Владимир. Крылов

Чёрт красивый

Аннотация:

Ещё со школьной скамьи мечтала Лизавета Кукушкина о мире – во всём мире!.. Но это так, на всякий случай она мечтала – если не дай бог спросят старшие товарищи; а на самом деле хотелось ей только одного – любви, и побольше.

Три раза замуж выскочить успела – пока мечтала, да только любви от того не прибавилось, женихи всё не путёвые ей доставались. И вот однажды как в песне – напилась она пьяной, вскинула руки к небу, да попросила для себя счастья немножко.

Да так оно и случилось, словно из сказки: явился перед ней образ самого Александра Сергеевича Пушкина; и что характерно – сразу же принялся ей зубы заговаривать:

Что так мол и так, здесь дескать проездом, и в скользь, за между прочим; попросил оказать ему услугу сексуального характера, ссылаясь на то что в дороге очень устал, что жену свою Наталью Николаевну давно не видел – а потому соскучился по женской ласке – очень, и от того совершенно раскис.

Что было делать бедной девушке в такой неординарной для себя ситуации – как поступить?

Хоть и выпившая она была в тот момент, однако сообразила: что ежели сразу на Александра Сергеевича запрыгнет – то что же он тогда о ней такое подумает… Припомнилась ей поговорка не кстати: что честь свою беречь нужно смолоду – а платье с нову.

Но это так, к слову…

А на самом деле, стала соображать – как себя повести чтобы, и лица не уронить – а с другой стороны и такой замечательный шанс не упустить…

В общем ситуация двоякая – и хочется, и колется…

***

Я помню это было летом,

По лужам дождик моросил,

Ты подошла ко мне с приветом –

Не знав, что я с приветом был…

Глава 1

— С ПРИВЕТОМ ТОВАРИЩИ!

Началась данная история ещё в эпоху грандиозного развитого социализма, проезжал как-то по грунтовой дороге мимо непролазных дремучих мест кортежем, из Москвы в Петербург Никита Сергеевич Хрущёв, и вот не выдержал и остановился на обочине чтобы справить естественную надобность. Вышел из бронированного автомобиля, присел под деревом ветвистым, а вокруг красота, вдохнул полной грудью воздуха свежего, и загадал желание: «Хочу мол, по щучьему велению, по моему хотению – чтобы здесь совхоз организовали!» … И название тут же – ещё не успев как следует оправиться, а уже придумал: не броское, довольно обычное для того времени, и кстати вполне даже подходящее – «С приветом октября!»

Слово- дело, так оно и случилось, пригнали с северных земель женщин-передовиц с уголовным прошлым, и на раз-два ферму соорудили, а к ней посёлок выстроили, ну и пошли дела кое как…

Много воды утекло с тех самых пор; совхоз который передовым потом значился – в последующие девяностые годы естественно развалили; дерево которое удобрил Никита Сергеевич – сгнило почти сразу; а с названием, придуманным казус приключился, ну никак не стыковалось слово «октября» с современной демократической экономикой.

Такое словосочетание многим тогда показалось – слишком вызывающим, а главное вредоносным; Казимир Селёдкин – бывший председатель, даже слово взял перед собравшимися жителями возле продуктового магазина:

— Товарищи!.. — начал было он, однако вовремя спохватился, сплюнул как говориться, — тьфу ты чёрт попутал…

И ошибку свою тут же исправил:

— Господа!.. Конечно-же господа!.. — начал он, оглядев собравшихся вокруг него кружком, задрипанных мужиков и их баб – тех самых строителей коммунизма, которым так и не дали его достроить… а ведь совсем немножко оставалось, казалось вот-вот, всего лишь чуток поднапрячься, и уже не за горами – обещанное светлое будущее, и на тебе, началась перестройка… всё опять переломали и заново строить начали… в общем не дождались они тогда обещанного им коммунизма, от каждого по возможности – каждому по потребности…

Ау брат… а сегодня снова всё те же, мужики да бабы не дождались – но теперь уже привоза из района хлебобулочных изделий.

— Господа!

Председатель Селёдкин быстренько пробежал взглядом по голодным глазам земляков, при этом и сам ощутил, как у него заурчало в пустом желудке…

— Господа!.. Да-да, именно господа!.. — подтвердил он в четвёртый раз, — не будет нам дальнейшего пути к процветанию, ежели название такое останется при нашей деревне и при нашем совхозе…

И тут же предложил переименовать поселение в имени «Херли и Дэвидсона». А потом объяснил; то что это означает он пока не в курсе, но то что это круто – это точно.

Правда предложение Селёдкина было тут же отклонено бабой Дусей – к мнению которой прислушивались все, и никто никогда не собирался с ней спорить; ибо переорать бабу Дусю было невозможно – потому и не спорили. А поэтому просто решили избавиться от вредоносного – октября, и оставили только – с приветом.

— Ну и достаточно, главное, что простенько… — согласился на следующий день всё тот же бывший председатель Казимир Селёдкин, во время выступления перед теми же голодными жителями, которые и на следующий день собрались возле того же магазина, и снова не дождались привоза хлебобулочных изделий; и поэтому смотрели на него ещё более злыми и голодными глазами.

Далее взял слово местный бизнесмен Трошкин – с программой выхода деревни из кризиса за девять с половиной дней. И в заключении речи своей добавил:

— А название «С приветом» вполне сносное, можно даже сказать – приветливое.

Именно Трошкин, прибывший в помощь местному населению из столицы, попытался тогда спасти народное добро и хозяйство. Кстати если насчёт добра – то это ему удалось спасти даже очень – всё что было доброго, срочно погрузили в грузовики и всё куда-то увезли. А вот на счёт спасения хозяйства оказалось гораздо сложнее; с трудом тогда Трошкин нашёл зажиточного покупателя и вроде как продал тому удачно; с чем и поздравил деревенских жителей по радио прикрученному на столбе; после чего благополучно съехал обратно в столицу – а кому продал конкретно, не сказал никому: но только с тех самых пор хозяйство это стало чужое, и главное, что никому не нужное.

И как-то само собой в совхозе том, который теперь уже заслуженно именовался «С приветом», всё с приветом тогда и сложилось. Те люди, которые обыкновенные без привета были, поразбежались по городам разным да весям; а те, которые как выяснилось с приветом оказались, те остались; ферму по кирпичикам растащили – а по полю словно сраной метлой пронесло, и вместо картошки проросла на пашне ковыль.

И всё-таки кое-что осталось – например библиотека имени Владимира Ильича Ленина – гордость села; да СЕЛЬПО имени самого Сельпа и Молота, да улица главная имени космонавта Алексея Юрьевича Гагарина*, и шесть домиков с обеих сторон – и привет всем!

Кстати теперь пару слов про улицу с неверным названием – на которое наверно, и вы обратили внимание: это история случилась ещё за долго до перестройки; ну перепутал спьяну местный художник Федя Кирюхин имя Гагарина с отчеством – когда название улицы на табличке выводил краской, а уж потом лень было переделывать. И как его председатель Казимир Селёдкин тогда не уговаривал переписать табличку – ведь ни в какую не согласился – зараза.

Председатель его даже стращать пытался – что мол уволит с приличной должности если табличку не переделает; но ни в какую, крепкий духом оказался Кирюхин Фёдор.

— Да и увольняйте… — гордо ответил он председателю, — До лампочки!.. Да на этом самом месте – вертел я эту вашу самую табличку!

А на второй день остыл председатель, посмотрел ещё раз на криво прибитую на угол дома дощечку с названием «Улица космонавта Алексея Гагарина», и дал-таки ей добро:

— Да и хуй** с ней, с этой улицей! — произнёс он тогда, и махнул рукой – и словно вдоль по Питерской-Питерской – да пронёсся над землёй... в общем сам за бутылкой в сельпо отправился.

Ну да это пока ещё только прелюдия, а главная наша история уже начинается…

_________________________

*На самом деле Гагарина звали Юрием Алексеевичем – а не на оборот.

**Кстати хочу заранее принести своё извинение перед читателем за встречающиеся здесь в настоящем и будущем несуразные, а под час и не цензурные выражения. Спросите зачем я вообще осмелился такое-эдакое написать?.. Отвечу: просто мне показалось, что этим самым я смогу выразить особый местный колорит. Да и в самом деле – что тут такого, например, в западной литературе это завсегда применялось, и не только в литературе, но и в кино, и ничего – все живы – все здоровы.

Кстати даже такой автор как Юрий Олеша не чурался подобных выражений. «В этом плане нецензурную ругань можно сравнить с медитацией монахов или с боевыми воплями самураев», - говорил он.

Глава 2.

НУ ЧТО ЖЕ, НАЧНЁМ, ПОЖАЛУЙ.

Зимним холодным утром, кажется в среду, примерно часов в десять утра по московскому времени, жительница деревеньки «С приветом» библиотекарь Елизавета Филипповна Кукушкина после традиционного для себя запоя в виду разнесчастной утерянной любви, наконец-таки собралась выйти на работу; тем самым и положила начало данной совершенно загадочной на то истории.

Хотя с перепоя наша дамочка пока ещё не до конца окрепла, и ножки её не твёрдо стояли, однако стремление заработать денежку, уже подгоняло труженицу к великим демократическим свершениям.

Вьюга почитай дней пять как насвистывала в печную трубу, а потому госпожа Кукушкина не зря прихватила с собой метёлку в дорогу; и вот уже сквозь сугробы напрямки, метлою по снегу махнула да в сугроб упала. Естественно вся в снегу перевалялась, однако на работу успела вовремя; потому что, во сколько не приди – всегда вовремя будет; так как никому и дела нет, до этой самой библиотеки, коли читатели давно вымерли, а те что выжили – читать разучились.

Ключ массивный в скважину замка сунула, три раза повернула, и вот уже дверь заскрипела; и вот уже на пороге стоит наша работница, выключателем щёлкает.

— Ух! Ух! — произносит она, натирая прихваченные морозом щёки и обдувая замороженные пальцы.

Первым делом Лизавета Филипповна выхватила из-за стола припрятанную от своего алкоголика мужа Степана Никаноровича начатую бутылку бренди, и разом махнула остаток. Здесь следует отметить что Степан Никанорович был её третьим мужем, и тоже оказался не тем, кого хотелось бы. Ибо оказался таким же забулдоном как и те первые двое; хотя надо признать, что в первое время; дня три – в рот не брал Степан Никанорович… Зато охотно брала она – первые три дня… а потом на четвёртый день он не удержался и взял-таки в рот… а она всё – как отрезало, перестала у него брать…

Чего-то я тут совсем запутался – кто и чего из них брал, и у кого, и главное зачем… Ну если в общих чертах – не повезло ей снова.

И как говориться – не повезёт так не повезёт; ведь Лизавета то любви искала, а не собутыльника – а тут как раз всё наоборот у неё снова получилось.

В общем, за время проживания с алкашами, тоже выпивать начала; по пьянке тех первых и выгнала – правда сначала морду обоим набила. И вот уж с третьим сошлась; думала, что на третий раз будет ей счастье, ведь русские как известно троицу любят: Ан, нет – всё опять повторилось сначала.

— Эх! — махнула она рукой.

Хотя после выпитого бренди ей явно за хорошело: и тогда притопнув ножкой двинулась Лизавета Филипповна в пляс: словно юла закрутилась дамочка вдоль по служебному помещению в обнимку с пустой с бутылкой.

Всё чётче становился шаг, всё размашистей становились движения; и вот уже вальсируя между книжными рядами, наша труженица по переменно начала шлёпать себе по заднице всё той же разгорячённой по ходу метёлкой – что со стороны явно напоминало толи «Танец с саблями», толи просто обыкновенную «Кадриль совхозную».

А когда отхлопалось да от прыгалось, данная тряска по полу замедлилась, да перескочила в последние «Два притопа – три прихлопа».

— Эх! — снова прокричала Лизавета Филипповна, и с этим окончательно притормозила; далее занялась-таки делом – требовалось растопить печь. Приготовленные заранее книги; полное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого, быстро пошли в ход. Вырванные из «Войны и мира» страницы неспешно прикурила от спички, и вот уже печка-буржуйка в три затяжки выдохнув из себя клубок едкого дыма, да занялась ярким огоньком.

Надо признать, что Лизавета Филипповна давно уже использовала вместо дров литературу, в виду отсутствия первых; и уже немножко разгрузила полки, что на её взгляд – стало выглядеть гораздо лучше; почитай половину библиотеки уже спалила за этот год.

Когда печь разгорелась, то и правда чуток потеплело: Лизавета, придвинулась поближе к буржуйке, достала из-за пазухи самосад, раскатала бумажку, подпалила лучину, и вот уже с удовольствием прикурила сама.

— И так! — произнесла дамочка, потирая усиленно всё ещё прихваченные морозом ладошки.

Почему-то сегодня припомнилось ей, как в прошлом году заходил к ней в библиотеку почётный деревенский читатель Иван Тарасович Дудко, кстати в книге «Отзывов и предложений» по личной просьбе Лизаветы Филипповны отзыв лестный тогда оставил:

«Хочу бабу!» написал тогда Иван Тарасович в той самой книге.

После чего Лизавете Филипповне пришлось применить силу, чтобы Дудку эту от себя оторвать, да к чёртовой матери отправить, при помощи пинка прижимистого…

А ещё среди закадычных читателей значилась некая старушка Прасковья Тихоновна; почитай ежедневно забегала она в библиотеку, не ради книжек конечно, а ради – просто попиздеть. Кстати прошлый раз с бутылкой красненького на огонёк заглянула, да так и засиделась… Этот на первый взгляд божий одуванчик, сразу же после первой рюмашки превращался в сущую Бабу Ягу – по внешним признакам… и не было у неё остановки; Прасковья Тихоновна обычно пила до полной потери пульса, редкая старушка.

Глава 3.

— Я ВАС ЛЮБЛЮ!

«Что бы ещё такого в топку подбросить?» — подумала Лизавета Филипповна.

И первую попавшую книгу с полки ближней она прихватила, смотрит, а это «Повести Белкина».

— Ага!.. — радостно воскликнула наша работница, —это как раз годится!

Смерила она данную книгу взглядом, и уж было собралась в огонь её махануть; да толи по привычке, а может просто случайно, пальчик об язычок намочила да страничку одну, и вторую в той книжке перевернула – а там литография, портрет Пушкина; сидит такой красавчик на скамье в парке, весь сам из себя – ножка на ножке, в руках тросточка, на голове цилиндр.

— Да!.. — восхищённо протянула Лизавета Филипповна, — вот бы мне такого мужичка симпатичного, хотя бы на один разок попробовать!..

Улыбнулась она сказанному, да мечтательно прижмурилась. А перед мысленным взором муж её Степан Никанорович возник, да пальчиком ей погрозил.

— Да пошёл-ка ты… — постаралась отогнать непрошенное видение Лизавета, и снова на Пушкина переключилась, — М-н-да! Этот совсем другое дело, и статен и подтянут, совсем не то что мой импотент Кукушкин … совсем, не то.

А сама всё ещё мечтать продолжает: «Вот было бы здорово, если бы сейчас сюда вошёл этот самый Александр Сергеевич, увидел бы меня, и ахнул!.. Сразу с порога на колени бросился, припал бы к ногам моим, руку бы протянул на встречу, и произнёс-бы, как когда-то – кому-то: «Я вас люблю, чего же боле…»

Лизавета закрыла глаза, и постаралась представить данную ситуацию.

— Ага! — продолжала она комментировать с радужно расплывающейся улыбкой до самых ушей, — Ага!.. И ещё было бы куда круче, если бы он сразу меня любить начал… Ага!.. Ага!..

— Но где же тут любить то возможно? — сама же и прервала своё вдохновение, задав этот каверзный вопрос тут же, самой себе.

— Да тут!.. Где же ещё, вот на этом библиотечном столе, например.

— Да он же шаткий, в раз развалится…

— Тогда на полу. — продолжала сама себе предлагать разные варианты.

— Да ты что! На полу то холодно…

— Да не робей ты дура, уж как ни будь то, да разобрались-бы наверняка. — укорила она сама себя, за чрезмерное сомнение.

И вот уже глаза свои ладонью прикрыла – дабы не упустить такое заманчивое представление, дабы не спугнуть видение то, дабы не нарушить концентрацию мысли – такую приятную, чтобы подольше она при ней задержалась.

______________

И вдруг слышит голос, словно откуда-то из далека:

— Я вас люблю!..

И сама же тому улыбается: Вот ведь – будто и в правду накликала – как в сказке…

— Эй женщина!.. Я вас люблю! — снова повторил голос.

«Бывает-же!.. — подумала тогда Лизавета, и ещё больше в улыбке своей расплывается. А сама глаза открыть не торопиться – понимает; что если откроет, то сразу надуманная иллюзия исчезнет; но голос тот и в третий раз повторился, и причём на этот раз громко так, и отчётливо, как будто и вправду кто-то здесь находился:

— Эгей, глухая что ли? Я вас люблю!..

«Что такое – не может быть!..» — на этот раз даже в сердце кольнуло, и мурашки по телу. Руку отняла да глаза открыла свои Лизавета Филипповна, и от неожиданности прямо на стремянку передвижную уселась.

— Батюшки!? — смотрит и глазам своим не верит. А перед ней и вправду Пушкин стоит на коленях – как настоящий; она даже проверила; его рукой коснулась кончика носа: И точно настоящий!.. Точь-в-точь как на картинке той самой.

— Я вас люблю!.. — снова и снова повторило видение.

— Чего?.. — переспросила тогда она у него.

А сама смотрит, и снова глазам своим не верит; отмахнулась рукой, думала, что видение то, в раз исчезнет; ан нет – не исчезло видение-то, туточки на месте осталось…

— Чего же боле… — продолжил Пушкин, и уже несколько раздражённо протянул ей руку.

— Чего?.. — снова переспросила Фома неверующая – в смысле Лизавета Филипповна, и снова своим глазам не поверила.

Но ведь и правда – быть такого не может, в сомнении пребывает наша дамочка, да только часто-часто глазами моргает.

А видение опять за своё:

— Я вас люблю!.. Чего же боле?.. Ну-ну, соображайте давайте уже…тётенька…сколько можно…

А она опять за своё: Чего да чего?

— Ну не тупи уже, дура… — Пушкин уже явно не выдержал.

А она опять – ничего не соображает, но теперь уже хотя-бы поинтересовалась:

— Вы кто?

— Иван Пехто! — ответил ей Пушкин, и сам не дожидаясь обоюдного согласования начал стремительно действовать. Видимо и вправду сильно полюбил он её тогда; а потому и начал на неё залезать, прямо здесь, на этой самой стремянке.

А она от него, в верх по ступенькам заторопилась, да руками юбку придерживает – не даёт стягивать, вроде как сопротивляется:

— Уйди!.. Уйди окаянный!

А он не уходит, навалился всем телом, выхватил у неё из рук эти самые «Повести Белкина», да так прямо-таки силой под задницу их ей подпихнул – во как.

— Это ещё зачем? — поинтересовалась, находясь в полной растерянности, недогадливая Лизавета Филипповна.

А он ей и поясняет:

— Это чтобы удобней было – матушка…

— Чего!? — снова поинтересовалась наша труженица.

— Расслабься… Вот чего…

И начал… начал… начал было Александр Сергеевич настойчиво дышать ей в ухо.

— Эй!.. А ну-ка постойте! — затрепыхалось тело нашей дамочки в его волосатых руках. — Постойте, кому говорят!

Да только Пушкин на слова её последние – чихать хотел; даже внимания не обратил, а сам всё сильнее любить её продолжает. Мочку уха ей легонько прикусил, да ещё шепчет при этом что-то важное; кажется, по-французски:

— La sotte, je vous en veux ... — и через мгновение, — j'implore assis sur le cul exactement...*

А она ему по-русски:

— Эй товарищ!..

И тут же попыталась вырваться из его крепких объятий, а когда поняла, что это ей не удастся, то так же по-русски добавила:

— Твою в душу мать!.. Да что же это такое?.. У меня же читатели могут нагрянуть… Мне же работать надо…

— А я об чём!.. Работайте-работайте Лизавета Филипповна!.. — постарался успокоить её Александр Сергеевич, — Не торопитесь: раз-два, раз-два…

Нет конечно Лизавета тайно мечтала об этом – да ещё бы не мечтать о таком… ведь всю жизнь можно сказать – только об этом и думала, ещё с первого класса, и каждый раз надеялась – что вот-вот, да и обнимет её Амур … Ну конечно на Александра Сергеевича она даже особенно и не рассчитывала, он ей всегда казался явно не по зубам – эдакий франт; а вот на счёт Алексея Максимовича Горького, вполне… Но это так, в мечтах девичьих, не более.

И уж конечно даже не предполагала, что это – не более, на самом деле запросто случиться. Да ещё так внезапно, без особой на то подготовки. Она и растерялась – она не могла не растеряться: Так что же ей теперь было делать? Ей, такой скромной, такой застенчивой девушке, ещё совершенно не испорченной жизненными на то трудностями?..

«Может его укусить? — подумала она, — но ведь он такой хороший… и тем более, а вдруг он не любит, когда его кусают?»

Вот так, прямо вся в сомнениях – быть или не быть… И всё-таки она его укусила, изловчившись ухватила зубами поэта за нос, не так чтоб очень сильно – но вполне для него достаточно.

Возмутился тогда «певец Леилы»: не ожидал он вообще подобного противостояния.

— Что же вы сударыня себе такое позволяете? — возмутился на то Пушкин.

— А вот, так!.. — ответила ему сударыня.

— Да вы же сами Лизавета Филипповна того хотели!? Вы же сами, всегда меня об этом просили!?. Ещё с первого класса вы с этим ко мне приставать начали… И учебник с моей картинкой – измочалили напрочь…

— Да, хотела… Да приставала, — тяжело дыша призналась Лизавета, — Но ведь это было в мечтах! А на деле я девушка очень скромная… Вы таких, возможно, товарищ Пушкин, у себя там в городе своём Пушкине, и не встречали, наверное.

И даже пригрозила ему:

— А если не слезете с меня – то я вас тогда ещё сильней покусаю.

На что Пушкин отстранился да попятился, и уже было по ступенькам спустился, натягивая при этом штанишки, а далее к дверям припустил; видимо и вправду струхнул... Не в том смысле что успел закончить начатое дело – а в смысле что напугался очень.

— Ладно, — отступая произнёс Пушкин, — Извините мадам, я, пожалуй, действительно адресом ошибся, я, пожалуй, тогда в СЕЛЬПО загляну, там кажется тоже женщина продавщицей работает… быть может хоть там меня сегодня обслужат как следует…

«Конечно, там-то точно тебя обслужат по полной программе!.. — словно молнией мелькнуло в голове у Лизаветы Филипповны, — Ещё-бы… Эта самая голодная Кирпичёва раздумывать не станет: нет, нельзя его отпустить – никак нельзя».

А Пушкин уже к дверям, ещё пару шагов и совсем исчезнет. Требовалось срочно что-то предпринять, ибо в объятиях продавщицы совсем пропадёт, вот о чём подумала тогда сомневающаяся Лизавета, стоя как ей казалось на перепутье:

«А с другой стороны – как бы низко самой не упасть в глазах Александра Сергеевича – вот что главное. И вообще, что он о ней в конце концов может подумать, ежели с первого раза она ему прямо на книжках честь отдаст. Как говориться – береги честь смолоду… Эх, да хрен с ней с честью то этой самой – эка невидаль; чай не в армии, это там приходиться честь отдавать по каждому случаю – на право и на лево; а здесь разве что иногда… а потому что некому… а тут такой случай…».

— Эй!.. — бросилась она в след за поэтом, — Постойте!

— Ну, чего ещё? — обернулся Александр Сергеевич уже на пороге.

— Да пошутила я… пошутила.

И вот уже снисходительно поманила его рукой, загадочно бровью повела, глазами сверкнула, язычком слизнула; и тут же быстренько пока Пушкин не успел опомниться, ухватилась за его брюки – и обратно на стремянку его потянула.

— Да ладно Александр Сергеевич – продолжайте раз уж начали… чего уж там… продолжайте…

И сама на бедного «Белкина» сверху запрыгнула, и сама Пушкина на себя взвалила, и вот уже поехали дальше – она чуть впереди, а он чуть по отстал, но уже догоняет, и так быстро-быстро-быстро.

А она ему ещё и шепчет:

— Тише! Тише!

А ноги всё шире-шире: рубашка, брюки, трусы, шляпа, чулки, панталоны – всё это разом разлетелось по углам общественного помещения, и только бедняга «Белкин» придавленный женскими ягодицами, оказался тому не только единственным свидетелем, но и единственным, тогда серьёзно пострадавшим.

Ибо, затюкали они его, Белкина то; здесь на последней ступеньке стремянки и затюкали.

Среди всеобщего разнообразия мировой литературы и помер Иван Петрович Белкин – как пить дать помер. **

________________________

*Кажется Пушкин попросил её – просто сидеть на жопе ровно, но в точности перевода автор не убеждён, ибо французским владеет посредственно.

**Кстати: то что Белкин действительно скончался – подтвердил даже сам Пушкин в своей знаменитой прозе, которая так и называлась: «Повести покойного Ивана Петровича Белкина». (Привожу данное пояснение лишь для того, что возможно не знают про кончину этого замечательного человека…)

Глава 4

ВЕЛИКИЙ И УЖАСНЫЙ.

А когда буря страстей затихла, и вполне удовлетворённая Лизавета, глядя на обнажённого гения классической литературы воскликнула:

— Какой же вы всё-таки страстный дорогой товарищ Пушкин!

— Да я такой… — отвечал ей Александр Сергеевич, всё ещё тяжело дыша, но уже потихоньку собирающий по углам читального зала сброшенную с себя одежду.

