Герман Романов

«Линия Сталина». Неприступный бастион

Роман не является исторической работой, тут просто не может быть сходства и с реальными событиями, и теми людьми, что отважно сражались с фашистами на дальних подступах к Ленинграду. Их жертвенности, подвигу во имя будущего нашей родной страны – ПОСВЯЩАЕТСЯ

Пролог

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий 1 июля 1941 года

Крепкие прежде пальцы чуть ощутимо подрагивали, когда уверенными движениями Николай Михайлович слегка «поправил» свою старую верную, еще с Первой мировой войны, когда был на пулеметных курсах Западного фронта, германскую бритву. Кто-то из офицеров подарил ему этот трофей, но вот самому участвовать в боях не пришлось, о чем сейчас генерал пожалел мысленно. Опыт есть бесценная вещь, особенно для кадрового военного, его не заменит ни успешное командование, ни полученные в академии знания.

На душе было муторно, одолевала маета, дурные предчувствия лежали тяжелым камнем. Свидание с женой на станции близ Костромы, откуда уходили на фронт десятки эшелонов, стало тягостным, словно прощались навсегда. Она даже заплакала, и вот эти слезы лишили Николая Михайловича душевного равновесия, ее печальные глаза врезались в его память навсегда. На ум приходило страшное – он отправляется в дорогу в один конец.

Псковский укрепрайон – станция разгрузки 41-го стрелкового корпуса из трех стрелковых дивизий – 118-й, 111-й и 235-й. Конечно, в пути все может измениться, но ехать туда?! Можно было ожидать чего угодно, но укрепления на старой границе говорили ему об одном – произошло что-то страшное, совершенно не укладывающееся в привычные представления.

– Что же происходит?!

Вопрос, заданный самому себе, повис в воздухе и остался без ответа. Николай Михайлович старательно взбил пену в стаканчике и посмотрел в закрепленное на стенке туалета зеркальце. Отраженное в нем его собственное лицо покачивалось, иной раз уходило в сторону – классный вагон, в котором ехали штабные, трясло на рельсах не так, как теплушки для бойцов, но все равно ощутимо. Нужно было дождаться станции и там аккуратно побриться, но Гловацкий хотел успокоиться, а сия процедура в том завсегда помогала. Да и внешний вид должен быть в порядке, генерал все же, а не прошедший проверку по «форме 20», призванный по мобилизации мужик из запаса, давно утративший воинский вид. И стал помазком наносить мыльную пену на лицо, продолжая думать о событиях, что перевернули жизнь с 22 июня.

Война оказалась внезапной! Нет, все понимали, что воевать придется рано или поздно, но надеялись на второй вариант. Похоже, что и для Сталина, и для советского командования она началась неожиданно. Конечно, сам к тайнам Генерального штаба отношения не имел, но со своей колокольни командира стрелковой дивизии, которых имелось около двух с половиной сотен, судя по порядковым номерам, отмечал по очевидным признакам, их любой военный обучен распознавать почти мгновенно. Шла переброска к западной границе частей и соединений из внутренних округов, но вот признаков подготовки к мобилизации не наблюдалось. Более того, после заявления ТАСС от 14 июня были разрешены отпуска для комсостава, и все вздохнули с облегчением. А прошла неделя, и тут же грянула война!

Шесть дней прожил в сплошной суматохе, не зная ни минуты отдыха, с урывками короткого тревожного сна, похожего на беспамятство. Дивизия пополнилась мобилизованными резервистами до полного штата, сколачивали подразделения, получали все положенное согласно расписанию вооружение и боекомплект, многие десятки вагонов. Груды разнообразного имущества вывозились прямо со складов на только что пришедших с заводов и колхозов автомашинах. Их покраску в защитный цвет вели уже на платформах. Думал в эшелоне отоспаться, но нет, нерадостные думы терзали генерала, нервы же не железные, хотя натянуты как струны.

– Ах ты!

Процесс бритья оказался болезненным: тряска вагона превратила его в немилосердную пытку. Генерал даже захотел дождаться остановки эшелона, но, представив, как он покажется подчиненным с одной выбритой щекой, а вот на другой будет топорщиться хорошо видимая всем щетина, решительно продолжил тягостное занятие, хотя лицо покрылось многими кровоточивыми порезами, словно его исцарапала внезапно взбесившаяся кошка. Аккуратно смыв в жестяную раковину чуточку розоватую водицу, генерал тщательно вытер лицо казенным вафельным полотенцем и налил на ладонь немного «Шипра» из пузатой стеклянной бутылочки, недавно купленной по случаю в военторге. Закрыв глаза, набрав в рот воздуха, Гловацкий тщательно растер по лицу одеколон.

– Твою мать…

Жгучая боль, словно ядовитым газом безжалостно опалила выбритые щеки, и Николай Михайлович тихо взвыл, стараясь сдержать невольный стон и вырвавшиеся откуда-то из глубины души исконно русские выражения, те самые слова, которыми очень легко оперируют в командном лексиконе как красноармейцы, так и командиры с генералами и даже маршалы. «Кудрявые изречения» он не раз слышал и от Буденного, и на Дальнем Востоке из уст Блюхера, хотя о знакомстве с последним маршалом, ставшим в одночасье «врагом народа», в нынешние дни приходилось помалкивать.

Гловацкий попытался вздохнуть, но тут грудь сдавило словно тисками. Боль резанула глаза, на секунду показалось, что он ослеп. А потом навалился кашель, тяжелый, надрывный – такой он слышал у отца, служившего в старое время крестьянским начальником в Иркутской губернии и сгоревшего в 1911 году на его глазах от терзавшей много лет чахотки. И это было непонятным, врачи, а медосмотры он проходил постоянно, не находили у него даже малых признаков этого страшного заболевания. Да и не кашлял так никогда прежде, хотя и курил. Во рту стало солоно, губы повлажнели, и Николай Михайлович машинально достал из кармана синих бриджей с широкими генеральскими лампасами носовой платок, что заботливо изготовила жена и даже украсила вышивкой. Прижав его к губам, тщательно обтерев, Гловацкий с удивлением посмотрел на прежде белоснежную ткань, которую буквально испоганили кровавые пятна и разводы.

– Как же так?!

Внезапно на генерала навалилась слабость, будто разом лишился сил. Ноги стали ватными, и Николай Михайлович медленно уселся прямо на пол, оказавшись между дверью и жестяным коробом унитаза. Перед глазами все поплыло, потом потемнело, и Гловацкого укутало принесшее избавление от терзающей грудь боли спасительное беспамятство.

Военный пенсионер по инвалидности подполковник в отставке Гловацкий 1 июля 2017 года

С самого детства Колю Гловацкого постоянно донимали одним и тем же вопросом: не родственник ли, часом, генералу, именем которого названа одна из улиц Нижнеудинска?!

Нет, не родственник, отвечал, а только однофамилец. Да и корни их семьи издревле связаны с этим небольшим сибирским городом со столь давней историей, что берет свое начало от первых казаков-землепроходцев, пришедших сюда еще в 17-м веке и поставивших на берегу своенравной Уды острог. Следует откровенно признать, вопросы любопытствующих являлись закономерными: слишком редкостной была его фамилия для этих краев, где довольно часто встречались селения со сплошь родственными связями, что не только пронизывали быт и жизнь всех односельчан, но и отражались в самих названиях, идущих от фамилии или прозвища основателя.

Предки семейства Гловацких сами из казаков литовского списка, что пришли сюда с атаманом Похабовым, основателем Иркутска. А вот генерал не совсем местный, даже родился не здесь – его отец переехал в сибирские края в 1897 году, с женою и с ним, двухлетним ребенком на руках. Да и жил недолго – перед 1-й Мировой войной окончил гимназию и отбыл в Москву учиться в университете. Затем пошел служить в РККА, а когда в 1941 году фашисты напали на СССР, дивизия под его командованием обороняла Псков. Видимо, неудачно: военный трибунал приговорил Гловацкого к смертной казни, и его расстреляли 3 августа. Рубили сгоряча в то нелегкое время, ведь в 1958 году обвинения с генерал-майора сняли и реабилитировали, потому и назвали одну из улиц в его память. Вот то, что знал Коля о своем именитом однофамильце, хотя родился на 76 лет позже его и мог бы собрать о нем побольше информации. Однако юношеские интересы были тогда другие, да и времена перестройки будоражили общество, не до изысканий на ниве Клио. Хотя, признаться честно, самолюбию парня немного льстило, что он полный тезка расстрелянного, ведь по дикому, невероятному стечению обстоятельств совпали не только их фамилии, но и имя с отчеством, немыслимое во всех ракурсах обстоятельство. Но вот так уж вышло, выпал шанс из миллионов!

Окончив школу, юный Гловацкий отправился в Новосибирск, поступил там в командное училище внутренних войск. Перестройка привела к разладу, а закончилась развалом СССР, так что Николай получил заветные погоны с двумя маленькими звездочками в последнем выпуске советских офицеров. А заодно побывал и на своей первой войне – сводный батальон курсантов отправили в Карабах, где противостояние армян с азербайджанцами привело к вооруженному конфликту. Затем тянул лямку взводного, получил старлея и роту, и тут пришла Чечня. Оборонял вокзал, был ранен, со слезами на глазах написал полдесятка «похоронок» и с той поры совершенно перестал шутить и улыбаться, даже когда получил орден Мужества на муаровой ленточке и добавил четвертую звездочку капитана на погоны.

После второй командировки стал пить и запросился на «выход». И как ни странно, но офицер с его боевым опытом, но неуживчивым характером потребовался для проведения занятий по тактико-специальной подготовке в институте МВД, что как грибы после дождя появились по всей стране. Одно это обстоятельство, на фоне стремительного сокращения вооруженных сил и военных училищ, говорило о том, каким государством становится Россия. И он словно обрел крылья, насколько интересно ему было вести занятия и готовить курсантов к новой войне, что должна была привести к ликвидации опасного очага терроризма, получившего передышку. И делал это на совесть, но начальству резкие высказывания по поводу коррупции и лизоблюдства не нравились, и строптивого майора Гловацкого «сплавили» в ОМОН, где он снова получил под командование роту. За год успел подготовить бойцов, с ними и отправился на вторую Чечню. Потерь «двухсотыми» не понесли, зато сам стал «трехсотым», получив сильнейшую контузию и ранение, тоже серьезное, от которых был списан на инвалидность.

И все – «разменяв» четвертый десяток, он сразу ощутил бесполезность и ненужность обществу. Молодая жена, сам же и обучал ее, юный лейтенант, следователь с огромными амбициями, «свинтила» первой, даже на развод не подала, и он лишь через несколько лет расторг этот брак без любви на одном лишь, как говорят в народе, «интересе». Начальство поступило так же и ту же квартиру, что обещало, не выдало, хотя он замучился обивать пороги в УВД и даже два раза написал министру. Наградили, правда, еще одним орденом Мужества, «прижав» документы на третий, и уволили подполковником, с благодарностью от президента. Последнюю отставник повесил в рамочке на стене убогонькой комнатенки в избушке, которую приобрел на выплаченные «боевые» и пособие в своем родном городе.

Тут доживал свой век: женщин избегал, ничего серьезного в общении с ними не позволял, людей немного сторонился, форму не носил и награды не надевал принципиально. Читал книги в каком-то запое, прикупил себе сварочный аппарат, варганил окрестным обывателям потихоньку мангалы, коптильни, сейфы под оружие, решетки, двери и прочие нужные в хозяйстве вещи. Занятие находилось, в своем дому их всегда навалом, хотя ковылял с трудом, опираясь на трость.

Год назад словно толкнуло: а как же тезка, тот самый расстрелянный генерал? В Интернете информация на него отыскалась, пусть и немного, но определенные выводы для себя отставной подполковник сделал. Псковский УР дивизия Гловацкого заняла крепко, вот только немцы ударили южнее на полсотни верст, захватив город Остров со стратегически важными мостами, взорвать их не успели. Разбив за два дня боев наши войска, которые бросали в наспех подготовленные контратаки, танковые дивизии Вермахта стали продвигаться на восток. Судя по всему, само слово «окружение» имело тогда на советские войска магическое воздействие. Гловацкий увел дивизию из УРа то ли самовольно, то ли получив на то устное согласие от командира корпуса генерала Кособуцкого, который на следствии этот факт отрицал. Вот только отвод привел к панике – сразу две дивизии двинулись к псковским мостам, а их преждевременно взорвали. Так что войскам пришлось бросить матчасть и переправляться через реку Великую на подручных средствах. А затем долгий отход вдоль берега Чудского озера на Гдов, вот только дорогу на Ленинград перехватила немецкая мотопехота, устроив нашим «котел».

Тут генерал оставил свою дивизию, ушел на военном корабле по озеру. Следствие расценило это как дезертирство и шкурничество, хотя Гловацкий был болен и передал командование начальнику штаба. Вот тогда последовал трибунал, по приговору комдива казнили за сдачу Пскова и Гдова, а генералу Кособуцкому «впаяли» 10 лет лагерей. Правда, спустя год амнистировали, и войну тот окончил также командиром корпуса. Довольно мутная история, недаром спустя 17 лет реабилитировали.

Поиск истины целиком поглотил отставного подполковника, и месяц назад он специально отправился в Псков, как говорят военные, «провести рекогносцировку» на месте. Затем поехал в Гдов, где произошла совершенно невероятная встреча с очевидцем тех давних событий, мистическая, можно даже так сказать, насквозь непонятная и загадочная, а теперь отправился на поезде обратно домой…

– Чай пить будете, пассажир?

Молодящаяся проводница, чуть полноватая женщина бальзаковского возраста, игриво стрельнула глазами. Бывают ведь такие красотки, что будут выпрашивать комплимент даже у него, седого, битого жизнью инвалида, ибо чувствуют себя крайне скверно, если кто-нибудь не скажет им откровенных «сладких» слов.

– Чуть позже, хорошая вы моя, и обязательно! И еще бы чего-нибудь к этому, вечерком?

Гловацкий поощрительно улыбнулся, но проводница сделала вид, что не поняла почти откровенного предложения, тут же соскочив с темы, и, как говорят путейцы, перевела стрелки.

– Что покрепче только в ресторане!

– Да я не пьющий, – пожал плечами Гловацкий и пошутил на свою голову: – О такой красивой жене всю жизнь мечтал.

– Все вы мечтаете, – отрезала женщина и оценивающе посмотрела на него, моментально оценив незамысловатый фасон одежды и трость у полки. И добавила, собрав полные губы в «гузочку»: – Много вас таких, как лососи на нерест прете. Недаром говорят, что седина в бороду, а бес в ребро!

Гловацкий пристыженно закряхтел, словно старик, а проводница, узрев искреннее смущение, сменила гнев на милость:

– Через полчаса чай принесу, с печеньем. Хорошо?

И победно улыбнувшись, медленно повернулась, дав ему возможность оценить округлый зад, обтянутый форменной юбкой. И величаво, поступью природной королевы, выплыла из купе, задвинув дверь и оставив устойчивый запах дразнящего ноздри дорогого парфюма.

– Ах, какая женщина, – задумчиво пробормотал Николай Михайлович, помотав головой, статью прям гренадер, а не бабенка. – И тут же вернулся к прерванным этим визитом мыслям. В купе он сейчас ехал один, трое других попутчиков, студенты питерского вуза, а видом патлатые хиппи времен его молодости, набрав в пакет бутылок, удалились в соседний вагон, где ехали, как он понял, их сокурсницы. Так что ничего не мешало ему предаваться мыслям вслух – что Гловацкий часто делал, привыкнув к подобным беседам за последние полтора десятка лет.

– Странный дед, одна старушка мне сказала, что юродивый, другая – что колдун. Правда, добавила, что вреда не несет, а польза бывает, – наморщив лоб, произнес Николай Михайлович, вспоминая ту встречу. Они столкнулись у старинного Гдовского кремля, порядком порушенного временем и войнами, но сохранившего большинство стен.

Неопрятный старик с душком от грязного тела и неприятным запашком изо рта, типичный расейский бомжара, сам подошел к нему и спросил, кто он такой и что тут делает. И неожиданно для самого себя Гловацкий полностью представился, хотя вначале решил дать старикану сотку на водку, а чего еще такому человеку нужно?!

Но все пошло совершенно по-иному. Услышав ответ подполковника, старик буквально остолбенел, застыл, его поблекшие глаза будто покрылись дымкой, забормотал довольно-таки бессвязно: «За собою пришел, значит, в ином обличье?! Ну да, видел я тебя тогда, как ты на берегу кровь утирал да платочек свой уронил. А я, хоть мальцом был, подобрал, чуял, что вернешься к нему. Вот, возьми, при себе много лет хранил».

Юродивый достал из-за пазухи куртки сверточек, развернул газетную бумагу, а там был на удивление чистый, хотя и чуть пожелтевший от времени платочек с разноцветной вышивкой. В глаза сразу же бросились разводы на белой прежде ткани, словно от полинялой ржавчины.

«Руда пойдет, утри и вернешься… Только зряшно все, от судьбы не уйдешь… На тебе печать была, и сроку той с месяц, не больше, и сейчас ее вижу на тебе. Смертушка сама за тобой придет, что здесь, что там». – Старик скривился печеным личиком, и ушел, огорченно взмахнув рукою.

Гловацкий тогда долго смотрел вслед ковыляющему юродивому, стоя недвижимо у обветшалой каменной стены старинной крепости, видевшей на своем веку немало ворогов, желавших нахрапом и острой сталью получить русской землицы. Отставной подполковник, сам до глубины души и печенок внутри тела потрясенный этой неожиданной встречей, оторопело застыл, не в силах собраться с мыслями несколько поразительно долгих для себя минут. Затем, решив, что по исконно русскому обычаю, без принятой вовнутрь бутылки в столь трудном вопросе разобраться совершенно нельзя, только свой мозг напрасно напрягать, поковылял к ближайшему магазину.

Внутри пустого павильона, отгоняя назойливых мух, расставляла на полке банки-склянки одуревшая от жары продавщица. Покупателя встретила с интересом и живенько собрала к бутылке водки немудреную закуску в виде нарезки колбасы, сыра и черного ржаного хлеба. Добавила золотистого леща холодного копчения, посетовала, что снетка выловили подчистую, а раньше мужики к выпивке его брали целыми кульками: сушеная мелкая рыбешка здесь шла вроде кедровых орешков в Сибири или семечек в других местностях России. И тут вошли две старушки, у которых Гловацкий мягко поинтересовался личностью загадочного старика. Те ответили разом, почему то перекрестившись дружно, но на улице Николая Михайловича окликнула та, что о «пользе» говорила. И боязливо добавила: «Лет двадцать его не видела, редко сюда приходит этот сетту. Старик мой с ним поговорил чуток и помер через месяц. Люди судачат, что порой он смерть предсказывает и та приходит». Тут бабка перекрестилась и шустро потопала по улочке, только оглянулась несколько раз на него, как на прокаженного.

До синей глади озера было версты две, вроде бы немного, но Николай Михайлович весь взопрел, пока доковылял. Уселся у пристани, разложил на газете снедь, налил из запотевшей бутылки, что достала ему из холодильника услужливая тетка, полный пластиковый стакан водки и жахнул одним махом. Когда потянул руку за колбасой, перед глазами все поплыло, и он узрел иное, будто оказался на съемках фильма про войну, ту самую, что пришла сюда три четверти века тому назад.

У самой пристани стоял пароход с большими колесами по бортам, как бы военный, под флагом советского ВМФ, с пушками. На него поднимались люди, таща носилки с ранеными. На берегу толпились сотни бойцов, рядом гремели суматошные выстрелы, громко разносилось пронзительное ржание – ездовые стреляли в обозных лошадей, а те лишь всхрапывали перед смертью, не понимая, почему их убивают люди, которым они так верно служили. В самом Гдове повсюду гремели взрывы, поднимались в небо густые черные столбы дыма. Поглядев чуть в сторону, Гловацкий увидел генерала в кителе с орденами на груди – тот надрывно кашлял, прижимая окровавленный платок ко рту. И тут же морок схлынул, так же внезапно как появился, и перед его глазами снова синела озерная гладь…

– Мистика, – пробормотал Николай Михайлович, припомнив сейчас то наваждение, что нахлынуло на берегу после стакана водки. И развернул на столике тот самый платок, в пятнах. Перед глазами все поплыло, как в тот раз, левая рука онемела, из носа закапала дымящаяся алая кровь, и прямо на ткань. Теряя сознание, Гловацкий успел прохрипеть последние слова:

– Это конец… старик не солгал…

Глава 1

«Дан приказ ему на Запад»

2 июля 1941 года

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Западнее Старой Руссы

Левая рука, хотя чуток онемевшая, уже не болела, так, тихонько ныла, как бы напоминая носителю бренного тела о своем существовании. И хоть он лежал на чем-то мягком, вроде матраса, но вот под ним была жесткая полка, топчан, качающаяся, словно на морской волне. И тут к нему вернулся слух, и в голову ворвался ленивый перестук вагонных колес, который ни с чем не перепутает тот, кто хоть бы раз проехался по железной дороге и спал под эти порой успокаивающие звуки.

«Инсульт шарахнул в третий раз, – к Николаю Михайловичу вернулась способность думать, хотя мысли тянулись в голове густой патокой. – И снова не в полную силу. А то бы хана была полнейшая! Парализовало бы на хрен, да мозги с речью отшибло напрочь, лежал бы сейчас бревном. А так отделался по большому счету лишь легким испугом. Нельзя волноваться, нервничать и тем паче психовать. Супруга чуть до смерти не довела своими истериками, я, мол, девочка молоденькая, ты развалина старая, ветеран второй пунической, с тобой рядом стыдно стоять, за моего папашу принимают!»

Гловацкий крепко сжал зубы, кое-как сдержал невольный стон. То не боль рванулась наружу, а мучительный жгучий стыд, что терзал его все эти долгие годы. Недаром люди говорят, что в жизни можно пережить все, кроме предательства. Вот только если мужиков прямо обвиняют в изменах, то сами женщины, что бы ни натворили, всегда наотрез отметают от себя подобные обвинения, наоборот, настаивают, что они сделали «оптимально правильный выбор» в создавшемся положении.

«Сука порченая! Я в госпитале загибался, а она ко мне раз в неделю приходила на минутку, как чашку кофе, проходя, выпить в буфете. Подушку не взбивала, одеяло не поправляла, дежурные слова «дай деньги», и уходила сразу. И друзья ничего не говорили, знали все и молчали, берегли меня. А ведь ничего не видел и не понимал! Как слепой и глухой был. Сука!»

Ярости не было, ни тогда, ни сейчас, иначе бы она нашла выход. А вот стыдливая брезгливость к ней, к самому себе нахлынула мутной волною, и Николай Михайлович рывком поднялся с топчана. И только сейчас открыл глаза. От увиденного он впал в прострацию, не в силах сказать ни слова. Но вот болезнь здесь была ни при чем.

Это не его купе!

Оно совершенно не походило на обычный пассажирский вагон, в них-то довелось ему поездить. Нет, приоконный отсек обычных размеров, может чуть шире, но вот окно меньше. Никакого пластика, все деревянным шпоном облицовано, плотненько так, красиво, дощечка к дощечке, и матовым лаком покрыто. Всего один топчан, похожий на жесткий диван с тонкой набивкой и высокой спинкой, обтянутой кожей, вон как сразу от прикосновения пальцев заскрипела, никакого там тебе дерматина или заменителя. Напротив столик с откидным от стены стулом. На столешнице щедро стояли склянки с какими-то жидкостями, запашок от них шел еще тот, как в больнице. И еще порошки в бумажных пакетиках, в детстве такими постоянно поили, таблеток тогда ведь не было в таком объеме, какими сейчас в аптеках продают. Стетоскоп рядом лежит, название вроде бы правильное, но Гловацкий вспомнить-то его смог, но такой видел только в фильмах, посвященных революционным годам, с их сакраментальным «дышите, не дышите».

– О…

Сдвижной двери в купе, той, что должна быть как раз напротив окна, не имелось как таковой!

Там, примыкая к дивану, вытянулся шкаф без дверец, наверху толстая полка, где лежала армейская фуражка с кокардой. Вроде пехотная, околыш малиновый, не вэвэшная, крап темнее, он узнал бы его сразу, хотя и было сумрачно. Стеклянный плафон на потолке, но какой-то примитивной формы, с обычными электрическими лампочками, не светил. А вот ниже полки висел китель без погон, но с широкими генеральскими петлицами времен РККА, с двумя маленькими блестящими звездочками и эмблемой сверху, но не привычной общевойсковой «капусты», а в виде двух скрещенных винтовок. Там же с боку повис широкий офицерский ремень, портупея и кобура, но не «макаровская», а чуток посолиднее габаритами. А вот то, что он принял за стенку напротив дивана, оказалось на самом деле дверью в соседнее купе, с шикарной никелированной ручкой.

– Охренеть, – беззвучно прошептал Гловацкий и оторопело уставился в окно. Сейчас ночь, несомненно, теплая летняя ночь! Такие увидишь только в Карелии и Эстонии, в Питере, на Луге! Он часто бывал в этих местах как в советское время, так и в лихие девяностые.

Белая ночь!

Сумрак, но не темнота, даже читать можно, если приноровиться. А вот что проплывало деревенским видом за окном, потрясло его не меньше. Поезд медленно шел вдоль большого села, на лужайках спокойно скотина пасется, кони в ночном, мужик спокойно дрова рубит, но вот бросил, пристально на эшелон смотрит – пастораль сельская, одно слово!

Но где столбы с проводами, спрашивается?! А ведь они должны быть по определению!

Где яркий электрический свет в окошках, хоть один-единственный полуночник должен же быть? Село немаленькое, две церкви в нем, народу проживает здесь порядочно, несколько тысяч, и что, все жители разом спать завалились, и ночные программы никто не смотрит?

Да и где привычные в современности телевизионные антенны, что обычные, что спутниковые «тарелки»?!

Где автомобили на грунтовых дорожках улиц, хоть один-единственный древний «жигуль»? А ведь машины должны быть во многих дворах, не настолько нищим село выглядит, да те же гаражи не наблюдаются, а только стайки, навесы и сараи.

Ничего! Так не бывает!

В купе можно любую инсценировку устроить, режиссеры наши на это мастаки ему мозги капитально запудрить. Показывали однажды фильм, там для нового русского его богатенькие друзья усадьбу с «крепостными» для розыгрыша организовали, статистов наняли. Можно старые вагоны найти, если постараться, даже паровоз к ним прицепить, вон он гудит надрывно, да дым мимо окна клубком прошел. Но чтоб разом все село на много десятилетий в прошлое ушло?! Причем случайно, он ведь только сейчас встал, ведь мог бы дальше лежать на диванчике.

Так не бывает!!!

Николай Михайлович на мгновение застыл, вытер холодный пот со лба наброшенным на спинку дивана вафельным полотенцем и увидел на стене зеркало в рамке. Он подошел к нему и всмотрелся в собственное отражение. Пусть немного тускловатое в сумрачном свете белой питерской ночи, но хорошо различимое.

На него смотрело совершенно иное лицо, не его, кругловатое, лоб с залысинами. Волос черный, а не седой, примерно тех же лет мужик, одного с ним возраста. И насквозь знакомое! Гловацкий мог поклясться чем угодно, что знал его очень хорошо, память такие вот вещи всегда отмечала. И видел часто, буквально совсем недавно, вроде на берегу, где пароход с пушками был, в том самом странном наваждении!

– Ах ты…

Он мгновенно запустил пальцы в карман кителя на вешалке и вытащил оттуда красную толстую книжицу военного удостоверения в мягкой и очень дорогой сафьяновой обложке. О такой только читал да видел у одного высокопоставленного начальника. Раскрыл – с фотографии на него смотрело только что отображенное в зеркале его собственное лицо, от вида которого чуть «крышей» не поехал. Надпись на нем как положено – «генерал-майор Гловацкий Н. М». На другом листочке, только с правой стороны, разрешение предъявителю сего документа заходить в учреждения Наркомата обороны. А на развороте шла витиеватая подпись самого наркома – маршала Советского Союза С. К. Тимошенко.

После очень долгой паузы, которая ушла у него на осмысление всего с ним произошедшего, Николай Михайлович вычурно, уже почти беззвучно, шевеля губами, как вытянутая на берег рыба, выругался, и на душе сразу стало легко. Правда, вопросы остались, и очень много, но они касались не его новой «оболочки», а самого процесса, благодаря которому в нее воплотился. И тут версий роилось множество, ведь и литературы соответствующей, вот смех-то, на пенсии прочитал достаточное количество.

Тут любое объяснение хорошо подходило, даже притягивать не нужно! От основанного на эзотерике мистического или религиозного, до голимого научного рационализма или существующей в умах теории об энергетической составляющей души, информационном поле и способности матрицы того или иного субъекта перемещаться как в самом времени, так и в пространстве. Выбирай, что по душе тебе придется, все равно проверить такое нельзя, как эксперимент на себе ставить, научные опыты въедливым умом проводить? Разобрать телесную оболочку на ее составляющие?!

– Мистика!

Гловацкий выбрал первое, что пришло на ум. Но тут мозг дал и другое объяснение, он произнес вслух слова немецкого философа Фридриха Ницше, которые как нельзя лучше подходили к ситуации, объясняли и его последние месяцы жизни, с хлопотами, поездкой и настойчивым розыском информации, и случившийся с душою и умом «перенос».

– Человеку, слишком часто заглядывающему в бездну, следует самому помнить, что и бездна всматривается в него!

Николай Михайлович затравленно огляделся по стенам купе, уткнулся взглядом в полку. Вот сейчас сам проверит, что это за мистика, из которой выхода нет! А он под рукою, возьми и проверь!

Фуражка оказалась со старой кокардой, да и золотая канитель ремешка почти как новая, перевернул донцем сверху – так и есть, ярлык 1940 года. Не удержался от проверки кителя – тот же московский военторговский ярлык, не по заказу шит, но вот не просто так куплен, а в особой секции, для высшего комсостава РККА, у всех других офицеров подбородочные ремни кожаные, как он помнил, это в 1970-е годы всех «золотом» на фуражки наделили. Ох, смешно было смотреть – бежит милиционер за преступником, пистолетом машет, а второй рукою за свою фуражку держится, чтоб не слетела. Красота с практичностью в таком деле не сочетается!

И тут кобура привлекла его внимание. Гловацкий расстегнул клапан и вытащил чуть дрожащими пальцами тусклый тяжелый ТТ, настоящий, не муляж или «китаец». Тоже ветеран – 1937 года. Из этого пистолета ему приходилось стрелять в Чечне, взяли такой трофеем у боевиков, наверняка из мобилизационного резерва. Ладонь ощутила холод рукояти, палец нажал на кнопку, и в руке тут же оказалась обойма, набитая до отказа привычными «бутылочками», подлинными на вид, не бутафорией.

Вот сейчас Николай Михайлович полностью поверил, что «перенос» – самая настоящая реальность, с которой ему следует свыкнуться. Что дальше с ним будет, покажет время, но с пистолетом в руке почувствовал небывалую энергию и полную уверенность. Повеселел, кровь забурлила, как в молодости. Не устоял перед искушением, больно уж нравился ему этот звук. И звонкий лязг металла сопроводил досылаемый в ствол патрон…

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн Плацдарм севернее Двинска

Спасительный, столь нужный для отдыха сон в эту ночь к нему никак не пришел, слишком велико было обуревавшее генерала возбуждение. Всего за пять дней войны его корпус продвинулся от самой границы до Двинска одним стремительным прорывом. В войну, что отгремела четверть века тому назад, Эриху фон Манштейну доводилось воевать в этих местах. Он хорошо помнил, как тяжело тогда пришлось немцам, буквально прогрызали оборону упорно сопротивлявшихся здесь русских.

Даже в самых горячечных помыслах генерал не мог мечтать о столь удачном начале второй русской кампании. Большевиков застигли врасплох, вся дислокация советских войск оказалась крайне неудачной, ни наступать, ни обороняться не могли. Вытянутая цепочка дивизий вдоль всей границы была порвана везде, как мягкая туалетная бумага, подходившие из глубины стрелковые дивизии резерва буквально опрокидывались с ходу, удар сотен русских танков лишь приостановил продвижение его корпуса на несколько часов. Дивизии успели быстро подтянуть орудия ПТО и мощные зенитки и буквально в упор расстреляли несущуюся на них лавину танков, бездумно брошенных в атаку без поддержки артиллерии и мотопехоты.

У советского командования не хватило ума, чтобы как можно быстрее отвести армии на правый берег Двины, минируя дороги, прикрывая отход сильными арьергардами с танками и противотанковыми пушками, взрывая за собою мосты через реки, которых в здешних краях хватает с избытком. Одно последнее мероприятие могло бы сразу поставить самый жирный крест на стремительном блицкриге – мост через Дубиссу удалось захватить с наскока, а ведь в прошлую войну потребовалось целых три месяца, чтобы его заново построить, лишь после этого стало возможным дальнейшее продвижение германских дивизий вперед.

Что же это такое произошло – беспечность или поразительная глупость русского командования?!

Скорее всего, есть место и тому, и другому, ведь неумение вести не только маневренную войну, но даже обычные боевые действия, связанные с прорывом позиционной обороны против заведомо слабейшего противника большевики показали в зимней войне 1940 года с финнами. Русские генералы давно уже стали притчей во языцех – известно, чем выражается слабость армии, особенно когда своих наиболее одаренных военачальников их вождь Сталин массово подверг репрессиям.

Последние два дня, несмотря на радостный кураж, Манштейну было не по себе, как-то беспокойно, что ли. Нет, не противник, уже давно фактически разгромленный, его пугал, а свое собственное командование, которое, судя по всему, немного растерялось от быстрых, ошеломляющих побед Панцерваффе, будто нечаянно свалившихся на голову как манна небесная.

Командующий группой армий «Север» старый фельдмаршал фон Лееб сам не ожидал быстрого продвижения в глубь советской территории. Через пять дней, 26 июня, он остановил своим приказом продвижение 56-го корпуса Манштейна вперед и тем не позволил развивать успех, связанный с захватом Двинска с его целехонькими мостами через реку, и продвигаться дальше на Псков, к старой русской границе. Нельзя давать большевикам возможность занять укрепления на «линии Сталина», там, за бетонными коробками ДОТов они смогут прийти в себя. Но нет, корпус получил приказ только защищать захваченный у противника плацдарм с мостами, подтянуть тылы и ожидать, пока пехотные соединения 18-й армии не выйдут к Западной Двине.

С точки зрения классической стратегии командующий группой армий «Север» фельдмаршал фон Лееб поступал верно – выровнять свои пехотные дивизии и продолжать дальше выдавливать потрепанные соединения врага, занимая все большую территорию.

Это на первый взгляд самое правильное решение на самом деле, по мнению Манштейна, было глубоко ошибочным и порочным, сводило на нет саму идею блицкрига. Нужно бить всей танковой группой дальше, на север, разорвать окончательно вражеский фронт на изолированные группы дивизий, ошеломить врага стремительным натиском в глубь страны, вызвать панику и неразбериху. Большевицкое командование и так растеряно, в этом случае оно окончательно потеряло бы управление войсками, а значит, и способность к организованному сопротивлению.

– Какая глупость!

Эрих фон Манштейн нередко позволял высказываться нелицеприятно в адрес собственного руководства. Старые «загрязнители воздуха в штанах» из ОКХ боятся, что вырвавшиеся вперед танковые части его и Рейнгардта могут быть охвачены противником с флангов, отсечены, окружены и уничтожены. Это понятно, такое весьма возможно и даже вероятно, но лишь в случае, если враг действительно сражается умело, его руководство совершенно адекватно воспринимает стремительно меняющуюся обстановку на фронте, а также еще имеет достаточно большие резервы. Но ведь этого нет в помине, придержав корпуса танковой группы, фельдмаршал фон Лееб фактически играет на руку разгромленным в ряде приграничных сражений большевикам, сам же дает противнику возможность опомниться от сокрушающих ударов Панцерваффе и главное, успеть вывести свои потрепанные части на восток, к линии старых укрепрайонов «линии Сталина».

Теперь, если удастся прорвать оборону с ходу, время будет безнадежно упущено, а оно сейчас драгоценно. Огромная территория позволяет врагу отступать, и, в конце концов, русские ведь смогут снова воссоздать свой сплошной фронт, задействовав огромные ресурсы, какие у них еще находятся в достаточном количестве. Исторический опыт на этот счет имеется, прямо свидетельствует, достаточно вспомнить о той крайне незавидной участи, которая уготована была Великой армии самого императора Наполеона.

Нет, нельзя терять даже часа, а рвать фронт и неутомимо преследовать большевиков, не ждать отстающие от танков пехотные дивизии Вермахта! И помнить, что время драгоценно не только для немцев, но и для врага, что сможет опомниться, вот тогда будет действительно трудно! Ведь в академии недаром говорили, что слабость русских – в отсутствии квалифицированных генералов, а сила – в многочисленных резервах!

В данных аксиомах за эти пять дней «двинского сидения» Манштейн убедился окончательно, они правильны. Все это время красные пытались отбить Двинск, вначале силами собственных парашютистов, бросив десять тысяч отчаянных солдат на танковую и моторизованную дивизии, которые с легкостью отбили атаки, к тому же не поддержанные артиллерией, которой по штатам у десантников просто не имелось. И лишь потом подошли русские механизированные дивизии, все повторилось – легкобронированные машины красных горели десятками, но раз за разом их продолжали бросать в атаки с немыслимой по немецким меркам, чудовищной и абсолютно не нужной расточительностью, пока большевики полностью не выдохлись в бесплодном натиске, потеряв почти сотню танков.

В это время советские бомбардировщики делали по десятку налетов в день, стремясь разбомбить мосты, надежно прикрытые зенитной артиллерией всего корпуса и перелетевших на аэродром истребителей Люфтваффе. В один из таких дней сбито было два десятка бомбардировщиков, но советское командование упрямо продолжало отправлять экипажи на верную гибель без малейшего шанса на успех.

Такие безнадежные воздушные и наземные атаки красных примирили Манштейна с этими ста часами простоя. Большевики не использовали их для отвода войск, что было бы самым неприятным, так же как и не отдали приказ быстро окопаться, подготовить глубокоэшелонированную оборону, всемерно подтягивая из внутренних районов страны резервы. Советское командование совершенно не извлекло выводов и продолжало, к большому удовольствию германских генералов, свои глупые беспрерывные контратаки, окончательно обескровливая в них оставшиеся боеспособные соединения. Более того, вчера сам Манштейн приказал наступать своим частям, отбросить большевиков от Двинска – удар провели накоротке, словно репетируя будущее наступление, и территория плацдарма увеличилась втрое. Еще один короткий нажим, и путь на Резекне был бы открыт, но командир 56-го корпуса не стал делать столь опрометчивого шага, опасаясь вспугнуть русских.

Летняя ночь коротка, и генерал посмотрел на алеющее у самого края небо. Уже не будут повторяться прошлые атаки, не потому что большевикам урок не впрок, как русские сами любят говорить, а сами немцы перейдут в наступление с решительными целями.

Вечером в распоряжение Манштейна подошла моторизованная дивизия СС «Тотенкопф», теперь все три подвижные дивизии его корпуса ударным кулаком через час проломят сшитый на живую нитку большевицкий фронт. И можно смело наступать дальше на Резекне, потом на Остров, имея в тылу приданную корпусу 290-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта барона фон Вреде. Вчера вечером со своего двинского плацдарма уже ударил 41-й моторизованный корпус Рейнгардта, он подойдет сюда с левого фланга, и тогда вся единая 4-я танковая группа намного быстрее проложит себе дорогу к укреплениям Пскова и Острова, сокрушит их с ходу, двинется дальше на Петербург, Северную столицу этой варварской России.

Ждать больше нельзя, время драгоценно и уходит без всякой пользы для германского Рейха! Тут ведь не Троя, чтобы в здешних местах не то что десять лет, а лишний день топтаться попусту!

Эрих фон Манштейн еще раз посмотрел на подсвеченные алеющим на востоке небом облака над своей головой – до рассвета оставалось полчаса, не больше, дождя не будет, погода самая подходящая для наступления. И в пять часов утра грохот десятков германских орудий проложит дорогу вперед его танкам и мотопехоте. И не сдержавшись от нетерпения услышать канонаду, он произнес глухо, самому себе, словно заклинание:

– Сегодня нужно наступать так, чтобы послезавтра быть в Острове!

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Восточнее станции Дно

Дверь за спиной резко раскрылась, да так, что Николай Михайлович от неожиданности вздрогнул и машинально прижал ТТ к груди, позабыв про баловство с оружием. Других бойцов за это всегда наказывал, а тут сам как мальчишка попался, стыдоба!

В купе чуть не влетела черноволосая женщина в белом медицинском халате, накинутом сверху на обычное солдатское «хэбэ». И в сапогах, стук от которых перекрывал грохот колес, как ему показалось в первую секунду. У нее, видно, там ступни болтались, как карандаши в стакане, хоть и небольшие «яловики», но уж больно она была маленькой. Сам Гловацкий, бывший что там, что здесь тоже невеликого росточка, ощутил себя рядом с этой пичужкой настоящим гигантом.

– Товарищ генерал, не нужно себя убивать! Не все женщины такие, вы еще найдете себе по сердцу! Их ведь больше, намного больше, они любящие, верные, добрые и не порченые суки! Не нужно вам стреляться! Милый мой, хороший, не надо этого делать!

Гловацкий оторопел – такого с ним никогда в жизни не было. И впал в прострацию, не в силах шевельнуться. Снизу вверх на него смотрели ее глаза с влагой на ресницах, словно капельками росы. Со страхом и тоской глядели, с вечной скорбью гонимого народа. Вытянутое личико чуть портил характерный природный нос, губы дрожали, голосок тонкий. Ее можно было принять за школьницу, но это была женщина лет тридцати, вполне зрелая, с хорошей спортивной фигурой, изуродованной солдатским обмундированием не по размеру, что болталось на ней, как азиатский малахай, даже весьма туго затянутый командирский ремень был не в силах придать этому непотребству пристойный вид воинской униформы.

– Я все слышала, товарищ генерал! Ничего страшного, это болезнь за вас говорила. Таки болезнь! У вас инсульт случился в уборной, небольшой удар, от которого затмение рассудка может быть. Но это пройдет! Я знаю, в ту войну медсестры во Франции с ранеными, чтоб их к жизни пробудить, в соитие с ними вступали…

Даже в сумраке Гловацкий увидел, как покрылось румянцем ее бледное лицо, но пока он не осознал в полной мере услышанное, пребывая чуть ли не в коматозном состоянии. А женщина прижалась грудью к его руке, в которой он продолжать держать пистолет, стала целовать его своими сухими губами где придется, продолжая беспрерывно говорить, что твой пулемет, и при этом энергично гладить одной рукой, а второй расстегивать пуговицы на своей гимнастерке, под которой белела нательная рубаха.

– Это безнравственно, мне стыдно, но я ваша полностью. Вы сбросите напряжение на мне, войдете в меня, вам лучше станет! Я помогу, милый мой, хотя ни разу так вот… Хороший мой, что бойцы подумают, если их комдив вот так запросто пулю себе в лоб… не надо! Я ваша! Сейчас помогу, сейчас, потерпите немного, милый мой! Сейчас, сейчас…

Гловацкий продолжал стоять застывшим столбом от потрясения, не в силах шевельнуться: такого с ним в жизни никогда не было, да и не слышал, чтоб случалось. До его разума стало понемногу доходить, что говорила ему женщина. И багровый румянец наверняка покрыл его щеки, такого жгучего стыда за себя он никогда не испытывал. Но Николая Михайловича ждало еще большее потрясение, когда вместе со своими последними словами женщина расстегнула на себе ремень, одним рывком сумела стянуть через голову и рубаху, и гимнастерку. Следом упали на пол купе и штаны с кальсонами, будто сами по себе свалились с тонкой осиной талии, отлетели под столик и солдатские сапоги с торчащими в них портянками.

Гловацкий оторопело смотрел на обнаженное перед ним тело, стройное и красивое, с крепкой маленькой грудью никогда не рожавшей женщины.

– Сейчас, милый мой! Вам сейчас лучше станет, я помогу. У вас тысячи бойцов, а их дома матери, жены ждут. Вы должны ими хорошо командовать, а это… Это будет правильно, не стыдно, войдете в меня, и сразу же станет лучше. Сейчас я вам помогу, сейчас…

«А ведь она «баюн», хороший, опытный переговорщик! Такую в роту надо брать немедленно. Бутафорит, но как натурально, даже я поверил! Нет, ну уболтала совершенно, в режим «зависания» перевела, на полную катушку фактор отвлечения задействовала. Так, молодец, тебе сейчас оружие от себя отводить нужно и брать психа тепленьким!»

Хотя Гловацкий продолжал стоять столбом, но способность мыслить вернулась, в омоновском ракурсе, ведь сколько, не к ночи будь упомянуты лихие девяностые, он со своими бойцами операций по задержанию всякого преступного элемента произвел, и подсчитать невозможно. Такое ощущение, что полстраны тогда в криминал ухнуло не только по телевизору, и в мыслях, и своих поступках. Ведь тех же заложников куда чаще брали не бородатые суровые дядьки с автоматами, а иные субъекты, по роду занятий совершенно разноплановые. Тут урки и теребень хулиганствующая, психи конченые и наркоманы, от них отличий порой совсем не имеющие, доведенные нищетой работяги и многие другие, включая немалого чиновника обладминистрации, что с охотничьим ружьем в руках нахрапом и побоями взял в заложники собственную тещу, капитально повредившись своим рассудком на почве неумеренного потребления горячительных напитков.

Так что, прикажете на каждый случай «Альфу» из Москвы вызывать, ну, право слово, тут даже не смешно. Здесь областного СОБРа не дозовешься, ну а какой спецназ может быть в затерянном в таежных дебрях каком-нибудь сибирском «гадюкинске»? Потому и специализировался майор Гловацкий со своей ротой на операциях по освобождению заложников и задержанию особо опасных бандитов, что пускали в ход стволы без размышлений, таких в те суровые времена отпетая братва побаивалась, «отморозками» называла, «беспредельщиками кончеными».

Это сейчас ОМОН втихую на «массовые беспорядки» перевели, тогда он делом занимался, людей от распоясавшегося криминала спасал. Отметин на теле от этих вот спецопераций у его бойцов куда больше было, чем от кавказских командировок, а награды крайне редки, не давали их за спасение простых обывателей. Вот и приходилось выкручиваться, чтобы потерь выпадало поменьше, своя кровушка ведь не водица.

Женщины тут как нельзя кстати. Кто из бандитов, увидев заплаканную смазливую мордашку, решит, что за ним группа захвата пожаловала?! Или не отвлечется на вовремя проделанную «обнаженку», или, заставляя, как ему казалось, шлюху оказать секс-услугу, через секунду полностью лишиться сил и сознания от дикой боли, потому что драгоценные «висюльки» из круглых мгновенно превратились в квадратные.

Сейчас профессиональная подготовка, или деформация, любой выбор правилен, сыграла с ним злую шутку – напросто забыл, где и кем является, включился механизм его прежней деятельности, возможно запущенный в ход «переносом». И потому Гловацкий уже с интересом наблюдал за обнаженной женщиной, не испытывая к ней ни капли мужского вожделения.

– Сейчас будет хорошо…

Тугие жаркие груди прижались к ладони, все еще сжимавшей ТТ. Да, все правильно, не один мужик сделать выстрел ни в нее, ни в себя не сможет. И маленькие пальчики ловко овладели пистолетом, мгновенно положив его на стол. И Гловацкий подумал, что сейчас должен последовать удар острой коленкой в пах, этого просто увидеть не сможет, потом или ребром ладони по шее, или сложить крепкие пальчики в «клюв» и в кадык, выводя объект из строя. И с тупой покорностью фаталиста стал ждать атаки, понимая, что это будет хорошая плата за собственную дурость.

Но теплые ладошки взяли его совершенно безвольную и бессильную руку, накрепко прижали к пышущим жаром, как ему показалось в первую секунду, тугим, как резина, округлостям.

– Сейчас, милый, ложись на меня… я помогу…

Голос женщины стал хрипловатым, она с закрытыми глазами легла на диван и при этом, и откуда силы у нее взялись, столь маленькой и хрупкой, повалила Гловацкого на себя, продолжая крепко прижимать его руку, сильно вдавливая ее в свою плоть. Широко раздвинув ноги и согнув их в коленках, она принялась стягивать с него штаны, что было очень трудно сделать под навалившимся сверху тяжеловатым мужиком.

И тут Николая Михайловича, что называется, «пробрало» до последней косточки. Такого беспредельного стыда еще не испытывал, буквально сгорал от него, и в его безвольное прежде тело словно влилась сила, разгоняя кровь. И язык зашевелился во рту, подыскивая нужные слова. Но первым делом он скатился с дивана на пол, словно от обстрела в окоп.

– Простите меня, милая, хорошая. – Он горячечно заговорил, словно сам вел переговоры, а она была психически больной. – Вы добрая, нежная, такой женщины я никогда в жизни не встречал. Всю жизнь мечтал, что встречу вас, такую желанную, любимую. Всю свою жизнь! И мы всегда будем вместе. Поднимите ручки, радость моя!

«Какой же я кретин! Не за льготы и бабки, не за блат она под меня тут легла, не за машину, квартиру и положение, как наши бабы. А потому, чтоб истерик-генерал своими мозгами потолок купе не заляпал – это же гнетущее впечатление на всю дивизию будет! Как бойцы воевать будут, если комдив перед боем себе пулю в голову пустил?! Или еще хуже – легла под него лишь из жалости к бойцам, которых неврастеник по дури и неудовлетворенности своими приказами штабелями положит в идиотских атаках на пулеметы. Да, так, она же мне про жен и матерей говорила. Боже ты мой, за кого она меня принимает?! Крикливый младенец самый лучший вариант, такие все мужики в истерике, женщине надо в этом случае давать им грудь, чтоб чмокали и молчали. Стыдобища на мою седую голову!!!»

Костеря себя самыми последними словами, Гловацкий сделал то, что считал раньше невозможным по определению. Ему доводилось избавлять от одежды женщин, но никак не одевать их, тем более при такой ситуации, да в безумных обстоятельствах свершенного «переноса». Въедливый старшина из курсантской юности остался бы довольным, наверняка Николай Михайлович сейчас побил все могущие быть выдуманными нормативы. Раз – и поднявшая руки женщина мгновенно облачена в нательную рубаху и гимнастерку, да так быстро, что не то что сообразить, глаза свои открыть не успела. Два – подхватив под поясницу маленькое тельце, он быстро надел на нее кальсоны и штаны, при этом почти мгновенно пройдясь пальцами по всем завязкам. Тут женщина открыла глаза, но сама впала в полный ступор, даже дышать перестала. Три – оправил гимнастерку, стянув складочки под бока, и туго перепоясал ремнем тонкую талию, машинально отметив, что такой пряжки со звездой никогда не видел. И при этом говорил искренне, напористо, испытывая к военврачу, а эмблемы с чашей и змеей на малиновых петлицах с одинокой рубиновой «шпалой» о том говорили, самое настоящее почтение, благоговение как к величайшей драгоценности в мире. И оно так и было с ним, даже боялся хоть случайно прикоснуться к нежной коже, чтобы этим касанием не унизить женщину.

– Где вы были раньше, боль моя? Радость моя нечаянная, почему мы не встретились? Простите меня за этот срыв, простите великодушно! Я сейчас себя таким мерзавцем и подлецом чувствую…

И тут осекся, ощутив, как его переполняет счастье. Пусть не в том мире, но в этом нашел ту, ради которой стоит жить, воевать и умирать. Да, умирать – 3 августа, как и сказал старик сетту, день в день они оба умрут, два Гловацких в одной оболочке. Весь вопрос в том, как принять эту старуху с косой? Только в бою, с оружием в руках, на рывке, в котором не страшно погибель принять! Прав известный пролетарский писатель: «Лучше умереть под красным знаменем, чем под забором!» А он присягал Советскому Союзу и теперь выполнит данную присягу до конца!

– Любовь моя, спасибо! Я так счастлив!

И подхватив женщину на руки, удивившись легкости ноши, всю жизнь бы так носил, бережно усадил ее на диван. И, посмотрев на лицо, поспешно увел взгляд – большие глаза ее стали просто огромными, их переполняли слезы. Но почему она плачет? Не в силах ответить на этот вопрос, Гловацкий встал на колени перед ней и взял яловые сапоги из грубой кожи.

– Как же их носите? Намного больше размера вашей маленькой ножки! Очень тяжелые, вам ведь хромовые положены!

– Обмундирования на женщин не было на складе, солдатское выдали, сказали, ушить можно, товарищ генерал, – голос прозвучал тихо, со всхлипом, от стыда Гловацкий боялся поднять глаза и с преувеличенной бодростью заговорил, стараясь спрятать собственное смущение:

– Решим вопрос, пусть тыловики лишний раз пошевелятся. На свои ступни вы неправильно портянки намотали. Ножки собьете себе махом, до кровавых мозолей. К вам бойцы пойдут за лечением, дурней везде хватает, кто мотать их не умеет! Вы ведь хирург?

– Почему вы так решили, товарищ генерал?

– Волос короткий, подбирать не нужно, следовательно, при операции падать в рану не будут. Пальчики тоненькие, но сильные, движения быстрые и координируемые – но не пианистка же вы? И в кармане гимнастерки то ли скальпель, то ли стилет в чехле. – Гловацкий пожал плечами, отметив, что национальность определил верно, только один народ в мире имеет привычку отвечать на вопрос вопросом.

– Скальпель, он отцовский, из золингеновской стали. Сам дал его, когда меня в госпиталь определили.

– Пошли по его стопам? Это хорошо, преемственность в такой нужной профессии дает прекрасные результаты. А теперь смотрите, как портянку мотать. – Николай Михайлович аккуратно расстелил на полу ткань, поставил маленькую ступню, на ладони уместится, а от прикосновения к ее коже он вздрогнул, будто электрическим разрядом пробило, губы сразу же пересохли. Но кое-как справился с волнением. – Смотрите, загибаем уголок сверху, вот так. Теперь наматываем на ножке маленькую «куколку», ведем к щиколотке, а тут кончик и заправляем.

Она глядела внимательно и вторую ножку при его помощи обмотала правильно, при этом наклонившись и коснувшись его плеча грудью. От этого случайного прикосновения Гловацкого цыганский пот пробил, чуть не взвыл – ему хотелось ее обнять, нацеловаться до одури, но это же насилие, просто нагло воспользуется положением и станет мерзавцем уже законченным. Но сумел снова взять себя в руки и встал.

– Спасибо вам, товарищ…

Он хотел назвать ее по званию капитаном, ведь по одной «шпале» в петлицах, но в мозгу словно всплыла своевременная правильная подсказка. Это походило на Интернет, где по запросу быстро приходит ответ. Николай Михайлович тут же договорил прерванную фразу:

– Военврач третьего ранга. И спасибо вам за все, что вы для меня сделали!

– Разрешите идти, товарищ генерал?!

Гловацкий изумился: на него с неподдельной яростью и нешуточной обидой смотрели моментально высохшие от слез глаза. Голос стал настолько сух и жесток, что он сумел лишь промямлить в ответ:

– Идите, товарищ военврач…

Женщина вышла из купе, но не хлопнула дверью, а, сдержавшись, тихо ее закрыла. Николай Михайлович лишь покрутил головой, кляня себя на сто рядов и понимая, что смертельно обидел это пленительное сердцу создание. Но как? Чем? Что ему нужно было сделать, чтоб не расстаться так? Может, объяснить, что время нужно прямо позарез, дивизия, как знал, есть огромный механизм, а он лишь ротный да месяц сводной группой командовал, а та на батальон еле тянула. Тут каждый час дорог, чтоб в курс дела войти. И все же не то нужно было ей сказать, но что и как?!

– Все же вы дурака изрядно тут сваляли, товарищ генерал, – Гловацкий сокрушенно помотал головою, искренне переживая за случившееся, – даже ее имени спросить не удосужились…

Начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Кленов Псков

– Рига вчера оставлена, сегодня Резекне, мехкорпус Лелюшенко разбит. Это катастрофа…

Сильно поседевший всего за последнюю неделю генерал дрожащими пальцами расстегнул китель, судорожно вздохнул, задыхаясь, ему не хватало воздуха. Сейчас, наклоняясь над расстеленной на столе картой, испещренной синими стрелками глубоких вражеских прорывов, Петр Семенович осознал кошмарные размеры случившегося поражения.

Фронта как такового не существовало, весь буквально рухнул на всем своем протяжении. Последняя надежда еще теплилась в душе на удержание позиций вдоль правого берега Западной Двины, которую латыши называют Даугавой. Ведь это удалось в ту первую войну с германцами, когда молодым подпоручиком, только что окончившим Владимирское пехотное училище, он прибыл на фронт в страшном 1915 году. Во время «Великого отступления» часто казалось, что случилась чудовищная катастрофа, только тогда не знал, что произойдет спустя четверть века, сравнить было не с чем. Ригу и Минск удержали, наступавшие на них стальным катком германские армии, имевшие чудовищное превосходство в артиллерии, особенно в тяжелой, буквально завязли в кровопролитных боях, пытаясь проломить хотя трещавший по всем швам фронт порядком потрепанных и обескровленных русских дивизий, но так и не дрогнувший под могучим тевтонским натиском.

А ведь не хватало снарядов и патронов, настоящий «голод» терзал не только в боеприпасах, но и в оружии. Пулеметов было намного меньше, чем пушек, винтовка приходилась на двух солдат. Из огромной безоружной толпы пехотинцев, едва-едва обученных в запасных батальонах, вполне серьезно предложили сформировать особые роты с аналогами средневековых алебард – обычными топорами, что были у саперов и обозников, насаженными на длинные рукоятки. И ставить вот такие фактически безоружные, а потому и бесполезные подразделения на прикрытие артиллерии.

Но что тогда не удалось проделать Гинденбургу, сейчас совершили его наследники спустя 26 лет. Всего за каких-то десять дней фашисты захватили ту же территорию, что русская армия оставила с боями за полгода. И он сам, бывший штабс-капитан Императорской армии, а ныне ставший начальником штаба фронта, тоже внес лепту в столь чудовищный разгром, случившийся отчасти и по его самого отнюдь не маленькой вине, как неделю назад открыто упрекнули на военном совете.

Ищут крайних, извечный русский вопрос уже стоит во всей остроте – кто виноват?!

А тут искать нечего – вина командования СЗФ нарисована на карте, и спросят с него строго, ведь Москва слезам не верит, даже тех, кто выполнял ее приказы, бессмысленные и вредительские в те первые дни войны. Да оно и понятно, не будет же Сталин, который отдавал эти распоряжения, обвинять себя. Да и советники у него под стать – маршалы Ворошилов и Тимошенко, не отмеченные никакими военными талантами, полководцы доморощенные с образованием в два класса приходской школы.

Стратеги подкованные из 1-й конной армии! Лучше бы лошадям под хвосты заглядывали!

– И что делать?

Извечный русский вопрос вырвался поневоле у измученного болезнью генерала. Разгромленные в приграничном сражении войска отступали, уже не пытаясь удерживать предназначенные для обороны рубежи. Потеряно более тысячи танков, немцы словно не заметили яростных контратак этой стальной лавины. В отходящих под натиском врага стрелковых дивизиях осталось по три тысячи человек, хорошо, если активных штыков в таких соединениях на один полнокровный батальон наберется. Линию обороны по Западной Двине 8-я армия своими силами никак не могла удержать, несмотря на директивы из Ставки и грозные приказы командования. Сбить врага с плацдарма под Двинском, захваченного уже 26 июня с целыми мостами, которые не успели вовремя взорвать, не удалось. Наоборот, немцы захватили еще плацдарм у Крустпилса, потом другой у Ливаней, а сегодня начали наступление оттуда большими силами танков и мотопехоты – плацдармы сегодня «вскрылись», противнику удалось в считаные дни перебросить на них достаточное число подвижных дивизий.

Чем их остановить?

В сражение введена находившаяся во втором эшелоне 27-я армия, без ощутимой пользы, а то и впустую, истрачены последние резервы фронта – 21-й механизированный и 5-й воздушно-десантный корпуса. Понесла потери и отброшена также свежая 112-я стрелковая дивизия из занявшей Полоцкий УР 22-й армии. Хуже того, так и не выбив немецкие танки с захваченного ими стратегического плацдарма, эти соединения совершенно обескровлены в ходе ожесточенных боев.

Какие уж тут резервы?! Нет их!

Про 11-ю армию в штабе фронта не знали уже несколько дней – части генерала Морозова, попавшие под страшный массированный танковый удар левого фланга германской группы армий «Центр», разгромлены начисто, их остатки панически бегут, вроде бы к Полоцкому укрепрайону. Связи с нею нет, впрочем, как со многими другими соединениями. Управление войсками практически утрачено, все кругом смешалось в невероятную толчею – штабы всех уровней, от армии до дивизии, отступая с войсками, постоянно меняют места дислокации, на время которой их соединения и части предоставлены собственной судьбе.

За эти дни штаб фронта сам переместился несколько раз, оказавшись вчера уже в Пскове, за шестьсот верст от государственной границы, в своем глубоком тылу, как казалось еще девять дней тому назад, а сейчас уже в прифронтовом городе. И в очередной раз потеряно управление армиями. Где командующий Северо-Западным фронтом генерал-полковник Кузнецов, никто не ведает. Вроде бы отстал по дороге от штабной колонны, наводя порядок в отступающих частях, и вся ответственность за приказы теперь лежит на нем как начальнике штаба.

Три дня назад они с командующим уже здраво оценили ситуацию и масштаб разразившейся катастрофы и оба осознали наконец, что удержать немцев на Двине никак не удастся. А потому Кузнецов приказал поспешно отходить в Полоцко-Себежский и Псковско-Островский укрепрайоны, видя только один выход из создавшегося критического положения – сохранить уцелевшие стрелковые дивизии, отвести их как можно быстрее. Оторваться от преследующей немецкой пехоты и упорной обороной вдоль реки Великой как можно дольше сдерживать дальнейшее продвижение германских армий на старой советской границе, где вытянуты длинной цепью железобетонные коробки ДОТов укрепрайонов, построенные еще в тридцатые годы.

В усиление к ним отвести еще не введенные в бой свежие 22-й и 24-й стрелковые корпуса, каждый в две дивизии. Вот только эти территориальные формирования, набранные из эстонцев и латышей, крайне ненадежны, в них растет дезертирство, антисоветское восстание в частях может вспыхнуть в любой час. А так, может, удастся прополоть в них изменников и пополнить уроженцами русских областей, сделав их боеспособными.

Ставка согласилась на отвод, более того, сюда же должны подойти и резервы из МВО – 22-я армия генерала Ершакова в первый, 41-й стрелковый корпус генерала Кособуцкого во второй УРы – девять свежих стрелковых дивизий. К Пскову также отправились две дивизии 1-го механизированного корпуса, срочно переданного из состава войск Северного фронта.

Только все запланированные в далекой Москве сроки безжалостно срывались – уже сегодня части должны прибыть в Псков и занять оборону, вот только 41-й корпус где-то продвигался по железной дороге эшелонами. А мехкорпус, как доложили, оставив по шоссе десятки сломавшихся танков, сейчас перевозили по железной дороге от Ленинграда обратно в УР, к местам своей прежней дислокации в треугольнике Порхов – Псков – Остров.

Вчера обухом по голове ударила шифрованная телеграмма из Москвы – Ставка запрещала отход от Двины и потребовала удерживать ее северный берег 3–4 дня для выигрыша времени, что требуется для создания обороны по реке Великой. А ведь войска находятся на марше, они сюда и отступают. Но приказы не обсуждают, и с болью в сердце он распорядился вчерашним вечером возвращаться частям на прежние позиции, а утром с захваченных плацдармов ударили немцы.

Какая каша там сейчас творится, Кленов боялся представить: нет ничего страшнее, чем застигнутые врасплох уставшие стрелковые дивизии, прямо на марше встреченные атакой вражеских танков. Генерал понимал, что совершил и другую ошибку – приказал разыскать и отправить эшелонами на Резекне через Остров, опять же по категорическому требованию Ставки, 163-ю моторизованную дивизию из 1-го мехкорпуса. Ее нашли, первые эшелоны ушли в ночь из Острова, а теперь он с нарастающим в душе ужасом понял: наши танки и мотопехота даже не успеют разгрузиться из вагонов, немцы их просто атакуют на линии железной дороги, и все закончится еще одним чудовищным разгромом.

А ведь он сам приказал усилить дивизию десятью новыми тяжелыми танками КВ, только что прибывшими с Кировского завода. Эти 50-тонные махины с платформ просто не успеют снять, и они совершенно бесполезно погибнут. А ведь и это ему поставят в перечень будущих обвинений, скажут, что не разобрался в обстановке!

– На чужой территории, малой кровью, могучим ударом…

Генерал Кленов скривил губы, припомнив довоенную доктрину. Ладно бы один Северо-Западный фронт потерпел бы жуткое поражение, нет, везде советские войска пятились или даже бежали. Повсеместно отступали перед врагом, потерпев не какие-то мифические временные неудачи, как сообщает Совинформбюро, а пережив настоящий разгром. Отошли не только к старой границе, но в центре, на Западном фронте, и на Украине перешли ее. Значит, не в одной армии дело, а в бездарном руководстве.

– Рыба гниет с головы, а дерут ее с хвоста, – еле слышно прошептал про себя Петр Семенович, горько усмехнулся, сломленный накатившим чувством тоскливой обреченности. И вздрогнул, когда в дверь постучали и в кабинет вошел дежурный связист по штабу фронта.

– Разрешите, товарищ генерал-лейтенант! Только что получена срочная радиограмма из Ставки!

Майор протянул Кленову листок бумаги, четко повернулся и вышел. Начальник штаба смертельно побледнел, прочитав несколько рядов строчек. Они с Кузнецовым снимались со своих постов, но обязаны были командовать войсками фронта до 4 июля. Вместо потерявшегося комфронта назначался командующий 8-й армией генерал-майор Собенников, что жестко выступил с критикой в его адрес на том военном совете, а новый начштаба прибывал из Москвы – начальник оперативного управления Генштаба генерал-лейтенант Ватутин. Прочитав эту фамилию, Петр Семенович, прекрасно зная порядок назначений, окаменел от предчувствия неминуемой беды: если из Москвы срывают заместителя генерала армии Жукова, то Сталин считает виновником не командующего фронтом, а его самого, начальника штаба!

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Близ Пскова

Николай Михайлович удобнее уселся на мягком диване – для штаба дивизии выделили плацкартные вагоны, а вот ему и заместителям прицепили личный вагон какого-то железнодорожного начальства, чуть ли не из самой Москвы. Все остальные бойцы и командиры вверенной ему дивизии ехали в длинной веренице теплушек с характерными надписями на стенках, хорошо известными по кинофильмам – «40 человек, 8 лошадей», причем кое-где проглядывались уже давно отмененные старорежимные «яти», пусть наспех и замазанные зеленой краской.

До Пскова оставалось всего ничего, рукой махнуть, проехали станцию Карамышево. Еще час, и головные эшелоны 398-го стрелкового полка с его штабным во главе начнут въезжать на станцию назначения – древний город-крепость Псков, о который всегда разбивались полчища желающих русской землицы и добра. Достаточно вспомнить польского короля Стефана Батория, что обломал здесь зубы, или праздник рождения РККА 23 февраля 1918 года, когда здесь остановили немцев 23 года тому назад. И пусть не совсем так было, дело не в том – а что день Защитника Отечества необходим, в этом сам Гловацкий не сомневался.

Так что не зря сюда ехали теплушки, набитые до отказа вооруженными бойцами и командирами. Автомобили, артиллерию, трактора, пароконные повозки, зарядные ящики – сотни единиц, так сказать, сих крупногабаритных грузов везли на открытых платформах, тщательно укрыв брезентом. Ящики со многими тоннами боеприпасов загрузили не только в теплушки, но и в наспех поданные, все в черных разводах «углярки». Да еще в такие же, но уже наскоро отмытые, втолкали груды прессованного сена – фураж лошадям, которых три тысячи голов, и все, что тут странного, кушать постоянно хотят, не люди, на голодном пайке таскать пушки не станут.

– Мы и так безнадежно опаздываем, – недовольно пробурчал про себя Гловацкий и зачем-то посмотрел на часы, будто это как-то могло немного ускорить движение ползущего черепашьим галопом эшелона. Встав с дивана, Николай Михайлович посмотрел в распахнутое окно – в вагоне было душно, генерал сам опустил стекло, используя в качестве ключа ствол Нагана, который нашелся в чемодане. Насадив его на «тройник», легко повернуть и, крепко надавив, можно опустить оконную раму, отворив дорогу освежающей лицо прохладе и бодрящему ветерку.

Такова российская действительность, существующая независимо ни от власти, ни от времени – кондуктора и проводники вагонов зачем-то постоянно защелкивают окна, словно сквозняк – самая страшная беда вроде мора для пассажиров. Вот только для нынешних постояльцев вагонов простуда не есть зримая опасность: пулеметы, обстрелы и бомбежки куда страшнее людям в защитного цвета гимнастерках, так что и окна плацкартных вагонов, и двери теплушек были распахнуты настежь.

День принес огромные хлопоты, которые раньше и представить было нельзя, но Николай Михайлович успешно вживался в новый для себя мир – так ему не только казалось сейчас, но и было на самом деле. Правда, штабные командиры быстро отметили странности в его изменившемся поведении, но объяснение того было у всех на уме. Что такое «удар» или инсульт, знали все прекрасно, слишком часты были в это чересчур нервное время и выкашивали отцов-командиров, партийных и советских работников целыми шеренгами, куда там вражеским пулеметам, даже доппайки из спецраспределителей мало помогали сохранить здоровье номенклатуре.

За 1937–1938 годы у всех нервных клеток сгорело до жути, каково это каждую ночь вздрагивать от каждого стука, зная, что на тебя могут в любое время «настучать» коллеги и соседи, да та же супруга, друг или приятель, и приедет за тобою пресловутый «черный ворон». А там недобры молодцы в фуражках с васильковыми тульями, подхватив за ручки, отвезут в казенный дом. А уж любое признание могут запросто вышибить, даже в том, что сам лично помогал Гришке Отрепьеву поляков на Москву вести. И это отнюдь не шутки – такие дела порой людям «шили», что просто закачаешься. Хорошо хоть этих «портных» – умельцев Ежова самих в «расход» повывели, вместе с маленьким наркомом, когда Лаврентий Берия НКВД возглавил, вот с ним намного спокойнее в стране стало, огульных обвинений уже не предъявляли, старались разбираться в каждом случае.

Тут Николай Михайлович опирался не только на знания – в годы так называемой перестройки много чего было вывалено на страницы газет, которые тогда взахлеб читали, но и на ощущения настоящего Гловацкого, личность которого никуда из тела не делась, просто была подмята, если так можно сказать, его собственной «матрицей». Альтер эго активно делилось знаниями и мыслями, да так, что уже через пару часов Николай Михайлович их от собственных отличить не мог. Вот такой получился странный симбиоз из генерала РККА и подполковника ОМОНа, разделенных временем на 76 лет, но слитых, спаянных воедино. Вот только эмоции остались собственные. Своими личными чувствами запертый внутри души настоящий комдив с ним не пожелал делиться или не смог.

К удивлению Николая Михайловича, тот Гловацкий оказался не просто грамотным генералом, но и прилично образованным, и толковым. Полный курс гимназии и два года учебы в университете, школа прапорщиков в 1916 году, затем в 1922 году знаменитые среди военных даже в современной РФ курсы «Выстрел». С изумлением, порывшись в чужой памяти, он словно воочию увидел одного известного белого генерала – Якова Слащева, или Хлудова, из старого советского кинофильма «Бег», снятого по произведению Булгакова. И даже смог «побывать» в памяти на давно проведенных занятиях: что можно сказать – великолепный тактик, вот только человек со странностями, но у кого их нет?!

Затем учеба в Военной академии имени Фрунзе, оконченная по первому разряду, и медленный подъем по служебной лестнице более десяти лет – от начальника штаба полка, дивизии и корпуса до назначения командиром стрелковой дивизии известной ОКДВА, что противостояла японцам, которые заняли Маньчжурию, в Приморье. И за один год сумел подготовить и вывел ее в передовики, сделав в армии первой по боевой подготовке! Только это одно о Гловацком много говорило.

Вот только военный опыт его визави довольно специфический. На Первой мировой не был, в запасном полку тогда служил, близ Москвы, но пулеметчик отличный, сам умел, других научить мог. В Гражданскую войну больше логистикой тыла занимался, военное имущество распределял, да на курсах Всеобуча преподавал военное дело. Собственно боевой опыт получил под Тамбовом, командуя батальоном против совершавших рейд донских казаков генерала Мамонтова, а потом ожесточенно сражаясь против местных повстанцев-«антоновцев», под командованием расстрелянного в 1937 году будущего маршала Тухачевского, с которым потом еще не раз встречался за время военной службы.

Да уж, с незаурядными людьми его судьба сводила!

По окончании «Выстрела» отправился в Монголию – вот там пришлось повоевать с разной публикой. Тут еще сражались унгерновцы, казаки атамана Семенова – сразу заныл шрам от удара шашки, что разрубила полевую сумку и резанула бедро. Вроде чужая отметина на теле, но ноет, как своя. Да и сами монголы рубились друг с другом яростно, многие князья-нойоны не хотели признать красную власть Сухэ-Батора и имели отряды воинов-цириков, так что бои шли нешуточные, за них и награжден самим Чойбалсаном, ставшим преемником отравленного Сухэ, монгольским орденом Красного Знамени. Потому-то после боев на реке Халхин-Гол, когда советских командиров тот же Чойбалсан, ставший маршалом Монголии, стали массово награждать этим орденом, многие стали считать, что и Гловацкий воевал там, но его награда на полтора десятка лет старше, одна из первых.

