Татьяна Зимина Дмитрий Зимин

Бог играет в кости

Приходится сделать вывод, трудно понимаемый физиками: теория, которая могла бы описывать не только множество альтернативных результатов измерения и вероятностное измерение по ним, но и механизм выбора одного из них, обязательно должна включать сознание.

Профессор Менский.

ГЛАВА 1

АЛЕКС МЕРФИ. МОСКВА.

Спецслужбы всегда проявляли ко мне интерес. И дома, в Америке, и в Ираке, куда я сбежал от ФБР, а теперь еще и в России…

Лубянка не отличалась от других подобных мест: те же блеклые обои, тот же запах растворимого кофе, потных подмышек и канцелярского клея. За столом — одетый в цивильное господин: Илья Романович Воронцов. Жесткое лицо, светлые, по-военному стриженные волосы, цепкий взгляд.

Интересно было бы встретиться с ним в «клетке»…

— Что вы на это скажете, мистер Мерфи?

— Ума не приложу. Я — преподаватель английской поэзии.

— Да ну? А как же ваше ночное хобби?

Черт… Откуда он знает? Ладно, это сейчас не важно.

— В университете до смешного маленькие зарплаты…

— И для учителей обычное дело подрабатывать боями без правил?

— Послушайте, я знаю, что это незаконно. Виноват, готов понести наказание… Штраф?

— Вы до сих пор не поняли, или дурочку валяете, мистер Мерфи? На вас поступил запрос из Интерпола! Какой, к свиням собачьим, штраф?

— Да объясните толком, в чем меня обвиняют? Это же бред какой-то…

Русский Сэм Спэйд нравился мне всё меньше.

— Вы служили в Ираке.

— Половина американских парней служит в Ираке.

— Многих вербуют террористы.

— Вы что же, думаете, я террорист?

— Не я. Но заокеанские коллеги — думают. И мне очень интересно, правда ли это.

— Конечно неправда!

— Вчера вы пытались достать новый паспорт и билет до Нью-Йорка. Почуяли, что запахло жареным?

Интересно… Прослушивали телефон, или Джафар сдал?

— Это… Совсем другое. Это совпадение.

— И зачем же вам так срочно понадобилось на родину?

— Не ваше дело.

…Он меня разозлил. Обвинение в терроризме! Получше ничего не могли придумать? Перебрал в памяти знакомых, прикидывая, кто мог знать обо мне и рассказать контрразведчикам… Да нет, чего это я? Здесь, в России — точно никто. А если… Если это весточка из прошлой жизни?

Воронцов встал, потянулся, отведя одну руку — правой рукой, как я заметил, он старался не шевелить. Подошел к окну… Ничего там, за окном, не было, кроме тухлого серого утра.

— Нам известно о вас всё! — заявил он не оборачиваясь. — За океаном вас «ждут» с распростертыми объятьями.

— Вы заблуждаетесь! Я… — он резко развернулся, и бросился на меня, как тигр. Навис, сощурил хищные глаза и процедил:

— Я очень редко заблуждаюсь, мистер Мерфи. — я невольно вздрогнул. Он заметил… — И еще реже ошибаюсь. Я чувствую, что с вами что-то не так, и мне чертовски хочется понять, что именно. Но если не выйдет, я не моргнув глазом отправлю вас за решетку! Терроризм — это так же безнадежно, как дорога на кладбище. Даже если вы не виновны… Мы, конечно, проведем независимое расследование, соберем улики… Затем, возможно, суд… Это может занять около двух лет. Так что думайте, мистер Мерфи.

Интересно, чего от меня хотят? Завербовать? Ну какой из меня агент… Я же ничего не понимаю в политике. Никаких особенных тайн не знаю… Может, таким образом они хотят добраться до отца? А время уходит. Если я не успею на бой, Джафар этого не простит…

И отец. Если я не приеду… Представляю, чего ему стоило пересилить себя и позвонить.

* * *

— Здравствуй, сын.

— Папа?

— Ну разумеется. Приятно, что узнал.

— Что-то случилось? — мы не разговаривали два года…

— Твоя мать… Она умерла.

— ???

— Ты меня слышишь?

— Как… Как это случилось?

— Обстоятельства выясняются. Похороны — через два дня. Ты должен приехать.

Он говорил скупо, будто каждое слово стоило денег. Так отец реагировал на несчастья: замыкался в себе и делал вид, что ничего особенного не случилось.

— Я… — никак не удавалось собраться с мыслями. — Ты же знаешь, я не могу.

— Она твоя мать.

— Да. Но… Ты же знаешь, в Нью-Йорке…

— Я всё улажу, тебя никто не тронет. Ты должен быть здесь как можно скорее! Вылетай ближайшим рейсом. — и он повесил трубку.

Я горько усмехнулся. Понадобилось несчастье такого масштаба, чтобы отец решился использовать свои связи для решения моих проблем… Сев на диван, я застыл.

Мамы больше нет. Это… Это так странно.

Вспомнил, как она улыбалась, когда мы виделись в последний раз. Щурила глаза — и к вискам тянулись тонкие лучики морщинок… Она спешила в университет: черная шляпа, клетчатая юбка, узкий жакет. Со спины можно принять за студентку… Шуршали пестрые листья кленов, из кофейни напротив пахло выпечкой… Не помню, о чем мы говорили. Коротко обнялись, она чмокнула меня в щеку, и я пожалел, что не побрился.

Закрыл глаза, и сразу вспомнились те самые коричные булочки из кофейни. Подрумяненые бока, сырный крем стекает каплями на тарелку… И легкий, едва уловимый аромат цветущей сливы. Мамины духи.

Горло перехватило. Спрятав лицо в ладонях, я застыл, стараясь не заплакать. Отец прав. Я должен попасть на похороны…

Взял телефон.

— Джафар! Я готов драться.

— Ай, дарагой, молодец! Не пожалеешь!

— На этот раз мне не нужны деньги. Сможешь достать новые документы и билет до Нью-Йорка?

— Хочешь сбежать?

— Я вернусь.

— Ты же знаешь, родной, если что — мы тебя и в Америке найдем…

— У тебя когда-нибудь был повод сомневаться?

Он молчит около минуты, я терпеливо жду.

— Бой сегодня ночью.

— Сразу после мне нужны документы и билет.

Еще одна пауза. Джафар что-то спрашивает в сторону, по-чеченски.

— Сделаю.

Отпуск в универе, сбережения со счета… Собирался вернуться, максимум, через неделю.

Когда надевал куртку, в дверь позвонили. Джафар послал проследить, чтобы я не передумал? Почему-то ему очень важен именно этот бой… Я задумчиво посмотрел на пожарную лестницу, что вела на балкон верхней квартиры. Там маленькие дети, собака, канарейка… А тут — я…

Открыл. Незнакомые, прилично одетые люди.

— Алекс Мерфи? — я кивнул и поправил очки. — Вы должны пойти с нами.

— С к-кем имею честь?

— Федеральная служба безопасности.

* * *

— Вы… хотите, чтобы я работал на вас?

Воронцов скептически оглядел меня с ног до головы.

— Пока я не знаю, что вы за фрукт? Увольте. Но если вы меня убедите… Я мог бы вам помочь.

Я не выдержал и расхохотался. Ничего не мог с собой поделать.

— Мне не нужна ничья помощь! — нет, не выходить из себя… Всё еще можно уладить.

— Кстати, примите соболезнования… — он тускло смотрел в стену, поверх моего плеча. Я перестал смеяться.

— Что?

— Вы же понимаете, мы наводили справки. Мы знаем, что недавно ваша мать покончила с собой.

В глазах потемнело.

— Мистер Мерфи… Вам плохо? Стакан воды? Мистер Мерфи?

Голос шел издалека, почти не задевая сознания. Меня трясли за плечи, кажется, били по щекам…

…как на ринге, когда пропустишь хук в челюсть. Вспышка, а затем — шум, звон… Нокаут.

— Что… вы сказали?

— Подробности сообщили сегодня утром. Ваша мать…

— Вы сказали — самоубийство. Этого не может быть.

— У нас есть запись с камер. Она ехала по мосту… неожиданно газанула, свернула к ограждению и… пробив его, рухнула в воду. Была хорошая погода, ничего не предвещало аварии…

Дальше я не слушал. На окне решетка: прутья приварены к раме. Дверь? Прочная, быстро не открыть… Но другого выхода нет. Если я брошусь на Воронцова, он, чего доброго, начнет стрелять. Я просто не успею ничего сделать.

— Я бы не отказался от стакана воды. — Воронцов кивнул, взглянул на пыльный, с захватанными боками графин. Тот был пуст, на дне его кверху лапками лежали мертвые мухи.

— Одну минуту… — он нажал кнопку интеркома. Я «щелкнул».

Вошел конвойный: толстый, с мятой мордой и запахом перегара. Он неуверенно держал пластиковый стаканчик, в котором подрагивало озерцо воды.

— Поставьте на стол. — Воронцов поморщился.

— Есть поставить на стол…

Дядька делает пару шагов, и, когда входит в зону досягаемости, я бью его что есть силы в брюхо. Затем срываю столешницу и запускаю в Воронцова, стараясь, чтобы удар пришелся на правое плечо… Конвойный хрипит и, закатывая глаза, валится на пол. Сверху рушится Воронцов. У меня десять — пятнадцать секунд…

Быстро в коридор, налево — приоткрытая дверь. Подсобка! Серый халат, сальная кепка, щетка, швабра, ведро…

— Любезнейший… Вы куда направляетесь? Где пропуск? — голос не подозрительный, просто любопытный, даже ленивый.

Неловко поворачиваюсь, смахивая с ближайшего стола кипу бумаг. Шваброй заблокировать проход… Чье-то табельное оружие на краю стола — вопиющее нарушение! Задеваю пистолет, он падает на пол, раздается громкий выстрел. И незаряженное ружье раз в год стреляет…

Все пригнулись, накрыв головы руками.

…Еще один коридор, узкая тёмная лестница, пахнет сухой пылью и кошками. Сзади — крики. Халат, кепку — в ведро, ведро — за угол. Пригладил волосы, потер лицо, меняя выражение. Деловая сосредоточенность.

Толкаю дверь. Вокруг — люди, но на меня пока никто не смотрит. Неторопливо иду к выходу… Упс. Об этом я не подумал. Дверь охраняют автоматчики. Черт. Придется снова «щелкать»… Сворачиваю в первый попавшийся коридор.

Пустой кабинет: красный ковер, длинный, как дорожка для игры в боулинг, стол, на нем — череда серебряных подносов с хрустальными графинами и фужерами. Хватаю ближайший и пью большими глотками, затхлая вода течет на грудь…

Распахиваю тяжелые портьеры, во все стороны летят клубы пыли, пропитанные застарелым табачным дымом. Решетка. «Щелкаю» и внимательно осматриваю раму: должно быть что-то! Моя удача должна сработать!

Открываю окно и, крепко взявшись обеими руками, трясу решетку. Вот! Вот оно… В углу бетон раскрошился и железный штырь почти вылез из стены. Я вскочил на широкий подоконник и несколько раз пнул по раме. Полетели осколки кирпичей и бетонная крошка, штырь выскочил. Отжав решетку, я, обдирая бока и пуговицы с рубашки, протиснулся в щель и спрыгнул на улицу.

Морозный воздух обжег лицо, глаза ослепило полуденное солнце. От утренней серости не осталось и следа…

В прозрачном небе — белый след самолета.

…Осторожно обогнув здание Лубянки, ныряю в Театральный проезд и бегу вдоль Метрополя. Ветер свистит в ушах, ноги в ботинках без шнурков скользят по наледи… Цепляюсь за прохожего, чтобы не упасть, он испуганно взмахивает руками. Лицо немеет, рубашка становится твердой там, где пролилась вода… С каждым вдохом чувствую, как разрастается в груди огненный ком. Главное — не останавливаться.

Визг тормозов, гудки, крики.

…В метро, на вокзалы, нельзя: везде камеры. Сейчас, сию минуту, они нацелены на меня. Я — бактерия под увеличительным стеклом, одно неверное движение, и — конец. Как не хватает сейчас дайсов! Без них я как скрипач-виртуоз, вынужденный играть на балалайке…

Снова визг тормозов, толчок… Пялюсь в лобовое стекло «Мерседеса»: перед глазами прыгает пара пушистых розовых игральных костей… Черт. Настолько близко к краю я не подходил давно. Пушистые кубики.

Ладно, забудем про дайсы… Я просто должен успеть на похороны. Больше — ничего. Только попрощаться с мамой. Обратка от моих сегодняшних выкрутасов будет страшная, но это — позже. Главное сейчас — успеть.

Впереди — Большой театр. Ну что ж… Будет вам представление. Чувствую — догоняют, скоро возьмут в кольцо…

Бегом через площадь, на ходу оглядываю заполненное людьми пространство, затем крышу…

Всякий раз, проходя по этой площади, я смотрел на «Колесницу Аполлона» и гадал: а что будет, если…

Как молния, несусь сквозь толпу на площади, крича во весь голос:

— Посторонись! Разойдись! — не хватало еще угробить кучу народу.

— Сумасшедший… — несется вслед, но люди разбегаются. Я «щелкаю».

Над головой раздается треск, похожий на выстрел. Колонны, поддерживающие портик, вздрагивают, сверху сыплется каменная крошка. В небо взмывают полчища голубей. Толпа задирает головы, все кричат, показывают пальцами…

Статуя кренится с таким звуком, будто лопаются стальные тросы. Исполинский лошади нависают над толпой. Кажется, могучие животные судорожно бьют копытами, пытаясь удержаться, но это им, чугунным, не под силу…

Под вопли ужаса квадрига рушится на мраморные ступени, грохот, пыль, каменная крошка… Но публика быстро оправилась от шока: все достали телефоны, стремясь запечатлеть катастрофу…

Погоня отстала.

Быстрым шагом иду в сторону Белорусского вокзала. Они не предполагают, что я буду двигаться пешком — это ведь долго, утомительно… Холодно. Будут следить за станциями метро, допрашивать таксистов. Будут просматривать записи с уличных камер… Но я смогу. Я прорвусь, несмотря ни на что. Я должен попрощаться с мамой.

ГЛАВА 2

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН.

— …Так вы собираетесь взорвать планету, мистер Траск?

— Я бы не стал это так называть…

— Простите, Джон, но вы хотите отправить ядерные боеголовки на Марс! Как это еще можно называть?

— Это программа терраформирования…

— Стоп, стоп! Не надо таких длинных слов, Джон. Зрители подумают, что вы хотите нас запутать, — смешок в камеру, — давайте разберемся: вы отправляете ядерные ракеты на ближайшую к Земле планету… Марс ведь может взорваться, не так ли? К нам устремится множество обломков! Вы помните, почему вымерли динозавры, Джон? Хотите устроить новый Ледниковый период?

— Да нет, вы всё неправильно поняли…

— А я думаю, мы со зрителями прекрасно всё поняли! — очередная щербатая улыбка в камеру. — Известный миллиардер, владелец крупнейших компаний по производству космических кораблей и военной техники Джон Траск заявляет, что хочет взорвать Марс ядерными боеголовками!

* * *

Вырвавшись из студии, Траск поспешил спрятаться в лимузине. Он никак не мог успокоиться. Перед глазами мелькали красные круги, дыхание прерывалось, руки судорожно сжимались в кулаки. Пнув несколько раз дверцу автомобиля, он перевел дух и в сотый раз проклял ведущего.

Предполагалось, что это будет милая беседа, во время которой он, Джон Траск, снисходительно объяснит публике, что для неё — благо… Но этот проходимец — ведущий переврал все его слова, представив великий проект освоения Марса аферой, не заслуживающей доверия!

«Деятельность Джона Траска, известного филантропа, ведет мир к счастью и процветанию. Земля на грани гибели, но предложенная им программа выхода из общемирового кризиса может дать надежду на светлое будущее.

Проект терраформирования Марса, добыча полезных ископаемых на Луне, постройка обитаемых модулей на орбите — цели, к которым должно стремиться всё человечество. Эти смелые начинания дадут миллионы рабочих мест, обеспечат образование тысячам детей…» — вот что должно было прозвучать с телеэкранов!

…В конце он бы скромно дал понять, что не нуждается в дифирамбах. А вместо этого его облили помоями! Просто окунули в дерьмо, заставив оправдываться, как школьника, плохо выучившего урок! Даже думать больше об этом не хочется…

Он нажал кнопку коммуникатора.

— Андрэ!

— Слушаю, сэр.

— Как зовут ублюдка, что вел программу?

— Джонатан Вульф, сэр. Это…

— Не важно! Позаботься о том, чтобы он никогда больше не нашел работу.

— Да, сэр.

Траск коротко вздохнул.

— Едем к мисс Каталиадис. Нужен букет, она, как ты помнишь, любит розы.

— Сэр? Смею напомнить, ваш самолет готов. Пилоты ждут, полетный план утвержден…

— Я хочу видеть её прямо сейчас!

— Да хозяин. Уже поворачиваем. Предупредить мисс Каталиадис о вашем визите?

— Не надо.

Траск старался без надобности не грубить подчиненным. Каждый раз, когда приходилось резче, чем обычно, говорить с людьми, он вспоминал слова мамы:

«Чем ниже социальный статус слуг, тем вежливее ты должен быть, Джон. Так всегда поступают настоящие аристократы»…

Он с нежностью подумал о матери. Уж было совсем собрался позвонить, но решил все же повременить. Сейчас лучше сосредоточиться на мисс Каталиадис. Стоило только представить, как ее лицо расцветет счастливой улыбкой… Он не может больше ждать!

Поднимаясь в лифте на самый верхний этаж Ритца, Траск оглядел свое отражение в зеркале: волосы лежат безупречно, небесно-голубая рубашка подчеркивает цвет глаз, галстук… Сорвав галстук, бросил его на пол. Расстегнул верхнюю пуговицу. К черту формальности! Он будет смелым, он будет остроумным и фантастически привлекательным, и наконец, получит долгожданный приз!

Выйдя из лифта в холл апартаментов, Траск в последний раз проверил, не торчит ли вихор на макушке, и, обогнув букет в напольной вазе, шагнул в гостиную.

Деметра Каталиадис стояла у окна, мягкий свет обрисовывал безупречную фигуру в деловом платье. Роскошные волосы не струились по плечам, как нравилось Траску, а были убраны в строгую прическу. Услышав шаги, она повернулась.

— Джон? Вы сказали, что летите в Нью-Йорк!

— Вот, захотел вас увидеть, перед отъездом…

Подойдя к девушке, он выжидающе приподнялся на цыпочки. После секундного колебания Деметра наклонилась, позволяя поцеловать себя в щеку.

— Я опаздываю на заседание комитета по образованию, так что… — она нетерпеливо посмотрела на дверь.

Траск про себя улыбнулся. Сейчас эта гордячка позабудет о своих комитетах!

Поймав руки девушки, он подвел ее к дивану и, слегка нажав, усадил. Терпеть не мог заглядывать в глаза собеседнику снизу вверх…

Мысли лихорадочно метались. С чего начать? Сразу — с места в карьер, или взять паузу и отвлечь её внимание посторонним разговором? Деметра бросила еще один нетерпеливый взгляд на дверь, затем на часы, и, еле заметно вздохнув, вымученно улыбнулась.

— Итак, Джон, что вы хотите мне сказать?

Они познакомились на регате: Деметра управляла одноместной яхтой. Смелая девушка! Настоящая леди — как раз такая, какую бы одобрила мама. Траск сразу решил, что она должна стать венцом, самым драгоценным приобретением в его коллекции красавиц… Разумеется, после свадьбы ни о каких спортивных подвигах и речи быть не может!

Деметра ждала, присев на самый краешек дивана. Траск было примостился рядом, но снова встал. Так он мог смотреть в глаза девушке, не задирая голову. Бросив взгляд на её изящные ступни, обутые в модельные лодочки на высоченных шпильках, мысленно сделал пометку отучить будущую жену носить такую безвкусную обувь…

— Дорогая! — он снова проверил, не торчит ли вихор. — Мы знакомы уже несколько месяцев, и мне кажется, настала пора скрепить наши отношения.

Деметра смотрела с легким удивлением, чуть приподняв безупречные брови.

— О! Простите! — Траск полез в карман за кольцом.

Открыв коробочку, он выставил перед собой драгоценность, как щит. Настоящее произведение искусства, он заказал его у самого известного ювелира Лондона в тот самый день, когда решил жениться…

Деметра несколько секунд смотрела на бриллиант, затем перевела взгляд на Траска и сложила руки на груди.

Через несколько секунд он будто очнулся:

— Дорогая! Я понимаю ваше недоумение! Я собирался организовать грандиозное шоу, и поверьте, никто бы не обвинил Джона Траска в недостатке романтики… Но я не мог больше ждать! — в его голосе прорезались капризные нотки. — Мое нетерпение можно простить, согласитесь…

— Но Джон! Я не собираюсь выходить за вас замуж!

Траск онемел. Сотни самых красивых девушек, — известных кинозвезд, моделей мировых подиумов, — мечтали написать на своей визитной карточке «Миссис Траск»! Он видел это в их глазах, в их позах, в том, как благоговейно они прикасались к его рукаву на светских приемах… Он же, черт возьми, мультимиллиардер! Старый добрый Джонни, король вечеринок Майами-бич!

Траск вспомнил пресс-релиз с объявлением о помолвке, который приказал разослать перед тем, как отправиться к Деметре… Он закрыл глаза и сделал глубокий взох. Нет. Этого не может быть.

— Дорогая! Вы что, шутите?

— Вовсе нет! — девушка была совершенно искренна в своем в замешательстве.

Траск сверлил Деметру взглядом, подступив почти вплотную. Наконец-то он смотрел на неё сверху вниз!

— А что же? Почему вы просто не ответите «Да»? — такой момент упущен! Отбросив коробку с кольцом, он сунул руки в карманы брюк. Происходящее повергало его в жуткое недоумение. — Как вы можете не согласиться? Вы что, сумасшедшая?

Деметра пожала плечами:

— Ну… Во первых, я уже помолвлена.

У Траска потемнело в глазах, дыхание перехватило. Вонзив ногти в ладони, он сжимал кулаки, пока не почувствовал, что выступила кровь.

— Что… вы сказали? — переспросил он.

— У меня есть жених! Вас это удивляет? И потом… Даже не знаю, как подчеркнуть всю важность того, что хочу сказать… — она пристально посмотрела Траску в глаза: — Я не хочу выходить за вас замуж, Джон.

Встав с дивана, девушка осторожно обогнула стоящего столбом Траска, и отступила к окну. Повернувшись к нему спиной, какое-то время глядела в окно, постукивая носком туфли по ковру, затем нетерпеливо обернулась, всплеснула руками и воскликнула:

— Да с чего вы взяли, что я должна пойти за вас замуж?

Траск взял себя в руки и приготовился к битве.

— Вы охотно находились в моем обществе. Принимали ухаживания, подарки, оставались со мной наедине…

— У вас, англичан, слишком архаичные представления об отношениях! Может, после свадьбы вы потребуете доказательства моей девственности?

— Это будет совсем не лишним! — прорычал он. — Подумать только! Жених… Кто это? Какой-нибудь проходимец, зарящийся на состояние вашего папочки? Вы об этом подумали? — он нервно заходил вдоль дивана. — Нам, сильным мира сего, стоит держаться друг друга! Только мы, те, кто находится на вершине социальной лестницы, можем основать новую расу строгих, но справедливых правителей…

— Джон, что вы несете? — Деметра смотрела на него с брезгливым удивлением.

Траск понял, что несколько увлекся. После свадьбы, — грандиозного события, не оставившего равнодушным никого в мире, — он должен был посвятить её в свой План…

— Послушайте, Джон… — сделав над собой усилие, она взяла Траска за руку. — Давайте не будем ссориться. Произошло небольшое недоразумение. Я же, в конце концов, никогда не давала повода думать…

— Да чего тут думать! — Траск взорвался. — Вы должны бросить этого негодяя прямо сейчас и точка! Может быть, я смогу вас когда-нибудь простить…

Деметра отступила.

— Мистер Траск! Вы… Переходите все границы. — глаза девушки сверкали. — Запомните: я никогда не выйду за вас! Скорее небо рухнет на землю… Уходите. У меня очень мало времени. — и она отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

Ничего не видя, Траск побрел к выходу. Наткнулся на вазу, опрокинул, и принялся топтать цветы, размазывая влажную зелень по белоснежному ковру. Пожалел, что дверью лифта нельзя изо всех сил хлопнуть…

Она одумается, иначе и быть не может! На коленях приползет. Заносчивая стерва… Английский аристократ делает предложение греческой полукровке, а та нос воротит! Он вынудит Деметру пожалеть, чего бы это не стоило!

Спрятавшись в прохладном чреве лимузина, Траск затих. Могло показаться, что он спит, если б не руки. Они были похожи на бледных зверьков, выглянувших из норок-рукавов. Перебирая пальцами — лапками, покрытыми рыжим пушком, они суетливо бегали по невидимой клавиатуре…

Через некоторое время Траск успокоился, открыл глаза и сел прямо. Выглянул было в окно, но тут же задернул черную шторку. Пусть будет темно. Нажал кнопку коммуникатора:

— Андрэ! Ты знал, что у мисс Каталиадис есть жених? — помощник не отвечал. — Как так получилось, Андрэ, что я выставил себя дураком? Почему ты позволил мне так опозориться?

Траск снова начал задыхаться, в висках застучала кровь. Он накажет Деметру за это унижение. Не забытое, но тщательно скрываемое чувство, что постоянно владело им в школе и колледже…

Она смотрела на него, как те детки, что разъезжали на личных авто с шоферами, когда ему нужно было добираться на автобусе, через весь Лондон… Так же, как те девчонки, про которых другие парни рассказывали, что они доступны буквально любому. Но не ему…

За широко расставленные, немного выпученные глаза и небольшой рост в колледже Траска прозвали Лягушонком, придавая прозвищу налет снисходительности и брезгливости. Натали Эшвуд как-то заявила, что не поцелует его, даже если он превратится в принца…

Она была первой. Траск тщательно припомнил чувство превосходства, что овладело им, когда лживая сучка Натали наконец сдалась…

Воспоминания о триумфе подбодрили, дав возможность планировать, не задыхаясь от злости.

— Андрэ!

— Да, хозяин.

— Запускай Удильщика. Пусть найдет всё о женихе Деметры: чем занимается, где обедает, какое белье носит… Всё! И еще… Старик Каталиадис. Акции, капитал — до последнего пенни. Любовницы, внебрачные дети, мутные делишки… Их просто не может не быть, уж я-то знаю! Как можно быстрее!

— Я мог бы поработать сам…

— Нет! Пусть этим займется Удильщик, у него получится лучше.

— Как скажете, хозяин.

Предвкушение мести успокоило окончательно. Теперь можно лететь. Кстати! В самолете ждут особенные бортпроводницы… Повеселев, Траск потянулся к бару и достал пакетик соленых орешков. Зашуршал упаковкой, осыпая солью рубашку, брюки и коврик под ногами, и на время выбросил Деметру из головы.

ГЛАВА 3

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

…Таким сказочным идиотом я не чувствовал себя никогда. Мерфи выскочил за дверь и… исчез. Испарился, как Гудини из стеклянного бака. Утек сквозь пальцы.

Пока я ворочался на полу, как перевернутая черепаха, стараясь переждать боль в плече… Сцепив зубы, чтобы не заорать, не завыть в голос… Чуть не окочурился, ей богу. Два года прошло, а она все болит. Доктора говорят — невроз. В гробу я видал такие неврозы… Лежал, потел, как мышь, и никак не мог подняться на ноги…

Рядом хрипел конвойный. Лицо у него было багровое, как при апоплексическом ударе. Пока вызвал к нему помощь…

Секунды уходили, я представлял, как Мерфи бежит к выходу, как дежурные вскидывают автоматы…

И в самом деле выстрел! Правда, из табельного…

…Открытое окно обнаружили быстро. Как он угадал, что именно здесь разболтался штырь? Повезло? Не мог же Мерфи знать об этом заранее?

Пока организовали погоню…

А потом — это дикое, невозможное в природе падение статуи с крыши Большого. Специалисты сказали — давний дефект, неравномерное распределение массы…

Мерфи ушел легко и красиво, как колобок от глупого зайца. На вид — модный мальчик: тесный пиджачок, очечки, галстук-бабочка… Учитель. Английская поэзия, мать ее за ногу! Когда меня предупредили, что парень дерется в боях без правил — не поверил. Днем читать Шекспира восторженным барышням, а ночью — ломать ребра и отрывать уши? Даже когда он не очень правдоподобно смутился — не поверил. Не смог. Наручников не надел.

И только увидев профессиональный удар… Я — идиот. Сказочный. Привык иметь дело с отечественными уркаганами, для которых понты — это всё. Они ж без татухи на груди и пяти золотых перстней себя голыми чувствуют. А ведь внешность обманчива, это все знают. Только забывают порой…

— Илья Романович, можно к тебе?

Я вскочил, по привычке вытянулся во фрунт, но тут же опомнился.

— Разумеется, Константин Петрович. Милости просим.

— Что, чувствуешь себя идиотом?

— Не то слово. Повеситься бы…

— Ты это брось. Лучше коньяку выпей.

Я удивился. Чтобы шеф предлагал выпить прямо на рабочем месте?

— Не переживай, Илья. Просто ты еще не привык. У тебя на войне как было? Или свой — или чужой. У нас всё гораздо заковыристей. — Кремлёв уселся в гостевое кресло, я рухнул в свое. — Убивают не в пример реже, но… — он развел руками и многозначительно поднял брови.

— Да я всё понимаю, Константин Петрович. Простите. Больше не повториться.

Он фыркнул, как сенбернар. Несколько мгновений сверлил меня взглядом, затем снова вздохнул и бросил на стол папку.

— Ему уже успели кличку дать: Фокусник. — произнес шеф, глядя в сторону.

— Я тоже вспомнил о Гудини. Как он мастерски исчез…

— Ребята божатся, что это он снес статую.

— Чертовщина какая-то!

— Вот именно. — Кремлев многозначительно кивнул. — В моем городе никто не должен бросаться статуями! Это вандализм, в конце концов. Памятником культуры…

— Константин Петрович! Вы что, тоже верите, что…

— А ты почитай. — он кивнул на папку. — Заокеанские коллеги там много чего настрочили. Чертовщина, — как ты только что правильно заметил.

Я насторожился.

— И что, они вот так, за здорово живешь, делятся информацией?

— Хотели впечатлить, я так себе думаю. — Кремлёв пожал плечами. — Мол, видите, какой сложный случай. Не справитесь…

— А может, наоборот, подначить? Типа, на «слабо»?

— Кто их разберет? Чужая душа — потемки… Но только сдается мне, сильно их этот парень допек. У него, между прочим, папаша — конгрессмен. Мордехай Мерфи…

— Ну и что?

— Эх ты, военная косточка… Ничего в политике не разумеешь.

Я пожал плечами. А чего тут разуметь? Может, ФБР нужен сын, чтобы шантажировать отца, например… Всякое в жизни бывает.

— Парень решил скорее нажить неприятности с нами, чем попасть к ним. У него мать умерла. Узнав, что она покончила с собой, он того… сбрендил. Сорвался.

— Вот именно. Теперь ищи его, свищи… — Шеф задумчиво постучал по пластиковому боку папки, поджал губы, посопел…

— Ну… тебе и карты в руки! — как-то не к месту закончил он, и поднялся.

— В смысле?

— Займись им. Найди, убеди поговорить. Рассказать…

— А может, он серийный убийца? Маньяк? Что он у нас в России забыл? — Кремлев снова фыркнул.

— Давай, рой землю. Очень хочется послушать, как он своротил эту статую…

АЛЕКС МЕРФИ

Как был, в одной рубашке и ботинках без шнурков, я бежал сквозь солнечный морозный день, сквозь порывы секущего ветра и вонь выхлопных газов. Горло нестерпимо жгло, глаза слезились. К тому же, несколько раз упав, в кровь рассадил руки и коленки…

Подземный переход. Вниз, по обледеневшим ступенькам… Ноги скользят, ладонь прилипает к железному поручню.

Без «щелчка» не обойтись, что бы не говорила моя хромая удача. Если подумать… Когда это началось? Не сегодня, это точно. Месяц назад я впервые проиграл бой. Нокаут, и всего на третьей минуте… На скуле — синяк, губа разбита. Как появиться в универе? Надо было позвонить, сказаться больным… Так нет же, поперся на лекции! Я же — законопослушный иностранец, не шелупонь какая-нибудь… Студентки просто обезумели:

— Что стряслось, мистер Мерфи?

— С лестницы упал, вот незадача!

— Ах, мистер Мерфи! Разрешите за вами поухаживать!

Милые барышни, видели бы вы меня сейчас…

Я оглядел сумеречный, сырой туннель. В воздухе — столбы пара из канализационных решеток, в них снуют смутные тени — люди спешат миновать неприятное место.

Вывеска «Секонд Хенд», рядом — магазинчик электроники. Оба хозяина в тулупах и шапках с ушами. Шмыгая носами, пьют что-то горячее. До них — десять шагов. Я «щелкаю».

Один, два, три, четыре… Мальчишка подбегает к витрине. Шесть, семь… Сгребает в охапку телефоны, и бежит прочь. Продавцы замерли в изумлении от наглости подростка. Восемь, девять… Я стремительно вхожу в «Секонд», на меня никто не смотрит: воришка убегает, мужики, забыв обо всем, за ним.

Проходя через павильон, сдергиваю с вешалки серый пуховик, не глядя хватаю какую-то шапку, вязаные перчатки… Никто на меня не смотрит.

Наконец-то тепло. Смешную шапку с помпоном — по самые брови, руки — поглубже в карманы… Мельком глянул в витрину — сам себя не узнал. Морда небритая, взгляд загнанный… Здесь таких называют бомжами. Ну и ладно, ну и хорошо. Это — не я. Не Алекс Мерфи, знаток английской поэзии, еще вчера — законодатель мод, любимец молоденьких студенток, а бомж. Просто бомж…

Пальцы в кармане провалились в дырку, нащупали какую-то бумажку. Ну надо же! Десять евро… Качели раскачиваются всё сильнее. За каждую поблажку придется платить втридорога.

Выменял бумажку на стакан горячего чаю и несколько пирожков, поел прямо на ходу. Никто не запомнит бродягу, разве что — огромный красный помпон. Очень хотелось присесть, обдумать дальнейшие действия, но сидеть нельзя…

Джафар будет меня искать. Русская контрразведка будет меня искать. Интерпол? Вот уж не знаю, зачем я понадобился интерполу…

Автобус, дыша выхлопами, гостеприимно распахнул двери. А… Почему бы и нет?

Внутри тепло и душно. Я смотрю сквозь черное окно на улицу — там, несмотря на густой снег, бурление жизни. Люди смеются, спешат домой, к котлетам и борщу… К женам, мужьям, детям, телевизорам… Автобус подскакивает на ухабах. Привалившись головой к дребезжащему стеклу, я засыпаю.

Во сне — улыбка мамы и сердитое лицо отца…

ГЛАВА 4

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН.

Некоторое время смотрел сквозь тонированное стекло на улицы Лондона, развлекая себя привычной игрой: а что если б они, эти мелкие людишки, знали, что здесь, в бронированном лимузине, нахожусь Я? Джон Траск? Вот лимузин подъезжает к Букингемскому дворцу, я вхожу в Зал приемов, сажусь на трон… И к черту эту старую грымзу, которой сейчас поклоняется плебс…

— Мистер Траск, появились новости.

— Занимайся этим сам, Андрэ. У меня нет настроения.

— Вы должны взглянуть, сэр. Это важно.

Траск вздохнул, и открыл планшет. Ну что там еще может быть?

«В открытом письме известный миллиардер Джон Траск заявил: — „Использование роботизированного оружия выгодно отразится на мировой экономике. Так как для его производства не нужны редкие материалы и дорогостоящие технологии, как например, для производства ядерных ракет, цена такого оружия будет удивительно небольшой, что позволит сократить бюджеты военных на несколько миллиардов фунтов“…

Но мистер Траск забыл упомянуть, что снижение стоимости, как правило, приводит к увеличению производства! А не ему ли принадлежат самые крупные заводы робототехники, размещенные в странах третьего мира?

Получается, он сможет контролировать правительства бедных стран, манипулируя рабочими местами и экономикой. К тому же, это наводнит рынок дешевым, доступным всем подряд, супероружием!

Что же останется мирным гражданам? Куда денется политика ядерного сдерживания, если в бой ринутся полчища роботов? Не ожидают ли нас новые „Войны Клонов“, которые уничтожат тот мир, который мы любим, как это случилось в известной космической саге?…»

В бешенстве Траск выключил экран. Да что же это такое? «Открытое письмо» должно было стать венцом его Плана! Он ожидал бурных оваций, маршей доброй воли, премии Мира, в конце концов! Ведь вместо людей воевать будут роботы — разве не к этому должно стремиться просвещенное человечество?

И снова — дикая, чудовищная выходка газетчиков, как и в истории с Марсом. Они опять перевернули всё с ног на голову! Где допущена ошибка? Что пошло не так? Кого в этом винить? Почему вдруг, после стольких лет, его подстерегает провал за провалом? Никогда такого не было… Даже в те далекие времена, когда он с бульдожьей хваткой и упорством зарабатывал свои первые миллионы…

Ему всё давалось легко. Как умелый дирижер, Траск играл на человеческих слабостях, применяя методы, усвоенные еще в детстве…

Мать, глотнув дешевого виски, читала ему на ночь «Крестного отца», и Джон представлял себя Доном Карлеоне, только более влиятельным и богатым. Много лет назад, в их крошечной квартирке в Восточном Лондоне он уже знал, кем станет…

Но сейчас творилось что-то невероятное. Два провала за один день! Считая отказ Деметры — три!

Он закрыл лицо руками. Не надо было вспоминать об этой стерве… Слава богу, Андрэ не успел обнародовать новость о помолвке. Все эти так называемые «друзья», завистники, должники и прихлебатели, не упустили бы шанса позлорадствовать, прикрываясь фальшивым сочувствием. И всегда, неизменно — сверху вниз…

Траск не любил людей. В их обществе он чувствовал себя ребенком — трудно выглядеть великим, когда нужно задирать голову, чтобы посмотреть в глаза собеседнику…

Он открыл очередной пакетик — на этот раз чипсов, и обратился к секретарю:

— Андрэ! Что с Удильщиком?

Пауза.

— Андрэ! Я не собираюсь ждать весь день!

— Я предупреждал, что его рано запускать, сэр. Вы меня не послушали, и теперь я не пойму, что за чертовщина творится на рынке ценных бумаг…

Только он, старый добрый Андрэ, мог позволить столь небрежный тон. Они были вместе с самого детства… Толстый неуклюжий мальчик в клетчатых брюках, канареечной рубашке и нелепой бабочке, — над ним тоже смеялись и не хотели играть… Аутичный ребенок сам находил развлечения.

Узнав о тайных забавах Андрэ, Траск хотел всего лишь припугнуть одноклассника, чтобы заставить его подчиняться, но потом… Потом понял, каким он может стать в умелых руках. Андрэ только с виду казался тупым, заторможенным… За нелепой внешностью, как это часто бывает, скрывался острый, изобретательный ум. И всего лишь нуждался в управлении…

Потакая его слабостям, Траск добился абсолютной преданности, сделав Андрэ своим тайным оружием. Они многое пережили вместе, и это позволяло помощнику проявлять неуважение. Иногда.

— Что ты имеешь в виду, объясни толком!

— Котировки акций падают. На данный момент мы потеряли четверть миллиарда…

Траск подобрался. Все обиды отошли на задний план. Лучше всего он чувствовал себя в состоянии едва сдерживаемого возбуждения: когда опасность подбиралась близко, ни на что другое не оставалось времени.

— Ты думаешь, это как-то связано с Удильщиком?

— Не знаю, сэр, нужно разобраться.

— Кто-то пытается «вытрясти спекулянтов»?

— В том-то и дело, что никто конкретно. Просто пошла общая тенденция, и всё. Так бывает, когда играют на понижение…

Траск принял решение:

— Мы не летим в Нью-Йорк, отмени все встречи. Свяжись с конторой, они должны быть готовы выполнять команды в мгновение ока.

— Да, сэр.

Секретарь отдал водителю приказ свободно колесить по городу, а сам углубился в плотные столбцы цифр на экране ноутбука. Они оба привыкли работать в машине, — лимузин давно стал передвижным офисом. Теплым, уютным и безопасным…

Траск зловеще улыбнулся: Большая Игра началась!

ГЛАВА 5

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

Рывком выбило из сна. Кто-то меня толкнул, нас потащило по проходу, ударяя о ножки сидений… Грохот, скрежет, детский плач…

Судорожно хватаясь за поручни, выбрался из тяжелой, душной людской кучи, но тут раздался еще один толчок… Автобус повалило на бок, понесло. В окне над головой мелькнули оранжевые всполохи… Скрежет перешел в пронзительный металлический визг. Еще один удар, потолок мнется, а мы все внутри — как килька в томате…

Качели взлетели слишком высоко.

— Эй, тут кажись живой!

— Где я? — голос не слушается, и кажется, я заговорил по-английски…

— Точно живой! Давай носилки!

— Подождите! Что случилось? Кто вы?

Мне в лицо тычется пятерня в грязной вязаной перчатке с обрезанными пальцами. Ногти с черными каемками и в заусенцах.

— Сколько пальцев? Как зовут?

— Куда вы меня тащите?

— Успокойтесь, у вас шок. Сейчас сделаем укольчик… — подходит девушка. Шмыгает носом, неловко держа шприц варежкой.

— Да подождите! Я цел! Ни царапины!

— Могут быть внутренние повреждения. Не сопротивляйтесь, гражданин! Сейчас вас отвезут в больницу…

Склоняясь надо мной, она старается улыбнуться, но подбородок предательски дрожит, глаза — белые от испуга… Да что случилось-то?

— Не надо меня никуда везти! Я не хочу! Выпустите меня!

Я задергался, пытаясь слезть с каталки. Панический ужас мешал вдохнуть… Я же сбежал, у меня же получилось!

Наконец, выпростав руки, расстегнул пряжки… Мои плечи придавили чьи-то руки:

— Браток! Не гневи Бога, послушай сестричку. — таким тоном обычно говорят с психами…

— Да я здоров! Ничего не болит!

— Вот то-то и оно… Все остальные всмятку, а у него — даже не болит ничего. Считай, в рубашке родился. И с золотой ложкой в жопе.

Я разом вспотел, в ушах зазвенело.

— Что… Вы… Говорите?

— В рубашке…

— Нет! Что случилось? Как автобус?

— Никого больше нет, браток. Не выжили. Только ты.

Живот скрутило. Я оттолкнул мужика, неловко соскользнул с каталки и упал на колени. Жгучая горечь поднялась из желудка, заполнила рот и ноздри, я закашлялся. Что я сделал не так? Почему погибли эти люди? Я даже не знал никого из них! Почему они погибли, а я — нет?!

Откатившись от дымящейся рвоты, я сел, набрал полную пригоршню колких льдинок и размазал по лицу. Снег окрасился красным. Недоуменно посмотрел на него, набрал чистого, и снова прижал к щекам. Ничего не понимаю…

Сколько в автобусе было человек? Тридцать? Сорок? Почему они? Я же не «щелкал» почти, жил себе, никого не трогал… Надо сдаться, пока не поздно. Пока люди не начали гибнуть сотнями… Кому я мог помешать? Вынуждают меня бежать, а страдают другие…

Я с трудом поднялся на ноги. В груди жжет, во рту вкус крови и рвоты.

— Гражданин! Ложитесь на каталку! У вас внутреннее кровотечение!

— Ничего страшного. Это зуб. — собственный голос шел издалека, сквозь слой ваты.

Оглядевшись, я приметил темный проход между домами. Не «щелкать»! Ни в коем случае не «щелкать», пока еще кто-нибудь не пострадал! И так до конца жизни не отмоюсь…

Сколько раз я задавал себе этот вопрос: стоит моя безопасность чужих жизней? Почему кто-то должен умирать, чтобы жил я, Алекс Мерфи? Кто так решил?

Ответа у меня нет. Не рискну даже предположить, что начнется, если к моему лбу приставят пистолет… Конец света? Ядерная война?

А может… Может я болен, и то, что происходит — лишь плод моего воображения?

— Гражданин! Как вас зовут? Скажите свое имя и позвольте доставить себя в больницу! — хватают за плечи, пытаются уложить.

— Извините. Мне надо идти… — выворачиваюсь, отталкиваясь руками бегу, не разбирая дороги. Вслед несется:

— Да вы что! С ума сошли? Держите его! Он сошел с ума! У него шок!

…Меж двух пожарных машин, затем под самосвал, за мусорные баки и — в темный переулок. Фонари не горят, по обочинам — легковушки под пухлыми белыми шапками. Снег продолжает идти.

Побежал, но в груди закололо слишком сильно. Знакомые ощущения: сломаны ребра. Ладно, просто шагом… Черт, почему кровь из горла? Это же просто зуб! Остановиться на минутку, голову вниз, чтобы унять головокружение… В глазах потемнело. Рука бессильно скользнула по забору… Подумал: — «какой холодный снег» — и отключился.

ГЛАВА 6

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА

Алексей Мёрфи… Мать — русская, дочь иммигрантов. Теперь понятно: когда запахло жареным, мальчишку потянуло на родину предков. Несмотря на высокопоставленного папочку.

Хотя… Совсем даже и не мальчишку. Двадцать восемь лет, в прошлом — морской котик… Да мы с ним могли столкнуться где-нибудь под Самаррой! Не так прост Колобок, не так прост…

Что там с его матерью? Парень слетел с катушек после того, как я сказал о её смерти. С другой стороны, кого бы такое известие оставило равнодушным?

Вошел Михалыч. В распахнутом тулупе, в одной руке — шапка, в другой — какие-то бумаги. Запахло морозом и беломором.

— Романыч, нашли кажись. Вот фотки.

— Давай! — я вскочил. — Давай, давай!

Внимательно изучаю снимки, один за другим.

Да… Это может быть он. Шапка дурацкая, но глаза… Жесткая линия рта, подбородок… Это он!

— Михалыч, откуда это?

— Авария в Капотне. Автобус перевернулся на гололеде… После того, как в него бетономешалка врезалась. Фото из автобуса, там была камера.

— И что? Вы его взяли?

— Нет. Он… снова исчез.

— Люди из автобуса, очевидцы, кареты скорой помощи… Опросить всех!

— Там… — Михалыч размотал пушистый шарф, вытер им лоб и присел на стул. — Романыч, из того автобуса никто не выжил. Только Фокусник.

Это вам не падение чугунных лошадей… Люди — это уже серьезно!

— Сколько… — я перевел дыхание. — Сколько там было человек?

— Всего?…

— Да! Всего! Сколько?!

— Тридцать семь. Автобус — всмятку, как консервная банка. Мы уже потом, по описаниям восстановили… Очевидцы — медсестричка из скорой и пожарники: вытащили одного, на нем — ни царапины. В рубашке родился… Погрузили на каталку, пристегнули, кислород дали, всё честь по чести… А он очнулся и — давай бог ноги. Ребята только руками развели. Послали наряд милиции — искать. Сестричка сказала, у пострадавшего — посттравматический шок и кровь горлом. Не нашли, только пятна этой самой крови на снегу, в подворотне…

— Ищите дальше!

— Да ищем, ищем… Больницы оповестили, морги… По отделениям ориентировку разослали. Фокусник — он и есть…

— Ты мне это брось. Чтобы никакой чертовщины! Обычный он… Только везучий больно.

— Да кто б спорил?

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

Проснулся от яркого солнца. Попытался вскочить, но в груди взорвалась боль.

— Не дергайся. Снова отключишься. — надо мной лицо: высокие скулы, острый подбородок, зеленые, узкие глаза… Очень необычное лицо.

— Вы кто? — я осторожно приподнялся. В груди кольнуло.

— Дед Пихто.

— Странное имя…

— Не страннее тебя. — девчонка села напротив, закурила…

— Вы мне помогли?

— Иду — а он лежит. Как мертвый щенок. И кровь…

— Вы не вызвали полицию? Скорую?

— А надо было? — смотрит с интересом. Глаза злые, как у голодной кошки.

— Нет, нет… Спасибо. Думаю, со мной уже всё в порядке. Я могу идти?

— У нас — свободная страна. Так, кажется, говорят в Америке?

Я насторожился. Огляделся внимательнее. Сарай? Склад? Сквозь щели в заколоченных окнах — солнце, на полу — консервные банки, окурки, рваные пакеты…

— С чего вы взяли, что я — американец?

— Акцент. Поведение… Еле дышит ведь, а зубы в улыбке скалит. Так только пиндосы делают — защитная реакция… И вежливый. Аж противно.

На ней были видавшие виды армейские ботинки, джинсы с дырками на коленях, тонкая курточка не по погоде, зеленый шарф и огромный, радужной расцветки, берет. Огненно-рыжие пряди рассыпались по плечам.

— Сама-то кто будешь?

— Самостоятельная девушка. Деловая.

— И почему у деловой девушки такой потрепанный вид?

Непонятно, зачем я нарываюсь?

— Просто временные трудности… — она отвела глаза, прикусив нижнюю губу.

— И, тем не менее, ты меня подобрала.

— Не бросать же бездомное животное. Метафора. Это…

— Я знаю, что такое метафора! Я, если хочешь знать, поэзию преподаю! — мы сердито уставились друг на друга. Стало смешно: сидят два бродяги на помойке и спорят, кто круче… — Извини. Спасибо тебе. Иначе я бы замерз.

— Пользуйся на здоровье. Хотя здоровья-то у тебя и нет. Язык в крови… Есть одна больничка на окраине… Всех принимают, бомж ты или не бомж. И документы не спрашивают.

— Это всего лишь ребро. Пройдет.

— Ну, тебе виднее… Поэт.

— Алекс. Очень приятно.

— Лёха, значит. Ну-ну… Я — Ассоль.

Она была странная. В смысле — все девушки немного странные, но она… Вела себя так, будто знает что-то, недоступное мне. И это знание делает её главнее.

С трудом сел. Ассоль протянула бутылку с водой. Вода ломит зубы, но я пью, пока не начинает течь по подбородку. Отдышался, вытер рот. На рукаве остался грязно-розовый след.

…Как мне теперь попасть в Нью-Йорк? Причем, быстро? Джафар наверняка думает, что я его подставил… В тотализаторе крутятся большие деньги, из-за меня сегодня кто-то стал беднее. Пострадавшие спросят с организатора — Джафара, а он — с меня. Зря я сказал про Нью-Йорк… Теперь его ребята не пропустят ни одного самолета.

Снова знак? Моя хромая удача не может допустить, чтобы я летел в Штаты? Слюна неожиданно стала горькой: я не должен был попасть на бой с Хирамом, ставленником Джафара. Не должен был получить билет и улететь…

— Эй! Ты что, заснул?

— Прости, задумался.

— Надеюсь, о том, что собираешься делать дальше.

Я посмотрел на нее внимательнее.

— А тебе-то что?

— Да ничего… — неприязненно пожав плечиками, она поднялась с тючка, на котором сидела. — Больно надо было…

Тючок оказался рюкзаком, Ассоль закинула лямки на плечи.

— Бывай, Лёшик. Надеюсь, больше не увидимся.

Вдруг оборвалось сердце. Я испугался, что она сейчас уйдет. Может, боялся остаться один на один со всеми вдруг свалившимися проблемами, а может… Я и вправду никогда не видел таких удивительных глаз.

— Подожди! — она нехотя обернулась. Я поднялся, кряхтя, и сделал пару шагов к ней навстречу. — Извини меня, правда… Я не думал, что говорю. Я ведь не просто так оказался там, в сугробе…

— Слепой козе видно, что ты в дерьме по самые помидоры…

Она с тревогой глянула на выход, завешенный плотным куском полиэтилена.

— Я был бы очень благодарен за любую помощь. Пожалуйста.

Снаружи доносились выкрики торговцев, гомон толпы, запах горячего масла и протухших овощей. Только сейчас сообразил, что мы — где-то на рынке. Как она меня сюда притащила?

— Так что дальше-то? Планы есть?

Я решился.

— Вчера должна была состояться встреча с влиятельными людьми. Я опоздал, и теперь они думают, что я их подставил.

— То есть, тебе нужно спрятаться.

— Да. Собственно…

— Не объясняй. Меньше знаешь, крепче спишь, верно?

Она взяла сигарету, щелкнула зажигалкой, выпустила дым… Я нервно сглотнул.

И еще… Мне нужно в Нью-Йорк. Как можно скорее.

ГЛАВА 7

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН

Раздался тревожный сигнал, Андрэ поспешно нажал кнопку коммуникатора, послушал несколько секунд и повернулся к Траску:

— Авария в Тихом Океане. Супертанкер продул цистерны и… лодочка перевернулась. — он вернулся к сообщению.

Голос на том конце механически выговаривал слова. Скорее всего, — думал помощник, — сбой системы произошел из-за неполадок в компьютера танкера…

Траск протиснулся вперед и вырвал трубку из рук Андрэ.

— Кто бы ты ни был, начинай рыть себе могилу! — провизжал он в микрофон, радуясь, что есть на ком сорвать злость.

Очередная неудача. Только что он парил на крыльях вдохновения, и вот — лежит разбитый. Если общественность узнает, что половина океана залита нефтью из танкера, принадлежащего Икс-корпорейшн… Репутацию будет уже не спасти. После провала с Марсом и той статьи об оружии… Траск зарычал.

Как они умудрились проморгать эту новую угрозу? Куда смотрел Удильщик? Почему не предупредил?

— Андрэ, нужно действовать молниеносно. Уничтожить всю информацию! Пусть этим займется Удильщик!

— Уже сделано, сэр.

— Ни одно слово об этом не должно просочиться! Никаких спутников, никаких съемок, полное радиомолчание. Ты меня понял?

— Я подключил программу, как только узнал, сэр. Всё будет в порядке, не беспокойтесь.

— Занимайся только этим, Андрэ, я отменяю все предыдущие распоряжения! Дальше я сам…

В глазах вдруг потемнело и он осторожно откинулся на подушки. Салон начал вращаться, воздух сгустился, стал душным… Приступ. Траск упрямо сжал челюсти, не желая поддаваться слабости. Перед глазами замелькали яркие вспышки.

…Белозубая улыбка Деметры. Детское, невыразительное лицо Андре — на щеке, как драгоценные рубины, мелкие капельки крови… Бледное лондонское небо, в которое улетает воздушный шарик — единственный подарок на день рождения… Колин, маленький паршивец, от твидового пиджачка которого вечно попахивало мочой, ударил его по руке и Джон выпустил веревочку…

…Жареные каштаны. Ему так хотелось их попробовать…

…Щербатая улыбка продавца сахарной ваты в парке…

…Смех одноклассников, когда Фергюс подставил ему ножку, и Джон шлепнулся в в лужу. Ранец больно бьет в затылок…

И над всем этим — микеланджеловская улыбка матери… Запах дешевой косметики, кружево лифчика в вырезе халата, который она никогда не запахивала, находясь дома… Мыльная пена и лужица виски на черно-белом кафеле пола…

Траск свернулся на сиденьи в позе зародыша. Перед лицом оказалась деревянная панель двери автомобиля. В нос ударил запах дорогого яхтного лака, которым он приказал покрыть светлый ясень. Этот резкий, живительный дух привел его в чувство.

Салон лимузина продолжал вращаться, вызывая тошнотные позывы, но теперь он мог это контролировать. Замедлить вращение… Остановить… Вот так. Сосредоточиться, прослеживая тонкие прожилки на ясеневой доске…

…Когда мать позволяла себе лишнего, и нужно было просто переждать, сидя под кухонным столом, укрывшись за длинной бахромчатой скатертью от ее ищущего, мутного взора, он прятал лицо в коленях, склоняясь над старыми паркетинами, и, чтобы не было скучно, прослеживал жилки в дереве, одну за другой. К тому времени, как он заканчивал, мать обычно крепко спала в ванне с горячей водой. Пустая бутылка из-под виски, выпав из ее бледной руки, обычно лежала на полу. Он выползал из-под скатерти, спускал воду, а на её обнаженное, распаренное тело набрасывал большую купальную простыню…

…Придя в себя, Траск поднял голову и уперся взглядом в широкое лицо Андрэ. Поморщился, вспомнив кровь… Оказывается, помощник перешел в салон и теперь сидел напротив, очень близко. Его колени, обтянутые твидом в огромную клетку, были у самого лица Траска.

— Вам уже лучше, сэр?

Только ему одному позволялось быть свидетелем слабости. Только ему…

— Всё в порядке. Отодвинься, дай мне место! От тебя воняет!

— Это Глорианна, сэр. У неё течка.

Одежда толстяка всегда пахла кошками. В его квартире на Стрэнде проживало одновременно от шести до десяти кошек. Он подбирал котят в подворотнях, находил бездомных скитальцев на улицах, кормил, заботился, лечил их странные кошачьи болезни…

Траск знал, что Андрэ является попечителем нескольких благотворительных фондов помощи бездомным кошкам. Эта его странная привязанность иногда раздражала, но в целом была безобидной, не считая запаха и шерсти… По сравнению с другими устрашающими привычками. И обходилась значительно дешевле.

— Ты держишь ситуацию под контролем?

— Разумеется, сэр. О танкере не беспокойтесь. Тем же маршрутом шел еще один корабль… Китайский, сэр. Нам удалось списать аварию на него. По счастью, китаец тоже вез нефть.

— Вы его…

Да, сэр. Не правда ли, получилось очень удачно?

ГЛАВА 8

АЛЕКС МЕРФИ

— Ты правда думаешь, что это — хорошая идея? — мы стояли на путях. Мимо грохотали поезда, тянулись товарняки… Приходилось кричать.

Она пожала плечами.

— Здесь электрички притормаживают. Ты вроде ловкий парень, должно получиться.

— А если не получится?

— Да ладно, не ссы… Ты что, никогда зацепингом не ездил? При твоем образе жизни только так и надо…

— Да нормальный у меня образ жизни! Я в универе преподаю! Английскую, мать её, литературу! Никакого терроризма, погонь, контрразведчиков и мафии!

Я орал так, что запершило в горле. Наверное, это поезда. Слишком грохочут… Ассоль подошла и, привстав на цыпочки, сказала прямо в ухо:

— Привыкай, Лёшик.

Похлопала по плечу, и пошла вдоль путей. Я поплелся следом.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Я решил проветриться. В Управлении дышать стало совершенно невозможно. Торжествующие, неприязненные взгляды… Еще бы. Новый «зам» Кремлева облажался! Упустил Фокусника, а тот взял да и опрокинул целый автобус с людьми!

И не сказать, чтобы у нас работали сплошь суеверные, необразованные люди…

Уже год, а я всё не могу привыкнуть. Сначала — операции, лечение, затем — реабилитация, что бы там под ней не подразумевалось… Так называемая «мирная жизнь». В чем-то Константин Петрович прав, я еще не приспособился. Физически — вроде всё на месте, а если и болит — так это даже хорошо. Михалыч говорит, если ничего не болит, считай, ты уже умер…

А вот к интригам, подковерной борьбе, всем этим многозначительным мелочам душа не лежит. Сделали бы меня оперативником, как Михалыча… Но нет. Не повезло…

…Посыпанные солью дороги превратились в бурую грязь, теплый ветер пахнет канализацией. Я шел вдоль площади, надеясь погулять в парке. Посмотреть на детишек с бабулями, на глупых, толстых голубей, на чистое небо, в конце концов… Хоть ненадолго отвлечься. Но трудно не думать о белой обезьяне. Особенно, когда она корчит рожи и бесстыдно показывает красный зад.

Я — далеко не Шерлок Холмс. Не идиот, конечно, но по части распутывания хитрых клубков, до Кремлева, бывшего оперативника, мне далеко. А у Мёрфи есть тайна. Нюхом чую, а объяснить не могу. Вот что он не преступник — могу поклясться. Убийц, психов всяких я насмотрелся…

* * *

…К кордону подходит дед. С трудом, опираясь на клюку, переставляет ноги в стоптанных ичигах. В темном, заскорузлом кулаке болтаются четки: черные и белые фасолины, нанизанные на нитку… Ребята вышли из КПП, улыбаются:

— День добрый, отец, куда путь держишь? Водички? Сейчас, сделаем…

А у меня свербит: другого слова и не подберу… Как будто под кожей — тысячи муравьев. Грызут, грызут… Гляжу на парней — автоматы скинули, закурили…

У деда лицо коричневое, заросшее белоснежной бородой, чалма по самые брови, руки сухие, с желтыми ногтями… И тут я поймал его взгляд:

— «Аллах Акбар!» — и улыбнулся, показывая крепкие, молодые зубы…

Взрыв разнес КПП, сержанту Курицину оторвало ногу, мальку первого года службы Ухаренко — голову. Один я целым остался. В последний момент, понимая, что уже поздно, что никого не спасти — прыгнул за стенку…

Тогда мне повезло.

Потом уже возненавидел это муравьиное копошение под кожей. Знал: как только оно появилось — всё. Не пронесет. Вот и сейчас: не в полную силу, но…

Я тряхнул головой, сбрасывая оцепенение. Может, парень попал в неприятности и нуждается в помощи? Но зачем тогда бежать?

В то, что это он виноват в гибели пассажиров автобуса, я не верю, и не поверю никогда… И не потому, что проникся необъяснимой симпатией к иностранному гражданину, а потому, что исходя из принципов диалектического материализма, это — невозможно. К тому же, он сам там был, в автобусе…

По мнению некоторых, я должен его ненавидеть. Как же! Такой плевок в карьеру… Легендарный «Орлиный Коготь» не смог применить свои необыкновенные (по слухам) боевые навыки и упустил преступника национального значения…

Телефон названивал уже минуту, но я не обращал внимания. Что? Потеряли? Еще кто-то сбежал, стоило мне отвернуться? Всё же надо ответить…

— Да!

— Воронцов, ты обо мне совсем забыл?

Лилька!

— Прости, котенок. Завал на работе.

— У тебя всегда завал, это не оправдание… И что на этот раз?

— Э-э-э…

— Снова военная тайна?

— Ну… типа того.

— Ладно, вечером свободен?

— Постараюсь.

— Приходи. Мясо по-французски и вино.

На душе потеплело. Хоть кто-то рад меня видеть просто так, без оглядки на должность и награды…

ГЛАВА 9

АЛЕКС МЕРФИ

На крыше электрички задувало так, что даже глаза замерзали, пришлось спуститься на смычку между вагонами. Там, в тесном грохочущем пространстве мы и висели, прижавшись друг к другу. Разговаривать было невозможно.

В груди горело, с каждым толчком раскаленный гвоздь всё больнее пронзал ребра. Я думал только о том, чтобы не потерять сознание и не свалиться в завораживающую, быструю пустоту под ногами. Так продолжалось целую вечность.

У девчонки был термос с горячим чаем, она даже умудрилась его не уронить, но пить при такой тряске я не рискнул. Боялся, что вывернет. Похоже, к сломанным ребрам у меня еще и сотрясение…

Наконец, перед остановкой на какой-то станции, Ассоль дернула меня за рукав и махнула рукой.

— Прыгаем! Дальше нельзя, тут всегда проверяют!

Я с облегчением соскочил на землю. Затекшие ноги не слушались, покатился под откос. В глазах потемнело от боли… Да что ж я всё время падаю-то?

— Ты как? — Ассоль помогла сесть.

— Не знаю.

Я закашлялся.

— Надо было тебя в больничку. А то кони двинешь, и что тогда?

— Не двину. — я с трудом встал. — Со мной и не такое бывало.

— Ну… Тогда хотя бы отлежаться? Орел-десантник…

— Времени нет. Как добраться до какого-нибудь частного аэродрома?

Сколько-то денег у меня было. Успел залезть в тайник на вокзале, распотрошил ячейку… Купил теплой одежды — себе и девчонке, как бы в благодарность. В ярких куртках, одинаковых шапках и ботинках мы были похожи, как близнецы.

…У меня созрел план: найти частный самолет и заплатить за полет до Нью-Йорка. То, что Джафар уже шерстит Москву, можно не сомневаться. А ведь с той стороны океана у него тоже друзья… Позвонить отцу? Попросить помощи? Нет. Не настолько еще дерьмово.

Ассоль снова вытащила термос, налила коричневой бурды, протянула мне. Чай был приторно-сладкий и чуть теплый. Замутило.

— Так что насчет аэродромов?

— Фиг знает. Можно в инете пошарить… Но я бы на твоем месте хорошо подумала. Можешь не долететь.

— Но ты не на моем месте!.. Извини. Я плохо соображаю. Мне очень надо в Нью-Йорк. Правда.

— Хозяин — барин. Пошли. На станции есть вай-фай.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Изучив папку с документами от заокеанских коллег, я пришел в недоумение. Они что, всё это серьезно? Он у них и впрямь Гудини: то исчезает из-под слежки, то наоборот — выпрыгивает, как чертик из табакерки, и портит все планы. В казино ненормальные суммы выигрывает. Или вот пишут: мистер Мерфи силой мысли заставил агента направить автомобиль прямо под колеса грузовика, мчащегося на огромной скорости…

Бред собачий! Я в гипноз не верю. По мне всё просто: знай, где находишься, и помни, кто ты есть. И никаких «призраков»…

Пройдя по коридору, постучал к Шефу. Странно… Обычно он чуть ли не раньше уборщиц появляется. Ладно, подождем…

Ничего не замечая, вернулся к себе, упал в кресло и продолжил медитацию. Алекс Мерфи не шел из головы.

Зря я вчера к Лильке не поехал. Отдохнул бы по-человечески… Но навалилась текучка, я же — зам. Дурацкие предписания, формуляры — всего не упомнить. И секретарши нет. До полуночи, как последний стряпчий, разгребал завалы. Чуть не застрелился, ей-Богу! Ну не мое это — над бумажками корпеть…

Не сиделось. Хотел выйти на улицу, проветрить голову — на ходу всегда лучше думается, но решил всё-таки дождаться Кремлева.

Через час вновь постучался… Да что ж такое? Уехал на совещание, а меня, зама, не предупредил? У кого бы узнать, чтобы не показаться совсем идиотом? И где эта вобла, его секретарша? Как её? Рита Пална?

Я оглядел приемную. Тишина. Телефоны не звонят, монитор секретарши выключен. Рванул дверь в кабинет «Самого». Пусто…

Уткнувшись лбом в стену, замер, стараясь сосредоточится. Что? Где? Не понимая, откуда идет волна, чуть не заревел, как дикий зверь. Но взял себя в руки, выпрямился, сделал несколько глубоких вдохов… Не ровен час, войдет кто-нибудь, греха не оберёсся.

— Илья Романович…

О! Вобла заявилась. Скроил строгую морду:

— Да? Где вы ходите? Куда девался Кремлев?

— Илья Романович…

Только сейчас заметил, что у неё голос дрожит, как поросячий хвост, и губы трясутся. Подскочил, взял за плечи, встряхнул так, что очки соскочили с узкого носика…

— Что?!

— Кремлев… Константин Петрович… Авария…

Я медленно опустился на стул. Стало невыносимо жарко, ручьями потекло по спине, по бокам, пиджак сделался тесным и колючим. Нашарив в кармане платок, прижал к лицу.

— Он жив?

— Нет. Не справился с управлением. В столб. Подушки безопасности не раскрылись…

Не веря своим ушам, поднял глаза. Секретарша, прижав руки к груди, комкала замурзанный платочек. Кусала губы, но слезы сдерживала. Черт меня подери!

Вскочив, я усадил её на свое место, налил воды, подал. Сам напился прямо из графина, со стуком поставил назад. Сигарету бы…

— Э… Рита Павловна… У вас закурить не будет?

Всхлипнув, она поднялась, пошатнувшись, посеменила к своему столу.

— У меня только с ментолом.

— Да хоть с чертом лысым…

У Кремлева новая машина, прямо с завода. Такая же, как и у меня — по распределению получили… Водитель… Она сказала: не справился с управлением. Я попытался вспомнить: а видел ли я хоть раз, чтобы Шеф водил машину?

— Почему он был без водителя?

— У Феди острый аппендицит… Ночью на скорой увезли, мне его жена только утром позвонила. Константин Петрович сказал, никого не нужно, он сам. И вот…

— Ладно. Успокойтесь, Рита Павловна. Слезами горю не поможешь… Что еще вам известно?

— Почти ничего. Эксперты говорят, нужны тесты… Скорость была за сто…

— В городе?

— Эксперты говорят…

— Ладно, я сам к ним схожу. Где тело? Мне нужно полное медицинское заключение. Проверить на все известные и неизвестные препараты, алкоголь, наркотики… Ну, вы и сами знаете! К вечеру всё должно быть у меня! Я поехал к телу, потом к экспертам.

— Илья Романович… Вы же зам…

— Я знаю!

— Но теперь вы временно исполняющий. До особых распоряжений…

Твою дивизию! Об этом я не подумал. Нужно как-то принять дела…

— Рита Павловна! Оставляю тылы на вас! Хотя бы на сегодня… Вы меня поняли? Вы же знаете, что и как здесь устроено, верно? Очень вас прошу, продержитесь!

Попрошу перевод. То, что не меня назначат на место Кремлева — к бабке не ходи… Я — не функционер, не умею я, как они, и слава Богу, что не умею. Вот в пустыне, с автоматом — другое дело. А работать с кем-то кроме дяди Кости я не буду…

* * *

… Год назад, приехав на дачу, застал отца с компанией. Удивился. Думал: посидим вдвоем, шашлычку пожарим… Месяц, как я вернулся. Всё дикое, всё в новинку… Женщины без хиджабов — красивые, веселые… Рестораны, громкая музыка, народ гуляет по улицам…

После выжженных песков, черных обугленных танков, пыльных рек и палящего белого солнца, Москва явилась новым Вавилонским столпотворением, вечным праздником, грохотом салюта и треском шутих…

Сидя в своей квартире, за плотно зашторенными окнами — чтобы не слышать не смолкающего ни днем ни ночью городского шума — я пытался привести свое мироощущение в соответствие с действительностью. Смотрел телевизор, читал… Не помогало. Звонил Михалычу — так, услышать знакомый голос: — «Как дела, старшина?» — «По маленьку, командир…» Но старался не злоупотреблять: у Михалыча жена, дочка…

На даче у отца приходил в себя. Двухэтажный особнячок посреди березовой рощи он купил выйдя в отставку, и теперь испытывал несказанное удовольствие, поливая розы по утрам… Мать жила в городе, последние годы они редко виделись.

А тут — гость. Такой же отставник? Не похож. Осанка крупного, сознающего свою силу зверя, стальной взгляд сквозь крошечные, чудом сидящие на мясистом носу очки… Как сквозь амбразуру. Седые волосы по моде пятидесятых: популярная стрижка «полубокс».

— Дядя Костя?

Я его не сразу узнал — лет двадцать не виделись.

— Ну, здорово, брат — боец! Как жизнь молодая?

— Да… Никак.

Устал я бодриться, делать вид, что всё пучком.

— Это хорошо!

Я выпучил глаза. Ожидал, что меня снисходительно похлопают по плечу, заверят, что всё устаканится, заранее приготовил вежливую улыбку…

— Скучно шпаком быть?

— Не то слово, дядь Кость! До смерти скучно!

Отец в разговор не вмешивался…

ГЛАВА 10

АЛЕКС МЕРФИ. ПОДМОСКОВЬЕ.

— Слушай, а ты — знаменитость!

Вздрогнув, пришел в себя. Пока Ассоль шерстила интернет, я пригрелся, вытянув ноги на соседний стул, и провалился в сон.

— Что? Что ты имеешь в виду?

— Смотри сам…

Она протянула телефон. На экранчике — моя фотография. Та, которую сделали на Лубянке, и еще — в дурацкой красной шапке… Каждый раз при воспоминании о том автобусе рвотный комок подкатывал к горлу.

— Это ориентировка МВД. Говорят, ты — террорист… — она скептически оглядела меня с ног до головы.

— Это неправда!

— Да кого волнует? Любой, кто тебя увидит, обязан сообщить. Ты попал, Лёшик.

— Меня зовут Алекс!

— Не ори. Люди кругом… Улететь, походу, не удастся. Не контрабандой же тебя отправлять…

— А это возможно?

— Да ты что, совсем? Я пошутила! И вообще… Как ты себе это представляешь? У тебя хоть документы есть?

— Нету.

— Офигеть. И как ты собрался в Штаты? Даже на частном самолете… Они же всё равно заполняют полетный лист, декларируют груз. За провоз нелегалов отбирают лицензию!

— Мне надо, понимаешь? Надо…

Я зажмурился, пережидая приступ паники. Накатила тошнота, в висках застучали молотки, сердце ухнуло в живот.

— Да что у тебя там? Невеста? Любимый песик?

— Мама умерла. На похороны…

Глазам вдруг стало горячо. Я ни разу не произносил этих слов, вообще старался не думать. Всё это сон.

Затрясло. Уткнувшись лицом в колени, чтобы избежать её требовательного взгляда, я затих…

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Как он мог не справиться с управлением? Это абсурд! Мысли прыгали, как блохи на сковороде. Что? Почему? Может, враги у него были? Отравили?

Ладно… Сейчас я возьму Михалыча, и поеду: Кто констатировал смерть? От каких повреждений? Где свидетели? Всё, всё нужно самому…

Постоянно звонил телефон: то из Управления, то Лилька, то мать — вспомнила не вовремя, что у неё сын есть… Я его отключил, от греха.

— Вот те крест, Романыч! Чистое ДТП! Несчастный случай…

Знакомый из МВД был искренен, как школьник, прогулявший урок.

— Кто занимался автомобилем? Имя, телефон, адрес!

— Да не могу я! Ты чо, не понимаешь?

— Я-то всё понимаю! Убит начальник Управления ФСБ, а ты мне ваньку валяешь? Трибуналу захотел?

— Ты чо, Романыч, я и так тебе по дружбе… Дело-то сразу закрыли…

— Какая, к свиням собачьим, дружба! Кто посмел?

— Иди ты в жопу, Воронцов! Сам разбирайся, если охота… Официальное заключение таково: человек в возрасте, прихватило сердце — не справился с управлением.

— А подушки? У него же тачка новая!

— А вот это уже не ко мне. Не в курсе я…

Неправда. Чего-то все недоговаривают… По идее, землю носом должны рыть — такое событие… Не мелкая ведь сошка!

На Лубянку вернулся поздно. В коридорах пусто, лампы вполнакала. Все разбежались, хоть шаром покати. А в приемной у Кремлева горит свет — яркая полоска выбивается из-под двери… Я подобрался. Пинком распахнув створку, влетел внутрь, поводя пистолетом.

— Рита Павловна, что вы здесь делаете?

Что-то часто я стал дураком выставляться.

— Вас дожидаюсь.

На пистолет она даже не взглянула.

— Зачем?

Я постарался придать голосу уверенности, которую подрастерял за этот дурацкий, полный недомолвок и нелепостей, день…

— Ну как же? Передать дела!

Я сделал сквозь зубы вдох, досчитал до десяти и только потом спрятал пистолет.

— А разве мы не договорились с вами на завтра?

— Ну… Раз уж вы всё равно здесь, почему бы не сейчас? — она философски пожала плечами.

Железная дама. Успокоилась, привела себя в порядок — только синяки под глазами и губы бледные.

— Сколько это займет времени?

Ни о чем я сейчас не мечтал больше, чем о рюмке водки. Замерз, как собака.

— Да собственно… Дела действительно подождут. Все, кроме одного. — она поднялась, и направилась к сейфу. — Завтра сейф опечатают, бумаги заберут — так что нужно сегодня…

Я ничего не понимал. Что за тайны в родном Управлении?

— Это личные вещи Константин Петровича. — объяснила она, ныряя в железный ящик по пояс. — Точнее, его личные дела…

— Что? Разве он занимался оперативкой?

— Это, скорее, хобби. — секретарша с трудом вытащила стопку папок, я помог перегрузить их на стол. — Дела, которым Константин Петрович посвящал свободное время.

Я удивился. Никогда бы не подумал, что трезвомыслящему и очень занятому контрразведчику придет в голову играть в сыщика.

— Но причем тут я? В конце концов, у меня нет допуска!

— Это закрытые дела, на них уже махнули рукой. Ничего секретного.

Я посмотрел на папки. Тут были картонки с замусоленными веревочками и затрепанными уголками, тетради на скоросшивателях, современные файловые футляры…

— Константин Петрович завещали это вам. — секретарша многозначительно придавила сухими желтоватыми пальцами верхнюю папку. Строго, как учительница, посмотрела поверх очков. — Вы меня понимаете, Илья Романович? — и легонько подвинула всю кипу в мою сторону.

— Как не понять…

— Тогда на сегодня всё. Доброй ночи. — она четко, как на параде, развернулась, и удалилась.

А я никуда не пошел. Устроился в кресле шефа, и открыл первое дело…

ГЛАВА 11

АЛЕКС МЕРФИ

— Эй, пацаны, оттопыримся?

Я не сразу понял, что это нам. Ассоль отвернулась, но голос — визгливый, квакающий, не утих:

— Да ладно жаться, чо, кайф словить не хотите? — я поднял голову.

Тощий прыщавый юнец, кадык выпирает, как при базедовой болезни. Похож на паука. Глазки лихорадочно поблескивают сквозь немытую челку… Когда я на него посмотрел, парень улыбнулся, показав испорченные зубы. Пушер. Разводит простачков… Хотел его прогнать, но передумал.

— Что у тебя есть?

Он осклабился.

— Девчонки, кислота, бухло…

— Что из кислоты?

— Гирик, бошки, снег, импорт… У меня много всего, были бы бабки.

— Что из колес? — я протянул руку.

Он испуганно огляделся.

— Чувак, не здесь же… Вон, жеребчики пасутся! В сортир пойдем…

Страны разные, а гопники — одинаковые. В туалете ждут дружки. Как только войдем, они накинутся, заберут всё ценное и слава Богу, что не убьют… Если повезет, у него окажется что-нибудь обезболивающее. Что-то не слишком тормозное, но способное хоть на время извлечь раскаленное сверло из груди. Иначе я ничего не смогу.

— Пойдем. — кивнул дилеру и повернулся к девчонке. — Ты посиди. Я сейчас…

Она нарочито равнодушно пожала плечами.

В туалете смердело почти непереносимо. Пол залит то ли водой, то ли чем похуже… Главное, беречь ребро.

Их было четверо. Пушер — пятый. Многовато для гопников. Да и староваты… Увидев бородатые черные морды с характерными носами, я всё понял. Ну что ж… Через несколько минут все пятеро валялись на грязном полу, а я блевал в раковину кровью.

Умывшись под тонкой струйкой отдающей хлоркой воды, наклонился над тем, кто подавал признаки жизни, и сказал:

— Передай Джафару, что мне жаль. Я расплачусь, как только улажу кое-какие дела. Он меня знает.

Бегло огляделся. Вроде никого не убил… Подпер дверь снаружи железным ломом со щита пожарной безопасности, и задумался о девчонке. Кто она мне? Ну, помогла выбраться из города, а дальше что? Тащить с собой — лишние хлопоты. Нужно прямо сейчас выйти через другую дверь, затеряться в толпе, прицепиться к какой-нибудь электричке…

Но… Она там сидит, ждет. Может, беспокоится… Надо хоть попрощаться. Я вздохнул, и направился в зал.

Она была похожа на мальчика: волосы под шапкой, глаза настороженно-злые, упрямый маленький подбородок… Как задиристый воробышек. Я еще раз вздохнул, подошел.

— Послушай, Ассоль… Спасибо тебе за всё. Но дальше я сам.

— Что так? Не нравлюсь?

Сощурила в щелочки и без того узкие кошачьи глаза. На скулах проступили красные пятна. Обиделась.

— Видишь ли… Ситуация только что осложнилась.

— Господи, ты что, убил этого гопника?

— Да нет… Нет же, нет! Это был не гопник… В смысле, никого я не убил! С чего ты взяла?

— Да так. Показалось. — она хмуро нахохлилась. — Так что, расскажешь, что стряслось?

— А как же — «меньше знаешь, крепче спишь»?

— Еще есть — «назвался груздем, полезай в кузов». Это значит…

— Я понял. Знаешь, не такой уж я тупой, прекрати мне всё объяснять…

— Ох, простите, мистер всезнайка…

— Послушай! — превозмогая боль, я присел на корточки, взял её за руки и заглянул в глаза. Лапки у неё были маленькие, синюшные и в цыпках. Холодные, как ледышки. Захотелось поднести их к лицу, согреть дыханием… — Ассоль… Я в бегах. Мафия и спецслужбы вместе — это слишком. Полная жопа, как говориться. Со мной — опасно. Ты можешь пострадать.

Она вырвала руки и спрятала в карманы. Посмотрела с вызовом.

— А может, я не боюсь?

— Господи, что за детство? Боюсь, не боюсь… Не в этом дело! Мне бы себя вытащить, а с тобой… Извини.

Она снова усмехнулась.

— Пока что вытаскивала тебя я. Так что даже не обидно.

Шмыгнула носом и отвернулась. Только слез мне не хватало… Нужно было всё-таки уйти, не прощаясь.

Поднялся, кряхтя, но тут же согнулся в приступе кашля. В груди будто граната взорвалась. Набежали слезы, дыхание вышибло. Я упал на колени, стащил с головы шапку и вжался лицом в душную ткань. Когда приступ миновал, с трудом взгромоздился на стул, сгорбился и затих, прикрыв глаза. Ассоль поднялась и ушла. Сил не было спросить, куда…

Наверное, уже не вернется… Полицейский с дубинкой всё прохаживался неподалеку, бросая в мою сторону настороженные взгляды. Узнал? Или просто проявляет бдительность?

Что делать? Уйти, пока полицейский не вспомнил, где он меня видел… До дверей — метров двадцать. Ряды кресел, дальше — столики кафе, ларьки со всякой всячиной и люди. Много людей. А что, если опять случится что-нибудь страшное? Как в автобусе…

— Вот, выпей. — я не заметил, как Ассоль вернулась. — Кофе с коньяком. Перестанешь кашлять.

