Дин Кунц

Исступление. Скорость

Dean Koontz

INTENSITY

VELOCITY

© В. А. Гришечкин, перевод, 2018

© В. А. Вебер, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Исступление

Эта книга посвящается Флоренс Кунц – моей давно утраченной матери, моему доброму гению и хранителю

Надежда – это цель,

к которой мы стремимся,

Любовь – вот путь,

что к ней нас приведет,

Опорой мужество

нам в том пути послужит.

Из мрака к вере человек

взойдет.

Книга Печалей

Глава 1

Алый свет заходящего солнца все еще озарял самые высокие бастионы горной гряды, и в его меркнущем сиянии казалось, будто склоны холмов охвачены огнем. Слетающий с высот прохладный ветерок громко шелестел высокой сухой травой, которая, будто река расплавленного золота, стекала по склонам холмов вниз, к тенистой плодородной долине.

Он стоял по колено в траве, засунув руки глубоко в карманы грубой хлопчатобумажной куртки, и смотрел на раскинувшиеся внизу виноградники. На зиму лоза была подрезана коротко, а новый вегетативный период едва-едва начался. Несмотря на это, дикая горчица, которая разрослась между рядами в зимние месяцы, уже была выполота, а ее корни – запаханы в черную плодородную землю.

Казавшиеся бесконечными виноградники со всех сторон окружали амбар, хозяйственные постройки и небольшой домик управляющего. Если не считать амбара, то самым большим строением была усадьба владельцев, выдержанная в викторианском стиле с его высокими фронтонами, щипцовыми крышами, кружевными окнами мансарды, декоративной резьбой под свесами карнизов и наличников и полукруглой аркой над ступенями крыльца.

Пол и Сара Темплтон жили здесь круглый год, а их дочь Лаура изредка наезжала из Сан-Франциско, где посещала университет. В эти выходные она тоже должна быть здесь…

Он прикрыл глаза и вызвал в памяти лицо Лауры. Образ вышел весьма подробным, почти таким, как мельком увиденная фотография. Как ни странно, безупречно правильные черты девушки заставили его подумать о мясистых, сладких ягодах пино-нуар или гренаш[1] с их полупрозрачной темно-пурпурной кожицей. Ассоциация была такой яркой, что он буквально почувствовал на языке вкус красного сока, который вытекает из раздавленных его зубами плодов.

Сквозь провалы в зубчатой гряде брызнули последние лучи медленно тонущего солнца – острые и столь тепло окрашенные, что казалось, будто в тех местах, где они падают на темнеющую землю, влажная почва впитывает их в себя, навечно окрашиваясь в пурпурный и золотой цвета. Красная трава понемногу перестала напоминать степной пожар и стала похожа на багровый прилив, омывающий его колени.

Он повернулся спиной к домам и виноградникам. Все еще чувствуя во рту привкус раздавленных виноградин, он зашагал вперед, и вскоре тень высоких лесистых вершин укрыла его.

Ноздри его щекотали запахи мелких степных зверюшек, прячущихся на ночь в свои норы; уши ловили шорох крыльев охотящегося ястреба, который кружил в сотнях футов над головой, а по коже, которой коснулась прохлада еще невидимых звезд, побежали приятные мурашки.

Урча мотором, машина легко рассекала капотом целое море волшебного красного света, и тени нависавших над дорогой деревьев пробегали по ветровому стеклу, словно размытые очертания стремительных акул. Лаура Темплтон вела «мустанг» по извилистому асфальтированному шоссе с такой небрежной легкостью, что Котай Шеперд не могла ею не восхищаться, хотя, на ее взгляд, скорость была чересчур велика.

– Не жми так, – попросила она. – У тебя слишком тяжелая нога.

Лаура ухмыльнулась.

– Это лучше, чем увесистая попа, – откликнулась она. – Ты убьешь нас обеих. Мама считает, что опаздывать к ужину – верх неприличия.

– Лучше опоздать, чем не приехать никогда.

– Ты просто не знаешь мою мамочку. Она свято придерживается правил.

– Полиция тоже.

Лаура звонко расхохоталась:

– Иногда ты говоришь точь-в-точь как она.

– Кто?

– Моя мама.

Вцепившись в поручень на очередном крутом повороте, Котай несмело заметила:

– По крайней мере одна из нас не должна забывать о том, что мы уже взрослые и несем определенную ответственность…

– Иногда я просто не могу поверить, что ты всего на три года старше меня, – проникновенным голосом сообщила Лаура. – Тебе ведь двадцать шесть? Ты абсолютно уверена, что не сто двадцать шесть?

– Да, я совершенная старуха, – согласилась Котай.

Из Сан-Франциско они выехали еще утром, воспользовавшись четырехдневным перерывом в занятиях в Калифорнийском университете, в котором уже этой весной обеим предстояла защита диплома на звание магистра психологии. Разница в возрасте объяснялась тем, что Лауре не было нужды откладывать свое образование из-за необходимости зарабатывать на жизнь и на учебу, в то время как Котай в течение десяти лет занималась по сокращенной академической программе, одновременно работая официанткой – сначала у «Деннис», потом в «Оливковой ветви»; лишь недавно она получила работу в ресторане высшего разряда, который отличали белоснежные скатерти, льняные салфетки и цветы на столиках. И самое главное, здешние клиенты (благослови их Господь!) не забывали оставлять ей щедрые чаевые в размере от пятнадцати до двадцати процентов от общей стоимости заказанного. Сегодняшняя поездка с Лаурой в долину Напа была первым ее отдыхом за все десятилетие.

От Сан-Франциско Лаура сразу свернула на шоссе Интерстейт-80, ведущее через Беркли вдоль восточного побережья бухты Сан-Пабло. Там они увидели, как голубая цапля, обходившая дозором заиленное мелководье, внезапно прыгнула в воздух и полетела, грациозно взмахивая крыльями, – неправдоподобно большая, словно доисторический ящер, и невыразимо прекрасная на фоне чистого небосвода.

Ближе к вечеру на небе появились легкие барашки облаков, которые закат окрасил в алый цвет. Долина Напа разворачивалась перед ними, словно огромный сверкающий ковер, и Лаура свернула с шоссе, предпочтя более живописный маршрут, однако скорости не сбавила, так что Котай почти не удавалось оторвать взгляд от несущегося под колеса асфальта и полюбоваться пейзажем.

– Боже, как я люблю быструю езду! – воскликнула Лаура.

– Я ее ненавижу.

– Мне нравится мчаться во весь дух, лететь, едва касаясь земли. Может быть, в своей прошлой жизни я даже была газелью. Как ты думаешь?

Котай поглядела на спидометр и состроила испуганную гримаску:

– Возможно. А может быть, ты была буйнопомешанной, которая всю жизнь просидела в Бедламе.

– Или гепардом… Гепарды бегают еще быстрее.

– Ага, гепардом. Тем самым, который погнался за дичью и на полном скаку сверзился с утеса в пропасть. Как Уайл Э. Койот[2].

– Я хорошо вожу, Кот.

– Я знаю.

– Тогда расслабься.

– Не могу.

Лаура лицемерно вздохнула:

– Совсем не можешь?

– Только во сне, – ответила Котай и едва не продавила днище машины, в которое со всей силы уперлась ногами на крутом вираже. За узкой, засыпанной гравием обочиной дороги шел крутой откос, заросший дикой горчицей и ежевикой. Чуть дальше выстроились в ряд высокие деревья – кажется, это была черная ольха, – ветви которых покрылись рано набухшими почками. За деревьями начинались бесконечные виноградники, утопающие в половодье красного света, и Котай ясно представила себе, как «мустанг», соскользнув с гудроновой спины шоссе, летит по насыпи вниз, как врезается в деревья и как ее кровь течет на землю, удобряя собою и без того жирный чернозем.

Но Лаура без труда удержала машину на полотне дороги. «Мустанг» вышел из виража и стал карабкаться вверх.

– Готова спорить, ты и во сне не перестаешь тревожиться по пустякам, – добродушно предположила Лаура.

– Рано или поздно в каждом сне появляется черный человек, которого приходится остерегаться.

– Мне часто снятся сны, в которых нет никакой Буки, – заявила Лаура. – Чудесные, удивительные сны.

– Как тебя выстреливают из пушки?

– Это было бы только интересно. Нет, но зато я часто летаю во сне. И всегда – обнаженной… Не летаю даже, а плыву футах в пятидесяти над землей – над телефонными проводами, над полянами, полными ярких цветов, и над верхушками деревьев. Я свободна как ветер, и люди внизу задирают головы и с улыбкой машут мне руками. Они очень рады за меня – просто счастливы, что я умею летать. А иногда мы летаем вдвоем с одним подтянутым и мускулистым юношей, у него длинные золотистые волосы и прекрасные зеленые глаза, которые глядят буквально мне в душу. Мы даже любовью занимаемся, не опускаясь на землю: мы парим в небе, и я купаюсь в лучах солнца и кончаю несколько раз подряд, а подо мной зеленеет трава, и птицы с бирюзовым оперением проносятся прямо над моей головой и поют самые удивительные птичьи песни, которые никто никогда не слыхал. В эти мгновения мне кажется, будто меня заполняет изнутри ослепительный яркий свет, и я понемногу превращаюсь из человека в вольное дитя эфира и солнца, которое вот-вот взорвется, взорвется с такой силой, что породит новую вселенную и само станет вселенной, которая будет существовать вечно. Тебе когда-нибудь снилось нечто подобное?

Котай с трудом оторвала взгляд от ленты шоссе, которая разматывалась с умопомрачительной скоростью. Несколько мгновений она удивленно смотрела на Лауру и наконец покачала головой:

– Нет.

Лаура бросила на нее быстрый взгляд, ненадолго отвлекшись от управления:

– В самом деле? Никогда ничего похожего?

– Ничего.

– А мне часто снится нечто подобное.

– Может быть, ты все-таки будешь смотреть не на меня, а на дорогу, золотко?

Лаура глянула на шоссе, но тотчас снова повернулась к Котай:

– А секс тебе никогда не снится?

– Иногда.

– И?..

– Что?

– И?..

Котай пожала плечами:

– Ничего особенного.

Лаура слегка нахмурилась и промолвила с сожалением в голосе:

– Тебе снится обычный секс? Но послушай, Кот, ведь если тебе этого хочется, то существуют десятки парней, которые способны делать это наяву.

– Нет уж, спасибо. – Котай саркастически хмыкнула. – Я имела в виду мои кошмары, ту неясную угрозу, которую я иногда ощущаю.

– Секс тебя пугает?

– Возможно. Дело в том, что во сне я всегда маленькая девочка – лет шести или семи – и я всегда прячусь от этого черного человека, потому что не знаю, что ему от меня надо и почему он преследует меня. Я понимаю только одно: он хочет чего-то такого, чего не имеет права желать, чего-то настолько ужасного, что для меня это будет все равно что смерть.

– А что это за человек?

– Каждый раз это совсем разные люди.

– Кто-нибудь из тех альфонсов, с которыми встречалась твоя мать? – Вопрос Лауры не был неожиданным; Котай много рассказывала ей о своей матери, в том числе такого, чего не рассказывала никогда и никому.

– Да, это они. В настоящей жизни мне всегда удавалось убежать, и никто из них меня ни разу пальцем не тронул. Но во сне всегда присутствует угроза, возможность того, что…

– Значит, это не просто сны. Это сны-воспоминания.

– Хотела бы я, чтобы это были просто сны!..

– А что бывает, когда ты не спишь? – спросила Лаура.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… ты расслабляешься, когда мужчина занимается с тобой сексом? Ты отдаешься ему целиком или… или прошлое никогда не оставляет тебя?

– Что это? Психоанализ на скорости восемьдесят миль в час?

– Ага, уходишь от ответа?!

– А ты суешь нос в чужие дела.

– Это просто дружеское желание помочь.

– Это праздное любопытство.

– Снова пытаешься уйти от ответа?

Котай вздохнула:

– Ну хорошо. Мне нравится быть с мужчинами. Я не недотрога какая-нибудь, хотя – вынуждена признать – я никогда не ощущала себя дщерью солнца и эфира, как некоторые, чье раздутое чрево готово вот-вот лопнуть и извергнуть из себя новую вселенную. Тем не менее я всегда достигала кульминации, и секс приносил мне удовлетворение.

– Полное?

– Полное.

На самом деле Котай не была близка с мужчинами до тех пор, пока ей не стукнуло двадцать один, и в настоящее время число ее побед на любовном фронте равнялось двум. Оба ее любовника были добрыми, отзывчивыми и вполне приличными людьми, близостью с которыми она действительно наслаждалась. Первое приключение продолжалось одиннадцать месяцев, а второе – тринадцать, и никто из ее мужчин не ранил Котай и не оставил после себя горьких воспоминаний. Вместе с тем ни один из любовников не помог ей справиться с кошмарами, которые с завидной регулярностью продолжали вторгаться в ее сны, так что ей так и не удалось установить с этими мужчинами крепкую эмоциональную связь, которая по силе своей хотя бы приближалась к физическому влечению. Иными словами, человеку, которого она любила, Котай могла отдать только свое тело, но не разум и не сердце. Она боялась положиться на кого-нибудь полностью, безоговорочно поверить постороннему человеку. Вот как получилось, что ни один человек в ее жизни – за исключением, возможно, Лауры Темплтон, бесстрашной автогонщицы, любившей летать во сне, – не сумел завоевать ее полного доверия.

За окнами машины пронзительно выл и визжал ветер. В череде мелькающих теней и пятен красного света затяжной подъем впереди выглядел как стартовый стол авианосца, который должен был выбросить их прямо в космос, или как трамплин-горка, благодаря которому разогнавшийся «мустанг» под рев и визг трибун перелетит через дюжину пылающих автобусов.

– Что, если колесо лопнет? – спросила Котай.

– Не лопнет, – уверенно отозвалась Лаура.

– А все-таки? Вдруг?..

Лаура повернулась к ней и, изобразив на своем лице зловещую демоническую усмешку, сказала преувеличенно спокойно:

– Тогда мы обе превратимся в новые консервы «Фарш из девушек». Коронер не сумеет даже разобраться, где было чье тело, – мы превратимся в однородную, равномерно перемолотую массу. Нам даже гробы не понадобятся – наши останки сольют в железную бочку и зароют в одной могиле, а на каменной плите напишут: «Лаура – Котай – Темплтон – Шеперд. Только шеф-повар мог сработать лучше».

Она почти не преувеличивала. Правда, волосы Котай были такими темными, что казались почти черными, в то время как Лаура от рождения была голубоглазой блондинкой, однако во всем остальном они были настолько похожи, что их часто принимали за сестер. Обе имели рост пять футов и четыре дюйма, обе были стройны и носили платья одного и того же размера, у обеих высокие скулы оттеняли красоту правильных черт. Правда, Котай всегда считала, что ее рот несколько широковат, однако Лаура, обладавшая точно таким же ртом, убедила ее, что он не большой, а «щедрый», благодаря чему можно с особенным успехом демонстрировать окружающим победоносную улыбку.

Тем не менее приверженность Лауры к быстрой езде свидетельствовала, что в чем-то они были совершенно разными людьми, однако именно различия, а не сходство помогли им сначала сблизиться, а затем и подружиться.

– Как ты думаешь, я понравлюсь твоим папе и маме? – с тревогой спросила Котай.

– А я думала, что ты боишься, не лопнет ли покрышка.

– Я умею беспокоиться о многих вещах одновременно, – парировала Котай. – Ну, так что скажешь?

– Конечно, почему бы нет? А знаешь, о чем я беспокоюсь? – в свою очередь спросила Лаура и прибавила газу, завидев впереди конец подъема.

– Уж конечно не о собственной несвоевременной кончине.

– О тебе. Я беспокоюсь о тебе. – Она озабоченно посмотрела на подругу.

– Я вполне способна сама о себе позаботиться, – уверила ее Котай.

– В этом я не сомневаюсь, я тебя слишком хорошо знаю. Но жизнь, к сожалению, требует от человека не только умения позаботиться о себе, не только способности стиснуть зубы и, наклонив голову, пробиться к цели сквозь кирпичную стену.

– Мисс Лаура Темплтон, великая женщина-философ.

– Жизнь требует от человека жить.

– Какая глубокая мысль! – Котай не сдержала сарказма. – Глубже, чем ты думаешь.

«Мустанг» взлетел на вершину горы, и Котай, к своему огромному удивлению, не увидела под собой ни черной пустоты космоса, ни чадящих автобусов, ни толп зевак, рукоплещущих головоломному прыжку. Впереди – и чуть ниже – спускался с горы допотопный «бьюик», который явно двигался много медленнее максимальной скорости, разрешенной на этом участке пути. Лаура была вынуждена тоже притормозить и пристроилась вплотную за развалюхой. Несмотря на то что последние отсветы заката понемногу начинали таять в прохладном воздухе, Котай сумела рассмотреть за рулем «бьюика» пожилого мужчину с круглыми сутулыми плечами и седой головой.

Они были в зоне действия знака «Обгон запрещен». Дорога то опускалась вниз, то вновь взбиралась на возвышенность, сворачивала то вправо, то влево, снова шла в гору, и тогда шоссе просматривалось на несколько миль вперед.

Плетясь за «бьюиком» со скоростью, которую она явно считала черепашьей, Лаура несколько раз мигнула фарами в надежде заставить водителя либо прибавить газу, либо прижаться к обочине и пропустить их вперед.

– Последуй своему собственному совету и расслабься, – поддразнила ее Котай.

– Терпеть не могу опаздывать к ужину.

– Судя по тому, что ты рассказывала о своей матушке, я не думаю, что она высечет нас проволочными плечиками для одежды.

– Моя мамочка – самая лучшая!

– Вот и успокойся.

– Но она умеет так на тебя посмотреть, что сразу начинаешь чувствовать себя гораздо хуже, чем если бы отведала плечиков. У нее на лице появляется такое разочарование… Многие люди этого не знают, однако именно благодаря мамочке прекратилась холодная война. Несколько лет назад Пентагон послал ее в Москву, чтобы она посмотрела в глаза членам этого проклятого Политбюро, и все русские убийцы и головорезы сразу раскаялись!

Мужчина в «бьюике» поправил зеркальце заднего вида. Его седые волосы, отливающие серебром в свете фар «мустанга», постановка головы и темные пятна глаз, промелькнувшие в зеркале, неожиданно вызвали у Кот острейшее ощущение дежавю. Сначала Кот даже не поняла, отчего вдоль спины вдруг побежал холодок, но в следующее мгновение она уже сорвалась в пучину памяти, мигом вернувшись в далекое прошлое, к аварии, которую так долго – и безуспешно – старалась забыть. Это тоже случилось в сумерки, на пустынном шоссе во Флориде, девятнадцать лет назад.

– О господи!.. – выдохнула она.

Лаура быстро посмотрела на нее:

– Что с тобой?

Котай закрыла глаза.

– Ты стала белой, как стена, Кот. В чем дело?