Только теперь Лизавета обратила своё внимание на то что Пушкин был отчасти волосат, да что там отчасти – довольно прилично волосат. Волосы его сродни шерсти произрастали отовсюду, даже на ладонях и тех было их порядком, не говоря уже о том, что из ушей торчали целые пучки, из носа – и вокруг глаз. А ещё пахло от него неимоверно псиной, ну да к подобному Лизавета привыкла, ибо ещё с детства на зубок заучила истину, которую ей как-то по случаю преподал её папа родненький.

— Запомни дочь… — сказал он ей тогда сидя за праздничным столом, в окружении дюжины бутылок столового сухого, — настоящий мужик должен быть могуч, волосат и вонюч! И поэтому ежели что – не канючь.

А потому сегодня Лизавета, и не придала данному обстоятельству особого значения.

«Хоть и запрел, но зато как мужичок вполне с задачей своей справился», — старалась успокоить она себя.

А ещё, думала она:

«Великий и ужасный! А ноги-то, ноги-то какие кривые Господи… И ногти, не стриженные… аж загибаются уже…, и шея немытая, наверное, целый год в бане не был… И глаза красные – возможно тоже водочку зашибает по случаю…»

— Да это верно, — подтвердил её догадку Пушкин, — А как же тут не выпивать – ежели очень хочется, ежели потребность на то имеется.

— Но вы не переживайте Александр Сергеевич… я лично сама алкоголиков уважаю. Не так страшен чёрт, как его малюют… — добавила она, и глянула на Александра Сергеевича ласково.

— Это верно! — согласился с ней Пушкин, — на счёт чёрта вы как раз в точку попали.

Лизавета натянула на свои ляжки утеплённые рейтузы и ещё раз окинула взглядом поэта:

«Странный он какой-то, даже чем-то с Тузиком соседским доберманом-пинчером схожий… и в то же время всё-таки симпатичный… Вот если бы ему ещё рога прикрепить, то тогда был бы ещё краше...»

И тут же сама себя одёрнула:

«Господи… о чём это я… какие ещё рога – что вдруг в голову такое пришло не весть что?»

Однако Пушкин, словно опять прочитал её мысли, он пристально посмотрел на неё, и во взгляде его, будто что-то нехорошее сверкнуло:

— Это только кажется, что рогов нету… На самом деле Наталья Николаевна* – супруга моя единственная и неповторимая, давно уже их мне наставила… Их просто сейчас не видно.

Лизавете прямо не удобно стало перед Александром Сергеевичем – что она такое надумала про него себе; но, однако странным ей показалось: что вот так запросто он умудрился прочитать её тайное-сокровенное, и казалось было далеко скрытое.

— Не обращайте внимания, — отвечал ей на это Пушкин, — В этом нет ничего особенного; просто мысли по поводу моей странной обнажённой внешности у всех одинаковые.

Лизавета удивлённо посмотрела на гостя.

— Ну я же не виноват, что моё генеалогическое древо корнями из Африки произрастает, — продолжал он, — что все мои первобытнообщинные родственники во главе с Абрамом Петровичем Ганнибалом по деревьям в ту пору лазали в надежде отыскать хоть какой-никакой кусок банана или помидора.

— А, да-да-да, — неожиданно захлопала Лизавета в ладоши, — я же ваших родственников видела, когда, ещё будучи маленькой с бабушкой в Питер ездила!

— Где же это вы моих родственников там повстречать удосужились, разрешите полюбопытствовать? — удивился Пушкин.

— В зоопарке конечно! Они там тоже все из Африки, в клетке сидят, морды корчат – и жопу всем показывают!

— А, ну да… — приободрился поэт, — Ну да… Это они и есть – родственники мои ближайшие.

_______________________

* Жена поэта была действительно красивой женщиной, настолько, что к ней клеился даже сам государь-император Николай первый. Некоторые утверждают, что не просто клеился, а добился её. И что приближение Пушкина ко двору вызвано как раз этим. Александр Сергеевич же был болезненно ревнив и самолюбив, и просто бесился от этого. Подавал даже в отставку, но против государя не попрёшь. Сам же Пушкин был вполне себе ходок налево. Водил даже на брачное ложе Александру Гончарову – сестру Наташи.

В 1835 году Дантес знакомится с Натальей Гончаровой и начинает оказывать ей знаки внимания. Отчего и произошла дуэль на Чёрной речке, причина в том что Дантес составил пасквиль, в котором говорилось что Пушкин является рогоносцем.

Глава 5

ЕРОФЕЕВ И ДРУГИЕ.

И вот гость натянул брюки, накинул на плечи белую рубашку, подвязал бантик, сунул ноги в ботинки, а также расчесал гребнем бакенбарды, и даже кудряшки свои прилизал, и вот уже из грязного лохматого добермана-пинчера, снова приобрёл вид схожий с человеческим, хоть и несколько пришибленным – но всё же, уже не Тузиком; а вполне эрудированным Homo sapiens: что в переводе с английского означает – человеком разумным.

«Да это – он! — старалась успокоить себя Лизавета, которая начинала уже было сомневаться в подлиннике»

А также подобрала с полу страницу с иллюстрацией художника Серова и попыталась сравнить:

«Похож – никаких сомнений!..»

Далее гость подскочил к зеркалу, висевшему при входе, и всё ещё продолжал прихорашиваться; укладывая каждую торчащую волосинку в нужном направлении. Достал из брючины бутылку заграничного дезодоранта, и практически всю вылил на себя сверху, а остаток сглотнул; затем повернулся к Лизавете и весело ей подмигнул:

— Вот так!

Какой он всё-таки есть экстравагантный – отметила в ту минуту работница публичной сферы: Только что был страшнее чёрта; и вот уже – на тебе, преобразился.

— А вы товарищ Пушкин вообще то – как здесь… каким ветром? — поинтересовалась Лизавета.

— Я душечка проездом, из прошлого в будущее; вот решил лошадей своих на постой определить, да и колесо у кибитки уж больно скрипучим оказалось – а у меня знаете ли нервы в последнее время ни к чёрту, боюсь не выдержу, возницу Гаврилу на пол пути прикончу…

— На долго ли к нам?

— Гаврила обещал к завтрашнему утру лошадей накормить, да и колесо в силу возможностей приладить сызнова, дабы не скрипело проклятое. А пока есть время – чего его терять; решил я в библиотеку наведаться; гляжу стоит она на курьих ножках совсем в недалече. Дай думаю заскочу; есть мечта у меня одна – чего ни будь из современных авторов интересное почитать.

— ?

— Может быть вы уважаемая Лизавета Филипповна что-нибудь порекомендуете.

— Ну конечно Александр Сергеевич… конечно!

Лизавета подхватила Пушкина под руку и потащила в глубь библиотеки.

— Вот! — произнесла она, указывая на конкретный книжный стеллаж с надписью: «Современная литература».

— Ага! Именно то… именно! — Пушкин побежал глазами по названиям авторов, — Вот это что – стихи?

Лизавета кивнула.

— И что, стихи то хорошие?

— Ну конечно, сейчас Россия переживает очередной бум поэтического подъёма!

Наугад с полки Пушкин взял сборник стихов Андрея Лядова открыл на первой попавшейся странице и прочитал:

А рос я неказистым, тощим, маленьким,

И все меня беззлобно звали «шкаликом».

— А эту, пожалуй, возьму почитаю», — произнёс он.

Открыл следующую книгу.

— «Гарики» от Игоря Губермана. — прочитал название.

— Тоже очень приличная книга! — подтвердила Лизавета, — очень советую.

Пушкин начал читать:

Обманчива наша земная стезя,

Идёшь то туда, то обратно,

Но дважды войти в ту же реку нельзя,

А в то же говно – многократно.

— Забавно!.. — Пушкин пролистнул страницы и так же отложил данную книгу в сторону.

— Очень забавно! — согласилась Лизавета.

Пушкин потянулся за следующей книжкой.

— Владимир Крылов, — прочитал он, и раскрыл книгу примерно по середине, — а это кто такой?

— Это новенький, судя по всему тонко-лирический поэт, но я ещё с ним не познакомилась.

— Гм-н, «Камасутра». — прочитал Пушкин название первого попавшегося стихотворения, и начал читать дальше:

Изучая любовь как уроки,

Перед тем как экзамен сдать.

Я любил твои впалые щёки,

Через задницу надувать.

— Ну вот! Я же говорила вам, что это тонко-лирический поэт! — Лизавета закивала головой.

— Да, действительно…

Пушкин отложил книгу в сторону, и восторженно произнёс:

— Да!.. Готов признать; поэзия за последние годы действительно далеко шагнула…, и я от её, уважаемая Лизавета Филипповна несомненно отстал.

— Ничего Александр Сергеевич, вы ещё нагоните.

— Вы полагаете, это возможно?

— Ну конечно! — Лизавета постаралась утешить сомневающегося в своих возможностях поэта 19 века. — Ведь поэт в России – больше чем поэт!

— Как вы сказали?

— Это не я сказала, это Евтушенко!

— А что он ещё сказал?

— А ещё он сказал: затронет ли ветер за ножку серёжку ольховую…

— Смело! — одобрил Пушкин. — И так…

Пушкин перешёл к следующей книжной полке, сверкающим, воодушевлённым взглядом весело пробежал по книжному ряду:

— Ага! А вот, наконец-то, и современная проза: Захар Прилепин – «Чёрная обезьяна». — Произнёс он, и начал читать:

«До столицы было часов десять муторного хода. Водитель курил, парень харкал, бабка ела, девка сидела на жопе. Один я думал».

— Интересно, о чём же он думал? — ироническим тоном произнёс Пушкин, и протянул книгу Лизавете.

— Да!.. — произнесла библиотекарь рассеянно, — А ведь он действительно – думал! Как же я это сама-то не додумала… У меня же есть специальная полка для таких вот думающих писателей…

И Лизавета, уже совершенно – не думая воткнула Захара Прилепина в серединку, между Артуром Шопенгауэром и Николаем Бердяевым. Так же тут присутствовали Фридрих Ницше, Аристотель, Бенедикт Спиноза, Марк Аврелий – именно все те, кто в своё время тоже думали, прежде чем что-то взять, да и написать; и с ними теперь тоже думающий Захар Прилепин.

— Вот его место! — радостно сообщила Лизавета.

Пушкин с удивлением проследил за действием Лизаветы, которая только что на его глазах объединила в значимости силы человеческого разума Прилепина с Платоном и Иммануилом Кантом.

— Кто это такой Захар Прилепин? — всё же не выдержал Пушкин.

— А, это… Это наш современный классик! — радостно сообщила Лизавета, — Лучший из наших! Самый лучший!

— Я так и подумал!.. —Пушкин удивлённо закачал головой, — Дайте-ка Елизавета Филипповна её мне обратно – я всё-таки, пожалуй, и это почитаю. А ещё чего-нибудь хорошее имеется?

— Конечно!.. Вот, например, «Москва Петушки» Венедикта Ерофеева.

Пушкин заглянул в книгу, пролистнул несколько страниц.

— Пожалуй с этой я и начну — произнёс он, — А остальную литературу вы Лизавета Филипповна приберегите, отложите в сторонку, я её потом почитаю.

— Так вы Александр Сергеевич ко мне на дом заходите, я тут не далеко живу… — Лизавета чуть поправила, — мы тут все недалеко живём… Заходите – вместе и почитаем – у меня и водочка есть.

— Водочка!? — радостно воскликнул Пушкин, и после мимолётной паузы добавил, — Удобно ли, миленькая Лизавета Филипповна?

— Очень даже удобно, не пожалеете Александр Сергеевич.

— Ну хорошо… Так я сегодня к вечеру, пожалуй, и загляну – чего уж нам откладывать-то… если водочка есть… — Пушкин вопросительно посмотрел на Кукушкину.

— Ну конечно! — одобрительно подмигнула Кукушкина.

— Я к вам Лизавета Филипповна в полночь наведаюсь. Ровно в полночь!

— Хорошо, Александр Сергеевич… Давайте в полночь, это даже лучше, гораздо лучше.

А сама подумала: «Как раз муж к тому времени уснуть должен, а значит мешать не будет… да и пускай себе спит».

Глава 6

ПРОЩАНИЕ НЕ БЫЛО ДОЛГИМ.

— А теперь пора мне, — Пушкин сделал прощальное па – присев на одну ногу, и с поклоном поцеловал Лизавету Филипповну прямо в нос.

— Ой! – всплеснула руками библиотечная дамочка.

— Надо ещё успеть заскочить в сельпо за бутылкой, — сообщил поэт, находясь у самого выхода, — возница Гаврила небось заждался меня.

— Товарищ Пушкин... значит в полночь? — выкрикнула во след поэту растроганная от поцелуя героиня.

И вот уж классик за порог – лишь дверью хлопнул, а Лизавета смекнула: «Нельзя его одного в магазин отпускать – ведь там Кирпичёва торгует – враз его перехватит».

И вот уже следом за ним, как была в нижнем белье; на крыльцо выскочила – а там никого, словно испарился, исчез поэт, как говорится – канул в лета.

— Вот те раз! — развела руками наша барышня.

И как говориться стопами Порфирия Иванова*, то бишь босыми ногами по снегу затопала, вокруг библиотеки обежала – нету; по улице пронеслась – тоже не видно.

«Надо его перехватить? — думает промеж себя Кукушкина, — Уж слишком опасная эта Кирпичёва как конкурент; как говорится – на бога надейся, а сам не плошай».

Махнула Лизавета прямо через забор напрямки, и вот уже в сугробе валяется; последние метры до магазина ползком, а от порога уже на карачках, да так на коленках к прилавку и прыгнула.

— Привет Кирпичёва! — глядя с низу в верх, поздоровалась тогда с продавщицею Лизавета.

— Здравствуй Кукушкина… — узнала по голосу продавщица свою подругу, — Ты где?

— Да здесь я… у тебя под прилавком.

Перегнулась Кирпичёва через стол и точно – там сидит Лизавета – словно Снегурочка вся в снегу – морозом прихваченная.

— Что случилось? — спрашивает у неё продавщица.

— Человека ищу.

— Какого такого человека?

— Пушкина Александра Сергеевича.

— Это которого?

— 1799 года рождения… не видала?

— Чего? — широко разинула рот Кирпичёва.

— Он к тебе за бутылкой не заходил, спрашиваю?..

— Слушай Лизка! — Кирпичёва снова перегнулась через стол и строго посмотрела на отмороженную некоторым образом подружку, — Ты давай уже завязывай бухать то… Какой на хрен Пушкин, в нашей дыре?

— Ладно проехали, — махнула рукой Кукушкина, и так же на карачках выкатилась из магазина.

— Ты куда!.. Голая на мороз…— прокричала во след продавщица, и следом за ней, — Замёрзнешь дура!

И тоже на улицу выскочила; смотрит, а от Лизаветы уже и след простыл… Вернее только след и остался; а именно от босых ног её, повсюду – туда и обратно; вокруг скамейки, вокруг магазина, мимо калитки, и далее по дороге.

— Вот дура! — развела руками Кирпичёва, — Куда её понесло?..

А снег так и мело, снова запорошило дорожки, да с северной стороны дунуло; прихватило снежную кучу да по улице Космонавта Гагарина Алексея и разбросало – превратив в бучу.

________________________

* Порфирий Корнеевич Иванов – следуя своей идее здоровья и бессмертия, постепенно отказывался от одежды и обуви, пока не стал круглый год ходить босой, одетым только в семейные трусы. В зимнее время демонстрировал незаурядные возможности своего организма переносить любую стужу и мороз. В повседневной жизни практиковал обливания холодной водой, подолгу обходился без пищи и воды, успешно занимался целительством по своей системе, распространял своё учение. «Эксперимент» Иванова продолжался на протяжении долгих лет. В конце концов Порфирий Корнеевич отморозил ноги – от чего и помер.

Глава 7.

ПРО КОТА УЧЁНОГО.

А вечером, когда Лизавета с работы домой возвращалась, догнала её попутно Кирпичёва – видимо продавщица специально Кукушкину из магазина в окно выследила, и следом.

— Эй Лизка! — окликнула было она, — Ты чего это ко мне в обед голая забегала – что за цирк в магазине устроила?

— Да ладно… — махнула рукой Кукушкина, — не пытай ты меня подруга, всё равно ничего не скажу…

После таких слов, у продавщицы прямо что-то щёлкнуло изнутри, не хорошо стало – аж невмоготу; уж так сильно секрет тот разузнать захотелось, поэтому она решила разведкой из далека начать:

— Это какой тебе Пушкин потребовался? Не тот ли Шурик что с базы – пришибленный на всю голову?.. Так он вроде бы и не Пушкин вовсе…

— Да нет, я поэта искала…

— ?

— Александра Сергеевича.

— ?

— Ну, стихи он ещё писал раньше – про Кота учёного, про Попа, про Балду…

— Про балду?.. Послушай-ка, меня подруга, — недоверчиво глянула на Кукушкину продавщица, — ты давай заканчивай уже балду-то месить – а то совсем сопьёшься…

— Да причём здесь это… — расстроилась Лизавета, — Я про работника Балду тебе толкую.

— Какого ещё работника? — удивилась Кирпичёва, — Сергеевича что ли, того что с базы? Так он и не работник вовсе, так только прикидывается… Тем более что и не Сергеевич он вовсе, а обыкновенный Петрович.

— Да иди ты!.. — махнула рукой Лизавета.

Последующие полметра подруги прошли молча; Кукушкина совсем надулась – обиделась, а Кирпичёва ничего, даже подрумянилась, кое чего даже сумела выведать; Глянула она на Кукушкину, и снова начала разведкой:

— Ну, чего ты там про Пушкина то… хотела рассказать?..

— Да заходил он ко мне, вот чего!.. — неожиданно приободрилась Кукушкина; ей и правда уж очень хотелось поделиться неожиданным впечатлением, похвастаться перед подругой – что сегодня её наконец то поимели как следует.

— Да ты что!?

— Ага! Он даже и не уговаривал меня – сразу пялить начал! В общем познакомились, представляешь!

— Да ты что!?

— А потом он книжку взял почитать интересную.

— Какую такую книжку?.. — Кирпичёва продолжала с иронией смотреть на свою подругу – хотя та этого не замечала.

— Роман «Москва-Петушки», Венедикта Ерофеева… Это между прочим я ему посоветовала…

— Это что за хрень такая?

— Да про алкаша одного, позорного…

— То есть?

— Ну, про себя самого Ерофеев ту книжку написал, — Лизавета смачно сплюнула в сугроб, — В общем правду жизни, какая она есть на самом деле описывает… Он там только на первой странице, уже успел более ящика водки выжрать – представляешь!.. И всё это в одну харю …

— Иди ты!? — удивлённо задвигала ушами Кирпичёва, — А дальше чего?..

— А дальше я не дочитала… На второй странице стошнило меня… в общем плохо мне стало… Это-же просто ужас – какой правда жизни то оказалась, хоть я и сама пьянчужка… Ну ты же знаешь…

— Ещё бы! Ну конечно знаю… — закивала головой Кирпичёва.

— Но чтоб столько, за один раз!..

— Круто!.. Ну а мне то дашь почитать?..

— Не советую …

— А Пушкину посоветовала…

— Да действительно… Надо было ему чего-нибудь из Николая Островского предложить, типа «Как закалялась сталь» или…

— Дура что ли?

— Да, действительно.

Тем временем резко потемнело в округе, луна лишь краешком мелькнула, да спряталась за первую подходящую тучу; и вот уж снег повалил хлопьями, да такими огромными.

— Ну вот и пришли! — тормознула размечтавшуюся Лизавету Кирпичёва, — Тебе на право, а мне на лево… Хотя постой… Это тебе на лево… Да смотри там – сильно то на лево не заворачивай – побереги здоровье… Помни подруга – у тебя семья…

— Да знаю… — недовольно произнесла Кукушкина и повернула к своим воротцам, — Надо ещё успеть мужу кашу овсяную сварить, а то с работы как всегда голодный придёт.

— Давай, давай! — приободрила её Кирпичёва, и так не доверчиво в след посмотрела: «Ну всё, видимо приехала Лизка… совсем крыша у неё прохудилась… а я ведь её предупреждала…»

Глава 8.

МЕЖДУ НАМИ ДЕВОЧКАМИ.

А тем временем Лизавета печку в избе затопила, и вот уже кашу для мужа своего стряпает, в кастрюльке ложечкой помешивает; а сама всё про Пушкина думает. Думает, да не особо верит в случившееся:

«Видимо глюки всё это… Это же надо – всего с пол бутылки бренди – а вот уже и сбрендила».

И дальше себе размышляет:

— А может это опять Иван Тарасович Дудко меня разыграл… всю жизнь меня поиметь пытается – ну точно… а я-то дура и повелась, ещё и сама на него сверху запрыгнула… Сейчас, наверное, Дудка эта, перед друзьями на до меня потешается …

— Постой, но ведь он книжку взял почитать?.. — одёрнула сама себя Лизавета.

И сама себе же на то ответила:

— Ну так это для виду – якобы …читать умеет».

Хотела Лизавета масла растительного в кашу добавить, чтобы повкусней Степану Никаноровичу было кушать, да передумала:

«Ничего, мой мужичёк и так сожрёт, а масло мы лучше сэкономим пока…»

И дальше продолжает сама с собою беседовать:

— Да нет, вроде на Дудку этот совсем не похожий… У Ивана Тарасовича хрен слишком большой… я бы его по хрену сразу признала…

И тем самым, сама же себя и насмешила:

— Хи-хи-хи!

— Да хватит уже!.. — отрезала сама себе Лизавета, словно не одна она, а двое их было на кухне беседующих между собою.

К примеру – первая из них типа умная – всё понимающая, та которая фактами аргументирует: а вторая – хи-хи, глупая, второй лишь бы посмеяться – ну и дура конечно полная. Но это так отступление с кратким на то пояснением от автора. Ну да ладно, отвлекаться не стоит, давайте лучше послушаем их внимательно.

— А у этого Пушкина, — не выдержала смешливая, — пушечка-то совсем малюсенькая… Хи-хи-хи…

— Гляди-ка – углядела уже! — недовольно посмотрела на неё умная, — А я как интеллигентная девушка – в сторону тогда отвернулась. Не красиво это, с первого раза у мужика мудилу-то разглядывать… совесть надо иметь…

При этих словах умная мечтательно закатила глазки, и брякнула с пониманием:

— Хотя если херовина у Александра Сергеевича действительно не значительного размера, то это говорит лишь о том, что она у него, как и полагается таким людям – интеллигентного образца…

— И ядра чистый изумруд… — продолжила хихикать глупая Лизавета.

— Да уж не чета нашим местным ватникам, — с видимой долей ума подметила умная.

И вот уже обе смеются:

— Ха-ха-ха!!!

Да ещё как смеются – аж животики прыгают.

— Эй!? — одёрнула умная глупую, — Чего ты ржёшь как лошадь?

— Сама ты корова!

— А не пошла бы ты подальше – со своей лошадью!

И вот уже скандал; как говорится – слово за слово, и вот уже по нарастающей, обе Кукушкины раскраснелись: одна ступку схватила – того и гляди сейчас шарахнет по причёске, а другая просто дуршлаг, ну и завертелось, правда до рукоприкладства пока ещё не дошло – но ведь всякое может случиться. Ибо обе они очень нервные оказались – одна другую стоит: а потому – в крик, в крик…

И уже стало совершенно непонятно: какая из них чего прокричала: И я как автор данной истории, сам совершенно в них запутался.

Ну да ладно: теперь пускай разбираются сами; если конечно обе с усами.

— А всё потому что ты гулящая! — заявила из них одна.

— Это я-то гулящая? — а это уже вторая; а какая именно – умная или глупая уже непонятно.

— Именно ты! Выглядишь как проститутка!

— А ты пьяница! И пьёшь всякую дрянь!

Далее произошла небольшая потасовка; было отчётливо слышно, как кто-то кому-то врезал, а потом ещё раз врезал… И вот уже обе растрёпанные друг против дружки стоят, напыжившись – за грудки друг дружку держат.

— А у тебя даже родственники – дерьмо одно, а не родственники!

— Да что-же ты такое говоришь?.. А у тебя можно подумать родственники – совсем другие?.. У тебя они – прям хорошенькие!

— Мои да!.. Мои все до одного – хорошенькие!..

— Что и батенька тоже хорошенький?..

— Вот только батеньку моего не надо трогать! Какой бы ни был – а это был мой батенька!..

— Ха!

— Ну что же теперь поделать, если его при рождении уже пьяного в капусте нашли; он же не виноват, что его таким аист принёс.

— Видели мы того аиста! Такой же алкаш, как и все твоё племя!..

— Аиста не выбирают!..

Дуршлаг и ступка взметнулись над потолком.

Глава 9.

ВАЖНЕЙ ВСЕГО – ПОГОДА В ДОМЕ.

И неизвестно чем бы это дело закончилось, если бы не вернулся с работы крепко выпивший Кукушкин Степан Никанорович. Сбросил он тогда с плеч ящик со скобами – который спёр где-то по пути с работы, и сразу свою бабу разнимать бросился, которая у него в глазах пьяных, не то двоилась, не то даже троилась. С трудом, но всё-таки ему удалось растащить всех четверых по разным углам.

— Ну хватит вам девочки!.. — постарался он их успокоить, — Ну сколько можно!.. Ведь каждый раз одно и тоже…

— Одно и тоже!? — попыталась вырваться из рук его последняя пятая Лизавета; которой он так и не мог подобрать свободный угол, в который можно было бы её запихнуть.

— Ну ладно – пускай будет не одно и тоже…

— Да вы Степан Никанорович просто не слышали, что она только что про меня сказала!.. — явно не хотела мириться с данными обстоятельствами другая, уже находящаяся в первом углу Лизавета.