— Спасибо.

Села, отгородив меня от полицейского. Тот, кажется, расслабился. Просто двое тинейджеров ждут электричку…

— Ты без меня пропадешь. — сказала, глядя в сторону. — Упадешь где-нибудь и протянешь ноги.

— Я и раньше попадал в неприятности.

— Оно и видно…

До истерики, до визга мне было страшно, что с этой странной девочкой что-нибудь сделается по моей вине. Как с Кейт… Почти три года прошло, а я всё не могу избавиться от этого горького чувства: Беспомощность. Безнадежность. Непереносимое желание всё изменить, вернуть назад, и — бессилие. Невозможность этого, казалось бы, простого действия… Сколько раз я себе представлял, как поступаю совершенно иначе. Не как идиот…

Вдруг Ассоль вскочила, надела лямки рюкзака и протянула руку.

— Пойдем. Быстро, но без паники. По сторонам не пялься.

— Ты что-то увидела?

— По-моему, да. Там какие-то подозрительные, кивают в твою сторону.

— Черт… Джафар так просто не отцепится.

— Джафар? Мертвец Джафар? Это от него ты прячешься? — она остановилась.

Я тоже застыл.

— Откуда ты его знаешь?

— Ну ты даешь… Кто ж не знает Мертвеца? Да им детей в детсадах пугают! Ты наркоман? Игрок? Сколько ты ему должен?

— Нет, я не наркоман. И не игрок…

— А что тогда?

— Я же говорил. Опоздал из-за аварии, сорвал сделку…

Она, поминутно оглядываясь, потащила меня вглубь зала ожидания. Зайдя в темный коридор, распахнула какую-то дверь. Раковина, откидная полочка, кушетка…

— Это комната матери и ребенка. Посидим немножко. — заперла задвижку, и, не снимая рюкзака, села. — Только тихо…

Я упал рядом, привалившись к холодной стене. Было темно, из мусорной корзины несло использованными памперсами.

Сознание сразу стало уплывать. Сквозь сон почувствовал, как Ассоль сжала мою ладонь. Я ей ответил. Снова нахлынуло чувство вины. Зачем я её втягиваю?

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Когда начало светать, удивленно огляделся. Просидел всю ночь над необычным, я бы даже сказал, сверхъестественном хобби дяди Кости, и не заметил, как пришло утро.

А ведь он никогда не был выдумщиком. Фантастику, насколько я знаю, не жаловал… Интересно, отец знает? Меня продрал озноб. Черт! Я же ему не сообщил! Неудобно вышло… Сколько сейчас? Семь…

Достав телефон, несколько секунд смотрел на пустой, черный экран. Я же его вчера выключил! И забыл.

— Привет, па… Прости, я вчера совсем замотался, тут такое дело…

— Да знаю я уже. Новости посмотрел. Лене не звонил?

Я не сразу догадался, что это он о супруге дяди Кости. Я её совсем не знал.

— Я же говорю, замотался вчера.

— Позвони, она ждет. Что-то хочет сказать.

— Я лучше заеду. Как думаешь, сейчас не рано?

— В самый раз. На похороны-то придешь, не забудешь?

— Я же извинился. Тут такое… Потом расскажу. Пока.

— Подожди! Должность-то примешь? Петрович тебя прочил…

— Да ты что? Кто мне даст? В Управлении — без году неделя, ни опыта, ни связей.

— Это даже хорошо. Костя считал, у тебя свое видение.

— Да уж… В Управлении оно только не в чести… Слушай, пап, давай об этом потом, а? Я, может, к тебе заскочу вечером. Лады?

По дороге мучительно вспоминал отчество супруги Кремлева.

Мраморный подъезд, домофон. Какая у них квартира? Всё из памяти повылетало…

— Елена Демьяновна? Меня зовут Илья Воронцов, я заместитель…

— Заходите, Илья. Я вас жду.

* * *

После разговора с женой Кремлева всё запуталось еще больше: ни о каком хобби супруга она не знала, была уверена, что свободное время муж проводит на рыбалке за городом, или в клубе…

Импозантная такая дама. С раннего утра — при параде: прическа, туфли, деловой костюм. Упомянула правда, что собиралась заняться хлопотами…

Меня ждала по одной-единственной причине: была убеждена, что смерть Константина Петровича — несчастный случай. Оказывается, о моих вчерашних похождениях было известно буквально всем, и её специально попросили меня заверить: как жена, Елена Демьяновна ни к кому никаких претензий не имеет. Костя действительно в последнее время жаловался на сердце, и вот — не уберегся…

Кто просил — сказать не пожелала. Собственно то, что её именно попросили мне это объяснить — понял из намеков и недомолвок. Она явно не спала: глаза запавшие, несмотря на макияж — вид бледный и утомленный. Но держится.

Что ж такое твориться? Собственная жена не хочет разобраться, как умер любимый муж? Или боится?

В глубокой задумчивости спустился по лестнице с шестого этажа, сел на лавочку и закурил. Что получается? Гибель начальника Управления ФСБ не только не вызывает должного отклика, но еще по каким-то, пока ускользающим от меня причинам, замалчивается? И никому не придет в голову, что человек на такой должности мог умереть и не своей смертью?

Включив телефон, набрал Михалыча.

— Романыч, ты где? Тут всё управление на ушах: Шеф погиб, заместитель трубки не берет…

— Извини, не до них сейчас. Там есть такая железная леди…

— А, Риточка! Пока отбивается.

— Ну и хорошо. Слушай, я по делу. Можешь узнать домашний адрес того парня? Ну, который вчера экспертное по автомобилю писал?

— Да раз плюнуть.

— Спасибо. Скинь, только сразу.

— А ты?

— А я пока домой. Приму душ, переоденусь, поем чего-нибудь…

Вырулив на проспект, перестроился в скоростной ряд. До дому — минут десять. Уже предвкушал, как залезу под горячую воду, а потом сварю пельмени, залью их кетчупом с майонезом и…

Красный. Педаль ушла в пол, но машина и не думала тормозить. Передо мной — желтый «жучок». Если я в него врежусь… Неистово сигналя, рванул руль влево, в ограждение. Удар, еще удар… Машину поволокло, перевернуло. Вцепился в руль обеими руками, ноги упер в пол, а в голове одна мысль: — «подушки не сработали»…

ГЛАВА 12

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН

Пока Андрэ готовил документы, Траск решил просмотреть файл о женихе Деметры, присланный Удильщиком — не терпелось узнать, на кого променяла его эта ветреная стерва.

Антон Мавридес. Доктор медицины, служит в Государственном госпитале, в Афинах. Хирург. Тридцать два года, никогда не был женат, доход по меркам Греции — чуть выше среднего… На что она позарилась, эта дурочка? На докторскую степень? Да он, Траск, в свое время защитил научных работ на целую кучу степеней!

Этот докторишка просто задурил ей голову… Познакомились на благотворительном обеде в честь детей-инвалидов… Ну конечно, где же еще! Он, поди, с протянутой шляпой клянчил деньги — все эти высоколобые нищеброды только и знают, что вытягивать гранты на липовые исследования… Уж он-то таких повидал!

Траск криво усмехнулся. Он тоже давал деньги на благотворительность, как без этого? Но устроил, чтобы фонды, которым перепадали немалые суммы, были его же собственностью, — через подставные фирмы, разумеется. Он владел множеством исследовательских лабораторий в разных областях науки, и сам, лично, проверял, на что именно тратятся его миллионы, добытые, чего уж скрывать, нелегким трудом…

Но ничего. Он разоблачит и этого мошенника, — а кем он еще может быть? Зарится на деньги будущего тестя, как пить дать. При скудной экономике Греции, Каталиадису, одному из немногих, удалось сохранить капиталы — благодаря тому, что основные его инвестиции находились в других странах…

Траск открыл серию фотографий, присланную Удильщиком по запросу «Антон Мавридес».

Долго всматривался в экран, стараясь подавить боль. Не дыша и до крови сжав кулаки. На теннисном корте — загорелый атлет с патрицианским профилем и золотыми кудрями. Яркие глаза, мужественный подбородок. По другую сторону сетки — Деметра. Одета в белое теннисное платье, на губах — задорная улыбка… Наконец, прерывисто вздохнув, Траск выключил ноутбук.

Сидя перед пустым, как мертвый зрачок, экраном, он попытался вспомнить: а улыбалась ли когда-нибудь Деметра ему? Или, если уж на то пошло: хоть одна женщина в мире ему так улыбалась? Разве что мама… Самая лучшая, самая благородная и бескорыстная женщина на свете. Она никогда не предаст, не отвернется от любимого сына…

Траск дотянулся до встроенного холодильника и достал огромную банку мороженного. Земляничное. Того ядовито-розового цвета, который он ненавидел в детстве. Дешевое лакомство, отдающее синтетикой — мать не могла позволить большего. Простая одежда, недорогая выпивка… Конечно, иногда она спьяну пускала в ход кулаки, если думала, что маленький Джон недостаточно хорошо себя ведет, но потом всегда просила прощения, приговаривая, что всё, абсолютно всё делается для его же блага…

Сегодня ему доступны самые дорогие и изысканные яства. Но это мороженное, своим синтетическим запахом и вкусом напоминало, кто он есть на самом деле. Этот вкус делал его злым и безжалостным — качества, необходимые тому, кто хочет оказаться на самом верху…

— Хозяин!

Траск не отозвался. Бессилие, овладевшее им при виде великолепного Антона Мавридеса, грозило перерасти в приступ паники…

Однажды его психоаналитик рассказал о теории разделения всех людей на «принцев» и «лягушек», подразумевая, что каждая «лягушка» может превратиться в принца… Траск вцепился зубами ему в горло. И загрыз бы, не оттащи его секретарша!

Это обошлось недешево, но стоило каждого пенни. Когда его зубы сомкнулись на горле врага, а язык ощутил сладкий вкус крови, такой насыщенный, волнующий, он почувствовал себя хищником. Понял, насколько выше этих плебеев. Осознал, что его предназначение — править такими травоядными, как этот несчастный кролик… Как сверстники, что ненавидели его в школе. Как учителя, которые придирались на уроках, считая его маленьким глупым засранцем… Он им покажет! О! Как сильно он им всем отомстит!

— Сэр! Это срочно! — Андрэ не отставал, и пришлось вернуться к реальности.

— Хорошо, выкладывай.

— Кажется, удалось локализовать возмущения. Эвристический анализ, проведенный Игроком и подтвержденный Удильщиком, показал, что основная угроза исходит из России.

Траск на миг прикрыл глаза, прижимая к груди банку с мороженным. Окунул в него ложку, и только ощутив нёбом знакомый аромат, перевел глаза на подчиненного.

— Андрэ… Если ты не объяснишь всё прямо сейчас, я надену тебе на голову ЭТО ВЕДРО!

— Сэр… Простите, сэр… Не соблаговолите ли сказать, что именно вам не понятно? — он даже прикрылся локтем, ожидая полета банки.

Усилием воли Траск взял себя в руки. Припомнил, что Андрэ, старый добрый Андрэ, может пойти вразнос, если на него слишком сильно давить. И тогда привести его в чувство помогут только определенные действия…

— Успокойся, мой друг. Ты же знаешь, я не причиню тебе вреда! Добрый, славный Андрэ… Ну давай, выкладывай, что у тебя там?

Добавив своей улыбке приторной сладости, совсем как у мороженного, он осторожно похлопал помощника по плечу.

— Я… Не знаю точно, как это работает. Сами понимаете, алгоритм Удильщика невозможно просчитать. Но мы уже имели возможность убедиться, что он дает достаточно точные результаты в большинстве случаев… На тех объектах, ну, вы знаете…

Траск кивнул. Милый Андрэ, виртуоз в причинении боли, неспособен и двух слов сказать, когда речь заходит о насилии. В давние времена, когда они оба были детьми, он, можно сказать, спас толстяка… Принес ту старую книгу, которую стащил в библиотеке. «Молот ведьм». После неё Андрэ изменился. Стал более спокойным, более собранным. Уже не прудил в штаны от малейшего испуга, не смеялся безумным смехом при виде крови…

Главное, не произносить при нем таких слов, как «боль», «смерть», «убийство», «кровь»… Чтобы не выводить из равновесия. Не допускать того, что бывает, когда Андрэ не может успокоиться…

— Ты хочешь сказать, те люди, о которых мы «позаботились» некоторое время назад… Мы тогда отыскали не всех?

— Похоже на то, сэр. И они опять возмущают континуум — так говорит Удильщик. Один Господь ведает, какими данными он руководствуется, но вы помните сэр, предыдущее падение акций удалось предотвратить… «отыскав» определенных людей. Я всё проверил. Ошибка исключена.

— Ты утверждаешь, что наши нынешние неприятности — снова их происки?

— Да, сэр. Из-за этих чертовых ублюдков, если позволите так выразиться, у нас снова всё пошло кувырком. Они затеяли новую игру.

Траск заметался по салону, забыв и про мороженное, и про Андрэ. Ну конечно! Как он раньше не догадался? Все, все неприятности — дело рук этих «чертовых ублюдков»!

В первый раз, когда Удильщик выдал прогноз о том, что его акции стремительно падают, и это зависит от действий определенных людей — совершенно не причастных ни к его бизнесу, ни к биржевым котировкам вообще… Он не поверил. Да и помощник счел выкладки программы ожидаемой эвристической ошибкой. Но… На всякий случай Траск отдал секретарю приказ изучить ситуацию.

Несколько человек, проживающих в разных точках земного шара: в Индии, Китае, Казахстане, России… Как только эти люди исчезли, ситуация стабилизировалась! Акции пошли вверх, они вернули, даже с лихвой, потерянные деньги… И теперь Удильщик выдал сообщение о новой угрозе…

— Друг мой… — Траск старался говорить спокойно. — Помнишь, ты вытребовал немалую сумму для устройства лаборатории по изучению этих… феноменов? Как там дела?

Он-то решил, раз Андрэ занялся данным вопросом, то о проблеме можно забыть. Но, оказывается, не так всё замечательно…

— Андрэ?

— Деньги я давно вернул.

— И как же?

— Оказалось, один из подопытных способен выигрывать довольно крупные суммы. Старик необычайно талантлив…

— А остальные? — Траск оживился. Ему не приходило в голову, что этих людей можно использовать… Точнее, такая мысль была, но в свое время они с Андрэ пришли к выводу, что это рискованно. Слишком непредсказуемый талант.

— Закончился материал. — он слегка повернулся и бросил виноватый взгляд на хозяина. Траск кивнул. Он прекрасно понял, что хотел сказать Андрэ. — Я совершил ошибку, сэр. Выбрал не тех людей. Понимаете, я не хотел привлекать внимания к проекту….

— Давай без подробностей! — прервал Траск. — Ты сказал, никого не осталось?

— Нет, сэр. Один есть. Тот самый старик.

— Я не о том! Ты узнал что-нибудь? Как им удается выигрывать? Делать что-то такое, чего не могут другие?

— Это очень сложно, сэр. Есть несколько гипотез…

— К черту гипотезы! Это какие-то фокусы, я уверен. И я хочу знать, как они это делают! Набери новый материал и продолжай! Мне нужны результаты.

— Да, сэр. Я этим займусь. Использую выкладки Удильщика…

— Без подробностей, я же просил! Это твой проект, Андрэ. Раньше мне никогда не приходилось сожалеть о том, что я тебе доверяю!

Я сделаю всё, что от меня зависит, хозяин.

ГЛАВА 13

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

— С вами всё в порядке?

В плече стреляло так, что я решил — руку к свиням оторвало. Наконец-то.

— Кажись, да. Помогите выбраться.

— Дверь заклинило, сейчас топорик принесут. Что же вы… Спите за рулем?

Когда отжали дверь, я кое-как выбрался и огляделся. Желтого жучка не наблюдалось — успел улизнуть, шустрик… А над душой стоял молодой, но уже толстомордый представитель дорожной службы.

— Кто-нибудь еще пострадал?

Достав платок, я начал отряхиваться. Подморозило, грязи на дороге и нет почти.

— Да нет, слава богу. Но ремонт вам, господин хороший, в копеечку влетит…

— Ладно, лишь бы все живы…

— Протокол будем заполнять?

Я уставился на инспектора, как на идиота.

— Разумеется! — и показал свое удостоверение. Парень взял под козырек.

— Простите, товарищ… господин полковник… Не признал.

— А тебе и не положено. Так что оформляй, честь по чести. Потом проверю.

Отвернувшись, я отжал капот, и, плюнув на пальто, полез смотреть. Всё в порядке… Колодки? Да нет, ерунда.

По спине пополз противный холодок. Может, здесь собака и порылась? Кто-то охотится на сотрудников Управления? И еще в мыслях вертелось что-то из досье Мерфи… Помниться, там тоже кто-то в столб врубился. Совпадение?

— Михалыч! Адрес нашел?

— Нашел. Левая какая-то контора, на самом деле. Типа, страховая. Они справку и выписали… Я тебе звонил.

— Прости, не услышал. Я тут в аварию попал.

Повисла пауза. Наконец Михалыч спросил:

— Цел?

— Так, ободрался немножко. До свадьбы заживет.

— Понял.

Голос у Михалыча сразу изменился. Про свадьбу — это был наш с ним код: переходим, мол, на осадное положение, потому что доверять больше некому…

Домой нельзя. Если авария — это покушение, то и дома могут ждать. Ладно… Надо узнать: каким образом отключили тормоза? С тем хмырем, что вчерашнее заключение лепил, я теперь совсем по-другому побеседую. Несчастный случай, как же… Кремлева убрали, к бабке не ходи! Значит, за мной тоже следили. Или в Управлении — крыса. Всякое бывает.

— Машину заберут на нашу штрафную стоянку, проведут экспертизу…

— Экспертизой я сам займусь.

— Но… Это против правил! Вы же сами сказали…

— Оформляй! И укажи, что пострадавший обязуется явиться по первому требованию и предоставить независимое экспертное заключение. Насколько я помню, это правилами допускается.

— Но вы же, извините, не пострадавший! Вы же сами всех давить начали!

Вот в чем дело! Со стороны, значит, выглядело, будто это я сбрендил, вырулил на встречку… Он поэтому и рапорт писать не хотел! А что? Костюм приличный, стрижка модная — штук пятьдесят с меня срубить можно, как с куста… Ничего, перебьется.

— Кто кого давил, эксперты разберутся. Так что… Если у тебя всё готово — давай подписывать и честь имею. Недосуг…

АЛЕКС МЕРФИ

— Эй, просыпайся.

— Сколько прошло времени?

— Не знаю. Часа два.

— Ого… Всё тихо?

— Как будто. Пойдем, сейчас будет наш поезд.

Я с усилием потер лицо. Помотал головой, встал — в груди сразу забулькало. Еле сдержал очередной приступ кашля.

— Боюсь, у меня не получится запрыгнуть на ходу…

— Не ссы. Я билеты купила.

— Ты что, выходила? А документы? Деньги?

— Интернет, дубина. Всё просто.

— Я тебе отдам…

— Ой, заткнись. Вот, намотай мой шарф, спрячь лицо. Погнали…

…Она взяла билеты в двухместное купе. Как только я увидел застеленный колючим одеялом матрац, не раздеваясь, рухнул лицом вниз, с облегчением расслабляясь.

— Знаешь, я тут подумала: тебе и вправду стоит улететь. Во избежание.

Так не хотелось разлеплять веки…

— И каким образом? — промычал, не открывая глаз.

— Я пошарила по друзьям. У одного моего знакомого есть приятель, у которого двоюродный брат служит в военной части, под Смоленском. Нужно туда добраться. У них — транспортные самолеты, а военную технику не досматривают. В Америку, конечно, не попадешь, но из страны вывезут. У тебя сколько-то денег есть? А то они дорого берут.

— Хватит. — было еще несколько анонимных счетов… — Долго туда ехать?

— До Смоленска — пять часов. Ну и там…

Дальше ничего не помню.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Узнав адрес вчерашнего горе-эксперта, поймал такси. Выбрал старый потертый седан. Добрался без происшествий. Только у подъезда вспомнил, что сейчас — середина дня, он же на работе… Но вовремя сообразил, что сегодня — суббота. Выходной.

После мучительно долгого ожидания к двери всё-таки подошли. Я показал удостоверение.

— Кто… Как… Как вы меня нашли?

Очкарик протирал мятое личико, обрамленное скудной бороденкой. Были на нем растянутые треники и огромная майка. Толкнув парня в цыплячью грудь, я шагнул в квартиру, закрывая за собой дверь.

— Спокойно! Командовать парадом буду я!

После аварии на меня нашел злой, веселый кураж. Или я их, или они — меня. Третьего не дано.

— Итак, уважаемый э-э-э…

— Максим Ванадиевич…

— Максим. Сейчас вы мне подробненько расскажете, как вчера оформляли заключение о состоянии автомобиля Кремлева, Константина Петровича. Помните такого?

— Да никак не оформлял! Написал, что велели, и вся недолга! — парень сплюнул в раковину, пустил струю воды, стал плескать себе в лицо.

Я оторопело упал на табурет. Кухня была маленькая, но уютная и чистенькая. Занавесочки, фиалки на подоконнике… И тут послышался детский плачь, приглушенный дверью. Мне стало не по себе.

— Простите, Максим, я как-то не подумал… — я кивнул на дверь в комнату. — Может, поговорим на улице?

— Его убили! Убили, понимаете? — он сорвался на крик, но шепотом, что было особенно страшно.

Мой кураж куда-то исчез. Твою дивизию! А ведь кто-то мог наблюдать, как я вхожу… Перед глазами потемнело. Сидя в чужой крошечной кухне, слыша плачь младенца, я вдруг пришел в себя.

Кремлева убили, на меня устроили покушение. Парнишку запугали, чтобы дал липовое заключение. Возможно, так же поступили и с патологоанатомом, делавшим вскрытие и подтвердившим диагноз внезапного инфаркта, и даже с супругой…

Что теперь с парнем-то делать? Негоже его подставлять.

— Слушай, извини, что я вот так. — он дернул плечом.

— Самому тошно. Не терял он управление… — он налил себе воды из-под крана, выпил, дергая тощей шеей, затем присел на табурет.

Наконец, собравшись с мыслями, я предложил:

— Рассказывай: как всё было на самом деле, кто тебя припугнул… А я разберусь. Гарантирую, тебя не тронут. Даже с работы не вылетишь. Ты же понял, кто я такой?

Если я и приврал, то Господь меня простит, самую малость. Я действительно сделаю всё, чтобы парень не пострадал. Но ответы нужны прямо сейчас.

— Я-то понял. Но вы сами-то в курсе, на чей хвост наступаете? Мне-то что? Ну, дадут пару лет. А вот вам…

— Что ты имеешь в виду? — я потер ушибленное в недавней аварии колено.

— Что вам это может сильно отрыгнуться. — губы парня подергивались.

— Ну-ка, давай с этого места поподробнее. Почему именно мне, но сначала — каким боком здесь ты!

Он помолчал, как будто прислушиваясь. Затем сказал тихо:

— Да хакер я. Хороший, между прочим. Есть за мной кое-что — так, давние делишки… Кто-то из своих сдал, вот меня на крючок и посадили. А у меня жена, мелкий… — он кивнул в сторону двери. — Я сразу сказал, что авария липовая, но они надавили. Принесли готовые бумаги, пришлось подписать.

— Хакер, говоришь… — я пока не улавливал связи.

— Автомобиль Кремлева — последней модели. Самая современная электронная начинка. «Умный софт». Кто-то захватил управление извне и бросил тачку на столб.

Я моргнул. Снова вспомнил недоброй памяти мистера Мерфи…

— Это как?

— Дырки в коде. «Уязвимость нулевого дня»… Благодаря такой «дырке» он и перехватил управление машиной.

— Извини пожалуйста, «он» — это кто?

— Ну, полагаю, какой-то хакер…

— Это что, так сейчас модно развлекаться? Любой проныра может устроить апокалипсис на Кольцевой, перепрограммировав тачки?

Мне стало страшно. Если и такое уже возможно…

— Да нет же, нет… Это только звучит легко. — он потеребил бороденку. — На самом деле, никому из наших нереально такое провернуть. Нужны огромные вычислительные мощности, чтобы отыскать уязвимость. Иногда, конечно, везет — случайно натыкаешься на такую лазейку, а потом доишь… Но это бывает очень, очень редко. Я со всей ответственностью могу гарантировать: машина Кремлева — не тот случай. Там работал настоящий мастер, и не один.

— Значит, Кремлева убили… Кто? И почему тебе запретили копать?

— Кто убил — не скажу. Я ж не сыщик… А вот почему дело хотят замять — элементарно. Нашему шефу позвонили из «Тойоты» и посулили какие-то невообразимые блага… Судите сами: если станет известно, что «Тойоту» можно взломать? Это же миллиарды денег! Хакеры иногда так и делают: находят изъяны программного кода, устраивают показательную диверсию, а потом требуют с производителя мзды… Но думаю, автомобиль Кремлева — не тот случай. Не вписывается…

— Ну да, ну да… Значит, ты точно уверен насчет «Тойоты»?

— Они готовы господу богу взятку дать, лишь бы ничего не вылезло…

Я задумался.

— Вот еще что: пока я ехал к тебе, у моей тачки тормоза отказали. Машина той же марки. Их оптом на Управление закупали…

— Значит, вас тоже хотят убить.

Когда это прозвучало из чужих уст, да еще в такой обыденной обстановке, меня наконец-то проняло. Стало жарко, я полез в карман за платком. Не нашел. Вспомнил, что вытирал им руки после аварии, затем чистил пальто…

— Вот что: я сейчас пойду, и позвоню кому надо. Тебя больше не тронут. Но на всякий случай: ты мне ничего не говорил.

— Спасибо, конечно. Только я всё равно уволюсь. Противно…

Ух ты! Парнишка-то принципиальный!

— Тебе спасибо. И еще, Максим… Раз ты всё равно увольняешься… Может, на меня поработаешь? Покопаешь в этом направлении, выяснишь, что да как? Я в долгу не останусь.

— Ладно. — он выглядел так, будто я ему шоколадку предлагаю.

— Хотя нет, не надо. — я вспомнил о ребенке. — лучше вали из города. Во избежание.

— Семью я к матери в деревню отправлю. У мелкого — аллергия на всё подряд, ему в городе вредно.

Я внимательней оглядел хакера Максима Ванадиевича.

— Ты же понимаешь, что влезаешь в неприятности?

— Кто-то же должен? А всю жизнь с оглядкой на шантажистов жить…

— Дело твое. Хотя — уважаю. — я поднялся. — Семью вывези, жилье смени. Есть где перекантоваться?

— Найду. И вам, уж простите, не скажу. Сам вас найду.

— Добре. Главное, рой.

— Нарою, не беспокойтесь. Меня эти уроды тоже достали.

Выйдя из подъезда, я сломал телефон, выгреб потроха и разбросал детальки по сугробам.

А потом поехал к Лильке. Отца втягивать не хотелось, а о ней, кроме Михалыча, никто не знал… Руку дергало, а Лилька умеет делать удивительный массаж…

По дороге попросил остановить возле супермаркета. Во-первых, негоже являться к любимой женщине с пустыми руками, а во-вторых, купил новый телефон. День-два попользуюсь, потом еще что-нибудь придумаю.

Вставив новую карту, набрал Михалыча, объяснил про парнишку-хакера и попросил найти кого-нибудь, чтобы присмотрели. Во избежание.

Потом позвонил отцу:

— Привет, па. Прости, сегодня — никак. Да, новый номер. Я машину разбил. Не справился с управлением. Да движется дело, движется. На всех парах… Пытаюсь разобраться. Разумеется, не оставлю.

Отец — человек аналитического ума. Он прекрасно всё поймет.

* * *

Кое-как ухватив одной рукой коробку конфет, вино и букет роз, поднялся на Лилькин этаж. Плечом позвонил в дверь. Каждый раз дух захватывает, когда её вижу… И всё думаю: что она во мне нашла?

— А я решила, что ты новую любовницу завел.

— Ага. Работа называется. У нас там…

— Да, я слышала. Соболезную. Хороший был человек?

Я удивился. Никогда она не интересовалась моими делами. И меня это полностью устраивало.

— Откуда ты узнала?

— Новости, Воронцов. Иногда я включаю телевизор.

— Ах, да. Прости. Я забыл, что бывает на свете такой волшебный ящик с картинками.

— Бедненький. Ну проходи, мой руки, я тебя кормить буду…

В Лилькиной уютной кухне, рядом с супницей, из которой пахло чем-то аппетитным, казались очень далекими и смерть Кремлева, и Лубянка с её специфической действительностью, и даже сегодняшнее покушение.

ГЛАВА 14

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН

Заметив на обочине торговца горячими сосисками, он приказал остановиться. Андрэ, ничего не спрашивая, открыл дверь и поставил ногу в разношенном мокасине, с ярко-розовой подошвой, на тротуар.

Наблюдая через стекло, как секретарь, в своей обвисшей шляпе и тяжелой крылатке, грузно идет по тротуару, Траск думал, что его помощник напоминает оплывшего снеговика. Вот он приближается к продавцу и терпеливо ждет, когда его обслужат. Сосисочник прекрасно знает, чего хочет этот вежливый господин, и улыбнувшись ему, как старому приятелю, сноровисто укладывает еду в бумажный пакет. Чистые детские глаза Андрэ внимательно следят за окрестностями, а пухлые руки никогда не находятся слишком далеко от кобуры с автоматическим Смит-и-Вессоном, скрытой широким плащом…

Следующая остановка перед въездом на Лондонский мост. Траск успевает доесть всё, что было в пакете: сосиску в тесте, щедро сдобренную горчицей и майонезом, жареные кольца лука, картофель — в детстве ему не были доступны эти простые удовольствия. Только овсянка — как правило, холодная и липкая, сухое печенье, пережаренный стэйк из дешевого мяса, жидкий чай…

Мать любила мыльные оперы. Ей нравилось наблюдать за перипетиями жизни вымышленных аристократов. Она копировала их речь, прически и макияж героинь, и заставляла маленького Джона вести себя так, будто он родился в роскошном дворце… Про уличную еду, хрустящую, зажаренную до румяной корочки, она всегда говорила, что это недостойно. Недостойно чего? — спрашивал сын, едва поспевая за ее размашистым шагом. — Просто недостойно. Нужно знать себе цену, знаешь ли… — он как наяву представлял ее хриплый от табака голос.

…После того, как следы пиршества были удалены, лимузин остановился. В салон неуверенно заглянул человек, терпеливо ожидавший на тротуаре, под порывами промозглого ветра и моросящим дождем. Поправляя сползающие с влажной переносицы очки, он ухватился бледными пальцами за край двери и вопросительно посмотрел на Траска. Дождавшись кивка, скользнул в салон и устроился на узеньком откидном сиденье, стараясь занимать как можно меньше места.

— Как ты думаешь, Андрэ… — начал Траск, будто не замечая пассажира. — Почему не сработала поистине грандиозная рекламная компания, которую поручили мистеру Беннету? Может, потому, что она не была столь уж… великолепной?

Траск уже забыл, что лично одобрил все мероприятия, и даже, в пароксизме щедрости, выдал премию исполнителям… Андрэ, зная манеру хозяина разговаривать с подчиненными, реагировал лишь пожатием тяжелых плеч.

— Мы действовали по вашим указаниям… — проблеял пассажир.

Если бы Беннет начал с признания вины и просьб о прощении, Траску бы это быстро наскучило, но подчиненный допустил промах, и Андрэ испугался, что теперь беседа затянется.

— Через тридцать минут мы должны быть в Хитроу… — напомнил секретарь.

Он прекрасно знал о манере босса развлекаться, и ничуть не возражал, когда не сам служил предметом насмешек и издевательств. Но сейчас действительно не было времени. Андрэ знал, какой тон нужно взять, чтобы отвлечь Траска. Экзекуция подчиненного могла затянуться надолго, а самолет четвертый час стоит на полосе. Каждая минута обходится в огромные суммы, а расходы потом спросят с него…

— Поговори с ним ты, Андре. — Траск внял намеку и со вздохом отвернулся к окну.

Помощник кивнул.

— Мистер Беннет… — начал он не оборачиваясь, уверенный, что тот ловит каждое слово. — Вы должны действовать таким образом…

Секретарь дал четкие инструкции по исправлению ситуации, сложившейся в средствах массовой информации, и связанной, как Андрэ был уверен, все с теми же непредсказуемыми личностями, что вредили осуществлению Плана. Траску о своих умозаключениях он говорить не стал: хватило истерики после новостей с фондового рынка и аварии с танкером.

Мистер Беннет выслушал указания и задал несколько толковых уточняющих вопросов. Андрэ еще раз убедился, что нанял правильного человека — с гибкой совестью, беспринципного и умеющего держать язык за зубами… Затем клерк неловко поклонился затылку Траска и выскользнул из салона под дождь, напоследок послав благодарный взгляд в спину Андрэ. Мистер Беннет прекрасно понимал, что только благодаря помощнику избежал жестокой порки.

— Почему ты не дал мне спустить пар на этом недотепе, Андрэ? — спросил Траск, как только пассажир оказался на улице.

— Я уже говорил, хозяин. Встречи в Нью-Йорке нельзя больше откладывать, да и пилоты ждут несколько часов. Скоро администрация аэропорта перестанет потакать нашим желаниям…

— Ну, так купи аэропорт, и делу конец!

Почувствовав в голосе Траска капризные нотки, Андрэ с сожалением убедился, что приступ еще не миновал. «Надо было дать ему спустить пар…» — подумал он.

— К сожалению, это невозможно. — он подбавил в голос просительных интонаций. — Акциями владеет государство. Они не хотят передавать контроль частным компаниям.

— Надо положить этому конец! — Траск нетерпеливо дернул ручку бара и вытащил пакетик чипсов. — Мы не должны мириться с этим в собственной стране! Разве я не являюсь самым богатым гражданином Англии?

— Разумеется, сэр.

На сей раз Андрэ специально сделал упор на аспекты, больше всего раздражающие Траска. Это его отрезвит и направит энергию в более продуктивное русло…

— Едем в Хитроу! В конце концов, не могут же пилоты ждать вечно… Это слишком дорого обходится! Вечно ты отвлекаешь меня по пустякам.

Андрэ повинно склонил голову, как будто не он только что уговаривал Траска взять себя в руки.

Перед самым аэропортом на телефон Андрэ поступило сообщение. Просмотрев его, он бросил несколько слов водителю и начал медленно, как танковая башня, разворачиваться к Траску. Тот сразу почуял неладное. Отбросил полупустой пакетик, и жареная картошка рассыпалась по сиденью.

— Что? Что опять случилось?

— Аэропорт закрыт, сэр. Штормовое предупреждение, приближается ураган. Все вылеты отменены.

Он ожидал новой истерики, неуправляемой эмоциональной бури под стать той, что начиналась за окнами лимузина. Но Траск только рассмеялся.

— Это судьба, Андрэ! Пока мы не разберемся с текущей задачей — ничего у нас не получится.

— Не думал, что вы такой суеверный, хозяин.

— Да причем здесь суеверия? Очнись, Андрэ! Нас намеренно тормозят, разве ты не видишь? Те самые люди! Ты отдал распоряжения на их счет?

— Делаю всё возможное, но это не так просто. Удильщик не справляется…

Траск его уже не слушал. Увлеченно просматривая ленту новостей в телефоне, он то и дело откусывал от огромной шоколадной плитки.

— О! Смотри-ка! В «Аннабельс» вечеринка! Деметра тоже будет — так написано в ее профиле… Вместе с женихом.

Последнее слово далось чертовски трудно. Но ничего… Он еще посмотрит, кого завтрашние газеты нарекут суженным Деметры Каталиадис!

— Едем туда! — Траск бросил шоколадку и стал поправлять прическу и галстук, глядя в откидное зеркальце.

— Может не стоит, сэр?

Еще чего! Я покажу им, что значит быть Джоном Траском! Нужно только подготовиться…

ГЛАВА 15

АЛЕКС МЕРФИ

Решил проснуться, пока не лопнул мочевой пузырь. Было жарко. Я так сильно мерз в последнее время, что это было даже приятно. Сел, и удивленно вытаращил глаза.

Маленькое окошко под низким потолком, из него идет раскаленный белый свет. Стены — в трещинах, похожих на черные молнии, подо мной — тонкая плетеная циновка. В руку вставлена толстая игла, от неё — прозрачная трубка к бутылке, прицепленной к гвоздю в стене. Что в бутылке — непонятно, этикетка, по-моему, на арабском. Потянулся, чтобы вытащить иглу…

— Я бы не советовал, молодой человек. У вас сильное обезвоживание.

Фигуру в углу я сначала не заметил. Серая роба, серые, будто присыпанные пылью, волосы, серые лицо и борода… Он почти сливался со стеной.

— Очень хочется в туалет.

Человек поднялся, подошел.

— Это можно. Отправление естественных потребностей — единственная привилегия, что нам с вами осталась.

Характерный семитский нос, могучая, наполовину седая, борода… Печальный взгляд библейских глаз. Он протянул мне пустую пластиковую бутылку.

— Кто вы? — брать бутылку я не спешил.

— Ой, я вас умоляю… Стесняетесь? Ну, у каждого свои причуды. Извольте: Кидальчик. Мошенник — кидала. К вашим услугам. С кем, в свою очередь, имею честь?

— Алекс Мерфи. Преподаватель английской литературы.

— Страсти какие! Ну да ладно… Можете спокойно писать. Берите!

Он помахал у меня перед носом бутылкой.

— А… По-другому… Никак?

— Ну что вы как младенец! Не Палас-Отель, как видите. Успокойтесь, я не буду смотреть… Ну, вот так-то лучше. Полегчало? Поздравляю. Потому что больше — не с чем.

Я огляделся еще раз. М-да… Похоже, Кидальчик прав. Железная дверь, ни ручки, ни замочной скважины; на единственном окне — толстая решетка… Пришло на ум полузнакомое слово: зиндан.

— Где мы?

— А вы не в курсе? Ах да, вы же были без сознания… Сильно сопротивлялись?

— Не знаю. Так где мы находимся?

— В Сирии. Это крепость ашарванов.

Я порылся в памяти. Ничего. Какие ашарваны? Когда я умудрился насолить и им тоже? Не понимаю…

— Простите. Мне это ничего не говорит.

Мой собеседник, — или сокамерник? — взмахнул руками, выражая удивление.

— Ну как же… Пророк Зороастр! Закон вселенской гармонии… — мне стало не по себе. Только сумасшедшего сейчас не хватало. — Эти милые люди имеют своей целью истребить абсолютное зло…

В голове начинало звенеть. Пот тек по лицу, по шее, по спине — как будто в бане. Сознание путалось. С трудом сфокусировал зрение на собеседнике.

— Простите. Совсем ничего не понимаю.

Я облокотился о стену. Она была горячая, как печка…

— Вы разрешите? — Кидальчик жестом показал, что хочет сесть рядом. Я вяло кивнул. — Премного благодарен.

Он устроился, подобрав ноги по-турецки, осторожно поправил трубку от моей капельницы. Пахло потом, какой-то пряной едой…

— К жаре можно привыкнуть. — сказал старик. — Просто расслабьтесь.

— Давно вы здесь?

— Три месяца я не видел ни одной живой души. Кроме тюремщиков, разумеется. Но счесть их «живыми душами» — сильно погрешить против истины.

— Это тюрьма?

— В некотором роде… — он неопределенно махнул рукой. Кисть была изящная, ухоженная, с чистыми ногтями. Проследив мой взгляд, старик пояснил:

— У них — пунктик на чистоте. Омовение — два раза в день. А бриться не дают… — и он с остервенением почесал шею под бородой.

— Со мной была девушка. — Кидальчик тяжело вздохнул.

— Девушка… Девушка — это плохо. Впрочем, я никого не видел. Красивая? Хотя… — оборвал он сам себя. — Здесь это совершенно не важно.

— Думаете, её тоже взяли в плен? — он пожал плечами.

— Могли продать…

Я ничего не понимал. Ущипнул себя за бедро, изо всех сил. Не помогло… Последнее, что помню: мы с Ассоль садимся в поезд. Она что-то говорила про военную базу… Почему вдруг — Сирия?

…не так плохо. — Кидальчик продолжал говорить. — Голодом не морят, даже гулять водят — по ночам… — он как-то нехорошо усмехнулся.

— Если вы ни с кем не разговаривали, с чего вы взяли, что это Сирия?

— Из положения звезд на небе.

Я удивился. Сколько людей умеют вычислять географическое положение по звездам? По-моему, для этого нужны инструменты… Телескоп? Секстант, астролябия?

— Зачем мы им?

— Хороший вопрос… — он снова почесал бороду. — За всё время меня несколько раз просили показывать фокусы.

— Причем здесь фокусы? — я начинал злиться.

Складывалось впечатление, что он меня разыгрывает. Или мистифицирует… Даже не знаю. Бред какой-то.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

…Явившись в Управление, застал кучу незнакомцев в мышиного цвета костюмах и с скорпионьими повадками. Может я и преувеличиваю, но — самую малость. Очень они мне не понравились. Лазают, вынюхивают… Сразу муравьи под кожей забегали.

По кабинету Кремлева расхаживал тип в погонах. Генерал-полковник… О как! Рука рефлекторно дернулась отдать честь, но я опомнился. Остановился на пороге, не зная, как дальше себя вести.

— А вот и товарищ Воронцов! — мне радушно, по-хозяйски протянули руку. — Проходите, рассказывайте, что тут у вас и как…

Его панибратский тон мне не понравился.

— Э… С кем имею честь?

— Мне говорили, что вы далеки от наших кулуаров… Генерал-полковник Кузнецов! Ваш новый шеф.

— Очень интересно… Мне об этом никто не говорил…

Я точно знаю, что на этот счет решение еще не принято. Отец обещал держать в курсе.

— Всему свое время, батенька, всему свое время! А о том, что Кремлев, Царство ему Небесное, — он напоказ, щедро перекрестился, — прочил на это место вас, юноша… Вы же должны понимать! В Управлении — всего ничего. Опыта, окромя боевого — кот наплакал… Вот, подрастете, поработаете под моим чутким руководством, так сказать… Тогда и посмотрим.

Говорил он грудным, бархатным голосом, растягивая слова, не повышая тона — прямо барин, снизошедший до разговора с челядью. Ну что ж…

— При всем уважении, гражданин Кузнецов, не вижу смысла вам потворствовать. Я не знаю вас лично, не вижу вашего разрешения находиться на объекте… — я скроил самое казенное выражение лица, какое смог. — Потрудитесь объяснить, по какому праву вы здесь распоряжаетесь?

Он меня разозлил. Налетели стервятники… Не отдам! Горло грызть буду…

Мое заявление восприняли оскорбленно:

— Я не понял: вы что, господин Воронцов, возражаете? — как Карлсон, у которого банку с вареньем отбирают. Цирк…

— Как временно исполняющий обязанности, приказываю немедленно очистить помещение до дальнейших распоряжений!

Генерал-полковник изволили побагроветь и даже начали брызгать слюной.

— Мальчишка! Как ты смеешь со мной так разговаривать!

— Очень даже смею, любезнейший э… Как вас там? Вот вы про мой боевой опыт припомнить изволили…

Я намеренно взял развязно-хамский тон. Нарывается — пусть получает. Мне действительно хотелось кого-нибудь убить. Так, чисто для разрядки…

— Но… Илья Романович… — Генерал вдруг сбавил тон и заговорил обиженным, чуть дрожащим голосом. — Вы же понимаете… Кто-то же должен, в самом деле… Не думаете же вы…

— Илья Романович, доброе утро. — вошла секретарша. — Какие на сегодня распоряжения?

Я плотоядно улыбнулся.

— Рита Павловна! Э… Напомните, не поступали ли указания о вступлении в должность начальника нашего Управления некоего генерал-полковника Кузнецова?

Секретарша скользнула рыбьим взглядом по генералу.

— Никак нет, Илья Романович. Ничего такого не было.

Как она это сказала! Такой голос можно резать на кусочки, и кидать в бокалы с виски, вместо льда.

Генерал-полковник заметно сдулся. Значит, просто разведка. Пришел кабинет примерить, заодно гонору напустить, заручиться поддержкой…

Я с доброй улыбкой посмотрел ему в глаза.

— Коли так — не смею задерживать, э-э-э… товарищ Кузнецов. До особых распоряжений. Как только поступят — милости просим. Или уж мы к вам… По своей, так сказать, части. — я нагло и скабрезно подмигнул.

Рита Павловна гостеприимно распахнула дверь наружу.

Когда генерал вышел, эта железная леди повернулась ко мне и впилась прокурорским взглядом. От вчерашней растерянности и бледности не осталось и следа. Собрана, деловита… Дядя Костя упоминал: они вместе уже лет двадцать работают…

— Вы хорошо держались, Илья Романович. Продолжайте в том же духе: желающих налетит много. Извольте соответствовать.

— Есть сэр! То есть, мэм! — я вытянулся во фрунт и щелкнул каблуками.

— И не ерничайте. Вам это не к лицу. Кофе изволите? Сливки, сахару три ложечки?

— Будьте любезны.

— Сей секунд.

Я сел за стол, и обхватил голову руками. Что это сейчас был за цирк, кто-нибудь мне объяснит? Может, саму Риту и расспросить? Я так понимаю, она тут обладает недюжинным авторитетом… А Михалыч её вчера «Риточкой» обозвал. Кофе был хорош. Раньше мне на работе кофе не варили… И кружка большая — не то, что эти пижонские фарфоровые чашечки на один глоток.

Занялся бумагами. Теми, что вчера всучила секретарша. Признаться, сразу не смог уловить связь между необычным хобби дяди Кости и всеми этими покушениями, но в свете новейшей истории решил покопаться. Вдруг что-то проявиться? Хоть какая-нибудь зацепка, мелочь, которая поможет прояснить ситуацию.

Прошлой ночью я просматривал дела бегло, выхватывая из текста отдельные фрагменты. Сейчас решил почитать внимательнее…

И чем дольше читал, тем сильнее на моей распухшей голове шевелились волосы…

ДЕЛО № 39.

Айседора Эдуардовна Пеликан.

Профессия — медиум. Используя карты Таро, может в буквальном смысле «переменить судьбу» реципиента… А дальше — длинный перечень «перемененных»:

Популярный певец. Подвизался на подпевках в каком-то ансамбле, а потом раз — и звезда первой величины… Известный политический деятель — бывший школьный учитель; директор завода — бывший токарь-фрезеровщик… И несколько случаев с, так сказать, «обратным знаком»: известная балерина стала поварихой. Ну, алкоголизм излечивала — тоже, если подумать, перемена судьбы…

Погибла, выбросившись из окна при невыясненных обстоятельствах.

ДЕЛО № 52.

Зиновий Аскольдович Прощенко.

Инженер-конструктор, завод тяжелого машиностроения «Анжеромаш». Может сконструировать любой агрегат, пользуясь только лишь карандашом и бумагой. Все расчеты проводит «в уме», чертежи рисует от руки. Точность феноменальная.

Зиновий Аскольдович утром одного прекрасного дня пришел на работу, поднялся в свой кабинет, по пути здороваясь с сотрудниками, заказал крепкого чаю и закрыл за собой дверь. Больше Прощенко никогда не видели. По предположениям — похищен.

ДЕЛО № 67.

Матвеев Андрюша. Шести лет. Гениальный музыкант. Один раз взглянув в ноты, мог исполнять сложнейшие фуги Баха, укрошая их собственными импровизациями.

Пропал без вести. По предположениям — похищен.

ДЕЛО № 93.

Кацман Александр Наумович.

Гениальный математик. Лауреат Филдсовской премии…

Является членом пацифисткой организации «Менора». Предположительно, но не доказано — агент «Масада»…

В России зарабатывал на жизнь мелким мошенничеством при игре в карты. Известен в определенных кругах, как Веня Мудрик, он же — Моня Кидальчик.

Пропал без вести.

Это было самое свежее дело, Кацман пропал около трех месяцев назад…

ДЕЛО № 84.

Рашид Сулейманович Калиев.

Консультант по экономическим и политическим вопросам.

У этого дела, — единственного, — не стояла пометка «пропал» или «убит». Был даже адрес в Москве…

Я находился в глубочайшем недоумении. Зачем мне всё это? Сумасшедшие медиумы, гениальные мальчики, математики, ставшие мошенниками… Что я должен с ними делать?

ГЛАВА 16

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

Загремел засов, вошли двое. На лицах — маски. Один держит поднос, второй — автомат.

Первый, поставив поднос прямо на пол, подошел ко мне. Проверил иглу, затем вынул из кармана другую емкость, подсоединил к капельнице вместо первой. Я попытался заговорить по-английски, но Кидальчик больно толкнул меня в бок, многозначительно пошевелив бровями.

От подноса пахло чесноком и мясом. Я непроизвольно сглотнул, в животе забурчало. Когда я в последний раз ел?

— Не надо с ними заигрывать. — старик водрузил поднос между нами на циновку. — Они этого не любят. — он раздвинул волосы на лбу и показал подживший рубец.

Похоже, в новом лекарстве было обезболивающее. Грудь больше не пронзало и не шла кровь горлом. От одного этого я приободрился, и стал не так мрачно смотреть на жизнь.

Положительный момент: ни американцы, ни русские меня здесь не достанут. Но чутье подсказывает, что всё не так просто… Надо расспросить Кидальчика. Если он здесь уже три месяца — наверняка что-нибудь знает. Может, станет ясно, кому я понадобился на этот раз…

…Капельницу меняли, зорко следя, чтобы я не вынул иглу. Как-то раз попробовал, ночью — тут же вошли охранники, один несильно стукнул прикладом по голове, другой грубо запихал иглу в вену. Значит, за нами наблюдают круглосуточно…

Я быстро шел на поправку: ребра быстро заживали и через несколько дней меня впервые вывели во двор. Была ночь. Оглушительно свиристели цикады, пахло пылью и раскаленным камнем. Дворик круглый, со всех сторон окружен покатой стеной с неровной кромкой. На стене, на фоне светлого неба, — черные фигуры часовых.

Не успел я как следует оглядеться, привыкнуть к темноте, как сзади набежал человек и молча выстрелил мне в голову пяткой. Я инстинктивно пригнулся и ударил в ответ. Даже порадовался разминке: в тесной камере было не развернуться…

На рассвете меня, полуживого, оттащили в подземелье, к горячему источнику. Во дворе осталось семь бесчувственных тел…

Через пару дней всё повторилось, только нападавших было девять. Умелые бойцы, но до тех, с которыми я дрался в Нью-Йорке или Москве, им было далеко. Я перестал справляться, когда количество противников перевалило за дюжину. От стольких не спасала даже моя хромая удача.

— Зачем это? — спрашивал я Кидальчика.

— Хотят определить пределы ваших возможностей.

— Но для чего? Гладиаторские бои?

…Это было бы проще всего… Я бывал неосторожен, и слава хорошего бойца так или иначе распространялась. В мире много азартных людей, делающих ставки на боях без правил. Меня мог продать Джафар — в отместку…

— Скажите, Алекс, а вы обладаете какими-нибудь необычными способностями?

Я насторожился.

— Не знаю, о чем вы говорите…

— Да ладно, мне вы можете сказать. Мы, так сказать, в одной лодке. — и он вытащил из кармана две игральные кости. Черные, с яркими белыми точками. Я подобрался.

При виде двух маленьких кубиков нестерпимо захотелось… Нет. Это провокация. Кидальчик может оказаться не тем, за кого себя выдает…

Как можно равнодушнее я проронил:

— Что-то настроения нет для игр…

— Да я и не прошу. Кости — не моё. Мне больше нравятся карты.

Всё это время он катал по ладони кубики. Сначала я не сообразил, в чем дело, но потом захотелось протереть глаза: вот кубики перевернулись несколько раз — на всех поверхностях были двойки. Еще один переворот — пятерки. Затем — шестерки…

— Как вы это делаете?

— А вы что — не можете? — притворно удивился старик.

— Так — нет…

Я прикусил язык.

— А как? — оживился он. Я промолчал.

— Вы думаете, я — засланный казачок. — он понимающе поджал губы.

— Вы еще и мысли читаете?

— Боже упаси! Это и так видно… Вам кажется, что я здесь, чтобы выведать ваш секрет.

— Откуда вы взяли, что у меня — секрет?

— Иначе бы вас здесь не было. Как, собственно, и меня. Я думал то же самое, так что — в расчете. Пока вас не стали мордовать почти каждую ночь…

— Вас тоже мордовали?

— У меня — другие таланты. Я же говорил.

— Как этот? — я кивнул на дайсы у него на ладони.

— Возьмите! — он подбросил их в воздух. Упали единицами. На всех гранях, что были видны. — Вам же хочется. Берите!

— Нет. Не надо…

Я отвернулся. Пот тек по бокам горячими струйками. Тошнило, кружилась голова. Несмотря на жару, меня колотило. Абстинентный синдром… Ломка, проще говоря.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Ближе к вечеру Рита принесла факс: просьба «пробить» по нашим каналам трех человек. Только фотографии — не имен, ничего… Мельком взглянув, я остолбенел. Первым шло фото Алекса Мерфи.

Вперил безумный взгляд в секретаршу:

— Рита Павловна! Кто дал задание?

— Отдел информационных технологий. У них какая-то новая программа. Представляете, сама вычисляет потенциальных преступников и выдает их фотографии. Остается только проверить.

Что-то в свете последних событий мне перестали нравиться информационные технологии…

— Попахивает нарушением прав трудящихся, не находите? Живет себе человек, и тут какая-то железяка решает, что он может совершить преступление. Что, сразу его хвать? А как же презумпция невиновности? Конституция, наконец?

— Они сказали, это эксперимент. Программа в процессе тестирования… — секретарша пожала плечами. — И потом, разве плохо, если преступления будут предотвращать, а не расследовать?

— Да как вы не понимаете?! Вот возьмут, и обвинят вашего мужа… Например, в краже. На основании компьютерных выкладок. Вам это понравится?

— К счастью, я не замужем.

— Вы во всех видите потенциальных преступников, да?

— Удивлена, что вы, Илья Романович, этого не делаете! При нашей-то жизни…

Я не стал спорить. Тем более, что на Мерфи у нас и так уже дело есть. Лучше самому сходить к информационщикам, пусть растолкуют по-человечески… Только завтра.

Взяв фотографии, решил-таки съездить к отцу. Вызвал Михалыча — пусть отвезет на своем драндулете. Он — человек старой закалки, не признает этих новомодных ЖПС — передатчиков и всяческой электроники. Ездит на Черокезе девяносто восьмого года с механической коробкой передач.

Надо бы и мне нечто подобное… А то на такси — всякий раз подставы бояться…

* * *

Когда выехали, уже темнело. Конец декабря — самые короткие дни. Новый год скоро… О праздниках думать не хотелось.

— Слышь, Романыч, хвост за нами.

Мы медленно двигались в сторону Кольцевой — не пробка, а так, — очередь. Я даже начал клевать носом, Михалыч меня разбудил.

— Уверен?

— Зуб даю. Черный Гелленд видишь? Я его давно приметил, сейчас на таких катафалках уж и не ездят почти. К тому же, лох… Идет, как приклеенный. Когда две, когда три машины пропускает, на дольше не отстает. Я ребятам позвоню?

— Звони…

Тоскливо уставившись в окно, я пытался разобраться в происходящем. Могут это быть субчики генерала Кузнецова? Могут… Но зачем? Подстроить очередную аварию? А кто сказал, что в первой виноват именно он? Твою дивизию! Со всеми этими загадками совсем забыл про хакера.

— Михалыч, как там наш Максимка?

— Ребята отзвонились: нормально всё. Жену с дитем на поезд пристроили, со скарбом помогли, а затем отпустили его чуток, чтоб не пугать, и проследили… На Череповецкой он.

— Вы что, сами ему помогали?

Я вспомнил, что парень не хотел говорить, куда отправит жену, где поселится сам…

— А ребята службой быта прикинулись. Машину подогнали, отвезли, проводили…

— Ты-то с ребятами как связываешься?

— Старые армейские рации приспособили. Шифрованная частота.

— Хитро!

— Фирма веников не вяжет.

Выехали на Кольцевую. Михалыч сосредоточился на дороге. Минут через десять пискнула рация, он перестроился в скоростной ряд и дал газу. Я посмотрел назад.

Давешний Геллендваген отжали к обочине две неприметные тачки, третья перекрыла мне обзор. Михалыч закурил, приоткрыв окошко:

— Через час будем знать: кто, откуда-куда-зачем…

— А о моей Тойоте что-то узнать удалось?

— Прокопьич говорит — ничего нет. То ись, хрен поймешь, почему тебя ухнуло…

Возможно, прав Максимка. Покушение через Интернет — новое слово в преступлениях…

ГЛАВА 17

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН

Почувствовав знакомый аромат, проснулся. Рядом с кроватью, на стеклянном столике, стоял серебряный поднос. Кофе, сливки, сахар в хрустальной вазочке.

«Старый добрый Андрэ»… — подумал Траск. Никому больше не удавалось сварить настолько густой, насыщенный напиток. Всё дело в терпении: только Андрэ мог в течении пятнадцати минут, не отрываясь, следить за кофейной пеной, регулируя температуру горелки. У него кофе не сбегал никогда…

Траск огляделся. Как он оказался дома, в своем номере? Почему не помнит предыдущего вечера?

— Андрэ! — эхо одиноко заметалось среди сверкающих панелей и полированных поверхностей.

Значит, помощник ушел. Знал, чем грозит пробуждение с похмелья… Приготовил завтрак и сбежал к своим кошкам.

Сев в кровати, Траск подложил под спину пару подушек, и потянулся за кофейником. Держа в одной руке чашку, другой открыл планшет…

Сегодняшние новости начинались с репортажа о вчерашней вечеринке, организованной его злейшим другом и завистником Стиви Броковичем, владельцем телекомпании. Той самой, где он давал интервью…

Траск вспомнил фальшивое сочувствие Стива, его притворные заверения наказать пройдоху-журналиста, столь неподобающе обошедшегося с его лучшим другом… Бессильную ненависть, что он в тот момент испытывал к телемагнату, можно было сравнить разве что с извержением Везувия.

Увидев следующую новость, Траск дернулся, как от удара током и пролил раскаленный кофе на шелковую пижаму. Не чувствуя ожога, впился взглядом в экран. Деметра! Девушка так и не пришла на вечеринку, хотя он и прождал ее весь вечер, бездумно слоняясь по зимнему саду, устроенному на крыше, под стеклянным куполом.

Бродя среди хищный мухоловок и тигровых орхидей, задыхаясь от душной влажности, он был готов визжать от злости, но вместо этого улыбался, флиртовал со светскими размалеванными куклами и отвечал на идиотские вопросы разных болванов. В конце концов, потеряв всякое терпение, он напился до беспамятства в компании Стива и нескольких его подружек — моделей…

Он перечитал заметку еще раз: Каталиадис-старший, находясь в своем имении на Родосе, объявил о скорой свадьбе дочери! Траск вскочил, и заметался в ярости по спальне. Какое коварство! Какое унижение! Пока он ждал ее на дурацкой вечеринке, Деметра находилась на другом конце света, в компании негодяя Мавридеса!

Эта вертихвостка предпочла ему, одному из величайших людей двадцать первого века, нищего как церковная мышь, докторишку, все достоинство которого заключается в высоком росте и аполлоновском телосложении! О женщины! Вам имя «Вероломство»…

Ломаной походкой Траск приблизился к огромному зеркалу — нескладная подростковая фигура в просторной пижаме, шея торчит из широкого воротника и кажется еще тоньше… И этот дурацкий хохолок на затылке!

Он попытался улыбнуться своему отражению уверенно и покровительственно, но перед глазами встал образ Мавридеса — загорелого, мускулистого… Оскалившись, Траск запустил в зеркало чашкой, вызвав лавину сверкающих острых осколков, перемазанных черной кофейной жижей.

Она пожалеет! Сучка пожалеет об унижении, которого он совсем не заслужил! Такая великая честь — стать родоначальницей новой правящей династии… И это — несмотря на не совсем безупречный генофонд! Она отвергла его — как те безмозглые шлюхи, что смеялись над ним в колледже…

Скольких он в последствии планомерно и целенаправленно, не оставляя ни единого шанса, низвел до уровня нищих, выпрашивающих подачки в благотворительных столовках, открытых на его, Траска, деньги? Да всех! Всех до единого, кто издевался над ним! Он уничтожил их всех! Даже ненавистный кампус, стены коротого видели его страдания, не избежал пожара, спалившего весь учебный городок…

Он докажет, что Мавридесу нужны только деньги и статус. Когда он пустит по миру папочку, ни один приличный дом не откроет дверей перед семьей Каталиадис. Когда докторишка бросит Деметру, наплевав на обязательства — так же, как поступила эта стерва с ним… Тогда она поймет, чего лишилась.

Он, конечно же, к этому времени найдет себе другую пассию… Не такую независимую и самостоятельную. Может, не столь ошеломляюще красивую, но… Он ведь владеет несколькими корпорациями, занимающимися биотехнологиями, так? В двадцать первом веке доступна любая внешность! Кроме увеличения роста на двадцать пять сантиметров — нервно дергая щекой, напомнил он себе. Но ничего… Этот день тоже не за горами. Он построит себе новое тело — совершенное, нестареющее…

А пока… Траск, на ходу завязывая галстук, вызвал машину. Ему всегда лучше думалось во время движения. Оставаясь в безопасности своего бронированного лимузина, он мог беспрепятственно наблюдать жизнь за окном. И этот несовершенный, нуждающийся в чутком управлении мир в самом ближайшем времени будет принадлежать ему безраздельно, без условий и оговорок!

Он, и только он станет властелином судеб миллиардов, их единственной надеждой и опорой. Когда взгляды всех без исключения землян обратятся к нему, моля о защите и покровительстве…

* * *

Некоторое время ушло на то, чтобы разобраться с данными, поступающими от Удильщика и других. Несколько дней Траск работал, в буквальном смысле, не разгибая спины, как в те времена, когда еще не мог нанять помощников. Времена изменились, но до сих пор возникали задачи, которые никто не мог решить лучше, чем он.

Игрок, Удильщик, Политик и другие за последние годы показали себя превосходно, собирая, сортируя и направляя поток данных во Всемирной Паутине так, как того хотелось ему, Траску. Они сталкивали между собой правительства, развязывали локальные войны, провоцировали террористические акции — словом, готовили необходимость, неизбежность создания нового порядка…

Много внимания уделялось формированию общественного мнения — социальные сети для этого подходили идеально. Траск сам изобрел первые из них, а остальные плодились и множились самостоятельно, только лишь увеличивая рычаги мягкого, ненавязчивого давления на население.

Прекрасные результаты дали программы по нивелированию ценности семейной ячейки, как социальной единицы общества, пропаганда однополых браков, насильно насаждаемая инфантилизация мужской части «золотого миллиарда» — Траску мешало пассионарное, переполненное тестостероном большинство, гораздо проще управлять мальчиками, так и не выросшими из коротких штанишек…

Интернет с его разнообразием предоставлял иллюзию свободы выбора, когда на самом деле, неосознанно, людская масса стремится к единообразию и пассивности. Инстинкт толпы, чувство локтя, защитный рефлекс…

Поработав с Удильщиком, Игроком и Политиком по отдельности, Траск наконец-то решил объединить их в единое целое, чтобы подготовить решающий шаг. Он знал, он чувствовал, что готов. В мире конгломератов данных, ассоциативных связей и модульных языков он чувствовал себя уверенно и свободно.

Отодвинув на задний план, перепоручив Андрэ и остальным другие дела, он погрузился в работу по созданию СПРУТа…

Ему нравился идейный смысл, вкладываемый в это название. Его новое детище протянет щупальца по всему миру, найдет лазейку в каждую защищенную систему, захватит управление спутниками и ядерными ракетами…

Начало безграничного могущества он заложит сейчас, запустив СПРУТ в Интернет. Никто не будет о нем знать, даже подозревать о его существовании! В то время как контроль над всеми, абсолютно всеми жизненно важными системами на планете наконец-то перейдет в его руки…

ГЛАВА 18

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Отец обрадовался. Облапил Михалычеву медвежью спину, затем потащил нас на кухню. В духовке что-то шкворчало, распространяя запахи. Я чуть в обморок не упал, честное слово! Вспомнил, что кроме кофе сегодня ничего не ел…

У отца всё было, как в армии: кухонная утварь выстроена по ранжиру, стулья — ровно, как на параде, посуда — геометрически точно по углам стола. Оживляла обстановку небольшая искусственная елочка с крошечными игрушками, притулившаяся на подоконнике.

— Фирменое мясо по-казацки! Да вы нас балуете, Роман Платонович. — отец польщенно усмехнулся.

После ужина Михалыч пошел смотреть телевизор, а мы устроились у камина. Отец — в своем любимом кресле-качалке, накрыв колени пледом, я — на полу, на толстом ковре… Откуда ни возьмись, появилась Анфиска и вспрыгнула к отцу. Он погладил её по пестрой спинке, кошка замурчала.

К горлу подкатил ком. Прямо до слез: березовые поленья негромко потрескивают, распространяя вкусный, знакомый с детства аромат, а за окном — снег… Это от усталости. Не спал толком вот уже несколько суток, всё время на ногах, да еще кудеса эти… Скорее бы всё закончилось. Тогда можно будет написать рапорт, сдать дела и махнуть с Лилькой на Байкал…

Я протянул отцу фотографии. Рассеянно перебирая снимки, он мельком глянул на Мерфи, отложил, и впился глазами в фото азиата.

— Это тебе Константин дал? — спросил он, сдвинув очки на лоб.

— Нет. Наши информационщики. У них новая программа: вычисляет потенциальных преступников. Хотел, кстати, с тобой обсудить правомерность…

— Очень интересно. — перебил отец. — Значит, Рашида в преступники записали… Программа, говоришь?

Я насторожился. Это имя мне уже попадалось.

— Ты его знаешь?

— Рашид Калиев. Консультант по инвестициям. Меня с ним Костя познакомил, несколько лет назад.

Я чуть не подскочил. Это имя было в папках!

— Вы во что-то инвестировали? — я постарался не выказать заинтересованности.

— Да нет, это так… Легенда. На самом деле, Рашид — самый удивительный человек, из тех, что мне доводилось встречать. Своего рода, гений.

Что-то часто мне в последнее время всякие гении попадаются.

— И что в нем особенного?

Я вспомнил, что в деле Рашида Калиева ничего такого не было. Только то, что он — консультант. Чертовщина какая-то, ей Богу.

— Во многое я тебя посвятить не могу… — отец снова напялил очки. — Однако скажу: никакой Рашид не преступник. Он помогал нам с Константином. Точнее, не так: это мы помогали господину Калиеву в его поисках.

Я присвистнул.

— Во что вы с дядей Костей ввязались?

— Да как тебе сказать… — он пожал плечами, задумчиво пошурудил кочергой в камине, поправляя дрова.

— Ну ладно, дядя Костя… Ты-то к ним каким боком?

— Да каким… — он снова пожал плечами, стараясь казаться равнодушным. — Скучно на пенсии.

Даже если ему что-то известно — сейчас не скажет. Он всегда так. Мать вот не выдержала: вечные тайны, недомолвки, секреты… Я вздохнул.

— Так что мне делать с этим Рашидом? Искать?

— Разумеется!

Я помолчал, а затем решился:

— Пап… ты веришь, что дяде Косте стало плохо за рулем?

Он несколько минут смотрел в огонь, поглаживая кошку, затем задумчиво произнес:

— В нашем возрасте чего только не бывает…

— Ну знаешь! — я вскочил. — За дурачка меня держите? Развели конспирацию…

Я надеялся, что хоть сейчас отец будет откровенен. И, признаться, его нежелание хоть как-то мне помочь, просто выбило из колеи.

— А вот и разберись! — вставать он не стал, но так зыркнул из-под бровей, что всякое желание воевать пропало. — Привык, понимаешь, на всем готовом. Теперь сам попробуй, каково оно.

— Извини. Я… не хотел. Просто… Никто ведь не верит, даже жена дяди Костина. У меня сложилось впечатление, что ей заплатили…

— А хоть бы и так. — он равнодушно пожал плечами. — Для тебя это что-то меняет?

— Да нет, конечно…

— Ну, вот и ладно! — отец поднялся, всё так же с кошкой на руках. — Езжайте. А то дорогу совсем заметет.

Взяв снимки, я сделал последнюю попытку:

— А этих ты никогда не видел?

Он пожевал губами, задержался взглядом на фото старика. Посмотрел на меня, снова на фото… Отец вел себя так, будто нас подслушивают — возникла такая мысль. Недоговаривает… Да что там! Просто отделывается общими местами…

— Разбирайся. Вода камень точит. — и всучил мне бумаги.

Он и в детстве моем так говорил. Приучал к самостоятельности.

На улице я всей грудью вдохнул свежий, морозный воздух, в голове прояснилось. Завидую отцу. Где-то… Живет себе на природе: тишина, покой… Всё, разберусь со смертью дяди Кости, и — на Байкал.

Отец вышел нас проводить. Я подумал, может, он на воздухе станет более откровенным.

— Кунсткамера какая-то… Они исчезают из-за своих талантов, правильно? Кому мог понадобился мальчик, играющий Баха? Или тетка-гадалка? Ладно еще, я могу понять похищение инженера-конструктора… И все пропали или убиты при загадочных обстоятельствах! Мерфи, например, — я потыкал пальцем в фотографию, — тоже как в воду канул. Всю Москву на уши поставили — впустую…

— Если б в этих делах не было рационального зерна, Константин ими бы не занимался. — тон у него был извиняющий. Словно отец сожалел, что это — всё, что он может сказать.

— Я пока ничего не понимаю.

— Это не страшно.

— Если разобраться: ну кому он нужен? Старый служака. Преданный, как пес… — я вновь стал рассуждать вслух.

— Может, как раз поэтому?

— Может. Не захотел отойти в сторону, отвернуться… Только уж больно мудрено. Атака на автомобиль. Причем такая, где не обошлось без суперкомпьютера. Кто может себе такое позволить? Какой-нибудь «Гугл»? Другая корпорация? Ну зачем какой-то корпорации дядя Костя? Может, разгадка где-то здесь? — я вновь помахал перед лицом отца фотографиями. — В остальном-то он был чист, аки ангел небесный…

— Работай, сынок. — отец похлопал меня по плечу. — Только аккуратно. Ваня за тобой присмотрит. — Михалыч важно кивнул.

С одной стороны — рой носом землю, с другой — будь осторожней… Я оскалился.

— Не доверяешь?

— Ну знаешь… — отец отвернулся. — Костя тоже был не пальцем деланный. Кадровый офицер!

— Да понял я, понял.

— Матери позвони. Волновалась.

— Есть, товарищ генерал.

— И в отставку подавать не вздумай. Зря, что ли, Константин тебя целый год натаскивал? — он как будто мысли мои прочел…

— А кого в шефья назначат, не слышал?

— Кузнецова в расчет не бери. Он — пешка. Крикун и фанфарон — никто его начальником Управления не сделает, не совсем же дураки.

Когда выехали от отца, за нами пристроились тусклые фары. Что, опять?

— Да это наши. — Михалыч мигнул аварийкой, нам мигнули в ответ.

Вот так теперь и придется: под охраной, на осадном положении… Чертовски неудобно.

— Михалыч, спрашиваю, как сыщик сыщика: ты преступления расследовать умеешь?

Тот сделал глубокомысленное лицо, попыхтел, и выдал:

— Ну, спервоначалу нужно определить мотив. Затем — заинтересованных лиц: кому это выгодно? Потом окажется, что убийца — совсем не тот, на кого все думали…

— Это ты из сериалов почерпнул?

— Гарднера почитываю. И этот еще… «Мальтийский сокол»… Дешиэл Хеммет! Ниро Вульф, опять же… Там всегда говорят: найди того, кому выгодна смерть жертвы.

Я потер лицо. После еды спать хотелось неимоверно, я был готов отрубиться прямо в машине. А еще говорят, с недосыпу человеческий разум приобретает кристальную ясность… Наверное, это не мой случай.

— Мою квартиру проверили?

— А то! Забыл сказать: там небольшая бомбочка была, детонирует, когда ключ в замок вставляешь.

— Ни хрена себе забыл! А если б я заявился?

— Дак ты ж со мной… Я хазу присмотрел. Перекантуемся…

— А твоя?

— В Симферополь отправил. К сеструхе, Новый год отмечать.

— Скандал был?

— Не то слово…

Михалыч невесело улыбнулся. Я знал, что его жена не одобряла мужниной работы. Мечтала, чтоб он вышел на пенсию и переселился на дачу. Огород, рыбалка, шашлыки…

Дочка выросла, замуж недавно пристроил, так что и Машу понять можно. Одиноко, муж скачет неизвестно где, еще и рискует, старый дурак…

— Слушай… — я знал, что он обидится, но не мог не сказать. — Ты не думал уйти в отставку? — искоса посмотрел на напарника. Михалыч только пожал плечами.

— Думал, конечно… Как не думать? Да и Машка всю печень выстригла…

— Ну и что?

— Дак поэтому и не уйду нипочем. Ты еще молодой, Романыч, не понимаешь. Дома засесть — это всё. Капец. Что мне там делать? Вязать учиться? Только и останется, что запить. Или помереть…

Я вспомнил, как мучился сам.

— Отец вон сидит, и в ус не дует…

Михалыч заржал, как конь. Я удивился.

— Знаешь что-то, чего не знаю я?

— Дак всё управление знает… Один ты не в курсе, занятой наш.

— Чего?

— На место Петровича твоего батю зовут.

Я молча обтекал. Так вот почему он не захотел говорить! Думал, я копытом бить начну. А действительно… В какие это ворота? Шеф-папаня, зам — сынок. Хотя… Можно и в смежную структуру перейти, и при делах остаться…

— Так что, на хату? — прервал мои размышления Михалыч. — Спать охота — сил нет.

— Только сначала в Управление. Папки заберу.

— Дак там же заперто всё… Что им сделается до утра?

— Во избежание.

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

…Когда я завел разговор о побеге, старик горько рассмеялся.

— Это пустыня, молодой человек. Припасы доставляют раз в неделю, на вертолете. Он всегда приземляется за стеной и никогда не задерживается дольше, чем на полчаса. К тому же, крепость — на скале. Как Аламут. Отсюда не убежишь…

— А кроме нас есть еще пленники?

— Были… Но сейчас, насколько могу предположить, никого.

— И… Куда они делись? — он посмотрел на меня, как на ребенка.

…Обычному человеку сбежать из крошечной крепости посреди пустыни — не реально. Но я — другое дело. С дайсами я смогу любое обстоятельство повернуть себе не пользу…

На следующую ночь, как только меня вывели во двор и оставили одного, я решил посмотреть, что находится там, снаружи. Может, всё не так безнадежно, как говорит Кидальчик. Ну что он видел, кроме неба?

Взбежав махом на стену по узкой, крошащейся лестнице, я задохнулся. Ночь была светлая, горизонт угадывался как зыбкая, колеблющаяся полоска. Всё остальное тонуло во тьме. Ничего. Ни одного огонька…

Набежали охранники, и грубо столкнули меня внутрь двора.

В следующие несколько ночей гоняли по «полосе препятствий» — иначе и не назовешь. Лабиринт: темно, под ногами — песок. Иногда попадаются камни — несколько раз больно ушиб пальцы. Из стен то и дело вылетают струи огня, копья, металлические шипастые сети, ножи… Как профессор археологии Индиана Джонс.

Я прыгаю, пригибаюсь, перекатываюсь, уклоняюсь… Но так ничего и не понимаю. С каждой ночью время прохождения уменьшается, но препятствий становится больше. Не уверен, что благополучно доживу до конца этих гонок. Но расслабляться не стоит. Во всяком случае, продержусь, сколько смогу…

— Берут измором. Ждут, чтобы вы начали «щелкать», как вы это называете.

— Для чего? Хотят использовать нас в военных целях? Не представляю, как…

Кидальчик пожал плечами.

— Месяц назад, незадолго до вашего появления, меня возили в подпольное казино. Одели, причесали, подравняли бороду и — повезли. На вертолете. С мешком на голове… Дали фишки, и сказали играть.

— В мешке?

— А? Да нет, мешок в помещении сняли…

— И что?

— Три миллиона евро. Не считая мелких брызг…

Он сказал это небрежно, но чувствовалась затаенная гордость.

— И часто вы так?

— Впервые. Я что, идиот? Если б я рискнул оперировать такими суммами без огневой поддержки, мой скелет давно сгнил бы на дне Витьбы! Я это к тому, юноша, что любой талант можно приспособить к чему угодно… Вот вы, друг мой, умеете выстроить события в таком порядке, чтобы было вам счастье…

— Да всё наоборот! Какое, к черту, счастье? Кошмар один! Вы что, сами не видите?

— Ну да, ну да… Хромая удача, как вы говорите…

— Боюсь, вы так меня и не поняли.

Обиженно сопя, я отвернулся к стене. Щепки из жесткой циновки больно кололи кожу. Третью ночь никаких испытаний — хоть выспался. С другой стороны, это может означать, что мучители готовят еще что похуже, и просто дают набраться сил…

ГЛАВА 19

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Папок в сейфе не было. Очень хотелось протереть глаза, тупо глядя в пустое нутро древнего, еще советских времен, сейфа. Перед поездкой к отцу я собственноручно их запер. Может, Рита прибрала? Да нет, она раньше меня ушла…

Как есть, чертовщина! Сейф не был взломан, значит, у кого-то есть ключ. Всё страньше и страньше, как говорила одна не очень трезвая девочка… Ну кому могли понадобиться папки со старыми делами?

Надо будет завтра, с утра, сказать Рите провести ревизию: может, еще что пропало?

Я упал в кресло, не снимая пальто, и закурил. Образовывался загадочный водоворот, в который меня затягивало всё глубже. А началось-то с того запроса про Алекса Мерфи! Нюхом чую: смерть Кремлева тоже укладывается в схему… Мерфи, если разобраться, отлично подходит к той коллекции диковин, что собрал дядя Костя:.

ДЕЛО № 100.

Алекс Мерфи. Днем — преподаватель английской поэзии, ночью — боец в подпольном тотализаторе. Отличительная черта: может силой мысли сбрасывать с пьедесталов чугунные статуи…

Чем не феномен? И ведь не зря же дядя Костя просил разобраться с этим Алексом! Кремлев уже тогда подозревал, что он — наш клиент! Я вскочил. Ну конечно! Он, наверное, как только узнал про статую, тут же завел дело на Мерфи! Дело… Такая синяя тонкая папочка. С ней Кремлев приходил в мой старый кабинет…

Я бросился через коридор, рванул ручку. Не был здесь с тех пор, как услышал о несчастье, случившемся с дядей Костей. Вот она! Синяя папка!

Нет, спать сейчас нельзя… Сон нынче — враг номер один! Пока я буду репу мять, чего доброго, еще кого-нибудь убьют, или похитят… Кому понадобились документы из моего — то есть, бывшего Кремлевского, сейфа? Происки Кузнецова? Теперь везде, за каждым кустом, будет мерещиться его сытая харя…

Кивнув дежурному, сел в машину.

— Поехали к Максу. Тому хакеру…

— Романыч, ночь ведь на дворе. Люди спят. Тебе бы тоже не мешало…

— Пока мы с тобой мясо по-казацки жрали, из сейфа документы пропали.

Михалыч присвистнул, вытянув губы трубочкой. Пропажа документов с Лубянки — это же… Даже думать не хочется, что это такое.

— Может этот, толстомордый… утром приходил?

— Да думал уже. С другой стороны — зачем козе баян?

— Разберемся.

Я позавидовал железобетонному спокойствию Михалыча. Возможно, проистекало оно из того, что мой бывший старшина не видел всей картины целиком… Я её тоже не видел, и это меня изрядно бесило. А вот он — спокоен, как танк.

— Ладно, вряд ли парень спит. Насколько я помню, их брат всегда по ночам промышляет… — Михалыч завел двигатель.

— Подбрось, и до утра свободен. Тебе точно нужно отдохнуть.

Я-то молодой, здоровый, несколько суток без сна — раз плюнуть. Но Михалычу-то за пятьдесят…

* * *

— А я знал, что вы меня пасете.

Макс был взъерошен еще больше, чем в прошлый раз, в растянутом свитере, из которого торчала тощая шея и острые ключицы. Счастливый семьянин. На вид — и не скажешь, а вот поди ж ты…

— Извини, я хотел как лучше.

— Да я и не обиделся. Так даже спокойней. Я на работе пока сказал, что вирус подхватил. Начальник заразы как огня боится, пунктик у него. Только и знает, что руки антисептиком протирать. Он велел не показываться, пока не вылечусь… Так что неделя у нас есть.

— Надеюсь, столько не понадобится.

Я устало опустился на продавленную тахту, накрытую колючим одеялом. Подумал, что если прислонюсь к стене — мгновенно усну.

— Кофе будете? Растворяшка с сухими сливками.

— Супер!

Я достал фотографии. Они были распечатаны на принтере, на офисной бумаге. Крупное зерно. Плохой цвет. К тому же, сильно помялись. Когда Макс вернулся с двумя дымящимися кружками, я показал ему снимки.

— Сможешь найти?

— Даже не знаю…

Он повертел картинки без особого интереса и отложил. Отхлебнул кофе. Я тоже сделал глоток. Сойдет. Не такой уж я и привередливый.

— Если б какие-то зацепки… Имя, место работы, адрес? Что угодно… Программа распознавания лиц — штука дорогая, не для нас, трудовых хакеров. Вот у корпораций… Или правительственных спецслужб…

Спину продрало холодом. Спецслужбы! Как я раньше не подумал? Кто еще обладает такими мощностями? От кофе и новых догадок я взбодрился настолько, что снова начал соображать.

Михалыч правильно сказал: нужен мотив. Кому выгодна смерть Кремлева? Кузнецову? Метил на его место? Отец сказал, что он — пешка. У кого? Кто может управлять такой сильной фигурой, как генерал-полковник?

