Михаил Ланцов

Безумный Макс. Поручик Империи

Пролог

Максим скривился и с раздражением убрал смартфон от уха. Из динамика доносился истеричный женский крик, взывающий к его давно почившей совести.

– Ну и катись! – рявкнул парень и со всей дури запустил смартфон в ближайшее дерево. Раз. И ни в чем не повинный кусок электроники затих, развалившись на запчасти. А наш герой окинул мутным взглядом округу.

Полная луна светила ярко и позволяла прекрасно обозревать завораживающую картину. С такой любовью и матом реконструированный участок оборонительных позиций пехотного полка времен Первой мировой войны был завален телами. Кое-как. Вперемешку. Словно тут совсем недавно шло не неистовое обсуждение аутентичных подворотничков, а настоящее сражение. И мундиры! Каких тут только не было! Даже просматривался некомплектный китель местного участкового, владелец которого куда-то подевался.

То еще зрелище!

Эти тела так увлеклись «научными дискуссиями», что не смогли добраться даже до своих палаток. Так тут и попадали, сраженные «коварным раствором». И теперь храпели самым кошмарным образом. Вон – даже собаки притихли, забившись под машины.

Парень тяжело вздохнул.

Водка кончилась. Коллеги опали, как осенние листья. Девки не приехали. Тоска. Смертная тоска. Но делать нечего.

И он, спустившись в одну из траншей, практически мгновенно заснул сном младенца. Прижимая к себе гитару, словно любимую девицу. А то еще утащит кто потехи ради…

Бах! Бах! Бабах!

Ухнуло где-то совсем рядом, ударив Максима по ушам громким звуком и осыпав землей.

– Да вы тут что, совсем?!.. – громко поинтересовался парень, просыпаясь.

Сел на задницу. Протер глаза.

Бах! Рядом ухнул очень натуральный взрыв, и в траншею рухнул кровоточащий кусок мяса, бывший некогда человеком. Ну как траншею? Так – жиденькую, наспех выкопанную канавку. Не шедшую ни в какое сравнение с той красотой, что ребята выкопали в рамках реконструкции.

Это отрезвило Максима лучше всяких таблеток. Адреналин пошел в организм целыми эшелонами. А мозг уже лихорадочно начал пытаться осознать происходящее.

Парень аккуратно высунулся из траншеи и резко нырнул обратно. Поле боя ни с чем не спутаешь. Рядом с траншеей лежали еще три трупа. И это явно не бутафория. Очень уж натурально все. И на вид, и на запах. Да и так людей хватает, что примечательно в форме Русской Императорской армии начала Первой мировой войны. Кто бежит, кто лежит, кто кого-то тащит…

– Бред какой… – буркнул Максим себе под нос. В его голове происходящее не укладывалось. Все выглядело так, словно устроители маневров реконструкторов решили пострелять друг в друга из пушек да гаубиц боевыми снарядами. Вжих-х-х. Что-то пронеслось недалеко. – И пулями… – сглотнув, подошедший к горлу комок, дополнил парень свои мысли вслух.

Еще раз выглянул. Опять нырнул на дно траншеи и нервно потер лицо, разгоняя кровь.

Хоть он и был молод, но уже успел побывать на войне. Посетил несколько горячих точек – одна военная компания поспособствовала. Нет, конечно, он туда не сильно рвался. Но иного пути хоть как-то построить свою военную карьеру он больше не имел из-за излишней похотливости. Ну, подумаешь, помог комбригу обзавестись внеплановым потомством? Ну уважил его молодую жену? Ну и что? Дело-то житейское. Так нет. Злопамятный оказался…

Куда он попал? Во что вляпался? Какие вещества Эдик подмешивал в тот самогон в канистрах? Важные вопросы. Но с ними он разберется потом. Сейчас ему, очевидно, требовалось выжить.

Максим подхватил винтовку убитого пехотинца. Снял с него ремень с подсумками для винтовочных обойм. И уверенно полез наверх.

Таким он и предстал перед тремя перепуганными солдатами.

Суточная щетина. Страшный перегар. Злые, осоловевшие глаза. Слегка помятый мундир пехотного поручика довоенного образца. Еще красивый и не растерявший свой лоск под тяжестью острого дефицита всего и вся. В руке трехлинейка, на левом плече гитара в чехле, на правом – ремень с подсумками. Надеть его он просто не успел.

– Ваше благородие! – выдохнули на автомате бойцы. И остановились, уставившись на непонятно откуда взявшегося офицера. Стрелять-то оно, конечно, стреляют. Но пиетет к офицерам у них пока еще имелся, и весьма немалый.

– Равняйсь! Смирно! – гаркнул Максим, прочищая глотку. А потом уже спокойным голосом добавил: – Куда бежим-то?

Часть I

– А куда едем?

– А вы сами, что бы на это ответили бы?

– Да насрать!

– Вот, вы даже дорогу знаете.

Художественный кинофильм «Соловей-разбойник»

Глава 1

26 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Своим появлением и вопросом Максим поставил бойцов в тупик. Да чего уж там – в натуральный ступор вогнал.

Пауза затягивалась.

На лицах всех трех отчетливо просматривалась попытка придумать хоть что-то внятное и правдоподобное. Они ведь бежали с поля боя. То еще занятие. И раз так спасовали перед незнакомым офицером, то вряд ли получали приказ на отступление.

Бах!

Метрах в семидесяти взорвался снаряд, отчего эта троица испуганно присела, а Максим лишь поморщился. Ранение, настоящее ранение, полученное им в песках одной довольно жаркой страны, наложило на него свой отпечаток. Посттравматический синдром закончился хроническим бедствием – легким, но стабильным «протеканием крыши». Так что руководство военной компании перевело его на тыловые работы. Парень-то он толковый и полезный, такими не разбрасываются, но лучше бы ему держаться подальше от перестрелок. Сюрпризов в тех непростых операциях, что проводила военная компания, ей и так хватало.

Все усугубляло еще и то, что голова Максима соображала очень туго после вчерашнего. Да и ситуация смущала невероятно. Куда он попал? Как? Зачем? Ни на один из этих вопросов он ответить не мог. Да, форма на бойцах была вполне типовая для Русской Императорской армии лета 1914 года. Винтовки аутентичные. Патроны боевые. Взрывы натуралистичные. Ну и трупы – заглядеться можно… если смотреть на все это, как на съемки кино. Да вот беда – в кино настоящих трупов не употребляли в качестве реквизита.

«Раствор коварен…» – подвел мысленный итог Максим и поинтересовался у этих солдатиков:

– Вы получили приказ отступать?

– Нет… – неуверенно ответил один из бойцов, испуганно скосившись на собратьев по опасной пробежке. И те, не сговариваясь, начали пятиться. Ведь в воздухе отчетливо запахло если не дезертирством, то оставлением своих позиций без приказа.

– Стоять! – рявкнул Максим, заставив их вздрогнуть и присесть. – Ты! – указал он на самого измученного на вид. – Знаешь, где немцы? – ляпнул наш герой первое, что пришло ему в голову. Просто сработал порядок ассоциаций. Немцы тут или австрийцы, он не знал. И даже не догадывался.

– Никак нет, ваше благородие, не знаю! – вытянувшись, рапортовался солдат. – С утра не видел.

– А вы?

– Никак нет! – хором ответили они. – Не знаем.

– Поступаете под мое командование! – гаркнул он. И продолжил прессинг. – Ты, – обратился он к тому самому бойцу с видом мученика, – занимаешь эту позицию. Твоя задача – открыть огонь по немцам, если они появятся. Просматриваешь вон тот перелесок, – указал Максим направление, откуда доносились звуки орудийных выстрелов. – Понял меня?

– Так точно!

– Повтори!

– Занять позицию. Смотреть туда. И стрелять по немцам, если увижу.

– Исполнять! – рявкнул Максим, и парня словно ветром сдуло. Раз, и он уже там, куда его послали. Не самый плохой вариант для измочаленной психики. Солдатик явно оказался не готов к войне… точнее, ни к боям, ни к трупам, ни ко всем этим нервическим забавам. – Теперь вы, – обратился Максим к оставшимся двоим, вытянувшимся по стойке «смирно» и «поедающим» его глазами. Странная реакция. Может, от нервов. Или тут все такие… – Собрать с убитых патроны к винтовкам. Найдете гранаты, пистолеты или еще чего – тоже берите. Задача ясна?

– Так точно! Собрать патроны и оружие! – хором ответили они и вздрогнули от далекого взрыва.

– Исполнять!

Сказал Максим и, удостоверившись, что эта парочка бегом припустила к ближайшему покойничку, уселся на бруствер траншеи. Достал портсигар для папирос, стилизованный под начало века. Едва заметно усмехнулся. Кусок антуража, потребный для проработки реконструированного образа там, в будущем, мог бы оказаться очень кстати здесь.

«Где здесь?» – снова задал сам себе вопрос Максим.

Может быть, он сейчас лежит на носилках, пускает пузыри, а санитары везут «тяжело раненного на всю голову» человека в ближайший дурдом? Но уж очень все натуралистично. Сон? Какой, к черту, сон с такой головной болью и вонью. Трупы, они не фиалками благоухают. Даже свежие. Запах парного мяса сложно с чем-то спутать.

Но если это реальность, то…

– Ваше благородие! – вырвал его из размышлений рядовой, которого он поставил прикрывать трофейную команду.

– Слушаю.

– Там кто-то есть, – указал он в кусты на другой стороне поля.

– Наши?

– Не могу знать.

– Позови бойцов, – тихо произнес Максим. А сам достал из чехла очень добротный офицерский бинокль, аутентичный эпохе, и попытался рассмотреть, что же там заметил в кустах его боец.

– Вань, Петь! – раздалось где-то рядом, и спустя пару секунд послышался топот двух молодых лосей.

– К бою, – тихо, но твердо произнес Максим, когда обе тяжело дышащие особи остановились рядом. Само собой, не отрываясь от бинокля. – Занять траншею.

– Есть, – ответили ребята, уже спрыгивая в укрытие. В таком деле им особо перечить офицеру даже и не хотелось.

Сам же Максим постоял еще секунд десять и присоединился к бойцам. Сема, а именно так звали того замученного рядового, уже пытался им объяснить ситуацию. Но его перебил наш герой:

– На опушке замечено движение. Ждем пять минут. Если ничего не прояснится – уходим вон к тому дереву. Ползком. Нечего под пули подставляться! Ты первый. Ты второй. Я третий. А ты замыкающий. Достигнув леса – занимать позиции и готовиться прикрывать отход остальных. Все поняли?

– Так точно! – хором ответили бойцы.

– Повторить!

И ребята, явно не привыкшие к таким сложностям в получении приказа, пусть и неохотно, но повторили. А Максим снова прильнул к отличному биноклю. Очень добротная реплика войсковой модели Герца образца 1907 года – разберешь не отличишь, только оптика стояла качественная – из XXI века, давая немало бонусов в чистоте картинки.

Однако ни боя, ни отступления не получилось.

Двух минут не прошло, как ситуация разрешилась. Из кустов осторожно вышел кто-то в форме Русской Императорской армии и вдоль опушки быстрым шагом пошел к той самой траншее, в которой сидел Максим с бойцами.

Недолгое ожидание, и вот уже подходит незнакомец. Хотя встретить в текущей обстановке знакомых Максим и не надеялся. Разве что его коллеги умудрились тоже нажраться до такого же изумления, чтобы провалиться не то в прошлое, не то в какой-то параллельный мир…

– Здравия желаю, ваше благородие! – поприветствовал его незнакомец. – Младший унтер-офицер Васков.

Максим козырнул в ответ и произнес:

– Извините, представиться не могу. Контузия. Даже имя свое по портсигару узнал.

– Эко вас зацепило! – участливо произнес Васков. А у самого глаза смеются. Ну еще бы! Перегар у Максима был такой, что подожги – не хуже Змей-Горыныча огнеметом смог бы потрудиться.

– Не смешно! – раздраженно буркнул Максим. – МНЕ совсем не смешно. Ни своего имени, ни матери, ни отца… ничего не помню. Словно только сегодня родился вот здесь, присыпанный землей. Даже с кем и зачем пил – и то не помню. А главное – где нам удалось столько найти…

Соврал? Безусловно. Импровизировать пришлось на ходу. Не правду же Васкову рассказывать. Да и всем остальным. И так-то много вопросов к нему будет. А если же все как есть вывалить, совсем за психа примут. Пусть уж лучше так. Тем более что документов никаких у Максима с собой не было… Вообще никаких. Даже те, что требовались на просторах Российской Федерации, остались в бардачке автомобиля. Да, конечно, по-хорошему, давно уже требовалось закончить реконструируемый образ поручика и слепить себе какие-нибудь документы начала XX века. Но, увы, руки не дошли…

К счастью, в эти благословенные времена агрессивных и находчивых профессиональных проходимцев было еще не так много, а людей, способных их разоблачить, еще меньше. А потому мужчине, утверждавшему, что он офицер, могли вполне поверить на слово без всяких документов. Да и уровень образования хочешь не хочешь всплывет, что тоже аргумент. В стране, где львиная доля населения даже читать-писать толком не могла, его военная и техническая подготовка слишком выпуклой окажется. Не спрятать. Да и писать он умел со всеми этими ятями. Медленно, но вполне уверенно. Выучился, когда увлекся эпохой и военно-исторической реконструкцией. Было совсем непросто, так как пришлось банально зазубрить в корне непонятную логику этой архаичной системы, но теперь это давало ему шанс не ударить в грязь лицом в случае чего…

– Бывает, – все тем же участливым тоном ответил младший унтер-офицер и улыбнулся уже всем лицом, а не только глазами.

Ему было можно. И ситуация позволяла, и возраст. Васков явно выслужился из рядовых и был уже совсем не молодым мужчиной. Даже седина местами пробивалась. Опытный служака, матерый, многое повидал. Вон – и солдатский крест на груди. Нижним чинам за красивые глазки такие никогда не вешали.

– За Японскую войну, – произнес Васков, заметив внимание поручика на его Георгиевский крест.

– Доложи обстановку.

– Ваше благородие, – подобрался унтер. – Я многого не знаю.

– Хотя бы в общих чертах. Может, сам вспомню что.

– Мы в Восточной Пруссии. Наш полк разбили. Где кто находится – непонятно. Пару раз на немцев натыкались. Троих потерял в этих стычках…

Максим слушал и лихорадочно пытался соображать. Форма Русской Императорской армии самого начала войны. Да и в сапогах все еще. Лето. Восточная Пруссия. Отступающие, разбитые русские войска. Ох как немного вариантов получается…

– Сегодня какое число?

– Двадцать шестое августа.

– Мы в расположении 2-й армии генерала Самсонова?

– Так точно.

Максим напрягся. Он не так хорошо знал историю, чтобы помнить в деталях все значимые сражения Первой мировой войны. Хотя бы на Восточном фронте. Но сам-то он реконструировал поручика начала войны и о трагедии под Танненбергом знал прекрасно…

– 1-й корпус генерала Артамонова? – после долгой паузы вновь спросил он у младшего унтер-офицера.

– Он самый, – кивнул тот.

– Твою ж мать… – как-то обреченно выдал Максим и опустился на бруствер траншеи.

– Ваше благородие? – поинтересовался Васков, которому совсем не понравилась эта реакция.

– Немцы нас отбросили, вынудив отступить, и теперь окружают основные части армии, – тихо произнес поручик, уставившись в землю.

– Ваше благородие? – напрягся младший унтер-офицер, вновь привлекая к себе внимание.

– Грустная новость у меня, Васков, – ответил Максим, горько усмехнувшись. – Слышишь куда сместились взрывы? По нам уже и не бьют. Отработали по выявленным позициям и перешли к другим оперативным задачам. А значит, фронт – там. И он стремительно откатывается. А мы – в тылу врага.

– Так что же это, братцы! – воскликнул Сема. – Как же это мы?

– Это твои? – спросил Максим Васкова, указав на бегущую по полю пару бойцов.

– Мои.

– Братцы… – снова воскликнул Сема. – Так что же? Нам что, в плен теперь идти?

– Не советую, – буркнул Максим. – С офицерами да дворянами немцы еще как-то считаться будут, а с нижними чинами – нет. Покормят помоями раз в пару дней – уже неплохо. А то ведь и на каменоломни загонят, где и сгинете. Или ты не слышал, что немцы в Африке устроили? Сколько сотен тысяч душ сгубили буквально за несколько лет, просто потому, что они им там были не нужны! Так и тут. К чему вы им? Зачем вас кормить? Какую пользу им это принесет? Впрочем, я не уверен, что даже с офицерами они станут обращаться как с людьми. Не любят нас немцы. Не уважают. Для них русский – словно и не человек, а так, что-то второго сорта. Дикарь.

– Но…

– Его благородие правильно говорит, – вмешался Васков. – В плен идти последнее дело. Тем более что и оружие при нас, и руки-ноги нам пока не вяжут.

– Много ли навоюешь этими игрушками? – тяжело вздохнув, махнул поручик рукой с винтовкой. – Пулемет бы…

– Так вон за тем лесом пулеметы и стрекотали, – вставил свои «пять копеек» подбежавший ефрейтор.

– И верно, – согласился Васков. – Стрекотали.

– Но как воевать-то? – вновь пискнул Сема. – Мы же в окружении!

Максим встал. Медленно обвел взглядом шестерых взрослых мужчин и, обернувшись к Семе, поинтересовался:

– Знаешь, что на это тебе бы ответил знаменитый русский полководец Александр Васильевич Суворов?

– Нее-е-е-т… – как-то неуверенно произнес парень.

– Попав во врага окружение …его гада на поражение! – заявил поручик, назидательно подняв указательный палец вверх. С матерком. Не без этого. Но настроение эта фраза бойцам немного подняла. Вон, даже кое-кто улыбнулся, хотя несколько секунд назад стояли мрачнее тучи…

Дальше дело пошло намного лучше.

Васков с тремя рядовыми выдвинулся на сбор оружия, боеприпасов и продовольствия. Благо на поле лежало до двух десятков убитых и кое-какие запасы собрать было реально. Младший унтер-офицер даже глазом не повел, когда услышал приказ. Видимо, моральные нормы после Русско-японской войны у него несколько сместились. Ефрейтор Сапрыкин, взяв «под мышку» Сему, занял позицию для прикрытия трофейной команды. А Максим достал бинокль и начал вдумчиво «осматривать горизонт». Четыре глаза хорошо, но оптика – лучше.

Завершив сбор этого нехитрого урожая, новоиспеченный поручик распорядился перекусить. Потом распределил нагрузку по боеприпасам и сухому пайку. Немного помучил бойцов, проверяя обмундирование, сбрую и вообще – внешний вид. Заставил попрыгать и привести в порядок громыхающие предметы. Приказал Васкову проверить правильность намотки портянок. И только после этого скомандовал выступать.

Лишние винтовки брать с собой не стали. Они совсем ни к чему. Так, затворы с них вынули да выкинули. Нечего радовать врага трофеями. А вот револьвер Нагана, найденный у одного покойного, Максим прихватил. Офицер он или где? Там-то на реконструкции наш герой ходил с вполне оригинальным, но холощеным револьвером. Однако во время пьянки «дал посмотреть» кому-то, тот передал дальше, и «пугач» бодро побежал по рукам в неизвестном направлении… Но это и неплохо. Совершенно непонятно, как бы отреагировали бойцы, узнав, что у их командира вместо боевого оружия – детская игрушка…

Глава 2

26 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Отряд поручика состоял всего из семи человек, включая его. Однако это не помешало отправить в передовой дозор ефрейтора и выставить две фланговые заставы, направив туда самых осторожных солдат. Сам же Максим вместе с младшим унтером и двумя рядовыми двигался основной колонной.

Казалось бы – глупая возня. Зачем так морочиться при столь небольшом отряде. Но Максим решил действовать по уму, раз уж вляпался. Вон – Васков шел обычным образом и потерял половину группы. А у него слишком мало людей, чтобы ими так бездумно рисковать.

Так и шли с час, наверное, или около того.

Вдруг Сапрыкин остановился и, как и было условлено, поднял руку, привлекая внимание.

Все напряглись.

Секунда. Другая. И, увидев отмашку командира, бойцы начали рассасываться, формируя простенькую засаду. Максиму пришлось минут десять объяснять задумку, а потом пять раз репетировать, пока начало что-то получаться. Ключевое слово «что-то». Вот и сейчас, кто в лес, кто по дрова. И по сучкам, по сучкам, словно молодые лоси. Но обошлось, ибо тот, кто ломился им навстречу, напоминал медведя-шатуна, страждущего опохмела после страшного бодуна. Шуму от этого кадра было больше, чем от всего отряда, вместе взятого.

И вот, тяжело дыша, словно загнанная лошадь, из-за деревьев вышел прапорщик Русской Императорской армии самого взъерошенного вида. Фуражка задрана на затылок и сбита немного вбок. Взмокшие волосы топорщатся охреневшими сосульками. А мундир – отдельная песня. Он сидел на нем, словно испуганный лосось на заборе. В общем – красавец.

За ним, не в пример аккуратнее, двигалось четверо рядовых, с явной жалостью посматривающих на своего командира. Ну а что им делать? Советы давать, влезая поперек батьки? Так глупо. Да и зачем? Видно же, что он хоть и в офицерском чине[1], но человек всецело гражданский, мало того, паркетный.

– Господин прапорщик, – громко спросил поручик, выходя из-за дерева. – Куда вы так спешите? Уж не к даме ли сердца? Но тогда я смущен. Где же ваши цветы?

– О господи! – выдохнул прапорщик и остановился, переводя дух, буквально привалившись к ближайшему дереву. – Слава богу! А я уж грешным делом думал, что мы одни тут остались.

– О, не переживайте. После разгрома корпуса в округе масса наших. Одна беда – слоняются они бесцельно. Словно подражая броуновскому движению.

– Да, да, – охотно согласился прапорщик, продолжая попытки восстановить дыхание. – Вы правы. Совершенно бесцельно. Ах! Простите мою невежливость! Хоботов, Лев Евгеньевич.

– Здравия желаю, – вполне искренне улыбнувшись, козырнул Максим, едва сдержавшись от бурной реакции. Какой персонаж! – Увы, рекомендоваться в ответ не имею возможности. Контузия. Даже имя свое только с портсигара вычитал.

– Боже! – ахнул прапорщик. – Что, не помните?

– Ни своего имени, ни матери, ни отца. Ничего. Никаких сведений. Даже зацепиться не за что. Считайте, что я сегодня родился на свет.

– А ваши люди, они разве вам не подсказали?

– Я принял над ними командование. Вероятно, до контузии мы не встречались.

– Печально… очень печально… – очень искренне произнес этот офицер. – Как же мне к вам обращаться?

– Максим… хм… пусть будет Федорович[2]. Если бы не Божье провидение, то контузия могла закончиться и чем-то более страшным. Не самый дурной вариант вышел. Потом, надеюсь, разберусь, а пока пусть так.

– Максим Федорович, – соглашаясь, кивнул прапорщик и поинтересовался: – Вы говорили о цели. Куда вы идете?

– Немцев бить, – незамысловато пожал плечами поручик.

– Вы серьезно? – удивился Хоботов.

– Конечно. Мы в тылу врага. Он не ожидает того, что мы станем с ним драться. Вот и удивим его от всей души. Помните, что сказывал про это Александр Васильевич Суворов?

– Про удивление врага? Удивишь – победишь!

– Так точно. Немного надежды на успех, но это все лучше, чем пытаться пробиваться через боевые порядки немцев. 1-й корпус генерала Франсуа, не ландвер. Это серьезные кадровые части. Выучка на уровне, как и дисциплина. Там нам делать нечего. А вот тылы у них совершенно беззащитные. Полагаю, вы не откажетесь поучаствовать в этом небольшом променаде?

– Разумеется! – живо откликнулся прапорщик, отчего Максим едва сдержался, чтобы не скривиться.

В принципе, человек этот, Хоботов, был хороший. Но в нем настолько сквозило махровой интеллигенцией, что поручик просто не понимал, что с ним делать. Каждый из рядовых, что Лев Евгеньевич вел за собой, был полезнее и нужнее его лично. Он был балласт. Проблемный балласт…

Восстановив ордер с передовым дозором и двумя фланговыми заставами, увеличившийся в размерах отряд продолжил движение в сторону позиций пулеметной роты. А Максим попытался узнать, что же это ему за кадр попался.

Особенно выспрашивать ничего и не требовалось. Прапорщик был явно большим любителем поболтать. И очень быстро выяснилось, что да, Лев Евгеньевич Хоботов был вполне себе обычным классическим интеллигентом. Окончил философский факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. По идеологическим соображениям отправился в армию вольноопределяющимся, ну а там, после полутора лет службы, сдал экзамен на младший офицерский чин. Но уйти в запас не успел. Война началась. Так в армии и остался свежим, только что испеченным прапорщиком. Прямо с пылу с жару.

Служба никак на него не повлияла. Видя, какой субчик к ним пожаловал, офицеры не стали над ним измываться и посадили при штабе. Благо что для грамотных людей бумажная работа всегда найдется. Вот и высидел Лева свой срок. А что там в поле с солдатами нужно делать – так и не узнал…

И смех, и слезы.

Одно радовало. Солдаты, что с ним шли, немного повеселели. Видимо, надежды на успех при таком предводителе было у них немного. А Максим хоть и контуженый, но уверенности внушал побольше.

– Ваше благородие, – тихо произнес младший унтер-офицер. – Мы подходим.

– За этим перелеском?

– Так точно. Полагаю, что там.

– Привал, – подняв руку, произнес Максим. – Федот Евграфович, – обратился он к унтеру. – Прогуляйся. Посмотри, что к чему. Только тихо. И как в прошлый раз кустами не шевелите. Понял приказ?

– Так точно! Тишком разведать обстановку.

– Верно. Исполняй.

Сказал поручик и проводил удаляющегося унтера взглядом. В принципе, он мог бы с Васковым и в более холодном стиле общаться. Почему нет? Напустить на себя маску высокомерного быдла несложно. Но крест за Японскую войну не позволял. На нижние чины награды редко проливаются благодатным дождем, чай, не августейшей крови князи, которым за что ни попадя «висюльки» раздают. Пил чай в сотне верст от фронта – уже храбрец. В десяти? Герой! А вот если Федот получил крестик, то точно не просто так. И с ним уже язык не поворачивался вести себя по-хамски. Нет, до панибратства скатываться он не собирался, но без уважения не получалось.

Пока появилась передышка, Максим выставил охранение и велел остальным перемотать портянки, привести себя в порядок и проверить оружие. Мало ли бой?

Хоботов приказ проигнорировал.

Этот удивительный кадр, наткнувшись на кого-то образованного, присел Максиму на уши. Плотно так.

И ладно бы по делу присел. Так нет. Метафизикой стал грузить, из-за чего остро захотелось дать ему в морду. Просто чтобы заткнулся и занялся делом.

– Вы не согласны со мной? – словно почувствовав это растущее раздражение, поинтересовался Лев Евгеньевич.

– Что вы знаете о научном методе? – хмуро поинтересовался Максим.

– Что, простите?

– Чем отличается наука от досужей болтовни?

– О! Это очень интересный вопрос! Вы понимаете…

– Я, – очень жестко произнес Максим, – понимаю.

И кратенько так пересказал ему критерий Поппера, используемый для отделения научного знания от обычной демагогии. Ну и кое-какие связанные моменты. Привел парочку очевидных примеров.

Ничего сложного, если понимаешь, о чем речь. А среди реконструкторов хватало людей, отчаянно сражавшихся с бурным распространением лженауки в начале XXI века. Вот Максиму и приходилось неоднократно выслушивать выкладки закаленных в интернет-баталиях популяризаторов науки. Так что прогрузил он Хоботова по полной программе. Бедняга даже завис, уйдя в себя и переосмысливая свой, безусловно, огромный внутренний мир с позиции только что услышанного. Ведь ни критерия Поппера, ни каких-либо внятных методов отделения науки от «метафизики» в начале XX века еще и не существовало. Завис? Ну ладно. Ну и хорошо. Пользы не приносит, так пусть хоть не мешается.

Вернулся Васков.

– Ваше благородие, немцы, – тихо он ответил на невысказанный вопрос Максима. – На трофейную команду похоже. Тринадцать рядовых да унтер.

– Неплохо.

– Неплохо? – удивился Хоботов, выныривая из своего микрокосмоса.

– Конечно, – ответил поручик и кровожадно усмехнулся, чем заставил Льва Евгеньевича вздрогнуть и отшатнуться…

Полчаса, долгих полчаса потребовалось отряду, чтобы выйти на позиции. Очень уж Лев Евгеньевич был к этому не приспособлен. Максиму пришлось лично участвовать в его продвижении. Опасаясь в противном случае выдать неприятелю свое местоположение посредством шума, генерируемого этим паркетным лосем.

Так или иначе – добрались.

Выдвинулись на огневые позиции ползком. С горем пополам распределили цели. Оказалось, что местные вояки с этим приемом не знакомы. Пришлось поручику шепотом, на пальцах объяснять и в ручном режиме распределять.

– Товьсь! – громко шепнул Максим. – Пли!

Грянул залп.

Удачный такой. И довольно точный. По ростовой фигуре с трехлинейки из позиции лежа да шагов со ста промахнуться сложно. Но все равно Максим, Васков и Сапрыкин сделали еще несколько выстрелов, добивая оставшихся на ногах.

– Вперед! – рявкнул Максим, срываясь с места.

Дистанция плевая. Преодолели быстро. И оказалось, что, как и всегда, осталось прилично раненых. Да, «тяжелых». Но из четырнадцати человек наповал уложили только восьмерых. Все-таки навыков стрельбы у местных было очень немного. Нормы тренировочных выстрелов перед войной были смешные.

– Ты, ты и ты, – громко командовал поручик, – в охранение. Займете позицию вон там, там и там. Поняли?

– Так точно, ваше благородие! Выступить в охранение. Занять указанные позиции.

– Исполнять!

– Есть!

– Какие будут приказания? – сразу же вклинился Васков.

– Раненых добить. Оружие, боеприпасы и продовольствие собрать.

– Максим Федорович! – воскликнул Хоботов.

– Лев Евгеньевич? Вас что-то смущает?

– Да! Это же раненые! Россия ратифицировала протоколы Гаагской конвенции! Мы должны оказать раненым медицинскую помощь!

– Серьезно? Вы так считаете?

– Да!

– Пойдемте, – произнес поручик и, ухватив Хоботова за рукав, подтащил к ближайшему немцу. – Немецкий язык знаете?

– Да-а-а, – неуверенно произнес прапорщик.

– Переводите ему. Скажите, что у него пуля пробила легкое. Он умрет через пятнадцать-двадцать, максимум тридцать минут. Лазарета поблизости нет. Врачей нет. Перевязочных средств нет. Оказать медицинскую помощь ему мы не можем.

– Я… – как-то неуверенно промямлил Хоботов.

– Переводи! – рявкнул Максим на Льва Евгеньевича, отчего тот присел и быстро залопотал на немецком. Унтер, а это был именно он, едва заметно кивнул, принимая сказанное. – А теперь спроси его, – продолжил поручик. – Прервать его мучения или ему еще пострадать хочется? Ну!

Хоботов промямлил вопрос. Немецкий унтер что-то прошептал в ответ, и Хоботов побледнел. Он не столько услышал, сколько понял, прочитав по губам.

– Что он сказал?

– Он просит добить… но…

– Что?! – продолжил давить Максим, шагнув вперед, отчего прапорщик отступил и свалился в траншею. Аккурат на тело погибшего русского солдата.

– А-а-а! А! – истошно закричал Хоботов, схватившись рукой за вывалившиеся кишки покойника.

– Хоботов! Это мелко! Что вы по трупу елозите? Вы же ему все внутренности отдавите.

– Ваше благородие, – попытался вмешаться Васков, но был остановлен жестом.

– Этот солдат, – продолжил поручик, – получил ранение, вспоровшее ему живот. И он умер не быстро. Ползал по траншее и собирал собственные кишки, вперемешку с землей, пытаясь запихнуть их обратно в живот. Его последние часы были полны боли и ужаса, – произнес Максим и, присев, протянул руку Хоботову, помогая выбраться. И когда тот с трудом вылез наверх, добавил: – Поверьте, он был бы счастлив, если бы кто-то прервал его мучения.

– Вы считаете? – нервным, неуверенным голосом спросил Лев Евгеньевич.

Вместо ответа Максим подвел Хоботова к немецкому унтеру. Вложил в руку прапорщика нож. Приставил лезвие к той части грудной клетки немца, где должно было располагаться сердце. Повернул, дабы клинок легко прошел между ребер. И ударил сверху второй рукой по рукоятке, вгоняя нож в немца. Тяжело раненный унтер вздрогнул, передавая эту вибрацию на рукоятку. Лев Евгеньевич рефлекторно выдернул нож… да так и остался сидеть с потерянным видом возле быстро затихшего тела противника.

– Федот Евграфович, – обратился Максим к младшему унтер-офицеру. – Выполняйте приказ.

– Есть! – козырнул тот, и солдаты засуетились.

Прошло минут пятнадцать.

Совершенно потерянный, подавленный и перемазанный в крови с головы до ног Хоботов все так же сидел возле трупа и смотрел куда-то перед собой.

– Ваше благородие, – тихо произнес Васков, подойдя, – зачем вы так?

– Война – это место, где пирует смерть. И, как любая баба, она не любит, когда от нее нос воротят.

– Так как же нос не воротить? Страшно же умирать.

– Да. Но это неизбежно. Не сегодня, так завтра. А страх? Александр Македонский как-то сказал, что страх гонит воинов вперед, но только победившие страх побеждают…

– Кого? – наконец-то подал голос Хоботов. – Кого они побеждают?

– Себя, – произнес поручик, обернувшись, и продолжил, разворачивая мысль: – Величайший враг прячется там, где вы меньше всего его будете искать. Не понимаете? А вы попробуйте встретиться со своими страстями, слабостями и страхами лицом к лицу. Глаза в глаза. И набить им морду…

Глава 3

26 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Пулеметную роту крепко накрыли. Позиции-то, конечно, те еще были. Устроены тяп-ляп на скорую руку. Но их перекопало снарядами так, что жуть. И судя по воронкам – очень немалым калибром. Скорее всего даже шестидюймовыми гаубицами долбили, что говорило о многом. Оперативная реакция на выявленные позиции обычно осуществляется орудиями пожиже. Просто в силу того, что они ближе и доступнее к передовым частям. А тут получалось, что немцы заранее знали, где встанет пулеметная рота… и очень точно знали…

Во всяком случае, именно к этим выводам Максим и пришел, изучая разбитые в пух и прах позиции. Местами, конечно, участки эрзац-траншей сохранились, но в целом все выглядело так, словно кто-то пытался вспахать снарядами этот участок земли.

Пока солдаты под руководством Васкова играли в кротов и пытались откопать ценное имущество, поручик прогулялся по наблюдательным постам. Неизвестно же, как бойцы заняли свои позиции. Может, оттуда ничего и не видно. Или они сами как на ладони. Их же наверняка никто не учил этому делу. Вот Максим и не решился пускать все на самотек. А то еще немцы внезапно выскочат откуда-нибудь и поймают их со «спущенными штанами» на этих «археологических раскопках».

Что любопытно, Хоботов, несмотря на свое состояние, увязался за поручиком. Молча, к счастью. Просто наблюдая за тем, что и как тот делает. А дел хватило…

Как Максим и подозревал, солдаты обычной линейной пехоты не имели ни малейшего представления о том, как нужно выбирать позиции для наблюдательных пунктов и маскироваться на местности. Пришлось показывать. Рассказывая и подробно разъясняя, казалось бы, очевидные вещи.

– Ну и зачем ты высовываешься над деревом?

– Чтобы посмотреть, ваше благородие.

– А как со стороны это будет выглядеть, ты не подумал? Вот лежит, значит, на земле поваленное дерево. И тут раз! На него взгромождается волосатый колобок с ушами. Сидит такой и глазами моргает. Ну а что? Обычное же дело.

– Виноват, – подавив улыбку, буркнул солдат.

– Подумай, как разместиться так, чтобы в глаза не бросаться.

– Ваше благородие, – жалобно произнес солдат, не вполне понимая, что от него требуется.

– Ладно, – тяжело вздохнув, произнес Максим и перешел к наглядным объяснениям…

Добрый час он потратил, обходя всего три дозора и наводя там порядок. Разъяснить, показать, замаскировать, оговорить способы сигнализации… и так далее, и тому подобное. Все, что для него было, в принципе, просто и очевидно, этим вчерашним крестьянам оказалось в новинку, в диковинку. Да и Хоботов слушал очень внимательно. Слишком внимательно, что немало напрягло поручика поначалу. Думал – философ подвох ищет. Но обошлось. Оказалось, что тому действительно и неподдельно все это было интересно.

Уставший и немало замученный необходимостью рассказывать очевидные вещи, поручик вернулся на позиции. Туда, где энергично копошились солдаты под руководством младшего унтер-офицера Васкова.

– Ваше благородие, – козырнул вышедший навстречу Федот Евграфович.

– Пулеметы удалось найти?

– Удалось, – кивнул он. – Один пулемет почти целый. Еще три помяло сильнее, но в полковых мастерских, может, и отремонтируют.

– Что с этим, относительно целым?

– Щиток смят да бачок имеет две небольшие осколочные пробоины.

– Терпимо, – кивнул поручик. – Щиток снять. Пробоины деревяшками заткнуть, в распор. Потом заправить бачок водой. Я вон там ручей видел. И сделайте запас воды. Хотя бы ведро заготовьте. Мало ли?

– Есть, – кивнул, принимая приказ, Васков.

– Что еще нашлось?

– Из исправного?

– Разумеется.

– Дюжина наших карабинов трехлинейных, одна винтовка, пистолет Маузера, пистолет Люгера, два револьвера Нагана, три бебута и один кортик.

– Все?

– Все.

– Негусто, – покачал головой Максим. – И это с пулеметной роты? М-да. А патронов много?

– Не очень, – покачал головой Васков. – Зарядные двуколки разбиты и патроны, частично помятые, разбросаны по округе. Я выделил одного солдата – собирать. Но их потом еще отбирать, на глазок, откидывая мятые. А в траншеях многое засыпано. Лопат нормальных у нас ведь нет.

– А ленты пулеметные и жестяные ящики к ним?

– Лент нашли семь штук. Две полные, остальные пустые. Ящика целых только два. Жесть же, – пояснил Васков. – Мнется легко. Все, что стояли на позициях у пулеметов, пришли в негодность.

– Ясно, – кивнул Максим…

Выслушал поручик доклад. Раздал поручения с заданиями. И сел передохнуть. Тем более что голова все еще гудела после вчерашнего. Но не тут-то было. Младший унтер-офицер не смог лично заняться ремонтом пулемета, так как требовался присмотр за солдатами. Не то чтобы те работали из-под палки, но бардак в их шатких рядах организовывался мгновенно. А «войсковому философу» доверять столь ответственную работу Максим не мог. Так что пришлось потрудиться самому. Предварительно сделав пару глотков разбавленной «aqua vita»[3] из фляжки, предложенной Васковым. Унтер прекрасно понимал состояние командира и не стал жадничать.

Немного полегчало, и Максим принялся за дело. Достал свой складной нож Opinel, стилизованный под поделки первых, предвоенных выпусков. И принялся за бачок пулемета. Благо что скрутить щиток Васков успел сам.

Полчаса пролетело незаметно.

– Ваше благородие, – тихо произнес солдат.

– Слушаю, – ответил поручик, не отрываясь от возни с «веселой железякой». Он как раз завершал обмотку тряпицей места крепления «чопиков», чтобы те от вибрации не вылетели.

– Сигнал тревоги от дозора.

Максим резко вскинул голову.

– С какого?

– Вон, – указал солдат.

– Бегом к наблюдателю. Выяснить, что к чему, и доложишь.

– Есть выяснить и доложить, – козырнул солдат и улетел с удивительной скоростью. Видимо, и сам напрягся немало. Зря же наблюдатель не станет подавать такие тревожные сигналы.

И верно. По дороге, возле которой находились позиции разбитых пулеметчиков, двигалась немецкая маршевая колонна. Человек в сотню-полторы. То есть что-то около роты. Почему маршевая? Так без обоза. По всему видно, что сколотили наспех временное формирование и ведут на передовую для пополнения регулярных подразделений.

Немцы находились за лесом, но шли довольно бодро. Минут через пятнадцать должны были подойти.

– Васков, – крикнул Максим, привлекая внимание младшего унтер-офицера.

– Я!

– Отряд к бою.

– Есть!

– Возьмешь бойца, пулемет и займешь позицию вон там, – указал он на удачно поваленное дерево на правом фланге. Лес в этом месте делал небольшой крюк, огибая поле выступающим перелеском. Именно из-за него немцы выйти и должны были. Так что пулемет, в случае удачи, мог ударить по колонне с задней полусферы. А это должно было добавить паники и неразберихи.

– Максим Федорович! – внезапно ожил философ. – Позвольте мне.

– Ты уверен? – поинтересовался поручик, глядя в глаза Хоботову. Горящие, прямо-таки безумные глаза. Из-за чего весь его облик напоминал хомяка-террориста.

– Да.

– Хорошо, – после короткой паузы ответил Максим. – Васков, поступаешь в распоряжение Льва Евгеньевича. Задание то же. Спешно выдвинуться к указанной точке и занять фланкирующую позицию за тем поваленным деревом. Вон видите, между стволом и землей щель в пару ладоней? Естественная бойница получается. После открытия огня нами вы включаетесь и стараетесь длинной очередью положить как можно больше. А потом работаете короткими очередями, стараясь выстригать тех, кто залег. Ясно?

– Так точно, – заявил Васков и вместе с Хоботовым повторил приказ.

– Действуйте.

И это импровизированное звено энергично зашевелилось.

Чуда не произошло. Лев Евгеньевич не стал помогать своим подчиненным в сложной обстановке. Видимо, об этом он даже не подумал. Ограничился тем, что понес свою тушку к позициям. А Васков и рядовой Соснин оказались вынуждены не только приспосабливаться к переноске пулемета, но и как-то две коробки с патронами и наспех набитую ленту под мышки хватать. Да-да. Именно перетаскивание пулемета. Станок у него оказался тоже поврежден, что укрылось от Васкова поначалу. И катить, а точнее, волочить по земле его можно было только в качестве эрзац-плуга. Впрочем, после снятия покореженного щитка масса оружия ощутимо снизилась.

– Хоботов! – окрикнул прапорщика Максим.

– А? – откликнулся он, словно из забытья.

– Не хотите помочь своим бойцам? Возьмите у них патроны. Тогда они смогут скорее донести пулемет. Или вы хотите, чтобы они споткнулись и что-то сломали?

– Ах! Господи! Точно! – спохватился Лев Евгеньевич и, накинув себе на плечи ленту, схватил две жестяные коробки с патронами.

– Вот ведь дивное создание… – тихо, буквально себе под нос буркнул поручик, глядя ему вслед. Однако ближайшие солдаты услышали и заулыбались.

Сам же Максим Федорович занялся приведением в боеготовность оставшихся у него солдат. Семеро рядовых и ефрейтор Сапрыкин. Охранение поручик решил стянуть в ударный кулак, чтобы хоть как-то повысить слишком уж жидкую огневую мощь подразделения.

И вот из-за перелеска появился передовой дозор немцев.

Три солдата шли довольно беспечно. Но оно и понятно, судя по обстановке – русский корпус откатился далеко на юг, а отставшие бойцы пытаются его догнать или бесцельно прячутся по окрестным кустам. В любом случае для целой роты они угрозы не представляют…

Максим сжимал в руке пистолет Люгера, прислонившись к обломкам двуколки, заброшенной взрывом на линию траншей. С фронта его было не видно, а он сам мог в щели между досками наблюдать за бойцами противника. Вот в зону видимости входит один немец передового дозора. Второй. Третий. Дистанция – метров двадцать – двадцать пять. Не больше.

– Огонь! – громко кричит поручик, вскидывая пистолет, перехватывая его двумя руками и начиная стрелять. Быстро. Как на тренировке в тире. Благо что война только началась и у личного состава местных воинств еще нужных рефлексов не появилось. Вот и эти трое, вместо того чтобы упасть, словно подкошенные, при первом же звуке опасности сдуру обернулись к Максиму. Но ровно затем, чтобы получить по пуле.

Где-то фоном вдарило разом восемь винтовок, всадив примерно с сотни метров пули в противника. И мгновение спустя застрекотал пулемет, выпуская, как и было оговорено, длинную очередь прямо в эту колонну. А солдаты, попавшие под столь убийственный прием, посыпались на землю словно кегли после удачного броска. Кто-то убитый, кто-то раненый, а кто-то и за компанию.

Максим дозарядил магазин своего Люгера и осторожно выглянул. И тут же нырнул обратно. А там, где только что мелькнула его голова, встали два земляных фонтанчика. Пришлось спешно переползать на новую позицию.

Стрекот прекратился. Пулемет расстрелял ленту и теперь расчет в спешке заряжал вторую.

Редкие хлопки выстрелов с позиций разбитой пулеметной роты ввели немцев в заблуждение. И они с совершенно портовыми матерными репликами ломанулись в атаку. Нет, ну могли, конечно, и что-то уставное прокричать, если бы за ними командир какой высокий наблюдал. А так… по старинке выдали универсальный боевой клич солдат всех стран и народов в формате грубой матерной импровизацией. Очень уж она от страха помогает.

Вскочили. Громко обозначили свое присутствие. Пробежали шагов двадцать. И пулемет застрекотал вновь. Только не короткими очередями, как требовал поручик. А снова выпустил длинную, плотную очередь, буквально скосившую эту атакующую волну.

Когда пулемет снова замолчал, Максим выглянул и заметил, как по дороге в сторону перелеска убегало человек десять немцев.

– Добивай! Чего ждете?! Уйдут же! – рявкнул он своим бойцам, и винтовки энергично захлопали в неумелых руках плохо обученных солдат.

Впрочем, все равно трех положили. Дистанция уж больно невелика оказалась.

Максим еще раз, уже более вдумчиво, осмотрев поле боя, перебрался ближе к сбившимся в кучу бойцам и приказал:

– Выбегаем вперед и пригнувшись двигаемся в сторону маршевой колонны. Раненых и выживших – добиваем штыком или пулей. Увидите тело, вроде мертвое, не поленитесь – ткните штыком. Всем все ясно?

– Да, – нестройным хором ответили солдаты.

– Повторите, – потребовал поручик. И только после того, как каждый боец смог кратко объяснить поставленную ему задачу, отдал следующий приказ: – Пошли! Пошли! Пошли!

И первым выскочил на бруствер. В левой руке Люгер, в правой – винтовка Мосина с примкнутым штыком, взятая как легкое копье. Так и стрелять сподручно, и колоть.

Ефрейтор с солдатами побежали за ним.

Дальше последовала не самая этичная сценка. Далеко не все немцы оказались убиты или тяжело ранены. Хватало и тех, кто пытался сдаться в плен или даже отстреливался. Так что чисто сработать не удалось. И, как следствие, тяжелые для такого небольшого отряда потери. Двое «двухсотых». Первого сразу наповал уложили, а второй скончался через пару минут от обильной кровопотери. С перебитыми артериями в таких условиях долго не живут.

Зато удалось положить целую пехотную роту. Осознание чего подняло боевой дух бойцов на совершенно невероятный уровень. Разбитые, пробирающиеся из окружения солдаты психологически чувствовали себя очень и очень скверно. Подавленно. Ощущали себя даже не вполне полноценными. А тут такой тонус… допинг… Они прямо воспрянули духом.

– Ты, ты и ты, – произнес Максим солдатам, – выступить в дозор.

Остальные занялись сбором трофеев.

Подбежал Васков.

– Ваш благородие, – козырнул он.

– А где Хоботов? Ты его там одного оставил?

– Лев Евгеньевич приказал мне прибыть в ваше распоряжение, а сам остался у пулемета. Третью ленту зарядил и готовится прикрывать. От него все равно тут толку мало.

– Хорошо, – чуть помедлив, кивнул поручик. – Распорядись, чтобы ему патронов россыпью отнесли. Пусть пока сидят с вверенным ему солдатом и ленты набивают. И да – у бойцов патроны тоже собери, пусть их тоже в ленты набьют. Ты говорил, их семь штук есть. Вот пусть и набьет, сколько сможет.

– А стрелять чем же солдаты будут? – искренне удивился Васков, но тут же поправился: – Виноват. Есть передать боеприпасы бойцов.

– Немецкие винтовки возьмем. С нашими патронами сам видишь – не все ладно. А пулемет нам нужен. Без него кисло нам будет. Понял?

– Так точно, ваше благородие.

– Хорошо. Исполняй.

В этот раз Максим даже и не пытался отлынивать. Дорога была каждая минута. Те немцы, что смогли убежать, наверняка сообщат в ближайшую комендатуру о засаде. Или патрулю. Или еще кому. В любом случае был приличный шанс того, что очень скоро по их душу прибудут.

В принципе, можно было бы и повторить засаду. Но Максим не тешил себя иллюзией о том, что немцы дважды в одну и ту же ловушку попадутся. Рядовые, убежавшие с поля боя, безусловно, могли многого не разглядеть и не понять. Но офицеры-то явно не дураки. Разберутся в сути вопроса и постараются зайти с другого фланга или еще как. Вышлют разведку, в конце концов. Да и, если честно, патронов для пулемета оставалось не так уж и много. Очень вряд ли немцы тут теперь маршевой колонной пойдут, а выстригать их из кустов да кочек – слишком затратное дело по расходу боеприпасов.

Глава 4

26 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Увы, разжиться транспортным средством не удалось. Просто потому, что сводная маршевая рота таковых не имела. Судя по всему, ее перегоняли на небольшое расстояние. Не больше суточного перехода. Фронт-то хоть и откатился на юг, но не так и далеко.

Поэтому, вместо того чтобы прихватить всего необходимого в обозе и быстро «cделать ноги», пришлось возиться с трупами.

Под «чутким» руководством поручика бойцы его отряда нацепили немецкую сбрую с разгрузочными плечевыми ремнями под боеприпасы. Прицепили штык-ножи на пояс, определив туда же малые пехотные лопатки и кобуры с пистолетами. Да-да. С пистолетом. В маршевой роте было достаточно офицеров и унтеров, чтобы обеспечить весь небольшой отряд Максима пистолетами Люгера, унифицировав тем самым боеприпасы. Мало того. Себе он прихватил еще один, запихнув в карман галифе. Оно точно лишним не будет.

Второй бинокль, пять карманных часов и карта местности наилучшим образом дополнили благостную картину.

Времени ремонтировать станок пулемета не было. Поэтому пришлось разобрать и тащить на горбу, по частям. Да, можно было сделать волокушу и решительно облегчить транспортировку оружия. Всяко лучше, чем на горбу тащить. Но Максим на это не пошел. Слишком уж отчетливый след за ними останется. Не найти их сможет только совсем ленивый и слепой.

Когда закончили, Максим провел краткий ликбез для личного состава по пользованию новым вооружением. В принципе, «девяносто восьмой Маузер» был предельно близок по эксплуатационной механике к «трехлинейке». Будучи даже проще, так как вместо предельно бестолкового предохранителя была вполне интуитивно понятная вещь. Но показать и кратко объяснить пришлось. И дать пострелять немного, расстреляв по две обоймы. Заодно и заряжать их поучились. Да, крайний эрзац-вариант. Но каждая минута была на счету.

С пистолетами дела обстояли еще хуже. Максим просто раздал их, и все. Потом при случае обучит. Ну или сами разберутся, если жить захотят.

Собрались. Вынули затворы у всех оставляемых винтовок с карабинами и, спрятав их в ближайшем овраге, выступили. Нагруженные, разумеется, как мулы.

Все лишнее было отброшено.

Максим планировал действие своих бойцов из расчета автономности в день-два, не больше. Поэтому поручик нагрузил их преимущественно боеприпасами.

– Максим Федорович, – тихо спросил Хоботов на марше. – Вы позволите вопрос?

– Конечно, – кивнул поручик, дожевывая сухарь на ходу. Задерживаться было слишком опасно.

– А зачем вы приказали у убитых собрать деньги? Они ведь нам не нужны для боя.

– Как не нужны? – удивился поручик. У него на эту наличность были кое-какие планы, но распространяться о них он не желал. Да это, по большому счету, и не требовалось, так как у Максима на этот счет имелась вполне реалистичная отмазка.

– Но зачем? – продолжал настаивать Хоботов.

– Деньги, мой друг, – это тоже оружие. Сейчас нам везет. Мы поймали в засаду противника. А может статься, что придется отходить огородами. И тогда нужно будет не силой, а деньгами решать сложности. Те же продукты покупать у местных.

– Вы думаете, что германские обыватели нам станут что-то продавать? – ошарашенно переспросил прапорщик.

– А почему нет? Для них это будет неплохой альтернативой безвозмездной конфискации. Грабежа то есть. И сдавать нас после этого им окажется невыгодно. Ведь мы, в случае если нас возьмут в плен, можем рассказать о содействии известных торговцев. Поэтому есть очень немалый шанс, что все обойдется тихо и спокойно. Деньги, мой друг, что патроны. Только лучше. Как заметил отец Александра Македонского, осел, груженный золотом, возьмет любую крепость.

– Да как же так-то…

– Жизнь, она штука не простая и весьма далекая от идеалов, – усмехнулся Максим и, закинув остаток трофейного сухаря в рот, выдвинулся чуть вперед, показывая, что разговор закончен.

Жрать хотелось уже основательно. Вот и перебивался как мог. Как, впрочем, и остальные. Сбавлять темп не хотелось. До вечера еще было время, и он не хотел его тратить зря.

Лев Евгеньевич охотно поделился сведениями о временном расположении штаба дивизии, откуда утром он и «отступал». Руководство с частью персонала выехало вперед, поближе к войскам, заняв чей-то загородный особнячок. А вспомогательные службы еще подтянуться не успели. Туда отряд и двигался, планируя до ночи взять это здание и отдохнуть с комфортом. Благо что вряд ли там большое количество войск…

Часовой переход прошел тихо и спокойно.

Два коротких пятиминутных привала. Десять смен пар носильщиков для пулемета. И вот они вышли к особняку умеренных размеров, стоявшему в некотором отдалении от леса. С одной стороны к нему примыкал сад из фруктовых деревьев. С другой – поле.

– Хоботов, Васков, – тихо позвал поручик и, когда те отозвались, продолжил: – Возьмите двух бойцов, пулемет и занимайте позицию вон там. Ваша задача – пошуметь немного и отсекать всех, кто попытается убежать. Старайтесь перемещаться. Выстрелили один-два раза из винтовки. Переползли на несколько шагов в сторону. Еще раз выстрелили – еще переползли. Понятно?

– Так точно! Пошуметь, перемещаться и отсекать, – ответил Васков, а прапорщик лишь кивнул.

– Из пулемета поначалу не стреляйте. Бейте из винтовок. Пусть пулемет сюрпризом для них будет. Ждите удобного момента. Если там больше войск, чем мы ожидаем, то они пойдут в атаку. Могут пойти. Вот и ловите их на этом рывке. Как выбегут толпой, так и накрывайте.

– Ясно, – кивнул Васков.

– Видите вон ту конструкцию? – указал Максим на грузовик, стоящий во дворе. Бортовой, архаичный «Даймлер Мариенфельд» с цепной передачей крутящего момента на ось. Деревянная закрытая кабина, открытый бортовой грузовой отсек. Практически классика. Разве что колеса дурацкие. Модели, разумеется, наш герой не знал, но это и не имело ровным счетом никакого значения. Как-нибудь разберется с управлением. – Это наш билет в партер. В Высшую лигу. По нему по возможности не стрелять. Захватим его – сможем устроить немцам настоящие проблемы. Ясно?

– Предельно, – ответил Васков.

– Хоботов, а ты что молчишь?

– Я понял вас, Максим Федорович. Пошуметь, стреляя преимущественно из винтовок, перемещаться, отсекать бегущих, в автомобиль не стрелять. Это ведь автомобиль?

– Разумеется. Грузовой автомобиль. Настоящая находка для нас.

– Вы считаете?

– Если все выгорит – сами все увидите. И разбитая маршевая колонна покажется вам детским лепетом, – произнес поручик с кровожадной улыбкой, от которой Хоботова передернуло, но уже не так сильно, как раньше.

– Сапрыкин.

– Я!

– Возьмешь одного солдата и займешь позицию вон там. Твоя задача – прикрывать позиции пулемета с фланга. Ну и огнем их поддерживайте, если потребуется.

– Есть прикрывать пулемет!

– Остальные идут со мной.

– Что вы задумали? – спросил прапорщик, глядя на него в упор.

– Будем штурмовать особняк, – невозмутимо пожав плечами, ответил Максим.

– Втроем? Вас же трое будет!

– Предлагаете оставить солдат с вами, чтобы фронтальный бой был живее?

– Нет! Нет! – замахал руками Хоботов. – Я не о том! Ведь их так мало! Как вы штурмовать-то станете?

– Вот и посмотрите…

После завершения согласований поручик и двое самых крепких солдат отошли чуть в сторону по перелеску, чтобы приготовиться к рывку по саду.

В правой руке у каждого была малая пехотная лопатка, в левой – пистолет. В принципе, стрелять с левой они не умели. Но для работы в упор – вполне сгодится. Зато топором эти селяне привыкли орудовать с детства, так что удар будет что надо. Максим надеялся, что до этого не дойдет, но все одно – подготовился к разным вариантам.

Бух! Бух! Бух!

Ударили винтовки звена Хоботова.

Поручик даже глазом не повел. Он внимательно в бинокль изучал диспозицию. Было любопытно – оставят немцы кого-нибудь караулить это направление или нет.

Вон двое спрыгнули с яблонь и, подхватив винтовки, побежали к особняку. Еще один выскочил из кустов, где, вероятно, справлял нужду, и тоже бросился к месту боя.

– Хорошо, очень хорошо, – отметил поручик, заметив, как в окне мелькнула фигура, махнувшая призывно в сторону сада. А потом скрылась из виду. – Пошли, – скомандовал Максим и в полусогнутом состоянии побежал к намеченным им посадкам смородины. Оба бойца последовали его примеру…

И вот наконец особняк. Дошли легко.

Перестрелка с другой стороны шла своим ходом. Мерно, неспешно и, вероятно, безрезультатно в обоих случаях.

Ну вот и задняя дверь. Раздалась короткая пулеметная очередь, вызвавшая у поручика кривую усмешку. Не удержались. Ну да ладно.

Максим занял позицию рядом с дверью с пистолетом на изготовку. Рядовой резко ее открыл, отскочив. Несколько мгновений тишина. Поручик прошел скользящим движением мимо дверного проема. Пусто. Вошел внутрь.

Медленный проход по коридору с контролем комнат. Чисто. Все разгромлено, но людей нет.

Дверь в прихожую первого этажа.

Поручик осторожно выглядывает. Двое. С винтовками. Плюс унтер с биноклем. Еще один рядовой лежит на полу. Видимо, убили.

Плавным движением Максим вступает в комнату. Пистолет держит двуручным хватом. Работает как в тире по удаленным на разное расстояние мишеням.

Бам! Бам! Бам! Три пули – три попадания в тушки.

Вскрик. Неуверенное падение. Бам! Бам! Добавил он одному из солдат. По силуэту. Слишком уж неуверенно тот падал.

Готовы.

Подходит к окну и делает взмах красным платочком, не высовываясь из него. Условный знак – по этим окнам не стрелять.

Сменил магазин в пистолете. В первом было еще три патрона, но этого мало. Слишком мало. Рядовой занял позицию напротив лестницы. Второй, как и оговаривали, провел контроль холодным оружием, добивая. Мало ли? Риск слишком велик, чтобы подставлять спину подранкам. А поручик, пользуясь обстановкой, спешно набил неполный магазин пистолета. Кто его знает, как там наверху будет.