(Тут следует пояснить, что муж Лизаветы Филипповны Кукушкин был старше её раза в три, и поэтому Лизавета, уважая старость никогда в общении с мужем не переходила на – ты, и завсегда называла его только по имени отчеству).

А что касается скандалов, которые периодически от скуки-ради устраивала между собой его любимая Лизавета, то к ним Степан Никанорович давно привык. Бывало, что и до крепких драк доходило, да ещё каких, в кровь тогда дралась Лизавета Филипповна сама с собой. Кстати себя она никогда не жалела, била как следует: да вот буквально на прошлой неделе губу себе разбила; а на позапрошлой финик под глаз поставила, и сегодня снова разбуянилась баба: и вот уже заняла боевую стойку, готовая в любой момент снова броситься в драку из своего угла.

— Ну сказала она не то… Да плюнь ты на неё! — Степан Никанорович изо всех сил старался примерить жену свою со своей женой, — Ну что ты с бабы возьмёшь – дура, одно слово.

Слово «Дура» сработало молниеносно; словно красная тряпка на быка; да Кукушкин и сам пожалел уж, что ненароком вырвалось из уст его это проклятое словечко, да было уж поздно…

И вот уже бабы Кукушкины против него объединились – все шестеро; он их отчётливо видел, как они со всех сторон на него напустились.

— Как!.. Как вы меня Степан Никанорович сейчас обозвали?.. — ухватила его за ворот одна из восставших Лизавет.

— Дурой он тебя обозвал! — напомнила третья, и уже в глаз ему кулаком прицелилась.

— Так значит всё-таки дурой!

— Да он над нами просто издевается! — воскликнула пятая.

Степан Никанорович попятился; оправдываться уже было поздно, бежать тоже – всяческий прорыв к дверям был полностью перекрыт… Он отчётливо понимал, что совладать сразу с такой кучей баб, было делом пропащим.

«Если б их было хотя бы две, ну даже если три, — думал он, — было бы ещё туда-сюда; а сразу с шестью – ни на какой позиции не выстоять».

Лизаветы обступили его по кругу, и уже сжимая кольцо начали подступать.

«И зачем я сегодня так много выпил, — продолжал дкаяться Степан Никанорович, — вот выпил бы поменьше, ну хотя бы на бутылку – и глядишь Лизавет было бы тоже поменьше… Ну хотя бы четверо… Навряд ли бы тогда они осмелились на меня напасть… а в шестером-то конечно, сейчас отметелят по полной.

Такое поведение присутствующих со стороны, напоминало невидимую игру в шахматы, Лизавета всегда была королевой и всегда на коне, а он просто пешкой в руках судьбы – выброшенной на шахматную доску. Исход поединка зависел только от её личного снисхождения, но в целом, завсегда заканчивался матом в два хода – крепким матом, а то и целой группой скабрезных выражений. Лизавета Филипповна завсегда начинала игру первой – белыми, и всегда выигрывала.

Конечно Кукушкин хоть и был в трое старше своей жены, однако всё-ж таки был крупнее, и гораздо сильнее Лизаветы, и кулак у него был ещё крепкий, такой рабоче-крестьянский; а потому тоже иногда давал и ей в нос без всякой на то причины, и не раз давал – но только в не рабочее время, и под хорошую закуску, а главное выбирал те редкие минуты, когда Кукушкина была трезвая, дело в том, что пьяную он её всё-таки побаивался.

Но теперь – когда Лизавета буквально на глазах раздвоилась в квадрате, умноженном на три, шансов на спасение у хозяина дома, перед хозяйками практически не оставалось; а значит следовало быть послушным, и по мере сил терпеть.

И вот бабы его окружили, и пока первая отвлекала внимание, шестая запрыгнула на него сзади, а дальше он и сам не понял, как на полу оказался.

Разъярённые бабы прицельно били ногами в печень – зная что она у него больная; Степан Никанорович уже и не сопротивлялся, отчётливо осознавая, что самообороной можно только ещё больше усугубить обстановку…

«А так, ничего… — думал про себя Кукушкин, принимая удары как должное, которые сыпались со всех сторон, — Ничего, сейчас они выдохнуться, и перестанут … Ничего… Пол часика можно и потерпеть…ничего…»

И вот уж прошёл целый час, а взбесившаяся Кукушкина всё ещё не устала, продолжая пинать Степана Никаноровича с разных сторон.

— На!.. На!.. Получай гадина!.. — кричала разъярённая женщина.

«Ничего, выдержу; не в первый раз… — продолжал думать про то Кукушкин, свернувшийся на полу в комочек, — Ничего потерпим – пускай бьёт!..»

И в слух добавил – да ещё и сам себе подмигнул:

— Бьёт – значит любит!..

И даже смог улыбнуться, продолжая соображать: «Ведь главное это погода в доме… Ничего… Стерпится-слюбиться… Ничего…»

Тем временем удары всё продолжались.

«Ничего… — продолжал размышлять Степан Никанорович, но теперь, чтобы отвлечься: на второстепенную хозяйственную тему, — А к весне баньку выстроим, главное это брёвна и кирпичи где-нибудь спиздить … Ничего… Вот тогда заживём!.. В парник редиску посадим… и турнепс тоже посадим… Ничего!..»

Тем временем удары становились менее интенсивными, видимо и правда Лизавета начала уставать.

«Ну вот… устала бедненькая… — пожалел было свою супругу Кукушкин, — Надо бы её сегодня подкормить – чтобы силы восстановила… Ведь она у меня такая слабенькая… И по жизни совершенно непрактичная…»

Степан Никанорович приоткрыл один глаз, стараясь оценить обстановку и тут же в него получил каблуком; тогда он приоткрыл второй глаз: Лизавета стояла над ним вся красная, разгорячённая, и очень тяжело дышащая.

«Бедненькая, — снова подумал про неё Степан Никанорович, ему даже захотелось ей подмогнуть, и если бы он мог то, наверное, тоже пнул бы себя вместо неё несколько раз – чтобы ей уж более не утруждаться, — Ничего… а летом на рыбалку поедем – на озеро Щучье за карасями… Ничего!.. Всё ещё образуется!»

Наконец Лизавета действительно устала, она отстранилась чуток от лежащего мужа и на трясущихся ногах отошла в сторонку, присела рядом на табуретку. И Кукушкин тоже, полежал-полежал ещё немножко да начал было подниматься.

— Погодите Степан Никанорович, не вставайте!.. — прикрикнула на него Кукушкина, — Погодите, я ещё не закончила!

Тут же Степан Никанорович её послушал, и снова свернулся калачиком.

Посидела маленько Лизавета на табуретке возле своего мужа, видимо немного отдышалась и снова принялась ногами его тюкать, да силы уж не те были, и вот нанесла она последний удар; но на этот раз вовсе не по печени, а в пах, и не сильно уже; а так, легонечко можно сказать – любя…

Полежал Степан Никанорович для приличия ещё минут пять: да на этот раз, сразу подниматься не стал, спросил сначала:

— Ну что… всё уже?

— Да!.. Хватит с вас Степан Никанорович на сегодня!.. — произнесла Лизавета Филипповна, — А теперь давайте быстренько переоденьтесь, руки помойте да за стол садитесь – я ведь вам овсянку сварила!

Обрадовался Степан Никанорович, быстренько тогда выполнил её указание; и вот уже за столом сидит, рукава на рубахе закатал по-хозяйски, и кашу овсяную наворачивает с удовольствием.

А она смотрит на него, да так ласково уже; и он на неё тоже с благодарностью – головой кивает. Вот она и говорит ему – под руку с ложкой:

— Кушайте, кушайте Степан Никанорович!.. Умаялись небось на работе то… да и тут вам досталось… Уж сильно то не серчайте вы на меня…

— Да, что вы Лизавета Филипповна – как можно! — отвечал ей на всё согласный Степан Никанорович.

И ещё добавки просит; и она ему ещё поварёшку добавляет, а он и рад стараться, только чавкает не красиво – ну да ничего; а когда всё покушал ещё и ложку тщательно облизал – да так аккуратно что и мыть не надо.

Глава 10.

КРАСАВИЦА И ЧУДОВИЩЕ.

Ну вот накормила она мужика своего, а дальше и спать отправила, кстати следует отметить что засыпал Кукушкин быстро, можно сказать моментально; последние два-три шага по направлению кровати делал уже глубоко спящим – по инерции падал на живот, тут же переворачивался на спину, и громко начинал храпеть, что означало – до утра хрен проснётся.

И это обстоятельство; очень даже устраивало Лизавету – она даже любовников ухитрялась приводить к себе на ночь при спящем муже; и тут же в койке, в сласть с ними упражнялась. Слава богу кровать на то была широкая; как говориться – всем места хватит… Хотя не так чтобы и хватит; ну да – в тесноте да не в обиде… если конечно кому покажется что места всё-ж таки маловато.

_____________________

Ну вот уснул Степан Никанорович, а Лизавета уж Пушкина Александра Сергеевича поджидает – обещал ведь. Откупорила она бутылку водки; да выпить было стопочку собралась, а сама всё о нём, да о нём думает:

— Какой он всё-таки забавный, этот Александр Сергеевич, такой интеллектуальный выдумщик… Это-ж надо додуматься – прямо на стремянке такое дело сотворить…

На часы глянула – а там уж половина двенадцатого, значит скоро уже. Дверь на улицу приоткрыла – а на небе звёзды яркие вспыхнули, словно кто специально спичкой чиркнул да подпалил их, да разбросал по разные стороны, и луна полная – с высоты окаянной на неё глянулась.

И чтоб как-то скоротать эти затянувшиеся полчаса – прихватила с полки книжку первую попавшуюся, а это роман «Мать» Горького оказался – ну и читает уже:

«Бедовое дело — бабой быть! Поганая должность на земле! Одной жить трудно, вдвоем — нудно! — А я к тебе в помощницы проситься пришла! — сказала Власова, перебивая ее болтовню».

А сама в текст, написанный не врубается – о своём думает: «Это-ж какое число сегодня?» — глянула в календарь, и глазам своим не верит, — пятница тринадцатое.

— Ну дела…

Не по себе сразу стало, ну и пропустила Лизавета стопочку пшеничной, закусила огурцом солёным, да случайно в окошко глянула; от чего так и ахнула. Ибо в оконце том, инеем прихваченном – чудище усатое показалось, и тоже на неё посмотрело; да только усы у него на ветру морозном шевелятся.

— Здравствуйте, — со страху поздоровалась с чудищем Лизавета.

Ничего не ответило ей страшило, лишь от окна на крыльцо прыгнуло. И вот уже в дверь ломится – а дверь то приоткрытой Лизавета оставила. Так вот уже дверь заскрипела, да так пронзительно, аж холодком по спине пробежало, не по себе стало нашей красавице. Прихватила она со стены ружьё – мужнее, игрушечное-детское пистонами заряженное, хоть и игрушечное-пластмассовое, а всё равно с ружьём поспокойнее как то, в крайнем случае можно и прикладом промеж глаз шибануть гадину проклятую.

Со страха сама в бой первой пошла, глянула – а там в коридорчике, и верно чудище настоящее, такое что страшней даже представить захочешь – а уж не сможешь, взлохмаченное – стоит и усами шевелит, а на плечах китель с оборочкой, ниже брюки галифе, ещё ниже галоши на босу ногу, а сверху шляпа. О ужас, какая это была всё-таки ужасная шляпа, направила Лизавета на чудище ружьё.

— Стой кто стоит!

Пригляделась она; а там:

— Твою мать!..

«Да это же – мать пере мать! — дошло наконец до неё, — тот самый что про Мать, написал… Алексей Максимович Горький!

Хоть рожа у Алексея Максимовича и пропитая до неузнаваемости, однако не зря Лизавета Филипповна библиотекарем работала – а потому всё-таки признала. Чудище то – чудилом оказалось.

— Вы ли это Алексей Максимович? — справилась на всякий случай Кукушкина.

— Какой ещё Алексей Максимович? — поинтересовался Алексей Максимович.

— Как это какой – Горький естественно… — постаралась объяснить Горькому Лизавета Филипповна.

— Какой ещё Горький? — удивился Горький.

— Ну да вы заходите! Заходите Алексей Максимович, не стесняйтесь.

— Да я на момент, мне бы в туалет – по крепкому.

— Так у нас удобства на улице.

— Да не могу я на морозе матушка, замёрз я… Мне бы горшок, да местечко тёпленькое.

Бросилась Лизавета в комнату в поисках какой посудины – тазик нашла, прихватила она его, да так Горькому и сунула.

— Нате мол, срите сюда, Алексей Максимович!

Поблагодарил тогда революционный писатель спасительницу свою – да тут на кухне в уголок и присел.

А тут снова кто-то в дверь постучал…

— Это ещё кто?

— Лизка! — обратился к ней голос из-за дверей, — дай бутылку… помираю я…

— Кто это?

— Это я Иван Тарасович…

— Дудка что ли?

— Да Дудка я – Дудка…

— Вот дудки тебе, а не бутылка!

Но тут Горький не усидел на тазике, возмущаться начал:

— Ну не могу я так срать, — сообщил он Лизавете искренне, — мне же надо сосредоточиться… а тут прямо проходной двор какой-то… И опять же сквозняк – ежели каждому двери открывать станете…

Однако Дудка не слышал этого, и уже из-за дверей наседает.

— Помираю я!.. — и с этими словами Дудка пошёл в атаку – ударом ноги отворил дверь и быстренько ворвался на кухню.

Завидев усатого человека в шляпе присевшем на горшок, Дудка остановился, развёл руками да рот открыл:

— Кто это? — закрыл он рот.

— Это Алексей Максимович Горький! — гордо представила Кукушкина Дудке – Алексея Максимовича Горького.

— А чего это он?

— Чего-чего – думает… Не мешай человеку сосредоточиться…

— Думает? — удивился Дудка и неуверенно попятился. — Ладно, лучше я потом зайду.

— Постой, — смиловалась тогда Кукушкина, всё-таки ей было жалко Дудку – как ни как числился тот у неё в читателях – хоть и читать не умел.

Достала она бутылку водки, ту самую из которой только что сама хлебнула, отлила ему четверть – в бутылку из-под растительного масла, да предупредила:

— Только не говори про то что видел – понятно?

— Понятно! — обрадовался пьянчужка.

Проводила она тогда Дудку; несколько пинков на дорожку выписала – чтобы не замёрз, да побыстрее булками двигал по направлению своей будки; в которой и проживал совместно с Полканом – собакой совершенно не пьющей.

А сама меж тем, про себя рассуждает:

«Вот ведь – два совершенно разные по характеру индивидуума – а живут вместе в одной собачьей будке. И как только этого Дудку Полкан терпит – не понимаю?..»

И вот уже на крючок захлопнулась, села на табурет, налила и себе ещё пол стакана водочки и выпила естественно.

— А ничего водочка-то… — положительно продегустировала Лизавета Филипповна, и ещё пол стаканчика пропустила вдогонку.

Сидит и дальше себе рассуждает: «Теперь из-за этого Дудки – Александру Сергеевичу водки точно не хватит – ну что такое пол бутылки для мужика с интеллектом – херня на донышке… Чем же мне теперь поэта великого потчевать?..»

Прямо расстроилась вся, села на ящик с гвоздями, тот что Степан Никанорович четвёртого дня с работы принёс дабы: пускай будет – кушать не просит. Закурила папироску, да так на ящике и уснула, а может и не уснула, а просто на мгновение глаза закрыла, и вроде как задремала; а там в дали увидела небо синее, а под ним пруд; а у пруда, сидит работник Балда, а рядом Поп Толоконный лоб, и между ними слышится болтовня – вот такая, толи приснилась, а может просто привиделась ей на ночь херня...

В общем полная херомантия!..*

_________________________

* Херомантия: – ну мы то с вами дорогой читатель понимаем, что на самом деле слово это пишется совсем по-другому, а именно – «Хиромантия» что в сущности включает в себя – хирософию, хирологию, и хирогномию. Кстати одним из самых первых писателей хиромантической мысли был некий Иоанн Философ, который и составил одноимённый сборник по данному вопросу и назвал его – «Полная хиромантия».

Глава 11.

КТО ТАМ?

Да так бы, наверное, и просидела бы до утра в полузабытьи Лизавета, если бы не грохот за окном: глаза приоткрыла в тот момент, когда на крыльце ногами затопали.

— Кто там? — интересуется.

На всякий случай снова прихватила ружьё с собой баба, да под дверь встала. Прислушалась: неужели показалось…

— Кто там? — снова интересуется.

А в ответ тишина; да только чувствует она, что там что-то происходит, и вот уже дверь заскрипела, видимо кто за ручку её потянул, однако наброшенный крючок не даёт двери той отворится.

— Кто там? — снова интересуется Лизавета.

А там опять никого; да только дверь под напором трясётся.

Ну что же, думает тогда Лизавета:

«Будь что будет…»

Сбросила она крючок, затвор ружья передёрнула, прицелилась на вскидку, да как шарахнет прикладом по башке первого кто попался.

— Ай! Ай! Ай! — закричал вновь прибывший.

Глядит Лизавета – а это Пушкин за голову держится да на одной ноге скачет, видимо крепко ему шибанула.

— Я сейчас Александр Сергеевич – потерпите маленечко…

А сама на кухню за бинтом медицинским; смотрит, а в углу тазик с горушкою.

— Господи! Про Горького то совсем позабыла, — а сама по сторонам озирается: это же надо, сколь гость не званный, в тазик навалил, — Эгей, Алексей Максимович, вы где?

А того уж и след простыл; ухватилась она рукою за миску, хотела во двор вынести, и на снег вывалить, да передумала – ну не с дерьмом же в руках встречать дорогого поэта…

— Ну куда! Куда это девать? — засуетилась Лизавета Филипповна.

Да некогда было думать; наспех сунула она тогда тазик в холодильник – даже сама того от себя не ожидала, а ещё, сверху крышкой накрыла.

«Ладно, — ещё смекнула тогда, — потом вынесу – а пока лишь бы с глаз долой эту гадость…»

А Пушкин уже в прихожей – ногами топает, снег с каблучка сбивает.

— Проходите Александр Сергеевич, проходите! — крикнула она второпях.

Ну да и пошёл он тогда по приглашению, а как только через порог переступил, вот тут-то по недоразумению наступил на грабли, ну и ещё раз в глаз получил.

— Ай!!! — закричал Александр Сергеевич, — Ай!!! Что это такое!?

— Это грабли! — постаралась успокоить его Лизавета.

— Грабли?!

— Ну да!

— Какого хера они тут!?

— Уберу Александр Сергеевич… Уберу…

— В бога, царя, мать ети!!!

— Согласная…

Ну в общем и Кукушкина тоже расстроилась, что так нелепо всё получилось; перевязала голову Пушкину да водки пол стакана преподнесла; выпил Александр Сергеевич, и кажется помаленьку начал успокаиваться.

А затем разговор меж ними произошёл на литературную тему естественно; ибо о чём ещё можно было поговорить с Пушкиным – ну не о грибах же в конце концов.

— Вот книжку Венедикта Ерофеева почитал и принёс обратно… — сообщил он ей.

— Значит и правда вам это удалось?

— С трудом осилил.

— И даже не стошнило?

— Нет… Но осадок неприятный всё-таки остался.

— А меня в своё время, уже на первой странице плохо стало… сразу после фразы: «…на Савеловском, выпил для начала стакан зубровки. А потом — на Каляевской — другой стакан, только уже не зубровки, а кориандровой».

— Ну естественно, — подметил Пушкин, — Вы же всё-таки женщина… создание слабое… Вам столько пить не рекомендуется… Вам же рожать…

— Когда?

Пушкин подумал-подумал и добавил:

— Да, когда хотите…

Лизавета тоже подумала и видимо приняв решение, сообщила:

— Я согласная!

И быстренько начала раздеваться.

— Постойте сударыня, постойте, дайте хоть согреюсь с мороза, — вовремя остановил её Пушкин; а сам из-за пазухи коньяк достаёт с одной единственной звёздочкой – но зато крупной.

Глава 12.

И СРАЗУ С ХОЛОДА, В ГОРЯЧУЮ ПОСТЕЛЬ.

— Да вы проходите Александр Сергеевич, проходите…

— Куда прикажете?

— Давайте сразу в кровать, чего уж там…

— Я право не знаю, удобно ли? — скромно произнёс Александр Сергеевич, и проследовал по направлению спальни.

— Заходите-заходите… Ещё как-удобно-то… да вы прилягте, прилягте… опробуйте, а матрац-то какой мягкий, и простынь я как чувствовала – чистую сегодня постелила.

— Я право не знаю… Так сразу с мороза… и сразу в кровать?..

— Да что тут такого, обычное дело.

— Ну знаете… — Пушкин недоверчиво глянул на хозяйку, и поймав её добрый и ласковый взгляд, присел на табурет перед кроватью и начал было расшнуровывать ботинки.

— А обувь снимать вовсе не обязательно. — сообщила ему Кукушкина.

— Как это? — удивился Пушкин.

— Да так… — ответила она ему, — Мой муж Степан Никанорович вообще никогда сапоги не снимает – даже в бане, а уж тем более, когда спать ложиться… Разве что в мороз в валенки переобувается… а по весне, ещё и галоши на валенки натягивает перед сном, а ещё бывает закутается в скатерть столовую; да так и спит – смешной такой.

— Муж?!

— Муж-муж…

— Так значит вы Лизавета Филипповна… — Пушкин на мгновение задумался.

— Замужем. — честно призналась честная Кукушкина.

— К-х-е… — по-видимому Пушкин старался что-то обдумать — К-х-е… — снова произнёс он, — Но зачем в скатерть то ему заворачиваться – не пойму никак?

— А у нас крыша протекает – а потому в дождь с потолка капает; и прямо на кровать…

— А если крышу починить? — поинтересовался Пушкин.

— Ой да что вы, — махнула рукой Лизавета, — До того ли Степану Никаноровичу.

— Ну а если просто кровать переставить в другое место?

— Куда?!. — удивилась Лизавета, — Ведь кругом всё завалено… Тут в углу сеялка, здесь карданный вал, вот ящики с болтами на восемнадцать, здесь на сорок пять, а на столе навоз в вёдрах стоит… так что совсем некуда…

— А зачем вам навоз в вёдрах – да ещё на столе?

— Это я не знаю, — пожала плечами Лизавета, — это надо у Степана Никаноровича спросить…

— А где он? — Пушкин опять натянул на ногу почти уже снятый ботинок, — В командировке что ли?

— Да кому он нужен там, в командировке то?.. Вот он, туточки – спит себе преспокойненько.

— Не понял?

С прикроватной тумбы поэт прихватил тускло чадящую парафиновую свечу, и подозрительно огляделся вокруг, и только теперь при мерцающем свете заметил преспокойно спящего в кровати мужчину, на половину укрытого одеялом. Судя по всему, совершенно обнажённого – но в сапогах.

— Ой!!! — вскрикнул Пушкин, и машинально попятился к выходу.

— Ну-ну! — Лизавета едва успела ухватить его за руку, и силой потянула за собой снова поближе к кровати. — Не бойтесь, это же не какой-то там посторонний… Это муж мой!.. Очень хороший человек!

Таким образом Лизавета постаралась успокоить поэта.

— Он добрый, отзывчивый… — продолжала она, — Если нужно, завсегда может прийти на помощь.

— Что!? — Пушкин внимательно перевёл взгляд со спящего мужика на Лизавету Филипповну, — «На помощь?» …

— Ну да, на помощь, а что тут такого… Кстати, познакомьтесь, его зовут Степан Никанорович Кукушкин.

— Ка-как?..

— Кукушкин, вот как.

— О-очень приятно… — неуверенно пропищал Пушкин, и снова стал отступать к выходу.

— Да постойте же вы! — ещё крепче ухватилась за поэта Лизавета Филипповна.

— «Постойте?..» — повторил за Лизаветой Пушкин, — это что шутка такая?

— Умоляю: ну хоть гляньте вы на него, видите какой он хорошенький.

— Ну хорошо… — согласился поэт, и глянул на спящего с отвращением.

— Видите, ведь и правда хорошенький?

— Ну хорошенький-хорошенький, — раздражённо подтвердил Пушкин, — дальше что?..

А дальше поэт почувствовал, как по телу пробежал озноб – толи действительно от холода в избе, толи от страха перед этим самым – хорошеньким Степаном Никаноровичем.

Ну и Лизавета конечно, сразу приметила, что поэта знобит – потому ласково предложила:

— Вы пока Александр Сергеевич раздевайтесь, и под одеяло забирайтесь к Степану Никаноровичу – согрейтесь; а я сейчас, быстренько; только на стол накрою…

— Что-о-о!? — в ответ на её предложение прокричал Пушкин, — да что вы тётенька – в своём ли вы уме! Что вы меня за идиота принимаете…

Глава 13.

А ЕСЛИ ПОСМОТРЕТЬ НА ЭТО – ТРЕЗВЫМИ ГЛАЗАМИ?

— Да что вы, Александр Сергеевич – какого ещё идиота… Я ведь вам разумную вещь толкую… Вот выпейте лучше – это водочка! Выпейте-выпейте Александр Сергеевич!

— А как же муж?

— Объелся груш… Уверяю вас Александр Сергеевич – он нам не помешает.

Елизавета Филипповна протянула Пушкину доверху наполненный гранёный стакан с водкой.