– Очень давно… когда я была совсем маленькой, семилетней… Кажется, мы тогда жили в Эверглейде, а может быть, и нет… Там была болотистая низина и совсем мало деревьев, а те, что каким-то чудом выросли, все были задушены испанским мхом. Везде, на сколько хватало глаз, лежала ровная, как стол, болотистая низина – только она, и небо, и красный свет заходящего солнца, совсем как сейчас, и черное шоссе… Типичная сельская глубинка, рассеченная двухрядным шоссе, одиноким и пустынным…

Котай была в машине со своей матерью и Джимом Вульцем, торговцем наркотиками из Ки-Уэста, не брезговавшим и контрабандой оружия. Ее мать сходилась с этим человеком несколько раз, но их связь продолжалась обычно не больше полутора-двух месяцев. Помнится, тогда он взял их с собой в деловую поездку, и они как раз возвращались в Ки-Уэст, когда все это случилось…

У Вульца был красный «кадиллак» – пять тонн блестящих хромированных деталей с массивными задними крыльями – «рыбьими плавниками», как они тогда назывались. Шоссе было прямым, и Вульц гнал во всю мочь, на некоторых участках выжимая из мотора по сто миль в час. В течение целых пятнадцати минут им не попадалось никаких других машин, и только потом ревущий «кадиллак» нагнал пожилую пару в бежевом «мерседесе». За рулем сидела женщина, напоминающая птицу короткой седой стрижкой и худым профилем. На вид ей было лет семьдесят пять. «Мерседес» тащился со скоростью не больше сорока миль в час, и Вульц мог без труда обогнать его, благо участок, где обгон был запрещен, закончился уже давно, а шоссе словно вымерло.

– Но он что-то задумал, – продолжала рассказывать Кот, по-прежнему не открывая глаз и с нарастающим ужасом следя за тем, как перед ее мысленным взором, словно в кино, разворачиваются одна за другой страшные картины прошлого. – К тому же бóльшую часть времени сожитель матери находился под кайфом. Возможно, в тот день он тоже нанюхался кокаина, не знаю… Вернее, не помню. Я, во всяком случае, почти не видела его трезвым. Они – я имею в виду и свою мать тоже – постоянно пили, и в ледяном охладителе было полно водки и грейпфрутового сока. Старушка в «мерседесе» действительно ехала довольно медленно, и Вульц завелся. Он никогда не отличался рациональным мышлением, а теперь просто взбесился. Он мог преспокойно обогнать «мерседес», но этого ему казалось мало. То, что эта женщина едет с такой скоростью на абсолютно пустом шоссе, подействовало на него как красная тряпка на быка. И он был пьян. Когда что-то сердило его, Вульц поступал так, что… На него и смотреть-то становилось страшно: глаза наливались кровью, на шее вздувались вены, а желваки на скулах торчали что твои яблоки. Ни один человек не умел приходить в такое бешенство, как Джим Вульц. От ярости он не помнил себя, но эти приступы приводили мою мать в восторг. Всегда. И поэтому она всегда начинала поддразнивать его, чтобы завести еще больше. Так было и в тот раз. Я сидела на заднем сиденье и молилась, чтобы она перестала и чтобы все обошлось, но она продолжала подначивать его.

Некоторое время Вульц держался за «мерседесом» почти вплотную, гудел и мигал фарами, стараясь заставить старуху ехать быстрее. Несколько раз он наподдал их машину бампером своего «кадиллака», да так, что железо заскрежетало о железо. В конце концов он так напугал женщину, что она принялась метаться из стороны в сторону, боясь ехать быстрее, пока это чудовище будет следовать за ней по пятам, и боясь свернуть на обочину и пропустить нас вперед.

– Разумеется, – добавила Котай, – в последнем случае Вульц ни за что не проехал бы мимо и не оставил бы ее в покое. К этому времени он окончательно вышел из себя. Если бы она остановилась, он бы тоже остановился, и все это кончилось бы плохо. Впрочем, все и так кончилось хуже некуда…

Несколько раз Вульц подъезжал к «мерседесу» почти вплотную и отжимал его на встречную полосу, он выкрикивал грязные ругательства и грозил кулаком пожилым супругам, которые поначалу пытались не обращать на него внимания, но потом, словно загипнотизированные, отвечали ему испуганными взглядами. Он мог уже сотню раз обогнать их, предоставив «мерседесу» пробираться сквозь облако пыли, поднятое его «кадиллаком», однако Вульц снова и снова возвращался назад, чтобы еще раз ударить бампером о бампер. Для него, одурманенного наркотиком и алкоголем, это было не игрой, а серьезным делом, всю важность и значение которого не мог бы постичь здравомыслящий, трезвый человек. Для Энне, матери Котай, это было всего лишь захватывающим приключением, и именно она, стремясь к новым острым ощущениям, сказала: «Почему бы тебе не проверить, как она умеет водить машину?» – «Проверить?! – взревел Вульц. – Я и без всяких проверок вижу, что эта старая сука сидит за баранкой второй раз в жизни!»

И он снова нагнал «мерседес», уравняв скорости обеих машин.

Энне сказала: «Давай посмотрим, сумеет ли она удержаться на дороге. Я это имела в виду. Пусть пропотеет как следует!»

Для Лауры Котай пояснила, что параллельно шоссе проходил дренажный канал, которые часто встречаются вдоль флоридских дорог.

– Мне представляется, что он был не слишком глубокий, но и не такой, чтобы курица вброд перешла. «Кадиллак» Вульца совсем прижал «мерседес» к обочине, и женщине за рулем оставалось только ответить ударом на удар или нажать на газ – так, чтобы стрелка спидометра уперлась в ограничительный столбик, – и уносить ноги. Нет никаких сомнений, что их «мерседес» сумел бы уйти от «кадиллака», но женщина была слишком стара или слишком испугана, а может быть, она никогда не встречалась с такими, как Вульц. Наверное, она просто не понимала, что он за тип и как далеко может зайти, ведь ни она, ни ее муж ничего ему не сделали. Словом, он столкнул ее с дороги, и «мерседес» покатился прямо в канал…

Вульц остановился, потом дал задний ход и вернулся к тому самому месту, где быстро погружалась в воду вторая машина. Он и Энне вышли на дорогу, чтобы полюбоваться делом своих рук, а мать Кот настояла, чтобы ее дочь тоже смотрела.

«Иди скорее, цыпленочек, ведь ты же не хочешь пропустить это. Ты на всю жизнь запомнишь это приключение».

«Мерседес» лежал на правом боку на заиленном дне канала, и они, стоя на шоссе и вдыхая влажный, полный болотистых испарений вечерний воздух, видели под водой окошко с водительской стороны. Тучи москитов набросились на них с кровожадным гудением, но на этих насекомых никто не обращал внимания – настолько сильно все трое были поглощены открывшимся им зрелищем.

– Стояли сумерки, – рассказывала Котай Лауре, облекая в слова образы, которые проносились на экране ее опущенных век. – Фары «мерседеса» продолжали светить даже после того, как он ушел под воду, и в салоне тоже горел свет. Наверняка у них стоял и кондиционер, потому что все окна оказались закрытыми, а когда машина полетела под откос, ни одно не разбилось и даже не треснуло. Мы прекрасно видели все, что делалось внутри машины, потому что ее покрывало всего лишь несколько дюймов воды. Мужчины не было – должно быть, он потерял сознание, когда «мерседес» летел с горы, – но женщина… Она прижалась лицом к окну. Салон заливало водой, но наверху, у стекла, еще оставался пузырь воздуха, и она из последних сил тянулась туда, чтобы дышать. А мы стояли наверху и смотрели. Вульц мог бы помочь ей, моя мать могла помочь, но они просто стояли и смотрели. Дверь, наверное, заклинило, а открыть окно женщина не сумела. Должно быть, она растерялась или испугалась сверх меры.

Котай пыталась отвернуться, но мать удержала ее и быстро заговорила. Слова вырывались из ее рта вместе с запахом водочного перегара и кислого грейпфрутового сока: «Мы не такие, как все, крошка. Никакие правила нас не касаются. Ты никогда не поймешь, что такое настоящая свобода, если не станешь смотреть!»

Тогда Котай закрыла глаза, но все равно продолжала слышать отчаянные крики старой женщины, которая задыхалась в ушедшей под воду машине. Впрочем, крики становились все глуше.

– Ее крики становились все слабей и слабей… и наконец она замолчала, – продолжала рассказывать Котай. – Когда я открыла глаза, сумерки уже сгустились и наступила настоящая ночь. В «мерседесе» все еще горел свет, и эта женщина все прижималась лицом к стеклу, но ночной ветер взрябил воду канала, и ее черты расплылись. Я поняла, что она мертва. И она, и ее муж. Тогда я заплакала, и Вульцу это очень не понравилось. Он даже пригрозил, что засунет меня к ним в «мерседес», а мать заставила меня выпить водки с соком. Мне было только семь, и всю дорогу до Ки-Уэста я провалялась на заднем сиденье, оглушенная спиртным. От водки я опьянела, и еще меня немного тошнило, но я все равно продолжала плакать – тихонечко, чтобы Вульц не услышал и не рассердился опять. Потом я заснула.

В салоне «мустанга» Лауры не раздавалось никаких звуков, кроме негромкого рокота двигателя и шуршания колес по асфальту.

В конце концов Котай открыла глаза, понемногу возвращаясь из сырых флоридских сумерек в долину Напа, где красный отсвет вечерней зари почти совсем погас и со всех сторон подступала ночная мгла.

Пожилого мужчины в «бьюике» уже нигде не было видно, да и «мустанг» больше не мчался вперед с прежней головокружительной скоростью, так что, возможно, тихоходная развалюха ушла далеко вперед.

– Боже мой! – негромко вздохнула Лаура.

Котай почувствовала, что ее всю трясет. Тогда она достала несколько салфеток из лотка между сиденьями, высморкалась и промокнула глаза. За годы дружбы с Лаурой она много раз рассказывала ей о своем детстве, но каждая история – а в ее прошлом их оставалось еще немало – давалась Кот нелегко. Когда она начинала вспоминать, ее тут же принимался терзать жгучий стыд, словно она тоже была в чем-то виновата, словно кто-то мог обвинить ее в каждом преступлении и в каждом приступе неистовства матери, как будто Кот не была невинным, беспомощным ребенком, случайно попавшим в мясорубку чужих безумств.

– Ты думаешь еще когда-нибудь увидеться с матерью? – спросила Лаура.

Кот все еще не могла прийти в себя от ужаса.

– Не знаю.

– А хотела бы?

Котай заколебалась. Руки ее сами собой сжались в кулаки, сминая влажные салфетки.

– Может быть.

– Господи помилуй! Для чего?

– Чтобы спросить у нее – почему? Чтобы попытаться понять и кое-что решить для себя… А может быть, и нет.

– Ты знаешь, где она сейчас живет?

– Нет. Но я бы не удивилась, если бы узнала, что она сидит в тюрьме или даже умерла. Нельзя так жить и надеяться дотянуть до старости.

Дорога стала спускаться с холмов в долину.

Котай неожиданно сказала:

– Я все еще вижу, как она стоит в туманной мгле на берегу этого проклятого канала: вся сальная, мокрая от пота, волосы слиплись, лицо распухло от комариных укусов, глаза ошалелые от водки. Но даже тогда, Лаура, она была самой красивой женщиной из всех, каких ты когда-либо видела. Мать всегда была очень хороша собой и внешне выглядела… совершенной – как персонаж из сна, как ангел небесный. Но особенно красива она становилась, когда возбуждалась, а возбуждалась она, если при ней совершалась какая-нибудь жестокость. Я все еще вижу, как она стоит на насыпи и как ее освещает пробивающийся из-под мутной воды зеленоватый свет фар «мерседеса», благодаря которому ее только и можно было рассмотреть: взволнованная, восхитительная, торжествующая, самая прекрасная женщина, – нет, не женщина, а богиня, которая сошла к нам с небес!

Понемногу дрожь, сотрясавшая тело Котай, унялась, да и краска стыда – правда, не сразу – отхлынула от щек. Кот была благодарна Лауре за участие и поддержку. Та была настоящим другом. До того как они познакомились, Котай сражалась со своим прошлым в одиночку, не имея возможности ни с кем поделиться своими страхами. Теперь, сбросив с души груз еще одного ненавистного воспоминания, она испытывала такое облегчение, что не в силах была выразить свою благодарность словами.

– Все хорошо, – промолвила Лаура, словно прочтя ее мысли. Дальше они ехали молча.

На ужин они опоздали.

Дом Темплтонов – викторианская усадьба с высоким щипцом, множеством просторных комнат и арками над передним и задним крыльцом – с самого начала показался Котай гостеприимным. Стоял он в полумиле от окружного шоссе, и к нему вела засыпанная гравием подъездная дорожка, обсаженная живописным кустарником и кленами. Вокруг простирались сто двадцать акров сплошных виноградников.

На протяжении трех поколений Темплтоны выращивали виноград, но никогда не производили вина. Семья жила тем, что поставляла свою продукцию одному из лучших винных заводов долины и – благодаря тому что их земельный участок был самым плодородным и давал самое качественное сырье – получала за урожай неплохие деньги.

Заслышав шум мотора и шуршание покрышек по гравию, Сара Темплтон сначала вышла на крыльцо, а потом спустилась на мощенную камнем дорожку, чтобы приветствовать Лауру и Котай. Это была миниатюрная, по-девичьи стройная женщина лет сорока с небольшим. Выглядела она много моложе своих лет, и впечатление это усиливалось благодаря стильной короткой стрижке, бежевым джинсам и изумрудной блузке с длинными рукавами, украшенной по воротнику травянисто-зеленой вышивкой. В ее облике было что-то детское и по-матерински зрелое одновременно. Обнимая дочь, Сара прижала ее к себе и поцеловала с такой нежностью, что Котай ощутила легкий укол зависти и почувствовала себя несчастной оттого, что никогда не знала материнской ласки и любви.

Тем больше было ее удивление, когда миссис Темплтон повернулась к ней и, заключив ее в объятия, крепко поцеловала в щеку. Не выпуская Кот, она сказала:

– Лаура говорит, что ты для нее как сестра, которой у нее никогда не было, поэтому мне хотелось бы, чтобы ты чувствовала себя у нас как дома. Пока ты здесь, этот дом принадлежит тебе точно так же, как и нам.

В первые мгновения Котай, непривычная к ритуальным выражениям привязанности, напряглась и не знала, что ответить и как себя вести. Потом она неуклюже обняла Сару и смущенно пробормотала «спасибо». Отчего-то ее горло словно сжало судорогой, поэтому она удивилась, что сумела вообще что-то сказать.

Сара тем временем обняла обеих и, слегка подталкивая к широким ступеням крыльца, проговорила:

– Багажом займемся позже – ужин стынет. Идемте же, девочки. Лаура много рассказывала мне о тебе, Котай.

– Многое, но не все, мам, – тут же заметила Лаура. – Я скрыла, что Кот состоит членом тайной секты мумбо-юмбо и что за каждый день, который она проживет с вами, она должна будет принести в жертву по одному живому цыпленку. Ровно в полночь.

– Но мы только растим виноград, дорогая, – откликнулась Сара. – Ты же знаешь, что у нас нет никаких цыплят. Впрочем, после ужина можно будет съездить на одну из ближайших ферм и прикупить с десяток.

Котай расхохоталась и посмотрела на Лауру, словно хотела сказать: «Где же тот печально знаменитый взгляд?»

Лаура поняла:

– В твою честь, Кот, проволочные плечики, вымоченные розги и прочие подобные штуки отменяются.

– О чем ты, дорогая? – спросила Сара.

– Ну ты же знаешь меня, мам, я жуткая болтушка. Иногда я даже сама не знаю, что я несу.

Пол Темплтон, отец Лауры, ждал их в просторной светлой кухне. Когда они вошли, он как раз вынимал из духовки противень с картошкой, запеченной с сыром.

Мистер Темплтон был подтянутым, ладным мужчиной пяти футов и десяти дюймов ростом, черноволосым и краснолицым. Отставив в сторону дымящийся противень, он сбросил с рук толстые кухонные рукавицы-ухватки и приветствовал Лауру так же тепло, как и Сара. После того как ему представили Кот, он взял ее руку в свои широкие, заскорузлые от работы ладони и сказал с напускной торжественностью:

– Мы молились, чтобы вы доехали благополучно. Скажите, моя дочь все еще обращается с «мустангом», словно это «бэтмобиль»?[3]

– Эй, пап, – вмешалась Лаура. – Разве ты не помнишь, кто учил меня водить машину?

– Я только объяснил тебе основополагающие принципы, – с достоинством возразил Пол. – И не ожидал, что вместе с ними ты усвоишь и мой стиль.

– Я предпочитаю не думать о том, как она ездит, – добавила Сара. – Когда она за рулем, меня просто мутит от страха.

– Взгляни правде в глаза, ма. У папы в крови сидит ген Индианаполис-пятьсот[4], и он передал его мне.

– Она отлично водит, – сочла необходимым встать на защиту подруги Котай. – С Лаурой я всегда чувствую себя в безопасности.

В ответ Лаура подмигнула ей и показала сразу два больших пальца.

Ужин был продолжительным, ибо Темплтоны любили говорить друг с другом; да что там любили, они просто наслаждались неспешной застольной беседой. При этом все трое старались, чтобы Котай не чувствовала себя лишней и принимала в разговоре посильное участие. Казалось, их искренне интересует все, что она может им рассказать, однако даже в те немногочисленные моменты, когда разговор невзначай сворачивал на дела чисто семейного свойства, о которых Кот не имела никакого представления, она продолжала ощущать себя полноправной участницей беседы, словно каким-то волшебным образом породнившись с кланом Темплтонов.

Она узнала, что тридцатилетний брат Лауры Джек со своей женой Ниной живут в небольшом бунгало на территории фермы и что только предыдущие обязательства помешали им поужинать со всей семьей. Кот уверили, что утром она непременно их увидит, и она отчего-то не почувствовала того смущения, с каким ожидала знакомства с Сарой и Полом. На протяжении всей жизни у Кот не было ни одного места, где она могла бы по-настоящему чувствовать себя как дома, и хотя здесь она, возможно, тоже никогда не станет своей, ей было ясно, что в этом доме ее всегда приютят и приветят.

После ужина Лаура и Котай отправились пройтись по залитым лунным светом виноградникам – по рядам между низко обрезанной лозой, которая еще не выбросила ни усов, ни новых побегов. Прохладный ветер разносил над долиной приятный запах свежевспаханного чернозема, а в застывших темных посадках ощущалось присутствие тайны – тайны, которая показалась Котай и интригующей, и манящей, и вместе с тем не желающей, чтобы ее разгадали. Она как будто чувствовала со всех сторон чье-то незримое присутствие; возможно, то были древние и не всегда дружелюбные духи полей, ревностно охраняющие от посторонних какой-то свой самый главный секрет.

Зайдя далеко в посадки, они повернули обратно к дому, и Кот неожиданно сказала:

– Ты – самая лучшая подруга, которая у меня когда-либо была.

– Ты тоже, – негромко откликнулась Лаура.

– Больше того… – Котай не договорила. Она хотела сказать, что Лаура была ее единственной подругой, но не хотела предстать в чужих глазах несчастной или какой-то неполноценной. Кроме того, никакие слова не сумели бы передать всех чувств, которые она испытывала к Лауре. В каком-то смысле они действительно успели породниться и стали даже ближе друг другу, чем сестры.