Один из бойцов остается караулить спуск в подвал. А Максим со вторым выдвинулся наверх. Там тоже стреляли. И матерились. Слова незнакомы, но с такой экспрессией вряд ли там рассказывают любовные похождения Дон Жуана.

Выглянул.

Тут интереснее. Германский офицер, унтер и трое солдат. Повезло. Они увлеченно стреляли по лесу. Из-за чего, видимо, и пропустили скоротечную схватку внизу. Даже не насторожились. Видимо, уши заложило от стрельбы из винтовок в помещениях.

Максим достал второй пистолет, сняв его с предохранителя и осторожно заткнув за пояс. Так, чтобы легче выхватывать. Первый перехватил двойным хватом. Несколько раз глубоко вдохнул. И, сделав шаг в помещение, открыл огонь.

Бам! Люгер в его руке сделал последний выстрел и ушел на затворную задержку. Не тратя ни одного лишнего мгновения, Максим выронил его и выхватил второй, тот, что за поясом был. Бам! Бам! Бам!

Поставил он финальные точки.

Втянулись в комнату. Помахали красным платком. Провели контроль поражения, добивая.

Установилась удивительная тишина.

Максим осторожно выглянул в окно. Во дворе – десять трупов: один унтер, остальные рядовые солдаты. Прилично! А он ведь еще подумал, что не сдержались, саданули из пулемета для острастки. Оказалось, зря дурное удумал. По уму ребята поступили. Всадили очередь в плотную кучу атакующих, пока те еще не успели рассредоточиться – прямо на выходе из особняка. Автомобиль целый, а за ним прятался испуганный водитель. Вон – трясется как осиновый лист, прижавшись к земле в ближайшей канаве. Почему водитель? Так одет характерно. В те годы эти ребята любили покрасоваться. Как-никак – штучный товар.

На дороге, ведущей к особняку, лежали еще три тела.

Итого выходило восемнадцать рядовых, три унтера, офицер и водитель. Оставался еще подвал, но вряд ли там кто-то есть. Разве что пленные. Восемнадцать рядовых – это стандартная секция германского пехотного взвода тех лет. Видимо, ее и придали офицеру для изъятия документов из разгромленного штаба дивизии. И автомобиль. Очевидно, сведения в штабе корпуса требовались срочно, раз выдали целый грузовик. Не такая уж и редкость по тем временам, но консервативная германская армия предпочитала по старинке обходиться гужевым транспортом. Пока во всяком случае…

Глава 5

26 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

После захвата особняка события пошли как-то скомканно.

Взятие в плен шофера. Подтягивание звена Хоботова с пулеметом. Осмотр пустого подвала. Допрос водителя.

Оказалось, что один из убитых унтер-офицеров был переводчиком. Это и объясняло их странное количество. Видимо, его выдали в усиление отряду, которому требовалось изымать документы на русском языке.

После допроса план со спокойным отдыхом накрылся медным тазом.

Водитель рассказал, что колонна с пленными отошла всего час назад. Из офицеров там был только один полковник. Да и тот – тяжело раненный. Его оставили при эвакуации свои же, не успев вывезти.

– Сколько всего пленных?

– С полковником?

– Да.

– Двенадцать человек.

– А конвоя?

– Шесть кавалеристов.

Началась спешная подготовка новой операции. Бойцы, конечно, немало устали, но не возражали. Третий успех за день поднял их боевой дух до небывалых высот. Причем в этот раз обошлось вообще без потерь.

Пока Хоботов и Васков осматривали особняк, собирая патроны и прочие полезные вещи, поручик занялся грузовиком при активном содействии водителя. Ну а куда тому деваться-то? Тем более что он оказался чехом и вообще военным не являлся. Находился в Пруссии по коммерческим делам. Вот тут-то его грузовик и реквизировали на военные нужды, не принимая никаких возражений. Вместе с ним.

Ничего сильно хитрого Максим решил не делать. Просто стянул верх кабины крепкой веревкой в несколько витков. А потом, демонтировав колеса с пулеметного станка, закрепил это огневое средство на крыше. Врастяжку. Вышел натуральный «колхоз», но держалась эта конструкция относительно неплохо и позволяла вести огонь в передней полусфере. Охватывая те самые сто двадцать градусов, которые давал станок Соколова.

Иными словами, получился классический такой пикап с пулеметом в духе популярных бомж-решений стран Латинской Америки, Африки и Ближнего Востока. Самого кустарного вида, кстати. Да, для линейного боя в условиях начала XX века – средство он представлял собой совершенно непригодное. Но при действии в тылах и на коммуникациях получалась очень даже полезная штука. А главное – неожиданная.

Собрали все ценное. Поели нормальной горячей еды на кухне, которую немцы готовили для себя. Покормив, кстати, и водителя. Ну а что? Не звери же они. Да и нужен он им.

Закинули в грузовик все собранные патроны, пистолеты и винтовки, а также германскую «сбрую» и обувь. Мало ли пленников разули? Или их обувь пришла в негодность. Поставили несколько фляг с горячей едой. Ведерко вареной картошки. Несколько бутылок алкоголя. Сумку с деньгами, часами и прочими ценными вещами. А потом, подпалив особняк, отбыли с чистым сердцем. Оставлять документы дивизии немцам Максим категорически не желал.

Чех по-русски не говорил. Точнее, почти не говорил и объясняться приходилось через пень-колоду. Из-за чего Максим чувствовал себя прорабом из «Нашей Раши», напряженно пытающимся понять, зачем его двум подопечным понадобилась третья «раскривушка». Но выбора не было. Да, его персональный «военный философ» мог вполне сносно беседовать с водителем на немецком языке. Однако доверия Хоботову мало. Очень уж субтильный духом он был пока. Что там дальше будет – надо посмотреть, а сейчас же поручику пришлось провести краткий инструктаж бойцов и полезть на переднее пассажирское сиденье в кабину. К чеху. Контролировать водителя да за дорогой поглядывать.

Разместившись, поручик занялся заполнением боевого журнала. Время уходит – можно и подробности позабыть. А ему только в штабе дивизии удалось наконец-то добыть подходящую тетрадь и пишущие средства. Вот и сел «бумагу марать», занося в журнал боевой путь отряда и сопутствующие сведения. Да внимательно следя, чтобы язык был не только предельно сухим и лаконичным, но соответствовал местной орфографии. Короткие рубленые фразы. Числа. Лаконичные пояснения. Без эпитетов и фигур речи. Только факты. Только hardcore.

Писать было неудобно из-за покачивания грузовика на ухабах, но он справлялся. Благо что карандаш – не перьевая ручка. Клякс не оставляет.

Так и ехали. Полчаса или около того.

– Ваше благородие, – громко произнес Васков, постучав по кабине. – Кажись, догнали.

Максим посмотрел вперед.

– Они? – спросил он у чеха, показывая на идущих впереди людей. Тот яростно закивал, подтверждая сведения. Догадаться о цели вопроса, очевидно, было непросто.

Заприметив знакомый автомобиль, конвоиры согнали пленников с дороги. А те и рады. Как-никак – повод передохнуть. Казалось бы, только утром попали в плен, а уже вон какие подавленные и осунувшиеся. Положили носилки с полковником на землю и сами сели, дабы дух перевести.

– Тормози, – громко и отчетливо произнес Максим чеху, когда до группы было метров пятьдесят. Тому уже Хоботов успел растолковать значение этой команды.

Грузовик натужно заскрипел тормозами и, покачнувшись, остановился метрах в двадцати – двадцати пяти от группы людей.

– Огонь! – крикнул Максим и, высунувшись из кабины с запыленным стеклом, начал стрелять из пистолета Люгера. С одной руки, потому что нормально ухватиться было невозможно.

Бух! Бух! Бух!

Поддержали его винтовки с грузовика. Всадники, возвышающиеся над сидящими пленниками, были отличными мишенями. Поэтому на землю они полетели легко и просто. Даже не успели выхватить свое оружие.

Пленники, не будь дураки, ухватили лошадей. Да и разглядели они своих, когда те высунулись и начали стрелять. По форме. Да и крики знакомые.

Максим открыл переднюю дверь и достаточно сноровисто вылез на землю.

– Кто старший? – окрикнул он пленников.

– Я, – тихо произнес тяжело раненный полковник с носилок.

– Здравия желаю, – бодро произнес Максим, подойдя к штаб-офицеру так, чтобы ему легко было его видеть. – Как ваше самочувствие?

– Не представитесь? – удивился полковник, едва заметно выгнув бровь.

– Не имею возможности. Контузия. Очнулся в траншее, засыпанный землей. Ни имени своего не помню, ни родителей, ничего. Зовут Максим. Наверно. На портсигаре вычитал. Отчество неизвестно, но, если пожелаете, зовите Федоровичем. Думаю, оно вполне сойдет.

– Документы?

– Увы… – развел руками поручик.

Полковник промолчал, внимательно изучая поручика. А тот продолжил:

– Придя в себя, принял командование над нижними чинами и прапорщиком Хоботовым.

– Хоботовым? Он тут? – удивился полковник, выдавая знакомство с ним.

– Да, господин полковник, – подтвердил Лев Евгеньевич, подходя ближе.

– Вступили в бой с противником, – продолжил Максим. – Перебили трофейную команду. Откопал и отремонтировал станковый пулемет. Уничтожили из засады маршевую роту немцев. Отбили штаб дивизии. Автомобиль – трофей.

– Что со штабом? – тихо, но напряженно спросил полковник.

– Приказал сжечь, чтобы документы не попали в руки к немцам. Вывести не имел возможности.

Полковник перевел взгляд на Хоботова и тот кивнул, подтверждая слова поручика. Вновь посмотрел на Максима. Внимательно прошелся по его внешнему виду, буквально сканируя каждый шов формы. Потом взглянул в глаза и медленно произнес:

– Максим Федорович, принимайте командование над моими людьми.

– Есть, – козырнул поручик и начал отдавать распоряжения.

Носилки с полковником загрузили в грузовик. Пятеро бойцов сняли с убитых кавалеристов сбрую и оружие, сели верхом. Те, кто из селян и хорошо верхом держался. Остальные набились в грузовик. Превратив его сразу в этакую пародию индийского общественного транспорта. Разве что на подножках не стояли и на крыше не сидели.

Уже смеркалось, поэтому мудрить не стали. Просто отъехали в сторону на несколько километров и, съехав с дороги в небольшой перелесок, встали там лагерем. В темноте автомобиль, стоящий среди деревьев, не разглядеть. А костер можно было развести в небольшом овраге. Там же подогреть еду и вскипятить воду.

– Максим Федорович, – тихо позвал поручика полковник. Так и не представившийся, к слову.

– Слушаю.

– Что делать дальше думаете?

– Злодействовать, – улыбнувшись, ответил поручик. – Как я могу к вам обращаться?

– Андрей Петрович.

– Очень приятно. Андрей Петрович, судя по всему, основные силы корпуса генерала Артамонова организованно отходят с боями на юг. В лучшем случае. В худшем – беспорядочно отступают. Поэтому прорываться к нему я смысла не вижу. Планирую прокатиться по тылам и постараться сорвать немцам снабжение. А если повезет, то оттянуть на себя батальон-другой.

– Дерзко.

– Не вижу другого способа замедлить наступление немцев. Что толку нашим от десятка-другого солдат на передовой? А здесь, в тылу, на грузовике да с пулеметом – мы представляем для немцев несоизмеримую опасность.

– Дерзко, – тихо повторил полковник, а потом добавил с едва заметной улыбкой: – Но я одобряю.

– За Японскую войну? – спросил Максим, кивнув на орден Святого Владимира IV степени с мечами.

– За Мукден, – кивнул полковник, уточняя.

– В штабе мы нашли Анненскую саблю. Не ваша?

Так разговор и завязался. Оказалось, что поносило Андрея Петровича изрядно. Все больше по Дальнему Востоку, где он встретил XX век. Боксерское восстание. Взятие Пекина. Занятие Порт-Артура. Русско-японская война. Революционные события. Подавление мятежей. И вот – шальная пуля. Глупое ранение. Случайное. Он бы еще повоевал…

За разговором полковник и уснул. Сказались и общая слабость, и нервное напряжение. А поручик, проверив, как унтер-офицеры помогают бойцам освоиться с новым вооружением, засел за карту местности. Нужно было придумать хоть какой-то план действий как для себя, так и для отряда.

Основная сложность заключалась в том, что, собственно, Максим был в этом мире чужим, всецело инородным элементом. И если сейчас он хоть как-то вписывался в обстановку, то переход в распоряжение частей Русской Императорской армии радости ему не доставит. Документов нет. Знакомых нет. Связей нет. Ничего нет. Он никто и звать его никак. Конечно, боевые заслуги могут и зачесть, признав офицером и выпустив в войска. Если повезет. Ведь наверняка будут проверять. Конечно, НКВД здесь нет. Но все равно. Он прекрасно знал о той шпионской истерии в Российской Империи, что имела место в годы войны. Так что у него есть все шансы попасть как кур во щи. Но даже если выкрутится, дальше-то что?

Максим не испытывал иллюзий и прекрасно понимал, что если его не убьют в ходе боевых действий, то уж жернова революции и последующей гражданской войны перемолотят только в путь. Все эти высокие идеи свободы, равенства и братства были ему чужды чуть более чем полностью. Для него они звучали как бред восторженных юнцов и экзальтированных идеалистов. Да и к демократии он относился весьма прохладно. А значит, шансов пережить ту кровавую кашу, которая грядет, у него практически нет.

Из чего он делал простой и незамысловатый вывод. Нужно просто исчезнуть. Немецкого языка он не знал. Однако это, на его взгляд, не должно было помешать раствориться на просторах Германии. Взять и в нужный момент исчезнуть, прихватив с собой трофейные пистолеты, деньги и прочие ценности. Дойти до нейтральной Швейцарии. Нелегально перейти границу. Перейти во Францию или Италию. И уже оттуда перебраться в более спокойные места. Благо что английским языком он худо-бедно владел.

Но как это сделать?

Кроме того, нарисовалась еще одна проблема. Вот так сидя возле костра и анализируя день, Максим даже не смог объяснить, зачем он бросился спасать пленных. Это было ему невыгодно. От маленького отряда легче избавиться, просто подставив под убой. А тут раз – и взвалил себе на плечи еще дюжину людей. И с каждым новым человеком бросить отряд и начатое дело становилось все сложнее и сложнее. Чисто психологически. Он ведь видел, что люди доверились ему. Даже освобожденные пленники, на которых уже успел распространиться боевой дух и запал изначального ядра отряда. И вера в своего командира. Странного, но сумевшего достичь значимых результатов в кратчайшие сроки.

Поручик хмуро потер лицо, поймав себя на мысли, что ему стыдно смотреть в глаза своим людям. Просто стыдно. Они ведь ничего не знали и верили ему. Чтобы хоть как-то подавить это чувство, Максим встал и отправился проверять посты, стараясь отвлечься…

Глава 6

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Утро наступило внезапно.

Максим, не выспавшийся и злой, потянулся и принялся за дела. Требовалось навести марафет: умыться, побриться, надеть уже почищенный китель. Кем-то. Пока он чистил морду лица. Ну а что? Командир отряда он или где?

Полковник же, также проснувшийся с первыми лучами солнца, внимательно за ним наблюдал. Очень уж он казался ему странным поручиком. Да – решительный, уверенный в себе малый. Но насквозь неправильный. Хотя это и не бросалось в глаза явно. Однако какой-то едва заметный флер присутствовал постоянно.

В чем? Сложно сказать.

Что-то проскакивает в его речи такое, что цепляло полковника. На первый взгляд безвредные словечки да обороты, но насквозь незнакомые и непривычные. Из Максима Федоровича со всех щелей выпирала удивительная начитанность и широчайший кругозор, непривычный для пехотного поручика. Оно было и неудивительно. Учебная программа в рамках средней общеобразовательной программы в конце XX века на голову превосходила ту, что имелась в гимназиях начала того же века в России. И по совокупным часам, и по объему сведений. Разве что баланс предметов иной. А ведь у Максима был еще полный курс высшего военного училища, то есть вуз за плечами. И там тоже минувший век оставил самые неизгладимые следы интенсификации и акселерации всего и вся. Ну и увлечения… Поэтому, даже всеми силами сдерживаясь, он все равно светился как новогодняя елка в ночи. Что не могло укрыться от взгляда ни Васкова, ни Хоботова, ни тем более полковника.

Впрочем, странностей и других хватало.

Андрей Петрович в бытность свою видел выступление силачей в цирке. И даже самого Ивана Максимовича Поддубного. Однако, когда поручик снял тельную рубаху для водных процедур, удивился. И было с чего. Максим ведь в той жизни не все время водку пьянствовал да по лесам бегал. Он и своей физической форме уделял немало времени. А культура и техника тренировок в начале XX века только-только делала свои первые, робкие шаги. Вот и удивился полковник разумно прокачанному и подсушенному телу поручика с рельефом мышц и кубиками пресса на животе. Прямо как на античных барельефах…

Бритье также привлекло его внимание. Максим мало практиковался в очистке лица от волос посредством опасной бритвы. Пробовал. Да. Но больше для того, чтобы покрасоваться на людях во время исторических маневров. А так он все больше электрическую или безопасную бритву предпочитал. Поэтому пользовался этим остро отточенным куском металла крайне осторожно… без должного многолетнего навыка.

В понимании же полковника поручик так неуверенно работал бритвой из-за того, что не привык сам себя обихаживать. По цирюльням сидел или еще как решал это затруднение. Косвенно это подтверждала и манера поведения. Он слишком дерзок, слишком самоуверен, слишком спокоен. ТАК не ведут себя поручики из безродных и бедных семей. Но полковник, отслуживший при штабе первого армейского корпуса, его не только не знал лично, но и никогда не видел. А это было странно. Очень странно…

Через час после подъема отряд уже смог привести себя в порядок и позавтракать оставшейся со вчерашнего дня трофейной едой.

А потом начались занятия.

Спешить пока никуда не требовалось, так как ехать в государственные учреждения немцев до открытия – глупо. Вот Максим Федорович и постарался потратить время на изучение нового оружия: винтовок Маузера и пистолетов Люгера. Кто-то уже умел ими пользоваться. Кто-то нет. И если с винтовками все было относительно просто, то с пистолетами пришлось повозиться. Селяне не отличались особенной технической грамотностью и сообразительностью… даже в таких примитивных вещах…

Но время.

Никакого внятного плана действий на день поручик не придумал. Только общую стратегию. Для чего-то большего ему просто не хватало сведений. А значит, что? Правильно. Нужно было брать «языка» или как-то иным способом получать критически важную информацию. Поэтому свернув стоянку около семи часов утра, поручик выступил всем отрядом в сторону ближайшего городка. Там ведь наверняка имелась комендатура…

Грузовик медленно катился по довольно приличной щебеночной дороге. Следом на рысях двигалось пятеро всадников.

Проехали около пяти километров.

Окраина небольшого городка, еще не тронутого войной. Во всяком случае, разрушения визуально не наблюдаются. Да и блокпоста на дороге нет. А главное – люди. Они спокойно прогуливались по улицам, очень неторопливо поспешая по своим делам. На грузовик и пятерку вооруженных всадников они вообще никакого внимания не обращали. Словно так и надо.

Максим удивленно покачал головой. И решил немного нахулиганить. Нет, ну а что? Ходят тут такие важные, словно цапли по болоту…

– Останови, – произнес он чеху, продублировав приказ жестом.

Автомобиль плавно встал, благо что скорость была копеечной. Чуть быстрее пешехода.

– Лев Евгеньевич, – обратился к нему поручик. – Видите вот эту благообразную пару? Спросите у них, может ли в городе где встать на постой батальон русской пехоты?

Хоботов удивленно повел бровью, но, совладав с собой, перевел.

Завязался диалог.

Не моргнув и глазом, Максим заявил прохожим, что он квартирмейстер, ищущий возможности разместить наступающие русские части.

– Наступающие? – немного удивился обыватель.

– Да, – кивнул Максим. Хоботов же продолжал переводить с отсутствующим видом. – К нам подошли подкрепления из Польши. Корпус генерала Франсуа разбит и уже через два-три дня русские полки будут в этих краях. Сами понимаете – издержки тяжелых боев. Нужно привести в порядок обозы, похоронить убитых, определить в лазареты раненых. Это время…

Обыватель оказался довольно толковым мужчиной и, не выдавая своего волнения, дал весьма ценные советы. К кому обратиться. Где посмотреть. Безусловно, не забыв в этом коммерчески значимом деле своих знакомых и родственников.

– А вы молодец, Лев Евгеньевич, – громко произнес Максим Хоботову, когда они закончили и поехали дальше. Разговаривать через фанерную кабину было сложно, но можно. Приходилось скорее перекрикиваться, чем переговариваться. – Я думал, что начнете возмущаться.

– Врать – постыдно, – веско ответил мрачный прапорщик.

– Но вы поняли, для чего я это говорил?

– Да чего тут понимать? Через час уже весь город будет знать о том, что тут скоро придут русские. А к вечеру – и вся округа. Но врать все равно скверно.

– Это не ложь! Это военная хитрость! – возразил Максим. – Представляете, что начнет твориться в штабе корпуса, когда до них дойдут эти слухи? А в штабе армии? Хо-хо!

– Но мы ведь отступаем!

– Вот именно! Это когнитивный диссонанс, мой друг, или разрыв шаблона мышления, если говорить попроще. Суть – удивление. Прямо по старинному учебнику военных хитростей одного древнего мудреца Сунь-Цзы. Впрочем, Суворов Александр Васильевич тоже не брезговал пользоваться этим нехитрым приемом…

Полковник же отмалчивался, погруженный в свои мысли. Ведь поручик опять, опять использовал слишком сложное и не профильное для обычного пехотного поручика словечко. Да к месту. Да так, что для него оно вроде как обыденно. А он, полковник, и слышать не слышал.

Отделение телеграфа.

– Тормози! Хоботов, Петренко, Сидоров – за мной. Остальным держать оборону. За старшего Васков, – крикнул Максим и лихо выскочил из все еще катящегося автомобиля.

Оправил форму и решительно толкнул дверь телеграфа.

Тихая и спокойная конторка. Чисто. Пол из крашеных, струганых досок самым тщательным образом выметен и вымыт. Небольшая стойка с двумя окнами для общения с оператором. Десяток стульев для ожидающих. Два простых стола с чернильницами, перьевыми ручками и бланками телеграмм.

Уверенной походкой с пистолетом в руке поручик прошел через приемное отделение и, открыв ногой дверь, вошел в техническое помещение.

– Hände hoch! – громко произнес он. Уж что-что, а эту часть немецкого языка он прекрасно знал по старым фильмам.

Трое служащих вздрогнули и, увидев русского офицера, что-то залопотали.

Бах!

Выстрелил Максим в деревянную панель. Чтобы рикошетов не было. И повторил:

– Hände hoch!

В этот раз сотрудники отреагировали очень резво. Даже несмотря на то что у одного из них имелся пистолет на поясе. А потом, следующие десять минут, они собственными силами демонтировали телеграфные ключи с аппаратов. Достали резервные из ЗИП-комплектов. И сдавали все это вместе с кассой, оружием и боеприпасами в заботливые руки рядового Петренко. Разумеется, составив самую опись реквизированного имущества.

– Проверь, – кивнул Максим Федорович Хоботову на эту бумажку, когда глава смены ее завершил и предложил подписать.

– Все верно, – кивнул прапорщик.

– Отлично, – произнес поручик и, подойдя к столу, размашисто на ней расписался.

Повернулся к жмущимся у стены служащим. Кивнул. И вышел. Следом за ним удалились оба бойца и прапорщик. И только после этого сотрудники телеграфа решились подойти к столу, на котором лежала опись с размашистой надписью «Балбесы» по-русски. С закорючками и прочими украшательствами. Увы, немцы не могли пока осознать всей курьезности ситуации. Русского языка-то они не знали. Для них эта надпись была просто подписью. Нашим же он ее не показывал… ни к чему это…

А дальше их ждала комендатура, которую пришлось брать с боем. Ну как с боем? Грузовик подъехал прямо к зданию. На посту стояли пара бойцов из ландвера. Они попытались вскинуть винтовки и вступить в бой, но были срезаны плотным огнем с грузовика. Прямо на ходу. Даже из пулемета короткую очередь дали. Точность – так себе. Но пошумели славно. Продемонстрировав, так сказать, всю глубину и серьезность намерений.

Пока поручик распоряжался, организовывая оборону, пожаловал комендант с мертвенно-бледным лицом. Упитанный мужчина в возрасте. Форма подогнана – комар носа не подточит. Чисто выбрит. Ухожен. На поясе пистолет. Может, когда-то и воевал, но сейчас он выглядел больше как декорация.

– Хоботов! – крикнул Максим. – Переводи!

– В этом нет необходимости, – вкрадчиво ответил комендант.

– Прекрасно, – кивнул поручик. – Полагаю, что вы уже в курсе, что корпус генерала фон Франсуа потерпел тяжелое поражение и скоро здесь будут русские войска. Я квартирмейстер. И вы мне как пленный без надобности. Вы понимаете?

– Конечно. Прошу, – сделал комендант жест, приглашающий в здание, предварительно сглотнув ком, подкативший к горлу. – В мой кабинет. Я все покажу и расскажу.

– Петров, Кулагин. Идете первыми. Пистолеты к бою.

– Есть! – козырнули бойцы, спрыгивая с грузовика и выхватывая из-за пояса Люгеры. Комендант от этого лишь поморщился, однако дергаться или возражать не стал.

Обошлось.

Кроме самого коменданта в помещении находились три престарелых инвалида «на бумагах», один перепуганный юнец, пара машинисток весьма страшной наружности и суровая, крепкая женщина в возрасте – уборщица. Всех их разоружили, забрав у самого коменданта пистолет, а у Гертруды Шмульке отобрав швабру, очень уж опасной выглядела она в руках этой женщины. И от греха подальше заперли в дальней комнате, приставив постового.

Комендант оказался душкой. Очень мило пообщались. Кое-что Максим конфисковал. Кое-что позволил добавить в список конфискованного. Нет, ну ей-богу, не бесплатно же этот мужчина так старается? Любой труд нужно оплачивать. А разграбление склада комендатуры без вдумчивой помощи могло и затянуться.

Узнав правила игры, комендант проявил недюжинный энтузиазм и сноровку. До такой степени, что Максим Федорович даже про себя окрестил этого упитанного мужчину «Яндексом». Ибо находилось у него все. Нужен бензин? Пожалуйста. Автомобильные свечи? Не вопрос. Лекарства и перевязочный материал? И этого небольшой запасец имелся.

Но главное – в одном из сараев, выходящих во внутренний двор, стоял недавно реквизированный автомобиль Ford Model T Woody Pickup модели 1913 года. Свежак!

Когда поручик его увидел – залюбовался. Не автомобиль – игрушка. Небольшой пикап с деревянным корпусом прекрасно подходил для нужд отряда. Но главное – это крайне простое управление. Это же Ford T с его первой в мире коробкой-автоматом. На него в USA даже отдельные права давали. Дескать, Ford T уже доступен для управления, а до полноценного автомобиля еще расти и расти. Вот за «баранку» этого «пылесоса» вольноопределяющийся Синичкин и сел. Опыт в управлении авто у него, по его словам, был, но крошечный. Час наката или около того. Оставалось уповать лишь на то, что он разберется…

Глава 7

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Дела в этом небольшом городке закончились только после того, как удалось нормально обработать рану полковника и перевязать его чистыми бинтами. И пока это делали, Максим смог не раз и не два чертыхнуться. Ругая себя за то, что сразу не глянул. Ведь Андрея Петровича фактически бросили умирать, даже не потрудившись по-человечески перевязать.

– Что вы такой хмурый? – поинтересовался полковник после того, как Максим с трудом снял перевязку. Андрею Петровичу даже пришлось зажать палку между зубами и терпеть. Отдирать присохшие бинты от раны – то еще удовольствие. А обезболивающих нет. Так – влили стакан водки и дали сочную, свежую палку на закуску.

– Вас же бросили умирать, да?

Тот нервно дернул глазом, но ничего не ответил.

– Не забудьте им в лицо плюнуть, при случае. Если бы мы сейчас не озаботились, вы бы почти наверняка воспаление подхватили бы. Они рану даже не пытались чистить. Лучше бы пристрелили. Смерть в горячке – поганая смерть.

А вот дальше выяснилось, что Максим тот еще садист. И, если бы бойцы не держали Андрея Петровича, пришлось бы выдавать тому порцию наркоза кулаком в ухо. Возможно даже не один раз. Ну а что прикажете делать? Осколком в рану занесло куски мундира. Да-да, именно крупным осколком, а не пулей, как сам раненый говорил.

Вот поручик и полез со свиным рылом в калашный ряд. Предварительно отмыв в спирте найденные у коменданта инструменты эскулапа. Не оперировать, конечно. Нет. Рану чистить. Заодно и до осколка дотянулся и смог его вытащить. Крупный он был и зашел неглубоко. Потом промыл рану. Стараясь кипяченым слабым солевым раствором вымыть из нее всякий мелкий мусор. Для чего приспособил банальную клизму, только маленькую. Не факт, что он все делал правильно. Не его профиль. Так – действовал больше по наитию.

Максим Федорович серьезно рассчитывал на то, что Андрей Петрович потеряет сознание от боли и можно будет уже спокойно все сделать. Однако не вышло. Полковник держался. Выл жутко, скорее даже больше мычал, чем выл. Грыз зажатую палку нещадно. Дергался, да так, что дюжие солдаты едва удержали. И даже под себя сходил комплексно. Но не отключился. Крепкая у него была психика. Поручик же с самым невозмутимым видом продолжал делать свое дело. Зачем? Да черт его знает. Видимо, сказывалась его слегка «протекающая крыша». Ведь полковник мог умереть от болевого шока. Но в тот момент Максим о том не думал… ему почему-то хотелось покопаться металлическими предметами в ране…

Завершил чистку. Швов накладывать он не умел, да и нечем было. Так что ограничился плотной повязкой. Влил в полковника еще один стакан водки. Не подействовало. Еще один. Отключился. Теперь можно было позволить солдатам привести тушку полковника в порядок и загружать ее в грузовик. Обмыть там и портки сменить.

– Вы учились на врача? – спросил поручика Хоботов, когда они уже погружались в грузовик.

– Нет. А почему вы спрашиваете?

– Вы… вы хоть понимали, что делали?

– Лев Евгеньевич, я же вам говорил уже – у меня контузией выбило из головы всю личную информацию. Знания, умения, навыки – остались. И прочая белиберда вроде песенок или анекдотов тоже. А где я учился – увольте, не знаю.

– Но…

– Увидел рану и понял, что нужно делать. Хотя уверенности в руках не чувствовал. Видимо, это не то, чем я обычно занимался. Но если бы оставил все как есть, у полковника началось бы воспаление, и он в течение нескольких дней скончался бы. Теперь, думаю, если повезет, выживет. Мужчина он крепкий, должен выдержать.

– Извините, – буркнул Хоботов и полез в грузовик.

Ну а что прикажете делать? Говорить, что видел операции только в видеозаписях? Что были знакомые, не раз и не два рассказывающие байки? Что он импровизировал, опираясь на свои невеликие знания и навыки? Зачем? Пусть лучше думают, что действительно что-то умеет, и надеются на лучшее. С этими мыслями поручик и пошел к кабине, где его поджидал чех.

Постояв немного возле кабины, Максим плюнул и приказал пятерке всадников тоже забираться в грузовик, бросая лошадей. Да, им удалось захватить еще один автомобиль. Однако очень уж был компактным Ford T. Да и носилки с раненым полковником занимали прилично места. Рискованно получалось. Слишком рискованно. Вплотную просто. Но оставлять в отряде лошадей Максим не решился. Они радикально снижали скорость движения отряда. Он терял мобильность и маневр. Тем более что лошади даже рысью больше четырех-пяти километров идти не могут без чрезмерного утомления. Точнее, могут, но только в фильмах и книгах художественного содержания. В этом деле его уже просветили солдаты, призванные из села.

Поручик тяжело вздохнул и полез в кабину. Его ждали великие дела. Только уж больно все карикатурно пока получалось…

Без лошадей поехали намного бодрее. Благо что ровная дорога из уплотненного щебня вполне позволяла уверенно двигаться со скоростью в тридцать – тридцать пять километров в час, а местами и быстрее. Даже на этих колымагах.

Короткий рывок. И вот уже через какие-то четверть часа два автомобиля подъехали к временному полевому складу трофеев. Тот находился точно там, где его комендант и указывал.

– К бою! – крикнул поручик на подъезде.

Дистанция стремительно уменьшалась. Впрочем, приближение двух автомобилей обывателей этого временного склада не смущало. Вон один грузовик и так стоял чуть в стороне. И пара мужчин, приподняв его домкратом, возились с передним колесом.

– Тормози! – рявкнул Максим чеху, когда до противника оставалось шагов тридцать-сорок. А потом остальным скомандовал: – Огонь!

Застрекотал пулемет, дав длинную очередь по скоплению противника. Заухали винтовки. На этой дистанции можно было бы и из пистолетов стрелять, но солдаты, привычные к длинноствольному оружию, работали именно им.

Отряд Максима действовал очень дерзко и довольно глупо.

Ни разведки, ни рекогносцировки он не проводил. Сколько здесь было войск, знал только примерно и со слов коменданта. А вдруг тот соврал? Или не владел точными сведениями?

Немцы попытались отвечать. Но здесь были не молодые резервисты и не регулярные части. Сюда в охрану выдвинули ландвер, по возрасту уже почти что ландштурм, который оказался психологически не готов к такому столкновению. Они относились как раз к тому поколению, которое служило после Франко-прусской войны, а потому они не имели ни внятного боевого опыта, ни современных навыков. Крепкие служаки мирных дней… давно минувших и совершенно непригодных, неприменимых к окружавшей боевой обстановке.

Бой был скоротечным.

Расстреляв ленту с пулемета, Васков, а за агрегатом стоял именно он, принялся ее спешно менять. А остальной личный состав продолжил ухать винтовками, добирая визуально наблюдаемые мишени. Но только тех, кто бегал с оружием в руках.

– Пошли! Пошли! Пошли! – крикнул поручик.

Он уже сам к тому времени выскочил из грузовика и, прикрываясь капотом, вел огонь из пистолета. Чех же лежал на полу кабины и старался не отсвечивать.

Васков остался с одним бойцом у пулемета. Остальные стали стремительно продвигаться по территории полевого склада. Всех, кто оказывал сопротивление, убивали на месте, остальных сгоняли к грузовику и связывали. Впрочем, работники, возящиеся на территории склада, при первых же звуках перестрелки бросились кто куда. Здесь хватало гражданских. Так что зачистка носила больше формальный характер.

Удалось захватить и тех двух мужчин, что возились с колесом грузовика. Опять гражданские и опять реквизированный автомобиль. В этот раз поляк и немец. Причем поляк по-русски разумел.

– Так, Васков, – крикнул поручик, когда все затихло и пленных связали.

– Я!

– Пусть Йозеф грузовик немного повернет. А ты приготовься и контролируй вон ту дорогу, – указал он младшему унтер-офицеру. – Если появится кто – подпускай шагов на сто и срезай очередью. Понял?

– Так точно! – произнес Федот Евграфович и повторил приказ.

– Исполняй!

А сам, поставив еще двух бойцов в охранение, остальных увлек за собой потрошить добычу.

Что собой представлял такой временный полевой склад?

Это был своего рода накопительный пункт с предварительной сортировкой. Трофейные команды лазили по разбитым позициям и стаскивали сюда все, что было похоже на оружие, боеприпасы, амуницию и что-то хоть как-то похожее на полезное военное имущество. Даже шинели с сапогами, и те для первичной сортировки свозили сюда. Подводами преимущественно. Грузовиков в 1914 году в германской армии практически не имелось. Только с началом войны на местах их стали активно реквизировать для решения транспортных проблем.

Чего тут только не было… даже пушки с пулеметами! Но главное – гранаты!

О да! Гранаты!

Максим прекрасно знал о том, что в 1912 году на вооружение Русской Императорской армии поступила ручная граната Рдултовского, известная также как РГ-12. Увесистая такая жестяная коробка прямоугольной формы, да с крепкой ручкой и взрывателем с ударником и замедлителем. В общем – классика, пусть и невероятно уродливая на вид. Ну а что вы хотите от самых первых серийных конструкций?

Собственно, ручные гранаты массово на начало войны имелись только в русской и германской армиях. Одна беда – их никто и не воспринимал как средство для полевых сражений. Они находились на складах в крепостях и имелись у саперных подразделений, предназначаясь строго для крепостной войны. Грубо говоря, практику и тактику полевого применения гранат в годы Первой мировой войны и придумали. Если не считать старинные опыты XVI–XVIII веков. Поэтому радости Максима при виде этих четырех ящиков с РГ-12 его бойцы не оценили. Не осознали пока они еще своего счастья.

Три часа. Долгих три часа шла возня возле этого склада. Васкову даже разок пришлось пустить в дело пулемет, расстреляв подводу трофейной команды.

– Ваше благородие! – обратился к подошедшему поручик младший унтер-офицер и, указав на дорогу, добавил: – Еще едут.

Максим глянул в указанную сторону и грязно выругался. Это были не одна и не две подводы, а целый караван из семи штук. Да человек при них с неполные две дюжины.

– Дистанция триста, – произнес он для Васкова, рассматривая гостей в бинокль. – Длинной очередью – бей!

– Есть! – бодро ответил унтер и высадил все две с половиной сотни патронов ленты в сторону колонны гужевого транспорта. Люди при первых же выстрелах бросились в придорожные лопухи, благо что их хватало. А вот лошадей поубивало на месте.

Ба-бах!

Что-то взорвалось на предпоследней подводе. Гранаты или, может быть, снаряды везли.

– Прокрути-ка им еще одну ленточку, Федот Евграфович, – произнес поручик, когда Васков перезарядил пулемет. – Только короткими очередями, да по тем лопухам, что у дороги. Пусть уже в лес бегут, если выжили. А то, не дай бог, постреливать из винтовок в нас вздумают. Нечего дурными мыслями им голову забивать.

Тот гаркнул уставной ответ и начал работать осторожными, экономными очередями по три-пять патронов. Боеприпасы теперь можно было не беречь.

– Что у вас? – поинтересовался Максим, подходя ко второму грузовику. Тому самому, что ремонтировали по их прибытии.

– Все готово, Максим Федорович, – доложился Хоботов. – Колесо заменили, пулемет установили.

– Водитель готов с нами сотрудничать?

– Разумеется.

– Что, поляк вот так взял и согласился?

– Ваше благородие, – подал голос водитель. – А что поляк?

– Так вы же русских не любите!

– И что? Вы думаете, я немцев люблю? – криво усмехнулся этот уже видавший виды мужчина. Помятая, пропитанная машинным маслом и бензином одежда. Трехдневная щетина. Уставший, злой взгляд.

– Так зачем признался, что водитель? Сдался бы просто так в плен. Мы бы уехали, а тебя эти бы развязали. И все. Свободен.

– Максим Федорович, а что вам так поляк не глянулся? Вы его узнали? Где-то раньше видели?

– Нет. Вижу его первый раз. Или ты забыл, что я тебе сказывал совсем недавно? Знаю только, что среди поляков много борцов за независимость. Им претит быть в составе Империи. Им хочется лежать на обочине. Пусть в полном ничтожестве, но незалежно и самостийно.

Поляк промолчал, ничего на это высказывание не ответив. А поручик продолжил, обращаясь к Хоботову:

– Или ты не знаешь, что ядро кавалерии армии Наполеона составляли поляки? Той самой, что сражалась под Бородино и входила в Москву.

– Поляки?

– Шляхта. И тогда охотно к врагам нашим пошли. И сейчас не удивлюсь, что пойдут. Уже тогда они показали, что им хоть с чертом целоваться, лишь бы не с русскими дружить. – А потом, чуть покачав головой, добавил: – Не нравится он мне.

– Так и застрели, – сплюнув, произнес водитель, переходя на «тыканье». – Коли не нравлюсь. Или повесь.

– А сам застрелишься? – присев и внимательно посмотрев поляку в глаза, спросил Максим. – Я тебе и пистолет дам с одним патроном.

– Нет. Сам не застрелюсь.

– Боишься?

Вместо ответа поляк просто достал крестик. Самоубийство у христиан – смертный грех. Максим это знал, но как-то не учитывал. Для глубоко бездуховного поручика религиозные маркеры были слишком незначительны. В общем – этот аргумент поручика смутил. Тем более что по глазам видел, что поляк не боится…

– Откуда родом?

– Из Варшавы.

– Так ты подданный Его Императорского Величества?! А тут что делал?

– По делам ездил. Как началась война, так и задержали. Две недели продержали взаперти, пока не посадили за руль моего же автомобиля. С тех пор на них и работаю. За еду.

– Жена, дети есть?

– И жена, и две дочери. В Варшаве остались.

– В церковь ходишь?

– Хожу.

– По доброй воле? Или чтобы люди что дурного не сказали?

– Ваше благородие… – с укоризной произнес поляк.

– Хорошо. Целуй крест, что верно служить будешь. А как доберемся до своих – я тебя отпущу.

– А автомобиль?

– Не обещаю. Война. Если получится – отдам. Главное – к семье вернешься. Уверен, что им там без кормильца тяжело.

Поляк с минуту думал, твердо смотря в глаза поручика, потом достал крест и поцеловал. И завертелось.

Следующие десять минут возились с загрузкой этого грузовика. Водителя-то до того не было, вот и не знали, что делать. Максим сам уже хотел садиться за «баранку». Но удалось договориться. К Яну сел Васков. Больше заслуживающих уважение людей с головой на плечах у поручика не было.

Завершив формирование колонны, Максим Федорович вышел и придирчиво осмотрел ее.

Головным шел грузовик Йозефа. На его широкой крыше расположилось два курсовых станковых пулемета. Из-за чего плотность курсового огня возросла чрезвычайно. Причем пулеметов новых, нормальных. Муха не сидела. Во всяком случае, на вид.

За ним стоял «Даймлер» Яна. Тот был более ранней модификации и закрытой кабины не имел. Водитель сидел как на козлах. Из-за чего и вооружить грузовик не было возможности. Поэтому в него перенесли носилки с полковником и ящики с боеприпасами. И даже прицепили к нему трофейную трехдюймовку, благо что их тут стояло аж девять штук в относительно целом состоянии. А две – так и вообще в отличном, одну из которых и решили экспроприировать. Зачем прихватили? Так кто его знает? Мало ли пригодится? Кое-как прицепили передок, а уж за него и пушку. Причем содержимое зарядного ящика передка знатно потрясли, загрузив практически полностью фугасами. Из тридцати шести выстрелов оставили только четыре шрапнели. На всякий случай. Так-то фугасы будут попроще в употреблении и в деле более универсальны.

Замыкал колонну «Форд» Синичкина. Этот пикап все же обзавелся курсовым станковым пулеметом на крыше.

Довольно кивнув, Максим забрался в кабину к Йозефу, и колонна тронулась вперед.

Конечно, оставлять просто так этот важный полевой склад трофеев было нельзя.

– Взорвать бы тут все, – незадолго до отъезда заметил Васков.

– Взорвем. Обязательно взорвем. Но потом.

– Потом?

– Конечно. И не мы.

– Ваше благородие, я вас не вполне понимаю, – напрягся унтер.

– Ничего страшного. Говорить не хочу – боюсь сглазить. Комендант поделился сведениями не только об этом дивном местечке. Или ты думаешь, что я три десятка трехлинеек просто так велел положить в грузовик?

– Так про запас, ваше благородие, – развел руками Васков. – Разве нет?

– Хуже, Федот Евграфович, много хуже…

Глава 8

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Дальше ехать пришлось медленнее. Пушка и ее передок были оснащены деревянными колесами без всяких рессор, а потому свыше десяти-пятнадцати километров в час двигаться оказалось опасно. Нет, конечно, можно и больше разогнаться. Да вот беда – колеса у них развалятся. В лучшем случае…

– Подъезжаем… – буркнул себе под нос Максим, посматривая на карту. А потом чеху: – Тормози.

Колонна остановилась.

Поручик вышел и, встав так, чтобы его хорошо было видно всем, громко заявил:

– За лесом лагерь для военнопленных. Временный. Сколько там людей – неизвестно. Сколько их людей защищает – тоже неизвестно. Их освобождение – риск и авантюра. Но это нужно сделать. От вас жду собранности, внимательности и готовности действовать решительно. Наша задача – перебить охрану и освободить людей. Потом мы уходим.

– Почему? – выкрикнул кто-то, не показываясь, но не узнать Хоботова было сложно.

– Потому что мы не можем действовать вместе с ними. Мы – моторизованное подразделение. Мы быстры. Мы подвижны. Мы можем за пару часов проезжать столько, сколько пехота идет сутки. Оставшись с ними, мы потеряем все наши преимущества, практически ничего не дадим им…

Митинг получился короткий. Не больше пяти минут. Не в традиционном русском смысле митинг, а в англосаксонском – просто рабочее собрание[4]. Слово-то в свое время заимствовали, да как обычно, с творческой обработкой известным местом. Поручик инструктировал людей, объясняя не столько их конкретные задачи, сколько общую идею и формат действий. Что было там за поворотом – загадка. Требовалось импровизировать. Добился понимания. И только после этого вернулся в кабину грузовика, приказав трогать.

Полковник спал. К счастью, полковник крепко спал. Максим сильно переживал, что тот начнет возражать и что-то требовать. Или того хуже – приказывать.

В принципе, можно было бы остаться и с пленными, качественно их усилив. Но поручик не хотел идти ни к кому в подчинение. И потому, что это прямо противоречило его оперативным интересам. И потому, что немало сомневался в способностях местных командиров. За время увлечения реконструкцией наслушался всякого. Да и вообще…

Медленно, километрах на семи-восьми в час, колонна грузовиков выехала из-за поворота лесной грунтовки. Моторы подвывали. Максим нервно вертел в руках пистолет, потирая рифленую щечку рукоятки.

Пленных согнали в загон для скота, позволив укрыться под навесами. Конвоиры же заняли два домика рядом. Ну и на крыше троих наблюдателей посадили, дабы предупредить бегство заключенных. Да, загон был обнесен колючей проволокой, но все одно – могли просочиться.

Дистанция полсотни шагов.

Пленники подошли к забору и тоже любопытствуют. Появление грузовиков могло означать всякое. В том числе и то, что их наконец покормят. Наверняка ведь не кормили еще… с момента пленения.

– Проклятье… – прошипел Максим, а потом, набрав в легкие воздуха, что было силы заорал: – Ложись!

Это был условный, оговоренный сигнал для начала атаки.

Застрекотали оба пулемета. Захлопали винтовки. Две секции немецкого пехотного взвода, которые располагались перед воротами, положили очень быстро. Настолько, что с их стороны только два или три выстрела прозвучало. Да и те непонятно куда. Они были не готовы. Жарко же. Тыл. Ландвер. Вот бойцы и сидели под навесом, тем, что повернут к дороге, а не к пленникам. Кто просто дремал. Кто жевал чего-то. Кто пытался писать то ли письмо, то ли черкать что-то в записной книжке. Ну а что? Около восьмидесяти процентов личного состава немцы старались набирать из горожан. Поначалу, во всяком случае. Поэтому уровень образования их был не так уж и плох.

Бой кончился быстро. Точнее, расстрел. Минуты не прошло, как все затихло.

Максим спрыгнул с грузовика на землю. Оправил форму. Сделал несколько шагов вперед. И тут из левого домика выскочили трое заспанных бойцов.

Поручик отреагировал быстрее, чем пулеметчик. Плавным шагом он ушел чуть в сторону, перехватывая пистолет двойным хватом.

Бам! Бам! Бам!

Три пули – три пораженные тушки. На дистанции в пять-шесть метров скоростная стрельба по таким крупным мишеням была чистой забавой. Во всяком случае, для Максима.

Двое быстро затихли. А третий никак не мог отойти, захлебываясь собственной кровью.

Бам!

Выстрелил поручик, пуская ему контрольную пулю в голову. Сменил магазин в пистолете и начал отдавать распоряжения.

Замок с ворот сбили очень просто. Велели пленникам отойти от ворот и прошлись по этому висячему «дружку» очередью, разворотившей не столько замок, сколько его крепление. Очень популярный прием в кино, подвергаемый жесткой критике. Ведь пули с твердым сердечником очень легко рикошетят от твердых поверхностей. Да вот беда. На 1914 год на вооружение русской армии было только два типа пуль: тяжелая тупоконечная и легкая остроконечная. И обе они представляли собой кусок свинца в мельхиоровой оболочке. То есть пустить эти легко сминаемые пули в рикошет было практически невозможно. Чем поручик и воспользовался. Искать ключ или возиться с тросом было слишком долго.

– Кто здесь старший? – обратился Максим к пленным.

Из толпы вышел мужчина лет за сорок с богатыми, пышными усами. Мундир полковника. На груди Владимир с мечами четвертой степени и пара других, менее значимых в текущей обстановке наград.

– Здравия желаю, – козырнул поручик. Сделал пять шагов и, достав из планшета карту, сразу перешел к делу. – Мы вот здесь, – указал он точку на карте. – Вот тут – временный полевой склад трофеев. Там есть несколько пушек и пулеметов. Много боеприпасов. Отсюда, если по прямой, верст шесть. По дороге, конечно, больше. Я вам оставлю тридцать винтовок, один пулемет и десять ящиков с патронами. Дальше уже сами. Вопросы?

Полковник промолчал, буравя взглядом Максима. Тот вел себя слишком дерзко. Даже для столь неоднозначной обстановки.

– Могу оставить ящик гранат. РГ-12, – после небольшой паузы добавил поручик как ни в чем не бывало, смотря в глаза полковнику. С абсолютной уверенностью и даже какой-то легкостью.

Тишина.

– Ну как знаете, – пожав плечами, ответил Максим и, развернувшись к своим, крикнул: – Васков!

– Я!

– Разгружай! Пулемет, тридцать винтовок и десять ящиков патронов.

– И гранаты, – наконец произнес полковник.

– И гранаты! – крикнул поручик, едва заметно улыбнувшись уголком рта. Но, лишь вернув себе невозмутимость, повернулся к полковнику и продолжил: – Охрану лагеря мы перебили. В основном. Кое-кто разбежался. Большей частью технический персонал. На подходе к полевому складу мы расстреляли конвой из семи подвод. Кто-то из личного состава мог уцелеть. В общем, желаю успеха. И да – постарайтесь не медлить. Мы, конечно, пошумим в сторонке, отвлекая внимание и давая вам шанс спокойно добраться до склада. Но черт его знает, как все выгорит. Честь имею! – козырнул Максим, щегольски щелкнув каблуками, развернулся и направился к грузовику. – По машинам! – рявкнул он с подножки, возвращая бойцов охранения в чрево грузовиков.

Полуминутная задержка, и вот уже автомобили, взревев мотором на перегазовке, начали разворачиваться. Благо что лужайка перед воротами вполне это позволяла.

– И что это было? – озадаченно спросил полковник, когда последний автомобиль скрылся за поворотом лесной дороги.

– Хорошо стреляет, – невпопад отметил капитан, стоявший все это время рядом. Временный пункт накопления пленных еще не претерпел сортировки. Не успели раскидать людей. Вот офицеры вперемежку с нижними чинами и находились.

– Господа, – произнес второй капитан, – а вы не заметили нашего Льва Евгеньевича?

– Хоботова?

– Так точно-с. Он в первом автомобиле за левым пулеметом стоял. И стрелял.

– Лев Евгеньевич?! – удивился полковник. Этот военный философ был достопримечательностью корпуса. О нем многие офицеры знали. Да и сидя по штабным делам – примелькался.

– Да. Точно-с. Стрелял. И глаза такие… стеклянные. Словно и не он вовсе. А потом гляжу. Нет. Он.

– Невероятно! – покачал головой полковник.

Причем, что любопытно, перед ними на земле лежало оружие, но никто так и не вышел. В ступоре пребывали. И лишь спустя долгую минуту, увлеченные приказом полковника, пленные… бывшие пленные зашевелились. Все произошедшее выглядело очень неожиданно и не укладывалось у них в голове.

Максим тем временем двигался дальше.

Проскочили маленький, ничем не примечательный не то городок, не то поселок. Прямо вот так, не сбавляя ход. Миновали развилку. Мост через не то ручеек, не то речушку. Выехали на небольшую возвышенность и остановились. Вдали – почти у самого горизонта – двигалась большая маршевая колонна, как бы и не батальона. Все было при ней. И передовой дозор, выдвинутый на пятьсот метров. И фланговые «бедолаги», идущие по полям. И обоз имелся, плетущийся в хвосте.

Поручик вышел из автомобиля и с минуту изучал эту пехотную колонну в бинокль.

– Васков!

– Я!

– Отцепляй пушку.

– Есть!

– Максим Федорович? – подал голос Хоботов. – Что вы задумали?

– Да пошумим маленько. Надо ребятам помочь. И, Лев Евгеньевич, подайте мне, пожалуйста, ту книжицу, что я просил вас прихватить.

– Таблицы стрельбы?

– Да.

Минут через пять тяжеленную трехдюймовку отцепили от передка и, развернув, выкатили рядом с первым грузовиком. Но так, чтобы она была в тени грузовика и в глаза издалека не бросалась.

– Васков, распорядись доставить все четыре шрапнельных снаряда. И ключ установки дистанции.

– Есть! – козырнул он и ускакал с парой бойцов к зарядному ящику.

– Так-так… – задумчиво пробубнил себе под нос Максим, напряженно вспоминая из своего учебного курса методы определения дистанции без дальномера. – Дистанция… дистанция около шести километров. М-да. Лев Евгеньевич, что скажете? Сколько до противника?

Хоботов с полминуты молчал, изучая противника в превосходный германский бинокль. А потом произнес:

– Не могу сказать, Максим Федорович. Не силен. Да где-то около шести верст. Очень похоже на то, – произнес Хоботов, в очередной раз вызывая у поручика понимание – опять прокололся. Километры-то, конечно, в России до революции вполне употребляли. Но не официально. А так-то в ходу были версты, употреблявшиеся в разговорной речи не одно десятилетие даже после ввода официальных километров.

– Васков, поставь к каждому выстрелу по бойцу. Пусть на руках его держит, снарядом вверх. И еще одного – с ключом. По команде… – начал инструктировать поручик своих подчиненных.

Ничего хитрого и сложного от людей не требовалось. Каждому была поставлена своя, предельно простая, можно даже сказать, примитивная задача. Боец держал выстрел и ждал, когда установщик задержки ключом повернет бегунок на нужную отметку. Накинул ключ по посадочному гнезду и повернул до нужной цифры на отметке. Что может быть проще? После чего выстрел требовалось запихнуть в зарядную камору пушки. А тут уже и сам Максим был вынужден помочь, открывая-закрывая затвор. Он в свое время пробовал несколько раз на реконструкции. И наводить, и заряжать, и стрелять холостыми, правда, ну да не важно.

Главное в этом деле – действовать быстро, пока противник не разбежится по полю. У трехдюймовки очень уж узкий пучок шрапнели. Более-менее толково работает только по таким вот колоннам. Очень специфическое орудие, рожденное в эпоху «кокаиновых грез».

Пока возились, противник сколько-то прошел пешком. Метров двести-триста. Но при изначальной оценке по схеме плюс-минус лапоть это мало влияло на оценку дистанции. Где-то около шести километров.

Максим еще раз посмотрел в бинокль. Сверился с данными из таблицы стрельбы. И, наведя орудие, скомандовал заряжать.

Лязгнул затвор, захлопываясь за гильзой снаряда.

Поручик демонстративно перекрестился и, буркнув:

– Прими за лекарство, – выстрелил, дернув за «шнурок».

Шесть тысяч метров снаряд классической трехдюймовки образца 1902 года летит около восемнадцати-девятнадцати секунд. Поэтому наш герой успел не только открыть затвор, выбрасывая гильзу, но и встать, прильнув к биноклю.

С небольшим недолетом в воздухе вспухло белое облачко шрапнельного взрыва.

– Заряжай! – крикнул Максим стоящему рядом бойцу со снарядом.

После чего, не корректируя, выстрелил еще раз. Еще. И еще. Благо что все четыре снаряда были выставлены на одинаковое замедление. А терять время и ловить миллиметры ему сейчас не хотелось.

– Васков.

– Я!

– Пару фугасов принесите.

– Есть! – козырнул младший унтер-офицер и резво ускакал с каким-то рядовым «под мышкой». А поручик тем временем изучал результат стрельб.

С дистанцией они немного промахнулись, судя по всему. Взяли с небольшим недолетом. Но узкий и плотный пучок шрапнели сделал свое дело. Должен был сделать. Так и не понять. Пехота противника залегла. Кто убит, а кто просто валяется – не разобрать.

Принесли и зарядили фугас. Небольшая корректировка угла возвышения и выстрел. Еще корректировка. Еще выстрел. Нужно было и по обозу пройтись. Оставить, так сказать, свой след.

– Ну все. Сворачиваемся, – скомандовал поручик. – Васков. Орудие вернуть на передок.

Люди засуетились. А сам он так и стоял, наблюдая в бинокль за тем, что происходит там, на другой стороне поля. Наконец ему отчитались о готовности. Он спокойно убрал бинокль в чехол, сел в грузовик и развернул колонну в обратную сторону.

Минули мост. Достигли развилки. Повернули на новое направление, избегая встречи с отрядом освобожденных пленных. И проехав всего с километр, остановились в лесу. Прямо на дороге. Оправиться. Покурить. Перекусить. И подумать.

Что делать дальше? Вот так же бесцельно шляться по округе и хулиганить? Нет, конечно, подход «Соловья-разбойника» хорош. Если в основе твоей стратегии лежит отсутствие всякой стратегии и хоть сколь-либо вменяемой логики, то предсказать твои поступки крайне сложно. Ты ведь в этом плане мало чем отличаешься от обезьяны с гранатой. Но Максима это не устраивало. В нем проснулся азарт. Глупый, опасный и бессмысленный азарт. У него ведь получалось. Получалось! А вместе с азартом пробудилось и тщеславие, не реализованное в прошлой жизни. На уровне эмоций. И не только оно…

Он посмотрел, как бойцы вытащили полковника и чуть оттащили его в сторону, дабы тот мог оправиться. Пьяный после операции. Бузил слегка. Сам хотел. Стыдился своей немощи. Вот солдатики и подсобили. Перевел взгляд на какой-то шум. Младший унтер-офицер Васков проверял повязку портянок у рядового Игнатюка. Тот опять их неправильно нацепил, вот под руководством унтера и исправлялся. Хмыкнув, поручик поискал взглядом Хоботова. Лев Евгеньевич о чем-то увлеченно беседовал с поляком и… чехом. На немецком языке. Вполне доброжелательно, надо заметить.

– М-да… дела… – тихонько буркнул он себе под нос.

В кассе отряда уже скопилось четыреста девяносто рублей и почти семь тысяч германских марок. Частью золотом и серебром. Плюс чуть за две тысячи рублей в его «лопатнике», который он для проформы набил оригинальными купюрами – там, в далеком будущем. Благо что стоили они очень недорого. То ли залежи их где обнаружили, то ли наладили выпуск прекрасных фальшивок. Так или иначе – выходил вполне солидный капиталец для начала новой жизни где-нибудь в Парагвае или Чили. Если и уходить, то сейчас. Разделить отряд для решения сложного задания. Отъехать на одном автомобиле подальше. Перебить сопровождающих, не ожидающих такой подлости. И исчезнуть. Просто исчезнуть. Пришел из ниоткуда и ушел в никуда.

Разумный поступок. Здравый. Но Максим умудрился если не прикипеть, то слишком притереться к этим ребятам за столь непродолжительный период времени. Даже вечно подозрительный взгляд полковника его не смущал…

Можно и не творить подлости. Дождаться ночи и тихо уйти, благо что постовые так себе. Но бросить их здесь и сейчас – значит убить рукой германца. И Максиму было стыдно не то что действовать так, а даже и думать. Глупость. Сущая глупость. Но поручик четко и ясно понял – не сможет он вот так поступить.