При виде водки, которую предлагалось выпить, Пушкин уже собирающийся сделать ноги – остановился. Не долго он думал, да так и сделал –выпил. А когда выпил, снова окунулся в данную данность: и уже обдумывая разные варианты – подошёл к проблеме несколько с другой позиции, нежели прежде:

«Да что я в самом то деле – мужика голого не видал что ли… Что-же это я так засуетился – растрогался… Может и правда стоит прислушаться к голосу разума – да согласиться с ним, пока есть такая возможность…

— Да не бойтесь вы его, — в свою очередь постаралась успокоить товарища Пушкина наша мадам Кукушкина, — Степан Никанорович не проснётся… он никогда не просыпается – пока хорошенько не выспится, уж такой человек от природы. А я пойду наливочки принесу.

— Наливочки! — облизнулся Пушкин.

— Вы пока укладывайтесь Александр Сергеевич, а я быстро, и тоже в кроватку рядом прилягу.

После выпитой водки у Пушкина в организме произошли некоторые перемены к лучшему, а после напоминания о наливочке – ему очень захотелось вкусить её – эту самую наливочку. И вот уже несколько осмелев, он засомневался: а стоит ли вообще противиться столь необычному предложению.

«А может и правда лечь пока с этим мужиком – да малость согреться – пока Елизавета Филипповна ходит… В конце концов – что тут такого… Некоторые вообще предпочитают с мужиками спать – и ничего, а мне то всего лишь полежать рядышком…»

Пушкин на цыпочках подкрался к кровати и внимательно при помощи свечки осмотрел спящего.

— Да вроде ничего такой-мужичок-то… — как-то так подумалось ему.

Но в ответ отозвался голос сомнения:

— А если вдруг проснётся, что ты ему скажешь, как объяснишь присутствие своё рядом?

— Ой да ладно, найду чего соврать… или я не Пушкин? ...

— Ой-ли?

— Да и не в таких переделках побывать приходилось. Уж кому-кому, а мне то…

Пушкин нагнулся над кроватью, и даже понюхал спящего – запах был конечно не очень – но, однако терпимо.

— Эх была не была, — всё-таки решился поэт; уж больно не хотелось ему обратно в сторожку по морозу ночью возвращаться, — прилягу пока, а там посмотрим – может и ничего… может ещё и обойдётся…»

И вот уже рубашку с себя снял, и аккуратно на спинку стула возле кроватки повесил, а также сбросил штанишки, ну и семейные трусы с необычной вышивкой – типа вологодские кружева.

«Прямо срамота…, — подумал Пушкин пряча кружевные трусы под рубашку и штанишки, — ну вот на хрен мне Наталья Николаевна эти кружева на трусы навязала – прямо совестно, ей богу; ведь каждый раз от стыда сгораешь – когда в обществе благородных девиц раздеваться приходиться…»

Ну да ладно – разделся уже. И вот стоит он голенький в одних ботинках, и думает: «Быть или не быть?»

А в избёнке то холодно – аж сквозняк по ногам, попрыгал немножко Александр Сергеевич возле кроватки, а сам думает: «Эко – так и простудиться не долго… ладно – поехали…»

И разом под одеяло запрыгнул; а уж озноб его прихватить успел, прижался он тогда к тёплому Степану Никаноровичу, и до того хорошо ему стало – что и бабы не надо… Ну просто замечательно. Однако хоть и прекрасно – а всё одно боязно. И вот уже со страха сочинять стихи начал:

«О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух, и опыт, сын ошибок трудных, и гений, парадоксов друг…»

А сам сочиняет, да всё на спящего рядом с опаской поглядывает, вот думает: «В первый раз с мужиком в кровати лежу – эдак то…»

Да только не долго на этот раз думал он, ибо Лизавета уже с подносом подоспела, и тут же начала закуску раскладывать – используя за вместо стола плоское брюхо спящего на спине мужа. Скатерть постелила на грудь, бутерброды выложила, колбасу порезала, сыр, селёдку, и тут же – прямо в пупок Степану Никаноровичу бутылку с коньяком воткнула, чтобы та не кувырнулась на бок – мало ли во время застолья всякое может случится.

— Толково придумано! — отметил восхищённо Пушкин, наблюдая за тем как суетиться Лизавета Филипповна.

— Я всегда так делаю! — похвасталась между делом Кукушкина.

— Хорошо, что вы Лизавета Филипповна бутылку эту не в задницу ему воткнули… — постарался пошутить гость.

— Это ещё успеется… — так же в ответ постаралась пошутить Лизавета Филипповна.

Хотя надо понимать, что и в шутке – есть доля шутки.

Глава 14.

ВОТ ЧТО ЗНАЧИТ – ХХХ.

Ну конечно, в этом месте Пушкин поморщился, он просто был обязан это сделать – ибо следует отметить что Александр Сергеевич был не только высокохудожественным, но и высококультурным человеком – а потому сразу же замечал для себя разные мелочи неопрятные.

«Ну как же так, вроде как за столом сидим – а о заднице речь заводим» — невольно заметил он, и снова поморщился.

Замечать то он замечал – да только всё равно молчал – ибо культурный был очень; а сказать на прямую про то бескультурье – культура то ему и не позволила… И пришлось ему тогда подыгрывать, на каждую неопрятную выходку своей сегодняшней избранницы – делать вид что в кулачок хихикает.

А когда хозяйка с сервировкой боле-менее управилась, то скинула с себя халатик, и довольно эротично стала переползать через эту самую сервировку. При этом она не торопилась; отчётливо сознавая что торопиться здесь незачем – главное это продемонстрировать Александру Сергеевичу свои, совершенно новенькие панталоны – соблазнительной красной раскраски. Она даже этикетку преднамеренно не стала отрывать, чтобы гость обратил внимание на три загадочные буквы ХХХ, и сделал для себя поучительный вывод. А Пушкин и правда, как завидел эти самые ХХХ так следом за нею и потянулся; да только Лизавета не далась так сразу – одним махом прервала прелюдию.

— Разливайте Александр Сергеевич! — скомандовала Кукушкина, как только удобно уселась прямо на голове у спящего мужа.

Ну естественно Пушкин с удовольствием выполнил данную просьбу – правда не решительно, но всё же выхватил бутылку из пупка, и вот уже разлил по стопкам и аккуратно вкрутил её обратно в пупок.

После первой и второй – промежуток не большой; и вот уже за хорошело; и вот уже последовал поэтический тост:

— «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, на мутном небе мгла носилась; луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела — а нынче... погляди в окно…»

Машинально Лизавета глянула в окно – а там:

— Твою мать! — воскликнула она, — опять Дудка припёрся… Вот гад убогий!

— Кто это? — нервно поинтересовался Александр Сергеевич, и временно заткнулся, натянул на себя с головой одеяло, и затаился.

— Я сейчас! — шепнула ему Лизавета; а сама соскочила с кровати – стопку коньяка налила, да Дудке понесла её, зная, что, если тот не выпьет – хрен отвяжется. — На жри окаянный!

Выпил Иван Тарасович, обтёр губы рукавом, и Лизавету – которая была так добра к нему в этот вечер, прижал к себе крепко – расцеловал. Ну конечно – красные панталоны в том сыграли своё дело – ну конечно.

— Уйди сволочь! — попыталась вырваться разгорячённая женщина из рук убогого.

Однако это было не так-то просто; хоть Иван Тарасович и полинял с тех пор как с Полканом познакомился, да проживать начал в собачьей будке, однако мужская силушка да задор пока ещё присутствовали.

— Лизка! Один разок… Давай один разок трахну и всё!..

— Уйди!.. — снова прокричала Лизавета.

Судя по звуку в коридоре происходила борьба; Александр Сергеевич боязливо выглянул из-под одеяла одним глазом – да всё равно ничего не разглядел.

— Лизка!.. Умоляю… — снова раздался голос убогого, — ну не могу я всё время с Полканом по очереди друг дружку… Понимаешь… Мне ведь и женщину хочется… а не только скотину какую…

— Уйди! — в который раз прокричала на него Лизавета.

На этот раз, судя по звуку борьба в коридоре закончилась – отметил для себя Пушкин.

Да, борьба то закончилась – да началась драка, не на жизнь, а на смерть: видимо на этот раз Лизавета Филипповна оказалась проворнее, перехватила инициативу: было слышно, что чем-то тяжёлым она несколько раз огрела Ивана Тарасовича – судя по звуку.

— Ай! Ай! — прокричал убогий.

И не известно – чем бы это всё могло обернуться – если бы не Полкан, который вовремя подоспел на помощь хозяину.

Не раздумывая пёс ухватил Дудку зубами за левую ногу, да так и уволок по снегу своего постояльца в съёмную будку…

Глава 15.

— ПОЛНО ЖРАТЬ, АЛЕКСАНДР СЕРГЕЕВИЧ…

К Пушкину Лизавета вернулась – хоть и в растрёпанном виде, однако честь свою где попало – не растеряла.

— Что это было? — поинтересовался Пушкин.

— Что это было?.. — повторила за Пушкиным вопрос Лизавета, а уж потом ответила. — Когда-то это было – человеком.

Остатки коньяка ушли за милую душу, а вместе с ними бутерброды, колбаса порезанная, сыр, майонез, салат из помидор – всё это очень даже пришлось к месту; а к какому месту мы пока данную подробность опустим.

Хозяйка ещё раз сбегала на кухню – и ещё припёрла целую кучу разнообразных продуктов; шпроты, ветчину, но главное это ещё одну бутылку водки – и от куда только она появилась – ведь не было её...

Ну да ладно, чего уж там – появилась и появилась: как говориться – раз пошла такая пьянка – режь последний огурец.

Поклевали наши голубки ещё немножко; и вот уж поманила Лизавета Филипповна на себя любимого поэта:

— Ну всё, полно жрать Александр Сергеевич!.. Давайте перелезайте через Степана Никаноровича ко мне.

— Удобно ли?.. — снова засомневался Пушкин, когда, перелезая коленом надавил на горло спящего, — А может все-таки не на кровати?

— Ещё чего!.. — запротестовала Кукушкина, — давайте же Александр Сергеевич, в конце концов сделаем это в нормальных человеческих условиях – в кровати. В кой то веке мы здесь собрались, прям надоело уже, всё время на столах, стульях, и стремянках.

— А муж?

— А что муж? — в который раз начала успокаивать своего любовника наша красавица-крестьянка, — Между прочим, когда он рядом, то мне даже как-то поспокойнее …

— Как-то?.. — вопросил Пушкин, и начал отползать в сторону по простыне.

— Ой да не ссыте вы Александр Сергеевич… Он не проснётся – зуб даю!

— Зуб!? — удивился поэт.

— Зуб! — подтвердила Лизавета Филипповна.

— Ну тогда – другое дело… ежели зуб даёте… За зуб я согласен.

Конечно ситуация была крайне нестандартная, и эксперимент данный тоже был в новинку. Никогда ещё Александру Сергеевичу не доводилось вот так запросто спать с женщиной в присутствии её законного мужа, причём не просто в присутствии, а в полном присутствии – прямо здесь рядом в койке.

«Ну да, лиха беда начало», — тут же пришла в голову успокаивающая старинная поговорка.

— Ну давайте уже Александр Сергеевич – начинайте! — подбодрила его красавица.

И вот уже Александр Сергеевич, мельком глянув на спящего законного хозяина, и убедившись, что тот спит крепко – решился. И вот уже перелез через него на встречу женщине, протянувшей ему руки. Холодком пробежало по спине последнее сомнение, и тут же словно кто подстегнул его сзади, будто кто подпихнул, в общем предопределил его действие, уничтожив полностью противодействие.

— О, моя муза!.. — воскликнул Пушкин.

— Ну-же, ну!..

Он закрыл глаза и вытянул губы, и она тоже бросилась к нему на встречу, казалось вот-вот они встретятся лбами – и точно…

Глава 16.

СЛУЖЕНЬЕ МУЗ НЕ ТЕРПИТ СУЕТЫ, ПРЕКРАСНОЕ ДОЛЖНО БЫТЬ ВЕЛИЧАВО.

— Бум!!! — встретились.

— Ой как больно… — простонал поэт.

— Да хватит вам уже, Александр Сергеевич придуриваться…

И тут она сама подмяла его под себя, и сверху села… и поехала на нём. А он, не жив не мёртв – но всё же немножко расшевелился, и уж тоже поскакал кое как; не сказать, чтобы очень – ну да подходяще.

А в голове снова мысли разные нехорошие, всё ещё не давали ему расслабиться:

«А что будет, если не дай, то Бог – проснётся этот самый муж?»

Взгляд Пушкина, с расширенными зрачками неотступно следил за спящим Степаном Никаноровичем. Преобладавшее волнение Пушкина потихоньку передалось и Лизавете, как раз в тот самый момент, когда она прилично разогналась – а он наоборот начал тормозить. И лишь Степан Никанорович единственный в этой компании чувствовал себя прекрасно, он так и продолжал аккуратно похрапывать, разбрызгивая слюной за обе щеки.

— Ну что ты… Что ты? — старалась успокоить муза своего поэта.

Лизавета нежно обхватила худенького Александра Сергеевича, прижала его к своей груди стараясь согреть; а когда это не помогло, то ухватила зубами поэта за мочку правого уха и слегка прикусила.

— О-о-о! — протянул воодушевлённо поэт.

— Вот и Степану Никаноровичу тоже нравиться, когда я его за ухо слегка покусываю.

— О-о-о! — снова протянул поэт, и ещё более усилил пристальное наблюдение за спящим Степаном Никаноровичем.

— Да не проснётся он… плюнь ты на него…

Это произошло чисто автоматически – Пушкин так и сделал, он вобрать как можно больше слюны, и неожиданно плюнул прямо в лицо спящему.

— Что ты делаешь! — взвизгнула Лизавета Филипповна.

— Я сделал то что ты велела… — испуганно пропищал поэт.

— Да я же не по-настоящему имела ввиду…

Однако было уже поздно: ибо оплёванный Степан Никанорович, видимо от плевка почувствовал некий физический дискомфорт – зашевелился.

— Быстро под одеяло! — на движение мужа первой среагировала Лизавета Филипповна, — Быстро!

Моментально Пушкин нырнул под одеяло, плотненько прижался к животу своей девушки, и там затаился, Лизавета тоже откинулась на подушку, и сделала вид будто спит.

Глава 17.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ СОН СТЕПАНА НИКАНОРОВИЧА.

А Степан Никанорович действительно тогда проснулся, и пока ещё пребывая в дрёме – несколько принюхался, носом повёл на запах тех самых разложенных у него на животе продуктов. Он приподнял голову и осмотрелся, и не поверил своим глазам.

— Не сплю ли я!? — произнёс он восторженно, когда увидел разложенные у него на животе продукты питания, а при виде тут же слегка начатой бутылки крепкого алкагольного привело Кукушкина в полный восторг.

— О! — восторженно произнёс он, — Это что такое…

Не веря увиденному, Степан Никанорович несколько раз тряхнул головой – но тем не менее продукты не исчезли, тогда он закрыл глаза, выждал минуту и снова открыл – и опять всё оказалось на месте.

— Какой прекрасный сон! — воскликнул тогда Степан Никанорович.

Он быстренько разлил коньяк в обе приготовленные рюмки – выпил одну за другой, и начал жрать всё подряд, лишь только за ушами у него запищало. Затем видимо осознав, что эдак сможет разбудить жену – что на его взгляд было совсем ни к чему.

«Зачем тут лишний рот?» — подумал он, и далее уже потихоньку продолжил доедать и допивать остатки.

Однако, когда уже боле менее нажрался, и понял что уже сыт, всё-таки решил разбудить жену и угостить её тоже.

— Лизка, глянь-ка!.. Чудо-то какое!.. Давай просыпайся! — начал он трясти свою «спящую» красавицу, но Лизка почему-то не просыпалась. А потом подумал ещё, и передумал её будить.

«И верно, пускай лучше спит… а то проснётся – увидит всё это; ещё неизвестно как она отреагирует на это, возможно заорёт громко от радости, да поди криком своим меня и разбудит... А, когда разбудит – то всё это в раз и исчезнет…»

Степан Никанорович ещё налил коньяка в обе рюмки и повторил, закусывая в первый раз в своей жизни шпротами.

— Вкусно! — пережёвывая протянул он.

А также сгрёб ладонью разбросанные по животу хлебные крошки и жадно слизнул их своим шершавым языком.

— Присниться же такое! — никак не мог нарадоваться Степан Никанорович свалившемуся на него изобилию.

Он облизал салатник из-под оливье и конкретно перешёл к тонко нарезанной колбаске; радуясь жизни словно первоклассник, своей первой пятёрке. Ранее он и не ведал – что в жизни может быть такая радость – ибо не было у него в первом классе пятёрок, да и вообще за все учебные годы – окромя двоек ничего у него не было – но зато была у него мечта – получить эту самую пятёрку, а ещё вторая мечта – пожрать как следует чего ни будь вкусного, и вот кажется кое-что стало сбываться.

Но с непривычки, во время трапезы от яства у Степана Никаноровича привыкшему исключительно к жёсткой кирзовой каше, громко заурчало в животе и резко потянуло во двор.

И это понятно, ибо Лизавета особенно не баловала его; если конечно не считать дня Защитника Отечества: в этот священный день для Степана Никаноровича, каждый раз покупала она ему канистру спирта, и баночку «Вискас» – но это только в честь основного мужского праздника. А ещё несколько раз к Международному женскому дню – брала ему «Педигри» к пиву.

Так вот, выскочил Степан Никанорович на улицу, а уж до удобств во дворе бежать было поздно – поэтому здесь в сугробе не далече от крыльца присел. Словно автоматная очередь прозвучала трапеза на выходе – казалось задница вот-вот да разлетится на мелкие кусочки; аж антенну телевизионную очередью подкосило – во как дунул. А уж эхом-то пронеслось по деревне, будто гром средь зимы грянул; кстати мимо села мужик залётный в ту пору прохаживал; так тот сразу креститься начал. Верно говорят: пока гром не грянет – мужик не перекреститься.

А Лизавета с Александром Сергеевичем меж тем время зря не теряли – остатки от продуктов питания под кровать попрятали, и только-только под одеяло сами занырнуть успели, а Степан Никанорович уж тут как тут; смотрит-посмотрит, руками разводит – а ничего уже нету.

— Ай да сон приснился! — всё повторяет; да жалеет, что всего-то два раза выпить успел, — Ведь там ещё пол бутылки оставалось, да видно уж теперь ничего не поделаешь.

Присел на кровать – да так в расстройстве до утра самого и просидел уже: а Пушкин бедный – не живой ни мёртвый; тоже до утра промучился – даже не пошевелился так и пролежал под одеялом. И Лизавете тоже в эту ночь, уж более не спалось; тоже всё переживала… Не за себя, за Александра Сергеевича… Как он там под одеялом то… не задохся-ли совсем.

Да кажется на этот раз всё обошлось: Степан Никанорович с утра на работу собрался, долго на кухне гремел тарелками – но всё же наконец то ушёл. А тут и Александр Сергеевич из-под одеяла вынырнул, осмотрелся сначала, а уж потом трусики свои с вышивкой кружевной натянул, ну и далее – рубашку, штанишки, бабочку и цилиндр, и вот уж откланялся почти. А Лизавета ему на дорожку пирожок с капустой завернула в тряпочку:

— Вы заходите Александр Сергеевич…

— Стоит ли, Лизавета Филипповна? Уж больно шибко я сегодня напугался…

— Стоит Александр Сергеевич, обещаю, что в следующий раз муж не проснётся – уж я постараюсь, не сомневайтесь.

Ничего не сказал ей Пушкин – да только ответил:

— Ничего не сказала рыбка, лишь хвостом по воде плеснула, и ушла в глубокое море.

— Долго у моря ждал он ответа, не дождался, к старухе воротился… — ответила ему словами из сказки Кукушкина, а ещё добавила, — И всё-таки Александр Сергеевич…

— Ладно посмотрим…

И уж было пошёл, да ногой снова на те же грабли в коридорчике наступил, и снова в тот же глаз финик заполучил.

— Твою мать! — прокричал Александр Сергеевич, — Опять двадцать пять!

— Уберу, уберу, уберу… — заверила поэта Лизавета.

Проводила она страдающего от боли Пушкина до самой калитки, да домой воротилась.

Глава 18.

С ПЯТНИЦЫ, ЧЕРЕЗ ЧЕТВЕРГ НА СРЕДУ.

Это у обычных людей после пятницы следует суббота, затем воскресение, и так далее; а здесь, среди людей населения деревушки «С приветом», где проживали исключительно приветливые люди; тот самый необходимый электорат действующей по всем направлениям власти – совершенно неожиданно после пятницы наступил понедельник, никто даже и не ожидал его, а он взял, да и наступил.

Да вот, например, пенсионерка Прасковья Тихоновна – та самая которая на добрую бабушку Ягу очень похожая – ну просто одно лицо из фильма про Кощея Бессмертного: так вот, она, когда про то узнала, аж руками развела:

— Да-а-а!!!… — протянула бабушка, оторвав спросонок голову от валенка не подшитого старенького на котором спала.

Уж она точно не ожидала, что понедельник на этот раз так быстро наступит, и что так быстро закончиться пенсия – кстати проиндексированная с учётом инфляции, и лишь пустые водочные бутылки, разбросанные по избушке, подтвердили ей скорбную действительность.

Она то думала, что на дворе всего лишь четверг, ну по крайней мере пятница, и загул со всеми вытекающими ещё впереди, тот самый – празднично-пенсионный; которого она завсегда ждёт целый месяц, а потом, одним разом – херак…

И всё уже кончилось; и главное, что не помнит ни хрена бабушка – только первую стопку помнит, и то смутно; вот и весь праздник.

Развела тогда руками Прасковья Тихоновна в превеликом огорчении, и что-то хотела такое умное сказать, типа: «Седина в бороду…», или же ещё более умное: «Ко мне старость вдруг пришла, меня дома не нашла… то пирую, то блядую, то по ягоды пошла !!!…»

Да позабыла что хотела сказать-то, а рот уж разинула старушка, и чтоб не напрасно – гаркнула во всё старушье горло – да только челюсть вставная выпала.

Поднапрягла тогда бабушка остатки умственного развития – а остатков то уж и не осталось, подняла она челюсть с пола, и заодно пустую бутылку шампанского прихватила, понюхала горлышко

— Вот тебе бабушка и Юрьев день!.. — произнесла бабушка, вытряхивая на язычок последнюю капельку игристого Шардоне.

______________

Ну да ладно, оставим Прасковью – с ней уже не интересно стало; а сами пойдём прогуляемся по деревне, да причём в обратную сторону: из понедельника снова вернёмся в пятницу.

Есть такая поговорка – «Семь пятниц на неделе», а для данной местности эти семь затянувшихся дней, были делом привычным; тем более что каждая из пятниц была тринадцатой – и это был ужас, который начинался с ужасной рубрики новостей по телевизору, и заканчивался ужасным поведением выпивших земляков.

Почти каждый житель данной местности пребывал в депрессии, а потому пил горькую; запах перегара буквально проникся в глубинку, и уже никак невозможно было его проветрить. Кирдык* который образовался в связи с деятельностью районного правления, которое всё ещё тянуло лямку – по многочисленным просьбам трудящихся, был каждому знаком и приемлем.

Но лозунг тем не менее был не изменен – «Лишь бы не было войны!» … И не потому что боялись приветливые граждане этой самой войны, а просто воевать было невозможно кого-либо заставить.

Ну что же, а теперь давайте развернём карту и посмотрим на всё на это – шире.

Достопримечательностью самого района: то есть городка вокруг которого и расположилось данное сельскохозяйственное убожество, служило двухэтажное здание деревянного зодчества середины 20 столетия. И уже как минимум лет двадцать оно находилось на деревянных подпорках – дабы совсем не рухнуло на главную площадь, этого самого замечательного района. Несмотря на то что наклон полов был катастрофическим, градусов эдак под 35, в здании до сих пор ежедневно заседал совет продвинутых пенсионеров; причём на втором этаже – в красном уголке.

На вопрос корреспондента Комсомольской правды Пантелея Горбушкина:

— А вам не страшно заседать в этом аварийном здании?

Главный идеолог по вопросам казачества, пенсионер районного значения Тимофей Казимирович Просте́нько ответил:

— Волков бояться – в лес не ходить!

А его верный собутыльник… Тьфу-ты!..

А его верный товарищ Аркадий Кимченырович Ушатайко – единственный коммунист в районе, который до сих пор продолжал платить коммунистические взносы своей жене, заверил:

— Всё в руках Господа…

А после того как заверил, так ещё и трижды перекрестился.

_________________________

Ну да ладно, оставим их, пускай себе заседают – может и правда от заседаний толк бывает: а сами теперь вернёмся из района снова в село; кстати попутно с собою прихватим и Степана Никаноровича, который рабочую смену уже оттрубил, и теперь до дома отправился. И опять-же не с пустыми руками; на этот раз прихватил он с собою гусеницу от трактора. И только в дом вошёл, то так и постелил её в прихожей за место половика. А ещё лопатку детскую, синюю пластмассовую где-то в песочнице у ребёнка малого отнял – и тоже в дом.

— Принимай хозяйка! — радостно сообщил он с порога.

— Ну куда ты весь этот хлам в дом тащишь, — недовольно зашипела хозяйка.

— Мало ли пригодиться, — постарался объяснить необъяснимое Степан Никанорович, и ласково ей так улыбнулся – типа жизнерадостно; как обычно счастливые люди улыбаются.

—М-н-да… — только и проронила на то Лизавета, и уже лично для себя тихонько добавила, — ну и рожа!..

Да ничего ему больше говорить не стала, на этот раз просто решила промолчать; ибо всегда знала она, что Степан Никанорович муж её – дурак полный. Вот просто знала и молчала … Никому не говорила про то – что дурак он!..

Только думала всё время про это…

Глава 19.

НУ, НЕ ДУРАК ЛИ?..

«Ну, не дурак ли, а? ... Весь хлам, что ни найдёт на улице – всё в дом… Или какую другую пакость с работы притащит. Всё захламил, уже … из комнаты в комнату не пролезть стало – а он всё равно прёт.