Лаура взяла ее за руки и промолвила:

– Я знаю.

– Когда у тебя будут дети, я хочу, чтобы они называли меня тетя Кот.

– Послушайте, мисс Шеперд, вам не кажется, что прежде, чем начать рожать детей, мне надо найти подходящего парня и выйти за него замуж?

– Кем бы он ни был, он должен изо всех сил стараться быть лучшим мужем в мире, иначе я отрежу ему cojones[5].

– Сделай одолжение, не говори ему об этом обещании до тех пор, пока мы не поженимся, ладно? – серьезным тоном попросила Лаура. – Иначе некоторые мальчики могут испугаться до смерти.

Внезапно откуда-то издалека, из темных виноградников, донесся странный звук, который помешал Кот ответить. Больше всего он напоминал громкий продолжительный скрип.

– Ветер, – пояснила Лаура. – Дверь амбара открыта, а петли проржавели.

Но Кот все равно показалось, что кто-то невидимый толкнул гигантскую дверь ночи и она со скрипом повернулась на петлях, открывая вход из другого мира.

Котай Шеперд никогда не могла спать спокойно в незнакомом доме. Все детство и раннюю юность мать таскала ее за собой, кочуя из одного конца страны в другой, нигде не задерживаясь больше чем на месяц-полтора. Столько страшных вещей случилось с ними и в стольких местах, что Кот в конце концов перестала ожидать от каждого нового жилища благоприятных перемен, перестала надеяться на счастье и стабильность, относясь к местам, где им приходилось останавливаться, с одним лишь подозрением и тихим страхом.

К счастью, она уже давно рассталась со своей беспокойной мамашей и вольна была жить только там, где ей хотелось. Ее жизнь стала такой же стабильной и лишенной перемен, как у какой-нибудь заточенной в монастыре монахини; такой же размеренной и неторопливой, как действия саперного подразделения по разминированию важного объекта. Ей оставалось лишь надеяться, что все непредвиденные случайности и острые ощущения, до которых так охоча была ее мать, навсегда ушли из ее жизни.

Тем не менее в эту первую ночь, которую она должна была провести в доме Темплтонов, Кот никак не могла заставить себя раздеться и лечь в постель. Оставшись одна, она долго сидела в кресле с овальной спинкой у одного из окон гостевой комнаты и рассматривала залитые лунным светом виноградники, поля и цепочку холмов, отгородивших долину Напа от всего остального мира.

Лаура ночевала в другой комнате, тоже на втором этаже, но в дальнем конце коридора. Кот не сомневалась, что она давным-давно спит крепким сном, потому что этот дом не был ей чужим.

Из окна гостевой комнаты молодые виноградники были похожи на неясный геометрический орнамент.

За возделанными полями и виноградниками вставали невысокие холмы, густо поросшие мягко серебрившейся в лунном сиянии травой. Несильные порывы ночного бриза, проносившегося над долиной, тревожили ее сонный покой, и трава колыхалась под ветром, напоминая седые океанские волны, пронизанные лучами ночного светила.

Над холмами возвышался Береговой хребет – черная громада, над которой бриллиантовой россыпью горели яркие южные звезды и полная белая луна. Штормовые облака, надвигавшиеся с северо-запада, вскоре должны были заслонить собой это великолепие, сделать ночь непроглядной и превратить серебряные холмы сначала в тускло-оловянные, а потом – в черные, как железо.

Кот с детства любила звезды, любила их холодную недоступность. К тому же ей нравилось думать о далеких мирах, чистых и прекрасных, свободных от болезней и несовершенства, присущих земле, на которой она жила. Она как раз рассматривала эти волшебные яркие огоньки, зачарованная их нездешней красой, когда раздался первый крик. Приглушенный, он прозвучал как отзвук ее собственных воспоминаний, как эхо давнего спора, происходившего в другое время и в другом месте и донесшегося до нее сквозь годы. Еще будучи ребенком, Котай часто пряталась от матери и ее пьяных дружков, взбираясь то на дерево на заднем дворе, то на козырек над крыльцом, то выскальзывая из окна и добираясь по пожарной лестнице до какого-нибудь укромного уголка, где она могла спокойно считать звезды, пока пьяная драка не затихала. Правда, и тогда ее уединение нарушали то брань, то сладострастные стоны или бессмысленное, пронзительное хихиканье гостей, находящихся в наркотическом опьянении, однако все эти звуки доносились словно откуда-то издалека – от людей, которые не имели никакого отношения к ее жизни, и она научилась обращать на них внимания не больше, чем если бы они были частью какой-нибудь радиопостановки.

Второй крик, такой же короткий и чуть более громкий, чем первый, явно донесся не из пучины лет, и Кот сразу насторожилась, наклонившись вперед в своем кресле. Она напряженно прислушивалась, непроизвольно напружинив мышцы и приподняв голову.

Ей очень хотелось верить, что крик донесся откуда-то снаружи, и Кот стала всматриваться в темноту за окном, скользя внимательным взглядом по виноградникам и далеким холмам. На залитых луной склонах взбухали все новые и новые серебряные волны, напоминающие мираж – призрачный прибой на берегу давно высохшего моря.

Огромный дом за спиной Кот вдруг отозвался мягким тупым ударом, как будто какой-то тяжелый предмет упал на устланный толстым ковром пол.

Кот немедленно вскочила на ноги, но осталась стоять совершенно неподвижно, выжидая.

По своему собственному горькому опыту она знала, что беда всегда приходила после того, как раздавались крики – не важно, какой страстью они были исторгнуты из человеческого горла. Но бывало в ее жизни и так, что крупные неприятности подкрадывались совершенно незаметно, после обманчивой тишины и нарочитого спокойствия.

Ей было нелегко примириться с мыслью, что в доме Пола и Сары Темплтон, которые, казалось, были столь же внимательны и добры друг к другу, как и к своей собственной дочери, может существовать такая отвратительная вещь, как домашнее насилие. Вместе с тем она понимала, что реальность довольно часто отличалась от того, что лежало на поверхности, в худшую сторону и что человеческая способность вводить в заблуждение себе подобных во много раз превосходила таланты хамелеонов, пересмешников и богомолов, прячущих свою свирепость и склонность к братоубийству под маской безмятежной отрешенности и ханжеского смирения.

Тишина, последовавшая за криками и звуком падения, опустилась на дом, словно первый снегопад. Глубокая, неестественная, она, должно быть, была сродни тишине, в которой живут глухие. Все замерло, как тигр перед прыжком, как свернувшаяся перед смертельным броском змея.

Там, в другой части дома, стоял кто-то такой же напряженно неподвижный, как и она, стоял и прислушивался. Кто-то бесконечно опасный. Кот ощущала присутствие этого невидимого хищника буквально физически: в воздухе как будто появилась гнетущая тяжесть, какая бывает перед сильной грозой.

С одной стороны, шесть лет занятий психологией заставляли ее усомниться в своей первой реакции, то есть в том, что эти ночные звуки непременно таят в себе опасность. В конце концов все это могло оказаться не имеющим никакого значения. Любой мало-мальски подкованный психоаналитик без труда отыскал бы в своем багаже десятка два подходящих ярлыков, которые можно было бы навесить на человека, живущего в постоянном ожидании нападения и из всех возможных объяснений выбирающего в первую очередь самые страшные.

Но Котай привыкла доверять своей интуиции, закаленной и отточенной многими годами нелегкой жизни.

По опыту зная, что движение – залог безопасности, Кот бесшумно шагнула прочь от кресла и от окна по направлению к двери, ведущей в коридор. Несмотря на довольно яркий свет луны, глаза ее вполне успели приспособиться к темноте за те два часа, что она просидела без света в комнате для гостей, поэтому теперь она чувствовала себя настолько уверенно, что могла двигаться быстро, без боязни наткнуться на какой-то из предметов обстановки.

Кот была как раз на середине комнаты, когда до слуха ее донеслись шаги в коридоре второго этажа. Шаги приближались, и она сразу подумала, что эта тяжелая, торопливая походка никоим образом не вяжется с этим домом.

Не задумываясь больше ни о чем, что было бы «правильным» с точки зрения ее психологического образования, Котай полностью доверилась своей интуиции и решила положиться на те способы защиты, которые были испытаны и опробованы ею еще в детском возрасте. Отступив к кровати, она быстро опустилась на колени.

Шаги в коридоре остановились довольно далеко от ее комнаты, и Кот услышала, как отворяется какая-то дверь.

В других обстоятельствах она ни за что бы не согласилась с утверждением, что дверь открылась не просто так, а сердито. Загремела поворачиваемая ручка, скрежетнул язычок замка, взвизгнула несмазанная петля – все это были просто звуки, не жалобные и не гневные, не безвинные и не виноватые. Производить их могли с одинаковым успехом и громила, и тихий приходской священник, и все же какое-то шестое чувство продолжало нашептывать Кот, что сегодня ночью в доме правит бал ярость.

Она опустилась на живот и, извиваясь как червяк, заползла под кровать. Это была довольно красивая старинная кровать, упиравшаяся в пол коротенькими выгнутыми ножками резной работы. К счастью, матрац не был слишком низким, как у большинства современных топчанов и лежанок. И все же, будь кровать хоть на один дюйм ниже, Кот не удалось бы под ней спрятаться.

В коридоре снова загремели шаги.

Потом открылась еще одна дверь. На сей раз это была дверь ее комнаты, расположенная прямо напротив изножья кровати.

Кто-то включил свет.

Кот лежала на животе, повернув голову набок и прижимаясь ухом к ковру. Глядя в сторону двери из-под кроватной спинки, она увидела черные мужские ботинки и лежащие на них штанины голубых джинсов.

Пришелец остановился на пороге, внимательно рассматривая комнату, и Котай представила себе, что же он увидит. Наверняка первой ему бросится в глаза аккуратно застланная постель (и это – в час ночи!) с несколькими декоративными вышитыми подушечками в изголовье. К счастью, Кот не успела ничего положить на тумбочку, как не успела оставить на стульях никакой одежды. Даже роман в бумажной обложке, который она взяла с собой, чтобы почитать перед сном, лежал в выдвижном ящике комода.

Она всегда предпочитала стерильные, незахламленные, свободные пространства, отличающиеся почти монастырской чистотой. Возможно, эта ее наклонность спасет ей жизнь.

Благоприобретенная привычка к самоанализу, характерная для всех студентов-психологов, снова зашевелилась в ней. Что, если застывший на пороге человек – будь это Пол или Джек Темплтон, брат Лауры, живущий с женой в отдельном бунгало на территории фермы, – имеет полное право находиться в доме? Что, если случилось нечто настолько непредвиденное и неожиданное, что он ворвался в комнату гостьи без стука? Да она же будет выглядеть первостатейной дурой и истеричкой, когда ее наконец обнаружат прячущейся под кроватью!

Вдруг она увидела, как прямо перед мысками черных кожаных ботинок на пшенично-желтый ковер упала увесистая красная капля, за ней еще одна и еще. Плоп-плоп-плоп!.. Кровь. Первые две капельки сразу же расползлись, впитались в пушистый нейлоновый ворс, а третья, удерживаемая силой поверхностного натяжения, блестела и играла на ковре, словно рубиновый кабошон.

Кот понимала, что эта кровь вряд ли принадлежит тому, кто ворвался к ней в комнату, и приложила все свои силы, чтобы не думать об остро заточенном клинке, с которого могли стекать эти капли.

Мужчина шагнул в комнату. Ботинки сместились вправо, Кот следила за ними одними глазами.

Матрац кровати помещался между двумя резными боковинами, под которые было тщательно подоткнуто покрывало. Ни один край его не свешивался до пола и не мешал ей следить за тем, как уверенно движутся в чужом доме эти обутые в черные ботинки ноги.

С другой стороны, без спущенного на пол покрывала и пришелец мог видеть, что делается под кроватью. Отойди он чуть дальше, и в поле его зрения попадут уже ее голубые джинсы, мысок кроссовки и рукав клюквенно-красного хлопчатобумажного свитера, задравшийся почти до локтя.

Кот мысленно поблагодарила Бога за то, что двуспальная кровать Темплтонов скрывает ее лучше, чем односпальная или полуторная.

Кот ничего не слышала. Даже если этот человек дышал – от возбуждения ли, от ярости ли, благодаря которой она и почувствовала его присутствие, – Котай не могла уловить ни звука. Ее ухо по-прежнему было прижато к ковру, так что она наполовину оглохла, деревянные поперечины и пружины давили на спину, а высоты кровати едва хватало для того, чтобы ее грудь имела возможность подниматься и опускаться, позволяя пусть неглубоко, осторожно, через открытый рот, но все же кое-как дышать. Один лишь стук собственного сердца, сжатого грудиной, звучал в ушах Кот как удары тимпанов, так что ей казалось, будто он до такой степени заполняет тесное пространство ее ненадежного укрытия, что пришелец непременно узнает, что она здесь.

Она услышала, как мужчина прошел в ванную комнату, открыл дверь и включил там свет.

Свои туалетные принадлежности, в том числе и зубную щетку, Кот убрала в аптечку. На виду не осталось ничего такого, что могло бы выдать ее.

Высохла ли раковина?

Уйдя в одиннадцать часов в гостевую комнату, Кот воспользовалась туалетом и вымыла руки. С тех пор прошло около двух часов, так что капли воды на раковине наверняка уже скатились в отверстие стока или высохли.

Ей повезло, что она пользовалась жидким мылом с запахом лимона, туба которого лежала рядом с рукомойником; влажный брусок наверняка привлек бы к себе внимание страшного гостя.

Больше всего Кот беспокоило полотенце. Она сильно сомневалась, что оно способно оставаться влажным больше двух часов с тех пор, как она вытерлась им в последний раз, однако, несмотря на свою привычку к порядку и аккуратность, она могла повесить его чуть небрежно или оставить на ткани предательскую складку.

Ей показалось, что мужчина простоял на пороге ванной целую вечность. Наконец он погасил лампу дневного света и вернулся в спальню.

Время от времени – и когда она была совсем маленькой девочкой, и когда стала старше – Кот пряталась под кроватью. Иногда ее там отыскивали, но иногда – даже когда из всех убежищ это было самым очевидным – ей удавалось пересидеть грозу, потому что никому не приходило в голову наклониться пониже или просто приподнять свесившееся до пола одеяло. Она подметила, что даже те, кто в конце концов ее находил, редко лезли под кровать в первую очередь. Как правило, кровать оставалась на потом, когда все остальные укромные места были уже обысканы.

На ковер упала еще одна красная капля – словно чудовище, бродившее по комнате, плакало кровавыми слезами.

Мужчина направился к двери кладовой. Напрягая шею, Кот повернула голову, чтобы следить за ним.

Кладовая была довольно большой: там можно было стоять в полный рост, и даже свет в ней зажигался – стоило только потянуть за цепочку, соединенную с выключателем на потолке. Кот услышала характерный сухой щелчок выключателя и негромкое бренчание звеньев металлической цепи, задевавших за колпак лампы.

В глубине этой кладовки Темплтоны хранили свои собственные вещи; рядом с их чемоданами единственный несессер и дорожная сумка Кот не должны были броситься в глаза пришельцу и подсказать, что в усадьбе кто-то гостит.

Она привезла с собой несколько смен одежды: два платья, две юбки, еще одну пару джинсов, легкие туфли и кожаную куртку. Поскольку у них с Лаурой одинаковая комплекция, пришелец, скорее всего, решит, что развешенные на перекладине вещи принадлежат ей и потому оказались здесь, что не влезли в крошечный стенной шкаф в ее спальне.

Но если он побывал в ее спальне и исследовал платяной шкаф, то что стало с самой Лаурой?

От ужаса Кот едва не закричала. Нет, она не должна об этом думать. Не сейчас. Ей нужно сосредоточить все свои усилия и ум, мобилизовать все свое внимание и сообразительность на том, чтобы остаться в живых.

Восемнадцать лет назад, в ее восьмой день рождения, который она встречала в приморском коттедже в Ки-Уэсте, Котай точно таким же образом забилась под свою кровать, чтобы спрятаться от Джима Вульца – сожителя матери. Со стороны Мексиканского залива надвигался свирепый шторм, и рассекающие небо ослепительные молнии помешали ей воспользоваться тайником на пляже, в котором она уже провела несколько предшествующих ночей. Кое-как втиснувшись в ограниченное пространство под своей железной коечкой, которая была гораздо ниже двуспальной кровати Темплтонов, Кот обнаружила, что вместе с ней его разделяет жук-пальметто. Эти жуки вовсе не были симпатичными экзотическими тварями, на что, казалось бы, указывало их название; в тех местах подобное наименование носили крупные тропические тараканы. Данный конкретный экземпляр вымахал размером с кисть руки Кот. Обычно эти мерзкие насекомые разбегались при одном ее появлении, однако этот, похоже, боялся Кот гораздо меньше, чем Вульца, который в пьяном неистовстве метался по дому, беспрерывно налетая на мебель и на стены, словно взбешенное животное, кидающееся на прутья клетки. Сандалии Кот сбросила сразу, а из одежды на ней были только голубые шорты и короткая белая маечка-топик, и противный жук тут же принялся лихорадочно ползать по открытым участкам ее тела: то тыкаясь головой между пальцами ног, то поднимаясь по ногам вверх, то щекоча спину. Со спины он перебрался сначала ей на плечо, потом на шею, а запутавшись в волосах, упал на руку. Кот не смела даже завизжать от отвращения, боясь привлечь внимание Вульца. В ту ночь он превзошел самого себя и напоминал кровожадное чудовище из ночных кошмаров, а Кот была уверена, что все подобные твари наделены сверхъестественно тонким зрением и слухом, которые помогают им охотиться на детей. У нее не хватало мужества хотя бы стряхнуть с себя мерзкое животное или щелчком отшвырнуть его подальше, потому что она боялась, что даже за воем ветра и непрерывными громовыми раскатами Вульц все равно услышит самый тихий звук. Сжав зубы и крепко зажмурившись, Кот кое-как терпела все знаки внимания, которые оказывал ей распоясавшийся пальметто, лишь бы не привлечь к своему убежищу внимания Вульца. Сначала она молилась Богу, чтобы Он спас ее, потом стала молиться, чтобы Он забрал ее, умоляя Его положить конец ее мучениям: пусть ее поразит гром, пусть убьет молния – лишь бы конец, Боже, хоть какой-нибудь конец!

И хотя теперь она лежала под широкой деревянной кроватью на гнутых ножках, Котай ощущала, как огромный наглый таракан снова щекочет ей ступни, словно она опять стала той маленькой девочкой, и как он взбирается вверх по ее ногам, как будто она не в джинсах, а в коротеньких голубых шортах. С той ночи, ночи своего восьмого дня рождения, когда пальметто путался в ее длинных волосах, Кот стала коротко стричься, но сейчас она явственно ощутила призрак того таракана на своей короткой прическе.

Мужчина в кладовке – возможно, способный на зверства бесконечно худшие, чем те, что могли прийти в голову Вульцу, – снова потянул за цепочку выключателя. Свет погас со щелчком, сопровождавшимся негромким лязгом металлических звеньев, а в поле зрения Кот снова появились обутые в ботинки ноги, которые приблизились к кровати. На округлости черной кожи блестела свежая капелька крови.