Но тогда что делать? Время-то не ждет. Совершенно очевидно, что немцы уже знают о расстреле артиллерией маршевой колонны пехоты у себя в тылу. Потери там вряд ли значительные. Артиллерист из Максима плохой. Но сотни полторы-две должно было намолотить убитыми и ранеными. Слишком плотно они шли. А может, и побольше.

Почти наверняка пошел обратный отсчет их вольных прогулок. Здесь не так много дорог, чтобы бесконечно по ним убегать от противника. Да и густая телеграфная сеть немцам серьезно облегчит дело. Обложат ротами ландвера. Навяжут затяжной бой. Подтянут резервы. И размажут в сопли. Уходить в леса? Глупо. Здесь кругом враждебное население. Поддержки не будет.

Ему требовалось наметить достаточно значимую цель. Весомую. Большую. И очень быстро достижимую. Поэтому, тяжело вздохнув, Максим закинул в рот кусок хлеба и сел на подножку грузовика, чтобы поработать с картой. Той самой, на которую с такой любовью заносил пометки и пояснения коменданта.

Ничего внятного в голову не шло.

Крупных рек в зоне действия не было. Да, имелась Висла. Но она была слишком далеко в стороне. В принципе, можно было прокатиться и туда. Взорвать основные мосты. Попытаться, во всяком случае. Однако в оперативной перспективе это ни на что не влияло бы. 8-я армия Гинденбурга вполне могла завершить свою операцию окружения и разгрома 2-й армии Самсонова на своих ресурсах. Ведь боеприпасов у них в оперативном тылу более чем достаточно. Да и связь с крепостью Кенигсберг не нарушена. Если что – подвезут оттуда по железной дороге.

А больше значимых коммуникаций и нет поблизости. Но если не коммуникации, то что? Может, как советовал Федор Федорович Ушаков, сбить Капудан-пашу, расстраивая немцам весь строй? Ведь при штабе корпуса значимых сил в охранении обычно не держат. Благословенные времена!

Одна беда – где стоит штаб корпуса, комендант не ведал. Сам же поручик в бытность изучения вопроса смотрел только общие карты. Дескать, тут такая-то армия, там такая-то.

И тут Максим расплылся в улыбке.

Комендант ведь получал приказ сообщать обо всяких неприятных неожиданностях в комендатуру одного неприметного городка. С какой это стати? Тем более что и стоял он очень недурно для управления войсками. Да, контрнаступление немцев началось еще вчера. А значит, и штаб корпуса должен был уже съехать, дабы поспевать за продвигающимися вперед войсками. Но вряд ли он успел выехать весь. Наверняка хватало тыловых сотрудников, которые только перевозили бумаги куда следует…

Глава 9

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

После часа отдыха отряд вновь выступил в свой беспокойный поход. Пушку они почти сразу отцепили и вместе со снарядами взорвали на небольшом мостике. Том самом, который отрезал отряд от обстрелянного батальона пехоты. Слишком уж сильно она задерживала их продвижение. А сейчас скорость была им нужна чрезвычайно. И подвижность.

Два часа тихой, спокойной дороги. Подводы отворачивали на обочину, пропуская автоколонну. Военных отрядов не встречалось. Разве что где-то вдали мелькала или колонна пехоты, или небольшой отряд кавалерии. Но Максим на них больше не отвлекался.

И вот очередной городок. Маленький, вполне ухоженный. «Клонированные» жители, будто бы телепортом занесенные из предыдущего поселения. Никаких отличий. Ничего такого, чтобы глаз мог зацепиться. Худощавые, уставшие бедняки в застиранной одежде. Упитанные бюргеры, с достоинством несущие свои отвисшие животы по тротуарам. Ну и щеголи самого разного фасона – среди них хватало и откровенных доходяг, и заплывших жиром «сироток».

Подводы жмутся к тротуарам, пропуская явных военных. Чьих – непонятно. Форма вроде не их, не германская, но раз уверенно так едут, значит, так и надо. Не им, простым обывателям, пререкаться с вооруженными людьми.

Поворот, и Максим ревет в полную мощь своих легких:

– Огонь!

Секунда. Другая. Третья. И оба курсовых пулемета на крыше его «Даймлера» оживают, начиная сметать кавалерийский эскадрон, с которым они столкнулись практически лоб в лоб.

Два Максима захлебываясь высадили две полные ленты с кинжальной дистанции. Заткнулись и характерно так запарили. До головных всадников было метров сорок, не больше. Чех, разумеется, затормозил. Сообразил. Таранить кавалерию на грузовике – плохая забава. Очень уж тяжелые лошадки. Одну-две собьешь, а потом – беда.

Пулеметы затихли.

А перед отрядом предстала жутковатая картина. Пострелянные люди и лошади были навалены прямо вдоль улицы. На такой дистанции пулемет уверенно пробивал бойца навылет и поражал следующего деформированной пулей. Везде кровь, крики, ржание, стоны. Масса бьющихся в агонии лошадей. Людей тоже не всех наповал уложило. Хватало тех, кто шевелился и что-то кричал в этой каше. Да и невезучие прохожие испуганно жались к стенам домов. А то и присев, старались сжаться в комочек, словно надеясь испариться, исчезнуть и стать невидимыми.

Ян едва успел затормозить. Чуть-чуть и поцеловал бы задницу головного «Даймлера». А вот Синичкин на своем «Форде» врезался, хоть и не сильно. Так – чуть-чуть.

– Йозеф, – нервно сглотнув, произнес Максим. – Давай там, по тротуару.

Чех не понял. Пришлось руками показывать.

И вот головной грузовик начал прижиматься к тротуару, разгоняя перепуганных людей. Медленно. Не спеша. Осторожно переезжая не слишком густо наваленные тела, покачиваясь на них как на кочках или колдобинах. А бойцы, повинуясь приказу поручика, добивали из винтовок тех лошадей, которые были слишком близко и могли представлять угрозу для грузовика. Ну и тех противников, что тянулись к оружию.

Поляк чуть помедлил, но тоже двинулся следом по уже проторенной дороге. Переезжать раздавленные один раз тела было намного легче – меньше качало. Синичкин чуть задержался, но и он поехал. О том, что там творилось у людей в душе, Максим даже и не пытался думать. Не до того.

– Тормози, – крикнул поручик Йозефу, когда они проезжали мимо телеграфа. После чего прихватив пару бойцов, решительно двинулся внутрь. Минуты не прошло, как послышались пистолетные выстрелы. А потом, уходя, Максим кинул пару гранат в аппаратную. Он их специально прихватил для того, чтобы вывести из строя оборудование.

Конечно, жестоко. Телеграфисты ни в чем не виноваты. Но своевременное сообщение в штаб корпуса о происшествии может и подождать. Они, правда, могли уже успеть «отстучать». Но наш герой надеялся на лучшее.

Вышел. Залез в кабину и, кивнув Йозефу, произнес:

– Вперед.

До искомого городка было километров пять – не больше.

Максим нервничал.

Ему хотелось заставить разогнать этот грузовик как можно больше. Однако он понимал, чем может обернуться ненужная гонка. И он держался. Терпел. Каких нервов дались ему эти пять километров! Пятнадцать минут. Всего каких-то пятнадцать минут, которые они ехали. А переживаний – словно неделю мучился!

На въезде в городок блокпоста опять не было. Видимо, еще не научились их ставить немцы.

Проехали дальше. Медленно. Немногим быстрее пешехода.

Выехали к комендатуре.

Небольшая уютная площадь была буквально забита «посетителями». Три легковых автомобиля, два грузовика, два десятка всадников, полсотни пехоты, офицеры, просто прохожие разного толка. А ведь еще имелись и люди внутри.

– Лев Евгеньевич, – громко произнес Максим, достаточно, чтобы через фанерную стенку услышал прапорщик. – Передайте Синичкину – пусть выезжает вровень с нами. Его пулемет нам очень пригодится.

Секунд тридцать заминки, и вот уже небольшой «Форд» подтянулся, вводя в действие свое вооружение. Так что теперь в сторону площади, имевшей едва двести метров в поперечнике, смотрело три станковых пулемета, изготовленных к бою.

Их заметили. Сразу. Все. Вон как заткнулись. И пулеметы опознали.

Максим выпрыгнул из кабины грузовика на брусчатку. Оправил форму. И громко крикнул:

– Hände hoch!

Мгновение. И тишина стала более вязкой и ощутимой.

Потом, спустя годы, вспоминая этот эпизод, Максим не мог понять – почему не завязалась перестрелка. И немцы, и его бойцы замерли в какой-то нерешительности. Три станковых пулемета в лоб – аргумент. Но и людей прилично, да по территории они рассредоточены. Бой мог вполне закончиться для русских победой. А мог и поражением обернуться, если фортуна переметнется в самый ненужный момент на сторону немцев. Два-три удачных выстрела, потеря темпа и приплыли…

– Хоботов, – громко произнес поручик, поняв, что пауза затягивается.

– Я!

– Переводи.

– Есть.

– Господа офицеры, выбор у вас ничтожный. Либо руки вверх, либо панихида по месту жительства. У нас три пулемета и терять нам нечего. Убедительно?

– Кто же ты такой убедительный? – усмехнувшись, спросил немецкий офицер с плетеными погонами майора на плечах. По-русски. Без малейшего акцента.

Впрочем, несмотря на ответ майора, прапорщик все равно перевел для остальных. Приказ есть приказ.

– Командир авангардной группы 5-й армии, наступающей западнее по фронту от Лаутенбурга до Штрасбурга, – с самым невозмутимым видом соврал Максим, сделав шаг вперед, постаравшись занять как можно более самоуверенное положение.

– Что?! – ахнул майор и быстро что-то сказал своим. По толпе прямо волна шепотков прошла.

Врал Остап, то есть Максим, самозабвенно. Да. 5-я армия генерала от кавалерии Павла Адамовича Плеве действительно существовала. Но находилась она примерно на двести-триста километров южнее, ведя бои в рамках наступательной операции в Галиции. Тогда что она тут делала? Судя по лицу майора, всю глубину нарисовавшейся катастрофы он осознал очень быстро. Буквально с ходу.

Получалось, что 2-я армия Самсонова специально подставилась под удар, связывая боем все основные силы немцев в Пруссии. Против стоящей к северо-востоку 1-й армии Ренненкампфа оставались только незначительные заслоны. Что позволяло их легко снести и отрезать 8-ю немецкую армию от мощнейшей германской крепости – Кенигсберг. Вступление же в бой 5-й русской армии, наступающей западнее Самсонова, фактически завершало стратегическое окружение 8-й армии Гинденбурга. И это было катастрофой. Настоящей катастрофой.

Майор сначала покраснел, а потом побледнел. Остальные офицеры тоже лицом сделались больными. О том, что Максим мог им врать, они даже не подумали. Не принято было это в те годы. Да и вел он себя слишком дерзко.

– Господа, – выждав секунд двадцать, продолжил поручик, демонстративно глянув на часы. Нормальных наручных у него не было. Но трофейный кожаный чехол для крепления карманных часов на запястье у него уже имелся. – Я человек занятой. Или сдавайтесь, или я открываю огонь. Имейте совесть. Вы срываете мой график. А у меня приказ.

После того как Хоботов перевел, Максим повернулся к своим бойцам, продемонстрировав прекрасную осанку противнику. И начал отдавать распоряжения. Пулеметчики напряглись. Несколько рядовых из польского грузовика достали ручные гранаты, изготовив их к бою. Закидывать площадь. Да и остальные тоже подтянулись. Только полковник, которому опять влили бутылку водки в качестве обезболивающего, мирно дрых и в ус не дул.

Поручик развернулся к немцам и с до омерзения довольным лицом поинтересовался:

– Каким будет ваш положительный ответ?

Лев Евгеньевич скосился на командира, не вполне понимая, как перевести эту не то фразу, не то афоризм. Но его затруднение разрешил майор. Он отстегнул ремень с пистолетной кобурой и бросил ее на брусчатку. А потом скомандовал всем остальным:

– Ergib dich![5]

Нехотя, но его примеру последовали и остальные. Выходили вперед, кидали оружие на землю и отходили в сторонку. Офицеры отдельно. Нижние чины отдельно. Только всадникам пришлось несколько замешкаться. Им ведь не только спешиться требовалось, но и лошадей привязать. Не бросать же их так?

И вот, когда уже эта нервическая возня закончилась, из здания вышел плотный седой мужчина в сопровождении небольшой свиты. Вышел и замер, хмуро обозревая сложившуюся обстановку.

Максим встретился взглядом с тем самым майором, свободно владеющим русским языком, и кивнул ему. Дескать, действуй. Тот вернул кивок и, подойдя, доложился генералу. Лицо старика резко покраснело. Глаза округлились. Губы сжались. Но в остальном выдержка не подвела – дергаться не стал.

После чего Максим Федорович нарочито чеканным, строевым шагом подошел и вежливо попросил генерала сдать пистолет. Все-таки генерал. Фигура. Взять в плен – почетно, но обращаться нужно предельно тактично.

Майор перевел.

Герман фон Франсуа внимательным, пристальным взглядом посмотрел на подошедшего к нему наглеца. Несмотря на уважительный тон, парень был слишком дерзок и самоуверен. Это хорошо бросалось в глаза.

Генерал недовольно скривился.

С самого начала эта война для него складывалась неудачно. Сначала два поражения от частей армии Ренненкампфа: при Сталлупинене и Гумбинене в первых числах августа. Тогда его корпус первым из немецких частей вступил в бой с русскими, несмотря на прямой приказ командующего, запрещающий это. И получив «на орехи», генерал едва не лишился поста. А теперь еще и этот позор на его седины…

Он спокойным движением достал пистолет, секунды три взвешивал его в руке, а потом резким движением поднял к виску и выстрелил. Но Максим оказался быстрее. Толчок открытой ладонью в руку с оружием, уводящий ее с линии прицеливания. Захват руки противника. И классическое выкручивание, благо что Герман не ожидал такого поступка и не оказал ни малейшего сопротивления.

Пистолет упал на землю и был пинком ноги отброшен в сторону. А генерал согнулся с выкрученной за спину рукой. Но не сильно. Поручик не хотел травмировать своего визави или делать ему слишком больно. Несколько секунд и он освобождает старика от захвата. Помогает подняться, так как тот уже осел на одно колено. Пытается поймать его взгляд, но Герман фон Франсуа сломлен. Смотрит в брусчатку. А его плечи опали. Да и сам он как-то ссутулился…

Глава 10

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Оприходование трофеев и пленных дело непростое и небыстрое, особенно при столь незначительных людских ресурсах. Да и рискованное, чего уж там. Поэтому Максиму пришлось немало понервничать, пока его бойцы не распихали людей по импровизированным камерам – «глухим» кабинетам комендатуры. Связывать никого не стали – незачем. Просто забрали оружие и поместили в комнаты, лишенные окон. Большей частью, конечно, загнали в подвал.

Водителей отделили от основной массы и закрыли в отдельном помещении. Офицеров тоже, причем разделив на второстепенных функционеров и значимых.

Три легковых автомобиля и два грузовика – это ценность, и немалая. Тем более что все они были представлены довольно свежими образцами. Каждому год-два, не больше. Чего только стоил роскошный «Дюпон», явно возивший генерала. Бросать их здесь – глупость. Сжигать или иначе как уничтожать – расточительство. Так что, немного подергавшись, Максим велел вытащить водителей и передал в распоряжение Хоботова – инструктировать. С каждым из них сядет русский солдат с пистолетом в руке и станет их контролировать. Чтобы подчиняться приказам, им надлежит выучить несколько простых слов… В общем – ничего хитрого.

Сам же с четверкой бойцов лазил по комендатуре, занятой штабом корпуса, еще так и не успевшим отсюда съехать. Карты, отчеты, статистические заметки, рапорты, переписка… в мешки полетело все. Особенную ценность представляли доклады разведки, выявляющие вопиющие промахи Русской Императорской армии.

Но главное – бензин. Его на складе комендатуры оказалось достаточно, чтобы и автомобили все заправить, и запасы кое-какие загрузить. На всякий случай.

Время утекало, словно вода.

– Проклятье… – прошипел Максим, глянув на часы.

Кроме документов, он загрузил печатные машинки и прочие полезные в хозяйстве вещи. Тупо не хотел порожняком ехать к своим. Да и рассчитывал, что чем больше трофеев привезет, тем лучше. Победителей, конечно, не судят. Но он был совсем не уверен в своей судьбе. Слишком уж он круто куролесил для этих лет…

С одной стороны, победителей не судят. А кто он, если не победитель? Ведь притащит им на закорках командира вражеского корпуса, предварительно разгромив штаб и фактически сорвав немецкое наступление на данном участке. Важном. Очень важном участке. Можно сказать, что и решающем, определяющем ход ключевой операции фронта. Так как это предотвращало окружение армии Самсонова. Да и «настрелял фрагов» он знатно. От действия горстки его людей противник понес одних только прямых потерь – до батальона. А провокация и дезинформация? А освобождение военнопленных, которые одним фактом своего наличия в тылу должны оттянуть на себя два-три полка. Те самые, что так нужны немцам на передовой. В общем – кругом герой.

С другой стороны, кто он такой? Ни имени, ни документов, ни знакомых. Сюрприз на ножках. Да еще и действующий совсем не так, как должно уважающему себя джентльмену. Во всяком случае в головах рафинированных интеллигентов и наиболее бестолковой части офицерского корпуса. Нормальные-то офицеры иллюзий не испытывали, особенно успевшие повоевать. Тот же начальник штаба Северо-Западного фронта, в зоне ответственности которого Максим и действовал, уже этой осенью отдаст приказ наступать, выставляя перед собой гражданское население. Грубо и жестоко. Но на войне паркетные правила Института благородных девиц не действуют. И Орановский Владимир Алоизиевич это прекрасно понимал… и понимает.

Другой вопрос, что слишком успешные действия Максима могут высветить и выставить в дурном свете откровенные промахи того же Орановского и его командира – генерала Жилинского. Того самого, что «про… все полимеры» в ходе проведения Восточно-Прусской операции. Ведь именно Яков Григорьевич всецело ответствен за то, как две русские армии замахнулись на рубль, да ударили на копейку. Хотя могли в течение месяца добиться по-настоящему значимых успехов…

Иными словами, что Жилинский, что Орановский, что другие лица, ответственные за провал операции, могли вполне пожелать не выставлять так уж ярко и явно собственную некомпетентность. А потому геройский Максимка им не нужен. Совсем не нужен и крайне неудобен. Они и под трибунал его могут отдать. Если смогут. Если успеют. Хотя, конечно, их поведение достаточно сложно предсказать.

В общем – сколько он ни думал, переход в расположение Русской Императорской армии выглядел откровенной авантюрой. Поэтому он прикидывал свои планы с куда большим размахом. И не только заправлял все свои автомобили бензином, но и канистры[6] загружал в грузовики. Чтобы запас иметь. Мало ли?

– Время, время… – пробубнил Максим, осматривая колонну, подготовленную к выступлению.

«Форд» был выдвинут вперед – в головной дозор. Просто потому, что идущий следом «Даймлер» Йозефа мог вести огонь из пулеметов прямо поверх этого фанерного «пепелаца». То есть на курсовом направлении получалось сосредоточить три станковых пулемета, способных сдуть не то что роту – батальон на марше. Если внезапно да по колонне.

Следом – свежие германские трофеи, загруженные словно ишаки всяким ценным имуществом. Грузовики, разумеется. Легковые автомобили выделялись для перевозки ценных пленных.

Замыкал же колонну «Даймлер» Яна. Курсового пулемета там не было смонтировано за неимением у кабины крыши. Но вот на корме парочку разместили. Ретирадных. Чтобы отстреливаться от преследователей. Ну и гранат туда два ящика дали.

Поручик с Васковым еще раз пробежались по колонне. Удовлетворенно кивнули и стали выводить особо ценных офицеров. Завязывая им глаза и связывая руки, а потом усаживая в легковые автомобили.

Генерала загрузили в его роскошный «Дюпон», подсадив под бочок раненого полковника. Тот уже проснулся и протрезвел, ошалев от осознания происходящего. Но не возмущался и глупых вопросов не задавал. Почему Андрея Петровича подсадили к Герману? Так подвеска генеральского автомобиля не шла ни в какое сравнение с грузовиком. И его ране там было намного спокойнее, даже сидя.

Тронулись.

Поначалу медленно. Километров семь-восемь в час. Не больше. Но улочки этого городка уже опустели. За то недолгое время, что отряд Максима провозился возле штаба корпуса, горожане умудрились узнать – в город вошли русские. Вот носа и не показывали за ворота, опасаясь проблем.

Выехали на дорогу.

Добавили скорости, разогнавшись до пятнадцати километров.

Мимо поплыли пасторальные пейзажи. Нивы. Пастбища. Леса с перелесками. А где-то там – вдалеке громыхали орудия.

Максим корпел над картой, пытаясь понять, как и куда ему выруливать. Угадать с местом прорыва – большая удача. Где сейчас позиции заняли немцы? Где русские? Как сделать так, чтобы свои по ним огня не открывали? Одно сплошное белое пятно и догадки.

Вечерело.

До заката еще было часа два, может, три, но освещенность от этой термоядерной лампочки заметно поубавилась. И угол стал менее подходящим, и облака набежали. По темноте на грузовиках линию фронта преодолевать – глупо. Можно легко попасть под жестокий обстрел. Да и нестись, не разбирая дороги, поручик не хотел. Здесь были уже не тылы.

Звуки артиллерийских выстрелов приближались.

Колонна остановилась перед небольшим гребнем протяженного, пологого холма. Синичкин довольно четко выполнял инструкции, выданные ему командиром. Вот и сейчас остановился перед очередным препятствием. И тут же рядовой, выскочивший из «Форда», устремился к пригорку. Несколько секунд там что-то рассматривал. Однако, вернувшись, солдат не полез обратно в грузовик. А доложившись Синичкину, побежал к поручику.

– Ваше благородие! – козырнул там, подбежав.

– Что там?

– Немцы, ваше благородие. Пушки стреляют куда-то. Стволы задрали вверх и стреляют.

Максим вылез из машины и направился проверить обстановку сам.

Так и есть. Немцы. Только не пушки, а гаубицы. Перед взором поручика вольготно расположилась батарея 105-мм легких полевых гаубиц, которые, судя по всему, работали по квадрату или по выявленной цели.

Улыбнувшись очередному подарку судьбы, Максим вернулся к колонне. Приказал Синичкину чуть съехать с дороги, а потом, забравшись за один из пулеметов своего «Даймлера», велел Йозефу трогать вперед самым малым ходом. Выскакивать целиком на пригорок не было никакого смысла. Целый взвод охранения мог приголубить ответным огнем. А вот так – аккуратно вынырнув спаркой пулеметов – самое то.

– Стой! – крикнул поручик, похлопав по крыше грузовика, и Йозеф затормозил.

– Короткими. По очереди. Сначала стреляю я – потом ты. Пока ты стреляешь, я перезаряжаюсь. Потом наоборот. Ясно? – произнес Максим стоящему за вторым пулеметом Хоботову.

– Так точно, – кивнул тот и повторил слова.

– Хорошо, – буркнул поручик и открыл огонь.

Немцы засуетились. Заметались. Кто-то бросился бежать. Кто-то попытался найти укрытие. Кто-то стал отстреливаться стоя ли, с колена или даже залег, благо вокруг пушек трава была крепко вытоптана. Из-за чего вокруг пулеметов засвистели пули. Но не богато. Стрелки выбивались в первую очередь, так как были прекрасными мишенями.

Одна лента ушла. Вторая. Однако, зарядившись по новой, наш герой новых целей не обнаружил. Все, кто хотел, – свою пулю получили и теперь валялись возле орудий либо трупом, либо раненым. Остальные разбежались.

– М-да… – задумчиво произнес Максим, рассматривая позиции противника. Потом тяжело вздохнул и, прихватив семерых рядовых, отправился к гаубицам.

Ничего хитрого делать он не стал. Четверых бойцов он посадил вскрывать укупорки с артиллерийскими выстрелами и потрошить гильзы. Благо что при раздельно-гильзовом заряжании это было несложно. Еще двоих – заряжать орудия, а потом забивать им стволы всяким твердым хламом: камнями, металлическими инструментами и прочим. Седьмой вязал длинный шнурок из запасной веревки. Сам же Максим прошелся по гаубицам, снял с них панорамы и тщательно прошелся молотком по остальной части прицела.

Минут через пять все оказалось готово.

Бойцы укрылись за холмом, а поручик отошел на максимальную дистанцию и дернул за длинный шнурок, последовательно подорвав все гаубицы. Ну как подорвал? У одной только ствол разорвало, у остальных – всего лишь раздуло. Потом поджег дорожку, выложенную из артиллерийского пороха, и отправился к грузовику. Где-то через минуту огонь добежал до боеприпасов, охватив укупорки выстрелов, которые ко всему прочему еще и бензином спрыснули.

А колонна, сразу после воспламенения этого полевого эрзац-склада, пошла дальше, благо что дорога находилась чуть в стороне от батареи.

Миновали около четырех-пяти километров, и им встретился новый холм. И вновь рядовой подбежал к автомобилю поручика, доложившись, что там немцы.

В этот раз дело обстояло намного хуже. Дорога, поднявшись на холм, резко уходила в сторону, открывая просторную панораму на большое пшеничное поле. С одной стороны – русские солдаты, с другой – немцы. Причем позиции русских были заметно перекопаны крупными свежими, еще местами дымящимися воронками. Видимо, сюда батарея тех гаубиц и била.

Прекращение обстрела немцы, вероятно, расценили как согласованный знак и готовились к атаке, вылезая из оврагов и складок местности, где до того накапливались. Со стороны русских это были непростреливаемые укрытия, что фугасом, что шрапнелью. Если из трехдюймовки работать, конечно. Слишком уж настильно летели ее снаряды. Поэтому только сейчас пережившие гаубичный обстрел пушки и захлопали. Целых две штуки.

Бам. Бам.

Вспухли в небе белые облачка взрывов. Но пучки этой шрапнели мало подходили для ударов по рассыпным боевым порядкам. А потому толку от выстрелов оказалось мало.

Расстреляв всю шрапнель, русские артиллеристы перешли на фугасы. Но их было мало. Да и летели они слишком уж настильно, из-за чего на этом ровном поле один из девяти фугасов умудрился срикошетить от грунта, уйдя свечкой куда-то вверх и взорвавшись на приличном удалении. А другой – так и вообще не взорвался. Просто скакнул как старинное пушечное ядро и полетел дальше. Слишком высока была их скорость и велика настильность на столь небольшой дистанции, что совершенно не подходило для задач этой войны.

Пехота же вела залповый огонь через все поле. То есть занималась совершенно бестолковым занятием. Прием залповой стрельбы пехоты был пережитком былых времен, характеризующихся совсем другой материальной частью, дистанцией, формациями и тактическими схемами. Сейчас же это выглядело совершенно нелепо. В глазах Максима, во всяком случае. Ведя огонь с такой дистанции из винтовок с открытым прицелом, бойцы могли попасть в кого-то только случайно. То есть действенность обстрела была ничтожной. А для симуляции огня на подавление им банально не хватало скорострельности. Кроме того, боекомплект этих бойцов стремительно сокращался, выгорая словно туман в лучах солнца. Так что, когда немцы подошли бы на дистанцию действенного огня, русской пехоте нечем было стрелять – ее подсумки бы опустели.

Впрочем, упрекнуть командиров русской пехоты Максим не мог. Они действовали вполне по уставу. Дурному и отставшему от реалий войны на десятилетия, но уставу.

Тяжело вздохнув, поручик махнул рукой, подзывая к себе кого-нибудь из своих. А когда солдат с «Форда» подбежал, приказал позвать Хоботова.

– Максим Федорович, – доложился тот, прибежав. Прибежав! Он с подросткового возраста не бегал!

– Лев Евгеньевич, вы поняли, что мы делали с теми гаубицами?

– Так точно, – кивнул он. – Мы выставили из-за холма пулеметы и расстреляли их.

– Верно. Берите Синичкина и его «Форд» под командование. По моему сигналу выезжайте вперед и открывайте огонь по немецкой пехоте.

– Длинными очередями?

– Короткими. Держите сменную воду под боком. Черт его знает, как дело пойдет. Может, и затяжная перестрелка завяжется. Поняли?

– Так точно! – удивительно четко произнес Хоботов, рассматривая немцев в бинокль. А потом кратко пересказал суть задачи.

– Вопросы есть?

– Нет, Максим Федорович.

– Тогда ступайте к «Форду» и готовьтесь.

– Есть!

А тем временем немцы уже начали продвигаться вперед. Русские же продолжали стрелять залпами куда-то вдаль. «В ту степь».

Еще раз ухнула трехдюймовка и затихла. Видимо, кончились боеприпасы. Вообще удивительно, что хоть что-то уцелело. Вон как позиции батареи разворотило гаубицами.

Незавидная ситуация для обороняющихся.

Максим попытался найти хотя бы один пулемет. Но не сумел. Может, он тут и был, да только воронок слишком много…

Убрав бинокль в чехол, он вернулся к автоколонне, забрался на грузовик и начал отдавать распоряжения. Так как Хоботов отбыл к «Форду», второй пулеметный расчет был неполный. Искать замену Максим не стал. Некогда. Просто решил работать из стволов посменно. Пока один обихаживает второй номер, стрелять из другого.

Йозеф тронул грузовик и легонько выкатился, выставляя пулеметы над кромкой холма. Практически на уровне травы. Максим подождал, пока Хоботов выведет свой «Форд» на позицию и даст отмашку о готовности. Повернулся к немцам. И открыл огонь.

Два станковых пулемета неожиданно ударили с правого фланга в тыл. И это обескуражило немцев. Они замерли в растерянности. Но ненадолго. Это ведь была прекрасно обученная кадровая прусская пехота. Так что прошло совсем немного времени, как ближайший к Максиму батальон развернулся в его сторону[7]. Уже изрядно потрепанный пулеметным огнем, но все еще сохранявший боеспособность.

Бах!

Ударила трехдюймовка шрапнелью, очень удачно причесав немцев, подставивших ей фланг. Судя по тому, как шуровали артиллеристы на своих разгромленных позициях, видимо, нашли где-то в завале еще один выстрел. Так что узкий пучок шрапнели вошел замечательно – продольным огнем выкосив немало солдат противника зараз.

Батальон немцев залег. А пулеметы продолжали стрекотать, пытаясь короткими очередями выстригать немцев. Что было непросто. Высокая поросль пшеницы была той еще засадой. Совершенно непонятно куда стрелять. Впрочем, для залегших в этой траве немцев ситуация была не лучше. Видимости никакой. Так что стрелять лежа было, конечно, можно. Только куда?

Вот перегрелся первый пулемет «Даймлера». Потом второй. На «Форде» уже возились, меняя воду. Максим скомандовал отъезжать назад и приготовить гранаты. А изрядно поредевшие ряды пруссаков вновь поднялись и пошли в атаку.

Бах!

Снова ударила трехдюймовка, вновь угостившая этот злосчастный батальон продольным прострелом шрапнели. И они дрогнули. Они побежали. Просто потому, что потери достигли психически значимого предела. А следом устремился и остальной полк…

Где-то через пару минут оба грузовика вновь выехали, выставляя пулеметы. Но им особенно и пострелять не удалось – противник уже удалился достаточно далеко. А выскребать «с горизонта» пехоту удел не пулеметов, а артиллерии.

Когда немцы окончательно отошли, скрывшись из виду, Максим восстановил ордер и не спеша поехал дальше.

Заметив их, по русским позициям к дороге поспешили несколько человек. Глянув в бинокль, поручик улыбнулся. Офицеры.

Визуально численность обороняющихся сил была явно больше стандартного батальона, но не так, чтобы и сильно. Что наводило на мысли об огрызке полка. В сочетании с глупым расходом боеприпасов и тяжелым артобстрелом, который только-только отгремел, положение ребят было довольно безнадежным. Немцы бы легко отбросили их, нанеся немалый урон. Если честно, Максим вообще не очень понимал, почему остатки полка до сих пор не отступали. Слишком уж сильно их потрепали.

Подъехав поближе, Максим высунулся и громко крикнул:

– Останавливай!

Бойцы на «Форде» его услышали, а остальные сориентировались визуально. Автоколонна остановилась. Поручик вышел. Оправил форму и стал поджидать явно спешащих к нему офицеров.

– Здравия желаю! – козырнул он, приветствуя их довольные физиономии.

Командир полка, уже немолодой полковник со свежим, криво наложенным бинтом на голове, молча подошел и обнял поручика. Неожиданный жест. В XXI веке как-то не принято между мужчинами вот так выражать свои чувства. Так что Максиму стоило немалых усилий не оттолкнуть и не дать в «табло» этому любителю мужских объятий. Сдерживало лишь понимание того, что в эти годы подобные жесты были нормой. Это хорошо еще он его целовать не полез. А ведь мог. Очень даже мог.

– Ну спасибо! Выручил! – наконец произнес тот, отпустив поручика.

– Господин полковник. У меня важные пленные. Не подскажете, как скорее до штаба корпуса добраться? К генералу Артамонову или кому из его доверенных лиц. А лучше бы еще и провожатого.

– Что же за пленные такие, что вы хотите их лично генералу сдать? – немало удивился полковник.

– Мой отряд разгромил штаб 1-го армейского корпуса и взял в плен генерала Германа фон Франсуа. А вместе с ним четырех офицеров его штаба и много документов. Ну и так, по мелочи. Кассу, печатные машинки, писчую бумагу.

Гробовая тишина. Рот от удивления приоткрылся даже у полковника, хоть и ненадолго. Остальные же офицеры напоминали глубоководных рыб, вытащенных на берег.

– Олег Петрович, – наконец придя в себя, произнес полковник. – Будьте так добры, помогите господину поручику.

– С удовольствием! – козырнул молодой подпоручик.

– Благодарю, – максимально искренне произнес Максим и улыбнулся.

– Не представитесь?

– Не могу. Контузило. Очнулся в траншее, засыпанный землей. Ни имени своего не знаю, ни родителей, ничего, вообще ничего, что касалось бы моей личности. Словно вчера родился.

– Но ваш отряд…

– Принял командование над выходящими из окружения. Раз уж сразу не убило, то в плен сдаваться посчитал постыдным делом. Решил драться до конца и продать свою жизнь подороже. Автомобили и вооружение – трофеи. Если вам угодно, то на портсигаре, что был при мне, написано имя Максим. Так что пока представляюсь как Максим Федорович. Но прошу учесть – это псевдоним. Вынужденный псевдоним.

– Невероятно! – ахнул подпоручик. Остальные офицеры тоже закивали, потрясенные не меньше.

– Максим Федорович, – произнес полковник, крепко пожимая ему руку, – желаю вам скорейшего выздоровления. Пожалуй, вам пора ехать, а то немцы наведут свои гаубицы и разобьют ваши автомобили.

– Нам действительно стоит поспешить. Но о тех гаубицах пока можете не беспокоиться. Мы уничтожили батарею. Она находилась примерно в четырех верстах дальше по дороге. Ну и подожгли боеприпасы. Как должно разгорятся – рваться начнут.

– Благодарю, – серьезно ответил полковник.

– Не за что, – улыбнулся Максим. Попрощался с остальными офицерами и отправился к грузовику. А выделенный ему подпоручик направился следом. А где-то вдали начали раздаваться взрывы. Видимо, укупорка догорела до нужной кондиции…

Часть II

– Вы, наверно, хотите у меня о чем-то поинтересоваться?

– Полицию через сколько вызывать?

– Минут через десять.

Художественный кинофильм «Соловей-разбойник»

Глава 1

27 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Дорога до штаба корпуса прошла достаточно тихо и спокойно. Никакого внятного охранения в этом бардаке даже не наблюдалось. А провожатый был нужен больше для того, чтобы понимать куда ехать.

Картинка за окном проплывала довольно печальная.

Войска уныло тянулись по дорогам вперемежку с обозами. Уставшие люди, повесив голову, медленно шагали вперед, глядя себе под ноги. А когда унтера требовали от них посторониться, поднимали пустые глаза на проезжающую автоколонну.

Отступление усиливалось бардаком и полировалось чудовищной усталостью. Даже невооруженным глазом было видно, что солдаты не спали сутки, а может, и двое. Да и с питанием имелись явные промахи. Сухие пайки, может, и жевали, но походных кухонь особенно не наблюдалось. А значит, бойцы вряд ли были обеспечены в должной мере горячей едой, что, безусловно, только усугубляло их положение.

Если подумать, то выходил курьез смешной до слез. Горьких слез. Сначала эти войска гнали вперед, заставляя наступать как можно более энергично. А теперь в том же темпе гонят обратно. И все черт-те как, без порядка и всякого устроения. Особенно тылового. Что нагоняло и на самого поручика немалую тоску.

Ясно проступила роль полка, которому Максим недавно помог. Он-то думал – просто оборону позиционную держат. Но нет. Они просто давали шанс отойти своим. Потому-то и приняли этот в общем-то довольно бессмысленный бой в невыгодных для себя условиях.

Не обошлось без конфликтов.

– Куда прешь?! – заорал какой-то поручик, когда идущий первый в колонне «Форд» подал ему сигнал клаксоном. Дескать, посторонись.

Строго говоря, никакой сложности свернуть для этого «товарища» не было. Тем более что ехал он не на груженой подводе, а в легкой пролетке, куда загрузил свою задницу и какие-то несколько сумок. Но, глянув, что в «Форде» никого старше ефрейтора не было, повел себя излишне заносчиво. Во всяком случае на взгляд Максима.

Наш герой вылез из грузовика. Подошел к пролетке, которая демонстративно остановилась, чтобы пассажир смог размять ноги. Взглянул в лицо этого поручика самого лощеного вида, кривящегося на него с усмешкой, и от всей души прописал ему «двоечку» в подбородок и ухо. Но его оппонент оказался мужчиной ловким и умелым. И смог в какой-то мере увернуться, так что отделался только разбитым ухом. Не ожидал он связки из двух ударов.

– Мразь! Ты что творишь?! – взревел этот лощеный хлыщ и потянулся к уставному револьверу.

Максим же бесхитростно пробил лбом прямо ему по носу. С характерным таким звуком ломающихся хрящей. Раз. И его оппоненту резко стало не до оружия. О котором, впрочем, не забыл наш герой. Забрал его и, повертев в руках, убрал себе в карман, заявив:

– Спички детям не игрушка!

Слишком громко! Так что его фразу хорошо услышали проходившие мимо солдаты и засмеялись. Незнакомец сверкнул глазами, обещая ОЧЕНЬ большие проблемы. Но это действо не возымело эффекта. Максим наклонился к нему и тихо произнес самым благожелательным тоном:

– Господин поручик, вы плохо держите удар. Предать предали, а отвечать за свои поступки боитесь.

– Предать?! О чем вы говорите?! – взвился незнакомец.

– Вы срываете доставку в штаб корпуса срочных секретных донесений и важного пленного. Как это еще расценивать?

– Я?!

– Вы! – с нажимом произнес Максим, нависая.

После чего он вышел из пролетки, махнув кучеру, чтобы проваливал с дороги. Тот оказался понятливый и, не дожидаясь, пока его пассажир заберется обратно, стал отводить повозку с дороги. Тот едва успел подняться с подножки, на которую оказался присажен ударом в нос. А наш герой крикнул через плечо:

– Револьвер заберете в штабе корпуса, подав письменный рапорт с объяснением своего поведения…

Колонна тронулась. Но не успели они отъехать метров на двести, как свесился тот самый подпоручик, выделенный в полку для сопровождения, и спросил:

– Максим Федорович, не слишком ли вы грубо обошлись с ним? Князь все-таки.

– То, что князь, только усугубляет ситуацию. Вместо того чтобы быть объектом подражания и эталоном, он ведет себя как избалованный, заносчивый дурак. Он на войне. И здесь стреляют. Много. Если этот клоун так же будет себя вести с подчиненными – они сами его в первом же бою и пристрелят.

– Но… – хотел было возразить подпоручик.

– Что «но», Олег Петрович? Мы все под пулями ходим. Кто там разбираться станет? Если командир вверенных ему людей держит за скот, то поверьте, они его ценят не больше. Как там говорил Лермонтов? Слуга царю, отец солдатам. Отец, Олег Петрович. Строгий, взыскательный, но отец. А не вот такое вот великосветское быдло.

Услышав эту отповедь, подпоручик замолчал. Продолжать разговор было не только лишне, но и опасно. Назвать князя великосветским быдлом – перебор. Доносить, может, оно и не стоит, ибо этот крендель действительно много кому жизнь попортил. И, по сути, Максим Федорович был прав. Но он контужен, ему могут простить такое поведение, а вот подпоручику – очень вряд ли. Слишком дерзко. Слишком по-вольтерьянски.

Следующие пятнадцать минут ехали молча. Никому не хотелось беседовать. Разговор Максима и Олега проходил довольно громко, так что его услышали все пассажиры первого грузовика. И в автомобиле народ задумался. Сильно задумался…

Штаб корпуса, разумеется, никем не охранялся. Просто вокруг него имелось некоторое количество воинских контингентов. Довольно разрозненных. Бардак цвел и благоухал во всей своей красе.

Глянул Максим на это безобразие и прям зачесалось устроить какую-нибудь пакость. Но удержался. Могут не понять. Да наверняка не поймут. Достаточно и того, что его автоколонна из трех легковых и пяти грузовых автомобилей вторглась на территорию возле штаба 1-го корпуса. Вон как все напряглись. Видимо, так поступать было не принято.

Максим спрыгнул на землю. Оправил форму. Осмотрелся и прислушался. Уже было довольно поздно, поэтому вовсю стрекотали сверчки в траве. Освещение сильно сбавило интенсивность, погружая все вокруг в легкий полумрак. Пока еще не сильно мешающий, но грозящий в ближайшие десять-пятнадцать, может быть, двадцать минут смениться настоящими сумерками. А люди вокруг? Они замерли и уставились на него. Словно увидели что-то совершенно невероятное.

Внимание поручика привлекла группа с золотыми погонами. К ней-то он и направился. Выбрал визуально «особь» с самым высоким формальным рангом, подошел и, молодцевато щелкнув каблуками и отдав честь, произнес:

– Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться?

– Обращайтесь, – устало кивнул этот генерал.

– Вы генерал Артамонов Леонид Константинович?

– Я.

– Моим отрядом был разгромлен штаб 1-го германского корпуса, взята документация и пленен генерал Герман фон Франсуа с четырьмя офицерами его штаба. Кому прикажете их сдать?

– Вы шутите? – чуть охрипшим голосом переспросил генерал.

– Никак нет, – ответил Максим. А потом повернувшись к колонне, крикнул Васкову: – Выгружай пленных.

И если поначалу генерал и окружавшие его офицеры были просто потрясены дерзостью наглого поручика, посмевшего врать ТАК самозабвенно, то, увидев Германа фон Франсуа, связанного и с повязкой на глазах, просто выпали в осадок.

– Алексей Сергеевич, – наконец произнес Артамонов, обращаясь к одному из полковников, стоящему рядом с ним. – Примите пленных и документы.

– Есть! – козырнул назначенный исполнитель и с явно посветлевшим лицом бросился выполнять почетную миссию.

Да и чего бы ему не радоваться? Ведь уничтожение штаба корпуса полностью расстраивало его управление. А значит, можно будет как минимум остановиться. А то и контратаковать. В общем – радостные известия. Хотя, конечно, Максим, изучавший достаточно внимательно этот период Отечественной истории, знал, что стоявший перед ним генерал – та еще штучка.

Дело в том, что генерал Самсонов не был ни дураком, ни бездарностью, протежированной кем-то столь высоко. Отнюдь. Он и в Русско-японскую войну проявил себя очень хорошо, став, по отзывам коллег, лучшим кавалерийским офицером войны. Впрочем, у Александра Васильевича Самсонова был существенный недостаток. Честный и лично очень ответственный служака, не лишенный военных талантов, он считал, что все вокруг ведут себя так же. Этакий Эддард Старк из франшизы «Игра престолов». За что и поплатился.

Если говорить очень грубо и сильно упрощая, то весь кризис Восточно-Прусской операции сводился к двум факторам. Первый заключался в том, что сведения об остановке наступления 1-й армии Ренненкампфа были переданы открытым текстом. Второй – генерал Артамонов, командующий 1-м корпусом во 2-й армии Самсонова, доложил своему командиру, что его люди будут стоять как скала. И уже через десять минут отдал приказ об отступлении. Что, в свою очередь, привело к оголению флангов армии Самсонова, отрезанию ей путей отхода и катастрофе.

Максим не знал, почему Артамонов так поступил. Может быть – предатель, может быть, дурак, может быть, трус, может, некомпетентный человек, а может, и какой-то коктейль из этих вариантов. Впрочем, это и неудивительно. Как боевой командир, он к тому времени уже имел заметный послужной список провалов. И по большому счету не хотел бы сдавать пленного генерала именно ему. Но вариантов у него не было. Тем более что, сдавая столь ценный приз, он фактически вынуждал его провести контратаку. Если до пленения Франсуа он еще мог как-то оправдаться, то теперь уже нет.

– Представьтесь, – все еще несколько рассеянно произнес Артамонов, обращаясь к Максиму.

– Не имею возможности. Очнулся в траншее, засыпанный землей. Ни имени своего не помню, ни родителей, ничего. Вообще ничего. Принял командование над отставшими бойцами. Организовал рейд по тылам германского корпуса.

– И как к вам обращаться?

– На портсигаре, что был со мной, было написано имя Максим. Поэтому представляюсь псевдонимом как Максим Федорович.

– А документы?

– Увы. Наверное, остались в траншее. Я первые минуты был не в себе и плохо понимал, что происходит. Тем более что немцы продолжали обстрел и нужно было действовать быстро.

– Хорошо, – кивнул генерал, удовлетворившись ответом, – становитесь на довольствие и подготовьте мне к утру подробный рапорт.

– Есть! – козырнул Максим, вновь щелкнув каблуками. Генерал хотел было уже уйти, но поручик не остановился. – Ваше высокопревосходительство. Еще три момента, если позволите.

– Да, конечно, – вполне благосклонно ответил Леонид Константинович.

– У меня раненый полковник. Отбил у немцев. Ему нужна квалифицированная медицинская помощь. Я обработал его рану как мог, но я не медик.

– Разумеется, – кивнул генерал и повел бровью, глянув на одного из капитанов. Раз – и тот сорвался с места выполнять поручение. К машинам – принимать раненого полковника и заниматься его судьбой. А сам генерал вопросительно посмотрел на поручика, дескать, продолжайте.

– В тылу корпуса я освободил лагерь военнопленных и указал им расположение ближайшего полевого пункта сбора трофейного вооружения. Людей там до батальона примерно. Не уверен, что они долго продержатся самостоятельно.

– Где они находились? – оживился еще один, стоящий рядом капитан.

Максим достал планшет и показал отметки, обратив внимание на то, как у визави глазки забегали по карте. Оно и неудивительно – много там всего интересного было обозначено. И собственные наблюдения, и комендант помог, и материалы из штаба корпуса пригодились. Полезная, очень полезная карта. Так что, задержав на несколько лишних секунд карту перед глазами капитана, он убрал ее и протянул этому офицеру револьвер. Что заставило его зависнуть, а генерала с легким раздражением спросить:

– Как это понимать?

– По дороге я встретил странного поручика. Он чинил препятствие прохождению колонны. Я разоружил его и приказал явиться в штаб корпуса с письменным объяснением своего поведения.

– Вы шутите?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство. Ехал такой красавец на пролетке. Не спешил. Луговые цветы нюхал. А когда мы его попросили пропустить нас, демонстративно встал поперек дороги и начал устраивать цирковые номера.

– Ясно, – нахмурившись, произнес генерал. Вероятно, догадавшись о том, с кем Максим Федорович встретился.

После чего поручик распрощался с генералом и увел автоколонну чуть в сторону от основного лагеря вокруг штаба. Встав так, чтобы и «ноги делать» было просто в случае чего, и чище да просторнее.

Наступил черед решать вопрос с немцами.

– Лев Евгеньевич, – позвал Максим Хоботова, – не поможете?

– Да, конечно. Что нужно сделать?

– Приведите немецких водителей и побудьте переводчиком. Сделаете?

– Разумеется.

Минуты через две на поручика уставилось пять пар уставших глаз.

– Ваша судьба в ваших руках, – начал он. – Я могу сдать вас как военнопленных. Но их судьба незавидна. Вы – нижние чины и хорошего обращения не ожидайте. Скорее всего в лагере вас будет ждать тяжелый, изнурительный труд, антисанитария и плохой паек. Но там тихо. Там не стреляют. Там можно дождаться окончания войны. Это первый вариант вашей судьбы.

Максим сделал небольшую паузу.

– Второй вариант – вернуться домой. Я отпущу вас на все четыре стороны. Учитывая обстановку, вы легко доберетесь до границы и вернетесь в Германию. Но прошу учесть. Вы участвовали в военных операциях против армии Кайзера. В результате была уничтожена батарея полевых гаубиц и батальон пехоты. Мало того, вы способствовали пленению и вывозу германского генерала. Полагаю, что вам это припомнят и, скорее всего, расстреляют.

Поручик вновь сделал паузу.

– Есть и третий вариант. Поступить в Русскую Императорскую армию добровольцами. И действовать в составе моего отряда. Мне нужны водители. Времени у вас до утра. Все – ступайте. Думайте.

Сказал Максим и поискал глазами Яна, что внимательно наблюдал за этим представлением. Увидев знак поручика, он подошел.

– Можешь садиться на машину и ехать домой, пока ее никто не реквизировал.

– Вот так берете и отпускаете?

– Да. Вот так беру и отпускаю.

– А немцев чего вы так не отпустили?

– А куда им идти? К своим? Так казнят. Отпустил бы. Но отправлять людей на верную смерть не самое приятное дело. Тем более когда это лишено смысла. Разве что эффектный жест сделать. Да вот беда – красоваться не перед кем.

– А мне остаться не предложите? Или вам так сильно не нравится, что я поляк?

– Ты дурак! – жестко произнес Максим. – У тебя жена и дочь. Тебе их кормить надо. А ты геройствовать хочешь? Ради чего?

– Ради них.

– А если тебя убьют? Как они жить будут? На что? Хочешь, чтобы твоя жена пошла передком торговать за кусок хлеба? С голоду и не на то пойдешь. Особенно если твой ребенок умирать станет. Или ты думаешь, что эта война быстро закончится? О нет, братец! Мы всей планетой вляпались в такое дерьмо, что расхлебывать его будем годами. И там, где большая война, всегда голод, холод и смерть. Да в обилии. А им кормилец нужен. Плечо, на которое они смогут опереться. А не труп, геройски почивший под безымянным кустом.

– А у вас нет разве близких?

– У меня ничего нет. Я пришел из ниоткуда и уйду в никуда. У меня нет прошлого. Я его забыл. Напрочь. Все. И у меня нет будущего. Боюсь, что я просто не смогу в него встроиться. В ЭТО будущее. Сам видишь. Не мое. Этот придурок наверняка мне еще аукнется. Мой путь лежит к смерти. Причем быстрой. Пока я развлекаю эту капризную девицу, она позволяет мне бегать по земле. Чуть слабину дам – и все. Конец.

– И все же я хочу остаться, – с нажимом произнес Ян. – Продам машину. Перешлю семье деньги. Какой-никакой, а капиталец. Да и дома кое-что скоплено. А что до жены, то ты ее не знаешь. Она себе на кусок хлеба заработает не позорясь. Платья вон шьет да прочее.

– Ты точно хочешь остаться?

– Да, – твердо произнес Ян, смотря немигающим взглядом на Максима.

– И все же подумай до утра, – усмехнулся поручик и пошел к чеху. Теперь предстояло с ним поговорить. Да, собственно, разговор с немцами он слышал и прекрасно понимал – его положение еще хуже…

Глава 2

28 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Наступило утро.

Солнечное и радостное. В то время как Максим был хмур. Три часа с вечера он занимался бумагомарательством, сочиняя развернутый рапорт. Само собой, с опорой на журнал боевых действий, который сдавать генералу откровенно побаивался. Из-за этой писанины лег спать поздно, а подъем – с первыми лучами солнца. Так что не выспался совершенно.

Четверо немцев согласились идти под руку Максима, то есть записались в добровольцы – охотники. А вот пятый – сбежал. Вот так взял ночью и сбежал, выбрав себе весьма незавидную судьбу. Если доберется до своих, то они же и прибьют за все хорошее. В лучшем случае. Потерю командующего корпусом они вряд ли смогут спокойно переварить.

Чех и поляк тоже остались. И если ситуация с чехом понятна – куда ему деваться-то с подводной лодки? То обстоятельства перехода поляка под руку Максима выглядели довольно занятно.

Немцы очень хорошо показали, как его грузовик может в любой момент стать государственным. И хорошо если хоть кто-то, хоть как-то пообещает компенсировать его утрату после войны. В любом случае его бизнес накрылся «медным тазом».

И оставалось только определиться со своей дальнейшей судьбой.

Можно было действительно, как Максим и советовал, податься к семье. Но он поручика не обманул – у супруги была своя небольшая пошивочная мастерская. И на хлеб с маслом и ей, и дочери вполне хватало. А если продать грузовик, пусть и за часть цены, и переслать им эти деньги, то совсем хорошо станет – не пропадут.

Раз ситуация с семьей была вполне решена, то чего же он хотел лично для себя? Ничего сильно сложного или хитрого. Дело в том, что три года назад он уволился в запас ефрейтором из пехоты, отслужив срочную службу. И теперь был абсолютно уверен, что его призовут как запасника первой очереди. Судьба его при таком раскладе будет очень проста – служба нижним чином в пехоте. В лучшем случае, при величайшем везении, унтером.

Здесь же, в команде этого человека, его ждала либо быстрая смерть, либо такая же быстрая слава и успех. Да, Максим был псих и безумец с качественно отмороженным «скворечником». Однако, как это странно ни звучало, «головы не терял». Ян насмотрелся на его «чудеса» в тылу немцев. И понял – быть рядом с ним очень опасно. Но это шанс, который дается только раз в жизни. И с поляком сложно было не согласиться – не каждый поручик берет «на шпагу» генерала.

Поэтому он и остался. Войны ему все равно не избежать. Так почему бы не выбрать более удачное место службы? Конечно, есть приличный шанс того, что отряд расформируют, а «контуженого поручика» комиссуют. Но Ян был уверен – «из этого казино так просто не уходят». И просто так это все не закончится…

Урегулировав вопрос со своими людьми, Максим направился «вставать на довольствие». Дороги он не знал, конечно, но «язык до Киева доведет». Главное, не стесняться спрашивать.

И тут случилось ЧП.

Генерал-то приказал, да только приказ его ни до кого не довели из исполнителей. Поэтому ни корма выдавать, ни форму для добровольцев, ни прочей амуниции ему не дали. Более того – наорали, оскорбив.

Офицер, «сидящий на раздаче», формально был в том же звании, что и Максим. Но вел себя крайне нагло и самоуверенно. Ведь от его благосклонности многие зависели. Ведь выдавать амуницию и обмундирование можно по-разному. А уж продовольствие и подавно. С такими людьми обычно не ругаются.

Понимал ли этот деятель, что странный поручик пришел не просто так? Скорее всего, да. Но приказа он не получал. Так что прав выдавать имущество не имел. И формально был прав всецело и полностью.

Но вот беда. Максиму требовалось и продовольствие, и обмундирование, и амуниция. Попытался продавить криком. Не помогло. Мало того – стойкий «раздающий» парочку бойцов позвал и начал встречно угрожать. Видимо, опытный.

Наступил тупик конфликта, при котором обе стороны правы. По-хорошему бы Максиму явиться в штаб корпуса и выправить бумажку о постановке на довольствие и его, и его людей. Но дело это небыстрое и непростое. У него же документов нет. На кого что выписывать? На предъявителя? А установление личности – та еще процедура, особенно в эти дни. Могут пройти недели, а то и месяцы, пока документы выправят. То есть приказ генерал дал, а как его выполнять – не ясно. Да и офицер, сидящий на раздаче, полностью прав – выдавать продовольствие, обмундирование и амуницию первому встречному по меньшей мере глупо. Его за это по головке не погладят. Да и по голове тоже.

Грубо говоря, Максим был поставлен между выбором: или кормить и снаряжать своих людей за свой счет, или силой взять то, что нужно. И он ударил. Хорошо так. С подшагом и разворотом всего корпуса пробил в челюсть своему визави. Тот такого поворота не ожидал, так что принял кулак со всей своей любезностью и страстью. Ну и выпал в осадок, энергично захлопнув ротовую щель.

А потом, пока два бойца поддержки хлопали глазами, Максим вытащил пистолет и начал отдавать им приказы. Одновременно с тем разоружив и связав оппонента. На всякий случай.

После такой демонстрации его вполне охотно послушались. Ну а что? Вооруженный псих. За его спиной десяток вооруженных солдат. А на «хозяйстве» обычно сидят не самые боевитые личности, которым не с руки в драки встревать. Тем более такие, где их побьют.

Десять минут – и все, что поручик требовал, принесли. Да надлежащего качества, не вызывающего никаких нареканий. Рисковать ребята не стали и сразу сделали все, как надо. А потом по требованию офицера тщательно записали в журнал выдачи перечень выданного имущества. Максим его внимательно прочитал и подписался. Как мог. Главное, чтобы все честь по чести оформить…

Резкий и дерзкий поступок.

И он не замедлил сказаться. Двух часов не прошло, как к его колонне прискакал какой-то упитанный капитан с десятком солдат и начал орать. И довольно изысканно, перемежая русский мат французскими выражениями.

– Васков, – громко произнес Максим, когда тот наконец замолчал, раскрасневшись, – распорядись принести попить. Не видишь, господину капитану нужно горло промочить.

– Что вы себе позволяете?!

– А вы? Господин капитан, у меня прямой приказ генерала Артамонова. И я его выполнил. Вы хотите его оспорить?

– Сдайте оружие! Вы арестованы!

– Отряд! К бою!

– Что?! – выкрикнул взахлеб этот капитан. Однако дальнейшие события его выбили из колеи. Бойцы стремительно рассыпались по нарезанным им позициям и приготовились к перестрелке, наведя на капитана и его людей не только свыше полутора десятков «стволов» индивидуального оружия, но и три станковых пулемета.

– Господин капитан, – холодно произнес Максим. – Я получал приказ от его высокопревосходительства, и все мои люди его слышали.

– Но… – попытался что-то промямлить капитан, смотря как завороженный на дуло станкового пулемета, направленное ему прямо в лоб.

– А вот вы, господин капитан, и ваши люди ведете себя подозрительно. Может быть, вы служите Кайзеру и имеете приказ всемерно нарушать снабжение воинов Его Императорского Величества?

– Что?! Нет!!!

– Я вынужден вас арестовать и проводить до гауптвахты.

– Да что вы себе позволяете?!

– Сдайте оружие, – холодно произнес Максим, после чего достал свой Парабеллум, передернул затвор и продолжил: – Или я буду вынужден применить оружие.

– Вы пойдете под трибунал!

– Отряд! Слушай мою команду! По предателям Отечества, короткими очередями…

– Нет!!! – взревел капитан, побледнев до последней крайности и спешно начав отстегивать ремень, на котором крепилась кобура для револьвера.

– А ваши люди?

– Сложить оружие! – рявкнул капитан. И бойцы охотно подчинились. Земля слухами полнится. И они уже были в курсе, что это за отряд такой. Люди болтали невероятное. Настолько, что сталкиваться с ними не было никакого желания. Вообще. Даже теоретически.

После этого арестованных связали, сформировав вереницу, которую Максим с десятком бойцов и повел к штабу корпуса. Сдавать. Прихватив заодно запрошенный рапорт, заявления на зачисления в добровольцы, представления к наградам и прочее. Да-да. Поручик не забыл на всех своих подчиненных выписать представления к наградам. Даже на бывших пленных немцев, оформив их заявление задним числом и показав в представлении то, как они самоотверженно сражались с превосходящим противником. Прям не люди, а герои-любовники. Причем он делал хитро – писал не по совокупности, а по каждому эпизоду, которых хватало. Так что на два-три солдатских креста Георгия большая часть его бойцов вполне могла рассчитывать. При удачном стечении обстоятельств, конечно.