«А эта гусеница от трактора – так просто блядство какое-то!» — хотела она это ему сказать, да промолчала, ибо чего там с дураком то беседовать.

Перевела дух Лизавета, да теперь уже с медицинской точки зрения продолжила диагностировать общее состояние мужа:

«Ну не дурак ли – а? ... Один раз даже целых два ведра навоза с соседней фермы припёр.

— А почему именно навоз, а не что другое какое?.. – поинтересовалась тогда у него Лизавета.

А он ей и отвечает:

— Да потому что всё остальное добрые люди уже спиздили, осталось только это дерьмо…

— А зачем оно нам? — снова интересуется у него Лизавета.

— Так это же навоз-удобрение!

— А-а-а… — протянула в ответ Лизавета.

— Я потом, как ни будь ещё, на ферму наведаюсь, ещё хоть пару вёдер дерьма прихвачу.

— А зачем? — снова интересуется Лизавета, — зачем нам ещё два ведра говна… ведь и эти то, что уже притащил, девать некуда – ведь огород то мы не садим? Оставь дерьмо лучше другим…

А он ей и отвечает:

— В прок, дурёха! — и причмокнув добавляет, — там дерьма много… всем хватит, и другим тоже.

— Ну хорошо, будем надеяться, что у нас дерьмо возможно этот самый Впрок, или как ты там его называешь, всё-таки когда-нибудь да и заберёт… А если не заберёт?

Ничего на то не ответил тогда ей Кукушкин, только головой замотал, да посмотрел на неё сверху в низ как на дуру полную: — Ну не дурак ли – а?»

Лизавета приняла у Степана Никаноровича из рук в руки детскую лопатку, тщательно протёрла её мыльной тряпочкой, и тут же машинально в мусорное ведро отправила.

«А скажешь, чего – так ещё и надуется, ещё и блядью обозвать может…» — продолжала диагностировать Лизавета клиническое состояние своего супруга; и вот уже сама не заметила, как в голос перескочила: — Ну ладно, пускай я буду блядь… Ну хотя бы допустим… Ну и что-что блядь!? Эка невидаль…

— Что?.. — переспросил Степан Никанорович.

— Жрать говорю садись!.. Умаялся небось пока гусеницу на себе таскал…

— Ага, умаялся, — отвечает.

Да в кухню проходит – по гусенице той самой на носочках – типа интеллигентно, сел за стол, закатал по локоть рукава рубахи как обычно, ухватился за деревянную ложку – и как начал той самой ложкой по столу стучать.

— Сейчас, сейчас! — постаралась успокоить его Кукушкина.

Ну вот и подаёт уже к столу, а Кукушкин придвинул к себе поближе, ту самую мисочку, под самое своё рыльце – да как начал жрать. Лизавета завсегда обожала наблюдать как он это делает; голодная свинья и та аккуратней, пожалуй, кушать будет – а этот, того и гляди ложку проглотит.

Есть такая поговорка в народе – «Ест за троих – работает за семерых», – так вот, это не про него.

Ел он и правда за троих, а может и за пятерых даже – в этом Лизавета даже не сомневалась – а вот насчёт того, что работает за семерых… и работает ли вообще – это был вопрос?

Во всяком случае по дому Кабанчик (так она его при хорошем на то настроении называла) ни хрена не делал, нажрётся бывало, брови сведёт в единый пучок – и на бочок.

Вот и сегодня, нажрался Кукушкин и сразу же спать засобирался; в надежде что ему опять сон хороший – с бутылкой приснится. А она его из-за стола не выпускает – предлагает ещё баночку кильки в томатном соусе отведать, дескать вкусная баночка.

Да где ж это видано чтобы Кабанчик от кильки в томатном соусе отказался, в общем мигом проглотил он эту самую баночку.

«Ну и ладно», — подумала Лизавета, предполагая, что если муж её плотно на ночь покушал – то уже до утра точно не проснётся – на, то и был её хитроумный расчёт.

— А теперь идите поспите Степан Никанорович? — и уж подпихивает его в спаленку Лизавета.

А его и подпихивать не надо, он уж и сам ушки наострил, да ножками затопал в нужном направлении.

А она ему ещё и намекает:

— Может сегодня Степан Никанорович, я вам как женщина в коечке пригодиться смогу… пока ещё не уснули совсем.

А он и не слышит уже – что она ему там бухтит; ещё до койки дойти не успел – а уже храпеть начал.

____________________

— Ну и что, скажете вы на это?.. — обратилась Лизавета Филипповна Кукушкина, через голову автора напрямую к читателю, — Вот вам и весь супружеский долг… а вы говорите – блядь!.. Да тут действительно задумаешься над этим самим понятием – что есть ху...

______________________

* Кирдык или кердык – это жаргонное слово у тюркских народов, обозначающее пришел конец, плохое положение, хана, провал, швах, облом.

Слово позаимствовано из турецкого как кирдык (ломать, уничтожить).

С татарского языка слово кирдык/кердык означает уничтожили, истребили, отрезали.

У тюрков это слово заимствовали русские и вот уже много веков оно никак не меняет и не искажает своего значения.

Глава 20.

С ВЕТЕРКОМ – ДО ВЕТРА.

Висела когда-то в углу комнаты иконка, оставшаяся от бабушки-старушки Каламбурины Никитичны. Было дело; молилась покуда на неё Лизавета – счастья себе просила, и сама того не ожидала; что допросилась-таки счастья-то.

Заприметил видимо с небес Создатель девушку невинную, внял мольбам её, а потому и послал ей то самое счастье превеликое, в виде человеческой единицы мужского пола по фамилии Кукушкин.

А Кукушкин, не будь дураком – сразу обратил внимание на иконку ту, в уме прикинул за сколько литров можно было бы загнать образ Святой Девы, ну и в общем пропили данный образ совместно с Лизаветой, пока ещё меж ними чувства некоторые происходили.

А когда семейное житие устаканилось, да в глазах двоиться от счастья перестало; собралась было Лизавета в очередной раз помолиться да Всевышнего поблагодарить за благо что существует ещё пока – вот тут-то и спохватилась девица.

Что было делать?..

Вырвала она тогда глянцевую страницу из первого подвернувшегося журнала по имени «Работница» иллюстрацию работы Васнецова – «Иван царевич на сером волке», прикнопила её к стенке. Встала на колени перед образом серого лохматого, перекрестилась трижды, да трижды головой об пол стукнула, типа поклон отвесила; и вроде как полегче на душе стало – словно благословил её волчище на дело праведное.

Вот и сегодня, опустилась она на колени перед иллюстрацией, да молитву из детской считалочки прочитала:

Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы.

Ехал поезд запоздалый.

Из последнего вагона

вдруг посыпался горох.

Ну и так далее, что вспомнила то и прочитала: уж больно ей Александр Сергеевич в этот раз приглянулся, и главное подумала:

«Как бы не упустить красавца, только бы сегодня удачно всё сложилось… а ежели Степен Никанорович опять что-нибудь эдакое устроит – то пиши пропало… в третий раз, уж навряд ли удастся заманить поэта в койку».

И ещё несколько раз лбом об пол для порядка шарахнула – чтобы уж наверняка сложилось; а уж потом уселась она на табурет возле подоконника, ну и ждёт себе поджидает. В окно вглядывается девка, да только ничего не видать, стёкла переморожены – узорами снежными увенчаны.

И вдруг слышит: ни с того ни с сего гудок из спаленки такой пронзительный-мощный… у неё от неожиданности аж сердце ёкнуло, сильно испугалась тогда Лизавета, а потом всё ж таки догадалась в чём дело; это Степан Никанорович во сне ветры пустил по ветру.

— Вот гад, напугал! — перекрестилась на то Лизавета Филипповна.

Однако по всему с этого момента запахло жареным – не в прямом смысле конечно – а так в абстракции; но ведь это только пока, тут ведь по-разному может сложиться, и судя по всему сегодня расклад не в лучшую сторону, ибо гудки продолжились и в дальнейшем.

«И зачем только я ему килек в томате предложила покушать, видимо просроченная баночка оказалась, — думает тем временем Лизавета, — эдак он может весь ход мероприятия испортить…»

Ну никак не ожидала она, что Степан Никанорович вот эдак-то, под одеялом ветры пускать будет; поначалу казалось потихоньку-скромненько, но с каждым разом всё увереннее и увереннее.

— Вот сволочь! — повторяет она с каждым разом, с каждым звуком.

А сама надеется: что может ещё и закончит хозяин до прихода Александра Сергеевича, однако не тут-то было; ибо по нарастающей дело пошло.

«Нет, ну это-ж каждому понятно, что – во сне жопа барыня… — подумала тогда про себя сударыня, — но не до такой же степени…»

Вот уж материться начала, а потом прислушалась: да вроде как Степан Никанорович притих – но это как оказалось временное затишье перед бурей. А потом как даст – да так громко, что и сам от того проснулся.

— Что это было? — спрашивает он у Лизаветы, и сам удивляется, — неужели война началась?

— Да какая ещё война – спи давай! — прям вся на нервах отвечает ему Лизавета Филипповна.

— Но ведь стреляли?

— Да спи уже… если война начнётся, я тебя сразу первого на войну разбужу…

— Ну тогда ладно… — отвечает ей муж, а сам глаз на стенку косит; там, где на гвозде ружьё висит – и вроде бы игрушечное оно, и вроде бы пистонами для звука стреляющее – а всё равно успокоение в душе принесло. Снова уснул хозяин, и снова запердел, однако.

Правда, на этот раз не долго под одеялом ветры гонял Степан Никанорович; с кровати соскочил и до самого ветру, с ветерком помчался.

«Вот напасть – так напасть!.. — думает про себя Лизавета, — и снова про кильку себя упрекает… Ну привык человек есть кашу дерьмовую, а я ему кильку – на тебе выкуси, да ещё в томате!.. Вот желудок то с непривычки видимо и не справился с повышенной калорией… Но ведь я как лучше хотела…»

И вот уж вернулся в обнимку с ветром Степан Никанорович, аж по ногам девичьим холодом пронесло, когда дверью хлопнул Кукушкин.

А Лизавета всё продолжает себе накручивать:

— Ну может теперь то просрался Степан Никонорович… может теперь то заткнётся наконец…

А сама прислушивается.

— Да вроде пока молчит…

Глава 21.

И ТРИЖДЫ ПЛЮНЕМ ЧЕРЕЗ ЛЕВОЕ ПЛЕЧЁ.

— Молчит окаянный…

И чтобы не сглазить, через плечо трижды плевать начала Лизавета Филипповна.

Первый раз плюнула:

— Молчит!

Второй раз плюнула:

— Молчит!!

Третий раз плюнула:

— Молчит, зараза!!!

И уж было в ладошки захлопала, как снова шарахнул в ночи Степан Никанорович, аж пыль с простыни сдунуло, да так что комната затуманилась.

Приметила это Лизавета, да по-хозяйски на этот счёт подумала: «Надо бы простынь, если не постирать, так хотя бы на улице вытрясти, а то вон сколь пыли на ней скопилось…»

Ну да это дело второе – не до него пока, а главное это любовь, а потому продолжает себе прислушиваться Лизавета. И тут на тебе, дальше-больше – херак-херак!.. Да так что пуще прежнего этот херак получился… Словно очередью из пулемёта типа «Максим» пронесло; ну тот, кто смотрел фильм про Чапаева – знает, что это такое.

— Ну что ты будешь делать… ведь, и закуска стынет уже, и выпивка греется – казалось бы всё готово…

Лизавета прямо совсем переживает, ещё пуще на нервах:

«Сейчас Александр Сергеевич, вот-вот явиться – а тут такое… ветры шалят понимаешь – то северный, то восточный – не разберёшь…»

Глянула снова в оконце, в которое всё равно ничего не видать – не идёт ли Пушкин Александр Сергеевич на огонёк; а сама думает: «Да пусть бы сегодня задержался немножко, авось и утихомирится Степан Никанорович…»

Приотворила она двери входные чтобы в избушке проветрить: глядь, а по дорожке, заснеженной что от калитки ведёт – идёт кто-то.

«Да вроде не Пушкин, — первое что мелькнуло в сознании у Лизаветы, — Господи, да это же снова Горький… интересно зачем?»

И уж с крыльца кричит ему:

— Здравствуйте Алексей Максимович.

— Вечер добрый, матушка, — отвечает он ей, — мне бы в туалет сходить надобно…

— Так во дворе удобства-то, Алексей Максимович, мы ведь здесь не шикуем, сами срать на двор бегаем.

— Да нет, во дворе холодно матушка, боюсь хозяйство своё отморозить, мне бы в избушке, я в тепле привык, мне ведь по крепкому, по большому надобно.

— Да вы же, Алексей Максимович, только вчера здесь целую кучу наложили…

— Да знаю матушка, знаю… а сегодня опять захотелось…

«Ну блядь козёл!» — подумала про то Лизавета.

Да-да, именно так она тогда и подумала, и ещё какие-то добрые слова в адрес знаменитого писателя вспомнила, да только промолчала; хотела врезать ему по башке поленом – да не подвернулось в тот раз полено под руку.

А потом жалко ей стало Алексея Максимовича: бедный мол старичок, шаркается в ночи одинёшенек, и нет ему пристанища в обновлённой стране с демократической справедливостью.

Видимо по природе своей была Кукушкина мягкосердечной, за всех отродясь переживающая, и за каждого в отдельности сострадающая; хотя и материлась при этом, при каждом добром своём начинании. И уже более ласково отвечает ему:

— Ну конечно, Алексей Максимович, ну конечно! Проходите в хату… Присаживайтесь не стесняйтесь…

— Куда… матушка?

— В… тазик естественно…

Из холодильника подаёт ему снова тазик.

Ну в общем присел тогда Алексей Максимович прямо у печки тёплой, да и засиделся, однако.

Глава 22.

И СНОВА НА ТЕ ЖЕ ГРАБЛИ.

А Пушкин уж на подходе; снег с каблучка веником сметает, да цветы подснежники ей протягивает.

— Чай гостей здесь ещё принимают? — якобы интересуется, да подмигивает он своей ненаглядной подбитым глазом – что с прошлого раза от граблей досталось ему.

— Принимают! — обрадовалась цветам Кукушкина, — Проходите дорогой Александр Сергеевич.

Поэт, как только порог переступил, сразу же на грабли наступил, на те же самые; подпрыгнул, заохал, да глаз подбитый придерживает.

— Ну, когда-же вы Лизавета Филипповна уберёте их от сюда, который раз уже… ведь просил же…

— Ой!.. Забыла я, Александр Сергеевич, забыла… — Лизавета прямо вся в расстройстве, — сейчас и уберу.

Бросилась она в дом, сделала быстренько примочку из выты обмакнутой в чайную заварку, и Пушкину протягивает. А тот уж на кухню прохаживает, и уцелевшим глазом к свету лампочки присматривается.

— Это ещё кто? — интересуется Александр Сергеевич, заприметив усатого бомжа, сидящего возле печки.

— Это Алексей Максимович Горький, по нужде заскочил, — отвечает ему Лизавета, — он нам не помешает, сделает своё дело и ...

— По нужде говорите? — Пушкин в сомнении.

— Ну да, по очень большой нужде, он к нам каждый раз, эдак то заглядывает, как говориться справляется.

— То-то я чувствую запашок, аж в нос шибает, ну а как там Степан Никанорович?

— Спит, слава богу … но не надёжно… — предупредила Лизавета Филипповна; к тому, чтобы Александр Сергеевич тоже сегодня особенно не расслаблялся, да ухо в остро держал; ибо требовалось соблюдать скрупулёзную бдительность – а то мало ли что.

Кажется, Пушкин сразу всё понял; а потому на цыпочках проследовал от порога в вестибюль; шляпку на гвоздь повесил, тросточку тоже; ладонью провёл по волосам:

— Ну-с-с, куда прикажете моя госпожа? — тихохонько-тихохонько поинтересовался гость.

— Проходите сразу в спальню Александр Сергеевич – располагайтесь, только на цыпочках, умоляю… — ещё более тихо прошептала ему на ушко Лизавета.

И сама тоже, как можно тише подкралась к спящему Степану Никаноровичу; тихонечко одеяльце откинула, и предложила, как и раньше Александру Сергеевичу прилечь рядом с ним в кроватку:

— Только тихонечко… Тсс!.. — приложила пальчик к губам Лизавета.

Пушкин сразу всё понял, встал на колени, и потихоньку-потихоньку к кроватке со спящим Никаноровичем подползает, а сам при этом ещё и штанишки с себя сбрасывает, попутно и кружевные трусики.

Горький хоть и старенький был, а всё-ж таки углядел, из кухни что у Пушкина трусы необычные, кружевом проштопаны, и с дырочками, прошитыми декоративно прикладным бисером спереди под морковку, и на всякий случай сзади – для огурца. Смешно стало писателю-революционеру над дворянской забавою, не выдержал застарелый буревестник, засмеялся громко.

— Тсс!.. Алексей Максимович!.. — шипя оскалилась на него Лизавета.

А Горький ещё несколько раз просвистел на тормозах, да усами прикрылся.

— Ну вот видите Лизавета Филипповна, — пожаловался ей Пушкин, — даже этот никчемный революционеришка – и тот надо мной посмеялся.

А она ему – словно и не слышала его жалобы:

— Давайте сюда Александр Сергеевич!.. Только тсс!

— Да понял я, понял… что надо – тсс!

— Тсс!

И вот уже забрался Александр Сергеевич под одеяло, да с холода то к тёплому Степану Никаноровичу прижался – в надежде согреться хотя-бы немножко – перед тем как водку пьянствовать, а хозяйка за подносом на кухню умчалась.

Ну вот лежит себе Пушкин рядом с рогатым мужем, и при этом – морщиться; к запаху не естественному принюхивается. Хотя если по правде сказать, то запах тот, как раз самым что ни на есть естественным был. А пока принюхивался – звук заслышал, такой знакомый пронзительный-печальный, продолжительный.

— Твою бабушку!.. Арину Радионовну!.. — не выдержав за матерился Александр Сергеевич, — Надо же, ещё и этот «родственничек» обосрался…

Видимо поэт догадался – что здесь происходит; и уж было хотел выскочить из-под ватного одеяла, да Лизавета с подносом его удержала, и сама тоже под одеяло нырнула, да сразу вынырнула; коли дух перехватило.

А там на кухне Горький Алексей Максимович, хоть и старенький да тоже не промах, углядел он на подносе том что Лизавета мимо самого носа его пронесла: водочку, колбаску сырокопчёную, и хлеб Дарвинский – тонко порезанный. Зашевелились тогда усы у старого революционера словно у таракана в ожидании бури.

Но ничего сидит пока, случая, подходящего ожидает; чтобы уж наверняка, как в семнадцатом годе, авось да смениться власть – глядишь и водочка тогда ему достанется.

А эти трое в кроватке лежат, ни о чём не догадываются; и особенно Степан Никанорович на своей половинке – уж точно ни о чём даже не подразумевает, да лишь периодически ветры пускает в сторону заговорщиков.

— Пусть сильнее грянет буря!.. – не выдерживает у печки Горький.

— Нет!.. Нет!!! Только не это… — выкрикивает в отчаянии Пушкин.

Степан Никанорович, внезапно просыпается, с кровати соскочил и снова во двор галопом. Еле успела Лизавета одеяло Пушкину на голову натянуть. А Кукушкин вернулся, и сразу под одеяло нырнул, и теперь уже на другой бок перевернулся, а вместе с тем всё одеяло на себя закрутил. И вот лежат наши заговорщики голенькие – без одеяла вовсе, а Пушкин и рад радёхонек – что живой пока.

— Сейчас, сейчас… — шепчет ему Лизавета, — сейчас я дезодорант принесу… у нас где-то на сеновале со времён – СССР в корзинке завалялся. Мы попрыскаем и тогда возможно дышать сможем…

И пока она на сеновал ходила, тут то и подсуетился Алексей Максимович, огляделся убедившись, что никто особо не смотрит, подскочил он тогда к подносу, выхватил водочку и колбаску сырокопчёную, да и был таков. На улицу выскочил, и по снегу-по снегу, к себе в прошлое в Москву, на Малую Никитскую улицу, к рабочему столу. Вот ведь как захотелось поработать с бумагой, уединяясь с бутылкой над образом своего будущего бессмертного произведения.

«Главное, чтобы в этом начинании хватило горючего, ну хотя бы на несколько первых страниц, — думал про себя тогда Алексей Максимович, — А пока –в перёд! В перёд!»

И вот уже огородами напрямки сиганул великий усатый буревестник по зимнему полю, да так резво промчал по заячьему следу вдоль снежного заноса, в глубину зимнего безмолвия; мимо заснеженных сосен, мимо старого пня, мимо птах малых, спорхнувших от испуга перед босоногим стариком. А также, мимо серого волка; который было помчался следом за Горьким дабы отнять у писателя сырокопчёную колбаску, да не поспел; а ветер всё сильнее, и снегу всё больше, и мороз как нарочно всё нарочитей и нарочитей.

— Где это я!? — наконец спохватился Горький, когда поскользнулся, да покатился по замороженной глади лесной речки.

А вокруг тишина, а вокруг ни души, и только холод вокруг, и дыханье зимы. И вот уж ноги прихватило морозом, совсем заледенели не согнуть стало, и руки тоже замёрзли, рукавички то на резинке потерял дурачок пока бегал по лесу с бутылкой.

— Ага! — наконец то и вспомнил он про бутылку.

Коль радость всего одна осталась, хотел было её откупорить – да не тут-то, руки совсем отморозил, льдом они покрылись и лишь по стеклу скользят, а прихватить за пробку уже не могут. Правда не долго любовался последней своей надеждой Алексей Максимович, из последних сил перегрыз он бутылке горлышко, и начал хлебать до тех самых пор пока хлебалось ему. А потом потихоньку прижмурился.

Глава 23.

СРЕДСТВО ДЛЯ БОРЬБЫ С ПАРАЗИТАМИ.

Возвратилась Лизавета, смотрит – а вместо бутылки и колбасы на подносе – тазик стоит, и как в прошлый раз она его в холодильник пихнула, и сама не знает почему именно опять в холодильник – вероятно уже по привычке. А затем уж бросилась Пушкина выручать; правда вместо дезодоранта, по ошибке дихлофос прихватила – средство борьбы с клопами, тараканами и прочими паразитами, и сразу же начала прыскать Александру Сергеевичу в нос, что бы он наконец мог продышаться.

И тем не менее, всё обошлось; Пушкин даже не умер, разве что чихнул раз пятьдесят; а потом ещё сознание потерял; но всё-таки оклемался – видимо не такой уж он паразит оказался.

— Ну давайте! Давайте, в себя приходите! — прошептала ему Лизавета, уж, не надеясь, что выживет отравленный, и только в бок ему кулачком тычет, — Только … Тихонько…Тсс!..

А он сразу, как только сознание вернулось, ей на то отвечает:

— Не мужское мол дело – давать-то!.. Сама мол давай-ка!..

И вот уже инициативу перехватил, и сам начинает тыкать, правда не каждый раз попадает, ну да после такого отравления – и так сойдёт.

— Тсс!.. — снова ему Лизавета; и уже начинает давать.

Ну в целом, кое-что на этот раз у них получилось, описывать не буду поскольку не видел, ибо Лизавета свечку задула, но зато слышал: как на протяжении всего действия нет-нет, да и отметиться Степен Никанорович затяжным гудком, а ещё пыхтел Александр Сергеевич, да мурлыкала Лизавета Филипповна. Ну вот, пожалуй, и всё; так что в дальнейшем – боле менее удачно обошлось.

И вот уже прощаются у дверей по утру; да никак проститься не могут:

— Ну что, завтра придёте Александр Сергеевич? — спрашивает у поэта Лизавета.

— Приду! — отвечает ей Пушкин, — вы только Лизавета Филипповна мужа своего завтра не кормите, а то он нам снова устроит Варфоломеевскую ночь…

— Хорошо! — согласилась на то Лизавета, — Я его больше вообще кормить не буду.

— Вот и правильно, — одобрил её слова Пушкин, — Нечего добро на говно переводить…

Крепко он тогда поцеловал Лизавету Филипповну на прощание, а как только первый шаг в коридорчик сделал – так сразу же в глаз получил; снова грабли своё дело сделали. Долго ещё потом причитал Александр Сергеевич, прыгая от боли, и припоминая на память разные разудалые выражения; и она тоже потом долго ему обещала – что уберёт в конце то концов с крыльца эти паразитирующие грабли, или по крайней мере лампочку на крыльце вкрутит.

_______________

Правда насчёт граблей пообещать то пообещала, да всё равно не исполнила – позабыла, ну да чего её ругать то, всем известно, что такое память девичья, а вот на счёт мужа обещание, всё-ж таки выполнила; ибо категорически отказалась кормить его, хоть тот и усталый с работы вечером пришёл, а всё равно отказалась.

Выбежала она к нему, когда тот уже за столом сидел в ожидании каши кирзовой, закатав по обычаю рукава. Глянула на него, и говорит:

— Всё!.. Жрать в доме нечего!

— Ну раз нечего – значит нечего.

После чего лишь подмигнул супруге своей Кукушкиной, да и спать отправился.

Глава 24.

ОН НЕ ДОЛЖЕН ПРОСНУТЬСЯ.

На этот раз долго дожидаться не пришлось, Пушкин прибыл ещё до полуночи, Лизавета сразу догадалась, что это именно он прибыл, когда грохот вперемежку с матами на крыльце заслышала.

«Снова на грабли наступил!» — сообразила она.