Мужчина собирался опуститься на одно колено возле кровати.

«Милый Боженька, он увидит меня прячущейся под кроватью, как дитя, задыхающейся от собственного подавленного крика, мокрую от пота, растерявшую все свое достоинство в отчаянной борьбе за то, чтобы сохранить жизнь, чтобы выйти отсюда невредимой и живой, невредимой и живой…»

В голове Кот промелькнула сумасшедшая мысль, что, когда мужчина заглянет под кровать, она окажется лицом к лицу не с человеком, а с огромным жуком-пальметто с выпученными фасеточными глазами.

Потом она подумала о том, как за считаные минуты она оказалась отброшена назад к своей детской беспомощности, к первородному примитивному ужасу, который, как она надеялась, ей никогда больше не придется испытать. Этот всепобеждающий страх сразу лишил ее того уважения к себе, которое она воспитывала и пестовала на протяжении стольких лет, – уважения, которое она заслужила, черт его дери! – и несправедливость произошедшего наполнила ее глаза жгучими слезами.

И тут расплывающиеся черные башмаки повернули от кровати и направились к открытой двери в коридор.

Что бы ни подумал мужчина об одежде, которая висела в кладовой, он явно не догадался, что в гостевой комнате кто-то остановился.

Кот яростно заморгала, стараясь стряхнуть с ресниц слезы, мешавшие ей четко видеть предметы.

Пришелец остановился на пороге и повернулся, в последний раз оглядывая комнату.

Кот перестала дышать.

В глубине души она была рада, что не пользуется дезодорантами. Кот не сомневалась, что пришелец без труда нашел бы ее по запаху.

Мужчина выключил свет, шагнул в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

Его шаги удалялись в том же направлении, откуда он пришел, поскольку гостевая была последней комнатой в коридоре второго этажа. Звук его башмаков быстро затих, заглушенный бешеными ударами сердца Кот.

Ее первым и самым сильным желанием было оставаться в своем тесном убежище между ковром и пружинами кровати до самого утра или еще дольше – до тех пор, пока тишина в доме не перестанет напоминать о неподвижности притаившегося хищника. Но, с другой стороны, она не знала, что случилось с Лаурой, Полом и Сарой. Любой из них – или все они – могли быть еще живы – серьезно ранены, но живы. Может быть, страшный пришелец специально не стал их убивать, чтобы помучить в свое удовольствие. Истории, подобные этой, с завидной регулярностью печатались в газетах, поэтому Кот не видела ничего невероятного в многочисленных кровавых сценариях, которые вихрем проносились у нее в голове. Если кто-то из Темплтонов еще жив, то она, Котай, является их последней надеждой на спасение.

И все же свои детские убежища она покидала куда с меньшим страхом, чем сейчас, выбираясь из-под кровати в доме Темплтонов. Разумеется, теперь она могла потерять гораздо больше, чем тогда, когда десять лет назад вырвалась из-под опеки своей беспутной родительницы. Кроме жизни на карту было поставлено и самоуважение, доставшееся ей в результате десятилетия непрекращающейся борьбы с внешними обстоятельствами. Прячась под кроватью, Кот могла бы чувствовать себя в относительной безопасности; самой поставить под удар все, чего она сумела достичь, со стороны выглядело чистой воды безумием, однако собственное спасение за счет других было трусостью, а трусость пристала только маленьким детям, которые не имеют пока сил и опыта, чтобы защищать самих себя.

Котай просто не могла сдаться и перейти к пассивной обороне, как бывало в детстве. Для нее это означало бы полную потерю уважения к себе, медленное самоубийство. В бездонную яму нельзя временно отступить – в нее можно только провалиться, полностью и навсегда.

Выбравшись из-под кровати, Кот встала на четвереньки и некоторое время оставалась в этом положении, не в силах решиться на большее. Каждое мгновение она ждала, что дверь вот-вот с треском распахнется и пришелец бросится на нее, размахивая окровавленным тесаком.

Дом казался пустым и тихим, как лишенная воздуха поверхность луны.

Кот поднялась на ноги и бесшумно пересекла темную гостевую. Не в силах смотреть на три темных пятнышка, где впитались в ковер капельки крови, она постаралась обойти это место.

Потом Кот прижалась ухом к щели между дверью и косяком, стараясь уловить в коридоре шорох или сдерживаемое дыхание. Она не услышала ничего, но подозрительность не покидала ее. Кот ясно представляла себе, как мужчина стоит прямо за дверью. Как он довольно улыбается при мысли, что она скорчилась у порога и прислушивается. Как он ждет, ждет терпеливо и уверенно, потому что знает, что в конце концов она все равно отворит дверь и шагнет прямо к нему в руки.

Хрен тебе!

Котай опустила руку на ручку двери, повернула и болезненно сморщилась, когда выходящий из своего гнезда язычок чуть слышно заскрежетал. Слава богу, петли оказались хорошо смазанными, и дверь отворилась бесшумно.

Даже в чернильной темноте коридора, к которой ее глаза еще не успели привыкнуть, Кот увидела, что никто ее не подстерегает. Тогда она шагнула вперед и так же осторожно закрыла за собой дверь.

Комнаты для гостей находились в короткой части изогнутого буквой «Г» коридора. Справа от Кот начинались ступеньки черной лестницы, ведущей в кухню, слева был поворот в длинную часть коридора.

Первую возможность Котай отвергла сразу. По черной лестнице они с Лаурой спускались, когда ходили гулять на виноградники. Изношенные деревянные ступени скрипели и стонали, а лестничная клетка действовала как резонатор, усиливавший любые звуки наподобие железной бочки. В доме, где царила такая сверхъестественная тишина, нечего было и думать о том, чтобы спуститься по лестнице, не привлекая к себе внимания.

Зато главная лестница – как и весь коридор второго этажа – была устлана мягким ковром.

Из-за угла лился неяркий янтарно-желтый свет. Выцветшие красные розы на обоях не отражали его, а скорее поглощали, став при этом черными, загадочным образом приобретя объем и глубину, которых у них не было прежде.

Кот рассудила, что если преступник стоит где-то между источником света и изгибом коридора, то он должен отбрасывать длинную, вытянутую тень на ковер или на этот мертвый сад черных цветов. Но тени не было.

Прижимаясь лопатками к стене, Кот подкралась к повороту и после некоторого колебания заглянула за угол. Длинная часть коридора была пуста. Царивший здесь мягкий полумрак разгонял теплый желтый свет, выбивавшийся из полуоткрытой двери по правую руку. Это была спальня Сары и Пола. Вторая дверь, также приоткрытая и освещенная, располагалась с левой стороны в дальнем конце коридора за главной лестницей. Там находилась комната Лауры.

Остальные ведущие в коридор двери были закрыты, и Кот не знала, чтó находится за ними. Может быть, другие спальни, ванные комнаты, второй кабинет Пола, кладовые и чуланы… И хотя Кот больше всего притягивали к себе – и больше всего страшили – открытые освещенные комнаты, каждая закрытая дверь тоже таила в себе опасность.

Ничем не нарушаемая глубокая тишина, царившая в доме, едва не заставила Кот поверить в то, что преступник ушел, однако она сумела противостоять этой опасной мысли.

Котай двинулась вперед сквозь нарисованный розарий, держа курс на ближайшую полуоткрытую дверь хозяйской спальни. Там, на самом пороге, она остановилась.

Если она найдет здесь то, что ожидает, все ее представления о порядке и стабильности рассыплются в прах. Восторжествует уродливая реальность, которой Кот упрямо отказывала в праве на существование на протяжении десяти лет своей самостоятельной жизни, и она снова окажется во власти хаоса, непредсказуемого, как разбегающиеся по полу капельки ртути.

Потом она подумала, что после обыска гостевой комнаты человек в черных ботинках мог вернуться в спальню хозяев, но по зрелому размышлению поняла, что вряд ли. Несомненно, в доме могли найтись места более интересные и притягательные для убийцы.

Опасаясь торчать в коридоре слишком долго, Кот пересекла порог комнаты и проскользнула в щель. Она не знала, как поведут себя петли, но, к счастью, ей не понадобилось открывать дверь шире.

Спальня Сары и Пола Темплтон была просторной и высокой. В передней ее части у камина стояли два развернутых к огню кресла со скамеечками для ног. По обеим сторонам каминной полки высились шкафы с книгами в твердых переплетах, названия которых терялись в тени.

Светильники на тумбочках в изголовье двух сдвинутых кроватей были выполнены в форме пивных кружек из полосатого цветного стекла. Один из них горел, и на стекле ярко выделялись красные растрескавшиеся пятна.

Кот остановилась, не доходя двух шагов до изножья кровати, однако этого оказалось достаточно. Ни Пола, ни Сары здесь не было, а одеяла и пододеяльники, беспорядочно смятые и скрученные, свешивались на пол с правой стороны. Простыня на левой кровати промокла от крови, а на светлом деревянном подголовнике и на стене мокро блестели мелкие красные брызги, расположившиеся полукругом.

Кот зажмурилась. Потом до нее донесся какой-то звук, и она круто обернулась и присела в ожидании нападения, но, кроме нее, в спальне никого не было.

Потом она снова услышала этот звук. Он никуда не исчезал и присутствовал в комнате с самого начала – это было негромкое шипение и плеск водяных струй в ванной. Она не расслышала его только потому, что вид крови на стене оглушил ее, словно рев многотысячной толпы.

Синестезия – вот как это называется. На это слово Кот наткнулась, читая тексты по психологии, и запомнила его скорее благодаря необычайно красивому сочетанию звуков и слогов, чем в расчете на то, что ей когда-либо придется столкнуться с этим явлением. Синестезией называлось нервное расстройство, когда все органы чувств менялись местами, когда запах воспринимался как яркое цветовое пятно, когда звук воспринимался как запах, а тактильные ощущения могли отозваться в мозгу громким смехом или криком.

Закрыв глаза, Кот отрезала грохот кровавых пятен и совершенно отчетливо услышала журчание льющейся воды. Тут она поняла, что это работает душ в смежной ванной комнате.

Дверь в ванную была приоткрыта на каких-нибудь полдюйма, и Кот только теперь рассмотрела голубоватый свет люминесцентного светильника, горевшего внутри.

Отвернувшись от двери в инстинктивном желании никогда не видеть того, что может за ней оказаться, Котай заметила на правой тумбочке телефонный аппарат. С этой стороны на белье почти не было крови, и она смогла приблизиться без содрогания.

Кот взяла в руки трубку. Никакого гудка. Впрочем, она и не ожидала его услышать. Вряд ли все было так просто.

Подумав, она выдвинула верхний ящик тумбочки, надеясь найти пистолет.

Ничего.

Все еще полагая, что безопасность заключена в движении и что в крайнем случае она успеет найти подходящую щель, в которую можно будет заползти и спрятаться, Котай незаметно для себя обошла кровать кругом. Ковер перед дверью в ванную был весь испачкан кровью.

Сморщившись, как от зубной боли, она приблизилась ко второй тумбочке и взялась за ручку ящика. В свете забрызганного подсыхающей кровью ночника она увидела очки для чтения, в полулунных линзах которых дрожали желтые блики, приключенческий роман в бумажной обложке, пачку салфеток «Клинекс» и тюбик гигиенической губной помады. Оружия не было и здесь.

Задвигая ящик, Кот потянула носом и почувствовала, как сквозь медный запах свежепролитой крови пробивается кислая пороховая вонь.

Этот запах был ей знаком. Многие дружки ее матери часто использовали огнестрельное оружие, чтобы получить то, чего им особенно хотелось, или просто питали нездоровую страсть к разного рода ружьям и револьверам.

Вместе с тем никаких выстрелов она не слышала. Это означало, что преступник воспользовался глушителем.

За дверью ванной продолжала литься на кафельную плитку вода. Этот непрекращающийся плеск, негромкий и успокаивающий, даже в этих страшных обстоятельствах, врезался в ее череп словно зудящий вой бормашины.

Кот была уверена, что преступника в ванной нет. В этой комнате он свою работу закончил и перебрался в другую часть дома.

В эти краткие минуты Котай не так боялась столкнуться с убийцей нос к носу, как увидеть дело его рук, однако она понимала, что никакого выбора у нее нет; той же болезнью от века страдало все человечество – не знать было стократ мучительнее, чем знать наверняка.

Собрав все свое мужество, Кот толкнула дверь в ванную и невольно сощурилась, ослепленная ярким хирургическим светом люминесцентной лампы. Просторная комната была выложена белой и светло-желтой плиткой. По плинтусу и у подножий унитаза и туалетного столика плитка была узорчатой – на каждой был изображен желтый нарцисс в окружении нескольких зеленых листьев. Здесь Кот ожидала увидеть новые кровавые следы.

И не ошиблась.

Пол Темплтон, одетый в голубую пижаму, сидел на унитазе. В вертикальном положении его удерживали куски самоклеющейся упаковочной ленты, которые притягивали его ноги к стульчаку, а грудь – к бачку.

Сквозь полупрозрачную ленту Кот рассмотрела на его груди три пулевые раны. Их могло быть и больше, однако она не стала считать, да это было бы излишним. Пол погиб мгновенно – скорее всего так и не успел толком проснуться – и был перенесен в ванную уже мертвым.

Безграничная скорбь, леденящая и беспросветная, поднялась в душе Кот. Чтобы выжить, она должна была справиться с ней любой ценой, ведь до сих пор выживание удавалось ей лучше всего.

Полоска липкой ленты, подобно поводку захлестнутая вокруг шеи Пола Темплтона, притягивала его к трубе полотенцесушителя на стене. Это было сделано для того, чтобы голова мертвого не упала на грудь, и в смерти он продолжал смотреть на то, что делается в душевой кабине. Куски той же ленты удерживали открытыми его веки, под правым глазом темнел похожий на морскую звезду кровоподтек.

Содрогаясь всем телом, Котай отвернулась.

Преступник вынужден был убить Пола первым, чтобы без помех хозяйничать в доме, однако после этого он дал волю своей фантазии и устроил все так, будто муж смотрит на пытки, которым подвергается его жена.

Это была классическая tableau[6], излюбленная игра разного рода психопатов, находивших извращенное удовольствие в том, чтобы заставлять свои жертвы действовать в соответствии с определенным сценарием. Большинство из них наверняка верило, что некоторое время после смерти убитые сохраняют способность видеть и слышать и потому вполне способны оценить дерзость и изобретательность своего мучителя, который не боится ни Бога, ни людей.

Насколько Кот было известно, эта мания подробно описывалась в учебниках судебной психиатрии, да и на лекциях по аберрантной психологии, которые в университете Сан-Франциско читал специалист из Отдела психологического моделирования ФБР, много раз приводились детальные описания подобных случаев.

И все же видеть все эти зверства своими глазами было стократ тяжелее, чем слушать теоретические выкладки. Кот чувствовала, как ее парализовало ужасом: ноги едва слушались, а покалывание в руках предвещало скорое их онемение.

Сару Темплтон Котай увидела в кабинке душа. Несмотря на то что дверь в нее, забранная матовым стеклом, была закрыта, она сумела рассмотреть скорчившуюся на полу красно-розовую фигурку. Над дверью, на обращенной вниз плоской стороне выносного карниза душа убийца написал два слова: «Грязная сука». Похоже, черные буквы были нарисованы несколькими штрихами карандаша для подводки глаз.

В душе Кот поднялось сильнейшее желание не заглядывать в кабинку. Пожалуй, за всю свою жизнь она ничего не хотела сильнее. Сара просто не могла остаться в живых.

Но если бы сейчас она повернулась и ушла, не удостоверившись в этом, неистребимое чувство вины стало бы преследовать Кот с такой силой, что, даже уцелев после этой ночи, она превратилась бы в ходячего мертвеца.

Кроме того, разве не она решила посвятить свою жизнь изучению именно этого аспекта человеческой жестокости? Ни один, даже самый подробный отчет о зверском убийстве не позволил бы ей приблизиться к пониманию процессов, происходящих в глубинах расстроенной психики. Только увидев все своими глазами, она, может быть, начнет что-то понимать. Этой ночью и в этом доме неясный ландшафт больного разума должен был проступить выпукло и ясно.

Журчание струй и плеск воды, эхом повторенные кафельными стенами, напоминали ей шипение клубка змей и отрывистый резкий смех больного ребенка.

Почему-то она подумала о том, что вода должна быть холодной. В противном случае над душевой кабинкой поднимался бы пар.

Кот задержала дыхание, опустила ладонь на ручку из анодированного алюминия и рывком открыла дверь.

Ложась спать, Сара Темплтон надела бледно-зеленую рубашку и такого же цвета трусики. Теперь ее мокрая одежда валялась в углу кабинки.

Застрелив мужа, преступник с такой силой нанес рукояткой пистолета удар женщине, что та потеряла сознание. Затем он заткнул ей рот кляпом: щеки Сары все еще распирала изнутри ткань, которая подвернулась убийце под руку. Губы ее были запечатаны полоской все той же липкой ленты, края которой начинали отставать под действием низвергающихся сверху потоков холодной воды.

Преступник пользовался только ножом, но Сара была мертва.

Кот тихо закрыла дверь душа.

Если милость Божья не была расхожей присказкой, а существовала в действительности, то Сара Темплтон так и не пришла в себя после первого удара, от которого потеряла сознание.

Неожиданно Кот вспомнились теплые дружеские объятия на дорожке перед домом, в которые Сара Темплтон заключила ее, когда они с Лаурой приехали. Кое-как справившись с подступившим к горлу рыданием, она пожалела, что не умерла вместо этой ласковой, доброй женщины, встретившей ее как родную дочь. Собственно говоря, в эти минуты Кот уже чувствовала себя мертвой больше чем наполовину, ибо часть ее души умерла вместе с Сарой и вместе с Полом.

Потом Котай вернулась в спальню. Здесь ей больше нечего было делать, но вместо того, чтобы выйти в коридор, она задержалась в темном углу и постаралась справиться с ознобом, сотрясавшим все ее тело.

Желудок словно выворачивало наизнанку. Горло пылало от подступающей желчи, а во рту стало горько. Кот с трудом подавила приступ рвоты – убийца мог услышать и прийти за ней.

Несмотря на то что родителей подруги Котай впервые увидела вчерашним вечером, она знала их по многочисленным рассказам Лауры, пересыпаемым цветистыми подробностями. Она должна была бы горевать по ним гораздо сильнее, однако в настоящий момент это было выше ее сил. Безусловно, потом она будет сильно страдать, но не сейчас: горе живет в спокойном сердце, ее же – отчаянно колотилось от страха и ненависти.

Котай по-настоящему потряс тот факт, что убийца успел сделать так много, пока она, ни о чем не подозревая, любовалась звездами из окна и раздумывала о тех ночах, когда ей приходилось глядеть на небо, притаившись на крыше, на вершине дерева или на верхушке прибрежной песчаной дюны. По ее приблизительным подсчетам, незнакомцу потребовалось около четверти часа, чтобы расправиться с Сарой и Полом и отправиться на поиски остальных жильцов.