Себя только обделил. Но оно и понятно. Он же не Брежнев, себе награды выписывать. Да никто и не поймет.

В штабе корпуса был сущий тарарам. Сведения, привезенные Максимом, поставили всех на уши прямо с вечера. Вот на них все и гуляли. Так что генерал Максима принять не мог. Не до того. Слишком много дел. Поэтому поручик, не сильно расстроившись, передал адъютанту запрошенный Артамоновым рапорт и прочие документы. А потом вышел на улицу.

– Вот! – указал он адъютанту генерала на арестованного капитана со товарищи. – Красавцы. Пытались помешать выполнить приказ его высокопревосходительства.

– Серьезно? – удивился адъютант, прекрасно узнав капитана интендантской службы.

– Серьезней некуда. Его человек отказался ставить на довольствие моих людей. А приказ Леонид Константинович дал вполне определенный. Вредителя я разоружил. Так этот попытался за него вступиться. Дескать, никак нельзя приказ генерала выполнять. Это ведь всего лишь генерал. И ему он не указ.

– Да что вы такое говорите?! – взвился капитан.

– А вы что, слов своих не помните? Мои люди все слышали. На будущее старайтесь думать, что кричать. Тем более матом. Честь имею, – козырнул адъютанту Максим и повел своих людей к расположению отряда.

Уходя, он заметил, как этот штабной офицер потер лицо и тяжело вздохнул. Отпустит капитана. Безусловно отпустит. И дело замнет. Ну да и черт с ним. Максим уже понял – сидеть в тылу ему просто опасно. Что ни день, то чудеса. Поэтому, вернувшись к отряду, свернул его и выступил всей автоколонной к ближайшему городу.

Генерал под свое командование его не брал. В подчинение никому не назначал. Да и вообще – ему даже приказа оставаться на месте и сдать трофеи не поступало. Артамонову не до того, а его офицеры откровенно закапывались в том бардаке, что вокруг творился. Так что уход автоколонны не являлся нарушением даже гипотетически.

Городок встретил их оживленной толчеей.

Новости о том, что русский корпус отступает, уже добрались сюда, и народ волновался. Кто-то готовился спешно уходить, не желая попадать под немецкий сапог. Кто-то, напротив, активно злорадствовал, поливая помоями русскую армию. И так далее. В общем, все как обычно, – обыватели развлекались. Однако Максима Федоровича же они совершенно не интересовали. Это была Польша и практически в каждом поселении имелись еврейские общины. Их-то он и искал.

И вот, проезжая по одной из улиц, он увидел вывеску портняжной лавки. А рядом, на скамейке, сидел мальчишка в кепи и с жидкими пейсами, свисающими по щекам. Грузовик остановился. И поручик, спрыгнув, направился именно к этому съежившемуся комочку человека. Видимо, офицеров он побаивался, хотя и не убежал.

– Мужчина, – начал Максим, обращаясь к подростку, как к взрослому, чтобы польстить его самолюбию. – Не подскажешь, где в этом славном городе можно продать печатные машинки и писчую бумагу? Что посоветуешь? – произнес он, внимательно смотря на ошалевшие глаза мальчика. – Понимаю. Любой труд должен быть оплачен, – кивнул поручик и дал парню монетку в пятнадцать копеек.

Этот жест резко облегчил ситуацию. Парень посмотрел на монетку, несколько секунд подумал, а потом расправил плечи и очень серьезно произнес:

– Я спрошу.

После чего вскочил и резво нырнул в лавку. Минуты не прошло, как на ее пороге появился мужчина лет тридцати.

– Ваше благородие, – произнес он, кивая. – Могу я чем-нибудь помочь господину поручику?

– Мне нужен добрый совет, дружище, – улыбаясь, произнес Максим. – Видишь ли. Мои автомобили плохо едут. Перегружены. Мне бы хотелось найти место, где их можно разгрузить. К взаимной выгоде. Да еще и оставить одну. Вон ту, – указал он на «Даймлер» Яна.

– Ой-ой-ой… как нехорошо получилось. И чем же таким тяжелым их привалило?

– Разным. Есть печатные машинки с немецкими литерами. Есть писчая бумага. Много чего есть… немецкого. Эти уважаемые люди щедро поделились с нами ценными вещами.

– Вот как? А говорят, что они очень прижимистые.

– Врут. Все врут. В наши дни никому верить нельзя. Мне можно.

– Таки и врут?

– Это останется между нами?

– Конечно!

– Видите вон тот замечательный «Дюпон»?

– Прекрасный автомобиль!

– Еще пару дней назад он возил очень уважаемого германского генерала. Но сегодня на нем езжу я. Подарил. От чистого сердца подарил.

– Подарил?

– Конечно. Когда в плен сдавался, тогда и подарил. Но тсс-с-с… пусть это останется между нами.

– Как можно? Само собой! Вы позволите? – спросил владелец портняжной лавки, проходя к автомобилю. – И что, вы не стреляли?

– Ну что вы? Я воззвал к совести господина генерала, и вы знаете – она откликнулась.

– Совесть? У генерала?

– Так я позвал ее со всем уважением… наведя три пулемета.

Еврей улыбнулся. Подумал с минуту. И заявил:

– Ваше благородие даст мне пятнадцать минут?

– Да.

– Пройдете в дом?

– Нет, спасибо, не хочу смущать семью…

Разговор продолжился ровно через пятнадцать минут. Владелец лавки за этот небольшой срок таки притащил местного раввина. И понеслось… точнее, понеслись торги. Потом уже раввин пригласил уважаемых людей с деньгами и интересами. Пары часов не прошло, как дело было сделано. Трофеи удалось удачно обменять на наличность, поступившую в кассу отряда. За исключением суммы, вырученной от продажи грузовика Яна. Ее тот забрал себе в полном объеме и перевел жене. Благо что банковское отделение в этом небольшом городке было в наличии.

Потом отряд заглянул в местную комендатуру, оставив в подарок генералу Артамонову два грузовика, «Форд Т» и два легковых автомобиля. Для отряда в двадцать семь человек эта кавалькада была избыточной. А уходить просто так, без прощального подарка, казалось невежливым.

Заглянули на телеграф. Отправили провокационную телеграмму генералу Ренненкампфу. Ну как провокационную? Коротко и по существу изложив обстановку, избегая советов и наставлений. Пусть сам думает. Не маленький. А потом, закупившись на местном рынке свежими продуктами питания, отбыли в уютную рощицу достаточно далеко от города. Да выезжая не прямо, а сделав простенький крюк – поехали на восток, но ушли на запад. Благо что дороги в этих краях имелись и были не самые плохие.

Остановились. Выставили посты. Развели в ложбинке костерок, дабы пожарить мясо и вкусно покушать. Поручик хотел хорошо, вкусно и сытно накормить своих людей, поднимая им настроение. А заодно нормально отдохнуть. И даже вздремнуть. Ночь им предстояла тяжелая…

Посттравматический синдром вкупе с изрядным нервным напряжением отражались на нем довольно погано. Меньше чем за сутки он умудрился ввязаться в несколько отвратительных инцидентов.

Сломал нос и унизил какого-то князя на дороге. За дело, но это уже не суть. Избил поручика из-за неукоснительного соблюдения им своих обязанностей. А потом фактически ограбил армейский склад. Разоружил и унизил капитана интендантской службы. Не меньшие вопросы вызывало самовольное зачисление в Русскую Императорскую армию четырех немецких военнослужащих и чеха, а также мобилизация военнообязанного поляка.

Продажа трофеев его практически не волновала. Да, обычно поступали не так масштабно, но он и не себе в карман положил эти деньги. А в кассу отряда. Так что формально ничего страшного не произошло. Тем более что интендантская служба им теперь не помощник – вон как приняли. На фоне того инцидента никто и слова не скажет. Он командир, и он должен кормить своих людей, изыскивая все подходящие возможности.

Как там все повернется – бог весть. Может быть, и под суд отдадут, в крайнем случае. Но и там вряд ли казнят или сошлют на каторгу. Так как набедокурил он скверно, но не так, чтобы очень. Худшее, к чему его смогут приговорить, – разжаловать в рядовые. Но и то – при каком-то совершенно чудовищном невезении. Чай, на улице не революционный беспредел и истерия шпиономании только-только начинает набирать обороты. Максим ведь прекрасно знал, что первого человека казнят под ее соусом только весной 1915 года по обвинению, выдвинутому в феврале того же года. Так что – пока он может дышать спокойно.

Конечно, остается еще скользкий момент, связанный с его статусом. Но тут, как это ни странно, его поведение было скорее в руку, чем под хвост.

Дело в том, что драки между офицерами в Русской Императорской армии были если и не повседневностью, то вполне рядовым, обыденным явлением. Особенно среди молодых да горячих. И не только врукопашную ходили, но и дуэли со смертельным исходом случались. Да чего уж говорить? Ведь нынешние командующие 1-й и 2-й армий генералы Ренненкампф и Самсонов в Русско-японскую войну прямо на вокзале Мукдена прилюдно устроили крепкую кулачную драку, предварительно наорав друг на друга. И ничего. С обоих как с гуся вода. Только уважения добавило. Дескать, хоть и в возрасте, а удали молодецкой не растеряли.

Цирк и бред? Может быть. Но тут нужно пояснить, что в Русской Императорской армии практиковалось так называемое «цуканье» в офицерской среде. То есть глумление и разного рода оскорбительное поведение, ведущее к регулярным потасовкам. Считалось, что это закаляет характер офицеров, отфильтровывая морально и физически слабых.

Так что буйное и в какой-то мере провокационное поведение промеж себя было вполне характерно как для слушателей военных училищ, так и молодых офицеров. И Максим прекрасно вписывался в образ молодого офицера. Таких привычек просто негде было больше обрести. А если к этому добавить фактор тяжелого нервного напряжения и декларируемую контузию, то от его чудес можно просто отмахнуться как от безделицы. Он вел себя вполне прилично, грубо, но прилично. Бывали кадры и похлеще, на фоне которых Максим мог показаться застенчивой девицей.

Вот как-то так. Изящная «белая кость» старого русского офицерства оказалась весьма далека от того идеала, в который пытались ее облачить эмигранты после 1917 года. На деле оно, как и со средневековым рыцарством, было все сильно прозаичнее и суровее, да под слоем грязи и говна, без которых ни одна война не обходится.

Да, конечно, можно было вести себя мягче, скромнее. Но поздно пить боржоми, коли почки отвалились. В любом случае задерживаться в расположении слишком уж мутного генерала Артамонова Максим не считал правильным.

Глава 3

28 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Наступил вечер. Солнце еще не скрылось окончательно за горизонтом, но собиралось это сделать в ближайшие пару часов.

Максим осторожно подошел к посту, наблюдающему за дорогой. Движение, несмотря на время, шло хоть оживленное и довольно специфическое для поручика – гужевое. Однако для этих времен ничего странного в этом не было. По отчету наблюдателя за время его дежурства прошел только один автомобиль. Остальное – подводы, коляски и верховые.

Наш герой был уверен, что жители окрестных населенных пунктов уже знали об их стоянке. Но он не переживал. Даже если они донесли в комендатуру, то она все равно отреагировать не могла. Слишком занята. Ведь автомобили-то он ей передал, а водителей «позабыл», да и бензин велел лишний слить от греха подальше. Так что коменданту было явно не до проверки слухов.

Возможно, конечно, их уже хватились и в расположении штаба корпуса. Но при том бардаке, что там творился, удивительно, если они вообще что-то смогут предпринять. Да и задачи перед ними стояли совершенно иные. Полученные сведения требовали незамедлительно действовать войсками, а не бегать за автоколонной.

Обернувшись, Максим посмотрел на людей. Своих людей. Свой отряд. Или если говорить точнее, то даже и не отряд, а маленькую такую личную дружину. Словно он этакий доморощенный князь, а они его головорезы. Образно говоря, конечно.

Прошло всего три дня. Каких-то три дня. А как круто изменилась их жизнь! Слишком уж насыщенным оказался этот непродолжительный срок, плавя под гнетом событий привычное восприятие мира у всех участников.

Вот брели они по полям да перелескам, подавленные и уничтоженные разгромом и мрачными перспективами. Ведь что им оставалось? Или погибнуть в ближайшее время, либо в плен попасть. Пакость, а не будущее. И тут появляется он – странный и даже в чем-то дурной офицер. Но под его началом они начинают творить дела. Не так. ДЕЛА! Да такие, что у них аж дух захватывало и голова кругом шла.

А что было потом? Закрепление и развитие успеха. Ведь командир их не забыл и с первым же рапортом послал наверх представления на награды. И если их утвердят, то и про повышения не забудут. Ведь рядовым солдатам носить на груди по два-три Георгиевских креста невместно. Сложно сказать, кому и что дадут, но вряд ли их сильно обидят.

Так что вся эта история, в глазах подчиненных, выглядела тем самым шансом, который бывает только раз в жизни. И связывали они свою удачу с Максимом. Оттого и стала формироваться личная преданность… а вместе с ней и дружина.

Вчерашние пленные оказались в еще более простой ситуации.

Они участвовали в боях с войсками Кайзера, пусть и опосредованно, но отмыться от этого невозможно. Особенно после захвата германского генерала, командовавшего корпусом, и вывоза его к русским.

Куда им идти с таким послужным списком?

В лагерь для пленных нижних чинов? Так это чистая каторга, причем недолгая. Голод, холод, унижения и смерть от рук таких же заключенных. Ведь прознают, обязательно прознают. И не простят. Никакие оправдания не помогут. Бежать и сдаваться своим? А зачем? В самом лучшем случае их ждет та же самая каторга. Хотя, скорее всего, их просто расстреляют или повесят.

Куда ни кинь – всюду клин. Максим же дал им, по сути, единственный шанс выжить.

Особняком, конечно, стоял вопрос патриотизма. Широкие массы традиционно относятся к нему как к социальному ритуалу, позволяющему проводить маркировку «свой-чужой» в крупном социуме. Непримиримых можно было по пальцам пересчитать. Вон – один из водителей сбежал, будучи, видимо, из таких. На что он надеялся – неясно, но он выбрал свою судьбу. А эти – свою. Конечно, Максим прекрасно понимал, что эти кадры и его могут так же предать. Но пока их преданность обеспечивали весьма суровые обстоятельства.

Так что, как свои, так и вчерашние пленные, держались за Максима, связывая свое будущее с ним. Свою жизнь. Свой успех. А он, не будучи дураком, всячески способствовал укреплению и развитию этого чувства. И не только рассказами о представлениях к наградам и возможных повышениях, но и вот таким банальным пикником. Ну а что? Чем не приятный бонус? А также денежным премированием. Да-да. Поручик прекрасно помнил, что «лучшая награда за преданность – пистоли». И расщедрился на единовременную выплату десятикратного годового служебного оклада, да не простого, а усиленного. Для кассы отряда это были копейки после взятия штаба корпуса и продажи трофеев. А для людей – праздник. Тот же рядовой Петренко разом получил целых девяносто рублей. Просто немыслимые деньги! Он никогда в жизни столько в руках и не держал.

Люди были довольны. Люди верили в него. И в свою судьбу, которой наконец улыбнулась удача в лице этого странного офицера. Это был их шанс. Тот самый шанс, который выпадает только один раз в жизни…

– По машинам! – наконец, улыбнувшись, крикнул поручик.

Лагерь был уже свернут и все, в принципе, готово к отправлению. Поэтому народ быстро начал запрыгивать в автомобили. Пары минут не прошло, как все оказались на своих местах. Последним загрузился Максим, и колонна, порыкивая двигателями, стала выбираться по проселку на щебеночную дорогу.

Головным «мателотом» шел тот самый генеральский «Дюпон». Он был крайне важен для задуманного дела. Ведь перед войной в германской армии были только вот такие автомобили – их специально закупили, чтобы генералов возить. Так что немецкие войска, безусловно, машину узнают и отреагируют на нее должным образом. Во всяком случае, на это надеялся Максим.

Следом за «Дюпоном» шло два грузовика фирмы «Даймлер». Выглядевшие словно братья-близнецы. Отличалось только вооружение. Первый имел два курсовых пулемета, установленных на крыше. Второй – только один курсовой, зато два ретирадных. Таким образом весь отряд в двадцать семь человек был при пяти станковых пулеметах и на трех автомобилях. А главное – на каждый автомобиль имелось по два водителя.

Ехали спокойно. Без всякой спешки.

Уже темнело, когда отряд проскочил весьма условную линию фронта, которой реально не существовало на тот момент. Как раз на левом фланге корпуса Артамонова.

Дороги все так же были забиты русскими войсками, но колонну легко пропускали. Просто так ведь на автомобилях кататься не станут. Не те времена. Тем более со столь сильным вооружением на борту. Да и, несмотря на забитость, движения практически не было. Солдаты и подводы съехали с дороги и вольготно разместились подле нее. Видимо, генерал Артамонов пытался переломить ситуацию и организовать контрудар. Остановить людей остановил, а отправить в атаку не смог. Корпус выглядел неуправляемым и приведенным в полное расстройство.

До первых же немцев добрались уже в темноте. Врубили фары и перли буром, потому что здесь ситуация была немногим лучше, чем на русской стороне. Даже останавливаться «по нужде» было рискованно.

Разгром штаба корпуса и слухи об окружении вынудили немецкие части отступать самостоятельно. А растерянность, вызванная потерей командования, породила натуральный хаос. Новое ведь руководство даже назначить не успели. Старого же уже не было. Более того, немцы, не привычные к таким вот столпотворениям, оказались в непривычной для себя среде. И это подействовало как дополнительный негативный фактор, усугубляющий и без того знатный бардак.

Если бы дело было днем – все дороги были бы загружены людьми и подводами. А так – целые караваны стояли на обочине. Лошади паслись. Костры горели. Личный состав же в основном спал. Поэтому колонна шла легко. Лишь изредка постовые, заметив генеральский автомобиль, отдавали честь. Аккурат наглой морде ефрейтора Сапрыкина, с довольным видом, развалившегося на заднем сиденье легкового автомобиля.

Впрочем, немцам это было не видно. Они просто воспринимали этот автомобиль как «повозку для начальства». В условиях неразберихи – важная вещь. Фактически их надежда на благополучный исход дела. Никто даже не попытался тормознуть колонну да досмотреть. Едут себе и едут. Значит, так надо. Кто там за стеклом, ночью не разберешь. Основной же контингент бойцов так и вообще располагался в бортовых кузовах грузовиков, укрытый брезентовым тентом. В темноте даже наличие там людей можно было скорее угадать, чем разглядеть.

Максим на это и рассчитывал, опасаясь, впрочем, появления у немцев каких-то блокпостов на дорогах и КПП. Совершенно неясно, как они отреагировали на дела его группы. Если, конечно, успели это сделать. Времени-то прошло всего ничего…

Тем временем в штабе 1-го корпуса, несмотря на глубокую ночь, кипела жизнь.

Генерал Артамонов смотрел осоловевшими от усталости глазами на стол с бумагами и никак не мог сосредоточиться. Он оперативно переслал в штаб фронта Германа фон Франсуа с его людьми и документами. Так что теперь был вынужден расхлебывать всю эту кашу. Хотя, положа руку на сердце, он из-за этого не переживал. Приятные хлопоты. Во всяком случае – много приятнее пустого оправдания за отступление. Там ведь и под трибунал могли отправить или того хуже…[8]

В целом обстановка теперь выглядела не очень плохо. Однако Леонида Константиновича волновал вопрос – куда пропал этот контуженый.

– Ваше высокопревосходительство, – произнес адъютант, входя.

– Вы нашли его?

– Нет. Но удалось выяснить, куда он делся.

– Докладывайте.

– После инцидента с интендантской службой поручик собрал своих людей и уехал в ближайший город. Там он продал трофеи еврейской общине и сдал автомобили коменданту.

– Все?

– Нет. Один грузовик он продал общине. Тот, что согласно рапорту, принадлежал поляку. Еще два грузовых и один легковой автомобиль оставил за собой. Топливо с переданных в комендатуру автомобилей слито.

– Ясно, – нахмурился генерал.

– После завершения дел в городке он куда-то уехал. Но уже вечером его видели на дороге, ведущей к немцам.

– В городе что еще он делал? Кроме посещения комендатуры и торговли с евреями?

– Отряд видели возле отделения банка, на рынке и возле телеграфа.

– Вот неугомонный… – тяжело вздохнув, произнес генерал и потер щепотью пальцев глаза с переносицей.

– Максим Федорович отправил телеграмму генералу Ренненкампфу. Вот текст, – произнес адъютант, доставая из папки листок.

– М-да-а-а-а-а… – только и смог сказать Леонид Константинович, пробежавшись глазами по тексту. Всего несколько строк. А оперативная обстановка на фронте передана очень точно и предельно ясно. Текст сухой, лаконичный, емкий. Но главное то, что этот странный поручик знал больше, чем генерал.

– Ваше высокопревосходительство? – вопросительно произнес адъютант после чрезмерно затянувшейся паузы.

– Жилинский, Самсонов и Ренненкампф запрашивают сведения о том, кто такой Максим и какими силами располагает.

– У него двадцать семь человек, пять пулеметов и три автомобиля, – начал на автомате отвечать адъютант. – Не считая винтовок, пистолетов и ручных гранат.

– Хоть что-то ясно в этом деле, – саркастично отметил генерал. – А вот куда он отправился? И зачем? М-да. Вам удалось установить его личность?

– Никак нет.

– Что, совсем ничего?

– Я поднял списки поручиков всего нашего корпуса. Нашел несколько Максимов. Но они живы и здоровы. Возможно, портсигар – подарок близкого человека. И его зовут как-то иначе. Либо он не из нашего корпуса. Но тогда непонятно, что он делал на территории дивизии.

– Это плохо, очень плохо… – покачал головой Артамонов.

– Я опросил раненого полковника.

– Андрея Петровича?

– Так точно.

– И что?

– После его рассказа Максим мне не видится обычным пехотным поручиком.

– Вот как? И почему же?

– Прекрасно образованный. Уровень образования намного превосходит выпускников наших военных училищ. Уверен в себе. Жесткий. Циничный. Решительный. Такие качества у поручиков обычно не встречаются. Кроме того, у Андрея Петровича сложилось впечатление, что Максим воевал.

– Ха! – не удержался генерал от столь очевидной игры в «капитана очевидность». – Судя по результатам его действий, это безусловно. Вот только где?

– Полагаю, что он мог в последней войне на Балканах поучаствовать.

– Он православный?

– Креста на нем полковник не видел. Хотя поручик, умываясь, снимал тельную рубаху. Но он мог и потеряться, как и документы. В любом случае Максим изредка крестится, по православному обычаю.

– Кстати, а как там Андрей Петрович?

– Неплохо. В лазарете сказали, что его рану кто-то недурно обработал. Со слов самого полковника, это сделал лично Максим Федорович, предварительно обложив матом тех, кто накладывал ему повязку. Дескать, рана была забита кусочками ткани и прочим мусором, из-за чего могло развиться воспаление. Работал поручик на живую, ничуть не смущаясь того, что Андрей Петрович выл от боли и извивался, едва удерживаемый нижними чинами. Прочистил рану, извлек осколок, промыл все и забинтовал. Врач сказал, что если бы поручик этого не сделал, то у Андрея Петровича безусловно уже шло тяжелое воспаление и спасти его не было бы никакой возможности.

– Что-то еще? – задумчиво спросил генерал. У него в голове пока не очень укладывалось то, что он слышал. Прямо и жнец, и чтец, и на дуде игрец.

– Андрей Петрович передал со слов Максима, что это была его первая операция. Никогда не практиковал. Просто видел и примерно представлял себе, что нужно делать.

– Импровизация?

– Так точно, – кивнул адъютант. – Импровизация.

– М-да… – покачал головой Леонид Константинович, адъютант же продолжил:

– Немецким языком он не владеет. Скорее всего говорит по-английски. Но это предположительно, потому что сам полковник его не знает и проскакивающие обороты разобрать не смог. Про французский ничего сказать нельзя.

– Что немецкого не знает, это хорошо, – с некоторым облегчением произнес генерал. – Привычки какие-нибудь за ним заметили необычные?

– Так точно. Полковник сразу обратил внимание на то, что поручик не привык бриться сам. Делает это неуверенно, непривычно. Но при этом много времени уделяет своей чистоте. Андрей Петрович предположил, что Максим из состоятельной семьи. Возможно, аристократ. Лично я же обратил внимание на рапорт…

– А что рапорт?

– Он написан крайне непривычно. Сухой, лаконичный язык. Много конкретики. Много слов из английского языка. Я после его прочтения специально посмотрел последние рапорты, поступавшие в штаб корпуса. Сравнивая. Грамматика верна, но стиль решительно непривычен. Понятный, ясный, емкий, но так не пишут…

Артамонов тяжело вздохнул и потер виски пальцами. А потом, после нескольких минут молчания, спросил:

– Как думаете, догоним?

– Нет. А если и догоним, это бесполезно.

– Вы считаете, что он станет стрелять в своих?

– Инцидент с интендантской службой говорит о том, что в случае необходимости он не станет миндальничать.

– Да… интенданты… чем там все закончилось?

– Конфликт удалось замять. Я побеседовал с капитаном. Рассказал ему о том, какой боевой путь прошел Максим Федорович. О том, что он контужен и как все нехорошо вышло. Дескать, приказ действительно был, но довести до исполнителей его просто не успели. Так что он теперь не имеет к нему никаких претензий.

– Хорошо. Одной проблемой меньше. А поручик приходил? Тот, которого на дороге разоружили.

– Так точно. Я вернул ему револьвер.

– Бумагу он принес?

– Да, но после разъяснения ситуации порвал ее и сел писать новую. Не решился старую подавать. Я уж постарался описать ему Максима Федоровича как можно более красочно и… опасно. Вот он и не стал связываться. Решил покаяться и повиниться, ссылаясь на сильную головную боль и жару. Дескать, разморило, плохо было, вот и чудить стал. Ну а я акцентировать внимание на этом не стал. Проводил его и дал сопровождающего в лазарет да с пояснительной запиской, дескать, участвовал в бою. Слухи-то ходить будут, но репутацию ему нужно спасать. Было бы недурно представление на него еще написать. Например, на мечи к тому Владимиру, что у него уже имеется. А потом перевести куда-нибудь в другую часть… после излечения.

– Вы все правильно сделали, – кивнул генерал. – Да, подготовьте представление. Князь рассказал, как его разоружили?

– Да я и спрашивать не стал. У него все лицо совершенно разбито.

– О!

– Просто в записке для лазарета написал о ближнем бое и застенчивости, дескать, участвовал, получил травмы и сразу не обратился. А затем разыскал его извозчика и с интересом послушал увлекательную историю.

– Только кратко, пожалуйста, – перебил его генерал.

– Князь в своей манере решил поломаться. Максим же не стал с ним церемониться и снес его словно локомотив. Пары минут не прошло, как все было решено и автомобили двигались дальше. Пролетка князя была вышвырнута с дороги, а он сам пытался остановить кровь, идущую из сломанного носа. Извозчик вообще подумал, что князю конец пришел, когда увидел, с каким взглядом к ним подходил этот поручик.

– К врачам Максим не обращался?

– Его видели у лазарета, но он постоял несколько минут и ушел. Сами знаете, сколько там раненых. Полагаю, постеснялся. Он-то на вид вполне здоров.

– Здоров? Ну да. Здоровый такой, вооруженный до зубов, опытный и совершенно контуженый офицер, – медленно произнес генерал. – Какая прелесть! Кто же он такой? У вас есть хоть какие-нибудь предполо-жения?

– Я не знаю, ваше высокопревосходительство, – поджав губы, сказал адъютант. – Считаю, что он явно не из нашего корпуса. Как он оказался в той траншее – неясно. Форма уставная, но определить принадлежность к полку невозможно из-за потрепанности. Документов нет. Имени нет. Неизвестно даже, его ли это китель. Хотя сидит очень хорошо и явно из дорогой ткани. Достоверно можно сказать только то, что у него отличное образование и боевой опыт. Андрей Петрович это также подчеркивал особенно…

– Вот и ладно, вот и хорошо, – после долгой паузы произнес Леонид Константинович, вставая. – Подготовьте подробный отчет в штабы армии и фронта.

– Написать как есть?

– Да. А Ренненкампфу к этому добавьте еще и рапорт, поданный Максимом Федоровичем, включая представления к наградам и заявления добровольцев. Пускай сам с этим разбирается. Судя по тому, что вы описали, он оставил нам лишние автомобили, которые его сковывали. Слил с них бензин, запасаясь топливом. Значит, скорее всего, отправился в рейд по тылам. И, судя по посланной Ренненкампфу телеграмме, выйти от планирует в полосе 1-й армии. Поняли?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Ясно понял.

– И не затягивайте. Дело крайне важное. Как будет готово – шлите курьеров на автомобилях. Чтобы как можно скорее все вышло. От этого контуженого можно ожидать чего угодно. Все. Ступайте.

Глава 4

29 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Ночь была длинной и нервной.

Автоколонна смогла по темноте пройти около ста двадцати километров[9]. Забитые дороги с людьми и обозами остались далеко позади. Здесь уже был мир и покой, никак не тронутый войной. Фактически отряд Максима Федоровича смог за ночь рывком зайти не просто в тыл 8-й армии Кайзеровской Германии, но и намного дальше. Ведь Восточная Пруссия в сущности очень маленькая…

Раннее утро в пригородах Мариенбурга встретило туманом. Того самого Мариенбурга, где находился гигантский замок рыцарей Тевтонского ордена. Их старинная, средневековая штаб-квартира. Но Максима, впрочем, это мало интересовало. Туман был на руку отряду, который легко проскочил этот город, стремясь как можно скорее добраться до Дирхау.

В этот раз Максим решил действовать с размахом и маневром. Благо что была возможность чуть-чуть передохнуть и подготовиться.

Упомянутый Дирхау был славен тем, что в середине XIX века в нем возвели пару мостов, стоящих рядом. Один железнодорожный, а второй – для подвод, всадников и пешего хода. С тех пор городок стал бурно развиваться, превратившись в ключевой транспортный узел, связывающий Берлин и Кенигсберг. Ну то есть Германию и Восточную Пруссию. Во всяком случае, на севере.

Сто двадцать километров, которые за десять часов по темноте махнул отряд Максима, оказалось невероятно много. Для местных. Любые воинские соединения в те дни такое расстояние преодолевали за три-четыре дня форсированных маршей или шесть-семь обычных. Так что для аборигенов Дирхау пока еще был глубоким тылом. Этакое тихое и спокойное местечко.

Хуже того. На дворе было начало Первой мировой войны – благословенные дни для всякого рода диверсий и пакостей на коммуникациях. Люди просто не привыкли к ним. Поэтому и охрана столь важного стратегического объекта отсутствовала напрочь. Вообще. Как категория. Только обходчики да смотрители.

Конечно, в городе наверняка имелись какие-нибудь воинские части. И, скорее всего, значительные. Но, к великой радости поручика, Дирхау находился на левом берегу Вислы, то есть с запада.

Этим он и решил воспользоваться…

И вот сквозь стремительно слабеющий туман проступил силуэт пары мостов. Они стояли бок о бок, разделяясь узкой полосой в несколько десятков метров.

При такой видимости вряд ли кто-то выпустит локомотив, опасаясь столкновения. Ну, мало ли? Подвода какая попытается переправиться через пути или еще чего. А жаль. Пустить поезд под откос было бы предпочтительнее. Но выбирать не приходилось.

Увы, пушки для расстрела этого инженерного сооружения у него не было. К его огромному сожалению. Сейчас бы «трехдюймовка» очень подошла. Ее огромная начальная скорость снарядов и слишком высокая настильность боя позволили бы легко и просто расстрелять кирпичные опоры моста. Прямой наводкой. Но пушки не было. Зато имелись снаряды.

Откуда? Так не секрет.

Еще вечером на железнодорожном узле в городе Млава отряд наткнулся на дивную картину. Прямо под открытым небом лежали штабели ящиков со снарядами и патронами. Как пояснил поручик, охранявший все это богатство, эшелон разгрузили и отогнали. А забрать и развести по войскам боеприпасы не успели. Подводы он уже вторые сутки ждал. Ведь общее отступление корпуса потребовало все доступные транспортные средства.

– Вы не против, если я у вас несколько ящиков со снарядами прихвачу? Я как раз на передовую еду. Заброшу кому-нибудь на батарею. Уверен, что артиллеристы только спасибо скажут.

– Конечно! Берите! Я только рад буду, – вполне искренне улыбнулся поручик. – Только вот бумагу нужно справить.

– Лев Евгеньевич, – обратился Максим к стоящему подле него Хоботову. – Будьте любезны.

– Да, да, – кивнул прапорщик. – Конечно. – И принялся заполнять формуляр, поданный начальником охраны этого временного склада.

В этот раз нарываться на скандал Максим не стал. Да и зачем? Ведь можно было все уладить быстро и просто. Там, с тем интендантом, такого провернуть не удалось бы. Приказ-то не поступал. Поэтому все без толку. А тут поручик был сам не рад сидеть у этой горы боеприпасов…

Автоколонна, сбавив ход, медленно въехала на мост, шуганув встречную подводу. В эту рань движение было крайне слабеньким. Одна телега с какими-то мешками. Да и все.

Висла в это время года не была полноводной и отошла в малое русло, оголяя обширный заливной луг. Так что теперь мост имел единственную опору в реке. Да и та расположилась на выступившей из-под воды насыпи – этакой косе, отсыпанной камнем и щебенкой.

– То, что нужно! – удовлетворенно произнес поручик.

Так что он с ходу начал задуманную операцию. Подъехал к искомой опоре. Развернул грузовики. Обеспечил боевое охранение. И только после этого скинули самодельную веревочную лестницу с моста на ту самую оголившуюся насыпь. Благо было невысоко.

Максим спустился первым. За ним последовали трое бойцов покрепче. Шанцевый инструмент. А потом в специальной веревочной петле начали подавать и артиллерийские выстрелы. То есть те самые фугасы. Не довез. Бывает. Но ведь все равно в дело пошли. Один боец принимал их, а второй таскал, куда Максим Федорович укажет.

Сапер из поручика тот еще. Не его профиль. Прослушал общий курс, и все. Однако кое-какие знания имелись. Вот он их и решил применить.

Минута. Другая. Третья.

Приходилось работать в крайней спешке. Нервы были на пределе. Да так, что руки едва не тряслись. Немцы легко могли смахнуть его как блоху. Наверняка в городе имелось до полка, а то и до двух. И где они стояли, Максим точно не знал. Может быть, и сразу за мостом. Но он старался, отгоняя дурные мысли.

Тра-та-та-та! Ударил пулемет. Бах! Бах! Поддержали его винтовки. Но быстро затихли. От этого звука поручика чуть не парализовало. Еще чуть-чуть, и все. Конец. Он ведь возился со взрывателем. Мог ненароком что не так сделать и сам подорваться к чертовой бабушке.

Переведя дух и вытерев рукавом взмокший лоб, Максим продолжил свое зловредное дело. И очередной фугасный выстрел оказался прикопан в насыпи. Той самой, на которой стояла опора моста…

Пулемет еще несколько раз оживал, прежде чем поручик наконец-то закончил возиться. Приказал бойцам, помогавшим ему, выбираться наверх. И, дождавшись, пока они окажутся уже на мосту, бросился поджигать огнепроводные шнуры. Их он тоже прихватил на том складе в Млаве. Старая добрая бензиновая зажигалка «под старину», купленная когда-то для пущего форса, отработала свою стоимость сторицей. Если бы не она – Максим бы куда как дольше «плясал» со спичками.

Наверху зарычали двигатели на перегазовке. И автоколонна медленно тронулась вперед.

Таков был приказ поручика. Отъезжать сразу, как вылезут помощники. Мало ли кто заглохнет? А так будет время кинуть заранее заготовленный буксир и вытащить бедолагу подальше от места подрыва. За ближайшую опору.

А поручик? Так добежит. Не развалится. Благо что шнуры он выбрал достаточно длинные и минут пять у него будет про запас.

Ну вот и все. Пора бежать. Поручик бросился к веревочной лестнице, пытаясь на нее с ходу заскочить. Но нога, зараза, промахнулась, и он падает, зацепившись за петлю. Видимо, нервы сказывались. Хуже того, одна из веревок неудачно чиркнула по острому камню, изрядно истончившись.

Однако поручик не отчаивался. Он вновь попытался забраться наверх. Но едва поднялся на пару метров, как надрезанная веревка лопнула. А он сам сорвался и упал вниз. К счастью, приземлившись нормально, на ноги.

Время шло.

Плюнув на остатки веревочной лестницы, Максим сиганул в реку. И всеми силами стал загребать мутную воду, стараясь отплыть как можно дальше. То есть двигаясь к восточному берегу по ходу вялого течения.

И вот, когда он только выбрался на илистый берег, начали раздаваться взрывы. Ну и, не будь дураком, Максим Федорович рухнул в эту грязь. Только шального осколка ему не хватало получить. Или вторичным поражающим элементом – куском камня – схлопотать по затылку.

За старшего в отряде оставался Хоботов при фактическом руководстве Васкова. Поэтому бойцы отработали в целом довольно быстро и разумно. А именно отогнали автоколонну к восточному въезду на мост и выслали людей на помощь. Мало ли командира ранило?

Но обошлось.

Как отгремели взрывы, Максим встал и обернулся.

– М-да… – медленно протянул он, глядя на получившийся результат. Ну а что? Переусердствовал он со взрывчаткой. Переоценил прочность кирпичных опор, возведенных в середине XIX века. Конечно, совсем уж необратимых разрушений нет. Восстановить изрядно поврежденные опоры обоих мостов было вполне реально. Как и обвалившиеся пролеты, что прилегали к ним. Но времени это займет не день и не два. И даже не неделю. Тут на месяц работы, а то и не на один.

Грязный как черт. В ряске и тине. Но живой и с довольной улыбкой во все лицо. Именно таким бойцы встретили своего командира на берегу.

– Максим Федорович, как ваше самочувствие? – осведомился Хоботов, с сомнением глядящий на этого грязевого монстра.

– Отлично! – еще сильнее оскалился поручик и двинулся к машинам. – Нужно найти место, где бы привести меня в порядок, – бросил он на ходу. – Грязь смыть. А тут везде берега вязкие.

– Так мостки, ваше благородие, – произнес один из солдат.

– Мостки?

– Да, ваше благородие. Мостки. Их завсегда ставят по рекам. А то бабам-то как стирать?

Максим остановился и посмотрел на реку. Но, несколько секунд подумав, решительно отмахнулся от этой идеи. Здесь скоро от солдат будет не протолкнуться. Во всяком случае, на левом берегу Вислы. Заметят его, плещущегося на берегу реки, и пристрелят. В общем, плохая идея.

– Так что, Максим Федорович? – обратился к нему Хоботов. – Может, мостки поищем?

– Грязь не сало – потер и отстало, – усмехнувшись, ответил поручик. – Лично у меня нет желания, чтобы спинку мне терли пулями. А желающих скоро тут будет – полный вагон. Или вы думаете, в Дирхау проигнорируют наш салют? Вот и я думаю, что прибегут всей толпой на берег. Поаплодировать, так сказать.

Добежали до автоколонны. Загрузились и поехали. Тем более что медлить было глупо. Их ждали великие дела…

Мариенбург был встревожен.

Многие жители вышли на улицу, обеспокоенные серией взрывов и выстрелами. Солдат, к счастью, не было видно. Видимо, или казармы стояли далеко, или их и вовсе тут не имелось. А может, и вообще – они по команде уже двигались к мосту, разминувшись с колонной.

Понимая, что можно и застрять в такой толпе, Максим скомандовал дать очередь из пулеметов. Но не по людям, а поверх голов.

Подействовало.

Мало того. Полицейские даже стали участвовать в наведении порядка. Вероятно, не смогли в суете разглядеть пассажиров. Да – очередь из пулемета – опасная вещь. Но в данном случае ее расценили как выстрел в воздух. Так или иначе, но дорога очень быстро освободилась, и колонна смогла продолжить свой путь. К телеграфу.

Грузовик еще полностью не остановился, когда Максим уже выпрыгнул на тротуар, крикнув:

– Хоботов, Петренко, Сидоров, за мной.

А сам, выхватив пистолет, двинулся в пустующее здание телеграфа. Короткий разгон. И дверь открывается внутрь. Частично. Так-то обычно ее открывают наружу. Но Максим ее вынес, выломав. Хлипкая оказалась. Декоративная. С окошком. Разбитое стекло зазвенело, падая на пол. Но поручик, прикрывшись рукавом кителя, избежал порезов.

Внутри находилась только дежурная смена.

Взрывы и весь этот шум их, конечно, взволновали. Но реакция оказалась правильной, уставной. То есть они сосредоточились на своей работе, ожидая, что сейчас полетят телеграммы.

– Hände hoch! – рявкнул Максим и выстрелил в потолок из пистолета.

Несколько секунд замешательства, и старший смены метнулся к кобуре.

Бах!

Пуля пробила ему голову, обрызгав кровью беленую стену и стоящего подле дежурного офицера ефрейтора. Тот вздрогнул, но выдержал и медленно поднял руки. Его коллега последовал этому здравому примеру.

– Сидоров – забрать у них оружие.

– Есть забрать оружие! – гаркнул боец и бросился к противникам.

– Болван! – раздраженно крикнул Максим. – Не закрывай их от нас. Они ведь тобой могут как щитом прикрываться!

– Понял! – с легким волнением ответил Сидоров и сразу же исправился.

– Лев Евгеньевич, сообщите, что им надлежит передать срочную телеграмму в Берлин. У них ведь есть линия туда не только через Дирхау?

Немцы, выслушав Хоботова, пожали плечами и кивнули.

– Отлично! – произнес Максим, сел и кратко набросал текст. Если бы эти двое отказались, импровизация не сработала бы. А так… Почему нет? Сам-то, увы, он телеграфным ключом работать не умел. И никто в его команде тоже.

– Лев Евгеньевич, я прошу вас перевести этот текст, – подал он прапорщику лист бумаги, когда закончил.

– Вы серьезно? – пробежавшись по строчкам, ошарашенно переспросил Хоботов.

– Конечно.

– Но…

– Лев Евгеньевич. Это очень важно. Мы вводим противника в заблуждение и заставляем делать неверные выводы. И, как следствие, поступки. Вы понимаете? Одна бумажка может ударить по противнику сильнее сотни тяжелых гаубиц.

– Вы знаете, мне это не нравится… но… – произнес недовольный Хоботов и, взяв карандаш, занялся переводом текста. Ничего хитрого там написано не было:

«Срочно! Предательство! Русские захватили телеграф и радио в Кенигсберге. Многие форты пали. Комендант убит. Управление обороной дезорг…»

Именно так. Послание было оборвано на полуслове.

Максим забрал у Хоботова листок и протянул его оператору. Тот принял его. Пробежал глазами текст. Побледнел. И что-то залопотал.

– Он не станет передавать этого текста, – от волнения коверкая слова, сообщил Хоботов, видя, как распинается ефрейтор.

– Спроси, они оба умеют работать телеграфным ключом?

– Да, Максим Федорович, оба, – ответил Лев Евгеньевич, не спрашивая. – Это же дежурные телеграфисты. А тот офицер – начальник дежурной смены.

– Ясно, – произнес поручик и, вскинув пистолет, вышиб мозги немцу, что выступал. А потом, переведя взгляд на второго телеграфиста, мило улыбнулся и кивнул на листок.

Лев Евгеньевич сдержался. Максим Федорович прямо почувствовал, как философа зацепило. Но он сдержался. Молодец. А вот второй дежурный телеграфист не смог справиться с собой. Хладнокровный расстрел коллеги подкосил его твердость. Поэтому сглотнул комок, подошедший к горлу, и притянув к себе листок, он заработал ключом. Очень так характерно. Сразу было видно, что послание передавалось в явно непростой, нервной обстановке. Дергается. Сбивается.

Но вот он замер, отбив последнюю букву.

Хоботов кивнул, подтверждая факт передачи. Юный служащий телеграфа вел пальцем по буквам, опасаясь сбиться. Закончив, парень демонстративно убрал руки от ключа и, взглянув на поручика, вздрогнул, уставившись в дуло пистолета.

– Максим Федорович, – тихо пискнул Хоботов. – Не надо.

– За то, что он сделал, его свои же расстреляют.

– Пусть. Пусть свои.

– Хорошо. Сидоров.

– Я!

– Связать и закрыть в той подсобке.

– Есть связать и закрыть! – гаркнул боец и бросился выполнять приказание. Телеграфист, поняв, что его убивать не станут, как-то сразу обмяк и вяло улыбнулся. Само собой, не оказывая никакого сопротивления рядовому Сидорову.

– Скажешь, что тебя связали и закрыли сразу, – произнес Хоботов на немецком в спину телеграфисту, выражая свой интеллигентский протест слишком уж жестким методам командира. – Ты ничего не видел и не слышал. Пусть думают, что мы сами все передавали. А еще лучше, пусть думают, что передавали не из этого узла.

– Лев Евгеньевич, – с укоризной произнес Максим Федорович. – Что вы там за наставления даете?

– Пытаюсь спасти ему жизнь, – чуть поджав губы, буркнул тот.

– Серьезно?

– Да. Серьезно.

– Сидоров.

– Я!

– Пару раз немца по лицу приложи. И в ухо.

– Что?! – ахнул военный философ.

– Пусть подумают, что он сопротивлялся. Переведи. Раз уж спасать, то совсем белыми нитками шить не стоит.

– Слушаю, – произнес прапорщик, удивительно обрадовавшийся, к своему ужасу, тому факту, что сейчас будут бить человека. Но перевел. Найдя в ефрейторе благодарного слушателя.

– Петренко!

– Я!

– Сбегай в грузовик, возьми гранаты. Как Сидоров закончит, одну вон туда кинешь, а вторую – сюда. Потом проверь. Если вон те провода не оборвет после взрывов – помоги им. Да на несколько кусков чтобы. И не задерживайся. Ясно?

– Так точно! – довольно произнес рядовой, повторив задание.

– Исполняй!

Глава 5

29 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

День уверенно вступал в свои права, окончательно развеяв туман. Поэтому, выехав из Мариенбурга, Максим остановил колонну на небольшом пригорке. Забрался на крышу грузовика и стал рассматривать в бинокль окрестности. Разумеется, выставив посты. Сюрпризы ему были ни к чему.

Согласно карте, в этом городе находился железнодорожный узел. А значит, там и войска имелись. Хотя бы рота, но должна быть. Склады ведь кто-то же должен охранять. А потому поручик и интересовался тем, как там комендант распорядится приданными ему силами.

Но тщетно. Надежды не оправдались. Комендант не стал выводить войска из города. А ввязываться в бой на вокзале поручику не хотелось. Неизвестно, сколько там людей будет. Можно и на роту в обороне напороться, и на батальон. Да, скорее всего, придется столкнуться с ландвером. Но от этого легче не будет. Рассредоточившиеся по территории даже такие бойцы очень опасны для такого небольшого отряда, как у него. Смертельно опасны. Это какую-нибудь компактную группу за счет плотности огня можно было легко смять. А вот вступать в затяжной бой такого толка было глупо и бесполезно. Имелись совсем не иллюзорные шансы всем там и полечь без всякой пользы.

В общем, плюнул он на эту затею. Вернул бойцов в автомобили и поехал дальше. Здесь им больше делать нечего. Но и спешить пока некуда. Поэтому, отъехав километров на двадцать на юго-восток, Максим свернул к небольшому поместью, стоящему в стороне от больших дорог.

Автоколонну заметили издалека и вышли встречать.

Ну а как же еще? Вон какая дорогая машина едет. Да в сопровождении грузовиков. Не просто же так? «Наши люди за хлебом на такси не ездят». А значит, что? Правильно. Кто-то серьезный решил заглянуть.

Когда же из транспорта начали выходить русские, выражение лиц местных обывателей стало не передать. Глаза вытаращили и ртами захлопали, словно рыбы.

– Лев Евгеньевич, – позвал прапорщика наш герой, – будете переводчиком.

– Так точно, Максим Федорович, – кивнул Хоботов.

Оправив грязную форму, поручик подошел к выстроившимся в шеренгу местным обитателям.

– Кто здесь главный?

– Я… – робко произнес опрятный и в меру ухоженный мужчина лет сорока.

– Как звать?

– Карл Герберт, – покладисто ответил он. – Я управляющий этого имения.

– А хозяева где?

– Молодой господин в армии, а его родители в Кенигсберге.

– Мне нужна помощь служанок. Нужно привести в порядок мой мундир и погреть ванну. Кроме того, часть моих солдат займет на время кухню. Их нужно накормить горячим.

Управляющий молча кивнул.

– Я не слышу? – повысил голос Максим, раздраженно взглянув в глаза Карлу. Тот еще сильнее наклонил голову, совсем пряча взгляд, и промямлил:

– Да, господин. – А потом продолжил, повернувшись в сторону к женщине лет тридцати, одетой в форму служанки: – Марта, нагрей воды и займись мундиром господина офицера.

– Если кто-то сбежит, я расстреляю по паре из оставшихся за каждого беглеца. На мое усмотрение.

Хоботов от удивления даже обернулся, но, чуть пожевав губы, не решился возражать. И перевел. А Максим продолжил:

– Я жду подчинения и разумности. И тогда все пройдет хорошо. Ближе к вечеру мы покинем вас. Так что надолго это не затянется. Все меня поняли?

– Да, господин, – хором ответили стоявшие слуги поместья.

– В поместье есть еще кто-нибудь?

– Нет, господин, – также хором ответили ему.

– Сапрыкин!

– Я!

– Бери Яна, двух бойцов и заступай на кухню. Готовь щи и кашу с мясом на всех. Если потребуется – привлекай кухарку, только внимательно смотри, чтобы она не подсыпала чего-нибудь в еду. Ян – за переводчика.

– Есть! – козырнул ефрейтор, пересказал приказ и ускакал на кухню, прихватив под белы рученьки строгую даму с характерным колпаком.

– И не шалить там! – рявкнул им в спину командир. – Васков.

– Я!

– Остаешься за старшего.

– Есть остаться за старшего! – козырнул младший унтер-офицер, занявшись тем, что обычно делал сам Максим – размещением постов и боевого охранения.

– А мы с вами, Лев Евгеньевич, пожалуй, прогуляемся. Карл? Отдай необходимые распоряжения и покажи нам имение.

– Да, господин, – кивнул он, начав действовать.

Цивилизованное поведение отряда немного успокоило Герберта. Поэтому ближайший час прошел спокойно. Болтать так уж и не болтали. Но разговор ни о чем вполне удался. Максим спрашивал. Управляющий отвечал и показывал. Но без огонька и предельно лаконично.

Скука, в общем.

Имение оказалось довольно бедненьким. Конечно, присутствовали и библиотека, и фортепьяно, и прочие признаки статуса. Но в глаза явно бросался тезис: «Денег нет, но вы держитесь». Видимо, владельцы или обеднели, или никогда богатыми и не были.

Впрочем, по-настоящему утомиться кислой мордой лица управляющего Максим Федорович не успел. Подошла Марта и сообщила, что ванна готова.

Охотно распрощавшись со столь «гостеприимным» мужчиной, Максим устремился за этой служанкой, не лишенной, впрочем, известных прелестей…

Помылся. Вытерся. Побрился.

Стук в дверь.

– Herein![10] – ответил поручик, изучая свою морду лица в зеркале на предмет пропущенной где щетины. Кое-каких слов немецких он уже нахватался. В его отряде хватало носителей этого языка.

Скрипнув половицей, вошла Марта с аккуратно выглаженной чистой формой.

Максим встал и повернулся к ней, развернув плечи.

В свои двадцать пять лет он мог похвастаться вполне достойной прокачкой мускулатуры. Не бодибилдер, конечно. Но из-за правильно проведенной сушки все его тело в немалой степени украшалось рельефом мышц. В те годы физическая культура и спорт делали свои первые, робкие шаги, из-за чего такой облик был недостижим. Так что женщина впала в ступор, пожирая мужчину глазами, пораженная увиденным. Тем более практически не одетого. То маленькое полотенце, накинутое на бедра, едва держалось, норовя упасть в любой момент.

Когда она забирала одежду на стирку, поручик уже находился в ванне и млел, скрытый от ее глаз водой. Сейчас же предстал во всей своей красе. Так что она всем своим видом продемонстрировала свой интерес. Вон, даже губу чуть прикусила.

Не то чтобы поручик был настолько красив. Нет. Просто очень необычен для эпохи. Этакий «олимпийский негр», который привлекает своей экзотикой не столько лицом, сколько удивительным телом.

Окинув ее взглядом, Максим отметил, что Марта была довольно хороша собой. Даже несмотря на всю свою потасканность, вызванную, видимо, большим количеством тяжелого труда. Жизнь служанки не сахар. Да, намного лучше, чем селянки, но все же.

Он взглянул на ее безымянный палец. Застарелый след от кольца, будто носила много лет назад. Но сейчас его там не было. На молчаливый вопрос, заданный одной только выгнутой бровью, Марта ответила коротко и емко:

– Starb.

– Krieg?[11]

Женщина молча кивнула. Пару секунд раздумий.

«А почему бы и нет?» – подумал поручик.

– Komm, – произнес Максим, сделав приглашающий жест и приветливо ей улыбнувшись. В конце концов у него давно не было женщины. Да и ее уважить не грех. Вон как старалась. Форма словно новая.

В голове, правда, пронеслись мысли о том, что Марта может болеть какими-нибудь пакостями венерическими. Но он от них отмахнулся. Она выглядела слишком серьезной для таких вещей. Да и, судя по следу от кольца, была замужней дамой совсем недавно. Такие просто так на сторону не бегают. Эта мысль тоже насторожила, но не сильно. Слишком уж Максим был уверен в себе и своей неотразимости. Он же не все. Он же особенный.

Помывка затянулась.

Сначала один раз, а потом и еще раз. Во всяком случае, когда Максим и Марта вышли из ванной комнаты, обед уже был полностью приготовлен. О чем говорили довольные крики солдат где-то внизу.

Служанка, скрывая легкое смущение на лице, быстро испарилась в неизвестном направлении. Ведь на диване, напротив двери, сидел Лев Евгеньевич, читая свежую немецкую газету. Он удивленным взглядом проводил служанку и вопросительно уставился на командира.

– Она просто помогла мне одеться.

– Так долго?

– Китель был порван. Сразу не углядела, вот и подшивала.

– Китель?

– И галифе. Вы же помните, как я сверзился с веревочной лестницы. Вот сразу и не разглядела.

– Как вам угодно, – обтекаемо ответил Хоботов, впрочем, принявший ответ командира благосклонно. Ему понравилось, что тот не стал порочить служанку или, что еще хуже, похваляться своими успехами.

Чисто выбритый, опрятно одетый Максим производил на управляющего неизгладимо лучшее впечатление, чем былой болотный монстр. Настолько, что тот стал и умеренно приветлив, и более словоохотлив.

Пообедали.

Однако выступать не спешили.

Где располагался штаб 8-й армии Кайзеровской Германии, Максим прекрасно знал. Благо что в бумагах Германа фон Франсуа хватало полезных отметок. И даже подробная карта того небольшого городка имелась.

Казалось бы – халява. Но поручик рефлексировал.

Командующим 8-й армии был генерал Гинденбург, а начальником его штаба – Людендорф. Эти два персонажа в голове у Максима ассоциировались с лучшими командирами Германии времен Первой мировой войны. И он ждал от них адекватной реакции на новость о разгроме штаба 1-го армейского корпуса.

В сам городок, конечно, они солдат не набьют. Маленький очень. Там и штаб-то едва в состоянии разместиться. А вот поставить заслоны на основных дорогах должны. Так что днем там делать нечего. Слишком хорошая видимость. Да и не ожидают немцы ночной атаки.

Поэтому, коротая время, он занялся работой с людьми.

Минуло четверо суток с того момента, как он попал в эту эпоху. Долгие и тяжелые четверо суток. Вокруг Максима сформировался отряд, совершивший под его руководством массу значимых дел. Но вот беда – заниматься организацией людей и их подготовкой у него получалось только стихийно. От случая к случаю. Да и там – самую малость.

Про боевую, физическую и тактическую подготовку и речи не шло. Так, перед делом что-то объяснит и ладно. Или по ситуации прокомментирует. В остальном же – не до того было. Совсем не до того. Да и не успел бы, даже если бы и захотел…

Пять часов пролетели незаметно. Работы по структурированию и формированию ролевой системы подразделения еще были далеки от завершения. Но все равно требовалось выдвигаться. С остальным поручик разберется потом. Если сможет…

Управляющий и слуги выстроились провожать незваных и нежеланных гостей. У всех нейтральные, постные лица. Лишь Марта слишком заметно теребила подол юбки и явно нервничала, кидая встревоженные взгляды на Максима. Странно. Очень странно. Но да ладно.

Двинулись в путь. Тихо и осторожно. Стараясь не поднимать пыль, дабы не испачкать отдраенные автомобили.

Несмотря на внешнюю благость ситуации, Максиму что-то не давало покоя. Что-то едва уловимое и непонятное в поведении Марты. Поэтому, отъехав версты на полторы и укрывшись от имения за перелеском, поручик велел автомобили согнать с дороги и спрятать в деревьях. Ну и подготовить засаду. Выехали с запасом, так что время пока имелось. А вот терзания интуиции требовалось успокоить. Неспроста ведь поднялась тревожность? Ой неспроста…

И о чудо!

Получаса не прошло, как по дороге от имения выехали две телеги. Да не картошкой груженные или мукой, а людьми. Причем, что особенно интересно, связанными оказались бойцы в форме Русской Императорской армии.

– Красавцы-то какие! – отметил Максим и, подняв отряд, поехал знакомиться с этими дельцами заново. Ведь выходило, что они где-то пленных эти полдня от них скрывали. Засранцы.

Когда грузовики заметили – извозчики с сопровождающими заметались. Кто-то даже выстрелил из винтовки пару раз в сторону русского отряда. Но, к счастью, промахнулся. А вот короткая очередь из пулеметов легла очень удачно, взрыв землю возле одной из подвод. Поэтому слуги остановились и, побросав оружие, задрали руки. Воевать они как-то оказались не готовы. Тем более при таком раскладе.

– Кого я вижу! Карл! Ты ли это? – радостно произнес Максим приблизившись.

Но тот оптимизма поручика не разделял. Даже напротив. Хотя внешне был предупредителен и попытался включить дурака. Мол, герр офицер, не хотелось беспокоить вас судьбой людей, сдавшихся в плен и уже не являющихся военнослужащими Русской Императорской армии. А порядок требует препроводить их куда следует. И так далее. И тому подобное. Вот только не сумел полностью погасить в глазах отблеск ненависти с изрядной долей презрения. Да и Максим Федорович уже больше не желал играть в цивилизованного парня. Поэтому, подойдя, он пробил с подшага и разворота корпуса мощный удар кулаком в челюсть. Современная техника нанесения ударов начнет формироваться только в 20—30-е годы XX века на волне модернизации техники бокса. В 1914 году же это откровение. Во всяком случае для Европы. Так что управляющий рухнул на землю и заелозил, пытаясь подняться. Но куда там! Только встал на карачки, как получил сапогом по ребрам, отбросившим его на пару шагов. На этом и успокоился, поняв, что рыпаться не стоит, пока не разрешат.

– Сапрыкин.

– Я!

– Развязать наших! Проверить, что с ними.

– Есть! – козырнул он, повторил приказ и бросился исполнять.

– Петренко.

– Я!

– Этих, – махнул поручик пистолетом на слуг из имения, – отвести в сторону и поставить кучей.

– А этого? – спросил Петренко, указывая на управляющего.

Бах!

Вздрогнул пистолет в руке поручика, прекращая мучения Карла. Ну и отвечая на вопрос солдата.