В 1936 году получил Красную Звезду, фактически за выслугу в рядах армии, а в 1938 году орден Красного Знамени, когда после успешных боев с японцами у озера Хасан на командиров ОКДВА пролился настоящий «наградной дождь». Чуть раньше украсила грудь юбилейная медаль «ХХ лет РККА» на прямоугольной старой колодке. Награды, весьма значимые для того времени, но вот только боев с врагом умелым, технически оснащенным соответственно у него не имелось. Впрочем, как и у самого «перенесенного» Гловацкого – в противниках была примерно та же публика, пусть умелая и жестокая, но типа повстанцев-«антоновцев», казаков сумасшедшего барона Унгерна или диких монгольских чахар с баргутами. То-то и оно, обстреляны оба, но с танками и авиацией супостата не сталкивались, всегда со своей поддержкой в их виде воевали. А это могло выйти боком, тут сам Гловацкий не обольщался и на знания своего внутреннего «второго я» не рассчитывал. Но ведь имеются и постзнания, его самим полученные, пусть обрывками, пусть урывочно, но они есть.

Ведь что такое дивизия ВВ – внутренних войск – в советское время?

По сути те же общевойсковые мотострелковые части, соответственно и оснащенные БМП, БТР и прочей техникой, включая гаубицы Д‑30, пусть и выполняющие еще дополнительно весьма специфические задачи. В училище курсантам хорошо преподавали военную и тактико-специальную подготовку, гоняли как проклятых, так что даже из пушек стреляли пусть не на уровне кадровых «богов войны», но вполне пристойно, намного лучше «пиджаков» с военных кафедр гражданских вузов. Теория с практикой в памяти и навыках имелась, забили туда накрепко, как рефлексы, только нужно было извлечь и суметь их с толком использовать.

Ведь не шутка – в дивизии 14 с половиной тысяч человек, три тысячи лошадей, более полутысячи одних только грузовых автомобилей. Добавим полтораста орудий, из которых только тяжелых гаубиц 44 штуки калибром 122–152 мм, сотни повозок, плавающие танки, бронеавтомобили, легковушки с мотоциклами, многотонные груды фуража и продовольствия, снаряжение всех видов, бензин, тракторы, те же бронированные тягачи «Комсомолец» для «сорокапяток», два обязательных боекомплекта и многое, многое другое, что положено по утвержденному штату.

Вот и выходит целых 33 эшелона, буквально набитых под завязку всем необходимым для боя. Ведь один перечень частей и подразделений, которые находятся под командой, внушителен и наводит страх, который лучше было бы обратить против фашистов.

Полков целых пять: 3 стрелковых, гаубичный и легкий артиллерийский. Отдельных батальонов тоже достаточно – связи, разведки, саперный, медико-санитарный, автотранспортный. Имеются под рукою дивизионы – зенитно-артиллерийский и противотанковый. Плюс весьма развитая служба тыла со своим весьма многочисленным хозяйством, где есть место для ремонтников с интендантами, хлебопекарен с шорниками и плотниками, полевой почты с отделением Госбанка и другими подразделениями.

Серьезный боевой организм, функциональный, хорошо продуманный, обеспеченный всем по штату, и даже сверх него. Но, как у нас водится, кое-чего недодали, а некоторых очень важных вещей вообще не имелось. Так, в разведбате вместо роты плавающих танков из 16 боевых единиц только взвод из трех. Из 13 положенных бронеавтомобилей не хватало двух. МПЛ‑50, тех самых, что именуют «саперными лопатками», едва четверть, гранат – половина от нормы, противотанковых и противопехотных мин жутчайшая нехватка. Инженерный парк как таковой практически отсутствует, колючей проволоки, спирали Бруно и прочего заградительного «инвентаря», включая шанцевый инструмент, кот наплакал горючими слезами.

Все это можно пережить, пусть со скрежетом зубовным, но только как обойтись без самого главного?!

Связь – вот ахиллесова пята дивизии да всего 41-го корпуса, куда она входила. Есть целый батальон связи дивизии и роты при полках, имеются телефоны, но нет к ним кабеля ни метра, совсем нет телеграфных проводов к аппаратам, абсолютно отсутствуют любые радиостанции, от батальонов до штаба дивизии, за исключением нескольких штук маломощных танковых, установленных на бронеавтомобилях.

И что теперь прикажете делать?! В бою, как по старинке, посыльных посылать и верхоконных казачков?! Так последних по штату не положено в достаточном количестве. И что делать ему, привыкшему к рациям не только для взвода, но желательно для каждого бойца?

На складах Московского военного округа этого не выдали по причине отсутствия. Оставалась слабая надежда, очень хиленькая, что в Пскове, где находились окружные склады, дивизия получит все необходимое. Но на это надеяться нельзя – в стране сейчас идет мобилизация, спешно формируются батальоны для укрепрайонов, выгребут все подчистую имущество и оружие, даже «объедков» не оставят!

Командир 25-го укрепленного района полковник Корунков Западнее Острова

– Такие ДОТы могли здесь так поставить и построить только явные вредители! И куда НКВД смотрел?!

Голос начальника штаба Псковского УРа капитана Низковского дрожал от еле сдерживаемого самого праведного гнева. Его возмущение целиком и полностью разделял и Василий Михайлович. Вот только высказался бы он такими словами, что ни в одном уставе не могут быть прописаны! Да и не сдюжит бумага, и никто публиковать такое не рискнет, печатать на свою голову. Но приходилось раздражение сдерживать волей все три последних кошмарных дня, когда он получил назначение на должность уровского командира.

«Невежды в военном деле они полные! Такое даже злостный вредитель выдумать не может, предатель все же должен выдавать себя за специалиста», – мысль больно резанула по душе, уже истерзанной тягостным зрелищем, и полковник прикусил нижнюю губу, чтобы не начать ругаться во весь голос. В отличие от своего очень молодого начальника штаба командир ПсУРа знал намного больше. Гораздо отчетливее понимал трагедию ситуации, исправить которую он просто не в состоянии.

Да и никто бы не смог на его месте!

– Оставим ненужные слова, капитан, нам здесь воевать и защищать эти позиции, – хриплым, но твердым и уверенным голосом медленно произнес Василий Михайлович и с нескрываемой горечью мысленно добавил: «И умирать, тут уж ничего не поделаешь!»

Протянувшийся почти на 90 километров, от берега Псковского озера до Острова, укрепрайон представлял сейчас жалкое и кошмарное зрелище. В начале тридцатых построили Старо-Псковский УР, надежно прикрывающий собственно город. Полсотни железобетонных ДОТов, хорошо оборудованных по тому времени – вентиляция, электричество, колодцы, склады, связь, – усиливались полевыми укреплениями, которые в случае войны должна была занимать целая стрелковая дивизия, специально расквартированная в УРе. Вот только все доты были пулеметными, на 22 км фронта обороны имелись только три орудийных полукапонира. А потому в землю дополнительно были врыты две дюжины совершенно устаревших танков «Рено», захваченные в Гражданскую войну у интервентов. Они были превращены в бронированные огневые точки, БОТ, как любили сокращать такие наименования военные. Вот только, как в отечестве водится, 37-мм пушки «Гочкиса» и пулеметы установить в башнях не успели или попросту забыли.

А вот 67-километровую полосу до Острова стали строить лишь в 1939 году с целью прикрыть от противника рижское направление. Построили сто девять железобетонных коробок, вот только доводить до ума их не стали – граница отодвинулась на 500 верст юго-западнее, и содержать внутри страны такие сооружения очень дорогостоящая забава, к тому же полностью бесполезная, – кто мог тогда подумать, что через неделю войны враг продвинется к самому укрепрайону?! Посему ДОТы законсервировали, переложив заботу на местных колхозников, а охрану – на милицию. Вооружение демонтировали и передали на окружные склады. Потом большей частью увезли на новую границу, для строившихся укрепрайонов, где его захватили немцы даже не в первые дни, а часы начавшейся войны.

Шесть дней назад, когда Двинск с его важнейшими мостами захватили фашисты, а Красная Армия откатилась к самим предместьям Риги, больше не в силах сдержать натиск врага, то, как всегда в России и бывает, начальство резко всполошилось, стало предпринимать экстренные меры. К сожалению, очень запоздавшие, их нужно было выполнить намного раньше.

У командования фронта возникла надежда, что может быть, немецкие войска удастся остановить на старой границе, уже на своей земле, среди русского населения. Ведь боевые действия в Прибалтике ясно показали, что чухонцы смотрят волками и стреляют в спины красноармейцам при каждом удобном случае, с нескрываемой радостью встречают цветами и криками марширующих по улицам гитлеровцев.

Протянувшийся почти на сотню верст укрепрайон быстро осмотрела специально созданная комиссия, которая пришла в ужас, признав абсолютно непригодным УР для обороны, кроме Псковского участка, старого и самого короткого. Кроме собственно бетонных коробок ДОТов, не было ничего ни внутри, ни снаружи. Значительная часть дотов занимала отнюдь не наиболее пригодные для обороны «гребневые позиции», позволяющие гарнизонам держать под пулеметным огнем подступы к ним и дороги, а сместилась вниз, в лощины, а потому дистанция стрельбы сократилась до сотни метров. ДОТы не были связаны в узлы с круговой обороной, во многих, построенных на болотистой местности стояло по колено воды. Не имелось ни боеприпасов, ни оружия, ни продовольствия, где все искать, на каких складах, непонятно. Но даже те Максимы, что имелись в запасе, установить было невозможно, хотя амбразуры сделаны из расчета на стрельбу именно из этих пулеметов. Вот только крепления для них сконструированы на французские трофейные «гочкисы» времен Гражданской войны, давно снятые с вооружения Красной Армии и неизвестно где пылящиеся.

Нет, это не вредительство, а собственное, чисто русское разгильдяйство, помноженное на непроходимую тупость! Ведь до такого ни один враг не додумается, тут безмозглые идиоты, полные невежды в военном руководстве настоятельно нужны! Без них в этом деле не обойдешься!

За эти суматошные дни Василий Михайлович спал не более пяти часов, да и то урывками. Сделано было немало – местные колхозники, собранные из сел партийными органами, беспрерывно отрывали окопы и противотанковые рвы с траншеями, ведрами черпали воду из ДОТов, спешно ставили надолбы из вкопанных толстых бревен, делали заграждения. На формирование пяти пулеметных батальонов ушло несколько тысяч мобилизованных псковичей, еще столько, даже не успев получить обмундирование и оружие, возводило второй рубеж обороны вдоль всего правого берега реки Великой, от Острова до выбутских порогов и знаменитого Литовского брода.

Полковник Корунков старался быть везде, всячески подгонял военных и гражданских, физически чувствуя, как стремительно уходит драгоценное время. Вот только как кадровый военный командир УРа прекрасно понимал, что все эти титанические усилия могут пропасть не за понюшку табака, если не будет пехотного наполнения дивизиями 41-го корпуса, которые еще где-то плетутся по железной дороге. Пять пульбатов, вытянутых тонкой линией на 89 км, врага не остановят ни на день. Самое страшное, что нет пушек, хотя слово «артиллерия» имеется в самих названиях уровских частей. Орудийные капониры наспех закладываются мешками с песком и обречены, так же как и многочисленные пулеметные ДОТы.

Танки немцев просто подойдут ближе и расстреляют в упор амбразуры из своих пушек, под их прикрытием пехота обойдет с тыла. Саперы натащат взрывчатки побольше и взорвут вместе с гарнизонами. Такое бывало в войне с финнами на «линии Маннергейма», только подрывали те бетонные коробки наши минеры, а тут все будет наоборот, но с тем же итогом. Для обороны тут нужны пушки, желательно еще побольше противотанковых орудий, а также минометы и гаубицы, но их-то и не было.

Под Остров Василий Михайлович отправил единственный приданный УРу артдивизион, пусть очень сильный из пяти батарей. Но 20 трехдюймовок образца 1902/1931 г. практически непригодны для борьбы с танками врага. Однобрусовый лафет, горизонтальный угол наводки ограничен, главное – нет бронебойных снарядов. В орудийные капониры ставить ему совсем нечего – «сорокапятки» отсутствуют, зато есть откровенное издевательство кого-то из невежд – из складов выдали шесть ископаемых пушек времен сражений с турками под Плевной и Шипкой, к которым невозможно найти снарядов, нет их уже от слова «вообще»! И не годятся они для современной войны, место такой рухляди только в музее!

Три укрепрайона – Старо-Псковский, Ново-Псковский и Островский – связаны воедино. Самый слабый центральный, там на 43 км всего 48 ДОТов, и если его прорвут с ходу, то не выполнят свою роль и другие, на которую они предназначены – остановить идущие на Ленинград вражеские войска. Весь УР есть ворота к нему, выломав которые фашисты растекутся по огромной территории, от Старой Руссы до ленинградских предместий. Выход к реке Волхов и взятие Новгорода равнозначно катастрофе – тут произойдет полная блокада города, дивного творения Петра Великого. А потому нужно забыть про усталость – каждый час сейчас дорог…

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Псков

«Только прилетели, сразу сели», – слова из песни Высоцкого крутились в голове, и лишь усилием воли Гловацкий отрешился от них. Действительно, то, что было с ним в эшелоне, лишь прелюдия к тому, что должно произойти, к тому главному, для чего вся страна многими годами содержит и кормит кадровых военных ценою усилий миллионов сограждан – остановить и разбить врага, если тот начнет боевые действия.

Вот с этим у Гловацкого было плохо – он совершенно не представлял, как ему предстоит сражаться!

Это не его война, дивизия не его уровень, двигать по карте батальоны он не умел совершенно, ему бы тем самым батальоном командовать, и то с натугой. Нельзя прыгать через ступеньки службы, ни к чему хорошему это не приведет, цена страшна, тяжела своей ношей – отсутствие опыта командира обеспечивается лишней пролитой кровью его подчиненных. А тут в комдивы и в 1941 год – какая, на хрен, победа за счет послезнания, если с немцем на поле боя еще нужно совладать, здесь самого по этому самому полюшку на гусеницы кишками намотать могут.

Хотелось выругаться в добрый «загиб Петра Великого», но Гловацкий молчал, хмуро глядя в уставшее, совершенно бледное лицо начальника штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенанта Кленова. Хоть разница в одну звезду на генеральских петлицах кому-то может показаться незначительной, на самом деле лежит огромная дистанция, целая пропасть, примерно как у взводного перед начальником штаба полка. Но они были знакомы со времен академии, тут память многое подсказала, а потому Гловацкого по прибытии в Псков буквально выдернули, как репку из грядки, в штаб фронта, даже на машине от вокзала довезли.

Докладывать стал как положено, но Кленов прервал, махнув ладонью, поздоровался – вялое вышло рукопожатие, и уселся за стол, показав глазами на стул напротив. Но ничего не сказал, сидел молча, думал, а Гловацкий сам помалкивал. Ждал, пока начальство первым заговорит, хоть и общались они на «ты» давно, с двадцатых годов, но субординацию блюсти нужно.

– Что думаешь, Николай Михайлович?

– Раз штаб фронта в Пскове, а моя дивизия должна незамедлительно занимать укрепрайон, то думать нужно много, – пожал плечами Гловацкий. – А я даже карты не видел.

– Увидишь сейчас. – Кленов усмехнулся, достал и расстелил перед ним оперативку, на которой была нанесена вся обстановка с 22 июня. Николай Михайлович встал, склонился над картою – синие стрелы рассекали боевые порядки «красных», обозначенных номерами дивизий. Номеров противника было маловато, все больше уточнений, типа «до двух мот. див», это говорило о скверной работе разведки, а значит, и о том, что штаб фронта не владел в полной мере информацией. Последнее для войны опасно, и не важно, идет бой роты или сражение дивизий.

Долго стоял, тщательно формулируя ответ, используя подсказки своего «второго я» и знание из прочитанных книг, довольно хорошо написанных, и не «грызунами». Военную литературу он любил, читал взахлеб, о действиях СЗФ пролистал буквально накануне этого «переноса» толковую монографию, стараясь узнать побольше о событиях, где решалась судьба его тезки. Начал говорить отстраненно, словно рассуждая:

– Противник упредил нас в развертывании войск, что обусловлено тем, что еще в ту войну Германия осуществляла быстрые переброски своих войск с одного фронта на другой. А сейчас к этому еще добавился автотранспорт с его мобильными возможностями. Потому по нашим войскам прикрытия был нанесен удар страшной силы – значительное превосходство в числе солдат и технике позволило ударным группировкам Вермахта быстро прорвать фронт, легко опрокинуть наши стрелковые соединения. Выдвинутые для контрудара мехкорпуса, в условиях господства в воздухе вражеской авиации, свою роль не выполнили. Да и не сумели бы это сделать – наша пехота уже отступала и послужить опорой не могла из-за слишком больших потерь в частях. Спешно выдвигаемые к местам вражеских прорывов подкрепления отбрасывались или уничтожались – численно превосходящая нападающая сторона владеет инициативой и постоянно громит наши резервы поодиночке, неся при этом минимальные потери. Я думаю, что произошедшее обусловлено, его можно объяснить именно внезапным и мощным превентивным ударом противника – наши части лишь выдвигались к границам, и германцы получили уникальную возможность бить их поочередно.

Продолжая рассматривать карту, он тайком посмотрел на начальника штаба – тот сидел с совершенно ошеломленным видом. Потом дрожащими пальцами Кленов расстегнул воротник кителя, ему явно не хватало воздуха, генерал не мог сделать глубокий вдох. Гловацкий снова сосредоточился, думая над формулировками, и снова заговорил, причем стараясь приводить подсказанные ему изнутри формулировки.

– Наша стратегическая ошибка, сделанная Генштабом, заключается в одном – Германия всегда являлась нападающей стороной и в той войне, и в этой. Упредить в развертывании армии невозможно чисто технически, ведь имея развитую сеть железных и автомобильных дорог, она быстро обеспечит переброску требуемого для войны числа войск. Следовательно, будет владеть инициативой. И это при том, что сохранила свои приготовления в тайне, сама же знает обо всех наших мероприятиях – ведь Прибалтика буквально кишит доброхотами и наймитами, которые уже повсеместно выступают с оружием и стреляют по нашим красноармейцам. Видел я в Старой Руссе разоруженный комсостав 22-го стрелкового корпуса, думаю, обе «эстонские» дивизии стали небоеспособными – командиров там нехватка, личный состав подозрителен, вооружение все иностранное, с обеспечением боеприпасами у них большие проблемы. Рассчитывать на соединения нельзя, а это плохо. Особенно при той протяженности укрепрайона, а ведь нам предстоит защищать его столь малыми силами, на очень широком фронте.

Гловацкий остановился, постучал пальцами по расстеленной на столе карте. Рисованные на ней красным карандашом кружочки дивизий 8-й армии Собенникова пунктиром откатывались от двинского рубежа в Эстонию, 27-я армия Берзарина еще сражалась у Резекне, но те же черточки вели ее дорогу в Себежский укрепрайон. А вот с 11-й армией Морозова все для него было ясно – сама по себе приблизительная разметка движения дивизий указывала на то, что в штабе фронта даже толком не знали, куда отступают разбитые части. Хотя куда деваться, только в Полоцкий УР, уже занятый 22-й армией Ершакова, за спину свежих дивизий, прибывающих к фронту. Но заметил и другое, что неоднократно видел на других картах, посвященных страшному для нашей страны июню 1941 года. Вернее, это самое отсутствовало – круги с обозначением окруженных и уничтоженных врагом советских армий, что происходило на западном и, в меньшей мере, на юго-западном направлениях. То есть фронт в Прибалтике трещал, отступал, прогибался, откатывался, но немцам никак не удавалось устроить любимые ими котлы.

– Да ты кури, Николай Михайлович, – предложил Кленов, – вижу, что и тебе есть еще что сказать.

– Чувствую, Петр Семенович, что на Западном фронте катастрофа, раз Совинформбюро ничего не говорит о минском направлении. От Бреста и от Сувалок немцы ударили разом, рубанули махом и окружили в Белостокском выступе наши армии. Ведь так?

Гловацкий вытащил из раскрытой пачки «Казбека» папиросу, чиркнул спичкой, бросив взгляд на собеседника. Кленов насупился, наступила долгая, мучительная пауза. Вообще-то начальник штаба и так совершил немыслимое для правил дело – ввел в курс обстановки на фронте рядового командира дивизии. Правильнее было или как положено, указать фронт развертывания, время занятия, соседей по флангам слева и справа, предполагаемые силы противостоящего противника и, главное, задачи дивизии – наступать ли ей, держать оборону или отходить с боями от рубежа к рубежу, прикрывая отступление армии. И не имел права показывать ему карту с нанесенной на ней оперативной обстановкой.

Так что же случилось, раз генерал-лейтенант Кленов на такое решился, ведь неспроста?!

– Катастрофа, – после долгого, напряженного молчания глухо произнес Петр Семенович, – тут ты прав. Бои идут у Березины, Минск оставлен.

– Так, – протянул Гловацкий, только с трудом нацепил маску удивления на лицо. Он прекрасно сам знал это, даже то, о чем начальник штаба и не ведал, как и о своей собственной судьбе. А ведь его снимут в ближайшие дни или часы, арестуют, позже расстреляют вместе с руководством Западного фронта с генералом армии Павловым во главе.

– Тут не там, – глухо произнес Гловацкий, – вполне приемлемо, могло быть намного хуже. Дивизии отступают от двинского рубежа, и фронт будет проходить по реке Великой. Вот только чем держать будем? Как я понимаю, к соединениям армий можно добавить слово «остатки».

– В дивизиях от двух до четырех с половиной тысяч личного состава, – произнес Кленов, – а из резервов только 41-й корпус, где твоя дивизия, 1-й механизированный всего с одной танковой дивизией и корпусными частями, переданный из Северного фронта. Есть еще 24-й и 22-й корпуса, из латышей и эстонцев, где-то с полторы дивизии надежных красноармейцев – сильное дезертирство, сейчас чистим состав. Ну, побудь немного на моем месте, Николай Михайлович, распорядись нашими войсками? Помнишь ведь, как в академии проходили?

– Еще бы, – усмехнулся Гловацкий, пожав плечами, память тут же ему подсказала необходимые слова. – Ты там учился, и тактику сам читал, я же ее закончил к тому времени. Так что не мне, обычному командиру стрелковой дивизии, первым диспозицию давать.

– А я позже тебя окончил, да и два ромба ты раньше меня получил, как помню. Так что давай, составляй боевое расписание, посмотрим, насколько наши мысли совпадают.

– У наших противников есть понятие «шверпункта», то есть центра приложения всех усилий войск, согласно их доктринам, – медленно заговорил Гловацкий, внимательно смотря на карту. – Вдоль Великой такой может быть только один, это Псковско-Островский район. Тут две стратегические линии железных дорог, идущие на Ленинград и Новгород, относительно пригодная местность для действий моторизованных и танковых соединений. Южнее Острова до самого Себежа местность вдоль реки заболочена, с лесными массивами, редкие грунтовые дороги, железнодорожная ветка есть только на Идрицу, рокада у Пушкинских гор – обе они не могут иметь такого значения, кружные, речки и речушки, мостики деревянные, для танков неподходящие. Нет, эти двести километров для немцев интереса не представляют – обходной маневр после прорыва здесь практически исключен – питать операцию в глубину, используя местные дороги, крайне затруднительно. Сосредоточить для прикрытия потрепанные дивизии 27-й армии вполне будет достаточно на первое время, у нас целая неделя имеется на приведение их в относительный порядок, пока пехотные соединения Вермахта подойдут к реке. Для обороны тамошняя местность удобная, Себеж прикрыт укрепрайоном – держаться можно долго, немцы пробивать линию дотов будут медленно.

– Хм, так и мы решили, я рад, что наши мнения совпали. Одни у нас были учителя, одна учеба, а потому и выводы мы сделали одинаковые. А как псковское направление?

– Плохо, почти сто верст по линии УРов. Для трех стрелковых дивизий моего корпуса многовато. Танки прорвут его с ходу, боюсь, что даже сутки не продержимся. Я его видел совсем недавно… До войны дело было. Пустые бетонные коробки без вооружения и оснащения, в одном даже дохлую псину нашел, наступил на нее…

– Но это все же укрепления, сейчас там десять тысяч из строительных батальонов и тыловых частей работают день и ночь, окопы роют. Да еще в помощь тысяч пятнадцать местных жителей мобилизовали. Другого рубежа нет и просто быть не может, иначе дорога на Ленинград будет открыта! Тут выстоять любой ценой надо!

Несмотря на то что голос Кленова прозвучал чуть громче, Гловацкий уловил в нем нотки растерянности и решил рискнуть. Все же если есть хоть один шанс повернуть ситуацию в свою пользу, то следует делать, не медля ни минуты. Если правильные на вид ходы не дают положительного результата, то перейди к неожиданным, таким, которые от тебя не ждет противник. Одна беда – свое собственное начальство тоже их не ожидает!

Начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Кленов Псков

– Меня в том убеждать не надо, Петр Семенович, – произнес Гловацкий таким тоном, что Кленов сразу осознал – старый знакомый с академических времен настроен более чем серьезно. Он сильно изменился, появилось то, что раньше лишь мимолетно проявлялось – резкость и несвойственная натуре решительность, которая совсем не пугала, наоборот, почему-то стала питать его самого энергией и уверенностью.

– Укрепрайон мы удержим, обязательно удержим, если не допустим ошибок и правильно распределим силы, особенно те, на которые мы можем твердо рассчитывать. Какие дивизии отступают в псковском направлении, сюда? Как я понимаю, это части из 8-й армии?!

– Остатки 12-го мехкорпуса в составе 23-й и 28-й танковых дивизий и с ними 202-я моторизованная, во всех до 7 тысяч состава, главным образом из тыловых подразделений, совсем немного артиллерии, танков едва полусотня будет, старых типов. Еще отходят части 90-й дивизии из 10-го стрелкового корпуса, там тысячи полторы личного состава, разные мелкие подразделения, стройбаты с укрепрайонов и прочие. Вот вроде и все. – Кленов старательно припомнил составленную в штабе сводку, вроде ничего не упустил.

– Вот это и есть резервы, на которые нужно рассчитывать. Подожди, Петр Семенович, хочешь сказать, что они небоеспособны, понесли большие потери? Да, так, но есть командование, получившее боевой опыт, тыловые службы, что обеспечат должное полевое функционирование, если наполним их личным составом и матчастью.

– Отсутствует техника, в тылу совсем не осталось, кроме изношенных учебных танков! Нет у нас пополнения, даже маршевых батальонов. – Петр Семенович чуть скрипнул зубами, едва сдерживая ярость, как ему показалось на непонятливого Гловацкого. – Если же мобилизовать ополченцев, то части будут «сырыми», потребуется время, чтобы довести их…

– Все это у нас имеется, нужно только правильно распределить и умело воспользоваться. – Комдив настолько уверенно заговорил, что у Кленова чуть не вырвалось сакраментальное «откуда», но он сумел сдержаться от вопроса, только пододвинул поближе листок с карандашом.

– Ты спросил меня, я отвечу. Точка опоры у нас 41-й корпус и линия ДОТов укрепрайона. На ней нужно оставить только стройбаты, влив в войска, гражданских отвести за реку Великую, на ее правом берегу незамедлительно начать возводить укрепленную полосу обороны, из двух, а то и трех линий. Последним нашим рубежом должна стать река Череха, на случай прорыва немцами второй полосы. Каждый стрелковый полк из всех трех дивизий 41-го корпуса выделит для ее строительства по одному батальону, которые с мобилизованными ополченцами вытянутся вдоль всей Великой, вот досюда. – Пальцами Гловацкий четко очертил по карте сам Остров и довел невидимую линию до устья реки Черехи, чуть южнее Пскова.

– При занятии этого рубежа частями 22-го стрелкового корпуса и 90-й дивизией данные батальоны войдут в их состав и тем самым резко усилят не только боеспособность их полков, но возведут оборонительные сооружения до их прибытия, которое должно состояться в течение двух суток, не больше. В крайнем случае, трех. Остается только убедить комкора Кособуцкого в крайней необходимости данной меры. Сам я готов передать свои батальоны по мере выгрузки и отправлю полки с двумя другими в УР перед Островом, займем оборону по линии дотов. Третьим батальоном немедленно волью в полки строителей, обеспечу комсоставом и вооружением, перераспределив между батальонами. Я думаю, если в каждой из шести дивизий к кадровым батальонам будут добавлены ополченцы или строители, эта мера позволит последних в настоящих бойцов превратить довольно быстро и в то же время не сделает части сырыми.

– Так, – только и сказал Кленов – предложение Гловацкого ошеломило его, насколько оно было неожиданным, серьезным – в этом начальник штаба уже не сомневался. Ослабить полки на треть, чтоб усилить соседа, причем отдать, а не передать по приказу?!

– Лучше отдать батальон и воевать рядом с опорой на фланги, чем с лишним батальоном, но без прикрытых флангов. – Гловацкий усмехнулся, будто прочитав его мысли.

Кленов думал довольно быстро – предложение Гловацкого следовало принимать незамедлительно, оно позволяло не отводить 22-й корпус в тыл для чистки рядов с неизбежной потерей численности и, следовательно, боеспособности, ибо каждый полк уже усиливался на треть передачей этих батальонов, более крепких духом.

– Комсостав эстонцев уже прошерстили, так что дивизии нужно немедленно выводить на позиции, и я, и командир 111-й дивизии передадим свои батальоны сразу же, пока комкор не прибыл еще в Псков – отдай только приказ. Чистку рядового состава эстонцев провести нужно быстро, если есть поручители из коммунистов и комсомольцев, то оставить в части, а всех остальных отводить не в тыл, а перевести в строительные батальоны, пусть копают окопы на правом берегу Черехи. Сможет 22-й корпус занять позиции быстро? И сменить меня у Острова? А 90-я дивизия?

– Сутки, – срок показался Кленову возможным, и он пояснил: – Части растянулись, многие уже рядом с Островом или в самом городе, авангарды на полпути к Порхову, их можно легко вернуть. Еще сутки на обустройство позиций потребуются, к утру пятого будут готовы.

– То, что требуется! А 90-я стрелковая?

– Та растянулась на марше, но пятого-шестого будет в Пскове.

– Допустимо, как раз к прибытию 235-й подойдет, от нее получит свои батальоны. Да, из наших дивизий можно забрать по гаубичному дивизиону, у «эстонцев» артиллерия из английских образцов, снаряды кончатся быстро, а 90-я вообще без артполков осталась, думаю, так что один или два полных дивизиона ей будут весьма кстати. Забрать гаубицы лучше сразу же со всем положенным боекомплектом и с передаваемыми батальонами. И как можно быстрее восстановить боеспособность танковых частей.

– Танков нет…

– И не нужно, – довольно невежливо было перебивать, но Кленов не обратил на это внимания, торопливо записывая на листе предлагаемые ему комдивом меры. Да, до четвертого он может отдавать приказы и этим следует воспользоваться. Если Псков и Остров удастся отстоять благодаря принятым им, начальником штаба фронта, мерам, может, гроза, что готова разразиться над ним, минует его стороной. Да, пусть снимают, пусть переводят на армию, даже корпус, пусть ставят даже комдивом, но это шанс на спасение. Пусть так, но ведь немцев остановить не так просто!

– Мехкорпуса в старом виде восстановить уже просто невозможно. Это инструмент прорыва, а нам не до них, нам оборону держать нужно. Прежние танковые и моторизованные дивизии укомплектовать в том самом виде тоже невозможно, слишком много потребуется танков, которых нет, производство бронетехники новых типов только налаживается. Да и управлять ими наши танковые командиры не очень-то умеют, судя по карте. Думаю, что в самое ближайшее время будет перевод с дивизионной и полковой структуры на бригадную с батальонами. Мы просто сделаем это раньше, только и всего. Над структурой подумать хорошо и правильно распределить подразделения и танки. Другой возможности для усиления у нас нет…

Петр Семенович, торопливо исписывая убористыми строчками лист бумаги, вдруг поймал себя на мысли, что его старый знакомый стал кем-то другим, чем-то напоминал старого полковника в училище, что вел у юнкеров занятия по администрации – скучный предмет на его лекциях они тогда, молодые парни, слушали, буквально замерев за партами, позабыв про все на свете, настолько темы становились интересными. Позднее Кленов, бывший штабс-капитан, пройдя в Красной Армии все возможные штабные должности, не раз с благодарностью вспоминал своего преподавателя и сожалел, что вот таких п р е ж н и х офицеров среди нынешних командиров как-то не наблюдается. А те, что еще остались, лишь о с к о л к и от старых времен. И вот Гловацкий стал другим, похожим на т е х самых с т а р ы х, что вот так, старательно подбирая слова, тщательно разжевывали ему, словно юному подпоручику, прописные истины, для него неизвестные…

Глава 2

«Линия Сталина»

3 июля 1941 года

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Псков

«На востоке говорят, что утопающий хватается даже за хвост змеи» – мысль была злой, она давно крутилась в голове, и Гловацкий никак не мог от нее отрешиться. Старый знакомый оказался морально сломан той тяжелой ношей, что свалилась на плечи с чудовищной ответственностью, и чередой поражений, и отстранением от должности, за которыми маячил трибунал и расстрел. Он его просто чуток успокоил, ничуть не сомневаясь в конечном итоге – ошибки самого командования фронта очевидны и накладывались на такие же просчеты Генштаба. Но кто он такой, чтобы их судить, искать ответ на извечный русский вопрос «Кто виноват?».

Задача его на этот месяц, последний в 45-летней жизни, проста как лом – задержать стремительный прорыв 4-й танковой группы Гепнера, как можно дольше связать ее маневр, заставить увязнуть. Коридор Псков – Остров единственный для немцев удобный проход, и если они его выломают быстро, как в той истории, то через две недели окажутся на Луге и под Новгородом, растекаясь по огромной территории. Надо сделать все, что только возможно, и даже невозможно, но задержать их здесь, любой ценой остановить, биться за каждый метр. Любой ценой, но не допустить БЛОКАДЫ!

«Тогда не напрасно жил и мучился последние 15 лет, если будут живы сотни тысяч ленинградцев, которые умрут голодной смертью. Да, все верно, в этом мое предназначение. Все, что мог, я сделал, и если Кленов выполнит то, что записал, будет выигран не день, два или три, пара недель точно, это уже много. А там пусть сражаются другие, я отыгрался». – Николай Михайлович оторвал нитку с иглою, отложил в сторону. Аккуратно свернул маленькую гимнастерку, к воротнику которой уже прикрепил малиновые петлицы. Для него такая работа была и нескрываемым удовольствием, сделать руками что-нибудь полезное, и возможностью хорошо подумать.

«Вот только как остановить немцев – это не вопрос, а целая проблема. И тут слишком много «если»! Я не полководец, в наступлении и контратаках все погублю быстрее любого здешнего комдива, но вот в обороне, возможно, продержусь, тем более драться предстоит в городах, которые тогда оставили без боя, не понимая, что они сами по себе изрядная пробка на пути немцев, которую тем нужно обязательно вышибать. Здесь главное – время! На Лугу их пехота вышла к концу июля, но что будет, если две недели у них уйдет на штурм Пскова? Тогда каждый день у нас воистину золотым окажется».

Гловацкий отвлекся, паровоз сильно дернул вагоны, эшелон медленно пополз в белую ночь – путь на Остров будет для него недолгим, пара часов, и разгрузка, на ближайшие сутки станция, город и его окрестности превратятся в людской муравейник. Шутка ли, выдвинуть в УР всю дивизию, не в Пскове разгружаться и потом полсотни верст сюда топать? Хотя опасно – не дай бог, немцы удар своими пикировщиками нанесут. Тогда большие потери просто неизбежны. Ведь на станции по приказу Кленова остановят эшелоны 163-й моторизованной дивизии, те, что не успели направить к Резекне, к явной их погибели. Это есть его выигрыш, первый – мотострелковый полк с танковым батальоном, почти половина сил того соединения, с десятком новеньких танков КВ уже не будут разгромлены на марше, не успев даже сгрузиться с платформ. Может быть, главные силы успеют вернуться или хотя бы займут оборону у станции Гаури, пусть на очень короткое время, но притормозят продвижение 6-й германской панцер-дивизии.

Гловацкий посмотрел на часы – на них ровно половина первого ночи. Новый день начался, а ночь не наступит, все тонет в сумерках. Подошел к окну, поморщился от неприятной боли – левая рука ныла весь день, хотя он выпил лекарства, принесенные врачом. За день она его осмотрела дважды, держались крайне официально, так что просто побоялся о чем-либо спросить эту строгую женщину в нелепом солдатском обмундировании. Но через два часа уже будет не до болячек, а завтра, да, уже завтра, как он знал, после полудня немцы прорвут с ходу линию дотов и ворвутся в Остров. Но это было тогда, наши ведь не ждали, сил мало набиралось у них, чтобы врага задержать, успеть мосты взорвать. Сейчас совершенно иной будет расклад – их встретит полнокровная дивизия, и у нее почти сорок часов на подготовку.

– Разрешите, товарищ генерал-майор? Мне нужно вас осмотреть и дать вам лекарства!

– Проходите, пожалуйста, Софья Михайловна, я ждал вас. Рука, кстати, меньше стала ныть, хотя ощутимо побаливает. – Он встал с дивана, все же перед ним женщина, та, которая пришлась ему по душе, и наоборот – видно было, что военврач лишь выполняет долг, испытывая к нему отвращение как к человеку. А как объяснить женщине иное, если она уверена в правильности сделанного ей решения?!

– Последствия даже от небольшого «удара» бывают очень тяжелыми, и поэтому я предложила вам госпитализацию. Вы отказались, товарищ генерал, – тон ее был ледяным, Николай Михайлович прикусил нижнюю губу до боли. Затем снял китель и нательную рубаху – врач послушала сердцебиение, постучала крепенькими кулаками по разным точкам, спрашивая «болит – не болит», и предложила одеться. Сама достала две бутылочки с лекарственным настоем, положила на столик порошки в бумажных пакетиках.

– Настой пить по половине стакана каждые четыре часа, чередуя их. Порошки принимать, запивая обязательно кипяченой водою, за час до приема пищи, четыре раза в день. Это вам на сутки, вечером снова осмотр, а с утра получите лекарства. Разрешите идти, товарищ генерал?!

Да что ты будешь делать?! Ничем ее не убедишь, трижды предлагал он ей по имени-отчеству звать, ни в какую!

– Подождите минуту, Софья Михайловна. – Гловацкий решился пойти на полную откровенность. – Я обидел вас сильно, знаю, хотя не понимаю чем. Но простите. То, что я вам скажу сейчас, служебная тайна, она завтра будет только известна. Мы с вами больше не встретимся, потому что служба тыла, медсанбат и ваш госпиталь останутся в Острове, на этом берегу реки. Вся дивизия займет оборону на том, и я буду там и просто не появлюсь в городе, не смогу вырваться ни на минуту, да и не будет ее лишней. Это война, нужно выполнять долг, мне не до личных переживаний станет. Завтра немцам дадим бой, наверное, после полудня, через сорок часов. Присядьте, пожалуйста, выслушайте меня, еще есть время, немного, но есть.

Гловацкий ждал чего угодно, но, видимо, в его тоне женщина услышала нечто такое, что, к удивлению Николая Михайловича, она только кивнула и присела на диван, положив руки на колени, устремив на него настороженный взгляд, поблескивавший в темноте купе.

– Спасибо вам, что дали мне возможность начать жить. И полюбить… Я полюбил вас, Софья Михайловна, хотя совсем вас и не знаю. – Гловацкий попытался улыбнуться, но ничего у него не вышло, и он, сидя на откидном стуле напротив нее, прижался спиной к стенке купе – она сидела совершенно безучастно, словно не слышала его.

– Но буду помнить вас всю жизнь, сколько бы ее мне ни осталось, – ему показалось, что она усмехнулась, и Николай Михайлович медленно произнес еще раз: – Я говорил вам правду, даю слово офицера! А теперь вы вольны поступать, как пожелаете.

– Вы царский офицер?! Или у белых служили?!

Глаза женщины расширились, она не ушла, как он подумал, напротив, смотрела на него изумленно. И тут понял, что допустил ляп – он командир РККА, «офицер» сейчас не употребляется, это слово символизирует царский режим или белогвардейцев. И появится в обороте только с 1943 года, после победы под Сталинградом, как и погоны.

– Подпоручик, – назвал свой последний чин Гловацкий, – но присягал не царю, а России. С белыми воевал! У меня медаль за службу в Красной Армии с первого дня. Она на колодке, последней в ряду.

– Так вы герой Гражданской войны?! Я думала, вам тридцать три или тридцать пять лет…

– Сорок пять, Софья Михайловна, – произнес Гловацкий, – я намного старше вас.

– Вы старше моего отца на год, – тихо произнесла женщина, и Николай Михайлович оторопел, не в силах поверить словам.

Он воспользовался днем служебным положением и узнал ее анкетные данные. Еврейка, замужем не была, детей нет, происхождение самое что ни на есть классовое, из угнетенного народа, отец – старый член партии, с 1916 года, с дореволюционным стажем, про мать отмечено, что ушла из семьи вскоре после родов. А на год рождения ее родителя не посмотрел, думал, уже старый по возрасту, а тут такой поворот. Но кто же знал?!

«Ей 28 лет, но выглядит старше, я ошибся. Но и она ошиблась, считая меня много моложе. Это ж во сколько ее отец сделал? В 15 лет, выходит?! Ну вот и все, товарищ подполковник, вы снова познакомились с чудной птицей по имени обломинго! Отцов любят иной любовью, их дочери почитают! Так что осыпь свою голову пеплом и дурью больше не занимайся, не трать время. Твое дело война, помирать скоро, а не барышням головы кружить!»

– С детства мечтала, что муж мой будет героем Гражданской войны, седым, с орденами, мне все девочки завидовать будут. Позавчера вас первый раз в Старой Руссе увидела на станции, подумала, какой молодой генерал, а уже с орденами. Стыдно для военврача, пусть из запаса, не углядела медаль, думала, награды за Испанию или за зимнюю войну с белофиннами. А вы краснознаменец за Гражданскую? И товарища Ленина видели? А за что вас орденом наградили, за какой подвиг?

Гловацкий оторопел, глядя на ее загоревшиеся глаза: «Вот дела, да она еще дитя дитем в ее годы. Или люди здесь просто более непосредственные, с их-то воспитанием и преклонением перед вождями?»

– Владимира Ильича видел в девятнадцатом году на параде Всеобуча, я в ротной коробке шел. А товарища Сталина на выпуске из академии, – память Гловацкого не подводила. – Орден Красного Знамени получил в двадцать шестом, в Монголии, это их знак. А наш только через двенадцать лет, за Хасан, а «звездочку» чуть раньше.

– А что вы там делали? В Монголии? А у озера Хасан?

Не женщина, девчонка сидела напротив него с горящими глазенками. И дрожащим пальчиком тронула орден на груди. Он прижал ее ладошку к сердцу, та напряглась, но тут же покорилась, расслабилась. И он решился – взял ее теплую ладонь и прикоснулся к ней губами.

– Что вы делаете, Николай Михайлович, это буржуазные предрассудки. – Она вырвала руку, сверкнула глазенками и тихо добавила: – Не поступайте так, хотя мне очень приятно, честное-пречестное слово.

– У меня для вас подарок, Софья Михайловна. – Гловацкий обрадовался искренне, она назвала его по имени-отчеству. И стала совсем-совсем иной, еще больше притягательной.

– Сегодня в штабе только для вас нашел, на окружных складах завтра интенданты положенное женщинам обмундирование выдадут. А это ваше… тебе от чистого сердца подарок, сам подворотничок пришил и петлицы. И гимнастерку немного ушил.

– Мне? Ты сам…

Она растерянно смотрела на пододвинутые к ней хромовые сапожки, юбку, гимнастерку, берет и сверток женского белья, пусть допотопного, но, несомненно, женского, а не мужского.

– Да, Сонечка, можешь переодеться, а то на это безобразие, что на тебе, смотреть тошно…

– Да оно меня саму коробит! Ой. Какое оно все хорошенькое, и трусики даже есть…

Такой непосредственности Гловацкий не ожидал – она снова рывком сдернула с себя гимнастерку вместе с нательной рубашкой, вцепилась в белье, сбрасывая с себя штаны с сапогами и тут взглянула на него, поймав вытаращенные на нее глаза.

– Ой, – только и произнесла девушка, прикрывая свое обнаженное тело гимнастеркой, а Гловацкий поспешно отвернулся. Его немножко заколотило, все же испытание для психики мужика большое. И тут к спине прижалось ее горячее тело, а шею обвили две руки, нежные и теплые.

– Ты действительно любишь меня, Коля?

– Да, – коротко произнес он и поцеловал ладошку. Его сразу повернули крепкие ручки, он задохнулся от зрелища ее прекрасного, налитого силой тела, но вот голос произнес строго:

– Руки целуют чужим, а я вся твоя… Хочу любить тебя по-настоящему, милый, родной мой, ведь война…

Софья хрипло задышала, с закрытыми глазами потянулась к его губам. Гловацкий прикоснулся к ним, с удивлением отметил, что они сжаты, хотя ее руки гладили его плечи, как в прошлый раз, довольно энергично. Вот только целоваться девушка совершенно не умела и задрожала в кольце его рук.

– Ты что, радость моя?

Гловацкий спросил ее обеспокоенным голосом, он не понимал, почему так, ведь ей 28, врач, вроде должна все знать и уметь.

– Я вчера за тебя испугалась и решила, что ты будешь у меня первым. Прости, но я не могла ни с кем, меня пытались изнасиловать в детстве, а я убежала… Вот и боюсь… А вчера решилась, а ты меня не стал… Дура я, обиделась. Любимый… Все делай, все, я твоя… Твоя и только твоя…

«Вот дела, никогда бы не поверил, если бы не сам», – только и подумал Николай Михайлович, и тут его лицо прижали к обжигающей груди, и все мысли разом покинули голову…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Кособуцкий Западнее Старой Руссы

Сон никак не шел, хотя на больших наручных часах давно перевалило за полночь. Классный вагон немилосердно мотало на порядком разбитых и запущенных путях, иногда возникало ощущение, что как построили дорогу при царях, так все годы советской власти и не ремонтировали ни разу. А ведь эшелон буквально плелся на перегонах, едва проходя два десятка верст за час. И еще столько же времени просто стоял на забытых богом полустанках и перегонах. Вот так двигались рывками, и это на фронт спешная переброска?! Полдня ехали, полночи стоять!

Иван Степанович уселся на жесткой полке, недовольно бурча – для штаба корпуса выделили один-единственный плацкартный вагон, в котором бывшее купе проводников отвели для командира корпуса. Все остальные вагоны были общими, обшарпанными и загаженными донельзя, впитав в себя навечно устойчивые запахи русской глубинки – несвежих портянок и грязной обуви, квашеной капусты с тухлятиной, махорочной вони в туалете и еще много чего совершенно непередаваемого. В его отсеке хоть прибрано было, но откуда-то пробивался устойчивый запах самогона, которого он, выходец из небольшого еврейского местечка укутанной топями и лесами белорусской глубинки, на дух не переносил. Но сейчас стойко терпел эти невзгоды, хотя испытывал желание забыться, как после принятой бутылки водки.

За последние дни и без того невеселое настроение командира корпуса стало откровенно мрачным и тоскливым. Еще 26 июня в штаб поступил приказ из Москвы о перевозке всех трех дивизий его корпуса на станцию Карамышево и в сам Псков. На все отводилось пять дней – погрузиться в эшелоны, доехать и разгрузиться. Вот только легко сказать да запланировать, а жизнь отвечает своей суровой реальностью, весьма далекой от планов и крайне жестокой.

НКПС не вовремя предоставил вагоны и платформы, потому погрузка получилась дерганой – первой отправили 111-ю дивизию, затем тронулись эшелоны 118-й этого умника Гловацкого, с которым не сошлись характерами во время учебы в академии. Звания у них были равные и шли по служебной лестнице вровень, тот даже его опережал одно время в карьере. Вот и тянет на себя одеяло, другими-то дивизиями полковники командуют, им-то спорить с командиром корпуса не с руки. А этот пытается, на его должность метит?!

Генерал Кособуцкий тяжело вздохнул – отправка двух дивизий почти разорвала корпус. С небольшим запозданием двинулись эшелоны штаба и других подразделений, включая приданный корпусной артиллерийский полк. А последними должны были пойти по железной дороге части 235-й дивизии, из Иванова и окрестных станций.

– Что же происходит на фронте?

Вопрос, тихо заданный самому себе, повис в воздухе. Еще два дня тому назад Совинформбюро говорило о боях на минском направлении, но сейчас будто в рот воды набрало, полное молчание о столице Белоруссии. Знающие люди, умеющие делать свои выводы в советской реальности, где информация давалась крайне выборочно и дозированно, только головой качали, и генерал Кособуцкий входил в их число, недаром исполнял обязанности, пусть и короткое время, начальника штаба округа. Выходит, что говорить хорошие новости уже нет возможности, вот и молчат как рыбы, не желают сказать о сдаче врагу столь важного города, центра сильнейшего до войны Западного Особого военного округа.

Судя по отчаянной суматохе, по тому, как все три дивизии его 41-го корпуса стали спешно отправлять в Псков из Ярославля, Костромы и Иванова, то положение на фронте сейчас хуже некуда. Везут на старую границу, в Псковский укрепрайон, а это означает лишь одно – оборона прорвана, армии прикрытия разбиты на границе, враг уже продвинулся далеко в глубь страны, заняв как минимум две присоединенные к СССР прибалтийские республики. Видимо, контрнаступление первых дней полностью заглохло, и теперь речь идет лишь о задержке противника, любой ценой остановить наступающие танковые дивизии гитлеровцев. Вот и выдвигает Ставка на запад так спешно второй эшелон армий, бросают на фронт все резервы, какие только есть под рукою во внутренних округах.

Но время, время!

В Старой Руссе он осведомился у дежурного ВОСО, службы военных сообщений, о движении эшелонов корпуса. Вот и выходило, что 111-я начала разгрузку позавчера, 1-го числа. Вечером прибывают в Псков эшелоны 118-й, он будет завтра, а корпусные части тянутся с прибытием до 5 июля. А вот 235-я выгрузится в полном составе в лучшем случае лишь 6 июля, а то и на день позже. А приказ был занять укрепрайон 2-го числа, то есть вчера. И пусть не их вина, но немцы-то ждать не станут!

– Ой как худо, как плохо, – еле слышно прошептал Иван Степанович, снова ложась на жесткую полку, надеясь провалиться под перестук колес в спасительный сон…

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Островский укрепрайон

– Нет никогда мелочей, все имеет значение. – Словно буддист мантру, Гловацкий повторял эти слова с ночи. Передовые эшелоны дивизии стали выгружаться еще перед рассветом, и не на станции или в городе, а пройдя через реку по мосту, в самом укрепрайоне. Сколько это позволило выиграть времени, Николай Михайлович знать не мог, но догадывался, что немало. И решил, что ему подфартило – бывает так в жизни, когда все складывается в твою пользу, любое событие выгодно, как у него в эти первые дни в новой для себя жизни, но внутри души уже копошился червячок сомнения. Ведь давно известно, что кому много дается, с того и спрашивается больше, жизнь ведь как зебра, то полоска белая, то полоска черная. Главное, по последней вдоль не пойти, как случилось с ним в последние пятнадцать лет.

– Как лопатку держишь, словно онанист свой хрен двумя пальчиками. – Николай Михайлович спрыгнул в отрытый по колено окоп, где конопатый боец в очочках, ну вылитый студент, горожанин балованный, от мамкиных пирогов оторванный, пытался отрезать кромкой МПЛ‑50 пласт дерна. И сам взялся за лопатку, в несколько взмахов, аккуратно отрезал пласт пожухшей от жары травы, затем бережно отложил его в сторону, к тем искромсанным донельзя кускам дерна, что незадачливый вояка нарезал раньше.

– Пластами режь, сынок, пластами, на бруствер потом выкладывать для маскировки! А ты дерн режешь, словно гимназист кошек, кровища в стороны брызгами, но ни одной целой шкурки!

Краем глаза он видел, что не только бойцы отделения, но и сержанты едва сдерживают смех, фыркая, но продолжали трудиться как заведенные, блестя на солнце, словно облитыми водой, потными спинами. Зато командир батальона, молодой, лет тридцати, коротко стриженный майор, в очередной раз заиграл желваками на крепких скулах.

– Копаем, бойцы, копаем, время отведено до завтра, – коротко бросил недовольным голосом Гловацкий, и лопаты разом заработали быстрее. – И если хотите жить и послезавтра, и через месяц, и до конца войны дожить, то крепко зарубите себе на носу: лучше отрыть двадцать метров траншеи, чем один метр могилы!

Николай Михайлович легко выпрыгнул из окопчика, едва опершись рукою на землю, продолжил идти с самым сумрачным и недовольным видом, разглядывая по гребню проложенную в траве изломанную линию будущих траншей. Это вторая полоса обороны, первую собранные с округи местные жители проложили между ДОТами, а те сами были построены хотя и разумно, по возвышенности, но половина ниже гребня. И прямые, что лом – последнее взбесило Гловацкого, ведь любой разрыв, пулеметная очередь из танка, и все выметет как метлою!

Богатый урожай соберут немцы из трупов красноармейцев, по чьей-то нерадивости или незнанию, в одночасье ставших мертвыми. И он, не выбирая выражений парламентского характера, высказал все, что думает, в лицо вроде тертого мужика из запасных, с двумя «кубарями» воентехника на черных петлицах, что должен был надзирать за трудом мобилизованных на окопные работы. Руки оторвать бы ему до самых ягодиц за напрасно пролитый пот сотен людей да выдрать шомполами вдумчиво!

Гловацкий резко остановился, разглядывая знакомую местность. Да, точно, здесь он был – пусть нет строений музея под открытым небом, что устроили местные энтузиасты 75 лет спустя, да выставки боевой техники и артиллерийских систем из этой, еще только что начавшейся, не отгремевшей три четверти века назад войны.

Приземистые сероватые бетонные коробки ДОТов Николай Михайлович узнал мгновенно, все же глаз наметан на военные сооружения, сам строил когда-то и окопы рыл не раз. Крайний дот был тогда разворочен взрывом, но сейчас целехонек. Здесь уже трудились стройбатовцы, хорошо копали, по ПУ тридцать девятого, а оттого совершенно неправильно, совсем неподходяще для долговременной обороны, что опыт и этой войны, и других показал со всей своей кровавой очевидностью.

– Лейтенант, подойдите ко мне. – Гловацкий негромко подозвал к себе молоденького командира, русого, такие девчонкам нравятся. А ему совсем наоборот, но распекать командира на глазах подчиненных нельзя, он отвел в сторону и, снизив голос, спросил:

– Вы, наверное, уже много раз в атаку ходили, товарищ лейтенант? Под обстрелом бывали часто?

– Никак нет, товарищ генерал. – Парень ответил так же негромко и с нескрываемым недоумением добавил: – Из училища досрочно выпустили и сразу в часть распределили, две недели назад!

– Послушай меня, запомни – стрелковая ячейка хороша тем, что на ямку похожа. В атаке гадить в такие весьма здорово. От страха наложил в ямку, облегчился, пулеметную очередь переждал – и вперед! Обстрел начнется, и все – взрывы придавят, все запорошит так, что небо не увидишь! Дым, гарь сгоревшего тротила, вонь человеческих потрохов, что в стороны раскидает – все это очень здорово на нервы бьет! Сидишь в ямке, а тебя дрожью крупной пробирает, не знаешь, жив ли кто рядом или ты такой один горемычный из роты остался. А может, приказ какой был, посыльный под обстрелом погиб, а ты не знаешь. Понимаешь меня, лейтенант?

– Кажется, понимаю вас, товарищ генерал. – Тот неуверенно отозвался и оглядел отрытые в шахматном порядке стрелковые окопчики – тех откопали множество, видно, что трудились на совесть. Надо бы еще на страх надавить, да не перед начальством, а перед врагом, пока неведомым, но сильным, если так быстро от границы до псковской земли дошел.

– Тогда ходами сообщений ячейки в один узел обороны свяжи, полная лепота наступит. Рядом с товарищем обстрел легко пережить, ты сидишь куришь, от страха зубами лязгаешь, он писюн гладит, о своей зазнобушке вспоминает, жалеет, что наскоро прощался. Посыльный мимо пробежит весь из себя целый, потому что не по открытому полю несся, а по траншее, пули не в тебя, над головой свистят. Ротный пройдет, словцом крепким подбодрит, а ранят, так в блиндаж унесут, перевязку тебе сделают, а потом по ходам сообщения дальше в тыл унесут.

– Все ясно, товарищ генерал!

– Вон деревеньку видишь, рядом вроде стан колхозный. Разбирай все под корень, окопные стенки деревом хорошо укрепляй да на распорки ставь обязательно – тогда крепче, и от близкого разрыва сыпаться не будут. Да, на круговую оборону все здесь затачивай, там, там и там, – Гловацкий ткнул пальцем по гребню с обратных скатов, – капониры для танков отрой, вроде ДОТов послужат. Да для запасной позиции тоже. Блиндажи нужны, хотя бы несколько, сам понимаешь, командовать там и медпомощь оказывать. Да, вот еще, пойдем туда, покажу кое-что.

Николай Михайлович в сопровождении лейтенанта подошел к отрытой ячейке, предназначенной только для станкового пулемета Максим, судя по размерам площадки. С гребня хорошо просматривался небольшой березовый перелесок и идущая вдоль линии грунтовка.

– Тебе врага отсюда очень хорошо видно, длинной очередью порежешь и положишь. Так, лейтенант?

– Так точно, товарищ генерал, сам выбирал!

– Вот и молодец, хм… Ноженек своих не пожалей, сходи на дорогу и оттуда посмотри на позицию, добрый молодец. Я за-ради такого нужного дела «максимку» прикажу поставить да очередь над твоей головушкой дать! Увидишь, как из него по тебе, такому умному и красивому, палят. Увидишь? Чего пригорюнился, командир?

– Увижу, товарищ генерал, – лейтенант понурился, – только сейчас сам сообразил, что и немцы увидят…

– И тогда либо из пушек прямой наводкой собьют вторым снарядом из танка, либо минами подавят из-за перелеска, либо так пулеметами причешут, что и не высунешься. А как сделать, чтобы твоя стрельба намного полезнее была и сами вражины с поиском нашей пулеметной точки и ее подавлением долгонько повозились?

Лейтенант молчал, лихорадочно соображая, и Гловацкий решил прийти к нему на помощь, что делать – он-то сам пулеметчик в двух своих ипостасях, а тут птенец желторотый, что в училище одну ленту извел, вряд ли больше военным строителям выдают.

– Смотри, лейтенант – здесь насыпаем бруствер и хорошо маскируем. А пулемет ставим за него и ведем не фронтальный, а фланкирующий, скажем косоприцельный. Пулеметы разносим по фронту в точно таких же укрытиях. Вон там отличная позиция, левее дота, потом чуть ниже один, на гребне еще позицию. И получается, какую стрельбу ведем по врагу?

– Он попадет под перекрестный огонь, где бы ни находился. Можно даже вдоль дороги стрелять…

– Молодец, сообразил, что на самой дороге и вдоль ее ты их там много уложишь, бежать им некуда, укрыться тоже. Не стрелки, даже с Дегтярями, а станковые пулеметы с их водяным охлаждением главное оружие батальона в обороне. Огоньком вражину держим, многослойным – ливень пуль пехоту прижмет, а их минометы с гаубицами своей артиллерией накрывать будем. А тут позиции для корректировщиков будут – понятно, для чего еще блиндажи нужны нам до зарезу?

– Рации от обстрела спрятать?!

– С лета ловишь! А танки вкопаем, чтоб их бронетехнику не пустить, и вкопать нужно, чтоб только башня видна была – броня у наших тонкая, так что укрытие будет, а в башню еще попасть нужно. И хрен они нас с бугорков этих сковырнут, а мы еще в тылу таких линий пороем много, до реки и за ней тоже. И не прорвут они ее, кровью умоются. Не пустим к Ленинграду! Все, отступать не будем, здесь намертво остановим!

– Остановим, товарищ генерал!

Гловацкий посмотрел по сторонам – стройбатовцы стали копать более усердно, так как специально голос громче сделал, чтоб и они послушали, и с командиром вместе взбодрились. Николай Михайлович решил к большему энтузиазму их приобщить, своеобразно, в духе сложившихся обстоятельств, когда через сутки бой начнется.

– Ваш строительный батальон в мою дивизию перешел, так что вы для себя позиции готовите! Пулеметы и минометы выделим, винтовки и гранаты. Да, вот еще – ниши для бутылок с бензином выкопайте, если танки прорвутся через первую линию, поджигайте и кидайте на моторную решетку. Немцам сразу весело станет, как тараканам в топке. Бутылки сейчас по всему Острову собирают, к утру получите. Так что копайте, часов тридцать еще есть, и даже бой начнется, за скатами копать можно. Зарывайтесь в землю поглубже, она тогда не могила, а спасение! Да, а где гарнизоны ДОТов?

– Передали, что после полудня рота пулеметного батальона подойдет, товарищ генерал!

– Хорошо, тогда пойдемте, доты посмотрим!

Гловацкий пошел к тому самому ДОТу на склоне, что и в первый раз – тогда к музею он поехал после, вначале побродив по взгорку при помощи паренька, устал, правда, зверски. На толстой двери пломбы были сорваны, и, по всей видимости, давно – и куда только родная милиция смотрела, она же охрану военных объектов, даже законсервированных, нести обязана. Видно, селяне местные здесь искали полезное для хозяйства. Вот дурни!

– Так, лейтенант, придут уровцы, пусть лопатами сами ходы копают от двери, накаты из бревнышек, один к одному делают и землею присыпают. Маскируют дерном тщательно!

Гловацкий шагнул в проем, толстые бетонные стены отрезали день и привели в сумрак вечерний. Освещение шло через амбразуру – Гловацкий, тихо выругавшись, замер, глаза привыкали к темноте. Да, хреново гарнизону будет, лучше в окопах сидеть. Амбразуры для фронтального огня, их немцы прямой наводкой заглушат – либо танки подойдут поближе, либо из мощных зениток на расстоянии сработают. Вздохнув, сделал шаг с порога, поставив ногу вниз, на бетонный пол. Хлюпнула вода – сапог в нее ушел чуть ли не по ступню полностью. А вот вторым он наступил на что-то мягкое. Вздрогнув, посмотрел, сплюнул и с руганью выскочил из дота.

– Твою ж, во все три коромысла! В этом вся Россия, дохлая псина здесь, что ли, все семьдесят пять лет пролежала?!

Командир 28-й танковой дивизии полковник Черняховский Станция Гулбене

Совсем не так представлял первые десять дней этой войны молодой, не достигший еще середины сорокалетнего рубежа полковник. И только сейчас, на латышской станции, Иван Данилович полностью осознал все масштабы случившегося с войсками разгрома. Такого быть не могло, но дело в том, что случившееся вполне закономерно, особенно с главной ударной силой РККА – механизированными корпусами.

Каждый из них включал две танковые и моторизованную дивизии, мотоциклетный полк и корпусные части. По штату состояло одна тысяча танков, две сотни бронеавтомобилей, 35 тысяч человек личного состава, полторы сотни орудий, почти 6 тысяч автомашин, тракторов и тягачей. Да, все новые танки КВ и Т‑34 ушли в другие округа, в Минск и Киев, но и в его корпусе хватало с избытком боевой техники, пусть довольно устаревшей, порядком изношенной за долгие годы своей службы, с почти выработанным моторесурсом. Но ее было вполне достаточно.

Так, в его дивизии числилось 236 танков БТ‑7, 69 Т‑26, линейных с 45-мм пушкой и огнеметных, девять «Виккерсов», раньше состоявших на вооружении латвийской армии. Во второй танковой дивизии мехкорпуса, 23-й полковника Орленко имелось почти четыре сотни танков Т‑26. И лишь в 202-й моторизованной дивизии полковника Горбачева меньше половины положенного от штата. Но и у него было больше сотни танков, две трети составляли Т‑26, остальные «трофеи» различных марок, по которым можно изучать историю европейского танкостроения в 1920-е годы – английские «Виккерсы», французские «Рено» чуть ли не всех модификаций, итальянские «Фиаты», ископаемые, тут нет иного мнения, танкетки разных марок и стран, включая польские.

Броня у всех танков корпуса противопульная, пробиваемая немецкими 37-мм ПТО чуть ли не насквозь, но их ведь было много, очень много, в десять раз больше, чем противотанковых пушек в пехотной дивизии Вермахта. Эта бронированная лавина должна была смять врага, раздавить его своей мощью, намотать на гусеницы. Германская пехотная дивизия сокрушительного удара мехкорпуса выдержать не могла – семь десятков маленьких пушек, какую бы подготовку ни имели расчеты, но остановить танковую лавину в девять сотен танков не сумели бы. Ведь удар наносится накоротке, танковый прорыв скоротечен – дистанцию, пусть даже с километр, когда ПТО начнут пробивать броню, танки преодолеют за несколько минут.

Но вот этого не случилось, наоборот, противник уже вступил в Ригу, а советские войска отступают, и нет у них возможности остановить врага. В его 12-м мехкорпусе осталось в строю едва семь тысяч человек, в основном в тыловых частях, всего по полсотни танков и пушек – по сути, меньше одной полнокровной моторизованной дивизии, где вместо танкового полка в четыре батальона только один. И болезненный вопрос в голове, извечный: почему так произошло?

Первый звонок для него самого прозвенел за три дня до войны, когда Иван Данилович устроил по плану корпуса учения в своей дивизии. Наспех сколоченный штаб полностью потерял управление частями, даже не знал, где, какие из подразделений находятся на марше. Связь осуществлялась через делегатов на мотоциклах, а радиостанциями не умели толком пользоваться. В общем, сплошная суматоха и неразбериха, самому пришлось учить штабных командиров тому делу, которое они сами должны были знать в тонкостях и ему разъяснять. Все понадеялись, что если начнется война, то все спишет: огрехи и неумение, неготовность и незнание.

Война началась, вскоре действительно списала, вместе с тысячами бойцов и командиров, что расплатились собственной жизнью и кровью за эту самую бестолковость, сотнями сгоревших танков и расстрелянных с воздуха автомашин. Страшна оказалась расплата за человеческую глупость, надежду на пресловутое русское «авось».

Почему произошло именно так и не иначе?

Тут все дело во взрывном, иначе назвать нельзя, росте танковых войск. Весной начали комплектовать сразу два десятка мехкорпусов, в дополнение к тем девяти, что успели сформировать прошлой осенью. На их пополнение бросили все танковые бригады, изъятые в стрелковых дивизиях батальоны танков НПП, учебную бронетехнику и то, что можно было найти – все это перемешали и стали создавать практически с нуля такие крупные войсковые соединения – механизированные корпуса. Готовых кадров катастрофически не хватало – в танковые части тысячами спешно переводили кавалеристов, пехотинцев, артиллеристов, саперов и всяких снабженцев, наспех готовили механиков-водителей, быстро сколачивали экипажи и части, вооружали всем, что на складах было. И что получилось в итоге этой «танковой» реформы, непродуманной и злополучной, но проведенной с неистовым, разрушающим напором в самое короткое время?!

Разгром!

Мало создать инструмент войны, нужно сделать его надежным и уметь им пользоваться. С последними факторами было совсем плохо, даже худо, и на этой железнодорожной станции полковник Черняховский окончательно в том убедился. Вчера был получен приказ о немедленном отводе корпуса в Псковский укрепрайон. Вполне правильное, на взгляд полковника, решение, которое позволяло нашим войскам прийти в себя за оборонительной линией, пополниться людьми, новой техникой и снова пойти в бой. Частям было приказано отходить с боями, сдерживая врага на каждом удобном рубеже, всячески изматывая.

Вместе с тем приказывалось срочно эвакуировать в тыл поврежденные танки для ремонта, причем предписывалось по возможности вывозить и не подлежащие восстановлению машины, но имеющие пушки и пулеметы и пригодные для использования в качестве вкопанных огневых точек. Вывезти предстояло раненых бойцов и командиров, а также гаубицы и тихоходные тракторы, что больше мешали частям в предстоящем отходе с возможными маневренными боями.

Прибыв на станцию для погрузки на платформы поврежденных танков в количестве двух десятков, он обнаружил здесь три эшелона, на платформах стояло до полусотни на вид вполне целых Т‑26 и БТ‑7. И тут Черняховского пробрало – это танки из его корпуса, полностью небоеспособные, сломанные, с началом войны оставили в лагерях для ремонта. Только как восстановить сломанные машины, если запчасти к ним днем с огнем не найдешь, заводы перешли на выпуск только новейших танков, производство старых образцов прекращено еще с прошлого года. И на маршах его дивизия потеряла танков намного больше, чем от огня противника – ходовая часть просто не выдерживала нагрузок, отработавшие свое двигатели ломались еще быстрее. Вот и воюй с такой матчастью, зачем ее было вообще отправлять в корпуса, если все знали, что в войсках такие поломки ремонту не подлежат! А только прибавляется головной боли командирам – ведь они отвечают за эвакуацию негодной бронетехники из зоны боевых действий.

А почему ломались танки?!

Безумные марши петлями, совершенно не продуманные штабом СЗФ, для наступления определяли широкую полосу в 90 км, вот и размазывай по такой дистанции боевые машины цепочкой как хочешь!

Танкисты воевали героически, 25 июня растрепали колонну немецкой мотопехоты и ушли на 6 км вперед, лоб в лоб столкнувшись с 1-й германской танковой дивизией генерала Крюгера, как удалось установить у наскоро допрошенных пленных. Во встречном бою сгорели 84 БТ‑7, горьки потери убитыми – командир 55-го танкового полка майор Онищук, комбаты майор Александров и капитан Иволгин, ремонтные бригады вместе с помощником комдива по технической части подполковником Соболевым.

Да, с отчаянной смелостью сражались танкисты, вот только их героизм так и не смог устранить те страшные ошибки командования, которые накладывались одна на одну из-за неумения применять танковые соединения. Дивизии и полки атаковали врага с разных направлений, не согласуя свои действия ни с соседними частями, ни со своей собственной артиллерией и пехотой, хаотично и в совершенно разное время. Подвоз горючего не был обеспечен, пока 23-я дивизия сражалась, 28-я 24 июня простояла день, дожидаясь бензозаправщиков – тех бомбила с воздуха и расстреливала на дорогах вражеская авиация.

Вот так и воевали, с матами и большой кровью, вскоре потеряв почти все танки, но прикрыв отходящие стрелковые дивизии. Пропал без вести командир корпуса генерал-майор Шестопалов, ищут, но пока безуспешно. В командование пока временно вступил начальник АБТУ фронта полковник Полубояров. И у самого болит душа – сгоревших и подбитых вражескими пушками было немного, около половины, большую часть танков экипажи побросали на пыльных литовских дорогах из-за неустранимых поломок и отсутствия горючего.

Сейчас, смотря на длинную вереницу платформ, на которых стояли его танки, полковник ощутил себя обокраденным – семь десятков боевых машин, труд многих тысяч советских людей, недоедавших и недосыпавших целыми месяцами, на путях застыл мертвым железом. Это тоже потери, те, которые нанесла война, еще не успев начаться!

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Островский УР

– Главное оружие командира есть его подчиненные. – Гловацкий впитал на всю жизнь сказанные в училище слова. И теперь повторил их в который раз, убеждаясь в правильности. Если что-либо идет наперекосяк или чего-нибудь не получается, то все вопросы к тебе лично – ведь для решения задач у офицера есть подчиненные, что выполняют отданные тобою приказы. Вот только, к большому стыду, укоренилось в мозгах у многих иное отношение к данной им власти, не как к мере суровой ответственности за решение задач и правильного целесообразного использования личного состава, а как к некоему мерилу своего статуса. И откуда бы взялись тогда прописные истины, что в большом ходу, типа «я начальник – ты дурак, а ты начальник – я дурак»?! И воспринимают такие типажи власть по старинному российскому принципу – «что хочу, то и ворочу»!

Николай Михайлович посмотрел вослед поднимающимся клубам пыли – с высоты такие хорошо видны, прямо вопят о том врагу, как бы говоря ему, что моторизованная колонна противника на марше. И ничего не поделаешь, лето жаркое, даже здесь, в относительно прохладных районах, свыше 30 градусов по Цельсию, тут и работать не хочется, а воевать тем более. А ведь придется, куда деваться!

В уходивший отряд для прикрытия подступов к УРу с юго-западного направления Гловацкий передал единственную в дивизии подвижную часть – разведывательный батальон, с восемью пушечными бронеавтомобилями БА‑10. Его усилили ротой из 529-го мотострелкового полка, ротой танков Т‑26 и противотанковой батареей из состава 163-й моторизованной дивизии, вернее той ее части, эшелоны которой были задержаны в Острове, – три батальона, два дивизиона артполка, рота разведбата, почти сотня танков. И главная надежда Гловацкого – рота танков КВ из 7 машин с 76-мм пушками и 3 с установленными в башнях 152-мм гаубицами. Сейчас эти грозные машины спешно осваивали экипажи, составленные как из военных, так и механиков-водителей, прибывших с Кировского завода, для сопровождения и обучения. Для «Климов» вовсю отрывали капониры – эти прекрасно забронированные тяжелые танки как нельзя лучше подходили для усиления позиций – Николай Михайлович рассчитывал применить их как «подвижные ДОТы» и в качестве самоходной артиллерии, пока отсутствующей в РККА.

– Как ты лопату в землю втыкаешь, боец?! Будто в зад ежа пользуешь: и хочется, и иголки страшат. Так не бойся, у землицы штырей нет, она тебя и спасет, и укроет! Вот так надо, на раз-два…

– Понял, товарищ сержант!

Гловацкий только хмыкнул, услышав негромкие голоса из окопа, что рыли недалеко от него. Вот не думал, что его «крылатые слова» солдатское «радио» способно за какие-то несколько часов перенести вдоль линии дотов. Ведь сказал рано утром, на противоположном правом фланге, верст на десять севернее. Видимо, зацепила души красноармейцев словесность потомков, бывшая в ходу совсем на другой войне.