Она знала, что иногда субъекты, подобные тому, который поработал над Темплтонами, получают особое удовольствие, рискуя быть обнаруженными. Предчувствие опасности обостряет их чувства и делает наслаждение еще более изысканным. Возможно, убийца надеялся, что непонятный шум привлечет в спальню родителей их заспанную, ничего не понимающую дочь, которую потом можно будет преследовать и убить, прежде чем она успеет выбраться из дома. Подобная возможность не могла испортить удовольствия, полученного им от содеянного в спальне и в ванной. Скорее наоборот…

Господи боже мой!.. Для него это было удовольствием! В каком-то смысле он принужден был совершить то, что совершил, но вряд ли это слишком расстроило убийцу. Он развлекался. Смерть доставляла ему радость. Нет вины – нет и душевных переживаний. Жестокость – вот его хлеб и вино.

Где-то в большом и пустом доме убийца либо продолжал свои забавы, либо отдыхал, готовясь начать свою игру снова.

Когда дрожь в ее теле улеглась, оставив после себя лишь легкие спазмы в горле, Кот снова испугалась за Лауру. Те приглушенные крики, которые насторожили ее, явно раздавались уже тогда, когда Сара Темплтон была мертва. Следовательно, убийца, на руках которого еще не остыла кровь матери, застал Лауру врасплох. Должно быть, он легко одолел и связал ее, а сам отправился обыскивать дом на случай, если ее крик насторожил еще кого-нибудь из обитателей дома.

Он мог не сразу вернуться к своей третьей жертве. Не обнаружив никого в других комнатах и уверившись, что дом целиком находится в его власти, преступник, скорее всего, решил осмотреться в незнакомом месте. Если учебники не врут, то подобный тип наверняка захотел бы обшарить все укромные закоулки усадьбы, влезть в комоды, порыться в платяных шкафах, попробовать продукты из холодильника. Некоторые читают письма, пришедшие на имя хозяев, некоторые роются в корзинах с грязным бельем и наслаждаются его запахом. Если убийце попадется альбом семейных фотографий, то он может просидеть целый час или больше, рассматривая их.

Но рано или поздно он обязательно вернется к Лауре.

Сара Темплтон была в высшей степени интересной женщиной, но подобных ночных пришельцев обычно привлекает юность. Невинность и свежесть – вот к чему они так стремятся. Лаура была для убийцы лакомым кусочком, таким же деликатесом, каким являются птичьи яйца для обитающих в ветвях деревьев гадов.

Когда Котай почувствовала себя более уверенно – в том смысле, что могла больше не опасаться, что ее внезапно и громко стошнит, – она выбралась из своего укромного уголка и неслышно пересекла спальню. Здесь она в любом случае была в опасности. Прежде чем убийца отправится восвояси, он наверняка заглянет сюда еще разок, чтобы бросить последний взгляд на Сару Темплтон, беспомощно скорчившуюся на мокром полу в душевой и прижавшую к груди тонкие руки в тщетной попытке защититься.

У полуоткрытой двери Кот замерла и прислушалась.

Поблекшие розы на обоях на противоположной стене коридора выглядели еще таинственнее. Рисунок, образованный чашечками цветков и их переплетенными стеблями, казался таким глубоким, что Кот готова была раздвинуть руками колючие заросли и шагнуть из этого бумажного сада в солнечную страну, в которой – когда она оглянется назад – этого дома просто не будет существовать.

Свет ночника бил Кот в спину, не позволяя ей выглянуть из проема и посмотреть налево и направо, не рискуя быть замеченной. Как только она шагнет на порог, на эти выцветшие розы сразу падет ее тень. Это было бы опасно, а как избежать этого, Кот не знала.

Наконец, убаюканная ничем не нарушаемой тишиной, которая, казалось, убеждала ее в отсутствии какой бы то ни было угрозы, Котай проскользнула между дверью и косяком и увидела его. В каких-нибудь десяти футах. Убийца стоял у верхней ступени главной лестницы. Спиной к ней.

Кот застыла. Одна ее нога была уже в коридоре, вторая – все еще на пороге спальни. Если он обернется, Кот не успеет незаметно вернуться обратно – убийца непременно заметит движение хотя бы уголком глаза. И все же она не могла заставить себя шевельнуться, несмотря на то что судьба давала ей шанс. Кот боялась, что любой, даже самый тихий звук заставит убийцу повернуться к ней. Казалось, даже шорох сминаемого под ногой коврового ворса способен привлечь его внимание.

Мужчина в коридоре проделывал нечто настолько странное, что Котай была просто прикована к месту любопытством и страхом. Привстав на цыпочки, он поднял над головой руки и тянулся ими к чему-то невидимому, шаря в воздухе растопыренными пальцами. На мгновение Кот показалось, что убийца-психопат находится в трансе и галлюцинирует, вылавливая из пустоты созданные подсознанием образы.

Он был крупным и высоким человеком. Кот оценила его рост в шесть футов и два дюйма, возможно больше. Физически он был прекрасно развит: талия тонкая, а мускулистые плечи – такие широкие, что грубая куртка из хлопчатки туго натягивалась на спине. Густые короткие волосы темно-каштанового цвета были аккуратно подстрижены на затылке, но Котай не видела его лица. И надеялась никогда не увидеть. С нее достаточно было вида его окровавленных пальцев, которые продолжали что-то искать в воздухе. Складывалось ощущение, что в них заключена сокрушительная сила и мощь. Мужчина мог бы задушить ее одной рукой.

– Иди ко мне, – пробормотал он.

Несмотря на то что он говорил шепотом, тембр и властная уверенность, прозвучавшие в его грубом голосе, показались Котай жуткими и одновременно притягательными.

– Иди же…

На одно страшное мгновение Кот подумала, что убийца обращается не к видению, доступному только его зрению, а к ней, чье присутствие он мог бы уловить, благодаря одному лишь сотрясению воздуха, произведенному ею, когда она столь безрассудно выбралась из комнаты в коридор.

Потом Кот увидела паука. Он свисал с потолка на тончайшей паутине всего в футе от протянутых пальцев убийцы.

– Ну пожалуйста…

Словно откликнувшись на его просьбу, паук выпустил из брюшка еще немного клейкой нити и опустился ниже. Убийца перестал тянуться к нему пальцами и подавил раскрытую ладонь.

– Иди сюда, малыш-ш… – чуть слышно выдохнул он.

Жирный черный паук послушался и соскользнул в подставленную руку.

Мужчина быстро поднес ладонь ко рту и слегка запрокинул голову назад, будто глотая горькое лекарство. Паука он либо разжевал и съел, либо проглотил живьем.

Некоторое время он стоял неподвижно, наслаждаясь своими ощущениями.

Наконец убийца шагнул вперед, к лестнице, и – так и не обернувшись в сторону Кот – по-паучьи быстро и так же бесшумно спустился на первый этаж дома.

Котай содрогнулась, не в силах поверить, что она все еще жива.

Глава 2

Тишина и неподвижность дома напоминали покой сумрачной глубокой воды, до поры остановленной плотиной и давящей на грудь ее с огромной, нерастраченной силой.

Когда Кот нашла в себе достаточно мужества, она сделала несколько осторожных шагов и приблизилась к лестнице, хотя и боялась, что ночной гость вовсе не спустился на первый этаж, что он просто играет с ней, как кошка с мышью, и теперь, остановившись чуть ниже, ждет с холодной, уверенной улыбкой. Завидев ее, он протянет к ней раскрытые ладони и скажет: «Иди ко мне!..»

Не желая рисковать, Кот даже затаила дыхание, когда заглядывала вниз. Ступени спускались в прихожую, совершенно темную, однако она сумела рассмотреть, что убийцы нигде не видно.

Насколько Кот поняла, на первом этаже не горело ни одной лампы. Это ее озадачило. Что мог делать пришелец в абсолютном мраке, направляемый только бледным светом заглядывавшей в окна луны? Может быть, он, чувствительный к легчайшим вибрациям движения воздуха, просто притаился в углу, как паук, и грезит о бесшумных погонях и минутах неистового торжества над добычей?

Она быстро миновала лестницу и углубилась в последний отрезок коридора, направляясь ко второй открытой двери, служившей источником янтарного света. Кот очень боялась того, что она может там увидеть. Впрочем, и со страхом, и с тем, что она обнаружит в этой комнате, Кот могла бы в конце концов справиться. Гораздо хуже было не знать, малодушно отвернувшись от правды. Она по опыту знала, что именно от этого появляются навязчивые кошмарные сны, когда просыпаешься в холодном поту не в силах унять дрожание рук.

Спальня Лауры была меньше спальни родителей; в ней не было камина и кресел, и только в углу стоял письменный стол. Возле широкой полуторной кровати притулилась единственная тумбочка с медной настольной лампой на ней. Платяной шкаф и зеркальный туалетный столик с низеньким пуфиком довершали скромную меблировку.

Над кроватью висел огромный, как афиша, портрет Фрейда. Кот терпеть его не могла, но мягкосердечная и склонная к идеализму Лаура во многих случаях полагалась на его теории, в частности на дурацкую фантазию о безвинном мире, все обитатели которого стремятся к самоисцелению, будучи жертвами своего печального прошлого.

Лаура лежала на кровати лицом вниз, лежала поверх одеяла и простыней. Руки ее были скованы за спиной стальными наручниками, лодыжки тоже. Обе пары соединяла металлическая цепь.

Судя по всему, она подверглась насилию. Панталоны ее просторной голубой пижамки были срезаны с ловкостью, которая сделала бы честь любому портному, а образовавшиеся полотнища были аккуратно разложены по сторонам ее тела. Пижамная курточка на спине завернулась вверх и собралась крупными складками на плечах и на шее.

Кот шагнула в спальню подруги, чувствуя, как страх уравнивается с нарастающей жалостью, но сердце ее, хоть и болело, оставалось холодным и пустым. Когда же Кот уловила едкий запах спермы, к страху и жалости добавился гнев. Склоняясь над кроватью, она почувствовала, что ее руки сжались в кулаки с такой силой, что ноги больно впились в ладони.

Влажные от пота волосы Лауры были откинуты набок, и Кот увидела, что ее красивое лицо мертвенно-бледно, изящные черты искажены страхом, а глаза крепко зажмурены.

Она не умерла. Не умерла. Это казалось невероятным, невозможным.

Маленькая девочка на кровати – а ужас низвел ее до состояния беспомощного, насмерть испуганного ребенка – что-то забормотала, так тихо, что слов было не разобрать даже с расстояния в несколько дюймов, однако этого и не требовалось. Интонации ее голоса говорили сами за себя, и Кот узнала молитву, которую она сама часто повторяла в далеком детстве, забившись в укромный уголок; то была мольба о милосердии, просьба избавить от грозящего ужаса, оставить живой и невредимой.

«Милый Боже, прошу тебя, помоги мне остаться живой и невредимой!»

В те давние ночи Котай счастливо избежала насилия и смерти. Молитва Лауры осталась без ответа, по крайней мере в первой ее части.

Кот почувствовала, как горло стиснул спазм, так что она сумела прошептать только:

– Это я…

Глаза Лауры внезапно широко распахнулись, а глазные яблоки завращались, как у испуганной лошади. В расширенных от страха зрачках отразилось недоверие.

– Все мертвы…

– Тсс! – шепнула Кот.

– Кровь. У него на руках кровь.

– Ради бога, тише! Я помогу тебе выбраться отсюда.

– Пахнет кровью. Джек убит. И Нина. И все…

Джека, брата Лауры, Кот так и не увидела. И ее невестку Нину тоже. Очевидно, прежде чем забраться в усадьбу, убийца наведался в бунгало управляющего. Четверо убитых. Значит, ей не найти помощи ближе, чем за границами раскинувшегося чуть не до горизонта земельного участка.

Кот бросила обеспокоенный взгляд в сторону открытой двери, потом быстро проверила наручники на запястьях Лауры. Они оказались надежно заперты.

Со скованными и соединенными цепью ногами и руками, Лаура была совершенно беспомощна. Она не смогла бы даже стоять, не говоря о том, чтобы идти, а Кот была не настолько сильна, чтобы нести подругу на руках.

Оглядываясь по сторонам, она заметила свое отражение в зеркале туалетного столика у стены и поразилась, насколько ясно читается на лице страх. Постаравшись взять себя в руки – не столько ради Лауры, сколько ради себя самой, – Кот снова склонилась к изголовью кровати и заговорила почти так же тихо, как молилась ее подруга:

– В доме есть оружие?

– Ч-что?

– Ружье, пистолет?

– Нет.

– Нигде?

– Нет, нет!

– Черт…

– Джек…

– Что?

– У Джека есть…

– Ружье? Оно в бунгало? – переспросила Кот.

– Да, у Джека есть ружье…

Но Котай понимала, что не успеет добраться до домика управляющего и вернуться с оружием; убийца поднимется в комнату Лауры гораздо раньше. Да, скорее всего, он уже нашел ружье и взял его себе.

– Ты знаешь, кто он?

– Нет. – Небесной голубизны глаза Лауры потемнели от отчаяния. – Уходи отсюда.

– Я найду оружие.

– Уходи! – прошептала Лаура с неожиданной настойчивостью, и на лбу у нее выступил холодный пот.

– Мне нужен какой-нибудь нож, – сказала Кот.

– Не умирай ради меня. – Затем, sotto voce[7], дрожащим, но настойчивым голосом Лаура проговорила: – Беги, Кот! Ради всего святого – беги отсюда!

– Я вернусь.

– Беги!

Снаружи раздался какой-то звук. Грузовик. Шум его мотора приближался.

Кот взволнованно выпрямилась:

– Кто-то едет! Нас спасут…

Окна в спальне Лауры выходили на фасад. Котай подбежала к ближайшему из них, откуда была видна подъездная дорожка, ведущая на окружное двухрядное шоссе.

В четверти мили от дома пронизывал тьму ослепительный свет фар. Судя по расстоянию между ними, это был довольно большой грузовик.

Как чудесно, что кто-то свернул к одинокой усадьбе в этот поздний час!

Надежда ярко вспыхнула в душе Кот, но она сразу подумала, что убийца наверняка тоже услышал шум работающего двигателя. Мужчина или мужчины в грузовике понятия не имеют о том, какая опасность их подстерегает. Когда грузовик затормозит перед крыльцом, они будут все равно что мертвы.

– Держись! – шепнула она Лауре, легко коснувшись пальцами ее влажного лба. Подбодрив таким образом подругу, Кот пересекла комнату и выскользнула за дверь, оставив Лауру лежать под угрюмо-самодовольным взглядом Зигмунда Фрейда.

Коридор был пуст.

Кот на цыпочках подбежала к лестнице и, поколебавшись немного, прежде чем броситься в этот омут враждебного мрака, стала спускаться. Другого выхода у нее все равно не было. Взяться за перила она не рискнула – это было слишком опасно, хотя и облегчило бы ей спуск. Чем ближе к стене, тем лучше.

Так она миновала висевшие на стене лестницы картины в огромных резных рамах, походившие на настоящие окна, из которых виднелись светлые пасторальные пейзажи. Когда Кот смотрела на них в первый раз, они показались ей приветливыми и теплыми, теперь же черные реки, убийственные поля и призрачные леса выглядели зловеще.

Вот и прихожая, выложенная отполированным дубовым паркетом и застеленная толстой циновкой. Закрытая дверь справа вела в кабинет Пола Темплтона, арка слева – в темную гостиную.

Убийца мог быть где угодно.

Рев двигателя снаружи стал заметно громче. Должно быть, машина уже где-то у самого дома. Убийца застрелит водителя прямо сквозь лобовое стекло или подождет, когда тот выберется из кабины.

Кот должна была предупредить водителя – не только ради него самого, но и ради спасения своей жизни. И ради Лауры. Этот неизвестный человек за рулем – их единственная надежда.

Кот была абсолютно уверена, что ночной пожиратель пауков находится где-то поблизости, и, отбросив всякую осторожность, ринулась к парадной двери, ежесекундно ожидая нападения. Овальная циновка под ее ногами поехала, собралась в складки, и Кот стала падать вперед. Машинально выставив перед собой руки, чтобы смягчить падение, она с разбегу врезалась обоими ладонями в парадную дверь.

Произведенный ею дьявольский шум, гулко раскатившийся по всему дому, не мог не привлечь внимания убийцы, даже если он в это время наблюдал за приближающимся грузовиком.

Кое-как восстановив равновесие, Котай с лихорадочной поспешностью нащупала и повернула дверную ручку. Дверь оказалась незапертой. Задыхаясь от ужаса, Кот распахнула ее настежь.

Прохладный северо-западный бриз, несущий с виноградников запахи взрыхленной земли и фунгицидов, негромко посвистывал в голых ветвях кленов, выстроившихся по сторонам дорожки. Кот шагнула на крыльцо, и ветер, фыркая и посапывая, как целая свора гончих, ворвался в прихожую, в щель за ее спиной.

Грузовик уже миновал дом и теперь удалялся от Кот. Он снова вернется к парадному, когда проедет по широкой петле, проложенной перед фасадом таким образом, чтобы облегчить разворот машинам, забиравшим урожай винограда.

Но это был вовсе не грузовик, а дом на колесах, выкрашенный не то в голубой, не то в бледно-зеленый цвет. Кот успела заметить, что это довольно старая модель сорока футов длиной, отличающаяся обтекаемой формой, и что владелец поддерживает ее в хорошем состоянии. Хромированные детали блестели в лунном свете, как живое серебро.

Несколько удивленная тем обстоятельством, что до сих пор никто не пырнул ее ножом, не застрелил и не ударил сзади по голове, Кот сделала несколько шагов по направлению к ступенькам крыльца, опасливо косясь на зияющую за спиной распахнутую дверь.

Дом на колесах достиг изгиба дороги и начал сворачивать. Спаренные лучи фар скользнули по амбару и стенам хозяйственных построек, и перед ними стремительно побежали по земле длинные тени тополей, лиственниц и вечнозеленых кустарников. Вот они – донельзя вытянутые и стремительные – запутались в решетке шпалер перед крыльцом, перепрыгнули через побеленные перила, шмыгнули по лужайке и по мощеной каменной дорожке, стремясь оторваться от отбрасывающих их деревьев и скрыться в ночи.

Кот вздрогнула и попятилась назад. Мертвая тишина, царившая в усадьбе, отсутствие света на первом этаже, своевременное прибытие дома на колесах – все это вдруг обрело страшный смысл. За рулем фургона сидел убийца.

Нет, только не это!

Котай стремительно бросилась назад, в спасительную темноту прихожей.

Сзади, преследуя ее по пятам, неслись острые лучи фар обогнувшей поворот машины. Пронизывая шпалеры, они отбрасывали на крыльцо и на стену дома правильный геометрический узор.

Кот нырнула в тень арки, закрыла за собой дверь и нащупала над дверной ручкой массивный запор. Поворот рукоятки, и вот уже мощный засов сидит в своем гнезде.

Неожиданно она замерла, поняв свою ошибку. Парадная дверь была не заперта, потому что убийца вышел через нее. Если он обнаружит ее запертой, то поймет, что Лаура – не единственный оставшийся в живых обитатель дома, и охота возобновится.