– Ваше благородие, – почти следом обратился Сапрыкин к Максиму.

– Да.

– Там… это…

– Что там?

– Да служанка там. Связанная.

– Служанка? – удивился Максим, переведя взгляд на вторую телегу, где его бойцы уже вытащили из сена зареванную Марту с хорошим таким бланшем под глазом.

– Лев Евгеньевич, спросите ее, что случилось?

Прапорщик охотно выполнил поручение. И оказалось, что служанку обвинили в том, что она не только опорочила честь немки, но и донесла русскому офицеру о пленных.

– Глупо как-то… – почесал подбородок Максим. – Если она мне донесла о пленных, почему я их не забрал?

– У вас же автомобили полны людьми, – заметила Марта. – Так говорил он, – кивнула она на труп Карла.

– Ясно, – кивнул Максим. – Дурак. Бывает. А как пленные появились?

– При наступлении старый господин изволил охотиться. Он уже стар, чтобы служить в полной мере, но при штабе бывал и сохранил там немало знакомых. И вот, «узнав» о нескольких успешных побегах пленных русских солдат, он и взял охотничьих собак да поехал загонять дичь. А потом сюда свез. Хотел по осени работать в поле заставить[12].

– Как они там? – осведомился Максим у Сапрыкина.

– Неплохо. Вполне здоровы. Только голодные очень.

– Сколько дней не ели? – поинтересовался поручик у развязанных бойцов.

– Да почитай уже трое суток, ваше благородие, – ответил ефрейтор. Старший среди них по званию и возрасту. Вон как эти четверо за него держатся.

– Сапрыкин, накорми их. Только много не давай. Плохо станет. Животом захворают. Потом, чуть погодя еще дашь, – пояснил командир, чтобы все поняли. А то еще дурное подумают с голодухи.

А потом он обернулся к Марте:

– Куда вас везли?

– Сдавать в ближайшую комендатуру.

– И тебя?

– Да. За сотрудничество с вами.

– Это же глупость. Ты со мной не сотрудничала.

– У управляющего жена пару лет назад умерла. И он на меня глаз положил. Да только у меня муж был. Только это и сдерживало. А как письмо пришло, что его убили, так Карл вокруг меня просто виться начал. После ванной же он сам не свой стал…

– Ясно, – хмуро кивнул Максим. – Лев Евгеньевич, командуйте расстрелом.

– ЧТО?!

– Эти люди укрывали от нас русских военнопленных. Их хозяин изловил их как зверей и планировал использовать как рабов. Вам этого мало?

– Нет! Но…

– Вы отказываетесь исполнять приказ?

– Нет, – поджав губы произнес Хоботов, с мольбой глядя в глаза командира. Он был согласен с его решением, но самолично командовать расстрелом… это было для него чересчур.

– Лев Евгеньевич. Вы ДОЛЖНЫ это сделать. Эти люди служат людолову и рабовладельцу. Чудовищу, считающему нашего человека – животным и рабом. Чудовищу, который загоняет наших людей с охотничьими собаками. Неужели для вас это ничего не значит? – давил Максим на общечеловеческие, гуманные ценности выпускника философского факультета и некогда эталонного интеллигента. Более того, теперь он решил требовать от него не командования расстрелом, а личного участия. – Ступайте к пулемету.

– Да… – погасшим голосом произнес Хоботов.

Медленно-медленно он добрел до грузовика. Забрался на него. Встал к пулемету и замер.

– Огонь! – рявкнул Максим. Отчего военный философ, вздрогнув, нажал гашетку. Раз. И короткая очередь ударила в группу слуг. Двух наповал, одного ранило, четвертый устоял целый и невредимый. Несколько секунд замешательства, и Хоботов нажал гашетку уже вполне осознанно, высаживая в свою цель полсотни патронов…

Максим позвал поляка, понимая, что Льву Евгеньевичу сейчас не до того. И снова обратился к Марте:

– Бери одну подводу и уезжай. На другой конец страны уезжай. А лучше в Швейцарию выезжай. Там тихо и войны нет. Скажи, что имение русские разорили, вот ты и бежишь от них.

– Куда я убегу? – горько усмехнулась она. – У меня же ничего нет. Только эта одежда. И все. С голоду помру, недели не пройдет.

Поручик прогулялся до грузовика. Взял из общей кассы отряда приличную сумму бумажных марок. Не особенно считая. Где-то четыреста, может, четыреста пятьдесят. Для кассы – сущая копейка, а для простого обывателя – огромные деньги. Иной разнорабочий столько и за год не зарабатывал. Вернулся и дал ей.

– Вот. На первое время хватит. Уезжай.

Она дрожащими руками взяла деньги, быстро куда-то спрятала в складки одежды. И удивительно быстро, забравшись в подводу, тронулась в путь. Слишком поспешно и нервно. Ну да и ладно. Обстановка-то какая?

– А ведь она тоже нам не сказала ничего о пленных, – каким-то тусклым голосом произнес Хоботов.

– Так застрелите ее.

– Я?

– Да. Лев Евгеньевич, вы правы. Она действительно нам тоже ничего не сказала. Так что ступайте и застрелите ее. Ну!

– Я… я не могу… Увольте. В женщин стрелять я не стану! – вдруг удивительно твердо сказал он.

– И я не стану, – согласился с ним Максим.

Бах!

Раздался винтовочный выстрел, после которого фигурка Марты надломилась и упала с подводы на землю. Максим Федорович и Лев Евгеньевич с удивлением и негодованием повернулись к стрелявшему. Им оказался освобожденный из плена ефрейтор.

– Ваше благородие, она над нами издевалась, – тихо произнес он, понимая, что поступил крайне плохо, своевольно выстрелив в человека, которого офицер отпустил. Но эмоции сделали свое черное дело, и ефрейтор не выдержал. Тем более что только что Максим приказал стрелять Хоботову, а тот отказался. Не ему, но приказал.

– Что?! – удивился Максим.

– По ее милости мы и голодали. Эта стерва притаскивала нам не еду, а помои кухонные. Да и те вываливала в корыто для свиней. А потом смеялась и что-то говорила. Но мы не разумеем по-ихнему.

– Русиш швайне?

– Похоже, – кивнул ефрейтор.

– Вот тварь… – тихо произнес Максим. У него в голове просто не укладывалось сказанное ефрейтором. Но зачем ему врать? Тем более вон другие бойцы тоже закивали. Значит, было дело. Было. А он уши развесил как последний дурак… и не только уши…

Глава 6

29–30 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Задерживаться на месте разгрома этого мини-каравана не стали. Слишком много шума.

Разве что, проезжая мимо подводы, на которой уезжала Марта, Максим решил остановиться. Женщина упала в сторону от дороги. И ему хотелось проверить, чем закончилось дело.

Спрыгнул из кабины на землю. Обошел телегу. И чуть заметно вздрогнул, встретившись с ней взглядом.

Лошадь после того выстрела еще немного протянула подводу. Так что Марте, судя по кровавому следу на траве, пришлось немного проползти, чтобы укрыться за телегой. И сейчас она сидела, прислонившись к колесу и зажимая рану рукой. Опасная позиция. Но эта ломовая лошадь была умной и флегматичной. Просто так бы дурить не стала. Он это заметил, еще когда они останавливали Карла с пленниками. Видно, животинка была привыкшая к стрельбе.

Винтовочная пуля пробила женщине самый верх трапециевидной мышцы, прямо возле шеи. Навылет. Не повредив, впрочем, ни артерий, ни костей. Если бы на несколько сантиметров в сторону – и смерть. Везучая. Видимо, сказалось голодание, раз ефрейтор с такой дистанции промахнулся.

Марта молча смотрела на подошедшего русского офицера. Все ее тело трясло мелкой дрожью, но она ни словом, ни жестом не постаралась защититься или о чем-то попросить. Просто смотрела Максиму в глаза обреченным, полным тоски и ужаса взглядом, готовясь принять свою судьбу.

Он постоял так секунд десять. А потом поднял пистолет, прицелившись ей в лоб. Марта зажмурилась и сжалась.

Бам!

Пуля пробила подводу рядом с ее головой. Женщина сильно вздрогнула и открыла удивленные глаза. Лошадь же лишь всхрапнула, мотнув головой, в очередной раз демонстрируя свою привычность к выстрелам.

Марта уставилась на Максима глазами, расширенными до предела. В них было столько эмоций. Столько молчаливых вопросов. И слезы, заструившиеся по ее щекам тоненькими ручейками. Она сжала губы до такой степени, что они теперь казались единой белой полосой. Видимо, боясь издать хоть какой-то звук. А вот дрожь в теле прошла. Только легкое расширение ноздрей говорило, что еще она дышит. По чуть-чуть, едва-едва. Видимо, опасаясь вздохнуть полной грудью.

Максим простоял так секунд двадцать, смотря ей в глаза, а потом развернулся и пошел прочь.

Он не смог ее убить.

Он понял мотивацию этой женщины и не смог ее винить. Ведь только что ей сообщили о гибели мужа на войне. И тут раз – в ее власть попадают люди, олицетворяющие врага. Нехорошо она поступала. Совершенно по-скотски. Но ее можно было понять. Не простить, нет. Понять. И после того, что между ними произошло в ванной комнате, этой вины Максиму оказалось недостаточно, чтобы убить.

Слабость? Может быть. У всех бывают свои моменты слабости. Поручик вдруг отчетливо осознал, что там, в ванной комнате, был не порыв страсти, а холодный расчет. Марта, очевидно, боялась, что пленных найдут, и предположила, что «господин офицер» не станет убивать женщину, с которой приятно провел время всего несколько часов назад. Разумный расчет. Здравый. И правильный. Он действительно не смог.

В общем, Максим забрался в грузовик, и колонна продолжила движение. А Марта так и осталась сидеть возле колеса, боясь пошевелиться и привлечь внимание солдат. Она прекрасно поняла, что Максим дал ей шанс, разыграв добивающий выстрел…

Дорога до городка со штабом армии прошла тихо.

Максим занимался заполнением журнала боевых действий, пока еще было не очень темно. Он как-то уже даже приноровился делать это на ходу. А Васков и прочие инструктировали новичков. Пять новых человек – прилично для их небольшого отряда. Многим пришлось потесниться. Но никто не роптал и не возмущался. Даже напротив – радовались, что удалось своих выручить из беды. И только поручик, видя, как уплотняются люди на транспортных средствах, думал о проблемах. Ведь достаточно вывести из строя хотя бы один автомобиль, чтобы возникли очень большие сложности.

Наконец солнце окончательно скрылось за горизонтом и на землю опустилась благодатная тьма, скрывающая автоколонну от лишних взглядов. Именно она и позволила без лишних проблем и ненужных свиданий достигнуть желаемой цели.

Подъезжать к Лёбау – городку, где располагался штаб армии, Максим решил с севера. То есть от Кенигсберга. По его предположению, это было наименее вероятное направление атаки. Ведь пошумев в поместье, он обозначил направление отхода от взорванного моста – строго на юг, в Западную Польшу. Дескать – сделал дело и убегает через дыру во фронте.

Впрочем, хитрость и расчет оказались лишены смысла. Никакого заслона на дороге не имелось. Даже блокпоста или заставы не соорудили.

– Неужели штаб успел съехать? – вслух спросил сам себя Максим. У него в голове просто не укладывалась такая беспечность.

Однако когда он подъехал к зданию комендатуры, то увидел два добрых грузовика и три легковых автомобиля. А еще четыре мотоцикла и десятка три велосипедов. В общем – столпотворение техники, совершенно невозможное, в случае если бы штаба армии здесь не было.

На улице было уже темно. Никакого уличного освещения здесь не предусматривалось. Поэтому постовые, завидев прибывающую автоколонну, выбежали на свет фар и начали показывать место для парковки. Ну, чтобы автомобили ненароком никуда не врезались.

И даже когда из грузовиков начали выпрыгивать солдаты, их ничего не смутило. Мало ли? Ведь темно, толком не разглядеть. И лишь когда к ним подошли с винтовками и пистолетами на изготовку, они застыли с ужасом в глазах.

Один потянулся было к винтовке. Но Васков отреагировал быстрее – просто ткнул его дулом своего Маузера под дых. Штыка не было надето, но и такой «тычок» штука крайне болезненная.

Второй немец попытался что-то крикнуть, привлекая внимание. Но получил прикладом в зубы. Третий и четвертый же оказались сбиты с ног и жестко обработаны быстрее, чем сумели чего-то сделать. Просто так. За компанию.

На фоне трех рокочущих двигателей эта мелкая возня не была слышна. Поэтому, осмотревшись, добили постовых холодным оружием и оттащили в сторону. Чтобы на виду не лежали. А то еще какой глазастый из окна разглядит.

– Хоботов!

– Я! – отозвался взъерошенный прапорщик.

– Остаешься за старшего. Пулеметами перекрыть вот эти направления, – показал Максим руками.

– Есть перекрыть направления!

– Васков! Бери всех, кроме водителей и пулеметных расчетов, и за мной.

– Есть! – козырнул младший унтер-офицер и засуетился.

Дверь в комендатуру Максим открыл с ноги. Словно в «шарашкину конторку». Из-за чего стоящий на посту вытянулся по стойке «смирно», успев отреагировать больше на манеру появления, чем на форму. За что и получил тычок штык-ножом быстрее, чем успел что-то крикнуть.

Начался штурм.

Людей в комендатуре было немного. Только часть охраны и несколько сотрудников ночной смены. Да и то – большая часть дрыхла. Так что перебили их довольно быстро и просто. Без единого выстрела. Оставив живым только дежурного офицера. Выволокли его на улицу. Позвали Яна для перевода. И начали беседовать.

– Где ночуют генералы Гинденбург и Людендорф?

– Я не знаю.

– За каждый неправильный ответ я буду отрезать у тебя по пальцу, – холодно произнес Максим. – Сначала на руках. Потом на ногах. А дальше избавлю от совсем уж лишнего отростка. Ты меня понял?

Вместо ответа этот оберст[13] дико вытаращился на него. Слишком неожиданным был для него поворот разговора. Поручик, видя непонимание, пожал плечами и полез за штык-ножом. Тем самым, которым убил постового. Кровь с лезвия, разумеется, вытирать было некогда. Поэтому клинок приковал самое пристальное внимание немца.

– Первый вопрос, – произнес Максим. – Где ночуют генералы Гинденбург и Людендорф?

– Я… – начал было оберст повторяться, но поручик прервал его, ударив без замаха в челюсть. Причем рукоятка штык-ножа усиливала удар, выступая в роли импровизированного кастета. Однако поваляться офицеру не удалось – солдаты подняли.

– Извините, я перебил вас, – невозмутимо произнес поручик, смотря холодным и жестким взглядом на оберста. – Я слушаю вас.

– Можете меня сразу убить, – процедил офицер. – Я ничего не скажу.

– Сразу убить – это слишком быстро. Я вообще вас убивать не хочу. Отрежу конечности. Прижгу артерии. И позволю жить долгие годы, наслаждаясь чувством собственного бессилия.

Оберст дернулся, вспыхнув. Но солдаты крепко держали его. Так что он только глазами сверкнул и зубами заскрипел.

Подошел Хоботов.

– Максим Федорович.

– Слушаю вас.

– Он ничего не скажет. Вы позволите? Я посмотрю документы в комендатуре. У них наверняка хватает записей о размещении генералов. Они же туда наряды выставляют, автомобили высылают. И уже не первый день.

– Возьмите двух солдат и действуйте. Мы комендатуру зачистили, но мало ли?

– Есть взять двух солдат и действовать! – козырнул повеселевший Хоботов. Ему понравилось, что его инициатива нашла отклик. Ну и то, что от кровавой пытки избавил полковника германской армии.

– Сапрыкин!

– Я!

– Этого связать, заткнуть рот кляпом и бросить в комнате охраны.

– Есть! – козырнул ефрейтор, повторив приказ и начав действовать.

А Максим прошелся по расставленным Васковым постам, едва сдерживая свою нервозность. Импровизация пошла наперекосяк. И это напрягало. Он ведь не ожидал напороться на принципиального немца. Хотя прекрасно знал, что германское офицерство времен Первой мировой войны было очень крепким в моральном плане. Не в пример лучше унтеров и тем более рядовых. Конечно, под пытками оберст все бы рассказал. Не бывает людей, которые под пытками не рассказывают то, что нужно. Но за всеми этими делами в имении у поручика как-то из головы вылетел важный психологический фактор.

Устал он. Очень устал. Да еще и эта Марта…

Видимо, у него начинался откат.

Попав в непривычную, опасную и агрессивную среду, Максим собрался и начал действовать предельно жестко и прагматично. Его желания были просты и очевидны. Как и цели. Но постоянно бегать под пулями – чревато. Привыкаешь. Теряешь бдительность. Каким бы опытным ни был. Нужен отдых. Тем более ему. С его посттравматическим синдромом, полученным после контузии в «горячей точке» еще там… в XXI веке.

Хуже того. На поручика давило чудовищным гнетом и то, что как такового тыла лично у него не имелось. Он ведь в этом мире везде чужой. У него всюду поле боя. И в Российской Империи, и в других местах. Во всяком случае именно так он считал. Из-за чего получался невероятно сильный прессинг. Который слишком быстро и жестко сминал его психику, формируя привыкание к опасности.

Сейчас же к Максиму пришло осознание той критически важной проблемы, вставшей перед ним в полный рост. Из-за чего он немало разволновался. Ведь героически умереть в бою проще всего. Но ему не хотелось для себя такой судьбы. Да и для своих бойцов тоже. Поэтому он и стал дергаться…

Время бежало нестерпимо медленно.

Стремясь себя чем-то занять и отвлечь, он обратил внимание на автомобили, стоящие возле комендатуры. Отличные четырехтонные «Даймлеры» той же модели и года, что и у него. Одни из лучших в Германии в те годы. Вот их-то поручик и начал оприходовать. Ведь водители запасные у него имелись, а народу для двух грузовиков стало слишком много. Заодно и запасы бензина требовалось пополнить везде. Кто его знает, сколько им мотаться еще по дорогам?

Легковые авто Максим тоже решил прихватить. За «баранку» одного посадили немца-добровольца из некогда пленных водителей. А во второй загрузили того самого Синичкина, что на «Форде Т» ездил. Его он собирался на буксир взять, и требовался кто-то, способный вовремя подруливать и притормаживать. Доверять полноценное управление он ему не решился. Слишком мало опыта и навыков. Это не «Форд Т». Тут все было заметно сложнее. Но вот так – корректировать движение – вполне мог справиться.

Завершив возиться с новым «уловом», Максим понял, что пролетело целых полчаса. А Хоботова все еще не было. Поэтому прошипев себе под нос нечто невразумительно матерное, он ринулся выбивать сведения из того германского полковника. Ну то есть оберста. Но уже у дверей комендатуры столкнулся нос к носу с Львом Евгеньевичем.

– Нашел, – коротко произнес тот, отвечая на молчаливый вопрос командира.

– Далеко?

– Нет. Тут совсем недалеко.

– Что это твои тащат? – спросил Максим, кивнув на двух взмокших солдат за спиной прапорщика.

– Сейф.

– О! – оживился поручик. – Ключей нет?

– Увы. Наверное, у кого-то из генералов.

– А кассу удалось обнаружить?

– Полагаю, что она внутри. Два солдата этот железный шкаф еле волочат.

Крикнув четверых бойцов, Максим подменил взмокших бедолаг, а потом, подключив еще двоих, быстро загрузил сейф в один из новых грузовиков. Полезное приобретение. Как само по себе, так и в плане содержимого.

Ценных документов на виду не было. Поэтому особенно возиться в штабе армии не стали. Расселись по транспортным средствам. Завели моторы. И двинулись наносить визит вежливости местному генералитету. Закинув, разумеется, «красного петуха» зданию комендатуры. Чтобы было чем заняться местным.

А вот «на квартире» у генералов поручика ждал сюрприз.

Ни Гинденбург, ни Людендорф не проигнорировали новость о разгроме штаба 1-го корпуса. Только отреагировали по-своему. То есть в духе времени. А именно организовали охранение не города в целом, а лишь своих персон. Вот пару секций пехотного взвода[14] и заселили на первом этаже небольшого двухэтажного особняка.

– Halt![15] – крикнул часовой, увидев остановившуюся автоколонну. Его даже не смутил генеральский легковой автомобиль, идущий впереди. Этот крендель смело схватил винтовку и серьезно напрягся.

– Огонь! – скомандовал Максим. И два пулемета короткой очередью состригли часовых. Благо что автомобили очень неплохо осветили своими фарами и сам особняк, и прилегающую территорию. Более того, даже слегка ослепили противника. Конечно, в те времена действительно мощных фар попросту не имелось. Но все равно эффект они давали немалый и крайне полезный.

Бойцы начали выскакивать из машин, занимая позиции «согласно купленным билетам», то есть заранее выданным наставлениям поручика. Часть – прикрывать тыл, при поддержке пары ретирадных пулеметов. Часть – «окопалась» возле головных машин.

– Короткими очередями. По окнам. Бей! – крикнул Максим. – На подавление! Не давайте им высовываться!

– Есть! – ответил Васков, который принял командование головным отрядом прикрытия с тремя курсовыми пулеметами[16].

– Петренко! Сидоров! Ко мне!

Бойцы быстро подбежали и доложились. И уже спустя пару минут поручик вместе с ними подползал к окнам крепкого кирпичного дома. Да не с пустыми руками – у каждого было по четыре гранаты РГ-12.

Максим прислушался.

В доме раздавались отрывистые команды на немецком языке. Топот подкованных сапог. Пыхтение.

Осторожно инициировав первую гранату, поручик забросил ее в разбитое пулями окно. И крикнул, сбивая врага с толку:

– Merry Christmas! – Да, по-английски. Но это единственное, что пришло ему сейчас в голову.

Бах!

Гулко взорвалась граната в помещении. Кто-то застонал. Кто-то закричал. Кто-то рухнул. Зазвенела разбитая посуда. Задребезжали какие-то железяки.

Поручик кивнул своим бойцам, и те повторили его прием, активировав гранаты и забросив их в ближайшие окна. Более того, даже выкрик повторили зачем-то. Хоть и жутко коверкая непривычную фразу.

Бах! Бах!

Последовали два взрыва удачной и довольно плотной серией.

Новая волна криков и шума.

Максим рукой указывает Васкову на входную дверь. Дескать – открывай. И один из пулеметов дал короткую очередь по этой деревянной преграде. Только щепки в разные стороны полетели.

Поручик поддел кончиком взведенной гранаты дверь и закинул ее внутрь. Даже не столько закинул, сколько запихнул.

Бах!

Рванула РГ-12, срывая дверь с петель. Ну и приложив неслабо бойцов в холле, что решили встречать штурмующих бодрыми залпами из винтовок.

Поручик аккуратно заглянул в проем и сразу же убрал голову обратно. А там, где она была, просвистело несколько пуль.

Васков оперативно отреагировал на эту угрозу, всадив пару коротких очередей в темноту холла. Максим же, воспользовавшись этим прикрытием, метнул гранату как можно глубже в холл. Сразу как пулемет замолчал и забросил, стоя наизготове.

Бах!

Взорвалась РГ-12. И сразу же слева и справа от него последовали пистолетные выстрелы. Это Петренко с Сидоровым заглянули в выбитые окна и добавили отвлекшимся на взрыв солдатам противника.

Взяв пистолет в правую руку, а взведенную гранату в левую, Максим ринулся в коридор.

Там творился полный разгром. Валялись изломанные тела, разгромленная мебель, битая посуда, штукатурка…

Глянул в прилегающие комнаты. Та же картина.

«Человек тридцать» – пронеслась в голове поручика мысль, оценивающая разгром. Все в форме. При оружии. Явно бодрствовали. Может быть даже и ждали. Для его отряда – очень неприятный сюрприз был бы, если бы Максим действовал по старинке. А так. Совместив ослепление фарами с пулеметным огнем на подавление, он смог обеспечить надежную поддержку штурма. И, подойдя вплотную, закидать ребят гранатами. Теми самыми, которые еще не вошли в практику полевых войск. Так что подготовились немцы неплохо. В глухой обороне в таком крепком доме можно и от пехотной роты часами отстреливаться, дожидаясь подкрепления. Кто же знал, что поручик сломает все их планы, действуя по другому шаблону?

Тем временем Петренко и Сидоров устремились за ним. Предварительно закинув по паре гранат в окна второго этажа. Ведь именно так приказал им командир, кратко инструктируя перед началом штурма.

А от машин подтянулось еще одно звено в четыре бойца под командованием ефрейтора Сапрыкина. Эти ребята должны были занять первый этаж и подавить остатки сопротивления.

Сразу после серии взрывов на втором этаже Максим ринулся наверх по лестнице. Глупо упускать удобный момент.

Бам. Бам. Бам. Задергался в его руке пистолет. Посылая пули в скрюченные тела.

Резкий шаг в сторону. Бросок гранаты в комнату, откуда послышались голоса.

Бах!

Сзади подоспели Петренко и Сидоров. Они тоже начали стрелять. В пыли, конечно, можно и генерала пристрелить. Но у тех сейчас должна быть очень характерная форма – либо в кальсонах навыпуск, либо галифе на подтяжках. Ни с чем не спутаешь. Ведь солдаты-то явно бдели всем табором. Видимо, ночная смена, отдохнувшая днем.

Вдруг откуда-то из тени выскочил солдат с винтовкой и ринулся на Максима, сверкая примкнутым штыком. Петренко успел вовремя оттолкнуть командира, но сам не увернулся от удара.

Бам. Бам. Бам. Выпустил он последние пули из пистолета в нападавшего, уже воткнувшего ему в живот штык-нож. Стреляя больше рефлекторно, чем осмысленно. Оба начали оседать. А винтовка в руках немца выворачиваться, разрывая штыком внутренности русского солдата. Когда они осели на пол, то были уже мертвы. Оба.

Собственно, это был последний аккорд боя. Сопротивления противник больше не оказывал. Кто-то был убит, кто-то ранен, кто-то оказался оглушен и контужен близкими взрывами гранат в закрытых помещениях. В частности, таковыми оказались оба генерала. Гинденбурга обнаружили за поваленным на бок крепким столом с толстой дубовой столешницей, изрядно поврежденной осколками и пулями. Он там кряхтел и вяло шевелился в полной дезориентации. А Людендорф беззастенчиво валялся на полу без всякого признака сознания. Если бы не кровь, немного выступившая из ушей, можно было подумать, что спит.

Дело сделано! Генералы захвачены! Хотя, если их убило бы, невелика беда приключилась. Но живьем всяко лучше.

– Сапрыкин!

– Я!

– Собрать оружие и боеприпасы.

– Есть собрать оружие и боеприпасы! Что делать с ранеными?

– Ничего. Если бузить не будут, то пусть и валяются.

– Есть!

– И пришли сюда четверых бойцов. Будем этих босоногих грузить, – кивнул Максим на Гинденбурга и Людендорфа. Те явно спали и не успели ни одеться, ни обуться, как поручик и предполагал. – Все, исполняй!

Ефрейтор ускакал. Сидоров начал собирать оружие на втором этаже. Забрав его в первую очередь у генералов. По совету командира, разумеется. А то еще очухаются и устроят цирк с конями. Эти могут.

Сам же Максим занялся поиском начальственных портфелей. Куда уж без них? По идее, там должны были находиться самые ценные сведения. Хотя, по закону подлости, могли оказаться и две-три колоды «штабных» карт да початая бутылка шнапса.

Прибежали четверо бойцов. Начали паковать генералов. Поднялся один солдат Сапрыкина, занявшийся выносом трофейного оружия. И Максим вышел на улицу. Сел на скамейку под окном. Расстегнул воротник и потер лицо ладонью.

Подошел Васков.

– Потери есть? – спросил поручик.

– Кадочников убит, Волков и Верещагин ранены. Легко. Пули вскользь прошли. Не давали мы немцам прицелиться добре. А то бы и им конец.

– Бинтуют?

– Да, уже бинтуют. Но сначала, как вы и приказывали, рану промыли кипяченой водой, что в имении заготовили.

– Двое убитых и двое раненых. Не так плохо, – медленно произнес Максим.

– Двое убитых? Кого еще?

– Петренко. Меня от штыка закрыл.

Федот Евграфович помолчал немного, а потом добавил:

– Там десятка три человек к дому пытались пробиться. Но мы их пулеметами отогнали. Кого убили, а кого ранили – бог весть. Проверять не стали по темноте. Но немного постригли брусчатку пулями из ретирадных пулеметов, пока стоны не прекратились.

– Ну и правильно, – кивнул Максим.

– Генералов как грузить? В один автомобиль или разные?

– В разные. И тела наших убитых рядом с ними положи. И да – не забудь их связать. Эти ребята не Герман фон Франсуа. И в глаз могут приложить, и в бега податься.

– Так точно! – ответил младший унтер-офицер, отправившись заведовать делами.

Максиму же требовалось немного передохнуть. Очередной виток нервного напряжения еще сильнее надавил на него. Никакого страха и чувства самосохранения. Никакой осторожности. Какие-то навыки да удача, вот и все, что его сейчас вывезло. Да еще и Петренко погиб… по сути, из-за того, что он сам слишком рано клювом стал щелкать и подставился. Как дурак. Глупо, обидно и стыдно…

Глава 7

30 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Рассиживаться, наслаждаясь победой, не стали. Тем более что со стороны ретирадного грузовика вновь раздались короткие очереди. А потом еще и пара взрывов. Это бойцы арьергарда метнули ручные гранаты. Там кто-то из немцев засел за углом и выглядывал время от времени. Вот и постарались зацепить наблюдателей.

Задерживаться не задерживались, но и спешить особенно не стали, качественно «обнеся» генеральский домик. Было собрано не только все трофейное оружие и боеприпасы, но и часть амуниции с наличными средствами. Более того, в самом домике оказался обнаружен еще один сейф поменьше и немало дорогих, ценных вещей. Патефон[17] там с пластинками, вино французское элитных марок и так далее. Не лейтенанты же тут жили, а генералы. Могли себе позволить немного приятных мелочей.

В общем – отряд заполнил пустующее место в автомобилях быстро и с толком. Не порожняком же идти в самом деле? Да и практика общения с еврейской диаспорой показалась Максиму довольно продуктивной.

Минул час. Долгий и очень насыщенный час, увеличивший не только материальную базу отряда, но и добавивший одного тяжело раненного. Из арьергарда. Ему шальной пулей попали в грудь, пробив легкое. Но не в центральной части, а с краю, что давало определенные шансы на выживание. Небольшие, правда.

– Трогай, – произнес Максим, и Йозеф плавно начал разгонять свой грузовик.

Генеральский «Дюпон» перевели вторым номером в ордер. Так что темп движения теперь задавал головной «Даймлер» с двумя курсовыми пулеметами.

Из города выехали спокойно.

Каких-то значимых вооруженных сил при штабе 8-й армии попросту не было. Суммарно хорошо, если полсотни. И большую их часть удалось положить гранатами да пулеметами. Все-таки это штаб армии, а не полевой пехотный батальон. Мощное административное подразделение, полное нестроевых специалистов и довольно беззащитное само по себе.

Да и поджог комендатуры помог немало. Он хорошо зашелся и перекинулся на соседние здания. Привлекая тем самым толпу людей, занятых попытками хоть как-то потушить этот пожар, грозящий превратиться в техногенную катастрофу локального масштаба.

Отряд выезжал на север, на Кенигсберг. То есть по той самой дороге, по которой и въехали. Как там на других направлениях, Максим не знал. Могли быть и заслоны, и маршевые части на отдыхе. А тут уже все проверено и чисто. Да, он отходил не самым удачным образом, удаляясь от линии фронта. Но сейчас ему было главное – выйти на оперативный простор.

Отъехав километров на пять, поручик остановил колонну. Требовалось изучить оперативные карты, найденные в генеральских портфелях. К счастью, эта парочка очень ответственно относилась к своей работе, поэтому там оказались именно они. Вместо шнапса и презервативов[18], входящих, как известно, в джентльменский набор настоящего немецкого гусара.

Максим выпрыгнул на грунт. Обошел головной грузовик и встал в свете «Дюпона». Очень яркие, хорошие фары позволяли прекрасно изучить карты и пометки на них.

Немецкого языка поручик не знал. Пришлось приглашать Хоботова и вместе пытаться расшифровать надписи и заметки.

А время шло.

Минут через двадцать в свет фар головной машины въехала одинокая подвода. Мужчина лет сорока пяти – пятидесяти рассматривал с интересом автомобили. Увидев Максима с Хоботовым, корпящим над картой, остановился и, заломив шапку, поприветствовал их. Видимо, в форме и знаках отличия он не сильно разбирался. Но офицеров все же опознал.

– И тебя туда же, – вежливо улыбнувшись, ответил поручик.

Лицо старика перекосилось ужасом. Формы он не узнал, но русскую речь, видимо, слышал.

– Лев Евгеньевич, скажите ему, что мы не разбойники, а мирные завоеватели. И ничего плохого честному крестьянину не сделаем.

– Простите? – удивленно посмотрел на него Хоботов.

– Что вас смущает? Мы же завоевываем Пруссию. Не так ли?

– Так.

– Сейчас мы занимаемся мирным делом, изучая карту и подыскивая дорогу домой. Так?

– Верно.

– Вот и переводите.

– Слушаюсь, – кивнул Хоботов и перевел, отправляя старика в ступор. То есть туда, где сам только что побывал.

– Чего это с ним? – спросил Максим, глядя на погасшего и словно бы прокисшего мужичка. – Сапрыкин!

– Я!

– Кинь ему окорок. Мы в подвале их много взяли. Нам все не съесть по такой жаре.

– Слушаюсь! – ответил ефрейтор и довольно быстро закинул на телегу довольно приличный свиной окорок. Возница глянул на него, потянул ноздрями и сглотнул. Вкусно пах окорок. Вкусно. Поди, не сельский вариант для генералов держали.

– Ступай. У нас еще много дел, – произнес поручик. Прапорщик перевел, и этот возница, энергично раскланиваясь, припустил наутек. А Хоботов, проводив его взглядом, поинтересовался у командира:

– Для чего вы это сделали?

– Все равно ведь пропал бы. А так – пейзанину приятно будет. Уверен, что его семья никогда ничего подобного не пробовала.

– Серьезно? Мы стольких убили. Мы все в крови с головы до ног. А теперь просто взяли и отдали этот окорок ради того, чтобы сделать приятное простому селянину? Не понимаю.

– А почему нет? – спросил Максим, пожав плечами. – То, что ты делаешь, остается с тобой навсегда. И в жизни, и в смерти. Безотносительно оценки окружающих. Мне захотелось сделать доброе дело. Не для совести или Божьего суда. Просто так. Почему бы его не сделать? Ведь оно нам ничего не стоит. А пейзанину приятно.

– Так что же получается… – произнес Лев Евгеньевич задумчиво. – Вы ведь несколько часов назад хладнокровно застрелили ту женщину… а могли бы…

– Марту?

– Да. Марту.

Вместо ответа Максим очень выразительно посмотрел на Хоботова, лукаво улыбнулся и, едва заметно покачав головой, произнес:

– I do not shoot women[19].

– Что? – переспросил прапорщик. Английского языка он не знал, но общий контекст понял. Хватило перекличек с немецким. Да и выражение лица командира в немалой степени этому способствовало. – Ох, – выдохнул Хоботов, осознав сказанное ему… и улыбнулся. По-доброму так. Светло.

– Да, мой друг. Да. Но об этом мы поговорим потом. А теперь к делу. Нужно понять, как выезжать к своим.

– Да-да, конечно! – воскликнул окрыленный Хоботов, для которого командир открылся с необычной стороны.

Рокот мотора «Дюпона» прекрасно заглушил этот негромкий разговор, скрыв его от ушей прочих членов команды. Зачем людей тревожить зазря всякими дурными мыслями? Правильно. Незачем.

Еще минут через десять они разошлись по автомобилям и приступили к реализации очередного «безумного плана».

Оперативная обстановка выглядела довольно интересной.

1-й армейский корпус Германии, потерявший единое управление, начал свои попытки «выйти из окружения», в котором, по слухам, он оказался. Штаб 8-й армии пытался перехватить контроль над корпусом, но тщетно. У Гинденбурга просто не было достаточно людей и транспортных средств. Особенно мотоциклов и легковых автомобилей. Полки и батальоны оказались разобщены. Связи с большинством из них установить не удавалось, либо она была эпизодической. Более того – даже местоположение многих подразделений в штабе армии было известно только приблизительно. А то и вообще – по счислению.

Хуже того – дороги все оказались забиты людьми и подводами. Бардак, начавшийся пару суток назад, продолжал усиливаться. Что, в свою очередь, еще больше усложняло задачу восстановления управления корпусом. Хоть как-то.

Иными словами, все складывалось очень хорошо. Главное, чтобы Артамонов хоть что-то начал делать. Ибо упускать такой замечательный шанс для окружения и разгрома 8-й армии Германии было преступлением. Но у Максима не было никакой веры в Леонида Константиновича.

На этом участке фронта, по мнению поручика, атаковать было некому. Ведь Артамонов потерял управление своим корпусом. Разве что командующий Северо-Западным фронтом генерал Жилинский найдет способ подключить к делу 15-ю кавалерийскую дивизию Любомирова. Она как раз очень удобно располагалась чуть западнее Артамонова. Но вот беда – эта дивизия находилась в подчинении 15-го армейского корпуса, прикрывавшего Варшаву. То есть формально Северо-Западному фронту не подчинялась.

Иными словами, Максим не верил в способности ни Артамонова, ни Жилинского воспользоваться столь удачным моментом. Но и не переживал по этому поводу. Главное – удалось сорвать разгром Самсонова. Теперь в самом худшем случае вся 2-я армия отступит. Потрепанная и с потерями. Но без каких-либо катастрофических последствий…

Первоначальный план прорываться к Ренненкампфу был поручиком отброшен. Согласно оперативным данным, все дороги на северо-восток оказались перекрыты 1-й германской кавалерийской дивизией. Достаточно свежей и мало потрепанной. Прорываться через полный хаос дезорганизованного корпуса Максиму показалось намного разумнее. Хаос – это риск. Но это и отсутствие всякого организованного сопротивления. Тем более ночью, когда ничего толком не ясно и не видно.

– По машинам! – крикнул поручик, загоняя вылезших размять ноги бойцов обратно.

Поехали потихоньку, но не прошло и получаса, как случилась авария. Буквально на ровном месте. На третьем «мателоте» отказал двигатель. Почихал немного. Подергался. И затих, перестав подавать признаки жизни.

Пришлось останавливаться и пытаться общими усилиями реанимировать автомобиль. Самой главной проблемой оказалось то, что автослесарей в отряде не было. Ну вот вообще.

Конечно, водители в те годы имели немалый опыт ремонта своих автомобилей. В силу отсутствия автосервисов как категории. Поэтому что-то знали Ян и Йозеф из-за какой-никакой, а личной практики. Как-никак уже по году за рулем. А вот немцы оказались новичками в этом деле. У каждого за плечами по два-три месяца от силы. Максим же знал не больше, чем мог почерпнуть из школьного курса физики и каких-то баек автолюбителей старшего поколения. Сам-то он больше автосервисам доверял, не решаясь залезать в нутро автомобилей начала XXI века. Слишком уж много там было электроники.

Подогнали легковой автомобиль, подсветив его фарами капот. Благо что он имел боковые дверцы, откидываемые вверх. Стало не так темно. Но те, кто лез к двигателю со стороны источника света, закрывали его собой. А другие все равно ничего не видели из-за непрозрачности стали и чугуна. Впрочем, так или иначе работа пошла. Не бросать же грузовик? Тем более такой ценный.

«Погадав на кофейной гуще», решили просто последовательно перебирать подсистемы двигателя, которые могли отказать. Свечи, зажигание, карбюратор и так далее. В общем-то не очень сложный процесс. Однако, как известно, «у семи нянек дитя без глаза». Вот и тут. Набежав всей толпой, они больше мешали друг другу, чем помогали. Да галдели как сороки. Лезли лапами куда ни попадя. Ну и так далее, и тому подобное.

В общем – возня продлилась до рассвета, когда наконец-то удалось завести грузовик. Что с ним было? А хрен его знает. При их уровне квалификации, никто из них ничего внятного выдать не смог. Завелся и хорошо.

Пришлось принимать пищу, завтракая. И двигаться дальше, кляня очень не вовремя произошедшую поломку. Увы, но ночь оказалась безнадежно упущена. Что Максима совершенно не обрадовало. Да и топлива пожгли – кучу. Ведь движки колонны всю ночь молотили на холостых оборотах. Хорошо хоть в комендатуре Лёбау удалось заправиться «под завязку», иначе бы совсем беда.

Личный состав был измучен и требовал отдыха. Но рассиживаться было смерти подобно. Слишком быстро все вокруг менялось. Да и офицеры штаба армии наверняка возбудились и задергались, напрягая всех вокруг. Поэтому он решил прорываться как есть. Да вот беда. Усталость притупила бдительность. И если во время рывка 27 августа колонна останавливалась у каждого непросматриваемого поворота, у каждого холма, скрывающего собой возможную опасность, то теперь они просто ехали вперед со слегка ошалелым видом. И это не замедлило сказаться. По закону подлости, само собой…

Колонна успела пройти километров десять, не больше, когда достигла очередного перелеска. Густо заросший деревьями и кустарником, он выполнял функцию барьера, защищающего поля от ветра. Очень неплохо защищал, но что там за поворотом, разглядеть не давал совершенно. А дорога, разумеется, именно за него и поворачивала.

Крутой вираж резкого поворота. Раз. И Максим подался вперед, начиная напряженно моргать. Потому что перед ним раскинулось просторное поле… и целая толпа пехоты, уныло бредущей по дороге прямо навстречу им. Немецкой пехоты, разумеется.

– Огонь! – закричал поручик, пробуждая впавших в ступор бойцов. И оба курсовых пулемета начали долбить в эту толстую, жирную колбасу, сотканную из людей.

Головной грузовик затормозил. Максим высунулся всем корпусом, вставая на подножку. И начал махать, попутно крича своим, чтобы отворачивали обратно. Сообразили. Молодцы. Провели разворот «все вдруг». Насколько, конечно, это было возможно в таких условиях. Хорошо еще дорожная насыпь была небольшой. А то бы тут им всем и конец пришел.

Васков, командующий арьергардным грузовиком, догадался не только развернуться, но и остановиться, пропуская колонну. Да еще и поддержать ее отход огнем на подавление. Ведь пехотный батальон или с чем тут столкнулся отряд, после первых же выстрелов из пулемета, бросился прочь с дороги. Благо что с одной стороны от нее рос бурьян, а с другой – пшеничная нива. Вот солдаты с офицерами противника и стали нырять в заросли, падая там на землю.

Федот Евграфович еще у особняка генералов прекрасно осознал идею огня на подавление. Поэтому арьергард стриг короткими очередями с двух пулеметов поверх голов. Не столько поражая, сколько не давая подняться пехотинцам противника. Ведь лежа в высокой траве, не постреляешь. Целей не видно.

Помогало. Не сильно, но помогало. Слишком уж много оказалось солдат противника. Тут подавишь – там голову поднимут. Даже то, что пули на такой дистанции летели почти по прямой, не сильно спасало.

Свист от немецких гостинцев стоял знатный. Хоть они и стреляли навскидку да с двухсот и более метров, но все равно шли и накрытия, и попадания.

Выехали. Чудом выехали.

Откатившись на пару километров, остановились. Поручик выскочил из грузовика и начал осмотр, проверяя техническую исправность автомобилей.

Двух убило, семеро ранены, в том числе и двое тяжело. Да и он сам пострадал – пуля чиркнула по левому плечу, содрав не только кожу, но и выдрав немного мяса. А вот машины исправны, хотя дырок в них хватало. И покрышки, к счастью, тоже. Нет, конечно, парочку пробило, но из числа висевших запасок. Баки целые. В двигатели тоже несколько попаданий. Но бестолковых – они пришлись по головкам цилиндров да картерам. Пули-то хоть и оболочечные, но с мягким свинцовым сердечником. Такие цели им не по зубам. Тем более на дистанции.

– Фу… – выдохнул Максим, когда все доложились о потерях и поломках.

Бух! Бух! Бух!

Начали вставать взрывы возле перелеска. Кое-где и в деревья залетало. Но в основном снаряды рвались на ближней к отряду стороне.

– Выдвигаемся! – крикнул поручик, отмахиваясь от солдата, завершающего наложение повязки. – Сам закончу! – бросил Максим на бегу, направляясь к головному грузовику.

Паника? Нет. Но спешить было с чего. Потому что взрывы явно обрабатывали дорогу. Совершенно очевидно, что артиллеристы, которые где-то в хвосте плелись, начали работать по счислению, ориентируясь на карту.

– М-да… здесь нам не прорваться… – тихо произнес сам себе Максим, заканчивая затягивать повязку на руке.

Момент прохода через хаос оказался безнадежно упущен. Днем прорываться через хаос взбаламученного корпуса было самоубийством. Дороги забиты. Везде уставшие, озлобленные солдаты. Ни так проскочить, ни с боем. А значит, что? Правильно. Нужно было идти на северо-восток, надеясь на наступление армии Ренненкампфа.

Нет, конечно, еще оставался вариант глубокого маневра с заходом на запад и далее на юг вдоль Вислы. Но в сложившейся обстановке Максим не считал его разумным. После взрыва моста наверняка были взбаламучены части, расположенные к югу от него. Ландвер подтянут. Да и техническое состояние автомобилей пугало – черт его знает, в какой они кондиции. Не говоря уже о запасе топлива, которого не так уж и много осталось…

Глава 8

30 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Дорога медленной тягучей лентой вползала под колеса. Только так и не иначе. Ведь что такое для современного человека пятнадцать километров в час? Это не скорость. А так. Пародия. Издевательство. Местным же нравилось. По их мнению, отряд летел, а не едва плелся.

Обжегшись на небрежности, Максим теперь дул на воду. То есть не только двигался на умеренной скорости, но и проверял каждый поворот, каждую возвышенность.

По дороге встречались и подводы, и автомобили. Но на контркурсах удавалось разойтись довольно легко. Ведь запыленные люди, укрытые под тентами и в кабинах, особенно в глаза не бросались. Лишь однажды пассажир легкового автомобиля чуть не выпрыгнул из него. Этот пехотный лейтенант смог разглядеть форму солдат под тентом – из-за удачного поворота дороги туда пробились лучики солнца.

В целом же все было тихо и спокойно. До железнодорожного переезда…

Небольшой городок Гейльсберг в самом центре Восточной Пруссии был местом, где сходилось воедино пять железнодорожных веток. То есть он являлся важным транспортным узлом, обеспечивая связность 8-й армии, крепости Кенигсберг, 1-й кавалерийской дивизии на северо-востоке и частей, размещенных в районе Мазурских озер.

Иными словами – место оказалось очень оживленное.

И вот, пытаясь проскочить через переезд недалеко от города, случилось ЧП. Выбежал боец и опустил шлагбаум, показывая рукой, что проезда нет. Максим глянул по сторонам и увидел приближающийся паровоз. Дыма от него было – масса. Издалека видать.

Разумная предосторожность. Состав быстро не остановится. Но что им делать? Ведь солдатик-то, хоть сразу и не опознал противника, мог это сделать в любой момент. И как поступит, неясно.

Максим глянул по сторонам. Пусто. Домик смотрителя выглядел крохотной будкой. Так что, скорее всего, боец там был один, заступая на пост.

Вдали, в противоположной стороне от прибывающего паровоза, шумел вокзал. И это изрядно напрягало. На таком значимом транспортном узле вряд ли нет солдат. Скорее напротив – их там целая толпа. А вступать в бой не хотелось. Во всяком случае здесь и сейчас он был лишен смысла.

Несколько секунд поразмышляв, поручик открыл дверь и спрыгнул на пыльную дорогу. Оправил форму. И спокойным шагом направился к этому бойцу ландвера лет сорока – сорока пяти. Тот сразу и не понял, что произошло. Лишь шагов через пять начал меняться в лице. Но ума хватило за оружие не хвататься. Пулеметы на крыше грузовика он отлично распознал.

Максим подошел к нему. Улыбнулся. И кивнул на винтовку, дескать, давай сюда.

Солдат нервно сглотнул, но оружие отдал. Сначала сам Маузер, а потом и штык-нож к нему. Клинок наш герой повертел в руках и выбросил в бурьян. Зачем он ему? А вот винтовку решил осмотреть на предмет чистоты и общего порядка. Просто из общего любопытства. Ландвер же.

– Gut![20] – похвалил он этого служаку и, вынув из оружия затвор, кинул в бурьян к штык-ножу. А Маузер вернул солдату. Пускай стоит с винтовкой, словно на посту. Все равно ничего он с ней сделать теперь не сможет без затвора и штыка. Разве что как дубинку использовать…

Паровоз приближался, пыхтя под всеми парами.

Поручик достал портсигар. Извлек оттуда папиросу. Сам-то он не курил. Не нравилось. Но иногда дым пускал для антуража. Вот и сейчас – зажал в зубах папиросу, прикурил ее от модной бензиновой зажигалки. Пыхнул разок-другой и оставил в зубах тлеть.

А когда паровоз уже почти подъехал – демонстративно взглянул на часы. Глаза машиниста, увидевшего русского офицера, непринужденно курящего возле вооруженного немецкого постового, были непередаваемы. Особенно после того, как эта наглая морда – Максим – ему еще и ручкой помахал. Бедолага даже высунулся из локомотива, чуть не вывалившись, смотря во все глаза на эту удивительную сценку.

Состав проехал. Немецкий солдат, повинуясь приказу поручика, побежал открывать шлагбаум. После чего колонна спокойно поехала дальше. Без стрельбы и прочих неприятностей. Оставив этого ошеломленного мужчину переваривать произошедшее. Жизнь-то ребята ему испортили знатно. Но сохранили. Что ценно. И даже оружие, по сути, отбирать не стали. Для пущего ажура. Так что ему теперь предстояло сильно подумать над тем, что начальству говорить.

Почему не шумели? Так зачем? Вот доедет сейчас эшелон до вокзала. Передаст описание этой идиллии старшему офицеру. И все… там начнется ТАКОЕ, что Максиму даже и представить было сложно… да и лень.

Колонна же просто двинулась дальше. Однако просто так из этого казино уйти не удалось. Буквально через три километра дорога пересекала еще одну ветку железнодорожного пути. И вот тут-то солдат оказался намного глазастее. И заметил, и распознал, и из винтовки бабахнул, и дал деру. Правда, недалеко убежал. От пулемета вообще далеко убежать сложно.

Но вот беда. Пущенная им из винтовки пуля очень удачно зашла. Сначала чиркнула Максима по черепу, а потом, пробив заднюю стену кабины, прострелила ногу бойцу, стоящему за одним из пулеметов.

Сюрприз, блин! Подарочек! И на ровном месте! Чуть в сторону бы взял этот постовой, и дырку лишнюю прокрутил командиру отряда прямо во лбу. И что примечательно – совершенно даром. Скотина!

– Васков! – крикнул поручик, высунувшись из грузовика.

– Слушаю, ваше благородие! – отозвался младший унтер-офицер, подбежав из хвоста колонны.

– Выводи вперед свой грузовик и разворачивай его задом. Вон от вокзала состав идет. Встретим его дружеским огнем с четырех стволов. Понял?

– Понял! – улыбнулся Федот Евграфович и убежал выполнять приказ.

Минуты не прошло, как арьергардный грузовик развернулся и, сдавая задом, выехал вровень с головным. Ну и довернул, чтобы стоять не перпендикулярно, а под острым углом встречать надвигающийся состав.

– Сапрыкин!

– Я!

– Бери гранаты и рви их давай на путях. Одну за одной. Постарайся вон там участок пути уничтожить или ослабить, – крикнул Максим, и ефрейтор ускакал с двумя бойцами к указанному месту в сотне шагов за переездом.

Прошла минута и рванула первая граната. Потом еще. Еще. И еще.

Локомотив же неудержимо приближался.

– Огонь! – крикнул поручик, когда до паровоза осталось метров триста.

И четыре станковых пулемета слитно ударили длинной очередью. Состав еще не успел толком разогнаться и шел со скоростью примерно пятнадцать километров в час. Поэтому к его подходу Сапрыкин успел взорвать еще семь гранат, которые разворотили пару шпал, буквально выломав их. Да и вообще – раскопали там взрывами заметную такую ямку. Ни пройти, ни проехать. Даже рельсы слегка развело.

Пулеметы сильно запарили, выпустив по две ленты, когда эшелон наконец-то пронесся мимо колонны. По кабине машиниста никто особенно не стрелял. Да и зачем? Пули с мягким свинцовым сердечником не достанут экипаж, укрывшийся за этими железками. Разве что случайно заденут.

А вот дальше начинался ад.

За минувшую минуту с гаком четыре пулемета высадили две тысячи пуль под острым углом к курсу набегающего состава. Да по деревянным пассажирским вагонам, забитым солдатами. С такой смехотворной дистанции пули прошивали эти хлипкие конструкции насквозь, превратив вагоны в натуральное решето!

А тут еще и Сапрыкин со своими бойцами сообразил подсобить. И начал закидывать в разбитые окна пассажирских вагонов гранаты.

Грузовик Васкова сдал резко назад, разворачиваясь. И включил в дело курсовой пулемет, пока на двух ретирадных спешно меняли воду.

Тра-та-та-та… застрекотал он, посылая пули в состав. Толку, может быть, было и мало, но характерный звук должен был подействовать психологически, отправив бойцов обратно на пол. Нечего им высовываться. И стрелять тем более не стоит.

Паровоз же, влетев на ослабленный участок пути, вылетел с колеи и продолжил свой путь по склону насыпи. Красиво. Грандиозно. Ну и, разумеется, увлекая за собой весь состав.

Да. Был бы здесь мост – вообще бы хорошо стало. Собрались бы всмятку под ним… А так – эшелон просто вылетел с рельсов, окончательно разворотив участок пути, и, рухнув в кювет, затих, завалившись набок.

Деревянные вагоны не выдерживали такого грубого обращения. И рушились, разваливались, погребая под своими обломками людей. Конечно, рама платформы была у них металлической. Но это только усугубляло ситуацию.

Тем временем удалось заменить воду в четырех пулеметах, и они вновь включились в дело, заработав по этим руинам. Только уже не длинными очередями, а короткими. Тщательно причесывая те места, где кто-то шевелился и мог укрыться в случайно образовавшейся полости.

– Уходим! – наконец крикнул Максим, когда пулеметы вновь нещадно запарили. И Йозеф тронул грузовик, увлекая за собой колонну. Васков же, пропустив всех, занял место в арьергарде. Занявшись приведением пулеметов в порядок и набивкой боеприпасами расстрелянных лент.

Эшелон оказался не очень большой. Паровоз, угольный тендер да два десятка пассажирских вагонов. Батальон не батальон, но что-то подобное там ехало. Может, и не целое подразделение, а пополнение в другие. Но главное – личный состав. Вон сколько людей в серой форме вывалилось из разрушенных вагонов.

Поручика очень сильно подмывало остаться здесь и покопаться в обломках. Собрать трофеи с целого эшелона – богатый улов. Одних только винтовок мог оказаться целый воз и не один. Но он не решился.

Сколько людей выжило после обстрела и крушения? Вот наверняка не один десяток. А может, и сотня. И многие из них при оружии. Ну его на фиг связываться с такими сюрпризами. Да и вокзал слишком близко. Там наверняка выстрелы слышали. Могут и подкрепление прислать. Удастся ли с ним справиться так же? Вопрос. Большой вопрос.

Так или иначе, он не стал задерживаться.

Ехали молча. Каждый думал о своем. Немцы и чех, понаблюдавшие за уничтожением эшелона, в очередной раз убедились в том, что дороги назад у них нет. Просто нет. И думали о том, как они докатились до такой жизни. А Максим, зажимая платком рану на голове, напряженно изучал карту, пытаясь найти там спокойное место для отдыха. Хотя бы час постоять да привести себя в порядок.

С трудом, но отыскал.

Небольшой хуторок в стороне от дорог с щебеночным покрытием. Леса не было, но пышные фруктовые сады позволяли прекрасно скрыть автомобили. Там и остановились.

А вот местные жители удивили. Вместо того чтобы выйти и поприветствовать солдат, как в том имении, они взяли и куда-то разбежались.

– Плохо, – недовольно поморщившись, прокомментировал этот факт Максим. – Ну да и черт с ним… – Все равно надолго они тут задерживаться не собирались. Поэтому, выставив посты и боевое охранение, поручик занялся приведением отряда в боеготовность.

Умер тяжелораненый, что поймал пулю грудью у генеральского домика. К нему присоединилось еще двое, раненных позже, во время столкновения с пехотной колонной. Таким образом «двухсотых» стало пятеро. А мест под них в грузовиках уже не осталось. Это ведь здоровые или легкораненые могли сидеть. Остальным же полагалось лежать. А где им лежать в необорудованных грузовиках? Тем более что там еще и два генерала имелось и один тяжелораненый. Генералов ведь укладывали на пол, чтобы шальной пулей не зацепило.

Максим хотел в этот раз вывести всех к своим и похоронить честь по чести. Но не сложилось. Поэтому часть бойцов занялись приготовлением обеда, а часть – изготовлением крестов из подручных материалов и рытьем могил. Да не на самом хуторе, а чуть в стороне – у красивой яблони.

Прощальное слово произнес поручик. Молитву прочитал прапорщик. А потом в десять лиц дали последний салют, щелкнув незаряженными винтовками. Все коротко и лаконично. Но приличия удалось соблюсти. Не столько перед мертвыми, которым, как известно, уже все равно. Сколько перед живыми.

Часа полтора пролетело незаметно.

Появились первые хуторяне. Пара пацанов, высунув любопытные мордочки из-за забора, быстро исчезли в неизвестном направлении. А чуть попозже и старик подошел, заламывая шапку да испуганно кланяясь.

– Вот что, дед, – произнес Максим, подтянув в очередной раз Хоботова как переводчика. – Мы тут своих похоронили. Ребята пали в бою. Так что вы тут за могилками уж посматривайте.

– Конечно-конечно, – закивал он.

– Я серьезно, – очень холодно произнес Максим. – После войны вернусь и проверю. Ты понимаешь?

– Да-да, – снова закивал он головой.

– Синичкин!

– Я!

– Принеси-ка нашу походную кассу.

– Есть! – козырнул ефрейтор и уже спустя минуту притащил большой кофр, набитый золотыми и серебряными монетами, а также банкнотами. Поручик открыл его. Отсчитал тысячу марок купюрами и протянул старику.

– Держи, старик. Это оплата услуг хуторян. Сколько бы война ни длилась – присматривайте за ними. Серьезно. Если я вернусь и увижу, что могилки разорены, то вырежу всех обитателей хутора. Тебе ясно?

Старик закивал так энергично, что поручику показалось, будто у него голова оторвется. А потом откланялся и ушел. Да ненадолго. Уже минут через пятнадцать вернулся с хуторянами. Тысяча марок – это ОЧЕНЬ много денег по меркам селян. На них можно было, например, купить семь-восемь отличных коров. Подарок просто невероятно щедрый. Слишком щедрый, чтобы потом грабить и насиловать обывателей. Да и просьба серьезная. Гадить после нее солдатики точно не станут. Кто потом за могилками-то присмотрит?

Максиму же уже было не до того. Пришли и пришли. Он сосредоточился на обработке своих ран. Что царапину на плече, что на голове требовалось промыть и прочистить. И перевязать нормально. Да и с остальным раненым личным составом требовалось что-то делать. Обиходить. Перераспределить, выдвинув на боевые посты здоровых или еще какую рокировку провести. Полчаса на это и убил. Пока про генералов не вспомнил.

Заглянул к ним. Людендорф был все еще в не кондиции, валяясь без сознания. Видимо, сильная контузия. А вот Гинденбург уже вполне ожил и сверкал глазами, метая молнии. Рот ведь ему тоже завязали, вставив кляп от греха подальше. Слушать его поучительные тирады на неизвестном языке солдаты совершенно не желали.