И сидит на стуле, не торопиться к гостю на встречу; видимо понимает, что на этот раз можно и плюху за грабли заполучить; и тут же соображает:

«Пускай он там пока сам с граблями разбирается… И ведь надо же такое: ведь никто кроме него на грабли ни разу ещё не наступал – только он один подбитый постоянно ходит… Словно какая зараза специально его ногу на них направляет… а может в темноте он их видит, и специально себя калечит… Но зачем?..».

Через минуту Пушкин, совершенно разъярённый прошёл на кухню придерживая рукой больное место, сам сделал себе примочку, немного полюбовался синяками под обеими глазами, а также подбитым носом, и шишкой на лбу, заглядывая в зеркальце, висевшем над умывальником.

— Спит? — поинтересовался Александр Сергеевич у Лизаветы по поводу мужа, когда немножко пришёл в себя.

— Спит!.. — ответила она ему, и тут же сообщила о приятном, — Я ему сегодня жрать не давала…

— Ну и правильно, нечего ему жрать. Не проснётся? — поинтересовался поэт.

— Не должен…

Лизавета откинула одеяло, приглашая поэтического любовника занять своё привычное уже место: Пушкин, однако на этот раз торопиться не стал, три раза вокруг кровати обошёл, всё хорошенько обнюхал; и только тогда, когда удостоверился в отсутствии непредсказуемости; не спешно снял с себя рубаху, брюки, кружевные панталоны, и всё это аккуратно сложил на табуретке подле кроватки. И только ботинки снимать не стал по понятным причинам – хотя причину в этом понять сложно; в общем не принято было снимать здесь в деревеньке «С приветом» обувь, а Пушкин как известно завсегда старался соблюдать местные традиции.

И вот уже – прыг-скок и на месте; прижался, как и в прошлый раз к тёплому Степану Никаноровичу, собираясь согреться, а затем уже и Лизавету к себе поманил. И она уж тоже раздеваться было начала, да тут стук в дверь.

— Кто там ещё? — испуганно спрашивает у неё Пушкин.

— Не знаю Александр Сергеевич, сейчас посмотрю.

— Не надо! — крикнул ей Пушкин, — Не надо смотреть!

Да было уж поздно, коли бросилась она к порогу, дверь отворила, а там вьюга, метёт зараза, а ещё и завывает – холод прямо по ногам пробежал, и снегом прямо в лицо.

— Кто здесь? — спрашивает она.

— Это я.

— Кто это я?

— Алексей Максимович Горький.

— Опять срать пришёл? — спрашивает она у него.

— Да нет, мне бы согреться – ног не чую.

— Не пущу! — твердо ему заявляет Лизавета, — Аль забыл, как в прошлую ночь ты свинья у нас бутылку водки стащил?

— Матушка, чёрт попутал, пусти, господом богом молю… Совсем замерзаю…

Сердечная была Лизавета, и в этот раз не смогла отказать она Алексею Максимовичу, пропустила в дом. А тот стоит перемороженный весь во льду, не живой не мёртвый, лишь усы снегом припорошённые шевелятся – трясётся весь, того и гляди – немножко оттает и на пол рухнет – когда гибкость приобретёт.

— А ну… — командует она, — быстренько скидывайте свои лохмотья и в койку!.. Там и согреетесь…

— Удобно ли матушка – зашевелил своими усами Горький…

— Удобно-не удобно, потом разберёмся, — она его уже и подталкивает, — Давайте быстрее Алексей Максимович, а то погибнете.

И вот уже в койке втроём лежат, с одного края Степан Никанорович голенький в сапогах, с другого Алексей Максимович тоже голенький в галошах, а по серединке Александр Сергеевич в ботинках – злой как собака, того и гляди – кого ни будь, да укусит. И главное, что рычит – словно пёс обиженный.

— Чудно! — произнесла тогда Лизавета Филипповна.

Ибо в первый раз слышала, как Александр Сергеевич рычать умеет.

Глава 25.

МУЖСКОЙ ТРЕУГОЛЬНИК.

Нет, совсем не на такое рассчитывал сегодня Александр Сергеевич Пушкин, мечтающий всего себя этой ночью подарить только ей одной – Лизавете Филипповне, и не более того. А тут на тебе – гораздо более получилось; никогда ещё Александру Сергеевичу не доводилось лежать вот эдак то – с мужиками, да ещё по серединке, да ещё с такими неадекватными.

И неизвестно, чем это всё могло закончиться; ибо Алексей Максимович ни с того ни с сего начал его облизывать; толи в виду проявления сексуального интереса, толи просто проголодался дедушка. Хотел было Пушкин выскочить из-под одеяла, послать всех на хер, и к жене своей возвратиться.

Да-да, вот просто плюнуть на всё, и обратно, мимо настоящего в прошлое к своей Наталье Николаевне возвернуться. А мысли прямо одна за другой:

«Да пускай уж лучше на дуэли меня застрелят – нежели в таком позорище участвовать…»

Да не тут-то было; ибо Горький уцепился сволочь, и не вырваться никак из его сухих объятий – а ещё усами шевелит зараза, и языком работает.

А вот теперь и думает Александр Сергеевич… Да какое там думает; просто на нервах всё – снова рычать начал, того и гляди всех покусает. А плюс к этому, ещё и в уме прикидывать продолжает:

«А куда Лизавета то пропала?.. Оставила меня тут одного – с двумя нетрадиционными… Ну дела…»

А Горький всё не унимается, всё продолжал облизывать Александра Сергеевича: конечно можно было и потерпеть, но уж больно щекотно это оказалось, ибо усы у Горького оттаяли, и прямо невыносимо от них. Вот тут-то и начал громко лаять Александр Сергеевич во все стороны; прямо как доберман-пинчер, или того хуже, как обычный Шарик, а потом уже и кусаться начал. Между прочим, Горького три раза укусил: за нос, в область промежности, и за попу; а тому хоть бы хны – перемороженный, ничего не чувствует.

И вместо того чтобы понять – несовместимость; сложил губы бантиком Алексей Максимович, да к щеке Александра Сергеевича присосался.

— Ах ты блядь старая! — прокричал на действие Горького Пушкин.

Да как начал руками размахивать, отвечая противодействием по морде усатой; в общем леща ему выдал, потом плюшку, и саечку сверху, да Горький всё ещё не накушается, ещё просит. Ну тогда Александр Сергеевич с койки спихнул буревестника, и провожая до дверей пинками из дома выставил в чём мать родила, а следом и лохмотья его выкинул.

И сам от себя не ожидал – что на такое способен.

Глава 26.

НУ НАКОНЕЦ ТО, СНОВА ОДНИ.

Далее начал Лизавету Филипповну разыскивать: в комнате нет, на кухне тоже.

— Куда же эта блядь молодая подевалась? — развёл руками Александр Сергеевич.

В общем Лизавету в коридорчике на горшке обнаружил, ухватил её Александр Сергеевич за шиворот.

— Хватит срать! — гавкнул на неё по привычке, словно давеча доберман-пинчер, — А ну давай в койку!.. Дело будем делать…

Да так и у толкал, в койку бросил, хорошо хоть трусы снимать не пришлось – в этом смысле подготовленной оказалась наша героиня.

— Ну наконец-то снова вдвоём! — предрешая действие сообщил присутствующим Александр Сергеевич.

— Но это если не считать третьего – Степана Никаноровича… — предупредил его на всякий случай автор данной рукописи.

— Нет, этого хмыря мы сегодня считать не будем – пускай себе спит! — именно так ответил тогда Пушкин на моё предупреждение.

И вот уж обнял Александр Сергеевич Лизавету Филипповну, и она его тоже, а он воздуха в лёгкие вобрал побольше, и в ухо ей дунул; и она тоже дунула ему в ухо – он ей в правое, а она ему в левое; сжал он её своими волосатыми руками под рёбра, перевернул как удобнее и тут же ей вставил – слово литературное:

— Когда б не смутное влеченье чего-то жаждущей души, я здесь остался б — наслажденье вкушать в неведомой тиши: Забыл бы всех желаний трепет, мечтою б целый мир назвал — и всё бы слушал этот лепет. Всё б эти ушки целовал…

Ну и понеслось, она с низу, он сверху. Туда-сюда, туда-сюда; кровать ходуном ходит, Степан Никанорович тоже за одно с ними на своей подушке весело подпрыгивает. А когда Лизавета заохала да заахала, тут уж Пушкин постарался задействовать все свои возможности, возведя их в статус самого совершенства. Ну в общем если глянуть на них со стороны, то придраться если даже захотеть было не к чему.

И так всё славно да ладно у них получается: Тук-тюк-тук-тюк – слышен звук; и она ему тоже помогает; не что другая бревном лежит, а эта нет, эта тоже толкается в его сторону, аж быстрей его самого, ну и он за нею – чтобы не отстать: Тук-тюк-тук-тюк…

Полчаса пролетело как одна секунда; обычный мужичок давно бы уже откинулся к стенке отвернувшись, однако Пушкин был не такой; Пушкин знал в этом деле толк, а толк знал его. Незаметно пролетел час, за ним второй, а он так увлёкся что только тукает её, и она ему в тюк – тоже в тюкивает.

И даже под утро, не смог Александр Сергеевич остановиться, вот ведь разогнался как, и она в него ногтями вцепилась – не отпускает, а лишь подгоняет.

Глава 27.

ТЫ КТО ТАКОЙ?

А когда начало светать, когда первый утренний луч солнца прокравшись сквозь замёрзшее окно осветил тусклым светом спальню; тут то Пушкин и заметил, что Степан Никанорович давно уже проснулся, и смотрит на них удивлённый.

Александр Сергеевич и хотел бы уже остановится – да уж не может, всё продолжает себе Лизавету Филипповну любить, и тоже на Степана Никаноровича искоса поглядывает, голову в плечи втянул в ожидании удара, однако дело, начатое не бросил, и всё продолжает себе пыхтеть. И только Лизавета Филипповна Кукушкина – прикрыв от удовольствия глазки, всё ещё не перестаёт получать удовольствие, совершенно не догадываясь о надвигающейся раздаче пиздюлей по заслугам. Всё ещё в облаках витает наша удивительная мадмуазель, а потому не перестаёт громко охать да ахать…

А у Пушкина, под пристальным надзором со стороны проснувшегося господина Кукушкина, настроение замедлилось и вот уже упало – однако следует признать, что упало пока ещё только настроение; а потому само действие так и продолжилось.

Пребывая в некотором неуверенном дискомфорте Александр Сергеевич лишь усилил продуктивность движений – стараясь всё-таки успеть до наступления выяснения отношений – закончить начатое.

«Теперь уж всё равно от пиздюлей не уйдёшь, — думал он, — так хоть отхватить последний кусочек от сладкого пирожка».

Следует отметить что по природе своей Александр Сергеевич был человеком очень тактичным и положительным – что не говори, а воспитание много значит; ибо навсегда запомнил он тяжёлую руку няньки Арина Радионовны, которая с лёгкостью раздавала тумаки на лево и на право. А могла и по башке кружкой приложить – ежели что; а значит уроки не прошли даром.

Да и на бытовом уровне Пушкин завсегда соблюдал по отношению себя этикет – со всяким был приветлив и дружелюбен. Вот и сегодня, во время совокупления с мужней женою в присутствии мужа, попытался кое как, а всё-ж таки сгладить сложившуюся обстановку. Он первым по ходу дела протянул на встречу Кукушкину руку; демонстрируя при этом личное дружественное расположение, со своей стороны.

— Здравствуйте… — произнёс он, и приветливо улыбнулся; демонстрируя на то мирный характер своего присутствия здесь и сейчас.

Следует добавить, что улыбка конечно же далась Александру Сергеевичу с превеликим трудом; однако Степан Никанорович никак не отреагировал на это приветствие, и лишь выпученные глаза его словно две тарелочки в ответ пронзительно просияли голубой каёмочкой: после чего дружественно протянутую руку, пришлось спрятать.

«И чего он так смотрит, — думал про себя Александр Сергеевич, — Сейчас, наверное, бить будет больно… И возможно ногами – как же это неприятно, когда тебя бьют ногами…»

(Пушкину тут же припомнились два эпизода из недавних прогулок по Питеру – и каждый раз его били именно ногами: первый, это на улице Гороховой в очереди за пивом; а второй раз не далеко от Конюшенной площади при схожих тому обстоятельствах, тоже у пивного ларька, и тоже в очереди: а всё из-за того, что морда его видите ли кому-то не понравилась…)

В этот самый момент Пушкину стало жалко себя неимоверно, вечно ему всегда достаётся – ни за что… а так не хотелось бы.

Тут же перед глазами промелькнули радужные картинки из раннего детства: папа Сергей Львович за столом с кружкой пива в руке, и мама Надежда Осиповна со стопочкой водки, а ещё дядя Федя с метёлкой, и иже с ними: тётя Маруся, собака Тузик, котёнок Станислав, храбрый цыплёнок Тим, и мышка-норушка по имени Серафима Станиславовна.

«Нет, пожалуй, сейчас закончу с этим делом, и к своим подамся, — подумал Пушкин, — супруга Наталья Николаевна поди заждалась; да и ребятишки – мал мала меньше, Машенька, Сашенька, Гришка и Наташенька кушать поди хотят – ненасытные…»

_____________

— Ты кто? — наконец-то полюбопытствовал Степан Никанорович, прервав тем самым воспоминания Пушкина.

— Пушкин Александр Сергеевич… — честно представился Александр Сергеевич Пушкин, и не переставая тюкать Лизавету Филипповну, снова по ходу дела протянул Степану Никаноровичу, ту же самую дружественную руку.

Степан Никанорович же в свою очередь, с недоверием глянул на протянутую ему растопыренную ладонь.

— Ха!.. Пушкин!.. — усмехнулся, отстраняясь он, — Знаем мы таких-Пушкиных-то…

И тут же сбросил с себя одеяло, и как был в сапогах умчал во двор до ветра… а когда вернулся – снова застал ту же самую картину; прилёг рядом, и с иронией в голосе усмехнулся:

— К-х-е!.. Надо же такое придумать – Пушкин!.. Видали мы таких-Пушкиных-то… Ха-ха!

А сам ещё понаблюдал малость за происходящим, махнул рукой, да к стеночке отвернулся, и думает себе:

«Всё!.. По ходу надо завязывать бухать-то… А то и правда – чёртики уже в глазах … Вот ведь…»

____________

«Как!.. И это всё!??» — Пушкин казалось даже расстроился… Никогда ещё в жизни, загулы с дамочками не сходили ему с рук так запросто.

Глава 28.

ЕЩЁ ТЫ ДРЕМЛЕШЬ, ДРУГ ПРЕЛЕСТНЫЙ.

«Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры навстречу северной Авроры, звездою севера явись…»

Под утро Лизавета первой зашевелилась; вся такая удовлетворённая и на сегодняшний день наконец-то жизнью довольная.

И вот лежит она между двух своих мужиков, и прямо вся от счастья светиться, и особенно в темноте это хорошо заметно, и даже лампочку включать не стоит – и так всё отлично видно: это я вам как свидетель заявляю; дабы имел место феноменальный факт необычного природного явления.

Так вот: полежала она немножко и решила кофе в постель Александру Сергеевичу преподнести, в знак благодарности – за то чудное мгновенье, подаренные ей сегодня ночью.

Тихонечко привстала с койки на цыпочки – стараясь не разбудить ни того ни другого, и айда на кухню; в ступку кофе бухнула с горушкой – ну в общем захлопоталась по хозяйству.

А мужикам тоже уж пора вставать было: Степану Никаноровичу на работу собираться; ночь то беспокойной была, а Пушкину тем более – ноги следовало бы побыстрее делать; однако тоже умаялся – ведь всю то ночь Елизавету Филипповну ублажал, а потому оба ещё теоретически спали.

А практически начали было спросонья ворочаться, ещё и глаза, не открыв по мужской привычке каждый начал искать друг у друга женскую сиську, чтоб перед тем как встать – молочка глотнуть для порядка, чтобы в себя прийти. Потянулись по направлению друг к другу – и кажется чего-то там друг у друга обнаружили – типа той самой сиськи; да так и сблизились-соединились, обнялись, друг к дружке прижались.

Степан Никанорович даже рукой несколько раз по заднице Александра Сергеевича погладил, на что тот отреагировал словно котёнок которого гладят по спине – благодарным похрапыванием. Совершенно не сомневаясь, что перед ним сейчас мадам Кукушкина, Пушкин поцеловал господина Кукушкина в небритую щёку; и ещё крепче к нему потянулся, словно когда-то к Арине Родионовне, ещё крепче его обнял, присосавшись губами к его правой пивной сиське.

— Ты кто?.. — Услышал поэт, находящийся в приятной утренней дрёме.

Глаза открылись не сразу – а уже после третьего удара в челюсть; а перед ним вместо ожидаемой приятной сердцу мордашки Лизаветы Филипповны, возникло самое настоящее рыло, да и то даже на рыло не похожее.

«Кажется это её муж?» — простучало в голове поэта.

«Кажется это чёрт!» — так же шибануло чем-то по голове Степана Никаноровича.

— Ты кто такой? — снова повторил вопрос Степан Никанорович; в то же время стараясь оторвать от своей пивной сиськи присосавшегося к ней чертёнка.

— Пушкин Александр Сергеевич… поэт, — второй, или даже в третий раз за ночь представился Пушкин; и тут же постарался так же, как можно быстрее дистанцироваться от близ лежащего голого мужика в кирзовых сапогах.

— Пушкин!?. — вскрикнул Степан Никанорович, — Какой ещё там Пушкин?.. Я же тебе сказал хмырёнок – что видали мы таких вот Пушкиных-то…

— Но позвольте! — не на шутку возмутился на то Александр Сергеевич, — Что значит – видели! … Да знаете ли вы… что мой дед был великий Арап Петрович Ганнибал!..*

— Да кто её только не ебал!.. — воскликнул в ответ Степан Никанорович, — ты мне ещё будешь рассказывать хмырёнок… да её тут вся деревня уже поимела!.. Да что там деревня! Вся область её уже перетрахала по нескольку раз!..

— Как!? — недоверчиво воскликнул хмырёнок…**

— А вот так!.. Ну и Ганнибал твой наверняка – тоже её ебал!.. Спорить не стану.

У Кукушкина затрясся подбородок, видимо нервишки были уже на пределе; а новость о том, что его жену ещё и Ганнибал какой-то ебал – искренне возмутила; за что Степан Никанорович ухватил поэта за левое ближайшее ухо и начал его что было сил – выкручивать.

— Постойте!.. — вскрикнул от боли потомок арапа Петровича, — давайте не будем усугублять!..

— Да знаю, что она блядь!.. Знаю!.. — Степан Никанорович ещё крепче придавил за ухо поэта, — Эко новость!.. Да о том, что она блядует – вся страна уже знает!.. От Москвы – до самых до окраин!

— С южных гор до северных морей?.. — подпел в унисон хмырёнок.

— Ну конечно!

— Но постойте-постойте… давайте договоримся… — закрутился от боли Александр Сергеевич.

— Я мзду не беру…

— В пизду?.. — переспросил новоявленный хмырёнок, видимо тоже не до конца расслышав ответ своего оппонента, а потому возмутился, — В какую ещё там пизду… Ну причём здесь это?..

— Мне за державу обидно!.. — гордо сообщил Степан Никанорович. И ещё крепче придавил хмырёнка за ухо. — Я муж её!.. Понимаешь – муж! …Таких как ты – блядунов-поэтов много, а муж у неё один, понимаешь – один я…

Пушкин очень хорошо понимал, что перед ним есть тот самый муж, который один; и который объелся груш…

А жить так хотелось – особенно в тот момент, когда этот самый муж перестал выкручивать ему ухо, и с завидным усердием, на полном серьёзе принялся его душить.

Мысль во спасение – возникла сама собой:

— А может вам уважаемый муж – стихи почитать; вы какие предпочитаете?

Довольно крепко Степан Никанорович придавил за горло хмырёнка, однако напоминание о стихах заставило его повременить с процедурой, ибо стихи он действительно любил; особенно «про Машу – которая уронила в речку мячик». А потому ослабив хватку Степан Никанорович переспросил:

— Чего?

«Чего? ... — вот тут-то Александр Сергеевич действительно задумался – «чего?» … тем более что крепкая рука ухватившая его за горло очень мешала сосредоточиться… Ну чего ему; этому дебилу в кирзовых сапогах можно было почитать?..»

И вот уже Пушкин начал хрипеть; под воздействием смертельного зажима – воздуха явно уже не хватало. Однако он всё ещё не переставал верить во спасение, и обсуждать варианты:

«Может ему почитать чего-нибудь высокохудожественное – тонко-лирическое… — продолжал про себя рассуждать поэт, — Нет, с такой харей как у этого – явно не до тонкого … ладно почитаю ему какую ни будь херню собственного сочинения»

И вот уж Пушкин объявляет:

— Поэма «Полтава» … Читает автор…

Хотя это было совсем не просто…, да вы сами попробуйте чего-нибудь почитать наизусть в тот момент, когда вас кто-то старается конкретно придушить – да ещё и с выражением.

И вот уже сквозь – не могу, понимая, что возможно это последнее стихотворение в его жизни; Александр Сергеевич начал читать:

***

Горит восток зарёю новой

Уж на равнине, по холмам

Грохочут пушки. Дым багровый

Кругами всходит к небесам…

— Чего? — снова протянул Степан Никанорович, однако ослабил хватку, душить прикончил, и даже прихватив поэта за талию поставил перед собой на табурет.

Пушкин же прокашлялся, немного отдышался-приободрился, и уже немного окрепнув, взмахнул рукой, как когда-то перед Ариной Родионовной, и быстро поскакал по строчкам словно только что запрыгнул на боевую кобылу:

… Пальбой отбитые дружины,

Мешаясь падают во прах.

Уходит Розен сквозь теснины;

Сдаётся пылкой Шлипенбах.

Тесним мы шведов рать за ратью

Темнеет слава их знамён,

И бога браней благодатью

Наш каждый шаг запечатлён.

Уж близок полдень. Жар пылает.

— Как!.. — неожиданно воскликнул Степан Никанорович, — Уж близок полдень?.. Да мне же на работу надо, а я тут с тобой стихи слушаю… как дурак…

Кукушкин быстро соскочил с кровати, быстро набросил на себя телогрейку, и уже бегом натягивая брюки – промчал мимо Лизаветы Филипповны захлопотавшейся на кухне.

— Ты чего такой, сегодня не такой? — поинтересовалась у него Лизавета.

— Представляешь, там в спальне обезьянка какая-то – стихи читает… на табуретке… — удивлённо на бегу сообщил ей Степан Никанорович.

— Это не обезьянка, — поправила Лизавета своего супруга, — это Пушкин Александр Сергеевич – запомни уже.

— Да какой там Пушкин! — прокричал Степан Никанорович, продвигаясь к выходу, — Чёрт это! Чёрт!..

— Ну не дурак ли, а?! — всплеснула руками Лизавета Филипповна, когда Степан Никанорович дверь за собой захлопнул, — Пушкина от обезьяны отличить не может… Дожил!!!

_______________________

*Ну конечно же деда по матери на самом деле звали Абрамом Петровичем Ганнибалом, и был он арапом Петра Великого: но Пушкин, с тех пор как в юности любил похулиганить, и лазил по своему генеалогическому древу – всё-таки навернулся, и сильно ударившись задницей оземь, зачастую от волнения начинал путать всё на свете.

**Автор извиняется что повёлся на поводу у Степана Никаноровича, и сам не заметил, как Пушкина Александра Сергеевича – обозвал хмырёнком.

Глава 29.

У САМОВАРА – Я И МОЯ МАША.

И вот уже двое за столом: она Лизавета – чай себе в ситечке заварила и тянет тихонько из блюдца – словно купчиха с картины Алексея Петровича Кандинского; и он – хмырёнок… (тьфу ты…) Александр Сергеевич, слегка побитый с кружкой в руке, из которой парит только что заваренный кофе. Она ему улыбается – и он ей тоже старается улыбнуться.

— Чего-то мне Лизавета Филипповна, ваш муж сегодня совсем не понравился, — сообщил ей после затянувшейся паузы хмырёнок… (тьфу ты, опять за старое взялся… ну заруби себе на носу – Пушкин! Пушкин!.. Нет никакого хмырёнка, и уж боле не будет) – недоумение и примечание автора к самому себе.

— А вы знаете Александр Сергеевич, — призналась и она ему, запуская чайную ложечку в баночку с вареньем, – мне он тоже, не особо в последнее время нравится…

— Вот… Вот... Дура вы Лизавета Филипповна, коли за такого обормота замуж выскочили… Ну на кой он вам сдался этакий старый пердун?.. Ведь он кажется ещё и водочку в больших количествах употребляет, несмотря на свой преклонный возраст — продолжал Пушкин.

— Да я Александр Сергеевич, и сама водочку-то предпочитаю.

— Уймись… не ваша вина! — Пушкин усиленно почесал репу, о чём-то подумал, наморщил лоб, и выдал словно что-то соображая, — А вы Лизавета Филипповна обратили внимание какой у вашего Степана Никаноровича огромный и безобразный нос?

— Нет! — почему-то испугалась Лизавета.

— А вы Лизавета Филипповна приглядись, приглядись… Он у него просто никакой…

— Как это!? — воскликнула Лизавета, — неужели совсем никакой?

— Ну конечно! Вот даже по сравнению с моим…

Лизавета оценивающе глянула на нос поэта, признавая при этом, что нос у Александра Сергеевича в общем то, не особенно – чтобы сказать особенно, уж очень длинный какой-то.

— Вот-вот, — Пушкин проследил за оценивающим взглядом Лизаветы Филипповны, — а у мужа вашего – ещё более отвратительный.

— Да разве может быть – более отвратительный?

— Может!

Вот тут-то и пожалела Лизавета что замуж за Кукушкина вышла, в первый раз в своей жизни пожалела об этом. А ещё подумала:

«Как же я раньше то этого не замечала?..»

После чего оба притихли: каждый думал о своём; и снова первым молчание прервал Пушкин:

— А вы Лизавета Филипповна обратили внимание, какие у вашего мужа нелепые уши?

— Нет!? — снова испуганно изумилась Лизавета.

— Да это даже не уши – одна насмешка, их даже не видно… А, у меня! Вы гляньте-гляньте… — Пушкин, демонстрируя свои уши перед Лизаветой Филиповной, повернулся к ней сначала одним ухом, затем другим. — Совсем другое дело!

— Да, действительно… — Лизавета по достоинству оценила уши поэта, и второй раз в жизни пожалела, что так опрометчиво, не задумываясь выскочила за Кукушкина замуж.

Надо признать, что уши у Александра Сергеевича действительно были красивыми, и главное большими – как у чебурашки; не меньше.

— А рога!.. Вы Лизавета Филипповна видели какие у вашего Кукушкина огромные рога?

— Какие рога?.. — Лизавета удивлённо посмотрела на Пушкина, — Нет у него никаких рогов, что-то вы напутали Александр Сергеевич.

— Ничего не напутал… Да те самые, которые вы Лизавета Филипповна сами ему и наставили, ну теперь-то вспомнили?

— Не знаю, — Лизавета явно смутилась, она даже кажется покраснела, — не помню… возможно…

— Зато я помню. — не дал договорить ей Пушкин. — В следующий раз Лизавета Филипповна вы к своему Кукушкину повнимательней присмотритесь; и тогда чётко будете знать, что это не просто рога – а ужас!.. Словно у застарелого барана… Или даже лося.

— Да вы что!?

— Да точно!.. — уверил её Пушкин, с хмуро сведёнными бровями в одну поперечную линию.

После чего его взгляд подобрел, и даже очень.

— А у меня рожки! — воскликнул он, — Да вы только взгляните – маленькие, аккуратненькие, можно сказать даже очень симпатичные!..

— Как и у вас Александр Сергеевич тоже рога имеются? — удивилась на то Лизавета.

— А как же!.. — признал Пушкин, — У мужиков они почитай у каждого присутствуют! Лично мне их Наталья Николаевна начала пристраивать ещё за долго до наших с ней отношений, ещё в девичестве… Это сейчас у вас компьютеры, игры разные, по телевизору двести программ; а в наше время кроме секса вообще ничего интересного не было… Так что, чего уж там…

Лизавета внимательно слушала Александра Сергеевича, с полным в глазах восхищением.

— Но я лично о том не жалею, — продолжал поэт, — зато смотрите какие они у меня.

— Да будет вам, Александр Сергеевич…

— Да вы посмотрите-посмотрите Лизавета Филипповна…

Пушкин нагнул голову и с удовольствием продемонстрировал Кукушкиной свои миниатюрные словно у молодого козла рожки, еле заметно торчащие из-за кудрявой шевелюры.

— Ух ты! — удивилась тогда Лизавета.

— Да вы потрогайте их, они даже на ощупь довольно приятные.

Елизавета послушалась поэта, сначала боязливо потрогала данные рожки указательным пальчиком правой руки, затем осмелев ухватилась обеими руками, и подёргала оценивающе: и вот уже осознанно пришла к выводу – что рога хоть и маленькие – но крепенькие, чёрненькие, покрытые превосходной, судя по всему дорогой импортной эмалью.

«Вот оно превосходство Александра Сергеевича над Степаном Никаноровичем! Вот оно!!!» — напросился сам за себя вывод.

И снова, в третий раз в своей жизни, пожалела Кукушкина о скороспелости в выборе своего Кукушкина.

И вот уже из груди Кукушкиной вырвалось неожиданное:

— Ку-ку! Ку-ку!

(Да нет, совсем не то вырвалось… Давай по новой).

И вот уже из груди Кукушкиной вырвалось неожиданное: еле уловимое сожаление:

— Ах…

— Именно!.. — тут же согласился с нею поэт. — Надо признать, что муж ваш Лизавета Филипповна, создан из одних противоречий и недостатков…

— Из чего создан?

— Да к тому же, ещё и является профессиональным... — Пушкин замялся.

— Столяром! — поспешила с подсказкой Лизавета.

— Да нет…

— Краснодеревщиком!

— Да помолчите вы!.. Алкоголиком – вот кем является ваш Кукушкин! Так что следовало бы вам Лизавета Филипповна, это всё намотать себе на ус.

— Хорошо! — согласилась с ним Лизавета.

— Возможно он пьёт, даже не меньше чем вы сами Лизавета Филипповна!

— Ах, какая сволочь! — вырвалось у Лизаветы в ответ.

— Именно!..

Глава 30.

ЗАГОВОР, И ЗАГОВОРЩИКИ.

И снова молчание; и снова первым нарушил его поэт, неожиданно предложив:

— А не выпить ли и нам Лизавета Филипповна водочки по такому случаю!

— Это можно! — одобрительно-ласково закивала головой Кукушкина, — Я как раз знаю куда муж спирт от меня прячет… Сейчас принесу…

— Спирт? — поморщился поэт.

— Спирт… — подтвердила госпожа Кукушкина. — Ну не хотите – не будем...

— Ладно, давайте спирт… чего уж там…

Кукушкина весело испарилась за занавеской, разделяющей кухню с прохожей; и вот уже снова, так же весело появилась в дверях с пластмассовой канистрой в руках. Следующим этапом, словно по волшебству возникла у неё в руках головка лука, ножик быстро порубал головку – превратив её в тонкие колечки, аппетитно выложенные рядком на продолговатой тарелочке.

Так что же: выпили, поморщились, закусили, и сразу не откладывая повторили.

— А вы Лизавета Филипповна дайте-ка своему мужу пизды! — внезапно предложил Пушкин после третьей накатившейся стопки.

— Какой такой пизды?.. — удивилась Лизавета, — Я ведь Александр Сергеевич, ему и так не отказываю…

— Да нет… — засмеялся Пушкин, — я совсем другую пизду имел ввиду…

Поэт весело подмигнул своей собутыльнице, продолжая с хитрецой намекать:

— Ну?.. Теперь то понимаете какую?

— Какую такую другую… У меня другой нету… — испуганно посмотрела на Пушкина молодая женщина, и тут же постаралась объяснить, — у меня только она одна и есть то…

Тут Лизавета замялась, покраснела немножко, и ещё, видимо на что-то решившись добавила к сказанному:

— А если вы Александр Сергеевич имеете другое… ну скажем это самое … то что имеете ввиду…

Александр Сергеевич совершенно не понял – что он якобы имел ввиду, однако глянул на неё вроде как с пониманием; а она под его взглядом совершенно запуталась и смутилась, и всё-таки продолжала, но уже несколько заикаясь:

— Так-то это вовсе и не п-пизда уже будет… это уважаемый Александр Сергеевич – с-совсем другое… Это ни за какие деньги… фу-фу… вот ф-фигушки ему…

— Но почему? — удивился тогда поэт, и накатил четвёртую стопочку.

— Д-да потому что я з-задом управлять не у-умею… — всплеснула руками сомневающаяся в своём искусстве Лизавета, и слёзы прямо ручьём потекли, размазав по щекам тени, давеча наведённые угольком от печки.

— Ну мать вы даёте… — пятая стопка накатилась автоматически.

Пушкин сорвал со спинки кровати полотенце и протянул заплаканной женщине.

— Не могу я т-так, — ещё пуще заголосила разнесчастная Лизавета, — не могу я Степану Никаноровичу п-позволить с тылу з-зайти… Нет, нет, и нет!..

И вот уже приняв полотенце из рук поэта, сама, не понимая зачем – завязала его накрепко в морской узел.

— В-вот если бы вам, например, уважаемый Александр Сергеевич, или к-какому другому особо п-порядочному человеку – особо к-культурному, возможно бы и позволила с тыла над собой н-надругаться…

Лизавета снова всплеснула руками:

— Ой!.. И сама не знаю, что говорю такое…

— Да не то, не то… — Пушкин застучал пальцем себе по виску, — Да как же вам объяснить то Лизавета Филипповна… Не о заднице вашей речь!

— Как!?

— Я ведь имел ввиду конкретной пизды, понимаете уважаемая Лизавета Филипповна; типа по башке поленом, можно кочергой… или какой другой хреновиной… Главное это – чтобы как можно сильней его отпиздить!.. Ну теперь-то понятно?..

— А-а-а!.. — протянула Лизавета.

Она быстренько успокоилась, и тут же смахнула слезу украдкой – тем самым узлом; накрепко завязанным.

— Теперь понятно… — уже совершенно не заикаясь просияла Лизавета, — а я-то уж испугалась… Подумала, что вы не хорошее со мной задумали, что мол про это самое намекаете… чтобы я Степану Никаноровичу в нехорошее место позволила… Позорище то какое…

— Да что вы, что вы Лизавета Филипповна… Да как вы только могли подумать…

— А вы оказывается не такой, вы оказывается не о плохом, а о хорошем задумались…

— Ну конечно о хорошем! Конечно! — подбодрил её Пушкин, — просто пизданите ему чем-нибудь по башке, да покрепче!

— Ну это-то запросто, это я вам обещаю – как пить дать пизды получит! Правда поленом не гарантирую – дров нету, не запасли ещё – книгами топим, а вот чугунком увесистым я ему захерачу… вот увидите – по полной захерачу!

— Вот и правильно!.. — одобрил Пушкин, — Только вы ему Лизавета Филипповна; очень вас попрошу – как следует захерачьте!..

— Не сомневайтесь Александр Сергеевич – захерачу как следует!

— Вот-вот, а то понимаешь – стихи меня заставил читать… Да ещё стоя на тумбочке… Подонок!.. — поэт гневно сверкнул глазами, — Да меня даже сама Наталья Николаевна никогда не могла заставить картошку чистить, не то что там стихи читать…

— А причём здесь картошка? — изумилась госпожа Кукушкина.

— Да это я так, к слову… — объяснил тогда вкратце свою идеологию Пушкин.

Глава 31.

ВЕЧЁР, ТЫ ПОМНИШЬ, ВЪЮГА ЗЛИЛАСЬ.

И вот уж поджидают с работы Кукушкина, канистру уже допивают, в общем нарезались оба. Пушкин кстати ещё не плохо держится – за Лизавету Филипповну; ну и Лизавета тоже соответственно держится – за самого Пушкина. В общем поддерживают друг друга как могут в преддверии сомнительно-напряжённых событий.

Как знать; как там всё сложиться, Кукушкин то – здоровый мужик, и ещё не известно – совладает ли с ним Лизавета – хватит ли силёнок после канистры то.

И вероятно, чтобы отвлечь хозяйку от пятнадцатой стопки, дабы совсем не уснула; Александр Сергеевич начал читать наизусть:

— Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, на мутном небе мгла носилась; Луна, как бледное пятно, сквозь тучи мрачные желтела, и ты печальная сидела — А нынче... погляди в окно…

Лизавета так и сделала – в окно по инерции глянула.

— Идёт! — воскликнула она, — и опять какую-то дрянь с собой тащит…

— Кто идёт-то? — с первого раза не врубился Александр Сергеевич.

— Хозяин, естествен-н-н-но… — с трудом произнесла хозяйка.

— Понял!.. Понял!

Пушкин нервно начал бегать по комнате, выискивая для себя временное убежище.

— Ну в общем, действуйте Лизавета Филипповна, всё по плану, так как я вам говорил, — заторопился Пушкин.

А сам сначала хотел в шкафу спрятаться – от греха подальше, да не успел, дверь входная уже заскрипела – ну и нырнул тогда под стол, да скатертью прикрылся.

И вот уж Степан Никанорович на пороге стоит, уставший после работы, как всегда выпивший, да в придачу опять с какой-то непонятной железякой в руках: да только Лизавета на железяку – чихать хотела, по началу даже и не глянула. А вот внешность супруга сразу в глаза бросилась, ибо в ней действительно произошли необычайные перемены; но главное это конечно рога о которых предупреждал её Пушкин; один рог как у барана – закруглённый, а второй как у лося – ветвистый и очень огромный; и что характерно на одном из рогов трусы женские висят – поношенные, в общем не свежие.

«Да как же я раньше то этого не замечала?» — от удивления закрутила головой Лизавета.

С рогами Степан Никанорович показался ей даже привлекательнее чем без них, гораздо привлекательнее, ну просто в разы.

Так же отметила для себя Лизавета, что и выправка, и стать – стали под стать. И сам, явно повыше стал, и осанка, а самое главное взгляд у него вроде как целомудрием прояснился, и выражение лица приобрело загадочно-мудрёные черты, чуть тронутые лёгкой глубиной задумчивости. И казалось в этот момент она бы ему всё простила… о если бы не женские трусы на рогах.

— Что это?!. — грозно указала на них Лизавета пальчиком, и снова повторила вопрос, — Что это?!.

— Это монтировка! — ничего не подозревая поторопился объяснить Лизавете название железяки – той что держал в руках Степан Никанорович, — Вещь нужная, и в хозяйстве завсегда сможет пригодиться…

И вот уже, железяку эту самую ей протягивает: полюбуйся мол любушка моя – Лизавета Филипповна.

Ну что же, приняла она тогда у него из рук в руки хреновину увесистую, а сама думает:

«Вот сейчас то я, и залеплю ему прямо в лоб этой самой хреновиной»

А он стоит, улыбается, даже не догадывается, какая беда над ним нависла.

И она тоже, в раздумьях вся; не может для себя решить, с какой стороны правильней будет шарахнуть его по лбу; в руках вертит монтировочку, да всё на глазок примеряет. А с другой стороны; вроде, как и жалко его стало.

«С рогами ведь, мужик то мой в дом вернулся… — раздумывает она, — И так он от меня натерпелся несчастный: хоть и красивые те рога у него конечно – крупные… рогатые… однако-ж, ведь это мой подарок, ведь это я ему их наставила – а никто ни будь… не виноватый он».

И если бы не трусы женские на рогах – возможно бы и отложила она монтировочку в сторону.

А Александр Сергеевич в это время из-под стола наблюдение ведёт, и вот уж нервничать начинает; не понравилось ему, что Лизавета всё откладывает – нанесение главного удара.

— Ну давайте уже, врежь-ка ему… — потихоньку подсказывает ей.

Ну как было не послушать Александра Сергеевича – известное дело человек авторитетный.

«Ведь он такой!.. Ведь он такой!.. Ну в общем – плохого не посоветует…»

И вот уже размахнулась она хреновиной той самой, да как даст по лбу Степану Никаноровичу, как раз промеж рогов… Ох и крепко получилось.

Не ожидал Степан Никанорович такой реакции от своей супруги, попятился, руками закрылся, и что-то хотел доброе видимо сказать ей – типа поблагодарить, да не успел, как она ему ещё раз в добавок шарахнула, той же самой хреновиной, которую он в дом принёс – за ради того, чтобы в хозяйстве пригодилась.

— Вот и пригодилась! — сообщила она ему, — В хозяйстве!

И ещё раз шарахнула, а когда уже бежала за ним вдогонку по двору, то метнула во след ему этой самой железякою.

— И не нечего в дом, разную хуйню таскать! — прокричала она во след.

Вы бы видели, как смеялся тогда Александр Сергеевич, наблюдая со стороны за происходящим; никогда ему раньше не было так хорошо да весело, даже в восемнадцатом веке – и то всё как-то скучнее происходило. А тут он даже на ногах не устоял, на пол упал, обеими руками обхватил прыгающий в покатухе живот, и долго ещё не мог успокоиться.

— Ой не могу! — каждый раз повторял он одно и то же.

И Лизавета тоже, всё никак не успокоиться, всё продолжает за Кукушкиным своим гоняться, теперь уже и по соседскому огороду – снег утрамбовывая.

— И так уже все ноги переломала о твой хлам! — кричала она во след, — Это же надо додуматься – гусеницу от трактора в прихожей вместо половика постелить!..

И вот уже по главной улице имени космонавта Алексея Гагарина за ним погналась, а далее по снежному насту, в сторону заброшенной фермы – да снежками кидать в него продолжила, до тех пор, пока сама в сугробе не провалилась. Возвернулась обратно уже к ночи, вся снегом обсыпанная, Пушкин ей стопочку заранее приготовил, выпила она, и вроде как успокоилась маленько.

А вот Степан Никанорович, с тех самых пор так и сгинул, убежал куда-то, и более уже не появлялся в деревне. Всё нажитое бросил – жене оставил; дом, огород, сарай, металлолома четыре тонны, гусеницу от трактора, а ещё четыре вёдра с говном, ну и так по мелочи кое-что. Ничего не взял; да видно просто не успел – вот так-то.

Местные языки бают что в сторону Чугуева* бедный подался, только его и видели, да хорошо если живой остался, и на том спасибо.

__________________________

*В сторону Чугуева: – Типа народная поговорка; обозначающая – тоже самое что – к чёртовой-матери, только в более ласкательно-уменьшительном значении.

Глава 32.

ЧЁРТ КРАСИВЫЙ.

Ну что же, а теперь давайте в избушку вернёмся, да проследим за Пушкиным и Лизаветой Филипповной; ведь всё-таки интересно будет узнать, как у них то сложилось в дальнейшем.

Ну конечно Пушкин радостно встретил её. Перво-наперво как уже сообщал – стопочку ей налил, затем поклон до самого пола отвесил, руку пожал, в ухо дунул, ну и благодарность вынес – за проявленное мужество.

А затем, почему-то заторопился, сообщил что дельце кое какое имеется, на следующий день в гости пообещался; ну в общем откланялся.

А когда кланялся – то в самоваре облик его отразился – что и приметила для себя Лизавета, да вздрогнула от неожиданности: коли мелькнула в отражении вместо лица козлиная морда, а ещё вместо носа – пятачок словно у поросёнка, рога – да не те что миниатюрные, которыми давеча хвастался Александр Сергеевич – а огромные до самого потолка, а ещё хвост длинный такой и копыта…

— Да это же – Чёрт!!!» — осознала она, когда поэт дверь за собой захлопнул, — Точно Чёрт… Прав был Степан Никнорович – муж то мой, ведь он первым это заметил.

Дрожь пробежала по спине Лизаветы, страх промелькнул в глазах:

— Не к добру это всё… — произнесла она, находясь в полном на то расстройстве.

И вот уж не выдержала, на улицу выскочила да к подруге своей продавщице за бутылкой сбегала, в долг прикупила: налила себе полный стакан – выпила.

Посидела немного, вроде как внутри улеглось, вроде как успокоилась: ещё выпила, подумала, порешала в уме кое-что, и видимо что-то решила:

— Бывает ведь такое… Подумаешь Чёрт – зато какой красивый!

И ещё выпила стопочку, после чего уже полностью успокоилась.

— Ну пускай будет Чёрт, — пожалуй смирилась уже Лизавета, и добавила, к выше сказанному, — зато по всему начитанный – во всяком случае будет о чём поговорить, и наверняка с гуманитарным образованием… а может даже и с высшим техническим…

Ещё подумала-подумала:

— Да лучше уж жить с приличным Чёртом, нежели с таким непутёвым мужем как Степан Никанорович.

Глава 33.

ЧЁРТ ХОЗЯЙСТВЕННЫЙ.

А Пушкин, как обещался, так и прибыл на следующий день с бутылкой в обнимку, в общем завертелась у Лизаветы Филипповны жизнь по новой, ещё более весело. Почувствовала она себя женщиной – в конце то концов, а не клушей библиотечной.

Пушкин хоть и чёртом оказался – но зато хозяйственным, весь хлам из дома выкинул, и крышу отремонтировал, в общем не нарадуется она, да и он тоже доволен своей подружкой.

— И всё то она успевает – и пирожок съесть и на хер сесть! — бывало, что и прихвастнёт он перед загульными товарищами по литературному цеху.

И правда – с тех пор Лизавета Филипповна сильно изменилась, с утра на работу в библиотеку сбегает – отметиться, да какую никакую новеллу прочитает; а к вечеру уже стол собирает, гостей поджидает, ибо Пушкин не один, а с друзьями как обычно к полуночи заявиться, ну и до первых петухов всей компанией гуляют.

А когда пирогов нажрутся, да водки напьются – песню споют, а затем просят Лизавету Филипповну станцевать на столе голышом под аплодисменты; а она и рада стараться – задницей кренделя выписывает. А со стола Лизавета обычно уже под стол ныряет, как говориться – лицом в салат. Ну в общих чертах – не жизнь, а сказка!

Глава 34.

И ЕЩЁ ПАРУ СЛОВ О СТЕПАНЕ НИКАНОРОВИЧЕ.

Хотя, не всё так однозначно, через какое-то время вспомнила Лизавета про своего бывшего супруга; и даже ещё раз пожалела его; ровно так же как тогда – перед тем как морду ему набить.

«Где он, как он? Наверно совсем спился уже – одичал, озверел; ведь не такой уж и позорный был если разобраться…»

Ведь было и в нём что-то хорошее, а именно –жизнерадостность, что бы там не случилось, всё равно Степан Никанорович с улыбочкой на губах: зарплату не заплатили – а он рад-радёшенек; с работы выгнали – а он ещё пуще радуется; пенсию не заплатили – тоже ничего; в тюрьму посадили на три года – а он лишь в ответ посмеялся, над теми, кого не посадили.

Оптимист, что тут скажешь; всех родственников своих похоронил с улыбочкой – и при хорошем на то настроении.

Да вот пример: три года назад тёща померла – маменька Лизаветы – спилась старушка.

С почтальоном Печкиным в тот не благополучный день сивухи какой-то нажралась – Печкину то ни хрена, у того противоядие – он в своё время канистру ацетона выпил, да гуталином закусил – и то ничего; вот и теперь выжил, а она тапочки свои отбросила.

Так Степан Никанорович лишь улыбнулся, и с похоронами откладывать не стал, сразу за дело принялся, как всегда в хорошем на то настроении.

Тёща ещё вроде и не совсем тогда померла, вроде дышала ещё – ей бы похмелиться, а он её уже закопал. Лизавета только с работы пришла, и даже знать не знала, про горе то горькое; а он уже сидит с забулдыгами местными – поминает старушку.

Прихватила она его, да на кладбище на могилку отправилась; глядит Лизавета, а из свежей могилы нога торчит маменьки её, лишь малость землёй присыпана, а на ноге носок дырявый.

— Что-ж ты козёл носки то ей новые не надел?.. — спрашивает она тогда Степана Никаноровича.

— Какие ещё носки? — удивляется Степан Никанорович, — До того ли мне было…

— Да те, которые она давеча связала, с петушком на вышивке…

И тут совершенно случайно замечает, что носки то эти, с петушком на ногах у самого Степана Никаноровича.

Ахнула она, от неожиданности, а потом думает: «Ну погоди, я тебе за это устрою… По башке то твоей непутёвой, постучу поленом… Погодь, а пока не время, совсем не время…»

И смотрит на него с укором. Поймал он её взгляд, и кажется сразу всё понял, потому и оправдываться начал:

— Торопился я, хотел сюрприз тебе сделать…

А она продолжает на него смотреть, всё с тем же укором – да только ещё пуще бровь нахмурила; вот тут-то и не выдержал Степан Никанорович, вот тут-то во всём и сознался:

— Ну подменил я ей носки на свои дырявые… да ей то теперь какая разница…

Покачала Лизавета головой да промолчала, и хотела на тот момент врезать ему по шапке – да люди деревенские подсобрались – не захотела она перед сельчанами отношение с мужиком своим выяснять – в такой-то час; а то не по-людски получается; тут бы поплакать нужно.

И вот уже настроилась, собралась всё-таки поплакать, и вроде уже всплакнула немножко, а как глянула на рожу Степана Никаноровича довольную – ну прямо внутри всё передёрнуло; ну чему гад радуется… неужели носкам – которые вот так запросто у несчастной старушки оттяпал…

Собралась было она ему врезать – по роже той довольной… а потом немного подумала – ну чего с дурака возьмёшь?.. И как-то само от сердца отлегло, печаль-тоска развеялась – будто и не бывало её вовсе; ещё раз взглянула она на Степана Никаноровича – а тот прям светиться весь – того и гляди сейчас прыснет от хохота – и прям самой от того весело да смешно становиться…

Ну невозможно стало смотреть серьёзно на рожу его такую.

_________________

— И чему он всё время радовался? — пожала Лизавета плечами, вспоминая мужа своего бывшего — Ну, не дурак ли, а?.. Ну да дело прошлое.

________________

И опять вспоминает: И смех, и грех… только что всплакнуть собиралась на могилке – и вот уже смех распирает; да ещё как, ну прямо не удержаться; да и перед людьми вроде как стыдно, а с другой стороны – ну просто не удержаться. Держалась-держалась, да сама первая и прыснула, а потом как лошадь заржала; и другие сочувствующие – человек восемь тоже смеяться начали – со слезами на глазах…

Минут десять тогда хохотали они над могилой усопшей старушки, а пуще всех почтальон Печкин смеялся; особенно когда ногу из могилы заприметил торчащую, да нога то ладно – не так смешно ещё, а вот то что на ноге носок рваный; ну прямо весь с того зашёлся, упал на спину и ногами задёргал в судорогах.

Вот ведь случай какой: со смеху – богу душу отдал тогда почтальон; ну его уж хоронить не стали, некогда было, все на поминки заторопились. А его вдоль могилки положили ровненько, ветками чуть прикрыли – да и хрен с ним – не жалко; всё равно почту уже не носил, а потому и хрен с ним.

Ну а когда смех прекратился; то домой пошли водку за помин души лопать за обоих – в прехорошем на то настроении.