Влажные и скользкие от пота пальцы Кот снова нащупали латунную шишечку замка и тут же соскользнули, но засов с сухим и металлическим щелчком открылся.

Должно быть, убийца с самого начала оставил свою машину у самого шоссе, на подъездной дорожке, ведущей к усадьбе, и пешком приблизился к дому.

Тут она услышала шорох под колесами гравия, уловила тяжелый, с подвыванием, вздох пневматических тормозов, и дом на колесах остановился перед парадным.

Вспомнив про овальную циновку, которую она потревожила своими ногами и из-за которой чуть не упала, Кот бросилась на колени. Ползая по грубой шерсти, она руками разравнивала образовавшиеся складки. Ведь если убийца запнется о циновку, то сразу вспомнит, что, когда он уходил, ковер был в порядке.

За дверью раздались шаги, твердые каблуки ботинок со стуком опускались на каменные плиты дорожки.

Котай вскочила на ноги и повернулась к кабинету, но остановилась. Это был не лучший выбор, тем более что она не могла себе представить, куда именно направится этот человек, когда войдет в дом. Если она спрячется в кабинете, то может оказаться в замкнутом пространстве комнаты один на один с убийцей.

Шаги гулко и мерно застучали по деревянным ступеням крыльца.

Кот метнулась через прихожую под темную арку, ворвалась в гостиную и тут же остановилась, боясь наткнуться на мебель или что-нибудь опрокинуть. Перед глазами, ослепленными светом фар, все еще плавали тускло-красные пятна, и она осторожно двинулась вперед, вытянув руки перед собой.

Парадная дверь отворилась.

Котай, застигнутая почти на середине комнаты, присела за креслом с высокой спинкой. Если убийца войдет сюда и включит свет, он увидит ее в тот же самый миг.

Преступник вошел и, не закрыв за собой дверь, ненадолго показался в прихожей. Котай различала его фигуру, благодаря тусклому свету, проникавшему из верхнего коридора. Даже не поглядев в сторону гостиной и не задерживаясь, мужчина стал подниматься по лестнице.

Лаура.

А Кот все еще была совершенно безоружна.

Сначала она подумала о кочерге из камина. Нет, это не подойдет. Если с первого удара она не раскроит ему череп или не сломает руку, он вырвет у нее кочергу. Страх и отчаяние должны были придать ей силы, но этого могло оказаться не достаточно.

Котай поползла по полу – так было быстрее и безопаснее. Добравшись до арки, ведущей из гостиной в столовую, она свернула в ту сторону, где, по ее понятиям, должна была находиться дверь в кухню, и тут же налетела на стул. Стул ударился о ножку стола и загремел, а на столешнице что-то стукнуло – клинк-клинк, – и Кот вспомнила, что видела здесь декоративную медную вазу с живописно уложенными в нее фарфоровыми фруктами.

Ей казалось маловероятным, чтобы убийца услышал эти звуки, находясь на втором этаже, и она смело поползла дальше. Впрочем, слышал он или нет, ей не оставалось ничего другого, кроме движения.

Двустворчатых дверей кухни Кот достигла быстрее, чем ожидала. Здесь она поднялась в полный рост.

Сочившийся в окна свет луны был тусклым, неярким, но когда вдруг стало еще темнее, Кот почувствовала, как по шее побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом от ужасного предчувствия. Резко повернувшись, она прижалась спиной к косяку двери в полной уверенности, что убийца, заслонивший своей широкой спиной свет луны, находится в считаных дюймах позади нее. Но это было не так. Оконные стекла больше не серебрились как раньше; должно быть, грозовые облака, с полуночи собиравшиеся над холмами на северо-западе, наконец-то закрыли луну.

Толкнув створки, Котай проникла в кухню.

К счастью, ей не пришлось включать люминесцентные светильники, чтобы сориентироваться в обстановке; на табло двойного духового шкафа горели яркие зеленые цифры электронных часов, дававшие на удивление много света – во всяком случае достаточно, чтобы разобраться где что.

Котай помнила, что столик для разделки мяса находится сбоку от раковины из нержавейки. В свою очередь сдвоенная раковина помещалась под бóльшим из двух окон. Котай шагнула в том направлении и стала шарить руками по холодным гранитным полкам, пока не нащупала шероховатую деревянную поверхность разделочной доски.

Двухэтажный дом над ее головой словно затаил дыхание – тишина стала еще глубже, чем прежде.

Что этот подонок делает там, наверху? Почему так тихо? Что он делает с Лаурой?

Чуть ниже разделочной доски помещался ящик, в котором Кот рассчитывала найти ножи. Она не ошиблась. Разнокалиберные кухонные инструменты были аккуратно разложены по ячейкам специального вкладыша.

Она вытащила первый нож, какой попался ей под руку. Слишком короткий. Еще один. Это был хлебный нож-пила с закругленным концом. Третий нож, похоже, предназначался для мяса. Кот осторожно потрогала лезвие подушечкой большого пальца и решила, что оно заточено достаточно хорошо.

Наверху вскрикнула Лаура.

Кот бросилась к дверям столовой, но интуитивно поняла, что не посмеет идти этим путем. Тогда она повернулась и поспешила к черной лестнице, на время позабыв о том, что не сможет подняться по ней, не наделав шума.

Снова закричала Лаура – это был уже не крик, а вой, исполненный бесконечного отчаяния и боли. Должно быть, подобные звуки раздавались в газовых камерах Дахау или в глухих и холодных бараках сибирских лагерей эпохи Гулага. Не призыв на помощь, не мольба о пощаде, а просьба об освобождении от адских мук любой ценой – даже ценой смерти.

Этот крик неожиданным образом вдохнул в Кот волю к борьбе, и она принялась карабкаться навстречу ему вверх по черной лестнице – словно ныряльщик, который рвется к поверхности моря, преодолевая притяжение глубины. Пронзительный жалобный вой, монотонный и холодный, как арктическое течение, несущее в себе тонкие иглы льда, выстудил ее тело до самых костей и лишил члены гибкости и чувствительности. Огромное желание закричать вместе с Лаурой охватило Кот; так начинают выть собаки, заслышав вой страдающей товарки. Она отчаянно нуждалась в чем-то, чтобы выразить абсолютное бессилие человеческого существа, заброшенного в населенную бездушными и мертвыми звездами Вселенную. Чтобы справиться с этим внезапным побуждением, Котай пришлось собрать все свои силы.

Лаура все кричала наверху и звала мать, хотя не могла не знать, что Сара мертва.

«Мама! Ма-ма! Мамочка-а-а!!!» – разносилось по дому, и Кот похолодела, поняв, что страдания и боль низвели Лауру до положения зависимого маленького ребенка, который ищет спасения только в надежности материнской груди и в звуке сердцебиения, знакомого еще по девяти месяцам пребывания в уютной и сырой мгле.

И вдруг наступила тишина.

Неожиданная и страшная.

Кот, остановившаяся на площадке между первым и вторым этажом, с удивлением осознала, что крик в тысячу саженей глубиной заставил ее замереть неподвижно. Ноги подгибались, а мышцы на икрах и бедрах дрожали так, словно она только что закончила марафонскую дистанцию. Казалось, еще немного, и она упадет.

Тишина, означавшая конец всяких надежд, подействовала на нее еще сильнее, чем крик. Под гнетом ее, словно под тяжестью стальной короны, Котай склонила голову, опустила плечи и съежилась.

Самым простым было бы опереться спиной о стену, сползти на пол, отложить нож и свернуться калачиком, чтобы не слышать этой жуткой тишины, чтобы не думать и не знать. Дождаться, пока он уйдет, дождаться, пока появится кто-нибудь из родственников или знакомых, обнаружит тело, вызовет полицию и позаботится обо всем.

Но вместо этого Кот заставила себя подниматься дальше, задержавшись на площадке всего на несколько секунд. Сердце билось так сильно, что каждый удар, казалось, способен был сбить ее с ног, руки дрожали так, что зажатый в побелевшем от напряжения кулаке нож выписывал в воздухе восьмерки и замысловатые кренделя, и Кот даже подумала, хватит ли ей силы, столкнись она с убийцей, действовать достаточно эффективно.

Но все эти пораженческие мысли больше пристали человеку, привыкшему проигрывать, и Кот немедленно возненавидела себя за них. За последние десять лет она воспитала в себе победительницу и не собиралась легко сдавать позиции, завоеванные с таким трудом.

Старые деревянные ступени громко возмущались и стонали под ее ногами, но она двигалась быстро и не обращала внимания на шум. Вне зависимости от того, жива ли Лаура или уже нет, убийца, скорее всего, поглощен своей игрой и вряд ли услышит что-либо, кроме громового шума крови в ушах да голосов, которые говорят с ним в минуты, когда он держит в руках чужую жизнь.

Она шагнула на площадку второго этажа. Подгоняемая страхом за Лауру и отвращением к самой себе и к собственной слабости, проявленной несколько мгновений назад, Кот быстро миновала закрытую дверь гостевой комнаты и, не задержавшись даже перед изгибом Г-образного коридора, заторопилась мимо полуоткрытой двери хозяйской спальни, из которой продолжал литься янтарно-желтый спокойный свет. С обеих сторон ее окружал сад полинявших роз, гнев перерос в яростное бешенство, и Кот, потрясенной собственной отвагой, на мгновение показалось, что она не бежит по мягкому ковру, а скользит по ледяному желобу, ведущему прямо к отворенной двери спальни Лауры. Колебания оставили ее, рука с ножом перестала дрожать и уверенно поднялась вверх, чтобы нанести смертельный, яростный удар. Так, в безумном неистовстве, вызванном отчаянием, страхом и сознанием собственной правоты, Котай пересекла порог комнаты, где Фрейд, ничуть не тронутый тем, что только что произошло на его глазах, продолжал равнодушно взирать на смятую пустую постель.

Кот растерянно заозиралась. Лаура исчезла. В комнате никого не было.

Сквозь стук собственного сердца, сквозь частое хриплое дыхание она уловила далекий металлический лязг цепи, которой были скованы наручники на руках и лодыжках Лауры. Он раздавался даже не в коридоре, а где-то еще дальше. Где-то…

Не думая об опасности, Кот бросилась в коридор и подбежала к перилам балюстрады, нависавшей над прихожей.

Убийца, едва освещенный проникавшим из коридора второго этажа светом, как раз выходил на крыльцо сквозь распахнутую парадную дверь. Он нес на руках небрежно завернутую в простыню Лауру. Одна ее рука безвольно повисла, голова запрокинулась набок, а лицо скрывали рассыпавшиеся золотистые волосы. Девушка не пыталась оказать никакого сопротивления, и Кот подумала, что она, скорее всего, без сознания.

Должно быть, они разминулись. Должно быть, Котай проходила по коридору мимо лестницы как раз в тот момент, когда убийца со своей страшной ношей спускался по темным ступеням. Она так спешила добраться до комнаты Лауры, так сосредоточилась на предстоящей битве, что не почувствовала его близости, не услышала, хотя металлические звенья цепи должны были позвякивать при каждом его шаге.

Очевидно, убийца и сам производил достаточно шума, раз не услышал за ним шагов Кот.

Инстинкт подсказал Кот воспользоваться черной лестницей, и она хорошо сделала, что послушалась его. Если бы она выбрала другой путь, то столкнулась бы с убийцей прямо на ступенях. Он бросил бы в нее тело Лауры и, когда они вместе покатились бы вниз, без труда нагнал бы обеих в прихожей, выбил нож из ее руки – если бы, конечно, она не потеряла его во время падения, что было более чем вероятно, – и набросился на нее там, где она упала.

Но Кот не могла позволить ему увезти Лауру.

Опасаясь, что страх снова парализует ее волю, если она станет раздумывать о сложившейся ситуации, Кот бесстрашно спускалась по ступенькам. Если бы ей удалось застать убийцу врасплох и вонзить ему нож в спину, Лаура получила бы шанс на спасение.

И Кот способна была ее спасти. Не время и не место быть щепетильной. Она могла бы воткнуть нож под левую лопатку и попытаться достать до сердца, могла пробить легкое и, вырвав клинок из раны, ударить снова, с наслаждением прислушиваясь к тому, как мерзкий сукин сын станет молить о пощаде.

Она будет резать и колоть его до тех пор, пока он не затихнет навсегда.

Правда, Кот еще никогда не совершала ничего подобного. За всю свою жизнь она никому не сделала больно, но сейчас была полна решимости убить, потому что боялась за Лауру, потому что ее начинало тошнить при мысли о том, что она может предать подругу, и еще потому, что она от рождения была мстящей машиной – человеческим существом.

В темной прихожей у подножия лестницы Кот заставила себя быть предельно осторожной, чтобы овальная шерстяная циновка снова не подвела ее. Но все обошлось, и Кот беспрепятственно достигла входной двери.

Нож она больше не держала перед собой, а опустила вниз, к бедру. Если убийца услышит ее шаги и повернется, она сможет нанести удар снизу вверх, ниже тела Лауры, которую он держал на руках, – прямо в мягкий, уязвимый живот. Подобный сценарий показался Кот даже более удачным, потому что при ударе в спину клинок мог отклониться, наткнувшись на лопатку или ребро, а мог и вовсе сломаться, если она попадет в позвоночник. Нет, если уж бить, то в мягкое, но прежде она окажется лицом к лицу с убийцей и заглянет ему в глаза. Не заставит ли это ее промедлить? Но ведь он должен получить свое, этот подонок!..

Кот подумала о Саре Темплтон, скорчившейся на полу в душевой, вспомнила, как барабанят по ее обнаженному беззащитному телу струи холодной воды.

Она сделает то, что задумала. Сделает во что бы то ни стало.

Перешагивая через порог парадной двери, Котай приготовилась либо убить, либо погибнуть в отчаянной попытке заставить врага получить все, что ему причитается, однако она просчиталась. Как ни быстро она двигалась, убийца оказался гораздо проворнее ее. Он не спускался по ступенькам крыльца, как ожидала Кот, а уже приближался к своему фургону. То обстоятельство, что ему пришлось нести значительный груз, нисколько не замедлило его движения. Убийца двигался быстро, нечеловечески быстро.

Котай сумела отойти от крыльца не дальше чем на ширину ступеньки. Каучуковые подошвы ее кроссовых туфель так звонко зашлепали по каменным плитам дорожки, что их наверняка можно было расслышать даже за пронзительным и монотонным завыванием ветра. Правда, и луна, и половина звезд уже погасли, заслоненные громоздящимися штормовыми тучами, но если убийца услышит шаги и обернется, он непременно увидит ее.

К счастью, мужчина ничего не услышал и не обернулся, и Кот поспешно сошла с дорожки на мягкую траву лужайки, по которой могла двигаться относительно бесшумно. Отказываться от своих намерений она не собиралась.

В фургоне были открыты сразу две двери. Одна вела в кабину водителя, вторая – расположенная с той же, левой, стороны машины, но гораздо ближе к корме – в жилую часть дома на колесах.

Преступник выбрал заднюю дверь.

Из-за того, что он держал на руках Лауру, ему пришлось развернуться боком и крепко прижать к себе ее тело, чтобы протиснуться внутрь и подняться по двум внутренним ступенькам, но убийца оказался так же ловок, как и силен. Он исчез в машине прежде, чем Кот успела нагнать его.

Несколько мгновений Котай раздумывала, не последовать ли за ним, однако все окна фургона были плотно занавешены, и она не знала, двинулся ли он направо или налево, к кабине. Кроме того, убийца мог бросить свою ношу на пол, как только вошел, и, следовательно, сумел бы защититься в случае нападения. За дверцей начиналась его территория, а Кот в свой жажде мести еще не окончательно потеряла рассудок, чтобы дать ему еще и это преимущество.

Вместо того чтобы лезть внутрь, Кот прижалась спиной к металлическому боку фургона возле самой двери и стала ждать. Если убийца выйдет, она набросится на него, пока он будет опускать ногу на землю, и тогда фактор внезапности окажется на ее стороне. Кот казалось, что это будет самый подходящий момент для осуществления ее планов, поскольку убийца, чувствуя, что провернул свое дельце без сучка без задоринки, должен был утратить бдительность и стать чуточку беспечнее, благополучно покидая место своего преступления.

Может быть, он даже и не выйдет, но ему все равно придется высунуть руку, чтобы захлопнуть дверцу. Стоя на верхней ступеньке, убийца вынужден будет наклониться вперед, чтобы взяться за ручку, и тогда – пока он будет оставаться в этом неустойчивом положении – она сумеет вонзить в него нож прежде, чем он скроется внутри.

Внутри раздался какой-то шорох, затем – мягкий удар.

Кот напряглась.

Убийца не появлялся.

Снова тишина.

С северо-запада неожиданно потянуло свежей кровью, словно где-то там, с наветренной стороны, располагалась скотобойня. Потом этот запах исчез, и Кот сообразила, что память сыграла с ней злую шутку, неожиданно напомнив запах окровавленных простыней в спальне Темплтонов.

Алюминиевая стена фургона неприятно холодила спину, и Кот невольно вздрогнула, представив на мгновение, как в нее проникает леденящий холод души человека, хозяйничавшего внутри.

Ожидание затягивалось, и она начала понемногу утрачивать мужество. Вернувшийся страх умерил ее ярость, и мысли Кот стали все чаще обращаться от мести к собственному спасению. Но она все еще могла осуществить задуманное, все еще могла, хотя сохранение в сердце истовой ярости уже требовало некоторых усилий.

Неожиданно убийца вышел из своего дома, но он не воспользовался дверью, возле которой затаилась Кот. Она вдруг увидела, как тот, кого она ждала, выпрыгивает из водительской кабины.

Котай едва не поперхнулась на полувздохе. Пронизывающий холодный ветер, предвещавший грозу, принес с собой и горький запах поражения.

Убийца был слишком далеко. Не отягощаемый больше телом Лауры, не отвлекаемый звоном цепей, он непременно услышал бы бросок Кот и успел бы отреагировать. Фактора внезапности, который повышал бы ее шансы, больше не было.

Преступник стоял прямо у водительской дверцы в трех десятках футов от нее и потягивался почти лениво. Потом он повел своими массивными плечами, словно для того, чтобы стряхнуть легкую усталость, и потер шею.

Повернись он вправо, убийца мгновенно бы ее увидел. Если она не будет стоять абсолютно неподвижно, он сумеет уловить ее движение боковым зрением, и тогда…

Кот даже испугалась, что убийца почувствует ее запах, поскольку он расположился с подветренной стороны от нее. Это нисколько бы ее не удивило, так как весь его облик, молниеносная быстрота и грация движений были больше от животного, чем от человека, и Кот готова была поверить, что он наделен не только звериной остротой чувств, но и другими сверхъестественными способностями.

Правда, в его руке Кот не заметила пистолета с глушителем, из которого был убит Пол Темплтон, однако оружие вполне могло оказаться у него за поясом. Если она бросится бежать, преступник просто застрелит ее, прежде чем она успеет удалиться на достаточное расстояние.

Но он застрелит ее не насмерть. Нечего на это надеяться. Он ранит ее в ногу, притащит к фургону и посадит рядом с Лаурой. С ней убийца позабавится потом. Когда захочет.

Закончив потягиваться, убийца быстро двинулся к усадьбе. Он прошел по дорожке, поднялся на крыльцо и исчез внутри, так и не обернувшись.