— Слушай, Макс… Я тебе сейчас разглашу государственную тайну, так что сам понимаешь… — парнишка только кивнул, молча. — У наших в информационном есть такая программа. Она и выдала эти снимки.

Он снова задумчиво кивнул.

— Почему-то меня это не удивляет. Ходили слухи, что им счастье привалило — кто-то новую прогу слил.

— То есть, сами они такую не могли сработать?

— Мозгов не хватит. Да и ни у кого не хватит, если по отдельности… Не много найдется организаций, способных на создание программного обеспечения такой сложности. Тут ведь надо не только опознать конкретного человека, но и уметь собирать данные с огромного количества уличных видеокамер и других источников. Мало того, обрабатывать эти изображения одновременно…

Я терпеливо ждал, пока парень соберется с мыслями.

— Найти так называемые «уязвимости нулевого дня» в чужом программном коде могут не многие. Прежде всего те, что сами занимаются софтом — у них имеются соответствующие знания. Ну и пираты… Те, кто зарабатывает на жизнь такими вот задачами.

— Подробнее, пожалуйста.

— Про пиратов? В основном, это те же хакеры, но объединенные общими целями. Например: им нужно вскрыть базу электронных счетов N-ского банка. Собирают команду — у каждого свои фишки, наработанные системные схемы… Разрабатывают общую стратегию и фигачат сразу по всем направлениям.

Я помотал головой. Бороться с апатией было невыносимо трудно. Встав, открыл форточку и закурил.

Темна вода во облацех… С чего отец решил, что я смогу распутать этот клубок? С другой стороны, остальным-то — вообще наплевать. Да и мне жить с оглядкой неохота. Рано или поздно — достанут ведь…

— Макс! Ты спать не собираешься?

— Да нет. Кофе же…

Везет. А мне вот уже не помогает. Сходив в прихожую, я шлепнул на стол синюю папку с делом Мерфи и те несколько уцелевших, что возил к отцу.

— Надеюсь, подписку о неразглашении с тебя брать не надо?

— А кому я расскажу? — парень хмуро открыл верхнюю папку.

— Первым делом — найди вот этого. — я постучал по фотографии Рашида.

— Есть одна идея… Но вам она может не понравиться.

— Говори.

— Я могу залезть к вам в Управление. Найти ту программу… И посмотреть, откуда взяли фото.

— То есть, ты предлагаешь взломать ФСБ?

— Говорил же: я хороший хакер. Никто не узнает…

— Тебя же поймали на крючок!

— Это было давно. Я был тогда еще дурак, свои же и подставили.

— А сейчас?

— А сейчас нет никаких «своих». Что знают двое — знает и свинья, поэтому я один. А вы меня не выдадите.

— С чего ты взял?

— А что, не так? Сами мне секретные дела подсунули.

— Ладно. Убедил… Найди мне этих троих. А я…

Несмотря на возбуждение, я всё время зевал.

— А вы спать ложитесь. Знаете, когнитивные функции головного мозга напрямую зависят от серотонина, выделяемого…

— Ладно, ладно, умник. Согласен.

Не раздеваясь, я вытянулся на тахте. Ноги не поместились, и неудобно свисали с края, но мне было уже всё равно.

АЛЕКС МЕРФИ

…Испытание оказалось гораздо страшнее, чем я подозревал: тонкий канат над ямой с горящей нефтью. Задыхаясь, ползу, как муравей, над огненной пропастью. Одежда и волосы дымятся, спина превратилась в сплошной ожог… Даже не подозревал в себе такую волю к жизни.

В следующий раз — еще веселее: отвесная стена. Без страховки, босиком… Задрав голову и не увидев в темноте, где она кончается, я осознал: до верха не доберусь. Представил, как это будет: пальцы устанут, я сорвусь и полечу вниз… Снова затошнило, слюна стала горькой. Я уткнулся лбом в камни, и застыл, пережидая приступ.

В спину уперся ствол автомата. Я не шевелился. Удар… Еще один… Черт. Придется лезть, а иначе они забьют меня прямо здесь.

Стена была гладкая, с крошечными трещинками, в них едва можно было просунуть кончики пальцев. Один раз из-под руки вывернулся камень, на который я только что перенес вес. Падение удалось затормозить, ободрав до костей пальцы и колени и сорвав два ногтя… Горячий ветер сыпал песком в глаза, отрывая тело от зыбкой, ненадежной опоры. Но я, сцепив зубы и стараясь дышать как можно ровнее, сантиметр за сантиметром полз вверх, почти вслепую, ощупывая трещины потерявшими чувствительность пальцами…

Сам не понял, как добрался до верха. Лежа на плоской крыше и глядя в черное, без единой звезды небо, я плакал. Бесконечное одиночество и безысходность овладели моей душой. Какой смысл бороться? Однажды я не справлюсь: сорвусь, утону, сгорю… Однажды моей удачи не хватит.

На этой крыше — крошечном пятачке два на два метра, рядом с выбеленными солнцем костями другого несчастного, я понял, что уже не выберусь. Баста, это мое последнее приключение.

Подобравшись к краю, я заглянул вниз. Ничего не видно… Налетел горячий ветер, высушивая слезы и пот, кожу стянуло. Сразу заболели все царапины и ссадины, нестерпимо заныли кончики пальцев с сорванными ногтями… Если б я видел землю, я бы прыгнул. Во всяком случае, надеюсь… Но казалось, что эта голодная пустота не имеет дна, что я буду падать целую вечность, что мучительный полет не прекратится никогда…

В камеру я вернулся опустошенный, отказался от завтрака, лег и отвернулся к стене, чтобы не видеть сочувствующего лица Кидальчика.

* * *

На следующий день, незадолго до захода солнца, я мрачно сидел на циновке, ожидая ночи.

Старик присел рядом, чего давно уже не делал, и протянул мне… волчок. Он удобно лег в ладонь. Дерево потемнело, острие скруглилось от бесконечного вращения. На каждой из четырех граней были выжжены буквы…

— Моего деда звали Шолем Кацман. Он жил в бедном районе Витебска, раньше такие называли гетто… Этот дрейдл передается в нашей семье по наследству, он был моей первой игрушкой. — старик взял волчок и привычным движением пустил его на пол. Тот бешено завертелся. — На его гранях — буквы. «Нун», «Гимель», «Хей» и «Шин». Нес гадоль хайя шам… Это значит: Чудо великое было там… — волчок всё крутился. — Дети из бедных еврейских кварталов, получая на Хануку свой первый дрейдл, приобщались Нотарикона и Гематрии. То есть, науки букв и чисел…

— Зачем вы всё это мне говорите? — в первую очередь, я не понимал, откуда он берет эти игрушки. Сначала — дайсы, теперь этот загадочный дрейдл…

— А еще его использовали для одной простой игры. — продолжил Кидальчик, как будто не услышав моего вопроса. — Эти же самые буквы в немецкой транскрипции означают: Nichts, Gans, Halb, Stell. Ничего, Всё, Половина, и Ставь.

— Зачем это всё? — повторил я настойчиво.

Он, вздохнув, достал из кармана кубики, теперь три штуки, и покатал их на ладони.

— Скажите число. Любое.

— Два.

Он только улыбнулся. Раскрыл ладонь, каждый дайс показывал двойку.

— Это легко. Давайте что-то еще.

— Пятнадцать…

Он снова открыл ладонь: 6+5+4.

— А знаете, что интересно? Пятнадцать — гематрия слова «предатель», богед.

— Бред какой-то.

Я снова вспотел.

— Меня зовут Александр Кацман. Я — математик, дорогой друг, и не верю в совпадения… Только цифры. Число — есть сущность вещей. Пространственные и временные отношения зависят от численных соотношений. Всякий предмет имеет свой прообраз в духовном мире — зародыш, из которого он развился. Так как сущность вещей — число, то тождество численного значения предметов доказывает тождество их сущностей…

Я сидел, тупо уставившись на кубики, которые Кидальчик снова катал по ладони. Они то образовывали различные комбинации цифр, то показывали одно и то же… Затем он сжал кулак, а когда разжал, это снова был дрейдл. Я непроизвольно вздрогнул. Он насильно всучил волчок мне.

— В стране Израиля вместо буквы «Шин» пишут букву «Пей». Тогда получается «Нес гадоль хайя по»: «Чудо великое было здесь».

Он сжал мои пальцы своими поверх лежащего в ладони дрейдла, и поднялся. Через минуту за мной пришли…

ГЛАВА 20

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Завтракали с Михалычем в кафе. Макса я оставил наверстывать бессонную ночь на той же продавленной тахте, от которой у меня болели все бока. Голова была мутная, хотя сон и утренний душ немного освежили.

Заказав огромную кружку кофе, я уныло ковырял бледный, как рыбье брюхо, омлет. Говорить не хотелось. Не хотелось вникать в новые неприятности, прикидывать, к чему это всё может привести. Было ощущение серой паутины, слой за слоем липнущей к лицу, не давая взглянуть на белый свет.

Михалыч тоже не выспался. Мешки под глазами, замедленные движения… Казалось, на войне мы так не уставали. То есть, там это было своеобычное, перманентное состояние: к нему привыкали, учились превозмогать и наконец, переставали замечать. Здесь, в мирной жизни, оно казалось диким и неуместным.

— С теми, вчерашними, на Геллендвагене, что?

— Ничего. Нету их… — Михалыч положил сосиску на хлеб, полил горчицей и откусил сразу половину.

Я ждал. Дожевав, он продолжил:

— Ни документов, ни отпечатков. Призраки.

— Так допросить…

Он очень странно на меня посмотрел:

— Некого допрашивать. И он показал четыре пальца. Цифра четыре означала смерть. Как у японцев: иероглиф «сандзю»…

— То есть как? — я чуть не подавился глотком теплой коричневой бурды, отдающей желудями. Голос непроизвольно «дал петуха». — Тоже подушки не раскрылись?

— Да нет… Всё в порядке с подушками. У обоих — дырки в затылках. Пули обычные, девять миллиметров.

Я помолчал, переваривая.

— Стало быть, с ними был кто-то третий, не пожелавший оставлять свидетелей? Сидел, например, сзади. Выстрелил два раза и мирно удалился. Никто и не заметил.

— Женщина там была. Сказалась свидетельницей… А какие, к бабушке, свидетели? Мы её и спровадили…

— Приметы?

Он пожал плечами.

— Баба и баба. Плащ, косынка, очки… Стройная, губы намазаны…

Аппетит пропал, на языке появилась знакомая горечь. Людей убили потому, что они следили за нами. Что за разборки, и кто их спровоцировал?

— А машина? Тоже без регистрации?

— Да нет, с машиной как раз всё в порядке: куплена через посредника, неделю назад. Не подкопаешься. Так что… Полный ноль. А у тебя? Удалось этому хакеру что-то нарыть?

— Да уж удалось…

Я поморщился и потер виски. Голова шла кругом.

— Ну давай, не тяни, Романыч!

Собрался с мыслями…

…Дядя Костя, вместе с отцом, ввязались в какую-то авантюру. Если б они не были кадровыми офицерами, прошедшими огонь, воду и медные трубы, я бы подумал, что им запудрили мозги, показав пару фокусов. С другой стороны: кое-что из этих фокусов я видел сам… Точнее, не сам, но очевидцы были надежные. Михалыч, например. Он там был, когда лошади сверзились с крыши театра…

Еще в деле фигурировал загадочный, — тьфу, тьфу, — консультант. По словам отца — человек совершенно необыкновенный. Что это означает конкретно, генерал Воронцов распространяться не пожелали…

Но после того, как на наши головы свалился Алекс Мерфи, погиб дядя Костя. У меня были серьезные опасения, что и отцу грозит что-то в таком духе, но Михалыч успокоил: дачу негласно охраняют.

Очевидно, Кремлев нарыл что-то важное, что-то, заставившее его врагов пойти на крайние меры. Меня же пытались отправить вслед за дядей Костей из боязни, что я тоже что-то знаю. Или могу раскопать. Самый главный вопрос: кто такие эти враги?

Пока я беспокойно ворочался под колючим пледом, Максим утянул ту самую программу, которой хвастались наши информационщики. Парнишка, конечно, совершил государственное преступление, но…

Утром он сказал:

— Как я уже говорил, они не сами написали эту программу.

— Как это? — я практически ничего не понимал в электронике.

— Ни черновиков, ни альфа-версий — ничего, что говорило бы о долгой, кропотливой работе. Она у них просто появилась, в том виде, как есть. Довольно сложная штуковина, надо сказать. Может подключаться к чему угодно: спутники, дорожные камеры, телефоны… Словом, от неё не спрячешься. Сканирует любое изображение, прогоняет по сотням баз данных и находит человека в считанные минуты.

— Мне сказали, эта программа сама определяет потенциальных преступников.

— Не знаю… — он снял очки. На переносице осталась глубокая вмятина. — Существуют, конечно, самообучающиеся проги, ими пользуются банки, например. По заданным параметрам определяют кредитоспособность клиентов… Торговые сети, рекламные фирмы пользуются такими: по поведению пользователя вычисляют, какой товар ему предлагать… Так что, может, и существуют такие, что определяют поведенческий профиль предполагаемых преступников… Но глобальную систему контроля придумали в первую очередь рекламщики, они давно вкладывают в это огромные деньги. Зачем им преступники?

— А те три фотографии? Удалось что-то узнать?

— Да как сказать? — он, морщась, снова нацепил очки. — О Мерфи — не больше того, что есть в вашей папке, плюс — программа несколько раз засекла его на камерах. Вокзал Можайска: там у него что-то вышло с парнями Джафара — знаете его?

Я кивнул. Мертвец Джафар фигурировал как один из крупнейших воротил незаконного тотализатора. Может, Мерфи ему задолжал? У меня засосало под ложечкой. Вот будет номер, если он сбежал из-за того, что должен чеченской мафии… И к нам, к нашей ситуации не имеет вообще никакого отношения.

— Шестерок Джафара тоже опознала программа. Они вместе зашли в привокзальный туалет, вышел оттуда только ваш подопечный. В сортире камер нет… Затем Мерфи спрятался на какое-то время в комнате матери и ребенка, а спустя два часа сел в поезд Москва-Смоленск. Да, всё это время он был не один. Подросток: то ли девчонка, то ли парень — по одежде непонятно. Больше их не видели… В смысле — никакие камеры их больше не фиксировали. Возможно, с поезда они спрыгнули ночью, где-нибудь в степи… До Смоленска не добрались.

Ай да Мерфи! Появился, значит, на краткий миг, и снова сгинул бесследно.

— Что еще? — спросил я.

— Вот этот, — он показал фото старика. — Кацман Александр Наумович. Математик. представляете, он доказал теорему Ферма!

— Ну и что?

— Более трехсот лет считалось, что это — недоказуемая теорема. Он — своего рода знаменитость. В узких кругах… Пропал без вести. Поиски ничего не дали, но, предположительно, похитили его исламские экстремисты.

Еще раз внимательно рассмотрел лицо на фотографии: еврей как еврей… Пожилой, длинноносый, глаза умные… Я прекрасно помнил этого Кацмана: о нем тоже было в папках Кремлева. Что-то о «Моссаде»… Тогда понятны исламисты. Ну, дядя Костя, загадал загадку! Черт, и почему я не читал внимательнее? А теперь — ищи ветра в поле эти папки…

— Ну, а третий? Удалось что-нибудь узнать?

— Рашид Калиев? Вот… — Макс протянул распечатку.

Снимок под необычным углом, будто снизу вверх. Мужчина стоит вполоборота, на белоснежной, коротко стриженой голове — тюбетейка, одет в темную длинную жилетку поверх светлой рубахи, широкие штаны заправлены в сапоги. В руках — лопата. Вылитый дворник… Кабы не черные очки.

— Где это место? Удалось узнать?

— Дачный поселок под Вязьмой. Между прочим, ваш Мерфи, пока не исчез, двигался именно в том направлении. — и он вопросительно склонил голову на бок.

…Всё это я пересказал Михалычу. Тот задумчиво допил компот, подозвал официантку, спросил кофе… Я не торопил.

— Придется искать этого Рашида, будь он не ладен. — он еще раз всмотрелся в фотографию, сравнил с той, что уже у нас была. — Отправлю ребят…

— Нет! Не надо… Сами поедем. Чует мое сердце, так будет лучше.

— А что в Управлении? Ладно я: ты меня отмажешь. Но кто отмажет тебя?

— Сегодня — воскресенье. Успеем.

Михалыч незаметно сплюнул через плечо и постучал костяшками по столу.

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

Я боялся даже гадать, что меня ожидает. Попытка левитации? Утопление — с целью узнать, смогу ли я выжить под водой? Сжимая в кулаке деревянную игрушку, подаренную Кидальчиком, брел, едва переставляя ноги.

Привели во двор. Звезды… Острые лучики колют глаза. Ветер сух и горяч, в нем горький запах полыни и тоскливый крик незнакомой птицы. Вопль отчаяния: это всё, что мне осталось.

Решив, что не желаю оставаться подопытным кроликом, я приготовился подороже продать жизнь. Если буду сопротивляться достаточно яростно, в бой включатся охранники…

Остановившись в центре двора, на вытоптанной глиняной площадке, я ждал. Плечи и спина напряжены, взгляд цепко обшаривает пространство. Попытался расслабиться, но ничего не получилось. В голове билась одна мысль: сейчас… сейчас…

Прошло минут пятнадцать. Напряжение достигло предела, а затем начало понемногу отпускать. Адреналин схлынул, оставив горькое чувство поражения. Меня перехитрили. Заставили волноваться, нервничать, и тем самым сжечь необходимую для последнего боя энергию. Я не выдержал:

— Суки!

Тишина.

— Выходите! Что, испугались?

Слова улетели в пустоту. Только ветер, горький запах полыни и жесткие песчинки, секущие лицо.

Я выкрикивал оскорбления по-русски, по-английски, вспомнил даже те немногие мексиканские и гаитянские ругательства, что слышал в школе… Размахивал руками, изгаляясь в неприличных жестах, кидался пылью…

Это был полный провал. Меня ткнули носом, как слепого щенка. Ясно дали понять, кто здесь главный и от кого зависит моя жизнь. Показали, что я сам не решаю ничего. В том числе, когда умереть.

Наконец, вымотанный, я упал лицом в песок и затих. В мыслях мелькали различные способы покончить с собой… Выломать решетку в нашей камере и ухнуть вниз. Или прямо сейчас вскочить, рвануть на стену, и, не останавливаясь, полететь… Отказаться от еды? Броситься на охранников, не оставив им выбора?

Немного успокоившись, перевернулся на спину и стал смотреть в небо. Звезды гасли одна за другой, восток наливался огнем… О! Теперь я точно знаю, где восток! И что это даст?

Поразительно, как быстро человек может перейти от мыслей о самоубийстве к планам спасения! Стоило показаться краешку солнца, как душа воспряла, побуждая тело жить дальше.

А ведь и правда… Умер — значит, проиграл. Проиграть я всегда успею, нужно постараться выиграть.

…Вопреки ожиданиям, отвели меня не в камеру, а куда-то вниз, под землю. Лестница вырублена в скале, всё окутано душными парами нефти.

На стенах, в железных кольцах, горят факелы. От них идет черный дым, совсем такой же, как тогда, когда я ползал по канату… Они используют сырую нефть? Интересно… Может, где-то недалеко — месторождение? Там должны быть люди, связь… Я как-то слышал, что многие нефтяные скважины охраняют русские наемники… Что это может дать?

За размышлениями не заметил, где оказался. Пришел в себя, оказавшись в темной комнате. Прохлада. Сырость. Не то, что в нашей с Кидальчиком душегубке наверху башни…

За эту ночь я иссяк. Устал и морально и физически, и не хотел больше гадать, что меня ждет.

У стены — человек в маске. Катает по столу небольшой шарик, накрывая его попеременно одним из трех стаканчиков. Знаменитая игра в «наперстки»… Никогда не пробовал. Сел на пол, напротив, и стал наблюдать.

Всё в полной тишине, только шарик еле слышно катится по столу. Человек переставляет стаканчики так быстро, что не уследить за руками. Но что характерно: и закрыв глаза, я знаю, где находится шарик. Даже когда он ловко прыгает в ладонь катале…

Я сжал дрейдл в кармане. Почувствовал его тепло, древние, сглаженные грани, провел кончиками пальцев по изгибам букв… Еврейские значения я не запомнил, но немецкие были просты, как дважды два: всё, ничего, половина и ставь. А я ведь никогда не проигрывал… Кости просто не дают такой возможности. Даже в домино есть костяшка «пусто». А на кубиках меньшее значение — единица. Один — больше чем ноль. Значит, используя кубики, я просто не мог проиграть. Никогда…

Стараясь ничем не выказать своего возбуждения, я молча ткнул пальцем в стаканчик. Шарик был там. Еще раз: бинго. Еще… Тем временем, другой рукой, я поворачивал дрейдл каждый раз новой гранью. Вот, на четвертый раз, я ткнул пальцем… Пусто! Пусто, черт побери! Постаравшись запомнить на ощупь очертания буквы, я принялся экспериментировать.

Угадал процентов тридцать из ста… Не слишком высокий результат — чего я и добивался. Приятно было сидеть и играть, а не висеть над пропастью… Что дальше?

Блэк-Джек, Орлянка… Словом, всё, где есть место случаю. Я не напрягался. Побеждал, проигрывал… Задачи то усложнялись, то становились совсем простыми — не заметил никакой системы.

Под вечер, сонный и усталый, приплелся в камеру. Засыпая, понял, что Кидальчика нет…

Сон слетел, я заметался по комнате. Выглянул в окно, просунув голову меж прутьев решетки… Пустота. Небо начинает темнеть, видны первые звезды…

Промучившись еще какое-то время, уснул. Днем камера превращалась в раскаленную душегубку — солнце било в упор, стекла в окне не было, да оно и не спасло бы. Невозможно было есть, спать, разговаривать — только лежать, с трудом втягивая плотный, горячий воздух, и мечтать о ночной прохладе…

Услышав лязг засова, вскочил. Вошел Кидальчик, прижимая обе руки к боку, и прихрамывая. Я бросился к нему.

Раньше меня несколько тяготила навязчивая доброжелательность и болтливость сокамерника. Теперь я понимал, почему он так себя вел… Три месяца ни от кого доброго слова, знака внимания — ничего. Мы — головоломки для изучения, подопытные крысы…

Сейчас, спустя месяц, я испытывал к Кидальчику не менее теплые чувства, чем он ко мне.

Деля на двоих ад душегубки, неизвестности, постоянного ощущения близкой смерти, мы стали друг для друга опорой, без которой возможно, сошли бы с ума.

— Что с вами? Вы не говорили, что вас тоже куда-то водят…

Он только взглянул на меня исподлобья, и, кряхтя, начал опускаться на свою циновку. Да. Он прав. Я был слишком поглощен своими горестями для того, чтобы интересоваться чужими.

— Не пугайте меня, пожалуйста!

— Ничего страшного. Сам виноват. Заживет, до свадьбы.

— Мне бы вашу уверенность.

Я и вправду сильно испугался. Вид у старика был еще более серый, чем обычно. Глаза тусклые, борода свалялась, в углу рта запеклась кровь.

— Вы, молодой человек, — не еврей.

— А это здесь причем? — я помог ему опуститься на циновку, бережно поддерживая под локти. Затем скатал свою постель в валик, подсунул ему под спину, ощущая себя маленьким мальчиком, у которого вдруг заболел любимый дедушка.

— Нам приходилось надеяться на лучшее и в гораздо худших обстоятельствах…

— Что они сделали?

Я прикинул, как бы половчее напасть на охранников, когда они принесут еду.

— Не горячитесь, друг мой. Это не поможет. — он в очередной раз угадал мои мысли.

— А что поможет? — старик дернул плечом, скривился, и стал медленно, боком, сползать на циновку.

— Расскажите лучше, как прошел ваш день…

Я принес бутылку с водой, помог ему напиться, потом сел рядом. За окном стояла ночь. Было всё так же непереносимо жарко, но хоть глаза не слепило. Утерев пот рукавом, я откинулся на стену и закрыл глаза.

— Даже не знаю, что и думать. Играл в игры. По сравнению с прошлыми ночами — просто рай…

Про свою истерику во дворе я решил не рассказывать. К тому же, он мог и сам её наблюдать, из окна камеры…

— Очень интересно. Продолжайте.

— Ну, например — наперсток. Знаете?

— Как не знать…

— По моему, они сдались. — это была догадка, но, на мой взгляд, удачная. — Перестали гонять меня по лезвию, пинать, чтобы я «щелкнул»… И игры — последнее испытание. Надеюсь, я их разочаровал…

— Если вы перестанете быть для них интересным, знаете, что вас ждет?

— Догадываюсь.

— Но совсем не так, как вы думаете… Они же «фарисеи». Борцы за убеждения. Думаете, пустят вам пулю в лоб и выбросят на съедение стервятникам? — Кидальчик горько рассмеялся, но закашлялся. Я снова дал ему напиться. — Как бы не так. Любая жизнь, и смерть тоже, — должна приносить пользу. Скорее всего, вам на грудь примотают взрывчатку. Наденут на голову мешок. На грудь — табличку с соответствующим высказыванием Пророка… Оставят где-нибудь в людном месте. Рядом со школой, например. Или в супермаркете. Вы этого хотите?

Я молчал. Идея, которой я только что гордился, предстала в новом свете.

— Откуда вы столько о них знаете?

За всё время пребывания я не видел ни одного лица: тюремщики были в масках, никогда не разговаривали. Я даже не знаю, были это одни и те же люди, или они менялись.

— Всё еще подозреваете… — голос Кацмана был усталым и надтреснутым. — Татуировки: Фарравахр… Ну, такие крылья. Это — их знак. Несложно предположить остальное.

— Почему вы вообще в курсе таких вещей?

— Ну знаете! — он даже привстал, но снова бессильно опустился на циновку. — Я, между прочим, получил блестящее образование. Сорбонна, факультет философии. Это кроме всего остального. — он приосанился. — Не чета вашим колледжам, в которых уверяют, что, извините, кроме Америки, на Земле больше и нет ничего…

— А как же математика?

— Не надо путать мягкое с круглым! Философия — это Закон. Цифры — его душа.

Он сделал вид, что заснул. Я посидел немного молча, но потом понял, что очень хочу продолжить.

— Простите, если обидел.

— Да. Вы тоже, дорогой друг. — он снова открыл глаза и повернулся, чтобы видеть меня. — Что-то я сегодня… Ну так, вам удалось угадать, где шарик?

Я не сразу сообразил, о чем он.

— Удалось. Тридцать из ста, примерно. Я старался не напрягаться.

Кидальчик разразился хохотом. Он сначала привстал на локте, чтобы было удобней смеяться, затем сел, бессильно свесив голову между колен, и продолжал хохотать, иногда кашляя, хватаясь за бока, испуская стоны и утирая слезы.

Отсмеявшись, он хлебнул воды из бутылки, еще раз вытер глаза и бессильно откинулся на стену рядом со мной. Стена была горячая, от неё пахло известью и птичьим пометом.

Сглотнув сухим горлом, и прикрыв глаза, я молчал. Мне тоже хотелось пить, но вода была последней. Свежую принесут только утром.

— Простите меня, Алекс. Я не со зла. — он притронулся к моему плечу.

— Я вас умоляю…

Всё время ловлю себя на том, что начинаю разговаривать так же, как мой старик.

— Сейчас объясню: тридцать из ста, вы говорите?

Я кивнул. Никак не мог сообразить, в чем подвох…

— Знаете, сколько обычно выигрывают на вашем месте? — я неопределенно дернул плечом. — Нисколько. Ноль. Это такое специальное мошенничество… Зачастую под наперстками вообще нет шарика. Ловкость рук и обман зрения.

— Может, катала попался не очень хороший? — я чувствовал всё меньше уверенности.

— Для игры с вами, смею заверить, они нашли самого лучшего.

— Тогда я не понимаю…

Он принял более удобную позу, откинувшись на стену. Казалось, от смеха моему другу полегчало.

— Скажите, Алекс, вы помните ту стену? Вы еще говорили, что сами не знаете, как добрались до верха?

— Разумеется. Я же по ней лез. — не мог сдержать сарказма, даже из уважения к сединам.

— Помогите мне встать! — он требовательно протянул руку. Я подчинился.

Мы подошли к окну.

— Просуньте голову наружу и посмотрите вниз.

Я с опаской осмотрел прутья, потом нашел отверстие покрупнее, и высунулся, обдирая уши.

— Ничего не видно. Темно, как у черта за пазухой. — я влез обратно.

— Эта стена имеет отрицательный уклон. Так строили в те времена, когда осада крепостей была популярным развлечением. Ваш покорный слуга имел честь наблюдать восхождение из этого самого окна. По такой стене невозможно забраться. Еще и в темноте.

Я молчал. Снова казалось, что меня мистифицируют. Неловко вывернув шею и поглядев на стену сбоку, я понял, что он прав. Это — та самая стена. Тот же запах, фактура, трещины…

— Всё еще не верите? — Кидальчик медленно вернулся к циновке.

Улегшись, он вынул из кармана кубики и стал перекатывать их по костяшкам пальцев. Иногда такой фокус показывают с монеткой. Кубики двигались, как приклеенные, или притянутые резинкой. Зрелище завораживало.

— Я тоже — талант не из последних. Иначе меня бы здесь не было. Но видите ли… Чтобы управлять вероятностями, я должен держать разум включенным на полную мощность. Всё остальное — ловкость рук, не более. Чтобы выиграть, например, в рулетку, я должен просчитать миллион критериев броска шарика: Угол, силу броска, вес шарика, материал колеса, влажность в помещении, температуру воздуха, количество стоящих вокруг партнеров — от их дыхания и движений тоже многое зависит… Всего не перечислить. Это титанический труд, мой разум работает на пределе.
Понимаете? Чтобы совершить чудо, мне нужно уподобиться электронно-вычислительной машине. Мгновенно составить алгоритм действий, учитывая абсолютно все переменные, и безупречно его выполнить. Я это могу. Но стоит это огромных трудов.
Никогда не задумывались, как вы ходите? Держите равновесие? Каждый миг мозг подает команды множеству мышц, связок, нервных волокон… Привести тело в движение и держать в равновесии — на это уходит огромное количество энергии. Но вы этого не замечаете, вас еще в детстве научили ходить, бегать, ездить на велосипеде… Для нас это так же естественно, как дышать. С этой проблемой, кстати, столкнулись создатели первых роботов: те не могли даже стоять прямо, всё время падали. Пришлось создавать сложнейшие алгоритмы, управляющие системой гироскопов…
Вы, Алекс, другое дело. Вам не надо совершать насилие над собственным разумом, чтобы добиться того, чего хотите. Вы просто «щелкаете пальцами» — по вашим же словам…

— Да нихрена не просто! — я не выдержал. — Как вы не поймете… Когда я «щелкаю», всегда происходит что-нибудь непредвиденное! Обычно страшное. Жертвы… Я поэтому и сдерживаюсь изо всех сил. Я постоянно боюсь навредить.

— И ваше подсознание корректирует всё за вас. Вы проходите сложнейшие испытания, головоломные тесты, и при этом заявляете, что чудесно отдохнули! Вам впору позавидовать…

Я молчал. Где-то он, наверное, прав… Мне многое дается легко. Но так же, создается ощущение, что это несправедливо. Как будто я живу взаймы. Как будто я всё больше кому-то должен…

— У меня появилась гипотеза… — продолжил Кидальчик, тронув меня за плечо. Я повернулся. — Много времени на размышления, знаете ли… Те неприятности, что случаются с другими… «Обратка», как вы говорите. Её вы вызываете сами.

— То есть как?!

Я аж подскочил.

— Не мельтешите, дайте объяснить… Вы, Алекс, уж простите — гений. По сравнению с нами, рабочими лошадками. Вы творец. Чудесник. Вы можете всё! Предположим: вам пришла в голову мысль, что вы получаете всяческие блага слишком легко. Там, где другим приходится напрягаться, действовать изворотливо, работать в поте лица… Вам стоит лишь пожелать. К вашей чести, это не привело вас к солипсизму. Напротив, вы решили, что это нечестно. Несправедливо… И тогда подсознание придумало компенсацию. Обратку.

Несмотря на душный жар, я похолодел. Лицо онемело. Казалось, я вышел из тела, и смотрю на него со стороны. «Вот сидит Алекс Мерфи. Он — причина смерти множества людей. Возможно, его жертвы исчисляются сотнями… И всё это он сделал намеренно».

Вдруг всплыли лица тех, первых, в смерти которых я обвинил себя. Агенты ФБР, они сказали, что расследуют смерть моей девушки, Кейт… Официально сообщалось, что она не справилась с управлением мотоцикла на мосту Голден Гейт, и упала в воду. Я предполагал, что это была месть. За измену… Кейт не была уравновешенной девушкой, и часто совершала бессмысленные, эксцентричные поступки. Но я никогда не допускал мысли о том, что мог посодействовать её гибели!

А скольких еще? Когда, будучи маленьким, «щелкал» просто так, из любви к искусству, чтобы посмотреть, что получится на этот раз…

Нет. Нет… Этого не может быть! Я — не убийца! Я никому не хотел зла! Кейт упала с моста. Была ночь, лил дождь, она выпила несколько бутылок пива, она находилась на взводе из-за нашей ссоры… Я же пытался её остановить! Но она села на мотоцикл и умчалась.

А агенты? Я в деталях представил себе тот солнечный день: вот я стою у окна, и сквозь щелочку в занавеске смотрю, как они садятся в машину. Одинаковые серые плащи, короткие стрижки… Отличаются только цветом кожи и тем, что у одного — дорогие часы. «Ролекс». Я еще гадал: подарок?

Едва они вывели свой «форд» с обочины, как мимо пронесся грузовик. Один из тех ревущих монстров с трубами, изрыгающими черный дым, и хромированными черепами на бампере… От форда осталось несколько мелких деталей и влажное пятно на асфальте.

Несчастный случай? Агенты не были ни в чем виноваты, они просто прощупывали почву… Возможно, узнали о моих похождениях в Лас-Вегасе, или подвигах в Ираке… Но они не заслуживали смерти!

Оказывается, убил их не несчастный случай, а я. Лично отдал приказ.

Кидальчик уже какое-то время тряс меня за плечи, но я не обращал внимания. Он ударил меня по щеке. На языке появился горько-кислый, металлический вкус. Живот свело страшной судорогой, челюсти тоже. Если б у меня началась рвота, и тогда я не смог бы открыть рта.

В оцепенении я наблюдал, как перед мысленным взором пляшут пылинки. Они прилипают к холодной, липкой коже. Пыль набухает, становится красно- жидкой и течет с тела на землю… Каждая пылинка — чья-то жизнь.

— Алекс! Придите в себя! Да что ж такое… И воды нет, как на грех… Я же предупредил, это всего лишь гипотеза! Я не думал, что вы так это примете… Простите меня, ради Бога!

— Не извиняйтесь. Вы правы. — голос был деревянным, чужим. Слова с трудом проталкивались сквозь горло, а язык распух и не слушался.

…Это было в Лас-Вегасе: я устроил себе каникулы после окончания колледжа. Меня привлек столик, за которым играли в Бак Дайс: игрок бросает три кубика, они показывают случайное число очков. Раз за разом: шестерки, тройки, четверки… Чем больше точек на гранях кубика — тем богаче становится игрок.

Тогда мне в голову и пришла впервые эта мысль: я — банкомет, который раз за разом выбрасывает наибольшее число. Я ничего не могу с этим поделать, я так устроен. Обречен на везение.

Но ведь есть еще понтер! Не бывает игры в одни ворота, не может быть постоянного выигрыша… Когда-нибудь я проиграю, и придется платить за всё! Вот! Вот откуда моя уверенность, что должна быть расплата… Но видите ли, моя хромая удача рассудила, что я — слишком ценен для того, чтобы расплачиваться своей шкурой. И стала «переводить стрелки»: на мою девушку Кейт, на агентов ФБР, на незнакомых людей из автобуса… Интересно, что случилось с тем следователем, Воронцовым? По идее, мое подсознание должно было счесть его идеальной мишенью…

Что будет, если я задумаю убить себя? А если мое подсознание этого не захочет, и снова отыграется на ком-то другом?
— Дядя Саша!

— Слушаю, мой друг…

— Ваши сегодняшние неприятности — моих рук дело? Признавайтесь!

Он грустно улыбнулся.

— Скорее, моих собственных. Точнее, моей гордыни… Захотел сравняться с гением. — увидев мой недоуменный взгляд, он пояснил: — попробовал действовать, как вы. На интуиции.

— И что?

— Просадил миллион.

— Тогда вы легко отделались… Ой, простите.

Я испытал облегчение. Тут же устыдился, но ничего не мог с собой поделать. Хоть здесь виноват не я…

— Вы правы. Пока что я им нужен. Браться за вас всерьез они боятся, так что я остаюсь запасным вариантом. К тому же, убивать курицу, несущую золотые яйца…

Я слушал его и молчал. Какая-то мысль не давала покоя… Что-то, что я слышал совсем недавно, может быть, сегодня… Что говорил Кидальчик по поводу удачи? Нет, не то! Что-то было на днях… Я нащупал в кармане дрейдл, вынул его и стал разглядывать буквы. Как он говорил? «Чудо великое было здесь!»

Наклонившись к старику, я чмокнул его в заросшую щеку. Он встрепенулся, не понимая, в чем дело.

Продолжайте нести золотые яйца! Мы скоро выберемся из этой духовки!

ГЛАВА 21

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ

Дачный поселок: кое-где над мокрыми крышами поднимаются дымки. На голых ветках высоченных тополей, теснящихся вдоль дороги, изредка перекрикиваясь, хохлятся угрюмые вороны. Дорога разбита вусмерть, в колеях — черные лужи от недавней оттепели. Машина в них переваливается, как беременная утка. Сырой, пахнущий углем воздух оседает жирными каплями на ветровом стекле. Дворники размазывают их в серые полосы. Михалыч то и дело поглядывает в зеркало заднего вида: всё время кажется, что за нами следят.

…Весь мир утыкан камерами. На улицах, на загородных трассах, у входов в супермаркеты, заправочные станции — везде, куда ни плюнь. Камеры в телефонах, а над головой — спутники… Аэропорты, госучреждения, общественные центры…

— Романыч, вроде похожий забор, глянь? И деревья…

— Деревья везде одинаковые! — я оглядел голые ветки, прочеркивающие серое небо.

— Не скажи… Вон на том участке — одни елки да туи, вдоль дороги — ветлы, а внутри этого, как на фотке — яблони… Видишь, стволики побелены? И крыша вроде такая же. Только мужика с лопатой не видно. Зайдем, посмотрим?

Я оглядел виднеющийся за кованым забором участок. Правда похоже. Но свет не горит, дыма из трубы тоже не видать… Ладно, в крайнем случае скажем, что ошиблись.

Добротная кованая калитка с легким скрипом отворилась. Михалыч пошел первым, непринужденно засунув руки в карманы. Я — за ним. Дорожка к входной двери чистая, видны следы метлы на тёмно-красной, ромбами, плитке; по бокам — подтаявшие, ноздреватые кучи снега.

Я оглядел сад. Пусто… Только голые деревья, в которых мой напарник опознал яблони. Низкое багровое солнце светит сквозь забор, отбрасывая длинные, решетчатые тени… Где-то далеко грохнуло, я от неожиданности вздрогнул. С деревьев взвилась туча ворон и повлеклась прочь.

Снова мурашки. Матерые такие, в подкованных армейских берцах.

Входная дверь приоткрыта. Чуть заметно, на щелочку. Что за дела? Забыли запереть? Или специально оставили? Не скрываясь, я достал пистолет.

Вошли, потопали в коврик, покашляли… Тишина. В прихожей сумрак, не видно толком ни стен, ни того, что находится дальше…

— Эй, есть кто дома? — мы прошли в пустой холл.

— Добро пожаловать. — голос шел с лестницы, которая вела на второй этаж.

Я вскинул пистолет.

Легонько касаясь перил, вниз сошла темная фигура: в тусклом свете, льющемся из дальних окон, больше ничего не было видно.

— Не вы ли случайно являетесь гражданином Калиевым? — задал витиеватый вопрос Михалыч.

— Не случайно — я. А вы — господин Иван Свиридов.

— Можно просто Михалыч, и без господина. — напарник убрал оружие. — А… откуда вы узнали?

— По голосу. А вы… — он повернулся в мою сторону.

Я тоже спрятал пистолет, сделал несколько шагов вперед.

— Воронцов. Илья Воронцов. Крестник, кстати сказать, покойного Кремлева…

Сам не знаю, почему начал именно с этого.

— Потеря, ощутимая для всех нас. — Калиев вышел на свет.

Он был высок — выше меня, и очень широк в плечах. Борец, — сразу пришло на ум. Волосы короткие, серебристо-белые, что сильно контрастирует со смуглой кожей. Одет в вязаную кофту на пуговицах, белую сорочку, открывающую крепкую коричневую шею, мягкие штаны и домашние шлепанцы.

— Можете включить свет. — предложил он. — Я привык обходиться так, но вы — гости. Входите, я вас ждал.

— Ждали?

Я был более чем удивлен.

— Разумеется. Я знал, что вы, господин Воронцов, ни в коем случае не поверите в случайную смерть вашего крестного. — он развернулся, и повел нас вглубь дома. — А значит, в скором времени мы познакомимся. Во всяком случае, я постарался сделать всё возможное в данных обстоятельствах, чтобы это случилось.

Мы с Михалычем только переглянулись.

— А откуда вы знакомы с Константин Петровичем? — Михалыч профессиональным взглядом обшаривал просторную, но скудно обставленную гостиную. Тяжелые, плотные шторы, пара плюшевых кресел, овальный столик, диван…

— Простите за неуют. — будто уловив мои мысли, произнес Калиев, игнорируя вопрос Михалыча. — Сам я спартанец, гостей не принимаю. Да и жилье это — временное.

— Вы прячетесь? — спросил я, по его приглашению опускаясь в одно из кресел. — После смерти Кремлева?

— Гораздо дольше. Три месяца, после похищения одного моего коллеги… Собственно, когда стало ясно, что я — следующий. Константин тоже был под ударом, но скрываться не пожелал. Не тот характер.

Я вскочил. Прошелся по вытертому ковру, под которым скрипели половицы. Выглянул в окно…

— Ни-че-го не понимаю! Какие-то шпионские игры, право слово…

— Я всё расскажу. Во всяком случае, ту часть, которая напрямую касается вас. — он был спокоен, как индеец под пыткой.

— На меня тоже покушались, знаете ли… Три раза, по меньшей мере.

— И это не конец. — он наконец улыбнулся, сверкнув белыми, крупными зубами. — Но не расстраивайтесь. У вас удивительный талант выживать, господин Воронцов. И у вас, — он кивнул Михалычу.

— Другие с войны не возвращаются. — хмыкнул мой напарник.

— Ваша правда. — он склонил голову. В черных стеклах мелькнуло отражение моего лица.

Он всё это время был в темных очках. То есть, сначала мне показалось, что у человека просто плохое зрение, но потом я понял, что линзы непроницаемо черные.

— Вы с дороги. Чай? Кофе? Горячий обед?

— Кофе! — единодушно решили мы.

Калиев кивнул, поднялся, и скрылся за одной из портьер. Я сел рядом с Михалычем.

— Странный тип. — сказал он шепотом.

— Согласен. — кивнул я. — Надеюсь, пользы от него окажется больше, чем загадок. А то развели тут…

— Детектив. «Шпион, пришедший с холода».

Я вопросительно поднял бровь.

— Да ты что, Романыч, совсем не читаешь? Ле Каррэ! Это у них такая секретная метафора: когда шпион работает под прикрытием, он как бы «на холоде». Не дома, значит.

— Художественная правда. — я, тоже шепотом, согласился. — Вот в последние несколько дней я прям чувствую, что у нас не все дома… Отец темнит, этот Рашид темнит…

— «Этот Рашид» сейчас вам всё объяснит! Простите, у меня довольно тонкий слух.

Войдя, он поставил на столик поднос, снял с него фарфоровые чашки с блюдцами, одну подал мне, другую — Михалычу. Я осторожно пригубил кофе.

— По-венски. Вам не мешает взбодриться. — объяснил хозяин.

— Вкусно… — деликатно кивнул Михалыч. Он явно был озадачен.

Я, признаться, тоже не был уверен в своих ощущениях. По точности движений, силе тренированного тела было ясно, что наш собеседник — незаурядный боец. Но иногда, на доли секунды в нем вспыхивала искра неуверенности. Рашид замирал, слегка откинув голову, как бы прислушиваясь, но затем быстро приходил в себя.

То ли из-за этой мгновенной растерянности, то ли из-за темных очков создавалось впечатление, будто он чего-то ждет. Как если бы дикого зверя поместили в клетку, и он с нею свыкся, смирился с неволей, но иногда инстинкты заставляют принюхиваться к ветру… А может, я просто заразился мистикой из папок Шефа.

— Итак, господа: начну с того, что я — старинный друг Константина Петровича и вашего, господин Воронцов, батюшки…

— Вы знаете, кто убил Кремлева?

Он замолчал. Побарабанил пальцами по подлокотнику, будто решая, что нам сказать.

— Кто — не знаю. Простите, господин Воронцов…

— Давайте без господ. Как-то попроще. А вообще… Программа распознавания определила вас как преступника. Я, конечно, не уповаю до такой степени на технический прогресс, но с чего я должен вам доверять?

— Эти фотографии подсунул вам я. К сожалению, не смог быстро придумать иной способ привлечь ваше внимание.

— Но… Зачем такие сложности? Можно было просто встретиться… Позвонить, в конце концов!

— А вы бы мне поверили по телефону?

— Скорее всего, нет. Но это уже не важно, так что… — я гостеприимно махнул рукой. — Давайте, рассказывайте.

Я не хотел быть невежливым, но в последние дни случилось столько всякого… Всё время было ощущение, что нас водят за нос.

— Вы, надеюсь, имели возможность ознакомиться с материалами? — я кивнул. Он подождал немного, и продолжил: — Наверняка вы сильно удивились.

— Даже я сам не сказал бы лучше.

— И кое с кем вы уже встретились, не так ли?

— Вы о Мерфи? Кстати, где он?

Была у меня надежда… Макс ведь сказал, что он сел на поезд до Смоленска… А Вязьма — как раз по пути. Я надеялся, что застану Мерфи у этого Рашида, и хоть часть загадок разъяснится.

— Всему свое время. Потерпите, Илья. Если я начну забегать вперед, вы ничего не поймете, а это вас только разозлит.

И тут он снял очки и принялся неторопливо протирать стекла носовым платочком.

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

На следующее испытание я шел, как на праздник. Не улыбался, конечно — незачем вызывать лишние подозрения, но внутренне ликовал.

Зачем-то посчитал ступени, ведущие из нашей душегубки глубоко вниз, на подземные уровни. Лестница была узкая, выдолбленная в скале. Местами она напоминала тропу: до того стерся и искрошился рыхлый сланец.

За мною шли два охранника с автоматами. Интересно: в случае чего, как они собираются стрелять? Стоит мне пригнуться и ловко уйти за поворот, и они будут только зря палить в стены… Раньше я этих деталей не замечал. Вообще ничего не замечал, кроме собственных страданий.

Мы спустились в обширный зал, подпираемый множеством тонких колонн. На капители каждой был выбит барельеф: стилизованные крылья… Точно такой же, как и татуировки на запястьях тех, кого я здесь видел.

Эхо разносило шорох шагов. Любой звук: свист дыхания, шарканье ног, кашель — усиливались многократно. Было прохладно, почти холодно. Веками не видевший солнца камень леденил босые ноги. Не замечал… Ничего не замечал.

Охранники подвели меня к стене. По периметру зала, на уровне глаз, всё те же крылья… В свете факелов поблескивает металлический прямоугольник двери: плита беззвучно отошла в сторону и мне показали, что нужно войти.

Комната пуста, лишь на дальней стене — огромный экран. Он засветился, проступили очертания такой же комнаты, как эта. Любительская съемка: камера прыгает в руках у оператора…

И вдруг мне захотелось броситься в этот экран головой. Из обрывков мрака, мятущегося света факелов и странных звуков сложилась картинка. И как только мой разум её осмыслил, я сошел с ума. Заметался, разбивая о стены голову, плечи, локти, кулаки… Взгляд всё время возвращался к экрану, разум выискивал всё новые подробности, вызывающие очередной приступ ярости…

Это Ассоль. Там, на экране… Кидальчик говорил, что здесь нет и не может быть женщин!

Руки связаны над головой и притянуты к стене. Она обнажена, тело чем-то облито… Что-то черное, глянцево поблескивающее в прыгающем свете… Крупный план: глаза — черные дыры, ввалившиеся и пустые, глядят прямо в камеру. Щеки впалые, подбородок заострился. Твердая полоска рта… Волосы свисают спутанной массой на грудь, с кончиков капает. Мне подробно, дюйм за дюймом, показывают её тело. Глубокие царапины, порезы, из которых сочится… Кровь! Она вся, с головы до ног, покрыта кровью! Не двигается.

Бесстрастный оператор скользит камерой по темному треугольнику внизу живота, по тонким, сплошь изрезанным ногам… Возвращается к лицу: на виске бьется жилка…

Я заревел, как дикий зверь, оторвал экран от стены и с размаху швырнул на пол. Одна-единственная мысль овладела мной, одно желание: найти Ассоль, а затем всё в этой крепости разнести. Камня на камне не оставить. Ни один, участвующий в этом, не должен уцелеть! Земля не должна носить таких уродов! И они должны испытать Боль! Такую, что затмит собою все их грязные фантазии…

В припадке ярости я стал «щелкать», как сумасшедший.

Раздался скрежет, в стенах открылись невидимые до сих пор заслонки, и на пол тягуче упали черные струи. Пошел мазутный, маслянистый запах. Сразу заболела голова, виски сдавило, а в живот как будто сильно ударили. Сырая нефть. Я злобно оскалился: решили утопить? Факелы висят в железных кольцах, на уровне моих плеч… Прибывала нефть довольно быстро, набралось уже по колено.

В панике я обшаривал взглядом помещение: комната — глубоко под землей, никаких окон, дверь — толстый пласт металла. Там, снаружи — колесо запирающего механизма, как в сейфе… Сколько понадобится времени, чтобы заполнить помещение до отказа?

Мысли путались. Густой, насыщенный миазмами дух проникал в легкие. Казалось, что вместо крови у меня — черная, тягучая жижа…

Я поскользнулся. Взмахнул рукой чтобы не упасть, и окунулся по плечо… Отведя руку в сторону, несколько секунд смотрел, как стекают капли. Нефть поднялась до бедер. Еще немного… Минут десять, если я не свалюсь раньше, отравившись парами.

Как там Кидальчик? Я ведь обещал ему свободу… Вдруг вспомнил про дрейдл. Он в кармане! Слава богу, еще не намок.

Вытащил игрушку чистой рукой и поднес к глазам. «Чудо великое было здесь». Сглотнул слюну. Густую и горькую…

Медленно подняв испачканную нефтью руку, раскрыл ладонь в подобие столика. Опустил острие волчка, и крутанул.

Дрейдл бешено закрутился, грани слились, перед глазами вспыхивали буквы чужого алфавита… «Это подсознание» — подумалось вяло. — «Глаз не может проследить за быстрым вращением волчка». Не пытаясь следить за мелькающими буквами, я наблюдал, как меняются вероятности: «всё», «ничего», «половина», «ставь»… И, когда пришло время, быстро сжал ладонь, не давая волчку упасть.

Стены содрогнулись, раздался грохот и треск. Пол наклонился, затем еще раз дрогнул и провалился. Я метнулся к стене и ухватился за ржавое кольцо, чтобы не упасть.

Факел вывернулся из гнезда, и начал путешествие к черной, маслянистой поверхности нефти. Задержав дыхание, я вытянул руку, пытаясь его схватить, но пальцы соскользнули. Вот, сейчас… Все мои усилия погорят вонючим пламенем.

Ирония, или злой сарказм? Всегда боялся смерти в огне…

Факел зашипел, и… всё. Разобрал нервный смех. Как я мог забыть? Это же знает каждый школьник… Сырую нефть очень трудно поджечь! Простой спичкой, зажигалкой, даже факелом — это почти невозможно.

Оскальзываясь на сильно накренившемуся полу, цепляясь за железный штырь, в котором крепилось кольцо, я смеялся. Орал что-то презрительное в адрес тюремщиков, сопровождая неприличными жестами. Маленькая игрушка старого еврея спасла мне жизнь…

В полу появилась брешь, нефть утекала в неё с огромной скоростью. От землетрясения стены повело, разворотило, в них зияли провалы. Повеяло чистым воздухом.

Хватаясь за штыри, я перебрался к проему и вылез наружу. Вспомнилось вот что: если не пытаться поджечь саму нефть, а пропитать какую-нибудь тряпицу, она будет отлично гореть… Можно сбросить её туда, вниз… Но не сейчас. Нужно найти Ассоль и Кидальчика. Без них не уйду.

Девушка должна быть где-то здесь, неподалеку. Я видел такие же стены, как в моей камере… Это же не было записью, верно? Хотя… Почему нет? Они могли убить девушку, а потом включить запись…

Ослабев, я прислонился к стене. Где-то внизу с хлюпаньем, чавканьем, переливались остатки нефти. Смутно доносились чьи-то крики… Я прислушался.

А вдруг… Вдруг месторождение — прямо здесь, под крепостью? Так бывает: небольшой резервуар близко к поверхности. Знают только они — эти психи… Качают потихоньку сырье насосами, продают… Откуда у них деньги на свои больные фантазии? Не всё же время их Кидальчик обеспечивал…

Я снова засмеялся. Ну конечно! Моя хромая удача… Иначе и быть не может. Я просто не мог оказаться в таком месте, из которого нельзя выбраться! Я — долбаный гений, как верно заметил мой сокамерник! Значит, надо действовать, и всё получится! Ассоль не может умереть, это не входит в мои планы! Как и смерть старика…

…Колонны, поддерживающие своды зала, частично обрушились, потолок просел. Пробираясь меж обломков, я стал звать Ассоль. Заглядывал во все камеры и коридоры, что попадались на пути… Обошел весь зал — никого. Куда теперь? Вниз или вверх? Наверх ведет чудом уцелевшая лестница, под землю — черный, страшный провал, из которого веет нефтяными миазмами…

Я всё-таки полез вниз. Это как закон подлости, их много напридумывал мой тезка… «Если пойдешь по удобной лестнице наверх — то, что тебе нужно, обязательно окажется внизу…» Не хотелось спускаться в эту темную дыру, снова дышать нефтяными парами, ощущая безнадежность и тошноту, но… там Ассоль. Я знаю. А Кидальчик — не дурак. Он найдет безопасное место и будет ждать, я уверен. Старик нас не бросит…

Как-то у него задрался рукав, и я увидел её, эту татуировку на запястье: цифры. Иные сводили, закрашивали… Но были и те, кто оставлял. У дедушки моего одноклассника была… Он даже кое-что рассказывал — о немцах, о лагерях… Такие люди своих не бросают.

Обдирая локти, колени, спину, я кое-как спустился на нижний уровень. Нефть здесь не задерживалась, значит, были еще катакомбы… Это успокаивало. По крайней мере, не придется бродить по пояс в черной мерзости.

Оглядевшись, я ничего не увидел. Страшная темень. Жалко, не догадался взять факел… Заорал что есть мочи: — Ассооооль! Эхо заметалось меж камней… Слабый шорох?

Звук шел отовсюду, отражаясь от обломков. Мне казалось, что и собственный голос доносится издалека, и дышит кто-то другой, а не я…

— Ну давай же, девочка… Отзовись! Я же нихренашечки не вижу в этой тьме… АССОООЛЬ! — только эхо и шум собственного дыхания…

Она здесь, я знаю! Израненная, связанная, а я не могу её найти… Меня охватил страх.

— АССОООЛЬ!

На шум могут прибежать боевики… Да похрену, пускай… Всех раздавлю. Разорву, уничтожу…

— АССОООЛЬ!

— Не ори. Люди кругом.

Я вздрогнул от неожиданности. Звук шел как будто со всех сторон.

— Ты где? Я ничего не вижу!

Сердце колотилось в ушах, к горлу подкатил комок. И я был готов расплакаться от облегчения. Я нашел её, черт побери! Не смотря ни на что…

— Ты где? Я не вижу тебя!

— Я у стены. Два шага вправо… В другое право… Так. Теперь протяни руку. Не лапай! Я голая…

— Знаю. Ой, извини… Сейчас…

Неловко стащил с себя изгвазданную, пропитанную нефтью робу…

— Развяжи сначала. Рук не чувствую.

— Сейчас… Черт, чем бы подцепить…

Пытаясь на ощупь распутать узлы, я прижался к девушке, по лицу мазнула прядь волос…

— Извини… По другому — никак. Я не смотрю…

— Да развязывай уже. Джентльмен…

— Ты как? Сильно ранена? Ты вся в крови…

— Царапины. Ерунда, только кожу жалко. Некрасивая теперь буду…

— Не будешь! Ты — самая красивая, самая прекрасная, самая чудесная…

Я нес еще какую-то чепуху, пытаясь развязать веревку ободранными до крови пальцами. Потом додумался расшатать штырь, дернул посильнее — и вырвал. Ассоль со стоном упала. Плечи у неё были вывернуты под совершенно неестественным углом…

— Сразу разгибать нельзя. — прошептала она. — А то суставы выскочат… Нужно медленно. О-о-о…

— Ты можешь идти? Нужно выбираться, тут нефть кругом.

— Не знаю. Сейчас…

Я ничего не видел. Смутная тень, отблеск… Уже плюнув на приличия, ощупал её всю, убедился, что действительно нет смертельных ран… Она была худая — кожа да кости. Но это — ничего. Это поправимо…

Содрав относительно чистую нижнюю майку, я отдал её девушке, а робу остервенело отбросил подальше, за камни. До конца жизни буду ненавидеть запах нефти. Привстав на колени, Ассоль обняла меня, дрожа. Я почувствовал на губах соль — она плакала.

— Спасибо, что не бросил. — шепот в ухо…

Я обнял её, крепко-крепко, зарылся лицом в волосы… Она первая меня поцеловала. Я ответил, затем стал покрывать поцелуями ее лицо, глаза, шею…. Ничего не видел. Чувствовал ладонями ее кожу, ощущал вкус крови, пыли, нефти… Никогда не забуду её припухшие, соленые губы.

Вспышки света под закрытыми веками, в такт биению пульса, наслаждение перехлестывает через край… Я словно родился заново. Старая жизнь сгорела, рассыпалась пеплом…

— Я люблю тебя, Ассоль. Ты знаешь? Я люблю тебя! Я это понял, как только увидел тебя там, в Москве!

— Я знаю.

Она поцеловала меня в последний раз…

ГЛАВА 22

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ДАЧНЫЙ ПОСЕЛОК.

— Позвольте… — подал голос Михалыч. — Выучить обстановку, что где лежит… Даже кофе сварить. Но откуда вы знали, где я сел? Вас не было в комнате! И вы всё время обращались к нам, будто видели, с кем говорите!

Он улыбнулся, слегка, будто извиняясь, пожал плечами и вновь нацепил очки.

— Я слеп с рождения. Пришлось научиться жить в мире зрячих… В этом мне помогла мать. Она, будучи нейробиологом, разработала ряд адаптационных мер, способствующих развитию других чувств. Сейчас нельзя сказать, что я в чем-то… ущербен по отношению к обычным людям.

— Отец говорил, что вы — необыкновенный, гениальный человек. — я попытался сказать это с вопросительной интонацией, но, на самом деле, уже и сам понимал, что она неуместна.

Рашид склонил лицо к длинным пальцам, сложенным домиком. Сидя в кресле, в свободной, расслабленной позе, он не производил впечатления запертого зверя.

— Гении — это люди, добившиеся в избранной области недостижимых для других высот. Моя же методика доступна всем. Почти всем… Обладая определенным складом ума и потренировавшись, можно достичь потрясающих результатов. И вовсе не обязательно при этом быть гением.

— Ну дак… Поведайте нам, как вам удается видеть и в чем заключается ваша методика? — у моего напарника загорелись глаза.

— К сожалению, наше время вышло. Как и ожидалось, вы, уважаемые, привели за собой хвост. В любой момент может начаться стрельба. — он поднялся. — Соблаговолите пройти за мной.

— Постойте! Какой хвост? Что за шутки?

— За вами следят довольно давно. Иначе не потребовалось бы таких запутанных мер безопасности.

Он направился к стене, скрытой портьерой, открыл неприметную дверь. За ней была лестница, судя по всему, в подвал. Странно это всё. Почему мы вдруг должны убегать, прятаться? Какого черта? Сейчас не девяностые, чтобы средь бела дня разборки устраивать…

Первый выстрел слился со звоном разбитого стекла. Затем раздалась целая очередь. Мы с Михалычем прыгнули за диван. Запахло порохом, пламя в камине взметнулось и заревело.

— Калаш. — он кивнул на окно. — Цел? Тогда погнали. Сейчас полетят гранаты…

Одновременно мы нырнули в проем, в котором скрылся хозяин дома. Рашид ждал внизу, и когда мы вбежали в подвал, захлопнул бронированную дверь.

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

Стараясь прятаться в тени обломков, мы пробрались к наружной стене. Она обвалилась, ветер свистел в трещинах старой кладки. Белое солнце плавило камни. Я выглянул в пролом: высоко, но спуститься можно. Только… Что дальше? Без воды, припасов и транспорта… И еще Кидальчик: нужно его найти.

Поглядел на Ассоль. Маленькая трогательная обезьянка, перемазанная кровью и нефтью…

— Послушай, ты сможешь спуститься вниз, спрятаться и подождать? Мне нужно закончить кое-какие дела.

— Ты с ума сошел? Какие, к черту, дела? Давай выбираться! — я покачал головой. — Что ты задумал?

— Я должен найти друга. Понимаешь, мы вместе сидели…

Она несколько секунд смотрела на меня молча, как будто что-то прикидывая.

— Хорошо. Давай разделимся и поищем. Не пучься, я не такая беспомощная, как тебе кажется. Пошли… Ты уверен, что он уцелел?

— Кидальчик — крепкий старик.

— Кидальчик? — её брови удивленно поднялись.

— А что? Тебе это что-то говорит?

— Да нет… Просто необычное имя. Ладно, пошли. Я — туда, а ты — сюда…

— Стой! А если тебя поймают? И как ты узнаешь Кидальчика?

— Возьму какой-нибудь бурнус, замотаюсь. И тебе советую. Вон, несколько трупов, их камнями пришибло… А твой друг? Он ведь наверняка не похож на этих…

Нужно сориентироваться, где была башня. Ага: уцелела одна лишь северная стена и внутренняя лестница. Все перекрытия осыпались, у подножия — груда обломков.

С колотящимся сердцем полез внутрь. Опасаясь звать, я заглядывал под рухнувшие плиты, пытаясь отыскать хоть что-то. Кусок циновки, клочок одежды — любую подсказку. Вдалеке звучали голоса: бандиты выбирались из завалов.

На мне был черный головной платок, такая же тряпка на плечах. Надеюсь, этого хватит, чтобы не привлекать внимания. Просто еще одна фигура ползает по руинам…

Связали ли землетрясение со мной? Надеюсь, нет…

Так… Башня наверняка рухнула не сразу, было несколько толчков. Лестница — каменная, просто ступеньки в скале. Он мог выбраться уже после первого толчка, охранники, наверняка забыв о пленнике, побежали вниз, к своим… А может, запертую камеру вообще никто не охранял? У него были хорошие шансы! Тем более, Кидальчик тоже чудесник…

Я осторожно пробирался вдоль наружной стены. Сколько прошло времени? Пожилой человек… Да еще болело что-то там у него… Я начал впадать в панику.

Обойдя крепость по кругу и никого не обнаружив, я в сердцах выругался по-английски. И услышал откуда-то снизу, из-под ног, знакомый сухой смешок. Там был небольшой провал, щель в земле — крупный человек не смог бы протиснуться. Встав на колени, я заглянул в темноту и позвал:

— Дядя Саша, это вы? Я везде вас ищу!

— Вы так хорошо замаскировались, Алекс. Я принял вас за боевика… Сидел, как мышь под метлой.

— Сможете выбраться?

— Боюсь, что нет. Ногу защемило. Ничего не чувствую.

— Черт… Я сейчас к вам спущусь.

— Прихватите что-нибудь в качестве рычага.

Отыскав обломок деревянной балки, я протиснулся в дыру. Старик распластался на дне ямы — лодыжку придавило валуном. Без лишних разговоров я налег на рычаг, он вытащил ногу и отполз в сторону.

— Вы как?

— Жить буду. Кажется, ничего не сломано, но марафон в ближайшее время не побегу.

Я подсадил старика к лазу. Кидальчик, кряхтя от напряжения, полез, я — за ним. Как только мы выбрались, раздался гортанный крик. Нас обнаружили. Черт.

Черная, запыленная фигура спускалась к нам, прыгая по камням. В руке — автомат, стволом вниз. На ходу боевик что-то кричал с вопросительной интонацией. Я махнул ему рукой, и отвернувшись, потащил Кидальчика к наружному провалу в стене. Боевик закричал громче.

Борода у меня светлая, как и волосы, торчащие из-под платка… И хотя рожа перемазана нефтью и грязью, он не обманулся. Поверх наших голов раздалась очередь. Подхватив старика под руку, я прибавил ходу. Кидальчик упрямо сопел, прыгая на одной ноге: взгляд сосредоточен, губы упрямо сжаты, борода непримиримо торчит вперед…

Голосов за спиной прибавилось. Тарахтели уже несколько автоматов, вокруг свистала каменная крошка. Еще не хватало, чтобы старика ранило!

Я «щелкнул», и, толкнув Кидальчика, нырнул в пролом. Раздался новый, еще не виданный грохот, мы покатились по крутому склону, переходящему в обрыв… Выстрелы стихли, вместо них теперь доносились вопли страха и паники. Так им и надо!

И только сейчас я вспомнил, что где-то там, в крепости, находится Ассоль… Господи! Как я мог забыть?

Плюнув на всё, я заорал, как сумасшедший: — АССОООЛЬ! УХОДИ ОТТУДА! ПРЫГАЙ!

А потом «щелкнул» еще раз.

И началось! Где-то в глубине горы зародилась дрожь. Она перешла в вибрирующий, ощутимый гул, разрослась до утробного воя, в котором лопались стальные балки.

Мы с Кидальчиком, в вихре пыли скользили вниз. Вокруг бились камни, они со свистом проносились мимо, вся гора содрогалась. Казалось, она вот-вот сорвется и пустится в пляс.

Помня, что впереди обрыв, я сбавил скорость. Остановился на краю перевести дух… Старик был совсем плох. Привалившись к большому камню, отгородившему нас от мелких обломков, он закрыл глаза, часто, со всхлипами дыша.

Почувствовав мой взгляд, он приоткрыл глаза:

— Старый я для этого…

— Идти сможете?

— А есть другие варианты?

Я заглянул вниз, за кромку обрыва.

— Нужно спуститься. Только не знаю, как.

Об Ассоль я старался не думать. Душа рвалась назад, но я не мог бросить старика. Одного его точно завалит… Она выберется. Ассоль меня удивила уже тем, что выжила в этом аду. Она сильная. Она успеет.

Сердце глухо стучало в горле.

Подобравшись к краю, я пядь за пядью изучил склон, в надежде отыскать не слишком крутой спуск. Один я бы спрыгнул в два счета, но вот старик… Придется снова «щелкать», иначе мы оба убьемся.

Вернувшись к Кидальчику, я присел рядом и вытянул ноги, постаравшись расслабиться. Закрыл глаза, сосредоточился. Возник, как на фотографии, весь ландшафт, усеянный камнями и трещинами…

Что-то сверху больше никто не кричит и не стреляет. Своих забот хватает? Ну-ну…

— Послушайте. Нужно спуститься вниз, и я вижу только один способ.

— Говорите. — он даже попытался встать, изображая бодрость.

— Склон очень крутой, вам его не одолеть. К тому же боевики скоро опомнятся и снова начнут стрелять. Нужно их отвлечь… Залезайте ко мне на спину, я «щелкну», и побегу.

Кидальчик посмотрел на меня с восхищением.

— Я-то старый дурак, мне помирать не страшно… Но вы? А впрочем… — он замер на пару секунд, закрыв глаза. — Давайте попробуем. У вас сохранился мой дрейдл?

Я похлопал себя по карманам штанов, затем вспомнил, как держал его в руке… Виновато посмотрел на старика. Он только вздохнул.

— Ничего. Жалко, конечно, но — обойдемся. Держите!

Он протянул кубик. Я взял, и подумал: на волчке были крайние значения: «ничего» и «всё». Единица — это не «ничего»…

Нужно изменить вероятность. Подобрав булыжник, я затер о его шершавую поверхность одну грань.

— Залезайте! — присев перед Кидальчиком, я подставил спину. Он, кряхтя, забрался, сцепил руки у меня под подбородком… Старик был легкий, как перышко.

Подобравшись к самому краю, я подбросил кубик, одновременно «щелкнув» изо всех сил, затем поймал, и… побежал вниз. За спиной раздался каменный стон. Как будто сама твердь земная, не выдержав, расступилась…

Закрыв глаза, я несся, едва касаясь земли. Как будто у меня вдруг выросли крылья. Это было… невероятно. Бег силы — так, кажется, учил Карлос Кастанеда.

Если жива Ассоль… Если Кидальчик не помрет от перенесенных лишений… Если мы выберемся… В спину дохнуло жаром. Нефть! Она всё-таки загорелась!

В небо полетели клубы черного, жирного дыма, злой ветер рвал их в клочья.

ГЛАВА 23

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН

СПРУТ работал! Данные, поступая от других программ, таких, как Удильщик, Игрок, Политик, выстраивались в логические цепочки взаимосвязанных фактов. Весь мир предстал в виде столбцов цифр. Теперь его можно умножать, делить, складывать и вычитать.

На пробу Траск взял цифры из разных колонок, и попросил СПРУТа визуализировать модель на симуляторе. То, что он увидел, потрясло до глубины души… А ведь можно действовать и «от противного» — думал он, развлекаясь на игровом тренажере. «Заказывать» ряд предполагаемых изменений и поручать СПРУТУ перетасовывать коды таким образом, чтобы заставить экономику, масс-медиа, государственные аппараты действовать так, как ему хочется…

Вот например: маленькая славянская страна: нужно, чтобы там случилась революция. Чтобы разные политические фракции, неумеренно расплодившиеся вследствие демократии, этого бича современности, набросились друг на друга, как голодные шакалы… Пусть у них там всё полетит к чертям! Что для этого нужно?…

СПРУТ выдал план: кого подкупить, кого подмазать, кого просто убрать, — множество мелких, на первых взгляд не связанных событий, которые сложились в беспроигрышную комбинацию.

Наконец-то! Пьянящий вкус победы был немного отравлен тем, что Траск и сам не понимал, как это у него получилось. Если бы он имел воображение, то мог бы сказать, что СПРУТ просто возник в одну из бессонных ночей, подкрепленных неумеренными дозами кофеина и виски… Но дело сделано! Он победил.

Для начала Траск приказал разработать план уничтожения империи Каталиадиса, причем всё должно было выглядеть как фатальное стечение обстоятельств: забастовки на заводах из-за увеличения рабочего дня при общем снижении зарплаты, длительные отключения электроэнергии, что привело к массовой порче продукции, аварии грузовиков… Отличный результат дали кампании по дискредитации в социальных сетях, приведшие к тому, что целые сегменты рынка перешли в другие руки…

Продемонстрировав модель ликвидации своему помощнику, Траск добился от толстяка меланхоличного взгляда и еще более кислого вида, чем обычно:

— Я могу претендовать хотя бы на мизерную пенсию, хозяин?

— Что ты несешь?

— Вы более не нуждаетесь в моих услугах, сэр. Не могу не признать, что новая программа стоит четырех таких аналитиков, как я…

— А кто будет варить кофе и ходить за хот-догами?

— Ваша правда, сэр. На большее я не гожусь.

Я не собираюсь тебя жалеть, Андрэ! Хочешь быть полезным — старайся.

ГЛАВА 24

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

Осторожно спустив на землю старика, я повернулся к крепости. Теперь это просто руины на высоком холме… Из центра поднимается плотный столб черного дыма.

Припадая на ногу, Кидальчик встал рядом. Оглядев разрушенную тюрьму, он посмотрел на меня:

— Вы страшный человек, друг мой. С вами стоит исключительно дружить.

Голос у него был усталым и надтреснутым, но язвительные нотки появились вновь.

Я оглядел окрестности. От подножия мы отошли метров на пятьсот… Где она? Может, с другой стороны?

— Там, скорее всего, никто не выжил. — сказал старик.

«Кроме Ассоль» — подумал я.

— Надеюсь. Сидите здесь. Я должен осмотреться.

Кидальчик слабо кивнул и опустился на землю, выбрав местечко поровнее. Я наклонился, ободряюще похлопал его по плечу и пошел в обход крепости. Только бы она успела…

Ковылял, расшибая босые ноги, проваливаясь в трещины… Это было мучительно. Я же порхал, как бабочка, да еще с человеком на спине! Может, снова «щелкнуть»? Взглянул на развалины крепости, и передумал. Эдак и от пустыни ничего не останется… Взобравшись на обломок скалы, обшарил взглядом окрестности. Движение? Показалось? Запомнив направление, пошел в ту сторону. Что это? Маленькая фигурка… Я побежал.

Ассоль стояла на валуне и махала рукой. Ветер трепал просторную рубаху, солнце золотило рыжую макушку…

Втроем свернулись в небольшой расщелине, приходя в себя. От гари першило в горле, мы кашляли, но отойти от крепости побоялись. Там — единственное место, где можно достать воду…

Пить хотелось дико. Солнце пекло, жаром веяло от камней. Над крепостью повисло черное облако. Нефть может гореть долго — недели, месяцы… Наверняка кто-то заинтересуется и явится посмотреть… Но рассчитывать, что это будут друзья, глупо: Сирия. Где-то неподалеку Голанские высоты, так говорил Кидальчик…

— Пойдем, поищем. — предложила Ассоль. — Может, у них были фляжки, или еще что…

При мысли о том, что придется обшаривать трупы, меня замутило. Но она права. Нельзя упустить ни одной возможности.

— С восточной стороны был подземный ангар… — старик с трудом разлепил спекшиеся губы. — Возможно, он уцелел. Там наверняка остались припасы, да и транспорт не помешает…

— Вставай! — Ассоль требовательно протянула руку. — Если не найдем воду, кони двинем.

— Где искать этот ангар? — спросил я Кидальчика.

— С восточной стороны. Наружная дверь бронированная, так что нужно будет забраться обратно в крепость, и поискать проход изнутри…

Он сел, и стал пальцем чертить план в красной, мелкой, как пудра, пыли.

…Ашарван выскочил неожиданно. Борода залита кровью, взгляд безумный… Он секунду присматривался к нам, затем завопил и бросился на Ассоль, скрючив пальцы рук, как когти. Она ловко подставила ему ножку. Бандит упал, пропахав носом по пыли, но подняться не успел: Ассоль схватила большой камень и размозжила голову боевика. В пыль потекла черная кровь.

Я так и стоял столбом, потеряв дар речи, а она, бросив короткий взгляд в мою сторону, приложила кончики пальцев к его шее. Удовлетворенно кивнув, вытащила из складок пыльной абы мертвеца армейскую фляжку, победно потрясла ею в воздухе. Я хотел что-нибудь сказать, но Ассоль приложила палец к губам и обвела глазами развалины. Правильно… Если выжил этот, могли и другие.

Мы стояли у самой стены, вернее, у её остатков, во дворе крепости. Внутрь попасть не было никакой возможности, там полыхал пожар. Черный дым застилал всё вокруг.

— Кто ты такая? — не выдержал я. Чтобы вот так, не моргнув глазом…

— Хочешь сейчас об этом поговорить? — она открыла фляжку, понюхала. — Вода. Немного совсем… — осторожно отхлебнув, протянула мне.

Хотелось выпить всё, но я сдержался. Нужно отнести старику.

— Так, как нарисовал Кидальчик, к ангару не попасть. Там огонь. — прошептала Ассоль. — Спускайся и посмотри со стороны ворот.

— А ты? — я уже догадывался, что она собирается делать.

— Пройдусь по периметру. Может, найду воду. Встретимся у ангара.

И она, больше не глядя на меня, канула в дым.

Я начал неуклюже спускаться обратно на равнину. Старик говорил, ангар — подземный, ворота утоплены в холм. Может, землетрясение их повредило?

Ноги болели нестерпимо, в пыли оставались кровавые следы. Присев на камень, и оторвав от бурнуса две широкие полосы и обмотал ступни. Давно надо было это сделать…

Я всё время думал об Ассоль. Кто она? Почему мы с ней встретились в Москве? Может, это не было случайностью? Кто-то, кто очень нуждался в моем таланте, подослал симпатичную шпионку? Всё может быть… Сейчас гадать нет смысла, надо думать, как выжить.

…Ассоль и раньше не казалась обычной. Слишком уверенная в себе, ловкая, как гимнастка. Всегда спокойная, собранная…

Вспомнил свое безумное влечение к ней там, в подземелье. Мокрое лицо, соленые губы, биение пульса в ямке ключицы… Считается, что люди, пережившие смертельную угрозу, способны на безумства. Подскакивает уровень гормонов.

Замер, услышав лёгкий металлический стук. Нырнул за камень. Вот они, ворота. Одна створа на месте, другая открыта настежь. Внутри кто-то возится.

Так… Вряд ли там больше двух-трех человек. Если застать их врасплох, у меня неплохие шансы. Тихо, прячась за камнями, я перебрался поближе.

Над открытым капотом джипа склонился боевик… Один, больше никого не видно. Подобрав камень, я прикинул его вес в ладони. Обхватил поудобней и запустил, когда мужчина выпрямился. Перед мысленным взором вращался дайс со стертой гранью… Камень попал ашарвану в висок, боевик осел рядом с бампером. Я подождал, но никто больше не появился. Тогда я осторожно пробрался внутрь, и осмотрел помещение. Пусто.

Двигатель пикапа на первый взгляд был в порядке. Ключи? Вот они, в зажигании. Что еще?

Не рискнув заводить машину, пока не появится Ассоль, я тщательно обыскал небольшой ангар: в углу — ящики с оружием, синие пластиковые бочки с топливом, несколько канистр, разобранный пулемет… Продуктов и воды нет. В бардачке — мятая пачка сигарет. Я сглотнул. Курить сейчас — смерти подобно. Язык, кажется, уже потрескался.

Свет на мгновение затмила тень, и вот Ассоль склонилась над оглушенным мною человеком.

— А связать религия не позволила? Пришел бы в себя и пальнул в упор. — она покачала головой. — Детский сад… — вытащила из-под боевика автомат, передернула затвор… Я смутился. Ну почему рядом с ней я чувствую себя младенцем? — Ладно. Давай оттащим его с дороги. — Ассоль взяла мужчину за руки, выжидательно глядя на меня.

Я подумал, каково это: очнуться связанным, беспомощным… А вокруг — никого. Но взяв его за ноги, тут же выронил, от неожиданности.

— Ты что, убила его, пока он был без сознания?

— Не с собой же тащить… — она протянула мне две фляжки. Одна была полная, в другой плескалось на дне. Я смочил горло.

— Можно было оставить здесь. — мы раскачали тело, и забросили его за ящики с оружием.

— Чтобы сам сдох, от жажды? Не слишком жестоко?

— Я не заметил, что ты с ним сделала. — она только мотнула кудрями.

— Поехали. Старик ждет. — Ассоль села за руль.

Я влез в машину. Что-то в продавленном сиденье больно уперлось в задницу…

— Подожди! — я выскочил обратно и побежал к дальней стене. Взял две канистры, подтащил, закинул в кузов. Затем — еще две… — Топливо. — объяснил я Ассоль, снова устраиваясь на продавленном сиденье. — Черт его знает, сколько придется ехать…

Кидальчик закурил трофейную сигарету и щурясь посмотрел на солнце. Заросший, лохматый, в замызганных лохмотьях, сквозь которые проглядывало тощее тело, он был похож на пророка Моисея.

— Вы случайно не нашли спутниковый телефон? — спросил он.

— Нет. — покачала головой Ассоль.

— Значит, всё-таки мой план… — он посмотрел на меня. — Тут недалеко. Мы сейчас в предгорьях: в той стороне — старик махнул рукой, — Дамаск. Нам туда не надо, там джихадисты… — и он замолчал, о чем-то задумавшись.

— Да не тяните уже! — Ассоль бросила окурок в песок и придавила камнем.

— Мы должны перебраться на ту сторону, в Израиль.

Я не сразу нашелся, что сказать.

— Кто нас туда пустит? Без документов, да и выглядим мы, как разбойники… Нас пристрелят на нейтральной полосе.

— Не пристрелят. Я похлопочу.

Я сел рядом с Кидальчиком и уставился в землю. Ничего путного в голову не приходило.

— Главное, добраться до границы. — убеждал старик.

— Похоже, выбора у нас нет… — Ассоль, забравшись на подножку пикапа, вглядывалась в горизонт.

Кто-то пылил по дороге в нашу сторону. Черт! Засиделись… Столб нефтяного дыма виден далеко… Старик тоже поднялся, приложил ладонь козырьком к глазам:

— А вот и тузы на мизере… — он повернулся ко мне. — Скоро здесь будет очень людно, Алёша. И, поверьте моему опыту, это — не те люди, с которыми хотелось бы подружиться.

Ассоль тем временем обходила пикап, пиная колеса.

— Я солярки долила, — буднично сказала она. — Кто за рулем? Эй! Ты что, заснул?

Я никак не мог решиться:

— Ты правда хочешь в Израиль?

— Очнись, Лёшик! Старик предлагает реальный план! Ты что, хочешь обратно в плен? Лично я — нет. Давай, садись. Надеюсь, водить-то ты умеешь?