– Как ваше самочувствие? – спросил Максим у генерала через Хоботова. Этот красавец, к слову, тоже перебинтованный ходил. Гордый такой. Жуть! Его пулей по ребрам чиркнуло и левую руку навылет пробило.

– Кто вы такой?! – взревел Гинденбург, наконец освободившись от кляпа.

– Дон Сезар де Базан, граф де Гарофа, – устало ответил поручик.

– Что?! – немало удивился Хоботов, натурально округлив глаза. Да и генерал нахмурился. В переводе на немецкий язык этот титул не нуждался.

– О боже! – хлопнул себя по лбу Максим. – Лев Евгеньевич, вы что, книжки не читаете? Пьеса такая была известная в Испании. Полвека как вышла. Так звали главного героя.

– Ох… – выдохнул прапорщик.

– И переведите ему тоже.

Генерал выслушал Хоботова. Кивнул. Хмыкнул. И повторил свой вопрос в более тактичной форме.

– Я офицер Русской Императорской армии. Ваше высокопревосходительство, для меня честь захватить вас в плен. Вы один из лучших генералов Германии. И я очень надеюсь на то, что вы поведете себя благоразумно.

– Не нужно лести, – фыркнул Гинденбург.

– Никакой лести. Артамонов отступил, оголив фланг армии, и потерял управление корпусом, из-за чего Самсонов оказался практически в западне. Наступая дальше силами Франсуа, вы бы отрезали ему путь к отступлению. А корпусами Белова и Макензена дожали бы с востока и принудили к капитуляции. Дальше наступила бы очередь Ренненкампфа, южный фланг которого оказывался ничем не обеспечен. Окружить его вы вряд ли бы смогли. Не тот он человек. Но кампанию в Восточной Пруссии у превосходящих сил противника вы бы выиграли блестяще, вынудив их отступить.

– И что помешало моему успеху? Уж не вы ли? – с улыбкой переспросил Гинденбург.

На самом деле ему потребовалось немалое самообладание, чтобы сохранить спокойствие. Так как он не ожидал от обычного поручика столь ясного понимания его замысла. Тем более касательно Ренненкампфа. Ведь ни на картах, ни в документах эти идеи не были отражены. Вопрос обсуждался с Людендорфом, да прикидывался, просчитывался, но не более того. Собственно, эта его натянутая улыбка была больше формой личного конфуза, чем усмешкой над собеседником.

– Не буду скромничать, – вернул ему кислую улыбку Максим. – Именно мой отряд своевременно уничтожил штаб 1-го корпуса, захватив в плен Германа фон Франсуа. Именно мой отряд распространял слухи о наступлении русских и грозящем окружении. Именно мой отряд взорвал оба моста в Дирхау. Именно мой отряд распространил дезинформацию о падении Кенигсберга. И именно мой отряд взял вас, уничтожив штаб 8-й армии. Мы спалили его дотла, вместе со всеми документами. Ну и так – по мелочи. Например, настреляли за четверо суток более полутора тысяч солдат и офицеров. То есть фактически уничтожили целый полк…

Генерал промолчал, переваривая услышанное. Лишь желваками играл и хмурился.

– Господин генерал, – произнес Максим, внимательно смотря ему в глаза. – Я вас очень уважаю как полководца. Вы без ложной скромности один из лучших генералов на этой войне. Во всяком случае, пока. Но поверьте, если вы попытаетесь бежать, моя рука не дрогнет.

– Вы хотите, чтобы я дал слово не пытаться сбежать?

– Зачем нам обманывать друг друга? Уверен, что интересы Германии для вас намного выше, чем слово, данное какому-то там офицеру противника. Я просто обозначаю правила игры.

Они где-то с минуту буравили друг друга взглядом. После чего Пауль фон Гинденбург, скосившись на свежие кресты, спросил:

– Вы и правда убьете этих хуторян, если за могилами не присмотрят?

– Разумеется, – буднично и устало ответил поручик.

Помолчали немного. Подумали каждый о чем-то о своем. После чего Максим пригласил Гинденбурга откушать приготовленной солдатами стряпни. Генерал не сильно рвался. Головная боль после легкой контузии доставляла немало неприятных ощущений. Но поел, прекрасно понимая, что следующий прием пищи слишком непредсказуем. А голодать Пауль не любил.

Отряд приводил себя в порядок. Дотошно осматривал автомобили, слегка потрепанные обстрелом. Заправлял баки, переливая в них запасы топлива из канистр. Набивал пулеметные ленты, укладывая их в жестяные контейнеры. В общем – занимался очень важной и необходимой рутиной под руководством Васкова.

Максим же смотрел на дым от затухающего костра и курил. В этот раз по-настоящему, а не демонстративно балуясь. Почему-то захотелось, и он не стал себе отказывать в этой шалости. В конце концов он нечасто себе это позволяет.

Зачем он вообще затеял этот разговор с генералом? Ничего хитрого в том не было. Чем больше серьезных мальчиков знают о его вкладе, тем сложнее будет его затереть. На Ренненкампфа у него было намного больше надежд, чем на Самсонова и тем более на Артамонова. Но все яйца в одну корзину он не складывал. Поговорил с Гинденбургом. Пленник. Да. Но крайне высокопоставленный. И если он будет понимать значимость этой маленькой блохи, которая пустила все под откос, то, может, и до ушей Главнокомандующего долетят столь важные сведения. А Великий князь Николай Николаевич человек эмоциональный, порывистый, стихийный, да еще и кавалерист притом. Он должен оценить его художества, наверное. Хотя, конечно, Гинденбург тот еще крендель. Мог и отомстить за поражение и выставить в самом мрачном свете. Ну да и леший с ним. Главное – чтобы квакать начал, а там авось разберутся.

А вообще Максим смотрел на всю эту ситуацию с замиранием сердца. И чем ближе была финальная цель похода, тем сильнее становились терзания. Он просто не понимал своего места в ЭТОМ мире. Да, конечно, можно было продолжать гнуть свою линию контуженого. Но разве это поможет? Сделают фотокарточку. Разошлют по училищам да окрестным частям. И тут начнутся чудеса, из которых непонятно как выкручиваться. Даже мыслей никаких не было…

Глава 9

30 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Отдохнули и поехали дальше.

Максим побаивался приближаться к Мазурским озерам, зная, что там хватает разрозненных отрядов пехоты в обороне. Окопавшейся то есть. Сталкиваться с ними для его колонны было слишком рискованно.

Генеральная идея была проста. Поручик планировал просочиться на стыке позиций Кенигсбергского гарнизона и зоны действий 1-й кавалерийской дивизии Германии. Тем более что немецкая кавалерия, с которой вполне реально здесь столкнуться, не так опасна, нежели пехота. Ведь ее обучали по нормам еще XIX века. Лихой налет там с «белым оружием», то есть с пиками наперевес, и все такое. То есть самый натуральный цирк с конями в прямом и переносном смысле. Но немцы тут особенными не были. Такое мракобесие в кавалерии царило везде и всюду по эту сторону Атлантики…

Избегая оживленных мест, Максим вел свой отряд по проселочным глубоко второстепенным дорогам. Пыльные и весьма дурные, они не позволяли нормально разгоняться. Впрочем, часа за три все равно удалось преодолеть около двадцати километров и выйти на шоссе. Ну то есть хорошую дорогу с твердым покрытием из укатанной щебенки.

Пустую. Совсем пустую.

– Странно… – пробормотал поручик, начав озираться. Ведь, по его расчетам, они должны были оказаться в тылу кавалерийской дивизии Германа Брехта.

Подозревая дурное, Максим остановил колонну и, забравшись на крышу грузовика, начал изучать окрестности в бинокль. Пусто.

– Максим Федорович, – произнес подошедший Хоботов. – Что-то случилось?

– Случилось, – не отрываясь от бинокля, ответил поручик. – Вы видите людей на дороге?

– Нет.

– Вот и я не вижу. А они должны быть. Мы ведь в глубоком тылу дивизии… – ответил он прапорщику и добавил, буркнув себе под нос: – Или уже нет…

Хуже было то, что оперативной информацией он не владел. А стоять на дороге и ждать у моря погоды было просто глупо. Хотя бы потому, что крайне подозрительно. Разве что развернуть возню с имитацией ремонта. Но немецкой формы у них не было. А в своей, пусть и пыльной, они привлекали слишком большое внимание. То, что под тентами грузовиков или за стеклами кабин хоть как-то годилось, вне таких укрытий выглядело форменным самоубийством. Тем более что где-то на востоке постреливали. Вон доносилось эхо выстрелов и взрывов. Хоть и не очень оживленное.

Эти выстрелы, на которые поручик поначалу не обратил внимания, вдруг стали ему пронзительно интересны. Он спустился с крыши грузовика, достал генеральскую карту и стал прикидывать дистанции.

– Лев Евгеньевич, вы тоже слышите выстрелы?

– Да, Максим Федорович, – кивнул он.

– Согласно данным, занесенным на эту карту к вечеру 29 августа, подразделения кавалерийской дивизии Германа Брехта должны были находиться примерно в пятнадцати-двадцати километрах восточнее. А звук винтовочного выстрела как далеко слышно?

– Когда как, – неопределенно пожал плечами Хоботов.

– В поле, скорее всего, не более четырех-пяти километров. Тут ведь и жара, и вон те заградительные лесопосадки недурно звуки гасят. А значит, что?

– Что?

– Бои идут уже совсем близко. Не очень оживленные, но постреливают.

– Не понимаю вас, – напряженно произнес прапорщик. – Что это нам дает?

– Понимание того, что Павел Карлович все-таки начал наступление. Только непонятно когда. Сегодня поутру или еще вчера? И какими силами? Одна кавалерийская дивизия, что держит более шестидесяти километров фронта, – это труха. Ее сомнут и не заметят. Но все же, все же…

– Так, может, поможем нашим?

– Плохая идея, – покачал головой Максим.

– Но почему?

– Можем попасть под дружественный огонь. Ладно. По машинам! – крикнул поручик, убирая карту в планшет.

Стала проясняться ситуация с пустой дорогой. Фактически они оказались в прифронтовой полосе. И если соединения 1-й армии Ренненкампфа атаковали достаточно решительно, то коннице Брехта могло достаться на орехи. Вплоть до потери обозного хозяйства и беспорядочного отступления.

Автоколонна плавно тронулась и, разогнавшись до тридцати пяти километров, постаралась как можно скорее покинуть зону боев. Однако минут через пятнадцать на дороге оказалось столпотворение. Да такое, что полный «алес». Груженные кое-как подводы плелись в три ряда по двухколейной дороге. Считай, «плечом к плечу», едва не сползая по склону насыпи.

– Жопа… – тихо констатировал Максим и крикнул Йозефу: – Сворачивай! Вон туда. На проселок. Да. Туда. – Разумеется, активно жестикулируя руками. Ведь русского языка чех практически не знал.

Головной грузовик довольно резко сбросил скорость, едва не спровоцировав аварию, и аккуратно сполз по насыпи на проселок. Остальные последовали его примеру.

Отъехали на километр. Притормозили у очередной заградительной лесополосы. Проверили, что там пусто. И поехали дальше. Чего уж теперь «фифы топорщить»? К фронту – значит к фронту. Вступать в бой со столь масштабной обозной колонной поручик не решился. Слишком много «винтовок» раскидано по очень большой площади. Да и груженые подводы сами по себе – неплохое укрытие от пуль с мягкими свинцовыми сердечниками.

Медленно двинулись вперед. На скорости около пяти-шести километров в час. По этой разбитой грунтовке больше не выжать. И так вон вся техника переваливается с боку на бок как стайка беременных уток.

И тут, когда колонна уже преодолела добрую половину поля, навстречу из-за лесополосы начала высыпать германская кавалерия на рысях. Причем, что любопытно, без передового охранения. Все такие из себя красивые, с вертикально удерживаемыми пиками в правой руке. Максим даже обалдел от такого сюрприза. Тем более что эти ребята, никак не отреагировав на появление грузовиков, продолжили рысить колонной по двое, поднимая тучу пыли.

Отряд остановился. Но, несмотря на это, дистанция стремительно сокращалась. В то время как вереница всадников никак не желала заканчиваться, все прибывая и прибывая. И надежды на то, что они разъедутся на этой дорожке, не было никакой. Не потому, что узкая очень. Нет. Всадникам и съехать несложно. Дело в другом. Ведь не оставят без внимания такую колонну, даже если ее всю пылью засыпать с головы до пят. Обратятся. Хотя бы для того, чтобы перекинуться парой слов. И случится беда…

Максим нервно сглотнул, смотря на это воинство. Дистанция триста метров. Двести. Сто. И он закричал во всю свою луженую глотку:

– Огонь!

Курсовые пулеметы головной машины уже были готовы к бою. Поэтому ударили длинными очередями, стремясь срезать как можно больше кавалеристов.

А Васков начал разворачивать свой грузовик, чтобы ввести в бой ретирадные пулеметы. Еще два «ствола» в этой ситуации явно лишними не станут.

Кавалеристы, привыкшие действовать в конном строю, в отличие от пехоты, залегать в траве не стали. Просто бросились в разные стороны, причем верхом, представляя прекрасные мишени. Но, увы, грузовики были накрыты тентами для маскировки. Поэтому личный состав не смог включиться в перестрелку. И отряду пришлось ограничиться коллективным оружием – станковыми пулеметами.

Пулеметы на головном грузовике закипели на третьей ленте. Пришлось вскрыть горловины охладительных бачков и продолжить стрелять как есть. Угробят стволы? Да ну и черт с ними! Сейчас важнее было выжить. Вот они и колотили прямо по курсу, стараясь положить как можно большее количество противника. И рассеивание, что стало возрастать от перегрева ствола, было скорее «в руку», чем «под хвост». Шевелить стволом меньше требовалось. Бей себе и бей. По азимуту.

Васков же работал с двух ретирадных пулеметов короткими очередями, добирая разбегающихся кавалеристов. А курсовой пулемет с его грузовика спешно демонтировали, чтобы ввести в действие.

Бах!

От опушки ударила легкая полевая 7,7-см пушка немцев[21], и спустя несколько мгновений с недолетом появилось дымное облачко – разорвался шрапнельный снаряд. А по грузовикам ударило легкими свинцовыми шариками, стремительно теряющими скорость.

– А! – воскликнул Йозеф, которому кто-то прострелил руку пулей. Видимо, кто-то не только разбегался, но и вел ответный огонь.

Максима пробил холодный пот.

Он прекрасно понял, что немцы сейчас внесут поправку на дистанцию и ударят заново шрапнелью. А потом еще. И еще. Пока вся колонна автомобилей не превратится в решето. Требовалось срочно начинать движение, срывая им прицел.

Курсовые пулеметы его грузовика уже окончательно захлебнулись, заклинившись. И надежды на подавление ими противника с дистанции просто не оставалось. Бойцы там пытались что-то сделать. Но время безнадежно утекало. Поэтому поручик выскочил из грузовика и бросился его обегать вокруг капота. А чех, поняв замысел, начал перебираться на пассажирское место, баюкая раненую руку.

И вот, когда Максим уже ухватился за ручку водительской двери, по его левой ноге что-то ударило. И сильно так. Он едва удержался, повиснув на руках. Глянул. И грязно выругался. Пуля очень не вовремя пробила ему ногу.

Бах!

Снова ударила пушка, пытаясь накрыть автоколонну шрапнелью. Но уже с перелетом. Поручик же продолжил задуманное. Пока в нем еще был адреналин, нужно было действовать.

Подтянулся. Впихнул свою тушу в кабину. Закинул ногу. Выжал тугое сцепление и, включив скорость, стал поддавать газу, притапливая педаль раненой ногой. Разумеется, истово матерясь. Больно, черт побери! Очень больно!

– К бою! – проорал он. – Чем угодно стреляйте! Хоть из пистолетов! Хоть гранатами! К бою!

И всем весом навалился на простреленную ногу, стараясь выжать газ по максимуму.

Бах!

Снова взорвалась шрапнель. Уже нормально. Уже хорошо. Но колонна, двинувшись следом за головным грузовиком, немного отъехала. Так что вышло опять с перелетом. Разве что по грузовику Васкова отыгрались, который только разворачивался и явно не успевал выйти из зоны поражения.

А головной грузовик продолжал разгоняться.

Бах!

Вновь ударила пушка. В этот раз стараясь прямой наводкой подбить летящий на нее грузовик. Видимо, поставив шрапнель «на удар» или вообще схватив фугасный выстрел. Но дорога немного петляла, так что имелись угловые смещения. Вот и артиллеристы, не привыкшие брать упреждение по быстрой цели, промахнулись.

Бах!

Снова ударили они. И снова мимо. Но снаряд пронесся настолько близко к грузовику, что его ощутимо качнуло.

И тут застрекотали пулеметы на крыше. Их незамысловато обдали водой и рабоче-крестьянскими методами попытались привести в порядок. Любой ценой. Хоть как-то. Но они должны были работать. И в этом деле очень поспособствовала тряска.

В противника полетел густой рой пуль, не имевший ничего общего с прицельным огнем. Колотили просто «в ту степь». Потому что грузовик нещадно трясло и мотало на этой разбитой грунтовой дороге. Даже слегка подбрасывало. Тридцать пять километров в час по буеракам – это вам не фунт изюма! Однако заряжающего артиллериста явно ранило. Вон вскинул руки и, уронив выстрел, упал. Да и остальных членов расчета прижало к земле, заставляя прятаться за щиток орудия.

А дальше было поздно. Максим на всем ходу взял и незамысловато протаранил пушку, лишь чудом избежав выстрела в упор. Тут и от холостого выстрела мало не показалось бы.

Удар!

Скрежет смятой стали. И тишина. То ли он так сильно ударился. То ли где-то рядом произошел взрыв. Но Максим на какое-то время потерял слух.

Вот он потряс головой, пытаясь избавиться от этого наваждения. Вот заметил, как переживший столкновение артиллерист попытался куда-то отползти на карачках. Вот медленно, с огромным трудом достал пистолет и, удерживая его здоровой рукой, начал стрелять. И опять никакого звука. Лишь фонтанчики земли возле немца встают. Один. Второй. Третий. Есть! Пуля попала ему в спину, и тот упал лицом в пыль.

Поворот головы. Йозеф жив, наверное. Во всяком случае – без сознания. Хотя явных новых ран нет.

Немного собравшись с силами, Максим попытался выйти из покореженного грузовика. Двери больше не имелось. Улетела куда-то. Поэтому ее и открывать не потребовалось. Он наклонился. И, ухватившись за стойку, кое-как выполз наружу. Но не удержался и все же упал на землю. Прямо на левый бок со свежими ранами.

Взвыл. Потряс головой. И звуки вновь ворвались в его голову! Сочные, громкие и насыщенные!

Где-то рядом стреляли короткими очередями три пулемета. Раздавались одиночные хлопки магазинных винтовок, а кое-где и самозарядных пистолетов.

К нему подбежал какой-то боец и помог подняться. Синичкин. Это был ефрейтор Синичкин.

Осмотрев поле боя, Максим удовлетворенно хмыкнул. Остатки кавалерии отошли уже довольно далеко, стремительно разбегаясь. Еще немного, и за разделительные лесополосы уйдут. С кем-то еще шла перестрелка. Но, судя по звукам, практически полностью односторонняя. Дожимали.

– Проклятье… – тихо прошипел Максим, присаживаясь на вывернутое колесо грузовика. – Где Лев Евгеньевич? Позовите его!

– Его ранило, – ответил Верещагин, стоявший вторым номером у левого курсового пулемета на головном грузовике. – Вон, вытащили из грузовика и перевязывают.

– А как Васков?

– Неизвестно, – произнес Синичкин. – Грузовик его отстал и заглох. Но пулеметы еще стреляют.

– Хорошо, – кивнул Максим. – Сидоров, сбегай, выясни обстановку.

– Есть! – козырнул солдат и, спрыгнув с грузовика, побежал к арьергардному грузовику.

– Что с пулеметами?

– Стреляют, – неопределенно ответил Верещагин. – Но нужно в мастерских посмотреть. Как бы мы их не угробили. В конце уже не столько стреляли, сколько выплевывали пули куда-то вперед.

Поручик, молча покивав, перезарядил свой Парабеллум. Поднялся с помощью ефрейтора. И поковылял потихоньку осматривать поле боя. Там, впереди, были видны еще артиллерийские упряжки. Вот туда и отправился, приказав Верещагину встать за пулемет и прикрывать его с бойцом.

Лошадей всех побило шальными пулями. Кое-кого из личного состава тоже. Но людей было явно сильно меньше, чем положено по уставу.

– Разбежались, что ли? – задал риторический вопрос поручик, обращаясь непонятно к кому. Если кто тут и был в хвосте – явно дал деру.

Сплюнул. Досадливо поморщился. И побрел обратно. Он вдруг вспомнил про генералов. Их, конечно, укладывали на пол, чтобы шальными пулями меньше был шанс задеть. Но все равно. Требовалось проведать и понять, живы ли?

Впрочем, про беглецов он тоже не забыл. А потому, сделав два шага, он крикнул через плечо:

– Raus![22]

Мгновение. И в кустах раздалось какое-то шевеление. Довольно быстро удаляющееся. А Максим поковылял, опираясь на ефрейтора, к автоколонне. Требовалось ее приводить в порядок и готовить к выдвижению. Ну и ногу перевязать нужно. Пуля хоть артерий никаких не перебила, а все равно кровоточило знатно…

Глава 10

30 августа 1914 года, где-то в Восточной Пруссии

Молодой корнет Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка ехал по проселочной дороге с улыбкой на лице, которую он и не пытался скрывать.

А все потому, что он – Олег Константинович[23], Великий князь и правнук Николая I, наравне со своими пятью братьями пошел на войну. И не по тылам отсиживаться, а вырвался навстречу опасности. Он смог уговорить Георгия Ивановича, командира своего полка, не беречь его и пустить к делу. С трудом. С огромным трудом. Генерал-майор немало сопротивлялся, не желая рисковать членом Августейшей фамилии. Но не устоял перед его напором. И теперь этот молодой корнет возглавил взвод передового дозора. Отчего был безмерно счастлив. Наконец-то дело! Наконец-то не тыловые бумажки! Наконец-то в бой!

И тут идиллию его мечтаний о воинской славе прервал небольшой отряд германских всадников, выскочивший из-за перелеска. Олег Константинович радостно пришпорил своего коня и, выхватив саблю, бросился вперед, увлекая за собой свой взвод.

Однако немцы в бой вступать не спешили. Они побросали свои пики и подняли лапки вверх, что немало смутило Великого князя. Не так он представлял себе свой первый бой. Да. Врагов было существенно меньше, но так и что?

Непродолжительная возня с пленением закончилась еще более странной новостью. Эти солдаты кирасирского полка «Герцога Фридриха Евгения фон Вюртемберга»[24] сообщили, будто с запада наступает еще одна русская часть.

Смущение и интрига!

Посему корнет, выделив охранение для пленных, устремился вперед, желая как можно скорее прояснить ситуацию.

Минули разделительную лесополосу. Стремительно преодолели поле и резко осадили коней. Здесь уже валялись трупы и брошенное имущество. Включая несколько 7,7-cм германских пушек и какие-то повозки. Было хорошо видно, что их поймали на марше. Вон убитые лошади валялись прямо в упряжке.

Медленным шагом, шокированный и потрясенный, он проехал дальше, выезжая к полю с автоколонной. И здесь замер.

Поле возле дороги оказалось просто завалено трупами немецких солдат и лошадей. Настоящее побоище! Чуть в стороне на опушке находилось орудие, смятое массивным грузовиком. А четверо солдат под руководством израненного поручика пытались стащить его лебедкой. Вон бревно вкопали, петлю из троса буксировочного кинули и ручной лебедкой орудовали. Из-за чего раздавался мерзкий скрип и скрежет. Грузовик не желал никак слезать со смятого орудия. Так вместе с ним и волочился по земле.

– Наши! – крикнул кто-то на ближайшем грузовике.

И только сейчас корнет заметил установленные там станковые пулеметы. Прямо на крыше. Смотрящие на них и готовые в любой момент открыть огонь. Вон стрелки за каждым имелись. Максим уже успел переоборудовать третий «мателот» колонны в головной, не уверенный в том, что его грузовик удастся завести. А потом и боевой пост организовать.

Понимая, что он до сих пор держит в руках саблю, Олег Константинович убрал ее в ножны и отправился знакомиться с командиром отряда. Ловя попутно себя на смешанных чувствах. Ему было стыдно, что сразу не заметил такую угрозу. Начал крутить головой по сторонам и присматриваться. И только сейчас обратил внимание на то, что снимаемый с пушки «Даймлер» был словно решето. Масса пулевых и шрапнельных отверстий. Кое-где кровоподтеки, говорящие о многом. Стекол и дверей нет.

Глянул дальше – побитых автомобилей хватало. Но не так сильно, конечно. Разве что вон тот грузовик в самом конце. Тоже в решето.

Подъехал ближе к раненому поручику и, лихо спрыгнув, представился:

– Олег Константинович, корнет Лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка.

– Очень приятно, – тихо и устало произнес визави. – Максим Федорович, поручик. Командир этого сводного отряда.

Пожали руки. Причем наш герой так и оставался сидячим. Корнет, впрочем, не возражал. Перебинтованная простреленная нога ему была прекрасно видна.

– Олег Константинович, – тихо сказал поручик, – мой отряд разгромил штаб 8-й армии. В грузовиках находятся взятые в плен генералы Гинденбург и Людендорф. И документы. Сами видите, я едва держусь. Скоро лишусь сознания от потери крови. Принимайте командование. Пленных и документы нужно доставить как можно скорее в штаб к генералу Ренненкампфу. Ну и позаботьтесь о людях. Семьям погибших нужно выплатить премии. Боевой путь отряда описан в журнале. Исключая этот бой. Но его восстановить несложно через опросы…

– Максим Федорович, – хотел было что-то спросить корнет, но поручик рухнул на траву, потеряв сознание. Расслабился, увидев своих. А степень нервного и физического напряжения вкупе с ранениями оказалась слишком большой. Три огнестрельных ранения, ушиб грудной клетки с переломом пары ребер и легкая контузия. Он и так-то на одних морально-волевых усилиях держался…

Часть III

– Начинайте плакать. За каждую слезинку по брильянту. По дороге сюда я ограбил ювелирный салон.

– Тогда я лучше сразу пописаю.

Художественный кинофильм «Соловей-разбойник»

Глава 1

18 сентября 1914 года, Вильно

Утро. Очередное утро…

Максим проснулся в каком-то временном госпитале. И у него здесь была своя камера, то есть палата. Маленькая, но отдельная. И сиделка – добрая старушка, которая при надобности звала крепких санитаров. В общем – ситуация странная. Был бы ходящий – выглянул в коридор. Очень уж поручику было любопытно – есть там наряд, охраняющий его от бегства, или нет. А так и не разберешь – то ли уважение выказали, выделив отдельную палату при общем недостатке койко-мест и помещений, то ли – наоборот, под стражу посадили…

Без сознания поручик провалялся чуть больше двух суток. Потом пришел в себя, но это не принесло радости…

– У меня для вас плохие новости, – произнес врач.

– Рана воспалилась?

– Да, – кивнул он, нахмурившись.

– И вы хотите ампутировать ногу?

– Вот видите, вы и сами все понимаете…

– Хорошо. Но потом я ампутирую вам голову, – спокойно произнес Максим, глядя врачу в глаза.

– Но…

– Вы можете задействовать санитаров, а то и вовсе – привязать, чтобы не дергался. Можете обколоть опиумом. Но это ничего не изменит. Потом я все равно вас найду и убью.

– Вы не понимаете! У вас начнется заражение крови! Вы умрете! И очень скоро!

– Пусть так. Но одноногим инвалидом я не останусь. Отрежу вам голову и покончу с собой. Не хотите лечить – валите отсюда. А лучше принесите мне пистолет, чтобы я мог застрелиться, когда станет совсем худо.

Врач попытался было что-то сказать, но не находил слов. Лишь рот открывал, как рыба. Да, ему и раньше приходилось слышать в свой адрес всякое. И проклятья, и оскорбления, и угрозы. Но обычно они были куда более эмоциональными. А тут – спокойный, холодный тон. Хуже того, его уже предупредили, что конкретно ЭТОТ поручик должен выжить, попутно рассказав, как он весело развлекся в тылу у немцев. Поэтому обещанию Максима его зарезать медик поверил без всяких сомнений.

– И что вы предлагаете? – наконец произнес врач после затянувшейся паузы.

– Чтобы вы выполняли мои инструкции.

– Серьезно? – усмехнулся врач.

– Или проваливайте, или делайте то, что я скажу.

– Хм. И что же вы хотите, чтобы я делал?

– Возьмите семи-восьмипроцентный раствор поваренной соли на кипяченой воде и клизмой промойте рану. Струя должна быть достаточно сильной. Видимо, туда попали фрагменты ткани. Возможно, еще какая-то грязь. Их нужно вымыть. Иначе воспаление не пройдет.

– Вы с ума сошли! Это же будет нестерпимая боль! Вы умрете!

– Чтобы я от болевого шока не умер, дайте мне разведенного надвое медицинского спирта. Стакана четыре. Это сильно снизит болевые ощущения.

– Четыре стакана? Ого!

– А какой еще есть выбор? Опиум не хочу. К нему сильное привыкание. Или, может быть, у вас есть что-нибудь для местного обезболивания? Новомодный новокаин? Нет? Жаль. В принципе, можно и слабеньким водным раствором кокаина с адреналином уколоть возле раны…

– Адреналин? Что это?

– Это одно из названий… Хм… Сужает сосуды… кажется, из надпочечников выделяют, – попытался вспомнить Максим все, что слышал об этом веществе. Он был уверен, что врач о нем знает. Потому что его открыли больше десяти лет назад и сразу активно стали вводить в медицинскую практику. Правда, в другом ключе. Но это и не важно.

Попытка вмешательства в операцию выглядела довольно странно. Можно даже сказать – нелепо. Ведь поручик не химик и не медик. Просто слишком много всего читал об эпохе. Не только реального, но и гипотетического: что могли, но не применяли. Обсуждения-то реконструкторов – та еще сборная солянка. А ногу терять не хотелось совершенно. Вот и начал лихорадочно вспоминать все, что в голове случайно отложилось…

Еще немного поговорили. Наводящие вопросы, уточнения, детали. Поручик вываливал все, что знал и о чем догадывался. Ведь не для кого-то, а для себя старался. Даже про полковника вспомнил, которому он уже эту процедуру делал. В полевых условиях.

А врач записывал в блокнот и поглядывал странным взглядом на Максима. Но спрашивал только по делу, помня, что у поручика частичная амнезия. Да и зачем его сейчас отвлекать? Может, он бредил. Но весьма любопытно…

Утром следующего дня Максима уже потащили в операционную… где сделали то, что он просил. Попытка не пытка? Тем более в такой ситуации. Однако уже на следующий день появился эффект – воспаление стало спадать. Но и тут не обошлось без эксцесса. Во время смены повязок ему попытались все залить йодом по моде тех лет. Вот поручик пообещал врачу клизму этим самым йодом поставить.

Дальше – больше. Но уже через неделю кризис окончательно миновал, воспаление сошло. Что позволило отправить Максима в Вильно – подальше от фронта.

А врач, несмотря на изначальный конфликт, перед отправкой зашел к поручику и долго с ним беседовал. И распрощался с ним на самой благожелательной ноте. Да оно и понятно. Ведь Максим, не сильно задумываясь, вывалил этому медику массу аксиоматических вещей из XXI века. Диких и странных на первый взгляд. Но твердая уверенность вкупе с ярким и однозначным результатом вызвала заинтересованность у врача…

– Опять? – с тоской спросил Максим у санитара.

– Не понимаю вас, ваше благородие, – ответил тот.

– У меня будет снова одиночная камера?

– Палата, – поправил санитар раненого. – Да, вам выделили одиночную палату, чтобы никто не тревожил.

– Но ведь помещений не хватает! Я настаиваю на том, чтобы в эту палату поставили еще койки и положили людей столько, сколько потребуется!

– Ваше благородие, не мне это решать, – тяжело вздохнув, произнес санитар. – Я обязательно передам ваши слова.

– А лучше позови-ка ко мне главного врача! Что это за бардак?!.

Но ничего изменить не удалось. Приказ командующего фронтом главврач оспаривать не собирался, хотя и не считал его правильным. Так что пришлось все оставить как есть. И Максим вновь оказался в «одиночке».

Посетителей не было. Да и кому его посещать? А сам из-за раны на ноге он был не ходок. Поэтому, выпросив у врача книги, он проводил все свое время в чтении и жалких попытках ходить по палате с помощью костылей.

С книгами, кстати, вышло весьма недурно. Максим разговорился с главврачом о своей амнезии. О том, как ее лечить и все такое. Дескать, его это сильно беспокоит. Врач только разводил руками, не зная, что ответить. И после того, как клиент дозрел, планируя уже сбежать, поручик предложил ему неплохой вариант:

– Если я офицер, то учился в военном училище. Так?

– Да, – охотно кивнул врач.

– А значит, мы достоверно можем сказать только о том, что я когда-то изучал предметы этого училища и держал экзамены. Что не могло обойтись без переживаний и ярких воспоминаний?

– Совершенно верно.

– Может быть, вы сможете достать мне учебники? И Евангелие или что-то из Святого Писания. Я их полистаю. Вдруг какие ассоциации всплывут? Одна беда – я понятия не имею, в каком училище учился…[25]

Врачу идея понравилась. И он постарался обеспечить поручика подходящими учебниками. Если и не всеми, то хотя бы частью. Их-то Максим и стал почитывать, стремясь привести свои знания в некую корреляцию с местными требованиями. Конечно, увлечение исторической реконструкцией периода и наличие за спиной высшего военного образования, полученного в начале XXI века, было очень весомо. Да чего уж там! Местные программы были для Максима ничтожны как по объему, так и часам. Слишком мало знаний, слишком бестолковое изложение, во многом связанное с заучиванием. Но все равно – такое чтиво не помешает. Ведь как иначе понять границы? Как понять стиль и подход к решению тех или иных задач? Вот он и читал…

Уверенные шаги в коридоре за дверью.

Поручик взглянул за окно и немного напрягся. Время для обхода неподходящее. А поступь сиделки и санитаров он уже отличал на слух. Да и слишком много там людей шло.

Дверь открылась, и в помещение вошел крепкий, коренастый генерал в окружении небольшой свиты. Ну и доктор. Куда уж без него.

– Здравствуйте, Максим Федорович, – произнес глава делегации, забавно шевеля огромными усами. – Мы с вами не представлены. Павел Карлович, Ренненкампф.

Максим отложил книгу, откинул одеяло и начал вставать.

– Лежите-лежите! – покровительственным тоном произнес генерал. Однако поручик пропустил эти слова мимо ушей. Он, несмотря на рану в ноге, встал и, вытянувшись по стойке «смирно», гаркнул:

– Здравия желаю, Ваше Высокопревосходительство!

– Полно! Ну же, садитесь.

– Не могу, пока вы стоите.

– Вот как? Ну тогда и я присяду, – произнес генерал, усевшись на подставленный стул.

И только после того как Павел Карлович приземлил свой афедрон, его примеру последовал и Максим. Хотя стоять по стойке «смирно» было очень тяжело и больно. Вон все лицо покрылось крупными каплями пота. Да и в ушах уже загудело.

– Как ваше самочувствие? – поинтересовался генерал.

– Какое это имеет значение?

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Ренненкампф.

– Какая разница, какое самочувствие у арестанта? – пожав плечами, встречно поинтересовался Максим. – Или как мне понимать эту палату? Осталось поставить наряд на дверь и окна в решетки укрыть. Ну и выждать, когда я поправлюсь, чтобы не совсем убогого расстреливать.

– Максим Федорович, – с укоризной произнес генерал.

– Павел Карлович, – вернув интонацию, ответил наш герой. – Я иначе это заключение и не воспринимаю. Где мои люди? Что с ними? Удалось ли передать семьям погибших выданные мною премии? Да и вообще! Это все совсем никуда не годится! Я не могу здесь просто так лежать, словно бревно!

– Я вижу, вам дали учебники, – поинтересовался Ренненкампф, стараясь сменить тему.

– Да. Надеюсь, они позволят вызвать хоть какие-то воспоминания.

– И есть успехи?

– Увы, – покачал головой Максим. – Знания есть. Это очевидно. Значит, я учился. Но все рваное. Вот смотрю на задачку, в уме ее считаю… а гляжу на запись решения – и удивляюсь так, словно и не видел никогда. Или вот, например, выяснилось, что я не помню ни одной молитвы. Вообще. Никакой. Ни на каком языке. Но ведь этого быть не может! Это бред!

– Максим Федорович, – очень серьезно произнес Павел Карлович. – Ваша рана трагична, но, поверьте, от контузии бывало и много хуже.

А потом Ренненкампф, видя весьма подавленное настроение Максима, решил отвлечь его беседой о военных делах. Ведь там было о чем рассказать, потому как газеты если что и писали, то мало, сжато и неверно. Как, впрочем, и всегда…

Общая картина на русско-германском фронте выглядела очень обнадеживающей. Главным достижением, конечно же, стало то, что восьмая армия Гинденбурга капитулировала, оказавшись в окружении. Свыше ста пятидесяти тысяч человек было убито, ранено или попало в плен. А сверх того – более семисот орудий да три сотни пулеметов. Грандиозная победа!

Кенигсберг оказался плотно обложен с суши и моря, сданный в осаду подоспевшей десятой армии. Ренненкампф же продолжал развивать наступление вдоль побережья Балтики.

Вторая гвардейская кавалерийская дивизия подошла к Висле и с ходу захватила понтонную переправу, наведенную немцами для себя. Вследствие чего смогла оперативно перебраться на левый берег реки и продолжить наступление. С налета был взят Дирхау и обложена мощнейшая крепость – Данциг.

– Тяжелые бои? – поинтересовался, узнав об этом, Максим. Все-таки Данциг был одной из самых сильных крепостей Германии.

– Очень, – хмуро кивнул Павел Карлович.

– Зря я, получается, мост взорвал…

– Отнюдь! – возразил генерал. – Немцы оказались вынуждены перебрасывать подкрепления через Торн. Из-за чего и Дирхау практически не имел гарнизона. Только благодаря этому гвардейская кавалерия смогла так легко форсировать Вислу и занять обширный плацдарм в устье реки. Более того, несколько гусарских полков выступило дальше на север – к Одеру.

– Пытаетесь ввести германский штаб в заблуждение? – довольно улыбнувшись, спросил Максим.

– Простите?

– Ну? Как же? Имитация решительного прорыва через Вислу в текущей обстановке может заставить германские войска в Позене отойти за Варту, а возможно, и за Одер. Ведь над ними будет нависать угроза стратегического охвата и окружения. А Одер – широкая, глубокая река. Ее очень непросто форсировать. И держать оборону на ее левом берегу много легче, чем в поле.

Ренненкампф внимательно посмотрел на Максима, задумчиво жуя губы. Поручик же продолжил:

– А вообще ситуация интересная вырисовывается. Чем там закончилось на западе? Последнее, что я помню – это историю о том, как пять германских армий разбили в пух и прах англичан с французами. Дорога на Париж была открыта. Его взяли? Или где-нибудь на Марне их смогли остановить?

– Максим Федорович, откуда вам это все известно?

– Павел Карлович – это хороший вопрос. Но я даже своего имени не помню, так что, увы, – развел руками Максим и сразу продолжил: – Смогли немцев остановить?

– Нет.

– Значит, маршал Жоффр отступил за Сену после того, как фон Клюк вклинился между пятой и шестой армиями… Испугался окружения?

Ренненкампф еще более округлил глаза, смотря на этого невероятно странного поручика. А тот между тем продолжал:

– Так получается, что Париж взяли?

– Нет, – ответил Павел Карлович. – Он устоял. После уничтожения нами восьмой армии Гинденбурга и прорыва к Данцигу Германия начала срочно перебрасывать войска на восток. Сколько – пока неясно. И над Парижем все еще висит угроза. Но он устоял – немцы не успели дойти. Просто остановились и подтягивают тылы.

– В Берлине паника?

– Вероятно, – кивнул генерал.

– Ну и хорошо. Жаль, что Жилинский никогда не решится оставить возле Кенигсберга только осадный гарнизон. Просто чтобы запирал и блокировал крепость. А остальную часть десятой армии было бы славно перебросить в Западную Пруссию для закрепления и развития вашего успеха. Но это так – мечты. Наивные мечты. Главное, что трагедии в Восточной Пруссии удалось избежать. Во всяком случае, пока.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего… просто сомневаюсь в том, что мы сможем развить успех. А если лоб в лоб бодаться, то немец сильнее нас. Вы не видели цирк в корпусе Артамонова. Нам пока помогает только локальное численное преимущество да стратегическая инициатива. Ну и мои проказы. Хотя о них уже лучше и забыть. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.

– Максим Федорович! Если бы не ваши, как вы выразились, «проказы», армия Александра Васильевича была бы уничтожена, а моя – с позором отходила из Восточной Пруссии. Вы – настоящий герой!

– Павел Карлович, я простой поручик, который даже не знает своего имени. Я так – муха в сортире, а не герой. Вот нога немного заживет и подам в отставку, тем более что ранения вполне позволяют.

– Но почему?! Вас ждет блестящее будущее в армии!

– Извините, Ваше Высокопревосходительство, но это слишком наивный взгляд для наших реалий, – грустно улыбнулся поручик. – Я никто и звать меня никак. Мои дела выявили некомпетентность Жилинского, Артамонова и массы высших чинов Северо-Западной армии. Поверьте – желающих затереть меня будет довольно. Даже генерал Самсонов и то, я думаю, будет недоволен тем, что из-за меня на него будет падать тень.

– Вы так не верите в людей?

– Павел Карлович. Я много думал об этой ситуации и понял, что на поверку вышел слишком честолюбивым и амбициозным человеком. Даже если меня никто и не станет явно затирать, что вряд ли, ситуации это не поменяет. Масштаб своих деяний я прекрасно осознаю. Как и то, что чинами не вышел для должных наград и поощрений. М-да. И если я заслужил целый пирог, а мне дадут лишь кусочек, то я его даже трогать не стану. Поверьте, всем будет лучше, если я, подлечив ногу, подам в отставку и уеду куда-нибудь. Я – гарантированный геморрой. Для всех. Просто неуместный человек.

– Не нужно пороть горячку! – резко рявкнул Павел Карлович.

– Я уже даже придумал, чем займусь… – продолжил Максим, проигнорировав возглас генерала. – Попробую перебраться в Новый Свет. Там сейчас много возможностей… да… автомобили… авиация…

– Максим Федорович! – прогудел Ренненкампф.

– Павел Карлович, меня командирским рыком не осадить. Я же контужен на всю голову. И знаю, о чем говорю. Видимо, со мной какие-то изменения произошли, но я не уживусь мирно в России. Вы поспрашивайте у Александра Васильевича. Я всего за один день успел набить морду какому-то князю, избить интенданта, ограбить армейский склад, а потом еще и капитана арестовал с десятком солдатиков… А что будет дальше? Я сам себя боюсь…

– Максим Федорович, – уже совершенно спокойным тоном произнес генерал. – Пообещайте мне ничего не предпринимать хотя бы ближайшие два-три месяца.

Поручик задумался, не понимая, что ответить генералу. Сковывать себя обещанием ему не хотелось. Как и врать столь уважаемому им человеку.

– Вы мне не доверяете? – после пары минут молчания спросил Ренненкампф.

– Наоборот. Вы один из немногих людей в нашей армии, которым я доверяю. Но поэтому и не хочу давать обещание, чтобы потом не было мучительно больно. Обстоятельства могут быть выше нас.

– Понимаю, – ответил генерал…

Глава 2

27 сентября 1914 года, Царское Село

Максим Федорович сидел на лавочке и пустым, отсутствующим взглядом смотрел на удивительно красивую осень. Листья стали разноцветными, но еще не успели опасть, отчего вся округа превратилась в какое-то сказочное место. Словно безумный художник разбрызгал свои краски…

Кому и что говорил генерал – неясно. Но уже на третий день после визита Павла Карловича Максима загрузили в поезд и отправили в Царское Село. В самый привилегированный госпиталь Российской Империи тех дней. Элиту элит, так сказать. И врачи, и медикаменты – все по первому разряду. А уж йоду – выше крыши. Можно хоть каждый день ванны принимать. Нашему герою он был уже без особой надобности, но мысль об этом излюбленном и предельно универсальном лекарстве тех лет не отпускала. Дня не прошло, как он рассказал старый, бородатый для него анекдот, зашедшим местным, впрочем, замечательно:

Госпиталь. Солдаты лежат. Идет генерал с проверкой.

– Чем болен, солдат?

– Геморрой, Ваше Высокопревосходительство!

– Чем лечат?

– Йодом мажут!

– Вопросы, пожелания есть?

– Никак нет.

Идет дальше. Все то же самое и у второго, у третьего и далее. И вот, доходит он до последнего.

– Чем болен, солдат?

– Горло болит, Ваше Высокопревосходительство!

– Чем лечат?

– Йодом мажут!

– Вопросы, пожелания есть?

– Пусть мне первым мажут или ватку меняют…

Народ посмеялся. Даже медперсонал с улыбкой отреагировал. Казалось бы – вот он ключик. Анекдоты и занятные истории из будущего позволили бы Максиму Федоровичу стать своим в любой здешней компании. Но, увы, особого рвения в стремлении пообщаться с окружающими поручик и сам не проявлял. Так – изредка выдавал какой-нибудь перл. И дальше отмалчивался. Вот так вот – уходил в парк на костылях, садился на лавочку и читал в одиночестве. Благо что идти недалеко…

Время шло, а что делать дальше – он не понимал. Податься в бега или остаться и посмотреть, чем все закончится? Сложный вопрос. Очень сложный.

Что он хотел от этой новой жизни? Успеха. Славы. Благополучия. То есть всего того, чего обычно и жаждется мужским особям homo sapiens. Получит ли он это, оставшись в России? Неизвестно. С одной стороны, его вмешательство уже изменило весь ход Первой мировой войны. Капитуляция восьмой германской армии привела к потере немцами Пруссии. Как Восточной, так и Западной. Во всяком случае на текущий момент – совершенно точно. Этот весьма скромный на первый взгляд успех имел далеко идущие последствия.

Выход русских войск в междуречье Вислы и Одера ставил немцев в крайне неудобное положение. Им теперь требовалось либо срочно отходить за Одер, дабы, опираясь на эту реку, держать оборону имеющимися силами. Либо снимать с Западного фронта пару армий просто для того, чтобы закрыть зияющую брешь на русском фронте. И снятие армий было концом западной кампании. Оставшиеся силы не совладают с французами и англичанами. Их попросту сомнут. А скорее всего, окружат и уничтожат. И это будет финиш не только кампании, но и войны. Ибо останавливать англо-французские войска Вильгельму окажется попросту нечем.

В такой ситуации Германии становилось явно не до спасения союзника – Австро-Венгрии, которую русские разбили в Галицийской битве. А это, в свою очередь, открывало головокружительные перспективы для России на Юго-Западном направлении. Чего только одно вторжение в Венгрию стоило? Особенно если его грамотно подать политически. Это был тот удар, который мог стать смертью всей Двуединой монархии и вряд ли подобное обстоятельство не понимали в Вене. Но поделать ничего не могли, потому что они по результатам битвы в Галиции лишились трети своих вооруженных сил. Из числа поднятых в ружье к тому моменту, разумеется. Для восстановления этой утраты требовалось время… а его у Австро-Венгерской армии и не было. Потому как русские на Юго-Западном направлении начали наступление до полного развертывания сил. То есть прямо сейчас активно получали подкрепления, идущие бурным потоком.

Иными словами, неудачно разыгранное начало войны ставило Германию и ее союзников в чрезвычайно сложное положение. Куда ни кинь – везде клин. Да, в принципе, Вильгельм II мог «затащить». Но время играло против него. Его войска не могли быть везде в достаточном количестве. Не спасало даже качественное превосходство в выучке, вооружении и оснащении.

А если Россия победит, то и революций, и Гражданской войны не будет. Во всяком случае в обозримом будущем. Этот «замес» не «маленькая победоносная война». Это очень серьезная драка, после которой рейтинг уважения Николая II в широких массах будет критически высок. И его уверенно хватит на десять-пятнадцать лет как минимум. А это значимый срок.

В общем – некая перспектива устоять без глобальных катаклизмов у России имелась. И оставаться тут, в принципе, было не совсем безнадежно. Но, с другой стороны, Максим ясно отдавал себе отчет в том, что он человек без кола и двора, без имени и связей, без родственников и капиталов. А Российская Империя то еще местечко для таких кадров. Здесь если где и можно сесть в тепле и уюте, то только у государственного корыта. Куда его, естественно, не пустят. Да и вообще – он оценивал свои перспективы крайне скудно и блекло.

А вообще вопрос этот стоял хоть и остро, но был крайне неоднозначен в плане разрешения. Если бы у него под рукой были деньги отрядной кассы, то он просто встал бы и уехал. Без всякого сожаления. А так… в госпитальной пижаме много не набегаешь. Можно, конечно, и банк ограбить. Но чем? Оружие от него тоже держат в стороне. Даже вилки выдают чрезмерно тупые. Хотя, возможно, ему просто так кажется. В любом случае оптимальный вариант для бегства он уже упустил…

При заселении в госпиталь пришлось пообщаться с психиатром. Тот оказался еще тем бездельником, по мнению Максима, разумеется. Но идею поручика поддержал и стал активно снабжать его книжками самого разного толка. Халява же! Вдруг сработает? Мировая известность и уникальный метод без всяких усилий! Наш герой его не спешил разочаровывать. Поэтому этот врач стал тащить и отгружать ему литературу прямо валом. Даже модные молодежные книжки подкидывал, заметив, с какой удивительной скоростью поручик читает всю эту печатную продукцию.

Но это ладно. Мелочи жизни. Обычная возня. Куда страшнее событие произошло сегодня утром.

Прибыл курьер от Лейб-гвардии Гусарского полка с письмом. Формально – от Олега Константиновича. Но на деле – от всего полка. Целых десять листов текста убористым почерком! Этот юноша «со взором горящим» очень уж увлекся чтением его боевого журнала. Молодой и наивный романтик. Да еще и служил в полку, где некогда отметился знаменитый Денис Давыдов. Наверняка мечтаний был полный вагон. Вот и ударило по нему этой писаниной как кувалдой. Оглушило до крайности. Более того – он скопировал журнал и начал распространять его в своем полку. А дальше, как писал Олег, рукопись стала стремительно множиться и расходиться по всей дивизии.

Читая это письмо и думая, Максим как-то внезапно осознал странность. Ведь в начале войны гвардейскую кавалерию очень берегли и осторожничали. А тут она словно с цепи сорвалась. На острие атаки. Так хватало родичей уважаемых людей, способных при необходимости надавить на довольно осторожного Жилинского и позволить Ренненкампфу развернуться «во всю ивановскую».

– Уж не моя ли писанина их так всех возбудила? – тихо буркнул себе под нос Максим.

Впрочем, среди всей этой феерии чувств и малозначительных деталей была и важная вещь – Олег Константинович отмечал, что список боевого журнала отряда Максима уже добрался до Петрограда и вызвал настоящий фурор у журналистов.

И это было хорошей новостью. Слишком хорошей, чтобы быть правдой. Но все равно улыбку и радостное настроение она вызывала. Для честолюбивого и весьма амбициозного мужчины не самых великих лет такая слава была безмерно приятна. Даже несмотря на изрядный цинизм, коим он наделен. Военным делом редко добровольно пытаются заниматься люди, не жаждущие, хотя бы и глубоко в душе, себе триумфа в самом лучшем древнеримском смысле этого слова. Так что письмо, конечно, немало укрепляло желание Максима остаться.

– Максим Федорович! Вот вы где! – раздался совсем близко вполне приятный, но немало осточертевший за эти дни голос. Один из местных священников решился окормлять его душу со всей страстью. Ну или кто-то сверху решил, что данный деятель культа жаждет принести утешение беспокойному поручику. В любом случае этот кадр ежедневно находил время для душеспасительных бесед. И Максиму приходилось демонстрировать благожелательность с интересом. И молитвы учить «заново» и вполне радостно. Чтобы чего дурного не подумали. Скрывая, разумеется, немалое раздражение. Так что один только этот поп мог легко перевесить все, вместе взятые, позитивные факторы. Этот удивительно елейный и вкрадчивый голос за столь непродолжительное время начал вызывать у поручика мурашки и чувство омерзения, заставляя склоняться к бегству…

Глава 3

2 октября 1914 года, Царское Село

В Царском Селе Максима не стали изолировать, положив в общую палату. Герой героем, но тут он выходил из-под юрисдикции командующего фронта и прятать странного поручика от честных офицеров было больше некому.

Этого наш герой, конечно, не знал. Но догадывался, что где-то там, в кулуарах, вокруг его персоны страсти кипят нешуточные. Иначе объяснить визит генерала он не мог. С какой стати Павлу Карловичу отвлекаться от дел и навещать какого-то там поручика? Да не в полевом госпитале, а в глубоком тылу фронта.

Ренненкампфу было явно что-то нужно. Только вот что? Над этим вопросом Максим ломал голову уже не первый день. Поговорили они тогда долго, насыщенно и обстоятельно. Он словно бы и в самом деле интересовался его размышлениями. Но Максим в это не очень верил. Павел Карлович расспрашивал его по самым разным вопросам, касающимся обоих рейдов. А тут что? А почему? А зачем? А почему так, а не иначе? И так далее. Более того, время от времени задавал вопросы по вроде как отвлеченным задачам. Интересные вопросы. Максим задумывался, перебирая доступные технические средства, и старался придумать самый оптимальный вариант. Слушал критику генерала. И уже в новой итерации обосновывал свою позицию. В итоге они прервались лишь по настоянию главврача, у которого уже голова кругом шла. Шутка ли? Больше трех часов слушать профильный узкоспециализированный военный треп, в котором он ничего не понимал!

Генерал попрощался и уехал. А Максима с удивительной для этих лет поспешностью отправили глубже в тыл. Или это Жилинский расстарался, испугавшись самого факта этой беседы. Мало ли что там этот контуженый поручик сможет рассказать этому опасному и амбициозному командующему армией? Еще и подсидит, али того хуже, что сделает. Или сам Павел Карлович постарался улучшить положение Максима. Но, так или иначе, его отправили в лучший госпиталь Российской Империи – в Царское Село.

И вот день за днем уже здесь он старался уклоняться от излишнего внимания публики. Несмотря на свое раздражение изоляцией, Максим оказался не готов болтать накоротке с другими офицерами. Тупо не о чем. Он же не местный. Да и ляпнуть что-то опасное можно по неосторожности. А тут еще курьер из Лейб-гвардии Гусарского полка подлил масла в огонь. Ему же велели дождаться ответа. И за те сутки, что поручик писал письмо, весь госпиталь узнал всю историю похождения Максима Федоровича в подробностях. Эффект был колоссален! Народ и раньше проявлял интерес к немного странному поручику. А теперь так и вообще – постоянно пытался втянуть в свою компанию и, набившись в приятели, поболтать. И чем больше он сторонился, рефлексируя, тем сильнее возбуждал интерес.

Вот и сейчас, когда Максим проходил мимо небольшой офицерской посиделки, он вновь услышал приглашение присоединиться. Как назло, именно в этот момент у него сильно заболела нога, и поручик согласился. Присел на диван и аккуратно поставил рядом костыли.

Эта небольшая компания из пяти человек сгруппировалась вокруг обладателя гитары и наслаждалась унылейшими мотивами. Эпоха декаданса в искусстве резонировала буквально во всем. И в этих кошмарных романсах, конечно же, тоже. Наш герой послушал молча, послушал да и начал подниматься, чтобы уйти…

– Максим Федорович, – обратился местный заводила, – вы так скоро уходите? Вам не нравится, как я играю?

– Вы отлично играете. Но очень грустные и тоскливые эти мелодии. Хоть на стену лезь. Мне такое несильно по нутру. Во всяком случае, сейчас.

– А вы сами играете?

– Немного. Но моя гитара, увы, куда-то подевалась после последнего боя.

– Так возьмите мою, – протянул он классическую русскую семиструнную гитару. – Сыграйте!

– Да! Да! – поддержали заводилу другие офицеры.

Именно офицеры. Причем все как на подбор – гвардейские. Нижних чинов на таких посиделках не могло быть по определению, ибо нарушение принципов «собакам и нижним чинам вход воспрещен» и «подальше от начальства, поближе к кухне» чревато даже в госпитале. Да и господа офицеры тоже не буянили и особенно не безобразничали. Не потому что были белые и пушистые, аки агнцы, нет, совсем нет. В свете и обществе у офицеров гвардейских полков сложилась репутация мотов и бретеров, которых предпочитали не трогать. Слишком много среди них было молодых да рьяных представителей аристократии, всегда готовых к дуэли с дворянами или к «раз-два по морде» – со всеми остальными.

В мирное время эта каста не питала уважения к разного рода гражданским, в том числе и «клистирным трубкам». Однако война быстро заставляла пересматривать свое отношение к тем, кто стоит между тобой и смертью. Но главное, причиной покладистости весьма буйных пациентов была личность главного врача.

Прежде всего это была титулованная дама, что сразу же сводило на нет большую часть методов воздействия, допустимых в обществе. Княжна Гедройц принадлежала к древнему и столь же мятежному литовскому княжескому роду. Кроме того, являясь личной подружкой Императрицы, она еще и была хирургом от Бога. Ну и, наконец, ее внешность в немалой степени подавляла оппонентов. От высокой фигуры почти «гренадерских статей» веяло немалой физической силой, а лицо с тонкими породистыми чертами излучало магнетическую силу характера и властность. Да и серебряная медаль «За храбрость» на георгиевской ленте намекала на смелость и решительность своей хозяйки. Прямо не дама, а генерал в юбке. Мелкие же «бытовые» подробности вроде тяги к мужской одежде, пристрастию к папиросам, верховой езде и стрельбе в тире да скандально известные грехи лесбийской любви лишь дополняли образ этакой брутальной амазонки.

В общем, сиятельные благородия ее и уважали, и побаивались. В чем, правда, не спешили признаться даже себе. Вот и сидели тихо на скамеечке, негромко подвывая романсы под гитару в стиле побитых собак. Впрочем, Максим многих местных нюансов не знал, а на остальные плевал с высокой колокольни, а потому без какой-либо оглядки на ворчливых теток взял гитару. Прошелся по струнам, вслушиваясь. Немного подстроил лады. И, загадочно улыбнувшись, начал играть…

Его отец прикладывал все усилия для того, чтобы вырастить из него образцового офицера и воина. Секция бокса. Суворовское училище. Военный вуз. Везде в этих делах за Максимом стояла тень его отца, не оставлявшая ему ни выбора, ни шанса соскочить. Только в той истории с молодой женой комбрига не помог. Просто не успел, так как в каком-то лечебном пансионате находился. А когда вернулся – все, Макс уже записался в частную военную компанию и готовился выехать в командировку до тех мест, где стреляют.

А вот мать, учительница музыки, была совсем другого мнения о том, кого из мальчика нужно выращивать. Устоять перед ее напором отец не мог. Эта мягкого и интеллигентного вида женщина, внешне теряющаяся на фоне героических пропорций супруга, умудрялась при необходимости быть удивительно твердой и непробиваемой. Из-за чего ему, пацану, и приходилось страдать. То есть изучать не только то, что хотел отец, но и в музыкальную школу ходить. А потом еще и дома упражняться, самозабвенно…

Ничего хитрого в музыкальной школе он не изучал. Классическую семиструнную гитару[26] и обязательный для всех курс фортепьяно. Разумеется, в чрезвычайно расширенном и дополненном варианте. Ведь занятия у него вела его мама, лично, как в самой школе, так и дома.