Дыхание, которое Кот сдерживала так долго, вырвалось у нее из груди с негромким испуганным гудением, и она, судорожно передернувшись, глотнула обжигающе холодного воздуха.

Прежде чем мужество окончательно ее покинуло, она бросилась вперед и, торопясь, взобралась в водительскую кабину. Кот надеялась найти ключи в замке зажигания – в этом случае она смогла бы запустить мотор и уехать отсюда вместе с Лаурой, добраться до Напы и обратиться в полицию.

Но ключей не было.

Кот бросила быстрый взгляд в сторону дома, гадая, сколько времени у нее еще есть. Может быть, расправившись с обитателями усадьбы, убийца разыскивает деньги и ценности? Или выбирает себе сувениры на память? Это могло занять и пять минут, и десять, и даже намного больше. Времени могло бы хватить и на то, чтобы вытащить Лауру из фургона, и на то, чтобы где-нибудь ее спрятать.

Нож все еще был при ней, и Кот внимательно посмотрела на его чистое острое лезвие. Теперь, когда она пробралась во владения убийцы без его ведома, драгоценный фактор внезапности снова оказался на ее стороне.

Сердце ее тем не менее продолжало биться отчаянно быстро, а в пересохшем рту Кот ощущала легкий железистый привкус тревоги.

Водительское кресло повернулось под ее руками и освободило проход в жилую часть дома на колесах, начинавшуюся с небольшого холла, где Кот увидела обтянутые вельветом встроенные диванчики. Стальной пол, разумеется, был покрыт ковровой дорожкой, однако после нескольких лет путешествий он слегка поскрипывал под ее ногами. Почему-то ей казалось, что здесь должно пахнуть как в театре «Гран-Гиньоль», где ставились садистские пьески, не допускавшие никакого притворства или игры, но, к ее огромному удивлению, в фургоне приятно пахло свежезаваренным кофе и булочками с корицей. Как странно – и страшно, – что подобный человек способен находить удовольствие в том же, что нравится нормальным людям.

– Лаура! – шепнула она в темноту, словно убийца мог услышать ее из усадьбы. – Лаура! – повторила Кот все так же шепотом, но более напряженным и громким.

Сразу за холлом находился крошечный кухонный блок и уютный альков с обеденным столиком, представлявший собой небольшой кабинет, отгороженный красной виниловой занавеской в пол человеческого роста. Над втиснутым в самый угол столиком едва светила небольшая электрическая лампочка, питавшаяся от аккумуляторных батарей.

Лауры нигде не было видно.

Кот миновала кухню и столовую и оказалась возле второй двери, сквозь которую убийца втащил тело потерявшей сознание девушки.

– Лаура!

Справа от двери начинался узкий короткий коридор, идущий вдоль борта фургона и освещенный низковольтными лампочками аварийного освещения. В потолке был стеклянный люк, но сейчас он казался черным. С левой стороны в коридор выходили две закрытые двери, третья – распахнутая настежь – находилась в его торце.

За первой дверью обнаружилась миниатюрная ванная комната – настоящее чудо компактности и эффективности. На ограниченной площади разместились раковина, биотуалет, аптечка и душевая кабинка. За второй дверцей оказалась кладовка для багажа. С хромированной перекладины свисало несколько комплектов одежды.

Дверь в торце коридора вела в небольшую спальню, облицованную имитирующими дерево пластиковыми панелями. В стене помещался встроенный шкаф с дверью-гармошкой. Тусклый свет из коридора почти не освещал комнаты, но Кот рассмотрела тело Лауры. Она лежала вниз лицом на узкой походной койке, все еще закутанная в простыню, так что на виду оставались только ее маленькая босая нога и золотистые волосы.

Громко шепча имя подруги, Кот шагнула в комнату и опустилась на колени рядом с ней.

Лаура не отвечала. Очевидно, она все еще была без сознания.

Кот не могла поднять ее и нести, как это делал убийца. Вместо этого она попыталась привести Лауру в чувство. Отвернув в сторону край простыни, она оказалась лицом к лицу со своей подругой.

Глаза Лауры из светло-голубых превратились в сапфирно-синие – возможно, из-за скудного освещения, а возможно, потому, что их уже коснулась смерть. Рот ее был открыт, а на губах подсыхала кровь.

Эта грязная сволочь, этот проклятый чертов подонок взял Лауру с собой, даже несмотря на то что она была мертва, взял бог знает для каких целей – может быть, для того, чтобы лапать ее, разглядывать и разговаривать с ней на протяжении нескольких дней, упиваясь своей победой. Вот каким был его главный сувенир!

Кот едва не закричала от резкой колики в животе, вызванной, однако, не отвращением, а острым чувством вины, осознанием своего поражения, тщетности всех усилий и отчаянием.

– Милая, – сказала Кот, обращаясь к мертвой. – Милая моя девочка, прости меня… Мне так жаль!..

Вряд ли Кот могла сделать что-то сверх того, что она пыталась сделать. Пожалуй, все ее шаги были правильными, единственно возможными в данной ситуации. Не могла же она броситься на этого бугая с голыми руками, пока он, стоя над лестницей, приманивал паука, болтавшегося на тонкой клейкой нити. Может быть, ей следовало с самого начала спуститься в кухню и найти нож? Но она и так проделала это настолько быстро, насколько позволяли обстоятельства.

– Прости меня…

Эта прекрасная девушка, вольная дочь эфира, никогда не найдет мужа, о котором она еще недавно мечтала, и никогда не родит детей, которые могли бы быть самыми лучшими детьми в мире просто потому, что это были бы ее дети. Двадцать три года Лаура готовилась к тому, чтобы сделать что-то полезное, чем-то помочь людям изменить их жизнь к лучшему; она была полна надежд и светлых идеалов… и вот теперь мир никогда не получит ее дара и станет от этого пасмурней и бедней.

– Я люблю тебя, Лаура. Мы все тебя любим.

Но любые слова, любые выражения горя и печали не могли передать всей глубины чувств, которые испытывала Кот; хуже того – все слова были бессмысленны и бесполезны. Лаура умерла, и вместе с ней навсегда исчезли тепло и доброта, которые в трудные минуты согревали душу Котай. А слова – даже идущие от самого сердца – это всего лишь слова, и не больше…

Кот почувствовала, как душу наполняет ощущение безвозвратной и горькой потери, – словно бездонное черное море, оно поднималось все выше, грозя увлечь ее в свои сумрачные, холодные глубины.

Вместе с тем Котай поймала себя на том, что ее грудь поднимается в рыдании, которое – если она позволит ему прозвучать – будет подобно взрыву. Единственная капля, выкатившаяся из глаз, грозила вызвать половодье слез, а единственный всхлип мог вылиться в неподвластные ее воле стенания.

Кот не должна была рисковать, отдавшись своему горю. Во всяком случае не сейчас, пока она все еще находится внутри дома на колесах. Убийца может вернуться в любую минуту, и оплакивать подругу до тех пор, пока она не выберется из этого ужасного места и пока преступник не уберется восвояси, было неразумно, нерационально. Оставаться в фургоне у нее не было никаких причин, коль скоро Лаура – ее лучшая подруга – мертва, окончательно и бесповоротно.

Где-то поблизости раздался хлопок закрываемой дверцы, отчего тонкие металлические стены фургона слегка задрожали.

Убийца вернулся.

Что-то загремело. Совсем близко.

Кот вскочила на ноги и, сжимая в руках мясницкий нож, прижалась к стене возле распахнутой двери комнаты. Не обретшее выхода горе оказалось превосходным высокооктановым горючим для ее ярости, и Кот буквально пылала от ненависти, от острого желания сделать ему больно, полоснуть ножом, выпустить кишки, услышать его крик и – самое главное – сделать так, чтобы в глазах его, как в глазах Лауры, появилось осознание собственной смертности и уязвимости.

«Он придет сюда, и я убью его. Он придет – я убью. – В ее устах это был не продуманный план, а молитва. – Он придет. Я убью. Он придет. Я – убью…»

В полутемной спальне потемнело еще больше. Убийца стоял у порога, загораживая собой слабый свет из коридора.

Нож в руке Котай жадно поднимался и опускался, словно игла швейной машинки, выводящая в пустом воздухе рисунок ненависти и страха.

Вот он почти вошел. Вошел сюда. Сюда. Конечно, он не отправится в путь, не бросив последнего взгляда на прелестную мертвую блондинку, не потрогав ее холодной, как мрамор, груди. Это действительно будет его последний взгляд – Кот ударит ножом, как только он перешагнет порог, ужалит его прямо в сердце.

Но он вдруг захлопнул дверь и пошел прочь.

Кот в растерянности прислушивалась к удаляющимся шагам, к поскрипыванию стального пола под его башмаками и гадала, как ей теперь быть.

Хлопнула водительская дверца, заурчал мотор, скрипнули освобождаемые тормоза.

Фургон тронулся с места.

Глава 3

Как оказалось, в темноте мертвые девушки ведут себя так же беспокойно, как и на свету. Пока фургон двигался по подъездной дорожке, пересеченной дренажными канавками, цепь, соединявшая наручники на ногах и на руках Лауры, безостановочно звякала, а простыня, в которую она была завернута, только отчасти заглушала эти звуки.

Ослепленная темнотой, Котай Шеперд, которая все еще прижималась спиной к фибергласовой стене спальни, едва не поверила в то, что даже в смерти Лаура продолжает бороться против несправедливости своей смерти.

«Звяк-звяк! Клинк-клинк!» – твердили стальные звенья.

Гравий, которым была засыпана дорожка, время от времени вылетал из-под колес и барабанил по жестяному днищу, и Кот прикинула, что вскоре они выберутся на гладкий асфальт окружного шоссе.

Если она попытается выпрыгнуть сейчас, убийца наверняка расслышит, как хлопает на ветру задняя дверца, или увидит ее в зеркальце. В этих, по-зимнему сонных, местах, среди бескрайних виноградников, где ближайшее человеческое жилье населено только мертвыми, он не замедлит остановиться и отправиться в погоню, и ей вряд ли удастся уйти далеко, прежде чем он ее настигнет.

Лучше выждать. Пусть проедет по шоссе несколько миль, пусть доберется до более оживленной автострады или до поселка; нужно выпрыгнуть там, где существует хоть какое-то движение, убийца не решится броситься на нее, если рядом будут люди, способные откликнуться на ее крики о помощи.

Она пошарила рукой по стене, разыскивая выключатель. Дверь закрывалась достаточно плотно, так что Кот не боялась, что свет привлечет внимание преступника. Наконец она нащупала кнопку и нажала ее, но ничего не произошло. Должно быть, лампочка под потолком перегорела.

Потом она вспомнила, что видела аптекарского типа лампу для чтения, привинченную к краю ночного столика. К тому времени, когда она добралась до нее, фургон начал притормаживать.

Зажав в пальцах выключатель на гибком шнуре, Кот колебалась. Сердце ее отчаянно и громко стучало, ибо ей казалось, что убийца вот-вот остановится, слезет с водительского сиденья и пройдет в свою маленькую спальню. Теперь, когда схватка с этим чудовищем не могла больше спасти Лауру, пламя ярости в груди Кот погасло, оставив лишь горячее желание отомстить, и она думала только о том, как ей выбраться из фургона, не попавшись при этом убийце на глаза, и сообщить властям все сведения, которые потребуются, чтобы как можно быстрее схватить сукиного сына.

Но фургон не остановился; совершив широкий левый поворот, он выкатился на ровную поверхность асфальтированной дороги и стал набирать скорость.

Насколько Кот могла припомнить, следующим местом, где убийца мог свернуть, был перекресток Двадцать девятой автострады, по которой они с Лаурой проезжали вчера. До тех пор все повороты могли привести фургон только к другим фермам, виноградникам и коттеджам, и Кот казалось маловероятным, что этот зверь в человеческом облике решит нанести визит соседям Темплтонов, чтобы вырезать еще одну мирно спящую семью. Ночь летела к концу.

Она включила свет, и на кровать упал круг грязно-белого света.

На тело Лауры Кот старалась не смотреть, хотя оно и было скрыто простыней. Если она будет слишком много размышлять о печальной судьбе подруги, ее саму понемногу затянет болото безнадежности и уныния, и тогда она будет беззащитна. Нет, чтобы выжить, она должна сохранять ясность мыслей и не поддаваться отчаянию.

Кот сомневалась, что сумет найти в спальне какое-то оружие, которое могло бы послужить ей лучше ножа, однако, принявшись за поиски, она ничего не теряла. Преступник был вооружен пистолетом с глушителем, так почему бы ему не хранить в фургоне еще что-нибудь огнестрельное?

В ночном столике было всего два ящика. В верхнем оказалась упаковка гигиенических марлевых прокладок, несколько зеленых и желтых губок для мытья посуды, пластиковая бутылочка-пульверизатор с какой-то прозрачной жидкостью, моток тесьмы, расческа, щетка для волос с черепаховой ручкой, полупустой тюбик укладочного геля, флакон лосьона с соком алоэ, пара круглогубцев с рукоятками из желтой резины и ножницы.

Кот без труда представила себе, для чего убийца мог использовать некоторые из этих предметов, а о предназначении других ей не хотелось даже гадать. Нет никаких сомнений, что некоторые из женщин, которых он притаскивал на эту кровать, были еще живы.

Некоторое время она, правда, подумывала о ножницах, но нож во всех отношениях был гораздо удобнее. Если, конечно, дело дойдет до того, чтобы пустить его в ход.

В нижнем ящике тумбы Кот увидела шкатулку из твердой пластмассы, похожую на ящичек для рыболовных принадлежностей. Открыв ее, она обнаружила внутри полный комплект для шитья: множество бобин с разноцветными нитками, подушечку для булавок, пакетики с иглами, проволочную петлю для продевания нитки в иголку, коллекцию самых разных пуговиц, наперсток и прочие мелочи. Вряд ли эти сугубо мирные вещи могли помочь Кот в борьбе с убийцей, поэтому она убрала шкатулку обратно.

Поднимаясь с колен, Котай заметила, что окно над кроватью закрыто листом фанеры, привинченной к стене. Из щели между фанерой и оконной рамой торчал край голубой драпировочной материи, и Кот догадалась, что снаружи окно кажется просто плотно зашторенным. Вместе с тем какая-нибудь из жертв убийцы – достаточно хитрая или достаточно везучая, чтобы освободиться от пут, – вряд ли сумела бы открыть это окно изнутри и подать знак водителям других машин.

Поскольку больше никакой мебели в спальне не было, стенной шкаф оставался единственным местом, где Кот могла надеяться найти ружье или что-то, что сошло бы за оружие. Обогнув койку, она подошла к виниловой двери-гармошке, движущейся по выступающим сверху полозьям. Отодвинув в сторону шуршащие пластиковые складки, Кот увидела в шкафу мертвого мужчину.

Она едва удержалась, чтобы не закричать. Потрясение швырнуло ее обратно к кровати, и Кот так сильно ударилась коленями о ее край, что едва не упала на Лауру. Пытаясь сохранить равновесие, она оперлась рукой о стену, выронив при этом нож.

Задняя стенка шкафа была укреплена сваренными металлическими листами, для большей жесткости прикрепленными к раме автомобиля. К этой стальной стене были приварены два кольца, располагавшиеся довольно высоко и на большом расстоянии одно от другого. Запястья мертвеца были пристегнуты наручниками к этим кольцам, так что он стоял, разбросав руки, точно распятый. Ноги его, как и у Христа, были соединены вместе, но не прибиты гвоздями, а пристегнуты еще одной парой наручников к третьему кольцу в стене.

Убитый показался Кот совсем юным – на вид ему было лет восемнадцать-девятнадцать, никак не больше двадцати. Из одежды на нем были только короткие подштанники, а бледное худое тело хранило следы жестоких побоев. Как ни странно, голова юноши не свисала на грудь, а склонялась в сторону, покоясь на бицепсе левой руки. Волосы у него были черные, курчавые и довольно короткие. Цвет глаз Котай определить не смогла, поскольку веки были накрепко зашиты зеленой ниткой. Желтая тесьма соединяла пару пришитых к его верхней губе пуговиц с подобранным в тон пуговицами на нижней.

Котай услышала свой собственный голос, обращавшийся к Богу. Собственно говоря, это было не обращение, а невнятное, жалобное бормотание. Стиснув зубы, она проглотила подступающие к горлу слова, боясь, что звук достигнет кабины водителя даже сквозь урчание мотора и шорох мощных колес.

Кот задвинула складную пластиковую панель, которая, несмотря на свою хлипкость, двигалась с тяжеловесностью дверей банковского хранилища. Магнитный замок закрылся с сухим звонким щелчком, словно сломалась кость.

Ни в одном учебнике по психиатрии, который Кот когда-либо читала, не описывалось ни одного случая настолько страшного, чтобы ей захотелось забиться в уголок, сесть на землю и замереть, прижав колени к груди и обхватив их руками. Сейчас она поступила именно таким образом, выбрав в качестве убежища самый дальний от стенного шкафа угол комнаты.

Котай чувствовала, что ей необходимо срочно взять себя в руки, и начать следовало со своего взбесившегося дыхания. Она дышала часто и глубоко, набирая полные легкие воздуха, и все равно задыхалась от недостатка кислорода. Чем глубже и чаще она вдыхала, тем сильнее кружилась голова и шумело в ушах. Ее периферийное зрение давно уступило окружающей темноте, и время от времени Кот начинало казаться, что она глядит в длинный черный тоннель, на дальнем конце которого еле видна полутемная спальная комната дома на колесах.

Ей удалось убедить себя, что юноша в шкафу был уже мертв, когда убийца взялся портняжничать. А если и нет, то милосердное сознание наверняка покинуло его. Потом она приказала себе вовсе не думать об этом, потому что от этого черный тоннель, в который она глядела, становился все ýже и длиннее, спальня все отдалялась, а свет настольной лампы мерк.

Чтобы сосредоточиться, она даже закрыла лицо руками, но, как ни холодны были ее ладони, лицо оказалось холоднее. Без всякой видимой причины Котай неожиданно вспомнила лицо матери, которое встало перед ней ясно, как на фотографии. И вот тут-то она поняла…

Для Энне, матери Кот, насилие было романтичным, даже увлекательным времяпрепровождением. Некоторое время они жили в Оклендской коммуне, где каждый говорил о том, чтобы сделать мир лучше, и где взрослые еженощно собирались на кухне, пили вино, курили марихуану и обсуждали, как лучше всего разрушить ненавистную капиталистическую систему. Иногда вино им заменяли пинакль и «девятка»[8], но и тогда, в более или менее трезвом виде, они говорили все о том же – о лучшем способе установить на земле царство Утопии, причем большинство настолько явно отдавали предпочтение революции, что было ясно, какая игра для них интереснее. Легче легкого было взорвать мосты и тоннели, чтобы затруднить сообщение; атаковать телефонные узлы, чтобы дезорганизовать связь; сжечь дотла мясоперерабатывающие заводы, чтобы положить конец безжалостной эксплуатации животного мира.

