя короткое время Стасичка затмила своим пением всех соловьев, которые по весне так дивно щелкали в цветущих кустах верхностенских садов, начинающихся сразу за «Барашком» и тянущихся вплоть до Панской улицы, соловьев, коих сама она заслушивалась, бывало, погребенная под своими пуховиками, не ведая, отчего на глаза у ней навертываются слезы.

Посмотрел бы Петршичек, с каким усердием занимаются вместе эти дети! Обращаются друг к другу тихохонько, словно боясь кого-то разбудить, хотя, кроме них, никого и в комнате-то нет! Так со смехом не раз говаривала матушка Черному Петршичку, улучив минутку, когда Франтишек наверху заканчивал урок со Стасичкой и оба вот-вот должны были выйти к ужину. Однако сама она редко позволяла себе удовольствие послушать их, поднявшись из кухни по лестнице, ведущей в горницу, и сдвинув крышку люка в углу полутемного помещения, загроможденного, по старому обычаю, разными вещами. На галерее перед окнами также не было никого, кому они могли бы помешать, кроме ласточек, гнездящихся между деревянными почернелыми столбами, поддерживающими крышу над галереей, да нескольких прыгающих по перилам воробьев, которых Стасичка приваживала во исполнение совета матери, за целый день там не промелькнет, бывало, ни одно живое существо. Но чем же объяснялась боязливость, для которой, по мнению матушки, не было никаких оснований? Не тем ли, что, будучи неискушенными, они все же догадывались о неких тайных силах, дремлющих в человеческой груди? До поры до времени их не видно и не слышно, так что человек даже и не подозревает, какие опасные постояльцы живут внутри него, а они вдруг однажды пробудятся от одного-единственного слова, ах, даже от еле слышного вздоха, и тогда — горе человеку…

Поливать розмарин в горшках, которые летом стояли на перилах галереи, а зимой на окнах, было единственной обязанностью Стасички — до других дел мать ее не допускала. Ей не позволялось даже приближаться к плите, поскольку тут недолго и ошпариться, не позволялось убирать в горнице — недолго оцарапаться либо сломать руку-ногу, за шитьем — уколоться, за чтением — испортить глаза. Если бы патер Йозеф со всею твердостью не настаивал, чтобы научить Стасичку хоть немного писать и рукодельничать, матушка и этого бы не разрешила, — столь рьяно ограждала она дочь от малейшего напряжения сил. Она не ставила перед Стасичкой иной, более важной цели, кроме как быть здоровой, — все остальное полагала излишним, Разве у нее не хватает денег нанять слуг? Стасичке до конца жизни достанет средств на то, чтобы ее обихаживали так, как обихаживают сейчас. Поколебать матушку в этом убеждении и внушить ей, что подобным воспитанием она наносит вред родной дочери, никому еще не удавалось. Сама же она не чувствовала никакой своей вины в том, что дочь ее ничего не умеет делать и ничего не знает, в своих весьма туманных и неточных представлениях об окружающем мире опираясь на услышанные от служанок суждения либо на собственные домыслы, рождавшиеся в долгие часы одиночества.

Была, однако, такая пора в жизни Стасички, когда и ей жилось привольно, как другим детям. Впрочем, было это давно и длилось недолго. Матушка заболела тогда оспой, и девочку из опасения, как бы она не заразилась, отлучили от больной. Поначалу Стасичка плакала и просилась к матери, но потом попривыкла и повеселела. Служанки, занятые уходом, не могли уделить ей достаточно внимания, и она по целым дням делала что хотела: мела во всем доме пол, бегала во двор, играла там с детьми. Наконец однажды она отправилась вместе с ними в школу св. Йндржиха, и ей там настолько понравилось, что ее никак не могли оттуда вытащить. Она лишь тогда позволила себя увести, когда учитель пригрозил ей метлой. В другой раз она убежала в палатку к Черному Петршичку, уселась там возле него и стала помогать ему полировать пуговицы, прося ей что-нибудь рассказать. Он мучил ее, тарабаня разные глупые скороговорки, смысл которых она не в состоянии была уловить, и закатывался сатанинским хохотом, когда она пыталась и не могла повторить их за ним: то язык не повиновался ей, то она запутывалась в словах. Это заставляло ее горько рыдать, а Петршичка смеяться до колик.

Матушка, оправившись все-таки после многих тяжелых недель, когда она в душе неоднократно навеки прощалась со своей дочерью, полагая, что недуг неисцелим, изумилась, увидев ее в первый раз после болезни. Перед нею предстала рослая, упитанная девочка, проворная, как белка. Мать никакого урока из этого, однако, не извлекла; свободный, деятельный образ жизни ребенка не получил продолжения, и она с прежним усердием принялась распинать дух и плоть дочери на кресте своей материнской любви.

Не прошло и месяца, как Стасичка снова точно тень бродила по дому, едва волоча ноги и мрачно косясь на окружающих.

На Конском рынке между тем господствовало единодушное мнение: никому из детей не живется так хорошо, как Стасичке, и более других убеждена была в в этом ее мать. Почему она не забеспокоилась, когда заметила, что дочь делается все равнодушнее к любым благам, все реже чему-нибудь радуется? По временам она бывала недовольна всем на свете, так что даже снисходительное материнское око не могло не обнаружить в ее поведении полное отсутствие привлекательных душевных свойств. Матушка в таких случаях говорила с огорчением:

— Ох уж эта моя Стасичка! Престранное дитя! Если бы я своими ушами не слышала, как она поет, я ни за что бы не поверила, что у нее вообще есть сердце.

В конце концов матушка не вытерпела и как-то раз, когда Черный Петршичек пришел с кувшином за пивом к ужину, она пожаловалась ему:

— Все-то я для своей девочки делаю, вожусь с ней, как с грудным дитем, ветерочку не даю на нее дунуть, ни разу она еще себя ничем не утруждала; что ни увижу красивого — тут же ей покупаю, одних шелковых платьев столько, что крышка у сундука не закрывается, а украшений такое множество, что хоть сегодня она могла бы открыть ювелирный магазин! Так подите ж: вечно всем недовольна, ничто не доставляет ей радости. Только тогда и похожа на молоденькую девушку, когда поет. Вчера вот какой номер выкинула. Служанка шнурует на ней новое платье — я хотела пойти с ней к большой мессе, — шнурует и похваливает, какое, мол, платье красивое. А Стасичка? Оборвала служанку: дескать, о таких безделках и говорить-то не стоит.

Матушка не ослышалась — Стасичка на самом деле считала свое новое платье не заслуживающим внимания пустяком, но что в ее глазах имело значение и цену, сама она не говорила, а спросить ее об этом никому не приходило в голову, тем паче матери. К чему задавать подобные вопросы, если всяк был глубоко убежден в том, что у нее есть все, чего только душенька пожелает?

Черный Петршичек в ответ на матушкины жалобы лишь весьма неучтиво рассмеялся.

— Меня это нисколько не удивляет, — произнес он высокомерно, — в ее возрасте ни одна девица ничем иным всерьез не интересуется, кроме как пригожими парнями.

— Да подите вы! — осердилась на него матушка. — Не ко всякой девушке это приложимо, а уж к моей Стасичке и подавно! Она еще истинное дитя!

— Ужо посмотрим! — настаивал на своем Петршичек. — Я отлично знаю, что любая девица, едва минет ей четырнадцать лет, уже ждет не дождется, когда наденет на голову чепец замужней женщины, а каждая мать только и мечтает увидеть этот чепец на своей дочери.

Когда речь заходила о подобных делах, Черный Петршичек, как известно, выпускал, точно еж, все свои колючки. Матушка знала об этом, понимала, отчего он вдруг девается язвительным, и потому сочла за лучшее перевести разговор на другой предмет. Однако он того не допустил, принявшись с тем же недобрым смехом уговаривать ее, чтобы она, положа руку на сердце, откровенно призналась, неужто на самом деле она еще никого не присмотрела для дочки и неужто, идя с нею из церкви, не подсчитывала в уме, сколько молодых мужчин оборачивается ей вслед?

Бедная матушка залилась краской. Ведь именно вчера подметила она, как часто оглядываются на Стасичку, одетую в свое новое, столь презираемое ею платье, молодые люди. Девушка производила большое впечатление не только благодаря платью из зеленого дамаска, плотного, точно риза священника. Стасичка не была красавицей в общепринятом смысле этого слова, однако в чертах ее бледного, угрюмоватого лица, в ее походке читалось некое надменное благородство, что придавало облику девушки особенное выражение и притягивало все взоры. Матушка вдруг покраснела пуще прежнего — уж не потому ли, что у нее и впрямь есть на примете жених для дочери? Не был ли и вправду этот Черный Петршичек чернокнижником или провидцем, читающим чужие мысли?

— Носитесь вы со своей Стасичкой как с малым дитем и внушаете себе, что сама она ни о ком еще не думает и думать не способна, — неумолимо продолжал карлик, превосходно сознавая, какое впечатление произведут его слова, — но хватило ли бы у вас духу сказать то же самое ювелирше, если бы она зашла к вам завтра и спросила, каков будет ваш ответ ее Фердинанду?

Ох уж этот окаянный Петршичек! Ведь вот точно кипятком ошпарил! Угадал, угадал, можете не сомневаться. То, что она тщательно ото всех скрывала, что было ее заветным чаянием с той самой поры, как она сделалась владелицей «Барашка» и взглянула тогда на подраставшую Стасичку, ее желанием столь же страстным, как его желание видеть своего брата каноником на Пражском Граде{46}, — вот какую ее тайну он обнаружил, вот о чем прямо спросил он, будто хотел всего-навсего узнать, сколько у нее в подвале бочек с пивом! С каким злорадством усмехнулся, видя ее замешательство! Было совершенно очевидно, что нет иного выхода, как только во всем ему признаться; какой же смысл таить дальше то, что уже открылось его проницательному взору? Никуда не денешься, ведь даже если десять раз скажешь ему: нет, нет, ничего подобного, вы заблуждаетесь, — он-то все равно точно знает, что нисколечко не ошибся.

— Да ювелирша давно уже, верно, присмотрела какую-нибудь светскую барышню для своего Фердинанда, — пыталась уклониться хозяйка «Барашка» от прямого ответа на этот щекотливый вопрос, смущенно опустив глаза перед колючим взглядом черного мужичка, чей острый ум праздновал сегодня над ней свою блестящую победу.

— С чего это вы вдруг принялись со мной манерничать? — упрекнул ее Черный Петршичек, будучи немало раздражен ее скрытностью. — Чего же стоит наше давнее знакомство, ежели мы боимся откровенно говорить друг с другом? Разве все, о чем мы когда-либо вели речь, не осталось между нами?

— Да, да, разумеется, — охотно поддакнула матушка, досадуя, однако, что приходится все выкладывать начистоту.

— Что вы там такое говорили о светской барышне? Странно даже слушать. Да разве Стасичка не барышня? Нынче всякая девушка, у которой много денег, и есть барышня; во всяком случае, она может платить за все столько же, сколько и девушка из высшего круга. Если бы вы пожелали отдать свою дочь за сына ювелирши, то ювелирша должна только бога благодарить. Такую воспитанную девушку, да еще такую тещу в придачу не сыщешь во всей Праге. В чем, в чем, а уж в таких делах я кое-что смыслю.

Черный Петршичек отнюдь не льстил хозяйке «Барашка», дабы тем самым вызвать ее на более откровенную исповедь; он всего лишь изложил ей свое суждение на сей счет. Она поняла это и перестала играть с ним в прятки, коря себя за неумное поведение. Ведь у нее не было более верного друга, чем он, — так отчего же не рассказать ему всю правду, раз он хочет ее знать?

— Я не говорю, что Фердинанд нам не подходит, — произносит она, и в тоне ее звучат теперь и сердечность, и сознание собственного достоинства. — Но если бы я и в самом деле захотела свести близкое знакомство с ювелиршей, что бы вы на это сказали? Могли бы мы стать с ними на равную ногу? Верно, мне нравятся и мать, и сын, однако без вас, вы же знаете, я ничего не стану предпринимать, ни о чем таком даже и помышлять не смею. И коль скоро зашла об этом речь, вы могли бы сказать свое слово.

Если Петршичек и был сердит на матушку, раздосадованный тем, что она по доброй воле не поделилась с ним своими планами касательно замужества Стасички, то теперь он был полностью обезоружен. Разумеется, он хотел от нее самой услышать, что и в этом деле, как во всех прочих делах, он останется ее главным советником и посредником. Однако он сумел скрыть свое удовлетворение под маской человека искушенного, хладнокровного, которого ничто не трогает и которому ничего не стоит преодолеть любую трудность, хотя в душе он просто сгорал от нетерпения вмешаться и распутать сей сложный узел.

— Пожалуй, это было бы совсем неплохо, — задумчиво промолвил он. — Стасичка, на мой взгляд, не подойдет в жены ремесленнику. У Фердинанда, хотя он и не рвет звезд с неба, есть, однако, положение, и она станет в будущем женою государственного чиновника, а это уже кое-что. Денег у вас хватит на них обоих, да еще на некоего карапуза, ежели им пошлет его бог.

На лице хозяйки «Барашка» отразилось умиление, и, улыбнувшись, она сказала:

— Вы, как всегда, читаете в моих мыслях. Конечно же, моя Стасичка не подходит никакому ремесленнику; я ее взрастила не для черной и тяжелой работы и хочу, чтобы она жила как подобает, ни в чем не нуждаясь. Я желала бы ей в мужья человека приятной наружности, с видным положением, благовоспитанного, который уважал бы ее и меня тоже и не пустил бы по ветру все нажитое мною. Иного мне и на дух не надо. У ювелирши все дети хорошие; про Фердинанда тоже ничего худого не слыхать. Он очень почтительный сын: увидев мать, всегда ей целует руку. Однако сдается мне, что ювелирша давным-давно решила, куда его определить; вам ведь доподлинно известно, как она поступила со старшими детьми.

Черный Петршичек то и дело крутил головой, поднимаясь при этом на цыпочки. Сегодня он казался себе необыкновенно значительной личностью, самой значительной изо всех особей рода человеческого. Что будут делать пражане, когда в один прекрасный день не найдут его на Конском рынке? Думая о том времени, он всегда очень жалел их. Разумеется, ему приходилось слышать голоса, утверждающие, что на место всякого человека найдется другой, однако он всегда резко против этого восставал, втайне считая именно себя совершенно незаменимым.

Он откашлялся, насупил брови, пожал плечами и спросил ее, словно бы между прочим:

— Вы, стало быть, хотите, чтобы я все обмозговал?

Последнее слово он произнес с особенным выражением, подчеркивающим значимость произнесенной им фразы.

Матушка не могла не понимать, что в этих немногих словах содержится не только вопрос, но равным образом обещание… и даже предвестие успешного завершения дела. Она была так растрогана, что не могла найти подходящих слов, и лишь благодарно на него посмотрела. Но этого взгляда ему было довольно. Черный Петршичек расстался с ней, укрепившись в мысли, что отныне она яснее, чем прежде, видит в нем одного из самых выдающихся людей, которые когда-либо рождались на свет, и мы не решаемся утверждать, будто он был с нею не согласен, полагая ее мнение о себе чрезмерно преувеличенным.

Ювелирша для матушки всегда была предметом особенного восхищения. Ни одна женщина с Конского рынка не умела с таким достоинством носить шитый золотом чепец, фартук, пышно отделанный кружевом, и нашейный крест, выложенный жемчугами. Если мать Петршичка была некогда красою Конского рынка, то ювелирша являлась его гордостью. Она вполне осознавала свое превосходство и умела заставить всех уважать себя. Право на такое исключительное положение она видела в том, что, оказавшись после смерти мужа в обстоятельствах крайне затруднительных, с кучею малолетних детей, она не только устояла перед соблазном выйти замуж второй раз, но и привела в порядок расстроенные дела, дала детям приличное воспитание, а благодаря своей изворотливости и осмотрительности достигла даже прочного благосостояния. На ее руках оставался теперь лишь младший, Фердинанд, которого она послала учиться. Одновременно он занимал скромную должность в некоем государственном учреждении, что придавало ему, как мы видим, в глазах обитателей Конского рынка много блеска.

Невзирая на то, что хозяйка «Барашка» против ювелирши была большею богачкой, она до сих пор еще издалека кланялась ей, помня те времена, когда неподалеку от ювелиршиной палатки она продавала свою рыбу. Не одна только матушка весьма разбогатела, были на Конском рынке и другие состоятельные люди, но всякого умела ювелирша подчинить себе, весь Конский рынок признавал ее влияние. Наряду с Черным Петршичком она создавала здесь общественное мнение и была наивысшим судией — если уж она выносила свой приговор, никто не решался протестовать, никто пикнуть не смел. Да, во всей округе она, как и Петршичек, была персоной, чье слово повсюду ценилось, имело значение и вес. Если нашего карлика называли между собой Черным Петршичком, то ювелиршу именовали регентшей. Это было известно ей, однако она не только не находила ничего обидного в прозвище, намекавшем на положение правительницы, — напротив, титул этот весьма устраивал ювелиршу и льстил ее самолюбию. Она на самом деле хотела бы властвовать надо всеми и ощущала в себе для того достаточно сил.

Водить дружбу с ювелиршею было для матушки пределом мечтаний, — лишь тогда она в полной мере прочувствовала бы, каких высот достигла и, пожалуй, не поручилась бы за себя, что совсем не возгордится, обретя право величать ювелиршу матушкой, как принято между сватьями. Да и Черный Петршичек, хоть он это и отрицал, не мог целиком освободиться из-под влияния регентши; с нею одной разговаривал он без своих обычных выпадов против женского пола, превосходно понимая, что в ее лице имеет достойного соперника. Союз обоих этих семейств он полагал делом не только естественным, но и желательным. О том, чтобы выдать Стасичку за Фердинанда, он, как и ее мать, подумывал с давних пор и нередко говорил себе, что уж вот это дело надо бы непременно спроворить. Но расположены ли эти двое молодых людей друг к другу, существует ли между ними душевное влечение, хотят они стать супругами или не хотят, — таким вопросом он не задавался, поскольку сие обстоятельство не имело в его глазах ни малейшего значения. Ему даже в голову не приходило, что именно об этом он обязан был осведомиться в первую очередь и в последнюю — обо всем остальном. Тому, кто высказал бы подобную мысль, он наверняка дал бы резкую отповедь, будучи убежден, что детей вообще решительно незачем спрашивать, что чем больше им потакаешь, тем хуже, и что единственно взрослые вправе решать их судьбу. Вот ведь своего-то Франтишка он ни разу в жизни ни о чем не спросил, никогда не давал ему воли, — а посмотрите, какой вышел из него славный паренек, все кругом его лишь нахваливают. Ему было хорошо известно, что ювелирша разделяет его взгляды на воспитание. Дети у ней ходили по струнке; очевидно, и младший не был исключением. Про Стасичку Черный Петршичек даже и не вспомнил, а если бы и вспомнил, то скорей всего лишь пожал бы плечами, промолвив с презрением: «А, эта!», из чего явствовало, что он отводил ей место среди самых ничтожных людей.

Ювелирша довольно часто навещала Черного Петршичка. Она любила играть в лотерею — шутки ради, как она утверждала, — и просила его истолковать ее сны, что якобы помогало ей угадывать числа. Вполне подходящий случай перемолвиться о том, о сем, да при его-то светлой голове… Хозяйка «Барашка», предвкушая удачу, пребывала в блаженном ожидании.

— Ступай пробегись немножко, ты просто на себя не похож, — говорил Петршичек брату, когда тот возвращался вечером после занятий пением тяжело дыша, словно он ворочал там огромные камни.

Повторять это дважды никогда не требовалось: сразу же после того, как была почищена на ужин и съедена картошка, Франтишек выскальзывал из тесной будки на улицу — передохнуть немного и подышать свежим воздухом.

В те времена, особенно поздними вечерами, Конский рынок выглядел мрачным и пустынным, напоминая собою площади некоторых забытых богом, удаленных от больших трактов провинциальных городишек. Подобному впечатлению способствовали расположенные поблизости бастионы, превратившиеся в руины, где облюбовали себе место для ночлега бродяги обоего пола. Никто не посоветовал бы вам подходить близко к этим вертепам. Постоялые дворы бывали заполнены главным образом крестьянами; горожанин заглядывал сюда редко, навещая эти заведения лишь в том случае, если возникала надобность разыскать там кого-нибудь из мужиков, к которому у него было дело. Заселен Конский рынок был не густо: лишь кое-где вздымался большой дом в несколько этажей, а множество остальных домов были маленькие, невзрачные, низкие, построенные наскоро их владельцами на месте пожарищ, этих печальных памятников последней осады Праги{47}, когда, как известно, большая часть Нового и Старого города сгорела дотла. В сочельник, после того как покупатели и продавцы покидали Конский рынок, жизнь здесь совсем замирала, утихал шум и на всем пространстве воцарялась мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая глухими отголосками кровавой драки на бастионах, либо пением, доносящимся из открытых окон отдельных трактиров, либо тоскливым криком стражника из будки на Водичковой улице, который, уловив звук родной речи, приветствовал таким способом своего незнакомого земляка.

Погруженный в задумчивость, неспешно прохаживался Франтишек вдоль ряда столбов за палатками, на которых висели слабо светящиеся фонари. Время от времени он вдруг резко останавливался и, запрокинув голову, жадно всматривался в бриллиантовые узоры на небесах, будто тщась угадать, а затем объяснить человечеству, что они предвещают. Соскользнув с высот, взор его обыкновенно падал на дом «У барашка» и задерживался на нем с еще большей пытливостью, хотя дом по внешнему виду не представлял из себя ничего особенного. Он ничем не выделялся среди своих соседей, был таким же двухэтажным, о двух окнах по фасаду; на зубчатом его фронтоне тоже красовалась какая-то фигурка. Правда, внутри он был просторен, а его вытянутый в длину, глубокий двор являлся гордостью всех его владельцев. От соседнего дома его отделяла невысокая поперечная стена; поверх нее издали была хорошо видна галерея, на которой зеленел Стасичкин розмариновый садик. В этот час над ним мерцала красная, словно рубиновая, звездочка, — то был огонек свечи на столе, стоявшем посреди горницы, где начиная с детских лет провел Франтишек у черной кафельной печи столько воскресных вечеров, где хорошо изучил каждый уголок, каждый предмет старинной утвари, где изо дня в день учил Стасичку…

Прислонясь к стене противолежащего дома и глядя на рубиновую звездочку, он воспроизводил мысленно все, что вокруг нее сейчас происходит. Он видел, как матушка, сидя за большим, добела выскобленным столом, подсчитывает дневную выручку, пряча деньги, по стародавнему обычаю, в длинный чулок; видел, как старая служанка раскладывает по постелям горы перин и подушек; видел, как Стасичка, сгорбившись на скамеечке в своем уголке, поглаживает кошку…

О чем она сейчас размышляет? Да и размышляет ли вообще? Может, бездумно смотрит на завораживающие языки пламени… Разгневалась ли она на него взаправду, когда застигла его на том, что он украдкой разглядывает ее, стремясь проникнуть в тайники ее души? Так ли уж было это ей безразлично? О, скорее всего на самом деле рассердилась, ведь он видел, как она вспыхнула, — без сомнения, исключительно от злости. Да нет, вовсе не злилась она, ведь ее решительно не трогает, взглянет или нет на нее такой человек, как он. Если бы он ее хоть капельку занимал, она бы непременно после уроков обратилась к нему с какими-нибудь словами, с каким-нибудь вопросом. Однако ни одна мелочь не указывала на то, что она им интересуется. Она встречала его всегда молча, здоровалась кивком и молча следовала за ним, накинув на голову свою клетчатую шаль. О нет! Не от гнева она вспыхнула, встретившись с его взглядом, ведь даже гнева ее он, по-видимому, недостоин, а внезапный румянец… так это мог быть всего лишь отсвет огня.

Глубокой ночью возвращался Франтишек в свою палатку, где брат обыкновенно уже спал, громко храпя. После такой прогулки он не ложился рядом с ним на постель, не мог… Ему казалось, что он там задохнется. Тихо пробравшись мимо очага на сундук, он пытался задремать, но сон упорно бежал от него, каждая жилка в нем еще трепетала: взбудораженная кровь, взволнованные мысли не давали заснуть, воображение рисовало сотни различных картин и образов. В возбуждении он снимал висящую над ним скрипку, трогал струны, словно бы стремясь извлечь из них некую мелодию, способную усмирить разыгравшуюся в душе бурю. И хотя струны оставались немы, он слышал эту мелодию, и душа его на крыльях песни уносилась в далекие, никогда не виданные, неизвестные края. Когда бы в ту минуту в очаге вспыхнула бы вдруг какая-нибудь тлеющая щепка, на лице Франтишка можно было бы прочесть чувства, отражение коих никогда не появлялось днем — ни во время пения в церкви, ни при звуках нежного голоска ученицы, раздававшегося совсем близко и замиравшего в гуще кустов розмарина, из которого она, дочь его крестной, сплетет себе однажды свадебный веночек, к великой радости своей матери. Он глубоко прятал все то, что теперь зажгло блеск в глазах, взволновало грудь; весь его облик преобразился, так что Петршичек не узнал бы в этом человеке своего родного брата. В эти минуты он отнюдь не напоминал сдержанного, то и дело краснеющего, покорно со всем соглашающегося юношу, у которого, казалось, не было своей воли, — он перевоплощался в горячего, исполненного отваги молодца, чей взор метал громы гнева и стрелы презрения, чьи руки сжимались в кулаки, точно он готовился вступить в бой… В бой? С кем и против кого? И чудилось ему, что сел он на коня и умчался от этих тесно сгрудившихся палаток, где так долго был человеком низшего сорта, влача жалкое существование, не задаваясь даже вопросом, отчего ему отведено последнее место среди самых отверженных? Бежал от сплетничающих соседок, окидывающих его странными взглядами, шепчущихся о том, чего ему слышать не надлежало; бежал от сурового брата, бежал подальше от грязи большого города, смело порывая со всем, что его тут давило, притесняло, унижало. Он летел на своем вороном коне, быстролетном как птица, над огромной солнечной равниной без ущелий и скал, расстилающейся перед ним внизу подобно золотому, цветущему, благоухающему озеру. Однако на коне он сидит не один — он держит в руках свою скрипку, а две белых девичьих руки робко обвились вокруг его шеи, и взор черных, как бархат, мечтательных глаз проникает в его душу, и румяные уста, на которых он ни разу не видел улыбки, улыбаются ему…

В этом году хозяйка «Барашка» на второй день пасхи задала большой пир. Помимо обоих братьев, был зван еще патер Йозеф, ее исповедник. Предполагалось, что он придет сразу после крестного хода и будет эти два дня ее дорогим гостем, однако патер получил столько приглашений, что сумел прийти только на обед.

Огромный стол посреди горницы ломился от множества блюд: жареного мяса, изысканных салатов, яиц, бутербродов и так далее. Матушка усердно потчевала всех, уговаривая отведать и то, и это, так что если бы некий гость внял ее настояниям, он неизбежно поплатился бы за это жизнью.

За обедом речь шла о житии святых великомучеников, обсуждалось, много ли людей участвовало в крестном ходе, сколько процессий прошло в ночное время, в какой церкви была лучшая плащаница, где исповедовалось более всего прихожан и где… Петршичку досконально, лучше даже, чем патеру Йозефу, было известно все в малейших подробностях: начиная от количества зажженных свечей и певцов в хоре до церковных даров, а также имен их дарителей. Он все это перечислял, загибая пальцы и приводя столь неоспоримые доводы, что никто даже и не пытался ему противоречить.

Итак, собравшиеся за столом услышали, что хозяйка «Барашка» и Петршичек присутствовали вчера на большой мессе в своей приходской церкви, а сегодня — в замке.

Черный Петршичек не уставал восхищаться великолепием дворцового алтаря и совершавшимся возле него торжественным ритуалом. Хозяйка с умилением рассказывала, как сам архиепископ многократно и величественно благословлял народ, как молодые служители, еще не посвященные в сан, чинно шествовали двумя белыми рядами во главе процессии, направлявшейся к главному алтарю, — ни дать ни взять девичий хоровод.

— А скоро матушка увидит между ними и нашего Франтишка, — сказал патер Йозеф, ласково поглядев на юношу.

Франтишек, в ту минуту занятый едой, услышав это, поспешно нагнулся еще ниже над тарелкой; он даже перестал жевать, словно ему внезапно что-то сдавило горло.

— Уж лучше бы это произошло сегодня, чем ждать до завтра, — недовольно проскрипел Черный Петршичек. — Места себе парень дома не может найти, бродит, будто лунатик, целыми ночами по рынку, в палатку заявляется только к утру, я минуты теперь спокойной не знаю — того и гляди зачахнет от нетерпения. Взгляните-ка на него: вид как у святого мученика.

Все обратили взоры на Франтишка, одна Стасичка не посмотрела в его сторону, начавши прилежно обгладывать жареное ребрышко, будто внезапно ощутила приступ страшного голода. Гости согласились, что Франтишек в самом деле выглядит неважно и за последнее время спал с лица; все единодушно жалели его, хваля за благочестивое устремление мысли.

— Жду не дождусь, когда ты получишь право служить молебны да исполнять обряды, — а ведь ты уже давно мне все их перечислял, — произнесла хозяйка, обращаясь к Франтишку.

Юноша при этих словах поднял голову, побледнел как полотно, открыл было рот, чтобы ответить своей крестной, но не мог выдавить из себя ни слова. За него ответил патер Йозеф, шутливо сказав матушке:

— Лет через пять, даст бог, дождемся. Но почему вы так настойчиво того хотите, почтеннейшая? Сдается мне, вы втайне мечтаете, чтобы именно Франтишек венчал вашу Стасичку. Не правда ли? В таком случае вам теперь точно известно, по прошествии какого времени можно оповещать претендентов.

Черный Петршичек закатился смехом.

— Вы вводите матушку в заблуждение, святой отец, в большое заблуждение! — хохоча, пояснил он. — Не придется Стасичке доставлять хлопот Франтишку. Дочка матушки, да, пожалуй, и внучка уже будут давным-давно замужем к тому времени, когда мой братец впервые поведет брачующихся вокруг аналоя.

Услышав эти слова, Стасичка медленно положила вилку и нож, не спуская с карлика изумленного взгляда. При этом у нее был такой недоумевающий вид словно Петршичек высказал некую поразившую ее мысль, которая самой ей никогда бы и в голову прийти не могла. Франтишек, воспользовавшись минутой, неслышно встал из-за стола и скрылся за дверью.

— Хорошо же вы обо мне думаете, святой отец, — оборонялась хозяйка «Барашка». — И что это вам, Петршичек, вздумалось в такой великий праздник толковать о мирских делах? Видите, как вы рассердили Стасичку, уж она от нас бежать собралась.

Стасичка действительно поднялась со своего стула, однако гнева лицо ее не выражало — на нем читались только сильное волнение и беспредельный страх. Она несколько раз тряхнула головой, точно хотела огромным напряжением мысли осознать нечто для нее непостижимое, однако ни одним звуком не дала понять, о чем думает; затем, ни на кого не взглянув, направилась к выходу, да не обычной своей безвольной, вялой поступью, а широким, решительным шагом, как будто спешила по ждавшему ее неотложному делу.

— Не запугивайте нас, матушка. Мы и сами с усами. Никуда ваша Стасичка не денется, подуется немного и перестанет, — хрипло покашливая, сказал Черный Петршичек. — Она и убежала-то потому, что стыдлива, как положено девице: не хочет, чтобы мы заметили, сколь приятны ей разговоры о ее замужестве. Ох уж мне этот чепец!

Франтишек вышел на галерею, но не мог долго оставаться возле освещенных окон, откуда его ушей достигал язвительный смех брата; вдобавок и снизу, со двора, доносился громкий шум. Франтишек передвигался все дальше и дальше, пока не вступил в густую тень на том краю галереи, что был обращен к садам Панской улицы, где по весне распевали соловьи, тревожа безмятежные сны Стасички, почивающей в своем устланном пуховиками склепе.

Он перегнулся через перила; взволнованному юноше показалось, будто он заглянул в некий призрачный мир. В нескольких шагах от него слышались пьяные голоса, конский топот, качались из стороны в сторону яркие пятна света от фонарей, перебранивались слуги… То был голос и обличье обыденной жизни, а здесь, за этой изгородью разлит благостный покой; лунная ночь набросила на все свой светлый покров, посеребрила деревья и траву; дремлющие бутоны и цветы осыпаны жемчугом, повсюду разлиты нежное сияние и сладкая, исполненная таинственности истома, прозрачная белизна, — здесь небо…

Да, да, он на небесах… Вот прошелестело что-то рядом. Ах! Стасичка стоит возле него. Он сделал было движение наклониться через перила, но не смог, взгляд не повиновался ему, следуя только велению сердца; некая удивительная, неведомая сила проснулась в нем, завладев его мыслями и сердцем, так что он волей-неволей должен был подчиниться ей и впервые прямо посмотреть девушке в лицо. Во взгляде его отражались и печаль, и отчаяние, и немой вопрос; он слышал, как колотится у него сердце, и в смятении накрыл своей ладонью лежавшую на перилах Стасичкину ручку.

Ручка затрепетала, но не сделала попытки высвободиться из плена и, дрожа, осталась там. А по лицу Стасички пролетело столь знакомое ему розовое облачко. О, так, стало быть, не пламя, пылавшее в печи, зажигало румянец на ее щечках, а жар сердца, горячо бившегося тем же чувством, что и его собственное? Она опустила глаза, но всего лишь на один миг, снова устремив их на него. Милостивый боже! Неужто две лучистые звезды, что во сто крат ярче и красивее тех, при свете коих он так часто бродил ночью наедине со своими горестными мыслями о ней, могли быть совсем еще недавно мертвенными зрачками, с полнейшим равнодушием останавливавшимися на всем, что окружало, зрачками, в которые он пробовал заглянуть, пытливо ища в них чувство и мысль?

Да, да, он на небесах…

Стасичка — взволнованная, одушевленная, прекрасная, какой он никогда не видел ее даже в своих снах, улыбнулась впервые за все время, как он ее знал, — ему улыбнулась! В улыбке этой были признание, и вера, и надежды…

И закружилась у Франтишка голова, знакомые видения со всех сторон обступили его. Он летел, летел на крылатом коне над цветущей равниной, под звуки чарующей песни, и в глаза ему заглядывали очи чернее самого черного бархата, румяные уста улыбались ему, нежные руки обвились вокруг шеи… Ах, это уже не призраки, сон обратился в явь, Франтишек держит в своих руках эти милые руки, он прижимает их к своим губам!

Да, да, он на небесах…

— Куда же это наша девица запропастилась? — обеспокоилась в конце концов матушка, видя, что Стасичка все не возвращается в горницу. — Не иначе, стоит на галерее с непокрытой головой! О, господи! Что я вижу! Там у порога лежит ее теплая шаль! Видно, соскользнула с плеч, а Стасичка не заметила. И все вы, Петршичек, с вашими поддразниваниями: не дай бог, подхватит она насморк — уж это будет только на вашей совести…

Тут вдруг распахнулась дверь и на пороге показалась Стасичка. Она прошла на свое место напротив Петршичка, не обращая никакого внимания на сетования матери и на ее вопросы, чего, мол, понадобилось ей делать на галерее в такую темную ночь, почему она отмахивается от материнских советов и совсем не бережет свое здоровье. Лицо девушки хранило выражение нежной грусти, блаженной усталости; отсутствующий взгляд прищуренных глаз говорил о том, что душа ее витает где-то далеко отсюда. Матушка усмотрела во всем этом грозные признаки надвигающейся простуды, полученной по вине Петршичка, и уже вознамерилась было намекнуть своим гостям, что время позднее и всем пора на покой, а более всего Стасичке полезно поскорей очутиться в постели; она уже мысленно подносила дочери в постель кружку с горячим отваром бузины, как вдруг Стасичка широко раскрыла глаза, точно бы отряхнувшись от своих грез, и, устремив свой блеснувший лукавством взгляд на Петршичка, принялась тараторить с невероятной быстротой:

— Во дворе трава, на траве дрова… Во дворе трава, на траве дрова…

Это была одна из тех скороговорок, коими карлик мучил ее несколько лет тому назад, когда во время матушкиной болезни она приходила к нему в палатку. Сколько раз, бывало, плакала она, будучи не в состоянии повторить их за ним, с трудом произнося трудные фразы непривычным к таким упражнениям языком! А тут язык у нее внезапно развязался, точно по волшебству.

Петршичек с изумлением поглядел на нее, но Стасичка, не давая ему опомниться, продолжала частить:

— Карл у Клары украл кораллы… Карл у Клары украл кораллы…

Все присутствовавшие рассмеялись, хотя и несколько принужденно; они никак не могли взять в толк, что это со Стасичкой приключилось, — такой еще никто ее не видел, даже собственная мать.

Только один Петршичек недолго дивился тому, с чего обуяла Стасичку внезапная веселость; он принялся хохотать, подчеркивая тем самым, что ему отлично известно, чем объяснить подобную в ней перемену. Но Стасичка снова не захотела его слушать, настойчиво домогаясь, чтобы он, убедившись теперь, как замечательно справляется она со старыми скороговорками, научил ее новым. После того как мать побранила ее, заметив, что в столь торжественный день неприлично требовать от Петршичка ни с того ни с сего каких-то глупых скороговорок, Стасичка притихла, но, впрочем, ненадолго. Не прошло и пяти минут, как она неожиданно вскочила, схватила со стола оловянную тарелку, потом подбежала к печке, взяла там полено, принялась стучать им по блюду и петь, подражая движениями, жестами, голосом цимбалистам, коих видела в своем дворе и чье пение слышала неоднократно. Она и Петршичка заставила вылезти из-за стола, взять тарелку, полено и вместе с ней представлять бродячих музыкантов, распевая обычные их куплеты:

Как нам быть, как нам быть,

Чем дукаты заслужить?

Кое-что играть вам будем

И монеты раздобудем!

Во время исполнения дуэтом этой замечательно остроумной песенки из груди Петршичка исторгались столь странные звуки, что патер Йозеф и матушка хохотали до полного изнеможения, сокрушаясь при этом, что великий праздник заканчивается у них отнюдь не благолепно. Посреди шума и смеха никто не заметил, что Франтишек не вернулся в комнату.

— Эко разошлась, — прощаясь с матушкой, еще более хрипло, чем всегда, прокаркал Черный Петршичек.

— Просто ума не приложу, что и подумать об этой девчонке; никогда я ее такой, как сегодня, не видела. Точно бы ее кто заменил там, на галерее, и подсунул мне другое дитя вместо родной дочери, — покачала головой матушка.

— Что о ней подумать? Да ведь это ясно как божий день! — прохрипел в ответ Черный Петршичек. — Она слышала наши разговоры о ее предстоящем замужестве, вот и возрадовалась! В другой раз, вместо того чтобы хвалить ее платье, расхваливайте парней; уверяю вас, она не станет кричать, что вы пристаете к ней с глупостями.

— Ну, вы опять за свое, — обиделась матушка на ехидного мужичонку, в словах которого проскальзывало неуважение ко всему женскому полу. — Вы уж не переменитесь, проживи вы на свете хоть сто лет.

Но сколько бы матушка ни ломала себе голову, размышляя перед сном о сегодняшних чудачествах дочери, никакой иной причины и она придумать не могла.

— Вот окаянный Петршичек, — пробормотала она вслух, — он, чего доброго, и самой мне голову заморочит.

— Жаль, что ты ушел и не видел, как там девчонка-то разошлась, — повторил свою фразу утомившийся от пения Черный Петршичек, входя в палатку. Он нашел брата сидящим в полутьме на сундуке со скрипкой в руках. — По крайней мере сегодня матушка имела случай убедиться, что ее доченька решительно ничем от других девиц не отличается. Какая же из них не обезумеет от радости, заслышав хотя бы краем уха, что ее в скором времени выдадут замуж? — хрипел он, оживляя огонь в каганце.

Франтишек ничего на это не сказал, отвернув лицо, точно бы ему мешал свет.

— Не так-то просто оказалось уладить это дело с ювелиршей, — потер себе лоб Петршичек, — кто бы мог подумать, что она на самом деле присматривает для сына светскую барышню. Раз уж решила дать своему Фердинанду образование, то и хочет теперь взять невестку не только с богатым приданым, но и благородную, ученую, которая бы по-немецки знала и умела бы все, что положено уметь барышне. Со Стасичкой он, разумеется, высокого положения не достигнет.

Франтишку теперь не мешал яркий свет; он в изумлении широко раскрыл глаза, воззрясь через пламень на брата. Черный Петршичек не мог не заметить, как он поражен.

— Чего ты глаза вытаращил? Будто проглотить меня собрался! Что я такого сказал?

Франтишек напряг все свои душевные силы. Бутон едва-едва раскрылся, а ему уже грозят метель и морозы?

— Да я ничего… — пробормотал он. — Вот только я подумал… она-то захочет ли…

— Еще не было такой женщины, которая бы меня не послушалась! Послушается и регентша, — похвалялся Черный Петршичек.

— Я не про нее подумал, а про другую, — прошептал Франтишек.

— Матушка сама меня на эту мысль навела, пожелав, чтобы я все устроил; она прямо млеет перед женихом и его матерью.

— Я не про матушку…

— Значит, о Стасичке речь? — воскликнул Петршичек. — Ах ты дурачок! Захочет она, еще как захочет. Посмотришь, она по нему с ума сходить будет, уж на это у меня нюх собачий — знаю, кто кому пара, кто с кем слюбится, а кто нет; если я в этом не смыслю, то другие и подавно! Как только Стасичка услышит, кого мы ей прочим в мужья, она всех в доме взбулгачит, весь свет всполошит, лишь бы поскорее за него выйти. Чтобы она да отказалась от Фердинанда! Неужто ты до сих пор не разглядел ее как следует? А парень тот — прямо с картинки: поступь плавная, платье на нем сидит как влитое, золотые очки носит, без тросточки ни шагу, взор как у ангела, лицо нежное, будто девичье, а к тому же на государственной службе состоит. Какая девушка не мечтает о таком женихе! Охотно верю его матери, что ей хотелось бы выбрать для него невесту самую красивую и равную ему по положению; еще бы не пожелала видеть его своим нареченным эта бледная, сонная, трясущаяся от холода обезьянка! Да она рехнется от счастья, когда он явится к ним в качестве жениха. Но что с тобой? Где ты мыслями витаешь?

Франтишек встал перед братом, выпрямившись с таким гордым видом, с такой высокомерной улыбкой, — было от чего изумиться Петршичку, неосведомленному о том, что произошло на галерее при свете луны; когда бы он знал, вряд ли бы задал брату подобный вопрос. Не ведал он, что пламень, загоревшийся в глазах Франтишка, это гордость и одушевление счастливого возлюбленного, уверенного во взаимном чувстве девушки, — пока же поведение брата показалось Петршичку решительно несуразным. Но, как нам уже известно, Черный Петршичек никогда не задумывался слишком долго над загадками человеческой души — вот и на этот раз он быстро нашел объяснение.

— Ты либо слушаешь меня вполуха, либо вообще не слушаешь, — сказал он брату, который между тем опустился на сундук, устыдившись, что позволил себе выдать свои чувства. — Но, в конце концов, меня не удивляет, что в твоей голове не остается уже места ни для чего, кроме как для мыслей о славных и возвышенных деяниях, о коих ты так много наслушался за последние дни в храме. Да-да, тебя ожидает блестящая духовная карьера; признайся же, что в ту минуту, когда ты с эдаким важным видом встал передо мной, тебе уже чудилось, будто на твои плечи вот-вот накинут шитую золотом ризу?

Франтишка всего передернуло, будто и впрямь облекали его в ту золотом шитую ризу, а он изо всех сил пытался того избегнуть.

— Никогда в жизни подобное одеяние не коснется моего тела! — воскликнул он, снова поддавшись своим чувствам.

— Никогда? — поразился старший брат. — Почему ты вдруг в этом засомневался? Что сие означает? Напроказничал, видно, в школе и боишься, что не будешь принят в семинарию? Или ощущаешь в себе некую болезнь, из-за которой не заживешься долго на свете и не успеешь сделаться высоким духовитым лицом нашей церкви?

Юноша в отчаянии покрутил головой; при этом во взгляде его отразилась короткая внутренняя борьба. Он хотел высказать некие слова, которые положили бы всему конец, — и будь, что будет! Но он не привык возражать брату, не привык спорить с ним; слова застряли у него в горле, и он постарался уговорить себя, что, мол, пока не стоит, не к чему сейчас волновать Петршичка, время еще есть…

Петршичек, видя замешательство брата и его горестное состояние, испугался на самом деле и начал настойчиво домогаться, дабы тот сказал, что с ним происходит.

— Не пытайся увильнуть, — заявил он, — я ведь отлично вижу: что-то тебя гнетет, мучит. Я тебя не первый день знаю, немного побольше. Не бойся, я не стану ругать тебя и не обращу твое признание тебе во зло, даже если ты выкинул что-либо вовсе несообразное. Я и мысли не допускаю, что ты можешь совершить недостойный поступок, легкомысленный шаг. Подозреваю, что ты боишься экзаменов, не правда ли? Патер Йозеф сказал мне, что экзамены в этом году весьма трудные, а учителя будут придирчивы. Не пугайся заранее, страхи твои напрасны. Я твердо говорю тебе — ничего не бойся, ты перейдешь, должен перейти, я все устрою; даже если бы ты ничегошеньки не знал — грош мне цена, когда бы я не умел помочь своему собственному брату.

Черный Петршичек говорил в несвойственном ему утешительном и ласковом тоне — не следует ли, подумал Франтишек, признаться и обо всем рассказать? И выйдет, что отнюдь не предполагаемые — совсем иные обстоятельства огорчат брата. А подобные минуты откровенной беседы могут больше не повториться. Если бы только удалось упросить, убедить старшего брата… И не пришлось бы больше ни с чем таиться, не потребовалось бы никаких уверток, насильственных поступков… Да, сказать все… но хватит ли духу? Как быть, на что решиться?

— Я еще раз повторяю: ты на меня можешь положиться, — продолжал Черный Петршичек, сочтя молчание брата доказательством того, что верно угадал причину его тайного беспокойства, — не принимай все это близко к сердцу, ты непременно станешь тем, кем должен стать, даже если целый мир поперек ляжет. Пока я не увижу тебя в рясе, я не успокоюсь и ничем другим по-настоящему заниматься не смогу, иначе всегда будет меня преследовать мысль, что люди имеют право поносить нас и с презрением указывать пальцем на нашу палатку; до тех пор не узнает покоя душа моего отца и матери нашей, пока не скажу себе, что наконец нам это удалось. Ты должен знать, что святой целью моей жизни является видеть тебя священником, и ты обязан помогать мне, дабы какая-нибудь оплошность не перечеркнула всей твоей будущности. Но я не хочу портить тебе молодую жизнь по пустякам, времени у нас еще довольно, не вдруг будешь ты возведен в священнический сан…

Франтишек отвернулся от каганца, закрыв лицо обеими руками, чтобы брат не заметил его горькой, недоверчивой усмешки. Неоднократно намекал уже Черный Петршичек на некую семейную тайну, поминал о пятне на их честном имени, которое он, Франтишек, якобы должен искупить своей будущей святой жизнью, но ни разу не досказал до конца. Франтишек полагал, что брат говорит это с умыслом подтолкнуть его туда, куда хотел, чувствуя в нем внутренний отпор предначертанному жизненному пути. Франтишек подумал, что вот теперь он снова обращается к своему испытанному способу, и возросшее было доверие к брату снова угасло в нем; ему сделалось обидно, что тот прибегает к столь недостойным средствам воздействия, дабы добиться своего. Он был рад, что ничего не открыл в ненужной исповеди и не унизил себя просьбой. Он решил, что справится своими силами и обретет свободу. Каким путем — этого он еще не знал, но с присущей молодым людям легковерностью надеялся, что подходящий случай представится ему непременно.

Среди его соучеников было немало таких, кои отнюдь не из высоких побуждений или по наитию вступили на духовную стезю, а по настоянию родственников, жаждавших, чтобы они — согласно понятиям того времени — прославили их здесь, на этом свете, и обеспечили бы им заступничество на небесах. Франтишек был убежден, что за таинственными недомолвками брата не скрывается ничего иного, кроме ухищрений честолюбивой натуры, и не придавал им ни малейшего значения.

— Что я сегодня буду делать? — спросила на другой день Стасичка после завтрака свою мать.

Хозяйка «Барашка» в изумлении выпучила на нее глаза. Стасичка встала сегодня вместе со всеми, сама оделась, и вот, извольте радоваться, такой вопрос.

— Что ты будешь делать? — словно плохо расслышав, переспросила она.

— Ну да.

— То, что делаешь каждый день…

— Стало быть, ничего?

Глаза у матушки еще более округлились. Какой беспокойный дух вселился неожиданно в эту девчонку? Вчера вечером начала куролесить ни с того ни с сего, хохотала; утром заторопилась встать, одеться, а теперь, извольте видеть, новая блажь. У бедной женщины голова пошла кругом.

— Что за странные речи ты ведешь? — рассердилась она в конце концов, не спуская с дочери настороженного взгляда. — Как это — ничего? Разве ты не учишься, как вести хозяйство? Ты присматриваешься к тому, как мы готовим, гладим, стираем, а ведь это тоже работа, и весьма важная. Как же ты в свое время станешь отдавать приказания слугам, если не уразумеешь, на чем в доме порядок держится? Доглядывать за всем, доченька, вот главное занятие хозяйки; иначе никакого лада в доме не будет. Я-то ведь тоже не работаю, но все время при деле — повсюду хозяйский глаз нужен.

— Но какая же радость в том, чтобы стоять да наблюдать? Мне бы ходить хотелось, двигаться, руками шевелить.

— Оставь этот вздор! Ты же знаешь, что ни к плите мы тебя не допустим, ни гладить не дадим.

— Позвольте мне тогда хоть шить что-нибудь; тошно ведь мне день-деньской сидеть без дела.

Матушка пришла в ужас.

— И что это на тебя в праздники накатило? Еще на прошлой неделе все было тихо-мирно, все шло по заведенному порядку, своим путем, и вдруг — все наперекосяк?

Стасичка опустила глаза перед испытующим взором матери. А матери при этом показалось, что за время праздников дочь словно бы выросла, повзрослела и похорошела, да и держалась она, и глядела нынче как-то по-иному.

— Но даже если б я захотела дать тебе что-нибудь шить, — прибавила она уже более спокойным тоном, — то у меня ничего нет. Ты же знаешь, что всю работу забрала швея.

У Стасички сделалось такое выражение лица, точно она вот-вот заплачет. Этого матушка перенести не могла.

— Ладно уж, ладно, — принялась она утешать дочь, — попробую поискать что-либо для тебя, раз уж тебе так загорелось взять иголку в руки. В доме у меня довольно полотна и разных причиндалов. И тебе хочется поскорей сделать готовую вещь? Кажется, я придумала! Вышей-ка для Франтишка воротники;{48} я все равно решила их приготовить, скоро они понадобятся, а от тебя получить их ему будет гораздо приятнее, чем от швеи. Он немало потрудился, пока не научил тебя петь, вот и ты его отблагодари своим трудом.

Взгляд Стасички, минуту назад ясный и бодрый, вдруг затуманился.

— Он же еще не стал священником, — возразила она шепотом.

— Да, не стал, но вот-вот станет им.

— Но ежели…

— Что такое? Почему ты заикаешься?

— Но ежели он им не станет?

— Бог весть, что ты плетешь, милая. Это же давно решенное дело.

— Но ведь он может и не захотеть?

— Нет, не может, — со вздохом ответила матушка, вспомнив свою бедную подругу, горькую ее участь, печальные крестины, свершившиеся на рассвете в палатке, и последние минуты матери Франтишка, когда та вручила ей судьбу своего сына.

— Почему не может? — допытывалась Стасичка с упрямством избалованного ребенка, который, невзирая на отказ, все равно добьется того, чего захотелось.

— Он взял бы большой грех на душу, когда бы отказался от предначертанного пути; к счастью, этому славному и учтивому юноше подобная мысль даже в голову не приходит. Мать обещала его богу при самом крещении, а брат, если ты помнишь, заставил его публично подтвердить обет.

Стасичка, разумеется, помнила, поскольку была при нем подружкой, но лишь сейчас поняла, отчего она после церемонии плакала в полный голос. Она покачала головой, сказав:

— Уж не знаю, может ли мать что-либо обещать богу, когда дитя ее еще из пеленок не выросло.

— Само собой, может.

— Но она не должна была этого делать, — произнесла Стасичка таким назидательным и торжественным тоном, что матушка была совершенно сражена, повторяя сказанную вчера Петршичком при прощании фразу: «Эко разошлась, а?»

— Ты, видно, встала сегодня с левой ноги: всем недовольна, все тебя раздражает, — попеняла она дочери, — Будь добра, нигде и ни с кем подобных разговоров не веди, иначе люди примут тебя за дикарку, которая свою мать ни во что не ставит и способна с хулою отзываться о святых деяниях. Люди злы, готовы из мухи раздуть слона — и если бы им это стало известно, ты сделалась бы всеобщим посмешищем, а на мою голову пал бы несмываемый позор. Ты должна поступать и мыслить разумно.

— А что я такого плохого и ужасного наговорила? — с обидою спросила Стасичка.

— Ты заявила, что мать не должна ничего обещать от имени своего ребенка. Почему же не должна? Ведь он принадлежит ей, она для него на земле вместо бога; ей даровано право распоряжаться его судьбою так, как она сочтет за благо. И тому, кто противится воле матери — а это все равно что противиться воле господа, — тому нет счастья на земле и прощения на небесах.

Никогда еще матушке не доводилось держать перед дочерью столь долгую и серьезную речь. Она подумала, что ей следует быть с дочерью построже, пообтесать ее несколько, прежде чем они сблизятся с ювелиршей, дабы не дать последней повода к замечаниям. Что сказала бы ювелирша, когда бы Стасичка в один прекрасный день выступила перед ней с подобными рассуждениями! Матушке хотелось, чтобы ее дочь была такой же благовоспитанной, как и ювелиршин сын.

Стасичка вперилась в мать тем же испытующим и удивленным взором, как накануне в Петршичка, слушая его разглагольствования о ее будущем венчании. Похоже, что и она сделала для себя некие новые, совершенно неожиданные выводы, до коих прежде никогда бы и не додумалась.

— Что ты на меня так смотришь? — в сердцах спросила ее мать, неприятно тем задетая.

— Следовательно, и вы можете со мною поступать как вам угодно и обещать за меня все, что заблагорассудится? — с усилием промолвила она в конце концов, тоном отнюдь не жалобным, а скорее гневным.

— Само собой, — в некотором замешательстве ответила мать. Собственно, ей вовсе не хотелось произносить такие крутые слова, но она действовала, как уже было сказано, под влиянием регентши, которая тут диктовала свое мнение. Говоря это, матушка делала вид, будто подыскивает в связке ключей ключ от кладовой, что позволяло ей не смотреть дочери в глаза.

Стасичка уже не выискивала себе занятия, она уселась на свою скамеечку за печью, зябко кутаясь в теплую шаль, точно ее внезапно пробрал мороз. Она не стала помогать матери отыскивать ключ, следуя за ней холодным, изучающим и подозрительным взглядом. Кошка, увидев, что она устроилась на своем старом месте, тут же соскочила с кресла, где лежала, и, ласково потершись о ее ноги, вспрыгнула по старой привычке к ней на колени. Однако Стасичка не приветила ее, как это бывало прежде; напротив, резким движением согнала кошку с колен, снова углубившись в свои мысли.

— Что ты вытворяешь? — побранила ее мать, все более поражаясь ее поведению. — Отчего ты так сурово гонишь от себя это животное, чем оно перед тобой провинилось?

— Кошка моя; что хочу, то с ней и делаю, — дерзко ответила Стасичка.

— Разумеется, она твоя, но именно поэтому ты и обязана оберегать ее, вместо того чтобы обижать. Она ведь такая же божья тварь, и грешно своевольно с ней обращаться.

— А разве дитя не божья тварь и обижать его не грех? — Тут Стасичка разразилась вдруг исступленными рыданиями, обнаружившими в ней страсть, на которую мать никогда не считала ее способной. Она немедленно отказалась от своих дальнейших воспитательских уроков, забыла про регентшу, про ее правила и про свое желание вместе со Стасичкой понравиться ей, а, повинуясь велению испуганного сердца, подбежала к дочери, принялась гладить и утешать ее, называя всеми теми нежными именами, какими звала в детстве. Однако немало прошло времени, прежде чем Стасичка успокоилась и затих ее судорожный плач.

Когда хозяйка «Барашка» отправилась наконец на кухню по своим делам, Стасичка встала и подошла к окну, дабы горячий ее лоб и заплаканные глаза ощутили прохладу. На крыше противоположного дома она заметила свою кошку и, открыв окно, стала манить, ее к себе с намерением приласкать и тем загладить свое жестокое с ней обхождение. Прежде кошка, едва заслышав ее голос, неслась издалека со всех ног, а тут лишь взглянула краем глаза, потянулась, но даже и не подумала оставить свое место у чердачного окна, где она блаженно грелась на теплом весеннем солнышке. Киска явно сердилась на свою молодую хозяйку, и нельзя было с уверенностью сказать, захочет ли она к ней когда-нибудь вернуться.