Дивизия закапывалась в землю, словно кроты роют норы, так быстро покрывались позиции густой сетью окопов, траншей, капониров и прочих оборонительных сооружений. Особое внимание уделялось трем направлениям, включая железнодорожное полотно. Если по нему Гловацкий ожидал свои отходящие из Латвии эшелоны, по шоссе на них сейчас двигались немецкие танки. Другого пути просто нет, только по этим двум гравийным дорогам моторизованные части могли стремительно подойти к Острову, по болотам и перелескам, по пашне и косогорам нынешние автомобили, даже в прекрасно оснащенном Вермахте, двигаться не в состоянии. Вот здесь-то группировали орудия ПТО, определяли ориентиры для гаубиц и рыли, рыли, беспрерывно копали и делали заграждения. Бойцы, серые от пыли и грязные от болотистой земли, работали лопатами, как заведенные роботы. И густо стоял над ними проперченный русский матерок, без которого у нас невозможно совершать любую осмысленную трудовую деятельность.

Гловацкий чуть хмыкнул, припомнив, как в российской армии даже не поддались на призывы либералов бороться с этим ненормативным явлением, на их демократический и толерантный взгляд. Сюда бы этих прохвостов, дать лопату или кирку в руки, пусть ими помашут до полного отупения и изнеможения по эдакой жаре. Вот и поймут, для чего маты нужны, в которых замысловато сплелись извечные стенания мятежной русской души. Что за казни египетские обрушились на всех скопом – жарища, враг подбирается, поражения на фронте и начальство дурное. Нет бы пораньше полки привезти, да с чувством и расстановкой за недельку к обороне позиции приготовить, нет, на все про все один лишь день отведен, а не сделаешь, то тебе здесь и погибать. По дури превеликой очень немногих, 50 тысяч человек на всем протяжении УРов надрывают себе жилы, с каким-то восточным фатализмом воспринимая сейчас бешеный ритм работ. Однако всем хорошо знакомый по стахановским методам и гулявшему в народе злому изречению, за публичное озвучивание которого можно запросто отхватить от бдительных органов немалый срок – «пятилетку в три дня!»

Гловацкий тяжело вздохнул, чувствуя себя, как в самой настоящей бане – исподняя рубаха пропиталась горячим потом, в плотном кителе взопрела кожа, фуражка на голове давила тяжестью «блина» штангиста. И не снимешь ее – и по уставу не положено, и бойцам свою слабость показывать негоже, да и обычный солнечный удар для него совсем некстати.

Гловацкий посмотрел на идущую ниже гребня дорогу – по ней шла нескончаемая вереница уходящих из Латвии и военных, и многочисленных гражданских людей, буквально бегущих от наступающих по пятам немцев. С последними в городе разбирались быстро – за несколько часов отработали короткую и очень эффективную процедуру. Всех штатских, не подлежащих мобилизации людей, женщин, стариков и детей грузили скопом, с барахлом в пустые вагоны и даже на платформы, с которых была проведена разгрузка частей и подразделений дивизии. Оставшийся без хозяев автотранспорт и конные повозки реквизировали и отправляли на строительство укреплений – на войне все пригодится, лишним не будет.

Да, зачастую такие крутые меры не встречали одобрения беженцев, но что могли сделать, глядя на хмурые лица военных, для тех приказ есть приказ. Эшелоны тут же отходили на станцию Дно, глубоко в тыл – пусть теперь с беженцами железнодорожное начальство, партийные и советские работники голову ломают с обустройством и дальнейшей эвакуацией, не его это проблемы, обычного комдива.

Всех военнообязанных призывали на военную службу, добровольно-принудительная мобилизация даже для партийных работников была в духе времени. Отслуживших раньше тут же распределяли по частям, остальных направляли в формировавшийся батальон ополчения – обмундировывали по мере возможности и тут же брали в оборот. Учили мотать портянки, за пару дней постигнуть премудрости службы и овладеть винтовкой Мосина. Ну и копать, копать, копать – вдоль правого берега Великой фронт работ просто чудовищный, хотя бы неделю на обустройство до зарезу нужно.

С военными разбирались еще быстрее, за реку отправляли раненых и те немногочисленные подразделения, что имели приказ от своего командования на передислокацию. Так пропустили транспорт с техниками авиационного полка – военные в запыленных гимнастерках с голубыми петлицами ехали на полуторках, на двух из которых были загружены моторы, винты и плоскости. Остальных быстро распределяли по строевым частям, попытки протестов тут же пресекались на корню, грубо и зримо, под угрозой применения законов военного времени в полном объеме.

К сожалению, из числа отступающих слишком мало красноармейцев с оружием, тех, в чьих глазах горела решимость продолжать драться с врагом. Большинство составляли бойцы, уже морально сломленные, с затравленными взглядами, уставшие и пропыленные. Но вот тут им уже не там – Гловацкий приказал распределять всех сверх штата по частям, а там или разбираться с пристрастием, как те оказались в тылу, или, если хорошо проявят себя в бою, зачислить в строй и забыть данный эпизод. Пусть сами командиры решают, да особый отдел с ними, это их хлеб всех проверять и никому не доверять…

– Владимир Есич. – Гловацкий повернулся к начальнику штаба дивизии полковнику Мизицкому. – Любая инициатива подчиненных, что ведет к усилению боеспособности нашего соединения, мною только приветствуется. Да, фронт обороны велик, вдвое больше положенного по уставу, и при этом у нас на стрелковый полк меньше. Так что нужно надеяться только на энергию бойцов и командиров. Это раз! Второе – мы не можем вытянуть кордоном наши батальоны, слишком жиденькая получится цепочка. А посему обратить все средства на танкоопасные направления, вот их-то перекрыть мы в силах. А фронт прикроем строительными батальонами, благо их три плюс пульбат укрепрайона. Так что укомплектованность полная, даже без полка, но нужно всячески ее увеличить. Так, что пока у нас с пополнением?

– Свыше пятисот бойцов, Николай Михайлович, вливаем понемногу в отделения. Это без гражданских и мобилизованных, надеюсь, что там будет вдвое больше. Винтовки наскребем, не на всех, в лучшем случае обеспечим половину бойцов. Пересмотрел штаты, разоружил, как вы указали ездовых, писарей и прочих, но более пятисот штук не наберем. Пулеметные взводы стрелковых рот переданы в стройбаты вместе с расчетами, также на треть уменьшено количество минометов. Но скажу честно, не нравится мне такое ослабление, но понимаю, что это единственно правильное решение.

– Сильно не ослабим, Владимир Есич. В немецком батальоне дюжина станковых пулеметов, и у нас осталось столько же Максимов. Зато вместо шести стало девять батальонов. Это же касается минометов – ротные в 50 мм вряд ли будут использоваться в бою рационально во взводах, лучше нашу траншейную артиллерию комбаты в одном кулаке применяют, маневр огнем позволит эффективнее отбивать атаки. Так что ослабление это мнимое, а вот польза видимая. Чуть слабее стал наш батальон, но мы в обороне стоим, а вы сами по прошлой войне знаете, что это такое. Вы ведь, как я помню, ротой командовали, чин прапорщика имеете да солдатского «Георгия» с пальмовой веточкой по представлению ротного комитета. Ведь так?

– Подпоручика в последние дни получил, как и вы, но в личное дело не вошло, «Стаса» на грудь с «цыплятами» Керенского, – усмехнулся Мизицкий, а Николай Михайлович сообразил, что тот был награжден орденом Святого Станислава 3-й степени с мечами, а вот коронованные орлы между лучами креста стали без головного украшения. Временное правительство старалось избавиться от малейших признаков монархизма.

– Так что знаете, как закапываться в землю. И от обстрелов спасение, – ухмыльнулся Гловацкий – с начальником штаба ему повезло, его правая рука и прямой преемник в комдивах на случай вынужденной замены военное дело знал в тонкостях, и положиться на него можно было полностью.

– И от обстрелов с бомбежками. Да, Николай Михайлович, чего-то их авиацию в небе не наблюдаю. Как-то странно, учитывая, что германцы все эти дни использовали ее, как меня информировали, довольно активно. Вчера даже Псков бомбили…

– Вот, накаркали, Владимир Есич, летят!

Вдалеке в голубом, словно выстиранном небе летели махонькие, вроде мух, самолеты, еле видимые. Гловацкий прищурил глаза – курс на север, в сторону Пскова, никто не отстает, дымков не видно, строй безукоризненный, дистанцию соблюдают. Стандартная «девятка» эскадрильи, какие он много раз видел в кинохронике. Вывод напрашивался сам собой – так уверенно в небе могли вести себя только фашисты. Наши бы возвращались с потерями и порядком потрепанные, были и поврежденные самолеты, которые отставали от основной группы бомбардировщиков.

– Псков бомбить летят, – подытожил Гловацкий и обратился к начштаба со словами: – Еще раз проконтролируйте приказ – зенитными средствами прикрывать артиллерию, при проходе бомбардировщиков на большой высоте не метаться, застыть. Позиции маскировать тщательно, сам проверю, обозы в лес, под деревья. Да, учтите, товарищ полковник, если сейчас оказались под бомбежкой, то знаете, где было бы самое безопасное место?

– Можно сказать, что в окопе, товарищ генерал-майор, но вы имели в виду иное. – Мизицкий задумался и негромко произнес: – Сидеть на рельсах, прямо на железнодорожном мосту, и там пить чай из самовара. Или рядом с ним голышом купаться.

– У вас чувство юмора своеобразное, Владимир Есич, но абсолютно верно подметили. Потому еще раз прошу проконтролировать, как поставлена охрана мостов. И подготовьте письменный приказ военинженеру Викторову – железнодорожный, шоссейный и подвесной мосты в Острове заминировать немедленно, усилить там охрану из пограничников взводом наших саперов. И взорвать, если будет угроза захвата передовыми частями противника или вражескими диверсантами.

Николай Михайлович посмотрел на Мизицкого – полковник в ответ понимающе кивнул, такой категорический приказ, да еще «письменный» к тому же, сразу сказал старому офицеру о многом…

Командир 25-го укрепленного района полковник Корунков Псков

– Да, бедлам еще тот. – Полковник Корунков задумчиво посмотрел на двухэтажное здание, которое занимал штаб Северо-Западного фронта. И судя по всему, не выехал в ночь из города, хотя вчера он отдал все необходимые приказы, чтобы обеспечить передислокацию на одну из станций восточнее Пскова. Сейчас на улице стояли машины, от «эмок» до трехтонных ЗИСов, на которые командиры и бойцы грузили какое-то имущество.

Срочный вызов к генерал-лейтенанту Кленову не сулил для Василия Михайловича ничего доброго, он слишком долго служил и хорошо знал, что для обычного доклада так не сдергивают внезапно из комендатуры, значит, как бы его самого не сделали крайним за неподготовленность УРа к бою. И не важно, что полковник им командует несколько дней.

– Значит, начальник штаба фронта затянул отъезд на сутки? Интересно, почему? Может, ситуация повернулась в лучшую сторону?

Василий Михайлович все эти дни яростно надеялся в душе, что нашим войскам удастся остановить немцев на Двине, однако его чаяния оказались тщетными. Война подошла к линии ДОТов ПсУР, за которой к северо-востоку находился город Ленина, абсолютно беззащитный, ибо все подходы к нему и укрепления либо находились с севера, там располагался Карельский УР, либо прикрывались с запада Кингисеппским укрепрайоном. Только с трех сторон, а если немцы прорвут цепочку дотов между Островом и Псковом, то выйдут с юга, от Луги, откуда их никто не ожидает. Всего десять дней прошло, а враг у ворот второго по величине города СССР!

– Полковник Корунков?! Вас ждут!

Штабной капитан встретил командира УРа во дворе, на нем был довольно пропыленный китель, хотя было видно, что старательно выбивали и чистили плотную ткань, вот только уничтожить все следы долгих маршей по июньской жаре и грунтовкам оказалось щетке не по силам. Шагнув за порог предупредительно открытой перед ним двери, Василий Михайлович увидел пятерых военных, что склонились над расстеленной на столе картой. Двоих узнал сразу же – самого начальника штаба с тремя звездочками на малиновых генеральских петлицах и члена Военного Совета фронта с «частоколом» из трех ромбов на воротнике и красной звездой на рукаве.

Трое из собравшихся были генерал-майоры, два с малиновыми, один с черными петлицами с эмблемой танка. Последний знаком – командир 1-го механизированного корпуса генерал Чернявский, его соединение находилось в Пскове до войны.

– Товарищ генерал-лейтенант! Командир 25-го укрепрайона полковник Корунков явился по вашему приказанию!

– Мы ждем вас, товарищ полковник, давно, целых два часа, – резковато произнес начальник штаба фронта, лицо генерала Кленова имело землистый оттенок от накопившейся усталости и постоянного недосыпания. – Покажите на карте укрепрайон и доложите о готовности вверенной вам части! Мне уже давали сводку, но то было утром.

– Товарищ генерал, приказ передали, когда я находился под Островом, прибыть ранее не имел возможности. – Корунков не оправдывался, в военной среде этого не любят. Полковник подошел к столу и склонился над картой, то была схема его укрепрайона с отмеченными на ней ДОТами УР и позициями, которые должны были защищать стрелковые части. Вот только с последними было не просто туго, их в северной части не имелось вообще, ни одного взвода, только вчера в самом Острове и в Ново-Псковском укреплениях начали окапываться две спешно прибывшие дивизии. Хотя требовалось не менее четырех, а по довоенным нормам маловато и двух корпусов, то есть 6 стрелковых дивизий было недостаточно на столь протяженный фронт, из расчета 12 км на дивизию в обороне.

– Почти все долговременные огневые точки, а их ровно полторы сотни, уже заняты постоянными гарнизонами от полувзвода до взвода на каждую. Все пять пулеметных батальонов растянуты вдоль этой линии. – Посмотрев на генерала Кленова и дождавшись молчаливого кивка, Василий Михайлович взял заточенный карандаш и провел им по западному, весьма протяженному обводу укрепрайона, отдаленно напоминавшего расплющенную букву «Д» с широкими ножками внизу.

– Здесь и здесь Старо-Псковский и Островский УРы, оборонительный рубеж по реке Великой только начал возводиться. – Он указал на «ножки» и длинную изогнутую поперечину между ними. Затем ткнул карандашом в центральную, самую большую часть этой «буквы». – Ново-Псковский УР в южной и центральной части занимается 111-й стрелковой, а Островский 118-й дивизиями. Кроме того, там артиллерийский дивизион, одна пулеметная рота и саперный батальон неполного состава в 2 роты, прикрывают подходы к Острову с юго-запада, от предместья, со стороны озера и линии железной дороги. На строительстве и рытье противотанковых рвов, траншей и окопов работают до десяти тысяч военных и более пятнадцати тысяч гражданских, мобилизованных окружными, местными партийными органами. Вооружения недостаточно, по два станковых пулемета на дот, 15 бойцов с командиром, на всех 5–7 винтовок, ручных пулеметов ровно тридцать пять штук на УР. Точки не оборудованы, вентиляции и электричества нигде нет, кроме ДОТов Старо-Псковского УРа. Просто железобетонные недостроенные коробки с двумя амбразурами для ведения исключительно фронтального огня. Патронами по действующим нормам обеспечены. Капонирная артиллерия отсутствует, имеются в наличии шесть пушек образца 1887 года, но к ним нет никаких снарядов. Продовольствия нет, часть ДОТов затоплена водой по колено, каких-либо механизмов для ее откачки у нас нет. Средства радиосвязи отсутствуют, проводов и телефонов в наличии нет, куда их передали на долговременное хранение, неизвестно, пользуемся одними гражданскими линиями. Средств заграждения нет, бетонных надолбов и колючей проволоки нет! Блиндажей и убежищ нет, только начали строить! Доклад окончен!

Василий Михайлович с отрешенным застывшим от стянувшей гримасы лицом замолчал, понимая, что ничего хорошего этот доклад ему не сулит. Раз он командир, то никто не станет слушать его оправданий, что невозможно сделать за несколько дней то, что строилось годами, а потом было брошено и почти не охранялось. И хуже того, даже то, что было, или исчезло неизвестно куда, или развалилось от человеческой нерадивости – у тех же окопов, что отрыли только у Пскова, стенки давно обвалились, потому что все доски и колья колхозники растащили по домам. Правда, сейчас им это вышло боком – со своими лопатами снова отрывают окопы, вкапывают перед ними колья, которые сами заготавливают в лесу, колотят и ставят везде рогатки. Саперы мотают на них порядком проржавевшую колючую проволоку, тяжелые мотки неожиданно нашлись в нескольких на массивные замки запертых ДОТах.

Тяжело, словно с десятипудовым мешком на широких плечах, генерал Кленов выпрямился и, не сказав ни слова, вышел из кабинета, бросив перед тем на него странный взгляд, понять смысл которого полковник Корунков не смог, не настолько он хорошо разбирался в таком. Однако приготовился к плохому, похоже, сорвался и наговорил много лишнего во вред себе, потому что и корпусной комиссар вышел вслед за начальником штаба. Доклад лишь не смутил командиров корпусов, те окружили карту и тихо стали говорить между собою.

– У меня в корпусе совсем нет связи, ни проводов, ни радиостанций. И где взять, не знаю, – невысокого роста, с мясистым носом генерал – Корунков моментально понял, что перед ним командир прибывающего эшелонами 41-го стрелкового корпуса, – с надеждой во взоре посмотрел на собеседников. Но второй армеец лишь пожал плечами и коротко бросил:

– У меня рухлядь, от эстонской армии осталась. Провода могу немного дать, может на обеспечение полка и хватит. А раций почти нет, а те, что еще работают, барахло!

– Поделюсь, – отрывисто произнес танкист, – начальник штаба отдал уже распоряжение, к ночи получите. Но, говорю сразу, не рассчитывайте на много – дивизионные штабы и полки обеспечу, дам по одной, но в батальоны только танковые пойдут, и то малость…

Василий Михайлович тихо отошел к оконной нише, чтобы не мешать разговору, уходить ведь нельзя до распоряжения. Створки были раскрыты, ветерок нес на него прохладу, заходящее солнце отблескивало в грязноватых стеклах. И странный звук, вроде стрекот моторов, но не машин, а откуда-то сверху, он его хорошо различал.

– Воздух!!!

Громкий вопль разом превратил размеренное движение военных во дворе, что загружали в кузова машин ящики, в беспорядочное мельтешение. Полковник не успел и слова сказать, как сзади громыхнуло, чудовищная сила вышвырнула его в раскрытое окно, словно слепого котенка, как перышко. Он еще увидел перед собой приближающийся раскрытый дощатый борт ЗИСа, и от страшного удара об него потерял сознание…

Командир 118-й стрелковой дивизии генерал-майор Гловацкий Псков

Вызов в Псков не сулил для него ничего доброго. Два часа назад в Остров пришла телефонограмма за подписью члена Военного Совета фронта корпусного комиссара Диброва. Для него самое высшее начальство, выше только командующий, но тот, как Гловацкий знал, попал в окружение и к своим выйдет не скоро. Первая мысль была: «Что там стряслось?», немного подумав, сменил ее на другую: «За какие грехи меня партия притягивает?» Особых проступков вроде бы за душою не имелось, но мало ли что может быть, вдруг кляуза какая на него поступила?

Последние в народе писать любили независимо от эпохи, социального происхождения или партийности. Или тут Особый отдел крутит – чекисты любили под вывеской политотделов прятаться. Нет, что за чушь – он за эти два дня ничего такого антисоветского не произносил, может, за маты решили пропесочить, так кто на войне на такие слова внимание обращает, да мало ли какой «загиб» в горячке скажешь? Или на партсобрание вызвали, хотя тут такие коленца вряд ли выкидывать будут!

Вот и ехал с мыслями пятьдесят километров до Пскова, ломая голову над причиной столь странного категорического вызова, как в старину – «аллюр три креста». Была лишь одна короткая остановка на «рабочий перекур» с соседом справа – встретил комдива 111-й полковника Иванова. И позавидовал – тот свою дивизию сосредоточил, ДОТы уже заняты все, строителей тоже в полки вливает, наскоро формируя из них четвертые батальоны. Договорились с ним о взаимодействии, хотя средства связи в дивизиях отсутствовали. А потому дружно решили ободрать гражданские линии – «война все спишет».

«Эмка» медленно проехала по мосту Красной Армии, Гловацкий увидел стоявший посреди синей речной глади допотопный корабль, с колесами по бортам. И оторопел – это был тот самый пароход, что он видел в том мираже в Гдове, с кормовым флагом советского ВМФ, но только без установленных пушек. На палубе суетились моряки, что-то ремонтируя с помощью кувалд. Рассматривать было некогда, автомобиль промчался по дороге, свернул пару раз и через минуту оказался у знакомого серого двухэтажного здания.

– Твою ж, через три коромысла…

Дом, где находился штаб фронта, сильно разрушен, развалины с правой стороны дымились, ведь именно там был кабинет Кленова. Искореженными остовами стояли грузовики и легковые машины, чадил перевернутый набок пулеметный броневик. Белыми птицами легкий ветерок гонял бумаги, их ловили и собирали военные.

– Генерал-майор Гловацкий?!

Капитан в изодранной гимнастерке с почерневшим лицом – вроде бы его он видел в приемной перед кабинетом Кленова, а значит, либо адъютант, либо офицер штаба – подскочил к машине и схватил Николая Михайловича за локоть. И чуть ли не силой повел к стоявшей в стороне штабной армейской «эмке» с натянутым брезентовым тентом.

– Здравия желаю, товарищ член Военного Совета!

Внутри машины сидел корпусной комиссар с перевязанной головой, на бинте выступали кровавые пятна. Лицо запорошено кирпичной крошкой и покрыто неестественной бледностью, чуть землистой.

– Штаб фронта едет на станцию Дно, – тихо произнес Дибров, усилием выталкивая слова. – Нужно этой ночью, но Петр Семенович командиров корпусов к себе вызвал… Мы с ним из кабинета на минуту вышли, а тут налет… Бомбой всех накрыло, разом троих комкоров… Коменданта УРа взрывной волной в окно выбросило, вроде цел, только контузило…

– А генерал-лейтенант Кленов?!

– Бедро изломано, в больницу увезли два часа назад, вроде жить будет, но ногу могут не спасти. Нам повезло с этим… Он успел приказ отдать – принимай командование над своим корпусом – ты единственный генерал в нем остался… Отстаивай Псков, Николай Михайлович, на тебя надежда! Не подведи… Да, 1-й мехкорпус и 22-й территориальный под твоим началом, а там пусть новый командующий фронтом решает со своим начштаба. Не пусти немца, генерал… Позади Ленинград! На вот, возьми себе приказ – оба подписали, успели… Петр Семенович сразу сознание потерял… а я вот мучаюсь… И врач себе места не находит…

Комиссар откинулся на спинку сиденья, и Гловацкий только сейчас увидел военврача с сумкой. Тот сразу сел рядом с членом Военного Совета, и «эмка» резво тронулась, за ней поехали три грузовика, один с бойцами охраны штаба, затем пара легковушек, еще грузовик, а замыкал колонну БА‑10, с уложенными вдоль бортов гусеницами.

Николай Михайлович растерянно посмотрел на листок бумаги, на нем отчетливо виднелись красные пятна с разводами. Действительно, кровью подписан, другого тут не скажешь. Посмотрев ставшими очумелыми глазами на разрушенное здание, он, тяжело ступая, пошел к своей машине. Без сил присел на жесткое сиденье, дрожащими пальцами кое-как достал из пачки папиросу, а вот закурить не смог. Спички либо ломались, либо падали на пол, но никак не мог чиркнуть правильно. Выручил водитель, сообразив, щелкнул зажигалкой, поднес огонек.

Гловацкий глубоко затянулся несколько раз, и только после этого его, как говорится, отпустило – война дыхнула в лицо со всей беспощадностью, ее запах смерти только один табак мог перебить, это он знал давно, с первой чеченской командировки.

«Судьбу тут не обманешь, раз суждено умереть у стенки, к ней тебя со временем и поставят, как ни крути. Три корпуса, три – я с дивизией еще не освоился, а тут шесть. Завалю все на хрен, еще хуже будет, чем в той нашей истории, я не на своем месте! И все – меня под трибунал, и к стенке! Хоть самому пулю в голову пускай, позора не хочу. Думал, генералу Гловацкому имя доброе восстановить, а теперь под проклятия подвести могу запросто, за считаные дни», – Николай Михайлович машинально расстегнул кобуру ТТ, ладонь ухватила теплую рукоять. Но именно это прикосновение успокоило нервы, мандраж неожиданно прекратился, подступившие истерические нотки исчезли из груди совершенно.

«Ты чего трясешься, как хвост овечий?! Смерть не страшит, боязно вам долг перед Родиной не исполнить?! Задача получена, враг подступает, силы есть, и не малые! Ты мозги свои напряги, раньше вроде игра для тебя была, а теперь война настоящая подступает! Вот и воюй, для чего нас двоих учили! Воюй как надо, за нами Ленинград! Помни о БЛОКАДЕ!!!»

В мозгу хрипло говорил чужой голос, озвучивавший его собственные потаенные мысли. Все страхи разом исчезли, Гловацкий ощутил, как внутри начинает переполнять злая, но холодная решимость. Он застегнул кобуру и потянулся к папиросе. Отчаянно захотелось курить, все тщательно обдумать. Привычно смял картонный мундштук, твердыми пальцами зажег спичку, с нескрываемым удовольствием глубоко втянул в легкие сладковатый дымок «Казбека». Машинально отметил, что курит очень хороший табак, гораздо лучше того, что доводилось попробовать в той жизни, в те последние годы перестройки, когда в училище отведал эти же папиросы, из совершенно схожей пачки. Такие, но совсем не такие!

– И что же случилось? История начала меняться…

Гловацкий задумался, и чем дольше размышлял над обстоятельствами своего назначения, тем больше приходил к выводу, что стал катализатором случившихся событий. Погибли три комкора под одной бомбежкой, потеряно командование фронта, пусть на сутки, но управление войсками утрачено. А он, в силу сложившихся обстоятельств, теперь должен руководить нашими частями на самом опасном направлении, куда направлен главный удар 4-й танковой группы Гепнера.

«Почему? Почему так все произошло? Немцы, как я читал, подвергали бомбежке выдвигающиеся к Резекне части 163-й дивизии. Уверен, самолеты, что пролетели над УРом и разбомбили штаб фронта, не нашли другой цели. И бомбили штаб потому, что не увидели арьергард, ведь Кленов задержал части под Островом. И пошли на запасную цель… А она Псков! Увидели скопление машин у здания, а одно это говорит, что здесь нечто, похожее на штаб. И ударили!. Может, в чем-то и ошибаюсь, но очень похоже». – Гловацкий закурил папиросу и потер пальцем переносицу. Да, так скорее и было, ответ найден, но только на один вопрос. Второй стоит перед ним со всей остротой: как не пустить немецкие танки за линию укреплений и в заречье?

Да и не вопрос это уже, огромная проблема, которую следует решать немедленно и во всем объеме!

«Так, и что мы имеем? Завтра, уже после полудня, сюда подойдет 1-я панцер-дивизия. Немцы попытаются захватить мосты, укрепиться в Острове, занять плацдарм. Тогда им удалось отбить все атаки танков, пехоты у наших было мало. И все – дня через два ударили на Псков, и войска укрепрайонов оказались отрезаны. Смысла оборонять УР не было, за спиной река, а на том берегу немцы. По сути, три их дивизии корпуса Рейнгардта поочередно наши три корпуса разбили. Ясно с корпусом Манштейна, того отправили южнее, в заболоченную местность, от Опочки до Пушкинских гор, совершенно не подходящую для моторизованных войск. Потом командование опомнилось и вернуло 56-й корпус к Пскову. Значит, не меньше трех дней пройдет, пока их силы вдвое не возрастут. Немало времени, если его с толком использовать, даже много для подготовки достойной встречи на втором рубеже, по правому берегу Великой.

Думай, голова, на то ты и предназначена. Так, а что это за полковник на «эмке» подъехал, лицо у него больно знакомое? Как там его? А, так это же начальник штаба 41-го стрелкового корпуса, видимо, уже доложили ему, где находится вновь назначенный комкор, вот и приехал сразу. На ловца и зверь бежит, вас-то мне и надо, Константин Сергеевич! На дворе уже десять вечера, надо многое успеть. Всю ночь придется работать, извилинами шевелить и найти простые как лом приемы, чтоб и позиции удержать, и немцам хорошо кровь пустить, чтобы здесь, а не на Луге их остановить».

Гловацкий выбросил папиросу и вышел из машины, одернув китель. Тут его заметили – полковник быстро направился к нему, переходя на строевой шаг, готовясь доложить новому командиру корпуса по всей форме. Только Николай Михайлович махнул на это рукою и без всяких предисловий протянул тому ладонь для обмена крепкими рукопожатиями, а потом листок с кровавыми пятнами.

– Приобщите, Константин Сергеевич. Немедленно подготовьте приказ о моем вступлении в должность. Отправьте в штабы 22-го стрелкового и 1-го механизированного корпусов для ознакомления. Полковнику Мизицкому от меня принять 118-ю стрелковую дивизию! Обойдемся без сдачи-передачи, к чему бюрократия, не до нее. Поехали в штаб, нужно войти в курс обстановки и подготовить перечень самых неотложных мероприятий. За рекой для нас земли нет, мы будем стоять здесь до конца!

Помкомвзвода 82-го пулеметного батальона старший сержант Власьев Островский УР

– Третий полувзвод! Ваш ДОТ по центру!

Немолодой военный, в солидных годах, далеко за пятьдесят, с вислыми усами, как у запорожского казака на картине известного русского художника, устало вздохнул. Его мучила одышка, да и выглядел он мрачно, совсем не оправдывая довольно смешную фамилию Захлюпа. Пропыленный китель с черными петлицами воентехника. Данное звание полностью соответствовало лейтенанту, несолидному для внушительного возраста, в котором положено быть генералом или как минимум подполковником.

Заместитель командира батальонного узла Островского УРа еще раз тяжело вздохнул, чисто по-деревенски подтянул грязные шаровары и махнул рукою в сторону углубленного в гребень холма ДОТа, уставившего разные глазницы-амбразуры в сторону пыльной гравийной дороги. И пошел следом за небольшой колонной пулеметчиков, будущих гарнизонов ДОТов, проходя мимо копающихся в земле бойцов, уже стоявших по пояс в отрытых окопах.

На обочине осталось полтора десятка красноармейцев, только недавно мобилизованных, единственным кадровым военным являлся их командир, он был занят тем, что смотрел на ДОТ, прищурив свои чуть раскосые глаза – память предков. Век назад пращур вернулся из похода на азиатскую Бухару, привез притороченную к седлу прекрасную невольницу, на которой женился, – как-то не приживалось рабство в вольных казачьих станицах, полонянки очень быстро становились супругами, а не какими-то приживалками.

На заросшем густой травой склоне небольшого холма еле виднелась серая стенка, почти у самой седловины гребня, словно вросшая в землю под непомерной тяжестью. Вот и есть их крепость, здесь и оборону держать.

– За мной, – коротко скомандовал сержант и, приминая зеленые стебли, направился к ДОТу, мысленно одобряя старания строителей. Кто-то из них толково выбрал позицию для артиллерийского капонира – вся дорога как на ладони, высокие деревья, окаймлявшие заболоченную местность, здесь расступались в стороны. Да, прекрасная позиция, ничего не скажешь, так и финны подбирали подобные места для дотов на Карельском перешейке, ох и полили они тогда алой русской кровушки.

Власьев непроизвольно скосил глаза на свою грудь – там блестел серебряный кружок медали «За отвагу», награда зимней войны, за удачный подрыв того самого финского дота. Она и сыграла свою роль в назначении помощником командира пулеметного взвода, слишком мало было в наспех сформированной еще в Ленинграде роте тех, кто воевал раньше, и кадровых командиров практически не имелось, почти все призваны из запаса. А кто отмечен наградами, можно вообще по пальцам одной руки посчитать, да еще бы остались. Молодой командир с орденами Красной Звезды и монгольского Красного Знамени, со значком участника боев на реке Халхин-Гол, пожилой мастер с формовочного цеха с Красным Знаменем, но того отметили еще в Гражданскую войну, да он сам, старший сержант Власьев. Вот потому-то и отвели ему ДОТ у дороги, считает комбат, что не подведет, не даст фашистам с нее сойти и перелеском выйти в тыл, и там развернуться.

На тяжелой броневой двери даже навесного замка не было, хотя петли имелись. Поднатужившись, сержант потянул ее на себя, и с немалым трудом удалось распахнуть с чудовищным скрипом заржавевших петель. Внутри, к его удивлению, было сухо и светло, но именно последнее привело Власьева в ужас – левая амбразура дота устроена на 45-мм капонирную пушку, которая вместе с броневой маской отсутствовала, и самое страшное, так это то, что прикрыть отверстие в половину квадратного метра абсолютно нечем. Даже если поставить Максим со щитком, то стоит немцам обстрелять их даже из противотанковых пушечек, наступит полнейшая хана – какое замечательное русское слово как раз для таких ситуаций!

Снаряды, обычные стальные болванки, предназначенные для пробития брони, влетевшие в амбразуру, наделают там столько рикошетов от бетонных стен, что весь гарнизон размолотит в гуляш. А про осколочно-фугасные из обычных трехдюймовок и думать страшно – то верная смерть, отсроченная лишь временем на пристрелку.

Однако тягостные мысли никак не отразились на лице 25-летнего парня, он с пролитой кровью полтора года назад усвоил одну истину. Бойцам никогда нельзя показать сомнение или растерянность, все должны быть в нем полностью уверены, и тогда они выполнят любой приказ своего командира. Тем более вокруг свои заводские парни, пусть из других цехов и участков, тут старший брат Марины, и он на него смотрит.

– Так, товарищи бойцы! Это теперь наш дом, в котором всем жить и сражаться, а посему будем в нем устраиваться всерьез и надолго!

Набившиеся в ДОТ бойцы полувзвода числом в полтора десятка человек оглядывались с нескрываемым на лицах любопытством, никто из них прежде в укрепрайонах не служил, в отличие от него. Да и собственно пулеметчиков только пять – четверых Власьев определил к Максимам, которые предстоит устроить в амбразурах, еще одному достался старенький, 1929 года выпуска трудяга ДП, с широким «блином» магазина сверху. И все, ведь трехлинейных винтовок было ровным счетом пять штук – немощно и хило, даже обеспечить полевое прикрытие дота с тыла не получится, нечем. Однако жаловаться на судьбу никогда не стоит, нужно толково распорядиться тем, что есть. И не одни они тут, справа и слева окопы роет пехота. Продержимся!

– Немедленно рыть ход сообщения, найти мешки, наполнить их песком, нужно заложить амбразуру, – произнес сержант и подумал, что лучше было получить тот затопленный ДОТ с дохлой псиной, чем этот…

Глава 3

«За нами город Ленина»

4 июля 1941 года

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Телефонограмма из Острова, Николай Михайлович, только пришла. Получено сообщение со станции Гаури. Там идет ожесточенный бой с 6-й германской танковой дивизией частей 163-й моторизованной и выходящей из Латвии 181-й стрелковой дивизией 24-го территориального корпуса. Со стороны противника большие потери, захвачены пленные. Сообщается, что наши войска сейчас заняты обеспечением прорыва 183-й стрелковой дивизии корпуса. На станции несколько эшелонов с имуществом и отправленной на ремонт бронетехникой, на платформах до тридцати танков. Генерал-майор Кузнецов ждет ваших распоряжений. 24-му стрелковому корпусу штабом фронта приказано занять оборону у Пушкинских гор.

Гловацкий бросил взгляд на часы, машинально отметив время – 00.12. Новые сутки начались интересно – 163-я должна быть разгромлена у Резекне, но до этого латышского города, у которого 2 июля немцы опрокинули части 27-й армии, дошли лишь передовые отряды этой дивизии, что-то около полутора батальонов. Большая часть дивизии прикрыла станцию Гаури, или Жавры, есть и такое название на карте, русское, успела занять там позиции и еще была подкреплена подошедшей нашей пехотой.

Вот потому врагу не удалось с ходу разметать советские дивизии, хотя какие там дивизии, усиленные артиллерией полки, вряд ли больше. Наоборот произошло, затормозили 6-ю панцер-дивизию, стремительный прорыв никак не получился. И что делать ему прикажете, хотя карта перед глазами уже расстелена, да с красными и синими стрелками, нанесенными штабистами. Быстро работают, ничего не скажешь.

– Так. – Гловацкий не мог принять решение, которое по его воле резко изменяло судьбу многих людей и событий, хотя вариантов вырисовывалось всего пара. Он закурил и стал мыслить вслух.

– У нас, Константин Сергеевич, может быть два решения. Отводить все три дивизии на восток, за реку Великую, занимая последовательно рубежи на реках Лжа и Синия, потом выходить к Пушкинским горам. Но тогда придется все бросить на станции, а военное имущество и танки ой как сейчас ценны. 163-й придется оставить почти весь колесный автотранспорт – заболоченная местность и плохие дороги к этому вынудят. Однако можно надеяться, что марш пройдет спокойно, ведь немцы рвутся к Острову. Ведь так?

– Похоже на то, Николай Михайлович, – медленно произнес начальник штаба полковник Егоров, внимательно посмотрел на Гловацкого, не изложив своего мнения, на что тот рассчитывал. Пришлось высказать второй вариант развития событий.

– Или стоит рискнуть – приказать отступать к Острову вдоль железной дороги, прикрываясь сильными арьергардами, и пропустить вперед эшелоны. Вот только где-то севернее идет другая германская танковая дивизия, и если она вместо выхода к Острову напрямую к югу повернет на помощь, то 163-я будет разгромлена мгновенно. Как вам такой вариант?

– Вполне возможен, у немцев прекрасная связь, и, судя по всему, они хорошо взаимодействуют.

– Немедленно сообщите генералу Кузнецову приказ. Используя ночное время, отвести к Острову все эшелоны, что стоят на станции, и войска под его командованием. Прикрываться сильными арьергардами, танкам действовать исключительно из засад – частям 163-й дивизии идти в Островский УР. А разведывательному батальону 118-й дивизии капитана Миронова немедленно выступить им навстречу, обеспечить отход к укрепрайону, ему подчинены подразделения 529-го мотострелкового полка с танковой ротой. Этот отряд должен драться даже в окружении, нападать на тыловые колонны немцев. Частям 24-го стрелкового корпуса выполнять приказ СЗФ и отступать к Пушкинским горам, последовательно прикрывая рубежи рек Лжа и Синия для обеспечения организованного отхода.

– А если немцы двинут 1-ю танковую дивизию ближе к югу, Николай Михайлович? Что будет…

– Не двинут, они рвутся захватить островские мосты. Это раз! От побед у них легкость необычайная в мыслях, головка закружилась, так что решат, что одной дивизии вполне достаточно. Это два! Ночь им нужна для отдыха, и нам нужно использовать ее для отрыва. Наша дивизия на колесах, несколько часов – и она будет в Острове, это три! Так что немедленно отправляйте приказ генералу Кузнецову, пусть отходит как можно быстрее, но организованно, не нужно, чтобы немцы ворвались в УР на плечах отступающих!

– Есть, – коротко отозвался Егоров, а Гловацкий углубился в изучение карты, напряженно размышляя.

«Даже если немцы отсекут 163-ю и разгромят ее, то можно смириться, памятуя, что то же самое случилось в этой реальности. Но даже такое станет в какой-то мере позитивным результатом – они задержат движение к УРу на несколько часов. Это дорогого стоит! Вот здесь четыре, но о том начальнику штаба знать не стоит», – Гловацкий повернул голову на скрип двери и увидел адъютанта прежнего комкора на пороге. Он не сделал никаких перестановок и оставил всех как есть на прежних должностях – легче самому привыкнуть, чем нарушать работу штабных в такой момент.

– Товарищ генерал-майор, прибыл начальник АБТУ фронта полковник Полубояров!

– Проси, – кивнул Николай Михайлович, поднялся из-за стола и пошел навстречу вошедшему в кабинет полковнику с эмблемами танка на черных петлицах, в запыленном кителе, по которому наспех провели щеткой. В глаза бросилась шеренга наград – точно как у него самого, только без советского ордена Красного Знамени, который был на генеральской форме прикреплен первым. Они крепко пожали друг другу руки и по знаку Гловацкого уселись на крепкие деревянные стулья со спинками. Николай Михайлович голосом радушного хозяина распорядился, глядя на адъютанта:

– Сообрази нам чаю, да покрепче его завари. И чем-нибудь перекусить, я вроде бы утром поел? Да, кажется, так.

Капитан молча кивнул, быстро вышел и тихо закрыл за собою дверь. А Гловацкий повернулся к танкисту, давая тому время на ознакомление и лишь потом направив на него выжидательный взгляд. Хоть звание у полковника меньше на ступень, но вот должность высокая, две недели назад мехкорпуса с генералами в определенном подчинении были.

– Вывел в расположение ваших войск, товарищ генерал-майор, части 12-го механизированного корпуса, над которым сам и принял командование после того, как генерал-майор Шестопалов пропал без вести.

– Потери большие, Павел Павлович? Да вы курите, я и сам закурю.

Новоявленные командиры корпусов извлекли по папиросе хозяйского «Казбека», дружно задымили.

– 12-го мехкорпуса фактически нет, потери просто огромные. От 202-й моторизованной вышло до трех тысяч человек, от двух танковых побольше, но вместе взятых. Фактически имеется сводный мотострелковый батальон с двумя танковыми ротами и артдивизионом из двух гаубичных и зенитной батарей. В тыловых подразделениях положение лучше, там и народу чуть больше осталось. Штабы и тыл только и остались, мехкорпус как боевая единица прекратил фактически существование. Нужно немедленно отводить к Порхову на переформирование. Пользы на фронте быть не может…

– Павел Павлович, вы слишком категоричны в суждении, – задумчиво протянул Гловацкий и усмехнулся. – Не все так плохо обстоит – есть штабы, получившие определенный боевой опыт, пусть и с негативным результатом. Но у нас недаром в народе говорят, что за одного битого двух небитых дают. Есть тыловые службы, тоже получившие определенный опыт и сумевшие худо-бедно обеспечить части топливом и боеприпасами в тяжелых условиях полного господства вражеской авиации. Осталось влить в них танковые и мотострелковые подразделения, артиллерию и саперов, дать пару-тройку дней на сколачивание уже боеспособных частей, и можно снова использовать их на фронте. Так что отвод в тыл, на мой взгляд, нецелесообразен.

Николай Михайлович говорил спокойно и размеренно, словно бывалый врач, что режет правду в глаза пациенту: «Умрете вы, голубчик, через пару месяцев, но если будете принимать вот эти пилюли, то год-другой, может, и протянете». Сам искоса смотрел на танкиста – тот вначале не скрывал своего удивления, но потом стал подозрительно посматривать на него нехорошим взглядом, как взирают на умалишенного. С нескрываемой ехидцей в голосе Полубояров осведомился:

– Где мне взять эти готовые, боеспособные батальоны, роты и батареи, новые танки, наконец, Николай Михайлович?

– Они у вас под рукою, только нужно грамотно ими воспользоваться и не потерять время. Видите ли, я говорил и с прежним начальником штаба фронта генерал-лейтенантом Кленовым, и с очевидцами приграничных боев с немцами, и у меня сложилось определенное мнение.

– Какое, позвольте спросить?

– Скажите, почему механизированные корпуса не остановили немцев своими контрударами из глубины? Можно ли воевать такими большими, я не говорю мощными, соединениями в условиях господства вражеской авиации? Часто ли наши танки, пехота и артиллерия взаимодействовали на поле боя? А противник? Ответ на эти вопросы и даст понимание того, почему не следует отводить 12-й мехкорпус в тыл на переформирование.

– Хм, тут однозначного ответа нет, да и быть не может. – Полубояров серьезно задумался. – На своем опыте скажу – воевать в условиях господства вражеской авиации крайне трудно, однако потери в танках от налетов очень незначительные. Главной целью налетов бомбардировщиков и истребителей являлись транспортные колонны, заправлять танки приходилось по ночам, планы, сроки атак этим безжалостно срывались, что приносило неразбериху. Мы часто теряли управление своими частями, от налетов сильно страдали, приходилось прятаться от них в лесах. Потому дивизии наших мехкорпусов контратаковали вразнобой – танки стояли без топлива, заправить сразу все части невозможно, только по очереди. Взаимодействие плохое, танки часто шли вперед без поддержки даже собственной мотопехоты и артиллерии, несли большие потери, ничем не оправданные.

– Почему, Павел Павлович?

– Общевойсковые командующие просто раздергивают дивизии чуть ли не побатальонно, стараясь заткнуть все дырки во фронте. Так на второй день выдернули из 28-й танковой мотострелковый полк и с курсантами Рижского училища бросили на Лиепаю, где их и растрепали немцы. И все напрасно, а Черняховский остался с одними лишь танками. Как ими без пехоты и взятые у противника позиции, и свои собственные удерживать?

– А немцы?

– Умеют воевать, взаимодействие налажено. Как займем оборону, тут же артиллерию подтягивают и авиация тут как тут, сразу бомбят. Любят стык между нашими дивизиями рвать, и сразу вперед идут, фланги наши загибают. Вот приходится отступать, чтоб в окружение не попасть. Их танки с нашими в бой не вступают, берегут, противотанковые орудия тут же подтягивают. А у нас в корпусе только Т‑26 и БТ, их броня с километра прошивается. В 3-м мехкорпусе КВ и Т‑34 немного было, около сотни, но по боевым качествам вражеские танки они значительно превосходят. По ним из мощных зениток бьют, немцы сразу их подтягивают, и когда успевают только…

– Связь отлажена, взаимодействие – всю Европу покорили, боевой опыт колоссальный, что тут говорить. Это им не поможет, хотя мы только сейчас на войне воевать учиться будем.

– Дороговато опыт этот обходится, если мехкорпуса потеряли, а немцы у Пскова. По пятам за нами идут, преследуют.

– Завтра здесь будут, а мы еще к обороне толком не подготовились, но встретить есть чем. – Гловацкий откинулся на спинку стула. Дверь в кабинет отворилась, зашла женщина в накрахмаленном переднике и белоснежной наколке на рыжеватых волосах, с подносом в руках. Быстро поставила на столик в углу испускающий пар фарфоровый чайник, пару чашек с ложками и блюдцами, салфетки в мельхиоровой блестящей подставке, небольшую корзинку с румяными выпеченными булочками, добавила тарелку с нарезкой из буженины, колбасы и сыра. И внимательно посмотрела на Гловацкого с немым вопросом: «Не нужно ли еще чего добавить?»

Тот мотнул отрицательно, поблагодарил, и буфетчица ушла, пожелав им приятного аппетита. Капитан, зашедший за ней в кабинет, вышел следом, тихо прикрыв за собой дверь.

– С окружного комитета партии, это сколько же она ждала, пока поесть попрошу, – виновато хмыкнул Гловацкий, но вставать из-за стола не стал, их разговор с Полубояровым еще не закончился…

Начальник АБТУ СЗФ полковник Полубояров Псков

– Механизированные корпуса в их прежнем виде заново формировать смысла нет. Это инструмент прорыва в условиях господства нашей авиации. Да и танков взять неоткуда: производство бронетехники старых типов еще с прошлого года прекращено, как и запчастей к ним, пока еще промышленность достаточно новых танков сделает. Нет, мехкорпуса скоро расформируют, нам не под силу их восстановить. Я говорил с генералом Кленовым, он сказал, что танков совсем нет и вряд ли скоро поступят на фронт, за исключением небольшого числа учебных, порядком изношенных машин.

– Я знаю это, согласен с вами, Николай Михайлович. Чересчур велики потери, дивизии мехкорпусов насытить танками новых типов невозможно, слишком много потребуется танков. – Полубояров отвечал осторожно, да, он вывел корпус к Пскову, вступив в командование, но как никто понимал, что и с него будет спрос за тот чудовищный разгром, что потерпели танковые части. Да и на их скорое воссоздание не рассчитывал – как бы круглосуточно ни работали заводы, но восполнить ТАКИЕ ПОТЕРИ невозможно!

– Расформируют, готовьтесь, вы же танкист. Хотя нет, моторизованные дивизии в стрелковые переведут, мы обороняемся, а для защиты позиций не мотопехота нужна, а обычная. Да и с автотранспортом проблемы решатся. А если честно, управлять своими дивизиями многие наши танковые командиры не очень-то умеют, как и общевойсковые командующие, тут вы полностью правы. Лично я сам не возьмусь: слишком много проблем придется решать в наступлении. В обороне намного проще: либо контратаковать из глубины, либо вкопать танки как ДОТы, для усиления пехоты.

– И что с нами будет? Да, вы мне сейчас сказали, но для чего вам нужно сохранить остатки 12-го мехкорпуса? Видимо, устал за эти дни, не совсем вас правильно понял. – Полубояров потер серое от пережитого лицо ладонью, он чувствовал, что воспаленные глаза болезненно воспринимают тусклый свет электрической лампочки. – Так что надо предпринять и для чего?

– У меня сто верст фронта, на которые три дивизии моего корпуса, да две неполные из 22-го, которые будут оборонять Остров. И все! Резервов у фронта нет, нужно надеяться только на себя да на местные, весьма скудные, ресурсы. Можно нам с такими силами остановить всю германскую танковую группу из двух моторизованных корпусов и нескольких пехотных дивизий? Вопрос риторический, но скажу честно: можно и нужно! Нет резервов, нам их готовить здесь, как можно быстрее, не теряя даже одного часа. Основа их – отошедший к Острову 22-й территориальный корпус, к Пскову 90-я дивизия. Отведем «эстонцев» на позиции по Великой, там днем и ночью спешно возводится вторая линия обороны. Чтобы восстановить боеспособность, я от своих дивизий отдам третьи батальоны полков, лучшие кадровые, заметьте, передадим часть комсостава и вооружения. Поможем артиллерией, да полк будет легкий, в два дивизиона. Вольем ополченцев, а также всех военных, что отошли к сборным пунктам. Делать нечего, пусть мои дивизии станут «донорами», но три других, 90-ю и 180-ю и 182-ю, можно будет вокруг их батальонов заново воссоздать. И не отводить в тыл – командование с боевым опытом и тыловые службы есть. Как вы на это смотрите, Павел Павлович?

– Одобряю. – После долгой паузы полковник Полубояров задумчиво посмотрел на генерала. Что тут можно сказать – предложение являлось очень неожиданным, мало найдется командиров, которые лично, по своей воле, а не по приказу вышестоящего командования, сами передадут собственные части в распоряжение обескровленного врагом «соседа». Этот странный генерал, то добродушный, то резковатый, нравился ему все больше и больше. И тем, что хотел и явно знал, как нужно воевать, чтобы остановить врага. Вот только порой полковнику казалось, что в глазах собеседника плещется не только уверенность, но и легкое безумие, что ожесточает людей. Может, это и есть, и нужно вместо полной неразберихи – он за эти дни убедился, что многие из генералов просто путались в обстановке и откровенно потерялись.

– А как дивизии вашего 41-го корпуса? Это сознательное ослабление на треть состава…

– Взамен я влил в полки все строительные части и подразделения, что готовят оборону УРа, третьими батальонами. Их вооружают, спешно готовят, считаю, что рядом с кадровыми они станут не слабее их.

– Так, понятно. – Полубояров поднял глаза, посмотрел в упор на Гловацкого. И неожиданно понял, к какому решению подталкивает его этот странный генерал. Да, все рассчитал правильно – он может его принять на свою ответственность, учитывая, что генерал Чернявский погиб прошлым вечером при бомбежке.

– Значит, с танковыми дивизиями тоже что-то похожее вы придумали?! Чтобы восстановить их боеспособность в кратчайшие сроки за счет, как я понимаю, «донорства» 3-й танковой и 163-й моторизованной дивизий 1-го мехкорпуса?! Ведь так?

– Думаю, что в самое ближайшее время будет перевод с дивизионной и полковой структуры на бригадную с батальонами. Другого выхода просто нет, позиции можно удерживать только при поддержке пехоты небольшими танковыми частями. Не рвать их на куски, а отправлять целиком, чтоб били одним кулаком. Мы просто сделаем чуть раньше – три танковых по 2–3 роты и мотострелковый батальоны, разные ремонтные и тыловые службы, саперы и разведка – до полутора тысяч личного состава. Моторизованные бригады крайне необходимы как мобильные резервы – дыр на фронте много! Там, наоборот, 3 мотопехотных и танковый батальоны плюс к ним гаубичный дивизион для подавления противника, дивизион ПТО, мотоциклетная рота с броневиками для разведки, тыловые службы. Примерно по 4 тысячи бойцов в каждой бригаде. Нельзя их в пехоту переводить – потом воссоздавать сами будем на пустом месте, опытные кадры напрасно в пехоте потеряем!

Полубояров только кивнул – доводы командующего казались вполне резонными. Гловацкий отпил чая из стакана и заговорил снова:

– Управление будет резко улучшено, ведь бригады намного меньше дивизии, комсостав уже начнет справляться. Танков семь десятков, согласен, немного, но если грамотно их применять, действуя из засад, без лихих атак на противотанковую артиллерию, которые я просто не допущу, то больших потерь в танковых бригадах не будет. Их командиры постараются впредь избегать опрометчивых решений и напрасных поломок – восполнять нечем, можем рассчитывать только на правильное распределение внутри.

– Мне нужно подумать, подготовить план реорганизации. – Полубояров быстро оценил предложение. Небольшие подвижные, но достаточно сильные бригады, разумно используемые в боях, могли принести пользу не меньше, чем более крупные соединения. Оставить в дивизиях по одному танковому полку возможно. Так, 5-й полк из 3-й дивизии передать в 23-ю полковника Горленко, оставив там только один 6-й, 25-й из 163-й влить в 28-ю танковую полковника Черняховского. Но как быть с мотопехотой? Артиллерия?

– 163-я моторизованная дивизия отходит к Острову, отведу ей позиции в Ново-Псковском УРе – там линия больше 40 километров и лишь одна 111-я дивизия. Эта дивизия уже уполовинена, в Острове придержали ее эшелоны, теперь за их счет можно воссоздать 202-ю моторизованную бригаду быстро. Кроме того, в 1-й механизированный корпус мы передадим из дивизионных разведбатов танки Т‑37 и броневики. В позиционной обороне в них нет необходимости. Гаубицы вы получите, ведь с матчастью у вас плохо, как я понимаю. Сам мехкорпус из двух моторизованных и одной танковой бригад нужно использовать для ударов из глубины в качестве мощного резерва. А для противотанковой обороны и качественного усиления пехоты подойдут 23-я и 28-я танковые бригады на Т‑26, но их нужно подкрепить ротами КВ. Как только займут оборону 90-я и прибывающая в Псков эшелонами 235-я стрелковые дивизии, мехкорпус отведем за Великую.

Павел Павлович чуть не вздрогнул, Гловацкий словно читал его мысли и несколькими фразами убрал все сомнения. А дальше спросил у него то, о чем полковник старался пока не думать.

– И еще один вопрос: кто примет под командование этот корпус? 3-ю танковую уже сегодня нужно выдвигать в Ново-Псковский УР, подкрепить 111-ю с правого фланга и обеспечить беспрепятственный проход к Пскову наших частей из Латвии и Эстонии. Закрыть подступы, обеспечить движение эшелонов, их много идет. Туда уже выдвинулся 5-й мотоциклетный полк, а 3-й мотострелковый уже получил от меня приказ вернуться в состав дивизии. Кроме частей мехкорпуса и тех, что вы привели, резервов совсем нет. Но все, что потребуется для восстановления их боеспособности, будет сделано нами в самые кратчайшие сроки.

– Я приму командование, можете мною располагать, – просто ответил полковник Полубояров, приняв для себя трудное решение. Ведь его придется обосновать перед новым командованием фронта. Но стоит объединить два мехкорпуса в один, раз крайне необходимо, чтобы остановить немцев здесь, еще как надо. В двух дивизиях больше четырех сотен танков, хватит на три бригады, можно выделить танки на пополнение 42-й и 46-й танковых и 184-й мотодивизий из 21-го мехкорпуса генерала Лелюшенко, что отступает к Опочке, и часть в резерве оставить, для ремонта и восполнения неизбежных потерь. Нужно скорее переходить на эти урезанные штаты, моторизованные дивизии переводить в бригады, и с автотранспортом все проблемы будут решены. И сами бригады станут, в отличие от дивизий, меньшей целью для налетов немецкой авиации.

– Да, вот еще, Павел Павлович, – неожиданно прервал его размышления Гловацкий. – В местах постоянной дислокации 1-го мехкорпуса оставлено до семидесяти танков разных типов. Кроме того, на платформах эвакуировано еще много танков, возможно, более полусотни. Около половины, как мне уже доложили, ремонту не подлежат, но имеют вооружение. Рубеж по Черехе и Великой только строится, прошу передать туда танки в качестве БОТов. Надо сгруппировать их по 3–5 единиц на наиболее опасных направлениях, у всех возможных переправ и бродов, превратив в узлы обороны. ДОТы из бетона там не поставишь, вкопанные танки их заменят. Нужны еще экипажи из двух-трех человек и пулеметы ДТ, на всех оставленных танках их сняли. Снаряды у нас есть, и в достаточном количестве, а вот с расчетами для «сорокапяток» прямо беда, мало их у нас.

– Сегодня же передадут, сейчас напишу распоряжение. – Полубояров прикинул, сколько экипажей осталось безлошадными, потеряв свои танки, решил, что хватит с избытком, тем более что механики-водители не нужны. И поинтересовался у Гловацкого, отметив, что генерал носит на груди точно такой же монгольский орден Красного Знамени:

– Вас на Халхин-Голе маршал Чойбалсан наградил за августовские бои против японцев?

– Чойбалсан, но в те давние года он еще не был маршалом, это было 15 лет тому назад. За бои против казаков Унгерна и атамана Семенова. Тогда я помогал монголам армию устраивать, вот и отметили – мой самый первый орден. А сейчас давайте перекусим, я только сейчас понял, что есть сильно хочу, с утра ничего не перехватывал. Или с обеда?

– И я тоже, – хмыкнул танкист, – вспомнить пытаюсь, ел я сегодня или нет, вернее вчера? Думаю, что отчет может быть только за 21 июня, а так с первого дня все на ходу, забыл уже, когда с чашек чай пил.

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Да, товарищ Кузнецов, мы выполняем указание товарища Жданова! И, товарищ Кузнецов…

Секретарь Псковского окружного комитета ВКП(б) посмотрел на часы, потом перевел усталый взгляд на Гловацкого, и тот его правильно понял, сам протянул руку к телефонной трубке. Теперь предстояло доложить о мерах, что нужны для укрепления обороны города, решение по которым они только выработали после часа совместных размышлений. Правильно, не секретарю окружкома партии о том докладывать, раз вся власть принадлежит ему, ведь округ на военном положении, причем накануне штурма немецкими войсками в самые ближайшие часы, а уже не дни.

– Здравия желаю, товарищ Кузнецов! Я попросил соединить меня со Смольным! Генерал-майор Гловацкий, командир 41-го стрелкового корпуса, вечером принял командование над всеми нашими войсками, обороняющими укрепрайон. Немцы на подходе к самому Острову, выставленные заслоны ведут бои и отходят в УР, захвачены пленные. Мы с товарищем Киселевым сейчас выработали необходимые меры, которые позволят надежно укрепить оборону ПсУРА, не допустить дальнейшего прорыва германских войск через Великую. Но без санкции товарища Жданова использовать в полной мере все ресурсы округа я не могу, а это крайне необходимо, счет идет на часы.

– Я внимательно вас слушаю, товарищ генерал, – телефонная связь была отвратительной, но уверенный молодой голос был хорошо слышен. Николай Михайлович еще раньше понял, что выпало разговаривать с правой рукою всесильного Жданова, который сам позвонил в Псков, интересуясь обстановкой. А она сложная, раз Смольный работает даже ночью, и никто из ответственных работников не уходит по домам.

– Псков с округом объявлен на осадном положении! При 41-м корпусе образован Совет обороны, товарищ Киселев является моим заместителем. Я подписал приказ о мобилизации в ополчение всех мужчин и добровольном призыве женщин от 18 до 55 лет! Юношам и девушкам старше 17 лет решено разрешить вступать в ополчение. Сейчас на строительстве оборонительных сооружений работают свыше 15 тысяч человек, призовем еще столько же, это наибольшее количество, которое будет, и начнем формирование 15 стрелковых батальонов, которые займут позиции на втором рубеже обороны по реке Великой. Скажу вам сразу как коммунист коммунисту – Псков сдан не будет! Нам очень важна помощь Ленинграда, его партийной организации, рабочих его заводов, что смогли остановить здесь немцев в восемнадцатом году – я сам свидетель этого! Остановим и сейчас!

Связь с Ленинградом шла по партийному закрытому проводу. Но Гловацкий старательно избегал тех слов, что могли быть истолкованы как разглашение секретной информации. Только одни общие фразы. Конечно, «вертушка» обеспечивала защиту от вражеской прослушки, но отнюдь не от бдительных товарищей из НКВД,

– Сегодня и у нас в Ленинграде начнется формирование целой армии народного ополчения. Принятые вами решения доложу товарищу Жданову незамедлительно, и они будут санкционированы! Все партийные и советские органы Псковского округа переходят в полное подчинение, задействуйте все, что можно! Какую помощь мы вам можем оказать, товарищ Гловацкий?!

«Это я с удачной карты зашел, как коммунист к коммунисту, и уже не генерал, а товарищ! И намеки рассыпал правильно!»

– Псков будем оборонять собственными силами, резервов не просим! Вы понимаете, какое сейчас положение на фронте? Нам нужны коммунисты и комсомольцы, сильные духом, преданные делу партии Ленина – Сталина. У нас есть части из Эстонии, укомплектованные тамошними уроженцами, так половина этих сукиных сынов дезертировала в свои болота, а другая волками смотрит! Оружие у них лишнее сейчас есть, много, передаю им проверенный комсостав и несколько сотен надежных бойцов в каждый полк. Требуется наполнить другую половину ленинградцами, чтобы они побудили эстонских товарищей хорошо драться за нашу общую социалистическую Родину!

– Как я правильно понял, тысяч семь, желательно отслуживших раньше в армии, нужно отправить? Сегодня же вопрос будет решен. – Голос в трубке был деловит, и Гловацкий отметил, что Кузнецов сообразил, что речь идет о дивизии и знает ее штатный состав. Но у него их две в Острове.

– Лучше удвоить эту цифру, товарищ Кузнецов, нам нужно пополнить и собственные ряды, псковичей не хватит. Можно и неслуживших, рядом с кадровыми бойцами они быстро научатся. Помните, как в старой армии к новобранцу «дядьку» приставляли?

– Не служил тогда, молод был, – в голосе прорезалось нечто похожее на юмор. – Теперь буду учитывать. Отправим без промедлений, но не успеем обмундировать. Вам придется решать проблему с военной формой на месте.

– Как? – невольно вырвалось у Гловацкого – он и на мобилизованных псковичей хотел тысяч двадцать комплектов выпросить.

– У нас самих ее мало! Вы ведь вчера назначены и не успели еще войти в курс дела?! Понимаю. В Пскове есть окружные склады, они находятся в ведении военного коменданта, там снаряды, патроны, пулеметы и немного обмундирования. Вы знаете об этом?

– Так точно! Собирался с восходом проверить наличие!

– Но есть особые склады, находятся в ведении НКВД, товарищ Киселев о том не знал. Там вывезенные из эстонских арсеналов излишки оружия, что осталось после завершения формирования территориальных частей, а также форма как армии, так и распущенной нами военизированной организации «Кайтселийт». Можете забирать, товарищ Гловацкий, указание немедленно дадим. Но предупреждаю – патронов почти нет, оружие старое, списанное.

– Спасибо вам, товарищ Кузнецов, – с чувством, совершенно искренне произнес Гловацкий, он-то сам давно знал, что дареному коню под хвост не заглядывают и в зубы не смотрят.

– Какая вам еще помощь нужна, товарищ Гловацкий? Вы первый, кто ничего лишнего не требует, – из трубки донесся узнаваемый звук – так пишут на бумаге карандашом, сильно на него нажимая. А ведь это хорошо, очень ответственен секретарь горкома, раз все записывает.

– От НКВД, товарищ Кузнецов. Прошу дать хотя бы курсантов школы милиции на охрану, я тогда свои подразделения из города и окрестностей на боевые рубежи выведу. И еще одно – укрепрайон мы удержим, но немцы могут переправиться через озеро, или к Гдову, или выйти прямо в тыл к УРу. Тут есть корабли из Военно-морского училища имени Дзержинского, но они невооруженные, протяженные берега не охраняются от возможного, даже очень вероятного десанта противника, Гдов укреплений не имеет, гарнизона там нет. И еще – железнодорожное полотно дороги вдоль Чудского озера совсем не патрулируется бронепоездами НКВД.

– Как так, мы не знали о том?! Спасибо вам, товарищ Гловацкий, за своевременный сигнал, нам не сообщали из управления! Учтем! Флотилия приказом НКВМФ создана, ее командиром с сегодняшнего дня назначили капитана 1-го ранга Аврамова, у него в подчинении есть учебные корабли и курсанты училища. Постараемся как можно быстрее их вооружить!

«А в голосе определенно недовольство прорезалось, кто-то очень скоро по шапке получит от своего начальника в фуражке с васильковой тульей», – позлорадствовал Гловацкий, а то они мышей не ловят. Где стрелковые роты оперативных войск НКВД? Где железнодорожная охрана на столь важной рокадной дороге, по которой положено в уже прифронтовой полосе ставить посты и там должны постоянно курсировать бронепоезда?

Николаю Михайловичу понравился Кузнецов, а до этого Киселев. Он раньше о партийных бюрократах был иного мнения, но эти люди дела, а не бумажек, как те наши чиновники, что размножились быстрее кроликов – с ними каши не то чтобы из топора, из готового концентрата не сваришь, сами урвут, «откат» и «распил» – любимые занятия. Секретарь собственноручно все записал, а не «запомнил», и обошлись без всяких бумаг и написанных по форме рапортов. А ведь сам читал, сколько летом 41-го года складов в руки немцев попало целыми, а наши части там ничего не получили, потому что не имели выполненных по всей форме накладных.

– Отберем из ополченцев моряков и речников, кто служил раньше на флоте, и отправим в Гдов, товарищ Кузнецов. И еще есть просьба к рабочим ленинградских заводов и к товарищу Жданову. В городе делают минометы и пушки, они нам нужны. Я понимаю, что все распределено, но, может быть, заводчане войдут в наше положение и сделают чуть больше, сверх плана и нормы! А мы постараемся сторицей окупить их труд! Отправим к вам около сотни поврежденных танков, их сумели вывезти. Нужен ремонт, и они снова пойдут в бой! Ведь враг на дальних подступах к городу Ленина!

– Я буду говорить сегодня с кировчанами! Они сделают и дадут орудия и минометы! Обязательно изготовят, только сражайтесь как надо, товарищ Гловацкий! И танки отремонтируем, будут как новые!

– Из Пскова не уйду, – тихо произнес Гловацкий и сам неожиданно осознал, что произнес это как клятву, которую нужно исполнить до конца. – Спасибо вам, товарищ Кузнецов!

– Не за что, звоните в Смольный в любое время дня и ночи! Держитесь! Да, мне с товарищем Киселевым еще поговорить надо.

Гловацкий отдал телефонную трубку секретарю окружкома, и тот стоя выслушивал что-то неприятное, побледнел самую малость, просто как чисто кадровый военный постоянно твердил – «есть», «выполним», «сегодня же», «сделаем». Но человек дельный, просто в той реальности либо прошляпили, либо толком не использовали при обороне Пскова всю мощь партии.

«Так, главное – все успеть и ничего не забыть, даже мелочей. Нет, тем более мелочей, они очень важны. Как любил говаривать лысый и меченый творец перестройки, «процесс пошел»! Что там с 163-й дивизией генерала Кузнецова? Прорвется ли? Хорошо было бы – тогда здоровую дыру в центре прикроем, аж на двадцать километров. Так, нужно найти коменданта, срочно посмотреть, что в закромах спрятано!»

Военный комендант полковник Ивашкин Псков

– Это что…

Одурманенным ото сна взглядом комендант уставился на часы. На них маленькая стрелка остановилась на пяти – немыслимое дело, ведь он спал ровно три часа, а ведь приказал разбудить себя в 3.15. Полковник соскочил с жесткого дивана – обычные доски, обтянутые заменителем кожи, а вместо подушки под головой свернутая шинель, – лихорадочно принялся застегивать воротник гимнастерки. За эти дни войны он исхудал настолько, что пальцы еле ввели в петли пуговицы, тугой прежде воротник болтался на шее, как шарф. Схватил ремень с портупеей, туго подпоясался, чуть сдвинув тяжелую кобуру с Наганом, и только сейчас окончательно проснулся.

Подошел к жестяной раковине в углу, открыл кран – холодная вода потекла тонкой струйкой, наскоро умылся и почистил зубы порошком из жестяной банки. Провел ладонью по подбородку – хорошо, что перед тем, как лечь спать, он успел побриться, ведь не знаешь, удастся ли это сделать, когда разбудят?! А внешний вид имеет большое значение, тут выбор прост, даже если не ел несколько дней толком – кто под гимнастеркой пустой желудок разглядывать будет?

Тщательно вытерся вафельным полотенцем, когда-то белым, но сейчас ставшим серым от многократных стирок, еще относительно чистым, хотя и со следами грязи от плохо вымытых рук. Взял сапоги, он с удивлением отметил, что начищены до зеркального блеска ваксою, намотал портянки, вбил ноги, подтянул голенища и вышел из комнатенки, что примыкала к его рабочему кабинету. И с нескрываемым удивлением огляделся – там было подметено, стол протерт тряпкой, массивная пепельница, еще вчера набитая окурками, стояла пустой – порядок навели, пока он спал, идеальный. Вот только почему не разбудили по отданному им приказу?!

– Командующий приказал разбудить вас, товарищ полковник, в 5.15, категорически указал, чтобы все обеспечили вам для самого спокойного сна, – молодой младший политрук с двумя «кубарями» на защитных петлицах и красной звездой на рукаве, при нем выполнявший разнообразные поручения и многочисленные обязанности от адъютанта до делопроизводителя, сиял как начищенный пятачок.

Сергей Алексеевич машинально отметил, что на прежде землистом от недосыпания и хронической усталости лице парня появился совсем здоровый румянец – несколько часов здорового сна, пусть на сдвинутых стульях, совершили маленькое чудо, и молодой организм взял свое. А вот у него уже не то здоровье, ушли года. А ведь в Гражданскую войну был всегда бодр и свеж и никогда не замечал усталости, что тяжким свинцовым грузом сейчас наливала тело.

– Командующий? Кого назначили?

Полковник Ивашкин испытал неимоверное облегчение, какое может испытать только человек, на плечи которого возложили бремя чудовищной ответственности. За эти дни Псков стал походить на хорошо разворошенный муравейник, а его должность стала подобна пыточному креслу, в котором его самого постоянно и немилосердно терзали.

Известие о занятии немецкими войсками Двинска произвело в городе эффект разорвавшейся бомбы. Вражеская авиация над городом появлялась всего несколько раз, то были полеты разведчиков, а тут все забурлило чуть ли не так, как после хорошей бомбежки. За считаные часы смыло остатки предвоенного благодушия, враг уже неподалеку – это поняли все разом, а вот остановить его армия не может. И эта новость будто сорвала стопоры – как с катушек съехали, что едва не привело к всеобщей панике. Будет эвакуация или нет – вот главное, с чем его осаждали эти дни и партийное руководство, и хозяйственники, и обычные люди. Что может ответить на это военный, если не имеет четких приказов и распоряжений командования?!

Хуже того, под рукою не было воинских частей, что могли бы навести порядок. Полковник пытался принять командование над отступившими к Пскову командирами и красноармейцами тыловых частей 27-й и 8-й армий, сколотить из них комендантскую команду не удалось. Ссылаясь на приказы руководства свыше, зачисленные куда-то исчезали, уподобляясь горсти песка в кулаке – вроде бы держишь его крепко, а песчинки падают, и очень быстро, ибо нет пальцев на ладони.

Милиции не видно на улицах, вспыхнули грабежи, даже идут убийства, совсем распоясались преступники, партийные власти в полной растерянности от происходящего. Даже чуть не началось повальное спасительное бегство на восток, подальше от наступающей войны, но было остановлено командиром укрепрайона, который пригрозил всех бросивших порученные им партийные и государственные посты в городе предать военному трибуналу за саботаж строительства укреплений и вредительский срыв мобилизации городского населения и колхозников на оборонные работы. Поэтому-то испытал немалое облегчение полковник Ивашкин, что не только ему одному выносить сейчас бремя ответственности перед вышестоящим командованием за то безобразие, что началось в Пскове.

– Вчера, приказом по Северо-Западному фронту, за подписью начштаба генерала Кленова и члена Военного Совета командующим всеми войсками на Псковско-Островском участке назначен командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий!

– Успели, значит, – задумчиво протянул Сергей Алексеевич. Он знал, что при бомбежке начальник штаба фронта был тяжело ранен, а сразу три командира корпусов погибли. В такое поверить было бы невозможно, но на войне многое случается. Испугался, самое страшное может произойти, развал управления и дезорганизация войск. Тогда все пропало, Псков не удержать, и дорога на Ленинград откроется для врага. И яростно надеялся, что этого не произойдет. И вот сейчас почувствовал надежду на лучшее!

Почему?!

Если в такой обстановке вновь назначенный командующий уделяет внимание мелочам, таким как несколько часов сна насмерть измотанного коменданта, то, значит, обороной укрепрайона займется крепко, как только возможно в сложившейся обстановке. Да и умный, этой уборкой кабинета такой втык ему сделал за то, что комендатура покрылась грязью, и теперь его самого стыд пробирает. Нет этому оправдания – сам замотался и не заметил беспорядка. Мелочей для военного не бывает, все важно!

Дверь в кабинет без стука отворилась, и вошел невысокий, крепенький генерал-майор с шеренгой орденов на груди, чисто выбритый, в начищенных до блеска сапогах. Китель выглажен, одеколоном чуть благоухает, а вот глаза усталые, видно сразу, что ночью не спал.