Тогда – он страдал. Но сейчас, взяв гитару, смог удивить слушателей fingerstyle, то есть пальцевой техникой игры, первые заходы на которую стали появляться только в 1960-е годы. А значит, не имели даже отдаленных перекличек с местными традициями игры на гитаре и выглядели откровением.

Ничего цельного Максим не исполнял. Так – кусочки из разных композиций второй половины XX и начала XXI века. Этакое попурри. И разумеется, без слов. А главное – бодрое, веселое и жизнерадостное настолько, насколько вообще позволяла акустическая гитара.

Ну разве может быть унылым главный мотив из «Джентльменов удачи»?[27] Или знаменитая «Уно моменто»[28], разве она может вогнать в тоску? А нормальные и относительно бодрые военные композиции вроде «День Победы»?[29] Он ведь «тонкой душевной организацией» никогда не отличался. А потому слезливые «арбатские» военные песни, скулящие на мотив побитых собак, он никогда не любил. Потому и не разучивал.

В финале же «забацал» простенькое переложение «Пиратов Карибского моря»[30]. И затих, наблюдая состояние своих молчаливых слушателей. Попытался уйти. Но не удалось. Офицеров прорвало на восторги и вопросы. Где учился? Что за песни? И так далее, и тому подобное. В общем – его чуть не разорвали. Спасало только то, что они заранее знали про специфическую форму амнезии из разряда – тут помню, тут не помню.

От острых ответов отвертеться удалось. А вот от разговора по душам – нет. Ну Максим и высказал свою мысль о том, что здесь именно больница, от слова БОЛЬ, а не лечебница. Все вокруг пропитано болью и унынием. А из всех развлечений есть лишь церковь. То есть предел мечтаний – братское отпевание друг друга. А где задор? Где страсть? Где жизнь? Ради чего болящие должны стремиться выкарабкаться и жить дальше?

Опасно это прозвучало.

Хотя, конечно, к самому поручику осознание этого пришло слишком поздно. Сказал и осекся. Понимая, что Штирлиц никогда еще не был так близок к провалу. Ведь, по сути, что он им сказал? Банальную, очевидную, но невероятную крамольную мысль о том, будто церковь вгоняет в гроб, а не вытаскивает оттуда.

Но, к счастью, на этот смысл сразу внимания не обратили и Максиму пришлось спешно развивать альтернативную семантику. Дабы кто чего не подумал.

– Концерт! – воскликнул он.

– Что? – удивился заводила этой компании.

– Нужно собрать всех желающих и своими силами устроить концерт для раненых. Чтобы взбодрить их! Порадовать! Поднять их дух и добрый настрой!

– Но это невозможно!

– Вы немца не боялись, а перед этой бабой робеете? – попытался их взять на слабо Максим. Но не получилось. Статус гвардейцев давал определенную защиту. Однако весьма в ограниченных масштабах. Главврач закрывала глаза на мелкие пакости гвардейцев, а те – не нарывались. – Боитесь?! Ну так я сам пойду! Мне плевать! Я контуженый! – выкрикнул поручик и, схватив костыли, поковылял искать главного врача – Веру Игнатьевну Гедройц.

Офицеры-гвардейцы, устыдившись, устремились за ним – обычным армейским поручиком. Топать было неблизко, поэтому к моменту, когда Максим, энергично загребая костылями, добрался до главврача, за ним уже тянулась делегация из почти дюжины офицеров. Ну и еще сколько-то нижних чинов держались дистанции, наблюдая.

Раскрасневшееся от нагрузки лицо. Твердый взгляд подслеповатого носорога. Однако Вера Игнатьевна оставалась невозмутима. Вопросительно выгнула бровь и, затянувшись папиросой, выпустила струйку дыма в сторону Максима.

– Нам нужен концерт, – твердо и громко произнес Максим.

– Вы переутомились, – с насмешкой ответила Гедройц.

– Вас давно били?

– Что?! – вспыхнула Вера Игнатьевна, потеряв равновесие и разозлившись. Активная лесбиянка, привыкшая к мужской роли в отношениях и не мыслящая себя без доминирования, отреагировала на вызов практически как мужчина.

– Надпочечники выделили фермент, – спокойно продолжил Максим. – Сосуды сузились, давление повысилось, сердце стало биться быстрее, и вы почувствовали себя много бодрее. Не так ли? Что, кофе и папиросы уже не помогают?

Вера Игнатьевна промолчала, но выражение ее лица поменялось. Вспышку ярости она уже подавила. Появилась заинтересованность.

– Если вы не будете спать по восемь часов в сутки при такой нагрузке, то и трезво информацию воспринимать не сможете. Вам самой нужен отдых. А раненым требуется что-то, что поднимет их настроение. Что-то, что отвлечет от грустных мыслей и боли. Что взбодрит их! Им нужен концерт! И вы, Вера Игнатьевна, сами это прекрасно понимаете!

– Серьезно? – усмехнулась она.

– А как еще? Конечно серьезно! Просто вы боитесь мне уступить.

– Я?! – воскликнула Гедройц.

– Да. Вы, – ответил Максим. – Предлагаю решить эту проблему проще. Просто прикажите мне это сделать. Инициатива наказуема. Провалюсь – выгоните с позором. Выиграю – ваш успех.

– А вы наглец! – фыркнула Вера Игнатьевна, улыбнувшись.

– От вас ничего не утаить, – вернув улыбку, ответил поручик. – Итак. Каким будет ваш положительный ответ?

Вера Игнатьевна Гедройц ничего не ответила, задумчиво рассматривая этого дерзкого поручика. Снова затянулась папиросой и пустила струйку дыма. Но уже не в Максима, а вверх и в сторону. Еще немного пожевала губы, глядя на этого мужчину, смело и открыто смотрящего ей прямо в глаза. И наконец произнесла:

– Вы правы, инициатива наказуема. Действуйте.

– Есть, – гаркнул Максим. Уронил правый костыль. Сделал два шага вперед и быстрым движением выхватил у нее папиросу. А на ошалелый взгляд жестко и твердо ответил: – А теперь спать! Если вы упадете от переутомления, кто нас лечить будет? И этим не злоупотребляйте! – сказал он, помахав папиросой. – Суженные сосуды при общем переутомлении обедняют питание мозга и затрудняют его функционирование.

После чего, не давая ей что-либо ответить, развернулся и поковылял обратно – к ожидающим его офицерам.

– Господа – сегодня мы идем отдыхать. Предлагаю всем желающим, отличающим ноту «До» от ноты «Фа», собраться завтра после утренних процедур вон в том крыле.

Максим удалился.

За ним ушли и остальные взбаламученные им люди. А Вера Игнатьевна достала из портсигара еще одну папиросу. Прикурила ее. Потом внимательно на нее посмотрела. И затушив, выкинула. Ну а что? Вполне разумный довод озвучил этот раненый.

– Как он вам? – обратилась она к собеседнице, лет сорока, одетой обычной сестрой милосердия.

– Удивительно, что он так долго держался… – произнесла собеседница. – Мне говорили, что он и дня не усидит в покое.

– Мне тоже. А я еще не верила во все эти слухи… – покачала головой Гедройц. – Беспокойный мужчина. Но интересный. Он ведь прав и про сон, и про папиросы, и про испуг.

– Серьезно?

– Серьезно. И применил все к месту. Я, пожалуй, действительно пойду немного посплю. За последнюю неделю мне удавалось выкраивать часа по три-четыре в сутки на отдых. Думать стало сложнее. И папиросы с кофе уже действительно не помогают…

Максим же добрался до своей палаты и улегся на койку. В голове его творился натуральный ад. Вызвался на свою голову концерт организовывать. Клоун. Идиот. Баран.

Никогда в своей жизни ничего подобного не делал. И теперь лихорадочно пытался перебрать в воспоминаниях те мероприятия, которые сам посещал. Палата же гудела и мешала думать. Да, пожалуй, не только палата, но и весь Царскосельский госпиталь уже через полчаса знал о том, что контуженый поручик добился разрешения организовать концерт для раненых…

Глава 4

21 октября 1914 года, Царское Село

Максим изрядно нервничал, поглядывая на собирающихся людей. Кроме ходящих раненых в зал принесли десятка два носилок с лежащими. Ну и так людей набралось немало. В том числе и не вполне местного контингента. Десятка полтора вицмундиров появилось здесь явно с каким-то смыслом.

Но пора.

Сидя с совершенно непробиваемым лицом, Максим встал и, опираясь на костыль, вышел на кромку импровизированной сцены.

– Тихо! – крикнул он, перекрывая гомон нескольких сотен людей.

Секунда. Вторая. Третья.

И зал замолчал.

А Максим начал выступление. Не сольное. Нет. Ни в коем случае. Он постарался задействовать всех офицеров, кто более-менее прилично играл. Местная музыка совершенно не годилась. Времени на полноценное разучивание новых композиций не было. Поэтому он постарался выделить простенькие блоки вроде ритма отдельным исполнителям, а себе оставить соло и сложные участки. В итоге получалось куда более объемное и сочное звучание. А ведь подключались по возможности и фортепьяно, и барабан, и тройка духовых, которые смогли подтянуть через знакомых.

Работать приходилось на слух и очень напряженно. Но справились.

И вот грянули первые аккорды композиции «Марш артиллеристов» в небольшой переделке. Там и нужно было всего заменить несколько слов, подгоняя под конъюнктуру исторической ситуации. Поэтому в этом варианте, названном «Гимн артиллеристов», появились такие строчки, как «Артиллеристы, Царь нам дал приказ» и «Из многих сотен батарей». Потому что говорить о тысячах батарей было слишком уж несвоевременно.

Максим посчитал, что открывать репертуар нужно со своеобразных гимнов родов войск. Поэтому «Погоню» из «Неуловимых мстителей» он назвал «Гимном кавалерии». А обрезанный и немало подкорректированный вариант «Мы за ценой не постоим» стал «Пехотным гимном». Ради чего ему пришлось вываливать топорный обрубок офицерам и искать помощи в правке рифм.

Зашло.

Играли – так себе. Времени толком разучить не было. Да и офицеры, назначенные на пение, иногда сбивались. Но для «колхозной самодеятельности» выходило отлично. Поэтому весь зал аплодировал.

Дальше прозвучали «Ты ждешь, Лизавета» и «Катюша», которые даже адаптировать не потребовалось. Ну и все. На этом Максим хотел откланяться. Но не тут-то было.

Зал хотел продолжения.

Офицеры, из которых поручик собрал сводный оркестр, стушевались. Они ведь разучили всего эти композиции. И ничего сверх выдать, разумеется, не могли. Поэтому Максим обратился к залу:

– Друзья! Мы подготовили только эти пять песен. Если вы желаете продолжения, то нам придется импровизировать. И качество исполнения может сильно пострадать…

Но людям хотелось «продолжения банкета».

Поручик взглянул на совершенно озадаченные лица своих подопечных. Тяжело вздохнул. И пошел к фортепьяно. От них в этой ситуации не было никакого толка.

Сел. Взглянул в зал поверх музыкального инструмента. И начал выдавать из себя все, что когда-либо разучивал. Не классику. Нет. Просто что-то веселое, интересное и незнакомое местным. Тему «Пиратов Карибского моря»[31], «Чарльстон»[32], «Буги-вуги»[33] и так далее. Молча, разумеется. Он и раньше не пел, стесняясь.

Прозвучало семь веселых и довольно динамичных композиций подряд.

Пауза.

И тут священник, сидящий на одном из самых «козырных» мест, вдруг заявил:

– Сын мой! А можешь ли ты исполнить что-то для добрых христиан?

– Отче, – не растерялся Максим. – Так я только для них и играл.

– Но…

– Скажите мне, отче, что должен сделать добрый христианин, попав в ад?

– Э-э-э… – осекся священник.

– Правильно! Дать в рыло ближайшему черту, отобрать у него вилы и, вооружившись, решительным натиском забросить эту нечисть в котел!

По залу прошли смешки. Священник же заткнулся, не в силах найти выхода из этой неловкой ситуации. Поручик же встал из-за фортепьяно, намереваясь на этом и завершить концерт. Но тут одна из сестер милосердия, что стояла возле главного врача, громко произнесла:

– Максим Федорович. Сыграйте что-нибудь и для дам.

Женщина лет сорока, также в костюме сестры милосердия, на нее шикнула, грозно сверкнув глазами. Мама, видимо. Но никакого эффекта. Озорной взгляд юной особы был дерзким и провокационным.

Поручик пожал плечами. Почему-то ее обижать грубым отказом не хотелось. Ничего особенного в ней не было. Мордочка не смазливая. Но и не страшная. Просто приятная девушка с огоньком. Поэтому он сел и начал играть самую нежную вещь, которую он знал – «Мой ласковый и нежный зверь» Евгения Доги[34]. Это была одна из самых первых вещей, которые заставила его выучить мама. Так что сыграл он ее очень чисто, практически на уровне исполнителя консерватории. В отличие от других композиций, где неловких моментов хватало.

Закончил играть. И вопросительно выгнул бровь, интересуясь: «Ну теперь-то ваша душенька довольна?» Он всю композицию смотрел этой молоденькой сестре милосердия прямо в глаза, играя «на ощупь». Не хотелось терять зрительного контакта. Но эта заноза не удовлетворилась. Она с бесятами во взгляде заявила:

– Спойте! Максим Федорович, спойте нам! Вы ведь не пели еще!

– Да! Спойте! – поддержали ее в зале.

Парень почувствовал себя не очень хорошо. На мгновение его показная абсолютная самоуверенность дала трещину, и он затравленно взглянул на главврача. Но Вера Игнатьевна лишь усмехнулась и кивнула, дескать, вперед, люди ждут. Это Максима разозлило. Ведь получалось, что эта мелкая стервочка достает его с ее подачи. То есть Гедройц просто так изысканно ему мстит за дерзость.

Мгновение. И адреналин понесся по жилам, отбрасывая всякую тень сомнения и неуверенность в себе. Его глаза прямо вспыхнули, вызвав некоторую оторопь у главврача, заметившего эту волну изменений.

Максим же громко произнес:

– Друзья! Я, право, стесняюсь петь. В трезвом виде из меня песни и клещами не вытащишь.

Намек поняли. И очень скоро у поручика в руках появилась небольшая фляжка коньяка. Которую он опрокинул в себя словно стопку. Немного посмаковал послевкусие и неопределенно пожал плечами.

Ему подали еще одну фляжку. И еще. И еще.

Успокоился он только после того, как «всосал» на халяву литр этого напитка. Высокая стойкость к опьянению не раз сказывалась на его жизни в прошлом. То ли у него спирт как-то плохо усваивался, то ли еще что, но в посиделках перепить его было просто нереально. Вот и сейчас. Выпив литр крепкого алкогольного напитка практически залпом, он глубоко выдохнул, прислушиваясь к своим ощущениям. Блаженно улыбнулся немалому облегчению болей в ноге. И сделал первый проигрыш знаменитой песни «Про зайцев»[35]. Ну, той, где они трын-траву косили.

Никулин из него не получился, но получилось славно.

Едва он закончил, как та же егоза выкрикнула:

– Про любовь! Максим Федорович, спойте про любовь!

«Ну …крашеная», – пронеслось у него в голове, и он, кровожадно улыбнувшись, начал исполнение песни «О любви»[36] из кинофильма «Гардемарины, вперед!», стараясь от всей души. Выкладываясь целиком и полностью. И при этом неотрывно смотря в глаза этой дерзкой сестре милосердия, всем своим видом давая понять, что поет исключительно для нее.

Подвоха она не знала и охотно приняла такой очевидный знак внимания, довольно улыбаясь. А потом случился сюрприз. Максим с особым выражением и придыханием пропел слово «Любимая», идущее в финале припева, и девчонка залилась краской.

В зале же в этот момент наступила просто гробовая тишина. И так-то было тихо. А тут – вообще. Даже мухи прекратили жужжать и спариваться. Почему? Поручик не знал и, что немаловажно, не желал знать. Не его проблемы.

Пел он, разумеется, без дуэтной переклички с женщиной. Ибо не было ее под рукой. Вот усердно гудел своим баритоном, стараясь попадать в ноты. Непривычное дело. Очень.

Когда Максим закончил, эта егоза закрыла своими довольно изящными «лапками» совершенно раскрасневшееся лицо. А Максим встал. Прошелся по сцене. Взял гитару. И произнес:

– Друзья, я не хотел бы заканчивать на столь сентиментальной ноте. Любовь грустна. И в ней тоска. А я хотел подарить вам пламя жизни. Поэтому смею добавить от себя еще одну песню на иной лад. Раз уже все равно мою неловкость смыло коньяком.

Зал пребывал в тишине.

Максим уселся поудобнее и «забацал» им в очень красивом варианте старую добрую песенку про «полклопа». Ну то есть Pourquoi pas, которую Михаил Боярский не смог нормально произнести, исполняя эту композицию для кинофильма «Д’Артаньян и три мушкетера»[37]. Только не косяча с произношением на французском языке. Мама в свое время сильно уж тыкала в это носом и злилась. Вот и запомнилось.

Завершил.

Объявил окончание концерта. И не спеша поковылял прочь, осторожно перебирая своими костылями. Боль в ноге почти не чувствовалась, но разумение в голове осталось. Мышечные ткани пока не восстановились.

Когда все полностью закончилось и Максим уже пошел среди стульев, раздались бурные аплодисменты. Но ему уже было плевать. Ложка дорога к обеду. Не похлопали в нужный момент, так и потом не стоит.

Поравнялся с главврачом.

– Вы хорошо справились, – вполне благожелательно произнесла она.

– Благодарю.

– Когда нам ждать следующего концерта?

– Боюсь, что я не смогу вам помочь в этом деле. Он оказался слишком изматывающим для моих ран. Но уверен, офицеры справятся и без моей помощи.

– Вы серьезно? – немного нахмурилась Гедройц.

– Как никогда, Вера Игнатьевна, – ответил Максим.

И пошел дальше. Мазнул взглядом по той егозе. Она стояла все еще красная и смущенная, но взгляда не отвела. Ей он тоже кивнул, выделяя из толпы. И удалился.

– Каков наглец, – тихо отметила сорокалетняя сестра милосердия, впрочем, без всякого раздражения в голосе.

– Пустое, – отмахнулась Вера Игнатьевна.

– Вы думаете? Тогда почему он отказался?

– Думаю, он считает, что это я попросила вашу дочь поставить его в неловкое положение. Он ведь даже не знает, как ее зовут. Да и никого из вас не признал. Мне, право, очень неудобно за всю эту историю. У него недурно получилось.

– Я никогда не слышала таких песен, – тихо произнесла та самая юная сестра милосердия.

– Я тоже, – кивнула Гедройц. – И нам остается только гадать, что еще скрывает его травмированная голова…

Глава 5

22 октября 1914 года, Царское Село

Утро началось обыденно.

Максим проснулся, сделал зарядку, разрабатывая травмированные конечности. Им вчера досталось. Особенно руке. Да, там рана была не так серьезна, но все равно умудрился растревожить. Уделил внимание водным процедурам. Побрился. И прогулялся в столовую на завтрак, где старался избегать крайне повышенного внимания. Народ гудел и бурлил, обсуждая концерт. У Максима же голова болела, и он не мог даже прислушиваться к этой какофонии шепотков, не то что участвовать.

Покушал без всякого аппетита. Пошел обратно.

И тут он услышал пиликанье очень знакомой вчерашней мелодии. Кто-то явно пытался подобрать ее на слух. Поручик заглянул в то самое крыло, где вчера проходил концерт, и с удивлением обнаружил егозу, сосредоточенно давящую на клавиши.

Получалось у нее не очень. Но Максим мешать не стал и, наверное, с четверть часа так простоял, наблюдая за ее мимикой, ужимками и движениями. Наблюдение за животными в естественной среде обитания, когда они не знают, что им нужно распушать хвост и выделываться, дает массу полезной информации.

– Вам понравилась эта композиция? – наконец произнес он, утомившись ожидать, пока его заметят.

– Что?! Ах! Да! Очень понравилась! – ответила сестра милосердия. – Как она называется?

– «Мой ласковый и нежный зверь».

– О! Потрясающе! А та, вторая?

– Просто безымянная баллада о любви.

– Максим Федорович, вы обиделись на меня? – вдруг поджав губы, спросила она.

– Нет. Это моя вина. Поставил вас в неудобное положение. Да и вообще… не хочу больше касаться музыки.

– Отчего же? У вас получается просто удивительно.

– Как вас зовут?

– Татьяна.

– Вот. А я – не знаю, как меня зовут. Возможно, Максим. А возможно, и нет. Максим Федорович – это просто псевдоним. На самом же деле я человек без прошлого и будущего. И все, чего я ни коснусь, – пылает. Все без толку. Я не думаю, что мне есть место в этом мире. Даже вчерашний концерт не удалось нормально провести.

– Не говорите так!

– Допустим, не буду. Но что это изменит? Кто я такой? Вы же не знаете, как ответить на этот вопрос? Вот. И я тоже – нет. Я чужд этому миру чуть более чем полностью. На войне – еще куда ни шло. Особенно если под пулями бегать. А мирная жизнь меня раздражает до невозможности. Во всяком случае, эта мирная жизнь…

– Как же так? Вы ведь сделали важное дело.

– Вы имеете в виду концерт?

– Да. Поверьте, я не одна сижу и подбираю ноты. По всему госпиталю сейчас бренчат гитары. Людям понравилось.

– Это хорошо.

– Вы не рады?

– Рад. Но этот концерт – капля в море. Тем более что я не исполнитель и он мне дался очень тяжело. Вчера – это была не поза или взбрык. Я растревожил рану на руке и если бы не коньяк, то тихо выл бы от боли всю ночь.

– Но вы так легко играли… я даже бы и не подумала…

– Теперь вы знаете. Нужно поднимать настоящих музыкантов и артистов да вывозить к фронтам и госпиталям. Всю эту серость и мрачность надобно давить на корню, правильно организуя патриотический и эмоциональный пыл. Создавать правильную и умную пропаганду. А не ту, что сейчас…

– Что вы имеете в виду? – оживилась девушка.

Но Максим не успел ответить. В залу ворвалась еще одна девица, смерившая поручика странным взглядом. Тоже сестра милосердия.

– Вас зовет мама, – коротко бросила она Татьяне.

– Конечно, – кивнула та. Закрыла крышку фортепьяно. И, подойдя к Максиму, тихо произнесла: – Я понимаю, что задела вас. Вера Игнатьевна объяснила мне, как все происшествие выглядело в ваших глазах. Поверьте, я не со зла.

– Я не злюсь на вас, – нейтральным тоном ответил Максим.

– Вы не против, если я вас немного помучаю вопросами? Но не сейчас. После вечерних процедур. Хорошо?

– Посмотрим по самочувствию, – произнес Максим, оставляя за собой право отказа. Девушка понятливо кивнула и удалилась со своей товаркой. А поручик пошел в парк читать. Было уже достаточно свежо. Но прохлада ему нравилась. Особенно после вчерашнего.

Глава 6

22 октября 1914 года, Царское Село

Не прошло и часа, как уединенное чтение книги Максима нарушила делегация из трех офицеров.

– Ваше поведение нетерпимо! – воскликнул один из них.

– Так чего вы терпите? Сходите к Вере Игнатьевне и попросите болеутоляющих, – пожал плечами поручик, не желая, впрочем, отрываться от книги.

– Вы! – выдохнул говорящий, задыхаясь от нахлынувших чувств.

– Вы бы представились для начала, – с уничижительной улыбкой произнес Максим.

– Дмитрий Яковлевич Малама, – гордо произнес этот молодой мужчина, – корнет Лейб-гвардии Уланского полка.

Поручик посмотрел на него с жалостью. Потому что не понимал, чего этот больной от него хочет и какого черта пристает.

О том, что этот корнет был безнадежно влюблен в Татьяну, бывшую при нем сиделкой в госпитале, Максим не знал. Как и то, кто такая эта девица и что все так дергаются. Он вспомнил удивительную тишину в зале, когда пропел ей «Любимая». Но так и не понял, чего народ так отреагировал. Его, конечно, утром сегодня поздравляли с блестящим концертом, делая какие-то намеки. Но никто ничего ясного не сказал, полагая, видимо, что он и сам все прекрасно понимает.

То, что Татьяна была какой-то аристократкой, поручик уже понял. Слишком уж очевидно. Из-за простой селянки вряд ли кто-то бы так дергался. Но значения этому не придал. Мало ли блох на собаке? В этой привилегированной лечебнице, насколько он знал, сестер милосердия из простолюдинок почти и не было. Даже сама Императрица и ее старшие дочери повязки кому-то менять не брезговали.

На мгновение он подумал о том, что эта Таня могла бы быть второй дочерью Николая. Но, к сожалению, отметил, что просто не помнил, как выглядели дети последнего Императора. Ни одна из дочерей и сын. Да и странно было бы им вот так бегать. А где свита? Как им «хвост» заносить-то без целой плеяды помощников?

К слову сказать, Максим хоть и увлекался военно-исторической реконструкцией, но в доме Романовых, и особенно молодой его поросли, разбирался мало и плохо. Про детей Николая II он знал лишь то, что они были. Четверо дочерей и сын. И с трудом восстановил в памяти их старшинство с именами. Да чего уж там. Он и Императрицу-то помнил едва-едва, да и то в юности – по той фотографии, где она еще не замужняя Александра Федоровна, а юница Алиса Людвиговна.

В общем – посмотрел Максим мутным взглядом на корнета и тяжело вздохнул, не понимая, чего этому придурку от него нужно.

– Я требую удовлетворения! – наконец, прервав свои вздорные высказывания, произнес Малама.

– Вы вызываете на дуэль? – буднично переспросил поручик, зевнув.

– Да!

– Тогда место, время и оружие остаются за мной?

– Как вам будет угодно!

– Тогда здесь же, сейчас же на кулаках.

– Но… – попытался возразить улан, однако заткнулся, понимая, насколько нелепо будет звучать его возражение в контексте предыдущих высказываний.

– Максим Федорович, – включился один из секундантов. – Но как же так? Почему на кулаках?

– К сожалению, я же не подросток, обуреваемый эмоциями.

– Что?

– Сейчас война и того, кто победит в дуэли, – по головке не погладят. И я не желаю отвечать за психи Дмитрия Яковлевича. Вы предлагаете мне его убить и сесть в Петропавловскую крепость или в Орешек? Пустая затея. У него нет ни малейшего шанса ни в холодном оружии, ни в огнестрельном. Да и врукопашную тоже. Но махая кулаками, мы можем легко выставить все это как учебный, дружеский поединок, избавившись от совершенно неуместного преследования буквой закона. За тренировки ведь не наказывают. На мой взгляд – отличное решение. И нервы корнету успокоим, и вляпываться в грязную историю не станем.

– Так вы боитесь?! – воскликнул Малама.

– Вы дурак? – с жалостью глянув на него, спросил Максим. – С двумя десятками бойцов атаковать встречным боем дивизион германской кавалерии не испугался, а от вас в штаны наложил? Экое у вас самомнение, друг мой!

Корнет вспыхнул. Но не нашел что ответить. Попыхтел с минуту и воскликнул:

– Деремся!

Максим с довольным видом кивнул. Встал и неспешно снял с себя халат и нижнюю рубаху. А на вопросительный взгляд Дмитрия ответил:

– Одежда стесняет движения. Легких, просторных шелковых рубах у нас нет. Так что лучше драться с обнаженным торсом, чем в этом тряпье.

Малама несколько секунд осмыслял сказанное и последовал за поручиком. Это было уже вторым успехом Максима в поединке. Сначала он сломал стандартный сценарий, по которому хотел действовать улан и поставил его в неловкое положение. А теперь вогнал в еще большее смущение. Ведь на фоне хорошо развитого и прокачанного торса поручика корнет выглядел откровенно жалко. Секунданты тоже скисли, оценив перспективу такой дуэли. Да какой там дуэли? Простого избиения.

– Что здесь происходит?! – пронзительно воскликнула Татьяна, прибежавшая с главврачом и десятком прочих людей. В этом деле она даже опередила Гедройц, успевшую только рот открыть перед криком.

– Дружеский поединок, – невозмутимо ответил Максим с самым невинным выражением на лице. – Мы с Дмитрием Яковлевичем дискутировали о наследии Блаженного Августина. И, утомившись, решили немного размяться. Кровь разогнать. Он сказывал, что большой ценитель английского бокса. Вот меня любопытство и разобрало, а господин корнет согласился помочь.

– Святого Августина, значит? – холодно произнесла Татьяна, прищурившись.

– О да! Совершенно каверзная вещь. Не читайте до обеда его посланий.

– И Александра Дюма тоже не читать? – так же холодно поинтересовалась Татьяна.

– Разумеется, – кивнул Максим. – Но только до обеда.

– Это правда? – жестким, не терпящим возражения голосом поинтересовалась Вера Игнатьевна у Маламы.

– Да-а-а… – неуверенно ответил тот, будучи совершенно сконфуженным и смущенным.

– Как врач, я запрещаю вам такие упражнения, – сурово произнесла она.

– Вы хотите, чтобы мы упражнялись там, где вы не видите? – усмехнулся Максим. – Не любите контролировать ситуацию?

– Проклятье! – невольно сорвалось с ее губ.

– Вера Игнатьевна, – поинтересовался крепкий санитар в возрасте. – Нам отвести их на процедуры?

– Нет, – после недолгого раздумья. – Пусть упражняются.

– Что?! – воскликнула Татьяна. Но Вера Игнатьевна, казалось, ее даже не заметила.

Максим благодарно кивнул врачу и немного размявшись, предложил сконфуженному Маламе начать. Бить его сейчас и при дамах было бы глупо. Выставить слабаком и дураком? Может быть. Во всяком случае, поручик решил поиграть.

Встал в правильную стойку, насколько это позволяли раненая нога и руки, и пригласил корнета атаковать. У того ведь пострадавшей была только нога. Тоже левая. Но это давало некоторое формальное преимущество.

Дмитрий Яковлевич принял привычную для тех лет стойку по нормам классического английского бокса. Одна рука сильно вынесена вперед, вторая чуть-чуть. И обе развернуты тыльной стороной к противнику. Достаточно безопасно для рук… и для оппонента, так как максимум чем такая стойка может угрожать, в сочетании с аутентичной техникой, это разбитый нос или синяк под глазом.

Начали.

Малама атаковал. Неловко. Явно даже этой архаичной техникой пользоваться не умел. Максим легко и непринужденно парировал его удары. Тот психанул и постарался ударить с большим замахом. Точно нижнему чину намеревался челюсть выбить.

– Дмитрий Яковлевич, что вы так руками машете? Чай, не селянин, а тут не стенка на стенку.

Малама захлебнулся от эмоций. Его, гвардейского корнета, сравнили с простым крестьянином. Максим же продолжал:

– Если хотите бить сильно – бейте всем телом. Вот так. – Он сделал подшаг, скривившись от боли в раненой ноге, и от души влепил кулаком с разворота. Но не по противнику, а рядом. Тот выпучив глаза отскочил, ощутив силу, с которой его только что практически ударили.

– Но как? – не удержавшись, спросил он.

– Рыцари садились в высокие седла и упирали копья в крюк на латах для того, чтобы сосредоточить энергию разогнавшегося дестриэ на острие копья. Всесокрушающего копья я вам скажу. Тонна живого веса, да разогнанная до двадцати-тридцати верст в час, да на острие иголки – это ультиматум, которому не возразишь. А крылатые гусары? Они упирали свои пики в петлю, крепящуюся к седлу. Чем и передавали энергию разогнавшейся лошади в точку удара. Не поняли?

– Нет, – честно ответил Малама.

– Кулак – это наконечник копья. И бить им нужно всем телом. По-рыцарски. Надобно задействовать мышцы руки, спины и если получается, то и ноги. А если обстоятельства дозволяют, то еще и разгоняться, делая подшаг или два. Раз. И вы уже вместо жалкой оплеухи бьете наковальней.

– Вы так говорите, словно кулаком можете убить! – воскликнул корнет.

– Могу, – честно ответил Максим. – Как говорят японцы, самурай без меча подобен самураю с мечом, но только без меча.

– Чего?!

– Меч самурая не в его руке, а в душе. А та бренная железка, что он удерживает кистью, – лишь жалкий призрак настоящего оружия. Поэтому настоящего воина можно раздеть донага, отняв все. Но и в таком виде он будет смертельно опасен. Ибо сам по себе оружие. Заходя в комнату с настоящим воином, вы должны отчетливо понимать, что он может убить вас всеми окружающими его предметами, что есть там, включая саму комнату. В умелых руках все, что угодно, может превратиться в меч. И кулак, и перо, и по-душка.

– Э-э-э… – опешил от таких заявлений корнет.

– Ну же. Попробуйте атаковать как следует.

Малама попытался сделать то, что сказал ему поручик. Да вот беда – терпеть боль он так не умел. И как только оперся на больную ногу, сразу полетел на землю с громким возгласом.

– Полагаю, что на сегодня хватит, – произнес Максим, подойдя и протянув Маламе руку. Тот несколько секунд колебался, но потом руку принял. И его легко рывком поставили на ноги.

– Где вы этому учились? – спросил корнет.

– Дмитрий Яковлевич, я даже не помню, как меня зовут, – добродушно ответил Максим и скосился на Таню. Та стояла, уперев руки в боки и плотно сжав губы в «куриную жопку», смотрела на них как на нашкодивших котят. Но без злобы. Такой вариант дуэли ее, видимо, вполне устроил.

Остальные же в основном выдохнули с облегчением.

Рассиживаться особенно поручик не стал и, одевшись, уковылял к себе в палату. Общаться с этим вздорным корнетом ему не хотелось. А посидеть в покое в парке ему все равно не дадут.

Вера Игнатьевна проводила его внимательным, задумчивым взглядом.

– Он слишком молод для той войны, – покачав головой, произнес санитар, видимо догадавшись о ее мыслях.

– Согласна, – кивнула она. – Но это становится все любопытнее и любопытнее.

Глава 7

22 октября 1914 года, Царское Село

Вечерние процедуры завершились, и Максим с удовольствием развалился на своей кровати. Пружины, натянутые на металлический каркас. Сверху не самый жиденький, но довольно жесткий матрас. Простыня. Ну и прочее. Расстилаться поручик не стал, улегшись прямо поверх покрывала. Подбил поудобнее подушку и принялся штудировать учебник французского языка. Так себе занятие, однако обстоятельства требовали от него хотя бы членораздельного мычания по этому предмету…

Но дело не шло. Мысли постоянно скакали. И он наконец-то сподобился послушать, что вокруг щебечут люди. И с удивлением узнал, что этот самый Дмитрий Яковлевич был безнадежно влюблен в Татьяну Николаевну. Что она за особа и почему гвардейский корнет не имеет никаких шансов, Максим так и не понял. А спрашивать постеснялся. Все вокруг прекрасно знали, кто она такая, и не нуждались в пояснении. А он? Выглядеть дураком не хотелось. За ним ведь и так хватало странностей.

Хуже было то, что только в его лазарете оказалось целых три штуки совершенно разных Татьян Николаевн. И в соседних тоже мелькали. Популярное это сочетание оказалось. Так что аккуратно навести справки было весьма затруднительно. Понятно, что она была явной аристократкой и не из последних. Но и что дальше? В Царском Селе простых сестер милосердия почти и не было. Все графини да княжны. А значит, причин для безнадежной любви – вагон и маленькая тележка. Мало ли ее кому уж сосватали? Вот и сохнет паренек. А тут Максим со своей выходкой. Дмитрий Яковлевич и приревновал, ища выход для своего разочарования.

Впрочем, в какой-то мере произошедшая ситуация его радовала. Татьяна ведь хотела его помучить расспросами. А после этого эксцесса подобное было нереально. Ну. Наверное. Во всяком случае, он думал, что она не станет так демонстративно пренебрегать своим воздыхателем. Ведь слухи-то пойдут, и быстро. Прямо полетят. И этот дурачок еще повесится с горя или застрелится.

Однако поручик ошибся.

Не прошло и получаса, как в палату зашла одна из сестер милосердия и сообщила Максиму, что его ожидают. Сокамерники, ну то есть соседи по палате, обменялись странными улыбками, но ничего не сказали. Поручик же, пожав плечами, пошел за этой девчушкой.

Не пронесло. Видимо, Татьяну мало интересовали чувства воздыхателя, раз она так демонстративно им пренебрегла. Нехороший такой звоночек. Но Максим пропустил его мимо ушей, посчитал, что девушки из высшего общества так и должны вести себя. Любить из жалости – не их удел.

Немного поплутав, он вошел вслед за проводницей в небольшое помещение, где занимались своими делами несколько сестер милосердия. Разумеется, служебными. И совсем не для вида, на что Максим особенно обратил внимание. Шла явная подготовка к утренним процедурам.

Оглянувшись, парень с интересом отметил присутствие дамы лет сорока, что шикала тогда на Татьяну. И той девицы, что увлекла ее от фортепьяно, окинув поручика странным взглядом. Ну и еще нескольких особей, совершенно никак ему не знакомых.

Татьяна выглядела запыхавшейся и слегка утомленной. Но вполне благожелательной.

– Добрый вечер, – поприветствовал ее Максим.

– Добрый, – улыбнулась Татьяна. И тут же оживилась: – Вы не могли отказаться? Он такой порывистый… такой наивный…

– Мог, но это не решило бы дела. Дмитрий Яковлевич слишком кипел, переполняясь эмоциями. Он нашел бы способ развернуть обстоятельства в нужное русло. А так и овцы оказались сытыми, и волки целыми.

– Что? Ха! Пожалуй, – кивнула девушка, расплывшись улыбкой от этого каламбура. – Вы правы. И я благодарю вас, что вы не стали пользоваться его слабостью. Не понимаю, на что он рассчитывал, пытаясь вызвать вас на дуэль…

Максим кивнул и, не дожидаясь приглашения, сел на диван, начав массировать ногу. У Татьяны взлетели брови от такой бесцеремонности. Но поняв, что именно заставило поручика искать опоры для пятой точки, она мгновенно оттаяла.

– Вы хотели позадавать мне вопросы. О чем?

– Вы сказали что-то о дурной пропаганде[38]. Что вы имели в виду?

– Сейчас в России набирает обороты травля русских немцев. И она уже превратилась практически в истерию. Дальше пойдут дискриминационные законы, отъем имущества, выселения, погромы и прочие «прелести».

– А вы считаете, что это неправильно?

– Танюш, – произнес Максим, мягко улыбнувшись и посмотрев на эту девушку как на ребенка, – это ведь совершенно детская ловушка.

– Ловушка? – переспросила она, проигнорировав слишком фривольное к себе обращение.

– Конечно. Через полгода-год вся эта истерия достигнет своего пика. И если на фронте начнутся сложности – весь этот накал страстей ударит по Августейшей фамилии. А трудности могут начаться в любой момент. В любом случае целью этой в общем-то примитивной атаки является именно правящая династия.

– Но… но как?

– Петр Великий был первым и последним собственно этнически русским Императором. Его дочь Анна от Марты Скавронской уже была наполовину русской, наполовину из остзейских немцев. А с кем она сочеталась браком? От кого родила Государя нашего Петра Третьего? Если так пройтись по персоналиям, то с тех пор Русский Императорский дом практически исключительно придерживался браков с германскими принцессами. Даже Мария Федоровна, матушка нашего Государя, хоть и дочь короля Дании, но происходит из ветви германской династии Ольденбургов. Иными словами, Его Императорское Величество имеет меньше одного процента собственно русской крови. То есть он чистокровный немец. Как и его дети. Что с вами? Танечка, вы бледны. Вам плохо?

– Нет-нет, – вымученно улыбнулась Татьяна. – Продолжайте. Я просто очень утомилась сегодня. Да еще эти переживания. Я ведь думала, что мы не успеем спасти корнету жизнь…

– Хм. А чего тут продолжать? Поддерживая травлю русских немцев, Августейшая фамилия сама себе роет если не могилу, то волчью яму уж точно. Те люди, что подталкивают к столь опасным поступкам Государя, безусловно, воспользуются этой заготовкой. Но тогда, когда ИМ будет выгодно. Предугадать столь острый момент сложно. Впрочем, беда не только в этом. С самого своего основания Русская Империя стояла на двух столпах – славянском и германском. На их симбиозе и взаимном дополнении. Немцы в России пусть и существенно более малочисленная, но никак не менее значимая народность. Они составляют основу инженерно-технического корпуса и квалифицированного персонала. В том числе в войсках. Эта травля – просто форменное самоубийство.

– Но как же быть? Мы ведь воюем с немцами!

– Разве? А мне казалось, что мы воюем с Вильгельмом II. И немцы, в той же Швейцарии, с нами вполне поддерживают мир и дружбу.

– Это разве что-то меняет?

– Конечно, – кивнул Максим. – Я не силен в идеологии и пропаганде. Но первое, что мне приходит в голову, это провозглашение Вильгельма узурпатором. Создание в России правительств в изгнании для Саксонии там, Баварии, Ганновера… Гессен-Дармштадта, наконец. Провозгласить целью войны освобождение немцев от ига кровожадного безумца. Безудержно писать про него всякие гадости, но так, чтобы не зацепить Августейшую фамилию. Родственники ведь. Что еще? Ну, например, начать формировать добровольческие баварские там, саксонские и прочие батальоны из русских немцев здесь у нас. В тех же Соединенных Штатах Америки начать активную пропаганду, сбор средств и вербовку добровольцев. Там же германских переселенцев – прорва. И хватает тех, кто уезжал именно от Вильгельма. Вон Пруссию-то мы уже захватили. С Пруссии и начать. Как Кенигсберг падет, так и короновать кого-нибудь.

– Но… – выдавила из себя Татьяна, удивленно смотря на Максима. Ее поразили дерзость, размах и характер предлагаемых действий.

– Захват Черноморских проливов для нас всех – мечта. Но пока существует Германская Империя – Франция и Англия будут союзниками. А значит, не вцепятся друг другу в глотку. То есть никогда не позволят нам эти проливы захватить. В идеале, конечно, было бы недурно еще и Австро-Венгрию «освободить». Всю. По частям. В России ведь масса Великих князей без дела слоняется. Пусть займутся делом и сядут там в Богемском царстве, Венгерском и еще где-нибудь. Сейчас как раз прекрасные обстоятельства сложились для начала нового венгерского восстания.

– Кхм… – поперхнулась Татьяна, смотря на Максима словно на инопланетянина.

– Да вы не обращайте внимания, – отмахнулся он, понимая, что перегибает палку. – Я прекрасно понимаю, что говорю крамольные вещи. Сущий вздор. Но… это камерный разговор и надеюсь, он не дойдет до ушей Августейшей фамилии. Даже не представляю, как они отреагируют.

Татьяна замерла на секунду, а потом подалась вперед и спросила:

– Интересно. А что вы вообще о них знаете?

– О ком?

– О членах Августейшей фамилии.

– Немного. Может быть, раньше и больше знал, но амнезия смогла подбросить мне сюрприз.

– Его Императорское Величество. Что вы о нем можете сказать?

– Вы задаете опасные вопросы, – хмыкнув, ответил ей Максим.

– О! Не беспокойтесь. Можете быть уверены, я ничего, никому рассказывать не стану.

– Я не знаком ни с кем из Августейшей фамилии, кроме Олега Константиновича. Да и с тем – шапочно. Все мои суждения основаны на досужих сплетнях. А судить о книге, не прочитав ее – глупо. Что-то, конечно, можно вычленить и из сплетен, если понять, кто и зачем их распускает. Но я не хотел бы этого делать. Во всяком случае не сейчас.

– Но вы же знаете, как он выглядит?

– Конечно, – кивнул Максим. – Внешность Николая Александровича мне известна. Тут и парадные портреты в руку и фотокарточки.

– Фотокарточки? – повела бровью Татьяна.

– Не спрашивайте, где я их видел. Может, и в газетах. Просто вспомнилось несколько штук. Но не суть. Главное, что как он выглядит, – я знаю. А вот его супругу уже весьма смутно себе представляю. Видел лишь одну фотокарточку. Но там она совсем юная девушка. С тех пор прошли годы, в том числе проведенные под гнетом горя, которое никогда людей не украшает. Думаю, что я бы ее не узнал.

– А его дети?

– Понятия не имею, – развел руками Максим. – Честно. Даже предположений нет. Только имена. Одна из его дочерей, к слову, ваша тезка. Тоже Татьяна Николаевна.

– Действительно, – улыбнулась девушка.

– По остальным представителям не лучше. Сандро. Ох. Простите. Александр Михайлович. Николай Николаевич Младший. Да вот, собственно, и все. Более из ныне здравствующих Романовых никого ни на вид, ни по имени более и не вспомню. Только обрывки да клочки сведений какие-то в памяти всплывают.

– Любопытно, – произнесла девушка и откинулась на спинку дивана, рассматривая поручика как диво дивное. Скосилась в сторону матери. Но та занималась сестринскими делами и старательно не подавала вида, что слушает.

– Максим Федорович, – спросила Татьяна. – Вот вы сказали о горе, что постигло Ее Императорское Величество. Вы что-нибудь о нем знаете?

– О гемофилии Алексея Николаевича?

– Да.

– Ну… – задумался Максим. – Я не медик и не биолог. У меня предельно поверхностные знания. Хм. Гемофилия – это наследственное генетическое заболевание, – выдал он, разведя руками. Понимал, что звучит странно, но перефразировать в местные медицинские термины он был не в состоянии. Квалификации не хватало.

– Простите, но что значит генетическое?

– Про геном человека я вам не расскажу внятно. Сам с трудом понимаю всю эту кухню с хромосомами, аллелями и прочими премудростями. Но в данном случае это и не нужно. Все проще. При регулярных браках между родственниками ближе пятого колена начинают возникать негативные мутации. Гемофилия – одна из них. Она проявляется, конечно, не только так, но в данном случае имеет место классическое «проклятье королей».

– «Проклятье королей»? – удивилась Татьяна.

– Да. Это цинично-шутливое название совокупности проблем, ведущих к угасанию династии при навязчивом стремлении к близкородственным бракам. Самой яркой иллюстрацией «проклятья королей» стало угасание старшей ветви Габсбургов.

– Это излечимо?

– Проклятье? Безусловно. Нужно просто избегать браков ближе пятого колена родства.

– Нет. Я имела в виду гемофилию.

– Увы. Это генетическое заболевание. То есть Цесаревич на уровне… хм… исходного чертежа имеет это свойство. Это как цвет глаз и волос. Но тут есть лазейка, – произнес Максим и с удивлением заметил, как и Татьяна, и все прочие в комнате напряглись, замерев. – Можно подойти к вопросу с точки зрения заместительной терапии. У Цесаревича плохая свертываемость крови. А значит, если ему делать регулярное переливание подходящей здоровой кровью, то он сможет жить полноценной жизнью.

Кто-то в помещении уронил металлическую чашку. Максим оглянулся, встретившись с пронзительным взглядом той сестры милосердия лет сорока. Нахмурился. Татьяна же постаралась его отвлечь разговором.

– Но как понять, какая кровь ему подойдет?

– Кровь делится на четыре основные группы[39]. А те, в свою очередь, градируются по резус-фактору, kell-антигену и прочим нюансам. Как это все определять, я понятия не имею. Увольте, я не медик. Это тот минимум, который мне известен в рамках военного дела.

– Максим Федорович, – спросила та сестра милосердия лет сорока. – Вы говорите, что он сможет жить полноценной жизнью. Но ведь он болен и не сможет родить здоровых детей. Разве это можно назвать полноценной жизнью?

– О нет! Что вы?! – улыбнулся поручик. – Гемофилия передается только через девочек. Кратко суть такова. Болезнь имеет две формы: пассивную и активную. У женщин только пассивная, у мужчин – только активная. Пассивная может передаваться по наследству, активная – нет. У женщины, больной гемофилией, вероятность рождения ребенка с наследованием этой пакости пятьдесят на пятьдесят. То есть не угадать. Зараженная девочка живет обычной жизнью и ни о чем не догадывается, пока не родит больного мальчика. А вот дети, рожденные от больного мальчика, унаследовать болезнь от отца не могут. Передается она только по женской линии. То есть, поставив на ноги Цесаревича, можно его женить и дождаться вполне здоровых наследников. Вот, – выдохнул поручик. – Прямо лекция какая-то. Милые дамы. Вы меня простите за сумбур, но я малосведущ в медицине. Это все-таки не моя тема.

– Что вы! – всплеснула руками Татьяна. – За что вас прощать? Вы говорите очень интересные вещи!

– Да-да! – поддакнули все остальные дамы, и Максим Федорович окончательно стушевался. Он окинул подозрительным взглядом помещение и пытался лихорадочно сообразить, что же он сейчас такого наговорил? И кому. Понятно – аристократки. Но неужели они ломанутся на прием к Императрице с его бреднями?

– Пожалуй, я пойду, – тихо произнес поручик.

– Но почему? – подавшись вперед, спросила Татьяна.

– Нога, Танюш, нога. Я зря сегодня на ней крутился.

– Сейчас! – решительно произнесла она, и уже спустя пару минут ему ставили укол слабеньким раствором кокаина на физрастворе. Прямо возле раны. Узнав заодно о его принципиальном неприятии опиума и его производных.

А дальше? А что дальше? Его пытали. Нет, конечно, железом каленым не прижигали. Но вопросами буквально засыпали. И записывали. Блин. ЗАПИСЫВАЛИ! Так что ушел он из этой комнатки только два часа спустя. Да и то лишь потому, что заявилась мадам Гедройц и попыталась мобилизовать болтушек на какие-то работы. А он, воспользовавшись случаем, улизнул.

Максим шел по коридору. Укол кокаина немало облегчил боли. Но в голове творился натуральный ураган. Поручик пытался осознать последствия своего длинного языка. Ну ладно. Осудил действия Августейшей фамилии. Дурак. Но не так уж и публично, так что, если слухи дойдут, – будет от всего отмахиваться. Дескать, не было ничего, не было. А вот кто его просил обсуждать вопрос здоровья Цесаревича? Эти бабы прям стойку сделали, услышав первые аккорды темы. Все до единой. Хотя он их мог понять. Наверняка знатные аристократки, взалкавшие укрепления своего общественного положения. Вопрос в другом. Как на его судьбу это повлияет? Но так ничего фатального и не найдя в своей болтовне, он добрел до своей постели и завалился на нее.

Кокаиновый трип давал о себе знать. Это был хоть и рискованный, но лучший вариант в текущей ситуации. Максим прекрасно знал о том, какую роль наркотические средства играли в XIX и первой половине XX века. Не только на волне модного увлечения элит, но и как общеупотребимое обезболивающее средство. Особенно опиум. Его ведь применяли не только во время операции, но и после. А значит, что? Правильно. Большая часть боевых офицеров выходили с лечения опиумными наркоманами. Из-за чего немало командиров к генеральским погонам превращалось в угрюмых типчиков с угнетенными опиумом мозгами. Тупые? Глупые? Нет. Просто наркоманы. Из-за чего удивительно безынициативных офицеров в Русской Императорской армии хватало. И чем выше уровень, тем больше их становилось.

Да чего и говорить, если даже такое явление, как декаданс, был плодом доминирования опиумных наркоманов и откровенных алкоголиков в культурной элите. Проблема была массовой. Можно сказать – тотальной, системной.

Но не опиумом единым. Тот же генерал-адмирал Великий князь Алексей Александрович был Марадоной Русского Императорского флота в плане потребления кокаина. Только тратил всю свою энергию на женщин, а не на корабли. А военный министр Сухомлинов? Вся его карьера говорила о продолжительном кокаиновом допинге. Хотя, впрочем, настоящий расцвет кокаина наступил во время революционного угара 1917 года, дав настоящий всплеск позитивным эмоциям и невероятно бурной деятельности. Зачастую предельно глупой и бестолковой, но энергичной до невероятности…

Максим же, выбирая между опиумом и кокаином в обезболивании, остановился на последнем, посчитав его меньшим из зол. Имелись определенные риски. Но поручик надеялся, что выдержит это испытание. Порции ведь небольшие. Хотя обстоятельства уже начали говорить об обратном. Дурацкие выходки шли одна за другой. Вот зачем он столько языком трепал? А как хвост распушил? И перед кем? Хорошо хоть остатки трезвого мозга начали бить панику.

«Пора завязывать с обезболиванием, – прошипел про себя Максим. – Как-нибудь перетерплю, а то я тут скоро начну всем и каждому рассказывать про расстрел царя и командирскую башенку…»

История, впрочем, на этом не закончилась.

Уже на следующее утро он снова попался на глаза Татьяне. Хотя почему-то казалось, что это не случайно. Он сильно напрягся. Но девушка не стала донимать его расспросами. Отнюдь. Просто немного непринужденно поболтали, ведя классический small talk, то есть легкий разговор ни о чем. Максим пытался шутить, лихорадочно вспоминая и адаптируя анекдоты. А она охотно смеялась, хотя хорошо было видно, что тоже чувствует некоторую неловкость.

После получасовой беседы они разошлись. Но вечером снова «случайно» пересеклись. Занявшись в этот раз музыкой. Татьяна очень захотела разучить ту славную композицию, сыгранную парнем на фортепьяно. Хотя Максим уже сообразил, что таким образом она просто усыпляет его бдительность, втираясь в доверие. Его нежелание много болтать и явное раздражение от вчерашних расспросов не укрылось от ее внимания. Вот и снижала градус накала эмоций, желая вывести его на второй раунд расспросов…

Глава 8

27 октября 1914 года, Петроград

Император зашел в кабинет, где его стоя встречали уже все собравшиеся для разговора. Странного разговора.

Петроград кипел и бурлил из-за какого-то пустяка – простого поручика. Казалось бы, с чего? Ну – геройский офицер. Ну – молодец. Возьми с полки пирожок с гвоздями и иди воюй дальше. Но нет. Все оказалось совсем не просто…

Сначала в столицу просочились копии его боевого журнала. Любопытного, очень любопытного. И имеющего слишком острые, точные замечания. Документ-то готовился для внутреннего пользования. Император уже отчитал Олега Константиновича, посмевшего дать ход этой бумажке. Но джинн из бутылки вылетел и обратно его не вернешь.

Старинные противники военного министра Сухомлинова возбудились не на шутку. Ведь, если говорить по существу, геройский поручик отмечал фактическую неготовность Русской Императорской армии к современной войне. Не явно, конечно. Не прямым текстом. Но в заметках шла острая и вполне объективная критика очень многих аспектов – начиная от вооружения и заканчивая обозами и тактическими приемами. А все успехи, которые сейчас имелись на фронтах, получались за счет личного героизма солдат, удачи и таланта отдельных генералов. То есть, по существу, были делом случая, и произошли вопреки, а не благодаря подготовке.

Первым возбудился Гучков. Этот «Юань Шикай», как его называл сам Император, словно закусил удила и стал раздувать обстоятельства этого дела всеми доступными способами. Боевой журнал Максима Федоровича оказался напечатан в газетах. Да не «в голую», а с «экспертными мнениями», которые Сухомлинова незамысловато смешали с содержимым выгребной ямы. А парня представил каким-то античным героем, просто сверхчеловеком…

Вопли личного врага Государя не вызвали у него никакого отклика. И более того – сам факт того, что Максима Федоровича отстаивал Гучков, породил у Императора отвращение к поручику.

Но на этом кризис не остановился.

Через несколько дней Великий князь Николай Николаевич Младший совершенно неожиданно для всех поддержал Гучкова. И, со своей стороны, атаковал Сухомлинова, воспользовавшись столь удачным поводом. Ведь тот постоянно вмешивался в работу фронтов и фактически сковывал деятельность Главнокомандующего. Амбициозный Ник-Ник этого потерпеть никак не мог. А тут такой замечательный повод. И плевать, что он сам в немалой степени поспособствовал появлению тех недостатков армии, на которые обрушилась критика. Это оказалось совершенно не важно. Ведь козлом отпущения в сложившейся ситуации должен был стать совсем не он.

За Главнокомандующим потянулись и другие генералы, направив в столицу депеши. Многочисленные. Они топили министра коллективно, организованно и с особой страстью. А тот же Ренненкампф пошел дальше и встал грудью за этого поручика, требуя его себе в штаб офицером по особым поручениям.

И этот снежный ком с каждым днем усиливался. Все новые и новые силы подключались, втягиваясь невероятно амбициозным и энергичным Гучковым в это дело. Зазвучал голос Парижа, где деятельный Александр Иванович смог поведать людям, как зовут человека, остановившего немецкое наступление на столицу Франции. Отозвались и Великобритания, и Сербия с Черногорией, и Бельгия…

Казалось бы – какая мелочь. Нужно ведь просто наградить поручика и закрыть вопрос. Но Государь прекрасно понимал, что чествование Максима Федоровича возможно только на крышке гроба Сухомлинова. Да, почитав материалы по делу этого Максима Федоровича, он согласился с фактом того, что этот молодой человек совершил действительно выдающийся подвиг. Но жертвовать министром ради поручика? Странная комбинация, на которую он не хотел идти.

Впрочем, на этом проблемы не закончились. Удар пришел оттуда, откуда он его совсем не ожидал. Несколько дней назад доставили письмо от супруги, поведавшее про концерт, да с приложенными текстами песен. И Александра Федоровна уверяла: их автор – поручик, ибо никто никогда ранее их не слышал. Хотя юноша не признавался, стеснялся, видимо.

Это немало озадачило Государя.

А через пару дней пришло еще одно письмо. Огромное. Целая небольшая книга. И там его супруга, едва сдерживая эмоции, пересказывала очень странный разговор. А потом и мнение госпожи Гедройц, относительно лечения наследника. Она посчитала предложенную Максимом Федоровичем методику вполне разумной и реальной. Но требующей предварительных изысканий. Николай Александрович в тот день сидел раздавленный несколько часов кряду, переваривая эту информацию. На фоне всех этих новостей, депеша о том, что этот парень открыл способ полевого лечения гнойных ран показался Императору сущей нелепицей. Подумаешь? Раны лечит. Он тут уже столько всего наворотил, что на эти раны – плюнуть и растереть.

И вот – совещание.

Сухомлинов сидел бледный и затравленно смотрел по сторонам. Еще бы! Он прекрасно понимал свои перспективы. Напротив, в оппозицию, стоял Главнокомандующий. И сторона Николая Николаевича была полна людей, в то время как Сухомлинова поддерживал только Жилинский, обязанный ему своей карьерой.

Император тяжело вздохнул и сел во главе стола. Последние надежды развеялись. Сейчас человека, которому он безраздельно доверял, станут уничтожать самым решительным образом. И он, судя по всему, помешать этому никак не сможет…

Глава 9

5 ноября 1914 года, Царское Село

Излечение Максима завершилось. Во всяком случае, госпитальное.

Ему выдали комплект пошитой на него уставной формы, шашку и трость, потому что он все еще заметно прихрамывал на раненую ногу. Конечно, форма была хуже той, что ему шили в XXI веке. И ткань пожиже, и швы похуже. Но все равно – аккуратно и добротно. А главное – она сидела на нем изумительно. Портные явно знали свое дело.

Кроме того, вернули личные вещи: часы, зажигалку, бинокль, портмоне с очень крупной суммой денег, ну и прочее за исключением гитары. Видимо, последнего сражения она не пережила. А также вручили приказ прибыть по некоему адресу в Петрограде для дальнейшего прохождения службы…

Максим последний раз осмотрел себя в зеркале. Провел пальцем по самым тщательным образом выбритой щеке. И, удовлетворенно кивнув сам себе, покинул помещение. В этом госпитале ему предстояло сделать последнее дело…

Татьяну он нашел в одном из переходов. Она держала в руке какую-то записную книжку и что-то черкала там карандашом. Достаточно громкая и уверенная поступь Максима привлекла ее внимание. Увидев приближающегося поручика, Татьяна улыбнулась и охотно отложила свои дела.

– Я пришел попрощаться, – щелкнув каблуками, с ходу произнес он. – Меня выписали из госпиталя и предписали прибыть в Петроград. Полагаю, что мы с вами больше никогда не увидимся.