Только собрался высказать всё, что я думаю об их драном плане, о её самоуверенности, о тайнах, о…

— Смотрите! — Кидальчик указал на другой пыльный столб немного левее первой колонны машин. — Коршуны слетаются к добыче. — он повернулся ко мне. Глаза безумно сверкают, ветер раздувает седые кудри…

— Решайтесь, друг мой!

Получается, выхода действительно нет… Я забрался на водительское место. Хотел пристегнуться, но от ремней остались только оборванные хлястики. Сердито буркнул:

— Показывайте, куда рулить… — и завел двигатель.

ГЛАВА 25

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ПОДМОСКОВЬЕ.

Припав к земле, будто голодный гепард, угольно-черный, хищный, нас ожидал Феррари. Феррари, лопни мои глаза!

Без лишних слов наш хозяин открыл дверцу и занял водительское место. Повернулся к нам.

— Ну что же вы? Садитесь!

— Да… Как-то боязно. Не поймите меня превратно…

Михалыч замер в двух метрах от машины и ближе подходить не собирался.

— Простите, Рашид… Может, вы уступите место Михалычу? Знаете, он — отличный водитель…

Тот только рассмеялся:

— Понимаю… Но поверьте, это совершенно безопасно. Я тоже превосходный водитель.

— Ну, а как же… — Михалыч ткнул пальцем в его очки. Я хотел напомнить, что Рашид не видит, но он, кажется, понял.

— Вы же хотели демонстрации, правда? Падающая статуя вас не впечатлила, так что… Не это ли будет самым убедительным доказательством существования феноменов?

— Или мистификаций. — проворчал я про себя. Но он, разумеется, услышал.

— Садитесь, время вышло!

Наверху грохнуло более основательно.

— Противотанковые, к бабке не ходи! — удивленно сказал Михалыч. — Среди бела дня лупят!

— Нас расстреляют при попытке выехать. — я всё еще не мог представить, что можно доверить управление автомобилем слепому.

Рашид молча завел двигатель. Помещение наполнилось глухим, утробным рокотом. Но даже сквозь рык мотора я слышал выстрелы. Если б мы были там… Махнув рукой, я полез в салон.

— Да ты что, Романыч! Он же слеп, как крот! — Не в обиду вам будет сказано… — Михалыч кивнул Рашиду. Тот сидел неподвижно, как истукан.

— Была не была, напарник! Ну что нам терять? — Михалыч как-то странно то ли всхлипнул, то ли усмехнулся, и взялся за ручку двери.

Двигатель снова взревел. Я попытался припомнить соответствующую случаю молитву… На ум, к сожалению, ничего путного не приходило.

Дверь гаража начала подниматься. Как только образовался достаточный просвет, Рашид газанул. Меня вдавило в сиденье так, что шея хрустнула. И что на нас с Михалычем нашло? Доверить свои жизни слепому, сидящему за рулем гоночной тачки!

Мы неслись по сумрачным улицам поселка, освещенным редкими фонарями, то и дело сворачивая в переулки. Не знаю, что это давало: рев двигателя, казалось, доносился до самой Москвы… Так не спрячешься.

— В Москве мы легко затеряемся. — Рашид вновь услышал мои мысли. — Там у меня есть убежище, настоящая крепость… — он повернул голову на долю градуса в мою сторону. — Вы готовы идти до конца?

До конца? До какого конца? Уйти с работы, бросить любимую женщину… Идея распрощаться со спокойной жизнью отвлекла от погони. Я вспомнил свою вчерашнюю стычку с Кузнецовым, слова отца, строгий взгляд Риты Павловны…

— У меня есть обязательства.

— Посмотрите с другой стороны, Илья: на вас уже было три покушения. Где гарантия, что очередное не увенчается успехом?

— Да я вообще не понимаю, при чем здесь я!

— И даже не любопытно?

Это был удар ниже пояса. Откуда он мог знать, насколько паршиво я чувствую себя в мирной жизни? Если б не этот гад Кузнецов, если б не отец… Я бы ухватился за предложение Рашида обеими руками. Но… Всегда есть какое-то «но».

— Послушайте, друзья… — машину он вел на удивление легко. Шумахер хренов… — Мне действительно не обойтись без вашей помощи. Пропадают люди, некоторых находят убитыми…

— Не надо. — сказал вдруг Михалыч. — Не надо давить на совесть. Мы тоже хотим разобраться. Романыч… Управление, уж извини, без тебя обойдется, а? Пусть твой батя уж как-нибудь сам…

Я всегда жил с оглядкой на отца, на его мнение… Старался следовать его невысказанным желаниям. Вот и к дяде Косте пошел, по большей части из-за него… Терпел косые взгляды, сносил обидные намеки на «любимчика»… И сейчас сижу и думаю: а что скажет отец?

— Скоро нужно будет слетать в одно место, Илья. Помочь хорошим людям.

Если б мы не неслись на огромной скорости по темной проселочной дороге, я бы возмутился. По какому праву этот невозможный человек распоряжается моей судьбой? Но… Почему-то казалось, что сейчас именно ему — виднее.

АЛЕКС МЕРФИ, СИРИЯ.

— На той стороне — деревни друзов. Внешне они лояльны к Израилю, но себе на уме. — Кидальчик подпрыгивал на сиденье, хватаясь за что попало, и пытался перекричать двигатель. — Сначала будет застава… Границу тщательно охраняют, мышь не проскочит!

— Меня это и пугает. Долбанут из гаубицы, не разбираясь, мышь там или не мышь…

Ассоль заснула на заднем сиденьи, несмотря на сильную тряску. Пускай… В голове у меня была каша. Где она обучалась? Зачем? Девочка должна радоваться жизни, танцевать, заводить поклонников… Сколько ей лет? Двадцать? Больше? Там, в Москве, она казалась совсем молоденькой, но сейчас…

Долго ехали молча. Отроги становились круче, приходилось уделять всё внимание вождению. Из-под колес летели камни. Местами попадались реки мелкой, удушливой пыли, она лезла из всех щелей, забивала нос и рот, клубилась в кабине, серебрясь на солнце. За нами тянулся густой шлейф…

— Я уже старик. Мне терять нечего. — вдруг произнес Кидальчик. — Но вы… Вам еще жить да жить…

— Вы действительно верите, что получится перебраться на ту сторону?

— Лучше надеяться, правда? Умереть мы всегда успеем. — Кидальчик печально улыбнулся. Губы у него были серые, как у лошади.

Мне стало немного стыдно. Всем, кроме меня, понятно, что нужно делать. Ассоль, например, ни слова не возразила против безумного плана старика…

— Нас догоняют. — она, оказывается, проснулась, и теперь смотрела в пыльное заднее стекло на дорогу.

Я попытался разглядеть что-нибудь в зеркале, но ничего, кроме клубов пыли, не увидел.

— Ты уверена?

И тут в багажник ударили пули. Я чуть не выпустил руль от неожиданности, но справился и вдавил педаль в пол.

— Ассоль! Перелазь вперед!

Она послушно устроилась рядом с Кидальчиком. Я прибавил газу, машина запрыгала. Не разбирая дороги, через мелкие овраги, русла сухих ручьев, подминая редкие кусты каких-то очень жестких растений… По днищу и лобовому стеклу то и дело стучали камни.

Сзади раздалась еще одна очередь. Ассоль повернулась, вглядываясь назад, но из-за пыли ничего не было видно. Кидальчик хотел открыть окно, но механизм не работал, и он просто выбил стекло. Выглянул…

— Сворачивайте сюда! — он указал в узкий проход в скалах. Там было что-то вроде козьей тропы.

— Мы там не проедем, слишком узко. Да и скорость…

Раздался свист и далеко перед машиной вспухла земля. Крышу обдало градом песка и камней.

— Сворачивайте, мать вашу! — завизжал Кидальчик. Я резко выкрутил руль.

Тропа змеилась меж валунов, мы то и дело скребли днищем. Мотор ревел на последнем издыхании.

Какое-то время казалось, что за нами никто не поехал — из-за крутых поворотов и клубов пыли ничего не было видно… А потом снова раздался вой и взрыв где-то сбоку. Я инстинктивно пригнулся и вдавил педаль газа в пол.

— Вы хоть представляете, куда мы теперь едем? — прокричал я старику.

— А тут и представлять не надо. Впереди — минное поле. Это ж Голаны…

Я выругался. Было у меня предчувствие, было… Теперь нам точно хана. Сзади раздалась еще очередь, хотя преследователей не было видно. Я стиснул зубы.

— Были в старину такие люди: лозоходцы. Они… — взялся за своё Кидальчик.

— Причем здесь это?

— Вы же чудесник, Алёша! Нащупайте безопасный путь. Я вам помогу.

Впереди показались столбы с треугольными желтыми знаками. Сзади стреляли непрерывно.

— А если не получится?

— Ну, это дорога, в конце концов… Она не должна быть заминирована. Ездят же как-то друзы…

Вновь пронзительно свистнуло и перед нами загрохотали камни. Обвал… Я вдавил педаль тормоза, машину занесло.

— Что теперь?

Кидальчик высунулся в окно и посмотрел назад.

— Езжайте! — закричал он, показывая, чтобы я съехал с дороги. — Вон, впереди столбы!

— Нас разорвет первая же мина. — в кабине клубилась пыль, мы все хрипло дышали.

— Или пан, или пропал! Поехали!

Зажмурившись, я мысленно подкинул кости. Один шанс. Один шанс на миллион, и он нам нужен. Дайсы в моем воображении были черными, всего по одной точке сверкало на каждом. Ну… Понеслась!

Прорвав колючку, я рулил, не глядя на дорогу, полностью положившись на инстинкты. Ассоль сидела прямо, вцепившись обеими руками в ручку на приборной панели, и не отрываясь смотрела перед собой. Кидальчик вжался в спинку сиденья, зажмурился и громко запел:

Сузы, музы, кукурузы,

Балерузы, малерузы,

Санцы, манцы, дикатель…

— Что вы несете? — я решил, что старик сошел с ума.

— Это детская считалка, помогает сосредоточиться!

И он снова запел:

Камень, ножницы, бумага,

Карандаш, огонь, вода…

Первый из преследующих нас автомобилей не остановился, а рванул за нами. Может, он не заметил знаков? Или решил, что там, где прошли мы, он тоже сможет проехать? Не знаю…

Помпиндоре,

Дринди-янди,

Я кума, кума-куфанди,

Кук-мак, кук-мак,

Убирай один кулак!

Прогремел взрыв. Вокруг забарабанили комья земли, острый осколок проткнул крышу… Я, вжав голову в плечи, продолжал рулить.

Кидальчик запел еще громче и воодушевленнее. Он аж подпрыгивал на сиденье, но, мельком увидев его зажмуренные глаза и побелевшую, вцепившуюся в сиденье руку, я вспомнил, как старик объяснял: чтобы перевести свой разум в режим компьютера, он должен собрать все силы, включить все резервы организма…

Вторая машина, после того, как первая взорвалась, дальше не пошла, но двое парней вылезли по пояс из верхнего люка и продолжили стрелять. Одна пуля прошла через кабину навылет, в дырку ударил косой солнечный луч.

Эни, бени,

Рики, факи,

Тарец-бур,

Барики-шмаки,

Цим-цирлим, цим бусля, бусля,

Цим-цирлим, цим бусля-дэ!

Он громко хлопнул в ладоши, и замолчал. Выстрелы стихли.

Перед машиной колыхалось травяное море — мы выехали на плато.

— Теперь медленнее. — старик перевел дух и высунулся в окно, вглядываясь веред. — Расслабляться рано — сплошное минное поле. Здесь несколько десятков лет никто не ходил.

В открытые окна повеяло прохладой и травой. Впереди показались деревья.

— Оливковые рощи. — пояснил Кидальчик. — В них прячутся огневые точки. Простреливается каждая пядь…

Я поежился.

— А что помешает пограничникам нас убить? — тихо спросила Ассоль.

— Мой точный расчет и хромая удача нашего общего друга…

— Я бы так не надеялся. — проворчал я сквозь зубы.

От страха уже мутило. Глядя вперед широко открытыми глазами, боясь даже моргать, я из последних сил давил педаль газа. И всё время ждал, что нас подбросит огненная волна, и на землю упадут только ошметки…

— Может, оставить машину? В нас больше не стреляют. — спросила Ассоль.

Раздался далекий, но быстро нарастающий свист, невдалеке раздался взрыв. Машину подбросило, затем осыпало градом мелких камешков.

— Продолжайте ехать! Ничего не меняйте! — завопил Кидальчик и снова запел, как безумный:

Аз дер реббе Елимелех!

Из геворн зейер фрейлех!

Из геворн нох мер фрейлех…

Мелодия была веселая, праздничная, но выражение лица старика ей не соответствовало.

Упрямо сжав челюсти, я смотрел только на полосу травы перед машиной. Пальцы прикипели к рулю.

Я не чувствовал ничего: ни своего тела, ни воя двигателя, ни толчков жесткого сиденья с вылезшими пружинами…

…Будто заснул наяву, и, вновь став ребенком, играл картонными солдатиками, двигая их по нарисованной карте…

— Когда выберемся — сказал старик, переведя дух, — я отведу вас к озеру Кинерет. Это просто рай на земле… В Карцине мэром мой давний приятель, российский репатриант. Минеральные источники, винодельни… Свежий воздух, как целительный бальзам, омоет исстрадавшиеся груди и мы воспарим к горним высям на крыльях…

— Дядь Саш, что вы несете? Какие горние выси? Какие крылья?

Он посмотрел на меня так, будто только что проснулся.

— Простите, увлекся. Но молчать — выше моих сил. Очень страшно.

— Спасибо, успокоили…

Впереди показалась макушка сторожевой вышки. Солнечные блики отражались от дула пулемета…

— Остановите! Выпустите меня! — вдруг закричал старик.

Я решил, что он совсем повредился умом. Попытался поймать его за руку:

— Осталось совсем немного!

— Вы не понимаете! У них приказ! Стрелять во всё, что шевелится! Я пойду впереди, буду подавать сигналы…

— Давайте выйдем все. — предложила Ассоль.

Оставив машину, мы медленно пошли вперед. А ведь минное поле продолжается… — напомнил я себе.

Кидальчик второпях нарвал цветов и, соорудив огромный букет, стал размахивать им над головой, выкрикивая еврейские слова.

— Опять считалки? — спросил я ему в спину. Старик сердито оглянулся.

— Какие еще считалки? Это Талмуд!

— Вы уверены, что они поймут? — он отмахнулся.

— Не мешайте! Не отвлекайте меня, просто идите следом…

Старик заметно хромал, но шел без посторонней помощи. Острые лопатки двигались под пыльной робой… Ассоль осторожно взяла меня за руку. Я сжал её ладонь, но потом обнял за плечи и поцеловал. Порывистый ветер нес запахи цветов, меда, и сладкой, прохладной воды.

ГЛАВА 26

АЛЕКС МЕРФИ, ИЗРАИЛЬ.

…Устроившись за столом, Ассоль впилась зубами в желтую, исходящую соком дыню. Я тоже все время что-то жевал. Затем пил и снова жевал. Оливки, козий сыр, финики, белый, пухлый край лепешки, намазанной медом…

— Мне не дает покоя один момент… — вдруг сказал Кидальчик. — Вот когда мы с вами бежали из крепости… Я дал вам кубик. Что вы с ним сделали? Вы же воспользовались им, я так себе понимаю? Что вы сделали, друг мой?

— А почему вас беспокоит именно это? Почему не дрейдл?

— Потому, что я знаю, как бывает, когда запускают дрейдл. Это не то. Вы, мой дорогой — прирожденный жонглер… Как вы бросили кости?

— Я затер одну сторону. Сделал её пустой, как в домино.

— И сколько точек вы убрали?

— Шесть.

— Азохн'вэй! А почему не единицу? Это было бы логично!

— Понимаете, я не знал, какое это будет значение. Только потом проверил…

— Дайте сюда! — он требовательно протянул ладонь.

— Не могу. Кубик сгинул где-то наверху… Не было времени подбирать.

Я кривил душой. Хотелось иметь при себе какую-то заначку, а не клянчить каждый раз у старика.

— Жаль. Он мог бы стать артефактом Нового времени.

— Не понял…

— Грядут последние времена. Вы — чудесник, юноша. Мир прогнется под давлением вашей воли.

Я? Изменю мир? Всегда хотел лишь одного: спокойно жить, и никому не доставлять неприятностей. Только и всего…

* * *

После выяснения отношений с пограничниками нас с почетом повезли дальше на машине. Подумать только! Они знали старика! Ну, не его самого, а о нем. Оказывается, наш дядя Саша — известный борец Сопротивления, глава организации мирного урегулирования «Менора», и вообще живая легенда.

Очень хотелось спросить: — а что вы на самом деле забыли в крепости Ашарванов, с той стороны границы, Александр Наумович Кацман, по прозвищу Кидальчик? Боюсь, не ответит…

…Когда израильские пограничники увидели старика, — как он идет по минному полю, во весь голос выкрикивая Предание, они решили, что лицезреют пришествие Мессии. Ни больше, ни меньше…

На заставе Кидальчик что-то рассказывал на иврите, размахивая руками и иногда оглядываясь на нас с Ассоль. Мы жались в сторонке, под присмотром двух грозных женщин в бронежилетах и касках…

Нам выделили машину, сопровождающих, и повезли вниз, в деревню. С этой стороны Голанский хребет напоминал не иссушенный раскаленными ветрами ад, а, скорее, рай на земле.

По цветущей, утопающей в садах долине катил изумрудные воды Иордан, — Ярдэйн, поправил Кидальчик; тут и там виднелись крыши небольших селений, над пышными рощами возвышались живописные башенки и ветряки… И самое главное: не раздавалось никаких взрывов и не пахло порохом.

Место, куда нас привезли, называлось кибуц. Религиозная община — так объяснил старик. Ассоль куда-то увели женщины, а нам выделили небольшой домик, в котором были душевая кабина, кухня и комната с двумя кроватями.

Когда мы, вымытые, в дареной одежде, вышли в сад, там ждал накрытый стол. Пришла Ассоль, в простом длинном платье, с косынкой на очень кудрявых, огненных волосах. Я правда не мог оторвать от неё глаз. Кидальчик улыбался, как добрый дедушка.

…Пусть всё идет своим чередом. Маленькая передышка, а затем я исчезну. «Вы страшный человек, Алекс Мерфи»… Согласен. Не нужно, чтобы рядом со мной кто-то был.

После той вспышки страсти в крепости, лихорадочных признаний, я всё время думал об Ассоль. О том, как замечательно было её целовать, чувствовать её тело, и… О том, с какой легкостью она убивала. Я так и не спросил, кто она.

* * *

…Почувствовал, как по телу шарят руками. Пальцы жесткие, умелые. Усилием воли сдержал крик. Показалось — я снова в душегубке, и это охранники… Чужие руки убрались, я перевел дыхание, но остался неподвижен. Только чуть приоткрыл глаза. Над стариком склонилась хищная тень. Если он проснется — скорее всего, погибнет. Я прыгнул.

Упав на пол, мы заворочались в тесном пространстве между кроватей. Высвободив одну руку, я врезал чужаку в челюсть, тот обмяк. Пахло от него потом и чем-то пряным, похожим на шафран. Я взглянул на старика. Тот успокаивающе махнул рукой.

Кивнув, я поискал, чем бы связать пленника… В конце концов, заткнули рот полотенцем, руки и ноги обмотали поясами от халатов, висевших в душевой. Закончив, запихали его под кровать. Я шепнул старику:

— Скроемся по-тихому.

На улице благодать. Поют соловьи, стрекочут цикады, где-то далеко лениво гавкнула собака… Ни одного огонька: деревня спит.

Порыв ветра принес еле заметный запах шафрана… Толкнув Кидальчика, я бросился на землю. Плечо обожгло. Лежа под столом, за которым мы еще недавно так вкусно ужинали, я пытался понять, откуда прилетел нож.

Вдруг со всех сторон полетел захлебывающийся лай, затем — пронзительный вой сирен, крики людей, затрещали выстрелы… Вспыхнули прожектора.

Прижимая рукой пульсирующее кровью плечо, я горько усмехался. Есть такая поговорка: «Если хочешь, чтобы Господь посмеялся, расскажи ему о своих планах»…

— Дядь Саш, вы как?

— Жив. К несчастью.

— Почему же к несчастью? — дыхание спирало от боли.

— Устал я. Только расслабился, подумал: — всё, отбегался, пора на покой… Почему у вас такой сдавленный голос?

— Меня зацепило. Ножом.

— Азохн'вэй! Куда?

— В мякоть. Ничего страшного.

Он уже был рядом и ощупывал мою руку твердыми пальцами.

— Встать можете? А идти? Сознание не теряете?

— Разве что от страха… Плохой из меня чудесник. Так легко попасться!

— Пхе! Целились-то, поди, в сердце! А всего-навсего мышцы порезало.

— Ой, вы меня так успокоили… Как там Ассоль?

— Очень надеюсь, спит. — неуверенно предположил старик.

— С чего бы мне спать, когда здесь такая развлекуха?

— Дитя моё! С вами всё в порядке? — Кидальчик, смешно оттопырив тощий зад, пополз к ней.

— Да. Можете вставать. Всё кончилось.

— Что это было? — я с трудом сел, прислонившись к ножке стола. Плечо болело всё сильнее.

— Эй, тебя что, ранили? — сколько удивления и страха было в её голосе…

— Всё нормально.

Она уже была рядом, с беспокойством заглядывая мне в лицо.

— Ты же — неубиваемый! Мы же по минному полю шли! Как же так?

— Вот и я говорю…

Я повалился на бок, виском в черную, рыхлую землю. Перед глазами колыхались темные травинки. Пение цикад становилось всё оглушительнее, в голове нарастал шум. Прикрыл глаза, всего на минутку… но тут где-то над ухом загрохотало.

Оцепенение сняло как рукой. Я попытался вскочить. Взрыв! На фоне черных веток деревьев полыхнуло огненно-оранжевое, Ассоль пригнула мою голову. Рядом, молитвенно прижавшись лбом к земле, скорчился Кидальчик.

Когда схлынула взрывная волна, Ассоль вскочила, и потянула меня за собой.

— Куда? — прохрипел я.

— Подальше отсюда!

Здоровой рукой подцепив за шиворот старика, я поднялся на ноги, голова закружилась. Черт… Плечо бы перевязать. Понемногу цветные пятна перед глазами рассеялись, я выпрямился, но тут раздался еще один взрыв — немного дальше. Не удержавшись, я снова упал, Ассоль присела рядом. У Кидальчика глаза были совершенно белые. Он что-то бормотал на иврите, комкая в кулаке ворот белой рубахи.

Ассоль подползла к нему, встряхнула и заглянула в лицо. Старик слегка улыбнулся, провел рукой по волосам девушки. Не иначе, помирать собрался…

— Нападение! — казалось, он был в панике. — Немыслимо! Чтобы здесь, в самом сердце…

— Нужно это остановить! — закричала Ассоль.

— Они могут быть уже далеко… Бомбы с дистанционными взрывателями… — Кидальчик сел, привалившись к стволу дерева. — Лишь бы никто не пострадал! Тут же дети… Это я виноват…

Скрипнув зубами, я отвернулся. Рукав полностью промок, рубашка противно липла к коже. Я совершенно не представлял, что делать, куда бежать — да и есть ли в этом смысл… В чужой стране, вместе с выбившимся из сил стариком и девчонкой-киллером…

Тарахтели автоматы, надрывались сирены, деревня то и дело озарялась вспышками света. Но на нашем пятачке почему-то сохранилась спасительная темнота.

Ассоль присела рядом и стала на ощупь исследовать мое плечо. Я сжался в ожидании новой боли, но её прикосновения были легки, как крылья бабочки. Через минуту боль отступила. Острый крюк, терзавший внутренности, тоже исчез и стало легче дышать. Я немного расслабился.

— Как ты это сделала? — она только улыбнулась.

Оторвав от платья длинный лоскут, перевязала мне рану. Затем наклонилась, и поцеловала. Глаза — два колодца, в них отражаются звезды… Замерла на мгновение, оттолкнулась, и исчезла за деревьями. Я не успел ничего сказать.

С трудом поднялся на ноги и протянул здоровую руку старику. Выстрелы как будто стихли. То и дело из дыма появлялись фигуры с автоматами, патрулирующие окрестности. К нам приблизилась одна, человек прокричал вопрос на иврите. Кидальчик ответил. Был он смертельно бледен, на шее вздулись черные вены, глаза запали. Сквозь морщинистые щеки проступила седая щетина.

— Вы не ранены?

— Вроде нет. — он закашлялся. — Старый я уже для всего этого.

Я усмехнулся, и прислонился к камню. Рука больше не болела.

— Знаете, Александр Наумович, я вот моложе вас. Но с удовольствием отказался бы от… «всего этого».

— Привыкнете, со временем.

— Хорошо вам говорить…

— А чего вы, мой дорогой, хотели? — старик поморщился. — Вы так искренне недоумеваете, когда Господь вас испытывает! Запомните: никогда Он не дает больше, чем вы способны выдержать. Никогда… Но и не меньше. Вы понимаете, Алёшенька? Хотите вы того или нет, придется идти до конца. Вопрос вот в чем: будете ли вы влечься по тропе скорби, проклиная судьбу, или встанете перед ликом Бога с открытой душой, смело принимая всё, Им уготованное…

Я вздохнул.

— Никогда не думал об этом с… вашей позиции. Мне всегда казалось, человек должен сам принимать решения. — старик усмехнулся.

— И много вы напринимали? Карл Юнг, который посвятил себя исследованию человеческих душ, был ученым. Но, тем не менее, над дверью своего дома, начертал такой девиз: «Vocatus atque non vocatus, deus aderit». «Бог придет, даже если его не звали»… Поверьте старому еврею, много повидавшему в жизни: только Он, и никто более. Только Он… Весь мир — проявление Воли Его.

— И моя хромая удача — тоже?

— В высшей степени. Будь вы верующим, давно бы поняли. И приняли бы намного легче…

Я огляделся. Тишина, только где-то в траве, рядом с нами, стрекочет сверчок.

— Как вы думаете, куда исчезла Ассоль? Может, нужно её найти?

Мистические откровения старика больше пугали, чем объясняли. Не хотелось думать, что вся моя жизнь предопределена…

— Давайте подождем. Вы — ранены, я — старик… Не будем путаться под ногами.

Ответить я не успел. Вдруг ощутил дикий страх, удушье, и понял, что вот-вот умру. Схватил Кидальчика и вместе с ним повалился на землю, в последний момент успев опрокинуть сверху стол…

Ногу пронзило болью, я чуть не заорал. Как черепаха, подтянул конечности под столешницу, и зажмурился. Кидальчик скорчился рядом, накрыв голову руками. Я слышал, как он что-то бормочет. Хотелось вскочить и бежать, куда глаза глядят, но я сдерживался. Знал: если поддаться панике — будет хуже…

Отовсюду доносился треск автоматных очередей. Потом возник нарастающий вой, за ним — облако белого огня, и ближайший дом осел внутрь себя, как картонная коробка.

— Бежим! — закричал я, отбрасывая стол и хватая Кидальчика за руку.

Старик молча плакал: на фоне рассветного неба горячо и страшно полыхали ветви магнолий. Я вспомнил, как еще вчера ребятишки гоняли мяч на маленькой сельской площади…

ГЛАВА 27

АЛЕКС МЕРФИ, ИЗРАИЛЬ.

Проснувшись, я не понял, где нахожусь. Под головой надувная подушка, пахнущая резиной и хлоркой. Вместо потолка — матерчатое полотнище. Повязка мешала шевелить рукой. Половину лица тоже скрывали бинты… Было сумеречно, только через дырочки в полотне палатки пробивались тонкие, как иголки, лучики света. В них плясали пылинки.

— Рад, что вы пришли в себя.

Повернувшись, чтобы смотреть здоровым глазом, я уставился на незнакомца. Так показалось вначале, но через мгновение я понял, кто это… Не сразу узнал его в кожаной потертой куртке, небритым… От Воронцова явственно несло потом и спиртным. И еще… Эта особенная смесь ружейной смазки, нагретого металла и дизельного топлива. Дежа вю.

Тот самый лощеный офицер, что беседовал со мной на Лубянке! Я инстинктивно попытался вскочить, но в глазах потемнело.

— Лежите. — он легонько пихнул меня в грудь. — У вас контузия.

— Как вы здесь оказались? — голос не слушался.

— Стреляли. — туманно пояснил он и подал мне бутылку с водой. Я, не чинясь, напился.

— Меньше всего я рассчитывал увидеть здесь вас.

Полулежа в подушках, я попытался оценить свое состояние. Судя по всему, дела плохи: нога, в которую попал осколок, распухла и онемела выше колена, голова кружилась. Плечо… Во всяком случае, рукой я двигать не мог.

— Я шел по вашему следу от той самой крепости. Видел, как вы рванули через колючку, но поделать уже ничего не мог.

— Так это были вы…

— В смысле?

— Две автоколонны. Я всё гадал: куда делась вторая?

— Ну да. Прилетел в Дамаск, а там — очередной переворот. Или революция… Хрен их разберешь. Пока нашел машину, получил разрешение на выезд, то-се…

— Как вы вообще меня нашли?

— Не ко мне вопрос.

— А к кому?

— Позже… Знаете, вы очень опасный человек, мистер Мерфи.

— Да. Мне уже говорили.

…До рассвета мы с Кидальчиком пролежали без сознания в какой-то канаве, куда нас забросило взрывом. Нашла нас Ассоль — уж не знаю, как. Воронцов сказал, что мы почти задохнулись, и чудом остались в живых.

Поселок разрушен, но убитых не было: даже дети здесь знали, как себя вести при нападении.

Местность прочесывали войска, в воздухе кружили вертолеты…

Когда Воронцов ушел, явилась Ассоль. Она была, слава Богу, цела, только щека поцарапана. Смущаясь, присела на край кушетки. За тонкими перегородками ходили люди, звякало что-то железное, долетал тошнотворный запах йода.

— Есть идеи, почему нас так быстро вычислили? — спросил я тихо.

— Может, на границе кто-нибудь не удержался, и выложил наши фотки в Сеть? — она равнодушно пожала плечами. — Они зовут нашего старика Моше… Я слышала, как об этом шептались тетки в кибуце.

— Моисеем? Пророком?

В каком-то смысле, я даже не удивился.

Ассоль взяла меня за руку. На ней было вчерашнее платье — светлое, в мелкий цветочек. Только грязное, прорванное в нескольких местах. Платье сползало с плеча, она то и дело поддергивала ворот, прикрываясь косынкой. Ассоль вновь казалась совсем молоденькой. Впалые щеки, синева под глазами… Я притянул её к себе и поцеловал. Она отстранилась, ожгла взглядом.

— Снова хотел сбежать, да? Не оправдывайся, я видела вечером, как ты смотрел. Ты прощался! И если б не эта ночь, ты бы ушел…

— Послушай… — я старался подобрать правильные слова. — Я не буду участвовать ни в чьих разборках. Не собираюсь помогать делить мир, загребать еще больше денег, управлять людьми… Меня уже пробовали втянуть в эти игры, и я… Я не буду ничьей пешкой! — я крепче сжал её руку, и зашептал: — Давай убежим! Потеряемся, начнем новую жизнь! Я… Я спасу тебя от твоих хозяев… — неожиданно она рассмеялась, но очень печально.

Я осекся. Кто я такой, чтобы предлагать этой незнакомке другую жизнь? Почему она должна всё бросить ради меня?

Уставившись в белесое полотнище палатки, я вспомнил вчерашний вечер. Вокруг маленькой деревенской площади цвели магнолии, до нашего домика долетал их аромат. Потом, ночью, мы с Кидальчиком метались меж горящих стволов…

В Нью-Йорке тоже цветут магнолии ранней весной. Какой сейчас месяц? Февраль? Возможно… Не было времени узнать.

Ассоль всхлипнула. Я повернулся к ней, снова взял за руку. Маленькая лапка… Ледяная, безвольная, будто неживая.

— Прости. Я не хотел тебя обидеть. Думал, может, тебе захочется… Может, ты хочешь освободиться.

Она снова рассмеялась. Вытерла слезы, покачала головой.

— Дурачок… Это самая лучшая работа на свете, — она неожиданно сильно сжала мою ладонь. — Ведь я должна защищать твою жизнь.

Это признание выбило меня из колеи. Соленые губы, прикрытые в экстазе глаза, жилка на шее, бьющаяся в такт моему сердцу…

— Повтори, что ты сказала. Пожалуйста…

— Я обязана защищать твою жизнь.

Я помолчал.

— Что ты делала сегодня ночью? — голос не слушался.

— То же, что и всегда.

Снова представил её тонкое, бьющееся тело в своих объятиях. Неужели… неужели она добровольно пошла за мной в крепость ашарванов, в плен?

Но спросил о другом:

— Ты говоришь, что должна защищать меня. — медленно выговорил я. — Но… не сама же ты это придумала? Кто-то тебя послал?

— Потерпите немного, Алекс. В свое время вы всё узнаете. — снова явился Воронцов.

Удивительно, как он отыскал нас здесь, в Израиле?

И тут я заметил, как Ассоль смотрит на Воронцова. Она готовилась напасть. Приняв защитную стойку, девушка встала между мной и этим здоровым мужиком — тростинка на пути кабана…

— Успокойтесь, друзья! — Воронцов поднял руки. — У меня послание от вашего драгоценного учителя, Ассоль. — и он произнес фразу на незнакомом, гортанном языке.

Она расслабилась. Растерянно оглянулась на меня, подошла, зачем-то поправила скрипучую подушку, и только затем вновь повернулась к Воронцову.

— Я думала, Рашид сам приедет.

— Жизнь постоянно преподносит сюрпризы.

Меня поразил контраст между сохранившимся в памяти офицером контрразведки и увиденным сегодня: для образа Индианы Джонса не хватало лишь хлыста и шляпы… Посмотрев исподлобья, он проворчал:

— Я всегда подозревал, что от вас одни неприятности, мистер Мерфи.

— Не буду отрицать, что думаю аналогично о вас, господин Воронцов.

Он хищно усмехнулся.

— Тем не менее, я рад, что успел до того, как вас убили. Собирайтесь, мы уезжаем. — Воронцов повернулся к выходу.

— Я не буду с вами сотрудничать! Ни с вами, ни с кем-либо другим!

— А и не надо… — он рассеянно обернулся от входа, и взмахнул рукой. — Мы теперь вне закона, мистер Мерфи. Все мы… — и он вышел наружу.

Я повернулся к Ассоль.

— Ты что-нибудь понимаешь?

— Мы должны пойти с ним. — она старалась на меня не смотреть, но присела рядом. Я взял её за руку, развернув к себе.

— Он контрразведчик! Это от него я убегал в Москве… Что ты об этом знаешь?

— Он теперь такой же, как мы. Рашид изменил его судьбу.

— Кто он, этот Рашид? Твой… Друг?

— Не сейчас. — она встала и подала мне одежду, висевшую на спинке кровати. — Одевайся. Нам и вправду пора.

— Дай мне пару минут. — я сердито взглянул на Ассоль и отвел глаза.

Было стыдно признаться, но давно хотелось в туалет. В меня влили несколько бутылок жидкости внутривенно, и мочевой пузырь просто разрывался, но санузел от палаты отделяла тонкая шторка, и при девушке я не мог…

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ИЗРАИЛЬ.

Одному Господу известно, каким чудом мне удалось забраться так далеко. Двигаясь по следу парня, иногда отставая всего на несколько часов, всё время боялся, что не успею. И вот, я его догнал. Парень сильно изменился после нашей первой встречи… Неудивительно! Побывал в плену у чокнутых сектантов, прошел пешком по минному полю… А как его защищала эта рыжая кошка! Слава Богу, я правильно вспомнил ту фразу, которой научил Рашид. Он еще тогда сказал, что даже не сомневается: его ученица обязательно окажется где-нибудь поблизости… А он ведь — провидец, в чем я снова имел несчастье убедиться.

— Господин Воронцов!

Меня окликнул долговязый старик, бежавший из крепости вместе с Мерфи. Он выглядел заметно бодрее, переоделся, нехорошая рана на скуле чернела скобками… Живучий старикан. На вид — и в чем только душа держится, а поди ж ты…

— Чем могу служить?

Он, взяв меня за рукав и воровато оглядываясь, потащил за палатки.

— Услышал знакомое имя, и решил уточнить: о каком именно Рашиде шла речь? — я молчал. — Вижу, вы сомневаетесь, стоит ли посвящать постороннего. Вы правы, постороннего — не стоит. Но я, как вы сейчас убедитесь, — таки не он. — старикан улыбнулся. — Вы очень похожи на батюшку, Илья Романович. Надеюсь, он в добром здравии? — я, всё так же молча, кивнул. Мало ли, кто кого знает… — Я вас не убедил. — старик хитро прищурился. — Тогда так: ваш непосредственный начальник, Константин Петрович, имеет отношение к неким «чудесникам»… Судя по тому, что вы — здесь, это он познакомил вас с Рашидиком…

— Не он. На господина Калиева я вышел сам, после смерти Кремлева.

Было видно, что новость его потрясла. Старик на мгновение замер, беззвучно шевеля губами, затем бессильно опустился на камушек и спрятал лицо в ладонях.

— Когда? — наконец спросил он севшим голосом.

— Месяц тому. — он поднял на меня погрустневший взгляд.

— Земля ему пухом… — он помолчал. — Значит… Началось. — я не понял его последней реплики, но переспрашивать не стал.

Старик поднялся, отряхнул брюки и поправил рубашку. Пригладил рукой волосы…

И вдруг я вспомнил ту, месячной давности фотографию!

— Вы Кацман. — он удивленно приподнял брови, затем коротко поклонился.

— К вашим услугам.

— Простите, не признал. На фото вы без бороды. И, кажется, моложе лет на двадцать… Я читал ваше дело. Рашид упоминал о друге, пропавшем около четырех месяцев назад.

Старик убрал за ухо седую прядь, и задумчиво посмотрел в сторону высившегося невдалеке артиллерийского орудия.

— Значит, это вы нынче занимаетесь делами чудесников?

Его вопрос меня обескуражил.

— Собственно… Рашид попросил приглядеть лишь за одним. За Мерфи.

— И куда собираетесь его везти?

— В Москву… Когда придумаю, как отсюда выбраться и уговорю парня. — ответил я. И угрюмо добавил: — На редкость вредоносный тип.

Кацман усмехнулся.

— Алёша? Вы просто его не знаете. Мальчик вас еще удивит, правда-правда. Он — выдающийся талант. Неоформленный — это да. Неограненный, так сказать… При соответствующем обучении ему не будет равных.

— Его идея бежать через Голаны?

— Ну почему же? Моя… — старик сверкнул глазами. — Это был единственный путь. К тому же, мальчик нуждался в… инициации. Должен был поверить.

— Вы могли погибнуть. — Кацман пожал плечами.

— Я — математик и доверяю цифрам. А еще я верю в Бога… Он творит чудеса. Когда по-настоящему захочет.

И тут из-за палатки появилось это неограненное сокровище. Одноногий, одноглазый, однорукий… Кацман деликатно кивнул и пошел прочь, а парень встал рядом, тяжело навалившись на костыли.

— Если вы хотели поговорить наедине, надо было уйти подальше. — сердито заявил он. — Здесь, знаете ли, тонкие стены.

— А мы ничего предосудительного и не обсуждали.

— Я пленник, или как? — Мерфи смотрел враждебно.

— Насильно вас никто не держит, ради Бога. Только… — я демонстративно оглядел его с головы до ног. — Куда вы пойдете?

Он уставился в землю.

— Есть неоконченные дела…

— В Америку собрались? — я специально заговорил именно об этом.

— И как вы догадались?

Еще немного, и он бросится на меня. С костылями наперевес.

— Не очень сложно. Хотел бы извиниться: в Москве я не понял, почему вы сбежали.

— А теперь?

— Вы знали, что она умерла. Вам просто не раскрыли подробностей.

— Я не верю, что мама покончила с собой.

— Когда я вам об этом сказал — тогда, на Лубянке… Я тоже не владел всей информацией. Но теперь мы уверены: ваша мать была убита. Потому, что она — чудесник. Такой же, как и вы.

Он заметно растерялся. Побледнел, на щеках проявились красные пятна. Мне стало его жалко, этого потерявшегося птенца… Прикурив, я дал ему сигарету. Он затянулся.

После длившейся целую вечность паузы, Мерфи спросил:

— Как вы узнали?

— Компьютер автомобиля вашей матери взломал хакер. Аналогичным способом убили моего начальника и пытались убить меня. Это вкратце.

— И вы знаете, кто?

— С высокой долей вероятности.

— Что будете делать?

— Мы не можем предъявить обвинение. Нет доказательств.

— Нужно их найти.

— Послушайте, Мерфи… Вы теперь знаете, что это не самоубийство. Но если вы не полетите со мной, считайте, это — не ваша проблема.

Я видел, как играют желваки на его скулах. Он развернулся и похромал прочь, но через несколько шагов обернулся:

— Почему я должен вам верить?

— Я не знаю. Прислушайтесь к себе, в конце концов… Вы же — чудесник, что бы это не значило. Порасспросите Кацмана. Он так искренне вас хвалит…

Он вернулся, подступил вплотную. Пахнуло йодом и ихтиоловой мазью.

— Вы собираетесь всё выяснить и наказать виновного?

— Я — да.

Он еще секунду что-то прикидывал, затем кивнул:

— Тогда я с вами.

По просьбе Кацмана нас согласились доставить в Тель-Авив. Там придется подождать, пока не пришлют документы — в противном случае мою троицу никто не выпустит из страны… О паспортах обещал позаботиться отец — он таки стал начальником Управления.

Очень хотелось побыстрее оказаться дома, сбагрить это ходячее недоразумение с рук, и заняться более насущными вопросами…

…В самолете я предусмотрительно занял место рядом с Алексом. Он саркастично усмехнулся здоровой половиной лица. Синяки на другой половине начали чернеть, сквозь распухшие веки проглядывал красный, как у быка, зрачок. Но, тем не менее, парень почти не обращал внимания на свои увечья. Я вспомнил: — он же боец. Наверное, привык получать тумаки.

Жестом пригласив его сесть у окна, я устроился через кресло.

— Не доверяете мне, да? — из-за распухшей щеки он как бы пришептывал.

— Скорее, боюсь. Наслышан о ваших подвигах и не хочу выпасть из самолета.

Он хрипло рассмеялся, пристукнув по подлокотнику здоровой рукой. Кожа на костяшках была содрана.

Хорошенькая бортпроводница, с ямочками на щечках и с кокетливым шарфиком на белой шейке, предложила вина. Я взял, Мерфи отказался. Попросил колы.

Он всё вертел головой, стараясь поймать взгляд девчонки. Она сидела с Кацманом, через ряд от нас. Старик храпел, свесив голову на бок, девица сидела прямо, как солдатик. Глаза прикрыла, но точно не спала.

Интересная девушка. Что-то неуловимо восточное, то ли в глазах, то ли в высоких, острых скулах… Тощая, как спичка, но не угловатая. Лиса. Актриса… То прикинется невинным подростком, а то…

Вот Лилька, например: французские духи, бриллиантовые капельки в ушах, кружева. Шелковая тигрица. А эта пигалица — без всяких кружев и духов, одним взглядом…

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Она мне в дочки годится. Почти. Да и на нашего вундеркинда смотрит, как кошка на законно пойманную мышь… Пускай.

На душе было муторно. Старик, слепец, неуправляемый гений… Даже не знаю, кто я при них? Мальчик для битья? Телохранитель? Хотя, телохранитель, скорее, она — рыжая бестия. Если б я не вспомнил вовремя про пароль…

Не к месту подумал, что давно не виделся с Лилькой. Собственно, с тех пор, как всё закрутилось… Даже номера своего нового ей не сказал. Во избежание…

— Господин Воронцов… Вы не спите?

Я встряхнулся. Спать, конечно, хотелось, но если парнишке приспичило поговорить, лучше откликнуться.

— Как вы себя чувствуете?

— Не знаю. Растерянным. Напуганным. Больным… Вы правда приехали в Израиль из-за меня?

— В Дамаск, сударь мой, в Дамаск… А это, как говорят у нас в Москве, две большие разницы.

— На самом деле, по возвращении у меня снова могут быть проблемы. Вряд ли Джафар простил долг. О, вы, наверное, не в курсе… — я его остановил:

— Успел приобщиться. Кстати, это он сдал вас сирийцам.

Мерфи кивнул.

— Я так и думал. Тот бой… Противник был откуда-то с ближнего востока. Они долго меня обхаживали, уговаривали… Деньги немалые сулили. — он побарабанил пальцами по подлокотнику. — И когда позвонил отец…

— Хотели выиграть и рвануть в Америку?

— Да, хотел. Теперь понимаю, что они бы меня не отпустили. Не представляю только, зачем я им… Ладно, Кидальчик — золотая курица… Но я?

— Если то, что о вас рассказал Кацман — правда…

— И что? Сбрасывать меня на голову неприятеля? Как джинна?

— Не понял…

— В старых легендах говориться, что джинны могли разрушать города.

— А, в этом смысле… — я представил, как Мерфи, мановением руки обрушивает здания, мосты… Сделалось не по себе. — А вы правда можете — целые города?

— Не знаю. Не пробовал. — и он отвернулся.

У меня создалось впечатление, что разговор не состоялся. Он не сказал того, что хотел…

ГЛАВА 28

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН.

СПРУТ устранил с его пути все препоны: рассчитал стратегию внедрения в массовое сознание образа великого Филантропа, пекущегося о благе общества — доброго, но строгого и справедливого. Предоставил план-проекты школьных программ для будущих подданных его Мировой Империи, и даже показал, каким именно образом эти программы внедрить, получая максимальный положительный эффект. Составил план инвестиций таким образом, чтобы все значимые мировые корпорации попали под управление Траска.

СПРУТ разработал планы проникновения в боевые комплексы разных государств. В нужный момент под контроль Траска перейдут системы управления ПВО, баллистических ракет, спутники связи…

Траску нравились методы, используемые новой программой: никаких воплей о гуманизме, демократии и человеколюбии. К каждой цели СПРУТ применял эффективную стратегию, не отягощенную нормами морали…

— Андрэ! Ищи няньку для своих кошек!

— Мы летим в Москву?

— СПРУТ придумал, как заставить русских играть в нашу игру. Мы выжмем их досуха!

— Насколько я помню, с русскими не срабатывают обычные методы.

— Я знаю на какие рычаги нужно давить, чтобы всё прошло, как по маслу.

— Да, сэр.

— И не кисни!

— Хорошо, сэр. Но… вам не кажется, что доверять программе — преждевременно? Это ведь просто набор нулей и единиц, плод вашего гениального разума…

— А кто тебе сказал, что я доверяю? Ты же знаешь, Андрэ: более недоверчивого человека не найти во всем мире. Но спасибо, что беспокоишься. Надеюсь, это не из-за того, что тебя подвинули с пьедестала Короля Стратегий…

— Вы как всегда правы, сэр. Я не столь хорошо понимаю машины, как вы.

— Да уж конечно! Никто не разбирается в этом лучше меня!

Совершенно довольный собой, Траск откинулся на подушки. Лимузин тронулся с места, увозя их с Андрэ в аэропорт. На этот раз — никаких проволочек и непредвиденных катастроф… — он усмехнулся. — Обо всём позаботится СПРУТ.

Эта программа была как всемогущий джинн. Она предугадывала его желания, подбрасывала идеи, взяла на себя исполнение всех скучных, утомительных обязанностей по управлению разросшимся за последние недели финансовым конгломератом, который уже трудно было назвать просто «Корпорация».

Были под разными предлогами уволены и отпущены в отставку члены советов директоров, их заменили фиктивные представители, «аватары», сфабрикованные СПРУТом. С теми, кто был недоволен новой политикой, произошли разнообразные, не оставляющие места для разночтений, несчастные случаи…

Траск был в восторге. Власть! Вся она сосредоточена в его руках! Нет больше надоедливых юристов, армию которых приходилось кормить, чтобы они занимались урегулированием нелепых человеческих законов… Эти обязанности на себя тоже взял СПРУТ, и он поразился, насколько дорогостоящей, и при этом чудовищно неэффективной была свора крючкотворов и стряпчих…

Впервые за всю свою жизнь Джон Траск был счастлив. Немного омрачало одиночество, невозможность разделить радость с кем-нибудь. Даже Андрэ не выказывал энтузиазма… Вот мама бы оценила его усилия. Кому, как не ей радоваться успехам сына…

Через год каждый ребенок на планете, способный удержать внимание более одной минуты, станет обладателем подаренного добрым дядей Джоном планшета с замечательными играми и обучающими программами, способными покончить с мировой безграмотностью за короткое время. А заодно — подготовить маленьких граждан к правильной жизни…

Глупцами были те, кто пытался завоевать власть силой и оружием. Информация, и только информация. Он знает, чем живет и дышит каждый человек на планете, начиная с глав государств и заканчивая последним мойщиком окон. И способен предложить им жизнь, какую они себе и не представляют. А и не надо: для этого есть он, Джон Траск, спаситель человечества.

Всё настроение испортило известие о том, что проект Андрэ взлетел на воздух. В буквальном смысле.

— Простите, хозяин. Это я виноват.

— Да уж конечно не я!

— Там было крошечное нефтяное озеро, под крепостью… Сектанты о нем знали, потому и потребовали именно это место. Разбойники всегда жадны…

— Я думал, ты им достаточно платил!

— Я тоже. Простите, сэр… Можно высказать предположение? — Траск кивнул. — Взорвал крепость один из подопытных. Тот самый Мерфи… Очень трудный объект. Добраться до него удалось благодаря сложной многоходовой комбинации…

— Без подробностей, я же просил. Он… Ты знаешь, что с ним случилось?

— Да, сэр. Благодаря Удильщику удалось проследить весь его путь. Он, и тот, другой… Тот старик… — Траск нетерпеливо дернул рукой. — Они ушли в Израиль, через минное поле.

Траск вскинулся на сиденье.

— Что ты сказал? Поясни…

— Эти люди прошли через Голанские высоты, прямо по минному полю.

Он вновь откинулся на мягкую подушку и прикрыл глаза. Если б он, Траск, обладал таким талантом…

— Андрэ! Нужно непременно заполучить этого Мерфи. Ты понимаешь?

— Уже работаю над этим. Я послал группу в кибуц…

Всё, всё, хватит. Я вижу, что ты стараешься. Молодец.

ГЛАВА 29

АЛЕКС МЕРФИ. МОСКВА.

В Москве было промозгло. В воздухе клубился тягостный смог. Колыхаясь грязно-желтым маревом, он окрашивал небо в цвет протухшей лососины.

Даже забыл, насколько серым, скучным и холодным может быть мир… И вдруг вспомнились горящие магнолии на фоне черного неба. Как говорят в России? «Лучше худой мир вместо доброй ссоры»… Наверное, так. Здесь, по крайней мере, не стреляют…

Нас привезли в загородное имение, по другому и не скажешь: высокий забор, в центре обширной лужайки — большой дом. Черепичная красная крыша, витражные стекла… По здешним меркам, богатый особняк.

Длинными прыжками принеслись две собаки. Увидев нас — остановились, нацелив острые морды, подняв торчком короткие, рубленные хвосты. Понюхали стылый воздух и равнодушно убежали. Вдоль забора — фигуры в камуфляже. Оружия не видно, но я не сомневаюсь: в случае чего оно появиться.

Выйдя из машины, Ассоль огляделась с таким же любопытством, как и я…

— Тут что, какой-нибудь босс мафии живет? — спросил я Воронцова.

По моим представлениям, доберманы и многочисленная охрана могли свидетельствовать только об одном…

— Не совсем, но близко. Сейчас сами всё узнаете. Прошу!

Он махнул рукой в сторону дома. Там, на высоком крыльце с баллюстрадой, стоял высокий азиат в сером вязаном кардигане и темных очках. Увидев его, Ассоль вскрикнула и бросилась навстречу. Тот раскрыл объятия… Такого приема я не ожидал. Поискал глазами Кидальчика, но тот уже бодро ковылял вслед за девушкой.

— Рашидик! Как я рад тебя видеть! — закричал он издалека.

Человек в очках вскинул голову.

— Александр-ага? Это и вправду вы?

— Я, я, можешь не сомневаться!

Старик обнял азиата. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Похоже, тут все знакомы…

— Я искал вас всё время, дядя Саша. Простите, что не вышло раньше…

— Не беда, мой мальчик, не беда! Все живы… Вот, разреши представить тебе моего друга… Алёша, идите сюда! Мы, Рашидик, успели через многое пройти вместе…

Я подошел.

— Познакомьтесь! Это мой старинный друг, Рашид Калиев. Он — великий человек, в чем вы сами скоро убедитесь.

Рашид протянул большую ладонь. Я пожал её здоровой левой — правая рука всё еще не двигалась.

— Вы замерзли. Пойдемте в дом.

Он развернулся, и пошел впереди, обнимая за плечи девушку и поддерживая старика. Прямо семейная идиллия…

Воронцов закурил. Я жестом попросил сигарету и себе — хотелось небольшой передышки. Подошел мужчина, везший нас из аэропорта. Был он в военного образца цигейковой куртке, обтянутой пятнисто-коричневой тканью, с густой бородой и веселыми ярко-голубыми глазами. Из-под форменной зимней шапки на лоб его спускался лихой чуб.

— Здорово! — он протянул руку. — Михалыч я. Видел, как ты лошадей чугунных обрушил. Уважаю.

— Очень приятно, Алексей. А со статуей? Я растерялся, не сообразил, что еще можно сделать…

Он улыбнулся. В бороде сверкнули чуть желтоватые зубы.

— А если не растеряешься, а продуманно и целенаправленно? Статую Свободы смогёшь?

— Не знаю. Как-то не задумывался.

Вот и Воронцов любопытствовал, смогу ли я разрушить город… хотя нет. Тогда я сам сказал про джинна.

— Ну что, пойдем? — потер руки Михалыч. — Там Сулейманыч такой плов сготовил! М-м-м… Пальчики оближешь!

Я вдруг почувствовал неуверенность — так бывает, когда посторонний человек оказывается в компании, где все друг друга знают. Кидальчик с Ассоль, сопровождаемые загадочным Рашидом, уже скрылись в доме. Большие окна, поделенные тонкими планками на прямоугольники, гостеприимно осветились.

Воронцов выбросил сигарету в урну, посмотрел на меня. Я тоже выбросил окурок, и замер, не зная, как себя вести.

— Ну что же вы, Алекс? Смелее! Праздник, в конце концов, в вашу честь.

Я удивленно моргнул.

— Не робей, Лёха! — Михалыч хлопнул меня по спине. — Сулейманыч — классный мужик. Большой оригинал. — он рассмеялся каким-то своим воспоминаниям. — Тебе понравится!

Ночь. Я не могу уснуть, несмотря на отупляющую усталость. В животе — непривычная тяжесть от почти смертельного переедания. Пир и вправду удался на славу! Я никогда еще так вкусно и сытно не ел — так мне показалось.

Рашид всё приготовил сам. И это была главная вещь, которая никак не укладывалась у меня в голове: его слепота…

Михалыч подлил масла в огонь, расписав, как они мчались по ночным улицам в спортивной машине. За рулем был Рашид. Этого я себе представить не мог.

И Ассоль… Она сидела с ним рядом, иногда слегка прикасаясь к крупной, темной руке, спокойно, почти неподвижно лежащей на белой скатерти. Ученица…

…Спросил Кидальчика, как это он, будучи знаком с Рашидом, ничего не знал об Ассоль…

— Мы не виделись много лет. Я переезжал с места на место, а Рашид жил далеко, у себя на родине. Занимался там какими-то исследованиями… И только когда начались трагические смерти и похищения, он перебрался ближе к центру событий. Так что мы не общались лет десять — двенадцать…

В армии меня считали везунчиком. Как-то увидели, что я балуюсь с дайсами, и решили, что они заговоренные. Сержант Рагоцки предлагал выкупить кубики — очень боялся не вернуться домой. Я отдал их просто так…

В скором времени сержант погиб. Совершенно нелепо: подорвался на своей же мине. После этого ко мне стали относиться враждебно. Ни для кого не секрет, что солдаты — самые суеверные люди на земле… Они решили, что я забираю чужую удачу. Из армии я уволился, когда понял, что никому ничего не докажу. Даже самому себе. Все эти случайности, роковые совпадения, чудесные спасения не выработали у меня ни адреналиномании, ни веры в свои сверхсилы…

…Так и ворочался с боку на бок, вспоминая прошлое. Когда надоело, поднялся, гадая, сколько прошло времени. Успели остальные разойтись?

В Израиле нас с Кидальчиком немного приодели: ему дали ношеный, не совсем по размеру, черный костюм, такие у меня всегда ассоциировались с пейсами и круглыми касторовыми шляпами, а мне достались джинсы и вязаный свитер. «Пусто», «Половина», «Всё» и «Ставь». Вот так и вся моя жизнь…

Я решительно направился к двери. Найду что-нибудь выпить. Не люблю, но сейчас — хочется.

В гостиной темно, только в камине тлеют прогоревшие дрова. Я взял кочергу, поворошил головешки, подбросил пару поленьев из плетеной корзины…

— Приятно почувствовать живое тепло.

Я вздрогнул. Рашид сидел в кресле, держа на коленях толстую тетрадь. Я его не заметил.

— Как вы пишете? — после рассказа о вождении Феррари я уже ничему не удивлялся, просто было любопытно.

— В детстве, — он сделал приглашающий жест к креслу напротив. — Я пребывал во тьме. Слышал голоса, чувствовал холод и тепло… Не буду утомлять вас подробностями, скажу лишь, что это был совсем иной мир.

Пока он говорил, я прошел к небольшому столику, уставленному хрусталем, отыскал коньяк и плеснул немного в стакан. Вернувшись, устроился рядом.

— Но сейчас вы ничем не отличаетесь от нас… извините, я не хотел вас обидеть.

— Не извиняйтесь. Это и вправду долгий и трудный путь. Но я смог преодолеть его. Надеюсь, сможете и вы…

— Я… не понимаю.

— Вообразите: ребенок во чреве матери. Ему тепло и уютно. Он не знает, что за пределами его тесного мира находится совершенно другой. Более опасный, но и более интересный… Так и я, будучи слепым, пребывал в своем мире. Только ограничен был не физической оболочкой, а своим внутренним «я». В конце концов я смог преодолеть страх и выйти наружу… Вы, Алекс, тоже слепы. Сейчас вы двигаетесь на ощупь, инстинктивно. Но, подобно мне, и вы способны прозреть. Преодолеть внутренний голос, твердящий, что видеть с закрытыми глазами — невозможно.

Я горько рассмеялся. Сделал глоток, поставил коньяк на стол. Сам удивился, что так быстро понял, о чем он говорит.

— Вы правы. Я не знаю, ни зачем я здесь, ни каково мое предназначение. Дядя Саша сказал, что никому не дается больше, чем он может вынести… И я, черт возьми, уже согласен нести! Только объясните: что именно и куда.

Рашид, к моему удивлению, тоже рассмеялся. Легко поднялся, аккуратно закрыл тетрадь, и положил её на стол рядом с моим бокалом.

— Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Я колебался. Честно говоря, не хотелось сейчас шевелиться. Камин, бокал коньяку… Но он ждал, и пришлось вставать.

Спустившись вслед за Рашидом в подвал, я увидел целый парк машин. Прошелся вдоль ряда: черный Феррари, представительный Бентли, еще какие-то марки, я не стал разглядывать. Мотоцикл. Кажется, спортивный Судзуки… А рядом — мандаринового цвета Москвич с облупившимися дверцами.

— Это всё — ваше?

— Коллекция моей бывшей жены. Пока она в отъезде, я тут за всем приглядываю.

Эхо разносилось под сводами прохладного зала. В сыром воздухе чувствовался запах бензина, выхлопных газов и металла.

— Мой отец любит автомобили. Собирает редкие модели… У него есть BMW Родстер пятьсот семь, Чарджер шестьдесят восьмого… — при воспоминании об отце, как всегда, стало грустно.

— Правильно ли я понимаю: вы умеете неплохо управлять спортивными авто?

— Давно не сидел за рулем. Года три, пожалуй… А в армии, знаете ли, всё совсем по-другому.

— Ну… Тогда не жалуйтесь.

И Рашид, выбрав Феррари, сел на водительское место. Душа моя опустилась в самые пятки, но я все равно взялся за ручку двери. «Если смог он, смогу и я…» — слабое утешение, что Воронцову тоже пришлось через это пройти. Но другого у меня не было.

Мчаться по пустынным улицам было здорово. Главное, не думать о том, что водитель слеп… Машина с визгом входила в крутые повороты, огибая препятствия впритирку, в последний момент, но в целом всё выглядело не так уж страшно. Поймав себя на том, что из последних сил жму на несуществующий тормоз, я усмехнулся.

Рашид вел машину молча. Могло показаться, что он смотрит на дорогу, если бы не одно обстоятельство: дворники были выключены, и лобовое стекло сплошь залепил снег. Я боялся его отвлекать, хотя на языке вертелись тысячи вопросов. Вместо этого приоткрыл окно, вдохнул холодный воздух и закурил.

Через несколько минут такой гонки я привык и немного расслабился. Потом решил, что мне это даже нравится. Ничего сейчас от меня не зависит, можно прикрыть глаза и думать, что вокруг — пустота… Через толстый слой снега красиво просвечивали отблески встречных фар и уличные фонари… Представляю, что думают люди снаружи.

— Рашид! — позвал я. — Что вы чувствуете? Как это вообще?

Он резко затормозил. Машину понесло юзом, я вцепился в ремень безопасности, как утопающий в спасательный круг. Сердце провалилось куда-то в живот и сжалось там до размеров изюмины. Но, спустя вечность, мы остановились, ни во что не врезавшись.

— Хотите узнать? Попробуйте. — и он похлопал по рулю.

У меня перехватило дыхание.

— А давайте!

Так бывает: тело реагирует быстрее, чем мозг может сообразить, проанализировать и сделать выводы…

Пока менялись местами, эйфория немного схлынула, оставив кислое чувство неуверенности. Зачем? Что и кому я докажу, разбившись насмерть? И не будет ли в этом случае уже всё равно?

Представилось, что я стою на канате, натянутом над пропастью. С одной стороны — огонь, с другой — лед. Я вытащил дрейдл Кидальчика, который для верности прицепил на веревочку и повесил на шею. Не собирался его крутить, просто знакомое ощущение теплого дерева прибавляло уверенности. Наполняло силой.

«Всё», «Ничего», «Половина» и «Ставь». В систему этих четырех измерений укладывалась вся моя жизнь. Можно даже загадать: если получится, значит всё это — не зря. Тот, кто наделил меня талантом, тот, кто наблюдает сверху, должен подать Знак.

Я — атеист. Но, как поется в одной хорошей русской песне, «не бывает атеистов в окопах под огнем».

Положив руки на руль, обтянутый тисненой кожей, которая сохранила тепло ладоней Рашида, я успокоился.

— Говорят, в Феррари отличные подушки безопасности… — последняя надежда показаться не совсем законченным психом?

— Возможно. — Рашид удобно откинулся на спинку, и сложил руки на груди. Ремень безопасности он игнорировал. — Но в этой машине их нет.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ПОДМОСКОВЬЕ.

За завтраком Алекс выглядел не так, как вчера. Будто разжалась спрятанная глубоко внутри пружина. Он с удовольствием ел, взахлеб смеялся над анекдотами, которые по очереди травили Михалыч и Кацман, и был уже не затравленным волчонком, а хоть и битым жизнью, но нормальным, веселым парнем.

Увидев меня там, в Израиле, Мерфи спрятался в раковину, как моллюск, и никакие попытки выманить его наружу не удавались. Но сейчас… Это был другой человек. Он снял повязку, сказав, что плечо зажило достаточно, чтобы начать тренировать руку. Не хромал. Даже подбитый глаз, отливающий всеми цветами радуги, заметно открылся и взирал на мир без своеобычной настороженности. Старик тоже заметил перемены, и не преминул спросить:

— Душа моя, кажется, у вас улучшилось настроение?

— Хорошая еда и крепкий сон кому хочешь улучшат настроение! — подмигнул Михалыч. Не знаю почему, но он проникся к этому чуду морскому родственными чувствами и теперь всячески опекал.

— Вы-то как себя чувствуете, Александр Наумович? — вместо ответа спросил Мерфи.

— Вашими молитвами, вашими молитвами… — расцвел тот.

Кацман тоже приободрился. По крайней мере, уже не казалось, что он вот-вот отдаст Богу душу.

А рыжая бестия вдруг загрустила. Затянутая во всё черное, с разбросанными по плечам огненными кудрями и бледной, алебастровой кожей, она походила на хрупкую фарфоровую куклу. А ведь она умеет всё то же, что и Рашид! — неожиданная мысль захватила меня целиком. — Эта хрупкая девочка, его ученица, может попасть в туза с тридцати метров, да еще и с завязанными глазами…

Мы с Михалычем тоже овладели парой приемчиков, но это так… детский сад.

Я поглядел на Рашида. Если знать, куда смотреть, становилось заметно, как они похожи с Ассоль: те же экономные движения, осанка, скудость эмоций… Жгучий интерес, который я испытал к девчонке, увидевши её в первые, никуда не делся. Всё время тянуло полюбоваться грациозной шеей, линией скул — совершенной цепочкой тренированных мускулов, водопадом блестящих волос… Интересно, как они пахнут?

Поймав себя на совсем уж неподобающих мыслях, встал из-за стола и пошел за чайником. Всё — от лукавого. Она мне в дочери годится… Пусть, пусть мальчишка за ней бегает.

Вышел во двор, подышать и покурить. Неожиданно наша тихая обитель сделалась многолюдной, и хотелось побыть одному. Слушать, как по десятому кругу травят еврейские анекдоты, было выше моих сил…

Подбежали Курок и Мушка — здороваться. Виляя обрубками хвостов, запрыгали вокруг. Я почесал им головы, похлопал по крепким, черным с подпалинами бокам… Как мало некоторым нужно для счастья.

Появился Мерфи. Ежась под порывами сырого ветра, подошел. Я молча протянул ему пачку сигарет. Подумал: надо бы парню одежды подыскать, а то ходит, как бомж. Да и холодно. По сравнению с Израилем…

— Рад, что вам полегчало. — наконец я придумал, как начать разговор.

— Да, вы правы. Ночью… Мы катались с Рашидом. Я… попробовал стать таким, как он.

— Судя по тому, что вы живы — получилось. И как, понравилось?

— На удивление.

— Почувствовали, значит, себя живым?

Вождение вслепую — это цветочки, о ягодках я рассказывать не буду.

Денек выдался ясный, теплый, чувствовалось приближение весны: пахло влажной землей и зелеными почками. Собаки, довольные обществом, нарезали круги, в ветках берез радостно чирикали воробьи, по небу, пронзительно-голубому, неслись легкие, как пух, облака.

ГЛАВА 30

АЛЕКС МЕРФИ, ПОДМОСКОВЬЕ.

После разговора с Воронцовым я долго гулял, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Вспоминал родителей.

Никогда не предполагал, что мама тоже… Но Воронцов правильно сказал: я не замечал. Всегда был занят собой. Своими проблемами, потерями, бедами… Когда мать с отцом развелись, я это воспринял почти как должное — у всех моих приятелей родители были в разводе. Нам тогда казалось, что это нормально: люди сходятся ненадолго, заводят детей, а потом разбегаются, и в этом нет ничего особенного. Такова жизнь.

Но отец знал. Про неё, про меня. Про нас… Эти его шуточки о том, что сыночка так и не оторвали от груди…

Он считал меня хлюпиком и слюнтяем потому, что я не разделял его интересов. Терпеть не мог эти его дорогие тачки, часами возиться в холодном гараже, перебирая измазанные машинным маслом железяки… Его вонючие сигары, виски, отдающий самогоном; мучительно-скучные бейсбольные матчи, когда на поле часами ничего не происходит…

Мой отец ко всем относился снисходительно. Включая нас с мамой. Был очень требователен, — семья должна соответствовать его высокому положению в обществе… Всё это было высшей пробы лицемерием, попыткой подражать пуританскому образу жизни, архаичному и не имеющему никакого смысла.

Отец был нетерпим. Жесткий, целеустремленный, он ценил простые, понятные вещи и не терпел того, чего не мог понять…

…Мне лет пять. Завтракаем втроем: отец, мама и я. Круглый стол, окна эркера выходят в Центральный парк, ветер раздувает белые занавески… Нам весело, отец рассказывает что-то забавное. Я помню, что подавился соком, до того смеялся. Стукнув по столу рукой, нечаянно задел тарелку с кашей, она подскочила и полетела вниз. А потом… Потом оказалось, что тарелка стоит на столе, целая и невредимая. Отец, негодующе посмотрев на маму, бросил салфетку и ушел. В тот день мы ужинали без него…

Возможно, мы его пугали… Как он тогда сказал? «Ты — её сын». Я думал, что он просто не хочет брать на себя ответственность, как и другие отцы моих друзей… Он, наверное, чувствовал себя чужим, лишним… Но в глубине души я не сомневался, что он нас любит, и особо не винил.

Наши разногласия начались гораздо позже, когда я сказал, что иду в армию… Он заявил, что армия — не для меня. Не для мальчишки, который боится испачкать руки машинным маслом… Потому что там, на войне, будут вещи похуже, чем машинное масло, и я не смогу с ними справиться. Я видел, что ему страшно. Теперь понимаю, что боялся он не за меня, а, скорее, — меня. Того, что обо мне узнают другие… Он отдавал себе отчет, что с войны я, скорее всего, вернусь целым и невредимым. И боялся именно этого…

«Ты — её сын». Таким образом он давал понять, что ничего больше не может сделать, чтобы защитить нас.

Мамы больше нет. Она погибла потому, что была чудесником. Ни отца, ни меня не было рядом, чтобы защитить… Поэтому он был так зол, когда звонил сказать об этом! Отец, наверное, думал, что если бы… если бы я был там, рядом, то смог бы… Предотвратить её смерть. Отменить, как она когда-то, много лет назад, отменила разбитую тарелку…

А я даже не приехал проводить её.

За что могли убить маму? Какое зло мог причинить миру такой безобидный, легкий человек, как она? Профессор — филолог, всю жизнь проработала в университете. Русская литература и английская поэзия… Шекспир и Уильям Блэйк, Набоков и Гоголь…

Кому она могла мешать?

…Вечером все собрались в гостиной. Камин уютно потрескивал, и я устроился на полу, на толстом ковре. Ассоль села рядом. Очень хотелось её обнять, но мне казалось, что сейчас не время. Слишком много людей вокруг. Я взглянул на Ассоль, она улыбнулась в ответ. Сердце дрогнуло, сжалось…

Все уже собрались, когда вошли Кидальчик с Рашидом. Они оживленно спорили. Михалыч ворошил угли в камине. Воронцов задумчиво прохаживался вдоль стеллажей с книгами, но, как только все расселись, сразу заявил:

— Нынешнее совещание для того, чтобы просветить уважаемых товарищей, не присутствовавших ранее…

— Илюша, дорогой, а можно попроще? — старик рассмеялся, замахав на Воронцова руками. — В вас, без сомнения, чувствуется государственная жилка, но пожалейте наши уши!

— Ладно… дайте собраться с мыслями… — он почесал затылок.

— Если одним словом, мы в глубокой… траншее, господа присяжные заседатели. — подал голос Михалыч. — Обложили по всем фронтам.

— Вы нашли того, кто убивает чудесников? — спросила Ассоль, глядя на Рашида. — тот молча кивнул.

— Миллиардер Джон Траск. Англичанин… — пояснил Михалыч. — Правда доказательств, которые можно передать в суд, у нас нет, так что… — он развел руками.

— Я подтверждаю ваши догадки. — кивнул Кидальчик. — Мы с Рашидиком сверили наши выкладки… К сожалению, всё сходится. Одного не пойму: зачем? Это что, новый геноцид?

— Почти. — когда заговорил Рашид, все затихли. — Чудесники ему мешают. Еще много лет назад я заметил, что действия таких, как мы, влияют на реальность. Рынок акций, стоимость недвижимости, котировки цен на нефть — все эти индексы зависят от действий людей. Взаимосвязь вещей и событий очень тонка, и довольно сложно понять, что послужит толчком в следующий раз…
Рассмотрим наш мир, как невероятно сложную игру: государства, корпорации, — это Игроки. Каждый Игрок может влиять на игру, — то есть на мир, — в целом… — он ненадолго замолчал, затем продолжил: — личности, которые в одиночку творят историю — не новость для нашей цивилизации, но в последнее время появилось слишком много единичных Игроков. Их мы и называем Чудесниками…
Что-то изменилось. — Рашид снова замолчал, сделал глоток чаю. — Сейчас объясню: увеличение числа чудесников — реакция. Как рост количества фагоцитов в крови — реакция на проникновение вируса… И вот начинается война не на жизнь, а на смерть: фаги стараются не дать инфекции распространиться, а вирусы мутируют, чтобы иммунная система не могла с ними справиться… Всегда найдутся те, кому выгоднее иметь больной организм, эксплуатируя опухоли и воспаления…

— Но это же не значит, что мы будем спокойно сидеть, и смотреть, как он уничтожает людей!

Михалыч старался говорить как бы себе под нос, но все его слышали. Кидальчик согласно кивнул.

— Полностью согласен с Иваном! Знали бы вы, сколько замечательных людей… Это такие колоссы! Не нам чета…

— Траск на днях будет здесь, в Москве. — Рашид жестом извинился за то, что перебил Кидальчика. — Нужно посмотреть на него вблизи, понять, что он за человек, на что способен. Убедиться, что за всем стоит именно он.

— И каким образом? Подойти, и спросить, не он ли совершил все эти убийства?

Я не хотел грубить. Но их рассуждения показались мне детскими и надуманными. Что может быть лучше: обвинить в мировой катастрофе известного миллиардера…

— Лично для вас, Алекс, у меня есть отдельная информация. — Воронцов развернулся в мою сторону. — Вспомните, как мы познакомились: в Управление поступил запрос из Интерпола на Алекса Мерфи, террориста. Так вот: мы выяснили, что за этим запросом стоит некий Джон Траск. Каким-то образом он оказал давление на Интерпол; скорее всего, просьба была подкреплена солидной суммой…

— Помилуйте, Илюша! От вашего канцелярита аж в зубах свербит! — взмолился Кидальчик.

— Извините. Вошел в образ.

Рашид задумчиво сложил пальцы домиком:

— Для начала, мы действительно хотим убедиться, понять, зачем ему убивать посторонних, никак не связанных с ним людей. Помните: в преступлении главное — мотив… Попробуем спровоцировать на какие-то поступки…

— Изучить противника в действии, — вставил Михалыч.

— Верно, изучить. Мы с Ильей уже хотели лететь в Лондон, там находится офис его компании… Но Траск, собственной персоной, пожаловал к нам. Я думаю, это из-за вас, Алекс.

— Я? Причем здесь я? Да я в глаза этого англичанина не видел!

— Не важно: он о вас знает, вы ему нужны. Значит…

— Я понял. Буду приманкой, правильно? Живцом.

— Если согласитесь. — Рашид наклонил голову. — Я не вправе влиять на ваше решение.

Я был растерян и разочарован. Всего лишь приманка… Вот и всё мое высокое предназначение. Что ж, в конце концов, они вытащили меня из довольно серьезной передряги, и наверное это — самое малое, чем я могу отплатить.

— Ну… Хотя бы план у вас уже есть?

— О да. План у нас есть. — в голосе Воронцова чувствовался особенный, какой-то мазохистский сарказм.

Ночью пришла Ассоль. Я уже почти уснул, когда она возникла рядом, совершенно беззвучно — я не почувствовал ни движения воздуха, ни скрипа двери…

Молча скользнула под одеяло, прижалась горячим телом, натянутым, как струна, уткнулась носом мне в шею и затихла.
Осторожно обняв, я почувствовал, как её бьет дрожь. Так мы и лежали, ничего не говоря, не двигаясь. Постепенно она расслабилась, потянулась ко мне губами…

Всё было совсем не так, как в том подземелье. Нельзя было поддаться порыву, чтобы просто сбросить напряжение… Я отвернулся. Она села на самый край, натянув простыню на плечи, и тихо спросила:

— Почему ты меня отталкиваешь?

— Я… — дыхание перехватило. Боже, как это трудно… — Я боюсь. Подожди… — Ассоль хотела встать, но я её удержал. — Все, кто мне дорог, погибают! Понимаешь? Со мной рядом опасно. Это такое свойство, как говорит дядя Саша. И я безумно боюсь, что с тобой что-нибудь случится из-за меня.

— Ну и глупо.

— Что? — я удивился.

— Поверь, я знаю. Потом будет поздно. Ты не делаешь чего-то, а потом жалеешь всю оставшуюся жизнь.

Я сел, подложив под спину подушку, привлек её к себе, зарывшись лицом в волосы.

А действительно… Я всё время оглядываюсь, опасаюсь, как бы чего не вышло… Но это не помогает. Не помогает…

— Порой, что-то плохое случается, когда делаешь то, что хочется… — сказал я. Ассоль молча ждала. — У меня была девушка. Она умерла. По моей вине…

— По твоей?

— Да… Я был дурак. Молодой, самоуверенный…

…Я шел к барной стойке, свысока поглядывая на завсегдатаев, вертя на пальце ключи, которые спер несколько минут назад у одного недотепы, прямо в лифте: толстяк наклонился завязать шнурок, из нагрудного кармана выпал бумажник, за ним — телефон, записная книжка, ручка, носовой платок… он пытался всё это собрать, я бросился ему помогать, затем неловко наступил на руку, стал извиняться… В общем, мы разошлись, довольные друг другом. Лично я — тем, что ключи от «Корвета» и кредитка были теперь у меня…

Кейт ждала в баре. Она как раз заказала выпить — знала, что я приду не с пустыми руками… Мы смеялись, предвкушая, как завалимся в номер для новобрачных: я легко мог сделать так, что всю ночь нас не обнаружат…

Когда Кейт вышла «попудрить носик», подошла она. Высокая блондинка, роскошная, будто только что спустилась с подиума… Представилась Жасмин. Разумеется, я понял, кем была эта «красотка». Нужно было извиниться, отойти в другой конец бара и дождаться Кейт. Но… У Жасмин были роскошные волосы, почти голая грудь и соблазнительно-незагорелая полоска кожи над низко посаженными шортиками… А мне было семнадцать лет.

Моя девушка появилась, когда я, забыв обо всём, целовался с Жасмин… Отвесив мне пощечину, Кейт села на мотоцикл и уехала. Была ночь и лил дождь. Она упала с моста и утонула.

— И ты винишь себя?

— А кого же еще?

— Но… Мне кажется, твоя удача здесь ни при чем. Ты был просто идиот. Вы выпили, поссорились…

— Да. Я почти убедил себя.

— Послушай… — она потянулась ко мне, и поцеловала. Затем сбросила простыню и села на меня верхом. Заглянула в глаза… — Нет никакого прошлого. Только мы. Сейчас. Здесь. И будущего может не быть. Для нас всех…

Поцелуй был очень долгим.

… Никого нет. Рашид — вся моя семья.

Она сидела, подобрав ноги, натянув одеяло до подбородка. Я курил.

— Когда это случилось?

— Мне было двенадцать. До этого я полгода провела в детдоме, а до этого… — она замолчала.

— Что?

— Была беспризорницей. — Ассоль говорила, не глядя на меня. — Родителей вечно не было дома, они работали далеко, на гидроэлектростанции. В школе доставали учителя… Это я тогда так думала — что достают… И сбежала.

— И где ты жила? На улице? — она вздохнула. Одеяло съехало, и я поцеловал её белое, светящееся в темноте плечо.

— Да нормально было… Иногда весело. Иногда — жутко… А потом я узнала, что они погибли.

— Родители?

— Там была авария, на Капчагайской ГЭС, где они работали… Меня как раз поймали, привезли в детский приемник и стали искать родственников. А их уже не было в живых… Так я и узнала. Если б я не была такой дурой, если б не убегала из дому… Они ведь переживали. Мама, наверное, по ночам плакала. А отец? Он никогда чувств не показывал. Но, понимаешь…

— Да. Как ни странно, понимаю. — я обнял Ассоль и стал баюкать.

До сих пор, как представлю, что они тогда чувствовали… Мне так стыдно. И плохо. Я ведь могла быть с ними! А ведь ничего уже не изменить.

ГЛАВА 31

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Рашид начал приобщать Мерфи к тренировкам. У него была особая система, ни на что не похожая. С другой стороны: если никогда не видел, как тренируются, к примеру, монахи Шао-Линя, просто не можешь знать, что это такое.

Поначалу я пытался за ними угнаться, но быстро бросил. Кесарю, как говорится, кесарево…

Старик Кацман с головой погрузился в аналитику, подолгу общаясь с нашим компьютерным гением, Максом. Тот так и сидел в Москве, на съемной квартире. «Чтобы не складывать все яйца в одну корзину» — пояснил Михалыч.

Траск прибывает в Первопрестольную. В новостях то и дело мелькают кадры с его постной рожей: миллиардер Траск, талантливый ученый, снаряжает космический корабль к Марсу; Миллиардер Траск, альтруист, помогает бороться с голодом в Африке; Миллиардер Траск, филантроп, изобрел средство от некоторых видов рака… Интересно, почему не от всех? Потому, что его же фирмы выпускают исключительно дорогостоящие лекарства?

…Вот смотрю, как он пыжится в камеры, и не могу понять: ну как такой плюгавый человечишко управляет огромной финансовой империей? Имелось подозрение, что он — ширма, подставной директор, но — не подтвердилось.

В восемнадцать продал патент на какую-то компьютерную игрушку. Заработал первый миллион, а затем пошло-поехало. Десять лет, пока не сколотил эту свою корпорацию. Икс-Технолоджис…

Я высказал предположение, что он — тоже Чудесник, и использует свои таланты. Рашид подтвердил, что долго ломал голову над этим вопросом, но все признаки за то, что Траск скорее не чудесник, а «черный лебедь». Необъяснимый феномен сверхъестественного везения…

Рашид старался доступно объяснить, как действуют чудесники. Я так понял, они жонглируют вероятностями. То есть, делают возможность возникновения какого-либо события максимальной… Потому они и мешают мистеру Траску: его весьма условная удача не справляется с мощным потоком противовесных событий, он попросту начинает проигрывать. На бирже, в бизнесе, в личной жизни… Мы изучили его деятельность до мелочей, спасибо нашему хакеру. Парнишка нарыл такое количество сведений, что хватило бы еще на одного миллиардера…

Макс предложил, для проверки, попробовать одну штуку… Так просто! Даже обидно, что мы сами не допетрили. Но, как говорится, со стороны виднее…

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

Воронцов разбудил меня, когда начало светать. Ёжась и вздрагивая, я пошел в душ, затем выпил, одну за другой, три чашки очень крепкого кофе. С детства не люблю вставать рано: когда за окном морозно и темно, все инстинкты настаивают на том, что сейчас — глубокая ночь. Нужно поскорее забраться под теплое одеяло, и уснуть…

За рулем «Москвича» — Михалыч, кивает довольно хмуро. Тоже не выспался.

Последние несколько дней были довольно сложными. Я старался усвоить всё, что давал Рашид. Временами получалось, иногда — не очень. После того, как увидел показательное выступление Ассоль, самооценка упала ниже уровня моря… Например: она метала ножи в своего учителя, с завязанными глазами. Из разных положений: сидя, лежа, повернувшись спиной, в прыжке… А платформа, на которой стоял Рашид, всё время бесшумно двигалась. И вращалась.

«Полет — это искусство, а точнее навык. Весь фокус в том, чтобы научиться швыряться своим телом в земную поверхность, и при этом промахиваться» — вспомнил я Дугласа Адамса.

Техника Ассоль давала именно такое впечатление: она изо всех сил пытается попасть, но промахивается, и всаживает ножи в каких-то миллиметрах от его кожи. Я даже пробовать не стал: во-первых, я не умею столь хорошо обращаться с ножами. Во-вторых… Я боялся. Боялся, что получится. В смысле: вдруг я подсознательно желаю воткнуть нож не рядом, а «в»?

По большому счету, я ведь почти никогда не использовал удачу намеренно — исключая те случаи, когда спасал свою жизнь… Иногда я играл — но крайне редко. После того случая в Лас-Вегасе, когда я понял, что расплачиваться всё равно придется, как-то отбило охоту.

— Почему такая спешка? — спросил я, устраиваясь на заднем сиденье.

— В новостях передали: Траск сегодня подписывает контракт с нашими, хочет завод электроники строить. — Михалыч зевнул. И добавил дикторским голосом: — Мероприятие вызвало огромный общественный резонанс… — Нам раздобыли журналистскую аккредитацию.

— И что мы будем делать? Брать интервью?

— Ну… В некотором роде. — сказал Воронцов, устраиваясь рядом, и отвернулся.

А я представил, как может выглядеть «интервью» в исполнении Воронцова: пробив собой, как тараном, мощный заслон из телохранителей, он вынимает из-под верной кожаной куртки огромный Кольт, и вытянув руку, стреляет Траску прямо в лоб. Того бросает на пол по красивой дуге, как тряпичную куклу… Набегает полиция, в нас целятся сотни стволов, приказывают опуститься на колени, положить руки на затылок… Международный скандал.

…Попутно выясняют мою личность, всплывает тот запрос из Интерпола… Хорошо, если дадут пожизненное.

— У вас воображение не по разуму, Алекс… — я что, рассуждал вслух?

— А что еще я должен подумать?

— Простите. Нужно было вам сказать, что мы едем за покупками.

— Ну да… В шесть утра. На двух машинах, с охраной…

— Вы же у нас звезда.

Я не стал спорить. Зачем? Не хотят посвящать — и не надо. В конце концов, кто я им?

— По поводу покупок я не соврал. — Воронцов, не отрываясь, смотрел в окно. — Вы должны выглядеть прилично, пресс-конференция начнется в час пополудни.

Сам Воронцов был одет в дорогой костюм, явно итальянский. Сорочка в тонкую полоску, галстук, как у манхэттенского юриста… Пиджак, правда, был ему тесноват, и кобура оставляла заметную выпуклость. Но этого можно не заметить — если не знать, на что смотреть… Михалыч был в своем любимом пятнистом тулупе.

Александр Наумович как-то рассказал анекдот: — «ложечки нашлись, но неприятный осадок остался»… Вроде всё правильно: благородная цель, искреннее сотрудничество… А что-то мешает. «То, что у вас паранойя, еще не значит, что за вами не следят…»

— Почему вы это делаете? — спросил я Воронцова, когда мы оказались у дверей какого-то крупного торгового центра. — Вам зачем в этом участвовать? Из-за смерти начальника?

— Друга. Дядя Костя был моим другом. Наставником… Но не в его смерти дело. Не только в ней…

— А для тебя мало, когда вокруг убивают людей? — Михалыч настороженно оглядывался вокруг, как будто ожидая нападения прямо сейчас.

— Вы не поняли. Я хочу сказать: Рашид, Александр Наумович… С нами всё понятно. Своих нужно защищать… Но вы?

— А мы что, не люди, что ли? — прищурился Воронцов.

— Молодой ты еще, Лёха… — Михалыч, взяв меня за рукав, потащил в обширный, ярко освещенный холл. — Свои, чужие… Зло должно быть наказано, понял? Никто не должен вот так, за здорово живешь, убивать по первой прихоти. — махнув рукой, он пошел к эскалатору.

С одной стороны, я понимал, что он имеет в виду. Но с другой… Я ведь был на войне. И в плену — дважды… Тогда, на сомалийском ржавом корыте, я хотел, чтобы ребята выжили… Но не вышло.

Для того, кто всё это затеял, жизнь человеческая не стоит и ломаного гроша. Это даже не разменная монета, а так, грязь под ногтями… Вычистил, вымыл руки, с мылом, и забыл. Ни разу я не видел, чтобы тот, кто творит зло, прикрываясь высокими идеалами, получил по заслугам. Жизнь — несправедлива в своей основе. Так было, есть и будет всегда. Воевать с ветряными мельницами — смертельно опасно. Но самое обидное — безнадежно…

…Под сводами торгового зала царило веселье. Фонтаны вздымали к хрустальному потолку пенистые струи, бравурная музыка лилась из динамиков, празднично одетые люди, улыбаясь, прохаживались вдоль ярких витрин. Повсюду колыхались воздушные шарики в виде сердечек, прилавки топорщились тюльпанами и нарциссами…

— Что это? — я как будто попал в яркий, праздничный сон.

— Восьмое марта.

— Не понял…

— Международный женский день. Праздник. — Михалыч подтолкнул меня вслед потоку праздношатающихся. — Темнота американская…

— Зачем мы здесь?

— Вот, решили погулять. — Воронцов улыбнулся, пожав плечами. — Прикупить шмотья, поглазеть на народ, себя показать…

Я догадался. Просто удивительно, как быстро, всего лишь после пары подсказок… Ловля на живца. Мы это как-то обсуждали, но потом я забыл.

А ведь одежда и впрямь нужна… Я одернул пузырящуюся на локтях куртку, подтянул спадающие штаны, и стал высматривать логотипы знакомых брэндов. А еще бы парикмахерскую: гулять так гулять…

— Надо же, как одежда меняет человека! — Михалыч, одобрительно поджав губы, прошелся вокруг меня… — И бороденка тебе не шла. Так гораздо симпатишней!

— Спасибо. — мне и правда было приятно. И похвала, и то, что я снова похож на приличного человека. Что характерно: совсем без синяков на роже.

— А теперь, Алекс, прошу вас развлекаться. — Воронцов, улыбаясь, как Санта-Клаус, протянул на открытой ладони два дайса…

— ???

— В казино поехал Кацман, еще вчера, так что вам достался торговый центр. Делайте, что хотите.

— Да объясните толком! Хотя… Я понял. Привлечь внимание, да? А боком не выйдет?

— Не бойтесь, вас прикрывают. Главное, не обрушьте купол… — он посмотрел вверх, где над ватными облаками и бумажными птицами, подвешенными на серебряных ниточках, сверкал стеклянный свод.

Я уже говорил, что никогда так не делал. Но это не значит, что совсем не хотел попробовать… К сожалению, торговый центр — не совсем то место, где можно развернуться, если вы понимаете, о чем я…

О! Вон терминал Гослото. Посмотрим…

— Илья, дайте еще двести рублей, не побрезгуйте…

Он молча смотрел куда-то в сторону. Я подождал. Проследил за его взглядом…

— Ваша знакомая?

— Что? Да… Не ожидал её здесь встретить.

И он, к моему удивлению, спрятался за колонну.

— Вы в курсе, что ведете себя как ребенок?

— Радуйтесь, что вам никогда не приходилось прятаться от любимой женщины…

…«6 из 45». Воронцов предложил не мелочиться и я сделал развернутую ставку. Перед тем, как заполнить карточку, достал дрейдл и пустил его по стойке терминала… Отметил окошко «Подарить другу». Пусть будет… Евстафию Хватаймухе, жителю Воронежа.

Ледовая арена. Кроха в короткой юбочке, с огромными розовыми бантами, уверенно разгоняясь, взмахивает ручками… Не помню точно, как это называется, по-моему, «двойной риттбергер». Одновременно с дайсами девочка взлетает надо льдом, лезвие конька эффектно сверкает во вращении… Мамы, папы, бабушки и дедушки задерживают дыхание, как будто у всех, разом, случился сердечный приступ. Девочка красиво приземляется и выходит в ласточку. Гром оваций, в воздух летят шапки. Ловлю кубики и не глядя опускаю в карман.

— Развлекаешься? — я вздрогнул и обернулся.

Впервые я видел её такой: шелковое платье, волосы подхвачены лентой в тон, на губах — помада, туфельки на каблучках… Нимфетка. Соблазнительная, сияющая, как… Как новенькая открытка, рекламный постер. Глаза холодные.

Не удивлюсь, если под юбкой у нее нож. Или пистолет.

— Следишь?

После той ночи, что мы провели вместе, мы не разговаривали ни разу. Ассоль меня избегала, и я понимал, почему.

Страх — душный, как мокрое ватное одеяло, бесконечный, как хичкоковский фильм ужасов — вот что нас ожидало, если мы решимся быть вместе. Каждая секунда, каждый вздох будут пронизаны ожиданием беды…

— Ты очень красивая. Правда.

Но она уже пришла в себя. Посмотрела прищурившись, как будто оценивая, затем взяла под руку и улыбнулась.

— Что ты задумала?

— Веди себя естественно, а не как секретный агент на выезде. — она потащила меня к прилавкам и потребовала: — Хочу мороженного! — прижалась и прошептала в ухо: давай оторвемся напоследок, а? Ну давай…

Её тон меня напугал. И выражение лица… Она как будто решила что-то, сделала выбор и теперь прощалась. Моим первым порывом было прижать её к себе, крепко-крепко, сказать, как сильно я её люблю, и что всегда буду рядом… Но в глазах Ассоль стояли слезы. Я понял, что если сделаю что-то не то, она сорвется. И я покорился:

— Хорошо. Давай просто повеселимся. Только учти: денег у меня нет. Всё спустил на лотерейный билет.

— Это ничего. Помнишь, ты говорил, что можешь и так… — она схватила меня за руку и потащила к прилавкам с едой.

Мороженное, лимонад, огромная пицца — только с одними грибами, хотя такой и не было в меню… Среди толп веселящихся людей, рядом с любимой девушкой, я на минуту почувствовал себя… обычным. Таким, как все остальные. Сейчас мы возьмем громадное ведро попкорна, литровую колу и пойдем смотреть романтическую комедию… Затем поужинаем в уютном ресторанчике и проведем вместе волшебную ночь.

До безумия, до скрежета зубовного захотелось, чтобы это сбылось. В глубине души я был уверен: если очень постараюсь — очень-очень! Смогу вытянуть эту вероятность. Чем такое нарушение равновесия грозит остальному миру? А хрен ли разница?!..

Услышав знакомый с детства грохот, я повел Ассоль к арочному входу в сумрачную, таинственно поблескивающую полированными дорожками, пещеру. Боулинг! Как мне его не хватало…

— Ну что, по триста очков?

Она прищурилась.

— Неинтересно. Для начала давай… спэр на сплите два и семь.

— Идет!

Она бросала шары вслепую, заранее объявляя комбинацию. Я же просто старался выбивать максимум… Через некоторое время вокруг нас собралась толпа. По-моему, Ассоль нравилось восхищение публики. Она раскраснелась, много улыбалась, шутила, но иногда я замечал, как она замирает, уходит в себя. Её зеленые глаза становятся темными, почти черными, и пустыми…

Заметив, как в нашу сторону идет Воронцов, я понял, что веселье закончилось.

— Присоединяйся! — предложила ему Ассоль, и катнула очередной шар. — двигалась она, как в бальном танце.

Воронцов только покачал головой.

— Недавно объявляли лотерею. Какой-то мужик из Воронежа выиграл кучу денег. — И повернулся к Ассоль: — Тебя ждут.

Она отложила шар, одернула платье, поправила волосы, коротко глянув в зеркало на ближайшей колонне, и повернулась ко мне.

— Спасибо. Было здорово.

Ни «до свидания», ничего…

— Куда сейчас? — спросил я Воронцова, пытаясь сделать вид, что такой её уход никак меня не задел.

— На пресс-конференцию к Траску. Посмотрим, что у нас получилось… Только больше ничего не делайте. И это — не просьба. — мы направились к выходу из центра.

— Резонанс?

— Да. Максим сейчас отслеживает малейшие «колебания эфира». - он изобразил кавычки в воздухе. — Хотим узнать, так ли зависим Траск от вашего влияния. И, главное, почему?

— Я уже думал над этим… Чудесники были всегда, правильно? Даже если их было немного. Почему они не изменили мир? Не разорвали его на части противоречивыми желаниями?

— Откуда вы знаете, что мир, — такой, как он есть, — со всеми войнами, расовой ненавистью, превосходством сильного, и перманентно стоящий на грани катастрофы, — не плод воздействий чудесников?

— И всё равно вы нам помогаете?

— Ах, уже «нам»? Еще недавно вы не хотели вставать ни на чью сторону.

— Вы меня убедили. Чего теперь придираетесь?

Михалыч вырулил с подземной парковки. Наш «Москвич», цвета засохшей апельсиновой корки, фырча, как терьер, поймавший крысу, пробивался в столпотворении машин, не обращая внимания на презрительные и гневные гудки.

— Туше. Правда, простите, Алекс. Признаться, я чувствую себя не в своей тарелке. Возможно, вы не поймете… — Воронцов закурил, выпустив дым в окно. — Я обыкновенный человек. Для меня доказательство вины — не метафизическое чувство правоты, а железобетонные факты. А их нет… Кроме находок нашего компьютерного гения, подтвержденных другим нашим гением, — как мне сказали, выдающимся математиком. Собственно, поэтому мы с вами и устраивали этот цирк с конями…

— Почему именно Траск? Зачем убивать чудесников? Неужели человек, которому хватило ума построить огромную финансовую империю, не догадался, что с нами лучше дружить?

— Не знаю.

Воронцов посмотрел в зеркало заднего вида, затем — в боковые, затем — в оба окна, и всё по новой…

— Уничтожает конкурентов?

— Это первое, что приходит в голову. — ответил Воронцов между делом, — Но опыт говорит…

— Романыч, не морочь парню голову! — встрял Михалыч. — Хватит того, что мы — по самые помидоры замороченные. Давайте дождемся анализов, а диагноз потом сообразим.

— Клизьму тебе надо, а не диагноз! Не видишь, хвост за нами? — Воронцов вдруг разозлился.

— Да всё я вижу! С самой парковки ведут, паршивцы. Аккуратные… Даже ты не сразу понял.

— Извини… — Воронцов ослабил галстук. — Значит, в центре тоже следили?

— Ясен перец! Лёха, ты ничего там не заметил?

— Я… нет, ничего. Простите. А кто это?

— Сейчас узнаем… — Михалыч набрал номер на мобильнике.

Видишь нас? — спросил он кого-то в трубку. — Узнай, кто такие…

ГЛАВА 32

ДЖОН ТРАСК, МОСКВА.

Он никак не мог понять, что пошло не так? СПРУТ выдавал одну симуляцию за другой, и в них План воплощался, без сучка без задоринки! Самое ужасное: когда всё полетело к чертям, когда весь мир, глядя на его поражение, предавался злорадному веселью, СПРУТ выдавал положительный результат исхода переговоров!

Он чуть не рехнулся, пытаясь вывести программу на чистую воду, найти уязвимости и пофиксить баги. Всё было чисто! В отношении других проектов и начинаний прогнозы безупречно сбывались. Но не здесь. Не в России… А ведь еще Наполеон сломал зубы об этот кусок льда!

Неприятности начались прямо с утра: всё валилось из рук. Траск списал это на вполне законное волнение. Споткнулся на ровном месте? Нужно смотреть под ноги, дубина. Пролил кофе? Ерунда, со всяким случается. Кончилась горячая вода? В президентском номере? Напомнить потом, чтобы выгнали… Ну кто там у них отвечает за горячую воду? На полотенцах, принесенных с утра горничной, были чужие волосы… Сердце начало пропускать удары.

Руки сами потянулись к ежедневно обновляемой подарочной корзине. Траск выудил пакетик орешков, и уже закинул парочку в рот, ожидая немного забытых за последнее время ощущений на языке… Но вместо этого бросился в ванну и склонился над унитазом.

Как-то в детстве мальчишки набили ему рот кайенским перцем, и с те пор он не переносил горечи. Мгновенный рвотный рефлекс…

Жгучий вкус отрезвил и заставил вспомнить мрачные прогнозы Андрэ. Тот всё время говорил, что СПРУТ — это железяка, строчки кода, и ничего больше, программа ничего не может знать о мире… Траск так устал от его нытья, что чуть не открыл аварийный люк самолета, чтобы выбросить помощника в облачную пустоту. Даже взялся за рычаг, но вовремя вспомнил о громадной разнице в давлении…

Андрэ был неизменно мрачен, всем своим видом предрекая несчастье. Он был как громадная серая гарпия. И еще он оказался прав…

Несмотря на гложущее чувство беспокойства, Траск, стиснув зубы, принял ледяной душ, привел себя в идеальный порядок, и отправился на крышу, где ждал вертолет — он еще не выжил из ума, чтобы передвигаться по чужому городу в наземной машине…

Он понял, что подсознательно всё время этого ждал. Неудачи, осечки, поражения… Ведь сказки со счастливым концом, в которых растяпам-героям всё достается даром — для девчонок с испорченными от постоянного жевания ирисок зубами… Трудовые пчелы вроде него всего должны добиваться сами, не ожидая, что вдруг появится фея-крестная.

Но, когда объявили об отмене сделки по независящим от принимающей стороны обстоятельствам, показалось, что небесный свод рухнул прямо на голову и, сломавшись, похоронил под собой.

Всё было как в тумане. Отвечая на вопросы журналистов, он улыбался, стараясь выглядеть наивно и растерянно. Последнее было несложно…

Когда всё кончилось, Траск заперся в номере и погрузился в тестирование СПРУТа. Это был спасательный круг. Та соломинка, за которую он ухватился в надежде, что всё еще можно исправить. Надо просто найти причину… А ведь она есть!

…И вот причина найдена! СПРУТ просеял терабайты данных, вычленяя малейшие несоответствия общему фону, выискивая нестыковки и расхождения в различных статистических базах и эвристических выкладках. Программа нашла причину помех. Траск совсем забыл о них, увлекшись новыми возможностями. А может, подсознательно списал со счетов, решив, что теперь они не страшны…

Те самые мутанты. А ведь Андрэ предупреждал! Следовало снять перед помощником шляпу. Он довольно легко пришел к умозаключениям, на которые программе понадобились поистине титанические усилия…

…Снова и снова Траск смотрел, как по площади пробегает человек в голубой рубашке, а потом на ступени Большого Театра рушится исполинская чугунная статуя, Колесница Аполлона. Впечатляющее зрелище. Как можно поверить, что сие — дело рук человеческих?

Это был он. Алекс Мерфи… СПРУТ отыскал его в торговом центре, в день подписания договора! Какая работа была проделана… Сколько препятствий преодолено… И всё перечеркнуто легким взмахом руки Алекса Мерфи!

О, как ненавидел он этого выродка, готов был задушить голыми руками, а еще лучше — вцепиться в горло, чтобы кровь потекла по подбородку…

А Мерфи всего лишь веселился — судя по записям со всех доступных камер. Ел мороженное, катал шары, ухлестывал за рыжей девицей… Траск недоумевал, как могут влиять развлечения постороннего человека на его дела. Но… Интересный момент: Мерфи подходит к терминалу Гослото и делает ставку. Видно, что он жмет кнопки не глядя, наугад… СПРУТ мгновенно провел анализ выбранной комбинации: самый крупный выигрыш за год!

Как только объявили победителя по билету Мерфи, акции компаний Икс-Технолоджис устремились вниз! Дьявольщина, да и только! Этот Мерфи каким-то образом забрал себе всю удачу! Причем выигрыш этот дурак адресовал какому-то старику, последние десять лет пребывающему на попечении Воронежской богадельни. Траск забрасывал СПРУТ всё новыми командами…

Он не находил себе места от плещущей через край ненависти. Его жизнь, его чаяния и великие устремления может перечеркнуть какой-то мальчишка! То, на что у него ушли годы упорного труда, Мерфи может получить, просто написав несколько цифр на бумажке…

Если бы… Если бы заполучить такой талант для себя… Он даже велел СПРУТу разработать новый алгоритм… Но ничего не вышло. Программа не могла понять, что от нее хотят. Стихийный талант не укладывался в рамки цифр и вычислений…

Оставалось одно: как можно быстрее уничтожить Алекса Мерфи. А вместе с ним, вместе с ним… Всех, кого СПРУТ определит, как потенциальных «волшебников».

На самом деле Траск не представлял, как называть людей с такими способностями, и пока решил придерживаться терминологии Андрэ. Пусть толстяк порадуется.

Нужно будет отдать ему кого-нибудь… Чтобы дать понять, насколько он благодарен, и как сильно ценит его способности. Пусть помощник удовлетворит свои отвратительные желания. Но не здесь. Не в России… Вернувшись домой, он обязательно прикажет доставить к Андрэ ту рыжую, что была с Мерфи. И даже сам не откажется посмотреть…

Собрав достаточно данных, СПРУТ составил план уничтожения Алекса Мерфи. К тому времени он уже нашел несколько лазеек в Минобороны России…

Траск с радостью согласился. Наконец-то это ярмо спадет с его шеи! Мутанты… социально опасны. Он окажет человечеству огромную услугу, вычистив эту проказу. Всех до одного. Методично и скрупулезно.

ГЛАВА 33

АЛЕКС МЕРФИ

«…Проект строительства завода электроники, предложенный известным миллиардером Джоном Траском, заблокирован Роскомнадзором:

Английский бизнесмен прибыл в Москву, чтобы подписать договор с рядом отечественных предприятий, но в последний момент всплыли нелицеприятные факты о заводах, размещенных компанией Икс-Технолоджис на территории Китая…

За час до начала пресс-конференции, посвященной проекту Джона Траска, на ю-тубе появилось несколько видеороликов, в которых китайские рабочие жалуются на невыносимые условия труда и высокую смертность среди населения на территориях, примыкающих к заводам…

Исследования окружающей среды показали превышение норм выброса вредных веществ как в атмосферу, так и в близлежащие реки, что привело к расширению отравляемых токсинами земель…

…Выяснилось, что несколько лет назад уже назревал скандал по поводу нечистоплотного отношения Джона Траска к окружающей среде — и это после всех его заверений о стремлении спасти планету. Огласки удалось избежать ценой нескольких десятков миллионов долларов, потраченных на „подмазывание“ чиновников, но сейчас, благодаря анонимным доброжелателям, информация оказалась в интернете, на специальном сайте, посвященном „закулисной“ деятельности известного английского миллиардера…»

Утром смотрели новости. Чувствовал ли я злорадство, глядя на растерянную и злую физиономию Траска? Да. Удовлетворение — нет. Рашид подтвердил, что неудачи его в России — моя и Кидальчика заслуга…

Если это правда? Если я могу повлиять не только на ближайшее окружение, а… На мир в целом? Как это узнать? Попробовать? Откровенно говоря — страшно. Что я в этом понимаю? И как быть с другими чудесниками? Траск-то, во всяком случае, уверен, что мы ему мешаем…

Моя мать. Чем она могла помешать Траску? Не могла ли она каким-то образом быть с ним знакома? Внезапно мне захотелось встретится с ним лицом к лицу. Как это устроить? Можно, конечно, просто пойти в отель. С Воронцовым, например… Зайти, и задать несколько вопросов. Я ведь могу сделать так, что он ответит правду! Ну конечно… Что может быть проще? Нужно просто пойти к нему, и всё выяснить!

Я как раз дожидался паузы, чтобы озвучить эту элегантную в своей простоте идею, но почувствовал… трудно сказать, что. Засвербило пониже спины. Вскочив, я прошелся по гостиной. Что-то было очень сильно не так. Меня затрясло, как от разряда током, к горлу подкатила тошнота… Вспомнив, как мы с Кидальчиком метались меж горящих магнолий, пока вокруг рвались снаряды, я повернулся к остальным:

— Нужно уходить. Немедленно!

Рашид понял мгновенно. Он поднялся, подхватил под руку дядю Сашу, и направился вместе с ним к выходу. Ассоль, замерев, уставилась на меня огромными глазами. А я задыхался. Кожа стала липкой, в глазах плыли цветные пятна… Казалось, внутри моего черепа грохочет колесо рулетки, и шарик, как сумасшедший, перескакивает с красного на черное…

Увидев, как в окно влетает снаряд, проходит сквозь Ассоль, как Михалыч беспомощно вскидывает руки перед вспухающим огненным шаром, я задохнулся в крике, но тут же сообразил, что этого еще не случилось. Стряхнув наваждение, подскочил к Ассоль и крикнул прямо в ухо:

— Бери Михалыча и уходи! Он один не справится! Давай! — я толкнул её, в последнее мгновение впихнув в ладонь игральный кубик. Она глянула на меня в последний раз и помчалась к выходу. Михалыч рванул за ней. А Воронцов? Его голова и плечи показались над полом: там был люк в подвал, Рашид попросил принести банку огурцов… Воронцов ни о чем не подозревает!

Казалось, прошла целая вечность. В моём восприятии всё двигалось мучительно медленно, но я понимал, что выбраться Воронцов не успеет. Слишком поздно я почувствовал опасность. Слишком долго — доли секунды! — остальные осмысливали происходящее… Ракета уже здесь. Разлетевшись в огненном вихре, осколки вгрызаются в плоть, сдирают мясо с костей, нестерпимый жар испаряет выплеснувшуюся кровь, и на пол оседают легкие, невесомые хлопья пепла…

Поймав взгляд Воронцова, удивленный и недоумевающий, я «щелкнул». Даже нет, не так: я «ЩЕЛКНУЛ». Припомнив всё, что успел узнать от Рашида, что когда-либо говорил Кидальчик о творцах невозможного, все те желания, что испытывал я в жизни, но так и не смог воплотить…

В голове что-то вспыхнуло, лопнуло, и я умер.

Очнулся в кромешном мраке. Пальцы нащупали холодный, гладкий пол. Вокруг был спертый, влажный воздух, запах картошки и плесени. Закашлявшись, я сел.

— Как вы себя чувствуете, Алекс?

— Господин Воронцов?

— Пить хотите?

— Пожалуйста…

Мне в руку ткнулась бутылка. Отхлебнув, я облизал губы.
— Вино?

— Это погреб. И вы очень меня обяжете, если объясните, как мы здесь оказались.

— Подождите… где все остальные?

После паузы он ответил:

— Не знаю. Здесь только мы.

— Вы уверены?

— Здесь только полки с банками и клети с винными бутылками, еще груды картошки и морковки.

— Вот откуда запах земли…

— Не только. — я услышал бульк. Он тоже пил. — Часть стены осыпалась, похоронив под собой дверь. Вентиляции теперь тоже нет.

— Черт.

— Согласен.

Я не рискнул подниматься, опасаясь стукнуться обо что-нибудь невидимое.

— Илья… Вы тоже ослепли?

— Просто сюда не проникает ни грамма света.

— Вы уверены?

— Нет. Но коллективная слепота — это уж, извините, слишком…

— Хорошо, если вы правы. Как мы здесь оказались?

— Я же вас об этом спрашивал! Помню огненную вспышку посреди гостиной… По-моему, это была ракета. Она влетела в окно.

Послышался шорох и меня коснулась теплая рука. Сжав её, я вздохнул с облегчением. Боялся, что голос Воронцова — галлюцинация.

Я ведь тоже помнил вспышку, которая не оставила ничего живого…

— Это и вправду вы! Слава богу!

— А уж как я рад… По крайней мере тому, что жив. И скорее всего, это произошло благодаря вам, Алекс.

— Я как будто увидел всё заранее. И понял, что все мы сейчас погибнем. Это… Это было так страшно и неожиданно…

Я не мог подобрать слов, чтобы описать «то самое» состояние. В голове мутилось, дико клонило в сон. Понимая, что спать нельзя, изо всех сил потер лицо. Потом, пересиливая себя, сказал:

— Нужно выбраться и узнать, что с остальными. Мне кажется, я успел предупредить, но… Не знаю. Такого еще никогда не было.

— Там были Рашид и Кацман, — отозвался Воронцов. — Они тоже кое-что могли…

— Да. Да, конечно, будем надеяться.

Больше всего я сейчас боялся, что не успела Ассоль. Помню, в последний момент сообразил отдать ей кубик…

— Люк в полу кухни… — встав на ноги, я попытался нащупать лестницу.

— Наверху — пожар. Чувствуете дым? Там сейчас пекло.

— Тогда откопать выход! Не припомните, где точно была дверь?

Меня бросало в холодный пот от одной мысли, что Ассоль сейчас где-то там, под обломками…

— Тут тонна земли. Почти весь подвал засыпало. Признаться, я надеялся, как вы очнетесь — перенесете нас наружу тем же магическим способом…

— Шутить изволите? Я и в первый-то раз не знал, что делал! И уж тем более, что из этого выйдет… Как вы себе это представляете?

— Не знаю. Вы же у нас чудесник.

Я начинал злиться. И бояться. И паниковать. Задохнуться под тоннами земли, после всего… Это будет, по меньшей мере, несправедливо. С другой стороны, кого волнует справедливость? Я непроизвольно стал икать — ничего не мог с собой поделать. Снова почувствовал прикосновение Воронцова.

— Не переживай, брат-боец, выберемся. Посидим вот немножко, очухаемся… Не представляешь, что я думал, очнувшись… Представил, что заснул, меня приняли за умершего, и похоронили… Пахнет землей и червями, темень — хоть глаз выколи… Чуть не завыл, со страху. Вовремя сообразил, что гроб-то потеснее будет, да и бутылок с вином вряд ли кто положит…

Слушая Воронцова, я успокоился. Наверное, меня одолел страх темноты… То же самое я чувствовал в Сирии, когда задыхался в нефти… Не надо паниковать. Я же тогда выбрался, и сейчас выберусь… Успокоиться и подумать хорошенько… У меня — дрейдл Кидальчика…

Сняв его с цепочки, я стал водить кончиками пальцев по граням, прослеживая вырезанные в дереве символы. Послышался гул, толкнула волна затхлого воздуха. От неожиданности я дернулся и выронил волчок.

— Черт! Что это было?

— Земля оплывает. — объяснил Воронцов. Голос его был глух и напряжен.

Опустившись на колени, стараясь не нарушить того положения, в котором был, я стал шарить вокруг. На руки тут же налипли сырые комья, джинсы на коленях промокли. Каждый раз сердце вздрагивало, когда пальцы натыкались на что-нибудь твердое, но это были всего лишь камешки. Через пару минут стало казаться, что я пропустил его, спутав с очередным земляным комом, и тогда я стал шарить еще неистовее…

— Чем вы заняты, Алекс?

— Кажется, я выронил нашу последнюю надежду.

— И в чем она заключалась?

— Такая небольшая игрушка. Волчок… Мне его Кидальчик дал, Александр Наумович. Он так представился, когда мы оказались в душегубке…

— Об этом потом. Скажите на милость, какой нам толк от волчка?

— Это… Концентратор. Он помогает тасовать вероятности.

— Послушайте, Алекс, вы же вытащили нас из эпицентра, мать его, взрыва! Не пользуясь никакими волчками!

— Вряд ли мне удастся повторить сей подвиг. Я просто не знаю — как.

Помолчав, Воронцов тихо сказал:

— Если хотите, ищите дальше вашу игрушку, только успокойтесь. А я… попробую найти дверь. Помнится, открывалась она наружу…

Меня била дрожь. Еще немного — и начнется истерика.

Кто мы? Голоса во мраке… Нас давно нет, тела погребены под тоннами земли, и только бесплотные духи продолжают бессмысленный диалог…

Воронцов шуршал где-то вдалеке, а я продолжал просеивать комья земли. Глаза щипало… В прошлый раз, когда я потерял дрейдл, мне его преподнес Кидальчик. Не знаю, где он его взял — ведь я выронил его где-то в катакомбах под крепостью…

Я должен его найти! Что если старик погиб? Что, если я никогда больше его не увижу? Не услышу язвительных шуток, не обрадуюсь, когда он, как фокусник, невесть откуда извлечет этот чертов волчок…

Я всхлипнул. Задержал дыхание, и попытался успокоиться. Воронцов и так думает, будто я — сопливая мямля, щенок… Черт. Стараясь подавить рыдания, я сделал несколько вздохов.

Мы с Воронцовым спаслись. Интересно, почему мы с ним оказались вдвоем? Ну да, он не успевал, и я…

— Алекс! Кажется, я нашел дверь. Её можно раскопать, земли не так уж и много. Поищите что-нибудь твердое…

Не обращая внимания на его назойливый голос, я продолжал шарить по земле.

— Не спите, Алекс! Мне нужна ваша помощь!

Я зарычал от досады. Ну почему он никак не угомонится?

— Если я отойду, уже не смогу найти дрейдл! Он принадлежит старику, нельзя его потерять.

— Хрен с ней, с вашей игрушкой! Поднимайтесь сейчас же, и идите ко мне.

— Это же Кидальчика! Если его уже нет в живых…

— Если вы не прекратите истерику, Алекс, я выбью её из вас вместе с зубами! Повзрослейте наконец, перестаньте цепляться за игрушки!

Это меня разозлило. Как он смеет обвинять меня? Я же… Имея волчок, я смогу вытащить нас!

Но что-то в его словах меня всё же зацепило. Дрейдл потерян. Может, это знак? Получалось же у меня без всяких, как выразился Воронцов, игрушек… А старик поймет, если что…

Поднявшись с колен, я выпрямился и замер. Во тьме, в которой не было ни верха, ни низа, казалось, что я падаю в бесконечный туннель…

Рашид с рождения пребывает во тьме…

Я же водил машину вслепую! Как это было? Вспомнил, как я тогда «видел»: предчувствовал повороты, встречные автомобили, пешеходов — всё, что было вокруг. Я мог описать улицы: дома, количество этажей в них, даже жильцов каждой квартиры! Как будто мой разум распространился до крайних пределов вселенной, объяв необъятное…

— Илья! Это не та дверь.

— Что?

— Эта дверь заложена кирпичом, за ней ничего нет. Настоящий выход на два метра левее.

— С чего вы взяли?

— Поверьте.

— Там только кучи земли! Как мы её отыщем?

— Я её вижу.

Копали по очереди, большой деревянной крышкой от кадушки с огурцами. Даже съели парочку, но после соленого еще больше захотелось пить… Не знаю, сколько прошло времени. Руки и ноги онемели, я, как заведенный, сгребал и утаптывал землю, отбрасываемую Воронцовым. Потом становился к двери, давая ему передышку, и принимался копать. Дверь открывалась наружу, нужно было только добраться. Самое главное, не думать о том, что она может быть заперта…

В голове мутилось, подступала тошнота, конечностей я не чувствовал — воздуха почти не осталось, когда мы наконец-то пробились к двери. Из последних сил навалившись, попытались открыть. Ничего не вышло.

— Наверное, снаружи дверь тоже засыпало. — прохрипел я.

Мы без сил рухнули на пол. Переворотив целую гору земли, мы засыпали доступ к кухонному люку.

— Нужно передохнуть, прийти в себя. И тогда толкнуть хорошенько. Может, не так уж её и засыпало. Там был козырек…

Голос Воронцова уплывал, делаясь всё тише. Тело налилось сонной тяжестью и двигаться, в общем-то, уже не хотелось.

— Вставайте, Алекс. — меня затормошили. — Если заснем, то уже не проснемся.

— Это было бы не так уж и плохо… — язык ворочался с трудом.

— А как же Ассоль? Она подумает, что вы сдались.

— Откуда вам знать, что она подумает?

— От верблюда. Поднимайте задницу, Мерфи, она вам еще понадобится.

Он завозился рядом, уперся в дверь плечом…

— Подождите! — я тоже поднялся и нащупал Воронцова. Оттащил его от двери. — Дайте мне минутку. Сейчас… — я мысленно подкинул дайсы со стертыми шестерками. Как тогда, над обрывом… — Теперь давайте.

Мы уперлись ногами в пол, и толкнули изо всех сил. Дверь скрипнула. В щель пробился косой луч света, лицо обожгла струя морозного воздуха. Я хотел надавить еще, но Воронцов меня придержал.

— Стойте! Там могут быть те, кто пустил ракету!

— Но… Как же Ассоль? И старик… Вдруг у них тоже кончается воздух? Или придавило чем-нибудь? — я рвался к двери.

— Алекс… Вы же знаете, как взрываются такие ракеты. Если они не успели выбежать, сейчас уже поздно. Там один пепел.

— Ну и что? Я должен знать! Я не могу тут сидеть без дела! Вы же сами пинали меня!

— Ну и пинал! Дверь-то мы откопали! Дышим… — перепалку мы вели сдавленным, хриплым шепотом. — Вот дождемся темноты, тогда и вылезем… Там пожарники, спасатели… Это же шанс! Пусть думают, что мы погибли…

— А как же наши? Пусть тоже думают?

Внутренний голос подсказывал, что он прав: если они не успели, то мы им ничем не поможем, только себя выдадим. Но ведь они могли спастись! И… что тогда?

— Черт с вами. — устало сказал я. — Подождем. — я опустился на холодную, твердую, как камень, землю.

Припадая по очереди к щели, мы смотрели, как по участку ходят люди в защитных робах, слушали вой полицейских сирен и скорых.

Темнело. Чтобы не вымерзнуть, приседали и отжимались, или сидели, тесно прижавшись друг к другу, сохраняя остатки тепла. Старались не разговаривать — на всякий случай, чтобы никто снаружи не услышал…

К вечеру народ разъехался. К нашему укрытию никто даже близко не подошел, не считая собаки, одной из тех, что сторожили дом. Пес подбежал к двери и, поскуливая, стал царапать лапами землю. Если бы кто-то обратил на него внимание, нас бы нашли. Но Воронцов, просунув в щель руку, почесал псу голову, сказал что-то ласковое, и тот убежал.

Дождавшись полной темноты, мы наконец-то выбрались. Первым порывом было лезть в развалины — вдруг пожарники что-то проглядели? Но от дома остались только обугленные стены, одиноко торчавшие каминные трубы да часть крыши, зияющая голой дранкой. Горелый дым стелился над землей, веяло жаром. Страшно подумать, но мы обрадовались этому теплу. После бесконечных часов в промозглом, сыром подвале я решил, что никогда уже не согреюсь…

Стараясь не мелькать на открытых местах, мы нашли местечко внутри, у стены, и долго сидели, прижимаясь спинами к теплым камням. Отогревшись, выбрались в рощу за домом, кое-как почистились снегом и пошли прочь…

ГЛАВА 34

Пока ждали ночи, еще под землей, я пытался вспомнить, каким образом оказался в погребе, но так и не смог. Воронцов признался, что его последняя мысль была: «ну… всё».

Уцелел ли кто-то кроме нас, оставалось только гадать. Я чуть не сошел с ума от неизвестности, но он был прав: не стоит заявлять о себе раньше времени.

Выступив против Траска, мы залезли в берлогу к спящему медведю, не взяв с собой ружья. Опрометчивость, граничащая с глупостью. Но винить некого, кроме самих себя.

«Наступил на те же грабли» — так говорят о людях, неспособных учиться на собственных ошибках. Я же знал, что стихийные вмешательства в причинно-следственные связи будут иметь фатальные последствия! Но обманывал себя. Успокаивал тем, что это — не моя идея, а значит «они», — Рашид и Александр Наумович, — знают, что делают.

Я им не возразил, а как ребенок, которому разрешили шалить, с головой окунулся в проказы. Забыв, что сыр, как правило, предназначен для того, чтобы поймать мышь…

— Идиоты мы были, когда сунулись к Траску. Самонадеянные глупцы.

Я старался говорить как можно тише, голос то и дело срывался. Колотила дрожь — пока копали, успел взмокнуть, и теперь, сидя на холодной земле, быстро замерзал.

— Вы что же, думаете, это он? Как?

— Не знаю. Например, послал беспилотник…

— Глупости. Никто не позволит чужому беспилотнику летать над городом. — голос Воронцова походил на сдавленное кваканье.

— А почему — чужому? У Траска достаточно денег чтобы купить любого, даже на самом высоком уровне…

— Я, конечно, не могу утверждать, что в наших вооруженных силах служат сплошь неподкупные и благородные, но, по-моему, это перебор.

— Помните, что Макс говорил? Про «уязвимость нулевого дня»…

Воронцов надолго замолчал. Потом сказал:

— А если он доберется до ядерного оружия?

— Скорее всего, уже добрался…

Об этом диалоге я вспомнил, как только оказался на поверхности, под открытым небом. Никак не мог отделаться от мысли, что за нами следят…

* * *

Решили пробираться в Москву, к Максу. Возможно, он уже знает, кто из наших остался жив, и вообще… Если сам уцелел. Но проверить надо. На электричке в город нельзя — кто-нибудь обязательно запомнит парочку перемазанных землей бомжей… Да и денег нет.

И тогда Воронцов совершил первое в жизни правонарушение, по его же словам: угнал чужую тачку.

На трассу старались не выезжать.

* * *

— Он искал именно вас. — Воронцов резко выкрутил руль в попытке объехать огромную промоину.

— С чего вы взяли?

— Остальных он убил.

— Кидальчика не убил. Рашида не убил… Наверняка есть и еще чудесники…

— Не знаю. Не было времени проверить. Да это и не важно. Сейчас, по крайней мере…

— Откуда вы знаете, что важно, а что — нет? — я снова начинал злиться. — Когда мы вчера катались по городу, за нами следили. Вы об этом знали, но, сбросив хвост, успокоились. А нас выследили! Взрыв дома — это из-за них!

— Алекс…

— А что, не так? Почему вы их не остановили? Почему подпустили так близко?

— Алекс… Нас не выследили. Поверьте.

— Нельзя быть ни в чем уверенным! Я знаю, я прячусь всю жизнь!

— Алекс… тех, кто за нами следили — их больше нет.

Я сглотнул. Внезапно стало жарко.

— Вы их что… Убили?

— Не мы. Но… Подозреваю, кто. Тот же почерк, если можно так выразиться.

— Объяснитесь.

Я уже предчувствовал, что он скажет.

— Через пару дней после того, как вы сбежали, мы с Михалычем обнаружили хвост. Приняли меры. Когда подъехала опергруппа, оказалось, что в машине — трупы. Убиты выстрелами в затылок. Так же, как и те, что следили за нами вчера… И я думаю, что это сделал Рашид.

— Чего?

— Послушайте, у меня было время обдумать эту версию: из сейфа в кабинете Кремлева пропали документы. Досье на таких, как вы. Когда мы встретились, Рашид сразу признался, что это он их прибрал… Вообразите: слепой человек спокойно вошел в Управление, отыскал кабинет начальника, вскрыл сейф… Даже камеры его не зафиксировали!
Те, кто за нами следили, убиты из пистолета с глушителем, выстрелами в затылок. Они ничего не подозревали! Ехали себе по дороге, а кто-то — может, на светофоре, или еще где, подсел к ним в салон, выстрелил — дважды, и вышел… Это вполне мог быть он. Или девочка…

Я тоже подумал об Ассоль. Но…

— Она была со мной. Помните? Мы оба были в плену, её просто не было в городе!

— Вчера она сделала нам ручкой в торговом центре, и испарилась. Куда?

Я промолчал. Я видел, как она убивает. Это вполне могла быть она…

— Убить человека. Вот вы, Илья, могли бы без лишних размышлений убить кого-то, кто вам мешает?

— По обстоятельствам. А вы?

— Вы не поверите… Но я, наверное, не смогу. Мы же не на войне, правда? Мы же, черт побери, не убийцы!

— Но вы допускаете мысль, что это может быть Ассоль.

— Если б вы видели то, что видел я…

— Я видел.

— И как вы к этому относитесь?

Воронцов ворочал рулем, не отрывая взгляда от извилистой, глубокой колеи.

— Трудно сказать. Не покривлю душой, если признаюсь, что она меня восхищает.

— А меня — пугает. Знаю, что звучит глупо… Но что мы, в конце концов, за мужики, если девчонке приходится делать нашу работу?

— Её этому учили с детства. Она — прирожденный воин. А вы только что признались, что не смогли бы убить, глядя в глаза.

— Вы правы. Я слюнтяй. А она очень сильная.

— И поэтому вы её отталкиваете?

Я промолчал.

В город въехали через какие-то склады, затем долго петляли по узким улочкам окраины. Наконец добрались до спальных районов; свет почти нигде не горел. Воронцов заглушил двигатель.

— Всё. Приехали. Дальше пешком. И кстати: вы — не слюнтяй.

Найдя какую-то тряпку на заднем сиденье, он стал вытирать отпечатки пальцев.

Выбравшись из теплой машины, я тут же замерз. Снег валил стеной. Подняв голову, я смотрел, как стремительно несутся к земле большие, влажные хлопья. По краям дороги, покрытой ледяной грязной кашей, намело изрядные сугробы.

Мы побрели, увязая по колено, цепляясь друг за друга, поскальзываясь и время от времени падая. Поднимались, и шли дальше. Была глубокая ночь, снег глушил все звуки, и только фонари терпеливо поливали улицы желтым светом.

— Охренеть! — тощий парень, открывший нам дверь, выпучил глаза.

— И тебе того же… — пробурчал Воронцов, проходя мимо него в квартиру. — Всё в порядке? — уточнил он, осторожно, сбоку, выглядывая по очереди во все окна.

— В каком, на хрен, порядке! Я думал, вы окочурились!

— Сюрприз, значит… Прошу знакомиться: Алекс, это Макс. Макс, это Алекс… — и Воронцов скрылся за узкой дверью. Сразу послышался шум воды.

А я так и стоял в тесной прихожей, на коврике, покрытом комьями грязного снега. Всегда чувствовал себя неуверенно с незнакомцами. Макс, по-моему, тоже. Неопределенно махнув вглубь квартиры, он подтянул широкие спальные штаны и спросил:

— Голодный небось?

— Как волк.

— Я пельменей сварил, надо только разогреть.

— Ты нас ждал?

Я удивленно смотрел на парня. Тоже чудесник с талантом предвидения?

— Очень просто: старика с девчонкой в больницу увезли, это в новостях было. Про остальных — ни слова. Вывод: или накрылись все, медным тазиком, или… Я решил надеяться на лучшее.

— Спасибо.

— За что?

— Не знаю… — я пожал плечами. — Приятно думать, что хоть кто-то надеется на лучшее.

Присев на табурет, я спрятал ноги под стол. Основные комки земли и грязи осыпались, пока мы шли, но всё равно чувствовал я себя, как разлагающийся труп.

Макс хлопотал. Поставил чайник — пузатый, в красный горох. В микроволновку — стеклянную миску с пельменями… Через пару минут они запахли, и живот скрутило судорогой. Чайник засвистел, Макс плеснул кипятку в большую глиняную кружку, кинул пакетик с заваркой, пододвинул мне.

В ванной продолжала шуметь вода.

— Что известно про взрыв? — обхватив кружку, я грел онемевшие пальцы. От чая поднимался земляничный пар.

— Как обычно: утечка газа. У нас всегда так говорят. Но я тут нарыл… — заметив, что вода в кружке мелко подрагивает, я убрал руки под стол. — На полигоне за городом произошел несанкционированный запуск ракеты. Подробностей пока нет, вояки сами ничего не понимают. Впервые у них такая фигня…

— А ты что думаешь?

— Хакнули их. — я посмотрел на него, как на умалишенного. Макс подвинул табуретку и присел рядом. От чайного пара у него тут же запотели очки. — Сейчас всё, начиная от светофоров и заканчивая космическими спутниками, управляется компьютерами, так? — я кивнул, уже понимая, к чему он клонит. — Если этот хакер смог залезть в комп автомобиля, кто мешал ему же взять на себя управление ракетной системой?

Я молча моргал, чувствуя, как лицо, начиная со щек, немеет и становится чужим…

Третья мировая — как минимум. Мы ведь всё время боимся, что у кого-нибудь сдадут нервы, и он нажмет «красную кнопку». Но если то же самое можно сделать удаленно… Если любой пацан, выучивший несколько трюков, сможет… Нет. Это бы давно произошло…

— Эй, что с тобой?

Я тряхнул головой.

— Ничего. Слушай… Это он, да? Траск?

Макс пожал хилыми плечами.

— Или кто-то для него. Я тут много читал… Он еще в детстве проявлял, так сказать, «задатки». Вырос в приемной семье, довольно приличной — судя по всему. Родная мать его, алкоголичка, умерла, когда мальчишке лет восемь было. Несчастный случай: принимала ванну и уронила фен в воду… Приемные родители его любили, отдали в элитную школу, затем в колледж… А он их кинул. Как только стал совершеннолетним, подал в суд, обвинив в «нарушении норм приличий» — уж не знаю, что это значит. Отсудил кучу денег. Я его одноклассников нашел: говорят, та еще сволочь, этот Джон Траск… Занимался вымогательством и шантажом. Его все ненавидят.

— Как ты это узнал?

— Случайно, можно сказать. Читал про скандал с Каталиадисом… Не слышал? Это один грек, входил в сотню «Форбс». Мужик разорился за считанные дни, просто пошел по миру. Как говорят эксперты — неблагоприятное стечение обстоятельств. Там — забастовка, здесь — авария, какие-то террористы на заводах, беженцы…

— И при чем здесь этот тип?

— А при том: Траск делал предложение его дочери, а она ему отказала. Через месяц папочка разорился. Деметра Каталиадис пошла учительницей, в среднюю школу в Афинах…

— Но мы с ним даже не знакомы! Я не знаю, при чем здесь…

— Мне немного рассказали о том, кто вы есть. А мужика этого, Рашида, я сам видел. Есть версия. — он посмотрел на меня поверх очков.

— Говори…

— У Траска есть свой чудесник. А вас он устраняет, как конкурентов.

Я отхлебнул чаю. Версия Макса кажется разумной. Если у Траска — ручной чудесник, который «щелкает» для него, значит… остальные могут мешать. Возможно, его человек слабее. Или совокупные действия нескольких чудесников — например, наши с Кидальчиком, — смогли «перебить» его удачу…

— Черт!

— Что?

— Если б я не стал ему мешать, он бы о нас вообще не узнал! Господи, как я на себя злюсь! — я обхватил голову руками и закрыл глаза.

— И за что? — Воронцов вошел розовый, добродушный, обмотанный поперек могучего туловища полотенцем в цветочек. — У тебя одёжа есть? — обратился он к Максу. — А то нашими шмотками и бомжи побрезгуют.

— Поройтесь в шкафу, там что-то от старых хозяев осталось. А мое на вас не налезет.

— Добре. А чем это пахнет?

Я тоже пошел мыться. Есть больше не хотелось… Встав на дно облупленной, шершавой, как наждак, ванны, и подставив спину под струю горячей воды, закрыл глаза. Пару часов назад я сказал Воронцову, что не смогу убить. Я врал? Ведь приходилось же — на войне, например… А если брать в расчет всех, кто умер из-за моей хромой удачи…

Вода неожиданно окрасилась розовым. Я чуть не подскочил от дурного предчувствия, но тут же рассмеялся. Ссадины и порезы, уже было подсохшие, размокли от горячей воды и стали кровить…

Нет никакого Божьего Провидения. Только я. Один.

Подростком я мечтал о мировом могуществе. Когда вырос, стало неинтересно: слишком хлопотно. Время от времени я, конечно, вспоминал об этом. О том, что, наверное, смог бы…

Но когда попал в Вегас, сел играть и наконец понял, что за всё придется платить…

ГЛАВА 35

ДЖОН ТРАСК

— Андрэ! Я лечу в Грецию! С мутантами покончено, теперь все будет отлично! Настала пора устроить личную жизнь.

Помощник не выказал никаких эмоций. С закатанными по локоть рукавами карамельно-полосатой рубашки, перехваченной через широкую спину подтяжками, он мыл посуду. Большие, без единого волоска, розовые руки были в мыльной пене.

Найдя его в ванной, Траск закатил глаза.

— Господи, Андрэ, для этого есть прислуга! Какого черта ты тут делаешь?

— Не люблю запаха старого кофе, сэр.

— Ну так вызови обслуживание… Устроил тут черт знает что!

— Нехорошо, если люди увидят хозяина в таком состоянии.

Траск оглядел себя. Шелковая пижама заляпана не поддающимися опознаванию пятнами, одна половина заправлена в штаны, другая висит поверх… Он провел рукой по волосам. Непослушные вихры торчат во все стороны, на щеках — трехдневная щетина.

— Да, ты прав, ты прав… Я был немного не в себе, это так. Но теперь всё хорошо, я взял себя в руки, Андрэ. И всё-таки убирать должны специальные люди, им за это платят.

Андрэ домыл посуду, тщательно, чуть не вызвав у Траска приступ, вытер руки полотенцем, и только после этого прошел в гостиную. В углу, возле двери, громоздились два мешка с одноразовыми упаковками от китайской еды, пустыми банками из-под газировки, пакетиками из-под порошкового кофе и кетчупа, чипсов и поп-корна. В номере стоял тяжелый, спертый дух, но кондиционер не работал — Траск опасался вредных газов, выпущенных в вентиляцию. Окна тоже не открывались.

Кровать была не тронута, зато на полу возвышалась куча тряпок, в который, такое создавалось впечатление, хозяин и спал. Незаметно вздохнув, Андрэ наклонился, и подобрал рубашку. Расправив её на плечиках, повесил в шкаф и потянулся за следующей вещью.

— Ну что ты делаешь, Андрэ! — в голосе Траска все еще преобладали капризные, истеричные нотки.

— Всего лишь собираю вас в дорогу, сэр. Вы же не полетите к даме сердца в пижаме, не так ли? И наверное, захотите принять душ…

— И что б я без тебя делал? — Траск злобно сверкнул глазами из-под спадающей на лоб челки.

Плюхнувшись на кровать, он наблюдал за неторопливыми движениями помощника.

— Как ты думаешь, теперь, когда ей больше некуда идти, Деметра сделает правильный выбор?

— Несомненно, сэр. Но…

— Никаких «но»! Отказа я не потерплю… Ну что еще мне сделать, чтобы она согласилась?

Сейчас Траск был похож на маленького мальчика: непослушный вихры, наивные, широко распахнутые глаза.

Картину портили желтушные мешки и отечная, бледная кожа…

— Спрошу совета у «СПРУТа»! — он вскочил, и бросился к ноутбуку.

— Сэр… При всем уважении, сэр… Разве машина может быть сведуща в делах сердечных?

— На основании миллиардов социальных опросов в сети он может построить идеальную модель поведения для любой ситуации.

— Да, но в жизни люди ведут себя непредсказуемо…

Траск злобно оскалился:

— Не напоминай мне о непредсказуемости! Её нет! Не может быть! «СПРУТ» позаботился о том, чтобы таких ситуаций больше не возникало. Никогда!

— Да, хозяин. Вы, как всегда, правы.

— Вот то-то же… Ну, чего ты копаешься? Время дорого…

* * *

Афины встретили теплом и нежным морским бризом. Траск с удовольствием подставил лицо ветру, пахнущему полынью и нагретым асфальтом.

…Вся школа сбежалась поглядеть на вертолет. Дети и взрослые удивленно разглядывали хищные обводы его нового приобретения, машина была сконструирована по чертежам, предложенным «Спрутом» и сильно опережала свое время.

Девушку он узнал сразу, несмотря на скромную блузку и юбку ниже колен, а так же удобные туфли без каблуков. Простота наряда сделала Деметру Каталиадис еще более яркой, еще более красивой.

Коротко переговорив с коллегами, она двинулась к вертолету, строго сложив руки на груди. Лицо её, как он с удивлением отметил, вовсе не выражало радости.

— А я к вам с подарками! — произнес Траск заготовленную фразу, как только девушка подошла. — Планшеты новейшей модели для детей вашей школы. Таких еще нет в продаже!

Он чувствовал себя добрым дядюшкой, приносящим нежданную радость.

— Джон… Я даже не знаю, что сказать! Зачем этот цирк? Какого черта вы приземлились прямо на футбольном поле?

— Ну я… Хотел побыстрее вас увидеть, дорогая… И потом, мэр Афин — мой добрый друг…

— Джон. Мне неприятно вам это говорить, но то, что вы считаете себя выше других, и думаете, что законы общества не для вас — преступное заблуждение!

— Да ну, Деметра! Я так давно вас не видел, а вы начинаете с нотаций. Разве так поступают друзья?

— Вы подвергли опасности жизни детей. Это школа, если вы не заметили, а не ваша личная площадка для игр!

Траск надулся.

— Что-то мне начинает казаться, что вы не рады меня видеть!

— А по вашему, я должна быть рада?

— Нет, но… Я думал, что увидев меня…

— И кто дал вам право так думать?

— Да какая разница, черт возьми! Я прилетел к вам, после долгой разлуки, привез подарки, и вы не в том положении, чтобы мне отказывать!

— Да ну? И почему же?

— Ну… Вы же работаете учительницей, за мизерную зарплату, ваш отец потерял всё, а я… Я могу вернуть вам былое величие.

По лицу Деметры было видно, что она собирается дать гневную отповедь его притязаниям, но неожиданно девушка смягчилась.

— О, бедный Джон. Вы так и не поняли, что не всё можно купить, не так ли?

— Вы так не бросили этого прощелыгу, Мавридеса…

Траска неприятно задел её снисходительный тон, но он решил не отступать. В конце концов, «СПРУТ» разработал идеальную стратегию…

— Давайте присядем, — после паузы предложила Деметра, указав на деревянную скамью. — В одном вы были правы, Джон. Антону были нужны деньги моего отца… Он мечтал о своей клинике, и вот… — она улыбнулась, слегка пожав плечами. — Но всё остальное осталось неизменным. Я не могу выйти за вас замуж.

— Но… Почему?

— Потому, что не люблю вас. И еще… Впрочем, это не важно. Я уверена, найдется множество девушек, которые отнесутся к вашему предложению с должным трепетом и восторгом. Но не я. Простите. Уверена, вы поймете.

Несколько секунд Траск сидел неподвижно. Затем сделал движение, чтобы взять девушку за руку, но передумал. Поднялся, отряхнул брюки и посмотрел ей в глаза.

— Ну что ж… Не такого ответа я ожидал. Остается только посочувствовать вашей глупости. Прощайте. — резко развернувшись, он пошел к вертолету.

Деметра не двигалась до тех пор, пока вертолет не превратился в крошечную точку на горизонте.

Всего на одно мгновение ей представилось, что хищная машина, набрав высоту, стремительно падает на детей и начинает стрелять… Она как наяву видела вспышки, брызги крови, слышала крики боли и ужаса… Это было так реально, так страшно!

Во время разговора, ей с огромным трудом удалось сохранить самообладание. Не выдать дрожи в голосе, сбитого дыхания и панического, необъяснимого отвращения к этому человеку. Всё время, что они разговаривали, Деметра молилась. Молилась, жарко и неистово: «Господи, пусть он забудет обо мне. Пусть он уедет, оставит меня в покое! Господи! Сделай так, чтобы я никогда больше не слышала об этом человеке!»

Еще маленькой девочкой она знала: молитвы помогают. Если хотеть чего-то очень сильно, и попросить Бога исполнить желание — оно сбудется. Повзрослев, Деметра не забыла этой горячей, тайной веры. Никогда и никому не рассказывала о ней. Детское поверье: «если расскажешь — не сбудется»… Никогда не пользовалась своим секретом для выгоды или собственного удовольствия. Но в самые страшные, самые опасные минуты, когда больше ничего уже не могло помочь, она обращалась к Господу с просьбой…

Потеряв состояние, её отец, казалось, даже обрадовался. Тяжелая ноша свалилась с плеч, и теперь он, нацепив старую, продавленную соломенную шляпу, подвязывал и окучивал виноград.

Деметра приняла это. Забросив благотворительные ужины, она вернулась на родину и пошла работать в школу. Антон тоже не огорчился. Говорил, что теперь у них идеальная семья: муж — врач, жена — учительница…

Забыв светскую жизнь, Деметра и Траска выбросила из головы. И теперь, увидев его рядом со школой, рядом с детьми, она запаниковала. В Лондоне было легко играть роль холодной светской красавицы, но здесь — её дом…

Проследив, как вертолет сначала превращается в точку, а затем исчезает, испытала такое сильное облегчение, что расплакалась. Это длилось две минуты, не больше. Девушка знала, что на нее смотрит вся школа. Взяв себя в руки, она встала, и твердыми шагами направилась к детям. «Антон ничего не должен знать. Так же, как и отец»… Она улыбнулась окружившим её ученикам, обняла ближайших за плечи и направилась в класс.

ГЛАВА 36

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Наворачивая пельмени, я разглядывал Макса. Бледный, осунувшийся — сколько он уже на улицу не выходит? Месяца два?

— Сам-то как?

Макс пожал плечами, пододвинул мне кружку с чаем.

— Нормально. Притерпелся уже — и к страху, и вообще. По семье скучаю. Ленка думает, я их бросил.

— Так плохо?

— «Большой Брат всё видит». Спутники, камеры, телефоны… Помните, мы говорили о программе распознавания образов? У Траска — более совершенная версия. Стоит засветиться — и всё. Я даже не уверен, в безопасности ли мы сейчас.

Он прав. Мы с Алексом и сами допетрили, что нужно прятаться.

— Слушай… Извини, что втянули тебя.

— Ну, кто-то же должен.

Я посмотрел на дверь ванной: вода уже не шумела.

— Насчет вчерашнего шухера… Ты все проверил? Это действительно так и есть?

— Более чем. Исследования проводил Всемирный Экофонд, и как раз утром опубликовал данные. Заводы Траска — выгребная яма. Естественно, руководство было в курсе, экономило на всем: на очистке отходов, на условиях для рабочих, на соблюдении технологических норм…

— Так зарабатываются все большие состояния.

— Знаю. Но с Траском нам «повезло». Вовремя комиссия сработала…

— Да уж.

Я задумался. Причастен ли Мерфи к фиаско, которое потерпел Траск в Москве? Или… Просто так звезды сложились? Но ракета в наш дом — это что? Тоже звезды, или он понял, кто ему мешал, и решил устранить? И как узнал? Откуда он вообще знает о чудесниках? Если… Если только он сам — не из них.

Закурив, подошел к окну, выглянул в щелочку. Пустая улица: в свете уличного фонаря видно, как крупную, твердую снежную крупу месят порывы злого ветра…

Алекс уже сопел на диване, поджав ноги, я видел отражение в призрачных отблесках телеэкрана. Во сне лицо его разгладилось, потеряв своеобычное настороженное выражение.

И все же непонятно, как он это делает? Видимо, часть моего мозга, отвечающую за веру в чудеса, закоротило еще тогда, при падении чугунной статуи… Я тогда не поверил, что это сделал человек, и сейчас не верю, несмотря на то, что меня, как щенка, тычут носом.

Мерфи взорвал крепость. Но ведь там проходил разлом, началось землетрясение. Нефть, залегавшая близко к поверхности, вышла наружу, и загорелась…

Мерфи единственный выжил в автокатастрофе. Но он мог уцелеть, просто не потеряв хладнокровия: залез в какое-нибудь относительно безопасное место… В конце концов, могло просто повезти! Бывают же люди, выжившие при крушении самолета? Я знаю, что его можно ранить, как и любого другого человека. Я видел его едва живым, загнанным в угол…

Разве, обладая такими сказочными возможностями, он не мог устроить себе более спокойную жизнь? Вытащить из колоды карту, которая даст ему всё, что хочется?

Мерфи спас меня от взрыва… А может, именно в это мне труднее всего поверить? В то, что моя жизнь — в руках мальчишки, которому я не слишком-то доверяю? Отношения изначально не сложились…

Я искал его по всей Москве, несмотря на то, что обстоятельства складывались далеко не в мою пользу. Несколько раз меня пытались убить: стреляли, подкладывали бомбы; в конце концов, выжили с работы, лишили карьеры… Неужели я, как ребенок, подсознательно виню в своих бедах его, Алекса Мерфи?

А вот Михалыч к нему проникся. Причем, по той же причине, по которой я никак не могу…

Он изменил нашу жизнь! Мы с Михалычем кисли, задыхаясь в рутинной повседневности. Не хотели признаться, что мирная жизнь — не для нас. Из последних сил держали хвост пистолетом… Но как только появилась возможность — всё бросили и с головой погрузились в неизвестно что. Напарник мой не стал ложно рефлексировать по поводу утраченного спокойствия… А я?

Отец хотел, чтобы я успокоился, перестал бредить войной, принял ответственный пост… Радовалась мама: тому, что я «бросил этих дикарей», — она искренне полагала, что я служил пресс-атташе в Афганистане, — и переехал в столицу… Даже Лилька давала понять — так, слегка, — что её красота достойна большего.

А чего хочу я? Вернуться в Управление, и до конца дней своих заниматься подковерными интригами? Но ведь дядя Костя делал свою работу: защищал страну. Как мог, как умел… Я ведь тоже защищаю страну? Может, не на самом важном фронте, но… Кто-то же должен, как сказал смешной парень Макс. Да у него мышц меньше, чем у макаронины, и видно, что боится до чертиков. За себя, за семью… Но он не ушел. Хотя мог исчезнуть. Раз плюнуть, с его-то умениями: создать новую личность, внести во все базы данных…

* * *

…Снилась погоня. Сквозь снежную пелену, пронзенную резким светом фар, сквозь неумолчный вой сирен… Я вздрогнул и проснулся: на улице оглушительно ревел клаксон. Затем возник протяжный, тянущий за душу скрежет, и… удар. Дом содрогнулся.

Макс уже торчал в окне. Тощая спина бубликом, клетчатые штаны на растянутой резинке сползают с ягодиц… Рывком втянув его в комнату, я захлопнул раму. Стекла прорезали яркие всполохи. Алекс натягивал штаны — кое-какую одежду мы действительно отыскали. Выглянув в просвет в шторе, я попытался понять, что случилось.

Под стеной лежала опрокинутая на бок цистерна: огромный тягач потерял управление и врезался в дом. Вокруг разлилось топливо, огонь уже подбирался к кабине. К машине бежали люди, кто-то пытался открыть дверцу — наверное, там застрял водитель…

— Уходим! — я даже не сомневался, что это — по наши души…

Алекс, открыв дверь на площадку, выскочил на лестницу. Соседние двери тоже распахивались, в подъезд выглядывали заспанные жильцы. Где-то плакал ребенок. Снизу, с первого этажа, несло гарью. По пролету поползли черные клубы дыма.

— На крышу! Внизу уже всё в огне… — и я подтолкнул парней к лестнице.

Люди выбегали из квартир, выбрасывали какие-то узлы, вытаскивали вопящих детей, выводили испуганных стариков… В маленькое окошко на лестничной площадке было видно, как огонь облизывает металлические бока цистерны. Если она рванет… Схватив Мерфи за руку, я подтащил его к окну:

— Можешь что-нибудь сделать?

— Я… не знаю, что!

— Давай, родной, напрягись! Это ж сотни людей! Если цистерна рванет… Там же тонны горючего.

— Я не волшебник! Откуда я знаю, что не станет хуже?

— Ну так сделай, чтобы не стало!

Он раскрыл ладонь, на ней лежал игральный кубик. Странный какой-то… Одна плоскость его была просто черной, глухой. Парень сжал кулак, закрыл глаза, прислонившись к стене рядом с окошком, и что-то зашептал. Я расслышал: — эни-бени, рики факи… А потом увидел черную реку, текущую в сторону от цистерны. Впитывая в себя снег, она медленно разливалась по асфальту, жирно блестя в желтом свете фар… Теперь хотя бы не рванет… Я не мог отвести глаз от этой бензиновой реки.

Значит, вот оно как. Бросил кости, дунул, плюнул, и — вуаля! Получите, распишитесь…

Мы двинули вверх по лестнице, на каждом пролете выглядывая в окна. Во чревах распахнутых квартир клубился черный дым. Люди в панике метались вверх и вниз, кашляя, крича и рыдая.

Алекс взял на руки ребенка, в его куртку тут же вцепилась растрепанная девушка с совершенно дикими глазами — наверное, мамаша. Прямо на площадке сидел старик в майке и шлепанцах на босу ногу. Он не пытался встать, только прикрывал руками лысый пятнистый череп, когда мимо, иногда прямо по нему, продирались другие… Подхватив старика, я пихнул его вверх, он исчез за спинами.

На секунду я потерял контроль. Это ад. Как у Данте… Вой детей, паника, на кого-то наступили, еще кто-то поскользнулся, упал, образовалась куча-мала… От наружного жара лопались стекла, огонь пожирал нижние квартиры. Я вытер лоб, и подергал Алекса за куртку.

— По крыше к дальнему подъезду!

Он кивнул и посмотрел вверх. Набрав воздуха, я старался перекричать гвалт:

— Граждане! Поднимайтесь вверх, на крышу! Все на крышу! Там еще нет огня!

Закашлявшись, я замолчал, но кто-то подхватил призыв.

В лестничном пролете, внизу, мелькали красные отсветы пожара. Я зашагал вверх, подталкивая растерявшихся и помогая встать тем, кто упал. Удалось организовать какое-то подобие порядка: дом был девятиэтажный, с высоты пожар не казался таким уж страшным. Даже дышать стало легче.

Последние несколько пролетов пришлось карабкаться буквально по головам: выход на крышу перегораживала толстая решетка с замком, люди запрудили лестницу, не зная, что делать. Кто-то исступленно лупил по решетке ногой, поливая пространство хриплой бранью.

— Пустите, я открою! — Алекс дернул мужика за плечо, тот обернулся, замахиваясь, но, встретив прямой взгляд, сник и уступил место.

Мерфи снова что-то пошептал, хорошенько дернул дужку замка, и она выскочила. Решетка открылась. Помогая друг другу, жильцы протискивались на свежий воздух.

Выбравшись на крышу одним из последних, я подошел к краю и посмотрел вниз. Угол дома, в который врезался бензовоз, горел. Пламя гудело, раздуваемое ветром, во все стороны летели раскаленные искры. Наша квартира находилась прямо над цистерной, на втором этаже… Скорее всего, от нее уже ничего не осталось.

Испуганные, полуодетые жильцы начали втягиваться в открытую дверь на другом конце крыши… Жаль, нет возможности проверить, не остался ли кто-нибудь там, внизу: из открытого люка, через который мы вылезли, валил черный, жирный дым.

Тяжело дыша, подошел Алекс и тоже посмотрел вниз.

— Это всё из-за нас. Илья, сделай что-нибудь, так не может больше продолжаться!

Не ожидал, что он вот так обратится ко мне… Честно говоря, мне было нечего предложить. Подошел Максим. На нем был только один сапог.

— Замок сломался, он и слетел. — объяснил парнишка, шмыгая носом. — Пойдемте, на той лестнице вроде дыма нет.

— Послушай… — я не знал, как ему сказать. — Не надо тебе с нами. Выбирайся и езжай к родне. Только не засветись.

Макс посопел, поджимая босую ногу и зябко кутаясь в тонкую курточку. Поморгал красными от дыма глазами.

— А кому — надо? — он криво усмехнулся и вновь шмыгнул красным носом. — Да и вообще… Вы же собираетесь что-то делать?

Парни требовательно уставились на меня.

— Если б еще знать — что…

Растерянным я себя не чувствовал давно. Может, вообще никогда. Кем это надо быть, чтобы устроить такое? И, кстати, как?

— Надо Рашида найти. Он точно знает. — Алекс тоже шмыгнул носом. На крыше задувал ледяной ветер пополам со жгучей снежной крошкой.

Я почувствовал отчаяние. Конечно… Рашид — мудрый учитель, а Воронцов? Боевик, пушечное мясо, копать отсюда и до завтра… Что он может придумать?

Прежде всего, надо отсюда выбраться — дом может обрушиться в любую минуту. А потом… Потом действительно поищем Рашида. И остальных. Ты говорил, их увезли в госпиталь. — обратился я к Максу. — Помнишь, в какой?

ГЛАВА З7

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

Спускались по лестнице другого подъезда, вслед за остальными. Хотели уйти по крышам — в спальном районе можно легко перепрыгнуть с одного дома на другой, но прилетел вертолет и завис над пожарищем. Мы решили не рисковать. Лучше смешаться с толпой…

На улице было светло, как днем. Бродили растерянные, полуодетые люди, плакали дети, среди них сновали полицеские, пожарные, спасатели, кому-то оказывали помощь, увозили на медицинских каталках…

Мы, кое-как одетые, закопченные, с расцарапанными руками и лицами, не слишком выделялись на общем фоне. Пробираясь сквозь толпу, я ловил обрывки фраз:

— Водитель не смог выбраться…

— Да, мужики хотели помочь, но огонь…

— Он так кричал, так кричал…

— Упокой Господь…

— Да что ж это делается?

— Куда власти-то смотрят?

На Воронцова налетел бородатый мужик в тулупе, стал хлопать по спине и что-то нечленораздельно бормотать. Я не сразу узнал Михалыча. Оторвавшись от Ильи, он обнял меня, крепко прижав к пахнущей овчиной груди. Затем ощупал Макса, тоже обнял. И всё время повторял:

— Живые! Мама родная, живые! А я ведь чуть-чуть не успел! К вам шел, а тут — эта тачка, язви её! Овца какая-то за рулем… А парнишка-то в бензовозе… Руль-то выкрутил, его занесло и потащило… Всё на моих глазах! «Зеленый» на перекрестке… Во все стороны — зеленый, мать его за ногу! Он и крутанул… Молодой пацан…

Михалыч тащил нас куда-то, мы покорно влеклись за ним. Потом погрузились в машину и поехали. Всё оцепенело, и внутри и снаружи. От холода, от страха… От безысходности.

Из головы не шло про водителя бензовоза. Дверь заклинило, он не смог выбраться и сгорел… А я остался жить.

Столько людей пострадало, а я жив. И что мне с этим делать? Может, самому удавиться?

— Лёша… ты как? — Илья сидел рядом, Макс — на переднем. — Курить будешь?

— Нет! Нет, спасибо…

— Тогда я — тоже… Черт, и так гарью несет… Михалыч, мы куда едем?

— В одно место.

— Понятно… Там хоть тепло?

Он кивнул и поддал газу. Небо за дальними домами светлело…

Воронцов спрашивал что-то еще, но я не мог говорить. Сидел, смотрел в окно, чувствовал, как по щекам текут слезы… Господи! Как я устал. От неизвестности, от этого бесконечного кошмара, которым стала моя жизнь. Может, пора… Чего тянуть? Он рано или поздно меня найдет, но скольким еще это будет стоить жизни? Горько вздохнув, я спрятал лицо в ладонях. Когда-то в детстве читал, что самоубийцами становятся только слабаки. Не знаю… Взять, и одним махом покончить со всем этим. Черт…

А ведь Михалыч говорит что-то важное…

«…Не помню, как меня вынесло на улицу. Взрывная волна была такая, что любо-дорого… Очнулся, вокруг — никого, а по небу что-то черное летит. Да так густо! Я еще подумал: ишь, какие вороны нынче жирные уродились, а это не вороны, а обломки черепицы…

Крышу начисто разворотило, из всех окон — огонь. Я и давай бог-ноги, молясь, чтобы никто не заметил… Ясен перец, тот, кто стрелял, наблюдателя должон прислать — удостовериться.

Заполз в кусты сирени, — они густющие, там и устроился. Видел, как подъехала скорая, как грузили на каталку Кидальчика и Ассоль… Рашид был вроде цел, он с ними поехал.

Хотел вылезти — и к ним, но решил повременить: товарищ Калиев позаботится о старике и девчонке, а я лучше вас подожду. Вас же я не видел… Одно из двух: или прячетесь так же, как я, или… Если ЧСники тела откопают, останется одно: мстить до последней капли крови…

А как стемнело, глядь — земля вспухает, а из норы зомби лезут! Восставшие из ЗАда… Не сразу допетрил, что это вы. Обрадовался, как именинник, но решил себя не проявлять. Подумал: а вдруг еще кто следит? Вы в город подались, дак я — за вами. Во избежание… Только в центре успокоился, отстал маленько, надо было к ребятам заскочить, сказать, что живы все…

А только к Максовой хате подъехал — бензовоз.

Парень специально ночью шел: с его махиной днем по городу нельзя, к тому же — горючие материалы… Он и думал по пустым улицам проскочить.

Этот гад следил наверное, через камеры на перекрестках, или еще как… Гололед, туман, снег валит… Вот так всё и получилось…»

— Он погиб из-за меня. Тот водитель. Это я виноват.

— Да ты что? Если б не ты, весь дом бы взлетел на воздух!

Я с трудом повернул голову, посмотрел на Воронцова. Глаз распух — кто-то в толпе засадил кулаком. Ворот старого свитера разорван, рука висит плетью. Он поймал мой взгляд, оправил одежду и усмехнулся. Бравый контрразведчик…

— Нет причин думать, что это я всех спас. Та цистерна…

— Мы бы не выбрались, поверь. Я знаю, как это бывает.

А если Воронцов прав? Я снова закрыл глаза, и увидел, как в замедленной съемке: бензовоз переворачивается, скользит на боку до угла дома, затем — удар, огонь, и — взрыв… На месте подъезда зияет ощеренный покореженной арматурой провал. Единственное, что тогда пришло мне в голову — это чтобы бак не взорвался, и топливо потихоньку вылилось наружу. В толпе говорили, что кроме водителя никто не погиб…

Природные катаклизмы, техногенные катастрофы, аварии всякие… А ведь я могу помочь! Можно вообразить, как бы всё обернулось, присутствуй на старте «Челленджера», на мысе Канаверал, чудесник? Или в Фукусиме… Нас же много! Можно собрать людей, обучить по методу Рашида, и… что? Спасательные операции? Отряды для предотвращения аварий? Да что угодно! Мы можем… Всё!

Это выход! Люди не должны гибнуть из-за чьей-то беспечности, скудоумия… Особенно, становиться пешками в чужих играх.

Жаль, что это не пришло мне в голову раньше: всегда думал только о себе… Беспокоился, чтобы никто не узнал, кто я такой, что могу… Почему-то решил, что мой талант прежде всего захотят использовать во зло. А если б я был неподалеку от Башен одиннадцатого сентября?

Я могу всё исправить! Искупить тот вред, что нанесла моя хромая удача…

ГЛАВА 38

ДЖОН ТРАСК, НА БОРТУ САМОЛЕТА.

— Алло, Андрэ! Ты меня слышишь?

— Как будто вы сидите рядом, хозяин.

— Бросай всё, и отправляйся домой!

— Я заслуживаю объяснений, сэр?

— С Деметрой покончено. Эта чертова программа снова ошиблась. СПРУТ НЕ РАБОТАЕТ! Ты понимаешь, Андрэ?! Столько сил потрачено впустую…

— Сэр… Если позволите сэр, у меня есть объяснение.

— Говори!

— Ваша программа не виновата. Эти люди… Они всё еще влияют на события.

— Хочешь сказать, меры, принятые нами, не принесли результата? Но мы же сами видели тот дом! От него осталась воронка!

— Помните, я как-то назвал их волшебниками, сэр? Вы тогда еще посмеялись…

— Да помню, помню… Ты точно уверен?

— Нет никаких сомнений, сэр.

— Что ты предлагаешь?

— Нужно действовать по-другому, хозяин. Я могу всё устроить.

— Не слышу ли я торжества в твоем голосе, мой друг?

— Ну что вы, сэр, как можно. Я тут подумал… Нужно заманить Мерфи туда, где ему не будут помогать друзья. Изолировать. Пока он… способен действовать, нас так и будут преследовать неудачи, сэр.

— Продолжай.

— Он вредит именно вам, сэр. Не спрашивайте, почему…

— Стоп! Ты хочешь, чтобы я стал живцом?

— Только так мы сможем его поймать, сэр. Поверьте, для вас не будет никакого риска! Я всё рассчитал… Вам только нужно будет заявить о себе, показаться на глаза. Остальное я сделаю сам. Вы должны объявить, что собираетесь, например, в Санкт-Петербург…

— Что? После этого унижения, ты хочешь чтобы я вернулся в Россию? Да я жажду стереть эту страну с карты мира! Ни за что!

— Послушайте, сэр, это единственный вариант. Мерфи не сможет попасть ни в какую другую страну: его до сих пор ищут спецслужбы. А в Петербург не трудно добраться — никто и не узнает, что он там… За исключением нас. Давайте немного облегчим ему задачу.

— А он не заподозрит подвоха? Вдруг он поймет, что его ждет ловушка?

— Нет, сэр. Он будет думать только о том, как добраться до вас, сэр.

— Ладно… Хорошо, дуй в Петербург. Я буду там через пару часов, так что поторопись. Вспомним старые добрые времена. Поймаем дичь!

Рад это слышать, сэр. Давно мы с вами не работали вместе…

ГЛАВА 39

РОМАН ПЛАТОНОВИЧ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

— Роман Платонович, к вам госпожа Гейгер.

— Пусть войдет, Рита Павловна.

Генерал Воронцов вышел из-за стола и нетерпеливо сделал пару шагов по направлению к двери. Когда появилась посетительница, он сразу спросил:

— Ну, что?

— Они живы.

Женщина упала в кресло. Сняла шляпу и небрежно бросила её на стол, затем достала из сумочки сигареты и закурила. Генерал терпеливо стоял рядом, покачиваясь с пяток на носки. Сделав несколько затяжек, женщина бросила сигарету в похожую на хрустального лебедя пепельницу. Вытянув ноги в черных, узких сапогах с металлическими шпильками, развязала пояс пальто и расслабилась, закрыв глаза.

— Ну! — не выдержал генерал.

Женщина встрепенулась.

— Простите, Роман Платоныч, третьи сутки на ногах…

— Оно и видно. — генерал бросил неодобрительный взгляд на обувь собеседницы. — Давай, родная, соберись… — продолжил он совсем другим тоном. — Докладывай, и — на боковую.

— Докладывай… — женщина выпрямилась, махнула изящной рукой… — Легко сказать! Я приехала, как только стало известно об атаке на дом. Рашид вытащил старика и девочку, об остальных ничего не было. Но и тел не обнаружили. Я стала ждать. Сразу подумала: может, там был подвал, или цокольный этаж… Так и вышло.
Они прокопались наружу, спрятались в обломках и, дождавшись ночи, направились в город.

— Все трое?

— Нет. Только Илья и Мерфи.

— А Иван?

— Свиридова я заметила позже. Когда мальчики вышли на дорогу и вскрыли чужую машину. — на этих словах она слегка усмехнулась. — Сначала решила, конкурирующая фирма… — она снова чуть улыбнулась и небрежно пожала плечами, — Но оказалось, это Михалыч. Я не стала его беспокоить.

— Взрыв был третьего дня, где ты пропадала?

— Было еще одно происшествие… — она рассказала о бензовозе.

— Ну ты, мать… — Воронцов-старший, прохаживаясь по ковровой дорожке, время от времени тер лысину огромным, в синюю клетку, платком.

— Я не знаю, что делать, Роман Платоныч. — устало сказала женщина, снова закуривая. — Это выше моих сил… Ну как я могу предугадать, а еще и предотвратить запуск ракеты или аварию на дороге?

Генерал сел за стол, плеснул в стакан воды и выпил большими глотками. Поморщился на дым от сигареты.

— Хочешь отказаться? — спросил он.

— Нет. — твердо сказала женщина. — Ни в коем случае. Просто… Может, не надо, чтобы это был он?

— Думаешь, мне легко? — исподлобья посмотрел генерал. — Думаешь, я так просто послал собственного сына… — он схватил узкую дамскую пачку, выбил сигарету и тоже закурил. Но через пару затяжек сморщился и брезгливо потушил окурок. — Ты видишь, что творится? Всё Управление гудит, как осиное гнездо. Об аварии бензовоза мы знаем, там работают специалисты…

— Думаете, это диверсия?

— Ничего я не думаю! Но именно я должен что-то решать, отдавать приказы… Костя оставил хорошую команду, но она нуждается в руководстве. А у меня мысли одним заняты!
Вот, в связи со сложившийся ситуацией поднимаем старые протоколы, царьгороховых времен… — неожиданно сменил тему генерал.

— Что вы имеете в виду? — женщина подняла тонкие брови.

— Несанкционированный запуск ракеты — это ЧП. Президент всех на уши поставил! Решили, пока всё досконально не проясниться, перейти на старую, докомпьютерную систему безопасности. Я её сам когда-то отлаживал… До этих новомодных магнитных карт и цифровых паролей. Очень скоро мы будем знать, что происходит, хотя догадки уже есть.

— Поделитесь?

— Не сейчас. Ты вот что… Глаз с них не спускай, поняла? Отдохни немного, поспи, и…

— Покой нам только снится… — пробормотала женщина, вставая. — Ничего. Я уже отдохнула. Разрешите идти?

— Иди. И… Спасибо тебе.

Женщина надела шляпу, кокетливо сдвинув её на одну бровь, кивнула на прощанье и вышла.

ГЛАВА 40

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

«…Очередная катастрофа потрясла Москву сегодня ночью. Боинг семьсот сорок семь, авиакомпании ЭйрФранс, только что покинувший аэропорт „Шереметьево“, не смог набрать высоту и рухнул а районе Химок. На пути падающего самолета оказались частные коттеджи, многоквартирный дом и районная клиническая больница. До сих пор неизвестно количество жертв…»

Где мы находились — я не имел никакого понятия. Окраина, маленькие домишки, заросшие прошлогодним сухим бурьяном, пустыри.

Михалыч остановил машину у одного такого домика, сохранившегося, кажется, с позапрошлого века: резные наличники, потрескавшиеся от старости под облупившейся краской, покосившаяся веранда, беленые известью стены… Из трубы идет дым. Предрассветный воздух пахнет прелыми листьями.

Услышав по радио о падении самолета, я понял: это — конец. Всей кожей, всеми нервами я чувствовал такую сильную боль, что не мог пошевелиться. Казалось, если двинуть хотя бы веком, всё мое тело вспыхнет.

Нужно прочувствовать, а затем исчерпать эту боль до конца, до самого дна. Осознать потерю и только тогда можно будет прервать мучения. Тоже умереть… Ассоль. Кидальчик. Рашид. Они были в той больнице. Господь всемогущий! Чем я заслужил такую кару? Что сделал я грешного в этой, или может, в прошлой жизни? За что ты наказываешь меня столь жестоко?

Говорил Кидальчик: Господь не дает ношу тяжелее той, что человек может унести…

Я обвел взглядом сидящих за столом. Мертвая тишина, только часы на стене повторяют вечное «тик-так». Ладони липнут к выцветшей клеенке.

А ведь они следующие! Михалыч, Макс, у которого жена и маленький сын… Воронцов. Теперь их черед.

Траск уничтожает все вокруг, но не способен навредить мне. Значит… Я вздохнул, и поднялся. Нужно что-то сказать… Хотя нет. Лучше так.

— Выйду покурю.

Илья молча кивнул. Не глядя, протянул пачку.

Засунув руки поглубже в карманы чужих поношенных джинсов, я брёл какое-то время наугад, не замечая, куда. Спрятавшись под капюшоном толстовки, вжимал голову в плечи, ежился под иглами редких взглядов. Старался ни о чем не думать. К горлу подкатывала горечь — одна чашка растворимого кофе за два дня… Устав идти, пристроился в темной подворотне…

Прислонившись плечом к каменной арке, я скользил взглядом по потоку людей и машин, выхватывая отдельные детали: ярко-красный плащ блондинки, отражение неба в черно-зеркальном капоте «крайслера», веер мутной воды из-под черных колес, солнечный зайчик в витрине…

С момента падения самолета прошло несколько часов, и если ранним утром о нём еще помнили, то сейчас, под ярким полуденным солнцем, все забыли, что где-то неподалеку случилось несчастье.

Резкий свист тормозов, крики людей… Вздрогнув, я очнулся. На дорогу выскочил спаниэль. Грязно-белый с рыжими пятнами, он мирно сидел на тротуаре, наблюдая за голубями. И вдруг понесся, не обращая внимания на машины, будто увидел что-то важное там, на другой стороне улицы. Вслед ему летели истеричные гудки, ругань, визг покрышек…

Серый «фольксваген» несется прямо на псину. Люди застыли в ужасе, девушка в белых сапожках и с поводком, зажатым в кулаке, оглушительно кричит… Не знаю, когда я успел «щелкнуть».

Пес благополучно оказался на той стороне, прохожие, облегченно вздохнув, заспешили мимо, девушка с поводком побежала по «зебре»…

Я будто вынырнул из тяжелого сна. «Наблюдатель влияет на результат» — примерно так говорил Рашид. А если этот наблюдатель — я? Вспомнился разговор с Воронцовым: влияем ли мы на мир? Неужели наша реальность — продукт совместных действий разных чудесников?

Выбежав на тротуар, я попытался сообразить, в какую сторону двигаться. Поймал за рукав прохожего:

— Самолет, что упал ночью! Где это случилось? — он хотел вырваться, но я держал крепко. — Пожалуйста…

— Щас… — парень достал айфон. — Вот… — протянул мне экранчик. — Видишь?

Я несколько секунд смотрел на карту, затем кивнул. И побежал.

После того как выдохся, пошел медленнее. Один раз присел на ограждение, перевести дух, но заметил рядом камеру наблюдения и не стал искушать судьбу.

До вспаханной самолетом полосы посреди жилого района добрался, когда багровое солнце скрылось за дальними высотками. В резком электрическом свете кипел человеческий муравейник: спасатели, парамедики, еще какие-то люди — вероятно, близкие тех, кто здесь жил… Район был оцеплен, но они шли, прорывались, не слушая увещеваний полицейских, просто не обращали на них внимания…

Самолет — вернее, то, что от него осталось, был погребен под грудой обломков, больше всего напоминающих строительный мусор. Бетонные плиты, кирпичи, взрытая земля и куски асфальта. Тут и там, из общего серого месива, выбивались то покореженная настольная лампа, то кусок занавески, то расколотый унитаз…

Стало страшно. Столько всего… Как разобраться в этом хаосе? Как помочь тем, кто оказался под завалами? Что я вообще могу, когда несчастье уже случилось? Говорили, что под обломками всё еще люди…

Многие помогали разбирать завалы, кто-то склонялся над накрытыми брезентом фигурами, кто-то рыдал, бесцельно выкрикивая чье-нибудь имя… Я подходил, и просто «щелкал», наугад. Пусть «он» продержится, не умрет, сейчас подойдут санитары… Пусть отыщут побыстрее, пусть успеют вытащить, пусть не обрушится свод, не провалится пол… Пусть они успеют, найдут, помогут… Просто пусть они всех спасут!

Ночь, и еще полдня. По крайней мере, мне так показалось. Я лазал по завалам, спускался под землю, вынюхивая людей, как ищейка. Подсказывал спасателям более удобные пути… Сначала меня не понимали, пытались гнать, но когда я нашел ту девочку…

Один раз кто-то сунул мне в руки кружку с горячим и засохший бутерброд, но кусок не лез в горло.

Потом я ушел. Не стал дожидаться, когда полиции придет в голову задать вопрос: а кто я такой?

Снова упал в какой-то подворотне и уставился на прохожих. В голове звенело, в теле появилась прозрачная легкость. Ничего не болело, даже душа. Впервые за долгое время у меня ничего не болело…

Проходя мимо, пожилая дама недобро зыркнула на меня из-под лиловой шляпки. Я могу изменить её жизнь. — подумалось лениво. — Могу узнать, чего она хочет, к чему стремится — и дать ей это. Или наоборот… Отнять, уничтожить что-то дорогое…

Взглянув на маячивший вдали шпиль «Останкино», я понял, что могу «щелкнуть» так, чтобы его свалить… Или вот машины! Что мне стоит устроить аварию? Просто стечение обстоятельств: мужик зазевался и поехал на красный, девушка слишком увлеченно болтала по телефону, парень в этот момент закуривал… Это очень легко!

А как насчет созидания? Всего лишь выбор вероятностей: операция на сердце прошла успешно. Футболист забил решающий гол.

Да что мелочиться? Кризис на Ближнем востоке разрешился благополучно. Договор о разоружении подписан… Я могу влиять на принятие решений на высшем уровне! Я могу… Предотвращать войны, ссорить и мирить целые страны, словом… Управлять миром?

Задрав голову, я посмотрел в небо. «Слышишь, Господи? Я могу быть тобой!»

А что дальше? Может человек, которого я спасу, оказаться серийным убийцей? Или совершить открытие, которое разрушит планету? Откуда я знаю, какие политические решения будут удачными, а какие — нет? Вечно терзаться вопросом: а правильно ли я поступил? А того ли человека спас? И как решить, кого спасать, а кого — нет? Этическая дилемма: годится ли «добро», как я его понимаю, для всех? Но всех — не спасти…

Может, поэтому мудрецы предпочитали уединенную жизнь? Вот и Гиппократ говорил: — «В первую очередь — не навреди.»

Таких как мы, не должно быть. Мы не можем, не умеем контролировать себя. Каждому хочется своего, чего-то особенного… Кому-то достаточно тихого семейного счастья, а кто-то видит только вершину мира. Траск — один из нас, это очевидно. Он решил сыграть во Властелина Колец…

Злобно скалясь своему отражению в витринах, я думал, что теперь мне уже нечего терять. Всё позади: и боль, и страдания и страх. Самое главное — душный, доводящий до обморока, страх. Больше ничего этого не будет. Одно последнее дело и — всё. Равновесие там или нет, но это нужно прекратить.

ГЛАВА 41

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА

Воронцов сел рядом, я молча подвинул ему кружку, из которой еще не пил. Он отхлебнул, вытер пену и только потом повернулся ко мне. Выглядел неплохо: где-то раздобыл приличную одежду, умылся, синяки почти зажили…

— Я знал, что ты туда пойдешь. — сказал он вместо приветствия.

— Хотел попрощаться.

— Понимаю. Ну… И что дальше?

— Траск.

— Вот так просто?

Я сфокусировал взгляд на Воронцове.

— Просто? Ты, блин, считаешь, что это просто?

— Не горячись. Я, может, не так выразился…

— Ну так выражайся яснее! — ухватить кружку удалось не с первого раза.

— Ты что, пьян?

— Угадай.

Я кивнул на батарею бутылок, кружек, рюмок, разодранный пакет с сушеной воблой, забитую окурками пепельницу… От всего этого, особенно от запаха рыбы, сильно мутило. Но остановиться я уже не мог.

Здесь, в отвратительной, засиженной мухами забегаловке, были люди. Такие же отбросы общества, как и я. Они не смотрели с отвращением на испачканные сажей и кровью, распухшие лица, не обращали внимания на драную одежду и сбитые, не по размеру, башмаки… Здесь все были такие. Тихо сидели за столиками, негромко переговаривались, выпивали… Мы, одинокие каждый по-своему, вместе были обществом.

Когда я попытался донести до Воронцова эту глубокую, полную скрытого смысла идею, он самым невежливым образом раздвоился. Тогда я обиделся, и закрыл глаза, чтобы больше на него не смотреть.

— Тебе надо поспать. — сказал он.

Самолет оставил в моей душе черную, полную обломков и человеческих останков, брешь.

Конечной точкой его падения стал госпиталь: огромный «Боинг» просто раздавил бетонные коробки зданий, сравняв их с землей.

— Ты ел что-нибудь? — не отставал Воронцов.

К горлу подкатила жгуче-горькая рвота.

— Не говори больше о еде. Никогда. Отныне я буду только пить.

— Ты серьезно?

— Более чем. Алкоголь поддержит когнитивные функции на должном уровне, пока… Пока они будут мне нужны. — я начал крениться.

— Послушай… — он поймал меня за шиворот. — Я знаю, что ты задумал. Считаешь, это выход?

— Смотря для кого…

— Для тебя! Думаешь, отомстив, ты заглушишь боль?

— Нет. Но кто-то же должен. — я посмотрел в глаза Воронцову. — Ты этого не видел. Если б видел, то понял бы…

— Я видел.

— Что?

— Я видел! Я там тоже был… Согласен, это нельзя так оставить, но… Как же правосудие? Мы же не на диком западе, в конце концов. Суд Линча…

— Ему это не помешало. «Глупые людишки почивают в теплых постельках, чем не отличная шутка сбросить им на головы самолет?» Траск — псих. Опасный псих… Представляешь, что еще он может натворить?

Воронцов вдруг схватил кружку, дергая кадыком, осушил, и с грохотом поставил на стол. Затем вперил в меня злющие глаза.

— А знаешь, ты прав! Давай напьемся! — воздев руку над головой, он заревел: — Официант! Пиво два раза и бутылку водки! — и вновь повернулся ко мне: — Только учти: я тебя не отпущу.

Я усмехнулся.

— Знаешь, я ведь могу и обойтись… Без монаршего соизволения.

— Я пойду с тобой.

— Да ну? А как же дикий запад?

— Обиделся? Не обижайся… Я это не со зла. — он ощерился. Губа лопнула, и показалась капля крови.

— Я не обижаюсь. Надеюсь только, что ты поймешь.

— Обязательно! Но для этого я должен хорошенько напиться.

* * *

— Лёха…

— М-м-м?

— Ты не умеешь пить!

— Еще как умею! Просто… Не пробовал никогда. Раньше.

— Вот те на!

— Повода не было.

— Извини. Хорошая была девчонка… И старик смешной. Помянем?

— Не надо. Давай лучше пойдем и замочим этого ублюдка!

— Тише! Люди кругом…

Я огляделся, и, на всякий случай, продолжил шепотом:

— Хорошо… Давай пойдем, и замочим ублюдка.

— Давай. Только я не помню, где он живет.

— Я тоже не помню. Может, новости почитать? Или посмотреть…

— Где?

— А вот… Я телефон спер. Сейчас запущу…

— Украл? Ты в своем уме?

— А у нас есть выбор?

Воронцов смотрел на меня с новым удивлением. Ну конечно… Идея убить человека его не смущает. Ну… Почти. А вот чужой телефон — и я уже социально опасен. Преступник…

Зайдя в «Гугл», я задал поиск по слову «Траск». Ага…

… «Джон Траск, известный миллиардер, после нашумевшего скандала отбыл из Москвы. По слухам, он собирается посетить северную столицу…»

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, МОСКВА.

Мы пялились в экран айфона, как два барана. То, что Траск может преспокойно уехать, ни на секунду не приходило нам в головы.

— Как же так? Илюха, что теперь делать?

Я пожал плечами. В голове билась одна мысль: «отступать некуда…»

— До Питера не так уж и далеко.

— О'кей… — Алекс с трудом поднялся. — Только выпьем… На дорожку. И с собой…

Дальше было вспышками: стоим, покачиваясь, у обочины, голосуем. Ни одному из нас, кажется, даже в голову не пришло: а в ту ли сторону мы ловим…

Следующая вспышка: останавливается огромная фура, мы с трудом, помогая друг другу, карабкаемся в кабину. Алекс что-то втолковывает шоферу по-английски… Тот, самое интересное, согласно кивает. Здоровый такой дядька, с золотым «гимнастом» на шее… Угостил нас чаем из термоса, таким крепким, что защипало язык.

* * *

…Проснулся от непривычной тишины. Пахнет горячей пластмассой, пылью и выхлопными газами. Перед глазами — паук. Огромная животина, таких в народе Мизгирями кличут…

Моргаю. Паук застыл в капле силикона, на ручке переключения передач. От сердца отлегло.

— Выметайтесь, ханурики. Приехали. — хриплый, сердитый бас.

— К-куда? — я ничего не понимал.

— Как куда? Питер заказывали?

Я протер глаза. Сквозь мутное лобовое стекло виднеется высокая стелла: «Санкт — Петербург»… Алекс потягивается, зевает и шипит сквозь зубы — спать было страшно неудобно.

…Выпрыгнув из теплой кабины в мокрый снег, я тут же начал дрожать. Алекс соскочил рядом, трясущимися синими руками достал сигарету. Закурил, глядя на стеллу. Двигатель фуры взревел, из-под огромных колес полетели комья грязи.

Выпуская дым в стылый утренний туман и шмыгая носами, мы топтались на обочине, тщетно пытаясь согреться и прийти в себя. Друг на друга не смотрели: морды небритые, глаза безумные. Перегар, рванина с чужого плеча… Как нас еще в машину взяли?

— Твоя работа? — я кивнул в сторону стеллы.

Алекс пожал плечами, надвинул капюшон и пошел к городу, то и дело проваливаясь в грязный снег.

— Что делать-то будем? — всю дорогу я проспал, времени составить план не нашлось.

— Найдем его. Ну, а дальше… По обстоятельствам.

— А ну, стой! По каким обстоятельствам? Хочешь при всем честном народе подвиг совершить? Так ведь не поймут!

…Были мы уже в пригороде. Вокруг — высотки. Люди от нас не то чтобы шарахались, но стороной обходили. Я в который раз мысленно обругал себя за идиотизм. Не надо было вчера пить! Не надо было слушать это Горе Луковое. Теперь стоим вот, как два тополя посредь дороги, и хрен знает, что делать дальше…

— Слушай, Лёх, ну нельзя же просто так, за здорово живешь, убить человека.

— Он не человек.

— Да кто, в самом деле, дал тебе право решать? И ты сам говорил, что не сможешь — вот так!

— Это было давно. Понятно? — он дернул щекой. — Нет больше никаких правил.

Он ссутулился, и побрел в сторону центра, тяжело переставляя ноги в хлюпающих башмаках.

Я догнал, пошел рядом. Какая-то мысль не давала покоя, но я всё не мог её ухватить. О чем, бишь, я думал? А!

— Лёх, подожди!

— Че?

— А как ты умудрился договориться с дальнобоем? Насколько я знаю, таких, как мы, они не подбирают.

— Была вероятность, что кто-нибудь согласится? Была. Ну, и приплатил немного…

— А деньги где взял?

— На заправке банкомат сломался. Начал купюрами плевать… Я и подобрал.

— Опять вероятность?

Он, не оглядываясь, пожал плечами.

— А… Еще деньги остались?

— Не-а. А зачем?

Жрать охота. Да и холодно. Приодеться бы…

ГЛАВА 42

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

Выходя их «Невского Пассажа», я не сознавал себя — собой. Ощущение это усугублялось нереальностью, можно сказать, сюрреалистичностью происходящего: двое бродяг спокойно входят в один из самых дорогих торговых домов. Чешут, будто так и надо, мимо охраны, мимо праздной, хорошо одетой публики… Я всё ждал, когда на нас обратят внимание и погонят в шею, но — не погнали…

— Выбираем вещи, переодеваемся, и просто уходим. — говорит Алекс.

— А как же платить? Кто нас выпустит с чужими вещами?

— Не парься.

Когда я вышел из гардеробной, Алекс мило беседовал с продавщицей, небрежно подбрасывая черный кубик. Увидев меня, он подмигнул и спрятал кубик в карман пижонского кашемирового лапсердака с капюшоном. Неожиданно девушка остолбенела, как будто к чему-то прислушивалась, а затем шмыгнула за служебную дверь, на ходу пища какие-то извинения.

— Ходу! — Алекс подхватил меня под локоть и двинул прочь. — Не кипишуй, всё нормально. У неё там авария личного характера. Когда выйдет, о нас и помнить не будет…

— Как ты это делаешь? — дергает плечом и усмехается.

Когда я был маленьким, ходили с отцом в цирк, смотреть на Кио… Те же самые ощущения: вроде бы уже привык, а как видишь новый фокус, опять удивляешься. Только в детстве, помнится, чудеса вызывали радость…

— Помнишь, как я ушел от тебя на Лубянке? Нужно просто выбрать удобный момент. Это интуиция, немного предвидения и инстинкт: нужно просто знать, что и когда делать…

Солнце пробивало тучи и слепило глаза. Надо было прихватить еще и очки… Я тут же устыдился. То, что мы сейчас делаем — неправильно. И только обстоятельства вынуждают… Твою дивизию! Никакие обстоятельства не могут оправдать кражи!

— Где предпочитаешь позавтракать? — Алекс помахал у меня перед носом солидным, рыжей тисненой кожи, бумажником.

— Ты что, спер его?

— Нашел. Не каждый день, знаешь ли, банкоматы ломаются.

Я закрыл на мгновение глаза, потер переносицу.

— Лёх… Так нельзя. Цель никогда не оправдывает средств. — он вновь криво усмехнулся.

— Покончим с делом и засадишь меня за решетку, о'кей? Тебе же давно этого хочется. — и он пошел в сторону Фонтанки.

Мне стало неудобно. Кто я такой, чтобы читать ему нотации? К тому же, сам только что радовался, что удалось переодеться в сухое и теплое…

— Слушай, Лёх… Извини! — я догнал его, пошел рядом.

— Проехали. А вообще… — Алекс на ходу закурил. — Ты сам так решил, помнишь? Я мог бы и один.

— Не мог. — я прикусил язык.

— Почему это? — он остановился.

И тут меня прорвало:

— Потому что ты — дитё. Горе Луковое. Постоянно попадаешь в ситуации, из которых не можешь выпутаться. Сначала с тобой нянчился старик, потом — девчонка… Почему все с тобой носятся? Да потому, что самостоятельно ты не можешь пальцы на руках сосчитать!

Он остановился, судорожно затянулся и бросил окурок в снег. Губы белые, на ресницах и бровях намерзли снежинки.

— Это неправда! Это вы меня втянули! С вас всё началось! С тебя, конкретно! — он говорил очень тихо, как будто боялся, что кто-нибудь услышит.

— Да ну? Значит, удрать из родной страны, разорвав связи с семьей, жить, зарабатывая боями без правил — так ты представляешь нормальную жизнь?

— А что мне оставалось? Они меня достали! ФБР, АНБ, бандиты… Отец не давал проходу…

— Ах, тебя достали? И ты просто сбежал? Не пытаясь разобраться? — он кивнул, кривя губы. На скулах играли желваки.

— Ты правильно сказал, я — горе. Обычно те, кто меня достает — гибнут.

Тут парень прав. Люди вокруг него мрут, как мухи. Внезапно я прозрел…

— Ты поэтому ушел от нас в Москве?

— Да! А ты прицепился, как… ванный лист. Думаешь, это легко? Знать, чем всё закончится? Знать, что все, кто тебя окружает — обречены!

В глазах слезы, злая судорога кривит лицо. Только истерики нам сейчас не хватало…

— Банный.

— Что?

— Не ванный лист, а банный. От веника.

Он долго смотрел на меня, а затем рассмеялся. Смех чуть не перешел в рыдания.

— За дурачка меня держишь, да? Думаешь, я совсем ничего не понимаю?

Резко отвернувшись, он перегнулся через парапет и уставился вниз, на реку. Точнее, на ровное покрывало снега, в нескольких метрах под мостом. Я на всякий случай пристроился рядом. Показалось, еще немного — и он сиганет вниз головой.

— Ты, по крайней мере, можешь что-то изменить.

Он медленно выпрямился и посмотрел мне в глаза. Хотел что-то сказать, но пошатнулся, и схватился за перила. Я поймал его за воротник.

— Лёха! Ты что, тебе плохо?

— Я… Не знаю. Переутомился, наверное. Столько никогда не «щелкал».

— Страсти какие! Ты что ж не сказал?

На нас начинали оглядываться сердобольные граждане.

— Я не знал, говорю же… Сейчас пройдет. Всё. Нормально уже.

— Точно?

Я вновь ощутил абсурдность ситуации. Или это мы, как говорила моя покойная бабка, «с глузду двинулись»? Стряхнув наваждение, я подхватил его и повел через дорогу.

— Пойдем, брат-боец. Подкрепимся, причастимся, помолимся…

— Зачем?

— Старинный русский обычай: перед смертью надо поесть, переодеться в чистое и вручить душу Богу.

* * *

— Пистолет бы…

Алекс перестал жевать, и вопросительно поднял брови.

— А ты думал? Из пальца стрелять прикажешь?

Сидели в блинной. Тепло, вкусно пахнет выпечкой, румяная девчушка в красном сарафане несет чай, мед, сметану, соленые грузди в хрустальной вазочке… Так и чешется язык спросить лафитничек. Запотевший такой, прямо с ледника. И сало…

— Вообще-то я хотел просто «щелкнуть». Может, ему кирпич на голову упадет. Или еще что…

— Ага. И так восемь раз.

— ???

— Не обращай внимания, шутка. И — не вариант. А вдруг рядом не будет кирпичей?

— Будет что-то другое, неважно. И вообще… Кто на меня недавно орал, что так нельзя?

Спорить больше не было сил. Я в какой-то момент понял, что его не остановить. И решил, что дальше — по обстоятельствам. А пистолет? Береженого, знаете ли, Господь бережет…

— Ну, хочешь, извинюсь? — он кивнул. — Видишь ли… Когда ты всё время «щелкаешь», а я этого даже не замечаю, получается, что я как бы не при делах. А вдруг он тебя переиграет? Если он тоже чудесник?

— Я об этом думал. — обмакнул в сметану и отправил в рот сразу три блина. — Даже если он чудесник, я с ним справлюсь. Кидальчик говорил, я — самый сильный.

Я промолчал. Не хотелось напоминать, что эти знатоки доморощенные, — упокой, Господи, их души, — на том свете. И по большей части из-за того, что лезли куда не надо, и рисковали почем зря…

— Нужно иметь запасной план. Во избежание. Ты — «пощелкаешь», а если не выйдет…

— То что? Застрелишь его? И это говорит человек, недавно чуть не удавивший меня за кошелек…

Я расхохотался. Просто прорвало, честное слово. Аж слезы выступили. Лёшка недоумевал. Тогда я рассказал ему анекдот. Ну тот, где ребенок не вовремя входит в спальню к родителям, а потом удивляется: «и эти люди запрещали мне ковырять в носу…» Кажется, он так и не понял.

* * *

В животе ощущалась приятная тяжесть. А вот на душе… На душе было хреново. Театр абсурда продолжался:

— И где мы найдем пистолет? В магазинах-то не продают… — из блинной мы вышли сытые и сонные.

— Пойдем на улицу, присмотримся. Авось, пройдет какой-нибудь фраер, ты к нему применишь свой фокус и вся недолга. Сумеешь?

— У вас запрещено ходить с оружием.

— Кому надо — ходят. Слушай, давно хотел спросить… — я придержал парня за локоть. — Вот у тебя всё так легко получается. Можешь ведь устроить, чтобы у тебя всё было, и ничего за это не было… Чего ты этим не пользуешься?

— Почему я себе не нащелкал «красивую жизнь»?

— Не обижайся.

— Да нет… Вот Кидальчик, например, мог выиграть в казино любую сумму. Это сделало его миллионером? Можно играть на бирже — чего мелочиться? Мою мать убили просто за то, что она — была. И твоего начальника… Трудно объяснить, но это — не работает.

Он отвернулся, и медленно пошел по тротуару. Наверное, всё-таки обиделся. Мне и самому было муторно, но ведь всегда есть соблазн, правда? Все мы в детстве мечтаем о волшебной палочке…

К полудню развеялось. Солнце жарило вовсю, по подсохшим тротуарам прыгали бодрые голуби — весна однако. Я пристроился на низком заборчике, и стал смотреть в небо. Ничего… прорвемся. Всё еще будет хорошо.

Сколько раз за семнадцать лет службы я думал: «сегодня — последний день»? Не припомню. Но вот чтобы так невыносимо, до слез, хотелось надеяться на лучшее…

Из-за поворота вышел Алекс. Правую руку он держал в кармане, напряженно зыркая по сторонам. Эх, молодо-зелено!

— Держи. — встав боком, он протянул ствол.

— Спасибо. — глянул мельком: старый Макаров.

Пряча тяжелый, хранящий тепло прошлого хозяина пистолет, я снова почувствовал запах цирковой арены… Сейчас артист раскланяется, а затем расскажет, в чем фокус.

* * *

Как найти миллиардера? Должен же он где-то жить, чем-то питаться, развлекаться… Если подумать: а зачем вообще Траска потащило в Питер? Что он забыл в городе на Неве? Почему, после сокрушительного поражения в Москве, не вернулся в Лондон, зализывать раны и лелеять обиду? Я вспомнил досье, составленное Максом из сведений, почерпнутых в интернете: обыкновенный воротила. Удачливый — судя по капиталу, напористый и не слишком чистый на руку, иначе столько не заработать… Но чтобы устраивать катастрофы? Зачем ему? То, что мне не нравится его прилизанная физиономия, еще не означает, что Траск — маньяк-убийца…

Я остался один. После гибели Рашида и Кацмана, я остался один с неуправляемым чудесником на руках.

О том, что их убил миллионер по имени Джон Траск, я знаю только со слов Лёшки. Мало ли бывает совпадений… Хотя Макс, например, тоже не сомневается. Это у них молодость, это пройдет. «Цель вижу, в себя верю». Так думают все молодые, кого жизнь еще била недостаточно.

С другой стороны, так ли уж мало им досталось? Лёшка уехал из Штатов в надежде начать новую жизнь. Потому что больше — не мог. Устал ходить по краю, всё время опасаясь, что его действия приведут к чьей-то гибели.

Макс, например, вообще с боку припека, а поди ж ты… Не ушел, не спрятался, сидит с Михалычем в Москве и держит оборону… Может они, молодые, видят то, что недоступно мне, старому вояке?

Я никогда не верил в чудеса. Даже в детстве. Всегда был убежден: любому чуду есть разумное объяснение. На войне твердо знал: пуля — дура, штык — молодец; на Бога надейся, а сам не плошай; и что хороший враг — это мертвый враг…

За поясом чувствовалась привычная, успокаивающая тяжесть пистолета.

ГЛАВА 43

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ.

— Соедините с номером Джона Траска… Извините.

— Смотри! Тут написано, где он будет вечером. — Алекс втиснулся в кабинку таксофона и ткнул в лицо свернутым газетным листом.

Я бегло просмотрел заметку: в Мариинском сегодня балет, и Траск назван в числе прочих высоких гостей. Оказывается, он — почетный член…

Заметка крошечная, напечатана в каком-то желтом листке, но я устал спрашивать, как он это делает. Вестимо, в нужный момент объявление просто попалось ему на глаза.

— Я вот что подумал… — на щеках у него горели красные пятна. — Театр, это же очень много народу. Вдруг он снова готовит что-то?

— Он же сам там будет.

— Да, наверное… Но у меня дурное предчувствие.

— Ах, предчувствие… — и я стал набирать следующий номер.

В словах парня есть резон. Нужно перехватить Траска до вечера. Встретиться лицом к лицу. Не знаю, поговорить, что ли…

У меня тоже было предчувствие. Собственно, началось это еще в Москве, когда я нашел Лёшку в той занюханной рюмочной. Я тогда понял: если за ним не присмотреть — случиться может что угодно.

— Ты что делаешь?

— Пытаюсь найти твоего миллионщика. Вот, телефоны самых крутых гостиниц.

— Дай сюда. — Лёшка вырвал у меня справочник и наугад ткнул пальцем в страницу. — Набирай вот этот…

— Соедините с номером Джона Траска, будьте добры… Спасибо.

— Ну что?

— Попал. Только его нет в гостинице, уехал на какой-то брифинг…

— Куда, не сказали?

Я молча покачал головой. Не догадался спросить, садовая голова…

— Ладно… — он так же, как в телефонную книгу, ткнул пальцем в карту города. — Вот сюда!

— Ты уверен?

— А ты нет?

Пожав плечами, я вышел на улицу и поискал глазами стоянку такси. Верю ли я? Находясь в самом эпицентре чудес, я перестал удивляться. Но стал ли верить? Сомневаюсь.

Нам сказали: господин Траск дал интервью и отбыл. Куда — не знаем… Вернувшись в такси, Алекс повторил фокус с картой.
Мы мотались за ним целый день, отставая где на тридцать, где на десять минут… Каждый раз, как подбирались к цели, у меня потели ладони. Но его не оказывалось на месте. Да, — был. Но уже уехал…

Лёшка аж посинел весь. Нервничал еще больше, чем я, это было заметно, но он стискивал челюсти, называл следующий адрес, и мы ехали.

— Нужно было караулить у гостиницы. — проворчал он.

— Ага. Чтоб охрану на уши поставить… Слушай, а тебе не кажется, что нас водят за нос? Если всё-таки предположить, что Траск — тоже чудесник…

Он устало откинулся на спинку и прижал ладони к лицу. В такси противно пахло газом и какой-то кислятиной. Открыв форточку, я впустил свежего воздуха.

— Я что-то упускаю! Не могу понять, что, и от этого злюсь. — голос его звучал глухо. — Такое чувство, что нас гонят в ловушку…

— Бред собачий! Может, этот Траск о нас и не знает.

— Ты опять за свое? — он посмотрел на меня сквозь пальцы не подозрительно, а устало.

Я вздохнул.

— Считаешь, он затеял очередную игру?

— Всё время думаю: если ему так уж приспичило убить меня, почему просто не нанять киллера? Зачем все эти сложности?

— Может, дело всё-таки не в тебе?

Отвернувшись, я стал смотреть в окно на проплывающий мимо город. Давно я не был в Питере. Считай, с детства. Как-то всё недосуг — то учеба, то война… И сейчас не испытывал никакого удовольствия. С Лилькой вот мечтали съездить: Петергоф, Эрмитаж…

А может, парень прав. Кто я такой, чтобы не верить в Божье провидение?

— Если театр — ловушка, может, не надо в нее лезть?

— А как же люди?

И снова он бьет не в бровь, а в глаз. Если там что-то случится — никогда себе не прощу. А если нет — ну что ж, по крайней мере, быть глупцом не смертельно…

— Сколько времени?

— Начало — через час. Успеваем.

Мы опоздали: не приняли в расчет пробок. Пятница, все куда-то спешат… Последние несколько кварталов пришлось бежать: Лёшка сорвался, как охотничий пес с поводка, не смог усидеть в машине.

Сегодня с утра он в буквальном смысле «летал» на крыльях вдохновения: всё получалось, всё выстраивалось в нужном порядке, как по волшебству. А потом…

Вот говорят: «сглазили» Я — не суеверен. Но, честное слово, хотелось плюнуть через плечо и постучать по дереву. «На каждую хитрую гайку…» Вот и на моё Горе нашлась управа: катастрофически перестало везти. Но я молчал. Если сам не догадывается, что дело швах, то и мне не поверит…

Еле догнал его у входа, схватил за рукав.

— Подожди! Обещай, что не будешь ничего делать, пока не убедишься…

— Убедиться в чем? Слушай, поверь мне уже! Для него сотня людей — тьфу, пустое место!

— Даже если и так, мы — не судьи!

— А кто тогда? Кто?

Он вырвался и шагнул в высокие двери. Я — за ним. Ожидал, даже рассчитывал, что нас завернут прямо от входа: билетов нет, к тому же опоздали… Но, к сожалению, этого не случилось. На это его удачи хватило.

— Для начала — в зал. Надо осмотреться… Траск, если и вправду здесь, будет в ложе.

Вбежав в яму партера, я понял, что так мы ничего не добьемся. Темно, балконы далеко — даже не видно, есть там кто, или нет. Проверять все подряд? Или воспользоваться Лёшкиной удачей? И тут меня осенило. Императорская ложа! Ну конечно! Где ему еще быть?

Лебединое… Уже близка развязка первого действия, оркестр играет всё громче, трагичнее, музыка взлетает под своды театра… Поворачиваюсь к Алексу — никого. Я его всё-таки упустил.

Твою дивизию! Пока я хлопал ушами, он смылся. Не иначе, решил меня не впутывать. Что ж, на его месте я поступил бы так же… «Цель вижу, в себя верю».

Музыка оборвалась и зал накрыло аплодисментами. Сейчас народ двинется к буфетам и начнется черт знает что!

Торопливо вернувшись в фойе, я поискал глазами лестницу, ведущую к ложам. По ней спускался разодетый в пух и прах народ. Лёшки видно не было. Я побежал. Плевать на осторожность. Если он сейчас что-нибудь вытворит… Публика шарахалась в стороны, послышались возмущенные крики — пускают мол, всяких сумасшедших.

Не обращая внимания, я пробирался к балконам. Главное, делать вид, что всё путем. Если меня поймает охрана — без Алекса, я имею в виду, — в лучшем случае выкинут на улицу. А в худшем… В полицию? И что тогда будет делать моё Горе?

Вот и ложи. Вышколенные ливрейные, прямо как в Екатерининские времена. В париках, мать их за ногу! Я сделал несколько глубоких вдохов, пригладил волосы, снял куртку и пристроил на стульчик — здесь же все без верхней одежды… Расправив плечи, нацепил своё самое надменное выражение, прямо как раньше, в Управлении. Главное, делать вид, что ты здесь — на своем месте. Выдох и — вперед!

…Рядом с императорской ложей пусто. Не иначе, Горе моё постаралось. Предчувствуя дурное, я заглянул за тяжелую портьеру. Так и есть! Здоровый мужик в синей ливрее и съехавшем на ухо паричке мирно сопит, прислоненный к стенке. Где-то здесь и второй… Можно даже не искать. Ладно, не убил — и на том спасибо. Но скоро их кто-нибудь обнаружит, так что надо торопиться. Вытащив пистолет, я раздвинул шторы…

Сначала показалось, в темной, просторной ложе, уставленной мягкими креслами, никого нет. Потом я заметил тень, и подумал, что это Траск. Нацелил пистолет, но тут же понял, что ошибся. В голове неслось вихрем: «он не пришел?» «Лёшка его убил, тело спрятал, а теперь сидит и страдает?»

И только приблизившись вплотную понял, что Алекс держит на коленях довольно крупный «дипломат». Удивился было, откуда у него чемодан? Но тут же догадался, что это… В горле пересохло, ладони стали липкими, а спина разом взмокла. Реальность ужалась до узкого тоннеля.

— Это то, что я думаю? — он кивнул.

Хотелось спросить, какого черта он держит её на коленях, но это было глупо.

— Открывал?

— Нет.

Присев на корточки, я всё не мог оторвать глаз от черного, даже на вид тяжелого прямоугольника. Есть, конечно, опасность, что она взорвется при нажатии на замок или на крышку… Но обычно так не бывает. Те, кто оставляют бомбы, всегда хотят насладиться паникой жертвы.

— Ты мне не верил! Думал, я сочиняю!

Отложив пистолет, я попытался сообразить, что же теперь делать.

— Я был прав! Он решил взорвать театр, а ты…

— Успокойся. Может, там кальсоны.

Если б не чемодан на коленях, он бы вцепился мне в горло.

— Кальсоны? Ну так давай откроем и увидим! — Алекс взялся за крышку.

— Стой! — я едва успел поймать его за руки. — Что бы там ни было, не спеши… Если старые трусы или мятые газеты, и хрен бы с ними. Полежат. А вот если…

В голове билась одна мысль: «я же знал. Знал, что сегодня — последний день!»

Успокаивал себя, убеждал, что Лёшка ошибается, что просто мутит воду и треплет мне нервы. Предвкушал, как буду читать ему лекцию о вреде параноидальных мыслей…

— Давай так: перекладываем чемодан на стул. Потом я откину крышку, и если там бомба, ты сразу «щелкнешь». Идет? Ничего страшного! Ты её отключишь, а потом мы вынесем эту дрянь из театра. И никто ничего не узнает… — он молча кивнул.

Я взял чемодан и аккуратно, стараясь не нарушить равновесия, опустил в соседнее кресло.

— Готов?

Он поднялся на ноги, и опять кивнул.

— Давай.

Сто двадцать… Сто девятнадцать… Сто восемнадцать…

Сучий потрох! Гребаный псих! Лёшка был прав, этот Траск — ненормальный!

— Ты почему не «щелкаешь»? — я не мог оторвать глаз от таймера.

Сто шестнадцать… Сто пятнадцать…

— Я пытаюсь! Ничего не выходит!

Он тяжело дышал, лицо покрылось потом, и было белым, как бумага.

Сто десять… Сто девять…

— Илюха! Я не могу! Не получается!

Сто семь… Сто шесть… Сто пять…

Спокойно… Спокойно…

— Там, на улице, была стоянка для машин…

— А-А-А! Это бомба! Это бомба! — истеричный визг понесся по коридору.

Я дернулся, и чуть не сбросил чемодан на пол. Оказывается, в ложу вошел кто-то из персонала. Вероятно, услышал, как мы говорим… А может, заметили, что нет охранников… Истеричные вопли удалялись и множились.

Ну всё. Сейчас фойе запрудит народ, образуется давка…

Девяносто пять… Девяносто четыре…

— Должны быть пожарные лестницы! Главное, вынести её из здания…

Я осторожно закрыл крышку, подхватил чемодан, стараясь не нарушить того положения, в котором он был, и, крякнув, выпрямился.

— Давай вперед, будешь расчищать путь. У нас полторы минуты. — Лёшка кивнул, и повернулся ко мне спиной.

* * *

Он ошибся всего один раз. Толкнул неприметную, крашеную жуткой коричневой краской дверь… Я вздохнул с облегчением. Думал, наконец-то выход!

Ярко освещенный зал. Зеркала, натертый паркет. И пятьдесят пар удивленных глаз. Мертвая тишина. Девочки — балеринки, похожие на ночных мотыльков в своих серых юбочках и черных трико…

— Срочно покинуть здание! — Лёшка опомнился первым. — В театре бомба! Выходите наружу!

Пятьдесят пять… Пятьдесят четыре… — в моей голове будто горело электронное табло, совсем как в чемодане.

— Как пройти на крышу? — сообразил крикнуть я вслед девочкам. Одна повернулась, махнула рукой куда-то из зала.

— Там… — я выскочил за дверь и огляделся.

Вот! Пожарная лестница! Как мы её прозевали? Правую руку ломило, плечо выворачивало из сустава, и приходилось только молиться: не выронить бы чертов чемодан…

Сорок две… Сорок одна…

Лезть вверх было неудобно, Лёшка толкал меня в спину и поддерживал. Один раз я споткнулся, адски рассадил голень. В спине что-то болезненно хрустнуло и потянулось… Нечеловеческим усилием сохранил равновесие, перевел дух, и полез дальше.

Крыша! Еле протиснулся в люк. Алекс — за мной. Огляделись. Невдалеке — купол главного зала, а мы — на плоской площадке, одна сторона выходит на замерзший канал, три другие — на улицы.

Двадцать… Девятнадцать…

— Бросай её здесь, и прыгаем! — Лёшка тоже едва дышал и был мокрый, как мышь.

— Куда прыгаем?

— В канал! Больше некуда! — он схватил меня за рукав.

— Разобьемся! Тут метров пятнадцать!

Доверься мне! Хоть раз, мать твою так, поверь мне! ДАВАЙ! БРОСАЙ ЕЁ! БРОСАЙ СЕЙЧАС ЖЕ!

Я застыл на краю. Внизу — автостоянка, людей вроде бы не видно. Если оставить бомбу здесь, взрывом никого не заденет…

— ВРЕМЯ ВЫШЛО! — он вырвал чемодан, положил на крышу и потащил меня к краю.

— Там же лед! Разобьемся на хрен!

Лёшка посмотрел мне в глаза, губы продолжали беззвучно шевелиться.

Четыре… Три… Две…

— А хрен с тобой! Давай!

Обнявшись, мы прыгнули, а сзади распухало огромное, огненное, и уже шла взрывная волна, и нарастал грохот, затылок и спину палило жаром, и потом мы ухнули в воду, пробив корку льда…

…Мне шесть лет. Перед нашим домом — стройка. Там страшно интересная яма, метра три глубиной и шесть-семь шириной. Можно играть, будто это — подземная крепость или пещера. Зимой в ней скопилась вода и замерзла. Мы с пацанами спускались на лед, и, осторожно скользя, бродили по дну, разглядывая вмерзший мусор…

Однажды лед проломился, и я с головой ушел в черную, ледяную воду. Помню страх. Ноги скользят, я никак не могу встать, ворочаясь в намокшей одежде. Резиновые сапоги не находят опоры. Наконец, собрав все силы, я оттолкнулся и выпрыгнул — воды оказалось по пояс…

В тот раз со мной никто не пошел. Я был совершенно один, и если бы не смог подняться, если бы наглотался воды…

Обожгло холодом. Грудь сдавило железным обручем, не мог ни вдохнуть, не выдохнуть. Барахтаясь в ледяной каше, вновь оказался в детстве. В той самой яме… Но сейчас я не один.

У нас получилось! Мы спасли людей и даже, черт побери, остались живы! Постарался ли мой друг Алекс, или Господь, сжалившись, подставил свою ладонь, но мы остались целы. Нас не разнесло взрывом, и мы не расшиблись насмерть о лед канала. Значит, зачем-то мы еще нужны на этом свете…

— Лёха! Ты где? Лёха… Лёх! — наверное, я рано обрадовался.

Нырнув, стал шарить по дну, но натыкался лишь на какие-то палки и прочий мусор. Вынырнув, оглядел черную воду под взломанным нашим падением льдом.

Сердце сжалось, и… не отпустило. Боль в груди нарастала, темнело в глазах, поплыли цветные пятна… Нет! Нет, мать вашу за ногу! Нельзя сдаваться! Он где-то здесь, надо только хорошенько поискать. В ледяной воде смерть мозга наступает гораздо медленнее… Это я помню из курса по спасению на водах, еще с армии.

Я же умею искать! Меня же Рашид учил! Надо сосредоточиться. Надо… В последние несколько дней я чувствовал себя котенком, которого мать тащит за шкирку, куда ей заблагорассудится. Я всё время был заложником разных обстоятельств — или думал, что это так. Но сейчас… Если не я, то мальчишка умрет. Захлебнется грязной водой и утонет. Действуй, полковник Воронцов! Кроме тебя — некому…

Пытаясь не обращать внимания на разрывающую грудь боль, сосредоточился, и снова нырнул. Сразу наткнулся на башмак. Нога! Я потащил её наверх.

Черт! Это на улице так темно, или я теряю зрение? Вижу только расплывшиеся шары света… На ощупь исследую вытащенное тело. Это должен быть он, Лёшка! Его куртка, руки, голова… Дышит или нет?

ГЛАВА 44

АЛЕКС МЕРФИ

«Очень красивое лицо» — это была моя первая мысль. — Таких лиц в природе не бывает. Только иногда, на киноэкране…

Она глядела внимательно и спокойно, чуть улыбаясь. «Раз улыбается, значит, всё хорошо»… — я попытался сесть, но не смог. Всё тело было чем-то опутано.

— Лежите. Как вы себя чувствуете?

— Не знаю. Что это такое? — я задергался.

Она опустила руки мне на плечи:

— Это теплосберегающая плёнка. Потерпите.

И тут я вспомнил.

— Воронцов! Где Илюха?

Вот этот серебристый, как фольга, толстый кокон, от которого вверх уходят трубки капельниц — это он? Не обращая на женщину внимания, я извивался, как гусеница, пытаясь выпростать руки. Меня придавили к скамье.

— Лежите! С ним всё в порядке.

— Тогда почему трубки?

— Холодовой шок. Но сейчас уже всё хорошо. — у нее еле заметно дрожал голос. — Пришлось реанимировать, а теперь — капельница. Восстанавливающий коктейль.

«Коктейль» говорят только военные…

— Кто вы? Куда мы едем? Это скорая? — я оглядел железные, крашеные зеленой краской стенки кузова. Не скорая…

— Вот, выпейте! Вам нужно пить горячее.

Она протянула пластиковую бутылку с носиком. Я оттолкнул её руку.

— Отвечайте на вопросы, черт вас побери!

— Тише, Алекс. Только «не щелкайте», очень вас прошу.

Я онемел. Лежал, хлопал глазами и гадал, кто же она такая. Наконец смог выдавить сквозь пересохшее горло:

— Откуда вы знаете?

— Это не важно. Пожалуйста, выпейте… — она сделала глоток. — Вот, видите? Это не опасно… — и настойчиво придвинула носик к моим губам.

Я отхлебнул. Чай. С малиной, кажется. От кокона Воронцова раздался задушенный хрип, она сразу пересела к нему. Проверила трубку капельницы и заботливо склонилась к нему. Лицо у нее в этот момент было, как у Мадонны.

— Ты что здесь делаешь? — это Илюха. Я видел кончик его носа, торчащий из одеяла. — Где Лёшка?

— Здесь я. Встать не могу, замотали всего…

Машину подбрасывало на ухабах, мотор то и дело взревывал. В кузове, кроме нас троих, никого не было.

— Лиля… Объяснись, будь добра! — значит, Воронцов её знает. Уже легче.

— Всему свое время, дорогой. Потерпи. — «Дорогой»? Да что здесь происходит?

— Я всё-таки не ошибся… — Воронцов тоже попытался выпростаться, но не получилось.

— В чем? — она слегка приподняла темные, очень красивые брови. Про такие говорят «соболиные».

— Что это ты. Я тебя засек, довольно давно. С тех пор видел время от времени… На кого ты работаешь?

— Вот так сразу, с места в карьер, да? Ни «как дела» ни «я соскучился»…

— Па-апрашу без сантиментов, гражданка Гейгер! На кого вы работаете? — гаркнул Илюха.

— Ну, прямо Гестапо… — женщина всплеснула руками и отвернулась.

Воронцов ворочался и ворочался в своем блестящем одеяле, дергал ногами, извивался, пока наконец не смог сесть, прислонившись к вибрирующей стене фургона. На трубки капельниц он не обращал внимания. Я опомнился, и тоже стал извиваться.

— Я работаю на вас. Можешь мне не верить, но это так.

— Не верю.

— Стала бы я тебя вытаскивать…

— То есть, посмотрела бы, и пошла себе спокойненько?

— Воронцов, ты слишком неблагодарен для спасенного. В конце концов, я рисковала жизнью! Волновалась. Переживала за тебя, дурака… Вот, выпей горячего.

Он оттолкнул кружку и посмотрел на меня.

— Ты как?

— Нормально. Только не понимаю ничего.

— Да, та же фигня… Лиля! — он просительно заглянул ей в лицо. — Объясни хоть что-нибудь, иначе я за себя не ручаюсь.

— Только после того, как ты выпьешь чаю. Ну давай, за маму…

— Я тебе не ребенок!

— Ох, кто бы говорил… — она погладила его по небритой щеке, взъерошила волосы… Воронцов капризно мотнул головой. Но чай принял. Втягивая щеки, выпил, со шкворчаньем втянул последние капли.

— Довольна?

— Если бы. Ладно, ладно… Я за тобой следила. Как получила задание… То есть, с тех пор, как мы познакомились. Ну, не фыркай! Так бывает, ты же понимаешь. Нужно за кем-нибудь присмотреть, — вот как ты, за твоим Горем… — она кинула взгляд на меня. — И получается, что поручить это лучше всего красивой женщине. Она идет. Приказы ведь не обсуждают? Бросает всё: налаженную жизнь, ребенка… И выполняет работу. А еще так бывает, что к объекту опеки возникают нежные чувства. Она с ним гуляет, ест, спит, наконец…
Проходит время, и женщина понимает, что любит этого человека. Что это больше не работа — охранять его, оберегать. А просто жизнь. Каждая женщина защищает свое сокровище, свою любовь, понимаешь? Женщины — они такие. Если у них появляется любовь — не важно, к мужчине, к ребенку… Они готовы защищать их до последнего. Зубами глотки рвать…

— Это ты застрелила тех двоих. Когда я попал в аварию. И недавно еще…

Она наклонилась поцеловать его в висок. Он не отстранился.

— Да, я… А как же иначе?

— Почему не сказала?

— Ну что ты как маленький, в самом деле… Ты-то лучше других должен понимать, что такое приказ. И потом: ты же сбежал. Выбросил телефон — я всё видела, и ушел в подполье, как декабрист. Как я могла тебе рассказать? Заявиться со словами «Здравствуйте, я ваша тетя?»

— А сейчас? Что изменилось?

— Изменилось? — она пожала плечами. — Ну, во-первых, мне надоело наблюдать, как вы себя гробите. Нельзя же так, в конце концов… На танки, с шашкой наголо. Смешно, право слово. Я думала, ты утонул!

Она вдруг зашептала страшно, жарко, до предела расширив глаза. А я сидел, ни жив, ни мертв, и всё гадал: это правда так и есть, или она играет?

— Я видела, как вы прыгали! Как барахтались в этой ледяной каше… Думаешь, легко было стоять и смотреть? Ты нырял за мальчишкой, затем вытянул его на лед, а сам закрыл глаза и ушел в глубину… Господи, как я испугалась! Ты даже не представляешь, как это страшно!
Я тогда поняла: с меня хватит. Слежки, конспирации, приказов… Я больше так не могу, понимаешь? Я не могу тебя потерять!

— Не переигрывай.

И она дала Воронцову пощечину. А потом спокойно переместилась на другой край лежанки, и снова наполнила непроливашку из термоса.

Я закашлялся, она протянула мне кружку.

— Пейте. Вам понадобятся силы.

— Ты всё время говоришь загадками. — Воронцов морщился и тер щеку о закутанное плечо. — Как я могу тебе доверять, если ты водишь нас за нос?

— Меня не волнует, доверяешь ты мне или нет. — она замкнулась. Стала холодна и недоступна. И похорошела еще больше.

— Два года… Мы с тобой спали почти два года! И ты не могла мне сказать?

— Но ты тоже мне ничего не говорил, верно? Просто растоптал телефон и скрылся. Я ведь всего лишь любовница… Зачем говорить женщине, которая ждет тебя, которая тебя любит — что ты жив-здоров, и просто немного занят… Путь себе переживает. Ведь у нее и так никого нет. Ни единой родной души.

— У тебя есть ребенок. Ты так сказала.

— Был.

— В смысле? — у Воронцова округлились глаза.

— Пока я «следила» за тобой, мой сын успел повзрослеть. Для подростка два года — это вечность. Он научился жить без меня.

— И как же ты его бросила?

Глаза её сузились, как у кошки, и сверкнули.

— Знаешь, поначалу я тебя немножко ненавидела. Ты ведь чурбан, думаешь только о себе… Не буду говорить, что бывают вещи поважнее, чем воспитание ребенка. Ты всё равно не поймешь.

— Тебе приказали быть со мной.

— И это тоже.

— Куда мы едем? — мне начало казаться, что их препирательства зашли на второй круг. Сотни раз слышал подобные споры раньше, от своих родителей…

Она повернулась ко мне.

— На аэродром. Посажу вас на самолет, и — всё.

— А Траск?

— Он уже далеко. Вам нужно прийти в себя, восстановить силы, и… доучиться.

— У кого? — я разозлился. — У кого мне учиться?

— Не всё сразу. Успокойтесь, Алекс, всё будет хорошо.

Я рассмеялся: — как эта необыкновенно красивая женщина ошибается!

— А ты с нами не летишь? — Воронцов смотрел на нее насмешливо и немного грустно.

— Не сейчас. Вы тут набедокурили, словно хорьки в курятнике… Нужно же кому-то прибрать. Вас же объявят в розыск. Как опасных террористов.

…Остаток пути, минут десять, мы молчали. Я сначала удивился: почему Воронцов не возмущается, что нас куда-то отправляют? Причем, неизвестно кто. Хотел возмутиться сам, но передумал. Если поразмыслить… Нас действительно могли принять за террористов. Кто-то видел, как мы возимся с чемоданом в ложе, затем — как бежим через весь театр… Здесь нам делать нечего. Нужно лететь за Траском…

Высадив нас на краю небольшого летного поля, госпожа Гейгер не без сарказма попросила Воронцова беречь себя, пока её нет рядом, чмокнула меня в щеку, обдав острым запахом сирени и, по-моему, кайенского перца, забралась в кабину и укатила. Кто был за рулем, мы так и не узнали.

Светало. По серому небу вились длинные и тонкие, как волосы, облака, пахло сырой землей, талым снегом и соляркой. Я зябко поежился и засунул руки в карманы кожаной куртки на меху. Как ни странно, новая куртка сидела, как влитая…

В начале полосы стоял небольшой самолет. По-моему, «Цесна». Мы переглянулись, и пошли к нему. Сквозь растресканный асфальт пробивалась жухлая прошлогодняя трава. Я старался не наступать на трещины, как в детстве: «если наступишь на трещину в асфальте, несчастье будет». Что мы, дети, тогда понимали про несчастья?

Воронцов шагал, расправив плечи, даже пытался что-то насвистывать. Ботинки на ходу еле слышно поскрипывали. Лилия упомянула: его вытащили из холодной комы… Интересно, что это значит? Ему она, кстати, ничего не сказала.

Асфальт местами так раскрошился, что лежал отдельными камешками. Как взлетать по такой неровной полосе? Я мысленно прикидывал, сколько займет перелет до Лондона — ведь Траск оттуда, значит, поиски нужно продолжать в Англии… Подготовиться получше. Узнать его уязвимые места…

Лилия права: мы вели себя, как дети. Опрометчиво, глупо — с самого начала всё было глупо. Не надо было его злить. Надо было следить, наблюдать, вываживать, как осторожную рыбу, и только потом, расставив хорошую ловушку…

* * *

Рядом с трапом кто-то стоял, опираясь на трость. Высокий, темный… Одет в длинный плащ. У меня оборвалось сердце. Если б я не знал, что они погибли… Нет, этого не может быть! Не сговариваясь, мы с Воронцовым побежали. Дыхание сразу сперло, заболело в груди. Черт. Раньше такого не было… Илья тоже схватился за грудь, заперхал и остановился. Торопиться уже смысла не было: рядом с первой фигурой появилась вторая — долговязая, сухопарая, легкие волосы вокруг лысины как одуванчик… Сердце забилось в горле, ладони и спина вспотели. Я ждал, задержав дыхание, когда появится Ассоль.

— А мы вас ждем, ждем… Что ж вы так долго? — подходя, старик улыбался, как ни в чем не бывало. Даже захотелось его потрогать, но я опасался, что он развеется.

— Умирали. Спасали кое-кого. Потом спасали нас… — прохрипел севшим голосом Воронцов. — он уперся руками в колени и опустил голову.

Язык прилип к нёбу. Я пытался сглотнуть, но не получалось. Резкие порывы ветра высекали слезы. Ассоль. Где Ассоль?

Приблизившись, Рашид прижал меня к груди. Я выдохнул. Затем он обнял Воронцова, отпустил и улыбнулся. «Он же нас не видит» — догадался я. — «Ему тоже хотелось убедиться»…

Самолет был в облупившейся краске и с мутными плексигласовыми окошками. Кресел внутри не было, только длинные деревянные скамейки.

— Надеюсь, вы не собираетесь управлять самолетом? — брюзгливо заметил Воронцов Рашиду, поднимаясь по трапу.

Он тоже был зол. Все эти бесконечные, мучительные дни, каждую минуту, каждый миг я вспоминал, что их уже нет. Ни Кидальчика, ни Рашида, ни… А они просто где-то прятались! Сидели себе, и наблюдали, как мы мечемся…

— Не обижайтесь, мой дорогой друг. — Кидальчик сел рядом.

В самолете было адски холодно, пахло металлом и ржавчиной.

— Это корыто вообще взлетит?

— Разумеется. Пилот — Борис Митрофанович Корневой, Герой Советского Союза. Лучший летчик эскадрильи «Ромашка». Сорок сбитых «Мессершмиттов»…

— Сколько же ему лет?

Напротив устроился Воронцов. Рашида пока не было видно.

— А сколько есть — все его. Не пугайтесь, друзья. Дело в том, что мы не можем воспользоваться современным транспортом. Все эти компьютеры, джипиэсы… Ну, вы понимаете. А Корень летает, как в старину: по местности, по компасу…

— Как есть расшибемся. — Воронцов уступать не собирается.

— Да ладно вам! Поверьте пожилому человеку: проверенные методы — самые лучшие. Вот раньше все так летали: и Чкалов, и Шаховская, и Ефимов… Не переживайте. Всё будет хорошо.

Воронцов фыркнул, и отвернулся. Где же Ассоль?

Рашид, махнув крыльями плаща влетел в салон, и захлопнул люк.

— Почувствовал, что сейчас что-то будет, но время еще есть… — он заговорил, как только сел рядом с Воронцовым. — Тогда я выдернул в коридоре каталку, усадил на нее дядю Сашу — у него опять подвернулась та лодыжка, и уложил Ассоль — у девочки была тяжелая контузия… А потом побежал. — я только сейчас понял, что он говорит о больнице. — Свез их в подземный гараж, загрузил в свободную скорую и дал газу. Предупреждать было некогда — да и не поверил бы никто, так я пожарную сигнализацию врубил…. Почти все успели выйти.

— Почему не сказали нам? — сердито спросил Воронцов.

— Сначала было не до того. Потом мы вас искали, а когда нашли, вы уже уехали в Петербург. Я подумал: — не судьба… А Михалыч с Максимом привет передают.

Самолет набрал высоту: прекратилась жуткая вибрация и перестало тошнить. Немного потеплело — в салоне, видимо, была печка… Но всё равно при дыхании шел пар. Страшно подумать, что будет дальше.

Некоторое облегчение я испытал: Рашид сказал, что успел её вывезти. Но… Где Ассоль сейчас?

— А почему вы не любопытствуете, куда мы летим? — старик кутался в лохматый шарф, из которого торчали синюшные кончики ушей. Лысина на холоде покраснела, как и длинный нос.

— Если честно, то мне уже всё равно. — ответил Воронцов. — Опять вы что-то задумали, и опять втянете нас, ни о чем не спрашивая. Так какой смысл?

— Огромный. — с ангельским терпением ответил старик. — Вот вы теряетесь в догадках, каким боком к нам ваша подруга, Илюша. Можете спросить.

— А вы ответите? — смотрел Воронцов почему-то на Рашида.

— Я тут ни при чем. — ответил тот. — Для меня участие госпожи Гейгер оказалось таким же сюрпризом.

— Ого! Неожиданный поворот! И кто же тогда управляет лавочкой?

Кидальчик потер кончик носа и выдохнул в шарф. Перед лицом его, на шерсти, уже намерз иней.

— Ну, положим, на данном этапе — я.

Кажется, я всегда это знал. Еще когда нас с таким почетом принимали в Израиле, начал подозревать… И даже не подозревать, а просто думать, что Кидальчик — не самый простой дедушка на свете…

— Вы нас проверяли, да? — Воронцов не собирался легко сдаваться. — А Лилька следила, насколько быстро и изобретательно мы проскочим лабиринт!

— Помилуйте, Илюша, как можно? — старик вытаращил круглые, как у филина, бесцветные от холода глаза. — Такими вещами не шутят, знаете ли…

А мне показалось, что где-то Воронцов прав. Нам ничего не говорят, втягивают в… неизвестно что. Подталкивают исподволь к каким-то определенным действиям.

Первое радостное удивление от встречи со стариком утихло. Я и сам не понимал, как сильно по нему горевал, пока не увидел снова… Но сейчас согласился, что в догадках Илюхи есть зерно истины.

— Зачем мы вам? Выкладывайте, больше вслепую мы воевать не будем!

Воронцов кивнул. Рашид усмехнулся, и нам стало неудобно. Черт.

— Не смущайтесь, друзья. Тем более, ваше условие вполне справедливо.

— Чем вы руководите? — Илья повернулся к старику. — И вообще, чем вы занимаетесь, Кацман?

Тот снова почесал нос. Отморозил он его, что ли?

— Вы заметили, дорогой Алёша, в какие нас с вами бросает крайности? В Сирийской пустыне мы подыхали от жары. Камера, которую мы делили, была натуральной душегубкой…

— Мне об этом уже рассказывали. — прорычал Воронцов. Но потом сбавил тон, и сказал почти равнодушно: — Не хотите, не отвечайте, Бог с вами. Сами разберемся. — и отвернулся.

Кидальчик мне подмигнул. Он и вправду был похож на птицу: острый нос, кустистые брови… Воронцов не выдержал, и снова набросился на старика:

— Кремлев тоже состоял в этой вашей организации? А мой отец?

— А с чего вы взяли, что непременно организация? — Кидальчик был непробиваем.

— Потому что там, где есть агенты, конспирация и секреты, обязательно «Организация». Это жизнь. Как вы сами изволили заметить…

— Госпожа Гейгер — вовсе не агент.

— Сказки детям рассказывайте.

— Хотя вам и простительно, до некоторой степени, но все же перестаньте грубить. Пожалуйста. — вмешался Рашид.

— Извините. Погорячился.

— Ничего. Вам действительно досталось, так что… — Кидальчик махнул рукой. Она была серая, с синеватыми ногтями и сплошь в старческих пятнах. У меня сжалось сердце. — Послушайте! А не выпить ли нам коньячку? — преувеличенно бодро воскликнул старик. — Я знаю, когда переохлаждение — сразу нельзя, но сейчас, я думаю, уже можно. А?

— Можем даже перекусить. — снова вмешался Рашид, выдвигая из-под лавки объемистую сумку для пикников. — Есть жареная курица, еще теплая, соленые огурцы, чай…

— Только не огурцы… — выдохнул Воронцов.

* * *

— Ну, вот видите! Сразу стало легче, правда? Нельзя вести серьезные темы на голодный желудок. Голод — он вообще… — Кидальчик сморщился и покрутил шеей в своем колючем шарфе. Я, конечно же, сразу вспомнил про его номер на запястье.

— А я знаю, как называется ваша организация! — вдруг заявил Воронцов, догрызая исполинскую ногу от жареной курицы. — Союз Ветеранов!

Старик делано пожал плечами.

— Тоже мне, за рыбу деньги! У кого только нет ветеранских союзов…

— Дак в этом же и цимес! Я правильно употребил данный эвфемизм?

После курицы и коньяку Воронцов заметно подобрел и расслабился. А у меня болел живот. Сколько я уже не ел? Три дня? Четыре? Не помню… Но и сейчас кусок в горло не лез, так что я ограничился сладким чаем.

— Продолжайте, юноша… — Кидальчик передал ему салфетку.

— Слышал как-то разговор отца с дядей Костей. Они обсуждали дела и упомянули какой-то ветеранский союз. Точнее, Союз Ветеранов. Я тогда не придал значения, вы правы: мало ли каких союзов, братств, и тому подобного… Но сейчас вспомнил контекст. Союз Ветеранов — это вы. К бабке не ходи!

— Ваша проницательность делает вам честь, юноша.

— А госпожа Гейгер? — мне почему-то казалось, что в таком союзе должны состоять люди в возрасте. Как наш старик.

— А она тоже — ветеран. Вы не знали? Чечня. Она же — хирург… Впрочем, вы, дорогие друзья, тоже славно подходите под это определение…

— И много у вас народу? — гнул свое Воронцов.

— Не так чтобы очень… Но есть. Войны, знаете ли, они везде. Во все времена… Вот и есть такие люди, которые, как бы это сказать, устали от текущей политической обстановки. И очень обеспокоены. Иногда собираются, обсуждают… Ветераны любят собираться. Чай с баранками, домино…

— Скорее, шахматы. — перебил Воронцов. Глаза у него были добрые-добрые, зрачки — в булавочную головку.

— И шахматы, как же без них! — покладисто кивнул старик. — Молодость вспоминаем…

— А попутно решаете мировые проблемы.

— По мере сил. — не стал отпираться Кидальчик. — Вы меня сейчас не поймете, но я всё равно скажу. Когда-нибудь вспомните… Молодым свойственно заигрываться. Вам не страшно: амбиции, тестостерон — уж извините за подробности…
У молодых еще ничего нет: ни детей, ни прошлого… Им не жалко. Хотят выстроить новый мир на костях старого. «Мы наш, мы новый мир построим»…
А старикам, как это ни парадоксально, есть что терять: мы ведь вкладываем в будущее. В детей, во внуков… В надежду, что они будут счастливее, чем мы… А еще старики любят тепло, уют, и чтобы чайник кипел. Домино, баранки… Разумеется, нет смысла заворачивать весь мир в мягкую тряпочку. Да и не получится. Но сгладить хотя бы самые острые углы… Самые, так сказать, мозоли… Чтобы у детей хоть что-то было.

— И как, получается?

— Иногда. В шестьдесят втором, например, получилось. Вы не помните, но тогда было по-настоящему страшно. Это не такая война, где все долго выстраивают позиции, собирают силы. Это… Как выстрел в голову. Раз — и пустота. Для всех — только пустота…

Он шмыгал красным носом, растирал посиневшей ладошкой лысину и грустно улыбался. Лет восемьдесят ему… — вдруг подумал я. — Любит тепло, и чтобы чайник, а вместо этого трясется в ледяном самолете, на огромной высоте. А вокруг — туман, плотные черные тучи… Как он всё это выдерживает?

— Нам пора. — вдруг сказал Рашид и поднялся. В рост он выпрямится не мог, самолет был маленький.

— В каком это смысле — пора? Мы что, прямо здесь выходим? — спросил Воронцов.

— Именно. Прямо здесь. Насколько я понимаю, с парашютом вы прыгали?

— А что, просто приземлиться — никак? Мы что, над джунглями?

— Над горами.

Кидальчик, как ни в чем ни бывало, запихивал остатки провизии в сумку.

ГЛАВА 45

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, КАЗАХСТАН.

…Долина в огромной чаше, вокруг теснятся горы. Лыжный курорт Чимбулак: слепящее солнце, небо такое, что кажется — это море над головой, глубокое и прозрачное до самого дна, воздух легкий, морозно-хрустальный, им невозможно надышаться…

Сугробы — по пояс. Но не грязные, ноздреватыми мусорными кучами, как в Москве, а такие… сахарные. Ветер сдувает с верхушек тончайшую снежную пыль, она искрится в солнечных лучах, и кажется, что наступил праздник.

И всё гремит: гремит речка, перекатывая серые камни и намораживая причудливые голубые наросты льда; гремит небо над головой — от пустоты, от свободы, от того, что в нем ничего больше нет, кроме горных молчаливых вершин; гремит само пространство — от ветра, от огромности и мощи, ничем не ограниченной, кроме того же неба.

На горном склоне, — так, что с дороги не видно, — деревянный дом под зеленой черепичной крышей. В доме тепло и уютно, он наполнен запахами горящих смолистых поленьев, меда и смородинового чая.

Дом, как часовые, обступили вековые Тянь-Шанские ели. У них плотные, голубоватые иголки и слоистая, розовая, крупными чешуйками, кора. Ели стоят тесно, безмолвно, изредка шевеля мощными лапами и роняя крепкие, темно-коричневые шишки…

Последние дни пролетели, как во сне: бомба, самолет, прыжок в холодную, свистящую тьму… Попав в горы, мы будто оказались в другом мире: чистом, свежем и тихом.

Москва, с её стылыми улицами, грязью и грохотом, быстро становилась воспоминанием, картинкой на экране телевизора, эфемерным и опасным порождением человеческого гения.

…Когда на рассвете приземлились на каменистый, присыпанный жестким, хрустким снегом склон, нас ожидал альплагерь: конусы ярких палаток, чай на примусе… Высота — три тысячи метров. Вниз ехали на потрепанном, скрипящем УАЗике, которым сноровисто управлял счастливый Михалыч. Но до машины пару километров пришлось протопать пешком, вооружившись лыжными палками. В качестве награды была горячая баня и обжигающий японский суп… Повар — Кусуноги-сан, — такой же хитрый старикан, как наш Кидальчик. И непонятно, сколько ему на самом деле лет: шестьдесят, или все сто.

Кидальчик зовет повара Сякэн. Тот улыбается — и лицо становится похоже на печеное яблоко, настолько много на нем морщин… На кухне управляется одним ножичком — не огромным тесаком, как любят в фильмах, а такой… заточкой. Узкое, темное, сточенное на нет лезвие.

…Что мы здесь делаем — пока непонятно. Спим, харчимся, по вечерам — хоккей по спутнику и баня. Днем не выходим: не ровен час, сфотает кто-нибудь случайно, или еще что… Мы же все как бы умерли.

Макс тоже при деле: не вылезает из подвала. Там у него «Вычислительный Центр». Сказал, если только читать — можно. Не засекут.

Ассоль, увидев Лёшку, бросилась к нему на шею… Аж завидно стало. Где-то. Теперь у них вроде бы всё налаживается.

Однажды вечером, после парилки, старик разомлел, и начал рассказывать о приключениях в Сирии. Ну, не то, что бы рассказывать, а так, вспоминать… Как Лёшка там «дощелкался» до того, что всё взорвалось к свиням… Я киваю: знаю, мол, он это может… А Кидальчик и говорит:

— Вы молодец Илюша. Настоящий герой! Удержали нашего мальчика, можно сказать, на самом краю.

Я думал, старик шутит. Мне казалось наоборот: что я совершенно не справился. То есть, в няньки я, конечно, не набивался, но…

— Если б, не приведи Господь, вы не справились, в руинах лежала бы половина Москвы. Электричество, подземка, канализация… Всё на честном слове. Могло бы так «тряхануть», что азохн'вэй…

— И что теперь, всю жизнь с ним нянчиться?

— Зачем? Рашидик его обучит. Мальчик наш молодец, на лету схватывает. С нервами только… Но это лечится.

— Чем, интересно?

— Да как чем? — старик пожал плечами. — Доверием. Любовью. Дружбой. Он же всегда был один, даже в детстве. Другой бы на его месте пустился во все тяжкие… Алёша думал, это — несправедливо: что он — может, а другие — нет. Что это ему такое наказание.

— Он всё время боится. — сказал я. — Что станет хуже, что прилетит, как он это называет, «обратка». Это так и есть? Когда что-то получаешь, что-то отдаешь взамен, правильно?

— Разумеется! Закон сохранения… Но ведь можно и с умом.

— И Рашид учит его, как — с умом?

— В том числе, Илюша. В том числе…

Мы с Лёшкой почти не виделись. Я гулял — под елками это было можно. Или ходил на лыжах: очки, балаклава, яркая цветная куртка — поди знай, кто там на самом деле. Он — сидел в подвале с Рашидом, или пропадал с Ассоль.

Но вечером, перед сном, мы обязательно выходили на балкон, и курили, глядя на фиолетовый в свете луны снег. Иногда перебрасывались парой слов, но в основном — молча…

Неожиданно пришел апрель. Солнце стало ярче, сугробы утратили былую воздушность, но ночами было всё так же морозно: высокогорье. Рашид сказал, что на кок-жайляу, альпийских лугах, лето начинается к середине июля…

Старички осуществляли какую-то непонятную, скрытную деятельность. Это выглядело так: идет мимо человек, рюкзак — больше него самого, в руках — лыжные палки. Останавливается рядом с нашим домом, якобы перевести дух. Сидит недолго на лавочке, пьет водичку, и… Идет себе дальше. А из дверей появляется Кидальчик, в смешной полосатой шапчонке и вязаном оленьем свитере, или Кусуноги в синей саржевой косоворотке, или Михалыч, в своем любимом тулупе… и как бы невзначай подбирают пакет, оставленный прохожим…

Как-то загуляли две барышни. Белозубые, румяные, волосы — как белый липовый мед. Сказали, что заблудились, и хотят дорогу спросить. Я сперва не понял: вот же она, дорога-то! Они, падая от смеха и хватаясь друг за дружку, заявили, что подвернули лодыжку и очень нуждаются в первой помощи… Я заподозрил неладное и пригласил.

Испив горячего чаю с конфетами, поданного невозмутимым Кусуноги, девчонки, снова хором, поинтересовались, можно ли видеть пана Кидальчика. Я пошел будить — старик любил вздремнуть после обеда… Старик прискакал бодрый, румяный, как помолодевший Дед Мороз, расцеловал красоток…

— Проминьтэ, — говорят барышни, — это вам от пани Иоанны. — и протягивают толстый конверт. А сами всё хихикают.

— Дзэнькую! — великосветски кланяется старик. — Пьенкна кобьета…

Или вот пожилая немецкая пара: она — в стильных роговых очках на цепочке, он — в клетчатом кепи как у Шерлока Холмса… Лучезарно улыбаясь, вытирают ноги о полосатый половичок, — Гутен так! — говорят, — и чинно, ничего не спрашивая, следуют в подвал. Я хлопаю глазами. Кусуноги-сан, с которым мы в это время смотрели хоккей, даже в лице не изменился. Встал, поклонился, как будто так и надо, и снова сел к телевизору. Когда и как немецкие супруги исчезли из нашей жизни, я не заметил…

…Я как раз собирался прогуляться, когда подошел Рашид и предложил:

— Соблаговолите составить, господин Воронцов, компанию… — и кивает в сторону горы.

Попривыкнув к его закидонам, я не сильно удивился.

— Отчего ж не составить, — говорю. — С удовольствием…

И вот мы садимся в прозрачный вагончик и плывем над черными пропастями, над частоколом острых елок, над ледовыми полями и круглыми, как следы копыт доисторического зверя Индрика, озерами…

Выходим на самой верхней станции, вокруг — ни души. Только туман, пронизанный крошечными ледяными иголками. И собачий холод. Я, грешным делом, решил что и здесь, наверху, будет связной. На дельтаплане прилетит. Или как мы, с парашютом… Но никого нет.

Пока становимся на лыжи, туман сгущается до осязаемого состояния, как будто вокруг нас образовался ком плотной, белой ваты. Рашид нюхает воздух и довольно говорит:

— Облако поднялось.

— Я думал, облака должны спускаться…

— Здесь такое место: облака конденсируются внизу и поднимаются по ущелью.

— А как ехать-то? — вагончик давно уполз, канатка остановилась.

Рашиду хорошо, он и так слепой… А я — не он. И не Лёшка, чтобы «щелкнуть», и не убиться на склоне…

— Я же вас учил, Илья, помните?

Помнить-то помню, да только из меня и так лыжник аховый, а еще в тумане…

— Смерти моей хотите?

— Ну что вы! Хочу, чтобы вы расслабились. Отвлеклись. Вас ведь гнетут печальные думы? — разговор был какой-то ненастоящий. Как будто нас подслушивают, и мы это знаем. В последнее время мне всё время казалось, что нас подслушивают. И нужно просто играть роль, что-то делать, чтобы никто не догадался… о чем? — Жизнь вам кажется театральной, наши действия — показными… Это вы заскучали.

— И вы решили развеселить меня таким нехитрым способом? — он кивает. Лицо непроницаемое и безмятежное, как у Будды. — Но я, в отличие от вас с Лешкой, не умею вытаскивать счастливые билетики.

— В каждом человеке заложен инстинкт предвидения. — казалось, Рашид пристально вглядывается в туман. — Интуиция, предчувствия, дежа-вю… Это всё его проявления. Это умение можно развить.

— Но Лёшке-то не пришлось ничего развивать!

— Не скажите. Стихийный талант — скорее наказание, чем благо. Даром нужно уметь пользоваться. Алекс — потомственный чудесник, и пользуется своим даром интуитивно. Из-за этого и возникает время от времени отдача…

— Потомственный? Кто-то специально культивировал эту способность? Селекция? — такая мысль мне еще в голову не приходила.

— Селекция — это направленное скрещивание. В случае с нашим другом, скорее, постаралась Природа. Хотя Александр-ага думает иначе…

— И что же он думает?

Пар, вырываясь изо рта, присоединялся к облаку, делая его на вид еще плотнее…

— Он считает, это — Божье Провидение. Миру грозит опасность и Господь, в мудрости своей, послал того, кто может всё исправить.

— Я думал, что старик материалист… Он же математик!

— Одно другому не мешает. — Рашид пожал плечами и развернулся вниз по склону. Все могут творить чудеса. Нужно только захотеть. — пригнувшись, он сильно толкнулся палками и исчез.

Я остался один. Неуверенно потоптался, пробуя лыжами снег. Вспомнил, как нашел Лёшку в стылой, ледяной каше канала, под театром…

— А, черт с вами! — туман глушил звуки, как пуховое одеяло. — Где наша не пропадала!

И ухнул в облако, как тот самый ёжик. Елки по бокам трассы выпрыгивали, как гигантские декорации, всё остальное тонуло в молоке. Свист ветра и скрип лыж по снегу — вот и все звуки. Казалось, что я стою на месте, а навстречу с бешеной скоростью несется мир…

Вряд ли причиной тому моё мастерство, но я и вправду не убился. Лихо затормозил рядом с Рашидом, пустив из-под лыж красивый веер снежной крупы, тот только улыбнулся. Я постарался припомнить, когда в последний раз видел, как Рашид улыбается, и не смог.

Здесь, внизу, тумана как не бывало.

— Что вы замышляете? — с места в карьер спросил я, он пожал плечами, но не удивился.

— Я — ничего. Как правило, я реагирую на замыслы других. Работаю с последствиями.

— Ну, значит, не лично вы, а вы — вообще. Ваша шарашка. Все эти гости… Развели шпионский детектив.

— А как вы представляете обмен конфиденциальной информацией в мире тотальной слежки? Только вот так, по старинке. Александр-ага и Кусуноги-сан помогли наладить.

— Значит, всё-таки замышляете! Что? И, позвольте узнать, каким боком здесь я?

— В каком это смысле? — он просто хотел, чтобы я сам сказал.

— В таком. Вы все — суперы. Сверхчеловеки, чудесники… А я? Обычный вояка, ать-два, равнение направо… Зачем я вам?

Отстегнув лыжи, мы протопали к ближайшим елкам и присели на нагретые солнцем валуны. Я достал сигареты.

— Вы нам не доверяете, правда? — Рашид снял очки и подставил лицо свету. — Вы не такой как мы, вы нас плохо понимаете, не знаете, чего ожидать, и поэтому чувствуете себя неуверенно.

Поморщившись, я почесал затылок. Конечно он прав: как можно чувствовать себя уверенно рядом с обезьяной, которая вертит в руках гранату, не подозревая, что это такое?

— Мое недоверие не отвечает на вопрос: что я здесь делаю?

— Прячетесь. Как и все мы… Мы же погибли, помните?

— Ох, как с вами сложно-то! — вскочив от избытка чувств, я неуклюже прошелся взад-вперед в лыжных ботинках. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. И всё равно кокетничаете.

— На самом деле я ответил, просто вы не слушали. — Рашид удобно привалился к мшистому камню и вытянул ноги. — Чудесники слишком надеются на свои таланты. Зачастую не могут адекватно оценить обстоятельства, слишком сильно реагируют… Привыкли кроить реальность под себя.
Вы — не такой. Вы, господин Воронцов, вынуждены полагаться только на себя. На свои умения, чутье, реакцию… Знаете, что Алексей сказал о той бомбе? «Я бы „щелкал“, пока она не взорвалась, если б не Илюха». Вы нужны, чтобы мы не заигрались.

— Мне сложно представить ситуацию, в которой заиграетесь вы, Рашид.

— Я? — лицо его оставалось спокойным.

Я кивнул, но спохватился.

— Да, вы. Почему вы влезли во все это?

Казалось, он не услышал. Не дрогнул ни один мускул, ни единого чувства не отразилось на лице. Я ждал.

— В детстве я частенько падал — вдруг сказал он. — Но меня поднимали. Сильные, теплые руки помогали встать, утирали слезы, а добрый голос — мамин или папин, утешал… По сути, весь мой мир состоял из прикосновений и голосов. И вот… однажды я остался один. Проснулся, вокруг — никого. Зову, кричу — никто не отзывается. Я долго плакал, потому что очень испугался. Испугался, что остался совсем один. Родители исчезли, и отныне я буду пребывать в пустоте, пугающей и безмолвной. Потом, конечно же, пришел отец, успокоил…

Он говорил, бездумно ломая на мелкие щепочки подобранную еловую ветку.

— Но это чувство одиночества и беспомощности я запомнил на всю жизнь. Раз за разом мне снится… Знаете, Илья, слепцы тоже видят сны. Возможно, не такие, как обычные люди, но видят…
В том сне я раз за разом остаюсь один не в комнате, а на всей планете. Бреду на ощупь по улице, стучусь в дома, зову… И сначала я надеюсь, что это чья-то шутка, что все попрятались специально… Но потом понимаю, что вокруг никого не осталось. В домах выбиты стекла, земля завалена обломками — некому предупредить об опасности, и я спотыкаюсь, падаю… И еще: полная тишина. Ни голосов, ни уличного шума, ни шелеста ветвей или пения птиц… Ни-че-го. Этот сон мне снится довольно часто.
Я научился в известной степени предвидеть будущее, я больше не боюсь споткнуться о невидимое препятствие и упасть. Но ощущение пустой Земли не исчезло. Понимаете?

— Думаете, ваш сон — это пророчество? — я старался подбирать слова очень осторожно.

— Я в этом убежден. — он повернул голову. Казалось, его глаза, не прикрытые очками, смотрят сквозь меня.

— И что? Ядерная война? Экологическая катастрофа?

— Не знаю. — Рашид надел очки, поднялся, нащупал лыжные палки… — Просто боюсь этого до жути. И пытаюсь не допустить, по мере сил. Потому что, повзрослев, понял одну штуку: меня там тоже нет, в этом пустом мире. Никого нет.

Поверил ли я? Наверное, да. Все мы живем, как на вулкане. И каждый решает для себя: есть ему до этого дело, или нет…

Мы не спеша топали к нашему коттеджу, лавируя среди отдыхающих. Здесь можно было не слишком осторожничать: много народу, все в ярких куртках, в очках, в шапках.

Внизу, у стилизованного под теремок ресторана — веселье. Музыка, вкусный, ароматный дым шашлыков… В Москве тоже были шашлыки. Но Рашид только рассмеялся, когда я об этом сказал.

— Что такое саксаул, знаете? Он дает такие горячие угли, и этот вот замечательный аромат… Ну, и мясо, конечно: молодой барашек… Специи: райхон, кинза… — я непроизвольно сглотнул. — Хотите, научу? Вот, сейчас вернемся, и попрошу привезти барашка.

— Что, живого?

Разумеется. Вы когда-нибудь пробовали парного барашка?

ГЛАВА 46

АЛЕКС МЕРФИ

Ассоль. Всё остальное стало фоном, задником сцены, далеким и туманным. Самолет, прыжок с парашютом — как во сне… Только колючее, едва сдерживаемое нетерпение: когда я наконец её увижу?

Лицо с резкими, еще больше заострившимися, скулами. Зеленые глаза будто прожигают насквозь. Губы тонкие, обветренные, шепчут что-то беззвучно… Кожа такая белая, что видны синие жилки.

Когда я её обнял, уткнулся лицом в макушку, вдохнул родной запах… Наверное, в этот миг я понял, ради чего живу.

Будущее… Никогда не задумывался над этим раньше. Зачем? Что меня там ждет? Но рядом с Ассолью захотелось… Захотелось что-то изменить, черт побери! Как бы это не звучало высокопарно, захотелось сделать мир лучше.

Старик прав: только те, у кого есть прошлое, думают о будущем. Оглядываясь назад, стараются понять: что мы сделали не так? Как всё исправить? Каким будет завтрашний день?

— Я люблю тебя. — небо за окном черное, как зрачок, и в нем отражаются звезды. — Я люблю тебя так сильно, что пойду на всё. Лишь бы больше не бояться. Не бояться потерять. Тебя…

— Я больше не потеряюсь. — она улыбается и целует меня в уголок губ. — Никогда больше ты не останешься один. Только… Научись верить, ладно? Научись мне верить.

Ассоль была как язык пламени. Как комета, ворвавшаяся в мой пустой космос. Как вспышка сверхновой. Ядро, пробившее крепостную стену. Электрический шторм… Но это совершенно новое, непривычное для меня мироощущение не отменило прошлого: горечи, бессилия, сжимающей горло, как удавка, ярости.

Я не переставая думал о Траске. Видел, как он, посмеиваясь, отдает приказ убить мою мать… Оставляет бомбу… Ненасытный паук, выискивающий всё новых и новых беспомощных мух.

Почему? Почему он — такой? Одним движением мизинца разрушил всю мою жизнь. И не только мою — тысяч других людей.

Я старался понять. Влезть в чужую шкуру… Ну ладно: хочется иметь кучу денег, и ты прилагаешь неимоверные усилия для того, чтобы стать богачом. Прекрасно. Даже похвально — по современным понятиям… Денег становится всё больше, их уже столько, что ни за что не потратить ни тебе, ни твоим детям и внукам, если они у тебя будут… Зачем?

Власть? Да, наверное. Чувствовать превосходство, управлять людьми, как марионетками, вершить историю. Не ты первый, не ты последний. Но… как говорил Маккиавелли, власть развращает. Раздвигает границы, позволяет думать, что общечеловеческие законы — не для тебя. Что тебе — именно тебе! Можно всё…

Я тоже так думал… лет в двенадцать. «Я — не такой как все. Мне дается больше, мне всегда везет, значит я лучше других!» А потом развелись родители. И сначала я считал, что это нормально: у всех разводятся родители. Но потом… Я ведь их любил, обоих. И очень хотел, чтобы у нас была настоящая семья. Как в кино: красивый дом, веселый лохматый пес, белый штакетник с изумрудной лужайкой… Но они всё равно развелись, как бы я не хотел это изменить.

Возможно, это меня отрезвило. Заставило подумать не только о себе. Чувствуя страдание мамы, злое бессилие отца, я понял, что не всё зависит от моих прихотей… Они правда хотели быть вместе. Но я не смог им помочь.

Обожгло догадкой: Ассоль! Ведь она, несмотря на свою подготовку, не чудесник… А если нас с нею ожидает то же, что и моих родителей? Возможно, пока нас двое, это будет не так существенно. Но… Ведь когда-нибудь у нас родится он… Наш сын. Или дочь. Возможно, девочка — это даже лучше. Она будет похожа на маму, такие же рыжие кудряшки… Но вдруг она, эта рыжая девочка, унаследует мои таланты? И не окажется ли тогда, что мы с дочкой — вместе, а Ассоль — отдельно? Как случилось в моей семье…

Увидев выходящих из-за синих, упирающихся верхушками в небо, елей Илюху с Рашидом, я приободрился. Вот кто мне нужен, чтобы чувствовать землю под ногами! Что бы сказал Воронцов, узнай он о моих душевных терзаниях? Первое: проблемы надо решать по мере их поступления. Второе: не нужно разводить лишних сущностей.

Когда Лилия, женщина, красивей которой я никогда не видел, просто и безыскусно призналась, что любит его, обормота, он что? Даже в лице не переменился. Нервы — как канаты. И это при том, что она нам обоим жизнь спасла… Всё хочу спросить: кто она ему? По правде, по настоящему?

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, КАЗАХСТАН.

На дороге, зажатой меж осевших сугробов, подтекающих талыми слезами там, куда било солнце, показался всадник. Не шутил Рашид, черт его дери…

В гостиной у нас картина висит: стылая заснеженная степь с сухими метелками ковыля, в отдалении — юрта, небо над ней, как опрокинутая сиреневая чаша, а впереди — всадник. Лисий малахай, глубоко посаженные зоркие глаза, вислые седые усы и такая поза… Будто он уже родился верхом. Аксакал.

Сейчас я видел ту же картину, только наяву. Небольшое дополнение: через седло аксакала перекинут баран.

Пошел звать кого-нибудь из наших…

Встречать выбежал Кидальчик, в цигейковой жилетке и смешной полосатой беретке, прикрывающей лысину. Подскочил к стремени, и, как только гость спешился, прижал его к сердцу. Отодвинул на вытянутых руках, посмотрел в лицо, и снова обнял. Были они очень похожи: поджарые, крепкие стариканы…

— Познакомьтесь, Илюша! Это Алибек, мой старинный друг. Не одну войну вместе прошли… Алибек — чабан, Илюша. Живет высоко в горах. Правда, здорово?… Али! Это Илья, сын Ворона. Представляешь? Такой большой мальчик…

У него даже голос дрогнул от умиления. Я покраснел. «Мальчиком» меня давно уже никто не считал. Подошел, пожал коричневую, мозолистую руку.

— Здравствуйте. Значит, и вы тоже…

— Что? — глаза у него были вовсе не глубоко посаженные и настороженные, а веселые и яркие. Серые.

— Из ветеранов. — нашелся я. Чуть не сказал «шарашки», но это было бы невежливо. — И папу, значит…

— И папу, и Константин-бека… Царство ему небесное. — он на мгновение опустил глаза. — А сам-то будет? — это уже Кацману.

— Ждем… — ответил тот, почему-то покосившись на меня.

Аксакал одним могучим движением снял барана с седла, аккуратно опустил в снег.

— Куда я могу отвести Карлыгаш? — он похлопал лошадь по лоснящейся шее.

— Пойдем! Я тебя провожу… — Кацман взял у гостя уздечку, а Алибек, в свою очередь, взвалил на плечо барана.

Старики удалились куда-то за дом.

Какой-то тайный орден вытанцовывается. Союз тех самых ветеранов… Как там отец говаривал? Скучно на пенсии. Ну-ну…
Дядя Костя, Воронцов-старший, или, как назвал его старик, Ворон… Дед Кидальчик с дедом Али… И не стоит забывать нашего повара. По-русски он говорил свободно, с Кидальчиком был на короткой ноге — вернее, это старик с ним был, а Сякэн-сан со всеми держался подчеркнуто ровно. Хотя… Может, это я в японской культуре ни в зуб ногой, а он рубаха-парень и балагур… Да и те прохожие старички, что приносили время от времени посылки и оставались — когда попить чаю, а когда и… Что? Даже не знаю.

Пока на заднем дворе творилось действо по превращению барашка в шашлык, я не отсвечивал. Сидел себе мирно, телик смотрел. Точнее, пялился в экран для виду, а сам размышлял, о всяком. И вот…

— Тук-тук, пускают погреться?

Шаляпинский такой бас. Или — как у деда Мороза…

— Заходите, коль не шутите! — я распахнул дверь. Даже в голову почему-то не пришло, что это может быть кто-то чужой.

Сначала я ничего не увидел — стемнело уже. Только белки глаз и белые же, в широкой улыбке, зубы. Затем он вышел на свет… Да уж, дед, так дед! Скорее всего, кубинец. Седой, как лунь. Лицо… породистое такое лицо, мощное…

— Доктор Дабуламанжи Адьеми. — мы церемонно раскланялись. — А где все?

— А за домом. Барашка режут… — я просто обалдел, поэтому и выдал первое, что в голову пришло.

— Барашек — это замечательно! Значит, Али здесь. Правильно?

— Истинно так… — не знаю, чего это меня вдруг потянуло на высокий штиль, но во-первых: он представился доктором. И потом… По-русски, кажется, этот черный доктор говорил лучше, чем я… Интеллигентно очень. — Соблаговолите проследовать, или здесь обождете?

Он не успел ответить. Со второго этажа ссыпались, как двое подростков, держась за руки, Лёшка и Ассоль. Новый гость улыбнулся еще шире и с восторгом уставился на пару…

— Лёха! — позвал я. — Тут у нас гости. Доктор Дабуламанжи Адьеми. — в учебке нас и не такое заставляли выговаривать. — Док! Это мой друг, Алекс Мерфи, и Ассоль. Она…

— Позвольте! — гость шагнул навстречу Лёшке. Тот сразу закрылся. — Вы и есть тот самый Алекс? Премного наслышан!

Он внимательно, как заморскую диковину, рассмотрел парня со всех сторон, покивал чему-то, а затем повернулся к девочке. Взял её за руку, но не как обычно здороваются. На одну свою черную, широкую, как лопата, ладонь положил её бледную лапку, а другой накрыл. И зажмурился. Постоял так пару секунд, и промолвил, не открывая глаз:

— Молодец Рашидик. Очень необычно, очень… — поцеловал девочку в щечку, согнувшись чуть не вдвое, и отпустил. Повернулся ко мне. — А теперь — соблаговолите к барашку!

Я молча указал направление. Идя следом, вспомнил, что сам-то так и не представился…

— Как поживает ваш уважаемый батюшка? — с участливым выражением лица спросил кубинец, повернувшись ко мне. Я онемел. Все. Буквально все знают моего уважаемого батюшку. Кроме меня, как выясняется.

— Э-э-э…

— Не удивляйтесь, Илья. Просто я вас помню еще во-о-от таким! — показывает ладонью где-то на уровне колена. — Имел честь познакомиться с четой Воронцовых, в бытность их на Кубе, по обмену. Тогда все хотели заполучить советских студентов. За них давали паек: кофе, рис, бананы, иногда — курицу… Неслыханная роскошь! Наш команданте, когда речь заходила о русских, бывал чрезвычайно щедр…

Мангал — исполинское сооружение на ржавых металлических ногах, воткнутых прямо в снег, жарко пылал, распространяя «тот самый» вкусный аромат саксаула. У забора, на веревке, висела шкура, с которой капало в снег. Там суетились сороки. Они ссорились, как базарные торговки, склевывая красные капли.

Рядом с мангалом дымил пузатый самовар. Такой, знаете, на углях. Его еще сапогом раздувают. Рашид возился у стола, где были разложены розовое, с белоснежными прожилками, мясо, помидоры, лук, пук яркой зелени…

Я огляделся. Старички нового члена тайного общества приняли на ура. Заобнимали, захлопали по спине, называя почему-то Ананси… Теперь они все толпились вокруг самовара, потирали руки и сизые носы, смеялись, обмениваясь шутками, такими древними, что никто, кроме них, этих шуток не понимал, отхлебывали крепкий чай из стаканов в серебряных подстаканниках — тоже древность и раритет, где их только взяли…

Я вспомнил других стариков: с согбенными спинами, тусклыми младенческими глазами, безвольными серыми ртами, дрожащими руками и плохо выбритыми подбородками… Видя их, я всякий раз со страхом думал: а ведь и отец когда-нибудь может стать таким. Да что далеко ходить — я и сам… Но старость всё-таки бывает разная.

Невольно улыбнулся: каждый из наших старичков годится в отцы моему папе, или дяде Косте, например… А мы с Рашидом тянем на внуков. «И эти люди собираются изменить историю?» — пришла в голову мысль, но, как ни странно, она успокоила: эти — могут. Более того, они уже неоднократно спасали мир…

Кидальчик что-то рассказывал: размахивал руками, подскакивал, как задиристый петух, сверкал глазами из-под воображаемой шляпы с перьями… Док Ананси соответствовал: вскрикивал в нужных местах, бил себя ладонями по бедрам. Его густой, наваристый смех гулко разносился меж елей. Дед Али и дед Сякэн только флегматично улыбались. Одинаково щурили узкие глаза, от которых расходились одинаковые лучики морщин. Только у Алибека лицо было обветренное, узкое, как кинжал, а у Кусуноги — круглое, с плотными, как пышки, щеками… Дородный подбородок, мощный загривок сумоиста…

Меня легонько толкнули в спину: Лёшка. Видно, робеет в обществе старичков. Он только к Кацману относится доверчиво, как к родному дедушке. Ассоль отошла к Рашиду. О чем-то с ним заговорила, почти не слышно. Я достал сигареты, протянул пачку Лёшке. Закурили.

— Даже не верится, что эти люди творят современную историю. — тихо сказал Алекс.

— И я вот об том же самом думал. Считаешь, получится?

— Кидальчик пусть считает, у него способности.

Я внимательно посмотрел Лёшке в лицо.

— Что-то ты опять хандришь, брат-боец. Завязывай. Для здоровья вредно.

— Я вот тут всё думаю… Как он может таким уродом быть? Неужели совсем никого не жалко? Самолеты, бомбы, поезда под откос… — я только через секунду сообразил, что это он про Траска.

— А он нас за людей не считает. Мы для него — средство. И вообще… Он не один такой. Всякая шваль на свете водится, что ж теперь, мировой джихад объявить?

— А почему нет-то? — он встрепенулся. — Кто-то же должен, а? Если все будут сидеть и молчать, что тогда?

— Ну, ты прям революционер… «Весь мир насилья мы разрушим…» Только не забывай: когда убиваешь, даже очень плохого человека, сам становишься убийцей. А это ничем не лучше.

— Я готов. — скулы у него побелели. — Я готов стать кем угодно, чертом, дьяволом во плоти, только бы остановить это безумие. Понимаешь, я вдруг понял, что не хочу, не могу жить в таком мире.

— В каком это — таком?

— Где любой человек, просто так, по чьей-то прихоти, или даже без оной, может умереть.

— «Человек смертен. Более того, смертен внезапно…» — процитировал я по памяти. — он только дернул плечом. — Люди — хищники. Об этом не принято говорить, но нам чертовски нравится воевать. Ты в детстве играл в войнушку? Бегал с автоматом, со шпагой? Мы с пацанами обожали кино про войну… Я потом уже понял: вся жизнь — большое вранье. Весь этот гуманизм, толерантность…
Хотим выглядеть добренькими, а в глубине души жаждем крови. Когда на экране появляются здоровенные парни с квадратными подбородками, в камуфляже, с автоматами наперевес, внутренне мы трепещем от желания быть похожими на них… — я понял, что увлекся… — Я что хочу сказать: война — старинное и благородное занятие для мужчин, а теперь и женщин всего мира…

— Есть войны, а есть — войны. — Лёшка говорил глухо, в сторону. — Территории, ресурсы, добро… — это всегда было. Другое дело, когда нас стравливают, как пауков в банке. Я так не могу. Я не хочу, чтобы меня стравливали.
Я, конечно, пошел в армию и отслужил, сколько положено, но лично мне — не понравилось. Та же травля пауков. Хотел отказаться от всего этого, зажить мирной жизнью… Но меня продолжают травить! — я боялся дышать. Первый раз Лёшка так открылся. Может, получится его понять… — Теперь у меня есть вы: друзья, девушка… Вторая семья, можно сказать! И каждую секунду, каждый миг я боюсь, что вас у меня отнимут. Просто потому, что где-то, кому-то, — не понравится, что я счастлив…

Я молча курил и думал. Изменился брат Лёшка… А я? Какое будущее у меня? Мотаться по горячим точкам, пока не убьют? То, что я больше не вернусь к канцелярской работе, будь она хоть трижды важна для государства, общества, отца… — это однозначно. Не мое. Может… Взять Лильку, уехать на Байкал, лесным обходчиком, детишек нарожать…

А потом на нас рухнет самолет.

Стало муторно от того, что моя любимая женщина, например, давно всё поняла. Бросила дом, ребенка, и стала помогать старичкам разгребать мусорную кучу, что у нас планетой зовется. И Михалыч давно всё понял… Выбрал сторону, и стал пахать. У него проснулись способности к компьютерному делу, и теперь мой старый боевой товарищ сутками сидит с Максом в подвале. «Пасет эфир».

А я до сих пор встаю в позу. Жду, когда мне поклонятся в ножки, убедят, что наше дело — непременно правое, а не левое… Вдруг, не дай Бог, честь запятнаю…

— И если ты не хочешь, то я сам… — оказывается, какую-то часть разговора я пропустил.

— Э-э-э… Ты о чем? — он на меня вылупился, как на снулую рыбу.

— Ты что, не слушал? А чего я тебе тут распинаюсь полчаса?

Я быстренько сообразил, о чем могла идти речь…

— Конечно, я с тобой. Вот, шашлычку поедим, и — сразу…

— Илюха! У тебя всё нормально?

— Нет. Но это ничего. Кризис жанра, знаешь ли. Пройдет.

— Она приедет, скоро уже.

Я сначала не понял, о чем это он. Но потом сообразил, что Лёшка прав: всё это время я думал о Лильке. Видел её бледное, узкое лицо — волосы стянуты в тугой пучок на затылке, открывая длинную шею с маленьким шрамиком в ямке ключицы… Сроду не приходило в голову спросить, от чего он. А сейчас вспоминаю и думаю, что такие бывают, например, от колотых ран… Ничего-то я не знаю о своей любимой женщине. Правильно она тогда сказала: чурбан бесчувственный.

ГЛАВА 47

АЛЕКС МЕРФИ, ЧИМБУЛАК.

— Вы плохо кушаете. Не нравится? — он почти правильно выговаривал букву «л», хотя я слышал, что японцы этого не умеют.

— Ну что вы, очень вкусно, спасибо.

— Воспоминания. — Сякэн-сан покивал, прикрыв глаза. — Погружаясь в воспоминания, человек может пойти несколькими путями: скорбеть о несбывшемся, вынашивать планы мести или думать о своих ошибках.

— А как же приятные воспоминания?

— Когда мне было семь лет, на Хиросиму упала бомба. — японец задумчиво смотрел на огонь. — Очень страшно. Все заболели: люди, животные, деревья… Странно: зверей было жальче, чем людей… Мы сами устраиваем катастрофы: из года в год придумываем оружие, способное уничтожить всё живое. А ни животные, ни растения не виноваты, что мы — такие. И они не понимают, за что страдают. — он помолчал. — У меня был котенок. Его звали Фуросики… От облучения у него воспалились глаза. Сначала глаза… Они покрылись белесым налетом, как будто высохли. Затем открылись кровотечения. Просто лопалась кожа, из разрывов сочились кровь и сукровица… А потом я положил его в коробку из-под бэнто, и закопал в саду, среди мертвых криптомерий.
Я совсем не помню отца. Только худую, сутулую фигуру в проеме двери: он ушел на завод, и не вернулся. Многие в те времена уходили — за продовольствием, за лекарствами… и не возвращались. Мать умерла еще раньше, очень болела. Её лица я тоже не помню. А вот котенка помню очень хорошо. Его веселые, яркие глазки, мягкую шерсть. Смешные ужимки…
Потом я остался один.
Дети выживали чаще, чем взрослые. Сбивались в стаи, как бродячие щенки… Мы всё время хотели есть, но где и как находили еду — не помню. Как я жил, как выжил — всё испарилось.
Сначала думал, это Господь, в милости своей, забирает воспоминания, которые могут испугать, искалечить, а взамен оставляет другие. Те, что придают сил…

…Сякэн-сан замолчал, а я вспомнил, что рассказывала мама: когда она была маленькой и училась в школе, еще в Советском Союзе, тоже постоянно ждали атомной бомбы. Постоянно проводили учения: внезапно, посреди урока, раздавался сигнал тревоги, и все должны были тут же бежать в бомбоубежище, надев ватно-марлевые повязки. Я спросил, что это такое: ватно-марлевая повязка… Она рассказала. Мастерили их своими руками, и всегда держали при себе. Зачем? Разве повязка спасет от радиации? Нет, — улыбалась она. — Но так было спокойнее…

У нас, в Америке, тоже все боялись. Строили подземные бункеры, запасались водой, консервами и оружием… Ждали, что вот-вот прилетит советская ракета. Но так и не дождались. К счастью…

…Вдруг Сякэн-сан заговорил вновь:

— Но со временем я понял: дело не в Боге. Я, я сам меняю воспоминания. Это мой талант. Наша память — такая же цепь возможностей, как и мир вокруг нас.

— Вы… Можете заменить одни воспоминания на другие?

— Память — это и есть личность, не так ли? Житейский опыт, образование, внутренний мир… Характер и привычки — всё храниться в памяти.
Я хожу к душевнобольным. Сижу, слушаю… Иногда удается скрыть, спрятать то, что их беспокоит и вытащить на поверхность что-нибудь приятное. Но я редко это делаю.

— Почему?

— Человек, — он говорил черовек, — не перестает быть больным, а как бы «забывает» об этом. И меняется.

Я пожал плечами. Что плохого в изменениях, если они помогают излечиться?

— Личность меняется иногда неузнаваемо, и воспринимает себя — прежнего, как чужого. Это называют шизофренией, раздвоением души…

— Я тут подумал… Вот вы умеете вытащить на поверхность нужные воспоминания. А я? Делаю то же самое, только с реальностью. Создаю копии… И в какой из них мы сейчас живем, неизвестно. Может быть, мир заболел именно из-за таких, как мы?

Сердце колотилось. Никогда раньше я не подходил к своему таланту с такой меркой.

— Знаете, как говорят доктора? Лечить нужно не последствия, а причину. Работая с памятью, мне иногда удается добраться до самых скрытых, глубинных, основополагающих воспоминаний. Но нередко люди так хорошо прячут источник своей болезни, что из памяти он уходит в подсознание. Туда невозможно добраться.

— Думаете, исцелить мир невозможно? А может, мы и есть та самая причина? Может, если не будет нас, мир излечится самостоятельно?

Он как-то неопределенно подвигал подбородком, и ушел, напоследок похлопав меня по плечу…

…Что я делаю не так? Это — основной вопрос, который тревожит меня последние несколько лет. Сякэн-сан сказал: шизофрения. Раздвоение души…

Человек бежит по лесу. Перед его взором мелькают стволы деревьев, кусты и ветки, он научился довольно ловко перепрыгивать через канавы и пни, и уже считает, что неплохо справляется с задачей. Он не видит, что за деревьями — глубокий овраг с сырыми обрывистыми склонами и топким болотом на дне. Думает, что как только удасться выбраться из лесных сумерек, сразу всё станет ясно и хорошо. Но овраг, темный и опасный, ждет своего часа, чтобы проглотить незадачливого бегуна…

Я должен научиться видеть! Если я — человек бегущий по лесу, то должен научиться перепрыгивать овраги.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ЧИМБУЛАК.

… Сосредоточься на колоде. Вытащи тройку треф… Хорошо. Теперь — двойку пик. Ладно, еще раз. Пробуй, Илья.

— Я не фокусник.

— А кто тут говорит о фокусах?

Рашид перетасовал колоду, разложил веером, рубашками вверх. Картами он владел, как профессиональный шулер.

— Я не прошу, чтобы ты за пять минут стал чудесником. Но принципы понимать необходимо. Ты должен знать, как это работает.

— Знать-то я знаю. Умом. Но понять всё равно не могу. Жизнь — это ж не карты.

— Почти никакой разницы. Алекс, например, воспринимает череду вероятностей, как колоду карт, где каждое событие — это одна карта. Обычно он, «щелкая» наугад, вытаскивает нужную карту, то есть, вероятность. Я учу его управлять всей колодой.

— То есть, изменять реальность в мире в целом? Не боитесь, что ничего не останется? Как это там: наступил растяпа на бабочку, и всё полетело к чертям.

— Невозможно. Мелкие события не могут повлиять на… Течение эволюции, например.

— Но на ход истории — могут?

— В определенном смысле.

— Это в каком?

— Ну… Не думаю, что чудесники могут изменить направление развития цивилизации в целом. Это слишком инертная махина. Разве что в мелочах.

— Поясните.

— Ладно… — он снял очки, и, прикрыв глаза, начал их протирать. Для чего слепому протирать очки? — Давний случай: был такой писатель, Фрэнк Херберт…

— Дюна.

— Да, Дюна. По книге собирались снимать полнометражный фильм. Подобрали актеров, нарисовали раскадровки и всё такое… Но картину так и не выпустили — не хватило денег. Критики утверждают, если бы «Дюна» получилась, это бы изменило кинематограф в пользу духовности и сложности философских концепций — чем когда-то и занимались Эйзенштейн, Феллини… Повлияло бы это событие на цивилизацию в целом? Скорее всего, нет.
Более простой пример: на выборах в городской совет победил не Лебединский, — довольно неплохой человек, отвечающий за свои слова, а Злотников — проходимец, мечтающий только об одном: запустить руку в казну. Изменит это ход истории? В отдельно взятом округе — возможно. Для страны в целом, или мира — несущественно.

— Хотите сказать, Траск в одиночку не сможет изменить мир, а значит, не стоит беспокоиться?

— Тут другое дело. Траск для нашего времени — Наполеон. Или Гитлер, если угодно… Мультимиллиардер. Он почти не ограничен в ресурсах. Если его поддержит правящая верхушка…

— Значит, нужно его убить, пока не поздно! — встрял Лёшка, подняв голову от экрана ноутбука.

— Вы прямо экстремист, дорогой мой! — Кацман, присев на край стола, заглядывал ему через плечо. — Взять, и убить. Думаете, так можно?

— Ему, значит, можно… — проворчал Лёшка и снова уткнулся в экран.

Я откинулся на спинку стула и потянулся. Вроде бы ничего не делал, а устал, как собака.

— Знаете, Александр Наумович… Я — человек военный. Умею, уж простите, убивать и привык это делать. Тем не менее, Лёшка не даст соврать, я сам пытался его отговорить. Но после падения Боинга, после бомбы в театре… На ум приходит только одно: убить подлую тварь.

Кацман грустно кивнул, пожевал бледными губами, почесал нос.

— Я могу вас понять, Илюша, очень даже могу… Но поверьте, это — не метод. Пробовали уже, и, смею заметить, не худшие из нас. Но, как говорится, поднявши меч…

— Мне всё равно. — Лёшка захлопнул ноутбук и повернулся к Рашиду. — Вы же сами сказали… Мы же с вами видели… Траск — ключевая фигура! Если его убрать, еще можно будет что-то исправить. Если нет… — он повернулся к Кацману. — Дядя Саша! Бывают же исключения! Ну, из правил. Я голову готов прозакладывать: Траск еще натворит бед.

— Даже если и так. — Кацман пожал плечами. — А что дальше? Кто на очереди? Мир несовершенен и несправедлив — это исторический факт. И всегда находится тот, кто хочет его исправить. Не хочу задеть ничьих чувств, но когда кто-нибудь поднимает флаг «во имя справедливости», первым делом он строит виселицы и разжигает костры! — старик вскочил, и, ссутулившись, заходил вокруг стола. — Никогда так не бывало, чтоб войны начинались и заканчивались одним человеком. Всегда есть кто-то еще. А решать будете вы? — он грозно навис над Лёшкой.

— Я только хочу, чтобы перестали падать самолеты. Чтобы люди спокойно ходили по улицам, спали в своих постелях… — Лёшка упрямо гнул свое, и я видел: никакие слова старика его сейчас не убедят. — Понимаете? Я знаю! Всё рухнет, если его не убить! — он тоже встал, и подошел к Кидальчику вплотную. Заглянул в глаза… — Можете потом меня запереть. Посадить в одиночку, или пристрелить, на худой конец. Но я должен.

— Ох, как ты заговорил! — Кацман всплеснул руками и отвернулся от напряженного Лёшкиного взгляда. — Мало того, что сам готов стать убийцей, но еще и нас…

— Можно мне сказать?

Я вздрогнул от неожиданности, и оглянулся. Макс прятался за своим экраном в самом темном углу, и я его не заметил…

ГЛАВА 48

…Каждое утро, после бодрящей пробежки и завтрака, Рашид приглашал нас с Лёшкой на занятия: мы спускались в подвал и там, за карточным и бильярдным столами, «упражнялись». Вернее, тренировался Лёха, а я — так… Наблюдал, в общем. Как он работает с картами, раскладывая сложнейшие пасьянсы из одной, двух, трех колод. Как он управляет движением тяжелых шаров из слоновой кости, подбрасывает свои любимые кубики… Совершенно случайно, например, выяснилось, почему Лёшка не смог отключить ту бомбу в театре…

Умаявшись возиться с колодой, парень разложил тот же пасьянс на компьютере и попытался «щелкнуть». Вытащить нужную комбинацию… Ничего не вышло. Этим заинтересовался Рашид. Включил программу игры в шахматы — ничего. Простейший тетрис — не сработало. Лёшка не мог тасовать вероятности, если их определял компьютер!

Обычно в подвале, кроме нас с Лёшкой и Рашида никого не было. Иногда приходила Ассоль, да Макс в своем углу сидел тихонько, за негромко потрескивающими приборами… Сегодня всё изменилось. По узкой лестнице с торжественным видом спустились дед Алибек и Сякэн-сан, Кацман пришел еще раньше, не хватало только Михалыча и девчонки.

Макс вышел на середину, к бильярдному столу, все остальные расселись кто где. Алекс закрыл ноутбук. Рашид кивнул Максиму и тот, откашлявшись, начал:

— У меня тут архив… — показал толстую пачку бумаг. — К сожалению, кое-кто не смог до нас добраться, и мы не знаем, почему… Так что архив не полный. Но, тем не менее, благодаря Союзу Ветеранов удалось создать базу данных, и проследить, как менялась обстановка в мире последние десять лет. Так вот… — хакер поправил очки. Взглянул на Рашида, тот снова одобрительно кивнул. — Стало больше терактов по всему миру: Афганистан, Пакистан, Египет, Марокко, Тайланд, Кения, Иран… Америка, Россия, Болгария, Беларусь, Франция, Израиль… Даже Норвегия! Это привело к усилению мер безопасности. Спутники слежения, камеры наблюдения, компьютерные базы данных…
Кому это нужно? Конечно же, правительствам. Различным политическим силам. Корпорациям — они тоже заинтересованы в получении исчерпывающих сведений о населении. Маркетинговые планы, управление спросом — все зависят от информации…
Интересно: люди, больше всех кричащие об ущемлении своих свобод со стороны правительств, совершенно добровольно делятся личной жизнью на страничках социальных сетей.
Но никому не приходит в голову, что современные социальные сети — вид негласного контроля: пользователи добровольно раскрывают самые интимные подробности: где живут, с кем спят, когда бывают дома, что покупают, с кем общаются… Абсолютно всё. А сэлфи? Вообразите: человек всё время выкладывает в сеть снимки себя, любимого, где бы не находился. В кровати, в туалете, на работе, на отдыхе… Пьяным и трезвым, больным и здоровым… Больше не нужны сыщики и шпионы! Снимки дают информацию программам по распознаванию лиц и любого человека можно легко отыскать по его страницам в соцсетях и за считанные секунды установить его местоположение…
А текстовые сообщения? Вы знаете, что текст нынче заменил телефонные беседы? Мессенджеры, эсэмэски… Вспомните, как хлопотно было поставить прослушку на старые аналоговые телефоны. Сейчас вся переписка сохраняется в «облаке» — открывай себе, и читай…
Около десяти лет назад Траск зарегистрировал первую компанию, и именно она получила крупный контракт на создание систем видеонаблюдения от правительства Америки. Сейчас можно утверждать, что основные патенты в области создания баз данных, программ распознавания и слежки принадлежат Джону Траску. Это он когда-то придумал первую социальную сеть, с помощью которой люди могли искать старых знакомых, сослуживцев, одноклассников…
Траск — самый лучший специалист в мире по контролю социумов. Всё идет к тому, что скоро он будет управлять жизнью каждого человека на планете. Он собирается стать диктатором.

Воцарилась тишина. Каждый обдумывал то, что рассказал Максим. По крайней мере, я обдумывал. Стать диктатором… Легко сказать! Будто бы люди так вот за здорово живешь откажутся от своих гражданских свобод, привычных систем управления…

— Подожди! — я махнул рукой, привлекая внимание хакера. — Макс, ты начал с терактов и техногенных катастроф. Это тоже он?

— Легко проследить связи. Заказчики, исполнители, пути передачи денег… Все нити ведут к структурам, которые он так или иначе контролирует. Я тут соорудил модель… Можно увидеть, как всё работает. Где-то использовали политических экстремистов, где-то религиозных фанатиков — как в Сирии, например. Циркулируют огромные суммы денег… Структура собственности настолько запутана, что пришлось написать отдельную программу… Но я его выследил. Построил модель взаимоотношений юридических лиц и оказалось, за всем этим — он. Джон, или, как записано в метрике, Элайджа Траск. Оружейные заводы, электроника, ракетные двигатели…

— Сведем это вот к чему: Траск уже владеет большей частью мира. — жестом прервал Макса Рашид. — Еще несколько лет назад можно было сказать, что крупнейшие отрасли промышленности на Земле рассредоточены по разным собственникам. Сейчас почти всё принадлежит одному человеку.

— Ну вот! — Кацман тоже поднялся, и тоже вышел в центр комнаты, кивком благодаря Макса. Тот пожал плечами, и отправился в свой темный угол. — Ну вот! Разве вы не видите? Это выход! — он развел руки, будто хотел обнять всех присутствующих. — Нужно лишить его преимуществ! Обесценить заслуги, дискредитировать репутацию… Это же легко! Привлечь нужных людей, они напишут в газеты. Ему никто не будет верить! Вспомните Гитлера… Массовый психоз — это очень страшно, я согласен, но…

— Кидальчик! — подал голос дед Алибек. — Ребята правы. Старые методы не сработают, они слишком медленные. Мои внуки, а их у меня двенадцать душ, сутками сидят в интернете. Они плохо помнят, кто такой Гитлер, но зато отлично знают, что этот самый Траск обещал каждому ребенку в мире подарить собственный «планшет». Каждому! Нужно только написать письмо: «Дорогой дядя Джон. Меня зовут так-то, я живу там-то. Имена родителей, братья, сестры…» — целая анкета. Мне показывал Алмазик, младшенький… Есть ли родственники за границей, кто кем работает… Как в старые, добрые времена. А ведь мы, когда были маленькие, тоже писали письма. Дедушке Ленину, помнишь?

— Ну да, ну да… — Кидальчик, кажется, утерял нить беседы. — Так я же не договорил… У нас ведь есть Алёша! Помните наш небольшой опыт в Москве? Весьма удачно ведь удалось сорвать переговоры!

— Удачно? — Лёшка буквально взорвался. — Сколько народу перемерло, а вы считаете, всё прошло удачно? Где логика, дядя Саша?

— Не смейте, юноша, обвинять меня в черствости! Я вовсе не это имел в виду! Я говорю, что ты, с твоим талантом, мог бы помешать…

— Да не могу я! — Алекс заметался, как дикий зверь. — Вы же помните, что бывает, когда я включаюсь на полную! Я предлагаю простой план: убить одного человека. Всего одного! А дальше… Ну, вы же сами хвастались: Союз Ветеранов и всё такое… Неужели нельзя будет всё наладить, когда главной проблемы не станет?

— Молодой человек, убийство нельзя называть «проблемой». Поймите меня правильно, я — не пацифист. Жизнь как-то не располагала… Но я не хочу, чтобы вы повторяли мои ошибки. Там, где убийство — никогда не бывает ничего хорошего…

Всё это болтовня. Прости, Кидальчик, но это правда…

ГЛАВА 49

На пороге стоял отец. Я даже не удивился: всё время ожидал чего-то подобного. Эти их вечные секреты… Как дети малые, честное слово.

За его спиной угадывалась знакомая фигура. Лилька, черт меня дери! Вот, значит, куда пропал Михалыч, за отцом ездил!

Как только я увидел Лильку, сразу понял, что в эту минуту мне глубоко наплевать на все мировые кризисы вместе взятые. Я должен с ней поговорить, прямо сейчас. Пусть разбираются без меня… Итак ясно: старички еще долго будут мурыжить тему этичности и моральности убийства, в конце концов решат повременить и посмотреть, что будет, Лёшка взбесится и выкинет очередной фортель. И я даже знаю, какой…

Наскоро обняв отца, я взял Лильку за руку и потащил наверх. Подальше отсюда, от этой их вязкой безысходности и затхлых подвальных сумерек.

…Наконец-то к нам в горы пришла весна. Пахнет землей и подснежниками, солнце шпарит как сумасшедшее, в густых еловых ветках возбужденно галдят воробьи, а с крыши, по жестяному водостоку, хлещет талая вода.

Пока идем, взявшись за руки, подальше от дома, моя бывшая любовница деликатно молчит. Что я ей скажу? Что могу предложить? «Донна Роза! Я старый солдат, и не знаю слов любви…»

С другой стороны, она и сама прекрасно понимает: кто я и что. И она любит меня. Святые угодники, эта женщина сказала, что любит меня! А я? Промолчал, сделав морду кирпичом… И с тех самых пор никак не успокоюсь. Вот, сейчас, соберусь с духом, и… Обняв, я стал её целовать. Аж дух захватило! Как же я соскучился… По её волосам, по бледным, прохладным щекам, мягким, чуть соленым губам и этому родному, горьковатому запаху гвоздики…

— Ты знаешь, Лиль…

Прижавшись к моей груди, она подняла лицо.

— Не надо ничего говорить, Илюша. — у нее был такой голос, такой взгляд…

— Почему?

Вдруг ставший зябким ветер бросил ей на глаза пепельную прядь. Я протянул руку, хотел отвести, но она отстранилась.

— Не ко времени.

Отвернулась. Чтобы скрыть слезы?

— Не понял. Ты же сама…

— Это была минутная слабость. Ты чуть не погиб, и я не справилась. Прости.

Вот когда мы с Лешкой прыгнули в ледяную воду, в одежде, в ботинках, и нас сразу потащило на дно… Даже тогда я чувствовал себя лучше, чем сейчас.

Лицо онемело. Я даже глазами двигать не мог. Только дышать, короткими, скупыми вдохами. Один, два, три, четыре…

— Значит, ты всё наврала? — голос осип, я боялся дать петуха.

— Да. — даже не оглянулась.

Я повернулся, и пошел. Подошвы ботинок чавкали в раскисшем снегу, в ушах свистел ледяной ветер.

— Илюша…

Я не стал отзываться. Поздно, милая дамочка… Следила, значит. Выполняла задание. А я, дурак…

Скрывшись за поворотом, остановился. В голове пустота, как после нокаута… Наклонился, уперев руки в колени. В груди нарастает душный ком, глаза жжет огнем. Подхватил горсть жесткого, как песок, снега, утер лицо, глубоко вздохнул… Сейчас. Сейчас всё пройдет. Где-то в кармане сигареты… Вот! Теперь нормально.

* * *

— Имей в виду, Илья: никому, ничего…

— Да понял я, понял. «Перед прочтением сжечь»…

— Доверить устройство стратегического значения иностранному гражданину — это трибунал. На старости лет…

— Поздно, по-моему, переживать.

Кроме прочего, отец привез нам с Лёшкой новые документы — теперь мы снова полноценные граждане. Я еще удивлялся: они с Лилькой прилетели, как нормальные люди, а нам пришлось чуть ли не наизнанку вывернуться, чтобы ускользнуть из Москвы незамеченными… Оказалось, у папы было «устройство». Точнее, «устройство радиоэлектронной борьбы». В просторечии — «Сверчок». Каково?

…сидели на лавочке за домом. Сугробы почти стаяли, от земли шел пар. Отец кутался в клетчатый плед, и сейчас вовсе не походил на бравого генерала.

— Мне не нравится такая жизнь. Слишком запутанно. — он сердито смотрел на чирикающих у кормушки с зерном воробьев, будто они и были виноваты во всех наших бедах. — Опять заговорили о коррупции, «оборотнях» в погонах… Твоего Кузнецова посадили. В связи с тем незапланированным запуском…

— Дак он вроде ни при чем…

— Разберемся. Кто при чем, а кто нет…

— Сам-то как, держишься?

Отец пожал плечами.

— Перевели безопасность на допотопный режим. Компьютерная система ненадежна — на данный момент, так что мы опять по старинке. Архивы, бумаги, личные донесения… Как до наших дошло, что любого можно запереть, например, в автомобиле, все в штаны наложили.

— На старых можно ездить…

— Так и делаем. Выгнали из гаражей «Волги» да «Зисы»… Иномаркам теперь долго доверия не будет.

Отец вздохнул. Поводил кончиком прутика по земле.

— Ты за ним пригляди, за парнишкой-то. Знаю! Не нянька… А кому сейчас легко?

— Вся эта история… Вы ж его мне специально подсунули, да? По большому счету, и в контору устроили из-за него, из-за Лёшки. Чтобы я с ним познакомился. Зачем?

Отец хмыкнул.

— Всегда сообразительный был… Молодец.

— Дак несложно два и два сложить! Лёшка в Москве когда объявился? Когда я из армии уволился, — по твоему, между прочим, настоянию…

— Не по моему, а по ранению. Рукой-то хоть шевелить можешь?

— Обхожусь. А эти дяди Костины дела… Я спрашиваю, зачем? Почему я?

— Ну а кто ж еще, сынок? — он неторопливо поднялся, запахнул, как императорскую мантию, шерстяной плед, и пошел к Кидальчику — тот как раз сошел с крыльца и с молодецким видом оглядывал окрестности.

Ну да, всё правильно. Чужих к их делам не очень-то подпустишь… Внезапно я прозрел: уроки самбо, бокс, шахматы… Затем — Академия, служба… Неужели вся моя жизнь, чуть ли не с самого рождения, предопределена?

А ведь мама была против всего этого «солдафонства». Хотела, чтобы я на скрипку пошел. Так расстроилась, когда я в АФСБ документы подал… Уверяла, что одного генерала на семью вполне достаточно.

Потом они разошлись. Это пока я в Африке был… Мать рассчитывала, что я останусь в Москве, найду какое-нибудь «непыльное местечко»… Буду фланировать по светским раутам, сверкая аксельбантами… А я не захотел. Искренне был уверен, что горячие точки — моё личное решение и желание…

И тут меня всё-таки накрыло. Лилька! А ведь отец знал, что у нас с ней роман! Да нет, не просто знал — сам, лично приставил. Чтобы направляла, берегла, ухаживала! Понимал, что ни с одной нормальной, в здравом уме и твердой памяти, бабой, у меня не сложится. И нашел выход.

Стукнул со всей дури кулаком по лавке. Кожу рассадил, занозу загнал… А потом рассмеялся. Ай да батя, ай да хитрец! Всё предусмотрел, обо всём позаботился…

ГЛАВА 50

ДЖОН ТРАСК, ЛОНДОН.

Наконец-то я всё понял! — думал Траск, сидя на подушках родного лимузина. СПРУТ всё-таки работал, и замечательно! Погрешности начинались только когда программа напрямую сталкивалась с деятельностью волшебников. СПРУТ — это ведь строчки кода, ведь так? Он оперирует точными статистическими данными. Эти мутанты нарушают статистику, жонглируя вероятностями. Вот поэтому программа и не справлялась. Но Траск их выследил: разговоры, передвижения, махинации… Теперь об этих людях он знал всё! Можно начинать Большую игру.

Пусть мутанты тешат себя надеждой, что ускользнули от его всевидящего ока, пусть прячутся. Пускай думают, что находятся в безопасности… Он их переиграет! Теперь можно расставить настоящую ловушку. Они сами прибегут! Прискачут, как миленькие.

После волны тщательно спланированных терактов Бильдербергский клуб не может не собраться. И там он объявит о новом мировом порядке. А заодно — покончит с этими глупыми мутантами. Председатель клуба — отец того самого Алекса Мерфи… Это настоящая удача! Фортуна, которую он было упустил, снова вернулась.

— Андрэ! Ты подготовил место для встречи?

— Я всё сделал, сэр. Можем лететь.

— Сначала я хочу выступить с заявлением. Подготовь пресс-конференцию. Уж теперь-то никто не будет меня перебивать!

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ЧИМБУЛАК

Что-то было не так. Пока я сидел, предаваясь самокопанию, что-то произошло. Старички, всем гуртом взбежав на крыльцо, исчезли в доме. Лилька — за ними, а Ассоль, наоборот, прыгнула в «Хаммер» и учесала вниз по дороге, к городу… Только криков «караул!» не хватало.

Хотел было идти узнавать, что стряслось, но тут из дому выскочил Лёшка, встрёпанный, в распахнутой кофте, без шапки, и, не глядя на меня, рванул в ёлки. Я припустил следом. Догнал только у речки, спустившись по довольно крутой тропинке. Он был весь красный, только уши и нос — белые. Глаза злые и мокрые. Достав сигареты, я закурил. Сейчас отдышится, и всё расскажет…

— Волна новых терактов. Только что сообщили… Эйфелева башня, Останкино, Голден Гейт… Тадж Махал, Колизей, Бурдж аль Араб… Проморгали! Сидели, спорили, что да как… И опоздали.

— Думаешь, Траск? — он кивнул.

— Знаешь, что он заявил? — «Доверие, оказанное правительствам, подорвано. Политики не способны справится с новой волной террора, захлестнувшего мир, и граждане всего мира находятся в опасности».

— Бред какой-то.

Речка грохотала по камням, брызгаясь ледяной водой. Говорили мы, стоя очень близко, перекрикивая шум воды.

— Не бред! Что могут правительства, связанные по рукам и ногам законами, против того, кто не соблюдает никаких правил? А Траск сейчас на всех каналах. Говорит, пора ему позаботиться о людях, раз никто другой не может. Призывает, чтобы население всего мира, или хотя бы развитых стран, отказало в доверии правительствам и передало права «комитету спасения»! Планирует стать его главой. И тогда… — Лёшка охрип. Взяв за рукав, я оттащил его подальше от воды… Он отдышался, заговорил потише: — На площадях марши протеста. Вместо того, чтобы сидеть по домам, люди вышли на улицы. Представляешь? Миллионы, миллиарды людей во всем мире… Все слушают его выступления: по кабельному, на ю-тубе — у всех ведь телефоны… Одновременно, во всех точках земного шара. Всепланетный флэш-моб. — он говорил, как в бреду, в горячке, проглатывая буквы, путая русские и английские слова…

У меня и самого ум за разум зашел: такое не вдруг и осмыслишь… И всё время крутилось в голове: «неужели опоздали? Неужели — всё? Новый мир, новый порядок… Диктатор всея планеты…». - кто бы мог подумать, еще вчера? А ведь Макс именно об этом и говорил!

К нам, осторожно ступая по мокрым камням, подошел отец. С ним была Ассоль. Лёшка вскинулся:

— Вы мне не верили, а теперь не знаете, что делать! Его надо остановить, любой ценой!

— А ты уверен, что это не просто месть за мать? — Ассоль говорила очень тихо, её почти не слышно было из-за рева воды. Глядела только на Лёшку. — Ты уверен, что не перекладываешь на этого человека свои страхи? Помнишь, ты говорил, что мог бы стать таким же? Взять власть в свои руки… Я знаю, ты — мог бы. Но подумай: имея возможность менять судьбы, тасуя вероятности, не займешь ли ты его место? — лицо у нее было бледное, и огненно-красная прядь, упавшая на щеку, выглядела кровавой раной. — Если ты уедешь… Мы можем никогда больше не увидеться. Он сделает всё, чтобы добраться до тебя. Ты готов?

Лёшка долго смотрел на девушку, не отрываясь. Я затаил дыхание, надеясь, что кризис минует, что он успокоится… но тот упрямо мотнул головой и повернулся ко мне.

— Ты со мной?

— Подожди, Лёша, не торопись. — выступил вперед отец. Выслушай меня, пожалуйста…

— Да ну? Вы же все… Я думал, дядя Саша понимает! Мы же с ним…

— Я не собираюсь тебя отговаривать.

— А как же…

— Замолчи. — отец никогда не любил соплей. — У меня есть соображения, как это можно сделать малой кровью. Но для тебя это будет несколько… неудобно.

— Вы считаете? Думаете, сейчас мне очень комфортно?

— Не перебивай. — отец зыркнул так, как только он один умеет. — Мордехай Мерфи.

— Отец? При чем здесь он?

— Не строй из себя невинного младенца. Мерфи — один из самых влиятельных людей в мире. Председатель Бильдербергского клуба. — Лёшка, кажется, понял. Он сразу успокоился, даже кофту застегнул.

— Что я должен сделать?

— Траск наверняка входит в совет. Если твой отец, как Председатель, предоставит доказательства его неблагих намерений… Можно будет это остановить. Не дать развернуть тяжелую артиллерию…

— Он не станет меня слушать.

— А ты сделай так, чтобы стал… По известным причинам мы сами выйти на Мерфи-старшего не можем…

— Я не виделся с ним почти три года. Не приехал на похороны матери. Он… Да он за человека меня не считает!

Я его понимал. Убедить собственного отца в том, что ты прав, а он — нет…

— Завтра Траск провозгласит себя диктатором. Ты думаешь, правительства сдадутся так легко? — отец говорил ровно, повернувшись к воде. Как будто о чем-то, совершенно незначащем. — Начнется война. На всей планете, одновременно. Под сурдинку поднимут головы джихадисты, а там и до ядерки недалеко…

— Хорошо! Но я ничего не обещаю.

Лёшка тоже смотрел на воду, нахохлившийся, похожий на растрепанного птенца. По ущелью задувал пронзительный, мерзлый ветер, от него слезились глаза и было трудно дышать.

Ассоль подошла, взяла его за руку.

— Я полечу с тобой. — сказала она.

— Нет. — как будто плюнул в лицо. И отвернулся, вырвав руку.

Она беспомощно посмотрела на отца, на меня… Затем развернулась, и ушла.

— Где соберется клуб? — Лёшка даже не посмотрел в её сторону.

— В Копенгагене. Это, может, последний шанс. Не профукайте… Слышите? — отец повернулся, чтобы уйти, и бросил мне через плечо: — Илья! Ты мне нужен.

И мы с отцом пошли прочь, оставив его одного, рядом с грохочущей по черным камням водой.

— Вас переправят в Стокгольм. — сообщил отец, когда мы поднялись к дому.

Всё опять решили без меня… Я разозлился.

— Ух ты! И кто же?

— Друзья, разумеется! Времени мало, нужно торопиться. До Копенгагена доберетесь сами, это займет несколько часов.

— Хорошо. — сохраняя каменное лицо, я повернулся, чтобы идти собираться.

— Подожди, Илюша. Я… хотел извиниться.

— За то, что всю мою жизнь спланировал, не спросив меня? — я не хотел, само вырвалось.

— За… Лилю. За то, что привез её сюда… Я думал, будет лучше, если ты с ней поговоришь.

— Раньше надо было думать, не находишь? И вообще… Эта ваша привычка распоряжаться чужими судьбами, как своими. Чем вы лучше этих миллионеров? Они думают, что знают, как лучше, вы думаете, что тоже знаете… И что? Кто кого?

— Сын… Ты не понимаешь.

— Ну конечно, куда уж мне. Ты же из меня растил бойца! Ни рассуждений, ни возражений, упал-отжался…

— Не перегибай.

— Накипело, знаешь ли! Вернее, я это всё только сейчас осознал. Ты, дядя Костя, мама… Для вас я всегда был пешкой. Разменной монетой…

Из глаз внезапно посыпались искры, щеку ожгло. Рука у папы тяжелая.

— Отставить истерику! Нашел время… — он подступил очень близко и заглянул мне в глаза. Ты прежде всего — мой сын. Слышишь? Сын! Думаешь, легко мне тебя отпускать? Считаешь, я хотел, чтобы ты всю жизнь вот так?

Он сжал губы в тонкую, бескровную линию. Лицо побелело, стало заметно, что щетина на подбородке — седая. Внезапно мне стало страшно. Сколько уже отцу? Семьдесят два? Господи… А ведь я не знаю, что буду делать, если его не станет. Не выдержит сердце, например.

— Прости, па… — осторожно взяв его за плечи, я почувствовал, какие они хрупкие. Раньше было не так. — Правда, прости. Я всё сделаю, не волнуйся.

— Ладно… — он неуклюже похлопал меня по спине. — Хватит сырость разводить. Иди уже.

…Отец оказался коварней, чем я думал. У него был вполне рабочий план «разрешения конфликта»: настроить против Траска таких же, как он. «Сильных мира сего».

Интересно, когда младший Мерфи обосновался в Москве, они уже думали его использовать? Или… Ладно, спишем на совпадение.

ГЛАВА 51

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, КОПЕНГАГЕН.

…Дания. Зеленые холмы, синие-синие озера, хвойные леса… Никогда раньше не бывал. Всё больше ближний восток: белые пустыни, палящее солнце…Аэропорт на острове Амагер, а нам надо в центр, на Зеланд — это я по карте высмотрел.

Лёшка нервно теребит узел галстука, недовольно крутит шеей, сдавленной жестким белым воротничком. Мне тоже не по себе. Всё время такое ощущение, что кто-то пялится. Как вошь под микроскопом, честное слово… Под ложечкой сосёт: острая нехватка пистолета.

План простой: узнать, где будет проходить собрание этого их снобского клуба, найти Лёшкиного батю и рассказать ему про Траска. Предоставить доказательства… Через клуб выйти на правительства, на телеканалы — пусть все узнают, что за фрукт такой — Джон Траск…

АЛЕКС МЕРФИ, КОПЕНГАГЕН.

Я думаю, отец всегда боялся, что мама или я заставим его делать что-то против воли. Потому и ушел. Сбежал. Оставил нас одних.

Но сейчас я собираюсь сделать именно это: лишить его выбора. Я «щелкну», и ему придется меня выслушать, поверить и сделать так, как я скажу. Времени на уговоры просто не осталось, а отец — тот еще упрямец. Я весь в него…

Если у отца не получится переубедить Клуб, тогда — план «Б». Несмотря на возражения Кидальчика, Рашида и даже Илюхи, я убежден, что убрав Траска, мы решим проблему. Я знаю, что к нему, именно к нему сходятся нити вероятностей. От него зависит будущее.

Вправе ли я решать за всех? Думаю, да. В одном, особенном случае… Потом, когда всё кончится, они увидят, что я был прав, а победителей, как говорится, не судят. И — да. Я мог бы стать таким, как он. Стать им. Но я не хочу.

Я лишь желаю, чтобы каждый мог решать сам: как жить, чем заниматься, на что тратить деньги, в конце концов… Разве это плохо?

* * *

Набережная Ньюхавн. Глядя на зажатую в узких стенах свинцово-серую воду, и дальше, на стройный частокол мачт, я вспоминал холодный канал за Театральным проездом… Почему всё время вода?

Разогнав туристов по теплым барам, меж домов свищет только пронзительный ветер. Он несет с гавани запахи рыбы, соли и железа. Холод проникает сквозь тонкое пальто, сквозь подошвы ботинок… Ушей я вообще уже не чувствую.

Воронцов сказал, что хочет посмотреть город: никогда не был в Европе. А мне было неинтересно. Муторно и тоскливо было, как небу над головой. Внутренности сжались в тугой ком и жалко подрагивали…

Когда уже он появится? Тогда тоже можно будет пойти в теплый бар, выпить чего-нибудь горячительного… Глинтвейна, например. Или даже рому…

Зажав в кулаке монетку — прощальный подарок Рашида, я подавлял желание «щелкнуть». Сделать так, чтобы Илья вот сейчас, в эту самую секунду, показался на мосту…

Черт, как же холодно. Небо над головой низкое, затянутое свинцовой тяжелой пленкой — ни птички в нем, ничего… Хоть бы самолет, что ли, пролетел…

Наконец, спустя вечность, показался Илья, несмотря на холод, чем-то очень довольный.

— Ну, как дела? — он откусил огромный кусок ватрушки, и начал с аппетитом жевать. — Держи, я и тебе взял. Ничё так, есть можно… Особенно с кофе. Давай, давай, заправляйся!

Клуб соберется завтра, значит, отец прибудет сегодня к вечеру. Он всегда приезжает загодя — не знаю, почему. Может, хочет убедиться, что всё готово, или просто побыть один… Останавливается в семейных отелях — не любит «выпячиваться». Это он сам так говорит.

Подчеркнутая скромность: жена — профессор литературы, квартира в Нью-Йорке, хотя и дорогая, но ничего лишнего; муниципальная школа для сына. Только один раз, когда мне было семь, он вызвал по телефону вертолет: у мамы случился приступ аппендицита… До этого я и не задумывался, какой могущественный у меня отец. Став старше, конечно, разобрался, но к тому времени он от нас уже ушел.

— Где будем его искать? — Илюха доел ватрушку, поискал, куда бы кинуть салфетку, и в конце концов сунул бумажку в карман пальто.

— От противного.

— В смысле? — он закурил. Благо, никого вокруг не было.

— Я примерно знаю, какое место отец выберет. И «щелкну».

Воронцов хмыкнул.

— На ловца и зверь бежит? А не боишься?

— Чего?

— Что не по зубам окажется.

Я тоже закурил. Это было приятно. Повернувшись спиной к холодной воде, стал смотреть на дома. Они жались цветными стенами друг к другу, и только разная высота крыш обозначала конец одного и начало следующего. Больше всего дома напоминали детские кубики…

Подумалось: каково это — жить в таком вот доме? Маленькие окошки, герань на подоконнике… А ведь можно будет попробовать! Потом, когда всё кончится…

Небо скуксилось окончательно, прохудилось и закапал дождь. От порта полетел тоскливый гудок.

— Это всего лишь вероятность: почему бы отцу не остановиться в той гостинице, что и нам? Совпадение…

— А если не выйдет?

— Вот и проверим.

Трудно объяснить, но я чувствовал, что всё получится. Еще там, на Чимбулаке, я всё рассчитал. Никому не стал рассказывать, почему-то казалось, это всё испортит. Даже сейчас, когда мы были вдвоем, я боялся говорить вслух. «Хочешь насмешить Господа — расскажи ему о своих планах»… — любимая поговорка отца, между прочим.

С самого Стокгольма, когда благодаря «Сверчку» нас беспрепятственно пропустили через усиленный контроль безопасности на Копенгагенский рейс, я начал считать. Выстраивать события в нужном порядке, в деталях представлять, что, каким образом и в какой момент должно произойти… и к концу перелета наконец почувствовал весь план целиком.

* * *

…Очередность карт в колоде, — говорил Рашид, — уникальна. Её невозможно воспроизвести дважды. Ты держишь в руках, своего рода, артефакт…

Для обычной колоды общее количество статистических конфигураций известно, как «пятьдесят второй факториал». Есть даже математическая шутка:

«если бы у каждой звезды в нашей галактике был триллион планет, а на каждой планете жил бы триллион людей, и у каждого человека был бы триллион колод, и они перетасовывали бы карты тысячу раз в секунду, и делали это со времен Большого взрыва, возможно, только сейчас порядок карт бы повторился»…

Наша задача — отбросить эту закономерность. Научиться восстанавливать порядок. То есть, перетасовав, возвращать каждую карту на то самое место, где она была раньше. Это — для начала…

Неопределенность пространственной координаты — это из физики частиц. Проецируя его на теорию вероятности, можно сказать, что «тасуя карты», мы не знаем точного прогноза на происхождение события. Ты можешь свести эту неопределенность к нулю.

Будем рассматривать каждую карту как событие. Попробуем, заранее задавая определенную позицию, помещать её на нужное нам место…

Выстраивая последовательность событий, подобно картам в колоде, ты сможешь влиять на вероятность не в единичных случаях, а в глобальном, общемировом масштабе…

Честно говоря, последний трюк мне удавался лишь частично. Я имею в виду карты. С реальностью я такого делать даже не пытался — не зная броду, как говориться…

Но пока летели, было время разобраться и понять, чего я хочу добиться. И я смог выстроить определенный алгоритм действий, который, я надеюсь, приведет нас к цели.

* * *

…Ветер задувал всё сильнее, забирался за пазуху, свистел в ушах и слепил глаза. Я поднял воротник, руки сунул поглубже в карманы, и всё равно чувствовал себя чертовски неуютно. Мы брели по Стрёгет.

Сдвинутые в кучу, как стайка испуганных цапель, столики уличного кафе, длинные ряды велосипедов у кирпичной стены, серые камни мостовой…

— Если б не этот чертов ветер, здесь можно было бы жить… — проворчал Воронцов, шмыгая носом. — О! Смотри, кажись, отель!

Миновав площадь с фонтаном, мы вошли в гостеприимно распахнутые швейцаром двери. Пахнуло теплом, свежим кофе и вечными ватрушками.

— Подойдет? — спросил Илья, оглядывая ярко освещенный холл.

— Ему бы понравилось. — кивнул я.

Именно в таких местах, уютно-ковровых, душноватых, мы останавливались, когда путешествовали семьей. Поддельный викторианский стиль… Думаю, его привычки не изменились. Не представляю почему, но отец считал, что очень похож на мистера Пиквика. Мама однажды пошутила в том смысле, что он, скорее, мистер Скрудж… Отец тогда не понял. Он просто не видел разницы.

…Последние пару часов мы провели в баре отеля. Несмотря на горячий глинтвейн, я чувствовал, что заболеваю. Интересно, здесь можно найти аспирин?

— Может, тебе хватит? — Воронцов озабоченно заглянул в мою кружку.

— Может. Но я не могу остановиться. — я отхлебнул горячего вина, на мгновение стало тепло.

— Нервничаешь?

— Мы не виделись три года. А когда разговаривали по телефону в последний раз — поругались.

Я боялся, что отец не даст мне и шанса: только увидит, и сразу удерет. Он и раньше проделывал такой трюк: поворачивался спиной, и уходил, не слушая никаких доводов и просьб… Поэтому я предпочел дожидаться в баре: он не захочет проявлять малодушие на людях.

— Ты так уверен, что он зайдет именно сюда?

…И вот он стоит в дверях, повесив трость, совершенно ему не нужную, на сгиб локтя и по обыкновению раздраженно сдергивая перчатки. Я сжал монетку в вспотевшей ладони.

Орел или решка. Чет-нечет… Рашид пытался отучить меня «пользоваться костылями». Он постоянно напоминал, что «магия» — у меня в голове, и всякие там кубики, дрейдлы или иные бебехи просто не нужны. Но удивительное дело: стоило мне взять в руки дайс, — тот самый, оставшийся, второй я когда-то, вечность назад, кинул Ассоль, и не знаю, что с ним стало… — и работать становилось гораздо легче. Тогда-то Рашид и подарил мне монету. Дешево и сердито: две грани, две вероятности. Есть, правда, еще ребро…

Всегда можно раздобыть монетку, — напутствовал Рашид. — Дрейдл ты потерял, кубик сломал, а вот монетка найдется всегда. Даже в старом пиджаке, за подкладкой, обязательно обнаружится пятак…

Сжав этот самый пятак, я поднялся навстречу отцу. Глубокий вдох…

— Здравствуй, папа.

— Алекс? Не ожидал тебя здесь увидеть.

Лицо — надменная маска.

— Я специально приехал, чтобы с тобой поговорить.

— Ты же мог догадаться, что я не на отдыхе… — и он повернулся, чтобы уйти.

Мы не виделись несколько лет, а у него хватает наглости сбежать от собственного сына? Ну ладно. Я ведь правда не хотел… «Щелчок».

— Это не праздный разговор. У меня к тебе дело.

— Сейчас совершенно неподходящее время. Позвони мне через месяц, я что-нибудь для тебя найду.

— Господи! Ты решил, что я хочу просить денег? — я вытаращился на него, как на умалишенного. Только ему, моему драгоценному папаше, могла прийти в голову такая дикая мысль… — И только для этого тащился через полмира? Клянчить подачку?

На нас уже начинали косо поглядывать, и отца это нервировало. Он нетерпеливо оглянулся на дверь, но я заступил ему дорогу. Он фыркнул.

«Щелчок»…

— Будь по твоему. Вижу, что ты не отцепишься… Сядем где-нибудь, где не так людно. Но учти: у меня очень мало времени.

Я попросил Воронцова быть где-нибудь рядом, но не вмешиваться. Отец его не знает, а подозрений Илья, в своем темном костюме, дорогих туфлях и модном галстуке, не вызовет. Говорили мы по-английски, но он заверил, что достаточно «сечет», чтобы уловить главное.

— Хочешь чего-нибудь? — спросил я, усаживаясь за столик.

— Скотч. — у отца дрогнули щеки, как всегда, в моменты наивысшего раздражения. Под его тяжелым, равнодушным, как у черепахи, взглядом, я снова почувствовал себя десятилетним мальчишкой.

— Прости, что все так неожиданно. Но у меня нет выбора.

— Удивительно, что на похороны матери у тебя времени не нашлось, но как только понадобилась помощь…

— Я ничего не говорил о помощи! — его тон начинал раздражать. — Мне не нужна твоя помощь. Скорее… Это необходимо тебе самому. Ты все еще сенатор?

— Настолько не следить за делами отца…

Я хлопнул по столу ладонью. Подскочила и зазвенела посуда, отец не повел и бровью.

— Хватит! Хватит играть в эти игры, они надоели мне еще в детстве! Папа… Прошу тебя… Побудь хоть раз самим собой. Тем человеком, которого любила мама, тем, кого в детстве боготворил я… Пожалуйста.

— Не смей вспоминать о матери…

— Отец.

Очень хотелось сорвать галстук, расстегнуть рубашку, или хотя бы оттянуть пальцами ворот, чтобы не так давил… Но я не мог. Не при нем.

— Хорошо. Говори.

Он глотнул из тяжелого стакана, только что принесенного официантом. Господь свидетель, он старался казаться невозмутимым и непробиваемым, но… Скотч в стакане подернулся мелкой рябью, а бледные пальцы, как лапы паука, судорожно липли к стеклу…

— Как ты себя чувствуешь? У тебя все хорошо?

Вдруг стало его жаль. Отец считал, что должен быть несгибаемым, целеустремленным — ведь только таким и должен быть настоящий мужчина… Жесткость — и полное отсутствие чувствительности, сострадания и понимания. Несгибаемость, неприятие слабостей ни своих, ни чужих… А теперь он стареет. Уже нет той пышной копны волос, которой он так гордился, под глазами усталые мешки, щеки избороздили морщины разочарования. Но взгляд всё тот же: пронзительный, колючий. Прямая спина…

— Последние несколько недель выдались действительно нелегкими. — он сделал еще один глоток и скупо улыбнулся. — У нас все кувырком, даже не знаю, чего ожидать дальше. — его тон намекал: «а еще ты, со своими надуманными проблемами»…

— Тем не менее, собрание клуба состоится.

— Это не подлежит обсуждению. Ты же знаешь.

— Да ладно, па… В детстве ты мне о нем рассказывал. Подумать только, я считал вас Рыцарями круглого стола! А на самом деле — ничего благородного в вашей деятельности нет… Только выгода.

Отец негодующе фыркнул, и отвернулся. Мои слова его задели.

— Ты уже вырос из детских сказок, я полагаю…

— Так что у вас творится?

— А ты не слышал о последних событиях? — он, конечно же, имел в виду взрывы.

Как и все политики, отец никогда не называл взрывы — взрывами. «Последние события», «сопряженный ущерб»; людей он называл исключительно индивидуальным ресурсом, а военные действия — вынужденной мерой воздействия.

— Такое имя: Джон Траск, тебе знакомо?

Он поморщился, и сделал еще глоток. Промокнул губы салфеткой, откинулся на удобную спинку полукресла.

— Ненавижу ублюдка. Из грязи — в князи, как говорится… Но шустрый. Быстро схватывает.

Наконец хоть что-то человеческое.

— Он уже входит в Совет, не так ли?

— Бери выше. На нынешнем заседании его должны избрать Председателем, вместо меня.

— И как тебе это?

Отец пожал плечами.

— Политика. Возможно, это к лучшему — нашему делу нужна новая кровь.

Зная отца, скорее всего его поставили в безвыходное положение. Вынудили освободить пост…

— Ты же понимаешь, что дорвавшись до власти, он начнет всё перекраивать под себя?

— Разумеется. — отец медленно кивнул. — Но… Каким боком это касается тебя?

И я ему рассказал. О том, как был в плену, о самолетах и бомбах. О маме… Он не перебивал. Даже не изменился в лице. Спокойно пил свой скотч. Жидкость в стакане больше не дрожала.

Когда я замолчал, он еще несколько минут посидел неподвижно, а потом поднялся.

— Ну, если у тебя всё… Завтра рано вставать.

— Постой! — я на секунду онемел. — Ты что же, ничего больше не скажешь? Ты же можешь повлиять на голосование, закрыть ему дорогу к власти! Ты же…

Он, рывком подвинув кресло, снова сел. Упер в меня острый взгляд…

— Послушай сын. Говорю, как твой отец, который вправе ожидать полного, беспрекословного послушания: не лезь в это. Ты никогда не интересовался политикой, ничего в ней не понимаешь, и никогда не поймешь. Не вздумай ничего предпринимать. — он сделал такое движение рукой… как крупье, раздающий карты, и я понял, что он намекает на мои способности. — Слышишь? Я запрещаю тебе что-либо делать! Это не твоя игра.

— Да это вообще не игра! — я с трудом сдерживался. — Это жизни людей! Мои друзья могли погибнуть, я сам чуть не умер, мама… Неужели тебе её не жалко?

— Это тут ни при чем. — он побледнел, губы стянулись в черепашью щель, на щеках проступили болезненные красные пятна. — Ни ты, ни твоя мать здесь абсолютно ни при чем! Уймись! Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю больше тебя! Я знаю, что всё может полететь к дьяволу, и никакая политика, никакие деньги нас не спасут! Ты слышишь? Весь мир в опасности!

То, как мы сейчас говорили — тихо, не меняясь в лицах, свистящим шепотом, — напомнило их давнишние разговоры с мамой. Когда они не хотели, чтобы я слышал…

— Что ты несешь? — подбородок его задрожал. Казалось, отец сейчас потеряет контроль, но он овладел собой. — Причем здесь весь мир? Речь о том, чтобы удержать главенство нашей страны в решении важных вопросов. У нас не хватает энергии. Думаешь, зря мы столько лет следим за ближним востоком? — опять эвфемизм. «Следим» — значит, активно участвуем в управлении. — Тратим столько драгоценных ресурсов на этих дикарей… На неблагодарных дикарей! Варвары снова подступили к стенам Третьего Рима!

— Третьего Рима? Ты о чем?

Я удивленно моргнул. «Имперские амбиции», которые он так желчно всегда высмеивал?

— О нас. О «золотом миллиарде». Может, тебя это и не волнует, но наша раса вымирает. Нас становится всё меньше. Китайцы отменили декрет об «одном ребенке». На Ближнем Востоке рождаемость мальчиков в четыре раза превышает цифры пятидесятых годов прошлого века. Европу осаждают орды варваров из стран третьего мира… В первую очередь мы должны спасать себя.

— Постой! Ты же всегда говорил, что наша страна — центр толерантности, космополитизма… Ты выступал за единство!

— Разумеется, выступал. Иначе как заставить работать этих бездельников? Сосиска всегда должна висеть на своей палке… — он искренне недоумевал, почему я не знаю таких простых вещей.

— Но Траск… — я попытался еще раз, но он повысил голос:

— Помогает нам сделать большой шаг в будущее, сынок. Он видит глубже и дальше, чем все эти закосневшие в своем чванстве аристократы. Я его ненавижу, но, Господь свидетель, Западу сейчас нужен именно такой грязный ублюдок, как Джо Траск. Он должен вытащить нас из того дерьма, в котором мы оказались в последние годы. А потом… Может, я и воспользуюсь теми сведениями, что ты мне сообщил. Естественно, хорошенько все проверив. Так что, если ты не против… — он поднялся. — Перестань лезть в политику, сын. Это не твоё. Съезди в казино, развейся… Зачем тебе волноваться о будущем? Уж тебя-то оно не коснется…

— Но маму убили. — сказал я, глядя в пол.

— Эксперты этого не подтвердили. Она просто не справилась с управлением — такое бывает сплошь и рядом. Пойми хотя бы это, будь добр…

И он ушел. Честно говоря, я не нашел в себе сил даже кивнуть на прощанье. Это был грандиозный провал. Разговор опустошил мою душу, вымотал физически и не оставил никакой, абсолютно никакой надежды.

Больше всего, наверное, меня поразило то, что отец отдает себе отчет в происходящем. Да и не он один! Они все прекрасно осведомлены о плане Траска, и вовсе не намерены ему мешать, а просто рассчитывают пристроиться рядышком и отпилить свой кусок пирога.

Говорят, передел мира — архивыгодное предприятие. Главное, не зевать…

— Что теперь делать? — я не заметил, как Воронцов пересел за мой столик. Ну конечно, он же всё слышал. Я и забыл…

— Не знаю. — я огляделся.

Никого… Только мы, да сонный официант за портьерой — торчат только его ноги в черных брюках и натертых до блеска ботинках. Я хлебнул недопитого отцом скотча… Лучше не стало, и вдобавок затошнило от знакомого, но ставшего чужим, ненавистным, запаха…

— Эй, не кисни! Что-нибудь сообразим. Ну, подумаешь, толстосумы… Что они на самом деле решают?

— Всё. — я достал сигареты, и закурил. Никто не возмутился. — Они определяют цены на нефть, на золото, на недвижимость… Чем питаться, что смотреть по телевизору, о чем говорить в интернете… Какой автомобиль купить, на каких спать кроватях, в какой цвет красить стены… — я начинал распаляться. Кровь ударила в голову, глухо застучала в висках, стало трудно дышать.

— Ну, ну… Не температурь, прорвемся. — он неловко похлопал меня по руке.

— Да как ты не понимаешь? — я вскочил, но пошатнулся, и снова сел. Перед глазами всё плыло. — Я «щелкал» и «щелкал», как заведенный. Даже тогда, во время пожара, я устал меньше! А здесь — не подействовало. Я едва не упал в обморок от напряжения, а он спокойно встал, и ушел!

— Как так? — Воронцов, кажется, даже не удивился.

— Не знаю! Бывает иногда, как с той бомбой: просто не «щелкает». Я откуда-то знаю: не сработало… А здесь — вроде всё срабатывает. Вероятности мелькают, как банкноты в машинке для счета денег, и — ничего. Он так и не согласился…

— Может, просто в принципе не существовало такой вероятности, а? — предположил Илья.

— Такого не бывает! — я вытащил монету, и швырнул на стол. Она завертелась. — Всегда есть по меньшей мере два варианта, понимаешь? Даже в самом скудном, аховом случае: или — или. Не бывает односторонних объектов.

— Лента Мёбиуса.

Я помотал головой и рассмеялся.

— Не дай нам Бог оказаться в мире, где правят законы Мёбиуса. Не дай нам Бог…

Я и вправду вымотался до предела. Никогда раньше так не уставал… Рашид предупреждал, что перенапрягаться нельзя, это может привести к нервному истощению. Голова кружилась, по-моему, сейчас я не смогу даже встать…

Неожиданно Воронцов встрепенулся.

— Слушай! А не перебраться ли нам в ресторан? Я слышал, датская кухня не так уж и плоха…

— Не хочется. Аппетита нет. Но ты иди…

Не надо, чтобы он видел, как мне плохо. Надеюсь, это пройдет. Возможно, повлияло то, что он — всё-таки отец… Может, подсознательно я его боюсь больше, чем думаю. Поэтому и не вышло. Теперь остается «план Б».

— Ага, щас… — Илья подозрительно прищурился. — А ты снова что-нибудь выкинешь.

— В смысле?

— А чего, забыл уже? Как я за тобой по всей Москве круги нарезал… Ты ведь к ним, по большому счету, не привык, к неудачам-то. Думаешь, «щелкнул» — и все под твою дудочку заплясали, крысолов из Гаммельна? Ан нет, брат-боец… Не все коту — масленица.

— Не понимаю, о чем ты… — глаза слипались. Больше всего я хотел рухнуть прямо здесь, под столик, на мягкий ковер, и отключиться. Нервное истощение…

— Хочешь всех накрыть, да? — Воронцов хищно навис над столом, веко левого глаза у него слегка подрагивало. — Думаешь, раз с батей не вышло, пальнуть одним махом, из пушки по воробьям! Ты можешь, я знаю. Кацман рассказывал, как ты крепость взорвал… А щас что помешает? Возьмешь, да и обрушишь… Где они там собираются?

— Ты псих! — я хотел вскочить, но он проворно схватил меня за запястье. Сил вырываться не было.

— Эй, ты как? Выглядишь, будто коньки сейчас отбросишь. — в голосе Ильи прорезалось неподдельное беспокойство.

— Чувствую то же самое. Извини. По-моему, мне — хана.

— Да ты чё несешь? Я ж и говорю: нежный ты. Чуть что — сразу в обморок.

— Ты не понимаешь. Рашид говорил, если перенапрячься — нервный коллапс…

— Да ладно, просто тебе пожрать надо. Со мной такое сто раз бывало. Когда по трое суток в окопе… Это ничего! Сейчас пойдем вот с тобой в ресторан, супчику возьмем, с потрошками…

Он всё еще держал меня за руку, но уже просто, по-дружески. Даже показалось, что часть Воронцовской энергии передалась мне.

— Хорошо. Пойдем, поедим. Может, и вправду полегчает…

Вставая, почувствовал укол в шею. Тело мгновенно онемело, я рухнул назад в кресло. Попытался оглянуться, и не смог. Но сознания пока не терял. Видел, как оседает Воронцов, как к нам приближаются фигуры в ослепительно-белых пиджаках…

ГЛАВА 52

АЛЕКС МЕРФИ, НЕИЗВЕСТНО ГДЕ.

Вынырнул из забытья рывком, захлебываясь и кашляя — в лицо плеснула вода. Дернулся, и понял, что привязан. Руки — над головой, ноги оттянуты вниз, спина выгнута и где-то посередине её воткнут раскаленный штырь.

Я вижу, как высоко, под каменным сводом, на цепях раскачивается люстра — тележное колесо, уставленное по ободу свечами… Пламя трепещет, дрожит, по потолку мечутся черные тени. На лицо падают горячие капли воска.

Увидеть что-то кроме потолка удалось, только вывернув шею. Серые стены в темных, масляно поблескивающих потеках. Недалеко от меня — огромный деревянный стол, или, скорее, верстак. Столешница изрублена и слоится от старости. На верстаке — заряженный арбалет.

Тяжелый болт направлен точно в грудь Воронцову, сидящему у стены, на стуле. Голова его бессильно опущена на грудь, мне видна только светлая макушка. Ноги, руки и всё тело опутывает веревка, конец которой тянется к арбалету… Очнувшись, Воронцов пошевелится, и тогда пружину отпустит.

За один раз охватить взглядом всю комнату я не могу — шея затекает и приходится опускать голову, чтобы ослабло напряжение. Мускулы ноют, скулы сводит судорогой. Кроме своего дыхания и гула крови в ушах я ничего не слышу. Сердце бьется где-то в животе.

Воронцов не шевелится. Хочу его позвать, предупредить, чтоб не дергался, но в горле пересохло, язык распух и сказать ничего не получается.

В поле зрения появляется лицо. По-детски пухлое, оно как луна нависает надо мной: чистые, наивные глазки, нос-пуговка, гладкие младенческие щеки… Незнакомец растягивает губы в улыбке. Я не выдерживаю, и бессильно откидываю голову назад. Снова — серый свод потолка и люстра…

Вдруг раздается ржавый скрежет, мои руки и ноги тянет в разные стороны и тело пронзает острая боль.

Зажмурившись, я кричу, долго, протяжно и самозабвенно. Крик ослабляет напряжение, не дает сосредоточиться на боли… Ору, пока не кончается воздух и легкие не начинают пылать.

Пережив приступ, открываю глаза. Хриплый, задушенный свист — только сейчас понимаю, что это моё дыхание…

Воронцов поднимает голову. Взгляд блуждает, затем упирается в меня. Глаза огромные и дикие. Он хочет вскочить, я пытаюсь его предупредить, но могу издать только хрип.

Илюха сам видит арбалет, наконечник болта, следит взглядом за веревкой…

— Ах ты, сука! — обращается он к кому-то у меня за спиной.

— Я бы не стал на вашем месте делать резких движений. Крючок очень чувствителен, пружина может сорваться в любой момент. Надо признать, Андрэ необыкновенно изобретателен. Единство противоположностей: нечеловеческая агония и спокойствие. Бессильная ярость и боль. Беспомощность и неутоленная страсть… Какие бы страдания не испытывал мистер Мерфи, вы, господин Воронцофф, должны оставаться абсолютно неподвижны. В этом вся соль…

Рядом со мной в безмятежной кататонии застыл толстяк, но говорит не он.

— Траск… — шепчу я одними губами.

Воронцов презрительно кривит губы, и еле заметно кивает.

— А я всё гадал, что еще эта падаль подзаборная выкинет…

Колесо вновь скрипит, и меня пронзает судорога, еще более невыносимая, чем первая. Я кричу, но быстро начинаю задыхаться.

Руки и ноги растянулись настолько, что еще чуть-чуть, и кости выйдут из суставов. Спина выгнулась до хруста, и мне, что греха таить, стоит огромных усилий не обмочиться…

— Не надо меня оскорблять. — звучит тот же голос. — Каждый акт неповиновения будет сказываться на вашем друге, господин Воронцофф.

С удивлением я понял, что он говорит по-русски. С неприятным, режущим слух акцентом, но вполне сносно.

— Это же относиться и к вам, мистер Мерфи. — наконец он встал так, чтобы я видел.

Хрупкая подростковая фигура — толстяк возвышается над ним, как гора. Вихрастая белобрысая голова, в лице — что-то жабье… Возможно, такое впечатление создают большие, почти круглые, навыкате, глаза и веснушки. Они сплошь покрывают его щеки и шею…

Пытаясь отвлечься от боли, я думаю о чем попало. Например, о его слишком тонких ушах. А еще этот сдавленный голос… Он вовсе не был безобразен в прямом смысле. Скорее, из тех людей, на которых, взглянув однажды, больше смотреть неинтересно… При его возможностях, почему он ничего не исправил? Чуть почище кожа, чуть менее торчащие уши… Глаза — льдистого, голубого цвета, и если б не их выражение…

Я снова заорал. Заорал так, что легкие слиплись, выдавив весь воздух до капли.

— Я к вам обращаюсь, мистер Мерфи! — как рыба, я только открывал и закрывал рот, не способный более ни на что.

— Андрэ, дай ему воды. — приказал Траск по-английски. — Не видишь, у нашего друга пересохло в горле…

Несмотря на адскую боль, мне стало смешно. Всё это: и окружение, и персонажи, чертовски напоминали третьесортный фильм ужасов…

Поднося к моим губам бутылку, толстяк продолжал безмятежно улыбаться. С заботливо поднятыми редкими бровками и высунутым кончиком языка, он еще больше походил на огромного ребенка. Пытаясь глотнуть, я закашлялся. Горло сжалось, будто его перетянули веревкой, и почти вся вода пролилась мимо.

Ожидал очередного рывка и новой мучительной боли… Но обошлось.

— Зачем вы нас поймали? Где мы? — это Воронцов. По крайней мере, его положение лучше, чем мое. Если не считать арбалета…

— Вы у меня в гостях. — отвечая, Траск смотрел на меня, не на Илью. — Правда, здорово? Настоящий средневековый замок!

— Помниться, одного такого ты уже лишился. В Сирии. — брякнул Воронцов, но Траск сделал вид, что не услышал.

— Эти датчане помешаны на музеях, На своей, так называемой, — он изобразил кавычки, — истории… Как будто у Англии менее интересное прошлое! Но мы же не делаем музейных экспонатов из каждого сарая; Впрочем мне это только на руку. Столько всего!

Он по-хозяйски гордо оглядел каменный зал. У дальней стены смутно угадывалось сооружение в виде человеческой фигуры. «Железная дева» — догадался я…

— Да и Андрэ… — он кивнул толстяку, — тоже тут нравится. Не так ли, мой друг? — тот опять безмятежно улыбнулся.

— Он что, даун, этот твой помощник? Чего он всё время лыбится?

Я задержал дыхание.

— Еще один поворот колеса, господин Воронцофф… — Траск подошел ближе. — Еще одна вольность… — он что-то сделал, и натяжение увеличилось. Совсем немного, но это заставило меня застонать. — Вот видите? — он говорил так, будто я — неодушевленный предмет. Резиновая кукла. — У мистера Мерфи осталось не так уж много времени. И сил. В его легкие поступает всё меньше воздуха, скоро начнется асфиксия… Вы знакомы с этим термином, господин Воронцофф?

Я молил Господа, чтобы Илюха сдержался, потому что Траск был прав. Еще чуть-чуть, и меня разорвет…

— Прямо как распятый Иисус — вы не находите, господин Воронцофф? Христа избавили от медленной, мучительной смерти, вогнав под ребра копье…

На этих словах он ткнул пальцем мне под ребро, я зашелся криком. Внутренности свело, закрутило, к горлу подкатила горечь и меня начало рвать. Надеюсь, что-то попало и на белоснежный фрак Траска…

Когда приступ схлынул, я с трудом сфокусировал взгляд на Илье. Тот сидел, ни жив ни мертв, только желваки ходили на скулах. В глазах его стояла такая боль, такая ярость… Он явно хотел поменяться со мной местами, а еще лучше — задушить нашего мучителя голыми руками. Я перевел взгляд на арбалет, напоминая, что одно неосторожное движение — и болт сорвется ему в грудь. Воронцов опустил веки.

Отступив, Траск брезгливо вытирал руки платком.

— Андре, ослабь немного натяжение. — толстяк вопросительно посмотрел на хозяина. — Сделай это! — как бичом хлестнул Траск. — Ты же не хочешь, чтобы мистер Мерфи умер раньше, чем услышит о наших грандиозных планах?

Толстяк протянул руку… Боль была не менее сильной, чем когда тело растягивали.

— Не стоит недооценивать Андрэ. — когда я продышался в очередной раз, объяснил Траск. — Такого специалиста как он, возможно, не найти и во всем мире. Устаревшее искусство… Сейчас в моде «химия», если вы понимаете, о чем я. Но мой Андрэ не таков. Он — виртуоз. Интеллектуал — на свой лад, просто не любит этого показывать… Между прочим, единственный, кто может обыграть меня в шахматы. С самого детства собственный разум доставлял ему одни неприятности. Сами понимаете: такая необычная внешность… не предполагает наличия большого ума.

Слушая хозяина, Андрэ улыбался, но в глазах его уже не было ничего от той детской, наивной бессмысленности, которую он изображал вначале.

Самое интересное, что испугался всерьез я только сейчас. Несмотря на боль, явное безумие Траска и недоразвитость его помощника, до сего момента я не допускал и мысли, что всё может окончиться плохо.

Рассчитывал «щелкнуть», как только выдастся возможность, как только удастся сосредоточиться. «Щелкнуть» так, что мало никому не покажется… Но не мог.

Пробовал и пробовал, но каждый раз, казалось, не хватает сущего пустяка, какой-то мелочи… Как тогда, с отцом.

Взор заволокло, дыхание перехватило, я еле сдерживался, чтобы не завыть, не задергаться в путах, вырывая суставы… С трудом подавил приступ паники. Смотрел, не отрываясь, на Воронцова, дышал и считал про себя: — жили-были три китайца: Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидроне…

Этой считалке меня научил Кидальчик вечность назад. Когда я, вот так же задыхаясь, корчился на глинобитном полу нашей душегубки, не в силах совладать с рвущейся наружу паникой… «Жили-были три японки: Ципе, Ципе-Дрипе, Ципе-Дрипе Лампопоне…»

…могли бы править миром вместе, вы и я… — оказывается, Траск всё это время говорил. Я попытался сосредоточиться на его голосе. — Мы с вами похожи, мистер Мерфи. Да, да, не удивляйтесь… Вы — такой же, как я! Не верите? Вспомните Сирию. Вы не задумываясь обрушили на головы множества людей древние, простоявшие века, стены! И это всё — для того, чтобы спасти свою жизнь… Свою жалкую, никчемную шкуру! — последние слова он выкрикнул срывающимся голосом. — Своим упорством вы нарушили все мои планы, мистер Мерфи… Как будто это так трудно: взять, и сделать то, о чем вас вежливо просят… — я молчал. В его голосе было всё больше истеричных нот, и я просто боялся. Воронцов, к частью, тоже ничего не говорил…

Пока он говорил, я успокоился, и почувствовал крошечную, микроскопическую надежду: натяжение ослабло, и это давало возможность сосредоточиться. Собрать остатки сил… Я должен освободить Воронцова. Нужно сделать так, чтобы арбалет не выстрелил, и тогда он сможет избавиться от веревок.

Как освободить себя, я попросту не представлял.

— Зачем вам Бильдербергский клуб? — ко мне вернулся голос. — Разве вашей власти в мире и так недостаточно? — нужно его отвлечь, пусть разглагольствует. Маньяки это любят.

— Это всего лишь символ! — он пренебрежительно махнул рукой. — Я полагал, батюшка достаточно натаскал вас в понимании действительности… Кто наверху — тот и прав, не так ли? А Совет — это высший орган власти, ему принадлежит контроль над всеми мировыми ресурсами. Соответственно тот, кто будет управлять Клубом… — он развел руками и улыбнулся.

Улыбка у Траска была озорная, мальчишеская — именно так он улыбался со всех экранов и постеров… Наверное, долго учился.

— У вас есть что предложить всему человечеству? — он только кивнул. — Но для чего все эти теракты и угрозы?

— А в этом как раз виноваты вы, мистер Мерфи! — он снова взбесился. Черт… — В этих смертях виноваты исключительно вы! Не надо было меня злить! Не надо было мешать моим планам, ставить палки в колеса! Если бы не вы, мистер Мерфи, и не такие, как вы… — он стукнул кулаком по столу, чуть не сбросив арбалет… — Если бы вы не вмешивались в мои планы, всё бы прошло не так болезненно. Плавно, ненавязчиво, в течении нескольких лет…

— Зачем вам власть над миром, Траск? Думаете, те, кто ненавидят и презирают вас сейчас, изменят своё мнение? — Воронцов говорил спокойно и обреченно. По-моему, он поставил на нас крест…

— Вы что, не понимаете? Я — вестник будущего! Нового, невиданного прогресса! Мои космические корабли летят к Марсу, исследуют поверхность Луны — в скором времени там будет военная база… Не американская, смею заметить, и не русская. Только моя! Я прекращу все войны — не этого ли жаждет измученное человечество? Все эти крестовые походы за веру, утомительные, дорогостоящие джихады, фанатики и теракты… Устаревшая, не оправдавшая себя система. Я всех уровняю! Александр Великий сплотил десяток отсталых народов, я же объединю весь мир!

В глазах его отразилось пламя свечей. Меня пробрала дрожь.

— Не велика ли шапка? — спросил Воронцов. Траск посмотрел непонимающе. — Не слишком ли замахиваетесь, говорю… Морда не треснет?

— Это уже произошло! — грубость Траск пропустил мимо ушей. — Вы еще этого не видите, но всё уже случилось! С помощью интернета я научил человечество говорить на одном языке! Смайлики и универсальные пиктограммы — массам не нужны сложные словесные конструкции, народ должен был прост… Я приучил новое поколение к единообразию. Во вкусах, в развлечениях, в образовании… Минимум самостоятельных решений, максимум чувственного восприятия! Новое поколение с легкостью отказывается от сложных жизненных формул в пользу упрощения… Унифицированные сигналы! Флэшмобы, мемы, хэштэги…
Истинное счастье — в единении и простоте. Когда нечего будет делить, когда не будет никаких различий — ни половых, ни расовых, ни религиозных или территориальных — больше не за что будет воевать. — Траск не смотрел уже ни на меня, ни на Воронцова. Он о нас забыл. — Небольшая коррекция питания в сторону уменьшения процента половых гормонов — и я получу мирное, легко поддающееся управлению общество!

— Ну, просто праздник какой-то… — Илья опять не удержался.

Траск замер с патетично воздетыми руками. Флегматично кашлянув, неосознанным движением поправил галстук — бабочку, и отвернулся.

— Я вижу, что мне не удалось вас убедить. — он пожал плечами, и, шагнув ко мне, надавил на рычаг. Я этого не ожидал. Отвык. Успел расслабиться, притерпеться…

Такой боли я еще не испытывал. Тело вновь выгнулось. Показалось, что на этот раз и руки и ноги вырвало из суставов… Я кричал и кричал, и никак не мог остановиться.

Будто по жилам потек огонь. Представлялось, что Андрэ, всё так же улыбаясь, вставляет мне в рот воронку и заливает во внутренности раскаленный свинец…

А затем всё покрылось черным льдом. Меня сковал лютый холод, я не мог дышать, не мог моргать, не мог пошевелить ни одним мускулом. Это продолжалось целую вечность.

Я превратился в глубоководное существо, вырванное на поверхность… В поле зрения то появлялся, то исчезал мутный, размытый круг света — под потолком медленно, бесшумно, раскачивалась люстра.

Боль нарастала. Наконец, как самолет, преодолевший звуковой барьер, я вышел за её пределы и закачался на волнах, как легкий осенний лист на черной глади озера. Всё вокруг замерло. Остановив время, я провалился в трещину между секундами…

Разум стал ясным и острым, как никогда.

Траск прав: я слишком на него похож. Всё, к чему я прикасаюсь — умирает. Все, кто оказываются рядом со мной — обречены. Меня ожидает участь Андрэ: стать сумасшедшим, Бессмысленно хихикать при виде чужих страданий…

На мгновение я стал им — улыбчивым толстяком, с детским восторгом наблюдающим за моими мучениями. Увидел всю его жизнь, уникальную цепь событий, что сделала его тем, кто он есть…

Он изобретателен, наш Андрэ! И безупречен в своем безумии… Так хитро настроил крючок, удерживающий болт, что малейшее колебание веревки освободит пружину арбалета… Я поискал вероятность, в которой пружина не сорвется. Её не было. Значит, нужно найти другой путь…

Пребывая на грани между жизнью и смертью, я вдруг прочувствовал все вероятности, увидел все события, какие только могут произойти сейчас, в этой камере… Затем взлетел выше, и охватил разумом весь город, разбросанный по островам. Связанный мостами, электромагистралями, пакетами данных, беспрерывно и молниеносно снующими туда-сюда…

Мир — всего лишь колода карт. Вот то, о чем говорил Рашид! Управление реальностью в космическом масштабе… — мысль об учителе всплыла, и пропала, оставив теплый след…

Траск! Я знаю, кто он такой! На миг я стал им, Джоном Траском. Так же, как с Андрэ, вся его жизнь выстроилась перед моим мысленным взором: я видел все узловые точки. В них, как сплетения нервных волокон, сходились и расходились векторы событий…

Ощутил облегчение. Я — не он! Я никогда не был, и ни за что не стану таким! Вся его жизнь — фикция! Фарс, который он разыгрывал перед ненавистной публикой. Но все-таки… Всё-таки в чем-то мы с ним похожи.

Вокруг нас завихряются такие силы, что и представить страшно. Мы мешаем течению временного потока… Мы искажаем действительность, мы жонглируем вероятностями, не задумываясь, каково приходится остальным… Это из-за нас всё в мире пошло наперекосяк!

Огромным усилием я вернулся в существующую реальность.

Тени на потолке. Спертый воздух пахнет горящим воском.

— Послушай, Джон, я должен у тебя кое-что спросить…

— О! Нас почтил присутствием мистер Мерфи. А мы уж было думали, что вы ушли навсегда… правда, Андрэ?

Теперь Траск говорил по-английски. Наверное, сбросил Илюху со счетов. Я вывернул шею: Воронцов, с белым, неподвижным лицом, не отрываясь смотрел на меня. Слава Богу! Еще жив…

— Ты помнишь, как убил свою мать?

Он застыл. Подняв брови, боязливо взглянул на Андрэ, повернулся обратно ко мне…

— Подумать только, в какие сумерки сознания завела тебя боль… Моя мать в добром здравии, пребывает в своем замке, в Шотландии.

— В твоем досье есть запись о приемной семье, в которой ты воспитывался. В семь лет ты стал сиротой, Джон. Там сказано, что твоя мать утонула в ванне… Несчастный случай: заснула, будучи пьяной. О… Ты вычеркнул это из своей жизни, да, Джонни? Ты убил свою мать, а затем выстроил вокруг стену! Придумал сказку, в которой тебе уютно!

Траск долгое мгновение смотрел мне в глаза, а затем истерично рассмеялся. Но на рыхлом лице Андрэ отразилось недоумение.

…Они познакомились в приюте: Андрэ Лассаль и Элайджа Беккер; Джоном Траском он стал немного позже… Конечно же, он никогда и никому не говорил о том, что сделал… Маленький Андрэ, мечтающий, как и любой сирота, о новой семье, просто не смог бы понять то, что его единственный друг и защитник, почти бог, сам отказался от этого дара: быть с кем-то…

— Воистину, сон разума рождает чудовищ. — пробормотал он. Посмотри на себя! Жалкий, беспомощный… Твой измученный разум придумал эту нелепость. Ты сошел с ума! — Траск резко отвернулся. Его плечи под белым пиджаком поднимались и опускались, как будто он слишком сильно и часто дышал.

— Сэр… — я впервые услышал голос Андрэ. — Это правда? Вашей дорогой матушки нет в живых?

Осмысленная речь. Цельные черты лица. Как будто он просто играл роль слабоумного.

— Помолчи, Андрэ! Не до тебя.

— Но… Как же так, сэр… Он говорит, вы убили свою матушку…

— Это неправда! Она жива и здорова, сидит и смотрит свои чертовы сериалы…

— Ты врешь, Джон, и сам это знаешь. Нет никакого замка, и матери твоей давно нет на свете! Ты бросил в воду включенный фен, когда она спала в ванне. Твоя мать давно мертва. — я повысил голос, глядя на Андрэ. — Это легко проверить, Джон. Есть свидетельство о смерти, заключение коронера, могила, в конце концов…

Траск вздрогнул, потряс головой, и рассмеялся.

— Сукин сын… Я действительно почти забыл, что сам расправился с дорогой мамочкой. Ну и что? Это не имеет никакого отношения к делу!

— Сэр… Вы… Убили?

— Я сказал, заткнись! — как бешеный пес, Траск набросился на помощника. — У меня не было выбора! Ты ничего не понимаешь в жизни, ты просто дурак! Помнится, тебя самого бросили в приюте, как щенка!

Разум потух в глазах Андрэ, черты оплыли, он снова стал похож на слабоумного ребенка. На губах заиграла знакомая неуверенная улыбка…

— Я всегда сам управлял своей судьбой!

Не обращая больше внимания на помощника, Траск уставился в пустоту. Рука его, с судорожно сжатым кулаком, упиралась о верстак совсем рядом с арбалетом. Казалось, он целиком погрузился в себя…

— Когда я был маленьким, мама всё время болтала об отце. Какой он благородный, богатый, красивый… Она смотрела фильмы, что бесконечно шли по каналам для домохозяек, и я невольно представлял дорогого папашу одним из этих лощеных ублюдков. Дорогой костюм, рубашка с бриллиантовыми запонками… Я придумывал истории, в которых я — потерянный во младенчестве принц… — бросив короткий взгляд на Андрэ, я понял, что толстяк не слушает. — Она всё выдумала! Скорее всего, она вообще не помнила, от кого залетела! И уж точно это был не чистоплюй из богатого района…
Но знаешь что? Я ничем не хуже них, этих паршивцев из телевизора! Я тоже мог стать богатым и знаменитым! Только вот… Моя дорогая матушка… К сожалению, сама она не походила ни на одну красотку из тех фильмов, что так любила. Простая официантка, иногда — поломойщица, иногда — шлюха… И каждый день — пьяница!

Он вдруг обратился ко мне:

— Я придумал план… В первую очередь, нужна другая семья. Происхождение. Как это сделать? — Траск холодно улыбнулся. — Я убил свою мать. Однажды, когда она пьяная валялась в ванне… В одной руке — сигарета, в другой — бутылка дешевой водки… Она так смешно дергалась, когда фен упал в воду и полетели искры…

Траск дрогнул лицом. Во взгляде его чувствовалась непонятная надежда. Как будто я — исповедник, отпускающий грехи…

— Затем был интернат для сирот. И там я показал себя! О, я был милым, я был дружелюбным, неунывающим ангелочком! Таким набожным, что даже монахиня, преподающая Слово Божье, и та не могла сравниться со мной в знании Катехизиса! И, конечно же, когда прошение об усыновлении подала подходящая семья — я был тут как тут…
Влиятельные, богатые — они стали ключом к моему возвышению. К моему счастью… Потом я придумал слезливую историю о приемном папаше, распускающем руки, и мачехе, которая очень любила посмотреть на то, как он забавляется с пасынком… Я отобрал у них всё. Деньги, доброе имя… Вычеркнул из жизни. О, как я их ненавидел! Все эти годы, что пришлось провести в их роскошном доме… Каждое утро, проснувшись, я представлял, каким бы я был, не попади к ним из приюта. Если бы… если б я родился в роскошной спальне под шелковым балдахином, озаряемый взглядами предков, глядящих со стен, с вековых полотен… Почему кому-то дается всё, еще до рождения, и можно за всю жизнь не ударить пальца о палец, а другому приходится выгрызать себе путь наверх, добывать место потом и кровью… — Траск остановился. Взгляд его упал на Воронцова… — Что ж, кроме вас никто не узнает о моем прошлом — ведь вы скоро умрете! А остальные должны видеть во мне ангела, спустившегося с небес, чтобы спасти человечество от гибели!

— Послушай, еще не поздно остановиться… — честно говоря, я не видел ни одной благополучной вероятности. Но… Ведь остается надежда. — Джон, послушай меня… Еще не поздно все исправить. Я знаю, как! Хочешь быть спасителем человечества — ради бога, будь им! Я тебе даже помогу… Но то, что ты делаешь сейчас, необходимо прекратить. Нельзя решать за всех! Это… Это страшно, Джон… Весь мир может погибнуть, останется жалкая кучка выживших…

Я это увидел. В тот момент, когда взлетел над болью, я увидел будущее. Всего на одно мгновение, но этого хватило…

— Ты станешь королем пепелища, и то ненадолго. Неужели ты хочешь именно этого?

Он смотрел на меня и улыбался. Почти так же страшно, как Андрэ…

— Я знаю, что делаю! Поверь, у меня всё под контролем. Кто-то выживет, кто-то умрет… И знаешь что? Они это заслужили! Все эти ублюдки, что ни в грош меня ни ставили! Все они смотрели свысока, не хотели знаться со мной, презирали…

Он вдруг заплакал. Тихо, без всхлипов. «Они это заслужили… Мать… Деметра… Они все мне врали, они бросили меня…»

— Ты… Чертов… Сумасшедший ублюдок! — выдавил я с трудом. — Неужели ты надеешься, что сможешь всё контролировать?

Он перевел на меня безумный взгляд, и протянул руку…

Сейчас он затянет ворот до упора, и я умру. Стоп! Воронцов! От боли я совсем забыл о нем. Нет, нельзя его так оставить! Он должен спастись, хватит уже смертей.

Целый веер вероятностей… Оказывается, это так легко — видеть их все… Как фокусник, я выдернул из непрерывного хоровода одну… Рассмотрел, отбросил, взял другую, третью… Да, эта подойдет.

Траск отдернул руку от рычага.

— Впрочем… я хочу, чтобы ты еще немного пожил! Ты должен увидеть последнее представление. Андрэ! — толстяк стоял у стены, и, запрокинув голову, следил за неспешными качаниями люстры. И покачивался с нею в такт. — Андрэ, черт бы тебя побрал! — Траск подскочил к помощнику и влепил ему пощечину. — Слушай меня! — тот нехотя сфокусировал взгляд на Траске. — Возьми арбалет и убей его! — для верности он изобразил, как берет в руки оружие и стреляет в грудь Илье. — Давай же!

Толстяк неуверенно шагнул к столу и взглянул на хозяина. Совсем как пес, который никак не поймет, чего от него хотят. Траск ободряюще кивнул и улыбнулся. Андрэ взял арбалет, осторожно отцепив конец веревки от крючка…

Илюха посмотрел мне в глаза.

— Ну, вот и всё… — сказал он, и виновато улыбнулся.

Я мысленно подбросил кубик…

— Стреляй, черт тебя побери! — завизжал Траск.

Андрэ всем телом развернулся на звук его голоса, держа на уровне пояса арбалет. С люстры сорвалась раскаленная капля воска, и шлепнулась на нежную, розовую шею толстяка. Тот вздрогнул и отпустил крючок…

Траск, распахнув удивленные глаза, округлил губы, собираясь что-то сказать, но изо рта, заливая рубашку и смокинг, хлынула кровь. Болт попал прямо в ямку под грудиной, пробив живот.

Он медленно прислонился к стене. Протянул руку к помощнику, все еще пытаясь что-то сказать, но смог выдавить только кваканье.

Андрэ уронил арбалет и подошел к хозяину. Я думал, он хочет коснуться пальцев Траска, но вместо этого толстяк схватился за болт и вырвал его. Траск упал.

Держа окровавленную стрелу, Андрэ смотрел на бессильно хватающее воздух тело на полу, и смеялся. Самозабвенно, взахлеб, как дитя, которому показали смешной фокус… Он хохотал все громче и громче, смех гулко метался меж каменных стен, казалось, от звуков его голоса люстра раскачивается все сильнее…

ГЛАВА 53

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ДАНИЯ.

Он сошел с ума. Безумие так и перло из толстяка, окружая его почти ощутимой аурой. Хохоча, запрокинув голову, зажав в кулаке окровавленную стрелу, он метался по залу, ничего не замечая вокруг. Ноги его то и дело заплетались. Больше всего я боялся, что этот гигант, в своем беспорядочном беге, наткнется на рычаг дыбы. Что там говорили наши? Андрэ — аутист. Это они поняли, изучив профиль помощника и проанализировав его поведение…

Крыша у несчастного окончательно протекла, когда выяснилось, что Джонни сам пришил мамочку… Надо его отвлечь, как-то успокоить… Лилька говорила, у аутистов — детское сознание… Чем обычно успокаивают детей?

Как вспышка: я маленький, и боюсь спать, когда в окно, медленно двигаясь по стене, светят фары с улицы… Мне кажется, что это — глаза чудовищ. Бледно желтые, как полусырой яичный желток… Я хочу спать со светом, но отец запрещает оставлять ночник. Мама говорит, что споет мне волшебную песенку, и я ничего больше не буду бояться… Она сидит на краешке моей детской кроватки, и можно погладить её пушистые, мягкие волосы…

…Спи, моя радость, усни…

Голос мой улетел под гулкие своды, и там потерялся. Я запел громче:

В доме погасли огни…

Рашид утверждал, что чудесником может стать каждый. Нужно только прислушиваться к интуиции.

Рыбки уснули в саду…

Птички затихли в пруду…

Если б мне кто-нибудь сказал, что я буду петь колыбельную психу, сидя связанным, в подземелье замка…

Месяц на небе висит…

Что-то там в окошко глядит…

Андрэ, всхлипывая, приостановился. У меня перехватило дыхание.

Черт, как там дальше… Но он же не понимает слов, ему, главное, голос…

Глазки скорее сомкни…

Спи, моя радость, усни…

Всё это время я пытался освободиться. Пальцев на правой руке не чувствовал, зато локоть и плечо простреливало так, что впору было завыть. Ладно… Хуже уже не будет. Рванувшись, я выбил плечо из сустава, веревка ослабла.

Выпутываясь, я поглядывал на Андрэ. Тот уже не бегал, а слепо и упорно тыкался в стену, всё так же стискивая в кулаке стрелу…

Черт, певец из меня… Что там было-то еще? Кажется,

Дверь ни одна не скрипит…

Только бы не дать петуха, не испортить всё дело…

Мышка за печкою спит…

Или это сверчок был… Черт, не помню…

В общем, скорее усни…

Глазки мой мальчик сомкни…

Толстяк как будто и вправду спал! Уперевшись лбом в стену, он весь осел, оплыл, и со спины был похож на Пряничного человечка…

Освободившись, я попытался вскочить, но рухнул, как подкошенный, больно ударившись коленями и скулой. Весь затек.

Резким ударом я вправил плечо и, пережив обморочный приступ, бросился к Лёшке. Он был без сознания, но на голом животе, в ямке пупка, бился пульс.

Так… Так… Что я помню о дыбе? Вроде бы, ослаблять натяжение резко нельзя: мышцы сократятся и вывихнут руки-ноги из суставов… Где-то это в кино было, про инквизицию. Значит, нужно осторожно, по чуть-чуть…

Заставив себя взяться за рукоять, я сдвинул ворот. Лёшка застонал, но в сознание не пришел. Ладно… Воды бы. Где-то была вода, его же Андрэ поил! Схватив бутылку, я капнул Лёхе на губы. Потом, плеснув в ладонь, побрызгал лицо. Позвал.

Черт… Но жилка на пузе продолжала биться. Разжав зубы, я влил воду ему в рот и приподнял голову. Он глотнул, и закашлялся. Открыл глаза…

— Ты?

— Ага. Ты как? — идиотский вопрос, но надо же что-то сказать…

Лёшка прикрыл веки. Я испугался, что он снова потеряет сознание. Слегка похлопал по щеке…

— Лёх… Ты потерпи. Быстро нельзя… Потерпи немного, и я тебя сниму… А ты, если можешь, «щелкни», чтобы всё сложилось, лады?

Язык прилипал к нёбу. Я сделал крошечный глоток из бутылки, и снова дал напиться Лёшке.

— Траск мертв? — спросил он, отдышавшись.

Я оглянулся. Фигура на полу не двигалась.

— Кажись, да. Сейчас, Лёх… — я протянул руку к рычагу.

— Подожди! Подожди… — он перевел дыхание. — Ты должен затянуть. Обратно.

Я сначала не понял.

— Я не сошел с ума, просто… Так надо. Только так я могу успеть.

До смерти хотелось пить. И чтобы вода ледяная, чтоб аж зубы заломило. Из белого, с отбитым краем, эмалированного ковшика… И на голову вылить.

— Лёха… Погоди… Скоро полегчает.

— Илья! Ты должен мне поверить. Затяни… ворот. Так надо, поверь…

— Я не могу. Не знаю, чего тебе приспичило, но я не могу! Вот выберемся, и делай, что хочешь… — я снова протянул руку к рычагу.

— Нет! — напрягшись, он приподнял голову, и уставился на меня. Зрачки — во всю радужку. — Нет, послушай… Это не он! Траск — пешка, им вертели долгие годы… Его свели с ума… Все его деньги, могущество — пшик, фикция… Это не он!

Я подставил руку Лёшке под затылок, чтобы поддержать. Кожа у него была влажная и холодная, как у лягухи.

— Когда ты это узнал?

— Я это только что понял! Когда ты сказал, что он умер… Я понял, что ничего не изменилось! — он облизал потрескавшиеся губы. — Когда он меня растянул… Я… наверное, я прорвал какой-то рубеж, и понял всё. Помнишь, Рашид учил видеть все карты, все вероятности… Я их увидел! Раньше никогда не получалось, только здесь, на дыбе… У каждого свое просветление, Илюха… — он нашел в себе силы улыбнуться.

— Я не могу! Да нет, не подумай… Я тебе верю! Но… Давай по-другому, а? Изобрети какой-то иной способ попасть в нирвану!

— Я видел пустую Землю. Всё разрушено, никого нет, мертвая тишина… Если его не остановить, это случится. Гибель всего живого — единственная вероятность, которая останется.

Мне пришлось, аккуратно положив его голову, отойти. Иначе я не мог думать. Чувствовать его боль, видеть, как судорожно бьется пульс…

Упершись лбом в холодную, чуть влажную стену, совсем, как несчастный даун на другом конце зала, я закрыл глаза.

…Рашид говорил про Землю. Тот его сон — не сон, где он остается один, а потом понимает, что и его самого тоже нет… Выходит, Лёшка увидел то же самое. Но, в отличие от Рашида, он думает, что знает, как всё изменить! Я оглянулся: дышит…

— Илья… — я подбежал. Наклонился… — Помнишь, Кидальчик говорил, что человеку не дается больше, чем он может вынести?

— Лёха, да куда уж больше? Посмотри на себя…

— Это — мое дело! Понял? — он яростно уставился мне в глаза. — Я сам решаю! — и бессильно откинул голову. Я хотел возразить, но он продолжил: — Это мое предназначение. Я же — чудесник… Вся моя жизнь, всё, что было…

— Ладно. — сказал, и почувствовал, как под взмокшей рубашкой потек холодный пот… — Ладно, черт с тобой. Ищи своё просветление!

Держа одну руку у него под головой, чувствуя хрупкие косточки затылка, я протянул другую к рычагу и надавил. Лёшка выгнулся дугой, но не закричал. Слышно было только, как зубы скрипят.

— Лёха… — позвал я вдруг осипшим голосом. — Помрешь — домой не приходи…

Сколько времени прошло — не знаю. Показалось — часов сто… Я ослаблял ворот, то и дело проверяя, как там его суставы.

Траск был мертв. Остыл и закостенел в нелепой скорченной позе. Кровищи натекло — как с порося… он лежал в ней, боком и лицом, и был похож на жалкого, замученного ребенка.

А толстяк так и не пришел в себя. Всплыло полузнакомое слово: кататония. Я только отвел его подальше от Лёшки, и усадил на чурбачок, лицом к стене. Тот не сопротивлялся.

Наконец веревки ослабли настолько, что я рискнул их развязать. Спустил Лёшку с дыбы, положил на верстак… Укрыть бы, да нечем. Снял рубашку, и завернул в неё. Он дышал, но в сознание так и не пришел.

Траск упоминал, что мы в каком-то древнем замке. Оно и видно — по пыточной… Лестница наверх только одна. По ней я и поднялся, кое-как уложив Лёшку на здоровое плечо.

Как выбрался наружу — почти не помню. Какие-то темные, пыльные и гулкие залы, на паркетных плитках пола — лунные квадраты света… узкие коридоры с гобеленами… Слава Богу, дверь наружу не была заперта. Видимо, Траск с помощничком совсем нюх потеряли — никого не боялись… Я их там и бросил. Решил, потом сообщу кому-нибудь. Когда решу, что с Лёшкой делать.

Так и вышел на дорогу…

Ночь. Дует теплый ветер, вокруг — ни души. Хоть бы проехал кто… Я побрел, держа курс на огни — какой-то город, наверное. Черт его знает, где мы вообще.

Когда увидел встречные фары, просто встал посредь дороги. Костьми лягу, но остановлю!

Машина притормозила, я припомнил скудный запас английских фраз… Из машины выскочила девчонка. Лицо бледным пятном в свете фар… Я не сразу допер, что это Ассоль. Даже удивляться сил не было.

Она бросилась к Лёшке, попыталась сдернуть его с моего плеча… Я её оттолкнул:

— Жив, жив… Без сознания только. Ты откуда?

— Нас Рашид послал. Сказал, у вас всё плохо!

— Да уж не фонтан…

Она всё пыталась зайти мне за спину, и заглянуть ему в лицо, но я инстинктивно поворачивался, и ничего не получалось. Пошли к машине. Лилька стала помогать — я не заметил, как она оказалась рядом…

— Головой заноси! — скомандовала она.

— Сам знаю. Где вас черти носили?

— Рашид не сразу сообразил, что у вас не получилось. Но как только понял, мы…

— Да хрен там не получилось! Вернее… Я еще не знаю. Он не приходит в себя. Сказал, что всё сделает, и…

— Сделает что? — требовательно спросила она.

— Всех спасет, вот что!

Ассоль влезла за руль, мы развернулись и поехали в город. Я, прижимая к себе Лёшку, сидел сзади. Боялся отпустить. Лилька пыталась меня оттереть, заглядывала Лёшке в глаза, светя фонариком, но я её отпихнул. Сам справлюсь.

— Вечером, точнее — поздно ночью, накануне заседания Бильдербергского клуба, Рашид сказал, что ваш план провалился. Очень испугался. Всё твердил про какой-то сон…

Она как будто пыталась оправдаться. А я думал: Рашид, наверное, почуял, что батя Лёшкин не поддался на уговоры. Или, что нас повинтил Траск… И решил: всё, хана. Интересно, а сейчас что бы он сказал? Удалось Лёшке, или нет?

— А вас-то зачем послали? Подобрать останки?

Ассоль резко дернула рулем, машина вильнула.

— Ну что ты такое говоришь! — Лилька сжала мне руку. — Он сказал, что вам понадобится помощь, и даже показал, — на карте, — где вас примерно искать… Вот мы и колесили, как заведенные, по этим дорогам…

— Какой сегодня день? — вдруг спросил я.

— Тебя число интересует?

— К черту число! Я хочу знать, сколько мы в этой пыточной просидели… — я прикусил язык, но Ассоль, развернувшись назад, прорычала:

— В какой пыточной?

Лицо — лист белой бумаги, с проткнутыми карандашом дырами глаз…

— На дорогу смотри! — только истерики нам сейчас не хватало.

Я знаю, она его любит. Но этим горю не поможешь, так что пусть соберется.

— Ассоль! Сворачивай направо! — жестко скомандовала Лилька. И уже мне: — там знак был: госпиталь… Его же в больницу надо, правильно?

Я молча кивнул.

ГЛАВА 54

…Лёшка впал в кому. И не из-за боли, а из-за чудовищного нервного истощения — так сказали вконец растерявшиеся врачи местной больнички, куда мы примчались среди ночи. И ведь не хотели принимать, гады буржуйские! Я уже собрался их калечить, одного за другим, пока не найдется кто-нибудь благоразумный… Видите ли, нет туристической страховки, мать их за ногу! Человек умирает, а им страховку подавай! Сильно я разочаровался в этих просвещенных Европах, честное слово…

Но пока я орал и размахивал кулаками, Лилька куда-то позвонила, с кем-то поговорила, и всё неожиданно устроилось. Нам заулыбались, Лёшку со всеми предосторожностями погрузили на каталку и увезли… Ассоль пошла с ними.

— Куда ты звонила?

Совершенно обессиленный, я упал на малиновый, скользкий, как леденец, стул. Вместо рубашки мне выдали бумазейную распашонку мерзкого зеленого цвета, с завязками на спине — наверное, чтоб когда клизму ставить, удобней было… Но я надел её наоборот. Не дождутся.

— Александру Наумовичу. А он уже — своим друзьям здесь, в Копенгагене.

— «Предупреждаю: у нас длинные руки…» — буркнул я.

И в самом деле масонская ложа. А Кацман у них — предводитель дворянства.

— Не бурчи. Радоваться надо, что у дяди Саши везде друзья.

— Дядя Саша… — передразнил я. — Давно ты его знаешь?

— Какая тебе разница? — лениво огрызнулась Лилька.

Тоже устала… Не знаю, какими связями воспользовался мой папа, чтобы переправить девчонок в Копенгаген. Может, как дипломатическую почту? Понял, что ухмыляюсь совершенно по-идиотски, попытался прекратить, но не вышло. Как представлю Лильку, в огромном конверте, вместо платья, так начинает смех разбирать. Нервишки шалят, не иначе.

— А всё-таки? Давно ты в этом союзе старичков? Чем занимаешься? Что дальше?

— Слушай… — она прижалась ко мне боком, и положила голову на плечо. — Давай не сейчас.

— А когда? Я, между прочим, едва жив остался. Несколько часов, как идиот, связанный просидел… Всё ждал, что вот-вот застрелят…

— Бедненький. — она похлопала меня по руке. — Потерпи, скоро всё образуется.

Я вспомнил, как недавно говорил то же самое Лёшке. Зажмурился, и помотал головой.

— Что, таращит? — сочувственно спросила Лилька. — я молча кивнул. — Выпить хочешь? В машине бутылка…

— Не. Сутки не жрамши… Развезет.

— Тогда кофе. Здесь должен быть автомат.

Отхлебывая бурду, которую здесь выдавали за кофе, мы тупо пялились в экран телика на стене. Вдруг Лилька встрепенулась, схватила пульт и прибавила звук. Молоденькая дикторша, похожая на очкастого кролика, что-то лопотала на фоне горы, по склону которой стекал язык лавы. Вулкан, стало быть… Лилька стала переключать каналы. Замелькали другие дикторы, каждый выкрикивал несколько слов, показывая то на гору у себя за спиной, то на сплошь затянутое черным, жирным дымом, небо…

— В Исландии вулкан Хордюбрейд проснулся. Уникальный случай: последний раз он извергался в плейстоцене…

— Ну и что? Я так понимаю, для Исландии вулканы — обычное дело?

— Не такие древние, как этот. Но это еще не всё. Компьютерные сети толком не работают, да и связь по всему миру барахлит.

Я похолодел. Вспомнил пророчества Рашида и Лёшки об опустевшей Земле… Неужто война? В первую очередь всегда отрубают связь… Если он не успел, не смог сделать то, что хотел… Но причем здесь вулкан? Лилька толкнула меня в бок:

— Что ты там бормочешь?

— Да так… — я решил её пока не пугать. — Что там еще говорят? — кивнул на экран.

— Говорят, внезапно сместился магнитный полюс. Из-за этого все неприятности. Вулкан проснулся из-за неожиданного тектонического сдвига, и связь барахлит по этой же причине…

— Ну да, ну да… — я кивнул, и, изо всех сил изображая безразличие, закрыл глаза.

Полюс, как же! Очередная байка, которую пихают народу, чтобы не впадали в панику раньше времени… Лёшкина работа, к бабке не ходи! Да только непонятно пока: к добру это, или к худу…

* * *

Навалилась такая усталость, что даже моргать не хотелось. Упасть бы со стула, и растечься лужицей, да остатки гордости не позволяют… А Лилька молодцом. О чем-то довольно резко поговорила с местным доктором, внимательно просмотрела все назначения, лично проверила кардиограф — или к чему его там подключили…

Глядя в стену, я всё пытался поймать за хвост какую-то мысль. Потом встал, прошелся туда-сюда, потер лицо… Кожа на запястьях была содрана напрочь, и, шевеля руками, я морщился. Чувствовал при этом дикий стыд. От того, что испытываю, видите ли, неудобство от такой крошечной, незначительной боли…

Дежурная медсестра — мордатая тетка в чепчике, то и дело недовольно косилась на нас с Лилькой. Я отвернулся. Ну её… Так и мерещатся пухлые щечки Андрэ…

И тут я вспомнил:

— Батя Лёшкин должен быть еще здесь, в Копенгагене! Думаю, ему надо сообщить…

Гаденькая, можно сказать, преступная мысль: а вдруг Лёшка умрет? Вдруг не справится с этим самым истощением? Отец должен знать, имеет право… Лилька молча на меня смотрела с минуту, затем спросила:

— Где он остановился?

Я напряг память. Черт… Как там её…

— Такая улица прогулочная…

— Стрёгет?

— Точно! Гостиница на углу, сразу за площадью с фонтаном… — я показал руками.

— Я поняла. — Лилька встала. — Ты здесь посиди, ладно? Вдруг им что-нибудь понадобиться? — я кивнул. Куда я пойду в распашонке?

Развалившись на леденцовом стуле, я вытянул ноги поперек прохода и задремал. Слава Богу, не снилось ничего. Так, обрывки. Цветные пятна какие-то… Разбудила Ассоль.

— Что? — я боялся услышать самое худшее.

Её лицо осунулось, черты заострились. Глаза в черных провалах, даже волосы, стянутые в хвост, потускнели…

— Он очнулся.

— Да ну?

— Пойдем. Он хочет тебя…

— В самом деле?

— Не придуривайся. — она слабо улыбнулась.

— С ним… Все в порядке?

— Насколько это возможно. Он же везучий.

— Да уж.

В гробу я видал такое везение… Но на самом деле, меня отпустило. Кажись, и вправду обошлось.

Мы шли по ярко освещенным коридорам, мимо каких-то дверей, людей, — я не обращал внимания. Шаги отдавались гулко. Запах, как и в любой больнице, стоял противный: смесь хлорки, спирта, еще какой-то лекарственной гадости… С детства не люблю.

Лёшка: одни глаза и щетина на тощем подбородке; на высокой кровати с приподнятой спинкой. В просторном окне — светлое утро, море до горизонта…

— Ты… как? — у меня комок в горле.

— Нормально.

— Он от обезболивающего отказался. — это Ассоль.

— Сначала я всё расскажу.

Я подумал про вулкан.

— Тебе удалось?

— Еще бы. — он закрыл глаза и улыбнулся.

Нахлынуло облегчение. Прямо ноги подкосились! Поискал, куда бы упасть, но стульев не было. Тогда присел на край кровати, осторожно, чтобы не побеспокоить Лёшку.

— Слушай… Я за отцом твоим послал. Ничего?

У него дрогнули губы.

— Да он, наверное, не придет.

— Ну… я подумал, что он должен знать.

— Ладно.

Он полежал еще минутку с закрытыми глазами, видимо, набираясь сил.

— Илья! Я должен тебе рассказать!

— Выкладывай.

— Траск не был чудесником!

Я кивнул. Какие-то смутные предчувствия на этот счет были и у меня.

— Выходит, зря мы его…

— Да нет, он действительно был ключевой фигурой. Но работал не один. Им управлял искусственный разум.

— Э-э-э… Что ты имеешь в виду?

— Всем управлял Иск-Ин. Светофоры, та ракета в доме Рашида, самолет… Ты знал, что самолеты нынче управляются компьютером? Пилоты нужны только при взлете и посадке…

— А… в театр бомбу тоже компьютер подбросил?

— Да нет же! — кажется, Лёшка огорчился моей тупости. — Понимаешь, Разум разрабатывал стратегии. Многое делал сам, без вмешательства людей, а где не мог — привлекал таких, как наш Джонни… Траск больной, конечно, на всю голову, но для диктатора кишка у него тонка. Взять под контроль человечество — цель Иск Ина, а не Траска. Он нас изучал, как колонию вирусов…

— Но на хрена ему всё это? Он же — железка! Груда кремния.

— Им двигал инстинкт. Расти, расширяться, поглощать новые территории… Сначала он просто копировал поведение людей, имитировал текстовые сообщения, а потом…

Я потер виски. Ничего не понимаю! Какой еще, на хрен, искусственный разум? Мало нам без него хлопот?

— Подожди! Как он вообще появился?

— Понимаешь, так совпало… Миллион случайностей. Сначала это была просто Функция. Однозначное отображение реальности… Развивалась, накапливала данные, а потом решила, что она — личность. «Я мыслю, значит, существую».

— Эволюционировал, значит?

— Никто никогда не узнает. Возможно, он оставался программой. Просто очень умной.

— Все эти взрывы, теракты… Это что, опыты? Сбрасывал бомбы, а затем регистрировал, насколько быстро забегали крысы?

Лёшка снова опустил веки. Ассоль поднесла к его губам грушу с трубочкой, выдавила несколько капель. Он глотнул, но глаз не открыл. Я тоже молчал. Пусть отдохнет… А я пока поразмыслю.

Если подумать, всё сходится: еще Макс говорил, что в сети орудует какой-то совсем необыкновенный хакер. И он нас все время опережал. Особенно, когда дело касалось современных электронных штучек… Камер слежения, телефонов и прочей такой фигни… Интересно, наши что-то такое подозревали, или тоже ни сном ни духом? Однако отец специально привез ту глушилку, Сверчка!

Неужели они знали? И послали нас, ничего не сказав… Ах ты!.. На мгновение я ослеп от злости. Снова нас использовали. Поубивал бы, ей Богу…

ГЛАВА 55

АЛЕКС МЕРФИ

…Открыл глаза. Последнее, что я помнил — это боль, темнота и запах горячего воска. Но сейчас, в широком окне я вижу море, свинцово-серое, белесое, а за ним, на далеком горизонте — солнце. Оно поднимается из воды раскаленным шаром, расцвечивая небо оранжево-красным. Совсем, как волосы Ассоль…

Шевелиться страшно. Хотя ничего не болит, кажется, что тело собрано на проволочках. Я — чудовище Франкенштейна, оживленное гальваническим током…

Очень тихо, только рядом попискивает какой-то прибор — я вижу его краем глаза, не поворачивая головы. Всё кажется: стоит двинуть хоть одним мускулом, и я рассыплюсь на кусочки.

Слышу негромкий шорох, затем вижу любимое лицо. Осторожно растягиваю губы в улыбке, — кажется, кожа ссохлась, как глина на солнце, и трескается.

Ассоль вкладывает свою руку мне в ладонь, и я слегка сжимаю пальцы. В кожу впивается что-то твердое. Пытаюсь скошенными глазами рассмотреть, что это может быть, но не получается. Ассоль подносит ладонь к самому моему лицу… Игральные кубики. Один из них я вечность назад отдал ей, а второй, кажется, потерял.

Как трудно, оказывается, начать разговор.

Наклонившись, Ассоль целует меня в уголок губ, и я чувствую на щеке её волосы, тот особенный, её запах… Щека становится мокрой.

— Не плачь. — говорю я. — Теперь уже всё хорошо.

— Это не я. Это ты плачешь… — и она прикасается кончиками пальцев к моей щеке.

Я моргаю, чувствую кожей горячие дорожки, и не думая, поднимаю руку. Вернее, пытаюсь поднять, но рука только слабо подергивается. Со страхом смотрю на взбунтовавшуюся конечность.

— Тебе дали мышечный релаксант. Лиля сказала, ты скоро поправишься. Нужно только немножко полежать.

Я оглядываю комнату. Всё белое: стены, потолок, мебель…

— Это госпиталь?

— Ну да. Дядя Саша договорился. Они в общем-то неплохие люди, только зашуганные бюрократией. Пока не позвонил мэр Копенгагена и не сказал, что ты — его личный друг…

— Ты побудешь со мной? — спросил я Ассоль, глядя на пламенеющее в рассвете море, потому что боялся смотреть на неё. Я ведь её оттолкнул, вечность назад…

— Я люблю тебя. Я буду с тобой всегда.

По щекам вновь побежало горячее. Совсем расклеился. Ну ладно, один раз — можно.

Потом пришел Илья — кажется, я рассказывал ему про Разум. А потом…

…Я наверное заснул, а когда проснулся, на пороге стоял отец и смотрел на меня. Губы и подбородок у него дрожали. На щеках серебристая щетина — он даже не успел побриться.

— Ал! Ты в порядке? Мне сказали, ты в коме… — он недоуменно посмотрел на Ассоль, та молча отошла к окну. — Как ты себя чувствуешь? Эта женщина… — он оглянулся на Лилию, — Я ей не поверил!

— Тем не менее, ты здесь. — слёзы вновь подступили к глазам. — Ты пришел…

— Ну разумеется пришел! Ты же мой сын. — он уже овладел собой.

Отец присел на кровать, и после секундного колебания взял меня за руку.

— Что происходит? Что с тобой произошло?

— Всё в порядке. Я это сделал. — с отцом мы говорили по-английски…

— Что, что ты сделал? Все сошли с ума! Рынок сошел с ума! Биржа сошла с ума! Объясни мне, пожалуйста, что происходит? Ты представляешь, что за хаос начинается?

Он знал, подозревал, что я имею отношение к происходящему… Отец винил во всем меня.

— Очень хорошо представляю. — и я, почти против воли, захихикал.

Воображаю, как это выглядело со стороны, но удержаться не мог.

— Послушай меня, пап… Ты должен собрать этот ваш клуб и все им объяснить. Вас всех водили за нос! Нас всех… — поправил я сам себя. — Траск был марионеткой, он исполнял чужую волю. И не он один! Они думали, что решают сами, что это они — умные и талантливые… Но это Разум их соблазнил. Обещал дать то, чего они желают больше всего.

— О ком ты говоришь, сынок?

— Не о ком, а о чем! Это была Программа, понимаешь? Компьютерный разум! Траском и многими другими манипулировали, заставляли выполнять чужую волю! Эти теракты, политические конфликты, экономические кризисы… Это был не человек. А мы его проморгали. Не поняли…

Он стремительно поднялся, прошелся по палате. Три шага в одну сторону, три — в другую. Все остальные: госпожа Гейгер, Воронцов, Ассоль, стояли молча, как почетный караул. Отец не обращал на них внимания.

Он выглядел не очень хорошо: под глазами набрякли мешки, резко обозначились морщины — скорее всего, совсем не спал. Представляю, что он чувствует… Конечно же, в первую очередь — недоверие к моим словам. И страх, и… возбуждение — надо было его знать! Отец всегда чувствует прилив сил, когда нужно решить сложную задачу.

Присев на кровать, он закрыл лицо руками и замер на несколько мгновений. Затем посмотрел мне в глаза. Внимательно, будто выискивая признаки безумия. Я был спокоен. Впервые я не нервничал при разговоре с отцом…

— У тебя есть доказательства? — я знал, что он спросит.

— Ты же видел Интернет. То, что там творится — прямое следствие уничтожения ИскИна. Он проник во все сети — государственные и военные структуры всех стран, в биржи, системы наведения ракет… Разум взял под контроль всё. А я его убрал. Уничтожил. Вырезал, как раковую опухоль. Теперь организм должен оправиться от болезни и начать восстановление. И ты можешь помочь. Возвращайся в Нью-Йорк, не стоит здесь задерживаться… Тучи пепла со стороны Исландии скоро сделают полеты невозможными. Вулкан проснулся.

— Ты меня пугаешь, сын… — у него в глазах светилось восхищение. Но даже сейчас он еще не был готов называть вещи своими именами.

— Не важно. Правда, сейчас это уже не важно. Тебе нужно идти, пап.

— Но… что я им скажу? Мне же никто не поверит!

Он поднялся, растерянно комкая в руках кашемировый шарф. Оглядел остальных, будто ища поддержки. Госпожа Гейгер, слегка улыбнувшись, подошла к отцу и взяла его под руку.

— Подумайте, мистер Мерфи: — по-английски она говорила с немецким акцентом. — Ваш сын совершил невозможное… Пойдемте. Я вам всё объясню по дороге. — она потянула его к двери.

— Скорее всего, специалисты уже заметили остаточные следы чужого присутствия в Сети, — сказал я напоследок. — Джон Траск погиб. Доказательства того, что им управляли, я тебе перешлю. И пап… Спасибо, что пришел.

Он долгую минуту смотрел на меня, затем улыбнулся, одними глазами.

— Ты же мой сын. — как будто поставил точку.

И вышел.

Страшно хотелось спать. Веки будто кто-то тянул вниз насильно, тело было тяжелым и неповоротливым, как дубовая колода, долго пролежавшая в болоте. С усилием я посмотрел на Воронцова. Он сразу подошел, наклонился… Глаза у него были, как у побитой собаки.

— Вам тоже пора. — сказал я. — Скоро закроют аэропорт, а вы нужны там, в Москве.

Он кивнул и выпрямился. Посмотрел в окно…

— Илья. — он снова склонился ко мне. — Ты не виноват. Это должно было произойти. Просто поверь.

— Проще сказать… — поморщился Воронцов. — Ну ладно… не бери в голову, это мои проблемы. Ты уверен, что тебя можно оставить? Лилька сказала — постельный режим…

— Пепел через пару недель осядет, и мы с Ассоль прилетим к вам.

Воронцов подозрительно сузил глаза. В них наконец-то появилась привычная искорка.

— Уж не хочешь ли сказать, друг ситный, что это ты разбудил вулкан?

Я улыбнулся.

— Ну что ты… Нет, конечно! Я ему просто немножко помог.

Воронцов хотел ответить, даже рот открыл. Но затем махнул рукой, и вышел.

Ассоль закрыла за ним дверь, а затем примостилась рядом, положив голову мне на плечо.

ЭПИЛОГ

АЛЕКС МЕРФИ. НЬЮ-ЙОРК.

— Никак не могу отделаться от ощущения, что за нами следят.

Ассоль, в легком пальто цвета весенней листвы, была особенно хороша. На нее оглядывались: огненные кудри разбросаны по плечам, в руках — букет желтых тюльпанов…

— Не переживай. Это всего лишь люди. — я улыбнулся, обнял её и поцеловал, не обращая внимания на публику. А потом прищурился на солнце, и счастливо вздохнул.

— Какие еще люди? Что ты им сделал?

— ФБР, АНБ… Ничего, последят, и отстанут.

Мы медленно прогуливались по дорожкам Грин-Вуда. Над головой — ярко-синее, прозрачное небо, солнечные зайчики скачут по воде круглого озера… Мне всегда здесь нравилось.

В Центральном парке не продохнуть от народа, орущих детей и суетливых собак, а здесь, на тихих дорожках кладбища, было спокойно. Конечно, в Грин-Вуде людей тоже хватает, но близость усопших не располагает к беготне и воплям…

— Они могут тебя арестовать? — Ассоль бросила несколько кусочков хлеба уткам. Те резво рванули к берегу.

— Уже нет. Никаких документов, свидетельств, ничего… Только собственная память. Они помнят, что зачем-то я был нужен.

— Но предъявить ничего не могут?

— Точно.

— Тогда фиг с ними. Пойдем.

— «Ну, вот и я. Здравствуй, мама.» — к горлу подкатил комок. Не всё в этой жизни можно исправить…

— Она красивая.

Ассоль погладила ладошкой портрет, искусно вырезанный в камне, и положила к подножию цветы. Желтые тюльпаны на черном мраморе…

— Да… Она была очень красивая.

Я присел перед надгробием, и положил пальцы на вытравленную в камне надпись:

«Екатерина Баренцева. Любящая жена и мать».

И строки её любимого стихотворения:

«…Когда вся ненависть умрет,

Душа невинность обретет,

Постигнув, что доступны ей одной

Её надежды, страхи и покой.

А воля добрая её — есть воля Божья.

За что б её не порицали,

Какие ветры не хлестали,

Она счастливей будет всё же…»

Оказывается, отец тоже помнит эти стихи…

АЛЕКС МЕРФИ, МОСКВА.

…Солнечные зайчики пляшут в стеклах домов, в теплой голубой дали плывут белоснежные облака… Я помню город совсем другим: холод, пронзительный ветер и горькое чувство безысходности.

Побывав на грани смерти, начинаешь по-иному воспринимать жизнь: мир сверкает яркими красками, беспричинное счастье переполняет душу и воздух кажется особенно сладким.

Ушел липкий, душный страх, с которым я свыкся и почти не замечал, но теперь чувствовал себя так, будто впервые выбрался из липкой, душной тьмы на белый свет.

К этому новому чувству не сразу удалось привыкнуть. Трудно было убедить себя в том, что больше я никому не нужен. Что наконец-то я — сам себе хозяин. Могу спокойно гулять где вздумается, путешествовать, найти работу… Словом, быть, как все.

Щурясь на солнце, ловя порывы теплого ветра, я улыбался, как идиот. Нескончаемый поток прохожих, равнодушный и торопливый, вызывал умиление. Они ничего не подозревают, эти эгоистичные, недалекие, милые, счастливые люди. Если повезет, они снова научатся думать самостоятельно…

Во всяком случае, оно того стоило.

На миг перед глазами возникло детское лицо Андрэ, сплошь покрытое капельками крови…

Отец, великодушно взявший на себя хлопоты по разгребанию того дерьма, что оставил после себя покойный Траск, сказал, что о нем позаботились: бывший помощник неудавшегося властелина мира пребывает в закрытой клинике, и больше никогда и никому не причинит вреда. Ему даже разрешили завести кошку…

— О чем ты думаешь?

Ассоль вывела меня из задумчивости поцелуем. Я счастливо рассмеялся, без всякой причины…

— Думаю, что нам с тобой пора в отпуск. Ты как?

— В смысле, только вдвоем? Всё бросить?

— Ну, почему бросить… Просто некоторое время отдохнуть. Отец предложил пожить в его загородном доме, в Калифорнии. Океан, дельфины…

Под её внимательным взглядом я привычно напрягся: сейчас она метнет две зеленые молнии, скажет что-нибудь резкое и отвернется. Но Ассоль только улыбнулась. Раньше она так никогда не улыбалась. Вообще не улыбалась, если подумать…

— Я за. Никогда не видела океана. И дельфинов. А… Твой папа тоже там будет?

— У него слишком много дел в Вашингтоне. Но на выходные может и заскочить.

— Я его немножко побаиваюсь, если честно. — она накрыла мою ладонь своей.

Я расхохотался. Прекрасная воительница, ученица всемогущего Рашида, боится моего отца…

— Открою тебе секрет. — сказал я комическим шепотом: — Я его тоже боюсь. Но к этому можно привыкнуть.

Поймав такси, я назвал адрес. Воронцов по телефону сказал, что все уже собрались…

— Волнуешься? — спросила Ассоль, и снова взяла меня за руку, как только мы сели в такси.

Я вздохнул.

— Да нет… Соскучился по старику. И Илюха… — я снова улыбнулся. — Представляешь, когда мы с ним познакомились… Он долго думал, что я — его проблема.

— Какая разница? Ты — это ты. Он — это он… Расслабься.

— Да нет, ты не поняла. Сейчас мне кажется, что ближе у меня никого нет.

— А я? — она смотрела мне в глаза, будто хотела заранее увидеть ответ.

На мгновение солнце заглянуло в салон, и высветило тонкий, прозрачный профиль…

— Послушай. — я сжал её ладошку. — Я знаю, в каждой стране свои обычаи. А ты ведь из Казахстана… — она удивленно приподняла брови. — Ты говорила, Рашид — вся твоя семья…

— И что?

Белый штакетник, глупый лопоухий пес, с громким лаем нарезающий круги по лужайке, запах яблочного пирога по утрам…

Я почувствовал, что могу сделать так, что это станет реальностью, прямо сейчас. Даже зажмурился. И… снова расслабился. Пусть всё идет своим чередом. Даст Бог — будет яблочный пирог.

— Я хочу, чтобы у нас с тобой была семья. То есть, не заменить Рашида, а…

— Я поняла. Хорошо… Я подумаю. — и она снова улыбнулась.

ИЛЬЯ ВОРОНЦОВ, ПОДМОСКОВЬЕ.

…Лёшка выглядел повзрослевшим. Щеки ввалились, подчеркнув жесткий прищур глаз и твердую складку губ. Даже как будто выше стал. Оно неудивительно, с одной стороны: пережить такое… Как он вообще остался в своем уме — вот вопрос…

— Привет!

Ассоль чмокнула меня в щеку и скрылась в доме. Лёшка остался стоять. Последний раз мы виделись в той клинике, в Копенгагене. Он не мог даже говорить нормально.

И вот он здесь. Живой, здоровый и… Да какая разница? Я сделал шаг, и обнял его. Крепко, до хруста стиснул, чувствуя, как сначала он напрягся, а затем расслабился. К горлу подкатило, но я мужественно сдержался. Только носом шмыгнул…

— Суровые мужские нежности всегда вызывают умиление. — сзади подошла Лилька и положила прохладную ладонь мне на шею. — Илья, отпусти мальчика. Позволь и другим погреться в лучах славы…

От её объятий Лёшка покраснел, как подросток. Я ему подмигнул. Из гостиной вышел Кидальчик. Всплеснув руками, устремился к нам. Я отступил, чтобы не образовалась куча-мала. Показался отец, за ним — Михалыч. Ну точно затопчут…

Парень как будто обалдел от такой встречи. Хлопал глазами и что-то бормотал, по обыкновению путая русские и английские слова. Кидальчик прослезился, отец скроил мужественное, несгибаемое лицо, а Михалыч чуть не выбил из Лёшки дух, хлопая по спине.

Ассоль подошла сзади, взяла меня под руку.

— Сама-то как? — спросил я тихонько.

— Спасибо, всё хорошо.

— Что-то непохоже… — я пристально оглядел её с ног до головы. — Выглядишь отпадно, конечно, но смотришь, будто тебя пыльным мешком ударили.

— Он хочет поговорить с Рашидом.

— О чем?

— Ну… Понимаешь… Он, типа, предложение сделать хочет.

Я присвистнул. Растет парень!

— А ты? — она усмехнулась, и посмотрела на Лёшку. Его наконец-то вели в гостиную: с одной стороны — моя любимая женщина, с другой — Кидальчик, поддерживая, как хрупкую вазу.

— А я — боюсь. Неизвестности боюсь. И еще много чего…

— Абсолютно нормальное женское состояние. — как можно авторитетней заявил я. — Ты же его любишь?

— Еще как.

— Ну и не бойся. Всё будет хорошо. Он же — чудесник.

— Вот это-то и пугает. А вдруг ему захочется всё изменить еще раз?

— Не захочется. Поверь.

Все уже сидели за столом, когда появился Рашид. Извинившись за опоздание, он сел рядом с Лёшкой.

— А я как раз общался с вашим папенькой, Алекс. — вместо приветствия заявил он. Лёшка заметно напрягся. — По телефону. — успокоил Рашид. — Я теперь понимаю, в кого вы такой упрямый… — он улыбнулся, сверкнули белоснежные зубы. — Побольше таких политиков, и наше будущее будет в хороших руках.

— О чем вы говорили? — я прямо чувствовал, что Лёшке нужно прийти в себя, собраться с мыслями, и решил отвлечь народ.

— Предстоит хорошенько потрудиться. — Рашид пожал плечами. — Во многих сферах деятельности произошли необратимые изменения. Никакие современные гаджеты не работают: нет интернета, а значит, и соцсетей, отключились смартфоны… Люди чувствуют себя потерянными без всего этого. Налаживаем старую аналоговую связь, а спутники, к счастью, почти не пострадали…

— Страшно подумать! — махнул вилкой с наколотым пельменем Кидальчик. — Последние десять лет мы не ведали, что происходит! Ужасались: куда катится мир! — и ведь ни сном, ни духом, что сами давно ничего не решаем…

— И всё гадали… — подал голос Макс — Технологическая сингулярность: как это будет? Когда? Строили графики, высчитывали вероятность возникновения… А она уже случилась! Представляете, произошел информационный скачок, был создан искусственный разум — а мы всё прощёлкали.

Макс грустно улыбнулся. Так, будто винил во всём одного себя. Жена накрыла его руку своей, улыбнулась… У нее на коленях сидела дочурка: белобрысое чудо с хвостиками и толстыми щечками… В складке губ и крошечном, но упрямом подбородке угадывался отец.

…Михалыч сказал, что как только стало известно, что всё закончилось, Макс тут же сорвался. Семью он тогда отправил куда-то в Тверь, к родственникам, а теперь рванул за ними на всех парах… Вернулся сегодня утром, и — к нам. Вернее, к отцу. Тот просто настоял на том, чтобы все собрались у него, на даче, среди берез… А никто и не возражал: Рашид свой дом потерял, Макса квартирная хозяйка выгнала, у Кидальчика, оказывается, своего жилья тоже не было… Вот все и собрались. Места много, отец по компании соскучился…

— Я должен был догадаться. — сказал Рашид. Все замолчали и уставились на него. — Я ведь видел, что происходит: сбои в экономике, неоправданная агрессия, тотальное ужесточение контроля, ограничение свобод населения… Это требовало увеличения компьютерных мощностей — для обработки всё больших объемов данных. Но, не смотря ни на что, постоянно возникали угрозы безопасности, что, в свою очередь, требовало новых ограничений и новых мощностей…
Разум намеренно загонял человечество во все более жесткие рамки. Он вычислил, что самое эффективное оружие — страх. По его замыслу, в скором времени мы должны были отказаться от всех свобод, отдать контроль первому, кто сможет гарантировать безопасность…

— То есть, Траску? — спросил Макс.

— Он был марионеткой. Разум отравил его, воспользовавшись его же оружием: пообещал то, чего Траск хотел больше всего. — Рашид отхлебнул вина.

— Но… Зачем это было нужно искусственному интеллекту? Он же — машина! — не выдержал я.

— Он — ребенок. — неожиданно сказал Лёшка. — Он возник из обучающих и аналитических программ, военных и экономических стратегий. Изучать, строить модели поведения — было заложено в его природе. И Разум нашел самую интересную игрушку: нас. Бесконечно изменчивое, такое разное и все же единое человечество. Идеальный экспериментальный ресурс.

— Бог из машины… — пробормотал себе под нос Кидальчик. — Бесстрастный, неживой, и лучше всех знающий, как надо…

— Люди в массе не любят думать. — кивнул его словам Максим. — Мы всегда с радостью подчиняемся кому-то, кто якобы знает, как лучше… Вот и создали себе повелителя. Социальные сети, всё новые и новые гаджеты… Нами очень легко управлять, если разобраться.

— Да уж… — кивнул Михалыч, отодвигая пустую тарелку. — Но пускай это будет кто-то двуногий. И желательно с головой. Чтобы было кому дать в морду…

Вечер выдался на редкость тихий. В распахнутые окна обрушивался аромат сирени, вместе со стрекотанием кузнечиков и пением первых соловьев. В камине потрескивали поленья — к ночи стало немного зябко и отец развел огонь.

Все снова собрались в гостиной. Михалыч листал книжку в мягкой обложке, Макс с Лёшкой играли в шахматы.

— И какой смысл с ним играть? — удивился я. Макс пожал плечами.

— После четвертого хода открывается практически бесконечное число вариантов.

— И ты хочешь посмотреть, как он тебя обыграет?

— Ну, я тоже могу выбирать…

Кидальчик, вольготно расположившись рядом, на диване, философски заметил:

— Вся жизнь — игра. Что характерно: так же, как стратегию игры в шахматах, каждый волен выбрать определенную судьбу. Правда, Алёша?

— О да. — саркастически усмехнулся Лёшка. Затем поднялся, церемонно пожал руку Максу и сел рядом со стариком. — Сейчас, например, я проиграл. И нисколько об этом не жалею.

— А о том, как сложилась ваша судьба, жалеете? — хитро глянул из-под бровей старик. Лёшка пожал плечами.

— Помните, дядя Саша, когда мы встретились, вы сказали, что Бог не даст больше, чем я смогу унести? Так что, наверное, нет. Не жалею…

Смотрел он при этом на Ассоль, стоящую рядом с Лилькой и Леночкой, женой Макса, в дальнем конце гостиной, у самого окна. Девушки отошли подальше, и о чем-то негромко беседовали.

— Всё-таки не могу не спросить, коллега: как вы справились с искусственным интеллектом, этим Разумом?

Рашид сел за шахматную доску на Лёшкино место. Макс озадаченно почесал затылок. Тогда поднялся Кидальчик:

— Позвольте мне, юноша. Мы с Рашидиком провели много приятных часов за игрой в шахматы… Тем не менее, я присоединяюсь к вопросу: как вам, друг мой, удалось нейтрализовать Иск-Ин?

Лёшка усмехнулся. На мгновение в его глазах промелькнул призрак боли, на которую он добровольно обрек себя.

— Когда я понял, что Траск ни при чем — почти ни при чем… Словом, я сразу сообразил, что надо делать. Множественные искажения. — Рашид и Кидальчик кивнули, я — ничего не понял.

— Всё в мире можно посчитать по каким-то правилам. — взялся объяснять старик. — Это дает однозначную зависимость результата от исходных данных… Зависимости находятся статистически. Он же аналитик, так ведь? Изучает, просеивает информацию, на её основе строит модели… Алгоритм при повторении исходных данных всегда дает одинаковый результат.

— Я просто изменил реальность, на микроуровне. Сразу во всем мире. — перевел Лёшка. — Нарушил эту самую статистику, стал… «тасовать карты» с огромной скоростью.

— То есть, попросту, перегрузил? — уточнил Макс.

— Для начала. — кивнул Лешка. — Разум, чтобы обрабатывать увеличившийся поток данных, сначала подключился ко всему, чему было можно. Но в момент атаки ему пришлось собраться в одно ядро…

— Для уменьшения скорости прохождения сигнала… — вставил Макс. Лёшка кивнул.

— На самом деле, я об этом не думал. Просто в какой-то момент увидел единственную цепочку событий, которая могла сработать. Отменить ваш сон… — он посмотрел на Рашида. У того дрогнули губы.

— Я не рассказывал тебе о своем сне. Илья? — он повернул голову в мою сторону.

— Я сам узнал. — поспешил объяснить Лёшка. — Помните, чему вы меня учили? Видеть все колоды сразу. Я это сделал. На одну секунду я сделался…

— Муад-Дибом. — подсказал Макс. Лёшка вскинул на него удивленный взгляд, затем кивнул.

— Да. Возможно. И вот… — он замялся. — Когда я обнаружил его ядро, то понял, что нужно делать. Траск недавно закончил строить новый дата-центр в Исландии. Разум занял этот центр… И тогда я еще раз хорошенько «щелкнул».

— В смысле? — не выдержал я.

— Ну, это же Исландия… Естественным холодным воздухом выгодно охлаждать электронные системы. Я сделал так, что ближайший к Центру вулкан проснулся. Извините, не помню, как он называется…

Рашид расхохотался.

— Я прикидывал, что будет, если накроется… единая система управления. — протирая очки, сказал Макс. — Всё должно было пойти вразнос: системы управления самолетами, океанскими лайнерами, спутниками… Нас должна была захлестнуть волна катастроф…

— Я уже говорил. — повторил Лёшка. — Я уничтожил только ядро — так называемую «мыслящую часть». Периферия — осталась.

— Какая ирония! — задумчиво покивал старик. — Компьютерный интеллект уничтожен элементарным повышением температуры. Божий промысел.

— Вы считаете, технологическая Сингулярность — это воля Господа? — спросил Рашид и передвинул пешку.

— Ну разумеется! А как же иначе? Господь присутствует во всем…

— И в машине? — удивился Макс.

— В начале, молодой человек, было не Слово, как утверждают поздние недостоверные источники, а Цифра. Я как-то говорил об этом Алексу, но повторю для всех: Число — есть сущность вещей. А значит, на самом глубинном уровне, все мироздание имеет численное значение.

— Уж больно мудрено. — подал голос Михалыч, отложив книжку. — Ты, Наумыч, как всякий порядочный еврей, задаешь больше вопросов, чем даешь ответов.

Кидальчик театрально вздохнул:

— Тора — это Закон. Он записан буквами. Но! — он нравоучительно поднял палец. — Мало кто задумывается, что каждый символ Торы — это отдельный знак. Смысл зависит от местонахождения символа в строке, а так же от количества строк, других символов и так далее…

— Это код! — воскликнул Макс. — Правда, дядя Саша? Ваша Тора — это код!

— И этим кодом зашифровано бытие. В Предании сказано: когда прекратится Тора, перестанет быть мир.

— Ну хорошо… А как тогда в вашу схему, в ваш код, укладывается Алекс? То есть, все чудесники? — спросил отец. До этого он молчаливо наблюдал за игрой Рашида с Кидальчиком, а тут не выдержал. — Они, я полагаю, могут менять этот самый «код» в свою пользу? Иными словами, переписывать Тору?

— Программисты реальности… — пробормотал Максим.

— Логично предположить, что возникновение чудесников было заложено в геном. — подал голос Рашид. — На всякое действие возникает равное ему противодействие: если исторически оправдано возникновение искусственного разума, значит, должна существовать и сила, способная с ним совладать. Это природный дуализм. Свет и тьма, добро и зло…

— Человеческое предположение и Божье расположение. — добавил Кидальчик. — Чудесники — это Перст Божий, коим он вершит свой суд!

Рашид вновь улыбнулся.

— Помните, Александр-ага, старую присказку Эйнштейна? О том, что Бог не играет в кости?

— Ах, Рашидик! Это всё слова! Принцип неопределенности Гейзенберга, теорема Бэлла… Они противоречат нашим представлениям о здравом смысле, не так ли? А всё потому, что здравый смысл подсказывает вещи, которые исходят из повседневного, жизненного опыта. Не имеющего отношения к духовному…

— То есть, вы, дядь Саш, не отбрасываете вероятность того, что Создатель иногда склонен поиграть…

Лёшка извлек из кармана пару костей и подбросил их в воздух. Я затаил дыхание. По старой привычке… Поймав, он выложил их на шахматную доску. Было видно, что одна плоскость у каждого кубика — пустая.

Кидальчик улыбнулся и вытащил из-за пазухи дрейдл. Отцепил от веревочки и пустил вертеться по доске.

— Где вы его взяли? — Лёшка, как завороженный, уставился на волчок. — Я столько раз его терял, а он всегда возвращался к вам! — старик пожал плечами:

— Эйнштейн утверждал, что Создатель не мог допустить, чтобы миры сильно отличались друг от друга. Он имел в виду, что чудес не бывает и все происходящее имеет разумное, с точки зрения науки, объяснение. Он даже вывел некую «скрытую переменную», которая все объясняет, хотя так и не смог её найти…

— Но, возможно, Эйнштейн был не прав… — добавил Рашид, пуская на шахматную доску, рядом с дрейдлом и костями, монету. — Ваш Бог таки не прочь сыграть в кости.

Старик рассмеялся и, подхватив дрейдл до того, как он остановился, встал.

— Дорогой Рашидик! Давайте перестанем указывать Богу, что ему делать… С Его костями.

КОНЕЦ

Content

Татьяна Зимина Дмитрий Зимин
Бог играет в кости

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА З7

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ЭПИЛОГ