– Товарищ генерал…

– Обойдемся без доклада, Сергей Алексеевич, присаживайтесь за стол, – рукопожатие Гловацкого было крепким, от него прямо-таки веяло той самой мужицкой обстоятельностью, которая очень ценна для военных. Стул выбрал себе крепкий, уселся и внимательно посмотрел прямо в глаза. Ивашкин смог выдержать этот взгляд, но напрягся, ощутив, как от генерала буквально веет властностью. Такие люди и сами шутить не станут, и другим не позволят.

– Сейчас на станцию начали прибывать эшелоны головного полка 235-й дивизии. Одна стрелковая рота и комендантский взвод через час поступят в ваше распоряжение. Милиция переведена на казарменное положение и будет усилена партийными и советскими работниками. Немедленно приступайте к формированию комендантского батальона, НКВД передаст вам еще роту из истребительного батальона и с ней парочку БА‑20. Автомашины немедленно выделю, трех десятков «эмок» и полуторок, надеюсь, вам хватит?

– Так точно, хватит!

– Кое-что из оружия подкину, ручные Дегтяри и с пяток ППД, ведь, кроме винтовок, ТТ и Наганов, у вас ничего нет. Создайте мобильные группы, хорошо вооруженные, и наводите порядок. Везде должны быть ваши патрули, из бойцов и милиционеров, выставить посты у предприятий и мастерских. Мосты взяты под охрану пограничниками, так что одной головной болью у вас будет меньше. В округе введено осадное положение – насильников, воров и прочий преступный элемент расстреливать на месте без суда и следствия. Беспощадно пресекать панику! За нарушение комендантского часа прибегать даже к расстрелу, но лучше передавать нарушителей органам либо прямиком в трибунал. Проверять документы у военнослужащих, и тех, у кого нет вот такого пропуска или письменного приказа, задерживать. Выставили везде заградительные отряды, назначили сборные пункты, нечего шляться без дела – задерживать, не цацкаться и прямиком в комендатуру. А вот здесь с ними и разбирайтесь. Да, казарму обязательно, с обустройством столовой поможет товарищ Киселев, к нему обращайтесь со всеми вопросами. Нужен суровый порядок в тылу советских войск – вы его обеспечите! Приказ ясен?!

– Так точно, товарищ генерал!

Гловацкий достал из кармана кителя свернутый вчетверо письменный приказ по укрепрайону и две картонки, положил на стол. Ивашкин посмотрел приказ, все верно. Взял картонку – действительно пропуск, с проставлением на нем воинского звания и фамилии, синий штамп и размашистая подпись. И еще одна карточка – та была с печатью номерной воинской части и подписью начальника штаба полковника Егорова. И все, совсем непонятно! Комендант с немым вопросом в глазах посмотрел на генерала.

– У вас окружные склады – все требования с такой печатью и подписью удовлетворять без промедления, обойдемся без формальностей, образец у вас есть. Сейчас нужно осмотреть складские арсеналы, должен увидеть своими собственными глазами. И знать, чем можно оборонять ПсУР и на какое время хватит боеприпасов. Едем немедленно!

Ивашкин встал, но генерал остался сидеть на стуле, достал из кармана пачку папирос, пододвинул к себе пепельницу.

– Загляните в буфет, успеете выпить стакан кваса с парой бутербродов, пока я папиросу выкурю…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Да, добрый урожай уложили в закрома Родины, только как всегда подгнил маленько от нашей бесхозяйственности, – пробормотал себе под нос Гловацкий, но очень тихо: сам понимал, что от слов попахивает тем, что можно принять за антисоветскую агитацию, а с этим сейчас сурово, времена такие идут. За языком следить нужно, а то не посмотрят, что генерал, вмиг отрежут вместе с головою. Лучше уж матом крыть, сделал зарубку в памяти, война ведь, за это не посадят, если ЦК не облаешь прилюдно.

«Подгнил урожай, как есть подгнил, хоть выглядит славно. Вот только шрапнель и гранаты к трехдюймовкам и 48 линейным гаубицам сделаны в приснопамятном 1917 году. Тогда промышленность их столько затоварила на складах, что на всю Гражданскую войну хватило с избытком, и на другие конфликты и войнушки, включая помощь испанским республиканцам! Еще нам осталось с избытком, тут две недели воевать можно без передышки!»

Гловацкий помотал головою – снарядов к шестидюймовым гаубицам не было припасено, абсолютно не имелось бронебойных снарядов к пушкам Ф‑22 (УСВ), на что рассчитывал, понимая, что сорокапяткам танки немцев не остановить. Патронов к трехлинейкам Мосина оказалось вдосталь, и так же досоветского выпуска. Еще от проклятого царизма остались трехдюймовые пушки, к ним большие тумбы, приспособление для стрельбы по вражеским аэропланам, но сейчас абсолютно непригодные в этом качестве. Хранились в разобранном состоянии вместе с лафетами, уровцы собрали на пять батарей, больше не успели за нехваткой времени и рабочих рук, но сейчас процесс сборки пойдет быстрее.

Хранились патроны к Нагану, артиллерийские бебуты – искривленные кинжалы, даже шашки – все идеологически «не выдержанное», надпись даже прочитал – «за веру, царя и отечество», и, к сожалению, в очень небольшом количестве. Пулеметы тоже имелись, много. Но не наши Максимы, те уже на вооружение ДОТов УРа пошли, а из поставок союзников по Антанте в войне, что Первой мировой называлась. Было больше двухсот американских Кольтов на треногах в совершенно запущенном состоянии, нашлась сотня всякого антиквариата, а некоторым образцам даже внутренний голос не смог дать название. Но вот «Льюис», из которого красноармеец Сухов расстрелял басмачей Абдуллы в известном кинофильме, Гловацкий узнал сразу и чуть не умилился. Правда, когда узнал, что патроны ко всем иностранным образцам имеются, но вот навалены в ящики без всякой сортировки, резко опечалился, прикидывая, сколько людей нужно, чтобы боеприпасы в порядок привести. Тут одних названий винтовочных патронов больше десятка, прорва работы.

– Одно плохо, если подгнили плоды сии, почти четверть века прошла с момента их производства, и хранились, наверное, без соблюдения правил?! Ладно – разорвет десяток пушек, это перетерпим, зато есть чем стрелять. – Николай Михайлович вспомнил, что в Карабахе местные инсургенты тоже с мобрезерва боеприпасы взяли, чуть ли не с 1950-х годов хранились, и ничего, воевали, хотя разрывы, конечно, случались.

Гловацкий осмотрел несколько орудий, сваленных от трехдюймовок чуть в стороне, и тоже в разобранном виде. Лафетов к ним не имелось, лишь железные тумбы, явно кустарного изготовления.

– А это что за чудеса рукоделия?

– На бронепоездах стояли в Гражданскую. Вон 122-мм гаубицы, по штуке систем 1909 и 1910 годов, тут 42-линейная пушка, расстреляна, но установить можно, еще повоюет. Там три зенитки Лендера лежат, старик один был, говорил, что царскую ставку якобы охраняли, на автомобили их ставили. А вон морская в 75 мм лежит – то наследство от флотилии, что в пятнадцатом году на Чудском озере была, как попала, никто не знает, вроде другие в Кронштадт моряки увезли.

– Почему их в укрепрайон не забрали, Сергей Алексеевич? В капониры не войдут, слишком большие, но ведь открыто установить можно!

– Бетонировать площадки надо, а на это время, Николай Михайлович, нужно застыть бетону, а то после первого выстрела вырвет тумбу из гнезда. Я думал на платформы поставить, бронепоезд кустарный сделать, но никто из начальства не заинтересовался. Примитивная, мол, конструкция.

Гловацкий задумался, понимая, что к делу надо приспосабливать все, что под рукою найдется. Если из каждой такой рухляди десяток гитлеровцев угробят, уже не напрасен труд и пролитый пот по их установке. И тут его осенило, он вспомнил, что есть на озере безоружные кораблики.

– Там на реке лохань с колесиками стоит, и другие такие же есть – все это добро морякам увезти надо срочно. Они и такому рады будут до полного изнеможения. Народ изобретательный, водоплавающие смекалкой завсегда отличались, установят махом, умеют работать. Да, Сергей Алексеевич, видел я их допотопные посудины, они чуть ли не времен Крымской войны, может быть, и самого адмирала Нахимова палубы помнят. Можно им ремонт как-нибудь организовать?

– Пароходство есть, при нем мастерские, в них быстро и починят. Тогда я товарища Киселева в известность поставлю.

– Только быстро! Пушки сегодня вывезти, транспорт придет. Боезапас выделите, заявку в штабе оформят и придут. Да, вот еще – из ополчения себе отберите пожилых и умелых, мастеров, одним словом. Пусть арсенал чистят и к отправке оружие и боеприпасы готовят. По мере расхода добирать будем. – Гловацкий задумался – трехдюймовки в 90-ю дивизию, там орудий почти не осталось, Кольты передать ополченцам, в пулеметно-стрелковые батальоны для обороны рубежа по Великой, все оставшееся дать исключительно в 22-й корпус, иностранные образцы пулеметов с патронами будут весьма кстати. К сожалению, советского вооружения почти не имелось, как и мин всех типов. Так, самая малость гранат, четыре десятка пулеметов ДС, новеньких, еще в смазке, но без треног, которые где-то потерялись – а еще говорили, что при товарище Сталине порядок был. Да нет, просто замаскированный беспорядок таился, но как стукнуло страну германским нападением, так сразу все огрехи наружу повылезали.

Самое страшное, что на складах не имелось инженерного имущества, совсем как в его корпусе. Даже лопаты у колхозников забирали – копать же надо, а нечем. Про колючую проволоку он даже не заикался, не готовилась страна к обороне, почти не производила, от царя в наследство не получила – ее тогда слишком мало сделали. Противотанковых и противопехотных мин также не имелось, но тротил был, так что в нескольких мастерских колотили ящики для кустарных взрывных устройств под наблюдением саперов. Но сколько сделают, вот в чем вопрос – под ВУ можно хоть снаряд, хоть шашку тротила приспособить. Но время, время!

Успел Гловацкий за ночь чертеж конструкции противотанкового «ежа» нарисовать, о таком заграждении даже саперы не знали, может, он позднее должен был появиться?

В мастерских, где имелись сварочные аппараты, уже кипела работа, и пробную партию должны были выдать к вечеру, там и обкатать трактором и Т‑26. Опять же, Псков не Ленинград, промышленная база здесь мизерная, нет тут заводов. Потому сотня «ежей» роли не сыграет никакой, их нужно массово делать, вплотную ставить в несколько рядов, колючкой оплести. Тогда ни танки, ни пехота врага такого заграждения с ходу не прорвут, долго артиллерией долбить нужно, потом саперов с бронетехникой для растаскивания пускать. Потому он ночью с секретарем Ленинградского горкома говорил, подход делал, и не впустую. Но опять же, все упирается в фактор времени. Пока изготовят достаточное количество, немцы гарнизон УРа в землю глубоко закопают своими гаубицами и бронетехникой.

– Нашего обмундирования мало, тысяч семь бойцов оденем, все запасы и вышли. – Николай Михайлович вздохнул – сам надеялся на другое, думал, что все забито и чего только нет. Присмотрелся внимательнее и увидел, что нет очень многого.

Но вера в добрую сказку у любого, даже крепко битого жизнью мужика завсегда присутствует, в хорошее-то верится, как без этого?!

– Ладно, Сергей Алексеевич, поедем на склад НКВД, посмотрим, что у них имеется. А то чекисты давно нас ждут, а мы здесь железки ворошим…

Настроение у Николая Михайловича стало паршивым, не придумаешь худшего сценария весьма близкого будущего. Нет, на складах НКВД было много обмундирования, хватит весь 22-й корпус приодеть вместе с будущим ленинградским пополнением, да еще одну дивизию включить в него, по всем штатам укомплектованную переодетым личным составом. Хорошая форма, добротная, из нормальной ткани, пошив лучше не пожелаешь, как говорили в его время – настоящее европейское качество. Винтовки и пистолеты тоже нашлись, вот только это все оружие, по сути, хлам!

А потому хлам, что претензий к нему нет, вот только использованию подлежит краткосрочному, после чего можно выбрасывать. Ибо винтовка без патронов есть простая палка, пистолет – булыжник, а пулемет – обычная дубина. На складах практически нет патронов ни к чему иностранному. И в самом 22-м корпусе лишь два БК, неделя упорных боев, ну пусть даже десять дней, и все – две дивизии полностью потеряют боевую ценность. Две дивизии!

В Первую мировую войну царская армия испытывала жесточайший патронный и винтовочный голод, а потому закупали все подряд и у кого угодно: Англия, Франция, Япония, США, Италия и многие другие страны – поставщики. Чуть ли не на всех материках, за исключением Африки (откуда в колониях оружейные заводы – это ж смерти подобно белым сахибам негров вооружать) и Антарктиды («стволы» пингвинам без надобности). Два десятка образцов винтовок со своими патронами создали невероятную путаницу, а обеспечение частей патронами стало настоящей проблемой тыловых служб, ее непрекращающимся кошмаром.

После Гражданской войны победившие большевики собрали все это добро, добавили «подарки» интервентов и упрятали на склады в мобрезерв. Хранилось много – но сейчас-то пусто?! Знающие люди сказали, что с 1936 по 1938 год почти все куда-то увезли, найти невозможно. Гловацкий быстро сложил года – все правильно, шла война в Испании. Республиканцам везли иностранное стрелковое оружие со складов – «Комитет по невмешательству» не упрекнет, и от головной боли избавление, за которое Мадрид еще золотом рассчитался. А то, что сейчас осталось, есть наследство буржуазных Эстонии и Латвии, ставших в 1940 году советскими.

Нет, товарищ Сталин все сделал правильно, сбыв иностранный хлам, к которому патроны делать нужно, а это огромные затраты государства. Все правильно – только 22-й корпус Остров теперь самостоятельно не удержит.

Где здесь найти 114-мм снаряды к английским гаубицам «Виккерса»? Отыщите 40-мм снаряды к великолепным шведским зениткам «Бофорс»? Патроны 6,5-мм к японским винтовкам «Арисака», что поступали в 1915 году на Северный фронт, а после его развала стали наследством новоявленной Эстонской Республики? Может быть, на любом колхозном рынке вы купите «Бритиш 7,71» или «Лебель» 8-мм?

Гловацкий чуть не застонал: левый фланг оборонительной позиции был обречен! Если немцы будут атаковать его очень настойчиво, «эстонцы» останутся без боекомплекта уже через неделю, даже если будут расходовать снаряды и патроны очень экономно. Обычные нормы расходов предполагают 20 патронов в день напряженного боя на винтовку, 620 на ручной и 1400 на станковый пулемет. В наличии присутствует, даже если по максимальному счету складские запасы посчитать, всего по четыре сотни на винтовку, три на ручной и восемь тысяч на станковый пулеметы. На пушки и гаубицы по сто – двести снарядов имеется, на сколько суток боя хватит? К зениткам получше с боеприпасами, но их-то там всего ничего, орудий ПТО побольше, но до норм все равно недотягивают.

– Вы еще оптимист изрядный, товарищ генерал-майор, – обескураженно произнес Гловацкий и закурил. Мозг лихорадочно работал, стараясь найти спасительный выход…

Помкомвзвода 82-го пулеметного батальона старший сержант Власьев Островский УР

Сутки надрывной работы двух расчетов ДОТа принесли свои плоды, и теперь Власьев не смог оторвать своих глаз от творения человеческого. ДОТ просто исчез, превратившись в обычный деревенский сарай, что ставят на дальних пастбищах, с прохудившейся крышею и покосившейся изгородью. Рядом стожок прошлогодней соломы да мирно пасущиеся две коровы далеко на взгорке. Все видно и очень безобидно даже для пытливого взгляда любого вражеского наблюдателя. Прямо мирное лето!

Если не знать точно, то невозможно представить, что возвышенность изрыта окопами, а крышу на ДОТ приспособили от разобранных в колхозном стане строений. Другой ДОТ, тот, что занял первый полувзвод, вообще нельзя было увидеть, настолько он слился со склоном. А дел-то было на пару часов: обтянули стены обычным рыбацким бреднем, натыкали в ячейки сорванной травы, сухой и зеленой, выкопали в перелеске небольшую березку и пару кустов. Замаскировали амбразуру и накидали на крышу земли, накрыли все дерном да пересадили один куст наверх, другой с деревцом заслонили собою амбразуры, на которые тоже навесили маскировочную сеть. Всю ночь и утро рыли ход сообщения, наскоро оборудовали ДЗОТ, перекрыв сверху бревнами и землею, соорудив рукотворный бугорок. Теперь бетонный короб прикрыт с тыла ручным пулеметом, а с флангов окопавшейся пехотой, обустроенной в своих окопах не менее серьезно.

– Так, товарищи командиры, – молодой майор, командир стрелкового батальона, в подчинение которого попали все ДОТы 3-й роты 82-го пульбата, – еще раз повторю приказ, за нарушение которого расстрел на месте! Огня не открывать, даже если немцы голыми на дороге плясать будут! Нас для них здесь нет! Сидеть в окопах и ДОТах молча, не курить, а то они дымок заметят! Замереть, как камни! Не выглядывать ни в коем разе, не любопытствовать, даже когда пушки огонь откроют! Ждать приказа от меня лично – телефоны у всех имеются, связь проложили. Вопросы есть?!

Вопросов от младшего комсостава стрелковой роты и двух ДОТов не имелось – приказ, да еще озвученный дважды, подлежит выполнению. Всем застыть, прикинуться ветошью и не шевелиться – что тут неясного?!

Нутром чуяли – каверзу какую-то для фашистов приготовили, засаду. Но как все произойдет, Власьев не имел ни малейшего представления. Не его уровень, никто старшего сержанта посвящать в такие дела никогда не станет. Правильно люди говорят – знай сверчок свой шесток!

– Товарищ майор, ракеты в небе!

Власьев посмотрел за перелесок – оттуда взвились в синеву красные клубки и еще, еще. И донеслись звуки отчаянной пулеметной стрельбы, да часто забухали пушки.

– К бою! На позиции бегом! И не высовываться!

Резкая команда майора стеганула хлыстом, и лейтенанты с сержантами стали разбегаться по ходам сообщения, причем сразу же передавали приказ бойцам. Власьеву добираться было дальше других, но зато без остановок. Минут пять он петлял по окопам, пригибаясь: в полный рост отрыть нигде не успели, уже в девять утра принялись за маскировку. Но то ладно, ночь нагрянет, можно будет рыть дальше вглубь, одни спят, другие копают. Ход закончился, и помкомвзвода нырнул в прохладную и темную прохладу ДОТа.

– Товарищ старший сержант, ракеты!

– Знаю, я от комбата – не стрелять, замереть, не курить, не выглядывать никому! Расстрел на месте! Понятно всем, бойцы?!

– Так точно, товарищ старший сержант!

– Тогда расселись у стен молча и ждите команду!

Ответ у его гарнизона вышел нестройным, в другое время Власьев бы поморщился и заставил повторить, но не сейчас. Он-то сам хорошо знал, как трепещут нервишки перед первым в жизни боем. А так всех проконтролирует на месте – телефонный аппарат под рукою, зуммер хорошо услышит. Связь установили утром – судя по проводу и аппарату, позаимствовали в Острове у местного отделения НКС. Впрочем, как лопаты у колхозников, а также все другое полезное добро, от ложек и чашек до досок.

Сверху донесся скрип сапог – на лестнице, что вела в наблюдательную башенку, стояли двое, капитан и лейтенант, артиллеристы, корректировщики из гаубичного полка, перебравшиеся в ДОТ для управления стрельбой. Под ними сидел радист, уже нацепив наушники, – рация у ног мигала красным огоньком, гибкая стальная антенна уходила вверх, а там, как он знал, ее чуть ли не на самом коньке ложной крыши укрепили.

Власьев встал, прошелся по ДОТу и присел у орудийной амбразуры – ее заложили мешками с землею за неимением песка и с превеликими трудами приспособили Максим. Но сейчас амбразура как нельзя лучше подходила для наблюдения. Сержант стал смотреть на проселочную дорогу от перелеска и вслушиваться в звуки разгоревшегося не на шутку боя, хорошо слышимые в ДОТе, хотя, конечно, снаружи они были бы гораздо громче.

За лесом в километре поднимались в небо три столба черного густого дыма, тут можно не гадать – горела либо наша, либо немецкая техника, – так может чадить резина, облитая вспыхнувшим бензином. Он напряг глаза – зрение было превосходное, а потому увидел, как вдали порскнули к кустам, что шли реденькой полосой до позиций, крохотные человеческие фигурки, видимо, столь резво отступали наши бойцы из дозоров. Потом, поднимая в небо пыль, на дороге появились одна за другою сразу три полуторки, к задней машине прицеплена сорокапятка. За ними прытко выскочил БА‑20, пулеметная башенка у него отсутствовала напрочь.

«Снесло снарядом, что ли? Но почему он тогда на ходу? Водителя не зацепило и мотор, значит, не повредило! Повезло, а вот про башнера такого не скажешь. Но молодцы, до последнего прикрывали», – мысли проносились быстро, автомобили и броневик стремглав промчались по пыльной дороге, пушка смешно подпрыгивала на ухабах.

Вдали появился броневик, наш БА‑10, с развернутой на корму башней. Проехал метров двести, стал уже хорошо виден, но неожиданно остановился, вильнул к обочине, чуток накренился. Из раскрытой двери слева выскочил радист, там его место, у рации и у курсового пулемета в лобовом листе. Оббежав мотор, появился водитель – оба танкиста рванули к сараям, что стояли наверху гребня, с самого начала там и были, не липовые, как его замаскированный ДОТ.

«Колеса задние пробиты, и движок парит. Понятно, почему бросили. А командир с наводчиком как? Не покидают башню, они что, не понимают, что мишенью стали». – Старший сержант крепко сжал кулаки, не в силах помочь экипажу, переживая за них всем сердцем. И тут башенное орудие выстрелило – Власьев машинально направил взгляд к лесу, откуда выходила дорога.

«Танки, это немцы», – обожгла мысль. И действительно, по дороге шел приземистый танк, маленький, с тонкой пушечкой. В него-то и угодил снаряд из броневика, судя по всему, проломил лобовую броню. И враг через секунду вспыхнул пламенем, черный клуб дыма, чуть ли не круглый вспух над ним облачком. Люк на башне так и не открылся, видимо, экипаж погиб от прямого попадания бронебойного снаряда.

Власьев чуть не заорал от избытка переполнявших его душу радостных эмоций, но сумел сдержать крик, памятуя о приказе. Но, глянув на бойцов, напряженно смотревших на него, услышав сверху тихий счастливый вскрик кого-то из артиллеристов, решился сказать:

– Наши дозорные по дороге мимо прошли, БА «десятый» прикрывает, немецкий танк первым выстрелом подбил, тот горит, пламенем объят, мразь фашистская, – по ДОТу прошел радостный гул бойцов, сержант снова приник к амбразуре. И сразу увидел второй танк, массивнее, чем первый, с коротким, но толстым орудием, явно «трехдюймовка», торчащим из граненой башни со скатами. Но оставшийся экипаж броневика был настроен драться и дальше – сорокапятка снова выстрелила, и тут Власов уловил, как на лобовой броне танка что-то сверкнуло.

«Наши попали, но почему вражина не горит?»

Власьев не мог оторвать взгляд – башня на немецком танке медленно вращалась, наставляя свою пушку на броневик. Сержант сжался, ожидая, кто выстрелит первым в поединке. БА‑10 успел раньше, он разглядел прямое попадание в башню – там сверкнуло, и снова ничего.

«От брони рикошет», – сжался в недобром предчувствии, не отводя взгляда от места схватки. И сразу увидел, как полыхнула сгустком пламени танковая пушка. Накренившийся на обочине бронеавтомобиль содрогнулся от попадания всем корпусом и медленно повалился набок – грохот донесся до амбразуры. Из его раскрытых дверей взметнулись пламя и клубы черного дыма, судя по всему, пробило бензобаки, будь заправка полной, то взорвался бы. Но и так понятно, что оставшиеся в БА‑10 танкисты погибли. Власьев повернул побледневшее лицо к своим бойцам.

– Подбили нашего, сгорел, погибли героями. У немецкого танка броня два попадания выдержала, до конца парни с гадом бились…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

«Вот и обзавелся я собственными военно-морскими силами, в которых ни хрена не понимаю. Но зато знаю, для чего они нужны и что предстоит им делать. Нет, как подсуетились, неужели охота обратно на корабли попасть или потому что местные, на флотилию? Или нет желания окопы копать да в них обстрелы с бомбежками пережидать?»

Гловацкий обвел взглядом черные шеренги, малость неровные, но что от моряков ожидать, они всегда шагистику недолюбливали, как авиаторы или милиция. Не приживались на русском флоте парады, Николай Михайлович это знал из истории.

Сбор ополчения, начатый утром, дал интересный результат. Псковичи, узнав, что тех, кто служил в РККВМФ, а также всех работавших в местном пароходстве, отправят на корабли сформированной Чудской флотилии, но только таких из них, кто придет в форменном обмундировании, оставшемся после службы или работы, явились в довольно большом числе. Гловацкий даже опешил, не понимая, откуда в небольшом городе может взяться свыше трехсот моряков. С обмундированием потеха вышла – низ у всех черный, на ногах ботинки, но вот голову можно было дать на отсечение, что две трети из числа стоявших просто использовали гражданскую одежду. Еще бы, если в городе, как ему уже доложили из горкома, спекулировали черным пальто, которым умельцы, главным образом представители из еврейской общины, многие из которых бежали от германского нашествия, быстро укорачивали полы и пришивали золотистые флотские пуговицы. Вот такие получались бушлаты! Фланельки с синими воротниками-гюйсами были у немногих, но куда денешь флотский гонор – все стояли в строю в тельняшках, с ремнями, на головах бескозырки. Однако Гловацкий оторопел, когда у десятка моряков пожилого возраста золотистыми буквами горели названия их кораблей со старорежимным написанием: «Гангутъ», «Россiя», «Амуръ» и прочие. Это надо же, с дореволюционных времен сохранить?!

В стороне стояли еще моряки, с полста человек при семи командирах – тех отправили со сборного пункта, отступали от Риги, где была ВМБ флота. Вот у этих бушлаты немного серые от летней въедливой пыли, хотя было видно, что их старательно выбивали. Лето теплое, но спать ночами на голой землице что в гимнастерке, что во фланельке холодновато, тут шинель или бушлат нужны. Но вот лица моряков ему понравились – усталые, но бодрые, глаза решимостью драться горят.

– Товарищи командиры и краснофлотцы! У нас формируется Чудская флотилия, один корабль уже пришел в Псков, за ним вскоре подойдут и другие. Нужно провести ремонт и вооружить канонерские лодки! И вообще – навести настоящий флотский порядок. Озеро есть наше море, и ваша служба там не менее важна, чем у бойцов Красной Армии, что уже вступили в бой с фашистами на подступах к Острову! Те, кто знает реку Великую как свои пять пальцев, – выйти из строя на три шага!

Через минуту набралось человек сорок гражданских и, к удивлению, кадровый командир, с двумя галунами на рукаве – одним узким, а другим пошире. Выстроились отдельным подразделением.

Гловацкий повернулся к отдельно стоящему комсоставу, внимательно окинул взглядом золотистые нашивки на рукавах. К своему великому стыду, он совершенно не разбирался в этих знаках различия, а для привычных ему погон еще не пришло время.

– Минеры есть? Толковые, что переправу заминируют, понтон взорвут. И плавать саженками хорошо должны…

Лучше бы он не говорил последнюю фразу – лица у всех скривились, будто по лимону с живой квакушкой сжевали! Из строя вышел один, с таким же набором нашивок.

– Лейтенант Пахомов, минер дивизиона ОВРа базы, товарищ генерал! Плавают все хорошо, какие тогда мы моряки!

Гловацкий хмыкнул – молодой да дерзкий, судя по уточнению. И чуть помедлив, подошел к пожилому моряку с тремя средними полосками на обшлаге, что явно командовал отступившими от Риги моряками. И быстро прикинул флотские звания: «Так, у лейтенанта полторы полоски, значит. У старлея их две, у капитан-лейтенанта две с половиной. Все ясно, невелика наука, просто как тюбик выжатой пасты, которой здесь еще нет!»

– Товарищ капитан 3-го ранга! Принимайте командование как старший по званию и ведите личный состав в казарму у пристани, там для вас отведен дом. У коменданта встать на довольствие и получить оружие. Тех, кто знает Великую, отдельно, лейтенанта Пахомова назначаю командиром «речников».

– Есть, товарищ генерал-майор! Только я майор, извините. – Моряк чуть усмехнулся, старательно пряча улыбку, с видом явного превосходства указал на коричневый цвет просветов между золотом полосок.

– Я немного дальтоник, майор, цвета плохо вижу. Но разберусь, где корабль, а где «судно»…

Гловацкий произнес последнее слово с нескрываемой издевкой в тоне, намекая не на гражданский сухогруз, а на больничную принадлежность. И моряк понял затаенный смысл, чуть дернул щекой. А Николай Михайлович четко, как на параде, поднес прямую ладонь к козырьку фуражки, не стал небрежно отмахиваться, как делают многие начальники, смакуя свое высокое положение. А ведь таким воинским приветствием можно свое отношение показать, и майор сразу это понял, обида с лица моментально ушла, стерлась, подтянулся словно юнкер.

– Выполняйте приказ, товарищ майор!

– Есть, товарищ генерал!

Майор лихо козырнул, надрываясь, громко скомандовал, повернувшись к застывшему строю моряков:

– Отряд! Нале-во! Шагом м-арш!

Громко и слаженно, стараясь держать ногу и равнение, моряки пошли в сторону пристани, а Гловацкий неспешно отправился к «эмке», у которой его ждал адъютант. Водитель уже завел мотор, и легковушка дымила выхлопной трубою, готовая сорваться с места и отправиться по казенной надобности…

– Константин Сергеевич, для нас сейчас любая мелочь важна, любая. – Гловацкий чиркнул спичкой и закурил папиросу – «Казбек» закончился, на довольствие комсоставу полагалась та самая «карта СССР», «Беломорканал», считавшийся в этом времени не дешевым продуктом для простых работяг, как в будущие времена, вполне приличными папиросами, даже дороговатыми. И качество отменное, фабрика имени Урицкого даже в перестройку отличалась своим товаром, этим все же уступало. Видно, со временем стандарты поменялись в худшую сторону. А вот название папирос «Норд», дешевых и доступных, поначалу казалось Гловацкому незнакомым. Пока не увидел пачку «Севера» – но до войны, именовались именно «Нордом», прославляя полярников, лишь позже название будет русифицировано. А вот их высшему комсоставу курить не положено, статус не позволяет. Если честно, то Николай Михайлович сам считал, что в эти времена люди больше махорку курили, но нет, оказывается, ее только колхозники смолили, цена доступная, а горожане предпочитали папиросы по своему достатку. А сигарет без фильтра, что символизировали для него СССР, почему-то ни разу не видел, а ведь их немало было в продаже при Горбачеве. Да те же «Прима» и «Астра», к началу девяностых ставшие жутким дефицитом и продававшиеся только по талонам – пять пачек в месяц, и ни в чем себе не отказывай, пролетарий!

«Да, не закупил мой тезка в Костроме или Москве почему-то, хотя в спецраспределителе отоваривался. Сейчас поздно метаться по магазинам, они закрыты, война, придется привыкать к новым старым БК. И хрен с этим, месяц всего, накурюсь до одури. И шоколад «Красного Октября» не нужен, и печенье «Челюскин» с конфетами «Рот Фронт». Перебьюсь, – хотя Софушке, надеюсь, они понравились!»

Николай Михайлович лишь несколько раз вспомнил о своей нечаянной любви, так поздно найденной. И лишь так, в короткие минуты то ли отдыха, то ли размышлений. Вчера он написал ей коротенькое, в несколько строчек письмецо и положил в коробку сласти, что, оказывается, были не только ему положены, но и выдавались постоянно. Сладкого не терпел и, когда адъютант капитан Семин поехал в Остров за его личными вещами, попросил передать гостинец в госпиталь военврачу Шверде.

Тот воспринял это как приказ и, видя его лицо, когда он докладывал о трехчасовой поездке, посчитал, что едет к мужчине, ибо судил по фамилии. Огреб от маленькой женщины разнос, что не следит за генералом, который болен и нуждается в лекарствах. Получив от Софьи порошки и настои и два листа заключения, где ряд строк был написан по латыни, вернулся. И не один – пришлось отдаться двум эскулапам, военному и гражданскому, что долго изучали сердцебиение, одобрили лечение и не слишком огорчились, когда Николай Михайлович чуть не отослал их по известному всем русским адресу в ответ на предложение о госпитализации…

– Константин Сергеевич, сколько в роте по штату снайперов, ведь два? Только сейчас вспомнил о том! Ну, как же я забыл, непростительно…

– Два, вы не ошиблись, Николай Михайлович, – подтвердил начальник штаба, подняв на него уставшие, с красными прожилками глаза. Гловацкий догадывался, что у него самого глаза как у кролика, но старался в зеркало на себя не смотреть. Да и бриться сам давно перестал: пальцы от постоянного недосыпания подрагивали, тут порезаться проще всего. Но для того в штабе парикмахер штатный был, щеки распаривал, бритвой, как Паганини смычком, виртуозно владел.

– Стрелковые роты сейчас, сами понимаете, потеряли значительную часть огневой мощи, лишившись двух станковых пулеметов и трех ротных минометов. А это весомо!

– Согласен с вами, но выбора у нас не оставалось: при передаче трети огневых средств вы сами настаивали максимально усилить пулеметную и минометную роты батальонов.

– И сейчас полностью уверен в правильности своего решения – это оружие необходимо использовать централизованно. Но я говорю о другом – как за счет самих рот резко усилить их мощь? Да еще с учетом того, что четыре отделения взводов лишились ручных Дегтярей, переданных в стройбаты.

Полковник Егоров недоуменно пожал плечами: он несколько свыкся со странностями нового командира корпуса, лишь с немым вопросом в глазах посмотрел на Гловацкого.

– Еще в той войне возник, как говорят англичане, «снайпинг». Охота лучших стрелков на солдат противника. Германцы применяли снайперов на всех фронтах, сильно досаждая. И сейчас, я уверен, на нас ведется охота, она будет сильно досаждать. Еще как сильно, потери не просто большие будут, огромные, и с этим считаться надо, причем серьезно воспринимать данную угрозу. А в ротах по два снайпера всего – даже не смешно, а грустно!

– Что вы предлагаете, Николай Михайлович? Учтите, если хороших стрелков у нас достаточно, есть и охотники, и «ворошиловцы», но нет оптики для винтовок. – Полковник привычно положил перед собою лист бумаги прямо на расстеленную карту и взял карандаш.

– Кольцевые прицелы в любой мастерской сделать легко, превратив обычные железные трубки в «расчески». Не оптика, согласен, но немного повышает точность стрельбы, на них учат. Отобрать самые лучшие винтовки и привести к нормальному бою не проблема. Со снайперами еще проще – они в каждой роте. Четвертые отделения сделать чисто стрелковыми, отобрать в них двух хороших стрелков, пусть ведут свободную охоту на вражеских вояк, ничем другим не занимаются. В первую очередь истреблять офицеров, снайперов, расчеты пулеметов и орудий. Вообще пусть стреляют во всех, кто в прицел попадется. Других стрелков СВТ вооружить, надо же хоть как-то компенсировать отсутствие Дегтяря. И пусть берегут эти самозарядки – отобрать их у всех косоруких, кто мало заботится о ней, называет капризной «Светкой». Плохому танцору, как всем известно, всегда что-то мешает! При полках сформировать отдельные снайперские взводы – многого нет в штате, значит, дополним неофициально. Их учить надо, времени нет, сами кровью опыт оплатят. Но кое-что набросаю сегодня, коротенькую такую инструкцию в дополнение, с учетом… кхм… жизненного опыта.

Николай Михайлович в задумчивости потер лоб: действительно, ведь хорошо обученный снайпер может держать вражеский взвод, в Чечне эта охота широко практиковалась, урон страшный. Вот пусть немцы и воюют с русскими «кукушками» до посинения, тут любые наши потери оправданны…

Помкомвзвода 82-го пулеметного батальона старший сержант Власьев Островский УР

«Почему там генерал распорядился никаких окопов не рыть и даже близко не копать? Почему? Немцы ведь в тыл к нам скоро выйдут, аккурат к самому колхозному стану», – мысли в голове проносились галопом, Власьев, не отрываясь, смотрел в узкую щель наблюдательной башенки. Место в ней он занял двадцать минут назад, капитан так и сказал: «Лезь наверх, сержант, твое дело командовать».

После подбития броневика немецкий танк остановился, люк на башне открылся, и там появился танкист. Он часто прикладывал к глазам бинокль и внимательно осматривал гребень и дорогу. Видно, определял, занята ли такая позиция, искал ДОТы, возможно. Определенно ничего не увидел, раз скоро из-за брони появилось с дюжину мотоциклов с колясками, по трое немцев на каждом – двое верхом, третий в люльке с пулеметом. Промчались мимо затаившихся в ДОТах бойцов и ушли дальше по проселочной дороге, только пыль вилась вослед.

Через версту, как знал Власьев, будет небольшой подъем, тот самый, совсем не укрепленный, и фашисты, сделав крюк, выйдут прямо к тыловой позиции у дощатых бараков. А там открыта дорога на Остров, до которого совсем чуть-чуть. А в городе мосты, что ведут к его родному Ленинграду, к Смольному и Петропавловской крепости, к Исаакию и Медному всаднику, к Неве, что несет тяжелые свинцовые воды к Финскому заливу, к гранитным набережным и каналам, к Зимнему дворцу и Нарвским воротам. Нельзя врага к Северной столице пропускать, никак нельзя.

За мотоциклистами последовало два маленьких броневика, борта в сильных скосах, а вот вооружение несерьезное, в отличие от погибшего БА‑10 – тоненькая пушечка, спаренная с пулеметом. За ними два грузовика с пехотой – рослые парни в расстегнутых кителях с засученными рукавами держали винтовки и автоматы на изготовку.

Сейчас двинулся вперед большой танк, от вида которого у Власьева от ненависти сводило скулы. За ним потянулись три поменьше, а из леса стала выползать, подобно змее, колонна странных машин на узких гусеницах, но с передними колесиками, похожими на угловатые ящики. Ровно полдесятка, за ними пылили уже самые обычные грузовики, открытые с пехотинцами и с жестяными коробами кузовов, выкрашенными в защитный цвет с желтыми и коричневыми пятнами для лучшей маскировки. За некоторыми прицеплены маленькие противотанковые орудия, сколько их, Власьев не мог увидеть из-за поднявшейся пыли.

– Товарищ помкомвзвода, сигнал идет! Да возьмите же скорее трубку! Товарищ комбат на проводе!

Из-под ноги на лестнице появилась рука с телефоном, Власьев прижал мембрану к уху.

– Сержант, как зенитки начнут, сразу открывай огонь по пехоте! Сразу! Не жалей патронов!

Голос майора был крайне возбужденным и отчего-то радостный. Отдав приказ, командир батальона сразу отключился, Власьев секунду пребывал в откровенно ошарашенном состоянии, а потом его пробила одна догадка. Он припал к левой щели, с нее были прекрасно видны те два сарая на взгорке. И успел вовремя – стенки, выходящие на дорогу, разом упали, и сержант увидел вытянутые хоботки орудий, выплеснувших длинные языки пламени.

– Огонь!!!

Свирепый выкрик сержанта не успел отразиться от бетонных стен, как оба Максима запели свою смертельную песню. Запах сгоревшего пороха ударил в ноздри, но Власьев не обращал на это внимания, рыча от радости свирепым волком, что дорвался наконец до свежего парного мяса.

– Так, мать их! Так!!!

На дороге творилось самое настоящее побоище, удивительное зрелище. Только сейчас сержант понял, какова умело подготовленная артиллерийская засада, о которой он раньше и не слышал, хотя знал, насколько смертоносен кинжальный огонь из станковых пулеметов. Так вот почему нервничал майор и почему был так радостен!

Немцы, уничтожив наш броневик, видя разбежавшийся во все стороны заслон, решили, что впереди советских частей нет, и поперли дальше, пустив вперед разведку. А мотоциклистов взяли и пропустили в тыл без выстрелов, в ловушку, не спугнув. Вот вражеская колонна и втянулась на дорогу, а тут ей подготовили горячую встречу.

Власьев повернулся назад, решая проверить свои мысли – в башне был круговой обзор. Так и есть, по мотоциклистам там стреляли со всех сторон, коляски смешно кувыркались вместе с седоками. Один броневик уже пылал костром, а по второму стреляли сразу два Т‑26, которые, оказывается, тоже прятали раньше в сараях. Досталось и грузовикам с пехотой: один из них горел с чадным дымом, другой перевернулся, рядом недвижимо лежали тела в серой униформе. Но кое-кто из немцев уже вышел из боя по собственному желанию, он видел двоих солдат, что подняли вверх руки в знак сдачи, и по ним никто не стрелял.

– Ну что, получили, сволочи?!

Сержант припал к фронтальной щели башенки, задыхаясь от едкого дыма и пороховой гари, глаза слезились, и он вытер их рукавом гимнастерки. Колонна немцев встала, передний танк и задние машины горели – гигантская «пробка», совершенно недвижимая, расстреливалась из пушек практически в упор, с каких-то жалких трехсот метров.

Кровавый, дымящийся и горящий ад, самый настоящий, сотворился на этой обычной русской дороге для зарвавшихся захватчиков, пошедших в очередной крестовый поход потомков псов-рыцарей!

Сержант снова вытер глаза. Несмотря на дым, он разглядел, как немцы, попрыгав с машин в канаву за обочиной, падали на землю, но не залегали, а почему-то вскакивали, как укушенные в задницу. Вставали на ноги и тут же падали мертвыми на пожухшую от жара траву, скошенные летящими со всех сторон пулями. Нет, многие из них еще пытались отстреливаться, но боя уже не было, вдоль дороги пошло самое настоящее избиение, при виде которого заходилась в ликовании русская душа.

Задыхаясь от гари, постоянно вытирая глаза, сержант пытался хоть что-то разглядеть. Все тело было мокрым, немилосердно жег горячий пот, стекавший ручейками. Дрожащими пальцами он отчаянно рванул воротник гимнастерки, надеясь, что это принесет частичное облегчение. Стало еще хуже, ноги ослабли, и пальцы, бывшие прежде крепкими, ведь в кузнечном цехе работал, безвольно разжались.

Он упал с лестницы, но не на бетон, а на что-то мягкое, застонавшее под ним. Здесь был тоже ад, ничего не видно от гари, лишь светлый проем открытой нараспашку толстой броневой двери. От бетонных стен отражался непрерывный грохот пулеметов, от которого Власьев окончательно оглох и уже ничего не слышал, совсем ничего.

Сержант хотел прикоснуться лбом к холодному бетону, что принес бы хоть некоторое избавление от терзающей боли, но кожу мгновенно обожгло. Он отдернулся, провел рукою и зашипел – пол был плотно усыпан горячими гильзами. Его бойцы продолжали беспрерывно стрелять, совершенно забыв, что нет системы охлаждения пулеметов и в любой момент Максимы может заклинить, ибо кипящую в кожухах воду пока не заменить. Они стреляли, задыхаясь в чаду, ведь вентиляции в этих бетонных коробках не было, не установили ее. Но люди продолжали сражаться, с помутненным рассудком и со слезящимися глазами, теряя сознание, обжигая до волдырей свои ладони, выплевывая кровь из горла и легких.

Тех, кто падал без сил на пол, выносили наружу, на живительный воздух, а их место занимали другие, те, кто уже отдышался, пришел в себя и был готов снова занять свое место. И хоть скоротечен бой, но минута, в ДОТе проведенная, теперь казалась им чудовищно долгим часом и той чертой, что окончательно отделила их от жизни, что была до войны…

Глава 4

«Главное – выбить танки»

5–6 июля 1941 года

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Имейте в виду, оборона Псковско-Островского рубежа возлагается персонально на вас, под вашу личную ответственность. Если враг войдет в Остров, вы ответите за это своей собственной головой!

Гловацкий опешил: вот те на – сразу «наезд», вместо того чтобы его спросить, как идут дела, где противник. Голос генерал-лейтенанта Ватутина, нового начальника штаба СЗФ, был резок, видно, тот держался на нервах. А это плохо, если бывший начальник оперативного управления Генштаба так говорит с подчиненными. Даже самый тупой из них махом сообразит, что на всем протяжении фронта, от Балтики до Черного моря, произошла катастрофа огромного масштаба. Ему бы промолчать, сказать «так точно», но в груди закипела веселая ярость, бесшабашная, вернее, безбашенная.

– Виноват, товарищ генерал-лейтенант, сегодня немцы вошли в Остров!

– Как вошли?

В трубке послышались хрипы, видно, генерал рвал ворот кителя, ему явно стало трудно дышать. Гловацкий посерел: «Дошутился, вашу маму! Он помереть от сердечного приступа может, а если нет, то меня лично застрелит! Я бы сам за такие шутки убил бы на месте! Надо быстро успокоить!»

– В числе сотни пленных, включая раненых и трех офицеров, а также двух танков и бронетранспортера, взятых в качестве трофеев! В 19 часов 17 минут авангард из состава 1-й танковой дивизии 41-го моторизованного корпуса попал в артиллерийскую засаду моей 118-й стрелковой дивизии и полностью уничтожен! Подбито и сгорело еще ровно десять единиц бронетехники, два десятка грузовиков, захвачено три противотанковых орудия. На поле боя осталось свыше сотни трупов гитлеровцев. Мы их сразу же контратаковали и проутюжили колонну тяжелыми танками КВ. Наши потери – подбито и сгорело два легких танка и бронеавтомобиль, три танка и броневик подлежат ремонту. Убито 19, ранено и контужено 47 бойцов и командиров.

Из трубки слышалось только сопение и тяжелое прерывистое дыхание, видно, генерал Ватутин осмысливал информацию, то кошмарную, то очень радостную. И тут бы Гловацкому помолчать, но бесшабашная, ликующая злость снова вырвалась наружу:

– Они войдут в Псков и Остров через мой труп, хрен им в зубы! Я их не пущу… Мы уже укрепились, кровью умываться будут на каждом метре!

Гловацкий только сейчас осознал, что высказал начальнику штаба все, что думает о немцах, в исключительно матерной терминологии, совершенно недопустимой в общении с начальством. За это могут и расстрелять запросто: и за меньшие провинности к стенке ставили иных и спокойно шлепали. И поспешил исправить положение:

– Виноват, товарищ генерал! Простите за горячность: двое суток не спал, готовили оборону, ведь здесь ничего не было, да еще корпус принял, бомбежка была, генералов поубивало!

– Знаю, – совершенно другой, почти спокойный и доброжелательный голос раздался в мембране. – Ну и шуточки у вас, Николай Михайлович, у меня чуть сердце из груди не выскочило. Доложите обстановку!

– Противник подошел к Острову с юго-западного направления. Сейчас 1-я танковая дивизия генерала Кирхнера перегруппировывает свои силы и подтягивает артиллерию. От станции Гауни сюда идут колонны 6-й танковой дивизии генерала Ландграфа, в ходе упорного боя опрокинули арьергард из разведбата 118-й дивизии и подразделений 163-й мотострелковой бригады, отошедшей за реку Лжа и прикрывающей отход 181-й и 183-й дивизий 24-го стрелкового корпуса на Пушкинские горы. У Лиепно сосредоточилась 36-я моторизованная дивизия противника, заслон из подразделений 23-й танковой бригады и роты 5-го мотоциклетного полка ведет бой, потери уточняются. Судя по всему, здесь сосредоточились силы 41-го моторизованного корпуса генерала Рейнгардта, в него входит еще и 269-я пехотная дивизия, которая, видимо, находится на марше и подойдет через день.

– Так, – протянул голос в трубке, в нем сквозило удивление. – Столь полную информацию о противнике я не ожидал услышать. А каковы у него планы, на ваш взгляд?

– С утра ожидаю штурм Островского укрепрайона силами двух танковых дивизий с целью прорыва позиций 118-й и 111-й дивизий и захвата мостов с городом. Стратегических мостов, ведущих на Ленинград. Их моторизованная дивизия будет наносить отвлекающий удар по Ново-Псковскому УРу, там части 111-й дивизии и 3-я танковая бригада 1-го мехкорпуса полковника Полубоярова, они отобьются, уверен. Но сражение будет тяжелым, главное, выбить танки! Через полчаса выезжаю в Остров, буду командовать лично!

– Помощи оказать не сможем, резервов нет! Наша авиация произведет бомбардировку немецких транспортных колонн, обещаю!

– В Острове 22-й корпус полковника Леднева из двух дивизий. Мы их спешно доукомплектовываем ополченцами, я выделил комсостав и бойцов из своих частей – эстонцы ненадежны. Думаю, два дня продержимся, дальше город будут держать они. Подкрепим их 28-й танковой бригадой полковника Черняховского и формируемыми там пулеметно-стрелковыми батальонами из ополченцев, отобьются!

– Вам на месте виднее, Николай Михайлович, завтра с командующим фронтом генералом Собенниковым мы выедем в Остров…

– О нет, – слово вырвалось непроизвольно. – Прошу простить, товарищ генерал, но лучше не надо! Я видел, во что превратился штаб фронта после бомбежки наших погибших комкоров. Извините, но лучше не надо! Я буду докладывать каждый час о ситуации! И беспокоюсь за свой левый фланг, что обороняет 27-я армия – против генерала Берзарина сосредотачивается 56-й моторизованный корпус генерала Манштейна, будет наступать на отдельных направлениях, на широком фронте.

Гловацкий остановился, ему очень не хотелось давать порцию знаний, которых сейчас, в теле командира корпуса, знать не мог. Но это стоило риска, если возникнут вопросы, то как-нибудь он открутится.

– 8-я танковая дивизия генерала Бранденбергера, если правильно понял эту фамилию, идет на Пушкинские горы. Одна моторизованная – к Опочке, а на Себежский укрепрайон – другая при поддержке пехотной. Их номеров и командиров я не знаю, но это все восемь дивизий 4-й танковой группы или армии генерала Гепнера. Пехота отстает, пленный офицер связи сказал, что якобы только вчера началась переправа двух армий через Двину. Думаю, нам говорил правду, жалко, от раны помер. Так что дней пять, а то и неделя до их подхода есть, а там все – проломят массой оборону. Да, вот еще что, Николай Федорович, – рискнул назвать Ватутина по имени-отчеству, память тезки подсказала, что так они несколько раз по-товарищески общались в тридцатые годы. – В германских моторизованных дивизиях совсем нет танков, только броневики, но и тех с десяток. И два полка пехоты, а не три. Но очень много артиллерии, особенно противотанковых пушек.

– Спасибо за информацию, Николай Михайлович. Значит, у немцев на нашем фронте всего три танковые дивизии, пусть очень сильные, но только три?! Будем надеяться, что данные сведения верны. Что ж, остается пожелать вам успеха. Держитесь!

– Не прорвутся! Сделаю все, что смогу, и даже больше, – с уверенностью произнес Гловацкий, хотя таковой не испытывал. – Если есть возможность, отправьте противопехотных и противотанковых мин, колючую проволоку, инженерные парки, саперные и строительные части. Хотя бы ополченцев с лопатами, в крайнем случае. Нам оборону крепить нужно, а красноармейцы должны воевать, им все силы потребуются. И еще радиостанции и провода, мы совсем без средств, у наркомата связи потребное забираем. Радиостанции очень нужны, любым будем рады, все возьмем.

– Хорошо, думаю, найдем! И для строительства выделим потребное число людей, призовем ополчение. И еще – обязательно поспите хоть пару часов, сейчас только полночь! Это приказ!

– В дороге посплю, на заднем сиденье!

– Успехов вам, Николай Михайлович!

Связь оборвалась, Гловацкий с облегчением положил трубку на рычаг. И попытался вспомнить все, что знал о генерале Ватутине. Опытный штабист и талантливый полководец, командовал фронтом в Курской битве. И в то же время очень выдержанный и доброжелательный человек, может быть резким, как любой военный. Но отнюдь не грубый, не хамоватый, таких много, часто они встречаются, редко кто может не измениться в худшую сторону своим характером и повадками, получив толику большей власти. И на его выходку не обиделся, вошел в положение. Но может быть, сам понял, что не стоило с таких слов разговор с подчиненным начинать?

Хороший генерал, даже заботу проявлять стал, и это не наигранно, тон фальшивый разобрал бы сразу. Да еще известие о небольшой, но яркой победе его обрадовало. Еще бы, добрая примета – только прибыл на фронт, а там одержан успех, который могут связать с его именем. Может, не ранят смертельно его в 1944 году бандеровцы, ведь изменения уже есть, может, и минует Николая Федоровича пуля. Хотя кто знает, куда война повернет, лишь бы хуже не было!

«Докладную записку полковника Полубоярова он прочитал и не только принял к сведению, но, кажется, и одобрил, пусть негласно, предложенную нами реорганизацию танковых частей. А чего тут делать, ведь потери танков действительно огромные!»

Гловацкий тихонько хмыкнул, припомнив недавний разговор. Еще раз уверился, что новый начальник штаба фронта весьма компетентен, но будет ли таким назначенный Ставкой командующий СЗФ? Вот тут он испытывал сомнения, ведь до недавнего времени вообще для него фамилия Собенникова ему была совершенно неизвестна, так, промелькнула пару раз. Наверное, как многие командующие армиями 1941 года, он остался в тени войны и в дальнейшем не получал высокого назначения от Верховного. Ведь к Победе армию привели другие маршалы и генералы. Тот же будущий генерал армии Черняховский сейчас полковник и командовал дивизией, что сейчас бригадой стала. И какова его карьера будет?

«Интересно, что будет дальше… Но сейчас надо о другом думать. Как остановить немцев, притормозить прорыв? И найти верное решение нужно кровь из носа. Ладно, всего через несколько часов эта проблема будет, так или иначе, рассматриваться на месте. Уже нужно ехать, дорога та еще, одни ухабы и полно рытвин, все зубы изломает». – Николай Михайлович устало вздохнул и поднялся с кресла…

Командующий Чудской флотилией капитан 1-го ранга Аврамов Гдов

Гдов совершенно не подходил для базирования флотилии. Да, имелась хорошая пристань, но к ней вел единственный извилистый фарватер, вокруг мелководье. Одновременно могли зайти пара пароходов и несколько катеров или буксиров. Вместо последних можно было бы впихнуть баржу, и все – тут никто и никогда не рассчитывал на приход такого большого числа кораблей и различных плавсредств.

С берега были хорошо видны стоявшие на рейде учебные корабли ВМУ имени Дзержинского – «Исса», «Эмбах», «Нарова» и «Уку», уведенные из Тарту. Все эти корабли, да еще «Плюсса», что ушла в Псков на ремонт, еще в первую войну с германцами канонерками здесь служили. Когда немцы к Двинску подошли, была вероятность, что они к Чудскому озеру выйдут, вот тогда озерную флотилию спешно организовали. Пароходы реквизировали у владельцев, палубы под пушки хорошо укрепили, на всех по паре 75-мм орудий поставили, кроме самых маленьких «Уку» и «Наровы», там по две «Гочкиса» в 47 мм установили. Рубки, борта и палубы в районе машинных установок противоосколочной броней в 6 мм защитили, даже кожухи колес у «Наровы». А вот самым большим, «Иссе» и «Плюссе», брони не досталось, ее не успели изготовить. Хорошие канонерки получились, хотя через двадцать пять лет поизносились, «Плюсса» вообще еле двигается, впору в брандвахту ее переводить. И база тогда в Раскопель была устроена, и четыре береговые батареи поставили: две бухту защищали, другие могли своим огнем Узмень перекрыть. И мастерские устроили, все работы по ремонту можно было или в Дерпте, что ныне Тарту, или в Пскове провести.

Николай Юрьевич тяжело вздохнул – с первого города он все корабли вчера увел, так как советские войска отошли на оборонительный рубеж по левому берегу Эмайыги. «Мать-река», как называют ее эстонцы, или более привычное Эмбах, превратилась в ловушку: подошедшие немцы в упор, как уток, за минуты потопили бы весь отряд училища на довольно узкой, пусть и судоходной реке. И оставаться во враждебно настроенном городе с одними курсантами было нельзя. Ведь безоружны совершенно три сотни молодых парней, что только один год отучились, должны были пройти свою первую морскую практику – огромное тихое озеро, относительно крупные корабли водоизмещением в 100–150 тонн, а «Исса» все 230 тонн, как нельзя лучше подходили в качестве учебных.

Но все планы безжалостно нарушила война, жестокая и молниеносная. Хотя охрану города несли курсанты школы милиции, но вылазки подполья, стрельба кайтселлитовцами исподтишка стала опасной. И хоть у моряков был взвод охраны из училища с винтовками и двумя пулеметами Максим, оставаться стало опасно, когда реку начали переходить потрепанные части отступившего от границы 11-го стрелкового корпуса.

Выбора в перебазировании не было: к Пскову идут немцы, кому там будет дело до курсантов на бесполезных кораблях? Только на Гдов, но тут не оборудована база, как и в двух других пригодных пунктах на эстонском берегу Чудского озера – Калласте и Мустеве. Тут, по крайней мере, русское население, дружелюбно настроенное, надежнее, помощь оказать может. Вот только толку с того – арсенал в Тарту оказался пуст, нашли совсем немного бесполезных поломанных винтовок и пистолетов, которые не ремонтировали, потому что патронов к ним не было.

Аврамов отправил в Кронштадт несколько телеграмм, прося убрать курсантов с кораблей, отправить обратно в училище или, наоборот, усилить отряд присылкой опытных специалистов, ибо эстонских моряков осталось несколько человек, остальные дезертировали, и доставить пушки, пулеметы и боеприпасы. Тем самым превратить учебные корабли в канонерские лодки, с которыми подступающим к Чудскому и Псковскому озерам немцам придется считаться. Ответа на свои рапорта он не получил, видно, командованию флота было не до курсантов. Но и приказов никаких тоже не отправляли, а потому капитан 1-го ранга, как старший военно-морской начальник, решил проявить инициативу – мобилизовал все семь судов пароходства, превратив одно в плавмастерскую, другое в госпитальное судно, а пять в военные транспорты. Заодно насобирали почти два десятка буксиров и моторных катеров, отобрав у эстонцев, чтобы те не передали их немцам, а также увели с полдюжины несамоходных барж, надеясь в будущем переоборудовать их в плавбатареи или приспособить в брандвахты. Вернее, с полдесятка – вчера он отдал первый боевой приказ. При уходе из Тарту приказал затопить самую старую и негодную баржу, набив камнями. Курсанты таскали булыжники, разобрали известняк со строек и через десять часов управились. Просевшую баржу отвели чуть ниже по течению реки и затопили, теперь уровень воды у города поднимется на фут, и немцам станет немного труднее переправляться через Эмбах. Хоть так, но какая-то помощь, бесполезность угнетала всех!

Вечером получил долгожданный приказ от командира Кронштадтской ВМБ, в котором он назначался командующим Чудской флотилией. Но орудия для вооружения кораблей, пополнение, боеприпасы, снаряжение и многое другое придется ждать долго. Когда еще в Кронштадте для них все соберут и отправят?! А время уже не терпит. Чем воевать? Ведь немцы идут к Пскову, корабли могут прикрыть огнем приморский фланг укрепрайона. Что толку подчинять невооруженную флотилию в оперативном отношении командиру 41-го стрелкового корпуса, если от нее не будет пользы?!

После получения приказа он отправил телеграмму и генерал-майору Гловацкому, сообщив тому о своем назначении, полученном приказе, честно отметив, что флотилия из себя никакой силы не представляет, пока не придут эшелоны со всем необходимым из Ленинграда. И не надеялся на ответ – по своему опыту знал, что сухопутные начальники не воспринимают озерные и речные кораблики как силу и совершенно не желают вникать в вопросы их боевого применения и обеспечения, у них своих забот достаточно! Так что оставалось только ожидать перемен к лучшему!

Николай Юрьевич посмотрел на часы – в ночном сумраке хорошо были видны стрелки – половина первого ночи, пора спать. Он медленным шагом, чуть прихрамывая, память о прошлой войне с немцами, отправился к Гдову. Всего верста – четверть часа неспешной прогулки. И уже подходя, увидел, как с юга, со стороны Пскова, на станцию входит длинный эшелон из теплушек и платформ, причем паровоз стал давать странно знакомые гудки. Через секунду бывший офицер российского императорского флота осознал, что там подают старый сигнал – «аврал, свистать всех наверх» – и сразу же ускорил шаг, сердце в груди часто забилось, словно вспомнив давно забытую юность и те свои надежды, тогда еще гардемарина…

Вот уже четыре часа, как маленький Гдов совершенно забыл про сон, превратившись в растревоженный медведем муравейник. Выпускал в ночное небо едкий дым грохотавший дизелем трактор, таскавший за собою прицеп с нагруженными на него тяжелыми орудиями. Несколько полуторок, с десяток пароконных подвод возили к пристани десятки ящиков с боеприпасами, консервами, новенькими пулеметами ДС. Из теплушек выгружали мешки с сухарями и мукою, сахаром и солью, тюки обмундирования бывшей армии буржуазной Эстонии, трубы с фланцами для установки их в качестве нужных пулеметных тумб. Плавмастерская получила парочку станков, много листов железа, ящики с инструментом и деталями, госпитальное судно, перевязочные средства и немного ценных медикаментов.

На пристани и рейде шел самый настоящий аврал, команды кораблей и катеров получили приказ подготовить их к «походу и бою». С помощью лебедок поднимали на палубы пушки, начали производить установку, везде грохотало и кипело, по палубам порой слышался ядреный флотский мат, заковыристый и замысловатый, как боцманские узлы.

– Алексей Михайлович, – усталый, но довольный Аврамов посмотрел на взъерошенного начальника штаба флотилии капитана 3-го ранга Козлова, – теперь мы можем воевать! Главное – успеть! Будьте добры, распределите по кораблям, судам и катерам флотилии припасы в соответствии со штатным расписанием. И подготовьте приказы о назначении на должности командиров дивизиона канонерских лодок и вспомогательных судов намеченных нами командиров. В один дивизион свести все малые буксиры и катера. Также надо назначить флагманских специалистов, пишите еще приказ. Как видите, много предстоит работы, а времени до крайности мало.

Николай Юрьевич устало вздохнул – ночь суматошная, устал, но на его душе царила радость. Самые маленькие корабли флотилии, «Уку» и «Нарова», уже отошли на рейд, спешно вооруженные. Первое, посыльное судно – двумя счетверенными зенитными пулеметными установками Максим. На второе, канонерскую лодку, наспех поставили самое легкое из присланных орудий – зенитную трехдюймовку системы Лендера образца 1915 г., непригодную для борьбы с современными самолетами, и две последние зенитно-пулеметные установки. Сейчас вооружение доводили до ума уже на открытой озерной глади силами команд и плавмастерской.

Теперь к причалу осторожно подводили «Иссу» и «Эмбах», винтовые и более скоростные корабли, своего рода ударные силы, так сказать, в будущих боях. Эти канонерские лодки должны были вооружить намного солиднее – по одной 48-линейной гаубице на баке, а на юте по пушке. На «Иссе» 42-линейное полевое тяжелое орудие, «Эмбахе» 75-мм морское, оставшееся от прежней флотилии и забытое на каком-то из складов. Что пушки старые и с наполовину расстрелянными стволами, не огорчило командующего. Какой же военный не обрадуется тому, что его безоружный прежде отряд наконец превратится в полноценную боевую единицу?!

Орудия сухопутного образца, за исключением одного?

Не беда, пушка есть пушка, знающие и опытные комендоры живо здесь разберутся, что к чему, тем более что таблицы стрельб имеются. Это даже к лучшему: не будет проблем в обеспечении боеприпасами, любая дивизия сможет поделиться с флотилией своими снарядами. Оставалось только закончить к полудню установку пушек на подготовленные раньше места, организовать учебные стрельбы, сбить в отряды, и все – с врагом можно будет сражаться!

Единственное, что немного угнетало, так это слабое зенитное вооружение. Всем пароходам, судам и катерам досталось по одному-единственному, хотя и новенькому, в заводской смазке, ДС. На винтовых канонерках их поставили по 4 штуки, оставив в запасе на случай замены несколько пулеметов. Но если учесть, что до этого вообще ничего не имелось, то сожалеть не о чем. Может быть, с Кронштадта подвезут 45-мм универсальные полуавтоматы 21К, их там много, а подкрепленные «гнезда» на случай их установки на кораблях имеются, нужно только дождаться.

Прибывшее пополнение не только удвоило численность флотилии, но и обеспечило корабли, пароходы и катера экипажами, значительную часть которых составили моряки, ранее ходившие на них по двум озерам и рекам – Эмбаху, Великой и Нарове. А теперь по мобилизации вернувшиеся на свои прежние места, на те самые корабли и катера, которые знали как свои пять пальцев. Да еще в Пскове стоит в долгожданном ремонте «Плюсса», там есть обустроенные мастерские, может быть, удастся чуть наладить разболтанную ненадежную паровую машину и получить четвертую канонерскую лодку. А идти в Псков необходимо уже следующей ночью – таков категорический приказ генерала Гловацкого…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Островский УР

– Не менее шести дивизионов нас обрабатывают. – Гловацкий старался сохранить хладнокровие, хотя это было невероятно трудно. Первый раз в своих двух жизнях он оказался под таким мощным огневым воздействием, перед которым все прежние обстрелы казались просто невинной шалостью, за исключением одного, когда по ошибке свои батареей «Градов» накрыли.

– Это переждать можно, – спокойно отозвался полковник Мизицкий, – я на той войне пару раз настоящий ужас пережил, когда целый день немцы нас «чемоданами» обрабатывали, но тогда позиции не прорвали. Хотя окопались не полностью, сейчас мою дивизию просто не сковырнуть одним мощным налетом, потери вряд ли большие будут.

Николай Михайлович даже не удивился, услышав, что Мизицкий уже считает дивизию своей. Так и должно быть, не временщик, сердцем в нее врос, а потому воевать будет с толком, как-никак, но за двое суток успели подготовить позиции.

– У них не по десять БК, везут в передках и зарядных ящиках только один, ну второй еще в транспортной колонне, вряд ли больше. Так что налет будет короткий, минут пятнадцать-двадцать…

Рядом сильно громыхнул разрыв, не от 105-мм снаряда, те напоминают работу полкового миномета, а нечто более крупного, как с «Акации», очень ощутимо, аж зубы лязгнули, стенки КП дивизии дрогнули, а сверху земля на них посыпалась, попадая комьями за воротник и стуча по тулье фуражки. И тут наступила тишина, как показалось Гловацкому в первую секунду, полная. Генерал машинально посмотрел на часы – прошло ровно четверть часа, тут полковник Мизицкий полностью прав: это очень короткий огневой налет, направленный на разрушение передовых позиций и на моральное подавление воли защитников Островского укрепрайона к сопротивлению. Хотя самому, а тем более бойцам в окопах эти самые минуты показались вечностью. Вот только фашисты не достигли цели, на которую рассчитывали. Будь советские бойцы в индивидуальных стрелковых окопах-ячейках, то да, запаниковали бы многие. В траншеях, даже по грудь отрытых, такой обстрел переживается намного легче, да и комсоставу контролировать личный состав проще. И от того потери весьма незначительные, отнюдь не соответствуют тому ужасу, что на «гребнях» творится, во время налета буквально покрытых султанами и клубками взрывов.

Теперь в командном пункте дивизии отчетливо слышалась пулеметная трескотня, минометные разрывы, множественные хлопки ручных гранат и свирепый рев танковых моторов. Гловацкий прислушивался и приглядывался – грамотно воевали немцы, сразу в атаку пошли, надеясь прорвать оборону противника одним рывком. Вот только правильно не значит верно – линий-то две, и та, что сзади, главная.

– Атакуют, товарищ генерал, с хода, как вы и предполагали!

– По шаблону они воюют, совсем нас презирают в своей тевтонской гордыне. Немощь нашего укрепрайона правильно вроде оценили, ведь ДОТы редки, амбразуры фронтального огня, исключительно пулеметного, окопы не сплошной линии, много разрывов, наполнение слабое. Минных полей дураки русские не выставили, колючей проволоки у них нет! Я бы атаковал сразу же, кулак из двух танковых дивизий проломит такую хилую с виду оборону! Да, вы, надеюсь, предупредили, что огонь со всех точек сразу не открывать, а только на отсечку пехоты?!

– Трижды, товарищ генерал! Те наши ДОТы, что хорошо замаскированы и обстреливаться противником не будут, огонь откроют в упор!

– Вот и ладушки, – Гловацкий удовлетворенно хмыкнул, потер пальцем переносицу, – артиллерийские наблюдатели в ДОТах знают, что делать?

– По связи доложат о необходимости заградительного огня, в случае разрывов проводов двух линий сразу – сигнал зеленой и красной ракетами. Я дважды им повторил.

– Не обижайтесь, Владимир Есич, там в бетонной коробке они очуметь могут и все позабыть, сами знаете, что там может твориться?

– А я под запись инструктировал, и бумажки те у каждого в полевых сумках лежат. Я сам немного переживаю, слишком рискованна ваша задумка. Лучше, как правильно…

– Этого от вас и ждут, того, что прописано у нас в уставах. А вместо ячеек их ждут узлы, под круговую оборону заточенные. Вы про засаду также говорили мне, но ведь получилось?!

– Сам не ожидал, до сих пор не пойму, почему так вышло?!

– Потому, что дурь у нас полнейшая, засада при отступлении войск – самый эффективный прием. Наступающие сами увлекаются преследованием и попадаются на этом серьезно. Хотя поступают правильно, помните фразу у Суворова – «Недорубленный лес вырастает!»?

– «Наука побеждать» была у меня в юности. – Мизицкий только кивнул. Можно было подумать, что они переговаривались между собою, но на самом деле и Гловацкий, и командир дивизии напряженно смотрели на «гребень», на котором кипел самый настоящий бой, кровопролитный, когда противники сходятся в рукопашной.

– Что за новости, откуда у них столько бэтээров?

Гловацкий не ожидал, что немцы столь быстро прорвут оборону, но те сразу ввели в бой танки в сопровождении бронетранспортеров. В литературе он читал, что во всех немецких дивизиях бронированных «ганомагов» было на роту пехоты, и лишь в двух по батальону, а в одной даже два. Это в конце ХХ века пехота вся уселась в БМП и БТР, а сейчас своими сапогами версты меряет, на обычных автомобилях едет, последних специально мотопехотой именуют. А тут, видимо, как раз исключение из правил – полсотни танков и бэтээров прорвали оборону, как листок картона, стальным катком. Правда, не без потерь – с добрый десяток чадных костров молчаливо свидетельствовали, что сорокапятки и бутылки с «коктейлем Молотова» свою лепту внесли.

Напролом шли танки с черными крестами, сопровождаемые пехотой, что спешилась и прижималась к броне. Хотя во многих бэтээрах он ясно видел и каски – видимо, не вся инфантерия решилась подставляться под пулеметный огонь, рассчитывая, что противотанковых пушек у русских немного. Только на этот счет они сильно заблуждались.

– Подвела вас самоуверенность, фашики, – с облегчением пробормотал Николай Михайлович. Он знал, что немцы действуют напористо, постоянно ищут стыки и слабые точки в обороне, где и наносят удар. Совершив прорыв, идут в глубину. Группы сопротивляющихся окружает пехота и уничтожает в самые короткие сроки. Здесь задействуют против ДОТов саперов с тротилом и огнеметы, расстреливая амбразуры из танковых пушек.

Отличная тактика!

Но есть одно-единственное уязвимое место, своего рода ахиллесова пята. Германские панцер-дивизии никогда не отрывались от хороших дорог, гравийных или асфальтированных, ведь первый же дождь превратит русские проселки в бездорожье. На это Гловацкий надеялся, специально подставляя под удар немцев гарнизоны ДОТов, что перекрывали важные направления, держа дороги под огнем.

Танковая лавина немцев, сползая с «гребня», неожиданно встала как вкопанная перед кустами, что маскировали многорядье толстых бревен, вкопанных в землю, те сработали надежными противотанковыми надолбами. Несколько немецких танков по грунтовке пошли напролом в узкую щель, которую перекрывали железные «ежи» в несколько рядов – все, что успели сделать и привезти из Пскова. Два Pz-III решительно попытались подмять «ежиков», но не тут то было – наваливаясь днищем на балки, танк не только подминал их, но также переворачивал «ежи», на которых нелепо застывал, крутясь вхолостую или на одной гусенице ерзая в сторону.

В беспомощно застывшую перед надолбами шеренгу вражеских танков ворвались полугусеничные бэтээры, сползшие с «гребня», превратив прорыв в мешанину. И тут по этому месиву практически неподвижных мишеней, как в тире, ударили пушки. Единственный на корпус дивизион новых пушек УСВ, две зенитные батареи длинноствольных 76,2-мм орудий образца 1934 года и десяток прекрасно замаскированных, превращенных в непробиваемые ДОТы, вкопанных по башню КВ. Свою лепту в общую канву внесли два дивизиона сорокапяток и 11 ДШК. Крупнокалиберные пулеметы пробивали влет бронетранспортеры врага, те очень быстро превращались в набитые трупами горящие катафалки. Включились Максимы, стали интенсивно обстреливать склон «гребня» минометы – началось второе за десять часов побоище, только более грандиозное по масштабам.

Нет, немцы не были бычками на заклание – вражеские танки пытались маневрировать или отходить. Маневр с расползанием по флангам не вышел – полукилометровый участок надежно перекрыт добротными ямами три на три метра с перемычкой в полтора между собой. Последнее было сделано с целью ускорения работ: ни машина, ни танк по такой узенькой дорожке не пройдет. И накрыты для маскировки срубленными березками, чтоб с воздуха не были видны. Хотя почему-то, вопреки описаниям в книгах, за эти дни, за исключением 3 июля, Гловацкий не видел в пронзительно-голубых небесах вражеских бомбардировщиков.