Она вздрогнула от этих слов и с испугом взглянула на него. В то время как Максим смотрел на нее уверенно, открыто и смело. Никакой подобострастности. Никакой робости. Никакого заискивания. Полная уверенность в себе и своих силах. За эти дни Татьяне так полюбился этот взгляд…

После конфликта с корнетом офицерское общество немало охладело к Максиму. Задевать боялись, понимая фатальность таких поступков. Но и в друзья больше не набивались. Этакая вежливая прохлада.

А Таня не сторонилась его… скорее сама навязывалась. Во всяком случае, поначалу. Но уже через пару дней поручик втянулся и охотно проводил с ней все свободное время, что она могла выкроить для общения. Играли на фортепьяно. Гуляли по парку. Болтали, сидя в беседке или стоя в одном из переходов Царскосельского госпиталя. Много. О разном. И весьма увлекательно. Таня оказалась девушкой с широким кругозором и спокойно воспринимала все оговорки поручика. Да и его шутки девушку на полном серьезе веселили. Ей пришелся по душе тот налет цинизма, что имелся в таких необычных анекдотах Максима.

Окружающие же, заметив это сближение, лишь многозначительно улыбались. Они-то уже насмотрелись на эти цирковые номера…

Все дело было в том, что старшие дочери Александры Федоровны рвались в госпиталь не только из-за удивительного милосердия и патриотического рвения. И это тоже сказывалось, но все было куда интереснее.

С одной стороны – госпиталь для них стал отдушиной от постоянного гнета материнской опеки. Суровой и строгой. Этакий глоток свежего воздуха, пусть и насквозь пропитанного лекарствами и продуктами жизнедеятельности больных.

С другой стороны, и Ольга, и Татьяна прекрасно осознавали, что после огласки болезни их брата они стали «отрезанными ломтями» в аристократической среде. Общаться – общаются. Но сочетаться браком в рамках Павловского и Александровского законов они не могут. То есть болезнь Алексея обрекала их на смерть старыми девами. По закону. Конечно, какое-то сватовство происходило время от времени, но больше из вежливости, чем для дела.

С третьей стороны – у них перед глазами был пример дяди Миши. Он ведь взял да и начхал на их августейшего папашу и женился на той женщине, которую любил. А Император поворчал несколько лет – и простил его.

Поэтому, дорвавшись до Царскосельского госпиталя, обе старшие дочери Императора пустились во все тяжкие. Попытались, во всяком случае. Почему не вышло? Так просто все. Офицеры, особенно гвардейские, прекрасно знали, что это за девушки, и откровенно ссали лезть им под юбки. Не потому что не хотели. Нет. Просто опасались последствий. Им ведь могли и не простить такой выходки. Вот и ограничивались лишь платонической страстью.

И если Татьяна держалась одного воздыхателя, ожидая момента, когда он наконец созреет, то Ольга работала методом перебора, порхая как бабочка от одного ухажера к другому, в надежде найти достаточно смелого… или глупого.

В общем – та еще история была. Александра Федоровна прекрасно знала о похождениях дочерей, но не вмешивалась, с улыбкой наблюдая над их потугами. Ведь в ее представлении это все было совершенно безопасно…

Смелость и дерзость. Именно эти качества Максима и убедили Татьяну так легко позабыть Маламу. А еще уникальная ситуация, при которой парень не знал, кто она такая. И не боялся. Вот и сейчас, заглянув в глаза парню, Таня растаяла. Может быть, она еще была юна и глупа, но ей безумно нравилось, когда мужчина смотрел на нее как на женщину, а не как на неприкасаемую Великую княжну…

– Максим Федорович, – наконец сказала она, подавшись вперед… но осеклась, не зная, что сказать. А потом робко добавила: – Я вас чем-то обидела?

– Нет, что вы!

– Так вы наконец узнали, кто я такая… – убитым голосом произнесла она.

– Танюш, вы – это вы. Кто ваш отец или мать, меня не волнует совершенно. Я даже не пытался это выяснить. Потому что мне с вами было легко и приятно проводить время, а не с вашими родителями. Вы красивы и умны. Да и при чем тут все это?

– Серьезно? – переспросила Татьяна. – Вы действительно не знаете, кто я?

– Нет.

– О боже! – ахнула она, смотря на него удивленным взглядом. – Но тогда почему вы прощаетесь? Что случилось?

– Я чужак и изгой. Во всяком случае, таким я себя чувствую здесь. Вы – единственный человек, который отнесся ко мне тепло и с интересом. Все эти дни я думал, что мне делать дальше, и пришел к выводу, что у меня нет будущего в России. Так что я, добравшись до Петрограда, подам прошение об отставке по состоянию здоровья. А потом покину Россию. Навсегда.

– Максим Федорович! – воскликнула она, невольно подойдя слишком близко. – Почему вы так говорите? Это вздор! Поверьте – весь Петроград в восторге от вас! Да что столица? Вся Империя!

– От меня? – горько усмехнулся Максим. – Я слишком внимательно читаю газеты, Танюш. Гучкову и Николаю Николаевичу нужно было свалить Сухомлинова. Справедливо свалить, ибо он тот еще балбес. Но я в их комбинации лишь пешка. Одноразовая пешка. Пошумят и успокоятся. Всем было бы намного лучше, если бы я умер от ран здесь, в госпитале. В России мне не сделать карьеры. Заклюют и затопчут. Ведь и Генеральный штаб от моих заметок не в восторге. Я же любимые этими пнями идеи генерала Драгомирова втоптал в ничтожество. Почти все генералы старого поколения станут нерушимой стеной на моем пути. Да и, пожалуй, Его Императорское Величество присоединится. Из-за Гучкова он станет испытывать ко мне самые пасмурные чувства. Мне здесь жизни нет.

– Но вы нужны мне!

– Вам? Я ворвался в вашу жизнь и наверняка многое перевернул вверх дном. К добру это или нет – бог весть. Но полагаю, что я принесу вам больше вреда, чем пользы. Как я уже сказал Павлу Карловичу Ренненкампфу, я – гарантированные неприятности. Слишком деятельный. Слишком дерзкий. Слишком прямой. В России это ни к чему хорошему не приведет. Здесь успеха достигают лишь тишком да связями. Я же никто и звать меня никак. Но я не хочу прозябать. Я хочу славы и больших свершений. Мне здесь тесно и душно.

– И куда вы хотите уехать? – упавшим голосом спросила она.

– Я пока не решил. Возможно, в Новый Свет. Там много возможностей для таких людей, как я.

– Если бы я попросила вас остаться… вы бы дали мне слово?

– Танюш, зачем вы хотите меня мучить? Я не Малама. Вздохами любить не умею. А взять вас в жены не могу. У меня ни кола, ни двора и проблем – что семечек в арбузе.

– Я прошу вас, не уезжайте из России!

– Я подумаю, – ответил Максим, заглядывая Татьяне в глаза и чувствуя какое-то смятение и неловкость. Пауза немного затянулась. Пора было уже и что-нибудь вякнуть. Поэтому поручик выдал первое, что ему пришло в голову: – Поцелуемся на прощание?

– Что? О… но здесь ходят люди. Мне, право, неловко.

Максим окинул взором коридор. Прямо сейчас здесь никого не было. Однако действительно регулярно кто-то проскакивал. И тут взор его уцепился за подсобку. Он уверенно взял Таню за руку и потащил туда. Точнее, повел, потому что она ни в коей мере не сопротивлялась.

Занырнули внутрь. Прикрыли дверь. И, не медля более ни секунды, поручик крепко обнял девицу, плотно прижимая к себе. Под «хламидой» сестры милосердия обнаружилось стройное и весьма приятное на ощупь тело.

Он поцеловал ее в губы, страстно и истово, насколько мог. Заглянул в глаза. И с радостью обнаружил там массу светлых эмоций. А лицо Татьяны осветила улыбка. Поэтому он скинул с нее платок с накидкой и стал покрывать обнажившуюся шею и плечи страстными, горячими поцелуями. Это продолжалось минут пять, не меньше… потому что оказалось и ему приятно. Ее кожа была такая нежная… такая аппетитная… ее так хотелось целовать…

Завершив, он чуть отстранился, все еще плотно прижимая девушку к себе. Ее руки оплелись вокруг его шеи, а крепкая эрекция, прекрасно ею ощущаемая, ничуть не смущала. Глаза расширены и полны восторга. Дыхание прерывисто. Губы чуть приоткрыты и словно тянутся к нему…

Секундное размышление. И он принял решение. Разведка боем прошла успешно. А значит, пора дать генеральное сражение! И он лезет к ней под юбку. Но никакого отпора не получил. Она сдалась без боя, став такой покладистой и податливой в его руках. Максим тихо зарычал от предвкушения и…

Спустя минут пятнадцать дело было сделано.

Татьяна улыбалась, а поручик со смешанными чувствами пытался осознать – что же он натворил. Ладно секс. Но ведь Таня оказалась девственницей… Первой, к слову, в его жизни. Обычно ему попадались более опытные девицы. Об этом он как-то не подумал. Да и, если честно, он вообще ни о чем не мог думать в тот момент. Давно у него не было женщины. Изголодался.

Мысли в голове прыгали пьяными мартышками, поэтому он решил подумать об этом происшествии потом, как успокоится. Тем более что его женщина выглядела так заманчиво. И желание вновь стало закипать в нем. Но нет. Он удержался от повторения, понимая, что ей это вряд ли сейчас доставит удовольствие.

Как можно более галантно ухаживая, он помог ей одеться. Собрался сам. А потом они вышли, оставив на мешке с постиранным сменным бельем характерное кровавое пятно.

Тихо и молча они прошли до крыльца, где поручика уже поджидала пролетка, дабы доставить к вокзалу.

Остановились. Взглянули еще раз друг другу в глаза.

– Что же мы натворили… – тихо шепнул Максим.

Девушка же, уже никого не стесняясь, прижалась к нему, обняла за шею и, заглянула в глаза:

– Пообещай не уезжать… – произнесла она, перейдя с ним на «ты».

– Обещаю, – после достаточно долгой паузы ответил поручик. Ему жутко не хотелось сковывать себя обязательствами. Но… устоять перед ее взглядом, особенно после того, что между ними произошло, он не смог.

Целоваться прилюдно они не стали. Ну да и этих объятий хватило, чтобы все, находящиеся на крыльце, малец охренели…

Глава 10

7 ноября 1914 года, Петроград

Максима Федоровича сопровождали на всем протяжении пути до Петрограда, буквально передавая из рук в руки. Поручик отмалчивался и был довольно хмур. В разговоры с ним особенно не лезли, видя дурное настроение, так что он смог успокоиться и подумать над своим поведением. Точнее, очередной выходкой.

С одной стороны, Таня ему вполне нравилась. Любовь не любовь, но с ней ему было хорошо. Она понимала его юмор, немного грубоватый и излишне циничный для этих лет. Да и вообще оказалась с ним на одной волне.

С другой – все, судя по всему, было плохо. ОЧЕНЬ плохо.

Максим отказался от обезболивания наркотическими средствами сразу после того странного разговора[40]. И теперь, в немалой степени протрезвев и погасив эмоциональные скачки, вызванные отказом от наркотиков, смог уделить ситуации больше внимания. И чем дольше он думал, тем дурнее ему становилось.

Тут и реакция ее мамы на сведения о лечении Алексея. Такого пронзительного взгляда он никогда в своей жизни не видел. Даже в очереди в туалет. Тогда он не придал этому особого значения. А сейчас… он понял, что это неспроста. А «подружка» Ольга? Подружка ли? Да и все эти странные взгляды и ужимки окружающих, что на концерте, что после. Зависть? Нет. Отнюдь. Офицеры смотрели на него со смесью усмешки и жалости. А реакция самой девушки? Почему она так расстроилась, узнав о том, что поручик узнал про ее происхождение? Явно же не простая селянка. Чего же тогда? Стесняется? Вряд ли. Скорее боится, что родители помешают и вмешаются, и отгонят от нее эту «блохастую дворняжку» в лице Максима. Или он сам, осознав всю сложность положения, убежит, поджав хвост.

Наш герой напряженно думал, прокручивая в голове все эти детали. И чем больше уделял этому вопросу внимания, тем сильнее ему становилось не по себе. Потому что он начинал догадываться о том, кому он залез под юбку.

Конечно, все было не так однозначно. При личном общении Татьяна обходила все вопросы о семье, а люди вокруг ему ничего не говорили, полагая, видимо, что он и так все знает. Расспрашивать же напрямую, в такой обстановке, он не решался.

Что же до косвенных признаков, то и с ними была беда. Парадных портретов Великих княжон он не видел, фотографий из будущего не помнил, а те уродства, что, как правило, печатались в местных газетах, никуда не годились. То есть годились, конечно, но по ним можно было опознать добрую половину Петрограда. И необязательно женскую. С Александрой Федоровной выходило лучше. Но не сильно. Парадный портрет, увиденный в Зимнем дворце, запечатлел Императрицу совсем юной, едва ли старше той прелестницы с фотографии, запомненной им в будущем.

Так что никаких доказательств своих измышлений он не имел. Лишь подозрения. Надеясь, что со временем все окончательно прояснится.

– Максим Федорович, – спросил его капитан на вокзале в Петрограде. – Вы бледны. С вами все хорошо?

– Все прекрасно, – кивнул поручик. – Я две недели назад отказался от лекарств, снимающих боль, и нога иной раз беспокоит. Но не сильно.

– Вы уверены, что все хорошо?

– Вполне.

Дел никаких в тот день не решали. Просто отметили факт прибытия и отпустили до утра. Но ушел поручик недалеко. Его «приютил» тот самый капитан. Дескать, гостиницы переполнены, и он как благородный человек не может пройти мимо беды Максима Федоровича. Да и куда ему с раненой ногой?

Почему нет? Вечером посетили ресторан. Покушали. Выпили по рюмочке. Немного поговорили о малозначительных вещах.

Петрограда еще не коснулась война, поэтому он был милый, приятный, ухоженный и весьма изящный. Во всяком случае, его центральные районы. Что там на рабочих окраинах – бог весть. Но тут было все замечательно.

Переночевали.

Очень тщательно привели себя в порядок и поехали по делам – на ковер к начальству. Однако вместо того, чтобы заехать во вчерашнее заведение, они покатили по Невскому в сторону Генерального штаба. Это поручика немало напрягло. Он прекрасно понимал, что в то заведение ему путь заказан. Если уж умницу Головина всякие там Бонч-Бруевичи[41] и прочие вредители сожрали, то его и на порог не пустят. Слишком явным новатором он выглядит, диссонируя с духом «этой богадельни».

Но, минув арку Генерального штаба, пролетка покатила дальше.

– Куда мы едем? – поинтересовался Максим, продемонстрировав некоторую нервозность.

– В Зимний дворец.

– Мне было предписано явиться по другому адресу. Как это понимать?

– Вас хочет видеть Его Императорское Величество.

Поручик побледнел. Но возражать не стал. На фоне его переживаний о генитальном терроризме, этот внезапный вызов к Императору выглядел очень несвоевременно. Но в бега он не подался. Все было слишком неочевидно. Мало ли? Тем более что он действительно не знал наверняка, является ли Татьяна Николаевна Великой княжной. А если и так, то вряд ли удалось столь быстро все выяснить и доложить наверх. Бегства же его никто не поймет. Да и всегда успеется, чай, не в кандалах ведут.

Подъехали.

Выгрузились из пролетки. Вошли в холл. Капитан сдал Максима какому-то поручику лейб-гвардии. Немного повертелись перед зеркалом, приводя внешний вид после дороги в порядок. Поднялись по лестнице на второй этаж. Вошли в галерею 1812 года. Остановились, не доходя до дверей у караула, где их уже ждали.

Лейб-гвардеец доложился полковнику, тоже совсем не армейскому. Тот подошел ближе и осмотрел Максима Федоровича с головы до ног. Все. Вообще все. От блеска качественно надраенных сапог до чистоты бритья и посадки мундира. Но поручик старался, придраться было не к чему. Полагал, что придется предстать перед возможным начальством. Вот и не хотел ударить в грязь лицом. Об Императоре и не помышлял. Однако все одно – пригодилось.

Минуты две пытливый взгляд лейб-гвардейского полковника изучал поручика. После чего он удовлетворенно кивнул и произнес:

– Следуйте за мной.

А потом развернулся и пошел вперед, нырнув в правую дверь.

Максим тяжело вздохнул. Вручил лейб-гвардии поручику свою трость, нисколько не заботясь о ее судьбе, и, собрав волю в кулак, двинулся за полковником чеканным шагом. Было больно. Но он уже догадался, зачем его пригласили. И что там, в Георгиевском зале Зимнего дворца, судя по гулу шепотков, уже собралась целая толпа народа. А значит, что? Правильно. Нужно производить впечатление.

Вошел.

Весь Большой тронный зал был заполнен людьми, стоящими по левую и правую стороны от просторного прохода в центре.

Максим выдвинулся вперед и остановился на указанном ему месте. Вытянулся по стойке «смирно», удерживая головной убор в правой руке, а левую опустив на рукоятку уставной шашки. Его широкие плечи хорошо тренированного тела были расправлены и производили самое благоприятное впечатление. Равно как и выбритая голова. Вся. Он не носил ни усов, ни бороды, ни бакенбард. Даже сверху волос не имелось – тщательно выскобленная кожа сверкала. Но ему этот образ шел – его волевое лицо с правильными чертами и идеальной геометрией черепа напоминало скульптуру. Что в сочетании с крепкой «рамой» выгодно отличало на фоне остальных офицеров…

Император сидел на троне и задумчиво рассматривал странного поручика. Ни радости в глазах Максима, ни восторгов. Спокойный. Уверенный в себе. Даже слегка хмурый и словно бы чем-то недовольный. Вроде как оторвали от дела всякой суетой.

Награждение начали издалека. Точнее, с фундамента, без которого не было никакой возможности оформлять приказы. За неимением возможности установить личность потерявшего память поручика, ему решили присвоить фамилию. Если бы не было такого резонанса, обошлись бы чем-нибудь банальным вроде «Непомнящего» или «Беспамятного». Но все вышло куда как интереснее.

Дело в том, что светлейший князь Иван Николаевич Меншиков-Корейша[42] в свои сорок восемь лет был хоть и женат, но бездетен. То есть с его смертью род Меншиковых должен был угаснуть. Вновь. Не прошло и поколения.

Впечатленный подвигами поручика, светлейший князь подсуетился, заявив, что такой офицер сможет лучшим образом продолжить славные традиции его семейства. И походатайствовал об усыновлении. Тем более что Максим имел с ним определенные сходства как по лицу, так и по конституции. Такой же крепкий и широкоплечий, только ростом выше. Не копия, конечно, но поставь рядом и скажи, что отец и сын – никто и сомневаться не станет. Очень удачное в этом плане обстоятельство.

От такой новости поручик мысленно выругался. Грязно. Становиться «Корейкой», как он мысленно себя окрестил, он совсем не желал. Но обошлось. Согласно зачитанной «бумажке» Максим наделялся усеченной фамилией «Меншиков», за ним признавалось право потомственного дворянства, но без титулов. Разве что герб пожаловали, но тоже усеченный – в виде кусочка оригинального княжеского варианта – восставший красный лев на серебряном поле. Этот образ как нельзя лучше подходил под характер парня.

Однако без острых нюансов не обошлось.

Отчество поручику поменяли, назвав Ивановичем. По нормам усыновление это было совсем необязательно. Особенно при сознательном возрасте человека, принимаемого в семью. Поэтому для всех окружающих данный «акт усыновления» выглядел более чем забавно. С одной стороны, сыну передавалась лишь часть фамилии и герба. Так обычно поступали с бастардами. С другой стороны, немалое внешнее сходство, только закреплявшее дурные мысли. С третьей – возраст. Максиму по документам усыновления поставили день рождения 12 августа 1889 года с именинами в честь Максима Грека. То есть Ивану Николаевичу в момент рождения парня было двадцать четыре года. Лихой гусар Сумского полка[43], гуляка и мот вполне мог заделать ребеночка на стороне.

Так что формат усыновления был весьма и весьма любопытен и отчаянно напоминал неловкую попытку узаконить собственного ребенка, нагулянного на стороне. А значит, пойдут слухи и Максима Ивановича за глаза повсеместно будут считать бастардом, гадая, кто его мама.

Конечно, по законам Российской Империи на усыновление требовалось и согласие Максима. Но если уж «бумажку» подписал сам Государь, то это было совершенно лишним. Видимо, Иван Николаевич нашел подход к Императору и убедил его в том, что он его незаконнорожденный сын. Иначе вряд ли бы удалось провернуть дело именно в таком формате.

Дальше оказалось еще интереснее.

Было оглашено, что после демонстрации высочайшего уровня выучки в боевой обстановке и выборочной проверки знаний Максиму Ивановичу Меншикову было велено подтвердить выпуск по высшему разряду из Николаевского военного училища[44].

«А вот это подарок так подарок!» – подумал парень, прямо посветлев лицом.

В сочетании с очень своевременным усыновлением это решало все проблемы легализации. Он теперь был не хрен с горы, а вполне определенный крендель.

Сама по себе вот такая выдача «корочек» – явление экстраординарное. Так не поступали. Однако если этого не сделать, то возникнет масса неудобных вопросов. Например, о том, какого лешего этот дивный мальчик бегал в форме поручика. Тут либо под трибунал его вести, либо «восстанавливать» корочки, подтверждая уровень образования. Максим был хоть и искренне обрадован, но не сильно удивлен. Чего-то подобного он и сам ожидал. Да. Смутило вручение корочек именно Николаевского кавалерийского училища. Но, по здравом размышлении, он понял – выбора-то особого и не было. Весь его рейд – хвалебная ода апокрифической кавалерии. То есть с родом войск нет никаких сомнений. А училище? Так и тут никак вариантов. Где еще мог учиться столь эпичный герой? Правильно! Там же, где почти все Романовы обучались. Не выбрать Николаевское кавалерийское училище в данной ситуации означало унизить большую часть мужской половины Августейшей фамилии. Что глупо и недальновидно.

Закончив с формальностями, перешли к самому зрелищному и интригующему этапу – вручению «побрякушек» лично Императором.

Сначала за уничтожение маршевой роты противника ему выдали орден Святой Анны IV степени на заранее изготовленной уставной шашке с «клюквой». То есть Аннинское оружие. Потом навесили Станислава III степени за разгром встречным боем кавалерийского эскадрона и Анну III степени за ликвидацию батареи гаубиц. Да не простые, а с мечами и бантом, что говорило о награждении за непосредственное участие в бою. Ведь простыми «мечами» могли и военных чиновников за дела в тылу порадовать.

Ну и в качестве вишенки на торте Император повесил ему белый крестик ордена Святого Георгия IV степени, поздравив с производством в штабс-капитаны. Этим было отмечено уничтожение штаба корпуса и захват германского корпусного генерала в плен.

И Максим напрягся в предвкушении.

Все дело в том, что лимит наград, полагавшихся ему в рамках традиции Российской Империи, оказался исчерпан. Медальки для солдат и унтеров обер-офицеру давать было нельзя, а для более высоких орденов – чинами не вышел. Оставалось, по сути, только золотое оружие «За храбрость». Но, несмотря на то что оно официально относилось к знакам отличия ордена Святого Георгия, ценилось много ниже любого из орденских крестов. И вручать его в качестве замены собственно ордена было, мягко говоря, странно.

Ситуация усугублялась еще и тем, что даже за первый рейд его не отметили полностью, упустив приличное количество важных эпизодов. И то – все награды кончились. А тут еще и за второй рейд что-то отсыпать нужно.

Но он зря переживал. Всеобщая истерия, созданная вокруг его фигуры, и эпичность подвига заставили презреть многие условности мирного времени. Да и самодержец на то и самодержец, чтобы иметь возможность нарушать правила там и тогда, когда считает нужным. Особенно в такой обстановке.

– За уничтожение двух стратегически важных мостов и воспрепятствование подхода подкреплений к германской армии Максим Иванович Меншиков награждается орденом Святого Станислава II степени! – огласил мужчина, читающий приказ. – С мечами[45].

Зал зааплодировал. А Император повесил на шею Максима орденскую ленту с наградой, которую обычно ниже капитанского чина не вручали. А следом и еще одну «капитанскую товарку» – за разгром эшелона с батальоном пехоты. Раз. И на его шею «упала» лента ордена Святой Анны II степени с мечами.

Далее начали зачитывать приказ, повествующий о встречном бое с кавалерийским дивизионом при батарее. В красках и деталях. Особенно подчеркнув, что в отряде Максима Ивановича насчитывалось два десятка человек. А он сам, несмотря на три пулевых ранения и контузию, смог забраться в грузовик и, лично управляя им, таранить орудие противника, приведя к молчанию.

Формально – классика георгиевского подвига. Но такими наградами не разбрасывались. Ведь и за первый рейд, если по совести смотреть, пять орденов Георгия можно было дать. Что не шло ни в какие ворота. Так и тут, вместо еще одного белого крестика, выдали поручику подполковничий орден Святого Владимира IV степени с мечами и бантом. Навесили «висюльку». А потом «махнули, не глядя» его Аннинскую шашку на заранее изготовленную георгиевскую с надписью: «За храбрость» и «клюквой» Святой Анны на эфесе. То есть дополнили орден золотым оружием, подтягивая его значимость.

Но и это еще не все!

Оставался самый значимый подвиг – разгром штаба армии и захват в плен сразу двух генералов: командующего армией и начальника его штаба.

Орден Святого Георгия III степени ему выдать не могли, в силу того, что его присуждала только Дума и только офицеру не ниже штаб-офицерского чина. То есть подполковнику минимум. Конечно, можно было бы и продавить это решение. Причем без особенных проблем. Абсолютная монархия имела немало преимуществ в этой ситуации. Но Император решил поступить иначе:

– За уничтожение штаба 8-й германской армии, захват ценных документов, командующего армией и начальника штаба армии наградить Максима Ивановича Меншикова орденом Святого Владимира III степени с мечами и произвести досрочно в звание – капитана с установкой старшинства в два года[46].

Производство в чине было не по правилам, да и награда полковничьего уровня. Но, в отличие от Георгия, могла выдаваться Императором самолично по своему усмотрению. Так что на фоне той истерии, что развернул Гучков, этот шаг выглядел щелчком по носу старым генералам, возглавлявшим Георгиевскую думу. Ведь пока положение Сухомлинова было стабильно, они сидели тихо и не отсвечивали. А как кресло под ним зашаталось, сразу набросились, словно свора шакалов. В общем – Николай этого их поступка не упустил из вида, не забыл и не простил…

Чудеса на этом не закончились.

«Вспомнив» об эпизоде из первого рейда, связанного с отражением наступления пехотного полка противника, Император изыскал еще один способ наградить Максима в обход законных ограничений. А именно перевести с сохранением чина в Лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк по ходатайству последнего. Само собой, с конвертацией звания из капитана в лейб-гвардии ротмистра. Кавалерия же. Тем более что диплом училища это вполне позволял.

В какой-то мере этот перевод можно было воспринять и как наказание. Этакий «Белый слон». Потому что лейб-гвардейские кавалеристы требовали самого высокого уровня индивидуальных доходов, что не покрывалось в полном объеме их жалованьем. Особенно гусары и кирасиры. Из-за чего они нередко были вынуждены переводиться в армейские части, по недостатку средств. Но Максим об этом сразу как-то не подумал. Ему очень польстило и то, что перевели в гвардию, и то, что с учетом ходатайства полка. Это было очень неожиданно и приятно.

Парень стоял с затуманенным взглядом и переваривал то, что с ним только что произошло. По всему получалось, что он вошел в это помещение человеком без роду и племени с самовольно присвоенным воинским званием X класса. И уже спустя каких-то полчаса получил чин VII класса и потомственное дворянство. Да не просто повышен, а переведен в гвардию. И не абы каким армеутом[47], а по ходатайству полка, то есть принятый коллективом. Да получил серьезный шанс унаследовать титул светлейшего князя Меншикова. Того самого Меншикова, что безудержно действовал-злодействовал в Петровскую эпоху. А сверх того осыпан наградами с головы до ног, включая ордена Святого Георгия и два Владимира за боевые заслуги, что само по себе было очень солидно. Не каждый генерал имел такой набор.

Он хотел славы? Он ее получил. Полное ведерко. Как говорится – кушай не обляпайся. А то ведь и голова закружиться может, теряя ощущение реальности. Конечно, этот формат награждения был весьма компромиссным. Дали существенно меньше, чем он заслужил, но заметно больше, чем должно по традициям. Максим не ожидал. Он думал, что ограничатся минимумом и скажут «гуляй, Вася». Слишком уж неопределенно было его положение.

Император смотрел на него и едва заметно улыбался. Усы скрывали движение губ, но уголки глаз выдавали эмоции. Тот непробиваемый головорез, что вошел в зал, был разбит. В хорошем смысле этого слова. Павел Карлович Ренненкампф ему своевременно донес о том, что поручик считает, будто бы его не смогут наградить сообразно подвигу. А потому планирует подать в отставку по состоянию здоровья и уехать из России. Пояснив, что парень очень амбициозен и жаждет славы. Гучков Гучковым, но увольнение из армии и отъезд этого человека на волне творящейся истерии Император позволить не мог. Это слишком сильно ударило бы по престижу России. Тем более что, по существу, он и сам был впечатлен его действиями в Восточной Пруссии.

– Вы хотите что-то сказать? – поинтересовался Николай Александрович у молчаливого офицера, застывшего, словно статуя.

– Служу Императору! – Это единственное, что Максим смог выдавить из себя. Но громко и энергично. Так, словно он унтер, поднимающий роту по тревоге.

– Хорошо служите.

– Рад стараться, Ваше Императорское Величество!

Но на этом награждения не закончились. Ведь даже этот дождь наград терялся на фоне того, что он натворил. Поэтому ему положили редкую и почетную пожизненную кабинетскую пенсию в размере четырех тысяч двухсот рублей золотом ежегодно. Очень солидно! Во всяком случае, необходимости уходить из лейб-гусар по бедности в армейские части у него более не было. По сути эта пенсия была спасением положения. Ведь коммерцией офицеры не имели права заниматься. А имений и богатых благодетелей у него под рукой не имелось. Конечно, его усыновили, но один леший знает, как там сложатся дела и даст ли Иван Николаевич денег для содержания сыночка в гвардии.

Сверх того, за спасение пленных русских воинов, включая двух полковников, его жаловали небольшим особнячком в Царском Селе. По месту постоянного размещения лейб-гусар. За спасение документов штаба дивизии – большой казенной квартирой в Петрограде в пожизненное пользование. За обширные трофеи единовременной премией в три тысячи рублей, полным комплектом обмундирования гвардейского образца, готовыми наградами и уплатой орденских взносов за казенный счет[48].

Четыре[49] же нарукавные нашивки «за ранение» даже и отмечать не следовало бы, ибо на фоне всего озвученного они шли как простое декорирование мундира.

Оставив под конец гражданские вопросы, Николай Александрович выразил свое Высочайшее благоволение[50] за открытие способа лечения гнойных ран в полевых условиях. А потом пожаловал почетной должностью флигель-адъютанта за подрывную работу в тылу противника. Звание, кстати, очень любопытное. Кроме надбавки в двести рублей к ежегодным выплатам она давала возможность подавать рапорты сразу на имя Императора и свободно входить в Императорский дворец. Видимо, Николай Александрович не пропустил мимо ушей советов по поводу «антигерманской пропаганды» и лечения сына.

Когда же Император вернулся на трон – за дело взялись союзники.

Французы дали орден Почетного легиона третьей степени в обход пятой и четвертой. То есть отметив исключительность подвига[51]. Англичане выдали свою высшую воинскую награду – крест Виктории от имени парламента и государства и орден Заслуг[52] с мечами от Георга V лично. Кроме того, Максим был награжден VI степенью ордена Святого Иоанна Иерусалимского за очень важное и своевременное открытие в медицине. То есть он стал эсквайром Мальтийского ордена при посредничестве англичан. Сербия выдала орден Белого орла с мечами, Черногория – Князя Даниила I, Бельгия – Леопольда II. Все третьей степени. Даже японцы отметились, вручив по совокупности орден Священного сокровища пятой степени. Для них вообще-то было нехарактерно награждать солдат европейских союзников, но Максима-сан смог впечатлить самого Императора…

Дальше был банкет и прием по случаю, на котором лейб-гвардии ротмистр Максим Иванович Меншиков на негнущихся ногах, обвешанный орденами словно рождественская елка, чувствовал себя невероятно странно. Он был ошарашен. Смущен. Подавлен. Восхищен. И даже испуган в какой-то мере.

Помня о его ране, его сильно задерживать не стали. Самый минимум, необходимый для приличия.

Он вышел из дворца, сел в пролетку и отправился на выделенную ему казенную квартиру. Хорошее расположение. Пять комнат. Очень недурная обстановка. Старый солдат-ветеран в качестве слуги за казенный счет[53].

Но на этом ничего не закончилось. Весь последующий вечер и даже ночь прибывали подарки и поздравления от всяких-разных людей. Отметились даже Великие князья, не говоря уже о прочих. Дарили все подряд. Кто что. И деньги, и дорогое французское вино, и разнообразные безделушки. А утром восьмого ноября пришло письмо от Татьяны, где она поздравляла от себя лично и писала массу всякой нежности и лирики. Ну и сатирических замечаний, описывая в красках, какой переполох в госпитале подняли их публичные «обнимашки». И о том, что она скучает, напоминая про его обещание не уезжать из России…

Максим уронил руку с ее письмом на диван и откинулся на спинку.

Он был готов к чему угодно, только не к такому повороту дел. Обдумывал планы отъезда из страны, в которой, как он считал, его не ждет ничего, кроме забвения и унижения. Даже прикидывал варианты бегства из тюрьмы, если вдруг его туда отправят. Однако сейчас, осыпанный наградами с ног до головы и держа письмо Татьяны, он уже так не думал.

Лейб-гвардии ротмистр сидел с совершенно дурацкой улыбкой и пытался понять, что ему дальше со всем этим делать. В его голове творился бардак с коренным сломом всех шаблонов. Но, так ничего и не придумав, он решил навестить свою новую семью, дабы выразить ей благодарность. В конце концов, Иван Николаевич и Мария Эдуардовна этим жестом сделали для него очень многое. Ну и попросить совета о нюансах своего дальнейшего бытия в свете обретенного положения в обществе.

Кроме того, новоиспеченного Максима Ивановича безумно волновал вопрос о том, кем является его мама по замыслу Ивана Николаевича. Во всяком случае, парень надеялся на то, что ей окажется какая-нибудь балерина или актриса. Хотя и понимал, что папа, скорее всего, завернул куда более интересную интригу.

Эпилог

12 января 1915 года, Петроград

На следующий день после награждения к Максиму прибыл курьер с приказом, отправляющим его в четырехмесячный отпуск для поправления здоровья. С сохранением полного усиленного жалованья лейб-гвардии ротмистра да с дополнительными выплатами и столовыми деньгами[54]. Очень неплохая сумма, кстати. В сочетании с кабинетской пенсией это вывело парня на уровень генерал-лейтенантского содержания. То есть он мог позволить себе довольно приятную жизнь.

В том же конверте лежало и направление в Николаевское кавалерийское училище для приведения своих знаний в порядок после контузии. С правом свободно посещать любые занятия на свое усмотрение. То есть никаких экзаменов, никакой мороки и муштры. Что считает слабым – сам и подтянет. Видимо, о его попытках самостоятельно восстановить образование наверху прекрасно знали и высоко их оценили.

Удобный и изящный ход. Лучше и не придумаешь. А вот отношения с новой семьей были странными и далеко не такими радужными, как хотелось бы.

Мария Эдуардовна приняла его прохладно, с нехорошим прищуром поглядывая на супруга. Очень уж сходство бросалось в глаза. Более того, позже он узнал, что по его отъезду она Ивану Николаевичу закатила масштабный скандал с «оперной арией и танцевальными номерами». Дескать, скотина, бабник и все такое.

А вот с новым отцом все сразу заладилось. Он в свои сорок восемь лет не терял молодецкого задора и был не дурак гульнуть. Да с размахом и огоньком. Было бы на что. И вот тут крылся подвох… На первой же их «приватной» встрече в ресторане Иван Николаевич поведал сыну печальную историю о том, что у него долгов аж на сто тысяч рублей. Безумные, просто невероятные по тем временам деньги! Надо было умудриться столько занять! Дело дошло до того, что даже его имение майоратное оказалось взято под опеку Государем. В общем – все грустно и словно в той присказке: «Денег нет, но вы держитесь».

Не самые приятные новости. Ведь в случае кончины нового родителя парень имел все перспективы получить это гигантское долговое ярмо себе на шею. В нагрузку к титулу. Но дальше оказалось еще любопытнее.

– Иван Николаевич, – тихо спросил Максим.

– Папа, – поправил его Меншиков-Корейша.

– Папа, – с трудом выговорил наш герой. – Вы уверены, что я – это я? Поймите меня правильно. Я же ничего не помню. Мария Эдуардовна на меня так смотрела… Она что, только узнала?

– Да, – охотно кивнул Иван Николаевич.

– А мы раньше с вами общались?

– К сожалению, нет. Если бы я знал, что у меня такой сын! Эх!

Максим подозрительно на него посмотрел. Судя по тону и объему выпитого, его собеседник был абсолютно уверен в том, что он – его ребенок. Иван Николаевич же, поняв, что сомнения не развеял, полез в карман мундира и достал оттуда старый, засаленный почтовый конверт. Печально посмотрел на него и передал сыну.

Аккуратно вскрыв «ценную реликвию», лейб-гвардии ротмистр извлек на свет божий довольно увесистое письмо и фотографическую карточку. Начал, разумеется, с того, что проще – с картинки. На этой несвежей фотографии был паренек лет 18, довольно похожий на него. Не копия, конечно. Но невысокое качество фотографии позволяло по ней вполне уверенно опознать довольно много людей. Достаточно иметь близкий фенотип внешности. Более того, на фотографии парень был не один, а рядом с некой очень высокой и чрезвычайно толстой дамой в дорогой аристократической одежде.

Повертел фотокарточку. Никаких маркеров и привязок не нашел. Вздохнул. Отложил. Взял письмо. И с трудом стал продираться сквозь строки не самого удобоваримого почерка. Прочел. Еще раз взглянул на фотокарточку и прямо завис. Ведь получалось, что если этот парень действительно существовал, то он где-то бродит. Похож? Похож. Совпадение? Совпадение. И что дальше? Ну заменит он его, став очередным самозванцем. А если объявится?

«Ну и черт с ним…» – немного поразмышляв, констатировал Максим. Отказываться от такой удачи он не станет. В таком мутном деле – кто первый встал, того и тапки. И раз ему предлагают такую замечательную сделку, то почему отказываться себе во вред?

– У нас с твоей мамой роман был мимолетным, – произнес Меншиков-Корейша, видя глубокую задумчивость сына. – Кратковременное увлечение. Я и знать не знал о том, что она от меня родила сына. В первых числах января 1908 года пришло это письмо. Но обстоятельства не позволили приехать незамедлительно. А менее чем через месяц она скончалась. Я попытался тебя разыскать. Но тщетно.

Максим внимательно его слушал. Он-то прекрасно понимал, кто он такой, откуда взялся и кто его родители. Поэтому ловил каждую деталь, связанную с его местной жизнью. Меж тем Иван Николаевич продолжал:

– Я смог наткнуться на твой след только во время Второй Балканской войны. Но очень смутный. Мой старый знакомый написал, что видел в сербской армии добровольца из России, удивительно похожего на меня.

– Вы, папа, меня искали, но не смогли найти. Наверняка же по полкам спрашивали. Однако я пришел в себя в форме пехотного поручика Русской Императорской армии. Как же так? Я что, получается, никогда не служил Императору?

– Скорее всего.

– Но тогда…

– Почему так все гладко вышло?

– Да.

– Я показал Его Императорскому Величеству это письмо и эту фотокарточку. Как услышал о появлении в Царском Селе похожего на меня молодого офицера, так сразу и бросился туда. Посмотрел. Обомлел. И сразу к Государю на прием напросился. Ты даже не представляешь, как вытянулось Его лицо.

– Почему? Эта женщина… она моя мама, так? Но кто она?

– Елена Григорьевна Строганова, дочь Великой княгини Марии Николаевны… той самой, что была старшим ребенком в семье Николая I Павловича.

– Э-э-э… – завис парень.

– Наш далекий и славный предок, – с усмешкой произнес Меншиков-Корейша, – желал выдать свою дочь за Императора. Но не вышло. За это он поплатился, отправившись в ссылку и умерев там. А зря. Вон какой славный результат получился.

– Да, – охотно согласился Максим, у которого вышибло пот от одной мысли про Таню. Ведь если его подозрения оправдаются, то…

– Но ты не переживай. Николай Александрович пообещал хранить тайну твоего рождения, дабы не порождать многих сложностей. Владимир Алексеевич Шереметев, ее первый муж, смог пустить по ветру все состояние Строгановых буквально за несколько лет. И наследство там небольшое. Сам понимаешь, ее дети вряд ли будут тебе рады. Да и прочие родственники. Ты ведь… хм…

– Бастард? – горько усмехнулся Максим, понимая, в какую грязную историю он втянут. Ведь этот секрет рано или поздно всплывет. А вместе с тем окажется, что кроме огромных долгов, он получит еще и презирающих его высокородных родственников. Не факт, конечно, но очень вероятно.

Так и сидели. Болтали.

Отец оказался удивительно компанейским человеком. Из тех, с кем можно и выпить, и закусить, и по девочкам прогуляться. Не отец, а старший боевой товарищ, наставник в делах нехитрых, но интересных. Хотя, конечно, до походов в бордели они не добрались. Да и Максима слишком заботила его репутация в разрезе возможного развития отношений с Татьяной.

Впрочем, после второй такой встречи Его Императорское Величество отослал Ивана Николаевича с супругой в Москву по делам служебным. То есть куда подальше. Чтобы парня не спаивал и не развращал… Этим январским утром лейб-гвардии ротмистр проснулся в приподнятом настроении. Никаких планов не было, никаких визитов не намечалось, поэтому он готовился уделить день чему-нибудь полезному. Например, учебе. Но не сложилось. Оказалось, что чуть ли не под дверью казенной квартиры его ожидали казаки лейб-конвоя и срочный вызов в Зимний дворец. Максим немало напрягся, но, видя, что казаки ведут себя подчеркнуто вежливо, не стал дергаться. В конце концов неясно, кому и зачем он мог понадобиться в Зимнем.

Добрались быстро и без особенных проблем.

Максим спрыгнул с коня и, кинув повод одному из казаков, последовал к крыльцу. Зима была слякотная. Поэтому пришлось потратить четверть часа, чтобы привести себя в порядок. В грязном мундире идти на прием к обитателям Зимнего дворца – моветон и глупость. Да и сапоги должны блестеть, ибо зачем они еще?

Поднялись на второй этаж.

Прошли по переходам. Но уже совсем не в Георгиевский зал. Поворот. Небольшая проходная комната. И в ней оказалась Татьяна Николаевна в очень дорогом платье. Бусы крупного белоснежного жемчуга. Кольца. Серьги. Всякие прочие аксессуары. Волосы перехвачены шелковой лентой…

Последние остатки сомнений у Максима испарились как утренний туман. Там, в госпитале, еще можно было сомневаться. Но здесь и сейчас? Нет. Татьяна оказалась той самой. А его вызвали именно из-за того инцидента. Но Максим, даже понимая, что залетел по-крупному, не смог сдержать улыбку, увидев ее. И она, заметив парня, тоже ответила улыбкой, вставая с кресла. Наш герой подошел к девушке, и они обнялись, проигнорировав демонстративное пыхтение и покашливание прочих, присутствующих в помещении людей.

– Значит, это все-таки правда…

– Да, – спокойно отозвалась она. – А ты только сейчас догадался?

– Да нет, подозревал давно, но уверился лишь теперь.

– И что… – попыталась она сказать, но осеклась, не в силах подобрать слова.

– А разве это что-то меняет между нами? Ты – это ты. Я – это я. А все остальное пусть катится в бездну, – ответил он, внимательно смотря ей в глаза. И после недолгой паузы спросил: – Тебе сильно влетело?

– Ничего не бойся, – тихо произнесла она, заглядывая парню в глаза. – Все будет хорошо.

– Ты думаешь? – скептически усмехнулся он.

– Я уверена, – шепнула она и, подарив ему короткий поцелуй, отстранилась, кивнув, дескать, иди.

Максим вопросительно глянул на смущенно покрасневшего слугу, стоящего у двери. И тот, доложившись, пропустил лейб-гвардии ротмистра в комнату.

Николай Александрович сидел в кресле вполоборота к двери и смотрел в окно. Казалось, что он погружен в свои мысли и ему нет ни до чего дела. Александра Федоровна же расположилась «в оппозицию» и встретила парня жестким взглядом. Глаза в глаза.

Но Максим не стушевался. Не пряча взора, щелкнул каблуками и, вытянувшись по стойке «смирно», гаркнул:

– Ваше Императорское Величество, лейб-гвардии ротмистр Меншиков по вашему приказанию прибыл.

Громко. Слишком громко для этой небольшой комнатки. Аж стекла в окнах завибрировали. Императрица усмехнулась и тихо произнесла:

– Присаживайтесь.

Парень скосился на Императора. Но тот все так же смотрел на небо и, казалось, прикидывался баклажаном на грядке. По идее, он был старшим в помещении, и без его подтверждения приказа Императрицы выполнять не должно. Но нет так нет. Пожав плечами, Максим сел в кресло, предварительно его подвинув так, чтобы ему было удобно. Проскрипев ножками по полу.

– Ничего не хотите нам сказать?

– Виноват и готов понести любое наказание.

– Вот так просто? Даже оправдываться не будете?

– Никак нет. Не буду. Но готов объяснить. С первых наших встреч в госпитале я сказал Татьяне Николаевне, что меня интересует только она. Позже я стал догадываться, каково ее положение, но мы не касались этой темы. Я видел, что Таню этот вопрос тяготил, и не спешил его разрешать. Мне казалось, что это сделает ей больно.

– Больно? – удивленно выгнув бровь, поинтересовалась Александра Федоровна.

– Да. Больно.

– А где же была ваша щепетильность, когда вы лезли к ней под юбку в подсобке?!

– Виноват, – серьезно произнес Максим. – Это был порыв страсти. Мы… я не смог устоять.

– Действительно… – хмыкнув и чуть покачав головой, произнесла Императрица, вспоминая слова дочери. – Вы знаете, что она непраздна?

– Непраздна? – переспросил Максим.

– Она ждет ребенка, – глухо произнес Николай Александрович, впервые подав признаки жизни.

Максим правой рукой потер лицо с каким-то ошарашенным видом. Он не думал, что с первого выстрела попадет в яблочко.

– Вы не рады? – ехидно осведомилась Императрица, нарушая короткую паузу.

– А? Что? – переспросил Максим. – У нас будет ребенок?

– Да, представьте себе, дети именно так и делаются, – едко заметила Императрица.

– Я рад! – с трудом пряча улыбку, произнес Максим. – Но масштаб того, что мы… что я натворил, он, конечно, невероятен… Ох, что я несу… Я просто ошарашен… Мысли путаются…

Он мог бы сейчас пуститься в дебри сложных объяснений, но прекрасно понял бессмысленность такого поступка. Прямо сейчас перед ним сидели не Император и Императрица, пекущиеся о благе Империи. Нет. Прямо сейчас на Империю им было наплевать. Перед ним находились отец и мать девушки, которую «обрюхатил» «красавец-мужчина». Он им сам был «до малины». «С глаз долой, из сердца вон…» И желательно тихо, быстро и далеко. Но вот дочка по нему сохнет. А дочка – это святое.

Николай Александрович был плохим Императором, но хорошим семьянином. У него интересы близких всегда находились в приоритете. А эта ситуация? В какой-то мере она ему была даже близка, так как он и сам женился по любви, пойдя ради этого на прямой конфликт с родителями. Вон до сих пор его мама, Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, не может простить ему той выходки. Поэтому Максим решил придерживаться единственно верной линии поведения. То есть не только продемонстрировал смущенную радость от беременности Татьяны, но и постарался далее показывать, что будет хорошим мужем и отцом.

– И что прикажете с вами делать? – поинтересовался Император, наконец обернувшись.

– Ваше Императорское Величество, – вскочил Максим по стойке «смирно». – Я прошу руки вашей дочери!

Наступило долгое молчание.

– Ох и скандал будет… – тихо, на пределе слышимости, пробормотал Император.

– Ваше Императорское Величество, – рявкнул стоящий навытяжку Максим. – Доверьте скандалистов мне.

Сказал и улыбнулся, да настолько кровожадно, что Николай Александрович вздрогнул. Император только сейчас окончательно осознал, почему этому человеку генералы пачками сдавались в плен. Да и Александра Федоровна тоже оценила всю печальную участь скандалистов, которым этот бравый головорез станет затыкать глотки их же зубами.

– Для сохранения приличия мне придется открыть тайну вашего рождения, – вкрадчиво произнес Николай Александрович, внимательно наблюдая за реакцией парня. Императрица же, услышав это, вздрогнула и скосилась на мужа с немалым удивлением во взгляде. – Дочь Императора не может выйти замуж за безродного мужчину, усыновленного из милосердия светлейшим князем Меншиковым.

– Если это нужно – действуйте.

– Вы понимаете, чем вам это грозит?

– Конечно. Это было бы недурно держать в тайне. Но раз так сошлись звезды, то я готов.

– Вы так сильно любите Татьяну? – после небольшой паузы спросил Император.

– Да, – с ходу ответил Максим.

Ну а что он еще мог сейчас сказать? Ситуация ведь сложилась как в старом фильме: или он ведет ее в ЗАГС, или она его к прокурору. Поэтому он, конечно же, ее любит. Истово. От всего сердца. И полюбил, не зная, кто она такая, за ум, живость, выразительный взгляд и улыбку. Да и, если честно, не сильно погрешил против правды. Девушка его действительно зацепила…

– Позовите ее, – устало вздохнув, произнесла Александра Федоровна. Когда же парень попытался улизнуть, пропуская Таню в помещение, добавила: – А вас, Максим Иванович, я бы попросила остаться. Мы еще не закончили. Присаживайтесь…

Примечания

1

В РИА прапорщик был младшим офицерским (обер-офицером) чином, а не как в наши дни – старшим унтер-офицером.

2

Федорович – происходит от имени Федор, что вариация греческого имени Теодорос, которое переводится как «Божий дар». Такое отчество нередко употребляли в официальной среде для обозначения отчества там, где оно было либо непереводимо на православную почву, либо неизвестно. Этакий изящный и вполне позитивный вариант шутливого отчества – «Батькович».

3

Aqua vita – «живая вода» в переводе с латинского. Так в старину называли этиловый спирт. В данном случае подразумевалась водка.

4

Собрание, встреча, заседание на английский язык можно перевести, в том числе и как meeting, происходящее от глагола meet – встречаться. Справедливости ради нужно отметить, что meeting в значении собственно митинга тоже так можно перевести. Но тут не стоит забывать о том, что политический митинг и политическая демонстрация в англоязычной среде – это все-таки разные вещи. Да и смысл политических митингов не заключался в публичной демонстрации своей позиции или требований.

5

Ergib dich – высказывание на немецком языке, призывающее сдаваться.

6

Канистры современного типа изобрели в Германии в 1937 году. До того использовали широкий ассортимент самых разнообразных емкостей. Например, простые короба из тонкого листа железа с приваренным донышком. Такие удобно было складировать, но не использовать в повседневной жизни.

7

Пехотный батальон германской армии к лету 1914 года состоял из штаба, служб тыла и трех рот, в каждой из которых было по три взвода, состоящих из четырех секций по 18 солдат. Таким образом штатный строевой состав пехотного батальона Германии к лету – осени 1914 года был в пределах 650–700 человек, а полный, включая штаб и службы тыла, около 800 человек.

8

В реальной истории Главнокомандующий Вооруженными силами Российской Империи Великий князь Николай Николаевич Младший за отступление сорвал с Артамонова погоны прямо перед строем. Потом, впрочем, извинился. Но осадочек остался, подмочив репутацию генералу чуть более, чем полностью, уничтожив его как военного специалиста в глазах остального генералитета. Так до января 1917 года и простоял в резерве. Ему не доверяли ровным счетом ничего. Только 29 января 1917 года доверили дивизию (то есть назначили с понижением), да и ту – ненадолго.

9

Ночь с 28 на 29 августа длится около 10 часов. Заход около 19.30, восход около 5.30. Следовательно, ехали по шоссе с щебеночным покрытием автомобили со средней скоростью около 12 км/ч. Можно было бы и быстрее, но видимость уж больно плохая.

10

«Herein» – по-немецки «входите».

11

В данном случае дан упрощенный диалог на немецком языке, свернутой, бытовой формы. «Starb» – «умер», «Krieg» – «война».

12

В августе – сентябре 1914 года в Восточной Пруссии действительно имели место такие прецеденты.

13

Германское звание «оберст» соответствовало русскому званию «полковник». Это был старший штаб-офицер. Следующим после него было звание генерал-майор.

14

Секция в германском пехотном взводе тех лет – 18 человек.

15

Halt! – по-немецки «Стой!». Стандартный окрик, выглядящий в данной ситуации несколько комично. Ведь колонна и так остановилась.

16

Два было на головной машине, один на замыкающей, которая, впрочем, нормально доставала, работая по окнам второго этажа.

17

Патефон – механическое устройство для проигрывания граммофонных пластинок, переносная версия граммофона. Был изобретен в 1913 году в Англии. Для Германии августа 1914 года редкая и дорогая новинка. Для России – тем более.

18

Презервативы современного вида выпускались с 1850-х годов примерно. Хотя поначалу их делали не из латекса, а из тонкой резины, которая умудрялась рваться, доставляя немало сюрпризов. Кроме того, поначалу они были довольно дороги.

19

Предложение «I do not shoot women» переводится с английского языка на русский как «Я не стреляю женщин».

20

По-немецки «Gut!» означает «Хорошо!».

21

Речь идет о 7,7 cm Feldkanone 96 neuer Art (7,7 cm FK 96 n.A.) образца 1896 года. Она была основной легкой полевой пушкой Германии в годы Первой мировой войны. Аналог русской «трехдюймовки».

22

Raus! – переводится с немецкого языка как «Проваливайте!».

23

Олег Константинович (1892–1914) в реальной истории погиб 27.09.1914 года во время тяжелых боев армии Ренненкампфа с 8-й германской армией. Притом погиб, отличившись. Увлекался поэзией, рисованием, историей и литературой. Обожал Пушкина, считая его своим кумиром. Был очень упорен и трудолюбив. Хоть и умер в 21 год, но успел написать биографию своего деда Константина Николаевича, издать сборник автографов Пушкина, написать роман, несколько повестей, рассказов и стихов.

24

Данный полк входил в состав 1-й кавалерийской дивизии Германской Империи, действующей на указанном участке фронта. К 1914 году германские кирасиры были вооружены по образцу улан и имели при себе пики наравне с клинком и карабином.

25

То, что он являлся поручиком пехоты, ни о чем не говорило. В Российской Империи хватало прецедентов, когда, отучившись в кавалерийском училище, выпускались в артиллеристы или пехотинцы. Карьера далеко не всегда была линейна.

26

Из-за чего Максим был вынужден таскать с собой свою гитару, потому что в начале XXI века почти все играли на шестиструнной гитаре. В начале же XX века все было наоборот – в обороте была именно семиструнная.

27

Вариант кавера на «Джентльмены удачи» https://www.youtube.com/watch?v=bnmSusbtpRI

28

Вариант кавера на «Уно моменто» https://www.youtube.com/watch?v=JVnVu_XtcOo

29

Вариант кавера на «День Победы» https://www.youtube.com/watch?v=ljFlfsNcfU0

30

Вариант кавера на «Пиратов Карибского моря» https://www.youtube.com/watch?v=fPhugxJXLCA

31

Вариант исполнения «Пираты Карибского моря» https://www.youtube.com/watch?v=tKR_jJeuRw4

32

Вариант исполнения «Чарльстона» https://www.youtube.com/watch?v=AX1Y-xr36A4

33

Вариант исполнения «Boogie Woogie» https://www.youtube.com/watch?v=n1oMhcCujms

34

Вариант исполнения «Мой ласковый и нежный зверь» https://www.youtube.com/watch?v=_TQmYeC16z0

35

Вариант исполнения «Про зайцев» https://www.youtube.com/watch?v=CgjiRcH0gAU

36

Вариант исполнения «О любви» https://www.youtube.com/watch?v=eXVAcXFBtSo

37

Оригинальная версия про «полклопа» https://www.youtube.com/watch?v=h1SLP94pd3E

38

Термин «пропаганда» к 1914 году уже сформировался во вполне современном ключе. Не самом полном, но в целом – смысловое наполнение оказалось уже довольно подходящее.

39

Группы крови открыл в 1900 году венский врач Карл Ландштейнер (1868–1943).

40

Фактически поручик находился под кокаином с момента операции в полевом госпитале. И угрюмость его в немалой степени наступала в периоды прекращения действия обезболивающего препарата. То есть к моменту разговора об Алексее Николаевиче Максим находился уже почти два месяца на маленьких, но регулярных дозах кокаина. Что накладывало немалое влияние на его поведение.

41

Речь идет о Михаиле Дмитриевиче Бонч-Бруевиче (1870–1956), генерал-майоре (1914) РИА и генерал-лейтенанте РККА (1944). Доктор военных и технических наук. Ученик Драгомирова и последовательный сторонник его взглядов и проводник их в Российской Империи и Советском Союзе. Перед ПМВ был одним из ключевых противников внедрения командно-штабных военных игр в Главном штабе и прочих прогрессивных вещей. Последовательный реакционер и достаточно ограниченный человек. Один из организаторов шпиономании и травли русских немцев в годы ПМВ.

42

В 1893 году с пресечением мужской линии титул светлейшего князя Меншикова передали в женскую, а именно правнуку А. С. Меншикова – Ивану Николаевичу Корейша.

43

Сумские гусары еще во времена Александра I были лишены красивых мундиров за беспробудные, безудержные кутежи. Потом их, правда, вернули. Но традиции закрепились, и Сумские гусары стали эталонным полком, состоящим сплошь из бабников, мотов и гуляк. Но лихих.

44

Николаевское кавалерийское училище – самое привилегированное и элитное военное учебное заведение Российской Империи. Выпускники этого заведения обладали исключительным правом производиться не только во все обер-офицерские звания, но и в штаб-офицерские.

45

Шейные варианты обычных наград, вручаемые за боевые заслуги, шли без банта, а только с мечами. В данном случае таковыми были Станислав II степени и Анна II степени.

46

В рамках действующих норм старшинства в РИА это говорило о том, что Максиму засчитывали два года службы в чине капитана.

47

Армеут – этим термином гвардейцы называли людей, сделавших карьеру в обычных армейских частях, особенно если в качестве поощрения они были переведены в гвардию.

48

Общая сумма стоимости кавалерийского обмундирования, изготовления наград и взносов превышала тысячу рублей, что само по себе было очень значимо.

49

1-я – за заявленную контузию с амнезией, 2-я – за пулевое ранение в голову, 3-я – за пулевое ранение в руку, 4-я – за пулевое ранение в ногу и легкую контузию в рамках одного эпизода.

50

Высочайшее благоволение – монаршая награда Российской Империи, убавляло год из сроков, установленных к получению чинов и орденов за выслугу лет.

51

В 1911 году такого же жеста был удостоен Иван Поддубный.

52

Орден Заслуг (Order of Merit) является английским аналогом прусского Poer le Merite. Выдается строго по усмотрению монарха. То есть по сути династическая награда.

53

Квартира ему была выделена заметно выше нормы, на уровне командира полка. В чем, собственно, и заключалась награда.

54

Получая отпуск по болезни, офицер сохраняет за собой жалованье до 4 месяцев. По окончании военных академий офицер имеет право на четырехмесячный отпуск с сохранением жалованья. Это право сохраняется за ним в течение 3 лет.

Content

Михаил Ланцов
Безумный Макс. Поручик Империи

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания