Дмитрий Быков

Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е: антология

От составителя

В этой книге три слабых, но знаменитых текста, примерно десять обыкновенных и три великих.

Все они рассказывают об эпохе нэпа, эпидемии самоубийств и моде на свободную любовь, а вовсе не о партийных дискуссиях, производственных прорывах и борьбе с кулачеством.

И это, граждане мои и гражданочки, даже удивительно, как сказал бы один из главных летописцев той эпохи.

Два писателя, которых никто тогда не назвал бы классиками, а многие бы даже обиделись, узнавши, что классики-то как раз эти два одессита, — писали примерно в это время: «В большом мире изобретен дизель-мотор, написаны „Мертвые души“, построена Днепровская гидростанция и совершен перелет вокруг света. В маленьком мире изобретен кричащий пузырь „уйди-уйди“, написана песенка „Кирпичики“ и построены брюки фасона „полпред“».

И тут выясняется, граждане и гражданочки, что Днепровская гидростанция не есть еще факт внутренней жизни человека и потому отражения в литературе почти не получает, разве что товарищ Асеев пишет ужасное стихотворение «Днепр пошел влево». Зато кричащий пузырь «уйди-уйди» становится сюжетообразующим элементом фантастического романа о джинне, а песенка «Кирпичики» — вообще пароль для современников и известна в сотне народных вариантов. Еще в человеческом мире происходит свободная любовь, разложение семьи, превращение партийцев в обывателей, реванш всякого старья, словом, «Ключи счастья» и «Санин» с поправкой на советскую власть.

И если кому-то покажется, что мы перепечатываем тексты столетней давности в погоне за клубничкой, — что ж, граждане, оно и тогда кое-кому так казалось. А между тем писатели говорили о том, что видели: о том, как в эпоху, наследующую великим переменам, люди кидаются в разврат и смерть, потому что опять убедились в роковой неповоротливости человеческой природы, в подлой и спасительной неизменности ея.

Вот про это книжка. А про любовь и смерть, конешно, всякому приятно почитать, и, как учит нас эпоха нэпа, — каждый пущай выкарабкивается как умеет. Издательство не исключение.

1

4 октября 1927 года в «Комсомольской правде» появилось стихотворение Маяковского, открывающее эту антологию. 31 августа того же года в «Комсомолке» появилась заметка «Скучно жить» — о самоубийствах в комсомольской среде. Оттуда Маяковский взял эпиграф.

К этой теме он обращался многажды, словно стремясь заклясть собственную манию: пытался задним числом разагитировать мертвого Есенина («Так зачем же увеличивать число самоубийств?»), издевался над Зоей Березкиной в «Клопе», застрелившейся от несчастной любви к абсолютному ничтожеству («Эх, и покроют ее теперь в ячейке!»). Как знал, что посмертно «покроют в ячейке» и его — РАППовский некролог тоже расценивал его гибель как слабость. Но внимание Маяковского к этой проблеме было продиктовано не только собственным его стремлением к самоуничтожению: скорей эту манию следует рассматривать как типичный для Серебряного века случай суицидального психоза. Потому что ведь Серебряный век не кончился в семнадцатом году. Он продолжился, хоть его драмы и спустились уровнем ниже. Раньше «половой вопрос» решали гимназисты и курсистки, стрелялись и травились представители среднего класса, теперь все это сделалось достоянием комсомольцев, фабричных работниц, красного студенчества. Хотя почему, собственно, «сделалось»? И крестьянки любить умеют, и на фабриках кипели страсти, и стихотворение Маяковского, с которого мы начали, — в сущности, лишь парафраз сардонической песенки Сологуба 1911 года:

Коля, Коля, ты за что ж

Разлюбил меня, желанный?

Отчего ты не придешь

Посидеть с твоею Анной?

На меня и не глядишь,

Словно скрыта я в тумане.

Знаю, милый, ты спешишь

На свидание к Татьяне.

Ах, напрасно я люблю,

Погибаю от злодеек.

Я эссенции куплю

Склянку на десять копеек.

Ядом кишки обожгу,

Буду громко выть от боли.

Жить уж больше не могу

Я без миленького Коли.

Но сначала наряжусь,

И, с эссенцией в кармане,

На трамвае прокачусь

И явлюсь к портнихе Тане.

Злости я не утаю,

Уж потешусь я сегодня.

Вам всю правду отпою,

И разлучница, и сводня.

Но не бойтесь — красоты

Ваших масок не нарушу,

Не плесну я кислоты

Ни на Таню, ни на Грушу.

«Бог с тобой! — скажу в слезах. —

Утешайся, грамотейка!

При цепочке, при часах,

А такая же ведь швейка!»

Говорят, что я проста,

На письме не ставлю точек.

Всё ж, мой милый, для креста

Принеси ты мне веночек.

Не кручинься, и, обняв

Талью новой, умной милой,

С нею в кинематограф

Ты иди с моей могилы.

По дороге ей купи

В лавке плитку шоколада,

Мне же молви: «Нюта, спи!

Ничего тебе не надо.

Ты эссенции взяла

Склянку на десять копеек,

И в мученьях умерла,

Погибая от злодеек».

Главный парадокс двадцатых — который поможет нам понять многие парадоксы девяностых и нулевых, — связан с тем, что революция не принесла ни новых жанров, ни новых героев. А если и принесла, все это не приживалось: ни драматические монтажи Вишневского, лишенные психологизма, ни «литература факта», насаждавшаяся ЛЕФовцами, не имели ни читательского, ни зрительского успеха. Продолжался все тот же «Санин», только теперь эти эротические драмы разыгрывались уже в студенческих и заводских общежитиях. В одном романе нулевых революционный поэт, сторонник новых форм, заявлял: «Пролетариат сделал революцию не для того, чтобы ходить в академический театр!» «Верно, — отвечал ему более проницательный скептик. — Пролетариат сделал революцию для того, чтобы ходить в синематограф».

Литература двадцатых не предложила сколько-нибудь ярких производственных романов. Критика вцепилась в «Цемент Гладкова», потому что все остальное в этом жанре было уж вовсе некондиционно; даже в тридцатые, когда к борьбе за производственный роман подключились лучшие литературные кадры из уцелевших — Валентин Катаев, Мариэтта Шагинян, Илья Эренбург, — читать «Гидроцентраль» или «День второй» можно было только на безрыбье.

В двадцатые альтернатива еще наличествовала: пышно расцвел советский любовный роман, параллельно развивался плутовской. То-то и чудо, что величайшая из мировых революций осталась не отображена в прозе. В поэзии кое-что было, в основном по горячим следам, в драматургии тоже, но проза двадцатых, еще не загнанная в идеологическое русло, от революции отворачивалась. Интересней было рассказывать о похождениях Великого провокатора Хулио Хуренито, Великого комбинатора Остапа Бендера и прочих прелестных авантюристов: Невзорова из «Ибикуса» А. Толстого, «Растратчиков» Катаева, «Форда» Юлия Берзина, Обольянинова из булгаковской «Зойкиной квартиры». Писатели с куда большей охотой писали, а читатели читали авантюрные романы, но уж никак не историю партизанской борьбы или пролетарского трудового подвига.

Вторая же линия прозы двадцатых — прямое продолжение главной коллизии Серебряного века, отчаянной борьбы Эроса с Танатосом: что раньше было темой «Ключей счастья» или «Гнева Диониса», или фильмов с Верой Холодной и Верой Малиновской, теперь стало темой комсомольских диспутов. «Молодая советская литература» — так ее называли — озаботилась вопросом свободной любви и права на самоуничтожение. Эта коллизия в последнее время привлекает внимание многих российских и зарубежных исследователей — сошлемся хотя бы на фундаментальную статью 2005 года «Эротическая тема в ранней советской литературе», написанную Александром Беззубцевым-Кондаковым.

На что уж пуританином был Ленин, — а и он, согласно воспоминаниям Клары Цеткин, сказал ей: «В области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской». Вопрос только в том, случится ли эта революция ВМЕСТЕ с пролетарской — или ВМЕСТО нее, как способ погасить неизбежное разочарование; печальная правда заключается в том, что осуществилось второе.

2

Но тут, собственно, не одна, а три темы. Первая — свободная любовь, теория «стакана воды», приравнивание полового чувства к обычному голоду, который мы удовлетворяем без всяких моральных исканий и угрызений совести; избавление любви от романтического флера, стыдливости, ритуала ухаживаний. Вторая — новые конфигурации семьи: коммуна, «любовь втроем», иногда — вариации хлыстовской секты, где хлыстовская богородица одаривает избранных своей любовью, а все вместе служат ей. И третья — тесно связанная с ними: скука, одиночество, ранняя пресыщенность и рискованные эксперименты с собственной жизнью. После того как в ранние годы испробовано все, смерть воспринимается как последнее острое ощущение; гротеск же тут в том, что мысли и страсти Серебряного века выражаются языком и стилем комсомольца двадцатых, у которого в голове каша из культпросветовских брошюр, марксистских цитат, уличного жаргона и бульварной литературы, которая вдруг стала на вес золота. Эта мгновенно узнаваемая смесь бурлит в отчетах о студенческих диспутах, в газетной публицистике и в ранней советской прозе, герои которой говорят на ужасной смеси высокого штиля, бульварных штампов и самой грязной уличной брани. В первую очередь это касается стиля рудинского «Содружества», в меньшей — повестей Чумандрина и Брика, но именно этот сдвинутый язык больше всего говорит об эпохе: речь блистательного и трагического века в устах нового поколения выглядит как девка, брошенная в полк.

Что же, революция ничего не изменила? Как сказать. Она не сняла ни одной метафизической проблемы, не отменила чувства общего тупика, и это самый печальный показатель: социальный переворот не стал антропологическим. Новый человек, которого чаяла вся культура модерна, не осуществился, главная утопия рухнула, да уже и Первая мировая была предвестием этого краха. В этом смысле разочарование было общим и накрывало даже тех, кто не мог его сформулировать, — а после красного террора и эмиграции таких стало большинство. Нэп воспринимался не как послабление, не как мирная передышка, а как глобальное поражение, и в этом горьком разочаровании были едины даже такие антагонисты, как оставшийся Маяковский и уехавший Ходасевич. Нэп был идеальным временем для авантюристов, но и они презирали эту компромиссную эпоху. Взять власть оказалось недостаточно: мировая революция не состоялась, радикальная перековка психики не случилась. Новое эротическое помешательство, охватившее уцелевших, было по природе такой же унылой и, в сущности, самоубийственной оргией, как эрос Серебряного века, так пышно и безвкусно расцветший в 1907–1911 годах. Памятником этого расцвета остались сочинения Арцыбашева (не выдерживающие, в общем, никакой критики), «Тридцать три урода» Зиновьевой-Аннибал, «Крылья» Кузмина (скромнейшие даже по советским меркам), «Творимая легенда» Сологуба, даже «Суламифь» Куприна, относительно которой Горький отчасти справедливо выразился, что Соломон там смахивает на ломового извозчика. Саша Черный припечатал всех — и его сатира 1908 года полностью применима и к эротическому буму двадцатых:

«Проклятые» вопросы,

Как дым от папиросы,

Рассеялись во мгле.

Пришла Проблема Пола,

Румяная фефела,

И ржет навеселе.

Заерзали старушки,

Юнцы и дамы-душки

И прочий весь народ.

Виват, Проблема Пола!

Сплетайте вкруг подола

Веселый «Хоровод».

Ни слез, ни жертв, ни муки…

Подымем знамя-брюки

Высоко над толпой.

Ах, нет доступней темы!

На ней сойдемся все мы —

И зрячий и слепой.

Или, как год спустя сформулировал он же: «Отречемся от старого мира и полезем гуськом под кровать».

Трудно признать, что нечто подобное творилось и в двадцатые, которые мы-то, ученики советской пропаганды, привыкли воспринимать как эпоху победившего авангардизма; но Маяковский не зря назвал свое программное стихотворение 1921 года «О дряни». Если в чем и остался авангардизм, так в половом вопросе. Здесь тон задавала Александра Коллонтай, которую в СССР помнили главным образом как посла в Швеции, — но Бунин, скажем, воспринимал ее совершенно иначе: «Была когда-то похожа на ангела. С утра надевала самое простенькое платьице и скакала в рабочие трущобы — „на работу“. А воротясь домой, брала ванну, надевала голубенькую рубашечку — и шмыг с коробкой конфет в кровать к подруге: „Ну давай, дружок, поболтаем теперь всласть!“» Бунин, впрочем, с современниками мало церемонился — для более серьезного изучения личности и взглядов Коллонтай рекомендуем несколько недавних статей Артемия Пушкарева, но прежде всего ее собственные тексты двадцатых — «Дорогу крылатому Эросу! Письмо к трудящейся молодежи» или «Новую мораль и рабочий класс». Там она характеризует революционную эпоху с великолепной простотой и даже невинностью: «Брачное общение возникало попутно, среди дела, для удовлетворения чисто биологической потребности, от которой обе стороны спешили отвязаться, чтобы она не мешала основному, главному — работе на революцию».

Мирная передышка позволила заменить бескрылый Эрос крылатым, но это никак не приводит к реставрации традиционной семьи: напротив, половые запросы удовлетворяются без ханжества, и удовлетворение это обставляется с пафосом и некоторой даже пышностью. «С удивлением замечаешь в руках ответственных работников, которые в прошлые годы читали только передовицы „Правды“, протоколы и отчеты, — книжечки беллетристического свойства, где воспевается „крылатый Эрос“…» — признается автор. Ничего удивительного: победивший пролетариат и даже его вожди хотят, чтобы им «сделали красиво». «Не попутчица» Осипа Брика — как раз про это. Текст из рук вон плохой (Брик и не старался писать «художественно»), но социально точный. А что фабула ходульна — так ЛЕФовцев фабула не интересовала: литература вещь функциональная, и если, чтобы достучаться, нужно писать треш — будем писать хоть треш, хоть ямбом.

Главный вопрос новой эпохи Коллонтай формулировала так: «Как построить отношения между полами так, чтобы эти отношения, повышая сумму счастья, вместе с тем не противоречили бы интересам коллектива?» И отвечала: частно-собственнические буржуазные отношения должны уступить место «любви-товариществу», в полном соответствии с мечтаниями Чернышевского: «…чувство любви как в широком смысле слова, так и в области отношения между полами может и должно сыграть в деле упрочения связи не в области семейно-брачных отношений, а в области развития коллективистической солидарности». «„Симпатические скрепы“ между всеми членами нового общества вырастут и окрепнут, „любовная потенция“ подымется и любовь-солидарность явится таким же двигателем, каким конкуренция и себялюбие являлись для буржуазного строя». Разумеется, все эти свободные связи должны диктоваться не похотью, а общностью интересов, но буржуазные добродетели вроде моногамии для пролетариата недействительны: «Для классовых задач рабочего класса совершенно безразлично, принимает ли любовь форму длительного и оформленного союза или выражается в виде преходящей связи. Идеология рабочего класса не ставит никаких формальных границ любви».

Читать все это довольно забавно, особенно если обладаешь конкретным, буквалистским мышлением: «Как бы велика ни была любовь, связывающая два пола, как бы много сердечных и духовных скреп ни связывало их между собою, подобные же скрепы со всем коллективом должны быть еще более крепкими и многочисленными, еще более органическими. Буржуазная мораль требовала: всё для любимого человека. Мораль пролетариата предписывает: всё для коллектива».

Рисуется какое-то коллективное упоение любовью в духе позднего Рима, но, разумеется, никакого свального греха Коллонтай в виду не имела. Ее занимал только отказ от собственничества и буржуазных условностей. Однако товарищи по партии ее решительно не поняли: Полина Виноградская, инструктор отдела работниц ЦК ВКП(б), утверждала, что «излишнее внимание к вопросам пола может ослабить боеспособность пролетарских масс». Удивительно, какими пуританами в теории были все эти модернисты на практике: Луначарский, демонстративно вступивший в брак с красавицей актрисой Малого театра Натальей Розенель, младше его на 27 лет, — причем у обоих это был второй брак, — писал: «…в нашем обществе единственно правильной формой семьи является прочная парная семья, тот же, кто решается на частые разводы, является „контрой наших дней“». Троцкий тоже утверждал, что партия должна следить за чистотой нравов, — хотя собственная его жизнь отнюдь не пример пуританства. Коллонтай быстро поняла тенденцию и свернула пропаганду «Крылатого Эроса», а о «половом коммунизме» больше не писала.

3

Но идеи свободной любви, обмена партнерами и тройственных семей вошли в моду и стали одним из символов эпохи. На практике, однако, все обернулось страданиями, поскольку именно инстинкт собственника умирает последним; свободная любовь превратилась в череду скандалов и разочарований, мужчины не были готовы к тому, что девушки станут сами выбирать партнеров, а девушек оскорбляло отсутствие ритуала ухаживаний. Наиболее беспристрастным свидетельством этого разочарования — теперь уже в сексуальной революции — оказался нашумевший рассказ Пантелеймона Романова «Без черемухи» (1926).

В рассказе этом увидели клевету, это участь почти всей сколько-нибудь серьезной прозы советских времен. А между тем Романов не сказал ничего нового: «Девушки легко сходятся с нашими товарищами-мужчинами на неделю, на месяц или случайно — на одну ночь. И на всех, кто в любви ищет чего-то большего, чем физиология, смотрят с насмешкой, как на убогих и умственно поврежденных субъектов». Начались диспуты и публичные осуждения: «Некоторые „бытописатели студенчества“ ‹…› до сих пор пробавляются падалью полового вопроса и свои собственные сексуальные переживания выдают за студенческий быт», — негодовал автор еженедельника «Ленинградский студент». На диспуте в Академии комвоспитания имени Крупской Романова осуждали, хоть и не единодушно; заодно досталось Сергею Малашкину, автору повести «Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь». Героиня этой повести, Татьяна Аристархова, сделалась символом половой распущенности, и Малашкин, писатель малоодаренный, замечательный главным образом тем, что прожил сто лет (1888–1988), вынужден был постоянно объясняться по поводу «Луны»: он взял нетипичный случай, писал о ничтожно малой больной части нашей молодежи…

Повесть выдержала шесть переизданий, но потом надолго попала в список литературы, подлежащей изъятию из библиотек. А между тем темы любви и смерти в повести этой как раз переплетаются: вешается Шурка, участница «афинских ночей», во время которых комсомольцы пьют вино и курят анашу. «Милая Танюша, целую тебя всю и пишу тебе, что я сгорела вся и гореть так, как горела до этого, не могу — ничего во мне для огня не осталось. Впрочем, уверяю тебя, что жить мне очень хочется, но не могу: не по мерке мне эта жуткая, всепотрясающая эпоха, которая своим приходом застала меня вылупленной только что из пеленок старого… Прощай. Я страшно хочу жить… Еще не сердись за то, что я смотрела на твоего Петра в нашу последнюю и скучную ночь: когда я смотрела на твоего Петра, я ничего дурного в голове не держала, я только думала: „По плечу ли ему наша эпоха?“ — вот и всё… Скажу тебе, несмотря на его спокойствие, воловье здоровье, на поразительную веру, я этого вопроса не решила. Твоя Шурка». Это предсмертное письмо приводит в своей исповеди Татьяна Аристархова — и трудно всерьез анализировать этот текст, настолько он, как и вся повесть Малашкина, ходулен; однако многие герои тогдашней прозы изъяснялись так же — и коряво, неумело говорили о том же. Дело и в ранней пресыщенности, и в мучительном внутреннем раздрае, когда стараешься выглядеть грубее и глупее, чем ты есть, но главное — сексуальная революция оказывается таким же иллюзорным выходом, как и социальная. Степень свободы ничего не меняет — как и количество пролитой крови не превращает страну в царство будущего. «Россия, кровью умытая» — так назывался роман Артема Веселого — остается все той же Россией, только окровавленной и сильно истощенной; надежда на обновление путем свободной любви оказалась столь же наивна, как и слепая вера в социальное раскрепощение. Дореволюционная жизнь описана у Малашкина (а до этого — у Романова) с брезгливостью и тоской, но революция принесла в эту жизнь лишь бесконечную вульгаризацию, упрощение и опошление — а в остальном все вернулось на круги своя. И новый человек, описанный Рудиным в «Содружестве», оказался точно так же уязвим перед обычной похотью и ревностью, а два участника содружества, этой студенческой коммуны, погибли жестоко и глупо. И всего-то оказалось достаточно вселить в их среду Лизу с ее «бедрами роженицы и грудью спортсменки», чтобы все они оказались на поверку пошляками, а один еще и насильником.

Бесспорно талантливое произведение, включенное в этот сборник, — повесть забытого ныне Глеба Алексеева (1892–1938) «Дело о трупе». Алексеев написал довольно много, и его проза интересна не только как свидетельство эпохи; самый известный его роман — «Подземная Москва», о поисках библиотеки Ивана Грозного. Но лучшее, что он написал, — сатирические повести и рассказы о второй половине двадцатых, среди которых выделяется «Дунькино счастье», сказ не хуже Зощенко, с деталями весьма колоритными: «Сидит она на стульчике без рубашки, дрожит, и вижу: очень боится. Подняла на Клавдию Ивановну свои детские глазки, а глазки-то словно серпом подкошены:

— Что ж мне теперь делать? Очень помирать не хочется в мои молодые годы!

— Зачем же, — отвечает Клавдия Ивановна, — помирать? Не надо помирать! Родится у вас ребенок, выйдете замуж за отца вашего ребенка и, может быть, очень счастливы будете?

— Замуж, — говорит, — я за него пойти не могу. Он — сам всего шестнадцать лет имеет, без совершеннолетия, — говорит, — живет и на даче надо мной снасильничал…»

«Дело о трупе», напечатанное в «Красной нови», многих обмануло, Георгий Адамович даже принял его за подлинный дневник — серьезный комплимент для автора. В «Литературных беседах» Адамович написал: «Мне бы хотелось только заметить, что не надо по поводу этого дневника говорить о растлевающем влиянии комсомола на русскую молодежь, о порче нравов в коммунистической России, — и т. п. Пусть это и верно само по себе — тут это было бы „мимо“. Дневник Шуры Голубевой — о любви и смерти. Всегда и везде были смерть и любовь. Не следует искажать их пустыми домыслами». Адамовичу представлялось даже, что комментарий к этому дневнику — который от первой до последней строки выдумал, тонко стилизовав, Глеб Алексеев, — мог бы написать только Розанов. Понятно преклонение молодого Адамовича перед правдой дневника в противовес литературе вымысла (эта мода затронула только ЛЕФовцев), но насчет любви и смерти он все-таки хватил. Повесть Алексеева не о любви и не о смерти, а о куда более опасном и печальном явлении — она о скуке и бескультурье, и в этом смысле послереволюционная русская жизнь оказалась значительно хуже дореволюционной. Шура Голубева кончает с собой не потому, что любит Серко, — да и Серко она любит лишь от скуки, потому, что ей делать больше нечего.

«Дело о трупе» — название неслучайное. Вся жизнь, которой живет Шура Голубева, — жизнь выхолощенная, мертвая; и слова, которыми она говорит о своей любви, и песенки, которые переписывает в дневник, — мертвые. Она даже стреляется только потому, что делать ей больше нечего. Обесцененная жизнь, ничего не стоящая смерть, полное отсутствие интересов и перспектив — все это было понятно и в 1925 году, когда Алексеев писал свою стилизацию. Студент начала века от скуки и пустоты мог хоть книжку почитать — или хоть поучаствовать в революции, на каковую еще возлагались надежды. Красному студенту двадцатых или фабричной работнице — «банкоброшнице» — остается только стреляться. Всё остальное они уже попробовали, а оружия в стране пока достаточно.

4

Особняком стоит в этой книге роман Льва Гумилевского «Собачий переулок»: прочие тексты мы привели весьма фрагментарно, отобрав не то чтобы всю «клубничку», но наиболее показательные эпизоды и монологи, — а этот текст перепечатываем почти целиком, и не потому, что его в свое время тоже настрого запретили и переиздали лишь в 1990-м, — а потому, что уж очень он показателен. Многие считают, что критика двадцатых сломала Гумилевскому судьбу, вытеснив его в биографы и популяризаторы, — мы же полагаем, что в качестве биографа он написал несколько отличных книжек, а романы его «Собачий переулок» и «Игра в любовь» написаны хуже некуда, что и делает их почти шедеврами, ибо исполнение адекватно материалу.

Выделяется на фоне этой ходульной прозы потрясающий документ, помещенный в «Игру» без изменений: это письмо комсомольца комсомолке, заимствовано оно из «Комсомолки» же, где спровоцировало очередной диспут. Юноша, начитавшийся кинематографических журналов, насмотревшийся американских фильмов и наслушавшийся фокстротов и танго, излагает свои требования фабрично-салонным языком, обычным для этой эпохи: меня ласкать, изучать способы ласки, нужные мне, никогда не смотреть ни на кого другого заманивающим взглядом и т. д. Сцена в санатории из той же «Игры», где курортники интересуются исключительно алкоголем и развратом, тоже написана с великолепной языковой точностью; вообще у Гумилевского диалоги живей действия, которое загнано в детективную интригу и лишено последних остатков правдоподобия. И тем не менее атмосферу своего «Собачьего переулка» он передает — хотя бы качеством своей совершенно бульварной прозы. Удивительно дешевая вещь — но как вы хотите писать о таких страстях?

«Он досадливо встряхнулся:

— Кажется, естественно, что я, нуждаясь в женщине, просто, прямо и честно по-товарищески обращаюсь к тебе! Анны нет. Что же, ты не можешь оказать мне эту услугу?!

Тон его голоса свидетельствовал о полной его правоте. Девушка растерялась от легкой обиды, звучавшей в его словах. Она отодвинулась.

— Фу, какая гадость! Ты за кого меня принимаешь, Хорохорин?

— Считал и считаю тебя хорошим товарищем! Ведь если бы я подошел к тебе и сказал, что я голоден, а мне нужно работать, разве бы ты не поделилась со мной по-товарищески куском хлеба?

Убийственная простота его логики поразила ее. Она съежилась, но затем возразила быстро, давая себе время подыскать и другие, более сильные возражения:

— Послушай, — резко ответила она, — но ведь от голода люди умирают, болеют, а от неудовлетворения таких, как у тебя, скотских потребностей еще никто не умирал и никто не болел!

Он немного смутился, но тут же с не меньшей резкостью и силой оборвал ее:

— Физически — да, но душевное равновесие может быть потеряно. Это необходимо! ‹…›

Уходя, она добавила тихо:

— Не думаю я, что по-товарищески с твоей стороны подходить ко мне с такими разговорами. Это — безобразие!

Хорохорин посмотрел на нее с презрением. Все это цельное, как ему казалось, стройное, уравновешенное, материалистическое миросозерцание возмутилось в нем. Медичка показалась ему жалкой, трусливой, по-обывательски глупой. Он решительно дернулся с места, сжал кулаки, словно готовясь к реальной борьбе с каким-то врагом, и пошел прочь из буфета».

Дальше там двойное самоубийство, которое оказывается убийством, — спойлеры никому не помешают, поскольку и сама интрига не представляет интереса. Снова связь любви и смерти, снова суицидальная мания, снова соития от скуки, смерть от скуки, диспуты и проработки — вся атмосфера невыносимой пошлости, контрастирующая, понятное дело, с весной и пробуждением природы, которая, в свою очередь, пробуждает в героях инстинкты. Но думаю, именно после «Собачьего переулка» читателю многое станет ясно относительно революции, которая якобы раскрепостила героев — а на деле уничтожила все высокое, сложное и умное, что было в их жизни, скомпрометировала или втоптала в грязь все, что отвлекало от «свинцовых мерзостей». Остались похоть и тоска — две главные эмоции прозы двадцатых годов.

Можно, разумеется, сказать, что подлинная жизнь кипела в других местах, что был и энтузиазм, и стройки, и здоровые отношения, — то есть привести все оправдания и самооправдания, которыми авторы пытались отвести от себя упреки в очернительстве. Но жизнь устроена так, что остается в читательской — и в исторической — памяти прежде всего то, что зафиксировано в литературе; а литература двадцатых либо ходульна — и тогда ей нет никакой веры, либо бульварна — и тогда ее обвиняют в клевете, но по крайней мере читают и перечитывают. Никакого жизнерадостного строительства в литературе двадцатых, написанной по горячим следам, нет: есть либо зверства Гражданской, как у Бабеля в «Конармии», либо мучительная послевоенная ломка, либо «угар нэпа» со всей его густой пошлостью. Двадцатые годы отличаются от Серебряного века только полным отсутствием надежды — потому что все варианты уже испробованы (да, конечно, уровнем разговора).

Некоторое исключение составляет, казалось бы, пьеса Сергея Третьякова «Хочу ребенка» — как раз довольно жизнерадостная на этом фоне; ее героиня, Милда, вопреки всем условностям хочет родить ребенка без мужа и отстаивает право гордо называться матерью-одиночкой. И все же при всей «позитивности» и жизнерадостности финала, пьеса эта до постановки так и не дошла. И Мейерхольд планировал играть ее как диспут. С последующим (а возможно, что и попутным, прямо на сцене) обсуждением, и очень может быть, что такая постановка спасла бы эту весьма тяжеловесную, хоть и не лишенную достоинств драму. Но напечатаны были всего две сцены, которые Маяковский отобрал для «ЛЕФа». И если посмотреть на это сочинение беспристрастно — обнаружится, что порыв Милды ни в ком не находит участия, не вызывает сочувствия. Странное дело: ребенок — символ новой жизни, счастливого поколения, которое будет счастливее нас, не вписывается в атмосферу двадцатых начисто. С ним некому сидеть, его некому растить — надо либо работать, либо выживать, либо наслаждаться молодостью, пока есть возможность, — но пафос деторождения совершенно не сочетается со свободной любовью. Это опять-таки странным образом (на самом деле ничего странного) монтируется с важным инвариантом фаустианского сюжета о русской революции: герои поглощены своей страстью, революция олицетворяется адюльтером и совместным бегством, но свобода беглецов очень быстро оборачивается несвободой, а ребенок просто умирает, поскольку до него никому дела нет. Смерть ребенка — важный сюжетный мотив «Хождения по мукам», «Цемента», «Тихого Дона», «Доктора Живаго» и даже «Лолиты»; общество, появившееся на свет в результате беззаконной страсти, нежизнеспособно. «Хочу ребенка!» — общий вопль страны, понадеявшейся на своих новых граждан — и целенаправленно истребившей их. Удивительное дело, но чем свободней любовь в литературе двадцатых, тем она бесплодней; и у Бабеля в «Нефти» (1934) хотели сначала сделать аборт, но, в соответствии с духом времени, передумали. Ребенок, надо полагать, попадет в детдом, ибо родители его (по крайней мере мать-одиночка, работающая вместе с повествовательницей в Нефтесиндикате) вряд ли благополучно переживут Большой террор.

Социальная и сексуальная революции, посулив новую степень свободы, привели лишь к новому закрепощению — а иногда и к самоубийству; изложено все это в очень плохой, но чрезвычайно увлекательной прозе, которая и представляется самым интересным результатом происшедшего. Особенно интересный аспект темы — постепенное возвращение к норме и разочарование в семейной утопии, в частности, в новой «треугольной» конфигурации семьи. Тут наглядней всего сценарий Виктора Шкловского «Третья Мещанская». Шкловский, переживавший в тот момент серьезное охлаждение с кругом Маяковского (предположительной причиной разрыва были слова, сказанные им Лиле: «Здесь ты только домохозяйка, твое дело разливать чай!»), мог иметь в виду в качестве прототипов именно Маяковского и Бриков, но сам он многократно свидетельствовал, что толчком к созданию сценария послужила газетная заметка. Все та же «Комсомолка» рассказывала, как встречать девушку из роддома явились два предполагаемых отца, которые вместе собирались оплачивать воспитание сына (как они там рассчитывали наладить тройственный союз — история умалчивает). Такая история по меркам 1927 года вовсе не была сенсацией — гораздо значимей то, что фильм Абрама Роома по этому сценарию заканчивался бегством героини из тройственного союза (об этом же и пьеса Платонова «Дураки на периферии»). Она хотела принадлежать одному, а когда это оказалось невозможным — покинула обоих. Фильм Роома рассказывал о крахе эксперимента, что инстинкт оказался неискореним, о том, что от революционных преобразований человеческой природы предстояло вернуться к ненавистной, но единственно возможной норме.

Вячеслав Полонский в статье «Блеф продолжается» — продолжении памфлета «ЛЕФ или блеф?» — упоминал собрание политуправление РККА, на котором фильм «Любовь втроем» (первоначальное название «Третьей Мещанской») не был рекомендован к просмотру красноармейцами. По Полонскому, это приговор массы мещанскому по сути искусству ЛЕФа, хотя мало кто так проклинал мещанство, как ЛЕФ. Полемика закончилась ничем, поскольку и Полонский не был для партийного руководства «классово своим», — но внутри литературного цеха большинство явно брало его сторону: Шкловский и его товарищи успели перессориться почти со всеми. Время экспериментов — в литературе, кинематографе и семье — заканчивалось.

5

В эту книгу включены три классических текста, чье качество и статус бесспорны, но судьба складывалась по-разному: «Наводнение» Замятина (1929), «Антисексус» Платонова (1926), «Гадюка» А. Толстого (1928). «Наводнение» — последняя вещь Замятина, напечатанная в СССР до отъезда (1931). Замятина в это время травили, и один из глубочайших его рассказов прошел незамеченным; «Антисексус» вообще был впервые опубликован на Западе в 1981 году (журнал «Russian Literature»), а в России — в «Новом мире», в сентябре 1989-го. «Гадюка» при жизни Толстого многократно переиздавалась и вызвала почти такой же шум, как «Луна с правой стороны» или «Без черемухи», но шум несравненно более позитивный: автора упрекали лишь в том, что он не показал эволюцию героини, ее приход к правильной морали. Зачем она стреляет в пишбарышню, чем барышня виновата? А еще воевала на фронтах Гражданской! Устраивались суды над Зотовой, Толстой писал разъяснения для читателей, признавая, что Зотова безусловно виновна, но одной ногой еще стоит в старом и потому стреляет. Словом, глупые и пошлые вещи приходилось говорить и публиковать этому чуткому и оперативному беллетристу, чтобы выглядеть лояльным, — а между тем своевременно и точно диагностировать происходящее. Занятно еще, что Толстой называл героиню (и соответственно коллизию) типичной для нэпа, но теперь (1934) уже неактуальной.

Проще всего сказать, что нэп был последней советской эпохой, когда человеческое еще не было окончательно подавлено идеологическим, — но все сложней. Всякий раз, шлепаясь с размаху об реальность, пережив крах очередного утопического проекта и осознав безвыходность своего человеческого удела, люди с ожесточением кидаются в это слишком человеческое, — а что есть на свете более человеческого, чем любовь и смерть?

Платонов, главной темой которого и был крах великой утопии, вызванный им распад сознания и языка, описывает неизбежную, с его точки зрения, рационализацию и механизацию секса в дивном новом мире; любопытно, что эта механизация приходит с Запада, — возможно, это невинная маскировка, поскольку в черновике рассказа как раз главный бард революции Маяковский сделан ярым сторонником механического удовлетворителя, выступающим с инициативой собирать потраченную сперму и изготовлять из нее лепешки. Такая рационализация вполне в духе «Летающего пролетария», где молоко выдаивается из облаков. Это наводит, впрочем, на роковую и не слишком модную сегодня мысль, что русская революция была не выплеском азиатского зверства, как хотелось бы думать многим, а воплощением самых что ни на есть европейских настроений. Русская революция была авангардом мирового — и прежде всего европейского — движения к просвещению и рационализации; кормильный агрегат из чаплинских «Новых времен» (не зря Чаплин сделан у Платонова упорным противником «Антисексуса») вполне мог появиться в СССР в двадцатые годы. Идеи Гастева, связанные с рационализацией и механизацией труда, на Западе были гораздо популярней, чем в СССР, где о них до шестидесятых годов вообще не вспоминали. Гастев переписывался с Фордом — и в разгар Большого террора был репрессирован: Сталину рационализация не просто не нужна, а враждебна. Идея платоновской механизации секса — не просто объект сатиры, она в русле одного из главных антиутопических трендов, поскольку две главные фантастические фабулы XX века — превращение зверя в человека (путем хирургической операции, например, или особой системы воспитания) и замещение человека машиной. То и другое приводит к социальной революции. На первый сюжет написаны «Остров доктора Моро», «Война с саламандрами», «Собачье сердце», «День гнева»; на второй — «R. U. R» того же Чапека, «Бунт машин» Алексея Толстого, «Механическое правосудие» Куприна и «В исправительной колонии» Кафки (последние две притчи удивительно сходны — невероятно, что их авторы понятия друг о друге не имели). Но рассказ Платонова особенно примечателен тем, что амбивалентен, — потому что сам-то Платонов отнюдь не был противником технической утопии; инженер, электрик, техник, он любил машину и верил в нее, да и социальная утопия «Чевенгура» отнюдь ему не чужда. Он, пожалуй, в ужасе от того, что получается, — порукой тому «Котлован» и «Ювенильное море», — но сама радикальная перемена человеческого существования виделась ему неизбежной, только бы человека при этом не потерять.

Платоновское отношение к сексу — тема необъятная, об этом написаны тома — прежде всего на Западе, — известно упоминание Шкловского о напряженном интересе (и, осмелимся предположить, глубокой антипатии) Платонова к Розанову. Если итожить многолетние его размышления об этой теме, в немногих словах определить смысловую доминанту «Фро» и «Реки Потудани» — окажется, что для героев Платонова секс скорее бремя, неприятная, какая-то удушливая потребность. Секс — нечто вынужденное, неизбежная расплата за любовь, от которой он, в сущности, только отвлекает. Любовь раскрепощает в человеке человеческое, а секс — звериное, и потому утопия «Антисексуса» — механический партнер, позволяющий разрядить напряжение и раскрепостить разум, — не буржуазная выдумка, а вполне платоновская мечта или по крайней мере пародийное развитие его собственных антропологических мечтаний. В них он во многом наследует явному безумцу и грандиозному мечтателю Федорову, с которым его роднит и некоторая брезгливость к физической стороне любви, всегда мешающей любить по-настоящему и порождающей болезни духа вроде ревности (навязчивые страхи Платонова по этому поводу из его недавно опубликованной переписки с женой вполне очевидны). К слову, именно в «Антисексусе» сказано едва ли не самое важное об эпохе: «Сдавленные эпохой войн сексуальные силы человечества неудержимо расцвели в послевоенное время». Об этом, в сущности, и наша антология. Во множестве текстов — от раннего Ремарка до «Армагед-дома» Марины и Сергея Дяченко — находим мы описания этого разгула после войн и революций — главным образом на почве очередного разочарования, краха новых надежд.

Об этом же, кстати, и Булгаков, чье «Собачье сердце» мы не включаем в наш сборник лишь потому, что темы всеобщего и заразительного эротического безумия Булгаков касается вскользь и, в сущности, ненамеренно. Революция привела не только к экспансии всякого рода шариковщины и швондеровщины, не только к разрухе в домах и в головах, но и к почти всеобщей жажде омоложения, к сексуальной оргии на руинах: «Мы одни, профессор? Это неописуемо, — конфузливо заговорил посетитель. — Пароль д’оннер — двадцать пять лет ничего подобного, — субъект взялся за пуговицу брюк, — верите ли, профессор, каждую ночь обнаженные девушки стаями. Я положительно очарован. Вы кудесник».

Об этом и «Гадюка», где впервые появляется советский хозяйственник, крупный чин с богатым боевым прошлым, ныне мечтающий «у тихой речки отдохнуть». Потом он станет главным героем «Бани», который бросает жену — боевого, так сказать, товарища — и утешается с молодой шлюхой с говорящей фамилией Мезальянсова. Это с ней он уезжает на курорт, а жене подсовывает орудие самоубийства: «Сейчас не то время, когда достаточно было идти в разведку рядом и спать под одной шинелью. Я поднялся вверх по умственной, служебной и по квартирной лестнице. Надо и тебе уметь самообразовываться и диалектически лавировать. А что я вижу в твоем лице? Пережиток прошлого, цепь старого быта! Кстати, я забыл спрятать браунинг. Он мне, должно быть, не пригодится. Спрячь, пожалуйста. Помни, он заряжен, и, чтоб выстрелить, надо только отвесть вот этот предохранитель. Прощай, Полечка!»

Речь Победоносикова — почти автопортрет: был у партии старый боевой товарищ, но теперь партии хочется изячного! «Вы должны мне ласкать ухо, а не будоражить, ваше дело ласкать глаз, а не будоражить. Мы хотим отдохнуть после государственной и общественной деятельности. Назад, к классикам! Учитесь у величайших гениев проклятого прошлого» — провидческий третий акт «Бани». Как это рифмуется с уникальным документом из Гумилевского — с письмом комсомольца из «Игры в любовь»! «Понять мои вкусы в одежде, в обращении с людьми, в походке, в поведении со мной наедине, в ласках (формы ласки и пр.), делая как можно больше приятного, всемерно, беспрекословно считаться с моими указаниями в отношении одежды, обуви, манерах обращения и прочее, всегда и везде, будь то в кино, или на улице, или дома». Партия примерно так и руководила.

В «Гадюке» тоже есть примета времени — та самая простота удовлетворения потребностей, о которой говорят решительно все мерзавцы в прозе двадцатых годов:

«Педотти сказал: ‹…›

— Товарищ Зотова, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое влечение есть реальный факт и естественная потребность… Романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я все объяснил… Вам все понятно…

Он обхватил Ольгу Вячеславовну под мышки и потащил со стула к себе на грудь, в которой неистово, будто на краю неизъяснимой бездны, колотилось его неученое сердце. Но немедленно он испытал сопротивление — Зотову не так-то легко оказалось стащить со стула: она была тонка и упруга… Не смутившись, почти спокойно, Ольга Вячеславовна сжала обе его руки у запястий и так свернула их, что он громко охнул, рванулся и, так как она продолжала мучительство, закричал:

— Больно же, пустите, ну вас к дьяволу!..

— Вперед не лезь, не спросившись, дурак, — сказала она».

Разумеется, Толстой не высмеивает своего «хозяйственного директора», появляющегося ближе к финалу. Толстой смотрит на него влюбленными глазами Ольги Зотовой: «Чисто выбритое лицо — правильное, крупное, с ленивой и умной усмешкой… Она вспомнила: в девятнадцатом году он был в Сибири продовольственным диктатором, снабжал армию, на десятки тысяч верст его имя наводило ужас… Такие люди ей представлялись — несущими голову в облаках… Он тасовал события и жизни, как колоду карт… И вот — с портфелем, с усталой улыбкой — и — мимо бежит порожденная им жизнь, толкая его локтями…» Ей кажется, что он тоже не на месте в этой новой жизни, наставшей после военного коммунизма, и тем сильней разочарование: не она, Зотова, ему нужна, ему нужна Сонечка Варенцова, та самая пишбарышня. Зотова хоть и красавица — но с ней трудно, она человек, проживший к двадцати двум годам три жизни. А Сонечка Варенцова — идеальная спутница, именно автомат для удовлетворения потребностей и больше ничего. Впрочем, как сказать. «Это она подробно информировала хозяйственного директора Махорочного треста о прошлой и настоящей жизни эскадронной шкуры Зотовой. Сонечка торжествовала…»

Люди первой половины двадцатых потерпели поражение, и остается им только стрелять — в других, если хватит мужества, или в себя. Но есть в «Гадюке» еще одна догадка. Вспомним: Зотову сначала попытался изнасиловать выгнанный гимназист Валька Брыкин, потом хотел сделать женой красный командир Емельянов («да нельзя сейчас»), потом напал на нее Педотти, — а она все девица, во что никто не верит; и подзаголовок при первой публикации был — «Повесть об одной девушке». Это вечное девичество России, до тайной сути которой не может добраться никто из временных властителей, чувствуют очень немногие, разве что Толстой, который при всей своей репутации поверхностного беллетриста понимал эпоху глубоко и описывал точно. Любопытно, что у своеобразной его инкарнации — нашего современника Алексея Иванова, написавшего уже и своего «Петра» («Тобол»), и свое «Хмурое утро» («Ненастье»), появляется в романе о наших днях та же вечная невеста Татьяна, которая хоть и спит с двумя мужьями, но души ее не тронул ни один, и чувствует она себя вечной девушкой. Это очень важная догадка о России, и если бы Толстого внимательней читали, то, может, меньше питали бы иллюзий насчет границ своей власти.

Замятинское «Наводнение» на этом фоне — казалось бы, на совершенно другую тему; но тематический комплекс и, главное, атмосфера тут — та самая: наряду с эротическим помешательством и повальными самоубийствами одной из главных тем позднего нэпа была преступность, дикий ее разгул, знаменитые «попрыгунчики», Ленька Пантелеев, небывалые прежде случаи маньячества, о котором до революции и не слыхивали, — какое-то полное забвение совести, расчеловечивание, людоедство. Как всегда в таких случаях, когда литература еще не успела осмыслить происходящее, на помощь ей пришла журналистика, и одним из шедевров той поры стало «Комаровское дело» Булгакова. Это вроде обычное журналистское расследование, газетный заработок — но атмосфера нэповского ужаса тут схвачена, как разве что у Леонова в «Воре» или у Каверина в «Конце хазы»: «Оно, пожалуй, было бы легче, если б было запутанней и страшней, потому что тогда стало бы понятно самое страшное во всем этом деле — именно сам этот человек, Комаров (несущественная деталь: он, конечно, не Комаров Василий Иванович, а Петров Василий Терентьевич. Фальшивая фамилия — вероятно, след уголовного, черного прошлого… Но это не важно, повторяю). Никакого желания нет писать уголовный фельетон, уверяю читателя, но нет возможности заняться ничем другим, потому что сегодня неотступно целый день сидит в голове желание все-таки этого Комарова понять. ‹…› Репортеры, фельетонисты, обыватели щеголяли две недели словом „человек-зверь“. Слово унылое, бессодержательное, ничего не объясняющее. И настолько выявлялась эта мясная хозяйственность в убийствах, что для меня лично она сразу убила все эти несуществующие „зверства“, и утвердилась у меня другая формула: „И не зверь, но и ни в коем случае не человек“».

Вот «Наводнение» — оно про такое же расчеловечивание, но в смысле более широком, метафорическом; Замятин все-таки имел исключительное, нечеловеческое чутье на все новое, и доходило это до него раньше, чем до большинства. Умер он, кстати, того же 10 марта, что и Булгаков, только двумя годами раньше, — и удивительное у них было психологическое, нравственное, даже и стилистическое сходство, и темы они разрабатывали одни и те же (любопытнейшее занятие — сравнить исторические главы

«Мастера» и «Бич Божий»). Но параллели эти, особенно на рубеже двадцатых-тридцатых, ничуть не мистические, а вполне естественные: народился в самом деле новый тип, для которого жизнь человеческая — совершенное ничто. Ключ к атмосфере этого времени — в двух фразах: «Всю ночь со взморья ветер бил прямо в окно, стекла звенели, вода в Неве подымалась. И будто связанная с Невой подземными жилами — подымалась кровь».

Софья убивает Ганьку, как Зотова — Сонечку, за то, что та молода, красива, удачлива. За то, что сама она старше, и жизнь ее кончена; за то, что она бесплодна. Сама сцена убийства — точно из судебного фельетона или протокола: «Ганькины туфли, коричневое платье, сорочка, политые керосином, уже горели в печи, а сама она, вся голая, розовая, парная, лежала ничком на полу, и по ней, не спеша, уверенно ползала муха. Софья увидела муху, прогнала ее. Чужие, Софьины руки, легко, спокойно разрубили тело пополам — иначе его было никак не унести. Софья в это время думала, что в кухне на лавке лежит еще не дочищенная Ганькой картошка, нужно ее сварить к обеду. Она пошла в кухню, заперла дверь на крючок, затопила там печь».

Но именно после этого убийства «в ней наконец прорвало какой-то нарыв, лилось оттуда, капало, и с каждой каплей ей становилось все легче». И именно после этого убийства неплодная Софья забеременела и в родильной горячке призналась в убийстве. И здесь — финал, обрыв текста, истории, да и литературной судьбы Замятина. Это последний великий текст двадцатых. И, может быть, лучший в этой книге — так холодно и точно он написан, так неуклонно проведены его лейтмотивы: кровь, вода, наводнение, синяя жила, как Нева… Можно бы толковать этот текст произвольно, усматривая, например, в революции метафору кровавого наводнения, «поднимающейся крови» и утверждая, что только после этой волны убийств и расправ в России раскрылось что-то и она смогла наконец понести дитя, родить нечто новое и небывалое. Что только такой ценой возможно было обновление — но все эти плоские трактовки только унижают последний петербургский рассказ Замятина, последнюю прозу самой странной, отчаянной и плодотворной советской эпохи. Замятин сказал об этой атмосфере больше, полней, чем все описатели студенческих оргий и послереволюционных самоубийств; сказал так, что ощутим стал запах эпохи — запах комаровского чулана, в котором спрятан свежий труп. Не единственный ее запах, нет; но запах этот пробивается через все остальное, через все весеннее обновление и паровозный субботнический энтузиазм. Замятин, как всегда, сказал не про то, о чем говорили все, — но про то, что все чувствовали.

И сейчас, после очередного крушения надежд, это тоже так.

6

И обо всем этом, возможно, не стоило бы сейчас вспоминать, если бы мы не жили в очень схожей реальности, заставляющей поминутно оглядываться на двадцатые годы; если бы наша собственная действительность не была сколком с советского Серебряного века — семидесятых; только труба пониже и дым пожиже.

Я окончательно уверился в необходимости издать эту антологию после истории Артема Исхакова, который убил свою бывшую подругу Таню Страхову, дважды вступил с ее телом в посмертный сексуальный контакт, подробно описал все это и повесился. Ему было двадцать, ей — девятнадцать. Этот случай породил большую литературу и колоссальный хайп в сетях, и все это прямое продолжение «Дела о трупе», то есть коллизия Серебряного века, брошенная в полк.

Эпоха девяностых имела некоторые черты послереволюционного разочарования. Вместо Гражданской войны — братковские войны по всей России (статистически не менее кровопролитные, хотя в основе тут лежала совсем не идеология; но ведь и в незабываемом 1919-м тоже немногие понимали разницу между большевиками, коммунистами и интернационалом). Вместо сексуальной революции, которой чаяли и не дождались, — по выражению сексолога Льва Щеглова, «сексуальный русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Ныне, во времена духовных скреп, полноценной реставрации архаической патриархальной семьи не произошло, и ситуация духовного тупика продолжает порождать разочарование, депрессию, насилие; когда людям «некуда жить», они ищут новых смыслов сначала в сексе, а потом в смерти. «Их уединение и почти болезненное взаимное блаженство, получаемое из примитивной сексуальной любви, безделья и обильной пищи, объясняются безумием и смертельной опасностью, которые реально содержатся во всем империалистическом мире. Им деться и спастись некуда, как только крепко обняв друг друга, и им надо спешить», — писал Андрей Платонов о романе Хемингуэя «Прощай, оружие». Если убрать слово «империалистический», получится точная картина сегодняшнего дня.

Первый русский социальный роман об адюльтере, разводе и попытках нового семейного устройства заканчивался словами: «Жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее — не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее!» Без этого смысла всякая жизнь — трагическая, как у Анны Карениной, или идиллическая, как у Константина Левина, — одинаково способна довести до отчаяния и самоубийства. Роман Толстого, сама его коллизия точно так же продиктована разочарованием от неуспеха реформ и возвращения на круги своя: «У нас все теперь переворотилось и только еще укладывается» — но укладывается на прежнее место. Попытка наладить новую жизнь не удалась, Россия вернулась на свою железную дорогу, которая потому и железная, что не меняется; можно попробовать спастись от этого разочарования в очередной оргии, а от нее — в смерти, но все это одинаково бесплодно. Ради этого напоминания — и ради очередной попытки обрести смысл не в кровавом разгуле и не в сексуальном гедонизме — стоит вспомнить кровь и грязь двадцатых годов. Боюсь только, выходом из этого соблазна опять окажутся «индустриализация, коллективизация и культурная революция», то есть торжествующий и неумолимый железобетон.

Что же, тогда у нас будет еще один повод поностальгировать.

Дмитрий Быков

Маруся отравилась. Секс и смерть в 1920-е

Владимир Маяковский

Маруся отравилась

Вечером после работы этот комсомолец уже не ваш товарищ. Вы не называйте его Борей, а, подделываясь под гнусавый французский акцепт, должны называть его «Боб»…

«Комс. правда»

В Ленинграде девушка-работница отравилась, потому что у нее не было лакированных туфель, точно таких же, какие носила ее подруга Таня…

«Комс. правда»

Из тучки месяц вылез,

молоденький такой…

Маруська отравилась,

везут в прием-покой.

Понравился Маруське

один

с недавних пор:

нафабренные усики,

расчесанный пробор,

Он был

монтером Ваней,

но…

в духе парижан

себе

присвоил званье:

«электротехник Жан».

Он говорил ей часто

одну и ту же речь:

— Ужасное мещанство —

невинность

зря

беречь. —

Сошлись и погуляли,

и хмурит

Жан

лицо —

нашел он,

что

у Ляли

красивше бельецо.

Марусе разнесчастной

сказал, как джентльмен:

— Ужасное мещанство —

семейный

этот

плен. —

Он с ней

расстался

ровно

через пятнадцать дней

за то,

что лакированных

нет туфелек у ней.

На туфли

денег надо,

а денег

нет и так…

Себе

Маруся

яду

купила

на пятак.

Короткой

жизни

точка.

— Смер-тель-ный

я-яд

испит…

В малиновом платочке

в гробу

Маруся

спит.

Развылся ветер гадкий.

На вечер,

ветру в лад,

в ячейке

об упадке

поставили

доклад.

ПОЧЕМУ?

В сердце

без лесенки

лезут

эти песенки.

Где родина

этих

бездарных романсов?

Там,

где белые

лаются моською?

Нет!

Эту песню

родила масса —

наша

комсомольская.

Легко

врага

продырявить наганом.

Или —

голову с плеч,

и саблю вытри.

А как

сейчас

нащупать врага нам?

Таится.

Хитрый!

Во что б ни обулись,

что б ни надели —

обноски

буржуев

у нас на теле.

И нет

тебе

пути-прямика.

Нашей

культуришке

без году неделя,

а ихней —

века!

И растут

черные

дурни

и дуры,

ничем не защищенные

от барахла культуры.

На улицу вышел —

глаза разопри!

В каждой витрине

буржуевы обноски:

какая-нибудь

шляпа

с пером «распри»,

и туфли

показывают

лакированные носики.

Простенькую

блузу нам

и надеть конфузно.

На улицах,

под руководством

Гарри Пилей,

расставило

сети

Совкино —

от нашей

сегодняшней

трудной были

уносит

к жизни к иной.

Там

ни единого

ни Ваньки,

ни Пети,

одни

Жанны,

одни

Кэти.

Толча комплименты,

как воду в ступке,

люди

совершают

благородные поступки.

Всё

бароны,

графы — всё,

живут

по разным

роскошным городам,

ограбят

и скажут:

— Мерси, мусье. —

Изнасилуют

и скажут:

— Пардон, мадам. —

На ленте

каждая —

графиня минимум.

Перо в шляпу

да серьги в уши.

Куда же

сравниться

с такими графинями

заводской

Феклуше да Марфуше?

И мальчики

пачками

стреляют за нэпачками.

Нравятся

мальчикам

в маникюре пальчики.

Играют

этим пальчиком

нэпачки

на рояльчике.

А сунешься в клуб —

речь рвотная.

Чешут

языками

чиновноустые.

Раз международное,

два международное,

но нельзя же до бесчувствия!

Напротив клуба

дверь пивнушки.

Веселье,

грохот,

как будто пушки!

Старается

разная

музыкальная челядь

пианинить

и виолончелить.

Входите, товарищи,

зайдите, подружечки,

выпейте,

пожалуйста,

по пенной кружечке!

ЧТО?

Крою

пиво пенное —

только что вам

с этого?!

Что даю взамен я?

Что вам посоветовать?

Хорошо

и целоваться,

и вино.

Но…

вино и поэзия,

и если

ее

хоть раз

по-настоящему

испили рты,

ее

не заменит

никакое питье,

никакие пива,

никакие спирты.

Помни

ежедневно,

что ты

зодчий

и новых отношений

и новых любовей, —

и станет

ерундовым

любовный эпизодчик

какой-нибудь Любы

к любому Вове.

Можно и кепки,

можно и шляпы,

можно

и перчатки надеть на лапы.

Но нет

на свете

прекрасней одежи,

чем бронза мускулов

и свежесть кожи.

И если

подыметесь

чисты и стройны,

любую

одежу

заказывайте Москвошвею,

и…

лучшие

девушки

нашей страны

сами

бросятся

вам на шею.

1927

Иван Молчанов

Свидание

Закат зарею прежней вышит,

Но я не тот,

И ты — не та,

И прежний ветер не колышит

Траву под веером куста.

У этой речки говорливой

Я не сидел давно с тобой…

Ты стала слишком некрасивой

В своей косынке

Голубой.

Но я и сам неузнаваем:

Не говорит былая прыть…

Мы снова вместе,

Но… не знаем

О чем бы нам поговорить?

И цепенея,

И бледнея,

Ты ждешь,

Я за лицом слежу.

Да, лгать сегодня не сумею,

Сегодня правду расскажу!

Я, милая, люблю другую,

Она красивей и стройней,

И стягивает грудь тугую

Жакет изысканный на ней.

У ней в лице

Не много крови

И руки тонки и легки,

Зато —

В безвыходном подбровьи

Текут две темные реки.

Она — весельем не богата,

Но женской лаской —

Не бедна…

Под пышным золотом заката

Она красивой рождена!

У этой речки говорливой

Я песни новые пою.

И той,

Богатой и красивой

Я прежний пламень отдаю.

Нас время разделило низкой

Неумолимою межой:

Она, чужая,

Стала близкой,

А близкая —

Совсем чужой!..

Мне скажут:

«Стал ты у обрыва

И своего паденья ждешь!..»

И даже ты мои порывы

Перерожденьем назовешь.

Пусть будет так!..

Шумят дубравы,

Спокоен день,

Но тяжек путь…

Тот, кто устал, имеет право

У тихой речки отдохнуть.

Иду к реке,

Иду к обрыву,

И с этой мирной высоты

Бросаю звонкие на диво

И затаенные мечты.

За боль годов,

За все невзгоды,

Глухим сомнениям не быть!

Под этим мирным небосводом

Хочу смеяться и любить!

Опять закат зарею вышит…

Но я не тот,

И ты не та.

И старый ветер не колышет

Траву под веером куста.

В простор безвестный

И широкий

Несутся тени по кустам…

Прощай!

Зовет тебя далекий

Гудок к фабричным

Воротам.

1927

Владимир Маяковский

Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в № 219 «Комсомольской Правды» в стихе по имени «Свидание»

Слышал —

вас Молчанов бросил,

будто

он

предпринял это,

видя,

что у вас

под осень

нет

«изячного» жакета.

На косынку

цвета синьки

смотрит он

и цедит еле:

— Что вы

ходите в косынке?

Да и…

мордой постарели?

Мне

пожалте

грудь тугую.

Ну,

а если

нету этаких…

Мы найдем себе другую

в разызысканной жакетке. —

Припомадясь

и прикрасясь,

эту

гадость

вливши в стих,

хочет

он

марксистский базис

под жакетку

подвести.

«За боль годов,

за все невзгоды

глухим сомнениям не быть!

Под этим мирным небосводом

хочу смеяться

и любить».

Сказано веско.

Посмотрите, дескать:

шел я верхом,

шел я низом,

строил

мост в социализм,

не достроил,

и устал,

и уселся

у моста.

Травка

выросла

у моста,

по мосту

идут овечки,

мы желаем

— очень просто! —

отдохнуть

у этой речки.

Заверните ваше знамя!

Перед нами

ясность вод,

в бок —

цветочки,

а над нами —

мирный-мирный небосвод.

Брошенная,

не бойтесь красивого слога

поэта,

музой венчанного!

Просто

и строго

ответьте

на лиру Молчанова:

— Прекратите ваши трели!

Я не знаю,

я стара ли,

но вы,

Молчанов,

постарели,

вы

и ваши пасторали.

Знаю я —

в жакетах в этих

на Петровке

бабья банда.

Эти

польские жакетки

к нам

провозят

контрабандой.

Чем, служа

у муз

по найму,

на мое

тряпье

коситься,

вы б

индустриальным займом

помогли

рожденью

ситцев.

Череп,

што ль,

пустеет чаном,

выбил

мысли

грохот лирный?

Это где же

вы,

Молчанов,

небосвод

узрели

мирный?

В гущу

ваших роздыхов,

под цветочки,

на реку

заграничным воздухом

не доносит гарьку?

Или

за любовной блажью

не видать

угрозу вражью?

Литературная шатия,

успокойте ваши нервы,

отойдите —

вы мешаете

мобилизациям и маневрам.

1927

Осип Брик

Не попутчица

I

В 12 часов ночи мимо столика прошла женщина. Сандаров въелся в нее глазами. Стрепетов привстал, раскланялся.

— Кто это?

— Велярская, Нина Георгиевна с мужем. Крупнейший делец.

Сандаров не отрываясь смотрел на Велярскую.

— Она тебе нравится?

— Очень.

— Я полагал, что вы, коммунисты, обязаны питать отвращение к прелестям буржуазной дамы.

— Обязаны.

— Какой же ты в таком случае коммунист?

— Плохой, должно быть.

Велярские сели поблизости. Стрепетов встал, подошел.

— С кем это вы?

— Так. Коммунистик один.

— Плюньте, садитесь к нам.

— Нет, неудобно. Может пригодиться.

Велярский засмеялся.

— Тогда тащите его сюда.

Жена замахала ручками.

— Нет, нет. Пожалуйста, избавьте. Обделывайте свои делишки без меня.

Стрепетов стал прощаться.

— Заходите, Стрепетов. Мы все там же. Телефон только новый: 33–07.

— Непременно. До скорого.

Сандаров встал.

— Ты что? Домой?

— Да.

— Посидим еще.

— Нет, пора.

Вышли.

— Тебе, я вижу, Велярская здорово понравилась.

— А что?

— Ты как-то притих.

Сандаров молчал.

— Хочешь, я тебя с ней познакомлю?

— Нет, не хочу.

— Почему?

— Есть причины.

— Как знаешь.

Стрепетов пошел к Тверской, Сандаров — к Мясницкой.

У фонаря Сандаров вынул записную книжку и вписал: «Нина Георгиевна Велярская, т. 33–07».

II

Соня Бауэр, секретарь Главстроя, отшила двадцатого посетителя.

— Заведующий занят. Принять не может.

Фраза злила ее: заведующий, тов. Сандаров, не был ничем занят — сидел у себя за столом и курил.

Подошел тов. Тарк.

— Ну что? Все еще занят?

— Вам я обязана сказать. Он ничем не занят, но не велел никого пускать.

— В чем же дело?

— Не знаю. Это продолжается целую неделю, изо дня в день.

— А дела?

— Стоят.

— Чем вы это объясняете?

Соня молчала.

— Вы как жена могли бы знать?

— Я не жена, тов. Тарк. У коммунистов нет жен. Есть сожительницы.

— Ну, как сожительница.

— Мы живем в разных домах. Я не могу следить за ним. И не считаю нужным.

— Напрасно. Мы партийные товарищи заинтересованы, чтобы он не свихнулся.

— А вы думаете, что он свихнулся?

— Не думаю, но считаю возможным. Сейчас опасное время.

Соня пожала плечами. Тарк встал.

— Я вам советую повлиять на него. У него много недоброжелателей. Они будут рады, если с ним что-нибудь приключится. Если вам понадобится мой совет — к вашим услугам. Это товарищеский долг.

Вышел.

Соня знала, что у Сандарова много врагов, в том числе и тов. Тарк.

III

Сандаров появился на пороге кабинета.

— Соня! Если надо что-нибудь подписывать, давай сейчас, а то я ухожу.

Соня захватила папку с бумагами и вошла в кабинет.

— Ты чего злишься? Недовольна моим поведением?

— А ты доволен?

— Очень.

— Тогда все в порядке.

Сандаров подписал десяток бумаг.

— К тебе приходил Тарк.

— Ну его к черту.

— По важному делу.

— По партийному?

— Да.

Сандаров продолжал подписывать.

— Что это такое?

— Ходатайство конторы «Производитель» об отсрочке сдачи на два месяца.

— Отказать.

Соня собрала бумаги.

— Сегодня партийное собрание. Ты будешь?

— А что сегодня?

— Доклад комиссии об организации яслей.

— Может быть, приду.

— Твое присутствие очень желательно.

— Мне надоели партийные собрания.

— У тебя странный тон появился. Можно подумать, что ты работаешь в партии для собственного удовольствия.

— Чего ты злишься? Я, кажется, никогда особых симпатий к партийным товарищам не чувствовал.

Сандаров взял портфель и вышел.

Соня оглядела стол. Справа лежал блокнот. Верхний листок был вкривь и вкось исписан. Соня внимательно просмотрела его, оторвала и спрятала в карман. На листке разнообразными почерками было написано одно только слово: Велярская.

IV

Велярский встретился с компаньоном в кафе «Арман».

— Ну что?

— Плохо.

— А именно?

— Отказали.

— Как же быть?

— Не знаю.

— Надо придумать.

Компаньон пожал плечами.

— Я ничего не могу сделать. У меня там никого нет.

Подошел Стрепетов.

— Скажите, Стрепетов; нет ли у вас кого-нибудь в Главстрое?

— Очень даже есть.

— Кто?

— Член коллегии, Сандаров.

— Ах вот как! Слушайте, есть дело. Можете заработать.

— К вашим услугам.

Компаньон зашептал Стрепетову на ухо.

— Понимаю. Но можно сделать лучше.

— А именно?

— Зачем отсрочка, когда можно получить деньги.

— Какие деньги?

— За работу.

— Да работа не сдана и не будет сдана в срок.

— Понимаю, но деньги все равно получить можно.

— Каким образом?

— Подавайте счета, и получите деньги.

— Ерунда.

— Я вам говорю. А работу сдадите когда-нибудь.

Велярский расхохотался.

— Неглупо придумано.

— Одним словом, давайте счета, я все сделаю.

— Приходите завтра в контору.

— Ладно.

Когда Стрепетов отошел, Велярский подмигнул своему компаньону.

— Не мешало бы загодя запастись знакомствами в Ч. К., как ты думаешь?

— Ни черта! Выкрутимся.

V

Сандаров был дома. Лежал на диване, дремал.

Соня вошла; села за стол и молчала.

— Если ты хочешь говорить на тему о моей испорченности, то говори. Я этого разговора начинать не буду.

— Меня твоя испорченность мало трогает. Тем более что сам ты от себя в восторге. Мне хотелось бы только выяснить наши с тобой отношения.

— Какие отношения?

— Личные. Как-никак мы с тобой уже два года сожительствуем.

— И что же из этого следует?

— Ничего не следует. Но, по-видимому, что-то изменилось; и мне хочется знать: каковы будут наши отношения в дальнейшем?

— Мы ничем друг с другом не связаны. Мы коммунисты, не мещане; и никакие брачные драмы у нас, надеюсь, невозможны?

— Я не собираюсь разыгрывать драму.

— В чем же дело?

Соня вскочила и с силой стукнула кулаком по столу.

— Ты разговариваешь со мной как с девчонкой, которая до смерти надоела. Если я тебе не нужна — скажи. Сделай одолжение. Уйду и не заплáчу. А вола вертеть нечего.

— Соня!

— Ничего не Соня! А будь любезен говорить начистоту. Никакой супружеской верности я от тебя не требую. Но делить тов. Сандарова с какой-то там буржуазной шлюхой я тоже не намерена.

— Что? что? что такое?!

Сандаров вскочил с дивана. Соня швырнула ему в лицо исписанный листок.

Сандаров взглянул на него и стиснул зубы.

— Тов. Бауэр, не думаю, чтобы такие скандалы соответствовали правилам коммунистической морали. Я предлагаю временно прервать нашу связь. Надеюсь, вы не возражаете? Идите.

Соня выбежала из комнаты.

Сандаров скомкал листок и бросил на пол. Потом поднял, разгладил и положил в ящик письменного стола.

VI

Стрепетов поймал Сандарова у остановки трамвая.

— А я тебя ищу. Едем к Велярским.

— Ты с ума сошел. С какой стати я поеду?

— Чудак! Нина Георгиевна — очаровательная женщина. Мне хочется вас свести.

— Ты ненормален.

— Почему? Нина Георгиевна — интереснейшая женщина. И к коммунистам относится очень мило. У нее был знакомый коммунист, который безумно ее любил.

— Кто такой?

— Пономарев какой-то. Армейский политрук.

— А где он теперь?

— Кажется, убит или умер от тифа, она сама точно не знает.

— Как ты сказал? Пономарев?

— Да. А ты его знаешь?

— Нет! Что-то не помню.

Стрепетов взял Сандарова под руку.

— Едем?

— Да отстань, пожалуйста. Не хочу я знакомиться с твоей Велярской.

— Она ж тебе понравилась?

— Что ж из этого?

Сандаров вскочил в трамвай. Стрепетов досадливо фыркнул.

— Черт с тобой. Не хочешь — не надо. У меня к тебе еще другие дела есть. Зайду к тебе завтра на службу.

Трамвай отошел. Стрепетов посмотрел вслед.

— Дурака валяет.

И пошел по бульвару.

VII

Соня нашла Тарка в бюро ячейки.

— Я решила воспользоваться вашим предложением и поговорить с вами серьезно о Сандарове.

— А что случилось?

— Нет, все то же. Но вы сами знаете, это всегда начинается с мелочей.

— Правильно! Но все-таки конкретно: что вы имеете в виду?

— Во-первых, он совсем перестал заниматься делами.

— Ну, это не так страшно.

— Во-вторых, у него появилась мода ругать коммунистов.

— Это хуже.

— Потом он стал как-то легкомысленно разговаривать, франтить.

Тарк взглянул на Соню.

— Скажите, женщина здесь никакая не замешана?

Соня молчала.

— Вы простите, что я вас так спрашиваю.

Соня сжала руки.

— Хорошо. Я вам скажу. Здесь замешана женщина.

Тарк обрадовался.

— А! Вот видите. Кто такая? Вы ее знаете?

— Нет! Я ее не видела. Но знаю фамилию.

— Ну!

— Велярская.

Тарк высоко поднял брови.

— Велярская, Велярская. Позвольте.

Он вытащил из портфеля стопку бумаг.

— Конечно. Так и есть.

— Что такое?

— Велярский — наш контрагент. Один из владельцев конторы «Производитель». Это, должно быть, его жена.

Тарк заходил по комнате.

— Это может очень печально кончиться.

Соня повернулась к нему.

— Я забыла сказать. К нему последнее время часто ходит какой-то Стрепетов. Спекулянт явный.

Тарк близко подошел к Соне.

— Необходимо последить за Сандаровым. Он может здорово влететь. Держите меня в курсе дела.

Соня молча кивнула головой.

Когда она ушла, Тарк покрутил головой и взялся за телефонную трубку.

— Николай! Это ты? Приходи сейчас ко мне в бюро. Я расскажу тебе пикантную историю.

VIII

Велярская лежала на кушетке и читала.

Вошел муж. Поцеловал ручку.

— Я сегодня ужасно разозлилась на твоего Стрепетова. Нахальный мальчишка и дурак.

— Что случилось?

— У вас, видите ли, какие-то дела в Главстрое, а я очень нравлюсь какому-то Сандарову, который в Главстрое. И вот я должна познакомиться с этим Сандаровым, что это очень важно для тебя, но и мне будет приятно, потому что Сандаров очень интересный.

— Какая ерунда!

— Я на него накричала. Сказала, что он мерзавец, и выгнала вон.

— Правильно.

— Прошу тебя к нам его больше не звать. Еще не хватало, чтобы я впутывалась в ваши дела.

— Да я его не уполномачивал с тобой об этом разговаривать.

— Я уже не знаю, кто кого уполномачивал, но мне это в высшей степени противно.

— Ну, ну! Не так страшно. Никто тебя не неволит. Но если бы было необходимо, ты, думаю, не отказалась бы сделать это для меня.

Вошла горничная.

— Барыня, вас к телефону.

— Кто?

— Не говорят.

— А какой голос, мужской или женский?

— Мужской.

IX

— Слушаю.

— Это Нина Георгиевна Велярская?

— Да. Кто говорит?

— С вами говорит некто Тумин. Вы меня не знаете. Я привез вам привет от вашего знакомого Пономарева.

— Как? Он жив?

— Нет, умер полгода назад от тифа. Разрешите мне зайти, я вам все расскажу.

— Пожалуйста! Буду очень рада.

— Когда прикажете?

— Заходите завтра, часа в три.

— Слушаюсь.

— Адрес вы знаете?

— Знаю.

— Значит, жду вас.

— Непременно.

Муж сидел на кушетке. Перелистывал книжку.

— Кто это звонил?

— От портнихи.

И поцеловала мужа в лоб.

X

Перед заседанием бюро Тарк отозвал в сторону нескольких партийцев.

— Я вот насчет чего. Сегодня нам надо наметить кандидата на партконференцию. Был разговор о Сандарове. Так?

— Да.

— Я считаю его неподходящим.

— Почему?

— Я всегда говорил, что он неустойчив, а теперь я в этом убедился.

— Говори ясней.

— Он задается; считаться с ячейкой перестал, разводит оппозицию, наводит критику. Интеллигент.

— Брось, Сандаров — испытанный партийный работник. Ему позволительно.

— Все так. Но есть в нем буржуазный душок, интеллигентский. Безусловно есть.

— Э, ерунду ты говоришь.

— Нет, не ерунду. И вот доказательства: он спутался сейчас со спекулянтской бабой.

Партийцы разинули рты.

— Врешь!

— Мало того, с женой одного из наших контрагентов.

— Фу, черт возьми.

— То-то и есть. Забросил дела. Шляется с каким-то шпингалетом по кабакам. И все такое.

— Откуда ты все это знаешь?

— Будьте покойны. Мне его жена говорила, Бауэр.

Партийцы покрутили головами.

— Нехорошо.

— То-то и есть: баба, вино. Не хватает еще карт.

— Ты бы с ним поговорил по-товарищески.

— Уполномочьте — поговорю.

— Ладно. Уполномочим.

Пробили часы.

— Товарищи! Пора начинать. Почти все в сборе. Ждать не будем.

Через два с половиной часа секретарша диктовала машинистке.

— Пункт третий. О кандидате на партконференцию. Постановили. Наметить т. Тарк. Единогласно.

XI

Ровно в три часа горничная доложила Велярской, что ее спрашивает Тумин.

Вошел хорошо одетый молодой человек. Поклонился и поцеловал протянутую ручку.

— Садитесь и рассказывайте.

— Рассказывать, собственно, нечего. Я познакомился с Пономаревым на фронте. Он мне много говорил о вас. Потом заболел тифом и умер. Просил, если я поеду в Москву, непременно зайти к вам и передать, что любит вас по-прежнему. Вот и все.

— Бедный Пономарев! Мне его очень жаль. Скажите, а что он вам про меня говорил?

— Что вы замечательная женщина, что у вас удивительные глаза и руки, что вы какая-то необыкновенно живая, настоящая, что если я вас увижу, то непременно влюблюсь.

Велярская засмеялась.

— Скажите пожалуйста. Ну, и как вам кажется, он прав?

— Пока прав. Глаза и руки у вас удивительные. Об остальном не берусь судить по первому впечатлению.

— А насчет того, что вы в меня влюбитесь?

Тумин улыбнулся.

— Не исключена возможность.

— Мерси. Вы очень любезны.

Велярская подошла к зеркалу и поправила волосы. Тумин пристально оглядел ее всю с головы до ног.

— Не смотрите на меня так. А то я волнуюсь, как на экзамене, и очень боюсь провалиться.

— Не бойтесь. В крайнем случае вы, надеюсь, не откажетесь от переэкзаменовки.

Велярская расхохоталась.

Тумин встал и подошел ближе.

— Кроме шуток, Нина Георгиевна. У меня к вам серьезная просьба. Я человек грубый, пролетарий. Ничего не знаю, ничего не видел. У вас тут культура, искусство, театры. Введите меня в курс всех этих прелестей. Займитесь культурно-просветительной работой.

Велярская хохотала до слез.

— А вы можете арапа заправить! Пустяки — пролетарий! Если бы такие были все пролетарии, от коммунизма давно бы ничего не осталось.

— Ошибаетесь, Нина Георгиевна. Жестоко ошибаетесь. Я пролетарий, коммунист. По убеждениям, по образу жизни, по работе я самый настоящий коммунист. Вы думаете, если я хорошо одет, брит и причесан, я уже не могу быть пролетарием. Ужаснейший предрассудок! Пролетарий обязательно должен быть шикарен, потому что он теперь завоеватель мира, а вовсе не нищий, которому, как говорится, «кроме цепей терять нечего».

— А вы в партии?

— Это не важно. Допустим, что я в партии не состою. Разве я от этого перестаю быть коммунистом?

— Я с вами не спорю.

— Для партии требуются не просто коммунисты, а партийные работники. Дисциплинированные. Один в один. Без всякой отсебятины, как в армии. А я был бы белой вороной. Это плохо. Теперь я белая ворона среди беспартийных, и это хорошо.

Он вдруг осекся.

— Впрочем, извиняюсь. Вам это, должно быть, совершенно неинтересно.

— Напротив. Очень интересно. Я только не пойму: как это коммунист может быть не нужен коммунистической партии?

— Почему не нужен? Очень нужен. Но не как член партии. Не все же коммунисты делают партийную работу. Больше. Можно быть прекрасным партийным работником и очень плохим коммунистом.

Велярская села на кушетку и откинулась на подушки.

— Ну, вы мне совсем заталмудили голову. Я уж ничего не понимаю.

Тумин подбежал и поцеловал обе ручки.

— Простите. Не буду больше. Я вам, должно быть, здорово надоел. Я пойду.

— Нет, нет. Сидите. Мне с вами очень приятно.

— Нет, я отправлюсь. Если вам не скучно, пойдемте завтра куда-нибудь по вашему выбору. Начните свою культурно-просветительную работу.

— Хорошо. Пойдемте.

— Позволите за вами зайти?

— Да, пожалуйста.

Тумин ушел.

Велярская подошла к зеркалу. Попудрилась. Потом кликнула горничную.

— Позвоните портнихе, чтобы прислала платье непременно завтра к 6 часам; никак не позже.

XII

Велярский накинулся на Стрепетова.

— Послушайте, голубчик. Так же нельзя! Нина Георгиевна рвет и мечет.

— Да уверяю вас, я ничего такого не сказал. Чего она рассердилась, не понимаю.

— Как не понимаете? Вы предлагаете ей дать Сандарову взятку натурой. Это же скандал.

— Ничего подобного. Дамские штучки. Просто-напросто попросил пойти со мной к Сандарову, потому что она ему нравится и он будет поэтому покладистей.

— Мне объяснять нечего. Я понимаю отлично. Но она-то это воспринимает иначе. Она — не мы с вами.

Стрепетов развел руками и отвернулся.

Велярский хлопнул его по плечу.

— Ну, не расстраивайтесь, Стрепетов. Все уладится. Просто вы неудачно подошли. Через некоторое время попробуйте еще раз.

Стрепетов дернул головой.

— Ладно. Сделаем. А не выйдет так — есть запасный путь.

— Какой?

— Через его секретаршу, тов. Бауэр. Коммунистка, но тем не менее женщина.

Велярский захохотал.

— С вами, Стрепетов, не пропадешь.

— Главное — сама подошла. Вы Стрепетов? Да. Ждете тов. Сандарова? Да. Я его секретарша. Очень приятно. То да се. Поговорили. Хочу свезти ее в театр.

Вышли на улицу. Стрепетова ждал извозчик.

— Вы домой? Я вас подвезу.

Извозчик тронулся.

— Коммуниста надо брать умеючи. На культуру. В этом, батенька, весь фокус.

И хлопнул Велярского по колену.

XIII

Тумин и Велярская ушли со второго действия.

— Может, я ничего не понимаю, но это невыносимо скучно.

— Вы грубый пролетарий.

— Должно быть.

Вышли на улицу.

— Пройдемтесь пешком. Хотите?

— С удовольствием.

Тумин взял Велярскую под руку. Медленно пошли по бульвару.

— Вы замужем?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Так, просто. Интересуюсь.

— А почему это вас интересует?

— Да меня многое интересует, что вас касается.

— Например?

— Например, как вы проводите день? Что вы целый день делаете?

— Ничего не делаю.

— Решительно ничего?

— То есть делаю: читаю, гуляю, хожу в гости, в театр, к портнихе, за покупками.

— А муж?

— А муж занят своими делами. Приходит домой поздно, усталый, ложится отдохнуть, потом опять уходит. Иногда уходим вместе.

— Так что вы как бы не замужем?

Велярская засмеялась.

— Это и называется быть замужем. А быть вместе целый день называется иначе.

— Как же?

— Ну, я думаю, вы не настолько грубый пролетарий, чтобы таких вещей не знать.

Тумин крепче прижал ее руку к своей.

— Вы ужасно милая женщина, Нина Георгиевна. Я понимаю Пономарева.

— Уже?…

Они засмеялись и пошли еще медленней.

— Странный вы человек! Вы спрашиваете, что я делаю. А что я могу делать? Трудиться?

— А почему бы нет?

— Как? В какой области?

— У меня, конечно, может быть один ответ: в коммунистической.

— Пожалуйста! С громадным наслаждением; если это будет забавно.

— Очень мило! Если это будет забавно!

— Конечно. Если не забавно, то зачем я стану тогда делать.

Тумин нахмурился.

— Вот, вот. Тут-то оно и начинается.

— Что начинается?

— Черта, через которую не перескочишь.

— Какая черта?

— Женская. Все женщины такие. И самые квалифицированные — особенно.

— Я не понимаю, про что вы говорите.

— Я говорю про то, что забавного в коммунизме ничего нет и что поэтому у коммунистов нет настоящих женщин, а есть такие, которые давно забыли, что они женщины. Поэтому коммунист бежит к буржуазным дамам, корчит перед ними галантного кавалера, старается спрятать свой коммунизм подальше, потому что он, видите ли, незабавный, и понемногу развращается.

Велярская засмеялась.

— Это относится как к членам партии, так и не членам, да?

— Вы хотите сказать, относится ли это ко мне? Да, относится.

Велярская заглянула ему в лицо.

— Вы как будто даже рассердились. Простите меня, если я в чем-нибудь виновата.

Тумин отвернулся.

— Вам смешно, а мне грустно. Женщина — ужасная вещь. Особенно для нас, коммунистов. Хуже всякой белогвардейщины.

Велярская отстранилась и высвободила руку.

— Ну, знаете! Если общество буржуазной дамы вам так вредно, то лично я могу вас от этой неприятности избавить. Я совершенно не заинтересована в вашем коммунистическом падении.

Они подошли к подъезду.

Тумин прижал ее ручку к губам.

— Простите меня, Нина Георгиевна. Я вам чего-то наболтал. Больше не буду.

— Просите прощенья как следует.

Тумин взял обе ручки и поцеловал каждый пальчик.

— Ну, простила. Звоните мне.

И скрылась за дверью.

Тумин постоял в задумчивости.

Подъехали двое на извозчике. Человек в котелке слез, а другой уселся поудобней.

— А Сандарова с Ниной Георгиевной я все-таки сведу.

Котелок засмеялся и вошел в подъезд.

XIV

Сандаров сидел в кабинете. Вошел Тарк.

— Я к вам по поручению ячейки.

— Прошу.

— За последнее время в ячейке много толков вызывает ваше поведение.

— Мое?

— Да, ваше.

— Очень интересно! И что же говорят?

— Говорят, что вы обуржуились.

— В чем же это выражается?

— В вашем отношении к партии, в ваших суждениях.

— Это что я критикую наших партийцев?

— Хотя бы.

— А разве они не подлежат критике?

Тарк поморщился.

— Тов. Сандаров, не будем заниматься диалектикой. Вопрос ясен. Ячейка находит, что вы расхлябались, и поручила мне сделать вам соответствующее указание.

— Но позвольте, тов. Тарк. Я желаю знать, в чем меня обвиняют. Мало ли какие у нас распространяются сплетни. На то ведь это и ячейка.

— Видите! На то это и ячейка. Настоящий коммунист не станет так отзываться о своей партийной организации.

— А по-вашему, это не так?

— Это другой вопрос. Может быть, и так. Но отсюда не следует, что об этом можно говорить в таком тоне.

Сандаров пожал плечами.

— У вас какая-то своя логика, мне, по-видимому, недоступная.

— В этом все дело.

Сандаров заходил по комнате.

— Есть во всем этом какая-то горделивая тупость, какое-то нежелание прогрессировать, боязнь сдвинуть что-либо с места. Вот мы такие. Всегда были и впредь будем. А если вам не нравится, то убирайтесь вон. На этом далеко не уедешь.

— Ну, как сказать. Едем на этом уже четыре года и, кажется, неплохо едем.

— Да, четыре года. Но теперь пора обновиться, стать шире, глубже.

— Напротив. Именно теперь партийная сплоченность и выдержка особенно важны. А то недолго попасть в буржуазное болото.

— Не так страшно. Партийный коммунист от этого всегда гарантирован.

— Вы думаете?

— За себя я, во всяком случае, ручаюсь.

Тарк глянул в сторону.

— А ваш роман с госпожей Велярской?

Сандаров быстро подошел к столу.

— Тов. Тарк, я полагаю, что партийный контроль имеет известный предел и на некоторые чисто личные обстоятельства не распространяется. Не так ли?

— Не совсем. Если эти личные обстоятельства отражаются на общественной физиономии члена партии, то партия вправе сказать свое слово.

— В таком случае я требую партийного суда. А на сплетни отвечать не намерен.

— Не волнуйтесь, тов. Сандаров. Я исполняю волю ячейки и передаю вам все, что о вас говорят. Вы можете представить объяснения, и вопрос будет исчерпан.

— Никаких объяснений я не представлю и разговаривать на эту тему отказываюсь.

— Это ваше дело. Должен только заметить, что вопрос о госпоже Велярской приобретает особую остроту только потому, что она жена одного из наших контрагентов.

— И что ж из этого следует?

— А то следует, тов. Сандаров, что от романа с женой до спекуляции с мужем — один шаг.

Сандаров бросился к Тарку.

— Вы с ума сошли, Тарк! Вы не слышите, что говорите.

— Отлично слышу и считаю своим партийным долгом вас об этом предупредить.

Сандаров подошел к двери.

— Тов. Тарк! Я полагаю, что рисовать картину моего уголовного будущего едва ли входит в ваши партийные обязанности. Все, что могли, вы мне сказали. А потому ваша миссия может считаться законченной.

Тарк встал.

— Я доложу ячейке о результате нашей беседы.

— Пожалуйста.

Тарк вышел. Сандаров подошел к телефону.

— Дайте М. К. М. К.? Никого нет? Передайте, что звонил Сандаров из Главстроя и просил непременно ему позвонить.

XV

Велярская сотый раз подошла к зеркалу и поправила волосы.

Отошла. Взяла книжку. Бросила.

— Маша! Мне, наверное, никто не звонил?

— Нет, барыня.

— А вы никуда не уходили?

— Нет.

Звякнул телефон. Велярская быстро подошла.

— Да. Кто говорит?

— Нина Георгиевна?

— Это вы, Тумин? Куда ж вы пропали? Я уж думала, что вы решили радикально бороться с буржуазными соблазнами.

— О нет. Я просто был несколько занят. За вами заехать можно?

— Можно.

Тумин и Велярская сидели в отдельном кабинете. На столе стояло вино.

— Знаете, Нина Георгиевна, когда я с вами, я, как говорится в романах, вне времени и пространства.

— Это что же, хорошо или плохо?

— Конечно, плохо.

— Ах, вот как!

— Конечно, плохо. Потому что, значит, вы никак не вкомпоновываетесь в мою обычную жизнь.

— А разве это необходимо?

— Для меня — да.

Велярская откинулась на спинку кресла.

— Если бы мне такое сказал простой смертный, я подумала бы, что он делает мне предложение. Но у вас, коммунистов, это, должно быть, означает что-либо другое.

Тумин замолчал, уткнулся лбом в ладонь.

— Вы не хотите меня понимать.

Велярская засмеялась.

— Ну, идите сюда. Сядьте со мной рядом и не говорите глупостей. Я вас отлично понимаю; только не понимаю, зачем вы себе талмудите голову всякой ерундой, когда все очень просто.

Тумин сел совсем близко и обнял ее. Велярская медленно обернулась к нему лицом. Они поцеловались. Велярская подошла к зеркалу.

— Вот видите, как просто.

— Это-то просто.

— А вам этого мало?

Тумин молчал.

— Чего же вы молчите?

— Мне трудно с вами разговаривать, Нина Георгиевна.

— А вы не разговаривайте.

Села рядом. Тумин молчал.

— Ну чего вы помрачнели? Я вас обидела!

Положила руки на плечи. Заглянула в глаза. Тумин улыбнулся.

— Вы очаровательная женщина, Нина Георгиевна, и потому ничего не выходит.

— А что должно выйти?

— Что должно выйти? Я бы вам сказал, только вы не хотите слушать.

Велярская отсела.

— Ну бог с вами. Говорите. Я буду слушать.

— Вы поймите. Можно с женщиной сойтись и тут же ее забыть. А можно сойтись с женщиной и забыть все, кроме этой женщины. Меня ни то, ни другое не устраивает. Если бы я был буржуй, мне было бы наплевать, но я, к сожалению, коммунист.

— Какой вывод?

— Вывод такой: либо я должен сделаться буржуем, либо вы должны стать коммунисткой.

Велярская улыбнулась.

— Есть еще третий вывод, Тумин. Чтобы вы перестали думать.

Притянула к себе. Обняла. Поцеловались. И долго сидели молча.

— Надо идти.

Вышли лениво, не спеша.

Муж был дома.

— Откуда ты?

— Из театра. Нет ли у тебя «Азбуки коммунизма»?

Велярский расхохотался.

— Нету. А тебе зачем?

— Так. Хотела почитать.

— Роман с коммунистом, что ли?

Велярская не ответила. Прошла к себе.

XVI

Стрепетов подлетел к Соне.

— Здравствуйте, тов. Бауэр. Сандаров у себя?

— Его нет. Должен скоро быть.

— Разрешите подождать?

— Пожалуйста. Зайдите в кабинет.

— Мне одному скучно. Посидите со мной.

Соня улыбнулась.

— Пойдемте.

— Зачем вам Сандаров?

— Тут дельце одно есть.

— А я не могла бы его заменить? Все равно он без меня ничего не сделает.

— Конечно, могли бы, но…

— Что — но?

Стрепетов подсел ближе.

— Дело вот в чем. Есть у вас такой контрагент, «Производитель». Просил отсрочки — отказали. Теперь дела так запутались, что никакая отсрочка не поможет. Необходимо получить деньги. Но деньги можно получить, только сдавши работу, а работу невозможно окончить без денег. Понимаете, какой переплет?

— Ну?

— Значит, надо получить деньги за якобы сданную работу, выписать ассигновку без приемочных актов, по одним счетам. Вот и все.

— Вы с Сандаровым об этом говорили?

— Говорили.

— Ну и что ж он?

Стрепетов глянул в сторону.

— Согласен.

— Странно. Мне он ничего об этом не сказал. Обыкновенно я ему подготовляю ассигновки и проверяю все документы.

— Должно быть, не успел. Да здесь ничего такого нет. Работа будет же сдана, и можно подложить приемочные акты потом.

— Я понимаю.

Стрепетов сел совсем близко.

— Такая услуга не забывается. «Производитель» сумеет отблагодарить.

Соня отвернулась. Стрепетов встал и прошелся по комнате.

— Скажите, а Велярская имеет к этому какое-нибудь отношение?

Стрепетов круто повернулся.

— Велярская?… Почему вы спрашиваете?

— Она, кажется, жена одного из компаньонов?

— Да.

— И Сандаров с ней знаком?

— Не думаю. Но он безумно в нее влюблен и ей тоже очень нравится.

Соня встала.

— Простите. Меня ждут в секретариате.

Стрепетов посмотрел на часы.

— Пожалуй, и я пойду. Сандарова не дождешься. Да он мне теперь и не очень нужен.

Пожал Соне руку.

— Я надеюсь.

И вышел.

Звякнул телефон.

— Тов. Бауэр? Говорит Сандаров. Я буду через полчаса. Приготовьте бумаги на подпись. И не забудьте ассигновки — там, вероятно, накопилось много счетов.

XVII

Тумин заехал за Велярской на автомобиле.

— Почему закрытый?

— Погода дождливая.

Выехали за город.

— Ваша пропаганда начинает действовать, Тумин. Я прочла сегодня обе газеты — «Известия» и «Правду».

— Ну и как?

— Очень скучно.

Тумин бросился целовать ручки.

— Милая вы, очаровательная Нина Георгиевна.

— Ну это ничего не значит. Я твердо решила заниматься политикой и требую, чтобы вы достали мне всякие книжки.

Тумин стремительно обнял ее. Целовал в голову, в глаза, в плечи. Велярская отбивалась.

— Вы с ума сошли. Я вам про политику, про коммунизм, а вы меня целуете. Вы буржуй. Вы меня развращаете.

Хохотали оба. Тумин был вне себя.

— Это замечательно. Это моя величайшая победа на коммунистическом фронте. Это трофей.

— Подождите, Тумин. Рано торжествовать.

— Это не важно. Важно, что есть начало, что Нина Георгиевна Велярская сбита с позиции, что она заколебалась.

Велярская посмотрела ему в глаза.

— А вам это очень важно?

— Ужасно важно. Важней всего.

Велярская прижалась к нему и поцеловала в щеку.

— Милый вы человек.

Тумин схватил ее за руку.

— Вас, должно быть, удивляет, при чем тут коммунизм. Это очень трудно объяснить. Но поймите, мне невыносимо, когда коммунизм делается таким же делом, как торговать или служить в конторе. От десяти до четырех коммунист, а потом делай что хочешь. Для меня коммунизм — все. Где его нет, там пусто.

— Я только неясно понимаю, про что вы говорите, когда говорите «коммунизм». Про политику, про рабочих, что ли?

— Не только про политику, про рабочих — про все. Нет ничего такого, где коммунизм был бы ни при чем. Коммунизм — во всем.

— А книжки про все это есть?

— В том-то и дело, что книжек нет. Есть, да не про все.

— Это печально.

— Не в том суть. Вам бы только войти во вкус. Вы сами книжки напишете.

— Вы обо мне очень высокого мнения.

— Очень. Я считаю, что вы замечательная женщина и если войдете в работу, то развернетесь вовсю.

— Не спешите, Тумин. Вы как будто собираетесь меня уже в партию записывать.

— О нет! Это было бы чрезвычайно вредно и для вас, и для партии.

Велярская хитро сощурилась.

— Пока что вы будете моей партией? Так?

— Так точно.

Подъехали к дому.

— Когда же мы увидимся?

— Приходите в среду вечером ко мне. Муж уезжает в Питер. Я буду совершенно одна дома.

— Слушаюсь.

Велярская вошла в подъезд. Тумин подошел к автомобилю. Шофер открыл дверцы.

— Нет, не надо. Поезжайте в гараж и скажите там, что прождали меня зря, что я никуда не ездил.

Шофер кивнул головой и покатил.

XVIII

Соня пошла с Тарком в столовую обедать.

— Вы были правы, тов. Тарк. Дело принимает печальный оборот.

— Какое дело?

— С Сандаровым.

— Сандаров — погибший человек. После нашего с ним разговора у меня не осталось никаких сомнений.

— Плохо то, что спекулянты начинают его использовать. Этот самый Стрепетов, о котором я вам говорила, проболтался мне вчистую, думая найти во мне сообщницу.

Тарк насторожился.

— Сообщницу в чем?

— В одном грязном деле, на которое Сандаров дал уже согласие.

— А именно?

— Выдать деньги под фиктивную сдачу работы.

Тарк развел руками.

— Приехали.

— Сандаров мне ничего об этом не говорил, и, разумеется, я разговора не начну.

— Понятно. Пусть все идет своим чередом. А когда дело будет сделано, заявите в ЧК.

— Как — в ЧК?

— А как же иначе? Вы обязаны это сделать. Нельзя покрывать спекулянтов. А если Сандаров замешан, то что ж поделаешь. Все равно не в этот раз, так в следующий, но влипнет он непременно. И лучше, чтобы он влип теперь, когда за ним еще мало грешков, чем потом, когда грехов накопится слишком много. Я понимаю, вам это тяжело. Но лучше, если нельзя спасти падающего, его толкнуть. По крайней мере он сразу увидит, куда это ведет.

Соня встала.

— Я тоже так думаю. И, кроме того, у меня нет причин щадить Сандарова, а его спекулянтов тем более.

Когда Соня ушла, к Тарку подошел секретарь ячейки.

— Вы знаете резолюцию М. К. на жалобу Сандарова?

— Нет.

— Признать действия бюро ячейки и тов. Тарка вполне правильными.

XIX

Велярская сама открыла Тумину и провела к себе в комнату.

— Что это у вас за пакет?

— Это книжки. Вы просили.

Велярская засмеялась.

— Спасибо. Но книжки мы теперь отложим. Садитесь вот сюда.

Она усадила его на кушетку. Села рядом.

Тумин улыбнулся.

— Вы сегодня какая-то быстрая, Нина Георгиевна.

— Как всегда.

— Нет, иначе как-то.

— Вам показалось. Я просто очень рада, что вы пришли.

Обнялись, поцеловались.

— Я принес вам все, что мог достать подходящего. Но боюсь, что вас это не удовлетворит.

— Вы про что?

— Про книжки.

— Ах, про книжки. Я посмотрю; если будет скучно, я не буду читать.

Тумин поморщился.

— Мне хочется, чтобы вы все-таки вчитались. А я бы вам потом рассказал самое главное, чего там нет.

— Самое главное — чтобы вы ко мне хорошо относились.

— Я отношусь к вам замечательно.

— Правда? Вы меня любите немножко?

— Не немножко, а очень.

— Правда?

Велярская кинулась ему на шею и крепко поцеловала в губы. Тумин сидел неподвижно. Велярская встала.

— Ужасно яркий свет. Я его не люблю — режет глаза, и неуютно.

Потушила люстру и зажгла маленькую лампочку на столе.

— Вот так куда лучше. А теперь рассказывайте: как и за что вы меня любите?

Тумин опустил голову.

— Я люблю вас за то, что вы обаятельная женщина. Мне хочется увлечь вас, заставить вас делать то же самое, что делаю я, жить так, как живу я. У меня такое впечатление, будто вы пропадаете даром, что вы двигаетесь впустую. И это обидно. Понимаете?

— Понимаю.

Она вытянулась на кушетке и положила голову ему на колени.

— Иногда мне кажется, что это вполне возможно, что иначе быть не может, что такая женщина, как вы, должна рано или поздно захотеть чего-то другого, что вам не может не надоесть жить так, как вы живете сейчас. Значит, вы будете наша, потому что только в коммунистической работе можно все это найти, нигде больше. А иногда я ясно вижу, что все это ерунда, что это безнадежное дело.

— Почему же безнадежное?

— Не знаю, так кажется.

— Глупенький вы.

Велярская притянула его к себе.

— У вас замечательные глаза, Тумин. И губы.

Он наклонился и поцеловал ее. Она выгнулась к нему всем телом. Потом опрокинулась на подушки, сжимая в поцелуе.

Тумин стал тихонько отодвигаться. Она заметила и не отпускала.

— Почему? Ну почему ты от меня уходишь?

Тумин отвел ее руки. Она пустила и отвернулась.

— Я так не могу.

И опять схватила его. Притянула на себя.

Тумин решительно высвободился, встал и отошел к столу.

— Не надо этого.

И тут же Велярская резко поднялась с кушетки.

— А мне, милый мой, вашей болтовни не надо.

Тумин сдвинул брови.

— Я могу уйти.

— Пожалуйста.

— Я уйду, Нина Георгиевна, но только уж больше не вернусь.

— Сделайте одолжение.

Тумин вышел.

Велярская бросилась на кушетку и заплакала. Потом сорвалась, кинулась к двери, в подъезд, на улицу — но Тумина уже не было.

С этого дня Тумин не возвращался. Велярская исходила весь город, надеясь встретить его на улице, но безрезультатно. Тумин исчез бесследно.

XX

Велярская лежала, уткнувшись лицом в подушки.

Вошел муж.

— Нина, Стрепетов просил разрешение войти и объясниться с тобой.

Велярская молчала.

— Нина! Ты слышишь?

Велярская обернулась.

— Что тебе надо?

— Я говорю, Стрепетов хочет с тобой объясниться.

Она опять уткнулась в подушки.

— Что с тобой, Нина? Нельзя слова сказать. Откуда вдруг такая нервозность?

Велярская заплакала.

— Ну, уж это совсем глупо. Тебе, милая, лечиться надо. Ты положительно больна.

Она обернулась, утирая слезы.

— Ну что тебе надо? Оставь меня, ради бога, в покое. Не приставай ты ко мне.

— Мне надо очень немного: чтобы ты помирилась со Стрепетовым. Это такой пустяк, о котором и говорить не стоит.

— Боже мой, как мне все это надоело.

Велярский выждал минуту.

— Ну что? Позвать его?

Велярская не отвечала.

— Позвать?

— Делай как хочешь. Мне все равно.

Велярский кликнул Стрепетова.

Стрепетов вошел, стал на колени, скрестил руки и опустил голову. Велярский рассмеялся.

— Ну посмотри, Нина. Разве можно такого не простить?

Велярская отвернулась.

— Встаньте, Стрепетов. Не валяйте дурака.

— Нина Георгиевна! Дорогая!

Велярский двинулся к двери.

— Ну, ладно, объясняйтесь, а я пойду.

И вышел.

— Нина Георгиевна! Если я что-нибудь не так сказал…

— Бросьте, Стрепетов. Я уже ничего не помню.

— Вы чем-то расстроены, я вижу. Если могу быть полезен — пожалуйста, рад стараться.

Велярская посмотрела на него в упор.

— Можете.

— Чем прикажете?

— Разыщите мне Тумина.

— Кого?

— Тумина.

— Кто это?

— Я ничего не знаю. Знаю только, что зовут его Алексеем и что он работает где-то у коммунистов.

— Он коммунист?

— Да, но не в партии.

— Это все, что вы о нем знаете?

— Все.

Стрепетов задумался.

— Трудновато.

— А вы постарайтесь. И никому про это не болтайте.

— Само собой.

— А для меня это очень важно.

— Приложу все старания.

Стрепетов поцеловал ручку и вышел. Велярская прошлась по комнате. Взяла со стола книжку. Села на кушетку.

Стала читать. Потом упала в подушки.

«Азбука коммунизма» скатилась на пол.

XXI

Стрепетов таинственно нагнулся к Соне.

— Ну как? Уже?

— Нет еще.

Недовольно поморщился.

— А Сандаров у себя?

— Да.

Вошел в кабинет. Сандаров взглянул вопросительно.

— Я к тебе по важнейшему делу, совсем особого свойства.

— А именно?

— Велярская…

— Опять Велярская.

— Подожди. Велярская разыскивает некоего Тумина. Зачем он ей нужен — не знаю. Но нужен, по-видимому, очень, потому что была очень взволнована, когда о нем говорила. Тумин этот шьется среди коммунистов; не член партии, а вроде.

— Я знаю Тумина.

— Знаешь? Вот здорово! Где он? Как его найти?

— А тебе зачем?

— Как — мне? Не мне, а Нине Георгиевне.

— Так пусть Нина Георгиевна ко мне зайдет, я ей и скажу.

Стрепетов необычайно обрадовался.

— Вот это другое дело. Это правильно. Весьма правильно. Тогда я сейчас же за ней заеду, и через двадцать минут мы будем здесь.

— Сыпь.

Стрепетов выкатился из кабинета.

Сандаров сдвинул брови, сжал губы и так просидел неподвижно минут пять. Потом встал, взял со стола пакет и вышел в секретариат.

— Тов. Бауэр, я вас попрошу отнести этот пакет в президиум В. С. Н. Х. и дождаться ответа. Я прошу вас, а не посылаю с курьером, потому что дело важное и секретное. Только пойдите сейчас, а то опоздаете.

XXII

Стрепетов влетел к Велярской.

— Едемте к Сандарову.

— В чем дело, Стрепетов? Что с вами?

— Сандаров знает Тумина. Он вам лично все скажет.

Велярская бросилась ему на шею.

— Едемте, Стрепетов. Едемте, голубчик, немедленно.

Стрепетов уклонился и сел на стул.

— Виноват, Нина Георгиевна. Так дело не делается; сядьте на минуточку сюда.

Велярская села.

— Ну, что еще?

— А вот что. Вы меня обругали и выгнали за то, что я хотел свести вас с Сандаровым. Теперь вы сами к нему идете. Устроил это я. Значит, услуга за услугу. Вы поговорите с ним о Тумине, а потом скажите словечко о нашем деле.

— Хорошо, хорошо, Стрепетов. Только не томите меня.

— Словечко вот какое. В секретариате, вероятно, лежит совсем готовая ассигновка на имя «Производитель». Сандаров должен ее подписать. Простая формальность. Пусть он ее при вас подпишет. Больше ничего.

— Хорошо. Я скажу. Только идемте.

Велярская быстро вышла. Стрепетов побежал за ней.

— Нина Георгиевна! Не расспрашивайте только Сандарова слишком подробно о Тумине. А то он приревнует и ничего не сделает.

XXIII

У кабинета Сандарова стоял курьер и никого не пускал. Стрепетов взволновался.

— Я только что был у него. Он знает, что я должен прийти. Вы пойдите спросите.

— Никого не приказано пускать. Только гражданку Велярскую.

Велярская вздрогнула.

— Это я.

— Пожалте.

Велярская вошла в кабинет. Сандаров стоял у окна, спиной к двери. Услышав шаги, обернулся. И в ту же секунду Велярская ахнула и бросилась к нему.

— Алеша!

Сандаров подвел ее к дивану и усадил.

— Что это? В чем дело? Я ничего не понимаю. Почему ты здесь? Какой-то другой? И почему Сандаров?

— Я и есть Сандаров.

— Ты Сандаров? А Тумин?

— Это мой псевдоним.

Велярская прижалась к нему.

— Как все это странно. Алеша, милый! Я счастлива, что тебя вижу, что я с тобой.

— А зачем ты меня гнала?

— Дурачок! И ты поверил? Ты поверил, что я могу тебя совсем прогнать?

Поцеловались.

— Но почему ты назвался Туминым? Зачем ты меня обманывал?

— А тебе разве не все равно, какая у меня фамилия?

— Конечно, все равно. Но я хочу знать: зачем это было нужно?

— Я сам не знаю. Так захотелось.

Велярская заглянула ему в глаза.

— Но больше ты от меня уходить не будешь? Никогда?

— Это от тебя зависит.

— Если от меня, то я тебя никуда не пущу.

И опять поцеловались.

Сандаров резко отстранил Велярскую. К столу подходила Соня.

— Я извиняюсь, что помешала. Вот ответ из В. С. Н. Х., — и вышла.

Сандаров нахмурился. Велярская засуетилась.

— Тебе неудобно, что я здесь. Я пойду.

Сандаров молчал.

— Ну, прощай. И приходи скорей, Алеша.

Поцеловал ручки. Проводил до двери.

Стрепетов ждал с нетерпением.

— Ну что? Сделали?

Велярская, не замечая, прошла мимо.

Соня подняла голову.

— Не беспокойтесь, гражданин Стрепетов. Ассигновка будет сегодня подписана.

XXIV

Соня вынула из папки пачку счетов.

— Тов. Лебедев, вот, возьмите. Выпишите ассигновку на всю сумму.

— А приемочные акты?

— Выпишите без них. Это неважно.

Прошло минут десять.

— Готова ассигновка?

— Пожалте.

Соня собрала бумаги и вошла в кабинет. Сандаров ходил взад и вперед по комнате.

— Надо подписать бумаги. Они давно уже лежат.

— Давайте.

Сандаров взялся за перо.

— Все проверено?

— Да.

Подписывал не читая.

— Еще много?

— Нет, одна ассигновка.

— Кому?

— «Производителю».

— Все-таки сдали работу. Хорошо, что я отказал в отсрочке.

Соня молча взяла бумаги и вышла. Звякнул телефон.

— У телефона Сандаров.

— Алеша, мне ужасно неспокойно. Приходи сейчас же.

— Иду.

XXV

Предчека положил трубку и поднял глаза на вошедшего следователя.

— Вам что?

— Вы меня вызывали с делом — «Производитель»…

— Да, да. Только что опять звонили из М. К. Что это за дело?

— Дело дала Бауэр, секретарь Главстроя.

— Она у нас работает?

— Нет. До сих пор не работала. Это ее первое дело.

— В чем суть?

— Дутая ассигновка.

— Кто арестован?

— Один из владельцев конторы, Велярский, его жена и посредник, Стрепетов.

— Допрошены?

— Да.

— Сознались?

— Велярский говорит, что ничего не знает, что переговоры действительно велись о получении денег под заказ, но что переговоры вел не он, а Стрепетов. Стрепетов признает, что вел переговоры, но считает, что если Главстрой выдал ассигновку незаконно, то «Производитель» тут ни при чем.

— Кто подписал ассигновку?

— Член коллегии Сандаров.

— Вы его допрашивали?

— Нет еще. Я его вызвал повесткой. Он как раз сейчас у меня.

— А жену Велярского вы допрашивали?

— Она в тюремной больнице. Больна. На предварительном допросе очень волновалась и заявила, что решительно ничего не знает и к делам никакого отношения не имела.

— Зачем вы ее арестовали?

— Бауэр указывала на нее как на главную посредницу между мужем и Сандаровым.

Предчека досадливо махнул рукой.

— Домашнее дело. Вот что: оставьте дело и приведите ко мне Сандарова. На всякий случай отберите у него пропуск.

Следователь вышел. Предчека взялся за трубку.

— Главстрой? Тов. Бауэр? Говорит предчека. Зайдите сейчас ко мне. Пропуск у коменданта.

XXVI

Предчека перелистывал дело. Ввели Сандарова.

— Сандаров?

— Да.

— Садитесь.

Предчека протянул ему документ.

— Это ваша подпись?

— Моя.

— Вы знали, что ассигновка дутая?

— Как дутая?

— Выписанная за несданную работу.

— Нет, не знал.

— А вы проверяли оправдательные документы? Счета? Приемочные акты?

— Нет, не проверял.

— Как же вы подписывали?

— Проверять документы лежит на обязанности секретариата.

— Кто заведует у вас секретариатом?

— Тов. Бауэр.

— Это она давала вам на подпись ассигновку?

— Да.

Предчека дал знак следователю выйти.

— Вот что, тов. Сандаров. Здесь вышла глупая история. Вы подписали дутую ассигновку конторе «Производитель», нам об этом сообщили. Арестованы представители конторы: Стрепетов, Велярский и его жена.

— Велярская арестована?

Предчека посмотрел на него иронически.

Сандаров вскочил.

— Это чепуха какая-то. Я ничего не понимаю. И при чем тут Велярская?

— Она была посредницей между вами и конторой.

— Какая чушь! Я с ней ни разу не говорил ни о каком деле. Я вообще ни с кем об этом не говорил.

— А с гражданином Стрепетовым?

— Никогда.

Предчека перелистал дело.

— Стрепетов показал на допросе, что переговоры велись.

— Не со мной, во всяком случае.

— С кем же?

— Не могу знать.

Предчека улыбнулся.

— Не волнуйтесь, тов. Сандаров. Сядьте.

— Я не могу не волноваться, когда происходит черт-те что. И к чему арестовывать женщину, абсолютно не причастную ни к какому делу?

— Это мы выясним.

В дверь постучали.

— Да! Войдите.

Сандаров оглянулся.

XXVII

Вошла Соня Бауэр. Сандаров бросился к ней.

— Соня, в чем дело?

Предчека поднял руку.

— Виноват, тов. Сандаров. Разрешите по порядку.

Сандаров и Соня сели.

— Тов. Бауэр, оказывается, что проверять документы лежит на вашей обязанности.

— Да.

— Почему же вы дали тов. Сандарову на подпись ассигновку без приемочных актов?

— Этого хотел тов. Сандаров.

Сандаров ахнул.

— Я?… Опомнись, Соня. Что ты говоришь?

— Стрепетов сказал мне, что тов. Сандаров согласен.

— Это ложь! Наглая ложь!

Предчека остановил его.

— Скажите, тов. Бауэр, а с тов. Сандаровым у вас об этом был разговор?

— Был.

Сандаров разинул рот. Предчека снова остановил его.

— Что же он вам говорил?

— Не помню точно.

— Вспомните.

Соня молчала. Предчека нахмурился.

— Скажите, тов. Бауэр, вы знали о том, что тов. Сандаров знаком с Велярской?

— Знала.

— Вы жена тов. Сандарова?

— Мы разошлись.

— Давно?

— Нет, недавно.

— До его знакомства с Велярской или после?

— После.

— Поэтому вы и донесли на тов. Сандарова?

Соня вздрогнула.

Сандаров вскочил и в ужасе уставился на нее.

— Что? Ты донесла? На меня?

Соня опустила голову. Потом быстро закрыла лицо руками. Плечи задергались. Она громко закричала и упала в истерике. Сандаров заметался. Предчека позвонил.

— Принесите воды.

XXVIII

Сандаров отвез Велярскую домой. Всю дорогу она злобно молчала.

— Ну вот вы и дома.

— Мерси. Но меня это мало устраивает. Надо еще мужа вытащить.

— Это будет много трудней.

— Так потрудитесь.

Сандаров усмехнулся.

— Вы разговариваете со мной каким-то странным тоном.

— А каким прикажете разговаривать? Из-за вас заварилась каша. Вы и извольте ее расхлебывать.

— Не волнуйтесь, Нина Георгиевна. Я сделаю, что возможно. Но муж ваш спекулянт: а спекулянтов у нас не очень жалуют.

Велярская дернула плечами.

— Какое мне до этого дело? Муж меня содержит, больше я знать ничего не желаю. Как он меня содержит, откуда он берет деньги — мне на это в высшей степени наплевать. Факт тот, что я без него существовать не могу.

Сандаров вздохнул.

— Мне казалось, Нина Георгиевна, что у вас на этот счет другой взгляд.

— Какой другой?

— Другой. Во всяком случае, если вам нужны деньги, я могу вам дать.

Велярская рассвирепела.

— Да вы, голубчик, что? Дурак? Или не в своем уме? Вы что, думаете, что вы на ваше паршивое жалованье, которое вы где-то там получаете, можете меня содержать? Да я на пудру больше трачу, чем вы в год наработаете. Черта ли мне в ваших деньгах.

Сандаров покраснел, задумался на секунду, потом громко рассмеялся.

— Вы правы, Нина Георгиевна. Я дурак. Будьте здоровы. Пойду вытаскивать вашего мужа.

И быстро вышел.

Велярская постояла в недоумении, махнула рукой и позвонила.

— Маша, приготовьте мне ванну. Живо!

XXIX

Предчека выслушал доклад следователя.

— Значит, Бауэр во всем созналась?

— Да.

— А кто такой Тарк?

— Сослуживец Сандарова, тоже член Р. К. П.

— Мне не ясна его роль в этом деле.

— Бауэр говорит, что действовала по его указаниям.

— Вы его допрашивали?

— Да. Он подтверждает, что неоднократно беседовал с Бауэр о Сандарове, но категорически отрицает свое участие в деле с ассигновкой.

— Велярская освобождена.

— Да. Тогда же.

— Ладно. Вы вот что сделайте теперь. Выделите дело Сандарова, Бауэр и Тарк и перешлите с вашим заключением в Ц. К. на усмотрение; а спекулянтов засадите в административном порядке. Ясно?

Следователь поклонился, взял дело и вышел. Присутствовавший при докладе член М. К. крякнул.

— Удивительное дело. Как только коммунист свяжется с буржуазной сволочью, непременно какая-нибудь гадость выйдет.

XXX

На вокзале к Сандарову подошел член М. К.

— Вы уезжаете, Сандаров?

— Да. По предписанию Ц. К.

— Куда?

— В Ново-Николаевск.

— Это в связи с вашим делом?

— Да.

— Чем оно кончилось?

— Мне объявили выговор и перевели на работу в Сибирь.

— А другие?

— Бауэр исключена из партии.

— А Тарк?

— Тарка тоже перевели. Кажется, на Урал.

— Он здесь?

— Не видел. Должен был ехать этим же поездом.

— Вы с ним помирились?

— Да, вполне. Он был совершенно прав. Я вел себя как мальчишка.

Паровоз загудел.

— Ну, счастливо.

Сандаров вскочил в вагон, прошел в купе и встал у окна.

Поезд тронулся.

По платформе, оглядывая окна, быстро шла Велярская. Сандаров бросился в коридор, на площадку, рванул дверь. Кто-то с силой схватил его сзади и втащил в вагон.

— Плюньте, тов. Сандаров. Не стоит из-за пустяков расшибать себе голову.

Сандаров обернулся. Перед ним стоял Тарк.

1923

Пантелеймон Романов

Без черемухи

I

Нынешняя весна такая пышная, какой, кажется, еще никогда не было.

А мне грустно, милая Веруша.

Грустно, больно, точно я что-то единственное в жизни сделала совсем не так… У меня сейчас на окне общежития в бутылке с отбитым горлом стоит маленькая смятая веточка черемухи. Я принесла ее вчера… И, когда я смотрю на эту бутылку, мне почему-то хочется плакать.

Я буду мужественна и расскажу тебе все. Недавно я познакомилась с одним товарищем с другого факультета. Я далека от всяких сантиментов, как он любит говорить; далека от сожаления о потерянной невинности, а тем более от угрызения совести за свое первое «падение». Но что-то есть, что гложет меня — неясно, смутно и неотступно.

Я потом тебе расскажу со всей «бесстыдной» откровенностью, как это произошло. Но сначала мне хочется задать тебе несколько вопросов.

Когда ты в первый раз сошлась с Павлом, тебе не хотелось, чтобы твоя первая любовь была праздником, дни этой любви чем-нибудь отличены от других, обыкновенных дней?

И не приходило ли тебе в голову, что в этот первый праздник твоей весны оскорбительно, например, ходить в нечищеных башмаках, в грязной или разорванной кофточке?

Я спрашиваю потому, что все окружающие меня мои сверстники смотрят на это иначе, чем я. И я не имею в себе достаточного мужества думать и поступать так, как я чувствую.

Ведь всегда требуется большое усилие, чтобы поступать вразрез с принятым той средой, в которой ты живешь.

У нас принято относиться с каким-то молодеческим пренебрежением ко всему красивому, ко всякой опрятности и аккуратности как в одежде, так и в помещении, в котором живешь.

В общежитии у нас везде грязь, сор, беспорядок, смятые постели. На подоконниках — окурки, перегородки из фанеры, на которой мотаются изодранные плакаты, объявления о собраниях. И никто из нас не пытается украсить наше жилище. А так как есть слух, что вас переведут отсюда в другое место, то это еще более вызывает небрежное отношение и даже часто умышленно порчу всего.

Вообще же нам точно перед кем-то стыдно заниматься такими пустяками, как чистое красивое жилище, свежий, здоровый воздух в нем. Не потому, чтобы у нас было серьезное дело, не оставляющее нам ни минуты свободного времени, а потому, что все связанное с заботой о красоте мы обязаны презирать. Не знаю, почему обязаны.

Это тем более странно, что ведь наша власть, нищая пролетарская власть, затрачивает массу энергии и денег, чтобы сделать именно все красивым: повсюду устроены скверы, цветники, каких не было при правительстве помещиков и капиталистов, хваставшихся своей любовью к изящной, красивой жизни;

вся Москва блещет чистотой оштукатуренных домов, и наш университет — сто лет стоявший как ободранный участок при старой власти — теперь превратился в красивейшее здание Москвы.

И мы… чувствуем невольную гордость оттого, что он такой красивый. А между тем в нашей внутренней жизни, внутри этих очищенных нашей властью стен, у нас царят грязь и беспорядок.

Все девушки и наши товарищи-мужчины держат себя так, как будто боятся, чтобы их не заподозрили в изяществе и благородстве манер. Говорят нарочно развязным, грубым тоном, с хлопаньем руками по спине. И слова выбирают наиболее грубые, используя для этого весь уличный жаргон, вроде гнусного словечка «даешь».

Самые скверные ругательства у нас имеют все права гражданства. И когда наши девушки — не все, а некоторые — возмущаются, то еще хуже — потому что тогда нарочно их начинают «приучать к родному языку».

Заслуживает похвалы только тон грубости, циничной развязности с попранием всяких сдерживающих правил. Может быть, это потому, что мы все — нищая братия, и нам не на что красиво одеться, поэтому мы делаем вид, что нам и плевать на все это. А потом, может быть, и потому, что нам, солдатам революции, не до нежностей и сантиментов. Но опять-таки, если мы солдаты революции, то как-никак прежде всего мы должны были бы брать пример с нашей власти, которая стремится к красоте жизни не ради только самой красоты, а ради здоровья и чистоты. И потому этот преувеличенно приподнятый, казарменно-молодеческий тон пора бы бросить.

Но ты знаешь, большинству нравится этот тон. Не говоря уже о наших мужчинах, он нравится и девушкам, так как дает больше свободы и не требует никакой работы над собой.

И вот это пренебрежение ко всему красивому, чистому и здоровому приводит к тому, что в наших интимных отношениях такое же молодечество, грубость, бесцеремонность, боязнь проявления всякой человеческой нежности, чуткости и бережного отношения к своей подруге — женщине или девушке.

И все это — из-за боязни выйти из тона неписаной морали нашей среды.

У тебя в консерватории все иначе. Я иногда жалею о том, что перешла в университет. И часто думаю, что если бы моя мать, деревенская повитуха, смотрящая на меня с набожной робостью, как на высшее существо, услышала бы, как у нас ругаются самыми последними словами и живут в грязи, — что бы она подумала?…

Любви у нас нет, у нас есть только половые отношения, потому что любовь презрительно относится у нас к области «психологии», а право на существование у нас имеет только одна физиология.

Девушки легко сходятся с нашими товарищами-мужчинами на неделю, на месяц или случайно, на одну ночь. И на всех, кто в любви ищет чего-то большего, чем физиология, смотрят с насмешкой, как на убогих и умственно поврежденных субъектов.

II

Что он собой представляет? Обыкновенный студент, в синей рубашке с расстегнутым воротом, в высоких сапогах. Волосы всегда откидываются небрежно рукой назад.

Он привлек мое внимание своими глазами. Когда он бывал один и ходил где-нибудь по коридору, в нем чувствовались большая серьезность и большое спокойствие.

Но как только он попадал туда, где была молодежь, он становился, как мне казалось, преувеличенно шумлив, развязен, груб. Перед девушками он чувствовал себя уверенным, потому что был красив, а перед товарищами — потому что он был умен. И он как бы боялся в их глазах не оправдать свое положение вожака.

В нем как бы было два человека: в одном — большая серьезность мысли, внутренняя крепость, в другом — какое-то пошлое, раздражающее своей наигранностью гарцевание, стремление выказать презрение к тому, что другие уважают, постоянное желание казаться более грубым, чем он есть на самом деле.

Вчера мы в первый раз пошли в сумерки вместе. Над городом уже спускалась вечерняя тишина, когда все звуки становятся мягче, воздух — прохладнее и из скверов тянет свежим весенним запахом сырой земли.

— Зайдем ко мне, я живу недалеко, — сказал он.

— Нет, я не пойду.

— Этикет?…

— Никакой не этикет. Это во-первых. А во-вторых, сейчас так хорошо на воздухе.

Он пожал плечами.

Мы вышли на набережную и несколько времени стояли у решетки. Подошла девушка с черемухой, я взяла у нее ветку и долго дожидалась сдачи. А он стоял и, чуть прищурившись, смотрел на меня.

— Без черемухи не можешь?

— Нет, могу. Но с черемухой лучше, чем без черемухи.

— А я всегда без черемухи, и ничего, недурно выходит, — сказал он, как-то неприятно засмеявшись.

Впереди нас стояли две девушки. Шедшие целой гурьбой студенты обняли их, и, когда те вырвались от них, студенты, захохотав, пошли дальше и все оглядывались на девушек и что-то кричали им вдогонку.

— Испортили настроение девушкам, — сказал мой спутник, — без черемухи к ним подошли, вот они и испугались.

— А почему вам так неприятна черемуха? — спросила я.

— Ведь все равно это кончается одним и тем же — и с черемухой, и без черемухи… что же канитель эту разводить?

— Вы говорите так потому, что никогда не любили.

— А зачем это требуется?

— Так что же вам в женщине тогда остается?

— Во-первых, брось ты эти китайские церемонии и говори мне «ты», а во-вторых, в женщине мне кое-что остается. И, пожалуй, немало.

— «Ты» я вам говорить не буду, — сказала я. — Если каждому говорить «ты», в этом не будет ничего приятного.

Мы проходили за кустами сирени. Я остановилась и стала прикалывать к кофточке веточку черемухи. Он вдруг сделал быстрое движение, закинул мне голову и хотел поцеловать.

Я оттолкнула его.

— Не хочешь — не нужно, — сказал он спокойно.

— Да, я не хочу. Раз нет любви, то ведь вам решительно все равно, какую женщину целовать. Если бы на моем месте была другая, вы бы также и ее захотели целовать.

— Совершенно правильно, — ответил он. — Женщина тоже целует не одного только мужчину. У нас недавно была маленькая пирушка, и невеста моего приятеля целовала с одинаковым удовольствием как его, так и меня. А если бы еще кто-нибудь подвернулся, она и с тем бы точно так же. А они женятся по любви, с регистрацией и прочей ерундой.

Все мое существо возмущалось, когда я слушала, что он говорил. Мне казалось, что я уже не так безразлична для него, сколько раз я встречала его взгляд, который всегда находил меня, когда я была даже в тесной толпе университетской молодежи. И зачем нужно было портить этот необыкновенный весенний вечер, когда хочется не грубых, развязных, а нежных и тихих слов.

Я его ненавидела. Но в это время мы проходили мимо какой-то дамы, сидевшей в полумраке на скамеечке. Она сидела, закинув высоко ногу на ногу в шелковых чулках, и поднимала всякий раз голову на тех, кто проходил мимо.

Мой спутник продолжительно посмотрел на нее. Она тоже взглянула на него. Потом он, отойдя на некоторое расстояние, еще раз оглянулся на нее. Я почувствовала какой-то укол.

— Давай сядем здесь, — сказал он, подходя к следующему диванчику. Я поняла, что он хочет сесть, чтобы взглядывать на нее.

Мне вдруг почему-то стало так нехорошо, что хотелось плакать, сама не знаю почему. Не зная, что со мной делается, я сказала:

— Мне не хочется идти с вами… До свидания, я пойду налево.

Он остановился, видимо, озадаченный.

— Почему? Тебе не нравится, что я так откровенно говорю? Лучше прикрашивать и врать?

— Очень жаль, что у вас нет ничего, что не нуждалось бы в прикрашивании.

— Что ж поделаешь-то, — сказал он, как бы не сразу поняв, что я сказала. — Ну что же, в таком случае до свидания. Только зря, — прибавил он, задержав мою руку в своей… — Зря, — и, бросив мою руку, пошел, не оглядываясь, к своему дому.

Этого я тоже не ожидала. Я думала, что он не уйдет.

Я остановилась на углу бульвара и посмотрела кругом. Была одна из тех майских ночей, когда кажется, что все кругом тебя живет неповторимой жизнью.

На небе в теплом, мглисто-желтом свете стояла полная луна с легкими хлопчатыми облаками. Неясные, призрачные дали терялись в мглистом полусвете над крышами домов, дворцов и кремлевских башен. И редкие огни летних улиц точно были ослеплены светом луны.

И везде — в темноте под деревьями и на ясно освещенной площадке сквера перед собором — веселые группы молодежи, отдельных парочек, сидящих на решетчатых садовых диванчиках глубоко под низкими, кругло остриженными деревьями и кустами сирени.

Слышен говор, смех, виднеются вспыхивающие огоньки папирос, и кажется, что все эти люди заряжены, переполнены возбуждающей теплотой этой ночи и нужно, не теряя ни одной минуты, с упоением вдыхать аромат ее.

И когда тебе нечем ответить этой ночи, когда в тебе пустота и унылое одиночество, когда все вместе и только ты одна — тогда ничего не может быть хуже и тоскливее.

Всего несколько минут назад его присутствие было для меня безразлично. А с того момента, как я увидела, что он так смотрел на ту даму, я вдруг почувствовала какую-то боль, беспокойство, близость слез, потерю всякой воли, и мне уже не нужно было ничего, кроме того только, чтобы он был со мной.

Одним словом — ты не осудишь меня, — мне было невыносимо чувствовать себя среди этого весеннего праздника природы какой-то отверженной, выброшенной из общего хора.

Не отдавая себе отчета, я повернулась и быстро пошла по направлению к его дому.

III

Я шла, все ускоряя шаги, с одной мыслью, что я опоздаю, он уйдет, и я останусь одна. А главное — наша встреча так нелепо оборвалась, и я почти грубо оттолкнула от себя человека, не сделав никакого усилия для того, чтобы повлиять на него в хорошую сторону.

Мне пришла в голову мысль, что я, не прилагая усилия в этом направлении, поступаю точно так же, как мы поступаем с окружающей нас обстановкой, когда не делаем ничего для ее улучшения. Значит, я хочу получить лучшее без малейшей затраты энергии для этого.

Я вошла в темный подъезд старого каменного дома, откуда пахнуло, после теплого, точно гретого воздуха майской ночи, еще зимним холодом непрогревшихся стен.

Это такой подъезд, каких еще много в Москве и теперь: немытые много лет пыльные стекла входных дверей с остатками приклеенных объявлений, грязная затасканная лестница с пылью, окурками, карандашными надписями.

Он совершенно не ожидал увидеть меня. И, видимо, готовился сесть за работу. У стены стоял сколоченный из тонких досок узенький стол, похожий на козлы-подмостки, которыми маляры пользуются при окраске стен. Над столом была электрическая лампочка на спускающемся с потолка шнуре, притянутая со средины комнаты и прикрепленная к гвоздю в стене над столом.

— О, да ты герой, — воскликнул он. — Передумала, видно? Тем лучше.

Он, засмеявшись, подошел ко мне и взял за руку. То ли он хотел ее поцеловать, то ли погладить, но не сделал ни того, ни другого.

— Мне неприятно, что мы поссорились, — сказала я, — и мне захотелось это загладить.

— Ну, чего там заглаживать. Постой, я повешу записку на дверь, а то ко мне могут прийти.

Он, стоя у стола, написал записку и вышел, а я, оставшись одна в комнате, обвела ее взглядом.

Эта комната имела одинаковый характер с лестницей: на полу валялись неподметенные окурки, клочки бумаги, виднелись следы понатасканной со двора сапогами пыли, все стены исписаны номерами телефонов или росчерками карандаша. У стен так же, как и у нас в общежитии, смятые непокрытые постели, на окнах — грязная неубранная посуда, бутылки из-под масла, яичная скорлупа, жестяные чайники.

Я чувствовала себя неловко, никак не могла придумать, что я ему скажу, когда он войдет, а ничего не сказать было неудобно, так как это могло придать совершенно другой оттенок моему посещению.

И тут мне сейчас же пришла мысль: зачем он, в самом деле, пошел вешать записку на дверь? Что такого, если бы кто-нибудь и пришел?

Я вдруг поняла зачем. У меня при этой мысли потемнело в глазах и перехватило дыхание. Я напряженно, с бьющимся сердцем прислушивалась, подошла к окну. Хотела было убрать с подоконника бутылки и папиросные коробки, чтобы можно было сидеть, и увидела, что у меня дрожат руки. Но я все-таки сняла все и легла грудью на подоконник.

Сердце билось, уши напряженно ловили каждый звук за спиной. Во мне была неизвестная мне раньше взволнованная напряженность ожидания.

Мне было только неприятно, что лучшие минуты моей жизни, моего первого счастья, быть может, мой первый день любви — среди этих заплеванных грязных стен и тарелок с остатками вчерашней пищи.

Поэтому, когда он вошел, я стала просить его пойти отсюда на воздух.

На его лице мелькнули удивление и досада.

— Зачем? Ведь ты только что была там.

А потом изменившимся торопливым голосом прибавил:

— Я устроил, что сюда никто не придет. Не говори глупостей. Никуда я тебя не пущу.

— Мне неприятно здесь быть…

— Ну вот, начинается… — сказал он почти с раздражением. — Ну в чем дело? Куда ты?

Голос у него был прерывающийся, торопливый, и руки дрожали, когда он хотел удержать меня.

У меня тоже дрожали руки и билось до темноты в глазах сердце. Но было точно два каких-то враждебных настроения: одно выражалось в волнении и замирании сердца от сознания, что мы одни с ним в комнате и сюда никто не придет, другое — в сознании, что все не так: и его воровски поспешный шепот, и жадная торопливость, и потеря обычного вызывающего спокойствия и самообладания. Как будто он думал только об одном, чтобы успеть до прихода товарищей. А при малейшем упорстве с моей стороны у него мелькало нетерпеливое раздражение.

Мы, женщины, даже при наличности любви не можем относиться слишком прямолинейно к ф а к т у. Для нас факт всегда на последнем месте, а на первом — увлечение самим человеком, его умом, его талантом, его душой, его нежностью. Мы всегда хотим сначала слияния не физического порядка, а какого-то другого. Когда же этого нет и женщина все-таки уступает, подчинившись случайному угару голой чувственности, тогда вместо полноты и счастья чувствуется отвращение к себе. Точно ощущение какого-то падения и острая неприязнь к мужчине как нечуткому человеку, который заставил испытать неприятное, омерзительное ощущение чего-то нечистого, отчего он сам после этого становится противен, как участник в этом нечистом, как причина его.

Мне все уже мешало: и непокрытые постели, и яичная скорлупа на окнах, и грязь, и его изменившийся вид, и уже отчетливое сознание, что все это происходит не так, как следовало бы.

— Я не могу здесь оставаться!.. — сказала я почти со слезами.

— Что же тебе нужно? Хорошая обстановка? Поэзии не хватает? Так я не барон какой-нибудь… — ответил он уже с прорвавшейся досадой и раздражением.

Очевидно, мое лицо изменилось от этого его окрика, потому что он сейчас же торопливо, как бы стараясь сгладить впечатление, прибавил:

— Ну, будет тебе, что, правда… скоро могут прийти.

Нужно было решительно уйти. Но во мне, так же как и в нем, было то противное чувство голого желания от сознания того, что мы одни с ним в комнате. И я, обманывая себя, не уходила, точно я ждала, что что-то может перемениться…

— Постой, я тебе сейчас устрою поэзию, — сказал он и погасил лампу. От этого правда стало лучше, потому что не бросались в глаза постели, бутылки из-под постного масла и окурки на полу.

Я подошла к окну и с бьющимся сердцем и ничего не видящими глазами стала к нему спиной.

За моей спиной было молчание, как будто он не знал, что ему делать. Сердце у меня так билось, что отдавалось в ушах, и я с напряжением и волнением ждала чего-то.

Наконец он подошел ко мне, остановился сзади, обнял мою шею рукой и остановился, очевидно, глядя тоже в окно. Не оборачиваясь, я не могла видеть направление его взгляда. Я была благодарна ему за то, что он обнял меня. Мне хотелось долго, долго стоять так, чувствуя на своей шее его руку.

А он уже начинал выражать нетерпение.

— Ну что же, ты так и будешь стоять здесь? — говорил он, очевидно, думая о том, что скоро могут вернуться товарищи, а я без толку стою у окна.

И он потянул меня за руку по направлению к постели.

Но я испуганно отстранилась.

— Ну, будет, ну, пойдем сюда, сядем.

Я стояла по-прежнему спиной к нему и отрицательно трясла головой при его попытках отвести меня от окна.

Он отошел от меня. Несколько времени мы молчали. Я стояла не обертываясь и с замиранием сердца ждала, что он поцелует меня сзади в шею или в плечо. Но он не поцеловал, а, подойдя, еще настойчивее и нетерпеливее тянул меня от окна.

— Ну чего вы хотите? — сказала я, сделав шаг в том направлении, куда он тянул меня за руку. Я спросила это безотчетно, как бы словами желая отвлечь свое и его внимание от того, что я сделала шаг в том направлении, куда он хотел.

— Ничего не хочу, просто сядем здесь вместо того, чтобы стоять.

Я остановилась и молча смотрела в полумраке пустой комнаты на его блестевшие глаза, на пересохшие губы.

Этой голой ободранной комнаты я сейчас не видела благодаря темноте. Я могла вообразить, что мое первое счастье посетило меня в обстановке, достойной этого счастья. Но мне нужны были человеческая нежность и человеческая ласка. Мне нужно было перестать чувствовать его чужим и почувствовать своим, родным, близким. Тогда бы и все сразу стало близким и возможным.

Я закрыла лицо руками и стояла несколько времени неподвижно.

Он, казалось, был в нерешительности, потом вдруг сказал:

— Ну, что разговаривать, только время терять…

Я почувствовала обиду от этих слов и сделала шаг от него. Но он решительно и раздраженно схватил меня за руку, сказав:

— Что, в самом деле, какого черта антимонию разводить!..

И я почувствовала, что он быстро схватил меня на руки и положил на крайнюю, растрепанную постель. Мне показалось, что он мог бы положить меня и не на свою постель, а на ту, какая подвернется. Я забилась, стала отрывать его руки, порываться встать, но было уже поздно.

Когда мы встали, он прежде всего зажег лампу.

— Не надо огня! — крикнула я с болью и испугом.

Он удивленно посмотрел на меня и, пожав плечами, погасил. Потом, не подходя ко мне, торопливо стал поправлять постель, сказавши при этом:

— Надо поправить Ванькино логово, а то он сразу смекнет, в чем дело.

Я молча отошла и без мысли и чувства смотрела в окно.

Он все что-то возился у постели, лазил по полу на четвереньках, очевидно, что-то искал, бросив меня одну. Потом подошел ко мне. У меня против воли вырвался глубокий вздох, я в полумраке повернула к нему голову, всеми силами стараясь отогнать что-то мешавшее мне, гнетущее. И протянула к нему руки.

— Вот твои шпильки, — сказал он, кладя их в протянутую руку. — Лазил, лазил сейчас по полу в темноте. Почему это надо непременно без огня сидеть… Ну, тебе пора, а то сейчас наша шпана придет, — сказал он. — Я тебя провожу через черный ход. Парадный теперь заперт.

Я начала надевать свою жакетку, а он стоял передо мной и ждал, когда я оденусь, чтобы идти показать мне, как пройти черным ходом.

Мы не сказали друг другу ни слова и почему-то избегали взглядывать друг на друга.

Когда я вышла на улицу, я несколько времени машинально, бездумно шла по ней. Потом вдруг почувствовала в своей руке что-то металлическое, вся вздрогнула от промелькнувшего испуга, ужаса и омерзения, но сейчас же вспомнила, что это шпильки, которые он мне вложил в руку. Я даже посмотрела на них. Это были действительно шпильки, и ничего больше.

Держа их в руке, я, как больная, разбитой походкой потащилась домой. На груди у меня еще держалась смятая, обвисшая тряпочкой ветка черемухи.

А над спящим городом была такая же ночь, что и два часа назад. Над каменной громадой домов стояла луна с легкими, как дым, облачками. Так же была туманно-мглистая даль над бесчисленными крышами города.

И так же доносился аромат яблоневого цвета, черемухи и травы…

1926

Николай Никандров

Рынок любви

I

Бухгалтер одного из отделений Центросоюза Шурыгин, маленького роста, плотный, хорошо упитанный мужчина с очень идущей к нему большой прямоугольной бородой, делающей его лицо красивым, уже в третий раз безрезультатно обходил кольцо московских бульваров: Пречистенский, Никитский, Тверской…

Походка у него была мечущаяся, вид растерянный, и, глядя на него со стороны, можно было подумать, что этот странный, солидный бородач только что потерял в темноте и теперь почти со слезами на глазах разыскивает среди прохожих кого-то из своих близких.

Несмотря на крепнущий к ночи московский мороз, Шурыгин то и дело снимал с головы теплую шапку и вытирал платком с лысины пот, а сам даже и в это время не переставал посылать на всех проходивших мимо женщин острые, голодные, дальнозоркие, как у моряка, взгляды. Опытным взглядом тридцатидевятилетнего холостяка он в полсекунды определял, какая из женщин проходила бульваром случайно, какая искала здесь знакомства с порядочным мужчиной для серьезной и длительной любви, какая проводила тут жизнь, давая себя любить час одному, час другому, всем, профессионально, за деньги.

Оберегая свое здоровье, женщин последней категории Шурыгин очень боялся, всячески от них убегал и пользовался их услугами только в тех крайних случаях, когда его внезапно охватывала бурная, нетерпеливая, уничтожающая жажда любви, а любить было некого. В такие минуты он сам считал себя человеком ненормальным, утратившим власть над собой, способным на самые пагубные для себя безрассудства.

— Толстый, пойдем!

— Нет, я тут ищу одну… знакомую.

— Она не придет.

— Обещала.

И бухгалтер перебирал своими толстыми короткими ногами дальше, молнией вдруг устремляясь сквозь тьму то к одной встречной женщине, как к своей хорошей знакомой, то сейчас же наискосок к другой.

— Ух, как вы меня испугали! — вырывался испуганный вздох из уст иной женщины, вдруг увидевшей перед самым своим носом напряженное страстью лицо мужчины.

Иногда темнота и утомленное зрение обманывали Шурыгина, и он налетал живот к животу на мужчину, в особенности если у того было длиннополое пальто, похожее в темноте на женскую юбку. Случалось, что точно таким же образом и на него вдруг налетали из тьмы другие мужчины, дикие, с вытаращенными, светящимися в темноте глазами, с расширенными ноздрями…

Ноги бухгалтера были утомлены до крайности, мозг отупел, на сердце камнем лежала тоска… Неужели женщины не испытывают такой же неодолимой потребности любить? Тогда почему они, тупицы, молчат? Почему ни одна из них не подойдет к нему сейчас и не скажет ему об этом?

Снег похрустывал под новыми калошами поспешающего Шурыгина звучно, густо, плотно, как картофельная мука в кульке: «Хрум-хрум-хрум»…

Наконец в неосвещенной части Тверского бульвара бухгалтер окончательно остановил свое мужское внимание на самой скромной на вид женщине. Она одиноко и долго сидела на полузанесенной снегом, обледенелой скамье, зябко нахохлившись в своей короткой шубке и вобрав голову в желтое дешевенькое боа.

II

— Извиняюсь, мадам, я вам не помешаю? — взволнованно подсел к ней Шурыгин, избрав момент, когда вблизи никого не было.

— Нет, нет, ничего, пожалуйста, — проговорила незнакомка торопливо и тоже волнуясь, точно боясь, как бы Шурыгин не передумал и не ушел.

И она еще больше сжалась, собралась в плотный, круглый комок, без головы, без рук, без ног.

— А то я могу уйти, если в случае… — пробормотал Шурыгин, пробуя почву и сразу выпустив из себя все свои внутренние мужские щупальцы.

— Вы мне не мешаете, — с достоинством ответила женщина, не поднимая на Шурыгина лица и глядя прямо перед собой в одну точку.

Она сидела на одном конце длинной садовой скамьи, Шурыгин — на другом, и оба боялись, как бы кто-нибудь третий не сел посредине.

Середина спинки скамьи опиралась о толстый ствол древнего дерева, широко разросшаяся крона которого на всех белых мохнато-заиндевелых ветках была сплошь унизана, точно крупными черными листьями, спящими галками и воронами. И иногда было слышно, как сонные птицы с мягким, сдержанным, грациозным шелестом вдруг всей своей массой начинали молча производить среди ночи странные, им одним понятные и зачем-то им нужные перемещения с ветки на ветку того же дерева…

Шурыгин, чтобы его не узнали знакомые и сослуживцы, поднял каракулевый воротник пальто и, повернувшись лицом к незнакомке, напряженно сверлил глазами одну ее щеку, пытался разглядеть в темноте ее лицо, цвет волос, всматривался в шапочку, шубку, ботинки. Кто она? Зачем она тут? К какому из трех обычных разрядов можно ее причислить?

— Видите что, — стесненно сказал он, обратившись к незнакомке и посылая ей свои слова через всю длину скамейки, — я это оттого вас спросил, не помешаю ли вам, что иные дамы обижаются, если мужчина сядет на одну с ними скамью. Они сейчас же начинают что-нибудь думать…

— Это все пустяки, — отозвалась из самой верхушки темного комочка дама, по-прежнему не шевелясь и не глядя на своего соседа. — Что из того, что на ту же скамью, на которой сижу я, сядет мужчина!

— Конечно, конечно, — оживился бухгалтер и, как бы сам того не замечая, подобрал под собой в руки фалды пальто и в сильно согнутой к земле позе подъехал по скамье на аршин ближе к даме. — Ну что, например, из того, что я вот сейчас сел на эту скамью? Какой вам ущерб? Другое дело, если бы вы кого-нибудь другого…

— Нет, я никого не жду, — сказала дама просто. И в этой ее простоте Шурыгину почудилось что-то особенно подкупающее, какая-то врожденная этой женщине ласка.

И он во второй раз обеими руками поджал под себя фалды пальто и с наклоненной в землю головой еще немножко подъехал по скамье к даме.

Сердце его тревожно колотилось: «Тук-тук-тук…»

Перед ним встала нелегкая задача: придумать хороший и длинный разговор. Это было не то что в конторе Центросоюза класть на счеты мертвые цифры, с утра до вечера считать чужие миллиарды!

— Значит, вы, как и я, просто вышли подышать свежим воздухом?

— Да, воздухом.

Последнее слово дама произнесла с горькой иронией над собой и лихорадочно вздрогнула всем комочком.

— Да-а… — осторожно вздохнул Шурыгин, стараясь нащупать нужный тон. — Такова-то наша жизнь…

— А что, разве вы тоже недовольны своей жизнью? — не сразу спросила дама с интересом.

И Шурыгин с радостью увидел, как она в первый раз повела на него одним глазом, блеснувшим из узенькой щелочки между теплой шапочкой и боа.

— А разве можно быть довольным такой жизнью? — искренно пожаловался он. — Кажется, и здоровье у меня хорошее, и служба обеспечивающая, и квартира удобная… Только бы жить! Но на что мне все это, на что эти деньги, пайки, уважение сослуживцев, если у меня главного нет?

— Что вы называете главным?

— Главным?

Он подыскал нужные слова и сказал:

— Главное в жизни — это любовь. Взаимная любовь между мужчиной и женщиной.

— Что же вы, неудачно женились, что ли?

— В том-то и дело, что я холост и никогда не был женат.

Из глубины темного комочка вырвалась усмешка.

— Все мужчины так говорят. Все мужчины «холосты».

Шурыгин засуетился, начал расстегивать пальто.

— Хотите, я свою трудовую книжку вам покажу?

— Нет, нет, зачем, не надо. Предположим, что я вам верю.

Дама немного помолчала.

— Я только одного не понимаю, — спустя минуту продолжала она. — Вы жалуетесь на одиночество, на то, что вам некого любить, а между тем в Москве так много свободных женщин!

— А как к ним подойти? — всплеснул руками бухгалтер с горьким смешком. — Вот взять меня: пока я набрался храбрости подсесть к вам, я в течение целых четырех часов безостановочно бегал по бульварам, сделав, таким образом, не менее двадцати пяти верст, дневной переход солдата действующей армии!

Сравнение с солдатом действующей армии понравилось даме, она рассмеялась и еще раз покосилась щелочкой между боа и шапочкой на Шурыгина.

— И совсем напрасно проделывали вы такой трудный военный переход, — сказала она. — Надо было просто подойти ко мне, если вам этого хотелось. Я тут тоже давно сижу и вижу вас, как вы пролетаете мимо то туда, то сюда.

Шурыгин в знак удовольствия что-то такое промычал и в третий раз, свесив голову в землю, придвинулся к незнакомке, теперь уже вплотную, локоть к локтю.

— Значит, вы ничего не имеете против того, что я сижу и разговариваю с вами?

— Наоборот. Одна бы я скучала…

III

Они разговорились, и через пять минут двое незнакомых между собой людей, даже хорошо не видящих друг друга, ночью, в темноте, на улице, при двадцатиградусном морозе, чистосердечно открывали один перед другим свои души… Он погибает, если уже не погиб. Он, в общем, долгие годы, а в частности ежедневно ищет и никак не может найти подходящую для себя женщину-друга. Как у голодного на уме только хлеб, хлеб и хлеб, так ему, холостяку, всегда мерещится только любовь и любовь… Она, оказалось, тоже погибает, если уже не погибла, но только от другой причины. Четыре года тому назад, вернее, даже пять ее муж, врач, уехал за границу; первое время аккуратно высылал ей оттуда и деньги, и продовольственные американские посылки, а в последние полгода не шлет даже писем, и она не знает, что с ним, может быть, его уже и на свете нет.

— Главное, жаль детей, — говорила она. — У меня двое детей, обе девочки: одной шесть лет, другой десять, старшая ходит учиться.

Услыхав про детей, Шурыгин от неожиданности опешил, однако в следующий момент сообразил, что это дела нисколько не портит, а скорее, наоборот, характеризует даму с положительной стороны.

— У вас уже девочка десяти лет, а между тем вы сами так еще молоды, так хороши! — взяв ее под руку, прижимался и прижимался он к ней, точно силился весь целиком вмяться ей в бок.

Дама, точно неживая, точно сделанная из тряпок кукла, совершенно равнодушная к его нежностям, продолжала выкладывать перед ним свои беды.

— Поступить на службу мне не удается, это теперь так трудно. Продавать из вещей больше нечего: что можно было продать, все продала. Непроданным осталось только одно… но оно, кажется, сейчас очень дешево ценится.

— Что именно? — спросил Шурыгин, заволновавшись и страстно посапывая носом в ее дешевенькое желтое боа, от которого пахло псиной.

— Разве вы не знаете что? — ответила дама и, содрогнувшись под шубкой, раздельно и приподнято проговорила: — Любовь. Непроданной у меня осталась только любовь.

— Что ж, товарец ходкий! — хихикнул Шурыгин, врываясь и врываясь страстным носом в боа дамы.

— Ходкий-то он ходкий, да я не умею им торговать, — заметила дама. — Вот, учусь у профессионалок, да ничего не выходит. Поглядите, — кивнула она на лениво и как-то беспутно слоняющихся в потемках женщин, — некоторые из них уже по третьему разу уходили с мужчинами и опять сюда пришли. Умеют. А я все сижу и сижу. Я четвертый день как решила ступить на этот путь и четвертый день хожу здесь без всякого результата,

— А! О! Что? — обрадованно завозился на месте Шурыгин и переспросил: — Только четвертый день занимаетесь этим?

— Пока не «занималась» совсем. Никто не берет.

— Совсем? — взвизгнул еще больше обрадованный Шурыгин. — И не надо совсем! О, это такой ужасный, такой ужасный путь! Еще никто не ступал на него, не поплатившись за него своим здоровьем, своей жизнью. К тому же у вас дети, двое девочек, вы должны хотя бы детей своих пожалеть.

Он горячо убеждал ее оставить эту мысль, выбросить ее из головы, забыть про нее и в самых мрачных красках рисовал перед ней ужасы, которые ее ожидают.

— Это самый последний, самый гибельный путь! — заключил он свою речь, прижимаясь к ней.

Но, к его удивлению, его слова ничуть не испугали ее.

— Я сама знаю, что это гибельный путь, — спокойно проговорила она. — Я об этом уже все передумала, я все страхи уже пережила. Я хорошо знаю, на что иду, я много читала об этом, о болезнях и прочем. И я решилась на все, лишь бы спасти детей.

— Вам лучше всего надо найти себе здорового и порядочного мужчину и держаться его одного.

— Теперь моя очередь спросить вас: а как его найти? Где искать? А я сама знаю, что это единственное, что еще может спасти меня.

— Вам надо найти такого покровителя или друга, что ли, — продолжал Шурыгин, волнуясь, — который заботился бы о вас и о ваших детях…

— Я и сама такого ищу и уже отчаялась найти. Чтобы он и материально помогал мне и чтобы как мужчина был не противен.

— Такого можно найти.

— Ну найдите мне, найдите!

Она оживилась. В ее тоне засквозило даже что-то девическое, игривое.

А Шурыгин тяжко вздохнул и произнес придушенно:

— Я найду…

Через минуту, отдышавшись и взяв себя в руки, он принялся хитро выпытывать у нее, не обманывает ли она его, не сочиняет ли про мужа, пропавшего за границей, про детей, про себя, что всего четвертый день как вышла на улицу и что еще никого из мужчин не имела. Он ставил ей вопросы то прямо, то исподтишка, с расчетом поймать ее на лжи.

— О, какой, однако, вы подозрительный! — нервно смеялась она, бессильная выбиться из паутины его вопросов. — Уверяю же вас, что сегодня только четвертый день, как я выхожу.

И напрасно вы говорите, будто уже раньше видели меня на бульварах. Это неправда. Это с вашей стороны даже нехорошо.

— Но не может быть, — горячился Шурыгин, как следователь, — но не может этого быть, чтобы за четыре дня никто вас не брал. Припомните хорошенько, подумайте и сознайтесь.

— Мне нечего припоминать, раз у меня ничего не было, — защищалась дама. — Вот это-то и доказывает мою неумелость. Опытных, бывалых — тех сразу берут. И, должно быть, я не знаю цен, что ли, какие теперь существуют, и очень дорого запрашиваю. По крайней мере, когда я называю свою цифру, мужчины вскрикивают, машут руками, смеются и бегут к другим.

— Сколько же вы просите?

Она сказала сколько.

Шурыгин вскрикнул, взметнул руками, рассмеялся.

— Вы с ума сошли, что ли? Кто же вам столько даст? Неизвестно, что будет дальше, ну а пока таких цен нет.

— А какие сейчас цены?

— Сейчас?

И он назвал ей ряд цифр: за такую любовь такая цена, за такую — такая…

— Так дешево? — наивно, как маленькая девочка, удивилась дама.

— А вы думали как? — улыбался Шурыгин. — Безусловно, в связи с общим вздорожанием жизненных продуктов цены на любовь растут, но не в такой сильной степени, как это представлялось вам.

— Значит, этим тоже много не заработаешь… — разочарованно и удивленно вздохнула дама. — Печально… А я-то думала разбогатеть. Еще один воздушный замок рушится… Вот думала, и того себе накуплю и того; и детей одену, и себя. А оно вот что… То-то те женщины, профессионалки, так стараются, так пристают к мужчинам, насильно навязывают себя, по три раза в вечер ходят. Я думала, что у них нахальство, жадность, — а выходит, что иначе никак не выработаешь в день нужный минимум. И прежде я завидовала им, а теперь мне их жаль… Несчастные!

— Вот потому-то я и говорю, что задумали вы ужасное! — воскликнул с жаром Шурыгин.

Слово за словом, и он сознался, что порядочный мужчина, которого он имел в виду ей предложить для прочной связи, — это он сам.

— Я так и знала, — улыбнулась она, видимо, довольная. Он смело обнял ее за талию и, тихонько повизгивая, как щеночек, начал тереться щекой и бородой об ее желтое боа.

— Ийе-ийе-ийе… — похрюкивал он, жмуря от наслаждения глаза.

Потом он завернул краешек ее старенькой, замшевой, липкой, в дырочках перчатки и стал целовать ее руки.

— А сладкая какая ручка! Ам-ам-ам! Вот не ожидал! Даже удивительно! И откуда берутся такие чудненькие ручки? И откуда они только берутся? Ам-ам-ам!..

— Ой! А вы не кусайтесь!

— Как же вас не кусать? Разве можно вас не кусать, такую хорошенькую, такую славненькую, такую вкусненькую! Я такую, может, пятнадцать лет ищу!

Было очень темно, и Шурыгин, приглядываясь сбоку к незнакомке, нежно спросил:

— Я извиняюсь, мадам: вы блондинка или брюнетка?

— А вам какую надо?

— Мне блондинку.

— А я как раз брюнетка, — произнесла дама очень сконфуженно.

— Ну ничего, — успокаивал ее Шурыгин и опять полез толстыми губами под краешек ее тоненькой перчатки: — Брюнетки, они тоже бывают… Ам-ам-ам!..

Но дама долго еще оставалась расстроенной тем, что она не блондинка. Лицо ее нервно горело, глаза виновато сузились, поглупели. Она плохо слышала, туго соображала и несколько раз ответила Шурыгину невпопад.

Наконец они заговорили о хозяйственной стороне дела, или, как весело выразился бухгалтер, о скучной прозе.

— Вы сейчас сосчитайте точно или говорите мне, а я буду считать, я по счетоводству спец, какие у вас главные расходы и какая сумма в итоге вам потребуется, чтобы вы могли не ходить на бульвар добывать себе деньги таким ужасным способом. А тогда я скажу, в силах ли я столько вам платить.

— Нет, лучше вы назовите сумму, которую вам не жаль давать мне в месяц! А потом я вам скажу, устраивает это меня или нет.

— Нет, вы раньше скажите, сколько хотели бы вы от меня получать?

— Нет, вы… сколько вы в силах дать?

Они долго препирались таким образом. Было похоже, ни одна сторона не хотела прогадать.

Наконец она сдалась и стала громко вспоминать главные статьи своих расходов.

— Хлеб… Дрова… Прачка… За электричество… За воду…

Она диктовала цифры в рублях, а бухгалтер четко повторял за ней и мысленно клал на счеты, как в конторе, как в Центросоюзе. Над их головами сонное воронье и галки всей своей многосотенной массой опять менялись друг с другом местами, вдруг наполнив тишину ночи сдержанным, мягким, как бы далеким воздушным шумом…

Когда итог был подведен, с него, по предложению бухгалтера, согласно какому-то коммерческому обычаю, была сделана 30-процентная скидка, и стороны пришли к окончательному соглашению.

— Хотите — будете получать помесячно, хотите — понедельно.

— Там посмотрим.

Ее, видимо, еще что-то мучило, она хотела еще что-то сказать, еще что-то добавить.

— Слушайте, — решилась она наконец. — Только вы очень не удивляйтесь и не возмущайтесь…

Шурыгин испугался:

— Что? Что такое?

— И не пугайтесь… И не смейтесь… Это такой пустяк. Дело вот в чем… Еще хотела я вас попросить купить мне завтра же, пока там не продали, я видела в витрине одного магазина, — пеструю летнюю блузку…

— Зимой — летнюю блузку?…

— Да, да… Пока не продали… А то ее другие купят, а она ко мне очень пойдет… Но вы не подумайте обо мне чего-нибудь дурного, что я пользуюсь, вымогаю… Ничего подобного… Я женщина, и смотрите на это как на мой пустой женский каприз или прихоть, что ли…

— Что ж, — сказал бухгалтер, весьма озадаченный, — это можно.

Потом они встали и быстро пошли на Долгоруковскую, к нему на квартиру.

И, глядя на эту дружную, спевшуюся, даже согласованно шагавшую парочку, никто не сказал бы, что это не муж и жена.

IV

— Как я рад, как я рад! — восклицал с придыханием Шурыгин и, держа свою спутницу под руку, с упоением прижимался лицом к ее излизанному боа, все сильнее попахивающему собакой. — Какое это счастье, какое счастье! Сам Бог посылает мне вас. Вы так выручаете меня, так выручаете. Вы, собственно, спасаете меня. И это без преувеличения. И я бесконечно благодарен вам за это. Ведь надо же было случиться, чтобы вы четыре дня ходили, и никому не успели попасться в руки, и идете ко мне первому.

— В этом-то вы можете мне верить. После отъезда мужа я в течение всех этих пяти лет не знала ни одного мужчины.

— В течение пяти лет? Правда? Правда? Какое это счастье, какое счастье! Как вас зовут? Валентиной? Валечка, сядем на извозчика. Извозчик, подавай! На Долгоруковскую! Только вези скорее!

В санях он, маленький ростом, несколько раз просил свою высокую ростом спутницу нагнуться и, амкая, целовал ее в щеку, в ухо, в шею, в собачье боа, во что попало.

— Какой вы беспокойный, — говорила она по этому поводу.

— А можно расстегнуть на вашей шубке парочку пуговичек, таких славненьких, таких смешных, что, кажется, за одни эти пуговички я жизнь бы свою отдал. Можно, можно, можно?

А то у меня руки замерзли, засунуть руку под шубку, погреться… Кроме тех денег, я смогу еще вам выдавать немного монпансье, мануфактуры, подошвенной кожи…

Через четверть часа они приехали. Он позвонил к себе, съежился и тихонько сказал:

— Сперва я войду один, а вы постойте тут. Потом я погашу свет, выйду и проведу вас за руку в темноте.

— Это зачем?

— Так надо. Чтобы хозяева квартиры не заметили. Все-таки, знаете, неловко.

И потом, в комнате, он беспрестанно напоминал ей, указывая пальцем на стену:

— Тише! Говорите шепотом! Не кашляйте! Не шлепайте по полу босыми ногами! А то они могут что-нибудь подумать!