Несколько танков, тех же Pz-III, на полном ходу просто свалились в ямы, к ним добавился «Ганомаг», его нелепый кузов торчал изо рва, подобно голой заднице, по которой отвесили добрый пинок. И отойти назад танки не сумели – мешали свои же бэтээры, пылавшие кострами.

– Небрежение противником, презрение к нему, переоценка собственных сил, проведение преступно небрежной разведки, которая не вскрыла вторую линию обороны и противотанковые засады, отсутствие авиации поля боя и воздушного наблюдения привели вот к такой расплате! Я еще раз повторяю – мелочей тут не бывает. Все должно учитываться, психология противника в первую очередь! Проведение детальной разведки, постоянное наблюдение за врагом. Корректировка собственного артиллерийского огня и подавление неприятельских батарей обязательны! Глубоко эшелонированная оборона – это правило на долгие месяцы, пока мы не наберем сил и опыта и сами не перейдем в наступление! Всегда группировать средства ПТО на вероятных направлениях танковых частей противника, в полной готовности мобильные резервы всегда под рукою! Сам лично буду контролировать, за невыполнение хоть в малости под суд отдаю без жалости. Или отправлю в штыковую атаку в первом эшелоне, чтобы своей кровью искупали собственную глупость и преступное нерадение.

Гловацкий говорил медленно и веско, находившиеся на КП дивизии подтянулись, словно это они сами получали выволочку от командующего, лишь ПНШ‑1 лихорадочно записывал сказанное карандашом в блокнот. И тут накрыло – все же связь у немцев работала отлично. Добрых полчаса все вокруг взрывалось, затянулось пеленою, запах сгоревшего тротила едко пах, раздражая ноздри. Немцы суматошным гаубичным огнем старались подавить русские батареи, вот только без корректировки, работая по площади в добрые двадцать квадратных километров, непосильная задача для полусотни орудий. И расход боеприпасов, которых и так негусто…

– Опаньки, Владимир Есич. – Гловацкий хорошо видел в бинокль, как маленькие фигурки рванулись с позиций в перелесок, не выдержав жаркого боя: немцы увязли вокруг узлов ДОТов – другого по большому счету у них и не было. Везде держались, а вот строители на правом фланге у того дота, что прямо притягивал к себе за долгие годы несчастных собак, подкачали! Там начиналось худое – паника, что приводит к бегству.

– Ты пока командуй тут, комдив, а я прогуляюсь. – Гловацкий тряхнул головою, бесшабашная ярость накрыла его, словно покрывалом. Захотелось посмотреть на врага вблизи, глаза в глаза, как он привык в той своей жизни. И решительно бросил у выхода: – Про ракеты не забудь, я недолго – обстрел закончился, похожу по позициям, оглянусь.

В траншее при виде командующего поднялись молчаливо сидевшие бойцы, крепкие и умелые, целое комендантское отделение, личная охрана, ставшая за эти дни чем-то привычным. Кадровые, по два-три года службы за плечами, в цепких руках СВТ и редкие в стрелковых подразделениях ППД, финки в ножнах, гранаты в сумках, все бойцы в стальных касках защитного цвета – если наденут на себя маскировочные костюмы, вылитый спецназ или фронтовая разведка выйдет. И адъютант здесь, куда ж ему без него, капитан вообще стал тенью.

– Так, бойцы! Пора нам, товарищи, посмотреть на неприятеля своими собственными глазами. Это ничем не заменишь! Так что – за мной. – Негромко скомандовав, Гловацкий решительно пошел по траншее…

Помкомвзвода 82-го пулеметного батальона старший сержант Власьев Островский УР

«Это конец! Стоило строить эти бетонные сараи, если их так легко уничтожить! Эх, погибли ни за грош ребята!»

Мысль пронеслась стремительно, быстрее, чем далекие фигурки, что на крыше соседнего ДОТа появились, уложили какие-то ящики на башенку. И тут же скрылись – скорее всего, спрыгнули на другую сторону. Сержант смотрел до рези в глазах, он понимал, что происходит, но сделать ничего не мог, даже полоснуть пулеметом по немецким саперам – амбразуры имелись только на фронтальной стороне. И сам отчетливо осознавал, что очередь за ним скоро подойдет, раз фашисты прорвали линию укрепрайона, они вскоре уничтожат все ДОТы на гребне, расчищая пролом для продвижения мотопехоты, что уже начала втягиваться в брешь вслед за танками.

Над соседним ДОТом стремительно вспух огромный черный клубок, звук взрыва проник даже сквозь толстую стенку отличной брони башенки. И тут монолитная стена ДОТа сильно завибрировала, даже затряслась, будто деревянная, лесенка качнулась под ногами. Настолько неожиданно это было, что сержант свалился с нее на бетонный пол.

– Уй!

Ногу обожгла страшная боль, и вопль вырвался непроизвольно. И тут же догадка: «Вывернул или сломал?»

– Товарищ сержант, они гаубицу верхом на тракторе подтащили! По амбразурам бьют! С пулемета режем, без толку! Пули эту тварь не берут!

Кто кричал в чаду и дыму, было не разобрать, но стало ясно, что дело тухло. Мешки с песком снаряд не удержат, еще пара выстрелов, и всем будет хана полная, как в соседнем ДОТе. Не успел Власьев открыть рот, чтоб отдать приказ, как ДОТ снова содрогнулся, все запорошило песком и крошкой, такое ощущение, что надели на голову колокол и ударили по нему кувалдой. Звон страшный, оглушающий!

– Покинуть дот! Всем покинуть ДОТ!

Он закричал во весь голос, словно пытался воплем заглушить острую боль в ступне. И сам пополз к толстой двери, задраенной изнутри, цепляясь рукой за стенку. Там уже возились бойцы, секунда-другая, и, перекрывая пулеметную трель скрипом, броневая плита дрогнула, и в ДОТ хлынул свет и свежий воздух.

– Ранен, товарищ помкомвзвода?! Выносите командира! Всех раненых быстрее наружу! Эта тварь сейчас будет стрелять!

Голос хриплый, узнать трудно, но вроде младший сержант Тищенко – нет больше тут командиров, кроме их двоих. Тут Власьева подхватили чьи-то крепкие руки и вынесли через дверь. Свет резанул по глазам до слез, боль навалилась с новой силой – его опустили в ход сообщения прямо на ноги. Следом упал кто-то еще из бойцов: рыча и матерясь, сержант, припадая на ногу, пошел до траншеи – лаз узок, нельзя перекрывать единственный путь для отхода гарнизона.

Там было полно раненых стрелков – лежали вдоль стенок, оставался только узкий проход. Сержант устоял на ноге, припал глазами к амбразуре в бруствере, совершенно не боясь пуль, что могли в нее влететь. Сразу увидел ее, настолько несуразную, что глазам не поверил. На дороге стояло нечто, похожее на высокий сарайчик на тракторном шасси, из которого торчала толстенная труба, но не вверх, а вперед, и точно направлена на амбразуру ДОТа. Дым от двух коптящих танков – те подбила хорошо замаскированная сорокапятка, расчет которой был сразу же уничтожен, – расходился в стороны, и немцы заняли удобную позицию, им ничего не мешало.

У Власьева екнуло сердце – самоходка выстрелила. Большой бетонный ДОТ содрогнулся, даже земля в траншее заходила под ногою, а стенки стали осыпаться. Из открытой настежь двери выпорхнул огромный клуб дыма, и резанувший по ушам, давящий до крови барабанные перепонки звук – снаряд разорвался внутри бетонной коробки, мешки с песком не стали преградой на его пути. И немалого калибра, не менее шести дюймов. Выжить в западне, в которую превратился ДОТ, никто не смог…

«Все, кажись, умираю!»

Мысль была спокойной и без отчаяния, чему он сам удивился. С ДОТа огрызался свинцом пулемет, сердце переполняла гордость: кто-то из бойцов сумел снять с крепления «максимку» до взрыва, а потом вернулся в бетонный короб и продолжил бой. А вот сам Власьев уже не мог не то что сражаться, даже доползти до бетонного короба, ставшего домом-крепостью. Вначале он стоял на одной ноге, стреляя из винтовки по далеким фигуркам, что иной раз появлялись в дыму. Потом над головой пролетели СБ, легко узнаваемые и по учениям, и по кинохронике – вскоре над дальним перелеском, из-за которого выползали немецкие колонны, поднялись в небо густые клубы черного дыма, видимо, удар наших бомбардировщиков пришелся по бензозаправщикам. А вот летящие обратно СБ ждали в небе маленькие юркие самолеты. Начали сбивать двухмоторные машины одну за другой, те с ревом падали на землю, оставляя в небе черный дым и белые купола парашютов. А он плакал, не стесняясь слез, как и другие незнакомые ему красноармейцы, и все стрелял, стрелял, лихорадочно дергая затвор.

Затем увидел, как в небо взлетели ракеты, зеленые и красные, и теперь на немцев обрушился ад – наши артиллеристы накрыли вражеские колонны, теперь все бойцы свирепо кричали, грозили кулаками и рычали от радости. А он вообще сорвал голос и уже не чувствовал надрывной боли в ноге, видя, как близким разрывом снаряда опрокинуло набок расстрелявшую дот самоходку. Но в спину сильно ударило, и Власьев сполз на дно траншеи, разом потеряв все силы, даже руку поднять не мог. Теперь он не видел боя, только лежащих рядом таких же раненых красноармейцев, возле которых остался санитар в окровавленной гимнастерке. Но сержант мог слышать свой Максим, его звук не спутаешь, а значит, ДОТ жив и воюет!

Затем в траншею стали прыгать немцы в серых запыленных мундирах, державшие короткие карабины с примкнутыми кинжальными штыками. И вот этими ножами начали деловито, без всяких криков и ненависти на лицах, как мясники на бойне, для которых это только работа, и ничего более, колоть раненых красноармейцев. А санитара просто убил прикладом, ударив в висок ражий детина, с засученными рукавами мундира. И так же спокойно воткнул штык в грудь бойцу, что лежал рядом с Власьевым – тот только захрипел предсмертно и обмяк.

«Ну что же ты, бей, тварь!»

Сержант ждал смертельного удара, который прекратит его муки, страх смерти отступил, сердце переполняла жгучая ненависть. Но что он мог им сделать, не в силах пошевелить рукою или хотя бы выплюнуть в них матом. Ничего не мог, но зато это сделали другие!

– Бей фашистов!

В траншею спрыгнул боец без фуражки и оружия, с саперной лопаткой в руке. Спрыгнул неожиданно, немцы, занятые убийством раненых стрелков, отвлеклись. А Власьев не мог поверить собственным глазам – острая сталь лопатки отсекла верхушку черепа, и тот чудовищной шапкой окровавленных волос отлетел в сторону. Голова немца взорвалась гнилым арбузом, обнажив дымящуюся серо-алую мякоть.

– Уроды!!! Всех кончу!

Лопатка замелькала, боец двигался настолько стремительно, что немцы не успевали его заколоть. И стрелять опасались, ведь этот маленький юркий красноармеец ухитрился попасть между ними и теперь сам нападал на тех поочередно, нанося молниеносные удары по убийцам. Немцы заорали, в их голосах теперь слышался дикий, животный ужас. Лопатка в умелых руках бойца отсекала пальцы и кисти, кровавые брызги летели во все стороны, а хрип умирающих, тех, которым кромка резала горло, был страшен. И немцы дрогнули, один выстрелил, но попал в своего и тут же упал на дно траншеи с рассеченной головой. Но выдернуть лопатку из черепа боец не успел, ражий детина не стал добивать Власьева, попытался проткнуть штыком явившегося мстителя. Тот ухитрился увернуться от лезвия, сам ударил немца кулаком в лицо. Затем прыгнул, и маленький боец завалил детину рядом с лежащим сержантом. Разглядеть окровавленное лицо с жутким оскалом ненависти Власьев не успел, боец прямо вцепился зубами в горло немца и, к великому удивлению, вырвал большой кусок плоти и выплюнул в лицо врага. Кровь плеснула тугой алой струей, детина истошно заорал, но боец неумолимо рвал горло, только зубы скрипели. Немец задергался в конвульсиях и затих, вот только спаситель Власьева словно не заметил этого, продолжая держать горло врага мертвой хваткой бульдога.

В траншее появились наши красноармейцы, и их много. Впереди бежал командир с окровавленным лицом и пистолетом в руке. Опустился рядом с бойцом на колени, оторвал и громко закричал:

– Товарищ командующий, что с вами?! Вы ранены, куда? Бинт давайте, быстро! Санитаров сюда!

Только сейчас Власьев разглядел, что на бойце не гимнастерка, китель, донельзя окровавленный, петлицы не узкие, а широкие, с двумя маленькими звездочками. Вот только цвет у них кровавый…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Остров

Сознание медленно возвращалось. В нем, как в калейдоскопе, мелькали страшные кадры жестокой рукопашной схватки. Оскаленные лица, немец в расстегнутом френче лихорадочно пытается вставить рожок в автомат, но поздно – хорошо заточенная лопатка с хрустом ломает ему позвонки. Этот звук, дымящаяся кровь будят в нем спящие звериные инстинкты. Он рычит, как волк, и бросается вперед – рубит, режет, кромсает всех, на ком серая форма «фельдграу». И вот еще один истинный ариец, здоровенный бугай, уже душит его за горло, дышит в лицо перегаром – извернулся и сам вцепился зубами ему в глотку, рвет мясо с остервенением. И солоноватый вкус крови, теплой, но не отвратной, а сладостной…

Тошнота подкатила к горлу и окончательно вернула сознание – генерал сумел повернуться на бок, плечо взорвалось яростной болью. И тут вырвало, он блевал, чувствуя себя паршивым котенком, мучительно, с кровью. Чужой, не своей – это сколько ее он наглотался?! Вурдалак, вампир новоявленный сибирского разлива! Никогда так крыша не съезжала!

– Ох ни хрена себе?! Сходил в магазин за хлебушком…

– Лежи, мой родной, милый!

Теплые руки подхватили его голову, приподняли и повернули чуть в сторону вовремя, новый спазм сдавил желудок железным обручем, чуть ли не вывернул его наизнанку в мучительной рвоте. Маленькая ладошка бережно и ласково отерла мокрой тканью губы.

«Софья?!»

– Лежи, любимый мой, у тебя сотрясение мозга, вон какая рвота. И ран множество, но, к счастью, неопасные. Но много, очень много порезов…

«Да нет там никакого сотрясения и быть не может, нечего в черепушке дурной сотрясать. Мозгов там нет! На хрена я в рукопашную полез, я сейчас генерал, а не омоновец. Нет, ох славная была драка, в такой мясорубке мне бывать никогда не приходилось. Не, больше не пойду никогда в штыки, тут даже богатырского здоровья не хватит!»

– Что с тобой? В какой магазин за хлебом?

Голос обеспокоенный, судя по всему, его нечаянная любовь на самом деле считает, что у него серьезное сотрясение мозга. Все признаки налицо: рвота и заговаривается невпопад.

– Подними меня, почему ни хрена не вижу, – мысль, что ослеп, обожгла его. А затем пришла другая, более тревожная: – Что на фронте?! Как 118-я дивизия? Позиции удержали?

– Так точно, удержали, товарищ командующий! Отбросили немцев! И 163-я бригада генерал-майора Кузнецова отбила все атаки! Доложили в штаб фронта, что подбили и сожгли почти сотню танков, бронетранспортеров и броневиков. Это победа…

– До победы как, до одного места со спущенными штанами, Владимир Есич, – сварливо отозвался Гловацкий и сумел разлепить глаз. Так, Софья в заляпанном кровью халате, почему-то темном, и полковник Мизицкий с посеревшим лицом, крепкие руки которого посадили его на… Да, кровать же, пружины скрипят.

– Так, теперь понятно. Я в госпитале, в Острове? Прав? Сейчас уже за полночь? Это сколько я без сознания пролежал?

– Десять часов, товарищ командующий…

– Бросьте меня так называть, Владимир Есич, не по должности такое, я командир корпуса!

– Никак нет, товарищ командующий, раз в подчинении у вас несколько корпусов. И которыми вы хорошо управляете…

– Льстите? Значит, есть грешки, о которых я не ведаю, или накосячили чего-либо? Не нужно славословий, мы все выполняем присягу и долг! После войны дифирамбы петь будут, правда, тем, кто выживет. А пока не за что, мы столько территории оставили и потерь понесли, что не славить, пороть нас всех надо напропалую!

– Виноват, Николай Михайлович, меня, как других командиров, бойцов просто радость внутри переполняет до краев. В Новгород уже доложили, говорил с самим командующим и начальником штаба фронта, они выражают вам благодарность, знают о вашем ранении…

– Кого назначили вместо меня?!

Гловацкого прямо подбросило с кровати. Он вскочил на ноги, тут же замутило, перед глазами поплыло, и он упал бы, если бы Софья не подставила свое крепкое плечо, за которое он цепко ухватился пальцами.

– Никого…

– Не понял?!

– Софья Михайловна уверила, что у вас простой обморок случился от хронического недосыпания, усталости и потери сил. Рукопашная схватка с немцами привела к ранам с кровотечением и сильным ушибам, вымотала вас окончательно. Вот потому вы потеряли сознание, но способны после отдыха снова командовать войсками. Начальник штаба фронта генерал-лейтенант Ватутин категорически приказал дать вам время для необходимого отдыха и обеспечить вам надлежащий медицинский уход. Ваши обязанности выполнял начштаба полковник Егоров. Я полчаса назад говорил с ним по телефону.

«Да, не понять мне женщин! Другая вцепилась бы зубами в отправку мужа в тыл, а Сонечка, наоборот! Но ведь действительно любит, чуть ли не глазами съесть готова!»

– Где китель? Мне нужно одеться. И связь с Новгородом. – Гловацкий в оконном стекле увидел свое собственное отражение. Вид у него был еще тот, в народе говорят, что краше только в гроб кладут. Весь перебинтован, как у Щорса, пятна крови везде выступают, голова тоже обмотана, и левая нога. Ну, фрицы, ну умельцы так обработать – а ведь он все навыки рукопашника и немалый опыт в ход пустил. Увидев зеркало на стене, глянул в него и чуть не испугался своей собственной физиономии. Один глаз смотрит в монгольскую щелочку, другой закрыт громадным бланшем, нос свернут чуток в сторону, на разорванной зубами щеке проложена хирургическая штопка. Уродливый будет шрам, он с него станет писаный красавец – в подворотнях хулиганы шарахаться будут. Язык машинально коснулся передних зубов и укололся о корешки – так и есть, весь «передок» вынесли, то-то казалось, что шепелявит немного. Нет, гансы, теперь я ваш должник, посчитаюсь!

– Я сейчас распоряжусь. – Полковник Мизицкий повернулся и тут же вышел из палаты, а его внезапно обретенная любовь тут же шагнула к нему.

– Я тебя безумно люблю, люблю, люблю. – Софья прижалась к нему и стала яростно целовать, потом неожиданно отпрянула. Он увидел в глазах девушки слезы. – И горжусь тобой! Ты мне гимнастерку, а я тебя зашивала, щеку сильно разорвали. Шила и гордилась до слез. Воюй, любимый, я твоя! Всегда твоя, ты только воюй, дай им крепче! Я пошла, раненых много, уже операций сделала два десятка, вот отпросилась тебя немного проведать, а то скальпель пальцы не держали.

Софья сильно обняла его, крепко поцеловала в распухшие губы, но он не заметил боли. И тут же выбежала из комнаты. В раскрытую на секунду дверь в маленькую палату хлынул запах войны, окровавленной и обгорелой человеческой плоти, хрипящие стоны раненых.

– Рас-реш-шите, товариш-щ команду-ющщий! Китель только из Пскова сейчас привезли!

Со свертком в руках в палату вошел адъютант в новеньком «хэбэ». Где его щеголеватый прежде китель? Понятно где! На большие лохмотья, видно, разорвали горячие поклонники Гитлера, истинные арийцы с нордическим характером, настоящие господа славянских унтерменшей.

– Сейчас я вам помогу, товарищ генерал. – Почти не шепелявя сквозь выбитые зубы, Семин помог натянуть полевые генеральские бриджи с двумя красными лампасами, а в вычищенные сапоги Гловацкий обулся сам, намотав на голые ступни новые портянки из мягкой ткани.

– Ты, Леша, когда мы одни, не генеральствуй попусту. Вроде няньки у меня будешь, видишь, как разукрасили?! Хотя и тебе досталось, но один глаз вроде нормальный, а вторым видеть можешь, а у меня вся морда расплылась в свиную харю. Давненько меня так не мутузили, ох как давненько!

– А как мы им врезали, Николай Михайлович, я глазам не верил. Разве можно так научиться драться, как вы умеете?! Восьмерых кончили, мы с бойцами позже подсчитали, когда вас принесли. Лопаткой череп снести с одного удара?! Позанимайтесь с нами хоть чуть-чуть, это же немыслимое дело так уметь драться!

«Мальчишки, всё бы вам забавляться. О своей смерти не задумываются еще, а она рядом стоит и дышит. Хотя… Себя вспомни молодого, гордыня изо всех пор лезла, краповый берет лихо заломлен. Такой же был… дурак! Даже когда в упор стреляли, даже когда своих кусками в мешки собирал, о собственной смерти никогда не думал, казалось, это с другими только, а с тобой никогда не случится!»

– Семерых, ты лишнего «жмура» на меня не вешай! Да и не умели они в рукопашной сходиться, не готовили специально. Там такая каша заварилась, что стрелять нельзя, своих положишь, вот и пришлось им драться. Тут мы их и раздергали. Так что надо учитывать и навязывать ближний бой. Вот только не винтовкой, ею в окопе не помашешь, а ручным оружием, и лопаткой тоже, и ножом, и прочими предметами, что в руку попало. А китель ты мне чего на плечи набросил?!

– Софья Михайловна велели руку пока не трогать, а как в Пскове врачи перевязку сменят, тогда можно. Она сейчас на косынке устроена, и хорошо вышло, покойно там будет, и пола прикрывает.

Гловацкий провел пальцем по орденам, но ощутил на «звездочке» не холод эмали на серебре, а тепло самого настоящего дерева, хотя настолько умело вырезанного и покрашенного, что от настоящей Красной Звезды дубликат этот не отличишь. Где же они такого умельца нашли, что смог так быстро муляж изготовить?

– Осколком вас по нему рубануло, когда бежали, помните?

Гловацкий нахмурился, а потом припомнил удар в грудь, сильный, он тогда пошатнулся, но тут же побежал дальше по траншее, а за ее изломом попал сразу в страшное месилово – откуда там столько народа собралось, у того ДОТа, и не поймешь. Но саперы немецкие точно, не пехота, возможно, штурмовая группа, наших раненых добивали, вот у него и крыша съехала разом, и понеслось…

– И немец тесаком точно по нему рубанул, орден окончательно рассек. У вас на груди порез глубокий зашили и синяк громадный от удара. Вы ему потом в горло зубами вцепились…

Гловацкого слегка затошнило, Николай Михайлович поморщился и невольно вспомнил вкус той крови, отвратной и теплой – чего он в ней сдуру нашел вкусного?!

– В горячке не то что в горло, другое откусить можно. – И Гловацкий пояснил, что он имел в виду, с самым серьезным видом. Молодой капитан тут же прикрыл рот ладонью, чтобы не расхохотаться, видя суровость генерала. Но все же хмыкнул, но тут же подавился смехом. И молча протянул китель, тот старый, что был на нем.

– Да уж, распашонкой стал, на одних ленточках, – задумчиво промолвил Николай Михайлович, разглядывая изорванную в клочья, окровавленную ткань. Как выжил, непонятно. И еще практически без серьезного ущерба для собственного здоровья?! Если не считать, выражаясь юридическим языком, множественных телесных повреждений.

– Что с бойцами охраны?

– Двоих гранатами поубивало, одного пулями, насмерть. Двоих ранило, и серьезно, в госпиталь увезли. Остальные побиты, но остались в строю. И выглядят получше меня.

– Что тут скажешь, капитан? Война!

Гловацкий задумчиво посмотрел на свой истерзанный китель, глянул и на раскромсанный орден, в голову пришла дикая мысль: «А ведь сейчас, в этом времени, еще не знают о пиар-технологиях. Может, мне стоит крутануть немного, ради пользы дела?»

– Так, корреспонденты еще здесь?

– Так точно, товарищ командующий! И два писателя ленинградских, и этот Косарев из «Красной Звезды».

– Приведи их сюда, в госпиталь – пусть видят, и ко мне в палату. Я тут с ними поговорю, потом свяжусь со штабом фронта, и едем в Псков! Да, возьми что-нибудь в дорогу перекусить и кваса, чая термос…

Командующий Чудской флотилией капитан 1-го ранга Аврамов Псков

– Окончил Морской корпус, за отличие в учебе проходил практику на английском флоте, потом Артиллерийский класс. В пятнадцатом году, на фронте командовал морской стрелковой ротой из штрафных матросов, там и будущие члены Центробалта воевали. Был ранен, по излечении переведен на эсминец «Лейтенант Ильин», командовал им в 1917-м, избран в Центробалт. Закончил войну в чине старшего лейтенанта. Так же как вы, на Гражданскую войну пошел добровольцем, воевал на суше. В 1920 году, когда из Крыма отряд атамана Улагая высадился на Кубани, там сформировали Морскую дивизию, командовал в ней батальоном, снова тяжело ранили. Был списан на берег по инвалидности, наградили портсигаром от РВС Морских сил Черного моря. А дальше…

Николай Юрьевич отвечал подробно, понимая, что генерал Гловацкий интересуется его прошлым не от праздного любопытства. И сам коротко рассказал моряку о своем прошлом. Так что на искренность нужно было и ему отвечать правдиво, ведь даже маленькая ложь может привести к очень большому недоверию. Хотя он не понимал, зачем генералу нужна его, самого заурядного моряка, автобиография.

– Читал лекции по тактике, потом долгие годы вел морскую практику у курсантов, написал пособие по шлюпке, еще несколько прикладных работ по этому учебному курсу. В начале тридцатых годов арестовали, приговорили к расстрелу как бывшего офицера. Два года провел в тюрьме, ожидал казни. Потом оправдали, но разжаловали на одну ступень.

Лицо моряка посуровело, он заметил, что Гловацкий машинально ему кивнул. Значит, все понял по одной фразе. Капитану 1-го ранга Аврамову довелось побывать под страшным прессом НКВД, «смертником», и остались у него об этом времени самые скверные воспоминания. Оттого поседел, но не сломался морально. И был счастлив, что сохранил нужные для преподавания спокойный голос, уверенные движения, доброжелательные глаза много чего повидавшего в своей жизни человека – так про него отзывались коллеги. И сейчас говорил откровенно, ничего про себя не скрывал, хотя упоминать про Дыбенко, председателя Центробалта в Гражданскую войну, с которым тогда был знаком, не надо.

В последние годы о таком знакомстве лучше вообще не говорить, общение с расстрелянным в тридцать восьмом «врагом народа» могло жизни стоить. Опять же, глядя на изрезанное, избитое в рукопашной схватке лицо генерала Гловацкого, Николай Юрьевич понимал, что тот никогда не будет сигнализировать в органы, сам ему сказал первым, что в прошлом офицер императорской армии, в чине подпоручика. Хотя разница у них в тогдашнем положении весьма ощутимая – чин старшего лейтенанта соответствовал капитану в армии.

Николай Юрьевич с пробудившимся интересом искоса посмотрел на спокойного до жути генерала – другому собеседнику он не стал бы говорить о своей собственной, возможной казни. И заметил, что взгляд Гловацкого без всякой обиды для него зацепил одинокую медаль «ХХ лет РККА» на темно-синем морском кителе, остановившись на ней несколько недоуменно, как бы спрашивая, а почему тогда наградили. Аврамов лишь грустно улыбнулся в ответ на не высказанный вслух вопрос, пояснил:

– В сентябре позапрошлого года вызвал нарком ВМФ, прямо в кабинете вернул мне широкий галун. И медаль вручил, хотя и с запозданием на год. Сказал, что рассмотрел рапорт, поручил заниматься практикой курсантов в училище имени Дзержинского. – Ударение на «рапорте» моряк сделал на второй слог, чисто на свой флотский манер.

– Война началась, про нас забыли. Вчера ночью получил ваш приказ, товарищ генерал, и эшелон с орудиями и всем остальным. Сутки готовили корабли и пришли сегодня утром. Флотилия готова к бою!

– Мы с вами тезки, Николай Юрьевич, только моего отца Михаилом звали, – моряку нравился этот генерал, почти его ровесник, что так просто ему предложил общаться по-старому, как говорили между собой русские офицеры. И тем пришел по сердцу, что мог совершенно спокойно смотреть на побитую и заштопанную врачами физиономию, даже глаз не отводил. И не знал, что тот вспомнил про его будущее – писатель Валентин Пикуль окончил школу юнг, которой командовал Аврамов в 1944 году, в Соловецком монастыре и посвятил ему роман, считая седого моряка образцом служения российскому и советскому флоту.

– Вы знаете обстановку на озерах и реках лучше меня, а потому мне бы хотелось услышать от вас оценку ситуации и то, что вы сможете сделать и чего не в состоянии! Учтите – линия фронта пройдет по рекам Великая и Эмбах, отсюда и планируйте действия флотилии.

– Николай Михайлович! Я имею право планировать действия кораблей и катеров исходя из отданных вами распоряжений, простите. Задача Чудской флотилии – обеспечить действия частей 41-го стрелкового корпуса и оказание содействия 11-му стрелковому корпусу 8-й армии.

– Не хотите свои взгляды изложить, не дождавшись «мудрых» слов «крупы сухопутной» с генеральскими петлицами, – хмыкнул Гловацкий, не скрывая ехидства, но у моряка ни один мускул на лице не дрогнул, взглядом не вильнул, голос абсолютно спокойный. Ответил Аврамов доброжелательно и негромко:

– Никак нет, товарищ генерал, просто на русском флоте субординацию соблюдают намного жестче, чем в армии! Флотилия может лишь оказать содействие, но отнюдь не вести какие-либо самостоятельные действия, так как морских сил врага в акватории Чудского и Псковского озер сейчас не наблюдается и вряд ли предвидится.

– Хорошо, – голос Гловацкого стал немного сухим, «казенным» – моряк уловил это сразу и понял – не обиделся и теперь перешел к делу. Генерал быстро расстелил карту на столе. Знакомая картина, у него почти такая же карта в штабе и на флагмане.

Два расплывшихся голубых пятна, одно большое вверху, поменьше внизу, связаны узкой и короткой изломанной полосой того же цвета. И три синие узкие ленточки – с юга в Псковское озеро впадает Великая, с запада в Чудское Эмбах, на севере вытекает Нарова, единственная река, несущая воды этих двух больших озер в Финский залив.

– Первая задача флотилии состоит в переброске войск озерным путем. К Пскову отошли остатки частей 48-й и 125-й дивизий, отбившиеся по пути от главных сил своего 11-го стрелкового корпуса генерала Шумилова, что должен занять оборону по Эмбаху и не пустить немцев в глубь Эстонии. Мы их тут в чувство привели, встряхнули, пополнили за счет тыловых частей той же 8-й армии. Около четырех тысяч красноармейцев и командиров собрали, вооружили, сколотили из них 6 батальонов. Думаю, командование корпуса найдет им должное применение, я точно знаю, что дивизии 11-го стрелкового порядком обескровлены.

– Вам не нужны шесть батальонов?!

Аврамов ошеломленно посмотрел на него, а Гловацкий лишь жестко улыбнулся, что было больше похоже на оскал.

– Очень нужны, до зарезу. На Псков и Остров наступает целая танковая группа врага, немцы соберут здесь скоро восемь дивизий, у нас лишь только шесть, не считая танковых бригад и пульбатов УРа. Но там они нужнее, Эстонию отдавать нельзя, а по Эмбаху необходимо выстроить оборону, если не потерять время. Я написал письмо генералу Шумилову с изложением своих соображений по этому поводу – его нужно доставить в Тарту. И как быстро вы совершите переброску войск?

– Сегодня ночью перевезем половину – больше взять на палубы просто не в состоянии. Задействую дивизионы канонерок и военных транспортов. Вернемся следующей ночью за тремя другими батальонами. Днем перевозку лучше не осуществлять – на кораблях очень слабое зенитное вооружение. – Последнее Николай Юрьевич сказал осторожно, просто констатируя факт. Он не хотел даже буквой зацепить командующего. Тот и так сделал для Чудской флотилии больше, чем наркомат ВМФ и командование Балтийского флота, вместе взятые. А ведь буквально отрывал от своих войск, такое понимание среди генералов Аврамов ни разу в жизни не встречал.

– Принимаю, – кивнул Гловацкий, – с сегодняшнего дня Люфтваффе прямо осатанели: все попытки СБ снова атаковать транспортные колонны танковых дивизий оказались безуспешными – «Мессершмитты» сбили 18 наших самолетов, «Юнкерсы» дважды бомбили 118-ю дивизию и раз ударили по Ново-Псковскому УРу. Советских истребителей в воздухе не наблюдалось, и, судя по всему, рассчитывать в дальнейшем придется только на зенитную артиллерию, которой недостаточно.

– Вторая задача, – карандаш в руке Гловацкого уткнулся в «протоку» между озерами. – Это так называемое Теплое озеро, или Узмень, – второе название наиболее точное. Если немцы установят на берегу пару батарей 105-мм пушек, они наглухо перекроют путь из Пскова в Гдов.

– Так точно! Но хватит и 75-мм пушек – даже канонерки не прорвутся, на них практически нет брони. Только ночью возможно пройти, обязательно прикрывшись дымовой завесой.

– В Псков отошел батальон 62-го полка из 10-й стрелковой дивизии, что отступает от Риги на Пярну. Боевой у них майор, полторы сотни вывел. Доукомплектовали до штата, даже больше, усилили парой полковых орудий и минометов, дали зенитно-пулеметный взвод. Произведите высадку десанта и займите западный берег Узмени вдоль Мехикоормы, вроде таково имечко у этого селения. Места там лесистые, заболоченные – возни много будет, полк сдержать можно. И быстрее сколачивайте свой батальон морской пехоты на усиление – рота у вас есть, людей добавьте из Гдова, призыв ополчения ваш, отберите нужных, остальных на строительство укреплений. Только не берите курсантов – их беречь надо, это будущие командиры и специалисты. Лучше по кораблям и катерам распределите – практика у них полезная будет. А в морской пехоте полягут зря, молодые и неопытные.

– Спасибо, – серьезно ответил моряк, с нескрываемым удивлением в глазах посмотрев на генерала. В серьезной ситуации, ведь на его укрепрайон нажимают вражеские танки, буквально каждый штык на особом счету – командующий помогает соседям и думает о будущем не только армии, но и флота. Такое редко встретишь, генерал сможет катера получить, ведь сумеет выбить. И Аврамов тихо произнес:

– Я благодарен вам, что вы полностью разделяете мое мнение, Николай Михайлович. Они наше будущее!

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Оружие дам, хорошее. Хоть пистолетов-пулеметов в корпусе тысячи не наберется, но сотню получите. И винтовок СВТ выделю триста, огневая мощь будет на уровне. Тем более поддержку с канонерок окажете, и время у вас есть, чтоб спокойно высадиться и оборону подготовить.

«Моряки технически грамотнее, чем армейцы, а потому СВТ у них популярна. Просто за самозарядкой следить нужно, постоянно чистить, а в окопах этого не любят большинство бойцов. Да и «Дегтярев Станковый» не сравним с Максимом по простоте, хотя намного легче, но ухода требует больше. Так что, сбросив морякам часть сложного оружия, я и их вооружил, и своим больше трехлинеек достанется».

Гловацкий с интересом посмотрел на моряка, тот «переваривал» его щедрость, одновременно размышляя о потаенных причинах столь срочной и непонятной высадки в забытом за болотами угле.

– Но зачем? Ведь немцы туда еще не подошли?

– А затем, что они серьезно воспримут действия флотилии! И полк, что может быть отправлен под Псков или Тарту, будет отправлен в те болота, где может застрять надолго. Затем еще, что их авиация начнет бомбить корабли, а не только укрепрайон – распылять они начнут усилия.

– Понимаю вас, и сделаем все, – тихо произнес Аврамов, на его лицо легла тень, которую заметил Гловацкий.

– Я на убой ваши пароходы не отправлю. Противовоздушную оборону артиллерийских кораблей усилим как только возможно в наших скромных силах. Дам семь, нет, десяток ДШК, у меня их самих в обрез, и еще парочку счетверенных Максимов – отдал бы вам зенитные пушки в 37 мм, но они сухопутные, и на корабли не установишь.

– С крупнокалиберными пулеметами можно от вражеских самолетов отбиться, если их много не будет, – уже несколько веселее произнес Аврамов, в глазах промелькнула искра. – Теперь я понимаю, почему вы оказываете такую нам помощь. Признаться, не ожидал…

– Что сухопутный генерал примет участие?! Свой правый фланг всеми мерами усиливаю, и неважно, что там озеро! И еще – займите остров Пийри-Саар, он закрывает путь в Чудское озеро. Там, а еще в Узмени, на псковском берегу, поставьте береговые батареи. Добьют до противоположного берега и поддержат десант в случае нужды. И прикроют эвакуацию, когда вопрос встанет. Связь и корректировка на флоте всегда были лучше армейских, так что десант еще больше сил противника сможет сковать. Да, я знаю, что таких орудий у вас нет. И у меня нет тоже. Но площадки и крепления за несколько дней подготовить можно. Пришлют из Ленинграда несколько пушек 130 мм или хотя бы «сотки». Найдут! Флотилия подчинена фронту, не Балтийскому флоту, напрямую штаб на наркомат выйдет. Найдут и привезут! Если нет, то пару корпусных батарей дополнительно выпрошу, есть дальнобойные пушки в 122 мм. Управитесь с корректировкой?

– Управимся, дело знакомое – сам Артиллерийский класс закончил. Вы только их нам выдайте, а мы сами их на позиции доставим и установим, максимально используем в бою.

«Энергичен, что удивительно после таких вот жизненных выкрутасов. Всего за одни сутки корабли вооружил и привел сюда, хотя думал, отсрочку просить будут. Толк выйдет! Демонстративные десанты осилит, вот только состав флотилии тот еще, сплошной антиквариат – старинные допотопные посудины, наспех вооруженные расстрелянными пушками, собранные в один отряд со всех озер и речушек три десятка пароходов и рыболовецких катеров. Немощно как-то, хило, никакого доверия не вызывает. Ни одного настоящего боевого корабля, даже катеров нет!»

– Какие боевые катера можно перевезти сюда с Балтики по железной дороге? Именно боевые, предназначенные специально для действий на озерах и реках. Думаю, не больше 25–30 тонн, как раз для железнодорожных платформ. Перевезти легко, сгружать можно в Пскове или Нарве, Гдов не подходит, я там был.

– Вот список. – Аврамов достал из кармана кителя листок. – Я сам хотел отправить рапорт, но его вряд ли удовлетворили бы. Здесь типы катеров и их количество, передача которых не вызовет ослабления боевых сил флота на Ладоге и в шхерных районах. Большинство можно взять в военно-морских учебных заведениях, а также перевести из разряда плавсредств, которые в данный момент не используются в боевом отношении.

Гловацкий быстро пробежал по перечню глазами и умилился: запросы более чем скромные, да еще с пометками. Сам он накидал бы огромный список, требуя разного и помногу. Тут всего ничего – бывшие торпедные катера типа «Ш», сейчас плавсредства, так как старые, времен 1-й пятилетки – три штуки с устройствами для постановки дымовых завес. Катера ВМУЗ типа «Я», «Р» или «КМ» – 6 штук, для охраны водного района, быстрее любого буксира или катера, что есть на Чудском озере. И в конце списка, но главные по значимости «речные танки» – малые бронекатера типа «1125», с башней от танка Т‑28 и тремя крупнокалиберными пулеметами в башенках. Да, эти очень важны, хоть броня тонкая, от пуль и осколков защитит. Из пушки попробуй попади! Цель небольшая, борт над водой возвышается меньше чем на метр – про такие читал в книгах, очень полезными оказались. А вот запрос на парочку никуда не годится.

И в голове быстро удвоил требуемое по катерам, и утроил по «речным танкам» – известная русская военная аксиома – у начальства проси вдвое больше, дадут сколько нужно.

– А знаете что, Николай Юрьевич? Зачем откладывать на завтра то, что нужно было сделать позавчера? Как вам такая идиома? Полдюжины старых гаубиц «Виккерса» в 6 дюймов хватит для обустройства батарей? И парочка пушек в 5 дюймов, тоже английских? С расчетами и одним БК достаточно вполне по сухопутным целям стрелять. Зачем нам морские пушки – немцы максимум катера спустить могут или свои резиновые штурмботы, это как по воробьям стрелять?! Подойдут вам старички-англичане?

– Разумеется, с их артсистемами разберемся, и быстро. Только откуда они у вас?

– Есть в 22-м корпусе наследство от эстонской армии. Снарядов на пару дней боя, но это по нашим, сухопутным меркам, а потом взрывай орудия – выпуска больше не будет. А вам, думаю, надолго их боеприпасов хватит. Я эстонцам два дивизиона наших гаубиц отдал, а так и вам что-то перепадет взамен от них на нужды флотилии. Вас такой вариант устроит?

– Совершенно! Да и береговые морские пушки здесь не требуются – значимых подвижных целей у противника на озерах нет, и вряд ли будут. С десантными плавсредствами справятся наши катера, если мы их получим в достаточном числе с Балтики.

– Получим, Николай Юрьевич! И еще одно – ваши корабли по Великой действовать могут?

– Исключено! Чуть дальше Пскова пройдем и упремся там в Литовский брод – глубины до фута. Катер протащить сможем, лодку любую, но и все, осадка даже у буксира свыше полуметра.

– Жаль! Если немцы проломят Ново-Псковский УР, тогда напрямую выйдут к Великой. И на правом берегу постараются захватить плацдарм. Для переправы техники быстро наведут понтонный мост, они это умеют. И что мы будем делать, если с воздуха не разбомбишь, так как «Мессершмитты» любого сбивают, а пушками или не достать, или позиции «Юнкерсы» бомбами плотно накрывают? А вообще-то хорошо, что ваши корабли зайти в реку не могут. Хм…

– Почему хорошо? – Аврамов искренне удивился. – Канонерки могли бы прорваться вверх по течению и уничтожить переправу, пусть даже ценой собственной гибели…

– А потому, что немцы не будут ждать удара с воды! Если взять пару бочек, хорошо набить взрывчаткой и связать длинным тросом, то получится мина. Подвести к опоре моста, если целехоньким во вражеские руки попадет, и захлестнуть ее. Или спустить на понтоны, если бочкам удастся обеспечить нулевую плавучесть. После взрыва немедленно атаковать с реки, усилить панику и высадить десант – одновременно нажав на плацдарм со всех сторон танковыми и стрелковыми частями.

– С лодок атаковать? – Моряк искренне удивился. – Да их сразу потопят пулеметным огнем!

– Нет, танками. Вернее, танкетками, только плавающими. Их много, два десятка будет разных типов, у каждой пулемет ДТ во вращающейся башне, один новый Т‑40, с крупнокалиберным пулеметом. Если в разных местах сосредоточить, продумать и выявить места, где переправляться будут части противника, способы подводки мин по течению реки, средства взрывания, время по минутам, распределить по точкам, выбрав их заблаговременно и рассчитать ход танков по течению и против него… Нет, не сможем, очень много рассчитывать придется, вода не наша стихия. Нет, не продумаем, даже в штабе корпуса, нет у нас таких знаний…

– Давайте, Николай Михайлович, мы возьмемся за это дело, переправы взорвать нужно, вы правы, это будет неожиданно! У нас специалисты есть, гидрографы, речники. Места выявим быстро, расчеты сделаем, да и минеры имеются. Плавающие танки те же пулеметные бронекатера со способностью действовать на суше!

– Хорошо, Николай Юрьевич, передаю это дело вам. Псков на Великой стоит, он ваша база, вам и карты в руки, как говорят в народе. Продумайте все хорошо, окажем вам любую помощь. Танки передадим немедленно с экипажами, опробуйте их на реке. Да, здесь есть группа лейтенанта Пахомова – ваш флотский, набрали ему речников, ищут удобные места для наведения переправ или использования возможных бродов. Если решите ударить еще и гидросамолетами с реки или они вам нужны для проведения разведки, сам буду просить в Ленинграде, и немедленно. Думаю, выделят звено. Надеюсь, этого достаточно?

– Вполне, авиационная разведка необходима.

– Тогда будем вместе встречать врага!

Гловацкий тщательно скрывал радость – как хорошо работать с теми подчиненными, что все понимают и избавляют командира от головной боли. А «поплавки» для разведки нельзя использовать: раций нет, как средство для переправ плавающие танки бесполезны – от нагрузки тонут. На поле боя только лишние потери – слабая броня, что влет пробивается, и тихий ход, что маневр и стремительное отступление исключает. Следовательно, противнику вреда причинить не может, своим танковым частям в определенную тягость. Ну, если только сорокапятки таскать, так тягачи «Комсомолец» с этим делом намного лучше справляются, еще расчет на себе возят. Балласт «поплавки», если говорить откровенно! А так могут Чудской флотилии пригодиться, и все будут довольны…

Командир 118-й стрелковой дивизии полковник Мизицкий Островский УР

– Так точно, товарищ командующий, уже начали передавать позиции дивизиям 22-го корпуса! Отвел левофланговый полк, там обе линии занимает 180-я дивизия полковника Миссана.

Мизицкий отвечал очень громко: проводная связь с Псковом была отвратной, голос генерала Гловацкого доносился несколько искаженным, но знакомые слова и интонация в голосе говорили о том, что по телефону говорил с ним именно командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий. Вернее, командующий всеми войсками на Псковско-Островском направлении – пять кадровых, еще свежих стрелковых дивизий, включая и его 118-ю, преградили путь немцам на Ленинград.

За прошедшие два дня боев его части и 163-я моторизованная бригада генерала Кузнецова отбили три опасные атаки немцев, что были направлены на укрепрайон. Да, большие потери понесли советские войска, в дивизии из 14 тысяч едва набиралось одиннадцать, но урон гитлеровцев был никак не меньше, если не намного больше. Сам вид подбитых танков и сгоревших автомашин вселял в красноармейцев и командиров полную уверенность: все осознали разом – врага можно и нужно бить, отступление закончено!

– Эстонцы сами выстоят, как думаете Владимир Есич? Учтите, к ним свои стройбаты передадите со всем вооружением и комсоставом. Постепенно уводите свои батальоны в Ново-Псковский УР.

– Да как так, товарищ генерал?! Это же…

– Знаю, все знаю! Передашь в точности! «Местничество» недопустимо – им Остров дальше держать, а ты на эшелоны грузи имущество – и в Псков. А пехота ножками пойдет, полсотни верст за ночь многовато, но я тебе две даю. На марш только ночь, день в лесах прятаться! Маскировку соблюдать строго – если «Юнкерсы» ударят, сам расстреляю виновных! Ночь, только ночь! Все делать ночью! Автомашины будут, перебросишь быстро! Новость для тебя хорошая – твой третий полк выгрузился, ополченцев передам две тысячи. Так что полный штат будет у дивизии, даже больше, не крохоборствуй! Остров для немцев кость в горле! Надеюсь, вы меня правильно поняли, товарищ полковник? Нам всем сообща фронт держать нужно!

– Так точно, товарищ командующий, понял! Эстонцы, думаю, теперь выстоят – у них и десяти километров на дивизию не приходится, поменьше выходит даже по нормам ПУ. Это мы слишком широкий участок держали. Строителей им передам, мне просто минометов стало жалко, и так нехватка прямо жуткая, сами знаете, потери большие понесли…

– Знаю, в Пскове пополним немного! Делиться тебе на этот раз не придется, не отберу у бедненьких. – Даже сквозь шумы и треск полковник Мизицкий уловил довольное хмыканье генерала, воспрянул духом, повеселел даже. За эти дни он давно усвоил: если Гловацкий что-либо пообещал, то сделает как хорошее, так и плохое.

– Спасибо, Николай Михайлович!

– Рано благодаришь, как получишь, так скажешь. Сводку давай к утру, пораньше только! Успехов тебе, у меня дела!

Положив трубку на рычаги, Владимир Иосифович крепко задумался: раньше он почти не обращал внимания на странности в поведении генерал-майора Гловацкого, но теперь они отчетливо бросались в глаза. Слишком разительной стала перемена того человека, которого знал целый год и что за несколько дней так изменился.

В той, мирной жизни в Николае Михайловиче отчетливо проявлялся типичный академик – так комсостав РККА именовал тех генералов, что окончили военную академию и всем своим поведением на службе и в жизни напоминали прежних кадровых офицеров царской армии, что присягнули Советской власти и трудовому народу. Знающие военное дело в тонкостях, выдержанные, всегда вежливые с подчиненными, способные прийти им на помощь советом или делом, отнюдь не руганью, отличные штабисты. Таким образцом был маршал Борис Михайлович Шапошников, бывший полковник императорской армии, а его книга «Мозг армии» про работу Генерального штаба у Гловацкого была, как знал Мизицкий, чуть ли не настольной. Сам полковник, заменивший в одночасье на должности командира дивизии, тоже стремился походить на него.

Была другая категория среди генералов, гораздо более многочисленная, ее втихомолку именовали «волевиками», иногда даже отзывались грубовато – «колхозники». Выходцы из самых социальных низов дореволюционного российского общества, они имели недостаточный общий образовательный уровень, но именно на них, преданных делу коммунизма, выдвиженцев Гражданской войны, опиралась Советская власть.

Малообразованные люди, зачастую полностью некомпетентные для своих высоких должностей, но именно они составляли военное руководство страны. И это было правильно: такие маршалы и генералы плоть от плоти, кровь от крови того самого народа, что взял курс на построение первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян. Такие не предадут Советскую власть, что выдвинула их на самые высокие должности и посты из огромной народной толщи.

Вместо гимназий и кадетских корпусов такие генералы в п р е ж н и е времена едва умели читать и писать, военный опыт приобрели на той войне, что называлась Гражданской, командуя там в молодом возрасте батальонами, полками, дивизиями и даже армиями.

Как им учиться дальше?! С ромбами в петлицах и с орденами на груди за школьную парту садиться?!

Обидно, в самом деле!

Немногие из них окончили военную академию, просто для нормальной учебы им недоставало общего образования, даже элементарной грамотности. Большинство из них только отучилось на трехмесячных академических курсах или КУКС, что само по себе не могло полноценно заменить двух-трехлетнюю напряженную учебу. И это все – самообразование, в силу отсутствия привычки к чтению серьезной военной литературы – не получило должного распространения, а ведь именно оно определяет уровень профессиональных знаний и предполагает их рост.

– Страшно нелюбопытный мы народ, – неожиданно на ум пришло известное по гимназии изречение великого русского поэта, и он пробормотал его вслух. И подумал, что именно из-за отсутствия тяги к учебе, умное и осмысленное руководство и подменяли приказом, совершенно не задумываясь о цене его выполнения. Да и в военной среде, как ни больно это подмечать, в ходу были высказывания типа «умнее всех хочешь быть!».

Свою кровавую лепту внесли репрессии, прокатившиеся по армии в 1937–1938 годах, совершенно убившие в командном составе РККА всяческую инициативу, превратившие его в послушный механизм выполнения приказов вышестоящего командования. А с учетом того, что для многих открылась прямо феерическая карьера, когда прыгали сразу через несколько ступенек по долгой служебной лестнице, с комбатов в командиры дивизий и корпусов, это производило на многих понимающих людей удручающее впечатление. Ведь знаний для отправления высоких должностей у вчерашних капитанов и майоров не могло быть и в помине.

Тот же Гловацкий за шесть лет не продвинулся ни на шаг по карьерной лестнице, сменив два ромба комдива на те же две звезды генерал-майора – но как командует?!

А бывший подчиненный самого Мизицкого, который в том же 1937 году был у него в роте взводным командиром, нынче вывел остатки своей дивизии, пребывая уже в звании полковника. Без всякой академии шагнул вперед на целых пять ступенек карьерной лестницы. Итог известен и печален. Не дорогой ли ценой оплачивается отсутствие знаний?!

– Этак я далеко зайду. – Владимир Иосифович испугался собственных мыслей. И опять вернулся к Гловацкому – с тем прямо на глазах произошло странное изменение. Оставаясь «академиком», неожиданно приобрел черты характера, свойственные «волевикам». Резкость могла смениться жесткостью, а та превращалась в жестокость. Но именно этим генерал навел железный порядок в укрепрайоне, полковник знал, что командующий тяжел на свою руку, уже несколько раз избив нерасторопных или преступно безалаберных командиров. А при отражении вражеского наступления вчера сам расстрелял командира роты, сбежавшего в панике со своими бойцами. Последних он, правда, даже децимации не подверг или под трибунал не отдал, избил лишь сержантов и повел обратно на позиции, где вступил в рукопашную схватку с прорвавшимися немцами. И ведь ни слова не сказал ему, ни упрека в том, наоборот, похвалил за отбитие атаки противника.

Совершенно другим стал генерал: раньше не допускал проявлений инициативы, все строго по уставу – сейчас приветствуем и сами про устав не просто забываем местами, целыми кусками не выполняем. Прямо как финны на линии Маннергейма окапываться стали, постоянно требует соблюдения маскировки – и ведь полностью прав оказался, когда танки в подготовленную заградительную полосу уткнулись!

И где Гловацкий приказал ее подготовить – не перед первой линией, как положено по уставу, а за ней, и там ее наличие для немцев оказалось полной неожиданностью!

Его категорический приказ огонь артполками вести по установленным целям, а отнюдь не по площадям, был непривычен, да еще при обязательной корректировке стрельбы с выдвижением в передовую линию артиллерийских наблюдателей?!

И почему, будучи тогда еще командиром дивизии, он сам предлагал ее ослабить для усиления потрепанных врагом соединений – ведь это прямо ненормальность какая-то, Николай Михайлович не мог знать, что назначат его самого командовать всеми войсками?!

– Странным стал, очень странным, – задумчиво пробормотал Мизицкий и поймал себя на мысли, что инсульт, случившийся с генералом в эшелоне, пошел на пользу. Прежний Гловацкий вряд ли бы добился столь впечатляющих успехов, но нынешний способен на большее…

Глава 5

«Они не пройдут»

7–8 июля 1941 года

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Вражины с меня столько крови не выпустили, сколько наши милые доктора. – Гловацкий недовольно бурчал тихонько под нос, сидя на табурете посреди медпункта штаба. Перевязки он никогда не терпел: мало приятного получает человек, когда бинты, даже промоченные перекисью водорода или раствором марганцовки, буквально отдирают от запекшихся ран. Но с ними смирялся, памятую о том, что на хрен было лишние повреждения организма от колюще-режущих предметов получать. Не для того учили рукопашному бою, чтоб всякими непотребными железками враги в него тыкали.

– У-у, мля…

Субтильный военфельдшер с «кубарями» на петлицах рванул засохший бинт, что не успел толком отмокнуть, и Гловацкий испытал жгучее желание въехать тому кулаком в ухо. Но сдержался, сам же попросил сделать все «по-быстрому», времени хронически не хватало. Голову и ноги перебинтовали – к удивлению Николая Михайловича, многочисленные порезы заживали как прежде, в том настоящем теле. Даже шов на изуродованной тевтонскими зубами щеке не вызывал эмоционального накала в виде забористой ругани. И так сойдет фасад, зато все подчиненные потом обливаются, когда на них ему рычать приходится, недовольство свое показывая. Фредди Крюгер, ну, право слово, ночной кошмар Пскова!

– Хм, сепсиса нет, удивительно! Отличная устойчивость, природная, можно так отметить. – Пожилой врач в белом халате, с рубиновыми ромбами в петлицах, прошелся пальцами по телу, надавливая кончиками по краям ран в поисках нагноений. Хотя, на взгляд самого Гловацкого, и так было видно, что багровых опухлостей нет, загрязнения в них не произошло. Кровь просто вымыла инородные частицы, и инфекции удалось избежать. Мистика, ведь в окопе рубились, все тело было грязнее грязи, спиртом чистили. Не иначе как колдун напророчил – не от болезни смерть будет!

– Не время сейчас на болячки размениваться, товарищ бригвоенврач. – Гловацкий сознательно упустил привычного «доктора» – врачам только дай возможность, сразу в госпиталь отправят, а это категорически неприемлемо в нынешних обстоятельствах. Належался там в свое время, до сих пор трясет от воспоминаний.

– Согласен с вами, товарищ командующий. – Услышав от него такой ответ, Гловацкий мысленно воспрянул духом: «Так, все «лепила» прекрасно понял и металл в голосе уловил – теперь с госпитализацией приставать не станут». И решил показать здоровый оптимизм, бьющий ключом, подбодрить служителей Эскулапа. И несколько притушить могущие возникнуть у них подозрения – левая рука продолжала болеть, пальцы часто немели, и то было отнюдь не от ранений. Что-то другое там происходило, весьма для него нехорошее и до боли знакомое еще по той жизни.

– Знаете, товарищи, какие врачи всегда наиболее умелые?

Вопрос генерала прозвучал неожиданно, военные медики растерялись. Фельдшер даже застыл с бинтом в руках. И Гловацкий не стал давать им время на раздумья.

– Самые знающие врачи, ставящие точные диагнозы, – патологоанатомы. Только, к великому сожалению, опаздывают с ними, когда лечить пациента уже бесполезно. Ведь так?!

За белой ширмой прозвучал негромкий смех, и бригвоенврач чуть ли не вскочил со своего стула, пылая самым праведным гневом. Оно и понятно – «это кто такой смелый оказался, без разрешения в процедурную во время перевязки генерала входить?!»

Вскочить-то вскочил, но так и остался стоять, даже напрягся немного – вот в чем отличие военного медика от гражданского, что начальник, даже будучи для него ранбольным, остается начальством. А из-за ширмы тут же вышел крепенький, полноватый, небольшого росточка генерал-лейтенант с блестящими глазами. И настолько моложавый, что в первую секунду его было можно принять за подростка. Гадать, кто он такой, Гловацкий не стал и сам поспешно поднялся с табурета, немного досадуя на себя, что застигнул его Ватутин за перевязкой. А кого другого бы сюда охрана пропустила, как не начальника штаба фронта?! И доложить не успели, видимо, приказ от него категорический получили.

– Товарищ ген…

– Отставить доклад, я вас прошу, немедленно присаживайтесь, Николай Михайлович. После, все после. Здравствуйте! Я тут посижу рядом с вами, посмотрю. Не возражаете?

– Здравия желаю, Николай Федорович!

«Кто бы на моем месте возразить осмелился?!»

Ватутин сидел молча все время перевязки, но Гловацкий видел, что ему немного не по себе глядеть на раненого коллегу с изуродованным лицом. Но вот глаза не отводил в сторону, оттого бывший омоновец чувствовал себя неуютно: уж больно взгляд характерный, так пристально смотрят, когда оценивают, способен ли человек выполнить какое-то приказание.

– Товарищ начальник штаба фронта! Я настоятельно прошу отправить генерала Гловацкого на лечение в Ленинград. – Бригвоенврач говорил твердо, перевязка уже закончилась, военфельдшер помогал Николаю Михайловичу надеть нательную рубаху и китель.

– Вы считаете, что полученные ранения помешают генерал-майору Гловацкому командовать войсками?

– Никак нет, ранения не помешают! У генерала Гловацкого имеются серьезные проблемы с сердцем…

– Так устраняйте эти проблемы, товарищ бригвоенврач, на то вы врачи. Есть лекарства, можно доставить их из Ленинграда. Ваша обязанность – лечить больных, наша – воевать, – в мягком голосе Ватутина прорезался такой металл, что начальник санупра определенно смутился. И уже не настаивал на своем предложении, а когда генералы вышли из процедурной, ответил коротким, но емким «есть».

– Вы можете командовать или лучше в госпиталь?!

– Могу, – уверенно отозвался Гловацкий, и его тут же повело, перед глазами расплылся коридор. Он пошатнулся и был сразу подхвачен крепкой рукой Ватутина под локоть. Начальник штаба фронта, обхватив его за плечи, завел в кабинет, дверь перед ними предупредительно распахнул адъютант. Бережно усадил на стул, тут же уселся напротив – щека дергалась от тика. Гловацкий попытался объяснить свою слабость:

– Крови много потерял, тут вино красное стаканами пить надо, его нет. Шоколад есть, молоко, но их не терплю! А сердце… Да шут с ним, времени на это нет, тут убить могут намного быстрее, чем болезнь свалит…

– Вас убьют гораздо быстрее в рукопашной, если вы еще раз в нее полезете! Откуда у вас эта дурь?! Вы советский генерал, фактически армией командуете, самой сильной группой войск в составе фронта! А ведете себя, как мясник на скотобойне – зачем лопаткой немцев рубить?! Ваше оружие – дивизии, десятки тысяч бойцов и командиров, сотни орудий и пулеметов, а вы безумную храбрость показать хотите?! Кузьму Крючкова решили своей удалью затмить?!

Ватутин говорил негромко и медленно, веско, и Гловацкому стало не по себе. Такой выволочки, причем абсолютно правильной, он никогда еще не получал, что в той, что в этой жизни. Слова просто кнутом хлестали – до него только сейчас дошло, что даже если старик сетту не ошибся, то пуля-дура этого знать не может по определению – от пулеметной очереди в упор ни один счастливчик не уцелеет. Такая излишняя самоуверенность очень дорого может обойтись не только ему – в конце концов, он сам знал собственный исход, – а тем многим тысячам красноармейцев, что сейчас насмерть стояли на дальних подступах к Ленинграду. Оправдываться бесполезно, он сейчас чувствовал себя насквозь виновным, но попытаться объяснить все же можно, потому что нет другого выхода.

– Виноват, Николай Федорович! Сам не понимаю, как меня занесло на первую линию обороны. Хотел обойти позиции, бойцов приободрить, но тут увидел, что строители побежали. Бешенство охватило: все дерутся, а эти бегут как зайцы! Остановил, ротного сам застрелил – он главным паникером и был, нескольких бойцов в чувство зуботычинами привел. И повел обратно, не думая о том, что генерал. Забылся просто в горячке, кругом стреляют, их танки горят, наши орудия бьют! Виноват!

– Что немецкие танки пожгли – это здорово! Видел фотографии, уже в Москву их самолетом отправил! Но что в драку полезли, не одобряю – на вас смотреть страшно, измордовали так, что не узнал в первую секунду! А ведь мы с вами давненько знакомы, вот только лет десять не встречались.

– С академии, с двадцать девятого. Вы на основном факультете, я на первом курсе – тогда и познакомились.

– Я же говорил, что давненько было. Мне сказали, что вы там немцев собственными руками прорву перебили?!

– Врут поди, только семерых. – Гловацкий ответил сухо, чтобы цифра не выглядела бахвальством. Получилось наоборот – Ватутин настороженно посмотрел на него, недоверчиво.

– Они в траншее наших раненых бойцов кололи штыками, как свиней. Саперы наш ДОТ хотели огнеметом спалить. Я озверел – одного пристрелил, еще пятерых лопаткой зарубил. Сам не ожидал, что одному из них верхушку черепа одним ударом отсеку. Откуда только силы взялись, не пойму.

– Ничего себе. – Генерал Ватутин обвел глазами далеко не богатырскую фигуру Гловацкого, еще раз посмотрел на забинтованную голову и синяки на изуродованном лице. Было видно, что начальник штаба поверил его рассказу.

– Один да пятеро – всего шестеро, а вы сказали про семерых?

– Соврать или сказать правду, товарищ генерал-лейтенант?! Можно и так сказать – собственными руками убил…

– Задушили, что ли?

– Душил тоже. – Гловацкий угрюмо цедил слова, к горлу подступила уже знакомая тошнота. В три приема он вытолкнул из себя слова, стараясь пересилить позывы. – Загрыз… Зубами… За глотку…

– ?!!!

Всегда вежливый Николай Федорович только выплеснул эмоции, глядя на Гловацкого. Тот чувствовал горячий комок в горле, чудовищным усилием остановил накатывающийся спазм. Схватил дрожащими пальцами папиросу из пачки, сумел закурить, хотя еле удержал спичку. После лихорадочных затяжек полегчало, и он смог вздохнуть почти спокойно.

– Простите… Я ему в глотку вцепился, он мне зубами щеку рвет. А мне не больно. И кровь теплая… Отвратная…

– Курите, курите – позеленели прямо на глазах. Слышал про подобные случаи, но сам не видел. А вы смогли, значит…

– В бешенстве был, озверел напрочь, сам плохо помню. – Гловацкий решительно затушил папиросу в пепельнице. Глянул на начальника штаба фронта просительно, пояснил: – Николай Федорович, давайте чаю попьем! Если, конечно, у вас время на это есть. А то не ужинал совсем, да вроде и не обедал – кручусь как белка в колесе.

– Думаете, один вы такой? У меня намного хуже положение, колесо на раскаленную сковородку поставили!

Начальник штаба Северо-Западного фронта генерал-лейтенант Ватутин Псков

– Оборона Псковско-Островского рубежа важна тем, что полностью перекрывает дорогу немцам на Ленинград! Наглухо! Обойти можно только через Эстонию, но там Нарвский перешеек, а за ним Кингисеппский УР. Или с юга, но уж больно далека железнодорожная ветка от Идрицы и прикрыта Себежским укрепрайоном. Тут наша вторая уязвимая точка! Сейчас СебУР занят 51-м стрелковым корпусом 22-й армии, другой корпус занял Полоцкий укрепрайон. Так что левый фланг 27-й армии надежно обеспечен. – Ватутин остановился, поглядел на задумчивого Гловацкого.

– Николай Федорович, шести дивизий недостаточно для прикрытия двухсот верст фронта двух УРов. Пусть даже хорошо укрепленных! Здесь на девяносто километров у нас стянуто столько же кадровых дивизий, да при поддержке мехкорпуса. Но если немцы надавят хорошенько…

– Против вас танковая группа! У немцев там пока всего пара дивизий, ваши сведения полностью подтвердились. Командующий фронтом выехал туда, на месте определится со сложившимся положением. Сразу скажу, что 11-я армия генерала Морозова полностью обескровлена, необходимо время на переброску эшелонами от Полоцка и Дриссы, куда вышли ее дивизии. 27-я армия оказать помощи не может, там слишком велики потери, понесенные под Двинском. В полках по семьсот бойцов, в лучшем случае, есть дивизии, где осталось столько же. Рубеж по Великой еще держат, но там всего две германские дивизии. Но что будет дальше, когда подойдут соединения их 16-й армии, а там не меньше десяти дивизий?!

Ватутин прихлопнул ладонью по карте – в Генштабе не представляли ту обстановку, что сложилась на Северо-Западном фронте, самом слабом из всех трех фронтов, что противостояли германским войскам. Нужно не менее десяти полностью укомплектованных дивизий, чтобы остановить немцев на рубеже реки Великой и в Эстонии.

Но где их взять, причем как можно скорее?

Из резерва Ставка выделила единственную 237-ю стрелковую дивизию, но она прибудет через неделю. Было передано указание Северному фронту отдать СЗФ из своего состава те соединения, что можно отвести из 23-й армии, обороняющей Карельский перешеек от Ладожского озера до Выборга. Насколько он знал, таких было всего две – 177-я и 70-я, обе прикрывали спешно возводимый по приказу Ставки с 3 июля Лужский рубеж, на котором должны остановить немцев на ближних подступах к Ленинграду. Указание начальника Генштаба генерала армии Жукова категорично – оборонительная линия по Луге должна быть полностью прикрыта войсками, подкреплений на СЗФ пока не отправлять. Спешно формируются четыре дивизии народного ополчения, но готовы они будут через неделю, не раньше. И рассчитывать на их переброску не стоит.

В Эстонии есть всего две дивизии. 16-я стрелковая, занятая прежде бессмысленной обороной побережья, которое и без того надежно прикрыто мощным Балтийским флотом, способным пресечь любой десант со стороны Финляндии, отправлена на Пярну, которому угрожает подошедший авангард немецкой пехотной дивизии. В Нарве 191-я дивизия, но командование СФ ее не передаст, прижмет.

На что еще рассчитывать?

На Моонзундских островах 3-я, а на Ханко 8-я отдельные стрелковые бригады, но Генеральный штаб на ослабление столь важных рубежей, прикрывающих вход в Балтийское море, никогда не пойдет. Вот и выходит, что вроде имеются пять свежих дивизий и две бригады, а рассчитывать можно на две дивизии, и то одна из них будет через неделю, за которую много чего плохого произойти может. Если противник раздавит поредевшие соединения фронта, оставшиеся без столь нужной помощи сейчас, то эти войска, придержанные командованием, будут разбиты врагом чуть позже, не принеся никакой пользы.

– Желание быть одинаково сильным везде и прикрыть все, что можно, зачастую чревато поражением. Противнику дают уникальную возможность раздергать нас по кусочкам, Николай Федорович, вместо того чтобы всеми силами укрепить фронт. – Гловацкий словно прочел его мысли.

– Вы думаете, я не вижу этого?! Армии нашего фронта просто разобьют по частям, потом наступит очередь Лужского рубежа. История повторится…

– А с другой стороны, тоже возникает вопрос: а если снова СЗФ не выдержит, то строящаяся оборонительная линия останется совсем без войск, которые уйдут на фронт?! При нынешнем состоянии наших дивизий такой вариант более чем вероятен.

– Замкнутый круг получается? И что делать? – Ватутин пожал плечами. – Мне тут один умник посоветовал отдать распоряжение по войскам фронта – заготовить как можно больше грязь-глины, чтобы замазывать ей смотровые щели вражеских танков. Обосновал он свое предложение тем, что в частях потеряно большое количество противотанковой артиллерии.

Эффект получился ошеломительный – генерал Гловацкий смотрел на него вытаращенными глазами, не в силах сказать ни слова, а только шевеля губами. Судя по артикуляции, он произносил те обороты, что не могут быть напечатаны ни в уставе, ни в романе.

– Это покруче рот с алебардами той войны, – наконец произнес генерал-майор и покрутил головою. Потом тихо заговорил: – Если бы 2-го числа генерал Кленов не распорядился стягивать в ПсУР все дивизии, которые были рядом, сейчас был бы полный разгром. Остров не оборонялся, только сегодня 235-я дивизия полностью выгрузилась. Что было бы?! 111-ю и 118-ю дивизии немцы обошли по противоположному берегу Великой, и те махом отрезаны. 3-я танковая, оставшись без пехоты, уже была разгромлена, как и 163-я моторизованная у Двинска. Сегодня сражался 22-й корпус у самого Порхова, куда он направлен в резерв фронта, ни разу до этого не сразившись с врагом. Разгромлены все поодиночке! И это могло бы быть! Вот и все – поражение есть прямое следствие наших ошибок.

– Мрачноватую картину предполагаемого будущего мне нарисовали, Николай Михайлович, но в целом верную. К счастью, в последний момент были отданы другие приказы, Псков и Остров успешно обороняются вашими дивизиями и 22-м корпусом. Но к чему вы клоните?

– Нам нужно рассчитывать только на свои силы, Николай Федорович. А они немалые, и если их с толком использовать, то можно попытаться немцев не только остановить, но и нанести им серьезные потери. Для этого нужно удержать фронт и как можно быстрее восстановить боеспособность частей 11-й армии. Призывается ополчение, в стране идет мобилизация – люди есть, нужно только как можно быстрее получить пополнение.

– И как это сделать, не имея оружия? В рукопашную со штыками пойти или грязь-глину заготавливать?

– Как думаете, товарищ генерал-лейтенант, жесткая оборона на всех перспективных для германцев направлениях вместо обычного кордонного растягивания дивизий более эффективна?!

– Несомненно, я лично составил для 27-й и 8-й армий необходимые распоряжения, с учетом боев под Псковом вашего 41-го корпуса. Надеюсь, что первая сумеет удержать Пушкинские горы и Опочку, прикрывшись рекой Великой, а вторая закрепится на реках Навесте и Эмбах – для этого у них есть необходимое время. Ведь смогли вы превратить Псковский укрепрайон в действительную крепость за эти дни. Я, когда писал выпускную работу в Академии Генерального штаба, указывал на настоятельную необходимость очень глубокого эшелонирования оборонительных позиций новых УРов, что вы, Николай Михайлович, продемонстрировали здесь.

Ватутин посмотрел на командира корпуса – тот мял папиросу в руках и о чем-то напряженно думал. И решил сказать ему о главном:

– Я категорически настаивал перед генералом Собенниковым назначить вас командующим войсками на псковском направлении, перебросить сюда для управления штаб 11-й армии и примерно 2–3 дивизии 16-го корпуса. 29-й корпус, вернее, его остатки, пока в составе 22-й армии. В 65-й корпус 27-й армии Берзарина передать две дивизии, еще две дивизии отвести в резерв фронта. Успешные бои с немцами у Острова еще больше укрепили нас в правильности данного решения. Скажу честно, мало кто припомнил даже по той войне, чтобы такие позиции могли подготовить за столь короткий срок. Столько траншей, дзотов, укрытий отрыть…

Ватутин остановился – задумчивость на лице Гловацкого превратилась в изумление, какое-то мрачное. Назначение на армию явно того не слишком привлекало. Да и вопрос последовал с каким-то непонятным подтекстом:

– А генерал-лейтенант Морозов?

– Мы решили ходатайствовать перед Ставкой о назначении на другую должность, а командование 11-й армией возложить на вас. Конечно, если у товарища Сталина ваша кандидатура вызовет одобрение. Видите ли, мы не были готовы к такой войне, а потому и не подготовили войска к ней. Вы первый, так что за вами задача – удержать этот укрепрайон и закрыть для врага ленинградское направление. У вас уже есть определенные успехи, на других участках фронта подобным похвастаться вряд ли можно!

Ватутин остановился, задумчиво глядя на покрытую значками карту. Да, он и сам не предполагал, что такое можно сделать всего за четверо суток, из них двое под огнем врага. За один только вчерашний день отрыто почти 17 км траншей, стрелковых окопов и ходов сообщения, устроено до 200 ДЗОТов и блиндажей, установлено два километра противотанковых заграждений из надолбов и «ежей». Последние оказались весьма эффективным препятствием на пути вражеских танков, о чем уже доложил в Генштаб, отправив весьма убедительные снимки. Но и это не все: обязательная маскировка позиций, установка ложных батарей и наспех сколоченных из досок танков – немцы за эти дни несколько раз бомбили последние, не нанося ударов по настоящим укреплениям. И все по плану – графики не для отчетности, для дела, недаром к карте прикреплены.