В глазах Стасички вспыхнул странный огонек. Даже неразумное животное не позволяет человеку делать с собою все что угодно, покидает его при первом же проявлении деспотизма и, хотя до той поры было накормлено и обласкано, больше не доверяет человеку и забывает его благодеяния; даже растение не прощает людям самоуправства — попробуйте поливать его лишь тогда, когда это взбредет вам на ум, и оно быстро начнет вянуть. Один только человек должен все снести, все стерпеть, а стоит ему сказать слово в свою защиту, как поднимается крик о содеянном грехе. Стало быть, участь животных и растений счастливее, нежели доля людская? Вон тому воробью, что чирикает радостно на водосточном желобе, — не лучше ли ему живется в сравнении с Франтишком, который, будучи без вины виноватым, осужден матерью и братом на пожизненное одиночество в монастырских, почти тюремных стенах лишь на том основании, что им того захотелось?

Корка, стянувшая ее разум и чувства вследствие ограниченного воспитания, с треском лопнула, высвободив наконец так долго заточенный внутри нее дух.

Она снова исступленно зарыдала; из глаз ее исторглись и ручьем заструились по щекам горячие слезы.

— Франтишек! — воскликнула она в глубокой тоске, протянув руки, точно бы видела воочию, как уводят его исполнять навязанное ему предназначение. — Франтишек, не ходи с ними… Ты не посмеешь… я не пущу тебя! Как я останусь тут без тебя, ведь я же умру, и ты без меня умрешь, разве ты этого не знаешь? Скажи же им, что мы не можем жить друг без друга, грешно это или нет!

Поистине чудо, что матушка не услышала крика бедного сердца, трепетавшего в страхе за свое единственное сокровище. Но на кухне как раз делали лапшу и в перестуке ножей не разобрать было ни слова, так что, к счастью, шум этот поглощал любой звук, доносящийся извне.

Матушке, не знавшей, как помочь делу, пришлось волей-неволей откровенно сознаться Черному Петршичку, что девчонка начиная с праздников совсем отбилась от рук. Какого труда стоило прежде вытянуть из нее хоть словечко! А теперь она забрасывает всех странными вопросами, любопытствуя о вещах, о коих сама матушка никогда не задумывалась, и с таким упорством добиваемся истины, словно кто-то твердо посулил ей за это спасение души. Мать способна была ответить лишь на один из пяти-десяти вопросов. С патером Йозефом вышла та же история, и он прямо не знал, куда деваться, когда Стасичка начала расспрашивать его то об одном, то о другом. Его ответы удовлетворяли ее любознательность в столь же малой степени, как и ответы матери, чему лучшим свидетельством было то, что она при первой возможности повторяла вопрос, только в иной форме. Словом, она углубленно размышляла над такими вопросами, по поводу которых ни матери, ни духовнику совсем было нечего сказать. По сей причине она пребывала в постоянном возбуждении, расхаживала взад и вперед, проводя таким образом на галерее целые вечера — принудить ее войти в горницу можно было лишь после долгих пререканий и споров. Никогда, с тех пор как она появилась на свет божий, не бранила ее мать столь часто. Стасичка совершенно не желала беречь свое здоровье, от своей теплой шали, с которой почти срослась, решительно отказалась, утверждая, что если мать все же заставит ее накинуть эту шаль, то она, Стасичка, тут же подхватит какое-нибудь воспаление, и даже слушать не хотела об иных платьях, кроме как с короткими рукавами. После того, как ей было предложено шить воротники, она больше не требовала работы, зато по целым дням без устали перебирала в своих сундуках вещи, аккуратно укладывала их, чтобы на другой день все опять перевернуть вверх дном. Находиться в обществе Стасички было теперь не слишком приятно; внутреннее ее беспокойство передавалось человеку в такой степени, что и сам он, не понимая отчего, начинал испытывать тревогу и неудовлетворенность; в особенности же страдала матушка, когда вдобавок ей доводилось неожиданно поймать взгляд дочери. Холодный, пугающий, он, казалось, пронзал ее насквозь. Теперь-то уж матушка была уверена, что ни капельки не преувеличивала, говоря о своей дочери как о странном ребенке: поистине детей, подобных Стасичке, не много встречалось на свете. Матушка стала даже побаиваться ее, в глубине души понимая, что теряет над нею власть и что самое бы время сейчас переложить с себя ответственность за нее на кого-либо другого. Дочь уже не желала иметь с ней никакого дела, отчуждаясь все более и став для матери в конце концов просто загадкой.

Черный Петршичек, по своему обыкновению, обидно смеялся, слушая эти жалобы, не видя в нынешних чудачествах Стасички ничего иного, кроме девичьего нетерпения занять поскорее положение замужней дамы, показываться на людях с красивым мужчиной, возбуждая удивление и зависть других женщин, постигать искусство держаться с достоинством, величественно и тому подобное. К этому и сводилось его понимание сущности любви — никакого другого смысла он сюда вкладывать не хотел, а следовательно, и не верил, будто сердце женщины способно на какие-либо иные чувства, тем паче на возвышенную страсть.

К счастью, ему наконец удалось взять верх над твердолобой регентшей; он вполне заслуженно мог гордиться своей победой, тем более что его тайное сражение с ней оказалось весьма нелегким. Так, он набрел на удачную мысль внушить ей, будто ее Фердинанду, пока он не закончил учения, совершенно ни к чему жениться на светской барышне, уже владеющей немецким языком и осведомленной обо всем на свете. С искусством, достойным всяческого удивления, он втолковывал ювелирше, что в невесте следует в первую очередь искать таких качеств, как скромность, хорошие манеры, душевная чистота; что же касается приданого, то лучше всего, ежели это будет нечто солидное, осязаемое — к примеру, пивоварня, мельница, постоялый двор. Приводя неопровержимые доводы, он доказывал, что благодаря женитьбе на состоятельной девушке сын ее станет в Праге одним из крупных хозяев, а это обстоятельство и матери придаст больше славы и блеску, чем брак сына с дочерью какого-нибудь инспектора или советника; за ней, пожалуй, дадут кое-какие средства, но на них, конечно же, не приобретешь того, что в первом случае. Одним словом, он так задурил регентше голову, так ловко ее окрутил, что, куда бы она ни повернулась, повсюду натыкалась на «Барашка» и в конце концов сама назвала ему Стасичку, убежденная, что это ее собственный выбор.

Легко догадаться, что лукавец наш заставил долго себя упрашивать, пожимал плечами, вздергивал одну бровь, покачивал головой. В свое время он сомневался, выйдет ли что из этой затеи, ибо, насколько ему было известно, матушка тоже первоначально хотела выдать Стасичку за владельца какого-нибудь заведения, полагая, что ровня должна родниться с ровнею. Он не был уверен, откажется ли она от своего намерения даже при условии, что жених в недалеком будущем и сам будет располагать приличным состоянием. Лишь после многих замысловатых маневров, добившись, чтобы регентша сама горячо возжаждала видеть его своим посредником, он милостиво согласился на эту роль и обещал, раз уж ей так хочется, склонить матушку к согласию.

Предложение сие было принято с величайшей благодарностью, причем Черный Петршичек наслушался от надменной, гордой женщины столько похвал своим талантам, высказанных в весьма лестной форме, что в продолжение нескольких дней он ног под собой не чуял от радости, с еще большей, нежели прежде, убежденностью отнеся себя к незаменимым членам общества и с новой силой скорбя о том, как плохо придется пражанам, когда его не будет на Конском рынке. Кто же станет руководить ими и учить их уму-разуму?

Едва матушка услышала от Черного Петршичка, что ювелирша оттаяла, как тут же бросилась закупать дамастовые скатерти, целые штуки тонкого полотна, отрезы шелка всех цветов. Она засадила за работу сразу шесть белошвеек, и те трудились над шитьем и вышиванием дни и ночи, сколько хватало сил и зрения. Матушка не хотела ударить лицом в грязь перед ювелиршей и вознамерилась даже утереть нос гордячке, мстя за то, что она, прежде чем вступить с матушкой в дружеские отношения, долго раздумывала.

Имея полон рот хлопот в соответствии с новыми обстоятельствами, матушка не обратила внимания, что Франтишек, по всей видимости, решил восполнить пробелы, допущенные в начале занятий. Его объяснения во время уроков растягивались чрезмерно надолго, звук скрипки доносился лишь изредка, а пение Стасички и того реже. Голос ее бывал то сильным и мужественным, точно вызов к бою, то нежным и трепетным, точно хрустальная слеза на темной реснице.

Наконец настала желанная минута, когда Черный Петршичек с важным видом государственного деятеля сообщил ювелирше, что хозяйка «Барашка», чье достоинство он в этом случае усердно оберегал, как и положено старому приятелю, уже решительно не имеет ничего против и осведомляется, не соизволит ли она где-нибудь с нею встретиться — обсудить интересующий обеих вопрос и дать возможность детям за это время приглядеться друг к другу. Ежели обе матери столкуются, то хорошо бы и договориться сразу об оглашении и свадьбе; от долгой помолвки никогда не бывало большого проку, так что лучше сразу избавиться от дополнительной заботы. Приближался праздник тела Христова, и, по рассуждению Петршичка, вполне уместной и для всех удобной была бы встреча в церкви св. Маркиты, где Стасичка пела во время богослужения, а матушка в числе именитых людей должна была возглавлять процессию. Для участия в сих торжествах сюда всегда съезжалось много семейств богатых горожан; обедали они либо в «Звезде», либо, как матушка, в гостинице при монастыре.

Когда матушка в тот праздничный день садилась со Стасичкой в коляску, все соседи сбежались к «Барашку» поглядеть на их выезд. На конюхе была новая шапка с галуном, в лошадиные гривы вплетены были красные розочки, между ними воткнуты веточки березы, а уж от матери с дочкой невозможно было глаз отвести! Обе в шелках, дорогих кружевах и золоте — поистине волшебное зрелище. Да и то сказать, разве не было повсюду известно, что мало кто на Конском рынке мог позволить себе такие расходы, как хозяйка «Барашка»: денег у ней куры не клюют, деток — одна-единственная дочь, — отчего бы ей и не потратить раз в год несколько десятков золотых на праздничные наряды?

Матушка ожидала лишь подходящего случая, чтобы заткнуть за пояс ювелиршу, — сегодняшние торжества она сочла вполне удобным предлогом. Она хотела затмить ее пышным убранством, доказать, что другие тоже способны привлечь к себе всеобщее внимание, стоит им только захотеть. Она благодарила соседей и соседок, приносивших ей поздравления, вся разрумянившись от удовольствия и даже позабыв на время свою ужасную утреннюю ссору со Стасичкой. Эта девица делалась день ото дня несносней. Слава богу, что ювелирша наконец поумнела и все долгие хлопоты близки к успешному окончанию. Со Стасичкой явно ни одна женщина уже не в силах совладать; надобен мужчина, который бы ее обуздал. Чего только она сегодня не наговорила матери по поводу вещей, купленных для нее именно к этому празднику! Мать слово — она ей десять; ни одна вещь не пришлась ей по вкусу, в каждой находила она изъян и в конце концов опять про все наряды сказала, что это безделка, о которой даже и говорить-то не стоит.

Матушка не хотела открывать дочери, с кем им сегодня предстоит встретиться, ибо еще и до сей поры не могла подавить в себе опасений, удастся ли сладить дело с ювелиршей. А ну как она в последнюю минуту со свойственной ей разборчивостью пренебрежет Стасичкой и заявит, что сын ее, дескать, должен взять в жены непременно барышню, принадлежащую к высшему кругу, либо начнет изъясняться в надменном и вызывающем тоне, чем вынудит их прервать переговоры. Матушка относилась к регентше весьма почтительно и доказала это, проявив огромное долготерпение, но вовсе не была намерена перед ней унижаться. «Барашек» тоже кое-что значил, и ни в чьих милостях она не нуждалась. Захочет ювелирша — прекрасно, не захочет — тоже хорошо, никто ее умолять не будет. Со временем сыщется другой жених, из приличного дома и тоже с положением; уж он-то окажет им должное уважение, в отличие от некоторых людей, возомнивших о себе невесть что. Как повела бы себя Стасичка с ее теперешней раздражительностью, знай она, кого мать прочит ей в мужья, и возымей она надежду на этот брак? А вдруг надежда оказалась бы пустой? Вполне вероятно, рассуждала матушка, что Стасичка заплатила бы тяжким недугом, а возможно, и жизнью за то, что они с Петршичком отрекомендовали бы ей ювелиршиного сына как самого достойного претендента, против которого не устоит ни одно девичье сердце, когда бы он попробовал завоевать его.

Итак, матушка тщательно хранила тайну от дочери вплоть до сегодняшнего дня; однако, увидев, что Стасичка готова вырядиться всем на потеху, сочла необходимым намекнуть на предстоящее событие.

Оказалось, что она поступила как нельзя более разумно. Стасичка, не подозревавшая ни о чем подобном, внезапно умолкла, побледнела, ее кинуло в дрожь, так что она вынуждена была даже ухватиться за край стола! Матушка ужа подумала, что дочь вот-вот упадет без чувств, однако та, к счастью, не сомлела, и на этот раз обошлось без холодной воды и капель. С той минуты она позволяла обращаться с собой точно с куклой, любые матушкины распоряжения исполнялись служанками без малейшего сопротивления с ее стороны; в результате они навесили на нее едва ли не все, что было в шкатулке и что мать пожелала на ней видеть. Она села с матерью в коляску и ехала с ней по Праге, притихнув и сосредоточенно глядя куда-то в пространство. Впервые за несколько последних недель она была спокойной и не обратилась к матери ни с одним колким, несуразным вопросом.

Со все возрастающей нежностью поглядывала дорогой мать на свою дочку. Эта матовая кожа, эти темные глаза и горделивое выражение лица наверняка могли нравиться и другим людям, не только матери, относящейся пристрастно к своему ребенку. Да, она была сегодня красива, очень красива, эта ее странная Стасичка, сидевшая возле нее с задумчиво опущенным взором, с покойно сложенными на коленях руками, углубившаяся в какие-то серьезные размышления, как то и пристало девушке, сознающей, что стоит на пороге новой жизни. О, несомненно она, матушка, верно поступила, сделав тот маленький намек и тем направив мысли дочери в желанное русло, где их и следовало подольше удержать.

— Ну вот, наконец-то ты ведешь себя надлежащим образом, — похвалила она дочь, — надеюсь, что ты и дальше такой останешься. Если бы ты продолжала сердить меня, как сегодня утром, а вдобавок зная, что нынче усерднее, чем когда-либо прежде, я пекусь о твоем счастье, — большой грех взяла бы ты на душу. Могла ли бы я с тою же самоотверженностью радеть о тебе? Сердце мое невольно бы от тебя отвращалось, и пришлось бы мне согласиться с теми, кто утверждает, что от единственного, вымоленного у бога дитяти не много радости дождешься. Сколько же я слез пролила, сколько натерпелась страху, денно и нощно моля бога, чтобы он все же не оставил тебя! Теперь настал час, когда ты можешь отблагодарить меня за все тревоги, за все слезы, платя мне за любовь мою благоразумием.

Стасичка ничего на это не ответила; кстати, коляска с шумом подкатила уже к Страговским воротам. Девушка лишь подняла глаза и посмотрела на мать тем же подозрительным, холодным, неприятным взглядом. Но на сей раз матушка не заметила его, радуясь, будто встрече со старинной приятельницей, виду милых знакомых окрестностей, где она уже не была целый год.

Здравствуйте, края мои зеленые, и ты, лиловый клевер! Раскинулись сады, будто леса густые; с каждой межи огромные букеты роз улыбаются синему небу… Ах, в полной мере заслужил нынешний июнь свое название[4], ибо в эту пору земля, усыпанная пунцовыми цветами, и на самом деле выглядит так, точно бы вся она обрызгана росой, просвеченной лучами утренней зари.

В заколосившейся уже пшенице слышалось щелканье перепелок; жаворонки перескакивали от борозды к борозде с задорно распушенными хохолками. Ах уж эти жаворонки! При виде жаворонков у Стасички вырывается вздох, а взор жадно и неотступно следует за ними. Те мысли, что одолевали ее начиная с пасхальных праздников и выливались в огорчавшие мать и духовника вопросы, сейчас снова пробудились с необычайной силой. Как радуются жизни эти крохотные певцы! Да, им есть чему радоваться: каждый по своей охоте выбрал себе пару, в то время как человек принужден жить, подчиняясь чужой воле, принужден соединиться с тем, кому его предназначат. А вздумаешь воспротивиться — закричат: грех! грех! Но что такое, собственно, грех? То, что не угодно богу. Полноте, не богу, — людям. В писании сказано, что бог — воплощенная любовь, что он призывает людей, настаивает даже, чтобы они возлюбили друг друга. Люди, однако, пренебрегают этой заповедью, не стремятся к блаженному слиянию сердец, — всяк жаждет лишь властвовать над себе подобным. Поглядите-ка на этих двух жаворонков, со звонкими трелями взмывших к небесам! Вот они уж стали невидимыми, растворились в золотом сиянии летнего дня, и на земле слышна только их ликующая песнь. Что им Конский рынок, «Барашек», богатство? С ними их свобода, песни, любовь… целый мир! Все прочее — сущие пустяки, ничего не значащие пустяки; дав им завладеть собою, человек перестает жить, он лишь влачит жалкое существование, подавленный сознанием собственной ничтожности. И вправду, жизнь жаворонков устроена умней и лучше, нежели человеческая жизнь…

Пока дочь предается этим размышлениям, мать между тем разглядывает яровые. Она довольна — хлеба хорошие, только бы не случилось напасти вроде града. Да вряд ли — с какой стати господу губить то, что им же взлелеяно? Но может статься, все же и погубит; слишком уж много расплодилось в людях злобы, тщеславия и легкомыслия. Как знать, не нашлет ли всевышний некое страшное бедствие, дабы они опомнились? Хотя при этом, конечно, и безвинные пострадают, но тут ничего не поделаешь. Надобно ведь ему когда-нибудь метлой погрозить, пусть не забывают, что он всемогущий владыка. Фрукты в этом году тоже уродились в изобилии; можно на масле сэкономить, раз у людей будет хорошая добавка к хлебу, да и детям зима не покажется столь долгой, когда имеется что погрызть.

Коляска приближается к деревне; там и сям завиднелись домики, перед каждым — развесистый куст бузины с похожими на белые блюдца большими цветами, которые покойный муж очень любил. При воспоминании о муже на глазах у матушки выступают слезы. Бедняга! Да будет ему земля пухом; славный, надежный был человек, разве что в хозяйственных делах не был смекалист и расторопен, зато не пил и не курил, как прочие. Мог ли он подумать в те времена, когда чистил с нею в палатке рыбу, что сама ювелирша проявит интерес к его дочери? Над некоторыми домиками склонились кроны больших ореховых деревьев, затеняющих крыши. И о чем только люди думают? Ведь с деревьев после дождя долго еще каплет, вода затекает под черепицу и дранку, из-за чего хозяевам приходится то и дело латать крышу!

Возле домиков бегают беловолосые, загорелые дочерна, в одних рубашонках мальчишки, но, видно, только что переодетые в свежее. Долго ли останутся они чистенькими? Не успеешь оглянуться, как они уже чернее трубочистов, через четверть часа родная мать не узнает своего ребенка, — до такой степени все они вывозятся в грязи. Видны и горницы с выскобленными добела полами, по-праздничному убранные. Матери заплетают там своим дочерям косы, ведь сегодня все девочки участвуют в торжественной процессии. Повсюду возле окон висят приготовленные на этот случай белые платья с розовыми бантами, а на подоконниках выставлены плетеные корзинки, из которых девочки будут доставать цветы и рассыпать их перед священниками. А матери каковы — сами приучают дочек наряжаться, а потом будут сетовать, что те не хотят признавать ничего, кроме шелков. Подобной распущенности прежде не было; если нынешние матери лишились рассудка, то откуда у их детей уму взяться? Готовы понавесить на девчонок всевозможные украшения независимо от того, есть в доме достаток или нет. Впрочем, сегодня иное дело, сегодня все принаряжаются во славу господа.

Вот уже и церковь видать — великолепный храм, ничего не скажешь, всякому городу пришелся бы к месту. Да ведь и крестьянам тоже хочется иметь красивое строение, вот и пускай владеют. Через минуту покажется постоялый двор, — любопытно, выйдет ли кто навстречу, завидев коляску владелицы «Барашка»? Ну как же, вот и они оба, хозяин с хозяйкой: он уже издалека снимает с головы свою бархатную шапочку, а она жестикулирует, давая понять, что нынче приготовит особливо вкусный обед, лишь бы матушка, как и в прежние года, остановилась у них после крестного хода; здешняя кухня ей, как всегда, непременно понравится. Матушка, подтверждая свое согласие, кивает в ответ, но сегодня — сдержанней обычного; она вспомнила, что, по всей вероятности, придет обедать сюда вместе с ювелиршей. Впрочем, мы ведь с вами заранее предположили, что матушка немного возгордится, когда сведет с той короткое знакомство.

Миновав тенистую липовую аллею, коляска въезжает в монастырский двор. Хорошо тут у святых отцов, чисто, ухожено. Поодаль в луже плещутся утки, не обращая никакого внимания на великий праздник. Понятно, где есть вода, там всякой птице вольготно; конечно, уткам тут живется привольней, чем во дворе «Барашка», хотя там у них зерна по горло. Ага, вот и клуша с цыплятами, — любопытно, сколько их у нее? Десять, двадцать, Двадцать один… Надо же! У матушкиной наседки вылупилось нынче всего шесть штук, да и те какие-то хилые. Курица водит их в конюшню, иной раз цыпленок подвернется под конское копыто — и конец. Матушка решила, что в нынешнем году в последний раз сажает курицу на яйца, — хлопот не оберешься, а толку чуть.

Коляска останавливается в тени неподалеку от церкви, где сгрудилось уже немало экипажей. О, вон в той бричке приехала ювелирша; бричка принадлежит владельцам «Серебряного орла» — за их сына она выдала свою дочь. Матушка сразу узнала бричку, поскольку неоднократно видела, как все семейство разъезжает в ней по воскресеньям. Стало быть, соизволила, явилась! А вот у церковной ограды стоят Петршичек с братом, приехавшие вместе с ювелиршей, — как-то Петршичек помянул о том, что она ему это предлагала. Сейчас он, верно, поджидает матушку, хочет еще какой-нибудь важный совет подать. Франтишек оставил его одного встречать куму — сам же, завидев, как они вылезают из коляски, поспешил в церковь, но Стасичке хватило времени заметить, что он бледен как мертвец. И она тоже бледнеет, а рука ее ищет опоры, подобно тому как сегодня утром, когда мать сказала, что она ей уготовила. Стасичка хватается за дерево, матушка же относит ее волнение за счет того, что и она узнала экипаж, принадлежащий «Серебряному орлу».

— Опомнись, — с укоризной шепчет ей мать. — Не показывай виду, как ты им рада. Искренность — великая добродетель, но в отношении этих людей не вполне уместна. Известно ведь, что они и без того гордецы. Если ты с самого начала поддашься им, они всегда потом будут помыкать тобой.

Произнеся сию краткую проповедь, матушка самодовольно оправляет на дочери голубое атласное платье и воротник из роскошных кружев, из-под которого на семи шнурах свисает украшенный отборным жемчугом драгоценный крест.

— Ну, вот теперь можешь идти на хоры, — прибавила мать, еще раз оглядевши ее со всех сторон. — Да смотри же, пой хорошо. После мессы не разыскивай меня в церкви — в этой толчее не убережешь платья, все изомнут, — а лучше подожди меня в саду у первого алтаря. Если ко мне подойдут ювелирша с сыном, поцелуй ей руку. Пусть видит, что и я воспитала свою дочь не хуже, чем она своего сына. Но Фердинанду не давай понять, что он тебе нравится, — э, с чего это ты опять вся передернулась, будто дикарка? Не вздумай опять за свое приняться, ты же с сегодняшнего утра переменилась, вспомни-ка, о чем я тебе в воротах-то говорила. Будешь хорошей послушной дочерью — и я буду тебе заботливой матерью, но если только посмеешь испортить мне нынешний праздник какой-либо глупой выходкой, увидишь — я круто изменю свое обращение с тобой. Если ты наказов моих выполнять не пожелаешь, то и я твой покой оберегать не стану; в этом случае, пока живешь под одним кровом со мной, не жди от меня ни радости, ни утешения.

Матушка не намеревалась поступать так жестоко, как пообещала, однако сочла за лучшее пристрожить свою взбалмошную дочь из опасения, как бы она сама не погубила свое собственное счастье. Последнюю фразу матушка договаривала уже на ходу, направляясь к церковным воротам поздороваться со стоявшим там Черным Петршичком. Он сообщил ей, что госпожа ювелирша держит для нее место в первом ряду возле себя и ждет, чтобы матушка туда к ней пришла.

Услышав эту лестную для себя новость, матушка с живостью молодой девушки устремилась внутрь церкви, напоследок еще раз многозначительно кивнув дочери.

Стасичка вошла в церковь и остановилась у входа, провожая взглядом мать. Народу было еще мало, и Стасичка могла беспрепятственно наблюдать, как мать поздоровалась с соседкой по Конскому рынку, как любезно встал со скамьи Фердинанд, чтобы пропустить матушку на хранимое для нее место. Он проделал это с видом прилежного ученика, давно выучившего положенный урок, после чего встал у скамьи возле обеих матерей, обводя присутствующих взглядом, в котором читался вопрос: кто из вас видел столь же безупречного человека? Петршичек не перехвалил его, утверждая, что Фердинанд — само совершенство. Платье на нем сидело как влитое, ни единый волосок на голове не топорщился, золотые окуляры гордо посверкивали на его носу; набалдашником тросточки он потирал свой гладкий подбородок. Удивительно ли, что о нем мечтают и дочь инспектора, и дочь советника — светские барышни, хорошо говорившие по-немецки?

Стрелой взлетела Стасичка по крутым ступенькам на хоры. Она заняла обычное свое место, Франтишек встал подле нее, разложив перед ней на пюпитре ноты. Дрожащая его рука коснулась ее руки; она взглянула на него и улыбнулась, как тогда на галерее при свете месяца, — в улыбке той был вызов целому свету и клятва в верности на всю жизнь.

Великолепной была в тот день служба в церкви св. Маркиты: пражане не пожалели, что отправились сюда, проделав такой дальний путь. Никто не смотрел на священников у алтаря, на нарядных подружек, окружавших его и в другое время обыкновенно притягивавших к себе взгляды. Глаза всех прихожан были устремлены на хоры, откуда доносился поистине ангельский девичий голос в сопровождении виртуозной игры на скрипке. Таких волшебных звуков не раздавалось еще под сводами этого храма за все время его существования; такого пения не слышали пражане ни в одной из своих церквей — лишь в театре, когда в город приезжала на гастроли какая-нибудь знаменитая певица, доводилось им испытывать подобное наслаждение. Даже ювелирша не выдержала: она то и дело оглядывалась вокруг, будучи не столько взволнована пением, сколько польщена тем, что вся церковь слушает голос ее будущей невестки с набожным восторгом. Стасичка поднялась в глазах регентши на такую высоту, как если бы она отлично владела немецким языком. Из всех присутствующих единственно господин Фердинанд все время богослужения простоял у скамьи не пошелохнувшись, сохраняя на лице улыбку благовоспитанного мальчика. Его золотые окуляры не повернулись ни влево, ни вправо — не пристало мужчине с положением думать о чем-либо, кроме как о собственном достоинстве; к тому же мать не давала ему приказа удивляться пению его нареченной, а он ничего не делал без ее ведома. Одну лишь вольность позволил он себе — потирать набалдашником тросточки свой девически-гладкий подбородок.

Торжественная служба близится к концу, вот уже звучит «Pange, lingua…»[5] и вся церковь подхватывает вслед за певцами на хорах слова молитвы. Солисты исполнили свою партию, Стасичка складывает ноты, то же самое делает Франтишек, и оба направляются к выходу. Остающиеся хористы предупредительно расступаются перед ними, никто не удивлен тем, что они уходят, не дождавшись конца службы, — они устали и хотят, верно, перед крестным ходом отдохнуть где-нибудь на улице в холодке. Оба хорошо потрудились во славу своего хора, завтра, без сомнения, по всей Праге пройдет молва о великолепной мессе, и каждый, кто принимал участие в ней, будет этим горд.

Стасичка идет впереди быстрым шагом, свернув от церкви к монастырскому саду, где у первого алтаря она должна была ожидать мать. Франтишек следует за нею, держа скрипку под мышкой. Ни один из них не произносит ни слова, оба тяжело дышат.

Поистине сегодня божий праздник: торжественная тишина обволакивает монастырь и распустившиеся вокруг цветы, — прохладная тишина, пронизанная тонким благоуханием. На лужайках между черешен, украшенных гроздьями созревающих ягод, точно связками ярких бус, уже стоят копны сена, на клумбах вдоль дорожек доцветают пионы, огненные лилии горят между бархатцами и нарциссами, а тугие бутоны роз раскрываются прямо на глазах. Под сводами деревьев, ровно подстриженных по моде того времени и образующих изумрудную зеленую стену, тихонько посвистывают дрозды.

В тени разросшихся лип перед часовней св. Войтеха поставлен первый алтарь; возле него еще пусто и безлюдно, не видно ни одной живой души — Стасичка и Франтишек первые, кто подошел к алтарю. Прежде, когда они приезжали сюда, они первым делом отправлялись преклонить колени у родника, а Черный Петршичек не упускал случая напомнить им, что роднику этому вот уже девятьсот лет. Дескать, забил здесь ключ именно с того дня, как вернулся к чехам достославный их епископ Войтех{49} после того, как они раскаялись и испросили у него прощение за то, что ранее, при подстрекательстве язычников, лишили его власти и изгнали из родного края. За все то время, пока он был на чужбине, на чешскую землю не упало ни капли дождя, все родники высохли, а рыбы гнили в безводных руслах рек. Тогда-то чехи и прочувствовали наконец, с кем бог триединый. Толпы народу во главе с князем Болеславом{50} и всеми его придворными вышли навстречу епископу. Именно здесь и встретились с ним правители, а святой епископ, в доказательство, что он на самом деле призван распространять учение божье, обратился к всевышнему с горячей молитвой, дабы тот не насылал больше из-за него напастей на чешский народ. И сразу же надо всею страной пролился щедрый дождь, а у ног князя внезапно забил родник, чем он был так растроган, что пообещал воздвигнуть на сем месте святую обитель, и сдержал слово, построив здесь первый в Чехии мужской монастырь; первым игуменом его был назначен воспитанник святого Войтеха, Радла. Сцена встречи запечатлена в группе фигур, вырезанных из дерева в натуральную величину и расставленных вокруг источника: вот святой Войтех в своей одежде пилигрима, позади него — воспитанник, который оглянулся на пасущегося невдалеке оленя, а вот и князь Болеслав в той позе, когда, приложив руку ко лбу, он уже готов высказать осенившую его мысль возвести здесь монастырь.

Но сегодня они не замечают часовни, как бы и не видят ее вовсе, ничего не замечают вокруг, будучи поглощены своим чувством. Едва они очутились в укромной тени старых деревьев, куда не мог проникнуть с садовой дорожки ни один посторонний взгляд, как сразу взялись за руки, не в силах уже отвести глаз друг от друга.

— Стасичка, — восклицает юноша, и голос его дрожит от душевной боли, — я не могу дольше вынести этого, силы мои на исходе! Я не должен видеть того, что делается, и того, что последует, дабы удержать себя от какого-нибудь отчаянного шага. Нынче, немедля, уйду я в широкий мир; как-нибудь проживу игрою на своей скрипке. Я не могу стать священником, ибо, славя богородицу, на самом деле в сердце своем я славил бы одну тебя, тебя бы видел в любом ее изображении; я не хочу лгать богу, обманывать его, не хочу нести у алтаря лицемерную службу. Я ничего не могу поделать с собой, ибо, играя на своей скрипке, ощущаю, что именно в тот миг я и возношу ему самую сокровенную молитву, что именно в ту минуту я глубже познаю и громко славлю его. Нет, ничего нельзя поделать, я должен уйти прочь, я ничто, я неимущ… Иначе я с ума сойду от мыслей, как тебя добыть, чем заслужить, и все равно ничего придумать не смогу. Я ухожу от тебя, от самого дорогого мне человека, самого милого на всем белом свете, дабы мое горе твоего несчастья не усугубляло…

На Стасичкином лице вспыхивает румянец, она крепко прижимает его руку к своему учащенно забившемуся сердцу.

— Да, ты уйдешь в широкий мир нынче, немедля, только не один — я тоже уйду с тобою, — отвечает она ему пылко, решительно и смело. — Ты жил в душе моей, прежде чем я начала осознавать себя, прозябая в мертвенной, полусонной тишине моего детства, лишенного всякой радости вследствие неразумной материнской опеки надо мной. Я мерила время от одного твоего прихода к нам до другого, для меня было праздником, когда ты появлялся в нашей темной горнице. Видеть тебя, чувствовать, что ты здесь, рядом, что ты по временам втихомолку робко и ласково поглядываешь на меня, было мне дороже всех моих драгоценностей; в сравнении с этим блаженством мое богатство представлялось мне лишним и нелепым бременем, я презирала его. Воля к жизни воскресла внезапно, в тот миг, когда я поняла, что ты предназначен не мне, что тебя могут отнять… Нет, нет, не перечь, не напоминай ни о каких грехах — это они берут грех на душу, полагая, что ты обязан помочь брату заслужить небесную благодать, жертвуя своей свободой и отрекаясь от всех своих желаний, а я матери — достичь благодати земной, выйдя замуж за сына ловкой женщины, перед которой она млеет бог весть почему. Так кто же тут кого оскорбляет и унижает? Мы бежим от насилия и лжи — в чем же наша вина? Да неужто не обратились бы мы к ним со слезной мольбою, если бы знали, что это заставит их смягчиться? Но все тщетно — они вознамерились сломить нас, если не смогут согнуть; мы не должны способствовать своей погибели, самим себе желать несчастья, добровольно класть голову на плаху. Но если в том, что мы задумали сделать, заключен грех перед богом, то пускай он целиком падет лишь на одну меня, пускай господь одну меня отправит в чистилище — я не могу жить на свете без тебя, как не могут раздельно существовать корни и ствол этой липы; если тебе будет плохо — и мне будет плохо, если тебе хорошо — и мне тоже. Иной жизни для себя я и не воображаю, ни к чему иному привыкнуть не смогу; отвергнув меня, ты выроешь мне могилу; уйдя один, справься обо мне через месяц — я отзовусь уже из-под земли.

Вместо ответа Франтишек заключил девушку в страстные объятья.

И тут вдруг раздался звон с церковной колокольни, зазвучал орган, запели трубы и загрохотали барабаны — крестный ход двинулся от церкви в направлении к первому алтарю.

Стасичка выскользнула из объятий Франтишка.

— Теперь самое время, — прошептала она, — иди за мной, я уже все обдумала.

Они взялись за руки и поспешили через сад к монастырю, куда сегодня был открыт вход для участников процессии. Оглянувшись в последний раз назад, они увидели сквозь сплетение кустарника начало процессии, приближавшейся к первому алтарю. Впереди шли министранты, держа в руках развевающиеся хоругви, за ними следовали длинной чередой ученики, далее — цехи, тоже с хоругвями, затем — стайка подружек, рассыпающих цветы перед священниками в парчовых ризах, а в числе духовенства шествовал сам епископ, держа дароносицу со святыми мощами, в окружении молодых послушников с зажженными свечками в руках.

«Нет, никогда, никогда!» — содрогается Франтишек.

За епископом движется людская толпа; в первых рядах между знатными горожанами, рядом с ювелиршей и ее сыном, выступает матушка. За ними ковыляет Черный Петршичек; он чрезвычайно доволен собой и горд тем, что блестящим образом выполнил свою задачу, — обе матери проявляют должное взаимопонимание, свадьба не за горами. Да, любопытно, как будут жить без него обитатели Конского рынка? Он посматривает в сторону алтаря, где должны их ждать «дети». Ему охота взглянуть, как поведет себя Стасичка, увидев, какого он сыскал ей жениха. По такому любая девушка будет с ума сходить, а уж Стасичка наверняка рехнется от счастья. Муженек — одно загляденье, по виду агнец божий, а вдобавок еще с положением, носит золотые окуляры; о нем мечтают барышни из высшего Круга, которые прекрасно говорят по-немецки…

«Дети», притаившиеся за кустарником, снова крепко берутся за руки и спешат уйти монастырскими, с богатой отделкой, коридорами. «Никогда, никогда», — непрестанно твердят они себе; но вот наконец и монастырский двор, где в липовой аллее ожидают своих хозяев пражские кучера.

— Послушай, Вацлав, — тормошит Стасичка кучера, — подвези-ка нас к «Звезде», к дому нашей молочницы. Матушка хочет знать, как теперь ее самочувствие, поскольку она недавно тяжело хворала.

Вацлав охотно щелкает кнутом, и коляска летит по дороге к «Звезде». Он нисколько не удивлен, что Франтишек сопровождает Стасичку, ведь юноша в доме как свой; его не удивляет, что матушка послала дочь навестить молочницу, он тоже слыхал про ее тяжелую болезнь и знает, как матушка ее любит. Ему не приходит в голову, что для того достало бы времени по окончании крестного хода, но добрейший Вацлав отнюдь не склонен к глубоким размышлениям; он исправно и с удовольствием выполняет все, что ни прикажет хозяйка, до остального же ему и дела нет.

Стасичка одна отправляется к молочнице в избу, проведя там довольно много времени; когда же она вышла оттуда и подошла к коляске, то Вацлав не мог, поверить своим глазам. Панна Стасичка переоделась у молочницы в наряд деревенской девушки.

— Я хочу пошутить над маменькой, смотри не испорти мне всего дела, — просит она Вацлава. — Возвращайся теперь к церкви без нас, а я пойду пешком, маменька еще больше поражена будет. Не бойся, ничего со мной по дороге не приключится, ведь рядом Франтишек. Вот, возьми узел с моим платьем и осторожно положи в сундук под сиденьем, в нем добра на многие сотни; ни в какие чужие руки его не отдавай, только маменьке.

И, взяв под руку Франтишка, пускается с ним панна Стасичка в путь прямиком через поле. Кучер кричит ей вслед — мол, к церкви-то надо в другую сторону, но она лишь машет ему в ответ рукой; поезжай себе, дескать, и не беспокойся, я сама знаю лучше, куда мне идти. Вацлав оставил ее в покое, пускай идет куда ее душе угодно; в конце концов, девушка целый год сидит в четырех стенах, пусть хоть теперь немного прогуляется, раз уж подвернулся удобный случай. Ничего худого с ней не станется, ведь подле нее Франтишек, а это все разно как если бы она шла с родным братом.

Вацлав беспечно поворачивает с пустой коляской назад, к церкви св. Маркиты, усмехаясь дорогой при мысли о том, что скажет хозяйка, когда дочь предстанет перед ней в платье деревенской девушки. Он был уверен, что матери ни за что не узнать свою дочь до тех пор, пока дочь не заговорит с ней. И с чего это панне Стасичке в праздник тела Христова взбрело в голову рядиться, точно на масленой!

Не один Петршичек озирался вокруг у первого алтаря, ища глазами Стасичку, но и матушка, и ювелирша, однако девица как сквозь землю провалилась. Пусть озираются себялюбцы, не увидать им теперь даже ее следов. Матушка вся в ярости и не представляет, как выйти из затруднительного положения; ювелирша поджала губы, явно оскорбленная тем, что будущая невестка не обнаруживает почтительности и желания поскорее с ней встретиться. Черный Петршичек свирепо вращает своими маленькими глазками, обходя алтарь вместе с непрерывно тающими рядами богомольцев, пробивается сквозь самую гущу толпы, обступившей алтарь, думая, не затерялась ли она в этой толчее, будучи не в силах из нее выбраться, а может быть, поджидает мать где-нибудь поодаль от алтаря. Однако незаметно, чтобы где-нибудь мелькнуло ее голубое атласное платье, на которое обратила его внимание матушка, гордясь, что ни на ком, кроме дочери, такого наряда не будет. Хоть бы Франтишек оказался под руками и помог бы ее отыскать, но и он тоже куда-то запропастился. Поистине наказание божие с этими детьми! Лишь пан Фердинанд глядит на все сквозь золотые очки спокойно, с достоинством, с легкой усмешкой; он не сердится, поскольку не получил от матери на этот счет никаких распоряжений. Вот когда она прикажет, тогда лишь он и выкажет досаду, а пока — нет. Кроме того, перед отъездом ему было велено держаться любезно и учтиво с этими, из «Барашка», поскольку, мол, невесты с таким приданым под ногами не валяются.

Шествие поворачивает ко второму алтарю, и у наших приятельниц возникает уверенность, что уж там-то они наверняка встретят этих разбойников, однако и здесь их ожидает разочарование. Черный Петршичек обегает кругом и этот алтарь, вновь пытается углядеть мелькание голубого атласного платья, но опять нет ни малейших его признаков. Снова он сетует на отсутствие Франтишка, но постойте-ка! Вполне вероятно, что Стасичке после долгой и утомительной мессы сделалось дурно, и Франтишек, конечно, остался подле нее. Не завел ли он ее в монастырь, дабы привести в чувство? Да, именно так оно и было, иначе и быть не могло!

Обрадованный этой мыслью, он бежит к матушке поделиться с нею своей догадкой. Она соглашается, прося его сходить за дочерью, поскольку самой ей негоже оставлять свою достопочтенную приятельницу, которая оказала ей честь, приняв приглашение отобедать сегодня в здешней корчме.

Черный Петршичек осматривает весь монастырь, проникает повсюду, куда дозволено входить, спрашивая всякого встречного, не видел ли он бледную девушку в голубом платье и с жемчугами на шее, а также юношу со скрипкой в руках, но все напрасно. Те, кто знал Стасичку и Франтишка, видели их в последний раз на хорах и запомнили только, что они вместе ушли еще до окончания службы.

Так, осматривая окрестности и всех опрашивая, выбрался Черный Петршичек во двор, в липовую аллею, где стояли экипажи, и вдруг с изумлением увидел, что Вацлав как раз откуда-то возвращается. Петршичек подходит к кучеру, выговаривая ему, что не годится по своей прихоти, без позволения хозяев разъезжать в господском экипаже, и тот сообщает ему под строгим секретом, кого он возил и что задумала Стасичка.

Петршичек — впервые за свою жизнь — едва не лишился сознания. Неужто и правда в эту девушку вселился какой-то злой дух, на что неоднократно жаловалась мать? Чем объяснить это беганье по полям в деревенском платье? Каких трудов стоило ему сладить с регентшей — и вот теперь эта маленькая, вечно сонная девчонка своими выкрутасами ставит под угрозу итог всех его усилий! У Франтишка должно было бы хватить ума заставить ее вести себя благоразумно, да ведь и он точно такой же сумасброд, не зря он всю нынешнюю ночь расхаживал по Конскому рынку, хотя неоднократно было ему сказано и вчера еще раз повторено, что, и не сдав экзамены, он все равно попадет в семинарию, пусть даже весь мир поперек встанет.

По счастью, Черный Петршичек вспомнил, что в какой-то старой хронике он читал о некоей принцессе: выехав со свитой навстречу своему жениху, чужеземному королевичу, она вознамерилась, прежде чем выйдет замуж, получше его узнать, для чего переоделась служанкой и в той корчме, где они должны были встретиться, подавала ему и его друзьям на стол во время пиршества, наблюдая, как ведет он себя в ожидании своей невесты. Передав обоим матерям известие о Стасичке, Черный Петршичек прибавил, что девушка, разумеется, еще совсем дитя и, догадавшись о предстоящих событиях, решила тем же способом испытать пана Фердинанда.

Матушка выслушала Петршичка, преисполнившись к нему признательности за то, что он объяснил поступок Стасички, — сама она уж и не знала, чему его приписать. Никогда не думала она, что дочь эдакое выкинет! Ведь еще нынче, подъезжая к церкви, она строго, настоятельно предупредила дочь, чтобы та не пускалась ни в какие дурачества, и вот — извольте радоваться! «Ну погоди, я тебе покажу, негодница, — грозит ей в душе мать, — ежели ты сегодня сама свое счастье погубила, я стану с тобой так обращаться, как уже поклялась. Знала ты добрую мать, теперь узнаешь злую; не будет уж тебе так вольготна под ее кровом, как до сей поры жилось!»

Ювелирша принужденно улыбается, поглядывая на матушкины цепочки и перстни, отвлекая себя рассматриванием этих вещей от желания сказать что-нибудь язвительное. На ком сверкают подобные драгоценности, тот достоин снисхождения; ювелирша решает, что впоследствии, когда Стасичка выйдет за Фердинанда, она постарается усмирить ее, крепко возьмет вожжи в свои руки — и мать, и дочь должны идти тем путем, какой она им наметит, а отнюдь не своим собственным.

Матушка счастлива, что ювелирша настроена по-прежнему благодушно и сынок ее тоже. Она не может дождаться, когда кончится крестный ход, чтобы поехать в корчму, где своенравная дочь наверняка уже ждет ее. Но в корчме никто ничего не слыхал о Стасичке и, хоть все глаза прогляди, не увидишь ее на полевой тропинке.

— Заблудились они, — твердит Вацлав, — говорил же я им, что не в ту сторону пошли, да барышня и слушать не захотела меня, побежала, будто козочка, прямо в чисто поле.

Сошлись на том, что Стасичка задумала появиться перед ними в обличии деревенской девушки, заблудилась, а матушка постановила, что ждать ее к обеду не станет.

Все уселись за стол, но ни у кого не было охоты ни есть, ни пить, ни беседовать. Матушка, огорченная до чрезвычайности, глотала слезы. Как радовалась она еще недавно предстоящему обеду, ничего больше не прося у судьбы, лишь бы она даровала ей этот вожделенный союз, и вот, пожалуйста, в душе досада и злость. Можно ли винить ювелиршу, если она теперь пойдет на попятный? Можно ли удивляться, что она испугалась невесты, столь бесцеремонной, взбалмошной, позволяющей себе неслыханное самовольство? В самый день помолвки взяла и убежала неизвестно куда, и не дождаться ее. Что бы сказала ювелирша, посмей только ее Фердинанд отважиться на такое! Ах, какой примерный юноша, какой из него выйдет в будущем замечательный зять! Он единственный из сидящих за столом ест, да притом с завидным аппетитом.

Обед заканчивается, матушка отправляется на кухню распорядиться относительно кофе, — лишь бы найти предлог, о чем говорить и чем заняться, ибо положение ее становится все более мучительным. Но, возвратясь к своим гостям, она видит за столом одного Черного Петршичка. Ювелирша с сыном потихоньку уехали. Все кончено.

Матушка падает на стул и дает волю слезам. Петршичек вращает своими глазками, не переставая изумляться, — и он не ожидал, что день завершится таким образом.

— Велите закладывать лошадей, Петршичек, — восклицает матушка, досыта наплакавшись и излив в слезах всю свою злость и досаду, — я уеду без нее. Раз она целый день где-то шатается, пусть же узнает, как добираться до Праги пешком; даже если потом расхворается, меня это не тронет; не стану я жалеть эту неблагодарную девчонку. Верно говорили мне люди, что не видеть мне от нее радости; но на сей раз это ей даром не пройдет, как она надеется; она меня еще узнает, — не видать ей больше отрады в моем доме, всю жизнь будет она горькими слезами оплакивать сегодняшний день.

Добродушная, как правило, матушка на этот раз была неузнаваема в своем гневе; Черный Петршичек такой ее не помнил. Долго, долго вынашивала она мысль завязать с ювелиршей родственные отношения, как и он долго вынашивал свой план видеть брата каноником на Пражском Граде! И он, если бы брат обманул его надежды, отказал бы ему в своей любви.

Он уже направился было исполнить ее приказание, как в горницу вошел, будучи сюда позван, кучер Вацлав. Теребя в смущении свою шапку с галуном, купленную именно к сегодняшнему празднику, он пробормотал заикаясь, что, дескать, считает своим долгом кое о чем рассказать хозяйке. Прибыл, мол, сюда торговец полотном, который с давних пор останавливается в «Барашке» на ночлег. Они с Вацлавом как водится, разговорились, и торговец, услышав, что панну Стасичку, переодевшуюся у молочницы крестьянкой, все не могут дождаться, припомнил вдруг, что, вероятно, ее-то он и видел, когда сегодня после полудня свернул с тракта в рощу, что в трех часах езды отсюда, отдохнуть. Там сидели деревенская девушка с молодым человеком в городском платье, по виду студентом. Возле него лежала скрипка; он держал руку девушки в своих руках и непрестанно подносил ее к губам. Торговец подумал еще: вот, мол, милуются, словно голубки, — а девушка показалась ему похожей на Стасичку из «Барашка».

Матушку эта весть точно громом поразила, а Черный Петршичек переменился в лице и весь побагровел. Как бы оцепенев, он не сводил с кучера бессмысленного взгляда, так что Вацлав, охваченный ужасом, поспешил ретироваться.

Лишь много позже, к ночи, матушка и Черный Петршичек настолько пришли в себя, что смогли выехать в Прагу.

Легко понять, какой переполох поднялся на Конском рынке, когда на следующий день утром разнеслась весть о том, что вчера, во время крестного хода вокруг церкви св. Маркиты, Стасичка из «Барашка» и Франтишек, брат Черного Петршичка, вместе сбежали. Люди всему готовы были поверить, но только не тому, что двое «детей» оказались на это способны. Ведь, по всеобщему мнению, они были совсем несмышленышами.

Нашлись люди, которые, узнав, о неприятности, постигшей матушку, злорадствовали: пускай, дескать, на своей шкуре испытает, каково человеку в беде, — чересчур долго ей везло. Однако большинство знакомых искренне жалели ее. Она никому не чинила зла, за что вдруг эдакая напасть? Не шутка ведь лишиться единственной дочери, да еще таким-то образом, и заслужить неблагодарность от своего воспитанника, коему она сделала столько добра. То же самое и в отношении Черного Петршичка. Одни насмехались над ним: как же, мол, это — знаменитый мудрец, прорицатель, который всех насквозь видел и обо всем на свете знал, оказывается, понятия не имел, что происходит у него под самым носом; другим было жаль почтенного и умного человека, которому брат натянул нос, предпочтя богу какую-то девчонку.

Шли дни за днями, а Черный Петршичек по-прежнему выглядел совершенно подавленным и глубоко удрученным; сомневались, придет ли он когда-нибудь в себя. Он ничего не говорил, ничего не ел, никого не желал видеть, из него невозможно было вытянуть ни единого слова. Часами праздно сидел он на том самом сундуке, где беглый брат столь часто мечтал о свободной доле, счастье и любви, исподтишка разрушая его самые сокровенные надежды, подрубая на корню его честолюбивые замыслы… Он позабывал даже чистить свои пуговицы. Матушка переносила свое горе иначе. Стоя в подворотне, она по целым дням со слезами жаловалась всякому, кто имел охоту ее слушать, на свою дочь, которую она растила в пуховиках, не давала ветерку на нее дунуть, у которой было столько шелковых платьев, что не закрывалась крышка сундука, и для которой она берегла вдобавок столько великолепных драгоценных вещей на случай, если вдруг произойдет «счастливое событие».

О том, что такое «счастливое событие» — ее стараниями и без согласия Стасички — едва не произошло, о том, какими карами грозила она дочери, если та воспротивится материнской воле и не захочет выйти за того, кого прочила ей мать, о том, что Стасичка и сбежала-то, опасаясь исполнения сих угроз, — об этом матушка не обмолвилась ни полсловом, и Стасичка в глазах всех сделалась примером не только черной неблагодарности, но и необузданного сумасбродства.

Все приятельницы приходили к матушке, дабы выразить ей сочувствие и утешить ее, одна только ювелирша не пришла; хотя никто не подозревал о том, что подготовлялось, она все же находила, что чудовищным поступком дочери этой женщины репутации ее сына косвенно нанесен урон, чего простить никак нельзя. Проходя мимо «Барашка» и заметив ее в подворотне, она сделала вид, будто вовсе с ней незнакома, будто вообще никогда с нею не встречалась, что простодушную матушку сразило еще сильнее, чем побег дочери. Временами ее охватывало желание выместить на ком-нибудь свою злость, с кем-то поквитаться за все, что ей довелось претерпеть. Самой подходящей фигурой для этого был, разумеется, Черный Петршичек, на чей великий ум она прежде твердо полагалась. Но, видя, как жестоко он сам страдает, являя собой лишь тень прежнего Петршичка, она опасалась, как бы он вовсе не расхворался, и потому молчала; было бы грехом усугублять его горе своими укоризнами; и она следила за собой, чтобы у нее не дай бог не вырвалось какое-нибудь резкое слово в адрес Франтишка, почитая за лучшее избегать своего старого приятеля. Впрочем, особых стараний ей прилагать не приходилось: он и сам не только не искал встреч, но тоже явно был рад с нею не видаться. Петршичек, в свою очередь, сердился на нее за то, что она не была достаточно бдительна, когда молодые люди пели и музицировали; старинная их дружеская связь дала весьма основательную трещину. Со времени того несчастного события Черный Петршичек ни разу не перешагнул порога «Барашка».

Да, Черный Петршичек, прежде такой бодрый, уверенный в себе, всегда готовый дать кучу дельных сонетов, рассыпающий блестки своего ума, мгновенно разгадывающий то, что, кроме него, никто разгадать не мог, теперь был совсем уничтожен; все злые людские насмешки он опережал, стократ язвительней насмехаясь над собой, чем то умели делать его самые заклятые недруги. Еще бы! Любого человека видел он насквозь, любого мог перехитрить, а тут его самого обвели вокруг пальца — и кто? Двое младенцев, коих по разуму и способностям относил он к числу самых никудышных людей на всем земном шаре. Теперь он с ворчанием прогонял учеников, приходивших к нему с просьбами выручить из беды, и грубо отказывал в своих советах всякому, кто в них нуждался, — не столько, как предполагали, оттого, что удручен был поступком брата, сколько оттого, что потерял веру в себя. Его мнение о собственной непогрешимости было поколеблено до самых основ, и он во глубине своей раненой души перестал испытывать жалость к людям, которые в один прекрасный день останутся без него. Он пережил страшные минуты, подобные тем, что выпадают на долю ученого, который, осчастливив человечество открытой им системой в своей науке, однажды узнает, что самый никчемный из его учеников не оставил от нее камня на камне, выставив своего учителя на всеобщее посмешище.

Лишь спустя неделю, прошедшую в мучительных раздумьях, он вернулся к своим пуговицам; но, сколько прежде провел он возле них счастливых минут, теша себя гордым сознанием того, что всех этих людей, толпящихся возле его палатки, он видит насквозь, способен без труда вызнать все их слабости и затем обратить против них же самих, столько теперь провел он за этим занятием безутешных, горьких минут, охваченный унизительным чувством, что самым неумелым на свете рукам удалось разрушить здание его славы.

— Не терзайтесь так, скоро они сами бегом прибегут к вам, — утешали знакомые матушку и Черного Петршичка. — Вы только просите всюду оповещать, что родные примут их обратно. Будьте уверены, что едва они услышат об этом, как сразу на крыльях прилетят домой. И наступит конец вашим страданиям и людским пересудам.

Советы доброхотов невероятно раздражали матушку и Черного Петршичка; они и слышать не хотели, чтобы история завершилась подобным образом. Оба они тоже ожидали скорого возвращения беглецов, но у них вовсе не было намерения потакать им и все прощать потому лишь, что те двое хлебнули нужды. Ведь Стасичка привыкла ко всем мыслимым удобствам, да и Франтишек не надрывался чрезмерно за работой — ничего другого не останется им, как вернуться каждому в свой голубятник. Петршичек решил, что брат пойдет дальше раз навсегда избранным для него путем, а матушка подумывала, не отдать ли Стасичку в монастырь. Она не слишком рассчитывала теперь, после всех перипетий, найти для Стасички супруга; к тому же ей претило покупать почтительность будущего зятя ценою богатого приданого, — для этого она была слишком рассудительной и высокопорядочной. Согласно ее убеждениям, ни один уважающий себя мужчина не захочет жениться на девушке, которая болталась по свету с другим, чего нельзя было объяснить просто ее легкомыслием.

Но, вопреки твердой уверенности, что юные преступники вот-вот вернутся по причине отсутствия всяких средств к жизни — ведь Стасичка с явным намерением не зависеть от матери передала ей все свои драгоценности, вплоть до мелких монет, которые та положила ей в кошелек для раздачи нищим, — итак, вопреки постоянным утверждениям матушки и Петршичка, что они не смогут устроить свою жизнь, их дети к ним не возвращались.

В конце концов матушка назначила щедрое вознаграждение тому, кто сообщит о них что-нибудь достоверное, но и это не возымело успеха. След их затерялся, чему во многом способствовали начавшиеся тогда военные действия.

Повсеместно царили страх и смятение. Кто тут заметил бы юношу и девушку, проходивших по деревне или по городишку, когда всякий каждую минуту ожидал, что к нему в дом вот-вот приведут на постой толпу солдат?

Однажды до матушки и Петршичка все-таки дошло известие, как и на что они живут. Некий торговец скотом возвращался из Польши, куда отгонял он в распоряжение войска огромное стадо; многократно останавливаясь прежде в «Барашке», он был наслышан о том, какая беда стряслась с хозяйкой корчмы. Так вот, прибыл он, дескать, по торговым своим делам в одно имение, а у помещика как раз праздновали какое-то событие и давалось при этом представление. Гостей развлекала своим искусством бродячая труппа актеров — среди них выделялся молодой мужчина, виртуозно игравший на скрипке, и молодая женщина, очаровавшая всех присутствовавших ангельским пением. Торговцу почудилось, будто лицо молодой певицы ему знакомо; в свою очередь, и она вроде бы узнала его, ибо, проходя мимо, потупила взгляд и вся залилась краской. Теперь он не сомневался, что это была Стасичка.

Новый удар для матери и брата, которым ничего не оставалось, как поверить, что дети их якшаются с комедиантами и прочим сбродом! Теперь-то уж Стасичка по своем покаянном возвращении будет отправлена прямиком в монастырь. Стало быть, они решили взять пример с жаворонков, за которыми так неотступно следовал взгляд Стасички, когда они с матерью ехали в церковь св. Маркиты. На что ей этот Конский рынок, палатки, пересуды, «Барашек», состояние? На что слава, честь, богатство? Они решили жить подобно вольным птицам, предпочитая всему этому свободу, песню, любовь…

Когда в своих размышлениях об этой прискорбной истории доходил Черный Петршичек до сего пункта, рука с недочищенной пуговицей опускалась у него и он надолго замирал, уставясь взглядом в пространство, пока кто-нибудь из покупателей или соседей своим вопросом не выводил его внезапно из состояния глубочайшей задумчивости. Что заставило эту Стасичку убежать от жениха, который всем взял, с которым она могла спокойно идти под венец, беспечно наслаждаться всеми благами жизни, быть госпожою, уважаемой как благодаря своему состоянию, так и положению мужа? Почему она предпочла ему такого мальчишку, как его Франтик, который, на взгляд Петршичка, решительно ни в чем не мог сравниться с паном Фердинандом? Как случилось, что она готова была скорее снести все превратности неустроенного, тяжкого быта, делить с ним, Франтишком, позор и нужду, добывать себе свой кусок хлеба комедиантством совместно с теми, кого считают отбросами общества, чем с регентшиным сыном делить все блага и радости жизни состоятельных людей? И что, в конце концов, следует думать о самом Франтишке, который ради этой вечно зябнущей, сонной девицы пренебрег епископской митрой? Что за стихия бушевала возле него, Петршичка, стихия, о которой он ровным счетом ничего не знал и знать не хотел и в центре которой он вдруг очутился помимо своей воли? Именно с этой стихией надобно было ему сражаться, ибо она оказалась самой могущественной, подчинив себе все прочие, нанеся ему сокрушительное поражение. Стало быть, это и есть любовь, являющая собой нечто большее, чем небылица, придуманная скуки ради, чем слабость, присущая людям с неразвитым умом, чем детский каприз? Значит, в ней заключается великая сила?

— Все это сущий вздор, — раздраженно бурчал он себе под нос, — избалованным деткам захотелось чего-то, а чего — и сами не знают. Все у них ладно было, так нет же — взбесились, по канату над пропастью идти пожелали. Но когда безумствами своими натешатся досыта (а это произойдет не сегодня, так завтра) — пожалеют они, что столь скверно обошлись с нами, начнут друг на друга вину сваливать, не захотят потом даже слышать друг о друге, как это водится среди воров, пойманных с поличным, будут один у другого бельмом на глазу… Следовало бы мне записать теперь все, что с ними произойдет, дабы потом, когда придут каяться, доказать, что я все до мелочей предвидел: и каково им придется, и какое наказание их постигнет.

Но, похоже, в каждом случае, касавшемся этой истории, знаменитый пророческий дар Черного Петршичка решительно отказывался служить ему. Все вышло иначе, совсем не так, как он предсказывал.

Пять лет спустя после той роковой процессии у церкви св. Маркиты поднял Черный Петршичек утром, как обычно, ставень своей палатки. Было еще довольно рано, вокруг было тихо и пустынно. Он не признавал долгого сна: едва начинало светать, как он уже был на ногах. Над воротами алела первая зорька, и между палаток разгуливали стайки голубей, подбирающих какие-то крошки себе на скудный завтрак.

Черный Петршичек долго смотрел на них в тихой задумчивости. Голуби не занимали его более обычного, он просто размышлял о том, что сегодняшнее утро как капля воды похоже на то утро, когда, в сопровождении соседки, вошел в эту палатку патер Йозеф, дабы тайно окрестить нового братца. С какой горячностью защищала тогда соседка право нежеланного младенца на родственное к нему отношение, как навязывала его Петршичку! И вот Франтишек доказал, что в нем течет кровь незаконнорожденного, что он дитя запретной любви, — вовлек дочь своей благодетельницы в омут страсти, унаследованной им от родителей, перечеркнув взлелеянный, выношенный матушкой и братом план будущности своих детей. Вот чем обернулся тот добрый, человечный поступок. Не лучше ли им было отнести куда-нибудь новорожденного, как принято делать в подобных случаях, отдав его на попечение чужих людей и никогда больше ему не показываясь? Что после таких испытаний можно думать о божественном предначертании и о судьбе человека?

Петршичек, изверившись, по всей видимости, в силе собственного духа, дерзнул подвергнуть разбору действия всемирного духа и обнаружил, что он допускает серьезную непоследовательность и недогляд, кои Петршичек весьма порицал. Это явилось для него, с одной стороны, утешением, с другой же стороны — лишь усугубило в нем чувство горечи. Если дух предвечный не в состоянии за всем усмотреть, то что же говорить о нем, Петршичке? Чему доверять, на что опереться, когда повсюду царит неразбериха?

Решительно отряхнувшись от мыслей, которые становились все горше и язвительней, Черный Петршичек начал делать уборку перед завтраком. Подметая, он распахнул дверь, чтобы пыль не скапливалась внутри, и тут увидел сидящую на его пороге сгорбленную женщину с ребенком в руках. Она, казалось, спала.

Он с минуту раздумывал, не оставить ли ее в покое, пускай себе выспится, но потом в нем заговорила старая неприязнь к женщинам, усилившаяся после побега Стасички, которая сманила его брата, пренебрегши женихом, коего он, Петршичек, сам для нее выбрал. Почему эта баба уселась именно здесь, а не на следующем пороге? Разве мало ей было вокруг других палаток? Что за ребенок у нее на руках? Неизвестно, чей он, вообще неизвестно, кто она такая — одежда на ней была ветхая, изношенная и перепачканная в грязи, точно бы она проделала долгий путь по тракту пешком при любой непогоде, — уж конечно, не была она порядочной женщиной, достойной милосердия: порядочные-то спят под крышей, — не иначе как побродяжка. Он подходит к ней с намерением разбудить ее и прогнать от своей палатки, наклоняется, с языка у него уже готовы сорваться жестокие, резкие слова — и вдруг в незнакомке он узнает… Стасичку. Она не спит, глаза ее широко открыты, но взгляд бессмыслен, как у человека, не вполне освободившегося от кошмарного сна. При виде Петршичка она не обнаруживает ни малейшего страха или смущения, не спешит оправдаться и молить о прощении, как раскаявшаяся грешница.

— Купил ли уже Франтишек скрипку? — спрашивает она его, обводя взглядом палатку. — Пусть поторапливается, я не собираюсь здесь быть долго: душно здесь, дышать нечем и жарко, точно пожар вокруг. Скорей бы он приходил, не то у меня волосы вспыхнут.

Петршичек не может прийти в себя от изумления. Откуда она взялась, о чем говорит? А уж исхудала как! Кожа да кости, краше в гроб кладут; на щеках рдеют багровые пятна, во взоре проглядывает безумие. Стасичка встает, пошатнувшись, потирает лоб рукой и, не дождавшись ответа, продолжает спрашивать:

— Значит, он пошел в Прагу за скрипкой? Свою-то разбил… Ну, сию минуту явится. Даже и на миг не хотел он меня одну оставлять, мы друг без друга долго не можем выдержать… Значит, не убит он, не похоронен?

Убит? Похоронен? Петршичек потрясен. Стало быть, по-прежнему остается бог строгим и справедливым судьей, чья кара, хоть и не сразу, однако настигнет грешников неминуемо?

При звуках громких взволнованных возгласов Стасички проснулось спавшее у нее на руках дитя. Но не последовало ни слез, ни капризов — смотрит на Петршичка ясными, кроткими очами… Боже ты мой! Очами Франтишка…

— Значит, мне просто страшный сон привиделся про моего Франтишка? — продолжала допытываться Стасичка, с выражением все более странным и диким, — значит, это неправда, будто я пела в некоем прекрасном замке, а хозяин его смотрел на меня с оскорбительной ухмылкой и, подойдя ко мне после, сделал шепотом гнусное предложение? Значит, неправда, будто Франтишек, услышав это, ударил его скрипкой, отчего скрипка разлетелась в щепки, а пан сорвал со стены шпагу и пронзил ему грудь?

Стасичка, качнувшись назад, валится на пол палатки, корчась в судорожных рыданиях. Черный Петршичек, перестав возносить в душе хвалу господу, строгому и справедливому судии — чья кара, хоть и не сразу, настигнет неминуемо, — отворачивается, чтобы не видеть горьких мук несчастной женщины, и тут взгляд его падает на ее дитя. Девочка встала на ножки и проворно забралась в уголок за кроватью, углядев там обрывок бумаги. И принялась им играть — на том самом месте, где ее отец, живший под запретом, провел свое детство, забавляясь бумажными шапочками, кои делал для него Петршичек, когда бывал в духе…

Душу Петршичка теснят совершенно непривычные, непонятные чувства, он не в силах справиться с ними; будь, что будет, а он должен найти им выход. Он наклоняется к маленькой девочке, которая, едва он приблизился к ней, с доверчивой улыбкой протягивает к нему ручки, и Петршичек прижимает ее к груди, как в свое время братца, когда соседка впервые положила его ему на руки, оставляет Стасичку и с ребенком на руках спешит через дорогу, прямо к корчме «У барашка», где он не бывал с давних пор и где некогда его встречали как почетного и желанного гостя.

Хозяйка «Барашка» еще не встала с постели, но служанка вынуждена его к ней пропустить. Он входит, и, прежде чем матушка, сев на постели, успевает спросить, что случилось и что, собственно, его сюда привело, Петршичек кладет ей на руки ребенка с теми же словами, какие некогда произнесла она сама, вверяя его попечению новорожденного Франтишка.

— Должна ли эта крошка быть за все в ответе? Только язычник стал бы ей мстить! Ничем еще она не провинилась ни перед богом, ни перед людьми!

И снова переполох на всем Конском рынке. Слыхали? Стасичка-то возвернулась, да не одна, а с ребенком, премиленькой девочкой; зовут ее Франтишка. У Петршичка на пороге сидела Стасичка, а Петршичек как раз вышел утром подметать и увидел их. По своей воле вернулась, хворая и словно бы помешанная. Франтишка убил какой-то пан, которому приглянулась Стасичка, когда перед ним пела. Мать-то сама пришла в палатку за своей несчастной дочерью. Все ей простила.

Но Стасичка не ведала ни о том, что она получила от матери прощение, ни о том, что находится под ее кровом и лежит на своей девичьей постели, сложенной из груды мягких пуховиков, в которые она погружалась прежде, точно в морские волны. Хозяйка «Барашка», узнав от Петршичка, что дочь в его палатке, нашла ее там распростертую без чувств на полу и велела принести оттуда домой. Она пригласила к Стасичке нескольких врачей, но все они лишь пожимали плечами. Вследствие перенесенных страданий у Стасички получилось воспаление мозга, весьма опасное, так что не было почти никаких надежд на выздоровление.

Доктора не ошиблись. Целую неделю боролась Стасичка с болезнью, но в конце концов покорилась ей. В тяжелом горячечном бреду, с душераздирающими подробностями повествовала она о происшествии, стоившем жизни ее возлюбленному. Вспоминала также разные случаи из их кочевой жизни, из коих явствовало, что немало натерпелись они с Франтишком и холода, и голода, а также о триумфальных приемах, оказываемых им подлинными ценителями, которые баловали их и осыпали подарками. Нередко им предлагались блестящие ангажементы, однако они всегда отказывались от них из страха, что их выследят, выдадут и силою заставят вернуться к разгневанным родственникам.

У Петршичка, слышавшего все это, снова оказалось достаточно пищи для размышлений о том, что такое любовь — сказка незрелого ума или самая могущественная стихия на свете…

В последний день, примерно за час до кончины, вскоре после того как патер Йозеф причастил ее, Стасичка неожиданно пришла в себя — молодость, со своей неуемной жаждой жизни, вдруг встрепенулась в ней, прежде чем сдаться смерти. Прояснившимся взглядом она окинула горницу, узнав место, где однообразно протекала ее юность в тени черной кафельной печки; узнала свою скамейку — ах, за нею и до сих пор лежит вязанка дров, как в те времена, когда Франтишек, притулившись в уголку, искоса на нее поглядывал… До сей поры стоят на галерее в зеленых горшках ее розмарины — не довелось ее матери сплести для нее никакого венчика — и прыгают между кустами розмарина воробьи, с любопытством заглядывая в окна совсем как в те времена, когда она пела под звуки Франтишковой скрипки. Многое отделяет те дни от сегодняшнего дня… Слезы застлали ей глаза, и она снова откинула голову на подушки.

Патер Йозеф хотел воспользоваться этой минутой и склонить ее к покаянию. Вложив свечку в руку умирающей, он спросил ее:

— Во имя господа бога и пресвятой богородицы покайся, что ты сожалеешь о своем позорном поступке и принимаешь справедливую кару божью за грех свой.

Собравшись с последними силами, Стасичка еще раз поднялась на постели, далеко отбросив от себя свечку.

— Я ни о чем не сожалею! — воскликнула она звучным и твердым голосом, так что у всех присутствующих мороз пробежал по коже. — Никто и никогда не блаженствовал в довольстве столько, сколько мы с Франтишком, терпя нужду; никто не видел, будучи на вершине славы, таких почестей, как мы, принявши на себя позор: любовь побеждала все, богатства целого мира ничто в сравнении с нею… И сегодня, как тогда, убежали бы мы от вас, если бы вам захотелось принудить нас к тому, что угодно вам и противно сердцам нашим; это вам у нас надо молить прощения, мы в вашем прощении не нуждаемся, и с нами, а не с вами правда и благодать божия…

Матушка и Петршичек стали постепенно забывать о пережитых страданиях подле маленькой Франтишки. Это была поистине прелестная девочка, такая ласковая и послушная, словно бы она хотела тем самым вознаградить их за все огорчения, причиненные им ее родителями. В особенности полюбила она Черного Петршичка, с превеликим удовольствием проводя время в его палатке. С появлением племянницы он помолодел, воспрял духом, ожил и опять повеселел, щедро распахнув для нее сокровищницу своих редкостных знаний, касающихся человеческой натуры, — разумеется, когда она достигла такого возраста, что уже могла черпать оттуда. Он самолично руководил ее воспитанием и зорко следил, чтобы матушка не допускала тех же ошибок, что допустила она в отношении своей несчастной дочери. При мысли о Стасичке Петршичек уже не покачивал головой и не бормотал себе под нос, как бывало прежде: «А, эта!» Она вызывала в нем невольное чувство почтительного удивления тем, что до последнего дыхания, невзирая на перенесенные муки, отстаивала права сердца. Отныне он уже не смотрел на женщин так презрительно, потому что осознал силу их чувства, и о любви тоже возымел иное представление, в котором чепец и картинной красоты муж не занимали уже главного места. Прежде всего он смирился с тем, как бог располагает судьбами людей, и снова признал за ним его непостижимое искусство. По всей видимости, бог допустил все происшедшие события исключительно ради того, чтобы «Барашек» попал в более надежные руки, нежели у пана Фердинанда, за коего он, по близорукости своей, ходатайствовал.

Да, «Барашек» должен был достаться не регентшиному сыну, а Франтишке. Вместо брата-каноника у него была теперь племянница, будущая владетельная пражанка, — и Черный Петршичек мало-помалу перестал роптать на судьбу и печалиться, что ему не удался прежний его план, будучи теперь вполне доволен таким поворотом событий.

Франтишка довольно скоро вышла замуж за молодого, подающего надежды врача. Их связывала друг с другом такая же страстная любовь, какая связывала ее покойных родителей.

Матушка счастливо доживала свой век в окружении правнуков.

Черный Петршичек остался в своей будке: он ни за что не желал переселяться в «Барашек» и забыть наконец свои пуговицы. Он как бы сросся с ними и с палаткой в единое целое. Приказание для владельцев палаток перебираться к св. Гавлу, мысль о том, что ему на старости лет надо либо привыкать к новому месту, либо бросить свою будку, настолько глубоко огорчили его, что на другое утро после того, как официально объявили об этом распоряжении, он был найден в своей палатке мертвым.

Перевод Р. Белло.

РАССКАЗЫ

СКАЛАК{51}

Деревня Подборы лежит на холмах, над нею теснятся высокие лесистые горы, а внизу тянется веселая зеленая долина — до самой Золотой горы. Так называется отвесная высокая скала, что возвышается напротив этой деревни: будто чистое золото, сверкает она под лучами яркого солнца.

Влево от скалы среди ольшин и буйных трав раскинулась большая усадьба «На лугах», а прямо над нею стоит запустелая хибарка Скалаков.

Хозяев ее зовут совсем иначе, но как — никто в Подборах, за исключением приходского священника, не знает. Наверное, и сами они этого уже не помнят, — привыкли к тому, что люди прозвали их Скалаками, поскольку они живут возле скалы. Это, в сущности, и хорошо, что Скалаки забывчивы, — ведь славная усадебка по соседству, со всем, что к ней относится, принадлежала когда-то их семье. Одну ее половину прокутил и проиграл в карты прадедушка, с другой половиной, по его примеру, точно так же обошелся дедушка, оставив сыну только старую овчарню, из которой тот слепил себе жалкую хату, а нынешний Скалак, видно, о том лишь печется, чтобы и эта детям целой не досталась.

Пошел он в предков, и лучшего места, чем трактир, для него в целом свете не было. Жена отупела от нужды и детского крика (было у нее этих пострелов десять) и тоже махнула на все рукой. Диво ли, что однажды в доме и затопить стало нечем: ведь идти за дровами в лес на гору — не ахти какое удовольствие.

Скалак не раздумывал долго: не найдя во всем хозяйстве ни ветки, ни прутика, влез он на кровлю и сорвал с нее что смог. Когда же дранка кончилась, начал ломать стропила; затем дело дошло до чердачной лестницы, потом до крыльца, а когда сошел снег, остались от хибарки лишь четыре стены. Да еще хлев уцелел.

Только теперь это дошло наконец до его жены, хотя разговорами обычно она ему не слишком докучала.

— Нам чем хорошо? — молвила она ему однажды ночью, в страшный ливень, когда, прокочевав по всей горнице, они не сыскали клочка сухого места. — Вместо одеял у нас облака.

— Молчи, молчи, старуха, — ответил Скалак. — Не успеешь оглянуться, как будешь спать в превеликом и превысоком каменном доме, которому поистине не будет равного во всей Чехии.

— Ладно уж городить-то, — проворчала Скалачиха; она думала, что, скорее всего, в нем опять говорит хмель. Игрывал он по окрестным корчмам на скрипке и там подчас набирался так, что и света божьего не видел, а заработок его перекочевывал в карман к трактирщику.

Удивительная, беспокойная кровь текла в жилах у этих Скалаков; были они, как говорится, на большое копыто кованы, над всеми хотели верх одерживать, всех поучать, словно все еще оставались хозяевами усадьбы. А у самих дыра на дыре, и хорошо, если гордецы хоть раз в день могли поесть похлебки из ржаной муки. Прочим односельчанам это не нравилось, и без надобности с ними дела никто не имел. Они это знали и также старались избегать людей, особенно тех, кто вел тихую, размеренную жизнь, деньгу к деньге складывал, в трактире не показывался, а карты держал для уловления злых духов. Для Скалаков эти люди были немым неприятным укором, хотя и куражились они, и виду не подавали.

Совсем уже забыла Скалачиха свой ночной разговор с мужем, как вдруг однажды привел он на двор каменщика.

— Если вы построите мне, как я вам уже говорил, каменный дом с каменной лестницей на чердак, то я вам за это уступаю вынутый камень, и можете строить из него что хотите. Но, скажу вам, добавлять я ничего не намерен.

Каменщик поломался для виду; потом ударили по рукам.

Скалачиха решила, что мужики так только дурачатся, и, даже не дослушав их, пошла по своим делам.

Через день каменщик начал долбить скалу. Ее это не удивило: когда у каменщика была поблизости какая-нибудь работа, он всегда ломал здесь камень, и Скалаку иной раз перепадал от него грош-другой. Ей и в голову не пришло, что он прорубал с одной стороны отверстие величиной с дверь и оконце словно для хлева, а с другой — два окна побольше, вроде как для горницы; потом в той же скале каменщик вырубил ступеньки.

— Дом готов, можете переезжать хоть сегодня; все равно не дождетесь, когда высохнет, — буркнул каменщик, доделав последнюю ступеньку.

— Вот и славно, — обрадовался Скалак, подхватил одной рукой скрипку, а другой — самого младшего из детей, велел жене и остальным ребятишкам собрать одежду и скарб и повел их из хибары по тем каменным ступеням наверх.

Тут только разглядела Скалачиха, что сделал каменщик из песчаника человеческое жилье, и догадалась, что это и есть тот самый большой, высокий каменный дом, который тогда обещал ей муж.

— Ну, что глядишь, словно пять крейцаров из кошелька? Чем не замок, которому нет в Чехии равного? — смеялся Скалак, в то время как дети, дивясь каменной скамье, вытесанной вокруг всей стены, раскладывали убогие пожитки.

Скалачиха тоже хотела улыбнуться, да улыбки не получилось — из глаз у нее закапали слезы. Вспомнила она, какую добрую справу дали ей когда-то родители, хоть и были они небогаты. Вспомнила, как сетовали они, когда она ни за кого не хотела идти, кроме Скалака. Твердили ей, что пустит он ее по миру, что человек он недостойный. Благо родители давно умерли: каково бы им было видеть, что у их дочки и крыши-то нет над головой, что должна она лезть, как зверь, в каменную нору.

Скалачиха утерлась дырявым передником, и вспомнилась ей дырявая крыша старого жилья. Перестала она плакать да горевать. В скале над ней хоть не капало. Может, и хорошо, что не забивала она себе голову мрачными мыслями? По крайней мере много слез сберегла.

— Летом здесь будет славный холодок, а зимою тепло, — пообещал ей муж и попал в самую точку. Правда, зимой стены и скамьи блестели, будто их кто серебром оковал; летом же по ним непрестанно струйками стекала вода.

Но Скалачиху и это не огорчило; наоборот, она была довольна. Муж выдолбил для этих скальных ключей желобки. Они стекали в небольшое корыто, и ей не нужно было ходить по воду в долину: вода всегда под рукой. Правда, была она не слишком прозрачной и свежей, ну да подобные мелочи не беспокоили ни его, ни ее, потому и сносили они разные беды наперекор всему.

Детям, однако, никак не шли на пользу ни та вода, ни то новое каменное жилище. Они бледнели, лица и суставы у них опухли, а на шее появились язвы. В первую зиму смерть прибрала младшего ребенка, в следующую — одного из старших, потом осенью, которая была на редкость сырой и холодной, — двух девочек, двойняшек; так оно и шло по порядку, пока из всех десяти сильных, здоровых детей не остался один-единственный мальчик, Яхим.

Скалак не показывал виду, что тоскует по детям, но где-то в душе у него поселились тоска и холод. Этот холод и это тягостное чувство он заливал водкой, и водка ему помогала. Но как-то раз холод сковал его так, что он должен был принять внутрь больше обычного. Долго блуждал Скалак в ту ночь, прежде чем нашел скалу. Когда же он наконец счастливо добрался до ступенек, то поскользнулся на влажном камне и разбился, да так сильно, что пролежал много недель и в конце концов после долгих страданий умер. Соседи толковали, что ничего лучшего он и не заслужил.

— Это несчастное жилье довело до могилы и мужа, и ваших детей, — молвил священник, когда после похорон Скалачиха с плачем целовала ему руку за то, что он бесплатно отслужил молебен по мужу, да еще и такое прекрасное погребение ему устроил.

— А если вы не хотите лишиться и Яхима, вам нужно его отдать в люди. Возьму-ка я его сам на некоторое время, мне как раз пастух нужен. Надеюсь, мои работники к нему привыкнут, а он к ним. А то мне всегда было неприятно, что Скалаков род сторонится людей, да и люди его остерегаются. Такой раздор меж соседями мне никогда не был по сердцу.

Скалачиха заплакала снова, на этот раз от радости, что ее дите будет служить в хорошей усадьбе. Придя домой, она связала в узел лохмотья Яхима, дала ему изрядного тумака, когда он стал кричать, что служить не будет, и отвела его, хоть он и упирался, в деревню.

Яхим был красивый, черноволосый мальчик, весь в отцовскую родню, несколько бледный, с тонкими, ловкими руками и ногами, с глазами черными как уголь. Лишь одно его безобразило, как полагали деревенские жители, — это брови, которые срослись в одну ровную черную линию. По этим бровям его все узнавали сразу: кроме как у Скалаков, ни в одной семье такой приметы не было.

Увидев, что помощи ждать неоткуда, что мать его обратно не возьмет, он перестал плакать, но много дней подряд от него нельзя было добиться ни слова. Упрямо молчал он в людской и с хозяевами держался замкнуто, недружелюбно. Мальчик прекрасно сознавал, что первым из Скалаков пошел в услужение, и ненавидел тех, кому вынужден был подчиняться.

Когда впервые вместе с другими ребятами Яхим погнал стадо на пастбище, ему пришлось худо. Неприязнь взрослых к Скалакам передалась и детям, поэтому Яхим среди прочих пастухов чувствовал себя отверженным. Каждый, кому не лень, мог его обидеть — ведь это Скалаково отродье! Яхим, однако, скоро все переиначил, действуя где силой, а где — хитростью.

Мальчишки, которые на пастбище набрасывались на него и колотили, вечером, посланные отцами за табаком или пивом, обязательно попадали в яму, которой прежде никогда на дороге не было и которую, с расквашенными носами и расшибленными лбами, они напрасно искали наутро; а то наступали на стекло и ранили босые ноги. Иногда на голову им сыпался град камней, совершенно непонятно откуда, так что ребятишкам не оставалось ничего другого, как бежать без оглядки; а то вдруг набрасывался на них разъяренный пес и рвал одежду, и так далее. Не нужно было долго ломать голову, кто причина всех этих случайностей; ребята возвращали Яхиму свои кровавые долги, однако каждый раз ненадолго. В конце концов они поняли, что с ним шутки плохи, недаром он Скалак.

Тогда пастушата решили оставить его в покое, но Яхим отнюдь не был удовлетворен. Несправедливая вражда товарищей возбудила в нем жгучую ненависть, и он с наслаждением изводил их, дурачил и мучил до тех пор, пока не добился чего хотел: все на пастбище подчинялись ему, и он командовал теми, кто когда-то считал его ниже себя.

Отчасти Яхим верховодил по справедливости, поскольку был сильнее и ловчее прочих. Он учил пастушат разводить костер, забираться на деревья, узнавать, где гнездится та, а где иная птица, сколько яичек несет у них самочка и чем они различаются. Никто не умел лучше подражать голосу этих маленьких певцов, никто не умел вырезать такой звонкой свистульки или сделать кнут, который хлопал, словно выстреливали сразу из десяти пушек, и ни у кого не было такого ученого пса, как у него.

Все это принесло ему истинное уважение товарищей, но и немалую зависть; и когда один спрашивал: «Тебе нравится Яхим?», то другой отвечал: «Да что ты, я этого Скалака терпеть не могу!»

— И почему вы его не выносите? — спросила однажды Кучерова Розичка, когда ребята заговорили о нем. — По-моему, он вот ни на столечко не хуже вас.

— Вы посмотрите-ка на эту девчонку! — рассердились ребята. — Еще и указывает! Это тебе даром не пройдет, хоть ты из богатой усадьбы! Помалкивай, не то получишь хорошего пинка!

Розичка была разумная девочка. Она в то время не загадывала наперед, но с этого дня стала приглядываться к Яхиму внимательнее и в глубине души продолжала считать, что ничем он не хуже прочих и не заслуживает такого плохого отношения.

Однажды господа затеяли охоту. Дети пасли стадо неподалеку и с удивлением слушали, как ружейный гром разносится по горам, словно двадцать бурь взревели сразу; считали выстрелы, доносившиеся к ним из затянутой туманом долины. Вдруг что-то затрепыхалось в зарослях, где они всей гурьбой сидели у костра и пекли картошку, и подраненная куропатка влетела Розичке прямо в подол.

Девочка испугалась, но, когда увидела, что это просто раненая птица, участливо прижала ее к себе, а затем осторожно укутала в свой передник.

— Ого, славное будет жаркое! — кричали ребята, пытаясь завладеть куропаткой.

— А я ее не отдам, не отдам! — восклицала девочка, полная жалости к несчастной птице.

— А ну попробуй! — подступали обозленные мальчишки. — Не отдашь по-хорошему, отнимем силой.

— Ни за что не отдам, делайте со мной что хотите, — плакала Розичка и еще крепче прижимала к себе куропатку.

— Не отдашь? А если я тебя вот этой дубиной? — воскликнул Яхим, сверкая глазами, и погрозил ей страшной суковатой палкой.

— Не отдам! — прошептала девочка и зажмурилась, словно ожидая удара. Мальчики захлопали в ладоши, радуясь, что Яхим хорошенько отплатит Розичке за ее упрямство. Но дело повернулось совсем иначе, чем они ожидали. Яхим взглянул на девочку внимательно и удивленно.

— Ну, пускай будет твоя, — пробормотал он затем и опустил глаза, словно сам стыдился своей уступчивости. — А кому не нравится оставаться без жареного, пусть скажет, — добавил он с прежней яростью и покрутил дубиной так, что в воздухе засвистело, — пусть только пожалуется, я ему поднесу другое угощение, хоть и не такое вкусное.

Никто не посмел перечить, и Розичка унесла куропатку домой. Она ее выходила, и забавная птица всюду бегала за ней как собачонка.

— Вы бы уж молчали, — говаривала Розичка с той поры парням, когда они снова честили Яхима, — ведь у него из всех вас самое доброе сердце.

Розичка была милая девушка. Не было в ней ни капли спеси и зазнайства, хотя она хорошо знала, что богаче ее нет невест во всей округе.

Отец ее давно умер, завещав, чтобы все его имущество и усадьба достались Розичке, в случае если его жена выйдет за другого.

Мать Розички была миловидная, моложавая женщина и не видела причин отрекаться от света, поскольку недостатка в охотниках до приданого, которое ей досталось еще из родительского дома, она не ощущала. Не прошло и года, как она вышла замуж и поселилась с новым супругом в усадьбе «На лугах»; люди, правда, поговаривали, что поступила так она не столько из любви к дочке, сколько заботясь о младших детях.

Едва Розичка окончила школу, как женихи к ней повалили гуртом. Тот ее сватал за сына, этот — за дядю, третий — за брата, четвертый — за самого себя. Розичка могла попасть и на мельницу, и в пивоварню, и в дом чиновника, и даже в город, если бы захотела выйти замуж за одного домовладельца, который, ко всему прочему, вел обширную торговлю. Но девушка всякий раз отклоняла предложения, говоря, что еще успеется, что замужество от нее никуда не уйдет, а пока нужно насладиться свободой и молодостью. Стоило на дворе показаться свату, она исчезала и не появлялась до тех пор, пока за сватом не захлопывалась калитка.

Мать и отчим были этому рады. Для них не в пример лучше было бы, если б девушка и вовсе не вышла замуж и все имущество досталось их детям. Они обхаживали ее и так, и этак, желания ее были законом для всех в доме.

Розичка не представляла себе, как это можно, чтобы кто-нибудь взглянул на нее косо. Кто бы ни поглядел, будь то свой, будь чужой, каждый непременно ей улыбался, хоть и не всегда от сердца. Ведь они улыбались будущей владелице усадьбы «На лугах», а там кто знает…

Поскольку Розичка скотину уже не пасла, то Яхима она видела лишь изредка, однако часто вспоминала о нем и о его проделках и думала, какое все же у него доброе сердце, несмотря на все его выходки Да и он уже не ходил на пастбище со скотиной — стал у священника младшим батраком, но по-прежнему дичился, и все по-прежнему сторонились его, потому как он задирал и встречного, и поперечного. И вел он себя так же, как раньше на пастбище, — наскакивал на всех, потому кто в каждом видел недруга; надо всеми насмехался, чтобы никто первый не поднял на смех его самого. Яхим из кожи вон лез, лишь бы только все забыли, что он Скалак. И в то же время позволял себе дикие выходки, доказывавшие всем, что он точно такой же, как были его деды и прадеды. Словом, ужиться с ним было трудно. Не завелось у него ни единого приятеля, и, когда в усадьбе происходила драка, никто не хотел за него заступиться. Он только усмехался, делая вид, словно рад этому, однако Розичке чудилось, что смех этот не от чистого сердца. Боже сохрани, она не обронила ни слова; она и глянуть-то на него не смела, не то чтобы пожалеть.

— Что ты смотришь на меня, будто первый раз видишь? — раскричался он однажды, догадавшись, что она читает в его душе, и ухмыльнулся так зловеще, что она похолодела. «И кто бы подумал, что у него доброе сердце, когда он так ершится?» — подивилась Розичка и отошла прочь, не начав задуманного разговора.

Священник (это был, как и водится, достойный человек и истинный пастырь своих прихожан) часто сокрушался, видя, что не может Скалака приучить к людям. Часто убеждал он Яхима, чтобы тот бросил свои дурные замашки: тогда бы люди оценили его ловкость и умение, поняли бы, какой он искусный и проворный парень, — всех богатеньких сынков заткнет за пояс.

— Какой есть, такой и есть, — отвечал Яхим с вызовом, — коли бог хотел, чтобы я был другим, другого бы и сотворил.

Когда же священник его от себя не отпустил и вновь попытался воззвать к его совести, Яхим резко ответил, что он не в церкви, чтобы слушать проповеди.

— Да, теперь я вижу, — промолвил огорченный священник, — что из тебя до самой смерти ничего путного не получится. Яблочко от яблони недалеко падает.

Тут Яхим набросился на него с такой яростью, словно хотел задушить; на счастье, старший работник схватил его и увел.

Такой проступок нельзя было обойти молчанием. Яхима вызвали в управу и осудили на трое суток заключения для острастки.

— По-настоящему, ты заслуживаешь трех лет тюрьмы, — сказал ему начальник, который вел допрос.

— А чего заслуживает тот, кто позорит отца перед сыном? — дерзко спросил его Яхим, и начальник велел поскорее отвести паренька в холодную, чтобы дальнейшими вопросами тот не поставил его в затруднительное положение.

Выйдя из заключения, Яхим остался не у дел. Ни за что на свете он не стал бы просить бывшего хозяина взять его обратно, хотя тот только того и ждал. В других местах на службу его взять не захотели, батраком тоже не брали: ведь он, где бы ни поденничал, везде хотел командовать. Яблочко от яблони недалеко падает. Попалась ему расстроенная отцова скрипка. Умел он на ней, к счастью, сносно пиликать, вот и потянулся от корчмы к корчме, точно так же, как и отец его прежде. Что зарабатывал, то уплывало в тот же вечер; что не пропивал, то проигрывал в карты; что не проигрывал, шло веселым девкам на сласти. Передрался он со всеми, кто на него косо глянуть посмел, и воротился в родительскую пещеру, лишь когда платье превратилось в лохмотья, а сам он от ран и синяков не мог уже двигаться.

Повалился он на сырую солому, предоставив матери латать его одежду, стирать рубашки и перевязывать раны. А чуть встал на ноги, подхватил опять свою скрипку и снова принялся кутить, играть в карты и буянить. Некоторое время спустя пошли слухи, что он таскается по округе с какой-то цыганкой-аферисткой и что она его содержит.

Розичка все это слышала от детворы, и каждая такая весть, как нож, вонзалась ей в сердце. Всяк его корил, всяк хаял. Только она одна знала, что не злой он, и ей было больно, что никто, кроме нее, этого не понимает; она почти гневалась за это на соседей.

Настал праздник святого духа{52}. Для горных мест это такая же пора, что для равнины май: леса зеленеют, из-под камней пробиваются цветы, каждый прутик словно обернут лепестками, по лугам и пройти нельзя — трава поднялась чуть не по пояс, и такое многоцветье, что в глазах рябит.

На первое богослужение Розичка пошла, против своего обыкновения, к ранней обедне, между тем как парни и девушки бывают у поздней. Они приходят в красивых нарядах, сговариваются, где и на каких посиделках встретятся вечером. Но Розичка была набожна; в такой большой праздник хотелось ей помолиться. А для этого гораздо лучше побыть в церкви в ранние часы, когда там собираются люди постарше.

Утро выдалось прекрасное. Горы уже сверкали под солнцем, но в долине было еще холодно и сыро, и луговые цветы, обрамлявшие дорогу, склоняли к самой земле свои чашечки, отягченные росой.

Но ярче всех вершин сверкала Скалакова гора. Посмотрев в ту сторону, Розичка вздохнула. В тот же миг чуть ли не из-под ног у нее неожиданно взвился жаворонок, и в голубом небе полилась веселая песня. И от этой песни на глазах у Розички выступили слезы, словно тяжелые капли росы. Вспомнила она Яхима — ведь когда-то на своей свистульке он подражал голосу этой птахи, а нынче какие тоскливые либо зазорные песни выводит его скрипка в вонючих, грязных трактирах, и какие, наверное, дурные женщины его тянут за собой и позорят на весь белый свет!

От этих мыслей ей сделалось тяжко, будто холодный камень на грудь навалился. И не осталось уже радости от встречи с прекрасным утром, и вот, вместо того чтобы идти к церкви, свернула она на узкую тропку, что вела в рощу, чтобы не встречать знакомых и от посторонних взоров укрыться. Не хотелось ей, заплаканной и грустной, попадаться сейчас на глаза людям. Еще стали бы расспрашивать, что с ней, а этого она сказать не могла. А вдруг все узнали бы, что плачет она из-за того негодяя, от которого последняя девушка в поместье нос воротит? Наверняка осудили бы за мягкосердечие и слабость!

В роще было еще краше, чем в поле. Солнце касалось лишь самых высоких верхушек, всюду прохлада, тишина… А запах… Розичка шла все спокойнее, и все меньше хотелось ей снова очутиться между людьми.

«Ах, да ведь повсюду храм божий, — подумала она наконец, — помолюсь-ка я сегодня под этими тенистыми деревьями; эти своды надо мной куда красивее каменных сводов в церкви». Она зашла подальше в глубь просеки, чтобы ей никто не помешал; опустилась на колени под молодым буком. Там, наверху, только что проснулись в гнезде два диких голубя. Они сладко и нежно заворковали, и девичья молитва вознеслась к небу, словно жаворонок со всходов. Вдруг ей послышалось, будто тяжко вздохнул кто-то; она огляделась, но поблизости никого не было. Розичка снова молитвенно сложила руки и обратилась душой к небу, но снова раздался тяжкий, горестный вздох. И опять она никого не увидела. Но молиться больше уже не могла; кто-то и впрямь был неподалеку и очень страдал. Скорее всего шел человек в церковь, по дороге ему сделалось плохо, и вот теперь он лежит на земле, не в силах идти дальше. Розичка быстро встала, осмотрелась и увидела: поодаль, в цветущей ежевике, что-то черное шевелится. Она подошла поближе — и правда: лежит в кустах ничком мужчина, одежда на нем рваная, грязная. Нет, про этого не скажешь, что он занемог по дороге в церковь! Она уже хотела было повернуться и уйти, но тут увидела раздавленную скрипку…

Стрелой метнулась Розичка к лежавшему — поглядеть ему в лицо. Да, это был Яхим. Но его было трудно узнать: лицо опухло — видно, ушибся, когда падал, — исцарапано, в крови. Верно, возвращался под утро из корчмы, да ноги отказались подчиняться дурной голове; свалился, в опьянении, не смог встать и выпутаться из зарослей ежевики — да так и уснул под открытым небом.

Розичка обвела взором лес, взглянула на небо и снова посмотрела на парня. Да, он, только он был единственной скверной среди всей этой благодати, он, Яхим!

Все сверкало: цветок — росой, птица — песней, небо — солнцем, лишь он не ведал ни о чем, даже о себе, лишь он не видел и не слышал, лишь он валялся тут, не владея ни телом, ни духом, словно падаль.

Розичка, очнувшись от мрачного раздумья, с отвращением отвела глаза от его растрепанной головы, испачканной засохшей кровью, от бледного, насмешливой гримасой искаженного лица. Но тут рот Яхима приоткрылся, и с губ сорвалась грязная, бесстыдная ругань. Розичка вздрогнула, руки у нее повисли; она снова поглядела на него и долго сидела так, бледная и оцепенелая. В душе ее происходила какая-то борьба, свершалась решительная перемена.

Наконец она встала, подняла свой белый платок, а котором был спрятан молитвенник, и, намочив платок в недалеком источнике, осторожно начала обмывать лицо Яхима. Он пробудился не сразу, но его черты разгладились, утратили неприятное выражение, он перестал судорожно вздыхать, ругаться спросонья и наконец открыл глаза.

Долго и бессмысленно разглядывал он лес вокруг, пока не сообразил, где находится и что за девушка с ним рядом. Яхим с удовлетворением уставился на нее, быстро огляделся, заметил разорванную куртку, испачканное белье, разбитую скрипку — и покраснел. Затем пробормотал что-то невнятное — дескать, упал, расшибся и потерял сознание.

Розичка не мешала ему говорить, не произнесла в ответ ни слова, лишь помогла ему подняться и выпрямиться. Яхим пожаловался на боль в плече; она внимательно осмотрела плечо — оно действительно сильно опухло. Тогда она перевязала его шелковым шейным платком, затем собрала обломки скрипки, сломанный смычок и заботливо сложила в одну кучу. Потом Розичка опустилась возле парня, взяла за руку и серьезно поглядела ему в глаза.

Яхим умолк. Поведение девушки его поразило. Он не мог понять, что все это значит.

— Дашь ли ты мне прямой ответ на то, о чем я у тебя сейчас спрошу? — молвила она.

— Дам, — ответил Яхим и удивился, что это слово так легко слетело с его губ.

— Я слышала, у тебя есть девушка; в каких ты с ней отношениях?

— При чем тут, скажи на милость, моя девушка? — еще более изумился Яхим.

— Не спрашивай. Ты обещал, что будешь отвечать прямо.

— Ну, раз уж тебе непременно знать надо, так знай, что нет у меня никакой девушки; если же по-другому считать, то даже не одна, а целая дюжина; раз есть в трактире хорошенькая наливальщица, значит, она моя.

Розичка умолкла. Он решил, что она не поверила ему.

— Ты мне не веришь? — рассердился он. — Что ж, разве я не такой парень, чтобы нравиться девкам? Посмотрела бы ты на меня приодетого! Да более видного парня во всей округе не сыщешь, любая подтвердит, которая не жеманится.

— Не об этом речь, — вздохнула Розичка. — Не хочу я знать, где и с кем ты обнимаешься и где да кто с тобой лижется; главное — чтобы ты ни одной не обещал жениться.

Яхим засмеялся; но этот смех совершенно не красил его.

— Жениться я обещал уже сто раз, — хохотал он. — Но я всегда выбираю таких пригожих девчонок, которые уже наперед знают, много ли стоят мои обещания. Они мне тоже клянутся, что другого у них нет и на будет. Вот мы и любим друг друга, и веселимся, а как надоест — расходимся, словно у нас никогда в жизни ничего общего и не было. А что это ты допытываешься, будто хочешь меня, бедолагу, сама под венец повести?

— Да, хочу повести, — отвечала девушка спокойно и прямо.

Яхим был поражен. Он посмотрел на девушку: ее прекрасное, спокойное лицо при этих удивительных словах не залилось краской, а ясные глаза она не опустила долу. Она по-прежнему глядела на него открыто и печально.

— Не морочь мне голову! — вспылил он.

— Я хочу сделать, как сказала, — подтвердила она еще раз твердо и решительно.

Яхим не спускал с нее глаз, как бы желая заглянуть в самую глубь ее души. Наконец он наклонился к девушке и зашептал дерзко:

— Ах, понимаю, голубка, я тебе нравлюсь, и ты не знаешь, как сделать, чтобы я ходил к тебе на свидания. Потому и обещаешь взять меня в мужья. Только не требуется от тебя такого беспокойства: приду охотно, не запрошу даже половины приданого!

Розичка залилась ярким румянцем.

— Ты еще хуже, Яхим, чем я думала, — ответила она голосом, дрожащим от стыда и боли. — Что такое ты обо мне узнал, что дурное услышал, почему разговариваешь со мной как с какой-нибудь вертихвосткой? Конечно, дело невиданное, чтобы девушка сама делала мужчине предложение, но это еще не значит, что она непорядочная. Другая прямо этого не скажет, а примется завлекать парня льстивыми речами да нарядами, а как увидит, что он и сам ее любит, начнет ломаться и сделает вид, будто ей и в голову ничего подобного не приходило. Тешит себя тем, что парень за ней в самом деле ухаживает. Я тоже могла бы так пошутить, да стыдно: лгать я не умею, притворство для меня — смерть, иду всегда прямой дорогой…

Яхим слушал вполуха, зато уж тем внимательнее разглядывал ее. Она была так хороша, произнося эти горячие и взволнованные речи, что он не мог постичь, как до сих пор не увидел, что Розичка красивее всех его возлюбленных, вместе взятых, что вообще ей нет равных в округе.

— Но поверь, про все про это я и думать не думала, когда входила в эту рощу, — взволнованно продолжала Розичка. — Я, правда, вспоминала о тебе, глядя на вашу скалу и слушая веселый щебет птиц, порхавших вокруг меня. И вспомнила, как ты подражал птицам, когда мы вместе пасли стадо. А нынче… Ведь с тобой никто не хочет водиться, все тебя ругают и вместо бранного слова говорят: «Ах ты Скалак!» А мне это горько слушать — ведь я-то знаю, что сердце у тебя все-таки доброе.

И Розичка расплакалась навзрыд. У Яхима тоже слезы навернулись на глаза — его растрогало, что Розичка так твердо верит в его доброе сердце. Он уж почти забыл, что оно у него вообще есть: ведь ничто не дрогнуло в его душе, когда, вернувшись в свою пещеру несколько недель тому назад, нашел он свою мать мертвой, лежащей на сырой земле. Но эти слезы что-то перевернули в нем — так непривычно было видеть, что кто-то обращается к нему с доверием и лаской. На душе у Яхима сделалось тоскливо.

— Я не хотела идти в церковь, чтобы люди не заметили моего настроения, — снова начала Розичка и смахнула слезу. — Решила побыть здесь, в лесу, в одиночестве. Тут посреди молитвы я и услышала стон, поглядела вокруг и нашла тебя. Ты упал не случайно и лежал не потому, что не мог подняться из-за болезни: ты расшибся в кровь оттого, что пьяный был, а не встал оттого, что не помнил ни себя, ни целого света. Не думай, что я тебя упрекаю, упаси боже. У каждого свои недостатки, а у меня их, пожалуй, больше, чем у кого-либо другого. Говорю тебе лишь потому, что никогда не испытывала я такой жалости, как в ту минуту, когда вдруг увидела тебя здесь. Вспомню порой, что без родного отца росла, мне тоже становится не по себе; мать захворает — и уже тревожусь, что и она может отправиться вслед за отцом. Но, суди меня бог, эта великая скорбь — ничто в сравнении с тем, что я почувствовала, стоя над тобой. Что станет с этим человеком, если так все пойдет и дальше, подумала я с ужасом, ведь он будет хуже зверя. Чем тут помочь? Был бы у него достаток, не приходилось бы ему таскаться по кабакам, не сидел бы он там от зари до зари, не торчал бы на глазах у доступных девок и не ублажал бы их, чтобы других музыкантов в корчму не пускали. И люди бы иное о нем говорили — ведь лишь за бедность его и упрекают. Что нынче зовут распущенностью, тогда посчитали бы веселым нравом. Ведь я же вижу — маменькины сыночки из усадьбы в Подборах ничуть не лучше, только деньги все прикрывают, и никто не смеет дурного слова о них молвить. Разве не так?

Яхим так глубоко задумался, что даже ничего ей не ответил.

— Хоть ты и не соглашаешься, я все равно знаю, что это правда. Но как сделать, чтобы ты на чем-то остановился? Вот попалась бы ему девушка из зажиточной семьи, пришло мне в голову, вот если бы она его полюбила! Но, перебрав по памяти всех невест, я не нашла ни одной, что взяла бы мужа только по любви и не думала о богатстве. А если бы и выискалась такая белая ворона, то все равно вряд ли бы посмела: друзья и знакомые осудили бы ее за это. Лишь одна из тысячи смеет делать то, что ей подскажет сердце, не боясь запретов. «Не многим так повезло, как мне, — раздумывала я дальше, — меня никто не смеет принуждать, никто не в силах запретить мне». И тут все сразу встало на свои места. Меня словно озарило: видно, всевышний направил мой шаг к тому месту, где ты лежал, всеми брошенный; знать, хотел он, чтобы увидела я тебя во всей нищете и унижении, чтобы тебя взяла и с тобой свое состояние разделила. Я умыла тебя, чтобы ты проснулся, чтобы можно было спросить, не противна ли я тебе, не посватался ли ты к другой, согласен ли ты, чтобы мы стали мужем и женою.

Яхим хотел было сказать что-нибудь, но растерялся. Впервые в жизни он встретил человека, кто ставил его выше самого себя. Это было для него настолько же ново, насколько и досадно; он охотно избежал бы этого, а над услышанным посмеялся. Но столь чистосердечное признание подавило в нем все грубые и низкие мысли. Он молча сжал девичью руку, и она ласково ответила на его рукопожатие — оно сказало ей больше, чем любые слова.

— На прошлой неделе мне минуло двадцать, а с двадцати одного года опекун должен считать меня совершеннолетней, — продолжала она после краткой паузы, — тогда я могу делать все, что мне заблагорассудится. Ты сразу же пойдешь в управу и сделаешь оглашение…

— Розичка, — молвил Яхим голосом, глухим от величайшего душевного волнения, — я дурной мужик, лентяй, подлец. Я презирал людей и никогда не думал о боге: если уж он меня забыл, то чего ж о нем беспокоиться! Но теперь — теперь я вижу, что согрешил: не забыл он обо мне, потому как тебя назначил моим ангелом-хранителем; если уж ты не выведешь меня на путь праведный, то подлинно не стою я того, чтобы меня земля носила. Ты веришь в мое доброе сердце — и увидишь, что не обманулась.

И в пылу восторга Яхим хотел прижать девушку к своей груди.

Она осторожно высвободилась из его объятий.

— Ты мною брезгуешь? Даже поцеловать меня не хочешь, а обещаешь стать моей женой? — спросил он быстро, с подозрением глянув на нее.

— Я это не только обещаю, а присягаю здесь, на моем молитвеннике, и клянусь душой бедного моего отца, что стану твоей. Но целовать тебя не могу, и ты ко мне не придешь, пока я не скажу.

— Да что же это такое? Твердишь, что на других не похожа, а сама намерена меня дразнить да испытывать.

— Нет, я совсем иного хочу, и ты сам это знаешь. Никого на свете я не люблю крепче тебя и с радостью поцеловала бы, как невеста жениха. Но ты сам только что произнес, будто нужен мне забавы ради, — видно, так приучили тебя женщины… Ты глубоко обидел меня. Обида эта пройдет, забудется, но… сейчас из-за этого между нами не может быть того, что бывает у милого с милой. Я бы со стыда сгорела, если бы ты обнял меня: все бы думала, что считаешь меня беспутной, а я-то шла к тебе с открытым сердцем.

И Розичка не могла сдержать горьких слез.

— Слушай, девка, если не перестанешь реветь, я тут же повешусь на ближайшем дереве! — вне себя закричал Яхим. — Что ты придираешься к словам, словно не знаешь, что я бесстыжий распутник? Но я сам придумал себе наказание — если бы даже ты простила мне охальные речи и сама захотели видеть меня, я все равно не пришел бы. Я в самом деле не покажусь тебе на глаза, пока не прикажешь, но зато ты услышишь обо мне. В тот день, когда пойдешь со мной к алтарю, тебе уже не придется за меня стыдиться, вот увидишь! Постараюсь быть не хуже любого другого; докажу целому свету, что и Скалак может стать человеком, коли захочет.

И Яхим сдержал слово. Пошел в свою нору, умылся, приоделся, во что мог, а после полудня вышел навстречу священнику, когда тот возвращался с вечерней мессы из церкви.

— Я оскорбил вас, преподобный отец, — сказал он учтиво, — но сделал то по неразумию, а никак не по злой воле. Вижу теперь, что вы хотели наставить меня на путь истинный, и если бы вы снова мне поверили, то убедились бы, что ваши слова запали мне глубоко в душу и что теперь я буду совсем иным.

Священник горячо ему пожал руку, он и так упрекал себя, что из-за него Яхим опустился, и хотел бы все повернуть на старый лад, если бы только представилась возможность. Поэтому он был доволен, что Яхим первым сделал шаг к примирению и притом так прямодушно. Он и домой его больше не отпустил, а сразу повел с собой в усадьбу.

То-то было пересудов, когда люди снова увидели Яхима в услужении у пастора. А к тому же оказалось, что он не пьет, не лезет в драку и никому не вредит! Многие, правда, осуждали священника за то, что он приваживает к дому отпетого негодяя, и давали почувствовать Яхиму, что он в усадьбе чужой. Однако парень взял себя в руки, хоть не раз скрипел зубами, обидевшись на преднамеренное оскорбление — а оскорбления сыпались на него со всех сторон, — но виду не показывал. Когда же кулак его сжимался для удара, всплывало в его памяти обещание, данное Розичке, и он гнал от себя мстительные желания, стараясь не думать ни о чем, кроме дела.

Зато хозяин не мог им нахвалиться. Коляска его всегда блестела как зеркало, а к лошадям никто, кроме Яхима, близко и подойти не смел: они в ярости вставали на дыбы. Прежде лучший выезд в округе был у пана управляющего, однако теперь ему пришлось быть поскромнее. Он даже сманивал Яхима к себе, обещая службу получше, чем его теперешняя, но Яхим поблагодарил и предложения не принял. Священник прослышал об этом и еще горячее стал восхвалять верного кучера, всем прочим на зависть.

Однако тот, кто подумал бы, что Яхиму приходилось как-то себя принуждать жить по-новому и прилагать усилия, чтобы не сбиться с пути, — тот допустил бы большую ошибку. У него и в самом деле было доброе сердце, что верно в нем распознала и оценила Розичка. Слезы, которые она пролила над Яхимом, будто смыли с его души всю накипь. Зная, что кому-то он доставляет радость, Яхим и сам на себя нарадоваться не мог и много сил прилагал для того, чтобы не было на нем ни пятнышка.

Раздумывая порой о прошлом, юноша не в силах был постичь, как мог он валяться в грязных норах, терпеть глупые шутки девиц и трактирных завсегдатаев, грубую брань кабатчиков, когда он выпивал больше, чем в состоянии был заплатить? Неужто ему нравилось проводить время с теми пустыми дружками, у которых только и разговору, как один другого надул, провел, отдубасил… Часто ему казалось даже, что все это совсем неправда, что он всегда служил здесь, в усадьбе, а все прочее — только дурной сон. Просто он встретился с Розичкой в роще, она к нему отнеслась с любовью и обещала через год за него выйти — лишь это было прекрасной правдой.

Яхим сдержал слово и в том, что к девушке не приближался. Они виделись лишь по воскресеньям, когда она возвращалась из церкви и шла мимо липы, где он стоял вместе с другими парнями, принаряженный и вымытый, как они; тут он улыбался ей, а она — ему, и Яхим знал точно, что и для нее год этот так же долог, как для него.

Поля, куда Яхим уходил работать, лежали большей частью на холмах; когда Яхим пахал или боронил, то все поглядывал вниз, на усадьбу, где вскоре должен был стать хозяином. Однако при этом никакой спеси в нем не было — он осматривал двор, прикидывая, что там надо починить, подправить.

Отчим Розички ничего в хозяйстве не улучшал и заботился лишь о том, чтобы оно приносило больше дохода. Яхим мысленно тут ставил новый забор, там — новый навес, здесь расширял хлев или сносил ненужный сарай; вон тот лужок превращал в поле, а этот угор снабжал водой вот от этого источника, так что получался новый луг. В саду он мысленно вырубал старые деревья и на их месте видел новые саженцы — словом, уже заранее знал, как все поведет и как устроит, чтобы каждый видел, какой достался Розичке достойный и разумный муж.

Иногда он видел ее выходящей из дому; тут он бросал кнут и вожжи и глядел как зачарованный. А Розичка косила траву на лугах, поливала цветы, мочила у ручья полотна, созывала кур и сыпала им зерно. Иногда, устав, она останавливалась и глядела на гору; конечно, в эти минуты она думала о нем. И Яхим заливался румянцем, как будто она могла увидеть его оттуда, и с удвоенным усердием снова принимался за работу. И весь день потом на душе у него было торжественно и радостно, словно после исповеди.

Как и всему на свете, долгому этому году пришел конец. Снова наступили весенние праздники, снова цвели луга и сады, словно обсыпанные снегом; снова улыбалось солнце с лазурного неба. Но на этот раз улыбались и глаза Розички, когда она бежала рощицей, где год назад нашла Яхима.

Он уже поджидал ее, и ни одна из молодых елей не показалась ей такой же стройной, как его фигура, когда он вдруг выступил из них и оленем бросился ей навстречу.

Сели они на том самом месте, где в прошлом году произошел между ними решительный для их судьбы разговор. И какая удивительная беседа пошла у них в этот раз! То они плакали, то вдруг начинали смеяться, так что диву давались колокольчики да анютины глазки. Они слыхали, будто люди столь мудры, что простой цветок и представить себе того не может, что по мудрости они уступают разве лишь господу богу, а эти вели себя будто неразумные. Уже дикие голуби, чьи сизые перышки блестели на солнце, как серебро, устали ворковать и миловаться в своем гнезде на ветвях бука; ей-богу, всем уже надоело глядеть на влюбленных, и лес шумел: «Довольно! Хватит с нас вашей любви!» Да какое дело до леса этим людям!

Старые ели позади сердито судачили: дескать, нет конца этим вздохам, шепоту и поцелуям. Неподалеку от них поднялось много зеленой поросли — берез, сосен, ясеней, грабов. И вдруг они тоже начали друг к дружке льнуть, клониться, один другого обвивать — точь-в-точь как тот парень с девушкой. И кусты тоже с ума посходили: где была на них блестящая почка, та набухала от радостного томления, а где был бутон, то расцветал под поцелуями ласковых солнечных лучей, как лицо Розички. Разве не вправе были хмуриться старые ели? Им ведь был доверен надзор за лесными нравами, ибо в лесу тоже все должно придерживаться права и закона — не полагается, чтобы лесные дела шли через пятое на десятое, как случается кое-где у людей.

В понедельник после праздника зашел Яхим в управу к начальнику за бумагой.

Начальник был человек суровый и чванливый; он притеснял и обирал народ, как только мог, зато слыл самым ревностным прихожанином. Был у начальника сын, ни в чем отцу не уступавший. За это ему на танцах Яхим, бывало, не раз пересчитывал ребра. Так что встретили его не слишком приветливо.

— Значит, жениться хочешь! — усмехнулся начальник, когда Яхим изложил свою просьбу. — А на какие шиши, парень? А жить где будешь? Не в своей же пещере! Этого ни за что не потерпит община.

Внутри у Яхима все закипело, однако он укротил свой гнев.

— Иду в зятья, — коротко ответил он.

— Ты — в зятья? — снова принялся куражиться начальник. — Сдается, братец, что либо ты морочишь мне голову, либо кто-то морочит голову тебе. Подумай сам: ну кто захочет тебя принять с пустыми руками, даже если бы за тобой небольшой должок не велся со старых веселых времен. Нет, нет, парень, не найдешь у нас таких дураков, чтобы отдали тебе дочь, кормили вас обоих; ты ведь, женившись, не останешься на службе? Если бы еще ты знал толк в торговом деле либо владел ремеслом! Но ты, как всему селению известно, умеешь только деньгами сорить, да превращать день в ночь, а ночь в день, да всякому сброду помогать в разных проделках и озорстве.

Парень задрожал как осина.

— Что было, не повторится. У многих бывают свои разгульные годы — были они и у меня. Но теперь это все позади. Пан священник подтвердит мои слова; надеюсь, он не откажется засвидетельствовать мое безупречное поведение, если понадобится. А для женитьбы мне не требуется ни ремесла, ни торговли, потому что иду я в усадьбу «На лугах» и Розичка Кучерова станет моей женой.

— Быть этого не может, — взвился начальник, позеленев от злости. — Ты нагло лжешь, подлец!

Яхим страшно побледнел, но снова сдержался.

— Коли не верите мне, спросите у нее самой, — ответил он и вышел, потому что больше не мог за себя ручаться.

Начальник так и остался сидеть, словно его хватил удар. Давно ли Кучерова дочь ответила его сыну, что сапог за ней топчется предостаточно, она же про выданье еще не помышляет. А тут вдруг берет в мужья такого… Начальник не мог даже подыскать для Яхима достаточно оскорбительного прозвища.

Схватив пальто и шляпу, он поспешил вниз, «На луга», чтобы самолично проверить, правду сказал парень или соврал. Однако уже за версту до усадьбы все прояснилось: из дому неслись причитания матери и проклятия отчима; видно было, что весь дом в величайшем смятении.

— Ни за кого идти не хотела и вдруг выбрала этого голяка? — повторяла Розичкина мать. — Знай же, что с этих пор я тебя дочерью не считаю.

— Да опомнитесь, маменька, — убеждала ее Розичка, — ведь того, что я имею, хватит нам на двоих.

— Что, забыла уж, как он таскался с цыганами по свету и с ворами за своего был? Да он не стоит даже того, чтобы на него пса спустить.

— Кто может о нем сказать дурное с тех пор, как он служит у священника?

— Неужели ты не видишь, что он остался там для того лишь, чтобы тебя поймать на удочку? А ты без ума, без разума сама ему лезешь в пасть! Где твой ум и где твоя честь, раз хочешь стать женою человека, которого все бродяги своим дружком считают?

— Вот я и выхожу за Яхима, чтобы никто больше его так не смел звать. Я хочу вытащить его, навсегда избавить от нищеты и позора. И хоть о нем идет худая слава, я считаю, что у него все же доброе сердце.

Таково было Розичкино последнее слово. Матери, отцу и начальнику она предоставила говорить, кричать, грозить чем угодно, а сама стояла на своем.

— Ты еще с ним у алтаря не встала, помни это. Если ты упряма, то мы тоже. Хорошо же был бы устроен свет, если бы все вертелось так, как взбредет в голову какой-то девчонке! — такими словами начальник проводил Розичку.

Дома он написал священнику письмо, в котором заявил, что слуге его Яхиму позволить жениться не может, поскольку тот не придерживается добрых нравов и ведет дурную жизнь; что был уже он однажды в заключении за насильственные действия. И дальше начальник перечислил все, что кто-либо говорил про Яхима дурного, правду и клевету — все скопом. А под конец обвинил его в том, что он обманным путем вынудил у неопытной девушки обещание вступить в брак, что родственники ее своего согласия не дают и призывают общину противиться этому союзу, дабы не допустить несчастья их дочери и разорения хозяйства.

Священник еще ничего не знал о намерении Яхима — он только после полудня возвратился с дальней дороги. Он был поражен письмом так же, как прежде начальник — просьбой Яхима, и тоже решил, что здесь какое-то недоразумение, а может, чья-то злая шутка.

Он пригласил Яхима и прочел ему полученное письмо.

Однако Яхим от этого письма пришел в такое бешенство, что священника охватил ужас. Глаза у Яхима остановились, а на губах выступила кровавая пена; он бился о стену, словно потерял рассудок, и рычал, как зверь:

— Разве вы люди! Сперва обвиняете меня во всех смертных грехах, руки воздеваете к небу, а когда я хочу обратиться на путь истинный, тут вы становитесь мне поперек дороги и кричите: «Мы не желаем, чтобы ты жил среди нас, оставайся там, где был. Все равно тебе ничего не поможет, даже если ворвешься в наш круг — в наших глазах ты до смерти останешься ничтожеством, будь ты само совершенство!»

Дурная кровь Скалаков вскипела в парне с небывалой силой: слугам пришлось держать его, чтобы не побежал он к начальнику мстить за оскорбление.

Никак не удавалось утихомирить Яхима: он никого не подпускал к себе, кусал руки тем, кто его держал. Оставалось только приказать батракам, чтобы те заперли его в кладовку и глаз с него не спускали, дабы не сотворил он худа себе или другим; сам же хозяин отправился «На луга» лично убедиться, как обстоит дело.

Далеко идти ему не пришлось: едва он спустился в долину, как повстречал Розичку. Угроза начальника не прошла мимо ее ушей; она знала, что тот вполне может ее осуществить, и опасалась, как бы он не вывел Яхима из себя. Она бросилась прямо к священнику в надежде умолить преподобного отца быть их заступником перед родичами и общиной.

— Скажи мне только, почему именно Яхима ты выбрала и полюбила? — строго допытывался священник. Розичка была его лучшей, самой прилежной ученицей и любимицей. Он всегда ставил ее в пример. — Неужто ты так же, как все прочие женщины, не видишь в мужчине ничего, кроме смазливой физиономии? А я-то надеялся, что ты сделаешь разумный выбор. Начальник прав: Яхим — один из самых последних людей в нашей округе.

— И вы о том же, преподобный отец! А ведь учите нас, что перед богом все равны, и бедные, и богатые, — промолвила Розичка с горестным удивлением. — А я-то думала, что хоть вы признаете, что Яхим теперь совсем другой, порядочный, трудолюбивый.

— Это правда, — успокоил священник плачущую девушку, — я это признаю, и даже больше того — верю, чему прочие верить опасаются: что перемены в нем глубокие. Но от прежнего распутства лежит на нем безобразное пятно, которое так быстро не смоешь. Ибо свет, дорогое дитя, не прощает, и если человек согрешит против его законов, то не дарует свою милость раскаявшемуся, в отличие от господа всемогущего!

— Но ведь остальным до него нет никакого дела. Если меня не тревожит его прошлое, то чего же другим беспокоиться!

— Нельзя так судить, дочь моя. Бог тебя оделил щедрее, чем кого бы то ни было из твоих сестер и братьев. От этого и рождается в них невольная горечь, а ее ты можешь умерить, лишь разумно и по совести распорядившись своим достоянием. Ты же хочешь его разделить с человеком, который слывет распутником и мотом. Конечно, теперь он несколько изменился, но год — слишком краткий срок, а проделки его слишком бросались в глаза, чтобы о них скоро забыли. Поистине никто не одобряет твоего выбора, и я уверен, что наши соседи приложат все усилия, чтобы ты оставила Яхима и выбрала в женихи человека надежного, безупречного, короче — более себе равного.

Розичка присела на межу, устремив задумчивый взор в небо, где заблестели первые звезды. Священник не мешал ее спокойному раздумью, полагая, что оно способствует благоприятному решению.

— Значит, — начала она серьезно, — свет хочет, чтобы равное тянулось к равному, богатый — к богатой, бедный — к бедной, праведный — к праведной, а бесчестный — к негоднице. Конечно, я всего лишь неопытная, простая девушка, и не мне бы судить о вещах столь возвышенных и важных. Но ведь вы сами нас учили, преподобный отец, что бог является мудрому так же, как и нищему духом, ибо познается он сердцем, а вовсе не ученостью. А мое сердце подсказывает мне, что не может такое правило быть согласным с господней волей, иначе лгало бы писание. Из него мы узнаем, что богач жестокосердный не узрит царствия небесного, а раскаявшийся грешник богу дороже девяти-десяти праведников. Господь воистину хочет, чтобы богач разделил достаток свой с бедным, чтобы сильный был помощником слабому, а добрый, праведный, благородный человек склонился к заблудшему, и имел терпение, и говорил ему слова ласковые, которые тронули бы его и смягчили. Сдается мне, что если бы все так поступали, исчезли бы бедность, злодейства, грех. А что касается домыслов, будто Яхим не переменился, а лишь прикидывается, чтобы обмануть меня, то это большая ошибка. Ровно год назад я сама дала ему слово, и еще при каких обстоятельствах! Он после попойки валялся в лесу, на голой земле. Он знал, что я слово сдержу, независимо от того, переменится он или нет, и ему не было нужды ломаться и переделываться ради меня. Точно так же ошибаются и те, кто полагает, что он меня обольстил хитрыми речами. Я ему предложила сама, сердце мое разрывалось, видя его унижение, и я знала, что все-таки он добрый человек. Яхим знал, что я его люблю, и, однако, за мной не увивался, потому что я того не хотела, и за весь этот год в первый раз я с ним разговаривала в прошедший праздник. Тогда и сказала, чтобы он попросил разрешения на брак и договорился об оглашении. Я хотела бы поглядеть на того, кто бы все это вот так достоверно знал и все же твердил, что Яхим ничего не стоит!

На этот раз задумался священник.

— Если все так, как ты говоришь, то я и сам удивляюсь. Я не поверил бы, что ему до такой степени удастся перемениться. Однако, девушка, намерение твое все равно весьма рискованно. Яхим воспитанием обойден, он человек пылкой крови, необузданных страстей. Перепугал он меня нынче. Если бы ты его видела, когда я читал ему письмо начальника, в котором тот отказывает в его просьбе…

В это время наверху в деревне послышались вопли, крики о помощи, плач.

Священник был поражен, так же как и Розичка: у обоих мелькнула одна и та же мысль — не вызван ли этот шум какой-нибудь выходкой Яхима?

Они молча встали и без дальних слов поспешили в деревню. Вдруг навстречу им выскочил всадник; при бледном свете звезд они узнали слугу начальника, мчавшегося во весь опор на неоседланном коне.

— Куда ты так поздно? — окликнул его священник.

— В город за доктором. Скалак добрался до нашего хозяина и ударил его ножом в грудь так, что он в тот же миг свалился. Еще дышит, но доктора дождется едва ли, — прозвучал страшный ответ.

Розичка вскрикнула и потеряла сознание. Конь вздыбился и перемахнул через распростертое на земле тело.

Когда Розичка очнулась, она увидела, что лежит в своей пригожей, чистой горенке и солнце весело заглядывает в оконце, затененное диким виноградом. Кругом было тихо, лишь со двора доносилось кудахтанье и веселое кукареканье. Розичка улыбнулась: всех чаще и голосистее кукарекал пестрый петух — девушка различала его голос среди птичьего гомона.

Потом ей пришло в голову, что, видимо, день наступил давно, раз в доме так тихо: наверное, все работники уже на полях, а она проспала.

Она быстро приподнялась, но тут же снова упала на постель.

Только теперь она почувствовала слабость и боль в теле и заметила, что голова ее обернута мокрым платком, а руки забинтованы окровавленными повязками, Розичка удивленно огляделась. На столе стояло множество пузырьков с каплями и микстурами. Она поняла, что долго и тяжело болела, и что ей отворяли кровь. Она хотела позвать кого-нибудь, но у нее не хватило на это сил, и она снова потеряла сознание.

После того вечера на дороге у Розички началась горячка, и много дней ее жизнь висела на волоске. Не одна неделя прошла, прежде чем она дозналась, что начальник действительно умер вследствие ранения, нанесенного ему Яхимом, что Яхима увезли в кандалах, что суд над ним уже состоялся и что по великой милости, учитывая, что кровавое преступление совершено в невменяемом состоянии, он осужден лишь на десять лет строгого тюремного заключения.

Поступок Яхима взбудоражил всю округу; имя девушки было у всех на устах.

Близкие от нее отреклись из-за того, что она любовью к распутнику и убийце навлекла такой позор на свой род. Еще во время ее болезни родичи съехали с ее двора. Сказавши, чтобы ни к ним, ни к сестрам, ни к братьям она не смела обращаться, они оставили ее на попечение служанки.

Розичка выслушала это жестокое решение, и ни один мускул на лице у нее не дрогнул.

В голове девушки билась только одна мысль: как можно скорее выздороветь, набраться сил и ехать к Яхиму в Прагу.

Когда же родные увидели, что она не думает вовсе просить у них прощения, и пронюхали о ее намерении ехать за Яхимом, тогда дошло до их сознания, что усадьба «На лугах» — лакомый кусок и что с его владелицей не следовало бы обращаться так бессердечно. Стали подсылать к ней потихоньку разных посредников, чтобы те дали ей понять, что семья смилостивится, если она порвет всякую связь с убийцей. Но Розичка отвечала каждому, что скорее пожертвует спасением души, чем откажется от Яхима, — тем более теперь, когда он несчастен. Оскорбленная родня окончательно исторгла ее из своей среды и уж больше не желала о ней знать ничего.

Наконец Розичка смогла подняться на ноги. Она собрала все наличные деньги. Их было мало, так как отчим оставил лишь самое необходимое. Тогда она продала несколько голов отборного скота и отправилась в Прагу.

Она молила так горячо и расплачивалась так щедро, что в конце концов ей разрешили свидание с Яхимом. С раскрытыми объятиями она бросилась ему навстречу. Но каким страшным он предстал перед ней в своей серой куртке! Она оцепенела, увидев кандалы на его руках и ногах, ужаснулась его дикого взгляда. На нее глядел не Яхим, жених ее, а прежний, злобный Скалак, якшавшийся с бродягами.

— Понадобилось тебе брать меня в мужья! — язвительно обронил он в ответ на ее горючие слезы. — Не будь тебя, сдох бы в какой-нибудь канаве и ничего этого не видел. Из-за тебя мне каждую ночь снится окровавленный человек. Эх вы, бабы! Где черту не под силу, туда он вас посылает.

Розичка упала на колени и протянула к нему руки. В мозг ее словно впились раскаленные железные когти, а в глазах отразилось такое безумное отчаяние, что даже суровый Яхим смягчился. Он обнял девушку, и оба заплакали.

Старухой возвратилась Розичка домой. Огненными знаками отпечатались в ее мозгу жестокие слова Яхима — ни днем, ни ночью не шли они у нее из памяти. «Из-за тебя мне каждую ночь снится окровавленный человек!» — непрестанно звучало в ее душе, и, куда бы она ни поглядела, всюду мерещился ей тот же грозный призрак, а рядом с ним — закованный в кандалы Скалак, проклинающий тот день и час, когда он повстречался с ней.

Она ни на что не обращала внимания, предоставив дела их собственному течению. Заломив руки, бродила она по двору, где так часто видел ее Яхим, издали любуясь ею, занятой хозяйственными заботами, и думая при этом, каким несравненным мужем и хозяином станет он в один прекрасный день.

«Боже мой, боже мой! Куда девалась твоя доброта, — роптала она, — если ты допустил все это? Не будь меня, не сидел бы он в тюрьме и, может, был бы счастлив. Надо же мне было предложить ему стать моим мужем!»

И Розичка искала облегчения в молитве. Но каждый раз, когда она показывалась наверху, в Подборах, дети хватали камни и швыряли в нее.

— Вот идет проклятая Скалакова невеста! — кричали они ей вслед чуть ли не до самой церкви, и ей приходилось ускорять шаг; у часовни она не осмеливалась даже преклонить колена, словно и к ее рукам пристала кровь, пролитая Яхимом в пылу гнева.

Усадьба скоро пришла в запустение. Работники сами хозяйничали в усадьбе и тащили, что под руку попадет. Розичка ничего не подновляла и не поправляла. Риги протекали, половицы в хлевах сгнили, так что скотина могла сломать ногу, провалившись в дыры; ленивые батраки выкорчевывали в саду лучшие плодовые деревья, чтобы не ездить в лес за дровами; на полях выполнялись лишь самые необходимые работы. Даже семена не собирали. Коровы отощали и от бескормицы молока не давали вовсе. Словом, каждый, кто шел мимо усадьбы, мог только всплеснуть руками, видя во всех этих признаках нерадивости и беспорядка божье наказание Розичке за то, что она все еще не забыла «убивца».

Лишь два раза в год разрешали Розичке свидание с Яхимом. Она трепетала перед каждой встречей, ибо он всегда встречал ее упреками. Но все равно ездила в Прагу при первой возможности, надеясь потихоньку проникнуть в тюрьму. Она считала своим скорбным долгом выслушивать его горькие упреки, полагая, что после таких вспышек ему делается легче и что, видя в ней причину совершенного злодеяния, он перестает чувствовать себя преступником.

Когда ей не удавалось попасть внутрь, она ходила вокруг тюрьмы, гадая, за которым из этих зарешеченных окошек заперт теперь Яхим, и заводила разговоры со стражниками, которые ее уже хорошо знали и пользовались ее положением: выдумывали кто во что горазд и каждый уверял, что оказывает Яхиму некие важные услуги. И Розичка благодарила их «языцем сребреным», побуждая их щедрыми дарами к новым послаблениям несчастному узнику. Она и не догадывалась, что является предметом насмешек этих бессовестных людей и что Яхиму от их посулов ничуть не становится легче.

А Яхим хотел только денег и денег, и его нездоровое, опухшее лицо яснее ясного говорило, для какой цели.

— Когда я лежу в беспамятстве, тогда только меня и отпускает, — ответил он ей, когда она попросила его быть воздержанней. — Хоть тут я забываю того, кого убил из-за тебя: ты меня попутала!

Он уже знал, как легче всего заставить ее замолчать.

После уплаты налогов Розичка обнаружила, что усадьба уже почти не дает никакого дохода. Собранного урожая едва хватило, чтобы прокормить работников, а ведь им надо было еще и платить. И деньги уплывали. Мало того, что в Праге ей приходилось чуть ли не каждому, кто попадался на глаза, совать в руку. И к ней, «На луга», приходили разные люди, отбывшие срок наказания, перед которыми Яхим хвастался своей щедрой богатой невестой: она, мол, его так любит, что продаст последнюю перину и будет спать на голых камнях, лишь бы ему угодить.

Все эти люди похвалялись особенною дружбой с Яхимом и приходили по его поручению. Были это поджигатели, убийцы и мошенники. Стоило Розичке заглянуть им в глаза, как мороз подирал по коже. Ужас охватывал девушку, когда они называли Яхима своим дружком. Она отдавала им все, что имела, лишь бы избавиться от них. Они же, закоснелые в пороке, смеялись в душе над ее испугом и не шли со двора, пока не получали требуемого.

Розичка старалась удовлетворить все их просьбы; в конце концов пришлось залезть в долги. Соседи не пожелали ссудить ей ни гроша; тогда она обратилась, к ростовщику. Тот знал про упадок Розичкиного хозяйства и предвидел, как и все, ее близкое разорение. Ссуду он дал, но под огромные проценты. Она подписала все, не обсуждая условий. Лишь после этого он принес ей несколько золотых, с которыми она могла поехать к Яхиму.

Так прошли эти десять лет, и вот однажды Розичка возвратилась из Праги, ведя с собою седого, сгорбленного хромого старика. Никто, даже собственная мать, не узнал бы в нем некогда красивого юношу.

Был он болен и немощен. Розичка поселила его в усадьбе, чтобы легче ухаживать за ним; однако уже на следующий день пришел жандарм и заявил, что он не потерпит в общине такой безнравственности, чтобы неженатый мужчина жил у девушки, и что ему поручено отвести Яхима в его пещеру.

— Ведь мы уже просили о разрешении на свадьбу, — защищалась Розичка, заливаясь слезами, когда больного вытаскивали из постели, чтобы на телеге увезти в его жилище.

Жандарм поднял ее на смех и сказал, что все это был напрасный труд, так как преступник вроде Яхима никогда не получит разрешения на брак, особенно если он перед этим вел такую распутную жизнь. Затем он сел в телегу рядом с Яхимом, велел кучеру погонять и отвез несчастного в его сырую каменную нору, где не было не то что матраса, но даже охапки соломы. Там он оставил Яхима и уехал, довольный тем, что исполнил свой долг.

Розичка тотчас же послала работника к Яхиму и снабдила его всем, чем могла. Но так продолжалось недолго. Однажды пришла от начальника бумага, где сообщалось о том, что усадьба ее будет продана с молотка, если владелица не заплатит долга. Лишь теперь она поняла, что даже дранка на кровле и та уже не принадлежит ей. Усадьбу оценили, назначили торг, и как-то вечером Розичка очутилась под голым небом в одном поношенном платьишке, не ведая, где нынешней ночью приклонит голову.

Розичка не плакала, не сетовала. Присела у дороги над ручьем под старой вербой и хотела поразмыслить, как быть. Но мысли не слушались ее: как когда-то несчастная Скалачиха, она отвыкла думать. Она могла только чувствовать — и то не свою беду, а Яхима. Она точно могла определить, когда он страдает от холода, когда — от голода, и тихо мучилась вместе с ним.

Она и сегодня не в состоянии была думать о своей судьбе. Сидела и смотрела на скалу, маячившую перед нею. Солнце только что скрылось, но скала еще сверкала в блеске его последних лучей. Точно так же сверкала она и раньше, когда Яхим указывал на нее и говорил пастухам: «Ни у кого из вас нет такого большого и красивого дома, как у меня: видите, ваши дома деревянные, а мой построен из чистого золота!»

Дети знали, что это неправда, и злились, что этот Скалак еще и хвастается; лишь она не возмущалась и радовалась, что у Скалака и вправду самый высокий и самый прекрасный дом.

Она оглянулась. Кто-то остановился рядом и довольно долго глядел на нее, не замеченный ею.

Это был Яхим со своей старой, склеенной скрипкой. Он возвращался домой. С той поры как Розичка больше ничего ему не присылала, он стал ходить на большак и там пиликал. Люди, не знавшие его, глядя на седую голову и больные, опухшие ноги, думали, что это старик, измученный трудом и нуждой, и иногда бросали ему грошик в дырявую шапку.

— Что ты сидишь тут? — спросил он ее, однако не так грубо, как обычно.

— Новый хозяин уже перебрался в усадьбу, а больше идти мне некуда, — отвечала она спокойно и без горечи.

— Что ж ты не идешь в пещеру? Или для тебя там слишком грязно?

— Ты знаешь, что нет, мне скала всегда была по сердцу — ведь ты в ней вырос; но я боюсь жандарма. Как узнает, что я у тебя, сразу явится за мной. Одному богу известно, куда он меня отведет — ведь у меня нет дома! — и Розичка почти улыбнулась, представляя себе, как будет растерян стражник.

— Пошли уж, — сказал Яхим резко. — Не бойся, на этот раз он тебя оставит в покое.

Так Розичка пошла в Скалакову нору. Было там темно и сыро, как в могиле. Яхим зажег лучину, уселся против нее на заплесневелое каменное сиденье и стал опять так же пристально на нее глядеть, как и тогда, когда нашел ее в долине у ручья под вербой.

— Видишь, девка, до чего ты докатилась? — молвил он с усмешкой. — А все оттого, что меня захотела в мужья взять! Ты только глянь в окно, «На луга», на эту славную усадьбу и пастбища. Да из этой усадьбы три можно сделать! Могла бы в ней сидеть как графиня, выезжать четвериком, люди бы тебе ручки целовали. Что ж не взяли тебя замуж господа служащие и не сделали благородной дамой?! Вот ты возмечтала меня из болота вытянуть, а выходит, я тебя затащил в эту дыру. Кто ты теперь? Бродяжка, нищенка; пес от тебя куска хлеба не примет. Ну, кто мог подумать, что ты будешь рада голову приклонить в этой берлоге, что будешь счастлива, если тебя здесь до самой смерти оставят в покое? Эх вы, бабы, уж не мешали бы богу в его заботах! Он-то знает, кому должно солнце светить, а на кого послать град. Вот и сиди теперь! На людей не жалуйся: они тебя упреждали достаточно, от каждого могла слышать, что Скалаку цена грош!

Розичка чувствовала глубокую горечь в этой насмешке. Она повернулась к нему, стряхнула отупение, и глаза ее остановились на нем во всем блеске любви и сострадания.

— Слушай, Яхим, — молвила она, — это великое слово, но ты мне, конечно, поверишь, так как убедился, что я не лгу. Если бы я знала, что станет со мной, все равно не поступила бы иначе. Ты был достоин того, чтобы всем для тебя пожертвовать. Мои намерения были добрыми — кто виноват, что все обернулось к худшему? Я к тебе относилась честно… Твоя мать и та не сделала для тебя столько добра.

— Знаю, знаю, — засмеялся он снова. — И чтобы ты помнила о моей благодарности, я тебе нынче отказываю этот дворец. Мало ли, что может со мной случиться сегодня или завтра, так ты знай, что ты здесь хозяйка. Я сказал об этом могильщику и сторожу — можешь сослаться на них как на свидетелей, если кто захочет тебя отсюда выжить. Однако, думаю, они тебе не помешают тут царствовать, лишь бы я убрался прочь — эти люди немало потрудились, чтобы мы с тобой не достались друг другу, не так ли? Смейся над этим, Розичка, прошу тебя, смейся. Ничего хитрее, как посмеяться над ними, мы не можем придумать.

И Яхим засмеялся так, что низкие своды пещеры страшно загудели.

— Вижу, тебе сегодня не до смеха, — продолжал Яхим, и в глазах его сверкнул прежний огонь; Розичке показалось даже, что он вновь помолодел. — Нет, лучше ты мне, пожалуй, спой. Знаешь, ты так славно пела на пастбище, таким нежным, чистым голоском. Я невольно к нему прислушивался и стыдился этого — ведь я был Скалак. Спой, Розичка: кто знает, придется ли еще нам сидеть вот так вместе. Ты ведь знаешь, против нас весь свет сговорился: сторож, жандарм — все черти по нас плачут.

На этот раз Розичка исполнила его желание и запела; голос у нее был не звонкий, но все еще мягкий и нежный. Пела она все подряд — те песни, что пела когда-то на пастбище, она еще помнила их. Яхим слушал, опустив голову на руку.

— Как послушаю тебя, жена, — молвил он наконец, — так и верится в рай, и в ангелов, и в то, что есть где-то на свете добрые люди, хоть мне их не довелось увидеть. Да, довольно всего натерпелся я на этом свете и по своей, и по чужой вине, но… жизнь мне не опостылела. А знаешь ли, почему не опостылела? А потому не опостылела, что в ней я повстречал тебя и что ты… меня хотела в мужья взять. — И тут Яхим внезапно встал и вышел из пещеры.

А Розичка пела дальше, и по щекам ее катились крупные чистые слезы. В этой черной, сырой скале она узнала наконец, что такое счастье.

Яхим, однако, все не возвращался. Розичка взяла лучину, чтобы взглянуть, куда он запропал. Она вышла в сени — и лучина выпала у нее из рук. Яхим повесился на крюке над очагом; песни ее были ему пением погребальным.

Тогда она поняла, почему он был так уверен, что жандарм ее из пещеры не выгонит, — Скалак великодушно уступил ей кров, который не мог с ней разделить.

Самоубийцу не хоронят на кладбище, его просто зарывают за кладбищенской оградой. Но Скалаку и этой услуги никто оказать не хотел. Могильщик сказался больным, прослышав, что община может принудить его к этому. Начальник думал уже, что придется посылать за кем-нибудь в город… Тогда Розичка ему сказала, что есть у нее человек, который похоронит Яхима.

Едва наступила ночь, она завернула Яхима в кусок грубого холста, отнесла тело по скользким ступеням вниз, положила на тачку и повезла его рощей, той же дорогой, по которой когда-то шла, и где нечаянно встретилась с Яхимом, и решила с ним обручиться, а теперь, столько лет спустя, шла его счастливой невестой, чтобы отвезти на кладбище.

Она сама сняла его с тачки, сама положила в могилу, сама засыпала землей. Затем выпрямилась. Платок упал у нее с головы. Она простерла руки к небу. Ее увядшие губы шевелились, жаловались, обвиняли, может быть, искали проклятий, но не находили. С плачем упала Розичка на свежий холмик, поцеловала землю и воскликнула сквозь слезы:

— Теперь вот все убедятся, какое у него было доброе сердце.

Я видела Яхимово погребенье, я да звезды на небе — мы одни шли в похоронной процессии. И с той поры я с особым чувством гляжу на вас, благородные дамы с гордым челом и скромно потупленным взором! И когда я слышу, как превозносят ваши добродетели и достоинства, когда вижу, как преклоняются перед силой вашей и духом и дивятся вашему добросердечию, я всегда вспоминаю эту свежую могилу за кладбищенской оградой, подобную ране на груди земли, и огромные, торжественные звезды над ней, и несчастную, распростертую на земле подругу самоубийцы. И думаю я… А вот о чем я думаю, — об этом я расскажу вам когда-нибудь в другой раз.

Перевод В. Бабицкой.

ПОЦЕЛУЙ{53}

Отзвонили полдень и вдруг зачастили по покойнику. Игравшие на деревенской площади дети не обратили на это ни малейшего внимания; мужчины хоть и обнажили головы, но сохраняли такой вид, словно ничего особенного не произошло; одни женщины всполошились. Все побросали — одна на плите, где заканчивала стряпать обед, другая в хлеву, где выдаивала полуденное молоко, третья в чулане, где, пользуясь первым теплым солнышком, обметала зимнюю пыль. Словом, собирались отовсюду на обычную в таких случаях сходку под вековую липу, раскинувшую свои могучие ветви близ старой церкви посреди горной деревни.

«Кто ж это помер?» — спрашивают друг у дружки женщины, но ни одна о том и ведать не ведает. Не слыхать было, чтобы в приходе кто-нибудь тяжко хворал. По крайней мере бабы из окольных деревень ни о чем таком не знали, когда в прошлое воскресенье перед обедней, по своему давнему доброму обыкновению судачили, а ведь воскресенье было только позавчера.

Гадают наши горянки, гадают, кто преставился, перебирают всех стариков, и хотя поминутно воздевают руки и крестятся, дабы никто не подумал, будто их привело к церкви под липу лишь праздное любопытство, а не христианская любовь к ближнему, однако ж они скорее мыслью на колокольне у пономаря, чем сердцем — возле душеньки, расстающейся в эти мгновения с миром. Каким же ударом пономарь будет вызванивать теперь?

Эва, двойным! Стало быть, женщине открывается сейчас правда божья; кабы тройным вызванивал — значит, мужчине. Под липой новая волна изумления и догадок: кто ж это из соседок почил вечным сном, в чьем же дому смерть?

Кумушки решают дождаться пономаря, чтобы, как только он выйдет из церкви, тут же и спросить его об этом. Пусть себе скотина мычит у пустого желоба, пусть яичница подгорает в печи, пусть забирается кошка в раскрытую кладовку и лакомится чем хочет, пусть муж ворчит сколько угодно — дескать, опять не дождаться обеда, — они не тронутся с места, пока не утолят свое любопытство. Право же, узнать из первых рук такую новость стоит всех этих мелких неприятностей. Тем более что муж быстро остынет, как только жена выложит ему, в чем дело; и во всех домах не только сегодня, но и еще много дней кряду будут толковать, судить да рядить об этой неожиданной смерти.

Тому, кто не знает, следует сказать, что разговоры для нас, жителей гор, примерно то же, что для рыбы — вода, для ребенка — мед, для птицы — воля, для луга — роса. Кто хочет, чтоб мы помалкивали, тот желает нашей смерти, не иначе. Лучше мы все, сколько нас ни есть под Ештедом, будем сидеть без хлеба, без соли, на одной сухой картошке, но от доброй беседы мы не откажемся, в разговорах мы облегчаем душу, черпаем новые силы, находим исцеление, разговор — это наша исповедь. Ни за что на свете девица не пойдет у нас одна за травой, ребенок — по ягоды, мужик не отправится один в путь-дорогу, а баба — за хворостом. Что бы мы ни делали, все делаем сообща, иначе у нас работа не спорится, скука одолевает и ни к чему душа не лежит. Зато когда рядом с нами есть еще кто-то, с кем можно поговорить обо всем мыслимом и немыслимом, то тут уж дело у нас так и горит, так и пляшет, любо-дорого посмотреть, всем понизовым на диво!

Кумушки как на иголках — не дождаться пономаря! Что-то больно долго не выползает он сегодня из своей каморки! Видать, и впрямь стареет, надо бы его преподобию приискать кого-нибудь попроворнее. Наконец тот появляется на пороге.

— Кто помер-то, куманек? — выпаливают все в один голос, да так громко, что заглушают бряцанье и скрежет ключа в замочной скважине, отчего в другое время, когда отпирают или запирают церковь, мороз дерет по коже.

— Как?! Неужто вы еще не знаете? — разыгрывает пономарь удивление; он еще знатный шутник, хотя голова у него уже что яблоня в цвету и ходит весь согнувшись. — В какую ж это книгу, голубушки, записать сие? Небывалые вещи творятся на белом свете! Видит бог, это неспроста, помяните мое слово, неспроста. Не иначе как вскорости сбудется давнее пророчество о наших горах: провалятся они в тартарары, а на их месте озеро выступит!

— Полно, мы уже слыхали, как вы в церкви вызванивали, нечего нам тут теперь языком трезвонить, и без того помним, что вы наш пономарь!

— Да как же мне не удивляться?! По сю пору обо всем, что бы у нас ни случилось, вы знали часом раньше, чем тот, кого это касалось. На себе испытал… Молодая Лукашиха преставилась, а вам про то ничего не известно?!

— Молодая Лукашиха?! Быть того не может! Это как же так, только вчера вечером я повстречала ее в лощине!

— И я вчера ее видала, она белье развешивала на изгороди.

— Говорю вам, преставилась молодая Лукашиха, перед самым полуднем отдала богу душу, дочку оставила.

— Ах ты бедная сиротинушка, то-то не легко было матушке расставаться с тобой!

— Говорят, смерть ей выпала легкая, она и не знала, что отправляется туда, куда всем нам до единого суждено отбыть — годом раньше, годом позже. Уснула, да так уж и не проснулась.

— Дай бог, чтоб земля ей была пухом!

— И чтоб счастье ей улыбнулась на том свете. Ангелом она не была, но и худого о ней тоже ничего не скажешь.

— Лукаш вешаться не побежит оттого, что она померла!

— Еще бы, побежал… Ведь он только потому на ней и женился, что покойные родители настояли, грозили проклясть его, коли ослушается. Э, да что там! Все, кто видел их вместе, сразу подмечали: не пара они друг другу. Лукаш глядит так, ровно он над тремя замками владыка, она же возле него, что былинка, все головушку клонила. Жизни в ней отродясь не было, да и здоровья тоже.

— Теперь-то Лукаш сможет наконец выбрать себе жену по сердцу. И то сказать, уж больно его было жаль. Посмотрели бы вы на него, когда он шел мимо этой липы венчаться… Он был такой бледный, точно дружки не к алтарю его вели, а на казнь. Как не пожелать ему счастья и добра?! Такого соседа, как он, поискать; сам никого не обидит и в обиду никого не даст; коли может услужить — услужит охотно; правда, порой в него точно бес вселяется, ну да что уж там… Кто из нас без греха?!

— И кто бы предсказал Вендулке Палоуцкой, что она все-таки выйдет за Лукаша?! С той поры как огласили его помолвку с другой, Вендулку не видать было ни на одной танцульке, ни на одном храмовом празднике, а ведь девушка эта — огонь да ртуть! Но раз она не стала женой Лукаша, то и ни за кого выйти не захотела.

— И чем только она не угодила старикам? Ума не приложу! Ведь и красивая, и честная, и не белоручка какая. Да к тому же и родней им доводилась.

— Вот оттого-то они сыну и воспретили взять ее в жены. Родители придерживались старой веры и почли бы за грех дозволить Лукашу и Вендулке пожениться, коль скоро их прадеды приходились друг другу родными братьями. Не удалось их разубедить даже его преподобию — стояли на своем, полагая, что никто так не разумеет господа бога, как они. Старики были уверены: ключи от райских врат находятся именно в их руках.

— Так вот оно что… А я частенько ломала над этим голову. Ведь я же всего год, как здесь замужем. Верно, сейчас у Вендулки каждая жилка дрожит, коль она знает, по ком звонят.

— Поди тянуть со свадьбой Лукаш не станет, да и не может. Где хлев полон животины, дом — челяди, а в зыбке — дитя малое, там мужчине без хозяйки долго не обойтись. Не иначе как о шестой неделе после заупокойной направится прямехонько к Палоуцким свататься.

Все произошло именно так, как предсказывали под липой кумушки с пономарем.

Верный давнему в наших горах доброму или недоброму обыкновению, молодой вдовец после заупокойной, отслуженной шесть недель спустя после смерти жены, отправился в сопровождении всех родичей мужского пола в корчму, дабы там утопить в вине и навсегда оставить свою скорбь.

Просидел он с ними в корчме чуть не полдня, попотчевав гостей, как это в таких случаях подобает, хорошим обедом. После трапезы он сердечно поблагодарил их за участие в панихиде, а также в похоронах, и просил, чтоб они и впредь не оставляли его своей дружбой. Все с готовностью пообещали ему это, скрепив обещание рукопожатием и прося, в свой черед, Лукаша оставаться для них добрым, верным сородичем и другом, что он также пообещал и тоже скрепил свое обещание рукопожатием.

После всеобщих объятий и здравиц Лукаш поднялся из-за стола, кивнул шурину, с которым был особенно близок, и, пожелав остальным приятного времяпрепровождения, покинул с шурином трактир. При этом никто даже не спросил, куда они так заторопились, все лишь ухмылялись Лукашу вслед, лукаво перемигиваясь друг с другом.

Ох и сгрудилось же людей в каждом доме у окон, когда эта парочка шагала по деревне! Ни у кого не было ни малейших сомнений насчет того, куда они направили свои стопы, но каждому хотелось убедиться воочию, действительно ли они идут к Палоуцким свататься. Увидав, что те и впрямь скрылись в доме Палоуцких, односельчане тотчас со всех ног пустились за ними вдогонку. У нас так заведено: чуть люди заприметят, что жених отправился к кому-то со сватом, мигом поспешают следом — послушать, как стороны сговариваются. При этом зачастую соседи разбиваются на два лагеря: один пособляет будущему тестю, другой — жениху, коли те сами не могут прийти к согласию, требуя друг от друга невозможного.

У Палоуцких всегда было чисто и прибрано. Вендулка так следила за порядком, точно всю жизнь в городе жила. Сегодня же все было выскоблено и намыто особенно тщательно, как на храмовой праздник. В сенях и горнице Вендулка насыпала столько белого песка, что ноги в нем просто утопали; черные рамки образов, висевших в красном углу над столом, облепила золотистой фольгой и щедро украсила цветами; оконные стекла сверкали так, будто во все окна разом хлынуло яркое солнце. И поскольку не было и не предвиделось в скором будущем никакого праздника, то из этого следовало, что у Палоуцких ждали дорогих гостей. Хотя Лукаш, соблюдая приличия, и не встречался с Вендулкой все эти шесть недель, пока полагалось блюсти траур, однако он наверняка через кого-то ее известил, Когда и зачем к ним пожалует. А дочь, как видно, предупредила отца, иначе вряд ли бы на старом Палоуцком, которого за глаза называли кумом Печальником, оттого что он по своей чрезмерной набожности всегда и во всем находил повод для жалоб и сетований, — иначе вряд ли бы на нем в этот будний день был праздничный жилет, вряд ли бы волосы по обеим сторонам его худощавого лица были аккуратно расчесаны, а в руках он вряд ли бы держал табакерку, наполненную свежим табаком.

Вдовца и его шурина он встретил приветливо, но тяжкого вздоха все-таки не сдержал. Ибо непрестанно размышлял о заблуждениях наших, о том, сколь опрометчивые пути мы избираем и какого мнения о нас, грешных, господь бог, — размышлял столь истово, что даже с тела спадал. Хозяин придвинул каждому из вошедших стул и плаксивым голосом пригласил сесть и отдохнуть. Но те садиться не захотели.

— Посидеть мы еще успеем, ежели с вами поладим, — сказал ему шурин Лукаша, — небось сами знаете, по какому делу к вам пришли.

Старый Палоуцкий опять вздохнул — уж больно не любил он мирской суеты, но делать нечего, пришлось эту горькую чашу пригубить. Ему хотелось одного — как можно скорее покончить с тягостными для него переговорами, и посему он не стал притворяться, будто ничего не знает, как это обычно делают отцы, а тут же сознался без околичностей:

— Я б солгал, сказав, что не знаю. Верно, Лукаш пришел сватать нашу Вендулу.

Шурин усмехнулся: кум Печальник, вопреки обыкновению, берет нынче быка за рога, а ведь иной раз полчаса раздумывает, чтобы, не дай бог, не сказать такое, что могло бы помешать спасению его души. Теперь-то в наших горах подобных людей мало осталось, а в прежние времена, говорят, все были совестливы и рассудительны.

Лукаш тоже усмехнулся. Сердце его возликовало, когда он услышал, как произнесли его имя заодно с именем Вендулки. Только теперь он поверил, что все происходящее — правда; шесть траурных недель он ходил будто во сне, никак не мог свыкнуться с неожиданным поворотом в своей судьбе.

— Ведь правда, дядюшка, — дружелюбно обратился он к старику, — мы отлично поладили бы еще три года назад, если б не мои старики?

— Это ты о чем? — несколько растерянно обронил кум Печальник.

— Как о чем?! О том, что вы отдали бы за меня Вендулку с той же радостью, с какой я взял бы ее в жены.

Старика это вновь озадачило, он долго не отвечал, наконец слегка пожал плечами. Лукаш, слывший прекрасным хозяином и соседом, никак такой сдержанности не ожидал.

— Что ж вы против меня имели, и чем я вам не потрафил? — вскричал он, побагровев.

Старика напугал его громовой голос.

— Да не кричи ты с бухты-барахты, — принялся он урезонивать Лукаша, обеспокоившись, — неужто не знаешь, что гнев да злоба суть богохульство?!

— Тогда скажите прямо, почему вам не хотелось отдавать за меня дочь! Считали меня мотом, вертопрахом или думали, голодать у меня будет? Может, вам и теперь неохота отдавать ее за меня?

— Отдам, охотно отдам! Отчего ж неохота, раз уж ты ее так домогаешься?!

— Только поэтому?

— Оставь свои вопросы при себе, коли ты такой сердитый!

— Не оставлю! Я хочу знать, что вам во мне не по нутру и почему вы отдаете за меня дочь без той радости, какую полагалось бы видеть.

Кум Печальник долго размышлял, видимо, не зная, как лучше поступить; наконец он решил действовать напрямик, убеждая себя, что прямым путем скорее достигнет цели и что не к лицу ему вилять да изворачиваться.

— Ну, уж коли говорить всю правду, как на духу… то…

— Что — то?

— А то. Хотя как отец я с превеликой радостью отдаю за тебя Вендулку, хотя лучшего зятя, чем ты, я и желать не могу, однако ж не советовал бы тебе брать ее в жены, а ей не советовал бы идти за тебя.

Старый Палоуцкий отер пот со лба. Этот Лукаш умел припереть к стенке, от такого не отделаешься. Да оно и к лучшему, что он упорствовал: по крайней мере принудил высказать то, что камнем лежало на сердце с той минуты, как дочь предуведомила отца. Старик долго раздумывал, выкладывать ли все начистоту, и как, и когда. Теперь это, слава богу, позади, но скольких усилий ему это стоило!

Услышав ответ, Лукаш и его шурин так и обомлели, и все кумовья с кумушками, которые уже успели пробраться в горницу, чтобы поглазеть на сватовство, обомлели тоже. Чего-чего, а такого признания никто не ожидал! Ведь во всем горном крае уже несколько лет люди в один голос твердили, что еще никогда и никто так друг другу не подходил и так не любил друг друга, как Лукаш Палоуцкий и Вендулка Палоуцкая; молва об их несчастной любви, удивительном постоянстве девушки и безутешности парня, вечными узами связанного с другой, была у всех на устах; люди радовались от чистого сердца, что они наконец соединятся, и с превеликим нетерпением ожидали их свадьбы, словно праздника какого, — и вдруг нате-ка: кум Печальник преподносит этакую пилюлю!

Но все довольно быстро опамятовались. Переглянулись, как бы желая этим сказать: «Да ведь мы его знаем, известно, что это за гусь, во всем ему нужно найти закавыку!» — один только Лукаш не удовольствовался услышанным и снова принялся расспрашивать старика:

— Коль скоро вы мне не советуете брать Вендулку в жены, а ей — выходить за меня, стало быть, у вас есть на то причина. Может, вы считаете, что она ко мне уже не так благоволит?

— Не морочь мне голову! Небось сам знаешь, Вендулка ни разу ни на одного парня не взглянула, кроме тебя: кабы ты не овдовел, по гроб осталась бы незамужней. Со всех сторон сватали, и женихи все завидные, но я ни о ком другом и заикнуться перед ней не смел!

— Если б кто, заручившись вашим согласием, шел мимо моего двора, клянусь, не вернулся б он целым домой! — выпалил Лукаш с такой горячностью, что старик испуганно отшатнулся от него, снова предостерегая от греха. Лукаш весь вспыхнул от гнева, но гнев был ему к лицу, очень даже к лицу. До чего ж красив был этот Лукаш! И глядел, и держал себя так, будто и впрямь владычил над тремя замками.

— Как она не перестала ко мне благоволить, так и я неизменно ношу ее в своем сердце, — продолжал неистовствовать молодой вдовец, пропуская мимо ушей сделанное ему предостережение. — Я как сейчас слышу ее рыдания на клиросе, когда меня венчали. Еще немного — и я сбежал бы от невесты и попа, кинулся бы к Вендулке, и живым меня никто не оттащил бы от нее! Поверьте, не ради невесты стоял я на коленях перед алтарем, невеста была мне постыла, она хорошо знала, что всеми помыслами я с другой, и все-таки не унялась, пока не одурманила моих стариков, и тогда мне пришлось их уважить. Ради них стоял я на коленях перед алтарем, чтоб они потом не попрекали меня — дескать, срам свел их в могилу раньше, чем бог судил.

— Жену и родителей не тревожь! — опасливо вразумлял его кум. — Пустыми речами не вынуждай их встать из могил, не то придут ко мне ночью допытываться, что мы от них хотели! Мертвым — покой, а живым — живое! Ведь я тебе уже сказал: ничего против тебя не имею, уважаю тебя, как достойного человека, примерного сына, хорошего соседа. Коли тебе не по вкусу, то, о чем я проговорился, — не моя вина, зачем напирал?! Но и брать грех на душу я не хотел, я должен был тебя остеречь, и ее — тоже, чтоб вы после мне не пеняли, разглядев то, что я вижу уже сейчас. Ну да будет! Приступим к делу. Дам тебе за своей дочкой Вендулкой тысячу дукатов еще до того, как пойдешь с ней венчаться в церковь, тут же отсчитаю, на этом столе, все до единого крейцара. И добром разным, какое положено невесте, тоже оделю сполна. Коли согласен — дело сделано.

И старый Палоуцкий протянул Лукашу руку.

Лукаш нерешительно пожал ее со словами:

— Я ничего у вас не прошу, мне все едино, дадите вы что-нибудь за дочерью или нет; мне ничего от вас не надо, кроме нее самой, и если мы с Вендулкой после стольких мытарств наконец поженимся, то я не стану завидовать ни одному королю на свете! Дороже ваших дукатов было бы мне не слыхать того, что вы сказали. И я вас, дядюшка, не оставлю в покое, покуда вы в точности не назовете причину, почему моя женитьба на вашей единственной дочери не радует вас так, как я ожидал и хотел бы.

Он произнес это с таким искренним огорчением, что весьма растрогал своего будущего тестя.

— Видишь ли, голубчик… — начал тот неуверенно, опасаясь новой вспышки, но желая удовлетворить требование, вполне справедливое и идущее от сердца. — Коли говорить без обиняков, то, боюсь, греха у вас будет много.

— Греха?! Уж не думаете ли вы в душе то же, что и мои старики?

— И думаю, и не думаю… Меня не пугает то, что вы одной крови, коль скоро церковь этому не противится; а то меня пугает, что вы, как говорится, одним миром мазаны. Что наша Вендула заберет себе в голову, от того не отступится, хоть тресни! Девка она норовистая; да и у тебя, милок, насколько мне известно, характер тоже не ангельский. Боюсь, как сшибетесь вы своими настырными лбами, так и посыплются искры из глаз, света белого не взвидите, и будет вам худо, ой, как худо… Ну, теперь ты все знаешь, вытянул из меня все, что хотел, до последнего слова, и хватит уже меня мучить, не то еще слягу от твоего сватовства. Гляди, как льет со лба! Оставьте меня наконец в покое, и так уж натерпелся из-за вашей любви, отвяжитесь! Дайте за те немногие дни, что мне еще суждено побыть на этом свете, приготовиться, как оно подобает, к той минуте, когда господь призовет меня к ответу! И говорю вам наперед: ни с какими своими жалобами ко мне не приходите, я не дозволю больше отравлять мне жизнь вашими передрягами. Коли не поладите между собой — я о том и слышать не желаю, как вы не желаете слышать моих остережений и советов. Случись меж вами размолвка, хоть бы и по пустяку, меня не просите, чтоб рассудил, дверь моя будет для вас заперта! Вот вам и весь сказ!

Последние слова старый Палоуцкий произнес столь внушительно, что всем стало ясно — шутить он не намерен. Когда, случалось, кум изрекал наконец нечто определенное — ввиду его крайней совестливости такое бывало не часто, — ему вечно казалось, что можно бы рассудить еще лучше, и, следовательно, необходимо еще раз все обдумать. Зато уже стоял на своем, как было известно каждому соседу, твердо и непреклонно.

Но он ошибался, полагая, что жених снова ударится в амбицию. Лукаш расхохотался ото всей души, ему пришлось даже за стол ухватиться, и все присутствующие от души смеялись вместе с ним. Опять кум Печальник попал пальцем в небо!

— Хотите, дядюшка, я вам сей же миг дам расписку, что если мы хоть раз с вашей дочерью повздорим, пусть даже из-за пустяка, то докучать вам ни в коем разе не станем, — говорит он будущему тестю, продолжая хохотать во все горло. Еще никогда и ничто не смешило его так, как предположение, будто он может поссориться с Вендулкой — с той самой Вендулкой, из-за которой столько раз всей деревне спать не давал, швыряя в отместку камни на крышу старому ворчуну. С Вендулкой, которую даже рядом с покойницей женой не забывал ни на минуту, которая из-за него всем женихам отказала, хоть и не могла знать, что судьба в конце концов соединит их. Верно, и она хохотала до упаду, когда отец сказал ей этакое! Нет, не зря дали старому Палоуцкому прозвище Печальник, — более меткого прозвища для него и не измыслишь. Кто бы подумал, что и тут он сыщет повод для ахов да охов?

И сват пошел за невестой, тоже корчась от смеха. Вендулка, как и полагается благонравной девушке, завидев жениха, спряталась в каморе и ждала, когда придет за ней сват, передаст все, о чем говорилось, и препроводит ее к жениху, чтоб тот мог самолично сделать ей предложение.

Внезапно Лукаш перестал смеяться над чудачеством тестя, — в горницу в сопровождении шурина вошла Вендулка. При виде той, что в скором времени должна была наконец стать его женою, он сделался бледен, как платок, который она прижимала к глазам, прижимала не от смущения, а из-за горючих слез.

— Хочешь верь, хочешь нет, Лукаш, — молвила она, протягивая жениху руку, которую тот с жаром схватил и крепко прижал к своему сердцу, — но лучше бы мне вовсе не выходить за тебя, чем так! Верно, покойница оттого и умерла, что я всегда думала о ней с горечью и не радовалась ее счастью. У меня из головы нейдет, что этим я причинила ей зло, хотя отец и твердит, мол, вздор, мол, господь поступает по своему усмотрению, не больно-то считаясь с нами и не слушая нас, грешных. С той минуты, как я узнала, по ком звонят, глаза у меня не просыхают.

Лукаш хотел было уговорить плачущую девушку не убиваться так сильно, но вместо этого у него самого навернулись на глаза слезы. Разумеется, не потому, что он вспомнил о покойнице жене, а просто вдруг подумал, как давно не держал Вендулку за руку, и ему стало жаль своих молодых лет, которые он прожил, скорбя, близ нелюбимой жены. Кто видел, как стоят эти двое, Вендулка и Лукаш, рядышком, с какой нежностью держатся за руки, с какой печалью и любовью смотрят друг другу в заплаканные глаза, — тот не мог не вознегодовать на Палоуцкого за его блажь. Уж если они не созданы друг для друга, то кто же тогда?! Одинакового роста, что два юных клена, глаза у обоих лучистые, волосы черные что вороново крыло и вьются колечками. Им суждено было полюбить друг друга, даже если б они того не хотели, — это признавал всякий, кто хоть раз их видел. Они во что бы то ни стало должны были соединиться, ополчись против них весь мир, все темные силы земли и неба! У Вендулки с Лукашом словно на лице написано, что они предназначены друг для друга.

— Если ты так жалеешь покойницу, значит, и с дитем ее будешь ласкова, — вмешался шурин в их разговор, видя, что Лукаш от сильного волнения не в состоянии произнести ни единого слова. — До сих пор, как ты, верно, слыхала, за хозяйством Лукаша приглядывала моя жена; она рада была ему услужить, но больше не может. У нас, как ты знаешь, тоже большое хозяйство, детей хоть отбавляй, на носу страда, и если жена каждую минуту будет отлучаться из дому, то этак мы, пожалуй, понесем большой убыток. Я бы еще мог потерпеть, если б вы, скажем, через недельку сыграли свадьбу. Но вы же родня, у вас одна фамилия, вам нужно просить дозволения в Литомержицах у самого епископа, а это дело нескорое, кто знает, отпишут ли вам хотя бы через два месяца. Поэтому все мы, родственники Лукаша, просим тебя поиметь в виду эту нашу семейную надобность и, не мешкая, принять на себя его хозяйство. Не то Лукашу придется взять в дом чужую женщину, которая, чего доброго, присвоит все, что ни попадется ей под руку, да еще и младенцу вред какой причинит.

В продолжение этой тирады Вендулка вдруг перестала плакать.

— Тут и говорить не о чем! Хороша бы я была невеста, если б заботу о доме и осиротевшем ребенке жениха помышляла переложить на плечи постороннего человека! — с укоризной сказала она будущему своему шурину. — Что бы подумал обо мне Лукаш и вы все, если б я жеманилась и медлила с помощью в трудную для вас минуту? Право, не знаю, что бы я сама сказала о девушке, которая на подобную просьбу ответила бы: «Нет!» Я бы, верно, посоветовала жениху не жениться на такой, потому как она, верно, притворщица и не питает к своему будущему мужу истинных чувств. Конечно, я возьму на себя хозяйство Лукаша, и без промедления, чтоб ваша жена спокойна могла заниматься домашними делами и детьми.

Все, кто был в горнице, одобрительно кивали в знак согласия с пылкими словами Вендулки, никому и в голову не пришло удивиться просьбе свата и призадуматься над тем, что невеста с такой готовностью на нее откликается. Более того — все остались бы весьма недовольны, ответь она иначе, чем ответила, а дружки жениха, как один, по гроб упрекали бы и оговаривали ее за то, что она позволила занять свое место при его ребенке постороннему, нанятому за плату человеку. Хотя у нас в горах и существует обычай, по которому молодуха переселяется к мужу только спустя несколько недель после венчания, однако соблюдается он лишь тогда, когда это возможно. Почти столь же часто случается, что в силу обстоятельств невеста переходит в свой новый дом еще между двумя соглашениями, — оттого ли, что свекровь уже очень стара и дряхла и хочет поскорее избавиться от домашних забот; оттого ли, что в семье жениха вышла замуж дочь, на которой до этого все держалось и которую нужно заменить; или оттого, что в доме есть тяжелобольной, за которым требуется особый уход. Словом, с той минуты, как отец невесты даст жениху свое согласие, невеста уже считается скорее членом мужниной семьи, чем отцовой, и на нее возлагается обязанность во всем помогать жениху, как это пристало любящей и верной подруге жизни. Жених, в свою очередь, тоже оказывает помощь ее семье, когда это необходимо, — так, словно он уже и впрямь стал в этой семье сыном. В среде горожан, говорят, подобного обычая нет, — что ж, им по крайней мере будет над чем посмеяться, когда узнают про это. Пусть себе думают, что мы неотесанные, забытые богом простолюдины, живущие по своим чудны́м законам.

Все наперед говорили: видно, придется Вендулке сразу же после помолвки идти к Лукашу хозяйствовать, чтобы навести наконец порядок в его осиротевшей, запущенной усадьбе; люди знали: хозяйкой покойница были никудышной, а тут еще ее внезапная смерть и вызванное этим замешательство в семье. По сути дела, они уже как бы видели Вендулку в доме у Лукаша, и потому ее уговор с шурином не был для них неожиданностью, напротив, казался в данном случае просто-напросто неизбежным. Равнодушнее всех, однако, слушал говоривших отец невесты, он не желал вникать в дела столь ничтожные; пусть дочь с женихом поступают, как им заблагорассудится. В его глазах она тоже теперь больше принадлежала к Лукашову семейству, чем к родительскому дому, и он благодарил бога, что для него наступят наконец безмятежные дни благоденствия и он получит возможность приготовиться к столь важному событию — переселению из этого мира в царство небесное; прежде он никак не мог этого сделать, видя неутешное горе дочери, которому сопутствовали частые и жестокие приступы отчаяния. Он был утомлен непрестанными домогательствами многочисленных вздыхателей, требовавших замолвить за них словечко. Не зря попрекнул он Лукаша, что по его милости претерпел столько треволнений и неудобств!

Чтоб скрасить ожидание себе и соседям, он, пока шли все эти разговоры, усердно потчевал гостей понюшками, а когда Вендулка и Лукаш еще раз скрепили рукопожатием то, о чем между собой договорились, старый Палоуцкий послал работницу с двумя пузатыми кувшинами в трактир за пивом и в кладовку за свежеиспеченным хлебом и козьим сыром, чтоб гости не говорили потом, будто при помолвке дочери он их чуть голодом не уморил. Долго упрашивать не пришлось — соседи дружно принялись за питье и еду.

Одному только Лукашу не хотелось ни есть, ни пить. Он озирался, ища глазами невесту, но той и след простыл. Вендулка исчезла, когда он по приглашению тестя первым сел за стол, и больше не показывалась. Справиться о ней во всеуслышание Лукаш не решался из опасения вызвать насмешки окружающих, но ему все время словно бы чего-то недоставало и за столом его ничто не радовало. День уже клонился к вечеру, и шурин дал понять, что дольше оставаться здесь не может, тогда Лукаш наконец поднялся и, не заботясь о том, видит ли его кто или нет, вышел в сени поискать Вендулку.

Работница, с которой он столкнулся в дверях и у которой справился о невесте, молча уставилась на него, разинув рот. Он повторил свой вопрос, полагая, что та туга на ухо, отчего и глядит на него, вытаращив глаза.

— Э, да она уже за горами, за долами… — вымолвила наконец работница.

— Куда ж это она ушла? — Лукаш удивился ее ответу столь же искренне, как перед тем она удивилась его вопросу.

— Куда ж еще, бог ты мой, как не к вам?! Когда я побежала за пивом, она складывала свои пожитки в каморе, а когда я воротилась — глянь, она уже как на крыльях летит к вашему дому!

Всякий, разумеется, поймет, что Лукашу не хотелось ударить в грязь лицом, и он, не возвращаясь в горницу, начисто забыв о заждавшемся его шурине, о соседях, тоже будто на крыльях помчался к своему дому.

В волнении, запыхавшись, влетел он в светелку и застал невесту над зыбкой бедной сиротки. Вендулка плакала, как тогда, когда сват привел ее к жениху и она впервые после стольких лет опять встретилась с ним лицом к лицу.

Лукаш не осмелился ее потревожить доказательствами своей безмерной радости — наконец-то Вендулка под его кровом! — и, отойдя к окошку, стал терпеливо дожидаться, пока она успокоится. За лесом как раз садилось солнце, на всем словно бы лежала позолота, запад пылал алым пламенем, куда ни глянь — все исполнено красоты и величия. И мнилось счастливому Лукашу, что это канун большого праздника и этим праздником будет вся его дальнейшая жизнь. Сколько раз стоял он вот так у окна и глядел на зеленевший даже зимой лес, думая о Вендулке с любовью, неизменной, как эта лесная зелень. И прежде закатное солнце не раз было таким же прекрасным, как сегодня, но Лукашу тогда казалось, будто оно подернуто пеплом и все вокруг тоже… Ничто ему не нравилось, ничто его не тешило, не радовало житье среди друзей и сородичей, ибо приходилось терпеть подле себя ту, что была ненавистна, и избегать ту, к которой рвалась душа. Как часто на этом же самом месте мысленно сетовал он на своих родителей, коря их за то, что они уготовили ему такую участь, и проклиная себя за чрезмерное сыновнее послушание, в жертву которому принес он свое счастье.

Наконец всхлипывания Вендулки стали затихать, и в тот же миг Лукаш повернулся от окна. Только теперь он заметил, что возле печи прибрано, стол вымыт, стало быть, работники уже отужинали до его прихода. Первой заботой молодой хозяйки, едва она переступила порог женихова дома, было накормить работников. Лукаша снова охватила радость: и в этом они сходились! И его первейшей заботой всегда было дать работникам то, что им полагалось, своевременно и сполна. Их благо он ставил выше собственного. Как часто именно поэтому выводила его из себя нерадивость покойницы! О, сразу было видно, что отныне в его доме все пойдет по-иному, новая жизнь начнется! А кум Печальник ему еще втолковывал, будто они с Вендулкой не подходят друг другу, поскольку-де одним миром мазаны! Именно потому-то они так и подходят друг другу, что единодушны во всем!

Лукаш ожидал, когда Вендулка подойдет к нему, смекнув, что сам он не решается этого сделать, не зная, ко времени ли, — всего минуту назад она заливалась слезами. Но Вендулка, точно не замечая его, принялась осматривать стоявшие возле печи прялки и веретена, чтобы выяснить, в порядке ли их содержат работницы. Тогда Лукаш сделал к ней несколько шагов и, усевшись рядышком на припечье, стал глядеть на дорогую невесту; его глаза светились любовью, переполнявшей сердце.

И опять он не мог слова вымолвить от умиления, как и давеча, во время сватовства. Вендулка тоже хранила молчание, неотрывно глядя на прялки. Бог знает, что ее там так привлекало, почему она ни на секунду не могла оторвать от них взгляда.

В конце концов Лукаш не выдержал и произнес сдавленным голосом:

— До чего ж это хорошо, что ты меня так крепко любишь!

Она удивленно глянула на него и, пожалуй, рассмеялась бы, если б сердце ее еще не болело из-за покойницы и ее невинного младенца.

— Разве это для тебя новость, что ты меня вдруг хвалишь за это?!

— Оно конечно, нового тут ничего нет; просто я хочу сказать, что не будь ты такой верной, мы никогда не стали бы мужем и женой.

— Что правда, то правда, — согласилась она раздумчиво, — для нас с тобой все к лучшему обернулось, а вот покойница… той, бедняжке, худо пришлось. Чудно как-то! Что одному на радость, другому — на горе. Но за то, что она уступила мне свое место, я вознагражу ее заботой о ее ребенке. Как раз перед твоим приходом я поклялась, что скорее дам отсечь себе руки, чем хоть один волосок упадет с его головки. Она сама убедится, когда придет его проведать, что я сказала чистую правду. Ей ни разу не придется перепеленывать младенца, менять простынки, будет доченька расти не по дням, а по часам. Уверена, покойница каждую ночь станет сюда приходить. Я нарочно насыплю возле колыбельки золы, чтобы следы ее увидеть. Говорят, покойницы оставляют след вроде утиного. Слыхал про это?

Лукаш утвердительно кивнул, хотя не понимал, что говорит ему Вендулка и с чем он соглашается. И все только смотрел на ее губы, смотрел не для того, чтобы лучше понять произносимое ими, — он не спускал с них глаз потому, что они были такие алые, сочные, прямо как спелая черешня. Ей-богу, Вендулка была сейчас во сто крат краше, чем тогда, когда он из-за нее всю деревню на ноги поднимал и допекал старика, швыряя ему камни на крышу. Дочка выйти боялась — не дай бог, отец заслышит ее в сенях и явится с розгой! Старик каждый вечер ставил розгу возле кровати и всякий раз бросал на нее многозначительный взгляд, когда Вендулка, уходя наверх в свою камору, желала отцу доброй ночи. Нет, не мог он дольше глядеть впустую, это было выше его сил, он должен был испробовать, сколь ее губы жарки и сладки. Не успела Вендулка оглянуться, как он вскочил, обнял ее и запечатлел на ее губах такой поцелуй, что они едва не окрасились кровью.

Застигнутая врасплох, Вендулка сердито вырвалась от него и оттолкнула со всею силой, на какую только была способна. Лукаш этого не ожидал и отлетел на порядочное расстояние от печи, — известно ведь, каковы наши горянки! Они, глазом не моргнув, поднимут парня на воздух, когда на празднике долгой ночи{54} парни и девушки мерятся силой.

— Бесстыдник! — прикрикнула она на Лукаша, и лицо ее вспыхнуло, как закатное небо за окном, но отнюдь не от любовного замешательства, а от благоразумного гнева.

— Ну, ну, что за шум из-за одного поцелуя! Будто я впервые хочу тебя поцеловать, — укрощал ее Лукаш, выказывая явное желание повторить свой проступок.

— Я не говорю, что впервые… Но раньше, когда это случалось, ты не был женатым. Кому какое дело, коли мне это нравилось, но сейчас ты пока еще женин…

Этого Лукаш и слышать не хотел и принялся возражать невесте:

— Э-ге-ге, я, как положено, соблюдал траур с ее похорон до сегодняшней панихиды и за все это время даже имени твоего ни разу не произнес, ни разу на тебя не посмотрел, лишь недавно в двух словах передал тебе через старую Мартинку, что собираюсь сделать. Но сегодня утром я при всем честном народе вместе с друзьями смыл свой траур и распрощался с ним навеки. Спроси кого угодно, каждый тебе скажет, что я теперь снова как холостяк.

— Я никогда не спрашиваю у других, что мне делать и чего не делать. Сама знаю. И не буду миловаться с тобой в доме, где недавно отдала богу душу твоя жена, пусть хоть все уверяют, что это дозволено! Еще успеем! Вот станем мужем и женой — тогда и покойнице не будет обидно.

— Хоть и правда, что ты сейчас гораздо красивее, чем была три года назад, когда я из-за тебя каждый вечер спать не давал целой деревне, зато тогда ты была гораздо приветливее. Помнишь, ты всегда радостно меня окликала, завидев издали, как я под вечер пробираюсь зарослями ивняка вдоль ручья к вашему саду; ты поджидала меня под осиной, в нашем укромном месте. С какой радостью раскрывала мне объятия, а теперь вдруг ломаешься!

Несмотря на лукавую улыбку, появившуюся при упоминании о тех вечерах, Вендулка, однако, не вняла присовокупленным укорам и ни о каком втором поцелуе и слышать не хотела. Она очень рассердилась на Лукаша, когда тот вдруг опять крепко обнял ее. Казалось даже странным, что она до такой степени могла на него разобидеться и пригрозить: мол, она ему задаст, если он сейчас же не оставит ее в покое! И поскольку Лукаш ни за что не хотел ее послушать, упорно домогаясь своего, поскольку уговоры на него не действовали и по-хорошему с ним было не сладить, Вендулка внезапно сгребла его в охапку, и не успел он ей воспротивиться и защититься, как был выдворен в сени, — там он услыхал, что она придвигает к дверям стол, чтоб он не мог снова попасть в горницу.

Долго стоял Лукаш в уже наполненных вечерними сумерками сенях, точно его холодной водой облили. Не так представлял он себе нынешний вечер, спеша вслед за Вендулкой в свой дом, куда она с таким желанием и по доброй воле устремилась незадолго до него. Но он быстро подавил обиду, попытался улыбнуться, отнестись к случившемуся как к шутке. В самом деле, кому ж еще и шутки шутить, если не невесте с женихом?! Каким надо быть чурбаном, чтобы дуться за это на девушку, ведь это ее право — немного подразнить и позлить будущего мужа.

Махнув рукой на припертую дверь и не пытаясь больше проникнуть в горницу, Лукаш вышел во двор, к работникам, и лицо его было так приветливо, будто он покинул горницу по доброй воле, не желая мешать Вендулке. С улыбкой выслушал, как нахваливают ее работники, мысленно поблагодарил судьбу, что в доме появилась такая хозяйка, и, когда приспело время, забрался вместе с батраком на сеновал, где ночевывал с той поры, как умерла жена..

Однако нынче наш милейший Лукаш не был на сеновале смирным соседом: тревожные мысли не давали ему покоя, мешали уснуть. Непрестанно раздумывал он о том, почему сегодня вечером Вендулка обошлась с ним столь сурово; ее глаза светились пылкой любовью, а в поступках и словах сквозила холодная сдержанность. Что за блажь пришла ей вдруг в голову так некстати? Может, она не хотела выказать, как тосковала по нему все эти годы? Из боязни, что он, чего доброго, теперь, когда она принадлежит ему, станет меньше ее уважать, видя ее безграничную привязанность? Такое с мужчинами случается… И она сочла за благо немного поупрямиться, ссылаясь то на одно, то на другое? Как могла она его в этом заподозрить? Ведь именно за бесхитростность и уважал он Вендулку перво-наперво, ему всего отраднее было сознавать, что в каждом ее взгляде, в каждом слове — одна только чистая правда, ни капельки лжи и притворства. Ну, да лучше не ломать голову, бог знает какая муха ее укусила! Поди она и сама не ведает… Бывает, женщина ни с того ни с сего заберет себе что-нибудь в голову — и пошло-поехало… А спроси ее, в чем дело, и она не сможет тебе ничего толком объяснить. Да и что, собственно, такого — подумаешь, отказала в поцелуе! Не захотела поцеловать сегодня — поцелует в другой раз. Главное, она уже в его доме, у его очага, с его дочуркой; никто уже не сможет встать между ними и снова отнять ее у него!

Небось завтра же переменится, дольше ей самой не вытерпеть, — мысленно твердил Лукаш, опять вспоминая себе в утешение вечера у ручья, под осиной. Преисполнясь уверенности, что завтра для него непременно вернется блаженная пора любви, он наконец угомонился и, смежив глаза, стал засыпать — в то самое время, когда петухи в курятнике позади сарая прокукарекали в третий раз, возвещая хозяйкам и работницам, что солнышко уже поднимается со своих розовых пуховиков и что им тоже пора вставать.

Но надежда Лукаша на то, что завтра Вендулка переменится к лучшему, не сбылась. На второй день она поступила так же, как в первый, на третий — так же, как во второй. Она твердо стояла на своем: до свадьбы ни о каких поцелуях не может быть и речи, этим они навлекут на себя неудовольствие покойницы. И без того бедняжке пришлось покинуть белый свет, чтоб дать им счастливо соединиться; чем они еще могут ее за это отблагодарить и что еще могут для нее сделать, кроме как выказать уважение к ее памяти?!

Лукаш не знал, что и подумать о невесте, ее мудрствования были ему отнюдь не по вкусу. Но как ее разубедить, если она не желает внять ни единому его доводу? Поладить с ней по-хорошему не удавалось, а чтоб применить крутые меры — для этого он ее слишком любил. Поэтому Лукаш предпочел мольбы и уговоры. Но Вендулка не уступила и тогда, когда он стал уверять ее, будто просит поцелуя вовсе не ради самого поцелуя, а лишь ради того, чтоб его, Лукаша, уважили.

— Лукаш, ты же не ребенок, — корила она его. — Мужчина во всем должен быть выше женщины, а ты этак унижаешься передо мной. Смотреть тошно!

Так Лукаш ничего и не добился, сколько ни говорил, ни доказывал. Наконец у него явилась мысль, не нарочно ли невеста испытывает его терпение, может, ее забавляет, что он сходит по ней с ума? Может, она втайне радуется его явной растерянности? Как ей было не заметить, что она нравится ему еще больше, чем три года назад, и как он всякий раз вздрагивает, завидев ее или хотя бы заслышав ее голос?! Верно, она и впрямь поняла, что никогда не любил он ее сильнее, чем теперь, — глаза у нее зоркие, ум быстрый; но хорошо ли это с ее стороны — мучить его забавы ради? Насмехаться тишком над его любовью? Небось еще думает при этом: «Теперь я могу вертеть тобой как хочу, теперь ты никуда не денешься!» Есть такие люди, которые ценят только то, что им недоступно, а едва заполучат желаемое — и хоть трава не расти! Что, ежели и Вендулка из их числа?

Жених стал не на шутку дуться и через неделю заявил невесте напрямик, что-де она уже не кажется ему такой добросердечной, как три года назад.

Но Вендулка делала вид, будто не понимает его намеков, не слышит или не придает им никакого значения. Он так и не дождался от нее вразумительного ответа. Она была с ним приветлива, излучала блаженство, радость сквозила в каждом ее движении — словом, сразу было видно, что человек на седьмом небе, и каждый невольно радовался, видя ее счастливое лицо. Лукаш тоже немало радовался и тоже чувствовал себя на седьмом небе, когда она так ласково, так приветливо улыбалась. Но стоило ему к ней подсесть и завести разговор по душам, разговор о любви, как у нее тотчас находилось какое-нибудь срочное, неотложное дело. Не успеет Лукаш оглянуться — а уж она ускользнула от него, и след простыл! Надо отдать ей должное: за то короткое время, что она здесь хозяйствовала, все в его доме приобрело совсем другой вид, каждый уголок точно преобразился, сияя улыбчивой чистотой; Вендулка хлопотала от зари до зари, чтоб наверстать упущенное покойницей. Времени для разговоров у нее и впрямь было не густо, но что за дело влюбленному Лукашу до ее трудолюбия, чистоплотности, усердия, бдительности, до всех этих разумных и необходимых перемен, производимых ею в его усадьбе?! Ему до зарезу нужен был поцелуй, ничего другого он от нее не хотел, ни о чем ее не просил, на все остальное она вполне могла бы махнуть рукой.

И нет ничего удивительного в том, что, не допросившись и не добившись вожделенного, Лукаш в конце концов потерял терпение! Он всерьез обозлился на Вендулку и даже топнул на нее в сердцах ногой. Теперь уж было не до смеха.

— Слушай, Вендулка, пора с этим кончать! Я уже по горло, по самое горло сыт твоими отговорками! — заявил он ей однажды с угрозой. — Если ты сейчас же не обнимешь меня, как тогда под осиной, то пеняй на себя, я тебе такое поднесу, что не обрадуешься! Уйду в трактир и не вернусь, покамест солнце не встанет вон над той горой!

Она покраснела, угроза явно ее напугала, но Вендулка и не подумала уступить жениху.

— Коли ума у тебя не хватает — ступай! — отрезала она и ушла.

Такого оборота Лукаш вовсе не ожидал, он думал, она на все согласится, лишь бы жених не уходил из дому, — если уж не из-за чего другого, то хотя бы из-за возможных пересудов. Мало того, что он обманулся в своих ожиданиях, — изволь теперь выполнять то, чем грозился, иначе сядешь перед ней в лужу! Лукаш взял шапку и отправился в трактир, куда его обычно не больно-то тянуло, а сейчас и подавно; даже при покойнице он спасался в трактир, лишь когда очень уж тосковал по Вендулке. Теперь же его спроваживает туда сама Вендулка, — как еще понимать ее отказ?

Он ушел, и на сей раз в нем бурлила не только кровь, но и желчь. Ему хотелось во что бы то ни стало отомстить вздорной и жестокой невесте. Поэтому, возвратясь поздно вечером домой, Лукаш принялся сшибать стоявшие в сенях лохани и ведра, чтоб в горнице было слышно, чтоб Вендулка знала, что он впервые в жизни напился в трактире, и все из-за нее!

Но могла ли Вендулка не сообразить, что он нарочно поднял весь этот тарарам?! Она хотела было рассердиться, но, когда в сенях точно гром загромыхал во всю мощь, ее разобрал такой смех, что она, прикусив губы, прямо вся тряслась от смеха. Лукаш намеревался проучить ее, а наказал самого себя. Она хорошо знала, что по части выпивки он не мастак, и столь же хорошо понимала: пьяницей за один вечер не станешь, коли нет у человека к этому склонности.

Когда жених и невеста увиделись на следующий день, она ни единым словом не обмолвилась о его вчерашней выходке, но еще поспешнее, чем обычно, оставила Лукаша и принялась за домашнюю работу. Вендулка боялась рассмеяться ему в лицо, поговори она с ним подольше, — ведь что вытворял ночью! Добро бы ему было шестнадцать лет, а то почтенный селянин, хозяин, да к тому же еще вдовец! Посшибал лохани, ведра — и все из-за какого-то поцелуя!

Этим она, видно, еще больше раззадорила и разозлила Лукаша. Ему не хотелось, видит бог, не хотелось пускаться во все тяжкие, но что еще оставалось при таком обращении?! Волей-неволей вспомнил он, что говорил о ее нраве отец. А он тогда еще посмеялся над кумом, отказываясь ему верить! Стало быть, старый Палоуцкий не всегда хнычет понапрасну, как думают люди. Лукаш приходил к выводу, что ахи да охи старика не лишены довольно-таки веских оснований.

«Ежели она и впрямь забрала в голову фигурять передо мной и показывать свой железный характер — что ж, придется показать, что и у меня он тоже не из марципана», — решил он однажды и, не сказав в тот вечер ни слова, даже не предупредив Вендулку, вновь отправился после ужина в трактир, словно между ними было уже договорено, что он может ходить туда, когда ему вздумается. Вендулка же на другой день опять ни гугу… Нет, так дело не пойдет! Лукаш уже видел, что с невестой ему не совладать, пока не насолит ей хорошенько, авось тогда она опомнится.

— Вчера тобой нахвалиться не могли за то, что я теперь до утра просиживаю в трактире. Прежде-то меня там и в глаза не видели… — насмешливо обронил Лукаш.

— Верно, это те умники, что горазды перекладывать с больной головы на здоровую.

— Но ведь они хорошо знают, что я б с ними не сидел, кабы ты вела себя как надо.

Шутливость Вендулки будто ветром сдуло.

— Разве я не гляжу тут за всем хозяйством, что ты так говоришь и другим позволяешь?

— Первое дело в каждом доме — это потрафить хозяину.

Вендулка призадумалась… Чем объяснить, что Лукаш никак, ну никак не желает ее понять? Ведь побуждение ее ясно как божий день, всякий уразумеет и согласится, только зломыслие да упрямство могут видеть здесь то, чего нет. Неужто отец был прав тогда, высказывая свои опасения?

— Я ведь знаю, у тебя светлая голова и доброе сердце, — молвила она наконец Лукашу. — Почему ж ты вдруг вздумал таить это от меня? Прикидываешься самым что ни на есть обыкновенным человеком?! Я уже не раз говорила, что перешла к тебе вовсе не ради нежностей — это еще успеется, но ради того, чтоб в твоей усадьбе снова была хозяйка, а у твоего дитяти — мать. Я полагала, что и шурин твой зовет меня сюда только ради этого; будь у меня хоть малейшее подозрение, что вы смотрите на это иначе, — ноги бы моей здесь не было!

Вендулка так распалилась от волнения, что от нее лучина бы занялась.

— Вот те, пожалуйста, сама признаешь, что все остальное тебе дороже! Как же мне не досадовать?! И это — за то, что я столько лет хранил к тебе любовь? Ни разу из-за тебя на покойницу жену не взглянул ласково, все роптал в душе, что не ты рядом со мной, а она… Но какая б она там ни была, покойница скорее язык бы себе откусила, чем сказала бы мне «нет»; чего я хотел, того и она хотела. Добро бы ты ершилась, если б я требовал от тебя бог знает чего, а то ведь и надобен-то мне один-единственный поцелуй. Докажи, что умеешь и будешь считаться со мной. Но, видно, ты кочевряжишься не из-за поцелуя, просто хочешь показать, что я для тебя ничего не значу! Как же мне после этого не сетовать! Да попроси я любую девушку, чтоб поцеловала меня, без всякого, просто по знакомству, — каждая это сделает не задумываясь.

— А вот я не такая, как все!

— Что верно, то верно. Любая ответила бы на ласку лаской, ты же на мою любовь отвечаешь гордыней.

— Коли ты думаешь, что любовь — это только когда двое целуются, стало быть, ты не знаешь, что такое любовь, и никогда не знал! Этакую любовь я не признаю.

— А я не признаю такую любовь, когда нет ни капли доброты и послабления!

С этими горькими и укоризненными словами Лукаш вышел из светелки, отдавая в душе должное куму Печальнику. Правда, истинная правда была в каждом слове этого умудренного жизнью человека, и глупец тот, кто насмехался над ним.

На этот раз уход жениха Вендулку обеспокоил. Если прежде он только сердился и хмурился, то сейчас Лукаш явно оскорблен и, может, уже сомневается в ней, сочтя ее поведение за строптивость. Этим он очень, очень ее огорчил бы, куда больше, чем своими язвительными речами насчет покойницы. Еще бы ей, любящей невесте, не было больно от того, что между ними произошло, что наговорили они другу другу и в чем один другого попрекали!

От всего этого Вендулке хотелось плакать, хотя и была она не из слезливых. Долго и серьезно раздумывала она о Лукаше и о себе.

«Авось меня не убудет, — говорила она себе, положив голову на край зыбки, — если я завтра утром, перед уходом Лукаша в поле, сделаю то, о чем он меня просит. — Но тут же поспешила добавить: — Только не сейчас!.. Может, я не очень задену этим покойницу, зато ему докажу — мол, и я готова сделать ради него кое-что, хотя мне это и не по душе!.. Нет! Этого я не сделаю… Ведь я ж противлюсь ему не потехи ради, а из благих побуждений. Что, если бы покойница не ушла и все осталось по-старому?! Пришлось бы нам с этим мириться… Нет, нет, пусть будет так, как я положила, оно и к лучшему!»

Право, не зря говаривал отец дочери, что, загорись у нее хоть крыша над головой, она все равно будет стоять на своем! И вот уже появился дымок, весьма ощутимый и чреватый пожаром, а Вендулка ни за что не желала уступить.

Но, поскольку с той поры хмурое лицо жениха ни разу не просветлело, поскольку Лукаш ни разу к ней больше не подсаживался и заговаривал лишь по делу, да к тому же еще каждый вечер уходил из дому, положив за правило возвращаться под утро, — Вендулка все же начала склоняться к мысли, что, вопреки своим благим намерениям, она толкнула Лукаша на дурной путь. Она сознавала, что поощрять его на этом пути ни в коем случае не следует, напротив, нужно приложить все старания к тому, чтобы он не зашел слишком далеко. Хотя человек, у которого нет к этому склонности, за ночь-другую пьяницей и не станет, внушала она себе, однако со временем легко можно пристраститься, даже если поначалу прибегнуть к вину лишь с досады и в сердцах.

— Не забывай, Лукаш, что у тебя ребенок, — напомнила она ему однажды, видя, как он снова достает из выдвижного ящичка ассигнацию, хотя только вчера сунул в карман такую же.

— Раз ты своевольничаешь, то и я буду поступать как хочу!

— К доброму-то совету прислушаться надо бы!..

— Я ни разу не послушался покойницы, которая меня любила, так неужто же стану слушаться ту, что меня не любит?!

— Ну что ты опять городишь, господи боже мой?! Это я-то тебя не люблю?! А кто три недели тому назад на сем же месте уверял меня, что радуется не нарадуется, как крепко я его люблю?

— Тогда я тебя еще не раскусил и скорее мог вообразить себя мертвым, чем подумать, что ты будешь выгонять меня из дому, да еще и злорадствовать при этом!

Ответа на эти несправедливые слова у Вендулки не нашлось. Ей казалось унизительным опровергать подобные обвинения и доказывать обратное. Украдкой глотая горючие слезы, она молча отвернулась от него; Лукаш же опять усмотрел в этом не что иное, как новое свидетельство ее гордыни, и тотчас отплатил за это невесте очередной отлучкой в трактир, где просидел до самого утра.

Всю ночь напролет молилась Вендулка, дабы господь бог вразумил пана епископа и тот поторопился с дозволением на их свадьбу; ей уже становилось совсем невмоготу от бесконечных перебранок с Лукашом. Как они тосковали друг без друга, сколько пролили слез, как радовались встрече, — и вот те на, все пошло вкривь и вкось, и ведь ни из-за чего, из-за сущей ерунды! Тем не менее Вендулка продолжала упорствовать, и Лукаш тоже гнул свою линию, день ото дня становясь все мрачнее и язвительнее. Правда, порой оба хватались за свои упрямые головы при мысли, к чему все это может привести, но ни тот, ни другой уступать не желали. Он хотел, чтоб невеста ценила его любовь и признала его права над нею; она же требовала, чтоб он ценил ее как человека, в характере которого постоянство сочеталось с благонравием. Это с каждым часом все больше отдаляло их друг от друга, и неожиданно для самих себя они стали смотреть один на другого, говорить друг с другом, точно враги. Ах это злополучное сходство натур! Последствия не заставили себя ждать, так скоро, пожалуй, не ожидал их и сам кум Печальник.

Однажды, когда захлопнулась дверь за соседом, которому пришлось отмерить корец жита, прошлой ночью проигранный Лукашом в карты, Вендулка не выдержала и разрыдалась.

Приткнувшись на припечье, где началась между ними эта глупая ссора, она безутешно плакала, мысленно вопрошая самое себя, как ей поступить, когда Лукаш придет с поля ужинать.

Она еще думала и гадала, а Лукаш уже на пороге. Он так и замер, увидев ее в слезах подле зыбки. Странное, удивительно странное чувство шевельнулось в нем при виде Вендулки, горько рыдающей под его кровом, и ему вспомнилась та лихая година, когда он видел ее плачущей, — то был последний вечер, который они провели вместе под осиной, прощаясь, как они думали, навеки… И он тоже стал мысленно себя вопрошать, не следует ли ему доказать ей, что у мужчины больше ума, чем у женщины? Пусть все остается как есть, он не станет вымогать у нее поцелуя до свадьбы! Зачем отравлять жизнь себе и ей?! Они ведь любили друг друга, им казалось, что они умрут, если не поженятся, а теперь, накануне свадьбы, мучают себя ни за что ни про что!

— Почему ты плачешь? — спросил Лукаш так ласково, как давно уже с ней не говорил.

— Стало быть, ты тоже умеешь картежничать!

— Теперь я кое-чему научился…

— Сперва ты научился все делать мне назло, разве не правда?

— А ты как поступаешь?

— Я поступаю как порядочная девушка. Тебе бы похвалить меня за это надо, а не позорить!

— Ты хочешь, чтоб я тебя еще хвалил, а сама будешь насмехаться за моей спиной — дескать, вон он как пляшет под мою дудку! Расскажи я кому, как ты со мной обращаешься, никто не поверит! Ни один жених не стал бы терпеть такое от невесты перед самым оглашением! Но погоди, ты увидишь, что я не какой-нибудь там влюбленный молокосос, которого можно водить на шелковой веревочке! Вот попомни мое слово: как ты обращаешься со мной перед свадьбой, так и я буду с тобой обращаться после свадьбы! Это уже решено, сама потом увидишь!

Бедная Вендулка побледнела как полотно. Она не могла не понимать, что в Лукаше говорит оскорбленное самолюбие, и лучше бы просто обронить: «Не мели ерунду!» — все бы тотчас и улеглось. Кто не совладает с мужчиной по-хорошему, по-плохому и подавно ничего не добьется! Но едва взбалмошные слова сорвались с языка раскипятившегося Лукаша, в Вендулку тотчас бес вселился.

— Между прочим, нигде не записано, что мы должны обязательно пожениться, — произнесла она дрожащим голосом. — Если ты дошел до того, что, как сам говоришь, только позорить меня собираешься, то уж лучше мне отсюда уйти, пока все углы не окропила слезами!

Тут уж и Лукаш ехал бледным как смерть.

— Больно ты быстра, как я погляжу.. — проговорил он. — Попробуй только уйди отсюда — увидишь, чем встретит тебя отец! Думаешь, опять от женихов отбоя не будет? Всякий поймет, что, видать, ты не такая, какой прикидывалась, иначе бы не ушла от жениха, которому уже помогала по хозяйству.

— Тебе ли не знать, что по мужчинам я не убиваюсь! Мне на них наплевать, и на тебя тоже! Один раз оплакала, оплачу и второй!

Лукаш пулей вылетел из горницы; у него было такое чувство, будто в сердце ему вонзилась сотня шипов. Что бы такое сделать, чтоб отомстить ей за все ее дерзости?

Безусловно, Вендулка допустила ошибку, отбрив жениха. Но допустил ошибку и Лукаш, когда из желания отомстить невесте нагрянул из трактира с целой оравой музыкантов и велел им играть развеселые песенки у нее под окнами. И добро бы привел одних музыкантов — ну, играли бы себе на здоровье, раз ему хочется и денег на них не жаль, — а то ведь он еще прихватил с собой трех девиц, разумеется, не самых добродетельных, другие бы не пошли, и пустился с ними в пляс, — дым коромыслом!

За ними по пятам припустила толпа зевак, и вскоре во всей деревне не осталось, кажется, ни одного человека, кто усидел бы дома, заслышав несусветный визг и гам. Все, конечно, потешались над затеей жениха и вслух гадали, что произошло между ним и невестой. Каждое их слово доносилось в распахнутые окна, закрыть которые Вендулка не решалась, боясь показаться людям на глаза. То, что она слышала, гневом, болью и обидой отзывалось в ее сердце. Нет, перенести этого она не могла, Лукаш явно задался целью выставить ее на посмешище — и это после всего, что она вытерпела из любви к нему!

Как только он наконец убрался со своей ватагой, как только смех и крик смолкли, зеваки разбежались и наступила полная темнота, Вендулка выбралась из закутка, куда она забилась со стыда, собрала свои пожитки и, связав их в узелок, склонились над зыбкой. Всем сердцем привязалась она к малютке с того вечера, как перешла к Лукашу помогать по хозяйству, и теперь оросила зыбку потоком горючих слез.

— Мне приходится уходить из-за того, что я слишком чтила память твоей матушки, — прошептала она, целуя спящего младенца. — Можешь ей это передать, когда она снова придет тебя проведать. Я хотела ее отблагодарить — ведь она уступила мне место, чтоб я нашла здесь свое счастье. Нечего сказать, завидное счастье меня ожидало! Я бегу от него без оглядки, так же как без оглядки бросилась ему навстречу… О, если бы та, что придет сюда после меня, отнеслась к тебе, бедная сиротинка, столь же сердечно! Но какое несчастье, если это окажется одна из тех, с кем он сейчас беспутничает!

Вендулка разбудила работницу, хорошую надежную девушку, отдала ей все ключи и возложила на нее попечение о ребенке, подробно наставляя, как нужно в ее отсутствие кормить младенца и ухаживать за ним.

— Куда это вы собрались на ночь глядя и почему даете мне такие распоряжения, будто уходите отсюда навсегда?! — удивленно спрашивала ее девушка.

— Я и ухожу навсегда, — глухо проронила Вендулка. — Отправлюсь прямо в город, в услужение!

Когда опешившая работница пришла в себя и выбежала, чтобы воротить ее и успокоить, Вендулки и след простыл. Она так спешила от Лукаша, что плачущая девушка уже не слышала ее шагов, и невозможно было понять, в какую сторону она кинулась…

Старая Мартинка встала с постели и посветила на часы. Она так и ахнула — шел одиннадцатый час! В это время ей бы уже полагалось быть в лесу. Но с вечера ломота в руках и ногах не давала ей уснуть, и оттого она не сумела подняться вовремя.

Она с радостью отдала бы сегодня серебряный талер, лишь бы еще полежать, но делать нечего, ее дожидаются, надо идти. Что сказал бы старый Матоуш, не явись она за товаром?! Он говорил о каких-то шелках. Не может же он сунуть их в кусты или зарыть в землю, если она не придет?! И сам донести их до места тоже не может: кордонная стража и все жандармы в округе знают, что он за птица, ему не удастся пройти с узлом, в какую бы сторону он ни подался.

Эх, не так уже ходится, как ходилось, пора старым костям на покой! Хорошо, что она всегда откладывала помаленьку на черный день, теперь ей старость и хвори не так страшны. Правда, если бы вдруг сыскалась верная помощница, которая в случае надобности — как, например, сегодня — могла бы ее подменить, она и не подумала бы уходить на покой, с тоски можно помереть, сидючи сложа руки! Но где найти подходящего человека? Разве теперешние молодухи возьмутся за такое нелегкое дело? Жары боятся, будто из кудели сделаны и, не дай бог, вспыхнут; дождя тоже опасаются, точно сахарные… Куда Мартинка ни придет — всюду потихоньку выспрашивает, нет ли на примете крепкой, не болтливой, надежной девушки или вдовы, которой все равно: день ли, ночь ли, ветер или вьюга, гроза или мороз; но никто не мог указать на такую.

Вендулка Палоуцкая растерянно пожала плечами в тот раз, когда старушка заикнулась насчет помощницы. Шуточное ли это дело, сказала Вендулка, пособлять корчемникам?! Для этого надобно не только отменное здоровье, но и отменная храбрость, какой может похвастать одна из тысячи. С той поры старая Мартинка начала сомневаться, удастся ли ей найти то, что она ищет; мнение и слово Вендулки были для нее непререкаемы. Мартинка доводилась родной сестрой ее покойной матери. Когда та умерла, девочка убежала к тетке и несколько лет не хотела возвращаться домой, отчасти с горя, отчасти потому, что ей плохо было у отца, который требовал от окружающих полнейшей тишины и считал каждое веселое и громкое слово грехом.

С того времени Вендулка стала ей как родная, она во всем с ней советовалась, как с собственными дочерьми, и те не раз упрекали мать, что племянницу она любит больше, чем их. Лукашу хорошо было известно, как много значит для старой Мартинки Вендулка, а для Вендулки — тетушка, оттого-то он и избрал ее посыльной, зная, что через нее Вендулке будет милее, чем через кого-либо другого, получить известие от жениха.

Права была Вендулка, говоря, что лишь одной из тысячи по плечу помогать корчемникам. Даже старая Мартинка не скоро, ох, как не скоро, привыкла обращать ночь в день, а день — в ночь; карабкаться по тропам через перевалы, где никто не ходит; зимой привязывать к чеботам полозки, чтоб лучше было съезжать по снегу с горушек; все время быть начеку, не следит ли кто за тобой; все время быть настороже, не подстерегает ли тебя стражник. Бывает, выскочит внезапно из зарослей, переворошит твою корзину, все отберет и, коли не сможешь уплатить требуемую мзду, — спровадит тебя в каталажку. Но что поделаешь, если тебя навеки покидает муж и не оставляет ничего, кроме пяти голодных ртов в пустой халупе! Выбирать не приходится, нравится, не нравится, а берись за все, что сулит хоть маленький доход. И уж тем более не откажешься из-за трудностей и неудобств от дела, которое приносит хороший, хороший заработок, да и дурным не считается.

В своем ремесле старая Мартинка не видела ничего зазорного, и так же, как она, думает у нас в горах едва ли не каждый. Теперь-то, конечно, толку от этого ремесла мало, доходов — кот наплакал, но годков этак двадцать тому назад можно было отхватить весьма солидный куш, и пускалась в это дело не только голь перекатная, но и наш брат, те, у кого денежки водятся и кто хочет разбогатеть еще больше. На корчемничество смотрели как на обычное ремесло, которое от прочих отличалось лишь тем, что не было властями дозволено. Но по этому поводу рассуждали так: дескать, у его императорского величества столько золота, столько земель, что он не оскудеет, ежели кто при случае, не навязываясь с уплатой пошлины, переправит через его кордон узелок-другой, дабы продать товар в его владениях. Он и не заметит утечки нескольких крейцаров, зато скольким они уже помогли встать на ноги!

Впрочем, Мартинка привыкла к корчемникам, ее покойный муж частенько скрывал их у себя, благо дом для этого расположен удобно, примерно в получасе ходьбы от деревни, на отшибе, в лесу. Люди называли этот дом «В елках». Ни одна душа не могла видеть, кто в него входит и кто выходит, разве что подберешься к самой изгороди. Когда Мартин умер, корчемники в благодарность за его безотказную и радушную помощь предложили вдове «гулять» вместе с ними. На их жаргоне это означало, что в ночную пору она должна встречать их с корзиной в условленном месте в лесах, что тянутся от саксонской границы до наших гор, брать часть переправленного через кордон товара и относить в условленное место верным людям. Оттуда товар, опять-таки с помощью надежных людей, переправлялся дальше, куда следует, случалось, даже в самую Прагу. Мартинка с великой охотой приняла их предложение и, «отгуляв» с ними уже много лет, обеспечила и себя, и своих дочерей. Всех их удачно повыдавала замуж и сама не осталась внакладе. Разве сумела бы она добиться этого, занимаясь каким-нибудь другим делом?

У корчемников было несколько помощниц, разносивших переправленный тайком товар в разные концы, но ни одну они так не нахваливали, как Мартинку. Самый главный среди них, старый Матоуш, промышлявший вместе со своими пятью сыновьями, не упускал случая заявить во всеуслышание, что ежели Мартинка бросит с ними «гулять», то и он пошлет все к чертям и поставит крест на этом деле, до того его допекали и выводили из себя остальные! Одна потеряет часть доверенного ей товара, другая испортит его по нерадивости, третья ни с того ни с сего бросит ношу, вообразив, что ее преследуют… Право, подчас от них больше вреда, чем пользы. Как тут не сердиться старому Матоушу?! Тем более что у него уже нет той выдержки, какой он мог похвастать, когда еще только принимался за свое ремесло. По правде говоря, она была ему уже ни к чему: он заблаговременно, подобно Мартинке, позаботился о своей старости, и ему было на что жить; корчемничал он лишь по старой привычке да от нечего делать. Вдовец, переженивший всех своих сыновей, — с кем ему сидеть дома, с кем перемолвиться словом, чтоб скоротать время? Уж лучше бродить по белу свету!

Старая Мартинка всегда умела содержимое своей корзины столь ловко замаскировать, что еще ни одному стражнику не пришло в голову при встрече с ней в лесу на рассвете остановить старуху и досмотреть, несет ли она только яблоки или, скажем, яйца, виднеющиеся сверху, или прячет под ними кое-что поценнее. Она умела состроить такое невинное лицо, поздороваться так радушно, перебирая в руках четки, что у стражника не оставалось никаких сомнений — перед ним торговка маслом или фруктами, она встала ни свет ни заря и поспешила прямиком через косогоры в один из окрестных городков, чтобы опередить других торговок и успеть сбыть свой товар до их прихода. Когда стражник все же останавливался, подозрительно ее озирая, она мигом останавливалась тоже и справлялась, не желает ли он сделать почин? Как после этого не поверить?! Мало того — иногда она храбро продавала стражникам по их просьбе груши и черешню из своей корзины, и те уходили, так ничего и не разнюхав! Еще бы ее не нахваливал старый Матоуш, еще бы не говорил, что-де такие женщины уже не родятся, что Мартинка — последняя из тех, кто кое-чего стоит.

Все еще досадуя на одолевшую не ко времени сонливость, Мартинка торопливо накинула на себя зипун, схватила корзинку, еще раз самым тщательным образом проверила днище и ремни, крест-накрест вставила примерно на глубину ладони два крепких поленца, на поленца положила дощечку, а на дощечку — несколько катышков масла, которые прикрыла белой тряпицей.

Едва торкнулась в дверь, как вдруг кто-то кинулся ей навстречу. С перепугу Мартинка решает, что это какой-нибудь чин нагрянул к ней с обыском, коль скоро вламывается в дом, как в свой собственный, — и тут же при свете лучины узнает Вендулку Палоуцкую.

В этот поздний час Мартинка меньше удивилась бы привидению, чем Вендулке. От удивления она слова вымолвить не могла; Вендулка же, не дожидаясь тетушкиных приветствий, хлопнулась у самой двери на лавку и, с трудом переводя дыхание, прошептала.

— Слава богу, вы еще здесь!..

— Скажи, Христа ради, зачем ты здесь в такую рань? — оправилась наконец Мартинка. — Ты вся горишь, дышишь тяжко. Уж не занемог ли ребеночек Лукаша и ты хочешь, чтоб я попросила корчемников принести из Житавы какой-нибудь мази? Говори, говори живей, я как на иголках, мне давно пора быть в лесу! Что подумает обо мне старый Матоуш, если я запоздаю? Верно, решит, что и я не лучше других…

— На всем белом свете не найдется лекарства от той болезни, которая выгнала меня из дома Лукаша, — Вендулка залилась слезами.

— Что?.. Что ты сказала?

— Не будет у нас с Лукашом свадьбы…

— Да ты касатка, никак ума…

— Не решилась я ума! Сейчас сами увидите, что он у меня есть, хотя и не диво, если б решилась. Лукаш начал со мной заигрывать, как до своей женитьбы, а я не хотела — из-за покойницы, чтоб та не горевала. Тогда он стал безобразничать, приставать и оговаривать меня — прямо страх один! А нынче вечером заявился с целой оравой музыкантов, привел с собой трех девиц и, чтоб меня осрамить и досадить мне, принялся с ними отплясывать под самыми окнами, да так, что пыль столбом! Я собралась и побежала к вам. К отцу я пойти не могу, сами знаете, он меня предостерегал, что мы с Лукашом не поладим, и теперь уморит своими проповедями да попреками, почему я его не послушалась. В город, в услужение к чужим людям, тоже не хочется. Я изведусь без наших гор, без нашего говора… Вот я и вспомнила в своей беде, что вам нужна помощница. Все равно, надежнее меня вам никого не найти, а всему остальному быстро научите: ведь вы знаете, я не из боязливых, не избалована, и голова у меня есть на плечах. Да и мне нигде не будет так хорошо, как у вас. Всем известно, что вы либо спите, либо ходите по своим делам. Сюда никто не заглядывает, и потому никто не узнает, что я здесь прячусь; и если вы скажете корчемникам, чтоб они молчали, они и будут молчать. Отец с Лукашом сочтут, что я сбежала в город, и оставят меня в покое. Да мне и бояться-то нечего: ни тот, ни другой не станет меня искать, оба будут только рады, что обо мне ни слуху ни духу.

Слезы помешали Вендулке договорить, зато у Мартинки отлегло от сердца, и она шутливо напустилась на племянницу:

— Тьфу, ну и мастерица же ты нагонять страх, проказница ты эдакая! Я уж думала, между вами стряслось бог знает что…

— Неужто этого мало?! Разве вы не слыхали, что я сказала, как Лукаш опозорил меня перед всеми?

Но Мартинка по-прежнему качала головой, недовольная тем, что Вендулка напугала ее понапрасну.

— Любой на его месте поступил бы так же, — поучала она рыдающую племянницу. — Какому жениху понравится, ежели покойник, будь то даже его собственная жена, имеет над его невестой больше власти, чем он сам? Как же ты об этом не подумала, прежде чем от него сбегать?! Не он первый бесится из-за этого. Ты забыла, что творилось, когда наша Мрачкова пришла к своему жениху перед свадьбой хозяйство вести? Тот тоже был вдовцом и имел, кажись, двоих детей от покойницы. А невеста вроде тебя — не желала слушать, когда он заводил речи о всяком таком, боялась — покойница бы ей не привиделась! И что же? Жених схватил нож, распорол перины, какие только были в доме, и все до единой повытряхивал в окно. Славная поднялась у нас метель на святых Петра и Павла!{55} А разве у Кавков было по-другому? Когда невеста стала одергивать жениха, чтоб тот не приставал к ней — иначе, мол, что подумает о нем на небесах покойница жена, — он, не раздумывая, бросился к трактирщику, заплатил за все пиво, какое у того было припасено, повытаскивал затычки из бочек и выпустил пиво на площадь, нарочно для того, чтобы насолить невесте и сделать из нее посмешище. Все мужики, девонька, из одного теста, так уж у них ведется, норовят верховодить во что бы то ни стало! И никто их не переделает — ни ты, ни я. Невесте, что ведет женихово хозяйство и хочет при этом уважить покойницу, многое приходится терпеть. Зато после муж по гроб жизни должен носить ее на руках. Ничего на свете не бывает даром, и на руках тоже не носят за здорово живешь. Что мне досаднее всего, так это то, что твой отец оказался прав: не следовало вам давать ему в руки такой козырь. Пусть бы себе Лукаш малость покипятился да покуролесил, зачем тебе понадобилось подливать масла в огонь? Ну, да оно и к лучшему, что вы сразу узнали, куда вас из-за пустяка может завести горячность, ежели не будете держать себя в узде. Вся эта ваша ссора выеденного яйца не стоит: она что гроза по весне — вдруг налетит и тут же проходит, и все после нее зеленеет краше прежнего. Кому-кому, а уж мне-то ты не рассказывай, будто можешь жить без него, а он без тебя! Полно, не смеши старуху! Именно потому, что вы одним миром мазаны, вас всю жизнь будет тянуть друг к другу. Все равно не сможете вы жить порознь. Вот Лукаш малость опамятуется, проспится и пожалеет о своей проделке. И ты, коли посидишь здесь тихо-смирно до утра, тоже поймешь, чего тебе не следовало говорить и делать. Злость из вас выйдет, кровь поостынет, заговорит разум, и старая любовь вспыхнет еще жарче.

— Не вспыхнет, не вспыхнет! — выкрикнула Вендулка что было мочи: ей стоило больших усилий дослушать многоречивую тетушку до конца. — Я не запираюсь: Лукаша я любила всей душой. Но сейчас — сейчас я его всей душой ненавижу. Боже, какое ужасное слово! Как это я, вымолвив его, тут же не померла?! Ах, таким, как сейчас, он никогда не был, по натуре он совсем другой, это покойница его испортила. Да, она во всем виновата, она отняла его у меня. Он сам признался, что мог сказать ей что угодно, ей было все равно, она все ему спускала. Как же после этого мужчине не испортиться?! Но такая девушка, как я, не должна мужу во всем потакать. Та ни о чем не заботилась и ни в чем не разбиралась, я же знаю всю полевую и домашнюю работу как свои пять пальцев, каждый крейцар, истраченный на масло и молоко, запишу, и любую книгу, напечатана она по-старому или по-новому, прочту от первого до последнего слова. Вдобавок я не говорю и даже в мыслях не держу ничего плохого. Почему вы думаете, что я успокоюсь, если посижу здесь до утра? Никак вы хотите уйти и бросить меня одну? Не делайте этого, не то я сойду с ума от своих мыслей! Вы только подумайте, что со мной случилось! Тот, ради которого я отказала всем женихам, тот, что был в моем сердце первым после господа бога, этот человек выставил меня на посмешище и еще грозился проучить меня после свадьбы! Волосы дыбом встают, как вспомню об этом! Тетя, вы должны взять меня с собой к корчемникам, чтоб я забыла о моем горе, иначе я тут изведусь!

Перед столь слезной мольбой Мартинка не устояла.

— Авось с одного раза беды не будет, а вдругорядь уже, верно, со мной не пойдешь, — рассудила она. — Но, но… снова-то не ерепенься. Видит бог, ты тут и одного каравая со мной не съешь! Ну, идем! Вот бери короб себе на спину — пойду сегодня налегке, барыней, за то, что ты меня так напугала. Да не держись ты торчком, прогнись, чтоб было видно, будто несешь тяжесть. Небось сама знаешь, сколько весит такая корзина с маслом; разве можно бежать, точно в ней один пух?! Кто имеет дело с корчемниками, тот должен каждую мелочь продумать — любой пустяк может выдать. Вот, теперь хорошо! Ну, пойдем, благословясь, ступай с правой ноги, чтоб мы обе вернулись целы и невредимы! Корчемников моих не пугайся: они хоть и не смахивают на кавалеров, но люди очень неплохие, особенно старый Матоуш. Ты его, конечно, знаешь; по воскресеньям и по праздникам он всегда стоит в церкви под самой кафедрой, чтобы первым услышать слово божье. Церковь да проповедь — это по нему, набожный — у-у!.. По той же причине он никогда не корчемничает с субботы на воскресенье, а постом не нюхает и не курит табака — это чтоб небо от него не отвернулось. Говорю тебе — человек он смекалистый, вылитый мой покойник, они точно братья родные. И все еще такой шустрый, как его младший сын, и никому дела не доверяет, сам ведет «цепочку». Следом за ним — десяток, а то и два его людей, в ста шагах друг от друга, идут тихо, точно это призраки поднялись из могил. Бывало, шло и больше полусотни, теперь не то, теперь все хиреет… Он еще будто серна по горам скачет, слух у него что у куропатки: стражника чует за полверсты. Стоит лишь ему заметить неладное, тут же даст знак остальным и заведет всех в такое место, куда никакой надзор не сунется. Я нынче встречаюсь с ними в Кршижанских лесах, в том месте, которое называют «У чудесного родника». Обычно меня там поджидает сам старый Матоуш со своей поклажей, других помощниц он не признает…

Ведя этот разговор, обе женщины крадучись покинули дом и, соблюдая осторожность, свернули в высокий лес, где Мартинка строго-настрого наказала Вендулке хранить молчание, поскольку-де никогда не знаешь, не прячется ли за деревьями какой-нибудь соглядатай.

Вендулка даже вздрогнула, когда ее вдруг обступила промозглая, сырая, густая тьма леса. Тут не проблескивало ни единой звездочки, тут она услыхала, как над нею и вокруг нее что-то шумит, воет, вздыхает, стонет, и неизвестно откуда исходят и с какой стороны доносятся эти таинственные, не слышанные доселе голоса, кому или чему они принадлежат, действительно ли эти жалобные звуки издают одни только пихты, ели да грабы, или, может, еще что другое. Временами ей чудилось, будто она идет под водой, по дну озера и стонут над ее головою его волны. Она невольно вспоминала сказку, которую их работница любила рассказывать зимой, сидя на печи.

Был на свете один город, нежданно-негаданно провалился он в тартарары, а из земли на этом месте вышло озеро, и все это случилось из-за одного обманщика, которого город приютил в своих стенах. Говорят, будто до сих пор люди слышат на берегу колокольный звон, взывающий о помощи и вызволении…

Не оттого ли пришла ей на ум эта сказка, что она сама вдруг оказалась ввергнутой в пропасть отчаяния, что она лелеяла в своей груди любовь к обманувшему ее человеку и что ее сердце билось, утопая в море печали, наподобие колокола, взывающего о помощи там, где вода поглотила город?

Вендулку обуяли такой страх и ужас, какого она еще никогда не испытывала: впервые попала она ночью в лес, к которому была непривычна, так как выросла в деревне, среди лугов и садов.

«Ах, лучше уж брести одной по ночному лесу, лучше быть у корчемников на побегушках, чем жить под пятой у несправедливого мужа, который изводит и порочит жену за ее благонравие», — внушала она себе, и страх в душе уступал место горькой печали. Как тут было не вспомнить, на этой безмолвной, скорбной стезе, те мгновения, когда она словно на крыльях летела из отчего дома под кров жениха, чтоб стать хозяйкой в его доме, счастливою, чтимой, любимой и любящей?! Небо тогда алело, точно сплошь усеянное розами, меж ними вились золотистые тропки, и мнилось ей по простоте сердечной, что отныне она будет ходить с Лукашом только по таким вот золотистым тропкам, среди чудесных роз и душистых фиалок. На деле же все оказалось иначе, она во всем обманулась, и ничего не осталось от ее мечтаний, любви, надежд и молодости, — ничего, совсем ничего!

«Нет, я забуду его, забуду… — твердила она себе, ибо что-то в ней кричало, что она никогда, никогда не сумеет вырвать его из сердца, что, раз отдав ему свою душу, она вовеки не сможет отнять ее у него. — Убиваться по нему я не стану. Кто знает, с кем из моих завистниц смеется он сейчас надо мной?! Не буду думать о нем, не хочу о нем думать, он не достоин ни единого моего вздоха. Если мне и удастся пересилить себя, так уж только здесь. Здесь я ничего о нем не услышу, никогда с ним не встречусь, никто не будет мне здесь рассказывать о его новом сватовстве и свадьбе, никто не станет нахваливать его невесту, какая она красавица и как он ее любит… Любит? Неужто он и вправду полюбит другую? Быть того не может! Я хоть и очень на него сердита, но чтоб полюбить другого вместо него… нет, этого я не смогла бы даже ему назло! Правда, у мужчин любовь совсем не то, что у нас, в этом я, к несчастию, убедилась… Но он таким не был до своей женитьбы, это он потом переменился возле покойницы…»

Внезапно Вендулке пришлось прервать свой жалобный немой монолог: старая Мартинка вдруг остановилась, и ей, Вендулке, узкой тропинкой шедшей следом за тетушкой, пришлось остановиться тоже. Мартинка вынула что-то из своего кармана, тоненько просвистела — словно птица очнулась где-то высоко в ветвях — и чутко прислушалась. Через минуту издали донесся такой же протяжный и нежный звук. Тетушка обрадовалась.

— Старый Матоуш меня еще ждет, — шепнула она Вендулке. — Он знает: я приду, что бы там ни случилось. И то сказать, ведь на меня одну и может он положиться. Недаром он это говорит! А теперь надо поторопиться, чтоб ему снова не ждать.

И Мартинка с такой поспешностью устремилась вперед, что едва поспевавшей за ней Вендулке пришлось ухватиться за ее подол, не то она бы тут же потеряла из виду прыткую старушку. В мгновение ока очутились они у высокой, поросшей кустарником скалы. Вендулка думала, что скалу они обогнут, но не тут-то было! Мартинка стала карабкаться вверх по каменистым уступам, наподобие серны, с которой только что сравнивала старого Матоуша. И опять племянница едва поспевала за ней. Карабкались они недолго, тетушка внезапно свернула в сторону, заросли расступились, и впереди оказалась небольшая прогалина, мелькнула мужская фигура. То был Матоуш, он поднялся с травы, где лежал, поджидая замешкавшуюся сегодня носильщицу. Заслышав шорох в кустах, он достал было из-под полы внушительный узел, но, увидав, что вместо одной женщины из зарослей выходят две, бросил узел на землю и поспешно сунул руку за пазуху. Вендулка в испуге спряталась за спину тетушки — в руке у старика тускло блеснул пистолет, он целился прямо в голову Вендулке. Кто знает, что бы стряслось, если б Мартинка тут же не бросилась к нему и не объяснила, кого взяла нынче себе в помощницы! По крайней мере именно так подумала Вендулка, у которой все поджилки тряслись.

Старый корчемник поднял девушку на смех — дескать, экая трусиха — и, здороваясь, протянул ей руку, твердую как камень. Но Вендулке было не до смеха, она все еще дрожала, точно заглянула в глаза смерти, и лишь робко коснулась его руки. Тогда он снова посмеялся над девушкой, заметив, что она тетушке не чета и что таких, как Мартинка, теперь днем с огнем не найти.

Тем временем Мартинка проворно подхватила узел, сунула его в корзину и замаскировала так, что никому, хоть убей, и в голову не придет, будто в корзине лежит что-то еще, кроме масла. Но племяннице поклажу она уже не доверила — из опасения, как бы та чего не натворила, раз уж с ней делается худо, стоит только вытащить из-за пазухи да показать железяку. Старый Матоуш не мог Мартинкой нахвалиться, повторяя, что, ежели она перестанет помогать его «цепочке», он тоже на все это плюнет. Закончил он тем, что сегодня товар никуда относить не надо, завтра под вечер за ним зайдет полотнянщик из Рыхнова и доставит одной фабрикантше, которая заказала у корчемников уйму шелка на платья для приданого своей дочери.

Едва договорив, старый Матоуш скрылся, мгновенно исчез, точно под ним разверзлась скала, на которой они стояли. Вендулка опять вся задрожала: его внезапное исчезновение, его грубоватая речь, резкие жесты, резкий смех ошеломили ее. Ах, Лукаш, ах, этот Лукаш, что он с ней сделал! И это в благодарность за то, что ни на кого другого она и смотреть не хотела! Скажи ей кто-нибудь, до чего он ее доведет, она бы руки на себя наложила! Но тронула ли бы его ее смерть? Пошел ли бы он на ее похороны? И простила бы она его в свой последний час? Нет, не простила бы… Но как же унести гнев на небеса и там пожаловаться на Лукаша, зная, что он не виноват, что это жена его испортила?!

Дрожа от холода, горя и потрясений, обрушившихся на нее этой ночью, боясь, что самое страшное еще впереди, что вот-вот на нее набросится целый полк жандармов и потащит ее в тюрьму, Вендулка пустилась вслед за тетушкой в обратный путь.

— Ну, как тебе понравилось встречать корчемников? — лукаво справилась у нее Мартинка, когда они вышли из леса и повернули к дому, стоявшему в ельнике.

— Очень, очень понравилось, — ответила Вендулка, но зубы у нее при этом стучали так, что за версту было слышно.

Лукаш во главе своей музыкантской команды вкупе с танцорками двинулся к трактиру, и все, у кого были крепкие ноги и здоровые легкие, ринулись следом, дабы всласть повеселиться.

Назло невесте он решил провести сегодня ночь в компании добрых друзей и девиц, которые не ломаются, а уважают и ценят его, — такую разгульную ночь, какой в его жизни еще не бывало, и велел трактирщику усердно наливать за его счет всем, кто с ним пришел.

С полным стаканом в руках, Лукаш не выходил из круга; едва выпускал из рук одну девушку, как уже обнимал другую. Ему и звать их не надо было — сами подбегали, да еще ссорились, которой черед с ним кружиться; каждая оспаривала перед ним свое первенство, у каждой были для него лишь медовые слова да пылкие взгляды. Еще немного — и девицы сами бросились бы ему на шею, ни одна из них не боялась поднять этим покойницу из могилы! У этих не приходилось долго выклянчивать один-единственный поцелуй, Лукаш мог получить их от каждой столько, сколько захотел бы. Почему же он не хотел? Почему вскоре ни с того ни с сего перестал смеяться? Почему вышел из круга и сел за самый дальний стол, откуда уже никто не мог его вытащить и заставить танцевать? Нахохлясь, сидел он еще более мрачный, чем был последнее время с Вендулкой. Почему он вдруг отодвинул свой штоф, точно хлебнул из него отравы, и, вскочив так порывисто, будто ему кто шепнул, что дома пожар, бросился вон из трактира под открытое небо, в поля?

Лукаш убежал из трактира, убежал от музыкантов и своих танцорок потому, что все ему вдруг опостылело; потому, что в этом бессмысленном круговороте, среди девиц, полагавших, что своей развязностью они скорее ему понравятся и вытеснят из его сердца Вендулку, произошло нечто противоположное.

И вот когда веселье было в самом разгаре, когда танцорки из кожи лезли вон, готовые на все, лишь бы снискать его расположение, Лукаш вдруг подумал о Вендулке и, несмотря на все старания забыть о ней, уже не мог выбросить ее из головы. Он невольно сравнивал ее с теми, кто его окружал, и не мог не признать, что, как ни заносчива, как ни вспыльчива, как ни властна и насмешлива была она в последнее время, все же душа у нее совсем другая, чем у тех, что так лицемерно ему улыбались, хотя никто их об этом и не просил. Ведь она горячо его когда-то любила, но при этом соблюдала себя, у нее всегда были честные и чистые помыслы, она совсем по-другому выказывала свою любовь к нему! То, что слышал от нее он, никто другой от нее не слышал, в этом можно было не сомневаться. А тут он знал: если он не попадется на удочку к той или иной из своих нынешних любезниц, то, верно, уже завтра они будут с не меньшим пылом клясться другому в надежде, что тот даст себя окрутить. Чтоб насолить невесте, он подцепил первых попавшихся девиц — вот те на! — именно они вопреки собственным намерениям побудили его на все взглянуть по-иному. Именно они убеждали его в том, чего он не желал, но что в конце концов вынужден был признать: несмотря на все недостатки, какие он приписывает Вендулке, она на сто голов выше этих девиц по уму и поведению.

Долго бродил он тихой ночью, погруженный в раздумья. Как с ней теперь себя держать? Больно, очень больно задела она его своими резкими словами, на нее полагалось бы долго сердиться еще и после свадьбы… Так что же, продолжать обламывать ее, внушая с прежним упорством, что он самый главный в доме и намерен оставаться таковым до конца дней своих? Крепко ли он ей досадил сегодняшней выходкой? Что она ему скажет, когда они увидятся? Он и мысли не допускал, что она его может бросить.

Наш милейший Лукаш полагал, что все еще бродит в полях за трактиром, на деле же он, сам того не замечая, все больше и больше отдалялся от него, приближаясь к своей усадьбе. Заметил он это лишь тогда, когда почти вплотную подошел к изгороди сада. Тут он вдруг услыхал радостный возглас. Кто-то бросился ему навстречу. То была девушка-работница.

— Ах, это вы? — проговорила она, узнав его.

— А кто ж еще, как не я?

— Я думала, уж не хозяйка ли возвращается вместе с вами.

Лукаш оторопел, ее слова заронили в нем недоброе предчувствие.

— Хозяйка? — переспросил он растерянно. — Откуда она должна вернуться?

Вместо ответа девушка залилась слезами.

— В чем дело? — допытывался Лукаш; им все больше овладевала тревога. — Почему ты здесь стоишь, чего ты ждешь? Уже давно пора спать. Отчего ты плачешь?

— Как же мне тут не стоять и не плакать, — всхлипывает девушка, — когда хозяйка ушла от нас насовсем?! Другой такой днем с огнем не сыщешь, хоть весь свет обойди! Все мы тут, сколько нас ни на есть, не могли ею нахвалиться: и добрая она, и заботливая, и работящая. О других она заботилась раньше, чем о себе, каждому готова была услужить и ни капельки не важничала. У ребеночка у вашего тоже не будет уже другой такой мачехи. Малютка к ней привыкла, улыбалась, когда она ее кормила; девочка хорошо знала, кто о ней заботится и бережет ее. Теперь она будто второй раз осиротела, и мы вместе с нею.

Лукаш ухватился за изгородь.

— Хозяйка ушла? — тупо повторил он несколько раз, все еще не веря, что услышанное — истинная правда.

— Ну да, ушла, еще бы ей не уйти! — с горькой укоризной произнесла девушка. — Любая ушла бы, начни вы плясать под окнами с чужими девками так, что пыль столбом! И за что вы ее этак осрамили? Мы-то хорошо знаем — ничего худого она не сделала, просто вела себя с умом… Ведь и у нас есть глаза да уши, они порой видят и слышат то, чего и не хочешь. Такая хорошая женщина, а вот, поди ж ты, пришлось перед самой свадьбой идти в услужение к чужим людям. Да еще, может, на немецкую сторону…{56} Ясное дело — на немецкую… Куда ж ей еще деваться! Поневоле пойдешь в чужие края — здесь бы каждый стал над ней потешаться…

Люди говорили о Лукаше, что всем он хорош, вот только покуражиться иногда любит; в остальном же его считали человеком добродушным, мягкосердечным, — мухи не обидит. И выходило, что знали его люди хорошо и судили о нем правильно. Он не только терпеливо выслушал упреки работницы, но, внимая ее слезным сетованиям, испытывал какое-то странное чувство, словно он пробуждался от кошмарного сна, который долго его душил, а он никак не мог проснуться. Перечень Вендулкиных заслуг, услышанных из уст человека бесхитростного и непредубежденного, подействовал на него и убедил куда больше, чем самые разумные доводы, приводимые в доказательство его вины…

Лукаш не помнил, как он оказался в горнице, у окна, где часто простаивал при покойнице жене, думая о любви и верности своей первой подруги; где стоял в тот вечер, когда к нему перешла Вендулка, стоял, любуясь багряным закатом и веря, что отныне вся его жизнь бок о бок с нею будет сплошным розовым сном… И вот чем все это кончилось!.. Он представил себе Вендулку, убегающую от него ночью, черной, кромешной, безмолвной ночью; с разбитым сердцем бредет она на чужбину, чтоб стать там рабой бог знает каких людей…

Лукаш резко отвернулся от окна, гоня от себя эти мысли; он не желал им поддаваться, не желал смягчиться, не желал внимать тому внутреннему голосу, который оправдывал его невесту, но, куда бы он ни глянул, всюду его взору представали следы ее трудов. Какая везде чистота, какой порядок во всем! Все, все-то она приметила, ко всему с любовью приложила руки, ни о чем не забыла; да, подобной хозяйки и впрямь днем с огнем не сыщешь! Вон зыбка, над которой он так часто видел ее заботливо склоненной! У Лукаша дрогнуло сердце — вот когда его охватило подлинное раскаяние! Почему ее здесь нет, почему она убежала от него? Потому, что больше, чем он сам, чтила мать его ребенка.

— Да будь она хоть трижды виновата, — воскликнул он столь громогласно, что работница, тихонько плакавшая на скамеечке возле зыбки, так и подскочила, — разве не заслужила она, чтоб я был с ней помягче?! Я корю ее за неуступчивость, но ведь мне нравилось, когда она ради меня отваживала жениха за женихом без малейшей надежды, что мы когда-нибудь поженимся! Тогда я превозносил ее до небес, и ничто мне в ней так не нравилось, как вот эта ее неуступчивость. То, что я сейчас называю упрямством, тогда называл постоянством. Какая девушка простила бы мне, что я взял в жены другую?! Правда, она и сама меня уговаривала, видя, что с моими родителями шутки плохи; она не хотела, чтоб они прокляли меня из-за нее. Не каждая бы смирилась, что со своими стариками я посчитался больше, чем с ней. Ах, она с самого начала была такая разумница, мое доброе имя ставила выше своего чувства, и вот ей за это награда! Я мучил ее ради какого-то поцелуя! Из-за меня все теперь будут над ней смеяться… Из-за меня лишилась она отца и родного крова… Из-за меня ей придется идти на поклон к немцам… Нет, нет, уж этого-то я не допущу! Завтра же пойду к старику, все ему выложу; пусть немедля отправляется за дочкой и передаст, что если она и впрямь так уж люто меня ненавидит и бесповоротно решила уйти, то я отпущу ее, но по-хорошему, чтоб все было честь по чести. А кто вздумает посмеяться над ней, тому не поздоровится! Но где старик станет ее искать? Куда я его пошлю?

Лукаш с работницей долго гадали, куда могла направиться Вендулка, но так ни к чему и не пришли. Наконец его осенило обратиться за помощью к старой Мартинке: она вечно где-то бродит и знает обо всем на свете, ей не трудно будет справиться даже у корчемников, не слыхали ли те где-нибудь на немецкой стороне о Вендулке. Теперь Лукаш ни о чем другом не думал, ничего другого не желал, кроме скорейшего возвращения Вендулки домой.

Он знал, что перед восходом солнца старая Мартинка является домой со своих тайных прогулок. Уже светало, и потому он, не мешкая, пустился в путь, чтобы непременно застать Мартинку.

Когда он подошел к дому «В елках», то не обнаружил там никаких признаков жизни. Заглянул в окно — горница пуста, пособницы корчемников еще не было дома. Но она должна вернуться с минуты на минуту — Мартинка не любила задерживаться в лесу, когда начинало светать. Наверняка вот-вот появится. Небо над горами уже точно из золота, еще немного — и солнце вынырнет из-за них… Прислониться к верее и подождать! Но, кажется, она уже идет… В лесу послышались шаги. Они приближаются. Что-то мелькнуло среди деревьев. Это клетчатый шерстяной платок Мартинки. Но она не одна… С ней какая-то женщина… Верно, знакомая носильщица… Как же он при посторонней выложит свою просьбу?..

Он хотел было спрятаться в ельнике, подождать, пока уйдет непрошеная гостья. Но Вендулкина тетушка уже приметила его.

— Лукаш, Лукаш! — не веря своим глазам, крикнула она своей товарке, которая шла позади нее, понурив голову. И в тот же миг Лукаш услыхал возглас, памятный ему еще с тех пор, как он по вечерам осторожно крался ивняком вдоль ручья к саду Палоуцких, к осине… Спутница Мартинки опередила старую тетку, подлетела к Лукашу, трепетные руки обвились вокруг его шеи, и его губы обжег поцелуй, который был во сто крат жарче всех поцелуев под осиной. Лукаш обнял невесту, подхватил ее на руки и без дальних слов понес обратно домой.

Что скажет на это благоразумный читатель? Что подумает о Вендулке? Она так противилась, так артачилась, всю деревню взбудоражила, лишь бы не дать жениху, с которым вот-вот обвенчается, поцеловать себя разок; убежала от него к корчемникам — и вдруг, забыв все на свете, целует его сама, когда он ее об этом даже не просит! Но скажите, с какой женщиной не случалось, что она давала волю чувствам, когда сама меньше всего этого ожидала?! Бог знает что тому причиной! Я уж изрядно поломала над этим голову, но так и не поняла. А не мешало бы докопаться наконец до истины!

А что скажет благоразумный читатель о мужчинах? Что он о них подумает, услыхав, как Лукаш на свадьбе перед всем честным народом похвалялся тем, что невеста сбежала от него к корчемникам, лишь бы не дать себя поцеловать перед венчанием?! Видели бы вы, как он был этим горд, как рассказывал об этом всем и каждому, как превозносил за это Вендулку, как радовался, что может этим козырнуть!

Угадайте, кто на свадьбе стрелял чаще других? Чаще, чем все дружки, вместе взятые, а их у Вендулки было семь — шестеро по бокам на конях, а седьмой с нею посередке. Старый Матоуш! Он стрелял не из одного пистолета, у него в каждой руке было по пистолету, и он палил сразу из обоих. Направляясь со свадебными гостями в церковь, он то и дело останавливался и так бабахал, что у кумушек, толпившихся под старой липой, дабы хорошенько разглядеть процессию, еще и на следующий день закладывало уши.

Зато старая Мартинка, шедшая с ним в паре, только посмеивалась, когда он ради вящего веселья палил у нее над самым ухом. Когда намедни она передавала ему от Вендулки приглашение пожаловать по старой дружбе на их с Лукашом свадьбу, он пустился в разглагольствования, — дескать, почему бы ему тоже не осесть, как это делают другие? И порешил он оставить всю эту маету на сыновей, предложив Мартинке последовать его примеру, дать наконец покой своим старым костям, чтобы в добром здравии побыть на этом свете годком-другим дольше. Он пришел к выводу, что, пожалуй, лучше всего им пожениться: тогда не придется изнывать от одиночества и безделья в пустых халупах, по крайней мере будет с кем посидеть да словом перемолвиться!

Мартинке это пришлось по душе, и она тотчас стала готовиться к свадьбе. Дело близилось к оглашению, потому-то старый Матоуш и учинил такой тарарам. А старая Мартинка, привечая на правах посаженой матери кумушек под липой, ни от одной не взяла обратно склянку с наливкой, каждая должна была оставить себе полнехонькую.

Дружки и те не были так щедры. Ничего подобного кумушки не помнили, хотя уже много лет как не пропускали ни одной свадьбы. Правда, эта щедрость влетела Мартинке в копеечку, но зато снискала ей всеобщее уважение. Люди долго еще потом рассказывали, с каким размахом отпраздновала она свадьбу своей племянницы Вендулки Палоуцкой.

Перевод И. Инова.

ГОСПОДИН И СЛУГА{57}

Среди слуг постоялого двора, называвшегося «У Валшей» и расположенного на Поштовской улице в Старом городе Праги{58}, Павлик считался самым что ни на есть последним человеком. Все, начиная от дворника, лакеев, судомоек, экспедитора почтовых карет, ставили себя выше его. Можете вообразить их удивление и даже злость, когда некий знатный и богатый студент, снявший в первом этаже на целый год самую лучшую в доме комнату, который мог выбрать любого из них, взял себе в услужение именно его, заявив хозяину, что Павлик нравится ему больше всех прочих слуг!

Едва этот студент входил в дом, как тотчас начинал разыскивать Павлика, и его бледное, всегда нахмуренное лицо, которое все барышни находили весьма интересным и привлекательным, сразу преображалось, стоило ему увидеть толстого, розовощекого Павлика с торчащими на голове, как у ежа, густыми волосами, разделенными пробором, на три части и с силой зачесанными щеткой кверху. Эту прическу называли в то время, то есть перед 1848 годом, «à la kakadu».

У нашего Павлика не было ничего, кроме одежды; в ней он и ходил постоянно. Это был ветхий черный сюртучок хозяина, из которого тот вырос еще в юности, и ныне ни на что не пригодный. Павлика мало трогало, что рукава у сюртучка были на четверть локтя короче, чем нужно, что его невозможно застегнуть, а жилет под ним куцый и тесный. За все годы своей жизни он не нажил ни шляпы, ни шапки, поэтому и в осеннюю непогоду, и в снегопад он оставался с непокрытой головой, а чтобы как-то возместить отсутствие головного убора, особенно заботился о своей прическе. Точно так же не имел он понятия, как носить пальто, плащ, теплую куртку или башмаки. Он постоянно ходил в штиблетах, в которых трактирщик, будучи еще холостым, учился танцевать. Павлик начищал их до блеска и холил с тем же усердием, что и свою прическу «à la kakadu». Трудно сказать, чем он гордился больше, прической или штиблетами.

На постоялом дворе «У Валшей» трехлетнего Павлика оставил отец, бродячий точильщик. Хозяин думал, что точильщик со временем снова появится здесь, чтобы взять своего сына, и не искал его, а потом, как и отец, вовсе забыл о Павлике, полагая, что ребенок никакого отношения не имеет к этому дому.

Маленький Павлик был таким тихим и приветливым, что его ни в шинке, ни во дворе, как говорится, не было ни слышно, ни видно, а ему с ранних лет доставляло большое удовольствие услужить людям, и нередко бывало, что если никому в доме не хотелось делать какую-нибудь черную работу, то ее должен был выполнять Павлик, при этом никто не спрашивал его, хочет он этого или нет. Зато ему предоставлялась возможность доедать оставшиеся на тарелках после гостей объедки, которые другим слугам пришлись не по вкусу. Ни от кого не получал ни крейцара, хотя всякий, кому не лень, пользовался его услугами, да еще понукал, будто имел на него какие-то особенные права. Посмей только Павлик замешкаться — тотчас на него обрушивалась брань, никто не желал ждать и минуты! Каких только обидных прозвищ не сыпалось на Павлика, да и тумаков тоже! Однако он не жаловался на свою судьбу и бедность, улыбаясь широко и доверчиво, так, что можно было пересчитать все его крупные белые зубы. Ни один человек в доме не сомневался в своем праве не только помыкать Павликом, но и в свое удовольствие всячески издеваться и насмехаться над ним. Еще бы! Ведь он не умел ни читать, ни писать. Он никогда не посещал школы, выросши во дворе и на конюшне среди крестьянских повозок, тощих кляч, грубых дворников, лающих псов и подвыпивших извозчиков. Не нашлось ни одного благоразумного, душевного человека, который сказал бы ему доброе слово. Павлик воспринимал окружающее с наивностью малого ребенка, который только и ждет, чтобы кто-нибудь объяснил ему, что такое жизнь, как она устроена, как надо к ней относиться. Однако напрасно ждал он такого доброжелателя. Каждому доставляло удовольствие его одурачить, обмануть, запутать, а если Павлик попадался в ловушку, что обычно и случалось, поскольку сам он не был привычен ко лжи, то потом утверждали, что у него не все дома и в голове чего-то не хватает, поэтому он постоянно служил мишенью всяческих грубых шуток как со стороны обитателей дома, так и гостей.

С появлением пана Собеслава Врбика, так звали того богатого студента, отношение к Павлику во многом изменилось. Слуги понимали, что, публично называя Павлика тупицей, они могут этим оскорбить господина, выбравшего его своим слугой. Зато они щедро награждали Павлика ругательствами исподтишка, особенно когда узнали, что пан Собеслав снял еще дополнительно чулан, примыкающий к его комнате, куда и поселил Павлика, дабы тот всегда был у него под рукой.

Собеслав даже и не предполагал, каким гордым и счастливым чувствовал себя Павлик в своей каморке. Он устроился в ней по-королевски, хотя там не было никакой мебели, кроме походной кровати и прибитого над ней крючка для одежды. Да, теперь у Павлика было свое платье: первой заботой Павликова хозяина было прилично одеть своего слугу. И вот, когда Павлик впервые облачился в свой праздничный наряд, он предстал в совершенно ином виде. Казалось, что он сделался выше ростом, возмужал, даже похорошел и сам выглядел похожим на некоего молодого барина. Когда он спустился вниз, в трактир, в своем новом платье, слуги остолбенели и долго глазам своим не могли поверить, что это на самом деле Павлик.

— Ишь как хозяин его приодел, прямо и не узнать, — переговаривались они между собой, перестав усмехаться и бросать на него осуждающие взгляды, — видно, и вправду говорят, что одежда красит человека.

Исполненный благодарности, Павлик удвоил свою заботу о хозяйской обуви. Невозможно описать его рвение. Все двенадцать пар сапог, принадлежащих Собеславу, неизменно стояли на подставках, натянутые на колодки. Носили тогда, — и это, может быть, не всем известно, — сапоги с высокими, почти до колен голенищами. Когда сапожник приносил новые сапоги заказчику, они уже были начищены, и позднее их лишь доводили до полного блеска. Павлик считал своим долгом сохранять их в таком виде, чтобы они всегда выглядели как новенькие, словно сапожник только что передал их в его, Павлика, заботливые руки. Он начищал эти сапоги с такой ловкостью и усердием, что в них можно было смотреться как в зеркало. Собеслав не забывал привести своих приятелей в чулан к Павлику, чтобы они воочию могли убедиться на этом примере, насколько прилежен его слуга. Видя, как Павлик, приветствуя их, с важностью кивал головой, они начинали с хохотом уверять, что он просто находка, что он лучше любого Лепорелло;{59} называть его этим именем вошло у них в привычку, чему слуги опять немало позавидовали, усмотрев в этом новое возвышение Павлика.

Павлик стал тенью своего господина. Он жил его жизнью, весь день только о том и думал, как бы ему угодить. Само собой разумеется, что он мгновенно исполнял любое желание своего господина. Но вскоре стало мучить его одно обстоятельство. Обычно те, кто, не застав Собеслава дома и желая наглядней обрисовать его наружность, добавляли: «Ну высокий, статный, бледный такой». Павлику нравилось, когда его господина называли «высоким» и «статным», но он никак не мог примириться с тем, что он еще и «бледный». У Павлика это вызывало щемящую боль в сердце. Хотя он и мало разбирался в жизни, но твердо знал, что бледные люди обыкновенно или больны, или несчастны… Что же с Собеславом?.. Павлику было не только трудно ответить на этот вопрос, но даже и думать об этом было мучительно. И чем больше он думал, тем сильнее запутывался, так и не придя ни к чему определенному. Все это настолько нарушило его обычно спокойное душевное состояние, что он решился наконец поговорить со своим господином.

Однажды утром, придя к нему в комнату, чтобы помочь встать с постели и одеться, он со свойственной ему прямотой и откровенностью спросил:

— Пан Собеслав, почему у вас на щеках нет румянца?

Собеслав с легкой усмешкой пожал плечами.

— Зато у тебя щеки точно раскрашенные, — ответил он с серьезным видом. Собеслав успел подметить, что чем серьезнее обращался он со своим Лепорелло, тем комичнее тот рассуждал и отвечал, отчего старательный и услужливый Павлик становился ему еще милее.

— Поверьте, пан Собеслав, мне вовсе не в радость, что у вас не такие же румяные щеки, как у меня, — с искренней печалью признался Павлик.

В ответ Собеслав так расхохотался, что потом в продолжение нескольких минут не мог отдышаться. Внезапно он замолчал и, вскочив с кресла, куда буквально повалился, дав волю своему веселью, принялся большими шагами расхаживать по комнате.

— Следовательно, по моему виду уже заметно, что со мной происходит что-то неладное, — воскликнул он, посмотрев на себя в зеркало долгим встревоженным взглядом, — если это бросилось в глаза тебе, тебе! Ведь обычно ты ничего не замечаешь, пока кто-нибудь не укажет тебе пальцем.

— Вы же знаете, что я глупый и, наверное, останусь таким до конца жизни, — с раскаянием ответил Павлик, укоряя себя за то, что и в этом случае он ничего не мог понять. — Все вокруг уже давно говорят, что вы больны, а я до сих пор не замечал вашего хворого вида, хотя мне давно следовало бежать за доктором. Боже мой, ведь он и живет-то совсем рядом! Когда я открываю окно проветрить комнату, то вижу, как он проходит мимо.

И Павлик, желая наверстать упущенное по причине своей медлительности время, устремился к дверям.

— Уж не за доктором ли ты? — вскрикнул Собеслав. — Только посмей у меня!

Однако Павлик вместо ответа взялся за ручку двери.

— Если ты сделаешь эту глупость, то считай, что сегодня мы говорили с тобой в последний раз.

Павлик отпустил ручку двери и схватился за сердце, словно его смертельно ранили.

— Только не это! — всхлипнул он. — Но как же вы поправитесь, если и слышать не хотите о докторе?

— От моей бледности меня ни один доктор не вылечит, — патетически промолвил Собеслав, подходя к умывальнику.

— Тогда кто же? — настойчиво спрашивал Павлик, подавая ему мыло и полотенце.

— Чувствую я, — сокрушался Собеслав, — что не видать мне покоя, пока ты не выкинешь из своей головы мысль о моей болезни. Но даже если бы я и пожелал объяснить тебе, что со мной происходит, ведь ты все равно ничего не поймешь и ничем мне не поможешь!

— Вот увидите, я все пойму, — искренне обещал Павлик. — Когда тот, кого я люблю, говорит со мной откровенно, у меня в голове проясняется и я каждое словечко понимаю.

Собеслав кивком головы велел ему подать гребни и щетки для волос.

— Так вот, искуситель, — сказал он, начав зачесывать свои длинные, черные кудри назад, что в те времена безоговорочно почиталось признаком гениальности, — знай, что я бледен не вследствие болезни, недуга, ранения или еще чего-нибудь подобного, но щеки мои побледнели, я чахну, хирею… оттого, что мне опротивела… жизнь.

Павлик пристально смотрел на своего господина, внезапно засмеявшегося тем горьким смехом, который его обожательницы называли неотразимым и демоническим. Этот смех еще раз убедил Павлика, что в его собственной голове царит полная неразбериха. Собеслав сознавал, что на этом нельзя остановиться и следует довести разговор до конца.

— Жизнь мне опротивела, — продолжал он, — меня гложет смертельная тоска. Скажу тебе откровенно, я без конца задаю себе один и тот же вопрос: зачем и для чего я родился на свет? Постоянно упрекаю родных, природу, бога. Да, для чего я родился? Какова цель жизни человека? Единственная, дорогой брат, — познать убожество мира сего. Многие с этой мыслью свыклись, но с меня довольно, смерть мне не страшна, жизнь с каждым часом — все омерзительнее… Как освободиться и уйти из жизни? Я испытываю чувство мировой скорби и разочарованности, которые свойственны только избранным натурам; прочим людям они недоступны.

При этих словах глаза Павлика широко раскрылись. Постепенно и рот у него стал открываться. Однако, спохватившись, он вдруг прикрыл его и сильно закашлялся.

Этот кашель прервал сентиментальные излияния Собеслава, коим — в разных вариациях — любили предаваться в то время многие знатные молодые люди, изображавшие мировую скорбь и причислявшие себя к сонму разочарованных, что было столь же модно, как подчеркивать свою гениальность зачесыванием назад волос, свободно ниспадавших на воротники их костюмов.

— Ты почему так кашляешь? — грозно оглядев слугу, спросил Собеслав.

Павлик явно смутился, не зная, что ответить; наконец он тихо выдавил из себя:

— Я поперхнулся.

— Поперхнулся? Как же это возможно, если ты не ешь, не пьешь и не разговариваешь? — с инквизиторской дотошностью продолжал спрашивать Собеслав.

— Я не знаю, как это выходит, — Павлик снова закашлялся.

— Если ты не знаешь, так я тебе скажу сам, — произнес Собеслав, — ты просто смеешься!

Собеслав угадал. Павлик и в самом деле смеялся, прикрывая рот рукой; однако, будучи не только обвинен, но даже и уличен в этом грехе, он уже не мог больше сдерживаться. Смех его вырвался наружу и заполнил всю комнату, подобно звукам военного оркестра.

— Смотрите-ка, этот злодей действительно смеется. Над кем? Надо мной! — воскликнул Собеслав скорее с удивлением, нежели с горечью. — Не могу скрыть своего любопытства: почему ты смеешься, разве ты понимаешь, о чем я говорю?

— Как же мне не смеяться, — Павлик опять захохотал, — когда вы так шутите, ха-ха-ха!

— Я шучу? — поразился Собеслав.

— Да уж конечно, шутите, ха-ха-ха, раз говорите, что родились только затем, чтобы познать убожество мира сего, ха-ха-ха! А вон там у вас на ночном столике лежат часы с золотой цепочкой, за которые, по вашим словам, заплачено триста золотых, ха-ха-ха! На одной руке носите перстень с печаткой, да три перстня на другой, и в каждом из них, как звезда, сверкает камень… Вчера вы напихали в кошелек столько серебряных монет по двадцать геллеров, что едва закрыли его, а сегодня, может быть, опять придет конверт от вашего дяди-священника с кредитным билетом в сто крон, ха-ха-ха!

Собеслав чуть было по-настоящему не рассердился на Павлика за то, что тот вмешивается не в свои дела, и хотел указать ему на дверь, но не смог. Вопреки своей воле он должен был признать, что замечания его Лепорелло довольно любопытны. Спустя некоторое время господин смеялся сам над собой так же заразительно, как и его слуга.

— Вот ведь негодник, — вымолвил он наконец, — своей болтовней ты совсем выбил меня из колеи. Я хотел сегодня остаться дома и заняться важным делом, но теперь, видно, отложу его на завтра. Приготовь-ка мне письменный стол для работы, налей чернил в чернильницу, достань из ящика бумагу и перья, чтобы все было в полном порядке. И с завтрашнего дня не смей никого ко мне пускать, слышишь!

Павлик никогда не чувствовал себя более счастливым, чем в те минуты, когда его господин давал ему какое-нибудь особенное поручение; так было и сегодня. В течение дня он десять раз вытер пыль с письменного стола, вымыл чернильницу, налил в нее свежих чернил, нашел в ящиках бумагу и перья, сообщая всякому, кто попадался ему навстречу, что отныне его господина долго не будет дома.

Однако на другое утро, с нетерпением ожидая, когда же Собеслав примется за работу, он увидел, что тот преспокойно ушел из дому. Так продолжалось всю неделю.

— Что же вы не начинаете своей важной работы? — спрашивал Павлик всякий раз, подавая ему шляпу. Но Собеслав делал вид, будто не слышит, поворачивался на каблуках, взмахивал своей тросточкой, набалдашник которой был украшен головой собаки, отлитой из золота, и, упершись в бок рукой, горделивой поступью, как Цезарь, спешащий навстречу славе и победе, удалялся прочь. Но завоевать славу и победу несколько более хлопотно, чем назначить свидание даме, не правда ли?

Наконец Павлик сказал ему:

— Когда вы уходите из дому, я вашу одежду, которой вы даже и не пользуетесь, выношу на балкон и, хотя все во дворе из-за этого надо мной смеются, ежедневно выбиваю из нее пыль. Мне сдается, каждый должен делать свое дело…

— Скорее всего, ты хочешь, чтобы мое перо брало пример с твоей тростниковой палки, ведь так? — засмеялся Собеслав.

Павлик не стал этого отрицать.

— Ишь какой скромник! Ну, ничего другого не остается, как быть снисходительным и простить тебя. Уж не говорит ли твоими устами некая добрая фея?

Павлик улыбнулся такой простодушной улыбкой, что Собеслав перестал на него сердиться.

— Я чувствую, что тебе не терпится узнать, о чем я надумал писать? — доверительно спросил Собеслав.

Павлик в знак согласия кивнул головой.

— Я хочу окончательно договориться с дядей, чтобы он перестал меня мучить и обижать.

Лицо Павлика выразило неподдельное изумление, как и в прошлый раз, когда его господин признался, что щеки его бледны вследствие того, что мир наш убог. Чем же дядя обижал и мучил его? Он с готовностью выполнял любую прихоть своего племянника, оплачивал квартиру и все счета, присылал много денег на его содержание. На Павлика вновь накатил неудержимый приступ смеха, но он, к счастью, сумел вовремя подавить его. Разве он знал, о чем дядя пишет своему племяннику? Письма были написаны мелким убористым почерком; возможно, тон их не всегда был любезным, а иногда и строгим. Может быть, в своих письмах дядя спрашивал о том же, о чем и экспедитор почтовых карет, известный своей начитанностью и считавшийся здесь самым ученым человеком. Ему хотелось знать, где пан Собеслав Врбик учится, почему сидит до поздней ночи в трактире, спит до десяти часов утра, а потом целый день разгуливает по Праге?

— Как дядя не скрывает от меня своих взглядов и убеждений, — продолжал Собеслав запальчиво, — так и я перестану скрывать от него свои взгляды и принципы. Пусть делает своим наследником любого из моих кузенов! Свобода мне дороже всех его тысяч!

Павлик не спускал с него напряженного взгляда.

— Он хочет видеть во мне не только образованного, но и знаменитого человека, — корил племянник, великий страдалец, своего дядю. — Да знаешь ли ты, что такое «знаменитый человек»?

— Я не только знаю, но и видел своими глазами таких людей, — похвалился Павлик, образованный тем, что может на этот раз дать своему господину удовлетворительный ответ.

— Ты видел таких людей! Ну-ка скажи — когда, где и кого?

Но Павлик постарался рассеять его недоверие.

— Я знаю господина барона, который живет в конце улицы в одноэтажном доме, где над воротами изображен святой Ян; я знаю также ювелира…

Собеслав закатился неудержимым смехом.

— Ничего-то ты, Павлик, не понимаешь, — сказал он наконец сквозь смех. — Если человек дворянин или просто богач, то это совсем еще не значит, будто он знаменит, друг мой любезный! Знаменитым люди обычно называют человека, прославившегося умом и делами своими, но никак не богатством и происхождением.

Павлик вздрогнул.

— Стало быть, и любой бедняк может прославиться? — робко произнес он, сам испугавшись смелости своего вопроса.

Собеслав немного подумал, прежде чем ответить.

— Разумеется, — произнес он, — но сперва давай выясним, что такое слава и стоит ли она того, чтобы человек к ней стремился.

Павлик прижал руки к груди, глядя на Собеслава, как верующий на проповедника, собирающегося открыть своей пастве священные таинства.

— Есть люди, кои готовы отдать жизнь за крупицу славы, а многие ее и отдали, главным образом на войне, — начал свою проповедь Собеслав, устраиваясь поудобнее на диване. — Но люди хладнокровные, наблюдательные, отважные ценят, подобно мне, славу не больше, чем дым от своих сигар. Какая корысть от того, что некий полководец выиграет сражение? Ну, напишут о нем в газетах, останется он в истории, люди, узнав его, будут оборачиваться ему вслед, но те, кто его не знает, пройдут равнодушно, как проходят мимо тумбы!

Собеслав презрительно покачал головой и продолжал:

— Однако так происходит не только на войне, но и в других случаях. Кто-то, например, напишет весьма умную книгу. Сумеет ли ее всякий понять? Никогда. Она будет доступна лишь отдельным образованным людям, а для тысяч и миллионов останется за семью печатями. Пожалуй, наиболее счастливы и довольны будут те, кто эту книгу вообще не прочтет, даже если в ней и разгадана некая любопытнейшая тайна. Но представь себе, что кто-то написал книгу, полезную для всех. Долго ли будет она являть собою ценность? Наука непрестанно идет вперед, взгляды меняются, и спустя несколько лет какой-нибудь более молодой и более образованный человек напишет более обстоятельный труд; тогда пусть его предшественник благодарит бога, если о нем вообще вспомнят и он не станет всеобщим посмешищем. Так происходит и с любым шедевром искусства. Что нравилось когда-то — ныне наводит на нас скуку, что наших предков вдохновляло — нам представляется безвкусным. Вечно прекрасно в таких произведениях лишь то, что придумано.

Произнеся эту глубокомысленную тираду, Собеслав еще удобнее устроился на диване, потянувшись так, что хрустнули суставы; затем строго спросил своего слугу:

— Так стоит ли все это того, чтобы человек гнался за славой, отдавая этому все свои силы, здоровье, жизнь, как требует того от меня мой дядя? Да, его намерения простираются еще дальше; он же просто истерзал меня, забрав себе в голову, что я должен не только добиться известности, но и стать доблестным патриотом. Любая цивилизованная страна человеку действительно образованному платит пренебрежением, усматривая в нем желание возвыситься над обществом. Того, чей гений дает право одному народу гордиться перед другим, случается, зачисляют в невежды. Но дядя думает совсем иначе. Собеславом-то окрестил меня он в честь одного князя, которого называли мужицким князем за то, что он благоволил крестьянам, что в глазах дяди является замечательным свойством, но это несправедливо, ведь государь обязан охранять интересы всех сословий одинаково. Что касается меня, то я не понимаю, почему именно чешского крестьянина я должен ставить выше какого-нибудь другого и какое мне, собственно, вообще дело до народа.

Павлик слушал эти речи, окаменев. В его больших глазах читалось величайшее удивление; похоже, все перевернулось в его бедной голове вверх дном.

— Я оправдываю дядю только тем, что в его время ребяческое увлечение всем чешским было модно. Но нынешнее поколение совсем по-иному смотрит на жизнь, чем старые люди. Нам открылась вся бессмысленная тщета жизни, для нас уже ничто не ново. Мы думаем, что совершаем благо, не упустив случая сделать добро, быть полезным ближнему своему, но мы и этого не делаем, так как никто не знает, какие последствия будет иметь наш добрый поступок и не принесет ли он больше зла, чем пользы. Впрочем, не подобен ли всякий наш так называемый благородный поступок капле в море? Вот какие мысли, только в более обстоятельном и подробном виде, я намерен изложить дяде, чтобы совесть моя была спокойна. Да и ты, надеюсь, поймешь наконец, сколь важно для меня обдумать все тщательно, и посему немедля уймись со своими напоминаниями. Вот теперь я должен ожидать, когда снова вдохновение, которое ты спугнул своими глупыми речами, снизойдет на меня.

Тут Собеслав встал с дивана и подошел к зеркалу, критически разглядывая свою фигуру. Осмотр, видимо, удовлетворил его, поскольку он не смог удержаться от улыбки.

— Пусть на этом дядя успокоится, — продолжал он, взбивая на затылке свои кудри, — разве меня не выбирают единодушно во все комитеты по устройству балов, где собираются сливки общества, не разрывают на части, приглашая в разные дома, и не говорят, что я — украшение Праги? Подтверждений тому находится даже больше, чем мне нужно. Разве не свидетельствуют такие успехи об остром уме, возвышенной душе и чрезвычайной ловкости? Не должен ли каждый оставаться самим собой? У меня нет соперника; кто знает аристократическую Прагу, подтвердит это, и, ежели дядя пожелает, я могу послать ему письмо, под которым подпишутся сто самых прекрасных женских ручек.

И Собеслав, преисполненный гордости, как Цезарь, который уже позабыл счет собственным победам, ушел из дому. Будучи в упоении от самого себя, он не обратил внимания на то, что Павлик не подал ему ни шляпы, ни трости и не распахнул перед ним дверь, как это делал обычно.

Недвижимо стоял юноша на том же месте, где хозяин втолковывал ему, что ни богатство, ни происхождение еще не делают человека знаменитым. Он становится им только благодаря своему уму и делам.

Собеслав не заметил, что после той беседы Павлик стал разговаривать меньше обыкновенного. Правда, для этого не было и времени. Пришли святки, а с ними пора танцевальных вечеров. Собеслав был избран председателем кружка молодых людей, поклявшихся, что на балы к ним будут приглашены только самые красивые и богатые девушки. Каждому было ясно, что слово надо держать, — все кинулись приглашать именно таких девушек. Если Собеслав отсутствовал, то это означало, что он брался выполнить самую трудную миссию, когда друзья сомневались в успехе, опасаясь, что вместо почтительного согласия встретят иронический отказ.

Но Собеслав преодолевал все преграды. Когда он являлся в какой-нибудь дом в своих светло-коричневых перчатках, в белом галстуке, перед ним смирялись гордость и тщеславие, широко распахивались все двери; у него почтительно принимали красивый билет, помещая отдельно на изящном столике, стоящем между окон и предназначенном именно для таких пригласительных билетов, чтобы он сразу бросился в глаза соперницам, менее прославленным и известным.

Всеми согласно признавалось, что пану Собеславу Врбику невозможно ответить отказом; он сознавал это и, хотя считал себя выше ничтожного света и бледнел, видя его праздность, однако он ни на кого не прикрикнул, когда ему об этом напоминали, как будто и в самом деле радовался своим успехам. Ему хотелось, чтобы дядя гордился им, не требуя от него никаких блестящих и славных дел. Он до сих пор не решался написать дяде задуманное письмо. У него было, как уже говорилось, много других обязанностей, и он теперь редко возвращался домой раньше полуночи.

Павлик каждый день ожидал его со спичками в руках в дверях маленькой передней возле трактира, где обычно сидел экспедитор почтовой кареты, записывая при свете сальной свечи в замусоленную тетрадь завтрашних пассажиров, после чего начинал перелистывать не менее замусоленную печатную книгу, изданную на бумаге такой же грубой, как и тетрадь.

Иногда он отрывался от книги, смотрел на Павлика и, одобрительно похлопывая по крышке переплета, восторженно говорил:

— Вот это книга!

Прежде юноша обращал мало внимания на его слова, отвечая ему широкой и приветливой улыбкой и глядя на него рассеянным взглядом. Но после беседы с Собеславом все пошло по-другому.

— О чем же написано в этой книге? — пытливо спрашивал Павлик.

Экспедитор с радостью удовлетворял его просьбу и принимался рассказывать содержание.

В то время большим успехом пользовались так называемые рыцарские романы, повествующие обычно о приключениях какого-нибудь благородного молодого человека, воспылавшего любовью к отечеству, религии или прекрасной даме и отправлявшегося в далекие края защищать идеалы правды, любви, терпя во имя своих идеалов всевозможные муки, тюрьму, а иногда жертвуя своей жизнью.

Павлик слушал его как зачарованный, хотя часто и не мог уследить за ходом повествования и уразуметь, о чем говорится, так как многого, о чем говорилось в книге, он попросту не знал.

Но всякий раз, когда речь шла о славных воинах, в жилах которых текла крестьянская кровь, или о детях палачей, изменников, просто врагов, стремящихся смыть вину отцов, казалось ему, что из книги доносятся к нему те же слова, произнесенные устами Собеслава и запавшие ему в сердце, а именно — что знаменитым может стать каждый, даже самый бедный, самый ничтожный, самый отверженный из людей.

И в темной закопченной комнате, наполненной просачивающимся из трактира табачным дымом и чадом плохих керосиновых ламп, засиял вдруг перед Павликом свет утренней зари, из розовых недр которой вливалось в его душу что-то до сих пор ему неведомое, неясное, проникая тысячью золотых лучей в его затуманенный взгляд и дремлющий мозг, в его сердце, трепещущее от какого-то невыразимо сладостного предчувствия.

Так прошла зима; небо поголубело, солнце улыбалось неожиданно светлой и смелой улыбкой, будто замышляло в нынешнем году одарить и удивить людей какой-то необыкновенной радостью. Потеплевший прозрачный воздух наполнился весенним ароматом, а пражские улицы — букетиками фиалок в руках босоногих, бледных детей, и каждый тянулся к этим цветам с такой страстной надеждой, словно они обещали нечто еще более прекрасное, чем приход весны.

А это поистине так и было. Наступил март 1848 года{60}. И перед народами, которые долго томились под гнетом злой воли одиночек, открылись новые горизонты, а над их головами засверкал первый луч золотого утра свободы.

Однажды, когда Павлик снова появился в дверях вечно сырой и продуваемой сквозняками комнаты, похожей на тюрьму, но ставшей для Павлика его Эльдорадо, он увидел, что экспедитор вместо книги держит в руках пачку газет.

На его прыщеватом лице, которое и прежде, по крайней мере в глазах Павлика, было значительным, ныне сохранялось выражение некой таинственности, что сразу же весьма озадачило юношу. Павлик не решался спросить, что произошло, но в том, что произошли события чрезвычайные, он был почти убежден.

Пока он искал подходящие слова, чтобы задать свой вопрос, время было упущено. Передняя начала понемногу наполняться соседями из близлежащих домов, и экспедитор по их просьбе стал читать газету.

У Павлика закружилась голова, все вокруг поплыло, как в тумане. Он слышал чтение экспедитора, понимал большую часть слов, но никак не мог уловить их смысла.

В состоянии странной растерянности провожал он сегодня своего господина наверх в его комнату. Да и Собеслав был совсем не такой, как обычно; он произносил слова, недоступные пониманию Павлика, требовал от него чего-то непонятного. К примеру, велел ему посмотреть в нижнем ящике платяного шкафа, не лежит ли там шпага, с которой он ходил на маскарад, а когда Павлик принес ее, принялся размахивать ею во все стороны. Но вдруг, словно испугавшись своего поступка, приказал вновь ее спрятать, с опаскою взглянув, опущены ли шторы на окнах.

Но не прошло и пяти минут, как Павлик должен был опять идти к шкафу посмотреть, не забыл ли Собеслав в деревне во время каникул свое ружье и стоит ли оно по-прежнему там в углу. А когда Павлик нашел ружье и принес хозяину, тот схватил его и начал, крутясь на месте, прицеливаться, так что Павлик в испуге отскочил, хотя и знал, что ружье не заряжено.

Что бы это могло значить? Что означали в предшествующие дни частые и поспешные свидания Собеслава с его друзьями, их осторожное перешептывание? Почему царит такое оживление во дворе, в трактире, на улицах? Ведь, встречаясь прежде, эти люди не останавливались, ничему не удивлялись, не собирались группами, не строились в шеренги, двигаясь куда-то, а куда? Этого Павлик по их движению угадать и понять не мог. Теперь экспедитор не уделял ему никакого внимания, будучи всегда окружен людьми, о чем-то советуясь с ними, что-то объясняя, высказывая предположения, уговаривая, разубеждая; уже много дней он с Павликом и не заговаривал о книгах.

Павлик неоднократно порывался повторить свой вопрос, что же собственно происходит, но, пока он решался на это — с трудом и, как всегда, после долгих колебаний, — его обычно уже оттирали в сторону, а робкий его голос бывал заглушен чьим-нибудь другим. Своего господина он вовсе уже не понимал. Тот обращался к Павлику так, словно ему все известно, не предполагая, что юноша до сих пор не имеет представления, отчего все вокруг него кипит и бурлит.

У памятника св. Вацлаву состоялся большой митинг — первое решительное действие после многолетнего общественного застоя. Был избран национальный комитет, пресса стала менее строгой, обсуждался вопрос о петиции к правительству. Прага отважилась наконец, спустя два с половиной столетия, снова заговорить в полный голос, надеяться; даже самый равнодушный человек старался идти в ногу со временем. Все интересовались новостями в газетах, с нетерпением ждали их выхода, каждый имел о них свое мнение, которым делился с другими, а тот, кто сам не умел прочесть, нередко отдавал деньги на покупку газет и даже платил тем, кто рассказывал, о чем в них говорится.

Наконец, благодаря ежевечерним рассказам экспедитора, до некоторой степени прояснилось и в голове Павлика. Он уразумел, что является участником грандиозных событий, что речь идет о великом возрождении нации, что все люди станут теперь жить лучше, чем прежде, богатый и бедный будут иметь в суде одинаковые права, а все уважаемые граждане будут равны между собой. Не низкое происхождение, не бедность, но только преступление будет разделять людей и станет для них позором и препятствием для продвижения в обществе. Однако для того, чтобы осуществилось все это удачно, потребуется много усилий, большая осторожность; впрочем, в успехе нет сомнения, ведь сам император хотел этого, сам обещал закрепить свое желание в соответствующих законах, принятых сеймом, где теперь рядом с князем будет заседать пастух, и эта чудесная перемена совершится благодаря конституции.

То были замечательные дни самых радостных надежд, самых чистых устремлений, которые овладели тогда Прагой! Экспедитор день за днем скупал все выходящие газеты. Для этой цели проживающие в доме и соседи сообща вносили деньги. Сначала он прочитывал их сам, а потом разъяснял содержание. Любой слушатель, ежели он чего-то недопонял, мог задавать вопросы, и никто его не перебивал, ибо экспедитор говорил с таким знанием дела, что другой человек, хотя, может быть, и слышал все это десятки раз, готов был слушать снова и снова, будучи убежден, что только теперь рассказчик добрался до самой сути и только сейчас все стало понятнее и яснее.

Чаще других спрашивал Павлик. Он испытывал постоянное волнение, ему казалось, что с каждой минутой, наряду со всеми, он становится другим человеком, что уже невозможно вернуть, как многие опасались, прежние времена рабства и угнетения. Он был вместе с теми, кто видел перед собой только безоблачное будущее, неугасимый свет и вечно сияющее солнце.

Как он надеялся, что у его господина исчезнет теперь бледность с лица, а между тем сам становился все бледнее. Да, постоянные раздумья и сильное чувствование привели к тому, что Павлик утратил свой цветущий вид, его коренастая фигура делалась выше, по мере того как он терял в весе, так что вскоре он по худобе не отличался от своего господина. Павлик так и подскочил от радости, когда увидел впервые на Собеславе белую шляпу легионера с плюмажем, переливающимся красным, голубым и белым цветами, и висевшую на боку красивую шпагу, которую тот купил для последнего маскарадного бала! Он одним духом слетал к портному пригласить его снять мерку с Собеслава, задумавшего в придачу к шляпе и шпаге сшить костюм из темно-голубого бархата. А сколько у него было радости, когда сапожник принес сапоги с высокими голенищами и серебряными шпорами! Он часами готов был слушать бренчание их колесиков, вращающихся так быстро, что за ними невозможно было уследить взглядом.

Когда Собеслав впервые вышел на улицу в своем красочном одеянии, на которое дядя не пожалел денег, люди в изумлении застывали на месте, глядя ему вслед, пока он не исчезал за углом. Невозможно было представить себе ничего более замечательного, чем сие олицетворение молодого мужества, и впечатление, производимое Собеславом, было единственным, что примирило его с судьбой.

Вряд ли сначала было ему по душе вставать раннем утром, упражняться с оружием, простаивать бог знает сколько на посту, ночью в любую погоду патрулировать по улицам, изнемогать от усталости, жариться до черноты на солнце. Больше всего его удручало, когда он должен был обращаться к своим товарищам, избравшим его своим начальником, со словами приказа, если в этом была необходимость, или произносить ободряющие и возвышенные речи. Когда было возможно, он старался этого избежать, так как не находил других фраз, кроме самых обычных, затасканных, всем уже давно известных, скорее убаюкивающих, чем возбуждавших. Они сопровождались жиденькими хлопками, но даже их могло не быть, когда бы слушатели не знали заранее, что, как только закончится его речь, появится неизвестно откуда огромнее ведро с вином и их позовут пить за успехи новой жизни и радужные надежды.

Часто думал он про себя: к чему этот шум, непрерывное возбуждение и неразбериха? Однако он был удовлетворен установившимися порядками, не желал для себя никаких перемен, наоборот, мечтал, чтобы так продолжалось вечно. Если он и вспоминал свои рассуждения о мировой скорби, которыми столь откровенно бравировал, то немедля с укором говорил себе, что его презрение к жизни и есть не что иное, как презрение к общественным отношениям, никогда не представлявшим для него интереса, что на самом деле его размышления значительно более глубоки, устремлены к самой сути явлений, а все остальное — просто шелуха. По временам ему представлялось несправедливым, что он должен что-то охранять, оберегать, для чего-то трудиться, да, наконец, и воевать, что, как он сам себе в душе признавался, совсем ему не нужно и нисколько его не трогало, и нередко задумывался над тем, как бы это достойным образом увернуться от оказанной ему чести.

Ах, все это было бы возможно, все возможно, если бы не дядя-декан! От одной мысли о счастливом будущем чешского народа этот добрый человек совсем впал в детство, безоговорочно, безоглядно присягнул этому идеалу, ради защиты коего в случае необходимости готов не колеблясь отдать свою жизнь. Как хотел бы он быть на месте Собеслава! Как завидует его молодости, его деятельности, его судьбе! И он говорит это не просто как родственник, но и как духовное лицо.

Но стоило только Собеславу услышать на улице громкий возглас удивления, вырвавшийся из прекрасных уст, или увидеть бегущую за ним ораву мальчишек, называвших его «тот студент из „Валшей“», или, шествуя в походном строю во главе своих соратников, заметить, что все на него смотрят и громогласно признают его право командовать этой когортой красивых молодых людей, говоря: «Это наш Ахилл!», «Да это же сам Бржетислав!», «Это воплощенный Бенаш Гержман!», «Сам Забой{61} не мог выглядеть и ступать иначе!» — как он сразу забывал о выпавших на его долю тяготах, о том, что ему надо рано вставать, о палящем солнце и вздувшихся на изнеженных белых руках толстых уродливых венах. Он совсем не задумывался над тем, что однажды все бывшее до сих пор игрой может стать суровой действительностью, и тогда шпага и ружье перестанут служить всего лишь кокетливым украшением. Посему он скоро забыл обо всех своих невзгодах, уподобив себя тем героям, богатырям, полубогам, с коими его сравнивали, стал считать себя совершенно выдающейся личностью, до сих пор не оцененной по достоинству и таланту, — одним словом, новым великим благодетелем рода человеческого.

Но еще более величественным и блистательным, чем сам себе, казался он Павлику. Когда Собеслав являлся перед Павликом в полном наряде, тот от восторга прямо выплясывал вокруг него, хлопая в ладоши, а уж на троицу, увидев Собеслава, одевшегося к торжественной мессе, которая совершалась под открытым небом на Вацлавской площади в честь и, одновременно, по случаю отъезда весьма уважаемого иностранного гостя, прибывшего в злату Прагу на славянский съезд{62}, Павлик готов был встать перед ним на колени.

Собеслав Врбик, по словам тех, кто видел его тогда, был в костюме из тонкого белого сукна и в дорогих серебряных доспехах, точь-в-точь похожий на архангела Михаила, ведущего свои полки в бой против Люцифера. Все, глядя на него, перешептывались, что уж он-то, мол, сумеет, когда потребуется, смело и стойко вступить в борьбу с проклятой реакцией, поднимающей свою голову то здесь, то там.

Прошло немало времени после того, как Собеслав ушел, прежде чем Павлик сумел преодолеть свое волнение и приняться за уборку его комнаты.

Сегодня он совершал свое дело неспешно, к каждой вещи прикасался с величайшей осторожностью, ему казалось, что он находится в церкви, где любой предмет заслуживает особенного почтения, где не смолкает величественная, возвышенная мелодия и что-то незримое, волнующее проникает в самую глубину души и освещает ее. Его собственные ум и чувства были разбужены разъяснениями экспедитора, его доступными беседами с пытливыми и взволнованными слушателями, во время которых высказывались не одни только надежды, но и опасения; в последние дни повсеместно говорили, что народу готовятся новое несчастье и западня; Павлик полагал, что именно его господин призван раздавить гидру реакции, если она покусится на молодую свободу, и уже теперь, в эти грустные, трогательные минуты, воздавал ему честь.

Не слышал Павлик доносившихся издалека ружейных выстрелов, не обратил внимания, что на улице растет толпа торопливо сбегающихся отовсюду людей, напряженно и боязливо к чему-то прислушивавшихся. А откуда-то все громче был слышен постепенно приближающийся и вскоре заполнивший все пространство странный беспорядочный шум, в котором можно было различить громкие испуганные крики, страшные проклятия, плач женщин и детей, призывы и отрывистые команды.

Павлик заторопился было к окну посмотреть, что происходит на улице, как вдруг дверь распахнулась настежь и в комнату ввалился Собеслав — измученный, посиневший. Он как подкошенный свалился в кресло и, казалось, был близок к смерти.

— Боже мой, пан Собеслав, — запричитал Павлик, упав перед ним на колени, — что стряслось, что происходит на улице? Вам плохо, вы ранены?

Собеслав сорвал с головы шляпу, и Павлик увидел взмокшие волосы и бешено пульсирующие на висках жилки.

— Не знаю, что там творится, — прохрипел Собеслав сиплым, усталым голосом. — Когда мы расходились с мессы, со мной, по всей видимости, случился солнечный удар… Я не помню, как добрался до дома… слышал только позади себя ужасный шум…

— Я быстро приготовлю постель, — заботливо сказал Павлик, начав немедля ее застилать, — вам непременно нужно лечь, отдохнуть и успокоиться. Сам я побегу за доктором, но как я до него доберусь, один бог знает!

Павлик принялся задергивать шторы на окнах, чтобы солнце не беспокоило его захворавшего хозяина, и был поражен открывшимся перед ним зрелищем. По улице пробегали студенты, члены отряда национальной обороны и других союзов, останавливались у домов, призывая их жителей и попадающихся навстречу людей к немедленному действию. Несколько мужчин быстро отделились от остальных и вскоре приволокли повозку с постоялого двора «На Кухинках»{63}, опрокинув ее у входа в Соляной переулок, а следом за ней другую, третью…

— Эй, Павлик, — крикнул кто-то снизу юноше, — где твой господин?

Это был один из самых близких друзей Собеслава, который и окликнул Павлика, увидев его в окне.

— Скажи, что не знаешь, — простонал Собеслав, бросившись в постель и зарываясь с головой в перины.

Павлик пожал плечами.

— Недоброе это известие! Где бы он мог быть? — заволновался внизу молодой человек. — У нас ведь условлено, что если что-нибудь случится, он возьмет на себя этот участок.

— Уж не ранило ли его в этой стычке? — забеспокоились окружающие. — Иначе вряд ли он стал бы задерживаться, ведь он сам взял на себя эту обязанность.

— Я надеюсь, что он скоро появится, не будем терять времени, позаботимся о том, чтобы изменники не напали на нас врасплох, — отдавал приказания приятель Собеслава. — Этот переулок надо загородить как можно плотнее, а посему за работу, братья! Когда вернется Собеслав, он вместе с нами будет защищать баррикаду! Переулок имеет важное значение, через него войска могут легко пробиться к самому сердцу Старого города. А сейчас я поскорей отправлю человека, который разыщет Собеслава и либо приведет его, либо по крайней мере выяснит, что с ним случилось. На наше счастье, прекрасного студента из «Валшей» знает любой ребенок.

И молодой человек торопливо ушел. Все это время, невзирая на суровое запрещение хозяина, Павлик не отходил от окна. Он невольно слышал отрывки разговоров на улице и понял, что торжественная процессия, возвращающаяся с Вацлавской площади, была внезапно окружена войсками, открывшими по ней стрельбу; говорили, что пришел конец всему, чего удалось достигнуть, отвоевать за последнее время законным путем, что враги собираются уговорить императора наказать тех, кто отважился выступить со своими требованиями. Теперь нет иного пути, как только выступить против происков предателей в открытом бою и защитить священные завоевания, добытые трудом и кровью. Между тем вокруг все не переставали спрашивать, куда же делся Собеслав. Скорее бы он пришел, чтобы возглавить и ускорить сооружение баррикады.

Павлик резко отошел от окна, направившись к постели своего господина.

— Вы должны встать! — произнес он сдавленным голосом, изменившись в лице, так что Собеслав едва узнал его. И следа не осталось от его прежней улыбки и румянца на щеках, от всего прежнего рассеянного и беззаботного вида, будто за эти минуты он стал совсем другим человеком. — Вы должны сейчас же надеть свои доспехи и там внизу показать нам, как мы должны обороняться и защищать наше святое дело!

— Ты разве не видишь, что я болен, даже пошевелиться не могу? — застонал Собеслав.

— Вам необходимо идти! — с лихорадочной поспешностью повторил Павлик. Роли господина и слуги словно переменились: теперь слуга приказывал, требуя, чтобы господин ему подчинился.

— Ты что же, хочешь лишить меня жизни, безумец? — снова запричитал прославленный предводитель студентов.

— А что станет с людьми на улице, если у них не будет ни одного вождя, который отдавал бы им приказы, советовал, все своевременно замечал? — воскликнул Павлик, и слезы ручьем хлынули у него из глаз.

— Пускай командует кто хочет, я не могу. Как можешь требовать от меня ты, о ком все думают как о человеке, преданном мне до гробовой доски, чтобы я рисковал своей жизнью ради чужих людей и попал в беду за дело, которое меня совершенно не занимает?

Павлик вытер слезы, бросив на своего господина вопрошающий взгляд. Он долго стоял неподвижно, глядя на него в упор; каждый мускул, каждая черточка его лица подергивались, изобличая огромное напряжение мысли. Внезапно он сбросил с себя куртку и надел мундир своего господина; с такой же быстротой натянул он на ноги его сапоги с высокими голенищами, нацепил шпагу, сорвал со стены ружье, напихал в карманы патронов, рывком смахнул на лоб волосы и, схватив белую, украшенную трехцветными перьями широкополую шляпу Собеслава, низко надвинул ее на голову.

— Будь, что будет, — воскликнул он сдавленным голосом, — по-другому, видно, нельзя!

Собеслав ошеломленно смотрел на Павлика. Тот словно чудом преображался у него на глазах, по мере того как с быстротой молнии облекался в его одежды, не спрашивая на то разрешения, ни словом не обмолвившись, что бы мог означать этот маскарад. Исполнив задуманное, он повернулся к господину, бледный как смерть, строгий, грозный и, как с изумлением подумал Собеслав, почти такой же величественный, каким был он сам.

Пораженный таким быстрым и непонятным превращением, Собеслав и слова не успел промолвить, как Павлик пулей вылетел из комнаты, ничего не объясняя, куда идет и что, собственно, задумал.

При появлении Павлика — едва в полутемном подъезде мелькнул трехцветный плюмаж, белый костюм и послышался звон шпор — раздались радостные возгласы.

— Вот замечательно, что вы наконец пришли, пан Собеслав! — закричали вокруг; толпа подхватила его и вынесла на улицу. — Нам нужно укрепить Соляной переулок, прежде чем сюда подоспеют войска, а мы не знаем, как это сделать!

Павлик посмотрел на экспедитора, разрешившего вытащить из постоялого двора его Ноев ковчег и другие повозки, уже отслужившие свой век. Экспедитор же в этой дикой суматохе не узнал Павлика, он, как и другие, судил по одежде и был уверен, что перед ним его начальник.

— Не сердитесь, пан Собеслав, — обратился он к Павлику, — я не могу ни остаться с вами, ни дать новые повозки. Мне стало известно, что надо торопиться в Перевозный переулок, где войска могут пройти, как и здесь, если не создать там оборону. В корчме «На Кухинках» вы найдете для баррикады достаточно повозок. О Папоушковой бане не заботьтесь; там строят и защищают баррикаду речники и мельники.

Павлик подал ему знак рукой, чтобы он больше здесь не задерживался, да так красноречиво, будто бог знает с каких пор был облечен властью полководца, опытного и искушенного в ратном деле. Пелена, до сих пор обволакивавшая его ум словно завесой, через которую невозможно было пробиться свободной, свежей мысли, наконец прорвалась и рассеялась. Огромное душевное напряжение и сами обстоятельства вызвали у него одно из тех быстрых, поразительных превращений, которые в старые времена принимали за чудо, а в наш век называют божественным вдохновением. Летописцы рассказывают, что в такие минуты хромые преодолевали свой недуг, а слабовольные становились героями.

Он быстро окинул взглядом имеющееся в наличии оружие и защитников, которыми должен был распоряжаться. Он знал каждого в лицо, но его не узнал никто, и можно было надеяться, что не узнает; всяк с увлечением занимался своим делом, и в этом гаме, клубах пыли, поднятых сдвигаемыми повозками, его принимали за того, за кого он себя выдавал. А у того, кто, быть может, усомнился, что это не Собеслав, просто не было времени об этом раздумывать. Но не только окружающие не узнавали Павлика, он и сам перестал себя узнавать. Если бы кто-то назвал его сейчас по имени, он бы не откликнулся, всецело поглощенный заботами, неожиданно свалившимися на его плечи. Он в самом деле чувствовал себя Собеславом и, воодушевленный этим, действовал так, как будто всегда был им, не вдаваясь в размышления, что за чудо с ним совершилось.

Попавшие под его начало защитники были в основном подмастерья и ученики разных фабрик, расположенных поблизости, почти ежедневно слушавшие беседы экспедитора. Они разделились на две группы, одна из которых ушла вместе с экспедитором, а другая сплотилась вокруг мнимого Собеслава.

У постоялого двора «На Кухинках» толпился деревенский люд, пришедший полюбоваться на Прагу в праздничном убранстве, помолодевшую от обретенной свободы и заманчивых надежд; все хотели знать, что нового их ожидает в будущем, правда ли, что теперь они будут заседать в сейме, а прекрасная Чехия сбросит оковы средневекового рабства и простые люди будут избавлены от каторжного труда?

И сейчас, слушая разговоры испуганной толпы о том, что враги чешского народа решились на борьбу и хотят лишить их святого человеческого права, они не только не воспротивились указаниям Павлика, распорядившегося вытащить из сарая и присоединить их телеги к остальным, чтобы соорудить баррикаду еще выше, но и сами приняли участие в этом деле. Не прошло и четверти часа, как Соляной переулок был перекрыт такой преградой, что, как говорили строившие ее, им мог бы позавидовать сам Жижка{64}.

— Если заметите между повозками щели, закройте их досками и укрепите булыжниками! — приказывал Павлик так, словно всю жизнь только и делал, что возводил баррикады.

В соседнем доме жил столяр; он крикнул своим подмастерьям, и со двора мигом был вынесен весь запас досок.

Между тем женщины по призыву Павлика принялись усердно разбирать мостовую, таскать в передниках камни на баррикаду и заделывать ими щели. Некоторые разносили камни в близлежащие дома, чтобы иметь их под рукой и защищаться ими на случай, если войскам удалось бы проникнуть в переулок или стало бы известно, что на взятых ими улицах началось мародерство. Окна были везде открыты, и на подоконниках грозно возвышались груды камней.

В голове Павлика все более отчетливо оживали рассказы экспедитора об уличных боях в Париже, Берлине, Вене и других городах. Он вспоминал при этом мельчайшие подробности и отдавал теперь свои распоряжения не иначе как тщательно их обдумав, заранее стараясь все предусмотреть. Он так ясно представлял все это, будто сам был участником тех боев и теперь только повторял уже давно ему известное.

Желая получить представление о прочности баррикады, иные защитники пробовали ее опрокинуть. Однако она выдержала все самые изощренные попытки добиться этого. Только кое-где упали доски да свалились камни, что не причинило баррикаде большого вреда и оказалось легко исправимо.

Раздались крики «слава!», выражающие радость, что основное дело закончено, и следом нетерпеливые возгласы: «А что делать дальше?»

Взоры всех обратились к «студенту», у которого во время работы перья на шляпе растрепались и обвисли, закрывая лицо и не давая возможности определить по нему, что он мыслил на дальнейшее.

Однако Павлик и секунды не раздумывал, что нужно, делать.

— Теперь займем свои места на баррикаде, — сказал он немного охрипшим голосом, — Лучшие стрелки пусть займут места наверху, кто стреляет похуже, разместятся ниже, а кто вообще не умеет стрелять, те будут чистить ружья, заряжать их и подавать стрелкам. Ясно? Такой порядок будет наилучшим.

И Павлик сразу же безошибочно начал показывать, как он себе этот порядок представляет. Рассадил по местам тех, кто вызвался быть стрелками; дворнику с постоялого двора «На Кухинках» и слуге из трактира — старым солдатам, которые не могли взобраться наверх, — поручил заряжать ружья; трем подмастерьям, работавшим у гвоздаря на углу улицы, дал задание чинить неисправное оружие, которого было огромное количество. Люди вытащили из старых шкафов и с чердаков ружья, какие у кого были и с которыми еще их деды и прадеды сражались против французов, пруссаков и даже шведов.

Гвоздари развели огонь и ревностно принялись за дело. Их мастер, почтенный мужчина, обратился к владелице дома «У трех королей», покойный брат которой был охотником, чтобы она начала отливать пули{65}. Та быстро поняла, чего от нее хотят: собрала все олово, найденное в доме, и стала с железной ложки лить его на сковороду, на которой обычно жарила кофе. Изготовленные ею пули имели самые диковинные формы, но гвоздари точными ударами придавали им нужную округлость. Эта энергичная старуха, которая еще в наполеоновские войны повсюду следовала за своим супругом, бывшим солдатом, многое помнила с тех времен, и ее советы всеми воспринимались с огромной признательностью.

Все теперь было приведено в порядок, всяк знал свое место, и незачем было допытываться, отчего глаза у всех сверкают решимостью.

События не заставили себя долго ждать. Стрельба, едва слышимая раньше, теперь, подобно шуму отдаленной бури, раздавалась все ближе и ближе. Появились посыльные, сообщившие, что правительственные войска одерживают победу{66}. Они захватили не только Национальный музей и Карлов университет, но и овладели Целетной улицей, а сейчас всеми силами устремились к железному мосту. С риском для жизни повстанцы были вынуждены оставить несколько баррикад.

Правдивость этих сведений подтверждали разрывы картечи, попадавшей в печные трубы и фасады крайних домов; штукатурка сыпалась с них прямо на мостовую.

— Войска в Новых аллеях — баррикады на Жемчужной улице и возле трактира «У Золотого змея», скорее всего, в их руках, — озабоченно делали предположения окружающие. — Если им не будет оказано сопротивления на Уршулинской улице, которую защищают большие силы студентов и много прекрасных стрелков, то через час они будут здесь.

Но и часа не прошло, как пули, бесцельно пролетавшие до сих пор над крышами домов, начали бить прямо по баррикаде.

— Вот тебе и раз!

Никто не ожидал, что войска преодолеют линию укреплений и подойдут к Цепному мосту; небольшой отряд их обогнул Уршулинский сад и прибрежными переулками, тогда еще недостроенными и только обнесенными заборами, попытался проникнуть на Поштовскую улицу, где сковал силы защитников, и, не давая им возможности оказать помощь уршулинской баррикаде, двигался отсюда дальше, через Бетлемскую площадь и ее окрестности, чтобы соединиться с частями, осадившими упомянутые уже улицы Старого города.

— Они здесь, они здесь, — разнеслось по улице. Женщины и дети испуганно побежали по домам, закрывая за собой ворота.

— Ворота не запирать, чтобы можно было укрыться раненым! — крикнул Павлик, вспомнив, что так делали в других городах во время уличных боев. Он забрался на вершину баррикады, будто совсем не страшился смерти, смело оглядывая с этой высоты переулок, окутанный дымом.

Пули, долетавшие до баррикады, не были случайными. Павлик заметил за углом главные силы неприятеля, ощетинившиеся дула ружей. Сделав залп, солдаты пятились назад, ожидая ответного удара с баррикады.

Опасность сделалась не только очевидной, но и в самом деле угрожающей.

— Стреляйте чаще, без передышки! — приказал Павлик своим товарищам, сам поднимая ружье и содрогаясь при этом всем телом.

В ответ на приказ с баррикады засверкали громовые молнии, а войска отвечали на них все новыми и новыми залпами. Стрельба велась беспрерывно.

Войска не решались войти в переулок, укрываясь за углами домов. Они не ожидали такого отпора, и Павлик это понял. Следом за первыми сразу же начинали стрелять скрытые за баррикадой другие стрелки, у которых всегда под рукой была заряженное оружие.

Что это за люди защищают баррикаду? Видно, у них много патронов, раз они их не жалеют; их там, верно, целые скопища. Солдатам казалось, что на баррикаде засели какие-то дьяволы, которым все нипочем и у которых с каждой минутой прибывает мужества, отваги и жажды борьбы. Гляньте-ка! Какие разящие и меткие выстрелы раздаются с чердачных окон обоих угловых домов! Что за пули у этих мятежников, которые, едва коснувшись плеча или ноги, причиняют невыносимую боль? А какая у них удивительная слаженность во всем! Знать, они и в самом деле заколдованы. Бог знает кем отлиты их пули, несущие в себе страшную погибель. Ни у солдат, ни у их командиров не было ни малейшего желания атаковать баррикаду.

Да, стойко держались и гвоздари, и их мастер, и хозяйка харчевни «У трех королей». Патронов и заряженных ружей было предостаточно. Защитники баррикады не прицеливались, они этого просто не умели, а стреляли по приказу Павлика, голос которого без устали звучал сверху:

— Огонь правее!.. Огонь левее!.. Группами по пять человек займите соседние крыши; если ни в кого не попадете, все равно неприятеля потревожите и спугнете… Смотрите! Солдаты уже остановились… уже отступают, их огонь слабеет… они уходят… Но — внимание! Не теряйте бдительности! Пусть каждый остается на своем месте! Может быть, это хитрость и они идут за подмогой. Мы должны убедиться, что войска не пошли к баррикаде в Перевозном переулке и там не потребуется наша помощь!

Опасения Павлика оказались напрасными. За углом солдат не было, ничего подозрительного возле баррикады на Перевозном переулке тоже не оказалось, а те, кто отважился выглянуть из чердачных окон, увидели лишь арьергард отряда, отступавшего на набережную, а внизу под собой пустынную улицу.

Стрельба, раздававшаяся вдалеке, смолкла. Во всем городе военная суматоха начала затихать.

И Собеслав обратил на это внимание. Он приподнялся на постели, где с полудня, трясясь от страха, прислушивался к уличному шуму, стрельбе, раздававшейся в нескольких шагах от окна его комнаты, грохоту, позволявшему предположить, что идет жестокое сражение, охватившее весь город.

Стреляли не только солдаты, но и восставший народ!

Боязливо встав с постели, он прокрался к окну, завешенному шторой, и, отогнув ее, стал наблюдать за баррикадой в Соляном переулке. Скорее всего, именно на нее придется основной удар. Защитники наверняка не смогут ее удержать — смешно даже и думать об этом. Каждую минуту следует ожидать, что они будут смяты и рассеяны рассвирепевшими войсками. А что произойдет дальше?

В это время совсем близко раздался грохот стрельбы, сотрясая стены и заставив сильнее биться его испуганное сердце. Так длилось уже целый час, но до сих пор ничто не говорило о том, что баррикада взята, ее защитники разбежались, а войска стали хозяевами улицы.

Народ держался стойко, а те, кто им руководил, наверное, не смотрели на создавшееся положение столь безнадежно, как сбежавшие, подобно ему, с поля боя? Если повстанцы долго и упорно сопротивляются, то, несомненно, они будут продолжать борьбу и не только сумеют себя защитить, но одержат победу и освободят весь город? Видно, настал один из тех светлых дней, которыми так богата была история гуситских войн, и к народу вернулись вдохновение и талант его предков? Видно, ему удастся не только одолеть реакцию, но и устрашить ее и повергнуть во прах? Может быть, этот день станет впоследствии одним из самых знаменательных праздников народа чешского, вернувшего свою былую славу, и навечно оставит след в памяти грядущих поколений? А тот, кто сражался сегодня, разве не будет почитаем, как герой, мученик и святой?

Стрельба затихла, с улицы слышались веселые, радостные возгласы, а Собеславу становилось все яснее, что он весьма заблуждался прежде, полагая, что слава — всего лишь мыльный пузырь.

Размышляя о возможной победе народа, которым руководили в основном его друзья и товарищи, провозгласившие Собеслава своим вождем, он окончательно пришел в себя. Ведь все почести достанутся им? Его же имя не будет высечено на обелиске, который благодарное отечество воздвигнет своим сыновьям, сражавшимся сегодня. Этого нельзя допустить, его имя должно стоять первым!

Да, он тотчас появится между сражающимися, скажет им, что превозмог горячку, боль, страшную болезнь, лишь бы повести их к победе. Он поднимет на баррикаде свой меч за святое дело свободы! Разве его не сравнивали с Бржетиславом, Бенашем Гержманом, Забоем? В те минуты он был искренне убежден, что стоит ему появиться в рыцарском облачении перед восставшими с поднятым над головой мечом, как враги, объятые страхом и ужасом, начнут не только сдаваться без единого выстрела, но и побегут с поля боя.

Так решил он поступить, хотя не мог не знать, что не все из его друзей относились к нему одинаково. Были между ними и такие, кто пренебрежительно отзывался о нем как о человеке, в котором много тщеславия, но мало храбрости, много показного, но нет убежденности. Не известно, что сказали бы они о его болезни? Им ничего не стоило его оскорбить… Однако он не хотел признаться себе в этом.

Но где же его одежда, оружие, куда, наконец, подевался Павлик?

Только сейчас он вспомнил, что не видел его с полудня, и словно во сне перед ним прошло все происшедшее после событий на Вацлавской площади. Будто в тумане увидел он Павлика, проскользнувшего к двери в его, Собеслава, мундире, с его оружием. Это был его двойник. Но откуда у него взялись такая смелость и отвага подражать своему господину? Нет, наверно, во сне видел он Павлика; однако все это он объяснил привычным стремлением слуги чистить его платье. Но где же он все-таки столько времени пропадает? Почему не возвращается домой, разве забыл он, что его господин болен? Очевидно, не идет обратно из-за излишней осторожности, из опасения потревожить его, — стоит на улице в толпе зевак?

Пока Собеслав размышлял, что случилось с Павликом, двери медленно распахнулись, и юноша вошел в комнату.

Собеслав не верил своим глазам. Павлик был в его белом костюме, опоясан его мечом, держал в руках его ружье, а на его голове была надета украшенная перьями шляпа. Но в каком состоянии было все это пышное облачение!

Собеслав не успел прийти в себя от справедливого гнева, видя такую неслыханную дерзость, не успел протянуть руку, чтобы сорвать с его головы шляпу, как Павлик усталым движением сам снял ее, отбросил назад волосы, закрывавшие лицо, и предстал перед господином бледный, залитый кровью…

— Что с тобой? — взволнованно воскликнул Собеслав, окончательно сбитый с толку.

— Они отброшены, — отвечал Павлик слабым голосом и, пошатнувшись, схватился за стол.

— Ты ранен? — продолжил спрашивать Собеслав.

— Сегодня они уже не вернутся, — прошептал Павлик, — а завтра к нам подоспеет подмога из близлежащих деревень.

Собеслав нахмурился. Ему неприятно было слышать слова Павлика особенно потому, что он, решившись уже принять участие в бою, который закончился, не только не сделал этого, но и вообще не сыграл в нем никакой выдающейся роли.

— Кто позволил тебе убежать, да еще в моей одежде? — спесиво напустился он на слугу.

— Простите меня! — умоляюще произнес Павлик, устремив на господина утомленный взгляд. — Когда я понял, что вы не можете сойти вниз, я поспешил на улицу вместо вас; в этой суматохе, в которой вообще никто ничего разобрать не мог, все приняли меня за вас. Да вы бы и сами меня не узнали.

Печальная и в то же время светлая улыбка промелькнула на его лице, которое с каждой минутой все больше бледнело.

— Ничего позорного для вас в этом нет, меня не только никто не узнал, но я и держался таким образом, чтобы ничем не повредить вам, — поторопился объяснить юноша, заметив, что господин снова готов обрушиться на него. — Впрочем, вы сами во всем убедитесь. Если бы не мы, баррикада в Перевозном переулке была бы взята; мы нагнали на солдат такого страху, что, начав отступать от нашей баррикады, они уже вынуждены были отступить повсюду… Но что это со мной? Все кружится перед глазами. Действительно ли они ушли, не начинается ли опять перестрелка? Вы ничего не слышите?

Павлик с лихорадочной поспешностью попытался было подняться, но вынужден был снова схватиться за стол; из раны на его голове падали крупные капли крови, пачкая роскошный костюм Собеслава.

Он этого не замечал, но увидел, что гнев Собеслава проходит. Сердце его на какой-то миг стало биться ровнее.

— Да ведь ты ранен, Павлик! — с участием вскрикнул Собеслав, подходя к нему. — Будем надеяться, что твоя рана не опасна.

— Не говорите так громко, а то сюда кто-нибудь войдет, — судорожно перебил юноша господина, — лучше помогите мне скорее раздеться и добраться до моего чулана.

— Ты останешься здесь, пока не придешь в себя, а если твоя рана опасна, то ни в какой чулан я тебя не пущу.

— Мне обязательно надо идти туда, ведь в любое время сюда могут войти, и тогда станет известно, что на баррикаде был я, а не вы.

И Павлик, собрав все свои силы, потянул господина за собой из его комнаты в свой чулан.

И если бы даже Собеслав стал упорствовать, он ничего бы не смог поделать, — Павлик схватил его, словно клещами. Но он не хотел и не мог противиться, потрясенный словами юноши, а еще больше тем, что за ними скрывалось.

Павлик буквально свалился на свою убогую постель, успокоенно вздохнув.

— Шляпу я вам отдал — правда, она вся измята, ведь мне пришлось все время натягивать ее на лоб, чтобы не быть узнанным; ружье я оставил в комнате, а вот ваш костюм и шпага. Теперь послушайте, что я вам скажу, пан Собеслав: не смейте никому говорить, что вас не было на баррикаде. Мне будет очень тяжело, если вы меня не послушаете; я еще раз повторяю — все принимали Меня за вас. Мне кажется, что я правильно поступил, пойдя вместо вас на баррикаду, и меня утешает, что я смог вам об этом рассказать.

И снова печальная и в то же время светлая улыбка промелькнула на лице юноши.

— Я чувствую, ты сослужил мне великую службу, — уверял Собеслав, обеспокоенный его состоянием.

— Не кричите так громко! Вас могут услышать, и вся моя радость будет испорчена. Всем в доме, если спросят, скажите, что я ранен случайной пулей, когда из любопытства бежал за вами по улице.

— Павлик, что же ты натворил! — упрекал его Собеслав, поняв наконец, что руководило слугой, устремившимся на баррикаду в его одежде и с его оружием.

— Ах, как это прекрасно, — прошептал юноша, голова которого все ниже склонялась на грудь, — прекрасно, что та пуля на баррикаде ударила в висок меня, а не вас!

Собеслав был окончательно сломлен. Схватив слугу за руку, он медленно опустился перед ним на колени.

— Ты умираешь за меня!

На лице Павлика опять мелькнула, но тотчас угасла прежняя улыбка.

— Ты поступил как герой, — заплакав, произнес Собеслав, впервые в своей жизни по-настоящему потрясенный и восхищенный. — Но будет несправедливо, если не узнают твоего имени, которое ты прославил своей преданностью общему делу, о чем в старые времена слагались легенды.

— Нет, ни за что! Никто не должен знать, как все было на самом деле, — возражал Павлик из последних сил. — Не отказывайте мне в этом, пан Собеслав! Мне так хорошо сейчас… Вы сами прекрасно знаете, что такое слава. Я тоже познал истину. То, что люди говорят о человеке, еще не все; главное — чтобы он сам, как я, подумал о себе: «Ты правильно поступил…» Вот что важнее славы.

И глаза Павлика, устремленные на обожаемого господина, медленно закрылись. Он уже никогда не открыл их.

К декану украдкой зашел один из беглецов, о котором было известно, что он являлся одним из вожаков восстания. От него декан и узнал, как деятельно, с опасностью для жизни, оборонял Собеслав в тот несчастный понедельник крайне важную для повстанцев улицу, вследствие чего войскам не удалось пробиться к центру Старого города, — и это не только благодаря храбрости Собеслава, но также и его умелому руководству.

Посему декан, не колеблясь, назвал этого решительного и отважного юношу своим наследником, а все его друзья и товарищи видели в Собеславе едва ли не самого достойнейшего и благороднейшего представителя своего сословия. Собеслав тому не противился. Разве же не поклялся он Павлику, что никогда не расскажет правду о том, кто на самом деле защищал баррикаду в Соляном переулке?

Перевод С. Чепурова.

КОМИССАР ПОЛИЦИИ

(Дореволюционный силуэт){67}

1

Примерно в 40-х годах в Праге гастролировала госпожа Штубенраух; играла она, разумеется, на немецком языке. Звали ее Иоганна, и более всего она прославилась в роли Орлеанской девы, которая, как известно, звалась тем же именем. Именно сие обстоятельство побудило доброго моего дедушку взять меня в театр на представление этой пьесы, поскольку я была тезкой и героини, и актрисы.

Госпожа Штубенраух, темноглазая и темноволосая дама, обладавшая классически правильными чертами лица и превосходной фигурой, понимала свою роль исключительно как героическую, что совершенно согласно было с моим художественным чувством. Детски-наивная младенческая душа моя загоралась восторгом, внимая возвышенному пафосу и трагическому взлету в игре актрисы.

Иное дело дедушка, большой любитель театра и тонкий его знаток. После первых же сцен он стал ворчать, говоря, что героические порывы молодой пастушки, вдохновляемой пророческим даром, представляются ему в исполнении актрисы чрезмерно однообразными, что духовному облику ее героини недостает мягких полутонов, а сцена с Лионелем, где она по-прежнему выступает героической личностью, лишь намеком дав понять, что сердце ее внезапно, точно молнией, опалено пламенем любви, показалась ему столь скучной, что он заметил, обращаясь ко мне:

— Она блестяще декламирует, мимика ее виртуозна, но этим все и кончается. Истинного гения в ней нет, что бы там ни говорили. Я бы охотно уже сейчас отправился домой.

Разумеется, более всего на свете мне хотелось увидеть, как Иоанна, самая идеальная, самая любимая моя героиня из всех известных мне тогда по литературе драм, будет умирать на поле боя, укрытая знаменем, которое она так блистательно защищала, но после замечания дедушки я не решилась высказать свое желание вслух. Я согласилась покинуть театр, уверяя его, что делаю это безо всякого сожаления, — ведь окончание пьесы мне уже известно.

Итак, мы удалились, но я уходила с тайной раной а груди. Меня не так огорчило то, что приходится покидать театр, не дождавшись апофеоза моей героини; я была сражена тем, что дедушка столь резко, столь уничижительно отозвался об актрисе, которая, по моему мнению, исполняла свою роль с истинным благородством.

В моих глазах достойным похвалы было именно то, что она так сдержанно провела сцену, где вспыхивает в ней чувство любви. По мне, так ее и вовсе следовало бы выпустить, ибо она разрушала прекрасную гармонию целого. Я не в силах была понять, как мог Шиллер так погрешить противу своей великолепной героини, принудив ее влюбиться, да к тому же еще во врага своей родины. Мне казалось, что этим он принизил не только свою героиню, но и весь женский род, бросив тень на его возвышенные духовные порывы — объявляя женщин якобы неспособными к постоянству в своих чувствах, — этого я во всю свою молодость не могла ему простить.

Я не решалась, однако, пуститься в пререкания с дедушкой о сем щекотливом предмете, хотя и очень хотела. Итак, тайный спор между нами остался неразрешенным.

Дедушка мой, по происхождению немец, получал, как и некоторые его соотечественники, почти все выходившие за границей художественные журналы, коими они обменивались, так что на дедушкином столе постоянно сменяли, дополняя друг друга, самые увлекательные вещи: «Morgenblatt» и «Abendblatt», «Literaturzeitung», «Europa», «Komet», «Fönix», «Elegante Welt», «Magazin für Literatur des Auslandes» и прочие[6].

Я загоралась нетерпением при одном взгляде на них, будучи страстной охотницей до всякого печатного слова, из-за чего заслужила в своей семье прозвище «Bücherwurm»[7], поскольку у нас, как и во всех просвещенных пражских семьях, за ничтожными исключениями, говорили и вели дела по-немецки.

Однако жажда моя большею частью оставалась неудовлетворенной, ибо лишь в редких случаях мне дозволялось насладиться чтением этих журналов. Согласно распространенному тогда мнению, девицам не подобало увлекаться чтением, посвящая этому весь свой досуг; им предписывались, как я уже упоминала, более благоразумные занятия.

Порой мне все же удавалось втихомолку завладеть одним из номеров и прочесть его в каком-нибудь укромном уголке нашей обширной, устроенной на старинный лад, а потому богатой всякими тайниками квартиры. Это случалось большею частию тогда, когда к нам приходили гости, вследствие чего на меня обращали меньше внимания и я довольно скоро уединялась где-нибудь с книгой или незаметно захваченным журналом.

Воспользовавшись однажды удобной минутой, я схватила журнал — названия его я уже не помню, — в котором, к превеликой радости своей, нашла заметку и о госпоже Штубенраух.

Я тут же быстро пробежала ее глазами, будучи твердо уверена, что на автора заметки игра этой актрисы произвела такое, же неизгладимое впечатление, как и на меня, и что я найду здесь все то, чего не умела сама ясно и убедительно сказать в ее защиту.

Увы! Мнение автора заметки вовсе не совпадало с моим, — он осудил моего кумира почти теми же словами, что и дедушка. Признавая внешние достоинства, силу и звучность голоса, безукоризненность декламации и мимики госпожи Штубенраух, он тоже полагал, что обрисованным ею образам и характерам недостает обаяния мягкой женственности, нежной чувствительности сердца, и он тоже упрекал ее за то, что в «Орлеанской деве» в сцене с Лионелем она забывает быть женщиной, лишая тем самым свою роль поэтического ореола и очарования.

Углубившись в чтение этих важных и значительных для меня строк, я не заметила, что кто-то тихо отворил дверь моего убежища и что я уже долгое время являюсь предметом чьего-то насмешливого внимания.

— Я жажду узнать название романа, который настолько мог увлечь барышню, что она ничего не видит и не слышит вокруг, — прозвучал неожиданно возле меня пронзительный и резкий голос. — Без сомнения, это собрание увлекательнейших любовных приключений, обладающих поистине волшебной притягательной силой.

И не успела я прийти в себя, как журнал был взят у меня из рук и тщательно, страница за страницей, просмотрен.

— Что бы это могло быть? — снова прозвучал голос, на сей раз, однако, явно озадаченный. — Здесь я вижу только письмо из Парижа, повествующее о знаменитостях, выступающих там сейчас, затем, рассуждение о средневековой росписи на стекле, далее заметку о госпоже Штубенраух, наконец какие-то литературные пустячки и ничего более. Куда же запропастился роман, который ты так усердно штудировала? Неужто ты читала одну из этих статеек? Но тогда какую же?

Я ответила на его вопрос громко и отчетливо, сколько мне позволяло смущение, а когда он стал еще более настойчиво расспрашивать меня, вынуждена была признаться, чем увлекла меня та заметка и что я искала в ней.

Вновь коснулся меня недоверчиво-изучающий взгляд.

— Так ты, стало быть, думаешь о том, что смотришь, и позже еще и размышляешь об этом? Ты изволишь иметь свои суждения о том, что читаешь, и запоминаешь прочитанное? Признаться, я бы никогда не сказал этого о тебе. Ты мне всегда представлялась особой весьма недалекой. Впрочем, я до сих пор не верю тебе; как знать, может быть, это дело случая или плод твоего притворства. В конце концов, такие вот недалекие барышни бывают обыкновенно очень даже себе на уме. Однако над этим стоит призадуматься, чтобы все же выяснить, что к чему.

С этими словами человек, застигший меня в моем укрытии, исчез так же неожиданно, как возник передо мною, и я, пораженная этим явлением, с бьющимся сердцем принялась ожидать, что последует дальше.

2

Человек, заставший меня врасплох в моем тайничке за запретным чтением, был комиссар полиции К., несомненно до сих пор сохранившийся в памяти старшего поколения пражских обывателей как редкий оригинал, а для тех, кто знал его ближе, как психологическая загадка, до конца никем не разгаданная.

Все трепетали при одном его имени и тем не менее всякий стремился сблизиться с ним, почитая это знакомство за высшую честь для себя. Ходили слухи, что он является правой рукой начальника полиции г-на М., и даже-более того — его вторым я. Начальник этот якобы никогда не предпринимал ничего, не посоветовавшись с комиссаром, который одновременно исполнял обязанности его секретаря. Влияние его распространялось даже на придворные круги по причине его необыкновенной и разносторонней образованности, поразительного умения завязывать знакомства и искусно употреблять их на пользу вверенного ему дела. Считалось, что он в состоянии выяснить и доказать то, чего не сможет и не сумеет никто из его подчиненных; вся Прага единодушно сходилась на том, что комиссар К. — полицейский гений высшего разряда, истинное украшение города.

Господин комиссар и сам был полон сознания своих достоинств, своего духовного превосходства над остальными, своей значительности и незаменимости в делах и посему вел себя порой с непостижимой дерзостью и бесцеремонностью.

Он, к примеру, всего несколько раз встретившись с человеком, который ему нравился, тут же начинал говорить ему «ты», требуя, чтобы и с ним обращались таким же образом, на что, впрочем, никто не отваживался, но это его уже нимало не трогало. Он никогда не отступал от своих привычек, не обращая ни малейшего внимания как на яростные взгляды мужей, к чьим женам мог он в любое время и при любых обстоятельствах обратиться весьма фамильярно, так и на выражение оскорбленного достоинства на лицах важных господ, с коими он вел себя панибратски.

Однако же все позволяли себе выразить лишь безмолвное негодование, не осмеливаясь перевести его на язык слов, ибо ни один не был вполне уверен, что ему не придется прибегнуть к помощи господина комиссара; отсюда следовало общее правило ни в каком случае не раздражать его, так что волей-неволей приходилось терпеливо сносить все его странности.

Как ему было не заметить, что происходит с людьми и какие чувства вызывает он у них своим поведением, как не понять трусливой подоплеки их снисходительности к его выходкам, как не ощутить желания зайти еще дальше в своих чудачествах, дабы до конца исчерпать меру их долготерпения, подогреваемого раболепным страхом или эгоистическим расчетом? Выражение тонкой иронии на его лице, казалось, свидетельствовало о том, что в душе он постоянно над чем-то посмеивался или издевался.

Едва сойдясь с кем-либо поближе, он не только начинал, не дожидаясь позволения, говорить «ты», но тут же без приглашения являлся с визитом. Он имел обыкновение не придерживаться отведенного для визитов часа или дня и входить в гостиную не как подобает гостю — в парадные двери, но проникать в дом через какие-нибудь другие двери, точно он был уже своим человеком, как он вел себя в тот раз со мною.

К немалому испугу своих друзей, он являлся перед ними неожиданно именно тогда, когда они, по-утреннему небрежно одетые, усаживались завтракать или когда, отдав распоряжение прислуге говорить, что их нет дома, готовились занять место за столом, где уже стояло особенное лакомство, коим они ни с кем не намерены были делиться.

Ему и в голову не приходило извиниться либо каким-то образом объяснить причину своего внезапного и не всегда желанного появления в минуту, мягко говоря, не совсем подходящую; он позволял себе несравненно больше. Не ограничиваясь тщательным разглядыванием всего, что лежало или стояло перед ним, он непременно заглядывал в полуоткрытый шкаф или незапертый ящик стола, открыто выражая, по своему обыкновению, неудовольствие по поводу беспорядка, который он там находил. Ни пожелтевшая салфетка, ни треснутая чашка или тарелка, ни разбитый стакан или погнутая вилка — ничто не ускользало от его внимания. Он сразу все видел, все замечал и тут же ставил на вид тому человеку, в чьем ведении находился предмет, не отвечающий своему назначению; будь то хозяин, хозяйка, их дочка либо их кухарка или служанка, — каждый должен был покорно снести его непрошеную проверку и выслушать его нелицеприятную и, надо отдать ему справедливость, всегда обоснованную критику.

Много рассказывалось — и в шутку, и всерьез — о том, что во многих домах, хозяева которых прежде имели привычку предаваться в тиши своих спален блаженному ничегонеделанию, не заботясь, как они выглядят, теперь, не будучи ограждены от его нечаянных проверок и колких замечаний, становились безукоризненно опрятными, примерными и благонравными во всех отношениях.

Комиссар полиции, циничный с равными себе, высокомерный по отношению к вышестоящим, совсем иным бывал с подчиненными или же с людьми бедными. Сарказм уступал место юмору; он никогда не ждал, когда его станут просить о помощи, никогда не притворялся, будто не понимает, чего от него хотят, но тотчас угадывал, какая нужда привела к нему бедняка; последний обыкновенно мог быть уверен, что дело его будет решено положительным образом и без проволочек.

— Он-то уж знает, чего добивается. Он жаждет сделаться популярным, — говорили о нем. — Благосклонность малых мира сего — до крайности полезная вещь.

На масленой неделе он непременно являлся на праздник к лавочникам, извозчикам, гончарам и прочему простому люду, куда его всякий раз приглашали весьма торжественно. Побалагурив с выборными, которые, удостоившись столь высокой чести, прямо сияли от счастья, он удалялся, не преминув добавить:

— Коль будет у вас в чем нужда, милости прошу; вы знаете, где меня найти.

Случалось, что за один вечер он успевал побывать в пяти, а то и в десяти местах сразу — на торжествах в известных пражских трактирах «У Петрачка», «У Розваржила», «У Лейбла» и прочих, вследствие чего на посещение бала у господина полицмейстера, губернатора или иного сановного лица (а в конце масленой нередко случалось, что несколько балов давались в одну ночь) у него оставалось всего несколько минут для того лишь, чтобы показаться и отдать поклон, который, как утверждали очевидцы, никогда не был чрезмерно низким.

Покидая блестящую залу, он никогда не забывал нарочито громко заявить, на чей праздник спешит он теперь, и гости с трепетом слушали, как он извинялся перед важным лицом:

— Я бы с превеликим удовольствием остался по вашему приглашению откушать, да вот беда — я уже обещал цеху трубочистов, что непременно буду у них сегодня.

— Ну, коли так, я, разумеется, не смею задерживать, — отвечало с некоторой язвительностью высокопоставленное лицо, оставаясь тем не менее по-прежнему весьма благосклонным к господину комиссару К.

— Чему же удивляться? — шептались его знакомые. — Он столько знает, столько мог бы порассказать, если бы захотел… Его не грех и по шерстке погладить.

От полицейского управления и до самых староместских мельниц, по всей Поштовской улице не было такого дома, где бы господин комиссар не стал крестным отцом в семье какого-нибудь неимущего ремесленника, торговца, чистильщика сапог, кучера и тому подобное. Он никогда не отказывал, коль скоро его приглашали взять на себя эту обязанность, но тут же осведомлялся, кто будет крестной матерью. Нередко случалось, что он решительно отвергал названную ему даму и предлагал другую, большей частью побогаче, и сам же шел приглашать, диктуя ей, что нужно поднести крестнику на зубок.

— …К этому прибавь еще капот, в котором я видел тебя, когда последний раз был в вашем доме, а вы только что встали, — наказывал он ей. — Меня просто оторопь берет, как можешь ты в таком наряде являться перед своим супругом! И после этого вы, женщины, требуете, чтобы мужья ваши вечно оставались влюбленными в вас, и приходите в неистовство, когда они заглядываются на других. Сами вы тому причиной: появляясь дома небрежно одетыми, вы как бы говорите своему супругу: «Для тебя и так хорошо, и не помышляй возразить мне или воспротивиться, не то я покажу тебе свои права». По мне, так я бы сию минуту внес новую статью как основание для развода, а именно: если жена не заботится о своем душевном расположении и наружности. Да прибавь к капоту еще и колыбельку. Где она у тебя?

Сконфуженная дама заикаясь отвечала, что приказала, дескать, вынести колыбель на чердак, ибо ее малютка спит уже в кроватке.

— Тем лучше! Да постой, я сам пойду посмотрю, что у тебя там на чердаке. Может, кроме колыбельки, отыщу еще кое-что полезное для того семейства, куда я позвал тебя быть крестной матерью.

И господин инспектор, призвав кухарку и велев ей принести ключи от чердака, сам карабкался с ней на самый верх, под крышу. Само собой разумеется, что там он находил не одну, а целую кучу вещей, которые могли сгодиться для новорожденного.

А спустя час перед домом, на чердаке которого он проводил осмотр, останавливается тележка, владелец коей подает хозяйке письмо от господина комиссара — в нем предписывается отправить колыбель, стол, матрас, комод, несколько стульев и еще кое-какие предметы в дом, где спокойно спит ее будущий крестник.

— Этот комиссар просто невыносим, день ото дня он делается все более дерзким, — жалуется жена своему возвратившемуся домой супругу.

— Помолчи лучше, чтобы тебя не услышала прислуга, — пытается утихомирить ее муж. — Разве тебе не известно, что у него повсюду шпионы и доносчики? Потому-то он и чувствует себя всюду как у себя дома. Не показывай виду, что тебе оскорбительна его бесцеремонность. Можно ли знать наперед, пойдет ли это нам на пользу или во вред?

И господин комиссар продолжал беспрепятственно мародерствовать на чердаках и в покоях своих знакомых под звонкий смех хозяек.

Мне тоже случилось несколько раз крестить с господином комиссаром детей ниточницы, проживавшей в нашем доме. До самой смерти не забуду, в какое замешательство он привел отцов доминиканцев своими речами и выходками.

— Сколько людей повелела уничтожить святая инквизиция? — обратился он к настоятелю, который, услышав, кто будет крестным отцом, любезно пришел в ризницу, чтобы самому совершить обряд крещения. Его сопровождали несколько духовных братьев, прибывших засвидетельствовать свое почтение господину комиссару. — Вы, достопочтенные отцы, должны знать это лучше других, ибо ваш орден имеет более всего заслуг в сем святом деле. Взять, к примеру, Гуса{68}. Вот был молодец! Дразнил вас до тех пор, пока вы его не сожгли. Да, жаль, что миновали те блаженные времена, когда неугодного бунтовщика можно было спокойно отправить на костер. Мне вы можете смело признаться, достопочтенные отцы, что весьма сожалеете об этом. Ведь и я скорблю о том же. Мне по моей должности оставалось бы только изловить сих пташек и препоручить их вашему справедливому покровительству, а при этом представился бы случай выловить и еще кое-кого.

Святые отцы доминиканцы проявляли большой такт и всякий раз до слез смеялись его смелым шуткам.

— Вы неутомимый шутник, господин комиссар, — говорили они при этом. — Нигде так не позабавишься и не повеселишься, как с вами. Да сохранит вам господь превосходное расположение духа до конца дней к вашей пользе и на радость вашим друзьям.

В доминиканском монастыре ни одна торжественная трапеза не обходилась без господина комиссара. Был он приглашаем и в другие монастыри, где, по отзывам званых гостей, вел себя точно так же, как, помню, в трапезной у доминиканцев, нигде и никогда не вызывая своими нескромными шутками ни малейшего неудовольствия, а одно лишь искреннее веселье.

В городе из уст в уста передавали любую остроту, которую позволил себе комиссар К. во время трапезы в том или ином монастыре, добавляя, какое она произвела впечатление. И добрые граждане утешались и немало гордились свободомыслием, процветавшим в среде духовенства и чиновничества.

3

Между тем господин комиссар, покинув меня, стремительно вошел в комнату, где вокруг моей матушки собралось общество прилежных дам, занятых рукодельем; среди них были и его родственницы.

— Благодарение богу, я снова с вами, милые мои дамы, — успокоил их господин комиссар, со свойственной ему деловитостью усаживаясь между ними. — Вы не поверите, как я скучал без вашего общества. Я весь сгораю от нетерпения поскорее узнать, почем были гуси на базаре в субботу и много ли сала натопила каждая из вас.

Дамы в ответ несколько принужденно посмеивались. В присутствии господина комиссара они обыкновенно чувствовали себя как цыплята, над которыми кружит ястреб. Никто не мог предвидеть, в которую из них пожелает он вонзить когти своей язвительности.

— Быть может, вы не покупали гуся к прошедшему воскресенью? — продолжал он спрашивать тем же доверительным и серьезным тоном. — Быть может, вы предпочли телячью ножку? Надеюсь, плут мясник не подбросил на весы еще и полголовы в придачу? С его стороны это был бы отвратительный поступок. А хорошо поднялись в пятницу блины? Не прогоркло ли тесто из-за плохих дрожжей, ведь это стало уже обыкновением? Негодники пивовары совсем совесть потеряли — делают никудышные дрожжи, да еще дерут за какие-то полмеры целый грош. Что только позволяют себе все эти мельники, пекари, мясники, пивовары! Но хуже всех обманщицы молочницы и продавщицы масла — они самым подлым образом подкрашивают свой товар шафраном и морковкой, да еще с невинным видом подсовывают лежалые яйца, выдавая их за свежие, только что снесенные. Бедные вы мои хозяюшки, никто вам так не сочувствует, как я.

Снова раздался тот же принужденный смех. Дамы переглядывались, приглашая друг друга взглядом дать достойный ответ неугомонному насмешнику, но даже если у которой-нибудь из них и вертелось на языке подходящее словцо, она ни за что не решилась бы произнести его вслух, дабы не сделаться мишенью для его нападок.

— Ну а как там ваши несчастные служанки? — начинал новую атаку господин комиссар. — Так и не желают вставать раньше четырех и ложиться после полуночи? Не лучше ли было бы, если бы они вовсе разучились спать, а по более верным соображениям, и есть? Однако, судя по всему, эти несносные создания до сих пор о сем даже и не помышляют, так что, сдается мне, вы и впредь вынуждены будете кормить их перловой сечкой, лепешками из ячменной муки, приправленной жиром, снятым с бульона, и прочими отборными кушаньями. Они еще смеют роптать, стоя у своей плиты! Но на это вы не обращаете внимания, мои милые дамы, не так ли? И правильно делаете — по крайней мере по моему разумению. До чего бы мы дошли, если б задумывались над тем, что им угодно, а что не угодно. И впредь заставляйте их стирать белье в щелоке, чтобы оно было белое как снег, и начищать оловянные кастрюли так, чтобы они блестели как серебро. Что из того, что у иной служанки кровавые язвы на руках не заживают? Для чего же еще бог дал им руки, как не затем, чтобы они у них болели и покрывались мозолями от усердной работы в вашем доме…

Господин комиссар неожиданно оборвал свою речь, очевидно не замышляя новых шуток. Пародируя принятые среди хозяек правила, как следует обращаться с прислугой, он с язвительной улыбкой наблюдал за дамами, наслаждаясь их смущением. В этот миг он неожиданно заметил, как одна особа боязливо прячась от его испытующего взора за чужими спинами, начала пробираться потихоньку к двери. Ей бы, верно, удалось благополучно достичь выхода и выскользнуть, если бы в решительную минуту, когда оставалось сделать последний шаг, господин комиссар не бросил в ее сторону свой пронзительный взгляд, от которого ничто не могло укрыться.

Это была его племянница, красивая, совсем уже взрослая девушка, живущая здесь же со своею матерью. Несмотря на то, что происходила она из очень богатой пражской семьи, большую часть времени она обыкновенно проводила в доме господина комиссара.

Следует присовокупить, что при всей бесцеремонности господина комиссара была у него одна слабость. Он не скрывал, сколь сильно огорчает его то обстоятельство, что нет у него детей; в особенности желал он иметь дочь. Со всей серьезностью предавался он мечтам о том, как воспитал бы из нее образцовую женщину, воплотив в ней тот идеал, который всегда стоял перед его мысленным взором. Он употребил все усилия, дабы найти удовлетворение своей тоске по дочери. Когда у кого-нибудь из его многочисленных и чрезвычайно богатых родственников подрастала девочка, он до тех пор не оставлял их в покое, пока они не соглашались отдать ее в его распоряжение хоть на некоторое время — хотя бы на несколько часов в день. Он окружал свою воспитанницу истинно отеческой любовью, и супруга его, дама, обладавшая добрым сердцем и кротким характером, становилась для нее настоящей матерью. Он ходил со своей питомицей на прогулки, вывозил ее в театр, в концерты — словом, повсюду, где она могла бы получить нечто полезное для своего образования. Всякую свободную минуту употреблял он на то, чтобы почитать вместе с нею, и все, что она сама не в силах была уразуметь, старательно объяснял и растолковывал ей со свойственным ему умением. Отправляясь по делам службы, он непременно наказывал, что ей следует сделать и изучить в его отсутствие, а возвратясь, выслушивал и просматривал выполненный урок, несмотря на усталость, с охотою и огромным удовольствием.

Однако ежели все прочие дела, за которые брался господин комиссар, удавались ему как нельзя лучше, то в качестве воспитателя он решительно не имел успеха. Его ученицы уже через несколько недель, а порой и раньше, с плачем убегали от него, умоляя родителей не отдавать их ему. Взращенные в роскоши и удовольствиях, они не желали стремиться в жизни к чему-либо иному. Какой расчет им был мучить себя науками, ежели они без того богаты? Работа и изнурительный труд были, по их мнению, уделом и обязанностью девушек необеспеченных, которым в будущем предстояло самим зарабатывать себе на кусок хлеба, полагаясь лишь на собственное усердие.

По сей причине между богатых девиц не нашлось ни одной, которая проявила хотя бы слабое стремление к знаниям и образованию. Всего у них имелось в избытке; сознание этого удовлетворяло их вполне: достаток был в их глазах превыше всякой учености. Куда бы они ни пришли, все взоры немедленно обращались к ним, на них тотчас сосредоточивалось внимание общества, кавалеры так и вились вокруг них, — чего же большего можно было желать?

Подобные взгляды весьма усердно поддерживали в своих дочерях родители, что, разумеется, в немалой степени разжигало у девиц протест против тех возвышениях целей, к коим со свойственной ему решительностью и неутомимой энергией уготовлял их господин комиссар. Взгляд его в эту минуту как раз переместился с племянницы, в растерянности жмущейся к дверям, на ее матушку, отчего бедняжка вся залилась краской.

— Итак, барышня все-таки здесь, невзирая на то, что еще сегодня утром я совершенно определенно объяснил ей, почему я не желаю, чтобы она сопровождала свою маменьку на эти собрания, — излил он наконец свою досаду. — Стало быть, россказни о ленивых служанках, неподнявшихся блинах, пожелтевшем белье соседских дам, о шелковых платьях всех этих кумушек, как я имею случай наблюдать, гораздо более притягательны для нее, нежели «История для девушек» Осера, к которой я настоятельно советовал ей обратиться сегодня пополудни. Ну что ж, — прибавил он, резко поднявшись, — веди беседы о гусях, коль скоро это тебе нравится, и сама оставайся гусыней, ежели таково твое желание. Но знай, что меня это больше не трогает. Я слишком долго имел несчастие сносить все это. Наш разговор, барышня, окончен, и навсегда.

Дамы, напуганные тем, с какой яростью мечет он стрелы своего праведного гнева на несчастную племянницу, встали и, окружив его, попытались защитить ее и успокоить комиссара, доказывая, что он к ним несправедлив, что он недооценивает их усердия и что каждой девушке необходимо приобрести всестороннее понимание и опыт во всем том, о чем он выразился столь пренебрежительно, — все это пригодится любой девице как будущей хозяйке и доброй супруге, пекущейся о счастье своего мужа.

Однако господина комиссара было уже не удержать, и своими доводами дамы только подлили масла в огонь.

— Уж не думаете ли вы, мои любезные, что всякий мужчина почтет себя счастливым, когда жена, поставив перед ним жареную свинину с капустой, примется рассказывать, во что она ей обошлась и как долго она ее жарила? Это сумеет сделать любая служанка за двадцать золотых в год после полугодовой практики. Будьте уверены, что большинство мужчин по горло сыты прозой жизни, окружающей их повседневно, что им до одури надоели людская пошлость и глупость и что, садясь подле своей супруги, они желали бы встретить нечто совсем иное, нечто более возвышенное, нечто такое, что озаряло бы всю эту обыденность и сияло над нею, как звезда над болотной топью, — вот что назвали бы они подлинным семейным счастьем. Да что проку спорить с вами о таких вещах! Ежели мне — даже мне! — не удалось ни одну из вас убедить в этом, ежели сами вы не стремитесь к иному влиянию на мужчину, кроме как угождать самым низменным его прихотям, потакать самым вздорным его привычкам — стало быть, этого не удастся сделать никому!

И господин комиссар взялся за ручку двери.

— Ах да, чуть было не забыл, — остановился он на мгновение, обращаясь к моей матери. — Я слышал, вы собираетесь в воскресенье к Шарке;{69} пусть старшая из твоих дочерей составит мне описание этой прогулки и пришлет его мне. Правда, я убежден, что голова у ней столь же пуста, а душа ленива, как и у всех прочих барышень, несмотря на то, что я застал ее сейчас с книгою в руках. Но мне желательно иметь еще одно доказательство, прежде чем я составлю себе окончательное мнение о нынешних девицах и навсегда откажусь от намерения воскресить в них то, чего им не дано.

И господин комиссар, не удостоив более ни единым взглядом плачущую племянницу, растерянных дам, мою матушку, взявшуюся было его умиротворить, свою расстроенную родственницу, весьма дорожившую, подобно всей родне, его благорасположением (ради этого они и отдавали ему своих дочерей), — вылетел из комнаты столь же стремительно, как и ворвался в нее четверть часа назад.

4

У господина комиссара имелись все основания составить самое невыгодное суждение о моих душевных склонностях. С детства я делала все возможное, чтобы это подозрение не только возникло, но и укоренилось в нем.

Он возбуждал во мне неизъяснимое чувство, весьма похожее на страх, что заставляло меня при виде его стремглав бросаться прочь; когда же ему удавалось все-таки поймать меня, я отвечала на его вопросы через силу, односложно, опустив глаза и краснея до ушей от непреоборимого смущения.

Его маленькая фигура, неприятно суетливые манеры, его бледное, искаженное саркастической усмешкой лицо, на котором светились, как два полированных изумруда, ярко-зеленые зоркие, с необычайным блеском глаза, не только на меня, но даже на взрослых и вполне рассудительных людей производили почти отталкивающее впечатление.

Однако, невзирая на мое неприличное стремление всячески избегать общения, на мой явный страх перед ним, господин комиссар обыкновенно все-таки подходил ко мне, что всякий раз, насколько я помню, оканчивалось весьма плачевно. В особенности памятен мне случай, когда он упросил моих родителей, чтобы я сопровождала его в театр, где он, по всей видимости, окончательно убедился, что я если и не совсем тупица, то уж по крайней мере близка к тому.

По дороге он повел со мной весьма живую и занимательную беседу, расспрашивая меня о множестве вещей, по поводу которых желал бы услышать мое мнение, — и этим опять поверг меня в замешательство. Вследствие его хитрой манеры вести разговор я никак не могла уразуметь, всерьез ли он говорит или хочет только меня поддразнить, опасаясь, что если я попадусь на его удочку, то он же надо мной и посмеется.

Однако, несмотря на его непрестанные разговоры и свое замешательство, я все-таки успевала заметить, что стоило нам задержаться перед витриной, на которую он желал обратить мое внимание, как тут же возле него возникали некие мужчины, одетые не слишком прилично и элегантно и что он, не здороваясь, шепотом, быстро, обменивался с ними какими-то словами. Я невольно сделалась более внимательной, и вот, когда мы остановились на Староместской площади у книжной лавки, что против ратуши, и принялись разглядывать выставленные там картины — при этом господин комиссар весьма занимательно рассказывал мне об их художественных достоинствах, — мне явственно послышалось, как посреди своей речи он прошептал стоявшему рядом господину: «Пока все без изменений. Сразу же после представления, прямо в театре, суфлера надлежит арестовать, а прежде чем вести его к нам, осмотреть в его присутствии все книги и бумаги у него на квартире, запечатать их и конфисковать». После чего сей господин, напевая себе под нос какую-то песенку, с самым безразличным выражением лица отвернулся и от витрины, и от господина комиссара, словно тот не только не передал ему страшного приказания, но и вовсе с ним не говорил.

Не помню уж, как я очутилась в театре, где господин комиссар усадил меня в одной из лож второго яруса. Наказав непрерывно кланяющейся ему распорядительнице, чтобы она присмотрела за мной в его отсутствие, он удалился, и более во все время действия я его возле себя не видела. Зато я замечала его фигуру то в партере, то на галерке, то в ложе, где сидели элегантные дамы, которых он, судя по их безудержному смеху и оживленному помахиванию вееров, развлекал наилучшим образом.

Я замечала его только потому, что он беспрестанно мелькал перед моими глазами. Мысли же мои устремлялись к сцене, но не туда, где сменяли друг друга пестрые картины, а к передней ее части, к будке суфлера, откуда по временам долетал до меня его голос, — он, верно, и не предполагал, какие тучи собирались над его головой. Сердце мое, исполненное участия и страха, болезненно сжималось. Кто мог бы его предупредить и каким образом? В моей романтической головке одно за другим возникали всевозможные подходящие к данному случаю способы, о которых я знала из книг, но, не находя ни одного из них осуществимым, я наконец подумала, что сию щекотливую миссию могла бы взять на себя распорядительница.

И когда она в антракте в очередной раз просунула голову в мою ложу, любезно осведомляясь, не угодно ли мне чего, я робко спросила, нельзя ли мне из этой ложи попасть на сцену.

Она с готовностью ответила, что дело это несложное, но попасть туда во время представления совершенно невозможно, потому как ни одному постороннему человеку нельзя появиться на сцене без особого разрешения дирекции, кроме разве что театрального лекаря и господина комиссара.

Стало быть, господин комиссар имеет доступ и на сцену! Это совершенно разрушало мои намерения, ибо я твердо была убеждена, что он немедленно догадается, зачем там появился бы посланный мной человек.

На моем лице, верно, отразились мои чувства, потому что распорядительница участливо спросила, что со мной.

— Со мной все в порядке, — ответила я печально, — вот только очень жаль, что никто не сможет предупредить суфлера о грозящей ему опасности.

— Какая же опасность может ему грозить? — сказала она, снисходительно улыбаясь моему детскому неразумию.

Я вспыхнула, оскорбленная ее тоном.

— Разве никто не может приказать арестовать его? — с раздражением возразила я ей.

Она снова хотела было улыбнуться, но на сей раз улыбки не получилось.

— Кому может прийти в голову приказать арестовать нашего суфлера, человека вполне порядочного и благоразумного? — ответила она несколько неуверенно.

— Разве у него не может быть тайного недруга, который мог бы его оклеветать? — говорила я, припоминая в эту минуту многие прочитанные мною рассказы, в которых происходило нечто подобное.

Распорядительница в ответ на это посмотрела на меня долгим и пристальным взглядом. Верно, и ей пришли на память пьесы с подобным сюжетом.

— У нашего суфлера, разумеется, нет ни единого недруга, — произнесла она робко, почти боязливо, глядя на меня все тем же испытующим взором.

Раздосадованная ее недоверием к моим словам, я умолкла, опасаясь сказать больше, чем это было уместно и прилично случаю, после чего распорядительница весьма быстро удалилась и ко мне уже не возвращалась.

Когда занавес опустился в последний раз, ко мне подошел господин комиссар с тем, чтобы проводить меня домой. Однако он тщетно предпринимал попытки узнать, понравилась ли мне пьеса и какой эпизод произвел на меня особенно сильное впечатление, — я не могла дать ему сколько-нибудь вразумительного ответа.

— Придется мне спросить у распорядительницы, были ли открыты твои глаза, когда она заходила к тебе. Сдается мне, что ты проспала всю пьесу, — резко оборвал он мой лепет.

Однако, отправясь на поиски распорядительницы, он узнал, что она внезапно почувствовала себя плохо и ушла домой.

Господин комиссар повел меня к буфету, где купил мне кусок шоколадного торта.

— Я полагаю, что подобные вещи более отвечают твоему вкусу, нежели искусство и поэзия, — прибавил он обидным тоном, по всей видимости, твердо решив, что никогда больше не возьмет меня с собой в театр.

Торт я принесла домой нетронутым, разумеется, никому не сказав, за что он был мне пожалован, и до поздней ночи проплакала из-за того, что господин комиссар обошелся со мной, как с малым ребенком, не умеющим думать ни о чем ином, кроме как о лакомствах.

На другой день по Праге поползли таинственные слухи о том, что суфлер сразу после представления был неожиданно взят в полицию, в его квартире произведен тщательный обыск, — искали запрещенные сочинения, которые он доставал кое-кому из-за границы; правда, прямых улик против него обыкновенно не находилось. Не могли уличить его и на сей раз, хотя у полиции, по ее мнению, все нити были в руках. В квартире его не нашли ничего предосудительного и поговаривали, будто он был кем-то предупрежден.

Я долго тешила себя мыслью, что именно я и была тем человеком, который спас его от ареста. Я думала, что после разговора со мной распорядительница сразу поспешила к нему на квартиру, где супруга или дети немедленно убрали все, что могло скомпрометировать главу семьи. Сознание своей высокой миссии позволило мне стать выше шоколадного торта, в столь обидной форме преподнесенного мне господином комиссаром; более того, торт стал для меня предметом, с коим связаны были мучительно сладостные воспоминания, полные романтической таинственности.

5

Могла ли я отказаться от предложения господина комиссара описать нашу воскресную прогулку, в окрестностях Шарки и не попытаться наконец доказать ему, что я вовсе не такая уж ограниченная, легкомысленная и недалекая, как он полагал? Мысль эта была для меня невыносима и унизительна, хоть я и не хотела в этом себе признаваться. Я настроила на самый высокий лад струны своей лиры, вспоминая все подробности дня, проведенного в прекрасных долинах Шарки, куда семья наша, по обыкновению того времени, отправилась в сопровождении большого общества.

Я проходила по цветущим белым, точно в снег одетым, садам, я вдыхала аромат лугов, покрытых серебряной сетью журчащих ручейков, я слушала ликующее пение жаворонков над колосящимися хлебами, я останавливалась, пораженная, перед скалистыми утесами, подобными воротам, ведущим в неведомые подземные царства. Какая прелестная череда картин, сколько мыслей они рождали! При виде скошенных лугов я испытывала скорбь, сознавая, что все земное не вечно, но весна, возвращающаяся каждый раз в своем новом блеске, была порукой бессмертия всего истинно прекрасного в непрестанном самообновлении жизни. Я не сомневалась, что этот богатейший, великолепнейший материал послужит мне для создания истинного шедевра!

Я села за свое сочинение, исполненная того священного трепета, той веры в силу своего вдохновения, того неколебимого убеждения, что я буду правильно понята даже в том случае, если искусное перо не будет поспевать за стремительным полетом моей мысли, — словом, испытывала чувства, кои свойственны любому юному поэту, впервые создающему свое творение. Но со мной случилось то же, что и с большинством из них. Священный огонь был охлажден холодным душем, вера в свои силы сломлена в один миг, подобно тоненькой тростиночке, а убеждение, что я должна быть понята вследствие одной лишь искренности моих чувств, обернулось язвительной насмешкой над моими намерениями.

С блаженным сознанием блестяще исполненной задачи я сложила свое письмо, запечатала его и отослала.

Какое, однако, постигло меня разочарование! Уже на следующий день, с улыбкой отдавая честь, полицейский вручил мне большой запечатанный пакет. В нем я нашла свое собственное письмо, на полях которого красными чернилами рукою господина комиссара было отмечено, какое впечатление произвело на него то или иное место моего сочинения.

Критика его, хотя и справедливая во всех отношениях, была в полном смысле слова беспощадной, убийственной. Один он был способен на такое. И вместе с тем лишь он способен был уделить столько внимания, времени письму безвестной девочки, еще полуребенка. Он изучил его слово за словом, предложение за предложением, мысль за мыслью, и главное его суждение заключено было в словах «полная сумятица».

Подле моих описаний природы было приписано: «мелко», «незначительно», «по-детски», мои рассуждения о смысле жизни были оценены им как «безмерно смешные», а мои идеалы о лучшем будущем человечества были провозглашены «в высшей степени нелепыми», и так далее.

На листке, приложенном к моему письму, стояло: «Благодарю тебя за веселые минуты, доставленные мне твоей фантазией. Я до упаду смеялся твоим тирадам, дифирамбам, гимнам. Никогда бы не сказал, что в твоей голове может гнездиться нечто подобное; при этом меня радовало, что твой мозг оказался в состоянии вместить все это нагромождение глупостей. К сочинительству надобно иметь определенный талант, а поскольку я его в тебе обнаружил, я вполне доволен твоим письмом, более того — я поражен. Я пригласил к себе на воскресенье гостей; среди них будут и твои родители. Мне хотелось бы также видеть и тебя».

У меня, разумеется, не было большой охоты принять это приглашение, я опасалась нового каскада замечаний, которые окажутся еще более меткими и язвительными, нежели насмешки, содержавшиеся в письме. Однако родители были неумолимы. Укоряя меня в бесчувственности, они твердили, что я должна быть благодарной господину комиссару за его советы, так что в воскресенье вечером я вынуждена была отправиться вместе с ними.

При бывшем полицейском управлении у господина комиссара была маленькая квартирка, вход в которую вел с Бартоломейской улицы. Поскольку квартира тесно примыкала к большому залу, где совершались все официальные заседания, недостаток места ни в коей мере не смущал господина комиссара, ибо он, ничтоже сумняшеся, использовал сию залу в качестве собственной гостиной. Хотя свет, озарявший собравшихся к нему гостей, несомненно, был виден снаружи сквозь плотные портьеры на окнах, начальник полиции делал вид, что ему это вовсе безразлично, и, соответственно, никто другой в целом учреждении не смел обращать на это внимание.

И сегодня зал заседаний сверкал в сиянье восковых свечей и многочисленное общество окружало обтянутый зеленым сукном большой стол; разумеется, сегодня он был покрыт отсвечивающим, как серебро, дамастом и на нем были расставлены всевозможные яства, обилием и изысканностью которых господин комиссар любил поражать своих гостей.

Однако, вопреки моим опасениям, ядовитые стрелы его остроумия не коснулись моих ушей.

— Так ты, стало быть, не сердишься? — приветствовал он меня. — Признаюсь, и тут ты показала себя разумнее, чем я мог предполагать.

С этими словами он взял меня за руку и, оставив всех своих гостей, повел меня в глубину зала, где отворил передо мной скрытую в стене потайную дверцу. Я вошла вместе с ним в узкую комнату; единственной мебелью в ней, кроме нескольких стульев, служил длинный стол, на котором громоздились горы книг, большей частью в превосходных переплетах.

Это были, как я узнала впоследствии, экземпляры всех запрещенных в Австрии поэтических книг, хранившихся в полиции, дабы лучше контролировать книжные лавки.

— Мне кажется, я приготовил тебе лакомство, которое придется тебе по вкусу более, нежели кусок шоколадного торта, — сказал он, придвигая к столу один из стульев.

Стало быть, он помнил о шоколадном торте и, без сомнения, сознавал, как больно ранил он тогда мое сердце. Теперь он пролил на эту рану бальзам, и какой бальзам!

Опустившись на поданный мне стул, я набросилась на книги, подобно изголодавшемуся путнику, который после долгих блужданий с жадностью набрасывается на первый кусок хлеба, поданный ему милосердной рукой.

— Ах, здесь и Фрейлиграт, и Гервег, а вот Гейбл, Рюккерт, Платтен, Грюн, Гейне!{70} — воскликнула я, забыв при виде открывшихся мне сокровищ о своем обычном смущении в присутствии господина комиссара и обо всех колкостях, коими он осыпал меня в своем письме.

Голова моя пошла кругом от радостной неожиданности, я не могла решиться, какое же из массы прекрасных изданий, украшенных дорогими гравюрами, выбрать, чтобы погрузиться в чтение всей своей страждущей душой.

— Тебе известны эти книги? — удивился господин комиссар.

— Нет, я ни одной из них не знаю, но я встречала иногда в журналах стихи некоторых поэтов, чьи имена вижу здесь на переплетах.

— Для девицы более чем достаточно, ежели она запомнила имя поэта, стихи которого прочла, — произнес господин комиссар с неподдельным чувством. — Быть может, со временем из тебя что-нибудь и выйдет? Ну, будущее покажет. Если тебе так понравились стихи этих поэтов, то тебе, верно, приятно будет познакомиться и с другими их творениями.

— Жаль только, что невозможно прочитать их все, — со вздохом согласилась я с ним, глядя на горы книг перед собою. Однако про себя я подумала, что, пожалуй, справилась бы с ними, и довольно быстро, когда бы мне было позволено чаще брать их в руки.

Господин комиссар улыбнулся, как бы угадывая мои мысли; да он, верно, и угадал их со свойственной ему проницательностью.

— Я решил, что если ты проявишь довольно ума, чтобы не обидеться на мое письмо, если окажется, что ты способна воспринять доброе слово и совет, то каждый четверг в пять часов ты будешь приходить ко мне, а я буду препровождать тебя сюда — разумеется, в том случае, ежели у тебя не пропадет охота к чтению и ты, подобно своим подругам, не предпочтешь ему прогулку по Стромовке{71}.

Однако, выпустив эту стрелу, господин комиссар взглянул на меня с истинно отеческой добротой. Отныне он знал, хорошо знал, что у меня никогда не пропадет охота навещать его и что прогулки по Стромовке, доставлявшие всем огромное удовольствие, для меня не будут иметь никакой притягательной силы, ибо вот эта длинная комната, примыкающая к залу заседаний, не перестанет казаться мне величайшей сокровищницей на свете.

6

С того достопамятного воскресного вечера я всякий четверг приходила к господину комиссару. Он встречал меня всегда необычайно приветливо и, проводив в свою сокровищницу, предоставлял мне самой выбирать книги, а возвратясь через два часа, расспрашивал, что в них более всего меня поразило.

Я делилась с ним своими впечатлениями, верно, в подобных же выражениях, что и в своем письме.

Однако теперь господин комиссар, умудряясь в течение вечера множество раз назвать меня глупой, непонятливой девчонкой, сумасбродкой, начисто лишенной здравого смысла и рассудительности, уже не иронизировал по поводу моей болтовни; внимательно выслушав, он принимался анатомировать мои выражения хотя и чрезвычайно острым, но уже не столь убийственно разящим скальпелем. Привыкнув к его суровым оценкам, я, часто не дождавшись, когда он кончит, прерывала его, признаваясь, что в самом деле сказала нечто несусветное.

Благодаря его неиссякаемой доброте я познакомилась почти со всей свободолюбивой немецкой литературой того времени, прежде всего с последователями «Молодой Германии»{72}, которых не только в Австрии, но и у них на родине объявили смутьянами. А я познакомилась с ними под кровом пражской полиции!

Да, именно там читала я с трепещущим сердцем самые пламенные их песни, самые восторженные призывы к свободе и благу народа, именно там, обливаясь горючими слезами, спрашивала я себя, неужто родина моя навсегда останется безгласной, безвестной, бездеятельной. Тогда я еще не знала о существовании у нас национального движения, не знала о наших поэтах и завидовала немцам, у которых такие поэты были. Я чувствовала, что при всеобщей сплоченности во имя идеи, которую они почитали возвышенной и святой, при благородном стремлении к объединению родины, которая тогда была располосована на несколько частей, при согласной деятельности, направленной к осуществлению цели, надежды их должны исполниться. Так оно и случилось.

Не немецкий учитель (der deutsche Schulmeister), как принято утверждать, а немецкий поэт (der deutsche Dichter) был тем, кто своими песнями рождал воодушевление в сердцах читателей и сеял любовь к отчизне во всех душах, кто при всякой возможности возбуждал уважение к национальной самобытности своего народа, кто верил в него и раскрывал его достоинства, озарив их золотыми лучами своей поэзии и пронизав нежнейшим трепетом своего сердца, кто с завидным постоянством называл народ свой самым достойным и великим распространителем культуры, беззаветным борцом за права всего человечества, смелым и благородным мыслителем и исследователем природного царства, — именно он, поэт, не только воскресил эту мысль, но и укрепил, утвердил ее и навечно запечатлел в душе каждого, оставив на ней неизгладимый след, подобный тому, что оставляет резец мастера на стальном листе. Удастся ли когда-либо и певцам славянства совершить столь же великое деяние?

Да, все, за самыми незначительными исключениями, было тогда прекрасно, возвышенно, благородно в поэтическом царстве Германии: изящная словесность была устремлена к самым чистым и высоким целям, и только этому идеализму, а вовсе не искусству полководцев обязана Германия победой у Седана{73} над Францией, той Францией, которая словно никогда и не внимала могучим аккордам священной арфы Виктора Гюго, но лениво позволила убаюкать себя материализмом бонапартистской эпохи, вовсе позабыв о своих исторических традициях, о своем давнем предназначении — развернуть и нести перед народами знамя гуманизма, — за что и обрушилась на нее кара, глубоко и на долгие годы уязвившая ее национальную гордость.

Родители мои опасались, как бы господин комиссар, приглашая меня к себе, не воспользовался моей неопытностью с целью выведать у меня сведения о тех или иных лицах, с которыми мы были в дружеских отношениях и круг коих был в ту пору весьма широк и примечателен. Однако ничего подобного в действительности не было. Мы никогда не говорили ни о ком из наших знакомых, — книги и только книги, их содержание были тем стержнем, вокруг которого вращался разговор этого загадочного человека; он не уставал обращать мое внимание на то, что находил в них достойного. Как правило, наряду с красотами поэтического слога и вдохновенным описанием природы это были пылкие строки, воспевавшие права народов, это были восторженные пророчества о том, что народ должен одолеть все козни недругов света и правды, красноречивейшие изъявления свободолюбия, на которые господин комиссар не только указывал мне, но стремился, чтобы они дошли до моего сердца и увлекли меня.

Как часто в те минуты смотрела я на него с недоумением, припоминая, с каким хладнокровием приказал он тогда, перед витриной книжного магазина Бороша, арестовать суфлера, который был подозреваем единственно в том, что распространял среди населения и продавал те самые книги, в коих ныне господин комиссар находил так много достойного внимания и которые с таким явным удовольствием рассматривал.

Я начала, хотя вначале и смутно, догадываться, сколь разноречивые чувства обуревают его, какая борьба происходит в его душе, и, быть может, то, что людям представляется неуемным озорством баловня великих мира сего, тайные помыслы коих хорошо, ему известны, на самом деле было не чем иным, как горькой насмешкой над собственной своей персоной, чьи поступки и образ мыслей разительно несходны меж собой.

Несомненно, я почерпнула бы бесконечно много для всей своей последующей жизни, если бы имела счастье и далее пользоваться покровительством этого человека, обладавшего редкой проницательностью и непредвзятостью суждений, который, смеясь над предрассудками, решительно объявил им войну, если бы я могла и далее черпать из щедрого источника его поучений. Однако сие счастливое время, продлившись не более полугода, совершенно неожиданно окончилось.

Придя однажды к господину комиссару, по обыкновению, в четверг вечером, я встретила его в прихожей, где он очень оживленно беседовал с господином весьма внушительной наружности.

— Вот моя новая дочь, ваше сиятельство, — сказал он ему и кивнул мне, чтобы я подошла блинке.

Неизвестный господин благосклонно улыбнулся мне, я поклонилась.

— Надолго ли она задержится у вас? Я слышал, будто что ни день вы избираете новую, — бросил он небрежно. Но тут его взгляд со вниманием остановился на противоположной стене.

— Ах, какой у вас прелестный столик с трубками! Я даже отсюда вижу несколько редчайших экземпляров. Мне хотелось бы рассмотреть их поближе. Стоит взглянуть, чему посвящает свой досуг господин комиссар. Однако что это?

С этими словами незнакомый господин подошел к столику и, взяв с него одну трубку, с недоумением и, как мне показалось, с упреком и даже, более того, с осуждением протянул ее комиссару.

— На ней изображен один из тех молодцов, которые меня всегда весьма занимали, это польский повстанец{74}, — холодно ответил ему комиссар.

— Но помилуйте! Ведь эти рисунки на трубках строго-настрого запрещены, а тот, у кого их найдут, подлежит суровому наказанию! Вы же, лицо официальное, держите подобную вещь в прихожей, где она выставлена на всеобщее обозрение и обсуждение. Эдак люди по всем углам начнут шептаться, что вы тайный революционер!

— Кто знает, быть может, так оно и есть, — улыбнулся в ответ комиссар с обычной своей дерзостью. — Очень может быть, что я таков или по крайней мере имею к тому предрасположение. Как знать? В качестве комиссара полиции я полагаю все возможным и не верю никому, даже самому себе.

— Однако вы опасный человек, — резко оборвал его важный господин и, небрежно поставив повстанца туда, откуда он его взял, поскольку господин комиссар не спешил избавить его от этого труда, быстро направился к двери.

— Знаешь ли, кто это был? — спросил господин комиссар, возвратясь с лестницы, куда он провожал своего гостя.

Я покачала головой.

— Это министр Коловрат{75}. Известно ли тебе, что такое министр?

— Вероятно, это первый советник государя.

В этот миг двери снова растворились. Вошел слуга в богатой ливрее, неся в руках какой-то весьма высокий предмет.

— Его сиятельство просят засвидетельствовать почтение вашей супруге, — сказал он, — и присылают ей маленький памятный подарок, который они специально привезли в своей карете.

Это был большой серебряный самовар, который он и поставил на стол.

В раздумье остановился господин комиссар перед сим драгоценным подарком.

— Пойдем отнесем его моей хозяйке. Это доставит ей радость, — произнес он наконец решительно.

Госпожа комиссарша была до крайности польщена вниманием могущественного министра, которое она, по всей видимости, ценила весьма высоко; супруг же ее весь вечер оставался задумчив и немногословен — иным я его уже больше не видела.

— Бесценную услугу оказал или намерен оказать графу господин комиссар, если уж он сам почтил его своим визитом и отблагодарил таким образом, — заметил отец, когда я рассказала дома о своей встрече с министром и серебряном самоваре. Я и не предполагала, что в тот вечер я была у комиссара в последний раз.

Через несколько дней по Праге распространилось известие о том, что он наипочетнейшим образом, по личному распоряжению господина министра Коловрата, переведен в Брно, где раскрыт новый заговор среди карбонариев{76}, заключенных в Шпильберке;{77} причем до сей поры не удалось установить, с кем еще они поддерживают связи в самом городе и в других местах.

— Уж теперь-то господин комиссар быстро разберется, что к чему, — утешали себя ревнители мира и спокойствия, у которых при одном упоминании слова «карбонарий» мурашки пробегали по коже. — А что, если бы эти злодеи вырвались из своих клеток и занялись снова своим проклятым делом: принялись бы расшатывать основы правопорядка и нравственности во всей Европе?

Как ни сожалели пражане о своем комиссаре полиции, однако большая часть их встретила его отъезд с удовлетворением, памятуя, какими важными причинами он был вызван. Самому же ему было явно тяжело расставаться с Прагой, и с его лица не сходило выражение задумчивости, возникшее, как я имела случай заметить, после разговора с министром. Быть может, тогда он дал ему обещание, о котором пожалел в следующую же минуту.

Поначалу господин комиссар часто писал в Прагу. Написал он и мне: «Учись прилежно играть на фортепьянах, а у своих баронесс так же прилежно изучай французский язык и правила хорошего тона. Все это тебе очень пригодится». (В то время я посещала учебное заведение неких благородных девиц, чьи безукоризненные манеры были ему весьма по душе.) «Я не задержусь долго в Брно; скоро вернусь в Прагу, где открою большой салон, в котором ты будешь помогать мне поддерживать великосветский тон. Более всего хотелось бы мне вдохнуть в наших пражан новый дух. Прага так прекрасна, что было бы до крайности обидно, если бы в ней жили одни лишь сонные филистеры. Но мы заставим их проснуться, не так ли?»

Как часто вспоминала я позже, в лесах Ештеда, укрывшись от бури в маленькой корчме и слушая рассказы нашедших себе там кров контрабандистов, которые при свете молний, скрещивавших свои стрелы в раскачивающихся кронах шумящих деревьев, с жаром описывали свои опасные ночные переходы и иные приключения, случившиеся с такими же, как они, храбрецами, — как часто вспоминала я о том, какую жизненную цель поставил тогда передо мною господин комиссар. Сомневаюсь, чтобы я могла доставить ему много радости. Гораздо более подходила мне исконная романтика наших горных лесов, чем мягкие кресла городских салонов, полные бесконечно однообразного жеманства, победить которое было не под силу даже самому господину комиссару, несмотря на его острый сатирический дар.

Однако господин комиссар уже не вернулся в Прагу. Спустя несколько месяцев после его отъезда по Праге неожиданно разнеслась весть, что он в несколько часов сгорел от жестокой горячки.

Всякий, кто знал его, был опечален его кончиной. Никому не хотелось верить, что, едва достигнув сорока лет, всегда такой быстрый и живой, он внезапно расстался с жизнью.

Однако вскоре стали доходить до нас весьма странные слухи. Люди передавали друг другу шепотом, что умер он вовсе не от горячки, а по собственной своей воле. Был он якобы намеренно переведен в Брно, чтобы раскрыть там тайный заговор карбонариев, а между тем заговорщики будто бы перетянули его на свою сторону, и он помог им в осуществлении дерзкого побега, который бы, верно, удачно кончился, если бы по чистой случайности замысел не был раскрыт.

Как было мне не вспомнить при этом о трубке с польским повстанцем и о произнесенных им тогда словах! Удивительно ли, что я до малейших подробностей поверила слухам, которые кто-то долго еще с большими предосторожностями распространял по Праге, и что я, как драгоценную реликвию, хранила маленькую тетрадь в коричневом сафьяновом переплете, подаренную мне им во время одного из визитов, куда я заносила его замечания о некоторых книгах.

Слухи эти, несомненно, не имели под собой никаких оснований, но если и была в ком могучая тяга к преобразованиям и великая отвага к их исполнению, решимость дать им определенное и благоприятное направление, если и можно было кого по складу характера и принципам назвать революционером в высоком понимании этого слова, то никто более изо всех, кого я знала, не заслужил этого имени в такой степени, как комиссар полиции К.

Перевод Н. Жаковой.

Примечания

1

Иезуиты в полной мере воспользовались его благосклонностью, воздвигнув на том месте, где прежде были двадцать четыре дома с садами и две церкви, огромное здание своей коллегии с семинарией. Они посвятили ее святому Франциску Ксаверию;{78} в честь его была пристроена на правом крыле часовня. Позже они возвели у левого крыла храм в честь святого Игнатия{79} — основателя их ордена. Его статую подняли над фронтоном, чтобы сияние золотого нимба было видно за пределами города. Однако это вызвало тогда жестокие споры с богословами, утверждавшими, что подобные почести приличествует оказывать лишь святой троице, богоматери, но ни в коем случае не рядовому святому. Из этой чрезвычайно богато отделанной комфортабельной резиденции их выставил в 1778 году Иосиф II, предписав, чтобы они, по примеру всех священнослужителей, нанимали себе квартиры в городе, для чего выделил специальные средства из казны, а желающие могли поступить в какой-нибудь из еще не закрытых монастырей. При несогласии ни с тем, ни с другим им предписывалось покинуть страну в определенный срок{80}. — Примеч. автора.

2

Сей достославный храм имел в плане вид восьмиконечной звезды, постройку венчала массивная прямоугольная башня. Вплоть до гуситских войн ежегодно, в первую пятницу после пасхи, здесь выставлялись на всеобщее обозрение драгоценности из королевского фонда и святые реликвии, для чего всякий раз делали специальную пристройку. Праздник неизменно привлекал в Прагу толпы богомольцев, причем не только со всех концов Чехии, но и из других славянских стран. Здесь были прочитаны утвержденные Базельским собором компактаты{81}, в которых провозглашалось на чешском, немецком, латинском и мадьярском языках, что те чехи и мораване, которые причащаются святых тайн под обоими видами, — есть верные дети церкви Христовой, а вовсе не еретики, как их именуют хулители. — Примеч. автора.

3

В будущем (лат.). Здесь и далее примеч. переводчиков. — Ред.

4

Чешское название июня — červen — имеет один корень с прилагательным červený — красный.

5

«Поведай, язык…» (лат.) — начальные слова молитвы, завершающей литургию.

6

«Утренний листок», «Вечерний листок», «Литературная газета», «Европа», «Комета», «Феникс», «Элегантный свет», «Журнал иностранных литератур» (нем.).

7

Книжный червь (нем.).

Комментарии

1

Zvonečková královna. — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 5. Praha, 1957.

Роман написан в 1872 году по предложению редактора журнала «Матице лиду» Грегра; в том же году вышел отдельным изданием. Несмотря на напряженные сроки — роман создавался в течение восьми недель, — работала Светлая увлеченно, с вдохновением. В основу сюжета легли воспоминания отца, которому в свое время один из близких друзей показывал дом братьев Наттерер на Оструговой улице и виллу «Америка», где собирались члены тайного общества, связанного с французскими революционерами. «Насколько все это близко к истине, мне неизвестно, — писала К. Светлая позднее в своих «Воспоминаниях». — Я лишь пересказала то, о чем говорилось в свое время по всей Праге и что дошло до меня».

Дома «У пяти колокольчиков» не существовало. Это плод творческой фантазии писательницы.

2

…на главной площади Нового города… — Имеется в виду площадь, сформировавшаяся еще в XIV в. В продолжение долгого времени здесь происходила торговля скотом, отсюда ее старое название Скотный рынок. Ныне — Карлова площадь.

3

Морана — богиня смерти и зимы по языческим верованиям многих славянских племен. В поэзии — символ смерти.

4

Эммаусская церковь (именовалась также «На славянах»). — Была построена в 1372 г. для монахов-бенедиктинцев славянского происхождения. В день ее освящения читалась та часть Евангелия, где говорится о пути учеников Христа в Эммаус.

5

Иезуиты — католический монашеский орден, основанный в 1534 г. в Париже дворянином-баском Игнатием Лойолой. Утвержден папской буллой в 1540 г. Ставил своей целью повсеместное насаждение католицизма и укрепление власти папства. Девиз ордена — «цель оправдывает средства». В Чехии иезуиты появились в 1556 г., одновременно с вступлением Габсбургов на чешский трон.

6

…иезуиты… обосновались в Праге с помощью Фердинанда II… — Фердинанд II Габсбург (1578 — 1637) — император с 1619 г., воспитанник иезуитов. При нем в Чехии началось яростное движение контрреформации, одновременно с укреплением династической власти Габсбургов. В 1627 г. издал мандат, грозивший изгнанием из страны всех некатоликов.

7

Непомуцкий Ян (ум. в 1393). — Канонизирован в 1729 г. Католическая церковь ежегодно 16 мая отмечала день его памяти. Раздутый иезуитами культ Яна Непомуцкого должен был в период контрреформации не только противостоять широко бытовавшему а народе культу Яна Гуса, но и затмить его.

8

Свободные каменщики (франкмасоны, от фр. franc-maçon — вольный каменщик) — участники религиозно-этического движения, возникшего в начале XVIII в. в Англии и оттуда распространившегося почти по всей Европе, а также в США, Индии и других странах. Движение противостояло феодальной государственности и официальной церкви, преследовало утопическую цель мирного объединения человечества в религиозный братский союз. Свое название, принципы организации, символические знаки (циркуль, молоток, отвес, мастерок) свободные каменщики заимствовали из опыта средневековых цеховых содружеств строителей-каменщиков. Католическая церковь жестоко их преследовала.

9

Собор св. Вита — кафедральный собор на территории Пражского Града (кремля).

10

Подскалье — часть старой Праги на берегу Влтавы близ Вышеграда. Здесь шла бойкая торговля сплавным лесом.

11

…вспыхнул крестьянский бунт… — Речь идет о массовом, охватившем многие районы Чехии восстании крепостных крестьян в 1775 г.

12

Карл IX (1560—1574) — король Франции, сын Генриха II и Екатерины Медичи. При нем произошла Варфоломеевская ночь (24 августа 1572), причем распространился слух, что король сам стрелял из окна в гугенотов.

13

…эрцгерцогиня Мария… — Речь идет о дочери австрийского императора Леопольда. Принцы австрийского царствующего дома Габсбургов имели титул эрцгерцогов, а принцессы — эрцгерцогинь.

14

Институт благородных девиц. — Был основан в Праге в 1755 г. при церкви всех святых на территории Града.

15

Патенты о веротерпимости. — Имеется в виду указ (1783) Иосифа II о том, чтобы в тех местах империи, где отсутствуют некатолические кладбища, некатоликов хоронили там же, где и католиков; был направлен против католического фанатизма, религиозной нетерпимости.

16

Бой под Страконицами. — В 1619 г. отряды объединенного войска чешской протестантской знати, именуемые по традиции гуситами, захватили с бою город Страконицы на юго-западе Чехии.

17

Кармелиты — католический нищенствующий монашеский орден. Название получил от горы Кармель в Палестине, где был основан в XII в. В Чехии орден начал свою деятельность с XIV в.

18

…объединенные войска всех трех Фердинандов… — Имеются в виду три австрийских императора из династии Габсбургов: Фердинанд I (1503—1564), Фердинанд II (1578—1637) и Фердинанд III (1608—1657). Они вели непрерывные войны со сторонниками религиозных реформ.

19

Чашники. — См. примеч. 81.

20

С тех пор как чехи лишились торжества коронации, прошло полстолетия… — Речь идет о торжественной коронации в Пражском Граде Марии-Терезии в 1743 г. Мария-Терезия (1717—1780), императрица римско-германская, королева чешская и венгерско-хорватская, правила в 1740—1780 гг. После нее вступил на трон ее сын, Иосиф II (1780—1790).

21

…императрица… едва надев в Праге корону… Была снаряжена особая депутация… — После коронации Марии-Терезии в 1743 г. чешская корона была увезена в Вену, туда же переехал королевский двор, и Прага потеряла самостоятельное значение. В 1791 г. представители чешских сословий перед коронацией Леопольда II торжественно привезли корону в Прагу, а с этим городу вернулась часть его былых привилегий.

22

Праздник рождества девы Марии — отмечается ежегодно 8 сентября.

23

…Людовик, решившись бежать из страны… — В июне 1791 г. только что присягнувший революционному правительству Людовик XVI пытался бежать из Франции, но через два дня был вместе с семьей задержан на границе и доставлен в Париж, где Национальное собрание заставило его отречься от престола.

24

…в недавно засаженных молодыми деревьями аллеях или на единственном тогда в Праге каменном мосту… — Новые аллеи (теперь Народная улица) на границе Старого и Нового городов, а также каменный (Карлов) мост были в описываемое время излюбленными местами прогулок знати и богатых пражан.

25

…представителей конгрегации (от лат. congregatio — союз). — Имеются в виду представители католических религиозных организаций, непосредственно связанных с монашескими орденами и включавших в себя как священнослужителей, так и мирян.

26

…давали новую оперу Моцарта «Милосердие Тита»… — Эту оперу композитор написал специально в честь коронации Леопольда II. Премьера состоялась в Ностицовом (теперь Тыловом) театре 6 сентября 1791 г.

27

…уже не настают ли времена Жижки и обоих Прокопов… — Здесь названы идеологи, вожди, полководцы левого крыла гуситского революционного движения — таборитов. Жижка Ян (ок. 1360—1424) — выходец из мелких дворян. Национальный герой чешского народа, талантливый полководец, вождь таборитов; возглавил разгром нескольких походов крестоносцев. Умер от чумы. Прокоп Великий (или Большой, Голый; ок. 1380—1434) — таборитский проповедник, потом политический и военный руководитель таборитов; возглавлял гуситское войско в победоносных битвах против германского императора и крестоносцев, вдохновитель походов гуситов за пределы Чехии. Погиб в битве у Липан. Прокоп Малый (ум в 1434) — член одного из братств гуситов — Оребитского (по названию горы, где сформировалось братство), затем военачальник так называемых «сирот» — одного из радикальных направлений гуситов. Погиб в той же битве.

28

…были выброшены в окно два высокопоставленных лица… — 23 мая 1618 г. более ста дворян-некатоликов прорвались в королевскую канцелярию в Пражском Граде и выбросили в окно двух высокопоставленных чиновников — Вилема Славату и Ярослава Боржиту (Мартинца).

29

…галльский петух пропел для всех… — Петух был древним символом галлов, племен, живших на территории современной Франции. Здесь имеются в виду события времен революции 1789—1793 гг.

30

Бланшар — один из ранних французских воздухоплавателей. В 1780-х гг. проводил полеты на воздушном шаре у себя на родине, в 1790—1791 гг. демонстрировал полеты в Праге.

31

…о чудесах, к которым приводят в Англии опыты с паром… — Имеется в виду деятельность английского изобретателя Джеймса Уатта (1736—1819), применившего на практике открытый ранее принцип действия универсальной паровой машины.

32

Корнелия, мать Гракхов (II в. до н. э.) — дочь Сципиона Африканского Старшего, супруга римского консула Тиберия Семпрония Гракха; воспитала своих сыновей Тиберия Семпрония и Кая Семпрония самоотверженными защитниками Римской республики.

33

…как поступали в былые времена Ян Гус и Иероним Пражский… — Гус Ян (1371—1415) — выдающийся деятель чешской реформации, ее идеолог и проповедник, национальный герой чешского народа. Магистр, декан философского факультета Карлова университета, проповедник Вифлеемской часовни в Праге, а затем на юге Чехии. В своих трудах, лекциях и проповедях, выражая настроения и чаяния широких народных масс, обличал официальную церковь, богатство ее высокопоставленных служителей, развращенность клира, продажу церковных должностей, засилье в Чехии немцев, угнетение бедных. Он требовал радикальных реформ церкви по образцу раннехристианских общин. Основой морали и жизненного поведения каждого верующего Гус считал познание разумом «закона божьего», а не распоряжения официальной церкви и ее главы. В 1410 г. был отлучен от церкви, в 1414 г. вызван на собор в Констанце, где собирался в открытых спорах защищать свое учение, но был брошен в тюрьму, а затем по приговору собора сожжен живым на костре как еретик. Иероним Пражский (1380—1416) — ученый, проповедник, друг и сподвижник Яна Гуса. Много странствовал, выступал с лекциями в университетах Парижа, Гейдельберга, Кельна, побывал в Польше, Литве, западных областях Руси. После ареста Гуса отправился в Констанцу, чтобы защитить друга, но был схвачен и брошен в тюрьму. Под жестоким принуждением подписал отречение от своих взглядов, но на открытом заседании собора по-прежнему признал себя единомышленником Гуса. Как и Гус, мужественно погиб на костре.

34

…Ксавера, подобно Далиле… — Далила (библ.) — красавица филистимлянка, заставившая иудейского полководца Самсона признаться, в чем его сила, а затем предавшая его.

35

Постилла — сборник проповедей и переложений библейских историй для широкого круга католиков.

36

…помолиться на мосту моему патрону… — На Карловой мосту стоит бронзовая группа со св. Франциском Ксаверским в центре.

37

Больцано Бернард (1781—1848) — чешский философ-просветитель. В своих трудах, университетских лекциях и церковных проповедях (был католическим священником) обличал социальное неравенство и клерикализм, противоречащие, по его мнению, основным заветам раннего христианства, и предсказывал создание справедливого устройства общества на основе общественной собственности.

38

Нагловский Франтишек (1807—?) — священник в городке Чешский Дуб Ештедского края, популяризатор идей Б. Больцано. Выдвигал требование свободного и открытого обсуждения мирянами дел церкви. Хлопотал об унификации грамматики в чешских народных школах, выступал со статьями в журналах, издал некоторые труды Больцано. Принимал участие в революционных событиях 1848 г. в Праге. Был арестован и выслан за пределы Чехии.

39

Венциг Людовик (1807—1876) — чешский педагог и писатель, выдающийся деятель народного образования. Ему принадлежит заслуга создания Чехословацкой коммерческой академии. Переводил произведения чешской литературы на немецкий язык, автор либретто к операм Б. Сметаны «Далибор» и «Либуше».

40

Černý Petříček — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 5. Praha, 1957.

Повесть печаталась в 1871 г. в одном из самых популярных беллетристических журналов «Светозор». Создана К. Светлой под впечатлением рассказов отца, Э. Ротта; Черный Петршичек, его мать — реально существовавшие лица в ту пору, когда сам Эустах Ротт был учеником подмастерья.

41

«У черной белки». — В старой Праге на фасадах домов обычно были изображены знаки, служившие вместо номеров и дававшие названия домам: «У двух солнц», «У аиста», «У трех скрипок» и т. п.

42

Смихов — в ту пору окраинный район Праги, расположенный на другом берегу Влтавы.

43

…Он не состоял ни при какой церкви, будучи во времена императора Иосифа изгнан из монастыря… — В 1773 г. по распоряжению императора Иосифа II монастыри в Австрии были ликвидированы, в результате чего многие священники монастырских церквей остались не у дел.

44

…полк русских солдат, которым предводительствовал некий русский князь, направлявшийся во главе своего войска через Прагу воевать с Наполеоном… — Имеются в виду войны европейских союзников с наполеоновской Францией 1805 и 1806—1807 годов, в которых участвовала и Россия. Русские войска неоднократно проходили через Прагу; у пражского населения сохранились теплые воспоминания и сочувственное отношение к русским воинам.

45

…чешскому мальчику, разумеется, трудно было быть первым учеником в школе, где все обучение велось на немецком языке… — В конце XVIII — начале XIX в., когда вновь усилилась политика германизации, проводимая австрийскими императорами Леопольдом II и Францем II, все обучение в Чехии велось только на немецком языке. Обучение в такой школе превращалось для чешских детей в нравственную пытку, о чем неоднократно писала К. Светлая в своих художественных произведениях, публицистических выступлениях и воспоминаниях.

46

…желание увидеть своего брата каноником на Пражском Граде… — Каноник — католический священник при больших соборах. Здесь речь идет о соборе св. Вита.

47

…этих печальных памятников последней осады Праги… — Имеются в виду события 1741 г., когда во время войн за австрийское наследство саксонские войска заняли Прагу.

48

…Вышей-ка для Франтишка воротники… — Имеются в виду расшитые воротники с манишкой, составлявшие часть торжественного облачения католического священника.

49

Епископ Войтех — историческое лицо; был пражским епископом в 982—994 гг., после смерти канонизирован; его культ был очень популярен в Чехии.

50

Князь Болеслав. — Имеется в виду Болеслав II, князь из рода Пршемыслов (ум. в 999).

51

Skalák. — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 1. Praha, 1954.

Рассказ был напечатан впервые В. Галеком в журнале «Люмир» в 1863 г. Написан по следам истинного происшествия, о котором поведал К. Светлой священник одной из ештедских деревень. Рассказ вызвал осуждение со стороны общества, узнавшего себя в нем и объявившего рассказ «безнравственным произведением». Отвечая на упреки многочисленных корреспонденток, К. Светлая обратилась в редакцию журнала «Люмир» с письмом, которое и было напечатано. В нем Светлая, иронизируя над блюстителями нравов, давала обещание изобразить в противовес Розичке героиню совсем другого рода: «Она не станет жертвовать всем своим состоянием, своей молодой жизнью ради того, чтобы не дать погибнуть росткам добра, замеченным ею в сердце человека, от которого с нескрываемым презрением отвернулся весь свет, она не станет ему верной и самоотверженной подругой и тогда, когда он обрушит на нее невыносимые страдания. На этот раз я изберу для себя такую девушку, каких сотнями выращивают наши онемеченные пансионы, а салоны довершают их воспитание: привыкшую к безделью, тщеславную, завистливую, безо всяких высоких понятий и принципов, для которой наивысшим идеалом будет ее милое «я», любимым занятием — сплетни, а второй натурой — лицемерие… Тогда, я уверена, я не заставлю скучать своих читательниц и уж конечно не заслужу упрека в том, что пишу непоучительно. Чешские девушки увидят, как в зеркале, какими они не должны быть».

52

Праздник святого духа — католическое название религиозного праздника троицы.

53

Hubička. — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 1. Praha, 1954.

Рассказ, написанный по заказу редактора В. Влчека, был напечатан в 1871 г. в первом номере нового журнала «Освета». В 1876 г. композитор Б. Сметана, уже потерявший в то время слух, написал одноименную оперу по рассказу, переработанному в либретто писательницей и другом К. Светлой Элишкой Красногорской. В ноябре 1876 г. состоялась премьера в пражском Временном театре, прошедшая с огромным успехом. С тех пор опера «Поцелуй» не сходит со сцен чешских театров. Колыбельная Вендулки стала в Чехии любимой колыбельной песней.

54

Праздник долгой ночи — ночь накануне Ивана Купалы.

55

…Славная поднялась у нас метель на святых Петра и Павла… — Праздник Петра и Павла отмечался в самый разгар лета, когда облетает пух с тополей.

56

…идти в услужение… Да еще, может, на немецкую сторону… — Ештедский край, где происходили события, описанные в рассказе, располагался вблизи границы с Германией, куда местное население уходило на заработки.

57

Pán a sluha. — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 7. Praha, 1959.

Рассказ, помещенный в «Рождественском альманахе на 1882 год» с подзаголовком «Воспоминание о 1848 годе», относится к циклу рассказов о 1848 г., которые Светлая создавала в период усиления германизаторской политики австрийского абсолютизма после победоносного завершения франко-прусской войны.

58

…постоялого двора, называвшегося «У Валшей» и расположенного на Поштовской улице в Старом городе Праги… — Действие рассказа разворачивается в непосредственной близости от родного дома К. Светлой. Постоялый двор «У Валшей» находился в соседнем доме. Поштовская улица переименована теперь в улицу Каролины Светлой.

59

Лепорелло — верный, исполнительный слуга Дон Жуана, героя одноименной комедии Бомарше и оперы Моцарта, написанной на ее сюжет.

60

…Наступил март 1848 года… — В рассказе нашли отражение кульминационные события пражской революции в 1848 г. 11 марта состоялась многолюдная манифестация, на которой была принята петиция к правительству. Под давлением охвативших всю страну народных волнений император обещал дать народам конституцию, о чем в Праге было объявлено 15 марта.

61

…Бржетислав… Бенаш Гержман… Забой… — легендарные чешские герои, известные по Краледворской рукописи (1817), якобы найденной, но на самом деле, сочиненной В. Ганкой; в истинность этих героев до 80-х годов XIX века верило большинство чехов.

62

Славянский съезд. — Имеется в виду открывшийся в Праге 2 июня 1848 съезд представителей всех славянских народов, входивших в состав Австрийской монархии, на котором предполагалось обсудить программу предоставления национальной автономии народам Габсбургской империи.

63

«На Кухинках» — постоялый двор, расположенный в то время на Поштовской улице, напротив родного дома К. Светлой.

64

…им мог бы позавидовать сам Жижка… — См. примеч. к с 64.

65

…обратился к владелице дома «У трех королей»… чтобы она начала отливать пули… — Этой женщиной была бабушка К. Светлой с материнской стороны, Е. Фогель. Можно предположить, что будущая писательница, которой в ту пору было восемнадцать лет, либо сама присутствовала при этом, либо, что уже несомненно, множество раз слышала рассказы очевидцев и участников уличных боев на Поштовской улице и близлежащих улочках Праги.

66

…правительственные войска одерживают победу… — 12 июня 1848 г. на Конском рынке (нынешней Вацлавской площади) состоялась мирная демонстрация пражских рабочих и студентов, на которую предательски напали правительственные отряды командующего австрийскими войсками в Чехии генерала Виндишгреца. Народ ответил на это вооруженной борьбой и возведением баррикад. Бои длились шесть дней; 17 июня последние баррикады были разгромлены, а восстание пражского пролетариата потоплено в крови.

67

Pán policejní Komisař. — Světlá Karolina. Vybrané spisy, sv. 7. Praha, 1959.

Впервые напечатано в журнале «Светозор» в 1881 г. Эта автобиографическая зарисовка из прошлого основана на реальном событии. Прототипом главного героя явился комиссар пражской полиции Йозеф Крейцман, занимавший этот пост в 1843 г., к которому относится и действие рассказа.

68

Гус — См. примеч. к с. 82.

69

Шарка — гора в окрестностях Праги, место воскресных прогулок пражан.

70

…и Фрейлиграт, и Гервег… Гейбл, Рюккерт, Платтен, Грюн, Гейне… — Фрейлиграт Фердинанд (1810—1876) — немецкий революционный поэт, член редакции «Новой Рейнской газеты; Гервег Георг (1817—1875) — немецкий поэт, автор политической лирики; Гейбл Эммануэль (1815—1884) — немецкий поэт, автор широко популярного сборника «Стихи» (1840); Рюккерт Фридрих (1778—1886) — немецкий лирик и переводчик; Платтен Август фон (1796—1835) — немецкий поэт-романтик, позднее новоклассик; Грюн Карл (1817—1887) — немецкий публицист, приверженец так называемого «правого социализма», последователь Прудона.

Тот факт, что К. Светлая еще в ранней юности действительно читала запрещенных тогда немецких поэтов, подтверждает «Список стихотворений, переписанных в 1843—1847 годах», где мы находим имена как упомянутых в рассказе, так и многих других поэтов.

71

…прогулки по Стромовке… — Стромовка — большой парк в северной части Праги; в прошлом — место гуляний избранного общества.

72

«Молодая Германия». — Так называла себя группа буржуазно-либеральных писателей Германии 30-х гг. XIX в. (Л. Винбарг, К. Гуцков, Г. Лаубе, Т. Мундт, Г. Кюне и др.), боровшихся против реакции и способствовавших утверждению демократических тенденций в немецкой литературе.

73

Победа у Седана — решившая исход франко-прусской войны 1870 г. победа Германии над Францией.

74

…это польский повстанец… — Имеется в виду участник польского восстания 1830 г.

75

Министр Коловрат — граф Ф. А. Коловрат (1778—1861), чешский политический деятель. С 1826 г. в течение многих лет был государственным министром Австрии (министром внутренних дел).

76

Карбонарий — член тайного политического общества, возникшего в Италии и боровшегося за демократические преобразования и свободу.

77

Шпильберк — старинная крепость в Брно, в XIX в. — тюрьма для политических заключенных.

78

Франциск Ксаверий (или Ксаверский; 1506—1552) — ученик и последователь Лойолы, пионер иезуитского миссионерства в странах Востока (Индия, Китай, Япония). В 1623 г. канонизирован, то есть провозглашен святым.

79

Храм святого Игнатия. — Назван в честь Игнатия Лойолы. Находится на восточной стороне Карловой площади. Строился около ста лет, окончательная отделка в стиле барокко была завершена во второй половине XVIII в. Фронтон храма венчает статуя св. Игнатия в золотом нимбе.

80

…иезуитам… предписывалось покинуть страну в определенный срок… — Иезуиты были изгнаны из Австрии, в том числе из Чехии, по распоряжению императора Иосифа II в 1773 г.

81

…Здесь были прочитаны утвержденные Базельским собором компактаты… — Имеется в виду вселенский собор католической церкви, заседавший в 1431—1447 гг. в Базеле. Победы гуситов в Чехии вынудили Базельский собор пойти на компромисс с их умеренным крылом — «чашниками» (чаша была символом гуситов). По принятым собором «пражским компактатам» в Чехии признавалась свобода церковной проповеди в духе гусизма, законность причащения «под обоими видами», то есть хлебом и вином для всех мирян, а не только как привилегия лиц духовного звания.

Content

Дом «У пяти колокольчиков»

КАРОЛИНА СВЕТЛАЯ

ДОМ «У ПЯТИ КОЛОКОЛЬЧИКОВ» (Забытый случай) Роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЧЕРНЫЙ ПЕТРШИЧЕК Повесть

РАССКАЗЫ

СКАЛАК

ПОЦЕЛУЙ

ГОСПОДИН И СЛУГА

КОМИССАР ПОЛИЦИИ (Дореволюционный силуэт)

Примечания

Комментарии