Когда гостья, ее звали Валентиной Константиновной, сняла с себя боа, шляпу, пальто, перчатки и села в ярко освещенной комнате в мягкое кресло, Шурыгин наконец мог разглядеть ее всю, ее лицо, прическу, наряд. И ему почему-то резче всего бросилась в глаза ее костлявая, сухая, плоская, как доска, грудь, почти целиком проглядывающая сквозь черную кружевную блузку без рукавов с глубоким старомодным декольте. Он даже смутился от такого открытия. Затем его не меньше поразили в ней слишком редкие черные волосы, сквозь которые светилась белая, как мел, кожа головы. Но зато страшная худоба лица странно скрашивалась и даже приобретала какую-то особенную соблазнительность благодаря красивым, совсем не старым, темным, испуганно пылающим глазам.

Валентина Константиновна сразу поняла и первый его мужской взгляд на ее тело, и последовавшее затем его мужское смущение.

Она густо покраснела, посмотрела через подбородок на свою доскообразную грудь, понатужилась, и выпятила ее, сколько могла, и сказала:

— Конечно, я сейчас стала неинтересна… Изголодалась, исхудала… А еще в прошлом году я была ничего, когда муж посылал мне через американцев посылки… Вот тогда бы нам с вами встретиться! А если бы вы видели, какая я была в первый год после того, как муж уехал за границу! Тогда у меня было много поклонников, все больше из друзей мужа, и я могла бы недурно устроиться. Но кто знал, что это так надолго затянется? Я все думала: вот муж приедет, вот муж приедет. Глупая, тогда и надо было устраиваться, а теперь на кого я похожа?

И она подняла, как ободранные крылья, свои заголенные, костлявые, большие, чересчур длинные руки и с сожалением, как на чужие, посмотрела на них.

— Нет, — утешал ее Шурыгин и, на правах хозяина, без пиджака, в одном жилете, хлопотал на подоконнике по хозяйству, грел на примусе чай, раскупоривал вино, разворачивал из бумажек закуски… — Нет, вы и сейчас еще можете нравиться, — провел он по ней издали вспыхнувшим взглядом. — В вас что-то такое есть, в ваших глазах какой-то этакий зажигающий блеск. И это хорошо. Сразу видно, что вы не будете рыбой в любви. Ведь правда?

— Да… Это правда… Если человек мне понравится, то он не пожалеет, что сошелся со мной…

— Да? Даже и теперь? — спросил с нескрываемым удовольствием Шурыгин и, нагнув вперед шею, направился к ней. — Это очень важно, очень важно!

Так как обе его руки были в жиру от семги, рыбий жир лил с них, то он отстранил их в стороны и назад, а сам потянулся лоснящимися от семги губами к Валентине Константиновне целоваться.

Она, устремив испуганные глаза в одну сторону, подставила ему свои губы в другую.

— Вы только не очень спешите, дайте мне немного осмотреться, освоиться…

— А я разве спешу? Вот видите, затеял эту возню с чаем.

— Вы сперва кончайте эти приготовления… — произнесла она в стену комнаты и незаметно вытерла уголком платка рот, от которого после поцелуя неприятно пахло, как от болота, пресной свежиной сырой семги.

— Это ничего, — сказал бухгалтер и пошел сервировать стол. — Это я только так, пока. Не мог удержаться. Уж очень вы понравились мне.

— Да? — удивленно спросила гостья. — Я вам нравлюсь? Странно, как это я теперь могу нравиться… Я ведь все эти годы так стремилась убить в себе женщину, заглушала в себе всякое чувство, боролась с соблазнами, мучилась.

— Если бы вы раньше сошлись с мужчиной, вы бы сохранились лучше.

— Теперь-то я это сама сознаю.

— От воздержания, — проговорил бухгалтер, стал лицом к гостье и положил себе в рот с ножа лункообразную пластинку голландского сыру, — от воздержания у женщины развивается острое малокровие. Это установлено наукой. А сколько бывало смертных случаев!

— Мне и самой доктора то же говорили: «Вам никакое питание не поможет, вам надо выходить замуж». А я все старалась быть верной мужу.

Бухгалтер мелко и рассыпчато рассмеялся, и чайная посуда, которую он нес от подоконника к столу, задребезжала в его руках, как бы вторя его смеху.

— А вы думаете, муж верен вам, в особенности там, в развратной Европе?

— Конечно нет. Тем более с его страстной натурой. А Европа разве развратная?

— Европа? Ого, еще какая.

И он, как от зубной боли, зажмурил один глаз и многозначительно тряхнул головой.

Они пили чай, закусывали, лакомились, чокались рюмками с вином и все больше рассказывали друг другу подробности о себе.

— У меня три дочки, а не две, — созналась гостья. — Я вначале сказала, что две, чтобы не очень вас отпугнуть от себя. Двух вы и то испугались, я ведь это чувствовала: вы на бульваре все время крепко жали мою руку повыше локтя, а как только я сказала, что у меня двое детей, ваши пальцы сразу отпустили мою руку, как будто вы вдруг потеряли силу.

Шурыгин пойманно ухмыльнулся.

— Это все ерунда, — сказал он, — дело не в том, сколько у вас дочек, две или три. А дело вот в чем: не сочиняете ли вы всю эту историю про себя, про свои «четыре дня», про мужа за границей, про дочек? Я несчастный человек, меня уже миллионы раз обманывали женщины, и неужели сейчас я в миллион первый раз попадаюсь на ту же самую удочку?

И он, наливая гостье рюмку за рюмкой, снова принялся задавать ей хитро поставленные, сбивчивые вопросы, трижды спрашивать об одном и том же, как будто случайно, а на самом деле рассчитывая уличить ее во лжи… Оттого ли, что он выпил вина, или просто от болезненной мнительности у него вдруг явилось острое желание мучить ее, пытать, заранее мстить ей, даже заранее убить ее — на тот случай, если она обманывает его и, будучи обыкновенной бульварной профессионалкой, которой никого не жаль, тонко разыгрывает перед ним сложную роль, а в конце концов заразит его.

— Я с вами знаете что тогда сделаю… — скрипел он зубами, сжимал кулаки, вращал обезумевшими глазами.

— О! — то возмущалась, то смеялась со слезинками на глазах Валентина Константиновна. — Какой же вы мнительный! Если вы так боитесь заразиться, то вам давно надо было жениться.

— Я потом женюсь на вас! — в припадке глухого отчаяния вскричал Шурыгин, весь дрожа. — Потом! Только вы не обманывайте меня сейчас! Скажите мне всю правду!

— Что я могу вам сказать, я уже все сказала.

Тогда толстый бухгалтер опустился перед ней на толстые колени, прижал к толстой груди толстые руки, возвел на нее толстое, красное, маслянистое лицо с темной прямоугольной бородой и исступленно взмолился:

— Не губите меня… Я так еще молод, силен и так хочу жить… Скажите правду: если вы занимаетесь этим профессионально, тогда я лучше сейчас же вам заплачу, сколько следует за один сеанс любви, даже еще прибавлю сверх и немедленно отпущу вас с миром… У меня есть двадцать аршин мадаполаму, — колотил он себя в грудь кулаком, — двенадцать аршин маркизету, девять крепдешину и еще кое-что; ничего не пожалею, все отдам, если вы сейчас же уйдете от меня.

— Да нет же, нет! — беспомощно ломала она руки, сидя в кресле и мучительно глядя на стоящего перед ней на коленях Шурыгина. — Встаньте сейчас, это нехорошо, вы же мужчина! Как я смогу вас убедить, чем я сумею вас разуверить? Я так и знала, что вы будете обо мне такого мнения, раз мы познакомились на бульваре. Какой ужас, какой ужас! — жалобно наморщила она лицо, прослезилась, достала из сумочки платок. — Как вы не понимаете женской души, какой вы нечуткий! Неужели по мне не видно, кто я, неужели я похожа на тех?

Шурыгин пытливо следил за выражением ее лица, вслушивался в тон ее голоса. Играет она перед ним комедию или говорит правду?

— Видно-то видно, — поднялся он с колен в тяжком раздумье. — Но вы сами сказали, что вы «решились на все», что вам не жаль ничего. А мне себя жаль. Или взять эти ваши «четыре дня»! За эти четыре дня у вас могли быть дела с другими мужчинами, вам неизвестными, быть может, неблагополучными в смысле разных болезней, и вы, которая «решилась на все», неужели вы теперь остановитесь перед тем, чтобы вместе с собой погубить и меня? Человеческая психология такова: если мне погибать, пусть и всему миру будет погибель.

— Ничего подобного! Я такой психологии не знаю! Сядьте, успокойтесь! Просто вы слишком болезненно подходите к вопросу. Вероятно, вы уже заражались не раз, и теперь уже я начинаю серьезно бояться вас. Меня же бояться вам нечего. Вот придете завтра ко мне на дом, посмотрите, как у меня в квартире, поболтаете с моими дочурками, тогда узнаете, кто я. Портреты мужа, и письма его из-за границы, и мешки от посылок покажу. На бульваре вы мне хотели показать свой паспорт, а теперь мне приходится свой предъявлять.

Шурыгин просветлел.

— Значит, завтра к вам на квартиру можно?

— Конечно, можно.

Шурыгин окончательно успокоился.

Он накрыл газетным листом стол с едой, достал из чемодана чистую простыню и стал стелить постель.

Валентина Константиновна заволновалась, встала, нечаянно увидела, что он делает, и глаза ее вдруг приняли такое отчаянное выражение, какое бывает у пойманной птицы, которую только что вынули из силка и, чтобы она не вырвалась из рук, крепко сжимают ее в кулаке.

V

Прошло два-три часа, и время приближалось к рассвету, а им все не хотелось спать, они все лежали и при полном свете электричества беседовали.

— Я лежу и сама себя спрашиваю: я это или не я? — говорила Валя, красная, пылающая, глядящая довольными, лихорадочно сверкающими глазами в потолок. — Неужели это я? Кто бы мог подумать? Вот если бы муж мой узнал!

— А где же твой муж? — хитро подбросил ей вопросик бухгалтер, как будто между прочим.

— Я же вам говорила, что за границей. Последнее письмо было из Сербии.

— Ах да, в Сербии, — как бы вспомнил бухгалтер.

— Он, если узнает когда-нибудь об этом, не осудит меня, не проклянет, простит, — раздумчиво сама с собой гадала Валя в потолок. — А если не простит — значит, не любит. Впрочем, кто знает, когда еще он вернется в Россию, может быть, никогда…

Она замолчала.

— Что с тобой, Валечка? Ты плачешь? Зачем? В чем дело?

— Ах… Ничего… Это так…

— Не надо плакать, Валечка! Не надо отравлять такие блаженные минуты разными воспоминаниями, сомнениями! Не будешь, а?

— Нет…

— Ну скажи «не буду»!

— Не буду.

Он крепко поцеловал ее в губы.

— Принести тебе сюда немножко мадеры?

— Хорошо, дай…

Они выпили в постели.

— Какое это счастье для меня, какое счастье, что я встретил тебя, Валечка! Прекратятся наконец мои пятнадцатилетние мучения!

— Для меня это тоже большая находка — встреча с вами, с тобой… Я так исстрадалась за эти четыре дня, столько вынесла унижений, оскорблений, страхов… Чего стоят одни эти переговоры в темноте с мужчинами, подробности этого торга с ними… Я им называю свою цену, они мне предлагают свою, расспрашивают о разных гадостях… ужас! Я еще и сейчас сама себе не верю, что завтра мне не придется идти на бульвар, искать…

— Твое счастье, Валя, что это для тебя так хорошо кончилось.

— Кончилось ли?… Если вы меня скоро оставите, тогда мне опять придется идти на разовые встречи с мужчинами, продаваться в розницу.

— Нет, зачем же. Ты тогда опять кого-нибудь одного себе найдешь.

— Это трудно, это невозможно… Вас я нашла случайно…

— Ты опять со мной на «вы»?

— Ну, тебя я нашла случайно… И я надеюсь, если ты решишь бросить меня, то сперва познакомишь меня с каким-нибудь другим таким же порядочным мужчиной, чтобы мне не идти на бульвар…

— Это конечно.

Провожая ее от себя утром домой и сам вместе с ней отправляясь на службу, с портфелем в руках и с трезво-деловым выражением лица, Шурыгин говорил:

— Значит, вкратце, Валечка, условия нашей связи таковы. Первое: ни одна сторона, ни ты, ни я, не имеет права заводить новую связь, вторую, не порвав первой. Второе: наша связь продолжается до того дня, пока это обеим сторонам будет удобно. И третье: связь рвется, если того пожелает хотя бы одна из сторон, причем объяснять причины такого ее желания отнюдь не обязательно. Кажется, все!

— По-современному… — ухмыльнулась в сторону Валя.

VI

И они стали встречаться регулярно.

Их свидания происходили у него на квартире.

Первую неделю он просил ее бывать у него ежедневно, вернее, еженощно; эту неделю они называли «наш медовый месяц».

На вторую неделю он назначил три встречи. Потом, начиная с третьей недели, бухгалтер окончательно закрепил для свиданий, уже навсегда, два дня в неделю: понедельник и пятницу.

— Это что же? — спросила она тогда недовольно. — Почему так мало?

— Надо экономить себя, — отвечал он с мужской эгоистичной каменностью в лице. — Согласно требованиям науки.

По ее губам скользнула насмешливая улыбка.

— Любовь по расписанию, любовь по календарю, — презрительно поджав губы, повертелась она на каблучках в одну сторону и другую.

— Пусть будет «по расписанию», пусть будет «по календарю», — с неумолимостью победителя, твердо, как скала, стоял он на своем.

Давно не испытывал Шурыгин такого спокойствия, такого здорового довольства, как в этот счастливый период своей жизни! И все-таки какой-то червь где-то внутри точил его…

Сперва ему казалось, что ему недостает самого малого пустяка, потом все яснее чувствовалось, что дело тут вовсе не в пустяке, а в чем-то весьма существенном. Валя… Она хороший человек, но подходящая ли она ему пара во всех отношениях?

И ехал ли он в трамвае на службу или со службы, ходил ли по магазинам и тротуарам пешком, принимал ли посетителей в Центросоюзе, обедал ли в столовой, бывал ли на общих собраниях служащих — всегда и всюду всех встречавшихся ему примечательных женщин он неизбежно сравнивал со своей Валей. У одной фигура была несравненно соблазнительней, чем у Вали; другая переворачивала в нем душу красотой своего лица, за которым, казалось, таился неиссякаемый кладезь самых чудеснейших, самых важнейших возможностей; третья действовала на обоняние, обдавала его благоуханием такой юной девственной свежести, что верилось: начни с такой жить — и сам станешь таким же юным, поступишь на первый курс университета и будешь вместе с ней гоняться по улицам с книжками… Эта берет красками, у ней волосы интересные, светлые, как солома; одни эти волосы в домашнем обиходе могут дать приятное отдохновение для глаза после дневных конторских трудов.

А у этой волосы еще интереснее, оранжевые, как кожура апельсина… И все это разнообразие, все это богатство мира, созданное Богом для человека, проходит мимо него и будет проходить, потому что он сидит, как старик, прикрепленный с того злополучного дня к своей Вале. Что же такое, в конце концов, его Валя? Что в ней такое есть и чего в ней такого нет?

«Самое большое удобство моей связи с Валей состоит в том, — припоминалось ему вдруг с радостью, — что я в любой момент, без объяснения причин, могу порвать с ней. Полная свобода отношений. Как найду другую, лучшую, так и порву с ней. Вот сейчас познакомлюсь с этой наивной мордашечкой, с этим утенком с книжками, что так уютно сидит напротив меня в трамвае, разговорюсь с ней, а вечером уже могу дать отставку Вале. Она у меня „на пока“. А „на пока“ она идеально хороша. Она так ценит меня, так крепко держится за меня, что в отношении безопасности для здоровья тут полная гарантия, а это пока что самое главное…»

Но иногда покой Шурыгина ни с того ни с сего внезапно прорывался припадками странного беспричинного ужаса. Его вдруг охватывал безумный страх за себя, за свое здоровье, за свою жизнь. И где бы он в тот момент ни находился, днем ли, ночью ли, стремительно, как помешанный, мчался он оттуда прямо к Вале.

— Идем сейчас к доктору!

— Зачем?

— Освидетельствоваться.

— Кому?

— Тебе.

— Ты с ума сошел!

— Говорю, идем.

— Но я уже легла спать.

— Ничего, одевайся, пойдем.

— Ни за что не пойду!

— А-а, раз не хочешь идти, значит, больная, значит, зараженная, первое доказательство!

— Тише ори. Дети услышат. Ненормальный. Погоди, я оденусь — и выйдем на улицу…

Они выходили на улицу, и тут Валя отчитывала его как следует.

— Ты иди, если тебе надо, а я не пойду! — решительно заявляла она в заключение. — Может быть, тебе это и надо, я ведь не знаю, где ты бываешь пять дней в неделю, а мне это не нужно, я здоровая, я от детей никуда не отхожу, можешь спросить у соседей.

— Ты тише кричи, прохожие оборачиваются.

— Ничего, пусть оборачиваются, раз ты такой!

В конце концов Шурыгин несся на освидетельствование один.

Он рассказывал доктору, что не так давно сошелся с одной очень порядочной, хотя и подозрительной женщиной, имеющей трех детей, старшая из которых учится… Он просил доктора хорошенько осмотреть его, нет ли на его теле каких-нибудь признаков страшного заболевания. Доктор осматривал бухгалтера, ничего не находил, улыбался, ласково и насмешливо успокаивал его, как отец ребенка, и говорил, качая головой:

— А сколько таких ложнобольных в течение дня прибегает ко мне! Боятся, а грешат. Жениться надо, милостивый государь, жениться!

— Теперь-то я, конечно, женюсь. Доктор, посмотрите, пожалуйста, внимательно еще вот на этот прыщичек на моей щеке, вы еще на этот прыщичек не смотрели, я служу в Центросоюзе, где все есть, и дома у меня для вас, для ваших детей приготовлено два пуда хороших грецких орехов, ни одного гнилого.

— Да я уже смотрел везде. На моих щеках таких прыщиков больше, чем на ваших, однако же я не болен. Идите себе, идите.

— Доктор, — уходя и оборачиваясь на ходу, спрашивал с жалким лицом бородатый Шурыгин, — а это ничего, что у меня в левой коленке хрустит? А я вам за это принесу два пуда изюму, хорошего, без косточек.

— Э, батенька, у меня в обеих коленках хрустит. Погодите, поживете, побегаете, еще везде захрустит. Хе-хе…

— Может быть, для верности сделать реакцию? Деньги я могу внести вперед…

— Какую там реакцию? Ха-ха!

Для проверки знаний этого доктора Шурыгин сейчас же мчался к другому, более знаменитому, потом, для полного спокойствия, к третьему. Потом намеренно не в урочное время он врывался опять к Вале. Авось внезапным появлением удастся захватить ее на месте преступления с каким-нибудь богатым купчиком. Нервы его так и ходили, и он оттуда увлекал Валю к себе домой для более подробного объяснения и осмотра, и снова начинались бесконечные выспрашивания, хитрые вопросы, судейские уловки…

— Павлик, — говорила Валя, изнеможенная, обиженная, растерянная, — но почему ты не веришь мне, почему ты не хочешь раз навсегда поверить мне, что я не сойдусь ни с одним мужчиной, не объявив об этом тебе? Ты все подозреваешь меня в каких-то тайных совместительствах?

— Я очень хотел бы верить тебе, Валечка, очень хотел бы. Но, к сожалению, я никак не могу этого сделать, потому что слишком хорошо знаю жизнь, в особенности теперешнюю. Другое дело, если бы я был в состоянии платить тебе большую сумму. Тогда у меня было бы больше уверенности в тебе. А теперь, когда я даю тебе в обрез, только чтобы кормиться, то естественно, что у тебя могут возникнуть помыслы о том, где бы еще достать денег, чтобы обуть детей, одеть, доставить им и себе какие-нибудь развлечения. И ты начнешь не брезговать материальной поддержкой других мужчин, будешь, как говорится, подрабатывать на стороне, тем более что ты, по собственному признанию, уже пережила все страхи и «решилась на все».

— Ах, как ты не понимаешь меня, как ты не понимаешь меня! — воскликнула Валя с отчаянием и утомленно прикрыла глаза рукой.

— Я тебя, Валя, понимаю, может быть, больше, чем ты себя понимаешь. Я уже не раз слыхал от тебя жалобы, что ты «все-таки» не можешь «по-человечески» одеть детей. В устах матери такие жалобы что-нибудь значат. И это сейчас у тебя идея фикс. А по мне, дело обстоит вовсе не так, по мне, теперь не время «по-человечески» одеваться, теперь лишь бы прокормиться…

— Павлик! — закричала она неистово. — Они у меня раздетые!

— Вот видишь? — еще сильнее ухватился он. — Вот видишь, какая ты настойчивая в этом пункте? Ты — мать, и это самое страшное в тебе для меня. И я утверждаю, что однажды ты соблазнишься возможностью улучшить положение своих детей и ничуть не постесняешься при этом погубить меня, какую-то букашку для тебя по сравнению с твоими детьми. Я ведь вижу, как ты к ним относишься.

— Павлик!

— Погоди, не волнуйся. Знай, что я так хорошо все это понимаю, что даже не обиделся бы на тебя, даже не проклинал бы тебя, если бы ты, спасая своих детей, погубила меня, чужого для тебя человека. Помни, Валя! Я никогда ни в чем не обвиню тебя, что бы ты ни сделала! Я наперед знаю, что ты ни в чем не можешь быть виновата! Просто ты попала в такое положение, из которого у тебя может не оказаться иного выхода…

— Ох уж эти мне рассуждения, заклинания, — потянулась Валя всем корпусом в кресле. — Уже начались анализы, теории… Это нехороший признак.

— Это, Валя, признак того, что мы полного успокоения друг другу все-таки не даем.

— Не знаю, Павлик, как ты, но я обрела с тобой полный покой. Я так хорошо сплю с тех пор, как сошлась с тобой. И вообще я теперь чувствую себя гораздо лучше и физически, и морально. Все знакомые удивляются, расспрашивают меня, отчего я так хорошо стала выглядеть. И вспоминается мне моя прежняя жизнь с мужем… И детям моим теперь тоже гораздо легче со мной, я уже не нервничаю, как раньше, и поступаю с ними не так круто, больше прощаю, меньше браню.

— А я — нет, — перебивал ее Шурыгин, возбужденно шагая по комнате. — А я — нет. Я не имею с тобой полного покоя. На меня находят иногда полосы такого темного, беспричинного страха, когда я, как вот сейчас, безумно боюсь тебя. Бог тебя знает, что делается у тебя под твоей женской черепной коробкой, какие бродят у тебя там мысли.

— Ты все боишься заразиться, Павлик. Это у тебя мания. Но я же дала тебе слово, я тебе поклялась всем, что дорого для меня, ни с кем из мужчин не сближаться, пока не порву с тобой.

— Валя, Валя! Жизнь ломает всякие клятвы, всякие слова…

В результате таких объяснений Шурыгин изменял обычное расписание свиданий и отодвигал следующую очередную любовную встречу с Валей дня на три дальше или просто предлагал пропустить целую неделю, тем самым как бы стараясь отдалить день своей гибели…

VII

— Мамочка, откуда у тебя вдруг деньги? — спрашивала иной раз у Валентины Константиновны ее старшая дочь, когда они садились за давно не виданный обильный обед.

— Это, детка, я получила комиссионные, — опускала мать глаза в тарелку с супом.

— Что значит «комиссионные»?

— Это деньги, которые получают за какую-нибудь услугу, комиссию. Вот я, например, сперва стояла в очередях на городской станции и покупала для богатых людей железнодорожные билеты. Богатые люди за это платили мне комиссионные.

— Ну да. Это ты тогда целую неделю по ночам на городской станции стояла. То было тогда. А теперь?

— Пошла расспрашивать!.. Ну а теперь я удачно продаю один ценный товар и тоже за это получаю…

— Какой товар?

— О! Еще и это надо сказать тебе? Ты лучше ешь и благодари маму.

— Я, мамочка, ем и, когда поем, поблагодарю, но все-таки мне интересно знать: какой такой товар?

— А тебе не все равно какой?

— Он, говоришь, дорогой?

— Отвяжись! Дорогой! Очень дорогой!

— Что ж, это хорошо. Давно бы надо тебе было этим товаром начать торговать. По крайней мере, теперь у нас все есть: и мясо, и масло, и сахар, и белый хлеб. В то воскресенье был клюквенный кисель с молоком и каждый клал себе, сколько хотел…

У матери вдруг пропадал аппетит, валилась ложка из рук, делалось нестерпимо жарко, становилось нечем дышать, в голову лезли мрачные мысли.

Что она сделала, что она делает?! Думая спасти детей, она губит их.

VIII

В Москве еще была зима, лежал снег, стояли десятиградусные морозы, а в письмах из Харькова писали, что на юге уже установился колесный путь. Это и Москву заставляло жить волнующими предчувствиями весны. Москвичи, выходя утром на улицу, поглядывали на небо, на землю, покрытую черным от грязи снегом, потягивали носами и мысленно с нетерпением спрашивали: когда же?

Прошла Пасха.

— Ты с кем-нибудь христосовалась? — спросил Шурыгин Валю во время первого после Пасхи очередного свидания с ней.

— Нет. Ни с кем. А ты не мог для Пасхи изменить свое расписание и встретиться со мной лишний раз? Мне так хотелось в такой день побыть с тобой! У меня был кулич, творожная пасха…

— Это предрассудки. День как день. А творогу в магазинах всегда сколько хочешь.

— А ты с кем-нибудь из женщин христосовался в эти дни?

— Я-то нет!

— Что значит это «я-то»? Ты мне опять не веришь?

— Нет, наоборот, я хочу сказать, чтобы ты очень не стесняла себя. И вообще имей в виду, Валя, если тебе представится случай устроиться с кем-нибудь из мужчин лучше, удобнее, выгоднее, то ты, пожалуйста, не смущайся и, согласно нашему условию, смело устраивайся.

— Это что? — спросила Валя, мешая ложечкой в чашечке чай. — Уже гонишь меня?

— Я не гоню тебя, я только говорю. С тобой даже нельзя говорить. У-у, какая сделалась ты!

Он придвинулся к ней со своим стулом, обнял ее за талию, прижался своей щекой к ее щеке.

Она вырвалась из его объятий и неприязненно заглянула ему в глаза.

— Не ожидала я, что ты так скоро пресытишься мной, не ожидала… Едва прожили до Пасхи, каких-нибудь два-три месяца…

— Валя, это глупо! Это недобросовестно, наконец! Я тебе говорю одно, а ты мне приписываешь другое!

— А ты думаешь, я не понимаю твоего истинного отношения ко мне? Я все чувствую, я все замечаю! Ты переменился ко мне.

— Ну вот видишь, какая ты! Уже что-то усмотрела, уже что-то создала в своем воображении из ничего. Как же после этого с тобой жить? Искренно говорю тебе, что, заботясь о судьбе твоей и твоих детей, я буду очень рад, если ты найдешь себе богатого человека, который окончательно устроит тебя.

— Богатого? — с усмешкой недоверия покосилась на него Валя.

— Да, именно богатого, — твердо сказал Шурыгин. — Отбросим старую мораль, будем людьми своего времени, пора идеализма канула в вечность. Стесняться тут нечего. И лично я ничуть не меньше стану тебя уважать тогда, чем уважаю теперь.

— Ты меня уважаешь? — спросила она задумчиво, строго, низким голосом.

— Очень! — воскликнул он пламенно. — Очень! Я преклоняюсь пред тобой!

— А это ничего, что ты на бульваре меня нашел, с бульвара меня подобрал?

— О, это такая ерунда, такие пустяки! Я ведь тебе говорю, что я все сознаю, все понимаю!

Она жадно и как-то дико схватила в обе руки его голову, долго глядела ему в глаза, точно смотрелась в зеркало, потом принялась преданно целовать его в лоб.

IX

Через два дня после этого она пришла к нему и, не садясь, странно скользнув глазами в сторону, заговорила с тревожным вздохом:

— Ну-с…

Он, не приглашая ее садиться, с недовольным лицом поднялся ей навстречу и раздраженно оборвал ее словами:

— Зачем ты сегодня пришла? Почему ты явилась днем раньше? Ведь сегодня четверг, а по расписанию свидание у нас должно быть в пятницу!

— Погодите. Не горячитесь. Сейчас все узнаете. Сядьте. Успокойтесь.

Он сел на стул, впился в нее снизу вверх глазами; она молчала секунду, а ему показалось — час, и непонятный страх вдруг пронизал его всего. Он даже забыл сказать ей, когда она сама без приглашения садилась в кресло, чтобы она сняла шляпу, боа, пальто, перчатки.

— Прежде всего скажу, что я не для того пришла, — холодно, гордо, надменно начала она. — Я официально пришла. Я пришла вам объявить, что с сегодняшнего дня я больше не любовница ваша и вы не любовник мой. Мы свободны! Сидите, сидите, не волнуйтесь, это уже бесповоротно. Ничто не может заставить меня изменить мое решение. Вот, возвращаю вам деньги, которые я взяла у вас в прошлый раз авансом, за месяц вперед. Тут немного не хватает, истратила на своих девочек, потом когда-нибудь верну…

Больших усилий стоило Шурыгину подавить в себе отчаянный, нечеловеческий стон. Он побледнел, встал, наморщил лоб, закусил губы, подошел к Вале, дрожащими руками попытался снять с нее шляпу, боа…

— Что? Что? Что такое случилось? — недоумевал он.

— Пустите! — не давала она снимать с себя ничего. — Все равно не останусь! Между нами все кончено! Пустите!

Его вдруг охватила бешеная страсть, такая, какой он еще никогда не испытывал. Все исчезло для него, весь мир исчез, существовала только одна она. Валя.

Вне себя от страсти, от ревности он обнимал ее, осыпал поцелуями, раздевал…

Она убегала от него, он с шипением гонялся за ней, прыгал через мебель, ловил. Когда настигал ее, она кричала, он закрывал ей рукой рот.

— Так, без ничего, все равно не отпущу!

— Значит, насилие?

— Да, насилие!

Минут пятнадцать они боролись. Потом она сдалась.

— Ам… ам… ам… Что-о, другого себе нашла? Другого нашла? Другого?…

— Ничего подобного. Если бы нашла, тогда бы прямо сказала, согласно нашего… «регламента».

И еще никогда не отдавались они таким бурным, таким беззаветным, таким бесстыдным ласкам, как в этот раз! И настала минута, когда от чрезмерного утомления оба они зарыдали навзрыд…

— Что?… — с торжеством смотрела она на его слезы, словно глазам своим не веря, что это его настоящие, неподдельные слезы, крепко держа перед собой его покорную, безвольную, как бы телячью голову. — Плачешь?… Плачешь, мой скверный, мой толстый бородач?…

— Валечка, неужели ты всерьез хотела бросить меня?

— Конечно, всерьез! И не только хотела, а и теперь хочу! — пытала она его и мучила. — Это я с тобой осталась только ради последнего раза, на прощание!

— Но отчего?… — снова заныл он и завозился на постели. — Но почему?… Объясни причины!..

— А-а-а! Уже «почему» и «причины»! Но ведь ты сам настаивал на том, чтобы «любая сторона» могла рвать связь «без объяснения причины»! Ты, ты, ты на этом настаивал!

Вид у бухгалтера был жалкий, пришибленный, расплывчатый, кисельный, она крепко держала его голову за уши, как держат за ручки суповую миску, ворочала ее и туда, и сюда и с наслаждением говорила ему прямо в лицо, точно без счета плевала в глаза:

— Хитрец, хитрец, чтобы не сказать больше… Хитрец, ты думал, что если женщина малоразвитая и глупая, то она и в любви глупая… Ошибаешься, милый… В делах любви самая глупая женщина умнее самого умного мужчины… Тут у нас есть такое чутье, какого у вас нет… И ты думаешь, я тогда не понимала, зачем тебе так понадобилось это «без объяснения причин»!.. Отлично понимала… Этим пунктиком ты, конечно, заранее приготавливал для себя лазейку, через которую однажды без хлопот мог бы от меня улизнуть… Ну что ж, бог с тобой, это твое дело… Но только я не такая жестокая, как ты, я жалею тебя и свои «причины» открою тебе… Я две ночи не спала, прежде чем окончательно решилась на это… Ты, конечно, подозреваешь, что я богатого себе нашла… Нет, ничуть не бывало… Слушай же, в чем дело… Ты для меня ясен, весь ясен, я вижу тебя насквозь, женщине мужчину нетрудно видеть насквозь… И я знаю, что рано или поздно ты бросишь меня… Ты не перестаешь засматриваться на других женщин, ты всех их мысленно примеряешь к себе, как, стоя перед витриной магазина, мысленно примеряют к себе дорогие шляпы, шикарные ботинки, ты не засматривался на других и не примерял их к себе только в нашу «медовую неделю»… Что, хорошо я тебя раскусила, сластолюбец ты этакий?… И ты, несомненно, скоро найдешь себе другую, более интересную, более блестящую, чем я, нищенка, ведь не забывай, что у тебя на руках деньги, пайки, возможность посодействовать устроиться на службу… Ты скоро бросишь меня, а я так привыкаю к тебе, так привязываюсь к тебе… И вот, чтобы не оказаться брошенной тобой, я сегодня сама бросаю тебя… Первая!.. Этак мне меньше придется страдать от разлуки и легче будет перенести наш разрыв… Ведь в любви для самолюбия сторон очень важно, иногда важнее самой любви, кто кого бросил: он ее или она его…

— Я все-таки тебя немножко не понимаю, Валечка, — шумно вздохнул Шурыгин. — Ты что, и сейчас думаешь рвать нашу связь, и сейчас, и сейчас?

— А конечно. Я же тебе говорила, что это я только так с тобой сегодня осталась, пожалела тебя на прощание.

Он опять потянулся к ней с ласками, начал умолять ее хотя бы на время отложить свое решение, хотя бы еще немножечко продлить их связь…

— Ага-а! — вскричала она. — «На время»! «Немножечко»! Вот видишь, ты какой! За «навсегда», за «много» ты сам не ручаешься?!

— Конечно, не ручаюсь. А ты разве ручаешься, а ты разве можешь быть уверенной, что завтра же не встретишь кого-нибудь лучше меня?

— Мне не надо лучшего! Мне надо тебя!

После долгого спора она согласилась взять обратно свое решение о разрыве.

— Значит, Валечка, ты моя?

— Твоя.

— Ам… ам… ам…

Они лежали в постели и, во избежание новых ошибок в будущем, подробно разбирали свои прошлые отношения. Припоминали нанесенные друг другу вольные и невольные обиды, случаи недостаточного внимания к себе, бестактности, грубости.

— Это, конечно, мелочь, Павлик, но тоже очень характерная для эгоизма мужчины, — вспоминала Валя. — Помнишь, когда мы с тобой ехали к тебе в первый раз на санях, какие ты тогда сулил мне золотые горы: и мануфактуры, и подошвенной кожи! Я уже не говорю о монпансье… Но ты, пожалуйста, не подумай, что я вымогаю у тебя, я от тебя теперь ничего не возьму, мне только хочется спросить у тебя: где же та твоя хваленая «мануфактура» и та «подошвенная кожа»? А между тем я знаю, что у тебя есть спрятанное и то и другое, и это в то время, когда мои три дочки ходят разутые, раздетые? Это я говорю, конечно, между прочим…

— Ох, — вырвался вздох у Шурыгина. — Опять «три дочки»! Как это скучно! Всю жизнь избегал иметь собственных детей, прибегал к разным медицинским средствам, а тут… Вот что: чтобы покончить с этим, приходи ко мне завтра засветло, я разыщу и дам тебе что-нибудь из мануфактуры и кожи.

— Приблизительно в котором часу прийти?

— Или до девяти утром, или после шести вечером.

— Хорошо.

Они зажили снова, лишь передвинули в расписании дни любовных свиданий, засчитав как очередную и эту чрезвычайную встречу.

— Как, однако, ты боишься лишний раз встретиться, — заметила по этому поводу Валя. — Все бережешь себя, все разы считаешь.

— А конечно, — ответил Шурыгин с прежним неумолимым каменным видом, снова чувствуя себя властелином.

Она промолчала, только враждебно повела бровями.

X

— Вот вкусный компот! Мамочка, миленькая, отчего же ты в прошлом году, позапрошлом не торговала тем замечательным товаром? Ведь это так выгодно!

— Не догадалась, детка. Человек доходит до всего не сразу. А ты старайся хорошенько кушать, когда тебе дают, да поменьше рассуждать за обедом.

— Я-то, мамочка, хорошо кушаю, но мне все-таки хочется знать, почему мы, три твои дочки, вдруг стали и обутые, и одетые. Ведь это интересно, и я не маленькая, мне уже десять лет…

Она немного помолчала, разгрызла косточку от сушеной сливы, положила в рот сладкое зернышко и сказала, жуя:

— А тот пожилой господин с большой бородой, который тогда к нам приходил, что он из себя представляет?

— Он не пожилой, он еще молодой. Вот он-то и есть один из тех пассажиров, для которых я тогда железнодорожные билеты доставала.

— Ага, значит, он уехал?

— Да, уехал…

— Значит, сейчас его нет в Москве?

— Нет, он тут. Ты же сама вчера его видела, когда он мимоходом к нам забегал узнать, как мы живем…

— Как же это так: и уехал, и тут?

— Ну и надоедливая же ты какая! Сперва уехал, потом приехал, что же тут непонятного?

XI

Однажды, сидя в вагоне трамвая и по обыкновению сличая разные женские качества пассажирок с качествами своей Вали, имеющей кроме всех прочих бесчисленных дефектов еще и трех дочек, Шурыгин пленился видом одной хорошенькой молоденькой блондинки. У нее были, точно у гимназистки, две косы, длинные, толстые; тонкие, словно наведенные карандашиком, украинские брови; красивый, картинный, заостряющийся книзу овал нежного лица; но главная притягательная ее сила была в больших синих, немного выпуклых глазах, полных невинности и вместе скрытой чувственности, невинность и чувственность как бы источались из ее глаз, как бы просили каждого: возьмите нас. Все мужчины в трамвае — и старые, и молодые, и кондуктор — не могли оторвать своих взглядов от этих ее глаз. Голову синеглазой блондинки покрывала густо-красная, под цвет румянцу щек, матросская бескозырка, под мышкой она держала черную клеенчатую, шитую белыми нитками сумочку, набитую книжками и тетрадками.

Курсистка! Провинциалка! Попова дочка! Только что приехавшая в Москву! Как раз то, что ему, Шурыгину, надо. И у нее, наверное, еще никого из мужчин нет, не успели заметить, он первый заметил, ему она и должна принадлежать.

И ради нее, как это с ним случалось и раньше, бухгалтер проехал свою остановку, вагон уносил его куда-то в сторону, он даже не хотел знать куда, а все только смотрел в податливые, студенисто-жидкие глаза красной шапочки и слез там, где спрыгнула она, потом, совершенно подавленный своим чувством, тяжело поволокся за ней, как на Голгофу, переулками к ее квартире. Уже в течение пятнадцати лет он ежедневно точно таким же образом волочится улицами Москвы за незнакомыми женщинами. Когда же этим пыткам будет конец? За что он страдает? Тут никакое усиленное питание не поможет…

Она вошла с парадного крыльца в серый, облупившийся пятиэтажный дом, остановилась за стеклянной дверью и, излучая на него оттуда своими необыкновенными, далеко не детскими глазами, серьезная, без улыбки, как из засады, наблюдала за ним. Конечно, она желает познакомиться с ним! Видит, что порядочный человек… И Шурыгин приблизился к дверям вплотную, прильнул, как школьник, бородатым лицом к стеклу, запустил в глубину темного помещения, как удочку, счастливую, щупающую, беспокойную улыбку. Тогда невинное существо, полуобернув к нему вниз выжидающее лицо с расширенными глазами, начало медленно-медленно подыматься по лестнице. Она поднималась, и смотрела на него, и притягивала его. Конечно, зовет! Теперь не могло быть сомнения в этом. Недаром столько проехал… И бухгалтер всей своей коротконогой, широкой, грузной тушей ринулся в тесную дверь. Он хватался руками за перила и бежал вверх по лестнице гигантскими шагами, как гимнаст, работающий на приз.

Вверху и на самом деле его ожидал ценный приз.

Объяснение между ними произошло на лестнице, в духоте, мерзости и смраде подобных лестниц, перед дверью чужой квартиры, под непрерывный лай на них оттуда противной, визгливой и, должно быть, вонючей комнатной собачонки, строго охраняющей частную собственность.

— У-у-у! Чтоб ты околела, проклятая! — от всего сердца не раз посылал ей туда бухгалтер тяжелые пожелания.

— Вы не поверите, и никто бы не поверил, этому нельзя поверить! — между тем быстро рассказывала ему свою историю хорошенькая курсистка. — Надо мной тяготеет какой-то злой рок! Я чувствую, что я пропадаю! Жизнь бьет меня без всякой жалости! Я сама украинка, с такими трудностями вырвалась из родного гнезда и вот все не могу никак в этой вашей Москве устроиться. И нравится она мне, и не дается. Я учусь и зарабатываю, но как справляюсь с этим, какими тяжелыми жертвами! Сейчас, например, я опять без службы и уже без надежды на службу. Три раза с боя пробивалась на службу и три раза попадала под сокращение штатов. И пробиваться, протискиваться куда-нибудь в четвертый раз у меня уже не хватает сил. Выдохлась! Одним словом, Москва сломила меня, я пала духом… А тут еще верхушка правого легкого стала покалывать, но это, конечно, ерунда, не чахотка же у меня начинается, ха-ха! И вы не смотрите, что я на девочку похожа, на гимназистку, я не девочка, не гимназистка, я уже многое испытала, многое передумала! И вы думаете, в другое время я так легко познакомилась бы с вами? А теперь я решилась, только сегодня в трамвае решилась, вы своими настойчивыми взглядами помогли мне решиться… Впрочем, для чего я все это вам говорю? Вот наболтала! Ха-ха-ха! Хотите, зайдем сейчас ко мне? — кивнула она лицом на верхние этажи.

— Очень! — застонал всем своим нутром Шурыгин. — Очень хочу!

От волнения его всего трясло, ноги вдруг ослабели, колени подкашивались, все тело заныло, заломило, как в приступе инфлуэнцы. Он с трудом полз за курсисткой вверх по лестнице и так впивался руками в перила, точно лез с висящими в воздухе ногами по отвесному канату.

Трудно добывается настоящая любовь!

Они поднялись на самый верхний этаж, где было еще душнее, мерзостнее и смраднее, чем внизу. Она позвонила, и дальнейшее продолжение их беседы происходило в ее комнатке, такой же маленькой, узенькой, чистенькой и невинной, как и она сама, в глубокой тесной щелочке, с одним оконцем в конце, точно далеким выходом из туннеля, с видом на множество больших и малых крыш, так и этак наклоненных своими унылыми бурыми плоскостями. Исключительная чистота комнатки-щелочки, какая-то непорочно-девическая белизна всего, что увидел там Шурыгин, и глухая монастырская тишина, царившая вокруг, сразу привели бухгалтера в мечтательное, сентиментальное настроение. Вот где, в этой белой женской келейке, вот с кем, с этим светлоликим херувимчиком, возможно его доподлинное счастье! Сегодняшний день поворотный в его жизни…

Наташа, беседуя с Шурыгиным, не находила себе ни места, ни покоя. Щеки ее пылали, глаза блестели. Она бросалась в своей тесной щелочке и туда и сюда, беспокойно откидывала назад золотистые косы, хватала в руки один предмет, другой, принималась за одно дело, за другое, чертила по бумаге карандашиком продольные и поперечные штришки, сломала о стол стальное перо, зачем-то вытащила из чернильницы давнишнюю муху, изорвала края белой бумаги, которой был накрыт подоконник, искрошила ножницами уголок хозяйкиной скатерти…

— …Я уже все свои тряпки продала, какие можно было продать, совсем раздела себя, — нервным, звенящим, мученически-веселым голоском быстро тараторила она и медленно рвала в руках то там, то здесь крепкий хороший носовой платочек. — Теперь мне осталось только одно: выходить замуж!

Шурыгин делано рассмеялся.

— Нет, правда, чего вы смеетесь?! Найдите мне богатого жениха, ха-ха-ха! Неужели не найдется такого мужчины? Находят же как-то другие! Я молода, здорова, недурна собой… Ха-ха-ха! До чего я дошла! А ехать домой к себе в провинцию я не хочу, я хочу учиться, работать, а это возможно только в Москве. Я решила жить или в Москве, или нигде! Мне девятнадцать лет, а когда мне будет сто девятнадцать, тогда я поеду «отдыхать» в провинцию. Я так рада, что вырвалась оттуда. Кто увидит теперешнюю Москву, тот не вернется в теперешнюю провинцию.

Она суетилась и болтала все в таком роде.

А Шурыгин сидел и, угнетаемый тяжкой страстью, следил налитыми глазами за всеми движениями и изгибами ее нежного тела, как паук следит за жужжащей поблизости мухой: кувыркнется в его паутину или же пожужжит и улетит в пользу другого какого-нибудь паука.

— Я-то найду вам человека, — слушая ее, подавленно и трудно повторял он и с нечеловеческой силой зажимал в руке и ломал на все стороны свою красивую пружинистую бороду. — Я-то найду…

— Ну найдите! Слушайте, помните, вы обещали!

Истязая свою бороду, Шурыгин взвешивал наличные обстоятельства. Конечно, эту Наташу с той Валей даже сравнивать нельзя. У этой все в будущем, а у той все в прошлом. Эта только еще собирается расцветать, а с той уже осыпаются листья. Та брюнетка, эта блондинка, а блондинка лучше, добрее, это даже установлено статистикой… Но, помимо всех этих бесчисленных плюсов, которыми располагала Наташа, у нее было и еще одно неоценимое преимущество. Она живет в этой конурочке одна, ход к ней отдельный, и если он с ней сойдется, то для сеансов любви он к ней станет ходить, а не она к нему. А это для мужчины очень важно. Если женщина ходит к мужчине, то мужчина должен терпеть ее присутствие, как бы противна она ему ни была; и по миновании надобности в ней не выгонишь же ее из дому сразу — неловко, обидится, рассердится, вовсе откажется приходить. А когда мужчина приходит к женщине, то в случае, если она в тягость ему своей ограниченностью, он волен уходить от нее, когда вздумает, хотя бы сейчас же по окончании акта любви, то есть через какие-нибудь четверть часа. Четверть часа каждую женщину можно вытерпеть. На свою же Валю он тратит слишком много драгоценного времени, зачем-то завел глупый обычай каждый раз пить с ней чай, сидеть, разговаривать. Гораздо умнее было бы за это время самому пройтись, погулять по свежему воздуху, зайти в кино.

Шурыгин подумал, придал себе сдержанный вид и в самых приличных выражениях предложил Наташе свою любовь и свою посильную материальную помощь.

— Первое-то мне не очень нужно, — смутилась Наташа, синие ее глаза сделались черными, и почему-то она так уставилась ими в его слишком роскошную, слишком волосатую бороду, как деревенские суеверные люди смотрят в пучину глубокого омута. — Но если второе без первого нельзя, — продолжала она, — тогда я, конечно, принуждена согласиться. Я ведь знаю, чего вы хотите. Что ж, немного раньше, немного позже, не с одним, так с другим, какая разница! Да и кто узнает, вы же не побежите всем об этом рассказывать, да и вообще, какая этому цена, какой-то «невинности», разве в этом главное, все это ерунда и чепуха, одни женские предрассудки, мамины выдумки, и я уже сама не понимаю, что болтаю… Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Вот наговорила! Слушайте-ка, гражданин! — вдруг сказала она совсем другим тоном, мучительным, надрывным, и сощурила на бороду своего гостя панические в искорках глаза. — А нельзя так, чтобы вы, вместо всего этого, просто по человечеству взяли и нашли мне какую-нибудь службу? Знаете, по товариществу, по дружбе! А я бы ваш портрет всю жизнь на груди своей в медальоне носила и всю жизнь всем бы рассказывала, что вот, мол, нашелся один человек. Может, вашим знакомым нужна дешевая прислуга? Я умею и стирать, и полы мыть, и ухаживать за ребятами, и, главное, я на все согласна, на любые условия, лишь бы удержаться в Москве, потому что я чувствую, я знаю, что если я теперь уеду в провинцию, то я уже никогда не выберусь оттуда. Ну что? Можно?

— Нет, — тяжело и отрицательно помотал головой Шурыгин. — Теперь это трудно, теперь не такое время, сами знаете.

Настала короткая пауза.

И хозяйка, и гость были глубоко смущены.

— Тогда пусть так… как говорили, — слово за словом, шепотом проронила Наташа, опустив лицо.

Шурыгин медленно вздохнул.

— Конечно, — тихо и осторожно заговорил он, поглаживая себя по округлым коленям. — Конечно, я не смею, да и не желаю заранее хвалить вам себя. Но когда вы узнаете мой характер и мое все…

— Характер характером, — грубо и болтливо перебила она его с прежним беспокойным, нервным смехом. — А бородищу-то эту вы снимите сегодня же, чтобы я ее больше не видела, тогда я посмотрю, какой вы такой. А теперь за вашей бородой я как-то не различаю вас самого, она пугает меня.

И Наташа с дрожью взметнула косами и дернула вверх плечиками, нахмурясь.

— Для вас сниму! — тоном торжественного обещания воскликнул Шурыгин, крепко сжимая в руке бороду. — Для вас все сделаю! Любой каприз!

— Это не каприз, — не согласилась Наташа.

Он сидел, она не могла сидеть, стояла, без нужды бегала, вертелась, глядела в окно, точно все еще ожидала откуда-то спа сения.

— И наряд ваш как-нибудь освежите, — приглядывалась она к нему сбоку, как сквозь сон, и робкая, и смелая.

— У меня костюм плохой? — удивился Шурыгин и улыбнулся.

— Он не плохой, но он как-то так, знаете, лоснится. Точно вы изъездили на нем все столы всех канцелярий и вам уже сто лет. Одним словом, сделайте так, чтобы как можно меньше походить на бухгалтера. Хотя на первое время.

— Это можно. Я сделаю.

Наташа озабоченно сдвинула бровки и подумала, о чем бы еще не забыть ему сказать.

— Послушайте, — улыбнулась она и в первый раз внимательно посмотрела на округлость всех его линий. — А отчего вы такой… жирный?

— Такая должность. Служу в Центросоюзе. Там у нас все есть, и конфектная фабрика. Вы тоже поправитесь, если поживете со мной.

— У вас все плывет, колышется, похудеть нужно! — сердито приказала она ему.

— Хорошо, — сказал бухгалтер. — Я похудею. Когда немного поживу с вами.

— Бухгалтер! Ха-ха-ха! Бухгалтер! Неужели все бухгалтеры такие? Ха-ха-ха!

Она истерически захохотала, замахала руками, взметнула в воздухе обеими косами, закружилась на месте, упала лицом в подушку.

Она лежала на беленькой постели, колотилась, хохотала и рыдала.

Неслышно и мягко, как кот, подошел сзади к ней Шурыгин и осторожно, со страхом и сочувствием, обвил ее руками за талию. На лице его изобразилось блаженство.

Наташа тотчас же рванулась, вскочила с постели, отбросила назад косы, убежала от Шурыгина прочь, согнулась вперед, прижалась спиной к подоконнику.

— А этого нельзя! — сказала она. — Еще рано!

— А когда же? — тихо спросил Шурыгин и остался стоять на месте с умиленно раскрытым ртом и протянутыми вперед порожними руками, из которых только что выпорхнуло начало счастья.

— После. Потом.

И она сквозь новый припадок смеха к чему-то опять указала рукой на его бородищу.

— Тогда я сейчас же полечу к парикмахеру.

И он, схватив шапку, заспешил к выходу.

Она отправилась его провожать длинным лабиринтом темных хозяйских коридоров, от пола до потолка заваленных старым пыльным хламом, от которого пахло мышами и собачьим пометом.

— Наташечка, значит, когда можно прийти к тебе окончательно? Сегодня вечером, когда обреюсь, можно?

— Завтра придете, завтра. Когда начнет темнеть…

— Сегодня!

— Завтра!

— С-се…

Почти вытолкав его, она заперла за ним на ключ дверь.

XII

Валя в первый момент не узнала Шурыгина, когда в этот же день явилась к нему по его внеочередному, совершенно срочному вызову через посыльного.

— Сумасшедший! Остричь такую бороду! — с жалостью вскричала она. — Такую блестящую бороду! — почти плакала она. — Теперь ты половину своей красоты потерял. Борода придавала тебе что-то сильное, звериное, мохнатое. Не люблю бритых мужчин — как обезьяны. Зачем ты снял бороду, зачем?

— Надоело возиться с ней, расчесывать, подравнивать, вытаскивать из нее сор, — опустил глаза Шурыгин под пристальным взглядом женщины и испуганно сел на кровать, свесив красное лицо с пылающими ушами в пол. — Кстати, дело идет к весне, начнется жара…

— При чем тут весна! — волновалась женщина. — А ну-ка покажись мне еще… Да встань же, подними голову, подойди сюда, это даже невежливо, чего ты боишься? Как маленький!

— Я не боюсь, — встал и испуганно подошел к ней Шурыгин.

— И выражение лица стало другое, вялое, кислое, боязливое, — вертела она в своих руках его новую голову и рассматривала ее, как новую, только что принесенную из магазина вещь. — Ну чего же ты повесил нос? Уже сам жалеешь, что обезобразил себя? Развеселись, засмейся, улыбнись! Вот так, вот так… Ну еще, еще…

— Чай будем пить сперва или потом? — вырывая свою голову из ее рук, задал он ей вопрос, который задавал на всех их свиданиях.

— Лучше потом, — сказала она и выпустила его. — Ну иди, мой кисляй. Все чего-то боишься. Что-то недоговариваешь. Все хитришь.

Он выскользнул из ее рук и стал старательнее, чем всегда, стелить постель.

— А ты пока того… разоблачайся…

— Ах ты мой хорошенький! — через пять минут ласкала она его в постели и с наслаждением гладила руками его безволосые щеки и подбородок. — Ах ты мой гладенький! Ах ты мой атласный! Знаешь, Павлик, так тебе больше идет. И такого тебя я буду еще больше любить. Молоденький стал, прямо студентик! Разве студентика молоденького можно не любить? Разве ты отказался бы любить молоденькую курсисточку? Ведь не отказался бы, нет?

От таких ее речей Шурыгина бросило в жар, и он, как ныряющая утка, юркнул головой под одеяло. Что это: случайное совпадение в ее словах или же сознательный намек? Какой ужас, и как все это страшно!

Потом они, как всегда, по всегдашней неизменяемой своей программе, пили чай, закусывали, лакомились…

Аппетита у Шурыгина не было, он почти ничего не ел, и беседа на этот раз тоже не давалась. Волнение, напряженность, трудность предстоящего объяснения неотступно душили его.

— Ну, дорогая моя, — наконец тяжело вздохнул он, побледнел, растрогался, хотел встать со стула и отойти от Вали подальше, но не нашел в себе сил и остался сидеть на стуле за столом, бок о бок с Валей, тягостно понуря голову. — Вот что, милая… Как это мне ни тяжело, как это мне ни больно, как это мне ни неприятно, но эта наша встреча последняя, и сегодня мы должны разойтись навсегда.

— Как разойтись? — заострила она на него глаза. — Я не понимаю, о чем ты говоришь. Повтори еще раз. С кем разойтись? Кому?

С ошеломленным видом вынула она изо рта кусочек еще не изжеванного пирожного и положила его сперва обратно на блюдо, потом ткнула в пепельницу в папиросные окурки.

— Нам разойтись, с тобой разойтись, — говорил Шурыгин, печально и виновато. — Большое тебе спасибо, Валечка, за все, за все! Хорошо пожили мы с тобой больше чем три месяца, очень хорошо! Выручила ты тогда меня в самую критическую для меня минуту, поддержала, даже, можно сказать, спасла! Никогда я этого не забуду! Если бы не ты, я бы тогда пропал! Ведь ты видела, каким невменяемым бегал я тогда по бульварам!

Лицо Вали, ее глаза, шея, грудь в глубоком треугольном вырезе блузки — все вздулось, поднялось, покраснело, сделалось горячим на вид. Она как сидела рядом с Шурыгиным, так и протянула к нему на плечи судорожно выпрямленные руки, жалобно закатила глаза, обняла его за шею, крепко прижала к себе, впилась в щеку поцелуем — прощальным женским поцелуем, — потом бурно заплакала…

Она рыдала, билась в истерике на его плече, не могла выговорить ни слова. И казалось, это будет продолжаться долго-долго, без конца.

Ее слезы, искренние, беспомощные, слепые женские слезы тронули на момент сердце Шурыгина, и он сам вот-вот готов был разрыдаться.

Безумец, чем она нехороша, что, собственно, он еще затеял и для чего?

— Ну не плачь, успокойся, — нежно поглаживал он ее горячую, вздрагивающую от плача голову. — Погоди, это мое решение еще не окончательное, и я его, может, еще отменю. Ну не плачь, дорогая моя, успокойся, может, нам еще удастся продлить нашу связь, мы с тобой еще поживем, давай лучше толком поговорим сейчас об этом… Вина хочешь?

Она вместо ответа заколотилась в новом припадке рыданий.

— Нет, — немного погодя с трудом проговорила она. — Нет, зачем же ты тогда не объявил мне об этом своем решении сразу, как только я пришла к тебе! Тогда бы я ни за что не оставалась с тобой…

— Валечка, слушай, — умоляюще произнес Шурыгин и нежно обнял ее. — Ты не сердись на меня, ты прости меня, но я нарочно, я с целью не говорил тебе об этом до! Я знал, что ты тогда не была бы способна на ласки — на последние, прощальные ласки!

— Вот видишь, какой ты…

— Да, Валечка! Я такой! И я сам знаю, что я такой, сам знаю! Но что делать, если я не могу иначе? Да, я такой! Я такой!

Когда несколько минут спустя она перестала плакать, они сидели — она в кресле, он на стуле — и разбирались в создавшемся положении.

— Видишь, Валюшенция, какая странная получается история: мы ясно столковались с тобой о праве сторон рвать нашу связь, когда одна из сторон этого пожелает. А теперь ты не пускаешь меня…

— Пожалуйста. Уходи. Уходи хоть сейчас!.. Кто тебя не пускает? Я тебя не держу. Я понимаю, что насильно удержать все равно невозможно. И я не хочу ловить тебя на слове, что ты свое решение, может, еще отменишь, потому что это слово вырвалось у тебя нечаянно, сгоряча, под влиянием моих слез.

— Но, Валюшенция, суть дела еще не в этом. Суть дела вот в чем. Будем глубже смотреть на вещи. Ты существо замечательное, чистое, честное, чуткое, благородное, я вполне сознаю это, и я очень ценю это в тебе. Но ты очень привязываешься ко мне, ты привыкаешь ко мне как к мужу и любишь меня как мужа, хотя по справедливости я этого, конечно, не заслуживаю. Теперь допусти на момент, что в один прекрасный день возвращается твой настоящий муж, доктор. Что ты тогда будешь делать? Долг жены и матери обяжет тебя вернуться к нему, а ты, привязавшись ко мне, не сможешь порвать со мной.

— Не беспокойся, — сказала Валя уверенно. — Я этого не сделаю. Я своего мужа очень люблю, и я никогда ему не изменю.

Шурыгин с остановившимся в горле смехом уставился на нее.

— А то, что ты сейчас делаешь со мной, это не измена мужу?

— Нет.

— А что же это?

— Это я спасаю его детей… и своих, конечно.

Минуту они сидели молча, не глядя друг на друга.

— Материально, — наконец заговорил Шурыгин, отведя глаза в сторону и вниз, — материально я постараюсь продолжать помогать тебе, хотя, конечно, уже не в таких размерах, как раньше, потому что все-таки ведь…

— Мне от вас ничего не нужно, ничего… — перебила его Валя, дрожа. — И ту пеструю летнюю блузку, которую вы мне тогда подарили, я тоже могу вам вернуть…

— Валя! Что ты говоришь? Ты интеллигентная женщина! Ты жена доктора и сама когда-то училась на курсах! Опомнись!

Но она не хотела слушать его. Очевидно, желание во что бы то ни стало досадить ему всецело поглотило ее. И в первый раз увидел он в ее засверкавших глазах злобу.

— Могу и с детей своих снять платья из вашей бумазеи, ботинки из вашей кожи… Пусть голые сидят, пусть босые ходят… Пусть простужаются, пусть умирают… Все равно мне с детьми теперь ничего больше не остается, как броситься в Москву-реку.

Шурыгин молчал, с терпеливым вниманием доктора следил за ней, за нарастанием в ней злобы. Это хорошо, когда женщина начинает злиться. Лишь бы не плакала.

— Что же вы молчите? — с раздражением спросила она. — Говорите что-нибудь!

— Что я могу сказать? — повел бровями Шурыгин. — Я могу сказать только то, что сознаю себя кругом виноватым.

— Но тогда я вас не совсем понимаю, — сказала она. — Скажите определенно: мы расходимся или нет?

— Конечно расходимся, — тихо, но твердо ответил Шурыгин. — Это уж бесповоротно. Мои обстоятельства так сложились.

— «Обстоятельства»! Ха-ха-ха! У него «обстоятельства»! Какие же это у вас «обстоятельства»?

— Валечка, не будем говорить об этом. Все равно этого уже ничем не поправить.

— Ах да, я и забыла, что «без объяснения причин». Вот оно когда вам пригодилось, это «без объяснения причин»! Я заранее знала, что такой финал будет. Конечно, раз вы познакомились со мной на бульваре…

— Валя, при чем тут бульвар?

— Конечно, если вы нашли себе молоденькую… Недаром сняли бороду, выбрились, помолодились, я сразу заметила.

— Валя! При чем тут молоденькая? Молоденькие хуже. Их еще долго нужно учить, прежде чем от них начнешь брать то, что они могут дать.

— Фу, какая мерзость!

— Мерзость это или не мерзость, но только это так.

— Вот какое у вас, у мужчин, понятие о любви!

— Да, у нас такое понятие о любви, у нас такое.

Она с гадливостью посмотрела на него. Это ему понравилось: легче порвет, скорее уйдет… Надо ей еще помочь в этом. И он сказал:

— Вы, женщины, еще не представляете себе, какие мы, мужчины, в сущности, изверги! Вы и десятой доли не знаете о нас!

— Не напускайте на себя, не напускайте, — догадалась она и сделала презрительную гримасу, потом передохнула и взяла другой тон: — Ну-с, Павел Сергеич, дело это прошлое, конченое; теперь сознайтесь, какая вертушка, какая вертихвостка, какая ветрогонка, какая девчонка заставила вас снять вашу чудную бороду?! Только не лгите, не сочиняйте, говорите правду…

Шурыгин неестественно рассмеялся, вскочил с места и, чтобы чем-нибудь заняться, начал переносить посуду и остатки закусок со стола на подоконник.

— Молчите? — наблюдала она за его увиливающим лицом. — Но я и без ваших слов вижу, что попали вы в лапы хорошей госпоже. Она повертит вами, она повертит, не то что я, дура, давала вам полную свободу во всем и ничего не требовала от вас за это. Вот и получила. Вот и благодарность, вот и награда за хорошее отношение. К людям нельзя хорошо относиться, обязательно сделают за это пакость. Впрочем… впрочем… у вас, может быть, уже денег нет давать мне? Тогда другое дело. Тогда, конечно, разойдемся. Потому что задаром я не могу. Задаром вас, охотников, нашлось бы много, из тех же жильцов нашего дома или из старых друзей моего мужа, хотя с мужчинами знакомыми я не хотела бы связываться: пойдут сплетни, узнают дети, дойдет до мужа…

— Да, — ухватился за поданную ему мысль Шурыгин и с обрадованным лицом остановился посреди комнаты, держа порожнюю чайную посуду в руках. — С деньгами у меня действительно вышла заминка, и прежней суммы я бы все равно уже не смог вам давать.

— А о чем вы думали раньше, когда сходились со мной?

— Раньше? — опять забегал по хозяйству Шурыгин. — Раньше у меня были деньги, потому что я распродавал мануфактуру и катушечные нитки одной группы лиц. А теперь мануфактура пришла к концу, нитки пали в цене…

— И нитки у вас тоже есть?

— Да, есть немного. Но неважные нитки, не «цепочка», а «вилка».

— Нет, отчего же, «вилка» тоже хорошие нитки. У вас черные или белые?

— И черные, и белые. Я вам сейчас дам на дорогу. Полдюжины черных, полдюжины белых, будете дочек своих обшивать.

— Спасибо.

Толстый, широко расставив ноги, Шурыгин с великим трудом нагнулся к полу и вытащил из-под кровати низкий ящик.

— Только вы очень много мне не давайте, — взволнованно проговорила Валя, заглядывая и видя, как он нарочно заслоняет от нее ящик.

— Это не много, по полдюжинке уложу вам на дорогу.

Он еще несколько раз повторил эти слова: «На дорогу». Было видно, он и нитки ей давал отчасти затем, чтобы произнести эти два слова, чтобы напомнить ей о дороге, чтобы она скорее уходила, напрасно не томила. Ему было необходимо как можно скорее освободить от нее свою душу для другой, для Наташи, надо было сегодня же начать думать о ней, налаживать связь с ней. Как это хорошо, как это прекрасно, как это глубоко освежает все существо человека: порвать с одной и сейчас же начать с другой. Точно из города выезжаешь на дачу! И ни одного дня не придется мучиться в одиночестве, рыскать с лицом сумасшедшего по бульварам.

— А это ничего, что я туда же вам две пачки разных иголочек уложу? — спросил он Валю умиленно, упаковывая для нее кулечек.

— Ничего. Иголки мне нужны.

— А это ничего, если я пакетика два синьки туда же суну?

— Ничего. Синька тоже пригодится.

— А синька наша замечательная. Такой синьки в продаже нет.

Он с грохотом задвинул ящик обратно, положил перед Валей пакет с прощальными подарками и сам остановился перед ней. Он нарочно не садился, он как бы выпирал ее из комнаты своим животом.

— На дорожку, — то и дело повторял он, нетерпеливо топчась на месте выпяченным животом к ней. — На дорожку.

Она вдруг поняла, презрительно фыркнула, вскочила, начала собираться домой.

— Что ж, — как со сна, потянулась она, остановившись возле вешалок, и перегнулась корпусом назад. — Делать нечего… Насильно мил не будешь… Пожили, и довольно… Насладились…

Она опять, как во сне, надела свое выцветшее серо-лиловое пальто, накинула на плечи облезлое желтое боа, которое Шурыгин когда-то так любил на ней, а теперь иначе не называл в душе, как «собачье боа», потом с такой же медленностью она укрепила на голове шляпу, натянула на дрожащие пальцы перчатки, взяла со стола свою бедную старенькую сумочку — пустую сумочку! — протянула руку за лежащими на уголке стола подарками — прощальными подарками! И вдруг рука ее остановилась в воздухе, опустилась, не взяла подарки, и слезы горя, обиды, оскорбленности, слезы предвидения на этот раз уже окончательной своей гибели бурным потоком хлынули из ее глаз.

— Господи! — вскричала она с леденящим ужасом в голосе, запрокинула назад голову и с таким стоном и с таким видом схватилась руками с двух сторон за лицо, точно хотела разорвать его надвое. — Какой ужас!

Чтобы она не грохнулась на пол, Шурыгин ловко подставил ей стул. Она, в пальто, в перчатках, в шляпе, повалилась на стул, упала лицом на стол.

— Выпейте холодной воды, выпейте же…

И, сунув ей в руку стакан с водой, Шурыгин быстро пошел одеваться, чтобы идти ее провожать. Иначе она могла еще засидеться.

XIII

Он вез ее домой на извозчике.

— К вам в первый раз ехала на извозчике, и от вас в последний раз уезжаю на извозчике, — сказала она в пути с печалью. — Что же это вы, обещали меня познакомить с хорошим человеком, если будете расходиться со мной, а сами не знакомите. Или это тоже были одни слова, одни обещания?

— Нет, я имею в виду для вас одного хорошего человечка, моего близкого приятеля.

— Он кто?

— Старший счетовод из «Сельскосоюза», имеет отношение к разным продовольственным складам, так что голодные сидеть не будете.

— Как его фамилия?

— Арефьев. А что, разве вы его знаете?

— Нет, я так спросила. Хотела узнать, русский он или еврей. Хотя теперь на это не очень-то приходится смотреть.

— Он русский, чисто русский. Он очень хороший малый, я его давно знаю, он мой товарищ по курсам бухгалтерии Езерского, хотя значительно моложе меня. И скажу правду: он лучше меня.

— А он сейчас свободен? — сквозь слезы протянула в нос Валя.

— Да. Почти.

— Что значит «почти»?

— Свободен.

— А он захочет? — опять несчастно протянула она в нос.

— Должен захотеть.

— Как это так — «должен захотеть»?

— Зная его вкус, думаю, что захочет.

— А если нет? — как ребенок, хмыкнула она заплаканно.

— Тогда поищем другого. Вы, сударыни, искать не умеете! Нас, жаждущих чистой любви мужчин, много, гораздо больше, чем вы предполагаете. Нами кишат все частные дома Москвы, учреждения, клубы, театры, церкви, бульвары, улицы, трамваи. Всегда и всюду нами движут только поиски женской любви, иначе мы вечно лежали бы в своей берлоге. Но вы совсем не знаете нашей мужской психологии. Мужчина прежде всего трус в любви, и ваша прямая обязанность — приходить к нему на помощь. А вы этого не делаете. Вы ходите по самым освещенным и многолюдным улицам Москвы, строите мужчине глазки и думаете, что он заинтересуется, воспылает и подойдет знакомиться. Он, может, и заинтересуется, и воспылает, но не подойдет знакомиться.

— Подходят, — сказала Валя. — Я за те четыре дня убедилась, что подходят.

— Да, подходят, но какие подходят? Самые нахальные подходят, самые отбросы подходят, последний сорт! Подходят только сих дел мастера. А мужчина скромный, порядочный, воспитанный, ищущий серьезной и глубокой любви, — такой мужчина на освещенной и многолюдной улице к вам никогда не подойдет.

— А как же сделать, чтобы они подходили?

— Надо, если видите, что приличный мужчина заметил вас, сейчас же сворачивать в безлюдный и темный переулок. Там он немедленно догонит вас, смело подойдет, и вы в минуту объяснитесь. А вы ходите-ходите по пяти часов подряд по Петровке или Кузнецкому и удивляетесь, что к вам подходят знакомиться только шикарно одетые уголовники!

— Хорошо. Буду на всякий случай знать.

— Завтра попробуйте это средство — и послезавтра вы будете иметь кучу интеллигентных и занимающих высокие посты знакомых.

XIV

Когда Шурыгин возвратился домой, в квартире хозяев его нетерпеливо поджидал старший счетовод «Сельскосоюза» Арефьев, молодой, худой, бритый, с громадными глазами и с длинными, взъерошенными композиторскими волосами.

— Друг! — вскричал Арефьев бешено, едва они вдвоем вошли в комнату, и выпучил глаза. — Выручай! Спасай! Ты когда-то просил меня об этом!

И он заколыхал над своей головой обеими руками, как утопающий, взывающий о помощи.

— В чем дело? — спросил встревоженно Шурыгин.

— Забери у меня мою полячку! Ведь ты, кажется, хотел сегодня развязаться со своей докторшей!

— А ты как будешь? — улыбнулся Шурыгин.

— Я себе другую нашел, лучшую! Забери ее, прошу тебя, а я тебе тоже когда-нибудь в чем-нибудь услужу! Забери! — умолял Арефьев и положил обе руки на плечи Шурыгина.

— Ты так хвалил свою полячку. Чем же она тебе не угодила?

— У нее слишком узкий кругозор, с ней не о чем говорить.

— А зачем тебе с ней говорить? Вот эти идеализмы и губят нас.

Шурыгин сел, Арефьев не мог сидеть.

— И потом, моя новая служит — и ее не надо кормить! — быстро говорил он, весь дергаясь. — И потом, она вообще во всех отношениях лучше. И потом, дело это уже оконченное, решенное, я с той порвал и договорился с этой, ну, одним словом, мне некогда и уже поздно, ночь, говори: заберешь?

— А из себя она как, ничего?

— О! Об этом не спрашивай! По улице будете идти, все будут на вас оборачиваться, как на приезжих из Ниццы! Заберешь?

— Гриша, ты знаешь, что я всегда рад помочь тебе, но сейчас я этого сделать никак не могу.

— Почему? Такая женщина! Если бы ты знал, какая женщина! Она полячка, а похожа на англичанку!

— Я женюсь, — сказал Шурыгин. — У меня есть невеста.

Арефьев подскочил, потом опустил руки, раскрыл рот, расставил длинные ноги.

— Ты женишься? На ком?

— На курсистке.

— Что же, по-настоящему?

— Как придется. Да ты сядь! — поймал и потянул он книзу Арефьева.

— Не могу я сидеть! — подпрыгнул Арефьев, и композиторские волосы его на момент встали стоймя. — Что же, ты любишь ту курсистку?

— О-о!

— А она тебя?

— Меньше. А когда узнает меня ближе, полюбит больше.

— Ой-ей-ей, — застонал Арефьев, согнулся вдвое, как раненный в живот, и закружился на месте. — Значит, ты полячку мою не берешь? А я-то думал принести вам пуда два хорошей фасоли, наша фасоль разваривается скорее, чем у других.

— Что фасоль, фасоль — это ерунда, — пренебрежительно фыркнул Шурыгин, сидя в кресле и сложив на животе руки.

— Сыру голландского дать? — вдруг нагнулся к нему Арефьев со страшным лицом не то мученика, не то разбойника.

— Сыр голландский у меня есть, я его мало ем, от него у меня болит живот.

— Пудовую банку керосина дать? Завтра же принесу на квартиру пудовую жестянку керосина, если заберешь у меня мою полячку.

— Нет, дружище, верь мне, никак не могу! А керосин у тебя хороший?

— И ты еще спрашиваешь про тот керосин! Керосин самой лучшей марки, батумский, советский, со звездой! Говори скорее: берешь?

— Гриша, ты не обижайся на меня, но пойми сам, какой мне смысл забирать у тебя твою полячку, какую-то корсажницу, когда у меня курсистка! Ты только подумай: курсистка! Одно это слово чего стоит! Я об этом слове пятнадцать лет думал!

— Могу два пуда хорошей клюквы прибавить, будете с моей полячкой варить себе на примусе кисель; кроме того, Пасха прошла, значит, у нас через недельку в «Сельскосоюзе» пойдут парниковые огурцы, буду снабжать вас парниковыми огурцами, а пока в наших лабазах на Болоте из свежей зелени имеется только хрен. Хрену могу дать в любом количестве…

— А ну тебя с твоим хреном! — засмеялся Шурыгин, встал, решительно провел в воздухе рукой и отрезал: — Ничего не хочу! Никого не хочу! Сам спутался с полячкой, сам и распутывайся! Отчего я никогда никого не прошу и всегда сам расхлебываю свою кашу, если попадаюсь? У меня украинка, Наталка-Полтавка, а ты мне предлагаешь бог знает кого!

— А что же ты сделаешь с докторшей, у которой муж пропал за границей? — спросил Арефьев.

— Она другого себе найдет. Хочешь, тебе ее передам? Вот женщина! Прямо грузинка!

— О! — взвыл Арефьев в отчаянии. — Я ему свою предлагаю, а он мне свою!

Шурыгин довольно захохотал, затрясся в кресле.

— И заметь, Гриша, — сказал он, — что в нашем мужчинском деле, сколько я помню себя, всегда так: или ни одной, или две-три сразу. Ужас! Прямо ужас!

Арефьев схватил шляпу, собрался уходить, остановился, задумался. Его сжатые скулы выражали злобу, мстительность.

— Ну хорошо, — проговорил он. — Погоди, я тебе это когда-нибудь припомню! Когда-нибудь еще попросишь меня о чем-нибудь!

Шурыгин торжествующе рассмеялся.

— Я попрошу? Уж не воображаешь ли ты, Гриша, что я когда-нибудь попрошу тебя забрать у меня мою Полтавочку?

— Ты с ней уже живешь? — спросил Арефьев с мрачной ревностью.

— Нет еще. Первый раз завтра пойду. В эти часы вспоминай обо мне… Смотри, я с ней еще перевенчаюсь в церкви, с такой не стыдно: красавица! Я такую пятнадцать лет ожидал, и понадобилось произойти почти что мировой революции…

— Стой! — оборвал его Арефьев с раздирающим стоном. — О, если бы ты знал, как ты подводишь меня! Она замучила меня своими слезами: дай и дай ей такого же хорошего человека, как я! И я ей уже пообещал, что ты возьмешь ее, и ты своим отказом теперь ставишь меня в страшно неловкое положение перед ней, в страшно неловкое!..

— А ты в другой раз не обещай за меня.

— Ну, черт с тобой, — сказал Арефьев и сплюнул. — Кончим об этом! Теперь скажи: зачем ты бороду свою замечательную сбрил?

— Моя новая потребовала, — ответил Шурыгин с новым для него удовлетворенным, послушным семейственным лицом.

— Идиот ты! — посмотрел на это его лицо Арефьев, прыскнул, взмахнул руками, как дирижер, и убежал.

XV

В ожидании первого любовного свидания с Наталкой-Полтавкой Шурыгин волновался уже с утра и весь день тихонько напевал себе под нос малороссийские песенки и дома, и на улице, и на службе.

— Разве в Москву малороссийская труппа приехала? — спросил его начальник, когда Шурыгин во время делового доклада запел нежным фальцетом что-то любовное из Кропивницкого, спрятавшись за тучную, как бы налитую мудростью спину начальника.

— Приехала, но только не труппа, — взвился корпусом вверх, как ракета, счастливый Шурыгин и весело взвизгнул.

— А кто же? — спросил еще не старый, но уже отяжелевший начальник, тяжко пыхтя всем своим лицом в бумаги.

— Скоро узнаете, — так же взвился и так же взвизгнул Шурыгин. — Тогда покажу.

— Ага, значит, невеста, — умудренно махнул рукой начальник, как на нестоящее. — Неужели задумали жениться? — похоронно покачал он узкой головой на широкой шее. — Что же вас заставляет? Разве мало таких… канашек?

— Жаль на кого попало тратить свое естество, — сказал Шурыгин. — А от этой и детей иметь не стыдно будет, ха-ха!

Начальник опять сделал кистью руки прежнее нестоящее движение, точно прикрыл на столе ладонью букашку.

— Смотрите… Какая попадется…

XVI

Веселый, шумный, нетерпеливый, помолодевший, даже похудевший, с охапкой покупок в руках, с вином, с пирожными, с апельсинами ввалился наконец вечером Шурыгин к своей Наталке-Полтавке.

— Талочка, миленькая, золотце мое, погляди скорее, какие такие разные штучки принес я тебе! — говорил он, сваливая с себя на подоконник гору продовольственных подарков. — Целуй за это скорее меня сюда, нá тебе мои губы, скорее, бегом!

И он поворотил от окна назад лицо.

— Что-что? — иглой вонзился в него острый и длинный окрик Наташи, и было слышно, как она топнула о пол своей маленькой детской ножкой. — Что за «Талочка» такая, что за «ты», и какие такие поцелуи? И потом, вы врываетесь в мою комнату без всякого предупреждения, как к себе домой!

Шурыгин согнулся, втянул в рукава руки, уставил на Наталку выбритое, удивленно-вытянутое лицо.

— Э… э… э… — захрипел он с жалким видом. — А разве мы сейчас не у себя дома?

— Что-о???

Он сжался под ее вопросом, под ее неприятным взглядом, покосился по сторонам, как вор, услыхавший за стеной подозрительный шорох, и так осторожно опустился на стул, как будто боялся напороться на уголки.

— Можете даже не садиться! — закричала Наталка, на всякий случай держась от него поодаль и разговаривая с ним через стол. — Я должна вас предупредить, что сегодня, то есть вчера, хотя это безразлично когда, мои обстоятельства резко изменились. Ко мне приехал с Украины земляк, можно даже сказать, друг детства, студент…

— Ну и что? — согнуто приподнялся со стула встревоженный Шурыгин…

— Ну и не перебивайте меня! — грубо оборвала она его. — Так вот, у этого студента очень большие способности и очень большое тяготение к науке, и совсем нет комнаты, и совсем нет надежды получить в Москве комнату, хоть попрощайся с наукой и полезай обратно в украинскую яму! И чтобы долго вам не рассказывать, я скажу прямо, что он согласен жениться на мне, слышите, не жить со мной, как собирались вы, а жениться на мне самым настоящим образом, и по-церковному, и по-советскому, по-всякому, по всем обрядам!

— За-за к-комнату??? — поднял со стула на Наталку лицо Шурыгин и скривил такую уморительную рожу, какую курсистка еще видела только один раз в жизни в посудном магазине, выставившем в центре витрины для приманки публики пузатую фарфоровую фигуру смеющегося китайского болванчика.

Его откровенный, насмешливый, губастый вид сразил уверенность курсистки, сбил ее с толку, и она на момент растерялась перед его слишком прямым вопросом.

— Отчасти, конечно, да, за комнату, — залепетала она, нахмурилась и, перебирая в воздухе тонкими пальчиками, собиралась с мыслями. — А отчасти, конечно, нет, не за комнату… А в общем, не за комнату, совсем не за комнату… Когда любишь, разве знаешь, за что любишь! — вдруг вскричала она яростно, исказив лицо и показав белые зубки, как маленький нападающий хищник, а потом заговорила с прежней уверенностью и прежним воинственным тоном: — По крайней мере, я буду законная жена, а не любовница, не содержанка! Я вам не бульварная все-таки, и вы не на такую напали! Правда, у меня был один такой момент, когда я готова была смотреть на ваше предложение как на спасение, но это происходило оттого, что я очень долго не обедала, а когда я потом у одной подруги пообедала, я поняла, что совершила бы великую глупость, если бы связалась с вами, — лучше пойти просить милостыню. А главное, у того студента связи, большие связи, в самых важных местах, и он обещал устроить меня на хорошую службу, где всё: и жалованье, и пайки, и обмундирование, и командировки, и санаторное лечение…

— И вы ему верите??? — опять возникла перед курсисткой широчайшая, глупейшая, расплывшаяся в веселой улыбке, глянцевитая фарфоровая рожа пузатого китайского болванчика.

Непомерная, чудовищная, классическая глупость упитанной рожи, похожей на тесто, на этот раз рассмешила курсистку. Она одной рукой уставилась в него через стол указательным пальцем, другой взялась за живот и принялась стрекочуще хохотать. Обе ее косы свешивались вдоль щек вниз прямыми золотыми палками.

— Бухгалтер! — сквозь удушающий хохот, сквозь умоляющие слезы визжала она, корчилась и показывала на него издали острием пальца: — Бухгалтер! Ха-ха-ха!

Ее смех, смех маленькой, хорошенькой, страшно далекой от него украинской плутовки, колко бил по самому сердцу влюбленного бухгалтера, и веселость его, веселость сытого болванчика, мгновенно соскочила с него. Он сидел на стуле уже уныло, как увядший в вазе цветок, для которого остался еще только один путь: в мусорную яму.

— Сколько же вам лет? — разинув рот, хохотала Наталка через стол.

— Теперь нечего спрашивать об этом… — пробормотал Шурыгин в пол безнадежно, потерянно. — Зачем же я тогда бороду снял! — вдруг провел он печально рукой по своим оголенным скулам.

Этот его жест дал Наталке повод еще раз хорошо посмеяться над ним. Она хохотала и рассматривала его издали, через стол, как ручную обезьянку, и занятную, и противную, и к тому же не совсем безопасную.

— Ну, батенька, — наконец сказала она, — вам пора уходить. Посмеялись, и довольно. А то сейчас ко мне должны подруги прийти, они меня засмеют.

Шурыгин тяжело поднялся на толстые короткие ноги и остановился в раздумье.

— Вы, оказывается, совсем еще девочка, — только и придумал он, чем ей отомстить за все ее глумления. — Даже совсем не похожи на курсистку!..

— Пусть буду не похожа, — следила за ним издали через стол курсистка и поправляла перед зеркалом косы.

Шурыгин стоял, достал платок и усиленно вытирал им пот с головы, шеи, затылка. Почему-то особенно лило у него с затылка. Словно главные удары курсистки приходились именно туда.

И удивительное явление: с той секунды, как его прошиб пот, он почувствовал себя значительно лучше. Точно из него вышла тяжелая, изнурительная простуда. Обычные силы вдруг вернулись к нему. И он не видел смысла в продолжении неравной борьбы. Надо было уходить.

— Ну что ж, — снял он с гвоздя свою новую, только сегодня купленную жениховскую шляпу. — Если студент, тогда конечно…

Взгляд его случайно упал при этом на подоконник, на кучу принесенных им продуктов, на вино и, главное, на апельсины, стоившие ему дьявольских денег.

Апельсинов бухгалтер сам не пробовал шесть лет!

И он решился на последний, рискованный безумный шаг. А вдруг?

Он сделал самое приятное, самое соблазнительное лицо самца, самые вкрадчивые, самые просительные глаза, на которые только был способен.

— Ну а на прощание, а на прощание, на прощание?… — просипел он сладеньким голоском, вкусно потягивая от нее к себе носом и подробно облизывая взглядом всю ее нежную молоденькую фигурку. — На прощание…

— Что-о? — сдвинула она брови. — Я вас не понимаю. Вы хотите, чтобы я постучала в стену соседям? Чего вы хотите? — грозно спросила она.

— Ничего, — скромно ответил бухгалтер, опустил голову, подобрался и более или менее неслышно вышел.

Часа полтора спустя, у Никитских ворот, под столбом с ярко освещенными уличными часами кучка трамвайных пассажиров с видом птиц, готовых к отлету, ожидавшая вагонов с номерами 16 и 22, отчетливо слышала, как в темноте вечера через дорогу перекликались два молодых, веселых, брызжущих жизнью голоса, мужской и женский, оба с заметным южным акцентом.

— Наташа, ну а если я очень запоздаю, ваши хозяева пустят меня?

— Ничего, ничего, Алеша, или как вас там, Андрюша, что ли! Ничего, приходите, когда хотите, я буду ждать! Только еще раз предупреждаю: ничего из еды не приносите! У меня все уже есть: и вино, и закуски, и апельсины!

— Ого, и апельсины! Это добре! Таки по-буржуазному вы тут в Москве живете! Хе-хе…

XVII

На другой день рано утром перед службой Шурыгин, не спавший ночь, наконец дождался, когда открылась ближайшая к его квартире государственная булочная.

— У вас можно поговорить по телефону? — вошел он в булочную с встревоженным видом.

— Вообще мы не разрешаем, — приглядываясь к странному виду посетителя, помялся управляющий, курносый, белявый, с моржовыми усами, в кожаном картузе на моржовой голове. — А вам по какому делу?

— По важному, по служебному.

— Если по важному, служебному или какое семейное несчастье… — задвигал белявыми бровями северный морж.

— И семейное несчастье тоже! — подхватил Шурыгин.

— Ванька, брось, сукин сын, жевать! Не можешь дождаться лому, от цельного откусываешь, весь товар тобой откусанный! Отведи вот их к телефону!

Дрожащей рукой схватил Шурыгин трубку телефона, приложил к уху, назвал номер.

— Соединила, — ответили оттуда, точно с черствым хлебом во рту.

— Благодарю вас. Это квартира Арефьева? Попросите, пожалуйста, Григория Петровича к телефону. Спит? Это ничего. Разбудите. По неотложному делу. Он не рассердится. Что? Я же вам говорю, что не рассердится! Скажите: просит Шурыгин, он будет рад. Гриша, это ты? Здравствуй!

— Здравствуй, черт бы тебя побрал! Какого тебе черта?

— Гриша, не сердись. У нас радость! Кричи «ура»! Я сегодня забираю твою полячку!

— Дудки!

— Что?

— Говорю: дудки!

— Оставь глупые шутки. Что это значит?

— Это значит, что ее вчера забрали. Хорошенькая женщина одного дня не засидится без мужчины, будь покоен. Она еще растет, ей еще двенадцать лет, а за ней уже следят тысячи глаз нашего брата!

— Но объясни, по крайней мере, как это произошло!

— Это произошло главным образом по твоей глупости! Не надо было зевать, надо было хватать предмет на лету, брать из рук в руки, когда давали. Так жизнь дураков учит.

— Но кто ее взял?

— Когда я сговорился с другой и она осталась ни при чем, я ей надавал записок к разным акулам насчет должности…

— А ты говорил, она корсажница!

— Да, она была корсажница, а когда мастерскую в одно окно, где она работала, приравняли по обложению к десятитрубной фабрике, хозяйка ее мастерской из-за налогов закрыла свое дело.

— Понимаю! Ну, она пошла с твоими записками — и?…

— И понравилась во Внешторге проходившему мимо персу. И вышло, что перс привез в Москву сушеный урюк для компота, а вывез из Москвы мою полячку… ну, а как обстоит дело с твоей свадьбой, ха-ха-ха?! Я рад!

Шурыгин злобно бросил трубку и выскочил из булочной на воздух. Он был похож на бешеного, и прохожие шарахались от него.

Бежать. Куда глаза глядят бежать!

XVIII

Весна в том году в Москве была поздняя. Стояли первые числа мая, а во дворах, под стенами и заборами, в тени еще лежали пласты мокрого, ноздреватого, грязного снега. Зато по улицам, тротуарам и площадям везде текло, весело журчало, хлюпало, блистало в теплых лучах солнца множеством больших и малых зеркал. Земля! Трамвайные работницы, подпоясанные, похожие в своих спецнарядах на мужчин, и дворники, выражением мешковато-раззявых лиц похожие на баб, так же, как в предыдущие годы, нимало не считаясь с прохожими, размашисто гнали метлами грязную весеннюю воду с площадей и дорог в раскрытые подземные стоки. Вороны и галки, благополучно прозимовавшие в Москве возле непонятного человека, возле его содержательных мусорных ящиков, теперь с праздничным гомоном несметными тучами вольно носились по окрестным полям, рощам, лесам. В воздухе появились отдельные, странные, легкие, полупьяные от слабости мухи, и с Курского вокзала в то же время спешили в город целыми группами такие же хилые, бескровные, смуглые, иссиня-черноволосые шарманщики с белыми, фиолетовыми и зелеными попугаями, достающими клювами из длинненького ящичка тем дворникам и трамвайным работницам изложенное на ярлычке человеческое счастье. Зелени на московских бульварах еще не было, но земля уже набухала, уже резинилась и вздыхала под человеческими ступнями, уже проснулась, уже чувствовала, уже готовила миру веселые сюрпризы, уже таила в себе мириады зародышей, которым предстояло счастье не сегодня завтра прокричать миру о своем праве на молодую, яркую, свободную жизнь. Выпадали отдельные дни, когда при совершенно пасмурном, покрытом серыми тучами небе, при непрерывном, теплом тихом дожде в Москве стояла такая мягкая расслабляющая теплынь, так парило, что пассажиры трамваев обливались потом, как в июле, с изнемогающими лицами становились ближе к раскрытым дверям, обвевали себя руками, платками; и так странно было им тогда наблюдать, как из иных глубоких московских дворов вывозили на крестьянских телегах высокие громады серого снега, сложенного аккуратными плитами. На Тверской, на Петровке, на Кузнецком, на Арбатской площади норовистые молодцы, с прямыми затылками, в высоких сапогах и черных картузах, бежали вровень с рысаками, уносящими по мостовой прекрасные глубокие коляски, и, держа перед носами чванливых седоков крепко зажатые в руках, как в вазах, букеты, ядрено кричали, подставляя ветру свои красные щеки:

— Фиалки! Фиалки! Ландыши! Ландыши!

Но, конечно, ничто так не говорило о наступлении в Москве долгожданной весны, как тот любовный трепет, та горячка любви, которыми были охвачены жители красной столицы. Не за этим ли, не для этого ли главным образом ожидали весну?

XIX

Любовь! Любовь!

И на бульварах, этих рынках любви, в числе бесконечного множества других, тайно покупающих и продающих любовь, бродят и бродят, мечутся и мечутся разрозненные одинокие фигуры бухгалтера из Центросоюза Шурыгина и жены доктора Валентины Константиновны. Они узнают друг друга издалека, они видят друг друга тут каждый день, но они никогда не встречаются. Они своим видом вызывают в сердце друг друга только тупую боль… Что-то когда-то было… Что-то когда-то могло быть… А теперь? Теперь она окончательно неподходящий для него человек, теперь она ходит по бульварам, и кто ей поверит, что она только ходит, а ему нужна женщина чистая, безупречная, верная, которая знала бы только его одного. А он для нее? Он для нее теперь тоже определенно не пара. Он все ночи напролет проводит на улицах, на бульварах, подходит к одной, к другой, и кто поручится, что он только подходит, а у нее дети, три девочки, старшая хорошо учится, и Валентину Константиновну спасет мужчина только порядочный, солидный, которому можно поверить и который смог бы жить только с одной.

И оба они ищут, усиленно ищут.

Сумерки…

Вечер…

Ночь…

— Толстый! Зря не идешь со мной. Такой, как я, не найтить.

1924

Леонид Добычин

Встречи с Лиз

1

Шевеля на ходу плечами, высоко подняв голову, с победоносной улыбкой на лиловом от пудры лице, Лиз Курицына свернула с улицы Германской Революции на улицу Третьего Интернационала.

С каждым шагом поворачивая туловище то направо, то налево, она размахивала, как кадилом, плетеным веревочным мешком, в который был втиснут голубой таз с желтыми цветами.

Кукин повернулся через левое плечо и молодцевато шел за ней до бани. Там она остановилась, повертелась, торжествующе взглянула направо и налево и вспорхнула на крыльцо.

Дверь хлопнула. Торговки, сидя на котелках с горячими углями, предложили Кукину моченых яблок. Не взглянув на них, он, радостный, спустился на реку.

«Пожалуй, — мечтал он, — уже разделась. Ах, черт возьми!»

Ледяная корка на снегу блестела на вечернем солнце. Погоняя лошадей, мужики ехали с базара. Вереницами шли бабы со связками непроданных лаптей; перед прорубью ложились на брюхо и, свесив голову, сосали воду.

— Животные, — злорадствовал Кукин. Когда он шел обратно через сад, луна была высоко, и под перепутанными ветвями яблонь лежали на снегу тоненькие тени.

«Через три месяца здесь будет бело от осыпавшихся лепестков», — подумал Кукин, и ему представились захватывающие сцены между ним и Лиз, расположившимися на белых лепестках.

Он посмеялся шуткам молодых людей, которые подзывали извозчиков и говорили «проезжай мимо», и в приятном настроении повернул в свой переулок.

Клуб штрафного батальона был парадно освещен, внутри гремела музыка, на украшенной еловыми ветвями двери висело объявление: труппа батальона ставит две пьесы — «Теща в дом — все вверх дном» и антирелигиозную.

Чайник был уже на самоваре. Мать сидела за Евангелием.

— Я исповедовалась.

Кукин сделал благочестивое лицо, и под тиканье часов «ле руа а Пари» стали пить чашку за чашкой — седенькая мать в ситцевом платье и ее сын в парусиновой рубахе с черным галстучком, долговязый, тощий, причесанный ежиком.

2

В канцелярию приковыляла хромоногая Рива Голубушкина и велела идти к Фишкиной графить бумагу.

— Читали газету? — спросила она, подняв брови. — Есть статья Фишкиной «Не злоупотребляйте портретами вождей». — И, откинув голову, она выкатила груди.

Было холодно. В открытое окно дул мокрый ветер. Рива усердно переписывала. Кукин, стоя, разлиновывал.

Фишкина, приблизив темное лицо к его руке, смотрела, и ее черная прическа прикоснулась к его бесцветным волосам. Тогда она встряхнулась и отошла к окну.

Стояла, вглядываясь в тучи, коротенькая, черная, прямая и презрительная. Потом негромко высморкалась и, повернувшись к комнате, сказала:

— Товарищ Кукин.

Приотворилась дверь, и кто-то заглянул. Она надела желтую телячью куртку и ушла.

— Вы ей понравились, — выкатывая груди, поздравляла Рива и таинственно оглядывалась. — Старайтесь к ней подъехать: она вас будет продвигать. Жаль только, что нас с ней переводят. Но ничего, я вам буду устраивать встречи.

— Возможно, — радовался Кукин. — В конце концов, я не против низших классов. Я готов сочувствовать. — И, ликуя, он насвистывал «Вставай, проклятьем».

Красные и синие шары метались по ветру над бородатым разносчиком. На углах голосили калеки. От дома к дому ходила старуха в черной кофте:

— Подайте милостыньку, Христа ради,

Что милость ваша —

Кормилица наша,

Глухой больной старушке.

У ворот с четырьмя повалившимися в разные стороны зелеными жестяными вазами Кукин положил руку на сердце: здесь живет и томится в компрессах Лиз. У нее нарывы на спине — в газете было напечатано ее письмо, озаглавленное «Наши бани».

В библиотеке висели плакаты: «Туберкулез! Болезнь трудящихся!», «Долой домашние! Очаги!»

— Что-нибудь революционное, — попросил Кукин.

Девица с желтыми кудряшками заскакала по лесенкам.

— Сейчас нет. Возьмите из другого. «Мерседес де Кастилья», сочинения Писемского…

Ах, черт возьми! А он уже видел себя с теми книжками — встречается Фишкина:

— Что это у вас? Да? Значит, вы сочувствуете!

Мать сидела на диване с гостьей — Золотухиной, поджарой, в гипюровом воротнике, заколотом серебряной розой.

— Не слышно, скоро переменится режим? — томно спросила Золотухина, протягивая руку.

— Перемены не предвидится, — строго ответил Кукин. — И знаете, многие были против, а теперь, наоборот, сочувствуют.

Покончив с учтивостями, старухи продолжали свой раз говор.

— Где хороша весна, — вздохнула Золотухина, — так это в Петербурге: снег еще не стаял, а на тротуарах уже продают цветы. Я одевалась у де-Ноткиной. «Моды де-Ноткиной»… Ну, а вы, молодой человек: вспоминаете столицу? Студенческие годы? Самое ведь это хорошее время, веселое… — Она зажмурилась и покрутила головой.

— Еще бы, — сказал Кукин. — Культурная жизнь… — И ему приятно взгрустнулось, он замечтался над супом: — Играет музыкальный шкаф, студенты задумались и заедают пиво моченым горохом с солью… О, Петербург!

3

— Идемте, идемте, — звала Золотухина. — Долой Румынию.

Кукина отнекивалась, показывала свои дырявые подметки…

Ходили долго. Развевались флаги и, опадая, задевали по носу:

Эх, вы, буржуи,

Эх, вы, нахалы.

Луна белелась расплывчатым пятнышком. В четырехугольные просветы колоколен сквозило небо. Шевелились верхушки деревьев с набухшими почками.

— Вот, все развалится, — вздыхала Кукина, качая головой на покосившиеся и подпертые бревнами домишки, — где тогда жить?

Фишкина презрительно посматривала направо и налево:

— Фу, сколько обывательщины!

Ковыляя впереди, оглядывалась на Кукина и кивала Рива и, пожимая плечами, отворачивалась: он ее не видел. Перед ним, размахивая под музыку руками, маршировала и вертела поясницей Лиз. Когда переставали трубы, Кукин слышал, как она щебетала со своей соседкой:

— В губсоюз принимают исключительно по протекции…

В канцелярию пришел мальчишка.

«Не теряйте времени, — прислала Рива записку и билет в сад Карла Маркса и Фридриха Энгельса. — Подъезжайте к Фишкиной. Она вас продвинет. Вы не читали „Сад пыток“? Чудная вещь».

— Лиз, — сказал Кукин, — я вам буду верен…

— Плохи стали мои ноги, — жаловалась мать. — Сделала студень и оладьи, хотела отнести владыке, но, право, не могу. Попрошу бабку Александриху, а ты будь любезен, Жорж, присмотри за ней издали.

— Сейчас, — сказал Кукин и, дочитав «Бланманже», закрыл переложенную тесемками и засушенными цветками книгу. — Ах, — вздохнул он, — не вернется прежнее.

Штрафные, ползая на корточках, выводили мелкими кирпичиками на насыпанной вдоль батальона песочной полоске: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь».

Лиз, лиловая, с лиловым зонтиком, с желтой лентой в выкрашенных перекисью водорода волосах, смотрела.

Кукин остановился и обдергивал рубашку. Лиз засмеялась, покачнулась, сорвалась с места и отправилась.

За ней бы? Но нельзя было оставить без присмотра Александриху.

Возвращались вместе: Александриха в холщовом жилете и полосатом фартуке и унылый Кукин в парусиновой рубашке с черным галстучком — и белесым отражением мелькали в черных окошках.

— Утром дух бывает очень вольный, — рассказывала Александриха… Бегали мальчишки и девчонки. Хозяйки выходили встречать коров. В лоске скамеек отсвечивалась краснота заката.

Запахло пудрой: на крыльце у святого Евпла толпилась свадьба — какое предзнаменование!

4

В воде расплывчато, как пейзаж на диванной подушке, зеленелась гора с церквами.

Солнце жарило подставленные ему спины и животы.

— Трудящиеся всех стран, — мечтательно говорил Кукину кассир со станции, — ждут своего освобождения. Посмотрите, пожалуйста, достаточно покраснело у меня между лопатками?

Шурка Гусев, мокрый, запыхавшийся, с блестящими глазами, прибежал по берегу и схватил штаны:

— Девка утонула!

Толпились мужики, оставив на дороге свои возы с дровами, бабы в армяках и розовых юбках с ворохами лаптей за спиной; купальщицы застегивали пуговицы.

— Вот ее одежда, — таинственно показывала мать Ривы Голубушкиной, кругленькая, в гладком черном парике с пробором. — Знаете ее обыкновение повертеть хвостом перед мужчинами? Заплыла за поворот, чтобы мужчины видели.

«Почему вы к ней не подъезжаете? — писала Рива. — Я опять пришлю билет. Будьте обязательно. Есть вокальный номер:

Деньги у кого,

Сад наш посещает,

А без денег кто —

В щелки подглядает.

После него сейчас же подойдите:

— Что за обывательщина! Я удивляюсь — никакого марксистского подхода!»

Пыльный луч пролезал между ставнями. Ели кисель и, потные, отмахиваясь, ругали мух. Тихо прилетел звук маленького колокола, звук большого — у святого Евпла зазвонили к похоронам.

Бросились к окнам, посрывали на пол цветочные горшки, убрали ставни.

— Курицыну, — объявила Золотухина, по пояс высунувшись наружу.

Кукина перекрестилась и схватилась за нос:

— Фу!

— Чего же вы хотите в этакое пекло, — заступилась Золотухина. — А мне ее душевно жаль.

— Конечно, — сказал Кукин, — девушка с образованием…

После чаю вышли на крыльцо. Штрафные пели «Интернационал».

Блеснула на гипюровом воротнике серебряная роза.

— В ротах, — встрепенулась Золотухина, — в этот час солдаты поют «Отче наш» и «Боже, царя». А перед казармой — клумбочки, анютины глазки… Я люблю эту церковь, — показала она на желтого Евпла с белыми столбиками, — она напоминает петербургские.

Все повернули головы. По улице, презрительно поглядывая, черненькая, крепенькая, в короткой чесунчовой юбке и голубой кофте с белыми полосками, шла Фишкина.

— Интересная особа, — сказала Кукина. Жорж поправил свой галстучек.

1924

Сергей Малашкин

Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь

Н. П. Смирнову

Глава первая

К некоторым читателям

Уважаемые читатели! Я хорошо знаю, что одни из вас, прочитав мою повесть, скажут: «Зачем было нужно автору брать больных типов, когда у нас и здоровых сколько угодно»; другие скажут еще более упрямо: «И нужно же было автору копаться в такой плесени, вытаскивать из нее отвратное, показывать нам, когда жизнь кругом полна радости, любви, творческого труда»; остальные еще более жестоко поступят, чем первые и вторые, и, возможно, не дочитав повести до конца, пошлют автора просто куда подальше, — повесть же, в пылу неприятного раздражения, выбросят за окно, редактора, напечатавшего повесть, несмотря на то что он замечательный человек и во всех отношениях высоконравственный, обложат крепким, хорошо проперченным российским словом. Такие упреки не должны смущать автора, он должен писать только о том, что видит собственными глазами, что чувствует собственным сердцем, а поэтому, да простят мне читатели за такое невнимание к ним, — я окончательно выброшу из своей головы все будущие возражения недовольных, расскажу в сей повести необыкновенную любовь, вернее короткую историю одной девушки, хотя в ее любви я ничего необыкновенного не нахожу, так как с такой любовью в наши дни мне не один раз приходилось встречаться и наблюдать, но все же мы будем ее называть редкостной и необыкновенной. Тут я должен сознаться перед читателями, что, описывая эту историю, я не только наблюдал за своей героиней, наблюдал за многими другими типами, окружавшими ее, похожими на мою героиню, пользовался ее личными документами: дневником, огромной пачкой писем. Все эти документы — дневник и письма — были переданы мне ее братом через несколько дней после ужасной драмы, которая необычно потрясла многих ее знакомых, брата, в особенности автора настоящей повести, в этой драме, как выяснилось впоследствии, кроме смелого сверхчеловеческого прыжка в новую жизнь, ничего непостижимого не было… Еще я пользовался рассказами брата, моего хорошего товарища и друга. Вот что он мне рассказал о детстве своей сестры Тани Аристарховой.

Впрочем, об этом после.

Глава шестая

Записки Татьяны Аристарховой

Размышление первое

Нынче ровно четыре года, как я приехала в Москву. Как они быстро прошли. Не прошли, а галопом проскакали. Сколько за эти годы пришлось пережить, проголодать, прохолодать, перестрадать! Четыре года тому назад, как и нынче, была в небе большая луна, приторный запах ночи. Да, это верно: тогда был острый запах поздних цветов. Даже в Москве, когда я рано утром слезла с поезда, вышла из Курского вокзала на площадь, этот запах был, и, я как сейчас помню, он обломным потоком обдал тогда меня всю, несмотря на дохлую костлявую лошадь, валявшуюся на площади недалеко от вокзала. Но я прошла тогда мимо лошади спокойно, на ходу взглянула в ее выкатившиеся из орбит темно-пепельные застывшие глаза и в них, как в зеркале, увидала себя, улыбнулась себе. Москва тогда, несмотря на позднее лето, на всюду валявшуюся падаль, казалось мне, весной пахла, подснежниками. Сейчас тоже позднее лето, лунная ночь и все та же Москва, правда, на ее улицах не валяются дохлые лошади, не ходят злые костлявые люди, похожие больше на скелеты, чем на людей, но я не чувствую того острого запаха подснежников, как четыре года тому назад. Неужели я потеряла способность чувствовать запах весны, лета, осени, зимы? Неужели я не могу различить запах подснежника от запаха только что выпавшего снега? Да, не могу. Я даже не могу различить запах остаркового чебора от запаха первых фиалок. Я не могу молодо плакать, молодо смеяться, как это было раньше. Я потеряла не только способность обоняния, я потеряла зрение, хотя вижу землю, дома, людей, солнце, луну, но не могу так остро, так хорошо различить молодость от детства, детство от старости, я вижу только перед собой серое, ничего не говорящее пространство, на котором стоят, движутся ничего не говорящие моему зрению предметы, вещи, люди. Почему это? Отчего? Ответа не нахожу. Да и не нужен он.

Нынче вечером обещали ребята принести «анаша», я накурюсь, и тогда все переродится передо мной: сольются в одно целое улицы, площади, авто, лихачи, люди и закружатся колесом, а я, сидя на корточках и глядя на это колесо, буду покачиваться из стороны в сторону всем туловищем и безудержно хохотать. Ха-ха! Какой у меня хриплый, нехороший смех. Мне становится от него холодно, до отупения безразлично. Мне кажется, что жизнь моя прошумела и ушла. Кто это так сказал? Это не мои слова. Это сказал какой-то поэт, а какой — я совершенно не помню и не знаю. Разве неправда, как хорошо: «жизнь прошумела и ушла». И я, заваливаясь прямо животом на кровать, несколько раз повторяла: жизнь прошумела и ушла, жизнь прошумела и ушла… А когда мне надоело повторять, я перевернулась на правый бок и стала смотреть в окно. Смотрела я до тех пор, пока не появилось в противоположных окнах электричество: мое окно выходило во двор и как раз упиралось в большой корпус другого дома, в котором жили коммунисты холостые и семейные. Из моего окна, не вставая с кровати, было хорошо наблюдать за жизнью в противоположном корпусе. Один раз я видела странную и единственную картину, как одна жена одного коммуниста в каких-нибудь два часа перепробовала надеть на себя одиннадцать платьев разного фасона и цвета. Надев новое платье, она несколько минут вертелась, кружилась перед большим трюмо, вращая головой во все стороны и любуясь собой. Насмотревшись на себя, она выходила в другую комнату и столько же, сколько вертелась перед зеркалом, она вывертывалась и перед мужем, как змея перед игроком на свирели. Сколько стоят эти одиннадцать платьев? А сколько стоит такая красивая и модная жена? Я думаю, ни одна спецовка не покроет ее ненужной жизни. А я разве нужна для жизни? Я ничего не беру лишнего у жизни, не отнимаю у рабочего часть его труда, который должен идти на накопление, а живу на свои гроши, но я тоже не нужна. А еще я раз видела такую картину и опять в этом же корпусе: посреди комнаты стояла толстая голая женщина, похожая на сырое белое облако, а рядом с ней голый мужчина, высокий дылда, в два раза выше ее, тонкий, как жердь, и страшно костлявый. Этот дылда стоял за ее спиной, выгибал туловище, сгибал голову и, как журавль, целовал ее свысока в шею, в спину, в затылок, в вялые и безобразно отвисшие груди, а она смотрела в зеркало и чопорно восхищалась собой. Глядя на эту пастораль социалистического века, на эту пару редкостных экземпляров, я готова была надорваться от смеха, лопнуть и не встать с кровати, и, наверно бы, лопнула, ежели бы не помог товарищ, который жил в другой комнате, рядом со мной, и тоже наблюдавший за изумительной идиллией. Сосед запустил туда вместе с «чертом» небольшим облупленным мандарином, который легко перелетел узкое пространство двора и как раз попал в раскрытое окно необыкновенной пары, мягко шлепнулся на подоконник, но, несмотря на мягкое его падение, пара незабываемых экземпляров страшно перепугалась, бросилась в сторону, а через какую-нибудь секунду с шумом и треском упала штора и закрыла от моих глаз необычайную пастораль переходного времени. После такой картины я впала в холодное раздумье и, повернувшись лицом к потолку, увидела всю свою жизнь за последние четыре года в Москве, и я сказала себе: «Ты видела сейчас, как один высокий дылда целовал толстую женщину, похожую на огромный жирный и бескостный кусок мяса?» — «Видела», — ответила я себе другим голосом. «Ее целовал один дылда?» — «Один». — «А тебя целовали в одну ночь шесть дылд?» — «Верно», — ответила я на вопросы другого голоса, — другой голос еще жил во мне и не утратил своего значения и порой очень ярко, определенно высказывался и больно бил… Этот второй голос говорил мне: «Тебя целовали, захватали, замусолили». А первый, стараясь перекричать второй, кричал: «Жизнь прошумела и ушла». Второй тоже начинал кричать громче первого: «Врешь! Она только чуть-чуть прошла!» Но первый еще громче начинал орать: «Нет, ты врешь, она прошумела и ушла». Слушая внутри себя оба голоса, я закрывала глаза и старалась вспомнить все эти семь лет, что не прошли, а проскакали безумно быстро, держа меня на своей спине. Теперь я не вижу быстрого полета лет, теперь я не нахожусь на огненных крыльях времени, а спокойно лежу в грязном болоте и, как выброшенная волной на берег рыба, трепещу и смердящим запахом заражаю и без того зараженный воздух. Верно ли это? И слышу из глубин своего нутра, из-под первого голоса, второй: «Нет, неверно. Тебя только зацеловали, захватали, замусолили. Тебя только затянули, опутали паутиной плесени, чтобы ты не видела солнца, голубого неба, чтобы не чувствовала запаха первого снега, запаха первых весенних подснежников, запаха чернозема и всего великолепия и величия жизни. Тебе необходимо встряхнуться, крепче упереться ногами в землю, взглянуть на небо, где все так же, как и до этого вечера, бегут облака, купаются жаворонки, вслушиваясь в сладкие песни, светит ослепительное солнце, а ночами бодрствует желтая, спелая, как антоновское яблоко, луна, и всегда с правой стороны». Я открыла глаза: и действительно в небе была луна, и похожа она была на антоновское яблоко и светила с правой стороны. Я радостно вскочила с постели, завертелась по комнате, но увы! — тут же остановилась: я совершенно потеряла обоняние. Сейчас для меня не пахнет луна, как раньше. Сейчас я не чувствую запаха ночи и… своей молодости. Я села на пол, положила на колени руки и дико во все горло не то закричала, не то захохотала: «Жизнь прошумела и ушла!» Так почему же они, черти, не идут ко мне! Почему они не несут «анаша»? Ну, скорее! Скорее! Эх, и накурилась бы я! Давайте мне скорее «анаша»! Потом я утихла, и мне стало опять безразлично, я только чувствовала, как по моим щекам катились капли слез, падали на обнаженные руки… Так, сидя на полу, я провела одиноко всю ночь и в эту же ночь продумала всю свою жизнь, вспомнила отца, бабушку, мать, родное село, революцию, мужиков, Акима. (Здесь после слова «Акима» я выбрасываю большой кусок, так как это же содержание имеется в ее письмах к Николаю, приведенных мною в начале сей повести. — С. М.). Я вспомнила комсомол в родном селе. Его хорошее отношение ко мне. Вспомнила, как многие из этого комсомола добровольно ушли на фронт и там сложили свои головы за революцию. А оставшиеся в живых вернулись обратно и сейчас крепко стоят на постах и охраняют завоевания Октября. Я никогда не забуду светлоглазого Петра, сына бедняка Вавилы, своих поездок с ним по другим селам и деревням, ночевок в полях под копнами хлеба, ночевок в лугах под снопами сена, его грубоватого товарищеского ко мне отношения, его какой-то своеобразной целомудренности, которой я тогда не понимала, да и не думала понимать… Потом я уснула и совершенно не слыхала, как вошли в мою комнату Николай и Петр, с которыми я не виделась пять лет… Не успела я подняться с пола, как Николай подбежал ко мне, тревожно спросил:

— Что с тобой? Нездорова?

— Нет, — ответила я, — нынче исполнилось четыре года, как я живу в Москве.

— И благодаря этому нужно спать на полу, да еще в такой позе? — сказал все так же тревожно Николай.

— Нужно, — ответила я кивком головы и, взглянув на брата, а потом на Петра, добавила: — Я все время думала.

— О чем думала? — не отрывая глаз от меня, спросил Николай.

— Я видела во сне тебя и вот его, — засмеявшись громко, ответила я и быстро вскочила с пола.

Глава седьмая

Встреча

Николай был недолго. Он поднялся и сказал:

— Вы давно не виделись, посидите, а я уйду. И, не подавая руки, ушел. Я осталась одна с Петром. Петр сидел на диване и, облокотившись на левый локоть, подперев ладонью голову, смотрел на меня. Он за эти пять лет почти физически не изменился, только пополнел, возмужал: из деревенского парня превратился в городского, но не в такого городского щеголя, каких нынче развелось очень много, а в парня в лучшем смысле слова, в парня, который без ропота, по совести прет и попрет дальше возложенную на него партией и рабочим классом работу, честно и с тонкостью всего своего ума будет проводить ее в жизнь. Глядя на него, я видела в нем, несмотря на указанные в нем перемены, все того же простого и милого Петра, я видела того же безбородого, безусого краснощекого блондина, я видела тот же немного курносый с чуть-чуть вывернутыми ноздрями нос, те же блестящие темно-голубые глаза, которые сейчас как будто стали еще глубже, синее, напоминали собой только что распустившиеся и омытые утренней росой васильки. Я слышала тот же мягкий звенящий голос, тот же звонкий добродушный и искренний смех, похожий на смех ребенка, что пять лет тому назад заражал меня, и я тогда хохотала до слез, а он, глядя на меня, больше смеялся, а я еще больше, и до тех пор, пока оба не охрипнем. Глядя на него, я думала: сколько было тогда молодости, веселья в нашем смехе? Сколько было тогда в нас задора, здоровья. Мы тогда, работая в комсомоле, не интересовались, не замечали солнца, яркой ослепительной зелени, весенних цветов, даже теперь необычной, прекрасно-царственной весны, которая резко шествовала по садам, по полям и по лугам, щедро обряжая в роскошные благоуханные наряды землю. А не замечали мы солнца, зелени, цветов и весны не потому, что мы не хотели замечать, а не замечали потому, что мы сами были солнцами, что мы сами были яркой зеленью, что мы сами были самыми прекрасными цветами изо всех цветов, какие только бывают на земле, что мы сами были лучезарной весной, какие тоже бывают на земле только… А вот теперь?… Да что я? Я могу говорить только о себе. А он, Петр, остался все таким же, каким был пять лет тому назад. Его не сломили голод, холод, тиф, фронты и работа. Он стал еще более закаленным, чем был тогда. В нем все та же весна, все та же молодая черноземная сила, которая обильно выделяет соки, необходимые для жизни. Его глаза цветут еще ярче, чем тогда, пять лет тому назад. Глядя на него и рассуждая так, я почувствовала, как мне стало больно, как сжалось мое сердце, как по всему моему телу поползла снизу вверх судорожная жуть, подползла к горлу, стала давить, да так, что в глазах потемнело, брызнули слезы, закружилась комната, волчком завертелся Петр, и все — и он, и комната — поплыли куда-то в далекое туманное пространство. Я, чтобы не упасть, крепко ухватилась обеими руками за край стола и не помню, как опустилась на стол, протянула руки, положила кверху ладонями на стол, положила на них тяжелую, как будто не мою, темную голову и так пролежала несколько минут, а сколько — хорошо не помню. Подняла голову я только тогда, когда через все мое существо переползла корявая Жуть, когда успокоилось сердце, тьма отвалила от головы, глаза отчетливо увидали очертания комнаты и человека, сидевшего все так же неподвижно против меня. Когда я подняла голову, Петр поднялся с дивана, вылез из-за стола и, заложив руки за спину, медленно стал прохаживаться по комнате. Комната была у меня небольшая, но светлая, опрятная. Обстановка: темно-коричневый кожаный диван, два кожаных кресла, два стола, четыре венских стула, этажерка с книгами, зеркальный шкаф, около входной стены, выходящей в коридор, стояла массивная кровать с блестящими шишками, около кровати тумбочка, на тумбочке коробка пудры «Лебедь» и третий том стихов Александра Блока. Я только сейчас, когда он встал и заходил по комнате, заметила, что Петр гораздо стал шире в плечах, немного сутулился. Сутулость и выпуклость его спины рельефно отражались в зеркале шкафа и были более заметны, чем на нем. Он заметил, что я смотрю на него, остановился, взглянул на меня темно-голубыми, небольшими, но необыкновенно умными глазами.

— Что вы на меня все смотрите? Неужели я так резко изменился? Я был на родине, и мне крестьяне говорили, что я только пополнел, а постареть не постарел. Мама только одна говорила, что я здорово постарел… Но это она просто так из любви к сыну.

— Нет, вы все такой же, как были и раньше, и нисколько не постарели, разве вот только сутулость…

— Это от кабинетной жизни… А вот вы, Татьяна, очень изменились…

— Не думаю, — вздохнув, ответила я. — Ну что мне может сделаться, ровно ничего. Я ведь не была на фронте. Все время околачивалась в селе, а с осени двадцатого года — в Москве. А в Москве, вы сами знаете, неплохо живется, так что сюда изо всех городов, окраин валом валят, в особенности молодежь… Центр культурный, говорят…

— Нет, вы все-таки резко изменились, — оборвал меня Петр и очень внимательно посмотрел на меня. — Знаете, если бы я вас встретил на улице, то, пожалуй, не узнал бы, а ежели бы и узнал, то с большим трудом.

— Неужели я так резко изменилась, постарела?

Петр не ответил, он только глубоко вздохнул, поднялся с дивана, потянулся к этажерке, взял с нее книгу и прочел на заглавном листе: «Александр Блок», — и, обращаясь ко мне, улыбнулся.

— Это перед сном или после сна?

— Не перед сном и не после сна — эта книга не моя, а одного комсомольца. Вы, Петр, не смейтесь надо мной, а главное, не подумайте, что у меня на этажерке пудра «Лебедь» и стихи Александра Блока.

— Разве я над вами смеюсь? У меня остались самые лучшие воспоминания о селе, о нашей совместной работе. — Тут он густо, как девушка, покраснел и, чтобы спрятать вспыхнувший неожиданный румянец стыда, наклонил голову и стал перелистывать книгу: — А недурно он писал стихи?

— Не знаю, — ответила я сухо. А он остановился на одной странице и прочел:

Все на земле умрет — и мать, и младость,

Жена изменит, и покинет друг.

Но ты учись вкушать иную сладость,

Глядись в холодный и полярный круг.

Бери свой челн, плыви на дальний полюс

В стенах из льда — и тихо забывай,

Как там любили, гибли и боролись…

И забывай страстей бывалый край.

— Как там любили, гибли и боролись… — кладя обратно на этажерку книгу, повторил он одну строчку и пояснил: — Эта строчка очень хороша и мне нравится, а остальное так себе. Я не верю, что все умрет на земле — и мать, и младость. Я глубоко верю, что мать и младость бессмертны. Как об этом хорошо сказано у Пушкина, — и он снова взглянул на меня.

В его взгляде я увидала страшное и жуткое для меня. Я почувствовала, как опять во мне заныло больно сердце, и я, чтобы он не сказал мне того, что я видела в его глазах, старалась побороть себя, старалась быть к нему за его глубокую ко мне любовь грубой и злой. Я резко изменилась в лице, выпрямилась и неожиданно изменившимся голосом крикнула:

— Все это пошловато! — и, упираясь ногами в перекладину стола, шумно отодвинулась от стола, повернулась и грубо закинула одну ногу на другую, так что юбка задралась до самых колен и стали видны кружева панталон, а сама откинулась на спинку стула, скривила губы и закатила глаза. — Дайте мне покурить.

Он так растерялся, что даже не знал, что ему нужно сейчас делать, куда смотреть. Я видела, как на его щеках появились большие, не меньше ладони пунцовые пятна. Потом я видела, как эти пятна постепенно бледнели, становились совершенно белыми, потом опять снова густо краснели, и так несколько минут, пока он не справился с собой.

— У меня папирос нет, — ответил он, — я не курю.

— Не курите? — закатывая еще больше глаза, засмеялась я громко. — Не курите? Какой же вы тогда мужчина? Теперь все комсомолки курят, плюются через колено не хуже мужчин, обрезают волосы, ругаются и даже, чтобы не отстать от мужчин, стараются ходить… и тоже по-мужски.

Петр болезненно улыбнулся.

— Я, к сожалению, не комсомол: перерос этот возраст. Что вы мне этим хотите сказать? Я все же не разуверюсь в комсомоле даже тогда, когда вы его будете представлять в тысячу раз хуже, чем сейчас. Да я и вам, несмотря на все ваше странное поведение, не поверю…

— Чему?

— А тому, что вы являетесь такой, какой сейчас стараетесь быть.

— Вот как, — сухо протянула я и громко захохотала. — Не верите? Не надо, другие поверят.

Потом я резко остановилась, встала со стула и, покачиваясь всем туловищем, прошлась несколько раз по комнате, потом подошла к столу, взяла папиросу, закурила и опять села на стул и приняла прежнюю позу. Пока я курила и через глаза кверху пускала дым, Петр понуро сидел на диване, смотрел на угол стола, перебирал бахрому скатерти. Я видела на его крутом виске несколько розовых угрей, темно-синюю жилку, похожую на засохший стебелек липового цветка, и как эта жилка часто дергалась под розовой кожей. «Зачем он пришел?» — подумала я и неожиданно для себя, а также и для него, грубо засмеялась:

— Вы не женились еще?

Он оторвал от скатерти руки, опустил их на колени, поднял голову, очень пристально и необычно потемневшими глазами взглянул на меня:

— Нет. Только еще невесту подыскиваю. Да, я совершенно позабыл вам передать привет от отца, матери и родных. Они все живы, здоровы, кланяются и просили передать вам письмо, — он достал из кармана письмо и подал мне. — Чуть не позабыл.

Я взяла письмо и, подержав немного в руке, бросила через стол на этажерку.

— Неинтересно?

— Прочту после, — ответила я, — а сейчас вас послушать желаю. Расскажите, что делается в родном селе: я давно там не была.

— Хорошо, — согласился он, робко взглянул темными глазами на меня и стал рассказывать. — Я был в селе только одну неделю и за два дня до отъезда в Москву видел вашего отца. Он подошел ко мне, поздоровался и сразу заговорил: «Можно мне с тобой по душам поговорить?» — «Можно», — ответил я. «А ничего не будет за это, ежели я все тебе выскажу, что у меня на душе имеется, а?» — «Ничего не будет, — ответил я, — можешь всю правду высказывать». — «Я вот нарочно к тебе пришел, узнал, что ты приехал, и пришел. Поговорить мне с тобой надо. Можно ли с тобой по-хорошему, по душам разговаривать?» — «А почему же нельзя? Пожалуйста», — ответил я. «Я желаю разговаривать не так, как вообще с ораторами приезжими, а с тобой, откровенно, по душам. Ты знаешь нас всех и знаешь, как мы живем. Ты человек свой, и я к тебе как к своему подхожу, — постороннему я б этого не сказал, даже не только сыну, а дочери бы не сказал, а они у меня тоже, вроде тебя, большевики и отца позабыли». — «Почему?» — «Да не поймут. Подумают, что я кулак и контрреволюционер. А потом и начнется. А ты-то поймешь, и что я тебе наговорю не так — разъяснишь, и этим кончится». — «Ну, говори».

— «А ты не обманешь?» — «Да что же мне тебя обманывать-то?» — «Верю, верю, — проговорил он скороговоркой. — Так вот скажи: скоро вас свалят-та?» — «Как свалят?» — удивился. «Ну, как это сказать-то: свергнут, и на место вас другая власть придет?» — «Кого — нас?» — «Ну, вот, кого, будто не знаешь кого: большевиков-та». — «А что, это тебя очень интересует? — засмеялся я. — Недоволен жизнью? Ведь жить-то лучше стало? Война кончена, дети пришли домой, налог стал меньше, жить стало свободнее. Боишься за Советскую власть или чем недоволен?»

Я, облокотившись на стол, смотрела на Петра и слушала: он великолепно рассказывал и верно передавал голос отца. Я, слушая его, уносилась в родной дом, видела обстановку, крепкого, со звериной походкой рыжебородого старика. Петр продолжал:

— «Я не боюсь за Советскую власть. И жить стало хорошо. Ну мешают…» — ответил он. «Кто мешает?» — «А вот эта ваша молодежь. Больно ей воли много дали. Только она и горлопанит, а нам, старикам, никакой воли не дает: ваше дело, говорит, на печке огузья сушить». — «Только этим и недоволен?» — «Нет, и еще есть». — «А что еще?» — спросил я. «Все-таки обидели».

— «Чем же обидели?» — «Разорили». — «Ну чем же тебя разорили: ведь ты не хуже других живешь?» — «Да не хуже, а лучше: опять у Васьки Аристархова есть скотина, хлеб и червонцы заводятся» — «Так в чем же дело? Чем ты недоволен?»

— А на поясницу он не жаловался? — спросила я и улыбнулась.

Петр поднял голову, встретился с моими глазами. Мы посмотрели друг другу в глаза и оба громко рассмеялись. У Петра глаза сейчас были не темными, а темно-голубыми, и лицо его светилось радостью и здоровьем. А когда мы оба перестали смеяться, он ответил:

— Нет, на поясницу не жаловался. Он выглядел гораздо лучше, чем в семнадцатом году. Стоял на земле очень крепко.

— Значит, земля стала для него снова жирной.

— Это как — жирной? — удивленно и не понимая меня, спросил Петр и снова заглянул мне в глаза.

— Для таких, как мой отец, земля стала снова жирной, — ответила я и засмеялась. — Отец теперь снова стал запускать свои корни в чернозем.

Тут Петр рассмеялся и перебил меня:

— Теперь понимаю, вы говорите о росте кулака. Судя по вашему отцу, можно с вами согласиться. Ваш отец…

— Что мой отец? — оборвала я его в свою очередь. — Я думаю, что все кулаки, не только типа моего отца, а и много мельче, теперь не жалуются на боль в поясницах, выправляются и живут не так, как нам хочется, а так, как им нравится, а главное — идут не по указанной нами дорожке, а по своей и к старинке.

Я думаю, что и остальное крестьянство идет тоже… не туда, куда нам желательно, а по своему пути…

— Вы ошибаетесь, — возразил Петр и взглянул на меня, — даже очень ошибаетесь.

Глаза у Петра снова изменились и стали страшно темными. Я решила не спорить.

— Продолжайте про отца: мне очень интересно, — я взяла папиросу, закурила и опять приняла бесшабашно-распутный вид и, покачивая оголенной до колена ногой, стала грубо пускать кверху дым. — Я вас слушаю.

Петр неприятно поморщился, покраснел и как-то странно, не то растерянно, не то стыдливо задвигался на диване, а когда успокоился, с болью в голосе сказал:

— Зачем вы меня обижаете? Что я вам сделал плохого? Неужели вы отучились сидеть прилично?

— Я вас слушаю, — ответила я сухо и глубоко затянулась папиросой, а потом подалась вперед и выпустила в него дым.

— Я могу только с вами распрощаться, — и он поднялся с дивана и стал было вылезать из-за стола.

Я тоже встала и, раскачивая из стороны в сторону бедрами, остановилась между столом и диваном, загородила собой выход и стала бесстыдно всего его рассматривать. Он стоял против меня и не знал, что делать, грустно смотрел в другую сторону, в которой стояла тумбочка, а на ней пудра «Лебедь» и стихи Александра Блока. Я почувствовала, как забилось сердце, как по всему телу пробежала дрожь и остановилась в пальцах. Прислушиваясь к этой дрожи, к сильному биению сердца, я почувствовала что-то сильное и глубокое к нему, а главное, моя комната наполнилась запахом весны… Я пододвинулась к нему ближе и ласково прошептала:

— Садитесь. Если желаете, я посижу с вами. Я видела, как он вздрогнул от моих слов, попятился от меня так, что я сама испугалась и совершенно другим голосом прошептала:

— Не желаете?

— Вы так сказали, что я даже не знаю, что мне делать, — не поворачивая ко мне головы, ответил взволнованно он, а когда успокоился, поднял на меня страшно непроницаемые темные глаза и прошептал: — В вашем голосе я узнал не Татьяну, а прежнюю Таню, веселую и озорную и…

— И? — передразнила я его и показала ему кончик языка.

— И целомудренную…

— Фу! Убил, — стараясь заглушить всплывавшую из нутра сладостную боль и радость, что во мне еще жива прежняя Таня, я громко и фальшиво крикнула и засмеялась. — Окончательно убил! Ей-богу, убил! Ха-ха!

— Мне хочется верить, что…

— Я хочу дослушать про отца, — перебила я его и села на диван рядом с ним. — Садитесь.

Он медленно сел и положил на колени руки. Разглядывая его в профиль, я снова потеряла запах весны, и мне стало необыкновенно безразлично, хотя что-то у сердца и копошилось. Я на него смотрела так же, как вчера смотрела на двадцатого мужа.

— Хорошо, — сказал он и, взглянув радостно на меня, стал продолжать: — «…Денег много пропало, — ответил он, — очень много. Сто тыщ». — «Каких денег-то: царских или керенок?» — спросил я. «Настоящих. Старых. Хороших денег. Пятьдесят тыщ царских и все, как одна: катеринки и петры. Остальные керенки. Настоящие керенки, не то, что на аршин мерили, а с орлами. Ну, как, не будут их брать-то?» — «Нет, не будут». — «Ну? Ах, — тут он, извините, крепко обложился словом, — пропали?» — «Да, пропали», — еле сдерживаясь от смеха, ответил я. «А вы бы вот там издали такой декретишка: берем, мол, и наполовину оплачиваем». — «Нет, не надейся на это». — «Ты-к, куда же мне их девать-то?» — «Отдай ребятишкам играть. А лучше всего сожги — заместо топлива сойдут». — «Нет, все-таки поберегу — деньги. А может, вас свалят, другая власть будет — возьмет». — «Ну, береги», — ответил я. — «Поберегу. Поберегу. Что они — хлеба, штоль, просят, пускай лежат». — Тут он замолчал и несколько минут оглядывался кругом, а потом снова заговорил: — «Неужели, мать их в кубышку, пропали, а?» — «Пропали». — «А все-таки, как-никак, а они — деньги. Вот приду в кладовку, вытащу из-под кровати сундук, открою: они лежат, новенькие, — инда сердце мрет. Посчитаю, посмотрю, подумаю: а может, бог даст, свалят большевиков, и их будут брать».

Я, покатываясь от смеха, ответил: «Нет, бог не даст, — не свалят большевиков, и твои денежки — ау». — «Ну, ладно, хрен с ними — других наживем: червонцы есть уж». — «А не боишься, что и червонцы пропадут?» — «Нет, не боюсь. Червонцы берут, как, бывало, кредитки брали, хорошо берут. На них теперь что хошь добьешься. — Тут он опять замолчал, подумал, разгладил бороду и самодовольно улыбнулся: — На днях я в город ездил. Как барин ехал. Пришел в вокзал, спрашиваю: дайте мне билет до Куликова Поля, чтоб спать можно было. Дали билет за рубль двадцать, и только я вошел в вагон — кондуктор и показал мне на лавку: „Твоя до самого конца“. Я сел, достал русской горькой половиночку, колбаски, выпил и почувствовал себя хорошо. Относительно горькой скажу: слаба только, покрепче надо бы сделать и тогда совсем было бы, как по-старому».

— А ведь не глуп мой отец? — засмеялась я. — Не глуп. Вы видите, как он хищно, по-звериному чувствует в нашей жизни старинку!

— Потом он передал мне письмо и просил передать на словах, что на дочь не сердится и очень шибко скучает. Зовет побывать.

— Спасибо, — ответила я, — делать мне у него нечего. Вы мне скажите, все ли там в селе так зверски чувствуют старинку? Неужели отец мой прав, что нам осталось переступить чуть-чуть «и тогда совсем было бы, как по-старому»? Неужели это верно?

— Отец ваш, конечно, не глуп, он хорошо разбирается в обстановке, — улыбаясь и глядя на меня темно-синими глазами, ответил Петр, — а также и хорошо видит другую силу, которая по-звериному враждебна к нему и никогда не даст ему подняться на желаемую высоту и почувствовать себя окончательно «как по-старому».

— А мне кажется, что…

Петр, вставая с дивана, перебил меня:

— Вам нужно побывать в деревне.

— Это не обязательно. Я очень внимательно слежу…

— Это похвально, но еще не все. Вы читали книгу «Политика партии в деревне»?

— Читала. Считаю эту книгу изумительной по анализу деревни. Когда я прочла эту книгу, я отчетливо увидала перед собой деревню, ее самостоятельную жизнь, а главное, я познала то, что в восемь лет революции мы ничего не сделали, чтоб деревню повернуть на нашу дорогу. И мы только сейчас должны бросить лучшие силы в деревню и начать работу сначала. От такого содержания книги мне стало жутко.

Петр вышел из-за стола, заложил руки за спину, прошелся по комнате, потом подошел к столу, остановился против меня.

— Жутко?

— Да. Ну разве не жутко, когда на два населенных пункта — один коммунист, да еще неизвестно какой. Вот тут и выведи крестьянство на социалистическую дорогу.

Петр, глядя на меня и любуясь мною, я это хорошо видела по его глазам и выражению лица, успокоительно сказал:

— Что такое восемь лет в масштабе нашей революции? Ничего. Одна пылинка.

И он, глубоко вздохнув, отошел от стола и снова заходил по комнате. Я тоже притихла, и наше молчание длилось очень долго, а он все это время прохаживался по комнате. Я очень внимательно наблюдала за его походкой, за выражением лица, за темным блеском глаз, за тонкими губами, которые изредка и едва заметно вздрагивали.

Я, сидя на диване и наблюдая за Петром, а также и прислушиваясь к своему сердцу, остро сознавала, чувствовала, что творилось в душе Петра, а также и в своей. Не успела я подумать: «Неужели я его люблю? Неужели я еще могу любить после такого количества мужчин, которые разлили по всему моему существу отвратную оскомину, что я даже потеряла всякий вкус к красоте, к молодости, потеряла запах к цветам, к весне?» — как он снова подошел к столу, остановился и, заикаясь и краснея, еле слышно сказал:

— Зачем вы стараетесь быть дурной? Вот сейчас, разговаривая с вами, я говорил с прежней Таней, с той Таней, образ которой я целомудренно носил в своей душе пять лет…

Дальше я ничего не поняла, что говорил Петр, так как во всем моем существе творилось что-то ужасное, непостижимое для меня: я то слышала бурные толчки сердца, то остро-пряные запахи весны — это, наверно, в те минуты, когда он говорил мне о любви, — то совершенно теряла смысл своего существования, стремительно летела в какую-то муть, в какое-то небытие, то падала во что-то реально-липкое, отвратное и барахталась в нем неприкаянной и всем чужой. Сколько была я минут, часов в таком состоянии, я хорошо не помню, но я помню только одно, что Петр давно уже молчал и робко ждал, что я ему скажу, а я все смотрела на него широко открытыми, безумными глазами и ничего не отвечала. Я поднялась только тогда, когда он отошел от стола и пошел к вешалке брать пальто, — вылезла из-за стола и, подергиваясь фальшиво туловищем и бедрами, пошла за ним и неприятно, с сипотой в голосе засмеялась.

— Уходите?

Он растерянно, виновато посмотрел на меня. От его взгляда мне невыносимо стало больно, и я, чтобы заглушить эту боль, взяла папироску, закурила и покрыла лицо и всю голову мутно-белой и курчавой пеленой дыма.

— Так вы меня любите?

Он тяжело поднял голову, закашлялся от дыма, а когда откашлялся, все так же виновато взглянул в мои глаза и виновато проговорил:

— Простите, я не курю, — а через две-три минуты добавил: — Да, я люблю прежнюю Таню.

Надел пальто и бесшумно вышел из комнаты, и я слышала, как его шаги все дальше и дальше удалялись, стуча по изразцовым плиткам коридора. Я судорожно сжалась, потом, не помня себя, вылетела в коридор и крикнула:

— Петр! Петр!

Он дернулся, как-то машинально, на ходу повернулся ко мне, остановился. А я, все так же не помня себя, придушенно кричала:

— Приходи. Я буду ждать… Я тебе все расскажу, все.

А когда он ушел, я вошла в комнату и завертелась в ней. Мне так было весело и хорошо, а главное, я остро почувствовала запах весны и цветов, в этот день дома, мостовые, люди были не омерзительно серы, как до этого, а были благоуханны, цвели первым весенним подснежником. От несказанной радости, от благоухания необыкновенной весны, нахлынувшей на меня, я упала на кровать и захлебнулась счастливыми слезами…

А когда я подняла голову, в комнату смотрела сочная, как антоновское яблоко, луна, и была она с правой стороны, как тогда — в селе.

Глава восьмая

Размышление девятое[1]

В ожидании ребят и девиц я лежала на диване, от нечего делать просматривала письма — я не люблю читать письма, а еще больше отвечать на письма. Я прочла письмо отца. Он писал, что живет хорошо, сытно и поясница у него больше не болит, только сильно скучает о дочери, которая его позабыла и не хочет старика повидать… Его письмо я не дочитала, так как перед моими глазами встал большой мужик с козлиной рыжей бородой, со звериной походкой, глядя на него, я вспомнила большую рыжую лягушку, и мне стало мучительно неприятно, так что я выронила из рук письмо, и оно шумно соскользнуло с дивана на пол и, как бабочка, распласталось на нем. «У него больше не болит поясница», — прошептала я громко и прислушалась к своему голосу. Да, у него не болит поясница, он чувствует себя хорошо, совершенно свободно запускает свои ядовитые корни в жирный чернозем, живет в своем гнезде только так, как ему самому хочется. Разве не характерно отец сказал Петру: «как по-старому». Судя по понятиям отца — а он травленый волк, — осталось недалеко и только «чуть-чуть». И вот это «чуть-чуть» мы не должны перешагнуть, а должны оттолкнуться от него к Октябрю, и мы, кажется, оттолкнулись: об этом свидетельствуют XIV съезд партии и вышедшая книга «Политика партии в деревне». Но, несмотря на то что съезд партии правильно наметил на целое десятилетие линию работы в деревне, мне все-таки жутко от деревни, жутко от отца, жутко от этой маленькой фразы, произнесенной так равнодушно и многозначительно отцом, что жизнь теперь «как по-старому». Размышляя об этом, я вспомнила рассказ одного хорошего товарища, бывшего слушателя Коммунистической Академии, а теперь секретаря Т. Губкова. Вот что он рассказал: «Послали меня в город Т. за две недели до съезда партии. Приехал я спокойно и тихо, и меня никто, кроме членов бюро губкома, не знал до самой конференции. В этот период никто на меня не обращал внимания, несмотря на то что я очень интересовался городом, его таинственной тишиной, шелудивыми собаками, которые свободно бегали по улицам, советскими чиновниками, которые ровно, как говорят, минута в минуту в десять часов утра высыпали на улицу и, держа за ручки на некотором расстоянии от себя изящные портфели и помахивая ими, важной поступью с достоинством власти и чванства на чопорных лицах торопились в губсовнархозы, губземотделы, в губпросветы, в губкомотделы. Советские чиновники, встречаясь со мной, не замечали меня, проходили мимо все так же чопорно и важно, как мимо городского обывателя, который в страхе шарахался в сторону, почтительно раскланивался в спины и, не получив взаимного от них ответа на подобострастный поклон, вприпрыжку торопился за своими патронами. То же самое происходило и в четыре часа дня, когда кончался трудовой день и чиновники, натрудившись в кабинетах, возвращались домой, в лоно откормленных жен, солидных и степенных тещ, хорошо знающих цену жизни и прелесть семейной кухни, гостиной, высоко взбитых подушек и перин…

В эти часы, несмотря на то что я всматривался в них, даже некоторых изучал, очень пристально заглядывал в лица, стараясь уловить хоть бы одну черточку живую, они меня, как и по утрам, не замечали, а все так же, помахивая портфелями, торопились домой, а за ними вприпрыжку поспешал обыватель. Эти чиновники важны, солидны, по воскресеньям всегда изволят кушать пироги с капустой, по субботам с женами под руку, и всегда завидно, с собственными вениками, заготовленными руками тещ, вываливаются на улицы и гордо направляются в городские „советские семейные бани“ и благодушествуют там до определенного часа… Потом, после „семейных бань“, под звуки граммофонов в кругу семей из пузатых самоваров пьют настоящие китайские чаи, сдабривая их для лучшего запаха лимоном, мадерой, а то и коньячком. У этих чиновников хороший спокойный аппетит, имеется хороший беззаботный характер, великолепный сон, сладкозвучный храп во время сна; у этих чиновников крепкое, здоровое тело, солидные животы, которые хотя и мешают садиться близко к столу и работать, но зато всегда располагают к благодушию, к звериному аппетиту, к сладостной зевоте и ко сну. У этих чиновников не только благородные животы, но и на их лицах тоже имеется жир, благодаря которому мозг тяжелеет, отказывается мыслить, что есть партия, что есть рабочий класс, который послал его и который требует не отрываться от него, отчитываться перед ним, как перед хозяином страны… У этих чиновников маленькие глазки совершенно не желают видеть все то, что их окружает, все то, что стоит ниже их степенства, то есть людей, по положению гораздо ниже, чем они. Эти глазки не замечали и меня, пока я был неизвестен в этом городе и только был зорким наблюдателем… Эти чиновники не замечали вежливые до подхалимства поклоны своих подчиненных, а гордо, не удостаивая даже взглядом, проходили мимо, а ежели и отвечали на поклоны, то так небрежно, так величественно, что нет слов, красок, чтобы передать их поклоны, кивки, обороты, всевозможные выражения глаз… А что касается подачи рук, то лучше не говорить — подавали руки швырком. А когда чиновники узнали, что я — будущий секретарь губкома, я готов был провалиться сквозь землю, чтобы не видеть их необыкновенно отвратного подхалимства и идолопоклонства: они видели во мне не члена партии, не товарища, не простого смертного человека, а видели сановника, но только выше стоящего их, который может им повредить, призвать их к порядку, заставить отчитаться перед партией… Мне было отвратительно смотреть, как гнулись передо мной при встрече их жирные, багряные загривки, как маслено бегали в жиру их белесые, черные, кофейные, оловянные глазки… А еще более противно было слушать их заискивающие слова относительно моего здоровья: как будто им было очень интересно мое здоровье. Я только нахожу радость, когда работаю в самой гуще партии, в гуще рабочего класса, и чувствую энтузиазм партии и всю ее творческую силу, стремление к социалистическому строительству. И я только в эти моменты забываю уродливые явления и искажения лика нашей партии отдельными личностями, мертвыми душами, которым давно уже не место в нашей партии. Я думаю, что мы легко справимся с такими явлениями и очистим партию от ненужного шлака». — Вот почти дословные слова моего хорошего товарища о губернском городе Т., в котором он работает секретарем губкома. К этим словам я не прибавила ни одного слова. Вспоминая этот разговор, разговор с Петром и письмо отца, и его характерное выражение «как по-старому», я вспомнила еще одну семью, хорошо известную мне. Эта семья живет в Москве, и я часто у них бываю — в этой семье есть комсомолка. Мать этой комсомолки очень солидная, очень щепетильная дама, весом пудов на шесть. У ней крутое, загорелое, со стареющими угрями лицо, маленькие, похожие на перезрелую помятую вишню глазки. В зимние месяцы она ходит по театрам, по гостям, разносит по знакомым сплетни о том, кто как живет, кто что делает, кто как кушает и из какого количества тарелок. Перед веснами, как раз в то самое время, когда воробьи под карнизами домов начинают сильнее кричать, она запирается в своей спальне и начинает болеть всевозможными болезнями, которые требуют обязательной перемены климата московского на крымский. Добивалась она ежегодных поездок в Крым необыкновенно энергичным путем. В первый год, как только открылись курорты, она заболела и потребовала от мужа, чтобы он достал ей путевку. Муж не менее энергично отказал. Тогда она ему закатила несколько истерик и ссор, но муж был стоек, непоколебим. Тогда она выбрала самый решительный способ и заявила: «Ежели я не поеду — застрелюсь». Муж улыбнулся на ее угрозу и, уходя на службу, сказал: «Стреляйся — револьвер положу под подушку». Но он под подушку револьвера не положил — позабыл, а возможно, и испугался. Вместо револьвера он достал ей путевку. «Что же особенного в ее поступке? — спросила я громко себя и встала с дивана, закинула руки на голову, сладко потянулась. — Какого они черта не идут, а? Я тоже ведь была в Крыму, купалась в море. И что там за лунные ванны! Что же особенного в ее поступке? Ничего. Зачем я приводила рассказ секретаря губкома? Что я хотела этим сказать? Подтвердить слова отца, что у нас „как по-старому“? Нет. Нет. Я этого не хотела».

Нынче опять луна с правой стороны и необыкновенно сочная и большая. Я, глядя на эту луну, сладко еще раз потянулась и повалилась на диван: к счастью. К счастью. Эх, и накурюсь же я «анаша»!

Глава девятая

Тринадцатая ночь (у меня)[2]

Петр пришел в самый разгар нашего вечера, как раз в тот самый момент, когда Исайка Чужачок стоял на столе, говорил речь, а гости сидели вокруг стола, глядели на него и очень внимательно слушали. Исайка Чужачок был небольшого роста, с лица и тела щупленький, на тонком лице, похожем на челнок, имел только три достоинства: большой красный нос, широкие желтые, хищно выдающиеся вперед зубы и еще две — цвета кофейной гущи — бусинки глаз, которые были, несмотря на необыкновенную подвижность всего тела Исайки Чужачка, неподвижны и казались мертвыми. Одет Исайка Чужачок был не только хорошо, но изысканно: на нем были серый костюмчик в клеточку, белая в синюю полоску рубашка, подол которой был заправлен в брюки и охвачен широченным желтым ремнем; под острым крючковатым подбородком был огромного размера ярко-синий галстук, так что бутон узла далеко выпирал вперед, а его боковые концы доходили почти до самых немощных плеч Исайки Чужачка; чуб тоже был неплохой на голове Чужачка — он так лихо был зачесан направо, что даже становилось страшно за голову Исайки Чужачка — вот-вот чуб своей тяжестью перетянет голову и переломит длинную и тонкую, как соломинка, шею; на ногах у Исайки тоже был необычный порядок — замшевые остроносые полуботинки и серые в крупно-белую клеточку чулки. Глядя и изучая Исайку Чужачка, трудно было пересчитать все цвета его замечательной фигуры, а также было совершенно невозможно понять логику его мыслей, так как в нем сочетались все чувства, все мысли, все темпераменты, как он любил всегда и весьма серьезно выражаться, «интернационального свойства», и я, глядя на него, так увлеклась, что даже не слыхала стука в дверь и как вошел в комнату Петр. Я только тогда его увидела, когда Чужачок, прервав свою знаменитую речь «о половом вопросе и о свободной любви», многозначительно обратился ко мне и указал пальцем в сторону двери:

— Татьяна Ларина, вас изволят…

— Я не Ларина, а Аристархова, — ответила я быстро, поднялась из-за стола и пошла навстречу Петру.

Петр стоял у двери и не знал, что делать: не то ему оставаться, не то отправляться обратно. А когда я подошла к нему, он совершенно растерялся и не знал, куда деть свои темно-голубые глаза…

— Зачем вы меня пригласили? — сказал он взволнованно и потемневшими глазами взглянул на меня. — Зачем? Смотреть, как вы весело проводите время? Я не могу смотреть… А за вас мне больно…

— Татьяна! Татьяна! — вытягивая вперед голову, кричал Исайка Чужачок. — Я тебе не позволю любезничать, не позволю… да еще с таким красивым…

— Отстань! — крикнула я Исайке Чужачку и, стараясь зачаровать Петра своей красотой и бесстыдством своих движений, повернулась перед ним несколько раз и, придерживая двумя пальцами левой руки подол темно-красного цвета газового платья, бесшумно, почти дыханием сказала:

— Прошу не уходить.

Петр стоял у двери и все время не знал, что ему делать, смотрел мимо меня на тумбочку, на которой все так же, как и в первый раз его свидания со мной, лежали стихи Александра Блока и пудра «Лебедь». Пока я упрашивала Петра, Исайка Чужачок ужасно нервничал, размахивая руками, требовал, чтобы я оставила Петра и села на свое место. Остальные гости сидели спокойно, в непринужденных позах. Только одна Ольга, очень красивая блондинка, с большими серыми глазами, отодвинулась от своего Андрюшки, накинула теплый платок на плечи, чтобы скрыть наготу высокой груди, и с испуганным любопытством смотрела на Петра. Ольга была распутной девчонкой, и эта ее стыдливость страшно поразила меня, так что я не выдержала и громко ей крикнула:

— Олька, сейчас же сними!..

— Ни за что на свете, — ответила Ольга и, взглянув на Петра, густо покраснела.

— Андрюшка, Дылда! Чего ты смотришь? Разве ты, черт, не видишь, что она хочет своей скромностью отбить у меня нового кавалера? Сорви скорее платок…

— И верно, — заржал Андрюшка и потянулся было к Ольге, но, встретившись с ее глазами, остановился и нерешительно убрал руки. А Ольга в упор:

— Не смей. Иначе ты меня больше не увидишь.

Исайка Чужачок окончательно вышел из себя и, стараясь всех заглушить, уже не орал, а топал по столу замшевыми полуботинками, брызгал слюной. Он был так смешон сейчас, что нельзя было на него смотреть, чтобы не расхохотаться. Девицы, глядя на него, на его склоненную набок голову, на его большой пунцовый нос, на его маленький и круглый, как дырка, рот, на его крупные зубы, звонко смеялись, а Шурка даже подпрыгивала от смеха, издавала довольно пронзительные ноты, так что ее смех очень резко выделялся из общего. Только ребята сидели смирно, удивленно смотрели на девиц, а некоторые — на Петра: по-видимому, испугались его, вернее, испугались его толстого портфеля.

— Танька, — взвизгнул Исайка и чуть было не сверзился со стола. — Ты что это ему показываешь прелести свои, а?

— Какие? — ответила я и, отступив от Петра, взглянула на Исайку.

— Какие, — передразнил Исайка и показал пальцем на непозволительное место. — Светится все…

— А-а-а, — протянула, стараясь показать сквозь газовое платье, под которым не было даже и сорочки, свое светящееся тело, повернулась еще два раза кругом, потом вплотную подошла к Петру и, беря из его рук портфель, взглянула в его растерянные глаза: — разрешите мне за вами поухаживать, — и положила на кровать его портфель, а потом стала стаскивать с него непромокаемое цвета хаки пальто…

— Это я сделаю сам, — ответил он и, быстро скинув пальто, прошел к письменному столу, что стоял около окна, сел в кожаное кресло и стал перебирать книги:

— А за стол не хотите? — заглядывая ему в темные глаза, спросила я.

— Нет, я тут посижу, — пряча от меня, от моего слишком прозрачного платья глаза, ответил он и облокотился на стол.

На меня при виде Петра опять повеяло весной, я почувствовала запах ее цветов. Я хорошо почувствовала, как загорелось мое лицо, как шевелились ноздри, вдыхая запах весны, цветов, жирного чернозема. Я остро почувствовала запах первого весеннего подснежника и свободно, так тогда в селе, могу его отличить от запаха первого снега. И мне стало так хорошо и весело, что я чуть не крикнула Петру:

— Люблю! — и чуть не бросилась ему на шею. Но я этого не сделала, так как на столе стоял Исайка Чужачок, дрыгал ногами, показывая замшевые полуботинки, серые в белую клеточку чулки, за спиной Чужачка, на широком кожаном диване — Ольга с Андрюшкой, Шурка с Володькой; по бокам стояли еще две пары — Федька с Зинкой и Алешка с Рахилью. Взглянув на эту компанию, я вздрогнула, потеряла запах весны, запах цветов и жирного чернозема и вместо этих запахов почувствовала, как в моей комнате пронзительно запахло псиной и еще чем-то необыкновенно неприятным, так что я почти отбежала от Петра, подскочила к Исайке и злобно крикнула ему в рожу:

— Что же, дьявол, молчишь, а?! Говори свою речь о любви, а то сдерну к матери… и плясать пойду.

И, отбежав от стола и придерживая левой рукой платье, закружилась по комнате так, что кружевной подол вздыбился и оголил ноги выше колен, а когда остановилась, вскочила с дивана тонкая, словно выточенная из мрамора, изящная, с матовой кожей на лице и всем теле, которое просвечивало сквозь черный газ платья, черноглазая, черноволосая Шурка и, заложив руки в бока, выпорхнула из-за стола, закружилась по комнате, приговаривая:

— Под окном стоит береза

Тонкая, гибучая.

У мово миленка глазки,

Что крапива жгучая.

— Браво, Шурка! Браво! — закричал басовито Андрюшка, поднялся с дивана и хотел было тоже тряхнуть русскую.

— А ты, дяденька, сядь, — крикнул ему Исайка, — и без тебя очень ладно идет! — И он обратился ко мне и к пляшущей Шурке: — Вы, девочки, пляшите, а я буду рад продолжать…

— Говори! Говори! — кричали ребята. — Рахиль, дай ему по затылку, чтобы он не ломался.

Рахиль поднималась со стула, протягивала оголенную тонкую руку с гремуче-звонким смехом, показывая мелкие невыразимо прекрасные зубы, ловила Исайку за шевелюру. Исайка мотал головой, неистово кричал, призывая к порядку.

— Начинаю! Начинаю! Итак…

Шурка останавливается посреди комнаты, трясет курчавой черной головой и громко хохочет. Я гляжу на нее и тоже начинаю хохотать. Вдруг Шурка шарахается в сторону, неожиданно садится на колени Петру, обхватывает его шею, громко впивается в его губы и тут же отскакивает обратно и еще громче хохочет, глядя на Петра:

— Где уж вам комсомолок любить! Ха-ха!

Я видела: Петр был окончательно поражен такой выходкой Шурки, так что он совершенно не знал, что ему делать — смеяться или плакать, сидеть здесь или же немедленно подняться и удрать, но он не поднялся и не удрал, а только вынул из кармана платок и стал вытирать губы, вспотевшее лицо, а когда он вытер губы и красное в белых пятнах лицо и положил в карман платок, Шурка перестала хохотать, подошла к нему ближе и со слезами на глазах от смеха обиженно спросила:

— Брезгуешь? Не брезгуй — сифилисом пока не больна, не заразила.

Петр пожевал губами, но ничего не ответил. Я только видела, как еще больше потемнели его глаза, нахмурились густые брови. Я обратилась к Шурке и сказала:

— Не трожь его. Он очень славный товарищ.

Шурка подняла голову, очень резко взмахнула необыкновенно крупными зрачками глаз, осмотрела с головы до ног меня, сердито, с циничной улыбкой спросила:

— Для себя берегешь?

— Он мне земляк, — ответила я и обиженно обратилась к ней: — Ты что, Шурка, с ума, что ли, спятила, а?

Шурка не ответила, она резко отошла от меня, дернула за полу пиджака Исайку:

— Эй ты, дьявол, продолжай, а то не заметишь, как пейсы отрастут, жена шестерых принесет, так что придется перину покупать.

И Шурка прошла на диван, села рядом с Ольгой, толкнула ее в бок:

— Ты что — тоже в него метишь, а? Свежего захотела?

Ольга вздрогнула, оправила платок:

— Скучно что-то.

— Оно конечно, — засмеялась Шурка. — Исайка, начинай.

Исайка Чужачок взмахнул рукой, вырвал из рук Володьки гитару, передал ее мне:

— Убери!

Я убрала в шкаф гитару, заперла на ключ. Потом подошла к дивану, села на колени к Андрюшке, но он так, мерзавец, стал вести себя, что я не просидела трех минут, убежала от дивана и села рядом с Петром, который сидел неподвижно, смотрел на свои колени, стараясь никого из нас не видеть.

Исайка начал говорить:

— Мы часто наблюдаем, как люди не могут удовлетворить своих влечений, чувств даже и в том случае, когда со стороны женщины находят не менее яркий ответ.

— А женщины разве не люди? — вставила Зинка, толстая золотоголовая девушка, которая все время молчала, держала на своей крутой груди бритую голову Федьки, который тоже ничего не говорил, а крепко обнимал правой рукой ее талию и ладонью этой же руки поддерживал тяжелые чаши ее грудей, отчего Зинка сладостно млела и не вмешивалась в разговор.

Исайка дернул ногой и одновременно шевелюрой.

— Прошу, дрепа, не мешать!

— Это еще что такое? — вспыхнув, спросила недовольно Зинка и сверкнула на него маленькими глазами. — Требую объясниться, а то сейчас все желваки выдеру.

— Не мешай, — крикнул Исайка и еще раз дернул ногой. — Итак, продолжаю. Сколько страданий и слез от переживаний такой неудовлетворенности. Человек из жизнерадостного и деятельного превращается в апатичного и ограниченного. Где же причины этому? Весь корень зла в идеалистических, я бы сказал, в буржуазных предрассудках и традициях. Мы воспитывались в буржуазной культуре, прочно ее усвоили и… не хотим с ней расстаться. Старая любовь покоилась на принципе священной частной собственности. Женщина во имя этого принципа была собственностью мужчины, а собственник думал, что собственностью он будет владеть вечно, и строго оберегал ее. Вот откуда возникла «любовь до гроба».

Зинка взвизгнула:

— Врешь, Исайка, любви до гроба не бывает.

Исайка дрыгнул ногой.

— А я говорю — бывает.

— А я говорю — нет, — визжала Зинка звонко, — это ты врешь.

— Прошу не мешать, — показывая клетчатые чулки, дергался Исайка. — Я говорю, что бывает…

— А ты продолжай, — стукнув кулаком по столу, сказал Алешка, — а то сдерну тебя, Исайка, и воду на стол поставлю.

От удара кулака Исайка вздрогнул, испуганно взглянул на Алешку, но, увидав добродушное рябое лицо Алешки, а главное — большие белесые его глаза, которые были готовы весь мир приветить и приласкать, — успокоился и стал продолжать:

— Я говорю, вот откуда возникло «любовь до гроба», «ты моя навсегда», «я вся твоя», «ты мой единственный» и т. д. Почему же женщина мирилась с этим? Да потому, что она была в экономической зависимости от хозяина-мужчины. Итак, старая любовь есть насилие индивидуума одного пола над другим индивидуумом противоположного пола в силу экономической зависимости. Это покажется многим странным, и, возражая, приведут в пример счастливое «тихое семейство». Но не есть ли здесь, в сущности, опять-таки абсолютное подчинение жены мужу, где она бессознательно настолько закрепощена, что даже не мыслит иначе, как в унисон ее закрепостителя? Ее пугает мысль о разрыве с ним, ведь она его так любит… Но если взглянуть поглубже, то окажется, что ее пугает мысль остаться без средств к существованию… А как плоска, монотонна их жизнь, какое жалкое духовное существование влачит это «тихое семейство», похожее на стоячее болото. Здесь спит чувство, а следовательно, и мысль, здесь полный духовный застой, крепкий, как сама рабская любовь. Теперь посмотрим, что же такое новая любовь?

Тут Исайка Чужачок облизал кончиком языка дырку рта, закинул назад со лба сбившуюся шевелюру, победоносно осмотрел всех нас, потом дрыгнул ногой и стал продолжать:

— Новая любовь — это свободная связь на основе экономической независимости и органического влечения индивидуумов противоположного пола…

— Фу! — как паровоз, вздохнула Зинка. — Мне даже жарко стало, а он знай все врет.

И, столкнув с груди Федькину голову, крикнула:

— Ты что, Исайка, по книжке жаришь, а?

— Да, что-то уж больно гладко, — кладя опять на грудь Зинке голову, протянул Федька.

Чужачок продолжал:

— Любовь красивая, свободная, с полным сознанием существования своей связи только до тех пор, пока есть необходимость друг в друге, здесь нет и капли насилия; ведь марксизм говорит: сознание необходимости — это и есть свобода. Здесь люди дополняют друг друга, и только из этого сочетания может получиться полный человек. Но как только эта гармония нарушена, как только появились диссонансирующие нотки, связь должна быть разорвана, так как в противном случае она превращается в насилие одного пола над другим. Следует ли страшиться этого разрыва? Нет и нет. Это будет случаться с неизбежностью, потому что в процессе жизни от перемены занятий, работы, от перемены научных изысканий, заинтересованности в том или ином виде искусства и т. д., одним словом, когда человек увлекается новой деятельностью, и когда его захватил интерес к чему-либо из другой области, и когда он, живя в «иных» условиях, встречает женщину-товарища (или обратно) по делу и по взглядам, у них появляется общий интерес, они стали более дополнять друг друга и этим самым устанавливается «новая связь», а первая разрушается с полным сознанием необходимости этого разрыва…

— Здорово жаришь, — вздохнул Алешка и вытер лицо, — даже в пот бросило. Откуда это ты, Исайка, содрал: неужели это все ты брешешь из собственной головы?

Исайка остановился, дрыгнул ногой, закинул кивком головы со лба шевелюру, облизал губы, в уголках которых от быстрого говорения набилась пена и белела, как творог, взглянул кофейными глазками и недовольно проговорил:

— Конечно, не из твоей.

— Не поверю, не поверю, — добродушно возражал Алешка, — уж больно ты, Исайка, жарил нынче хорошо, даже свой акцент потерял.

— И верно, — захохотал Андрюшка. — Ты совершенно, Исайка, потерял в себе нацию, — и он обратился к Рахили: — Правильно я говорю али нет?

Рахиль показала мелкие зубы.

— Хе-хе. Я тоже так думаю.

Чужачок дернул ногой, низко наклонил голову, так что шевелюра отстала от головы, повисла в воздухе, и проговорил:

— Я интернационален, а потому не только в любви, а и в общих вопросах хорошо разбираюсь. А в городе Полтаве меня маленьким Троцким называли… А что касается пола…

— Какого пола? Ведь ты же стоишь на столе, — засмеялся Володька, — а впрочем, черт с тобой, жарь, но только поскорее!

— Я его изучал, — начал было Чужачок, но его опять перебил Алешка:

— Наверное, на практике.

Шурка громко захохотала и обратилась ко мне:

— Танька, по этому вопросу просим тебя ответить.

— Он совершенно не способен, — ответила за меня Ольга и крикнула мне: — Танька, верно я говорю?

— Я ничего общего с ним пока не имею, — крикнула я и обратилась к Исайке: — Кончил?

— Итак, — начал Чужачок и дрыгнул ногой, — новая любовь — это есть раскрепощение женщины и союз на принципе свободного самоопределения полов. Другие скажут, что новая любовь безнравственна, но ведь, как известно, всякая мораль классовая, а потому и безнравственная она только с буржуазной точки зрения. Каковы же проявления новой любви?…

— Андрюшка, — взвизгнула Шурка и звонко ударила его ладонью по голове, — куда тебя черт занес?

— Я ничего, я только хотел руку положить, а то уж больно просвечивает, — оправдывался Андрюшка.

— Дылда, даже газ прорвал, да еще на таком месте, как я теперь плясать буду, а? — ругалась Шурка.

— Ольга, чего ты не смотришь, а? А то, ей-богу, отобью.

— Новая любовь, — выкрикнул Исайка и погрозил Шурке пальцем, — появляется как тать[3], она всегда с нами, это истинное чувство, не оставляющее нас никогда, а только проявляющееся в различных формах. Непосредственному проявлению их мешают людская косность, предрассудки, укоренившиеся привычки как наследие буржуазной культуры. Отбросьте же старые формы любви, мешающие проявлению новой истинной любви. — Тут Исайка дрыгнул ногой, вытянулся, еще раз дрыгнул ногой, затем гордо выпятил куриную грудь, вскинул тощее, похожее на челнок лицо, поднял руку и многозначительно проговорил:

— Женщины, вы первые должны быть сторонниками и проводниками новой свободной любви, так как вам нечего терять, кроме своих цепей.

— Браво! Браво! — кричали ребята и девушки. Исайка вытер лицо и под гром аплодисментов спрыгнул со стола.

— А все-таки ты, Исайка, дурак порядочный, — сказал добродушно Алешка и вытащил из-под стола кулек, потом стал из него вытаскивать бутылки и ставить их на стол. Чужачок вытянул необычайно красный нос и склонил голову:

— Это почему?

— Отстань. Но кто же, милый мой Исайка, говорит по такому глупому вопросу, да еще больше часа? Так говорят только дураки, вроде тебя. — Исайка обиженно отошел от Алешки. Шурка встала с дивана, вылезла из-за стола и, заломив руки за спину, стала ходить по комнате. Остальные, глядя на Шурку, тоже вылезли из-за стола и стали шумно толпиться по комнате. Только я и Петр остались на своих местах. Петр сидел все так же неподвижно, как и во все время речи Чужачка, и смотрел на свои колени. Его лицо сейчас было бледно и грустно. Я повернулась к нему и спросила:

— Ну, как вам речь Чужачка? Отчего вы так мрачны? — Он поднял голову, взглянул на меня. Я посмотрела в его грустные голубые зрачки. Он выдержал мой взгляд, а когда я оторвала от его глаз свои, он спокойно сказал:

— Неужели вам нравятся такие хлыщи, да еще начиненные такой пошлостью? — На это я ему ничего не ответила, так как ко мне подошла Ольга под руку с Рахилью. Ольга, глядя на Рахиль, сказала:

— Неужели мы нынче не устроим афинскую ночь?

— А мне страшно хочется покурить «анаша», — сказала жеманно Рахиль и судорожно затряслась всем своим телом.

— Мне тоже, — ответила я и взглянула на Ольгу, — вы разве не достали?

Через каких-нибудь полтора часа почти все, за исключением Петра, который, сколько его ни просили сесть за стол и за компанию выпить, остался на своем месте, были довольно навеселе, шумно смеялись, спорили, кричали. Я тоже была совершенно трезвой — я побаивалась за Петра, хотя, как оказалось впоследствии, все мои опасения были неосновательны, так как Петр держал себя очень хорошо, а также и остальные ребята.

— Товарищи, — встав с дивана, выкрикнула Шурка, — нынче афинской ночи не будет.

— Это почему не будет? — дернулся Чужачок и тоже поднялся из-за стола. — Почему не будет, я вас спрашиваю?

— Будем петь и плясать, — ответила Рахиль и бросила в Исайку конфеткой.

— Правильно, — крякнул Алешка, — дай я тебя за это, Рахиль, поцелую. — Тянется к Рахили. Рахиль сладостно мрет в его объятиях.

— Ты не особенно жми, — смеется над Алешкой Андрюшка, а когда Рахиль выскользнула из его объятий, Алешка крикнул:

— А почему же мне не жать?

— Весь дух из нее может выйти, — ответил Андрюшка и под общий смех и хохот запел:

— Ах, зачем ты меня целовала,

Жар безумный в груди затая?

Ненаглядным меня называла

И клялась: я твоя, я твоя.

Тут подхватили все: и Федька, и Андрюшка-Дылда, и Володька, и все девицы, и Исайка Чужачок выбежал из-за стола и стал откалывать русскую, стараясь работать ногами в такт песни. Плясал он удивительно смешно: он был похож на кузнечика, вернее — на тощего козла, которого поставили на задние ноги и заставили плясать. Исайка ходил как-то боком и работал почему-то исключительно правой ногой: он ее все время откидывал от себя — откинет и дрыгнет, откинет и дрыгнет, и так почти все время; голова его тоже во время пляса имела замечательное положение: почти лежала на левом плече, а пышная шевелюра трепалась по воздуху в горизонтальном положении; красное щуплое его лицо имело необыкновенно вдохновенное выражение и все время шевелило губами заячьего рта; правая рука была выгнута и подперта в бок, а левая была откинута в сторону и, болтаясь наравне с левым коленом, откидывала звонко щелчки:

— Ах, зачем ты меня целовала,

Жар безумный в груди затая?

— Ребята, — крикнул Володька, рыжий и густо осыпанный конопушками комсомолец, — мы ведь не в Крыму, а дома: давайте другую.

— И верно! — загалдели все. — Комсомольскую.

— Внимание! — крикнул Володька и вскинул рыжую руку, а когда все затихли, запел:

— Кто на смену коммунистам.

Кто на смену коммунистам?

Все сразу:

— Комсомольцы, друзья,

Комсомольцы.

Володька, улыбаясь во всю свою конопатую рожу, встал со стула и плавно стал дирижировать рыжими руками:

— Кто на смену комсомольцам?

За Володькой поднялись и остальные ребята и дружно подхватили. Остались сидеть на своих местах только девицы, но они, привалившись к спинкам стульев и к спинке дивана, блестящими глазами смотрели на ребят и дружно звонкими, необыкновенно сильными голосами покрывали мужские голоса; в особенности выделялся голос Шурки и за ним немного визгливый и фальшивый голос Зинки — ее голос дребезжал и тренькал, как разбитый тонкий фужер. В комнате было душно и жарко, и казалось, что и песне было тесно, а она все выливалась из веселых глоток ребят и девиц:

— Пионеры, друзья,

Пионеры.

Я сидела одна и не пела, а изредка посматривала на Петра, который все так же сидел на своем месте. Его лицо было грустно и неподвижно. Он все так же, облокотившись на левую руку, смотрел на свои колени, на угол стола, заставленный стопочкой книг. Глядя на него, я тоже глубоко страдала в душе, но это страдание всеми силами старалась спрятать не только от его глаз, но и от подруг и ребят и всеми силами нарочно желала быть развязной, еще более вульгарной, чем он видел меня в первый раз. Я еще накануне просила подруг, чтобы эту решающую для меня ночь, а также для Петра провести более бесшабашно, более разнузданно, чем все ночи, которые мы до этого провели, вернее, не провели, а прожгли. Этой ночью я хотела во всей отвратной красоте показать себя Петру, дать понять ему, что я скверная и невозвратно погибшая и не пара ему. Я велела каждой подруге надеть на себя газовое платье, да так, чтобы все тело из него просвечивало и жгло страстью. Сама я тоже, как видите, щеголяю в газовом платье, из которого все затрепанные прелести моего тела просвечивают… Но я не чувствую себя такой развязной, как в прошедшие ночи, а чувствую, как больно давит это платье все мое тело, так, что каменеют мускулы, отказываются повиноваться. Сидя одиноко среди поющей, бесшабашно веселой и развратной молодежи, я хорошо, до боли почувствовала, что моя жизнь не должна так продолжаться, я должна измениться, выйти на какую-то новую дорогу, возможно, на ту самую, на которую я вступила еще в семнадцатом году и по которой я так счастливо шла до двадцать третьего года… Сидя одна и думая о своей жизни, я не заметила, как ко мне подошла Шурка, положила на мое плечо руку и, улыбаясь, сказала:

— О чем задумалась, дивчина? — Я вздрогнула от прикосновения чужой холодной руки и взглянула в ее крупные черные глаза, которые сейчас лихорадочно блестели от вина, песен и казались мне тоже, как и прикосновение ее руки, холодными и чужими. — Не грусти, — проговорила она вторично, — прошлого не вернуть, а настоящего у нас не было и не будет.

— О прошлом я и не собираюсь грустить; относительно настоящего я еще пока не решила, — ответила я холодно и зачем-то громко рассмеялась, так что от своего смеха мне еще стало больше неприятно, чем от Шуркиной руки, от Шуркиных немного выпуклых черных омутов глаз.

Шурка громко, по-мужски, рассмеялась и, глядя не на меня, а в сторону Петра, сказала:

— И не решай, — и, смеясь, пояснила: — Все и без нас разрешится. Скучно и жутко у тебя, Танька. Давай лучше спляшем. — И, не спуская глаз с Петра, спросила: — Что за человек?

— Хороший товарищ, друг детства.

— Так давай же, Танька, спляшем, — взвизгнула она, и схватила меня под руку, и быстро вылетела со мной на середину комнаты, а когда мы очутились друг против друга, она со смехом бросила мне: — На таких мужчинах, как он, ломается наша жизнь.

— В лучшую? — склонив голову, спросила я.

— Да, — ответила она серьезно и звонким, поразительно сильным голосом подхватила песню:

— А кто ясли наполняет?

Комсомолки, друзья,

Комсомолки.

И тут же, не дожидаясь меня, закружилась по комнате и пошла откалывать русскую. На нее глядя, выбежал из-за стола и Андрюшка-Дылда; за ним козликом — Исайка Чужачок. Ребята и девицы бросили песню, захлопали в ладоши, а Алешка ловко раздоказывал на гребне. Пляской я была оттерта в сторону Петра, и я остановилась позади его. Он откинулся назад, повернул лицо в сторону пляшущих, но тут же снова отвернулся и стал перелистывать книгу. Я, облокотившись на спинку его кресла, наклонилась к его лицу.

— Вам скучно?

— А вам весело? — не взглянув на меня, ответил Петр.

— Я хорошо умею плясать. Хотите, я для вас спляшу сейчас?

Петр поднял голову, взглянул на меня своими удивленными голубыми глазами.

— Для меня?

— Только для тебя, — ответила я шепотом и необыкновенно искренно, так что от собственной искренности я почувствовала, как больно заныло в груди и кровь бросилась в голову. — Хотите?

— Только не сейчас. Только не в этом костюме. Да я сейчас и ухожу.

Пока я разговаривала с Петром, Шурка уже не плясала, она стояла около моей кровати и пудрилась. Сейчас плясали Зинка против Володьки и Рахиль против Андрюшки. Алешка все так же играл на гребне, притоптывая ногами. Исайка Чужачок вертелся около Ольги, жал ее на диване, отчего она громко смеялась и дрыгала ногами.

— Довольно, черти! — крикнула Шурка и подошла ко мне. — Мы тебе мешаем?

— Нисколько, — ответила я.

— Не ври, — глядя на Петра и улыбаясь ему, погрозила мне пальцем. — Если бы я была в твоем положении, я всех выгнала бы в шею…

— Шурка, — возразила я, — как тебе не стыдно…

Но Шурка повернулась ко мне спиной, обратилась к пляшущим, а когда они кончили плясать, она почти приказала:

— Довольно! Теперь — по домам. А ежели желаете, то ко мне: у меня есть «анаша», вино, и можно отпраздновать афинскую ночь.

— Браво! Браво! — закричали ребята и шумно стали выходить в коридор, а когда вышли, Шурка крепко обняла меня, поцеловала и, ничего не сказав мне, бегом выбежала из комнаты.

Глава десятая

Горькая исповедь

Пока я убирала со стола пустые бутылки, посуду, наводила в комнате порядок, Петр грустным голосом упрекал меня, но все его упреки были не упреками, а скорее какой-то жалобой на себя. От его жалобного голоса мне было мучительно больно, и я готова была расплакаться, как годовалый ребенок, броситься к нему на шею, в ноги, расцеловать его всего, моего желанного, такого далекого и одновременно такого близкого, как никогда. Он, сидя в кожаном кресле и не глядя на меня, говорил:

— Ну, зачем вы пригласили меня к себе? Зачем? Затем, чтобы я увидел этих старичков из комсомола, всю их разнузданность, услыхал исходящее от них, как от разложившихся трупов, смердящее зловоние? Ведь это трупы. Трупы. Как вы могли сойтись с ними? Как вы могли попасть в такое общество? Неужели вы думаете, что эти типы, которые были полчаса тому назад, являются представителями нашего многомиллионного комсомола? Конечно, нет! Я тоже вышел из нашего комсомола, но я не встречал таких типов, что были у вас, да и сейчас, несмотря на некоторые уродливые явления в нашем комсомоле, как мещанство, нытье, лентяйство, самомнение, нежелание учиться, работать над собой, чтобы выработать из себя хороших большевиков и заполнять собой редеющие ряды старой гвардии, — я совершенно не встречал в своей работе таких отвратных типов, на которых я сегодня до омерзения насмотрелся вот в этой самой комнате. Я спрашиваю у вас: скажите, откуда вы откопали таких типов, что полчаса тому назад сидели в этой комнате, пили, жрали, похабничали, — парни вели себя непристойно с девицами, а девицы еще более непристойно, еще более омерзительно с парнями? Я спрашиваю, откуда? Неужели — это комсомольцы? Неужели их еще не выгнали? А эти газовые платья, надетые на голые тела?…

Я уронила рюмку, она мягко упала на пол, нежно лопнула, жалобно рассыпалась мелкими осколками. Я стояла у стола и не знала, что делать. Петр вскинул голову, испуганно проговорил:

— Вы порезали руку?

— Нет, — ответила я, — я только разбила свою рюмку. Вы слышали, как она жалобно хрустнула и рассыпалась осколками на полу? В этой рюмке была нежная, хорошая душа…

— Что вы хотите этим сказать? — почти шепотом спросил Петр и уставился в мои глаза.

— Я хочу что сказать? — повторила я грустно и почти со слезами на глазах. — Я хочу сказать, что в этой рюмке была душа, и люди пили из этой рюмки всегда хмельную влагу и не замечали ее души.

— Я все же не понимаю, что вы этим хотите сказать?

— Простите, я совершенно позабыла переменить платье на более скромное и сплясать русскую.

— Я, если вы наденете другое платье, буду очень рад, — ответил Петр и поднялся, чтобы выйти из комнаты в коридор и дать мне возможность переодеться.

— В коридор выходить неудобно, — сказала я, — я вам завяжу полотенцем глаза, и вы ничего не увидите, — сказала я.

Петр согласился. Я подошла к нему, завязала ему глаза полотенцем, погасила электричество, открыла черные бархатные шторы, и в окно брызнул ослепительный белый свет, потом глянула в окно и сама меланхоличная луна, да так глянула, что я испуганно отскочила назад и чуть было не вскрикнула: «Луна опять с правой стороны и, наверное, к счастью». Я, пятясь задом от окна, подошла к кровати, уперлась в нее и никак не могла оторвать от круглой необыкновенно сочной луны своего зачарованного взгляда: я видела на ее лице темные, немного выпуклые глаза, широкие и все время раздувающиеся ноздри, плотно стиснутый, но улыбающийся рот, большие нечеловеческие уши… Я, наверно, долго бы так простояла и, возможно, позабыла бы, что в моей комнате находится Петр и у него завязаны полотенцем глаза, ежели бы он не обратился ко мне, не сказал бы того слова, которое меня быстро вернуло к реальной действительности, заставило переодеться в другое платье. Петр сказал простые, ничего не значащие, обычные слова: «Теперь можно открыть глаза?» Но эти слова благодаря луне, глядевшей так насмешливо и так надменно в окна и освещавшей все предметы комнаты — паркетный пол, который от ее света блестел и отражал в себе, как в зеркале, неуклюже склоненный силуэт Петра с длинными концами полотенца на голове, угол письменного стола с пирамидной стопочкой книг — вообще благодаря необычной обстановке поразительно простые слова показались полновесными, большими и страшно многозначительными для меня и требующими, чтобы я открыла ему глаза, показала себя во всей своей отвратной красоте. Будь эти слова сказаны в другой обстановке, при других условиях, я, пожалуй, ничего бы такого не подумала, а главное — эти четыре слова не поставили бы меня на край бездны, пустоту которой никому не мыслимо, да и не дано видеть глазами, не заставили бы сказать так спокойно, ужасающе спокойно:

— Да, теперь можно открыть глаза.

Петр сорвал полотенце, удивленно проговорил, отыскивая в сказочной лунной обстановке меня:

— Зачем вы выключили электричество?

Я не ответила. Я, пока он срывал с лица полотенце и отыскивал меня, думала об этих мудрых четырех словах: «Теперь можно открыть глаза?» И я только сейчас поняла, как необыкновенно трудно открыть глаза, да так открыть, чтобы видеть всю глубину жизни, всю ее красоту. Думая об этих четырех как будто ничего не говорящих словах, я вспомнила страшную зиму, потрясающе ледяные дни, бело-желтые улицы Москвы, Охотный ряд, какой-то необычный туман, а в этом тумане — полыхающие костры, медленно ползущие колонны народа, которые были густы, мрачны, как будто под ними от невыразимого горя треснула земля и вот-вот сейчас она выскользнет из-под их ног, и они все с раздирающим душу криком сверзятся в бездну… Глядя на колонны народа, запорошенные на вершок серебром инея, блуждая между этих колонн, я услыхала чудовищные по своей простоте и циничности слова, которые меня остановили, приковали к месту. Слова были следующие: «Нам открыл глаза, а сам свои закрыл». Эти слова блеснули передо мной, как гигантская молния, разорвали ослепительный мрак, обнажили до потрясающих глубин человеческую жизнь на земле, да так, что мне до боли стала понятна жизнь пылинки и огромной скалы, жизнь еле уловимой глазами букашки, жизнь страшного человека. Я взглянула на человека, сказавшего эти слова, и поникла головой, смякла вся, как самый нежный цветок от мучительного июльского зноя. Этот человек был небольшого роста, у него были густые брови, окладистая борода, обыкновенный нос, обыкновенные губы и чудесные синие глаза, кротко блестевшие из-под белых, похожих на два комка снега бровей. Этот человек был больше похож на крестьянина, чем на рабочего. У этого человека были открыты глаза, и жизнь человеческая была видна ему как на ладони. Да, это было так, иначе он никогда бы не сказал таких простых обычных слов, которые, повторяю, потрясли меня тогда, заставили позабыть тревогу, а главное — пустой истерический крик газет. Газеты, как и я, не понимали, не знали самых элементарных по своей простоте слов — «нам открыл глаза, а сам свои закрыл». Позвольте мне спросить у царей, у королей, у самого последнего батрака: кто может, кто в силе теперь закрыть человечеству глаза? Никто. Впрочем, я тогда так не думала: я, услыхав эти слова, пришла домой, сбросила со стола траурные газеты и просто записала их в записную книжку… Сейчас, простите, я тоже не знаю, зачем я их вспомнила?

— Ей-богу, не знаю, — сказала я громко.

— Даже не знаете, зачем погасили электричество? — спросил Петр и добавил: — Вы это хорошо сделали, что погасили, и я чувствую себя гораздо лучше.

Тут он глубоко вздохнул, завозился в кресле, потом поднялся во весь свой рост, так что его тень уперлась головой в задние ножки кровати, постоял в таком положении с минуту, а возможно, и больше, потом снова повалился в кресло, вытянул голову вперед и, стараясь не глядеть в мою сторону, спокойно сказал:

— Татьяна, вы знаете, зачем я пришел?

В комнате была луна, и была она, как тогда, в селе, большая, сочная, пахла антоновскими яблоками. Кроме этого, в комнате был запах весны, запах жирного весеннего чернозема, который был пышен, ноздреват от оплодотворения. От запаха у меня закружилась голова, мучительно сладко забилось сердце, и я, чтобы оно не выпрыгнуло из груди и не разбилось о паркет, схватилась расширенными и трясущимися пальцами за грудь, закрыла глаза, привалилась к кровати и в таком положении пробыла до тех пор, пока окончательно не справилась с собой, не взяла себя в руки. А он все говорил спокойно, немного грубо и целомудренно:

— Я пришел к вам, Татьяна, за определенным ответом…

— Стой! Стой! — закричала я и рванулась от кровати. — Замолчи! У тебя еще закрыты глаза.

— Что вы, я давно снял полотенце, разве вы не видите?

— Нет, нет, у тебя еще закрыты глаза, — закричала я и подбежала к столу. — Я вам сейчас их открою… Разве вы не видите меня, какая я есть? Молчите! Молчите! Я хочу говорить (в это время, когда я подбежала к столу, я потеряла запах антоновских яблок, запах весны, запах жирного весеннего чернозема). Я хочу открыть ваши глаза, чтобы вы не только видели, но и знали бы меня всю, всю. Стойте! Стойте! Я знаю, что вы ничего не хотите знать, что было у меня до этого дня, но я хочу вывернуть всю себя, показаться перед вами такой, какой я была вот до этого часа, в который я беседую с вами с глазу на глаз. Итак, приступаю выворачивать себя…

— Я этого видеть не желаю, — сказал недовольно Петр и поднялся с кресла, — какое мне дело, как вы жили до этого часа…

— Я требую сидеть смирно, не вставать, — сказала я решительно. — Вы же бросили мне упрек…

— Какой? — дернулся Петр. — Я не делал вам никакого упрека, да и не имел и не имею никакого права…

— Вы сказали, как я могла попасть в такое общество, — сказала я и улыбнулась.

В комнате была луна, и была она с правой стороны; было от ее света ослепительно хорошо, а зеркало казалось большим черным омутом, в этом омуте отражалась я так, что даже засмотрелась на себя, даже очень приятно улыбнулась себе, подморгнула левым глазом: а все же ты, Танька, недурна, хотя и очень распутная девка. И верно, я еще была очень хороша собой — высока, стройна, волосы имела роскошные черные, как вороново крыло, лежали они сейчас свободно волнистыми прядями, кольцами рассыпались по плечам и по спине, с лица я была тоже очень моложава и хороша, считали меня красавицей и все еще восемнадцатилетней девушкой, глаза у меня большие с крупными голубыми зрачками, губы не тонкие и не толстые, но страшно выразительные, так что по моим губам всегда узнавали, что я из Центральной России, настоящая славянка, в особенности в тот момент, когда я улыбалась. Глядя в омут зеркала, любуясь в нем собой, я взглянула случайно на Петра и увидела, что он смотрит на меня и тоже любуется мной — любуется моей красотой, изяществом моего тела, но в его любовании я не заметила той жадности, которая проявлялась в других мужчинах, когда они смотрели на меня. Я, стараясь быть спокойной, отвернулась от зеркала, села в кресло и, подперев ладонью правую щеку, облокотилась на стол… Луна была ослепительная и большим белым холстом падала в окно, через голову Петра, забилась на блестящем полу, как широкая лужа после весеннего ливня, а через эту лужу робко тянулась тень от Петра, изредка покачивалась из стороны в сторону, придавала еще более очаровательный, еще более романтический вид моей комнате, так что страшно хотелось чего-то особенного, потрясающе особенного, а больше всего хотелось упасть на это лунное зыбучее пятно, плакать навзрыд, но я не упала на это пятно, не заплакала навзрыд, я только вздрогнула всем своим телом, смело подняла глаза на Петра, который уже не смотрел на меня, а смотрел на свои колени, на свою тень, что неуклюже тянулась через всю комнату до ножек кровати. Я холодно, стараясь быть спокойной, проговорила:

— Как я попала в такое общество? Я попала в такое общество очень просто, так просто, что даже не заметила, как я в него попала, — об этом я расскажу после, а сейчас начну сначала. Я помню то славное время, когда я бросила отцовский дом, председателя комбеда Акима, смешного и веселого Акима, из которого, как я слышала, вышел прекрасный работник, стойкий член партии, твоего отца и многих других комбедчиков. Я хорошо помню Октябрьские дни, восемнадцатый год, мою тайную от родителей работу в комбеде в качестве секретаря… Первые годы и работа навсегда останутся в моей памяти, как нечто прекрасное и светлое. Я никогда не забуду того дня, в который мы провожали на фронт около сорока человек бедняков-добровольцев, того подъема, той уверенности, той страшной веры в себя, в победу над царскими генералами, того энтузиазма, того «Интернационала», который тогда звучал для каждого из нас каким-то небывало могучим гимном, и, слушая этот гимн, мы словно чувствовали, как за нашими плечами вырастали могучие крылья, чувствовали, как на этих крыльях мы поднимались высоко, чтобы завоевать прекрасную страну. Все это я помню хорошо, и до нынешней ночи, вот до этого часа я не изменила прошлому ничуть, я чувствовала, что во мне осталась все та же весна, что была восемь лет тому назад, даже несмотря на то, что я скверная и гадкая, остались — это я чувствую за своей спиной — те же смелые крылья, которые меня и сейчас, хотя и тихо, но уверенно несут на завоевание новой жизни… Да-да, не смейся — это верно. Я никогда не забуду комсомола в родном селе, среди которого я поработала немало и небесславно, его славных ребят, что нынче, час тому назад, кутили у меня и с которыми до этого часа не раз кутила и я. Я помню их радостные, немного озорные лица, но целомудренные. Я помню, как многие из этого комсомола уходили добровольно на фронт, славно там погибали, погибали за то, что новая Россия зажила по-новому, по-небывалому…

Тут я остановилась, взглянула на Петра: он сидел все так же, как и до этого, но на его лице было совершенно другое выражение: его лицо было прекрасно, оно напоминало мне прежнего Петьку, голубоглазого, светловолосого озорника, озорника с умным большелобым лицом. Взглянув на него, я хорошо почувствовала, что и он, Петр, сейчас был в прошлом, что он, как и я, перебирал свою жизнь, радовался ее полноте и необычайной красоте. Я, чтобы не потревожить его, снова заговорила:

— Я никогда не позабуду той весны, той тяжелой весны, когда в нашем уезде разливались кулацкие восстания, а мы, комсомольцы, бесстрашно ходили по селам, по деревням, организовывали молодежь, сколачивали боевые отряды, не раз ходили драться с восставшими кулаками… Я никогда не забуду тех ночей, когда мы с вами вдвоем, прячась от кулаков, ночевали в лугах, в полях, под стогами сена, под копнами хлебов, прижавшись друг к другу. У нас тогда и в помыслах не было тех дурных мыслей, что вы — мужчина, а я — женщина, несмотря на то что каждый из нас согревал друг друга теплом своего тела. Пусть попробует кто-нибудь сказать мне скверное про деревенскую, про заводскую молодежь, что она развратна, распущенна, я ему собственными руками выдеру глаза, — об этом опять я расскажу после. Потом, после того, как вы ушли добровольно на фронт, я была послана в Москву учиться… Но разве было время учиться? В те годы было не до учения, и я снова со всей своей силой, со всей своей жизнерадостностью бросилась в работу, черпала в работе силы, чтобы эти силы глубже и шире развить в себе и еще более упорно передать их отсталым товарищам. Работая в Москве, среди фабрично-заводской молодежи, я была еще больше довольна, чем в родном селе. Но вот пришел двадцать второй год, за ним двадцать третий, двадцать четвертый. В двадцать третьем году меня отозвали из рабочих районов, и я стала работать в ячейке одного университета, в которой была другая молодежь, нисколько не похожая на деревенскую, в особенности на фабрично-заводскую. В этой ячейке была такая молодежь — откуда она только нахлынула, я даже представить себе не могу, — что с ней было совершенно невозможно работать, так как она в огромном своем большинстве была чужой, вышедшей из мелкобуржуазных семей, из семей торгашей, кустарей, мелких ремесленников и т. д. И вот с этого года я завертелась среди этой молодежи, вернее, попала в обывательское болото, которое сверху красно, как редиска, а внутри трухляво и вонюче, — как раз в то самое время, когда один из вождей нашей партии очень тонко приподнял завесу, хотел было пощупать молодежь, отделить молодое поколение от стариков, — эта обывательская, чуждая по внутреннему содержанию молодежь подняла голову и пошла за новыми лозунгами, чуждыми большевистской партии. После одного бурного собрания, на котором я была единственной защитницей старой ленинской гвардии, ячейка постановила меня исключить из партии, как чуждый элемент, как дочь деревенского кулака, о чем я никогда не имела намерения скрывать в своих анкетах, всегда писала: «Дочь богатого кулака и торговца», — исключавшие меня никогда не писали в своих анкетах, что они дети каких-то таких-то, а всегда писали путано и обязательно с претензией на «кровь» пролетариата. Райком меня восстановил в прежних правах, но райком меня не спас от этого общества, впрочем, райком тут не виноват, а виновата я сама, что, оставаясь верной партии, дала захватать, замызгать себя, да еще так, что противно смотреть на себя, — правда, в этом есть и вина райкома, что он не уважил мою просьбу, не отпустил меня работать в рабочий район. Но я в этом не виню райком. Я виню только себя, только себя!

Тут я остановилась, снова взглянула на Петра, на письменный стол. Петр сидел неподвижно, смотрел на свои колени и на пол, с которого уже сползла луна и густо лежала на письменном столе и на широкой, немного сутулой спине Петра. На лице Петра не было того восторженного выражения, какое было в тот момент, когда я рассказывала о первых годах своей работы, связанной с его работой. Сейчас на его лице что-то было особенное, непонятное для меня, — его лицо казалось сейчас как будто неживым — гипсовой маской.

— В это время за мной много ухаживало ребят, а когда я не отвечала на эти ухаживания взаимностью, меня стали публично называть мещанкой. Потом ко мне привязался один очень видный работник комсомола, сделал мне предложение — вы не думайте, что я его любила, — и я сошлась с ним. Кроме безобразия и нескольких абортов, я ничего хорошего и прекрасного не видела от совместной с ним жизни. Потом он меня бросил, и я спокойно ушла от него, потом сошлась с другим и тоже без любви, и которого я сама бросила; потом незаметно докатилась до двадцать второго мужа, с которым тоже разошлась, а теперь живу в том самом обществе, которое вы изволили видеть лично, убедиться в правоте всего рассказанного мною, справляю афинские ночи, пью вино, слыву распутной девкой, курю — и даже не папиросы, а «анаша», — пользую другие наркотические средства, правда, только еще приступаю к этой роскоши и как следует еще не втянулась, посему свободно могу бросить, — вот и все, что я могу сказать вам о себе.

Тут я поднялась с кресла, прошла к тумбочке, взяла папиросы, закурила и села в кресло.

— Теперь я желаю выслушать вас, — сказала я шепотом и затянулась папироской.

— Меня? — вскидывая голову, глухо ответил Петр и взглянул на меня. — Что я вам могу сказать? Ничего.

Он тяжело поднялся с кресла, грузно вышел из-за стола, тяжело зашагал по комнате. Сейчас он мне показался гораздо грузнее, еще более прекрасным, чем он был до этого момента. Глядя на него, я почувствовала себя пустой и больше никому не нужной, но такое чувство было для меня безразлично, и я только смотрела на Петра, ждала, когда он скажет мне: «До свидания, мне пора уходить». Но ждала я этого напрасно: он мне этого не сказал (о, недаром была луна с правой стороны и пахло антоновскими яблоками!). Он подошел ко мне и так просто, потрясающе просто, что я даже закрыла от боли глаза, сказал:

— Я тебя еще больше люблю.

Комната страшно кружилась, пахло антоновскими яблоками. Я остро, невыносимо остро почувствовала запах первых подснежников, чернозема. Я, не открывая глаз, спросила:

— Правда, что сейчас весна? Апрель месяц?

— Да, сейчас весна и апрель месяц, и я тебя еще больше люблю, — повторил он все так же потрясающе ясно и просто. — Все то, что ты мне рассказала, — пустяки… Я еще глубже увидал твою душу и вполне убедился, что она здорова…

— Это как?

— Ты только долго не была в бане, и на твоем теле накопилось порядочно чужой грязи, которую легко так смыть прозрачной холодной водой, и ты еще будешь более прекрасной, более близкой и дорогой для меня, чем была до этого…

— Петр, — не помня себя от радости, крикнула я, — а эти сравнения?

— Какие еще сравнения? — Я крепко сжала его руку, открыла глаза.

— Диктатура пролетариата, а рядом кулак и его слова, что у него «не болит» больше «поясница», и жизнь идет теперь «как по-старому», потом слова одного хорошего большевика, секретаря губкома, что у нас есть чиновники, любящие «пироги с капустой и семейные бани по субботам». Потом…

— Об этом после, — перебил меня Петр, — а теперь я скажу тебе, что у некоторых, даже у очень хороших товарищей, иногда рябит в глазах, и они видят перед собой только три корявых уродливых ветлы и, не видя дремучего красного леса, что растет кругом, кричат: лес плохой, никуда не годный…

— Да? Да. Надо видеть не три ветлы, а больше… — Тут я вспомнила того самого человека, его глаза, белые от инея брови и повторила потрясающие по своей простоте его слова, которые полновеснее в тысячу раз многих толстых книг, написанных о Ленине. Вот что этот человек сказал: «Нам открыл глаза, а сам свои закрыл». Я радостно встала с кресла, взглянула в голубые, озаренные прекрасным светом глаза Петра, нежно улыбнулась на его товарищескую улыбку… А в это время, когда я улыбнулась, в комнате пахло антоновскими яблоками, черноземом и первыми подснежниками.

Глава одиннадцатая

К счастью, к счастью

Три дня тому назад уехал Петр. Я прожила с ним только одну неделю в качестве жены. Петр во время совместной жизни со мной был необыкновенно счастлив, невыразимо хорошо ко мне относился. Я видела, глубоко чувствовала, как все его существо открывалось передо мной, было прозрачно, светилось несказанным солнечным светом, так что мне было мучительно больно и хорошо. Глядя на него, мне тоже хотелось быть такой же светлой, прозрачной, чтобы мой образ облагораживал его, отвечал бы ему взаимностью на его внутренний большой человеческий свет, что освещал за эту неделю мою странную, я бы сказала, немного необычную жизнь. Но этого света во мне не было, и оттого, что его во мне не было, я ужасно, затаенно от Петра, мучилась, глубоко, потрясающе страдала. Я страдала от того, что я его безумно любила, от того, что и он меня глубоко любил, от того, что, несмотря на взаимную друг к другу любовь, я не чувствовала его ласк, его горячего, вдохновенного прикосновения ко мне, от которого растворяется тело, наполняется жизнью, миллионами жизней, которые зреют до положенного срока во чреве матери, потом вырываются на цветущую землю, украшают ее под горячим и ласковым солнцем. Я страдала от того, что во время его ласк, в моменты сладчайшего прикосновения его тела к моему не чувствовала ничего такого, что я чувствовала во время моей первой близости к первому мужчине, — я была абсолютно холодной, деревянной, вернее, была похожа, как говорят, на пареную репу, от которой ни вкуса и ни сладости, а так себе — ни то и ни се. Так жить и страдать нельзя. Главное, врать перед тем, кого я люблю, перед тем, кто ждет от меня, что я буду матерью, — правда, относительно детей он мне ничего не говорил, что я должна быть матерью, но я хорошо почувствовала, хорошо поняла его перед отъездом, когда он ласкал чужого ребенка, кидал на меня изредка многозначащие, полные желания взгляды, я бы сказала, требующие быть матерью, которой должна быть каждая женщина, которой я глубоко желала бы быть сейчас, — дать все то, что обязана дать каждая женщина, ежели она живет на земле да еще под таким простым, потрясающе горячим солнцем. От его взглядов я потупила глаза, я не могла смотреть в его глаза: мои глаза не могли ему ответить так, как должны были ответить глаза любящей жены, пришедшей на землю, чтобы радостно двигать жизнь вперед… А я, пока он ласкал ребенка, просидела все время с опущенными глазами и чуть-чуть не разрыдалась от боли и ужаса своего горького сознания, что я, несмотря на глубокую любовь к нему, ничего не могу дать своему другу и товарищу, что все мое тело затаскано, замызгано, заплевано до него другими, которых я никогда не любила, но которые выпили, высосали все мои соки, вытравили всю мою красоту, а главное, то драгоценное подсознательное чувство «мать», которое я осторожно, со страшной бережливостью гордо несла в жизнь, несла так, как из века в век несла и несет каждая девушка. Это сознание поразило меня, и оно мучило меня до нынешнего вечера, который должен быть для меня роковым. Этот вечер должен вернуть прежнее чувство, что я женщина, что у меня красивое женское тело, что я хочу любить не только сознанием ума, но и всем своим существом, да так, чтобы мое тело дымилось, шумело, как земля ранней весной. Я хочу чувствовать так же, как и тогда в селе, запах весны, запах первых подснежников, отличить его от запаха снега, запаха жирного чернозема, очаровательный запах луны — она до этого всегда пахла сочными антоновскими яблоками. В эту неделю, пока я была женой Петра, спала с ним и отдавалась ему, я не чувствовала не только весны, я не чувствовала… мужа… Через день после его отъезда я, вместо того чтобы пойти в райком, взять свое дело и выписаться из московской организации, отправилась на вокзал и с дачным поездом выехала в Москву. Когда я приехала в одно дачное место, вышла из поезда, направилась в сторону леса, меня ничто не поразило, как поражало раньше, когда я была здоровой: ни лес, ни зеленеющие поля, ни первые цветы, ни шумные и нарядные толпы дачников, что все время попадались на моем пути, ни веселый озорной крик ребят, ни пронзительно-трескучий крик воробьев, а главное — я не чувствовала никакого запаха весны, солнца и вдохновенно высокого, простого по архитектуре, но отчетливо видимого глазами неба, похожего на огромный голубой стеклянный колпак. Я пришла в лес, прошла в его глубь, села на пень, стала вслушиваться всем своим существом в его жизнь, но я не получила, не почувствовала того, что я чувствовала три года тому назад, когда я была в этом лесу и слушала, как около меня шуршала старая бурая листва, переваливалась на другой бок, а из-под нее шумно выглядывал только что народившийся бледно-зеленый стебелек растения, вдыхал запах весны. Я видела тогда, как около меня радостно бегали насекомые. Я слышала, как страстно и вдохновенно кричали птицы. Я слышала и видела, как дымилась земля, шумно пузырилась, как хорошая опара, пряно пахла, так что кружилась голова. Сейчас, несмотря на то, что я вижу бурую землю, слышу временами ее дыхание, я не переживаю так, как переживала тогда, а главное — не чувствую того запаха, той связи с землей, с небом, с каждым стебельком травы, с каждой птицей, с каждой маленькой букашкой. Глубоко чувствуя ужасный, потрясающий до самой глубины разрыв человека с природой, я быстро вскочила со срубленного дерева, упала на колени, со всей своей силой запустила пальцы в рыхлую землю, выворотила большой кусок земли, судорожно поднесла его к глазам, стала рассматривать: он был жирен, ноздреват, был полон лопнувших зерен, из бурой кожуры которых выглядывали нежные бело-синие, бело-розовые зародыши растений, был похож на тот самый кусок земли, который три года тому назад я держала в руках. Этот кусок не поразил меня связью с землей: я не услыхала запаха жирного чернозема родной земли, по которой ступают мои ноги… Я бросила землю, в подавленном состоянии вернулась обратно, заперлась в комнате, упала на кровать, передумала снова всю свою жизнь от самого детства и до последнего судного часа, то есть до того часа, в который я безвозвратно осудила себя, что мне больше на земле делать нечего и я должна уйти с нее навсегда и превратиться в ничто… Но в этот вечер я не смогла покинуть землю, так как получила два необыкновенных письма — одно от Петра, другое от Шурки, от той самой Шурки, что была у меня на тринадцатой ночи и хорошо так плясала. Петр писал, что он доехал благополучно, торопил меня, чтобы я поторопилась с отъездом из Москвы к нему. Кроме этого, все письмо дышало глубокой любовью, боязнью за меня. Эту любовь и боязнь я чувствовала даже между строчек его крупного размашистого почерка. Письмо Шурки было совершенно другое как по содержанию, так и по размеру. Ее письмо было написано на большом листе желтой оберточной бумаги. На этом листе было необычайно мелко написано фиолетовыми чернилами:

«Милая Танюша, целую тебя всю и пишу тебе, что я сгорела вся и гореть так, как горела до этого, не могу — ничего во мне для огня не осталось. Впрочем, уверяю тебя, что жить мне очень хочется, но не могу: не по мерке мне эта жуткая, всепотрясающая эпоха, которая своим приходом застала меня вылупленной только что из пеленок старого… Прощай. Я страшно хочу жить… Еще не сердись за то, что я смотрела на твоего Петра в нашу последнюю и скучную ночь: когда я смотрела на твоего Петра, я ничего дурного в голове не держала, я только думала: „По плечу ли ему наша эпоха?“ — вот и все… Скажу тебе, несмотря на его спокойствие, воловье здоровье, на поразительную веру, я этого вопроса не решила. Твоя Шурка».

Поздно вечером я была у нее, но ее не застала дома. Соседи по комнате сказали, что ваша знакомая «напрыгалась», ее в безобразном виде вытащили из петли и нынче, рано утром, ее труп завернули в простыню и увезли, а куда — они хорошо не знают, а что касается ее комнаты, то она опечатана милицией, — и показали мне на дверь ее комнаты… Нынче я ходила за своим делом в райком, укладывала белье, платья и другие вещи в корзину и, несмотря на трагическую гибель Шурки, все время равнодушно напевала, и только вечером схватила меня опять тоска и начала трепать, так что я упала на диван и затряслась, как в лихорадке, но слез не было, и глаза были сухи. Сколько я пролежала в таком положении, хорошо не помню. Я помню только одно, как я встала и громко сказала: «Я, несмотря на всю мою любовь к нему, ничего не могу дать ему в жизни, а раз это так, то я его обманывать не должна». Сказав это, я встала с дивана, взглянула в окно, в которое смотрела большая сочная луна, освещала мутно-белым светом мою комнату, все предметы, в особенности письменный стол, на котором уже не было книг и скатерти, а лежал только один кинжал и на своем лезвии красиво дробил свет луны. Взглянув случайно на кинжал, я уже никак не могла оторвать от него своих расширенных глаз, и он, как магнит, тянул меня к себе все ближе, и я, не помня себя и дрожа от какого-то странного ощущения, не испытанного мною до этого случая, как лунатик, бесшумно двигалась к нему. Вот я добралась до стола, с жадностью схватила кинжал, спрятала его за спину, бросилась к кровати, быстро, не скидывая платья, легла книзу животом в постель и приподняла немного туловище, чтобы было удобнее нащупать сердце и поставить стоя кинжал, а потом… Тут я закрыла глаза, почувствовала, как учащенно забилось мое сердце, задергалась быстро-быстро на левом виске кожа. Во рту появился какой-то кислый вкус, точно туда кто-то налил уксусной эссенции. Я осторожно коснулась кинжала и ясно почувствовала острую боль в груди, потом горячие липкие капли на руке, что держала рукоятку кинжала…

Я сделала резкое движение, чтобы лечь тяжелее, с размаху, чтобы покончить с жизнью, но в этот момент кто-то неведомый вышиб кинжал из моей руки, и он звонко упал на пол, завертелся волчком, — это я хорошо, как вот сейчас помню, так как это дело было только два часа тому назад, и я еще не начинала писать вот этот отрывок… Я, пораженная его падением, поднялась и стала смотреть на него, и, глядя на его лезвие, я видела, как в нем, словно неугасимый огонек лампады, трепетал робкий, похожий на воск свет луны и чуть-чуть дымился. В этот момент в комнате было тихо, за окнами было еще тише, ночь приближалась к утру. Сердце мое лихорадочно билось, и я чувствовала, что вот-вот оно вырвется из груди, распрощается со мной. Я стала прислушиваться к тишине, к сердцу — сердце билось и как будто плакало, роняло крупные и тяжелые слезы, как горох… Я взглянула на подушку, увидала, что это падали не слезы, а густые капли крови… Падала кровь размеренно, как секунды, глухо ударялась о подушку, так что ее удары были хорошо слышны в комнате, а затем, впитываясь в подушку, она расползалась на большие пятна, которые при свете луны зловеще чернели с подушки в мои глаза, так что я метнулась с постели, туго стянула полотенцем грудь и села за письменный стол. Луна была и на этот раз крупная, сочная и пахла антоновскими яблоками. Кроме запаха луны, я опять почувствовала запах весны, запах первых подснежников, запах жирного чернозема!..

На слове «чернозема» записки Татьяны Аристарховой оборвались, и я, автор, остался в большом затруднении, совершенно не знаю, какой смертью погибла моя героиня, так как, ежели судить по этому последнему отрывку, написанному ею тут же после покушения на самоубийство, она осталась здоровой, долго работала за письменным столом, а посему она не могла умереть от такой пустяковой раны… Но все же я больше склонен думать, что она ушла из комнаты и покончила жизнь самоубийством. В подтверждение этого убеждения — ее собственноручное письмо, оставленное открытым на столе. В этом письме она приводит — я вполне уверен, что письмо написано после посмертного отрывка дневника, только четыре строки, которые просто и ясно говорили:

«В смерти моей прошу никого не винить. Некоторые вещи из моего женского обихода не разыскивайте — раздала знакомым. Труп мой тоже оставьте в покое». — И крупно, жирным почерком подпись: «Татьяна Аристархова».

Глава двенадцатая

Заключение

Дорогие читатели, ввиду трагического конца героини моя повесть лежала несколько месяцев в письменном столе. Из-за такого загадочного конца, который стал наводить меня на ряд сомнений, я не мог передать ее с таким окончанием для печати в какой-либо журнал или выпустить отдельной книгой. Кроме этого, мешали выходу и некоторые политические соображения, а больше всего — злободневность… Теперь эти политические соображения миновали, а главное — я недавно встретил на одном профессиональном съезде моего друга, брата моей героини, Николая, который во время перерыва схватил меня под руку и сообщил радостную новость, что его сестра Таня жива и только две недели тому назад приехала к своему мужу.

— Да? К Петру? — удивился я.

— К нему. Он ее едва узнал: она очень поздоровела, помолодела. Он был необыкновенно рад ей. Перед этим съездом заезжал и я к ней, здорово отругал за такое ее озорство.

— Где же она была?

Николай вскинул огромную голову, взглянул на меня медными круглыми глазами:

— А черт ее знает, где она была, — выкрикнул громко он и, дергая мясистым носом, пояснил: — На Севере, говорит, работала, в сосновом лесу жила, на лыжах каталась, на охоту ходила… и вела, говорит, девическую жизнь, а теперь основательно приехала к мужу и хочу работать… — Тут он замолчал и улыбнулся. — Я всегда говорил, что сестра моя недюжинный человек, необыкновенный.

— Да, — согласился я, — теперь мне все стало понятно, а больше всего радостно, что на этом месте я могу поставить точку в моей повести.

Тут раздался звонок — призыв на заседание, я простился с Николаем, и мы направились к разным дверям: он в делегатский зал, а я в гостевой.

1927

Примечание составителя

Мы приводим примерно четверть объема малашкинской повести, доступной не только в интернете, но и в недавнем книжном переиздании («Циолковский», 2017). Никакой особой фабулы нет, по приводимым фрагментам все понятно, а тем, кого взволновала судьба Татьяны Аристарховой, сообщаем, что все у нее кончилось хорошо, она перековалась, вышла замуж и вернулась к работе. Некоторые не верят, что комсомольцы двадцатых доходили до афинских ночей и прочего разврата в таких масштабах. Интересующихся отсылаем к книге Александра Гужаловского «Сэксуальная рэвалюцыя ў Савецкай Беларусі. 1917–1929 гг» — Мн.: А. М. Янушкевіч, 2017. Там говорится о многом, что уже знакомо читателю нашей антологии, хотя и на белорусском материале — и на белорусском языке; анализируется также нашумевший, ныне совершенно забытый фильм 1926 года «Проститутка» («Убитая жизнью»). Фильм любопытен и сам по себе — в нем читатель найдет почти все, что есть в «Луне» и прочих собранных нами текстах. Картину снял на «Белгоскино» Олег Фрелих по сценарию Ноя Галкина и Елизаветы Демидович, монтировала Эсфирь Шуб, известная классической картиной «Живой Ленин», титры писал Виктор Шкловский, впоследствии автор замысла «Третьей Мещанской, а в эпизоде снялся Марк Донской, будущий отец советского неореализма». С «Луной» совпадает многое, вплоть до попытки самоубийства и оптимистического финала, но это не взаимное влияние, конечно, а нормальный сюжетный архетип нэпа. Картина сохранилась, присутствует в сети и может доставить вам немало веселых минут.

Сергей Семенов

Наталья Тарпова

Акт второй

На сцене — внутренность главного вестибюля вокзала Октябрьской ж. д. в Ленинграде. Кассы билетные, перронные, телефонная будка, электрические расписания поездов, разноцветные электрические надписи и прочая вокзальная обстановка. Вестибюль наполнен пассажирами, провожающими, баулами, чемоданами, у касс протянулись длинные очереди, но все это замерло, как бы схваченное мгновенным сном, каждый человек застыл в соответствующем характерном движении: носильщик согнулся под тяжестью чемодана и так и застыл, продавец в книжном киоске протягивает покупателю газету, на прилавке билетной кассы застыла рука кассира с билетом в пальцах, разговаривающие застыли с открытыми ртами, с взволнованными озабоченными лицами, какие всегда бывают у людей в вокзальной обстановке. Через некоторое время после начала действия, которое в первой своей части будет происходить на трибуне и на особой площадке, «живая картина» вокзала исчезает в темноте.

Одновременно трибуна ярко освещена. Рядом, на меньшей же высоте, чем высота трибуны, — особая площадка, соединенная с трибуной мостками. Площадка очень условно изображает фабричный коллектив. На перила площадки (со стороны зрительного зала) подвешен фанерный щит с надписью «Коллектив ВКП(б)». На площадке за письменным столом сидит Рябьев. Над его головой также небольшой щит, укрепленный на шесте, на щите — надпись: «Организатор коллектива т. Рябьев». Рябьев просматривает какие-то бумаги очень большого формата.

Рябьев (отрывается от бумаг, задумчиво откидывается на спинку стула, зрителям). Знаете, товарищи, чего бы я хотел? (Конфузливо улыбается.) Смеяться, поди, станете… Я хотел бы вести партийную работу… во всесоюзном масштабе… (С живостью вскакивает.) У нас, товарищи, как будто и не принято хотеть столь много. А я считаю, что это неправильно. Каждый должен хотеть для себя не меньшего. Верно я говорю, товарищи?

Тарпова (поднявшись по лесенке, заглядывает на площадку, в руках «Правда»). Ты очень занят, Володя? У меня маленький вопрос к тебе.

Рябьев (радостно бросается навстречу). Пришла? Здравствуй! Мы с тобой еще не виделись сегодня. Кстати, никого еще нету и мы решим все в двух словах.

Тарпова (слушает с недоумением). Я по делу. Можешь разъяснить мне… статью во вчерашней «Правде»? (Сует Рябьеву газету, которую тот машинально отталкивает.)

Рябьев (взволнованно). Ногайло тебе ничего вчера не передавала от моего имени?

Тарпова. Ничего, ничего… (Опять сует газету.) Разъясни, пожалуйста. В чем тут дело…

Рябьев (машинально беря газету). Я тебя с утра поджидаю. Я думал, Ногайло уже передала…

Тарпова (тычет в статью пальцем). В частности, таблицу эту… И потом тут вот… (Показывает.) О каком тут темпе социалистического роста говорится?…

Рябьев (все еще недоумевающе). Как же Ногайло не передала? Я же просил… (Спохватывается.) Что тебе разъяснить? А-а, двухлетние итоги нэпа тебя интересуют. (Уныло.) Значит, ты по поводу двухлетних итогов?

Тарпова. Да, да. Вчера до двух часов ночи читала.

Рябьев молча отходит с газетой в угол площадки, пытается читать, но видно, что ничего не понимает.

Тарпова рисует пальцем на перилах площадки.

Рябьев (комкает газету, в каком-то волнении подходит к Тарповой). Хотя я… Ногайло не передала…

Тарпова рисует пальцем.

Рябьев. У меня к тебе «два слова».

Тарпова рисует пальцем.

Рябьев. Я уж несколько дней всё хочу…

Тарпова. Можешь не трудиться. Я уже знаю твои «два слова».

Рябьев (радостно хватая Тарпову за руку). Ногайло все-таки передала вчера?!

Тарпова (вырывая руку). Ровно ничего. Я знаю… без того. (С горькой иронией.) Я привыкла. «Товарищ Тарпова, ты мне нравишься как женщина… давай жить вместе». (Гневно.) Эти «два слова» хотел сказать мне? Да? Отвечай!

Рябьев (растерянно). Но я…

Тарпова (передразнивая, с горечью). Но я… Но я… Ну, что я? (Впадая в исступление.) Ты тоже как все. Знаком две недели — и уже подходишь с «двумя словами». А знаешь, сколько раз мне уже приходилось выслушивать вот эти самые «два слова»? Знаешь?

Рябьев (растерянно). Товарищ Тарпова…

Тарпова (в исступлении). Во-семь р-раз… Восемь раз ко мне подходили всякие «товарищи» с этими самыми двумя словами, с той поры как я сама стала то-ва-ри-щем Тар-по-вой, членом партии, секретарем фабкома. Приходило тебе когда-нибудь в голову подумать об этом?

Рябьев. Товарищ Тарпова, я вовсе…

Тарпова (в исступлении). Тебе не приходило. Тебе не могло прийти. Ну, а знаешь ли, как я могла, как я должна была отвечать этим восьми… Я каждый раз у-сту-па-ла им… Да, да! Я восемь раз уступила с того дня, как стала «товарищем Тарповой». (С горькой иронией.) И как же могла я не уступить… Да ты мещанка, товарищ Тарпова! Да ты отстала, товарищ Тарпова! Да ты с буржуазными предрассудками!.. (С отчаянием.) И я думала, до сих пор думала, что те восемь — правы, а я в самом деле мещанка. (С неожиданной угрозой.) А вот девятый — не хочу. Слышишь! Не хо-чу…

Рябьев (робко). Я тебя не принуждаю… В чем… дело?

Тарпова (умоляюще протягивая руку). Володя, милый! Все восемь говорили, что не принуждают. Но тут есть какое-то принуждение. Есть, Володя! (В порыве отчаяния.) Ну как можно, встретив женщину два-три раза, тотчас подойти к ней и, опираясь на какое-то партийное право, сказать ей: ты мне нравишься, давай жить вместе?… Как можно, Володя? (Со слезами.) От тебя, именно от тебя, я не ждала этого. Именно ты должен быть каким-то другим, непохожим на всех. За эти две недели, что ты у нас, я так поверила в тебя. Мне казалось, что наконец-то я встретила образец, которому можно подражать во всем: в работе, в жизни… Я тебе, Володя, завидовала и вместе с тем подражала. Когда ты выступаешь на наших собраниях, мне хочется отказаться от своего права мыслить самостоятельно, хочется соглашаться с твоими словами, не проверяя их, следовать тебе во всем со страстью, без оглядки, не задумываясь, не рассуждая… А ты… Ты тоже… как все… как все… (Склоняется головой на перила площадки и плачет.)

Рябьев (не зная, что делать). Ты не плачь… Ты не плачь… (Обрадованно.) Я тебе сейчас объясню статью… (Лихорадочно расправляет скомканную газету и несколько секунд читает.) Значит, по поводу «Двухлетия нэпа»? Послушай, товарищ Тарпова… (Нагибается.) Если правильно понимаешь сущность нэпа, то я могу тебе ответить. Может быть, ты помнишь (трогает Тарпову за плечо), что сказал Одиннадцатый съезд про нэп?… Он сказал: «Отступление окончено. Отступления больше не будет». Но я тебе скажу, что в известном смысле нэп даже не отступление…

Тарпова (не поднимая головы). А почему же тогда Одиннадцатый съезд сказал, что нэп — отступление?

Рябьев (обрадованно). А вот я тебе объясню. Он сказал потому, что…

Ногайло (запыхавшаяся, взволнованная, поднимается на площадку, в руках — какое-то письмо, бросается к Рябьеву). Ну, Рябьев! Всего я ожидала от этого сукина сына, а такого… (Замечает Тарпову и со зловещим видом прячет руку с письмом за спину.) А-а, ты вот где, сударушка, обретаешься? Тем лучше!.. (Выжидает и вдруг выбрасывает руку с письмом из-за спины.) А это что? Это тебе известно — что?…

Тарпова (с пронзительным криком бросается к Ногайло). От Виктора Сергеевича! Я так ждала. Как оно к тебе попало?

Ногайло (медленно). Для кого — от Виктора Сергеевича, а для кого — от сволочи и прохвоста! (Отталкивает Тарпову, тянущуюся к письму.) Не лапай! Твоя очередь последняя… (Письмо к ужасу Тарповой, оказывается распечатанным. Хладнокровно вынимает его из конверта, подает Рябьеву.) На-ка, прочти писульку эту.

Тарпова (в ужасе). Ты читала? Как ты смела? Как ты смела? (Хочет броситься к Рябьеву, но не смеет.)

Рябьев (нерешительно вертит письмо в руках). Это частное письмо…

Ногайло (раздраженно). Частное!.. А ты сунь в него нос — узнаешь, какое частное. Контрреволюционер, белогвардеец, устряловец, черт еще знает кто, сидит у нас на шее, а мы ушами хлопаем. В ГПУ надо такие частные!

Рябьев (удивленно). Ну, если так… (Отходит в сторону и начинает читать.)

Тарпова (в ужасе). Товарищ Рябьев… Товарищ Рябьев…

Ногайло (подходя к Тарповой). Дура ты, дура, бесстыдница ты, бесстыдница! Ну о чем ты только думаешь пустой своей шаболою? (Гневно.) Когда же это ты изволила переписочку затеять с хахалем со своим?

Тарпова (не слушая Ногайло, в ужасе следит, как Рябьев читает письмо). Товарищ Рябьев… Товарищ Рябьев…

Рябьев (не отрываясь от чтения, поднимает руку). Обожди.

Молодой партиец (поднявшись на площадку). Что за шум, а драки нет! (Удивленно всех оглядывает.)

Ногайло подбегает к нему, шепчет что-то на ухо, выразительно кивая на Тарпову.

Молодой партиец (удивленно). А-а! Это дело сурьезное! (К Тарповой.) Что ж это ты, товарищ Тарпова, притираешься к кому не следует?

Тарпова отвернулась от всех. Изредка вытирает глаза, стараясь не плакать.

Молодой партиец (не дождавшись ответа). Э-эх ты су… Баба ты дырявая! (Подходит к Рябьеву, который уже прочитал первый листок письма.) Дай-ка… В чем тут?… (Читает.)

Акатов, поднявшись на площадку, удивленно всех оглядывает и открывает рот, готовясь что-то спросить. Ногайло подбегает и шепчет на ухо.

Акатов (хмурится, решительно подходит к Тарповой). Позор тебе! Позор тебе! Позор тебе! Мерзавка ты! Мерзавка ты! Мерзавка! Стыд и срам! Стыд и срам! Стыд и срам! Тьфу! Тьфу! Тьфу!

Молодой партиец (окончив читать первый листок, чешет затылок). Стой, читай и удивляйся. (Дает листок Акатову.)

На, старик, читай, да не ахай! (Подходит к Рябьеву и берет второй листок, уже прочитанный Рябьевым.)

Ногайло (подбегает к Молодому партийцу). Прочитал? (Шепчутся.)

Рябьев (дочитав последний листок письма). Та-ак-с!

Ногайло (подлетая к Рябьеву). Каков сукин сын!

Тарпова (с каким-то неестественным спокойствием подходит к Рябьеву). Так дайте же и мне прочесть мое письмо. (Берет листок, который Рябьев беспрекословно отдает. С тем же неестественным спокойствием подходит к Молодому партийцу, затем к Акатову, молча и беспрепятственно отбирает у них недочитанные листки. Не взглянув ни на кого, молча — по мосткам — направляется на трибуну. Повернувшись спиной ко всем находящимся на площадке, лихорадочно-быстро читает письмо.)

Ногайло (Рябьеву). Что ты скажешь насчет этого сукина сына?

Рябьев (хмурясь). Обожди, товарищ Ногайло! Пусть товарищ Тарпова прочтет письмо.

Все на площадке, сбившись в кучу, шепчутся, посматривая на Тарпову, стоящую к ним спиной на трибуне. Видно, как Тарпова горбится и опускает голову все ниже.

Тарпова (прочитав письмо, горбится еще больше и несколько мгновений стоит в жалкой и тоскливой позе; вдруг в каком-то неожиданном порыве оборачивается лицом к площадке и, гордо выпрямившись, оглядывает всех четверых вызывающим взглядом). Ну-у! (На площадке все смущенно молчат.) Если вам нечего сказать мне, я просила бы не беспокоиться за меня. (Тяжело дышит.)

Рябьев (повернувшись спиной к трибуне, обращается как бы только к находящимся на площадке, говорит несколько искусственно и приподнято). Товарищи! Из прочитанного письма видно, что политические взгляды и убеждения главного инженера нашей фабрики — это взгляды и убеждения заклятого врага рабочих и крестьян, взгляды и убеждения классового нашего врага в полном смысле этого слова…

Ногайло (перебивая). Я всегда чувствовала: он — сволочь.

Молодой партиец. Махровая!

Акатов. Позор ему! Позор ему! Тьфу! Тьфу! Тьфу!

Тарпова (с трибуны, дрожа от напряжения). Он год работает у нас. Он дельный, честный, добросовестный.

Рябьев (спиной к Тарповой). Обожди, товарищ Тарпова. Послушай сначала, что скажут твои товарищи. (К находящимся на площадке.) Это верно, товарищи! Перед нами — враг особого сорта. Опасаться, что этот сорт, «особый сорт», станет «вредителем» — смело можно не опасаться. Но, товарищи, «дельно», «честно», «добросовестно» работает с нами этот «особый сорт» только потому, что уверен: завтра-послезавтра партия наша переродится, октябрьские классовые завоевания рабочих и крестьян сойдут на нет и таким образом само собою у нас получится нечто вроде «великой демократической». Все это очень отчетливо видно из его письма нашему товарищу, члену коммунистической партии, члену бюро коллектива, секретарю фабкома Тарповой. (К Ногайло.) Ты, товарищ Ногайло, немножко перемахнула, считая, что письмо нужно передать в ГПУ. В ГПУ незачем передавать. Повторяю, если этот «особый сорт» не верит в нас — это его дело, и он рано или поздно жестоко поплатится за свое неверие. Но он «дельно», «честно», «добросовестно» работает с нами. И это уже наше дело. Не велика важность, если при этом он считает нас только навозом для завтрашнего дня. Черт с ним, пусть считает! Свои козыри мы знаем лучше. Поняла, товарищ Ногайло?

Тарпова (с трибуны). Никогда, никогда он не будет вредителем.

Рябьев (спиной к Тарповой). Обожди, товарищ Тарпова. Мы еще не кончили. (К находящимся на площадке.) Но совсем к другим, товарищи, выводам приходится прийти, если мы будем рассматривать личные отношения этого инженера к нашему товарищу, члену коммунистической партии, члену бюро коллектива, секретарю фабкома…

Тарпова (с трибуны). Не трудись. Я тебе облегчу задачу… Ты хочешь знать мои отношения?… Я е-го лю-блю!

Рябьев (с жестким лицом оборачиваясь к Тарповой). Я тебя спрошу словами твоего инженера в его письме: что значит любить?

Ногайло (ахая). Вот дурная!

Молодой партиец. Угробилась бабочка! Выше пупа втрескалась.

Акатов. Стыд и срам! Стыд и срам! Стыд и срам! Тьфу! Тьфу! Тьфу!

Рябьев (настойчиво). Я спрашиваю словами твоего инженера: что значит любить? Возможно, что тебе, члену партии, захотелось полакомиться для разнообразия красивым беспартийным спецом… Девятым в твоем активе. (Подходит к краю площадки — к мосткам, ведущим на трибуну.) Сообщи нам, товарищ Тарпова.

Тарпова (дрожа от возмущения, подбегает к краю трибуны — к мосткам, ведущим на площадку). Ты, даже ты оскорбляешь меня. Ты считаешь себя вправе… Товарищ Рябьев, а разреши и мне спросить тебя: любить — это, по-твоему, предложить женщине «в двух словах» вот то самое, что полчаса назад ты предложил мне, на том же самом месте, где ты сейчас стоишь? Да?

Рябьев (смущенно). Не имеет отношения к вопросу, товарищ Тарпова.

Акатов, Молодой партиец, Ногайло переглядываются за спиной Рябьева.

Тарпова. Судить меня ты не имеешь права! За что ты судишь? (К Ногайло, Акатову и Молодому партийцу, стоящим в стороне от Рябьева.) А вы… За что меня судите?… (Зрителям.) А вы?… (Подбегает к краю трибуны, со стороны зрительного зала.) За что вы все судите меня?… За то, что я люблю? Люблю не так, как принято среди вас. Не так, как привыкли вы любить. Но как вы привыкли любить? Вам непонятно самое слово «любовь»! Вы смеетесь и обвиняете в мещанстве, когда слышите его. Для вас оно значит «угробиться», «втрескаться», «полакомиться»… И вы судите меня за то, что я люблю по-другому. Но мне опротивела ваша любовь. Слышите: о-про-ти-ве-ла!..

Акатов (в величайшем недоумении Молодому партийцу). За что ж кроет-то она всех?

Молодой партиец (раздраженно). А черт ее поймет! Вишь, баб мы с тобой не так любим.

Акатов (растерянно). Стыд и срам! Стыд и срам! Стыд и срам! Пойдем-ка от греха подальше.

Оба пятятся с площадки, стараясь уйти незамеченными.

Тарпова (опустив голову). Я знаю… знаю… Вы судите еще за другое… За то, что люблю того, кого нельзя мне любить… не имею права… (С тоской.) Товарищи, неужели вы думаете, что я сама не знаю! Знаю… Я знаю, что нельзя любить его. Но я же люблю… и не могу не любить. Бу-уду… Товарищи, не судите, а помогите… По-мо-ги-те. (Склоняется на перила трибуны и плачет.)

Ногайло (недоуменно-сострадательно). Вот дура маковая.

Рябьев (вполголоса). Оставим. Пусть поплачет.

Спускаются с площадки.

Тарпова (поднимает голову). Володя… подожди…

Рябьев снова поднимается на площадку, ступает на мостки, доходит до середины и выжидательно останавливается. Ногайло, махнув рукой, уходит.

Тарпова (вступает на мостки, на лице слезы). Володя, милый… Разреши… Дай сроку… шесть месяцев…

Рябьев (мягко). Какой тебе срок нужен, товарищ Тарпова? Для чего?

Тарпова (с усилием). Я заставлю его… перемениться. (Заметив удивленное движение Рябьева.) Володя, милый… Меняются же другие… Он тоже… Он непременно… Я заставлю… Непременно. Непременно… Он же любит… Он любит меня…

Рябьев (тоскливо). Вот для чего нужен срок! (Неожиданно.) Ты прости, если оскорбил тебя. Я нечаянно.

Тарпова (почти в восторге). Я уверена. Он удивительный… Такие — редкость… Нам нужны такие.

Рябьев (тоскливо). Если ты ошибаешься… Если он не любит тебя… Если он… просто так.

Тарпова. Любит!.. Любит!.. Я знаю…

Рябьев (молча берет из рук Тарповой конверт, вынимает листки письма и что-то ищет в них; найдя, подает один из листков Тарповой). Я бы советовал получше вдуматься… (показывает в листке) в эту теорию семейной ячейки… Разрешается любить сразу сто женщин, кроме жены…

Тарпова (отталкивая листок). Ничего… Неправда… Он любит меня. Меня одну. Он сам не понимает… Уверяю тебя, он бросит все теории. Я заставлю.

Рябьев (глухо). Если через шесть месяцев не он переменится, а… ты?

Тарпова (в страхе отшатнувшись). Нет! Нет! Могу обещать…

Рябьев (глухо). Если срок твой будет недостаточным?

Тарпова (опустив голову). Тогда ты снова придешь и скажешь мне… «два слова»…

На трибуне и на площадке темнеет. Сцена (вокзал) ярко освещается. В вестибюле все двигается, шумит, суетится. Грохот приближающегося поезда. Пронзительный свисток паровоза. Через вестибюль к выходу на улицу хлынула волна пассажиров. В толпе пассажиров виден Габрух. В руках — небольшой чемоданчик и портфель. Видно, что он ищет кого-то в толпе, наполняющей вестибюль. Тарпова торопливо вбегает в вестибюль. Она в кожаном пальто и кожаной кепке.

Габрух (завидев Тарпову, радостно, взволнованно подбегает к ней). Встречаете? Спасибо! Спасибо! Я не смел надеяться. Я так много думал о вас в Москве. (Целует руку.)

Тарпова (раздраженным движением вырывая руку). Я ваше письмо получила в пятницу. Но не ответила на него. Оно… поразило меня.

Габрух (тревожно). Мое письмо?

Тарпова (гневно). Оно поразило, потому что… Да, поразило… (Умолкает, не находя слов.)

Габрух (колеблясь). Вы гневаетесь на меня?

Тарпова (гневно). Мне не за что на вас гневаться.

Габрух (как бы вдруг прочитав на лице Тарповой причину гнева, опускает голову). Наталья Ипатовна, полную и совершенную откровенность со своей стороны я считал необходимостью.

Тарпова (с каким-то странным презрением, даже со злобой). Что вы считали… Как вы считали… Кто еще, кроме вас, способен так считать… А понимаете ли вы, что ваше письмо разделило нас?… Навсегда. Навсегда.

Габрух молчит, опустив голову.

Тарпова (презрительным тоном). И вы сами сделали это. Сами. До сих пор я могла только чувствовать, предполагать, какой вы. Но ведь я же могла ошибаться. И я уверила себя, что я ошибаюсь. (Задрожавшим голосом.) А теперь я уже не могу уверить себя. Я уже знаю, какой вы. И вы сами причина этого.

Габрух (покорно). Я желал того, чтобы вы знали. Нужно знать друг о друге все.

Тарпова. Не верю! Не могли желать. (В порыве отчаяния и гнева.) Как можно желать, когда разделяет нас… Вы не смели! Неужели вы не понимаете, что теперь я не могу иметь с вами ничего общего. Вы же чужой! (Озлобляясь.) Вы же белогвардеец! Контрреволюционер! Устряловец! Ваше письмо в ГПУ следует передать. Вам не место у нас на фабрике. Не место в СССР. В Соловки вас нужно… Вот чего вы добились своим письмом! (Другим тоном, гордо выпрямившись.) И как вы вообще посмели мне, члену партии, написать такое письмо?

Габрух (тихо). Именно от вас мне очень горько слышать то, что вы говорите. Я считаю, что все слова и упреки ваши не имеют ни малейшего касания к нашим взаимным чувствам. Мне горько видеть и понимать, что вы находите необходимым чувства свои ставить в зависимость от того, во что я верую и как верую. Зачем это? Разве сами по себе чувства не свободны от всякой зависимости?

Тарпова молчит, опуская голову все ниже и ниже.

Габрух. Не упрекайте меня. Уважая вас, я должен был написать о себе все. Даже сейчас, после ваших слов, я снова и снова сделал бы то же самое.

Тарпова (в отчаянии). Но почему же вы не подумали о самом главном? Теперь мы с вами… навсегда, навсегда… (Неожиданно после долгой паузы каким-то таинственным голосом.) Ми-лый…

Габрух (вздрагивая). Вы мне…

Тарпова (таинственно-радостно). Я знаю, что нужно нам делать.

Габрух (заражаясь таинственностью Тарповой). Скажи скорей.

Тарпова. Ты должен перемениться.

Габрух (отшатнувшись). Как перемениться?

Тарпова (кладет руки на его плечо). Ты переменишься? Не правда ли?

Габрух (глухо). О чем ты просишь?

Тарпова (нежно). Я не могу любить такого.

Габрух (глухо). Какого?

Тарпова (кротко). Пойдем, милый! Я все сказала. (Сама берет под руку, идут к выходу.)

Габрух (останавливаясь и привлекая к себе Тарпову). Я не могу обещать ничего, но я так счастлив, так счастлив!

Тарпова (смотрит на часы). Я должна ехать, а ты — немного попозже. Нам не надо вместе.

Габрух (протестуя). Зачем? Почему?…

Тарпова. Так лучше, милый. Лучше… (Нежно смотрит в глаза, вдруг порывисто обнимает, крепко целует в губы и убегает.)

Габрух (в каком-то недоумении). Но я же не могу перемениться… Я не могу…

Занавес

Сцена вторая

Спальня Габрухов. Шторы спущены. Полутьма. Спит Сафо. На ночном столике — букет белых роз. Медленно открывается дверь из соседней комнаты. На пороге, в полосе яркого дневного света, Габрух. Он в том же пальто и шляпе, в каких был на вокзале. В руке тот же чемодан. За ним виднеется испуганная Маня.

Габрух (досадливо машет рукою позади себя, говорит шепотом). Да отстаньте вы, Маня. Идите к себе. Я сам разбужу.

Маня исчезает. В открытую дверь видно, как Габрух ставит чемодан на пол, бесшумно раздевается. Пальто и шляпу бросает на что-то позади себя, по-видимому, на стулья. На цыпочках входит в спальню. Закрывает за собою дверь. Спальня снова в полутьме. Габрух зажигает настольную лампу, повернув ее так, чтобы свет не падал на спящую Сафо.

Габрух (на цыпочках подойдя к ночному столику). Еще букет… (Нагибается, нюхает цветы.) А… сигары… (Двумя пальцами подносит к носу окурок сигары и нюхает, потом, выпрямившись, нюхает воздух в комнате, как легавая верхним чутьем. Качает головой. Берет пепельницу.) Ого, целых три окурка! (Ставит пепельницу на место, гасит лампу, оглядывается вокруг.) Да, все то же… И вещи те же… Но как будто все другое… И вещи другие… (На цыпочках подходит к окну, откидывает угол шторы. Свет врывается в комнату. Габрух снова оглядывает все вокруг себя.) Все то же… то же самое… Но как будто все другое… Отчего мне так тоскливо? (Опускает штору и, понурившись, стоит несколько мгновений у окна. На цыпочках подходит к кровати.) Хотела, чтобы я приехал… В каждом письме звала приехать поскорее. Ну, вот приехал я… Рано… Или наступило время приехать… (Садится на стул у кровати, опускает голову на руки.)

Сафо во сне вздрагивает, бормочет, ворочается. Из-под одеяла выпрастывается нога.

Габрух (точно в безумии, тянется к ноге губами). Наташа!.. Наташа!.. (Целует ногу.)

Сафо. Ай! (Вскакивает и смотрит на мужа, как человек, который еще не понимает, сон или явь перед ним. В следующую секунду, истерически смеясь и плача, повисает у него на шее.) Витик… (Гладит его по лицу, точно узнавая на ощупь.) Это ты… Это ты… Я так боялась… Милый, дорогой, любимый! Как я рада! Как я рада! Ах, как я рада, что ты приехал. Почему ты не предупредил? Милый, дорогой, любимый… Счастье ты мое… Ах, как я рада! Я так хотела, чтобы ты приехал поскорее. (Плачет, обхватив его шею руками.)

Габрух (стараясь оторвать ее руки от своей шеи). Подожди… Я предупреждал… Я посылал телеграмму…

Сафо (смеясь и плача). Противный телеграф!.. Не получала никакой телеграммы… Ах, как я рада, что ты приехал!..

Габрух. Ты мне не даешь дышать… Отпусти… (Разрывает кольцо ее рук.)

Сафо (слегка отпрянув). Милый, ты не выспался в дороге?

Габрух. Выспался…

Сафо. Но ты устал. Ты просто устал.

Габрух. Не устал.

Сафо. Но ты, наверное, простудился в Москве?

Габрух. Не простужался.

Сафо. Милый, вероятно, неблагополучно по командировке? Ты не добился того, что нужно? Да?…

Габрух (тоскливо). Ты бы одевалась лучше.

Сафо (отпрянув). Почему этот тон? Ты как будто не рад видеть меня? Я тебя так ждала…

Габрух (тоскливо). Одевайся. Я прошу. (Нервно закуривает.)

Сафо (стоит на коленях на кровати, в одной рубашке; вдруг, лихорадочно заторопившись, прикрывает себя одеялом). Отвернись. Я одеваюсь

Вместо того чтобы отвернуться, Габрух молча идет к окну. Сафо умоляюще смотрит вслед, как бы желая остановить. Габрух подходит к окну, откидывает штору, смотрит в окно. Несколько секунд, стоя на коленях на кровати, Сафо находится в каком-то оцепенении. Вдруг порывисто, с мрачной решительностью накидывает халат, надевает туфли.

Сафо (подходит к Габруху, который продолжает стоять к ней спиной). Витя!

Габрух (не оборачиваясь). Что?

Сафо. Я хочу знать: что с тобою?

Габрух (не оборачиваясь). Ничего.

Сафо. Потрудись повернуться лицом, когда с тобой разговаривают.

Габрух молча поворачивается.

Сафо. Я хочу знать: что с тобою?

Габрух. Ничего.

Сафо. Ты стал какой-то странный. Чужой… Я еще с того приезда заметила.

Габрух. Неправда… Уверяю тебя…

Сафо. Я так ждала. Я так мучилась без тебя. Для меня было важно, чтобы ты приехал поскорее… Слышишь? (Возвышает голос до угрозы.) Важно, чтобы ты приехал поскорее. Ты понимаешь, что это значит?

Габрух (пусто). Что еще может значить?

Сафо (попятившись). Ты не понимаешь? (Кричит в ужасе.) Ты не понимаешь… Не верю… Ты притворяешься…

Габрух (пусто). Что я должен понимать?

(Сафо беспомощно смотрит по сторонам, ломая руки.)

Габрух. Касательно твоего друга детства, что ли? (Усмехается.)

Сафо (широко открыв глаза при виде его усмешки). Ты смеешься? Ты можешь смеяться… над этим?… (Пронзительно.) Опомнись! На что ты меня толкаешь? Опомнись! Опомнись, Виктор! (Плачет, прислонившись к косяку двери.)

Габрух. О чем ты плачешь? Я не понимаю твоих слез.

Сафо (вздрагивая, как от удара кнутом). Не понимаешь слез… Ты не смеешь не понимать их! Хочешь… Хочешь знать? Он мне предлагает быть его женой!.. (Закрывает лицо руками.)

Габрух (с усмешкой). Ты никогда не будешь ничьею женой, кроме как моею. Прошу тебя запомнить это на всю жизнь. (Подходит и хочет отвести руки Сафо от ее лица.)

Сафо (в ужасе отскакивает при его прикосновении). Не подходи, боюсь!.. Это не ты. Не ты. Я знала другого… Тот был хороший, ласковый… А ты… (Смотрит на Габруха и пятится.) Чудовище. Зверь! Зверь! А-а-а-а… (Падает на пол и бьется в истерике.)

Габрух (открывая дверь в соседнюю комнату). Маня, воды. Барыне нездоровится…

Занавес

Сцена третья

Поздний вечер. Набережная Фонтанки близ проспекта 25-го Октября. Вдали направо видна часть проспекта с мостом через Фонтанку с клодтовскими конями. На углу проспекта и Фонтанки сияют огни аптеки. Ночные магазины уже закрыты, но уходящая по проспекту линия горящих фонарей создает впечатление, что там еще шумно и весело. Прямо перед зрителем — плохо освещенная набережная Фонтанки у Аничковского дворца. Два тусклых фонаря. У чугунной ограды набережной стоит Сафо в тоскливой позе и смотрит на воду, отражающую огни фонарей. Та же площадка, что в первой сцене этого акта, изображает теперь домашний кабинет Габруха. Большой письменный стол, лампа под зеленым абажуром бросает ограниченное пятно света. В кресле, опустив голову на грудь, сидит, будто дремлет, Габрух. На столе — телефон.

Сафо (на набережной). Боже мой, боже мой!.. (Плачет, припадая на чугунную ограду.)

Габрух (вынимает часы, смотрит). Черт, как медленно идет время!.. (Опускает голову на грудь, но вдруг кричит.) Маня! Маня!

Входит испуганная Маня.

Маня (торопливо, видимо, предупреждая вопросы хозяина). Барыня сказали, к обеду не будут.

Габрух (ласково). Я знаю, Маня. Вы седьмой раз говорите мне. Вам жалко барыню, Маня…

Маня (робко). Мне очень жалко барыню.

Габрух. Пожалейте ее, Маня.

Маня (готовно). Они надели лиловое шелковое платье и ушли. Они очень плакали.

Габрух (тоскливо). Идите, Маня… (Опускает голову на грудь.)

Сафо (плача). Пойду… по телефону… Может быть, простит… Может быть… (Шатаясь, идет по направлению к проспекту.)

Габрух (поднимает голову). Черт… все неживое… Точно в склепе… (Звонит телефон. Жадно хватает трубку, овладев собою.) Алло! Откуда? А, ты, Софик! В чем дело, дорогая? Да, сижу, работаю… (Долго слушает в трубку.) Ну хорошо, дорогая. Я же не настаиваю. Можешь не рассказывать по телефону, дома успеется. Ах, так! Хочешь, чтобы за тобой приехал? Куда прикажешь приехать?… (С оттенком изумления.) На набережную Фонтанки?… Хорошо, хорошо! Через четверть часа. (Взволнованно.) Маня, пальто и шляпу мне!

Площадка исчезает в темноте. На набережной со стороны проспекта показывается Сафо. Ее преследует пьяный.

Пьяный. Н-не в-волынься, г-говорю. П-пайдем с-со мной.

Сафо (убегая). Я сейчас милицию позову.

Пьяный. К-к-кота т-ты п-поз-зовешь своего. А ч-чем я х-хуже. (Догоняет и тискает за грудь.)

Сафо. Негодяй! (С размаху бьет по щеке.)

Пьяный (остолбенев от изумления, потирает щеку). Вот стерьва с-сопливая… Н-ну, я т-тебя… (Бежит за Сафо.)

С другой стороны показывается Габрух.

Сафо (подбегая в страхе). Витя, Витя! Пьяный за мной…

Пьяный (раскланивается и расшаркивается перед Габрухом). Здрав-вствуй, к-к-кот! А п-почему у те-бя у-усов н-нету?

Габрух. До свиданья, мерзавец! (Бьет его коленом под зад.)

Пьяный (падая и уползая в темноту на карачках). С-сволочи. З-зар-резали… (Воет в темноте.)

Габрух (к Сафо). Ты вся дрожишь. Перепугал этот мерзавец.

Сафо (дрожа). Сейчас пройдет. Не обращай внимания. Возьми под руку… (Прижимается к Габруху. Идут в направлении от проспекта. Дойдя до фонаря, повертывает обратно.) По-ойдем… о-обратно…

Габрух. Нам нужно к дому, а мы от дому.

Сафо (стуча зубами). Ни-чего… Мы не-множко… погуляем… Держи меня под руку… Крепче… крепче… (Прижимается теснее. В молчании идут обратно. Вдруг высвобождает руку и прислоняется спиной к чугунной ограде.) Что же ты… ни о чем не спрашиваешь… жену свою?

Габрух (поспешно). Да, да. Я вижу. Тебя напугал этот мерзавец. (Нежно.) Бедная ты моя!

Сафо (с мертвым спокойствием). Не о том, не о том, муж мой.

Габрух. Не знаю, дорогая… Ах, да… очень устала и голодна.

Сафо. Не о том, не о том… (Нетерпеливо.) Ну, догадайся. Я хочу, чтобы ты догадался сам.

Габрух. Не знаю, дорогая… Ах, да! По телефону ты сказала, что говоришь из аптеки, и мне бог знает что взбрело в голову. Но ты, слава богу, жива и здорова.

Сафо. Не о том, не о том.

Габрух. Я не знаю. Я не знаю, дорогая…

Сафо. Ты знаешь, муж мой. Ты знаешь. Ну, не трусь же, муж мой!

Габрух (глухо). Я… не знаю…

Сафо. Зачем ты трусишь, муж мой? Ну, хорошо… С твоей женой случилось то, что должно было случиться. Можешь судить ее.

Габрух наклоняется над чугунной оградой, смотрит в воду.

Сафо (дотрагиваясь до его плеча). Не трусь. Скажи что-нибудь своей жене.

Габрух (с внезапной яростью прыгает к Сафо). Изменила? Да?

Сафо (отпрянув при виде его искаженного лица). Ай, какой страшный! Ты в воду хочешь бросить меня?

Габрух (ломает ее руки). Отвечай, сволочь!

Сафо (приходя в себя, с прежним мертвым спокойствием). Ты только оскорбляешь. Да, изменила.

Габрух (яростно). Когда?

Сафо. Три с половиной часа назад.

Габрух. Где?

Сафо. У него на квартире.

Габрух. Как это случилось?

Сафо (качая головой). Это касается его, и тебе я не могу сказать.

Габрух (жалко и умоляюще). Зачем ты это сделала?

Сафо молчит, опустив голову.

Габрух. Скажи… скажи…

Сафо (тоскливо). Я искала радости. (Опускает голову еще ниже.) Не знаю… Я ему… дала радость…

Габрух (бессмысленно). Радости! Значит… радость… Радость…

(Ударяет себя по голове и, высоко подняв плечи, идет по направлению от проспекта.)

Сафо (в ужасе бросаясь за ним, хватает его сзади). Не уходи… Не уходи… Не оставляй меня одну… Домой хочу… Только не это… не это…

Габрух (неожиданно спокойно подает руку). Пойдем.

Сафо (в страхе). К-куда?

Габрух (тоскливо). Домой.

Сафо (недоверчиво). Правда?

Габрух (тоскливо). Правда.

Сафо (истерически). Ах, прости меня, муж мой! Прости… прости… прости… (Плачет, ловит его руки, целует.)

Габрух (строго и торжественно). Мне не в чем тебя прощать.

Сафо, отшатнувшись, в ужасе смотрит на Габруха, не в силах сказать ни слова.

Сафо (дрожа). Что… ты… сказал?

Габрух. Мне не в чем ни прощать, ни судить тебя.

Сафо (в ужасе). Я жена твоя… Я же преступница… Ты должен судить меня.

Габрух (ласково). Нет, дорогая. В том, что ты сделала, я не нахожу ничего дурного.

Сафо (сжимая виски). Боже, что же это такое? Я схожу с ума… Какой кошмар! (В отчаянии.) Что ты хочешь сказать? Почему? Почему?

Габрух (ненатурально). Однажды я уже сказал. Вспомни-ка… Пять лет назад, весною, на скамейке Летнего сада…

Сафо (дрожа). Когда мы еще не были… мужем и женой?

Габрух. Да…

Сафо (дрожит все сильнее). Постой… Было чудовищное… Ты предлагал… брак без любви… с правом изменять… (Истерически.) Ты же сам отказался. Ты сказал, что пошутил…

Габрух. Я не шутил… Через пять лет я думаю точно так же…

Сафо (перебивает истерически). Не говори… Не говори… Скажи, ты… тоже изменял мне за эти пять лет?

Габрух. Да.

Сафо дико вскрикивает и, точно от привидения, бежит от Габруха. Габрух — за нею. Оба скрываются в темноте.

голос Сафо (из темноты). Негодяй! Подлец! Ты обманывал меня!

голос Габруха (из темноты, хриплый). Не вырвешься! Я сильней тебя.

Слышны звуки борьбы. Потом долгая пауза, после которой слышен тихий беспомощный плач Сафо. Оба подходят к фонарю. Габрух ведет Сафо, точно девочку, за руку.

Сафо (плача). Милый, что же это? Боже, как мы с тобой несчастны!.. Лучше бы мне ничего не знать о тебе. Пусть бы я одна…

Габрух (гладя ее руку, тоскливо). Успокойся, дорогая… Надо успокоиться…

Сафо (вдруг с надеждой и вместе со слезами). Милый, быть не может, все неправда… Ты мстишь мне?…

Габрух (тоскливо). Все правда.

Сафо (плача). Я не могу перенести этого. Это выше моих сил… Милый, милый, надо изменить как-нибудь… Надо придумать… Нельзя, нельзя оставаться такими…

Габрух (горько). Что мы можем придумать? Мы уже не сможем больше обмануть себя. И не надо, Софик. Не надо больше обмана. Будем жить как…

Сафо (вдруг властно перебивает каким-то притихшим торжественным голосом). Ш-ш-ш… Я… придумала. Витик, будем… давай, Витик… иметь ребенка…

Занавес

1929

Примечание составителя

«Наталья Тарпова» — пьеса Сергея Семенова по мотивам первой части его романа, нашумевшего в 1927 году, но скоро забытого. (Одновременно его переносил на сцену Игорь Терентьев в Доме печати, по собственной инсценировке.) Согласно рецензии Петра Незнамова, вполне адекватной, «установился шаблон советского психологического романа: человек „восстанавливает“ производство и попутно с этим „любит ее“, а „она его“. У Семенова этот человек (Рябьев) восстанавливает заводскую парторганизацию, но она (Тарпова) его не любит или еще не полюбила. Чтобы полюбить, пройдут либо годы, либо еще два тома романа. А пока она интересуется беспартийным спецом Габрухом, у которого „замечательные плечи и грудь“». Таиров излагает мягче: «Октябрьская революция застала Тарпову окончившей гимназию, сросшейся со своим привилегированным положением, в результате чего она встретила великие события с большой растерянностью. Инстинкт класса берет верх, и она — в рядах ВКП. Она рьяно работает, она секретарь фабкома. Но вот на ее пути возникает личное, в данном случае — любовь к Габруху (беспартийному спецу, но несомненному и убежденному врагу), и со всей силой заново вскрывается вся половинчатость и двойственность ее существа. Наступает разлад между мировоззрением и мироощущением. Возникает борьба между классовым и личным… И только под влиянием большого и трагического потрясения, заставляющего в полный тон и силу зазвучать в ней ее подлинные социальные инстинкты, Тарпова окончательно осознает себя как неотъемлемую часть своего коллектива и выходит к новой жизни и строительству обновленной и закаленной. Так, в огне страданий и борьбы рождается в ней новый человек и новая женщина». Под трагическим потрясением общественного и личного характера имеется в виду смерть Ленина. Пьеса заказана Таировым в апреле 1928 года, частично (как минимум на треть) им написана, поставлена осенью 1929 года и примечательна только тем, что важным элементом действия становится трибуна, с которой герои произносят в зал наиболее страстные монологи (потом этот прием прямого контакта с залом был применен в «Оптимистической трагедии»). Луначарскому это не понравилось: «Перед сценой сделана трибуна, на которую выходят то те, то другие действующие лица, с которой они исповедуются, непосредственно агитируя или представляя друг друга с особыми сатирическими комментариями. К сожалению, в данном случае этот прием оказался неудачен, из чего не следует, что он неприемлем вообще».

Первая попытка обращения Таирова к современной тематике была признана неудачной. Михаил Левитин в биографии Таирова сообщает: «Таиров тонко почувствовал логику Кремля и придумал сцену с револьвером, который Наталья Тарпова вручает своему возлюбленному, чтобы он застрелился.

Такой сцены в романе не было.

И возлюбленный застреливается. И премьера выходит, и, увидев всю эту вампуку на сцене, Таиров сам, не дожидаясь скандала, не выдерживая творения собственных рук, не дожидаясь запрета, снимает этот нелепый спектакль. Эту новую „Федру“ новых времен».

В пьесе Семенова четыре акта. Мы публикуем второй как наиболее показательный. Читатель может отправиться в Петербургскую театральную библиотеку, прочесть все 170 страниц машинописи и лично узнать, чем у них там все кончилось, хотя ничего принципиально нового по сравнению с вторым актом не произошло.

Андрей Платонов

Антисексус

От переводчика

Ниже нами приводится текст рекламной брошюры, изданной в Нью-Йорке на 8 европейских языках «Международным промышленным обозрением» («Internationale Industriale Revu»).

Нельзя отказать в незаурядном литературно-рекламном даровании составителю этой брошюры, как нельзя отказать этому деловому сочинению в империалистическом цинизме, корректной порнографии и чудовищной пошлости, вызывающей своими размерами даже грусть. Однако есть что-то в стиле этой брошюры, что роднит ее с духом Анатоля Франса, если позволено нам будет здесь произнести это великое и честное имя. Это, отчасти, и дало нам смелость опубликовать это неслыханное произведение.

Нет лучшего документа для характеристики эпохи живого загнивания буржуазии и ее полной моральной атрофии, чем нижеприводимый.

Ничего подобного не приходилось читать даже нам — искушенным профессиональным читателям.

Ожидая всего от современных заправил капитализма, бюрократии, фашизма и военщины, давших свои отзывы рекламируемому прибору, мы все же не ожидали у них полного отсутствия ума и чувства элементарного такта.

Конечно, т. Шкловский, тонко сыронизировавший посредством формального метода надо всей этой ахинеей, — из этого правила исключается.

Оказывается, не права физиология («мозг разлагается одним из последних органов»), а права русско-большевистская поговорка: разум отнимается первым — у того, кого хочет казнить История.

Именно так: поэтому и смердит на все земное пространство от этого демонстрируемого англо-евро-американского сочинения, от этого сектора империализма.

Поэтому лучшая контр-«антисексуальная» агитация — напечатание этого любопытного документа, ибо у людей задвигаются скулья, а на лицах засияет розовый смех — лучший друг души и желудка и худший враг всего этого индустриально-морально-физиологического удушающего безумия.

Антисексус

Патентованные аппараты

Беркман, Шотлуа и Сн, Лтд.

Главное правление: Берлин — Лондон — Женева — Вашингтон.

Генеральные агентства: Лондон, Париж, Копенгаген, Брюссель, Ньй-Йорк, Варшава, Будапешт, Багдад, Пекин, Сингапур, Шанхай, Гонконг, Мельбурн, Чикаго, Франкфурт-на-Одере и на-Майне, Токио, Лиссабон, Севилья, Рим, Афины, Монтевидео, Константинополь, Ангора, Калькутта, Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айрес, Мекка, Каир, Вифлием, Александрия, Бангкок, Дамаск, уполномоченные на всех пассажирских судах «Гамбург-Америка линия», а также на воздушных линиях «Дерулюфт» и «Люфтганза».

Милостивые государи и государыни!

Столь различны эпохи, столь различны местоположения стран, столь различны культуры, где работает наша мировая фирма. Однако спрос на наши патентованные изделия имеется всюду — от Арктики до Антарктики, включая и эти последние, не исключая, однако, и диких стран меж тропиками Рака и Козерога.

Страсти человечества господствуют над временами, пространствами, климатами и экономикой. Распространение нашей фирмой изделий металлообрабатывающей промышленности для удовлетворения этих страстей есть дело космического порядка — и по линии метафизики, и по линии морали.

В высшей степени симптоматично то, что, вопреки общепринятому мнению, кривая годового сбыта наших изделий, при равных условиях экономики и числа населения, в северных широтах не разнится от таковой же кривой сбыта в широтах южных — в тропиках.

Отсюда позвольте заключить, что физиология человека почти абсолютно одинакова и стоит вне зависимости от пространств, времен, рас, уровня культур, наличия книгопечатания или отсутствия такового, безобразия расы или прелести таковой и прочих привходящих обстоятельств.

Отсюда очевидно, что полное наличие удовлетворения обусловливает наличие потребности. Мир сам по себе стремится лишь к потреблению, а не производству, мир не производит даже желания наслаждения, когда нет возможности получить это последнее.

Имея уже мировой опыт сбыта своих изделий, неустанно совершенствуя конструкцию выпускаемых аппаратов, расширяя сеть заводов (число их достигло — к 1/1/1926-224), неусыпно заботясь об индивидуальных оттенках потребления и приспособляя к этим оттенкам конструкции своих аппаратов, мы решили включить в свой экспорт рынок Советского Союза, полагая, что емкость его достаточна, чтобы оправдать наши организационные расходы, неминуемо связанные с необходимыми приспособлениями к особенностям этого нового рынка, ибо без учета всех конкретностей данной обстановки нет коммерческого успеха.

Виднейшими моральными авторитетами мира наша деятельность признана не подлежащей никакому сомнению, напротив, достойной государственного поощрения и частной благотворительной поддержки, чем фирма не преминула своевременно воспользоваться и будет пользоваться впредь. Шеф фирмы г. Беркман уже включен в кандидаты на получение премии имени Нобеля и в истекшем году получил honoris causa почетное звание доктора этических и эстетических наук от Парижской академии. Не задерживая Вашего дорогого стоящего внимания, разрешите поделиться в самых общих чертах теми принципами, кои положены в основу деятельности нашей мировой и единственной фирмы ее учредителями.

Сдавленные эпохой войн сексуальные силы человечества неудержимо расцвели в послевоенное время. Это отчасти способствовало загрузке наших заводов и финансовому благополучию фирмы.

Неурегулированность половой жизни человечества, чреватость бедствиями как последствие этой неурегулированности — вот предмет мучительного душевного беспокойства учредителей нашей фирмы и истинная причина нашей положительной деятельности.

Общеизвестна также связь сексуального чувства с нравственностью. Общепризнана святость древнейшего института брака, вытекающая из непреложности супружеской любви и вечности общего спального ложа, таящего в себе высшие положительные наслаждения и, как следствие, душевное умиротворение. В браке истина заменена покоем. Во всяком случае — ни один философ мира не докажет, что лучше. Человечество же высшей истиной признало покой. Объектом же индустриальной и коммерческой деятельности может быть лишь человечество, а философы таким объектом не могут быть.

Исходя из этого, наша фирма заявила патенты во всех цивилизованных странах на электромагнитный аппарат «Antisexus», долженствующий урегулировать сферу пола, и вместе с ней и благодаря этому — высшую функцию человека, дух его, так сказать, притаившееся божество, которое нужно наконец сделать явным и общеупотребительным как одно из рядовых благ цивилизации. Неурегулированный пол есть неурегулированная душа, т. е. неорганизованная душа — нерентабельная, страдающая и плодящая страдания, что в век всеобщей научной организации труда, в век Форда и радио, в век Лиги наций, Резерфорда и проектируемого межпланетного сообщения посредством живой силы, вложенной в так называемый «Кирпич» Крейцкопфа, — не может быть терпимо.

Прогресс идет ломаной линией, т. е. отдельные точки его бессильно отстают от других точек. Наша фирма призвана выровнять линию прогресса, наша фирма призвана уничтожить сексуальную дикость человека и призвать его натуру к высшей культуре покоя и к ровному, спокойному и плановому темпу развития.

В век социально-экономических кризисов, когда материально затруднен брак, в век алиментов, когда почти невозможно деторождение, когда женщина стала вновь лишь призраком поэтов благодаря нищете мужчин, мы призваны решить мировую проблему пола и души человека.

Из грубой стихии наша фирма превратила половое чувство в благородный механизм и дала миру нравственное поведение. Мы устранили элемент пола из человеческих отношений и освободили дорогу чистой душевной дружбе.

Учитывая, однако, высокоценный момент наслаждения, обязательно присущий соприкосновению полов, мы придали нашему аппарату конструкцию, позволяющую этого достигнуть, по крайней мере, в тройной степени против прекраснейшей из женщин, если ее длительно использует только что освобожденный заключенный после десяти лет строгой изоляции. Таково наше сравнение — таков эквивалент качества наших патентованных аппаратов.

Далее, особый регулятор позволяет достигать наслаждения любой длительности — от нескольких секунд до нескольких суток, будет свободное время у уважаемого потребителя. Особая план-шайба позволяет регулировать в объемных единицах расход семени — и этим достигать оптимальной степени душевного равновесия, т. е. не допускать излишнего истощения организма и понижения тонуса жизнедеятельности.

Наш лозунг — душевная и физиологическая судьба нашего покупателя, совершающего половое отправление, вся должна находиться в его руках, положенных на соответствующие регуляторы. И мы этого достигли.

Кроме того, глубокие старики, выпавшие из сексуального чувства, вновь приобщаются к нему нашими приборами. Мы работаем для всех возрастов и для всех народов.

Мы уже 8 лет выпускаем лишь три типа наших аппаратов для мужчин и три типа для женщин. Рынок, по-видимому, не требует большего разнообразия благодаря широким вариациям, которые допускает устройство каждого типа, в соответствии с индивидуальными особенностями потребителя.

Идя навстречу нашему новому покупателю — оригинальному обитателю советских стран — мы допустили особые льготы, как то: членам профсоюзов по коллективным спискам скидка до 20 % с прейскурантной стоимости и рассрочка до одного года. Цены наших аппаратов на 1926 г. следующие:

1. Тип BSS 00042 для индивидуального потребления, без стерилизатора — 20 длр.

2. Тип BSS 001843 для потребления ограниченной группой лиц (напр., для мужской части семьи), со стерилизатором — 40 длр.

3. Тип BSS 000000401 для потребления неограниченной массой лиц (ставится в общественных уборных, ж. — д. вагонах, рабочих бараках, на митингах, в театрах, на улицах, в учреждениях и т. п.), с автоматом-стерилизатором — 100 длр.

Цены указаны без скидки, без упаковки, франко-база.

Для женщин идут те же три типа прибора, тех же назначений, лишь с удорожанием на 15 % против указанных цен.

Еще раз подчеркивая недосягаемость, по нравственной высоте, наших принципов деятельности, почтительно указывая на необходимость организации Вам в себе самой существенной Вашей части — души, стоя на страже Ваших экономических интересов, оберегая таковые от покушений половых стихий, смеем предложить Вам, произведя необходимые единовременные капитальные затраты, раз навсегда вычеркнуть статью расходов по половому удовлетворению из расходной части Вашего бюджета и тем стать на путь финансового и морального преуспеяния.

В ожидании Ваших любезных заказов и запросов, пребываем к Вам с совершенным почтением генеральный агент для Сов. стран Яков Габсбург.

Отзывы знаменитых людей об аппаратах «Antisexus»

Война — всемирная страсть человечества. Она не пребудет, пока не пребудет жизнь на земле, что бы ни говорили усталые люди и их мечтатели-политики. Война — мужество: она пребудет, пока мужественна и поступательна жизнь.

Аппараты гг. Беркмана, Шотлуа и сына последнего сыграют, я уверен, в ближайшую же войну великую роль, когда ими будут обслужены тысячи молодых людей, скопленных на фронте. Уже в истекшую войну военачальники считались с духом войск. Вынужденное целомудрие порождает излишнюю нервность. Нервное же войско — есть поражение. Нам нужны армии людей с твердыми нервами. Нам нужны армии людей с душевным равновесием, способных к десятилетиям войны. Вышеназванные аппараты призваны помочь военачальникам в их тяжелой работе на пути к победе.

Гинденбург

Гг. Беркман, Шотлуа и сын открыли новую блестящую эру в нравственном служении человечеству. Нет сомнения, исторический оптимум есть всеобъемлющее регулирование Вселенной мозгом человека — регулирование, которое должно предстать перед нами в виде трансформатора, превращающего стихии в закономерные автоматы.

В свое время, когда мне было 25 лет и я только женился, уже предо мной стояла эта задача, задача регламентации брачной физио логии в точную форму, но моя мысль, отвлеченная занятиями по механике, не сосредоточилась тогда на этом. Сожалею об этом. Может быть, я отказался бы тогда от организации предприятий по фабрикации автомобилей и пошел бы по пути фабрикации приборов, автоматизирующих и нормализирующих нравственность, что более соответствует моему душевному строю. Но гг. Беркман, Шотлуа и сын предугадали мою юношескую мысль и широко ее осуществили на пользу общества. Душевно рад этому.

Желаю новой промышленности, так блестяще организованной гг. Беркманом, Шотлуа и сыном, мирового процветания, желаю расширений сбыта благотворной продукции этой удивительной фирмы, распространив продукцию через скотоводов для всего животного населения планеты, а не только для людей, число коих роковым образом будет ограничиваться работой аппаратов этой же фирмы. Таковым мероприятием укрепится активная часть баланса фирмы, а с нею укрепится и моральная устойчивость мира.

Генри Форд

Из анализа себестоимости аппаратов под названием «Антисексус» мы усмотрели его излишнюю дороговизну. Я поручил калькуляционному бюро пересчитать эту стоимость применительно к нашему сырью и оборудованию и выяснить возможность ее снижения. Мне доложили, что понижение возможно на 30 % (пока). С будущего года мы ставим производство Антисексусов на своем заводе в Детройте.

Кроме того, мы позволим себе допускать рассрочку платежа до пяти лет, чем покупаемость аппаратов сделаем абсолютной для каждого гражданина.

Этим навсегда и сразу будет ликвидирована проституция, а также все безработные приобретут эти аппараты.

От молодых же рабочих мы отнимем необходимость жениться, чем стабилизируем их бюджет, а это последнее позволит нам обойтись без дальнейших повышений зарплаты, столь тормозящих дальнейший прогресс технического усовершенствования наших заводов.

Форд-сын (Иезекииль)

Лучше в железку сливать семя, если не хочешь превратить его в древо мудрости, чем в беззащитное тело человека, созданное для дружбы, мысли и святости.

Ганди

Приборы гг. Беркмана, Шотлуа и сына облегчают метрополии управление страстными расами колоний и снижают число бессмысленных бунтов, направленных против цивилизации и имеющих в своей причине, как теперь можно установить, лишь одно неудовлетворенное половое чувство молодых людей. Очень серьезно также облегчилось командирование в колонии первоклассных администраторов, так как их женам не грозит обычное прежде изнасилование. Независимо от того, и жены администраторов, снабженные аппаратурой фирмы, не пойдут навстречу изнасилованию.

Чемберлен

Я против Антисексуса. Тут не учтена интимность, живое общение человеческих душ — общение, которое всегда налицо при слиянии полов, даже когда женщина — товар. Это общение имеет независимую ценность от полового акта, это то мгновенное чувство дружбы и милой симпатии, чувство растаявшего одиночества, которое не может дать антисексуальный механизм. Я за фактическую близость людей, за их дыхание рот в рот, за пару глаз, глядящих в упор в другие глаза, за ощущение души при половом грубейшем акте, за обогащение ее за счет другой встретившейся души.

Я поэтому против Антисексуса. Я за живое, мучающееся, смешное, зашедшее в тупик человеческое существо, растратой тощих жизненных соков покупающее себе миг братства с иным вторичным существом. И еще потому я против всей этой механики, что я всегда стоял и буду стоять за конкретное, жалкое, смешное, но живое — и обещающее стать могущественным***.

Чарли Чаплин

***Примечание фирмы: Принимая во внимание протест г. Чаплина, не избегая печатания отрицательных отзывов, фирма доводит до всеобщего сведения, что она уже поручила лучшим своим инженерам изыскать рациональную конструкцию нового Антисексуса, действующего не только на половую сферу, но и на высшие нервные центры одновременно, дабы механически создать те бесценные моменты ощущения общности с космосом и дружбы высшего смысла ко всему живому, о которых так исчерпывающе пожалел г. Чаплин.

Фирма полагает, что это ощущение общности жизни ей удастся создать не в виде отвлеченного чувства, а в виде милого конкретного образа женщины или мужчины, соответственно полу потребителя, — образа наиболее близкого, наиболее желанного нервно-психическому строю потребителя.

Однако фирма не надеется на широкое распространение аппаратов этого типа, ибо известно, что любовь — а в отзыве г. Чаплина речь идет, очевидно, об истинной, хотя и преходящей любви, — любовь не есть свойство, общее всем людям, и расчеты на нее, мы полагаем, не могут коммерчески рентироваться. Любовь, как установила современная наука, есть психопатическое состояние, свойственное организмам с задатками нервного вырождения, а не здоровым деловым людям. Но мы работаем не только для всех возрастов и всех народов, но также и для всех органических структур во всем их разнообразии, ибо фирма преследует цели нравственного благоустройства мира прежде всего.

По поручению фирмы, г. Беркман

Сделав половой акт единоличным, вытеснив из него вторую живую половину, сделав половое отправление общедоступным, без всяких препятствий — мы на прямой дороге к целомудрию, к господству омолаживающего принципа — использование выделений желез внутренней секреции в пределах самого организма.

Проф. Штейнах

При употреблении Антисексуса переживаешь молодость и после крепко спишь. Я не спал так хорошо за последние 25 лет. В моем организме открылись какие-то замершие было источники юности. Я очень благодарен фабрикантам Антисексуса. Моя дочь предложила мне основать Институт перманентной юности имени гг. Беркмана, Шотлуа и сына его. Я дал согласие и деньги на это счастливое дело.

Морган

Мы потеряли с введением антисексуальных аппаратов известный комплекс красивых и мощных движений, сопутствующих божественной страсти. Об этом надо пожалеть.

Но мы приобрели известный половой комфорт, определенную экономию времени, равновесие здорового организма и независимость от женских капризов. Это надо приветствовать. Кроме того, я думаю, современное кино скомпенсирует утраченный комплекс половых движений, очистив их от привкуса бессознательного и зверско-стихийного, заменив их легким преодолением пространств могучим и девственным телом.

Дуг Фэрбенкс

Будущее принадлежит цивилизации, а не культуре: будущее завоюет душевно мертвый, интеллектуально пессимистический человек. В пошлой плоскости истинной цивилизации немыслим брак — дух фаустовского стиля, — там мыслимо лишь механическое освобождение от избытка сырых органических сил, не могущих сублимироваться в дух.

Автомат «Антисексус» еще раз ознаменовал ту эпоху, в которую мы входим, — цивилизацию, мертвое, удобное здание, фундамент которого уперт в зеленые травы живой, погибшей культуры.

Освальд Шпенглер

Автомат «Антисексус» чрезвычайно необходим при долгих путешествиях и очень удобен в пользовании. Эти автоматы совершенно необходимо теперь включить непременными элементами в оборудование каждой экспедиции, мало-мальски научно снаряженной.

Наличие автоматов — лишний плюс для обеспечения успеха экспедиции.

Свен Гедин

Когда я был в России, я слышал песенку:

Хорошо тому живется,

Кто с молочницей живет:

Только ступит на порог,

Как сметана и творог!

Теперь, когда ежедневно беднеет Европа и еще далеко не богата Россия, когда на каждого не придется по жене-молочнице, нужна механическая «молочница». Ее и призван заменить механизм «Антисексус». Ежегодно на проституцию тратит человечество около 500 миллиардов рублей, не считая косвенных затрат здоровья, потери колоссального времени, наличия целого международного общественно вредного класса проституток и проститутов и пр. и т. п.

На эти сбережения, которые в сумме дадут около триллиона рублей в год, можно купить молока, сметаны и творога для каждого, не обуславливая такое сытное питание необходимостью иметь жену-молочницу.

Да. Но экономию в триллион в год, общедоступное молочное питание сделал ведь Антисексус! Поэтому он действительнее любой самой революционной экономической реформы.

Клайнс

Я не пишу, я обычно действую. Я рассматриваю Антисексусы как необходимое вооружение каждого культурного человека — вооружение, действительное и дома, и на фронте. Наш король декретировал освобождение Антисексусов от всякого налога и пошлины. Женщина, освобожденная от половых обязанностей и половых последствий, увеличит актив нашей страны. Для члена союза фашистов наличие Антисексуса обязательно — его должен иметь каждый, от римского нищего до нашего короля.

Муссолини

Женщины проходят, как прошли крестовые походы. Антисексус нас застает как неизбежная утренняя заря. Но видно всякому: дело в форме, в стиле автоматической эпохи, а совсем не в существе, которого нет. На свете ведь не хватает одного — существования. Сладостный срам делается государственным обычаем, оставаясь сладостью. Жить можно уже не так тускло, как в презервативе.

Виктор Шкловский

*** Примечание фирмы: Не имея возможности поместить все отзывы здесь, фирма предполагает издать три тома, специально посвященные оценке наших аппаратов мировыми светилами ума, чувства, поэзии, науки, добра, пользы, социал-демократизма, финансов, политики, коммунизма, техники и эстетизма. В ближайшем томе будут помещены оценочные рассуждения гг. Л. Авербаха, Землячки, Корнелия Зелинского, Сун-Цзилин, Бачелиса, Гроссман-Рощина, Детердинга, С. Буданцева, Лоуренса Виндроуэра, Осинского, генерала По Лу Гуй, Тарасова-Родионова, проф. Вестингауза, Киршона и мн. др. уважаемых авторитетов.

Андрей Платонов, переводчик с французского

1925–1926

Алексей Толстой

Гадюка

1

Когда появлялась Ольга Вячеславовна, в ситцевом халатике, непричесанная и мрачная, — на кухне все замолкали, только хозяйственно прочищенные, полные керосина и скрытой ярости, шипели примусы. От Ольги Вячеславовны исходила какая-то опасность. Один из жильцов сказал про нее:

— Бывают такие стервы со взведенным курком… От них подальше, голубчики…

С кружкой и зубной щеткой, подпоясанная мохнатым полотенцем, Ольга Вячеславовна подходила к раковине и мылась, окатывая из-под крана темноволосую стриженую голову. Когда на кухне бывали только женщины, она спускала до пояса халат и мыла плечи, едва развитые, как у подростка, груди с коричневыми сосками. Встав на табуретку, мыла красивые и сильные ноги. Тогда можно было увидеть на ляжке у нее длинный поперечный рубец, на спине, выше лопатки, розово-блестящее углубление — выходной след пули, на правой руке у плеча — небольшую синеватую татуировку. Тело у нее было стройное, смуглое, золотистого оттенка.

Все эти подробности хорошо были изучены женщинами, населявшими одну из многочисленных квартир большого дома в Зарядье. Портниха Марья Афанасьевна, всеми печенками ненавидевшая Ольгу Вячеславовну, называла ее «клейменая». Роза Абрамовна Безикович, безработная, — муж ее проживал в сибирских тундрах, — буквально чувствовала себя худо при виде Ольги Вячеславовны. Третья женщина, Соня Варенцова, или, как ее все звали, Лялечка, — премиленькая девица, служившая в Махорочном тресте, — уходила из кухни, заслышав шаги Ольги Вячеславовны, бросала гудевший примус… И хорошо, что к ней симпатично относились и Марья Афанасьевна, и Роза Абрамовна, — иначе бы кушать Лялечке чуть не каждый день пригоревшую кашку.

Вымывшись, Ольга Вячеславовна взглядывала на женщин темными, «дикими» глазами и уходила к себе в комнату в конце коридора. Примуса у нее не было, и как она питалась поутру — в квартире не понимали. Жилец Владимир Львович Понизовский, бывший офицер, теперь посредник по купле-продаже антиквариата, уверял, что Ольга Вячеславовна поутру пьет шестидесятиградусный коньяк. Все могло статься. Вернее, примус у нее был, но она от человеконенавистничества пользовалась им у себя в комнате, покуда распоряжением правления жилтоварищества это не было запрещено. Управдом Журавлев, пригрозив Ольге Вячеславовне судом и выселением, если еще повторится это «антипожарное безобразие», едва не был убит: она швырнула в него горящим примусом, — хорошо, что он увернулся, — и «покрыла матом», какого он отродясь не слыхал даже и в праздник на улице. Конечно, керосинка пропала.

В половине десятого Ольга Вячеславовна уходила. По дороге, вероятно, покупала бутерброд с какой-нибудь «собачьей радостью» и пила чай на службе. Возвращалась в неопределенное время. Мужчины у нее никогда не бывали.

Осмотр ее комнаты в замочную скважину не удовлетворял любопытства: голые стены — ни фотографий, ни открыток, только револьверчик над кроватью. Мебели — пять предметов: два стула, комод, железная койка и стол у окна. В комнате иногда бывало прибрано, шторка на окне поднята, зеркальце, гребень, два-три пузырька в порядке на облупленном комоде, на столе — стопка книг и даже какой-нибудь цветок в полубутылке из-под сливок. Иногда же до ночи все находилось в кошмарнейшем беспорядке: на постели, казалось, бились и метались, весь пол в окурках, посреди комнаты — горшок. Роза Абрамовна охала слабым голосом:

— Это какой-то демобилизованный солдат; ну разве это женщина?

Жилец Петр Семенович Морш, служащий из Медснабторга, холостяк с установившимися привычками, однажды посоветовал, хихикая и блестя черепом, выкурить Ольгу Вячеславовну при помощи вдутия через бумажную трубку в замочную скважину граммов десяти йодоформу: «Живое существо не может вынести атмосферы, отравленной йодоформом». Но этот план не был приведен в исполнение — побоялись.

Так или иначе, Ольга Вячеславовна была предметом ежедневных пересудов, у жильцов закипали мелкие страсти, и не будь ее — в квартире, пожалуй, стало бы совсем скучно. Все же в глубь ее жизни ни один любопытный глаз проникнуть не мог. Даже постоянный трепет перед ней безобиднейшей Сонечки Варенцовой оставался тайной.

Лялечку допрашивали, она трясла кудрями, путала что-то, сбивалась на мелочи. Лялечке, если бы не носик, быть бы давно звездой экрана. «В Париже из вашего носа, — говорила ей Роза Абрамовна, — сделают конфету… Да вот, поедешь тут в Париж, ах, бог мой!..» На это Соня Варенцова только усмехалась, розовели щеки, жадной мечтой подергивались голубые глазки… Петр Семенович Морш выразился про нее: «Ничего девочка, но дура…» Неправда! Лялечкина сила и была в том, чтобы казаться дурой, и то, что в девятнадцать лет она так безошибочно нашла свой стиль, указывало на ее скрытый и практический ум. Она очень нравилась пожилым, переутомленным работой мужчинам, ответственным работникам, хозяйственникам. Она возбуждала из забытых глубин души улыбку нежности. Ее хотелось взять на колени и, раскачиваясь, забыть грохот и вонь города, цифры и бумажный шелест канцелярии. Когда она, платочком вытерев носик, пряменько садилась за пишущую машинку, в угрюмых помещениях Махорочного треста на грязных обоях расцветала весна. Все это ей было хорошо известно. Она была безобидна; и действительно, если Ольга Вячеславовна ненавидела ее, значит, тут скрывалась какая-то тайна…

* * *

В воскресенье, в половине девятого, как обычно, скрипнула дверь в конце коридора. Соня Варенцова уронила блюдечко, тихо ахнула и помчалась из кухни. Было слышно, как она затворилась на ключ и всхлипнула. В кухню вошла Ольга Вячеславовна. У рта ее, сжатого плотно, лежали две морщинки, высокие брови сдвинуты, цыганское худое лицо казалось больным. Полотенце изо всей силы стянуто на талии, тонкой, как у осы. Не поднимая ресниц, она открыла кран и стала мыться — набрызгала лужу на полу… «А кто будет подтирать? Мордой вот сунуть, чтобы подтерла», — хотела сказать и промолчала Марья Афанасьевна.

Вытерев мокрые волосы, Ольга Вячеславовна окинула темным взглядом кухню, женщин, вошедшего в это время с черного хода низенького Петра Семеновича Морша с куском ситного в руках, бутылкой молока и отвратительной, вечно дрожащей собачонкой. Сухие губы у него ядовито усмехнулись. Горбоносый, похожий на птицу, с полуседой бородкой и большими желтыми зубами, он воплощал в себе ничем не поколебимое «тэкс, тэкс, поживем — увидим…». Он любил приносить дурные вести. На кривых ногах его болтались грязнейшие панталоны, надеваемые им по утренним делам.

Затем Ольга Вячеславовна издала странный звук горлом, будто все переполнявшее ее вырвалось в этот не то клекот, не то обрывок горестного смеха.

— Черт знает что такое, — проговорила она низким голосом, перемахнула через плечо полотенце и ушла. У Петра Семеновича на пергаментном лице проступила удовлетворенная усмешечка.

— У нашего управдома с перепою внезапно открылось рвение к чистоте, — сказал он, спуская на пол собачку. — Стоит внизу лестницы и утверждает, что лестница загажена моей собакой. «Это, — он говорит, — ее кало. Если ваша собака будет продолжать эти выступления на лестнице — возбужу судебное преследование». Я говорю: «Вы не правы, Журавлев, это не ее кало…» И так мы спорили, вместо того чтобы ему мести лестницу, а мне идти на службу. Такова русская действительность…

В это время в конце коридора опять послышалось: «Ах, это черт знает что!» — и хлопнула дверь. Женщины на кухне переглянулись. Петр Семенович ушел кушать чай и менять домашние брюки на воскресные. Часы-ходики на кухне показывали девять.

* * *

В девять часов вечера в отделение милиции стремительно вошла женщина. Коричневая шапочка в виде шлема была надвинута у нее на глаза, высокий воротник пальто закрывал шею и подбородок; часть лица, которую можно было рассмотреть, казалась покрытой белой пудрой. Начальник отделения, вглядываясь, обнаружил, что это не пудра, а бледность — в лице ее не было ни кровинки. Прижав грудь к краю закапанного чернилами стола, женщина сказала тихо, с каким-то раздирающим отчаянием:

— Идите на Псковский переулок… Там я натворила… и сама не знаю что… Я сейчас должна умереть…

Только в эту минуту начальник отделения заметил в ее посиневшем кулаке маленький револьвер — велодок. Начальник отделения перекинулся через стол, схватил женщину за кисть руки и вырвал опасную игрушку.

— А имеется у вас разрешение на ношение оружия? — для чего-то крикнул он. Женщина, закинув голову, так как ей мешала шляпа, продолжала бессмысленно глядеть на него. — Ваше имя, фамилия, адрес? — спросил он ее спокойнее.

— Ольга Вячеславовна Зотова…

2

Десять лет тому назад в Казани загорелся среди бела дня на Проломной дом купца второй гильдии, старообрядца Вячеслава Илларионовича Зотова. Пожарные обнаружили в первом этаже два трупа, связанные электрическими проводами: самого Зотова и его жены, и наверху — бесчувственное тело их дочери Ольги Вячеславовны, семнадцатилетней девицы, гимназистки. Ночная рубашка на ней была в клочьях, руки и шея изодраны ногтями; все вокруг указывало на отчаянную борьбу. Но бандиты, по-видимому, не справились с ней или, торопясь уходить, только пристукнули здесь же валявшейся гирькой на ремешке. Дом отстоять не удалось, все зотовское имущество сгорело дотла. Ольгу Вячеславовну отнесли в госпиталь, ей пришлось вправить плечо, зашить кожу на голове. Несколько дней она пролежала без сознания. Первым впечатлением ее была боль, когда меняли повязку. Она увидела сидевшего на койке военного врача с добрыми очками. Тронутый ее красотой, доктор зашикал на нее, чтобы она не шевелилась. Она протянула к нему руку:

— Доктор, какие звери! — и залилась слезами.

Через несколько дней она сказала ему:

— Двоих не знаю — какие-то были в шинелях… Третьего знаю. Танцевала с ним… Валька, гимназист… Я слышала, как они убивали папу и маму… Хрустели кости… Доктор, зачем это было! Какие звери!

— Ш-ш, ш-ш, — испуганно шипел доктор, и глаза его были влажны за очками.

Олечку Зотову никто не навещал в госпитале — не такое было время, не до того: Россию раздирала Гражданская война, прочное житье трещало и разваливалось, неистовой яростью дышали слова декретов — белых афишек, пестревших всюду, куда ни покосись прохожий. Олечке оставалось только плакать целыми днями от нестерпимой жалости (в ушах так и стоял страшный крик отца: «Не надо!», звериный вопль матери, никогда в жизни так не кричавшей), от страха — как теперь жить, от отчаяния перед этим неизвестным, что гремит, и кричит, и стреляет по ночам за окнами госпиталя.

За эти дни она, должно быть, выплакала все слезы, отпущенные ей на жизнь. Оборвалась ее беспечальная, бездумная молодость. Душа покрылась рубцами, как заживленная рана. Она еще не знала, сколько таилось в ней мрачных и страстных сил.

Однажды в коридоре на лавку рядом с ней сел человек с подвязанной рукой. Он был в больничном халате, подштанниках и шлепанцах, и все же горячее, веселое здоровье шло от него, как от железной печки. Едва слышно он насвистывал «Яблочко», пристукивая голыми пятками. Серые ястребиные глаза его не раз перекатывались в сторону красивой девушки. Загорелое широкое лицо, покрытое на скулах никогда не бритой бородкой, выражало беспечность и даже лень, только жестки, жестоки были ястребиные глаза.

— Из венерического? — спросил он равнодушно.

Олечка не поняла, потом вся залилась возмущением:

— Меня убивали, да не убили, вот почему я здесь. — Она отодвинулась, задышала, раздувая ноздри.

— Ах ты батюшки, вот так приключение! Должно быть, было за что. Или так, бандиты? А?

Олечка уставилась на него: как он мог так спрашивать, точно о самом обыкновенном, ради скуки…

— Да вы не слыхали, что ли, про нас? Зотовы, на Проломной?

— А, вот оно что! Помню… Ну, вы бой-девка, знаете, не поддались… (Он наморщил лоб.) Этот народ надо в огне жечь, в котле кипятить, разве тогда чего-нибудь добьемся… Столько этого гнусного элемента вылезло — больше, чем мы думали, — руками разводим. Бедствие. (Холодные глаза его оглянули Олечку.) Вот вы, конечно, революцию только так воспринимаете, через это насилие… А жалко. Сами-то из старообрядцев? В бога верите? Ничего, это обойдется. (Он кулаком постукал о ручку дивана.) Вот во что надо верить — в борьбу.

Олечка хотела ответить ему что-нибудь злое, безусловно справедливое, ото всей своей зотовской разоренности; но под его насмешливо-ожидающим взглядом все мысли поднялись и опали, не дойдя до языка.

Он сказал:

— То-то… А горяча лошадка! Хороших русских кровей, с цыганщинкой… А то прожила бы как все, жизнь просмотрела в окошко из-за фикуса… Скука.

— А это — веселее, что сейчас?

— А то не весело? Надо когда-нибудь ведь и погулять, не все же на счетах щелкать…

Олечка опять возмутилась, и опять ничего не сказалось — передернула плечами: уж очень он был уверен… Только проворчала:

— Город весь разорили, всю Россию нашу разорите, бесстыдники…

— Эка штука — Россия… По всему миру собираемся на конях пройти… Кони с цепи сорвались, разве только у океана остановимся… Хочешь не хочешь — гуляй с нами.

Наклонившись к ней, он оскалился, диким весельем блеснули его зубы. У Олечки закружилась голова, будто когда-то она уже слышала такие слова, помнила этот оскал белых зубов, будто память вставала из тьмы ее крови, стародавние голоса поколений закричали: «На коней, гуляй, душа!..» Закружилась голова — и опять: сидит человек в халате с подвязанной рукой… Только горячо стало сердцу, тревожно, — чем-то этот сероглазый стал близок… Она насупилась, отодвинулась в конец скамейки. А он, насвистывая, опять стал притопывать пяткой…

* * *

Разговор был короткий — скуки ради в больничном коридоре. Человек посвистал и ушел. Ольга Вячеславовна даже имени его не узнала. Но когда на другой день она опять села на ту же скамейку, и оглянулась в глубь душного коридора, и старательно перебирала в мыслях, что ей нужно высказать убедительное, очень умное, чтобы сбить с него самоуверенность, и он все не шел, — вместо него ковыляли какие-то на костылях, — вдруг ей стало ясно, что она ужасно взволнована вчерашней встречей.

После этого она ждала, быть может, всего еще минутку — слезы навернулись от обиды, что вот ждет, а ему и дела мало… Ушла, легла на койку, стала думать про него самое несправедливое, что только могло взбрести в голову. Но чем же, чем он взволновал ее?

Сильнее обиды мучило любопытство — хоть мельком еще взглянуть: да какой же он? Да и нет ничего в нем… Миллион таких дураков… Большевик, конечно… Разбойник… А глаза-то, глаза — наглые… И мучила девичья гордость: о таком весь день думать! Из-за такого сжимать пальцы!..

Ночью весь госпиталь был разбужен. Бегали доктора, санитары, волокли узлы. Сидели на койках испуганные больные. За окнами гремели колеса, раскатывалась бешеная ругань. В Казань входили чехи. Красные эвакуировались. Все, кто мог уйти, покинули госпиталь, Ольга Вячеславовна осталась, про нее не вспомнили.

На рассвете в больничном коридоре громыхали прикладами грудастые, чисто, по-заграничному одетые чехи. Кого-то волокли — срывающийся голос помощника заведующего завопил: «Я подневольный, я не большевик… Пустите, куда вы меня?…» Двое паралитиков подползли к окошку, выходящему во двор, сообщили шепотом: «В сарай повели вешать сердешного…»

Ольга Вячеславовна оделась — на ней было казенное серенькое платье, — бинт на голове прикрыла белой косынкой. Над городом плыл праздничный звон колоколов. Занималась заря. Слышалась — то громче, то замирая — военная музыка входящих полков. Вдали за Волгой раскатывался удаляющийся гром пушек.

Ольга Вячеславовна вышла из палаты. На завороте в коридоре ее остановил патруль — два на низком ходу усатых чеха, пршикая и шипя, потребовали, чтобы она вернулась. «Я не пленница, я русская», — сверкая глазами, крикнула им Ольга Вячеславовна. Они засмеялись, протянули руки ущипнуть за щеку, за подбородок… Но не лезть же ей было грудью на два лезвия опущенных штыков. Она вернулась, раздувая ноздри, села на койку, от мелкой дрожи постукивала зубами.

Утром больные не получили чаю, начался ропот. В обеденный час чехи взяли пять человек ампутированных красноармейцев. Паралитики у окна сообщили, что сердешных повели в сарай. Затем в палату вошел русский офицер, высоко подтянутый ремнем, в широких, как крылья летучей мыши, галифе. Больные потянули на себя одеяла. Он оглядел койки, прищуренные глаза его остановились на Ольге Вячеславовне. «Зотова? — спросил он. — Следуйте за мной…» Он точно летел на крыльях галифе, звонкие шпоры его наполняли чоканьем пустоту коридора.

Нужно было проходить через двор. В это время из подъезда, куда ее вели, вышел кудрявый юноша в русской вышитой рубашке, как-то мимолетом, надевая картуз, взглянул на нее и поторопился к воротам… Ольга Вячеславовна споткнулась… Ей показалось… Нет, этого не могло быть…

Она вошла в приемную и села у стола, глядя на военного с длинным, искривленным, как в дурном зеркале, лицом. Глядел и он на нее разноглазыми глазами.

— И вам не стыдно, дочери уважаемого в городе человека, интеллигентной девушке, связаться со сволочью? — услышала она его укоризненный голос, презрительно налегающий на гласные.

Она сделала усилие понять — что он говорит. Какая-то настойчивая мысль мешала ей сосредоточиться. Вздохнув, она сжала руки на коленях и принялась рассказывать все, что с ней случилось. Офицер медленно курил, навалившись на локоть. Она кончила. Он перевернул лист бумаги — под ней лежала карандашная записочка.

— Наши сведения не совсем совпадают, — сказал он, задумчиво морща лоб. — Хотелось бы услышать от вас кое-что о вашей связи с местной организацией большевиков. Что? — Угол рта его пополз вверх, брови перекривились.

Ольга Вячеславовна со страхом наблюдала ужасающую асимметрию его чисто выбритого лица.

— Да вы… Я не понимаю… Вы с ума сошли…

— К сожалению, у нас имеются неопровержимые данные, как это ни странно. (Он держал папиросу на отлете, покачиваясь, пустил струйку дыма; нельзя было придумать ничего более салонного, чем этот человек.) Ваша искренность подкупает… (Колечко дыма.) Будьте же искренни до конца, дорогая… Кстати: ваши друзья, красноармейцы, умерли героями. (Один пегий глаз его устремился куда-то в окно, откуда видны ворота сарая.) Итак, мы продолжаем молчать? Ну что ж…

Взявшись за ручки кресла, он обернулся к чехам:

— Битте, прошу…

Чехи подскочили, приподняли Ольгу Вячеславовну со стула, провели по ее бокам, по груди, удовлетворенно поводя усами, — щупали, искали под юбкой карманы. Он глядел, приподнявшись, расширив разные глаза. Ольга Вячеславовна задохнулась. Румянец, пожар крови залил ее щеки. Вырвалась, вскрикнула…

— В тюрьму! — приказал офицер.

* * *

Два месяца Ольга Вячеславовна просидела в тюрьме, сначала в общей камере, потом в одиночке. В первые дни она едва не сошла с ума от навязчивой мысли о воротах сарая, припертых доской. Она не могла спать: во сне ее горло опутывалось веревкой.

Ее не допрашивали, никто ее не вызывал, о ней точно забыли. Понемногу она начала размышлять. И вдруг точно книга раскрылась перед ней: все стало ясно. Тот, кудрявый, в вышитой рубашке, был действительно Валька, убийца: она не ошиблась… Боясь, что она донесет, он поторопился оговорить ее: карандашная записочка была его доносом…

Ольга Вячеславовна могла сколько угодно метаться, как пума, по одиночной камере: на ее страстные просьбы (в глазок двери) видеть начальника тюрьмы, следователя, прокурора угрюмые тюремные сторожа только отворачивались. В исступлении она все еще верила в справедливость, придумывала фантастические планы — раздобыть бумаги и карандаш, написать всю правду каким-то высшим властям, справедливым, как бог.

Однажды ее разбудили грубые, отрывистые голоса, грохот отворяемой двери. Кто-то входил в соседнюю камеру. Там был заключен человек в очках — про него она знала только, что он надрывающе кашляет по ночам. Вскочив, она прислушалась. Голоса за стеной поднимались до крика нестерпимые, торопливые. Надорвались, затихли. В тишине послышался стон, будто кому-то делали больно и он сдерживался, как на зубоврачебном кресле.

Ольга Вячеславовна прижалась к углу, под окном, безумно расширив глаза в темноту. Ей вспомнились рассказы (когда сидела в общей) о пытках… Она, казалось, видела опрокинутое землистое лицо в очках, дряблые щеки, дрожащие от муки… Ему скручивают проволокой кисти рук, щиколотки так, чтобы проволока дошла до кости… «Заговоришь, заговоришь», — казалось, расслышала она… Раздались удары, будто выколачивали ковер, не человека… Он молчал… Удар, снова удар… И вдруг что-то замычало… «Ага! Заговоришь!..» И уже не мычание — больной вой наполнил всю тюрьму… Будто пыль от этого страшного ковра окутала Ольгу Вячеславовну, тошнота подошла к сердцу, ноги поехали, каменный пол закачался — ударилась о него затылком…

Эта ночь, когда человек мучил человека, закрыла тьмой всю ее робкую надежду на справедливость. Но страстная душа Ольги Вячеславовны не могла быть в безмолвии, в бездействии. И после черных дней, когда едва не помутился разум, она, расхаживая по диагонали камеры, нашла спасение: ненависть, мщение. Ненависть, мщение! О, только бы выйти отсюда!

* * *

Подняв голову, она глядела на узкое окошечко; пыльные стекла позванивали тихо, высохшие пауки колебались в паутине. Громовыми раскатами вздыхали где-то пушки. (Это на Казань двигалась Пятая красная армия.) Сторож принес обед, сопнув, покосился на окошечко: «Калачика вам принес, барышня… Если что нужно — только стукните… Мы завсегда с политическими…»

Весь день звенели стекла. За дверями вздыхали сторожа. Ольга Вячеславовна сидела на койке, охватив колени. К еде и не притронулась. Било в колени сердце, били громом пушки за окном. В сумерки опять на цыпочках вошел сторож и — шепотом: «Мы подневольные, а мы всегда — за народ…»

Около полуночи в тюремных коридорах началось движение, захлопали двери, раздались грозные окрики. Несколько офицеров и штатских, грозя оружием, гнали вниз толпу заключенных человек в тридцать. Ольгу Вячеславовну выволокли из камеры, бегом потащили по лестницам. Она, как кошка, извивалась, силилась укусить за руки. На минуту она увидела ветреное небо в четырехугольнике двора, холод осенней ночи наполнил грудь. Затем — низкая дверь, каменные ступени, гнилая сырость подвала, наполненного людьми; конусы света карманных фонариков заметались по кирпичной стене, по бледным лицам, расширенным глазам… Исступленная матерная ругань… Грохнули револьверные выстрелы, казалось, повалились подвальные своды… Ольга Вячеславовна кинулась куда-то в темноту… На мгновение в луче фонарика выступило лицо Вальки… Горячо ударило ей в плечо, огненным веретеном просверлило грудь, рвануло за спину… Споткнувшись, она упала лицом в плесень, пахнущую грибами…

* * *

Пятая армия взяла Казань, чехи ушли на пароходах, русские дружины рассеялись кто куда, половина жителей в ужасе перед красным террором бежала на край света. Несколько недель по обоим берегам Волги, вздувшейся от осенних дождей, брели одичавшие беглецы с узелком и палочкой, терпели неслыханные лишения. Ушел из Казани и Валька.

Ольга Вячеславовна, наперекор здравому смыслу, осталась жива. Когда из тюремного подвала были вынесены трупы расстрелянных и рядом положены на дворе под хмуро моросящим небом, над ней присел и тихонько поворачивал ее голову кавалерист в нагольном тулупчике.

— А девчонка-то дышит, — сказал он. — Надо бы, братцы, до врача добежать…

Это был тот самый зубастый, с ястребиными глазами. Он сам перенес девушку в тюремный лазарет, побежал разыскивать в суматохе завоеванного города «непременно старорежимного профессора», ворвался на квартиру к одному профессору, сгоряча арестовал его, напугав до смерти, доставил на мотоциклетке в лазарет и сказал, указав на бесчувственную, без кровинки в лице, Ольгу Вячеславовну: «Чтоб была жива…»

Она осталась жива. После перевязки и камфары приоткрыла синеватые веки и, должно быть, узнала наклонившиеся к ней ястребиные глаза. «Поближе, — чуть слышно проговорила она, и, когда он совсем придвинулся и долго ждал, она сказала непонятно к чему: — Поцелуйте меня…» Около койки находились люди, время было военное; человек с ястребиными глазами шмыгнул, оглянулся: «Черт, вот ведь», — однако не решился, только поправил ей подушку.

* * *

Кавалериста звали Емельянов, товарищ Емельянов. Она спросила имя и отчество — по имени-отчеству звали Дмитрий Васильевич. Узнав это, закрыла глаза, шевелила губами, повторяя: «Дмитрий Васильевич».

Полк его формировался в Казани, и Емельянов каждый день навещал девушку. «Должен вам сказать, — повторял он ей для бодрости, — живучи вы, Ольга Вячеславовна, как гадюка… Поправитесь — запишу вас в эскадрон, лично моим вестовым…» Каждый день говорил ей об этом, и не надоедало ни ему говорить, ни ей слушать. Он смеялся, блестя зубами, у нее нежная улыбка ложилась на слабые губы. «Волосы вам обстригем, сапожки достану легонькие, у меня припасены с убитого гимназиста; на первое время, конечно, к коню ремнем будем прикручивать, чтобы не свалились…»

* * *

Ольга Вячеславовна действительно была живуча, как гадюка. После всех происшествий от нее, казалось, остались только глаза, но горели они бессонной страстью, нетерпеливой жадностью. Прошлая жизнь осталась на дальнем берегу. Строгий, зажиточный дом отца; гимназия, сентиментальные подруги, снежок на улицах, девичьи увлечения заезжими артистами, обожание, по обычаю, учителя русского языка — тучного красавца Воронова; гимназический «кружок Герцена» и восторженные увлечения товарищами по кружку; чтение переводных романов и сладкая тоска по северным — каких в жизни нет — героиням Гамсуна, тревожное любопытство от романов Маргерита… Неужто все это было? Новое платье к рождественским праздникам, святочная влюбленность в студента, наряженного Мефистофелем, его рожки из черной саржи, набитые ватой… Запах цветов, замерзших на тридцатиградусном морозе… Грустная тишина, перезвон великого поста, слабеющие снега, коричневые на торговых улицах… Тревога весны, лихорадка по ночам… Дача на Верхнем Услоне, сосны, луга, сияющая Волга, уходящая в беспредельные разливы, и кучевые облака на горизонте… Все это теперь вспоминалось, может быть, только во сне, в теплоте влажной от слез больничной подушки…

В эти сны — так ей представлялось — разъяренной плотью ворвался Валька с пятифунтовой гирей на ремешке. Этого Вальку Брыкина выгнали за хулиганство из гимназии, он ушел добровольцем на фронт и через год опять появился в Казани, щеголяя уланской формой и солдатским Георгием. Рассказывали, что его отец, полицейский пристав Брыкин (тот самый, кто издал знаменитый приказ, чтобы «городовым входить в храм божий без усилий»), подал прошение командующему войсками округа, умоляя сына своего Вальку услать на самые передовые позиции, где бы его убили наверное, так как для родительского сердца лучше видеть этого негодяя мертвым, чем живым… Валька был всегда голоден, жаден до удовольствий и смел, как черт. Война научила его ухваткам, он узнал, что кровь пахнет кисло и — только, революция развязала ему руки.

Пятифунтовая гиря его вдребезги разбила радужный ледок Олечкиных снов. До ужаса тонок оказался ледок, а на нем мечталось ей построить благополучие: замужество, любовь, семью, прочный, счастливый дом… Под ледком таилась пучина… Хрустнул он — и жизнь, грубая и страстная, захлестнула ее мутными волнами.

Ольга Вячеславовна так это и приняла: бешеная борьба (два раза убивали — не убили, ни черта она теперь не боялась), ненависть во всю волю души, корка хлеба на сегодня и дикая тревога еще не изведанной любви — это жизнь… Емельянов садился у койки, она подсовывала под спину подушку, сжимала худыми пальчиками край одеяла и говорила, с невинным доверием глядя ему в глаза:

— Я так представляла себе: муж — приличный блондин, я в розовом пеньюаре, сидим, оба отражаемся в никелированном кофейнике. И больше ничего!.. И это счастье… Ненавижу эту девчонку… Счастья ждала, ленивая дура, в капоте, за кофейником!.. Вот сволочь!..

Емельянов, упираясь кулаками в ляжки, смеялся над ее рассказами. Олечка, сама того не понимая, силилась вся перелиться в него… У нее было одно сейчас желание: оторвать тело от постели больничной койки. Она обстригла волосы. Емельянов доставил ей короткий кавалерийский полушубок, синие с красным кантом штаны и, как обещал, козловые щегольские сапожки.

В ноябре Ольга Вячеславовна выписалась из больницы. В городе не было ни родных, ни знакомых. Северные тучи неслись над пустынными улицами, заколоченными магазинами, хлестали дождем и снегом. Емельянов бойко месил по грязи из переулка в переулок в поисках жилого помещения. Олечка плелась за ним на шаг позади в промокшем пудовом полушубке, в сапожках с убитого гимназиста; дрожали коленки, но лучше умереть — не отстала бы от Дмитрия Васильевича. Он получил в исполкоме ордер на жилую площадь для товарища Зотовой, замученной белогвардейцами, и подыскивал что-нибудь необыкновенное. Наконец остановился на огромном, с колоннами и зеркальными окнами особняке купцов Старобогатовых, брошенном хозяевами, и реквизировал его. В необитаемом доме через разбитые окна гулял ветер по анфиладе комнат с расписными потолками и золоченой, уже ободранной мебелью. Позванивали жалобно хрусталики на люстрах. В саду уныло шумели голые липы. Ударом ноги Емельянов отворял двустворчатые двери.

— Ну гляди, навалили, дьяволы, прямо на паркет, в виде протеста…

В парадном зале он разломал дубовый орган — во всю стену — и дерево снес в угловую комнату с диванами, где жарко натопил камин.

— Здесь и чайничек можете вскипятить, и тепло, и светло — умели жить буржуи…

Он доставил ей жестяной чайник, сушеной моркови — заваривать, крупы, сала, картошки — все довольствие недели на две, и Ольга Вячеславовна осталась одна в темном и пустом доме, где страшно выли печные трубы, будто призраки купцов Старобогатовых надрывались от тоски, сидя на крыше под осенним дождем…

У Ольги Вячеславовны было сколько угодно времени для размышлений. Садилась на стульчик, глядела на огонь, где начинал запевать чайник, думала о Дмитрии Васильевиче: придет ли сегодня? Хорошо бы пришел, у нее как раз и картошка сварилась. Издали она слышала его шаги по гулким паркетам: входил он — веселый, страшноглазый, — входила ее жизнь… Отстегивал револьвер и две гранаты, скидывал мокрую шинель, спрашивал, все ли в порядке, нет ли какой нужды.

— Главное, чтобы грудной кашель прошел и в мокроте крови не было… К Новому году вполне будете в порядке.

Напившись чаю, свернув махорочку, он рассказывал о военных делах, картинно описывал кавалерийские сражения, иногда до того разгорячался, что жутко было глядеть в его ястребиные глаза.

— Империалистическая война — позиционная, окопная, потому что в ней порыва не было, умирали с тоской, — рассказывал он, расставив ноги посреди комнаты и вынув из ножен лезвие шашки. — Революция создала конную армию… Понятно вам? Конь — это стихия… Конный бой — революционный порыв… Вот у меня — одна шашка в руке, и я врубаюсь в пехотный строй, я лечу на пулеметное гнездо… Можно врагу вытерпеть этот мой вид? Нельзя… И он в панике бежит, я его рублю — у меня за плечами крылья… Знаете, что такое кавалерийский бой? Несется лава на лаву без выстрела… Гул… И ты как пьяный… Сшиблись… Пошла работа… Минута, ну, две минуты самое большее… Сердце не выдерживает этого ужаса… У врага волосы дыбом… И враг повертывает коней… Тут уж руби, гони… Пленных нет…

Глаза его блистали, как сталь, стальная шашка свистела по воздуху… Ольга Вячеславовна с похолодевшей от волнения спиной глядела на него, упираясь острыми локтями в колени, прижав подбородок к стиснутым кулачкам… Казалось, рассеки свистящий клинок ее сердце — закричала бы от радости: так любила она этого человека…

Зачем же он щадил ее? Неужели в нем была одна только жалость к ней? Жалел сироту, как подобранную на улице собачонку? Иногда, казалось, она ловила его взгляд искоса — быстрый, затуманенный не братским чувством… Жар кидался ей в щеки, не знала, куда отвести лицо, метнувшееся сердце валилось в головокружительную пропасть… Но — нет, он вытаскивал из кармана московскую газету, садился перед огнем читать вслух фельетон — нижний подвал, где «гвоздили» из души в душу последними словами мировую буржуазию… «Не пулей — куриным словом доедем… Ай, пишут как, ай, черти!» — кричал он, топая ногами от удовольствия…

Наступила зима. Здоровье Ольги Вячеславовны поправлялось. Однажды Емельянов пришел к ней рано, до света, велел одеться и повел ее на плац, где преподал первые законы кавалерийской посадки и обращения с конем. На рассвете падал мягкий снежок, Ольга Вячеславовна скакала по белому плацу, оставляя песчаные следы от копыт. Емельянов кричал: «Сидишь, мать твою так, как собака на заборе! Подбери носки, не заваливайся!» Ей было смешно — и радостью свистел ветер в ушах, пьянил грудь, на ресницах таяли снежинки.

3

В слабой девочке таились железные силы: непонятно, откуда что бралось. За месяц обучения на плацу в конном и пешем строю она вытянулась, как струна, морозный ветер зарумянил лицо. «Поглядеть со стороны, — говорил Емельянов, — соплей ее перешибешь, а ведь чертенок…» И как черт она была красива: молодые кавалеристы крутили носами, задумывались матерые, когда Зотова, тонкая и высокая, с темной ладной шапочкой волос, в полушубке, натуго перехваченном ремнем, позванивая шпорами, проходила в махорочном дыму казармы.

Худые руки ее научились ловко и чутко управлять конем. Ноги, казалось пригодные только к буржуазным танцам да к шелковым юбкам, развились и окрепли, и в особенности дивился Емельянов ее шенкелям: сталь, чуткость, как клещ сидела в седле, как овечка ходил под ней конь. Обучилась владеть и клинком — лихо рубила пирамидку и лозу, но, конечно, настоящего удара у нее не было: в ударе вся сила — в плече, а плечики у нее были девичьи.

Не глупа была и по части политграмоты. Емельянов боялся за «буржуазную отрыжку» — время было тогда суровое. «Товарищ Зотова, какую цель преследует рабоче-крестьянская Красная Армия?…» Ольга Вячеславовна выскакивала и — без запинки: «Борьбу с кровавым капитализмом, помещиками, попами и интервентами за счастье всех трудящихся на земле…» Зотова была зачислена бойцом в эскадрон, которым командовал Емельянов. В феврале полк погрузился в теплушки и был брошен на деникинский фронт.

Когда Ольга Вячеславовна, стоя с конем в поводу на грязно-навозном снегу станции, где выгрузились эшелоны, глядела на мрачное, в ветреных тучах, угольно-красное и синее зарево весеннего заката и слушала отдаленные раскаты пушек — все недавнее прошлое незабываемой обидой, мстительной ненавистью поднялось в ней. «Бро-осай курить!.. На коней!..» — раздался голос Емельянова. Легким движением она села в седло, шашка ударила ее по бедру… Теперь не попробуешь рвать рубашку, грозить пятифунтовой гирей, не потащишь под локти в подвал! «Ры-ысью марш!..» Заскрипело седло, засвистал сырой ветер, глаза глядели на багровый мрак заката. «Кони сорвались с цепей, разве только у океана остановимся», — упоительной песней припомнились ей слова любимого друга… Так началась ее боевая жизнь.

* * *

В эскадроне все называли Ольгу Вячеславовну женой Емельянова. Но она не была ему женой. Никто бы не поверил, обезживотили бы со смеху, узнай, что Зотова — девица. Но это скрывали и она, и Емельянов. Считаться женой было понятнее и проще: никто ее не лапал — все знали, что кулак у Емельянова тяжелый, несколько раз ему пришлось это доказать, и Зотова была для всех только братишкой.

По обязанности вестового Зотова постоянно находилась при командире эскадрона. В походе ночевала с ним в одной избе и часто — на одной кровати: он — головой в одну сторону, она -

в другую, прикрывшись каждый своим полушубком. После утомительных, по полсотне верст, дневных переходов, убрав коня, наскоро похлебав из котла, Ольга Вячеславовна стягивала сапоги, расстегивала ворот суконной рубашки и засыпала, едва успев прилечь на лавке, на печи, с краю кровати… Она не слыхала, когда ложился Емельянов, когда он вставал. Он спал как зверь — мало, будто одним ухом прислушиваясь к ночным шорохам.

Емельянов обращался с ней сурово, ничем не выделял среди бойцов, цепляясь к ней, пожалуй, чаще, чем к другим. Она только теперь поняла силу его ястребиных глаз: это был взор борьбы. Добродушие, зубоскальство сошли с него в походе вместе с лишним жиром. После ночного обхода, найдя коней в порядке, бойцов спящими, заставы и часовых — на местах, Емельянов входил в избу усталый, крепко пахнущий по́том, садился на лавку, чтобы последним усилием стащить набухшие сапоги, и часто так сидел в изнеможении с полустянутым голенищем на одной ноге. Подходил к кровати и на минуту засматривался в пылающее во сне, обветренное, и женское и детское лицо Ольги Вячеславовны. Глаза его затуманивались, нежная улыбка ложилась на губы. Но за провинность он бы не пощадил.

* * *

Зотова везла пакет в дивизию. Над степью, то зеленой, то серо-серебристой от полыни, безоблачное майское небо пело голосами жаворонков. У коня играла селезенка — совсем как иноходец, шел он мягкой рысью. Перебегали желтенькие суслики дорогу. В такое утро можно было забыть, что есть война, враг теснит и обходит, пехотные дивизии, не принимая боя, ломают вагоны, уходят в тыл, в городах — голод, по деревням — бунты. А весна, как и прежде, убирала красой землю, волновала мечтами. Даже конь, весь потный от худого корма, пофыркивал, подлец, косил лиловым глазом, интересовался — побаловаться, поиграть.

Дорога шла мимо полузаросшего осокой пруда, в нем отражался, весь в складках, меловой обрыв. Конь перебил шаг и потянул к воде. Зотова спешилась, разнуздала его, и он, войдя по колено, стал пить, но только потянул воду — поднял лысую морду и, весь сотрясаясь, громко, тревожно заржал. Сейчас же из лозняков в конце пруда ему ответили ржанием. Зотова живо взнуздала, вскочила в седло; вглядываясь, потянула из-за спины ложе карабина. В лозняках заныряли две головы, и на берег выскочили всадники, двое. Остановились. Это был разъезд. Но чей? Наш или белый?

У одного лошадь нагнула голову, сгоняя слепня с ноги, всадник потянулся за поводом, и на плече его блеснула золотая полоска… «Текать!» Ольга Вячеславовна ударила ножнами коня, пригнулась — и полетели кустики полыни, сухие репья навстречу… За спиной послышался тяжелый настигающий топот… Выстрел… Она покосилась — один из всадников забирал правее, наперерез ей. Конь его, рыжий, донской, махал, как борзая собака… Опять выстрел сзади… Она сорвала со спины карабин, бросила поводья. Всадник на донце скакал шагах в пятидесяти. «Стой, стой!» — страшно закричал он, размахивая шашкой… Это был Валька Брыкин. Она узнала его, толкнула шенкелем коня — навстречу ему, вскинула винтовку, и жгучей ненавистью сверкнул ее выстрел… Донской жеребец, мотая башкой, взвился на дыбы и сразу грохнулся, придавив всадника… «Валька! Валька!» — крикнула она дико и радостно — и в эту минуту на нее сзади наскочил второй всадник… Увидела только его длинные усы, большие глаза, выпученные изумленно: «Баба!» — и его занесенная шашка вяло звякнула по стволу карабина Ольги Вячеславовны. Лошадь пронесла его вперед. В руках у нее уже не было карабина — должно быть, швырнула его или уронила (впоследствии, рассказывая, она не могла припомнить); ее рука ощутила позывную, тягучую тяжесть выхваченного лезвия шашки, стиснутое горло завизжало, конь разостлался в угон, настиг, и она наотмашь ударила. Усатый лег на гриву, обеими руками держась за затылок.

Конь, резко дыша, нес Ольгу Вячеславовну по полынной степи. Она увидела, что все еще сжимает рукоять клинка. С трудом, не попадая в ножны, вложила его. Потом остановила лошадь; меловой обрыв, озерцо остались влево, далеко позади. Степь была пустынна, никто не гнался, выстрелы прекратились. Звенели жаворонки в сияющей синеве, пели добро и сладко, как в детстве. Ольга Вячеславовна схватилась за рубашку на груди, сжала пальцами горло, испуганно стараясь сдержаться, но — ничего не вышло: слезы брызнули, и, плача, она вся затряслась на седле.

Потом, по пути в штаб дивизии, она еще долго сердито вытирала глаза то одним кулачком, то другим.

* * *

В эскадроне сто раз заставляли Зотову рассказывать эту историю. Бойцы хохотали, крутили головами, с ног валились от смеха.

— Ой, не могу, ой, братцы, смехотища! Баба угробила двух мужиков!..

— Постой, ты расскажи: значит, он на тебя налетает с затылка и вдруг закричал: «Баба!»

— А велики ли усы-то у него были?

— Глаза вылупил, удивился.

— И рука не поднялась?

— Ну, известное дело.

— И ты его тут — тюк по затылку… Ой, братишки, умру… Вот тебе и кавалер, разлетелся.

— Ну, а потом ты что?

— Ну что «потом»? — отвечала Ольга Вячеславовна. — Обыкновенно: клинок вытерла и побежала в дивизию с пакетом.

* * *

Одно существенное неудобство было в походной жизни: Ольга Вячеславовна не могла преодолеть стыдливости. В особенности досадно ей бывало, когда в жаркий день эскадрон дорывался до реки или пруда; бойцы нагишом, в радугах водяной пыли, с хохотом и гиканьем въезжали в воду на расседланных конях. Зотовой приходилось выбирать местечко отдельно, где-нибудь за кустом, за тростниками. Ей кричали:

— Дура девка, ты обвяжись портянкой, айда с нами.

Емельянов строго следил за чистоплотностью и опрятностью. «Если у конника прыщ на ягодице — вон из строя, это не боец, — говаривал он. — Конник, пуще всего береги ж… Если позволяют обстоятельства, летом и зимой обливайся у колодца — четверть часа физических упражнений».

Обливание у колодца тоже бывало затруднительно для нее: приходилось вставать раньше других, бежать по студеной росе, когда в слоистых облаках и туманах еще только брезжило утро пунцовой щелью. Однажды она вытащила жалобно заскрипевшим журавлем ведро ледяной пахучей воды, поставила его на край колодца, разделась, пожимаясь от сырости, — и что-то будто коснулось неслышно ее спины.

Обернулась: на крыльце стоял Дмитрий Васильевич и пристально и странно глядел на нее. Тогда она медленно зашла за колодец и присела так, что видны были только ее немигающие глаза. Будь это любой из товарищей, она бы прикрикнула просто: «Что ты, черт, уставился, отвернись!» Но голос ее пересох от стыда и волнения. Емельянов пожал плечами, усмехнулся и ушел.

Случай был незначительный, но все изменилось с той поры. Все вдруг стало сложным — самое простое. Эскадрон остановился на ночевку на горелых хуторах, для спанья пришлась одна кровать, как это часто бывало. В эту ночь Ольга Вячеславовна легла на самый краешек, на попону, пахнущую конем, и долго не могла заснуть, хотя и сжимала веки изо всей силы. Все же она не услышала, когда пришел Емельянов. Когда петухи разбудили ее — он, оказывается, спал прямо на полу, у двери… Исчезла простота… В разговорах Дмитрий Васильевич хмурился, глядел в сторону; она чувствовала на его лице, на своем лице одну и ту же напряженную, притворную маску. И все же это время она жила как пьяная от счастья.

До сих пор Зотова не бывала в настоящем деле. Полк вместе с дивизией продолжал отходить на север. Во время мелких стычек она неизменно находилась при командире эскадрона. Но вот где-то на фронте случилась большая неприятность, о ней тревожно и глухо заговорили. Полк получил приказ — прорваться через неприятельскую линию, пройти по тылам и снова прорваться на крайний фланг армии. Впервые Ольга Вячеславовна услышала слово «рейд». Выступили немедленно. Эскадрон Емельянова шел первым. К ночи стали в лесу, не разнуздывая коней, не зажигая огня. Теплый дождь шумел по листьям, не было видно вытянутой руки. Ольга Вячеславовна сидела на пне, когда ласковая рука легла на ее плечи; она догадалась, вздохнула, закинула голову. Дмитрий Васильевич, нагнувшись, спросил:

— Не заробеешь? Ну, ну, смотри… Ближе ко мне держись…

Потом раздалась негромкая команда, бойцы беззвучно сели на коней. Ольга Вячеславовна свернула наугад и коснулась стременем Дмитрия Васильевича. Долго пробирались шагом. Под копытами чавкало, тянуло грибами откуда-то. Затем в непроглядной темноте появились мутные просветы — лес редел. Справа, совсем близко, метнулись огненные иглы, гулкие выстрелы покатились по чернолесью. Емельянов крикнул протяжно: «Шашки вон, марш, марш!..» Мокрые сучья захлестали по лицу, кони теснились, храпели, колени задевали о стволы. И сразу серая, дымная, уходящая вниз поляна разостлалась перед глазами, по ней уже мчались тени всадников. Берег оборвался. Ольга Вячеславовна вонзила шпоры, конь, подобрав зад, кинулся в речку…

Полк прорвался в неприятельский тыл. Скакали во тьме под низкими тучами; степь гудела под копытами пяти сотен коней. На скаку, срываясь, запели трубы горнистов. Приказано было спешиться. По эскадронам раздали погоны и кокарды. Емельянов собрал в круг бойцов.

— В целях маскировки мы теперь — сводный полк северокавказской армии генерал-лейтенанта барона Врангеля. Запомнили, курьи дети? (Бойцы заржали.) Кто там смеется — в зубы, молчать; я вам теперь не «товарищ командир», а «его высокоблагородие господин капитан». (Он чиркнул спичкой, на плече его блеснул золотой погон с одним просветом.) Вы теперь не «товарищи», а «нижние чины». Тянуться, козырять, выкать. «Мо-о-олчать, руки по швам!» Поняли? (Весь эскадрон грохотал; вытягивались, козыряли, к «ваше высокоблагородие» пристегивали разные простые словечки.) Пришивайте погоны, звезду в карман, кокарду на фуражку…

Три дня мчался замаскированный полк по врангелевскому тылу. Столбы черного дыма поднимались по его следам — горели железнодорожные станции, поезда, военные склады, взлетали на воздух водокачки и пороховые погреба. На четвертые сутки кони приустали, начали спотыкаться, и в глухой деревеньке был сделан дневной привал. Ольга Вячеславовна убрала коня и тут же, не перешагнув через ворох сена, повалилась, заснула. Разбудил ее громкий женский смех: свежая бабенка в подоткнутой над голыми икрами черной юбке сказала кому-то, указывая на Зотову: «Какой хорошенький…» Бабенка вешала на дворе вымытые портянки.

Когда Ольга Вячеславовна вошла в избу, у стола сидел Емельянов, заспанный, веселый, в волосах пух, ноги босые. Значит, его портянки были стираны.

— Садись, сейчас борщ принесут. Хочешь водки? — сказал он Ольге Вячеславовне.

Та же свежая бабенка вошла с чугуном борща, отворачивая от пахучего пара румяную щеку. Стукнула чугунком под самым носом у Емельянова, повела полным плечом:

— Точно ждали мы вас, уж и борщ… — Голос у нее был тонкий, нараспев: бойка, нагла… — Портяночки ваши выстирала, не успеете оглянуться — высохнут… — И сучьими глазами мазнула по Дмитрию Васильевичу.

Он одобрительно покрякивал, хлебая, — весь какой-то сидел мягкий.

Ольга Вячеславовна положила ложку; лютая змея ужалила ей сердце, помертвела, опустила глаза. Когда бабенка вывернулась за дверь, она догнала ее в сенях, схватила за руку, сказала шепотом, задыхаясь:

— Ты что, смерти захотела?…

Бабенка ахнула, с силой выдернула руку, убежала.

Дмитрий Васильевич несколько раз изумленно поглядывал на Ольгу Вячеславовну: какая ее муха укусила? А когда садился на коня, увидел ее свирепые потемневшие глаза, раздутые ноздри и из-за угла сарая испуганно выглядывающую, как крыса, простоволосую бабенку, и — все понял, расхохотался — по-давнишнему — всем белым оскалом зубов. Выезжая из ворот, коснулся коленом Олечкиного колена и сказал с неожиданной лаской:

— Ах ты дурочка…

У нее едва не брызнули слезы.

* * *

На пятый день было обнаружено, что целая казачья дивизия преследует по пятам замаскированный красный полк. Теперь уходили полным ходом, бросая измученных коней. Когда настала ночь, завязался арьергардный бой. Полковое знамя было передано первому эскадрону. Не останавливаясь, влетели в какое-то, без огней, темное село. Стучали рукоятками шашек в ставни. Выли собаки, все кругом казалось вымершим, только на колокольне бухнул колокол и затих.

Привели двух мужиков — нашли их в соломе, лохматых, как лешие. Оглядываясь на конников, они повторяли только:

— Братцы, голубчики, не губите…

— За белых ваше село или за советскую власть? — нагнувшись с седла, закричал Емельянов.

— Братцы, голубчики, сами не знаем… Все у нас взяли, пограбили, все разорили…

Все же удалось от них допытаться, что село пока не занято никем, что ждут действительно казаков Врангеля и что за рекой, за железнодорожным мостом, в окопах находятся большевики. Полк снял погоны, нацепил звезды и перешел через мост, на свою сторону. Здесь выяснилось, что по всему фронту белые наступают как бешеные и этот мост велено защищать — хоть сдохни; а воевать нечем: пулеметные ленты к пулеметам не подходят, в окопах — вши, хлеба нет, красноармейцы от вареного зерна распухли до последней степени, как ночь — разбегаются; агитатор был, да помер от поноса.

Командир полка соединился по прямому проводу с главковерхом: действительно — было велено защищать мост до последней капли крови, покуда армия не выйдет из окружения.

* * *

— Живыми отсюда не уйдем, — сказал Емельянов.

Он зачерпнул из реки два котелка, один подал Ольге Вячеславовне и, присев около нее, вглядывался в неясное очертание дальнего берега. Мутная желтоватая звезда стояла над рекой. Весь день врангелевские батареи частым огнем разрушали окопы большевиков. А вечером пришел приказ: форсировать мост, отбросить белых от реки и занять село.

Ольга Вячеславовна глядела на мутноватый неподвижный след звезды на реке — в нем была тоска.

— Ну, пойдем, Оля, — сказал Дмитрий Васильевич, — надо поспать часик. — В первый раз он назвал ее по имени.

Из кустов на крутой берег выползали с котелками воды крадущиеся фигурки бойцов: весь день к реке не было подступа, никто не пил ни капли. Все уже знали о страшном приказе. Для многих эта ночь казалась последней.

— Поцелуй меня, — с тихой тоской сказала Ольга Вячеславовна.

Он осторожно поставил котелок, привлек ее за плечи — у нее упала фуражка, закрылись глаза — и стал целовать в глаза, в рот, в щеки.

— Женой бы тебя сделал, Оля, да нельзя сейчас, понимаешь ты…

* * *

Ночные атаки были отбиты. Белые укрепили мост, запутав конец его проволокой, и били вдоль него из пулеметов. Серое утро занялось над дымящейся рекой, над сырыми лугами. Земля на обоих берегах взлетала поминутно, будто вырастали черные кусты. Воздух выл и визжал, плотными облачками рвалась шрапнель. От грохота дурели люди. Множество уткнувшихся, раскинутых тел валялось близ моста. Все было напрасно. Люди не могли больше идти на пулеметный огонь.

Тогда за железнодорожной насыпью восемь коммунаров съехались под полковое знамя; разорванное и простреленное, оно на рассвете казалось кровавого цвета. Два эскадрона сели на коней. Полковой командир сказал: «Нужно умереть, товарищи», — и шагом отъехал под знамя. Восьмым был Дмитрий Васильевич. Они обнажили шашки, вонзили шпоры, выехали из-за насыпи и тяжелым карьером поскакали по гулким доскам моста.

Ольга Вячеславовна видела: вот конь одного повалился на перила, и конь и всадник полетели с десятисаженной высоты в реку. Семеро достигли середины моста. Еще один, как сонный, свалился с седла. Передние, доскакав, рубили шашками проволоку. Рослый знаменосец закачался, знамя поникло, его выхватил Емельянов, и — сейчас же конь его забился.

Горячо пели пули. Ольга Вячеславовна мчалась по щелястым доскам над головокружительной высотой. Вслед за Зотовой загудели, затряслись железные переплеты моста, заревело полтораста глоток. Дмитрий Васильевич стоял, широко раздвинув ноги, держал древко перед собой, лицо его было мертвое, из раскрытого рта ползла кровь. Проскакивая, Ольга Вячеславовна выхватила у него знамя. Он шатнулся к перилам, сел. Мимо пронеслись эскадроны: гривы, согнутые спины, сверкающие клинки.

Все прорвались на ту сторону; враг бежал, пушки замолкли. Долго еще над лавиной всадников вилось по полю и скрылось за ветлами села в клочья изодранное знамя; с ним теперь уже скакал, колотя лошадь голыми пятками, широкомордый парень-красноармеец — размахивая древком, кричал: «Вали, вали, бей их!..»

Ольгу Вячеславовну подобрали в поле; она была оглушена падением и сильно поранена в бедро. Товарищи по эскадрону очень жалели ее: не знали, как ей и сказать, что Емельянов убит. Послали депутацию к командиру полка, чтобы Зотову наградили за подвиг. Долго думали: чем? Портсигар — не курит, часы — не бабье дело носить. У одного конника нашли в вещевом мешке брошку из чистого золота: стрела и сердце. Командир полка без возражения согласился на эту награду, но в приказе выразился с оговоркой: «Зотову за подвиг наградить золотой брошью — стрела, но сердце, как буржуазную эмблему, убрать…»

4

Как птица, что мчится в ветреном, в сумасшедшем небе и вдруг с перебитыми крыльями падает клубком на землю, так вся жизнь Ольги Вячеславовны, страстная, невинная любовь, оборвалась, разбилась, и потянулись ей не нужные, тяжелые и смутные дни. Долгое время она валялась по лазаретам, эвакуировалась в гнилых теплушках, замерзала под шинелишкой, умирала с голоду. Люди были незнакомые, злые, для всех она была номер такой-то по лазаретной ведомости, во всем свете — никого близкого. Жить было тошно и мрачно, и все же смерть не взяла ее.

Когда выписалась из лазарета, наголо стриженная, худая до того, что шинель и голенища болтались на ней, как на скелете, — пошла на вокзал, где жили и мерли в залах на полу какие-то на людей не похожие люди. Куда было ехать? Весь мир — как дикое поле. Вернулась в город, на сборочный пункт к военкому, предъявила документы и наградную брошь-стрелку и вскоре с эшелоном уехала в Сибирь — воевать.

Стук вагонных колес, железный жар печурки в сизом дыму, тысячи, тысячи верст, долгие, как путь, песни, вонь и загаженный снег казармы, орущие буквы военных плакатов и черт знает каких афиш и извещений — клочья бумаги, шелестящие на морозе, мрачные митинги среди бревенчатых стен в полумраке коптящей лампы — и опять снега, сосны, дымы костров, знакомый звук железных бичей боя, стужа, сгоревшие села, кровавые пятна на снегу, тысячи, тысячи трупов, как раскиданные дрова, заносимые поземкой… Все это путалось в ее воспоминаниях, сливалось в один долгий свиток нескончаемых бедствий.

Ольга Вячеславовна была худа и черна; могла пить автомобильный спирт, курила махорку и, когда надо, ругалась не хуже других. За женщину ее мало кто признавал — была уж очень тоща и зла, как гадюка. Был один случай, когда к ней ночью в казарме подкатил браток, бездомный фронтовик с большими губами — «Губан» — и попросил у нее побаловаться, но она с внезапным остервенением так ударила его рукояткой нагана в переносье, что братка увели в лазарет. Этот случай отбил охоту даже и думать о Гадючке…

Весной занесло ее во Владивосток. В жизни в первый раз она увидела океан — синий, темный, живой. Бежали, стремились к берегу длинные гривы пены, поднимались волны еще на горизонте и, добежав, били в мол, взлетали жидким облаком. Ольга Вячеславовна захотела уйти на корабле. Ожили в воспоминаниях картинки, над которыми мечталось в детстве: берега с невиданными деревьями, горные пики, луч солнца из необъятных облаков и тихий путь кораблика… Проплыть мимо мыса Бурь, посидеть, пригорюнясь, на камешке у реки Замбези… Все это был, конечно, вздор. Никто не принял на корабль, только в портовом тайном кабачке старый лоцман, приняв ее за проститутку и с пьяными слезами пожалев за погибшую молодость, нататуировал на ее руке якорь: «Помни, — сказал, — это надежда на спасение…»

Потом кончилась война. Ольга Вячеславовна купила на базаре юбку из зеленой плюшевой занавески и пошла служить по разным учреждениям: машинисткой при исполкоме, секретаршей в Главлесе или так, писчебумажной барышней, переезжающей вместе с письменным столом из этажа в этаж.

На месте долго не засиживалась, все время передвигалась из города в город — поближе к России. Думалось: проехать бы по тому мосту, над тем берегом, где, зачерпнув в реке котелок, в последний раз сидел с ней Дмитрий Васильевич… Нашла бы и тот куст ракитовый, и место примятое, где сидели…

Прошлое не забывалось. Жила одиноко, сурово. Но военная жесткость понемногу сходила с нее — Ольга Вячеславовна снова становилась женщиной…

5

В двадцать два года нужно было начинать третью жизнь. То, что теперь происходило, она представляла как усилие запрячь в рабочий хомут боевых коней. Потрясенная страна еще вся щетинилась, глаза, еще налитые кровью, искали что разрушить, а уже повсюду, отгораживая от вчерашнего дня, забелели листочки декретов, призывающих чинить, отстраивать, строить.

Она читала и слышала об этом, и ей казалось, что это труднее войны. Города, где она проживала, были разрушены с неистовой яростью, все покривилось и повалилось, крапивой заросли пожарища — человек жил под одной рогожкой. Человек ел и спал, и во сне все еще грезились ему видения войны. Творчество выражалось в производстве банных веников и глиняной посуды — такой же, как в пращуровские времена.

Листочки декретов звали восстанавливать и творить. Чьими руками? Своими же, вот этими — все еще скрюченными, как лапа хищной птицы… Ольга Вячеславовна в часы заката любила бродить по городу — вглядывалась в недоверчивые, мрачные лица людей с неразглаженными морщинами гнева, ужаса и ненависти: она хорошо знала эту судорогу рта, эти обломки, дыры на месте зубов, съеденных на войне. Все побывали там, от мальчика до старика… И вот бродят по загаженному городу, в кисло пахнущей одежде из мешков, из буржуйских занавесок, в разбитых лаптях, взъерошенные, готовые ежеминутно заплакать или убить…

Листки декретов настойчиво требуют: творчества, творчества, творчества… Да, это потруднее, чем пироксилиновой шашкой взорвать мост, в конном строю изрубить прислугу на батарее, выбить шрапнелью окна в фабричном корпусе… Ольга Вячеславовна останавливалась у покосившегося забора перед пестрым плакатом. Кто-то уже перекрестил его куском штукатурки, нацарапал похабное слово. Она рассматривала лица, каких не бывает, развевающиеся знамена, стоэтажные дома, трубы, дымы, восходящие к пляшущим буквам: «индустриализация»… Она была девственно впечатлительна и мечтала у нарядного плаката, ее волновало величие этой новой борьбы.

Закат мрачнел; последнее неистовство его красок, пробившись из-под свинцовой тучи, зажигало осколки стекол в зияющих пустынных домах. Изредка брел прохожий, грызя семечки, плюя в грязь разъезженной улицы, где валялись ржавые листы и ощеренная кошачья падаль. Семечки, семечки… Досуг человека заполнялся движением челюстей, мозг дремал в сумерках. В семечках был возврат к бытию до каменного топора. Ольга Вячеславовна сжимала кулачки — она не могла мириться с тишиной, семечками, банными вениками и огромными пустырями захолустья…

Ей удалось получить командировку в Москву; она приехала туда в зеленой юбке из плюшевой портьеры, полная решимости и самоотвержения.

* * *

К житейским лишениям Ольга Вячеславовна относилась спокойно: бывало с ней и похуже. Первые недели в Москве ютилась где попадется, затем получила комнату в коммунальной квартире в Зарядье. После заполнения анкет и подачи многочисленных заявлений, сразу притихшая от величайшей сложности прохождения всех ее бумаг, от шума многоэтажных, гудящих, как улей, учреждений, она поступила на службу в отдел контроля Треста цветных металлов. У нее было чувство воробья, залетевшего в тысячеколесный механизм башенных курантов. Она поджала хвост. Минута в минуту приходила на службу. Присматривалась и робела, потому что никакими усилиями ума не могла определить степень пользы, которую приносила, переписывая бумажки. Здесь ни к чему были ее ловкость, ее безрассудная смелость, ее гадючья злость. Здесь только постукивали ундервуды, как молоточки в ушах в сыпнотифозном бреду, шелестели бумаги, бормотали в телефонные трубки хозяйственные голоса. То ли было на войне: ясно, отчетливо, под пение пуль — всегда к видимой цели…

Затем, разумеется, она попривыкла, обошлась, «разгладила шерстку». Побежали дни, рабочие, однообразные, спокойные. Чтобы не утонуть с головой в этом забвении канцелярий, она стала брать на себя общественную нагрузку. В клубную работу она внесла дисциплину и терминологию эскадрона. Ее пришлось удерживать от излишней резкости.

Первый щелчок она получила от помзава, сидевшего сбоку от нее, по другую сторону двери, ведущей в кабинет зава. Произошло это по случаю курения махорки. Помзав сказал:

— Удивляюсь вам, товарищ Зотова: такая, в общем, интересная женщина и — провоняли все помещение махоркой… Женственности, что ли, в вас нет… Курили бы «Яву».

Должно быть, это пустячное замечание пришлось как раз вовремя. Ольге Вячеславовне стало неприятно, потом больно до слез. Уходя со службы, она остановилась на лестничной площадке перед зеркалом и, впервые за много лет, по-женски оглядела себя: «Черт знает что такое, огородное чучело». Протертая плюшевая юбка спереди вздернута, сзади сбита в махры каблуками, мужские штиблеты, ситцевая серая кофта… Как же это случилось?

Две пишбарышни в соблазнительных юбочках и розовых чулочках, пробегая мимо, оглянулись на Зотову, дико стоящую перед зеркалом, и — ниже площадкой — фыркнули со смеху; можно было разобрать только: «…Лошади испугаются…» Кровь прилила к прекрасному цыганскому лицу Ольги Вячеславовны… Одна из этих пишбарышень жила в той же квартире на Зарядье — звали ее Сонечка Варенцова.

* * *

Спустя несколько дней женщины, населявшие квартиру на Псковском переулке (что на Зарядье), были изумлены странной выходкой Ольги Вячеславовны. Утром, придя на кухню мыться, она уставилась блестящими глазами, как гадюка, на Сонечку Варенцову, варившую кашку. Подошла и, указывая на ее чулки: «Это где купили?» — задрала Сонечкину юбку и, указывая на белье: «А это где купили?» И спрашивала со злобой, словно рубила клинком.

Сонечка, нежная от природы, испугалась ее резких движений. Выручила Роза Абрамовна: мягким голосом подробно объяснила, что эти вещи Ольга Вячеславовна сумеет достать на Кузнецком Мосту, что теперь носят платья «шемиз», чулки телесного оттенка и прочее и прочее…

Слушая, Ольга Вячеславовна кивала головой, повторяла: «Есть. Так… Поняла…» Затем схватилась за Сонечкину светленькую кудряшку, хотя это была и не конская грива, а нежнейшая прядь:

— А это — как чесать?

— Безусловно, стричь, мое золотко, — пела Роза Абрамовна, — сзади — коротко, спереди — с пробором на уши…

Петр Семенович Морш, зайдя на кухню, прислушался и отмочил, как всегда, самодовольно блестя черепом:

— Поздненько вы делаете переход от военного коммунизма, Ольга Вячеславовна…

Она стремительно обернулась к нему (впоследствии он рассказывал, что у нее даже лязгнули зубы) и проговорила не громко, но внятно:

— Сволочь недорезанная! Попался бы ты мне в поле…

* * *

В управлении Треста цветных металлов все растерялись в первую минуту, когда Зотова явилась на службу в черном, с короткими рукавами, шелковом платье, в телесных чулках и лакированных туфельках; каштановые волосы ее были подстрижены и блестели, как черно-бурый мех. Она села к столу, низко опустила голову в бумаги, уши у нее горели.

Помзав, молодой и наивный парень, ужасно вылупился, сидя под бешено трещавшим телефоном.

— Елки-палки, — сказал он, — это откуда же взялось?

Действительно, Зотова до жути была хороша: тонкое, изящное лицо со смуглым пушком на щеках, глаза — как ночь, длинные ресницы… руки отмыла от чернил — одним словом, крути аппарат. Даже зав высунулся, между прочим, из кабинета, уколол Зотову свинцовым глазком.

— Ударная девочка! — впоследствии выразился он про нее.

Прибегали глядеть на нее из других комнат. Только и было разговоров, что про удивительное превращение Зотовой.

Когда прошло первое смущение, она почувствовала на себе эту новую кожу легко и свободно, как некогда — гимназическое платье или кавалерийский шлем, туго стянутый полушубок и шпоры. Если уж слишком пялились мужчины, она, проходя, опускала ресницы, словно прикрывала душу.

* * *

На третий день, в пять часов, когда Зотова оторвала кусок промокашки и, помуслив ее, отчищала на локте чернильное пятно, к ней подошел помзав Иван Федорович Педотти, молодой человек, и сказал, что им «нужно поговорить крайне серьезно». Ольга Вячеславовна чуть подняла красивые полоски бровей, надела шляпу. Они вышли.

Педотти сказал:

— Проще всего зайти ко мне, это сейчас за углом.

Зотова чуть пожала плечиком. Пошли. Жарким ветром несло пыль. Влезли на четвертый этаж, Ольга Вячеславовна первая вошла в его комнату, села на стул.

— Ну? — спросила она. — О чем вы хотели со мной говорить?

Он швырнул портфель на кровать, взъерошил волосы и начал гвоздить кулаком непроветренный воздух в комнате.

— Товарищ Зотова, мы всегда подходим к делу в лоб, прямо… В ударном порядке… Половое влечение есть реальный факт и естественная потребность… Романтику всякую там давно пора выбросить за борт… Ну вот… Предварительно я все объяснил… Вам все понятно…

Он обхватил Ольгу Вячеславовну под мышки и потащил со стула к себе на грудь, в которой неистово, будто на краю неизъяснимой бездны, колотилось его неученое сердце. Но немедленно он испытал сопротивление: Зотову не так-то легко оказалось стащить со стула — она была тонка и упруга. Не смутившись, почти спокойно, Ольга Вячеславовна сжала обе его руки у запястий и так свернула их, что он громко охнул, рванулся и, так как она продолжала мучительство, закричал:

— Больно же, пустите, ну вас к дьяволу!..

— Вперед не лезь, не спросившись, дурак, — сказала она.

Отпустила Педотти, взяла со стола из коробки папиросу

«Ява», закурила и ушла.

* * *

Ольга Вячеславовна всю ночь ворочалась на постели… Садилась у окна, курила, снова пыталась зарыться головой под подушки… Припомнилась вся жизнь; все, что казалось навек задремавшим, ожило, затосковало… Вот была чертова ночка… Зачем, зачем? Неужели нельзя прожить прохладной, как ключевая водица, без любовной лихорадки? И чувствовала, содрогаясь: уж, кажется, жизнь била ее и толкла в ступе, а дури не выбила, и «это», конечно, теперь начнется… Не обойтись, не уйти…

Утром, идя мыться, Ольга Вячеславовна услышала смех на кухне и голос Сонечки Варенцовой:

— …Поразительно, до чего она ломается… Противно даже смотреть… Тронуть, видите ли, ее нельзя, такая разборчивая… При заполнении анкеты прописала вот такими буквами: «девица»… (Смех, шипение примусов.) А все говорят: просто ее возили при эскадроне… Понимаете? Жила чуть не со всем эскадроном…

Голос Марьи Афанасьевны, портнихи:

— Безусловный люис… По морде видно.

Голос Розы Абрамовны:

— А выглядывает — что тебе баронесса Ротшильд.

Басок Петра Семеновича Морша:

— Будьте с ней поосторожнее, гадюку эту я давно раскусил… Она карьеру сделает — глазом не моргнете…

Возмущенный голос Сонечки Варенцовой:

— Вы уж, знаете, и брякнете всегда, Петр Семенович… Успокойтесь, не с такими данными делают карьеру…

Ольга Вячеславовна вошла на кухню, все замолкли. Взор ее остановился на Сонечке Варенцовой, и проступившие морщинки у рта изобразили такую высшую меру брезгливости, что женщины заклокотали. Но крика никакого не вышло на этот раз.

* * *

После случая с Педотти, возненавидевшим ее со всей силой высеченного мужского самолюбия, вокруг Зотовой образовалась молчаливая враждебность женщин, насмешливое отношение мужчин. Ссориться с ней опасались. Но она затылком чувствовала провожающие недобрые взгляды. За ней укреплялись клички: Гадюка, Клейменая и Эскадронная шкура — она расслышивала их в шепотке, читала на промокашке. И всего страннее, что весь этот вздор она воспринимала болезненно… Будто бы можно было закричать им всем: «Я же не такая…»

Недаром когда-то Дмитрий Васильевич назвал ее цыганочкой… С темной тоской она начинала замечать, что в ней снова, но уже со зрелой силой, просыпаются желания… Ее девственность негодовала… Но — что было делать? Мыться с ног до головы под краном ледяной водой? Слишком больно обожглась, страшно бросаться в огонь еще раз… Это было не нужно, это было ужасно…

* * *

Ольга Вячеславовна всего минуту глядела на этого человека, и все существо ее сказало: он… Это было необъяснимо и катастрофично, как столкновение с автобусом, выгромыхнувшим из-за угла.

Человек в парусиновой толстовке, рослый и, видимо, начинающий полнеть, стоял на лестничной площадке и читал стенгазету. Мимо, из двери в дверь, вниз и вверх по лестнице, бегали служащие. Пахло пылью и табаком. Все было обычно. Человек с ленивой улыбкой рассматривал в центре стенгазеты карикатуру на хозяйственного директора Махорочного треста (помещавшегося этажом выше). Так как Ольга Вячеславовна тоже задержалась у газеты, он обернулся к ней и, указывая на карикатуру (кисть руки его была тяжелая, большая, красивая):

— Вы, кажется, в редакции, товарищ Зотова? (Голос его был сильный и низкий.) Изображайте меня в хвост и в гриву, я не против… Но это же никому не нужно, это мелочь, это неталантливо!

На карикатуре его изобразили со стаканом чая между двумя трещащими телефонами. Острота заключалась в том, что он в служебные часы любит попивать чай в ущерб деятельности…

— Больно укусить побоялись, а тявкнули по-лакейски… Ну что же, что чай… В девятнадцатом году я спирт пил с кокаином, чтобы не спать…

Ольга Вячеславовна взглянула ему в глаза: серые, холодноватые, цвета усталой стали, они чем-то напоминали те — любимые, навек погасшие… Чисто выбритое лицо — правильное, крупное, с ленивой и умной усмешкой… Она вспомнила: в девятнадцатом году он был в Сибири продовольственным диктатором, снабжал армию, на десятки тысяч верст его имя наводило ужас… Такие люди ей представлялись — несущие голову в облаках… Он тасовал события и жизни, как колоду карт… И вот — с портфелем, с усталой улыбкой — и мимо бежит порожденная им жизнь, толкая его локтями…

— Так все мельчить неумело, — опять сказал он, — можно всю революцию свести к дешевеньким карикатуркам… Значит, старики сделали дело и — на свалку… Жалованье получили, теперь пойдем пиво пить… Молодежь-то хороша, да вот от прошлого отрываться опасно. Сегодняшним днем только эфемериды живут, однодневки… Так-то…

Он ушел. Ольга Вячеславовна глядела ему на сильный затылок, на широкую спину, медленно поднимающуюся по каменным ступеням в помещение Махорочного треста, и ей казалось, что он делает большое усилие, чтобы не согнуться под тяжестью дней… Ей пронзительно стало его жалко… А как известно, жалость…

* * *

При первом случае, с бумажкой от месткома, Ольга Вячеславовна поднялась в мрачные комнаты Махорочного треста и вошла в кабинет хозяйственного директора. Он мешал ложечкой в стакане с чаем, на портфеле его лежала сдобная плюшка. У окошка шибко стучала пишбарышня. Ольга Вячеславовна так волновалась, что не обратила на нее внимания, видела только его стальные глаза. Он прочел поданную ею бумажку, подписал. Она продолжала стоять. Он сказал:

— Все, товарищ… Идите.

Это было действительно все… Когда Ольга Вячеславовна затворяла за собой дверь, показалось, что пишбарышня хихикнула. Теперь оставалось только сходить с ума… Ведь гирькой второй раз уже не стукнут, не расстреляют в подвале, он не вынесет ее на руках, не сядет у койки, не пообещает сапожки с убитого гимназиста…

Эту ночь провела так, что лучше не вспоминать. Наутро жильцы разглядывали ее комнату в замочную скважину, и тогда-то именно Петр Семенович Морш предложил дунуть из трубочки граммов десять йодоформу: «Бесится наша Гадюка-то», — сказали на кухне. Сонечка Варенцова загадочно усмехнулась, в голубеньких глазках ее дремало спокойствие непоколебимой уверенности.

Преодолеть застенчивость труднее, чем страх смерти; но недаром Ольга Вячеславовна прошла боевую школу: надо — стало быть, надо. Ожидать случая, счастья, действовать по мелочам — где мелькнуть телесными чулочками, где поспешно выдернуть голое плечико из платья, — было не по ней. Решила: прямо пойти и все сказать ему — пусть что хочет, то и делает с ней… А так — жизни нет…

Несколько раз она сбегала вслед за ним по лестнице, чтобы здесь же, на улице, схватить его за рукав: «Я люблю вас, я погибаю…» Но каждый раз он садился в автомобиль, не замечая Зотовой среди других служащих… В эти как раз дни она запустила в Журавлева горящим примусом. Коммунальная квартира насыщалась грозовым электричеством. Сонечка Варенцова нервничала и уходила из кухни, заслышав шаги Зотовой… Шутник Владимир Львович Понизовский проник при помощи подобранного ключа в комнату Зотовой и положил ей под матрац платяную щетку, но она так и проспала ночь, ничего не заметив.

Наконец он пошел пешком со службы (автомобиль был в ремонте). Ольга Вячеславовна догнала его, резко и грубовато окликнула — во рту, в горле пересохло. Пошла рядом, не могла поднять глаз, ступала неуклюже, топорщила локти. Секунда разлилась в вечность, ей было и жарко, и зябко, и нежно, и злобно. А он шел равнодушный, без улыбки, строгий…

— Дело в том…

— Дело в том, — сейчас же перебил он с брезгливостью, — мне про вас говорят со всех сторон… Удивляюсь, да, да… Вы преследуете меня… Намеренье ваше понятно — пожалуйста, не лгите, объяснений мне не нужно… Вы только забыли, что я не нэпман, слюней при виде каждого смазливого личика не распускаю. Вы показали себя на общественной работе с хорошей стороны. Мой совет: выкиньте из головы мечты о шелковых чулочках, пудрах и прочее… Из вас может выйти хороший товарищ…

Не простившись, он перешел улицу, где на тротуаре около кондитерской его взяла под руку Сонечка Варенцова. Пожимая плечами, возмущаясь, она начала что-то ему говорить. Он продолжал брезгливо морщиться, высвободил свою руку и шел, опустив тяжелую голову. Облако бензиновой гари от автобуса скрыло их от Ольги Вячеславовны.

* * *

Итак, героиней оказалась Сонечка Варенцова. Это она подробно информировала хозяйственного директора Махорочного треста о прошлой и настоящей жизни эскадронной шкуры Зотовой. Сонечка торжествовала, но трусила ужасно…

В воскресное утро, уже описанное нами выше, когда скрипнула дверь Ольги Вячеславовны, Сонечка бросилась к себе и громко заплакала, потому что ей стало невыносимо обидно жить в постоянном страхе. Вымывшись, Ольга Вячеславовна произнесла неизвестно к чему: «Ах, это — черт знает что» дважды — на кухне и возвращаясь к себе в комнату, — после чего она ушла со двора.

На кухне опять собрались жильцы: Петр Семенович в воскресных брюках и в новом картузике с белым верхом. Владимир Львович, небритый и веселый с перепою. Роза Абрамовна варила варенье из мирабели. Марья Афанасьевна гладила блузку. Болтали и острили. Появилась Сонечка Варенцова с запухшими глазками.

— Я больше не могу, — сказала она еще в дверях, — это должно кончиться наконец… Она меня обольет купоросом…

Владимир Львович Понизовский предложил сейчас же настричь щетины от платяной щетки и каждый день сыпать в кровать Гадюке — не выдержит, сама съедет. Петр Семенович Морш предложил химическую оборону — сероводородом или опять тот же йодоформ. Все это были мужские фантазии. Одна Марья Афанасьевна сказала дело:

— Хотя вы и на редкость скрытная, Лялечка, но признайтесь: с директором у вас оформлена связь?

— Да, — ответила Лялечка, — третьего дня мы были в загсе… Я даже настаивала на церковном, но это пока еще невозможно…

— Поживем — увидим, — блеснув лысиной, проскрипел Петр Семенович.

— Так этой гадине ползучей, — Марья Афанасьевна потрясла утюгом, — этой маркитантке вы в морду швырните загсово удостоверение.

— Ой, нет… Ни за что на свете… Я так боюсь, такие тяжелые предчувствия…

— Мы будем стоять за дверью… Можете ничего не бояться…

Владимир Львович, радостный с перепою, заблеял баранчиком:

— Станем за дверью, вооруженные орудиями кухонного производства…

Лялечку уговорили.

* * *

Ольга Вячеславовна вернулась в восемь часов вечера, сутулая от усталости, с землистым лицом. Заперлась у себя, села на кровать, уронив руки в колени… Одна, одна в дикой, враждебной жизни, одинока, как в минуту смерти, не нужна никому… Со вчерашнего дня ею все сильнее овладевала странная рассеянность. Так, сейчас она увидела в руках у себя велодок — и не вспомнила, когда сняла его со стены. Сидела, думала, глядя на стальную смертельную игрушку…

В дверь постучали. Ольга Вячеславовна сильно вздрогнула. Постучали сильнее. Она встала, распахнула дверь. За ней в темноту коридора, толкаясь, шарахнулись жильцы, — и, кажется, в руках у них были щетки, кочерги… В комнату вошла Варенцова, бледная, с поджатыми губами… Сразу же заговорила срывающимся на визг голосом:

— Это совершенное бесстыдство — лезть к человеку, который женат… Вот удостоверение из загса… Все знают, что вы — с венерическими болезнями… И вы с ними намерены делать карьеру!.. Да еще через моего законного мужа!.. Вы — сволочь!.. Вот удостоверение…

Ольга Вячеславовна глядела, как слепая, на визжавшую Сонечку… И вот волна знакомой дикой ненависти подкатила, стиснула горло, все мускулы напряглись, как сталь… Из горла вырвался вопль… Ольга Вячеславовна выстрелила и — продолжала стрелять в это белое, заметавшееся перед ней лицо…

1928

Глеб Алексеев

Дунькино счастье

— У меня, мил-моя, такая пролетарская происхождения — даже самой удивительно, какая я чистокровная пролетарка. Уж такая пролетарка, такая пролетарка — ни одной подозрительной кровиночки во всем нашем роду не сыщешь. Что по матери, что по отцу. Все сызмальства крестьянством на подбор занимались, а тесть даже и скончался в пастухах. Скажет ему, бывало, Захар Кузьмич — был у нас на селе лет тридцать назад лавочник, кулак страшенный: «Торговал бы ты хоть дегтем, что ли, — скажет, — что за жизнь: коровам хвосты крутить». А тесть мой в ответ: «Дык ведь как сказать, Захар Кузьмич, как они коровки-то обернутся, ты ее дернешь за хвост, она и обернется». А оно вон и вышло — как обернулись! Удивительный сознательный старик был, и все, бывало, нюхает табак и молчит, от него и я загадочно молчать попривыкла. Так мы все в дедов и вышли — крепко приверженные к своему классу, да только в деревне какое же житье! Вот начну я так-то иной раз вспоминать свою жисть с самых пеленок — веришь ли, мил-моя, так защемит сердце, захолонет, словно пойманный птенчик… По брови в снегу жили, а летом в поле с тоски удавиться можно: никакого удержу у нас полям нету, окромя неба… А хозяйство опять же обыкновенное — никакое, можно сказать, хозяйство: лошаденка — воз больше на себе везешь, корову только-только перед германской войной купили; да на беду не взяли в мобилизацию отца — многие у нас в войну бабы от детей отдохнули, ну, однако, отец остался, и почали тут одна за другой рождаться дети, и больше девчонки… Мать, бывало, только с пузом и ходит да плачется: «И на кого я вас, оглашенные, рожаю?…» Конечно, и мерли, а все же пятеро осталось, в одну одежку по очереди влезали. И всех-то я их вынянчила и росла-то так до шешнадцатого году — от одной люльки к другой, сестричек своих пестовала, и только и радости бывало, что пойдешь в поле, а поле у нас, говорю, страшное, огромное, от Зеленой Слободы кидается в овраги, и по оврагам кусты, — нарву там цветочков, курослепа какого, иван-да-марьи, дикой черемухи и бреду опять в сумлении к своим люлькам. И очень было мне тягостно, когда подойдешь к своей избе с цветочками в руках, а плетень сломан, под сараем колесо валяется, окно в избе подушкой заткнули, а на дворе, словно червяки в пыли, мои прекрасные сестрицы…

Задумаюсь, бывало, я вот так-то о человеческой своей судьбе — самой страшно: какие в голову мысли лезут! Очень я рано задумываться начала: маменькина-то жизнь — вот она, перед глазами… Смотрю, как она в желтой своей кофтенке — поповна ей дала за мытые полы, она в той кофтенке всее свое жисть проходила — смотрю я на нее, как она картофь перебирает или навоз с-под коровы чистит, — руки у нее черные, в узелки завязались, лицо восковое — враз с картины Страшного суда, зуба ни одного не осталось, всем кошельком жует, и только один живот тяжелый в ней и есть. Смотрю на нее и плачу: «Ох, охоньки мне, девушке, не такая ли счастье меня ждет, судьба моя из маменькиных глаз проницает». А в девках я прекрасная-хорошая была; запою, бывалача, — парни только рты поразинут, стоят словно ошпаренные; коса моя всем девкам на зависть; и в руках замечательная-проворная была: горшки ли в печи, чугуны с бельем проворочать? А в поле с серпом наперед всех уйду, так и врежусь рекой в горячую рожь. Да только к чему ж она, красота-то на деревенском дому? На деревне красотой судьбы своей не изменишь… И стала я так задумываться да размышлять; сижу, бывалача, на завалинке, качаю Аленку там или Маньку, у ног моих цыплята землю скребут, тоже жизни просют, в доме нету никого: на покос уехали, греет солнышко мою щеку в слезах, а перед глазами у меня туман — вредный туман, как на реке, поднимается, — и так мне жутко станет среди бела-то дня, будто вечером я и одна в реке, в Чертовом Яру купаюсь. Ух, ты, поле, поле большое, ох, судьба ты моя неизвестная!.. А она, судьба-то, очень известная, какая на деревне судьба! — все на глазах у соседей прожили, всякому загодя известно, что его ждет. Вот, думаю, выйду и я замуж, буду рожать почем зря, а сама буду длинная да страшная, и глаза у меня завалятся, как на иконе, и будут у меня в сундуке спрятаны полсапожки и шаль, и буду я их надевать на праздники, — и так и помутнеет от той мысли в глазах, и так страшно станет, что будто не жимши я, а прожила уж, — такая у нас на деревне, всем известная наша судьба!.. А исполнилось мне шешнадцать лет, стал тятенька туманные слова заговаривать: «Очень, говорит, ты на мене не надейся, потому много вас у меня растет, чересчур даже много жизни вокруг меня подымается, а ты, говорит, девка уже на выданьи, но только время теперь очень самостоятельное, и можешь ты сама правов добиться от жизни, а богатство твое в твоем девичьем блюдце только заключается, если, например, оно у тебя целое». Поняла я тут, что на лошадь он намекает: «Не дам, мол, тебе лошади, как замуж пойдешь, не надейся, мол», — и загрустила еще больше. Только бы, думаю, вырваться куда из села, и тогда предстанет моей жизни новая деталь, и не будет у меня маменькиного заветного сундука, а она уж тот сундук опорожнила, чтоб приданое мне собирать, и не видит, конечно, что я на тот сундук взираю со слезой, что в нем-то моя темница и спрятана.

— Маменька, — говорю, — не собирайте мне ваш сундук, я в мечте другое имею…

— Дура ты, — отвечает, — на тот сундук Наталка засматриваться начинает, четырнадцатый год девке… что ж от своего счастья отказываешься?

— Маменька, — говорю, а сама плáчу чисто весенний какой ручеек, — нет мне счастья на дне вашего сундука… Всее жисть я наблюдаю и своего случая жду, чтоб на волю из нашего села пробиться… И знаю, — говорю, — еще про то, что повсюду, окромя нашего отсталого села, большая слобода женщине дадена, и каждая свою судьбу сама привлекает.

Как вскинется она, и вижу я: слезы у нее пошли, а глаза взапуски меня наблюдают, но только я хладнокровно ей говорю:

— Вы, маменька, не сумлевайтесь… ненарушенная я и девичье свое дело тонко веду, а только поклялась я себе над речкой, поклялась над омутом, — вижу: старуха дрожмя дрожать принимается, и режу до конца: — Поклялась я, маменька, над темным тем омутом, что скорее в омут головою, чем вашей жизнью прожить и от слез ослепнуть…

— Мы, — отвечает, — честную крестьянскую жизнь прожили, вот она, — говорит, — моя рука, копыто, — говорит, — всю жизнь не разжимала, так и помру с серпом, всегда свой трудовой кусок ели…

— Про то, — отвечаю, — маменька, вам никто и не прекословит, про то теперь и рабочая крестьянская власть дадена, а только жизнь идет наперед, и на полсапожки с полушалком я никак не согласна…

— На что ж ты, — спрашивает, — согласна, дура горемычная?

— Про то, — говорю, — моя думка знает, про то мое сердце, как воробышек, бьется…

Тут она и просыпь все начистоту:

— Зря ты, Дунюшка, надежду таишь, все одно отец лошади со сбруей тебе не даст… Петяшке, говорит, лошадь… Петяшке и сбрую…

Вижу, очень далеко она вглубь смотрит, а сама думаю: «Ну ладно, может, мне вашей лошади и не нужно, но пусть уж по-вашему будет»… И стал у нее с того разговору голос очень придирчивый, даже не смотрит на меня, обедать сядем — норовит куском обнести, два слова скажет, а третьим подавится…

— …Ты не сумлевайся, Грунюшка, наливай кофейку еще и сахару клади внакладку… мы в этом нынче не нуждаемся…

Томилась я так — не знай! — год ли, два, а все ж дождалась своего счастья. Приехала к нашему попу тая поповна, что матери кофту за полы дала, была она в Москве акушеркой, — как раз в самую революцию от нас съехала и попу своему сказала очень жестоко: «Вы, говорит, своим происхождением меня навеки уязвили, и одна мне путь-дорога в жизни осталась — акушеркой быть, свободной прохвессией заниматься». Так акушеркой и была, и — слышно было — роскошно в Москве живет, и замужем за артистом сцены, и ботинки на высоком каблуку почем зря по будням носит. Да, видно, дочернее-то сердце не стерпело: как стал поп прихварывать да по советскому времени сам косой на поле махать — приехала к нему летом навестить, и вижу: шляпка на ей чугунком, и жакетик желтого цвету, и ботинки, действительно, на высоком каблуку — так в самую грязь ими и чешет. Идет, бывалача, под вечерок по деревне — стадо тебе тут гонют, пылище, бараны мордами в ворота прутся, самая окаянная страда, — идет она эдак, и понимаю я, что очень она нас, деревенских, жалеет, от гордости от своей жалеет: то ребенка какого по головке погладит, то пришла раз у роженицы научно дитю принимать, очень, говорила, трудный на практике случай из-за не такого тазу, а баба родимши на другой день куру ей понесла, и не взяла она той куры, и поп по тому случаю вконец огорчился. И так это мне душенька ее словно на ладонке видна, и стала я задумываться, что пришел случай моей жизни — вон он, идет по деревне, от пыли платочком обмахивается, и, веришь, девушка? — до того я в задумчивости моей дошла — увижу ее, бывало, задрожу вся беспричинно, руки ходуном зайдутся, а в глазах будто кто на огневых колесах едет. Звать ее начала про себя: «Вон, Дунюшка, планида твоя идет, счастье твое с платочком путешествует»… Ну, по прошествии некоторого время насмелилась я с нею заговаривать. Выдет она куда на лужок или к речке — время в мечте своей провести, а я и вот она: тоже гуляю, словно у меня и делов нет, и Петяшка в люльке не орет, как оглашенный какой черт!..

— Здравствуйте, — прилично говорю, — Клавдия Ивановна! Очень погода нынче чтой-то прелестная…

Усмехнется она вбочок, губки подкрашенные подберет:

— Чтой-то ты, Дунюшка, погоду примечать стала… это, — говорит, — не к добру… Мы, — говорит, — люди, погоду не примечаем, пока у нас сердце не тронутое…

Вижу — чудно она говорит, но догадки, конечно, не даю.

— У нас, — говорю, — какое же сердце?… Маменька с папенькой нас про сердце не спрашивают…

— Али, — говорит, — спрашивать время пришло?

«Вон, — думаю, — куда сигаешь?» Враз поняла: про Андрюшку намек дает, но все-таки свою линию веду.

— Наша, — говорю, — девичья судьба — что ягода в поле! Одного дня ей цветения… Вся, — говорю, — красота наша деревенская, у кого если она и есть, в один день изничтожается… Наша судьба горькая, как полынь-трава, и выхода из судьбы нам нету…

— Что ж, — спрашивает, — так печально на свою жизнь взираешь в молодые годы? Всяк своей жизни кузнец. Всяк, — говорит, — устраивает ее как умеет! — а сама ни к чему на былинку смотрит, и вижу я: на глазу у ней слеза висит; шутя платочком слезу ту отерла ей.

«Кузнец-то, — думаю, — кузнец, да вот и ты плачешь! Не очень оно легко, жизнь-то ковать, это тебе не подкова какая-нибудь»… Говорю тебе, девушка, откровенно, ужасно я в ту пору сообразительная была и про всякую мысль понимала, словно глазами ее видела…

— Не подкова, говоришь? — тихо она это сказала, а потом засмеялась беспричинно и платочек бросила. — Пойдем на реку купаться! Будем, как две русалки, плавать!

Пришли мы в Чертов Яр, разделась я, она и замечает:

— Очень у тебе тело красивое… много, — говорит, — я по своей практике телов вижу и к такому печальному выводу пришла, что редко бывает у женщины красивое тело… А если и бывает, разве на деревне…

— А что же, — отвечаю, — нам с тела чай пить, что ли? Вон моя маменька первая на селе красавица была, а какая превратилась теперь моя маменька?

— Не цените, — говорит, — вы красоту… проспали загадку жизни всей, а она и есть одна настоящая правда… У вас, — говорит, — тут простор, леса, птички поют, у вас, — говорит, — счастье под каждой былинкой живет, с каждой бабочкой с цветка на цветок перелетает и в реченьке, как русалка, прячется!

Сняла она рубашечку с кружевом, палталончики наскрозь прошитые, примечаю я: тоненькая, худенькая, и две груди, словно, прости господи, собачьи тити, висят… А я, сама знаешь: грудь как топор, крепкая я, хорошая была…

— Завидую, — говорит, — тебе, Дунюшка, очень завидую твоей первобытной красоте…

И тут-то вот я и насмелилась.

— А я, — говорю, — вам завидую, Клавдия Ивановна… — сказала, а сама захолонула вся…

— Чему ж, — спрашивает, — завидуешь?

— Тому, что жизнь у вас прелестная, что в городе вы и живете по своей собственной воле, не на мужниной спине, как таракан на собачьем хвосту…

Сникла она, как цветочек, и отвечает печально:

— Раньше в теремах лучше жили… наше, — говорит, — бабье счастье в терему обретается…

Не поняла я, к чему она про терема указывала, но только стали мы с ней вроде как подружки: всегда идем вместе, в лес ли за ягодами, за грибами, в поле жать ездили… И такая повелась у нас дружба, словно мы с ней родные сестры, и так выходило, что будто я-то старшенькая, а она младшенькая, вроде Наталки, и все говорит мне, бывало: «Твоими устами сама жизнь говорит: поле, лес и река, и ты сама не понимаешь, как все то замечательно!» Я, конечно, тоже дурочкой прикидываюсь, про цветочки поддакиваю, а на самом деле очень понимаю, к чему мои речи и куда цель веду. А виду ей, конечно, не подаю, да и в самом деле очень к ней привязалась и за нее от папеньки крутой разговор вынесла. «Какая, — кричит на меня, — она тебе канпания, ты, — говорит, — на выданьи, ты про свое дело должна задумываться, а не лясы точить почем зря!» «Папенька, — отвечаю, — каждый своего счастья кузнец, и сказывает мое сердце, что принесет мне счастье Клавдия Ивановна, и не мешайте мне свой случай обеими руками ухватить!» «Какое — счастье, ай родить собираешься?» Стал он в ту пору про мои дела с Андрюшкой соображать — и верно, очень мне Андрюшка нравился, да только как я — голь перекатная, и все ходит, бывало, возле нашей избы: то попросит топор, то косу отбить, то еще чего… «Нет, — отвечаю, — тятенька, не тряситесь от страху, я вас своей судьбой не опозорю, не придется вам с маменькой по деревне в хомуту бежать» — сама знаешь, как еронично приходится родителям в хомутах, если девка не целая… Однако ничего! Такого у меня с Андрюшкой не было, держала я в мечте наперед свою жизнь сковать, а потом их, Андрюшек-то, сколько хошь найдется, только свистни… Стали мы с ней словно подружки какие, прохаживаемся по полю в обнимку, цветочки-ягоды собираем или поем. Бывало, зальюсь я в лесу соловьем, хвачу во все груди — только стон по лесу пойдет, птицы и те примолкают: очень любят птицы человеческую песню слушать. Сядет она под кустиком, где придется, тоненькое личико ручками подопрет и слушает-слушает, словно неживая. Понимаю я, конечно, что у нее на груде свое горе есть, — заливаюсь еще жалостнее, до самого дна песней достаю. Заплачет она, и я плáчу вместе с ней, а сама и не знай о чем! А раз принесла ей с почты письмо — лежала она на бережку под зонтиком, печально смотрела, как паучки по воде вьются и не тонут, — ухватила она то письмо, дрожит, личико перекосилось, а распечатать боится.

— Жизнь ты мне принесла аль смерть? — спрашивает меня, а в глаза мне не глядит, будто я знаю, про что письмо написано. — Вскрой, — кричит, — сама вскрой.

Распечатала я то письмо, глянула она цепким оком, ка-ак бросится мне на шею! «Никогда, — кричит, — этот прекрасный момент я тебе не забуду!» И вдруг заслабла совсем, легла на траву, еле дышит. «Поцелуй, — говорит, — ты мене, крепче, поцелуй, чтоб душу выпить!» Поцеловала я ее, бьется она в моих руках, как овечка, и глазки закрывает. А я, конечно, соображаю про себя: «Ну, пришел наконец решающий день жизни, надо подкову ковать, уедет она теперь, обязательно уедет назад в Москву, и останусь я люльки качать!» — подумала так, ка-ак зареву…

— Что ж ты, — говорит, — плачешь, сестра моя? Теперь радоваться надо!

А я сквозь слезы:

— Уедете вы, Клавдия Ивановна, и про все наши цветочки забудете, останусь я свое немудрое счастье ковать, и закуюсь в маменькины да в свои люльки на всее жизнь, и завянет моя душа, которая, может быть, тоже мечту имеет…

— Глупая, — отвечает и смеется, — глупая ты… приезжай ко мне, я тебе очень даже устрою… Вот, — говорит, — мой адрес, прижмет тебе невтерпеж — напиши мне письмо. Я, — говорит, — благодаря тебе, может быть, ума не решилась… А добро разве забывается?

А мне только этого и нужно. Спрятала адрес подальше, и стали мы с того дня к отъезду готовиться. Хожу я, словно неумытая, в глаза ей печально смотрю, а то уткнусь в коленки и плачу. Тут же вскорости она и уехала…

— …Постойко-сь, я кофейку подварю. Ты, девушка, не отказывайся, да и я с тобой в компании чашечку выпью.

Уехала она так-то из Зеленой Слободы, а для меня — веришь ли? — словно звездочка закатилась. Оно, конечно, может, и дожила бы я свой век в Зеленой Слободе, и, наверно, подходяще дожила бы… Ну, вышла бы за Андрюшку, ну, оттягала бы сетаки у тятеньки лошадь с хомутом — теперь и женчине в деревне мужские права дадены, — нет! вступила мне в голову после отъезда Клавдии Ивановны мечта со всей невозможностью, не могу хладнокровно смотреть на наше житье, да и все тут! В поле выйду — серп в руках веревкой заплетается, в ухо словно дьявол какой шепчет, и все башмачки ее в глазах мельтешут. И стала я детишек почем зря шпынять: мало вам матери, меня сосете! Тому, бывалача, пинка загвоздишь, того крапивой причешешь, а тут еще горе горькое пало на бедную мою головушку, словно роса на цветок… Улестил ведь меня Андрюшка-то! До сей поры не могу в толк понять, отчего тая беда приключилась, а только пошла я с ним в лес по хворост, и нарушил он меня, сиротинушку, почем зря… И то сказать: первый насмешник в деревне и гармонист, из себя всегда аккуратненький, сапожки лаком, рубашечка нараспашечку, и привез с войны замечательные брюки-клеш…

— Ты, — говорит, — не сумлевайся, если что — я на тебе и жениться могу!

— Ирод, — говорю ему, — ирод ты, сукин ты сын, да на мне всякий человек женится, потому нет супротив меня во всей округе девки, а мешает мне с тобой век скоротать мечта…

— Какая же, — спрашивает, — у вас, Евдокия Степановна, мечта? Может, ваша мечта под мою подходит, потому я, — говорит, — тоже для своей жизни не мерзавец, и очень даже к ней, собачке, за время военно-гражданских моих подвигов внимательно присмотрелся…

— К чему это, — спрашиваю его хладнокровно, — ты присмотрелся-то, подлец ты эдакий?

— Я, — отвечает, — всегда, когда мне в мертвую схватку с глазу на глаз с человеком идти приходилось — то ли в ерманском каком окопе, то ли в гражданских моих подвигах — всегда, — говорят, — как прижмешь его, сукинова сына, к гробовой доске — все норовишь, бывало, душу ему наизнанку вывернуть… Какая она у него, недотрога? А вообще, — говорит, — Евдокия Степановна, я держусь такого взгляда, что душа — пар: сколько я этих душ загубил, а ничего хорошего про то не увидел…

А сам дымок поверх усов пускает и небрежно бьет хворостиночкой по лаковому сапогу. И поняла я тут: зараженный он парень, все они, ироды, с войны помутнелые пришли и никак правильного пути-дороги отыскать не могут.

— Нету, — говорю, — Андрей Михалыч, у нас с вами общего пути, вам остепениться надо, а моя дорога к другой мечте лежит, мне, — говорю, — все с рубашки начинать надо, не говоря уже о полсапожках… а была, — говорю, — у меня одна богатства — девичья моя честь, да и той лишили вы меня почем зря!

— Ну, — отвечает, — эта богатства немудреная, если, — говорит, — чего такого — я завсегда ответ готов держать, и жениться на вас могу с полным уважением, будто, — говорит, — вы не нарушены и в целости себя соблюли…

А сам, конечно, прицеливается: как бы ему без скандалу делу притушить? И скажи ты мне, девушка моя милая, отлично понимала я про мужское непостоянство и цену им, кобелям, знала, а поддалась словно курица… Да только вышло, что горе мое горькое мне же на радость повернулось…

Ох, и боролась же я за свое счастье! Зубами, Грунюшка, ногтями по кусочку вытягивала, чтобы пришло оно, как солнышко красное, и обогрело мою сиротскую жизнь… И то сказать: посмотри, как я теперь живу, — вон у меня даже рояль в углу без надобности стоит, а хочешь сейчас граммофон тебе заведу, про артистку Варю Панину, очень замечательно поет «Наш уголок я убрала цветами»…

Так вот в осенний один вечер, когда повез тятенька в город сельналог и вернулся окончательно выпивши и даже без последних сапогов, — собрала я свое имущество, обошла двор наш — в последний раз с ним повидалась — и отмахнула пешочком двадцать три версты на полустанок, да в Москву и прямо к Клавдии Ивановне, да прямо ей в ноги — вышла она в белом халатике в переднюю комнату, — обхватила я ее за холодные коленки и плачу-убиваюсь: «К вам, — рыдаю, — к своему ангелу-хранителю пришла, больше мне податься некуда, прого́ните — все одно что в пролубь!» Удивилась она очень: «Как же, — говорит, — ты, Дунюшка, без письма? Ты бы мне письмо прислала, у нас в Москве такое переполнение людей, что тебе даже переночевать негде, да и что ж ты в Москве будешь делать? Нет, — говорит, — никак невозможно, что без письма приехала!» Я, конечно, рыдаю искренне, глотаю горькую свою слезу, а сама думаю: «Написала бы письмо, ничего бы и не получилось, — забыла она про цветочки-ягодки, ни за что бы не дозволила по письму приехать!..» А приехала — будь что будет! «Клавдия Ивановна, — говорю, — не губите, нет у меня на свете ни одной доброй души, окромя вас! Вспомните, — говорю, — вам счастье в письме принесла, может, и теперь счастье приношу… Я, — говорю, — тут вот, в передней вашей комнате на сундучке помещусь, как пес буду вас стеречь!» Посмотрела она невидящим глазом, вижу: думает про себя, чего — понять не могу, однако говорит: «Хорошо, а теперь идем чай пить, Дунюшка, очень ты меня удивила своим приездом, свалилась, как снег на голову»… И вправду, характер у меня очень решительный: заберется что в голову — никаким каком оттуда не выкурить, все сверлит и сверлит, давит на самую душу, пока не добьюсь своего.

Входим мы с ней, значит, в эту самую комнату, остановилась я на пороге и глаз отвести не могу. «Господи, — говорю, — до чего ж некоторые люди роскошно живут!» Не хуже твоего; присела на канапе, и сесть-то боюсь, сижу краешком и смотрю, как дура, на рояль, а она и говорит: «Ты, Дунюшка, обожди минуточку, у меня секретная беременная на приеме, я мигом ослобонюсь, посидим мы с тобой всласть и вспомним все золотые наши денечки в Зеленой Слободе… и если бы, — говорит, — моя воля — убежала бы из города без оглядки на природное лоно, жила бы всей грудью, как живется!» Что ж, конечно, с нее взять: городская она, не понимала нашего крестьянского житья… «Цветочки, ах, какие замечательные цветочки!» — а мы, небось, и не видим этих цветочков, хоть по брови в цветочках живем…

Ослобонилась она от секретной, сидим мы с ней, пьем, конечно, чай с баранками, сухариков она положила в тую вазочку, и примечаю я, что уж с лица-то она посветлела, попривыкла ко мне, значит, и мысль-то у нее работает, значит, на мою мельницу: как и что! — а тут вскорости и муж ее пришел, влетает эдак фертом — и пиджак клеш, и брюки, конечно, в полоску, и бант на плече лежит словно лента, а из себя прямо скажу — фигура и мелкий, только и есть, что взгляд пронзительный, да и пьяный уже, и говорит, усмехаясь:

— Это что за птица?

— Никакая, — отвечает Клавдия Ивановна, — не птица, а Дунюшка из Зеленой Слободы, и я тебе о ней говорила, — а сама глазами на него, прищуривает глаза-то, но вижу я, что опять же за меня прищуривает, не зло, а с любовью… «Ну, — думаю, — мое тонкое дело все же не пропащее, в аккурат выходит мое дело…» Стал он как статуй и говорит:

— Дунюшка так Дунюшка, мне это без особенного внимания… А дай ты мне из верхнего сундука фрак и залакированные ботинки, и еще, — говорит, — пора бы отыскать запонки, что мне в городе Липецке за роль мою поднесли пролетарские студенты, их, — говорит, — я бы хотел на память на самом виду носить! А Дунюшку свою как хочешь, так и устраивай, я, — говорит, — очень хладнокровно отношусь к этому вопросу, и притом же тороплюсь…

Ушел он в другую комнату переодеться, а оттуда, гляжу, прет прямо на меня в одних розовых подштанниках, умылся, однако, в ванной комнате, одеколоном помазался, и — как оделся — совсем даже ничего, красивый, а только, конечно, куда же ему против Андрюшки — щуплый, жухлый, как прошлогодняя полова.

А моя-то смеется бабьим смехом, платочек ему в кармашку сует.

— Совсем, — говорит, — красавец ты!

Ему, понятно, лоскотно внимание, привстал он на носочки, словно в театре, ручкой размахивает:

— Адье-с, счастливо оставаться!

Ну, а я тоже не дурой на свет родилась, сейчас в переднюю, ухватила его пальтишку и подаю.

— Ишь ты, — говорит, — и не было прислуги, и вроде как бы есть прислуга!..

Так я у них и осталась: не то подружкой, не то прислугой, и очень даже прекрасно мы зажили. Встану, бывалача, утрешком — рань, спят они — он из театров поздно приходил, роли там играл замечательно и завсегда пьяненький, ее по вечерам тоже редко видишь, — встану утрешком, все приберу, ботиночки почищу — первое время очень стеснялись они, что я ботинки чищу, а я успокоила: «Мне, — говорю, — труда никакого не составляет, я, — говорю, — заодно и свои полсапожки в чистоте содержу!» — натружу самоварчик, а к двенадцати пациентки стучат, то одна, то другая, и очень даже ловко в скорости времени научилась я с этими пациентками разговаривать. «Прошу вас обождать, наша докторица вчера очень устали на приеме секретных беременных и спят еще, но вскорости вас примут!» Ну, конечно, вру — была она вчера в театре, смотрела, как ее Мишенька роль исполнял, и мне же потом в передней всю кофту проплакала: «Очень, — говорит, — замечательно он представляет, а вот поди ж ты… куда как пустой человек в жизни!» А Мишенька ейный в тот день под самое утро, как молочнице прийти, домой ввалился, шапка на ухе, лыка не вяжет, грохнулся в передней на сундук, и пальто заблевано, и опять же об одной калоше.

— Михал, — говорю, — Василич, не бережете вы себя!

— Я, — говорит, — талант, и в огне сгораю, — и плачет, и кулачком себя по заблеванной груди стучит. «Эх, ты, портач злосчастный!» Сгребла я его, втащила в комнату, пальто сняла, парченки с него сняла, сунула под одеяло — знаю, завтра застыдится в глаза мне взглянуть. Очень он куражился, когда выпимши был, думаю, и пил больше для куражу.

Стала я так-то у них все одно что своя. Я и в театр на транвае съезжу, и вру там, бывалача, главному ихнему прямо в лицо: «Очень, мол, наш талантливый Михаил Василич разболемшись нынче», — а он, конечно, вчера по пьяному делу с лестницы ссыпался, все три этажа смерил, я и в лавочках кредит завела — тоже и так бывало: в получку икру почем зря лопаем, а то и картофель на постном масле жарим. И стала я присматриваться к жизни и привыкать, все, бывало, думаю: что к чему? — и очень мне все чудно сначала казалось. Конечно, городской человек по-другому живет, на дни счет своей судьбы ведет, а взглянешь в корень — очень даже городские люди жизни не знают, и живут, почесть что, как придется, и никогда не антиресуются, какое судьба им испытание приготовляет. Попривыкла я и к пациенткам этим самым. Иная придет и еще в передней наплачется: «Дома ли, — спрашивает, Клавдия Ивановна?» — а у самой губы синие и глаза как таракане по углам бегут. Напаскудить, конечно, напаскудила, ну, а грех открыть — все одно что в деревне, боятся…

И делала им всем Клавдия Ивановна аборт, и многие ей за то руки в слезах целовали и называли, какая она спасительница ихней жизни. Взглянешь на иную: шляпка новенькая, платьице справненькое, каблуками по лестнице, конечно, стучит, а придет к нам — сядет в передней комнате на мой сундучок, пальчиками перебирает и слова боится сказать. Страшное, конечно, это дело — аборт, страм от него большой, и все-таки убийство оно, я так и полагаю: ребеночек, хоть и маленький в нутре, а все-таки это чувствует… Однако выучилась я с ними управляться очень ловко; какую подходящим словом ободришь: «Неприглядное, мол, наше бабье дело, и если от всякого родить — места на земле не хватит». Иную, что помоложе, за плечико подержишь, пока она в слезах раскаивается, — она и жмется доверчиво, и глазками благодарит… И почал мне с той поры доход от них идти, то гривенник, то и весь рубль, и Клавдии Ивановне очень это нравилось. «Ты, — говорит, — мне помощница, опять мое счастье бережешь!» — да вот оно и вышло счастье за решеткой сидеть!..

Пожила я так с месяц, и все меня в том доме признали и к моей личности окончательно привыкли. Вечерком выйду, бывалача, к воротам на лавочку, и все здоровкаются: «Здравствуйте, Евдокия Степановна», никто даже и не скажет «Дунька», как на деревне. Сядем, бывалача, на лавочку — время за семечками убить — и ведем замечательный разговор про существо жизни: что на свете к чему и как, про звезды, про жилищное наше товарищество, какие на свете подлые случаи бывают. И был у нас на дворе банщик один, он хоть и банщик, однако из кандидатов в партии состоял, замечательный, сознательный был человек. «Я, — говорит, — в Сандуновских банях служу и мóю, — говорит, — десять, а то и пятнадцать человек ежедневно, и даже иностранцев, и от них на всяких языках разговаривать научился». И верно — загнет иной раз слово: «Аллес, — говорит, — фирман», или еще круче: «Консоме пашот», — а я только спрошу: «Вы, может быть, Платон Петрович, по-матерному говорите, так я похабного не слушаю». «Что вы, — отвечает, — я даже в уме про похабное не держу, а говорю вам иностранские слова, чтобы закрепить с вами деликатность и смычку». «Что ж, — отвечаю ему, — я никогда не отказываюсь с умным человеком про жизнь разговориться, всегда, — говорю, — интересуюсь узнать: как люди живут?» — а сама думаю: «Закрепит он мне такую смычку, что придется самой к Клавдии Ивановне в секретный прием идти»; и положила с ним так: слушать всякие его иностранские слова со вниманием — пусть покуражится, — а воли рукам ему не давать… И все-то, бывалача, расспрашивает он меня: как я живу, да как мои хозяева живут, да записали ли меня в союз, и прозодежду дают ли, и в отпуск меня пускают ли? А я и слыхом ни про какой союз не слыхивала, и какая такая прозодежда? — а он бубнит в самое ухо: «Теперь, — говорит, — очень большие права всякой личности дадены, и никто те права нарушить не смеет, и прозодежду вменено в священную обязанность выдавать, нам, — говорит, — в бане и то прозодежду выдают, передники из клеенки, а уж какая, — говорит, — в бане может быть прозодежда? — и, кроме того, конпенсация за неиспользованный отпуск, если, — говорит, — такой отпуск за пять с половиной месяцев заслужите!» Стала я, конечно, в его слова вникать, прошу только, бывалача: «Вы мне, Платон Петрович, объясните все ваши иностранские слова без утайки», — ну, он скажет по-инострански, а потом и объяснит. И поняла я: много справедливого человек говорит, и про эксплуатацию, и так, но только, конечно, окончательного виду ему не подаю, свои секреты тоже за зубами держу — примериваю, как лучше выйдет. А раз он мне и говорит:

— Ходят, — говорит, — по двору неофициальные слухи, что ваша хозяйка манипуляет незаконные аборты, а вы по гривенничку на чай собираете. Должен я вам про то сказать, что мастера обеспечены предприятием и особого вознаграждения за труд не приемлют. Я, — говорит, — даже в бане от голого человека на чай не беру, а отношусь к своему труду сознательно, да! И суть, — говорит, — тут в другом спрятана, не в паршивом гривеннике, который может ваше пролетарское происхождение обидеть! Суть, — говорит, — в том, что за аборты под решеткой сидеть полагается, но если, — говорит, — все тое дело тонко поразмыслить, можно аллес фирман повернуть в нашу с вами пользу…

— Как же, — отвечаю ему печально, — поворочивать, когда за душой у меня ничего нету, а в деревне, сами знаете, мал мала меньше, и темная я, как сама сатана?

— Очень вы, — говорит, — в косности ума заплесневели, хоть с лица собой совсем не вредные!..

Чувствую: намекает очень интеллигентно, а понять не могу. Конечно, какое наше воспитание-образование — своих правов не знаем.

— Эх ты, — говорит, — Дунька — бубны-козыри! Какое у тебе происхождение?

— Обыкновенное у меня происхождение… крестьянское у меня происхождение…

— То-то, — говорит, — и оно… Эта, — говорит, — и есть по нашему времю козырной туз, и ежели им скозырнуть вовремя — бо-о-ольших делов навертеть можно! Компрене!..

Вижу я: добивается человек своего, всем им, кобелям, одное нужно, но добивается тонко, по-образованному, не то что Андрюшка какой-нибудь, медведь гололобый, — опять-таки полезный человек, и, может быть, сама судьба посылает его на мой жизненный путь, и так иной раз раздумаюсь над его словами, так раздумаюсь, — до слез, голову заломит от невозможной мысли. Сам он, конечно, очень уж рябой из себя был, лицо будто птицы поклевали, и вся тело у него белая, как из муки, — конечно, моется почем зря каждый день. «Как, — думаю, — тут ловчее поступить? Кинуться мне за него замуж — счастье свое выведать, стравить одежку кое-какую, а там и разойтись можно. Да ведь тоже нелегкое дело замуж броситься даже по советскому браку!..» И решилась я повести с ним тонкую политику и посулов ему всяких надавать — посул посулом, а там видно будет… Чую только одно, что вот оно, совсем рядом мое счастье ходит — а взять не умею, нипочем одной не взять.

А тут и подвернись эта самая девочка Синенкова — пятнадцать лет ей всего и было, и в школе она еще училась. Пришла к Клавдии Ивановне на прием, упала ей в ноги и говорит: «Если вы меня не спасете от позора в пятнадцать лет родить — останется мне бросаться в Москва-реку с Устинского моста». «Раздевайтесь, — отвечает Клавдия Ивановна дрожащим голосом, — сейчас посмотрим ваше горе, а только вы, — говорит, — не волнуйтесь, бывает в ваши молодые годы, что не приходит то, что вам надо, по внутренней причине, а не по вашей вине». Я, конечно, тут же стою и вспоминаю, что у меня тоже с самого приезду в Москву ничего такого нету, да и было, может, один раз, — однако принесла Клавдии Ивановне мыльной воды, стоит она — руки моет, а девочка Синенкова снимает с себя синее платьице, шляпочку сняла, под шляпочкой косичка с бантиком, — в куклы бы играть, а она, сволочь, вон какими делами занимается… Ну скажи ты мне, Грунюшка, до чего разврат по Москве пошел! Посмотрела Клавдия Ивановна на нее и говорит печально:

— Факт на лице, и беременности вашей уже четвертый месяц. Как же вы, — говорит, — нагуляли аборт так неосторожно, теперь и сделать ничего нельзя?

Сидит она на стульчике без рубашки, дрожит, и вижу: очень боится. Подняла на Клавдию Ивановну свои детские глазки, а глазки-то словно серпом подкошены:

— Что ж мне теперь делать? Очень помирать не хочется в мои молодые годы!

— Зачем же, — отвечает Клавдия Ивановна, — помирать? Не надо помирать! Родится у вас ребенок, выйдете замуж за отца вашего ребенка и, может быть, очень счастливы будете?

— Замуж, — говорит, — я за него пойти не могу. Он сам всего шестнадцать лет имеет, без совершеннолетия, — говорит, — живет и на даче надо мной снасильничал…

— Вот, — тут Клавдия Ивановна ко мне стала говорить, — видишь, — говорит, — Дунюшка, моя дорогая, какие веселые штучки наша городская жизнь доказывает… Единственная, — говорит, — правда на земле только и есть, что в ваших цветочках…

Пока разговаривали мы с нею так-то, Синенкова — гляжу — одевается торопливо, шляпочку дрожащими руками надевает и к двери, а сумочку свою на столе забыла…

— Барышня, — говорю, — сумочку забыли!

— Возьми, — отвечает, — себе, не надо мне теперь сумочки!

Клавдия Ивановна, как услыхала про сумочку, стала с лица белая как бумага, стоит, невозможно дрожа, и губы кусает. Только та за дверь взялась — она как вскинется:

— Гражданка, постойте!

Барышня Синенкова остановилась у двери, головкой к косячку услонилась, вот-вот упадет, и смотрит поверх плеча, а ничего не видит, — мутный у нее взгляд, елозит, словно неживой…

— Хорошо, — говорит Клавдия Ивановна, — оставайтесь! Дунюшка, выйди!

Заперлись вдвоем в комнате, делают горькое свое дело, и слышу я в передней, как стонет та девочка Синенкова через зажатые зубы, и вода капельками в таз стекает, и так мне страшно стало, так стало страшно, милая ты моя, — зуб на зуб не попаду, сижу как мыша в мышеловке…

Проводила ее потом на извозчика, синяя она с лица сделалась, словно ощипанная курица, шепчет тоскливо:

— Все, — говорит. — Вот, — говорит, — тебе записка, сходи ты к нему, вызови его во время перемены уроков, скажи ему, что видела, скажи ему, какой он мерзавец…

— Трогайтесь, — отвечаю, — за ради бога! — Вижу, извозчик одним ухом приникает, да и Платон Петрович на лавочке сидит и глазом мне нахально моргает. И только мы ту барышню Синенкову и видели. Слышно было, умерла она в больнице.

И первый же Платон Петрович и сообщил мне, как громом, эту печальную событию.

— Умерла, — говорит, — ваша пациентка-то… Финита… Умерла, — говорит, — в больнице в нечеловеческих мучениях, а вас, сволочей, не выдала… смолчала.

Побелела я вся не хуже Клавдии Ивановны.

— Что ж, — говорю, — товарищ дорогой, раз вы знаете, — скрываться нечего, а я подневольный человек и очень эти аборты осуждаю, никакой пользы от них бабе нету; сегодня, скажем, сделали тебе аборту, завтра опять сначала, я, — говорю, — даже неединократно ей говорила, но только она меня не слушает и чешет аборты почем зря… Конечно, — говорю, — двадцать рублей за аборт — цена хорошая…

— Так, — говорит он взволнованно, — значит, и вправду делает аборты твоя хозяйка. Ты не должна забыть свои слова и повторить следователю по народным делам, он, — говорит, — беспременно твоими словами должен заинтересоваться… — а сам пальцем по лавочке стучит. Очень дошлый был человек этот Платон Петрович — хоть и банщик, а все наскрозь понимал.

Однако все бы тем и кончилось. Никакие следователи по народным таким делам не приходили, шло все по-старому, а я Клавдии Ивановне и вправду в тот же вечер сказала начистоту.

— Лучше бы, — говорю, — бросить вам аборты. Догадываться на дворе начали, и Платон Петрович ехидные вопросы задает.

Усмехнулась она в ответ беззаботно и доказывает мне, что никаких у него явных фактов нету, а: «Очень, — говорит, — на нашу комнату он глаз не сводит, так и шипит на нашу комнату, потому что сам в подвале живет, да и тот загадил по пролетарскому своему происхождению. А ты с ним, Дунюшка, подальше. Если что — молчи!» Однако все же задумалась, стала своим пациенткам отказывать. Просют ее, бывалача, умоляют слезами, а она стоит жестокая и отвечает равнодушно: «Не хочу за вас в тюрьму идти. У вас, — говорит, — трагедия жизни, а мне за вас в тюрьме сидеть!» И зачастила с того время куда-то по вечерам ездить, поймала я ее: раза два выпимши пришла, а еще какой-то порошок зачала нюхать, а он хуже водки… И стала у нас в доме пустота, только мыши скребутся за обоями, сижу я одна, играю на граммофоне или мечтать примусь о своей судьбе, а она и вот она, судьба-то! За плечом стоит. Мишенька-то ейный очень внимательно на пазуху мою глядит. Так и жжет глазами по груде. Клавдии Ивановны дома нету, а он — обратно — начал дома больше пропадать. Придет будто нечайно пораньше, кофе пить меня зовет, наливаю ему кофею, а он нахальными глазами на грудь упирает. Или за гитару возьмется, поет неединократно про черные очи, а потом ухватится за мой палец и говорит задушевным голосом, словно какую ролю играет: «В тебе, — говорит, — святая непосредственность живет, мне жена про то сказывала». Трудно, конечно, мне его слова понимать, подход его то есть, но а чего он добивается — сразу видать. И решила я посоветоваться с Платоном Петровичем.

— Как, — спрашиваю, — Платон Петрович, — быть мне в таком удивительном случае? Хозяйка моя после барышни Синенковой порошок нюхает и дома не сидит, а муж ейный за гитару взялся и про черные очи поет… Но только знаю я, чего он, подлец, дожидается?

Усмехнулся он загадочно:

— Эх, — говорит, — Евдокия Степановна, рази я профессор какой, бесплатные советы давать… Что ж мне от вашего жизненного пира останется?

— Друг, — отвечаю, — вы мне, ай нет? Там посмотрим, что останется… — а сама к нему плечиком, словно не нарочно. Плечиком его так и жму… Все они, подлецы, глядят цветок своего удовольствия сорвать…

— Вы, — говорит, — нимфа, и могу я вам стихи написать собственного сочинения, не хужее товарища Пушкина, но раз дело так далеко заходит — скажите антренус: согласны вы брачный союз по кодексу советских законов заключить, потому что я, — говорит, — когда десять человек в день вымою, а когда и пятнадцать по семьдесят пять копеек за тело… Одному, — говорит, — жить невозможно скучно, я могу и пятнадцать телов в день пропить, когда на душе заботы нет… Мне обязательно заботиться о ком ни на есть, а надо… А сейчас для кого я живу? Я, — говорит, — уж тогда обо всем бы за вас озаботился: живете вы почти целый месяц, а в профсоюзе не состоите, и каждая буржуазная шпана почем зря на прозодежде обдувает и сорокадвухчасовой еженедельный отдых отнюдь не представляет для культурных целей… Но это, — говорит, — все одно что деньги в банк, все судом стребовать можно…

— Как, — говорю, — стребовать, — а сама — веришь ли, милая? — затряслась вся: золотые слова человек говорит, и все одно, вижу, Клавдии Ивановне уж не уйти, потому знает он все и своего добьется, а я на пустых шишках останусь, из-под носа вырвет. — Как, — говорю, — стребовать?

— Я, — отвечает, — вам все одно ничего подобного не расскажу, потому что я словом связан, но только ей в тюрьму обязательно идти. Поступило на нее от одного известного мне человека заявление, а если, — говорит, — он, мерзавец эдакий, снасильничает над вами с применением психического воздействия и чего доброго палталоны ваши разорвет, — только вы обязательно палталоны носите, как вещественное доказательство, то, — говорит, — опосля всего разбейте вы окно и кричите пронзительно, и тогда его тоже в тюрьму, экскузей года на три, а там, — говорит, — войдет катастрофа в мирные берега жизни — будет видать, каким боком подвигаться и с какого туза козырять…

Сказал он роковые эти слова — словно молнией меня осенило. Вот, — думаю, — куда ты метишь? Вот чего добиваешься, веник ты банный? Чтоб ее в тюрьму, да его в тюрьму, а тебе чужой комнатой завладеть! Веришь ли, Грунюшка, сижу на дворе, день летний, а меня трясет, будто в крещенский мороз. Как далеко человек видит! Вот тебе и консоме! Ну, однако, не сказала ему ничего такого — мало ли, как и что обернется, раз такая катастрофа наступает, — распрощалась с ним отлично, вздохнула даже, как будто и я, мол, тоже страдаю, а сама домой и принимаюсь своего хахаля ждать. Перво-наперво в ванне помылась, нашла у Клавдии Ивановны палталоны, попудрилась ейной пудрой и села у окошечка — лузгаю семечки в полоскательницу, а сама слушаю, как мое сердце на весь дом стучит. А он и вот он!.. Позвонил неверным звонком, враз поняла: пьяненький ползет, обязательно, — думаю, — сегодня же все начистоту обвернуть, время приступило такое, что час один жалко… И вот как вспомнишь теперь: как я тогда за судьбу свою боролась, как счастье свое ковала — даже страшно становится, и жалко себя невыразимо: столько я тогда перестрадала и передумала, изнервничала, как кошка какая… Бегу на звонок, отпирать, а он — в шляпе на ухо, стоит и на меня во все глаза глядит, а вижу: примечает плохо, пьян очень, и пальто в пыли — упал где-нибудь…

— Барыня, — спрашивает, — дома?

— Нет, — говорю, — с утра в Останкино уехала, а вам наказывали к вечеру за ними приехать, а не приедете, — останутся там ночевать.

— Ну и пусть, — бормочет, — хоть разночует…

Конечно, и случай очень подходящий, — ну, право, я думаю, — сама судьба была на моей стороне и платон-петровичевы думы про квартиру и про все не дала ему, подлецу, в жизнь провести… Помогаю ему, конечно, снять пальто, а он, слова не говоря, сгреб меня за шею, и ртом в щеку…

Охнула я:

— Что вы, Михаил Васильевич?

А он уж распалился, дышит мне в глаза и ничего не понимает, что ему на язык идет. Мужики — они завсегда в это время очень глупые становятся, будто тетерева проклятые, право, — глаза вылупят, а ничего не видят, говорят что-то, а что, и разобрать толком невозможно, самое первое, что придет в голову, лишь бы своего добиться. Стал он меня на сундучок подвигать, коленками подталкивать, и все норовит положить. Ну, думаю, вывози, Дунька, свое горемычное счастье! Опять же не девка я, какой особенный риск, никакого риску нету — но для вида, конечно, борюсь с ним, отталкиваюсь, за шею его ухватила, будто не даюсь, а сама прижала — дошел он, подлец, до точки, палталоны в куски изодрал и повалил… И только кончил гнусное свое дело, стоит и подштанники на нем неприбранные, ка-ак закричу я на голос, а Платон Петрович и вот он, прямо дверя срывает, а я и не закрыла их на крючок-то на всякий случай… Ворвался он, как гром, в переднюю комнату, я вся растерзанная на сундучке лежу и плачу горько, кричу: «Нарушил он меня, насилие надо мной совершил!» — Михал Василич стоит, трясется, отрезвел сразу, а Платон Петрович скрестил руки на своих грудях, будто вождь какой, и говорит:

— Картина, — говорит, — достойная кисти Айвазовского… Вы, гражданин, уберитесь и подштанники свои мерзкие к животу подтяните, а за все то предстанете вы перед пролетарским судом в самом скором времени…

Да и бросился скорей к председателю домового комитета — чтоб сейчас же в протокол написать, как произошло его гнусное насилие. Минуты через две идут вдвоем, председатель револьвер на пояс нацепил, а я в разорванных палталонах на сундучке валяюсь, даже платье не оправила, и так мне горько за свою девичью судьбу, за всю нашу бабью долю, так жалостно, что льются слезыньки мои, как ручей, не слышу, какие слова утешения они говорят, смотрю, как дура, на электрическую лампочку — Платон Петрович зажег ее для виду, — не понимаю ничего и дрожу…

— Куда ж, — говорю, — я, крестьянская девушка, пойду? Кто ж меня теперь замуж возьмет? Кому скажу про разбитое блюдце? Одна мне дорога, как барышне Синенковой.

А председатель очень рассудительный был человек, и черный, как жук, и всегда с портфелем ходил — и говорит:

— Подождите, гражданочка, волноваться, будьте благонадежны, враги пролетариата дадут ответ — и за вас, и за барышню Синенкову, а сейчас, — говорит, — все свое мужество соберите в сознательность… Я, — говорит, — сейчас вам жену пришлю, она, как женщина, скорее вас успокоит!..

И вправду — приходит вскорости его жена, замечательная разговорчивая женщина в красном платочке, и тоже с портфелем — делегаткой служила в женотделе… А к нам, словно на пожар, уж остальные жильцы в квартиру лезут, всякому, конечно, лестно посмотреть, какую над женщиной насилию совершили. Ну, однако, выставила она всех решительно: «Тут, — говорит, — не базар, а кошмарное уголовное дело!» — и даже ночевать на тое ночь у меня осталась. Очень она ухаживала за мной, как мать отнеслась, все по головке гладила, и от ласки той еще обидней мне стало: вот, думаю, какая наша девичья незадачливая судьба!..

— Вы, — спрашивает она меня, — родственницей, что ль, им приводились?

— Нет, — отвечаю, — никакая не родственница… а помогала но хозяйству заместо прислуги.

— Та-ак, — а сама все пишет в блокнот, запишет и на меня выразительно посмотрит, — и сколько же вам платили жалованья?

— А ничего, — говорю, — не платили…

— Очень, — и тут даже засмеялась она, — очень, — говорит, — интересно получается… тут использована ваша материальная зависимость, и лишний раз мы убеждаемся на том малом примере, что наши классовые враги не дремлют, а рвут по кусочку везде, где бог пошлет…

Карандашиком по блокнотику стучит и смотрит на Михаила Василича, как кошка на мыша. А тот — как сел, недотепа, на диванчик — сидит словно пришитый. И по всему его лицу пятна волной переливаются, словно на нем рожь молотили. Очень у него печальное было лицо, и жалко мне его стало очень, да ведь их, кобелей, за такое поведение тоже жалеть не приходится.

Спрашивает та женщина опять:

— Если у вас теперь ребенок будет — куда вы предполагаете поехать? В деревню?

— Тоись как, — говорю, — в деревню? Да моего, — кричу, — тятеньку в хомут оденут. Да мне в деревне житья и того не дадут! Нет, уж коли так дело поворачивается и правды мне не найти — я с моста, — говорю…

— Милая вы моя, — отвечает она ласково, — очень вы меня превратно поняли. Понимаю: косность вас держит и к свету не пускает. Но с этого дня можете на меня положиться, это, — говорит, — моя обязанность женщине открывать глаза и рабские оковы с нее снимать. Вы, — говорит, — теперь ничего не бойтесь и взирайте спокойно, — царское время девушек насиловать прошло, а молодым матерям в воду сигать тоже… У нас теперь женщина всегда на переду: в трамвае ли, в очереди за галошами, так, — говорит, — и в жизни…

Услыхал эти справедливые слова Михал Василич, встает, конечно, молча и в переднюю комнату за американской своей шляпой. Оделся и ушел.

А утром и Клавдия Ивановна приехала. Входит такая розовая, беды, конечно, своей не чует, на жизнь взирает спокойно, а я как обхвачу ее за холодные коленки, как заплачу на голос:

— Милая вы моя, дорогая вы моя, я вам счастье принесла, а вы мне несчастье подарили! Молодая моя жизнь в вашем дому безвозвратно разбита, и опозорена я навсегда, и одна мне дорога, как барышне той…

Сразу она с лица переменилась, спрашивает меня страшным топотом:

— Что еще случилось? Какое несчастье?

— Снасильничал, — говорю, — надо мною Михал-то Василич ваш… И все слышали, и женщина с портфелем на вашей кровати ночевала, а Михал Василич вчера из дому ушел и посейчас не воротился…

Опустилась она на сундучок, ноги, должно быть, подкосились, слова сказать не может, и лица на ней и того нету. Бормочет слабым голосом непонятные слова:

— Все, — говорит, — одно, — говорит, — к одному теперь… Одно к одному!

Словно пташка какая решающего своего выстрелу дождалась. И так мне жалко стало ее в тую минуту безысходного печального горя, что сижу я с ней рядышком и плачу навзрыд, будто маменьку хороню. Плачем обе над женской нашей бедой, а я, между прочим, и говорю:

— Вот какая печальная будет теперь моя жизнь! И что только Михал Василич надшутил?… А если, не дай бог, ребеночек…

Сказала я про ребеночка — она даже затряслась вся.

— Почему ж, — говорит, — тебе такое счастье, а мне нет?

Но только не поняла я: к чему она про счастье свое вспомнила в ту безысходную минуту? А к вечеру сидим мы печально вдвоем, словно у нас кто умер: во всей квартире — страшная тишина, и все чудится, что по углам кто-то ходит, одна на другую глаза поднять боимся, молчим каждая про свою думку, а он и вот он — Михал-то Василич! звонит! — и не пьяный звонит: всегда я по звонку угадывала, какой он… Твердо звонит. Решительно пальтецо в передней снимает, помочь хотела — рукой отвел, а в комнаты вошел — оробел сразу, стал под двери. И вижу я: Клавдия Ивановна поднимает на него измученные глаза, и подбородочек у нее зашелся, трясется в слезной истоме…

— Мишенька, — говорит, а сама словами давится, — вся наша жизнь теперь разбита… Нету у нас жизни, три жизни ты загубил, а за что?

Он шляпу в руках вертит, пальчиком пыль сбивает, а потом бросил шляпу на канапе, под ногтями чистит и вздыхает.

— И все бы, — говорит она опять, — я тебе простила ради большой моей любви, потому, — говорит, — в моей любви вот она вся я — и как живу, и как дышу! А люди нас с тобой не простят: далеко, — говорит, — твой порочный круг раскинулся, и сомкнется он над вашими несчастными головами…

Заблестели у него глаза, и, — слышу, — голос будто не его уж, а решительный и серьезный, и говорит он так:

— Знаю я единственный выход из мертвого того тупика… Я, — говорит, — все за эту ночь на московских улицах продумал, и не отговаривай ты меня — я навсегда решился!

— Какой же выход, Мишенька? — спрашивает она тихим голосом.

— Осталось мне только одно, — и головой отчаянно трясет, — сойти с жизненной дороги без сожаления, умереть, как последнему псу! — Шепотом сказал, очень страшно это слово сказал. И тут же зарыдал, в коленки ей бросился, обнял коленки и елозит по ним забубенной своей головой. Очень печальная была та минута.

И пошли у нас тут дни, словно в тюрьме и словно мы каторжники, прикованы к одной колодке — связанные своей судьбы дожидаемся. Клавдия Ивановна все ходит, бывалача, по квартире и поет тоненьким голоском: «Как печально камин догорает…» У меня из рук все валится, ни за что взяться не могу. Выйду на двор тоску развеять, а там Платон Петрович загадочно сидит на лавочке и опять мне разные намеки делает.

— Очень, — говорит, — недолго осталось вам свою судьбу искушать, — и ей, — говорит, — в тюрьму идти, и ему, — говорит, — туда же. Как же тогда вы управляться будете, Евдокия Степановна?

— Ох, дорогой товарищ, — отвечаю ему, бывалача, — не говорите мне про то, не бередите нашу несчастную рану, — а у самой во-о как сердце жундит: чтоб он рассказал то, что и к чему? Да рази им, кобелям, можно, чтоб девушка доверилась. Будя — обожглась на Михал Василиче — на Платона Петровича стала дуть. А как в самом деле мне управляться? Ай я затем в Москву приехала, чтоб пузо носить? И стала я тут сумлеваться: уж впрямь не сделал ли Андрюшка альбо кулема этот пузо: как приехала в Москву — все нет и нет того, что надобно.

— Ах, — скажу, — Платон Петрович, моете вы в день десять человек, а когда и пятнадцать, и на всех языках слова говорить умеете, и видать, что ученый человек, — зачем темную девушку в секрете держите? Какую тайную мысль имеете?

— Я, — отвечает, — учить — учу, а тоже и о себе забочусь… А вы, — говорит, — сейчас в роскошном положении жизни находитесь и загордели — слово когда вечерком сказать, и то вас нету!

Ну, только все откровенные те происки остались ни к чему. Начались тут суды — что ни день, то суд. То его тянут в милицию, то ее к следователю, то меня показание давать — совсем я с теми судами затормошилась. И очень мне жена председателева тут помогла. Волновалась, за меня душевно беспокоилась, словно я ей дочь родная. Так, бывало, и чешет самоотверженно следователю:

— Нынче темные предрассудки ликвидированы! Кончились рабские времена раз и навсегда! И если, — кричит, — у всех на глазах женщин будут почем зря насиловать — не построить нам здание увек!

Очень складно у нее про здание выходило и еще про платформу!

Клавдию Ивановну еще до суда арестовали. Пришли днем два товарища из милиции и спрашивают очень вежливо: «Вы будете гражданка Сеткина? А если вы — пожалуйте с нами на минуточку». С той минуточки она и не вернулась. И я же ей рубашечку в Бутырку носила — и видела: шла она по колидору — тоненькая, словно девочка, глаза одни страшные большие горят, запали глаза, как у покойника.

— Страшно-то как, — говорю ей.

— Ничего, — отвечает, — ничего не страшно, есть, — говорит, — и еще суд, — и ручкой себя по сердцу, — он куда пострашней будет!..

А как вызвали нас в суд — пошли мы рядышком с Михал Василичем. Небритый он, в пальтишке, воротник поднял, людям в глаза не глядит, будто у него на лбу вся его преступления написана. Пришли мы, народу, конечно, очень много, говорят нам: «Снимите ваши пальты и скажите нам, по какому делу вы будете?» Михал Василич отвечает с горькой своей усмешкой: «По делу акушерки Сеткиной, горемычные свидетели!» «А тогда, — говорят, — пожалуйте вот сюда и тут в спокойствии дожидайтесь — вас обязательно вызовут». И верно: вскорости позвали в большую залу, а там перед столом стоит Клавдия Ивановна, и за ней красноармеец с саблей наголо, а судья и говорит нам: «Пролетарский суд предупреждает вас говорить всю правду, свидетели, и должен вам наперед сказать, что за неправду вас самих судить будут. А теперь, — говорит, — идите в комнату, вас позовут». Вышли мы, но только меня сейчас же назад кличут и одное. И спрашивает судья:

— Где вы познакомились с гражданкой Сеткиной?

— У нас, отвечаю, в Зеленой Слободе. У нас ейный отец двадцать лет священником состоит. Этим летом подружились мы с ней, как подружки…

А судья еронически перебивает:

— Как же вы, гражданка Сеткина, свое происхождение укрыли? Суду, — говорит, — очень интересно узнать, что вы — дочь служащего культа…

Расспрашивали нас до позднего вечеру — и про барышню Синенкову, и про аборты, и как жили, и что ели, — ну я, конечно, вижу: все сами знают, стала говорить, как плакали у меня на сундучке абортистки и как убивались они и руки Клавдии Ивановне целовали, а потом встал прокурор и стал говорить речь. И такое наговорил он про Клавдию Ивановну, что ахнула я!

Тут же ее, суку, на три года присудили и чтоб прямо из зала в тюрьму. Сижу я, а чувствую, что жжет она меня своими глазищами, трясется вся, того и гляди по-матерну за мои справедливые слова облает, однако смолчала, глазами повела и ушла.

А пришли мы домой, хахаль-то мой горький, Михал Василич, спрашивает меня, конечно, с горькой усмешкой:

— Дунюшка, за что ты Клавдиньку утопила? Ай она тебе беду сделала? Ай она не вытащила тебя в город на хорошую жизнь? Есть у тебя бог ай нет?

— Про бога, — отвечаю, — лучше помолчим, Михал Василич. Много, — говорю, — в вашем доме я счастья видала? Стирала, готовила на вас, а вы мне жалованье платили? Какую прозодежду давали? Какой отпуск представляли? Только, — говорю, — делов ваших, что беременная от вас стала…

— Что ты! что ты! — руками машет, как оглашенный черт, — невозможно, что беременная ты!

— Очень, — отвечаю, — возможно, факт на лице…

Затрясся он, шипит на меня шепотом:

— Что ж, значит, и меня губить будешь? Меня, — и даже плачет, — нельзя губить, у меня талант погибнуть может!..

— Мне, — отвечаю, — на ваш талант наплевать, Михал Василич! — Очень я тогда свою силу почувствовала и смелая стала — стр-расть! — У меня, — говорю, — может быть, десять талантов пропадает, и мы про то не знаем! Нельзя безнаказанно пролетарское здание разбивать!

Молчит и головой трясет. Синий с лица стал, нехороший…

Но только вскорости и его вызвали в суд…

Спрашивали нас, спрашивали, жена председателева тоже все рассказала и волновалась, Платон Петрович на мою мельницу доказывал, а как выложили все до точки, тут прокурор и говорит: «Прошу ввиду ясности дела взять гражданина Сеткина под стражу!» — и начал свое слово держать.

И присудили они Михал Василича на три года, и чтоб со строгой изоляцией, а отсидит, чтоб из Москвы уехал и жить тут не смел, а мне говорят, чтоб я с него требовала на содержание ребенка и что на всее квартиру наложут арест, чтоб все на ребенка шло. Председателева жена взволновалась ужасно: «Об этом, — говорит, — товарищи судьи, вы не сумлевайтесь, об этом наш долг позаботиться, всем правлением решили сеткинскую комнату ей с ребенком предоставить, а раз на имущество, — говорит, — наложен по алиментам арест, то это очень предусмотрительно, пусть живет, а я ей службу найду»… И ласково берет за мое плечо и ведет из суда. А я иду, как во сне, и поверить не смею… Пришли мы в этую комнату, плáчу я, разливаюсь: неужели пришла моя мечта, и все роскошество — мое, и что Михал Василич будет всее жизнь на ребенка платить, — плáчу, конечно, от радости и говорю председателевой жене:

— Как же мне теперь быть? Прямо не верю своему счастью! И если, — говорю, — маменьке на деревню написать — тоже не поверит.

— Что ж, — отвечает, — и горя много было, но теперь, — говорит, — надо в профсоюз записаться, чтоб из тебе выдвинулась на платформу сознательная гражданка, а не шатай-валяй!..

— Господи, — отвечаю, — не только в союз, полы вам каждую неделю буду мыть…

— Этого мне не надо, — строго мне говорит, — я по долгу делаю, а не за интерес…

И стала я жить одна, и потекла моя жизнь роскошно. Продала ейные инструменты по аборту соседней акушерке, шубу его продала, запонки золотые, что он поминал, часы луковкой — живу, словно барыня. Встану утром, сварю себе кофею или там чаю какого и пойду неграмотностью заниматься. Записали меня, конечно, в союз и все взыскали, что зажила у них, за прозодежду и за отпуск. Конечно, теперь мне родить приходится, но председателева жена говорит, что в городу на это государство смотрит и денег дает — не то что моя маменька, бывалача, в поле под ракиткой родит и сама дитя домой тащит. Стала я роскошно жить — Платон Петрович и вот он. «Всегда, говорит, — вы мне нравились бесподобно, а что грех на вас есть, теперь, — говорит, — этого греха нету: аннулировано, и женчина большую слободу имеет: роди от кого хочешь, никому дела нету, только чтоб алименты платил аккуратно…» Очень большое счастье обещает Платон Петрович:

— Актеры, — говорит, — отнюдь не плохо зарабатывают, — не только ребенку на молоко, и вам на мороженое хватит… А если вы согласитесь со мной законно расписаться — возьму рабочий кредит, и всее тебя, как куколку, разодену…

Да только оставила я без внимания его лукавые речи.

— Что одеть меня, — отвечаю, — посул даете, так я, — говорю, — и так Клавдии Ивановны платья ношу, хорошие платья, и желтенький жакетик по судебной описи мне достался… Нет, дорогой Платон Петрович, очень я в городе поумнела, и пролетарское мое происхождение не дозволяет мне заключать брак но расчету… моя мечта дальше идет!

И задумала я Андрюшку в Москву выписать. Все ж таки — рожу, а ведь неловко ребеночку без родного отца быть.

И вот какая моя к тебе, Грунюшка, будет окончательная просьба. Приедешь ты на Зеленую Слободу — скажи ты ему, черту гололобому, чтоб ехал сюда и об жизни не беспокоился, потому моя мечта вывезла наперед его, и что пиджак михал-василичев я ему сберегла и портсигар серебряный тоже пока не продавала…

1927

Глеб Алексеев

Дело о трупе

Акт о найденном трупе

Народный следователь 2-го участка Збруевского уезда, рассмотрев дело о неизвестном трупе, найденном сего 12 июля 1925 года, нашел:

12 июля близ посада Стрешнево, под городом Збруевым, в кустах, недалеко от берега Оки пастухом Серегиным был случайно обнаружен совершенно разложившийся труп неизвестной женщины. По заключению судебного врача, производившего осмотр трупа, определить причину смерти женщины ввиду крайне сильного разложения трупа не представляется возможным. Живот оказался сильно вздутым, нижняя челюсть, кишевшая червями, отвалилась, глаза поклеваны птицей, и, кроме того, левая нога, подвернутая в ненормальном для мертвеца положении, обкусана зверком, имеющим мелкий зуб. Судя по степени разложения, можно заключить, что труп находился в кустах не менее трех недель. По останкам платья и белья гражданки города Збруева Анна Феоктистовна Голубева и ученица фабзавуча Евдокия Павловна Маршева признали, что найденный труп принадлежит дочери первой — Александре Петровне Голубевой, пропавшей несколько дней тому назад без вести. По показанию гражданки Маршевой, с которой покойная жила последнее время, Голубева похитила золотое кольцо и платье Маршевой. Будучи задержана по заявлению Маршевой милицией, Голубева была отпущена под подписку, но затем скрылась. По показанию Маршевой же, Голубева все время тяготилась жизнью и намеревалась покончить с собой: отравиться или утопиться. Такое же намерение покончить с собой Голубева выражала комсомольцу Наседкину, Евгению Ивановичу, которому показывала револьвер «наган», что и видно из показаний Наседкина. Мысли о самоубийстве находятся также в оставленном ею дневнике.

На основании вышеизложенного и принимая во внимание, что в настоящее время судить о причине смерти Голубевой нет достаточных данных, но является большая вероятность предполагать, что Голубева покончила жизнь самоубийством — народный следователь 2-го участка Збруевского уезда согласно ст. ст. 202–203 Уголовно-Процессуального Кодекса постановил:

Настоящее следственное производство препроводить в Яловинский губернский суд для прекращения в установленном порядке за неустановлением наличности преступления в данном деле.

Народный следователь 2-го участка Збруевского уезда

С. Борисов.

Дневник

Обыкновенная клеенчатая тетрадь ученического типа. На первой странице нарисованы плохими фиолетовыми чернилами: роза, копье и подобие голубя, несущего в несоразмерно большом клюве конверт с именем: Шура Голубева, 17 лет.

Ниже три записи, все на одной странице:

Начало дневника

Подарок в день моего рождения от Дины. Мне исполнилось 17 лет. Начинаю писать все свои приключения.

Сегодня я подстригла волосы до уха.

* * *

Альбом сей прекрасен,

Я с этим согласна,

Но лучше всего

Хозяйка его — я, Шура Голубева.

* * *

Мы сидели дома в 9 час. вечера: я, Дина, Люба, Коля Ложкин. Я думала, что приехала жить в общежитие дома имени Ленина от мамы, из дома Тешкина, на самое короткое время, а вот уже декабрь, и я еще живу с девочками — Диной и Любой. Когда-то я расстанусь с общежитием? Тогда напишу на память… Шура Голубева, 17 лет.

декабря 1924 г.

Сочинения А. П. Голубевой

По фабричной улице

В Ленинском доме

Есть три барышни у нас

С фабрики Калинина.

Много звездочек на небе,

Половина месяца —

В доме Ленина девчонки

От любви бесятся.

С утра и до ночи у них

Песни, пляски слышишь…

Люба с Диной сподтишка,

Одна Шурка с горлышка…

* * *

С сегодняшнего дня 6 декабря я начала работать на банкоброшах. Все может быть! В скором времени буду я банкоброшница.

На память Шуре Голубевой от Коли Ложкина.

Не трудно влюбиться,

Но трудно любить,

Но трудно расстаться,

Любовь позабыть.

Ты хочешь знать, кого люблю я

Его не трудно отгадать.

Будь повнимательней читая,

Я не могу тебе сказать.

Коля Ложкин. 7 декабря 1924 года.

* * *

Вечером, 9 декабря 1924 года.

Сегодня я сходила на фабрику, пришла с фабрики в 10 час. утра, разулась и легла на диван читать книжку о половой жизни молодежи, да и затем уснуть до 3 часов дня, покамест придет с фабрики Дина. Ну, я легла на диван и, наверное, читала с полчаса, а Динке оставила записку, чтобы меня разбудила. Ну, сплю. Пришла с фабрики Динка, будит меня: «Шура, Шура, вставай!» — а я не захотела, и еще уснула. Проснулась я, и захотелось мне напиться чаю. Вдруг стук в комнату, я отвечаю: «Войдите!» Пришел к нам Ложкин Коля и говорит: «Я хотел лечь дома спать, но боюсь просплю на партдень к семи часам». Я сходила за кипятком, напились мы с Динкой чаю, а Колька лег на мою кровать и говорит: «Ох, если бы было возможно, то я уснул бы здесь… Да боюсь, что вы меня не разбудите!»

Кончили мы пить чай, Динка стала возиться с Колькой, вдруг стук. «Войдите!» Пришел Женя Наседкин за Динкой на собрание, а она говорит: «Сегодня — не комсомольский день, я не пойду на парт-день, я лягу спать». Потом Дина мне говорит: «Шура, пойдем на собрание (вот гудит гудок на ситцево-набивной — 9 часов вечера) в дом советов, а?» — «Нет, нет!» — «Идем, ну, что мы будем сидеть дома, — мы выспались, идем, Шур!» — «Нет, Дина, если хочешь — идем гулять, а не на собрание». Она говорит: «Ну, идем!» Идем, так идем. Мы оделись, обулись — я, как всегда, в своем пиджаке песочного цвета, в красной повязке, в туфлях и в галошах. Коля говорит: «Девочки, идемте со мною, вы меня, кстати, проводите для прогулки». На улице так хорошо: не особенно ветрено, не особенно мокро.

Шли мы по фабричной улице — конечно, Коля взял нас под руки, шли до самого дома советов. Дошли до театра, вдруг два пьяных парня толкнули (сейчас поем хлебца с маслом, буду еще писать) Кольку. Ну, тут, как и всегда пьяные, стали придираться — мы с Динкой скорей, скорей, да и отошли ото всех: и от пьяных, и от Кольки с Женькой. Идем тихонечко, дошли до больницы Семашки — вдруг там в садочке сидят мужчины на лавочке, а оказывается, там один был в припадке. Мы зашли в ограду, посмотрели на припадочного — он лежал на земле с разбитой головой и с пеной у рта. Ну, посмотрели и пошли дальше по Сталинской улице, дошли до магазинов, поинтересовались на выставке материалами и пошли дальше. Вдруг навстречу Серко с товарищем. Подошли к нам. Серко и говорит: «Пойдемте, девчата, пройдемся!» Мы согласились, Серко взял нас под руки, и пошли мы по Сталинской улице с большими разговорами. Дошли до дома, попрощались и разошлись мы домой, а наши ребята — уж и не знаю: куда пошли? Пришла домой, я прямо разделась и скорей давай записывать на память нашу прогулку. А теперь нужно спать! Ну, остаюсь жива и здорова до следующего дня. Динка уже лежит в постели. Закончила писать в 10 часов вечера. Писала волна — узнайте: кто она?

* * *

Никогда я не забуду

Твое милое лицо,

И вечно помнить буду —

Приятно время так текло.

В правом углу страницы написано большими буквами:

ШУРА-ДУРА.

Один лишь поцелуй,

Одно лишь необдуманное слово,

И мир уже не тот,

И счастье не вернется вновь.

10 декабря, вечером, когда не хотелось спать.

Без числа, на отдельном листке:

Когда-то я видела в свою жизнь раз затмение луны, это мне пало на память. Я тогда жила у мамы. В ту ночь я гуляла с Серко, а теперь о Серко и о тех вечерах мне остались одни слезы. Остаюсь жива и здорова, Шура Голубева, 17 лет.

* * *

Дана душа, чтобы молиться,

Дано сердце, чтобы любить,

Но надо знать, кому молиться,

И нужно знать, кого любить…

Сейчас сижу и думаю: затем я живу и для кого я жила? Для него. И то вдруг случилось, что он не со мной. Ну, что ж делать — остаюсь жить. Шура Голубева, 17 лет.

(На церковный мотив)

Во время оно

Ехал поп из Иерихона.

За ним отец Макарий

На кляче карей.

Взбесишася кляча каряя

И понисоша отца Макария.

Возопияше Макарий гласом велиим:

О, господи, господи,

Услышь молитву мою,

Останови клячу сию!

И бысть услышан голос с неба:

Тп-п-пру!

* * *

Ведь комсомольцы мы,

Союз наш крепко выстроим,

Шестьсот тысяч ребят таких

Объединяем мы!

Ведь боевые парни мы,

Отрядами ударными

Пойдем бороться с властью мы

Насилья и тюрьмы.

* * *

Опадают осенние розы в саду,

Не поет соловей, только ты,

Моя дорогая, все сидишь

У постели моей.

12 декабря, в 11 часов вечера.

Пометка рукой Шуры Голубевой: Все писано в один вечер.

13 декабря.

Только что пришла с фабрики — 8 часов вечера. Вот сегодня я купила себе куколку, да мама еще подарила мне вчера куколку с ванной. Значит, у меня теперь одна маленькая куколка в ванне, а другая побольше. Ну, я их сейчас положила на кровать, а сама сижу пишу. А ведь там около ворот ждет уже Колька Ложкин! Ну его к черту! Не хочу я с ним проводить время. И не то чтобы он мне не нравился — нет, он парень ничего себе, но другой раз любить не могу и не хочу. Пусть гуляет Динка, но не я. Вот как рассудила я сегодняшний вечер. Как вспомнила я сейчас, что мне идти гулять, — так и представляется Серко. Вот бы с ним я поговорила, рассказала бы ему все, но это, конечно, теперь уже поздновато. Ну, что делать — жду лета, а там видно будет. Еще раз пишу, что лучше сидеть дома, а с Колькой Ложкиным быть не хочу.

Вот на днях я поссорилась с Диной. Она говорит, что никаких мужчин на свете не нужно, что без них гораздо лучше. Теперь Дина ушла в клуб, а я одна. Ну, что я сейчас? Если я с ней на днях не помирюсь — уйду жить опять к маме, — скорей, скорей от этой скуки! Сейчас ухожу в дом крестьянина за булкой и колбасой. Остаюсь жива и здорова, Шура Голубева, 17 лет.

* * *

Вот сейчас я вышла на улицу, хотела идти в дом крестьянина, а напротив наших ворот стоит Колька — я вернулась обратно в комнату. Лучше до завтра не поем, а гулять с ним не пойду. Скорей бы он ушел. Не хочу, не хочу! Жду, что будет? Не успевши написать слова дальше — стук в дверь.

Я притаилась. Стучит еще. Во мне вся душа ушла в пятки — ох, этот момент я буду помнить всегда! Постучал он еще раз, я молчу — и пошел. Я закрыла электричество и тихонько к окошку подошла, села на диван и смотрю в окно, но ничего, покамест тихо, — что будет дальше? Иду за булками. Еще раз пошла — все стоит. Ну и черт! Не хочу. К черту!

* * *

15 декабря, 4 часа дня.

Сегодня воскресенье. Я встала сегодня в 10 часов утра, убрала кровать и пошла к маме. У мамы пробыла до 3 часов дня. Провела время очень хорошо, собрала маленьких ребятишек и девочек со всего дома и начала играть с ними в мяч. Потом разорвался мяч, я стала обедать. Пообедала, немного посидела с мамой, от говорит: «Почему ты, Шура, живешь в общежитии, а не у нас, дома?» Я говорю: «Мама, я работаю на фабрике иногда и ночью, и мне надо заниматься в школе, я вас буду очень стеснять. Нет, так будет удобнее». А к маме с фабрики очень далеко, и потом у нее в комнате очень много икон, и она старых взглядов, не понимает роли современной молодежи…

Ну, пообедала я и пошла на улицу. Пригласила я Марусю: «Пойдем ко мне!» — она согласилась. Мы пошли, идем тихонько, дошли до Каменного моста, немного отходим от него — вдруг громкий залп выстрела. Мы с Марусей перепугались, я говорю: «Это — выстрел, но не из ружья и не из револьвера, очень что-то громко» — и опять идем преспокойно. (Немного пропустила.) Когда мы услышали выстрел, то я тотчас же увидела большой столб дыма со старого моста. Мы постояли, подивились и опять идем преспокойно. Но все-таки заглядываем и в ту сторону, где много черного дыма. Это место на реке, возле ситценабивной фабрики. Вдруг видим: один бежит, за ним другой — видно, дело плохо. Прибегаем туда, там, оказывается, вот что было: ловили рыбу в проруби пять мальчиков, каждому не больше пятнадцати лет. Ну, ловили рыбу, жгли костер и нашли в навозе бомбу. Они, наверное, не подумали, что она может им грозить опасностью, положили ее в костер. Видят, что она не взрывается. Один из мальчиков взял палку и пошел поковырять в костре. Подложил бомбу подальше в угли, а сам бросился бежать. Не успел отбежать шагов десять — взорвалась бомба и убила мальчика, который упал и умер с палкой в руке. Его во многих местах ранило. Мальчику приблизительно около 11 лет. Вот я сегодня видела большое несчастье, пришла домой и села писать. А теперь сейчас буду дожидаться 8 час. вечера, может быть, пойду гулять. Остаюсь жива и здорова, Шура Голубева, 17 лет.

* * *

Не ругай меня, мамаша,

Что сметану пролила!

Я сама себе не рада,

Что я в девках родила…

Писала волна! Узнайте, кто она?

* * *

Любовь — солома,

Сердце — жар.

Одна минута —

И пожар!!!

* * *

Шура собой некрасива,

Улыбка у меня хороша,

Но зато всем на диво,

Какие у Шуры глаза!

* * *

Я люблю тебя, ты мне нравишься,

Пойдем в совет — обвенчаемся…

Все четыре отрывка записаны в один день, число не указано.

На память Шуре от Дины

Быть может, волны света меня умчат куда-нибудь!

Ты вспомнишь, что была у тебе подруга, на которую

Ты не надеелась, но это было напрасно!!! Помни

Меня, никогда не забуду тебе.

Твоя верная Дина.

А вот говорят;

Кто возьметь дневник бесспроса,

Тот останется без носа,

А вот я взяла бесспроса

И осталась с носом.

Дина

18 декабря, 8 час. вечера.

Вот сейчас только что ушли девочки в клуб на занятия, за ними зашли Колька и Женя. Ну, и что же! Вот все ушли, а я дома. Мне очень и очень скучно, вечная политграмота мне надоела, развлечения никакого нет, с мальчишками я не занимаюсь, писать в дневник мне не хочется. Ведь люди не знают, с какого вечера у меня всегда плохое настроение. Что делать, не знаю и потому бросаю карандаш и ложусь спать. А завтра мне работать утреннюю смену. Остаюсь жива и здорова, хотя и скучно мне, скучно очень, но что делать: насильно мил не будешь…

Шура Голубева, 17 лет.

24 декабря 1924 года.

Пришла я от мамы в 6 часов вечера. Дина приготовила чаю, сели мы чай пить, а Дина и говорит: «Я сейчас иду в клуб, завтра наше рождество. Пойдем, ты стала очень редко ходить в клуб, это могут заметить». «Нет, — говорю, — я не пойду, я лягу спать». Ну, Дина вышла из дома, видит пламя пожара, бежит обратно в комнату и говорит: «Шура, одевайся, смотри, пожар-то какой горит!» Я вылезаю из-за стола, одеваю пальто на плечи и в одних галошах алё! Прибежала, посмотрела, постояла несколько минут… озябла, потому что было морозно, а я без перчаток и в одних галошах, думаю: что ж, надо бежать домой, пожар меня не интересует — горела мельница. Прибежала домой и села писать для памяти. Сидела я долго одна и сейчас думаю ложиться баиньки, завтра-то рождество.

* * *

Эта жизнь мне надоела,

Этой жизни мне не жаль,

Сердце просит жизни новой,

Сердце рвется, рвется в даль.

Это я писала потому, что мне спать не хотелось. За окном падает снег. Серко ушел от меня навсегда. Сегодня, на улице увидев меня, перешел на другую сторону, чтобы не поздороваться.

* * *

Пой, ласточка, пой…

Эту ты песню еще повтори

О счастьи любви.

24 декабря.

Частушка

Мы с миленком живем-улыбаемся,

И коммуну создать собираемся.

Не ходили в церковь с ней к долгогривому,

Мы по-красному венчались, по-новому.

Причащаться не пойду, не хочется,

Там заразу подцеплю — не расплотишься.

Я в коммунию вступил, дело Ленина,

И Машуху прихватил, нету лени в нас.

Женоотделом делегаткой я назначена,

Запою я песню звонче солнца красного.

Это мы выступали дуэтом с Колькой Ложкиным на рождественском вечере в посаде в клубе имени Буденного. На вечере была мама, после моей песни она ушла, так что я ее не видела, а думала, что она меня позовет к себе.

27 декабря, 10 часов вечера.

Комсомольская стихира

Рождество твое упраздняется,

Наше, новое рождается.

Ныне звездою служащие Астрономы и учащие;

Интернационалом и Чон’ами.

В землю вгоним старое, смердящее.

Днесь новь преосуществленную рождаем

И комсомол мировой славословим.

Шар земной от края и до края

Звезда осветила новая —

Радуйтеся и веселитеся,

Все народы и нации.

Слава в вышних солнцу,

А на земле электрификации.

28 декабря 1924 года я сбрила брови. Это для того, чтобы я могла помнить, когда и с какого времени я сбрила себе брови.

Шура Голубева, 17 лет.

29 декабря 1924 года.

Я сидела совсем одевши и ждала, когда проснется Дина, чтобы вместе идти на фабрику. Остаюсь жива и здорова.

* * *

Довольно, довольно,

Зачем издеваться?

Меня ты не любишь, я знаю, давно!

Зачем же над чувством другого смеяться:

Чувство от бога дано!

Шура и Серко.

30 декабря 1924 года.

Я работала на зачин, меня Дина разбудила в час ночи, и я побежала на фабрику. Дошла до аптеки и спросила: сколько времени? Мне сказали: час ночи. Делать нечего, спать я не хочу, так даешь писать!

Эту неделю я всю ходила на фабрику бешено. То в час, то в два ночи.

А в пятницу проснулась, думала, что час, а оказалось, что второй гудок, но все-таки поспела.

Шура Голубева, 17 лет.

* * *

Я верила ласкам твоим как святыне,

Мечтала в них правду найти.

И все поняла. Не верю отныне.

Не нужно объятий твоих.

* * *

Откуда произошел этот дневник? Да вот откуда! В день моего рождения, когда мне исполнилось 17 лет, подарила мне клеенчатую книгу Дина Маршева. Я так и наметила, что книга эта будет у меня дневником. Потом я от глупости стала вырывать листья, но теперь я никогда не буду вырывать.

Да, есть у меня двоюродный брат Толя Кобяков. Ему сейчас 15-й год, а я люблю его лучше, чем родного брата Петю: он для меня уважителен. Я тоже всегда желаю ему наилучшего счастья, как он мне сегодня пожелал в новом году.

Александра Петровна Голубева, 17 лет.

Я девчонка, а?

Листок тайны

7 сентября 1924 года.

В праздник юношеского дня (????).

Я должна справить годовщину 7 сентября 192* года. Во-первых, никуда не ходить, несмотря на то, что по всему СССР будут развеваться красные знамена, несмотря на то, что будут играть оркестры музыки… Мне нужно хоть годовщину справить, т. е. вспомнить сколько я, да?… перенесла страданий и мук. И вот теперь наступает 192* год, я днем и ночью страдаю, и никто не видит, никто не знает…

О-о-о, рассвет моей жизни, вернись обратно!

* * *

Невинная жертва, как дорого ты

За сладостный миг уплатила,

За то, что не знала мирской суеты

И так горячо полюбила.

Как тихо, спокойно в семье я жила,

В родительском доме с мамашей.

Как райская роза тогда я цвела.

С невинною чистой душою.

А он, обольститель коварный и злой,

Осыпал богатством и лаской,

Хотел меня сделать поддельной женой,

Но игра вышла слишком опасной.

Достигнувши цели, угасла любовь,

Девица ему надоела,

Как грязную тряпку, ненужную вещь,

Бросает ее он так смело.

7 января 1925 года.

Я купила себе обновки: галоши (3 руб. 30 коп.), туфли (3 руб.), кофточку (2 руб. 50 коп.). Остаюсь жива и здорова.

Подарил мне брат на память свою фотографическую карточку сегодня, 7 января.

Сегодня к нам приходили мальчишки Колька Ложкин и Женя Наседкин. Они сидели у нас до 8 час. вечера.

На память Шуре от Коли Ложкина.

Вечно, вечно ты пробудешь,

Шура, в сердце у меня.

Ты совсем меня забудешь,

Но я Шуру никогда.

* * *

Писать решился я невольно,

Любовь заставила меня,

Она мне сердце давит больно,

Прошу вас выслушать меня.

Коля Ложкин. 7 января 1925 года.

На память Шуре Голубевой.

Писать красиво не умею,

Письма украсить не могу,

Но извиняюсь, милая Шура,

Что я вас крепко так люблю.

Евгений Наседкин.

Хороший мальчик Евгений, а Шура Голубева — не скажу!

Романс

Любить, но кого же?

На время — не стоит труда,

А вечно любить невозможно…

К черту вас, сказал Тарас…

15 января 1925 года.

Сегодня я проснулась рано, в 9 час. утра, спала я на диване для того, что у меня кроватка была хорошо убрана и мне не хотелось ее разбирать. Ну, встала я, разбудила Динку, а сама тем временем стала прибираться в комнате потому, что думала, зайдет Женя Наседкин. Но мне его видеть не пришлось… Что делать! Напились мы с Диной чаю, она стала собираться в клуб на занятия физкульта, а я решила подождать дома до 4 часов дня. Может быть, придет? Но вот миновало и четыре часа, я в комнате одна и думаю: дай-ка я пойду к маме от скуки. Пришла к маме, мама мне предложила пообедать, поставила самовар, напились мы чаю, я пошла навестить дядю Мишу, просидела у них до семи часов вечера, попрощалась и ушла опять к маме, взяла у мамы пироги и пошла домой. Шла я домой, так хорошо и приятно было идти: не очень холодно, а ласково свежо. Домой не хочется, гулять идти тоже и не с кем. Пришла домой, разделась и села писать на память. А теперь думаю: неужели я весь 1925 год буду жить так скучно, как я нахожусь сейчас? Неужели прошли те дни расцвета моей жизни? Ой, как скучно!.. Скоро уж придет весна, эта — как называется — пора любви, а мне пора слез. Позабыть бы!

Уж видно придется ждать лета, может быть, я тогда буду ходить гулять в бор, в сад, на кладбище — мои любимые места.

* * *

На окраине возле города

Я в рабочей семье родилась.

Мне пятнадцать лет. Горе мы-мы-мы…

НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ.

Так светло, уютно в землянке,

Тихо в печке поленья горят,

Вьются, прыгают искры-былинки

И о чем-то со мной говорят.

Вы горите, дрова, веселее,

Грей меня, огонек золотой.

Пусть в душе моей станет светлее,

И не буду я так одинока.

Не согрела меня горе-доля,

Много сил и огня отняла,

Познакомила с горькой неволей,

А взамен ничего не дала.

Не видала я от мальчиков ласки,

Дней счастливых я в них не нашла,

Не свивала меня ночь светлой сказкой.

На заре поцелуй не звучал.

20 января 1925 г.

Нужно поставить сто лошадей в десяти стойлах, чтобы в каждом стойле была одна лошадь???

С Т О Л О Ш А Д Е Й

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

3 февраля 1925 года.

Вот сейчас семь часов вечера, я сижу дома одна и думаю: когда-то будет лето… февраль, март, апрель, май, июнь, июль… Если я дождусь, то я должна написать в те месяцы что-нибудь. Буду ждать! Остаюсь жива и здорова.

Шура Голубева.

* * *

Ох, вы звери, мои звери, звери лютые мои,

Растерзайте мое тело, тело белое мое,

Выньте сердце, отнесите другу милому мому,

Милый взглянет, усмехнется,

Все, может, вспомнит про меня…

1925 г., 10 февраля, я писала на постели, лежала и писала в 9 час. утра.

Прибаутка

И туда-сюда дорожка,

И туда-сюда межа.

Кто мого С — у полюбит

Тот покушает ножа.

Бабы — дуры, бабы — дуры,

Бабы — бешеный народ,

Увидали девку с парнем

И стоят разинув рот.

Не скажу, кого люблю,

Не скажу которого,

У него четыре брата,

Люблю чернобрового.

Я хожу, хожу-гуляю,

Гуляю у сада,

Милый не был три недели,

Какая досада.

Я страдала, страдать буду,

И собой не дорожу,

Мать мне голову отрубит,

Я баранью привяжу.

Вот мы сейчас сидели с Женей на лавочке, а я даже не знаю, на какой это улице. Шура-Дура, черт!

24 февраля 1925 года.

Сижу дома и никак не могу ни с чем сообразиться. Уж так мне скучно! Я одна, тихо в комнате. Дина ушла на репетицию, а мне не захотелось, и я осталась дома. Не знаю, что и делать? Идти никуда не хочется, подруг иметь не хочется, любви тоже. Все через Серку! Ах, зачем я так рано любила? Неужели я не знала, что это — ложь, обман? Неужели я не знала, что это не надолго, и думала, что это легко, но теперь…

О, где же года 1923 и 1924? Теперь только слезы и слезы…

Голубева Шура, 17 лет.

* * *

Я когда с тобой гуляла —

Всегда был тебе почет!

Всегда милым называла.

А теперь паршивый черт.

Наша дружба с Женей Наседкиным.

Наша дружба с Женей началась 28 февраля 1925 года.

Это я записываю себе на память.

Голубева Шура, 17 лет.

*****

Бери от жизни

Все, что хочешь.

Бери хоть крохи от нее.

Ведь жизнь на жизнь

Ты не помножишь,

А дважды жить не суждено.

На память вечную Шуре от Коли Ложкина.

Вы хороши и авантюрны,

Прекрасны, милы и добры,

Но для меня ничуть не важны,

По мне хоть чорт вас побери!

Николай Ложкин.

Это написано рукой Ложкина на вырванном листе.

Ниже стихотворения рукой Шуры Голубевой запись:

Колька Ложкин — дурак, это он вырвал лист небрежно и написал всякую гадость.

* * *

Я гулять не нагуляла,

Только начудесила,

У мамаши на крылечко

Люлечку повесила.

Вот сегодня 18 марта 1925 года, в праздник Парижской Коммуны мы с Динкой ходили гулять в бор и на кладбище, пришли на могилу дяди Васи, Динка стала меня щекотать, как иногда щекочет в кровати. Я ей сказала, чтоб она больше никогда так со мной не поступала на могиле у дяди Васи, потому что я любила дядю Васю больше всех родных. С кладбища пошли мы в клуб имени Ленина, в клубе народа никакого не было, потому что было еще рано, только 6 часов. В бору мы насобирали шишек, принесли их домой и теперь опять идем в клуб, Динка и я.

19 марта.

Вчера после спектакля в клубе ходили гулять с Женей, оттого я проспала на занятия, хоть и не я одна, а и Люба, и Дина. Ну, да ничего! 1 руб. 50 коп. из кармана. Зато я сегодня наметила план идти встречать Женьку с фабрики. Сейчас кончу писать, уберусь в комнате и пойду шататься к дому советов, встречусь и пойдем прямо к станции.

Любовь и охота за погодой не гоняются!

Ах, Шура — баловница я!

30 марта 1925 года.

* * *

Я любила чернобровых,

Белых ненавидела,

У подруги я отбила,

Бедную обидела.

В бабах плохо, в бабах плохо,

В девках более того!

Повернешься с боку на бок —

Рядом нету никого.

Не отбивай, подруга, друга,

Не отбивай, красавица,

Он с тобой гулять не станет,

Со мной не расстанется.

12 мая 1925 года.

О, боже мой, что со мною делается? Я без него жить не могу!

Баловница — я, баловница…

В тот же день вечером:

Ведь люблю, люблю тебя.

Голубева Шура-дура.

Как уже 17 лет.

19 мая 1925 года, в семь часов вечера.

Делать было нечего, я ждала Женю, он должен был прийти в половине восьмого. Я сегодня не работала, самовольно ходила в амбулаторию имени Семашко, меня признали больной, но это доктора брешут: я совершенно чувствую себя прекрасно…

Стук в дверь.

* * *

Нету года без апреля,

И апреля без цветов.

Нет любви без поцелуя,

Без поцелуя не любовь.

На память себе

Коль бояться поцелуев,

Так старайся не любить.

Но любовь без поцелуев

Никогда не может быть.

22 мая, вечером.

26 мая 1925 года.

Вот сейчас я сижу на маминых именинах, с дядей Федей и братом Петей. Напилась я вина, выпила четыре рюмки: две рябиновой и две портвейна, но я не очень пьяная, но почувствовала вдруг большую скуку. Мне так сейчас скучно! О, скорей бы вечер воскресенья, я пойду гулять с Женей Наседкиным. Сейчас лягу спать, подумаю что-нибудь и, может быть, усну.

27 мая.

Я сейчас нахожусь в саду — городском — с Наденькой и Воликом. Погода не очень хорошая. Это на память мне: Наденьке — 10 лет, Волику — 3. А мне-то 17 лет???!!! Наденька была одета так: платьице шотландка, с красной отделочкой, а Волик в сером костюмчике. Ну, а я в пястрющем платьи и с чалдоном на голове.

А сейчас мы находимся в центре сада, наверное, скоро пойдем домой: накрапывает дождь.

Клятва

С сегодняшнего дня я не хочу иметь близкой связи с Диной. Я ей об этом сказала. Я должна свою клятву исполнить. 29 мая 1925 года, в 5 час. 26 мин. дня.

Что я желаю Жене Наседкину

В минуту жизни трудную

Не знаю, что сказать?

Но хочется украдкою

Тебя поцеловать.

Пусть вечно жизнь тебя ласкает,

Как мать любимое дитя,

Пусть сердце горести не знает,

Не унывай, живи шутя.

Пусть жизнь твоя течет счастливо,

Усыпана в фиалках, в розовых цветах,

Пусть вечно в сердце живет с тобою

Надежда, Вера и Любовь.

1925 года, 4 июня.

Вот сегодня уже неделя, как я в отпуску с фабрики. Еще одну неделю осталось мне пользоваться, и что же я сделала в этот отпуск? Да решительно ничего. Только сплю, жру, да — у. Ну, а сейчас иду гулять к Жене Наседкину. Если я сегодня с ним помирюсь, то буду посещать свой дневник ежедневно, даю обещание, а если нет, то раз в год, да и то по обещанию…

Был у меня знакомый по всей моей дружбе — Коля Ложкин. Работал он на фабрике «Текстильщик», а сегодня ему дали расчет. О, бедный Коля, какой ты несчастный.

6 июня.

Сегодня мы с Динкой ходили на фабрику, но получки мне не дали, потому что я в отпуску. Ну, мы пошли с Динкой в ячейку. Я сказала: «Дина, ты на меня не сердись, я больше не могу так быть с тобой, как ты хочешь, а пойдем лучше я тебе покажу, у нас при ячейке есть какой прекрасный уголок Ильича». Пришли, ей понравился уголок В. И. Ленина. Я говорю: «Динка, давай в память нашей дружбы мы себе устроим хороший уголок Ильича, купим красной материи, и здесь кое-что спупырим». Она засмеялась и говорит: «Пупырь». Не долго думая, я сняла с буфета головку Ильича и спупырила под вязаную кофту — и прощай, Макар, ножки озябли.

Вот, значит, я, Александра Петровна Голубева, спупырила сегодня Владимира Ильича Ленина, значит, все-таки я не воровка, если я не знала, что значит «пупырить». Во всем виновата Динка, я спупырила через нее, научила она меня.

8 июня 1925 года.

Вот только что я пришла из милиции, и что же? Что я за девчонка, когда у меня все-все пропало ни за что? Ой, правда, в тюрьмах сидят много виновных, но больше половины невиновных. За что же спрашивается пропала я? За то, что я надела третьего дня к маме Динкино платье, и ее колечко, а она по злобе на меня донесла? О, если мне сегодня удастся то, что я задумала — (курсив дневника), то завтра же я пойду к Жене Наседкину. Зачем я повстречалась с Женей, мне только с ним теперь не хочется расстаться. Ну, да ладно. Я теперь противна всему свету. Заканчиваю писать в половине одиннадцатого.

Александра Петровна Голубева.

* * *

Быстро катятся все дни нашей жизни,

Принося нам страданье и боль,

А в душе моей нет укоризны,

Не подскажет нам многое боль.

Припев.

Пей, Ольга, пей — сила вся в деньгах,

Теперь стыд и позор мы должны позабыть,

Чтобы беззаботно прожить!

Продает меня мать поневоле,

Что ни день, она гостя ведет,

Сердце щемит мучительно больно,

А она, утешая, поет:

Припев.

Полюбила я Женю студента,

Он один лишь хотел меня спасть,

Хотел меня вырвать на волю,

Но он денег совсем не имел.

Припев.

Раз он крикнул мне: пей, проститутка!

Я от ужаса вся замерла,

Сердце сжалось мучительно больно,

А он мне, утешая, запел:

Пей, пей, Ольга, ты проститутка теперь,

Ты проститутка и ею уж будь!

Пей — проститутки все пьют!

Тайна

12 июня 1925 года.

Вчера, 12 июня, мы ходили в клуб молодых ленинцев на занятия: я, Женя, Люба. 12 июня я приобрела себе??????????

Вот сегодня 13 июня. Оно лежит в одном месте. Не знаю, если улежит эта вещь, то, может быть, я наберусь храбрости и без причины? О, как не хочется жить! Мне только 17 лет, а жизнь уже опостылела с 15 лет. Я могла бы и сейчас, но сегодня нужно сообщить Жене. Что скажет он относительно всего? Он тоже как-то со мной думал на паях, у нас дело тогда отложилось из-за отсутствия???? Но теперь из-за причин. О, если бы с ним, я бы ни минуты не ждала бы. Как раз там «пара!». Сначала бы меня, а потом он сам. Вот бы хорошо! Остаюсь ненамеренная жизни Александра Петровна Голубева, 17 лет.

* * *

Ваши пальцы пахнут ладаном,

А в ресницах спит печаль,

Ничего теперь не надо мне,

Никого мне больше не жаль.

На память Толе.

Толя, береги мой дневник и не рви листья. Все, когда вспомнишь, что у тебя была сестра Шура.

15 июня 1925 года. Прощай, Толя.

18 июня.

Вот сегодня мне известили два больших несчастья. Отец запретил Жене со мной гулять, а в милиции говорят, что я буду судиться. Ну, что же делать. Я уж теперь решила, наверное, завтра и уйду к Оке, чтобы не было ни похорон, ни славы, ни вообще-то ничего. Шура Голубева, 18 лет (без пяти месяцев).

1925 года, 19 июня. — Вот сегодня…

На последних страницах дневника сделаны записи чужой рукой и нарочно безграмотно и измененным почерком. Все записи без подписи, только под одной, помеченной 9 июня 1925 года, имеются начальные буквы Д. М. — это дает право предположить, что записи принадлежат подруге покойной — Дине Маршевой.

На память Шуре.

Эх ты; Шура — голова.

До чего нас довела!

Ты забрала у меня все,

А сама осталась без ничего.

Д. М.

* * *

Эх ты, Шура, Шура-дура,

Ты дурна, как пробка.

Зачем ты забрала у меня одежу?

Знаешь ведь — я не получаю по 10 руб. за вечер,

И мне не за что справить…

А ты получаешь десять рублей за вечер,

И у тебя нет ничего…

* * *

Голубева, ты пишешь, что ты стала всем противная.

Правильно ты написала. Но знай, с какого время стала ты противная. Мы были друзьями, когда я не знала про тебя, а теперь я знаю. Забудь все!

(Под записью рисунок.)

Ты злодейка всему народу, Голубева. Ты готова была съесть меня, а получилось наоборот. Но наконец-то все произошло, теперь нет у нас крашеных губок и мазаных бровей. Голубева пропала без вести. Очень жаль!

(Под записью рисунок.)

Показания свидетелей

Николай Ложкин

Допрошенный мною в качестве свидетеля 20 сего июня 1925 года Ложкин, Николай Павлович, 18 лет, ученик фабзавуча, грамотный, комсомолец, показал:

— Я, Ложкин, знал Голубеву по клубу молодых ленинцев, познакомил мой товарищ Сергей Синев, который гулял с нею, но находился ли в близких отношениях — сказать не могу. Синев мне однажды сказал: «Вот хорошая девчонка, с которой можно погулять, но только она малосознательная и отец у нее кулацкого происхождения».

Я спросил Синева: «А кто же был отец Голубевой?» — на что он ответил: «Говорят, что до революции он держал ларек на базаре». Тогда при встречах с нею в клубе молодых ленинцев я решил быть настороже, однако заинтересовался ею как женщиной и начал у нее бывать. Жила она вместе с Маршевой и Рудаковой в общежитии фабзавуча, в отдельной комнате, бывшей до революции дворницкой. Таким образом я был в гостях у Голубевой четыре раза, всякий раз у нее в это время был кто-нибудь из молодежи, и вдвоем с нею я никогда не оставался. В клубе молодых ленинцев я старался, однако, держаться от нее подальше, потому что однажды она пришла с намазанными бровями и губами, и ей сделали товарищеское замечание, после чего я в клубе ее не видел. Насколько я знаю, науками и политической жизнью она интересовалась мало и была мещанского склада мыслей. Однажды я предложил Голубевой удовлетворить мою физическую потребность — но она отказалась, и я перестал к ней ходить. С тех пор я старался не поддерживать с ней никакого сообщения, убедившись, что она окончательная мещанка. Мне лично о своем недовольстве жизнью она никогда не высказывалась, но я полагаю, что оно могло быть у нее, как у всякого изменника делу рабочего класса, хотя бы отколовшегося от масс только в мещанском направлении.

В последний раз я встретил Голубеву в день авиации, она шла в черном платье, которое я видел раньше на Маршевой, и была без повязки, так что волосы ее растрепались на ветру. Мне показалось, что глаза ее были заплаканы, и я подумал, что это, наверное, потому, что ее исключили из клуба молодых ленинцев за кражу платья, о которой мне говорила Маршева. Я хотел посоветовать ей подать заявление, но раздумал, так как несознательный элемент надо решительно отсекать, и пошел в фабком. С тех пор я Голубеву не видел и по делу больше показать ничего не могу.

Сергей Синев

Допрошенный мною в качестве свидетеля 21 сего июня Синев, Сергей Илларионович, 18 лет, ученик фабзавуча, грамотный, комсомолец, показал:

— Я, Синев, познакомился с Голубевой в августе 1924 года, на фабрике, затем я стал с нею гулять, по праздникам мы ходили вместе от базара до кладбища, где всегда гуляет наша молодежь. Я проводил с ней время с августа по декабрь, и в это время ничего особенного за ней не замечал. Она была как все наши девчата. Мне кажется, что вопросы личной жизни ее интересовали больше, чем общественной. Это особенно заметно было по тому, что она редко посещала собрания ячейки, и мне несколько раз говорила, что ее тяготят бедность и труд ради только куска хлеба. Но она была отзывчивая и добрым человеком, и в минуту безденежья всегда, если у нее бывало самой, давала товарищам, что могла. Она мне нравилась, и с сентября по декабрь я был с ней в близких отношениях. На нашу связь я никогда не смотрел как на брак на всю жизнь, потому что для этого, по моему мнению, нужно иметь одинаковые интересы, а у нас их не было. В декабре прошлого года мне стала нравиться другая девушка, и я перестал бывать у Голубевой. Она была опечалена моим отказом проводить с ней время, но никогда мне этого не высказывала. Предположить, что наш разрыв стал причиной ее смерти, я никак не могу — мало ли парни гуляют и сходятся с девчатами, и если бы каждая девушка, расходясь, убивала себя, то, вероятно, девчат давно не осталось бы в живых ни одной. Такие пустяки не могут быть причиной самоубийства. Ревновать Голубеву я никогда ни к кому не ревновал, так как в то время, когда она гуляла со мной, — с другими парнями она не гуляла, а после того, как мы разошлись, ее поведение мне стало безразличным, и я не интересовался, с кем она гуляет. Слышал, что она после меня гуляла с Наседкиным, но не ревновал, так как вообще-то считаю чувство ревности недостойным себя. После того как мы расстались — я видел ее всего два раза, один раз она шла в компании двух девчат, и я их проводил. Другой раз она шла одна и, увидев меня, протянула ко мне руки. Мне показалось, что она хочет о чем-то поговорить со мною, но я куда-то торопился и перешел на другую сторону. Обе встречи были в декабре, и с тех пор я Голубеву не видел и больше по делу показать ничего не могу.

Евгений Наседкин

Допрошенный мною в качестве свидетеля 21 июня 1925 года Наседкин, Евгений Иванович, 17 лет, ученик фабзавуча, грамотный, комсомолец, показал:

— Я, Наседкин, познакомился с Голубевой в ноябре прошлого года и до ее скрытия с нею гулял. Она мне нравилась. В близких отношениях я с нею не был, а гулял, как вся молодежь. Гуляя со мной, она неоднократно говорила, что ей очень надоело жить, так как, по ее словам, правды на свете мало и счастья тоже. Однажды, когда мы проходили по кладбищу, она сказала, что знает уже все и больше ей знать нечего и неинтересно. Я ей ответил, что она забывает великую роль молодежи, но она только засмеялась и говорит: «Молодежь — это и есть я. Что же мне для себя выворачиваться наизнанку?» По моему мнению, Шура была девочка порывистая, с неустановившимися взглядами, но определенно хорошая. Она была очень отзывчивым товарищем, и про всякое свое огорчение ей можно было рассказывать. Недели три назад я шел с ней в парке. Она говорит: «Давай, Женя, присядем — я тебе должна сказать про что-то». Мы сели на лавочке, она вынула из-за кофты револьвер и говорит: «Все-таки одной страшно. Давай вместе — с тобой я не боюсь». Я стал ее отговаривать, но Шура очень горячо меня упрашивала и говорила, что там как раз два патрона. Тогда я сказал, что сейчас я ни за что не согласен, пусть она подождет, когда я кончу школу, а тогда будет видно. Потом я ее спросил: где она достала револьвер? Она ответила, что ей дал знакомый милиционер, и назвала его фамилию, но фамилию я позабыл. Но только я думаю, что она револьвер украла, так как милиционерам, как я слышал, запрещено давать револьвер кому-нибудь. Гулять с Шурой мне запретил мой отец, секретарь фабкома. Когда я ей сказал об этом, она заплакала и говорит: «Если ты со мной гулять не будешь, тогда я уж наверное умру». Мы сидели на кладбище, на могиле ее какого-то родственника, и она очень плакала. Я спросил ее: «О чем же ты плачешь?» Она говорит: «О моей жизни, которую я уже прожила. Это только ты видишь меня живую, а я давно уже мертвая». Шура сказала эти слова так страшно, что я испугался и предложил ей идти домой. Видя, что ей тяжело запрещение моего отца гулять с нею, я продолжал видеться с нею тайно, мы встречались у ворот городского кладбища и оттуда шли к реке. Так я видел Шуру раз пять, во время прогулки она молчала и часто плакала. Когда она взяла надеть платье Маршевой и все отвернулись от нее, называя ее воровкой, я ее спросил: «Шура, зачем ты взяла Динино платье?» Она говорит: «Разве не все равно Дине, в каком платье я умру: у меня нет хорошего платья, чтобы умереть». Последний раз я видел Шуру за два дня до ее скрытия. Я ждал ее у кладбища, но она не пришла, тогда я пошел к ее дому и постучал в окошко, но она покачала головой в окно и не вышла. Больше показать ничего не могу.

Евдокия Маршева

Допрошенная мною в качестве свидетельницы 20 июня 1925 года Маршева, Евдокия Павловна, 20 лет, ученица фабзавуча, грамотная, комсомолка, показала:

— Я, Маршева, начала жить с Голубевой с ноября прошлого года; она пришла в общежитие и говорит, что мать у нее старого понятия, и им трудно, да и на фабрику ходить далеко. Я говорю: «Что ж, живи с нами, с нонешними матерями, оно верно, сладу нету». Мы стали жить вместе, и я ее очень жалела — такая она мне показалась хрупенькая и беспомощная, можно сказать, что первое время я прямо заботилась о ней, как о дите. К ней в то время парни не ходили, но о каком-то Серке она часто вспоминала и убивалась. Раз призналась мне, что жила с ним, а я ее успокаивала, что все мужчины одинаковы, хоть партейные, хоть и беспартейные, и девке легко пропасть ни за что. Так жили мы дружно, пока не обнаружилась ее подлая натура во всей красоте. Она очень нахально украла у меня платье и колечко с бирюзой и пошла в нем гулять на Троицу. Не была она дома цельных два дня, и я думала, что она совсем сбежала, — пошла и заявила на нее в милицию. Когда она пришла домой, я говорю: «Голубева, как тебе не стыдно, ты ходишь гуляешь с Наседкиным, и все говорят, что он тебе дал десять рублей, а ты мое платье носишь и колечко. Я на тебя за твою подлость заявила в милицию. Снимай мое платье!» Она села на стул и говорит, что теперь все равно, и платье она не снимет. Я очень удивлялась ее наглости, и даже хотела поправить ей за то прическу, но сдержалась. По моему мнению, поведения она была плохого, и даже, можно сказать, проститутка. Ее все за это презирали, но я защищала, пока не обнаружилась ее подлость. Такое отношение к ней очень ее угнетало, и она не раз собиралась покончить с собой. Однажды она пошла в лес давиться, но ей помешали. Последний раз я видела Голубеву в день авиации, я прошла около нее, но ей ничего не сказала. Она была в моем черном платье и очень нахально мне улыбнулась. Я хотела тотчас заявить милиции, но милиционера поблизости не было, и Голубева прошла к Оке одна. Около кустов она остановилась и опять нахально помахала мне рукой, а я, не помня себя от злости, от такой ее подлости, побежала домой. С того дня я ее не видела, и больше по делу показать ничего не могу.

А. Ф. Голубева

Допрошенная мною в качестве свидетельницы 20 июня 1925 года Голубева, Анна Феоктистовна, 41-го года, уборщица, неграмотная, беспартийная, показала:

— Конечно, я, как беспартейная вдова, много показать не могу. Муж мой был трудящий элемент по крестьянскому хозяйству, а в немецкую войну действительно торговал на базаре колесами и дегтем с возу, но только это была не торговля, а одно горькое горе. Вскорости он умер от тифа, а я осталась с четырьмя детьми на руках, мал мала меньше. Сашенька была старшая, и я отдала ее хоть и переростком в школу-семилетку, которую она проходила трудно, но обещалась кончить очень отлично. Но только кончить она сама не пожелала, говорила: «Мама, если я ее кончу, я должна буду идти служить, а на фабрику меня тогда не возьмут, а с фабрики дорога шире». Так — уж не знаю точно — не доучилась она, может, всего несколько месяцев и поступила на фабрику и в фабзавуч. Конечно, мы все теперь, которые старые люди, — с прежними понятиями, и я не одобряла, когда она смеялась над иконами и говорила, что Никола Милостивый — малеваная доска и больше ничего. Я про то завсегда была очень несогласная с ней и раз даже обмолвилась, что если, мол, у тебя такие самостоятельные взгляды на существо жизни — ты, мол, и живи одна, а мне еще трех подымать нужно, и ты мне невинных младенчиков не порти. Вскорости она пришла и деликатно говорит, что будет теперь жить в общежитии с Дуней Маршевой, и к фабрике, говорит, мне будет ближе, а то мне приходится работать рано утром и ночью. Я ее, конечно, отпустила, но только никогда с нею не ссорилась — все-таки своя кровь и жалко. Из общежития она часто приходила домой, сядет иной раз в углу и молчит, и тут я начала примечать, что девка не в себе. Конечно, материнское сердце — оно чует. Взяла я про то в толк, а раз ее и вспрашиваю очень хладнокровно: «Чтой ты, Сашенька, словно ни в себе? Нету ли, говорю, греха какого на твоей душе?» Но она только рассмеялась на мои слова беспричинно. «Теперь, — говорит, — мамаша, никакого греха нету, был да вышел! Гулять, — говорит, — не нагуляла, только начудесила…» И все, бывало, с братьями и с сестренкой возится, оденет их, гулять поведет. А придет с прогулки, заплачет и скажет: «Нет, — говорит, — все-таки я отрезаный от вас ломоть». Однако ничего такого я за ней не примечала. Думала — ну, девка трудная, ну, да ничего, дойдет как-нибудь, по нынешнему времю. Ан, вот и не дошла. «Причащаться, — говорит, — не пойду — заразу подцепишь». А она, зараза-то, с другою боку вышла. Сбилась девка с панталыку: и от старого трудно отстать, и к новому-то одним глазом пристала. Про то и вышло несчастье. Еще больше показать не могу, но только жалко мне Сашеньку очень, и как вспомню я про ее горькую судьбу, так беспричинно плачу.

1925

Лев Гумилевский

Собачий переулок

Часть первая

После Девяти

Глава I

В кривом зеркале

Трагический узел, впоследствии едва не разрубленный с решительностью и суровою прямотою приговором суда, завязался, несомненно, при первой же встрече Хорохорина с Верой.

Не распутанный до конца ни судебным следствием, ни тысячеустой молвою нашего города, ни отголосками процесса во всей стране, не разъясненный нисколько ни диспутами, ни докладами, ни лекциями, ни статьями этот страшный узел оставался таким же запутанным и до сих пор. Может быть, главная причина этому и заключалась в том, что никому в голову не приходило начать распутывать его с первой петли: наоборот, все бравшиеся за расследование жуткой драмы, происшедшей у нас, начинали с нее, то есть с конца.

Так, в пьесе, поставленной московскими театрами, носившей претенциозное название «Рабы любви» и явившейся, в сущности говоря, инсценировкой подлинных событий, имевших место у нас, о первой встрече главных действующих лиц не говорится ни слова. Оставшись не осведомленным о начале знакомства героев, не догадываясь об их действительных взаимоотношениях, неизвестный автор увлекся драматизмом положений и использовал материал очень поверхностно. Правда, пьеса обошла все провинциальные сцены и даже была разыграна любителями в нашем клубе, но не внесла в дело ничего нового.

К тому же автор, никогда не бывавший в нашем городе, перепутал названия улиц, изобразил Бурова стариком, заставил Анну говорить с резким акцентом, что вызвало лишь смех и шутки. Наши артисты пробовали восстановить все так, как было в действительности, но не решились исправить текст, и пьеса у нас решительно провалилась.

Что касается фильма, обежавшего все кинематографы и показывавшегося будто бы даже за границею, то он был состряпан по обычному рецепту детектива, где все сосредоточены на движении, занимательности интриги и запутанности происшествий. Хотя факты были изложены верно, но отсутствие бытовых подробностей, полное пренебрежение к показу чисто психологических моментов, оправдываемое, впрочем, законами кино, — все это обесценило картину совершенно.

Не понравилось у нас и название фильма: «Жертвы сладострастия», потому что рассчитывало оно более на дешевый эффект, чем на соответствие содержанию картины. Картина нас разочаровала, она как-то снизила размеры событий, преуменьшила их до забавного анекдота и ничего не прибавила к тому, что все знали.

Таким же протокольным, лишенным бытовых подробностей, психологических намеков, было и сообщение в печати о разыгравшейся у нас драме. Поэтому когда на последнем съезде партии в Москве докладчик по комсомольскому вопросу упомянул о нас, то ограничился сухой ссылкой на факт и не дал нужных обобщений и выводов, что не без успеха старались сделать наши делегаты в последовавших затем прениях.

Лишь на последней сессии ВЦИКа при обсуждении проекта кодекса законов о браке один из ораторов с успехом использовал часть материала, полученного им от наших делегатов.

Были также некоторыми авторами, касавшимися событий в публицистических статьях, сделаны попытки начать исследование с биографий действующих лиц. Однако и это нисколько не помогло, даже, наоборот, затемнило основную сущность, перегрузив материал ненужными деталями, именами, датами, мелкими происшествиями, не имевшими непосредственного отношения ни к действующим лицам, ни к самой драме, стоящей в центре повести. В связи с биографическими данными развертывается вначале только личная драма Зои Осокиной, но ее биография не нуждается в специальном обследовании, потому что и сам Осокин-отец становится невольно действующим лицом.

По существу же вопроса биографические подробности ничего не говорят.

Наша задача — восстановить все происшедшее в том виде и в той последовательности, в каких оно было действительно. Тот огромный, тот исключительный интерес, с которым встречается каждое новое слово, каждая новая подробность о разыгравшихся у нас событиях, обязывает нас, как нам кажется, только к одному: к подробному, точному, беспристрастному изложению фактов.

Мы не собираемся делать никаких выводов, даже самых похвальных, к каким пришел, например, профессор Самохватов в своей прекрасной статье: «Некоторые психологические данные к истории посягательства на человеческую личность, добытые путем анализа письма преступника», но, следуя нашему принципу, прилагаем это письмо целиком, предоставляя другим делать заключения.

Не хотим мы в то же время, как это сделал бы профессиональный писатель, воспользоваться всем случившимся как занимательным сюжетом для романа, но предлагаем всю историю от начала до конца в последовательной, безыскусственной, живой хронике событий.

Факты говорят сами за себя, и ничто так не разрешает вопроса, думается нам, ничто так не убеждает, ничто так легко и просто не распутывает узла, как простое, беспристрастное и точное изложение фактов.

Узел же начал завязываться и запутываться после первой встречи.

С нее и начинается наша повесть.

Глава II

Первая встреча

В самом конце зимы прошлого года Хорохорин возвращался из университета домой.

Вагон трамвая в этот час, как всегда, был забит до отказа В сутолоке сердитых шуб, шапок, полушубков трудно было кого-нибудь заметить, да и охоты не было приглядываться к лицам, еще не стряхнувшим с себя угрюмых теней трудового дня.

Он стоял в проходе, распластав руки на спинках скамей, сдерживая напирающих со всех сторон пассажиров и стараясь сохранить равновесие. Дряхлый вагон спотыкался на стыках изношенных рельс, шатался на поворотах из стороны в сторону и встряхивал запертую в нем толпу, как утрясают при упаковке ящики с нехрупкими вещами.

Кто-то впереди читал газету. Хорохорин от скуки заглядывал в хронику происшествий. Тогда же он совершенно отчетливо почувствовал, как на его голую руку, лежавшую на спинке скамьи, легла чья-то чужая легкая и теплая рука, должно быть только что сбросившая гревшую ее перчатку. Он отодвинул свою, чтобы дать место той, продолжая читать о каком-то жульничестве с приезжим крестьянином на Пешем базаре, но чужая рука последовала за его рукой, а когда он снова вздумал было прибрать ее, то та настойчиво пожала ее. Он вздрогнул, покосившись на преследующую его руку. По рукаву синей шубки, отороченной белым как снег мехом, он прополз крадущимся взглядом и увидел спрятанное в снежной груде меха хорошенькое незнакомое женское личико. Оно было совершенно спокойно, и, может быть, только в зеленых глазах, с преувеличенным равнодушием застрявших на морозном узоре стекла, сверкала, как отражение электрических огней, улыбка. Но и глаза едва были видны ему из-за его нахлобученной на лоб шапки.

Хорохорин еще раз осторожно пытался высвободить руку, но лежавшая на ней чужая рука, как пригревшееся животное, еще плотнее примкнула к его пальцам.

Никакой случайности во всем этом не было. Тогда он решительно поймал руку девушки и пожал ее. Она ответила на пожатие. Хорохорин оглянулся: девушка равнодушно смотрела в окно. Засмеявшись, он отвернулся, не выпустив ее руки, потом стал греть и ласкать ее в своей.

Скучная вагонная суета оживилась. Тусклые угольные лампы как будто стали светить с большей яркостью. Незаметным горделивым движением груди и шеи Хорохорин выпрямил голову и посмотрел на девушку. Она была хороша. Так быстро и смело развертывавшееся приключение не могло не занимать его. Во вздрагивавшей на его ладони разгоревшейся женской руке было что-то слишком откровенное, не оставлявшее сомнений в том, как кончится это приключение.

Не привыкший подолгу и помногу раздумывать над такими, как ему казалось, простыми вещами, он живо обернулся к соседке.

— Слушайте-ка! — начал было он.

Но она не ответила и еще пристальнее стала смотреть в окно с такою серьезностью, что он несколько раз должен был взглянуть вниз, чтобы убедиться, что именно ее руку он держит в своей.

Хорохорин, оглядывая украдкой незнакомку, скользнул взглядом по чужим лицам. Никто не примечал их лежавших друг на друге рук, никто, вероятно, не думал о завязывавшемся в этот миг страшном узле. Стоявший возле инженер осторожно, чтобы не зацепить носов соседей, переворачивал газету. Сухонькая старушка дремала; сидевшие возле окон дышали на стекла, чтобы прочистить заиндевевшие гляделки в них. Толстый, квадратного вида от нового, не смявшегося еще пальто человек сидел неподвижно, глядя на золотой набалдашник палки. Кондуктор старательно рвал билеты, подталкивая вперед пассажиров.

Хорохорин не без гордости оглядывал всех — он чувствовал свое превосходство. И не потому, как это бывает со всяким юношей, что молодая девушка явно отметила его из многих других, а потому, что в этой откровенной девичьей смелости он видел торжество новых людей над мещанами, тупо занимавшимися своими маленькими делишками и не замечавшими, как рядом с ними, среди них, столкнулись мужчина и женщина и без предрассудков, повинуясь лишь естественному желанию друг друга, соединили руки символом дальнейшего соединения.

Хорохорин встряхнулся. Но подбодрившее его торжество упало быстро. Прикрыв глаза, он подумал: «Нужна ли сегодня женщина?» — и, не решив вопроса, столкнулся с другим: «Стоит ли терять вечер?»

Он представил себе весь путь, который нужно пройти с этой откровенной девушкой до конца: он угнетал своей простотой. Так иногда угнетает мысль, что нужно зайти в столовую, есть, пить, расплачиваться, а потом уже делать свое дело со спокойной совестью. Как в том, так и в другом не было никаких тайн, и, открыв глаза, он подумал: «Лучше было бы зайти к Шульману… Потом отработать зачет в лаборатории… А кто она?»

Он не мог разглядеть ее, прятавшуюся в куче белоснежного пышного меха. Она стояла впереди, глядя в окно, и не вырывала руки. Как ни вглядывался он в ее лицо, оно по-прежнему казалось ему незнакомым и оставалось неизменно спокойным. Каждую минуту она могла вырваться и уйти, не оглянувшись, или же оглянуться на его оклик для того, чтобы посмотреть с недоумением.

Он с досадой сильно сжал ее руку. И тогда девушка не пошевелилась, но через минуту, идя к выходу, потянула его за собой. В этом движении нельзя было ошибиться. Хорохорин, толкая пассажиров, последовал за нею и соскочил уже на ходу.

Она ждала его.

— Не упадите!

— Нет!

— А вы почему здесь сошли, товарищ Хорохорин?

— Как почему? — переспросил он.

— Вам же надо до Московской ехать!

— А вам?

— Да я уже дома почти!

Он подошел к ней, взглянул в ее глаза и, сунув свою руку под ее, пошел с ней рядом.

— Без шуток! Почему вы меня знаете?

Она засмеялась.

— Кто же из студентов вас не знает, если вы наш представитель в правлении…

— А я вас не знаю!

— Так нас триста, а вы один!

— Вы медичка?

— Да!

— Как вас звать?

— Вера Волкова.

— Ах, вот что! — протянул он, и все приключение обнажилось до конца. Он знал ее по университетским анкетам, знал по разговорам товарищей и теперь вспомнил, что это и есть та Вера Волкова, та курсистка, чье имя со смехом, с досадой или сентенцией всегда сплеталось с именем приват-доцента Бурова.

Вера заметила нечаянное восклицание Хорохорина.

— Что вы? — дерзко переспросила она.

Он не ответил. Она с большей настойчивостью повторила:

— Что вы там буркнули? Знаете вы меня, что ли?

— Знаю, — протяжно ответил он, — знаю. Слышал!

— Что слышали?

— Да то же, что и все!

— Про Бурова?

Он задумчиво кивнул головою. Она пожала плечами

— Я тут ни при чем!

— Знаю! — кивнул он.

Об этой любви и странных отношениях Бурова к какой-то медичке знал не один Хорохорин, знал весь университет, а на рабфаке молодежь не допустила приват-доцента к работе именно из-за этой истории.

— Я его выгнала, — коротко объяснила Вера, стараясь поскорее освободиться от скучной обязанности каждому новому знакомому повторять одно и то же, — с ним все кончено. Он дал мне честное слово, что больше не будет бывать у меня…

Хорохорин взглянул на нее с удивлением, но сейчас же кивнул головою, соглашаясь заранее со всем тем неважным для него, что она скажет. Он продолжал невольно вспоминать о Бурове. Ему становилось понятным, почему Буров долгими часами просиживает в пивной против университета и неизменно у окна: он подкарауливал Веру; бродя по коридорам университета, заглядывая в аудитории с лихорадочно блестящими глазами и неизменно торчавшей папиросой во рту, он искал Веру.

— Какая честность с собой, — усмехнулся он, — и недешево ему стоит держаться данного слова!

— Ему помогают в этом! — тихонько заметила Вера

И это было верно: ее прятали от него подруги, студенты, рабфаковцы. Иногда ему удавалось столкнуться с нею нечаянно, но никогда не мог он сказать и двух слов: тотчас же кто-нибудь подходил и со смехом спасал девушку от утомительных объяснений.

— А он занят только вами! — покачал головою Хорохорин и снова ощутил веселое торжество: девушка, не дававшаяся другому, так легко давалась ему.

— Да, только мной, к сожалению! — вдруг с набежавшей на ее лицо угрюмой заботливостью ответила Вера — А ведь он мог быть большим человеком!

— Да, конечно!

В самом деле, Буров, подававший огромные надежды в начале своей ученой карьеры, сходил на нет. Первые его блестящие вступительные лекции по кафедре микробиологии остались лишь в памяти старых студентов. В последний год он повторил их в таком виде, что на третьей лекции аудитория пустовала наполовину.

Смешная, нелепая история Бурова, в связи с отказом рабфака заниматься у него, сделалась предметом разговоров в правлении университета, но каждый раз разговор оканчивался пожиманием плеч и укоризненным покачиванием профессорских голов.

В такт им покачал головой и Хорохорин:

— Все это отвратительно и гадко!

— Что? — вдруг вспылила Вера. — Что отвратительно? Любить так?

— И так, и вообще любить! Мы не признаем, — гордо заметил он, — никакой любви! Это все буржуазные штучки, мешающие делу! Развлечение для сытых!

— Вот как! — насмешливо ответила она.

Хорохорин внимательно посмотрел на свою спутницу.

Теперь он вспомнил очень хорошо, что в связи со всей этой историей, давно известной ему, он Веру даже знал в лицо. Знал не это лицо, покрытое пеплом электрического света, вечернее, спрятанное в груде меха, а гладкое, розовое личико с брезгливо выпяченными губами, склонившееся над бесформенной грудою препарированного трупа в анатомическом театре.

Ему стало холодно и скучно. Но забавное приключение с отчетливым концом было начато, и невозможно было прервать его теперь, не поступясь мужским самолюбием. Хорохорин взял крепче ее руку и пошел твердо рядом.

— Где вы живете? Тут — в Собачьем?

— Здесь! Почти дошли. Вот, третий дом с фонарем…

— Можно к вам зайти?

— Я думаю!

Она проворно обернулась к нему и облила его странным взглядом зеленых глаз — он обволакивал его, как паутина. Хорохорин вздохнул и, не глуша этого вздоха, сказал:

— Ну, пойдем!

Она готова была вырвать у него руку — таким скверным показался ей его тон. Но, проглотив легкую брезгливость, она сейчас же теплее прижалась к нему и сказала:

— Как странно! Только вчера вечером, когда вы читали доклад… я издали смотрела на вас и думала: «А что, если бы пройти с ним вот так под руку…» И вот иду…

— И что же? — усмехнулся он.

Вера не ответила. Но ее слова отеплили его сердце, хотя в то же время заставили подумать, что завтра заседание правления, что если не работать в лаборатории, то нужно готовить доклад, сидеть в тишине своей комнаты, думать, пить чай, курить и слушать, как затихает коридор, кухня, потом комнаты — одна за другой.

Он тряхнул головою. «Конечно, — думал он, — нельзя жить без женщин в двадцать лет, чтобы не нарушать здорового душевного равновесия». Он не сомневался, что оно не нарушалось у него никогда только благодаря тому, что он всегда и без труда находил себе женщин и пользовался своевременно ими, не допуская себя до каких-нибудь душевных недомоганий.

Он украдкою оглядел свою спутницу. Нельзя было, в самом деле, пренебречь полезным, разумным и нужным развлечением Он прижал к себе ее еще крепче и молча прошел с нею под сводчатыми воротами во двор, а потом стал шагать по лестнице, крутой и нечистой, на третий этаж.

— Вы одна живете?

— Одна. Я не представляю, как можно с кем-нибудь вместе жить… Я повесилась бы!

— А если бы с мужем?

— Все равно! — она засмеялась. — Зачем надо с мужем вместе жить? Это, во-первых, скучно, а во-вторых, будет мешать…

— Чему?

— Другим мужьям! Вы же, мужчины, не удовлетворяетесь одной женщиной на всю жизнь?

— Да, но все-таки…

Он замялся. Вера захохотала и, не переставая смеяться, дошла до двери своей квартиры. Она открыла ее своим ключом и провела за собою гостя через кухню в маленькую комнатку. Он шел покорно, раз решившись. Теперь он хотел только поскорее освободиться и успеть заняться дома докладом. В лабораторию, очевидно, попасть уже не придется — Шульман не будет ждать до девяти.

В маленькой комнатке было темно и неряшливо. По стенам, едва держась на кнопках и булавках, висели открытки, дешевые картинки из еженедельных журналов. Подозрительная асимметрия, с которой они были развешаны, ничем не связанное с обитательницей содержание их — все указывало на то, что они скорее прикрывали что-то на стенах, чем удовлетворяли эстетическим вкусам хозяйки. Хорохорин отвернулся от стен и плотно сел в дырявое кресло.

Он мельком взглянул на суетившуюся Веру, торопившуюся прибрать с кровати, со стульев, со стола раскиданные вещи, и, заложив нога на ногу, приготовился терпеливо ждать.

Глава III

Личная жизнь

— Я должна переодеться, — говорила Вера, гремя стульями, посудой, дверками шкафа. — У меня весь день состоит из двух половин: до девяти с утра я работаю, и только… Занятия, учеба, общественная работа… Но вечером, после девяти, — конец! Я живу для себя, личной своей жизнью! Как только я сниму это платье и надену другое — я сама делаюсь другой… Одну минутку…

— Поскорее только! — буркнул он.

— Вы торопитесь? Так идите, я вас не держу…

— Нет, я так… Я не спешу!

— Ну и отлично!

Она подошла к нему так близко, что колени их столкнулись.

— А мы ведь с Анной приятельницы! Вы знаете?

— Теперь вспомнил! — кивнул он.

Вера закинула руки за голову.

— А хорошо, что мы новые люди, и Анна не вцепится мне в волосы, если застанет вас у меня!

— Я думаю!

— Она хорошая. Я не удивляюсь, что вы так постоянны. Вы вообще постоянный человек, да?

— Да, — надменно поднял он голову, — да, во всех привычках, необходимых для здоровья. Регулярность в питье, еде, часах работы, прогулках, отдыхе, сношениях с женщинами… Это самое важное!

— Вот вы какой! — расхохоталась она и смеясь ушла в большой кладовой шкаф, сделанный в стене.

Притворив дверь, она приветливо кричала оттуда:

— Одну минуту! Я только сниму халат и платье. Вы знаете, после анатомички невозможно сидеть в том же платье весь вечер… Весь день — на работу! После девяти я желаю жить личной жизнью! Вы согласны со мной?

— Конечно.

Слышно было, как шелестело платье. Хорохорин сидел неподвижно, прикрыв глаза, постукивая пальцами по столу. Он снова стал думать о том, нужна ли была ему сегодня женщина, но опять не решил вопроса и, отмахнувшись от него, стал просто думать о девушке и о том, что сейчас должно произойти.

Как будто только это и нужно было, чтобы вопрос решился сам собой.

«Рекомендуется, в сущности говоря, — подумал он холодно, — сходиться с женщиной не более двух-трех раз в неделю. Это даже по Корану так. В последний раз это было третьего дня… Ну, ничего. Можно и должно!» — засмеялся он и привстал, оглядываясь на шкаф.

— Вера, скоро вы?

— Сейчас!

— Да платье надевать уж не стоит, я думаю!

— Напрасно вы так думаете! — высокомерно ответила она и в тот же момент, распахнув дверку, вышла.

Хорохорин опешил. Вера стояла перед ним с усмешкой. В ярком, цветистом халате, накинутом как будто прямо на голое тело, она была очень хороша. Усмехнувшись смущению гостя, она тихонько отошла к кровати и сказала:

— Слушайте, Хорохорин, я немножко полежу, я устала.

Она легла, и в распахнутые полы халата выглянули до колена голые ноги в лаковых туфлях.

— А вы вот что, — продолжала она, — сядьте здесь поближе на табуреточке и расскажите что-нибудь! Ну?

Хорохорин встал. Подходя к кровати, он посмотрел на свое пальто, перекинутое через стул, и подумал: «Нужно торопиться, чтобы не потерять всего вечера!» От голых ног уйти он уже не мог. Он чуть не со вздохом подошел к Вере, посмотрел на нее, столкнулся с мутными ее глазами и, взглянув на широкий вырез ее халата, наклонился поцеловать полуоткрытые губы. Тут же спохватившись, он отошел и стал проворно раздеваться.

— Что это вы де-лае-те?

Тон, которым она произнесла нараспев и с угрозой эти слова, заставил его оглянуться. Вера, поджав ноги, сидела съежившись на постели и смотрела на него. Он бросил тужурку на табуретку и застыл, глядя, как сухою ненавистью искажалось ее лицо и раскрывался рот.

— Уйдите! Убирайтесь отсюда сейчас же!

Он вздрогнул и покраснел.

— Почему?

— Уйдите, уйдите, — кричала она, — уйдите! Вы ошиблись, дорогой! Вы не к проститутке пришли, не в притон!

Она задыхалась. Хорохорин недоумевал.

— Но ведь вы же…

— Что я?! — Она вскочила. — Да, я отдаюсь… По страсти, по любви… А вы раздеваетесь прежде всего!.. Даже слова не сказали! Уйдите!

Она топнула ногою.

— Уйдите! Я не проститутка! Уйдите!

Хорохорин пожал плечами и протянул ей руку с кривой гримасой, не похожей даже на улыбку.

— Ну, ладно! В чем дело?

— Уйдите! Оденьтесь и убирайтесь к черту! Я не проститутка, чтобы вы здесь раздевались…

— Так же удобнее…

Она охватила голову руками, голыми по локоть, и от этого движения широкие рукава халата обнажили их до плеч.

— Уйдите! Мне нужна страсть, порыв, огонь! А вы только раздеваться умеете…

Хорохорин подвинулся к ней — она отступила, и протянутая рука его опустилась смущенно.

— Ах, Вера!

Нужно было бы, повинуясь своим принципам, как привычкам, уйти сейчас же от этого мещанства, но странно — голые руки, как лебединые шеи, метались перед ним, и от них не только нельзя было уйти, но их захотелось прижать к губам.

— Уйдете вы или нет? — кричала она.

— Нет, зачем же? Раз ты хочешь слов и всяких этих причиндалов, так я могу…

Она посмотрела на него с отвращением и ненавистью. Хорохорин смущенно застегнул пуговицы и стал одеваться, шепча торопливо:

— Ну хорошо, я оденусь, оденусь, если вы хотите…

— Я хочу, чтобы вы ушли!

— Ну, Вера…

— Уйдите!

Хорохорин пожал плечами, надел пальто, нахлобучил шапку, думая, что она не позволит ему уйти. Но она стояла молча и ждала. Одетому было неловко говорить и просить. Он решительно подошел к ней.

— Вы серьезно сердитесь?

— Уйдите же! — крикнула она.

— Прощайте! — рассердился и он.

Подумав, он снова протянул ей руку с той же некрасивой, немножко жалкой гримасой, совсем непохожей на улыбку, которую она должна была изображать.

— Дурак! — Она плюнула ему в раскрытую ладонь.

Он сжал кулак с угрожающей силою, но тут же опомнился и, неуклюже толкнувшись в запертую дверь, молча повернул ключ и вышел.

Он пробежал кухней, толкнул какую-то женщину, топившую плиту, и выскочил на лестницу.

Кровь приливала к его щекам, заставляя краснеть, как мальчишку. Был один момент, когда он чувствовал радость от сознания, что вечер остается в его распоряжении, но на темной лестнице, заплесканной помоями, заплеванной и загаженной, он почувствовал себя оскорбленным.

В этом чувстве было что-то, заставившее его снова вспомнить о Бурове. Как при ослепительном блеске молнии из грозового мрака ночи неожиданно вырывается вдруг то крест колокольни, то крыша овина, так в отношениях Бурова к этой девушке какие-то куски перестали быть для Хорохорина непонятными.

Он улыбнулся в сознании своего превосходства, своей силы, но, сходя с лестницы, стал вспоминать весь вечер от начала. Тогда неожиданно боль разочарования, неисполнившихся надежд, потерянной радости ошеломила его. Обида стала горше, но девушка в цветистом капоте, ее колени, ее рука, лежавшая на его руке, были милы. Он остановился и едва не повернул обратно.

Это было странное состояние, непонятное и никогда им не испытанное раньше. Защищаясь от унизительного желания вернуться назад и как-то все поправить, он раскрыл ладонь, чтобы вызвать в себе гнев и им заглушить все. Но самое ощущение здесь, у себя на руке, физического следа женщины взволновало его.

Он сейчас же опомнился. Привычная трезвость мысли вернулась к нему. Ему стало ясно, что он теряет свое всегдашнее душевное равновесие, что какой-то стороною самого себя он уподобляется Бурову, что все это — естественный результат того, что потребность в женщине не была удовлетворена нормально в этот вечер.

Он пожал плечами, завидуя изумительной ясности своего мировоззрения и гордясь собой.

Он считал себя человеком решительным, трезвым, здоровым, нормальным, энергичным и крайне активным. Осознанное наличие этих свойств заставляло немедленно действовать. Действие же выражалось в том, чтобы найти подходящую женщину и восстановить простым выполнением естественного акта нарушенное душевное спокойствие.

Оглянувшись кругом, точно призывая в свидетели здравости своих суждений окружающие предметы — покрытые снегом крыши каретника, дымящуюся мусорную яму, — Хорохорин подумал: «Если бы я был голоден и нервничал от голода, я пошел бы в столовую и пообедал. Вопрос ясен, что нужно делать сейчас».

Он усмехнулся с видом победителя, нахлобучил шапку и, сунув руки в карманы пальто, пошел твердыми и, ему казалось, спокойными шагами через двор.

За воротами он остановился, соображая, куда идти. Сообразив же, он повернул направо и пошел в студенческий клуб.

Глава IV

Дочь бывшего попа

В пьесе, о которой шла речь, автор, никогда не видевший нашего города, поместил студенческий клуб в здании университетской церкви. Ничего подобного, конечно, нет и не могло даже быть, потому что в нашем университете, строившемся незадолго до войны и революции, никакой церкви не было. Была часовенка, являвшаяся в то же время и моргом, но она существует и до сих пор почти в том же виде, как раньше. Никакого клуба в помещении, где с трудом можно уложить полдюжины трупов, сделать нельзя.

Студенческий клуб наш помещался в действительности возле университетских зданий, и им была занята бывшая строительная контора. Контора, ведавшая постройкой университета, в свою очередь заняла помещение бывшей чайной общества трезвости, очень удобное для того как по самому зданию, так и по его местоположению на Казарменной площади, как раз на границе участка земли, отведенного под университет.

Здание это пришлось как нельзя более кстати для клуба. Там оставался кой-какой инвентарь бывшей чайной, использованный студентами для буфета клуба. Огромная чайная пришлась под гимнастический и спортивный зал; остальные комнаты, как жилище заведующей чайной и соседние, отошли под читальную, под буфет, под комнаты для занятий разных наших студенческих кружков.

Молодежь наша свой клуб очень любила, и каждый день до позднего вечера там стояла деловая суета: сидели за шахматными досками; репетировали спектакли; оркестранты разучивали новый марш; разрисовывали стенную газету; звенели стаканами в буфете, а заведующий клубом неизменно торчал в дверях гимнастического зала и недоверчиво посматривал на дряхлые половицы деревянного пола, уступавшие тяжелым шагам спортсменов.

Тот, кто хотел бы присмотреться поближе к нашей молодежи, непременно должен был бы начать с клуба. Нельзя отказать поэтому в некоторой проницательности автору пьесы, развернувшему второе и четвертое действия в клубе, без нужды, однако, помещенном в университетскую церковь.

Замечательно, хотя и вполне понятно, что в фильме, с таким трескучим успехом обошедшем все кинематографы и довольно верно передававшем последовательность событий, не только не показан был клуб, как и все бытовые подробности, но даже не введен был в действие ряд лиц.

Так, не была показана, например, Зоя Осокина.

На экране же выходило так, что Осокин-отец принял участие в разыгравшейся драме, не имея никакого отношения к остальным действующим лицам, а заинтересовался всем делом только по долгу службы. Если же он и проявил необычную для наших работников угрозыска внимательность при следствии, то потому только, что был отличным служащим.

Нужно иметь легкомыслие сценариста, всегда гоняющегося за дешевыми эффектами, чтобы вынуть из всего события главнейшее его звено, каким является Зоя.

Между тем в этот же вечер, завязавший первый узел нашей драмы, Зоя Осокина волею случая не только становится одним из главных лиц нашей повести, но и влияет незаметно на развитие событий с большой силой.

Уйдя в тот день из дому с твердой решимостью никогда к отцу не возвращаться, Зоя, не зная, куда деваться и с чего начать, отправилась в клуб.

Здесь в первый раз она почувствовала себя одинокой, никому не нужной, чужой. Все, знавшие ее, знали уже, конечно, и о том, что ее не допустили к слушанию лекций, и основательно предполагали, что и райком ее не утвердит. Нельзя было и требовать от прежних ее подруг, чтобы они не изменили к ней отношения после того, как стали известны причины ее исключения.

Зоя стояла у окна, вздрагивая от холода и рвущихся с губ рыданий. Сквозь слезы она ничего не видела, голубые глаза ее были мутны, и губы, сдерживавшие детский жалобный плач, были оттопырены, как у обиженного ребенка.

В таком положении ее заметила Анна Рыжинская.

В клубе еще не зажигали огня. От снежных сугробов, от морозных стекол отсвечивали зимние сумерки, и лицо Зои казалось голубым и безжизненным, как у куклы. Глубокие глаза и светлая, круглая, хорошо остриженная голова были неподвижны. Она стояла, прислонившись к косяку окна, и не двинулась с места, когда Анна тронула ее за плечо.

— Ты что, Осокина, здесь? Плачешь, кажется?

Анна Рыжинская считалась у нас очень красивой. Пышные волосы ее лежали тугим узлом на затылке. Она смотрела всегда на всех вызывающими глазами, которые удивительно шли к ее ярким губам и высокой груди и ко всем ее манерам: она нравилась и хотела нравиться. И в живости ее манер, жестов, движений сквозило всегда неизменно одно и то же желание сражаться словом и делом со всяким проявлением мещанства.

— Слышишь, Осокина? Что с тобой?

Тогда Зоя оглянулась и сказала тихо:

— Ты же знаешь!

— А еще что?

— Меня райком не утвердил!

— Почему?

— Потому же, что отец был попом!

Анна пожала плечами.

— Этого нужно было ждать. Ты в райкоме была?

Зоя кивнула головой. От этого ли движения или от мелькнувшего воспоминания о том, что было, но с глаз ее упали крупные слезинки. Анна грубо дернула ее руку.

— Оставь мещанские привычки, Осокина! Что за сантименты? Была ты в райкоме? Что тебе там сказали? С кем ты говорила? С Егоровым? Что он ответил?

Зоя проглотила слезы.

— Он сказал, что у меня хорошие рекомендации, но ячейка недостаточно сильна, чтобы переварить лишнего члена, который все-таки, как я, чуждый элемент!

— А ты?

— Что — я? — Зоя стряхнула остатки слез и выпрямилась с гордостью. — Я сказала: может быть, вы и правы, но меня исключили из университета, не допускают в комсомол, и у меня остается один выход…

— Идиотский выход, мещанский выход! — оборвала Анна. — По роже твоей вижу, о чем ты думаешь! Хорошо. Что он сказал?

— Он сказал: «Значит, мы не ошибаемся, и ты плохой была бы комсомолкой. Ведь мы люди, мы можем ошибаться, так что же? Из-за того, что райком плох, надо тебе кончать с собой? Нет, надо доказать нам, что мы ошиблись, не утвердив тебя».

Зоя отвернулась к окну, пожав плечами:

— Как можно это доказать?

— Дура! — оборвала Анна. — Работой, поведением! Он прав. Я его всегда считала умным парнем! Ну, и что дальше?

— Я ушла из дому!

— Правильно! Давно пора было! Молодец! Надо нажать на ячейку, на Хорохорина. Ячейка может тебя отстоять! Если не выйдет — пойдешь в губком! Этого нельзя так оставить!

Анна говорила решительно, с никогда не оставлявшей ее самоуверенностью. Привычную к ее тону Зою это мало ободрило. Она с завистью и грустью смотрела на проходивших студентов, рабфаковцев, своих — теперь уже бывших — подруг и отвернулась к окну, прошептав:

— Нет, уж лучше, должно быть, все сразу кончить! Куда я пойду теперь?

Анна сильно дернула ее руку.

— Не смей, дура, говорить об этом! А вот о том, куда тебя пока деть, надо думать! — прибавила она.

Этот вопрос занял ее в то же мгновение, а через секунду, усевшись на подоконник, она уже излагала десятки всевозможных планов.

— Прежде всего — жилье! Жаль, что я в общежитии, и у нас строго — никак нельзя…

— Тем более мне, — вставила глухо Зоя.

— Ну да! Что из этого? Сдаться, да? Утопиться, повеситься? Какая ты мещанка, Осокина! Да хочешь, я тебя в момент устрою! Прекрасно устрою!

— Как?

— И устроила бы, если бы не эти твои идиотские сантименты и мещанские предрассудки!

— Ну как все-таки?

— Очень просто, — преувеличенно резко, но совершенно серьезно ответила она, — мало ли на тебя наших поглядывает? Женщина каждому нужна! Поговори с Карышевым: у него чудесная комната, будете вместе жить… Да с тобой он, пожалуй, зарегистрируется даже!

— Ах так! — покачала головой Зоя и добавила грустно: — Если бы я тебя не знала, Анна, так я с тобой и говорить больше не стала бы после этого!

Та развела руками:

— Видишь? Так вот и знала я! Кому ты себя бережешь, какого принца ищешь — не знаю! Не все тебе равно? Здоровый, хороший парень… Не понимаю! Без этого не проживешь все равно! В чем дело?

— Не будем об этом спорить, не до того мне сейчас! Другого выхода у тебя нет?

— Сейчас пойду поговорю с кем-нибудь! Устроят тебя, будь уверена, но только я и думать не стала бы! Почему ты с хорошим товарищем не можешь сойтись, почему?

— Анна, перестань!

Анна замолчала, повертелась раздраженно на месте, потом встала:

— Ты даешь слово пока не уходить отсюда? Я сбегаю спрошу кое-кого? Ну?

— Мне некуда идти. Я подожду тут!

— Слово даешь?

Зоя улыбнулась сквозь слезы. В этот же миг в сумеречном зале вспыхнул электрический свет, и вместе с грубой, таившей за собой ласку и любовь настойчивостью подруги он ободрил Зою.

— Даю! — сказала она.

Анна пожала ей руку на ходу и исчезла тотчас же. Зоя посмотрела ей вслед с улыбкой и потрогала рукою горячий лоб. Прикрытая грубостью Аннина привязанность растрогала ее, но слова подруги были малоубедительны, и холодная мысль о единственном выходе снова мелькнула перед нею. Тяжелая сцена дома еще лежала тяжестью на плечах, в груди, и даже дышать было трудно.

Зоя отвернулась к окну и прижалась к холодному, успокаивающему стеклу. Через минуту кто-то тронул ее за руку с чрезвычайной легкостью и осторожностью:

— Товарищ Рыжинская послала меня к вам. Что с вами такое, в самом деле?

Зоя вздрогнула и оглянулась: на подоконнике усаживался рядом с ней Королев. Он, должно быть, заметил не высохшие еще слезы в ее голубых глазах и наклонился к ней с тихой нежностью.

— Что случилось? — заговорил он, стараясь дать ей время оправиться. — Я ничего не понимаю! А я вас жду, сейчас турнир начинается… Я последние партии играю, Зоя…

Зоя опустила голову.

— Меня исключили из университета… — сказала она.

— Мы с вами говорили об этом уже!

— Райком меня не утвердил…

— Я знаю, Зоя!

— Я ушла сегодня из дому…

— Мне сказали об этом.

— Что мне теперь делать?

Сеня взял ее руку.

— Дайте мне доиграть этот проклятый турнир! У меня одни шахматы в голове… Но я уже говорил с Шебушевичем. Это очень трудно, но, когда он все узнает, он устроит вас на фабрику. Вы проработаете год-два — и станете сама себе предок! Если вы заслужите, вас местком командирует в университет, и никакое происхождение вам не помешает, Зоя! Неужели вы не выдержите?

Зоя вспыхнула.

— Я десять лет выдержу, и выдерживать тут нечего.

— Рыжинская найдет вам пристанище пока! Зоя, вы же знаете…

— Знаю.

— Ну в чем же дело? Да если у вас хоть в половину, в четверть есть такого чувства, как у меня…

Она перебила его, взглянув прямо и покойно в его глаза так близко и пристально, что заметила свое отражение в его черных блестящих зрачках.

— А вы думаете, Семен, другое что-нибудь удерживает меня от того, чтобы зайти сейчас в лабораторию и глотнуть мышьяку? Это не слова только, что я сказала в райкоме, и не для шутки я ушла из дому, Семен! Вы знаете, как я отношусь к отцу!

Он пожал ее руки и кивнул головой:

— Я знаю, Зоя, я знаю! Я потому-то и настаивал всегда на том, чтобы вы ушли из дому. Иначе всегда вы будете с отцом в одинаковом положении!

Зоя с некоторым удивлением подняла на него глаза. Он улыбнулся ей и заговорил торопливо:

— Ведь райком прав, не допуская вас в комсомольскую среду как чуждый элемент, потому что девяносто девять процентов девушек вашего происхождения действительно чуждый элемент! Правы все, кто относится с подозрением к таким людям, как ваш отец, потому что на девяносто девять процентов они наши враги еще… Бывают и исключения — вот вы исключение! Но почему вы исключение? Почему? Я вот долго думал над этим и, по совести говоря, не додумался: должно быть, таков уже закон исключений! Может быть, вы выросли с уличными ребятами и улица вас охранила от влияния отца! Вы рано начали читать — может быть, у вас случился подбор хороших книжек… Не знаю, — засмеялся он, — да и не в этом теперь дело…

— Да не в этом, конечно…

— Дело все только в том, что вам приходится нести ответственность за эти девяносто девять процентов!

— От этого не легче!

— Нет, легче, потому что у вас есть возможность настоять на своем! У вас есть возможность добиться своего! И вы это сделаете, а не сделаете — опять они правы: вы слабовольны, в вас нет искреннего влечения, а таким и действительно место ли среди настоящих комсомольцев? Нашу ячейку и без того надо наполовину вычистить! Вы же это знаете?

— Я не спорю с вами. — Она опустила голову. — Но от всего этого, и от недоверия, и от подозрений… Я не скрывала ничего, а на меня косятся… Я не обманывала никого!

— И это я знаю, Зоя!

— Ну, и все кончено! — встрепенулась она. — Анна идет. Устроила, верно! А вы говорите с вашим Шебушевичем, и только всю правду!

Он выпустил ее руки. Анна подошла и взглянула на обоих по очереди, пожав плечами:

— Мещанские церемонии! Целуйтесь, милуйтесь на здоровье — я не мещанка! Что вы прячетесь?

Они переглянулись, улыбаясь, и не ответили ей ничего. Королев спросил:

— Как с Зоей?

— Пойдем сейчас к Верке Волковой — одна живет и может устроить. Бабкова мне о ней напомнила. Это самое лучшее. Я знаю, она товарищ настоящий!

— Может быть, не сейчас? — спросил он. — Вы хотели, Зоя, побыть на турнире. У меня трудная игра с Грецем!

— А она вам подсказывать будет, что ли? — резко вступилась Анна. — Ну что за сантименты?

Королев рассмеялся, Анна всплеснула руками:

— Ну и бузотеры вы! Неужто нельзя без этой чепухи обходиться?

— Без какой чепухи? — лениво заметил Королев. — Шахматы, что ли, ты чепухой называешь или турнир?

— Ни то ни другое, хотя…

Она задумалась на мгновение. Сеня махнул рукою:

— Да что ты стесняешься? Крой и шахматы мещанством. Ты ведь других-то слов не знаешь!

— Нет, знаю! — обозлилась она. — Знаю…

— Я не слышал! — оборвал он.

Зоя тронула Сеню тихонько и сказала:

— Я не могу. Мне не до того, Сеня. Я вам желаю успеха и буду желать весь вечер. Довольно вам?

Он кивнул головою:

— Хорошо. Хватит и этого. Много ли, в самом деле, человеку нужно?

Он засмеялся, глядя, как Зоя с большой деловитостью покрыла платком голову, собираясь идти, и захватила с окна узелок с вещами: в жестах ее и движениях уже оживала хозяйственная заботливость.

— Ты только всего и забрала из дому? — осведомилась Анна.

Воспоминание о доме скользнуло мимо колеблющейся тенью. Зоя заметила просто:

— Потом возьму что понадобится. Пошлю кого-нибудь. Да и этого хватит…

Она видела, как Сеня с тонкой усмешкой следит за нею, и чувствовала, как вдруг рос в ней интерес к жизни: ее волновал и этот взгляд, и партия с Грецем, ей думалось и о фабрике, и о Вере Волковой, хотелось знать, что будет завтра и через год.

Она порывисто обернулась к Сене:

— Но ведь на выставку в воскресенье мы все-таки сходим? Вы подождете меня?

— Обязательно!

Анна расслышала и это:

— Мещанство, мещанство с ног до головы! За каким чертом шляться по выставкам, когда вы можете просто друг к другу прий ти и лизаться досыта! Не втирайте очков! Ну?

Они переглянулись молча.

Анна победоносно оглядела их и захохотала в лицо Королеву.

— Эх вы, романтики несчастные! Стихи бы вам писать еще только!

Сеня с совершенно искренним на этот раз удивлением посмотрел на нее.

— А стихи тоже мещанство? — спросил он. — Или это вообще предосудительное занятие? И для всех или только для некоторых?

— Да, мещанство! — резко ответила она. — Мы должны прозой жить, Королев, а не стишками… Всякая поэзия есть ложь и выдумка прежде всего!

Сеня спокойно перебил ее:

— У тебя, Рыжинская, повреждение какое-то в голове есть: ты с ума сходишь!

Зоя готова была идти.

Она не дала Анне ответить, шепнула:

— Идем, Анна, идем!

В дверь высунулась голова Греца:

— Королев, начинаем! Девятый час!

Зоя наскоро пожала Сене руку, и он ушел.

Анна молча пошла вслед за ним к выходу, сунув руку в карман кожаной тужурки, заменявшей ей шубу, и другой рукой увлекая за собой подругу.

Зоя тихонько прижимала ее к себе и думала о том, что все ее недавние страхи и горести не так уже велики и непоправимы.

Глава V

Лицом к лицу

По вечерам ярко освещенные окна клуба сманивали к себе застрявших в университете студентов, рабфаковцев, всю нашу молодежь, даже фабричную и заводскую.

Вход был свободен для всех. Поводов же к тому, чтобы забежать туда, было на каждый вечер достаточно. Кто интересовался турниром, кто заходил посмотреть газеты, кто запастись билетами на спектакль, иные же и не придумывали себе причин, а заходили просто потолкаться, пошуметь.

Таков был этот клуб. Неудивительно, что каждый вечер все помещения его были переполнены.

Хорохорин явился сюда в десятом часу вечера, в самый разгар клубной суматохи. Наши спортсмены готовились к какому-то выступлению, и в гимнастическом зале, проветренном до уличного холода, шла сумасшедшая спешка. В читальной было тихо, но битком набито. В комнате кружковых занятий шел общестуденческий шахматный турнир, и в тот вечер разыгрывались ответственные партии за факультетское первенство, так что протиснуться к игрокам было невозможно.

Вся эта напряженная рабочая суета освежила Хорохорина. Он вспомнил о докладе, о зачете, но тут же, убедив себя, что без душевного равновесия за работу нечего браться, стал искать по комнатам Анну Рыжинскую, никогда ему во внимании не отказывавшую и считавшуюся его постоянной подругой.

Анны нигде не было. Хорохорин, знавший очень многих, подсел к некрасивой, не нравившейся даже ему, своей однокурснице Бабковой. Она торопясь допивала чай и одним глазом заглядывала в какую-то тетрадку. Хорохорин спросил ее: не видела ли она Анну? Та, не отрываясь от книги и стакана, кивнула головой.

— Где она, не знаешь? — оживился он.

Бабкова нехотя оторвала губы от стакана:

— Ушла с Осокиной.

— Куда?

— Чуть ли не к Волковой. Осокина из дому ушла, ночевать негде. Анна ее хотела у Волковой оставить.

Хорохорин закусил губы — положительно ему не везло в тот вечер. Но, оставаясь человеком решительным и последовательным, не отступавшим от раз заданной себе цели ни при каких условиях, он тотчас же сообразил, что ему делать. Напоминание о Вере как нельзя более способствовало тому же.

— Послушай, — сказал он, отбирая у девушки тетрадку, — мне надо поговорить с тобой.

— Говори! — с тенью недоумения обернулась она к нему и, доглотнув чай, приготовилась слушать. — В чем дело?

Он немножко замялся.

— Видишь ли, мы с Анной в таких отношениях, что я вообще никогда не нуждался в женщинах. Но сегодня все расстраивается, а у меня срочная работа и нужно это ликвидировать. Ты не пойдешь со мной?

Та понимала плохо и наивно спросила:

— Куда, Хорохорин?

Он же понял ее вопрос просто и просто ответил:

— В операционную. Ключи у меня как раз. Там кушетка есть.

Девушка вздрогнула, покраснела и уперлась в его лицо круглыми, удивленными и немножко перепуганными глазами.

— Хорохорин, ты с ума сошел? Ты о чем говоришь?

Он досадливо встряхнулся:

— Кажется, естественно, что я, нуждаясь в женщине, просто, прямо и честно по-товарищески обращаюсь к тебе! Анны нет. Что же, ты не можешь оказать мне эту услугу?!

Тон его голоса свидетельствовал о полной его правоте. Девушка растерялась от легкой обиды, звучавшей в его словах. Она отодвинулась.

— Фу, какая гадость! Ты за кого меня принимаешь, Хорохорин?

— Считал и считаю тебя хорошим товарищем! Ведь если бы я подошел к тебе и сказал, что я голоден, а мне нужно работать, разве бы ты не поделилась со мной по-товарищески куском хлеба?

Убийственная простота его логики поразила ее. Она съежилась, но затем возразила быстро, давая себе время подыскать и другие, более сильные возражения:

— Хорохорин, разве это одно и то же?

— Совершенно одно и то же. Такой же естественный, такой же сильный инстинкт, требующий удовлетворения.

— Послушай, — резко ответила она, — но ведь от голода люди умирают, болеют, а от неудовлетворения таких, как у тебя, скотских потребностей еще никто не умирал и никто не болел!

Он немного смутился, но тут же с не меньшей резкостью и силой оборвал ее:

— Физически — да, но душевное равновесие может быть потеряно. Это необходимо!

— Как водка привычному пьянице!

— Алкоголь не потребность…

— Потом он становится тоже потребностью, как и табак, и морфий, и кокаин. У меня вот нет этой потребности идти с тобой в операционную…

— Ты женщина. У женщин это не так важно…

— А ты мужчина, и, если бы ты не распустил себя так, у тебя тоже не было бы такой потребности! Уберись от меня к черту, Хорохорин. Я с тобой не желаю говорить на эту тему.

Вооружившись такими доводами, она почувствовала свое превосходство и встала. Уходя, она добавила тихо:

— Не думаю я, что по-товарищески с твоей стороны подходить ко мне с такими разговорами. Это безобразие!

Хорохорин посмотрел на нее с презрением. Все это цельное, как ему казалось, стройное, уравновешенное, материалистическое миросозерцание возмутилось в нем. Медичка показалась ему жалкой, трусливой, по-обывательски глупой. Он решительно дернулся с места, сжал кулаки, словно готовясь к реальной борьбе с каким-то врагом, и пошел прочь из буфета.

В дверях он столкнулся с Боровковым. Этот подлинно крестьянский, рослый, широкоплечий и неизменно добродушный парень, каким его все знали, только что вышел из гимнастического зала. Он еще тяжело дышал, весело играл под накинутой на плечи тужуркой мускулами и не мог не заметить некоторой пришибленности Хорохорина, с которой тот бежал навстречу неведомому врагу.

Боровков остановил его, мягко пожал ему руку с преувеличенной осторожностью, как всякий сильный человек жмет руку слабому, и потянул его за стол.

— Ты куда? Посиди-ка со мной, мне поговорить с тобой надо. Когда зачеты кончают по химии?

Состояние, в каком находился тогда Хорохорин, не располагало к отвлеченным беседам по химии. Он буркнул что-то в ответ очень неразборчиво, но сел с Боровковым и сейчас же начал говорить о своем…

— Слушай-ка, — спросил он, стараясь держаться простого, как требовал предмет разговора, тона, — как, брат, ты с бабами устраиваешься?

— То есть как? — не понял тот. — В каком смысле? Почему ты спрашиваешь об этом?

— Да ведь вот я с Анной по большей части, — пояснил Хорохорин, — а сейчас нет ее. У меня работа. Нужна женщина. Как быть? Не к проституткам же на улицу идти! Как ты обходишься?

Боровков принес с буфетной стойки стакан чая, залпом отпил половину и тогда уже покачал головой:

— Я, брат, плохо в этих вопросах разбираюсь. Хотя я тоже очень часто страдаю половой жизнью, потому что не имею случая, но только, что касается проституции, я, брат, противник, потому что я их ненавижу и можно заразиться венерической болезнью.

— Что же ты, девственник, что ли?

— Почему? Я, брат, женат. Еще в двадцатом году женился. А потом пошел в Красную армию, служил два года, тогда был раз в отпуску и имел все с женой.

— А теперь?

— Да я уж два года не имел сношений! — засмеялся Боровков. — Два года и четыре месяца, но уж лучше еще два года не буду иметь никаких сношений, чем с проституцией или же только для потребности.

— Как же ты живешь?

— Жду отпуска! Курс кончим — дадут отпуск. Я, брат, тогда наверстаю свое с женой!

Хорохорин жался и не понимал. Боровков спросил сочувственно:

— Давно ты без Анны?

— Четвертый день…

— Только-то! — расхохотался Боровков. — Да чего ты нос повесил?

— Вот странно! — обиделся тот. — Это же как голод! Душевное равновесие от этого зависит, работоспособность…

— Не валяй дурака! Пойди-ка гимнастикой займись! Ты с жиру бесишься! Протерпеть можно сколько хочешь — еще лучше даже! Не распускайся, брат!

— Ты ненормальный человек! — сурово отрезал Хорохорин. — Ты не понимаешь даже моего состояния!

Боровков немножко обиделся.

— Так в чем дело? Пойди вон к Волковой, она по четыре человека в ночь, говорят, принимает!

Хорохорин вдруг душевно пал и ослабел. Ему захотелось все до конца рассказать этому сильному человеку и услышать ответ: что это такое? Но из нахлынувшей слабости, как из глубины набежавших волн, вынырнула крепкой скалою мужская гордость с трещиной уязвленного самолюбия. «По четыре человека в ночь, а мне нельзя!» — вспыхнул он и ухватился за скалу со злобной цепкостью. Мелькнуло желание пойти к ней и взять ее силой, но милые колени, и цветистый халат, и легкая рука на его руке стояли неодолимой преградою. Хорохорин гулко вздохнул.

— Ты не знаешь, хотел я спросить, — начал он, возвращаясь снова к прежнему твердому решению, — какой-нибудь медички из наших, чтобы могла со мной пойти сейчас…

— Не знаю! — грубо ответил Боровков. — И не хочу таких знать!

Хорохорин пожал плечами и оглянулся на оживленную, гудящую толпу, ввалившуюся в буфет. Собеседник его сейчас же подозвал к себе одного из них и крикнул с необычайным интересом:

— Ну, что? Как? Королев?

— Конечно, Королев!

— Я так и знал. Королев первым пройдет от университета!

— Конечно, пройдет. Да ведь и играет же, ах, черт его побери! Это прямо нечеловеческая партия была!

— А Толька?

— Что Толька? Толька, мой милый, еще мальчик, а то бы он им всем показал!

Студент подошел к столу с чаем.

— Толька боится одного — первых ходов: он теории не знает. Ему можно киндермат сделать! Но уж если он вывел фигуры в игру — кончено! Тут он себя покажет! Талантище! Черт его знает что такое…

Хорохорин глядел на них пустыми глазами. Он плохо понимал, о чем говорят, и спросил сухо:

— О чем вы?

— О турнире же! Сейчас Королев кончил с Грецем партию. Ах, какая партия…

Столы заполнились. Среди шума и гула голосов, звона стаканов и смеха часто слышались названия фигур, партий, игроков. Хорохорин осмотрел всех, прислушиваясь, и тогда отчетливо понял, что голыми коленями, цветистым капотом и теплой рукою он отрезан от этих людей. Свое собственное, личное, понятное только ему росло, как снежный, катящийся под гору ком. Он недоумевал, как можно заниматься турниром, шахматами, гимнастикой — все это было тускло и ненужно. Он знал, что это от потери душевного равновесия, и вспомнил о необходимости восстановить его.

Мысль о женщине вообще, нужной ему сейчас, вернула его к неряшливой комнатке, голым коленям, халату, протянутой руке, и тогда Хорохорин почувствовал, что ему нужна была сейчас не женщина вообще, ни Анна, ни Бабкова, а голые колени, зеленые глаза, покрытые пеплом электрического света, — все то, что составляло Веру Волкову.

Он покраснел и, не прощаясь с Боровковым, как-то ежась и прячась от других, торопливо вышел из клуба.

Он прошел огромным университетским двором, рассеянно присматриваясь к светлым окнам здания. В химической лаборатории еще горел свет. Хорохорин остановился перед клумбами, засыпанными снегом, и посмотрел на окна.

— Нет, не могу! — решил он. — Нужно восстановить равновесие, а потом уже работать.

Мысль эта, казавшаяся недавно такой убедительной, стойкой и достоверной, не успокоила его, и вслед за нею не явился готовый план действия.

Опустив голову, Хорохорин обошел клумбу, прошел по расчищенным тропинкам к главному зданию, вернулся назад и снова пошел туда же, потом остановился перед открытой калиткой.

Он старался не думать о происшедшем, не вспоминать голых рук, цветистого халата, а они лежали где-то в груди ощутимой тяжестью и не давали покоя, не позволяли думать о чем-нибудь другом.

— Нет, это надо все обдумать, привести в порядок! — отчетливо, как на собрании, говорил он себе, в уме произнося с подчеркиванием каждое слово. — Выяснить и установить!

Он перешагнул железный порог кованой калитки. Мимо звеня пронесся трамвайный вагон. За его мелькнувшей спиной, через улицу, завешанную, как прозрачной кисеею, снежным искрящим дождем, стали видны зеленовато-желтые вывески пивной, озаренные болезненным светом желтых фонарей.

Хорохорин подумал о своем, глядя на фонари. Над ними в двух верхних этажах дома помещалось студенческое общежитие, где жила Анна.

Образ ее, трезвой и рассудительной, охотно шедшей навстречу ему всегда, когда дело касалось душевного равновесия, на минуту привлек снова внимание Хорохорина.

— Нет, надо к ней! Надо к ней! — настойчиво несколько раз повторил он и, силою возвращая себе прежнюю решимость, круто повернул назад, вскочил в приостановившийся было перед застрявшими на рельсах санями вагон трамвая и, радуясь совпадавшим в его пользу мелким случайностям, с веселой улыбкой назвал кондуктору станцию.

И снова он стоял в проходе вагона, распластав свои руки на спинках скамей, но не заглядывал в чужую газету и не занимал свободных мест, хотя они были, как всегда в этот час вечера.

Он должен был думать об Анне, а думал о Вере. Если бы не волнение от всего пережитого за этот вечер, переполненный непонятными происшествиями, он, вероятно, заметил бы, что оживление его в данный момент больше относилось не к Анне, а к тому, где он мог сейчас Анну встретить: опять темная крутая лестница, каменный пол в кухне, неловкая женщина у топившейся плиты и белая дверь, а за нею дырявое кресло, огромный чулан в стене, где можно переодеваться в пестрый капот, обнажающий колени и руки.

Он потер лоб, оглянулся и опять положил руки на спинки скамей, как бы ожидая, что, может быть, снова ляжет на них чужая теплая и смелая рука.

Все это было непонятно и странно. Хорохорин знал все, что нужно было знать молодому человеку в его возрасте, с его образованием, с его мировоззрением, — но не убирал рук и чувствовал, как они ждали тепла чужой руки.

Кондуктор, выкрикивавший названия улиц, напомнил ему, куда и зачем он ехал.

Он метнулся к выходу, соскочил с подножки и, торопясь, но не поднимая головы, перешел с угла на угол снежную улицу.

Глава VI

То, что было Верой

Вера сидела на постели с поджатыми под себя ногами, когда явились Анна с Осокиной. Она крикнула на стук в дверь: «Войдите», но не двинулась с места, продолжая думать о том, что произошло. Она не осуждала себя за излишнюю резкость и вспыльчивость, но вспоминала, как же все это было смешно, и хохотала до слез над глупой улыбкой Хорохорина, над незастегнутой пуговицей и протянутой рукой.

Анна ввела за собой Зою, сказала с привычной резкостью:

— Здравствуй. Вот Осокина.

Вера, не вставая, протянула Зое руку.

— Мы немножко знакомы.

— Тем лучше. Она у тебя поживет, Верка, — перебила Анна, высказывая все сразу и не давая той и другой вставить слова, — немного. Она ушла из дому, ее исключили из университета, и райком не утвердил. У нее отец — бывший поп! Потом мы ее устроим. Ты не возражаешь?

Вера улыбнулась испуганно ожидающим глазам Зои.

— Пожалуйста, Анна, мне не важно.

— Личной жизни твоей она не помешает, — продолжала та, — ты ее можешь отсылать куда-нибудь, или она посидит в этом шкафу твоем, хотя все мещанские церемонии в нашем кругу ведут только к тому, что вот и среди нас есть еще такие типы, как Осокина! Ненавижу!

Она отвернулась от Зои и, не раздеваясь, села в кресло. Вера с недоумением взглянула на покрасневшую гостью, и та смущенно ответила больше для Веры, чем для Анны:

— Любовь, Анна, — а без любви ничего этого и быть не может, — любовь, Анна, это все равно как у каждой из нас выигрышный билет. Можно выиграть и сто тысяч, вообще выиграть, если подождать, а можно и первому покупателю спустить за два рубля…

Вера оживилась. Зоя кончила спокойно:

— Или дождаться настоящей любви, хорошего товарища и большого счастья, или сойтись для развлечения, из любопытства с первым встречным с такой же простотой, как в кинематограф сходить!

— Еще проще! — резко перебила Анна. — Кинематограф сорок копеек стоит, а это даром!

— Глупое сравнение! — вставила Вера.

— Почему глупое, дорогие мои? — торжествуя, оглядела она их обеих. — Вы еще мещане, милые! Осокина с ног до головы мещанка, а ты, Верка, тоже не можешь отказаться от сантиментов! Поэтому вы и не понимаете многого еще! Нужно жить бурно, со всей активностью натуры!

— Прости, пожалуйста! — начала было Вера, но Анна перебила ее с буйным упрямством:

— Глупо!

— Что глупо? Это ты мне?

— Тебе!

— О чем это ты?

— Ненавижу мещанские словечки: прости, пожалуйста. В чем тебя прощать? За что прощать? Всяк волен свои убеждения иметь. Глупо просить прощения неизвестно в чем. И вообще: прости?! Это же отрыжка векового рабства, неужели ты не понимаешь этого, Верка?

Вера переглянулась с Зоей, и обе расхохотались.

Ни та, ни другая с нею не спорили. Зоя продолжала улыбаться.

— Прости, пожалуйста! — начала серьезно Вера, повторяя те же слова и не замечая ни этого, ни пожимания Анниных плеч. — Прости, пожалуйста, ну а о том, что будет дальше, ты думала?

— О чем это?

Вера подошла к ней очень близко, сжала с болью тонкие пальцы, вложенные друг в дружку, и посмотрела куда-то поверх ее: лицо ее было бледно, зеленые глаза стали невидящими, темными, как бутылочное стекло.

— О том, Анна, как ты себя будешь чувствовать, когда после бурной этой твоей жизни и активности тебе в больнице сделают наспех аборт и унесут потом на вате все в крови, измятое щипцами… Хочешь — покажут, ты сама разглядишь… такие крошечные ручки и ножки… Ручки и ножки, Анна!

Никто не успел ей ответить. Она откинула назад голову, взглянула куда-то вверх, в потолок, и тут же, стиснув зубы, шатнулась назад и, не ложась, стоя у кровати, зарылась в подушки и затихла под ними. Плечи ее вздрагивали, но не было слышно ни звука. Анна покачала головой укоризненно:

— Нервы! Почему не лечится, идиотка? Не понимаю!

Зоя подошла к кровати и, не говоря ни слова, стала гладить свесившуюся вдоль постели руку Веры. Через минуту Вера столкнула с себя подушки и, поправляя волосы, улыбнулась Зое, ласково тронув ее плечо:

— Испугались? Ничего. Это я для Анны. Я такие театральные эффекты страшно люблю! Я ведь в спектаклях большой успех имею…

— Ты бы полечилась, Верка! — сурово буркнула Анна. — Нечего нам головы морочить!

— Я не морочу. — Она оглянулась кругом, ни на кого не глядя, просушивая глаза и забываясь. — Ну что же, товарищи, чай пить будем? А? Я сейчас чайник поставлю!

Она схватила, не дожидаясь ответа, жестяной чайник и вышла, гремя им на кухне. Через минуту она вернулась. Анна заметила сурово:

— Не нужно себя до этого допускать.

— До чего?

— Вот до ручек и ножек этих!

— Ах, до этого-то?

Вера мельком взглянула на нее пустыми глазами и, как на лишнюю шутку, не сочла нужным ответить. Она села на кровать и, облокотившись на железную спинку ее, положила голову на холодные и еще вздрагивавшие руки.

— Есть много средств…

— Перестань, Анна!

Зоя подошла к Вере и, не отрывая глаз от ее тонких пальцев, крепко сжимавших железные прутья, спросила тихо:

— А вы сами, Вера, вы сами видели все это?

— Что?

— Вот эти ручки и ножки, Вера?

Вера вздрогнула, но, подняв голову, засмеялась:

— Да что вам дались эти ручки и ножки?

Но Зоя по-прежнему стояла над ней с печальным лицом и еще тише спрашивала:

— Зачем же вы позволили это сделать?

— Зачем? — Она сжала железные прутья еще крепче и посмотрела на Зою. Глаза их встретились и разошлись, точно оттолкнулись от слишком резкого света. — Зачем? Муж велел… — тихо добавила она. — Муж велел. Иначе нам обоим учиться нельзя было!

— И вы согласились?

— Когда четыре месяца все кругом долбят одно и то же: это нужно, это нужно, это все делают…

Зоя хрустнула сжатыми пальцами и отошла. Анна засмеялась:

— Какие вы мещане! Да, это выход! Пока государство не может воспитывать наших детей, это нужно! В чем дело? Не можем мы отказываться от нашего естественного права…

Вера метнулась к Анне и впилась в ее плечи.

— Какого естественного права? — прошипела она. — Вот этого права — убивать? Убивать будущих людей! Кто тебе дал это право?

Анна вырвалась из рук Веры, причинявших ей боль.

— Ты на этом помешана, Верка, нечего с тобой и говорить. Подумаешь, важность какая! Осокина, — обернулась она к Зое, — ты с ней на эту тему не говори… Она сумасшедшей делается…

— Можно с ума сойти, — тихонько откликнулась Зоя, чувствуя острые уколы в висках и невралгический холод в сердце, — есть от чего!

Вера кружилась по комнате, не слыша их. Ею овладела какая-то беспокойная суетливость. Она трогала вещи, переставляла их с места на место без всякой цели.

Зоя подошла к ней, поймала ее руки, точно желая силою остановить их беспокойные движения.

Вера безвольно отдалась этой ласке и притихла.

— Ну с чего мы заговорили об этом? — виновато улыбнулась она. — Не о чем больше говорить, что ли? Всегда об одном и том же!

Она вздохнула. Анна не выдержала:

— И надо об этом говорить! Все надо говорить, нечего прятаться. Довольно мещанского воспитания… Наслушались мы сказок об аистах — чем открытее все это делаться будет, тем лучше!

— Все — открыто? — усмехнулась Вера

— Да, и все!

— Почему же это лучше?

— Назло мещанам!

— Какая ты глупая, Анна! — беззлобно вздохнула Вера. — Будет об этом!

— Нет, не будет, не будет! Мы должны бороться, бороться со всем!

Щеки ее пылали, губы сохли, и голос глох от волнения, но она искренне готова была к борьбе со всеми и за все. Вера устало поднялась.

— Перестань, Анна!

— Не перестану! Пора все это бросить! Идиотские условности! Надо дело делать, говорить все открыто и прямо! Довольно! У нас кое-где организовались кружки «Долой стыд» -

и верно! Молодцы ребята! К черту! Борьба за новый быт! Довольно!

— Неужто в бесстыдстве и новый быт? — крикнула Зоя и сейчас же закрыла руками лицо, точно прячась от своей смелости или сдерживая ее.

Анна посмотрела на Веру, ожидая еще от нее возражений, но та только улыбалась горячему спору, и она усмехнулась:

— Вот вы и пара! Совет да любовь!

Она вынула из кармана коробку с папиросами, швырнула ее на стол, вставила в зубы одну и, закурив, откинулась на мягкую спинку кресла с видом победившей детские возражения наставницы.

— Нет, я права! Мы так смотрим на эти вещи, зато у нас нет ни мук ревности, ни мук любви! Скольких гнуснейших мещанских трагедий и драм мы избегаем! Хочешь есть — ешь! Требуется тебе парень — бери, удовлетворяйся, но не фокусничай! Смотри на вещи трезво! На то мы и исторический материализм изучали…

Зоя дрожала от странного внутреннего противления всему, что та говорила. Она забыла о себе, о том, что лежало на плечах тяжестью, и только старалась поймать то, что так противилось в ней словам подруги. Анна подавляла ее внешне убедительной тяжестью своих доводов до того, что на одно мучительное мгновение Зое стало казаться, что возражать нельзя, что противится в ней лишь та наследственность, то мещанство, та зависимость от семьи, в которой она выросла и за которую ее гнали от подруг. Еще раз острая как нож ненависть к семье опалила ее жгучею горечью стыда. Она с облегчением вспомнила свое бегство из дому, письмо к отцу, потом взволнованное хождение по улицам города, тупое отчаяние на берегу Волги днем, где она смотрела на рабочих, разбиравших на дрова барки, на женщин, укладывавших поленницы и тоскливо певших одну и ту же знакомую песню о Волге, о Стеньке, о персидской княжне.

Зоя вздрогнула: именно эти женщины, эта песня, эти слова навеяли на нее ту спокойную грусть, с которой она шла в клуб. Дорогою она думала все время о том же и тогда знала, что ответить Анне.

— Погоди, Анна, погоди! — заговорила она вдруг и с такой взволнованной торопливостью, что обе подруги с испугом посмотрели на нее и замолчали. — Погоди! Вот давеча только я видела на берегу женщин, они укладывали дрова и пели… Они пели вот эту песню о персидской княжне… Ты ее знаешь, мы все знаем, чудесная песня! — торопилась она, ища потерянную мысль, и вдруг вскрикнула: — Вот, да! Это самое, да! Отречение от плотских радостей ради идеи долга! Ради борьбы! К черту княжну — дружина ропщет: атаман стал бабой, а впереди борьба! Ты помнишь, ты помнишь прошлогоднюю анкету в университете, потом доклад и выводы, что у большинства в революционные годы, в годы Гражданской войны притупилось, уменьшилось половое чувство…

Она задыхалась. Анна насмешливо выдохнула из себя густую струю дыма, пробормотала:

— Ну и что же?

— А вот что! — встала Зоя. — А вот что: половой экстаз, половое чувство может, оказывается, уступить место революционному экстазу!

Теперь она вспомнила все, что знала, о чем думала, во что верила, и не могла уже удержать слов, сыпавшихся с ее пересохших губ, мыслей, вздымавшихся вихрем и стягивавших смертельную петлю на шее, тоски, которая только что ее душила.

— Не я мещанка, а ты мещанка! Только одни мещане так понимали, что если свобода, так это, значит, можно в трамвае семечки грызть, в театре плеваться, на лекции в аудитории курить… Это самое и есть настоящее мещанство: что если новый быт, так это, значит, долой стыд, что если закон облегчает брак и развод, так, значит, и направо, и налево отдаваться можно! Это как голодный дорвался до хлеба, то и обожрался насмерть сейчас же! Так это нужно?

Она замолчала вдруг. Анна пыхнула дымом и сказала:

— Ах ты, мещаночка!

Зоя посмотрела на нее с удивлением и, ничего не отвечая, тихо села за стол.

Вера встала, подошла к ней и, поколебавшись одну секунду, поцеловала ее.

— Верно, Зоя. Это все равно… Вот я и жду, жду, когда же любовь будет? Жду — вот-вот настоящий человек придет… А он приходит и сразу целоваться лезет, а то — прямо на кровать! Есть и такие, что сначала даже разденутся для удобства…

Она расхохоталась со звонкостью и беспечальностью ребенка.

— Что вы хотите сказать?

— А ничего. Что есть, то и говорю. Разве я знаю, что этим можно сказать? Не знаю. А вас мне жалко! — Она положила руку на ее плечо. — Неужели Хорохорин вас отстоять не мог в комиссии?

Зоя покачала головой. Анна сказала:

— На Хорохорина надо нажать. Если зудить со всех сторон, так он возьмется за нее. Можно восстановить!

Вера взглянула на нее, заметила раздумчиво:

— Жаль, что я этого не знала раньше… Можно было бы с ним поговорить: он как раз у меня только что был!

Анна вспыхнула:

— Кто? Хорохорин? Был у тебя? Зачем?

— Не вцепись мне в волосы, Анна!

Вера взглянула на растерянное лицо подруги, не сразу оправившейся после слишком искреннего удивления, испуга и любопытства, расхохоталась и выбежала из комнаты.

Она вернулась, не успев загасить на губах не сходившей улыбки.

— Ты ведь не ревнива, Анна, надеюсь? Ты ведь не мещанка же?

— Не беспокойся за свои волосы, пожалуйста!

— Я не беспокоюсь.

Она улыбнулась, подумала, сказала:

— А лучше я тебе ничего рассказывать не стану больше.

— Самое лучшее. Не интересуюсь! — высокомерно ответила Анна и с преувеличенным вниманием стала глядеть, как Вера доставала чашки, заваривала чай. — Действительно пить хочется. Дай скорее чашку, и побегу домой!

Зоя сидела недвижно, глядя в налитый перед нею стакан. Вера кружилась по комнате. Анна с той же преувеличенной жадностью пила чай и продолжала говорить:

— Я не ревнива, дорогие товарищи; если я спросила, так это вопрос праздного любопытства.

Вера равнодушно заметила:

— Есть о чем любопытствовать… Как будто не за одним и тем же они все ходят…

Анна с шумом отодвинула от себя чашку.

— Верка, ты нарочно меня злишь?

— Разве это может тебя злить?

— Меня злит не факт сам по себе. Меня злят твои мещанские шуточки!

— Например?

— Например, желание доказать, что я ревнива, как вы все…

— Тут нечего доказывать, — засмеялась Вера и сейчас же добавила: — То есть в том смысле, что никто в тебе и не сомневается…

В этот момент за дверью остановились чьи-то шаги, затем послышался неровный стук. Вера встала и, приоткрыв дверь, заглянула за нее:

— Кто это?

Ответа не было слышно. Но Вера тотчас же вышла, не впуская гостя, и плотно притворила за собой дверь.

— Мещанские церемонии! — буркнула Анна раздраженно.

Это не помешало Зое расслышать, как Вера сказала:

— Ко мне нельзя сейчас! Подождите меня на лестнице, я вый ду сию минуту — мне как раз надо с вами говорить, говорить… Сейчас, только накину шубу!

Тяжелые шаги прозвучали по каменному полу, наружная дверь хлопнула, и все стихло. Вера вернулась в комнату и наскоро оделась.

— Верка, оставь мещанские церемонии! Кто там пришел?

— Один знакомый. Нужный человек. Я сейчас же вернусь, подожди меня!

Анна пожала плечами и снова закурила, раздраженно вдыхая и выдыхая густой дым. Выкурив папиросу, она простилась с Зоей, не скрывая сурового своего презрения к мещанским выходкам подруги, и ушла.

Зоя поблагодарила ее, посмотрела на тикавшие часики, потом свернулась клубком в дырявом кресле, подумала об отце, о письме, потом, как в кинематографе, все это сменила мыслью о Королеве, о фабрике, о новой жизни и, еще раз утвердившись в своей правоте против Анны, задремала и упала в сон как камень, опущенный в воду.

Длинный этот день утомил ее так, что она не проснулась и тогда, когда вернулась Вера, продолжавшая хохотать и всплескивать руками при мысли о каком-то веселом озорстве.

Глава VII

На лестнице

Хорохорин едва успел с папиросой в зубах несколько минут повертеться на крошечной лестничной площадке перед дверью, как Вера вышла к нему.

Не говоря ни слова, она взяла его под руку и втянула за собой наверх по крутым каменным ступеням. На первой промежуточной между этажами площадке она, не выпуская его руки, села на подоконник, так что внизу была видна отсюда дверь ее квартиры, и заставила сесть рядом неожиданного гостя.

Он вырвал руку и, отодвинувшись, спросил сухо:

— Анна у вас?

— Вы за Анной пришли?

Она взглянула на него, откидывая со лба сползавший платок, и даже в сумраке плохо освещенной лестницы он успел поймать этот ее взгляд, обволакивавший как паутиною все его желания, мысли и чувства.

— Да, конечно! — нетвердо ответил он. — Мне она нужна сейчас!

Вера засмеялась:

— Вам вообще женщина нужна или именно Анна? Судя по вашему давешнему настроению…

Хорохорин встал:

— Позовите мне Анну!

— Ой, погодите, милый! Мне вас так нужно!

Она взяла его руку и потянула к себе. У него не нашлось силы вырваться и уйти или просто повторить свою просьбу с новой настойчивостью.

— Зачем я вам нужен? — спросил он и почувствовал, как весь вечер с его странными происшествиями, с нелепыми разговорами, беготней из одного места в другое исчез в тумане невероятного предположения, прорезанном, как молнией, одной мыслью: «А почему нет? Разве женщина не может хотеть, как я?»

Вера притянула его к себе еще ближе. Теперь он стоял перед нею так близко, что мог, наклонившись, поцеловать ее, распахнуть на ней незастегнутую шубу, вынуть ее лицо из груды белого меха, увидеть капот и за ним теплую грудь, по которой можно было скользнуть губами, став на колени.

— Зачем я вам нужен? — хрипло повторил он, не дождавшись ее ответа.

Она продолжала смотреть на него, и тогда ему показалось, что она уже ответила этим взглядом. Буйная радость охватила его с ног до головы. Он протянул руки к ее лицу, ставшему вдруг необычайно привлекательным, дорогим и милым, он наклонился к ней, ожидая ее горячих губ у своих, и уже почувствовал во рту горечь нетерпения, но Вера ловко и просто выскользнула из его рук.

— У меня к вам важное, хорошее, нужное дело!

Он сжал кулаки и тотчас же сунул их в карманы — если бы было можно, он сейчас бы избил ее, — потом сел рядом на окно с суровой решимостью не двинуться с места и спросил глухо:

— Какое же это?

— Вы не беспокойтесь, Анна подождет. Я ее к вам вышлю. У меня, видите ли, кроме нее, есть еще один человек…

— Я слышал, что вы даже по четыре их успеваете принять за ночь!

Он, помня свое решение не двигаться с места, не повернулся к ней и не успел предупредить ее движения: она ударила его раскрытой ладонью с кошачьей ловкостью и достаточной силой для того, чтобы обожженная ударом щека почувствовала резкую боль. Он схватил ее за руку выше кисти и сжал со всею силою, какую мог найти в себе.

Вера не двинулась от боли, но крикнула:

— Убирайтесь вон отсюда!

Он держал ее, глядел ей в лицо и чувствовал потребность каким-то резким движением разрядить сбившийся в груди гнев. Вера дернула свою руку, тогда он сжал ее сильнее, потом тут же оттолкнул от себя девушку сильным ударом в плечи и, когда она упала на окно, сжал ее горло и, ни о чем больше не думая, чувствуя только одно, что ее голова в его руках, наклонился к ее губам.

Вера откинула голову назад с дикой силою. Сзади с тонким дребезгом вылетело стекло. Хорохорин вздрогнул, отнял руки. Вера расхохоталась, поднимаясь с окна, и тут же, схватив Хорохорина за руку, побежала наверх по лестнице.

— Скорее! Скорее! — шептала она, давясь смехом. — Сейчас выйдет кто-нибудь! Подумают, что это мы, а оно было треснувшее, честное слово, было треснувшее!

Они без передышки вбежали на самый верх, под чердак, и остановились. У Хорохорина кружилась голова, он тяжело дышал, молчал и думал и помнил только о том, что лестница уже кончилась, а она продолжает держать его руку и греть своей.

— Это ужасно глупо! Не хватало еще, чтобы у нас на кухне услышали. — Она прислушалась. — Нет, кажется, никто не слышал…

Он стоял перед нею и боялся нечаянным движением напомнить ей о руке. Вдруг Вера выпустила ее:

— Как вам не стыдно говорить такие вещи!

Он посмотрел на нее и, положив ей на плечи руки, сказал глухо:

— Я убью тебя когда-нибудь!

— И вследствие этого четыре человека каждый вечер будут страдать от неудовлетворения естественных потребностей, — сказала она спокойно, снимая его руки со своих плеч. — Это бесхозяйственность, Хорохорин! Это нерасчетливость! Это растрата народного достояния!

— Черт! — сорвалось у него.

— Чертовка! — поправила Вера и, взяв его руку под локоть, стала тихонько спускаться вниз. — Пойдемте назад. Я боюсь, что Анна уйдет, а мы не заметим ее. Ведь вам Анна нужна?

— Да!

— Ну вот, я сейчас ее позову. Только о деле одну минуту. Вы Осокину знаете?

— Знаю.

— Почему вы ее в комсомол не берете?

Он удивленно посмотрел на нее, но ответил:

— Ее райком не утвердил. Она год была кандидаткой, мы ее представили.

Он отвечал сухо и коротко, не думая об Осокиной, но нетерпеливо ожидая, что нужно Вере. Она спросила:

— Все это из-за ее происхождения?

— Да!

Вера вздохнула.

— Ну, пусть так. Но неужели вы ее в университете не могли оставить?

— Нет.

Вера остановилась на прежнем месте, наскоро подобрала с полу осколки стекла и осторожно положила их за раму.

— Сядьте!

Они сели рядом. Вера помолчала, потом сказала тихо:

— Слушайте, Хорохорин! Она хороший человек — восстановите ее! Не втирайте мне очков, я ведь знаю, что это можно…

Он молчал, пожав плечами в ответ.

— Вы, Хорохорин, гнусный человек, потому что вы пришли давеча и стали раздеваться. Это скотство, Хорохорин. Когда это любовь и страсть, это другое дело. А так — одна гнусность. А когда я шла с вами, мне казалось, что я полюбила вас. Я вас полюблю, Хорохорин, устройте Осокину для меня! Хорошо?

Внизу растворилась дверь. В полосу света проскользнула Анна. Вера прислонилась к плечу Хорохорина и замолчала, глядя, как Анна прошла площадку и стала спускаться вниз.

Скоро ее шаги затихли внизу.

— Анна ушла! — заметила Вера и теснее прижалась к его плечу. — Так как же, Хорохорин?

Он с пойманным случайно мужеством встал. Она удержала его.

— Успеете ее догнать. Бедный! Вам действительно так нужна женщина сегодня, а?

— Мне нужны вы! — тупо ответил он.

— О, какой вы! — покачала она головой, глотая усмешку. — Ну как же быть? У меня Осокина! Не к вам же идти! Поздно уж, ночь…

— Давеча у вас никого не было! — вырвалось у него.

— Кто старое вспомянет, тому глаз вон!

Она приподнялась и быстро поцеловала его:

— Нет, вы милый, Хорохорин! Вот теперь вы меня любите… Теперь бы другое дело, да вот Осокина! Ах, какое несчастье! Ну, милый, ну неужели вы и для меня ее не устроите, а? Ведь она способна, она хороший товарищ, вы же знаете! Ведь не виновата же она, что у нее отец поп, а у вас рабочий.

— Никто ее не винит.

— Так что же ей делать? Ну, скорее, милый, говорите. Мне холодно уже… Анна вас ждать будет дома. Ну, скорее, ну, как это сделать? Заявление подать? Куда? Вам или в центральную комиссию?

— В центральную через нас…

— Вы устроите, устроите, Хорохорин?

Она заглядывала ему в лицо, кружилась перед ним, и он, повторяя безучастно: «Да, да, постараемся», сам смотрел на ее губы и думал только о них.

— Ну вот отлично, вы милый, Хорохорин! Тогда она вернется домой, я буду опять одна, и вы будете ко мне приходить! Прощай, друг!

Она вскинула руки; они вынырнули из-под накинутой без рукавов шубки, как белые птицы, и улеглись вокруг его шеи. Она поцеловала его в губы, и поцелуй этот ошеломил его.

Вера исчезла за дверью со смехом.

Глава VIII

Анна

Хорохорин спустился с лестницы, с той же самой заплеванной, крутой, каменной, нечистой лестницы, с которой сошел два-три часа тому назад, дрожа и волнуясь. Он снял шапку, подставляя горячую голову холодному ветерку, сдувавшему с крыш свежий и легкий как пух снег. Он стоял посредине двора минуту, потом за воротами минуту и чувствовал все одно и то же: он был сломлен, обессилен радостью поцелуя.

Он не думал о том, куда идет и куда нужно идти, так как путь был определен заранее. Он шел к Анне. Мелькнувшая мысль о ней, вместе со свежестью холодного воздуха и таявшими на лице снежинками, скоро вернула ему прежние силы. Тогда только что пережитая странная взволнованность стала казаться ему смешной и глупой.

— Романтизм! Сантименты! — несколько раз повторил он. — Сантименты! Мещанство! — почти вслух добавил он и тут же заключил: — А по правде сказать, все одно и то же — потеря душевного равновесия!

Он дошел до угла улицы, остановился, ожидая трамвая, пучившего красные фонари из снежной завесы.

Он вспомнил, как сошел здесь три часа назад с Верой. Казалось невероятным, что все это произошло только сегодня, только в один вечер, в промежуток времени, когда, может быть, еще не успели смениться кондуктор и вагоновожатый того вагона, в котором он встретился с Верой.

Вагон, торопившийся в парк, остановился на мгновение. Хорохорин едва успел вскочить на подножку. Он остался на площадке, высовывая голову наружу, на ветер и снег, и так простоял весь путь.

— Мещанство, сантименты! — бормотал он и, как нашаливший школьник, по-детски радовался тому, что никто не знает и никогда не узнает, что было; тому, что можно было сейчас вернуться к Анне, вырвать у нее со спокойной усмешкой из рук химию, повалить ее с хохотом на кровать и шутя возвратить себе душевное равновесие, а завтра уехать на фабрику и там преподавать кружку молодежи политграмоту…

Он в такт своим мыслям кивал головою и тогда, единственный раз в своей жизни, подумал: любит ли он Анну?

— Да, она хороший товарищ, — кивнул он, — да, не то что Бабкова! Новый человек, новая женщина! Разве нам нужны мещанский уют, мещанское счастье и все эти причиндалы? Нет! Никакой любви!

Трамвай остановился за университетским бульварчиком. Хорохорин спрыгнул с задней площадки и, перебежав дорогу, без раздумья вошел в настежь распахнутое парадное общежития.

Он поднялся по деревянной лестнице на второй этаж и вдруг остановился: да, сейчас, взволнованное ускользнувшей близостью Веры, сейчас в нем было знакомое, прочное желание, но разве к Анне оно его влекло?

Он закусил губы — опять голые руки, халат, разбитое стекло и лестница, зеленые глаза и влажные губы, расплавленным зноем опалившие его: ему хотелось застонать, заплакать или разбить что-нибудь, разломать со всею силою.

Тогда он решительно отворил дверь и вошел.

Анна была дома. В наддверное окно виден был свет. Хорохорин постучал и, не дожидаясь ответа, вошел в комнату

Уже встретившись взглядом с Анной, уже бегло взглянув кругом, он понял, что и здесь равновесия не было, что и здесь все было перевернуто вверх дном. Анна не улыбалась ему, Анна не читала книги, на Аннином столе не шипел примус с чайником, на Аннином столе лежал листок почтовой бумаги и синий конверт с пухлыми следами растаявших на нем снежинок.

— В чем дело, Анна? — резко спросил он.

— Дело в том, что я не понимаю: зачем ты сюда явился и что ты здесь у меня позабыл?

Хорохорин остолбенел.

— То есть как, Анна? Ведь я и ты… Разве я первый раз к тебе прихожу? — Он улыбнулся и прибавил просто: — Да объясни, в чем дело?

— Дело в том, что я тебя прошу больше ко мне не ходить!

— Почему?

Она встала и резко повернулась к нему:

— Что это за мещанский допрос, и что за собственнические права у тебя на меня? Ничего я тебе объяснять не намерена. И нечего тут объяснять. Ты такой же мещанин, как все, как эта Волкова, и вы пара! Ступай, мне заниматься надо!

Хорохорин подошел к ней и схватил ее руки.

— Слушай, Анна, ты мне нужна сейчас… Как воздух, как хлеб. Пойдем!

Она брезгливо выдернула руки.

— Не теряй попусту времени и ступай в другое место!

— Куда? — тупо крикнул он. — Куда?

— Куда угодно!

— Анна! — с угрозой двинулся он к ней. — Ты не мещанка, ты здравомыслящий человек! Ты понимаешь, что я не могу идти на улицу искать себе женщину…

— Есть дешевые! — усмехнулась она зло. — А до остального ведь тебе дела нет, правда? Я ли, другая ли, пятая ли, десятая ли!

Он в самом деле и совершенно серьезно подумал, что женщинам, взятым на улице, нужно платить. Анна стала теперь еще нужнее. Он как будто сейчас только понял, сколько удобств, и каких важных, представляла для него именно Анна.

— Анна, — тихо сказал он. — Анна, что ты, обиделась, что ли, на меня? Мы же с тобой здравомыслящие люди! В чем дело?

Тихонько приближаясь к ней, он неожиданно обнял ее и прижал к себе. Одно мгновение она подчинилась его силе, как всегда. Он со смехом потянул ее к кровати. Тогда она грубо вырвалась.

— Паршивец! — прошептала она.

— Анна, я прошу тебя! Анна, мне необходимо!

Она отошла к столу, села перед открытой книгой и зажала уши.

— Анна, не валяй дурака! — исступленно закричал он на нее. — Анна!

— Не кричи! — взвизгнула она. — Я тебе не жена еще! Не смей кричать! Не смей!

Она затопала ногами. Хорохорин не чувствовал стыда — теперь уже им овладело настоящее, буйное желание, и он с тоскою глядел на тонкие перегородки комнаты. Сжимая в груди гнев, как кулаки, он подошел к ней:

— Ну, Анна! Анна, не сердись… Анна, ну пойдем полежим, Анна! Анна…

Он стоял над ней и тупо твердил «Анна, Анна», не находя нужных слов, чтобы уговорить ее.

Она отвернулась от него со слишком заметной решительностью. Хорохорину стало страшно: эти случайности, это дикое стечение обстоятельств, нелепости, нагромождавшиеся друг на друга, отнимали у него последние силы. Он понимал сам перед собой свою жалкость, и это вызывало в нем бессильный гнев. Гнев унижал его, а ему казалось, что он поднимает его.

Он подошел к столу и ударил кулаком по нему с огромной силой так, что и синий конверт с распухшими лишаями от снежинок вздрогнул.

— Так ты не хочешь, Анна?

— Нет! Иди в другое место!

Он посмотрел на нее угрожающе и вышел. Он прошел по длинному коридору, опустив голову и сжимая зубы: за каждой дверью — он знал это, — в каждой комнате в этот самый момент, может быть, лежа в постели, женщина желала мужчину и не смела его позвать, как он не смел к ней войти. Не было ничего проще, и не было ничего сложнее! Он остановился перед одной из дверей и тотчас же отшатнулся от нее, как только там зазвучали шаги.

«Это кошмар, это кошмар человеческой жизни!» — подумал он и с сумасшедшей торопливостью выскочил на улицу.

Из окон пивной в открытые фортки неслись пар, шум, говор, разбитые звуки усталого квартета. Хорохорин ощупал в кармане деньги и по забитым снегом ступеням спустился в подвальную дверь.

Глава IX

Федор Федорович Буров

Как это ни странно, но никто из авторов, и научных в том числе, не говоря уже о следователях, изучавших день за днем всю жизнь Хорохорина, никто не заинтересовался вопросом: где же провел Хорохорин и эту ночь и те три-четыре часа, которые отделяли первую встречу его с Верой от второй? А между тем, зная, что происходило с ним в эти немногие часы, можно было пролить свет на множество таинственных и непонятных мест, оставшихся не разгаданными для всех.

Когда Хорохорин вошел в пивную, насквозь пропитанную запахом дешевой кухни, табака и сохнувшего на людях в тепле платья, он, отыскивая глазами пустой столик, сейчас же заметил в углу у окна бритое, уже тогда начавшее оплывать лицо Федора Федоровича Бурова.

Буров также его заметил. Оба они до того момента встречались лишь на занятиях да иногда на заседаниях правления и едва ли сказали два десятка слов, не относившихся прямо к занятиям или обсуждаемому по повестке вопросу. Они с некоторым удивлением кивнули друг другу. Хорохорин был особенно поражен, хотя тотчас же вспомнил, что удивительнее было бы Бурова встретить сейчас во всяком другом месте, чем здесь. Но его присутствие могло помешать ему заняться своими мыслями среди успокаивающей суеты и нетрезвого волнения, что составляло цель его прихода, и он прошел в глубину тесного помещения.

Свободных столиков не было. Хорохорин решил уже уйти, но подлетевший к нему официант ласково указал ему на стул у столика Бурова, приглашая не стесняться всегдашнего посетителя.

Хорохорин вынужден был подойти, извиниться и сесть за его стол.

— Нет, пожалуйста, я очень рад, — сказал Буров, пожимая его руку, — здесь всегда ко мне кого-нибудь подсаживают, — усмехнулся он, — я думаю, затем главным образом, чтобы меня не пугались другие посетители!

Хорохорин велел дать пива и без улыбки ответил:

— Не вижу в вас ничего страшного!

— А, однако, и вы, кажется, без большого удовольствия заняли это место?

— Не потому! — искренно ответил он. — Я зашел сюда с тем, чтобы немножко подумать, как-то прийти в себя. Поэтому предпочел бы отдельный столик…

— А, это другое дело, — согласился Буров. — Ну, уж раз так вышло, то, может быть, нам лучше держаться золотого правила: ум хорошо, а два лучше того! У вас что-нибудь произошло особенное?

— Нет, ничего, — уклонился Хорохорин, выпил залпом стакан холодного пива и вдруг прибавил, отирая мокрые губы: — А впрочем, может быть, вы и правы. Иногда чужой опыт может пригодиться!

— Особенно мой? — загадочно усмехнулся Буров, заставляя вздрогнуть своего собеседника.

— Почему ваш?

— Разве вы не знаете?

— Что я должен знать?

Хорохорин замер; в этот нелепый вечер он готов был ждать и верить в какие угодно нелепости, в какие угодно невероятные совпадения. Буров, впрочем, не имел намерения разжигать его любопытство и сказал просто:

— Да то, что наши почерки очень схожи! Вы это же знаете?

Хорохорин вздохнул облегченно, и, заметив этот вздох, Федор Федорович с пристальным вниманием стал приглядываться к своему неожиданному соседу.

Хорохорин покачал головой.

— Я этого не знал!

— Неужели? А я именно потому-то и предложил вам воспользоваться своим опытом, что знал о сходстве почерков… Я немножко занимался графологией и думаю, что из сходства почерков без большого риску можно заключить о известном сходстве характеров… Значит, и судьбы…

Хорохорин равнодушно покачал головою и налил себе стакан. Он задумчиво посмотрел его на свет и с неслышным вздохом выпил. Пиво было очень холодное, его нужно было глотать с осторожностью, и это занятие как будто отвлекало Хорохорина от его мыслей.

Он с некоторым любопытством взглянул на Бурова и улыбнулся.

— Так, говорите, схожи почерки? — спросил он, как будто сейчас только понял, о чем говорил ему его неожиданный собеседник. — Любопытно! Откуда вы знаете мой почерк?

— Да совершенно случайно я обратил на это внимание…

Хорохорин смотрел на него выжидая.

Буров добавил:

— Я видел как-то писанный вами протокол заседания…

— Да, — перебил Хорохорин, — в самом деле, дайте-ка что-нибудь написанное. У меня ничего писаного при себе нет! Любопытно!

— Самое лучшее: сравним сейчас. Хотите?

Буров достал самопишущее перо и блокнот, отодвинул стакан и написал: «никто ничего не знает», не закончив фразы знаком. Хорохорин принял с усмешкой из его рук перо и дописал, отделив свое от чужого лишь запятой: «но все делают вид, что знают и понимают».

Сходство было поразительное. Они переглянулись.

— Из сотни людей едва ли найдется один, кто заметил бы, что фраза написана не одною рукой, — сказал Буров, сворачивая перо и пряча его, — но и этот один не поверит себе!

Хорохорин допил свою бутылку. Буров долил ему стакан.

— Не беспокойтесь, — кивнул он, — прошу вас! У меня здесь открытый счет!

— Вы часто, кажется, здесь бываете?

— Да, теперь постоянно!

Хорохорин задумчиво покачал головою:

— Я не отказался бы от той части вашей судьбы, которая является вашей ученой деятельностью, но не хотел бы повторить вашу участь в другой части.

— Вы про что? — Буров кивнул на столы и соседей. — Да, это непривлекательно со стороны, я думаю! Однако вы, кажется, не пройдя первой половины моего пути, начали сразу вторую, очутившись здесь! — Он засмеялся и сейчас же добавил серьезно и почти просительно: — Ведь вы хотели вступить со мной в разговор касательно того, над чем поразмыслить сюда за брались?

У него было неприятное, прорезанное у губ, у глаз глубокими и свежими морщинами лицо, но с насмешливой улыбкой оно было привлекательнее. Совершеннейшая простота, с которой он отозвался на намек своего собеседника, располагала к откровенности. Хорохорин закурил папиросу и, пьянея от нее и выпитого пива, сказал тихо:

— А что, в самом деле, если нам с вами поговорить откровенно?

— Давайте!

— Забудем только разницу в нашем возрасте и положении.

— Готово!

— Тогда скажите прежде всего, Федор Федорович, вы знаете, что унижает вас в наших глазах, что губит вас как ученого?

Ни одна черточка не переменилась в лице Бурова: казалось, он был убежден, что откровенность и не могла повести ни к чему иному. Он кивал головою вначале, но потом прервал вопрос.

— Было бы странно, если бы я не замечал того, что замечают другие.

— Но раз вы сознаете.

— Вот как вы наивны! Вольтер был атеист, не верил ни в Бога, ни в черта, высмеивал религиозные предрассудки. А он же искренно огорчался, когда видел три свечи, чурался, если кошка перебегала дорогу. В верхнем сознании — одно, а в подсознательной сфере, где царят инстинкты, совершенно другое. Что развертывается в сфере верхнего сознания, я могу замечать не хуже других, конечно!

— Двойственность личности… — усмехнулся Хорохорин. — Но, по-вашему, кто же подчиняется?

— Тут борьба, — пожал плечами Буров, — постоянная борьба. Сознание и инстинкты не всегда живут в мире. Я думаю, и вам приходилось наблюдать это…

— Я сознательный человек… — начал Хорохорин. — Я лично считаю ненужным бороться с инстинктами, раз они естественны, а неестественных инстинктов и быть не может; я считаю нужным следовать им, удовлетворять их. Голоден — наешься! Желание — бери женщину.

Он говорил больше для себя, чем для внимательного своего слушателя. И закончил уже, явно ободряя самого себя, очищаясь от только что пережитого унижения:

— Никаких драм, никаких любовных трагедий тогда не будет, потому что и любви не будет, мещанской, унижающей людей любви…

Буров усмехнулся.

— А вы знаете, что такое любовь?

Хорохорин пожал плечами.

— Представляю себе, во всяком случае, довольно ясно.

Буров наклонился к нему:

— Любовь — огромная творческая сила. Этою силою созданы многие произведения искусства… и немало совершено подвигов…

— Но вы… — возмутился Хорохорин, — вы… у вас-то?

Буров спокойно поднял руку, останавливая его:

— Это только значит, что мои отношения к этой девушке — не любовь!

— А что же?

— Видите ли, — спокойно начал тот, — все вопросы сексуального характера страшно сложны. У нас ими мало занимаются, хотя все знают, что половое чувство — фактор исключительной важности. Сравнительная простота, физиологичность акта, как она есть у низших организмов, оказывается чрезвычайно усложненной у человека. У него это чувство обогащается не только комплексом температурных, осязательных, но и зрительных и всякого рода душевных согласованностей, всем ароматом личности. Чем человек культурнее, тем сложнее его чувство… А чистое местное половое чувство для нас, у нас, современных людей, есть фикция… Я разумею здоровых людей!

Хорохорин покачал головою.

— Да, вы этого не знаете, не хотите знать! — оживился Буров. — Да! Поверхностное знание биологических наук иногда приводит к таким вот, как ваши, выводам!

— К каким это? — перебил Хорохорин.

— А вот к таким, что, дескать, все очень просто: удовлетворился половым актом — кончено! И как это не верно, если бы вы знали! Половое чувство так сложно, что голый акт, конечно, его нисколько не удовлетворяет!

Хорохорин с усмешкой пожал плечами. Буров с неудовольствием посмотрел на него.

— Вы меня заставляете вспомнить старые сплетни, которые распускали про коммунистов: они, дескать, проповедуют свободу половых отношений исходя из того, что вообще все это так же просто, как стакан воды выпить…

Хорохорин перестал усмехаться, но спросил осторожно:

— А в действительности как?

— В действительности это еще сложнее, чем я могу вам представить здесь за бутылкой пива… Поэтому для нас, культурных людей, естественно, голый животный акт не только отрицательное явление, но он и биологически отрицателен, как рецидив, как атавизм…

— Я спрашивал вас о вашей любви…

— К этому я и подхожу. При случайном, не оправданном полнотой чувства сочетании в этом сложном клубке потребностей, чувств и ощущений удовлетворяется только одна, хотя и основная сторона, а все остальные приходят с ней в разлад, в раздор внутреннего, самого мучительного, значит, порядка… Изолированность здесь не только порок, но бедствие, психическое недомогание! Рецидив, низводящий меня, как вы сами заметили, начав с этого беседу, на степень очень невысокую… Это приводит к поступкам, ускользающим от контроля верхнего сознания; ваши товарищи правы, когда стараются не дать мне возможности подойти к этой девушке…

Голос его опал, и слова рассеклись странным вздохом, он отвернулся к окну; затем, пряча за холодком жестов взволнованность, позвал служащего и молча указал на пустые бутылки. Тот ловко принял их и через минуту явился, открывая другие.

Буров молча налил стаканы.

— Но ведь вы все это понимаете! — с упреком прервал молчание Хорохорин.

— Зайдите когда-нибудь в нашу психиатрическую лечебницу и поговорите с больными — есть такие, которые о своей болезни могут говорить с ясностью врача!

— Чем это кончится? — взволнованно спросил Хорохорин.

— Я закончу учебный год и, вероятно, уеду куда-нибудь подальше!

Он был взволнован. Казалось, ему хотелось прекратить разговор. Он улыбнулся натянуто, взглянул на часы.

— Кажется, нужно уходить! Я ведь живу в Солдатской слободке…

Хорохорин сочувственно кивнул головой: он чувствовал необходимость на время переменить разговор и сказал добродушно:

— Приятно пройти по холоду. Хотя у вас там страшно: раздевают чуть не каждую ночь!

— Да, бандиты. У меня всегда револьвер…

— Ах, мы же вам добывали разрешение!

Хриплый квартет в углу за бутылочными плетеными корзинами, нагроможденными друг на дружке, для восторгавшейся публики разыгрывал смертельное танго. Буров задумчиво слушал, потом встал и снова сел; тогда Хорохорин заметил, что собеседник его был нетрезв, хотя внешне казался спокойным и не изменившимся ни в жестах, ни в движениях.

Глава X

Паук

Федор Федорович обнял голову большими руками и сидел неподвижно так несколько минут. Потом, точно вспомнив о собеседнике, он засмеялся, и блеснувшие смехом глаза его остановились на Хорохорине с оттенком благодарности за внимание к нему.

— Как раз вчера только я получил письмо от сестры. Почему-то ей вздумалось напомнить мне о детстве. И вот она вспоминает, как меня дразнили, называя «профессором кислых щей». Это за угрюмость и любовь к книжкам! Что же? Я ведь оправдал прозвище! Вспоминает она, как почти мальчишкой я ходил на пруд, ловил лягушек для анатомических опытов, приносил их в стеклянной банке домой и изучал. Мальчишки за мной толпами бегали. А для пойманных мышей я брал у нее с комода коробочки из-под конфет. Когда они освобождались, я аккуратно их ставил на прежние места, не замечая, что они были в крови и едва ли могли быть приятны на комоде…

Буров усмехнулся.

— Да, несомненно, я мог быть незаурядным ученым…

— Вы были им и есть еще! — вставил Хорохорин.

— Это после инцидента с рабфаком-то вы мне говорите?

— Тут ваша эта любовь несчастная…

— Никакой любви нет! — резко перебил Буров. — Есть острое влечение… Добра от него нет и не будет!

— Но ведь это уже ужас, и этот ужас вы сознаете… Вот этого я не понимаю! — взволнованно перебил Хорохорин.

— Не понимаете? — переспросил Буров и пристально посмотрел на него, но пустыми, что-то припоминающими и видящими дальше настоящего глазами. — Не понимаете? Я тоже не понимаю, — вдруг засмеялся он, — тоже не понимаю…

Хорохорин посмотрел на него, плохо соображая, о чем он говорит и чему смеется.

Буров заметил это и продолжал о другом, переменив тон:

— В той простоте отношений, которую я замечаю среди молодежи у нас в университете, есть одно хорошее: независимость! Парень, сошедшийся с девушкой, не смотрит на нее как на свою собственность. Самые слова эти — гнусные слова, от которых отдает Домостроем: «Я ему отдалась» или: «Она мне принадлежала», — для них не подходят… Никто никому не отдается, никто никому не принадлежит…

Хорохорин вздернул плечи, сказал, поощренный похвалою приват-доцента:

— Сходятся и расходятся — очень просто!

— Если бы не было этой слишком большой простоты, было бы лучше. Но они очень уж просто, а потому часто слишком рано сходятся и так же просто, слишком просто расходятся, не думая о том, что половой акт не самоцель, а лишь акт воспроизведения себе подобных… Это уж похоже на нас…

Хорохорин усмехнулся молча. В его распоряжении, как у всякого медика, было так много верных средств, думал он, устраняющих всякие неудобства подобного рода, что об этом не стоило и говорить.

Буров положил голову на ладони больших своих рук и, оперев их локтями о стол с жуткой прочностью, сказал задумчиво:

— Но еще предстоит и вам все равно борьба со старым наследственным взглядом на женщину как на принадлежащую мне. Вот тут бороться очень трудно. Гораздо скорее поступаешь наоборот: начинаешь требовать восстановления домостроевских прав. Требуешь этого просьбами, мольбами, всякими унижениями… Черт знает на что не идет человек для того, чтобы осуществить это право «моя!».

Хорохорин вздрогнул. Нельзя сказать, чтобы в путаной, полутрезвой речи Бурова для него все было ясно. Но промелькнувшее в это мгновение воспоминание о цели каких-то мелких, но острых унижений, сыпавшихся на него в этот вечер у Веры, на лестнице, у Анны, заставило его еще раз с тоской и ужасом оглядеть своего собеседника.

— Это противно, ужасно противно, я думаю, — глухо говорил тот, — когда человек не может уйти от женщины, которой он не нужен… А скольких людей я знал: у себя в кабинете за телефонами и звонками или за папками и горами бумаг они делают важное дело… Часто даже по-настоящему большие, умные люди… А вечером глупая, пустая девчонка может, издеваясь, заставить его делать все что угодно… Потом она может уйти от него, и этот умный, большой человек мечется, как сумасшедший, ходит за нею, бросает все, ползает на коленях, просит, умоляет, требует… И вы смотрите на эту девчонку и дивитесь: в чем дело? Мещаночка, нос пуговичкой… Ужас!

Он пожал плечами и содрогнулся от какой-то внутренней муки:

— Можно убить себя и ее… Или только ее. Темный круг. Паутина. Вот в нее попадаем мы, кто внутри остался еще собственником… И тут не любовь, а другое. Голое животное влечение. Оно и будит в человеке собственника. Берегитесь этого!

— Вы же сами сказали, что простота наших отношений гарантирует нас от этого…

— Если эта простота вам свойственна и вы честны с собой… Но если вы этой простотою прикрываете только, как и криками о мещанстве, то же безволие, ту же распущенность… Берегитесь, Хорохорин.

Хорохорин посмотрел на него с сожалением. В самом деле, оплывавшее, затекавшее лицо Бурова с резкими, обнажавшими душевную муку чертами и складками, теперь особенно вызывало жалость. Но с легким чувством гнева и досады за безвольную дряблость этого человека Хорохорин сказал насмешливо:

— Как же дошли вы до жизни такой?

Он хотел смягчить резкость тона и прибавил мягче:

— Как, Федор Федорович, в самом деле, а?

— Все очень просто, — задумчиво ответил Буров, — все очень просто… С того и началось, что все называли меня профессором и потому, должно быть, хотели научить меня подлинным радостям жизни… Тогда, кстати, было общим убеждением, что всякому юноше очень полезно для здоровья сходить в публичный дом… У нас в гимназии считалось, что всякий прыщик уже свидетельствует о необходимости идти к женщине… Половая распущенность считалась чем-то вроде добродетели: недаром сотни лет Дон Жуан является героем поэтических произведений… Ну, я тоже распустился, как все… К сожалению и великому нашему несчастью, у нас совсем не думали о половом воспитании ребенка и юноши!

Хорохорин кивнул головою. Буров, не скрывая волнения, переходившего в бессильное озлобление, продолжал рассказывать:

— Или, вернее, думали об этом по-своему… У нас предметом зависти был один товарищ, для которого мать пригласила хорошенькую горничную… Это, во-первых, предохраняло его от посещения проституток, а во-вторых, способствовало его успехам в классе, потому что девушка допускала к себе мальчишку только по соглашению с матерью… А мать позволяла это, только когда в дневнике у него были хорошие отметки. После единиц и двоек девушка была неприступна…

Он выпил пива и, вздохнув, улыбнулся с горечью:

— Я о себе хотел досказать — это все поучительно вам выслушать! Так вот, однажды я пошел к отцу и признался ему, что занимался онанизмом. Он выслушал меня, сунул руки в карманы и ушел, сказав: «Ну что же, идиотом будешь!»

— И все?

— Все. Больше мы с ним об этом не говорили!

Хорохорин в тупом ужасе смотрел на Бурова, а тот, вздрагивая невидимыми мускулами лица, продолжал говорить:

— Я работал вместе с нашими коллегами над прошлогодней университетской анкетой по половому вопросу и могу вас уверить, что все это не преувеличения, а самая настоящая жизнь, только тщательно от всех скрываемая! Спросите воспитателей, наблюдающих детей и юношество, спросите врачей, делающих аборты чуть не тринадцатилетним девочкам… Поговорите с врачами, специалистами по венерическим болезням… К сожалению, раз потеряв умение сдерживаться, потом уже трудно его вернуть. Когда это зашло очень далеко, вернуться почти нельзя… Вы же знаете, что девяносто процентов женщин, попадающих в психиатрические лечебницы, заболевают всякими психическими и нервными заболеваниями на половой почве… Вы хорошо знаете Веру Волкову? — неожиданно спросил он.

Хорохорин смутился, ответил не сразу.

— Нет… Как это ни странно, но только сегодня как раз я познакомился с нею…

Буров, опустив глаза, спросил очень глухо:

— И конечно, так, как все с ней знакомятся…

Хорохорин пожал плечами.

— Не знаю, как другие… — пробормотал он, а Буров, выпив залпом стакан, поставил его обратно на стол с такою силой, что он развалился без звука, как глиняный.

Он рассмеялся и позвал служителя. Тот убрал осколки и принес новый. Хорохорин молча, с изумлением смотрел на своего собеседника. Теперь, кажется, никакою силою нельзя было бы из него самого вытянуть и слова о Вере.

— Она также больна! — заметил Буров. — Я познакомился с ней у невропатолога, лечившего ее от психической травмы… Это один из видов заболеваний после аборта… Надо мною вообще тяготеет половое проклятие. Когда я сдавал экзамены на аттестат зрелости, старая нянька моя рассказала мне, что я родился непрошеным гостем. Родители меня очень упорно вытравляли, но безуспешно — я все-таки родился… Я поздно узнал об этом, иначе раньше бы освободил их от своего присутствия в семье…

Федор Федорович усмехнулся круглым глазам Хорохорина, раскрывавшимся от страха и ужаса.

— Не пугайтесь, — сухо сказал он, — не страшно! Кто не плутал из нас в Собачьем переулке! Все через него проходят… Только надо спохватиться вовремя, если уже туда попал! Как кончатся занятия, в мае — в июне, я — это решено — уезжаю на юг! Кажется, в правлении негласно это тоже решено…

— Да, как будто был такой разговор!

Хорохорин замолчал. Привычно он выпрямился, думая о своем превосходстве над этим больным человеком, но тут же вспомнил весь вечер в одно мгновение, как при синем блеске молнии, и ему стало страшно: за себя, за Бурова, за таких, как он, запутавшихся в тенетах огромного, белого, сытого полового паука, пившего даже не кровь, а мозг, лучшее в человеке — его мозг.

Сквозь сизый, прокуренный, продымленный воздух в потерявших ясность зрения глазах его лицо его собеседника расплывалось, белело и становилось похожим на то же паучье лицо. Хорохорин очнулся от звона чокавшегося об его стакан стакана, схватил его и залпом выпил.

Это его освежило. Буров спросил:

— О чем же все-таки поразмыслить вы явились сюда?

— Так, пустое!

— А все-таки?

Хорохорин думал об Анне, о Бабковой, о Вере, о всех женщинах, запертых в стенах общежития, в каждом доме, в каждой комнате и не желавших спасти его от чего-то подобного страшному рецидиву Бурова, но не об этом же он мог с ним говорить.

Он потер лоб горячей рукою и взглянул на Бурова:

— Я зашел сюда просто затем, чтобы найти какую-нибудь подходящую женщину…

— А… — протянул тот равнодушно, — скажите хозяину, вам позовут… Они всех тут знают! Я уже пойду…

Он встал с некоторой резкостью, но любезно пожал ему руку.

— До свидания! Не стану вам мешать, и мне пора.

Он кивнул на ходу буфетчику, тот раскланялся с почтительной фамильярностью всегдашнему гостю и раскрыл длинную книжку, чтобы пополнить его счет.

Хорохорин пересел на его стул и, допивая стакан, стал смотреть на засунутую в угол, за ящики с пустыми бутылками эстраду, на которую выскочила раскрашенная женщина в шотландском костюме с голыми коленями.

Усталый квартет заиграл шотландский танец, и танцовщица закружилась в углу под одобрительный хохот пьяных зрителей.

Часть вторая

Разумные люди

Глава I

Старогородская мануфактура

На полверсты ниже города, на самом берегу Волги, как на сторожевом кургане, вздымается из вечной волжской туманной дали знаменитая наша фабрика, известная под именем Старогородской мануфактуры. Там, где при постройке ее, под легким покровом песчаной пыли, найдены были следы древнего становища Золотой Орды, расположился теперь багровый корпус многоэтажных фабричных зданий.

Летом внизу, под горою, у тонкой полоски песчаного берега — пристань и барки. Барки выгружают на берег тяжелые, точно еще сохранившие на себе пыль и зной Туркестана тюки хлопка. Заводские лошади, шатаясь в оглоблях от напряжения, вывозят крутою дорогою вверх тяжкие возы с тюками.

Пристань грузит обратно на запыхавшийся пароход тюк за тюком свежую пряжу. Пароход этот, огромный и важный, увозит пряжу еще на сто верст ниже в поселки Голого Карамыша, где сотни кустарей на простых деревянных станках в закопченных избах между делом работают знаменитую нашу, неподражаемую старогородскую сарпинку.

В конторе многочисленным экскурсантам показывают груду образцов этой неестественно прочной ткани. И в этой прочности, и в неисчерпаемом богатстве ярчайших цветов, и в самом вынужденном техникой работы однообразии рисунков, как здесь же рядом в грудах песчаной пыли, редкий из посетителей фабрики не чувствовал аромата тысячелетий, погребенных в степных курганах Нижней Волги.

— Теперь нет прежней аппретуры, — поясняет обыкновенно директор фабрики, — так что исключительной нашей шелковистой сарпинки больше не работают… Да и у теперешней сарпинки нет настоящей отделки…

Сожалея, он провожает своих гостей до двери и передает их мастеру, который начинает водить экскурсантов из этажа в другой, открывая им секрет претворения хлопка в тончайшую пряжу.

Между этой фабрикой и нашим университетом, между рабочей слободкой, выстроившейся возле нее, и студенческим клубом испокон веков существовали какие-то шефские отношения, начавшиеся еще с того времени, когда строился университет: арендная плата с фабрики, по постановлению нашей прежней городской думы, передавалась на нужды студенческих организаций.

После революции материальные, как и шефские отношения между фабрикой и университетом, приняли более организованные формы, сохраняющиеся и до сих пор. Нужно отметить, что одним из замечательнейших явлений в жизни нашего университета, к сожалению не замеченным даже и теми, кто после жуткой и загадочной драмы, происшедшей у нас, старательно изучал в малейших подробностях быт нашей молодежи, остается вот эта установившаяся между университетом нашим и нашей мануфактурной фабрикой близость.

Она установилась сама собой. Ее не навязывали различными инструкциями ни той, ни другой стороне. Она начата была по оставшейся естественно близости к фабрике, откуда они пришли, нашими рабфаковцами. Ее укрепили наши спортсмены: неизменно боровшиеся за первенство футбольные команды; постоянно состязавшиеся друг с другом то лыжники, то гребцы, то конькобежцы, то шахматисты; ее, наконец, вынес в массу студенчества и населения фабричного поселка наш любительский драматический коллектив.

В студенческом клубе, где была маленькая и неудобная сцена, сорганизовалась неплохая труппа. (Она впоследствии и разыграла у нас пьесу, посвященную нашим событиям, о которой сказано вначале.) Эта труппа с каждым новым спектаклем выступала в клубе Старогородской мануфактуры, всегда переполненном для этого случая и рабочими и студентами.

Если к этому прибавить упоминавшуюся уже командировку наших комсомольцев на кружковые занятия и добровольные нередкие лекции нашей профессуры в клубе фабрики, то станет понятным, какое значение имела фабрика в жизни нашего университета и обратно — какое университет имел значение в жизни рабочего поселка при фабрике, не говоря уже о клубе.

В числе многих студентов, работавших на фабрике, был и Хорохорин: он регулярно вел занятия в клубном кружке политграмоты с фабричной молодежью. Как раз именно на другой день после вечера, столь обильного происшествиями, он должен был вести очередную беседу в кружке.

Фабричная машина, аккуратно заезжавшая за лекторами, доставила Хорохорина на фабрику в пятнадцать минут, но ни сумасшедшая скорость движения, ни холодный поток пронизанного уже весенней влажностью воздуха — ничто не освежило его.

Чувство глубочайшего отвращения, с которым он вышел из крошечной мансарды деревянного флигелька во дворе пивной, где услужливые проститутки наспех восстанавливали душевное равновесие гостей, не оставляло его всю ночь. От ощущения своей запачканности не спасло его ни мыло, ни горячая вода. С этим именно ощущением он заснул под утро и с ним проснулся вечером, когда машина уже стояла у крыльца дома, где он жил.

Автомобиль фыркал, дрожал под ним, неся его по просторным нашим улицам. Он же не замечал езды, не видел улиц, но, устремив опустошенный взгляд в спину шофера, думал с напряжением и последовательностью, совершенно так, как в этом же автомобиле обдумывал иногда с начала до конца предмет предстоящей беседы в кружке.

«Буров, кажется, был прав, да, прав, — думал он, выговаривая про себя свои мысли точными словами. — И почему я об этом никогда не думал? Да, голый акт ни от чего не спасает, нисколько не успокаивает, а наоборот… Действительно, все приходит в разлад…»

Он подумал об Анне, потом, конечно, о Вере — там и тут нужно было считать все конченным. Анна упряма, ее не переубедить, да едва ли и стоило. Вера смеялась, дразнила — это было уже слишком ясно, а думать о ней значило думать о Бурове, о пауке, о мансарде, о всем том, что слилось теперь в один кошмарный образ висевшего в паутине сытого паука.

«Нет, нужно начать новую жизнь, — решил Хорохорин, — все заново!»

Мысль о новой жизни сводилась, конечно, к мысли о новой женщине, без чего не могло быть — в этом Хорохорин не сомневался — душевного равновесия, как без душевного равновесия не могло быть не только новой, трезвой, но и вообще не могло быть никакой жизни, никаких занятий, никакой работы.

«Это значило бы уподобиться Бурову, — сурово подумал он, выходя из автомобиля, — и только!»

— Поторопились, — заметил ему шофер, — еще работают! Пройдите пока в контору…

Хорохорину было немного холодно. Он зашел в контору, но там было не теплее. Подумав, он поднялся по железной лестнице наверх и стал бродить по фабрике.

Дорабатывая последний час, тысяча веретен журчали неумолимым гулом, наполняя им весь пятиэтажный корпус. Говорить было трудно и расслышать другого нельзя. Хорохорин молча улыбался знакомым мастерам, но на их крики только махал рукою. Он проходил этажами, снизу наверх, из одного в другой, любуясь изумительными машинами, хлопотливо пережевывающими груды хлопка, следил за сотнями проворных рук, снимающих шпульки с пряжею, выточенною из хлопка в тончайшую нить.

И он не думал о Волге, о степях и сарпинке, ведущей свой род от тех ткачей, что тлеют в невскрытых курганах приволжских степей.

Но на самом верху, где-то между журчащими сторонками прядильных ватеров, девушка в багровом сарпинковом платье с голыми руками и открытой шеей заставила его вспомнить о потомках свободолюбивых ушкуйников, оставивших внукам в наследство страстную волю к жизни и радостную силу смеясь побеждать.

Хорохорин посмотрел на нее с завистью — она, проходя по узкому коридору между сторонками журчащих, крутящих шпульки машин, положила голые руки на плечи парня, чтобы его обойти, и одного этого движения точеных рук было достаточно, чтобы вновь воскресить в Хорохорине острую мысль о женщине.

Девушка заметила Хорохорина и тихо, без улыбки, поклонилась ему.

Хорохорин ответил ей, узнавая, — это была одна из работниц в его кружке.

«Кто ищет, всегда находит!» — думал он и, улыбаясь девушке, прошел дальше. Она крикнула ему вслед:

— Сейчас, кончаем!

Он оглянулся, увидел злые глаза парня, провожавшие его, и ничего не ответил. Через минуту далеким эхом ворвался в фабричный гул урочный гудок, машины стали затихать. Хорохорин шел с фабрики уже в толпе рабочих, переполнивших узкие железные лестницы.

— Товарищ Хорохорин!

Он оглянулся, почти уверенный, что это она, и не ошибся — девушка догнала его, протискиваясь в толпе.

— Мы только умоемся и сейчас же все явимся в клуб. Не начинайте без нас…

Он кивнул головою, чувствуя, как этот знакомый фабричный, рабочий гул, насыщенный усталостью, сытостью физического труда, освежает его самого. Он улыбнулся девушке, наклонился к ней, как истомленный зноем путник в безводной пустыне склоняется к прозрачному источнику, и сказал:

— Я подожду, конечно. — И добавил вопросительно: — Варя?!

Она замялась, но глаза ее блеснули особенной радостью подростка, которого сочли взрослым, — это была благодарная готовность ответить преданностью. Она сказала:

— Да! А вы помните?

— Помню!

— А фамилия?

Он колебался секунду — сказать «твоя» или «ваша», но сказал «твоя» с таким же чувством, с каким, поколебавшись на берегу, идет в холодную воду купальщик.

— Твоя? Знаю: Половцева!

Плотная масса людей, спускавшаяся по узкой лестнице, сдавила их; они пошли вместе, толкаясь с чужими плечами и друг с другом. Хорохорин, наклоняясь к ее уху, говорил, почти волнуясь:

— Ты ко мне летом приезжала за книжками для вашей библиотечки, помнишь?

— Еще бы!

Она подняла на него глаза с восторгом. Хорохорин подумал мельком: «Как же я…» — но тут же с веселой гордостью продолжал:

— И я хотел через два дня заехать на фабрику покататься с вашими ребятами на лодках…

— И не пришли!

В тоне ее были грустный упрек и покорность. Хорохорин тихонько погладил свою грудь — так больно сжалось сердце и овеялось холодком сожаления.

— Да, я уехал, — ответил он, — на практику… А теперь кругом работа, занятия, черт знает что — некогда…

Он опустил руку и, в толкотне столкнувшись с рукой девушки, пожал ее.

— Мы будем часто встречаться теперь, хорошо?

Она покраснела и промолчала, не вырывая руки. Хорохорин, остановившись за дверью перед нею, сказал с подкупающей простотой и искренностью:

— Мне нужен сейчас друг, вот такой друг, как ты… Я обошел сейчас фабрику и сразу почувствовал себя другим человеком. Здесь настоящие люди, настоящая жизнь. Не то что у нас там…

Она стояла перед ним опустив глаза и молчала до тех пор, пока не услышала его прямого вопроса:

— Хочешь, будем вместе учиться, думать, гулять? Мне нужно чаще сюда к вам ходить, но не одному только, хочешь?

— Конечно, хочу! — ответила она.

— А мне нужен друг, мне нужен друг! — повторял он, пожимая ее руки. — Если бы ты знала, как нужен!

— Может быть, и мне нужен! — с мальчишеской какой-то прорывающейся неожиданно смелостью ответила она и выдернула руку.

— Варя! — крикнул он благодарно.

Она засмеялась в ответ и ушла вперед, обгоняя его, но и этой встречи достаточно было, чтобы потом весь вечер, по пути в клуб, в клубе во время занятий Хорохорин, думая о новой жизни, неизменно думал и об этой девушке.

Машину дали раньше, чем всегда, — Хорохорин с досадой окончил занятия.

Шестнадцать подростков, еще носивших на шее красные галстуки, проводили его до дверей клуба вопросами, мешавшимися со смехом и шутками. Варя вышла за ним на крыльцо. Он пожал ей руку с улыбкой, как старой знакомой, и она проводила его блестящими глазами, смеявшимися в лицо всему миру.

— В среду? — крикнула она.

— Да, в среду, как всегда!

Автомобиль фыркнул, рванулся, пошел. Хорохорин нахлобучил шапку, поднял воротник пальто, обвязал шарфом шею и, уткнувшись в тепло шарфа, так просидел неподвижно всю дорогу.

Он весело постучал в низенькую дверку домика, где жил. Хозяйка отворила неожиданно скоро.

Хорохорин пробежал мимо, поскрипывая намерзшими половицами коридора, но она остановила его:

— Вас ждет там какая-то!

— Кто? — почти крикнул он, и сердце у него замерло.

Хозяйка покачала головой. Он торопливо проскользнул через темную прихожую в свою крошечную комнатку. Там было темно, в маленькое окно едва проникал свет уличного фонаря, но и его было достаточно для того, чтобы узнать в сидевшей за столиком гостье Веру Волкову.

Он остановился за порогом, недоумевая. Вера с любопытством смотрела на него. Он растерянно прохрипел:

— Здравствуйте!

Вера расхохоталась.

— Удивительный вы человек, Хорохорин! Когда не надо, вы чуть не догола раздеваетесь, а когда нужно, вы и пальто не догадаетесь снять! Нормальный вы человек или нет?

Он подошел к ней:

— Вера, зачем вы пришли?

Голос у него дрогнул. Вера не без нежного лукавства отвернулась, ответила тихо, почти покорно:

— Еще нужно и об этом спрашивать?

— Вера!

Он метнулся к ней, потом прочь, сорвал с себя пальто, шапку, шарф, бросил все это куда-то в угол и первый раз в жизни опустился перед женщиной на колени.

Этот жест тронул Веру. Она обняла его голову и положила ее на свои колени.

— Нет, право, вы милый, оказывается!

— Вера! — вырвался он. — Вера! Зачем вы пришли? Говорить об Осокиной? Дразнить меня… Или…

— И то, и другое, и третье! — оборвала она его.

— И третье? — крикнул он.

— И третье! — как-то вздрогнув вдруг, но совершенно твердо ответила она.

— И вы будете приходить ко мне…

Она посмотрела на него со скукой, но тотчас же улыбнулась:

— Пока Осокина у меня, буду к вам ходить. Что делать…

— А потом?

— А потом вы будете ко мне ходить… да что вы торгуетесь? — раздраженно добавила она. — Ну?

Она распахнула шубку и с какой-то змеиной ловкостью спустила ее с плеч, с рук. Цветистый капот скорее угадал, чем увидел в сумерках Хорохорин. Он прижался к ее груди и вдруг с веселым смехом, с той простотой и легкостью, с какой обращался с Анной, опрокинул Веру на кровать.

Глава II

Тот, кто любит

Для нашего шахматного турнира тот вечер был самым решительным, и клуб задолго еще до начала игры был переполнен. Хотя большинство следивших за турниром шахматистов не сомневалось, что первенство останется за Королевым, тем не менее интерес к партии Сени с Очкиным, имевшим тогда уже звание мастера, был совершенно исключительным, благодаря замечательным успехам Сени на этом турнире.

Королева, после того как он получил звание чемпиона нашего города, а затем и всего Поволжья, у нас мечтали послать на последний международный шахматный турнир в Москву, и надо пожалеть, что разыгравшиеся у нас события помешали этому. Мы же не сомневались, что юному мексиканцу, привлекшему внимание всего мира, пришлось бы сильно потускнеть, если бы на турнире появился наш чемпион!

Вечером Королев волновался, немножко нервничал, потирал руки, старался шутить и смеяться, но отвечал как-то невпопад большею частью и даже Зою, явившуюся в клуб, долго не замечал.

Он пожал ее руку, буркнул:

— Хорошо, что зашли! Только не убегайте, как вчера!

— Вы же и вчера не проиграли?

— Да, да! Нет! — резко ответил он, заглядывая ей в глаза, и вдруг рассмеялся с какой-то тихой уверенностью. — Нет, я не проиграю! Силища какая-то ко мне привалила — вот, чувствую ее!

Он убежал от нее тут же и, точно торопясь приложить к делу свою силищу, кричал:

— Когда же начинаем? Пора!

— Очкина нет! — развел руками распорядитель.

— Где он?

— Не приходил еще!

Грец, вертевшийся тут же, подошел, заметил:

— Что за черт! Я же его час назад встретил — он сюда шел!

— Он один был? — ехидно спросил распорядитель.

— Нет, с девицей какой-то.

— С Гриневич?

— Кажется, она!

Распорядитель свистнул и развел руками. Королев пожал плечами, буркнул сердито:

— Как это не противно нашим ребятам бегать за шелковыми юбками! Пустая куколка.

— Не забудет же он о турнире, черт возьми?

— Может быть, — рассмеялся Грец. — Забыл же он, где свой карман, где чужая касса.

— Что ты болтаешь? — оглянулся на него Королев. — В чем дело?

— Хорохорин говорил, не знаю. Во всяком случае, казначеем уже сам Берг сидит в кассе… Понятно, откуда у него галстучки и брючки!

— Это уж черт знает что такое! Что ж Хорохорин.

— Да он вчера как сумасшедший тут был, а сегодня и носу не показал. Анна его к черту послала. Вот в чем дело!

Сеня с досадою вывернулся из кучки прислушивавшихся студентов и хотел уйти, но распорядитель кричал уже:

— Начинаем. Очкин здесь. По местам, товарищи!

В комнате стало тихо, через минуту шарканье ног прекратилось, игроки уселись за столы, окруженные толпами зрителей.

Зоя протискалась вперед и стала смотреть на игру.

Белые достались Очкину. Кто-то сзади Зои вздохнул, сочувствуя Королеву, и тут же кто-то огрызнулся:

— Рано хоронишь! Смотри, как он начал!

Нарядненький партнер Сени начал игру конем. Этот модный ход преследовал цель вывести слона, но задержал развитие центра и ослабил пешку.

Спохватившись, Очкин начал играть осторожно. Зрители погрузились в молчание. На четырнадцатом ходу, после рокировки, он двинул пешку и тогда своими же пешками запер слона. Ход Сени был очевиден для всех — он переставил коня под одобрительный шепот зрителей. Тогда весь правый край белых оказался скованным, находящимся под постоянной угрозой.

Очкин растерянно закурил папироску. Сеня укрепился, прежде чем перейти к окончательной атаке. Только на двадцать первом ходу начался давно подготовлявшийся и решительный натиск. Белый конь заметался, не зная, как спасти своего короля.

— Нет уж, не поможет! — шепнул кто-то за спиной Зои.

Черные мастерски добивали врага. Несмотря на лишнюю фигуру, у Очкина не было защиты. Он встал, прежде чем зрители успели обдумать красивое и сильное завершение игры.

— Сдался! — глухо сказал он.

Оглушительный гром аплодисментов встретил поднявшегося пожать руку партнеру Королева. Он, отвечая на поздравления, выскользнул из толпы и подошел к Зое.

— Очкин плохо играл, — торопливо говорил он. — Черт знает, что с ним сегодня. Я думал, не знай что будет, а вышло легко… Рассчитывал на ничью! Уйдемте отсюда, а то будут без конца говорить и поздравлять… С чем тут поздравлять?

— Поздравлять, может быть, и не нужно, — тихонько заметила Зоя, когда они вышли из клуба и пошли по тихой улице, — но прекрасно всякое мастерство… Это все равно, какое мастерство, — добавила она, — лишь бы был настоящий мастер! Делает ли сапожник ботинки, или доктор Самсонов оперирует больного… Играют ли в шахматы или читают стихи, но всегда покоряет мастерство!

— Великая вещь, — ответил Сеня.

Над ними были высокое небо, зеленые звезды и голубая луна. В провалах каменных улиц сияли огни.

— Куда мы идем? — спросил он.

— Все равно…

Каменные улицы вывели на черную площадь. Зоя шла чуть-чуть впереди, опираясь на его руку, к белому дому с высокими каменными ступенями и круглыми колоннами.

Она улыбнулась:

— Посидим здесь?

Он, не отвечая, постлал на ступеньку полу своего пальто и сел. Зоя опустилась рядом. Сеня взял руками ее голову и обернул к себе.

— Зоя!

— Что?

Он рассмеялся.

— Я об одном только сожалею: что вы не можете видеть, как вы сейчас хороши!

— Только сейчас?

Лицо ее было близко, и влажные ее губы кружили голову. Он положил свои крепкие руки на ее плечи и еще на какое-то огромное расстояние приблизил ее к себе.

— Зоя, скажите, что мне делать, чтобы вы любили меня?

— Ничего.

— Зоя, вы любите?

Она не вымолвила ни слова — ее губы были уже закрыты его губами. Над ее головой были капители белых колонн, уходящих в небо, и голубая луна на нем, гасившая зеленое сияние злых звезд.

В глазах ее блеснули слезы, как капли росы.

— Зоя, о чем же вы плачете? — крикнул он.

— Не знаю…

— Вас никто никогда не целовал?

— Никто никогда!

— Вы боитесь меня?

— Нет!

— Сколько вам лет, Зоя?

— Восемнадцать!

— И вы никогда никого не любили?

— Нет!

— Зоя, почему же у вас в глазах слезы?

— Не знаю, Семен, не знаю…

Она оперлась на его плечи и встала:

— Вам холодно, Сеня. Пойдемте!

Она застегнула его пальто, он поцеловал ее руки, сказал серьезно:

— Я буду любить вас недолго: только до моей смерти!

Глава III

Весна идет!

Весь материал, посвященный тому или иному отображению трагических событий в нашем городе, имеет одно неоспоримое достоинство: он освобождает нас от обязанности с такими же последовательностью и подробностями излагать повесть дальше, как это мы делали в первой ее части.

Имея таким образом огромное преимущество перед другими — не говорить того, что всем известно; имея возможность не рассказывать о давно рассказанном, — мы можем теперь передать последовательность событий с такой же почти стремительностью, с какою они на самом деле происходили, останавливая внимание лишь на самом главном да на том, что осталось в тени или вовсе было не замечено другими.

Однако нельзя отнести это упущение за счет одной только неосведомленности авторов.

Тут сыграло роль и желание — вольное или невольное — затушевать значительность событий, притупить остроту вопроса, преуменьшить размеры последствий, свести все к сложному уголовному происшествию, если и заслуживающему внимания, то только своей запутанностью.

Уже одно то, что наши же события послужили фабулой для повести в «Вечерней газете», подтверждает эти соображения.

Между тем для нас, знавших о кружках «Долой стыд» и «Долой невинность» гораздо раньше того, как о них упомянул очень кратко тов. Бухарин в своем докладе о комсомоле на последнем съезде партии, и знающих, может быть, и сейчас на месте больше, чем знают о них и о подобных им в Москве, — для нас уголовное в живой хронике событий стоит не на первом и не на главном месте.

Нам не представляется возможным выделить главных действующих лиц так, чтобы они стояли вне времени, вне пространства, вне быта, вне своей среды, как это делается в уголовных романах. Мы не могли поэтому оставить в тени рабочий поселок, Варю Половцеву, некоторые другие моменты, помогающие нам вывести нашу хронику за пределы того, что сообщают и в дневниках происшествий в каждой газете.

Насколько мы правы в этом, покажет дальнейший рассказ.

Весна в наших краях, как по всей Нижней Волге, приходит всегда как-то вдруг, неожиданно. После жесточайших морозов, суровых ветров на синем небе вдруг появляется беспечальное солнце, ледяные сосульки шлепаются в рыхлые сугробы снега под крышами как подрезанные; дороги на улицах темнеют, покрываются откуда-то взявшимся навозом, в колеях их скопляются ручейки, и вскоре уже улицы полны воды, овраг наш, пересекающий город, шумит и бурлит водопадами, и на припеках вытапливаются черные тропинки по тротуарам, и молодежь начинает щеголять без калош, в свежеподштопанных и ярко начищенных сапогах.

Тогда становится нестерпимо видеть замазанные рамы, дышать весной только через открытую фортку, смотреть сквозь заплесневелые, сизые от зимы стекла на мальчишек, играющих в бабки.

Вера раскрыла свое окно еще неделю назад, теперь же его закрывали только на ночь. С подложенной под грудь подушкой, она лежала на подоконнике и смотрела на улицу.

Зоя ходила из угла в угол молча — она чувствовала себя как кошка, посаженная в ящик без всякой нужды и провинности: ей хотелось царапаться и кусаться, но, чувствуя бессилие против крепких стен, она только жалобно вздыхала:

— Ой, милая! Когда же конец? Ведь он еще утром хотел зайти!

— Зоя, к чему эта канитель? Когда я была у Хорохорина, он дал мне слово, что устроит тебя обратно!

— Теперь я сама не хочу этого!

— Чего же ты хочешь?

— Работать! Стать сама себе предком!

— Слова, все это слова только. — Она зевнула и вдруг расхохоталась. — Но для чего же я тогда к нему ходила?

— Для меня? — насторожилась Зоя.

Вера немедленно поднялась с окна и серьезно посмотрела на подругу:

— Ой, не смей думать! Я и без того пошла бы, а тут просто предлог был хороший. Он так и взбесился. Милая, как я ненавижу их всех!

— За что?

— Все за то же!

— За ручки и ножки?

— Да, за них! Ты думаешь, — она выпрямилась, точно готовая сражаться до последнего за истину своих слов, — ты думаешь, есть из них хоть двое на сто, которые бы женились, сходились с женщиной для прямой цели рожать вместе детей?

Зоя усмехнулась:

— Двое найдется, я думаю!

— А я не уверена!

Она охватила голову руками и покачала ею:

— Зоечка! Какая это гнусность, милая! Ведь мне этого и не нужно было совсем, когда я замуж выходила! А он меня приучил, развратил — вот и пошло и пошло! Сколько на эту гнусную личную жизнь времени уходит, сколько сил, нервов, а ведь этих нервов хватило бы, чтобы университет кончить! Люди этими нервами стихи пишут, картины рисуют, важные дела делают, а мы что?

Она тоскливо выглянула в окно, крикнула: «Королев идет!» — и замолчала.

Зоя вышла его встретить и вернулась с ним.

— Ну конечно, — говорил он, — конечно, Зоя! Завтра вы отправляетесь на фабрику и будете работать! Поздравляю вас, поздравляю — новая жизнь, все новое, настоящее, исправдашнее!

Он жал им обеим руки и улыбался без конца.

— Нет, Зоя, вы мне спасибо скажите! Я ведь с ним, прежде чем договориться, двенадцать партий сыграл! Вот уж никогда не думал, что из шахмат можно такую пользу осязательную извлечь! Но, — он расхохотался и поднял палец сурово, — но я, товарищи, не покривил душою ни разу! Я проиграл ему только одну партию! Честно проиграл… И то только потому, — добавил он с самоуверенностью профессионала, — что был рассеян и позволил ему рокироваться…

Зоя, кружась по комнате, поцеловала Веру и затем самого Королева. Он зажмурил глаза и, открыв их, вдруг опечалился.

— Но подождите, подождите — тут еще огромный есть вопрос! Хорохорин у вас не был? — обернулся он к Вере и, когда та покачала головой, сказал: — Сейчас примчится! Нам надо до него решить, решить, Зоя! Вас восстановили!

Вера всплеснула руками. Зоя только удивленно раскрыла глаза.

— Итак, выбирайте, выбирайте! Университет или фабрика?

Зоя сказала спокойно:

— Я предпочитаю фабрику. Дело это решенное!

— Ага! — завопил Королев. — Так я теперь скажу вам, что вышло в центральной комиссии, когда разбирали ваше заявление…

Сеня рассмеялся, вздохнул и заходил по комнате из угла в угол, лукаво поглядывая на Веру, недвижно застывшую у окна.

— Хорохорин с ума сошел и сам себя в лужу посадил. Во-первых, написал такой отзыв на вашем заявлении, что председатель комиссии глаза вытаращил: «За коим же чертом ее исключали?» — спрашивает. Потом от ячейки — опять хороший отзыв. Успехи — отличные. Приписано и о том, что вы ушли от отца. В комиссии только плечами пожали и объявили нашей комиссии выговор.

— Перестарался наш Хорохорин! — усмехнулась Вера.

— Зато и шествует сюда грозным победителем…

Вера вскочила, сжала пальцы так, что они хрустнули. Мгновенная краска стыда опалила ее лицо с такой яркостью, что Зоя посмотрела на нее удивленно. Этот взгляд вернул Вере наружное спокойствие. Она опустилась на свое место с высокомерной усмешкой:

— Что же, посмотрим…

Сеня быстро обернулся к Зое:

— Итак, Зоя, вы можете вернуться в университет без всякого смущения… Там рассуждают просто: в чем дело. Был попом? Ну а сейчас не поп — раз, а во-вторых, вы ушли из семьи. Вы не будете краснеть за себя. Выбирайте.

Он стоял перед нею, не переставая улыбаться и не сходя с шутливого тона. Внутри себя он не был так спокоен, но желал только одного — предоставить Зое свободный выбор между тем и другим. Ему казалось, что уже на всю жизнь будет нарушено его душевное спокойствие, если он окажет хоть едва заметное давление на нее в этот момент.

Он почти не сомневался в ее выборе, но чувствовал, что одним словом Зоя может сейчас поколебать его безграничную уверенность в ее искренности.

Он ждал. Зоя ответила просто:

— Что тут выбирать?

Она на мгновение задумалась. Сеня не понял ее и с плохо скрываемым смущением повторил:

— Решайте, Зоя!

— Да я уже решила!

— Что, что вы решили? — крикнул он нетерпеливо.

Она обернулась к нему: глаза ее сияли не меньше, чем голубое небо за окном.

— На фабрику! — крикнула она. — На фабрику, Сеня! Уж теперь-то в особенности на фабрику. Жить хочу, любить хочу, радоваться хочу, работать хочу и в университет хочу, как все, а не исключением…

Королев поднял ладони щитками, сказал:

— Конечно. Вопрос исчерпан. Теперь последнее слово: я обогнал на трамвае Хорохорина и по его удрученной морде видел — идет сюда. Что ему говорить?

— То есть что сказать? Возвращаюсь я в университет или нет?

— Да, да, чтобы уж путь к отступлению раз навсегда от резать…

Зоя отошла к окну и задумалась — она и без того знала, что решает раз навсегда.

— Самое страшное тут то, — медленно выговорила она, — что я одного человека видеть не буду целыми днями, неделями, может быть…

— Это вы про кого? — лукаво спросил Сеня, и опять по-детски милым стало его лицо.

— Не важно про кого, — отвернулась она, — а важно, что это факт…

— Да и руки испортятся… — усмехнулся Сеня.

Зоя подняла голову:

— Я, Семен, руками дорожу не больше того, чем и всем остальным, чем дорожить надо ради здоровья и чистоты. А работой меня не удивишь, потому что я работать умею. Так, может быть, я еще и не хуже, а лучше жить буду — это так…

Сеня подошел к ней.

— Значит, и вся причина в самом страшном, что человек раз в неделю в субботу приедет, так, что ли?

— А он приедет?

— Он, Зоя, приедет.

Зоя быстро пожала его руки и отвернулась к окну — теперь, почему-то только теперь, на девятнадцатом году жизни, и только вместе с любовью пришла острая чуткость и к привлекательности улицы, и к красоте весеннего неба, в сравнении с которой все прошлые переживания и самые увлекательные радости стали тусклыми и пустыми.

— Итак, что же сказать Хорохорину, товарищи?

Молчавшая до сих пор Вера вскочила с места и всплеснула руками:

— Милые, как это хорошо! Зоя, ты решила так?

— Решила!

— Серьезно? Раскаиваться не будешь?

Зоя улыбнулась с некоторым высокомерием даже. Вера махнула рукой.

— Тогда ладно! С Хорохориным я сама поговорю! Ох, как это замечательно все выходит!

— Говорите! — разрешил с преувеличенной и смешной важностью, смеша Зою, Королев. — А мы пойдем, Зоя! Пойдем ведь? Лужи огромные, мальчишки кораблики пускают, солнце греет! Все это для вас завтра исчезнет… До воскресенья!

— И от этого только выиграет!

— Да! Одевайтесь, Зоя!

Она одевалась с веселой торопливостью. Вера следила за нею, за Королевым, ей помогавшим, и странно — она завидовала им. Какая-то смутная и жесткая мысль мелькнула в ее сознании. Она не додумала ее, но подошла к Королеву, впилась в рукава его пальто тонкими пальцами и крикнула ему в лицо:

— Ну, слушайте, Королев! Если вы ей… Ей, — она кивнула на Зою. — Если вы ей сделаете… — голос ее дрогнул истерически, — вот это… — у меня темнело в глазах, — ручки и ножки… Клянусь вам, я сама, сама перегрызу вам горло!

Она отшвырнула его руки и высунулась в окно. Королев обернулся к Зое, ничего не понимая. Она тихонько оттащила его в угол и шепнула:

— Ничего, ничего… Это она про то говорит… Она про аборт так говорит! Она думает, что и мы… так же, как другие…

Сеня понял тогда очень многое. Он как-то затих вдруг, потом подошел к Вере и, тронув ее руку, сказал глухо:

— Слушайте, Вера… Я вам честное слово даю, что вам не придется трудиться. Я бы сам себе горло перегрыз за это гораздо раньше вас!

Вера встала. И в ее глазах остались следы весеннего, насквозь влажного дня. Она улыбнулась, сказала:

— Какие вы счастливые!

Потом, отвернувшись к окну, заговорила тихо:

— Что бы я дала, чтобы идти сейчас, как вы, на улицу… Смотреть на все новыми какими-то глазами и понимать, что мальчишки играют в бабки, пускают кораблики… Солнце греет, весна идет…

Но стук в дверь перебил ее. Она подошла, крикнула: «Кто там?» — и сейчас же, запирая дверь, ответила громко:

— Одну секунду, обождите! Я одеваюсь!

Сеня посмотрел на нее с удивлением. Вера, торопливо толкая его в спину, прошептала:

— Идите сюда, в чулан, — там другая дверь на черный ход… Пусть он вас не видит, я будто бы ничего не знаю. Ступайте!

Они пошли через шкаф, давясь смехом, толкаясь в темноте.

Вера захлопнула за ними дверку, и они, уходя, слышали, как она крикнула:

— Теперь войдите! Я готова!

Королев и Зоя, взявшись за руки, как дети, сбежали вниз по крутой лестнице, не переставая хохотать.

Глава IV

Паук ткет паутину

Уже и в это время тот, кто захотел бы приглядеться к Хорохорину, мог легко заметить, что он изменился: он худел, бледнел, двигался без прежней уверенности в себе, становился вспыльчивым, рассеянным и нетерпеливым.

Даже и чрезмерная его возбужденность, с которой он вошел к Вере, не могла это скрыть.

Вера улыбнулась, насмешливо здороваясь с ним.

— Кажется, к тебе не вернулось твое душевное равновесие? — заметила она.

Он сжал зубы и, не отвечая на ее вопрос, сказал весело:

— С Осокиной все устроилось.

— А? Очень рада! — равнодушно ответила она. — Что еще нового?

— Ничего, — поднял он изумленно брови, — но ты, кажется, очень хотела этого?

— Отчего же не хотеть. Ты тоже хотел, если старался!

— Да, но.

— Да, но не понимаю, — резко перебила она, — почему ты мне прежде всего об этом сообщаешь, а не ей самой?

— Я для тебя это делал, Вера!

Она рассмеялась.

— Вера, — подошел он к ней, — когда ты была у меня тогда… И раньше ты сказала…

Он ловил ее руки и тянул к себе. Она отошла к окну.

— Слушай-ка, ты, — небрежно начала она, — слушай! Я у тебя была — верно! Но верно еще вот что, мой милый…

Она задумалась и, глядя куда-то в сторону, как-то мимо него, хотя говорила с ним только, сказала тихо, точно для себя:

— Верно еще вот что… Ты мне сегодня не нужен, Хорохорин!

Он смутился. Руки его упали. С совершенной растерянностью он переспросил:

— Сегодня не нужен? То есть как не нужен, Вера?

Она пожала плечами.

— Что тут непонятного, милый мой? Не нужен, и все тут. Как мужчина мне ты не нужен, а сам по себе ты не очень-то интересен, особенно сейчас. Понятно?

— Вера!

Он шатнулся к ней со сжатыми кулаками и отступил бессильно.

— Черт возьми! — вскрикнула она. — Можете же вы, мужчины, приходить к женщине тогда, когда вам хочется? Почему же и мне не сказать тебе, что ты мне не нужен?

Он искривленными губами едва произнес:

— Что ж! Логично!

— Ну и в чем дело?

Он грохнул кулаком по столу:

— А в том, что мне не женщина, а ты, ты нужна!

Вера, присматриваясь к нему с деланым любопытством, сказала тихо:

— Ой, Хорохорин! Ой, милый, да уж ты не влюблен ли в меня?

Он опустился в знакомое кресло со вздохом и бросил свои руки, как чужие, ненужные вещи, на свои колени.

— Не знаю. Но так… так нельзя, Вера! Я каким-то лунатиком стал. Я и в университет стал ходить, только чтоб с тобой увидеться… Я к тебе два раза приходил, да увидел в окно, что эта Осокина у тебя торчит, — не вошел. Я сижу дома вечерами, вздрагиваю от каждого стука — думаю, не ты ли?

Вера холодно перебила его:

— Это ты напрасно: я к тебе больше не приду, не беспокойся!

— Вера!

— Ну что «Вера»? — Она пожала плечами. — И вообще, раз уж это беспокойно для тебя, могу тебя уверить и слово дать: я к тебе не приду и тебя не позову больше…

— Без меня есть много?

— Найдутся! Было бы болото, а черти будут…

Хорохорин вскочил.

— Болото, болото! Верно: болото! — Он подошел к окну и высунул голову наружу. Как раз перед лицом его пришлась измятая подушка, на которой лежала Вера. Он прижался к ней, закрыв глаза.

— Послушай, Хорохорин, — говорила она над его головой, стоя рядом и с тоскою заглядывая в окно, — ты парень красивый и видный, ничего тебе не стоит найти себе подходящую женщину. Таких, как Анна, много, и на твой век их хватит, они не скоро еще выведутся… Никакой в тебе любви нет и не будет. Я видела, как другие любят, и знаю, что это такое! Любовь их возносит, а тебя твои гнусненькие потребности толкают — правильно ты сказал — в болото, и еще такое болото, что ты и не видишь! Ты с какой-то работницей на фабрике связался, я слышала, или это ты так сболтнул, для меня только?

Хорохорин молчал.

— Есть она или нет? — настойчиво повторила Вера.

Хорохорин безнадежно кивнул головой.

— Если хорошая девушка, так жаль ее. Да не сойдется, я думаю, с тобой хорошая девушка, а если из того кружка — так того тебе только и нужно, ничего ты больше не заслуживаешь! У нас об этих кружках много говорят, известно, что это такое… Ваши с Анной детища.

Он поднял голову. Она поспешно кивнула ему.

— Да, да… Прямое следствие из проповедуемой вами простоты отношений. Борьба с мещанством, как Анна говорит…

Она оборвала речь и засмеялась:

— Что это я расфилософствовалась?

Хорохорин вдруг, точно обдумав все, встал и протянул руки:

— Вера, ну давай по-настоящему жить! Ну как все сойдемся, будем жить! Ну, поженимся, если это нужно.

— Ну, милый, ты уже через край хватил! Это не только Анна, пожалуй, и Осокина смеяться будет.

— Вера!

Он ловил ее руки, тянулся к ней — она легко, но настойчиво отталкивала его. Наконец он отошел и покачал головою.

— Нет, так нельзя жить, нельзя, нельзя! Вера! — крикнул он так, что она вздрогнула. — Вера! Да ты знаешь, что вот сейчас, сейчас я могу уйти от тебя и не вернуться никогда больше!

Она хрустнула пальцами и с искренней тоскою посмотрела на него.

— Милый мой, да пожалуйста! Сделай одолжение! Говорю тебе: ты мне не понадобишься больше

— Буров придет? — крикнул он.

Она удивилась, но осталась спокойна.

— Ну и Буров, — медленно выговорила она, — ну и Буров. Тебе-то не все равно? Я только боюсь его, — неожиданно прибавила она. — А разве он плох?

— Паук!

— Что? — переспросила она.

— Паук! — повторил он зло. — Паук! Половой паук!

Вера, улыбнувшись, махнула рукой.

— А все вы, милый мой, одинаковы! Я-то уже знаю, видела много! А ты не паук? — резко обернулась она к нему. — Ты не паук?

— Я? — тупо переспросил он.

— Да, да, ты? Ты погляди на себя в зеркало, милый мой!

Она добавила резко:

— Иди, Хорохорин, на тебя смотреть противно!

Она отвернулась к окну, словно дожидаясь, что тот поторопится после этого действительно уйти.

Но Хорохорин стоял неподвижно, опершись руками на стол.

Он чувствовал, как тонет в нечистом болоте, отрывается от всего мира, от солнца, весны и воздуха, и знал, что довольно ей, этой женщине, прижать его к себе, чтобы засияло солнце снова и вернулся мир.

Он содрогнулся от этой странной зависимости. Она легла петлей на его шею, он почти почувствовал даже спиравшееся дыхание в груди.

Именно в эту минуту пришла впервые ему в голову мысль — вынуть из кармана револьвер и убить ее и себя.

— Так было бы лучше! — нарочно вслух, чтоб испугать ее, сказал он, но она не спросила ни о чем, и он прибавил: — Прощай!

— До свиданья, Хорохорин! — ответила она с такой простотой и естественностью, что он, теряя сознание от бешенства, потянулся к карману, где камнем лежал револьвер.

Она взглянула на него с любопытством, почти с испугом Этот взгляд вдруг заставил его вспомнить другую девушку: так Варя глядела ему в лицо, когда он говорил о борьбе классов, о социализме, о грядущем мире… За длинной беседой в клубе шло короткое свидание наедине, и этот затаенный испуг встречал всегда его ласки.

Он вздрогнул — ему стало стыдно за себя, за Варю. Его подхватил какой-то внутренний вихрь. Он не прибавил больше ни слова и вышел с суровым решением, не удержавшись, впрочем, от того, чтобы не хлопнуть дверью.

Вера брезгливо пожала плечами, но, тут же рассмеявшись над собою, отошла к окну, оперлась грудью на подушку, легла на подоконник и стала без дум, без мыслей следить за клочьями облаков на вечеревшем небе.

Розовый, чистый закат обещал на завтра безветренный, солнечный день.

Глава V

Сторожевые костры

Бессонною ночью зреют решения, но кто же осуществляет их солнечным утром, ярким полднем или в сумерки загадочного вечера?

Хорохорин метался между фабрикой и Собачьим переулком, редко заглядывая в университет. Он чувствовал себя отрезанным от всего мира — даже волновавшее всех сообщение о растрате в кассе взаимопомощи не тронуло его. Душевное равновесие, которым он прежде так гордился, не возвращалось к нему. Наоборот, в черных впадинах его глаз вспыхивали искры сумасшедшей тоски.

Он чувствовал, что теряет физические силы, он иногда сдавливал до боли виски и с тупым страхом, запершись в своей комнате, наказывал хозяйке никого не пускать к нему.

Никто не приходил. Тогда, утомленный тоской и бездействием, он садился за работу. Фабричная машина, останавливавшаяся под окнами и увозившая его на фабрику, в клуб, к Варе, возвращала его назад физически сытым, но с опустошенным сознанием, в котором тогда зажигались с новою силою белые фонари Собачьего переулка.

Между тем в университете все шло своим чередом.

Всю весну наша студенческая труппа готовила к постановке старую «Рабочую слободку», имея в виду, главным образом, поставить ее для рабочих фабрики.

Уже недели за две до спектакля, приходившегося на конец апреля, когда у нас уже цветет сирень и весна вдруг грозит смениться знойным летом, по всему поселку были расклеены раскрашенные пасхальными красками афиши.

Спектакль назначили на субботу, за которой следовали воскресенье и два дня майских торжеств — ряд праздников, справляемых у нас испокон веков с исключительными торжественностью, нарядностью и весельем.

Фабрика работала в две смены. Вечером в субботу — день, оказавшийся памятным для многих из участников рассказываемых событий, — оконные огни пятиэтажного корпуса долго горели электрическим светом; издали они сливались в одно сплошное зарево сторожевого костра на кургане.

Королев был на фабрике еще задолго до конца работы второй смены. Он бродил по поселку, облитому молочным светом электрических фонарей, спустился в рощу к больнице, поднялся в гору к школе, вернулся назад и тогда понял, каким сторожевым огнем светит в степных просторах огромная фабрика: в деревянной церковке — фабричный клуб; вместо креста на ней, символа рабской покорности и орудия казни, — тонкий шпиль с плещущимся на нем красным флагом; вместо алтаря — уголок Ленина, по стенам — книжные шкафы и посредине — огромный стол, за которым шуршали газетами и листами книг.

В ограде — гигантские качели, тихий смех и говор, и в зареве сторожевого костра — веселая улыбка девушки, уходившей от парня в сумерки ночи со смехом.

— Не могу, не могу, я на контроле в театре буду!

Сеня остановился, глядя ей вслед. Неожиданно, точно сорвавшись с кольца гигантских качелей, к нему подбежала Зоя.

— Мы не уговорились. Я не знала, где мы встретимся. Думала, в театре! — Она дышала тяжело после качелей и беготни, протянула руку с робостью.

— Вы в сортировочной продолжаете работать? — спрашивал он, пожимая ее руки. — Я заходил туда…

Она кивнула головой. Он тихонько пошел рядом.

— Скверная работа, — сказал он, — я сам там с полгода проторчал! А как вы вообще себя чувствуете?

Он задал этот вопрос с незначащей простотою. Но Зоя задумалась на несколько мгновений, прежде чем ответила: в одну секунду она проследила в памяти все тяжелые дни, прошедшие до этого последнего от самого ухода ее из дому.

И, точно подведя итог, ответила твердо:

— Я хорошо себя здесь чувствую, Семен. Именно — чувствую! Конечно, работа нелегка… Две ночи я почти не спала — и от усталости, и от взволнованности… Но чувствую себя хорошо! А вот теперь я познакомилась с одной девушкой здесь, стало приятнее, чем везде, — тут! Это та самая девушка, которая в Хорохорина влюблена… — добавила она тихо.

Из темного мрака рощи светили огни в решетчатые окна, и сквозь них несся гул голосов медноголосого оркестра.

Они прошли по тропинке и очутились опять перед церковью, бывшей старообрядческой церковью, теперь переделанной в помещение для репетиций, гимнастических упражнений и кружковых клубных работ. На белых скамьях два десятка рабочих с медными трубами, флейтами, барабанами старательно по нотам разучивали какой-то победоносный марш.

— Вы знаете, — тихонько говорил Сеня, идя с Зоей в глубину еще прозрачной насквозь, еще не спутавшейся листвою рощи, — вы знаете, ведь мне так хотелось, чтобы вы предпочли фабрику!

Она покачала головою. Он осторожно вел ее под руку по узкой тропинке, засоренной прошлогодними сучьями и листвой, и продолжал:

— Потому что я вас очень люблю, Зоя!

Она вздрогнула. Он пожал ее руку

— Вот только поэтому, Зоя. По-настоящему люблю, как на всю жизнь любят. И раньше я всегда думал и чувствовал, не могу полюбить девушку из той, из чужой среды. Не люблю я их, не по душе они мне. А вы все-таки от них, хоть и стали нашей…

Он продолжал серьезно:

— Нет, у наших у многих дурной вкус. Они постоянно бегают за девушками не их класса. Этот дурной вкус в том и заключается, что вот это должно быть воспринято так, как раньше, в прежнем обществе, представляли себе женитьбу графа на горничной. Общество было страшно взволновано неимоверным скандалом: как это так? Он забыл наши традиции, ведь это некрасиво, ведь этого нужно стыдиться. Такое тогда было отношение… И у нас пусть такое же будет! Но ты наша, ты сейчас работница, Зоя, и я тебе могу, как своим, «ты» говорить! Хочешь?

Он обернулся к ней и столкнулся с ее взглядом, насмешливым и голубым. Она спросила:

— А ты разве у них тоже спрашиваешь, хотят они «ты» говорить или нет?

Он сжал ее руку и расхохотался:

— У нас уж такая повадка!

— И у нас тоже! — подчеркивая «у нас», ответила Зоя. — У нас на фабрике друг другу «вы» не говорят!

Она немножко высокомерно отвернулась от него, потом тут же повисла на его руке, пугливо вглядываясь в темноту.

— Только уйдем отсюда. Здесь темно и везде кругом одно и то же… Что ни куст — то парочка!

По косой тропинке они вышли к театру. У входа толпились мальчишки, стояла очередь у кассы, но в самом театре, еще не согревшемся после суровой зимы, уже рассаживались ранние гости.

Места Сени пришлись к стене. Над головою у Зои висел белый плакат. На нем четко было выведено нетвердой в живописи рукою:

ccc

«Дети до 16-ти лет на собрания и лекции не допускаются.

На зрелища, если под их уровень, то допускаются».

/ccc

Зоя улыбнулась плакату. Под потолком вспыхнула электрическая люстра. Сеня взглянул на плакат, и Зоя тихонько шепнула ему:

— До шестнадцати лет! У нас на фабрике позавчера в больницу пришла из школы девочка, кажется, четырнадцати или пятнадцати лет, вызвала акушерку и говорит ей: «Тетенька, миленькая, сделайте мне аборт, только поскорее, чтобы в училище не опоздать…» А кому же бы и слушать лекции, как не им? Вместо зрелищ вроде нашего кинематографа!

Рядом с ними сел на скамью угрюмый человек. Зоя замолчала. Сеня обернулся к своему соседу, спросил:

— Вы здешний?

— Здешний.

— Рабочий?

— Да.

— Слушай-ка, — засмеялся он, — а ведь недавно еще я тут работал, а только уж все по-другому стало! Гляжу хожу — театр, клуб, столовая, кооператив, даже парикмахерская с зеркалами… Школа, больница. А общежития какие! Да мы в городе таких комнат ни за какие деньги не найдем! Ведь вы совсем хорошо живете!

— Для того и корону свергали, чтобы лучше жить! — угрюмо ответил рабочий и отвернулся.

Рядом с ним открыли боковые двери. Снаружи из рощи повеяло влажным теплом весеннего вечера. Зоя тихонько вышла за двери на высокую площадку, облокотилась на перила и посмотрела в веселую ночную даль, мимо потухающих огней поселка, за которым и отсюда виднелись берега Волги.

Река казалась переполненной водою, похожей на тягучий, расплавленный свинец, стывший легким туманом. Огромный серебряный диск луны делал гладь ее нестерпимо яркой.

Зоя смотрела вдаль, слушала доносившийся в двери голос Королева, уже о чем-то жарко заспорившего со своим угрюмым соседом, не отвечавшим ему.

— Пьянство прежде всего, — говорил он, — ослабляет нас как борцов! Оно ослабляет волю, пьяный человек за себя отвечать не может! А откуда, товарищ, пьянство пошло? Товарищ, жизнь была скучной, мы были рабами… Просвета в жизни не было, а человеку хотелось радостей… Когда выпьешь, все кажется лучше. А теперь, товарищ?… Теперь ведь не то совсем…

В зале становилось вольно и весело. Голос Сени глох. Зоя уже не разбирала слов. Тогда ей стало слышнее, как где-то в роще, под звон гитары, кто-то нежнейшим тенором запевал песню о Стеньке Разине.

Она слушала песню, прикрыв глаза, видела волжские волны, поглощающие персидскую княжну, и таким простым и понятным казалось ей — отречься от всех плотских радостей ради идеи долга и борьбы.

Глава VI

Половодье

По скрипучим ступенькам на терраску поднялись с хохотом Анна и с нею незнакомый Зое рослый, мускулистый парень, с засученными для чего-то рукавами рубахи. Он перекинулся с Анной смешком, когда она подошла к Зое. Потом Зоя видела, как он, слушая их разговор, пристально разглядывал Анну с ног до головы — он только что познакомился с нею.

— У тебя места есть? — спросила Анна.

Зоя кивнула.

— Не запаслись билетами, — пробормотала Анна, перегибаясь через перила и глядя вниз, — нельзя с тобой проткнуться? У этого тоже нет! — кивнула она на парня, и тот засмеялся.

— Не видал я! А вы городские, что ли?

— Из города!

— Только на спектакль?

— А что тут делать кроме?

Он игнорировал Зою, говорил только с Анной, обращался к ней и стоял рядом с нею.

— Комсомолка?

— А ты?

— Тоже!

— Что ж тебе спектакль? — буркнул он. — «Рабочую слободку» не видала? Пойдем по роще походим!

— Для рощи время останется! — ответила Анна.

Зое почудилось — парень вздрогнул, но захохотал и обнял Анну.

— Ты что это? — отозвалась она, не убирая руки его. — Торопишься очень?

— Чтой-то тут прохладно очень! — хихикнул он.

— Анна, — шепнула Зоя тоскливо, — здесь люди кругом!

В ответ ей Анна рассмеялась, потом, всматриваясь в темноту за стену театра, где двигалась взад и вперед какая-то взволнованная человеческая тень, пробормотала:

— Это кто там, не видишь?

— Не вижу.

— По-моему, это фабричная девчонка одна. Я ее с Хорохориным видела… Обязательно его ждет!

— Тебе-то что, Анна?

— Ничего, так! Иди-ка ты на свои места! — неожиданно заметила она Зое и обернулась к парню, осторожно осматривая его с ног до головы. — В самом деле, коли билетов нет, в рощу, что ли, пойти? Не торчать же тут на крыльце.

— Пойдем в рощу, — взволнованно просил парень, — там наши все теперь… По-моему, театр этот — тоже мещанство здоровое!

— А кто же это там «наши» в роще?

— Так, товарищи!

— Ого! — вспомнила Анна. — Ты не из кружка ли?

Он помялся, не зная, что ответить. Она наклонилась к нему:

— Ты из «Долой стыд», да?

— Пойдем, там увидишь!

Входные двери притворили. Зоя торопливо кивнула Анне и вошла в театр. Анна, скучая, еще раз оглядела парня, сказала, идя вперед:

— А ну, шут с тобой, пойдем, что ли, пошляемся тут где-нибудь! Не на крыльце же торчать всю ночь!

Парень прогромыхал по деревянной площадке твердыми каблуками сапог. Зоя вышла из двери, крикнула:

— Анна, есть места, хочешь сюда?

— Не надо уж! — ответила она и исчезла в тени.

Зоя вернулась и молча села. У нее чуть-чуть дрожали губы от отвращения. Королев спросил, поглядывая на нее:

— Ты что?

Она коротко рассказала. Он махнул рукою.

— Чепуха. В полой воде всякая дрянь наружу всплывает, да тонет скоро!

В распахнувшиеся полы занавеса к рампе вышел Хорохорин. Зал затих. Он откинул волосы со лба, положил руки в карманы, вынул тут же их и, тогда уже освоившись, стал говорить.

Вступительное слово к пьесам вообще не слушают; Хорохорин же, как нарочно, говорил в этот раз спотыкаясь и кашляя.

— Ячейка отзывает его из правления, — шепнул Королев. — С чего он так развинтился?

Хорохорин был в том состоянии, когда человек, плохо владея собой, еще может видеть себя как постороннего. Он знал, что речь не выходила, и поторопился кончить ее.

Темный зал всплеснул десятками белых крыльев и тут же заглох. Хорохорин исчез в боковой двери.

Занавес поднялся. Зал затих. Зоя положила руку на руку Сени, сказала чуть слышно:

— Сколько действий будет?

— Четыре, кажется.

— Ой, мало! Мне всегда жалко, когда пьеса кончается. Так бы сидеть и смотреть, и смотреть…

В антракте, как во всех любительских спектаклях, продолжавшемся очень долго, Королев вышел с Зоей наружу. Возле театра, на крыльце, на террасах, заплеванных, засоренных подсолнечной шелухой, утопая в клубах дыма, висевшего над толпой, толклась с визгом и хохотом фабричная молодежь.

Королев протолкался с Зоей через толпу; им в уши летели тупые шутки, напускная развязность, смех и брань.

Сеня с ожесточением закурил папиросу и, не докурив ее, выбросил вон.

— Пойдем на места!

До следующего акта они сидели почти молча.

Глава VII

«Тенгли-Фуут»

Хорохорин, отделавшись от обязательной речи, не остался в театре. Вера участвовала в спектакле, а он эти дни не встречался с нею и не хотел ее видеть даже со сцены.

Выйдя через сценический проход наружу, он остановился. Тотчас же из тени на свет открытой двери вышла Варя. Хорохорин столкнулся с нею, как только сошел с крыльца. От девушки веяло ароматом душистого мыла, какой-то особенной привлекательностью свежевымытого лица, шеи, рук. Хорохорин протянул ей обе руки и заговорил, тяжело дыша:

— Варя? Ты ждала?

— Нет, нет! — торопливо отреклась она. — Нет! А ты уже кончил говорить?

— Да…

— Как жалко, что я не слыхала! Я опоздала, я во второй смене работала…

— Да нет, что же! Тут нечего слушать-то…

— Я люблю, когда ты говоришь! — серьезно ответила она, поворачиваясь и идя с ним. — Ты умный! Я хотела бы такой быть…

Она была меньше его ростом и немножко привставала на кончиках пальцев, когда заглядывала в его лицо, останавливаясь для этого на секунду.

Хорохорин поймал ее за плечи и поцеловал. Она не умела отвечать на поцелуи — он почувствовал только сухие мягкие губы ее и оттолкнул тут же, почти грубо.

Она съежилась, стала как будто еще меньше. Он сказал резко:

— Ты и целоваться не умеешь!

— А это нужно? — спросила она.

— Да, нужно! — грубо заговорил он. — Да, нужно! Мы с тобой разумные люди, мы должны не закрывать глаза на действительность. Не для разговоров мы сходимся с женщинами… Говорить и с мужчинами можно. Не для чего так далеко таскаться друг к другу из-за разговоров одних… В конце концов, мы — грамотные люди! Возьми книжку, больше узнаешь за час, чем со мной за целый вечер.

Она повисла на его руке, опустила голову, не возражая: может быть, он был прав.

Маленькой, непокорной, любопытной девочкой, ночью, лежа на полу в тесной каморке, забитой вещами, мебелью и детьми, она из-под одеяла в щелочку смотрела на неспящих отца и мать. Тогда она не понимала и злилась: как мать позволяла отцу делать это? Потом оказалось, что это делали все отцы с матерями подруг. Тогда было страшно. И еще недавно, пробегая по поселку, потом по коридору своей казармы, мимо желтых дверей с чугунными номерками, она не могла не думать, что это делалось тут рядом, постоянно, неизменно, с ужасающей простотой, может быть, сейчас, в эту минуту, за этой дверью, за этим окном.

— Разумный человек должен разумно поступать! — твердил над ее головой человек, умевший говорить, все знавший, все изучивший. — Нечего прятать голову под крыло, как страус! Почему ты стыдишься об этом думать и говорить?

— Не знаю!

Она не говорила об этом, но думать — о, не думать об этом теперь уже нельзя было, когда он, этот самый главный во всем мире человек, самый хороший, самый умный, он этого требовал, не замечая, как нестерпимо ей было ему уступать.

А он шел рядом по лунной дороге и продолжал говорить, для чего-то понижая голос, когда им навстречу попадались чужие люди.

— Чего ты боишься? Подруг? Или последствий? Скажи наконец! Что же, я каждый раз тебе сначала лекцию должен прочитать?

Она выдернула руку и выпрямилась.

— Я ничего не боюсь!

И точно для того, чтобы убедить его в этом, она со вздохом, но с решительностью ребенка, отдающего суровому отцу, притворяющемуся плачущим, любимейшую игрушку, вскинула ему руки на плечи, быстро становясь перед ним на цыпочки:

— Ну, хорошо! Хорошо! Ну, делай что хочешь!

Он снял ее руки со смягчившейся суровостью. В этот же миг откуда-то со стороны раздался хохот и грубый окрик:

— Варька! Со студентами гуляешь! Ну, погоди…

Хорохорин вздрогнул, шатнулся в сторону — чья-то тень исчезла за длинным сараем. Варя опустила голову.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — у нее брызнули слезы, — тут есть парень один. Со мной работает.

— Я ему голову проломлю…

Он покровительственно взял ее под руку, она шла покорно.

Главное было сказано — точно оборвалось. Он шел рядом с нею ее хозяином, он вел ее, и нужно было идти, с отвращением молчать и ждать, когда все это кончится, и он сядет возле, закурит и будет потягиваться с хозяйской сытостью и мужским самодовольством.

— Я не знала совсем, что так много требуется сношений, — говорила она, насилу расклеивая рот, чтобы выговорить такие прямые слова, — я так думала, что всего раз, для ребенка.

— Женщинам действительно это менее необходимо… — буркнул он. — Но не для ребенка же это делают только.

— А я так думала. И теперь так думаю, — твердо ответила она, вздрагивая при приближении какого-то парня, — и буду думать… И я так хотела всегда — замуж не выходить никогда, а чтобы был ребенок, так прямо пойти к самому хорошему, и самому умному, и самому красивому человеку, и пусть он это сделает, на минуточку меня полюбит… Я глупая была! Но только и теперь…

— Что теперь? — спросил он.

— Я терплю, чтобы ребенок был как ты. Нужно бы еще подождать, милый, потому что я такая молоденькая, и жалованье у меня маленькое, и трудно мне будет… Я уже знаю, как трудно будет, — вздохнула она, — да я вытерплю! Только чтобы мальчик у нас родился!

Хорохорин грубо остановил ее.

— Если забеременеешь, так можно аборт сделать. Не говори глупостей: какой ребенок?

Варя засмеялась и, сжав губы, чувствуя себя хитрой и настойчивой, не ответила ни слова.

Все уже это было для нее решено так твердо, что и говорить об этом она считала ненужным. Лучше было говорить о другом, чтобы не прошло время даром, но она знала, что сейчас надо молчать, не спрашивать, а идти покорно за ним, потихоньку же про себя хитро усмехаться и ждать, когда это необходимое кончится и этот самый главный человек, вздыхая, сядет возле нее и будет курить и отвечать спокойно на все, что она спросит. И сегодня она спросит: «Зачем поставили на Волге железные колпаки, красный и белый, на которых сейчас горят огни? Для чего они нужны, как они называются, кто их зажигает?»

Она улыбалась сквозь слезы и, цепляясь за его руку, вошла в рощу.

Роща, спускавшаяся к оврагу и поднимавшаяся за мостиком в гору, в эти весенние и летние субботние вечера жила своею особенной, страшной жизнью. Снаружи спокойная, едва прикрывшаяся свежей листвою, дышавшая уже запахом гнилых, опавших листьев, внутри она жила шепотом человеческих голосов, тихим смехом и шутками.

Лунный свет в перепутанных сучьях ткал светлую паутину. Под низкими деревьями, в кустах мелькали обнимавшиеся люди.

Варя не поднимала глаз. Хорохорин шел, торопясь, ломая сучья, отстраняя с дороги кусты. Паутина лунного света над головою, эти пары кругом топили его в страшном, невылазном болоте.

Он чувствовал подымающееся бешенство и злость.

Варя шла. Он все крепче и крепче сжимал ее руку, он боялся ее отпустить, в ней было последнее спасение, она могла — ему все еще верилось в это, — она могла вернуть ему душевное равновесие, покой и радость.

Они вышли в гору, почти на край рощи. Здесь было тихо, безлюдно. Хорохорин опустился на свежую зелень и, не выпуская Вариной руки, заставил ее сесть рядом.

Она отталкивала его, он защищался от ее рук сначала ласково, смеясь, потом сурово и зло. Наконец он вскочил и крикнул:

— Если ты не перестанешь, я уйду!

Она не взглянула на него, но, сжав зубы, закинула руки за спину и, там сцепивши их холодными пальцами, легла неподвижно на траве.

— Ведь не насилую же я тебя, в самом деле! — раздраженно крикнул он, опускаясь к ней. — Ведь черт знает что можно подумать со стороны!

Она не отвечала.

Чтобы выдержать нестерпимую муку, она не открывала глаз, не разжимала стиснутых зубов и с отчаянным усилием старалась думать о другом.

…И она думала о том, что она выросла, стала совсем взрослой девушкой. Уже давно ее выбирают делегаткой, давно знают все и любят. Уже, к изумлению мужчин, назначили ее заведующей отделением, и справляется она с ним не хуже других. Тогда в одинокой своей комнатке приняла она только раз самого красивого, самого доброго, самого умного человека, как мечтала девушкой…

И вот уже родился ребенок, звенит в комнате детский плач. Потом — вот он учится ходить, маленький-маленький, но чудесный, совсем как настоящий, исправдашний человек. Он ко всему тянет ручки, потом уже обо всем спрашивает, вот с такими же огромными от любопытства глазами, какие бывали у нее самой, когда она спрашивала:

— А почему же не падаем мы ночью, если земля круглая и мы вниз головой?

Но он уже бегает в школу, сидит над книжками, и растет, и учится, и сам знает больше матери. Вот уже в книжках известно, что на Луне живут только звери, а на Марсе есть и люди, что от них пришло сообщение и к ним от нас послана с учеными необыкновенная машина…

Так неужели не вытерпеть этих мук?

Хорохорин гремел спичками. Она открыла глаза, с сожалением отрываясь от своих грез.

— Милый мой!

Он поспешно наклонился к ней и поцеловал ее в холодные, сжатые губы.

Глава VIII

Петля

Самое страшное в «тенгли-фуут», в этой липкой бумаге для мух, то, что она не представляет собою ничего иного, кроме канифоли, растворенной в скипидаре и размазанной затем на листе бумаги: сладкого там ничего нет. Однако напрасно жужжать прозрачными крыльями, вырываясь к свету, когда ноги так прочно приклеены к смертельному обману!

С горы сквозь просветы деревьев были видны матовые электрические фонари, тихонько раскачивавшиеся над подъездом театра. Хорохорин смотрел туда пустыми глазами, думал: «Так жить нельзя» — и слушал, что говорила Варя.

Ее голова лежала на его коленях. Она смотрела вверх, прямо над собою, и говорила тихо:

— Неужели может быть, что и там, как на земле, живут люди? Я прочитала про марсиан, неужели они такие? Ну, скажи, скажи: могут там люди быть?

— Возможно!

— Мне рассказывали, что в Америке нашелся такой ученый и богатый человек. Он собрал на горе много топлива и зажег. Был огромный костер, огромный-огромный. Тогда Марс был близко к Земле. И вот на другой год на Марсе видели ученые такие же огоньки… — Варя вздрогнула. — Неужели они от ветили?

— Я не слышал об этом, но, может быть, что-нибудь в этом роде и было.

— Да и ты еще не все знаешь! — вздохнула она. — А я хотела бы, хотела бы все знать, что только можно знать! Мне не трудно учиться, я все понимаю, и у меня память хорошая! Я иногда про себя повторяю твои лекции, почти точь-в-точь! Хочешь, когда-нибудь я тебе повторю все?…

— Да, хорошо!

— Послезавтра — демонстрация. Мы пойдем в город, и, когда я освобожусь, я забегу к тебе…

Он торопливо ответил:

— Нет, не ходи пока ко мне. Я заниматься буду, надо зачеты сдать. Я запустил все…

— Почему? Ведь это так приятно, что учишься?

— У меня нет душевного равновесия…

Она опрокинула голову назад так, чтобы заглянуть ему в лицо, и проворно сказала:

— Да… Но теперь есть? Теперь ты будешь заниматься. Я ведь не знаю, зачем это нужно! Но я разумной могу быть. Правда? Я не понимала, как другие позволяют с собой это делать, а теперь сама позволяю тебе…

Она закрыла глаза: жертва была принесена, теперь легко было радоваться совершенному подвигу.

Хорохорин наклонился к ней, подумал тоскливо: «Зачем я с ней еще связался?» — сказал тихо:

— Пойдем, Варя. Спектакль скоро кончится. Уж поздно…

Она встала без возражений. Он шел быстрее ее, она отставала. Ему же хотелось скорее выйти из рощи, он свернул на дорогу к мосту, потом пошел прямиком, чтобы сократить путь.

Где-то рядом слышались смех и возня. Он отвернулся, но знакомый голос привлек его внимание. Совсем на открытой полянке, выбиваясь из чьих-то рук, сердито кричала Анна:

— Я сказала — довольно!

На свету он увидел ее лицо: оно было кругло, полно и сыто. Хорохорин быстро свернул в сторону, увлекая за собой Варю. Анна их не заметила, она продолжала отбиваться и кричать:

— Довольно! Уйдите!

Варя упала и, охнув, стала тереть ушибленное колено сквозь платье.

Хорохорин прислонился к дереву и стал ждать ее. Там, в паутине ветвей, лунного света, темноты и хрустящей под ногами прошлогодней гнили, продолжалась возня.

Анны не было слышно. Хорохорин затаил дыхание — ему и в голову не приходило, что все это действительно могло быть.

Варя тихонько тронула своего спутника за руку.

— Пойдем, все прошло уже!

— Что прошло? — испугался он.

— Нога. Пустое совсем! Зачем ты побежал так? Это же наши парни там, наверное…

Он двинулся было назад. Неодолимая сила тянула его в рощу. Но едва он сделал шаг, как там вспыхнул желтый свет зажигалки и снова взорвался оглушительный хохот.

Варя тоскливо удержала его.

— Куда ты, пойдем здесь!

— Что же это здесь делается? — тупо спросил он, подчиняясь ее желанию и идя за нею.

— Все то же! — тихонько вздохнула она. — Уйдем отсюда…

В роще снова послышался смех. Варя зажала уши от едкой брани и торопливо побежала вперед. Она как будто разорвала страшную паутину кругом. Хорохорин вырвался на просторную дорогу со вздохом облегчения.

Живой поток темных человеческих теней расползался от театра во все стороны. Медноголосый оркестр гремел из решетчатых окон бывшей старообрядческой церковки. Дальше, в ограде новой церкви, слышались голоса, метались под высоким столбом в кольцах гигантских качелей чьи-то тени.

Оттуда, лишь только они поравнялись, послышался оклик:

— Хорохорин! Мы здесь!

Кричал Боровков, вздымавшийся высоко над оградой в кольце. Хорохорин неохотно зашел в ограду, не зная, как быть со своей спутницею. Варя шла тенью за ним, но едва они вошли, как со скамьи Варю окликнула Зоя. Она благодарно улыбнулась ей и села рядом.

Хорохорин оглянулся, отыскивая ее. Но едва он подошел к скамье, как из-под черного шарфа, закутывавшего женскую фигуру возле Королева, выскользнула рука и тихонько потянула к себе полу его тужурки.

Он вздрогнул, почти угадав эту руку.

— Хорохорин? Иди-ка сюда!

Он не противился. Еще раз в нем мелькнула какая-то смутная надежда. Он остановился перед Верою:

— Что?

— Ужасно устала я! — Она действительно чувствовала себя усталой, почти разбитой после спектакля. — Послушай, проводи меня до трамвая. Я хочу домой, пока еще трамвай есть. Но тут страшно у них ходить. Наши все остаются…

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем я с тобой пойду?

Она пожала плечами.

— Проводишь меня.

— А потом?

— Ну, странно, что потом? Вернешься сюда, или поедем вместе…

Он задохнулся. Он чувствовал себя прилипшим к чему-то, чего нельзя сшвырнуть с ног.

— Куда с тобой? — хрипло спросил он.

Она встала.

— Какой ты бестолковый сегодня! Идешь или нет?

Он потер лоб, сказал, слабея:

— Да, поедем вместе. Мне нужно в город. Да, мне тоже нужно!

— Ну вот, слава богу, надумался.

Они обошли всех сидевших, прощаясь. Вера поцеловала Зою, протянула руку Варе.

— Вы с фабрики, да?

— Да!

— А вы — милая. Вы с Зоей работаете вместе?

— Нет. Мы в одной казарме живем.

Хорохорин молча жал всем руки. Ему не хотелось смотреть ни на кого. Королев взял его руку ласково, сказал:

— Ты что-то нынче, брат, плоховато говорил!

Хорохорин не ответил. Спину его жгли потупленные глаза

Вари. Он догнал за оградой Веру и пошел рядом с нею.

— Это ужасно утомляет, — говорила она, — на сцене. И играть, и суета такая… Я вся как разбитая. Возьми меня под руку, что ли!

Он сделал и это, но молча. Так молча вышли они на дорогу, ведущую в город. Огни трамвая стояли неподвижно вдали.

— Не успеем к этому все равно! — сказала она и пошла тише. — Спектакль хорошо сошел?

— Я не видел!

— Где ты был?

Он помолчал, потом сказал глухо:

— Буров говорил мне раз — в пивной мы с ним встретились, — говорил, что одно это голое чувство — рецидив. Это получается действительно скотство.

— Ты о чем это? — не поняла она.

— Вот обо всем том, что происходит кругом…

— Где?

— Там, в роще, у нас в университете, у меня, у тебя…

— То есть?

Он ответил не сразу, но зато с полной отчетливостью и ясностью:

— Сначала это все оправдывается естественной потребностью, да, хорошо. Но потом это выливается в самоцель, забаву, развлечение. Это отвратительно.

— Почему же? — насмешливо спросила Вера. — Анна уверяет, что это законно: кинематограф стоит сорок копеек, а это даром…

— Это вовсе не даром, — взволнованно и очень серьезно вступился он, — это может стоить и стоит страшно дорого… Это захватывает всего человека, это тянет в пропасть…

— Ты до этого теперь только додумался?

Он посмотрел на нее и пришел в себя.

— Я еще ни до чего не додумался, я только думаю!

— Ты бы зачеты сдавал! — брезгливо заметила она. — Лучше бы дело было!

Он тоскливо стал оправдываться:

— Это самый главный, самый важный вопрос.

— Хороший бы был вопрос, если бы изобрели паровую машину, пустили ее и утешались, что это самое главное. Я думаю, это главное делается, чтобы от него толк был чему-нибудь?

Хорохорин, может быть, тогда лишь заметил, что Вера умна и находчива, он оглянулся на нее, как будто в первый раз видел. Она расхохоталась.

— Хорохорин! А ведь когда-то и я считала тебя умным парнем! Но ведь ты даже и не читал ничего никогда, кроме «Азбуки коммунизма»?!

Он прижал ее руку к своей с нежностью.

— Вера, слушай! Я тебе все скажу…

Он продолжал с настойчивостью человека, решившегося высказаться во что бы то ни стало до конца.

— Я сейчас имел эту девушку…

— Какую?

— Ту, с которой ты говорила прощаясь…

Вера удивленно посмотрела на него и с нервною дрожью пожала плечами.

— Послушай, Хорохорин, она же совсем девочка!

— Не знаю. Восемнадцать лет, семнадцать… Это не важно!

— Ой, Хорохорин, а ты еще гаже, чем я думала!

Он не слушал ее, занятый собою.

— И это гадко, верно. Потому что мне ты нужна.

Она расхохоталась:

— Даже и сейчас?

Он не обратил внимания на ее смех.

— Не для того только. Это любовь, что ли? — прибавил он глухо.

— Половая психопатия, от которой надо лечиться, — оборвала она его, дрожа и кутаясь в шарф. — Это скотство, Хорохорин! И жалею я, что я не Боровков: я бы тебе морду набила за эту девушку!

Она вырвала руку и пошла вперед. Конечная остановка трамвая была близко. В маленьком павильоне было пусто — вагон только что ушел. Вера забилась в угол, закрылась шарфом и молчала.

Хорохорин с неистовством закурил папиросу.

Он ходил из угла в угол по павильону, сжимая кулаки и скрипя зубами. В павильон набирались пассажиры. Он вышел на рельсы, грызя мокрый окурок.

Из города, играя красным светом, шел вагон трамвая. По блестящим рельсам двигались далеко вперед лучи ярких фонарей. Тогда, глядя на них, он подумал, что лучше всего было бы уйти в мрак навстречу вагону и там положить голову на рельсы, чтобы с отвращением, в боли и смерти выплюнуть самого себя.

Глава IX

Невозможно заниматься!

В статье, озаглавленной по-толстовски — «Не могу молчать!», появившейся в наших «Известиях» на другой же день после разыгравшейся трагедии, к рассказу о которой мы приближаемся, в этой серьезной статье не было даже упомянуто имя Бурова.

Действительно, немногие из нас в то время вспоминали его. Все знали, что Буров уезжает не сегодня-завтра, все считали его как бы исчезнувшим с горизонта. Да и сам он думал так же, нисколько не сомневаясь в том, что здесь все кончено и решено.

Но когда чемоданы были увязаны, билеты куплены, стены его комнатки ободраны, полы затоптаны, Федора Федоровича охватила отчаянная тоска.

С утра до вечера по привычке он наливался пивом, но не успокаивался и, как ему казалось, не пьянел. В самом деле, вечером накануне отъезда он совершенно твердо поднялся из-за своего столика у окна, рассчитался с хозяином за буфетной стойкой, выслушал пожелание счастливого пути и, приподняв шляпу, вышел за дверь.

Он прошел жиденькими бульварчиками, рассаженными перед университетскими зданиями, и неторопливо свернул на нашу главную в городе — Московскую улицу. Казалось, что он мирно прогуливался в последний раз, но многие уже потом, гораздо позднее, припоминали, что шел он, никого не замечая, не отвечая на поклоны знакомых.

Он не заметил даже, как прошел нашу Московскую в лучшем ее квартале, между Немецкой и Никольской улицами. Был теплый майский вечер, был восьмой час вечера. В эти часы весною наша главная улица кишит парами. В лучшем же квартале широкие наши асфальтовые тротуары кажутся издали живыми: тут сплошная толпа молодежи, двигающаяся взад и вперед бесконечными вереницами рука об руку.

Над ними стоит облако дыма; в шуме, шарканье ног, смехе нельзя слушать и говорить. Всюду летят плевки, кожурки от семечек, окурки, незагасшие спички.

Мирные прохожие идут по дорогам или же вовсе обходят переулками этот квартал. Но молодежь наша предпочитает эти тротуары и прекрасному нашему бульвару, раскинувшемуся здесь же рядом, на площади, и множеству тихих, поросших тополями улиц, и всем скверам, большим и малым, которыми изобилует наш город.

Нужно быть занятым чем-то особенным, из ряда вон выходящим, нужно иметь рассеянность Песталоцци или сосредоточенность Архимеда, чтобы протолкаться в этой толпе, не замечая ее.

И все-таки Буров не заметил ее. Он спокойно спустился по площади, миновал ряд поперечных улиц, дошел одною из них до переулка, прошел по нему, оглядываясь на дома, и спокойно свернул в открытые сводчатые ворота. Пройдя через двор, он поднялся по крутой и нечистой лестнице и позвонил; затем прошел через кухню, поблагодарив на ходу открывшую ему дверь старушку, и очутился перед дверью Веры Волковой.

Можно было подумать, что только сейчас заметил он, куда пришел. Поколебавшись минуту, он постучал и вошел.

Вера взглянула на него больше с досадою, чем с изумлением. Вместо приветствия она осмотрела его, улыбнулась его действительно смешной плюшевой шляпе, чрезвычайно надвинутой на лоб, и тотчас же сказала, швыряя на кровать книгу, которую держала в руках:

— Невозможно заниматься!

Федор Федорович не снял шляпы, не разделся. Он постоял минуту в дверях, потом прошел к дырявому креслу и сел, сказав тихо:

— Я к тебе пришел, Вера! Прости, но я…

Она вздернула плечи.

— Очень остроумно! Ты думаешь, что я не вижу, кто и куда пришел? Вижу! Но это невозможно! — всплеснув руками, повторила она. — Сейчас только выгнала Греца! Камышева в окно увидела, не впустила! Того и гляди, явится Хорохорин… Это каждый вечер! Невозможно заниматься!

Федор Федорович сжал губы.

— Ну, что тебе нужно? — спросила она.

— Вера, я уезжаю завтра!

Она кивнула головою серьезно.

— Слышала, да! На юг?

— Да, в Ялту!

Она подумала, потом подвинулась к нему.

— Жалко! Ну, что же сделаешь, поезжай! — Она подошла к нему ближе и тихонько погладила его по щеке. — Ты что-то обрюзг очень! Лечиться тебе нужно, верно! Пьешь все?

— Пью!

— Скверно.

Он не удержался, схватил ее руку, но тут же, почувствовав ее желание вырваться, отпустил.

— Я не вернусь никогда сюда!

— И лучше! Ах, и мне надоело здесь!

— Вера!

Он вздрогнул всем своим оплывшим, уже тучным телом.

— Вера, поедем со мной. Будем по-человечески жить. Любить, как все.

Она рассмеялась, потом отошла к окну и вернулась серьезной.

— На что мне это нужно? — спросила она. — Ну что вы ко мне пристаете, то один, то другой! У меня комната есть, стипендию мне дают, учиться я хочу, сцена у меня есть. Вот окно есть, небо, звезды…

Буров впился толстыми пальцами в локоток кресла.

— Вера! Я последние слова тебе говорю! Это последние слова, истинные слова! Не шути ими!

— Я не шучу!

— Вера!

Буров неожиданно, с большой неловкостью, за которой, однако, чувствовались решимость и сдавленное желание быть искренним до конца, сполз с кресла и обнял ее ноги.

— Вера! Вера! — говорил он, прижимаясь лицом к ее ногам. — Вера! Ну, скажи, чтобы я остался, скажи, что иногда я тебе бываю нужен… Вера?

Он терялся, слова не шли в голову. Он только крепче обнимал ее и чувствовал, что она стоит покорно, молчит, не отталкивает его от себя и как будто думает о том же, о чем и он.

Он ошибался, конечно. Если бы он поднял глаза, чтобы взглянуть на нее, он с ужасом увидел бы странную улыбку на ее губах и холодный свет торжества в зеленых глазах Она смотрела на него с удивлением, жалостью и брезгливостью, которыми сменился первый испуг от его горячности и первое изумление.

— Вера… Вера… Вера… — шептал он.

Она вырвалась грубо и сильно. Он остался на полу. Она отошла, не скрывая брезгливой дрожи, ползавшей по ее телу с ног до головы.

У Федора Федоровича потемнело лицо.

— Ну, что же? — крикнул он.

— Нет! — коротко ответила она.

Он сделал шаг к ней.

— А ты думаешь, что я не вижу, не знаю, что есть? И ты думаешь, что я так уеду, простив тебе, что вот я, разумное существо… Ученый с блестящей будущностью, в двадцать три года начавший новую главу в микробиологии… Вот так здесь обращаюсь в ничтожество перед тобой…

Он закрыл лицо руками и через минуту сказал почти спокойно:

— Я тебе не нужен больше?

— Нет!

Она помолчала, точно обдумывала, повторила «нет» и села против него.

— Да, не нужен! Я тогда готова была любить тебя и, может быть, любила. По-настоящему. Точно из подвала на нарядную улицу вышла — такою жизнь показалась…

— Это любовь была! — прошептал Буров.

— Да, была! А ты что сделал? Ты увидел меня у Грузинского. Я лечилась. Я еще дрожала, я еще едва могла стоять на ногах. Ты проводил меня до дому, просил прийти… Руку поцеловал — так я вот тут у окна ночь сидела, на звезды смотрела, о тебе думала! А ты что сделал? Ты пришел на другой же день — с вином; больную, ошеломленную гипнозом, кого целование руки уже покоряло и заставляло не спать ночь, ты меня напоил, ты меня взял… Ну, так что тебе надо? — крикнула она. — Получил свое — и убирайся! Не нужен ты мне, никто мне не нужен!

— Вера, ты любила меня!

— Пустое! Один намек на любовь…

— Вера, но мне невозможно жить без тебя…

— Какое мне дело до этого!

Он дышал тяжело и терялся от ее слов.

— А что мне делать?

— Твое дело уж, не мое!

Буров помолчал.

— Все то же, — отвернулся он, — все то же… Но надо кончать, надо кончать.

— Чем скорее, тем лучше!

— Как?

Он столкнулся с ее глазами и опустил свои.

— Очень просто, — сухо ответила она, — уехать и не мешать жить ни мне, ни себе.

— Так я, я уже не нужен тебе?

— Нет, нет, нет!

Он положил руки на локотки кресла, точно собирался подняться на них.

— А когда мужчина понадобится, так ты позовешь кого-нибудь?

— Ну конечно, позову!

Буров встал.

— Вера! — разделяя слова, сказал он. — Вера! Я не уеду так просто, как ты думаешь. Я не могу так уехать.

Он сел снова, как будто для того только и вставал, чтобы произнести выразительные эти и не очень понятные слова.

— Да не уезжай. Мне-то что до того?

Буров посмотрел на нее сумасшедшими глазами, силясь досказать ими то, что осталось скрытым в других словах.

Но Вера не заметила его взгляда — за дверью послышались шаги и стук.

Она сжала виски, посмотрела на своего гостя, потом на бессильно распростертую на постели книгу, прошептала:

— Невозможно заниматься!

— Кто это?

— Ну Хорохорин, конечно!

Он встал и быстро запер дверь на крючок.

— Не смей открывать!

Вера взглянула на него с угрозою. Он шатнулся к ней, но сейчас же махнул рукою бессильно.

— А, все равно! Прощай! Я выйду здесь!

Он прошел к шкафу и, раздвигая висевшие там по стенам платья, открыл противоположную дверь. Вера с досадою захлопнула шкаф, затем скинула крючок с двери, схватила книжку и, уткнувшись в нее, крикнула:

— Входите же!

Дверь растворилась с быстротой вихря — вошла Зоя. Вера взглянула на нее и расхохоталась.

— А я думала — Хорохорин! — вздохнула она с облегчением и поцеловала взволнованную подругу.

— Я только на одну минуточку! — еще не отдышавшись, проговорила Зоя. — Я только узнать: прислали мне мои вещи из дому?

Вера улыбнулась.

— Письмо пришло тебе, а вещей не приносили!

Зоя стиснула губы, но тотчас же сделала равнодушное лицо и заговорила о другом.

Глава X

Отец

Управление уголовным розыском помещается у нас в центральной части города на Бабушкином взвозе и занимает бывший князя Куткина особнячок. От Бабушкина взвоза до Собачьего переулка ходьбы всего несколько минут, но это короткое расстояние, как чувствовал Петр Павлович Осокин, легло между ним и дочерью, после ее ухода из дому, непроходимой бездной.

Приходя на занятия в угрозыск, Осокин, прежде чем приступить к работе, с затаенным злорадством неизменно заглядывал в окно, точно полагал украдкой, сквозь самые стены домов, увидеть раскаяние дочери. Но так как он ничего не видел, кроме крыш, труб да появившихся в самое последнее время на крышах антенн, а от дочери ничего, кроме коротенькой записки с просьбой доставить в Собачий переулок, дом 6, кв. 9, ее собственные вещи, не получал, то со вздохом и усаживался за свой стол.

Явившись в седьмом часу вечера (в угрозыске у нас занимаются и по вечерам) и в тот замечательный день, который потом так взволновал не только наш город, но и весь Советский Союз, Осокин по обыкновению заглянул в окно и с обычным вздохом сел на свой высокий стул под плакатом «Субинспектор 2-го района».

— Дочка ваша еще не вернулась? — спросил его, не поднимая глаз, субинспектор 4-го района, сидевший напротив. Он заранее знал ответ сослуживца и спрашивал вместо вечернего приветствия.

— Нет, — сердито барабаня по столу, ответил Осокин, — нет!

— И известий нет?

— Известия есть! — сказал неожиданно Осокин, и тот изумленно поднял на него глаза.

— Какие же, Петр Павлович?

— Вещи потребовала! Вещи ее собственные, то есть, там, платьишки да бельишко… Да главное, видите ли, книжки кое-какие! И адресок сообщает: действительно, как мне и говорили, в Собачьем переулке, у какой-то подружки.

— Это в вашем, значит, районе?

— Так точно. Даже и дом этот знаю и квартиру — был по одному дознанию.

Заявителей в комнате еще не было, и говорить о семейных делах можно было с полной откровенностью.

— Вещишки-то отослали? — равнодушно спросил субинспектор 4-го района.

Осокин вдруг нахмурился.

— Вот уж этого я, извините, не понимаю. Раз она свою собственную жизнь начала и от отца отреклась, то какие у нас могут быть с нею дела? Наконец, раз твои вещи тебе нужны, то прогуляйся сама! У меня посыльных нет для этого, а сам я и стар, и охоты нет! Все это я письмом ей ответил…

— Гордый вы очень, Петр Павлович, с детьми!

— Да, горд, ибо ее вырастил, вспоил, вскормил и могу от нее уважения требовать. Ей мои родительские чувства не нужны — так и она мне не нужна!

— Ну, это вы напрасно! Случись с ней что-нибудь, прибежит она, вы и простите!

— Я?

— Да, вы, конечно!

— Никогда этого не будет! — обрезал Осокин и на минуту даже прекратил разговор.

Субинспектор взглянул на него с любопытством — в скучной служебной тишине семейная драма Петра Павловича уже давно стала предметом необычайного интереса.

— И что вы ей такого сделали? — спросил агент, стоявший у окна, закуривая папиросу и располагаясь отдохнуть за болтовней. — Человек не злой…

Из кабинета начальника высунулась голова помощника.

— Кто из агентов свободен?

— Кажется, Петров один! — ответил инспектор.

— Прачкин где?

— На кражу ушел.

— А Брандт?

— На убийстве с утра!

— Пошлите Петрова мне!

Голова скрылась. Осокин усмехнулся.

— Видите ли, тайну моего прошлого обнаружили и дочери в вину поставили: дескать, происхождение!

— Это что же за тайна?

— Попом я был!

— Да ведь вы по своему желанию сан сняли!

Осокин пожал плечами и угрюмо ответил:

— Дочка-то, однако, у попа родилась. Теперь многие священство бросают, так что тут особенного?

— Это верно! — согласился субинспектор и, покачав головою, добавил сочувственно: — И как это вы в попы попали? Совсем не похоже на вас!

— А куда было из семинарии деваться? Отец плачет: «Я стар, помирать хочу. Бери мое место!» Сам к архиерею ходил, выхлопотал. Я и обернуться не успел, как мне и невесту нашли, и поженили, и указ дали из консистории.

— Вы и пошли?

— Как же тут не идти было? Прямо гипноз какой-то. Да что идти! Я и до сих пор, может быть, в попах бы служил, если б жена не померла…

— Вера была?

— Какая вера, — махнул рукою Осокин. — Вера у редких была! А так что же? Не все ли равно, тем ли, другим ли пропитание себе добывать! А как жена померла родами, так тут я и задумался: как же это без женского пола жизнь прожить? Сошелся было с учительницей, а в деревне, знаете, в те времена как на такие вещи смотрели? Сейчас к архиерею — донос! Архиерей на меня — епитимью… Плюнул я да и подал прошение о снятии сана!

В субинспекторскую комнату ввалился огромный рыжий человек с заявлением. Его лениво усадил к себе субинспектор 1-го района. Два других поближе подвинулись к Петру Павловичу, заинтересовавшись подробностями его биографии.

Он тихо им улыбнулся, поджег загасшую папиросу и продолжал:

— Не пускали меня долго! Вызывали для увещевания три раза! Архиерей меня укоряет: «Вы подумайте, что о вас говорить станут!» А я ему отвечаю: «Эх, ваше преосвященство, вы вот и в сане, а послушали бы, что о вас говорят!» — «Это верно!» — буркнул он и ушел! А на третий раз меня вызвали — я уже обстригся и штатское надел! Делать было нечего — сейчас же указ написали!

Все расхохотались. Рыжий заявитель ушел. Дежурный сказал, что привели арестованных. Субинспектора велели обождать, и не слышавший из-за рыжего заявителя рассказа инспектор снова начал расспросы:

— Почему вы в угрозыск попали?

— Случайно. Как сан снял, деться некуда было, я в судебную палату писцом устроился! И тут свое образование по сыскной части получил: всякие это допросы переписываю, а сам любопытствую и иногда следователю шепну, бывало, как опрос повернуть! Дослужился до помощника секретаря. А тут революция, закрыли палату, я без дел! Сначала в добровольную милицию записался, а потом так и до угрозыска дошел… Что зря говорить — делом этим интересуюсь!

— Да, вас начальник как-то Пинкертоном назвал!

— Слыхал, — не без гордости и солидности заметил Осокин, — это меня за банковское дело так окрестили, как я Улыбышева уличил!

Петр Павлович захихикал самодовольно. Агент откликнулся, обнажая профессиональное любопытство:

— Чем вы уличили?

— Кража через пролом в стене, в банке! Следов никаких! А я пошел в Кладбищенский трактир и взял там по подозрению одного чуть свет, рано утром! Улик-то нет, а под ногтями у него грязь, на кирпичную пыль похоже… Допросил, а потом ноготки-то ему вычистил и через лупу уследил — кирпичная пыль и известочка… А у него по опросу алиби значится: пьянствовал у бабы и никакими делами не занимался…

Субинспектора расхохотались и покачали головами. Осокин добавил:

— Дело люблю и на судьбу не жалуюсь…

Агент не без язвительности заметил:

— Еще бы вам жаловаться, когда вы процентных отчислений за найденное получили чуть не целое жалованье!

— Месяц хороший был! — захихикал Осокин и потер руки. — Удачный месяц был!

Субинспектора, переглянувшись, не замедлили усмехнуться также. Агент отошел от окна и, став в позу оратора в проходе между субинспекторскими столами, сказал:

— Хорошая вещь эти отчисления. Охотнее работаться стало… Но заявители начали понимать, в чем дело! Бывало, придет какой-нибудь с заявлением, непременно такую стоимость украденного укажет, что радуешься… И приврет обязательно: украдут на сто рублей — показывает, что двести… А как узнали, что с найденной суммы отчисление платить — так совсем по-другому… А позавчера лошадь этому извозчику вернули, знаете? Нарочно заходил на Конный базар о ценах справляться…

— Ну? — оживились инспектора.

— Ну и стоит такая лошадь не меньше трехсот рублей, а он заявил — сто!

— Довзыскать надо бы! — буркнул угрожающе Осокин. — Да еще к ответственности привлекать за недобросовестное показание…

Все рассмеялись.

Осокин, однако, не повеселел. Наоборот, мысль об удачном месяце как-то цепко соединилась с мыслью о дочери, и уж через минуту он ворчал своему соседу:

— Дочери отцовский хлеб не нужен, родная дочь пренебрегла! Раньше бы я ей за это… А теперь ничего не могу, руки коротки!

Он со вздохом пододвинул к себе папку.

Инспектор велел привести арестованных. Все, позевывая и потягиваясь, принялись за работу.

Осокин допрашивал, посматривал на стоявшего перед ним парня, записывал, но был суров и не улыбнулся даже, когда парень на вопрос: «Чем занимаешься?» — ответил просто:

— Карманник!

Окончив допрос, Петр Павлович отпустил арестованного, потянулся и закурил свежую папиросу. Смутившая его покой обида не проходила. Он знал, что Зоя не подает никаких надежд на самый малейший признак раскаяния или сожаления.

Он вздохнул и, побарабанив по столу пальцем, воспользовался минутным перерывом в работе сидевшего напротив субинспектора.

— А того не понимают, — начал он, как будто разговор и не прекращался, — что причиняют беспокойство! Можешь ты от отца уйти, но обязана ему сообщить, где ты, что и как!

— Ну, что там с ней случиться может — не маленькая! Да и товарищи помогут.

— Товарищи ее и сманили! — проворчал Осокин. — Лучше бы уже и не было этого товарищества!

— Да что же в товариществе плохого?

— А вот что…

Петр Павлович затянулся глубоко и, выдохнув дым, уже не продолжал начатой фразы. Не сказав ничего, он в тоске оглянулся: все тихонько поскрипывали перьями, и никто не придавал трагедии сослуживца значения.

Осокин вздохнул.

— Меняются времена, меняются! И так выходит, что и сам не заметишь, как черное белым называть будешь!

— Это вы, Петр Павлович, на нас, что ли, намекаете?

— Да, вот видите, что выходит: дочь отца бросила, дочь от отца сбежала, а отец и гневаться не моги, отцу и сочувствия ни от кого настоящего нет!.. Гордость же моя не позволяет мне…

Хотя все эти речи от Осокина сослуживцы слышали почти каждый день и привыкли как к ним, так и к собственным возражениям, тем не менее его слушали и покачивали головами.

Уже время подходило к девяти часам, агенты начали расходиться, когда подошедший к телефону дежурный инспектор с каким-то преувеличенным вниманием стал слушать.

Трубка клокотала неразборчивыми словами. Сидевшие поглядывали на инспектора и соображали по повторяемым им словам, откуда говорили и о чем сообщали.

— Из милиции? — спросил Осокин.

Инспектор кивнул головой, переспрашивая трубку

— Собачий переулок?

Петр Павлович насторожился.

— Дом шесть? — спрашивал тот.

Петр Павлович поднялся за столом, опершись на него руками.

— Квартира девять? Хорошо, сейчас будем!

Инспектор повесил трубку и посмотрел на Осокина.

Тот, в смущении, гневе и страхе одновременно, спрашивал:

— Что там? Что там?

— Застрелилась какая-то девица… Или убили ее — ничего не выяснили еще! Ваш район, Петр Павлович, пойдемте и вы!

Осокин сорвался с места, ураганом помчался к двери и исчез, прежде чем успели надеть на него шапку, вразумить, остановить, объяснить.

Инспектор покачал головой и пошел за ним.

Глава XI

Так жить нельзя

— Хорохорина я на лестнице обогнала, — задыхаясь от беготни, сказала Зоя. — Он сумасшедший какой-то: ничего не видит! Давай письмо!

— Все они сумасшедшие! — равнодушно ответила Вера, доставая из-под скатерти конверт, и, подавая его, спросила: — От кого?

— Отец, конечно, — взглянула на конверт Зоя. — Некогда, Верочка! Хорохорин идет, значит, собрание кончилось. Меня Сеня в клубе ждать будет! Я прямо с работы сюда…

— Какое собрание?

— А перевыборы. Хорохорина отозвали и уж не выберут теперь! Прощай!

Она вышла и в дверях столкнулась с Хорохориным, который даже не узнал ее. Он был бледен, как всегда, но никогда еще не чувствовал такой слабости, безволия и нерешительности, как в этот раз.

Войдя, он осмотрелся кругом, точно видел впервые и Веру, и комнату, и картинки на стенах, и дырявое кресло, и круглый стол. Он покачал головою, пробормотал со вздохом: «Так жить нельзя» — и стал у окна, глотая сухими губами воздух, как только что выловленная и выкинутая на берег, измученная крючком, длинная костистая рыба.

Вера не без сочувствия посмотрела на него.

— Что случилось, милый мой?

— Ничего!

— То есть как ничего? Собрание чем кончилось?

— Королева выбрали!

— А тебя?

— Меня? — Он удивленно взглянул на нее и махнул рукою. — Куда я гожусь теперь, Вера? Я никуда не гожусь! Теперь уже все кончено, решено и подписано…

Вера вздохнула, села на кровать и, положив голову на руки, обнявшие судорожно железные прутья спинки, стала смотреть на Хорохорина с преувеличенною ненавистью и презрением.

— Послушай! — зло сказала она. — Послушай! Если уж тебе не терпится, то выкладывай все, что у тебя есть, только скорее — мне заниматься нужно, — и уходи!

Он смотрел на нее, слушал и с радостью чувствовал, как сам переполняется гневной тоской и решительностью.

— Если ты хочешь, — кривя губы, выговорил он, — то могу сказать и это… Тебя это может заинтересовать — кажется, я заразился…

— Чем?

Она вскинула голову, отклоняя ее назад, точно ждала удара.

— Глупый вопрос. Я о чесотке не стал бы тебе докладывать, а с тифом пошел бы в клинику.

Вера сжала зубы и тихонько спросила:

— Когда?

— Давно уже, вероятно. Завтра мне сделают исследование, тогда скажут наверное. Если тебя это интересует — можешь справиться… Вот…

Он вырвал из кармана скомканную бумажку и бросил ее на стол.

— Вот с этой бумажкой пойдешь и справишься. Я не пойду. Я вообще больше никуда не пойду, и мне ничего больше не нужно.

Вера подошла к нему Она смотрела на него с ужасом.

— А я? Я — тоже?

Он пожал плечами: так трудно было устоять от искушения причинить ей такую же боль. Он сказал серьезно:

— Вероятно…

— Ты и до меня, до меня был болен?

Она впилась в его руку пальцами с такою силою, что он невольно вырвал ее.

— Да, наверное!

— И ты знал?

Ее лицо, искаженное злобой, было страшно. Хорохорин оттолкнул ее: он почти боялся ее, этой женщины.

И эта страшная ненависть, гнев, насквозь пропитанный презрением, самое лицо ее, опаленное краской стыда и унижения, были действительно жутки.

Хорохорин бессознательно отодвинулся от нее.

— Гад! — прошипела она. — Гад!

Он не мог скрыть мгновенного торжества, отмщенного унижения. Эта тень, пробежавшая по его лицу, заставила Веру сдержаться.

Она покачала головой.

— Ты лжешь, Хорохорин?

Он промолчал.

— Ты лжешь, я спрашиваю! — крикнула она. — Лжешь?

Он только взглянул на нее, не отвечая. Это молчание было страшнее самых горячих клятв. Тупея от ужаса, дрожа от страшного холода, как острый сквозняк пробиравшегося откуда-то изнутри наружу, Вера продолжала ждать ответа.

Хорохорин молчал, опустив голову. Тогда, овладевая собою, она спросила:

— Где же ты сам?…

Она не кончила. Он закричал исступленно:

— Где я сам? Там, там, где и все… Один раз и я дошел до проститутки по твоей милости!

— Когда, когда это было? — простонала она.

— Когда ты, ты, ты меня выгнала отсюда! Вот когда это было! Через тебя ушла Анна, ты не далась мне сама. И по делам: нам обоим нужно было заботиться о здоровье, а не разыгрывать мещанских драм.

— Негодяй!

Она вдруг с какой-то гневною страстностью выпрямилась и согрелась в ненавистном отвращении к этому человеку.

Он засмеялся.

— Что ж! Доигралась? Ну и ладно! — сказал он, утихая. — Все равно! Дело случая…

Этот тон отрезвил ее. Она тряхнула головою и заметалась по комнате.

— Подожди, — шептала она почти про себя. — Подожди… Я же ничего не заметила. У меня никаких признаков, ничего… Разве можно не заметить?

Он чувствовал какое-то тупое удовлетворение от ее лихорадочного волнения и, стараясь скрыть злость, отвечал просто:

— Можно и не заметить!

— Нет, этого не может быть. У меня ничего нет!

— Будет!

— Нет, погоди, погоди. Тут надо рассчитать. Когда может это выясниться? Какой это срок бывает при заражении? Ничего не помню — сдавала зачет и не помню, ничего не помню…

Она кинулась к маленькой плетеной этажерочке, заваленной книгами, стала рыться в них молча, беспорядочно и страшно спеша.

— Стой! — крикнула она. — Где у меня Штрюмпель? Где кожные и венерические?

Она стояла на коленях перед книгами, терла виски, вспоминала:

— Кто-то взял! Кому я отдала? Ничего не помню, ничего не помню… Ты лжешь? — крикнула она ему. — Ты лжешь?

Он кивнул на смятую бумажку, лежавшую на столе:

— Для шутки, что ли, я туда ходил?

Она вскочила. Вынутые из этажерки книги рассыпались по полу. Она не подняла ни одной, их движение напомнило ей о себе самой, катившейся куда-то вниз, без поддержки.

— Подожди, — крикнула она, — подожди! А та, та девушка на фабрике? Тоже?

Он махнул рукою с досадою.

— Ах, не знаю я! Вероятно, и она!

— О, какой ты негодяй, Хорохорин!

— Да кто виноват во всем, как не ты же! — крикнул он в тоске и отчаянии. — Ты, ты толкнула меня!

На ней был тот же самый желтый халат с крупными цветами. Хорохорин следил за нею, метавшейся по комнате из угла в угол, с тупым раздражением.

— Ты, ты, — упрямо твердил он, — ты! Я сторонился проституток всю жизнь, я не ребенок. Через тебя Анна ушла от меня! Ты сама не знаешь, чего хочешь, то я, то другой, то пятый, то десятый! Ты мне испортила жизнь! Зачем ты тогда пришла, зачем?

Она брезгливо отвернулась от него

— Ты, ты… — твердил он, размахивая руками, — ты, ты сама мещанка и меня втянула в это болото…

Вера, не слушая его, бродила по комнате взад и вперед. Наконец он замолчал. Минутная тишина в комнате показалась Вере тишиной могилы.

— Может это быть, может это быть, — остановилась она перед ним, — что и я?

— Должно быть, — тупо ответил он.

Она уставала от суеты мыслей, движений, чувств. Рассыпанные по полу книги беспрерывно попадались под ноги. Вера остановилась над ними, потом начала собирать их и, не собрав, опустила руки в изнеможении.

— Нет, ничего нет.

— Сходи к врачу, самое лучшее.

Она вздрогнула — лучше было бы ничего не знать до конца. Хорохорин добавил с глухой злостью:

— Там очень любезны все. Привыкли. Все просто и обыкновенно.

Он источал из себя злость, как ядовитую слюну. Чем сильнее яд ее действовал, тем больше рождалось ее в хриплых словах.

— При мне пришла девочка лет двенадцати. Ей сказали: «Сифилис». Она даже вздохнула: «Слава богу, — говорит, — а я испугалась, думала корь!»

Вера не слушала его, она старалась удержаться от слез, истерических рыданий, душивших ее. Она отошла к окну. Весенний, благоухающий вечер, звеневший детским смехом, стуком извозчичьих дрожек, наполненный звездным сиянием, ошеломил ее. Все оставалось по-прежнему а она падала в черную пропасть и знала одно: что нет силы, кроме случайности, которая могла бы ее удержать теперь.

Мир, прекрасный этот мир рушился и падал вместе с нею.

Глава XII

Лучше умереть

Она тронула холодными пальцами горячий лоб. Это прикосновение освежило ее. Она сказала почти про себя:

— Нет, этого не может быть!

Хорохорин молчал. Она взглянула на него и, точно только сейчас замечая его присутствие здесь, сказала негромко:

— Хорохорин, уйди отсюда!

Он не обратил внимания на ее слова. Он чувствовал, как непереносимой тяжестью навалился на него огромный, этот утомительный и страшный день. Это была почти физически ощутимая тяжесть. Ему казалось невозможным встать и уйти.

— Надо же решить сначала, — сказал он, — надо окончательно решить.

Она повторила:

— Лучше уйди и делай что хочешь. Только уйди от меня…

Он, не слушая ее, сказал, волнуясь:

— Да нет, впрочем, нет, все решено. Я сказал: решено и подписано. Иначе разве можно? Нет!

— Если ты даже вынешь револьвер, так я не поверю тебе! — резко крикнула она на него. — Ты никого не убьешь, ни себя, ни меня! Слышишь? Да уйди же, наконец!

Она отвернулась снова к окну. Вечерние тени ползли по улице, с тротуаров слышались усталые детские голоса, и звенел внизу из открытого окна голос:

— Ванюшка, иди домой!

Высокие тополя в палисаднике перед домом, поднимавшиеся выше крыш, точили с клейкой листвы волнующий аромат свежей зелени. Невидные извозчичьи дрожки прогромыхали по каменной мостовой.

Вера схватилась за окно. Она мгновениями забывалась, как в обмороке, и, пробуждаясь, шептала почти про себя:

— И никогда мне так жить не хотелось, как этой несчастною весной! Не потому ли?

Хорохорин не смотрел на нее. Револьвер лежал в кармане с такой же отчетливостью, как твердое в голове решение, и все-таки в словах Веры, в злом крике «ни себя, ни меня» было больше правды, чем в том и другом.

Он встал через силу и с тоскою взглянул на дверь.

«Зачем я пришел?» — подумал он и оглянулся на Веру, как вор.

Она поймала этот его взгляд. Он снова сел.

— Уйди же, наконец! — почти простонала она.

— Слушай, Вера!

— Я не буду тебя слушать!

— Разве мы одни.

— Замолчи! Не делайся еще гнуснее, чем ты есть!

— Так что же, по-твоему, делать?

— Убей себя, убей себя! — исступленно закричала она. — Зачем ты живешь?

Ее слова и больше слов страшный взгляд поразили его.

— Подумай о себе! — тихо сказал он.

— Это ты о чем? — со злостью перебила она его.

Он, не отвечая ей ни слова, прошел к столу, сел в кресло, потянул к себе перо и чернильницу, вырвал из лежавшей на столе тетради листок и написал на нем: «Так жить нельзя!»

Он смотрел на написанное, точно гипнотизируя себя.

— Это уже я слышала! — пожала плечами Вера, заглядывая в листок. — Еще что?

Он посмотрел на нее с усмешкой, потом дописал дальше: «Лучше умереть» — и внизу поставил четко подпись.

— Это уже поновее, — заметила Вера, — что еще?

— Ничего!

С жалкой усмешкой, вызвавшей у Веры какое-то странное отвращение к нему, Хорохорин вынул револьвер и посмотрел на него, на Веру.

— Восемнадцатилетним мальчишкой на Чека работал, — потряс он оружием, теперь холодной и бессильной тяжестью болтавшимся в его руке, — а теперь вот… На такую дрянь, как я, рука не поднимается!

Вера вспыхнула, отвращение и гнев душили ее.

— Хорохорин, уйди отсюда сейчас же!

Он увидел ее дрожащие от ненависти и презрения глаза. В один миг, который потребовал столько времени, чтобы поднять с угрозой на нее револьвер, он вспомнил все: первую встречу, цветистый халат, голые колени и потом черную пропасть унижений, безволия, бессилия и страсти, которую он сам в себе ненавидел. Он крикнул:

— Сначала тебя!

— Уйди! — Она подняла руку, чтобы отстранить его или ударить. Он отшатнулся, и в этот же миг оглушительный гром выстрела ошеломил его.

Он видел, как Вера, закусив губы, чтобы не застонать, схватилась рукою за грудь. Сквозь плотно прижатые пальцы ее брызнула кровь. Она упала. Хорохорин смотрел на нее, не понимая: он поразился той простотою, с которой все это случилось.

Должно быть, пуля попала в сердце: судорожно вздрагивая, не отнимая руки от груди, Вера корчилась на полу, как будто пытаясь встать. Темные струйки крови, быстро расползавшиеся из-под прижатых пальцев по желтому полу, сливались в сплошное пятно. Хорохорин отодвинулся к двери.

Он не мог оторвать глаз от этого пятна. Оно росло, залитая кровью рука неожиданно сползла с груди и легла на пол. Тогда он увидел, как все тело девушки вдруг приобрело неестественные, мертвые очертания: откинулась голова и высунулся вперед подбородок. Короткий халат плотнее лег на ноги.

Хорохорин вздрогнул.

За дверью кто-то громко, взволнованно постучал.

Он обернулся к двери и запер ее, оттуда послышалось:

— Что такое у вас?

Он хотел крикнуть «сейчас!», но крика не вышло. В дверь же стучали с большей настойчивостью.

— Откройте! Что такое?

Он до крови закусил себе губы. Тогда, сам удивляясь своему спокойствию, он ответил:

— Ничего, ничего! Сейчас открою…

Он заглянул в окно, метнулся назад к двери, и, чувствуя себя пойманным этими стенами, этими настойчивыми людьми, потрясавшими кулаками дверь, всем этим днем, всей жизнью, он зажмурил глаза, сжал револьвер и, обернув его к себе, спустил курок.

Примечание составителя

Развязка детективной интриги не представляет особенного интереса. Любопытствующие читатели могут ознакомиться с третьей частью самостоятельно, хотя все самое увлекательное и наглядное уже произошло. Тем, кому лень искать текст, сообщаем, что Хорохорин никого не убивал, выжил и встал на честный путь, а Веру, к сожалению, уже не воскресишь, но зато в гробу она лежала очень хорошенькая, что и отмечено всеми героями. Убил ее — да какая, в сущности, разница. Среда заела.

Лев Гумилевский

Игра в любовь

Глава восьмая

Автору ничего не остается, как последовать за героями повести

Тотчас, как только туалет был окончен, то есть бакенбарды, при помощи бритвы и сахарной воды, уподоблены бакенбардам Гарри Пиля, губы выбриты, галстук подвязан, а гуттаперчевые манжеты высунуты ровно на три четверти сантиметра из-под рукава, Гарри оделся и вышел. Уже на пороге комнаты, едва переступил он за ее пределы, покрылось лицо его сеткой брезгливых ужимок: он очутился в коридоре общежития.

Общежитие ЮФФТ’а помещалось, правда, в новом доме, но выстроенном наспех при недостатке всех строительных материалов. Плохо выбеленное, едва окрашенное, с торчащими повсюду отопительными, водопроводными, канализационными и иными трубами, трубками и проводами, оно не вызывало к себе ни любви, ни жалости со стороны его населения. Вероятно, вследствие этого, даже в более короткий срок, чем обычно, было приведено оно в ужасный вид, запачкано, запылено, заплевано и забито корзинами, кадушками, корытами, горшками, обломками мебели и обрывками платья, всем тем грязным, вонючим и ни на что не годным хламом, которым, отчасти из страха перед возможной нуждой, а больше всего по лени и привычке к грязи, забиваются у нас в домах коридоры, углы, уголочки и всякое свободное место вообще.

Гарри должен был пройти длинным коридором своего этажа, потом спуститься вниз и пройти в самый конец нижнего этажа, где помещались работницы. Он старался проскользнуть узкой тропинкой между шкафами, поленницами дров, разбитыми стульями и пустыми ящиками, чтобы не цепляться за гвозди и углы новеньким своим пиджачком и полосатыми брючками. Он искусно миновал все опасные места и не выразил ни единым намеком своего неудовольствия; только, очутившись перед серой дверью с чугунным номерком, вздохнул он и, постучавши, отряхнул брючки и полы пиджака.

Некоторое время после того, как он назвал себя в ответ на вопрос, за дверью царили суета и беспокойство. Они улеглись не раньше, чем он вторичным и нетерпеливым стуком напомнил о себе.

Тогда дверь распахнулась, и молодому человеку было предложено войти. Гарри вошел, кивнул трем девушкам, стоявшим у своих кроватей, и направился к четвертой, заметив на ходу:

— Я к Кетти!

Молодая девушка с кокетливым именем, покраснев, поспешила ему навстречу. Она протянула руки и отступила назад в невероятном смущении. Подруги ее, возглавляемые высокой и строгой девушкой, немедленно оставили комнату. При этом старшая из них, приоткрыв дверь, напомнила:

— Десять минут, не больше!

Гарри с недоумением обернулся к двери, потом к Кетти.

Девушка пояснила, краснея еще больше:

— Это ничего, это так мы условились. Когда мужчина приходит к кому-нибудь, то чтобы остальные уходили… А то, знаешь, ужасно неудобно!

— Я думаю, — поощрительно заметил Гарри, — не очень аппетитно глядеть на людей.

— Вот только всего на десять минут… — жалобно сказала Кетти.

— Да, в такой регламент уложиться трудно, — усмехнулся Гарри, но тут же, впрочем, стал суров и строг, выбросив на постель письмо. — Вот письмо тебе, от родных, наверное! — пояснил он и строго остановил девушку, увидев, что она потянулась к письму: — Оставь, прочтешь после. Или тебе письмо интересней, чем разговор со мной?

— Гарри, — воскликнула девушка с нежностью и тоской, — зачем ты так говоришь…

Она протянула руки, скользнула по краю постели, спустилась к его ногам и положила голову на его колени.

— Не о любовных содержаниях будет речь, — сурово отстранил он ее, — а о деле.

— Все равно, Гарри, о чем хочешь.

Она слушала его и соглашалась со всем, что он говорил. Но мысли ее были заняты только одним им.

Гарри сказал сухо:

— Вот что. Если будут тебе какие-нибудь письма, то будешь мне отдавать, поняла?

— Поняла, Гарри!

Она тихонько тянулась руками к его чудесным бакенбардам, так чтобы он не видел, и ласково гладила не волосы — нет, это было бы слишком, — а только воздух возле них, и замирала от наслаждения.

— Затем, — сурово приказывал он, — если кто-нибудь из посторонних будет спрашивать Ненюкову, ты выйдешь к нему и скажешь, что, мол, Катя Ненюкова ушла по делу, вернется не скоро и вообще ее трудно застать, а я, мол, ее самая закадычная подруга и все ей передам, что угодно. Поняла?

— Поняла, Гарри!

Взволнованные пальцы ее скользнули нечаянно по его щеке. Гарри поднялся тотчас же и сурово отстранил ее руки.

— Ну, довольно, довольно. Обрадовалась!

— Гарри! — простонала она.

— Ну, что?

Он взглянул на нее с некоторым любопытством и даже улыбнулся ее порозовевшим от волнения щекам, блистающим от страха глазкам.

— Гарри, — пробормотала она, — Гарри… Костюм мой готов!

— Ого, — заинтересовался Гарри, — шелковый готов?

— Ну да, шелковый, Гарри! Такая прелесть, Гарри! Хочешь, я надену сейчас?

— Некогда, после…

— Когда же, когда, Гарри! Я в нем хорошенькая, я совсем как барышня, ты не отличишь меня от конторских, Гарри!

Гарри был смягчен этим страстным призывом. Он, улыбаясь, приблизился к девушке и, небрежно обнимая ее, прошептал:

— Когда же придешь?

— Гарри!

— Ну, например, сегодня, да?

— Гарри, сегодня. Сегодня, сегодня, Гарри!

Гарри задумался, потом достал из бокового кармана объемистую тетрадочку, испечатанную машинными буковками через лиловую копировку, и передал девушке.

— Сначала прочти это.

Девушка отступила и не сразу приняла подарок. Влюбленное сердце ее не лежало к бумажным ласкам. Лиловые строчки, да еще смазанные и не очень четкие, наводили на нее страх и уныние. Однако она покорно спросила:

— Гарри, что это такое?

— Прочтешь — увидишь, — сурово сказал он, — но без этого совместная любовь наша невозможна.

— Хорошо, я прочту! — согласилась она.

— Когда все поймешь и изучишь, тогда приходи. Поняла?

— Поняла, Гарри.

— Ну вот. Прощай… Десять минут уже вышли, — ехидно прошипел он и направился к двери.

Подруги Кетти, должно быть, находились где-нибудь поблизости, потому что, едва лишь дверь затворилась, как они, одна за другой, вернулись назад. Особая подружеская гордость запрещала им расспрашивать Кетти и обязывала ждать, когда она сама поделится пережитым. Но Кетти молчала. Оскорбленная ее молчанием Доротея грубо проворчала:

— Только зря людей беспокоите… Ничего, вижу, и не было у вас…

Кетти вздрогнула от обиды и зарылась в подушки. Горечь сползла с ее сердца, как весенний снег под пристальным солнцем. Она тихонько достала оставленную Гарри тетрадку и, с напряжением всех своих душевных сил, принялась за чтение.

Крупными буквами, разукрашенными красными и синими чернилами, в заголовке рукописи значилось: «Наказ моему предмету». Когда значение этих слов дошло до сознания Кетти, она почувствовала, как все тело ее облилось горячим стыдом и радостью.

Непрестанно краснея, в жару и волнении, она принялась за чтение наказа.

Наказ этот, представлявший из себя небольшой, но насыщенный содержательностью трактат, гласил по девяти пунктам следующее:

«Настоящим хочется поставить в известность относительно драм жизни, то есть то, что бывает в жизни наших переживаний, когда я с кем-нибудь сходился. Что я хочу сказать моим наказом? Правда, пишется он скоро и не так, может быть, литературно, но лишь бы было понятно. В моем наказе я хочу показать на факте, что мне нужно.

То есть наша совместная любовь может состояться на следующих фактах:

Во-первых, ни в каком случае ты не должна никогда рассчитывать на что-нибудь, кроме того, что я сам хочу, предлагаю, делаю и т. д. и т. п. Будь довольна тем, что я сам считаю нужным. (Относительно загса я не признаю, и ты не можешь требовать, как мещанство.)

Во-вторых, в отношении расположения меня к себе — все начинаешь сама: и ласку, и способы ликвидировать размолвки, и подходы, судя по моему настроению, ко мне, понимая меня в каждый данный момент. Помни, что любовь — это нежное слияние двух существ во взаимной гармонии. Ты видишь в своем предмете свой идеал, всю радость, весь свет. Ты мысленно награждаешь меня, мой образ всеми чарующими прелестями, всеми прекрасными качествами.

В-третьих, абсолютно полная, на все сто процентов любовь, не так что на сорок нравишься, а на шестьдесят — нет. С тем, чтобы я чувствовал, понимал, видел, что я действительно для тебя все, лучше всех (дороже всех), роднее, милее, что за меня и в огонь и в воду, необходим, как воздух. Все говорить с полной искренностью, все полностью, что есть, ничего не сжимать, не задерживать.

В-четвертых, понять мои вкусы в одежде, в обращении с людьми, в походке, в поведении со мной наедине, в ласках (формы ласки и пр.), делая как можно больше приятного, всемерно, беспрекословно считаться с моими указаниями в отношении одежды, обуви, манер обращения и прочее, всегда и везде, будь то в кино, или на улице, или дома.

В-пятых, абсолютно полная послушность и исполнительность во всех без исключения случаях, помня и зная, что как по линии теоретической, так и по линии практической — знания жизни и полного этикета светской жизни, — превосходство на моей стороне. Чувствуй себя подругой, а не спорщицей упрямой, то есть в тех случаях, когда я совета не принимаю, то делать, как я указываю, во всем и всегда.

В-шестых, бросить всякую подозрительность, ибо она ничего не устраивает, а увеличивает трещину между людьми, не исповедовать меня, а знать, что я сам все, что надо, что найду нужным — скажу. Бросить всякую тактику из головы и из сердца, дать ему простор и полную любовь, и оно будет заполнено.

В-седьмых, желать меня в половом отношении как самого милого, самого приятного мужчину, твердо осознав, что все, что было до сих пор, было ерунда, хуже того, что есть во мне, что мне отдать надо все, желать, как дыхание, — меня (это и есть отношение как к любимому, а не как флирт, то есть игра в любовь).

В-восьмых, логически понять, что теперь наступила самая полнота твоей жизни, полоса завершенности, самая хорошая полоса, лучше какой не будет, потому что я для тебя единственный. Поэтому быть спокойно жизнерадостной, женственно милой со мной, сосредоточив на мне все самое дорогое, все сердце, все мысли и душу.

В-девятых, чувствовать себя женщиной, а не мужичиться, выбросить мужчинский всякий там аляфасон, зная, что я силой своей мужчины достаточно силен, подчиню тебя, доминирующе над тобой заставлю чувствовать силу, если будешь артачиться, поэтому выбросить из себя все это сразу, немедленно.

Только при этих основаниях возможна твоя совместная любовь, когда ты говоришь:

— Я люблю вас!!!

Сколько выразительности в этих немногочисленных словах, сколько в них чувства и сердечного трепета, когда они отзываются в гармонирующих сердцах.

В ожидании ответа, то есть рокового „да“, остаюсь известный тебе и ждущий полного твоего исполнения настоящего наказа ГАРРИ».

Кетти перечитала еще раз и еще.

Прикрывши опаленные стыдом щеки тетрадкой, пахнувшей краской, она лежала неподвижно так долго, что успели одна за другой собраться и уйти ее подруги. Когда же, очнувшись от стыда и потрясения, привстала она, сронив тетрадку с лица, в комнате увидела она только младшую из подруг, носившую, по общему выбору, лукавое имя Нелли. Девушка терпеливо возилась с зеленым шарфом, устраивая из него что-то вроде чалмы. Кетти должна была окликнуть ее несколько раз — так она была занята своим делом.

— Ты что? — отозвалась она наконец. Кетти несколько мгновений молчала. Потом, понизив голос до шепота, спросила:

— Нелли, ты знаешь, что такое формы ласки?

Нелли отступила от зеркала, надвинула чалму поглубже, потом сняла, все распустила и тогда уже ответила небрежно:

— Не знаю. Наверное, гадость какая-нибудь.

— Как гадость? Что ты?

— Да так, знаешь, как парни всегда. Ну их.

Кетти не стала спорить. Нелли нашла наконец зеленую постройку на голове приемлемой и ушла.

Кетти сунула тетрадку под подушку и стала одеваться с лихорадочной поспешностью.

Часть вторая

Любовь

Глава первая

Располагая подлинными документами, удостоверяющими истинность рассказываемых происшествий, в том числе и неподражаемой книгою, служившей одному из героев настольным руководством во всех случаях жизни, автор, вместо законного лирического отступления в середине повествования, предлагает читателю основной раздел из книги «Полный этикет светской жизни, или Энциклопедия для молодых людей».

§ 1 Что такое любовь?

Любовь — это сила всех сил!!! Она возникает тогда, когда человек достигает расцвета полных лет.

Любовь — это могучая сила, которая в известных случаях порабощает человека, всецело подчиняет его себе и в борьбе с которой он не всегда выходит победителем.

Любовь — это нежное слияние двух существ, стремящихся к взаимной гармонии. Влюбленный видит в своем предмете свой идеал, всю радость, весь свет. Он мысленно награждает милый ему образ всеми чарующими прелестями, всеми прекрасными качествами.

§ 2 Советы и указания желающим пользоваться успехом

а) Совет женщинам

Когда женщина или девушка встретится с мужчиной, желая приобрести его любовь, пусть она обратит внимание на его характер и наклонности. Необходимо изучить все положительные и отрицательные стороны нового знакомого; надо стараться к нему приноровиться, показывая и себя только в выгодном свете. Простота, чистосердечие и приветливость мало украшают женщину, а легкое неуловимое кокетство придает ей особое очарование в глазах мужчины. Надо помнить, что та женщина, которая в присутствии мужчин любит щеголять своими познаниями и ученостью, вряд ли для мужчины окажется привлекательной, так как этим стушевываются все прелести ее женской природы. Желая понравиться, женщина должна находить приятным все то, что приятно ее избраннику, стараясь подражать ему во вкусах и даже в разговорах, иногда употребляя те выражения, которые ему свойственны.

Всякий разумный мужчина станет уважать и ценить такую женщину, и взаимная склонность укрепится и выразится прочным чувством.

б) Совет мужчинам

Быть физически красивым для мужчины — это еще не все, необходимо быть интересным по внутреннему содержанию, быть развитым, разговорчивым, ловким. Женщины любят, чтобы их развлекали, смешили, забавляли, а в промежутках обнаруживали силу ума.

Чтобы иметь успех у женщин вообще, необходимо к этому готовиться, как готовятся к какому-либо экзамену.

Но нужно суметь удержать позицию, а для этого нередко требуются все виды оружия. И мужчине поэтому вменяется в обязанность следить за своим веком, ни на одну минуту не забывать, что голова дана не только для ношения фуражки.

Внутреннее содержание головы окончательно решает победу при соискании — и очень часты случаи, когда красавцу спортсмену уделяются томные взоры, а человеку не столь опытному в боксе, но зато развитому всесторонне, отдаются рука и сердце. Успех мужчины в наше время — это успех культуры и знания, а эти последние обязательно требуют физического, умственного и нравственного перерождения личности!

§ 3 Знакомство и объяснение в любви

Когда мужчина полюбит женщину или девушку, то пускай он пошлет ей нежное послание, оно во всяком случае произведет впечатление на женское сердце. На другой день после письма, если это возможно, мужчине полезно пройтись под окнами своей возлюбленной, почтительно раскланиваясь, и как бы невзначай уронить цветок. Это уже решительный шаг к знакомству. Затем — новое послание, в котором не должно особенно распространяться о своей любви, а надо более говорить о своих надеждах назвать «ее» своей женой. Когда, наконец, наступил момент любовного объяснения и сердце женщины забьется сильней, она должна руководствоваться следующими соображениями: если поклонник ее говорит о своей любви то пылко и страстно, то нежно и умоляюще, со слезами на глазах, — она может поверить в серьезность его чувства. Но когда это делается холодно и расчетливо, то женщина должна понимать, что подобное объяснение является не результатом истинной любви, а по разным другим соображениям. Там, где господствует расписанная обдуманность, там отсутствует сердечность. Гораздо естественнее и сердечнее произойдет объяснение в любви, когда мужчина, решившись связать свою судьбу с избранной им девушкой, смело объясняется с ней так, как бог на душу положил, прибегая к тем же оборотам речи, которые будут служить ему и в дальнейшем их совместном существовании.

— Я люблю вас!!!

Сколько выразительности в этих немногочисленных словах, сколько в них высокого чувства и сердечного трепета, — каким могучим эхом отзываются эти слова в гармонирующем сердце возлюбленной!

§ 4 Указания, как обращаться в обществе для успехов в любовном деле

а) Обращение дамы с кавалером

Никогда не следует забывать даме, что даже красивая женщина, не умеющая говорить связно, умно и красиво, способна на мужчину произвести невыгодное впечатление, а мелочная пустая болтовня и необразованность могут только изгладить впечатление красивой внешности. Большинство мужчин и без того склонно считать женщин ограниченными в умственном отношении, пустыми и мелочными, и поэтому женщинам, которые дорожат своим достоинством, следует вести беседу осторожно (см. отдел «Беседы на любовные темы»).

б) Обращение кавалера с дамой

По обращению кавалера с дамами узнается степень его образования. Необходимо помнить, что не все то, что интересно для мужчин и позволительно в мужском обществе, уместно в разговоре с дамами. Дамы одарены более нежными чувствами, они восприимчивее и строже в своих взглядах на приличия, почему многое, о чем можно свободно говорить в мужском обществе, оскорбит слух дамы. Слабые нервы дам будут неприятно потрясены рассказом о чем-нибудь гадком и отвратительном, а при односторонности своего воспитания дамы часто не выносят какого-нибудь свободного слова или намека на самые естественные предметы (см. отдел «Беседы в обществе»).

в) Неэстетические привычки дурного тона

Все, что не отвечает законам красоты и приличий и все же приобретает право гражданства с силой привычки, суть неэстетические привычки.

Неэстетично, например, грызть и чистить в обществе ногти, плевать и кашлять в общественных местах.

Неэстетично чавкание при еде, употребление салфетки для вытирания тарелок, ковыряние пищи и обнюхивание последней, ковыряние в зубах, в носу и т. д.

Неэстетичны сильные духи в гостиной, дурной запах изо рта, запах пота и табака и пр.

г) Как держать себя за столом

Чтобы хорошо держать себя за столом, чтобы есть и пить гармонично и свободно, без принужденности, не прилагая особых стараний и усилий, с грациозным и свободным ритмом, что отличает человека благовоспитанного, необходимо: есть суп и прочие горячие блюда медленно и бесшумно, не чавкая и не сопровождая каждую ложку звуками «уильп!», «уильп!».

Салфетку развязывать и класть на колени, но не затыкать в разрез жилета или за воротничок, ибо это будет заранее указывать на неопрятность.

Резать кушанье без видимых усилий. Сила, проявленная при этом, заставляет думать, что тарелка может разлететься в куски. Пить следует медленно, короткими глотками, учтиво, без шума каскада или потока, не подымая локтей.

Правила хорошего тона за столом запрещают говорить с полным ртом, чавкать, жевать с раскрытым ртом, щелкать языком: не рекомендуется заметное рассматривание других лиц, заглядывание в тарелку и в рот соседа.

д) Искусство говорить речи и тосты

Всякую речь или тост следует раньше тщательно обдумать, чтобы речь эта была понятной и не содержала в себе утомительных для слуха многословий. Не следует употреблять непонятных для слушателей фраз и слов, иностранных терминов и вообще даже таких оборотов речи, которые для слушающих могут быть трудно усвоенными.

Глаза оратора являются необходимыми для него помощниками, так как выражение их многое может дополнить и объяснить слушателям, хотя и здесь надо бояться усиленной утрировки; в последнем случае глаза могут даже ослабить впечатление от речи, в худшем случае — даже испортить совсем.

Корпус следует держать прямо, и осанка оратора вообще должна производить самое выгодное впечатление. Руки сохраняются в естественном положении, но заботясь также, чтобы не было некрасивых движений.

Интонация голоса должна быть, по возможности, ровнее и естественнее, но не монотонной, усиливая и повышая голос только в местах более патетических (см. отдел VII «Речи и тосты»).

§ 5 Практические советы для выбора жен

Выбор жены для всякого желающего вступить в супружество составляет важнейший вопрос. Советы к сему были бы излишними, это — дело сердца и вкуса! А здесь мы предлагаем ряд наблюдений над женщинами, которые могут принести немалую пользу в вопросе выбора подходящей жены.

Во-первых, надо выбирать девицу не моложе двадцати пяти лет, ибо очень молодые девицы почти всегда бывают ветрены, непостоянны и капризны. Так как глаза у женщин отражают характер, то нужно искать у выбираемой невесты голубые глаза — так как такой цвет глаз означает тихую покорность мужу, безграничную любовь и верность; черные же глаза, наоборот, хотя и бывают иногда красивее и привлекательнее голубых, но они означают характер вспыльчивый, коварный, и часто случается, что обладательница черных глаз делается неверной своему мужу. Относительно серых глаз можно сказать, что таковые бывают у женщин — охотниц наряжаться в богатые и модные наряды и щеголять выше своих средств. Карие глаза случаются у женщин хотя и при хорошем характере, но зато любящих поболтать с соседками лишний вздор; в остальном, впрочем, они тихи и покорны. Присовокупим еще, что выбираемая жена должна иметь средний рост, среднюю полноту и среднее приданое, так как часто случается, что жена, принесшая мужу большое и богатое приданое, чрезвычайно высокомерно относится к своему мужу, и даже нередко случается, что попрекает его своим богатством.

а) Блондинки бывают почти всегда хорошего характера, то есть тихи, скромны, любящи, нежны и благонравны. Блондинка в семейной жизни всегда утешает мужа своим ровным характером, никогда не сердится и почитает своего мужа более всего на свете. Поэтому можно надеяться, что блондинка будет для супружеской жизни самая лучшая подруга. Она не особенно любит наслаждения и удовольствия и совершенно легко покоряется и привыкает ко всякой жизни. Единственный недостаток у блондинки есть то, что она очень ревнива и никогда не простит мужа, если узнает, что он ей неверен. Вообще блондинки как жены — чрезвычайно хороши.

б) Брюнетки бывают пылки, страстны, капризны, но, несмотря на это, любят своих мужей до безумия. Случается, впрочем, что брюнетка изменяет своему мужу, но это бывает, во-первых, очень редко, а во-вторых, если сам муж даст к тому повод чрезвычайным пьянством, изменой, злым характером и т. п. В семейной жизни брюнетки хороши и хозяйство умеют вести, но беда только та, что они очень любят веселиться.

в) Рыжие женщины отличаются хитростью, пронырством, коварством, лисьей злобой, лукавством, лживостью и трусостью — вот явные отличительные черты их характера; бывают, конечно, исключения, но мы говорим о большинстве случаев. Рыжая жена умеет заставить полюбить себя, и муж из любви к ней прощает ей все ее грешки.

Рыжие не ревнивы, в этом им нужно отдать честь. Рыжая хорошо изучит своего мужа и не обратит никакого внимания, если ее муж будет любезничать с какой-нибудь хорошенькой барышней, — она знает, что из этого ничего не может выйти серьезного, и поэтому смотрит на это равнодушно и не делает мужу сцен и упреков. Если же она узнает, что муж действительно начинает ей изменять, то она ему докажет, что такая жизнь ни к чему хорошему не поведет, а только все ухудшит, и муж, волей-неволей, согласится с женой, что она права.

Теперь мы скажем несколько слов относительно роста, походки, привычек, наклонностей и телосложения женщин. Рост, как слишком большой, так и слишком маленький, неудобен; первый — потому что очень смешно и карикатурно, когда идут муж и жена и последняя чуть не головой выше своего мужа, а последний — потому не удобен, что маленькие в большинстве случаев бывают егозы. Нужно лучше выбирать средний рост и среднее телосложение, но отнюдь не брать горбатую жену, хотя бы за ней давалось миллион приданого, ибо горбатые бывают ехидны и злы, не говоря уже о безобразном их виде.

Походка много говорит о характере у человека, а поэтому и за походкой нужно следить и наблюдать при выборе жены. При выборе жены следует основательно узнать, есть ли в ней порок упрямства. Для этого надо ей предлагать различного рода вещи против ее желания, и если она хладнокровно будет подчиняться вашему желанию, то это означает, что упрямства в ней нет. Бывают иногда случаи, что девица смекнет, в чем дело, т. е. узнает, что ее хотят испытать, и поэтому все силы употребит, чтобы скрыть свои недостатки и показаться всем примерной невестой. В этом случае сам мужчина должен быть наблюдателен и проницателен, чтобы не принять обмана за настоящую монету.

При выборе жены нужно руководствоваться также следующими правилами, чтобы найти в своей супруге добродетели: ранее трех месяцев по знакомстве с девицей не жениться на ней, дабы не обмануться в ней, и в это время хорошо изучить ее. Нужно желать, чтобы жена была: 1) послушна и тиха; 2) не капризна и трудолюбива; 3) чтобы любила своего мужа; 4) рукодельница; 5) в хозяйстве имела бы толк и смышленость; 6) умела утешить и найти формы ласки. Вот перечень добродетелей примерной жены, и хорошо бы было, если бы каждый муж имел подобную жену.

Каждый мужчина, имеющий намерение жениться, должен также предварительно хорошо узнать ту женщину, которую он думает избрать себе подругой жизни. Для этого он должен наблюдать за ней и следить, не имеет ли она каких-либо недостатков и пороков. Бывают, конечно, браки по любви, где человек ничем не руководится, кроме своей ослепляющей страсти. Но сколько между прочим, дурных последствий дают подобные браки. Бывает, что молодой человек, почти еще юноша, влюбляется в девицу; оба они люди совершенно без средств, и жених совершенно еще не успел составить карьеры. Он женится, очертя голову, руководствуясь словами: авось, небось и как-нибудь. Но на деле выходит совсем плохо: наступают недостатки, бедность, а средств никаких. Наконец, семейство прирастает рождением ребенка, потом другого, третьего… Бедный муж из сил выбивается, но уже у него нет той энергии, какой он щеголял прежде, он упал духом, опустился. И вот настают мучительные дни бедности и нужды. Тут же в это время пылкая любовь проходит; хотя многие и утверждают, что будто бы с милым рай и в шалаше, но на деле, в действительности это бывает чрезвычайно печально.

§ 6 Секреты красоты

Молодость проходит быстро, а с ней проходит красота и свежесть. Искусство сохранить внешность даже и тогда, когда неумолимое время накладывает на нее свою печать, ведется издревле; разные помады, румяна, благовонные вещества известны были и в глубокой старине. Но все эти искусственные средства не могли остановить разрушительного действия времени: морщины на лице, тусклость кожи, седые волосы — все это замазывалось, закрашивалось. Но культурный век посмотрел на борьбу со временем иначе и внес новое в этом вопросе направление: теперь мы провозглашаем не косметику, а — гигиену!

Такой уход за своей внешностью, называемый гигиеной, и составляет ныне секрет красоты.

Советы такой гигиены в равной степени относятся как для мужчины, так и в особенности для женщины.

Всем приятно сохранить дольше свою свежесть и молодость, не говоря уже о том, что для женщины эта область играет в жизни громадную роль.

Раньше всего следует указать на главные причины, способствующие преждевременной старости. Причины эти двоякие: внутренние и внешние. К внутренним следует отнести: горе, заботы, раздражения, излишества ощущений, даже и мимолетных. Действительно, разве мы не замечаем, например, что взволнованная ожиданием радостного свидания женщина теряет аппетит, или юная девушка испытывает так называемую бальную лихорадку, т. е. такое особое волнение, которое выражается в чрезмерном нервном возбуждении.

Кроме того, причины старообразия кроются в частом и неумеренном смехе. Дурная привычка морщить лоб также придает старообразный вид лицу. Резкая температура так же влияет на кожу, как, например, сильная жара или чрезмерный холод. Для сохранения кожи на руках необходимо тщательно прятать руки в перчатки, чтобы они не подвергались влиянию температуры, а остались мягкими и нежными, приятными для глаз и… поцелуев.

Румяна несомненно вредно действуют на кожу. Кроме того, при ярком освещении румяна бывают заметны.

Улучшить свой внешний вид и восполнить природные недостатки всегда можно безвредными средствами. Так, например, прежде всего одеждой. Хорошие зубы и густые волосы в вопросах о красоте играют немаловажную роль, необходимо стараться сохранить их.

§ 7 10 Заповедей любви (заимствовано)

1. Мужчин легко ловить, как мух, руками, сахаром, дымом фимиама. Уже труднее поймать мышь: тут нужна затейливая мышеловка. Чтобы поймать мужчину, для этого годна всякая женщина.

2. Женщину, как и сильную крепость, можно взять сильным штурмом либо голодом, после того как сильными орудиями была сделана брешь в стене.

3. Женщин, которых легко завоевывают, легче всего теряют, и наоборот.

4. Чтобы сохранить любовь мужчины или женщины, нужно эту любовь посыпать солью, ибо соль — хорошее средство для консервирования не только мяса, но и любви.

5. В любви лучше получить одним поцелуем больше и десятью письмами меньше, ибо чернила — опаснейший яд любви.

6. Труднее отделаться от одной женщины, чем пленить десять женщин.

7. Теща — это усовершенствованный черт.

8. Мужчина говорит о женщине все, что ему нравится, а женщины делают из мужчин все, что им хочется.

9. Многие мужчины смотрят на сердце девушки как на коридор, ведущий к кассе ее отца или матери.

10. Мужчина — это раб, который трудится для удовлетворения желаний любимой женщины.

1928

Примечание составителя

«Игра в любовь» представляет еще меньше интереса с художественной точки зрения, нежели «Собачий переулок», но автор включил туда подлинные документы, рассказывающие об эпохе куда больше, чем вся фабула. В этом романе — последнем тексте Гумилевского, написанном на современном материале, — есть и распущенная Марина, и несчастная Кетти, покушающаяся на самоубийство в фабричной общаге, и руководитель треста, влюбляющийся в прелестную работницу, — словом, все штампы эпохи; но Гумилевский тщательно изучил личные дневники и рукописные сборники, куда комсомольцы двадцатых переписывали еще предреволюционные рекомендации по соблазнению и удержанию партнера. Особый интерес представляет «Наказ» — также подлинный документ, дающий бесценные сведения о внутреннем мире «электротехников Жанов».

Николай Вигилянский, Борис Галин

Рассказы

Первая любовь

В казарме тихо… Крест рамы и каждая неровность стекла вырисовываются в пятне лунного света на полу; полотенце, упавшее с гвоздя, похоже на разлитое молоко. Оно мешает думать, его хочется поднять. Но это простое движение представляется Ольге неловким и тяжким, и она откладывает его с минуты на минуту. Она глядит на это полотенце не отрываясь, глазами, которые показались бы со стороны необычайно большими и необычайно темными.

Сергей лежит рядом с нею, подобрав к подбородку колени; его дыхания не слышно, плечо под одеялом еле заметно поднимается и опускается. Чужое лицо с поджатыми губами — восковое и каменное лицо человека, несколько месяцев тому назад ничем не выделявшегося для нее среди тысячи других, — застыло около ее обнаженной руки. И, боясь оглянуться на него, как долгожданное наследство, оказавшееся грудой тряпок, перебирает девушка все, что связывало ее с этим согнувшимся в три погибели человеком.

Первый раз она увидела его на водной станции имени Коминтерна; он прыгал «ласточкой» с четвертой площадки. Сотни глаз опускались вслед за ним с высоты двенадцати саженей; сотни голосов одобрительно ахнули, когда распластавшийся в воздухе, откинувши руки, он ловко согнулся за аршин до реки и стрелою влетел в закипавшую воду. Вот таким: обнажающим в широкой и победительной улыбке белые мелкие зубы; танцующим с подчеркнутой и развязной небрежностью знатока; с отпечатком ловкости, сытости, самоуверенности во всех движениях и запомнила и полюбила она его.

Он был всюду своим человеком — знал прежде всех, когда и как будут пересматривать расценки, кто будет назначен вместо спившегося заведующего клубом, а приходя с заседания бюро комсомольской ячейки, рассказывал смешные истории о семейной жизни директора. Веселый и общительный, он ходил на все экскурсии и вечеринки, брал призы на конкурсах гармонистов и хвастался в своей компании: «Я по натуре — коллективист».

Не было в нем неряшливой раскидистости казарменных обитателей; никогда не мог бы он выйти на работу с разорванной полой. Не мог бы есть пирожные на последние деньги и забыть час и день делового свидания. Десятки фотографий висели на чистых стенах его каморки: он был снят с родителями, в группе заводского актива, в трусиках на берегу Крыма. Казалось, всю жизнь его — безупречную и значительную — можно было прочесть по этой общедоступной галерее.

Толстую пачку его пожелтевших статей, вырезанных из стенных газет, нашла она как-то, перебирая носовые платки и полосатые рубахи в его корзинке, и надолго задумалась, не вставая с корточек. Не о таком ли человеке мечтала она всю жизнь? Но чего же в таком случае не хватало ему, что вызывало в ней так часто томящее недовольство и тревогу?

…В ночь, когда она впервые пришла в его каморку и с закрытыми глазами, притворившись спящей от растерянности и смущения, пролежала до утра, она видела, как в глубокой темноте он чиркнул спичку и заглянул под одеяло. («Я хотел узнать, девушка ли ты», — признался он позже.) Она слышала, как утром, повязывая перед зеркалом галстук, он пел:

Марш вперед,

Друзья в поход,

Красные шоферы!

Звук лихой

Зовет нас в бой —

Заводи моторы!..

По движениям его локтей было видно, что галстук не завязывается, он терпеливо принимался за него вновь и вновь, и вот эти острые локти, ходящие ходуном, сытая шея, коротко-подстриженный, почти обрубленный затылок беспощадно рвали паутину признательности, которую начала было прясть она вокруг его имени, его голоса, его походки.

«Уходи пораньше, — настоял он, — пока мы не женились, тебе неудобно ночевать у меня». И, стараясь не стукнуть дверью, стараясь не ступать на каблуки, кралась она от него на рассвете. Вот-вот, казалось ей, распахнутся все сорок дверей по обе стороны коридора, сотни глаз будут провожать ее до далекой лестницы, сотни восклицаний «шлюха», «потаскушка» обожгут ее, подталкивая в спину. И шорох мыши заставлял чаще биться сердце: «Вот — началось!»

«У тебя упадочное настроение», — говорил Сергей, явно ожидая, что это страшное обвинение заставит ее перемениться немедленно, как меняется погода при резком ветре. «Упадочное настроение», — повторял он тоном врача, ставящего диагноз; тоном врача, знающего, какую именно пилюлю нужно дать при этом заболевании. «Упадочное настроение», — твердил он так, словно ничего уже из этого определения нельзя выкинуть, нечего было добавить; точно не могли уже представлять никакого интереса ни подробности этого душевного насморка, ни его причины.

Он смотрел на нее, как смотрят на животное исключительной и жалкой породы, смотрел как на человека, подверженного разрушительным и постыдным припадкам. Ее задумчивость, ее рассеянность, неожиданные вспышки ее упорства называл он, скривив губы, «бабьей блажью». «Чего ты хочешь?» — спрашивал он с досадой и пренебрежением. Но этого-то именно она и не знала.

Она видела бывшую ткачиху Фролову с орденом Красного Знамени, в зеленой гимнастерке, выступающую в городском театре, и ей хотелось по примеру этой женщины четыре раза перейти фронт, встречать рассветы на Волге, разбуженные канонадой, говорить с улыбкой председателю исполкома: «Я тебя знаю, ты старый жулик». Она прочла «Обрыв» Гончарова и дома исподтишка искала среди ребят какого-нибудь великодушного и беспомощного мечтателя, чтобы от всего сердца предложить ему свою поддержку и дружбу. Она слышала за стеной колыбельную песню:

…Спи, моя радость, усни,

В каморках погасли огни…

и какая-то беспредметная восторженная грусть точно на мягкой волне носила ее в течение долгого вечера.

Восемь часов у станка, трясущегося, как мотоциклетка на деревянном полу, восемь часов среди грохота шестидесяти соседних машин, в котором даже крик упавшей в родовых корчах женщины тонет, точно шепот под колесами паровоза. А что приносит она людям за день усилий и головной боли?

…Два аршина ситца —

Самый модный цвет,

Юбка не годится,

Платья тоже нет.

Болтовня подружек: «бросил — полюбил», цеховое собрание, где о полотенцах и о выборах в завком… Точно искры, которые гаснут, не успев вылететь из трубы…

Где же то дело, за которое стоило бы пойти хоть на огонь и которого бессознательно ждала она с тех пор, как потеряла веру в бога?

Вот он — человек, свернувшийся около нее, как еж, — он владеет и светом солнца, и счастьем детей, и течением рек… А что он сделал со всем этим?

Он лежит повернувшийся на спину, все так же бесшумно. Лунное пятно, перебравшись на кровать, захватило его подбородок, обрезало углом его щеку. Прикрытое одеялом, лежит около нее туловище с кусочком щеки, и полотенце белеет в углу, как разлитое молоко. Тихо в казарме…

Пропивают помои

Утром коровницы внесли плату за помои, собиравшиеся по кухням изо дня в день в течение целого года. «Вековушка» Наталья пересчитала деньги и отрядила женщин за водкой, пивом и закуской. В полдень на кухне второго этажа были расставлены табуретки и выстроены длинные лари. Грузчик Ермак уже вертелся здесь, умильно посматривая на бутылки выпивки. Он даже пытался одернуть скатерть, всеми силами стараясь показать, что тоже помогает и надеется принять участие в празд нестве.

— Уходи! — сурово отвела его руки Наталья. — Бабий день сегодня!

— Тэ-эк-с, — разочарованно и покорно протянул Ермак. — Понимаем!

Старенькие, чисто вымытые скатерти придавали кухне необычный вид. Наталья налила женщинам, усевшимся у сдвинутых столов, по полстакану водки и, подняв над головой свой стакан, торжественно и просто пригласила: «Выпьем, бабоньки».

Первые, вторые, третьи стаканы пили молча и торопливо, словно стыдились чего-то, точно хотели покончить скорей с необходимой, но не совсем приятной церемонией.

Но вот выпили по четвертому стакану. Кто-то уронил бутылку на пол, бутылка разбилась с треском, и все заговорили разом… Казалось, их заставляли долго молчать, теперь по сигналу запрет этот сняли, и, обрадованные, они спешили досыта наговориться: всё, всё за целый год друг другу высказать.

— Ба-бонь-ки! — странно растягивая слова, кричала крайняя работница. — Ба-бонь-ки, — повторяла она каким-то упавшим голосом, вытянув руки на столе и уронив на них голову.

Ее никто не слушал. Все кричали, шумели, двигали табуретками. Ожила вдруг кухня. Как тараканы, выползли откуда-то со вздернутыми рубашонками детишки и, испугавшись необычного шума, плачущими голосами звали матерей, теребя их и еле узнавая. Платки загулявших мамок сползли с голов, глаза блестели и блуждали, растрепанные волосы придавали этим женщинам вид людей, решившихся взорвать, опрокинуть эту жизнь.

Сползли скатерти со столов, пустые бутылки лежат навзничь. Совсем испуганные дети навзрыд плачут; их оттаскивают от подолов, от них отмахиваются, как от комаров.

Вот подняла одна из веселящихся огромную лохматую голову с плеча, оглядела ничего не видящими, влажными глазами кухню, рванула старенькую потертую кофточку, из-под которой вывалилась сухая, сморщенная грудь, и вдруг заорала, словно ее кто-то резал. Никто не обратил на нее внимания, никто не взглянул на нее, и тогда, замычав, уронила она на скамейку безжизненную голову.

Шесть вдов вышли из кухни, наваливаясь телами на перила, сползли по лестнице и, обнявшись, как обнимаются матросы, счастливо вернувшиеся в порт, гремя тяжелыми башмаками, затянули песню:

Ох, сад ты мой, сад,

Сад зелененький…

Преграждая дорогу встречным мужчинам, они задирают как по команде юбки, хохочут и матершинят осипшими голосами.

Вверху на лестнице, прижавшись к стене, одиноко сидит женщина. Мальчонка тянет ее за рукав и ноет: «Мамка, пойдем, пойдем, мамка». Она отводит его руки и, раскачиваясь всем корпусом, однообразно, точно читая молитву, говорит «Отстань… Я… ему… не… прощу… не-ет, Варвара имеет… гордость… Отстань…»

Уже далеко за полночь, а по коридорам неутомимо бродят вдовы, матери, жены. Они грозятся, ссорятся, смеются, плачут с каким-то восторженным ожесточением. Они главенствуют сегодня над казармой и хотят бесконечно продлить этот день, как завоеватели, знающие, что им придется отступать поутру.

Сергей Третьяков

Хочу ребенка

Сцена «Падение»

Наверху крик: «Что вы? Ай!» Падение вниз тяжелого тела. С криком «Несчастье! — Упал! — Насмерть!» набегает толпа и берет упавший предмет в кольцо.

Технолог. Эй, на лесах! Скорей!

РабочиЙ. Чего?

Технолог. Кто сорвался?

РабочиЙ. У нас все целы.

Технолог. Фу, черт.

Женский голос. Валя! Дочурка!

Девочка в окне. Мама, я здесь. Это не я упала.

Старуха. Уплотнили с этой стройкой так, что на подоконниках спят.

Саксаульский. Не из клуба кто вышел? Управдом! Товарищ управдом!

Управдом. Клуб заперт. Эй! Там кто? Мужчина или женщина?

Голос. Не видать. Шляпа мужская.

Женский голос. Это наборщик спьяну свалился. Наборщик в полуподвале живет.

— Вдребезги, надо думать.

— Неси, дворник, песочку на присыпку.

Похоронщик. Кто родственники покойного? Есть родственники покойного?

Голос. Отвяжись.

Похоронщик. Лучшее бюро похоронных процессий «Загробное блаженство». Катафалки, венки для похорон собственного изготовления.

Голос. В крематорий повезут.

Похоронщик. Тьфу тебе за крематорий.

Голос. Пропустите доктора.

Голос из толпы. Шевелится.

Толпа раздается. Сидит Филиринов. К нему идет доктор Вопиткис.

Вопиткис. Филиринов. Вы?

Филиринов. Я, доктор.

Вопиткис. Целы?

Филиринов. Цел. А что?

Вопиткис. С шестого этажа.

Филиринов. Ну?

Вопиткис. Вы?

Филиринов. Нет. Он. (Вытаскивает из-под себя портновский манекен.)

Толпа плюет выразительно и разбредается.

Женский голос. А я думала, человек выпал. А то манекен. Вовсе даже неинтересно.

Вопиткис. Но почему?

Филиринов. Я был взволнован. Я жестикулировал. Я бросился к окну прочесть эту чудовищную бумажку. Я не знаю. Если это всерьез, то с романтикой на земле кончено.

Вопиткис. Какую бумажку?

Филиринов. Вот. Где она? Ну, черт. Неужели оставил. Ну, так и есть, на подоконнике. Варвара! Варвара!

Варвара (сверху). Что? (Бумажка от движения срывается и летит вниз.)

Филиринов. Ничего. (Ловит бумажку.) Вот, пожалуйста. «Прошу представить мне трехдневный отпуск для производства зачатия». А?

Вопиткис. От руки. Знакомый почерк. Дайте.

Ласкова. Что за шум? Что это за бумажка?

Вопиткис. Последние стихи поэта Филиринова.

Филиринов. Филиринов — это я.

Ласкова. А погода лучше стихов. Посмотрите, какая весна.

Боб. Товарищ управдом, я продолжаю настаивать, чтоб дружине организаторов быта был предоставлен угол в клубе.

Управдом. Отстаньте. Никаких дружин не знаю. Сговаривайтесь с завклубом.

Боб. А товарищу Милде с ее женщинами вы разрешили.

Управдом. Какой Милде? Ах, это на прошлой неделе. Этакая лошадь.

Ласкова. Вы к Милде не правы.

Управдом. Что вас сюда принесло? Этот манекен. На вашу Милду раз взглянуть достаточно, чтоб больше не поглянулось.

Ласкова. Ошибаетесь. Очень ошибаетесь. Присмотритесь.

Управдом. Предпочитаю вас.

Ласкова. Жалею вас.

Управдом. А что?

Ласкова. Нельзя.

Управдом. Причины?

Ласкова. Не ваше дело.

Саксаульский (управдому). Интимчик уже поломали. Администрация его предлагает хорошие деньги за соответствующее помещение.

Управдом. Помещений нет.

Саксаульский. Есть.

Управдом. Какие?

Саксаульский. Клуб. Он и без того наполовину эксплуатируется драмстудией.

Управдом. Но клуб может оказаться нужным и под другое.

Саксаульский. Подумайте. Хорошенько подумайте. (Уходит.)

Боб. Товарищ управдом!

Управдом. Какой вы организатор быта, когда вы меня все время дезорганизуете.

Боб. Дезорганизуйте дезорганизаторов — это тоже лозунг!

Управдом. Я иду по делам.

Боб. Я по пятам за вами. (Уходит.)

Похоронщик (Филиринову). Гражданин, вы поэт будете?

Филиринов. Не буду, а есть.

Похоронщик. Как мое дело на вас сорвалось, то хоть в другом отплатите.

Филиринов. Что?

Похоронщик. Напишите нашей похоронной бюре рекламу в стихах почувствительней. И чтоб было за нас и против крематория.

Филиринов. Я лирический поэт, гражданин, а не какой-нибудь рекламист.

Похоронщик. Ну что ж, простите.

Филиринов. Почем за строку?

Вопиткис. Вы лирик? Где печатались?

Филиринов. Я лирик, в душе лирик. Я дорваться до лирики не могу. Я пишу рецензии, инсценировки, агитчастушки о пожарах, лозунги для кооперации. А для лирики, для того, что из души рвется, нет у меня времени. И нет стихам моим сбыта. (Нюхает кокаин.)

Вопиткис. А-а.

Варвара. Где манекен?

Филиринов. Идет. (Уносит манекен.)

Вопиткис (еще раз проглядев бумажку). Ясно. Весна — самое счастливое время.

Похоронщик. Правильно. Весна — самое счастливое время: мертвецов много.

Сцена «Клуб»

Милда в мужском костюме, спиной к зрителям, ловит кота.

Милда. Кс-кс-кс-кс мр-р кс-с.

Входят Гринько и Яков.

Гринько. Влазь.

Яков. Дай ноги оботру.

Гринько (осматриваясь). Часовню распестрили. Беда. (Увидав Милду.) Это… Да это Фролка! Говорит — в полк надо, а сам в клуб. И кошек ласкает заместо баб. Ладно. Держись, Фрол. (Хватает Милду сзади под мышки, крутит.)

Яков. Статую поломаешь.

Гринько (разом, отпустив). Та це ж не человек, та це ж баба.

Милда (задыхаясь). На каком основании, товарищ?

Гринько. Я в шутку. Черт! Баба в штанах и на Фролку похожа.

Яков. Тут, что ль, проводку делать? Никого нет, а зовут. Эй, Гринь.

Входят три женщины.

Вот вылупились!

Первая женщина. Товарищ Милда!

Милда молчит.

Вторая женщина. Тут чего-то натворилось.

Третья женщина. Пристал к ней, что ли?

Вторая женщина. Может, муж?

Первая женщина. Нет у нее мужа.

Милда. Схватил. Грудь.

Третья женщина. Да я его знаю. Слесарь со стройки. Вчера у нас водопровод выковыривал. Ты чего, хулиган, зря болтаешься?

Гринько. Аннушка!

Третья женщина. Ну, ну! Меня не тронь! Я теперь на декрет вышла. Видишь?

Гринько. Ну, черт.

Третья женщина. Вы что на него уставились?

Милда. Лоб красный. Глаза сладкие.

Гринько. Ваша карточка лучше. Да?

Яков. Гринь! Дьявол! Иди сюда.

Входит Саксаульский

Саксаульский. На репетицию? Не мог. В чем дело?

Яков. Мы рабочие со стройки, нас вызвали в клуб. Поторопитесь, господин.

Саксаульский. Не господин, а гражданин. Я завдрамчастью. Я Саксаульский. Не слыхали? Вы не по поводу ли декораций?

Яков. Не знаю. Вызвали нас.

Саксаульский. Подождите. Минутку. Я сейчас приведу заведующего клубом.

Вторая женщина. Что в доме делается. Верхний этаж расселили вниз. Потолок ломают. Говорят, этажов пять надстроят.

Входят Саксаульский и завклубом.

Гринько. Вы завклубом, гражданин?

Завклубом. Не гражданин, а товарищ. Да, я. Я просил десятника направить сюда пару толковых рабочих сделать пустяковую декоративную работу.

Яков. Ну.

Саксаульский. Это декорация для пластической симфонии раскрепощения женщины. Это грот мечты, откуда будут доноситься чарующие звуки.

Яков. Нельзя ли покороче, гражданин.

Саксаульский. Одновременно со звуками изменяется цвет цветов, переходя в красный. Значит, речь идет о проводке лампочек разного цвета в эти цветы.

Гринько. А это воронка?

Саксаульский. Это не воронка. Это цветок раскрепощения. Его в апофеозе прима вынимает из гнезда и застывает с ним в вакхической позе.

Рабочие советуются.

Яков. Как тут проводку — тройную придется делать.

Гринько. Да тут манжету запаивать.

Яков. Без реостата. Тут работищи — во.

Гринько. Часа три.

Яков. Вот что, граждане. Не с руки это нам. Больно возиться долго.

Завклубом. Ну что ж, что долго. Зато необходимо.

Яков. А потом ни к чему это. Зря руки портить.

Завклубом. Нам позвольте судить, зря или не зря.

Гринько. Да вы не кричите, гражданин.

Яков. Пойдем.

Выходят. На дороге еще раз Гринько оглядывается на Милду.

Вторая женщина. Ну, ну. Не привертывайся.

Завклубом. Что за обскурантизм! И так это легко по отношению к искусству. (Заметив женщин.) На репетицию?

Саксаульский. Нет.

Милда. Об устройстве ясель при доме.

Завклубом. Кто позволил собираться в клубе?

Милда. Управдому говорено.

Завклубом. Письменное разрешение.

Милда. Товарищ, поменьше бюрократизма.

Завклубом. У нас подготовка к Женскому дню. И вы нам мешать будете.

Вторая женщина. Товарищ. Товарищ! Мой опять третьего дни пьян пришел и Никитку бил. Я за милицией.

Первая женщина. Постой, потом. Сейчас про ясли.

Вторая женщина. Я про то же.

Третья женщина. Подождем, еще не все собрались.

Группа студиек.

Саксаульский. Мадам.

Завклубом. Опоздали, гражданки. Опоздали. Советская страна — это ведь прежде всего экономия и рациональное использование времени.

Студийки:

— У меня сверхурочная работа была.

— Смотрите, грузовик забрызгал. (Показывает ноги.)

Саксаульский. Это он от зависти. Переодевайтесь. (Выходит с завклубом.)

Студийка(к Милде). Выйдите, товарищ. Нам при вас неловко раздеваться.

Милда. Почему?

Студийка. Женщина?

Третья женщина. При мужчинах им не стыдно раздеваться, при бабах стыдно. Так. Допрыгались, чулкицы.

Вторая студийка. В чем дело? С вами не говорят.

Первая студийка. Китти, оставь. Что за амикошонство!

Вторая женщина. Скажите, пожалуйста! Фырки-фуфырки. Мы тоже можем. Гланька, слушай — отвечай. Нафа.

Третья женщина. Ну!

Вторая женщина. Чтофо тафам зафа дуфурыфы софобрафалифись?

Первая студийка. Они нас называют дурами.

Третья женщина. Нофогифи зафадифирафать.

Милда. Не цапайтесь.

Первая женщина. Я своего спрашивала. Он на пять рублей в месяц не согласен.

Входят Саксаульский с завклубом.

Саксаульский. Так, начали. Построиться. Репетируем все три части: первое — женщина в оковах; второе — долой цепи; и третье — апофеоз около грота мечты.

В последующем танце Саксаульский изредка перебивает танец одобрительными восклицаниями. Танцующие теснят группу Милды — та вынуждена отступать, не прерывая беседы.

Вторая женщина. Моя Фенька маленькая опять животом заболела, а Петюнька самовар чуть-чуть на нее не опрокинул.

Милда. Лекарства через амбулаторию брала?

Вторая женщина. Как через амбулаторию? Ночью живот схватил. Своих затратила.

Милда. Подсчитай все — и лекарства, и то, что тебе от ребенка не оторваться, — и ты увидишь, что это стоит не дешевле пяти рублей.

Завклубом. Прелестно. Каждый жест, каждое движенье Катерины Сергеевны достойно быть отлито в бронзу.

Третья женщина. А может быть, это помещение можно задаром оттягать?

Милда. Что ты! Ведь здесь не только клуб. Здесь занимаются частные студии, а это дает управлению домом доходы. Собрать столько же, тогда можем требовать, чтобы отдали нам, а не под студии.

Вторая женщина. А где деньги взять?

Милда. У мужа.

Первая женщина. Дал он тебе.

Вторая женщина. По морде он тебе дал.

Третья женщина. Видать, мне опять аборт делать.

Милда. Почему?

Третья женщина. Вряд ли что из яслей выйдет. А без них либо подкидывай, либо топись. У нас на трамвае — три дня прогула и айда.

Милда. А муж?

Третья женщина. Нету его. Он, мерзавец, ребенка-то мне прислал. А потом возьми и помри. Проводку чинил высокого напряжения. Его током и прикончило.

Завклубом. Искусство — это сладчайший плод духовной культуры.

Третья женщина. Одно остается — себя вместе с ребенком кому-нибудь подкинуть.

Вторая женщина. Замуж.

Третья женщина. А где их, мужей-то, найдешь? В трамвайном парке не валяются. Мужа искать надо. А я — трамвай да дом, кондукторская сумка да примус.

Первая женщина. Сволочи они все. Колбы. Я б нарочно поймала. Хоть не твой, а корми, плати, расти.

Вторая женщина. Каждый под юбку лезет. Хорошо, если еще рукой — от этого детей не бывает.

Первая женщина (на студиек). Ну их. Залягали. Давай за Ильичом спрячемся.

Милда. Пойдем пока в коридор.

Идет. Навстречу Боб.

Боб. Товарищ Милда, вас поперли?

Милда. Трудно заниматься…

Боб. Совершенно очевидно. Или здесь должны быть ясли, или этот балет. Или — или.

Милда. Не горячитесь, Боб. И ясли, и балет.

Боб. И — и — или.

Милда. И — и.

Боб. С каких пор вы стали любить балет?

Милда. Не любила и не люблю.

Боб. Ну?

Милда. Так разве я одна на свете? Вертайте. Вам опасно здесь оставаться. Вы ведете борьбу с хулиганством, но — чую я — нахулиганите. (Уходят.)

Завклубом. Я перелистал пару. Здесь ничего интересного для драмкружка. Голая агитка.

Саксаульский. Но массы не хотят голой агитки.

Студийки. Мы не признаем голой агитки.

Саксаульский. Одну секунду. Сеня, вы помните финал этой заграничной пьесы?

Саксаульский ложится на скамью. Он изображает генерала. Сеня — сына.

Генерал. Душно… Тяжко… Все тот же Париж шумит за стеной. Кто там?

Сын. Это я, твой сын.

Генерал. Большевик мне не сын. Комиссаров нет в семье Полюдовых. В жилах моих течет кровь екатерининских вельмож. Предателям не место в нашей семье… Десять лет я шел в первых рядах эмиграции и умру старым твердокаменным эмигрантом. Другие сменят меня, не ты.

Сын. Прости, отец.

Генерал. Нет прощенья. Кто поднял руку против братьев, того народ раздавит.

Сын. Пойми, что я иначе не мог. Ударь меня, отец.

Генерал. Бить? Я не стану марать руки. А нажим звонка — и сюда придут и выбросят тебя вон. Догнивай в большевистском стане. Нет тебе места под трехцветным знаменем.

Сын. Не надо, отец.

(Рука генерала падает на лицо.)

Холодеет. Умер… (Рыдает на трупе.)

Завклубом. Что вы! Спустите занавески. Это идеологически никуда.

Саксаульский. Я и не предлагаю в таком виде. Сеня, повторим. Я старый большевик. Сеня — белогвардейский офицер. Душно. Тяжко… Все та же Москва шумит за стеной. Кто там?

Сеня. Это я, твой сын.

Саксаульский. Белогвардеец мне не сын. Ротмистров нет в семье Полюдовых, в жилах моих течет кровь славного пугачевца… Предателям не место в нашей семье… Десять лет я шел в первых рядах Октября и умру старым твердокаменным большевиком. Другие сменят меня, не ты.

Сеня. Прости, отец.

Саксаульский. Нет прощенья! Кто поднял руку против братьев, того народ раздавит.

Сеня. Пойми, что я иначе не мог. Ударь меня, отец!

Саксаульский. Я не стану марать руки. Нажим звонка — и сюда придут и выбросят тебя вон. Догнивай в эмигрантском стане. Нет тебе места под Красным знаменем.

Сеня. Не надо, отец… Холодеет. Умер. (Рыдает.)

ПочетныЙ караул (войдя). Чужие, уйдите.

Завклубом. Художественно ценно и идеологически выдержанно.

В клуб входит Китти.

Китти (робко). Здесь гражданин Саксаульский?

Саксаульский. Я. А вы Китти? Принесли отрывок? Да. Отойдемте в уголок. Ну?

Китти. «У меня для тебя столько ласковых слов и созвучий. Их один только я для тебя мог придумать, любя».

Саксаульский. Возьмите патетический конец.

Китти. «У меня для тебя поцелуев дрожащее море. Хочешь — в нем я тебя утоплю».

Саксаульский ковыряет в зубах.

Китти. Ну как?

Саксаульский. Черт, кильки ел. Кость застряла.

Китти. Вы меня порекомендуете в театр? Да?

Саксаульский. Вы одна живете?

Китти. Нет, у тетки.

Саксаульский. Экая гадость.

Китти. А что?

Саксаульский. У меня нельзя. Жена и все прочее.

Китти. В чем дело?

Саксаульский. А в том, где нам встретиться вечером.

Китти. Почему?

Саксаульский. Спать-то вместе будем.

Китти. Что вы!

Саксаульский. Вы хотите, чтобы вас устроили в театр безвозмездно? Без дураков?

Китти. Но вы сказали, что у меня талант?

Саксаульский. Таких талантов у Посредрабиса целая очередь. В чем дело? Скажите, невинность какая! Зато театр, дебют, успех, цветы, автомобиль. А?

Китти. А вы не обманете?

Саксаульский. Вот что. Не уходите. Здесь рядом есть комната. Там занятия кружков и стоят барабаны. Когда разойдутся, мы уйдем туда.

Китти. Я не знаю.

Саксаульский. Бросьте, котенок. Чего не знать. Вот, глядите. Я пишу записку администратору, даю ее вам. Ясно? А завтра вечером приходите. Я вас познакомлю с кем надо.

Китти. Сейчас?

Саксаульский. Вот записка.

Записка лежит на ладони. Китти тянется и берет. Саксаульский сжимает руку Китти в своей.

Саксаульский. Студийцы могут расходиться.

Студийцы уходят. Возвращается Милда с тремя женщинами. Саксаульский и Китти уходят в комнату. Варвара — в дверях.

Третья женщина. Вот она.

Милда. Варвара!

Варвара. Здравствуй.

Третья женщина. Ты, может, не к нам, а к ним вообще?

Милда. Двое суток уже?

Варвара (оглядывается). Его здесь нет?

Третья женщина. На охоту за кобелем… чулочки почем…

Варвара. Меня никто не спрашивал?

Милда. Где твои материалы и доклады?

Варвара. Дома.

Третья женщина. Каблучки-то, каблучки!

Милда. Варвара, у меня с тобой разговор будет.

Варвара. Не желаю. Надоели мне эти разговоры.

Милда. Дай кончить.

Варвара. Иди ты знаешь куда со своими разговорами? Если будут меня спрашивать, я в кино «Олимп».

Милда. Варвара, мне необходимо с тобой выяснить.

Варвара. Довольно. Мозолей не насидите, заседая. (Уходит.)

Милда. Постой!

Бросается за ней. Третья женщина удерживает.

Третья женщина. Постой! Еще и ты убежишь. Напиши мне сперва, потом и беги.

Завклубом. Мне пора. Товарищ, когда будете уходить, заприте клуб и ключи передайте швейцару.

Милда. Ладно.

Женщины уходят. Входит Четвертая женщина.

Четвертая женщина. Ты спешишь?

Милда. Ничего. Выкладывай. Почему тебя на собраниях не видно? На конференции не было? Что с тобой? Больна?

Четвертая женщина. Нет.

Милда. С заработком туго?

Четвертая женщина. Нет.

Милда. Что же?

Четвертая женщина. Не буду я больше работать.

Милда. Как не будешь?

Четвертая женщина. Так не буду. Ушла я из партии.

Милда. Из партии ушла?

Четвертая женщина. Сил нет. Муж заторкал. Приходит с работы голодный, злой, орет: у других по-человечески жена готовит, у нас по-свински. Леньку тоже без призора нельзя оставлять.

Милда. Я его видела. У него рука на перевязке.

Четвертая женщина. Примусом обжег. Сил моих не стало. Одно из двух: либо семью бросай, либо партию.

Милда. Вместе не укладывается?

Четвертая женщина. С сыном бы уложилось. Если детский сад. То да се, удержалась бы на работе. А с мужем… Ведь со службы меня сократили.

Милда. Почему?

Четвертая женщина. Муж зарабатывает.

Милда. Ты теперь домашняя хозяйка?

Четвертая женщина. Домашняя хозяйка.

Милда. А не жалко, что ушла из партии?

Четвертая женщина. Брось бредить. Ничего. Пора мне. Всего. Не пеняй, больше не заявлюсь. Поздно. Муж залает.

Милда подошла к двери, грохнула ключами. В соседней комнате стучат в барабан.

Милда. Там кто есть? Запираю клуб.

Саксаульский (выскакивает в беспорядке). В чем дело? Мы занимаемся.

Милда. Занятия непродуктивные.

Саксаульский. Дайте ключи. Я сам запру.

Милда. Ключи получит швейцар.

Саксаульский. Я руководитель драмстудии.

Милда. Но не швейцар.

Саксаульский. Жаль, милиционера близко нет.

Китти. Просто не понимаю. (Одеваясь, роняет бумажку.)

Милда. Обронили, гражданка.

Саксаульский поднимает.

Китти. Дайте.

Саксаульский. Останется у меня.

Китти. Но вы же сами…

Саксаульский. Без дураков. (Уходит.)

Милда (оглядывая клуб). Кроваток на шестьдесят мест.

Сцена «Отцы»

Милда впереди, Вопиткис отстал.

Милда. Куда вы торопитесь?

Вопиткис. В кино. Лекцию читать.

Продавец. Купите цветы.

Вопиткис. Вы любите цветы? (Покупает.)

Милда. Нет. Половые органы растений.

Вопиткис. Вы ужасная рационалистка. Вы синий чулок.

Милда. Это лучше, чем розовый чулок.

Вопиткис. И вы не любите природы, гор, водопадов, дебрей?

Милда. Очень люблю, когда на водопаде турбины, в горах рудники и в дебрях лесопильные заводы и правильное древонасаждение.

Вопиткис. Но ведь на стихийном сродстве людей вырастает идея солидарности. Вы не можете не быть эгоисткой.

Милда. Нет идеи человеческой солидарности. Есть хорошо оборудованные фабрики. Правильно распланированный день. Сеть милицейских постов. Точное расписание железных дорог и верно взятый курс на социализм.

Вопиткис. А душа? А самое нежное и интимное в человеческой душе?

Милда. Как не стыдно вам, биологу, разводить такую розовую дрянь о душе?

Вопиткис. Без этого трудно.

Милда. Ну что ж, мы живем не в легкое время.

Вопиткис. Я побежал. Опоздаю на лекцию.

Милда. Смотрите. (Уходит.)

Двадцать отцов выкатывают, выносят ребят. Ребята поднимают плач.

Скрипучий (в форточке). Житья нет. Под окнами музыку затеяли. Здесь не детский сад. Здесь живые люди живут. (Передразнивает ребят. Ребята — громче.) Увы! Увы! Из-за этой дряни сиди в табачной духоте. (Захлопывает форточку.)

Милда. Слушайте. Они кричат — и мне кажется, будто меня мужчина целует в губы.

Первый отец. Пеленки вымочил. Сменить надо. (К одному из отцов.) Подержите.

Второй отец. Ну, давайте.

Милда. Давайте подержу.

Первый отец. Спасибо. (Перепеленывает.) Видите, уже желтое, а то всю неделю зеленым ходил.

Милда. Сколько месяцев?

Первый отец. Четыре.

Милда. Сын?

Первый отец. Дочка.

Второй отец. Отец, вы присыпку какую берете?

Первый отец. Просто ликоподий.

Милда. Может быть, от голоду плачет?

Первый отец. Нет, мать только что откормила, сама завтракать пошла. А у вас такого нет?

Милда. Нет.

Первый отец. Почему?

Милда. Не завела.

Первый отец. А продукт бы у вас хорошим вышел. Таз сантиметров сто двадцать и молока бы много дали.

Милда. Вы врач?

Первый отец. Нет, я политрук. Я по жене сужу. У этой девицы брат есть, так мы его под Перекопом произвели. В валенок засунули и возили. Слабый вышел.

Милда. Почему?

Первый отец. На скорую руку где-то в походах сработали. Голодное время. Недоедали, и я, и жена, потом бои, трепка нервов.

Милда. Это имеет значение?

Первый отец. Ого! Это дитя — оно уже нэповское. Кругленькое, гладенькое, толстенькое. Видите, какое шаринькое. Потому что, приступая к производству ее, и папаша и мамаша были сытые, спокойные и влюбленные. Вы меня извините, что я так свободно выражаюсь.

Милда. Наоборот. Вам дорого стоит его содержать?

Первый отец. Как сказать. Пока недорого. Потом, когда рвать сапоги станет, тогда чувствительнее. Сейчас рублей десять в месяц.

Второй отец. Дешевле можно первый год сделать.

Третий отец. У меня вот беда. Ест на копейку, хворает на целковый.

Второй отец. Больной родился?

Третий отец. Слабенький родился. А теперь то золотуха, то…

Первый отец. Мать здоровая?

Третий отец. Мать чахоткой болеет, в диспансер ходит.

Первый отец Вон, видите, повязанный? У него ребенок идиот — третий уже, а идиот.

Второй отец. Должно быть, на родственнице женат, тогда обязательно либо идиот, либо глухонемой.

Дети плачут. Наверху злобно хлопает форточка. Проходят чулкицы. Отцы уставляются в икры.

Чулкицы:

Первая. Ты куда сегодня вечером?

Вторая. Дома буду.

Первая. Я к тебе зайду.

Вторая. Нет, пожалуйста, не надо.

Вопиткис. Ничего — крупы хорошие, а производства никакого. (На парнишку-отца.) Смотри, сына уронишь. Эй, токарь! Ног бабьих не видал?

Четвертый отец (сконфуженно). Больно чулки красивые.

Второй отец. Знаем мы эти чулки. Одного смастерил, за другим целишься.

Проходят хулиганы. Первый харкает.

Вопиткис. Не плюй. Видишь, дети.

Первый хулиган. Вижу. Не учи. (Харкает.)

Милда. Вытрите.

Первый хулиган. Что за птица?

Второй хулиган. Птица-цаца.

Первый хулиган. Возьмите тряпочку, мадам, и подотрите. (Харкает еще.)

Отец, смахивающий на бабу с подвязанным флюсом, унылый и безразличный, кладет ребенка на скамейку и идет к хулиганам.

Милда. Где милиционер?

Пятый отец. Не надо. (К хулиганам.) О трех месяцах заскучали, граждане?

Первый хулиган. С какого огорода?

Пятый отец. Вы наплевали? Вытрите, пожалуйста.

Первый хулиган. Отойди. Последние зубы полетят.

Пятый отец. Ну, как?

Первый хулиган. Не цапь. Ножа захотел? (Выхватывает финский.)

Пятый отец. Эх, молодежь!

Первый хулиган. Га! (Бросается с ножом.)

Отец уныло выдергивает у него нож. Сваливает, подтаскивает за ногу и, взяв за холку, вытирает плевки лицом.

Пятый отец. Отпустите руки, молодой человек, вытрите носиком плевочки. Отпустите руки, иначе мне вас до вечера таскать придется, очень утомительно.

Оба хулигана убегают.

Первый отец. Ну и здорово же вы его.

Пятый отец. Я циркачом работал, а теперь зубами хвораю. Ничего особенного, граждане. (Берет балаболку и утешает сына.)

Первый отец. К сумеркам. Холодает. Надо по домам.

Уходят медленно, колонной.

К сцене «Отцы»

Вопиткис. Милда, почему вы не заходите в гости?

Милда. Я никуда не захожу без надобности.

Вопиткис. Милда, у меня есть знакомая особа. Ее дезорганизует весна. А у нее есть знакомый.

Милда. Интеллигент?

Вопиткис. Да. Ученый, очень тихий и деликатный человек, с которым легко жить, который был бы превосходным мужем.

Милда. А отцом?

Вопиткис. Евгеника говорит, что интеллигенция — это отборная часть народа и от нее только может получиться хорошее потомство.

Милда. Вопиткис, у вашего знакомого есть борода?

Вопиткис. Да.

Милда. Пусть он ее отбреет. Она ему не идет. Где можно застать вас?

Вопиткис. Днем в амбулатории на стройке.

Милда. До свидания.

Вопиткис. До свиданья.

Расходятся.

Сцена «У Варвары»

Бабка моет детей за перегородкой. Дисциплинер зубрит, время от времени обращаясь к бабке.

Дисциплинер. Моется.

Тетка. Чего? (К ребятам.) Да ну тебя, перестань сестру цапать. Перестань, а то шлепок дам. Не три глаза, не три.

Дисциплинер. Мылится.

Тетка. Чего?

Дисциплинер. Мыло-то мое мылится.

Тетка. А чего ему… мылиться. (К детям.) Не брызгай, за тобой пол мыть… поясницу ломать… Вот наказанье господне!

РебячиЙ голос. А-а-а, в глаза-а-а-а… мыло… попало-о-о-о-о…

Тетка. Фу ты, прорва… провались ты на этом месте… Надоели вы мне, проклятые. Дисциплинер, помоги, ведро отставь.

Дисциплинер. Действует мыло?

РебячиЙ голос. Глаза-а…

Дисциплинер. И не пахнет?

Тетка. А чего ему пахнуть? Мыло как мыло.

Дисциплинер. Ну, не совсем. Варка-то моя.

Тетка. А ты что ж, Дисциплинер, на мыловаренном университете учишься?

Дисциплинер. Я химик.

Тетка. Химик?… Цыц, паршивые… Тоже химики.

Гость первый. Как пройти к Прудниковым?

Дисциплинер. Третья дверь налево. Где шумят.

Ширма 1.

СкрипучиЙ (из-за гроссбуха). Перестанут ваши кошки молоко лакать? Или нет? Есть у меня нервы или нет?

голос. Киска. Дядя злой. Дядя бяка. Плюнь на дядю.

Ширма 2. Пьянка.

Он. Слыхали, Прохоренко?

Гостья. Растратил?

Гость. Нет, его на улице хулиганы избили.

Хозяйка. Вовсе не хулиганы, а технологи.

Голос (за ширмой). Прошу технологов оставить в покое.

Хозяйка. Там технолог жилец. Я и забыла.

Он. Ерунда. К вам не относится. О присутствующих не говорят.

Технолог. А когда вы выразились, я был отсутствующим.

Гость. А тогда вы не могли слышать.

Технолог. Нет, мог.

Гость. Значит, подслушивали.

Он. Ладно. У вас есть гитара?

Технолог. Есть.

Он. Идите к нам. Петь будем.

Входит технолог.

Все знакомы.

Технолог поет романс. В ширму тычки. Гость пытается ловить тычущую ногу.

Она (давясь смехом). Что вы делаете? Там… Новобрачные…

Все. Ну-у-у.

Он. Она здесь жила с припадочным отцом. Сегодня загс. Деваться некуда. Отца перевезли к мужу в комнату, а сами…

Голоса четвертой ширмы. Неправильно ходить с маленькой под вистующего. Ничего ты не понимаешь. Не суйся. Дайте на вашу даму.

Голоса пятой ширмы:

Мужской. Законы аберрации. Законы аберрации света состоят в том, что луч… в том, что луч… Законы аберрации…

Женский. Слушай, почему Зощенко так мало пишет?

Голоса шестой ширмы:

— Петенька, тебе какой абажур больше нравится: зеленый или розовый?

— М-м-м.

— Петенька, а правда, с этим ковриком уютнее?

— М-м-м.

— Ну поцелуй меня, Петенька.

Ширма вторая: резкий стон, удар, и сквозь занавес на стол продвигается голая нога в кальсоне.

Гость. Одна. Мало.

Он. Эй, вы, полегче!

Гость. Пощекочите.

Щекочут вилкой, нога неподвижна.

Ну?

Нога не поддается. Гость идет за ширму.

Это их отец.

Она. Мертвый в доме.

Гостья. Меня тошнит. Я к себе. (Идет за шестую ширму.)

Технолог. Надо кого-нибудь вызвать.

Он. Надо его убрать. Нельзя, чтоб покойник в доме.

Дисциплинер. Был человек, и нету.

Старуха. Царство небесное.

Дисциплинер. И толку с него сейчас пару пустяков. Скелет для школы. А жиру даже на полфунта мыла не найдется.

Старуха. Брось охальничать. Нешто из человечьего жира мыло можно?

Дисциплинер. А это из чего? (Указывает на мыло.) А ты им мыла детей.

Старуха. Из человечьего? (Швыряет мыло.) Погань ты. Ребят перетравишь. Вон из комнаты! Забирай книжки! Забирай барахло паршивое! Кощунник.

Дисциплинер (уходя в коридор). И вот, когда мертвые имеют кровать, мне, живому интеллигенту, некуда податься.

Милда. Дисциплинер? Ты? В коридоре?

Дисциплинер. У меня нет комнаты.

Милда. Со старухой поссорился.

Дисциплинер. Всех изобретателей гнали. Нет пророка в своем…

Милда. Варвара здесь?

Дисциплинер. Нет. Варвара вообще теперь сорвалась… тс-с…

Шестая ширма. Родные. Родненькие. Не думайте, что я пьяная.

Тяжело мне. (Выходя к Милде и Дисциплинеру.) Слушайте, вы знаете этот стих? Я артистка. Я умею.

Колыбельная песня

(сыну, которого нет)

Ночь идет на мягких лапах.

Дышит, как медведь.

Мальчик создан, чтобы плакать.

Мама — чтобы петь.

Отгоню я сны плохие.

Чтобы спать могли

Мальчики мои родные.

Мальчики мои.

Сын окрепнет, осмелеет,

Скажет: «Ухожу».

Красный галстучек на шею

Сыну повяжу.

А пока, еще ни разу

Не ступив ногой,

Спи, мой мальчик сероглазый,

Зайчик дорогой.

И прилаженную долю

Вскинет, как мешок,

Сероглазый комсомолец,

На губе пушок.

Налепив цветные марки

Письмам на бока,

Сын мне письма и подарки

Шлет издалека.

Заглянул в родную гавань

И уплыл опять.

Мальчик создан, чтобы плавать,

Мама — чтобы ждать.

Вновь пройдет годов немало.

Голова — в снегу.

Сердце скажет: «Я устало,

Больше не могу».

Успокоится навеки,

И уже тогда

Весть промчится через реки,

Через города.

И, бледнея, как бумага,

Смутный, как печать.

Мальчик будет горько плакать,

Мама будет спать.

А пока на самом деле

Все наоборот:

Мальчик спит в своей постели,

Мама же — поет.

Дисциплинер. Товарищ, успокойтесь.

Гостья. Не могу я успокоиться. Я сынишку хочу. А у меня? Пятнадцать абортов было. Доктор говорит, нельзя родить.

Я у него в ногах валялась: доктор, я хочу сына, я не могу без сына. Я не боюсь рожать. Пусть хрупкая, пусть таз узкий. Дайте сына сюда. Пройдет девять месяцев. Сын скажет костям — давай дорогу. А я лягу и буду кричать. (Кричит.)

Дисциплинер. Что вы, успокойтесь.

Гостья. Мне не больно. Не больно. Я не от боли. Я от радости кричу. Живот. Вот. Сын идет. Сын идет.

Милда (жильцам второй ширмы). Дайте воды.

Жильцы. Извините, гражданка. У нее примус есть, пусть сама и вскипятит.

Дисциплинер уводит истеричку за шестую ширму.

Варвара входит сияющая. Увидев Милду, осекается и быстро проходит в комнату. Во время разговора раздевается и переодевает обувь.

Милда. Я, Варвара, к тебе.

Варвара (зло). Дождалась-таки.

Милда. Варвара.

Варвара. Перестань — Варвара. Тошно. Не все такие монашенки, как ты. Ты можешь без парня годы сидеть, а я не могу. Вот и все.

Дисциплинер. Когда сердишься, Варвара, считай. Раз, два, три. Лучшая сдержка. Нельзя распускаться.

Варвара. Можешь не говорить. Знаю. «Как не стыдно! Оторвалась от работы. За парнем сбегала? Зачем желтые чулки натянула? Зачем завилась? Зачем губы намазала? Зачем пудрой осыпалась? Зачем ботинки с каблуком?»

Дисциплинер. А вот зачем ботинки с каблуком? Смотри.

Варвара. Красивее. Почему еще?

Дисциплинер. Нет, смотри. (Ходит, надев ботинки.)

Милда. Чтобы выше ростом быть.

Дисциплинер. Нет. Неужели вы не видите? Очертания тела? Нет?… Зад при высоких каблуках, зад выпирает и грудь. Поняли, в чем смысл?

Варвара. Убирайся, дурак.

Дисциплинер. Ты уверена?

Милда. Дисциплинер, выйди. Мне надо перетолковать с Варварой.

Варвара. Ну, начинай. Долго пилить думаешь?

Милда. Морали читать не собираюсь. Я к тебе по совершенно особому делу.

Варвара. По делу?

Милда. Ты знаешь много ласкательных слов.

Варвара. Пожалеть тебя?

Милда. Когда ты разговариваешь с любимым человеком, ты ему говоришь ласковые слова, и он становится очень нежным. Скажи мне эти слова.

Варвара. Ошалела? Точно сама не знаешь.

Милда. Русский язык я знаю слабовато — я ведь латвийская батрачка. Ласковых слов и на латышском языке я слышала мало. Нежно со мной никто не говорил.

Варвара. Зато резолюции ты писать — фабрика. Зачем это тебе надо?

Милда. Надо. Говори. (Вынимает книжку.)

Варвара. Ей-же-ей, не знаю.

Милда. Ну, когда ты его целуешь, что ты ему говоришь?

Варвара. Как? Ну, говорю так: сволочинка ты и горшушка.

Милда. Говори всерьез.

Варвара. Да я всерьез. Ну, рыло, дурыло, поганец, чучело. Милый, миленький, милусенький.

Милда. Значит, можно взять прилагательное и прибавить к нему — енький, — усенький.

Варвара. Можно и — еночек, — усик, — усеныш. Это все?

Милда. Нет. У тебя платье найдется?

Варвара. А зачем?

Милда. Поносить.

Варвара. Тебе?

Милда. Да. Я не испорчу.

Варвара. Чудно. А еще что?

Милда. Моя папка с бумагами у тебя?

Варвара. На.

Милда (роясь). Тут была одна бумажка. Нету. Что за черт! Куда могла подеваться? Слушай, кто-нибудь здесь рылся? Говори, я просто спрашиваю.

Варвара. Филиринов.

Милда. Ах, вот ты с кем… Берегись, Варвара.

Варвара. Чего берегись?

Милда. Он кокаинист. Гнилой он.

Около второй ширмы.

Похоронщик. Здесь кто есть? Звонили мне. А покойничек где? Вот он, одиночка! Ну ничего, мы родственников найдем. (Идет к старухе.)

Старуха. Вам чего?

Похоронщик. Водицы ведерко не найдется, красавица?

Старуха. Эх, откуда тебя такого веселого принесло?

Похоронщик. Мы от Бюро похоронных процессий. У вас тут покойничек объявился.

Старуха. Есть тут ведро — ребят мыла, да только…

Похоронщик. Мы не бесплатно. Извольте полтинничек. Извольте. Так. Сейчас приступим. (Скрывается.)

старичоК. Испить бы где. Слабый я. А всюду заперто. Водкой облили меня. А дочки нет. Сердце мое слабое.

Дисциплинер. Вон вода. Действуйте, праотец.

Старичок пьет.

Похоронщик (суетясь). Где же покойник? Покойник где?

Дисциплинер. По-моему, ведро покойнику много.

Похоронщик. Обмыть?

Дисциплинер. Нет, попить.

Похоронщик. Попить? Это покойник? Так как же это? Дедушка!

Старик. Вам спасибо, дорогой. По гроб не забуду, что воды принесли.

Похоронщик. По чей гроб? Тетка, не нужно ведро-то. Воскрес старичок. Полтинник бы с тебя обратно.

Тетка. Не знаю. Не родился еще тот, кто бы с меня полтинник выдрал.

Похоронщик. Нет, тетка, неправильно это. Только сегодня я в огорчении, а вы в воинственности. Я уже за полтинником зайду.

Дисциплинер. Плохи дела?

Похоронщик. На гробах сижу.

Дисциплинер. Обидно. Товар-то портится. Еще цинковые ничего.

Похоронщик. Я думаю.

Дисциплинер. Чистый цинк?

Похоронщик. Да.

Дисциплинер. Тяжелый небось?

Похоронщик. Цинку пудов на пять.

Дисциплинер. И дорогой?

Похоронщик. Рублей на триста.

Дисциплинер. Знаете что, продайте мне полфунта гробу. Для электрических элементов.

Похоронщик выбегает.

Милда. Варвара, спасибо. Всего хорошего. Понатужься, приходи на собрание. Дисциплинер, идем. (Уходят.)

Отряд добов[4] входит в дом.

Старуха. Кого надо?

Доб. Квартиру перемонтировать. Жильцов нет?

Старуха. Разбежались от покойника.

Доб. Откуда начать можно?

Перемонтаж. Вбегают жильцы.

Жилец. Почему рушат?

Жилица. Водопроводчики?

Жилец. Почему ковры сняли?

Жилица. Фикусы! Фикусы!

Жилец. Что за фокусы?

Жилица. Дворника.

Доб. Здесь — угол для занятий, там — общие спальни, тут — столовая…

Дворник. В чем скандал?

Жилица. Все перевернули. Хулиганы!

Дворник. Кто будете?

Доб. Дружина организаторов быта. Нас вызвали.

Дворник. Сюда?

Доб. Вот путевка.

Дворник. Квартира пять, а здесь три. Придется вам очистить квартиру.

Доб. Граждане, но так ведь лучше!

Жилец. Валитесь! Валитесь!

Жилица. Мои подушечки!

Дворник. Может, и лучше, а придется выбираться. Прошу, граждане.

Добы уходят.

Доб (вернувшись). Тут я у вас клопа раздавил. Так позвольте возвратить вашего клопа, а то претендовать будете.

Жилица. Это не мой клоп. Это соседки.

Жилец. Врет, грязава.

Жилица. Боже, как тоскливо, когда кругом идиоты.

Жилицы (из-за ширмы). Сама идиотка!

Сцена «Хулиганы»

Ворота в парк к клубу. Из клуба — музыка. Два хулигана.

Первый. Что ж ты, Ленский, не танцуешь?

Второй. Не пускают. Сволочи. Дружину набрали. Я б этой дружине вразбивку кирпичом ноги поразмякал.

Первый. Ерунда. Тихохонько. Скромнехонько. Только влетит.

Второй. Узнают. На черной доске. Петр долгоносый там дежурит.

Первый. А девочки — там. А жарко — там. А музыка — там.

Второй. Отстань.

Первый. Брось фуфыриться. Не уходит. Я попробую втереться. Компанию сладим, дружину вышибем, тогда приходи пиво пить. Не уходи. (Убегает.)

Андрюша и Ксеничка.

Андрюша. Не уходите, Ксеничка.

Ксеничка. Нельзя, Андрюша. Сестра заругается.

Андрюша. Ксеничка. Я вас проводил. Теперь вы меня проводите до конца ограды.

Ксеничка. Андрюша, поздно уже.

Андрюша. Ксеничка. Я скоро у нас в гараже мотоциклет получу — сам ездить буду.

Ксеничка. И меня покатаете?

Андрюша. Обязательно, Ксеничка.

Ксеничка. Андрюша, милый.

Андрюша. Я уже себе фанерой угол отделяю. Вы ко мне придете, Ксеничка.

Ксеничка. Андрюша, что вы говорите.

Уходят.

Голоса у клуба:

— Ну-ну!

— Дай ему!

— Катись калачом. Стервятина.

— Товарищ, без крика.

Сваленная в комок группа — дружинники выставляют хулиганов.

Дружинник. Брось, товарищ, кусаться.

Второй хулиган. Не смеешь. Ты хулиган.

Второй дружинник. Брось хулиганить.

Третий хулиган. Меня напрасно захватили.

Первый дружинник. Ничего не напрасно. Оставь подножку.

Ашкин. Я рабочий.

Первый дружинник. Хулиган ты.

Ашкин. Не смеешь рабочего гнать из рабочего клуба.

Второй дружинник. А ты посуду не бей.

Ашкин. Не твою посуду бью. (Поднимает кирпич.) Я ж тебя, гад, изуродую.

Дружинник. Бросьте. Не пустим. Назад!

Второй хулиган. У меня там шапка осталась.

Первый дружинник. Свистнуть милиционера.

Второй дружинник. Не стоит. Управимся.

Первый дружинник (Ашкину). Отойди.

Ашкин (зайдя сбоку). Вот тебе, сволочь.

Второй дружинник. Голову? В кровь?

Первый дружинник. Ничего, дойду. Не пускай их.

Дружинники отступают. Хулиганы за ними. Хулиган у стены цыком подзывает второго. Шепчутся.

Ксеничка…А я ему говорю: «Нет, вы не смеете так нахально разговаривать».

Андрюша. В коридоре?

Ксеничка. Ну да, и прямо днем.

Андрюша. Жаль, меня там не было.

Хулиган. Товарищ.

Андрюша. Меня?

Хулиган. Прикурить дай.

Андрюша дает прикурить.

Ксеничка. Андрюша, ну давайте прощаться.

Андрюша. Ксеничка, ну еще раз.

Ксеничка. Нельзя, Андрюша. Сестра будет мне кричать, что я гулящая.

Андрюша. Она не смеет, Ксеничка. Вон до того столба. Ну не упирайтесь.

Ксеничка. Ах, Андрюша, какой вы настойчивый. Ну разве можно так.

Андрюша. Ксеничка. Я на стену повешу ковер, а на ковер два кинжала сделаю и серебряной бумагой от шоколада обклею.

Ксеничка. Андрюша, вот столбик. Дальше нельзя.

Андрюша. Ну, я вас еще провожу два столбика. Ксеничка, смотрите, если он опять будет в коридоре разговаривать…

Ксеничка. Я даже обращать внимания не стану.

Андрюша. Смотрите, Ксеничка.

Ксеничка. Андрюша, как можете вы мне не верить?

Андрюша. Ксеничка.

Ксеничка. Ну вот и до свидания.

Андрюша. Ну еще пять шагов.

Ксеничка. Ах, Андрюша. Не тяните меня. Ну вот, пять шагов.

Андрюша. А теперь я вас пять шагов. Раз, два, три, четыре, пять. Ксеничка, у меня только ковра нет. Прошли бы до меня.

Ксеничка. Что вы.

Андрюша. А завтра?

Ксеничка. Не знаю.

Андрюша. Ксеничка, идите сюда. Здесь темно. Я вам на ухо.

Хулиган кашляет. Ксеничка отшатывается.

Ксеничка. Кто-то смотрит. Стыдно. Не идите за мной. Сестра вдруг вышла, увидит, заругается. Уходите.

Андрюша уходит. Ксеничка идет назад. Из сада гул компании.

Голоса:

— Хватануть его по карточке.

— С черного хода не пробовал?

— Везде дружина.

Ксения проходит мимо. Первый хулиган заступает ей дорогу.

Первый хулиган. Барышня.

Ксения. Я не подаю… Ах, пропустите.

Первый хулиган. Позвольте закурить.

Ксения. Что вы говорите? (Метнулась в сторону. На дороге второй хулиган. Обернулась назад.)

Второй хулиган. У вас, барышня…

Ксения. Я не курю. Андрюша!

Зажал рот, схватил. Потащил. Набежали Третий и Четвертый хулиганы.

Третий хулиган. Становись.

Первый хулиган. Я вперед.

Четвертый хулиган. Иди четвертым.

Первый хулиган. Почему?

Четвертый хулиган. Ты больной. От тебя еще заразишься.

Первый хулиган. Плевать хотел.

Четвертый хулиган. Становись четвертым.

Первый хулиган. Становись скорее. Тихо.

Ашкин. Куда становись?

Третий хулиган. Не лезь не в очередь.

Ашкин. Куда становись?

Четвертый хулиган. Я третьим.

Ашкин. А я, значит, восьмым.

Первый хулиган. Тише… Нарвешься.

Андрюша (прибежав). Где?

Ашкин. Чего толкаешься?

Первый хулиган. С которой ходил?

Андрюша. Ну да.

Первый хулиган. Туда ушла. Туда.

Андрюша. Мне послышалось, звали меня.

Андрюша убегает.

Третий хулиган. Рот ей зажми. Платок засунь.

Андрюша (прибежав). Нет, будто отсюда кричала.

Ашкин. Чего маешься, земляк. Становись в черед.

Андрюша. В какой черед? Куда этот черед?

Четвертый хулиган (зажимая рот Ашкину). К автобусу.

Ашкин. Во-во, к автобусу.

Андрюша. Куда ехать?

Ашкин. А я со стройки. Вон на стройку поеду. Я штукатур. Я восьмой, а ты будешь четырнадцатый.

Андрюша. Ах, господи. Ну же слышал, как крикнула.

Первый хулиган. Мент шпилит. (Ко второму хулигану.) Пойди задержи.

Второй хулиган. Как — задержи?

Первый хулиган. Устрой драку с Ленькой для виду, потом помиришься. (Уходят.)

Голоса:

— Повернули мильтона.

— Здорово задрались.

— Разнимать пошел.

— Скорей. Скорей там.

Милиция и два хулигана.

Милиционер. Гражданин, не вырывайся.

Второй хулиган. Не смеешь брать. Пусти.

Милиционер. Гражданин, смирись.

Второй хулиган (тянясь к Третьему). Я тебе покажу рукава рвать.

Милиционер. Стой, гражданин. Стой, говорю.

Хулиган вырвался, побежал. Милиционер — свисток ко рту. Хулиган его отбил ото рта.

Милиционер. А, ты вот как. Стой, стрелять буду. (Свистит.)

У очереди. Последние разбегаются.

Второй милиционер и хулиган.

Первый милиционер. С пулей не шути.

Андрюша (пробегая). Господи! У сестры ее нет.

Второй милиционер. Гражданин в кожанке, подойдите.

Андрюша. Чего подойти? Занят.

Второй милиционер. Помогите вот этого…

Первый хулиган. Я у тебя прикуривал, а ты меня вместе с мильтоном брать будешь?

Первый Милиционер. Ну, гражданин, слышишь?

Андрюша. Некогда мне.

Стон, выползает Ксеничка.

Андрюша. Кто такой?

Первый Милиционер (хулигану). Стой! Убери нож! Все равно поста не убьешь. А на этом посту все равно милиционер стоять будет.

Ксеничка. Андрюша… больно… меня… Много…

Андрюша. Ксеничка! Ксеничка… Тебя? Кто?!

Ксеничка. Много… В очередь…

Андрюша. Изнасиловали… Ксеничку… Сволочи… Очередь… к автобусу… Ксеничка… Кто?

Ксеничка. Вот. (На хулиганов.)

Андрюша. Милиционер! Товарищ… Моя… эта… Моя… Мне обещалась. Испоганили… ее… обгадили… они сейчас… за углом… Милиционер… товарищ… Кровь им выпустить, жабам. Дай (хватает револьвер), дай перестреляю. Сил нет моих.

Милиционер. Оставь револьвер.

Андрюша. Дай. Тоска мне. Убью своими руками… Они… Мою… Гадины… Расстрелять их.

Милиционер. Если надо — их Советская власть и расстреляет. Убери руки.

Андрюша. Ксеничка… как же… А ковер-то как?

Сцена «Хочу ребенка»

Комната Милды. Входят — Милда с портфелем, Дисциплинер с узелком.

Дисциплинер. В том углу лечь, как всегда?

Милда. Почем спрашиваешь?

Дисциплинер. Может быть, у тебя новый распорядок. Может быть, ты полюбила ходить по комнате.

Милда. Ничего я не полюбила. Хочешь чаю?

Дисциплинер. Чай вреден на ночь. В нем есть алкалоид теин, который действует возбуждающе.

Милда. Ты сейчас ляжешь?

Дисциплинер. Ес, как сказал бы Чемберлен. Во-первых, мне надо заниматься завтра утром, а тебе надо заниматься сегодня вечером.

Милда. Ладно, устраивайся. Я на тебя не смотрю.

Дисциплинер. Можешь смотреть. Я тебя не стесняюсь. Милда, ты рубаха-парень. Ты совсем не похожа на женщин. У тебя только один недостаток — мало турецких диванов. А я, хоть и изобретатель…

Милда. Возьми тулуп. (Бросает ему шубу.)

Дисциплинер (раздеваясь). Опять тезисы.

Милда. Да, к конференции культпросветчиков.

Дисциплинер. Скучный народ.

Милда. Что значит скучный? Капитулянтский уклон.

Дисциплинер. И тебе культпросветчики не надоели?

Милда. Мне твои брехала надоели, Дисциплинер.

Дисциплинер. Ах, Милда, как ты туго поддаешься русификации. Живешь в РСФСР и не знаешь, что слова «брехала» в русском языке нет.

Милда. Ну, брехни надоели.

Дисциплинер. Брехня, Милда, к сожалению, не имеет множественного числа.

Милда. Ну ладно, ты сам понимаешь.

Дисциплинер. Я, конечно, понимаю, что с двумя квартирохозяйками в один вечер ссориться вредно. (Ложится, ерзает.) Милда!

Милда.…согласование на местах. (Зажимает в книге.) Что?

Дисциплинер. Ты видела «Мандат» у Мейерхольда?

Милда. Ну, видела. Хорошая пьеса.

Дисциплинер. Я тебя о пьесе не спрашиваю. Ты не Блюм. Ты помнишь, прислуга села на пистолет?

Милда. Помню.

Дисциплинер. Со мной точь-в-точь то же самое. Чувствую, что пистолет, а достать не могу. Возьми эту артиллерию.

Милда вытаскивает наган из шубы.

Милда. Как ты можешь спать в сапогах, Дисциплинер?

Дисциплинер. А если ночью пожар будет, как я побегу?

Милда. Ведь это негигиенично.

Дисциплинер. Могу снять. (Копается в ногах.)

Милда. Слушай, Дисциплинер. Ты грязен, как виен цуукс.

Дисциплинер. Прошу перевода.

Милда. По-латышски это значит — как свинья.

Дисциплинер. Могла и не переводить.

Милда. Ты, вероятно, год не был в бане.

Дисциплинер. Милда, это глупо. Как я могу быть в бане? Там моются всякие обыватели и черт знает кто. Сплошная зараза и совершенно некультурный способ мойки, соответствующий низкому развитию производительных сил в крестьянской стране. Как последовательный социалист, я понимаю так: у каждого гражданина ванна — как в лучших гостиницах. А над ванной краны: горячий и холодный. И вот сажусь в ванну, и открываю кран, и подставляю копыта…

Милда. Значит, пока не будет социализма, ты не будешь мыть ноги?

Дисциплинер. Согласование на местах.

Милда. Какое согласование?

Дисциплинер. На этом месте ты остановилась в тезисах. Продолжай. Спокойной ночи.

Из-за стен музыка.

Милда. Опять музыка. Мне трудно под нее работать.

Дисциплинер. А мне легко под нее спать.

Милда шепчет, листая книгу, и делает отметки. Стук в дверь.

Милда. Да.

Управдом входит.

Милда (оглядываясь). A-а? Товарищ управдом. Насчет отопления? Вон там что-то треснуло. (Жест в сторону парового отопления.)

Управдом. Какое отопление?

Милда. Паровое. (Внимательно роется в книге, вставляя реплики между делом.)

Управдом. Я не по этому делу. Мой рабочий день кончен. Можно присесть?

Милда. Да… Садитесь.

Он поворачивает ключ в двери и подходит к столу. Следующая его речь в пунктах остановок. Она перебивается репликами «ага»… «да»… «понятно».

Милда. Очень редко.

Управдом. А театр?

Милда. Не люблю.

Управдом. А музыку?

Милда. Не перевариваю.

Управдом. Я тоже работаю как зверь. Восемь часов в сутки, но зато умею отдыхать. Без веселья нет отдыха. А нервы ни к черту. Смеяться разучился, только зубы скалишь злобно. Но выпьешь хорошенько… Вы пьете? Выпьете, может быть? Я принесу.

Милда. Нет.

Управдом. Вы меня не слушаете. Видите, товарищ… то, что я скажу, вам покажется, может быть, странным… но я знаю вас как человека, абсолютно лишенного предрассудков… Это не комплимент… Это факт… Вы слушаете? Ну вот, видите, жена моя неделю тому назад уехала к отцу… Я один… Срок достаточный, чтоб назрела непреодолимая физическая потребность в женщине… Не к проституткам же идти, вы сами понимаете… Я давно наблюдаю вас и знаю, что вы здоровый, крепкий человек, одинокий… прекрасный товарищ. Вряд ли вы откажете товарищу в такой понятной просьбе… да? Значит, можно?

Милда (оторвавшись). Простите, товарищ. Я очень невнимательно вас прослушала. Будьте добры повторить.

Управдом. Черт знает что… в двух словах… У меня, видите ли, руки дрожат, и я одурел совсем: жена уехала — нужна женщина…

Милда. При чем здесь я?

Управдом. Вас прошу… Вы живой человек… Не можете же вы без мужчины… какие-нибудь полчаса… по-товарищески…

Милда. Товарищ…

Управдом. Я знаю. Я спятил. (Берет ее за руку.) Абсолютно нормален, абсо…

Милда. Товарищ.

Управдом. В чем дело? Если вы увидите больного — так дадите ему лекарства, если увидите голодного — дадите ему хлеба.

Милда. К больному я вызову неотложную помощь, голодного направлю на питательный пункт, а вам… товарищ…

Управдом. Чего вы боитесь? Ребенка? Не беспокойтесь, я тоже понимаю толк в противозачаточных. У меня с собой… Какое мещанство. Чего боитесь?

Милда. Ничего не боюсь. Триппера боюсь… Идите на бульвар или…

Управдом. Или?

Милда. Или у себя в комнате разрешите вопрос без женщины.

Управдом. Так. Вы думаете? Вы убеждены?

Милда. Онанизм в вашем возрасте и в вашем положении, по-моему, только полезен.

Управдом. Не ваше дело. Так вы не хотите?

Милда. Не хочу.

Управдом. Какое идиотское мещанство. Тупая пошлость.

Милда. Вы кончили?

Управдом (зажимает ей рот, тащит к кровати). К черту… ложись… ложись…

Милда свободной рукой нашаривает револьвер, не достает, нащупывает книгу, бьет книгой управдома в бок, отталкивает.

Милда. Вон отсюда!

Управдом отскакивает и наступает на Дисциплинера.

Дисциплинер. Осторожно! Что за гадость! Милда!

Управдом. А-а-а! Ну, теперь все понятно… Извините…

Дисциплинер. Что понятно?

Управдом. Вас не касается. Я с ней разговариваю.

Милда. Дисциплинер! Открой ему дверь.

Управдом. Назад! Чтоб до меня вышибала дотронулся!

Дисциплинер. Я вышибала? Ты, сукин сын!

Управдом. Потише.

Дисциплинер. Катись, мерзотина!

Управдом. Благоволите потише, мужчина. Здесь не публичный дом, кругом спят.

Дисциплинер. Скотина. Сволочь. Я же тебе из морды…

Милда. Дисциплинер, стой…

Дисциплинер…крошево сделаю…

Милда. Дисциплинер, считай!

Дисциплинер. Я тебя размалюю.

Милда. Считай, слышишь.

Дисциплинер. Я тебя изуродую, разъедай твою купорос.

Милда. Дисциплинер!

Дисциплинер. Я тебя раз…

Милда (растолкнула их). Считай.

Дисциплинер (жалобно). Два… три… четыре… (Хочет выбросить сидящего на полу управдома, но дверь заперта.) Милда, ключ у тебя?

Милда. Дверь открыта.

Дисциплинер. Заперта.

Милда. Предусмотрительный малый. Отоприте.

Руки управдома дрожат.

Дисциплинер, открой.

Руки Дисциплинера дрожат.

Дай сюда. (Открывает дверь.)

Управдом. С этой гадостью надо покончить.

Милда. Совершенно верно, товарищ управдом.

Голоса в коридоре:

— В чем дело?

— Скандал?

— Кто скандалит?

Скрипучий голос. Работать не дают. Прекратите безобразие!

Управдом. Беспризорные граждане в комнатах валяются.

Милда. Вы за этим сюда приходили?

Управдом. Ш-ш. После десяти часов разговор в коридоре воспрещен. Просил бы подчиняться правилам. До свиданья. Запомните, до свиданья.

Милда. Были гады в Гражданскую, есть гады и в наше время.

Дисциплинер. Милда! Запереть?

Милда. Не надо. Теперь не придет.

Дисциплинер. Пятым томом? (Поднимает книгу.)

Милда. Помогла книжка. На тебя он больно наступил? Ложись спать.

Тишина. Милда занимается.

Увязка школ… школ… увязка школ с полит…

Вот шибзик — на шермачка заявился… противозачаточные… Увязка школ…

Дисциплинер. Напрасно ты меня считать заставила.

Милда (после молчания). Дрянь, из работы вынул. Придется спать. (Ложится. Темно. Окликает.) Дисциплинер.

Дисциплинер. А?

Милда. Не спишь?

Дисциплинер. Не сплю.

Милда. Вот он… Прибежал — нервы, видишь ли, разболтались. Хочет, а мне вот противно.

Дисциплинер. Дезорганизация… Это половой невроз… Все мы сейчас больны.

Милда. Нет. Слушай. У меня в голове путается. Как ты думаешь, может женщина хотеть хорошего ребенка без мужа?

Дисциплинер. Что значит «может»? Должна хотеть. Именно без мужа. Сейчас что? Хаос, случайность. Люди сваливаются в случке там, где встретились: вагон — вагон, канцелярия — канцелярия, общежитие — общежитие. Милда, есть дикари, которые запрещают на свадьбах напиваться, чтобы не портить потомства. А у нас нарочно налижутся. Что удивляться, что дети наркотиков, сифилитиков, алкоголиков выходят идиотами, эпилептиками, золотушными, неврастениками. Сифилис, сволочь. Он спрячется, и выскочит через четыре поколения, и съест человека. Ты смотри, какие сорта пшеницы, какие кочаны капусты, каких изумительных лошадей и собак получают, искусственно спаривая лучших родителей.

Милда. Дисциплинер, одну минуту.

Дисциплинер. Постой, Милда. К черту мужей. С ними одна путаница. Что ты скажешь про шприц? Государство дает лучшим производительницам лучшие сперматозоиды. Государство поощряет такой подбор. Этих детей оно берет на свое иждивение и прорабатывает породу новых людей.

Милда. Дисциплинер, я тебя не про то спрашиваю.

Дисциплинер. Таким образом научный контроль будет над человеком не только во время воспитания, не только во время родов, но и во время зачатия.

Милда. Стой, болтун. Без мужа — это значит, я хочу ребенка, но не хочу мужа, не желаю семьи. Вот я ему говорю: дай мне ребенка.

Дисциплинер. Ты? Именно ты?

Милда. Дисциплинер, дурак, неужели ты не понимаешь? Что ты издеваешься?

Дисциплинер. Я?

Милда. Женщина я, по-твоему, или нет?

Дисциплинер остолбенел, бросился к одежде, накинул штаны, выбежал.

Милда. Хочу ребенка. Ребеночка мне. Сил нет. Работа из рук валится. Хочу ребенка.

Сцена «Бал. Шимми»

Саксаульский. Граждане, торопитесь.

Первый кавалер. Торопитесь.

Первая дама. Дитя, торопись, торопись.

Второй кавалер. Пись, пись, пись.

Вторая дама. Как пусто, неуютно.

Первый кавалер. Уют — это мы сами.

Студийка. Это ваш интимчик? Почему такой пустой? Строители хотели его уже начать ломать, но почему-то не успели. Очень приятно.

Первый кавалер. Значит, завтра с утра наш интимчик перестанет существовать?

Саксаульский. Есть все данные, что его удастся перенести в Деловой клуб.

Второй кавалер. За чем дело стало? За деньгами?

Саксаульский. Не в деньгах дело. А тут образовался какой-то кооператив матерей. Они предпочитают забрать клуб под свои пеленки.

Первый кавалер. Клуб рискует отойти к матерям.

Саксаульский. Приняты меры, граждане, приняты меры.

Китти. Я сегодня видела этих матерей.

Второй кавалер. Могила?

Китти. Сплошная тоска.

Саксаульский. Довольно болтать. За инструмент.

Вторая дама. Рояля нет.

Филиринов. Рояль сегодня качался над панелью, как лакированный висельник, и в крышке рояля отражались трамваи.

Саксаульский. Не надо рояля. Мы сами себе рояль. Оркестр.

Образуется оркестр губной, начинается шимми. Все танцуют и припевают. За окном Гринько, Яков и техник.

Гринько. Смотри, что делается-то! Батюшки. Пузом на пузо. А этого толстого зубами за ухо взяла. Наши так не умеют. Нет, не умеют.

Саксаульский (к Китти). Вам хорошо?

Китти. Очень.

Саксаульский. Правда, приятное общество? Богема высшего полета.

Китти. Я теперь тоже богема?

Саксаульский. Да.

Яков. Люльку скинешь. Тише. Смотри, у того затылок красный, ветчина через воротник свешивается. Ых, как бы я по этому затылку. Буржуй.

Саксаульский. Вон та, в черном — Ярцева.

Китти. Ах, вот как?

Саксаульский. А этот, худой, — Свистельский.

Китти. Неужели?

Саксаульский. А те трое — Смурский, Снарский и Лерский.

Китти. Какие замечательные!

Гринько. Какой буржуй? Бухгалтер, а вон другой. Смотри, чулки-та, а ноги у баб блестят-то. Как она в него вмялась! Все равно, будто четвероногий человек о двух задницах по комнате мается. Прямо цирк.

Яков. Запрещено у нас в Советской этот фокс танцевать или нет? Давай кирпич. Я им сейчас звиздану…

Гринько. Брось.

Яков. Чего брось, отодвинься.

Гринько. Оставь кирпич. Не хулигань.

Яков. Буржуев, нэпачей покрываешь? Сволочь ты.

Гринько. Не лайся. От них вреда нет. Одна аренда. Бросай кирпич. (Хватает Якова за руку с кирпичом.)

Яков. Не яри. Я тебя.

Гринько (заламывает руку Якова; через плечо ему). Товарищ десятник.

Десятник. Чего?

Гринько. В бывшем клубе ломать можно?

Десятник. С утра будем.

Гринько. А ежели есть свободные руки, начать можно?

Десятник. Ладно.

Гринько. Хочешь потолок ломать?

Яков. Хочу нэпачей бить.

Гринько. Нэпачей бить нельзя. Штукатурку ломать можно. Пойдешь потолок ломать?

Яков. Буржуев штукатуркой бить?

Гринько. Забубнил. Никого не бить, делать очередной сектор строительной работы в помещении двадцать три «а», понял?

Яков. Ну ты, брат, и хитрюга.

В разгар шимми на люльке влетают в клуб под потолок. Сыплется штукатурка.

Гринько. Извиняемся, граждане. Спешная работа. Видите, в три смены работа. Надо скорее дом перестроить. Простите за беспокойство.

В толпе крики:

— Возмутительно!

— Оскорбительно!

— Унизительно!

Яков (долбит потолок). Эх, брат. Лихо дерево. Штукатурка. Лихо дерево.

Гринько. Бей. Поддай. Подбей-бей-бей. Дай-наддай. Наддад-даддай.

Выбегают пары. Комната пустеет.

Яков (высвечивая углы лампой). Крыс больно много. Толь от сырости, толь от сытости.

Гринько. А брось ты кирпич — считай: платье порвал — десять, манишку испачкал — семь целковых, за оскорбление — пятерку штрафу. Сколько убытку рабочему государству.

Яков. Десять, да семь, да пять — двадцать два.

Гринько. То-то.

Оба. Дай наддай наддаддаддай.

Сцена «Выбор отца»

Стройка.

Милда. Товарищ Вопиткис?

Вопиткис. Товарищ Милда, здравствуйте. Ко мне?

Милда. К вам.

Вопиткис. Бледноваты. Неважно глядите. Вероятно, шум в ушах. Да? Бессонница. Да? Нервы. Да?

Милда. У меня, доктор, нервов нет. У меня нервы — как эти тросы. Я же лошадь.

Вопиткис. Ну, зачем такие преувеличенные выражения!

Милда. Видите ли, доктор…

Вопиткис. Ну, слушаю. Выкладывайте.

Милда. Я, видите ли, не для себя даже, а тут дивчина знакомая хотела бы.

Внизу волненье. Наряд милиции оцепляет стройку.

Агент угрозыска. Может быть, он не отсюда. Вы ошибаетесь.

Андрюша. Я его знаю в лицо. Ашкин?

Агент. Ашкин.

Андрюша. Емельян?

Агент. Емельян.

Андрюша. Здесь, на стройке.

Первый рабочий. Чего там приключилось?

Второй рабочий. Мильтоны набежали.

Первый рабочий (Ашкину). Не за тобой ли пришли? Морда у тебя преподобная.

Второй рабочий. Говори, стекла бил вчера или обложил кого в клубе?

Первый Рабочий. Ты чего побелел? Опохмелки захотел?

Агент. Вы Ашкин?

Ашкин. В чем дело, товарищ? Что надо?

Агент. Вы Ашкин?

Ашкин. Ну, я.

Агент. Следуйте за мной.

Ашкин. Почему? В чем дело?

Первый рабочий. Что парня дергаете с работы?

Второй рабочий. В чем обвиняете?

Агент. Вы вчера забыли вчерашнюю девицу?

Гринько. За что его волокут?

Второй рабочий. С девчонкой, что ль, баловался?

Ашкина свели вниз. Против него Андрюша.

Ашкин. Что надо?

Андрюша (рванулся, агент удержал). Товарищ.

Ашкин. Чего, говорю, надо?

Андрюша. Забыл, значит?

Ашкин. Пьян был.

Андрюша. А как девчонку за стену завели, а как над ней очередь встала, ты восьмой стоял, еще хвастал.

Ашкин. А тебе что за дело? Ты тут кто?

Андрюша. Я кто?

Ашкин. Да, ты кто?

Андрюша. Я жених девчонкин. Ты знаешь, что вы с ней сделали? Ты знаешь, что тебе за это будет? Высшая мера. Да.

Ашкин. Ну, ты. Ну.

Подходят двое рабочих с носилками. Ашкин решил, что на носилках тело.

Чего такое?

Рабочие ставят носилки.

Не надо. Убери. Не открывай. Не надо.

Его милиция хватает за руки.

Чего мертвых носите. Убери!

Рабочие скидывают рогожу, бадьи и начинают красить.

Агент. Один был?

Андрюша. С приятелями.

агент. Надо пошарить здесь. (Допрашивает Ашкина.)

Ашкин. Ладно. Все крутили, все и отвечаем. Что, я один отвечать буду? Тогда и остальных бери. Все в очереди стояли.

Агент записывает.

Первый рабочий. Не иначе как слободская шпана его подбила.

Гринько. Вот тебе и девчонка.

Яков. Ерунда это. Неправильно. Девчонку слапал. Сами девчонки виноваты, стервы.

Гринько. Чего орешь?

Яков. Ничего не орешь. Сами девки виноваты. Чего он сделал? Выпил и сослепу на бабу полез. А что бабы делают? По улице идешь, все равно как по спальне. Икры розовые шелковые, обсосанные. Зады пялятся. Губы в кровь раздавлены. Чего они меня дражнят. Они со мной спать пойдут? Они с богатенькими спать пойдут. Я хожу на бабу голодный — а она по улице задницей вертит. Духами дышет, пудрой обсыпана. Она целый день так дражнится, все равно где — в канцелярии, в столовой, на службе. Тьфу. Так попалась — не пеняй.

Вопиткис. Слышите?

Милда. Хулиганы.

Вопиткис. Почему хулиганы? Крепкие здоровяки. Таких здоровяков, как этот Яков, — поискать, редкостная пара.

Милда. Здоровые парни?

Вопиткис. Ни чахотки, ни неврастении, ни венерики — выставочные экспонаты. Гордость нашего спортзвена. Ну, мы отвлеклись. Продолжайте. Что ваша подруга?

Милда. Подруга?

Вопиткис. Ну да. Просила вас узнать у меня о чем-то…

Милда. Вылетело из головы. Сейчас припомню.

Вопиткис. Ну, припоминайте.

Милда идет к паре.

Яков. А если человека задразнили, он и на смерть пойдет.

Гринько. Брось. Девчонку вдесятером занасиловали.

Первый рабочий (жениху). Насмерть?

Андрюша. Конечно, нет. Какая это невеста. Только я так не оставлю. Я их найду. Пусть расстреляют.

Милда. Товарищ.

Гринько. Вы меня?

Милда. Да, и вашего товарища. Вон того.

Гринько. Фролка! Вот это да!

Яков. Гринь. Кран влево на полметра.

Гринько. Постой минуту.

Яков. Чего там?

Гринько. Помнишь в клубе товарища? Завертел, а он бабой оказался.

Яков. Ну так я при чем?

Милда (Якову). Здравствуйте, товарищ. На одну минуту можно вас попросить вниз?

Яков. Не особо можно. Я к тому и не видел, как он вас схватил.

Милда. Я не за тем.

Яков. Ну, слушаю.

Милда. Скажите, ваш отец и дед из крестьян или рабочие?

Гринько(передразнивая). И что вы делали до шишнадцатого года, а если нет, то почему?

Яков. Анкету, что ль, заполняете?

Милда. Нет, это мне нужно.

Гринько. Для доклада?

Милда. Да, вроде.

Гринько. Бабы наши говорили, что вы им все доклады читаете. Строгая, говорят. Нераспорядительность. Распыление времени. Распыление энергии. Пороки.

Милда. Чего это?

Гринько. Вас так дрязнят за строгость — прямо, говорят, монашенка.

Яков. Это вы ясли налаживаете?

Милда. Я. А что?

Яков. Ничего. Полезно. Я смотрел у инженера планы. Когда дом отстроится, тут не ясли, а целый дом матери и ребенка будет. На месте старого клуба. А клуб — в нижний этаж.

Милда. Извиняюсь, мы отклонились.

Гринько. Вы насчет дедов? Мой дед мужик, а отец дьячок. А вот он — прямо граф. Отец и дед — путиловские металлисты.

Милда. Еще вопрос: были ли у вас в роду пьяницы?

Яков. Дед, кажется, пил.

Гринько. Мои — староверы.

Липа. Эй, там, берегись! (Катится в вагонетке по рельсам вниз.)

Гринько. Осторожно! (Хватает Милду и удерживает.)

Яков перескочил через рельсы.

Яков. Липка, дура. Переехать так можешь. Чего, ошалела?

Липа. Не лайся. Не зевай. А то после работы тебе накладу.

Гринько. Наклади. Он, черт, вашу сестру тут честил.

Милда. Не уходите минуту, я сейчас. (Идет к доктору.)

Липа. Это кто такая?

Гринько. Это такая солдат-баба. Сурьезная. И нами интересуется.

Липа. Смотри, Яшка.

Яков. Смотрю.

Вопиткис. Вспомнили, о чем просила ваша подруга?

Милда. Вспомнила. Она ставит вопрос так: кто лучше отец — осмотрительный или удалой?

Вопиткис. Смотря по характеру матери. А эта женщина относится к числу горячих, вспыльчивых, или нет?

Милда. Сухая, рассчитанная педантка.

Вопиткис. Тогда нужно брать того, кто перебежал через рельсы… Виноват, я хотел сказать — удалого.

Милда. Спасибо, доктор.

Вопиткис. Не стоит, товарищ Милда. Больше ваша подруга ни о чем не говорила?

Милда. Нет, всего…

Вопиткис. Товарищ Милда. Если ваша подруга давно не рожала, скажите ей, что очень существенно для верности зачатия сделать промывание матки раствором соды. Хотите, дам рецепт?

Милда. Ладно. (Берет рецепт.) Спасибо. Стойте, вы написали рецепт на мое имя. Исправьте. Подругу мою зовут…

Вопиткис. Я не буду его исправлять. Всего хорошего.

Гринько. Задерживаете, товарищ.

Милда. Выясняла кое-что.

Гринько. Насчет дедушки?

Милда (к Якову). Меня, товарищ, особенно интересуете вы.

Гринько. Не везет мне. Дьячок подвел.

Милда. Вы, выходит, стопроцентный пролетарий.

Яков. Ничего не стопроцентный. Врет он вам. Балагур.

Милда. Как не стопроцентный?

Яков. Ну да. Отец у меня кондуктор, а не путиловец.

Милда. Но не интеллигент?

Яков. Нет, конечно, не интеллигент.

Милда. Товарищ, у меня к вам просьба Здесь разговаривать неудобно, и вам работать надо. Не зашли бы вы ко мне сегодня вечером?

Яков. Не мастер я разговаривать. Или работу какую дать хотите?

Милда. Да, есть дело. Приходите. Часов в девять можете, или в десять?

Яков. В десять? Поздновато. На работу-то в шесть выходить.

Милда. Ну, в девять.

Яков. Ладно. Куда прийти?

Милда. Вот мой адрес. Всего, товарищ.

Гринько. Товарищ!

Милда. Да?

Гринько. Вот у меня прадедушка разбойником был.

Милда. Да? Очень интересно.

Гринько. Но несущественно?

Милда. Да. (Уходит.)

Гринько (бросает шапку). Эх! Неинтересны наши бабушки! Полметра балку влево. Эй, штукатур, черт! Почему не на месте?

Яков. Сам созвал, а теперь звонишь. (Бежит вверх.)

Липа. Яков, вечером в сад пойдешь?

Яков. Не знаю. Не скажу. Освобожусь — пойду.

Выводят под конвоем Ашкина и еще двоих.

Агент. Пошли.

Ашкин. Прощай, ребята.

Рабочие (хмуро). Ладно.

Подходит управдом к агенту. Саксаульский с управдомом смотрят на процессию.

Управдом. Взялись за голубчиков. Теперь легче будет.

Саксаульский. Нашим женам по улицам пройти нельзя. Эту сорную траву надо выполоть.

Управдом. Расстреляют пару молодчиков — живо притихнут.

Милда. На улице притихнут, а в комнатах?

Саксаульский. В чем дело?

Милда. Сами хороши. (Уходит.)

Саксаульский. Это та самая ясельница.

Управдом. Необычайно вредная тварь.

Сцена «Зачатие»

Дом. Освещенные окна. Филиринов и Вопиткис.

Голоса:

— Зажги красный.

— Не зажигай.

— Открой пианино. (Музыка.)

Филиринов. И есть после сумерек час, когда покончено с нужной работой. Тогда дома воркуют, как влюбленные гиппопотамы.

Вопиткис. Прожили без искусства? Без стихов, без музыки, без влюбленности. Дома стонут от изнеможения.

В доме начинается стихотворье:

«Это было у моря».

«Ах, опять, ах, опять без возврата».

«Бейте в площади…»

Внизу, в воротах, фигуры хулигана и женщины.

Хулиган. Придешь в пивную?

Женщина. Приду. Пусти.

Хулиган. Ну, пущу.

Нa высшей ноте декламации хор кончается экстазной нотой двух котов на крыше.

Филиринов. Больше стону. Больше темперамента.

Вопиткис. Половой невроз. Половая психопатия.

Филиринов. Бросьте, вас не услышат.

Мужской голос. Ближе.

Женский голос. Не надо.

Мужской голос. Ближе…

Женский голос. Ты раздавил мне губы. Пусти. Вон! Солнце, солнце…

Откуда-то идущие войска пением совпадают с последним словом строфы:

Солнце полуденное.

Жара — не подступи.

Конная Буденного

Раскинулась в степи. (Гик, свист.)

филиринов (в наркотическом обалдении). Мой город, мой гигант. Сталь, бетон, стекло. Во имя меня мчат поезда, бегут трамваи, рычат автобусы и скачут пролетки. Я хозяин!

Милиционер. Отойдите, гражданин. Вас раздавят.

Вопиткис. Опять нанюхались. Пока вы не напишете санитарную инсценировку, я вам не дам ни копейки аванса.

Филиринов. Инсценировка. Я хочу изобразить сифилис царем Ассарагона.

Вопиткис. Попридержите пегаса.

Филиринов. Не могу же я изобразить сифилис частником в толстовке.

Вопиткис. Почему?

Филиринов. Не могу.

Вопиткис. Ерунда.

Вошла Милда, бросила сверток.

Милда. Без десяти девять. Ой! Ой!

Ласкова ворвалась.

Ласкова. Милда!

Милда. Я.

Ласкова. Не раздевайтесь.

Милда. Почему?

Ласкова. Идемте. По дороге расскажу.

Милда. Куда?

Ласкова. В клуб. Там дым коромыслом. Без вас до драки дойдет.

Милда. А что?

Ласкова. Насчет яслей. Началось случайным собранием работниц, а потом встряли хозяйки. За хозяйками — студийцы. Теперь там каша. За студийцами — добы-комсомольцы.

Милда. А почему вы их не уняли?

Ласкова. Во-первых, я не в курсе, а во-вторых, куда мне с моим голосом в их крик лезть. (Разворачивает сверток.) Я думала — съестное, а оказывается…

Милда. Съестное в столе. Только, товарищ Ласкова, я очень прошу вас. Мне совершенно некогда.

Ласкова. Убраться прикажете?

Милда. Зачем так резко? Я ничего не приказываю. Я занята. У меня сегодня люди.

Ласкова. Я могу прилечь там, за ширмой.

Милда. Нет, Ласкова, это неудобно.

Ласкова. Неудобно? Я не понимаю.

Стук в дверь.

Милда. Войдите.

Входит Яков.

Яков. Здравствуйте. Ну вот, я зашел. Не опоздал?

Милда. Нет, вовремя. Будьте знакомы.

Знакомятся.

Яков. Прямо со стройки к вам, даже рук не помыл.

Милда. Вот умывальник. Действуйте, товарищ.

Ласкова. Вы не с большой ли стройки?

Яков. С ней самой.

Ласкова. Не слыхали, крик в клубе еще продолжается?

Яков. Это бабья визготня-то? Продолжается.

Милда. Товарищ Ласкова, вы поступите нехорошо, если не сходите туда.

ласКова (будто не слыша). Почему вы, товарищ, с таким презрением — «бабья визготня»?

Яков. Почему с презрением? Я просто. Визжат — за четыре квартала слышно. Ясно — визготня. Не щенячья же.

Ласкова. Строги вы к женщинам, товарищ. Строговаты.

Яков. А что с ними нежничать?

Ласкова. Не надо, значит, нежничать? Совершенно? Точно вам самому не приходилось нежничать. Значит, если вам женщина нравится…

Яков. Любовь, что ли?

Ласкова. Называйте любовь, если хотите. Тоже не будете нежничать?

Милда. Товарищ Ласкова, вы мне обещали прийти на со брание.

Ласкова. Ничего подобного.

Милда. Я еще раз прошу вас.

Ласкова. Мне гораздо интереснее побыть здесь и довести до конца спор с этим товарищем.

Милда. Товарищ Ласкова…

Ласкова. Вы мне говорили, что заняты. Пожалуйста, кончайте скорее с товарищем, и мы выйдем вместе с ним и по дороге докончим наш спор. Хорошо?

Яков. Я — пожалуйста. (Милде.) Вам вопросы заполнить?

Милда. Я товарища несколько задержу.

Ласкова. Пожалуйста, я не тороплюсь. (Якову.) Значит, на женщину надо исподлобья? По-бычьи?

Милда (Ласковой). По-вашему, надо наоборот?

Ласкова. Я вообще не понимаю, зачем создавать какую-то тяжесть, грузность, неловкость в отношениях. Легче, проще, случайнее.

Милда. Легче, проще, случайнее. Ваш принцип. Хороший принцип, только плохие от него последствия.

Ласкова. Товарищ Милда, что с вами?

Милда. У вас триппер не от этой ли случайности завелся?

Ласкова. Вы с ума сошли! Ведь я же вылечила! Что с вами? При товарище…

Милда. А чем товарищ плох? Зачем прятаться? Легче. Проще. Случайнее.

Ласкова. Ревность? Так глупо. Могли сказать просто.

Милда. Я полчаса уже говорю просто.

Ласкова. Нда… Тихоня. Долой романтику, долой романтику, а в тишине карася ловит. Триппер… Сука! (Уходит.)

Милда. Не разоряйтесь, Ласкова.

Яков. Вас рассердила подруга?

Милда. Нет, я просто не могу найти формулировок. А вы торопитесь?

Яков. Нет, у меня с полчаса есть.

Милда. Не больше?

Яков. Да я вот обещал одному человеку в сад пройтись.

Милда. А вы хотите? Выпить?

Яков. Нет, не пьющий. А вот музыку послушать или кино. Кстати, вы у меня про деда спрашивали. Я еще вспоминал и вспомнил: дед у меня силач был, всех борцов в цирке валял, а потом еще сумасшедшим он был.

Милда. Как сумасшедшим?

Яков. Буйный.

Милда. Больной?

Яков. Как сказать? Это не от болезни, а правильнее — от здоровья. У него жена была и соблудила. Ну, он в буйство пришел и ее придушил, она потом долго болела, а его пришлось в рубашку увязать. Я эту рубашку помню — рукава у нее по сажени. А вы, товарищ, писательница, что ли?

Милда. Н-нет.

Яков. А то я все вспоминал из дедовского, чего бы вам сообщить. Для доклада какого это собираете?

Милда. Я вам сейчас поясню, товарищ. Слушайте внимательно. Говорю я плохо, и вообще вопрос очень трудный.

Голос. Гражданка, вам звонят на парадном.

Милда. Будьте добры, очень прошу. Откройте и скажите, что меня нет. (Якову.) Вы, конечно, представляете себе, что вот у нас идет всеобщая стройка. Кооперация там, больницы, школы. Одним словом, чтоб человеку было лучше.

Голос. Не верят. Говорят, какая-то ваша подруга их сюда направила.

Милда. Закройте дверь. Позвонят и уйдут. А все-таки придется запереть. (Запирает дверь.)

Яков. Все дела заедают?

Милда. Да. На чем я кончила? Да, это не то. Видите, товарищ, как бы вам попроще сказать. Вы знаете, есть производство. Это когда продукты на фабриках или на земле получают, а есть воспроизводство — это когда обновляют самый род человеческий, попросту — людей рожают.

Яков. Так, понимаю.

Милда. При плохой постановке производства получается плохого качества продукт. При неправильной постановке воспроизводства получаются плохие люди: от зараженных родителей — зараженные дети, от пьяниц-родителей — слабоумные дети, от умственно ненормальных — дети-самоубийцы.

Яков. Так, понимаю.

Милда. А тут пристегивается брак, семья, которая воспитывает ребенка плохо, по образу и подобию своему.

Голос. Граждане, к вам случайно не забросили письма для номера сорок второго?

Милда. Будьте добры, не мешайте. Никакого письма не знаю.

Голос. Как двери отпереть — будьте добры, а как письмо — то не мешайте.

Милда. Ну, извиняюсь за резкость, только я занята.

Тишина, где-то заплакал ребенок.

Слышите, плачет. Вероятно, живот болит.

Яков. Скорее, тити просит, проголодался. Вы, значит, ребятами интересуетесь?

Милда. Да. Ближе к делу, товарищ. Я, товарищ, хочу иметь ребенка, но хочу иметь хорошего ребенка, чтобы отец его был здоровый парень, и чтобы отец его был рабочий парень. Вот.

Яков. Ну что ж. Это неплохо.

Милда. Значит, вы согласны быть отцом?

Яков. Я? Отцом?…

Милда. Вы. Отцом.

Яков. Да вы ошалели, товарищ?

Милда. Я абсолютно нормальна.

Яков. Во-первых, товарищ, у меня уже есть, ну, как бы это сказать, женщина. Я с ней, может, в загс пойду. Охота. Вы блажить захотели, а я разделывайся.

Милда. Товарищ! Одну минуту. Обсудим по пунктам. Бывает у женщины: возьмет ее за горло сила, и вся работа из рук вон. Я не хочу мужа. Я хочу ребенка. Мне вы сами не нужны. Мне нужны ваши сперматозоиды. Сама я абсолютно здорова — свидетельство от врача от вчерашнего дня. Для вас риска заразы нет. Я не собираюсь разбивать ваши связи с другой женщиной. На вас не ложится никаких обязательств, если опасаетесь алиментов — это я предусмотрела, вот документ, нотариально засвидетельствованный отказ мой от каких бы то ни было претензий к вам. Итак, резюмирую. Вы ходите ко мне спать до тех пор, пока не определяется беременность, после чего мы расстаемся, не имея никаких претензий друг к другу.

Яков. Товарищ, я вас понимаю. Но почему ко мне? Мало ли парней на свете?

Милда. Товарищ, я долго искала. Надо, чтоб не только сам был здоров и силен, а чтоб отец и дед.

Яков. Вот почему вы про деда спрашивали.

Милда. Ну да. И, кроме того, я хочу, чтоб отцом моего ребенка был стопроцентный пролетарий.

Яков. Взяли бы Гриньку. Кстати, он на вас зарился.

МЙлда. Он осторожнее вас. Я тоже осторожная. Осторожность, приумноженная на осторожность, может дать в результате тупицу.

Яков. Так меня в отцы, говорите?

Милда. Да, вас.

Яков. Вот чудачина. Ну и чудачина. (Смеется).

Милда. Товарищ, вы думаете, это шутка?

Яков. Ничего себе шутка! Вот чудачина! Нет, бросьте.

Милда. Товарищ, я говорю всерьез. Я не буду повторять. Я думаю, вы поняли все.

Яков. Понять-то понял…

Милда. Ну так как?

Яков. Что как?

Милда. Согласны?

Яков. Ей-богу, не знаю. Какая-то канитель.

Милда. Не канитель. Вы останетесь сегодня здесь.

Яков. Сегодня?

Милда. А что?

Яков. Ничего не понимаю. Как можно детей так делать — нарочно?

Милда. Почему вы упираетесь?

Яков. Как вам сказать, товарищ…

Милда. Я знаю, я некрасивая.

Яков. Почему некрасивая? Девка как девка.

Милда. Я не девка, я женщина.

Яков. Ну, все равно, баба как баба.

Милда. Так в чем же дело?

Яков. Так, простите, товарищ, у меня на вас, как бы сказать, аппетиту нету.

Милда. Я понимаю.

Яков. Ну, цапаются, когда шалят — по-шальному. Там все подходящее: и хаханьки, и музыка, и прочее… А тут — все равно что судебное присутствие.

Милда. Я понимаю. Я это предвидела. Подождите, товарищ, минуту. (Уходит за ширму.)

Яков волнуется.

Милда (из-за ширмы). Как вас звать по имени?

Яков. Яковом. Яковом Кичкиным. А вас?

Милда. Милда.

Яков. Не русское имя.

Милда. Я латышка.

Яков. А, хорошие стрелки латышские. И рабочие хорошие. Упрямые до работы. (Походив.) Товарищ!

Милда. Да?

Яков. Товарищ, я вот что думаю. Негоже это все, что вы задумали. Перед Олимпиадой свинство — это раз, а во-вторых, я не знаю, за кого вы меня считаете? Жеребец я заводской, что ли? Ну вас, в самом деле! Не хочу я!

Милда. Товарищ, одну минуту.

Яков. Чего ждать? До толку же не договоримся. Пойду я, товарищ. Простите. Дверь-то заперта. Ключ, товарищ, у вас?

Милда. Подождите.

Яков. Я не хочу ждать. Давайте ключ. Пошел я. Нашел. Не надо. Всего.

Милда. Стойте!

Стук в дверь. Милда, рванувшись, опрокидывает ширму. Она завита, накрашена, напудрена, в новом открытом платье.

Милда. Кого надо?

Липа (за дверью). Кичкин здесь? Яков Кичкин?

Яков делает Милде отрицательный жест.

Милда. Нету, нету.

Липа. Неправду говорите. Он здесь.

Милда. Нет такого.

Липа. Откройте.

Милда. Нельзя.

Липа. Яков! Я слышала твой голос. Отвечай! Обещал пойти. Вот уже час жду. Яша, Яков! Отмалчиваешься?

Милда. Товарищ, здесь никого нет.

Липа. Не верю. Смотри, Яков. Ладно! Оставайся. Ладно!

Яков. Что за чертовщина! Была одна, стала другая. (Глядя на Милду.)

Милда. Вы про нее?

Яков. Нет, про вас. Откуда вы такая?

Милда. Откуда все такими делаются. Из парфюмерного магазина. Из парикмахерской, Яков.

Яков. Да-а…

Милда. Идите сюда. (Ведет к кровати.) Бросьте думать о другом. Слушайте, вы сильный, у вас хорошие глаза. Разве у нас с вами будет плохой ребенок?

Яков. Ты молодец! Экие у тебя руки круглые, сильные.

Милда. На этих руках буду качать маленького золотенького, красненького каплюшончика.

Яков. Дурешка! Краситься не умеешь. Губы у тебя кровяные…

Милда. Маленькому киске-вякалке буду петь песни этим ртом.

Яков. Грудь твоя высокая, крепкая…

Милда. Сладкое молоко поспеет для крошки-крикушки-крохотунчика.

Яков. Бока у тебя большие, крутые.

Милда. Хорошо будет вынашивать мне, Яша, моего ползунчика, лапку ясноглазую. Дай мне хорошего ребенка, Яков!

Яков. Ближе. Пододвинься ближе.

Милда. Поверни штепсель.

Гасится свет.

Подслушивают:

А.

Муж (в подтяжках, ухом к стене). Ах, вот тихоня! Скандал в коридоре. Заперлась с неизвестным. Черт, плохо слышно.

Ребенок плачет.

Тьфу, мерзавец, и вечером не спит.

Б. Стерва и девочка. Стерва тискает девочку за ухо.

Стерва. Ты как смела не доглядеть? Молоко сбежало. Как смела?

Девочка (корчится). Пустите!

Стерва. Не сметь кричать! Нельзя после десяти шуметь. Я тебя! Я тебя!

Девочка. Слышите?

Стерва. Чего?

Девочка. Кровать скрипит.

Стерва. Где?

Девочка. У соседки. (Подбежала к стене.)

Стерва. В щель смотри.

Девочка. Темно.

Стерва. И лампады нет. Богомерзость.

Девочка. Шепчут. Двое.

Стерва. Двое. Дай глянуть. Где?

Девочка помогает глянуть.

Ничего. Тихо. (Девочке.) Прочь от щели! Щенкам всякую мерзость подсматривать. Дай ухо! Зачем молоко упустила? Зачем? Не смей орать. Нельзя орать после десяти. Зачем упустила?

Бас. Мой совет, до обрученья дверь не отворяй!

Пьяные. Брав-во, брав-во… бр-р… (Икота.)

Г.

Старуха (идет). Не умру. Не умру, пока не увижу, как они, паскудники, совокупляются. Тридцать второй номер. По коридору, говорят. Она же всех кухарок блазнит билеты брать. В клубе родильный дом устраивает. А сама у себя в комнате… Не умру… За горло себя возьму, не умру, пока не погляжу, как большевики совокупляются.

Рабочий стройки. Берегись! Чего, бабка, надо?

Старуха. Где тут обормоты совоку…

Рабочий. Нету тут обормотов. Стройка тут… Берегись!

Старуха. А говорили, соседка…

Рабочий. Кувалдой тюкнем… старая… со стройки долой!

Сцена «Купорос»

Яков с гвоздями во рту ладит занавеску в комнате Милды, напевая.

Яков.

Наши бабы на курорте

На кило прибавились,

А приехали с курорта

И рожать отправились.

В дверь тихо входит Липа. Рука в кармане. Думая, что это Милда, Яков, продолжает, не оборачиваясь.

Видишь, как здорово пришлось. Богатые занавески. А купил за пустяки, на Смоленском. А то комната у вас вроде гаража, а постель в ней — вроде автомобиля. Кровати спинку наварил, а потом — ножку у стола подбил, торкаться не будет. Ничего я вам комфорту навел, товарищ Милка, а? Видите?

Липа. Вижу.

Яков (соскочив). То-то… (Поражен.) Олимпиада!

Липа. Ну?

Яков. Вот черт! Ты зачем сюда?

Липа. Вас это не касается. Гражданка, здесь проживающая, дома?

Яков. А что?

Липа. Повестку ей получить.

Яков. Положи на стол. Она сейчас должна прийти.

Липа. Повестка под расписку.

Яков. Я могу принять.

Липа. Лгунам и мошенникам я под расписку не дам.

Яков. Слушай, Липа…

Липа. Я вам, гражданин, не «слушай» и не «Липа». Продолжайте ваши занятия. Занавесочки очень хорошие, очень! А простыночки где покупали? Наволочки, говорят, на Смоленском хорошие. Горшочек ночной не починили еще? А вот следовало бы ключик осмотреть — не ровен час, дверь ночью откроется.

Яков. Липа, не дури.

Липа. Кто дурит? Кто сказал «приходи в десять», а потом за дверью прятался? А кто потом опять два вечера, как заяц, сбегал?

Яков. Это все не имеет отношения.

Липа. Ну, ясно — к кому потянешь, если у одной комнаты нет и общежитие сам-пять, а у этой комната, только без занавесочек.

Яков. Брось, Липа, лягаться. (Хочет взять ее за руку, которая в кармане.)

Липа. Убери руку! Слышишь? Руку убери! Орать буду! Отойди!

Яков. Что я тебе, другим стал, что ли?

Липа. Ты теперь как марка заштемпелеванная. Да только не моим штемпелем. Ну и лети по адресу.

Входит Милда.

Яков. Олимпиада… (Заметив Милду.) Товарищ…

Та отводит его рукой.

Милда. Да?

Липа. Получите, гражданка… повестку и распишитесь.

Милда. Да. Все?

Липа. А его…

Милда. Что?

Липа. Получите без расписки.

Милда. Позвольте, товарищ! Это вас я видела на стройке?

Липа. Мало ли что вы на стройке видели.

Милда. Вы думаете, он мне муж?

Яков. А что, племянник или дедушка?

Милда. Он мне не муж.

Липа. Ну, любовник.

Милда. И не любовник.

Липа. Обойщик, полотер…

Милда. Отец моего ребенка…

Липа. Так это не муж?

Милда. Конечно. У нас с ним соглашение, чисто временного характера. Еще несколько дней — и он уйдет.

Липа. Погонят кобелька неудачливого.

Яков. Ну! Ну!

Липа. Я не лошадь. Тише! Я, может быть, все глаза изревела. Чего нукаешь?

Милда. Товарищ, это просто смешно.

Липа. Смешно! Забрать парня на свою кровать — не смешно? Меня от двери шибануть — не смешно?

Милда. Товарищ, это слепая ревность, недостойное чувство.

Липа. Слепая… Нет, еще не слепая. Будешь слепая.

Милда. Успокойтесь, товарищ.

Липа. Смешно? Слепая! Смеяться? Пропади ты пропадом! Гнида коварная! (Рука в кармане дрожит. С фалды куртки льется купорос.)

Яков. Олимпиада! Каплет!

Липа. Кобель, прочь! Я тебе, злыдь проклятая, поставлю печать на глаза! (Вытягивает руку.)

Яков. Липа!

Липа. На!

Плещет купорос. Яков успевает перешибить удар. Купорос летит в занавеску. Капля попадает в Милду.

Яков. Стирай суконкой. Не размажь!

Липа (исступленно). Ладно! Не арестуете! Сама уйду! (Пытается открыть пузырек.) Жизни не бывать!

Милда. Она отравится!

Липа. Уходи! Отстань! Не смей! Не смей!

Милда перехватила руку с пузырьком.

Промахнулась… Все равно. Ты рожа, ты морда, обезьяна кривоносая! В твое хайло… на. (Плюет.) Не хочу здесь. Не смей держать! Вон отсюда! Пусти! Пусти, сти… сти… (Истерика.)

Голоса (в дверь).

— Передрались!

— Кто зарезал?

— Купоросом смердит.

— В милицию их.

Голоса (из форточки). Не нашли другого времени истерику разводить. Прекратите! Уймите сумасшедших. Разобрать не дадут. Рвань.

Яков. Валерьянки ей.

Милда. Нету здесь.

Голоса. В домкоме есть аптечка.

— Несите туда.

— Кончай спектакль!

— Доигрались.

Милда и Яков уводят Липу. Истерика затихает в отдалении.

Толпа вбивается в Милдину комнату. Шарят.

Голоса. Портфель! Она партийная?

— Ленина сочинения.

— Евге… евгеника.

— Колбаса. Ишь ты! Копченая.

— Хахаля угощать.

— Револьвер. Осторожно, револьвер.

— Вероятно, без разрешения.

— Скрипит (о кровати.)

— Одеялишко дырявое. Подушки из пера.

— Простыни небось неделю не стираны.

— А может, и со вчерашнего загажены.

— В мешке?

— Белье грязное. Стой! Бюстгальтер.

— Вот-вот. Пудра. Коробка пудры. С пудреницей.

— И духи «Фиалка». Хэ-хэ-э.

— Скажите, пожалуйста, «Фиалка». Для губ помада.

— Штаны солдатские.

Делопроизводитель. А слесарских штанов нет?

Голоса: Вот оно, вот оно! Ловим! Ловим! Электричка. Для кипячения. А счетчик общий!

— Энергию, значит, у всего дома крала.

— Краля! Чаем мужчин поить надо же после постели.

— Рубаха ночная.

Милда. Граждане, я вас приглашала? (Наводя револьвер.) Назад от двери! Сложите вещи! Рубаху забыли! Кровать оправьте. Положите, что это вы взяли?

Делопроизводитель. Не отдам. Не смеете. Против правил домоуправления. Не имеете права. Счетчика нет.

Милда. А теперь вон! Раз, два, три!

Все выбрасываются. Входит Яков.

Милда. Почему вы с ней не уехали?

Яков. Меня и близко к ней не подпустили, затуркали. Бабья туда набилось, выспрашивают. Ревут вместе. Управдом с ней цыцкается. Ну ее!

Милда. Яков, нельзя так. Она совсем больная, развинтилась. Как твое лицо — купоросом!

Яков. Да капнуло ведь.

Милда. Ее лечить надо.

Пауза.

Яков. Что считаешь?

Милда. Вот мой расчет. Жалованье — девяносто шесть. На себя уходит, комната и все — двенадцать, стол — тридцать три, газеты — рубль пятьдесят, стирка — четыре. Матери надо выслать — двадцать, остается двадцать, даже меньше останется, рублей пятнадцать. А уже надо готовить маленькому бельишко.

Яков. Какому маленькому?

Милда. А ребенку. Забыл? Из-за чего кругом скандал-то.

Яков. Ну так что ж, не сходится?

Милда. А вот из этих пятнадцати надо что-то выстричь, чтоб Липу полечить.

Яков. С какой стати?

Милда. Мы виноваты, что она в таких истериках катается. Я должна была предусмотреть.

Яков. Она не возьмет.

Милда. Вы возьмите. Купите, что надо. К врачу сводите. А она и не узнает.

Яков. На это и у меня хватит. Ну вас! Бухгалтерию развели.

Милда. Сегодня, я думаю, спим отдельно. Идите домой. Пользы для нервов от этих скандалов мало.

Яков. Ну, пока.

Милда. Приходите… (справляется по книжке)… через два дня.

Яков уходит. Издалека приближается истерика. Милда кидается запереть дверь. Ключа в двери нет. Мечется. Входит Дисциплинер с вертушкой.

Дисциплинер. Похоже?

Милда. В чем дело? Это Липа?

Дисциплинер. Нет, кажется, осина.

Милда. Это ты, Дисциплинер?

Дисциплинер. Гляди, просто? А иллюзия — полная.

Милда. Ты что, с ума сходишь?

Дисциплинер. Я держал пари с Саксаульским. Он говорит, что настоящую истерику можно устроить только по вдохновению, при наличии большого искреннего напряжения нервов, и нельзя передать истерику механически. А я говорю — можно. Кто прав? Ты только послушай.

Милда. Дисциплинер! Скажи, от какого брака ты произошел?

Дисциплинер. От смешанного, Милда. Пять наций в разной доле принимали участие в организации меня: пятьдесят процентов еврейской крови — отсюда моя музыкальность; двадцать пять процентов русской — отсюда мое татарское упрямство; двенадцать с половиной процентов татарской — отсюда моя великорусская широта; шесть с четвертью процентов немецкой — отсюда моя усидчивость; один и одна сорок девятая процента цыганской — отсюда моя изобретательность.

Милда. Дисциплинер, знаешь что? Изобрети вместо этого визга инструмент, который бы смеялся, как двухмесячный ребенок, когда ему говорят «агу»! Можешь?

Дисциплинер. Могу.

Сцена «примусы»

Общая кухня. Пылают и шипят примусы. На веревке две сорочки сушатся. Хозяйки за примусами.

Первая хозяйка сольфеджирует.

Скрипучий. Нельзя ли перестать, сударыня.

Хозяйка (сольфеджируя). До десяти вечера разрешается.

Скрипучий. Извод. Измор. Идиотизм!

Голос ребенка. Мама-а-а! Мама-а-а!

Вторая хозяйка. Сейчас!

Голос мужа. Где жаркое?

Первая хозяйка. Несу-у!

Голос ребенка. Ма-ама-а!

Вторая хозяйка. Иду-у-у!

Третья хозяйка. Опять в тридцать втором.

Все молча прислушиваются.

Первая хозяйка. Такая порода.

Четвертая хозяйка. Вот вы, Луша, ей верите.

Первая работница. Да я и не верю.

Четвертая хозяйка. Я вовсе не против советских. Но, послушайте, что же это — что ни ночь, то новый мужчина.

Третья хозяйка. А подбирает из рабочих, помоложе.

Первая хозяйка. Понятно, что невесты в бешенство приходят.

Вторая женщина. Я бы сама в бешенство пришла. (Выходит.)

Третья женщина (вслед). Подумаешь, молоденькая нашлась!

Четвертая женщина. Ну вот, вы и посудите, Луша. Ведь это разврат в доме.

Вторая женщина. Она и у вас мужа отобьет.

Первая женщина. И сифилисом всю вашу семью заразит.

Первый рабочий. Так чего она о яслях хлопотала?

Четвертая женщина. Это она перед начальством выслуживается.

Первая женщина. Она тупица и ничего умнее придумать не может.

Вошел Саксаульский.

Толстовка. Пустяки. Вы взяты прислугой. Вам деньги плачены.

Милда. Вы так долго думаете.

Вторая женщина. Это вас не касается.

Четвертая женщина. Что за замечания?

Входит управдом.

Управдом. Почему шум?

Первая женщина. Просили бы оградить.

Милда. Эта гражданка… (Но, заметив насмешливый взгляд управдома.)…видимо, от вас толку не добьешься. Вы в стачке с этими жабами. Придется действовать через общее собрание жильцов.

Управдом (жуя яблоко). Общее собрание через неделю. Даже буду просить вас явиться.

Милда выходит.

Первая женщина. Идиотские у вас законы. Я бы таких господ в двадцать четыре часа…

Вторая женщина. Жаба… Это мы жабы?…

Толстовка. Когда я был в Англии, там особ предосудительного поведения выбрасывали с помощью полисмена.

Четвертая женщина. Чего ждать от шлюхи деликатности.

Саксаульский. Какая Ева вам поднесла это яблоко?

Управдом. Антоновское. Хотите?

Саксаульский. Я хочу другого. По-моему, сейчас момент очень благоприятный, чтоб обеспечить помещение клуба от покушений со стороны этих ясельных госпож.

Управдом. Мгм…

Саксаульский. Поскольку вам придется, вероятно, разъяснять этот вопрос жильцам, а делать вы это будете за чайным столом, то меня уполномочили передать вам вот это на необходимые расходы.

Управдом (отрицательно). М-м-м…

Саксаульский. Пустяки. Не вам же. Это уйдет на жильцов — ну, там, на варенье, плюшки, антоновские яблоки…

Управдом (возвращая конверт). Совершенно не надо. Мы ее выгоним в два счета. Общественное мнение с нами.

Толстовка. У нее есть комната.

Управдом. Да!

Толстовка. Прошу иметь меня в виду на занятие ее площади, а то я сижу у сестры на шее. Я недавно прибыл из Англии.

Управдом. Ах, как же, знаю. Почему же — это возможно.

Уходят все трое.

Первая женщина. Жабы?

Вторая женщина. Жабы.

Четвертая женщина. Мы жабы?

Вторая женщина. Сама жаба.

Четвертая женщина. Шлюха рядом!

Первая женщина. Слушать ее дерзости.

Вторая женщина (переходя, натыкается на сорочку). Кто это на дороге вешает?

Прислуга. Из тридцать второго.

Вторая женщина. Нашла место. (Срывает сорочку.)

Дальше хозяйки, проходя, перепихивают сорочку ногами.

Четвертая женщина. Нагибайся тут!

Первая женщина. Нюхай ее белье.

Прислуга. Перепачкается ведь!

Первая женщина. А не вешай на дороге.

Вторая женщина. Порядков не знаешь.

Четвертая женщина. Правил исполнять не угодно.

Вторая женщина. Взять эту дрянь.

Первая женщина. Гниду.

Четвертая женщина. Фрю.

Вторая женщина. Зажать под ноготь.

Первая женщина. Выгнать с треском.

Четвертая женщина. Чтоб ей и не пахло.

Входит Милда, идет к висящей сорочке и снимает ее.

Хозяйки (вместе). Позвольте…

Милда. В чем дело?

Четвертая хозяйка. Это ваша?

Милда. Моя.

Вторая женщина. А эта? (Расправляет, вешает.)

Толстовка. Сорочка готова?

Прислуга (не глядя). На веревке ваша рубашка.

Сцена «Общее собрание»

Весь дом. Председательствует управдом. Секретарь-Делопроизводитель. Люди прибывают.

Делопроизводитель. Надо скамеек. Захватывайте скамьи.

Голоса. Потеснитесь, пожалуйста.

— Мерси.

Первый рабочий. Почему канителят? Пора начинать.

Голоса. Пора, пора!

— Подождать!

— Где она?

Управдом (секретарю). Посмотрите. Нельзя ли поторопить.

Ласкова. Сбежит.

Управдом. Сбежит — заочно постановим.

Секретарь уходит.

Первый рабочий. Управдом! Товарищ управдом!

Голоса. Ш-ш…

Первый рабочий. Чего «ш-ш». Нечего стулья зря просиживать. Наш вопрос такой. Немыслимо с уборной третьего коридора. Последний раз чистили, вынули полкирпича и длинный женский ботинок, а теперь опять закупорилось, так что…

Управдом. Гражданин…

Первый рабочий. Так что надо бы за счет домоуправления уборную запереть, а пользующимся ею выдать на руки по ключу.

Голоса. А чем это поможет?

Первый рабочий. Как чем? Для порядку. А чтоб не засаривалось, то весть наблюдение.

Управдом. Это в текущих вопросах, гражданин.

Первый рабочий. Текущих? Опять волынка. Каждый раз!

Делопроизводитель. Идет!

Общее движение.

У ней нет стула.

Управдом. Стула не найдется?

Молчание. Делопроизводитель берет свой стул.

Делопроизводитель. Вот.

Голос. Расшаркался!

Управдом. А вы на чем сидеть будете?

Делопроизводитель берет стул обратно.

Милда. Ладно. Обойдемся!

Тип. Скажите, пожалуйста!

Милда. Буду просить не задерживать меня. У меня работа.

Тип. Ясное дело.

Управдом. Пожалуйста. Пожалуйста. Мы, именно учитывая вашу работу, не начинали заседания.

Милда. К делу.

Управдом (к делопроизводителю). Будьте любезны зачитать. Постановление домоуправления.

Делопроизводитель. Сейчас. (Помычивая, роется в бумагах.) Сейчас, претензии жильцов.

Издалека доносится пение из «Травиаты».

Луша (уборщица).

Налейте бокалы полнее.

И выпьем за счастье, вино и любовь.

Она несет горшок. Наткнувшись на собрание, осекается, накрывает фартуком и пятится под укоризненным взглядом управдома.

Женские голоса. Клуша, голубчик, присмотрите за примусами.

Та же песня, удаляясь.

Делопроизводитель. Домоуправление ставит на общее собрание вопрос о незаконном и антиморальном поведении проживающей в номере тридцать два…

Милда. Короче нельзя?

Делопроизводитель. Означенное поведение, выражаясь…

Первый рабочий. Не рассусоливай.

Голоса: Сами знаем.

— У ней мужчины ночевали.

— В мужском костюме ходила.

— Ночами оргии устраивала.

— Венерическими словами ругалась.

— Кругом семейные и дети эту мерзость слушали.

— Водила к себе рабочих со стройки.

— Издевалась над невестами этих рабочих.

— Доводила до истерик.

— До самоубийства.

— В коридоре крик и драки.

Скрипучий. Житья нет и работать немыслимо.

Голос. Публичный дом.

Милда. Граждане, тут недоразумение.

Голоса: Все ясно. Никаких недоразумений.

— Ш-ш!

— Чего цыкаться?!

— Ш-ш…

Милда. Повторяю, тут недоразумение. Я бы не стала с вами разговаривать.

Голос. Она не стала бы.

Милда. Если бы работницам-матерям кто-то не вбил гнусных мыслей…

Рабочий. Не заступайся.

Работница. Сами не дуры.

Голос. Выкусили.

Милда. Вопрос очень прост.

Голос. Чего проще — вались на кровать.

Милда. Сейчас урожай на детей. Волну абортов нагоняет волна рождений. Надо восстанавливать убыль войн и революции.

Голос. Не тебе этим интересоваться.

Милда. Рожают все, у кого бюджет позволяет иметь ребенка. Но…

Голос рабочего. Короче.

Милда. Люди рожают вповалку, пьяные, больные, с дурной наследственностью, чахоточные. Такие дети не дети, а мусор.

Голос. Сама мусор.

Смех.

Милда. Надо организовать зачатие.

Голос. Без организации рожали, и неплохо.

Входит пьяный наборщик, за ним жена.

Наборщик. Отстань. Я тихо.(С грохотом садится.)

Милда. Не важен муж. Важен производитель.

Голос. Клиент тебе важен.

Милда. Профессора говорят — бери сперматозоиды у интеллигента.

Голос. Пойдет к тебе интеллигент!

Милда. Я хочу, чтобы отец ребенка был здоров и, кроме того, был пролетарий на сто процентов. Чтоб передать ребенку свой классовый закал.

Голос. Разрешите предложиться. Удовлетворяю.

Милда. Я оставлю его у себя…

Голос. Довольно разговоров.

Милда. Пока не выяснится…

Голос. Долой брехню!

Милда. Что есть ребенок. Это будет ребенок…

Голос. Уберите шлюху!

Толстовка. Я был в Англии. В Англии с такими особами поступают просто.

Голос. Проститутка.

Ласкова. Требую освидетельствовать ее.

Голосует. Пауза.

Милда. Освидетельствовать? Проститутка? Это требование домкома?

Делопроизводитель. Ах, нет. Что вы! Домоуправление ставит на обсуждение ночевку у вас лиц без прописки и за нахождение у вас нагревательных электрических приборов. А ваша частная жизнь домоуправление не интересует. Это не наше дело.

Второй рабочий. Мы из другого коридора. Почем знают, что она вот публичная? Может, и вправду для ребенка. Кто видал?

Управдом. Я видел у нее в комнате ночью мужчин в белье, а через день совсем других.

голоса. Все видели.

Ласкова. Голосуйте. (Машет рукой.)

Дисциплинер. Он видел? Он видел? (Переход в комнату к Бобу.) Вы видели?

Управдом смущен.

Раз… два… три… четыре… пять… шесть… (вдруг крепко)

сто девяносто пять! (Шепчется с Бобом.)

Рев. Проститутка.

Саксаульский. Выселить из комнаты, не пускать в клуб! Все перезаразит.

Милда. Пусть освидетельствуют всех женщин, начиная с нее.

(На Ласкову.)

Ласкова. Кто вам дал право?

Милда. И пусть результаты освидетельствования вывесят на доске домовых объявлений.

Ласкова. Какой цинизм!

Милда. Это будет полезно для мужчин — пусть знают, с кем спать можно. Когда будет освидетельствование? Сегодня?

Голосуйте.

В рядах работниц хихиканье. Часть из них подходит к Милде.

Наборщик. Не хвастай! Не хвастай, говорю! Барынька!

Милда. Товарищ!

Голос. Пусть говорит. Не смейте перебивать.

Наборщик. Пролетария тебе надо на кровать? Да? Стопроцентного? Я чем плох? Я пролетарий. Потомственный. Почему не позовешь?

Жена наборщика. Очумел, дурак! Замолчи!

Наборщик. Не замолчу! Не зовешь? Молодого надо, хорошенького. А я чем виноват, мне легкие чахоткой выело? Я двадцать восемь лет наборщик. У меня в крови свинец. Ладно не гожусь… Права не имею рожать… Иди, Марья. Ищи жеребца. Иди ребят топить.

Голос. Довели человека.

Милда. Вы ерунду говорите.

Голоса. Не смеете! Вот он, настоящий голос подлинного пролетариата.

— Говорите, товарищ.

Наборщик. Не буду говорить. Барынька! Барчука завела. В куклы играть, одного хочешь? А я вот шестерых вырожал и все негодные. Марья, отваливай.

Голоса. А почему ее купоросом плескать приходят?

— Деньги с хахалей берет.

Милда. Врете.

Голоса. Правильно, правильно!

Наборщик. Ничего не вру.

Голоса. Продолжайте, товарищ! Мы вас поддержим.

— Продолжайте, товарищ.

Наборщик (тусклым, пьяным взглядом обвел толпу нэпачей и служащих). Товарищ? Кому товарищ? Тебе товарищ? Ты откуда мне товарищ взялся? В дом въехал и совесть мою купил? Я девять лет назад с винтовкой Октябрь делал. Ты за какой печкой отлеживался? Чего морду кривишь? Товарищ…

Голос. Пьян, как стелька.

Наборщик. В мой разговор. Тебя не касаемо. Мы с ней дотолкуемся. Назад, сукин сын!

Голос. Прекратить! Не смеете!

Наборщик. Назад! Стрелять буду!

Управдом. Хулиган!

Наборщик. Молчать, прохвост! С тобой хозяин разговаривает. (Пытается взмахнуть стулом. Оседает в толпе. Видимо, блюет кому-то на одежду.)

Голоса. Гоните его вон!

— Грязное животное!

Милда в прыжок к нему.

Милда. Тронь! Только тронь! Прочь руки!

Луша (издали). Чего тут? Примус сбежал.

Все хозяйки бросаются вон.

Управдом. Я вызову милицию.

Милда. Согни меня. Теперь согни.

Дисциплинер. Милда, что с тобой?

Милда. Плохо… Голова… Тошно…

Работницы. Что с Милдой?

— Доконали бабу!

Боб (упрямо). Милицию.

Управдом. В чем дело?

Боб. Зовите. Рабочая фракция поставит два вопроса: первый — кампания против Милды, из мести.

Дисциплинер. За что, он тоже знает.

Боб. Вам угодно ответить?

Управдом. Нет.

Боб. Ответите нарсуду.

Милда. Совсем плохо…

Дисциплинер. Совсем плохо…

Работницы вокруг Милды.

Первая работница. Милда…

Милда. Ну?

Вторая работница. Слушай внимательно.

Милда. Брось…

Первая работница. Ты фи Мифилафадфя профостифи.

Вторая работница. Чего крутишь языком?

Третья работница. Эти сволочи (в сторону хозяек) подбили.

Милда. Они не сволочи. Они стадо. Они от примусов озлобились и одурели.

Дисциплинер с Вопиткисом.

Дисциплинер. Вот. Выдержала баталию. Побледнела. Тошнит…

Вопиткис. И вы не понимаете, что это?

Дисциплинер. Нет.

Вопиткис. Товарищ Милда, поздравляю вас первый!

Милда. С исходом собрания?

Вопиткис. Нет, совсем с другим. (Уводит Милду.)

Первый рабочий. Так, значит, уборная нечищеной останется?

Боб. Куда? Сейчас заседание рабочей фракции.

Второй рабочий. Отзаседали.

Уборщица. Ну, выметайся, кто есть! Намусорили!

Боб. Тут заседание сейчас.

Уборщица. Довольно. Назаседались. Задницы пожалейте. С вами никогда не вымоешь. (Подтыкается.)

Толстовка входит.

Чего пялишься? Ног бабьих не видал? У, жеребец гниловатый!

Толстовка. Просил бы не орать при людях.

Уборщица. «Просил бы не…». Уходи живой, а то брючки забрызгаю. Глаза пялит ноги глодать! Тебе, может, до пупа задернуться? Тесто кобелиное!..

Боб. Чего ругаешься? Луш?

Уборщица. Ну, пошел, пошел! Все вы кобели.

Боб. Да ведь это я…

Уборщица. И ты кобель. И тута (на зрительный зал) вона сколько кобелей сидит, глаза пялят. Ух, как шмякну вот этим квачом! Пошли! Пошли! Кыш!

Сцена «Отца не надо»

Милда в комнате сидит, ослабла, склянки на столе. Вбегает Яков с детской коляской.

Яков. Товарищ Милда! Тебя обидели?

Милда. Яков! Сколько раз я вам говорила, что меня обидеть не могут.

Яков. Брось. Мне рассказали. Они же вцепились в тебя, привязались, мызгали. Скажите, пожалуйста, «не могут обидеть»!

Милда. В стране, где государь — мой класс, где моя газета, мой прокурор и начальник милиции — кто меня может обидеть? Если бы меня обидели, я бы пошла в нарсуд, не беспокойся, а я пошла бы к себе в комнату.

Яков. Лицо твоей белей известки, а потом этой, валерьяновкой, пахнет. Храбришься ты. Говори, что?

Милда. Ребенок, Яков.

Яков. Чего ребенок?

Милда. Ребенок здесь.

Яков. Да что ты? Ну-у! Вот история? Когда?

Милда. Только что определился.

Яков. Точно угадал. (Показывает на люльку.) Смотри! Шел мимо Сухаревки — стоит. Чем не автобус? А? Колеса — лет на пятнадцать. Плетушка новенькая и стóит сплошные алюминиевые медяки. Ребенок, значит.

Милда. Ребенок.

Яков. Фу, как здорово. Смотри, пожалуйста! (Воображает.) Берем, Сажаем. Как вашему благородию лежится? Выньте, товарищ ребенок, ногу из рта. Смотрите, товарищ ребенок, на телефонном проводе галка. Едем. Панелью. Нет, извините, гражданин, поступитесь в сторону. Гражданочка, берегись, переедем. Старушка — спасайся врассыпную. Гражданин едет. Стой! Автомобиль, дай дорогу! Не плачьте, товарищ сын, улицу переедем. Милиционер, очистите проход! Палку вверх! Автобус, стоп! Мотоциклет, стоп! Едем, гражданин. (Хватает Милду на руки.) Милда!

Милда. Яков, пустите!

Яков. О-го-го! Мы теперь комиссары. О-го-го! Мы теперь покажем.

Милда. Яков, не смейте меня носить!

Яков. Я не тебя ношу. Я ребеночка ношу. Ты — что? Ты — упаковка. Тара. Тара! Тарарабумбия. Держись! Наша взяла!

Милда. Пусти, черт! Не сметь меня трогать!

Яков. Милка! Возьму ножик, возьму вилку… (Отпускает.)

Милда. Ну, спасибо!

Яков. Чего «спасибо»!

Милда. Так ведь сработали?

Яков. Ну вот, тоже… Подумаешь, дом выстроили.

Милда. А думаешь, просто? Устала в заботе.

Яков. Какой заботе?

Милда. А вот сидишь и точно ухом к собственному животу: пойдет кровь — не пойдет, пойдет кровь — не пойдет. Теперь ясно. Ну, еще раз спасибо, Яков. Иди.

Яков. Чего «иди»? Как иди? До вечера, что ль?

Милда. Нет, не надо. Совсем не надо заходить.

Яков. Как совсем не надо? Не понимаю.

Милда. Очень просто. Уговор у нас был?

Яков. Какой уговор?

Милда. Что ходишь ко мне ты до того, как выяснится, что ребенок есть, а потом отношения прекращаются и никаких претензий.

Яков. Как никаких?

Милда. Так, никаких.

Яков. Я ему отец или нет?

Милда. Отец.

Яков. Так я имею право.

Милда. Никакого. Рожу — покажу, а других прав нет.

Яков. Как так — нет? А кто его воспитывать будет?

Милда. Я, а потом детдом, а потом детский сад, а потом…

Яков. А кто его содержать будет?

Милда. Я. Ты забыл. Помнишь, бумажку в ту ночь я тебе дала — мой отказ от претензии.

Яков. Какую бумажку? Выкинул я твою бумажку.

Милда. Нет. Я положила ее тебе в карман.

Яков ищет.

Не в этой блузе, это воскресная, тогда ты был в рабочей.

Яков. Ерунда! Если ты помрешь, кто платить будет?

Милда. Предусмотрела. Я застраховала свою жизнь на имя ребенка. Иди, Яков. Не устраивай шума.

Яков. Значит, отлежал. Готово. Как жеребца заводского. Случили — и довольно. Да?

Милда. Яков, не возбуждай себя.

За сценой. Опять пошло.

— Пустите ее в комнату, пустите ее.

Яков. Не дури мне голову.

Милда. Яков, у вас Липа. Яков, идите к Липе.

Липа (на пороге). Хе-хе! Погнали Яшку? Говорила. Ну, иди. Посмотрим, может, и приму.

Милда. Товарищ Липа, не издевайтесь над ним, ему сейчас не по себе.

Липа. Ему сейчас не по себе? Так что ж, прикажете у вас эту посылку забрать?

Милда. Товарищ Яков!

Яков бесится.

Липа. Без расписочки. Пожалуйте, голубчик!

В толпе смех. Липа к ним.

Заржали?

Голос. В чужом доме без дерзостей.

Липа. За спектакль благодарите, что бесплатный.

Яков хватает колясочку, взмахивает, чтобы разбить. Милда перехватывает.

Милда. Товарищ, бросьте буйство. Это деньги стоит. Это вам годится.

Яков. До свиданья. (Быстро выходит. В дверях берет Липу под руку.) Идем, Липка. (Толпе.) Ну, шушера! Брысь! Липка, пусти руку.

Толпа разбегается. Милда одна. Ходит по комнате. Потом устанавливает в угол колясочку. Открывает записную книжку, читает: «Питание беременных, расчет». Стук в дверь.

Милда. Войдите.

Варвара. Здравствуй, Милда.

Милда. А, Варвара. Сверток за ширмой.

Варвара. Какой сверток?

Милда. С платьем, которое я брала у твоей соседки, помнишь? Оно постирано.

Варвара. Может быть, тебе еще нужно, пусть полежит.

Милда. Нет, оно сейчас не нужно и вообще не нужно. Ты по делу? Я занята.

Варвара. По делу.

Дисциплинер (подкрадываясь). Говоришь, не напугаю, не напугаю, не напугаю — вот, Милда. Решено в доме яслей не строить.

Милда. Не может быть!

Дисциплинер. Испугалась?

Милда. Ну, конечно!

Дисциплинер. С легендой о твоем бесстрашии кончено.

Милда. Дисциплинер! Дурак! Ты врешь!

Дисциплинер. Вру. А ты волнуешься?

Милда. Ну да! Это вредно.

Дисциплинер. Тебе — полезно.

Милда. Не мне — ребенку.

Дисциплинер. Ребенку? Папа римский! Ты умер? Милда. Драгун-баба. Ребенок. Папа римский, ты умер?

Милда. Что у тебя в руках?

Дисциплинер. Ах, это я изобрел прибор очищать маринованные грибы от плесени. Но теперь это уже не важно. Ребенок. Да, да, и коляска…

Милда. Дисциплинер, в чем у тебя руки? Ты запачкал.

Дисциплинер. Это не пачка, это не грязь. Я был на стройке. Смотрел на место, где будут ясли. Это образцы краски. Так будут выкрашены стены. (Хочет вытереться обо что-то.)

Милда. Оставь, это штаны.

Дисциплинер. Они тебе больше не нужны.

Милда. Брось. На тебе мыло, полотенце, мочалку, полтинник и убирайся немедленно в баню. (Выталкивает его.)

На пороге Дисциплинер сталкивается с Бобом.

Боб. Я хочу послушать.

Милда (Дисциплинеру). Иди в баню. (Выгоняет.) В чем дело, Боб?

Боб. После сегодняшнего вашего выступления дружина нашего дома выбрала тебя почетной добкой.

Милда «Добка» — собачья кличка. Не двигайся. Дай осмотреть тебя. Так, поздравляю. Доигрались.

Боб. Почему доигрались?

Милда. А доску к дому не прибьете? Местишко для памятника не заготовили? Может, портрет Бродскому закажете?

Боб. Я, товарищ, не понимаю.

Милда. Что ж тут понимать. А когда я состарюсь, надеюсь, комиссия по охране памятников старины ассигнует копеечку на мой ремонт при благосклонном содействии вашей дружины. (Реверанс.)

Боб. Тьфу!

Милда. Доб, а плюется. Просто добом зачислить не могли, подавай почетную.

Варвара в дверях.

Милда. Варвара, заходи. Что скажешь?

Варвара. Я думала, ты одна.

Милда. Нет, я вот тут товарища…

Боб. Ухожу. Не мешаю. Ухожу.

Варвара. Милда, что с тобой? Ты какая-то особенная.

Милда. Можешь поздравить с выполнением программы.

Варвара. Материнский кооператив устроила?

Милда. Нет, ребенка устроила.

Варвара. Правда, Милда? Значит, родишь? Будешь нянчить? Милда, я ведь поэтому к тебе, я тоже.

Милда. Ребенка?

Варвара. Ну да. Милда, мне хорошо. Я буду чертовски работать. Отложу денег и вынянчу его.

Милда. От кого?

Варвара. Что от кого?

Милда. Ребенок.

Варвара. Ты знаешь.

Милда. Нет.

Варвара. От Филиринова. Но это неважно. Ты сама же говорила, что муж — обуза. Правда. Я ему это сказала. Он засвистел и ушел.

Милда. Тебе нужно подработать.

Варвара. На ребенка?

Милда. Нет, на аборт.

Варвара. Милда! Почему аборт? Я хочу ребенка.

Милда. Ребенок будет дрянь. Его отец наркоман.

Варвара. Милда!

Милда. Варвара, я дам тебе записку к Вопиткису, он тебе поможет устроить это. (Пишет.)

Варвара (плачет). Жалко… Милда… Разве это обязательно?

Милда. Ну вот.

Варвара. Не хочу. Пусть будет маленький. Почему тебе можно, а мне нельзя?

Милда. Помнишь наш уговор? Урожай на хороших ребят.

Варвара. Помню. (Берет записку, всхлипывая уходит.)

Милда (одна). За дела. За дела. Где мои папки? Мои бумаги? Мои справочники? Так. Вызвать представителей ликпунктов. Заказать новую партию учебных пособий…

Яков (вломился пьяный). Ага!

Милда. Яков!

Яков. Кто тут от тебя вышел?

Милда. Варвара. А вам что?

Яков. А мне то, что не уйду я. Отец я, и все!

Милда. Яков, уходите.

Яков. Милка, не чинись. Я отец.

Милда. Яков, перестаньте.

Яков. Не хочешь? Все равно скручу. Я знаю, почему ты меня выгнала. Ты другого завела. Не хочу, чтоб другой мово сына поганил.

Милда. Вы пьяны.

Яков. Ну и что ж, что пьяный. Не на твои деньги. Бери записку свою. Иди сюда. Я сегодня у тебя спать буду.

Милда. Яков, не смейте.

Яков. Мой ребенок. Я хозяин. Подавай ребенка обратно. Изувечу!

Милда. Яков, плохо будет.

Яков. Убью!

Милда. Яков, назад!

Яков. На. (Пытается пнуть ее в живот.)

Милда. Яков (Ударяет его в лоб наганом.)

липа (появляется в дверях). Убила!

Милда. Оглушила. Помоги положить на кровать. Держи нашатырь к носу… Перевязать надо. Рви рубаху. Вот.

Перевязывают.

Яков (мечется). Голова… Милка… Липа… Голова…

Липа. Легче не могла?

Милда. Сейчас пройдет. Прикладывайте воду. Не уходите, пока не очнется. Увезите. Я работать сяду.

Липа. Стой!

Милда протягивает руку. Липа не берет.

Липа. Я не мириться. Как назовешь?

Милда. Чего назовешь?

Липа. Голову отшибло тебе, что ль? Урожай на детей, говоришь, на здоровое поколение, говоришь, а сама…

Милда. Не понимаю.

Липа. Дальше собственного живота глаза не видят.

Милда. Чего не вижу?

Липа. У меня от Якова ребята будут. Сказала — значит, будут. Вырастут. Скажем, твой с моим пара будут. Тогда как? Брат на сестре женится?

Милда. Брат на сестре?

Липа. Кровосмешение будет. Говорю, как своего назовешь?

Милда. Верно. Совершенно верно. Как назову? Об именах-то и не подумала. Отчество — Милдович или Милдовна, фамилия — Григнау.

Липа. Вот что. Запиши мой адрес. Как родится, сейчас мне письмом, а я про своего. И вбить им в голову, где у них сестры или братья. Вот.

Милда. Слушай, дура ты, Липка!..

Липа. Я дура?

Милда. Не перебивай. Дай договорить.

Дисциплинер. Госпиталь и клятвы.

Милда. Пройдет немного лет. Достроят дома. Умрут примусы и каморки. Безработица погаснет. Вымрут домашние хозяйки. Отдышатся нервы у людей. Будут ясли. Не ясли — целая домовая детская. Мы, брат, туда обе ребятишек снесем. И друзьями будем.

Липа. Не бывать этому!

Милда. Помяни слово. Хочешь пари?

Липа. Ни за что!

Милда. А я говорю, будем! (Рука в руке.) Дисциплинер, разними.

Липа. Я тебе руку не по дружбе жму, а только для пари.

Милда. Ладно. (Считает по пальцам.) Апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, январь. Эх, страхкасса! В декабре Милде отпуск готовь.

Дисциплинер. Когда человек помылся — он добрее.

Стройка закончена. Перед яслями толпится народ. Добы цепью отсекают места для матерей. Плакаты: «Здоровые родители — здоровая смена», «Из люльки — ребячий коллектив», «Общественная детская — свобода работницы», «Здоровое зачатие — здоровая беременность», «Здоровые роды — здоровое воспитание», «Урожай на детей».

Управдом продает яблоки с лотка.

Завклубом торгует газетами.

Саксаульский — жучок-букмекер.

Завклубом. Покупайте, граждане! Интересные книги! Проблема пола за тридцать копеек! «Воскресенье» — роман Толстого. Календарь Госиздата на тысяча девятьсот тридцатый год.

Управдом. Яблоки антоновские!

Милиционер. Эй, торговец!

Управдом останавливается.

Ласкова. Что тут такое?

Саксаульский. Выставка ребят.

Ласкова. Жеребят?

Саксаульский. Нет, ребят. Человеков.

Толстовка. Когда я был в Англии, там это — обычное дело.

Ласкова. Выставка ребят? Зачем это?

Толстовка. Вы чувствуете, откуда запах молока и навоза.

Матери выходят и толпятся перед дверьми.

Боб. Внимание! Сейчас врачебная комиссия обсуждает вопрос, кого премировать из годовалых младенцев.

Голоса игроков.

Первый игрок. Это что за мать?

Саксаульский. Григнау.

Первый игрок. Которая в прошлом году первую премию взяла?

Саксаульский. Она.

Первый игрок. Ставлю на нее трешку.

Второй игрок. Пятишку на ту бокастую. Участвует?

Саксаульский. Участвует. Не наседайте. Подайся к забору.

Отодвигаются.

Боб. Не напирайте.

Ласкова. Была бы охота в кобылы лезть!

Хохот модниц.

Женщина без ребенка. Пустите меня! Товарищ главная! Можно к вам? Я не могу рожать. Я буду работать в родительском дежурстве.

Смех.

Уходите вы, проклятые! Вы, сладкоежки! Вы никакие! Не смеете смеяться.

Боб. Идите сюда, товарищ.

Третий игрок. Прибавляю трешку на Григнау.

Второй игрок. Скоро ли врачи выйдут?

Милда(со спины к женщине с ребенком). Ты, товарищ, новенькая?

Липа. Да.

Милда. Липа.

Липа. Милда!

Милда. Мальчик?

Липа. Девочка. У меня первый мальчик, а это вторая, девочка, Липа. Звать?

Милда. Мальчик — Ясныш, а эту — Юна. А помнишь, Липа?…

Липа. Чего помнишь?

Милда. Пари.

Липа. Ну?

Милда. Я проиграла.

Липа. Давай поменяемся.

Яков. Ну-ка, товарищ, пропусти.

Доб. Туда?

Яков. По делу.

Доб. Санитар?

Яков. Выше.

Доб. Повар?

Яков. Выше.

Доб. Врач?

Яков. Выше. Я самый главный. Я отец.

Доб. Пропустите отцов.

Яков. Там мой потомок без соски.

Голос. Ишь ты, какой спец стал!

Яков. Ага.

Баба. А-а-а-а. Нишкни. Смотри, вон папочка. Видишь? Сделай папочке ручкой. Скажи: папочка, иди к нам, папочка, иди к нам.

Дисциплинер идет на них.

Вот наш папочка (Когда Дисциплинер перед нею.) Граждане, отойдите. Ребенку вид на отца застилаете. Подойди, папочка. Мы по тебе соскучились. Видишь, вон наклонил головку папенька, вон, носиком шмыгнул, ручку поднял.

Похоронщик.

Похоронщик. Скажите, не кричит. А должен был кричать.

Дисциплинер. Мне помнится, года четыре тому назад мы встречались. Вы гробовщик?

Похоронщик. Извиняюсь. Я сотрудник Московского крематория. Милости просим.

Дисциплинер. Это что же? С полтинничка? Выгодно.

Похоронщик. Выгодно. Этот мальчишка в прошлом году третью премию выиграл. Молоко там целый год по полбутылки, вообще рублей на пятьдесят.

Дисциплинер. Поздравляю с удачей.

Милда. Если есть мужчины, желающие быть отцами, и женщины, желающие быть матерями, идите сюда, отсюда пойдем все в клуб на лекцию.

Яков (Липе). Да это не мой.

Липа. Не твой? Твой! Это кто ж?

Милда. Здравствуй, Яков. Вот твой и Липин.

Яков. Хе-хе. Сразу к обоим попал…

Милда. С этим ты еще не знаком.

Яков. Как управляешься и с работой, и с ребятами?

Милда. Грудью кормлю сама, а потом отдаю. В детдом.

Яков. Трудно небось отрывать от себя?

Милда. Отрывать всегда трудно. Ты думаешь, мне тогда тебя легко было выставить?

Боб. Тише! Врачи идут.

Яков. Держись, ребята. Сейчас призы выдавать будут.

Вопиткис. Освидетельствовав предъявленных тридцать девять годовалых младенцев с точки зрения их физического и нервного здоровья, а также качество их родителей, жюри детской выставки постановило первую премию…

Голоса.

— Не дави!

— Не слышно!

— Набавляю трешку!

Вопиткис. Выдать… номеру четвертому и седьмому пополам.

Саксаульский. Двум? Проклятие!

Вопиткис. Номер четвертый — Милды Григнау, номер седьмой — Олимпиады Кичкиной. Отец детей — Яков Кичкин.

Голоса. Матери, становись в очередь.

Первый игрок. Граждане, жучок сбежал. Держи!

Милиционер свистит.

Народ убегает.

Вопиткис. Из трех вторых премий первая присуждена ребенку номер шестнадцать.

Варвара. Я здесь.

Милда. Варвара, ты? Кто отец?

Вопиткис. Можно узнать, кто отец?

Варвара. Нет, не скажу.

Саксаульского приводит милиционер.

Голос. Показать победителей!

Детей поднимают.

Голоса. Браво! Браво, Яков!

Толстовка. Когда я был в Англии, я ничего подобного не видел.

Дисциплинер. Извините. Прошу без намеков. Я пришел сюда, чтоб поднести в дар детскому дому свои последние изобретения. Централизованный электрический самоутешитель. Нажать кнопку — и во всех люльках заиграют балаболки. Самокачающаяся от детского крика люлька. Смеетесь? Маленькое замечание. Больше половины гениев было бездетно.

Яков. Ура героям сегодняшнего дня!

Музыка на всех детских инструментах.

Шествие матерей и отцов.

Занавес

Николай Заболоцкий

Свадьба

Сквозь окна хлещет длинный луч,

Могучий дом стоит во мраке.

Огонь раскинулся, горюч,

Сверкая в каменной рубахе.

Из кухни пышет дивным жаром.

Как золотые битюги,

Сегодня зреют там недаром

Ковриги, бабы, пироги.

Там кулебяка из кокетства

Сияет сердцем бытия.

Над нею проклинает детство

Цыпленок, синий от мытья.

Он глазки детские закрыл,

Наморщил разноцветный лобик

И тельце сонное сложил

В фаянсовый столовый гробик.

Над ним не поп ревел обедню,

Махая по ветру крестом,

Ему кукушка не певала

Коварной песенки своей:

Он был закован в звон капусты,

Он был томатами одет,

Над ним, как крестик, опускался

На тонкой ножке сельдерей.

Так он почил в расцвете дней,

Ничтожный карлик средь людей.

Часы гремят. Настала ночь.

В столовой пир горяч и пылок.

Графину винному невмочь

Расправить огненный затылок.

Мясистых баб большая стая

Сидит вокруг, пером блистая,

И лысый венчик горностая

Венчает груди, ожирев

В поту столетних королев.

Они едят густые сласти,

Хрипят в неутоленной страсти

И, распуская животы,

В тарелки жмутся и цветы.

Прямые лысые мужья

Сидят, как выстрел из ружья,

Едва вытягивая шеи

Сквозь мяса жирные траншеи.

И пробиваясь сквозь хрусталь

Многообразно однозвучный,

Как сон земли благополучной,

Парит на крылышках мораль.

О пташка божья, где твой стыд?

И что к твоей прибавит чести

Жених, приделанный к невесте

И позабывший звон копыт?

Его лицо передвижное

Еще хранит следы венца,

Кольцо на пальце золотое

Сверкает с видом удальца,

И поп, свидетель всех ночей,

Раскинув бороду забралом,

Сидит, как башня, перед балом

С большой гитарой на плече.

Так бей, гитара! Шире круг!

Ревут бокалы пудовые.

И вздрогнул поп, завыл и вдруг

Ударил в струны золотые.

И под железный гром гитары

Подняв последний свой бокал,

Несутся бешеные пары

В нагие пропасти зеркал.

И вслед за ними по засадам,

Ополоумев от вытья,

Огромный дом, виляя задом,

Летит в пространство бытия.

А там — молчанья грозный сон,

Седые полчища заводов,

И над становьями народов —

Труда и творчества закон.

1928

Илья Рудин

Содружество

Глава четвертая

Записи прекратились. Но спайка росла. Под энергичным руководством Молодецкого была открыта на кухне переплетная мастерская. На первых ста книгах, взятых из студенческой библиотеки, они научились вплетать книжную массу в картонки. Ощутив первый успех — с большим подъемом отдались новому делу. Они работали по два или три часа ежедневно, строго регламентируя равное участие каждого в работе. Работа «на производстве», как они называли теперь свою кухню, по-настоящему объединила их и внесла особый, ранее непредвиденный смысл в объединение. Теперь не нужно было высасывать из пальца некий базис. Морализаторский и скучный.

Клейка, сушка, резка — словом, все работы, связанные с переплетом, давали им ощущение физического участия в воплощении идеи солидарности.

Шумней других, конечно, ликовал Молодецкий. На его щеках играли здоровенные кровяки, и весь он вытрубливался в восклицаниях. В них сказались зычные свойства его дыхательного аппарата, гордость затейщика и учителя. Он вспомнил свое старое ремесло, и то, с какой легкостью вспомнили об этом руки, причиняло ему радость. Он шумно учил приятелей, бил их шутя по рукам, мазал клеем. Они слушались его и также радовались успеху.

Скорик ко всему был доволен тем, что часы работы в мастерской он мог безбоязненно пользовать для своих вокальных концертов.

Дорош на работе был неуклюж и снисходительно посмеивался над собой. «Токарь заделался переплетчиком», — пища для добродушной иронии.

И только один Бортов не был прямодушен. Он выработал осторожный и гибкий шаг. Присматривался, припаивался к приятелям, набираясь духом компанейства. К себе же подпускал только до известного предела. Он безукоризненно усвоил нормы и обычаи работы, развлекая иногда Скорика и особенно Молодецкого своим ораторским потоком. Но от брошенного боком взгляда Дороша замерзал на полуслове и прикусывал язык.

И только один Бокитько не помирился с Бортовым.

На лето работа в мастерской приостановилась в виду закрытия библиотеки. Компания для пополнения кассы обратилась к погрузке вагонов.

На этом мы и прервали наш рассказ.

В десяти шагах от вокзала приятели усадили Бокитько в трамвай. Он отказался идти пешком, так как бочонок помял ему ноги. Сперва они решили отправить его в сопровождении Молодецкого, потом зашли всей компанией и, так как в вагоне не было места для сидения, заняли проход.

Бокитько громко жаловался на то, что ему трудно стоять, что он упадет. Молодецкий держал его на руках, сопя и упираясь ногами. Своими жалобными причитаньями Бокитько согнал со скамьи даму, которая предложила ему свое место. Бортов успел перекинуться с дамой взглядами и улыбнулся. Бокитько истолковал этот взгляд по-своему и грубо плюнул. Дама побагровела и почему-то сказала:

— Благодарю вас, вы очень любезны.

— А что вы думали, — крикнул ей Бокитько. — Я рассыплюсь перед вами в благодарностях, любуясь необыкновенным благородством? Я инвалид, а вы просто толстуха. Вам полезно постоять. Похудеете на пуд.

Дама с перекошенным лицом выскочила на площадку. Бортов бросил ненавистный взгляд на Бокитько, Скорик чувствовал себя досадно, а Молодецкий весело посмеивался.

На следующей остановке через переднюю площадку вагона зашла женщина с ребенком и остановилась против Бокитько, откровенным взглядом давая ему понять, что ожидает от него, как единственного мужчины среди сидевших женщин, акта приличия. Но Бокитько не тронулся с места. Дерзко глядя ей в глаза, он сказал:

— Какой у вас хорошенький мальчик. Ах, виноват, — не мальчик, а девочка. Ваше дитя я принял за мальчика, но вижу…

— Я вас приняла сперва также за… за… — сказала рассерженная мать, — но вижу…

— Вы меня приняли, — засмеялся Бокитько, — также за мальчика, но теперь видите, что я девочка… Ха-ха, — и, довольный, он продолжал: — На трамвае ездят не для того, чтобы щеголять вежливостью. Посадите карапузика ко мне на колени. Это я, пожалуй, еще стерплю…

— Не смейте так называть мое дитя, — возмутилась женщина и отстранила ребенка.

— Гражданка, я вас очень прошу занять место, — вмешался вдруг Бортов, защищая только что освобожденное позади него место. — Садитесь, пожалуйста. — Он освободил ей дорогу в проходе и с преувеличенным поклоном посторонился, приглашая сесть.

— Шут! — процедил сквозь зубы Бокитько.

Женщина поблагодарила Бортова, вздохнула шепотом:

— Как мы некультурны еще, как некультурны!

— Кто это мы? — крикнул Бокитько. — Ваша культура у меня в подметках, в ногах. Да, в ногах, в ногах, — повторил он несколько раз, страстно жестикулируя.

Пассажиры уже давно обратили внимание на поведение Бокитько и неодобрительно покачивали головами. Чтобы остановить разошедшегося приятеля, Молодецкий энергично взял его за руку.

— Тпру, хватит, инцидент исчерпан.

Бокитько долго не мог успокоиться. На остановке друзья сошли, волоча его под руки. Едва отошел трамвай, Бортов, через силу удерживавший себя в вагоне, напал на Бокитько.

— Этот поступок, — раскипелся он, — превосходит всякие границы хамства. За него нужно содрать семь шкур и восьмую последнюю. Хулиганы проникли не только в рабочие клубы, где они бьют стекла и мочатся в урны, но позорно скрываются под званием студента.

— Это ты насчет чего намекаешь? Не насчет ли трамвайного рыцарства? Положил я пять пудов мертвого лесу на тебя с твоим рыцарством, — рассердился Бокитько. — Страсти какие подхалимские! Ни за что я не уступлю места никакой даме.

— Но ведь уступила же тебе дама место, увидев, что ноги у тебя больны?

— Дура, потому и уступила. Впрочем, я бы ее все равно согнал.

— Тьфу, — плюнул с отвращением Бортов.

— Что касается этой матроны с ее христосиком, — продолжал невозмутимо Бокитько, — то я не мог ей уступить места потому, что не шаркун я паркетный и никогда не признаю за женщиной, да еще эмансипированной, права на такую уступку.

— Балда, — пошутил Молодецкий. — Эмансипированная женщина пахнет потом. Она уже успела устать, запряженная в одну тачку с мужчиной. Поэтому и место в трамвае нужно ей уступать. Пусть посидит и отдохнет.

— Что же, это верно, я не спорю, — сказал Бокитько. — Если от женщины пахнет не духами, а потом, и не тем, который из под мышек у них всегда исходит, а тем, другим, от изнурения и работы — я всегда уступлю ей место. И платочком еще обмахну его.

— Пролетарская солидарность, — съязвил Бортов.

— Лучше скажи, — вмешался Скорик, желая переменить разговор, — скажи, шалопай, откуда тебе известно, что делается под мышками у женского пола?

— Экскурсия была туда специально, да кто же этого не знает?

— Тьфу, — опять сплюнул Бортов, — ну и разговорчики!

— Чума на вас, — вставил свое слово Молодецкий, — весь день как голландские петухи. Предлагаю для успокоения нервов зайти в пивную, возлить по кружке.

— Есть такое дело, — подхватил Скорик.

— Я не против, — присоединился Бортов.

Приятели, снова взяв под руки Бокитько, пошли искать пивную.

* * *

Пивные встречались чуть ли не на каждой улице, а то и чаще, зеленея вывесками с нарисованными на них кружками в мыле пивной пены.

В окнах некоторых пивных были выставлены афиши, написанные от руки, обещавшие богатый концерт с участием различных артистов эстрады: тут были гармонисты, цыганский хор, украинская капелла, человек-оркестр, куплетисты, юмористы — словом, всевозможнейшие виды эстрадного искусства, на которое возложена благородная задача облегчить принятие янтарного зелья.

Не часто позволяют себе студенты столь веселое занятие не только из-за недостаточности стипендии, но и времени, которого всегда мало настоящему вузовцу. Минимум, положим, сдан, но есть идеальный предел максимума, которого нужно достигнуть.

Наши приятели хотя и не могли похвалиться таким пределом, но в этот необычный день они были в авантаже и позволили себе удовольствие с весьма легким сердцем.

Они заняли небольшой мраморный столик, и их охватило то радостное и дружное чувство веселья, которому подвержены редкие гости пивных.

Такова уж волшебная сила пахнущего солодом напитка. Недаром заполняются пивные людьми различнейших темпераментов.

Тут можно встретить рабочего, служащего не свыше десятого разряда. Такой всегда пьет не больше двух кружек и засиживается не дольше получаса. Он мрачен и пьет медленными глотками.

Сюда забежит одинокий комсомолец. Он непременно окинет проницательным взглядом надымленный зал, торопливо, как будто его гонят, проберется к стойке, выпьет залпом и вылетит.

Но главное ядро завсегдатаев составляют те, которые пьют не кружками, а бутылками. Лес опорожненной посуды громоздится на столе, они же пьют и пьют… и ведут якобы внятные беседы. Но тут только одна видимость связного разговора: они даже не видят друг друга как следует из-за леса опорожненных бутылок. Сто завсегдатаев — сто темпераментов.

Они отличаются еще по манере вычерпывать мокрый горох из стеклянных блюдечек.

Кто берет его по одной горошинке, задумавшись и даже с меланхолией. Такой не глядит на блюдечко, копается и отправляет машинально в рот горошинку за горошинкой. Раскусывает ее как орех, но жует передними зубами, думает о чем-то далеком, а в сознании шевелится: зачем, собственно, нужен этот горох?

Кто совсем не притронется к гороху, а крикнет «воблу»; кто берет сразу десять горошинок; кто стукнет по блюдечку, как по табакерке, и проглотит сразу все его содержимое. Сто темпераментов — сто завсегдатаев.

Молодецкий окликнул подающего — человека очень веснушчатого и курносого.

— Четыре кружки Пильзенского. Четыре кружки с четырьмя цыганками, — пробовал он сострить.

— Программа начинается с шести-с, а пиво можно.

Человек вытер тряпкой стол, вероятно, машинально, так как стол был чист. Когда он принес на подносе пиво и расставил его перед приятелями, Бокитько, повеселевший вдруг, потребовал раков.

— Непременно раков, что за бражка без их!

— Нету их, не принесли сегодня.

Мастеровой, клевавший носом у соседнего столика с выпитыми бутылками, при слове «раки» поднял голову.

— Где раки? — уставился он на Бокитько и замотал головой, как лошадь.

— Зимуют, — рассмеялся тот.

— А где они зимуют? — спросил еще раз мастеровой.

— Пойди и расспроси их, — посоветовал Бокитько.

Мастеровой подумал, встал и ударил по столу.

— Здесь они зимуют. Я их расспрашиваю. Может быть, я хожу сюда, чтобы расспрашивать их, как они зимуют. А ты не знаешь, где они проводят дни и темные ночки. Грамотным для этого нужно быть. Шесть бутылок выпиваю. Захочу — еще шесть выпью. Вот грамота. Никто не может мне запретить две дюжины выпить. Имеешь право запретить мне пить, — обратился он к Бортову, — говори, очкастый!

— Имею, — ответил Бортов.

— Что ж за свобода, если ты запрещаешь мне пить?

— У тебя жена дома голосит, получку пропиваешь.

— Потому я и пропиваю, что она голосит… Вот если захочу, побью тебя.

— Зачем же бить его? — осведомился Скорик.

— Еще тридцать лет проживу, а пить буду. Никто, — ударил он по столу, — не запретит мне пить! — Он потребовал еще бутылку, раскупорил и опустил усы в стакан.

Студенты выпили по кружке, заказали по другой. Скорик развеселился и стал вполголоса напевать:

Елки да палки да лес густой,

Ходит Ванька да холостой.

Холостой да неженатый.

— Не собираешься ли ты дать концерт? — спросил Бокитько. — Полезай на эстраду.

— Не полезет, — подзадорил Молодецкий.

— Полезу, — объявил Скорик и при большом удивлении друзей взошел на эстраду.

Прочистил голос и запел очень чистым и приятным тенором:

Эх-ма, пьет-гуляет табор кочевой…

Он довольно ловко подражал цыганскому жанру. Публика пивной приняла его выступление за начало концерта, раздались хлопки. Ему крикнули: «Шахту номер три», но на бис он спел опять цыганакий романс.

Веснушчатый лакей делал ему знаки, но Скорик не обращал на него внимания и продолжал петь, ломаясь и прикладывая руку к сердцу.

Молодецкий гремел от смеха и при каждой новой руладе хватался за живот и стонал: «Ой, лопну!» Бокитько бледно улыбался, а Бортов сжал губы.

Наконец Скорик окончил, раздался гром аплодисментов, среди которых самыми звучными были ладошки Молодецкого.

— Браво, бис, — кричал он. С кружкой пива он подбежал к эстраде и передал пиво Скорику, раскланивавшемуся во все стороны, как это делают заправские артисты. Тот еще раз поклонился Молодецкому и осушил кружку.

Какой-то забулдыга, высокий детина в мохнатой кепи, также поднес свой стакан.

— Налегай, — произнес он хрипло. — Все мы певцы, да не у каждого голос. Мажь до дна! Люблю артистов. Нет голоса, — стукнул он себя в грудь, загудевшую как каменный свод. — Нету голоса, но душа есть.

Он хотел налить второй стакан, но Скорик отказался и спрыгнул с эстрады. К нему подошел лакей.

— Будьте добры, бросьте шутки, — накинулся он на Скорика. — Вы нам исковеркаете программу. Если вам хочется петь, так вы дома упражняйтесь в этой надобности.

— Постой, — вмешался Молодецкий — денег-то он у вас не просит?

— Это вы что же, честной народ пришли мутить? — тряхнул забулдыга Скорика. — Артист ты такой же, как я. За что поил пивом?

— Легче, легче руками, — вступился Молодецкий. — Сломать можно.

— А ты кто? — толкнул его забулдыга.

Они готовы были уже сцепиться, как вдруг Скорик закричал у них под руками петухом. Он делал это в минуты самого хорошего настроения. Публика рассмеялась и зааплодировала. Забулдыга сплюнул:

— Провалитесь вы! — Он вышел из пивной.

В самом веселом настроении компания принялась допивать свои кружки.

Бортов отнесся очень сдержанно к шуткам Скорика.

— Офицеры, — сказал он, — допускали в публичных местах шутки, которые они считали разрешенными только для офицерской касты. Гимназисты имели свои шутки, студенты — свои. Стоит нам еще напиться, пойти по улице с воем гаудеамуса, поинтриговать милиционера, и мы — безвременная копия прежних вислоухих студентов.

— Что же непристойного ты нашел и специфически-студенческого в моем поступке? — спросил Скорик. — Не всегда же с ученым видом совы сидеть над зачетами и пугать людей тухлым видом. Неужели советский студент обязан глядеть букой? Всегда спорю с Захаровым, партийцем со стажем с рождества христова. Этот монах проповедует чуть ли не аскетические идеи. Смеяться нельзя — видите ли, это ведет к легкомыслию. Плакать нельзя — это ведет к малодушию. Позвольте, — воскликнул Скорик. — Пакля я или человек, жизнерадостный и живой.

— Человек живой и очень даже жизнерадостный, — сказал Бортов, — но дело в том…

— И кто учит, — воскликнул Бокитько, — гражданин Бортов, декларации которого мы все хорошо еще помним. С каких пор, — обратился к нему Бокитько в третьем лице, — он стал защищать честь советского студента в ущерб старому мундиру?

— Любая выходка, — продолжал Бортов, — в том числе и твоя, Скорик, — видоизмененный половой инстинкт. Хулиганство клубоненавистников и удальство старых студентов — явления одной зарядки. Вот почему они и возбуждают во мне органическое отвращение. Твоя жизнерадостность — половой излишек в игривом состоянии.

— Ха, ха, — закатился Скорик, — вот куда хватил. В таком случае с хулиганством нельзя бороться культурными мерами. Как же естественному инстинкту противопоставить искусственную меру борьбы?

— Хулиганство, — ответил Бартов, — признак неизрасходованной энергии. Его нужно бить искусственными мерами — ликвидацией неграмотности, вузом, и естественными мерами — повсеместным открытием домов терпимости, чтобы локализовать дебоши инстинкта.

— Правильно, — проснулся вдруг мастеровой и загремел бутылками.

— Что правильно? — не понял Бортов. Он даже испугался, что кто-нибудь, кроме приятелей, мог слышать его рассуждения, и решительно заявил: — Впрочем, вру я.

— Правильно, врешь, — чмыхнул мастеровой и вновь заснул, положив голову на локти.

* * *

Пока приятели выслушивали бестолковые парадоксы Бортова, то негодуя, как Бокитько, то полемизируя, как Скорик, внимание Молодецкого было поглощено появлением в пивной девушки с лотком папирос, из продавщиц, известных под именем моссельпромщиц. Она зашла очень робко и окинула неуверенным оком столик, как бы ища за ними знакомого. Убедившись, что его нет в пивной, она спокойно и уверенно подошла к свободному столику и заняла место.

Сняла форменный картуз и бросила его на стол козырьком вверх. Расстегнула на плече ремень лотка и поставила лоток на табуретку, под стол же засунула корзинку, которую принесла с собой. Сама села на свободную табуретку лицом к Молодецкому и легким движением обеих рук поправила густые и светлые волосы, завернутые сзади плотным кулечком.

И то, что ее руки были длинные и белые, как у пианистки, волосы нестриженые, а вся она нежная, как пух, заставило Молодецкого предположить, что она выросла на меду и молоке, а папиросами занялась от нужды. Курносый лакей, не спрашивая, подал ей стаканчик пива, не кружку, не бутылку, а стаканчик.

— Э, — сообразил Молодецкий, — ее тут знают. — Значит она имеет стоянку около пивной и не первый раз приходит за стаканчиком.

Ему только непонятно было, зачем она таскает с собой корзинку, да еще такую объемистую.

Девушка вынула из корзинки небольшой сверток, в котором были разрезанная колбаса и черный хлеб. Закусила и опрокинула стаканчик в рот, выпила до половины и отодвинула от себя.

«Любит пиво, но пьет мало», — подумал Молодецкий, а по тому, как она аккуратно завернула колбасу и хлеб, решил, что дела у нее не так чтоб уж очень…

Девушка спрятала сверток в корзину, извлекла из нее книгу, на обложке которой он успел прочитать «Обществоведение», и углубилась в чтение.

«Ага, сердечная, — опять подумал Молодецкий, — к зачетику паришься. Посиди, почитай».

Он окончательно решил, что она студентка — из тех, у которых маленькая стипендия или которые вовсе не получают ее.

Ему захотелось вдруг поговорить с нею. В институте он запросто обращался к незнакомым студенткам, которые в ответах сохраняли простоту и непосредственность. Тут же он нуждался в помощи для знакомства, опасаясь, что непосредственность в обстановке пивной будет сочтена как приставание нетрезвого человека. «Еще подумает, — решил он, — что я алкоголик».

Минут двадцать, пока друзья спорили об инстинктах и прочих материях, Молодецкий, не отрываясь, изучал девушку, которая продолжала читать.

Между тем в пивную зашел забулдыга, посмотрел по сторонам, остановился глазами на девушке и подошел к ней.

— Лизавета Емельяновна, — произнес он хриплым голосом и взял ее за локоть. — Вот вы где, — он просительно к ней наклонился, — а я вас ищу. Почему вы не хотите прописаться? Пропишитесь, умоляю вас с большим почтением. Будете моей королевой. Я пить перестану. На коленях пред вами стоять буду. — Он хотел стать на колени, но девушка в страхе его удержала.

— Я не могу, — зашептала она тихо и быстро. — Я вам благодарна за ваш приют, но вы поймите. Я не могу. Мне нужно учиться… И потом я вас почти не знаю. И чувства нет…

— Лизавета Емельяновна, — воскликнул в хриплом экстазе забулдыга, — они придут, непременно будут чувства. За это я ручаюсь. Кто не знает Ваську- шофера? Сто пятьдесят, кроме сверхурочных, прахом идут. Мы соединимся с вами, и вы учиться будете. А сейчас посмотрите на себя, кто вы такая есть? — существо, продающее курительные принадлежности на пятак. Жалкая сущность, и головку негде приклонить. А у меня полюбуйтесь, какая комната. Мы ей такую обстановочку дадим, что сам шах персидский позавидует. А вам ведь ночевать негде сегодня.

— Я буду… У меня есть подруга. Я не пойду к вам, — заявила девушка.

— Не пойдешь? — рассвирепел Васька. Он схватил лоток, опрокинул табуретку, вытолкнул корзинку из-под стола и тоже взял ее на руки. — Вот барахлишко твое, сама за ним придешь.

— Оставьте, оставьте, — воскликнула девушка. — Это нехорошо. Это насилие. Я не пойду к вам. Вы чужой. Ах… — заломила она руки, повела вокруг глазами, будто прося помощи, и остановила их на Молодецком.

Он как будто и ждал этого.

— Оставьте девушку в покое, — решительно шагнул он к Ваське. — Насильно мил не будешь.

Васька до того был изумлен неожиданной атакой, что ничего не мог сказать в течение минуты.

— Это опять вы будете, — наконец произнес он, и глаза его налились мутным и свирепым блеском.

— Оставьте девушку, — повторил твердо Молодецкий.

Приятели и остальные посетители пивной повернули головы. Стало тихо. Крыло вентилятора дробило воздух, и в наступившей тишине раздавалось его мерное шмелиное жужжание.

— Это мы лучше знаем, как нам делать, а тебе какое дело? Береги нос, если он у тебя один! — Васька угрожающе поднял лоток.

— Папиросы! Вы рассыплете их, — воскликнула девушка и протянула к лотку руки.

— Бери же его, — и Васька яростно запустил в нее лотком.

Лоток ударился ей в голову стеклянной крышкой. Если бы не стекло и пачки папирос, смягчившие удар, лоток раздробил бы висок. Одним прыжком настиг Молодецкий Ваську, схватил в железные объятия, понес к дверям и вытряхнул на улицу. Бортов и Скорик бросились к девушке, у которой по лицу текла кровь. Осколок стекла ранил ей висок. Скорик стал собирать рассыпанные на полу коробки папирос, а Бортов предложил ей платок, чтобы вытереть кровь. Она взяла его, мельком взглянула, чтобы проверить — чист ли он.

— Разрешите намочить его из графина, — догадался он.

Она молча кивнула головой и приняла от него мокрый платок. Губы ее дрожали, а нос учащенно дышал. Большого труда, видно, стоило ей удерживать слезы.

— Какой зверь, какой зверь! — суетился Скорик, подбирая папиросы.

— Елизавета Емельяновна, — гаркнул Молодецкий, захлопнув дверь за Васькой, но, заметив кровь, присвистнул и умолк.

— Меня зовут Лизой, — процедила она с трудом и залилась слезами.

— Лиза, это лучше, коротко и ясно, — сказал Молодецкий, — а плакать не надо. Успеете. Пустяки. Н-да! — и он окончательно иссяк, не зная, чем еще утешить. На ухо же Скорику шепнул: — Она студентка, ей негде жить. Вот как!

— Студентка? — переспросил громко Скорик с большим сочувствием. — Что за счеты тогда между нами. Пожалуйста, плачьте, не стесняйтесь. Выплачетесь и расскажете все по порядку. Ведь мы также студенты. Вот это строитель, этот — студент права, я — химик. Свои ребята! Не подать ли вам воды? Глоточек не помешает. Как вы думаете, тетушка? — Он похлопал ее по плечу.

— Я не студентка, — сказала с трудом девушка, не поднимая лица. — Я только хочу поступить на стенографические курсы.

— Все равно. Вы будете студенткой, и мы ваши друзья. Просим любить нас. Что я слыхал, — намекнул он осторожно. — Вы остались без квартиры? Нет, нет, я хотел сказать, вы приезжая и вам негде жить?

— Я жила с тетушкой, — начала уже более доверчиво и без слез Лиза, — мы не сошлись с ней во взглядах. Из-за мелочи. Ну, просто она не хотела, чтобы я держала экзамен. У нее были свои причины. Я забрала вещи. Это было вчера. Я оставила их в гараже. В нашем дворе гараж, где служит этот ужасный человек. Он не хотел мне отдавать их. Он… он… хотел их отнести к себе. Я же воспротивилась. Остальное вы видели.

— Замечательная история, — воскликнул Скорик. — Осмелюсь спросить: где же вы предполагаете поселиться? Не возвращаться же вам к тетушке?

— Я… — хотела она что-то сказать и умолкла.

— А у меня есть для вас блестящее предложение, блестящее, — заходил ходуном Скорик. Должно быть, «блестящая» идея ему самому понравилась. — К тетушке ни за что. Мы поселим вас в нашем общежитии. Мы живем в домике, который называют пепельным, так как он выкрашен в серую краску. Место для вас найдется. Поживите, если не понравится, уйдете. Ночевать-то вам нужно где-нибудь.

Девушка поочередно посмотрела на приятелей и улыбнулась.

— Есть контакт, — воодушевился ее улыбкой Молодецкий и поднял корзинку. — Вперед, без страха и сомнений!

Скорик взял лоток, а другой рукой помог Бокитько встать. И они решительно двинулись вперед. Все это произошло так неожиданно, что Лиза не успела ничего возразить. С улыбкой на лице она пошла за ними.

Глава седьмая

Белые, пенистые сугробы мыла — в бушующем океане вздымаются гребнями, лижут руки и лопаются на розовых ноготках крохотными радужными пузырьками. Темные полотняные паруса мокнут, тяжелея и впитывая в себя океан. Млечные чайки, сверкая перламутровыми пуговичками, вздымаются, машут крыльями. Розовая рука проносится над океаном, ловит их и скручивает в шнуры тряпок. Тогда при ближайшем рассмотрении оказывается, что чайки вовсе не чайки, а лифчики; паруса — не паруса, а обыкновенные сорочки и рубашки, короче говоря, это Лиза на кухне стирает белье, склонившись над лоханью, в мыльном бульоне которой мокнут груды тряпок. А рядом, совершая рейсы утюгом, гладит белье Скорик.

— Лизанька, — говорит он, попыхивая утюгом, — мне хотелось бы воспеть твою бадью с пепельным морем в ней. Мыльная вода в бадье имеет вполне морской оттенок — пепельно-свинцовый. А какова она на вкус? Дай-ка попробовать! — и, рассмешив Лизу, он провел языком по мыльному пальцу. — Фи, от нее пахнет чем-то серым, это пресная обывательская вода. Но поэтическое сравнение остается в силе, и я продолжаю воспевать стирку. Итак, предположим, наши мужские сорочки — это белые медведи с ободранными боками. Вероятно, они уже побывали под рогатиной охотника и, к счастью, остались в живых. А эта величаво ныряющая льдина — ба! — твоя сорочка. Мы в царстве холода, Лизанька. Но не ошибся ли я, приняв это море за Ледовитый океан? Раскрасневшиеся щеки вовсе не доказывают, что ты переступила Полярный круг. Подозреваю, мы в Средиземном море. В таком случае, наши рубашки — это голубые поля парусников, твоя сорочка — яхта, вышедшая погулять в открытое море, а лифчик — единственный неповторимый и беспомощный, как ребенок, твой лифчик — белоснежная чайка в тот момент, когда, сложив крылья, она пускается стрелою и пронизывает насквозь бока девятому валу. Я вижу еще среди парусников — нечто, в чем можно угадать морское чудовище лилово-грязного цвета. Ну да, это толстовка Молодецкого. Я не знал, что она обладает способностью змеи — линять и менять в воде шкуру. А это носки. Подводные растения, водоросли, которые даже на дне моря пахнут потом. Прости, Лиза, но это мои носки.

— Скворушка, — сказала Лиза грудным и звонким голосом, — одно неосторожное движение, и ты прожжешь белье. Будет желтое пятно.

— За кого ты меня принимаешь, — воскликнул Скорик, — взгляни, какими белыми дорогами стелются рукава у кормы броненосца. Броненосец! Никогда еще ни один капитан не водил его такой уверенной рукой в минувшую эпоху боев, как вожу я в эпоху затишья. Заметь себе, я вожу утюг без компаса. Ведь это же не шутка. Лизанька, взгляни-ка сюда. Ты узнаешь рукав? Помнишь его минутку назад — это было старое морщинистое существо, начиненное воздухом. Найди на нем хотя бы одну морщинку. Я ему возвратил первую молодость. Ай, — воскликнул он, обжегши об утюг указательный палец и с размаху сунувши его в рот.

— Скворушка, — Лиза повернула к Скорику раскрасневшееся, в брызгах мыльной пены лицо и, заметив, что горячий утюг он оставил на воротнике рубашки, заволновалась, — Скворушка, сними скорее утюг! Он, наверное, сжег рубашку! Ну, скорее же!

Скорик быстро снял утюг. На месте воротника темнела коричневая полоска, издававшая чадный запах. Даже пуговицы присмолились. Скорик элегически вздохнул:

— Как безвременно погиб он, Лизанька, этот лоскуток, нежно и тепло охватывавший гусиную шею Бортова. Ничего, мы переделаем косоворотку в рубашку «фантазию» с отложным воротником.

— Для фантазии слишком мал воротник, — возразила Лиза, — Скворушка, имей смелость признаться, что ты испортил рубашку.

— Спорю, — воскликнул Скорик. — Да ты знаешь, почему такая рубашка именуется фантазией? В ней легче фантазировать, чем в рубашке со стоячим воротником. Настоящая рубашка фантазия должна быть совсем без воротника. Последнее время Бортов задумчив. Ему кстати рубашка фантазия. Ты не находишь, что он стал задумчив?

— Нет, — ответила Лиза, закидывая локтем свесившуюся прядь волос, — перед зачетами вы все немного нервничаете.

Скорик положил выглаженную рубашку в ворох сложенного белья и взялся за брюки — единственные и несменные, которые были на нем. Он попросил Лизу отвернуться и, когда она стала к нему спиной, низко опустив голову над стиркой, — быстро освободился от своей пары. Бросил брюки на гладильную доску, извлеченную из койки для гладильных целей, занес утюг и его горячим брюхом — гладким и плоским, как зеркало, — пронесся над одной штаниной. Пригладил и обратился к другой. Брюки сползали, он придерживал их за штанину и смял ее. Тогда он опять разгладил ее, но смял пояс.

— Лиза, — не вытерпел он, — пока я глажу пояс — трубочки мнутся. Пока я глажу трубочки — пояс мнется. Это ни на какую технику не похоже.

— Положи их зевом наверх, — посоветовала она не поворачиваясь. — И не держи за концы.

— Не выходит, — попробовал он.

— Вот так, — повернулась она и вся зарделась, — ты не одет, Скворушка. — Она отвернулась.

— Эка важность — я только без брюк, ну, гляди на меня сверху. Мы должны привыкнуть друг к другу в домашней обстановке!

— Я не привыкну. И не надо этого, — сказала Лиза, опустив глаза, — когда вы утром ходите на кухню умываться без нижних рубах — я ничего не говорю, а сейчас завернись в одеяло, ну… ну просто ты простудишься…

Скорик вприпрыжку направился в комнату и возвратился оттуда, завернутый до половины в одеяло.

— Удовлетворительно? — заставил он ее полюбоваться. — Может, ты права, что не надо привыкать, а может, нужно привыкнуть. Стыд — это только условный рефлекс. Ну, разве твои плечи отличаются чем-нибудь от моих, а ведь ты прячешь их тщательно. Если бы ты их не прятала — я бы привык. Товарищи ведь мы, слава тебе, а не черти сладострастные. Я к тебе, например, уже так привык, — соврал искренне и бессознательно Скорик, — что, если бы ты предстала предо мной как Ева в ослепительной своей прозодежде, я даже носом не повел бы… Не веришь? Держу пари — раздевайся! — И Скорик, горячо уверенный в том, что выиграет пари, готов был убедить Лизу раздеться.

Лиза очень смутилась или даже испугалась.

— Если бы из вас кто-нибудь попытался, ну, хотя бы подсмотреть меня — я бы ушла.

— Условный рефлекс, Лизанька. Ну, ладно, покажи, как штанину держать, — и Скорик опять взялся за утюг. — Это хорошо, что ты стыдлива. Когда среди такого количества мужчин одна женщина, то безопасней, если она стыдлива. Это кое к чему обязывает. Ну, давай споем, — предложил он вдруг, желая загладить впечатление от разговора, и, не дожидаясь Лизы, запел что-то тягучее и теноровое.

Лиза прислушалась к пению, опустила голову и, задумавшись, перебирала белье. Скорик заливался соловьем, изредка прерывая пение и пробуя пальцем утюг. Утюг с негодованием встречал капельки слюны и шипел.

— Ты грустна, девочка, — прервал пение Скорик, — что он сказал тебе, этот Захаров, чего ты забыть не можешь? Даже если ты и не выдержала экзамен — беды в этом большой нет. Поступишь после рождества. Вероятно, Дорош передал ему нашу просьбу. Трудно было уговорить его, чтобы он замолвил о тебе словечко. Дорош, Лизанька, очень серьезный человек. Но ведь нужно же было рассказать Захарову, какая трудная пора выпала тебе. О чем спрашивал тебя этот Захаров?

— Он, — очнулась от раздумья Лиза и грустно вздохнула, — он кричал на меня.

— Кричал, чем же ты провинилась перед ним?

— Он спросил, что такое прибавочная стоимость.

— Что же ты ему сказала?

— Я сказала, я… кажется, ошиблась.

— Нужно знать, Лизанька, в наше время.

— Он сказал мне еще такое, отчего я хотела расплакаться — что я любовница чья-то, что из-за таких, как я, честные люди совершают предосудительные поступки. Я же никак не могу понять, что он имел в виду?

— Вот куда загнул, эва какой чудак, он подозревает тебя в том, что… теперь ясно: Дорош говорил ему о тебе. Браво, Захаров, браво. Дело твое, Лиза, кажется, поправимое. Не грусти. Мы этому Захарову утрем нос. Но тебе все-таки придется познакомиться с такими мелочами, как прибавочная стоимость.

Он выутюжил штаны и отставил утюг. Направился в комнату, чтобы снять с себя одеяло и надеть брюки, но обратил внимание на плиту, которая нуждалась в топливе. Перекинул брюки на плечо и, путаясь в складках одеяла, подбросил два полена из стопки, сложенной у дверец плиты. Огонь сильней вздохнул, достал до стоявших на плите чугунных горшочков и кастрюль с варевом, оно зашипело, раздулось.

Из-под крышки кастрюли показалась белая пористая слюнка.

Скорик приподнял крышку, и взору его предстала грандиозная картина волнующегося супа. Поверхность кипела, пуская фонтанчики янтарных гейзеров, издавая очень знакомый запах и извиваясь вокруг разрезанных картофелинок.

— Пейзан, кажется, находится на точке кипения, — определил Скорик, приподняв крышку вилкой, — по привычке мне хочется пустить в него градусник, словно я нахожусь в химической лаборатории и пробую реакцию. Пейзан — сколько красоты и таинственности в этом французском слове! И кто подумал бы, что весь секрет его в картофеле и воде! Побольше картофеля, граждане! Пейзан, Лиза, народное блюдо студентов. Не прибавить ли морковки?

— Я уже положила.

— Когда же ты успела? Кажется, я различаю в волнах парящие морковные лепестки. В день дежурства Скорика суп должен быть янтарным.

— Мы опоздали сегодня с обедом. Они скоро придут, а каша еще не готова.

— Я не рискнул без тебя заварить крупу — я виновен. В день дежурства Скорика каша не должна быть сырой. Может быть, ее подсолить?

— Я уже солила.

— Лизанька, ты премилое существо!

* * *

Один день в неделю каждый из друзей освободил для участия на кухне, не исключая даже Леньки. Лиза тонко владела мастерством кухарки, и под ее руководством друзья начали изучение нелегкого дела. Присутствие в мужской колонии женщины, и к тому же весьма привлекательной, смягчило некоторые нелепости стряпни, которые всегда готов в ней усмотреть мужчина, относящийся с игривым и презрительным терпением к домашним занятиям хозяйки.

Нелегко надеть поварскую корону и со смешной суровостью царствовать в горячих владениях плиты, управлять разливной ложкой, держа ее в зажатой ладони, как держат жезл. Как первое, так и второе требует известного достоинства, хотя различной сноровки. Но еще труднее было нашим друзьям -

будущим строителям государства — не только короновать себя поварским колпаком, но взять полностью на себя домашние заботы, — не только варить обед, но и стирать белье. Первым откликнулся на идею Дороша, предложившего перейти на полное самообслуживание, Скорик. Друзья посвятили этому вопросу специальное обсуждение.

Дорош так аргументировал свою мысль:

— Пока среди нас не было женщины, мы делились заботами друг о друге, не понижая товарищеской нормы, установленной общежитием. В сущности, эта норма не выше нормы обыкновенных студенческих комнат, в которых живут по три и пять человек, сохраняющих основной принцип взаиможизни — дежурства. Мы открыли переплетную, и размах нашей взаимопомощи стал шире. Мастерская бездействовала в течение лета, теперь мы вновь ее пустили в ход. Что же мешает нам, хозяевам своего кармана и труда, перейти на полное самообслуживание и повысить темп кухни? Мы сбережем себе много времени, которое так бессердечно тратится в обеденных очередях студенческой столовой. И так же, как Молодецкий научил нас переплетному мастерству, так же нашего нового члена Лизу мы попросим служить нам учителем в течение некоторого времени, пока не усвоим поваренного букваря настолько, чтобы не огорчать друг друга пригорелой кашей или щами, от которых пахнет дымом и вчерашним днем. Не так уж это трудно — в лице Скорика и особенно Бокитько Лиза встретит опытных людей. Фронтовики, я думаю, также кое-чему научены и не полезут голой рукой на горячую сковородку. Бортов, правда, не нюхал, чем пахнет печь, но, думаю, — он настолько даровит, чтобы завязать кошке хвост и не ударить лицом в тесто. Он не сомневается в том, что станет хорошим адвокатом, я же, ни в коем случае не осмеливаясь поколебать его добрые надежды, уверен, что поваром он, наверное, будет хорошим. На Леньку я вообще смотрю бодро. Этому мальцу мы скоро выдадим удостоверение зрелости и не только получим удовольствие, видя его на рабфаке или фабзавуче, но и кушая изготовленные им блюда, к чему он уже имеет домашний опыт, как и его старший братец. Давайте же замкнемся в полном и окончательном слиянии, соблюдая более строго круговую поруку. Дело в том, что с появлением среди нас женщины мы должны повысить норму четкости в соблюдении обязанностей.

Для приятелей ничего нового не было в речи Дороша, за исключением разве Синевского, в первый раз присутствовавшего на публичном собеседовании друзей. Он по-своему расценил речь Дороша, выдавая чувство скользкой улыбкой. Скорик же поддержал Дороша.

— Фронтовики, слышите, фронтовики, знающие, почем фунт пороху, займутся стряпней! — воскликнул Скорик в кругу сплотившихся приятелей. — Один среди нас за боевые заслуги даже награжден орденом, а ну-ка пускай покажет свою храбрость с печным горшком. На фронте нужна хорошая сабля, вокруг же печного горшка требуется выдержка и гибкость в отчаянных мелочах, на этих мелочах нам нужно подучиться диалектике, что касается Лизы, то, конечно, она равноправнейший товарищ. Шут дери вас, Лизанька станет первой по-настоящему эмансипированной женщиной. Мы ворвемся в ее насиженный рай, не она, а мы ей сварим обед на славу.

Молодецкий, как и Скорик, живо откликнулся на предложение Дороша и произвел при этом свойственный ему шум.

— Есть контакт! — загремел он. — Лиза, скидай чулки — сейчас стирать буду. Я тебя обслуживать буду по всем правилам механики. Хочешь, голову тебе вымою и такую эмансипацию разведу в мыльной воде, что эмансипатор Скорик от зависти подавится.

После легкой перепалки Скорика и Молодецкого очень осторожно, как всегда, предложил свое мнение Бортов — он также за полное самообслуживание и кухню, хотя, принимая во внимание, нельзя не заключить…

Бокитько, уже пришедший в себя после тяжелого случая на погрузке, но продолжавший волочить ноги и — что больше всего огорчало Дороша — нестерпимо кашлять, встретил предложение раздражительным и непонятным криком:

— Куда, куда вы собираетесь? Стать кухарками, чтобы потом управлять государством? Нужно раньше научиться управлять государством, потом кухней. Я тоже хочу быть кухаркой — это легче, чем управлять государством. Я буду кухаркой. Но только не рассчитывайте, что я стану день изо дня кормить вас. И Леньку я также не дам вам для эксплуатации. Он не казачок. Каждый заставлял его чайник носить. Пускай уезжает в деревню. К черту, к черту, к черту!

К раздражительности Бокитько приятели стали привыкать, и поэтому выкрик, которым он разразился после слов Дороша, никого не удивил, за исключением разве самого Бокитько, внезапно устыдившегося и вылетевшего из комнаты. Дорош покачал головой и обратился к молчавшей Лизе. Она очень оживилась и быстро-быстро заговорила, как будто того только и ждала, чтобы спросили ее главного мнения.

— Милые товарищи, я очень буду рада, я готова вам услужить. Не услужить, а быть полезной. Я давно убедилась, я знаю, что у вас очень, очень серьезные и товарищеские намерения относительно меня. Рыжий шутит, но он веселый шутник, и я не сержусь на него. Я ни на кого из вас не сержусь, наоборот, наоборот. Я бы даже плохо себя чувствовала среди вас, если бы не могла стать вам полезной. Непременно, непременно!

На этом друзья закончили обсуждение.

Был приглашен печник, осмотревший плиту и приведший ее в полный порядок. Он увеличил ее емкость и сделал котел, ранее валявшийся в углу кухни и служивший для разводки клея. Благодаря котлу друзья получили запас кипяченой и горячей воды, необходимой для импровизированных ванн, мойки головы, посуды. Острая нужда в примусе, требующем кропотливого внимания, ослабла.

Когда печник для пробы уже замазанного и наполненного водой котла раздул в плите огонь, друзья, не исключая Бокитько и Синевского, в торжественном молчании окружили котел и ждали первую музыку кипятка. Как только вода закипела, друзья обнажили головы и при дружном хохоте выслушали вдохновенный дифирамб Скорика, обращенный к пару, который — вот оно — в век электричества все еще не сдает своих позиций. Бортов продолжил его блестящей филиппикой, направленной против примусов, и при молчаливом потворстве Дороша закончил ее безобидной метафорой: «На этом легком паре котла мы доедем в нашем ковчеге до золотых дней».

Благодаря котлу сделалась возможной стирка. Скорика с Лизой командировали для покупки стиралища и прочих принадлежностей этого доброго занятия. Ими была приобретена лохань, пожалуй, не удовлетворившая Лизу. Лохань казалась слишком глубокой для стирки и напоминала своими высокими и продолговатыми бортами двуместный баркас. Большой хитрец Скорик настаивал на покупке именно этой лохани, имея в виду использовать ее в качестве ванны.

— Но ведь это корыто, — пробовала спорить Лиза.

— Корыта с железными обручами не бывают, — возразил ей Скорик, — назовем эту посуду ванной. Немножечко воображения, Лиза.

Ванна — или лохань, или корыто, или, по-нашему определению, баркас — была куплена. Затем они закупили тарелки, ложки, стаканы и много такого, чего Скорик не видел даже среди препаратов химической лаборатории, например, ложку с сеткой и ложку в дырочках. Когда все главное было приобретено, назначили первый обед в дежурство Скорика.

Таким образом, мы и застали его на кухне с Лизой в день приготовления первого обеда, воспевающим плиту и стирку — со всей фантазией молодого сердца.

* * *

Лиза закончила стирку и указала Скорику на две оставшиеся рубахи:

— Скворушка, это тебе. Я покажу, как стирать.

Скорик под ее руководством выстирал обе рубахи, и они решили дать белью просохнуть. Единственно удобным местом для этого был коридор, так как они не осмелились развесить белье во дворе, Скорик мотивировал это тем, что двор проходной и много всякой всячины шатается в нем, пожалуй, стибрят. На самом же деле, он испытывал неловкость — ведь во дворе пришлось бы развесить белье перед окнами большого студенческого общежития — еще подымут на ура. Он поймал себя на этом чувстве, упрекнул за ложный стыд и все же не решился.

Они протянули веревку через весь коридор, укрепив один конец ее над дверью кухни, другой над дверью комнатки Дороша. Для этого надо было вбить по большому гвоздю на противоположных стенах, загнув головки гвоздей крючками, чтобы легче укрепилась веревка. Вколачивая обухом колуна гвоздь над дверью, ведущей в комнату Дороша, Скорик потерял равновесие и, удерживаясь за косяк, выронил колун, который ударился топорищем в дверь и произвел шум. Дверь распахнулась, из нее показалась голова Синевского.

— Нельзя ли поосторожней? — заметил он недоброжелательно, но, увидев Лизу, стоявшую тут же и наблюдавшую операцию вколачивания, заулыбался, закивал головою: — А, мадемуазель-товарищ Лиза, приветствую вас, то есть тебя на посту. Ну, как твой помощник — сможет ли он уже варить из топора кашу?

— Благодарю вас, тебя, — ответила Лиза, попадая ему в тон, — он очень послушный мальчик и готовит сегодня самостоятельно экспромт — пшеничные…

— Лизанька, — перебил ее Скорик, — экспромт — иностранное слово и обозначает неожиданность, поэтому его нельзя разглашать, это пока секрет.

— А, — осклабился Синевский, — между вами уже секреты.

— Ты не понял, ты не понял, — возразила поспешно Лиза, — это просто оладьи.

— Ну вот, Лизанька, — рассердился Скорик, — теперь они, наверное, не так уже вкусны будут, пускай бы орава наша думала, что сегодня только суп и каша. Ты представляешь себе фурор, который произведут оладьи, поданные на третье? Я покажу им, каков Скорик!

— Кажется он ошибся, избрав химический факультет, ему бы на кулинарные курсы. Чертовски талантлив. Да он скоро перещеголяет тебя, Лиза, — сказал Синевский с улыбочкой и, захлопнув дверь, спрятал голову.

Укрепив веревку, Лиза и Скорик стали развешивать белье. Его хватило на длину веревки и еще остался изрядный запас.

— Что же нам делать с ним? — обескураженно спросил Скорик.

— Развесить во дворе все белье и наблюдать.

Очень не хотелось этого Скорику, но пришлось все же освободить веревку. Во дворе они провели ее между флигелем и забором, и опять Скорик вколачивал гвозди. На стук вышла жена дворника, жившего в первом этаже флигеля.

— Скоро ли она уйдет? — подумал с досадой Скорик.

Но дворничиха не собиралась уходить, с превеликим и каким-то священным вниманием следя за процедурой. Пробежал студент химфака Малавин, оглянулся и тоже прирос к месту.

— Радио провожу, радио, — не утерпел Скорик, — антенну устанавливаю. С острова Явы волну хочу уловить. Ну, чего уставился, леший?

Малавин засмеялся.

— Должно быть, напугали тебя кошки, если антенна с крыши переехала на землю.

— Чтоб вас растрясло, — выругался Скорик и, внезапно устыдившись, крикнул: — Зови всех, скликай — пускай полюбуются, как я антенну провожу.

Но скликать и не нужно было — окна корпуса раскрылись сами собой, как будто открыло их ветром, и высунулся из них добрый десяток голов. Студенты с большим интересом следили за всеми движениями Скорика, ожидая, что же он дальше предпримет.

— Смотри, — крикнули из третьего этажа, — заземление дай хорошее, заземление, волны не словишь.

Скорик поднял голову, и ему закивали в окнах.

— Виват, виват!

— Беги за бельем, — сказал он Лизе.

Через минуту она возвратилась с мокрой кладью на плечах. Белье издавало запах мыла и синьки. Скорик снял сверху мокрый комок, оказавшийся полотенцем, и перекинул его на веревку.

— Поправь, — шепнула Лиза, — разгладь его, оно скорее высохнет.

Скорик послушался, разгладил его на веревочке и снял с кучи второй комок, оказавшийся мужской сорочкой. Отряхнул ее в воздухе, держа за рукава, и перекинул надвое, взметнув на веревку.

Дворничиха не могла равнодушно смотреть на то, как неумело распоряжался Скорик, всей силой своей женской души страдала, наконец не вытерпела и решилась помочь хотя бы советом.

— Так вы же, — застрекотала она, — рукава поместите на виду, а то что они у вас подогнулись. Не высохнут они, ей-богу не высохнут и будут мокренькими. Да ну же, — и она проворно поправила, как нашла лучшим.

— Учись, — воскликнул кто-то из окна, — учись, братец.

Из соседнего окна также раздался женский визг:

— Эй, медведь, да ты не туда его повесил!

Лиза подымала глаза к балкончику, к окнам, откуда неслись голоса, и опускала их тревожно.

Когда Скорик, беря с плеча, близко наклонялся к ней, она смотрела ему в глаза и смущенно улыбалась. Развесив при помощи дворничихи несколько штук, Скорик извлек из кучи белья Лизин лифчик. Она зарделась и прижалась пылающей щекой к белью. Принадлежность ее туалета, предчувствовала она, станет центром публичного осмеяния этих веселых и грохочущих людей. Она хотела спрятаться или провалиться на месте. Немного поразмыслив, Скорик высоко поднял лифчик, держа его за концы и предоставляя любоваться им всему студенческому фасаду.

— Не надо, — слабо прошептала Лиза.

— Поздно, Лизанька, — шепнул Скорик, — они все равно его заметили, лешие! — Он еще выше поднял лифчик, распростерши его, и произнес речь, достойную его поэтического и веселого нрава. — Студенчество, — начал он, подражая патетике Бортова, — обнажите головы и поклонитесь этой вещице. Она побывала в мужских руках, но без всяких дурных намерений. Это первый лифчик в мире, который выстирал мужчина.

— Неправда, я его сама стирала, — хотела крикнуть Лиза.

— Первый случай в истории культуры, когда дамская принадлежность, побывав под мужскими пальцами, вышла белоснежной и чище, чем была. Лешие всех стран, соединяйтесь и поклонитесь ей! — И, придерживая лиф одной рукой, Скорик первый поклонился ему, не выдержал и рассмеялся.

За ним грянул залп дружного хохота. Кричали ура, хлопали в ладоши. Через несколько минут толпа человек в десять студентов окружила Скорика и помогла ему развесить белье. Брали с плеч Лизы, засматривая лукаво в глаза. Она еще не пришла в себя от смущения и отворачивалась. Студенты шутили, острословили. Студентка Чуян, широколицая, некрасивая девушка, смеясь предложила Скорику для стирки свой капот.

— Ну, что, — обратилась она к Лизе, — хорош он на стирке? Медведь, небось, а?

— Легче из медведя медведицу сделать, чем из него прачку, — вставил Малавин.

— Ну, — пожурила его Чуян, — ты, Малавин, ни прачка, ни медведь, а рассеянный алхимик.

— Кто там ругает нашего философа, — крикнул молоденький студент Осинкин, — а, это ты, разливная ложка. Советую тебе, Чуян, замолчать. Он даст 21 очко по этой части. Тебе нужно было видеть, как наш философ чинил себе ботинки. Подметки подбил кнопками, а на прорехи положил кусочки сукна, которые он вырезал из пальто.

— Зачем врать, — запротестовал Малавин, — это было не сукно, а лоскутки замши. Я распорол старую перчатку с левой руки. Кнопки — да, верно. Но ведь это же особый сорт их — с узенькими головками и длинными хвостиками.

Чуян действительно была похожа на разливную ложку. Ее худое, как спичка, тело было увенчано могучей сократовской головой с рачьими навыкате глазами. Над ней незлобно подтрунивали студенты, но не могли отказать ей в уме и добром характере. Она горячо проповедовала товарищество и бескорыстно-дружеские отношения между студентами и студентками, хотя последние и не сомневались в искренности ее сердца, но между собой поговаривали, что Чуян потеряла надежду влюбить в себя кого-либо и потому так старается для дружества.

— Вы мне не ответили, — сказала она. — Дайте-ка развесим простыни. Вам одной не совладать. Вы на каком факультете? Я никогда не видела вас в институте.

— Я… я еще не поступила, — ответила Лиза стесняясь, — вы, пожалуйста, не верьте ему. Он не стирал. Я ни за что не позволила бы ему стирать мой лифчик.

— Отчего же, — удивилась Чуян, — ведь мы же стираем их белье?

— Я не могу вам сказать почему, но я ни за что не разрешила бы.

Белье, наконец, было развешено, и Скорик с Лизой возвратились в кухню. Жена дворника охотно согласилась наблюдать за бельем.

Плиту они застали в вопиющем беспорядке: суп выкипел, а каша пригорела. С поспешностью, изобличавшею решительную хозяйку, Скорик подбавил в кастрюлю воды. Должно быть, ему показалось мало одной кружки, и он зачерпнул вторую.

— Скворушка, — остановила его Лиза, — суп будет невкусным.

— Но это не суп пейзан, а картофельная глина. Стой, верно, — согласился он. — Меню меняется. Вместо супа мы предложим картофельное пюре пейзан. Ты не находишь, что оно значительно питательней супа? Решено, Лизанька. Ни одной кварты больше. В день дежурства Скорика пюре не должно быть жиденьким. Теперь взглянем на кашу. Что это? Мы, кажется, варили пшенную кашу, погляди скорее, в горшке — гречневая каша. Игра природы. Чудо! Чудо! Меню меняется.

— Скворушка, — вздохнула Лиза, — нельзя делать одновременно два дела: варить обед и развешивать белье. Я виновата. Каша пригорела.

— Неужели? Вот окаянная! Стой, — воскликнул озаренный Скорик, — она не пригорела, а загорела, как загорают на пляже в Крыму. Пшенная каша стала гречневой. В день дежурства Скорика каша не должна быть сырой. Уже четыре часа, гудит на фабрике. Братия соберется скоро к обеду. Возьмемся за оладьи, припри двери. Экспромт так экспромт. Сколько яичек разбить?

— Пять.

— Пять так пять. Ты, кажется, говорила, что необходима простокваша?

— Обойдемся без нее, возьмем соду.

— Соду так соду. Взболтать кашицу?

— Хватит, я думаю?

— Хватит так хватит.

И они приступили к подготовлению сюрприза.

А рядом, шагах в десяти от кухни через коридор, брился Синевский. К бритью он стал подготавливаться еще с утра, когда Дорош только напился чаю и собирался уходить. Поточил на бруске бритву, окатил чайным настоем мыльницу — горячей воды не было, — и она засверкала прояснившимся никелем. Постучал в комнату Лизы — не будет ли она так любезна предложить ему свое круглое зеркало. У него есть маленькое карманное зеркальце, но лучше не любоваться в нем — глядишь на себя, а видишь черта.

Такими объяснениями он сопровождал свою просьбу и, получив от Лизы круглое зеркало, некоторое время задержался в дверях: не находит ли Лиза, что ему к лицу борода? Отрастить ее этаким французским клинком и ввинтить в глаз монокль?

— Уверяю вас, — сказала мучительно и с мольбою Лиза, — я не знаю, как лучше. Мне все равно… мне нужно идти…

— Куда тебе зеркало прикажешь поставить? — спросил он, поняв, наконец, силу ее нетерпения и почувствовав себя несколько неловко за бесплодную и утомительную навязчивость.

— Вы… ты оставь его пока у себя. Оно сегодня мне не нужно.

— Я возьму на себя смелость зайти в комнату и поставить его на столик.

— Как хочешь, — ответила безразлично Лиза и вышла из комнаты.

Синевский вошел к себе с зеркалом, когда Дорош собирался уходить. Накинул полотенце на шею, набил из трубочки в мыльницу порошку, который запылил сухим облачком, щекоча нос. Чихнул, забрызгал зеркало и не спеша вытер его полотенцем.

Собираясь взбить мыльную пену, вспомнил, что у него нет теплой воды, — нельзя же мылить щеки чайными помоями. Пошел на кухню, на примусе согрел воду и, наконец, уселся бриться. Долго щекотал себя щеточкой и скользнул холодным и блестящим крылом бритвы, переломившей горящий взгляд Дороша. Этот взгляд сверкнул в зеркале, и его поймал Синевский. В этом взгляде были ненависть и злоба.

— Чего тебе? — повернулся он к Дорошу.

— Ничего, — ответил тот, туша огонь в глазах, — иду вот договариваться о тебе.

— Мне показалось, что ты чем-то недоволен.

— Эстет, — вдруг плюнул Дорош, не перешагнув за порог, но открыв дверь.

— Что же, я должен ходить обросшим, как свинья? Бритье, милый мой, — священнодействие, и я всегда проделываю его в приподнятом духе. Одеколончику хочешь?

— Эстет, самовлюбленная дрянь, — упрямо повторил Дорош, — для тебя стараться грех.

— И-и… не надо. Впрочем, против воли, а стараться будешь. Любишь ты меня, как… но стараться будешь… ох, будешь.

— Дерьмо, эстет! — крикнул Дорош и выбежал из комнаты.

— Застели кровать, — послал ему вдогонку Синевский, — приведи в порядок кровать, эй… свинья в щетине.

Летая снежно-стальным крылом бритвы, он продолжал выглаживать шероховатую поверхность самым тщательным образом. Бритва была новая, играла лучами и, позванивая, брала под самый корень волосяных сумок. На горле он задерживал ее смертельный оскал и, прищурив глаза, любовался осторожными и гибкими взмахами стали, одного неточного движения которой было достаточно, чтобы пустить кровь.

Прошедшись раз, он намылил себя вторично, но не обе щеки, как в первый раз, а только одну. Придвинул ее ближе к зеркалу, провел бритву очень легко, очень осторожно и, когда щека стала совершенно гладкой и скользкой, повторил в точности все движения и на другой щеке. Вытер подбородок полотенцем и провел по выбритым местам пальцем. Они были идеально гладки, как подбородок младенца.

Он стал рассматривать себя в зеркале — не оставлены ли где царапины. Царапины не оказалось, но на загибе челюсти он обнаружил злостно уцелевший волосик. Он снял его сухой бритвой, щелкнувшей тоненьким комариным звоночком, и окончательно убедился, что побрился на славу.

Но священнодействие еще не было закончено. Он разрешил себе теплый компресс, приложил намоченное полотенце и потер его рукой. Окропился одеколоном, и его жгучий спирт запылал острыми колючками на щеках и западал в глаза. Закрыл их, и ему представилась Лиза. «Чистенькая, — подумал он, — чиста до тошноты. Ох, эти чистенькие!» Вздохнул и открыл глаза. Вынул из ящика, в котором были пилочки, щетки и еще кое-какая мелочь для наведения красоты, коробочку пудры, не рисовой, а какой-то телесной, пахучей, женской и густо напудрил все лицо. Коробочку с пудрой положил обратно в несессер и задвинул его на дно чемодана, прикрыв бельем.

Ящичек он прятал от Дороша. Подумав, он опять извлек его из чемодана. Достал ножнички и пилку, пробежался по ногтям, закруглил, навел матовый блеск, отчего они заиграли, как осколки зеркала. Полюбовавшись ими, он стер лак, оставив его только на длинном ногте мизинца левой руки. После некоторого раздумья он стер также лак и на мизинце.

Затем, понежившись как кот и не стирая пудры, взглянул на себя в зеркале и томно улыбнулся глядевшему на него длиннолицему Пьеро. Смахнул пудру и пошел на кухню мыть мыльницу, захватив с собой остатки бритья. Долго мыл ее и вытер полотенцем — другим, которое он вынул из чемодана.

Наконец, сел читать. Ему пока некуда было спешить. Сел спиной к не застланной кровати Дороша, на которую во время бритья посматривал с отвращением, и читал часа два, пока не услыхал шума на кухне. Решил, что это возвратилась Лиза, и, заглянув в дверь, увидел Скорика, растапливавшего плиту. Кивнул ему.

— Сегодня дежуришь? Я думал, что это Лиза.

— Придет, придет, — получил он ответ, — задержалась.

Читал еще часа полтора и решил отнести зеркало в комнату

Лизы. Постучал на всякий случай и, не получив ответа, вошел.

Лизу приятели устроили неплохо. Достали ей у коменданта красный столик, два мягких, но старых стула, почти новую железную кровать и кресло-качалку. За эту качалку, валявшуюся на складе, Молодецкий и Скорик выдержали бой с комендантом и только после уверения его, что Лиза больна и нуждается в отдыхе, получили качалку во временное пользование.

В остальном Лиза сама довершила декорирование своего убежища. Пустячками, которыми изобилуют женские столики, убрала угол и поставила туда столик. Гравюры, дешевые, но занятно расклеенные, портреты близких людей, коверчик, флакончик — вот все то, из чего она сделала себе уют. В комнате оставалось еще много свободного места, но оно не создавало впечатления пустоты благодаря поставленной под углом кровати. Как и туалетный уголок, она была тем центром жилья, на который сразу падает глаз вошедшего.

Издали туалетный уголок показался Синевскому милым и привлекательным местечком комнаты, но, когда он, ставя зеркало, ближе рассмотрел все эти флакончики, коробочки, тряпочки, усмехнулся. Бабские столики очаровательны до тех пор, пока смотришь на них издали.

Его внимание привлекла кровать: белая, взбитая, со снежными подушками и голубым одеялом, она распространяла вокруг сияние чистоты. Против нее и сел Синевский на качалке, спиной к дверям, и предался созерцанию.

— Лиза, можно войти к тебе? — услыхал он голос Бортова за дверьми. — Я хотел спросить, не… — и Бортов распахнул дверь.

Сделал два шага и остановился, затем подошел к столику, все еще не замечая Синевского. Его длинное туловище перегнулось, он заглянул в зеркало. Причесал волосы, воспользовавшись гребешком, лежавшим на столе.

— Хорош, хорош! — сказал Синевский.

Бортов вздрогнул, поспешно бросил гребешок, точно его поймали на месте преступления, инстинктивно шагнул к дверям, но, увидев Синевското — задержался.

— Что же ты хотел спросить? — рассмеялся Синевский.

— Я… ах, да, это ты, — обрадовался Бортов. — Кажется, оба мы искали в комнате некий неоказавшийся предмет, поймав друг друга на незаконном вторжении в некое святилище, — подвинув стул, он уселся против Синевского.

— Этот некий предмет в рамке золотых волос весьма недурен, — сказал Синевский, — и напоминает мне медальонную, давно виденную мною головку. Что окажешь ты о предмете?

— Н-да… — ответил Бортов и вытянул ноги, доставая ими до Синевского. — Скажу, что он у нас на должности товарища — это обязывает нас держаться известных границ, предел которых в кухне. Трудно удержаться, чтобы не перейти эти границы.

— Нелегкая задача, — подхватил его слова Синевский, — и бессмысленная. Присмотрись к ней — она по внешности голубка, душою курица. И вообще не существует голубок — это только курицы в голубых и чистых перьях. Я смотрю в ее глаза, вижу синюю атмосферу и сень других небес, за которыми пустота и безвоздушное пространство, за пустотой начинаются владения кухни. Преступно под видом идей товарищества поощрять куриные качества ее души. Лирическая чепуха. — Он поднял колено и закачался, ударяясь слегка толовой о спинку.

— А что? — спросил Бортов.

— В ней нужно разбудить дремлющие инстинкты. Пускай будет голубкой, но с сердцем орлицы. Женщина существует для того, чтобы на ней сыграть. Красота — чтобы ею обладать. Не мое изречение.

— Угу, угу, — протянул Бортов, — если бы тебя слыхал Дорош, то…

— Ты принес тетрадку с его записями обо мне?

— Нет. Она у Скорика. Достану как-нибудь. Мне кажется, что Лиза принадлежит к типу тургеневских девушек. Тот же румянец, та же мечтательность.

— Анахронизм, чепуха, — воскликнул Синевский. — Тургеневские девушки сейчас продают папиросы с расчетливостью торговок, бренча получаемыми медяками.

— Ну, а как ты мыслишь пробудить ее? — поинтересовался Бортов.

— Прежде всего, — ответил Синевский, раскачиваясь, — победить ее чистоту, эту дурацкую стыдливость, которая не что иное, как самочий инстинкт самосохранения. Девичий стыд, воспетый некогда поэтами, — наследственный страх пред нападающими самцами. Пускай она будет товарищем, я не возражаю. Но товарищества с мужчиной можно достигнуть, переступив через стыдливость. Пускай она уподобится мне и потеряет часть своей чистоты.

— Стало быть, только через потерю этой чистоты возможно товарищество? Значит, осквернить чистоту и стать товарищем?

Это что-то из теории равенства Скорика, хотя не так понимает он ее. Я думал, вот сам ты любишь опрятность, красоту, словом, эстет. Эстет, — повторил Бортов, — и вдруг — осквернение.

— Я стремлюсь к внутренней чистоте всеми искусственными мерами, будь то несессер или культура. Та же, ее красота — данная, а не сделанная.

— Кто же дал тебе право осквернить ее?

— За короткое время, отпущенное мне для усовершенствования, — сказал Синевский, — я должен проделать гигантское уточнение себя. Смысл коллективизма, повторяю, в самом пышном расцвете личности. Я беру от буржуазной культуры все, что только можно взять. Лозунг революции — через разрушение к накоплению — я претворяю индивидуальным путем. Чистота буржуазной девушки пригодится на пути моего становления.

— Однако удобная теория, — заметил оскорбленный и задетый за живое Бортов. — Ну, а к пролетарским девушкам как?

— К ним? — переспросил Синевский. — Я уже сказал, что на женщине нужно сыграть, чтобы разбудить в ней целый ряд инстинктов, ведущих к ее освобождению. Стыдливость и девственность — первое препятствие к эмансипации. В конце концов девушка нуждается в том, чтобы ее открыли, как Америку. Понятно, я не откажусь в каждом отдельном случае сыграть роль Колумба.

— Так-с, — произнес, успокаиваясь Бортов, — стало быть, и те и другие хороши. Благодарны ли тебе освобождаемые?

— А мне какое дело!

Синевский подошел к кровати и потрогал подушечку. На ней была вышита желтым шелком канарейка, за которой кралась кошка с зелеными глазами.

— Птичечка, — улыбнулся он презрительно и вдруг со всего размаху сел на кровать, нарочно стараясь смять одеяло. — Ложе голубки так же чисто, как и мягко.

Бортов даже привстал.

— Это… я не знаю, как назвать это.

— Это я приступаю к осуществлению своей теории, — засмеялся Синевский.

Они вышли из комнаты как раз в тот момент, когда Лиза возвратилась с экзамена. Она вошла и, пораженная, остановилась у кровати. Долго смотрела, меняя краску на лице, потом села и, уткнувшись в подушку, — заплакала. Проплакала недолго, осушила глаза. Сняла одеяло и простыню, встряхнула их, а наволочку, хотя она была совсем чистой, отнесла для стирки, которую начала еще со вчерашнего дня.

От Скорика не ускользнуло ее заплаканное лицо, и, как мы видели, он объяснил ее грусть неудачным исходом экзамена.

* * *

— Дети, пюре на столе, — сзывал Скорик братию к обеду. — Просим, просим, обед подан.

Он барабанил в миску, подавая сигнал. Выдвинутый на середину, покрытый клеенкой стол был сервирован на восемь персон. Обеденный прибор состоял из глубокой тарелки, тарелочки, ложки и вилки. Ножей не хватило, и Скорик ухитрился распределить их так, чтобы сосед брал у соседа, не беспокоя при этом третьего и не протягивая через стол руки. Впрочем, он смекнул, что обед без мяса не потребует ножей, но потом вспомнил об оладьях — требуют ли они ножей, или нет? Кажется, рыбу, котлеты и еще что-то, перечислял он мысленно, едят прямо с вилки, а вот как оладьи лопают — один леший знает!

Хлеб он нарезал приличными кусками этак в дюйм толщины и сложил их в высокую гору на тарелке. Хлеб был заварной, сладкий и тяжелый, как железо. Все уселись. Узкие и противоположные концы стола заняли Дорош и Лиза. Вдоль длинных сторон стола расселись по трое — Синевский, Молодецкий, Бортов и против Ленька, Бокитько и Скорик с конца, дабы иметь свободу передвижения.

Дорош был, конечно, мрачен, он только что сразился с Зоей Мисник. Синевский, пробуя пищу, морщился и изредка поглядывал на Лизу и на Дороша — не скажет ли он чего по его делу. Лиза грустна. Молодецкий весь отдался истреблению пищи. Он шумно глотал не разжевывая, как гусь. Запихивал в рот большущие куски, не разламывая их на части. На отсутствие аппетита он никогда не жаловался. Бокитько нервничал, ел молча и весь ушел в себя. Бортов был спокоен и загадочен. Ленька кусал хлеб, не отставая от Молодецкого. Паренек рос и набирался сил. А Скорик, энергичный дежурный Скорик чувствовал себя за столом кормилицей, суетился за всех и, кажется, не притронулся к собственной тарелке, присматриваясь, не нуждается ли кто в надбавке.

— Плесни-ка еще, — подставил Молодецкий тарелку.

— Получай, — охотно отвалил ему Скорик, — каждому по потребностям. Кто с потребностями — подставляйте тарелки, подлетайте, шпана. — Он поднял кастрюлю, взмахнул над ней большой ложкой. — Закормлю насмерть!

— Со мной тебе это не удастся сделать, — еле проговорил Молодецкий.

— Тебе прибавить?

— Благодарю, суп пахнет дымом, — отодвинул брезгливо тарелку Синевский.

— Не суп, а пюре, — знай, что лопаешь.

— Тем хуже, если даже не знаешь, что имеешь удовольствие жевать.

— Посмотрим, что ты сварганишь, брюзга.

— Пустая затея. Лучше было бы нанять кухарку, — Синевский бросил колким глазом в Лизу. — По крайней мере будет вкусно.

— Сотри пудру, — посоветовал Молодецкий, — на верхней губке.

— Ах, — спохватился Синевский, проведя рукой по рту, — я брился сегодня.

— Это видно. Он воспитывался в аристократической семье, где дымом не пахло. Целый штат кухарок варили ему обед.

— Я воспитывался в рабочей семье, — сказал твердо Синевский, — но ем, как человек, а не как лошадь.

— И ноготки элегантные, — не унимался Молодецкий.

— При случае они действуют как бритва.

— Боюсь, боюсь. Что поделаешь, — обратился Молодецкий к Дорошу, — не любит меня друг твой закадычный. Еще ночью зарежет.

— Он не может похвалиться любовью ко всем нам, — угрюмо ответил Дорош.

— А вот я хочу, чтобы он полюбил, — продолжал Молодецкий. — Рабочий ведь он. За него ведь я бился, за его радость, а теперь он почувствовал под собою почву и вместо спасибо норовит меня под каблучок. Жив курилка, микроб то есть. Значит, действительно, в крови он и человеконенавистничество неизлечимо.

— Правильно. Коси его, коси, — сказал Дорош, посматривая мрачно на Синевского, — не один микроб в его крови, много их.

— Я только одно могу сказать, — заявил ни капельки не обескураженный Синевский, — что пуганая ворона и куста боится. Знакомство наше, Молодецкий, вообще было своеобразно. Вместо рукопожатия произошла схватка. Помнишь, в день припадка Дороша? Осадок от такого знакомства — согласись — не особенно приятен. Ты же его принял за черт знает что.

— Лей, лей елей — боишься моей ярости, — недоверчиво выслушал его Молодецкий.

— Товарищи, — взмолился Скорик, — да прекратите вы, наконец, травлю народов и перейдем к следующему вопросу. На повестке дня — каша. Кто за?

Все рассмеялись, и стало веселей.

— Давно следовало бы перейти к этому вопросу, напрасно я горячился, — сказал Молодецкий. — Я все-таки верю в братство народов, пропадите вы пропадом. Тащи кашу, Сергей…

Скорик принес горшок.

— Хорошо мы все-таки живем, — продолжал Молодецкий, веселея и принимая тарелку каши. — Ну, где бы мне отвалили такую порцию? Жалеешь ты нас, анафема.

— Ешь, ешь, милай, — я ящо тябе надбавлю, — и Скорик, прыгая и суетясь, обходил с большим горшком обедавших.

— Милай, милай, — передразнил Молодецкий, — кукаречишь, а кашу-то пересмолил.

— Ничаго, ето загар в ней, — пошутил Скорик.

— Нет, невозможная стряпня, — отодвинул Синевский тарелку.

— Можно еще? — попросил Ленька.

Скорик рассмеялся — они оба высказали в одно и то же время разные мнения о каше.

— Что это мы такие кисленькие? — обратился вдруг Дорош к Лизе, заставив посмотреть и прислушаться Синевского.

— Я… ничего, — ответила Лиза, как бы просыпаясь и поднимая глаза.

— Если чем недовольна — говори, мы быстро взыщем. Ты на особом положении, никто тебя пальцем не смеет тронуть.

— Нет… нет, я довольна.

— Обидели ее сегодня, — пояснил Скорик. — На экзамене Захаров обозвал любовницей — не будь этого, и каша не пригорела бы.

— Да чья любовница? — прервал Синевский. Уж очень хотелось ему знать об этом.

— Дороша, — бросил Скорик.

Синевский иронически засмеялся, а Дорош возмутился и побагровел.

— Бред Захарова!

— Бывает, бывает, — захихикал Синевский. — Бывает так, что бред становится явью.

— Довольно, — поднялся Дорош, отодвигая тарелку, — спасибо, братец, накормил по горло.

— Куда ты! — воскликнул Скорик. — Обед еще не окончен. Товарищи! Внимание! — и он извлек из тумбочки поставленную там заранее миску оладий. — Экспромт! День дежурства Скорика — незабываемый день. Я предлагаю вашим нежным желудкам тончайшее произведение из муки и яиц. Посмотрите, какой рассыпчатый янтарь на щеках этих маленьких лун! Лопайте, братья!

Он посадил миску в центр стола.

В воздухе мелькнули вилки и скрестились у миски, протянулись руки, зазвенели тарелки.

— Чтоб тебе лопнуть! — вскричал Молодецкий — Вот это экспромт!

Руки между тем продолжали тянуться к миске, сталкивались и задерживались. Получилась сеть рук. Вдруг в этой сети возникла большая рука с синими жилами и длинным ногтем на мизинце. Она накрыла бледную и маленькую ручку, самую маленькую среди всех рук и придержала ее в ладони, как держат трепетную птичку. Все устремили глаза на эти две руки, и за столом наступило молчание. Большая рука дрогнула и освободила маленькую ручку. Шесть пар глаз поднялись на Синевского.

— Как ты нашел ее пульс? — спросил свинцовым голосом Дорош.

— Нормален! — усмехаясь, но бледнея, ответил Синевский.

Глава восьмая

На следующий день дежурил Дорош. У него было чувство человека, зашедшего с ребенком в игрушечный магазин, — смешно и интересно.

Комические фигурки вызывают во взрослом человеке несерьезное отношение, но рассматривает он их пристально, выбирает внимательно, не забывая ни на минуту, что выбирает для ребенка. Усмешечка не сходит с его губ, но в самый ответственный момент, когда нужно окончательно выбрать между паровозиком, лошадкой и дедушкой с белым лоскутом вместо бороды, он наклоняется к ребенку и спрашивает очень серьезно его мнение. Радостное удовлетворение играет на его губах, когда ручка ребенка тянется к паровозику — пурпуровой жестянке на желтых колесиках, которую сам отец втайне предпочел карикатурной из папье-маше лошадке и придурковатому краснорожему дедушке. Расстояние между большим и маленьким человеком сводится на нет. Оба они, не ощущая между собой разницы, счастливо взвешивают уже завернутую вещицу и уходят домой, где большой человек опять станет большим, а маленький, конечно, останется маленьким.

Приблизительно такое ощущение испытывал Дорош на кухне, чистя картофель. И нож, и картофелина, которую он чистил, тарелки, ложки, вилки, кастрюли, словом, все, чем изобиловала кухня, казалось ему игрушками, а сама кухня — игрушечной лавкой. Ему было одновременно неловко и смешно. Он стеснялся Лизы и помалкивал.

Она воспрянула со вчерашнего дня, и сияние ее незаплаканных глаз стало гуще и явственней. Она также стеснялась его. Иногда в ее зрачках он улавливал всплеск пугливого ожидания. Для нее наступил уже томительный момент, которого она боялась в первый день знакомства с компанией. Момент, когда она должна была остаться лицом к лицу с каждым из приятелей. Со Скориком ей далось это легко, так легко, что она удивилась и обрадовалась. Она угадывала в нем бескорыстные товарищеские чувства и была ему благодарна. Но вот Дорош — этот особенный. Она помнит его страшное лицо, когда он забежал стремительно и… крикнул, чтобы ее выгнали, но теперь у него мягкие глаза, которые он почему-то прячет, как бы стесняется.

Они долго молчали, прищупываясь друг к другу мимолетными взглядами.

Гремя ведром, Лиза наполнила его под краном и хотела опрокинуть в котел, но Дорош перехватил ведро и ловко плеснул им в кратер котла. Наполнил его два раза подряд, а на третьем оступился и окатил плиту. Крякнул и смутился.

— Угодил пальцем в небо!

— Ничего, — успокоила Лиза, — высохнет. Я заметила, что ты глубоко держишь нож. Пожалуйста, очищай более тонким слоем шелуху. Неэкономно. Вот как нужно держать нож.

Показывая, как нужно чистить картофель, она сняла мундирную оболочку тонким слоем, почти не задевая мякоти.

— Вот как, — пропела она, вертя очищенной картофелиной, — она почти вдвое больше твоих орешков.

Возвращая нож, она протянула его черенком. Он принял с благоговейной осторожностью, боясь повредить ей ладонь и ожидая, пока она сама не раскроет пальчиков, лежавших на лезвии. Ему бросилась в глаза разница их рук. Припомнилась ее маленькая ручка в такой же большой, как его, руке. Он победил желание накрыть ее своей ладонью — пред глазами проплыло юродствующее лицо Синевского, и нож он принял молча. Лиза не отошла, она наблюдала за тем, как он исполнял ее наставление, и одобрительно кивала головой.

И оттого, что она стояла здесь, рядом, у него пропало ощущение кухни как игрушечного и смешного занятия. Он старательно скреб.

— Теперь слишком тонко. Местами ты не снял кожицы. — Она указала пальчиком и неожиданно рассмеялась полногрудым насыщенным смехом.

Дорош посмотрел ей в рот, на острые зубки, показавшиеся ему насмешливыми, на горячий язычок, на выстланное темно-красной пробкой небо, и нахмурился.

— Тебя смешит, что я перестарался?

— Нет, нет, — перестала она смеяться, — ты чистишь тупой стороной! — И она опять рассмеялась, стараясь себя удержать и заливаясь еще больше.

Дорош отложил нож и вытер руки.

— Что ты подумала обо мне только что?

— Я? Ничего… — проговорила она, испуганно утихая.

— Что я глуп, — сказал он и опять взялся за нож.

— Я этого не думала, — взволновалась она, — право же, я так не думала.

— Напрасно, значит, ты глупа.

— Почему же? — смутилась она.

— А ты знаешь, — сказал он с мрачной радостью, — что я стрелял людей в рот — вот так! — и он рассек картофелину наполовину, — а ножа держать не умею!

Перед ним всколыхнулись большие синие озера, и он задержался взглядом, горько упиваясь их бездонной глубиной. Лиза пошатнулась и вышла из кухни. Через короткое время она возвратилась с ворохом белья, еще вчера снятого с веревки и сложенного в ее комнате. Не подымая глаз, спиной к Дорошу, она стала перебирать белье. Видимо, она занялась им, чтобы скрыть впечатление, произведенное его словами. А он не мог оторваться от ее колыхавшихся плеч и светлого нимба волос. Ему казалось, что от нее исходит свет, голубой и успокаивающий. Мысленно, не видя ее глаз, он опять погрузился в их беспредельную синеву, и странно ленивое и вместе с тем горькое блаженство примирения посетило его. Он понял, что свет Лизы, идущий от ее невинности и от какой-то необычайной чистоты всего ее существа, был тем давно желанным светом, который мог хотя бы отчасти успокоить его душу.

— Ты очень испугалась меня, крошка? — нежно обратился он к ней.

— Нет, я… — не нашлась она, что сказать.

— Ну, а веришь тому, что я сообщил о себе?

— Этого не могло быть.

— Крепко веришь в то, что не могло быть?

— Да, да, — зашептала она, и губы ее слегка посинели. — Как можно такое делать? Зачем? Ты клевещешь на себя, чтобы пошутить. Не надо так шутить.

— Крепко же ты веришь. — Он подошел к ней и положил руку на плечо. — А ну-ка посмотри мне в глаза! Хорошие они у тебя. Синие, синие. Ага, — обратил он внимание, — не тот ли это лифчик, которому посвятил речь Скорик?

— Тот.

— Что же он говорил о нем?

— Он показывал его студентам и говорил, чтобы они поклонились ему, потом смешно сам поклонился. Мне было очень неприятно.

— Смотри, что я делаю с ним! — и Дорош, улыбаясь, притронулся к нему губами. — Это за то, что ты крепко веришь.

— Целуешь? — испугалась Лиза.

— Н-да. Приблизительно.

— Не надо, не надо, — поспешно выхватила она лифчик и прижала к сердцу. — Я не дам его целовать. Я… Дорош! — Она пересеклась на слове, глаза стали влажными. Прижалась лицом к лифчику.

— Покажи, покажи, — сказал он, мягко отнимая ее руки, — что ты там прячешь? Так и есть! — Он открыл ей лицо, оно было мокрое и в увеличенной синеве глаз мерцала трогательная влажность. У него дрогнули руки, и не своим, слишком для него мягким голосом он спросил:

— Чего ради ты расплакалась? А? Синяя крошка?

— Мне… мне жалко тебя, — проговорила она с детской жалостливостью, — да, да, Дорош! Почему ты не хочешь сделать себе операции? Я понимаю, ты нарочно причиняешь себе зло. Какое страшное лицо было у тебя тогда! О, я сразу все поняла. Я не могу вспомнить без слез твоего рыдания. У меня и сейчас сжимается сердце! Как мне жалко тебя!.. — Она произнесла свою мольбу, ломая ему палец, а он не мог, никак не мог оторваться от ее заплаканных глаз.

— Я наслаждаюсь тобой, одним твоим видом, дыханием твоим, — произнес он со сладкой хрипотой. — Ах ты, птица синяя. Так вот какая ты! Сама слабая, как пух, а жалеть уже научилась. Не жалей. Слез не хватит. Что ж, легче станет тебе, если я пулю выну?

— Легче, Дорош, — всхлипнула Лиза. — Я умерла бы от страха и огорчения, если бы такую в себе носила. А ведь ты нарочно ее носишь. Это еще страшней.

— Что ж, выну… Хорошо… Не теперь только, потом… Ты слыхала о Квазимодо, горбун такой? — спросил он внезапно.

— У Гюго, да, читала.

— Квазимодо — это я, урод. А ты — тебя не существует. Ты только туманность, или нет, звезда, уже зародившаяся в туманности. От Квазимодо до звезды — тысячи верст. Ты мой контраст. Легче мне от тебя. Да не поняла ты меня все равно! — Он махнул рукой и поставил кастрюлю на плиту.

С просветленным сердцем, свет которого пал на лицо, Лиза прощебетала на кухне все время, пока они варили обед. Она поняла по-своему слова Дороша, и он вдруг стал ей близким и понятным.

Братия, вкусно чавкая, рассыпалась в похвалах супу, названному Лизой мавританским. Дорошу же он казался синим.

* * *

— Ну, девка, рассказывай, чего делать, буйвола потрошить — на меньшее не соглашусь. Есть буйвол? — с такими словами вошел Молодецкий в кухню, потянул в себя струю кухонной атмосферы, засучил рукава и загрохотал посудой.

— Разобьешь, разобьешь, — кинулась Лиза отнимать у него стопку тарелок, которую он поставил на ладонь и выжимал, как гирю, — рыжий медведь неуклюжий.

— Четыре пуда беру с земли одной рукой. Не бойся за тарелки — целы будут. В какой стране видела ты рыжих медведей? Бурые — это еще, пожалуй. Так есть буйвол? Давай зажарим буйвола на обед. Самое интересное — снимать полуаршинным ножом шкуру. Целиком зажарить — и подать к обеду. Ешьте! На первое, на второе и на третье — верблюд, один раз в жизни я был бы сытым. А ведь я ел однажды верблюжье мясо. На фронте. Тебе никогда не приходилось жевать подметку? Легче жевать резину, чем верблюжье мясо. Ты в состоянии была б выпить ведро пива? Десять часов мне понадобилось для этого. Десять часов подряд я хлестал пиво, причем полчаса ушло на отлучки. Когда имеешь дело с пивом, отлучки, девка, необходимы. Поднять тебя на одной руке? — и раньше, чем Лиза опомнилась, он высоко взметнул ее под самый потолок. Она болтала ножками, и туфля свалилась на пол. Не снимая ее с рук, он опустился на одно колено и обул ногу.

— Пусти, я разобьюсь, пусти, рыжий! — вцепилась она ему в волосы. — Я упаду, я тяжелей, чем ты думаешь.

— Весу в тебе, — опустил он ее осторожно, — два пуда и двадцать фунтов — и это точно, как в кооперативе.

— Два пуда и восемнадцать фунтов, — сказала она, поправляя платье и волосы, — взвешивалась месяца два тому назад.

— За время пребывания среди нас ты прибавила два фунта. Наше общество действует на тебя благоприятно, девка. Продолжай в том же духе. Мы из тебя сделаем купчиху. В-в-во какую.

— Рыжий, накроши капусты! — сказала она, подавая ему кочан, уже очищенный от верхних листьев.

Он подбросил его несколько раз как мячик и только потом стал крошить, да и не крошить, а рубить. Рубил, высоко взмахивая ножом, как топором — и извилистые, как мозг, белые капустные слои отваливались правильными рядами. Ему стало жарко, и он снял верхнюю рубаху, оставшись в сетке безрукавке, через которую просвечивало бронзовое тело. Его могучая спина была шире доски стола, на котором он капустничал, — стол спрятался за ней.

Лиза впервые видела близко мужское тело, окованное такими прекрасными мускулами. По утрам приятели умывались, обнаженные до пояса, и Лиза выходила из кухни, стараясь не глядеть в их сторону. Теперь же она не могла оторвать глаз от спины со скульптурными вздутиями плясавших мускулов. Стыдясь, но повинуясь возникшему желанию, она подошла и, словно наблюдая за тем, как он крошит кочан, то и дело посматривала на переливавшиеся комочки мускулов.

— У тебя кожа, — сообщила она результат наблюдения, — трясется, как будто под ней ртутные булочки.

— Это что, — обрадовался он, — хочешь, я покажу тебе фокус? Поставь сюда кулачок, нет, нет, на булочку ставь. Хлоп!

Лиза рассмеялась, ее кулачок подпрыгнул, как резиновый мячик.

— Какой ты сильный! — произнесла она с детским восхищением.

— Это что, — воскликнул он, переполненный счастьем и гордостью. — Я сейчас такое покажу, дай-ка ложку. Смотри! — и, когда она дала ему алюминиевую ложку, он перекусил ее на тонком месте.

— Пожалте! — протянул он обе половинки. — Теперь ты понимаешь, что мне нельзя класть палец в рот?

— Какой ты сильный, — повторила она нараспев, любуясь перекушенными местами, на которых серебрился расплющенный металл.

— Вероятно, сильнее тебя. Дай-ка полотенце. Держись, деваха! — И он, обвязав ее, носил в зубах по кухне, подымая на стол.

Так они забавлялись, смеясь от всего сердца, в плите же огонь рос, требуя их участия.

— Приступим к исполнению обязанностей, — напомнил он, — плита не ждет. Можно уже ставить кастрюлю?

— Перемой раз, два, подбавь морковки и картофеля, — учила она. — Какой же ты, рыжий! Нет, ты не страшный! Ты сильнее меня во сто раз, а не страшен мне.

— Я сейчас в хорошем настроении, а когда во мне гром и молния, я могу перекусить тебя, как ложечку, в талии. Надвое. У тебя талия, как у осы — тонкая. Ты не боишься, что я ворвусь к тебе ночью в комнату и… перекушу надвое?

— Ни тебя, ни Скорика, ни Дороша, — призналась она, — я не боюсь.

— Ну, а кого же из трех ты больше любишь?

— Ах, рыжий, — пропела она с некоторым нетерпением, — я же говорю тебе, что всех одинаково.

— Правильно, девка. Именно, всех одинаково. Всех люби и никого в особенности. Мы передеремся из-за тебя. Ты наша общая собственность. Виноват, грубо сказано. Не собственность, а… словом, общий друг. Мало того, как член нашего кружка, подчиняющийся его уставу, свои чувства ты должна делить между всеми одинаково. А так как на всех горячих чувств не хватит — то пускай, по крайней мере, они будут теплыми. И будешь ты — потряс он крышкой от кастрюли, — идеалом нашим. Разумеешь?

— Конечно, рыжий, — воскликнула Лиза, выслушав его внимательно, — я ведь иначе и не мыслю.

— Именно, деваха. Мерзавец! — заревел вдруг Молодецкий, ударив крышкой о плиту. — Как он накрыл твою ручку, третьего дня. Если бы все стали накрывать твою ручку — хватило б ли ее?

— О ком ты говоришь? — не поняла она.

— Как о ком, — удивился Молодецкий, — ты даже не заметила его маневра. Эх, ты, зевака! Мерзавец он, Синевский, этот красавчик. Я не пользуюсь у него особой любовью. Он, деваха, завидует мне. Моему телосложению. Он также любуется моими мускулами, но со скрежетом зубовным. Они ему нужны, деваха, чтобы влюблять в себя красавиц. Так и не заметила, как он обволок твою ручку?

— Нет, — удивилась она.

— Зевака. Посмотрим, скажешь ли ты то же самое, когда я тебя обниму, — и он обнял ее осторожно, боясь раздавить. Поднял на вытянутых руках и заглянул в глаза, слыша струю стесненного дыхания. — Ну, как ты себя чувствуешь в моих объятиях? Может быть, ты скажешь, что не замечаешь их, как не заметила маневра нашего распрекрасного друга?

— Пусти, мне больно! — попросила она, учащенно дыша. — Неудобно.

— Охотно верю, — он опустил ее на пол, — не во всяких объятиях удобно. Объятия я рассматриваю как разновидность физкультуры, но тебе не советую заниматься таким спортом. Нужно знать, какое дыхание соблюдать при этом. При неправильном положении грудной клетки, деваха, ты испортишь себе сердце.

— Еще бы, — упрекнула она, растирая ущемленные места на руках, за которые он держал, — руки покраснели и горят, как в огне.

— Имей в виду, от моих объятий горят только руки. От других объятий ты сгоришь вся и не останется даже пепла, чтобы отослать тетушке. Смотри, деваха, берегись такой физкультуры в нашем домике. Когда тебе лапают или обволакивают ручку — кричи караул. Будь уверена — я услышу призыв.

Тяжело посапывая, занимая плечами чуть ли не полкухни — он склонился над плитою и размешал варево, затем снял накипь и брызнул ею в раковину. Лизу вновь охватило любопытство и потянуло погладить кованую броню его мускулатуры. Какая она маленькая по сравнению с ним. Она уместилась бы на его ладони, точь-в-точь как птичка на хоботе слона.

— Хорошо быть таким сильным, — подумала она вслух. — Ах, рыжий, если бы я обладала такой силой!

— Что бы тогда, деваха? — удивился он.

— Я… я перестала бы стыдиться. Он мешает мне — стыд. На экзамене я смутилась, например, и не ответила правильно, хотя мне известно было значение прибавочной стоимости. Он глядел на меня так серьезно, у него такие черные глаза, что мне стало неприятно, меня охватил стыд и язык запутался.

— Стыд потерять не так уже трудно, — проговорил как бы в раздумье Молодецкий, — а девичий стыд в особенности. Многое пришлось бы тебе потерять с ним заодно. Стоит ли — вот вопрос? Есть у меня одна знакомая, студентка она — Зоя Мисник. Категорическая противоположность тебе. Так вот она его уже потеряла. На разных точках мира вы стоите. Ты, деваха, хороша — признаюсь тебе в этом, но и она не плоха. С тобою тихо и головокружительно, потому что ты спишь, а с нею опасно и головокружительно, потому что она летит. Вот какая она.

— Не понимаю! — пожаловалась Лиза.

— И не надо, не надо! Или надо, может быть, надо! — усомнился он.

— Что надо? — не поняла она опять.

— Да стыд-то потерять. Деваха, давай лучше обед варганить. Ох, эти разговорчики.

И они стряпали уже молча. Он заполнил своим туловищем кубатуру кухни, и Лизе осталось в ней маленькое местечко. Она все время поглядывала на могучую спину. И почему-то ей хотелось уже не только притронуться пальчиком, но и всем лицом прижаться к бронзовому мячику, гулявшему на перегибе руки.

В третье дежурство приятели ели свежие щи из капусты, на второе — жареный картофель в подсолнечном масле. Простая пища, здоровая пища.

* * *

Похожий на собственную тень, увеличенную игрой вечерних фонарей, длинный, неприютный, слонялся Бортов по кухне, не зная, куда приткнуться. То стул под ним скрипел, то скалка трещала, то очки потели, словно им жарко было в пекле кухонного чада. Он то и дело протирал круглые стекла очков полотенцем, которое повесил, как шарф на шее, — останавливался, расставлял ноги, и были они настолько длинны и худы, что казались Лизе водопроводными трубами.

Как человек, следящий глазами полет птицы, закидывает голову настолько, что шапка валится с нее, так и Лиза, отдавая приказания, закидывала свое личико вверх до ломоты в шее. Большое удовольствие испытывала она, глядя, как картонная фигура, чуть ли не вдвое выше ее, лепится по кухне, тычется невпопад и на ее окрики смешно подскакивает.

Наконец, она усадила его за терку — шероховатый в возмутительно царапающихся дырочках инструмент, показавшийся ему средневековым орудием пытки. Несчастный и до последней степени огорченный, начал он тереть картофель, предварительно с большим трудом освобожденный от темных, розовато-грязных наволочек, начал водить по железным дырочкам, самозабвенно и с усердием древнего человека, добывавшего сухим трением огонь.

Когда картофелина истерлась и стала меньше камешка, а пальцы нащупали горячие клыки терки, он с отвращением отбросил камешек и взял новый и пухлый плод. Лиза заметила и пожурила его за мотовство. Ведь картошки хватило б еще на два или три движения, — нельзя так швыряться съестными продуктами, из которых можно извлечь пользу.

На это Бортов возразил, что его пальцы — плохая пища для друзей.

Лиза посоветовала ему быть более осторожным и тереть совершенно не надавливая, не прижимаясь рукой — зубцы достаточно остры, чтобы рвать мякоть без его усилий.

— Хорошо, — ответил он, — я слушаюсь. Но позволю себе возразить маленькой хозяйке большого дома, или нет — большой хозяйке маленького дома, что, с какой бы осторожностью я ни водил рукой, опасность для пальцев неизбежна, если в них зажат истертый уже на четыре пятых фрукт. Терка — не прибор для наведения маникюра, мисс Лиза.

— Как же ты недогадлив, Дон-Кихотик, — обласкала она его внезапно удачным именем, — острием вилки можно предохранить пальцы, вот как это делается! — Она наткнула на вилку картофелину и несколько раз провела ею по терке.

— Мы живем в век изобретений! — воскликнул Бортов. — Советская страна бьется в сердечных припадках, ища трудные пути индустриализации, и никто не догадается заглянуть к нам на кухню, где маленькое существо с соломенными волосами и целым батальоном васильков в глазах владеет тайной совершенствовать производство. Неисповедимы пути… В каждом деле есть своя трудная терка, но нет всеоблегчающей вилки. Что такое прибавочная стоимость, мисс Лиза, тебе так и не суждено было узнать. Прибавочная стоимость, это то, в чем так нуждается наше шумное и дорогое отечество.

Он продул залепленные мякотью дырочки на терке и, так как они не поддались его струе, прочистил их иголочкой вилки и проверил терку на свету окна.

— Ты ошибаешься, Кихот, — возразила Лиза, — мне известно, что такое прибавочная стоимость.

Бортов удивился.

— Ну?

— Это, как бы тебе объяснить, — это приблизительно то же самое, что припек в хлебе. Например, из тридцати фунтов муки получается около пуда хлеба. Ведь на излишек никто не работал, — сообразила она.

— Да, ты ученый экономист, хотя объяснение законов политической экономии даешь воистину по-женски. Кажется, мы оба не можем похвалиться особенными пониманиями экономики и не только экономики, но и других законов современной жизни. Извини за нескромность, кем были твои родители?

— Мои? — не поняла она.

— Да, да, твои. Хотя бы отец?

— Он был директором реального училища.

— Я ожидал этого, — удовлетворенно заметил Бортов, — что же ты собираешься делать в этой бурной жизни, мисс Лиза?

— Как что? То же, что и все.

— Что же, по-твоему, делают все?

— Учатся, — ответила она.

— Учатся, а потом? Не всю же жизнь учиться?

— Потом… потом, — соображала она, — живут и… работают.

— Ты угадала — работают, вернее, творят, ценности созидают. Мы же с тобой… того… мягко выражаясь… Ну, а знаешь, чтобы стать такой, как все, необходимо остричь волосы.

— Никогда, — испуганно воскликнула Лиза и инстинктивно поправила прическу. Теперь вместо кулечка, завязанного позади, она носила роскошную косу, закинутую на грудь. — Никогда! — прошептала она и нежно погладила волосы.

— Ты не должна ее стричь! — воскликнул патетично Бортов. — Твоя коса — эмблема непорочности того класса, к которому ты принадлежишь. Ты видела этих куцых мордорыжих стрижек? Это так называемые новые женщины. Они овладевают жизнью. Ты не должна от них отстать, мисс Лиза. Пока ты будешь на кухне — они построят мир. Женщины нашего воспитания обречены работать на кухне. На волю! — он поднял терку высоко над собой и потряс ею как щитом. — Нужно защищаться, мисс, нужно стучаться в комсомол!

Лиза от удивления широко открыла глаза, вбирая в них Бортова с теркой и очками.

— Комсомол?

— Туда… Нужно защищаться, мисс. Я и сам готов бы пойти под сень великого знамени, но… очки меня не пускают. Тебя же примут. Но волосы нужно сохранить такими, как они есть. Ни одного волоска в жертву коммунизму! Ни волоска! — и он вновь потряс жестяным щитом, залепленным картофельным тестом.

— Почему же ты сам не поступаешь в комсомол? — спросила робко Лиза.

— Я же говорю, очки не пускают… Зрелище — комсомолка с косой: если у нас что и осталось от прошлого, так это — очки и золотая коса. Впрочем, в комсомол тебя не примут.

— А если примут? — спросила она неуверенно.

— Поступай. Жги. Наполняйся. Но душу сохрани такой, какой передал тебе директор реального училища. Такая душа сейчас нереальна, но будет время…

— А если она никогда не станет реальной? — изумила она его вопросом, которого он от нее никак не ожидал.

— Ты смыслишь больше, чем я думал, — он посмотрел на нее поверх очков и глубокомысленно покачал головой, — что же ты не веришь в душу твоего отца? В принципы той жизни, которую он созидал?

— Но принципы — одно, а душа — совсем другое.

— Я все больше поражаюсь вам, мисс Лиза по прозванию голубка. Какие же принципы ты предпочитаешь: те, по которым жил твой отец, или те, по которым живет, ну, хотя бы Дорош, горбун наш.

— Почему ты так жестоко кличешь его?

— Разве он не горбун? Он ведь стрелял людей, знаешь?

— Да неправда же это, неправда! — страстно воскликнула Лиза. — Он говорил мне, я не верю.

— Так он и тебе хвалился? Вот тип!

Бортов отложил терку и стал прохаживаться по кухне, размахивая руками, как мельничными крыльями.

— Истинно интеллигентный человек, мисс Лиза, владеет тонким искусством колебания и сомнений. Он же, горбун наш, противоестественен. Он отрицает все мое существо. Он противобиологичен мне, он не сон мой, мисс Лиза?

— Снился мне, — ответила Лиза, мерцая глазами.

Бортов рассмеялся.

— Уже?

— Прошлой ночью, — пояснил она. — Он снился мне плачущим. Держался за плечо, жалуясь на боль. Мне стало так жалко его, что я сама чуть было не расплакалась. Я не знаю, нужно ли мне поступать в комсомол, но, может быть, если бы Дорош оказал, что так нужно, я…

— И волосы остригла б? — перебил он желчно.

— Ах, волосы! — и она опять погладила их, а потом поцеловала шелковистый их кончик.

— Если бы Дорош без всякого сопротивления отнесся к твоей идее, то это верный признак того, что тебе не следует поступать в комсомол. У него собачий нюх на это дело. Прощай тогда, директор реального училища. Наоборот, чем больше сопротивления он окажет идее, тем с большим упрямством просись в его ряды. Да, мисс Лиза, ни на кухне, ни в комсомоле душа директора не должна погибнуть. Иначе мы с тобой — легкий сон в переходную эпоху, который приснился Дорошу.

Не все поняла Лиза в словах Бортова, так же как не все было ей понятно в речах Дороша. Дров на приготовление обеда не хватило, и она попросила Бортова расколоть несколько полен. Вся патетика его соскочила мигом.

Он спустился вниз в сарайчик, где хранились дрова, и с гримасой отвращения взял колун. Пытался поставить дыбом полено, но оно отказалось стоять. Со страдальческой миной попробовал воевать, доказывая свое человеческое право возмущаться. Но трудно спорить с поленом. Он не нашел лучшего способа и решил вкопать его в землю. Вырыл ямку, поставил полено, бух — и оно свалилось. Рыл еще глубже и наткнулся на твердый слой — значит, дальше нельзя рыть. Страдая, стал наносить бешеные удары по лежачему полену. В течение получаса ему все-таки удалось его одолеть.

— У тебя, кажется, кровь, — обратила внимание на его палец Лиза, когда он внес нарубленные дрова.

— Кому не приходилось в наши годы проливать крови, — сказал он, высасывая ранку. — Кто пролил ее на поле брани, кто, как я, на поле дряни и куриного помета. С моей стороны и эта капля — немалая жертва. Запишем ее на приход борцов за великое дело мировой революции. Да, — вспомнил он, — ты также недавно пролила кровь. Кстати, где он, твой автомобильный Отелло, запустивший в тебя лотком? Его страсть к тебе пылает синим пламенем спирта, который он безусловно крадет из бидона. Я только что подумал, не лучше ли тебе выйти замуж за этого пропойцу и сразу определить свою судьбу. Неблагодарная задача олицетворять трудности современной жизни, как объяснил однажды смысл нашего пребывания в этом домике Дорош. Выходи замуж, нет нужды тебе поступать в комсомол.

Лизу рассмешил неожиданный ход мыслей Бортова. И еще ее смешила курьезность всей его фигуры, нелепой на кухне и неудобной, как показалось ей, во всем мире.

В конце концов обед был сварен. Картофельные битки показались обедавшим солоноватыми, не потому ли, что дежурный повар не потрудился перевязать рассеченного пальца?

* * *

Она ему мешает на кухне. Пускай уйдет. Ей здесь нечего делать. Он в состоянии и без нее зажарить кошку. Велика мудрость! Женщина не упустит случая показать свою мудрость. Но она микроскопична, мудрость эта.

— Чего ты ждешь? — крикнул Бокитько, раздражаясь и волоча ноги. — Я еще достаточно умен, чтобы сварганить обед, который не пах бы дымом, не был бы пересолен. Эта вязальная спица, Бортов, угостил нас вчера битками. Угощеньице! Он выловил их в Баскунчакском озере. Ему не помогла консультация смазливой кухарочки. Чем вы занимались тут? Шушукались, амурничали? Позор. Ты принесешь нам несчастье. С тех пор, как ты поселилась среди нас, наше дружество дало трещину. Они ждут не дождутся своей очереди дежурить на кухне. Они только и думают о том, как бы использовать получше тет-а-тет. Ну, сколько раз ты уже целовалась с Бортовым? Но со мной тебе нечего думать о таком времяпрепровождении. Я научу их настоящему творчеству. Пускай этому они научатся у меня. Звери. Я не могу простить им того, что они покинули меня, как собаку. Ну, уходи! Тебе здесь нечего стоять. Или ты собираешься гипнотизировать меня своей очаровательностью? Дудки! Я видывал таких красоток. Ну, чего торчишь? Уходи! — и Бокитько замахнулся на Лизу.

Она отшатнулась. Ее рот обиженно дрогнул. Она готова была заплакать, но превозмогла себя.

— Ты, ты… несправедлив, — сказала она, наконец, и открыла дверь, собираясь выйти.

— Куда, куда ты? — остановил он ее крикливо. — Ты рада случаю избавиться от меня. Дудки! Повозись на кухне — я заставлю тебя выливать воду и выносить мусор. Ты не нужна мне для поцелуев. Промой крупу. Зажги огонь в плите. Чего стоишь, как статуя Свободы? Ты думаешь, я не видел, как мял тебя Молодецкий? Этот бык под видом разных фокусов рад случаю полапать тебя. Он обнимает бескорыстно студенток. Он обнимает! Ему, видите ли, так удобней вести беседу. А Скворушка твой — ручная птица — тоже хорош: он гладил брючки свои при тебе, оставшись сам в кальсонах.

— Неправда, неправда, — заволновалась Лиза, — он… завернулся в одеяло!

Ей стало совестно, словно она была виновата в тяжелом и непростительном грехе. Она вспомнила и поймала себя на чувстве любопытства к мускульной броне Молодецкого и подумала, что, может быть, в этом любопытстве предосудительный грех, что может быть не следовало допускать такой игры с Молодецким. Опустила виновато глаза, перебирая крупу. Бокитько же опять дал волю своему голосу.

— Кто просил тебя перемывать крупу? Кто просил тебя? Она делает мне одолжение, она учит меня варить обед! Невинная роза, благоухающий лепесток, васильки, васильки… какими еще нелепыми существительными и прилагательными рассыпаться перед тобой? Ты думаешь, я не слышу, что шепчут здесь тебе. Я все вижу. Я все слышу. От меня ничего не ускользает. Дорош, сам Дорош — тоже хорош, ха, ха, — и это боец! — целует лифчик. Скворец речь ему посвятил, а он целует. И это боец! Он достоин, чтобы его исключили из партии. Из-за тебя. Ты на всех накликаешь беду. Дороша из партии кочергой выгонят. Ты этому причина, ты, роза чайная с шипами крапивы, от которой на руках волдыри.

У Лизы стало тяжело на сердце. Она никогда не ожидала, что присутствие ее может принести какой-либо ущерб друзьям. Дорош пострадает, и она будет тому причиной! Нет, нет, никто не должен терпеть из-за нее ущерба. Она лучше возьмет на себя вину. Дрожащим голосом она прошептала:

— Я… я… сама хотела, чтобы он поцеловал… и Молодецкий чтобы обнял — тоже хотела. Они не виноваты. Я, я сама виновата во всем…

— Ага! — вскричал, ликуя, Бокитько. — Ага, роза чайная, ты сама этого хотела — будем знать, будем знать. Она сама захотела. Святое желание! А у меня, ты думаешь, нет таких желаний? Подай мне лук, чего ты стоишь, как истукан. Очень нужны мне твои васильки. Я не ботаник. Я не полезу целоваться! Она сама захотела. Святое желание!

Он закашлялся и прикрыл рот ладонью. Сплюнул на нее и обмыл руку над раковиной. Лицо посерело, и жилки вспухли на лбу. Кашляя, он нагибался, словно боялся, что внутренность живота изойдет кашлем. Ноги он волочил вяло, прихрамывая, точно они были ему чужие и ненужные. В верхней же части туловища, острореберной, высохшей, металась болезненная энергия нервов, особенно дававшая себя чувствовать при кашле. При неподвижном, как бы умершем лице, при старческих ногах — его колебавшиеся плечи, его неестественно быстрые и горячие руки создавали впечатление боли и чрезмерной нервозности.

Лиза затихла. Она почувствовала себя подавленной. Сознание своей вины не покидало ее. Потом — ее давило присутствие этого тяжелого и, как она решила, больного человека. Какое у него худое, бескровное лицо, и как он мучительно кашляет. Сгибается и дрожит, хватается за рог как будто прячет свой кашель.

— Открой трубу, — прервал он ее размышления. — Завтра будешь мечтать! Да постой, куда тебя понесло, — крикнул он, когда она хотела встать на табуретку. — Очень мне нужны твои услуги! Я еще не инвалид. Я сам открою.

Больших усилий стоило ему взобраться на табурет. Отодвигая вьюшку, он чуть не грохнулся на пол — она подхватила его. Он сохранил равновесие, крепко охватив ее плечо. Она не видела его лица, когда он обнимал ее, — оно горячо вспыхнуло, как лампадка в темной комнате от ворвавшегося через окно ветра. Пальцы его дрожали у нее на плече. Рука все больше огибалась, прижимая плечо, и… он раскашлялся. Кашлял долго, мучительно, отворачивая лицо от ее кремовой блузочки. Она же участливо, молча соболезнуя, следила за тем, как он отплевывался, и подала воды. Он оттолкнул стакан и мутными глазами, в которых дрожали зеленовато-бутылочные слезы, смотрел на яркое пятно крови, брызнувшей на блузочку.

Пятно было маленькое. Оно горело, выделяясь на снежном креме блузочки, как темно-пурпуровая пуговичка. Он не мог оторваться от яркой точки, расширял глаза и блестел влюбленными зрачками. Лиза переняла его взгляд, инстинктивно одернула блузочку и ноготком попробовала счистить пятно. Он же разразился крикливой и тяжкой жалобой.

— Что ты вообразила? Это не свекловичная клякса. Это моя кровь. Она не так легко смывается. Она испугалась, чайная роза, за свою кисейную тряпочку? Пускай издохнет человек, пускай он изойдет, как водопровод, кровью, никто и не посмотрит, откуда хлещет кровяной квас. Все, все хороши. Кисея дороже человека. Ну, чего ты смотришь мне в рот? Что ты не видела в нем? Я покажу тебе язык, он у меня такой же красный, как и у тебя, а зубы белые. Они белые, как смерть. Перестань смотреть мне в рот! — крикнул он и прикрыл ладонью губы.

— Бедный ты, бедный! — пожалела она и глубоко вздохнула.

— Я прошу не проливать надо мной слез, га!.. Она жалеет меня, эта чайная раза, эта, эта… вздыхающая голубка. Я не собираюсь помирать. Пойди перемени блузочку. Я не хочу, чтобы видели эту кляксу. Ты не должна говорить о ней. Я все время скрываю от них. Тебе нужно было видеть, как этот длинноухий Бортов изводит меня. Он один догадывается о моей тайне. За столом он отгораживается от меня, как от холерного. Я должен, по его мнению, отказаться от дежурства, чтобы не набрызгать в стряпню. Га! Он дрожит за свою шкуру. Он, он, — и Бокитько опять закашлялся.

Лиза пришла к себе в комнату и скинула блузочку. С чувством боли рассматривала алую точку: пятно прошло насквозь и задело нижнюю сорочку. Она освободилась также от нее, оставшись совершенно голой. Забыла припереть на крючок двери. На ночь, ложась спать, она не забывала этой предосторожности, обижавшей Скорика. Теперь же она сочла ее излишней, так как друзья отсутствовали, Бокитько же был далеко на кухне.

Она стыдливо залюбовалась своим молодым нежным телом. Потом вспомнила о зловещем кашле, об алой капельке, и радость охватила ее, эгоистическая радость непоколебленного здоровья. Но она не дала ей разыграться — ей стало стыдно за свое счастье, она опять подумала о Бокитько. Теперь ей, наконец, понятна его раздражительность, бранчливость. Может быть, ему суждено умереть. Бедный, бедный. Ее сердце сжалось от боли.

Так она сидела с неприкрытой грудью, рассматривала капельку и думала о том, какая она жалостливая и как жалко ей Бокитько.

Вдруг скрипнула дверь, и она обмерла, прикрывшись руками. Бокитько давно уже наблюдал за ней. Вращая белками и хрипя, словно кто накинул ему петлю на шею, он сделал шаг, протянул вперед руки, закашлялся. Упал на колени и зашептал умоляюще-страстно, давясь собственной слюной:

— Чайная роза… ты разделась… Я знал, что ты разденешься, и подкрался. Не надо закрываться. Никого нет дома. Я, может быть, умру, а ты будешь жить. Красивая и теплая… — Он пополз на четвереньках и схватил ее за ногу. — Ну, что тебе стоит?

— Пусти, — крикнула она, не помня себя, — пусти. Я закричу!

Бокитько забился у ее ног.

— Чайная роза, — хрипел он, не слушая ее угроз, — ты ведь обещала пожалеть меня. Я никогда не знал женщин! Только деревенские девки! Я ведь мужичок с засыпанными мозгами! — шептал он и цеплялся за ее ноги.

Она искала глазами какой-нибудь предмет, чтобы защититься от нападения, и, накинув на ходу сорочку, сняла с кровати подушечку с нарисованной птичкой и стала наносить ею удары по голове Бокитько. Била раз за разом с каким-то мстительным наслаждением. Такая расправа ей показалась слабой. С силой, которую нельзя было подозревать в ней, она вцепилась в волосы Бокитько и выволокла его из комнаты. Долго не могла прийти в себя, а отдышавшись, опять невзначай взглянула на блузочку с капелькой крови на ней. И вновь ее посетили томительные чувства боли и жалости, к которой прибавились еще необъяснимый стыд и возмущение. И так как она не могла разобраться в путаном клубке чувств, она прибегла к испытанному в этих случаях и всеразрешающему средству — она расплакалась. Хорошо наплакавшись, отправилась на кухню довершать обед. Бокитько отвернулся.

Обед в четвертое дежурство друзья нашли ни таким, ни этаким. Не хвалили и не хаяли. Только Бортов был чем-то недоволен и пропускал ложку сквозь стиснутые зубы, словно фильтровал жидкость супа.

* * *

И вот таким образом Лизе пришлось столкнуться лицом к лицу с приятелями с каждым в отдельности, за исключением Синевского, временно выбывшего из кружка. Он уехал к себе на родину.

Как же предстали ей друзья? Какие чувства подняли в ней? Она перебирала в памяти события с первого дня поселения в домике, и тревога закрадывалась в ее сердце. За короткое слишком время она испытала много такого, что изменило ее в какой-то степени и открыло неподозреваемые качества ее души.

Она раскладывала в своей головке возникавшие мысли, как дети раскладывают кубики, — торопливо и неуверенно. Про себя она решила, что товарищество, вероятно, и заключается в победе над стыдом. «Мне предстоит превозмочь себя», — подумала она испуганно. Но как? В чем эта победа над собой: не запирать дверей на ночь, не отворачиваться, когда они полуобнаженные умываются на кухне, — не в этом ли?

Вдруг краска залила ей щеки, она вспомнила свою смятую кровать и по ассоциации — неистовство Бокитько. Она вспомнила его безумные вращающиеся белки, когда он полз и хватал ее за ноги, — и ей сделалось дурно. Она отпила воды из большой чашки и увидела в воде отражение своих синих глаз. Они дрожали на водяных кругах. Ей показалось, что в них мерцает пугливая настороженность. Тогда она стала думать, что в ней говорит совсем не стыд, а страх. Она меньше других стыдится Скворушки, потому что меньше боится его. Не стыд, но страх нужно превозмочь, чтобы достигнуть товарищества.

Но зачем оно, это товарищество? Что оно даст ей? Перед ней вновь продефилировала галерея ее друзей. Они так же не похожи друг на друга, как и чувства, которые каждый из них вызывал в ней.

Тепло думала о Скорике. Вот он единственный среди друзей, с которым ей не нужно превозмогать стыда, т. е., бишь, страха. С ним легко и просто стать товарищем — для этого нужно только остаться такой, какой она есть. С Дорошем, например, значительно труднее. Она жалеет его, правда. Но какой он все-таки непонятный и мрачный. Кстати, она помнит его глаза. Странно. Они почти нежные, такие мягкие. Но она не может также забыть и другого — его убийственного жестокого взгляда, которым он однажды за обедом угостил Синевского. Непонятный человек! Да, она совсем забыла. Ведь она тяжело виновата перед ним. Его исключат из партии. Какая она, должно быть, суровая, эта партия.

Что же теперь делать? Нужно взять вину на себя, — твердила Лиза, — идти туда, рассказать все, спасти его. Сердце ее уже готово было сжаться жалобным комочком, как вдруг вспомнила фигуру Бортова, и ей стало почти смешно.

Вот этот совсем другой. Она не только не испытывает трепета — наоборот, ей весело созерцать этого нескладного человека. Какой он худой и длинный, как, как… Она не нашла подходящего сравнения, так как мысль ее нашла новую пищу для терзания — она жестока. Да, она жестока. Какой там страх — она не только не испытывала страха, она насмехалась над этим длинным человеком. Она покрикивала, забавлялась его неуклюжестью и чуть ли не в лицо смеялась.

Да, она жестока и вовсе уж не так пуглива! С какой жестокостью ее рука вчера наносила удары этому несчастному!

И Бортова в ее мыслях заменил Бокитько. Чего он хотел от нее? В его голосе было столько мольбы, что, если бы она, думалось ей, удовлетворила его просьбу, он бы выздоровел. Но что нужно ему? Он хватал ее за плечи… И Лиза вдруг покрылась густым на все лицо румянцем. Ну да, она поймала себя на чувстве стыда.

Значит, страх — это одно, а стыд — нечто другое. Но можно ли быть такой доброй… допустим, она даст ему то, что он просит, и спасет его этим от смерти… но можно ли быть такой доброй? Нет, нет. Она лучше признается себе в страхе, в стыдливости, в чем угодно, лишь бы не в этом. Ни один мужчина никогда не целовал ее! О, она бесстыдна! С тех пор как она поселилась в мужском доме, она стала бесстыдной.

И вот ее мысли понеслись уже по новому руслу — выплыл в тумане Молодецкий с бронзовыми плечами. Она вспомнила, как хотелось ей прижаться к его спине. Прижаться! Да, она потеряла всякий стыд. Бежать, бежать… ей нужно немедленно бежать отсюда. Лучше возвратиться к тете такой, какая она была… Она не будет даже учиться. Ей все равно. Лишь бы не потерять спокойный и привычный мир души. Бежать… бежать!

В таком вихре чувств и мыслей застал ее на кухне Ленька в день своего дежурства. Он покорно испросил приказаний и с воодушевлением пятнадцатилетнего мальца взялся за горячее дело. Долго возился, в точности исполняя полученные инструкции, и изредка поглядывал на задумавшуюся Лизу, потом ему надоела безгласность, и он развлекся декламацией иностранных слов.

Знания его в области иностранного словаря куда как расширились. Он мог уже похвалиться запасом, никак не меньшим двухсот слов. Произносил их целыми пачками, не объясняя Лизе их значения. Да она и не слушала его.

— Вот, брат Лиза, — обращался он к ней после особенно трудного слова, — культурный звук, ядри его в корень. Зуб поломал, не ничего, тут он у меня! — и Ленька стукнул себя ложкой в лоб. — Умру, а не выпущу. В общем, гиперболично, конечно, но все-таки, как хочешь — культура остается культурой. Приеду в деревню и тряхну — посыплются из меня, как яблоки с дерева. За колдуна, пожалуй, примут. Но что поделаешь — диалектика жизни. Хотя могу сказать, что в деревню не ездок я. Тротуаров даже нет. Отстали мы, брат Лиза, от европейской долины.

Он подбросил дров в плиту и поставил кастрюли. Делал это неторопливо, ладно — словно чеку тесал или на сенокосе подвизался.

— Одна дорога у меня, — продолжал он, — ждут не дождутся меня в комсомоле. Хорошее занятие. Молодняк, должен сказать, подрастает и смену нам готовит. Учеба — это наше первое дело. Могу тебе сказать, что веселей нам вместе пойти на такое дело. Сваляем, брат, а тебе сколько уже исполнилось?

Лиза не ответила. Ленька присматривался к ней и вдруг буркнул:

— А любит он тебя, могу сказать, как свинья, не меньше, — и, когда она повернулась к нему с молчаливым вопросом, пояснил: — Брат мой, говорю, не иначе как любит тебя. Хнычет ночью, прямо тошно, и вспоминает твое имя. Вообще, брат Лиза, могу сказать, что все они тебя любят сумасшедше. В замочную скважину наблюдали, например, однажды ночью. Первостепенное занятие, но не для комсомола.

— Кто, кто смотрел? — с забившимся сердцем спросила она.

— Не могу сказать, — ответил он степенно, — все мы спали, а у тебя в комнате горело электричество, шлепала ты босыми ногами, а для какой цели — не мое дело. Вдруг слышу, кто-то фырть, фырть к замочной скважине, приткнулся и замер. Заснул я, и дело с концом, что было дальше, не ведаю. Любят они тебя, брат. Определенно! Подсолить суп? — нагнулся он к кастрюле. — Журчит она уже и прыгает.

— Да, да, — проговорила как сквозь сон Лиза и вышла из кухни.

Ленька удивился. Подпарило ее, — подумал он, — нравится, должно быть, что она всеобщая любовница — и поправил в мыслях: любимица.

Лиза вошла к себе в комнату. Бежать!.. Бежать!.. Теперь уже никаких колебаний не оставалось у нее. Не надо превозмогать ни страха, ни стыда. Не нужно ей товарищества. Легче сохранить нетронутым знакомый, привычный мир чувств.

Сдернула одеяло, завернула в него зеркало и подушку. Укладывая подушечку, заглядывалась на вышитые на ней птичку и кошечку. Пришло в голову сравнить себя с преследуемой птичкой — и стало жаль себя. Но не было времени для размышлений. Панический страх гнал ее.

Наконец, она уложила свои вещи, извлекла из-под кровати лоток с уцелевшими папиросами, нахлобучила форменный картузик и с корзинкой в руках покинула дом.

С порога она возвратилась и набросала такую записочку:

«Я перед вами виновата, но я не могу победить в себе стыда и страха. Простите меня».

Сунула записочку в дверь большой комнаты и юркнула к выходу.

Напрасно Ленька дожидался ее на кухне. Прошел час, и он решил узнать, в чем дело. В коридоре поднял карточку седоусого дородного мужчины с орденом на шее. Это был портрет директора реального училища, который впопыхах обронила Лиза.

Обед вышел горьким и прескверным. Друзья молча хлебали, и у каждого в глазах стыл вопрос — кто?

Первым заговорил Дорош, стуча ложкой и пронизывая друзей горящим взором, он сказал хрипло:

— Спасибо. Кого мне из вас застрелить? Эта девочка сбежала от нас, как от чумы.

Все молчали.

— Мы остались опять холостяками, — прервал молчание Скорик, — мы давно не беседовали друг с другом по душам. Забросили наши тетрадки.

— Она сбежала после твоего дежурства, — перебил его Дорош, обращаясь к Бокитько. — Ну?

Бокитько неистово заволновался.

— Я не целовал ее лифчика. Га — дружба!

Опрокинув тарелку, он выбежал из-за стола.

— Да, — сказал мрачно Дорош, — мы давно не беседовали в записях. Что там у тебя на второе? — крикнул он Леньке. — Подавай!

И обед был закончен друзьями в тяжелом молчании.

Глава двенадцатая

Итак, Лиза вновь была водворена на надлежащее ей место. Друзья создали вокруг нее атмосферу чистоты и не изнуряющей ревнивой бдительности. После записей, в которых они чистосердечно открыли свои грешки, им действительно легче стало смотреть друг другу в глаза. Только Бокитько отворачивался к стене — этот был неукротим и шумно неприязнен. Остальные же предупреждали ее малейшее желание.

Лиза повеселела и свободно вздохнула. Она чувствовала вокруг себя не двусмысленное, не ложное спокойствие. Может быть, думала она, бегство было необходимо… Она освободилась от страха и — так думалось ей — от стыдливости, мешавшей ей, сковывавшей ее шаги. Все же, повинуясь инстинкту и замирая от волнения и стыда, она залепила хлебным мякишем замочные скважины трех дверей, сообщавших ее комнату с друзьями. Сделала это не сразу, но после длительных и тяжелых размышлений. Мнила себя виноватой в подозрительности, оскорблявшей друзей. Она тотова была плакать и бить себя по щекам, но отверстия забила тщательно и туго. Ночью же не могла уснуть. Ей казалось, что через скважины друзья на нее кидают глазами упреки, липкие, как хлебный мякиш. Утром она подошла к дверям, сообщавшимся с комнатой Дороша, и головной шпилькой стала прочищать отверстие, залепленное хлебом. Она решила сделать небольшую уступку совести — ибо и совесть, и страх одолели ее ночью. Естественно, для первой цели она предпочла дверь Дороша, ибо одна мысль о том, что он может дежурить на наблюдательном посту, казалась ей незаслуженной и оскорбительной. За другой же дверью ей все еще мерещились исступленные глаза Бокитько.

Ее рука дрожала, когда она прочищала щелку. Наконец, шпилька прошла насквозь и хлебный шарик выпал. Она вздохнула свободней, шпильки не вынимала. Вдруг шпилька повернулась в руке и кто-то по ту сторону двери потянул ее к себе. Она отпустила шпильку и, вспыхнув, отпрянула. Дверь отворилась, и показался Дорош. Он протянул ей шпильку.

— Я видел, как вчера ты брала хлеб, и понял, для чего. Сегодня же, вероятно, ты раздумала?

С Лизой произошло нечто необыкновенное, восхитившее Дороша. Она вырвала шпильку, стремительно бросилась к другим дверям и, царапая пальцы, прочистила щелки. Потом схватила утюг, еще со вчерашнего дня находившийся в ее комнате, и стала наносить им удары по крючкам и железным петлям, на которых держались двери. Отвинтила крючки и бросила на пол. Она горела, как в лихорадке, и ультрамарин ее полных глаз светился от чрезвычайного блеска. Утюг раскрылся и посыпал на босые ноги золу — она не обулась, чтобы двигаться бесшумней.

Привлеченные стуком Скорик, а за ним Молодецкий вошли в комнату. Скорик поднял крючки и долго вертел ими перед носом, догадавшись, издал протяжный и веселый свист. Дорош сказал:

— Она дает нам урок. Эти крючки мы должны были бы отправить в музей, как экспонат победы на фронте дружбы. Исполать тебе, синяя!

Скорик воскликнул:

— О, Лизанька, ты растрогала меня! — Он подошел и поцеловал ей руку.

Молодецкий, сопя от непривычной, потрясающей его нежности, высоко подбросил Лизу, держа ее на вытянутых мускулах.

— Деваха, — спустил он ее бережно, — уморила. Не могу сопротивляться чувству! — И он также поцеловал ей руку.

Они ушли, озаренные. Лизу же охватило необычайное чувство свободы — словно спали тяжелые цепи. Она вознеслась куда-то высоко и все еще стояла с утюгом, сеявшим золу.

Ночью она выплакалась благодатным и теплым дождем. Это были слезы, которыми она уплатила последнюю дань страху и стыдливости. За столом она не вспыхивала больше синим дрожащим светом глаз и лихорадочным пыланием всего лица. Во флигеле наступил мир и дружелюбное спокойствие.

Друзья, казалось, также освободились от давившего их груза настороженной ревности. Они достигли, как думалось Скорику, гармонических вершин, которые он иначе не называл, как высшими формами дружбы. Это было какое-то не прерывающее себя состояние умиленности и предвиденья безграничных форм высокого житья. Словно Лиза объединила их полет в области новых взаимочувств, которых они с таким трудом искали, поселившись во флигеле и создав себе искусственное и добровольное препятствия.

Шли дни.

Лиза с рвением отдалась занятиям. Она неслась к внутренней свободе и полной независимости. Избавившись от стыда и страха, она со страстностью, которую трудно было предполагать в ее зыбком существе, перелистывала страницы, исписывала стопки бумаги, решая задачи и твердя устный урок. Друзья избавили от кухни не только ее, но и самих себя.

За небольшую плату они договорились с женой дворника, неожиданно оказавшейся хорошей кулинаркой. Она готовила им обеды, пользуясь общим столом и для своей семьи. Поэтому согласие было обоюдное. Дворничиха кормилась и кормила своих детей, друзья же получили запас времени, которое они отдали для мастерской.

Лиза также приняла участие в переплетных работах. С превеликим восторгом взялся Молодецкий обучать ее ремеслу. Вновь друзья получили возможность проводить ежедневно два часа за веселой работой, оживленной к тому же присутствием Лизы. Они почти не опаздывали к назначенному часу. Молодецкий даже с нетерпением ожидал его — в надежде полюбоваться золотоглавым переплетчиком, режущим со смехом полосы картона и пачкающим беззаботно руки клеем.

— Деваха, — гремел он, задыхаясь от гордости, — я научу тебя переплетать книги с таким искусством, что на всемирном чемпионате переплетчиков ты побьешь рекорд одним взмахом ножика. Левей ножницы! Может быть, тебе уже не придется с папиросной котомкой обсуждать тернистый путь улиц. Возблагодари, лотошница, — ты попала в хорошие руки! Тебе мы также дадим переплет из надежной кожи. Ты не пропадешь и не порвешься. Стой, когда режут новую полосу, нужно вытереть руки, дабы обложка не вымазалась клейстером. Левей ножницы, деваха!

Иногда в переплетной происходили стычки между Молодецким и Синевским, который относился небрежно к работе и часто портил материал. Молодецкий, сдерживая ярость, пробовал учить и получал отпор. Лиза, улыбаясь, старалась примирить их, не допустить до ссоры, которая грозила нарушить общую согласованность. Синевский же словно умышленно не дорезывал бумагу и картон или, наоборот, перехватывал через край. Вообще он игнорировал весь порядок общежития и жил своей сосредоточенной жизнью, не скрывая презрения, игравшего у него всегда в уголке губ. Он подчеркнуто выпячивался из казарменного строя, как он все еще продолжал именовать общежитие. В конце концов друзья привыкли к его беспокойному и непримиримому поведению, за исключением Дороша. В его отношениях к Синевскому зрела какая-то болезненная напряженность, словно он хотел разрешить мучительную загадку и ждал облегчающей и окончательной развязки.

Лиза подружилась с Чуян. Не проходило дня, чтобы она не виделась с мамашей. Чуян с материнским терпением и дружеской мягкостью выслушивала Лизу и помогала ей в задачах. Она любовалась своей молоденькой подругой, которую охватил такой порыв к самосовершенству, такая бешеная страсть к творчеству, что Чуян жмурила глаза и бессловесно целовала ее в щеку — горячую, в цветущих маках пылающего румянца.

— Они строят во мне человека, — воскликнула однажды с энтузиазмом Лиза. — Пашенька, как я им благодарна. Я их люблю, всех, всех! Ведь хорошо, что я убежала, Пашенька, не правда ли?

— Хорошо, — отвечала нехотя Чуян, пугаясь расширенного блеска глаз Лизы. — Только не упади. Ты горишь сейчас, как пук сена. Ох, Лизанька, ты заиграла на всех струнах, а нужно быть экономной. Человек хуже соломы — сгоришь дотла! Ох, Лизанька, сокровище мое! Боюсь я за тебя!

— Пашенька! — вскрикивала Лиза. — Какая же ты, право… Я на всех парусах мчусь вперед — так думает Скорик! Я даже люблю этого Бокитько, который, который… — не договорила она. — Мне так жаль людей, а его в особенности. Но он отворачивается и однажды укусил меня за палец, когда я поправляла ему подушку. Не больно, правда. Он отворачивается от меня с ненавистью, но я знаю, Пашенька, я знаю, что он не так уж ненавидит меня… наоборот. Ему тяжело, он болен и…

— А как твой учитель, Синевский этот? — перебила ее Чуян.

— Он очень умный и многознающий! — оживилась Лиза. — Все они желают мне счастья. Скажи, Пашенька, — спросила она вдруг, — поступить мне в комсомол?

— Почему же не поступить! — удивилась Чуян.

— Нет, нет, — воскликнула Лиза. Страх избороздил ее лицо. Она схватилась за голову, как будто ее потрясла страшно головная боль, и выбежала вон.

* * *

Единственно, что смущало счастье Лизы — иначе и нельзя назвать тот избыток ощущений, которые переполнили ее через край — единственно, что потрясало ее, это внезапные и косые взгляды Дороша, бросаемые им на ее косу. Скорик, в достаточной мере изучивший Дороша, с тревогой присматривался к нему и волновался, предчувствуя, что упорство Дороша скрывает за собой его решение во чтобы то ни стало подвергнуть Лизу испытанию. И сердце Скорика билось в тоске за Лизу, которой испытание было не по силам, и за Дороша, которого, как видел Скорик, вновь охватил мятежный пожар рефлексов. А тут еще, как нарочно, привязался Бортов, подливавший масла в огонь и с совершенно непонятным для Скорика бешенством уговаривавший Лизу поступить в комсомол, но не отдавать косы. Он не скрывал своих насмешек, предназначенных Дорошу, пред которым на это время потерял даже стихийный страх и столь же стихийное влюбчиво-испуганное преклонение.

Так начался поединок между Бортовым и Дорошем, при молчаливом свидетельстве всего кружка. Потом в поединке принял участие Синевский. По его мнению, Лиза должна была остричь косу. Мнение друга поставило в тупик Дороша, который один из всех друзей настаивал на стрижке. Скорик и Молодецкий были против стрижки, хотя по другим совершенно причинам, чем Бортов. Как Скорику, так и Молодецкому было просто жаль Лизу и никак они в толк не могли взять, какое отношение имеют к комсомолу ее волосы.

Что же переживал Дорош, какое чувство жглось в его зрачках, которые, падая на волосы Лизы, словно испепеляли их и причиняли ей головную боль? Это под его взглядами она то и дело поправляла прическу и ей казалось, что каждый волос тяжел и жесток как проволочка, что волосяные сумки копошатся и болят. Особенно тяжела была пытка за обедом, когда Дорош, уже знавший, какую боль причиняют его глаза, старался, разговаривая, отворачиваться и не смотреть ей в лицо. Сбоку же, как бы невзначай, его взгляд полз выше носа, щеки, виска и останавливался на локоне и еще выше — на золотоволосом куполе черепа. Бортов не дремал и, перекрещивая взгляд Дороша, многозначительно и насмешливо улыбался. Дорош вспыльчиво ударял ложкой и, отодвигая тарелку, выходил из-за стола. Лиза же бледнела и хваталась за голову, словно ее мучила мигрень.

Наконец, она не выдержала пытки и повязала волосы красной косынкой. В первый раз, когда она вышла повязанная к обеду, за столом наступило молчание и все вскользь посмотрели на Дороша. Друзьям была понятна невинная уловка Лизы. Чтобы загладить неловкость и ободрить Лизу, щеки которой в эту минуту были ярче косынки, Скорик воскликнул:

— Елки-палки. Да ты совсем комсомолка! Тебе не хватает только билета. Ты родилась, чтобы носить косынку, которая так же чудесно гармонирует с твоими синими глазами, как лазурь неба с заревом пожара.

— Деваха, — присовокупил Молодецкий, — ей-ей, я не постеснялся бы носить тебя, как цветок в петлице.

Бортов сказал:

— Кому не к лицу красный цвет? Земляника никак не похожа на комсомолку, хотя она и повязана красной косынкой. Будем считать, что Лиза похожа на свежую ягодку земляники, а не на комсомолку. Красный цвет не пропускает лучей, но солнцу не страшен кумач, зато назойливые лучи палаческих глаз он всегда приостановит вовремя.

И Бортов обратил искаженное усмешкой лицо к Дорошу и нагнулся, как бы сам подставляя щеку для удара. Но Дорош не ударил, хотя и покачнулся от намека. Глядя на Лизу, будто прожигая ее через косынку, он убедительно говорил глазами — пройму, через кумач пройму.

В следующие дни Лиза не осмелилась появиться в красной косынке. Она закрыла волосы чепцом, который смастерила из белого полотна. Скорик с дрожью в голосе уговаривал ее непременно повязаться красной косынкой, ибо, увещевал он, никто ведь не сдирал кумача с ее головы. В красной же косынке она столь миловидна, что сердце радуется, глядя на нее. Что же касается Дороша, то… то… пора и ей знать, что у него сложный характер, да. Только и нашлось у него слов, чтобы объяснить ей поведение Дороша.

Он убедил ее все же, и она вновь появилась в красной косынке и не снимала ее уже больше, с облегчением замечая, что Дорош не смотрит в ее сторону. Дорош же в это время был занят мыслями, которые трясли его и раскалывали, как секущий удар меча, на две отваливающиеся половины.

«Итак, — думал он, носясь кривоплечием в мгле ночных улиц и бульваров, где ему легче было думать, — итак, директор реального училища проделывает победоносное шествие через область, куда он не имеет права показать даже носа. Они же прут, идут, переваливая через отведенную им область спецовства — к рулю, на котором еще не высохли капли не ими пролитой крови. Недаром, — думал Дорош о Бортове, — длинновязый из кожи лезет, чтобы протащить девчонку в комсомол. Смертник! — Дорош инстинктивно хватался за место у пояса, где когда-то давно „в те годы“ висела черная, как гнездо аиста, кобура, — он убьет его. Но тут мысль перескакивала и послушно приближала крупным, как в кино, фоном лицо Синевского. — А, и этот также тащит за собой девчонку. Ему мало себя, отродья. Дорош рассматривал мысленно укрупненное лицо друга и страстно плевал в него. — „Он делает из нее человека“, — ха-ха, — кривился Дорош, — сделает…»

Нужно сказать, что Дорош сознательно отдал Лизу на учебу к другу. Именно Лизу, но не Леньку, которого он с ревнивой заботой оберегал от Синевского. И то, что он толкнул к нему Лизу, — что ему, но никому из друзей, он разрешил заняться человекостроительством в ней, — подняло в нем какое-то раздвоенное и мучительно-сладкое наслаждение. В этих чувствах была пренебрежительная гордость, которая не позволяла ни ему самому заняться человекоделательством директорской дочки, ни допустить к ней Скорика. И вот он толкнул ее к двуутробнику Синевскому, испытывая различные, опровергавшие друг друга чувства злой радости и мук раскаяния. Когда Синевский однажды объявил за столом, что, по его мнению, Лиза непременно должна поступить в комсомол, — Дорош вначале удивился, потом вскипел, и еще с большей силой поднялось в нем сопротивление. Если Синевский, двуутробник закадычный, тащит ее в комсомол, то это верный признак того, — думал Дорош, — что ей там не место. Между тем Бортов по-своему решил: если Дорош против того, чтобы она поступила в комсомол, то это верный признак, что она может идти туда без опасности потерять в себе директора.

Так плелась глухая борьба между тремя, и чем дальше, тем больше Дорош оказывал сопротивление своим противникам.

Наряду с этим его внутренняя борьба завязалась вокруг двух пунктов — «да» и «нет»: «да» — пустить Лизу в комсомол и сделать из нее полного человека, исправить ошибку, приведшую ее к бегству, «нет» — не пустить директорскую дочку в комсомол. Но главное, что придавало такую остроту его раздвоенности и что, в сущности, и было самой важной причиной рефлекса, — это то, что он сопротивлялся ее поступлению в комсомол не только из желания сохранить чистоту комсомола, но и чистоту Лизы, не ту, которую Бортов лелеял в ней, а ту, другую, синюю, которая убаюкивала его как сказка, слышанная в далеком и невозвратном детстве. Синие и лучистые глаза Лизы давали ему умиротворение, и он тянулся к ней, как искривленное в тени дерево тянется к солнечному свету.

Конечно, Дорош разрешил бы борьбу в пользу Лизы, но в том-то и дело, что он не отдавал себе полностью отчета в своем эгоистическом чувстве. Борьбу он ощущал, как борьбу за чистоту комсомола. Но однажды ему снилась Лиза, представленная сном, как две Лизы. Одна — директорская дочка — с золотой змеей вместо косы, другая — синяя, успокаивающая. Проснувшись, он вспомнил, как однажды Бортов ему сказал: «Если ты препятствуешь поступить Лизе в комсомол — то только потому, что тебе не хочется расстаться с ее синими глазами, знаю я тебя». Сон помог ему понять, наконец, истинную причину его сопротивления. Он ужаснулся своей двойственности и вновь бежал во мглу ночных бульваров, мучительно обдумывать. Это было как раз в то время, когда под настойчивым требованием Скорика Лиза опять повязалась красной косынкой. Она с радостью заметила, что Дорош больше не смотрит на ее волосы, и совсем успокоилась. В самом же деле он настолько был занят мыслями о ней, что даже перестал обращать на нее внимание — она всецело переселилась в его сознание, где образ ее раздвоился: синяя и директорская дочка.

Однажды он встретил на бульваре Захарова.

— Ну, как твоя девочка? — осведомился Захаров, выливая из глаз маслянистые чернила.

— Ты слышишь, — крикнул исступленно Дорош, — я ее постригаю в комсомол. Она дочь директора, кричи, футляр, о гибели Дороша!

Захаров поспешил скрыться.

Итак, Дорош все больше изнывал от раскола своих чувств и мыслей, приближаясь к пределу, за которым обычно его ждал припадок. Пока же ничто не облегчало его смятения. Наоборот, оно все увеличивалось под влиянием его друга Синевского.

* * *

Синевский, которому была поручена высокая роль пастыря, вначале прицеливавшийся к Лизе с вполне недвусмысленными намерениями, вскоре отступил; отступил под напором Лизы, удивляясь и испытывая некоторую неловкость от яркости того пламени, которое охватило Лизу и мешало исполнению его замыслов, вернее говоря, он зажмурился — точно так, как жмурится человек, неожиданно попавший из темной комнаты на ослепительный свет лампы. И точно так, как прищуренный человек свыкается с лампой и глаза его принимают спокойное выражение, ход же мыслей идет по намеченному еще в темной комнате пути, точно так и Синевский, вначале ослепленный чистым пламенем Лизы, привык к нему и успокоился на мыслях, которые взлелеял давно.

Шаг за шагом он пробирался в самую гущу ее душевной жизни, овладевая и делаясь ее полновластным хозяином. Лиза же в простоте своей умные и напыщенные речи учителя (а ведь он был не глуп) принимала за чистейшую монету любви и заботы о ней. Да и как иначе было расценить ей старательность учителя, который, не жалея на нее ежедневно трех часов драгоценного времени, заливался на множество ладов, преподнося с формулами алгебры и теоремами геометрии полнозвучные тирады по эстетике, призывы к полному освобождению, духовной эмансипации.

Со стороны показалось бы, даже самому привередливому критику, что эстетика, предложенная на уроке в то время, как прямой целью его достижений являлись скучные, но зато верные подступы математики не более как прием, долженствовавший смягчить жестокосердность теорем, придать алгебре повествовательную занимательность.

Вот примерный урок:

— Ты решила на сегодня задачи?

— Да, но вот одна никак не получается.

— Это значит, что ты ни одной не решила. В жизни нужно быть последовательным до конца. У тебя стал лучше цвет лица. Заметила?

— Никак, никак не могла решить задачи. Я над ней сидела больше часу.

— Я спрашиваю, заметила ты, как цвет твоего лица улучшился? Ах, задача… ну да, ты не раскрыла фигурных скобок. Вот так, и задача готова. Я говорю, что в жизни нужно быть решительной до конца. Женщина похожа на задачу, которую следует разрешить. Разрешить задачу — это узнать ее тайну, разрешить женщину — это значит эмансипировать ее. Полная и свободная женщина не имеет тайн.

— Я ничего не скрываю, — простодушно отозвалась Лиза, — у меня нет тайн.

— Очень часто, — продолжал он, — задача не выходит потому, что не раскрыты фигурные скобки.

— Но у человека их нет, — сказала наивно Лиза.

Тут Синевский окинул ее талию таким понятным намеком, что она покраснела.

— Когда женщина краснеет, — продолжал учитель, поймав ее на вспышке, — это признак того, что она еще не эмансипировалась полностью. Ведь ты хочешь свободы?

— Да, — произнесла с запинкой Лиза.

— Представь себе, что математическая задача, которую ты хотела бы эмансипировать, т. е. просто разрешить, — краснела бы от малейшего прикосновения пера? Возможно ли было б такую чувствительную и стыдливую задачу решать?

— Мне кажется, что я уже избавилась от стыда, право же… — сказала Лиза и еще больше покраснела, так как он не отводил глаз от ее талии и шарил ими ее плечи, шею и грудь.

— Пока ты не вытравишь стыда, ты не обретешь свободы духа. Стыдливость — младенчество души. Ведь от стыда краснеет не только кожа, но и душа.

— Стыдно бывает всей…

— Чтобы обрести полную независимость, — учил он дальше, — нужно так сделать, чтобы не только душа, но и кожа не краснела.

И так как Лиза не понимала, что же нужно предпринять, чтобы и кожа не краснела, он брался ей и это объяснить.

— Ты должна потерять стыд тела. Ну, например, не стесняться и быть обнаженной. Ты должна потерять свою… свою…

В течение многих лекций он повторял упрямо эту фразу, но не решался дать ей полное выражение и останавливался на полуслове. Лиза сжималась комком, и уши ее розовели.

Однажды ему удалось заставить ее обнажить руку. Она отвернула рукав блузочки выше локтя и, дрожа, спрятала лицо, на котором были написаны мучительный стыд, страх и надежда, что подобной демонстрацией она добровольно освобождается от страха и стыда. Он же, глядя на белую, как луч, руку с помертвевшими пальчиками, воскликнул, словно от восторга голосу тесно было в глотке:

— Я поздравляю тебя с успехом, несравненно более значительным, чем твои маленькие победы в алгебре. Манифестацией руки, протянутой в воздухе, как лунный шнур, ты показала истинный пример того, как нужно женщине в борьбе за независимость приучать и воспитывать в себе волевого бойца. Меч спит, одетый в ножны, но обнаженный бодрствует и разит. Твоя рука обнажена, как меч. Тебя не мучит сейчас стыд? — спросил он.

— Н-нет! — опустила она еще ниже лицо.

— Поздравляю! — воскликнул он. — Я вылечу тебя от тяжкого недуга.

Она почувствовала вдруг прикосновение холодных губ на локте и вздрогнула от неожиданности и отвращения. А он, воспользовавшись ее замешательством, обнажил ее плечо, потянув книзу блузочку.

— Замри! — продекламировал он, отступив на два шага, чтобы любоваться эффектным зрелищем. — Или ты думаешь, что плечо не меч, не оружие в борьбе?

И так как она близка была к слезам, он, чтобы отвлечь от них, вынул и разложил перед ней все свои галстучки, фееричные, как хвосты диковинных птиц.

— Смотри и учись, — повествовал он, — чего только не выдумывает человек в борьбе за культуру, за созидание независимого интеллекта! Я хочу показать тебе их с нравоучительной целью. Как несхожи пути наши. Тебе мешает стыд, и потому ты в любую минуту должна быть готовой смело обнажиться выше локтя и ниже… плеч. Мне же одежда не только не мешает, но обязывает культивировать свою внешность и следить за каждой пуговичкой. У меня пять зубных щеток, тридцать воротничков, около двух десятков галстуков. Амуниция, с которой я не расстаюсь. На полированном ногте больше коммунизма, чем на мушке винтовки, которую некоторые по привычке все еще кладут с собой спать. Галстук — дорога к социализму или к такому психическому состоянию, когда внешнее и внутреннее в человеке сожительствуют в гармоническом, насыщенном культурой единстве. Хочешь, я подарю галстучек? — он обратил внимание на блестевшие глаза Лизы. Видимо, ей нравился полосатый в опаловых яблоках шелк.

— Нет, нет! — отстранилась она.

— Я вижу, что глаза твои разгорелись от шелка. Женщина остается женщиной. — Он постарался придать как возможно больше презрительности лицу и словам. — Для меня галстук — символ чистейшей культуры, для тебя — одна из ярких тряпочек, которых тысячи в ленточном мусоре женщины. Я видел тебя на кухне. Ты королевствуешь в ней. Картофельный суп заменяет тебе кипящее море жизни, в котором, однако, плавает нечто другое, чем картофель. Какая яма! В тебе живут воспитанные веками инстинкты домашней птицы, домоседки. В хозяйстве она известна под именем курицы. Нет, — заключил он, неискренне вздохнув, — из тебя никогда не выйдет орлицы.

Лиза откровенно запротестовала.

— Нет, — воскликнула она огорченно, — я не надеюсь стать орлицей, но всей душой, всем сердцем хочу независимости и свободы. Что же мне еще делать для этого. Ведь я же решаю теоремы, задачи. Я даже руку показала… Не осмелилась бы раньше.

— Руку, — делано расхохотался Синевский. — Какое безумие, какая смелость! Ты бы показала еще пальчик ноги. Вот у кого бы тебе поучиться — у Зои Мисник. Она давно уже завоевала свободу, которая тебе только снится. И не только теоремами. Смелая девушка! Она осталась у нас, когда тебя не было, и подняла такую кутерьму… Она освободилась не только духовно, но и телесно… Она не побоится в любую минуту сбросить одежды…

— Никогда, никогда! — прошептала Лиза.

— Ну, вот что, девочка, — произнес он, умерив несколько пыл и забирая галстуки, — запомни, что никогда ты не достигнешь того, чего тебе так хочется — внутренней свободы, если ты не освободишься внешне. Нужно уметь играть на своем теле, в котором тьма звучащих струн, и раз навсегда потушить стыдливость. Одна математика тебе не поможет. Работай с двух сторон, как я, как Зоя. Я помогу тебе освободиться телесно…

Лиза, кажется, не сразу поняла истинный смысл помощи, которую он предлагал ей. Она неподвижно сидела перед ним и медленно соображала. Но вот глаза ее беспокойно забегали, словно она не знала, куда их спрятать, к щекам же стала приливать густая струя краски. Предвидя бурю, истерику или что-нибудь шумное, слезливое, — на что горазды, как думал он, такие пташки, наконец, браня себя за неосторожность, с которой он выболтал слишком круто цель своих забот о ней, — Синевский моментально переключил ток ее мыслей, сказав:

— В конце концов, тебе все же косу остричь придется! Да, придется! Горбатому фанатику она нужна для испытания, мне же…

Достаточно было Лизе услышать о косе, как она в панике выбежала из комнаты. Он так и не успел сказать, зачем нужна была ему коса.

План же его был прост: коса, думал он, знак нетронутости. Она носится с ней, как черт с писаной торбой. Если чикнуть косу, то легче станет доступ к девичеству… Таким образом, и для него, и для Дороша, и для Бортова — для каждого из них в отдельности коса Лизы что-то символизировала, для всех же вместе служила предметом глухого поединка.

Синевский продолжал заниматься с Лизой и хотя не пугал больше стрижкой, но очень настойчиво и планомерно обволакивал ее сознание, преподавая наряду с математикой теорию эмансипации, к которой, по его мнению, должна была прийти Лиза двумя дорогами. Он не преминул бы встретиться с Лизой на одной из этих дорог, чтобы помочь ей раскрепоститься и вкусить некоторые плоды, которые рисовались ему в результате этого раскрепощения и которые он посчитал бы справедливой мздой за свои заботы. В случае отказа он не прочь был прибегнуть даже к насилию. Если что и останавливало его, так это присутствие Дороша — насторожившегося до предельной степени и всегда готового к удару.

И, кто знает, может быть, катастрофа разразилась бы уже давно, ведь не раз уже хватался Дорош за обрез, чтобы размозжить прикладом голову друга, если бы не убеждение Дороша в «двуутробности» Синевского — теория, которой он мрачно и горько себя утешал. Он убегал от друга, чтобы не видеть его, чтобы избавить себя от искушения поднять обрез, но не мог не видеть его по утрам, когда Синевский, словно нарочно, раздражая Дороша, подолгу умывался, причесывался, брился, словом, изнурительно приводил себя в порядок, вырабатывая культурную внешность.

— Завяжи на моей шее петлю, — крикнул однажды Дорош, изнывая от бешенства и страдания, когда Синевский более получаса возился перед зеркалом, выплетая самовяз, — удави меня веревкой, чтоб я не видел, как ты старательно гибнешь, зануда несчастная! Удави, прошу тебя, чтобы я задохся, чтобы не видел тебя, чтобы я сам не завязал на тебе петли! Ох, горе ты мое!

Синевский засмеялся.

— Уж больно ты огорчаешься, нервный очень! Я далеко не несчастен, чего мне недостает, чего плакать — что горба нету? Так галстуки ему не к месту, а мне впрок, ничего — дивное украшение! — Он любовно поправил воротничок. — Куль-ту-ра, братец, не окопное тебе времечко.

— Горбом попрекаешь? — колыхнулся Дорош.

— Попрекать не попрекаю, а так, к слову. Я просто думаю, что не к месту горбу запонка.

— Ты мой горб не тронь, — бросил ему в лицо Дорош и с таким зловещим видом, что Синевский поспешил убраться.

Он побаивался Дороша, но тщательно скрывал страх, чтобы не дать повода еще к большей свирепости. Поэтому он не оставался в долгу и «чистил» Дороша, не стесняясь в выражениях. В сущности, он преуменьшал роковую остроту его чувств, понимая их просто как зависть, как злопамятство. Не потому ли, — думал Синевский, — и ненависть его к моим галстукам, что не может он простить горба, так же как не может простить проигрыша шахматной партии, как не может простить полного во всем и очевидного в каждом отдельном случае интеллектуального превосходства?

И нужно сказать правду: в сложном вихре чувств Дороша была и ревность к умственным способностям друга. Его чертежи уступали чертежам Синевского по четкости линий и точности проекционных вычислений. И естественно, что умственное превосходство «двуутробника» Дорош относил, сомневаясь и страдая, за счет второго, нерабочего корня в нем и, соревнуя, целую ночь просиживал над бристольным картоном или чертежным листом ватманской бумаги, чертя тончайшие линии, но не достигая той четкости, с какой они были представлены на чертежах Синевского.

Жалость и яростная ненависть сплелись в таком хаосе чувств, что Дорош сгибался под их напором и счел за лучшее отворачиваться от Синевского, не смотреть, не думать о нем и в то же время смотрел, думал и тягостно изучал каждый его шаг, присматривался к каждому его движению. Ненависть владела его рукой, когда он подымал обрез, жалость же останавливала руку вовремя.

И то, что он поручил ему Лизу, заведомо ему не доверяя, и то, что он добился для него общественной нагрузки, старался, хлопотал о переводе и в то же время презирал свои хлопоты, наконец, то, что он передал ему кассу с целью унизить его таким доверием, — все это проистекало из того двойственного чувства, какое он питал к своему другу. Малейший шаг Синевского отзывался в нем, как топот под гулким сводом.

Синевский купил настольную лампу — Дорош сразу насторожился. Лампа была неплохой работы: бронзовая подставка в виде голой женщины, поднявшей руки с голубым куполом абажура. Друзья пришли посмотреть лампу, и Синевский включил штепсель. Комната заполнилась мягким светом, погружая в тень Дороша, который лежал в это время на кровати.

— Люблю красивые вещи, — сказал Синевский, любуясь лампой, — абажур чист и наполнен голубым воздухом, как небо в ясную погоду.

— А просили тебя покупать?

— Я, может быть, и купил ее для тебя, чтобы чертежи твои подвинулись вперед. Сидишь ведь целые ночи над ними! — Он осклабился и подмигнул Бортову, которому было известно их соревнование в чертежах.

Дорош заметил подмигивание и привстал с кровати.

— Что тебе до моих чертежей? — спросил он, не разжимая челюсти. — Что тебе до них, колпак лазоревый?

— По-моему, — сказал Синевский, поглядывая искоса на Дороша, который все еще не садился, как бы ожидая ответа, — по-моему красный цвет революции должен давно уже уступить место голубому и успокаивающему цвету. Красный цвет возбуждает. Ведь вот, например, не бывает красных глаз, бывают голубые, синие… как у нашей девчонки. Ее два синих абажурчика действуют успокаивающе на Дороша… А я взял да и купил целый абажур… величиной с ведро… может, он успокоится, наконец! — он посмотрел с недоброй улыбкой на Дороша, но улыбка быстро слиняла, когда он увидел выражение его лица.

— Ты взял и купил, а я возьму да и надену его тебе на голову! — Дорош схватил абажур. — Рано революцию упрятал под абажур! Красна она еще, как кровь моя!

В это время вошли Пеньков и Чуян. Видимо, они пришли по делу — лица их выражали озабоченную сосредоточенность.

— Почтение! — поздоровался Пеньков. — Это ты что примериваешь?…

— Ой, — вырвалось у Чуян, — человек под абажуром, а лица не видно!

— Примерил! — кинул Дорош и присел на кровать. — Проталкивайтесь! — пригласил он гостей.

Синевский поправил волосы.

— Так это вы, товарищ Синевский, — удивилась Чуян, — а я не узнала вас. Мы к вам. Что же это такое, товарищ Синевский, — начала она жалующимся тоном, — два года я получала стипендию аккуратнейшим образом и вдруг — стоп машина, вам заблагорассудилось отказать мне. Смешно! Среди студентов ходят слухи, что моя стипендия перешла Никоновой за ее хорошенькое личико. Что же, — повела она плечами, — вы должны были знать, как это всем известно, что она дочь нэпмана.

Дороша так и подкинуло на кровати.

— Видишь, товарищ, — сказал Пеньков, — слушки, пущенные среди студентов о твоей слабости к женскому персоналу, может быть, и неправильны. Во всяком случае, я убежден, что тебе не было известно нэпманство Никоновой. Паше нужна стипендия, ведь на-сухой корке живет, распорядись — и слухам конец. Ну, а теперь до свидания! — и он направился к дверям.

— Постой, — остановил его Дорош. — Говори, — потребовал он у Синевского, — говори, язва, знал ли ты, что она дочь нэпмана? Вот при нем, при Пенькове говори. Я ему рекомендовал тебя! Говори! — угрожающе подвинулся Дорош.

— Ошибка! — слабо возразил Синевский.

— Врешь, абажурщик, — крикнул Дорош и занес над ним стеклянный купол абажура, — убью горшком, под который ты революцию хотел упрятать.

Он с такой силой опустил абажур на стол, что стекло, жалобно зазвенев, раскололось на тысячи брызг, разлетевшихся во все стороны. Он стал наносить им удары и царапать дерево стола, не замечая от гнева, что в руке его остался лишь маленький голубой кусочек и что он, ударяя им, порезал себе пальцы.

— Беспорядки у вас, береги нервы, Дорош! — сказал уходя Пеньков. За ним вышла и Чуян.

Дорош принялся за лампу. Погнул патрон, переломил о колено бронзовую физкультурщицу ниже пупка и бросил обе половины на пол.

Так и не пришлось Синевскому испытать голубой свет успокаивающего стекла.

Жертвой гнева Дороша оказалась только лампа, и хорошо еще, что в порыве негодования дубасил он ею о стол, а не о голову Синевского, к которому с каждым днем росло трудно удерживаемое чувство раздражения. Дорош был уверен, что не по ошибке или случайности стипедия Чуян перешла Никоновой, бойкой вертушке, смазливостью которой и соблазнился Синевский. Конечно, если б он пленился только игрой ее всегда ярко напластованных губок, разрисованных бровей и всем, чем располагает вертушка, чтобы взять в плен председателя стипендиальной комиссии, в этом было бы еще полгреха.

Но грех тяжкий в том, что Синевский, заведомо зная социальность Никоновой, — а об этом он не мог не знать, — предпочел ее пролетарке Чуян.

И ко всему этому, словно кому-то нужно было, чтобы кашля за каплей переполняла чашу, Дорошу стал известен еще один эпизод из жизни Синевского, сообщенный ему Васькой-шофером.

Васька исполнил обещание: пришел, вернее не пришел, а подкатил на машине навестить Лизу. В калитке он столкнулся с Дорошем.

— Здоровеньки! — приветствовал он его. — Приехал вот посмотреть на Елизавету Емельяновну, как она поживает?

— Благоденствует! — получил он угрюмый ответ.

— Ну, это басни — мне нужно ее видеть самолично.

— Иди! — Дорош подошел к машине и залюбовался ею. Это был легковой форд, прекрасный и горячий от душивших и глухо бурливших в нем сил. Его рука дрогнула, когда он прикоснулся к рулю, — вспомнилось время, когда он водил тяжелые, громоздкие как дом машины по пескам Монголии.

Между тем Васька взбежал по лестнице и распахнул двери в комнату Лизы. Она трудилась в это время над разрешением задачи.

— Елизавета Емельяновна, — безудержно устремился он, — царица моя!

Лизу испугал стремительный налет Васьки, но она только на минуту показала ему страх, потом весело и радушно встала навстречу.

— Это вы, Вася! Как вас долго не было! Садитесь, — подставила она стул.

— Не смею, — ударил Васька в грудь, — не смею сидеть в вашем присутствии.

— Право же, садитесь! — и она заставила его сесть.

— Я летел к вам, Елизавета Емельяновна, — произнес он восторженно, вертя шапку в руках и сияя глазами, — летел к вам на всех цифрах манометра. Как только появился в городе, так и полетел к вам. Одним словом, меня интересует ваше счастливое положение, и хотя он говорит, что благоденствуете, но мне наплевать, потому что собственными очами удостовериться нужно и слышать из ваших уст. Так, если что, вы говорите без утайки. Я одним мигом распотрошу обидчиков и накладу им в надлежащее место. Я спалю их, в случае чего, так вы говорите все без утайки, Елизавета Емельяновна.

— Что вы, что вы, — замахала руками Лиза, — меня никто не обижает. Наоборот, ведь я теперь занимаюсь, Вася, учусь. Вот посмотрите, — протянула она исписанный лист, — решаю уравнения с одним неизвестным.

Он уставился на лист с непонятными значками и спросил:

— Так-таки они совершенно и неизвестны?

— Ах, нет, — объяснила Лиза, — один только неизвестный, а остальные известны.

— Елизавета Емельяновна, — заявил Вася, отстраняя лист, — ничего не должно быть вам неизвестно, а в случае чего, так лучше уезжайте сейчас со мной! Уж коли пред вами неизвестное, так лучше заранее предпринять меры и уехать от ухаживателей и учителей со мной на машине.

— Да вы не так поняли, — рассмеялась Лиза, переворачивая листок, — это ведь только задача с неизвестным.

— Э, что там задача! — вздохнул Вася. — Вижу, что не достичь мне вас, Елизавета Емельяновна, потому что от учения вы еще выше поднялись надо мной, и мне не достать вас корявыми руками. Эх, поехали б со мной. Лучше, чем иметь дело с неизвестным.

— Ах, Вася, — сказала она укоризненно, — я теперь только и думаю о том, чтобы учиться, чтобы сделать из себя человека, и ничто так не мило мне, как вот этот листок. Ну, кому я нужна, такая неумная, незнающая?

— Елизавета Емельяновна, — воскликнул Вася, — поверьте мне, вредность вам одна от учения. Потому что игрушка вы детская и как травинка очень слабая. А ученье — хомут. Так разве в мерку хомут травинке? Ну ладно, живите тут, — встал он вдруг хмурый, — научайтесь неизвестному. Предчувствие у меня такое, что лучше бы уйти вам отсюда! Вижу, что не переупрямить мне вас. Что же, своего дождусь, а пока на машине вас катать буду, а если хотите, то и сейчас пронесу.

Лизу соблазняло предложение проехаться на автомобиле, да и не хотелось также огорчить Васю отказом, но она не сразу согласилась, справедливо размышляя, что под видом прогулки он может ее похитить. Ведь всего можно ждать от его лихости! Как раз в комнату заглянул Синевский, и она решила попросить, для большей верности, сопровождать ее.

— Вот Васька предлагает покататься, — произнесла она, — на автомобиле, он шофер. Так ты тоже поезжай с нами!

Вася повернулся к Синевскому и отступил в изумлении. Синевский же, заметив шофера, побледнел и сделал попытку улизнуть, но Васька остановил его восклицанием:

— Вроде как знакомы мы!

— Не встречал, — хрипло ответил Синевский, все больше бледнея.

— Может, и не встречал! — пристально рассматривал его Вася.

— Ну, пойдемте, — предложила Лиза, — пойдемте же, покатаемся.

Они втроем подошли к автомобилю, которым все еще любовался Дорош. Синевский и Лиза уселись на кожаном сидении. А Васька, наклонившись к уху Дороша, сообщил ему:

— Глаза мои никогда не ошибаются. Этот паренек, который сидит рядом с Елизаветой Емельяновной, набедокурил на фронте. Офицера белого выпустил на свободу, тайно от штаба.

— Что, что такое? — вспыхнул сразу Дорош. — Что болтаешь?

— Не болтаю я, — обиделся Вася. — Он служил в штабе полка, к нему привели на допрос колчаковца, потом заперли в сарай. А он его ночью выпустил. Замяли это дело, потому что свидетелей не нашлось, но подозрения все на него. Узнал я его, как в бинокле.

Синевский забеспокоился, так как по взглядам, бросаемым на него, понял, о чем идет речь, внешне же старался сохранить непринужденный вид, готовясь изо всех сил отрицать всякое знакомство с Васей. Для Дороша же сообщение, нашептанное Васей, было еще одной и жгучей каплей в заполнявшейся час от часу чаше, и словно вихрь подбросил его, когда, оттолкнув Васю, он накинулся на руль и дал шпоры машине.

— Разобьешься! — только и успел крикнуть Вася, отступая перед облаком пыли.

Дорош шпорил машину, все увеличивая ее ход, и руки подпрыгивали на ободе руля, которого он не держал уже много лет. Мимо мелькали дома, люди, столбы — в паническом страхе убегавшие от бешеной гонки куда-то за кузов и пропадавшие там в облаках пыли. Тревожные милицейские свистки тщетно напоминали об опасности, да и расслышать их было трудно от ветра, который свистел в ушах. У Лизы захватило дух, она глотала ветер, задыхаясь и широко раскрывая помертвевший рот. Косынка растрепалась, и коса от ураганной скорости неслась как хвост кометы в воздухе, чуть ли не в уровень с летящим ядром головы. Это была бешеная гонка, которую трудно забыть, раз испытав ее. А Дорош все увеличивал скорость. Вместе с беспамятством колес росла его ненависть, которую он как бы хотел претворить в энергию движения. На повороте пред ним сверкнула вздыбленная коса Лизы, и ему казалось, что коса гонится за ним, как золотой змий, жалит в спину, накручивается и рвется на колесах. И он увеличивал скорость, словно хотел спастись от косы, закрутить и оторвать на осях колес, избавиться, наконец, от кошмара, который мучил его все эти дни.

«А что, если, — мелькало у него смутно, — направить на каменную стену и разом положить конец — и терзаниям, и седокам!» Несколько раз он подымал руку, чтобы сделать роковой поворот, но облегчение, которое давала ему гонка, претворив ненависть в скорость движения, заставляло его нестись по прямой линии, не поворачивая и не останавливаясь. Ибо, казалось Дорошу, достаточно ему остановить машину, и ненависть, уже не претворяемая в энергию, потребует от него слишком много воли, чтобы не повернуться к Синевскому и не убить его. И вот он мчался, убегая от золотой косы, от своей ненависти и терзаний, чувствуя позади себя седоков, которым он был обязан этими терзаниями, — убегая и ни на шаг не удаляясь от них, но облегчая себя в смертельной быстроте движения.

Но вот путь был пересечен мостом и Дорош, внезапно решившись, повернул под откос. Лиза вскрикнула и потеряла сознание. Но опять опомнился Дорош — машина круто остановилась у самого края пропасти, врезавшись передними колесами в песчаную насыпь.

Когда они приводили Лизу в чувство — глаза их встретились, и Дорош усмехнулся.

— Живи еще, закадычная язва моя!

Потом устало, словно в езде выпотрошил вспышку гнева, повернул машину обратно и повел ее, как ведут замученную клячу, тихим ходом к флигелю, где и вручил беспокоившемуся Ваське.

1929

Примечание составителя

Мы публикуем три главы романа, игнорируя его мелодраматическую и кровавую развязку. Общая фабула сводится к тому, что, приняв к себе жертву насилия, коммуна студентов «Задруга» под действием низменных половых страстей сначала стала разлагаться, а потом случились убийство и пожар. Более подробное изложение фабулы, которое к нашей теме прямого отношения не имеет, читатель найдет либо в самом романе (М., «Федерация», 1929), либо в статье Александра Беззубцева-Кондакова «Эротическая тема в ранней советской литературе», а если ему вовсе уж лень — вот абзац из этой статьи, где пересказывается фабула: «Появление Лизы в коммуне, в мужском коллективе, приводит к изменению отношений между коммунарами. Для коммуны появление Лизы становится главным испытанием на жизнеспособность. Скорик подсматривает за Лизой в замочную скважину, думая: „Попробуй-ка установить дружбу с девочкой, которую видел голой“. Коммунаром Молодецким с момента появления Лизы в коммуне овладела „законно-гнойная мысль, что, может, Лиза станет наконец общей любовницей“. Всем коммунарам очевидно, что между ними и Лизой не могут установиться любовные отношения, всем очевидны противоестественность и позорность этого. Но как строить „товарищеские“ отношения с нею, тоже непонятно».

Лиза тайком уходит из коммуны, оставив записку: «Я перед вами виновата, но я не могу победить в себе стыда и страха. Простите меня». Но все же девушка приходит назад в «Задругу», перебарывает свой страх и первым делом после возвращения демонстративно уничтожает крюки на дверях комнат — отныне все двери в коммуне должны быть всегда отперты. «Эти крючки мы должны были бы отправить в музей, как экспонат победы на фронте дружбы», — замечает Дорош. Синевский начинает «воспитание» Лизы, чтобы сделать ее «свободной», «независимой» женщиной. «Ты должна потерять стыд тела. Ну, например, не стесняться и быть обнаженной». «Уроки» Синевского кончаются тем, что он подсыпал Лизе снотворного и изнасиловал ее. Лиза в отчаянии пытается покончить с собой, бросившись в реку, но из-за мелководья она лишь расшибла голову. Узнав о случившемся, Дорош застрелил Синевского — это было не столько месть за Лизу, сколько конечная точка в их давнем соперничестве. В тот момент, когда Дорош свел счеты с Синевским, ухажер Лизы шофер Василий, тоже из мести, поджигает флигель, в котором находится ненавистная коммуна. Дорош отказывается от возможности спастись и добровольно обрекает себя на смерть в огне, сгорает заживо вместе с трупом убитого им недруга. «Назавтра разгребли балки и нашли остатки сгоревших Синевского и Дороша — черные косточки. Еще через день их похоронили, закопав в одной могиле».

Поверь, читатель, что в сухом изложении это безвкусица и бред, но в романе ничем не лучше. Однако Рудину — как видно из приводимых нами глав — присуща стилистическая экспрессия и точность в передаче реалий, так что книга его не безнадежна. Переиздание его наследия — трех небольших романов и книги рассказов (см. биографическую справку), — могло бы расширить наши представления о советской реалистической прозе начала тридцатых. Врали и насиловали себя, как выяснится, не все.

Евгений Замятин

Наводнение

1

Кругом Васильевского острова далеким морем лежал мир: там была война, потом революция. А в котельной у Трофима Ивановича котел гудел все так же, манометр показывал все те же девять атмосфер. Только уголь пошел другой: был кардиф, теперь — донецкий. Этот крошился, черная пыль залезала всюду, ее было не отмыть ничем. Вот будто эта же черная пыль неприметно обволокла все и дома. Так, снаружи, ничего не изменилось. По-прежнему жили вдвоем, без детей. Софья, хоть было ей уже под сорок, была все так же легка, строга всем телом, как птица, ее будто для всех навсегда сжатые губы по-прежнему раскрывались Трофиму Ивановичу ночью — и все-таки было не то. Что «не то» — было еще не ясно, еще не отвердело в словах. Словами это в первый раз сказалось только позже, осенью, и Софья запомнила: это было ночью в субботу, был ветер, вода в Неве поднималась.

Днем на котле у Трофима Иваныча лопнула водомерная трубка, нужно было пойти и взять запасную на складе при механической. В мастерской Трофим Иваныч не был уже давно. Когда он вошел, ему показалось: не туда попал. Раньше здесь все шевелилось, подзванивало, жужжало, пело — будто ветер играл стальными листьями в стальном лесу. Теперь в этом лесу была осень, ремни трансмиссии хлопали вхолостую, сонно ворочались только три-четыре станка, однообразно вскрикивала какая-то шайба. Трофиму Иванычу стало нехорошо, как бывает, если стоишь над пустой, неизвестно для чего вырытой ямой. Он поскорее ушел к себе в котельную.

К вечеру вернулся домой — все еще было нехорошо. Пообедал, лег отдохнуть. Когда встал, все уже прошло, позабылось — и только вроде видел какой-то сон или потерял ключ, а какой сон, от чего ключ — никак не вспомнить. Вспомнил только ночью.

Всю ночь со взморья ветер бил прямо в окно, стекла звенели, вода в Неве подымалась. И, будто связанная с Невой подземными жилами, подымалась кровь. Софья не спала. Трофим Иваныч в темноте нашел рукою ее колени, долго был вместе с нею. И опять было не то, была какая-то яма.

Он лежал, стекло от ветра позвякивало однообразно. Вдруг вспомнилось: шайба, мастерская, хлопающий вхолостую ремень… «Оно самое», — вслух сказал Трофим Иванович. «Что?» — спросила Софья. «Детей не рожаешь, вот что». И Софья тоже поняла: да, оно самое. И поняла: если не будет ребенка, Трофим Иваныч уйдет из нее, незаметно вытечет из нее весь по каплям, как вода из рассохшейся бочки. Эта бочка стояла у них в сенях за дверью. Трофим Иваныч уже давно собирался перебить на ней обручи, и все было некогда.

Ночью — должно быть, уже под утро, дверь раскрылась, с размаху грохнула в бочку, Софья выбежала на улицу. Она знала, что конец, что назад уже нельзя. Громко, навзрыд плача, она побежала к Смоленскому полю, там в темноте кто-то зажигал спички. Она споткнулась, упала — руками прямо в мокрое. Стало светло, она увидела, что руки у нее в крови.

«Ты чего кричишь?» — спросил ее Трофим Иваныч.

Софья проснулась. Кровь была и в самом деле, но это была ее обыкновенная женская кровь.

Раньше это были просто дни, когда ходить было неудобно, ногам холодно, неопрятно. Теперь как будто ее каждый месяц судили, и она ждала приговора. Когда приближался срок, она не спала, она боялась — хотела, чтобы поскорее: а вдруг на этот раз не будет — вдруг окажется, что она… Но ничего не оказывалось, внутри была яма, пусто. Несколько раз она заметила: когда она, стыдясь, шепотом ночью окликала Трофима Иваныча, чтобы он повернулся к ней, — он притворялся, что спит. И когда Софье опять снилось, что она одна, в темноте, бежит к Смоленскому полю, она кричала вслух, а утром губы у нее были сжаты еще плотнее.

Днем солнце не переставая птичьими кругами носилось над землей. Земля лежала голая. В сумерках все Смоленское поле дымилось паром, как разгоряченная лошадь. Стены в один какой-то апрельский день стали очень тонкими — было отчетливо слышно, как ребята во дворе кричали: «Лови ее! Лови!» Софья знала, что «ее» — это значит столярову девочку Ганьку; столяр жил над ними, он лежал больной, должно быть, в тифу.

Софья спустилась вниз, во двор. Прямо на нее, закинув голову, неслась Ганька, за нею — четверо соседских мальчишек. Когда Ганька увидела Софью, она на бегу что-то сказала назад, мальчишкам, и одна, степенно, подошла к Софье. От Ганьки несло жаром, она часто дышала, было видно, как шевелилась верхняя губа с маленькой черной родинкой. «Сколько ей? Двенадцать, тринадцать?» — подумала Софья. Это было как раз столько, сколько Софья была замужем, Ганька могла бы быть ее дочерью. Но она была чужая, она была украдена у нее, у Софьи…

Внезапно в животе что-то сжалась, поднялось вверх к сердцу, Софье стало ненавистно то, чем пахла Ганька, и эта ее чуть шевелящаяся губа с черной родинкой. «К папке докторша приехала, он в бессознании», — сказала Ганька. Софья увидела, как губы у Ганьки задрожали, она нагнулась и, должно быть, глотала слезы. И тотчас же Софье сделалось больно от стыда и жалости. Она взяла Ганькину голову и прижала к себе. Ганька всхлипнула, вырвалась и побежала в темный угол двора; за нею шмыгнули туда мальчишки.

С засевшей где-то, как конец сломанной иглы, болью Софья вошла к столяру. Направо от двери, у рукомойника докторша мыла руки. Она была грудастая, курносая, в пенсне. «Ну как он?» — спросила Софья. «До завтра дотянет, — весело сказала докторша. — А там работы нам с вами прибавится». «Работы… Какой?» — «Какой? Одним человеком будет меньше, нам лишних детей рожать. У вас сколько?» Пуговица на груди у докторши была расстегнута, она попробовала застегнуть, не сходилось — она засмеялась. «У меня… нету», — не скоро сказала Софья, ей было трудно разжать губы.

Столяр на другой день умер. Он был вдовый, у него никого не было. Пришли какие-то соседки, стояли у дверей и шептались, потом одна, укрытая теплым платком, сказала: «Ну, что ж, милые, так стоять-то?» — и стала снимать платок, держа булавку в зубах. Ганька сидела на своей кровати молча, согнувшись, ноги тонкие, жалкие, босые. На коленях у нее лежал нетронутый кусок черного хлеба.

Софья спустилась к себе вниз, нужно было сделать что-то к обеду — скоро придет Трофим Иваныч. Когда она все приготовила и стала накрывать на стол, небо было уже вечернее, непрочное, и его проколола одинокая, тоскливая звезда. Вверху хлопали дверью: должно быть, там соседки уже все кончили и уходили домой, а Ганька все так же сидела на кровати с куском хлеба на коленях.

Пришел Трофим Иваныч. Он стоял возле стола, широкий, коротконогий, будто по щиколотку вросши ногами в землю. «Столяр-то ведь умер», — сказала Софья. «А-а, умер?» — рассеянно, мимо спросил Трофим Иваныч; он вынимал из мешка хлеб, хлеб был непривычнее и редкостнее, чем смерть. Нагнувшись, он стал резать осторожные ломти, и тут Софья, будто в первый раз за все эти годы, увидела его обгорелое, разоренное лицо, его цыганскую голову, густо, как солью, присыпанную сединами.

«Нет, не будет, не будет детей!» — на лету, отчаянно крикнуло Софьино сердце. А когда Трофим Иваныч взял в руки кусок хлеба, Софья мгновенно очутилась наверху: там Ганька, одна, сидела на кровати, у нее лежал хлеб на коленях, в окно смотрела острая, как кончик иглы, весенняя звезда. И седины, и Ганька, хлеб, одинаковая звезда в пустом небе — все это слилось в одно целое, непонятно связанное между собой, и неожиданно для самой себя Софья сказала: «Трофим Иваныч, возьмем к себе столярову Ганьку, пусть будет нам вместо…» Дальше не могла. Трофим Иваныч поглядел на нее удивленно, потом сквозь угольную пыль слова прошли в него, внутрь, он начал улыбаться — медленно, так же медленно, как развязывал мешок с хлебом. Когда развязал улыбку до конца, зубы у него заблестели, лицо стало новое, он сказал: «Молодец ты, Софья! Веди ее сюда, хлеба на троих хватит».

В эту ночь Ганька ночевала уже у них на кухне. Софья лежа слушала, как она возилась там на лавке, как потом стала дышать ровно. Софья подумала: «Теперь все будет хорошо», — и заснула.

2

Ребята во дворе играли уже совсем по-новому: «в колчака». Один «колчак» прятался, другие его отыскивали, потом с барабанным боем, с пением расстреливали из палок. Настоящий Колчак был тоже расстрелян, конину теперь уже никто не ел, в лавках продавали сахар, калоши, муку. Котел на заводе топили еще тем же донецким углем, но Трофим Иваныч теперь брил бороду, угольная пыль легко отмывалась. Без бороды он ходил много лет назад перед свадьбой и сейчас будто вернулся к тем годам, иногда даже смеялся по-прежнему, зубы белели, как клавиши на гармонии.

Это бывало по воскресеньям, когда он сидел дома и дома была Ганька. Она теперь кончала школу. Трофим Иваныч заставлял ее читать вслух газету. Ганька читала быстро и бойко, но перевирала по-своему все новые слова: «мольбизация», «главнука».

«Как, как?» — переспрашивал Трофим Иваныч, закипая смехом. «Главнука», — спокойно повторяла Ганька. Потом рассказывала, что к ним вчера пришел в школу какой-то новый и стал объяснять, что вот на земле тела — и на небе тоже тела. «Какие тела?» — уже еле сдерживаясь, говорил Трофим Иваныч. «Ну какие? Вот!» — Ганька тыкала себя пальцем в грудь, остревшую под платьем. Больше Трофим Иваныч уже не мог, смех вырывался у него из носа, изо рта, как пар из предохранительных клапанов распираемого давлением котла.

Софья сидела одна, в стороне: Главнаука, небесные тела, Ганька с газетой — все это было ей одинаково непонятное и далекое. Ганька говорила, смеялась только с Трофимом Иванычем, а если оставались вдвоем с Софьей, она молчала, топила печку, мыла посуду, разговаривала с кошкой. Только иногда медленно, пристально наплывала на Софью зелеными глазами, явно думая что-то о ней, но что? Так, уставясь в лица, смотрят кошки, думая о чем-то своем, — и вдруг становится жутковато от их зеленых глаз, от их непонятной, чужой, кошачьей мысли. Софья набрасывала шугайку, толстый платок и шла куда-нибудь — в лавку, в церковь, просто в темноту Малого проспекта — только бы не оставаться вдвоем с Ганькой. Она шла мимо еще не замерзших черных канав, мимо заборов из кровельного железа, ей было зимне, пусто. На Малом против церкви стоял такой же пустой с выеденными окнами дом. Софья знала: в нем уже никогда больше не будут жить, никогда не будет слышно веселых детских голосов.

Она подошла к этому дому как-то вечером в декабре. Как всегда, она торопилась пройти поскорее, не глядя. На лету, углом одного глаза, как видят птицы, она увидала в пустом окне свет. Она остановилась: не может быть! Вернулась назад, заглянула в дыру окна. Внутри, среди обломков кирпича, горел костер, вокруг него сидело четверо отрепышей-мальчишек. Один, лицом к Софье, черноглазый, должно быть, цыганенок, приплясывал, на голой груди у него прыгал серебряный крестик, зубы блестели.

Пустой дом стал живым. Цыганенок чем-то походил на Трофима Иваныча. Софья вдруг почувствовала, что она тоже еще живая и еще все может перемениться.

Взволнованная, она вошла в церковь напротив. Она не была здесь с девятьсот восемнадцатого, когда Трофим Иваныч вместе с другими заводскими уходил на фронт. Служил все тот же маленький, обомшелый, седой попик. От пения становилось тепло, лед таял, какая-то зима проходила, впереди в темноте зажигали свечи.

Когда Софья вернулась домой, захотелось обо всем рассказать Трофиму Иванычу, но о чем же это — обо всем? Она сейчас уже и сама не знала и сказала только одно: что была в церкви. Трофим Иваныч засмеялся: «В старую церковь ходишь. Хоть бы к живоцерковцам ходила, у этих Бог все-таки вроде с партийным билетом». Он подмигнул Ганьке. С прищуренным глазом, без бороды лицо у него было озорное, как у цыганенка, очень много зубов, веселых, жадных. Ганька сидела румяная, она прятала глаза и только исподлобья, зеленовато, чуть покосилась на Софью.

С этого дня Софья часто бывала в церкви, пока однажды к обедне не явился новый живоцерковный поп с толпой своих.

Живоцерковец был рыжий верзила в куцей рясе, будто переодетый солдат. Старый седой попик закричал: «Не дам, не дам!» — и вцепился в него, оба покатились на паперть; над толпою, как знамена, замелькали чьи-то кулаки. Софья ушла и больше не возвращалась сюда. Она стала ездить на Охту, там сапожник Федор — с желтой лысиной — проповедовал «третий завет».

Весна в этом году была поздняя, на Духов день деревья еще только начинали распускаться, почки на них дрожали незаметной для глаза дрожью и лопались. Вечером было непрочно, светло, метались ласточки. Сапожник Федор проповедовал о скором Страшном суде. По желтой лысине у него катились крупные капли пота, синие безумные глаза блестели так, что от них нельзя было оторваться. «Не с неба, нет! А отсюда, вот отсюда, вот отсюда!» — весь дрожа, сапожник, ударяя себя в грудь, рванул на ней белую рубаху, показалось желтое смятое тело. Он вцепился разодрать грудь, как рубаху, — ему нечем было дышать, крикнул отчаянным, последним голосом и хлопнулся об пол в падучей. Около него остались две женщины; все быстро разошлись, не кончив собрания.

От безумных сапожниковых глаз вся напряженная, как почки на деревьях, Софья вернулась к себе. Ключа снаружи не было, дверь была заперта. Софья поняла: Трофим Иваныч с Ганькой ушли куда-нибудь погулять и, наверное, придут домой только часов в одиннадцать — она сама сказала им, чтобы раньше одиннадцати ее не ждали. Пойти разве наверх и посидеть там, пока они не вернутся?

Наверху жила теперь Пелагея с мужем, извозчиком. Через открытое окно было слышно, как она говорит своему ребенку: «Агу-агу-агу-нюшки. Вот так, вот так!» Нельзя, не было сил сейчас пойти туда и смотреть на нее, на ребенка. Софья села на деревянные ступени. Солнце было еще высоко, небо блестело, как глаза у сапожника. Откуда-то запахло горячим черным хлебом. Софья вспомнила: в окне на кухне шпингалет сломан и, наверное, Ганька забыла привязать окно — всегда забывала. Значит, можно вскрыть снаружи и влезть.

Софья обошла кругом. И правда, окно не было привязано, Софья легко открыла его и влезла в кухню. Она подумала: так мало ли кто может забраться — а может, уж и забрался? Показалось, в соседней комнате какой-то шорох. Софья остановилась. Было тихо, только тикали часы на стенке, и внутри в Софье, и всюду. Сама не зная зачем, на цыпочках Софья вошла. Платьем она зацепила прислоненную к двери гладильную доску, доска загремела на пол. Тотчас же в комнате зашлепали босые ноги. Софья тихонько ахнула, попятилась к окну: выскочить, звать на помощь…

Но она ничего не успела: в дверях показалась Ганька, босая, в одной измятой розовой сорочке. Ганька остолбенела, кругло раскрыла на Софью рот, глаза. Потом вся сжалась, как кошка, когда на нее замахнутся, крикнула: «Трофим Иваныч!» — и метнулась назад, в комнату.

Софья подняла гладильную доску, поставила ее на место и села. У нее ничего не было, ни рук, ни ног — только одно сердце, и оно кувыркалось птицей, падало, падало, падало.

Потом тотчас же вошел Трофим Иваныч. Он был одетый — видно, не раздевался. Он встал посредине кухни, большеголовый, широкий, ноги короткие, будто был вкопан по колени в землю. «Ты… ты как же это рано вернулась нынче?» — сказал Трофим Иваныч и сам удивился: зачем он это сказал, как он мог это сказать? Софья не слышала. Губы у нее дергались — так дергается пленка на молоке, уже совсем застывшая: «Что ж это, что ж это, что ж это?» — с трудом выговорила Софья, не глядя на Трофима Иваныча. Трофим Иваныч весь сморщился, забился в какой-то угол внутри себя, так молча стоял минуту. Потом с корнем выдернул свои ноги из земли и ушел в комнату. Там Ганька уже постукивала полусапожками, одетая.

Все в мире шло по-прежнему, и надо было жить. Софья собрала ужинать. Тарелки, как всегда, подавала Ганька. Когда она принесла хлеб, Трофим Иваныч обернулся, задел головой, хлеб упал к нему на колени. Ганька захохотала. Софья посмотрела на нее, обе они столкнулись глазами и мгновение совсем по-новому, чем раньше, вглядывались одна в другую. Софья почувствовала, как в ней кругло, медленно поднималось от живота снизу, потом все горячее, быстрее, выше, она задышала часто. Больше невозможно было смотреть на Ганькину русую челку, на черную родинку у нее на губе — нужно было сейчас же закричать, как сапожник Федор, или что-то сделать. Софья опустила глаза. Ганька усмехнулась.

После ужина Софья мыла тарелки, Ганька стояла с полотенцем и вытирала. Это было без конца. Это было, может быть, самое трудное за вечер. Потом Ганька пошла спать к себе на кухню. Софья стала делать постель, внутри все горело, ее трясло. Трофим Иваныч, отвернувшись, сказал ей: «Постели мне у окна на лавке». Софья постлала. Она слышала, как ночью, когда она перестала ворочаться, Трофим Иваныч встал и пошел на кухню к Ганьке.

3

На подоконнике у Софьи стояла опрокинутая вверх дном стеклянная банка; под эту банку неизвестно как попала муха. Уйти ей было некуда, но она все-таки ползала весь день. От солнца под банкой была равнодушная, медленная, глухая жара, и такая же жара была на всем Васильевском острове. Все-таки весь день Софья ходила, что-то делала. Днем часто собирались тучи, тяжелели, вот-вот треснет над головой зеленое стекло и наконец прорвется, хлынет ливень. Но тучи неслышно расползались, к ночи стекло становилось все толще, душнее, глуше. Никто не слышал, как ночью по-разному дышали трое: одна — зарывшись в подушку, чтобы ничего не слышать, двое — сквозь стиснутые зубы, жадно, жарко, как котельная форсунка.

Утром Трофим Иваныч уходил на завод. Ганька уже кончила учиться, она оставалась с Софьей вдвоем. Она была очень далека от Софьи: и Ганьку, и Трофима Иваныча, и все кругом Софья видела и слышала теперь откуда-то издали. Оттуда она говорила Ганьке, не разжимая губ: подмети кухню, вымой пшено, наколи щепок. Ганька мела, мыла, колола. Софья слышала удары топора, знала, что это Ганька, та самая, но это было очень далеко, не было видно.

Ганька всегда колола щепки, присев на корточки, широко раздвинув круглые колени. Один раз, неизвестно почему, случилось так, что Софья увидела эти колени, чуть подвинутую русую челку на лбу. В висках у нее застучало, она поспешно отвернулась и сказала Ганьке не глядя: «Я сама… Поди на улицу». Ганька, тряхнув челкой, весело убежала и вернулась домой только к обеду, перед самым приходом Трофима Иваныча.

Она стала уходить с утра каждый день. Пелагея, верхняя, однажды сказала Софье: «Ганька-то ваша с ребятами в пустой дом бегает. Вы бы за ней приглядели, а то добегается девчонка». Софья подумала: «Нужно об этом Трофиму Иванычу…» Но когда пришел Трофим Иваныч, она почувствовала, что не может произнести вслух это имя: Ганька. Она ничего Трофиму Иванычу не сказала.

Так, стеклянно, бесслезно, давя сухими тучами, прошло все лето, и осень шла такая же сухая. В какой-то синий и не по-осеннему теплый день утром задул ветер с моря. Через закрытое окно Софья услышала пухлый, ватный выстрел, потом скоро другой и третий — должно быть, в Неве подымалась вода. Софья была одна, не было ни Ганьки, ни Трофима Иваныча. Опять мягко стукнула пушка в окно, стекла от ветра звенели. Сверху прибежала Пелагея, запыхавшаяся, разлапая, вся настежь, она крикнула Софье: «Ты что же, с ума спятила — сидишь-то? Нева через край пошла, сейчас все затопит».

Софья выбежала за ней на двор. Сразу же ветер, свистя, всю ее туго обернул, как полотном. Она услышала: где-то хлопали двери, бабий голос кричал: «Цыплят, цыплят собирай скорее!» Над головой быстро, косо пронесло ветром какую-то большую птицу, крылья у нее были широко раскрыты. Софье вдруг стало легче, как будто именно это ей и было нужно — вот такой ветер, чтобы все захлестнуло, смело, затопило. Она повернулась навстречу, губы раскрылись, ветер ворвался и запел во рту, зубам было холодно, хорошо.

Вместе с Пелагеей Софья быстро перетаскала наверх свои постели, одежду, съестное, стулья. Кухня была уже пустая, только в углу стояла расписанная цветами укладка. «А это?» — спросила Пелагея. «Это… ее», — ответила Софья. «Чья — ее? Ганькина, что ли? Так что ж ты оставляешь?» — Пелагея подняла укладку и, придерживая ее выпяченным животом, потащила вверх.

Часа в два наверху в окне высадило ветром стекло. Пелагея подбежала заткнуть подушкой, вдруг взвыла в голос: «Пропали мы… Господи, пропали!» и схватила на руки своего ребенка. Софья взглянула в окно и увидела: там, где была улица, теперь неслась зеленая, рябая от ветра вода; медленно поворачиваясь, плыл чей-то стол, на нем сидела белая с рыжими пятнами кошка, рот у нее был раскрыт — должно быть, мяукала. Не называя по имени Ганьку, Софья подумала о ней, сердце забилось.

Пелагея топила печку. Она металась от печки к ребенку, к окну, где стояла Софья. В доме напротив, в первом этаже, была открыта форточка; было видно, как теперь ее покачивало водою. Вода все подымалась, несла бревна, доски, сено, потом мелькнуло что-то круглое, показалось, что это голова: «Может, уж и мой Андрей, и твой Трофим Иваныч…» — Пелагея не кончила, слезы у нее катились — настежь, широко, просто. Софья удивилась себе: как же это она — будто даже забыла о Трофиме Иваныче и все время только об одном, о той, о Ганьке.

Сразу обе — и Пелагея, и Софья — услышали где-то на дворе голоса. Они добежали в кухню, к окнам. Распихивая дрова, по двору плыла лодка, в ней стояло двое каких-то и Трофим Иваныч без шапки. На нем поверх ватной безрукавки была синяя блуза, ветром ее плотно притиснуло с одного боку, а с другого раздуло, и казалось, он сломан посредине тела. Те двое спросили его о чем-то, лодка завернула за угол дома, за ней, сталкиваясь, пошли дрова.

По пояс мокрый, Трофим Иваныч вбежал в кухню; с него текло, он как будто не замечал. «Где… где она?» — спросил он Софью. «С утра ушла», — сказала Софья. Пелагея тоже поняла о ком. «Я уж давно Софье говорила… Вот и догонялась, плывет где-нибудь». Трофим Иваныч отвернулся к стене и стал водить по ней пальцем. Он долго стоял так, с него текло, он не чувствовал.

К вечеру, когда вода уже схлынула, пришел Пелагеин муж. Под висячей лампой блестела его крепкая, спелая лысина; он рассказывал, как господин с портфелем саженками плыл в свой подъезд, как барышни бежали, всё выше поднимая юбки. «А утопло много?» — спросила Софья. «Страсть! Тыщи!» — зажмурился извозчик. Трофим Иваныч встал. «Я пойду», — сказал он.

Но он никуда не пошел: дверь открылась, а в двери стояла Ганька. Платье у нее прилипло к груди, к коленям, она вся была расхлюстанная, но глаза у нее блестели. Трофим Иваныч стал улыбаться, нехорошо, медленно, одними зубами. Он подошел к Ганьке, схватил ее за руку и увел в кухню, плотно прикрыл за собой дверь. Было слышно, как он сквозь зубы сказал что-то Ганьке и стал ее бить. Ганька всхлипывала. Потом долго плескалась водой и вошла в комнату опять веселая, потряхивая челкой на лбу.

Пелагея уложила ее спать в чуланчике за перегородкой, а Трофиму Иванычу и Софье сделала постель на лавке в кухне. Они остались вдвоем. Трофим Иваныч потушил лампу. Окно побледнело, в тонкой сорочке из облаков дрожал месяц. Белея, Софья разделась, потом — Трофим Иваныч.

Лежа, Софья думала только об одном: чтобы он не заметил, как она дрожит. Она лежала, вытянувшись, будто вся покрытая корочкой из тончайшего льда: в таких непрочных ледяных чехлах бывают ветки деревьев осенью рано утром, и, только чуть шевельнет их ветром — все рассыпается в пыль.

Трофим Иваныч не шевелился, его не было слышно. Но Софья знала, что он не спит: во сне он всегда чмокал, как маленькие дети, когда сосут. И знала, почему он не спит: здесь ему уже нельзя было пойти к Ганьке. Софья закрыла глаза, сжала губы, всю себя — чтобы ни о чем не думать.

Вдруг Трофим Иваныч, будто что-то решив, быстро повернулся к Софье. Вся кровь в ней остановилась с разбегу, ноги замерли, она ждала. Месяц, кутаясь в одеяло, дрожал за окном минуту, две. Трофим Иваныч приподнял голову, поглядел в окно, потом осторожно, стараясь не коснуться Софьи, опять повернулся к ней спиной.

Когда он наконец задышал ровно и стал причмокивать во сне, как дети, Софья открыла глаза. Она тихонько нагнулась над Трофимом Иванычем, совсем близко, так что увидела один длинный черный волос, спускавшийся у него с брови прямо в глаз. Он пошевелил губами. Софья смотрела, она уже ничего не помнила о нем, его было только жалко. Она протянула руку — и сейчас же отдернула: ей хотелось погладить его, как ребенка, но она не могла, не смела…

Так было каждую ночь все три недели, пока нижняя квартира просыхала. Каждое утро перед заводом Трофим Иваныч спускался туда на полчаса, кое-что поправлял там. Однажды он вернулся оттуда веселый, шутил с Пелагеей, но Софья видела, как он водил глазами за Ганькой: Ганька, нагнувшись, мела комнату. Уходя, Трофим Иваныч сказал Софье: «Ну, перебирайся вниз, пора, все готово». И потом Ганьке: «Печки протопи получше, дров не жалей, чтоб к вечеру тепло было».

Софья поняла: не к вечеру, а к ночи. Она не сказала ничего, не подняла глаз, только губы у нее чуть дергались, как пенка на молоке, уже совсем застывая.

Извозчик, Пелагеин муж, выезжал нынче только после полудня; до тех пор вместе с Софьей и Ганькой он быстро перетаскал все вниз. «Ну, что же, как тебя поздравлять-то: со старосельем, что ли?» — сказал он Софье.

Быстро, в несколько взмахов, как большая птица, Софья облетела глазами комнату. Все стало как прежде: стулья, тусклое зеркало, стенные часы. кровать, где Софья по ночам будет опять одна. Ей показалось счастьем то, что было наверху: там ночью она слышала его дыхание, он не был с тою, с другой, он был ничей, а теперь — вот сегодня, сегодня же…

Ганьки не было, она ушла за дровами. Софья стояла, прислонившись лбом к окну. Стекло позванивало, выл ветер, летели серые, городские, низкие, каменные облака — будто опять вернулись те же душные тучи, ни разу за все лето не прорвавшиеся грозой. Софья почувствовала, что эти тучи не за окном, а в ней самой, внутри, они каменно наваливались одна на другую уже целые месяцы — и, чтобы не задушили сейчас, нужно что-то разбить вдребезги, или убежать отсюда, или закричать таким голосом, как тогда сапожник о Страшном суде.

Софья услышала: вошла Ганька, из мешка вытряхнула дрова на пол, потом стала укладывать их в печку. Окно вздрогнуло, будто снаружи в него стукнуло сердце. Это была пушка, воду опять гнало ветром, она напруживала синие невские жилы. Софья стояла все так же, не оглядываясь, чтобы не увидеть Ганьку.

Вдруг Ганька негромко, в нос запела — раньше этого не случалось никогда. Софья оглянулась. Она увидела: бросив топор, Ганька сидела на корточках и ножом щепала лучину; круглые, широко раздвинутые колени вздрагивали под платьем, и вздрагивала челка на лбу. Софья хотела отвести от нее глаза и не могла. Медленно, трудно, как баржа, канатом подтягиваемая к берегу против течения — канат дрожит и вот-вот лопнет, — Софья подошла к Ганьке. От работы Ганька вся разгорелась, Софью окинуло жарким, сладковатым запахом ее пота — должно быть, ночью она пахла вот так же.

И как только Софья вдохнула в себя этот запах, снизу, от живота, поднялось в ней, перехлестнуло через сердце, затопило всю. Она хотела ухватиться за что-нибудь, но ее несло, как тогда по улице несло дрова, кошку на столе. Не думая, подхваченная волной, она подняла топор с полу, она сама не знала зачем. Еще раз стукнуло в окно огромное пушечное сердце. Софья увидела глазами, что держит топор в руке. «Господи, Господи, что же это я?» — отчаянно крикнула внутри одна Софья, а другая в ту же секунду обухом топора ударила Ганьку в висок, в челку.

Ганька и не крикнула ничего, только ткнулась головой в колени, потом с корточек мягко перевалилась на бок. Софья еще несколько раз жадно, быстро ударила по голове острием, хлынула кровь на железный лист перед печкой. И будто эта кровь — из нее, из Софьи, в ней наконец прорвало какой-то нарыв, лилось оттуда, капало, и с каждой каплей ей становилось все легче. Она бросила топор, вздохнула глубоко, свободно — никогда не дышала, вот только что глотнула воздуха в первый раз. Ни страха, ни стыда — ничего не было, только какая-то во всем теле новизна, легкость, как после долгой лихорадки.

Дальше было так, как будто Софьины руки совсем отдельно от нее думали и делали все, что надо, а она сама, в стороне, блаженно отдыхала, и только изредка глаза у нее раскрывались, она начинала видеть, она смотрела на все с удивлением.

Ганькины туфли, коричневое платье, сорочка, политые керосином, уже горели в печи, а сама она, вся голая, розовая, парная, лежала ничком на полу, и по ней не спеша, уверенно ползала муха. Софья увидела муху, прогнала ее. Чужие, Софьины руки легко, спокойно разрубили тело пополам, иначе его было никак не унести. Софья в это время думала, что в кухне на лавке лежит еще не дочищенная Ганькой картошка, нужно ее сварить к обеду. Она пошла в кухню, заперла дверь на крючок, затопила там печь.

Когда вернулась в комнату, она увидела, что новая серая, под мрамор, клеенка вытащена из комода и лежит на полу, разорванная на два куска. Софья удивилась: кто же это разорвал? Зачем? Но сейчас же вспомнила, постелила клеенку на дно в мешок и положила туда половину розового тела. На руки к ней садилась, липла к ним та же муха, Софья отогнала ее, она садилась опять. Один раз Софья увидела ее совсем близко: ноги у нее были тоненькие, как из черных катушечных ниток. Потом муха и все исчезло, было только одно: кто-то стучал в кухонную дверь.

Софья на цыпочках подошла к порогу и ждала. Опять стучали, все сильнее. Софья смотрела, как от ударов вздрагивал крючок — и даже не смотрела, а чувствовала: крючок сейчас был частью ее самой, как ее глаза, ее сердце, ее мгновенно похолодевшие ноги. Как будто знакомый голос крикнул за дверью: «Софья», — она молчала, чьи-то шаги спускались, затопали по ступеням. Тогда Софья стала дышать, посмотрела в окно. Это была Пелагея, ветром сзади на ней плотно обхлестывало платье, и казалось, что она идет, подогнувши колени.

Опять долго были только одни Софьины руки и не было ее самой. Вдруг она увидела, что стоит на краю канавы, вода в канаве лиловая, стеклянная от заката, и туда же, в канаву, выброшен весь мир, небо, сумасшедше быстрые тучи, а за спиной у Софьи тяжелый мешок, и что-то такое под пальто придерживает рука, Софья не могла понять что. Но рука вспомнила, что это лопата, снова стало все просто. Она перешла через канаву, отдельно от себя, одними глазами, огляделась кругом: никого, она была на Смоленском поле одна, быстро темнело. Она выкопала яму и свалила туда все, что было в мешке.

Когда было уже совсем темно, она принесла полный мешок еще раз, зарыла яму и пошла домой. Под ногами была черная, неровная, распухшая земля, ветер обхлестывал ноги холодными тугими полотенцами. Софья спотыкалась. Она упала, ткнулась рукой во что-то мокрое и так шла потом с мокрой рукой, боялась ее вытереть. Далеко, должно быть, на взморье загорался и потухал огонек, а может быть, это было совсем близко — кто-нибудь закуривал папироску на ветру.

Дома Софья быстро вымыла пол, сама вымылась в лотке на кухне и надела на себя все свежее, как после исповеди перед праздником. Зажженные Ганькой дрова давно прогорели, но по угольям еще бегали последние синие огоньки. Софья бросила туда мешок, клеенку, весь мусор, какой еще оставался. Огонь ярко вспыхнул, все сгорело, теперь в комнате было совсем чисто. И так же сгорел весь мусор в Софье, в ней тоже стало чисто и тихо.

Она села на лавку. В ней сразу ослабели, развязались все узлы, она внезапно почувствовала, что устала так, как не уставала ни разу за всю жизнь. Она положила голову на руки, на стол, и в ту же секунду заснула полно, счастливо, вся.

Маятник на стене метался, как птица в клетке, чующая на себе пристальный кошачий глаз. Софья спала. Это длилось, может быть, час, может быть, только от одного маятника до другого.

Когда она подняла голову, перед нею, вросши ногами в землю, стоял Трофим Иваныч.

Ему было тесно, он расстегнул воротник у рубахи. «Где она?» — сказал он, нагибаясь к Софье. Пахнуло вином, от его тела шел тугой, напряженный жар. «Где Ганька?» — переспросил он. «Да, где она теперь?» — подумала Софья и ответила вслух: «Не знаю». — «Ага… Не знаешь?» — криво, медленно сказал Трофим Иваныч, совсем близко Софья увидела его глаза, они оскалены, как зубы. Он никогда ее не бил, а сейчас показалось: вот ударит. Но он только посмотрел на Софью и отвернулся — если б ударил, может, было бы легче.

Сели обедать. Софья была одна, она чувствовала: Трофим Иваныч ее не видит, видит не ее. Он хлебнул щей и остановился, крепко зажав ложку в кулаке. Вдруг громко задышал и стукнул кулаком в стол, из ложки выкинуло капусту к нему на колени. Он подобрал ее и не знал, куда девать, скатерть была чистая, он смешно, растерянно держал капусту в руке, был как маленький цыганенок, которого Софья видела тогда в пустом доме. Ей стало тепло от жалости, она подставила Трофиму Иванычу свою, уже пустую тарелку. Он, не глядя, сбросил туда капусту и встал.

Когда вернулся, в руке у него была бутылка мадеры. Софья поняла, что это было куплено для той, сердце у нее сразу же зазябло, она опять сидела одна. Трофим Иваныч наливал и пил.

После обеда он молча придвинул к себе лампу и взял газету, но Софья видела, что он читал все одну и ту же строчку. Она видела, как газета вздрогнула: в сенях заскрипели половицы… Нет: это не к ним, это наверх. Опять стало тихо, только как птица метался маятник на стене. Было слышно: наверху передвигали что-то тяжелое, там, должно быть, уже ложились спать.

Ганьки все не было. Трофим Иваныч прошел мимо Софьи к вешалке, надел шапку, постоял, потом сорвал ее с себя так, как будто вместе с шапкой хотел сорвать и голову — чтоб больше не думать, и лег на лавку, лицом к стене. «Погоди, дай я постелю», — сказала Софья. Он встал, посмотрел, его глаза прошли через Софью, как сквозняк.

Она сделала постель, подошла к двери, чтобы запереть на крючок, протянула уже руку — и остановилась: а вдруг Трофим Иваныч спросит, почему она знает, что Ганька не вернется? Было нельзя, но все-таки Софья оглянулась. Она увидела: Трофим Иваныч следит за ней, за ее рукой, протянутой и не смеющей дотронуться до крючка. «Что? Что же стала?» — спросил он и усмехнулся неровно, наполовину. «Все знает…» — подумала Софья, маятник перед ней мотнулся один раз и застыл. Трофим Иваныч наливался кровью молча, медленно, он оттолкнул стол, что-то упало, это было в Софье, внутри. Вот сейчас, сию минуту он скажет все…

Тяжко вытягивая ноги из земли, он двигался к Софье, на лбу у него вспухла, как Нева, синяя жила. «Ну? Что же ты? — крикнул он: все в комнате остановилось. — Запирай! Пускай где хочет, у кого хочет ночует, на улице, под забором, с собаками! Запирай, слышишь?» — «Как… как?» — еще не веря, сказала Софья. «Так!» — отрезал Трофим Иваныч и повернулся. Софья накинула крючок.

Она еще долго дрожала под одеялом, пока наконец согрелась, поверила, что Трофим Иваныч не может знать, не знает. Часы над ней громко долбили клювом в стену. На лавке у себя заворочался Трофим Иваныч, задышал жадно сквозь стиснутые зубы. Софья слышала это так, как будто он обо всем говорил словами, громко, вслух. Она увидела ненавистные белые кудряшки на лбу — и в ту же секунду они исчезли: Софья вспомнила, что их нет и больше никогда не будет. «Слава богу…» — сказала она себе и сейчас же спохватилась: «Что „слава Богу“? Господи!»

Опять заворочался Трофим Иваныч. Софья подумала, что ведь и его тоже нет и никогда не будет, ей теперь всегда жить одной, на сквозняке, и тогда зачем же все это, что было сегодня? Трудно, ступенями она стала набирать в себя воздух; она, как веревкой, дыханием поднимала какой-то камень со дна. На самом верху этот камень оборвался, Софья почувствовала, что может дышать. Она вздохнула и медленно стала опускаться в сон как в глубокую теплую воду.

Когда она была уже на дне, она услышала: об пол шлепнули босые ноги. Она вздрогнула и тотчас же всплыла вверх. Там сейчас скрипел пол, Трофим Иваныч осторожно шел куда-то. Так по ночам он ходил на кухню к Ганьке, Софья всегда сжималась в комок, чтобы не дохнуть, не крикнуть, и так же она сжалась теперь. Она поняла: его тянуло туда, он, может быть, схватит, стиснет там ее подушку или просто будет стоять там, перед пустой Ганькиной постелью…

Половицы скрипели, потом перестали. Трофим Иваныч остановился. Софья приоткрыла глаза: Трофим Иваныч, белея, стоял на полдороге между своей лавкой и кроватью, где лежала она. И вдруг Софью прокололо, что он идет не в кухню, а к ней — к ней! Ее всю опахнуло жаром, зубы у нее застучали, она зажмурилась. «Софья… — тихо сказал Трофим Иваныч и потом еще тише: — Софья». Она узнала его тот самый, особенный, ночной голос, сердце оторвалось от ветки и, неровно перевертываясь, птицей падало вниз. Без мыслей, чем-то другим — стиснутыми до боли коленями, складками тела — Софья подумала, что ему будет проще, легче, если она не откликнется, и она лежала не дыша, молча.

Трофим Иваныч нагнулся к ней, она близко слышала его дыхание, должно быть, он смотрел на нее. Это была только секунда, но Софья боялась, что не выдержит, она закричала неслышно: «Господи! Господи!» Наверху, за тысячи верст, где сейчас неистово неслись тучи, чуть слышно засмеялась Пелагея. Горячая, сухая рука коснулась Софьиных ног, она медленно раскрыла губы, раскрылась мужу вся, до дна — первый раз в жизни. Он стиснул ее так, как будто хотел выместить на ней всю жадную злобу к той, к другой. Софья услышала, как он заскрипел зубами, как опять наверху шепотом засмеялась Пелагея, — и больше уж не помнила ничего.

Утром был мороз, окна были из леденца, сине-желтый зайчик полз по белой стене. Софья вышла во двор. За ночь все утихло, утро стояло спокойное, прозрачное; дым, прямой и розовый, шел к небу.

На дворе была Пелагея. Она сказала Софье: «Ганька-то ваша сбежала, а? Вот и корми их, этаких!» Софья посмотрела на нее легкими, прямыми, сделанными из этого утра глазами, попробовала вспомнить вчерашнее — и не могла: это все было очень далеко, скорее всего, ничего этого не было. Пелагея рассказала, что перед заводом Трофим Иваныч заходил к ним, спрашивал, не видали ли Ганьку. Софья про себя засмеялась. «Чему ты?» — удивилась Пелагея. «Так…» — сказала Софья, она смотрела на прямой, розовый дым — такой же дым был в деревне, откуда ее взял Трофим Иваныч. Там сейчас, должно быть, рубят капусту, кочерыжки — холодноватые, белые, хрусткие. Ей показалось, что все это было только вчера и она сама такая же, какая была, когда ела кочерыжки.

Вернувшись с завода, Трофим Иваныч спросил только: «Ну? Нету?» Софья уже знала, о чем он, она спокойно сказала: «Нету». Трофим Иваныч пообедал и ушел куда-то. Вернулся поздно, темный — должно быть, искал, спрашивал у всех, всюду. Ночью он опять пришел к Софье — так же молча, злобно, жадно, как вчера.

На следующий день Трофим Иваныч заявил о Ганьке в милицию. Софью, Пелагею с мужем, соседей вызывали туда. За столом сидел какой-то молодой малый в кепке, на носу у него было серьезное пенсне без оправы, а лицо было цыплячье, конопатое, и на столе под бумагами лежали черные сухари. Все говорили ему одно и то же: что видели, как Ганька гуляла с какими-то ребятами, и не гаваньскими, а пришлыми, с Петербургской стороны. Пелагея вспомнила: Ганька сказала однажды, что ей тут надоело, что она уйдет. Малый в кепке записывал. Софья смотрела на конопатое лицо, на пенсне, на сухари, ей стало жалко его.

Когда шли оттуда домой, Софья попросила Трофима Иваныча купить новый топор: старый, должно быть, украли, а может, и завалился куда-нибудь — не найти. Больше о Ганьке Софья не думала. Трофим Иваныч тоже больше не говорил о ней ни слова. Только иногда он сидел, без конца глядя на одну и ту же строчку в газете, и Софья знала, о чем он молчит. Так же молча он поднимал на нее угольные, черные цыганские глаза, тяжело, молча глазами плыл за ней, ей становилось жутко: а вдруг он что-нибудь такое скажет, — но он ничего не говорил.

Дни были все такие же ясные, хрусткие и только становились все короче, будто вот-вот, не сегодня завтра, вспыхнут последний раз, как огарок, — и темно, конец всему. Но приходило завтра, все еще не было конца. И все-таки с Софьей началось что-то неладное. Она не спала одну ночь, другую и третью, под глазами у нее было темно, они куда-то осели. Так весною темнеет, оседает, проваливается снег и под ним вдруг земля, но до весны было еще далеко.

Вечером через жестяную лейку Софья наливала в лампу керосин. Трофим Иваныч крикнул ей: «Гляди, гляди, что делаешь-то: через край!» Только тут Софья увидела, что лампа уже полна и керосин, должно быть, давно уж льется на стол. «Через край…» — растерянно повторила Софья, всегда сжатые губы у нее были раскрыты, как ночью; она смотрела на Трофима Иваныча, ему показалось: она хочет сказать еще что-то. «Ну, что?» — спросил он. Софья отвернулась. «Про… нее что-нибудь… про Ганьку?» — услышала она голос, протиснутый сквозь белые цыганские зубы. Она не ответила.

Когда она подавала ужин, она уронила на пол тарелку с кашей. Трофим Иваныч поднял голову, увидел ее какие-то новые, осевшие, как снег, глаза, ему стало нехорошо смотреть на нее: это была не она. «Да что с тобой, Софья?» И опять она ничего не сказала.

Ночью он пришел к ней, он не был с ней ни разу посла тех двух ночей. Когда она услышала тот самый его, ночной, голос: «Софья, скажи, я знаю, тебе надо сказать», — она не выдержала, это было через край, хлынули слезы. Они были теплые — Трофим Иваныч почувствовал их щекой, испугался. «Да что, что? Все равно, говори уж!» — Тогда Софья сказала: «У меня… ребенок будет…» Это было в темноте, это было не видно. Сухой, горячей рукой Трофим Иваныч провел по ее лицу — чтобы и видеть, у него дрожали пальцы, он почувствовал ими, что Софьины губы широко раскрыты и улыбаются. Он только сказал ей: «Со-оф-ка!» Так он не называл ее уж давно, лет десять. Она блаженно, полно засмеялась. «Да когда ж это?» — спросил Трофим Иваныч. Это случилось в одну из тех двух ночей, сейчас же как пропала Ганька. «Еще помнишь — наверху Пелагея… и я еще тогда подумала, что и у меня, как у Пелагеи, будет… Нет, вру: я ничего тогда не думала, это я сейчас… Да я и сейчас не верю… нет, верю!» — она путалась, слезы текли легко, как талые тучи по земле. Трофим Иваныч положил руку ей на живот, осторожно, робко провел рукой снизу вверх. Живот был круглый, это была земля. В земле, глубоко, никому не видная, лежала Ганька, и в земле, никому не видные, рылись белыми корешками зерна. Это было ночью, потом опять настали день и вечер.

Вечером к обеду Трофим Иваныч принес бутылку мадеры. Точно такую же бутылку Софья уже видела один раз: лучше бы он теперь принес что-нибудь другое. Это Софья даже не подумала, а так, будто прочитала одними глазами, внутрь это не вошло: все тело у нее улыбалось, оно было полно до краев, больше туда уж ничего не могло войти. Ей только было страшно, что дни становились все короче, вот-вот догорят совсем, и тогда — конец, и нужно торопиться, нужно до конца еще успеть сказать или сделать что-то.

Однажды Трофим Иваныч вернулся домой позже, чем всегда. Он остановился на пороге, широкий, крепко вросший ногами в землю, на лице у него была угольная пыль. Он сказал Софье: «Ну, опять вызывали!» Софья сразу же поняла, куда и зачем, внутри в ней маятник остановился и пропустил — раз, два, три удара. Она села. «Ну?» — спросила она Трофима Иваныча. «Да что ж: сказали — дело кончено, не нашли. Куда-нибудь с хахалем уехала — ну и черт с ней! Только бы опять не заявилась…» Сердце у Софьи ожило: еще не конец.

И тотчас встрепенулось, ожило в ней, чуть пониже, будто еще одно, второе сердце. Она ахнула вслух, схватилась руками за живот. «Что ты?» — подбежал Трофим Иваныч. «Он… шевелится…» — чуть сказала Софья. Трофим Иваныч мотнул головой, схватил, поднял Софью вверх, она была легкая, как птица. «Пусти», — сказала она. Он поставил ее на пол, зубы у него белели, как клавиши на гармони, он засмеялся во все клавиши сразу. После Ганьки это было впервые, должно быть, он и сам это понял. Он сказал Софье: «Ну вот что, Софка, запомни: если она теперь заявится, я ее…»

В дверь постучали, оба повернулись быстро. Софья услышала, как Трофим Иваныч почти вслух подумал: «Ганька», — и то же самое мелькнуло Софье. Она знала, что это не может быть — и все-таки это было. «Открывать?» — спросил Трофим Иваныч. «Открывай», — ответила Софья совсем белым голосом.

Трофим Иваныч открыл, вошла Пелагея — громкая, разлагая, вся настежь. «Ты что ж это белая такая? — сказала она Софье. — Тебе теперь, бабочка, есть надо побольше». Пелагея рожала уже два раза, она заговорила об этом с Софьей, снова у Софьи заулыбалось все тело, она забыла о Ганьке.

Ночью, когда она уже совсем опускалась на дно, засыпая, — ей вдруг, неизвестно почему, опять мелькнула Ганька, как будто она лежала где-нибудь на этом ночном дне. Софья вздрогнула, открыла глаза, на потолке плескались светлые пятна. Она услышала: за окном бил ветер, позванивало стекло — так же было и в тот день. Она стала вспоминать, как все это вышло, но ничего не могла вспомнить, долго лежала так. Потом, как будто совсем ни к чему, отдельно, увидела: кусок мраморной клеенки на полу, и муха ползет по розовой спине. У мухи ясно видны были ноги — тоненькие, из черных катушечных ниток. «Кто же, кто это сделал? Она — вот эта самая она — я… Вот Трофим Иваныч рядом со мной, и у меня будет ребенок — и это я?» Все волосы па голове стали у нее живыми, она схватила за плечо Трофима Иваныча и стала трясти его: нужно было, чтобы он сейчас же сказал, что этого не было, что это сделала не она. «Кто… кто? Это ты, Софка?» — еле расклеил глаза Трофим Иваныч. «Это не я, не я, не я!» — крикнула Софья и остановилась: она поняла, что больше сказать ничего, ничего не может, нельзя, и она никогда не скажет — потому что… «Господи… Родить скорей бы!» — сказала она громко.

Трофим Иваныч засмеялся: «Вот дура! Успеешь!» И скоро опять зачмокал во сне.

Софья не спала. Она перестала спать по ночам. Да и ночей почти не было, за окном все время колыхалась тяжелая светлая вода, не переставая жужжали летние мухи.

Утром, уходя на завод, Трофим Иваныч рассказал, что вчера у них маховиком зацепило смазчика и долго вертело, а когда его сняли, он пощупал голову, спросил: «Где шапка?» — и кончился.

Окно было уже выставлено, Софья протирала тряпкой стекла и думала про смазчика, про смерть, и показалось, что это будет совсем просто — вот как заходит солнце, и темно, а потом опять день. Она встала на лавку, чтобы протереть верх, — и тут ее подхватил маховик, она выронила тряпку, закричала. На крик прибежала Пелагея, это Софья еще помнила, а больше не было ничего, все вертелось, все неслось мимо, она кричала. Один раз она почему-то очень ясно услышала далекий звонок трамвая, голоса ребят на дворе. Потом все с размаху остановилось, тишина стояла, как пруд, Софья чувствовала: из нее льется, льется кровь. Должно быть, так же было со смазчиком, когда его сняли с маховика.

«Ну, вот и конец», — сказала Пелагея. Это был не конец, но Софья знала, что до конца теперь только минуты, надо было все скорее, скорее… «Скорее!» — сказала она. «Что скорее?» — спросил Пелагеин голос. «Девочку… покажи мне». — «А ты почем знаешь, что девочка?» — удивилась Пелагея и показала вырванный из Софьи живой красный кусок: крошечные пальцы на подобранных к животу ногах шевелились, Софья смотрела, смотрела. «Да уж на, на, возьми», сказала Пелагея, положила ребенка на кровать к Софье, а сама ушла на кухню.

Софья расстегнулась, приложила ребенка к груди. Она знала, что это полагается только на другой день, но ждать было нельзя, надо было все скорее, скорее. Ребенок, захлебываясь, неумело, слепо начал сосать. Софья чувствовала, как из нее текут теплые слезы, теплое молоко, теплая кровь, она вся раскрылась и истекала соками, она лежала теплая, блаженная, влажная, отдыхающая, как земля, — ради этой одной минуты она жила всю жизнь, ради этого было все. «Я к себе наверх сбегаю, тебе больше ничего не надо?» — спросила Пелагея. Софья только пошевелила губами, но Пелагея поняла, что ей теперь больше не надо ничего.

Потом Софья как будто дремала, под одеялом было очень жарко. Она слышала звонки трамваев, ребята на дворе кричали: «Лови ее!» — все это было очень далеко, сквозь толстое одеяло. «Кого же — ее?» — подумала Софья, открыла глаза. Далеко, будто на другом берегу, Трофим Иваныч зажигал лампу; шел густой дождь, от дождя было темно, лампа была крошечная, как булавка. Софья увидела белые, как клавиши, зубы — Трофим Иваныч, должно быть, улыбался и что-то говорил ей, но она не успела понять что, ее тянуло ко дну.

Сквозь сон Софья все время чувствовала лампу: крошечная, как булавка, она была теперь уже где-то внутри, в животе. Трофим Иваныч ночным голосом сказал: «Ах, ты… Софка моя!» Лампа стала так жечь, что Софья позвала Пелагею. Пелагея дремала около кровати сидя, она вздернула голову, как лошадь. «Лам… па…» — трудно выговорила Софья, язык был как варежка. «Потушить?» — метнулась Пелагея к лампе. Тогда Софья совсем проснулась и сказала Пелагее, что жжет в животе, в самом низу.

На рассвете Трофим Иваныч сбегал за докторшей. Софья узнала ее: та же самая, грудастая, в пенсне, она тогда была у столяра перед концом. Докторша осмотрела Софью. «Так… хорошо… очень хорошо… А здесь больно? Так-так-так…» Потом весело, курносо повернулась к Трофиму Иванычу: «Ну, надо скорее в больницу». У Трофима Иваныча зубы потухли, рукой с угольными прожилками он ухватился за спинку Софьиной кровати. «Что с ней?» — спросил он. «А еще не знаю. Похоже, родильная горячка», — весело сказала докторша, пошла на кухню мыть руки.

Софью подняли на носилки и стали поворачивать к двери. Мимо нее прошло все, с чем она жила: окно, стенные часы, печь — как будто отчаливал пароход, и все знакомое на берегу уплывало. Маятник на стене метнулся в одну сторону, в другую — и больше его не было видно. Софье показалось: надо здесь, в этой комнате, что-то еще сделать последний раз. Когда уже открылась дверца в карете, Софья вспомнила что, быстро расстегнулась, вытащила грудь, но никто не понял, чего она хочет, санитары засмеялись.

Некоторое время ничего не было. Потом опять появилась лампа, она была теперь вверху, под белым потолком. Софья увидела белые стены, белых женщин в кроватях. Очень близко по белому ползла муха, у нее были тоненькие ноги из черных катушечных ниток. Софья закричала и, отмахиваясь, стала сползать с кровати на пол. «Куда? Куда? Лежите!» — сказала сиделка, подхватила Софью. Мухи больше не было, Софья спокойно закрыла глаза.

Вошла Ганька с полным мешком дров. Она села на корточки, широко раздвинув колени, оглянулась на Софью, ухмыляясь, встряхнула белой челкой на лбу. Сердце у Софьи забилось, она ударила ее топором и открыла глаза. К ней нагнулось курносое лицо в пенсне, толстые губы быстро говорили: «Так-так-так…», — пенсне блестело, Софья зажмурилась. Тотчас же вошла Ганька с дровами, села на корточки. Софья опять ударила ее топором, и опять докторша, покачивая головой, сказала: «Так-так-так…» Ганька ткнулась головой в колени, Софья ударила ее еще раз.

«Так-так-так… Хорошо, — сказала докторша. — Муж ее тут? Позовите скорей». — «Скорей! Скорей!» — крикнула Софья; она поняла, что конец, что она умирает и надо торопиться изо всех сил. Сиделка побежала, хлопнула дверью. Где-то очень близко ухнула пушка, ветер бешено бил в окно. «Наводнение?» — спросила Софья, широко раскрывая глаза. «Сейчас, сейчас… Лежите», — сказала докторша.

Пушка ухала, ветер гудел в ушах, вода подымалась все выше — сейчас хлынет, унесет все, нужно скорее, скорее… Вчерашняя, знакомая боль рванула пополам, Софья раздвинула ноги. «Родить… родить скорее!» — она схватила докторшу за рукав. «Спокойно, спокойно. Вы уже родили, кого ж вам еще?» Софья знала кого, но ее имя она не могла произнесть, вода подымалась все выше, надо было скорее…

Ганька, уткнувшись головой, на корточках сидела возле печки, к ней подошел и заслонил ее Трофим Иваныч:

«Не я, не я, не я!» — хотела сказать Софья — так уже было однажды. Она вспомнила эту ночь и сейчас же поняла, что ей нужно сделать, в голове стало совсем бело, ясно. Она вскочила, стала в кровати на колени и закричала Трофиму Иванычу: «Это я, я! Она топила печку — я ударила ее топором…» — «Она без памяти… она сама не знает…» — начал Трофим Иваныч. «Молчи!» — крикнула Софья, он замолчал, из нее хлестали огромные волны и затопляли его, всех, все мгновенно затихло, были одни глаза. «Я — убила, — тяжело, прочно сказала Софья. — Я ударила ее топором. Она жила у нас, она жила с ним, я убила ее и хотела, чтобы у меня…» — «Она без ф-ф-фа-мя… без ф-фа-мяти», — губы у Трофима Иваныча тряслись, он не мог выговорить.

Софье стало страшно, что ей не поверят, она собрала все, что в ней еще оставалось, изо всех сил вспомнила и сказала: «Нет, я знаю. Я потом бросила топор под печку, он сейчас лежит там…»

Все кругом было белое, было очень тихо, как зимой. Трофим Иваныч молчал. Софья поняла, что ей поверили. Она медленно, как птица, опустилась на кровать. Теперь было все хорошо, блаженно, она была закончена, она вылилась вся.

Первым опомнился Трофим Иваныч. Он кинулся к Софье, вцепился в спинку кровати, чтобы удержать, не отпустить. «Померла!» — закричал он. Женщины соскакивали с постелей, подбегали, вытягивали головы. «Уходите, уходите! Ложитесь!» — махала на них сиделка, но они не уходили. Докторша подняла Софьину руку, подержала ее, потом сказала весело: «Спит».

Вечером белое стало чуть зеленоватым, как спокойная вода, и такое же за окнами было небо. Возле Софьиной постели опять стояла грудастая докторша, рядом с ней Трофим Иваныч и еще какой-то молодой, бритый, со шрамом на щеке — от шрама казалось, что ему все время больно, а он все-таки улыбается.

Докторша вынула трубочку, послушала сердце. Софьино сердце билось ровно, спокойно, и так же она дышала. «Так-так-так… — Докторша на секунду задумалась. — А ведь выживет, ей-богу, выживет!» Она сняла пенсне, глаза у нее стали как у детей, когда они смотрят на огонь.

«Ну что же, начнем!» — сказал бритый молодой человек и вынул бумагу, ему было больно, но он улыбался шрамом. «Нет, уж пусть спит, нельзя, — сказала докторша. — Придется вам, товарищ дорогой, завтра приехать». — «Хорошо. Мне все равно». — «А ей уж и подавно все равно, теперь что хотите с ней делайте!» Пенсне у докторши блестело; молодой человек, улыбаясь сквозь боль, вышел.

Докторша все еще стояла и смотрела на женщину. Она спала, дышала ровно, тихо, блаженно, губы у нее были широко раскрыты.

1929

Коротко об авторах

Глеб Алексеев (настоящая фамилия Чарноцкий, 1892–1938). Участник Первой мировой войны. В 1921 году эмигрировал, в 1923-м вернулся, в 1938-м расстрелян. Автор авантюрного романа «Подземная Москва» о поисках библиотеки Ивана Грозного, ряда выдающихся психологических рассказов о молодежи двадцатых, нескольких сатирических повестей о нэпе. О романе «Тени стоящего впереди» критик Марк Слоним писал: «Попытки автора дать не только картину современного кризиса семьи и половых отношений, но и подвести под нее какую-то обобщающую мысль, нарисовать пути, по которым в будущем пойдет освобождение любви, окончились полным крахом». В оправдание Алексеева — чей роман, кстати, вполне заслуживает переиздания, — можно заметить, что освобождение любви и преодоление кризиса семьи закончились тем же самым.

Рассказ «Дунькино счастье» печатается по: Алексеев Г. В. Дунькино счастье. М., Акц. Изд. О-во «Огонек», 1928. Рассказ «Дело о трупе» печатается по: «Красная новь». 1925. № 10.

Осип Брик (1888–1945) — по определению Романа Якобсона, умнейший человек из всех, кого он знал; филолог-самоучка, основатель ОПОЯЗа, оставивший, однако, не более ста страниц теоретических работ. Рано понял, что после революции чем меньше светишься, тем лучше. Был своего рода серым кардиналом ЛЕФа, автором терминов «социальный заказ» и «литература факта», несомненным главой тройственной семьи, состоявшей из него, его жены Лили и Маяковского (периодически в семью входили новые ухажеры Лили). Прозу писать не умел совершенно, да и не стремился, но точно понимал, о чем сейчас надо писать. Повесть «Не попутчица» (1923) тому подтверждение. Конфигурацию «семьи втроем» заимствовал из своего любимого романа «Что делать» Н. Чернышевского, как, впрочем, и Ленин, тоже проницательный критик и влиятельный публицист.

Повесть «Не попутчица» печатается по: Брик О. М. Не попутчица. М. — Пг., Госиздат, 1923.

Николай Вигилянский (1903–1977) — советский прозаик, происходил из семьи священнослужителей. Как сообщает Олеся Николаева (поэт, жена его сына, Владимира Вигилянского), «стал писателем и журналистом, сидел в лагере, вышел по бериевской амнистии, был поражен в правах, поселился в провинции, где чем только не занимался — был даже учителем танцев». Жена — Инна Варламова (Клавдия Ландау), прозаик и диссидент; дочь — филолог Евгения Вигилянская, автор одной из лучших работ о языке Андрея Платонова и любимый преподаватель составителя на журфаке МГУ.

Борис Галин (настоящая фамилия Рогалин, 1904–1983) — советский писатель, журналист, во время войны корреспондент «Красной звезды», лауреат Сталинской премии за книги очерков «В Донбассе» (1946) и «В одном населенном пункте» (1947).

Рассказы «Первая любовь» и «Пропивают помои» печатаются по: Вигилянский Н., Галин Б. В каморках. М., Молодая гвардия, 1929.

Лев Гумилевский (1890–1976) — беллетрист двадцатых годов, мемуарист, друг Андрея Платонова. Автор многих научно-художественных биографий для серии «ЖЗЛ и юношества». После 1929 года о современности не писал. Повесть «Собачий переулок» подверглась разгрому за «натуралистическое изображение любви и быта молодежи» отчасти, пожалуй, заслуженному, но нельзя не отметить, что книга адекватна материалу. Во всяком случае, читать Гумилевского — большое удовольствие, которое доставляет подчас и литература не самой высокой пробы.

Главы из романа «Игра любовь» печатаются по: Гумилевский Л. И. Игра в любовь. М., Гелеос, 2001.

Главы из романа «Собачий переулок» печатаются по: Собачий переулок. М., Современный писатель, 1993.

Леонид Добычин (1894–1936?) — первый из авторов этого сборника, чья дата смерти не точна. Отец русского минимализма, направления, в котором сегодня успешно работают Анатолий Гаврилов и Дмитрий Данилов. Автор двух сборников рассказов, повестей «Город Эн» и «Шуркина родня». Бесследно исчез после разгромного собрания 25 марта 1936 года в Ленинградском союзе писателей «О борьбе с формализмом». Был неподтвержденный слух, что утопился, возможно умудрился затеряться. Рассказ «Встречи с Лиз» печатается по: Добычин Л. И. Город Эн. М., Эксмо, 2007.

Николай Заболоцкий (1903–1958) — великий советский поэт, один из создателей «ОБЭРИУ», автор главного сборника стихов о нэпе «Столбцы», где в классическую форму закован хаос ленинградского внутреннего двора второй половины двадцатых, поэмы «Торжество земледелия», вызвавшей волну травли в печати. В 1938 году был арестован и отправлен в лагерь. С 1944 — на поселении в Караганде, куда к нему приехала жена с детьми. В 1946-м вышел, стал жить в Москве, пережил уход жены к Василию Гроссману и умер от инфаркта через месяц после ее возвращения.

Евгений Замятин (1884–1937) — русский и советский писатель, более всего прославившийся антиутопией «Мы» и статьей «Я боюсь» (оба сочинения — 1921 года). Опасность пришла не совсем оттуда, откуда он ждал, но практики тоталитаризма — хоть и технократического — описал убедительно, во многом предвосхитив О. Хаксли, Дж. Оруэлла, да что там, и И. Сталина. Литературный ученик Уэллса, заочный учитель Солженицына (по признанию самого А. И.). Наставник и нравственный эталон группы «Серапионовы братья». С 1931 года в эмиграции, но гражданства не терял и даже участвовал в зарубежных мероприятиях союза писателей. Второй участник этой антологии, умерший в конце тридцатых своей смертью.

Сергей Малашкин (1888–1988) — советский писатель, чья биография и эволюция идеально укладывается в перечень изданных им произведений: «Мускулы» (1918), «Мятежи» (1920), «Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь» (1927), «Больной человек» (1928), «Шлюха» (1929), «Горячее дыхание» (1931), «За жизнью» (1934), «Девушки» (1956), «Два бронепоезда» (1958), «Крылом по земле» (1963), «Петроград» (1968), «Страда на полях Московии» (1972), «В поисках юности» (1983).

Главы из романа «Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь» печатаются по: Малашкин С. И. Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь. 2-е изд. М., Молодая гвардия, 1927.

Владимир Маяковский (1893–1930) — не только один из главных авторов, но и один из ключевых персонажей эпохи. В его жизни две главные темы — свободная любовь и самоубийство — сплелись наглядней некуда. Всячески борясь со сплетнями, был их неиссякаемым источником и вечным героем; проклиная комсомольский разврат, сам вечно был осуждаем за тройственную семью с Бриками; издеваясь над «польскими жакетками» и французской помадой, чемоданами возил Лиле Брик по ее заказам наряды и косметику из Европы. Главный поэт революции, с 1927 года чувствовал себя оттесняемым и чуть ли не опальным. Всю жизнь осуждая самоубийство и отговаривая от него коллег, покончил с собой. Большинство авторов этой книги, от Замятина до А. Толстого, терпеть не мог; исключение — Платонов, о котором, кажется, вообще не знал. В 1929 году, однако, заинтересовался обэриутами, но напечатать их в «Новом ЛЕФе» не успел.

Иван Молчанов (1903–1984) — советский поэт, со стихотворением «Свидание» попавший под горячую руку Маяковскому. Защитил его Горький, напомнивший о том, что Молчанов был героическим красноармейцем (Горький, как известно, Маяковского после 1917 года не любил). Молчанов прошел Великую Отечественную, издал более сорока стихотворных сборников, написал популярнейшую песню «Прокати нас, Ванюша, на тракторе», но в историю вошел как жертва двух стихотворений Маяковского («Вы нам обещаете, скушный Ваня, на случай нужды пойти, барабаня»). Говорят, в последние годы утверждал, что Маяковский застрелился из чувства вины перед ним.

Стихотворение «Свидание» публикуется по: «Комсомольская правда», 1927, 25 сентября.

Николай Никандров (1878–1964) — писатель-«бытовик», сатирик, лучше всего запомнившийся действительно очень хорошим рассказом «Береговой ветер» (вообще страстно любил Крым, подолгу там жил и классно писал о нем). В двадцатые печатался много, в тридцатые — очень мало, в сороковые почти забыт, в пятидесятые начал возвращаться к читателю, но лучшие вещи не переиздавались до 2004 года. А. Солженицын, перечисляя его через запятую с Пантелеймоном Романовым, назвал незаслуженно забытым. «Рынок любви» примечателен сострадательной, но желчной иронией.

Повесть «Рынок любви» печатается по: Никандров. Н. Н. Путь к женщине. СПб., РХГИ, 2004.

Андрей Платонов (1899–1951) — один из крупнейших писателей XX века. Романы «Чевенгур», «Котлован», «Счастливая Москва», более десятка повестей, рассказы, сказки, пьесы, стихи, литературная критика (главный источник заработка во второй половине тридцатых). В ранних рассказах и статьях много писал на темы «пола» и «сознания» не без влияния книги Отто Вейнингера «Пол и характер». «Он пожелал ее всю, чтобы она утешилась, и жестокая, жалкая сила пришла к нему. Однако Никита не узнал от своей близкой любви с Любой более высшей радости, чем знал ее обыкновенно, — он почувствовал лишь, что сердце его теперь господствует во всем его теле и делится своей кровью с бедным, но необходимым наслаждением». Из рассказа «Река Потудань». Что ж тут добавить…

Рассказ «Антисексус» впервые издан в 1981 году («Russian literature». Нидерланды), печатается по: Платонов А. П. Сочинения. Т. 1: 1918–1927, Книга 1. М., ИМЛИ РАН, 2004.

Пантелеймон Романов (1884–1938) — один из немногих русских писателей, умерший в 1938 году своей смертью. Талантливый новеллист, сатирик (повести «Товарищ Кисляков». «Собственность»), но главным его произведением по праву может считаться шеститомная (чуть-чуть не завершенная) эпопея «Русь». Это квинтэссенция всех мотивов русской дворянской, крестьянской и усадебной прозы, поданная в явно пародийном духе и предвосхитившая сорокинский «Роман» даже в мелочах. Рассказ «Без черемухи» сделал автора знаменитостью и одновременно был нещадно бит критикой «за очернительство». Сегодня рассказ полностью реабилитирован и не раз переиздавался. Александр Жолковский, филолог весьма строгого вкуса, включил эту вещь в свой калифорнийский курс «Шедевры мировой новеллы», и студенты Университета Южной Калифорнии, чему составитель лично был свидетелем, обсуждают его с истинно комсомольским жаром.

Илья Рудин (наст. имя Исаак Самуилович Белый, 1900 — После 1935) — второй автор этой антологии, дата смерти которого неизвестна. Издал два романа: Содружество. М., Федерация, 1929; Галаган. Моск. т-во писателей, 1931. Один сборник рассказов: Дикие. М., Федерация, 1931. В № 9 журнала «Новый мир» за 1931 год была напечатана его повесть «Точка опоры». В 1932 году был подвергнут разносной критике (Г. Александров. Молодежь в классово враждебном изображении // Молодая гвардия, 1932, № 3. (О произведениях «Содружество» Ильи Рудина, «Ортодоксы» А. Тарасова, «Полнеба» Л. Рахманова, «Факультет чудаков» Г. Гора, «День начинается в 7 часов утра» Н. Асанова и «Экспонат» Н. Панова (Д. Туманного)). В декабре 1934 года арестован вместе с Ярославом Смеляковым и Леонидом Алексеевичем Лавровым. Проходил по так называемому «групповому делу писателей», по которому был осужден и Ярослав Смеляков. Дело хранится в ГАРФ П-72221.

Это все, что о нем известно. Больше не печатался — по крайней мере под именем Ильи Рудина. Возможно, предпочел затаиться, а может, не выжил. Если кто-то что-то о нем знает, очень прошу откликнуться и предоставить сведения: пока все запросы, разосланные в «Мемориал» и историкам литературы, результата не дали. За добытые крупицы информации сердечно благодарю Анатолия Яковлевича Разумова, главного библиотекаря РНБ (Публичной библиотеки), руководителя научно-исследовательского центра «Возвращенные имена» при РНБ, издателя многотомного продолжающегося справочника: «Ленинградский мартиролог».

Главы из романа «Содружество» печатаются по: Рудин И. Содружество. М., Федерация, 1929.

Сергей Семенов (1883–1942) — советский писатель и журналист, автор романа (и пьесы) «Наталья Тарпова». Литературная энциклопедия 1939 года характеризует это произведение так: «Коммунистка, председатель фабзавкома Тарпова ищет новых форм семьи. Она делается сторонницей теории и практики свободной любви. От неизбежного опустошения спасает ее связь с коллективом рабочих, партийная жизнь. Сталкиваясь с Габрухом, не верящим в победу социализма, Тарпова острее осознает необходимость выработать серьезные принципы личного поведения… Стремление Габруха построить семью на основе незыблемого „до гроба“ брачного союза при признании за супругами права на любовные связи вне семьи — крайняя форма буржуазного лицемерия — разоблачается С., так же как и псевдо-„революционная“ свобода половых связей (страдания и гибель комсомолки Нюрочки)… Чрезмерно подчеркнут С. биофизиологический фактор, бессоз нательное влечение полов». Участвовал в трех арктических экспедициях. Во время войны батальонный комиссар. Умер в госпитале на Волховском фронте. Отчим замечательного поэта Глеба Семенова.

Второй акт пьесы «Наталья Тарпова» печатается по: «Удар за ударом». Удар второй. Литературный альманах. М. — Л., Госиздат, 1930.

Алексей Толстой (1883–1945) — прозаик и драматург, лучше всего писавший о массовом безумии, охватившем Европу после Первой мировой, об изобретательных авантюристах двадцатых («Похождения Невзорова, или Ибикус») и о героях Гражданской, не вписавшихся в новый быт («Голубые города», «Гадюка. Повесть об одной девушке»). Автор трилогии «Хождение по мукам», романа «Петр Первый» — произведений вполне конъюктурных, но талантливых. Отличался пластической выразительностью, фабульной изобретательностью, остроумием и некоторой даже этичностью литературного поведения, которую отмечал столь придирчивый ценитель, как Ахматова; гадости делал без удовольствия, помогал с удовольствием. Оставил в числе прочего лучший литературный портрет Ленина в образе инженера Гарина («Гиперболоид инженера Гарина»).

Сергей Третьяков (1892–1937) — поэт, журналист, активный ЛЕФовец, друг Маяковского и Брехта; один из ведущих авторов так называемой «литературы факта» — документальной прозы, предвосхитившей американский «новый журнализм». Выдающийся его образец — документальный роман «Дэн Ши-хуа» с подзаголовком «биоинтервью». Пьеса «Рычи, Китай!» была поставлена В. Федоровым, учеником Мейерхольда в ГосТиМе в 1926 году и имела серьезный успех. Пьеса «Хочу ребенка!» (1927) нравилась Маяковскому: «Я глубоко убежден, что она могла бы стать для заграницы вторым „Броненосцем „Потемкин““», — говорил он в интервью чешкой газете «Прагер пресс». Мейерхольд репетировал эту вещь (Главрепертком запретил пьесу для всех театров кроме ГосТиМа), но до сцены не довел — планировался спектакль-диспут. Первая постановка состоялась в 1980 году в ФРГ. В России — в 1989 году в театре «Комедиант» (Ленинград).

Пьеса «Хочу ребенка» печатается по: «Современная драматургия», 1988, № 2.

Дмитрий Быков

Благодарности

Автор благодарит:

издателя Елену Шубину, которая уже много лет поддерживает мои самые безумные идеи. Эта книга родилась из наших общих разговоров вокруг романа «Июнь» и прозы Андрея Платонова;

Никиту Елисеева, критика, историка и библиографа, сделавшего для сборника больше, чем сам составитель;

Михаила Ефимова, поддержавшего замысел;

Александра Эткинда и Михаила Эдельштейна — их помощь и советы бесценны;

Анатолия Яковлевича Разумова за предоставленную редкую информацию;

Андрея Бондаренко, художника, который придал сборнику о свободной любви окончательную форму;

Полину Митлошук, выносливого и многотерпеливого редактора.

Примечания

1

Автор, чтобы не повторяться, выбрасывает 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8-е размышления.

2

Автор опускает большинство ночей, так как они или повторяют, или более отвратны, чем «тринадцатая ночь».

3

Слово «тать» означает — «вор», «похититель»: славянское «как тать в нощи». Слово «тать» понимается как что-то мрачное — тьма, мрак и т. д. Чужачок же слово «тать» понимает как нечто светлое.

4

Доб — член добровольной организации быта.

Content

Дмитрий Быков
Маруся отравилась: секс и смерть в 1920-е: антология

От составителя

1

2

3

4

5

6

Маруся отравилась. Секс и смерть в 1920-е

Владимир Маяковский Маруся отравилась

Иван Молчанов Свидание

Владимир Маяковский Письмо к любимой Молчанова, брошенной им, как о том сообщается в № 219 «Комсомольской Правды» в стихе по имени «Свидание»

Осип Брик Не попутчица

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

Пантелеймон Романов Без черемухи

I

II

III

Николай Никандров Рынок любви

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

Леонид Добычин Встречи с Лиз

1

2

3

4

Сергей Малашкин Луна с правой стороны, или Необыкновенная любовь

Глава первая К некоторым читателям

Глава шестая Записки Татьяны Аристарховой

Глава седьмая Встреча

Глава восьмая Размышление девятое

Глава девятая Тринадцатая ночь (у меня)

Глава десятая Горькая исповедь

Глава одиннадцатая К счастью, к счастью

Глава двенадцатая Заключение

Примечание составителя

Сергей Семенов Наталья Тарпова

Акт второй

Сцена вторая

Сцена третья

Примечание составителя

Андрей Платонов Антисексус

От переводчика

Антисексус

Отзывы знаменитых людей об аппаратах «Antisexus»

Алексей Толстой Гадюка

1

2

3

4

5

Глеб Алексеев Дунькино счастье

Глеб Алексеев Дело о трупе

Акт о найденном трупе

Дневник

Показания свидетелей

Лев Гумилевский Собачий переулок

Часть первая После Девяти

Глава I В кривом зеркале

Глава II Первая встреча

Глава III Личная жизнь

Глава IV Дочь бывшего попа

Глава V Лицом к лицу

Глава VI То, что было Верой

Глава VII На лестнице

Глава VIII Анна

Глава IX Федор Федорович Буров

Глава X Паук

Часть вторая Разумные люди

Глава I Старогородская мануфактура

Глава II Тот, кто любит

Глава III Весна идет!

Глава IV Паук ткет паутину

Глава V Сторожевые костры

Глава VI Половодье

Глава VII «Тенгли-Фуут»

Глава VIII Петля

Глава IX Невозможно заниматься!

Глава X Отец

Глава XI Так жить нельзя

Глава XII Лучше умереть

Примечание составителя

Лев Гумилевский Игра в любовь

Глава восьмая Автору ничего не остается, как последовать за героями повести

Часть вторая Любовь

Глава первая

§ 1 Что такое любовь?

§ 2 Советы и указания желающим пользоваться успехом

§ 3 Знакомство и объяснение в любви

§ 4 Указания, как обращаться в обществе для успехов в любовном деле

§ 5 Практические советы для выбора жен

§ 6 Секреты красоты

§ 7 10 Заповедей любви (заимствовано)

Примечание составителя

Николай Вигилянский, Борис Галин Рассказы

Первая любовь

Пропивают помои

Сергей Третьяков Хочу ребенка

Сцена «Падение»

Сцена «Клуб»

Сцена «Отцы»

К сцене «Отцы»

Сцена «У Варвары»

Колыбельная песня (сыну, которого нет)

Сцена «Хулиганы»

Сцена «Хочу ребенка»

Сцена «Бал. Шимми»

Сцена «Выбор отца»

Сцена «Зачатие»

Сцена «Купорос»

Сцена «примусы»

Сцена «Общее собрание»

Сцена «Отца не надо»

Николай Заболоцкий Свадьба

Илья Рудин Содружество

Глава четвертая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава двенадцатая

Примечание составителя

Евгений Замятин Наводнение

1

2

3

Коротко об авторах

Благодарности

Примечания