Обо всем этом тоже написал в Генштаб, добавив свои настоятельные рекомендации. Да, Гловацкий оказался исключительным знатоком обороны, того вида действий, который до войны не приветствовался в рамках военной доктрины, даже осуждался. Но теперь важен как никогда, потому хоть за этот участок фронта можно не нервничать. Удержит, обязательно удержит, вот только подкрепить нечем, нет резервов.

– Николай Федорович, я корпусом командую несколько дней, а тут армия. Боюсь, что не справлюсь…

– А сейчас вы справляетесь?

– Вроде пока получается, не мне судить о том, – ответ Гловацкого был осторожным, и Ватутин усмехнулся.

– Так это есть ваша армия, добавится только 2–3 дивизии численностью в полк каждая. Только и всего! Вы уже шесть лет на одной должности, если я не ошибаюсь. Так что давно должны были корпус получить, а то и армию. Я в тридцать седьмом комбригом был, а вы комдивом, как мне помнится.

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант. – Гловацкий голосом как бы подчеркнул разницу и в звании, и в должности, но Ватутина это не смутило, он взглядом дал понять, что от назначений военные не отказываются. Приказ, который подлежит безусловному выполнению.

– Есть одна мера, которая поможет очень быстро привести дивизии в более-менее боеспособное состояние и обеспечить их вооружением. Потери станут большие, людей побьют, но другого выхода у нас нет. – Гловацкий положил перед ним листок бумаги с колонками цифр и обозначений, с пояснительной запиской.

Ватутин пробежал по ним глазами, медленно прочитал напечатанный на машинке текст. Удивился прозорливости подчиненного, сам об этом только думал, а тут уже готовый вариант, который нужно лишь немного подкорректировать.

– Вы опытный штабист, Николай Федорович, и понимаете, что такие потери мы восстановить не сможем в одночасье. Люди есть, винтовки и пулеметы тоже – а вот гаубицы, минометы и танки не скоро будут, пока их в достатке произведут. Страшно расплачиваться людской кровью вместо стали и свинца, но надо. Это будет долгая война, война экономик, а на немцев вся Европа работает! Ленинград – крупный промышленный центр, и чем дальше от него мы остановим немцев, тем лучше.

– Я думал об этом. Здесь вы урезали штаты так сильно, что дивизии станут очень слабыми. Всего две дюжины стволов дивизионной артиллерии, из них всего восемь гаубиц? Оставить только легкий артполк без усиления? Но, может, вы правы, вооружения действительно нет, и в Ставке это хорошо понимают. Думаю, переход на новые штаты военного времени будет очень скоро, произойдет в ближайшие недели, если не дни. Нужно восстанавливать армию, идет мобилизация, а вооружать новые формирования действительно нечем. Особенно танками и артиллерией.

– Наши 180-я, 90-я и 182-я стрелковые дивизии комплектуются исходя из этих соображений. Танковые батальоны для 21-го мехкорпуса, как знаю, уже собраны, нужно только перевезти их эшелонами. Больше ничего, шесть сводных батальонов отправил в 11-й корпус – они были собраны из тыловых частей 8-й армии. Это все, что есть, а к немцам подходит моторизованная и пехотная дивизии. Думаю, или сегодня, или завтра они снова предпримут наступление, будут искать слабый стык и попытаются прорваться к Острову.

– Удержите позиции, я их видел.

– Пока удержим, сил еще хватает. Но если немцы сосредоточат против нас всю танковую группу?! И вместо пяти ударит вдвое больше дивизий?!

– Все равно, – вы обязаны удержать Псков и Остров! А потому танки отправляйте эшелонами только в 42-ю бригаду, 46-я будет передана вам, как и части 16-го корпуса – оставьте при себе в резерве и сделайте все для их пополнения. Управление армией прибудет в Порхов послезавтра, 9-го числа, 16-й корпус перебросим к 12 июля. Это остатки, больше передать ничего не сможем. Нужно просить Ленинград о помощи…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Близ Пскова

– Да что же это такое?! Как воевать прикажете, если нам даже до ветра сходить не дают! И «сталинские соколы» где?

Ответ на последний вопрос был подсказан тут же, причем в рифму, как поэту, из трех словосочетаний. Но исключительно мысленный, ругательный по своей форме и озвучиванию никогда не подлежащий. Впрочем, вряд ли кто из командиров, находящихся в штабе корпуса, расслышал в бормотании генерала хоть какие-то звуки, не то чтобы слова.

Гловацкий пребывал в полной растерянности. Только сегодня осознал, за эти прошедшие с раннего утра до вечера 12 часов, что все поражения 1941 года предопределены свыше. Причем в буквальном смысле слова, с неба, а не от божественного вмешательства.

За эти дни он почему-то решил, что война так и будет продолжаться дальше, но вот с утра вражеская авиация развеяла все его необоснованные надежды. Люфтваффе Геринга принялись серьезно обрабатывать укрепрайон: пикирующие двухмоторные бомбардировщики «Юнкерс‑88» ссыпали свои тяжелые «гостинцы» в виде тонн фугасок прямо на головы растерявшихся хозяев с истинно немецкой педантичностью. Бомбежками были уничтожены практически все построенные ложные цели – разлетелись бревнами «огневые позиции артиллерии», жаркими фанерными кострами запылали «танки». Крепко досталось строителям рубежа и ополченцам по правому берегу реки Великой – с невероятным трудом все же удалось пресечь панику, но работы практически остановились. Проводная связь постоянно нарушалась, на ее восстановление уходили часы. Тыловые службы дезорганизованы, теперь подвоз в войска и вывоз раненых мог осуществляться только ночью.

Стремительными осами сновали по голубому небу «Мессершмитты», обстреливая из пушек и пулеметов буквально все – от одиночных бойцов и целых подразделений, от не успевших уйти в лес повозок до автомашин и зенитных батарей, что пытались отогнать незваных гостей.

И это было по-настоящему страшно!

Нет, действительно значимых потерь советские войска еще не понесли – не для того отдавались приказы, чтобы их не выполняли. Люди ложились на землю при виде в небе вражеских самолетов – главное тут не поддаться панике, не метаться из стороны в сторону, суматошное брожение хорошо видно с воздуха. А в результате авиаудара такие паникеры гибнут первыми, и что страшно – губят других. Это осознали все после первых же налетов, и комсостав стрелял не внявших приказу. Всю артиллерию рассредоточивали, гаубицы ставили в ранее отрытых капонирах, прикрывали маскировочными сетками. Орудиям были страшны прямые попадания, хотя таковых сегодня еще не было. Так же поступали с автомашинами и бронетехникой. Личный состав прятался в траншеях и блиндажах – их уже отрыли достаточно много, хватало укрытий для боеприпасов и имущества.

Леса прикрывали густыми кронами деревьев танки и конные повозки, хотя удержать там пугливых лошадей невероятно трудно. Один только рев авиационных моторов приводил коней в ужас, и горе было тем из них, кто вырывался из-под густых зеленых крон – истребители не жалели пуль, начинали жестокую охоту за животными.

Устроили для себя воздушное сафари посреди Псковщины!

Да, потери небольшие, к утру удастся восстановить многие ложные цели, но вот теперь дух красноармейцев сильно подорван. В течение дня все с надеждой всматривались в небо, надеясь увидеть тупорылых «ишаков» или «чайки», но те так и не появились. На псковских аэродромах было пусто – по чьему-то злому умыслу, глупости или трусости, – истребительные эскадрильи перелетели в тыл. А ведь именно здесь совершили авиационные тараны наши летчики – Здоровцев, Харитонов и Жуков, причем совсем недавно. Да, ведь только после утра третьего июля Псков остался без «воздушного зонтика». Но почему так случилось?!

Найти на этот вопрос ответ Николай Михайлович не мог – не в его это компетенции. Угнетало еще одно: ни один из авиационных командиров не позвонил ему, не говоря уже о личном приезде, не попытался установить с дивизиями взаимодействие, хотя бы просто установить двустороннюю связь для вызова авиации. Найти самим начальство летунов никак не удавалось, оно оказалось неуловимым. Может быть, начальнику штаба фронта генерал-лейтенанту Ватутину такая задача окажется вполне по силам. Однако на этот счет Гловацкий уже не обольщался: как он понял, эффективно действующей авиации у фронта не имелось. Слишком много самолетов было потеряно, в том числе просто брошено на аэродромах из-за перебазирований.

Надежное прикрытие с воздуха полностью отсутствовало! Не имелось того, что должно было обязательно быть!

И как тут воевать прикажете?! Где эти «сталинские соколы», о которых до войны было столько героических песен?! Люди со «стальными крыльями и пламенным мотором»?!

Вот такая пошла война, та, настоящая, которую он сам совершенно не предусмотрел, потому что знал ее исключительно по кинофильмам…

– Сами видите, Александр Александрович, как нам тут приходится. Нос днем из укрытий не высунешь!

– Пока до вас добирался, три раза бомбили. – Секретарь Ленинградского обкома и горкома партии Кузнецов, моложавый, подвижный для своей столь высокой должности, был в военной форме, малиновые петлицы пламенели двумя ромбами дивизионного комиссара – весьма немалый чин, увесистый, учитывая его положение в партийной иерархии. Кому такой вариант из «московских товарищей» тогда мог бы понравиться?! Это лишь в начале 21-го века пришла в Москву «питерская группа».

– Скажу вам предельно откровенно. Мы удержим позиции, пусть ценой большой крови, но удержим. Отобьем любой штурм, сколько бы там немцы ни двинули на укрепрайон дивизий. Если такие бомбежки будут продолжены врагом, то сомнительно, что удержим позиции хотя бы неделю. Посмотрите, в чем дело – любое наступление мы отразим огнем четырех гаубичных полков и контратакой танков из глубины УРа. Даже если немцы стянут сюда все три танковые дивизии и мотопехоту, мы сможем отбиться. Почему, вы спросите? Вот здесь на ней ответ, и в поле тоже – там можно убедиться собственными глазами, посмотреть то, что указано на бумаге. И я вас настоятельно прошу проехать по всему укрепрайону ночью, чтобы убедиться в этом.

Гловацкий ткнул карандашом в развернутую на столе карту, буквально испещренную множеством условных значков и линий.

– Глубина УРа по левому берегу реки от 6 до 15 километров. Но тут до трех линий обороны со множеством отдельных узлов, противотанковых заграждений и отсечных позиций. И мы продолжаем закапываться в землю, используя каждый час. У меня лежат графики работ, хотя честно скажу, я не люблю писанину. Но зато по сводкам вижу, что, где и как сделано, и сразу отправляю проверяющих – филькиной грамотой со мною не обойдешься! Под трибунал отправлю, а в бою сам расстреляю без промедления! Тут уже убедились, что не шучу. Зато позиции до берега идут, все в траншеях, как в паутине. Немцы попробовали разок прорваться, да потеряли на этом почти сотню танков и бронемашин. Но постоянно прощупывают нас, ищут слабое место в позиции, чтоб ударить артиллерией, а потом всеми танками. Вот только сам УР уже отнюдь не главный в обороне. На правом берегу Великой вторая линия обороны спешно строится, и глубиной она потолще, и ДОТов столько же – мы там танки вкапываем по башни, те, что ход потеряли, ремонту не подлежат, но стрелять могут. Думаю, еще дней семь нужно, чтоб полностью укрепиться.

Гловацкий замолчал, потянулся к «Норду», вытряхнул из пачки одну папиросу. Закурил, разглядывая карту. Кузнецов на нее смотрел внимательно и не отводил взгляда – можно было не сомневаться, что две красные полосы произвели на него впечатление.

– Слабые места есть, Александр Александрович, но если ленинградцы отправят сюда достаточное количество мин, колючей проволоки и «ежей», то немецкие танки уже не прорвут укрепрайон на всю глубину – все же 30–40 верст получается. Они прогрызать позиции будут, и долго, очень долго, если нам удастся защитить одно слабое место. Знаете, где оно?

– И где?

Кузнецов не удержался от вопроса, на который рассчитывал Гловацкий, и потому генерал тут же указал пальцем в потолок.

– Там! Они просто разбомбят, пусть не сразу, за несколько налетов, но уничтожат наши гаубицы и танки, не дадут нам стрелять и контратаковать. Вот и весь ответ. Истребительного прикрытия нет и уже не будет. Зенитной артиллерии мало, я не смогу ей прикрыть четыре гаубичных полка. В Пскове всего два дивизиона среднекалиберных зениток, едва хватает на городскую ПВО. Если не усилить зенитными орудиями, причем теми, без которых сам Ленинград может спокойно обойтись, мы укрепрайон не удержим на какое-то продолжительное время. Но если прикрытие будет, доставлены сюда еще инженерные средства для заграждений и пополнение – ворота на Ленинград будут закрыты. Укрепрайон тогда можно только обойти, но и в окружении мы будем драться. Два месяца, в худшем случае один, но этого хватит для завершения строительства Лужского рубежа.

– Я понимаю вашу озабоченность сложившейся ситуации в воздухе, – глухо отозвался Кузнецов, – но только мне не ясно одно: какие ненужные нам зенитные пушки есть в противовоздушной обороне Ленинграда?

– Скажите, город еще бомбили, причем так, как немцы делают здесь? И еще одно – выставлены над ним аэростаты заграждения?

– Нет, не бомбили, но аэростаты уже висят над городом.

– Вот и хорошо, что висят, а если их будет больше, то лучше. И тогда бомбежки с низких высот станут фактически невозможны. Немцы просто не захотят губить свои самолеты на тросах и постараются подняться повыше. То есть бомбить станут со средних высот. Ведь так?

– Да, вы правы. – Кузнецов с интересом посмотрел на Гловацкого.

– Скажите, Александр Александрович, если немцы будут летать выше нашего воздушного заграждения, то их можно будет достать там из ДШК или другого зенитного пулемета? Выстрелы из мелкокалиберной автоматической пушки в 37 мм станут опасными лишь для немецких бомбардировщиков или больше для наших аэростатов?

– Я не задумывался над этим, – хмыкнул Кузнецов и с нескрываемым интересом посмотрел на Гловацкого, – но теперь понимаю, что есть средства ПВО, которые не смогут дать ощутимой пользы защите города с воздуха.

– Зато принесут у нас, где их самолеты чуть ли не по головам ходят. И прошу крупнокалиберные пулеметы и орудия МЗА передать лишь на время. Если наша задумка сработает, то немцы уже через несколько дней сами не захотят для штурмовки снижаться, мы им всю охоту отобьем. По миновании надобности все вернем, если будет нужно. Или обменяем на наши 76-мм зенитки – их эффективность гораздо меньше для войсковой ПВО, но зато как дополнительные средства ПТО они хороши. Спокойно можно эти дивизионы в двойном назначении использовать.

– Указание Генштаба, как мне известно, есть, часть таких орудий будет использована против вражеских танков…

– А если немецкие танки застрянут здесь? И никогда не смогут подойти к городу Ленина? Никогда! Не мы, так на Луге их остановим – просто нужно выиграть время! И одно еще есть обстоятельство – у меня третья полоса готовится, на случай обхода с юга – по реке Черехе до Порхова, а там и по Шелони. Лучше здесь немцев остановить, чем на Луге, этот вариант мне больше нравится.

– Мне тоже! Видите ли, но товарищ Жданов, когда осмотрел немецкие танки, трофеи из-под Острова, немедленно отдал распоряжение директорам двух судостроительных заводов о срочном выпуске ваших «ежей». Хватит, чтобы и ПсУР, и Лужский рубеж перегородить. Еще вам будут доставлены инженерные средства – колючая проволока, мины, производство которых уже налаживают, бетонные надолбы, сборные ДОТы из броневой стали. Уже сегодня ночью сюда придут первые эшелоны, в них три тысячи отобранных ополченцев. А также полковые пушки и минометы с боеприпасами – то, что у нас давно делают. Это только начало, Андрей Андреевич дал определенные указания, к которым, я уверен, прислушаются многие. Да, кстати, для вас есть подарок. – Кузнецов достал маленькую коробочку из красного бархата, раскрыл – на подушечке внутри пламенела эмалью Красная Звезда.

– Ваш разрубленный орден и окровавленный китель произвели сильное впечатление на горожан. Пионеры одной школы попросили назвать ее вашим именем, орден и китель будут храниться в школьном музее. Этот знак сделан их отцами на заводе, даже поругались между собою. Все решали, из чьих серебряных ложек он будет отлит. В горсовете назовут именем 41-го корпуса одну из улиц – только закройте врагу дорогу на город Ленина!

– Фашисты пройдут вперед, только когда нас всех не будет, меня тоже, – глухим голосом произнес Гловацкий. Его до слез растрогало такое к нему отношение, такого потрясения от доверия не испытывал никогда в жизни. И Николай Михайлович сказал эти слова как клятву, которую нужно соблюдать до последнего вздоха…

Командир 41-го моторизованного корпуса генерал танковых войск Рейнгардт Западнее Острова

Сухопарый генерал с моноклем на переносице, совсем типичного для прусского офицера облика, Георг Ганс Рейнгардт внимательно рассматривал сделанные разведчиком с воздуха фотоснимки. Они впечатляли: густая паутина траншей, еле видимые коробки ДОТов, артиллерийских капониров и врытых в землю танков буквально покрывали левобережное пространство русской «линии Сталина».

Особенно много их соорудили на западных подходах к Острову и Пскову, но это в целом верно, стратегические мосты и линии железных дорог нуждаются в надежной обороне. А вот центральный участок не так сильно укреплен, – видимо, к работам приступили недавно. Но вот сам УР очень велик: почти 90 по фронту, в глубину еще от 5 до 15 километров – прорвать такую насыщенную оборону с одного удара невозможно. Хорошо укрепились большевики, но кто мог такое предвидеть?!

Это сильно напоминало ему пресловутую «линию Мажино», которую германские танки обошли в 1940 году через Арденны. Здесь таких гор нет, но местные болота практически непроходимы, и обойти укрепрайон красных с юга крупными моторизованными соединениями практически невозможно. Там даже советских войск почти нет, лишь у Пушкинских гор, судя по карте, возможна переправа. Но туда уже продвигается 8-я танковая дивизия из 56-го корпуса Эриха Манштейна, буквально проталкивая по одной-единственной разбитой дороге грузовики, которые чуть ли не тонули в жидкой болотистой каше. И это игра с огнем – стоит бомбардировщикам врага нанести удар по вытянутой кишкой колонне, продвижение вообще станет невозможным. Не стоит допускать такого риска, а немедленно перебрасывать весь корпус сюда и наносить удар всеми силами 4-й танковой группы.

Один только вопрос – где и как проломить «линию Сталина»?!

– Господин генерал, я только что допросил русского перебежчика, он действительно очень много знает о противостоящих силах большевиков, – полог поставленной для командира корпуса палатки отдернулся, в нее вошел начальник штаба полковник Реттингер, отчаянно отмахиваясь от назойливых русских комаров, что его преследовали противным писком.

– И кто он такой, Карл?

– Заместитель начальника оперативного отдела стрелковой дивизии под номером 180, входящей в состав 22-го корпуса. Его зовут Айн-Эрвин Мере, по званию капитан.

– Судя по имени, эстонец, – хмыкнул Рейнгардт, – и что он вам поведал такого, что вы так удивлены?

– Остров обороняет его корпус из двух дивизий, у второй номер 182. Но там еще 118-я дивизия русских из 41-го корпуса, только что прибывшая из-под Москвы, из Костромы, а в самом Острове в резерве стоит 202-я дивизия. Последнюю сейчас пополняют, она была сильно потрепана нами в Литве. Моторизованная, однако значительную часть своего автотранспорта уже потеряла. У большевиков там еще не меньше пяти дивизионов артиллерии и танковый полк. Очень значительная группировка!

Рейнгардт задумался: оборону у русских занимали четыре дивизии, вполне сопоставимые по силе со всем его корпусом. Теперь стало понятным, почему наступление 1-й панцер-дивизии было отражено с большими для нее потерями. Укрепления под Островом буквально набиты русскими солдатами, причем настроенными крайне решительно.

– Эстонцев мало, из них остались только большевики и сочувствующие им предатели. И то к каждому приставляют еврея и русского, а сзади у них комиссар – так сказал этот капитан. Всех ненадежных выслали в тыл под конвоем, возможно, и расстреляют. Те, кто остался, будут воевать достаточно ожесточенно, эти дивизии пополняют фанатично настроенными местными большевиками и активистами.

– А что он знает про другие укрепления? Все же штабной офицер.

– Центральный УР обороняют две дивизии 41-го корпуса, кадровые, свежие, номера капитан не знает, и танковая бригада. Северный псковский участок прикрывают соединения 1-го механизированного корпуса русских – 3-я танковая дивизия, свежая, а 163-я моторизованная отошла от станции Гаури, где вела бои с нашей 6-й панцер-дивизией. Именно их наличие десять дней назад наша авиаразведка и установила достаточно точно здесь. Помните тот доклад, господин генерал?

Рейнгардт кивнул: еще при переправе у Якобштадта ему пришло это донесение. Тогда еще пришлось гадать, как большевики распорядятся своими танками, пусть устаревшими и слабыми, но их оказалось очень много, прямо в устрашающих количествах.

– Еще там разбитые нами части 12-го механизированного корпуса и не менее двух полнокровных стрелковых дивизий. И даже больше – этой ночью большевики перебросили кораблями через озеро Пейпус в Дерпт несколько тысяч своих отборных солдат. Это установила наша авиаразведка, на баржах отмечены даже тяжелые пушки и танки.

– Боятся, что мы отступим от Пскова и ворвемся в Эстонию? Не думаю, что они перевезли туда свои последние резервы!

Наступление в Эстонию в штабе моторизованного корпуса даже не рассматривалось: главная цель 4-й танковой группы была в наступлении на вторую столицу большевистской России, Петербург, который сами русские назвали именем своего вождя. Рейнгардт напряженно размышлял: отправка подкреплений на судах по озеру говорила о том, что самый северный участок укрепрайона насыщен русскими войсками до чрезвычайности и там есть танки, очень много танков свежего корпуса. Только одно это показывает, что любое наступление на Дерпт обречено: правый фланг и тыл окажутся под ударом бронетанковой группировки. И в то же время любая попытка штурма германскими войсками Пскова приведет к весьма значительным потерям без ощутимого результата. Да и время будет упущено – теория «молниеносной войны» выступала категорически против столь опрометчивых атак сильно укрепленных позиций.

Да, мосты важны и очень нужны, но почему их должны брать атакой в лоб?! Ведь лучше расколоть пень центрального участка колуном двух танковых дивизий, выйти к реке, форсировать с ходу и захватить на правом берегу плацдарм. Перебросив на него пять подвижных дивизий 41-го и 56-го корпусов, прикрывая этот прорыв двумя пехотными дивизиями, что должны надежно блокировать тет-де-поны большевиков у Пскова и Острова, пойти дальше на восток. Блокаду и дальнейший штурм этих двух городов возьмут на себя дивизии пехоты – 58-я подойдет уже через 3–4 дня.

Рейнгардт встал с раскладного стульчика, прошелся по палатке – план операции имелся, пусть пока в голове. Но штаб на то и существует, чтобы замысел командующего был тщательно воплощен на бумаге и в жизни, со всеми дополнительными нужными штрихами. 56-й корпус Эриха Манштейна необходимо немедленно перебрасывать сюда целиком, а не одну только 3-ю моторизованную дивизию, которая еле прошла треть пути до Опочки и была отведена обратно. И это правильное решение: там заболоченная местность, совершенно непроходимая для автомобилей, большая часть которых не имеет привода на переднюю колесную пару. К сожалению, фельдмаршал фон Лееб только сейчас это понял, 56-й корпус напрасно потерял несколько дней в войне с трясинами, а не большевиками.

– Сегодня проведем демонстрацию на Остров силами подошедшей 3-й мотодивизии. Против центрального укрепрайона сосредоточим весь корпус, кроме 36-й мотодивизии, которая прикроет наш левый фланг от псковской группы большевиков. Завтра одним ударом расколем фронт и выйдем к реке, стараясь захватить плацдарм на правом берегу и одновременно поджидая подход дивизий Манштейна. Затем последует прорыв второй линии обороны, еще только обозначенной противником, и выход наших танковых дивизий на оперативный простор. С возможным продвижением одного из корпусов на Петербург, второго на Новгород. Но этот вопрос лежит в плоскости уже не нашей компетенции. Разработайте, господин полковник, все необходимые решения – вам распланировать детали. Да, вот еще: кто командует русскими войсками на этом направлении?

– Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий, он принял его четыре дня назад ввиду гибели прежнего командующего. До того командовал 118-й стрелковой дивизией. Генералу подчинены в оперативном отношении 22-й и 1-й механизированный корпуса.

– Удивительное совпадение, и я, и он командуем корпусами с одним номером. Постойте – так это его дивизия дважды нанесла потери нашей 1-й панцер-дивизии?! Неплохо он ее выучил, да и позиции занял с умом, хорошо их подготовил. Чувствую, что на этот раз у большевиков появился опытный генерал, который может принести нам немало хлопот. Ну что ж, тем больше славы от нашей победы. Что еще про него вам известно, Карл?

– Три ордена, один из них монгольский – возможно, воевал в 1939 году с японцами в Монголии. Бывший царский офицер, окончил академию десять лет тому назад – его портрет был опубликован в газетах при назначении генеральских званий. Служит в Красной Армии со дня основания – у него есть соответствующая медаль, а значит, перешел к ним вполне добровольно в Гражданской войне. Пленные говорят о жестокости, будто бы сам стреляет дезертиров и бьет по лицу трусов.

– Это скорее необходимая решительность, нужная любому генералу, Карл. Иногда только такими поступками, пусть суровыми, можно остановить своих отступающих солдат и укрепить оборону. И вполне привычный для большевиков метод. Что еще?

– Еще его видели перевязанным вчера в Острове, в госпитале, будто лично водил в контратаку попытавшиеся отступить подразделения. И якобы он собственноручно зарубил пехотной лопаткой несколько наших солдат в рукопашном бою в траншее. Слух достаточно устойчивый, многие пленные о том говорят и сами видели окровавленные бинты на генерале. Не знаю, что и думать о том, господин генерал.

– Чушь, солдатская молва в любой армии может все переврать. Зачем идти генералу в рукопашную?! Показать собственную личную храбрость? Но важна она для солдата и офицера, командующий не нуждается в подобной демонстрации. Зарубить лопаткой нескольких врагов могут молодые люди, отлично тренированные, отнюдь не пожилой генерал, потерявший с годами прежние навыки и здоровье. Нет, чушь. Хотя… Если он большевик, то мог собственноручно зарубить наших связанных пленных солдат, демонстрируя свою жестокость и преданность режиму. Скорее всего, так оно и было, если о том говорят многие. Я думаю, стоит сообщить в Берлин, в ведомстве доктора Геббельса найдут должное применение этим фактам!

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Если дела пойдут так и дальше, то не только мне, но и всем частям придется привыкать к ночному образу жизни. Но оно того стоит, лишь бы выкормыши Геринга по ночам летать не стали!

Гловацкий посмотрел на стоящие на станции эшелоны, все они быстро разгружались – прибывшее пополнение из Ленинграда, обмундированное в гимнастерки и ботинки с обмотками, было ополченцами. Тут находились люди совершенно разные по возрасту, от безусых юнцов, сидевших за партой в институте или школе, до чуть ли не стариков, с седыми бородами, что еще сражались с немцами здесь 23 года тому назад.

Надо отдать должное коменданту – порядок на всех станциях, включая Карамышево на востоке, поддерживался жесточайший. Боеприпасы, оружие, имущество грузилось на автомашины, которые немедленно уезжали по месту дислокации частей. Бойцов тут же строили в колонны, и те, шагая вразнобой, не соблюдая равнение, молча топая, уходили в ночь. Николай Михайлович только хмурился: многие не служили в армии раньше, люди, совершенно не обученные военному делу – их участь горшая, сотни полягут, прежде чем научатся воевать. Раньше, читая книги о войне, он искренне негодовал, что вот так расточительно расходовали ценнейший человеческий потенциал. Но теперь сам, хоть с горечью, понимал – другого выбора просто нет. И учиться воевать они будут на войне, а неумение или незнание оплачиваться кровью, а не двойкой в дневнике.

Единственное, что он сам сможет сделать, правильно их распределить – пожилых, но умеющих солдат еще первой войны с немцами отправить в отдельные пулеметно-стрелковые батальоны держать оборону, там большое здоровье не требуется, а лишь упорство в бою, навыки и жизненный опыт, помноженные на русскую неприхотливую храбрость. Тех, кто помоложе, влить в кадровые дивизии, и если не убьют их в первых атаках, то выучатся. Хорошо, что еще пока есть кому их учить, остались лейтенанты и сержанты, кадровые вояки, они быстро их в должный порядок приведут.

– Товарищ генерал! Начальник Ленинградской школы милиции Сохин! Прибыл в ваше распоряжение со сводным батальоном школы! В строю 327 курсантов, 46 человек младшего начсостава и 72 командно-начальствующего состава! Отставших, заболевших и раненых нет!

Странный рапорт, услышав его, Гловацкий внимательно посмотрел на милиционера в черной униформе, с орденом Красного Знамени на груди и синим околышем на фуражке. На такого же цвета петлицах по одинокому ромбу. Лицо крестьянское, грубое, голос хриплый – одень его в телогрейку, вылитый мужик из российской глубинки, и фамилия у него подходящая, как раз под такой образ. Но вот звание большое – бригадному комиссару в армии соответствует или майору госбезопастности в НКВД. Так как прикажете обращаться – милиционеру ни то, ни другое не подходит, это он знал. Может, какой-нибудь оперативный сотрудник 12-го разряда, читал вроде про такое. В романе одного писателя говорилось, что в 1943 году при переходной аттестации многие из милиционеров, кто по два-три генеральских ромба в петлицах носил, в подполковники переводили или в лучшем случае в полковники, но никак не в генералы. Подумав, он решил не заморачиваться, а пустить в оборот звание, что уже почти не употреблялось, и немногие, кто еще носил по ромбу в петлицах, были вернувшимися из мест заключения и еще не прошедшими аттестацию.

– Слушайте мой приказ, товарищ комбриг! Назначаю вас командиром бригады, куда войдут школа милиции, комендантский и истребительный батальоны. Непосредственно подчиняетесь коменданту Пскова полковнику Ивашкину. Необходимое вооружение для своей бригады незамедлительно получите на складах. Придадим еще два батальона ополчения! Ваша задача – обеспечить полный порядок в городе и подготовить к обороне! Здесь введено осадное положение и действуют законы военного времени!

– Есть, товарищ генерал-майор!

На лице милиционера твердая решимость выполнить приказ, а также и некоторая растерянность.

– Разрешите доложить, я не имею звания комбрига!

– Ромб носите в петлицах, значит, комбриг – раз звезды комиссара нет на рукаве! На фронте нет милиции, а есть военнослужащие! Понятно?!

– Так точно, товарищ генерал!

– Орден за что получили?

– За бои против поляков под Киевом в двадцатом году! Командовал тогда полком, потом бригадой…

– Тем более справитесь, комбриг, раз раньше командовали, – остановил милиционера Гловацкий и решительно закончил: – Машины под вашу школу не выделены, так что стройте личный состав и марш в комендатуру – рядом казармы и бомбоубежище, и еще старая крепость годна под размещение, там и склады есть. Выполняйте приказ!

Милиция расторопно построилась, вот здесь строевая выучка оказалась на высоте, и ровными рядами отправилась к местам новой дислокации. И тут на станцию, пыхтя дымом из паровозной трубы, вполз самый настоящий бронепоезд, словно из кинофильма про Гражданскую войну, и Гловацкий решил, что ему померещилось. Нет, две бронеплощадки, на каждой по паре башен с трехдюймовками, борта ощетинились Максимами, бронепаровоз с тендером, увенчанным спаркой зенитных пулеметов, спереди и сзади состава контрольные платформы. Единственной непривычной деталью была малая двухосная платформа с четырехпулеметной зенитной установкой Максим, расположенная за тендером. Силен, что уж тут скажешь, на первый взгляд – по сути, гроб для экипажа, только бронированный. Пара атак пикировщиков, и все с ним будет кончено – шесть пулеметов обычного винтовочного калибра не лучше трещоток против «Юнкерсов».

Но тут же на станцию вполз еще один монстр, совершенно незнакомый – вместо массивных броневагонов две площадки с невысоким стальным бортом. На каждой по паре длинноствольных зениток 76,2 мм с приборами управления плюс две маленькие платформы с ЗПУ из тех же «максимок». Вот этого зверя даже пикировщикам взять будет трудно, слишком серьезен – о существовании таких зенитных бронепоездов он даже не представлял. А в довершение картины дивизион «бэпэ» усиливался почти танками, только по рельсам шустро бегающими.

Три небольших мотоброневагона, угловатых, приземистых, с высокой рубкой посередине, ощетинились пулеметами, что дикобраз иголками. На каждом по три танковых башни от Т‑28 с 76,2-мм пушками – серьезный противник, быстрый, если пути не разрушить. И паровозный дым не выдаст его, бензиновый двигатель от того же танка внутри.

Гловацкий помотал головой – не ожидал, что дивизион бронепоездов НКВД, прибывший по ветке из Новгорода, настолько силен – 17 пушек, 5 боевых единиц, почти восемь десятков пулеметов. И в голове тут же мысли забегали – да, пути на Гдов прикрыть нужно бронепоездами, там они должны принести пользу, а их малых коллег, что по мощи не уступят большим, можно использовать исключительно в прифронтовой полосе, стратегические мосты прикроют, и огневой налет произвести в состоянии…

– Ваш полк, Яков Андреевич, свежий, потому Филатову горку держать будете в одиночку. И учтите – ни в коем случае нельзя пропустить немцев к Литовскому броду! Ни при каком развитии событий – самое уязвимое место в нашей обороне. Им мосты будут не важны в этом случае, я имею в виду не железнодорожные. Так что нам придется крепко держать позиции, думаю, сегодня противник будет снова активно прощупывать оборону. А вот завтра ударит всеми силами по слабому месту – настырные немцы, упрямые, им кровь из носу нужно проложить дорогу на восток.

– Удержим, товарищ командующий, уже готовы их встречать, хотя еще бы пару деньков, – совершенно спокойно отозвался командир 527-го полка 118-й дивизии, позавчера разгрузившийся на станции Пскова и занявший позиции на крайнем левом фланге Старо-Псковского УРа.

– Учтите, немцы весьма настойчиво ищут стыки частей, а вы как раз смыкаетесь с соседним укрепрайоном. Да, там наша 235-я дивизия вашим соседом, но Литовский брод она не прикрывает. Да и бойцы у вас в полку, как и у соседей, еще не обстреляны, так что зарывайтесь в землю поглубже и держитесь при бомбежках.

– Уже копаем, товарищ командующий, бойцы знают, что траншея не могила, из нее вылезти всегда можно. – Молодой полковник с двумя орденами Красного Знамени был на диво спокоен. А чего Татарникову нервничать с его-то боевым опытом – воевал в Испании и на Карельском перешейке, что такое оборона, не на словах знает, на деле. И бойцов учил тому, что требуется на войне в первую очередь, отчего страдал постоянно.

– Мне на вас комиссар в мае жуткую телегу настрочил, что вы, Яков Андреевич, подрываете веру в наступательную мощь Красной Армии, сказав комсоставу следующее: «Вы только тогда осознаете необходимость учиться военному делу настоящим образом, как вам наступать и обороняться, когда собственные города станете врагу оставлять!» Жуткие слова!

– А в чем я не прав, товарищ генерал? Я это в Испании понял, когда от нежелания учиться наши испанские товарищи франкистам город за городом отдавали. Храбры, спору нет, но бестолковость опаснее трусости. Страх еще можно перебороть, но вот знаний взять неоткуда, самому приобретать надо. А дураков и в алтаре бьют!

– Это точно! Только про одно наступление говорили, за попытки показать оборонительную тактику клеймили, а занятия проводить запрещали, про засады и арьергардные бои при отступлении могли отправить прямиком в трибунал. Ведь так?

– Так точно, товарищ командующий, мне два раза грозили…

– А сейчас я требовать буду. Наступать мы не скоро будем, задача у нас проста – крепко держать оборону! Держать! Так что готовьте полк именно к этому, у вас получится, я знаю. И еще одно – под каким лозунгом в Мадрид пять лет тому назад франкистов не пустили?

– «Но пасаран» – они не пройдут, товарищ генерал.

– Все верно, они не пройдут в Ленинград. Здесь мы должны фашистов остановить, желательно навсегда. А вместо речки Мансанарес – река Великая, а Псков как Университетский городок.

– Товарищ генерал, извините, но это же пригород Мадрида, там рукой было подать до столицы.

– Вы размеры стран учитывайте! Как раз и будет, согласно пропорциям по территории. Сейчас «но пасаран» для нас главное! Но знаю, придет то время, и мы им скажем «пасаремос»!

– Так точно, скажем! «Мы пройдем!»

Командир 28-й танковой бригады полковник Черняховский Ново-Псковский УР

Никогда еще бойцы под его командованием не превращались в столь трудолюбивых землекопов что до войны, что в последнюю неделю июня. Да и представить такое раньше было невозможно – танки ведь главное средство мощного удара и стремительного прорыва. Действия частей при обороне не изучались, копкой траншей с окопами бойцов не занимали – вряд ли нашелся даже один танкист из старшего комсостава, что осмелился бы провести занятия по действиям механизированных частей и подразделений в условиях занятия оборонительных позиций. Да и он сам о таком даже не представлял – в умах всех военных РККА закрепили доктрину, будто гвоздь «двухсотку» кувалдой насмерть вбили: «Красная Армия будет самой атакующей из всех наступающих армий!»

И вот теперь приходилось переучиваться на ходу, а отсутствие знаний восполнять чрезвычайной старательностью, упорным трудом бойцов. Его 28-я танковая дивизия была переформирована в бригаду всего за два дня, влили 5-й танковый полк, батальон мотопехоты из той же 3-й танковой дивизии с разведротой. Сегодня получили и артиллерию – доставили из Ленинграда новехонькие, только что изготовленные, еще в заводской смазке две батареи полковых пушек и минометов. Добавили к ним батарею противотанковых сорокапяток, такая мера раньше в голову никому прийти не могла. Да и зачем они были нужны в танковой дивизии, где точно таких же пушек, только во вращающихся башнях и под бронею, самодвижущихся, насчитывалось три с половиной сотни.

Вот только чудовищные потери первой недели войны привели к тому, что сейчас необходимо беречь танки, а танковые атаки противника отражать исключительно орудиями ПТО. Приказы начальника АБТУ фронта были категоричны – без предварительной разведки, без поддержки мотопехоты, без подавления противотанковой артиллерии противника – танковые атаки не предпринимать. Да и, собственно, Т‑26 едва наскребли 64 – ровно на три батальона. По числу машин немного превышавшие лишь один нормальный батальон по довоенным штатам. Плюс рота средних танков Т‑28, порядком изношенных, с 76,2-мм пушками – 5 с короткоствольными, а остальные 4 уже перевооруженные новыми Л‑11, точно такими, как на КВ первых выпусков. Еще влили роту химических танков – десять огнеметных машин, те же «двадцать шестые». В разведывательной роте, исключительно сильной по своему составу, были мотоциклисты, с тремя пулеметными танкетками Т‑37 и пятью пушечными Т‑26, с рациями. И сегодня передали самую главную силу – роту из пяти КВ, только что прибывших из Ленинграда вместе с заводскими экипажами, вполне освоившими этот тяжелый танк.

Сравнивать не стоит – в дивизии было в шесть раз больше личного состава, в пять раз больше танков, в три раза мотопехоты, она могла нанести, и действительно наносила мощные удары, ее хватило на несколько суток боя. А только сформированная бригада? Да, командовать ею легче, управляемость намного лучше, однако наступательные возможности резко ограниченны. Вот и остается только одно – поддерживать обороняющуюся пехоту да наносить короткие контрудары из глубины.

Линия позиций бригады была только обозначена – проложены траншеи и окопы глубиной по щиколотку. С воздуха авиаразведке противника могло бы показаться, что здесь сильная оборонительная линия, а на самом деле ее не имелось. А потому мотопехота, обливаясь потом, зарывалась в землю, а танкисты, тщательно упрятав танки под густыми кронами деревьев, рыли для своих боевых машин капониры. Маскировали все, что можно: вражеские самолеты три дня непрерывно бомбили и обстреливали любую цель, а бойцы могли только бессильно ругаться на них да поминать нехорошими словами отсутствующих в небе наших «ястребков». Все красноармейцы осознали, что единственное спасение от потерь при бомбежках – это зарываться как можно глубже и тщательно маскировать позиции. Не заметят «Юнкерсы», пролетят мимо и свалят свой груз на недостаточно расторопных или нерадивых…

– Вижу, Иван Данилович, что вам еще не досталось от пикировщиков?! Хорошо маскируетесь, если бы не знал, что здесь бригада, то не заметил бы. Прямо деревенская картина: леса, луга, озеро приличное, сараи стоят.

Молодой генерал-майор с черными петлицами и танковой эмблемой на них машинально посмотрел на небо – бомбардировщики крутились минут двадцать назад, новые гости припожалуют скоро.

– Что делать, товарищ генерал, единственное спасение, если не заметят ничего подозрительного. – Черняховский пожал плечами. Он уже отметил удивительную привычку у всех воевавших – они поминутно смотрели на небо, а если было тихо, то прислушивались к звукам, стараясь уловить гул авиационных моторов.

Новый командующий 1-м мехкорпусом генерал Лелюшенко был как раз таким, с неба не раз обстрелянным. Полковник знал, что тому довелось командовать сырым 21-м механизированным корпусом: в нем едва набиралась сотня танков, орудий было мало, из тридцати тысяч личного состава больше половины не имели оружия, их просто оставили в тылу, чтобы не отправлять на верную смерть. В целом этот корпус был намного слабее его 28-й дивизии. А вот задачу ему поставили крайне серьезную – выбить из Двинска танки и мотопехоту противника. Результат предопределен – понеся огромные потери, корпус был отведен за Великую, к Опочке, или отступил за Себежский УР. А комкора вчера перевели сюда, получил новое назначение – полковник Полубояров снова вернулся на командование АБТУ СЗФ.

– Вон, с запада летят!

Действительно, высоко в небе, километрах в семи, как раз над первой линией укреплений, вились еле заметные, но смертоносные «мошки» – они то снижались, пропадая на какое-то время, то снова взмывали в небо. Донеслись звуки отдаленных взрывов.

– Бомбят доты, – тихо произнес Черняховский. Три дня назад именно через линию обороны он отводил остатки своей дивизии – полтора десятка танков, роту мотопехоты, три гаубицы, совершенно расстроенные долгим отходом тыловые подразделения. Именно сюда, к старой границе, шли днем и ночью разгромленные в приграничных сражениях советские войска. Здесь они надеялись, за стенками бетонных коробов дотов, остановить немцев, это была надежда переломить крайне неудачный ход войны.

Дошли, хоть частично, но восстановили боеспособность, пополнились людьми, танками и орудиями – не в той мере, как хотелось бы, но еще два-три дня, и бригада будет готова к бою. Вот только будут ли эти сутки у него? И словно оправдывая самые плохие его опасения, от линии ДОТов донеслась целая череда взрывов, там загромыхала война во всю свою силу.

– Артиллерийская подготовка, – лицо генерала Лелюшенко потемнело, – а это значит, что немцы перейдут в наступление. Весь вопрос в том – когда?! Сегодня?! Возможно, но вряд ли – они будут прощупывать по всему фронту. Значит, штурм будет завтра. Вот что, полковник, ждите приказа от генерала Кузнецова, вы стоите как раз за его бригадой. И готовьте своих танкистов к бою, командующий считает, что немцы будут пробивать здесь брешь…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Ново-Псковский УР

«Откуда они у них здесь?! Ведь никто о «лаптежниках» не писал, не было их на ленинградском направлении! Не было!»

Гловацкий завороженно смотрел в небо – три девятки одномоторных бомбардировщиков, с характерным изгибом крыльев и неубирающимся шасси в обтекателях, словно в надетых лаптях, за что и получили от русских солдат это прозвище, медленно подлетали к линии укреплений, проходя прямо над головой. С нашего тыла подошла целая немецкая авиагруппа, все три эскадрильи, нагло, совершенно по-хозяйски чувствуя себя в небе. И тут правы, крылатые твари – за эти дни Николай Михайлович не видел ни одного нашего истребителя, их словно корова языком слизала. А вот СБ дрались отчаянно, каждый день пытаясь бомбить вставшие немецкие транспортные колонны. Их сбивали снующие по небу «Мессершмитты», но они продолжали рваться к врагу, оставляя в небе длинные черные следы дыма.

Генерал завороженно смотрел на «штукас», те выстроились в гигантский круг, смертельно опасную «карусель», а в голове продолжала стучаться одна и та же мысль: «Не было их тут, и откуда они здесь взялись? Или история начала меняться?!»

С диким завывающим ревом к земле устремился первый «Юнкерс‑87», от самолета отделились черные капельки бомб и полетели вниз. Самолет, избавившись от смертоносного груза, медленно пополз вверх, в небеса. А оттуда с устрашающим ревом падал другой пикировщик…

– У двух ДОТов крыши проломили, вкопанный танк угробили, блиндаж в клочья разнесли. – Командир 163-й моторизованной дивизии, ныне ставшей бригадой, говорил глухо – потери от одного-единственного налета «штук» оказались страшными. Это раньше бомбы скорее по площадям сбрасывали, а теперь снайперскую точность продемонстрировали. Но не это самое ужасное – еще несколько таких налетов, и моральная стойкость красноармейцев разом хрустнет, словно сухая щепка. И так многие бойцы, не в силах пережить вой самолетных сирен, начали метаться и падали, скошенные пулями крыльевых пулеметов. Сделать ничего нельзя – в полках только Максимы на треногах стреляли, конечно, но без толку. Вернее, нет уже счетверенных установок – как только чудовищный «хоровод» закрутился, от него сразу же пошли вниз на штурмовку открывших стрельбу зенитчиков несколько самолетов, точно накрыв бомбами позиции.

– Что я могу вам сказать, Иван Максимович, мы на войне. Воздушного прикрытия не будет, зенитных пушек мало, они прикрывают гаубицы. Сами понимаете, отбивать наступление немцев будут они, но, как только откроют огонь, немцы установят их позиции, тогда снова прилетят эти пикировщики. Противопоставить можем только рассредоточение и глубокие капониры, но тут очень точное бомбометание.

Гловацкий достал пачку папирос, закурил, машинально отметив, что пальцы перестали дрожать – жуткое зрелище пришлось наблюдать. Вот оно, зловещее сочетание германского блицкрига – танки и «штуки». В свое время ему довелось читать про «лаптежник» современные отзывы: конструкция устарелая, скорости у него никакой, легкая жертва для истребителей, боевые возможности ограничены. Сюда бы этих… «ограниченных», чтоб на своей ж… пардон, заднице, попробовали, как она вонять будет. Просто страшно! И вдвойне ужаснее, что этому убийственному пикировщику противопоставить нечего, это как штурмовку «крокодилов» одними автоматами отражать!

– Они ведь проломят оборону, Иван Максимович, не за день, конечно, но за два-три денька управятся. Артиллерией в перерывах между налетами долбить будут, потом танки пустят. Что сейчас нам показали, не больше чем репетиция, демонстрация возможностей, так сказать. А завтра начнут воевать всерьез, без поддавков, как раньше.

– Похоже вы правы, Николай Михайлович, – генерал Кузнецов тяжело вздохнул, – просто горестно осознавать такое…

– Панихиду заранее не устраивайте! То, что я сказал, это лишь наиболее вероятный вариант развития событий. В наших с вами усилиях и решениях сделать его наименее возможным. Как, вы можете меня спросить? Отвечу: в рассредоточении артиллерии, обозначить ложные батареи – пусть оттуда стреляет пара гаубиц среди макетов – бомбы-то вывалят на весь «дивизион». Это неизбежная жертва! Лучше уберечь многое потерей очень малого! Связь держать постоянно между батареями, до налетов, ДО, а не после, прекращать вести стрельбу! Сами огневые налеты должны быть короткими, но мощными достаточно, чтобы отбить охоту у немцев наступать. А для этого очень важна корректировка и предварительная разведка вражеских позиций. Хорошо бы выявить заблаговременно, где они сосредотачивают свои танковые дивизии, и перед рассветом, пока авиация в воздух не поднялась, опередить и ударить первыми. Может быть, на этом день выиграем, а лишние сутки очень нужны для нас! И окапываться как можно быстрее и глубже – попасть в траншею бомбой даже опытному летчику очень трудно.

Гловацкий несколько раз глубоко затянулся и смял папиросу, бросил на землю окурок, придавил сапогом. На командном пункте дивизии было еще светло, хотя клонящееся к закату солнце уже не столь ярко светило с неба, чем утром или днем.

Генерал наклонился над расстеленной по обычному крестьянскому столу, реквизированному в ближайшей деревне, картой. В глаза бросилась выпуклая дуга центрального укрепрайона. Он нисколько не сомневался, что немцы нанесут удар именно по нему. И на то были серьезные основания – два дня бесплодных атак на Островский УР, а также перебежчик из штаба 180-й дивизии не могли не убедить их в том, что прорвать оборону мощным ударом танков здесь крайне затруднительно. И сопровождаться прорыв будет большими потерями, для германской армии совершенно недопустимыми, особенно в бронетехнике. И железнодорожные мосты окажутся взорванными, и штурм превращенного в крепость города – малопривлекательное занятие. Да, Остров можно исключать полностью.

Может, Псков?! Тогда сутки выбрасывать, не меньше, фашисты даже передовые заслоны 5-го мотоциклетного полка с разведбатом 3-й танковой не опрокинули, какой тут штурм. Те же яйца, только всмятку! Псков намного сильнее укреплен, справа от него озеро, слева центральный УР нависает, там маневр полностью исключен, атака может быть только фронтальной. Переть в лоб танками и пехотой на бетонные ДОТы?! Генерала Рейнгардта сразу же снимут с должности и вышибут из армии пинком, он не наши «колхозники», чтоб своих милых сердцу зольдатен целыми штабелями укладывать перед пулеметными амбразурами.

– Завтра немцы атакуют Ново-Псковский укрепрайон, и вариантов у них ровно два. Северный фас, что держит 235-я дивизия, исключается сразу: там неприятель не копошится, только разведывательные группы с нашими заслонами и передовым охранением перестрелки ведут. Либо они с запада нанесут удар, попытаются опрокинуть 111-ю дивизию, или с юга по вашим частям. И какой из этих вариантов для них перспективнее?

– Я думаю, по моей 163-й бригаде, вот здесь, на стыке с эстонской 182-й. – Кузнецов провел по карте карандашом, показывая направление. – Тут подрежут мой левый фланг и пойдут на северо-восток, к Великой. С запада их озерца прикрывают, если 111-я на помощь мне придет, на прорыв пойдем вместе. Очень важное для них направление. Даже если просто вклинятся до реки, то у деревни Горбатово можно переправиться и плацдарм в тылу наших войск захватить. А там путь открыт – на север к Пскову стоит выйти к Черехе, и все, нам придется самим уходить из укрепрайонов под угрозой полного окружения. А по центру им наступать бессмысленно, мы будем пятиться до лесков с озерцами, а там фашистам самим придется остановиться.

– Я тоже так думаю. – Гловацкий хмыкнул. – Программа-минимум для них выйти к реке и устроить двум нашим дивизиям колечко, 235-я отведет части к Пскову – на Филатовой горке укрепится. Максимально, что может у них получиться, – захват плацдарма на том берегу и удар в глубину, отсекая все наши левобережные части.

– Двум танковым дивизиям противника вполне под силу такая задача, Николай Михайлович. А пехотой они сковывают наши части по всей линии укрепрайона. Пикировщики проложат танкам путь…

– Точный анализ, Иван Максимович, и результат для нас совершенно неприемлемый. Учтите, их 3-я моторизованная дивизия уже под Островом, значит, скоро, я думаю, завтра к вечеру, в лучшем для нас случае послезавтра днем, подойдут еще две-три дивизии 56-го корпуса Манштейна, из них одна танковая. Уверен в этом на двести процентов. – Гловацкий снова усмехнулся – так оно и случилось в той истории, наступление этого корпуса на Опочку и Пушкинские горы было отменено командованием группы армий «Север» в пользу совместного прорыва псковско-островского рубежа всей 4-й танковой группой, с дальнейшим наступлением на ленинградском направлении.

– И что можем предпринять в таком случае, товарищ командующий?

– Уже предприняли – за вами стоит в резерве 28-я танковая бригада полковника Черняховского, причем укрепляет свои позиции. Дополнительно вкопан тяжелый танковый полк – два десятка КВ и огнеметный батальон Т‑26. Все КВ‑2 со 152-мм гаубицами выставить для огневой поддержки, пусть стреляют в упор. На том берегу уже укрепились два пулеметно-стрелковых батальона, переправа через реку с ходу будет серьезно затруднена. Подтянем к Черняховскому и два батальона пехоты с 235-й дивизии.

– А зачем так много химических танков?

– Погода жаркая, если ветер будет северный или восточный, весь лес можно поджечь – как вы думаете, немцам такое понравится?

– Хм, как-то не подумал. – Кузнецов с нескрываемым любопытством посмотрел на Гловацкого. – Чувствую, что вы еще придумали что-то очень интересное для них, товарищ командующий.

– Грузовики с минами стоят наготове, в лесу есть «ежи» – этой ночью начнем ставить заграждение перед второй траншеей. Всем бойцам раздать бутылки с горючей смесью, дополнительно подкинем гранат. Перебросим дивизион ПТО из резерва, и можно стягивать МЗА с крупнокалиберными пулеметами. Пикировщикам нельзя давать бомбить безнаказанно. Гаубичные полки уже готовы к открытию огня – а вот куда и когда, решать вам, товарищ генерал. Нам нужно точно знать, где идет сосредоточение ударного кулака, и накрыть его до рассвета. Я вам уже говорил про это, теперь пришло время действовать. Отправьте в поиск разведывательные группы этой ночью, если не смогут радировать, то пусть хотя бы дадут сигнал ракетами, их хорошо будет видно. Накроем всю площадь, а там на кого снаряды упадут, тому, значит, не свезло. Надо приступать, время дорого!

– Так точно! Разрешите идти!

– Одну минутку, Иван Максимович. Пикировщики своими бомбежками производят жуткое впечатление на наших бойцов. Раз обеспечить надежную ПВО мы не в состоянии, то пусть политсостав приложит все усилия. Нужно перетерпеть несколько дней – прибудут зенитки из Ленинграда. И еще одно – я распорядился всю продукцию местного спиртзавода забрать для наших нужд – чарка водки приглушит чувство опасности и хоть немного, но все же поднимет настроение красноармейцев. Хотя успех сделает это лучше…

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн Северо-западнее Пушкинских гор

Столь гнусной дороги генерал Эрих фон Манштейн еще никогда не видел в своей жизни – он предполагал, что чем дальше от границы, то дороги будут хуже, но чтобы настолько ужасны?! А что тогда называют русским бездорожьем – сплошное болото?!

Приказ фельдмаршала Риттера фон Лееба Манштейн принял с плохо скрываемым недовольством. После быстрого прорыва импровизированных русских укреплений под Двинском, выхода его танков к Резекне, он ожидал приказа двинуться на Остров. И надеясь, что соседом будет корпус генерала Рейнгардта немного севернее – его путь будет к Пскову. Одновременного удара соединений 4-й танковой группы русские не выдержат, хотя, по данным разведки, большевики сосредотачивают две танковые и несколько пехотных дивизий на «линии Сталина», надеясь на укрепления. Вот только напрасны эти мечты: если верно, что «линия Молотова» на самой границе с Рейхом была гораздо мощнее, то эта оборонительная позиция красных будет легко прорвана. На Немане германские панцер-дивизии практически не понесли каких-либо заметных потерь, хотя красная пропаганда постоянно твердила, что их оборона непреодолима.

Вместо быстрой и решительной победы в штабе группы армий «Север» опять перемудрили, забыв самый главный военный постулат – для победы над врагом нужна максимальная концентрация всех сил и средств. Посчитали штабные господа, что «линию Сталина» лучше не рвать с ходу, а обойти с юга и выйти в тыл. И карту посмотрели, прикинув расстояние, и время, что для обхода потребуется. А также посчитав, что у большевиков не будет сил, чтобы оборонять почти 100 миль фронта по реке Великой. В последнем они не ошиблись – сопротивления красных почти не было. Но желания собирать брошенные на пути автомашины и пушки у немцев тоже не имелось. И тут одна причина – дороги, хотя правильнее было назвать заболоченные тропы бездорожьем. Вот с ними дивизии 56-го корпуса и приняли самое жестокое сражение, в котором, увы, увы, пришлось признать свое поражение. Но что делать, если природный враг действительно оказался всемогущим.

Первой сдалась 3-я моторизованная дивизия, оснащенная трофейным автотранспортом – как могли проехать французские хлебные фургончики или бельгийские бензовозы, в цистернах которых раньше возили по городу воду или молоко, там, где вяз даже самый вездеходный русский транспорт этих мест – гусеничный трактор?! Ее отправили в корпус Рейнгардта, а к Опочке, как ему сообщили, вышел один полк из дивизии СС «Тотенкопф» и там был встречен русскими.

Дороги на Себеж оказались чуть получше – продираясь через болота, эсэсовцы и пехота 290-й дивизии вышли к ДОТам тамошнего укрепрайона. И застряли – русские засели в бетонных коробах, ожесточенно отстреливаются чуть не до последнего патрона. Вместо стремительного прорыва приходится там медленно прогрызать оборону, штурмуя каждый ДОТ, расстреливая его амбразуры из пушек, подрывая крыши тротилом, выжигая внутренние блоки огнеметами. Судя по всему, эсэсовцы, и так не отличавшиеся добродушием, озверели от больших потерь.

Но хуже всего пришлось 8-й панцер-дивизии, при которой находился штаб корпуса. Гнусное болото, а не дорога, по которой даже большевики не смогли вывезти тяжелое вооружение: гаубицы, броневики и автомашины. И пусть трофеев немного, но они ясно говорили о том, с какими трудностями придется встретиться. Автомобили приходилось тащить вперед чешскими танками, зацепив тросами за буксировочные крюки, на своих руках солдаты несли мотоциклы. И поспать было негде: в немногие дома на тяжелом пути вначале забивались битком, но к утру все разбегались – тощие от голода клопы смогли разбудить даже смертельно уставших солдат. Сам Манштейн спал в палатке, сырость донимала и жуткий комариный писк. Если бы здесь была малярия, то дивизию уже давно бы выкосило целиком – от укусов лица немецких офицеров и солдат опухли, глаза заплыли. И русские не прятались – то ли фанатично настроенные партизаны, то ли солдаты Красной Армии, не желавшие сдаваться в плен, но каждую ночь гремели выстрелы, война шла беспрерывно, не давая спать.

Сегодня авангард вышел к Великой, обозначенная на карте переправа была сожжена. На правом берегу заняли оборону советские войска, ушедшие из Латвии и принявшие бой на станции Гаури с 6-й панцер-дивизией. От дезертира-латыша удалось узнать, что это части 24-го корпуса, понесшего большие потери, – против немцев было до восьми тысяч бойцов со стрелковым вооружением и двадцатью пушками, которые удалось протащить благодаря комиссарам, что грозили расстрелять тех, кто бросит орудия.

Манштейн внимательно смотрел в бинокль – заболоченные берега, но река неширокая, глубины небольшие, кое-где можно переходить ее вброд. Занять плацдарм и начать наводить переправу можно, вот только понтонный парк безнадежно застрял. Протолкнуть удастся к утру, сутки уйдет на захват плацдарма и устройство моста. Значит, перед рассветом 10 июля части дивизии с танками смогут переправиться. А что дальше?

Генералу захотелось сказать в адрес командования очень много слов, из тех, что он освоил в России в прошлую войну, чрезвычайно хулительных, как ему тогда объяснили. Но что еще сказать этим умникам?! Как питать прорыв одной-единственной танковой дивизии в глубину, если невозможно доставить боеприпасов и топлива в достаточном объеме?! Идиоты!

– Господин генерал! Получена радиограмма из штаба группы. Генерал Гепнер приказывает нашему корпусу немедленно начать переброску всех сил к Острову – туда уже вышла 3-я моторизованная дивизия.

В голосе начальника штаба корпуса, подполковника барона Харальда фон Эльвефельта сквозила нескрываемая радость – как хорошо Манштейн его понимал. Впереди его ждут бои, прорывы, победа, громкая слава, позади эти гнусные дороги. Быстрее бы их покинуть, лучше сейчас, отправившись за арьергардом, что станет авангардом. И подальше от возможных разговоров, в которых будут проклинать тупоголовых генералов, что заставили немецких солдат несколько дней бесцельно блуждать туда и обратно по болотам. И это будет справедливо, хотя при чем здесь он сам, выполнявший дурацкие приказы? Когда-нибудь он напишет книгу про утерянные победы, те самые, по вине штабных умников из ОКХ и политиков из Берлина. Одна из них вот здесь – его сунули в эти болота, украв победный марш на Остров. Ничего – сутки на поход, потом прорыв, захват мостов и рывок на Петербург. Впереди громкие виктории, а про утерянные победы пока можно не вспоминать…

Глава 6

«Ни шагу назад»

9–10 июля 1941 года

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

– Вот эти тетради для меня, Константин Сергеевич, не менее важны, чем собственная жизнь, а может, даже больше. Здесь тот практический опыт, что я извлек за эту неделю командования укрепрайоном. – Гловацкий чуть прихлопнул ладонью три школьные тетрадки, куда урывками между делами заносил все свои соображения и накопленные двумя жизнями знания. И в записях старался не просто вывалить массив информации, а подкрепить ее конкретными примерами из пяти дней боев на псковско-островском рубеже, а для большей наглядности снабдил текст и нецензурными высказываниями, теми, что делали блюдо более сочным, вроде приправы.

Николай Михайлович никогда даже не предполагал, что человеческая память очень уникальна и способна хранить долгие годы информацию, что легла в своеобразный архив еще в молодости. Изъял из него все то, что показалось ему нужным, нет, не пророчествовал – записи касались только военного дела во всех его аспектах, а многое было и тем, что потом принято в Красной Армии еще в годы войны, так что просто чуть-чуть забежал вперед по времени. А такое ведь не может не быть полезным, в свое время оценено, и очень положительно, внедрено в жизнь.

– Почитайте, когда минутка отдыха выпадет. Может быть, найдете для себя что-нибудь полезное!

Гловацкий с хрустом потянулся, хотелось спать немилосердно. Все-таки два-три часа сна в сутки урывками, когда только возможно, приводили к хронической усталости. А ведь известно, что если насиловать организм, то в экстремальных условиях войны может держаться он довольно долго, но зато потом будет очень сильный «откат», и загоняемые глубоко внутрь болячки разом повылезают. Но так жили и воевали сейчас – у многих глаза красные, как у кроликов, вид сильно изможденный, но ведь работают, не ропщут.

У него самого есть большая выгода, если это слово может подходить к ситуации, – им-то воевать, всем, тем, кто, конечно, не погибнет, почти четыре года, а вот ему самому осталось уже меньше месяца, так что каждую минуту нужно использовать с толком, их так мало остается с каждым часом. Мысль о смерти постоянно жила с ним, но теперь он ее уже совсем не боялся, не стало страха с того времени, как кричал от боли зимой, не в силах подкинуть дров в печь. Ждал как избавления, только сейчас осознал, что должен был пройти через все, но дождаться самого главного в своей жизни, пусть и в другом теле. Не в чужом, как ни странно, в ином, но своем.

А смерть?! А что она сделает?! Убьют – так он готов, прекрасно знает, сколько дней ему отпущено!

Грустно только, что никогда сам не увидит, принес ли хоть крупинку пользы, но одно то, что немцы уже неделю топчутся на месте, не в силах прорваться, уже стоит всех усилий. Тогда 8-го числа Псков был оставлен нашими войсками, а сейчас картина совершенно иная, можно даже сказать, более оптимистическая. И на счет своей роли в ней нисколько не обольщался – воевали и умирали те же люди, и фронт они держали, и немцев били, что и тогда. Он по большому счету ничего и не сделал – вроде как на дистанции усталого бойца в зад иглой глубоко тыкал, тот и добежал, вместо того чтобы упасть посреди дороги. Вот и все, по сути, не подписанный пока Верховным Главнокомандующим приказ № 227 раньше срока в обиход ввел, сам лично заградотрядом стал, какой тут полководец, да и не был он никогда им и о таких лаврах не думал и не мечтал. Древние римляне правильно в таких вот случаях говорили – каждому свое!

Гловацкий бросил взгляд на запястье – наручные часы, большие не по размеру, показывали почти три часа ночи. Беспокоило то, что от генерала Кузнецова до сих пор не было главного сообщения – нашли ли разведгруппы бронемеханизированные части немцев?

Или все зря, и он фатально ошибся с определением места атаки? Тогда будет очень плохо… Или наступление просто перенесли на сутки позже, решили дождаться подхода 56-го корпуса Манштейна и ударить крупным кулаком? Нет, фрицы наглы, уверены в своих силах, не будут ждать, они и так тут слишком долго топчутся – будут пытаться сами проломить оборону, подошедшие дивизии лучше использовать для развития успеха в глубине советской обороны.

Пальцы привычно смяли картонный мундштук папиросы – мимолетно подумалось, что стал курить очень много, вредно для здоровья. И чуть ли не рассмеялся: а сколько там осталось у него времени, отпущенного свыше, чтобы организм беречь. Табак – стимулятор изрядный, на войне многие курят – и усталость прогоняет вместе с чувством голода, и нервы успокаивает. А у него все годы после первой войны все время запах смерти и тлена незримо в ноздрях присутствовал, когда разложившиеся останки погибших бойцов, что генералы оставили на поживу воронам, облепленные зловонными зелеными мухами, в ящики и мешки собирали. Жара стояла как сейчас, трупы при ней сильно вздуваются, хоронить нужно сразу.

Папироса не пыхнула огоньком от затяжки, погасла, Гловацкий смял ее в плотно набитой окурками пепельнице. Достал еще один «Норд», чиркнул спичкой – стало легче. Сейчас он категорически потребовал хоронить убитых сразу и немедленно отправлять похоронки родным – нельзя тех бойцов, кто за родину погиб, по чьему-то нерадению «без вести пропавшими» делать. Не имеют права – иначе винтовка в руки и марш вперед, к ДОТам в первую линию, да еще «кубари» на петлицах оборвать, благо трибунал под рукою. И ужас уже наводит на трусов и разгильдяев – вначале приговоры на расстрелы подписывал, а сейчас резолюцию клал – «искупить вину кровью». Вот и все правосудие, не ожидал, что в руках такая сила над человеческими судьбами будет. Нельзя злоупотреблять властью, ломать через коленку безжалостно. Но и жалость боком выйдет, спасая немногих, угробишь всех. Война идет без сантиментов, осадное положение!

Ему невероятно повезло, если так вообще можно сказать в таком вот положении! Будь о наступлении приказ или об отступлении, Гловацкий не знал, что и делать, скорее всего, прилепился бы к предложениям штаба или подчиненных. Но здесь оборона, и на довольно узком участке фронта, а это множество обычных батальонных участков. Дивизии, что оборону держат, тоже были, кадровые, довоенные – не одна там винтовка на троих, а полностью по штатам оснащенные, не уступающие по вооружению любой пехотной дивизии Вермахта.

Представления о 1941 годе по советской литературе и кинофильмам обрушились карточным домиком – он просто понял, видя все собственными глазами, что причина поражения не в недостатках техники или в нехватке вооружения, а в полной неспособности грамотно распорядиться имеющимся, в отсутствии умений и знаний, в самой элементарной растерянности. А чем можно заменить, если сам комсостав воевать учится на войне! Оплачивает учебу и собственную бестолковость большой кровью, безусловно храбрых, так уж исторически сложилось, русских солдат. Зато все «линию партии понимают» и «политически подкованы» – так война представлялась цепью сплошных побед. Чего уж проще – атака, прием сдавшихся в плен братьев по классу, обед, митинг или собрание и снова победная атака. Вот только реалии обрушили эти сладостные мечты – развеялся мираж «пролетарского братства всех стран».

Пусть учатся, только двойки им ставит умелый враг, и цена ошибок – батальоны солдат и десятки наших танков. И за такое наказывать жестоко надо, так чтобы неповадно другим было, чтоб ежеминутно чувствовали, что все огрехи замечены будут. И в то же время своей головой думали, на приказ сверху не ссылались, собственную инициативу сами проявляли, рассудочно и умело. За последнее только похвала – победителей не судят!

И не припирать их деталями, пусть сами решают, на месте виднее, а там успех или потери видны. Думать должны только о войне, о другом пусть политотделы голову ломают, и не собраниями с митингами, как почему-то считали раньше, а реальным делом – боец должен быть сыт, одет, вооружен и понимать, за что воюет. А то первые два дня комиссар твердил о классовой солидарности трудящихся – а как сводили его на БМП, как посмотрел он там, как германские пролетарии животы вспороли раненым русским рабочим, так и прозрел – теперь о звериной сущности фашизма только и говорит. Смел до отчаянности, по траншеям ходит, красноармейцев всегда подбадривает, над тыловыми службами надзор установил, требовательный до жути. Не чета замполитам из позднего времени, с переливанием пустого в порожнее, самый настоящий комиссар. Да и в Пскове изредка появляется, не зря надзирает по частям, все огрехи видит, за ошибки не только журит, помогает на месте тут же исправить, а не за ТТ хватается…

– Товарищ генерал! Разведгруппа одна вернулась – танки и мотопехота противника готовы к нанесению удара по направлению к Горбатово. В четырех километрах от наших позиций, в перелеске. Еще одна группа, судя по всему, погибла, мы слышали стрельбу. Успели подать ракеты – зеленую и красную. Прошу разрешить открыть огонь!

– Немедленно открывайте! И в 22-й корпус передайте все координаты – пусть подключаются. Налет короткий, с четверть часа, потом отбой и сразу маскировка позиций, надо успеть до появления авиации. Передайте приказ по полкам – ни шагу назад! Выполняйте!

– Есть!

В трубке хрипнуло, но в ушах еще слышался звенящий от напряжения голос генерала Кузнецова. Что ж, командир 163-й бригады не ошибся, очень хорошо, что генерал-лейтенант Кленов рискнул отменить свой приказ и вернул ее к Острову. У Двинска растрепали бы полностью, и потерь немцам ни на грош бы не нанесла.

А тут от нее польза великая уже вышла и еще больше будет. Все же две сотни Т‑26 не шутка, три танковые бригады удалось сформировать и в Ново-Псковском УРе фронт обороны на дивизию с 22 до 14 километров уменьшить, а плотность войск увеличить. Теперь главное – удержать позиции, любой ценой удержать, не дать немцам на рывке на ту сторону переправиться. Еще на день притормозить, а там будь что будет…

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн Юго-западнее Острова

– Медленнее, Нагель, медленнее. Ничего не видно!

Генерал Манштейн прикрыл глаза, прислушиваясь, как его адъютант обер-лейтенант Шпехт, по прозвищу «Пепо», дает команды водителю. Так было всегда в сложной обстановке – дерзкий кавалерийский офицер, в меру наглый, как положено настоящим адъютантам, преображался. Он искренне заботился о безопасности своего шефа и об удобствах для работы. В походе сделать все это было неимоверно трудно. Спать в палатке, за все время один лишь раз на походной кровати, все остальные ночи генерал провел в своем спальном мешке, который к утру становился волглым от свежей росы. Да и питались скудно, в основном консервами, галетами и копченой колбасой, которая по твердости не уступала точильному камню и серьезно угрожала крепости его зубов.

Трудно командовать моторизованным корпусом, невозможно на одном и том же месте находиться хотя бы в течение дня. Важно не только руководить стремительными бросками танков и мотопехоты по радиостанции или телефону, но и быть непосредственно в частях, чтобы следить за быстро изменяющейся обстановкой и принимать нужные решения на ходу. Тогда не будет запаздывания с командами, в бою не то что час, каждая минута дорога, потому что все ошибки оплачиваются драгоценными жизнями германских солдат. А дорога до Петербурга длинна, чтобы на каждом километре ставить крепкие березовые кресты над земельными холмиками и вешать на них сверху стальные каски.

Хотелось спать, выехали очень рано, сразу после полуночи, но генерал крепился. Да и как уснешь в машине, если ту бросает из стороны в сторону, как пьяного русского мужика. Проклятое бездорожье, вот так можно назвать эти варварские дороги. И мысленно посочувствовал водителю: тот, тоже не спавший толком, вел машину осторожно, в тумане был еле виден красный огонек впереди идущей машины. Штабная колонна часто тормозила из-за попавших в грязевой (это в летнюю то жару!) плен грузовиков, которые тут же старались вытолкать. Вот так и ползли в тумане – четверть часа едем, пять минут стоим, и не видно ни зги!

Ничего не поделаешь, болотистая местность вдоль реки, хорошо хоть, что по мере продвижения к Острову остановок становилось все меньше, реже мотало автомобиль на рытвинах и ямках и серая мгла потихоньку рассеивалась. Хотя контуры идущей впереди машины нельзя было еще рассмотреть, но огонек ее становился отчетливей. Светает, и очень скоро взойдет солнце, ночь, пусть и не совсем темная в этих местах, уйдет окончательно и бесповоротно.

Генерал тяжело вздохнул – он прямо рвался душою вперед, там его 3-я моторизованная дивизия, вместе с 8-й танковой у него будет крепкий кулак, способный с ходу расшибить большевицкую оборону. Коллега Рейнгардт непозволительно долго застрял на одном месте и, несмотря на свой снобизм, стал взывать о помощи. Лучше уж сражаться с неприятелем, чем с природой и дорогами. Но требуется хоть немного поспать, полчаса вполне хватит для отдыха – день, чувствуется, будет тяжелым. И командир 56-го корпуса Эрих фон Манштейн прикрыл глаза, стараясь поудобнее устроиться на широком сиденье. И незаметно для себя задремал…

– Черт побери! Свиное дерьмо! Нагель, тормози!