_____________

— Да… — протянула Лизавета Филипповна, вспоминая про мужа бывшего, — ведь не такой уж и позорный был если разобраться…

Только вот беда – разбираться теперь уже некогда было, ибо нужно было быстренько счастье себе новое попытаться выстроить.

Глава 35.

РАЗГОВОР О СЧАСТЬЕ, ИЛИ МОГУЧАЯ КУЧКА.

А теперь давайте поговорим о счастье, как оно строилось:

Пушкин Александр Сергеевич с известных пор, к Лизавете на правах главного любовника зачастил – коли от конкурента избавился. Заявится бывало в начале первого ночи; да ещё придёт не один, а с целой компанией таких же развесёлых поэтов-прозаиков, чаще всего конечно с Пущиным Иваном Ивановичем корешем своим основным, и неизменно с атрибутом в руке, с кружкой, той самой из которой когда-то бухал на пару со своей доброй старушкой: помните такую… Арину Родионовну – кажется так её звали. *

Ну а Лизавета, естественно уже ждёт…

Да надо теперь уже отметить; что наконец то дошло и до Лизаветы Филипповны деревенской в общем то, хотя и образованной тётки, что счастья без бутылки не бывает. Хорошо, что Пушкин ей урок преподал на эту тему; а потому твёрдо ущючила она сие знание.

Так вот, продолжим разговор о счастье:

Значит ждёт она, дожидается: заранее приготовленную бутылочку из холодильника достанет, нальёт гостям в кружку, Пушкин с Пущиным выпьют, поболтают немножко на отвлечённую тему – ну а как же, выпили же, поговорить то хочется; да всё больше по части литературы естественно; всё больше Баратынского критикуют; за то, что тот отверг их компанию – пьянствовать да буйствовать завязал, да по бабам бегать прекратил, за то, что паразит эдакий откололся от коллектива литераторов-собутыльников.

— Да нехорошо… очень нехорошо поступил Евгений Абрамович, — во всеуслышание тогда заявил, так же заглянувший к Лизавете на огонёк Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич.

— А этот то откуда взялся? — затуманенным взглядом, разглядел-таки этого самого Бонч-Бруевича – Пущин Иван Иванович, — этот то, вовсе не из наших будет… молодой ещё.

— Молодой да ранний, — Пушкин его поправляет.

— Да свой я, свой, — начал было бить себя в грудь Владимир Дмитриевич, — Там, где есть выпить – я завсегда своим буду…

— Кто бы сомневался… — прошипел на него Пущин, и тут же сквозь дымку угара протянул руку по направлению Бонч-Бруевича, стараясь ухватить засланного казачка за грудки.

— Да ладно оставь его, — Александр Сергеевич Пушкин попридержал мятежный порыв лучшего друга, — да успокойся ты Ваня, сегодня бухла всем хватит.

— И всё-таки!.. Ай-яй-яй, каким этот ваш Баратынский, оказался хануриком… — выказался присутствующий тут же Милий Балакирев, престарелый композитор, так же примкнувший к группе единомышленников, собравшихся сегодня повеселиться.

— И этот здесь!? — не унимался в своём неудовлетворении Иван Иванович Пущин, — Вот только лабухов нам здесь не хватало; наверняка сейчас нажрётся, и будет ложками по столу стучать.

— Да успокойся же ты наконец… — снова одёрнул Пущина, Александр Сергеевич Пушкин, — я же сказал – бухла всем хватит.

— Бухла может быть и хватит, — гневно процедил сквозь зубы Иван Иванович, — а бабы?.. Бабы тоже всем хватит?..

Пущину явно не по душе показалось присутствие здесь за столом лишних гениев – любителей русской халявы: «Баба то и вправду одна, а народу вокруг неё – тьма тьмущая… и каждый между прочим норовит здесь, не только словцо своё умное вставить…»

Тем более что по части бабы – Пущину всегда не везло:

Да вот пример: даже если в бутылочку играть начинали, то и тут, как не крутанёт её Пущин Иван Иванович бутылочку ту, всё равно зеро** ему всегда выпадало; и целоваться приходилось – либо с шутом Балакиревым, либо с Козьмой Прутковым, и никогда чтобы выпало с Лизаветой Филипповной.

Если жребий кидали – то завсегда вытягивал Иван Иванович последний номер – и получал Лизавету в пользование; когда от Лизаветы практически ничего уже не оставалось; а если гурьбой – то и тут не легче, маленькому от природы Пущину вечно вершки доставались… а если корешки – то лучше о таких корешках вообще помолчать.

— Да ты не расстраивайся, — бывало старался утешить Ивана Ивановича такой же не везучий по части баб – Бальмонт Константин Дмитриевич, — будет и на нашей улице праздник… ты только верь… то возможно и твой наконечник здесь пригодиться…

Ну да не поверил конечно Пущин; да и как же тут можно было поверить, когда сквозь туши Григорьева Аполлона Александровича, или, например, Тургенева Ивана Сергеевича, а тем более Толстого Льва Николаевича… Или другого Толстого, такого же толстого – Алексея Николаевича, да разве тут можно протиснуться среди таких брюхатых – маленькому то да худенькому…

«Ох уж этот Лев! — Пущина даже передёрнуло – когда он представил, как Лев Николаевич на бабу залазит».

— Да ладно вам мальчики, не ссорьтесь, — вмешалась в разговор Лизавета Филипповна, — я сегодня для вас всех постараюсь…

Глава 36.

ШУТ БАЛАКИРЕВ, И ИЖЕ С НИМ – ТОВАРИЩИ.

Милий Балакирев часто заморгал, крепко высморкался, шибанул соплю об пол, притопнул ногой, облизал губы языком.

— Я между прочим сюда не ради мелкой похоти заглянул, — сообщил он присутствующим, — мне ваши шутейные утехи ни к чему, а заглянул я сюда ради великих свершений!.. Ну и водочки, хряпнуть конечно, было бы очень даже кстати!

— Вот это по-нашему! — одобрил композитора Александр Сергеевич Пушкин.

Он тут же налил в кружку по самый край водки, и осторожно протянул Балакиреву стараясь не расплескать. Милий Алексеевич так же осторожно принял из рук в руки студёный напиток, прицелился, и разом сглотну, после чего ещё раз смачно высморкался, снова шибанув соплёй об пол.

— Эх! — наконец протянул он воодушевлённо.

Пущин лишь головой покачал, да рукой махнул.

— И опять же по поводу вашего Баратынского Евгения Абрамовича, — продолжал Милий Алексеевич Балакирев, — Я у него давеча трёшку в долг попросил – на чекушку, три часа его умолял на коленях, так нет же, так и не дал сволочь.

— Не хорошо… — протянул Козьма Прутков.

«Надо же, и этот проныра тут как тут… теперь точно не видать мне бабы, — продолжал в уме прикидывать Пущин Иван Иванович, — и водки точно на всех не хватит, снова придётся в ночной лабаз за добавкой бегать… И опять же меня отправят, а кого же ещё… а откажешься, ещё и морду набить могут».

«Могут! — подтвердил мысленно философ Николай Бердяев, который явно у Лизаветы Филипповны в гостях был впервые, но тем не менее очень хорошо знал присутствующих, и на что каждый из них способен.

— Могут! — на этот раз уже в голос подтвердил своё философ, и с состраданием посмотрел на Ивана Ивановича, — Бедняжка…

Пущин нервно закурил папироску.

— Чего уж тут хорошего… — ответил Пруткову Балакирев Милий Алексеевич.

Композитор снова прицелился, чтобы как следует сморкнуть и бросить очередную соплю на пол, да только не очень-то на этот раз у него получилось; большим пальцем Балакирев зажал правую ноздрю, да дунул что есть мочи через левую – и попал прямо себе на бороду. Рукою смахнул соплю, затем крепко испачканные пальцы аккуратно вытер обо свой же валенок, и этими же руками схватился за огурец (Кстати это была единственная закуска на всю компанию).

«Вот сволочь! — снова в отрицательном смысле подумал о нём Иван Иванович Пущин, — теперь ещё и закуску изгадил… Ну кто ещё после такого захочет этим самым огурцом полакомиться…»

— Да ведь он тем самым… этот ваш Баратынский, — продолжал Балакирев, — этим самым своим недостойным поведением… можно даже сказать: просто взял, и сверху наложил на нашу с вами «Могучую кучку!» ***

— Да как же это?.. — удивился Антонов-Овсеенко,

— А этот всё-ж таки наложил! — Балакирев был не изменен.

— Да там уже столько наложено, что и не подобраться, так что могу вас заверить уважаемый Милий Алексеевич – бросьте вы свою затею. Да что там далеко ходить; я лично сам на прошлой неделе, уж было постарался, ан нет, не получилось. Ну никак, к куче той могучей уж боле не подступиться… Так что наложить сверху будет никак невозможно – я вас уверяю.

— А он со стремянки – забрался, штаны снял и наложил прямо сверху…

— Да что вы такое говорите?.. — отрезал Пушкин, — Ведь мы здесь все интеллигентные люди, можно сказать, бомонд Петербургского общества – а разговор опять про кучу с дерьмом завели. Да уймитесь же вы наконец.

— Никак невозможно-с!

Сегодня Балакирев был явно в ударе, а потому всё продолжал и продолжал нагнетать:

— Коли от такого явного хамства, террористическим актом попахивает…

— Да знаем мы, чем тут попахивает… — отмахнулся от него Пущин.

А сам в то же время подумал: «Вот же – шут Балакирев, уже напился водочки, и теперь будет всякую ахинею нести…».

— Да вы только принюхайтесь господа, принюхайтесь, — настаивал на своём шут Балакирев…

— Да мы уже давно принюхались… — злобно отреагировал на его предложение Пущин. И в то же время подумал: «Наверное, опять набздел – старая сволочь...»

______________________

*«Выпьем добрая старушка, выпьем с горя – где же кружка». (А.С. Пушкин - Зимний вечер 1825 год.)

** ЗЕРО́ (франц. zero - нуль). Нулевое очко в рулетке.

*** «Могучая кучка» — творческое содружество русских композиторов, сложившееся в Санкт-Петербурге в конце 1850-х и начале 1860-х годов. «Могучая кучка» возникла на фоне революционного брожения – (слово Брожение следует подчеркнуть, и тогда всё становится на свои места – всё становится ясно – Примечание автора).

? Обращение автора к умному читателю, который может взять, да и обратить внимание на несоответствие времени и дат, описанных в данном романе: Просьба не обращать на то внимания; понятно, что А.С. Пушкин не мог в своё время рассуждать о происхождении «Могучей кучки» ибо к тому времени он уже умер, и это нормально – поскольку данный роман ни в коем случае не является историческим, а всего лишь несёт за собой психологическую подоплёку

Глава 37.

СТРАННАЯ ДУЭЛЬ ЛЕРМОНТОВА С ПЕЧОРИНЫМ.

Друзья-писатели снова выпили, и беседа продолжилась.

— А всё это из-за Настасьи Львовны, бабы его, — постаралась определить причину капитуляции Баратынского, неожиданно для всех появившаяся из приоткрытой двери огромного шкафа физиономия Константина Николаевича Батюшкова.

— Батюшки!.. — радостно всплеснула руками Лизавета Филипповна, едва завидев Константина Николаевича, ибо она очень даже симпатизировала этому замечательному поэту с длинным носом.

Однако от внезапного появления Батюшкова, не все присутствующие оказались в подобном восторге – так как мадмуазель Кукушкина.

«Вот проныра, ещё один нашёлся… — сосчитал для себя Пущин — и вероятно уже успел полакомиться…»

Тем временем, входная дверь распахнулась и на пороге появился Михаил Юрьевич Лермонтов. Радостный, разгорячённый потрясая ещё дымившимся от выстрела револьвером поэт сообщил:

— Пристрелил гада!

Далее из-за пазухи вытащил литровую бутылку коньяка, и торжественно поставил её на стол.

— Пристрелил гада! — снова сообщил он. — Выпьем же за это!

В избушке воцарилась полная тишина. Первой всплеснула руками Лизавета Филипповна:

— Господи!.. Кого же это?.. Только бы не Александра Сергеевича…

— Да нет, нет! — успокоил хозяйку Лермонтов.

— И всё же, — поинтересовался Балакирев, — Кого же это вы пристрелили голубчик?

— Печорина! — сообщил радостно Лермонтов.

— Но помилуйте – за что же вы его казнили? — снова задался вопросом Милий Алексеевич. — ведь он, судя по вашему писанию герой нашего времени?

— Да надоел он мне, сколько можно про него писать что он – герой, герой! Жопа с дырой!.. Хватит уже, сил моих больше нет…

— Но ведь он с Грушницким должен был стреляться?

— Не дождётесь!.. Я сам его пристрелил… — Лермонтов махнул рукой.

— Ну и хрен с ним, давно пора… — округлёнными глазами сверкнул по бутылке коньяка Константин Николаевич Батюшков.

Глава 38.

— Я ЖЕ ВСЕГДА ГОВОРИЛ, БАБЫ ДО ХОРОШЕГО НЕ ДОВЕДУТ!.. — ЗАЯВИЛ ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕККЕР.

Но тут все увидели, что скатерть стола зашевелилась, и оттуда из-под стола, всем на диво, не спеша присевши гуськом вышел Вильгельм Карлович Кюхельбекер.

— Вот сучка! — врезал Вильгельм Карлович отчаянно кулаком по столу, после того как еле привстал, и чуть разогнулся, — Я же всегда говорил – бабы до хорошего не доведут!..

«Опочки!.. Сам Кюхельбекер...» — сквозь дымку, крепко затуманенного рассудка, продолжал про себя язвить Иван Иванович Пущин, — Гляди-ка, и правду говорят: где коньяк – там и Кюхельбекер».

— Ну что вы Вильгельм Карлович, прям напустились на нас, — не выдержала Лизавета Филипповна, — не все женщины такие – есть и хорошенькие…

— Да что вы, что вы Лизавета Филипповна, — да разве я вас имел ввиду… — поспешил оправдаться Вильгельм Карлович, — Я имел ввиду тех стареньких – из девятнадцатого века, которые… Уж бегаешь-бегаешь за ними; поклон налево, поклон направо, тут тебе и мерсис: «Будьте так любезны, «pardon, madame permettez-moi aujourd'hui de vous passer à la maison?» *

— Чего? — переспросила Лизавета.

— Да я и сам не понял, что сказал… — насупился Кюххельбеккер, хватаясь трясущейся рукой за бутылку с коньяком, — в общем стар я уже, чтобы коленце выдавать, да ручки им целовать.

— Целовать!? — засмеялся Иван Иванович Пущин, — Да вы батенька – разве что слюнявить умеете.

— А ты прав старик, — Пушкин положил Вильгельму Карловичу на плечо свою руку, — Теперь и вправду с бабами стало гораздо проще, и даже стихов посвящать не надо… купил бутылку, и достаточно. А то и право – надоело… Пишешь эти стихи, пишешь…

— А ты то Шурка с дуру, сколь их уже написал, и ещё бы написал не меньше – если бы вовремя тебя не пристрелили!.. А толку-то?.. — подбросил дровишек в костёр; на сегодня всем недовольный Пущин, — Вот я, например, даже ни одной стихотворной строчки за жизнь не написал: – А почему?.. И совсем не потому что сочинить ничего не смог: – Нет!.. И не потому что писать вовсе не умею: – Тоже нет!.. А потому что…

— Ну скоро вы там, сколько можно вас ожидать? — наконец не выдержала любвеобильная Лизавета Филипповна, и вот уже койку сама расправляет – эта простая русская счастливая женщина.

— Сейчас-сейчас!.. — моментально раздался хор мальчиков.

И вот уже на перегонки наши старички поспешают – в переносном смысле конечно, прямо с ног сбились – гурьбою, друг за дружку цепляются-отпихиваются, и даже кусаются, а сами в прорыв. Хоть Балакирев и утверждал, что здесь он разве что водочки выпить – а гляньте-гляньте, на нашего активиста – в переносном смысле конечно, один из первых будет.

Даже Кюхельбеккер с кривыми ногами и тот в серединке – не отстаёт. И Пущину в этот раз тоже кое-что удалось, не сказать, что многое: не поиметь конечно, разве что понюхать, и даже не у Лизаветы Филипповны, а кажется у самого Толстого… но и то всё-таки, уже кое-что – удача на лице.

И вот уже всей компанией в кроватке лежат – любуются друг на дружку. Лизавета Филипповна неизменно посерединке лежит, а вот, к примеру, Козьма Прутков сегодня с левого боку прилёг, а с правого; по рекомендации лично Александра Сергеевича Пушкина – положили самого Кюххельбеккера Вильгельма Карловича – заслужил старикашка, как говориться за упорство к победе.

А снизу то, кто сегодня под Лизавету забрался… прямо и не узнать совсем… Батюшки!.. Да ведь это опять Батюшков Константин Николаевич собственной персоной – и уже нос свой засунул куда не следует: – Ай-яй, яй, яй, яй.!

А с верху то поглядите – Бонч-Бруевич: да-да, бывало и такое, и Бонч и Бруевич, и Дельвиг Антон Антонович, и даже Крылов Иван Андреевич: но этот редко, этот так; разве что выпить да повеселится; или просто в морду кому оплеухой залепить – подраться очень любил; как говорится – седина в бороду, да бес в ребро. А в койке от него проку было мало – и вот вам мораль, взятая из его же басни:

«Пусть сохнет», — говорит Свинья: «Ничуть меня то не тревожит; в нем проку мало вижу я…»

_______________________

* …madame permettez-moi aujourd'hui de vous passer à la maison? (Фр) – … мадам, позвольте мне сегодня проводить вас до дома?

ПОСЛЕСЛОВИЕ:

С тех самых пор и поселилась в избе у Лизаветы Филипповны нечистая сила: каждый раз, как только стрелка часов за полночь перескочит, вот тут-то и начинается что-то невообразимое – пьянка гулянка до самого спозаранка.

Песни блатные под гитару слышаться, фокстрот, негритянский джаз, а ещё кадриль совхозная – очень часто. А что там внутри происходит – никому не известно, ибо шторы на окнах зашторены, и только тени рогатые сквозь них скачут да прыгают.

Правда это или нет – неизвестно; да только если расположение к водочке имеется, вполне каждому такая чертовщина может привидеться. Лизавета уж, и сама не рада что кавалеров столько у неё завелось; ведь каждого обстирать и то время нужно, а уж, не говоря о том, чтобы накормить и главное напоить.

Это сначала, вроде как всем хорошо да весело было, и залётных молодцев всего лишь кучка была – хоть и могучая, а всё-ж таки не ахти какая, но в дальнейшем, к ней ещё и заграничные пост модернисты присоединились, к примеру: Бертольт Брехт – в переводе брехун значиться; Луиджи Пиранделло – судя по фамилии ориентированный не на читательниц как большинство прозаиков, а на читателей по понятным причинам… а ещё Сервантес – человек-шифоньер, совершенно деревянный и угловатый во всех отношениях. В общем народу набилось в избушку до чёртиков, половину пришлось даже в библиотеку переселить временно.

А ведь как хорошо всё начиналось, да вот только закончилось непонятно чем, и закончилось ли вообще. Жители деревни «С приветом» на Лизавету грешат, что мол она виновата, хотя причём здесь она; Лизавета всего то – образ в голове сказителя.

А вот к автору действительно накопилось не мало вопросов: и главный из них – это же сколько нужно выпить самому, чтобы такое не пойми, чего нагородить стало быть, стало возможным?

А по мнению специалиста-нарколога на букву Х…* – чтобы такое написать, требуется не просто пить много, а ещё и как правило – систематически.

Вот ведь в чём дело то…

___________________

*Х… – Мы не стали оглашать фамилию лечащего врача, дабы не компрометировать заслуженного специалиста, по причине того, что и он тоже в последнее время начал прикладываться к казённому-медицинскому спирту по случаю.

Август 2017 - май 2018 года.

СТИХИ А.С.ПУШКИНА, НАПИСАННЫЕ ИМ ЗА ВРЕМЯ ПУТЕШЕСТВИЯ ИЗ ПРОШЛОГО В БУДУЩЕЕ.

*Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ

Я памятник себе воздвиг бы рукотворный!

И сам бы протоптал к нему тропу!

А рядом бы, я выстроил уборную!

Дабы хоть как то, да привлечь к нему толпу.

*БАЛЛАДА О КРУЖКЕ

Я ждал её в весенней тишине

Алкашка дряхлая моя старушка!

Она припёрлась в рваном чешуне

Я ей плехнул, чтоб не дрожала кружка!

Младенчество прошло как будто сон

Всё кануло в лета, и та избушка.

И тот надутый бабушкой гандон –

Осталась от Арины только кружка!

О! годы юности! – Вы ныне далеки!

Хоть часто свою няньку вспоминаю.

Но с кружки пить! Поэту не с руки –

В неё для Дам – запивку наливаю!

*19 ОКТЯБРЯ 1828 ГОДА

Усердно помолившись богу,

Лицею, прокричав ура!

Всего одно перо, хотел я взять в дорогу

Но ты мне подарила – Три пера!

*В ЛЕСНОМ ЧЕРТОГЕ

Бывало разное порой в лесном чертоге

Какой там случай только не бывал…

Но чтобы так – на спор в берлоге

Охотник запросто с медведем переспали!?

Уж я на что! – давно съел пуд сей соли

Такое видывал! – такое повидал!

Но чтобы дядька по медвежьей воле…

За ночь разврата Мишке лапу отсосал!?

Ну извините! – это даже слишком!

Хоть слухами и полнится земля…

А через год родился там – сынишка!

Такой же косолапый – как и я …

*ВЕЧЕРНИЙ ПИР

Я люблю вечерний пир

Где веселье председатель

СИДР – Вот кто мой кумир

Чай зелёный мой предатель!

Где до утра слово пей!

Где дуэль идёт на вилках!

Ночью выгоню гостей!

Сам уеду на носилках!

*ГЕРЦЕНУ

Сегодня Герцену скажу, что он – «Мудак»!

Мне истина всегда была дороже!

Ну не могу я промолчать - никак!

А значит ... Снова получу по роже!

*ТЕНЬ ФОНВИЗИНА

В раю за грустным Ахероном,

Зевая в рощице густой.

Всегда он пьяный – был гандоном!

А если трезвый – никакой!

В любой пирушке, вздует каку,

Пока не пьян – он будет пить!

Напившийся полезет в драку,

Дабы по морде получить!

А ведь – писатель знаменитый!

Известный русский весельчак!

Обычно с рожею побитой,

Не можешь пить! – Не пей мудак!

По всем раскладам он – гавно!

Там, где оно – всё ненормально!

И если б только не одно –

Вот пишет падла – Гениально!

*ДРУЗЬЯМ

Вчера был день разлуки шумной,

Вчера был Вакха буйный пир,

При кликах юности безумной,

Трещал как мог, всю ночь сортир.

Бутылки, сор, фекалий груда…

Аплодисменты всем достались!

Не вечер был – а просто чудо!

Ужрались, упились, усрались!

*К ПОРТРЕТУ ЧААДАЕВА

Я высшей волею небес –

Рождён был словно в царских ношах;

Я в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь в России – Чмо в галошах!

К***

Зачем безвременную скуку

Зловещей думаю питать

Не лучше ли добро взять в руку

И молча счастья ожидать…

Нельзя добиться ласки силой

Но если будешь ты готов –

Купи трусы у девы милой –

И нюхай запахи шагов!

*К ПОРТРЕТУ ВЯЗЕМСКОГО

Судьба свои плоды явить желала в нём,

В счастливом баловне соединив ошибкой

Богатство знатный род – с конюшней и говном

И мужественный вид – с малюсенькою пипкой!

*ДОРИДА

Да! Дорида есть Дорида!

Она ухожена всегда!

У ней и локоны златые!

И бледное лицо, и очи голубые!

Она красиво может кушать!

Она умеет глупость слушать!

Она умеет промолчать –

Когда охота закричать!

В постель захочешь, обогреет!

Она по-всякому умеет!

Всё хорошо в ней, видно сразу!

Но есть и плохо! – Пьёт зараза!

*ГРЕЧАНКЕ

Скажи, когда певец Леилы

В мечтах небесных рисовал

Свой неизменный идеал –

Не нос не губы – как уж смог

Изобразил он жопу милой –

Без головы без рук без ног!

Но вот с небес сошла она

С ногами с головой с руками

С копной, взъерошенной местами

И с глоткою что есть без дна…

А то что он нарисовал –

Так это был лишь идеал!

*** К ЧААДАЕВУ

Любви, надежды, тихой славы

Не долго нежил нас обман

Исчезли юные забавы,

И вот теперь гляжу в стакан

Пока желанием горим

Пока ещё с похмелья живы!

Мой друг – Сей тост мы посвятим!

Дабы не делать перерывы!

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда с неимоверной силой,

Случится это с бодуна,

И над бесхозною могилой –

Напишут наши имена!

*** И НАКОНЕЦ К КРЫЛОВУ В.В.

Друг другу чужды по судьбе

Но мы, родня по вдохновенью:

Клянусь Овидиевой тенью;

Крылов!!! – Как близок я к тебе!

Издревле сладостный союз

Связует всех, кто стих лелеет

И тех, кто сам имеет Муз;

И тех, кого ОНИ имеют…

АВТОРСКАЯ СПРАВКА.

Владимир Крылов автор из Петербурга. Его перу принадлежат поэтические сборники «Сам себе, на уме», «Хождение под мухой», «Я дерьмонтин влюблённым постелю» и другие. Так же им написан роман «Инфузория в туфельках», повести «Фломастер и Маргарита», «Возвращение Фон Макса Отто на родину, «Тысяча ночей, или в постели с бумбарашкой».

Москва Астрель. Издательство литпром. 2018 год. АСТ.

Content

Владимир. Крылов Чёрт красивый