Машина резко остановилась – генерала бросило на спинку переднего сиденья, и он проснулся от сильного удара грудью. Манштейн захотел хорошенько отругать адъютанта и водителя, и, открыв глаза, он онемел от ужаса, все слова застряли в глотке, кроме одного.

– Проклятье!

Машина, за которой они шли, стояла посреди дороги, что петляла по порядком заболоченному, но довольно широкому лугу. Здесь серый туман стремительно поредел прямо на глазах, его хорошенько растрепало своими первыми лучами всходившее с правой стороны солнце.

На дороге застыл русский трехосный броневик, башня была повернута назад, ствол пушки, как показалось Манштейну, смотрел прямо на него. И тут же выплеснул длинный язык пламени, от грохота лопнуло трещинами лобовое стекло. И следом еще выстрел, затем третий – казалось, что пушка автоматическая, настколько спешно русские стреляли.

Генерал не успел зажмурить глаза, даже пошевелиться, мгновенно все произошло. Сзади загрохотали взрывы – Манштейн понял, что БА‑10 бьет по штабной колонне, снаряды прошивают автомобили и рвутся в них.

– На пригорке…

Сдавленный шепот севшего голосом Нагеля заставил генерала поднять глаза – впереди русского броневика стояли четыре грузовика, с дощатыми бортами и фанерными кабинами, с них спрыгивали солдаты в выгоревшем обмундировании и советских касках и начали стрелять из всего, что у них было в руках – ручных пулеметов, винтовок, автоматов. А еще чуть дальше стоял еще один русский броневик, с надетыми на задние колеса гусеницами – Манштейн машинально это отметил. Его башня посылала снаряды в машины на пригорке, те почему-то не съезжали вниз, став прекрасной мишенью для красных танкистов.

– Падайте на землю, господин генерал! Наружу…

Обер-лейтенант Шпехт схватил свой МР‑38 и отбросил дверцу ногой. Могло показаться, что прошло много времени, чуть ли не десять минут с начала выстрелов, но Эрих фон Манштейн тоже был когда-то лейтенантом и прекрасно знал, что такие стычки скоротечны – полминуты не прошло с момента торможения, до того как «Пепо» резанул очередью по большевикам. Только одной-единственной…

– Ах!

На башне броневика запульсировал огонек пулемета – очередь пришла прямо в голову лихому адъютанту. Та лопнула перезревшим арбузом, мякоть алого цвета заляпала уцелевшее стекло правой дверцы от генерала. И тут же разлетелось брызгами лобовое стекло, целиком окатив генерала блестящими осколками, а вот смертоносный свинец прошелся по несчастному водителю. Нагель успел только вскрикнуть, но свой долг выполнил до конца, приняв своим телом пули, что должны были поразить его генерала.

– Проклятье!

Манштейн пришел в себя, рукавом мундира отер кровь, что начала заливать ему глаза – лоб буквально горел от порезов. Ударом ладони вышиб дверь слева и выпал наружу.

– Черт побери!

Нога крепко застряла между передними сиденьями, как он ни рвал ее, не выходила из капкана. К нему бежали русские солдаты – с ожесточенными лицами, разгоряченные боем. И стреляли, беспрерывно стреляли из винтовок. И только тут Манштейн разглядел, что держат они не старые, еще царские «трехлинейки», а новейшие самозарядные – точно такие его солдаты взяли трофеями на границе и не стали сдавать. Наоборот, избавились от добрых германских Маузеров 98К, русские самозарядки встретили восторженно, у них прекрасный бой и отличная скорострельность.

– Живьем брать!

Кто-то из русских крикнул приказ, Манштейн его понял: «Нет, только не плен, они измордуют меня, а потом отправят в Сибирь в клетке, как зверя в цирке, для показа!»

– Проклятье!

Рука, сама рванувшаяся к Парабеллуму, не нащупала кобуру. Генерал с ужасом вспомнил, что во время поездки снял ремень и положил его рядом на сиденье – пистолет остался в машине. Он отчаянно извернулся – от рывка колено захрустело и взорвалось острой болью. Но пальцы ухватили ремень, и Манштейн рванул его на себя изо всех сил. Тяжелая кобура угодила прямо в лоб, от удара он снова принял лежачее положение, ничего не видя сквозь кровавую пелену, заливавшую глаза.

– А-а…

Пальцы придавило, и очень больно. Кто-то наступил на них сапогом, и сверху донесся свирепый голос торжествующего варвара, предназначение которого быть рабом у германских господ.

– Не балуй, ваше тевтонское благородие! Ишь ты, стреляться задумал! Нет уж, ты нам все перед тем расскажешь, морда!

– Взял, старшина?

– А как же, товарищ капитан, целехонек офицерик!

Чьи-то пальцы уцепили Манштейна за воротник и рывком подняли с земли – он сам не понимал, почему может слышать русскую речь, когда все вокруг грохочет от выстрелов и взрывов.

– Знатную птицу выловил ты, Кузьмич! Видишь шитье на воротнике – это генерал! Очень хорошо, что в штабную колонну мы ночью вписались, сами того не желая! Возьми трех бойцов и волоки его в лес, затем к реке – там лодки. Быстрее! «Язык» нужен в Пскове, генералу Гловацкому! Быстрее! А мы тут прикроем, еще покажем немчуре кузькину мать!

Командир 6-й стрелковой бригады 6-й танковой дивизии полковник Раус Северо-западнее Острова

– Мост?! Они его не успели взорвать?

Командир боевой группы, названной так по его фамилии, удивленно выгнул брови, пораженный сообщением. Невзрачный австриец лет сорока с небольшим отличался среди командиров моторизованной пехоты Вермахта очень редкостным терпением, упорной настойчивостью и предвиденьем. И совсем не подходил по темпераменту, как считали многие офицеры, включая его непосредственного командира, генерал-майора Франца Ландграфа, для чрезвычайно маневренных танковых соединений. Но полковник Раус за эти 18 дней войны с Советами доказал обратное, умея найти правильное решение и с честью выйти из казавшихся безвыходных положений. И он сам верил в свою звезду – слишком часто его фузилерам удавалось захватывать мосты внезапным броском, настолько молниеносно, что большевики не успевали ничего предпринять. Действовали дерзко и храбро, а потому, что полковник никогда не сковывал инициативу подчиненных, всегда четко ставя задачи, исходя из принципа «каждый солдат должен знать свой маневр».

– Никак нет, господин полковник, наши «Шкоды» успели въехать на мост, подбили русский танк! Затем поразили два грузовика и проехали на тот берег реки. Большевики ожесточенно сопротивляются, применили бутылки с «коктейлем Молотова», сожгли наш танк. Сейчас отходят, судя по всему у них нет противотанковых орудий.

Эрхард Раус боялся поверить в свою удачу – ведь не так просто с ходу захватить целехонький мост, да еще и плацдарм на другом берегу. Как бы то ни было, но прорыв к Великой 6-й панцер-дивизии закончился удачно. И пусть его ширина пока еще составляла 5–6 километров и насквозь простреливалась красными, то поправимо – за вечер и ночь вторая боевая группа дивизии полковника Зекедорфа его расширит и поставит «подпорки». Он же будет стараться увеличить плацдарм на том берегу. А далее все давно отработано – перебросить всю дивизию, может, еще 1-ю панцер-дивизию, вскоре, подобно опухоли плацдарм вскроется и танки проложат дорогу на восток.

– Давай вперед, – скомандовав, полковник Раус запрыгнул в раскрытую заднюю дверь бронетранспортера, и тот, лязгая гусеницами, пополз вперед. Вокруг все было задымлено, гремели взрывы снарядов, мин и гранат, велась суматошная стрельба. В таком аду сам черт не разберется, и такую крепкую оборону у русских немцы еще не встречали.

Все началось перед рассветом, совсем не так, как на то рассчитывало германское командование. Русская артиллерия шквальным огнем накрыла 1-ю панцер-дивизию, выдвинувшуюся на исходные для наступления позиции. Многострадальным частям генерала Кирхнера, пострадавшим в боях 5 июля, снова досталось, и крепко. Зато избежавшей превентивного удара красных, немало поразившего этим офицеров Генштаба, панцер-дивизии Ландграфа удалось вклиниться на стыке двух русских корпусов. Вот только пробивать себе дорогу вперед пришлось больше десяти часов – такого ожесточенного сопротивления русских никто не ожидал.

Русскому солдату нельзя отказать в мужестве и доблести. В Литве тяжелый танк с шестидюймовой гаубицей в высокой башне перекрыл собой единственную дорогу, по которой шло обеспечение боевой группы Рауса. И на целые сутки остановил наступление – выдвинувшиеся вперед танки и автомобили оказались без топлива, подвоз которого был прекращен. Первую попытку уничтожить русского монстра предприняли артиллеристы, выведя на прямую наводку два самых мощных противотанковых орудия калибра 50 мм: немцы уже убедились, что снаряды 37-мм пушчонки просто отлетают от брони, отчего сразу прозвали ее «колотушкой» – принятым в немецких домах молотком, которым вместо звонка колотят в дверь, вызывая хозяев. Но и тут все поразились: пушки стреляли всего со ста метров, но снаряды высекли только искры из брони. Ответным огнем русские танкисты уничтожили оба орудия, разметав расчеты.

Вторая попытка была предпринята вечером, когда удалось заполучить знаменитую «ахт-ахт» – зенитную пушку калибра 88 мм, которая, как все уже убедились, прошивала русских 50-тонных монстров. Вот только танкисты опередили – танк выстрелил чуть раньше и поразил большую пушку, расчет которой не успел приготовить ее к стрельбе. Лишь с третьей попытки, когда ночью к КВ‑2 подобрались саперы с ящиком тротила, танк удалось взорвать вместе с экипажем, который отказался сдаваться в плен.

Вот и сейчас почти не было взято пленных, а те, которые и попали, или ранены, или контужены, не в силах продолжать сопротивление. Вообще это было кошмарное наступление. Русские впервые стали минировать дороги мощными фугасами в деревянных ящиках – саперы прокляли все на свете, их миноискатели никак не могли обнаружить эти «адские машины». Конечно, подорванные танки с трудом отбуксировали в тыл для ремонта, но были и такие Pz‑35(th), что сгорали вместе с экипажами – тонкая броня днища нередко проламывалась мощным взрывом.

Но мины еще полбеды – надолбы из обычных толстых бревен тоже притормозили движение, приходилось подрывать их, и саперы гибли под русскими пулеметами, которые оказывались прекрасно замаскированными. Если бы не великолепная работа «штукас», что тут же вылетали по первой радиограмме и очень точно бомбили цели, то продвижение вперед было бы застопорено, если не прекратилось.

Раус мог сказать только одно – это были совсем не те русские солдаты, что воевали против в Прибалтике. Возможно, 41-й корпус укомплектовали специально отобранными фанатиками, для которых смерть не страшна ввиду их скудоумия и непонимания ценности жизни?!

Одно обстоятельство вызывало настороженность – огневую позицию русской батареи полковник Раус осмотрел лично и поразился. Нет, матчасть была старой, гаубицы в 122 мм еще прошлой войны системы, лишь немного модернизированные. Каждое орудие в глубоком капонире, пустые снарядные ящики в двух отрытых погребах с толстыми перекрытиями, везде прорыты ходы сообщений, повсюду лежат обрывки телефонных проводов, капитально обустроенный командный пункт батареи, сооруженный по канонам полевой фортификации. И везде лежат трупы русских канониров – они сражалась до последнего снаряда и патрона, что было непривычно.

Мысль о том, что большевикам удалось быстро закрепиться, резанула болью. Если красные оставят свои бесполезные и бесконечные по глупости контратаки, то германским солдатам придется буквально прогрызать каждый метр вперед с большими потерями. Наступление застопорится, таких потерь просто не восполнить. Одно обстоятельство его стало сильно беспокоить – большевикам удалось ликвидировать кризис управления, у них появилось твердое командование, и, что самое плохое, весьма квалифицированное. В эфире постоянные доклады и команды, причем по цифровым кодировочным таблицам, видно, в советских полках ответственные за это офицеры, которых странно именовали ПНШ‑6, стали более опытными или их просто заменили на более умелых специалистов.

Засады, ловушки, минирование, противотанковые надолбы и сварные железные «колючки», множество ДЗОТов и ДОТов, разветвленная сеть окопов, капониров, ячеек и траншей, великолепная маскировка стрелковых и огневых позиций – данный перечень становился очень и очень длинным, опасным. И поневоле вызывал растущие в душе сомнения в благополучности прорыва через «линию Сталина», которая оказалась чересчур мощной на этом весьма протяженном участке фронта…

Из-за пелены дыма появился на вид крепкий деревянный мост через довольно широкую реку. Бронетранспортер проехал по нему, по борту часто стучали пули – русские пулеметчики не давали пехоте переходить по мосту на тот берег. На пригорке небольшая деревушка, несколько домов уже горят, стоят скирды прошлогодней соломы. За ними виднеется дорога с подбитыми русскими танками, вроде знакомые американские «Кристи» или БТ, как их называют сами большевики. Прохода вперед для немецких танков нет, пока эта преграда не будет растаскана по сторонам, а потому автомашины, рота «Ганомагов» и два десятка «Шкод» стоят в глубокой лощине, что спускается к реке. Укрытие хорошее, но требуется сменить с расширением плацдарма – если большевики накроют гаубицами или тяжелыми минометами, потери там неизбежны, и значительные.

Полковник огляделся по сторонам – возможности маневра по флангам практически исключены, бронетехника бесполезна. Русские вырубили лес, что подступал к проселку, небрежно покидав вдоль обочины груды стволов и обрубленных сучьев. Там, за этими нехитрыми укрытиями, лежали фузилеры, ведущие с большевиками ожесточенную перестрелку. Раус нахмурился – плацдарм очень небольшой по размеру, у него танковый и два мотопехотных батальона, рота стрелков на БТР, саперы, дивизион артиллерии. Лощина и небольшой овраг подходят для сосредоточения, но ночью нужно расширять плацдарм, освободить путь от вражеских танков и рваться дальше, благо большевики, судя по всему, не ожидали столь быстрого появления здесь германских солдат…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Ново-Псковский УР

– Дышать здесь скоро будет трудненько. – Гловацкий в гримасе собрал морщинами лицо. Действительно, от бомбежек и обстрелов загорелись сухие от жаркого лета перелески, ощутимо несло гарью, серый дым заволакивал небо. А это, как ни бери, было во благо: вездесущие «лаптежники» уже не резвились в воздухе, высыпая бомбы с неимоверной точностью на любую цель, будь то даже одиночная машина или человек.

Здесь, у самой реки, было прохладно, да и дышалось намного легче. И решил сделать остановку, отдохнуть немного, подождать отставший от «эмки» броневик и полуторку с бойцами охраны. Деревянный мост был вторым по Великой, на участке от Острова до Литовского брода – переправа выводила к рокадной железной дороге и к Черской. В отличие от Горбатовского моста, Луховицкий сейчас находился в недосягаемости от немцев, хотя танки 1-й панцер-дивизии ломились к нему нахрапом через боевые порядки частей Кузнецова и танкистов Черняховского.

Генерал прилег на траву, скинув с плеч пропотевший и грязный китель – пока ехали, дважды прыгал в пыльные кюветы, спасаясь от налетов. Но, к счастью, бомбы почему-то падали хоть и рядом, но осколки пролетали мимо. Опять же, ЗИС‑5 с радиостанцией разнесло прямо на его глазах, так что кому какая судьба написана.

– Эх, мне бы с удочкой посидеть чуток на бережку, искупнуться. Софья рядышком, хорошо. – Гловацкий вздохнул – первый раз пришла ему мечта о мирной жизни, такой желанной, и тут же рассеялась как туман. Сколько там ему осталось, какие тут могут быть личные помыслы?! А жаль…

Генерал закурил папиросу – все тот же дешевый «Норд», других даже для генерала не было, а бойцам, как он знал, выдавали махорку в пачках, и спрос на кисеты стоял жестокий. Шили из чего можно, даже портянки в ход пошли – так что комсостав роскошествовал, а он сам тем более – табачное довольствие получал без ограничений, чем и пользовался. И смотрел, как по мосту идут одна за другой повозки, на том берегу сразу уходя под защиту пелены дыма. Лошадей, вот умные и пугливые создания, даже понукать не приходилось, они сами торопились уйти как можно дальше от войны. Да, приказ он правильный отдал – выводить конные обозы дивизий полностью, да и всех лошадей, включая командирские, – к чему их губить. Оставался только автотранспорт и тракторы, этого было пока достаточно, и прятать от налетов авиации проще.

Шум мотора привлек внимание – вроде две машины подъехали, одна определенно полуторка, звук знакомый. Но откуда?! И зачем? Он с немым вопросом посмотрел на адъютанта, тот сидел рядом – за эти дни капитан стал его тенью. Семин выглянул из-за куста и тут же шепотом доложил:

– Полуторка с десятком саперов. С ними БА‑20 радийный.

– Что за хреновина? – Гловацкий удивился: зачем отправлять в тыл броневик. На ремонт, что ли?

– Стоять! Кто такие?!

Это охрана, взвод пограничников из частей по охране тыла, отошли от границы. К бойцам в зеленых фуражках привыкли на местных мостах, да и они генерала Гловацкого знали в лицо.

– Саперы из 111-й дивизии, приказано мост взять под охрану!

«Опаньки, это что за номер полковник Иванов выкинул?! Обеспечение отхода за реку планирует?! Немцы на него не давят, так, бодаются. Да и не имеет он права такие приказы отдавать без согласования со штабом корпуса. Что-то нечисто! Так, а ведь я здесь лежу, а немцы к мостам рвутся. Опаньки, а не диверсанты ли, часом, пожаловали? Две группы уничтожили, я погранцов на это жестоко настропалил. Но там под видом отступающих шли, а здесь дерзко, да еще с броневиком». – Гловацкий стал надевать китель, продолжая напряженно размышлять: «А ведь маскировка достоверная, не человеку, броневику поверят. Но как его протащили? Твою мать, так ведь они к Старо-Псковскому УРу вышли под другим прикрытием, и там их не могли не пропустить. А теперь новые себе документы вытянули – неплохо готовят в Абвере. Короткий срок выходит, значит, пленных в оборот взяли». – Гловацкий перепоясался ремнем и наклонился над Семиным.

– Леша, это диверсанты! Комдив 111-й такого приказа отдать не мог без моей санкции – им час добираться и нам час, – а в штаб от него до нашего выезда ничего не поступало! Вникаешь?

– Так точно, товарищ генерал! Ух ты, а броневичок прихватили, чтобы им сразу поверили! И мост для прорыва своих обеспечить…

– Хрен фашисты прорвутся! Но соображаешь ты у меня!

– И что делать будем?

– Убегать от них позорище для меня. – Гловацкий хитро ухмыльнулся. – Спектакль разыграем, купятся! Им я не мертвый, а живой нужен, так что брать будут. Гранаты есть?

– Так точно. – Семин, как иллюзионист, вытащил две «лимонки».

– Если в кузове сидят, метнешь в него! Или под ноги! Мишке скажи, чтоб из моего «Коровина» в броневике всех шлепнул – туда не стоит гранату кидать, вдруг взрывчатка. Пусть вытянет экипаж наружу, он же водитель, придумает что-нибудь. Давай наверх вылезай, там пограничники изводятся, нас ждут. Вон как тянут резину, видно, моего решения ждут. Жаль, но как предупредить парней? Ладно, время покажет! Лезь давай!

Гловацкий неторопливо вышел из-за раскидистого куста, где отдыхал в тенечке, и медленно стал подниматься на крутой бережок по зеленой траве. Его сразу заметили – не узнать малиновые генеральские петлицы на кителе было трудно.

– Я генерал Гловацкий, – с совершенно безмятежным видом произнес Николай Михайлович, одновременно быстро оглядывая открывшуюся перед ним картину. А она настораживала – рядом с его «эмкой» стоял броневик, люк на башне и дверца водителя открыты, прямо полная доверчивость. Полуторка обычная, десяток саперов, вот только обычные мосинские карабины, по штату положенные, у половины. У трех СВТ и у двух весьма редкостные для саперов ППД. Последние у сержанта, похожего на усушенного Шварценеггера в юности, и у воентехника, что-то староватого для своих лет.

– Кто вы такие? – вальяжно бросил Гловацкий, вопросительно подняв бровь. Командир тут же подошел, вытянулся, четко доложил:

– Командир взвода второй роты 181-го саперного батальона воентехник Семенцов! Имею приказ командира дивизии взять мост под охрану!

– Страхуется Иван Михайлович, узнаю. Только охрана есть надежная. Ну да ладно, пусть теперь дивизия за мост отвечает, выставляйте караулы, – недовольно бросил Гловацкий, буквально чутьем омоновца уловив, как чуть-чуть расслабился сапер. – Приказ письменный? Давай подпись свою наложу – будет моим приказом! Пойдем к машине! Да, и пусть твои орлы строятся – смену производить по уставу нужно. Пошли!

Краем глаза поймал взгляд пограничника – безмятежный, опасности не чует, и зря. Впрочем, он себя спокойно ведет, вот старший лейтенант еще не вник, что ситуация опасная.

– Слушай, у тебя водитель сообразительный? Пусть моему помогут, да и колесо сменить нужно. – Гловацкий говорил небрежно барским тоном, а краем глаза заметил, как хищно улыбнулся «воентехник». – Ты из запаса, что ли?! Забыл, как отвечать положено?!

– Виноват, товарищ генерал! Задумался, как вашу «эмку» починить! Из запаса я, в гараже работал. Сейчас сделаем как нужно, век бегать будет, как новенькая станет!

«За дебила меня держит! Еще бы – сейчас смену произведем, погранцы уйдут, и лепи генерала тепленьким. Да еще с бумагами за его подписью об охране важного моста. Да он сейчас наизнанку вывернется, шума поднимать не станут. Вон «сержант» его сообразил, что к чему, как лихо они кадровых изображают. И Мишка молодец, колесо уже спустил, я и не заметил. И мой пистолет взял, карман оттопыривается». – Гловацкий заметил, что экипаж БА уже покинул машину, и полностью уверился, что имеет дело с диверсантами – слишком согласованно действуют, с одного взгляда понимают друг друга.

«Ох, тяжко нам придется, народа поляжет до хрена. Леша, надеюсь, догадается ППД взять из машины, валить их в строю надо!»

– Колесо смените, – коротко приказал «воентехник», и экипаж тут же присел у «эмки», где водитель положил ключи, запаску и домкрат. И шустро принялись за работу, подгонять не нужно.

– Меняешь пограничников, они на твоей полуторке немедленно уедут, а твои машину мне отремонтируют. – Гловацкий продолжал играть недалекого и глуповатого генерала, что было легко: кто своих саперов за диверсантов в тылу примет? И видел блеск в глазах «воентехника», торжествующий. И когда Николай Михайлович спокойно достал блокнот командира 41-го стрелкового корпуса, «воентехник» уже не скрывал радости – получить такую книжицу дорогого стоит, да еще с настоящей подписью.

– Давай документы и приказ, – коротко бросил генерал диверсанту и достал карандаш, бережно подложив копирку под листок будущего приказа. Тот быстро достал командирское удостоверение и вложенный в него листок. Все чин чином – даже подпись полковника Иванова. Если это липа, то от настоящего приказа отличить очень трудно, реквизиты на месте. Небрежно раскрыл удостоверение – стал вписывать данные на «предъявителя сего» и тут вспомнил главное. Глянул на скрепки, разгладив книжицу посередине – они были блестящие, из хорошей стали.

«Вот так и сыпались немецкие диверсанты в сорок первом. Настоящие удостоверения имели худые скрепки, с небольшой ржавчиной, даже на моем генеральском она есть». – Гловацкий размашисто подписал приказ, свернул его и положил в удостоверение. И заметил, что Семин держит автомат на плече, готовый открыть стрельбу. Коснулся пальцем переносицы – дал своим условный знак – «начинаем».

– Забирай документы, я не люблю писанину. – Гловацкий специально уронил ручку, а когда обрадованный диверсант наклонился за ней, желая сделать приятное своему будущему пленнику, рубанул кулаком по темечку, глуша наповал. И, сделав шаг, с лета ударил водителя БА‑20 в лицо носком сапога, тут же треснул сухой выстрел из ТК. Не успел пулеметчик броневика завалиться рядом с колесом, как загремела длинная очередь из ППД – Семин полоснул по шеренге диверсантов.

Несколько диверсантов попадали, в них стал стрелять из ТТ лейтенант-пограничник, будто специально ждавший этого. И тут же грохнула граната у полуторки – кто-то из караула метнул ее в диверсантов. И Гловацкий на две секунды отвлекся, стрельнув туда из ТТ, стараясь попасть в «сержанта», что оказался на диво шустрым – запрыгнул щучкой под кузов, дав в падении короткую очередь по пограничникам – похоже, что зацепил одного.

– Черт!

Водитель броневика не был вырублен ударом в лицо – извернувшись, он пинком свалил Мишку и попытался выхватить пистолет. Гловацкий без промедления выстрелил в плечо – он ожидал, что диверсанту этого хватит, и хотел лепить его без существенных повреждений. Но не тут-то было – тот неожиданно прыгнул прямо на него. То ли реакция в новом теле была не та, то ли усталость накопилась – плечо резануло болью, успел дернуть головой в сторону и нож полоснул по лицу. Но уже по левой, целой щеке.

«Вот гад, симметрию устроил мне, совсем обезобразил». – Гловацкий качнулся, уходя от второго удара, на этот раз в живот, и со всей силы саданул кулаком по печени. Раненый диверсант скрючился – боксеры хорошо знают, насколько болезненный выходит этот удар, и генерал тут же добавил по затылку рукоятью ТТ, не сдержавшись. Оглянулся.

Стрельба уже прекратилась, из-под колеса старой полуторки торчала окровавленная голова «сержанта». Все было кончено – пограничники, еще разгоряченные перестрелкой, держа винтовки и Наганы наготове, осторожно рассматривали и обыскивали убитых диверсантов. Двух оттащили в сторону, судя по стонам раненых. А к нему самому бежал Семин и лейтенант – тот на бегу уже достал бинт.

– Товарищ генерал, вы ранены?! Крови-то сколько!

– Перевязывайте, не барышня, не сомлею, – коротко бросил Гловацкий и спокойно уселся на труп башнера из броневика. Небрежно показал рукою на двух других диверсантов, лежащих в пыли.

– Вон тот порезал, но я его взял. Шустрый, бродяга, еле завалил. Этих доставить в Псков, перевязать. И допросить…

Неожиданно перед глазами поплыло, Семин что-то кричал, Гловацкий слышал лишь звуки, не понимая речи, и почувствовал, как понемногу теряет сознание. Рукопашный бой не на жизнь, а на смерть здорово отбирает силы:

«Устал! Снова кровушку выцедили. Вот и сморило!»

Командир 6-й стрелковой бригады 6-й танковой дивизии полковник Раус Северо-западнее Острова

– Что-то тут не так?! Странно… нет, что-то не так?

Командир боевой группы полковник Эрхард Раус испытывал растущее чувство беспокойства. Будто внутри все свербело, теребило нервы, холодела кровь, превращаясь в груди в ледяной комок. Эйфория, связанная с удачным захватом столь нужного моста, поначалу не давала отметить некоторые очень непонятные странности, но сейчас она схлынула. Нет, вроде все удачно, как уже было не раз – на правый берег Великой переправились главные силы его отряда, который лучше называть бригадой, а не боевой группой «Раус», но так было принято в Вермахте.

В германских танковых дивизиях обычно действовали по две такие группы, в каждой по мотопехотному полку в два батальона, батальон танков и дивизион легких гаубиц, рота саперов. И это было не импровизацией, вполне действенным инструментом. В случае необходимости одна из таких групп или бригад могла быть усилена за счет другой – так он получил фузилерную роту на бронетранспортерах из группы Зекедорфа или от командира дивизии Ландграфа, у которого оставались под рукою сильные резервы: тяжелые гаубицы, зенитная артиллерия, саперы, а также танковый, разведывательный и мотоциклетный батальоны. Так что эти боевые группы представляли собою вполне самостоятельный, обеспеченный для длительной работы, достаточно сильный механизм, весьма маневренный, ибо полностью был лишен тыловых подразделений. И при постоянной поддержке бомбардировочной авиации, с которой было налажено тесное взаимодействие, в передовых подразделениях танковых частей всегда находились авианаводчики с рациями. Вот в чем был залог стремительных продвижений и сокрушающих врага ударов германских панцерваффе на Восточном фронте.

Взгляд Рауса метнулся по сторонам и уткнулся в подбитые русские БТ, только сейчас он заметил ту странность, которой не придал раньше значения. Легкие танки были без гусениц, совсем. Да, они могли бегать на колесах, и очень резво, до полусотни миль. Но здесь проселок, дальше лес, они никак не могли добраться сюда без гусениц, которых нет на бортовых полках, куда их должны были уложить. Почему тогда на земле глубокие царапины, на колеи больше похожие? Неужели их притащили сюда на буксире тракторами и тут бросили? Но зачем? От линии фронта понятно – эвакуация бронетехники, ту, которую можно отремонтировать. Приволочь полдесятка сломанных танков, поставив их в два ряда, – больше похоже на заграждение. Какое, и для чего оно им нужно? Стащить с дороги БТ просто, как только наступит ночь, до которой пара часов, уже сумерки. Что это за странные засеки из поваленных деревьев, причем давно, да еще чем-то облитых.

– Проклятье!

Он знал про византийское коварство русских, когда они ценой гибели своих фанатиков несли смерть врагам, та засада 4 июля должна была ему о том подсказать. Или прорыв боевой группы на следующий день, когда она уткнулась, застряла в замаскированном противотанковом заграждении, была там расстреляна из пушек и тяжелых танков в упор. А теперь пришел черед отведать коварства этих варваров и 6-й панцер-дивизии. Все верно: засеки ограничили плацдарм, притащенные танки есть пробка на дороге, все крайне скучено – люди, танки, машины, пушки – и представляет собою прекрасную цель. Все так! Но нет: мост же целый, а все остальное его домыслы, плод разгоряченного воображения. Сейчас по нему идут танки…

Танки?!

Раус обернулся – по мосту ползли две «Шкоды», достаточно легкие, до 10 тонн весом танки, для прохода вот по таким хлипким сооружениям. Весь 2-й батальон был уже на берегу, расползлись ротами по оврагу и лощине, там очень удобное место для подготовки атаки, что начнется перед рассветом. И она будет мощной, столько сил уже перешло реку.

– У-у-х!!!

Два страшных взрыва взметнули вверх белопенные султаны воды – и деревянный мостик разлетелся по кускам, что долетели до берега и угодили там в стоявших солдат. Послышались крики боли и ярости. А легкие чешские танки рухнули в реку, подняв тучи брызг. С удивлением полковник увидел торчащие из воды башни, машинально отметив про себя, что пехотинцы могут переходить здесь реку вброд. И спустя секунду прозрел, теперь стало ясным, на что походил захваченный с ходу плацдарм.

– Мышеловка, – пробормотал полковник, со страхом взирая на место недавней переправы. Все, дверца захлопнулась, назад хода не будет. А что вскоре произойдет, Раус догадался только сейчас, проклиная изуверское, да что там говорить, выбирая слова, совершенно дикарское коварство русских, способное затмить все выходки Аттилы и Тамерлана. Какие европейцы эти белолицые беспощадно жестокие дремучие азиаты! Разве так можно воевать, по-варварски уничтожая людей?!

Звери самые настоящие, подлые унтерменши-недочеловеки, рабы немцев по своей сути и слову – склавены!

– Уй-уй-ух!!!

Лощина и овраг мгновенно превратились в кошмарные огнедышащие кратеры вулканов – горячий порыв воздуха опалил полковнику лицо и тугим толчком обрушил его тело в небольшую воронку, оставшуюся от разрыва снаряда. Эрхард Раус был не в силах пошевелиться от охватившего его душу ужаса. Наверное, так древние представляли апокалипсис – конец света!

В гигантских языках пламени на землю падали искореженные остовы автомобилей и изломанные тела людей. С грохотом взрывались танки, башни отшвыривало на многие десятки шагов, как пушинки, ставшие чудовищными камнями. Со всех сторон пламя заживо пожирало людей, их отчаянные крики перекрывали взрывы многочисленных мин и снарядов, что уже обрушились на горящую землю: артиллерия большевиков била беглым огнем по заранее пристрелянной цели. Армагеддон!

Полковник Раус, обожженный, оглохший, не понимал, почему он еще живой. Наверное, остался единственным из всех, кого он привел за собою в эту чудовищную западню.

Как большевики за несколько дней могли знать, что будет именно так?! Что за жуткое предвиденье?! С каким кошмаром ему пришлось столкнуться – ведь это все не случайно, слишком часты совпадения, за ними угадываются чей-то изощренный ум, стальная воля и холодная расчетливость! Но кто он такой? Человек ли вообще или какой-то демон в его обличье?!

– Проклятье!

На том берегу реки тоже кипел бой и так же вокруг все горело. Видны были танки, русские тяжелые танки, сопровождаемые легкими. И длинные струи горючей смеси, что поражали людей, машины и деревья. Там тоже шло уничтожение солдат его группы, тех, кто не успел, к счастью своему, уйти по мосту на эту сторону. Да, к счастью, может быть, там удастся спастись пусть немногим солдатам. Здесь же погибель пришла всем!

Эрхард Раус приподнялся на локте и посмотрел на темную гладь реки, освещенную багровыми всполохами. К его великому удивлению, на берегу собралось, невзирая на падающие снаряды, довольно много его солдат. Их было хорошо видно – или вброд, или вплавь они пытались добраться до того берега, хотя видели, что там идет бой. Но лучше погибнуть от пули там, чем тут превратиться в нашпигованное осколками жаркое – он им на секунду даже позавидовал. Все же счастливчики!

На секунду, не больше – полковник увидел много, с два десятка утлых лодок, непривычных на вид, с них вели огонь пулеметы, буквально косившие попытавшихся спастись солдат. И он сообразил, что видит плавающие танки большевиков, которые часто встречались в Прибалтике. Да, тогда над ними смеялись, мол, неказистые они на вид! Башенка с одним пулеметом, тонкая броня, совсем непригодные для войны. Но сейчас он видел эти танки в реке, и вызывали они уже не смех, а дикий ужас – немецкие солдаты, беспомощные в воде, беспощадно расстреливались. Множество трупов плыло вниз по реке, их потихоньку нагоняли эти катера на гусеницах, современные безжалостные русские ладьи Харона.

– Черт побери!

Набор немецких ругательств, весьма скудный, закончился. Полковник снова приник к теплой земле, теперь воронка представлялась ему могилой. И устало закрыл глаза…

Командир 41-го моторизованного корпуса генерал танковых войск Рейнгардт Западнее Острова

Впервые за всю свою долгую военную карьеру Георг Ганс Рейнгардт пребывал в полной растерянности. «Линия Сталина» оказалась неприступной крепостью, плотно насыщенной полевыми войсками и танковыми частями, пробиться через которые оказалось не под силу даже его опытным солдатам. И все дело в том, что по всем требованиям военного искусства он должен был иметь вдвое больше сил при наступлении, а здесь была пропорция в точности наоборот. Но как можно опрокинуть занявших укрепрайон красных, которые собрали там больше дюжины свежих дивизий и танковых бригад, усиленных как минимум полусотней тяжелых танков и имеющих бронетехники чуть ли не столько же, если не больше, чем в шести германских дивизиях?!

Три большевицких корпуса против одного 41-го, лишь сегодня в дело были введены 8-я танковая и 3-я моторизованная дивизии 56-го корпуса попавшего вчера утром в плен генерала Эриха Манштейна. К своему коллеге Рейнгардт не испытывал симпатий – слишком высокого мнения тот был о себе и с плохо скрываемым презрением относился к другим, считая самого себя самым великим военным гением Рейха!

Да кто он такой, выскочка! Поделом, по заслугам и награда!

Генерал Рейнгардт скривил губы: как бы он сам ли недолюбливал своего товарища, но Манштейн германский генерал, большевицкий плен – жестокий удар по престижу Вермахта. Да и его корпус понес за два дня столь жуткие потери, что теперь настоятельно потребуется долгая оперативная пауза для приведения частей в относительный порядок. 6-ю панцер-дивизию даже придется отводить во второй эшелон для срочного пополнения, фактически она разгромлена. Ее командир генерал-майор Ландграф убит, тело брошено солдатами, что бежали из горящего леса, подгоняемые огнеметными струями русских танков. Боевая группа Зекедорфа отошла в беспорядке, группа Рауса уничтожена целиком на том берегу Великой, где захватила было плацдарм и целым мост. По данным разведки, русские применили там секретное оружие, вроде термитного, полностью сожгли весь участок с германскими солдатами. К сожалению, больше ничего о том не известно, так как нет даже описания образцов этого смертоносного вооружения, только лишь опрос двух солдат, что смогли вырваться из горящего ада и переплыть реку. Но зарево он видел сам, как и вдыхал запах сгоревшей человеческой плоти, густо насытивший воздух вблизи реки. Полторы тысячи сгоревших заживо немецких солдат – такая информация фюрера и руководство ОКХ заставит серьезно задуматься.

– Нельзя штурмовать, никак нельзя! Слишком большие будут потери в позиционной войне! Такое опасное оружие, судя по всему, начинка тяжелых мин или метательные бочки с особой взрывчато-зажигательной смесью, как раз для этого и придумано! Как вы считаете, Карл?

– Я согласен с вами, господин генерал, – голос начальника штаба был сух и тосклив, почти безжизненный: в адском вареве у него погиб там зять, и потеря тяжело переживалась.

– Какой у нас урон?

– 6-я панцер-дивизия потеряла более двух тысяч солдат и офицеров, погибшими и пропавшими без вести. Еще столько же ранены, контужены и обожжены. Русские тяжелые танки передавили все противотанковые пушки, без ущерба для себя расстреляли, как на полигоне, 3-й танковый батальон, смяли гаубичный дивизион.

Каждое слово полковника Реттингера било в душу – «ахт-ахт» у этой дивизии не было, а всего одна батарея 105-мм пушек была накрыта огнем артиллерии противника, потом прошлись танки, совершенно неуязвимые для оружия пехоты. В результате контрудара большевики ликвидировали прорыв и снова закрепились на отбитых позициях.

– В 1-й панцер-дивизии убито свыше трехсот, а ранено и контужено до тысячи солдат и офицеров. Во всех других дивизиях общие потери примерно такие же. Главное, господин генерал, нам выбили танки! В этой дивизии осталось чуть больше сотни танков, в 6-й почти сто сорок. Вчера авиация противника нанесла удары по 8-й панцер-дивизии – было уничтожено или серьезно повреждено девять танков. Всего у нас примерно триста пятьдесят танков осталось, и нет надежды на значимое пополнение парка.

– Половина того, что было, – усмехнулся Рейнгардт. – Если так будет продолжаться и дальше, в наших дивизиях, когда они дойдут до Петербурга, количество имеющихся танков в строю будет полностью соответствовать их порядковым номерам.

Грубоватая немецкая шутка не получилась, да и самого генерала озноб пробрал, когда он мысленно произнес: «Однотанковая, шеститанковая и восьмитанковая дивизии». Жуткие потери, каких вермахт не знал вообще, за исключением Крита. Но там был десант с воздуха, по самолетам и планерам англичане вели самый бешеный огонь, потому парашютисты и горные егеря потеряли убитыми и ранеными половину состава от числа высадившихся. Но тут-то не остров, затерянный в море, здесь земля и дороги, а в небе летает своя авиация – и такие потери, жестокие и невероятные, никак не ожидаемые ни им собственно и ни кем из командования этих же панцер-дивизий.

Рейнгардт посмотрел на карту, словно на ней он мог найти верное решение. Идти на север, прорвать фронт русских по Эмбаху. И что дальше? Это будет похоже на то, что дверь вышибут, вот только она будет не на свободу, а в отхожий чуланчик. Узкое дефиле между Финским заливом и Чудским озером, перешеек сужается к городу Нарве, который будет сильно укреплен большевиками, за ним Ямбургский укрепрайон – везде болота и леса, торфяники – возможности для маневра исключены полностью.

Обойти с юга?

Каким образом продвигаться в сильно заболоченном бездорожье двум моторизованным корпусам, если один оттуда еле убрался? Да и как танкисты 8-й панцер-дивизии примут приказ возвращаться обратно, окончательно ведь истратят ресурс и угробят технику. К тому же этот шаг вызовет неразбериху, недаром французы считают, что «перемена в приказах ведет к беспорядку». А если обход с юга исключен, то что тогда остается?

Фронтальный штурм «линии Сталина», где зарылись русские войска в огромном количестве, вооруженные до зубов, при поддержке четырех сотен танков. Штурмовать? Хватит, уже попробовали! Еще одно наступление, и вся танковая группа станет пехотной!

Рейнгардт задумался над своим предложением командующему 4-й ТГ генерал-полковнику Гепнеру. Произвести перегруппировку, подтянуть тылы, отремонтировать танки. Плохо, что поле боя дважды оставалось за русскими, они изуродуют оставшуюся там бронетехнику, что дешевле будет изготовить новые танки, чем попытаться эвакуировать обгоревшие остовы. Время остро требуется и 56-му корпусу – войти в курс дел новому командиру, который еще не назначен, завтра начнут подходить полки дивизии СС, а потом 290-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта барона Теодора фон Вреде. То есть к 14–15 июля оба корпуса будут готовы к новому наступлению.

Фронт русских будет рвать пехота, и лишь потом танковые соединения войдут в прорыв! На подходе 58-я дивизия 38-го армейского корпуса, идет на Дерпт, но лучше ее повернуть на время к Пскову. И три дивизии 1-го АК, их вполне достаточно, чтобы вначале разорвать центр обороны русских, затем переправиться через реку и захватить плацдарм. Потом перебросить танки и вскрываться, направив один корпус на Псков, другой на Порхов, глубоко в тыл советских войск. Ну что ж, вполне разумный вариант и может привести к победе. Но прежде, чем разрабатывать его для штаба 4-й ТГ в качестве предложения, необходимо отдать распоряжение.

– Карл, пишите приказ! Мы переходим к обороне…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

На столе лежали пять снимков. Всего полдесятка новых фото, еще не обмятых, прилично сделанных – все же у немцев в этом времени очень качественное оборудование для съемок. Вот только что там изображено, к слову «приличие» не имело никакого отношения. На них была война, причем в самом зверском обличье – убийство безоружных пленных всегда и во все времена считалось тягчайшим преступлением.

– Ублюдки!

Генерал взял в руки первые два снимка, снятые в одном месте. Тихий литовский или латвийский городок, на фоне неба силуэт католической кирхи или костела – не настолько он сам подкован был в церковной архитектуре. Первый снимок – в центре наш подбитый Т‑26, с башни головой вниз свисает танкист, второй лежит на моторном отсеке, поджав под себя ноги. Чуть сбоку высовывается корма Pz-IV, вполне узнаваемая по каткам. А вот справа, на переднем плане стоит верзила в расстегнутом комбинезоне, щерится во все зубы – торжествует, паскуда, типа, я вот такой геройский, их подбил и с пулемета посек – даже вылезти не успели. Башнера, может, и подстрелили, а вот второй плохо лежит, скрючился, руки к животу прижал и не просто так, как от пули в упор – между ладонями рукоять чего-то колющего, типа штыка. Убили парня, зарезали, короче.

Второй снимок с того же места, но под другим углом – видна кирха, та же, дверь в нее открыта – на ступенях священник в сутане, католик, судя по облачению. Но все это в стороне. В центре стоит тот самый молодчик. Сотоварищи, числом в четыре человека, и все как на подбор в комбезах, с черепами на петлицах – не СС, там «мертвая голова» другая, а Панцерваффе, армейские танковые части. За ними крупным планом лобешник того самого Pz-IV, с привязанным колючей проволокой к броне танкистом, в русском шлемофоне – форма совсем не изменилась, он сам спустя полвека такой же носил в БМП – боевой машине пехоты. В эти времена сия аббревиатура уже означает батальонный медицинский пункт. Судя по всему, живого привязали, ноги смутно видны, расплылись, видно, ими дергает. И чуть с края снимка высовывается корма знакомого Т‑26 с убитыми танкистами, видно, фотограф специально постарался такой ракурс выбрать, чтобы все влезло. Как ему уже объяснили молодчики сии с 6-й панцер-дивизии покойного Ландграфа – как хорошо звучит предпоследнее слово. На КВ‑2 напоролись – бетонобойным снарядом в упор сорвал с «немца» башню, никто не выжил, лишь в кителе офицера нашли эти фотографии.

Гловацкий заскрипел зубами, вспомнив, как один из современных, тех, кто шибко продвинут и подкован, историков, с пеной у рта доказывал, что у танкистов Манштейна, что яростно рвались к Двине, просто не было времени на подобное селфи! Здесь, конечно, не манштейновцы, их коллеги из другого корпуса, до чего снимки выразительные – и время нашлось для увековечения своего «подвига», и оборудование, чтобы быстро проявить пленку и сделать карточки. При каждом полку такие лаборатории были, в разведке фотодело у немцев широко поставлено.

Следующие три снимка видел раньше в Интернете. Браво позирующие эсэсовцы на фоне рядов по-немецки аккуратно расстрелянных русских из гарнизона одного из ДОТов, чья бетонная коробка, испещренная пулями, им стоит памятником. Лопоухие мальчишки, новобранцы, ботинки с обмотками, наголо стриженные, обмундирование с шинелями не обмятое толком, стоит картонками. Сами ведь вылезли из дота, поверили обещанию «гуманного обращения с пленными и сытного питания», вот и заплатили страшную цену за свою доверчивость. С разных ракурсов эти снимки, немое свидетельство зверств только что начавшейся войны, когда свирепость еще просто не может ожесточить сердца. Такое говорит об одном – убили унтерменшей, тех, кого за людей изначально не рассматривали, а как неких тараканов, которых давят тапками безо всяких эмоций, или бьют мух на стене сложенной газетой. Очень выразительные снимки! Их авторы, правда, ненадолго пережили своих жертв – рота эсэсовцев напоролась на засаду и была передавлена танками…

Славяне – навоз для удобрения германских полей! Это представители, как их недобитые последыши из будущего до сих пор заявляют, духовно высокой германской культуры, настоящей мировой сокровищницы?!

Гловацкий устало откинулся на стуле, решение принято – размножить фотографии, раздать по ДОТам и танкам – парни злее драться будут, увидев, что их ждет. И опубликовать немедленно, во всех дивизионных газетах, чтоб все знали, с каким врагом дело имеют!

Генерал отхлебнул настоя, скривился будто от стакана сивухи: варево Сонюшки ароматом и вкусом не лимонад, конечно, но рука хоть перестала так неметь и пальцы меньше покалывало. И лицо она ему снова заштопала сама, госпиталь дивизии в городе, и расторопный адъютант тут же привез ее в штаб корпуса. Никто из врачей даже поперек слова не сказал, видимо, уже поняли, что его с этой женщиной связывает многое. Наоборот, вроде личного лечащего врача ее прикрепили, без отрыва от основной хирургии – раненых в Псков доставили очень много, два дня боев обошлись чересчур дорого. Он по ее лицу это видел – усталое, с припухлостями красноватые глаза.

Огромные потери – почти пять с половиной тысяч, из них полторы тысячи безвозвратно – почти все убитыми, без вести пропавших и двух сотен не наберется. А ведь пропорция на той войне в эти дни была иной – в германский плен сдавались тысячами, десятками и сотнями тысяч.

Почему так происходило и происходит?!

Ответить трудно, но, скорее всего, с бойцами произошел моральный надлом. Когда долгие годы твердят про то, что «могучим ударом, малой кровью и на чужой территории», и о том поют песни и пишут книги, то поверить в такие пропагандистские заявления могут очень многие, и самое страшное, что и командный состав. И это очень плохо, ибо растерянность последнего, испытавшего на себе страшный когнитивный диссонанс, то есть полный разрыв шаблона, приводит к потере управления снизу и доверху, от подразделений, частей и соединений до штабов армий и фронтов на всех направлениях огромного фронта.

В ПсУРе от такого пораженческого настроения удалось избавиться только благодаря своевременно принятым мерам. Все отходившие части, по его приказу, незамедлительно отводили в места переформирования войск на вторую полосу обороны. Отступленцев группами и поодиночке отправляли на сборные пункты и там весьма быстро приводили в «чувство». Меры для такого воспитания отработаны давно – дать время помыться и постираться, в вид воинский привести, накормить до пуза и выдать хорошую порцию шагистики: строевая подготовка – наилучшее лекарство, избавляющее от дурных мыслей и новобранца, и кадровых солдат. Особенно для склонных к панике бойцов тыловых служб – тех необходимо сразу же брать в такой оборот, чтоб своего командования боялись больше, чем врага.

Беженцев и гражданских лиц немедленно отправили на восток, с ними всех местных жителей выселить из прифронтовой полосы, неконтролируемое перемещение обывателей недопустимо, это рассадник для шпионажа, знаем, проходили такое в конце девяностых. С паникерами бороться жестоко, на то есть особые отделы, политорганы и трибуналы – расстрелами перед строем удалось выбить растерянность и «пораженческие» настроения. Гловацкий вводил эти меры от бесполезности других средств, да и не поняли бы сами «воспитуемые» гуманного отношения по меркам и нравам своего времени, а вот жестокость вполне до них доходчива, как другие методы недопустимого раньше физического воздействия.

И все – как мыльной водою всю грязь смыло, «осознали и прониклись текущим моментом», как сейчас пишут. Первые успехи и победы, по меркам начала следующего века пропиаренные, окончательно переломили настрой и всю ситуацию – Гловацкий уже сам не мог понять, как эти красноармейцы могли раньше отступать или сдаваться. Это же русские люди, они драться будут до последнего патрона, им главное – уверенность иметь в руководстве и знать, за что умирать. А за русскую землю, за Отечество, за Родину, за своих родных и близких, в защиту которых поднято оружие – умереть за это во сто крат легче, чем за какой-то эфемерный «пролетарский интернационализм». Да и речь Сталина 3 июля помогла, отличие от слов Молотова 22 июня характерное – там «граждане и гражданки» как о некоем факте, здесь «братья и сестры, друзья мои», как говорят про общую беду!

Страшно еще другое – человеческие жизни тратятся не задумываясь. А ведь очень плохо для будущего страны. Чудовищно! На любой войне ценные в нравственном отношении люди гибнут в первую очередь, ибо осознают свой долг перед будущим Отечества и ее народом. По сути, поднимается в атаки и гибнет истинная элита нации, а отнюдь не те, что сидят в теплых кабинетах, за чашкой чая или стаканом водки рассуждая о необходимости защищать с оружием в руках интересы страны, связанные с их собственным привилегированным положением в обществе напрямую.

Хорошо, что здесь такого мало, в отличие от будущих времен, но тоже имеется. В тыл сбежало множество партийных и советских работников, страх перед врагом гнал их на восток как очумевших баранов. И вместе с ними, с этой «псевдоэлитой», в тылу под любыми предлогами будут укрываться все другие ничтожества и откровенные трусы – они и переживут войну, а потом потихоньку, с течением времени начнут ваять из себя подлинных защитников Отечества. И эта небольшая гниль поначалу превратится в язву и уже в 80-е годы выльется в стремление всячески отмазать своих отпрысков – детей и внуков – от военной службы. Среди представителей будущей интеллигенции даже такие «мудрости» будут в ходу: «Армия – хорошая школа жизни, но лучше пройти ее заочно!»

Вот так и придет Советский Союз к краху и распаду, не от вражеского нашествия сокрушенный, а от собственной «пятой колонны», что великую прежде страну на куски рвать заживо начнет, собственную прожорливость и низменные инстинкты удовлетворяя.

Аналогия даже напрашивается с Францией, как ни странно. Выбили под Верденом и на Марне всех «пассионариев», что бросились отвоевывать Эльзас и Лотарингию, и что? Да спустя 22 года гитлеровцы просто катком прошлись по стране, которую отказались защищать очень многие – просто не захотели умирать за кошельки толстосумов. Пацифистов еще развелось как собак нерезаных, а проще говоря, трусов, не желающих проливать кровь за собственную страну. Вот и все – за четыре недели боев великая в прошлом держава превратилась в полное ничтожество.

И напади на Россию в 90-е враг, сильный и коварный, был бы такой же эффект. Армию, что воевала за будущее страны, клеймили позором с экранов ТВ, олигархи сыто жмурились и поблескивали глазками, отправляя детишек на Туманный Альбион. Вот так бы прос…ли отечество, если бы не нашелся лидер, не отвел от края пропасти… с последующей в ближайшем будущем оккупацией. Да потому что если НАТО такое миролюбивое, то на хрена в девяностые годы, когда правительство под них прямо стелилось, как дешевая проститутка, они на восток так резко раздвигались – верно, из Прибалтики очень удобно Иран сдерживать?! Или Северную Корею с Китаем?!

Хорошо, сейчас не то время, совсем другая страна, более человечная, несмотря на страшную войну. И она победит, несмотря ни на что!

Народный комиссар Военно-морского флота адмирал Кузнецов Москва

За все дни войны молодой нарком РКВМФ только третий раз был в кабинете Верховного Главнокомандующего, Председателя Государственного Комитета Обороны товарища Сталина, первые два раза решали только чисто флотские вопросы, очень коротко, всего минут по двадцать. Решили свернуть строительство крупных надводных кораблей – линкоров типа «Советский Союз», тяжелых типа «Кронштадт» и легких крейсеров типа «Чапаев» – и все освободившиеся мощности наркомата судостроения переориентировать на нужды обороны, в частности танкостроения и производства вооружений. А вот второй раз разговор со Сталиным был тяжелый – сдача, пусть после боев, Лиепаи, а затем и Риги, двух баз флота на Балтике, угроза Таллину – 8 июля немцы захватили эстонский Пярну. И неудачный набег на румынский порт Констанца отряда кораблей Черноморского флота во главе с крейсером «Ворошилов», в ходе которого погиб лидер «Москва».

Сейчас он впервые попал на совещание, где обсуждалось положение на фронтах. Доклад начальника Генштаба генерала армии Жукова вызвал у него тягостное впечатление: немцы на Днепре, дорога на Москву может быть открыта. Ситуация крайне опасная, а потому создание трех стратегических направлений, которые возглавили маршалы Советского Союза Ворошилов, Тимошенко и Буденный, было необходимо до крайности…

– Скажите, товарищ Жуков. – Сталин прошелся по кабинету. Только он один ходил и курил, все собравшиеся сидели молча, никто ни разу не налил воды из графина, у самого Николая Герасимовича в горле давно пересохло. Но попробуй хоть на секунду сбить напряженную атмосферу в кабинете, чуть расслабиться в непрерывной череде дел. – Немцы пытаются открыть ворота на столицу! Но как обстоит дело с воротами, так сказать, на Ленинград?!

– Ситуация под Псковом крайне сложная, товарищ Сталин! Но для нас благоприятная: войска 41-го и 22-го стрелковых и 1-го механизированного корпусов под командованием генерал-майора Гловацкого вчера отразили штурм 4-й танковой группы противника с большими для немцев потерями. И сами контратаковали немцев. В плен взят командир 56-го моторизованного корпуса генерал Манштейн и командир 6-й моторизованной бригады Раус. 6-я танковая дивизия разбита и бежала, ее командир генерал Ландграф убит, тело было брошено на поле боя и захвачено. Германские войска за два дня ожесточенных боев на псковско-островском направлении потеряли свыше двухсот танков, броневиков и бронетранспортеров, сотни орудий, минометов и пулеметов, более десяти тысяч убитыми и ранеными, взято в плен свыше тысячи солдат и офицеров противника.

– А почему части товарища Гловацкого столь успешно сражаются у Пскова, наносят ему такие жестокие потери, а другие наши генералы сдают город за городом, враг уже на Днепре, рвется к Смоленску!

Голос Сталина звучал приглушенно в ночной тишине, но нотки гнева ощутимо слышались – нарком, и не только он один, видел, что Верховный еле сдерживает рвущееся наружу раздражение.

– Дивизии генерала Гловацкого успели занять укрепрайон, кроме того, подошли еще две стрелковые, танковая и моторизованная дивизии. У него семь свежих дивизий, товарищ Сталин, четыреста танков – прорвать оборону у врага не получилось. Наши части продолжают укреплять свои позиции, уже возводится вторая полоса обороны за реками Великая и Череха. Там спешно восстанавливаются отошедшие от границы дивизии потерявших почти всю материальную часть 12-го и 21-го механизированных корпусов. Приказом командования фронта они переформируются в бригады.

– Хорошо, товарищ Жуков. Но сегодня берлинское радио заявило, что генерал-майор Гловацкий лично убивает пленных, собственноручно рубит их лопатой? В чем дело? Это очередная брехня Геббельса?

– Не знаю, товарищ Сталин, мне не докладывали…

– Разрешите, товарищ Сталин. – Сидевший рядом с Кузнецовым Мехлис – начальник ГлавПолитУпра РККА и нарком госконтроля, остался сидеть за столом, повинуясь жесту Сталина, на петлицах пламенела шеренга ромбов армейского комиссара 1-го ранга. – Это наглая брехня! Я имею доклад члена Военного Совета фронта и сам лично говорил с корреспондентом «Красной Звезды», что вернулся из-под Острова и все видел собственными глазами. В рукопашной схватке у ДОТов товарищ Гловацкий лично истребил семерых немцев, что сами зверски закололи штыками наших раненых бойцов. Пятерых он зарубил саперной лопаткой, это правда!

– Наш человек, не хрен им…

Сидевший напротив наркома маршал Ворошилов радостно прихлопнул ладонью стол, тут же затих под взглядом Сталина. Мехлис достал несколько фотографий и передал их Верховному Главнокомандующему.

– Товарищ Гловацкий получил в схватке пять ранений, там фотография ордена, который разрубил осколок на его груди. И окровавленный китель. Самому генералу гитлеровец разорвал зубами щеку, но он его…

Пока Мехлис говорил, Сталин быстро посмотрел фотографии, передал их для просмотра другим, с удивлением повернулся к запнувшемуся словом армейскому комиссару.

– Говорите как есть, товарищ Мехлис!

– Он его загрыз, разорвал горло!

Кузнецов посмотрел фотографии кителя и ордена, немного стало не по себе – в рукопашной схватке он не был ни разу, хотя и воевал. Но когда посмотрел на снимок находящегося в госпитале генерала, пробил настоящий озноб: весь перебинтован, на белом темные пятна крови, лицо изуродовано, да так, что глядеть страшно на карточку.

– Товарищ Сталин, это рукопашная схватка, а там дерешься чем…

– Я не порицаю генерал-лейтенанта Гловацкого, товарищ Жуков, я могу восхищаться его доблестью как коммунист, но не одобряю эту безрассудную храбрость как Верховный Главнокомандующий!

– Разрешите доложить, товарищ Сталин?

– Мы слушаем вас, товарищ Берия!

Глава НКВД достал из кармана листок бумаги и скучным, казенным тоном стал говорить:

– Вчера, в 18 часов 23 минуты, к Луховицкому мосту через Великую, охраняемому взводом пограничников, подошла «эмка» генерала Гловацкого, с водителем и адъютантом. В это время подъехала полуторка с диверсантами для захвата моста, с броневиком прикрытия – все в советской форме. В ходе схватки диверсанты перебиты, за исключением двух, в том числе командира группы, которые были взяты генерал-майором, виноват, генерал-лейтенантом Гловацким лично, как и сам броневик. В ходе схватки им было получено два ножевых ранения, в грудь и лицо – сильно порезана другая щека, на нее наложены швы. Генерал потерял много крови, долго был без сознания, но вновь в привычной для него грубой форме отказался от госпитализации.

– Где была охрана генерала?

В кабинете воцарилась тишина – в последовавшем за рассказом Берии вопросе Верховного ощущался гнев. Глава НКВД не смутился.

– Виноват, товарищ Сталин. Охрана с броневиком попала под бомбы. Одна машина с генералом прорвалась по дороге невредимой.

– Я думаю, товарищ Мехлис, нам следует опровергнуть очередную брехню Геббельса и показать миру эти фотографии. А товарищ Ворошилов сегодня едет в Ленинград и скажет товарищу Гловацкому о недопустимости такой храбрости. Мы считаем, что новому командующему 11-й армией не стоит настолько подвергать себя опасности, его дело закрыть дорогу врагу на Ленинград! А лечение мы обеспечим… в порядке партийной дисциплины!

Глава 7

«Стоять насмерть»

11–12 июля 1941 года

Командир 56-го моторизованного корпуса генерал инфантерии Манштейн Псков

– Кто вы такой, прекрасно знаю! Я генерал-майор Гловацкий, командир 41-го стрелкового корпуса – мне подчинены и другие корпуса, что действуют на псковско-островском направлении. Я рад вас видеть, господин генерал. Нет, нет, действительно рад, хотя, как у нас говорят, незваный гость хуже татарина. Сочувствовать не буду, это явная ложь, но скажу откровенно: ваш плен – это явная удача, ведь прошлый раз сия капризная дама была на вашей стороне, и те два броневика ушли из штабной колонны, не сделав выстрела. А ведь могли обстрелять, но больно неуверены тогда были наши бойцы. А вот сейчас все вернулось на круги своя, как ни крути, хм… каламбур, однако.

– Я не понимаю вас, господин генерал, о чем вы говорите?! Какой вы сказали прошлый раз? Ваш немецкий язык понятен, он даже хорош, но есть идиомы, что я не знал, – Манштейн нахмурился.

– Это так, о своем, девичьем. – Гловацкий усмехнулся, последнее слово он произнес на русском языке. Однако Эрих фон Манштейн уловил смысл, он воевал в России с 1914 года, общался с русскими офицерами и солдатами и разбирал речь, хотя и плохо. Так вот, когда мужчина говорит о себе как о девушке, то, значит, он что-то скрывает.

– Знаете, что я вам скажу: напав на Россию, Германия сделала свою главную ошибку. Да, сейчас мы терпим крупные поражения – вы получили уникальную возможность воспользоваться ошибками нашего Верховного командования и бить нас по частям, дивизию за дивизией, что выдвигаются к фронту. Так бесконечно продолжаться не может, Сталин умеет учиться, он мыслит цифрами. Научится руководить, на ваше горе! А вот Гитлер нет, пока ему чертовски везет, но фортуна весьма переменчива. Он художник, мыслит образами – а для военного, как вы понимаете, такое поведение фатально. И как только мы вас начнем бить, и бить крепко – вспомните историю! Мы в Берлине бывали и будем еще, а вот вам Москвы не увидеть. Наполеон разок там побывал, вышибли пинком! Вспомните, где через год были русские?! Да и закончил Бонапарт свои дни на острове в Атлантике.

Манштейн слушал внимательно – русский генерал фактически излагал его же собственные мысли! В груди похолодело от нехорошего предчувствия ожидаемых скорых неприятностей, иначе не стал бы говорить этот генерал столь откровенно и эмоционально.

– Гитлеру это не дадут, в ссылку его отправлять?! Травиться ядом будет в бункере, как крыса, когда наши пушки по Рейхстагу бить начнут. Если до того германские генералы сами не поймут, куда ефрейтор Германию привел, и какой-нибудь кривой на один глаз полковник Штрауфенберг ему портфель с «адской машиной» под ноги не поставит. Будет это, будет, не волнуйтесь, я не фантазирую! Вы за книжку мемуаров засядете, свои утерянные победы описывать. – Манштейн вздрогнул от последних слов – русский ухмылялся своим изуродованным швами лицом.

«Он говорит о событиях как о свершившихся?! Он сумасшедший? Да нет, не похож! Но тогда почему так уверен?! И название моей будущей книги приплел? Нет, это случайность!»

– Хотя, чего там говорить, между нами только – ваш план «Гельб» красив, мы его в училище подробно разбирали. Удар серпом через Арденны – попахивает чистейшей авантюрой, будь у французов там толковый генерал, вся танковая группа в горах и застряла бы. Но историю не перепишешь, они в дерьме, а вы пока в белом. Второй раз такое не удастся, с треском провалится у Бастони, да и авиация поддержки уже не окажет – небо не вашим станет. А так план хорош! Вот только его у вас присвоили особы бесталанные, но к фюреру особенно приближенные.

Манштейн с трудом следил за словами: «Это в каком училище они план разбирали? И когда это будет вторая операция, ведь Бастонь в Арденнах находится, но там ничего не произошло, пока корпус Гудериана шел. Или я чего-то неправильно понял?»

– Признаться честно, я удивлен, чувство реальности вашим преемникам совершенно отказывает. Взять генерала Фридриха Паулюса, что «Барбароссу» разработал – он что, на карту не смотрел? Даже если русские сопротивляться не станут, как за два месяца на линию Архангельск – Астрахань выйти?! Как пешком дойти, на своих двоих ноженьках?! На разгром и оккупацию России всего полторы сотни дивизий собрали – вы в своем уме?! Считаете, этого достаточно?! А в резерве Германии только два десятка дивизий 2-й армии и пара танковых. Как много, не смешите! У Сталина их четыреста! Да, четыре сотни – и этого хватит! Да, воевать придется долго, но вам хребет сломают через год! А там и до Берлина наши дойдут, жаль только немцев, которых ваш фюрер погубит! Вот и будут говорить про потери. Так что книжку свою вы так и назовете – «Утерянные победы».

Гловацкий говорил спокойно, а сидевший напротив него за столом, еще далеко не старый, седоватый, чуть полный генерал морщился, словно от зубной боли. На последних словах явственно вздрогнул и с ошарашенным видом посмотрел на него. Теперь Манштейн знал: перед ним не юродивый, так русские сумасшедших называют, а человек, знающий его мысли. Но как такое возможно?!

Да кто он такой, прах подери!

– Если военная доктрина не обладает гибкостью, категорична, то она может быть вредна. Мы не думали об обороне, а потому терпим поражения. Теперь представим, генерал, что могло быть иначе. Допустим, я принял бы командование над нашим Северо-Западным фронтом, вы – над группой армий «Север». Хотите поразмышлять вслух?

– Интересно вас послушать. – Манштейн глянул на русского генерала исподлобья, взгляда от изуродованного лица, украшенного «штопкой» с двух сторон, не отводил. Гловацкий снова закурил папиросу, пополз дым – тот же клятый крепкий и кисловатый, как ношеная портянка, жестом предложил сделать то же самое и Манштейну, но тот, мотнув головою, отказался – такой табак и табаком назвать трудно. И как генерал его может курить? Видимо, у Советов совсем плохо с довольствием.

– У вас ровным счетом 29 дивизий – 20 пехотных, по три танковые, моторизованные и охранные, но последние можно не учитывать. Разбиты они на семь армейских – три в 18-й и три в 16-й армиях, в последней еще один в резерве. Два моторизованных корпуса по три подвижные дивизии, плюс две пехотные, составляют особую танковую группу. Могу перечислить номера и назвать командиров, но это утомительно, и вы знаете их получше меня. Правый ваш фланг прикрывала танковая группа генерала Гота, сильнее вашей на одну панцер-дивизию. Так что группировка весьма значительная, и устоять перед ней в пограничном сражении наши войска просто не могли ни при каком варианте развития событий, ни в реальном времени, ни в том предполагаемом варианте, что мы с вами сейчас обсудим, если вы не против. Согласны со мною?

Эрих фон Манштейн никогда еще не испытывал в своей жизни такого потрясения. Этот русский издевался над ним, играл, как сытый кот с мышью. И глядя в его насмешливые глаза, немец осознал: «Все знает, все, и номера с именами приводит. Но прах подери – откуда он может знать это?! Интересно будет посмотреть за его выкладками».

– Абсолютно, господин генерал.

– Я бы 22 июня отдал приказ об отводе всей пехоты на рубеж Западной Двины и о переброске туда резервов. От направления удара Гота отвел бы 3-й мехкорпус и перебросил на вас, так же как 12-й против Рейнгардта. И ни в коем случае не контратаковал, зачем нам такая глупость. Занять подвижную оборону, чтобы вы перед каждым заслоном в боевой порядок развертывались с ходу, и тут же отскакивать и занимать новую оборону. И мосты взрывать, тот же через Дубиссу – вам было б весело так воевать?

– Нет, такие действия не дали бы нам быстрого продвижения вперед. – Манштейн поначалу нахмурился и вздохнул с нескрываемым облегчением, радуясь в душе, что противник позволил себя бить по частям. Предложенный Гловацким вариант развития событий стал очень неприятным сюрпризом, и вряд ли его 56-й корпус дошел бы до Двинска за пять дней.

– Генерал, вам известно, в чем сила и слабость русских? Хотя бы по Наполеону – битый нами француз был очень умен. – Русский генерал снова усмехнулся, его улыбка больше похожа на волчий оскал. Ответил сам, вновь вздрогнул Манштейн, несказанно удивляясь просто дьявольскому умению Гловацкого читать его собственные мысли и заглядывать в память, что не могло быть по определению. Но так оно и происходило раз за разом.

– Вы сами слишком хорошо знаете, что наша сила в резервах, слабость в генералах! Ведь так?!

– Так точно, господин генерал!

Манштейн ответил машинально, голос русского генерала был резок как никогда. Да вообще-то какой он русский, в Германии Гете читают все, и прекрасно знают, с кем встретился Фауст. Он не тот, за кого себя выдает, очень много странных обмолвок, что простой человек говорить не станет…

Командир 41-го стрелкового корпуса генерал-майор Гловацкий Псков

Говорить нужно не перегибая палку. А то воспримут его не так, как нужно, еще сочтут тронувшимся умом. Будут правы – откуда ему знать, что ход войны стал меняться! Он всегда скептически относился к роли личности в истории, потому никогда за эти суматошные дни не считал себя ее творцом. Но случилось так, как случилось. Ничего не поменял, нет, и не было у него никаких полководческих дарований, но вот коррективы уже внес, вольно или невольно. Отдав свой приказ командиру разведбата 118-й дивизии капитану Миронову драться до конца, даже попав в полное окружение, подтолкнул его к решительным действиям, сам того не ожидая, и тот совершил невозможное. И еще когда уговорил генерал-лейтенанта Петра Кленова повернуть 163-ю дивизию обратно в Остров, и это решение легло на прежнее распоряжение. Слоиться начала история, другой толчок получила без всякого его участия!

Смогли они притормозить 6-ю панцер-дивизию, вывести обе дивизии 24-го корпуса на Пушкинские горы малопострадавшими, и теперь там фронт уверенно держится. А сами стали бить тылы немцев, а не отступать к своим. Вот тут Манштейн попался в плен, а генерал-полковник Кузнецов, прежний командующий СЗФ, присоединившийся к разведбату с группой командиров штаба, погиб в бою. А ведь должен был выйти из окружения, получить под командование войска в Крыму и вдрызг быть разбитым тем же Манштейном на Перекопе. И вот теперь их там уже не будет, и, возможно, генералы Батов или Петров окажутся более удачливыми и умелыми, в чем сам Гловацкий не сомневался. Но о своей роли не заблуждался – все делали люди без него, он так, символ чего-то, что позволило другим не отступать, а драться, и упорно, нанося немцам потери и серьезно путая им планы.

Гловацкий впервые говорил настолько откровенно, и с кем? С врагом, с тем, кого считали блестящим военным умом германского Рейха. Прошлый раз его пронесло, что позволило потом Манштейну дойти до Новгорода, а в сентябре получить 11-ю армию, ворваться в Крым и за девять месяцев осады взять Севастополь. И попутно разгромить три наши армии, что высадились у Керчи, но находились там под бездарным управлением Льва Мехлиса. Потом Манштейн пытался деблокировать окруженную под Сталинградом армию Фридриха Паулюса, нанес знаменитый контрудар на Харьков и окончательно вынес себе зубы, пытаясь прогрызть наш фронт на Курской дуге.

Вот какая у него карьера должна была быть, будущего фельдмаршала! Должна, но уже не будет никогда, с жезлом обломится! Зато нашей баланды в плену похлебает вдоволь, до изжоги!

Николай Михайлович сохранял на лице спокойствие – Манштейн сидел с ошарашенным видом, видимо, не ожидал, что ему покажут действительный расклад сил. И, судя по его глазам, Гловацкий уверился – номера и фамилии с него требовать не станут, заглотнули информацию целиком и полностью. Это хорошо, можно дать и добавки, чтобы переварить было совсем трудно, до полного «несварения».

– Ладно, бог с Двинском и рекою, отступили и отступили. Вернемся к недавним событиям. 2 июля я прибыл в Псков со своей стрелковой дивизией, на следующий день принял командование над всем 41-м корпусом – 3 свежие дивизии, и получил в подчинение еще два корпуса – две стрелковые и две танковые дивизии. Нет, одна считалась моторизованной, но там свыше двух сотен танков. Итого семь дивизий – вполне достаточно для обороны фронта в 90 километров заблаговременно укрепленной позиции, полторы сотни ДОТов. Отрыли три линии траншей и продолжаем укрепляться, доводим глубину позиций до сорока километров. В дополнение восстановили боеспособность стрелковой дивизии и нескольких танковых и моторизованных бригад.

Гловацкий сделал паузу, снова закурил: «Да, доходит до него как до жирафа, у которого ум в брюхе. Сколько можно намеков делать, хоть убей не пойму, прямо в лоб, что ли, шарахнуть?!»

– Поверьте, у меня здесь вполне достаточные силы, которых хватило, чтобы с легкостью отбить две попытки прорыва вашего коллеги Рейнгардта с очень большими для него потерями. Выбили примерно двести танков и тысяч десять солдат и офицеров, включая сюда потери и ваших 3-й и 8-й дивизий, которых необдуманно кинули на линию ДОТов, под удар трех артиллерийских полков. Да, кроме вас, мы захватили в плен командира 6-й мотострелковой бригады Рауса, его группа сама попала в окружение и уничтожена целиком, и генерала Ландграфа, но тот убит. Хотя вы же видели место той бойни, что мы устроили 6-й панцер-дивизии. Я специально приказал вас туда направить, чтоб убедились собственными глазами.

– Видел, – глухо произнес побледневший Манштейн, – чем вы их там сожгли? Разве такое возможно?

– Сейчас нет, еще даже не думают о таком оружии. Я, по сути, паллиатив изготовил, на коленке из подручных средств, как говорят. Вы принципы действия боевых химических веществ, отравляющих газов я имею в виду, хорошо ведь представляете? Тут то же самое – только аэрозоль газообразных взрывчатых смесей. Ими обрабатывают территорию, они не опасны в малой концентрации и не вызывают тревоги. Но как только происходит опасная концентрация, следует взрыв, и очень страшный – уничтожается все живое. О взрывах на угольных шахтах слышали? Здесь то же самое, у нас было время и ловушку подготовить, и приманкой в виде целого моста на плацдарм Рауса заманить. Вот и все – просто до такого примитива здесь еще никто не додумался. Как и о многом другом…

Гловацкий сделал паузу, снова закурил: «Лгу я бесподобно иной раз. Оружие будущего – хм… Просто приманка в виде моста и ограниченность плацдарма искусственным путем. И две цистерны горючего, с пяток машин боеприпасов плюс рота саперов и несколько дней работы. Но ведь лихо немцев долбануло и поджарило».

– Да, я не думал, что у вас в ОКХ такие глупцы – один корпус бросить на Остров, а другой загнать в болота?! Даже предатель не смог бы сделать для нас лучше – вначале мы растрепали 41-й корпус, теперь на очереди ваш 56-й. Легкость в мыслях у вашего руководства необычайная, головокружение от успехов – совсем противника не уважают, всех нас недоумками считают. У вас что, некоторые генералы не знают, я о советском командовании не говорю, они пока на поле боя учатся, что главный принцип наступления заключается в максимальной концентрации сил и средств на направлении главного удара?

– Я тоже порицал командование, – глухо произнес Манштейн и сильно побледнел. Гловацкий выгнул бровь, немец молчал, только дергалась щека в нервном тике.

– Вы выиграли пространство, но потеряли время. Мы сделали наоборот – уступили вам территорию, но выиграли драгоценное время. Теперь нашу оборону здесь не проломить, нужно долго грызть, как под Верденом, маневр исключен, посмотрите на карту. Да и как – через нарвское дефиле? Вплавь через Чудское озеро? Или опять в болота и на Опочку? Можно, конечно, но чтобы доставить заправку на один танк, еще пять заправок уйдет на подвоз оной. А у вас нефтяные фонтаны в Берлине забили?!

– Вы правы, господин генерал! Разрешите мне задать вам всего один вопрос, – взгляд Манштейна прямо впился в лицо, пальцы дрожали, но голос был тверд как никогда за сегодня.

– Задавайте, конечно, – совершенно безмятежно отозвался Гловацкий: «Фу, наконец до него доперло, мнется как девка – и хочется, и колется! Ну, давай, рожай скорее откровение, сколько можно!»

– Кто вы? Только не говорите мне, что вы советский генерал, я в это не верю. Но вы русский, это я чувствую, но не из прежних времен, имею в виду царских. Кто вы на самом деле, господин генерал?

– Зачем вам знать, Эрих фон Манштейн? – пожал плечами Гловацкий, но был доволен – Манштейн сделал правильные выводы. – Но вы правы, я не тот, кем считаюсь. Вот только готовы ли вы знать эту правду, если истины испугаетесь? Право, не знаю…

– Скажите мне, и я о том судить буду, господин генерал. – Манштейн наклонился, глаза требовательные, горящие любопытством. «Да, подавится потом. Ну, что ж, как говорил незабвенный Остап Бендер, пора подержать его за вымя, клиент дозрел».

– Тю ля вулю, Жорж Данден, тю ля вулю, – как заметил французский герой из одной книги…

– Ты этого хотел, Жорж Данден, – немедленно перевел Манштейн. – Я понял смысл фразы и жду ваш ответ.

– Дело в том, что я появлюсь на свет ровно через 30 лет. – Гловацкий усмехнулся, видя у Манштейна расширившиеся до невозможных размеров, отведенных природой, глаза. Немец был ошарашен признанием, наверное, уже считал его кем-то из «искусителей», что с копытцами и рожками бегают. Но вряд ли заподозрил во лжи, слишком невероятна сама по себе подлинная правда, больше похожая на бред. И тихо добавил:

– Я из будущего…

Командир взвода 8-го пулеметно-стрелкового батальона старший сержант Власьев Северо-западнее Острова

Запах горелой человеческой плоти витал в воздухе, но вызывал не аппетит, как шашлык из говядины, жуткое, чуть ли не до рвоты, отвращение. Но в то же время был невероятно приятен – в школе, в одной из книг по истории он однажды прочитал странную фразу и не понял ее: «Ничто не пахнет так хорошо, как труп врага или предателя». Вроде кто-то из королей Франции сказал, сейчас Власьев просто вспомнить не мог. Но на этом месте, наспех хороня в воронках обугленные останки, срывая предварительно с них жетоны, он убедился в истинности слов. Как заметил один из бойцов взвода, совершенно правильно: «Воняет, но пахнет здорово!»

Особенно притягательным зрелищем был овраг с лощиной, набитые искореженной техникой. Обугленные останки автомобилей и мотоциклов, изогнутые пушки, танки с отлетевшими от внутренних взрывов башнями, как покрывалом накрытые вонью сгоревшей резины и плоти фашистов. Оружие, везде оружие – его грузили всю ночь, выбирали более-менее пригодное, и вывозили на полуторках. С помощью тракторов вытащили из реки два целых танка, немедленно их утащили на буксирах тяжелых тягачей «Ворошиловец» куда-то в тыл. Сердце радовалось, глядя на такую сладостную картину – все осознали, от новобранца до бородатого ополченца из местных колхозов, что врага можно не только крепко бить, но и остановить, не пустить дальше!

Жара донимала, пыль забивала глотку – копали траншеи, капониры для пушек и минометов, устраивали ДЗОТы для пулеметов. В его взводе было три Кольта, поставки американцев четверть века тому назад, под наш русский патрон, отлежавшие долгие годы на хранении. Сам приводил их в порядок, очищая бензином засохшую смазку, отмывая пятна ржавчины, отмачивая детали, и собирал эти «картофелекопалки», отстреливая из них пробные очереди. Неудобство для прицеливания одно, но весомое – под треногу били струи воздуха, поднимая пыль, оттого и прозвище. Но что есть, то есть, а потому как нельзя лучше подходили для вооружения спешно строившихся ДЗОТов – все же Кольты стояли на площадках из досок, пыли мало, и мешать при стрельбе она не будет. Конечно, ДЗОТ не железобетонный ДОТ, надежда на маскировку – что в ней залог долгой жизни сержант осознал на всю жизнь, сколько бы ее ни осталось.

Но желательно подольше – мечтал о Маринке, даже написал ей письмо, отметив мимоходом, что легко ранен в бою, в госпитале немного полежал. И назначен командиром взвода, с намеком так ей написал – ведь это средний комсостав, как ни крути, он и курсы прошел в прошлом году, только до войны заветные «кубари» не получил. И отправил с оказией – по военной почте такое не пошлешь, цензор все чернилами вымарает. А так запросто, военврач в госпитале, что осколок вырезала, чудная женщина, в Ленинград отправила бойцов долечиваться, а с ними его весточку и передала. Сказала, что девичье сердце отходчиво, простит его за глупость совершенную…

Мороки доставляли выданные со складов гранатометы Дьяконова – на два стрелковых отделения взвода получил шесть мортирок, втрое больше, чем по штату положено, причем вместе с винтовками, сошками и угломерами. Да ящики с гранатами, пусть те маленькие, всего в 16 линий, но хоть какая-то артиллерия. Ротных минометов недоставало, а тут сразу полдюжины, для окопной войны самое то, с финнами их он опробовал и тогда еще сделал для себя вывод – годятся. Да и чего сетовать, что оружие старое, даже Наган ему выдали производства шестнадцатого года, главное – с толком использовать. Вот только полоса для обороны длинная для взвода – на пятьдесят бойцов отвели добрых триста метров, тут копать и копать еще, а сроку для того три дня выделили, правда, полсотни местных жителей им дали, бабенок половина, крепенькие, угрюмые. Заигрывать бойцы с ними попытались, но он сам живо отвадил. Раз нашел время на шуры-муры, товарищ боец, вот тебе лопата, еще пять метров траншеи выкопай или окоп полного профиля. Теперь только сопели и матом его втихаря крыли, опасливо – что и говорить, бил им морды, как сам генерал Гловацкий иной раз прикладывался, но и выбор предлагал – под трибунал сходить… за жалостью.

Никто не захотел, утерлись, работают кротами, только земля в стороны летит, да на его медаль искоса поглядывают – осознали, черти, что их жизни от него зависят, что от отца-командира, пусть и моложе летами, их судьба – чтоб в растрату пустую не отдал…

– Товарищ старший сержант! Там… прибыли!

Запыхавшийся боец, по годам так ему еще в семилетке доучиваться, влетел в темноту ДЗОТа ошпаренным, только вытащенной на берег рыбой рот свой разевал. Сержант наладку пулемета доканчивал, все бросил, ладонями гимнастерку под ремнем поправил, да выскочил живо – начальство немалое на позицию приехало, раз суматоха такая. Свет больно ударил по глазам, машинально посмотрел на небо – уж больно досаждали «лаптежники». Но вокруг все затянуто серой пеленой дыма, горят леса – вот и не летают над ними твари окаянные. Взглянул на дорогу и обомлел – на негнущихся ногах устремился вперед, туда, где стояла группа генералов у машин и двух БА‑10 сопровождения и охраны. Не доходя, перешел на строевой шаг, нарочито четко приложил ладонь к фуражке.

– Товарищ маршал Советского Союза! Вверенный мне второй взвод 1-й роты восьмого пулеметно-стрелкового батальона занимается возведением позиций! Докладывал командир взвода старший сержант Власьев!

От крепкого рукопожатия «первого маршала» заныла ладонь, Власьев еще никогда не был так счастлив, когда вручали медаль, руку пожал генерал-майор, а тут легендарный полководец!

– Командир 34-го ДОТа Островского УРа, Климент Ефремович, дрались до конца, немцы их в упор расстреливали и огнеметами жгли. – Стоявший рядом с маршалом генерал-лейтенант с изуродованным лицом подмигнул сержанту, и тот вздрогнул – это был тот самый спаситель, что загрыз немца, не дал тому приколоть его, тогда беспомощного. – Вижу, не стал в госпитале лежать, молодец, крестник! Мне тут Софья Михайловна поручила письмецо тебе передать, мыслю от зазнобушки.

Генерал Гловацкий передал ему конверт, и тут сержант увидел, что маршал Ворошилов с отеческой улыбкой на него смотрит. Смутился.

– Не тушуйся, сержант! И когда ты крестником стал?

– В траншею принесли, ранило, дымом надышался, товарищ маршал Советского Союза! А тут фашисты прыгать стали и бойцов других раненых колоть штыками. Нескольких убили, а тут товарищ генерал их всех порубил лопаткой! Смерть от всех отвел, добить нас не дал…

– А чего в госпитале лежать не стал?

– Да как можно, товарищ маршал Советского Союза?! Другие воюют, я за их спинами хорониться?! Да и пример все берут с нашего командующего, что сами на раны не смотрят!

– Молодец. – Маршал Ворошилов похлопал его по плечу, и Власьев был на седьмом небе от счастья. – Разве с такими бойцами мы пропустим немца на Ленинград, товарищ Гловацкий?!

– Никак нет, Климент Ефремович, всех их здесь положим, стреляем мы хорошо, нам «первый маршал» в пример! Сержанта я, как и других с его ДОТа, к Красной Звезде представил, вот только когда еще бумаги оформят? А он знающий, с финнами воевал, на курсах комсостава учился, только «кубари» им не успели выдать, война началась. По моему приказу таких взводными ставят, уже обстреляны!

– Награды придут, дело поправимое. Да и не будем писанину лишнюю разводить, сейчас все живо и оформим. – Ворошилов повернулся к генерал-майору, тот откуда-то извлек красную коробочку и достал из нее знакомый орден с пятью красными лучами. Маршал повернулся к застывшему столбом Власьеву, сам расстегнул гимнастерку, маленьким шильцем проколол ткань и прикрепил перед медалью орден. Затем сам вложил в ладонь два маленьких эмалевых кубика, которые ему подал тот же генерал.

– Воюйте храбро, товарищ младший лейтенант! За нами Ленинград!

– Служу трудовому народу!

Власьев с превеликим трудом вытолкнул из себя слова, не в силах поверить в случившееся с ним счастье. Маршал Ворошилов пошел дальше, на позиции, за ним последовали другие, лишь генерал Гловацкий на секунду задержался, хлопнул по плечу и чуть подмигнул. Достал из кармана пачку папирос «Казбек» и сунул в ладонь. Только сейчас Власьев заметил на его петлицах три звездочки, а на груди, первым в шеренге, орден Ленина.

– Молодец! И помни – в военном деле мелочей не бывает!

– Спасибо, товарищ командующий. – Неожиданно Власьев понял, кому он, как и многие другие командиры и бойцы, обязан по гроб. И собственной жизнью, чудом с Маринкой, что невероятно быстро написала в ответ письмо, которое к тому же так спешно доставили, и лейтенантскими «кубарями», и встречей с самим Ворошиловым. И многим другим…

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант, мелочей не бывает!

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Гловацкий Псков

– Штаб армии будет в Порхове? Николай Федорович, может быть, вы выслушаете мои доводы за Псков. Дело в том, что есть серьезные опасения, что очень скоро Порхов станет прифронтовым городом.

– Вы считаете, что немцы прорвут оборону на участке вашей армии?

Гловацкий видел, что генерал Ватутин не скрывает удивления. Штаб фронта разместился в Новгороде, штабы армий также размещались на весьма порядочном удалении от линии боевых действий, потому его предложение несколько озадачило начальника штаба фронта.

– Несомненно. Я думаю, числа 14–15 июля немцы попытаются прорвать оборону моей армии силами танковой группы при поддержке двух армейских корпусов. Введут в действие шесть моторизованных и танковых, а также примерно 7–8 пехотных. Это очень много для 11-й армии, боюсь, не удержим рубеж. Но скажу одно – времени им потребуется много затратить. Но если будет истребительное прикрытие с воздуха, маршевое пополнение влито, еще передадут три-четыре стрелковые дивизии – проломить оборону Псковско-Островского рубежа станет невозможным.

– Зенитки вам передали, прибудут из Ленинграда, как мне известно. Кроме того, вам направлено около 20 тысяч пополнения, этого вполне хватит довести дивизии до 11–12 тысяч человек личного состава. Такой численности практически нет ни в одной дивизии ваших соседей – 8-й, 22-й и 27-й армий. Что же касается резервов, то у фронта их пока нет. На подходе 237-я дивизия, Северный фронт передаст еще 70-ю и 177-ю дивизии, как только будут подготовлены ополченцы – четыре дивизии недавно набраны, и еще столько же предполагается сформировать в самое ближайшее время.

«Все это хорошо, даже чудесно, но наши войска держатся ценой больших усилий. Если бы не окопались, то нас давно смяли бы. А штурм будет, не может не быть. Вот только как объяснить свои опасения, если меня чуть ли не засыпали наградами. Вот так всегда – за тебя другие воюют, но ты начальник, вовремя пропиарился, и вот он, ливень наград. А другим по шапке ни за что. Принцип четырех «Н» в действии – награждение непричастных, наказание невиновных. Всегда был против него, а здесь сам таким сделался, вопреки своим убеждениям. Все мои заслуги, что окопался, используя чужой опыт, да цербером рыщу, недостатки выискиваю – тоже мне, нашли в Кремле полководца! Видно, совсем плоховато с победами». – Гловацкий внимательно посмотрел на Ватутина – тот терпеливо ждал ответа.

– Николай Федорович, держать под Псковом целую танковую армию, да еще усиленную двумя пехотными корпусами, немцы не станут. Тут у них или-или. Если не прорвутся через три-четыре дня, последуют переброска и удар на другом участке нашего фронта. И, скорее всего, там, где их пехота добьется успеха, откроет танкам дорогу дальше, в наши тылы. Вот смотрите, мы тут помыслили на досуге.

Гловацкий подошел к столу, на нем уже была расстелена карта. И тут же показал карандашом на север, в Эстонию, и южнее Острова, через Опочку и Идрицу. Через секунду указал на Пушкинские горы. Потом быстро провел стрелки, выводящие свои острые концы к Порхову и Шелони, Старой Руссе и Ловати – предполагаемое им наступление 16-й германской армии. Для СЗФ очень опасное – фронт рассыпался на три участка, отделенных друг от друга озерами. Причем один, 8-й армии в Эстонии, уже существовал.

– Два моторизованных корпуса слишком большая для них ценность, чтобы бесцельно губить их о ДОТы ПсУРа. Пехота будет рвать нашу оборону, не сомневаюсь, но если у нее это не получится, а мы приложим к этому все усилия, то их задействуют на другом направлении. Эстонию можно сразу же исключить – тактические задачи, не перерастающие в оперативные. Нарвское дефиле, за ним Кингисеппский УР – долбиться лбом в стену. Следовательно, удар будет нанесен южнее – через эти три точки отдельными дивизиями. А пехота 16-й армии расчистит дорогу. В ней дивизий десять пехоты, намного сильнее по составу, чем наши – что им можно противопоставить? Резервов, как вы сказали, у фронта нет!

Ватутин долго смотрел на карту, что-то прикидывая в уме, Гловацкий отошел к столу, взял из пачки с золотым тиснением папиросу. О таких в свое время он и не слышал – подарок из Ленинграда, целый картонный ящик сюда доставили. «Северная Пальмира» – намного лучше «Казбека», а уж о «Норде» можно вспоминать как о кошмарном сне.

– Курите, курите, Николай Михайлович. – Ватутин словно спиной видел и разрешил раньше, чем он осмелился просить. – Да, пожалуй, вы правы. Я думаю, одну танковую дивизию немцы постараются протащить там, где уже пытались, через Пушкинские горы. Остальные либо пройдут южнее, либо подождут, пока не выйдет в тыл к Острову обходящая группа.

– Скорее всего, так оно и будет. Разведка имеет данные, что части 56-го корпуса – мотодивизия СС и 290-я пехотная направлены именно туда, и там нашему 24-му корпусу придется туго. По сути, двум ослабленным бригадам против втрое большего противника – не устоять!

– Туда перебрасываем 128-ю дивизию, пусть и понесшую серьезные потери, а из Ленинграда отдельную горнострелковую бригаду.

– Мы дырки заткнем, а они всей силой ударят, зайдут нам с тыла. И это произойдет через неделю, не позже. Мы тут отсрочили катастрофу, Николай Федорович, отсрочили, но никак не устранили. И что будем делать, когда от Опочки до Идрицы немцы нам фронт проломят?!

– Николай Михайлович, не ходите вокруг да около – у вас же есть уже обдуманные предложения?!

– Не только, Николай Федорович, кое-какие меры уже предпринимаем. Вот смотрите, – карандаш в руках Гловацкого провел черту от Острова до Порхова и прошелся дальше на восток по реке Шелони, пока не уперся в синий овал Ильменьского озера. – Это линия обороны, здесь, а не на Луге держать врага нужно. Нельзя его к Луге пускать – опасно, пусть лучше там тыловой рубеж будет, на случай прорыва этого фронта. Остров мы потерять можем, ничего страшного – фронт по северному берегу Черехи идет, там уже вовсю целую неделю позиции готовят. И отнюдь не для отражения прорыва противника через Ново-Псковский УР.

– А, вот оно в чем дело?! А я еще удивлялся, что укрепляете северный берег, псковский, а восточный, порховский, пока нет. Значит, с юга главная угроза будет? Хм… а пожалуй, вы и правы. Неприятно выйдет – ваша армия оборонять будет рубеж по Черехе и Шелони, а 27-я и 22-я армии по Ловати. Перспектива не очень приятная, но весьма реальная. Вопрос один: а где взять резервы для прикрытия рубежа по Шелони и обороны Порхова?! Хотя одно утешает – если ударят здесь, то наступать и в Эстонии не смогут. Хоть 8-я армия передышку получит…

– Рад бы, боюсь, но вы ошибаетесь, Николай Федорович. Всяко, разно, а четыре-пять дивизий у немцев найдется. У нас там тоже пять дивизий, но лишь 16-я полнокровная. Наступать будут медленно, нашим войскам там не устоять, слишком велики потери. В 11-м корпусе генерала Шумилова две дивизии, но там и десяти тысяч красноармейцев не наберется. Имеющимися силами, что в Эстонии, что по Великой, кроме участка 11-й армии, фронт не удержать какое-нибудь продолжительное время. Промежуточную линию обороны нужно немедленно готовить, Луга будет тогда в тылу.

– Согласен с вами. Нужны как минимум четыре, лучше пять дивизий. Где их можно взять?

– Направить к Шелони самые потрепанные дивизии, где, кроме штабов и тыловых подразделений, ничего не осталось. Вполне хватит трех из моей 11-й армии прежнего состава. Там влить их в дивизии народного ополчения. В последних есть много бойцов, но неопытен комсостав, у первых в точности наоборот. За неделю будут спаяны почти воедино – тут прикинул, что смогу отдать им все, что вы передали с 16-м корпусом. Это 33-я дивизия – 1100, 188-я – 2200, и 5-ю, там 3600 бойцов и командиров. А 23-ю и 126-ю дивизии, в них по четыре с половиной тысячи бойцов и комсостава, переформировать в бригады. Свести полки в три батальона, из пополнения добавить четвертый плюс артдивизион – пять-шесть тысяч, добрая половина дивизии, вполне достаточно будет. Вот мои размышления, думаю, вы их лучше проработаете, Николай Федорович. Такая работа, к сожалению, мне не по плечу.

– Свести с ополчением?! Пожалуй, так и следует сделать, нужно только убедить в необходимости маршала Ворошилова. Попросить одну дивизию отправить в Эстонию, слить ее с 48-й, в той едва две тысячи бойцов. А к вам перевести 185-ю моторизованную, ее нужно на бригадный штат перевести, там, кроме названия, и машин то не осталось, людей горстка. Пусть генерал Лелюшенко за счет донорства ее в порядок приводит, как свои прежние 42-ю и 46-ю танковые бригады.

«Грабеж! Дай добровольно палец, всю ладонь откусят! Хотя… Танки понемногу приходят, одних КВ за неделю привезли сорок штук, минометы, пушки и автомашины есть, чего жаловаться. Мотопехоту вооружить легко, там ее и двух тысяч не будет, не проблема. Прав генерал Ватутин, это уже во мне местничество играет». – Гловацкий кивнул, молчаливо соглашаясь.

– Можно предложить товарищу Жданову и маршалу Ворошилову, чтоб к 5-й, 33-й и 188-й дивизия народное ополчение добавляли. И убедить перебросить все, да все свежие дивизии на фронт, немедленно – если у нас немцы здесь брешь пробьют, то эти несколько дивизий врага на Луге не удержат на долгое время. Слишком протяженный там выходит фронт. Тем более низовья Шелони у Шимска и так есть левый фланг Лужского рубежа, нужно только прикрыть участок до Порхова, – карандаш быстро прошелся по карте, делая своего рода зарубки.

– А треугольник Псков – Остров – Порхов будет вашим укрепрайоном! Да, именно так, готовьте две линии. Первая – от Острова до Порхова, вторая – от Пскова по Черехе до Порхова. И третья, тыловая пройдет по реке Кебь до Боровичей, далее по реке Мшаге, севернее Шелони. – Генерал Ватутин чертил быстро, набрасывая контуры оборонительных линий. – Затем предполье по Плюссе, здесь будет прикрытие. Ускорить строительство укрепрайона Гдова: даже если немцы прорвут предполье и выйдут к Луге, от Гдова им будет постоянная угроза от наших войск. Так что, Николай Михайлович, займитесь этим немедленно, все же линия обороны за вашей пока армией. И давайте подумаем, как нам убедить маршала Ворошилова.

«Вот так всегда в нашей армии – всякая инициатива наказуема, кто предложил, тот и исполняет. Но разве вы отказываетесь, генерал-лейтенант Гловацкий? Нет?! Тогда извольте выполнять, тем более что задел уже есть хороший. Теперь дивизии как-нибудь выцарапать, без них удержать фронт нельзя. Так что думайте и помните – мелочей не бывает!»

Командующий Чудской флотилией капитан 1-го ранга Аврамов Чудское озеро

Капитан 1-го ранга Аврамов крепко сжал пальцами бинокль, но нужды в нем уже не было. Все происходящее в голубом небе, слегка подсвеченном багровыми отблесками медленно заходящего за озерный край солнечного диска, хорошо рассматривалось с высокого мостика флагманской канонерки «Иссы». Старый корабль натужно пыхтел паровой машиной, но дать больше 9 узлов никак не мог, несмотря на усилия кочегаров, хотя высокая скорость важна при отражении воздушной атаки.

– Тяни же, тяни, браток!

– Вот твари, они его добивать вернутся!

– Подожгли, суки…

Бессильный выдох всей команды, от краснофлотцев, одетых в рабочие робы, до командиров в синих кителях с золотыми галунами на обшлагах, судорогой прошелся по палубе и надстройкам канонерки – из двигателя еле бредущего в голубой вышине гидросамолета потянулась черная лента дыма. МБР‑2 резко просел в воздухе и стал заваливаться на крыло.

– К нам тяни, братишка!

Стоящий рядом с командующим флотилией пожилой, лет сорока, сигнальщик, совершенно забыв о субординации, отчаянно замахал руками, словно надеясь, что пилот его услышит.

И отчаянный выкрик матроса будто дошел до летчика – гидросамолет, дымя и сильно кренясь в вираже, выполнил разворот и теперь шел навстречу кораблям отряда, словно надеясь найти у них защиту. И терял высоту прямо на глазах – уже не десятки метров отделяли его от озерной глади, а всего ничего, казалось, что МБР‑2 рухнет в воду, горя и разваливаясь на части. Однако сегодня кто-то на небесах внял яростным призывам всех моряков – гидросамолет все же приводнился, хоть и с остановившимся мотором, и, чуть пробежав, вздымая белый бурун, вскоре застыл на голубой глади.

Дружный выдох облегчения вырвался у моряков команды, но тут же словно электрический разряд прошелся по палубе. Два еле-еле видимых в небе немецких истребителя, что минутой раньше подбили у всех на глазах советский гидросамолет, одновременно сделали боевой разворот и полетели обратно, к кораблям флотилии. «Мессершмитты» стремительно приближались, постепенно увеличиваясь в размерах.

– Шустрые пташки. И с чего это они над озером появились? Неужели всерьез переброску батальонов восприняли?

Внимательно смотря за приближающимся врагом, задумчиво хмыкнул Аврамов. Он повесил фуражку на крючок, медленно надел стальную каску и крепко затянул подбородочный ремешок. Затем повернулся и посмотрел на корму – зенитные пушки 21К, недавно доставленные с крейсера «Аврора», пара по бортам, за ютовым 107-мм орудием, третье на высокой надстройке, приготовились к открытию огня. Свои хищные хоботки уставили в небо полдюжины тумбовых ДС. Немного капризные, мощные и новые пулеметы, полученные благодаря щедрости генерала Гловацкого.

Команды на палубе значительно поубавилось, на ней остались только те краснофлотцы, кому и положено было быть в бою, и все в уже надетых на головы касках. Командир канонерской лодки капитан-лейтенант Осипов дело знал твердо, дисциплину навел в команде в кратчайшие сроки, строжайшую. Поднятые стеньговые флаги трепыхались на ветру, говоря о готовности корабля к бою, пусть и с летающим, а не плавающим противником.

Идущий в кильватере «Уку» тоже был готов к отражению воздушной атаки, и на него Аврамов надеялся больше всего. Небольшой, всего в 90 тонн корабль предназначался для первоначальной практики курсантов Либавского военно-морского училища ПВО, первая группа которых прибыла на Чудскую флотилию за месяц до войны. Артиллерия была уставлена исключительно из сорокапяток, тех же 21К. О пушках самого новейшего образца 71К, только появившихся на новых эсминцах типа 7У, можно было только мечтать – кто их на старые лоханки ставить будет?!

Два 45-миллиметровых орудия дополнялись огневой мощью двух ЗПУ из четырех пулеметов Максим. Да еще двумя на тумбовых установках по бортам новыми крупнокалиберными пулеметами ДШК, что с превеликими трудами удалось выцыганить у командования ВМУЗ НКВМФ вместе с катерами, два дня назад доставленными на озеро в невероятной спешке.

– Богданову немедленно прикрыть самолет, мы не успеваем, добьют, – негромко и властно распорядился Аврамов и, не дожидаясь, когда передадут его приказание на катера, повернулся в их сторону и сам махнул рукою по направлению к приводнившемуся разведчику.

Бронекатер тут же рванулся вперед, вздымая носом белый бурун, за ним последовал учебный «рыбинец» – командир отряда старший лейтенант Богданов уже извелся в ожидании команды флагмана. Спокойно смотреть, как противник, вероломно напавший на Родину, сбивает у тебя на глазах беззащитных товарищей, не сможет ни один советский моряк. Слабосильные и небольшие катера КМ не были столь резвыми ходоками и заметно стали отставать от них, но и эта парочка уверенно опередила шедшую, а вернее, ползущую во главе кильватерной колонны «Иссу».

– Не успеют, зато германца на себя отвлекут, – прошептал Аврамов, пристально смотря на стремительно приближающиеся к кораблям флотилии «Мессершмитты». Расчет оказался точным – две хищные тени скользнули над беспомощным МБР‑2, вражеские летчики не обратили на подранка внимания, ловя в прицелы более крупную добычу, саму идущую к ним навстречу. На острых носах серебристыми кругами крутились винты, ревели моторы, полностью заглушая застрекотавшие смертью пушки и пулеметы – по воде протянулись строчки водяных всплесков.

Но катера их все же опередили на пару секунд – на «рыбинце» часто забухала универсальная «сорокапятка», беспрерывными очередями стреляли башенные ДШК бронекатера.

И тут же палуба под ногами Аврамова мелко задрожала, уши заложило – за спиной загрохотали точно такие же пушки 21К, судорожно выплевывая снаряд за снарядом, захлебываясь, застрекотали пулеметы. Флагман, а за ним «Уку» дружно поддержали огнем ушедшие далеко вперед катера, целый рой трассирующих пуль и снарядов устремился навстречу врагу.

С мостика «Иссы» Аврамову была хорошо видна завязка боя, а дальше даже его много чего видевшие в жизни глаза не смогли сразу поверить в то, что произошло спустя мгновения. У летящего впереди «мессера» отлетело крыло, самолет кувыркнулся в воздухе и, едва не зацепив «каэмки», рухнул камнем в озеро, подняв огромный султан взметнувшейся вверх белопенной воды. Его ведомый с ревом пролетел над самыми мачтами «Иссы», чуть не зацепив их, и круто, очень круто стал подниматься вверх, в голубые небеса. Вражескому истребителю вослед с кораблей палило все, что могло стрелять, и весьма небезуспешно.

– Запарил, собака!

– Мы его зацепили!

– Ура!!!

Старинный русский победный клич гремел с палуб кораблей и катеров, и было отчего радоваться матросам и командирам. Истребитель уже не летел вверх, а начал снижаться, за ним вначале потянулся длинный белый след, к которому добавился и черный дым.

– Повредили систему охлаждения двигателя и бензобаки, вот и запарил, а потом и задымил. Дали мы им крепко, товарищ капитан первого ранга! Ах, уходит, мерзавец…

– Далеко не уйдет, сейчас рухнет. – Аврамов посмотрел на наручные часы, машинально отметил время – прошло всего четыре минуты с момента приводнения МБР‑2. А ведь всем, и не только ему, показалось, что миновало не менее часа, настолько скоротечны события в бою.

– Пусть «Шустрый» скорее немца из воды вынимает, а то утонет наш пленный! «Язык» очень нужен!

– Есть, товарищ капитан первого ранга!

Осипов быстро распорядился, и не прошло минуты, как, отдав буксир, из-за «Уку», вздымая белый бурун, скользя реданом по спокойной озерной воде, понесся катер с цифрами 98 на борту. Таких старых торпедных катеров типа «Ш‑4», построенных еще в начале тридцатых годов на Балтике, было несколько десятков, уже немало отслуживших на море и потерявших боевую ценность. Их давно перевели в разряд плавсредств, но три попали на Чудское озеро позавчера, срочно доставленные в Гдов.

Как раз для курсантов – где, как не на этих быстроходных катерах, что без труда сорок узлов выжимают даже из порядком изношенных двигателей, им приобрести знаменитую флотскую лихость?!

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Гловацкий Псков

«Вот потому-то нас бьют, что под понятием «активной обороны» упор делается не на имя существительное, как полагается, а на прилагательное. И понимают не стремление зарыться в землю и создать действительно оборону, неприступную для врага, а лишь обозначить некие позиции, с которых и контратаковать супостата. Вот и лупят нас в хвост и гриву, будут бить, пока генералы эту аксиому не поймут. Сталин с Генштабом виноваты в том, что доморощенные полководцы себе путь к славе и наградам так пробивают?! Отнюдь! Тот же маршал Ворошилов, которого в то мое время чуть ли не дебилом представляли, вполне себе грамотный военный. Да, звезд с неба не хватает, но к штабным прислушивается и, если считает предложенные меры разумными и полезными, со всей энергией и волей их в жизнь проводит. А вот командующий фронтом, сам генерал-майор, конфликтует с Ватутиным, себя пытается на первую роль вывести. И меня накручивает ни за что, обидно оказаться ниже подчиненных по званию. А что дело страдает, то как бы по ту сторону собственных амбиций. И ведь не понимает, что себе тут карьеру губит на корню, и сто против одного, что сам слетит с поста, может, даже под трибуналом оказаться. Нет, таким не понять!»

Вернувшийся с позиций маршал Ворошилов был бодр и радостен – ну не мог он без того, чтоб под пулями не побывать. Храбр, пусть и с некоторой показной щеголеватостью, его отругал в три боцманских загиба, сам тут же в линию ДОТов пошел, на укрепления посмотреть.

– Зарылись вы по самую макушку, все копать продолжаете, – ворчливо произнес Ворошилов, и Гловацкий оторвался от размышлений. – А немчуру гнать поганой метлой нужно!

«Если Ватутин ему объяснять начнет, что вот такая эшелонированная оборона полностью обескровит войска неприятеля, создаст все необходимые предпосылки для будущего наступления, то возражать маршал не будет. Но вот ворчать и холить свое собственное мнение останется, нелегко пожилому человеку от довоенных взглядов, им же и насаждаемых, зараз отказываться». – Гловацкий остерег взглядом Ватутина, с ним сложились вполне дружеские отношения – тот это заметил, чуть заметно кивнул в ответ, мол, все понял, и поощрительно улыбнулся.

– Климент Ефремович, вы же в юности сами дрались часто, – не столько спросил, сколько утверждающе произнес Гловацкий. Маршал Ворошилов на него глянул с немым вопросом: «К чему это?»

– Вот у меня случай был в Нижнеудинске – с девчонкой дружил, спасу нет, какая красивая. А к ней гимназист один неровно дышал, из богатеньких, сволочь, считал, что все ему позволено. Сопля соплей, в полете перешибить можно, но пришлось мне с вечерки от него бежать ночью…

– Дружков привел?! – живо поинтересовался бывший луганский слесарь – видно, сам в таких реалиях неоднократно побывал.

– Троих, жлобы порядочные – я как глянул на них, так сразу понял, что мне все ребра посчитают и ноги-руки переломают. Можно, конечно, на них там кинуться было, геройство свое показывая, но отлупили бы меня на хрен и фамилии не спросили. И решил я их хитростью взять, раз силой не выйдет.

– И как ты их сделал, поганцев этих?!

– Сарай нашел старый, – хмыкнул Гловацкий, на словесные обороты маршал не обращал внимания, и это был добрый знак. – И на вечерке сказал, кто они такие все вместе, чтоб разозлить хорошенько. И взбесил их так, что они гурьбой бросились за мною. А я в сарай, дверь засовом затворил, борону старую пододвинул от них и дубинку в руки взял. И продолжаю их словами ярить, а они на дверь скопом бросаются, доски трещат – обещают, извините, мне одно место в мешок разорванный превратить.

– Да, страшновато: четверо против одного! Таких убивать мало! Девка нравится, так бейся честно! Ну и как ты их?

– Решили они разбежаться, гурьбой одним махом дверь выломать! Пока отошли, я засов-то и вытащил. Жду – они бегут. И вдарили скопом! А засова-то нет! Вовнутрь полетели да на борону ту попадали – аж взвыли. А я их дубинкой по черепам попотчевал – жлобов враз покалечил, сознания лишил, богатенького за ухо крепко взял и пинками обратно да на коленки перед девчонкой поставил, чтоб прощения не у меня, а у нее попросил.

– Молодец, хитростью взял! Так их и надо, гадов!

– Ошибку я сотворил, таких кончать нужно было на месте. Он потом, как интервенты пришли, ее ссильничал и задушил. – Гловацкого перекосило от воспоминаний – он говорил правду, такой уж был случай в той жизни. Он, тогда курсант, так и сделал, сынка местного босса в Новосибирске на место поставил, но тот в 93-м отомстил непокорной Оленьке, а они заявление в ЗАГС отнесли. Думал тот богатей, что следы замел, но перед первой Чечней Гловацкому друг из федералов дал посмотреть одну запись. Взял он тогда урода за жабры да увез в тайгу – а там и поспрошал, и приговор вынес.

– Сучий вы…ок!

– Я его в Монголии потом достал, он у барона Унгерна подвизался. И сам его кончил – подыхал он долго и мучительно. – Гловацкий скривился от воспоминаний: до сих пор ненависть бурлила, годы ее не притушили, еще бы раз убил. И тут опомнился, осознав, что свое отношение высказал вслух, насквозь непечатно. – Простите, товарищ маршал…

– Ничего, бывает. Слова ругательные, это ясно, но чудные!

– Да это я нахватался всего понемногу, Климент Ефремович!

– Скажешь потом, когда время будет! Притча о сарае, как понимаю, о нашей обороне? Не стоит атаковать немцев силой, пока у них ее побольше нашей, хитростью их брать, как ты за мостом их пожег, да укреплениями, навроде тех, что вы с Ватутиным здесь понастроили.

– Так точно, товарищ маршал! Вы правильно и верно все подметили, а еще говорят, что с годами смекалка уходит. В глаза сплетникам плевать нужно, только мне не по званию! Да ни хрена…

– Вот и копайте, да западни им делайте! На всем фронте, и пусть немцы кровь проливают. Мы с силами соберемся и вышибем их! Молодец, товарищ Гловацкий, раз сам умеешь, других мне научишь. – Ворошилов внимательно на него посмотрел, и Николай Михайлович понял, что намек на некоего очень высокопоставленного недоброжелателя Ворошилов мгновенно извлек.

– И еще – мне сказали, что записи ведешь о том, как немцам быстрее хребет сломать?! Дашь мне почитать, Николай Михайлович?!

– Виноват, товарищ маршал! Для себя писал, опыт обобщая. Да слова не те использовал, их в устав не внесешь, от души шли!

– Не красна девица, это мне стыдиться?! Крепким словом не испугаешь. Разберусь сам, что к чему! Если по уму написано, а ты можешь, то потом наши штабные переведут… хм, на уставной язык! Ты давай записи, а мы их прочитаем! Ты как думаешь, Николай Федорович?!

– Смотрел одну тетрадку, толково написано, ПУ‑39 подрабатывать надо во многом, Климент Ефремович!

– Пока доработают, кровью напрасно умоемся! С моим штабом быстро проработайте да приказы подготовьте! Три дня хватит?! Время не терпит, нужно коротко и ясно!

– Тогда с руганью лучше, уж очень доходчиво для комсостава и бойцов написано. – Ватутин смутился и растерянно посмотрел на Гловацкого. Тот взял папку с тетрадками и протянул ее «первому маршалу». Ворошилов тут же извлек памятку и стал читать, щуря глаза и хмыкая в усы. Наконец, не выдержал и рассмеялся.

– Такое не переведешь, только весь смысл потеряется! Эти забираю, по памяти себе восстановишь?

– Начальник штаба копии переписал для себя, приказы по армии делать на их основе. – Гловацкий нисколько не смутился: его «перлы» уже широко разошлись среди бойцов. Те на своем опыте убедились, что в глубоком окопе с пулеметом воевать лучше, чем с винтовкой в чистом поле без штанов.

– Толковый у тебя начштаба, постоянно хвалит, – Ворошилов хмыкнул, – только ты, Николай Михайлович, в атаки не лезь, а то вон как тебе все лицо испохабили, смотреть даже страшно. Врачей слушай, это приказ Верховного Главнокомандующего. Матом крыть можешь, это понятно, когда больно, вон все время хмуришься, но лечиться ты обязан! Смотри у меня!

– Так точно, товарищ маршал Советского Союза!

– Мы тебе врача выделим, вон руку прижимаешь – плохо шевелится от инсульта?! Сердечко пошаливает, крови много потерял?! Лечись, это приказ товарища Сталина, чуть что, ему сразу сообщат! Ясно тебе?!

– Так точно, ясно! Буду лечиться!

– А прям сейчас и начнем выздоравливать, стаканчик не повредит. Вон тебе столько целебной микстуры самолетом из Москвы доставили, цени. «Сам» распорядился!

В углу стояли два ящика с бутылками вина – Семин живо поставил на стол пять стаканов и открыл бутылку. Странная она была, без этикеток, чуть запыленная. И наклеена полоска бумаги, судя по клеточкам, из ученической тетради, с чернильной надписью грузинской вязью, совершенно непонятной для всех собравшихся.

Вино оказалось красным, очень терпким, как раз такое врачи советуют, и восхитительным – чем-то напомнило ему то, которым угощал в Дагестане отец его солдата, которого Гловацкий на себе вынес из боя. И только выпив стакан, Николай Михайлович сообразил, от кого это вино.

«Вот те на – сам Сталин бутылки приказал отправить, вино ведь не из тех, что в магазинах продают. Он таким генералов на даче угощал в войну – все отмечали, что названия на полосках бумаги писалось. Вот те на – неужто я сделал что-то такое, что сам Верховный Главнокомандующий, кроме ордена и звания, решил такой подарок сделать?! Похоже на то, раз из Ленинграда от товарища Жданова ящик элитных папирос передали – да, своеобразно они отмечают отличившихся, очень оригинально, не как в наше время!»

Командующий Чудской флотилией капитан 1-го ранга Аврамов Псков

Аврамов приложил окуляры к глазам, внимательно посмотрел вдаль за уходящей струйкой дыма и спустя секунду обрадовался, хотя и не показал вида. Командующий флотилией просто протянул бинокль командиру «Иссы», и тот спустя минуту вернул его.

– Я ведь сказал вам, что он обязательно рухнет, Александр Петрович. – Аврамов усмехнулся. – И парашют в небе болтается! Так что поздравляю вас и ваш корабль с «добрым почином», как сказал бы Петр Первый. С боевым крещением флотилию, и столь удачным!

Несколько лет тому назад за такое напутствие, да еще с упоминанием русского императора, которого называли Великим, можно было очутиться в НКВД, в комнате с решетками, перед следователем. А что это такое, Николай Юрьевич знал не понаслышке. Но в последние два-три года наступили иные времена, более мягкие, особенно после кинофильма известного режиссера о Петре I, одобренного Сталиным. Потому имя создателя русского флота было выдернуто из забвения и уже могло упоминаться открыто, даже на занятиях, правда, исключительно по военно-морской тематике.

– Видите, Александр Петрович, мы ведь не зря столь продолжительное время отрабатывали могущие возникнуть штатные и внештатные ситуации, в бою ведь задумываться противник не даст. Посему наши командиры должны действовать инициативно и смело, но исключительно в рамках выполняемой задачи, не ожидая приказов флагмана, руководствуясь его первоначальными распоряжениями. Ведь все может случиться, а перемены в командовании и в приказах, как говорят французы, ведут к беспорядку.

Командующий на французском языке озвучил знаменитую с ХIХ века фразу, словно находясь на лекции по тактике, и спокойно выслушал рапорт начальника штаба капитана 3-го ранга Козлова – потерь в личном составе убитыми и ранеными нет. Повреждения кораблей и катеров ограничились десятком пулевых пробоин, что абсолютно не отразилось, как выражаются сухопутные коллеги, на полной боеспособности вверенной матчасти. Сбито два вражеских самолета с минимальным расходом боезапаса.

– К моему глубокому сожалению, Алексей Михайлович, в рапорте вы упустили один очень неприятный момент. – Командующий флотилией хотя и говорил спокойным и доброжелательным тоном, но от замаскированного в старых, дореволюционных традициях «фитиля» лицо начальника штаба тут же покрылось румянцем.

– Виноват, товарищ капитан первого ранга! Подбит наш МБР‑2, на нем убиты штурман младший лейтенант Егоров и радист сержант Осокин, пилот лейтенант Николаев тяжело ранен.

– Мы в одночасье потеряли сразу третью часть нашей авиации, Алексей Михайлович, вот это возместить нечем! Хотя, скажу честно, не думал, что они починят самолет и взлетят с того заклятого озера. – Аврамов нахмурился, вчера к Вильянди на разведку были отправлены три МБР‑2, сразу все звено, недавно переданное флотилии для ведения разведки. Два гидросамолета вечером вернулись, а у третьего обрезал мотор, приводнился на ближайшем озере, пригодном для взлета. Такие в Латвии и Эстонии отнюдь не редкость, тут их много, как и болот хватает. Все же летчикам не повезло: починиться сами смогли, взлететь сумели, а вот до Талабских островов, где находилась временная база гидроавиации флотилии, не дотянули совсем немного. И откуда взялись эти проклятые «Мессершмитты»?!

– Катера сейчас самолет на «полотенце» возьмут, Николай Юрьевич, не дадут утонуть, доведут. Может, и починить удастся…

Начальник штаба не договорил, немного изменился в лице, пристально глядя на бронекатер. Тот быстро пошел к «Иссе», на баке перед орудийной башней лежали тела погибших летчиков, а над раненым пилотом склонились моряки, причем старший лейтенант Богданов, исправный служака, забыв про субординацию, махал зажатой в руке фуражкой.

– Я думаю, Алексей Михайлович, летчик находится в сознании, но в крайне тяжелом состоянии. И сведения очень важные. – Аврамов повернулся, в два шага оказался у трапа и скатился по нему вниз, словно вспомнив свою практику в гардемаринские времена. А там легко перебросил свое немолодое, искореженное ранами и болезнями тело через натянутые леера и прыгнул на палубу БКА, где его подхватили руки краснофлотцев. Чуть застонав от боли в ногах, не в его же возрасте выполнять такие трюки, легкие для юности, Аврамов склонился над пилотом.

Одного взгляда хватило – совсем молодой парень, но даже веснушки покрыты той жуткой бледностью, что говорит о приближении смерти. Видел не раз он такие лица, особенно в далеком пятнадцатом году, когда довелось командовать стрелковой ротой из матросов-штрафников на германском фронте. Тогда погибли многие…

– Товарищ командующий… Фашисты идут на Тарту, колонны пехоты, артиллерия… Танки есть, сотни машин идут… На карте нанес… Все… Мы немца…

Летчик говорил со всхлипами и настолько тихо, что Николай Юрьевич чуть ли не прижался к его окровавленным губам. Со стороны казалось, что командующий слушает связную речь, но на самом деле он ничего, кроме хрипения уходящей жизни из пробитого пулями молодого тела, не слышал. Больше минуты Аврамов простоял на коленях перед умирающим летчиком, не в силах выпрямиться.

Мысль, внезапно пришедшая ему в голову, настолько поразительная и настолько опасная, заставила забыть обо всем, даже не заметил, как летчик предсмертно дернулся в агонии. Но этот всхлип уходящей души вернул его к действительности. Он взглянул в глаза парня, годящегося ему в сыновья, уже с застывшим взглядом, и, прикоснувшись пальцами, осторожно закрыл веки. Затем чуть прикоснулся губами к еще теплому лбу и рывком встал.

– Так, значит, решили идти на Ленинград кружной дорогой, через Тарту и Нарву. Или это… Нет, не выйдет! Кровью у нас умоетесь, вспомните, что под Нарвой и Псковом мы вас в восемнадцатом году остановили, и здесь тоже остановим.

Аврамов говорил в задумчивости, про себя, но краем глаза заметил, как напряженно слушают стоящие рядом командиры и матросы.

– Алексей Михайлович, напишите представление незамедлительно, и в штаб КБФ передать без промедления – экипаж к орденам Боевого Красного Знамени! Посмертно… Чрезвычайно важные сведения! Помогите!

Последнее слово было обращено к матросам, без их помощи он бы не смог перебраться на высокий борт «Иссы». Те, не мешкая, подхватили его и чуть ли не на вытянутых руках передали на флагман, где командующего бережно, будто драгоценное стекло, приняли другие краснофлотцы. Аврамов вытянулся по стойке «смирно», отдавая дань погибшим летчикам, рядом с ним с обнаженными головами застыли моряки. Затем Николай Юрьевич взял протянутую ему капитаном фуражку и надел ее.

– Планшет с картою и документы летчиков ко мне в каюту, – коротко приказал он Осипову. – Идем в Псков полным ходом! Отставить! Где ходит «Шустрый»?!

Все катера флотилии имели номера, наименования полагались только боевым кораблям и вспомогательным судам Чудской флотилии, состоящим из мобилизованных пароходов и буксиров, спешно вооруженным за неделю в мастерских Пскова и Гдова. Однако Аврамов, памятуя о прошлом, понимал, что «номерные имена» не в «обороте» у моряков во все времена, а потому разрешил использовать прилагательные, соотносясь с буквой типа катера. И появились «Шустрый», «Шумный», «Расторопный», «Резвый» и многие другие, числом в полтора десятка.

– Уже на подходе, товарищ капитан первого ранга. – Начальник штаба показал на приближающийся катер, до которого было едва полмили, минута хода, не больше. И действительно, бывший торпедный, а ныне посыльный катер вскоре подошел к борту канонерки. За рубкой виднелась груда белого шелка парашюта, а рядом, с таким же по цвету лицом сидел пилот сбитого истребителя, уже связанный по рукам и ногам и подпираемый плечами двух не слабых на вид курсантов.

Немца перебросили на канонерку, как пушинку, вот только приняли не так, как командующего флотилией, бережно, тычками и хмурыми взглядами. И лишь присутствие Аврамова на палубе спасло выловленного арийца от тумаков и зуботычин.

– Переодеть в сухое, взять под охрану и глаз не спускать! И без всяких глупостей. – Николай Юрьевич строго посмотрел на Осипова, и капитан, как говорится, проникся. – Лейтенанту Сорокину отыскать другого немца, достать тело и документы. Нужно найти до заката, обязательно! Богданов! Вы обеспечиваете водолазов, «Расторопный» при вас. Дождитесь «каэмки», идите в Псков только отрядом! Мало ли, вдруг еще какой залетный «гость» появится, хотя маловероятно. Вместе отобьетесь. Понятно?

– Так точно, товарищ капитан первого ранга!

Старший лейтенант Богданов четким, выверенным движением, словно на смотре, приложил ладонь к фуражке. На палубу бронекатера спрыгнул командир с двумя старшинами, им передали парочку тяжелых обрезиненных мешков, и «Безупречный» отвалил от «Иссы», за кормою заклубилась белая пена воды, взбитая винтами.

– А вот теперь можно идти на Псков. – Аврамов посмотрел на капитана канонерки и отдал приказ: – Полный ход! Дорога каждая минута!

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Гловацкий Псков

Гловацкий пододвинул поближе стакан горячего чая, помешал сахар ложечкой. Как ни странно, но впервые за эти дни он сейчас думал не о войне. Маршал Ворошилов с командованием фронта отбыли на станцию Дно, отдав ему много ЦУ, и он вздохнул с нескрываемым облегчением, избавившись от чудовищной ответственности за их жизни. Итак, пока на линии укреплений по реке Великой их сопровождал, извелся весь, поминутно разглядывая небо. Потом, когда маршал отправился смотреть Ново-Псковский УР, оставив их с генералом Ватутиным в штабе, сильно там психовал, стараясь не показывать своего крайнего беспокойства за жизнь Климента Ефремовича – пуля ведь дура, да и снаряд такой же!

Сейчас Гловацкий думал о Софье, о своей нечаянной любви. Полчаса тому назад она пришла, сопровождая двух почтенных эскулапов с ромбами в петлицах. Врачи щупали швы и терзали, перебрасываясь замечаниями, а ему пришлось молча терпеть, мысленно матерясь на все сто рядов, но теперь приходилось сопеть в тряпочку. А это здорово бесило – прожить оставшиеся три недели под таким надзором не привлекало ни на капельку, но, памятуя о приказе, причем категорическом, заставлял себя сдерживаться, улыбаться и во всем с ними соглашаться. Вино у него забрали – медицина разрешила по полстакана прием ежедневно, как микстуру, не больше. Впрочем, изъятие он воспринял равнодушно – выпить вина мог, но редко, большим охотником до него никогда не был.

Зато запрет на курение вызвал острый протест – после дискуссии, что протекала очень громко, пришли к компромиссу, согласился поумерить себя в папиросах. Причем прекрасно видел, что врачи ему не верят ни на грош… впрочем, правильно делали. А вот Софью стало жалко – уже знают, что их связывает, так что любимой могут устроить «веселую жизнь», она, бедная, и так с лица спала, одни глаза только и остались.

– Направили к тебе обратно. – Дверь открылась, и вошла Софья, на этот раз без привычного белого халата на узких плечах. Усталая, но глаза сразу же по-особенному засветились. Гловацкий всей кожей ощутил, что его любят по-настоящему, рады хотя бы мельком увидеть, а ведь они встречались лишь дважды за все время, когда она сама накладывала ему швы на лицо, и то на считаные минуты. Но любит с той самой первой их ночи, это видно, и как понять сердце такой женщины?!

– Давай посмотрю, что у тебя! А то только глядела со стороны, не по званию тебя лечить было! Зато теперь никуда не денешься – перевели в штаб твоим личным врачом. Так что отварами и вином тебя потчевать буду, ну еще кое-чем другим… если ты согласен.

– Конечно, полностью согласен, любовь моя нечаянная, – вот здесь он немного слукавил, но решил сказать о том, – война, правда, будет забирать у меня без остатка все время. Ты уж прости!

– Я понимаю… И горжусь тобой, мой генерал! Жить с тобой и умереть почту за счастье…

– Не говори так, не нужно! Жить надо, выжить в этой войне! Я каждый раз вспоминаю, как учил портянки мотать – куколка, словно ребенка. Эх ма, как был бы рад…

Он осекся: «Какие дети, какая семья – тебе помирать через три недели придется! Как она выживет с дитем, если забеременеет?! Ты об этом своей дурной головой подумал?»

– Молчи, любимый, не трави душу, все дни о нас с тобою и думаю! Я твоя и только твоя, знай это. Орден Ленина у тебя красивый, первый раз потрогать можно. И в петлицах на звездочку стало больше! Генерал ты мой любимый! Ладно… Потом все скажу, расцелую до беспамятства, сейчас мне тебя посмотреть надо, а то со стороны разглядывала.

Софья тщательно прощупала швы на лице, повязку с головы сегодня сама сняла – рубец на лбу изрядный вышел. Исследовала его так, будто днем не присутствовала. Затем молчаливо и с застывшим лицом помогла ему снять китель и нательную рубаху – касаясь пальчиками, отнюдь без всякой нежности, профессионально прошлась по телу, от плеч до ног, просто стащив с него бриджи. Хирург ведь, а у него отметин на все тело, как у драчливой собаки, одни раны, швы и шрамы.

И тут, к стыду великому, организм отреагировал на пальцы любимой женщины самым природным образом, он все же мужчина, и память на ту первую и единственную ночь близости переселилась в душу навсегда. Софья сейчас врач, а не просто возлюбленная и пришла к нему от раненых, что она оперировала, от крови и смерти людской усталая до изнеможения, а тут лезут в голову и тело… всякие глупости.

– Прости, это пройдет, любовь моя. – Гловацкий мучительно покраснел, ему было немного стыдно.

– Ни в коем случае нельзя, чтоб проходило! Любимый мой, родной, я так хочу тебя все эти дни! Истосковалась! Я сегодня на всю ночь свободна! Вот такой у нас медовый месяц…

Голос Софьи стал чуть хриплым, от нежного прикосновения теплых пальчиков он чуть ли не взвыл и обхватил за плечи молодую женщину – ее глаза были большие, печальные, со слезами. Они смотрели прямо в душу, ее руки крепко обхватили его за шею. Софья прижалась к нему так отчаянно, что он даже сквозь плотную ткань гимнастерки почувствовал исходящий жар молодого сбитого тела, сотрясавшегося легкой дрожью. Его самого затрясло от нахлынувшего волной желания – он потянулся к пухлым губам, впился в них и получил яростно-нежный, пусть и немного неумелый ответ. Так они стояли и долго страстно целовались, две маленькие песчинки, брошенные в жернова страшной войны.

– Я устала, так страшно – смерть, страдания… Мальчики гибнут…

Софью трясло как в лихорадке, она буквально притащила его к дивану и срывала с себя обмундирование. В тусклом свете электрической лампочки он снова увидел ее обнаженное тело, и маленькие руки опять прижали его обезображенное лицо к тугим грудям. Он целовал их самозабвенно, позабыв про все на свете. Потом снова добрался до ее губ, и они целовались уже лежа, он сверху смотрел на ее искаженное от любовной муки лицо, закрытые глаза с алмазными слезинками на щеках, слышал хрипловатый голос, что каждым словом проникал вовнутрь и там застывал навечно.

– Не жалей меня, не жалей… Это приятная боль, очень… еще, еще… как хорошо… Быть желанной, любимой… Семя твое… какое горячее… как сладостно… не знала… Наверное, так земля ждет зерна… Не выходи, не надо, сейчас снова начнешь… ты сильный… снова… хочу еще раз…

Она продолжала ласкать его самозабвенно, от нежных прикосновений пальцев замирало сердце в груди – он снова ощутил желание, накрыл мягкие губы яростным поцелуем, судорожно задвигался, и женщина застонала, но не от боли, от терзавшего ее наслаждения, и этим свела его с ума. Маленькими ручками, словно клещами, прижала к себе, яростно вминая в разгоряченное тело. И шептала, обжигая дыханием лицо, шептала:

– Я зачать хочу от тебя, родить по весне в сладкой муке! Хороший мой, любимый… Ощутить в животе ребенка… это наше женское счастье. Война идет… люди погибают… Жизнь нашему сыну хочу дать, жизнь…

Эпилог

Командующий 11-й армией генерал-лейтенант Гловацкий Близ Пскова

15 июля 1941 года

«Неужели немцы решили переиграть ситуацию – удар нанести через Эстонию и выйти броском к Нарве? Или я что-то не понимаю, или это есть попытка ввести нас в заблуждение. Что-то здесь не так, либо просто не въезжаю в тему?! Сюда бы Ватутина, пусть думает, раз умеет!»

Гловацкий смотрел на карту – синие стрелки рвались к Тарту, причем переброску засекла и разведка 41-го корпуса, который принял получивший генеральское звание Мизицкий. И не только он один – генералами стали командир 22-го корпуса Леднев, принявший 118-ю дивизию Татарников, начальник АБТУ Полубояров, отличившийся в боях командир 28-й танковой бригады Черняховский, назначенный новым начальником штаба 11-й армии полковник Егоров – последнее производство пришлось ему больше всего по душе. Генерал-лейтенанта получил командир 1-го мехкорпуса Лелюшенко, многих наградили орденами и медалями – маршал Ворошилов подписал все представления, наложив собственноручную резолюцию. Так что впервые в жизни Гловацкий увидел, что так могут награждать, тем более в 1941 году, когда на военных, действительно отличившихся в боях, всячески зажимали представления. Потом понял, что просто щедрый аванс, который придется всячески отрабатывать. И весьма действенная политика кнута и пряника – отстранение от должностей целой группы высокопоставленных генералов РККА стало свершившимся фактом, вот только генерала Кленова среди них, к большому удивлению Николая Михайловича, не было.

«Эмку» трясло, Гловацкий свернул карту, сунул ее в планшет – ситуация в Эстонии беспокоила его уже не на шутку. Отправил туда, получив согласие Ворошилова, на тот берег озера, к пристани Калласте кораблями прибывшее пополнение в три тысячи бойцов, маршал приказал выдвигать из Нарвы 191-ю стрелковую дивизию, пару полков ленинградских ополченцев. Так что сил должно было хватить, но что будет дальше?! Самолеты, конечно, высылать будут, но вот сколько их из разведки на свои аэродромы вернется?

«Мессершмитты» словно осатанели, охотятся за всем, что летает в небе или движется по земле. Авиация СЗФ потрепана страшно, много самолетов просто побросали на аэродромах, перебазирование проведено безобразно. И выводы уже последовали: командующий ВВС генерал Ионов уже арестован и будет расстрелян, как знал Гловацкий, вместе с другими руководителями советской авиации. А вот за какие грехи их казнят вскоре, в исторической литературе только одни домыслы приводили.

Но одно решение маршала Ворошилова уже может пойти на пользу – решено объединить усилия авиации фронтов, Балтфлота и корпуса ПВО под единым командованием генерал-майора Новикова, который в конце войны должен стать главным маршалом авиации. Может быть, и удастся ему хоть как-то наладить взаимодействие, попробовать ввести авианаводчиков в части и проводить регулярную авиаразведку?

Оставалось надеяться только на крутой характер маршала Ворошилова, что возглавил два фронта и два флота, да на его начальника штаба генерала Захарова. О последнем, как и о генерале Ватутине, в военной литературе отзывались крайне хвалебно, считая их ярчайшими генштабистами. Да и не так просто с самим СЗФ – немцам не удалось окружить либо уничтожить полностью ни одну дивизию, все они, за исключением 3-го мехкорпуса, что был оттеснен в полосу Западного фронта, отошли хоть потрепанными, но в относительном порядке. И если удастся их пополнить до штата, хотя бы за счет ополчения, то можно надеяться на лучший вариант развития событий. Одно ясно – теперь немцам придется сильно попотеть, прежде чем выйти на лужский рубеж. Может, и до Ленинграда не доберутся?! Но даже если и туда дойдут, пусть в сентябре, даже в середине августа – это всяко лучше, чем сегодня, как раз в этот день, что произошло в той реальности…

Машина резко затормозила – Гловацкого бросило на спинку сидения водителя. Семин, сидевший на переднем сиденье, уже открыл дверцу, на лице ожесточенная гримаса, выкрикнул хрипло:

– Воздух!

Гловацкий рванул дверцу со своей стороны, выпал из машины прямо на обочину, скатился в кювет лицом вверх, пусть и небольшая ямка, а укроет. И тут увидел, как с изогнутыми крыльями, что твой коршун, прямо на него пикирует «лаптежник», за ним в атаку заваливается второй, на подходе уже виднеется третий.

– Да сколько вас…

Слова сразу застряли в горле. С разрывающим нервы ревом самолет приближался к земле, была хорошо видна кабина пилота, кок винта с кругом прозрачных, невидимых от бешеного вращения лопастей пропеллера. От самолета отделились черные капли бомб и стали падать вниз, как показалось, прямо на него. Он не закрыл глаза и не стал прикрывать лицо ладонями – просто лежал и смотрел на падающую с неба смерть. Время, словно резина, растянулось, он все видел, будто в замедленной съемке, но был не в силах даже моргнуть. А бомба точно шла прямиком на него, и он осознал, что это так и будет – упадет рядом.

«Такая вот судьба! Это конец!»

Чудовищная сила толкнула его наверх, в серую пелену. Гловацкого пронзила острая боль, показалось, что все тело скрутило в бараний рог. Но он успел увидеть, как «эмку», словно пушинку, отбросило и перевернуло набок, и лежащего за обочиной адъютанта. И тут же шмякнуло об землю – все звуки разом пропали, чудовищная боль пронзила всего раскаленной иглой и тут же исчезла. Он видел, но ничего не слышал, полностью оглох, не чувствовал ни собственного тела, ни боли, превратившись в кусок неживой истерзанной плоти. Лишь замечал, как новыми клубками поднимают землю взрывы, как заволакивает слезящиеся глаза пыль.

«Это все, смерть пришла! Не успел!»

Мысль пробежала в голове, но страха не было – он свыкся со смертью, что всю жизнь ходила с ним рядом. Дышала в затылок, но забирала других, и вот настала его очередь.

Перед глазами всплыло лицо адъютанта Семина, белое как простыня, даже сквозь серую пыль проступала эта страшная белизна. Губы капитана шевелились, но он ничего не слышал и ответить не мог, язык совсем не шевелился, даже моргнуть не сможет. Рядом появились другие командиры и бойцы, заметил бинты в их руках.

«Поздно, ребята, это хана! Понимаю, что разговорить пытаетесь, слова ведь удержать раненого от смерти могут, сам так разговаривал. Но только не со мною, я и думаю с трудом. Простите, не успел многое сделать. На одно надеюсь и прошу – остановите немцев, нельзя допустить БЛОКАДЫ! Это все, мое последнее пожелание. Соню жалко… Но она молодец, найдет силы пережить… Все… Проваливаюсь, не смогу удержаться… Ухожу? Да, все, не могу держаться… Ухожу!»

Народный комиссар Военно-морского флота адмирал Кузнецов Москва

16 июля 1941 года

– Товарищ нарком, проснитесь!

Прикосновение пробудило наркома от сна, Николай Герасимович резко вскинулся, уселся на диване, чуть протер ладонью глаза и посмотрел на часы. Поспать удалось ровно полчаса, тело еще налито свинцовой усталостью, но голова перестала болеть. Вот уже два года ночь, столь нужная для сна, стала постоянным бедствием – товарищ Сталин засиживался за работой далеко за полночь и мог позвонить любому наркому. И горе тому, кого не оказывалось у телефона. А раз нарком находится на службе, то подчиненным необходимо на ней тоже пребывать, до первой утренней зари, когда можно прилечь спать. В мирное время, конечно, тяжело, особенно людям семейным, но сейчас идет война, и весь наркомат переведен на казарменное положение – некоторым на сдвинутых столах приходится спать, только у него есть удобный диван, к которому во время сна он придвигает кремлевскую «вертушку».

– Что случилось?!

Сердце сжалось от недоброй вести – он приказал будить себя в самых экстренных случаях. Такие могли произойти исключительно на действующих флотах. Известия с них отнюдь не радовали. Все эти дни Главный морской штаб лишь фиксировал возрастающие потери на кораблях и судах, да еще отмечали на картах продвижение неприятеля в глубь территории страны. Но даже в самых кошмарных предположениях Кузнецов не ожидал, что будет оставлена Рига, в которой размещалась Прибалтийская ВМБ. Хорошо, что запасы успели вывезти на Моонзунд и в Таллин. А вот Либавская база была атакована уже 23 июня, а продержалась пять дней благодаря тому, что ее успели заблаговременно подготовить к обороне.

Николай Герасимович вспомнил совещание у Сталина в прошлом году, где настоял на том, что расположенная у самой границы база может быть от Мемеля внезапно атакована крупными силами противника. Решено было в дополнение к береговым батареям построить полевые укрепления, занять их пехотой. В результате флот получил для защиты базы и охраны побережья 67-ю стрелковую дивизию генерала Дедаева, полностью укомплектованную. В самой базе разместили достаточно сильный гарнизон, добавив к нему местную стрелковую роту, когда началась война, сформировали из курсантов училища ПВО и моряков базы два дополнительных батальона. Эти меры, да еще тройной боекомплект к батареям БО, позволили удерживать базу вплоть до отхода из Риги, несмотря на три попытки штурма, которые предприняли фашисты, понесшие при этом довольно чувствительные потери. Но сила солому ломит, и «город под липами» оставили.

Потери в кораблях очень тяжелые: погиб лидер «Москва», эсминец «Гневный» подорвался на мине в первый же день войны, за ним последовали другие «семерки» и «новики», про тральщики и транспорты говорить не приходится – мины стали главной причиной гибели. Тяжело поврежденный крейсер «Максим Горький» удалось отбуксировать в Кронштадт, однако если подорвется «Киров», то последуют оргвыводы. Про линкоры нарком боялся даже подумать, не дай бог с ними что-нибудь случится, и с нескрываемой тревогой в глазах посмотрел на адъютанта.

– Шифровка от командующего Чудской флотилией!

Сон моментально ушел, как исчезает пыль со стола, стертая мокрой тряпкой. Это кто себе позволяет такие шутки?!

Да утони на тамошнем озере все лоханки скопом, это не будет стоить потери одного эсминца!

Николай Герасимович хотел высказать на этот счет свое мнение, но тут перед глазами всплыло лицо Аврамова, которому он в этом кабинете осенью 1939 года вернул звание капитана первого ранга. Старый моряк, прекрасный педагог и воспитатель, ученый, в то же время кадровый военный до самой последней косточки. Нет, такой шутить никогда не станет и глупостями беспокоить по всякому случаю, как делают многие перестраховщики, тоже. Может быть, с ним самим что-то случилось? Погиб или умер – со здоровьем у Николая Юрьевича худо, болеет?!

Стоило наркому вчитаться в строчки, как остатки сна уже моментально исчезли, словно он и не спал. Николая Герасимовича будто подбросило с дивана. Наркома пробил, как говорили в старину, цыганский пот, холодный, он потек каплями по спине и лицу – немцы начали штурм Пскова, рвут там нашу оборону, а тут такое! Если пробьют себе дорогу на Ленинград, то с него будет спрос. Но что делать, звонить самому?!

– Может, через контр-адмирала Алафузова в Генштаб сообщить?!

Тут Николай Герасимович вспомнил, как поздно вечером 21 июня добился у самого начальника Генштаба генерала армии Жукова разрешения объявить на флотах готовность № 1, еще до получения директивы. Приказал тогда стоящему рядом с ним начальнику ГМШ бежать в наркомат и объявить тревогу. В таких ситуациях все приказы выполняются на флоте бегом, на кораблях никогда не ходят вразвалку. Правда, тогда не взял в расчет, какие ассоциации может вызвать вид бегущего адмирала. Это в армии с давних времен есть одна мудрость, говорящая, что в мирное время бегущий генерал вызывает у подчиненных смех, а в военное – панику.

Нарком поежился, но именно флот благодаря предусмотрительности встретил начало войны, будучи как 3 часа к ней готовой, в отличие от армии, где упустили драгоценное время на передачу, зашифровку и расшифровку. А ведь он сам, лично, вернувшись быстрым шагом в наркомат, обзвонил всех командующих флотами, каждого предупредил быть полностью готовыми к войне, не дожидаясь отправленной из Генштаба директивы.

Беспокоить начальника Генштаба генерала армии Жукова сообщением Аврамова страшно, но еще страшнее задержать его. Наверняка командующий или начальник штаба СЗФ уже отправили в Москву радиограмму. Уж лучше сделать это самому, хотя и станет «черным вестником» – Кузнецов отер со лба холодный пот и поднял телефонную трубку.

– Соедините меня с начальником Генерального штаба!

В трубке шипело, и нарком взывал к помощи – пусть кто-то из его заместителей выйдет на связь, так будет намного лучше для него. Но спустя несколько секунд в трубке послышался недовольный, даже гневный голос генерала армии Жукова:

– Что там у тебя?!

– Товарищ генерал армии! Два часа назад в результате обстрела был тяжело контужен командующий 11-й армией генерал-лейтенант Гловацкий. Серьезная контузия, в полном беспамятстве, с внутренними повреждениями. В Пскове решили немедленно отправить его в Ленинград самолетом. Но так как аэродромы разбиты, наш МБР взлетел с реки. И полчаса тому назад над Псковским озером был сбит истребителями противника! В самолете были два члена экипажа и женщина-военврач, сопровождавшая носилки с генералом.

После секундного молчания начальник Генштаба затейливо выругался, никогда не думал адмирал, что сухопутные коллеги могут так вычурно, в три загиба выражаться. Кузнецов торопливо добавил:

– Все катера и гидросамолет флотилии посланы на поиски – они будут вестись всю ночь и день, может быть…

– Может быть не может! Понятно?! Сообщать о ходе поисков каждые три часа – время вам до полудня, мне лично докладывать товарищу Сталину! Отправить с Балтики еще самолетов для розыска, с потерями не считаться! Отыскать! Живого или мертвого! Но лучше живого!!!

Трубку бросили, и Кузнецов устало опустился на стул. Он представлял, какой будет гнев Верховного Главнокомандующего, если не удастся найти хотя бы тело генерала. А в том, что сам Гловацкий погиб, сомнений не было! Выплыть в таком состоянии невозможно, но мало ли что?! Только надеяться на чудо, порой оно и на войне случается…

Олха, 2015—2018 гг.

Выражаю глубокую признательность учителям школы села Олха – Ирине Безлер, Марине Парфеновой и Александре Кудряшовой. Мне было интересно отработать рядом с вами три года. И особенно учителю физкультуры и тренеру Андрею Ботеву, без доброго участия которого я вряд ли смог бы снова заняться наукой и творчеством.

Благодарю профессора, доктора исторических наук П. А. Новикова, без искренней помощи которого не обходится ни одна из моих книг, посвященных трагическим страницам нашей истории – Гражданской войне. Наконец удалось дописать историко-альтернативный роман «Золото Колчака», начатый много лет тому назад, и вторую часть исторической трилогии «Иркутъ казачiй», начать воплощать в строчки нашу с вами монографию – «Создание и гибель Иркутского казачьего войска». Спасибо вам, Павел Александрович, за многолетнее совместное творчество

Content

Герман Романов
«Линия Сталина». Неприступный бастион

Пролог

Глава 1 «Дан приказ ему на Запад»

Глава 2 «Линия Сталина»

Глава 3 «За нами город Ленина»

Глава 4 «Главное – выбить танки»

Глава 5 «Они не пройдут»

Глава 6 «Ни шагу назад»

Глава 7 «Стоять насмерть»

Эпилог