Чтобы обеспечить финансирование своих прожектов, эти люди планировали хитроумные ограбления банков и дерзкие налеты на бронеавтомобили инкассаторов, так что путь, проложенный ими к миру, свободе и справедливости, неизменно оказывался изрыт воронками взрывов и завален штабелями мертвых тел.

После Окленда Кот и ее мать снова отправились в дорогу и через несколько недель в очередной раз оказались в Ки-Уэсте, у своего старого знакомого Джима Вульца – революционного нигилиста, с головой ушедшего в торговлю наркотиками и подрабатывавшего контрабандой оружия. Под своим коттеджем на океанском побережье он устроил бетонный бункер, в котором хранил коллекцию винтовок и револьверов, насчитывавшую больше двухсот стволов. Мать Кот была прелестной женщиной даже в самые тяжелые дни, когда ее снедала депрессия и ее зеленые глаза становились серыми и печальными от тревог, которые она не в состоянии была объяснить, однако всякий раз, когда она оказывалась за кухонным столом в Окленде или в прохладном бункере – то есть рядом с мужчиной типа Джима Вульца, – ее безупречная кожа становилась еще более белой, почти прозрачной; искренний восторг оживлял изысканные тонкие черты, а сама она, преображаясь поистине волшебным образом, выглядела более гибкой, податливой, готовой улыбаться каждую минуту. Предвкушение чего-то необычного, дерзкого, жестокого, возможность сыграть роль Бонни при каком-нибудь подходящем Клайде[9], озаряли ее удивительное лицо светом прекрасным, как флоридский закат; в эти мгновения ее зеленые, как изумруды, глаза становились неотразимыми и загадочными, как воды Мексиканского залива в пору вечерних сумерек.

И хотя предвкушение насилия могло представляться романтичным и даже захватывающим, в реальности все оказывалось по-другому. Реальность – это кровь, кости, разложение, прах. Реальность – это стынущий труп Лауры на кровати и неизвестный юноша, подвешенный в шкафу на железных кольцах.

Сидя в углу тесной спальни и сжимая холодными руками свое ледяное лицо, Кот подумала, что никогда не будет столь неодолимо прекрасной, какой была ее мать.

В конце концов ей удалось привести дыхание в норму.

Фургон продолжал проваливаться в предрассветный мрак, и это неожиданно напомнило Кот их с матерью ночные поездки, когда она дремала на скамейках поездов, на сиденьях автобусов и на задних сиденьях машин, убаюканная монотонным гудением мотора и мягкими толчками, не зная толком, куда мать везет ее, и сквозь сон мечтала о том, чтобы быть членом семьи – такой, как показывают по телевизору: с глуповатыми, но любящими родителями, с забавными соседями, которые иногда разочаровывают, но никогда не бывают по-настоящему злыми, с собакой, которая умеет подавать лапу и приносить тапочки. Это были приятные грезы, но они, к сожалению, никогда не продолжались слишком долго, и чаще всего маленькая Кот просыпалась от навязчивых кошмаров и таращилась в окна на незнакомые пейзажи, желая только одного – чтобы она могла путешествовать вечно, нигде не останавливаясь. Дорога дарила ей покой, а пункт назначения непременно оказывался настоящим адом, бог знает каким по счету.

И на этот раз все должно было повториться. Куда бы они сейчас ни направлялись, Кот совсем не хотела туда попасть. Она собиралась сойти на полдороге к этому неизвестному ей, но безусловно страшному пункту назначения, чтобы попытаться снова отыскать путь к лучшей жизни, за которую она столько времени так ожесточенно сражалась.

Вскоре Кот настолько пришла в себя, что отважилась выползти из своего угла и подобрать нож, выпавший из ее руки, когда она чуть не оступилась, шарахнувшись от тела в шкафу. Потом Кот обошла койку и выключила лампу на тумбочке. Остаться в темноте с двумя мертвыми телами она не страшилась. Опасность представляли только живые.

Фургон снова притормозил и свернул налево. Чтобы удержаться на ногах, Кот отклонилась вправо.

Ей подумалось, что это наверняка Сто двадцать девятая магистраль. Если бы убийца свернул направо, дорога привела бы их на южную окраину долины Напа, в городок под названием Напа. Что касается северной части долины, то Кот не знала там никаких населенных пунктов, кроме поселков Святой Елены и Калистоги, однако и между ними располагались виноградники, фермы, ранчо и другие сельскохозяйственные предприятия. Кот должна быть уверена, что, где бы она ни выпрыгнула из фургона, за помощью не придется идти далеко.

Наугад повернувшись к двери, Кот нащупала ручку и замерла, решив снова довериться инстинкту. Бóльшую часть своей жизни она жила, словно балансируя на изгороди, набранной из острых пик; и именно тогда, когда ей было тяжелее всего, двенадцатилетней Кот вдруг пришло в голову, что инстинкт – это тихий голос Бога. Ответ на молитвы обязательно приходит, нужно только слушать внимательно и верить услышанному. Именно в двенадцать лет она записала в своем дневнике: «Бог никогда не кричит: он говорит шепотом и указывает, что делать».

В ожидании такой подсказки Кот подумала об изуродованном теле в шкафу; судя по всему, юноша был убит менее суток назад. Потом ее мысли снова вернулись к Лауре, чей труп еще не успел остыть, к Саре и Полу Темплтон, к брату Лауры Джеку и его жене Нине. Шесть человек погибли за какие-нибудь двенадцать часов. Пожиратель пауков явно не был рядовым социопатом, который довольствуется шестью телами в год или больше. Говоря языком полицейских и криминалистов, которые специализировались на розыске и обезвреживании подобных людей, он был «горячим», то есть находился в той фазе заболевания, когда неутоленные потребности и желания горели внутри его жарким огнем. Но Котай, которая твердо решила вскоре после получения диплома защитить докторскую диссертацию в области криминологии, пусть даже для этого ей пришлось бы обслуживать столики в ресторане еще шесть лет, чувствовала, что этот парень не просто «горяч». Он был единственным в своем роде, только отчасти совпадая со стандартными клише, разработанными психологией для подобных типов. Он был чуждым и чужим, словно пришелец, словно сбежавшая из тайной лаборатории безжалостная и непобедимая машина-убийца. И если интуиция не придет к ней на помощь, у нее не будет ни одного шанса спастись.

Стараясь успокоить вновь оживший страх, Кот припомнила широкое зеркало заднего вида, которое заметила в кабине, когда сидела в кресле водителя. У дома на колесах не было заднего окна, следовательно, зеркало обеспечивало убийце обзор холла и кухонного блока, как она стала называть крошечную столовую и закуток для готовки. Коридор, в который выходили двери кладовой, ванной и спальни, тоже наверняка просматривался, поэтому если дьявольское счастье будет на его стороне и он поднимет голову как раз тогда, когда Кот выскользнет из спальни, то она тут же будет обнаружена.

Когда момент показался ей подходящим, Котай рискнула приоткрыть дверь. Свет в коридор был погашен, и она восприняла это как добрый знак, свидетельствующий о том, что высшие силы благоволят ее начинанию.

Стоя в темноте, Кот бесшумно затворила за собой дверь спальни.

Лампочка над обеденным столом продолжала гореть. Впереди мерцала зеленым светом приборная доска, а за ветровым стеклом упирались в темноту серебряные клинки фар.

Сделав несколько шагов к двери ванной, Котай вышла из благословенной тьмы коридора и пригнулась пониже, прижимаясь к стенке обеденного отсека. Выглянув из-за нее, она увидела в двадцати футах впереди себя спинку водительского сиденья, над которым темнела голова. Убийца был очень близко – буквально рукой подать, – и впервые за все время он показался Кот уязвимым.

И все же она решила не делать глупостей и не бросаться на врага, пока он за рулем. Стоит убийце услышать ее или заметить в зеркале движение, и он сразу вывернет руль или нажмет на тормоза, отчего Кот по инерции полетит вперед. Потом он остановит машину и нападет на нее прежде, чем она успеет добраться до задней дверцы. Или просто повернется вместе с креслом, вытащит пистолет и выстрелит в упор.

Дверь, через которую убийца втащил в фургон тело Лауры, находилась с левой стороны, совсем рядом с Кот. Она села на верхнюю ступеньку внутренней лесенки и спустила ноги вниз. Теперь ее прикрывал от водителя крошечный закуток столовой.

Нож Котай положила на пол. Выпрыгивая из машины, она может не устоять на ногах и упасть. Если нож все еще будет при ней, когда она покатится по асфальту, то поранить себя будет проще простого.

Разумеется, Кот не собиралась прыгать на полном ходу, а дожидалась, когда машина остановится на светофоре или когда на крутом повороте убийца вынужден будет снизить скорость. Перспектива сломать ногу или потерять сознание, ударившись головой об асфальт, вовсе ей не улыбалась, потому что тогда она не сумеет быстро убраться с дороги и найти подходящее укрытие.

В том, что убийца узнает о ее побеге почти сразу, Котай не сомневалась. Он услышит, как открывается дверца, услышит ворвавшийся в салон шум ветра или заметит ее силуэт в наружное зеркало заднего вида. Даже если убийцу что-то отвлечет, он начнет подозревать что с его коллекцией трупов ознакомился кто-то посторонний, лишь только услышит, как встречный поток воздуха с грохотом захлопнет выпущенную беглянкой дверь. В этом случае он запаникует и, остановив машину, непременно вернется посмотреть, в чем дело.

Или не запаникует. Даже скорее всего. Убийца вернется и станет разыскивать ее с мрачной методичностью и целеустремленностью автомата. Этот парень был воплощенной силой и самообладанием, и Кот с трудом удавалось представить его поддавшимся панике даже в самых чрезвычайных обстоятельствах.

Фургон тем временем притормозил, и сердце Котай снова забилось сильнее. Убийца сбрасывал скорость, и она, привстав на ступеньках, взялась за ручку двери. Но дверь оказалась запертой. Стараясь действовать как можно тише, Кот с силой нажимала на рычаг, поднимала вверх, снова вниз – никакого эффекта.

Запорной кнопки она не нашла. Только замочную скважину.

Кот припомнила странное бренчание, которое слышала, сидя в темной спальне, после того как любитель восьминогих деликатесов закрыл входную дверь. Так вот что это было – ключ, поворачивающийся в замке!

Возможно, эта мера предосторожности была предусмотрена заводом-изготовителем, чтобы дети не вывалились на ходу, а может быть, этот мерзавец сам оборудовал дверь замком, чтобы помешать уличным грабителям или шаловливым подросткам проникнуть внутрь и увидеть скованные наручниками трупы с зашитыми глазами и застегнутыми на пуговицу ртами, которые в этот момент могли оказаться на борту. Трудно быть излишне осторожным, если в твоей спальне полным-полно мертвых тел. Скромность требует мер особого свойства.

Фургон проехал перекресток и стал набирать скорость.

Чтобы не пасть духом, Кот пожурила себя за легкомыслие. Ей следовало знать, что убежать будет непросто. Ничего не давалось ей легко. Никогда.

Она снова села на ступеньку, привалившись плечом к пластиковому ограждению кухонного блока. Мысли стремительно проносились в ее голове, сменяя одна другую.

Пробираясь вдоль фургона, она видела еще одну дверь, расположенную ближе к кабине, почти позади пассажирского сиденья. В большинстве домов на колесах было по две двери, но это была редко встречающаяся старая модель, где их было три. Впрочем, даже ради собственного спасения Кот не решалась продвинуться вперед – по той же самой причине, по которой раздумала напасть на водителя сзади. Если убийца увидит или услышит ее, он собьет ее с ног резким маневром и подстрелит, прежде чем она успеет подняться.

Пока же у нее оставалось единственное преимущество – убийца не знал, что у него на борту пассажир.

Если она не сможет открыть дверь и выпрыгнуть, у нее останется только один выход – убить. Для этого ей придется затаиться здесь и, когда он пойдет в туалет или направится в спальню, чтобы проведать своих мертвых пленников, ударить его ножом в живот, перепрыгнуть через упавшее тело и спастись через водительскую дверь. Всего несколько минут назад Кот, движимая слепой яростью, готова была нанести убийце смертельный удар – сумеет она сделать это и по необходимости, когда представится подходящая возможность.

Работающий двигатель заставлял мелко вибрировать металлический пол, на котором она сидела, и Кот почувствовала, как начинают неметь ягодицы. Впрочем, полной бесчувственности Кот только обрадовалась бы, поскольку ковер оказался недостаточно мягким и у нее начал ныть копчик. Как она ни ерзала из стороны в сторону, как ни наклонялась вперед и назад, все эти меры приносили только временное облегчение. Боль распространилась на поясницу, а потом поползла выше; мелкое неудобство превращалось в серьезную проблему.

Двадцать минут, полчаса, сорок минут, час, еще четверть часа – все это время Кот мужественно терпела боль, стараясь отвлечь себя размышлениями о том, какие шаги ей следует предпринять сразу после того, как фургон остановится и убийца встанет с водительского сиденья. Сосредоточившись, она старалась представить себе все возможные варианты развития событий и предусмотреть миллион неожиданностей, которые могут возникнуть и испортить ее план. Но и это помогло лишь отчасти. Вскоре Кот не могла думать ни о чем другом, кроме боли в спине.

В фургоне было довольно прохладно, а на ступеньках, где сидела Кот, тепла не ощущалось вовсе. Каждый оборот карданного вала под полом, каждая неровность дороги проникала сквозь подошвы кроссовок, воздействуя на пятки и ступни. Как могла, Кот сгибала и разгибала пальцы ног, стараясь хоть таким способом сохранить подвижность застывших лодыжек и икр, опасаясь, что они затекут и в решающий момент она не сможет действовать решительно и быстро.

Потом – с подозрительной веселостью, в которой явно было что-то от истерии, – Кот подумала: «Да черт с ним, с горем, черт с ним, с правосудием! Полжизни бы отдала за мягкий стул и грелку для ног. Посидеть по-человечески хоть полчаса, а там пусть делает со мной что угодно!»

Вынужденное бездействие не только сказывалось на ее физическом состоянии, но и начинало угнетать Кот морально. Когда она впервые услышала шаги убийцы в коридоре усадьбы Темплтонов, то сразу сказала себе, что движение – это залог безопасности. Теперь дело обстояло несколько иначе – в физическом движении, которое отвлекло бы ее, заключалась ее эмоциональная безопасность, однако обстоятельства требовали, чтобы она продолжала сидеть неподвижно, выжидая удобного момента. Времени для размышлений неожиданно оказалось слишком много, а мысли Кот по большей части были беспокойными и совсем не веселыми.

В конце концов она довела себя до такого состояния, что глаза сами собой наполнились слезами. Кот как раз подумала, что страдания, которые причиняют ей замерзшие ноги и боль в затекшей спине и отсиженных ягодицах, – это еще не самое страшное. Настоящая боль гнездилась у нее в сердце; это была боль, вызванная горем, голос которого она заглушала в себе с тех пор, как обнаружила в ванной комнате тела Сары и Пола Темплтон, как почувствовала едкий, отдающий аммиаком запах пролитого семени в спальне Лауры и увидела тускло мерцающие звенья сковавшей ее стальной цепи. Для ее слез физическая боль была просто предлогом.

Но если бы Кот дала волю жалости к себе, если бы всхлипнула хоть раз по своей онемевшей заднице, то мысль о Поле, Саре и Лауре Темплтон – и обо всем несчастном и больном человечестве, чтоб ему пусто было! – вызвала бы настоящий потоп. Думать о том, что с трудом завоеванная надежда часто превращается в кошмар, было невыносимо, и Кот готова была спрятать лицо в ладонях, выкрикивая один и тот же вопрос, с которым к Богу обращаются чаще всего: «Почему?! Почему?! Почему?! Почему?! Почему?!»

Сдаться слезам выглядело слишком просто и слишком соблазнительно. Только это были бы эгоистичные слезы человека, который потерпел поражение; они бы не только не избавили ее от мук, но заодно унесли с собой необходимость заботиться о ком-то еще. Долгожданного облегчения можно было достичь, просто признав, что долгие усилия что-то понять и в чем-то разобраться не стоят боли, какую приносят опыт и знание.

Стоит ей сдаться, заплакать, и фургон тут же остановится, водитель встанет из кресла и найдет ее здесь, скорчившуюся на холодных железных ступеньках. Что он предпримет? Оглушит ее ударом рукоятки пистолета, оттащит в спальню и изнасилует на полу, рядом с трупом подруги? Это, конечно, самое страшное, что Кот могла себе представить, но это было бы быстро. К тому же на этом для нее все закончилось бы: убийца навсегда освободил бы ее от необходимости задавать вопрос: «Почему?» – и от мук, которые Кот испытывала, то и дело проваливаясь сквозь хрупкий лед надежды в черные глубины отчаяния.

Очень давно и очень хорошо – возможно, с той самой ночи в свой восьмой день рождения, которую она провела под кроватью в обществе гнусного пальметто, – Кот знала, что быть жертвой – это выбор, который человек делает сам. Будучи ребенком, она не умела облечь это озарение в слова и не понимала, почему так много людей выбирает страдание. Только став старше, Кот научилась распознавать чужую ненависть к себе, чужие малодушие и слабость.

Большинство бед и несчастий обрушивается на нас не по воле судьбы – мы сами призываем их на свою голову.

Котай постоянно стремилась к тому, чтобы не быть жертвой, она всегда пыталась сопротивляться и даже наносить ответные удары. Держаться до последнего ей помогали тщательно выпестованное чувство собственного достоинства, вера и надежда на будущее, однако жертвенность и покорность судьбе были слишком соблазнительны, маня освобождением от ответственности, необходимости о ком-то заботиться и кого-то любить. Страх легко переплавлялся в усталую покорность, а провалы и неудачи не влекли за собой ощущения вины, – напротив, из них быстро прорастала жалость к себе, такая уютная и удобная.

И вот теперь Котай снова балансировала на туго натянутой проволоке собственных эмоций и не знала, сумеет ли сохранить равновесие или позволит себе оступиться и упасть.

Фургон снова стал замедлять ход. Теперь он явно сворачивал вправо и как будто собирался съехать с трассы и остановиться. Кот опять подергала дверь. Она знала, что дверь заперта, но все равно продолжала бесшумно налегать на рычаг, физически неспособная сдаться просто так.

Фургон въехал на какую-то наклонную поверхность и покатился еще медленнее.

Кот пошевелилась и, морщась от боли в бедрах и лодыжках и вместе с тем радуясь возможности оторвать седалище от жесткого металлического пола, слегка привстала, чтобы заглянуть за перегородку.

Затылок убийцы стал для нее самой ненавистной вещью в мире, и Кот почувствовала, как в ней просыпается остывший гнев. Какие страшные фантазии рождаются внутри этого черепа? Она просто рассвирепела при мысли о том, что он жив, а Лаура мертва; что он, наглый и самодовольный, спокойно сидит за рулем, смакуя воспоминания о крови, о жалобных криках и мольбах о пощаде, которые наверняка все еще звучали райской музыкой в его ушах. Непереносимо было думать о том, что после всего, что он совершил, убийца сможет беспрепятственно любоваться закатом, есть персики, нюхать цветы. Его затылок казался Кот похожим на гладкий хитиновый панцирь насекомого, и она почти не сомневалась, что, если ей доведется дотронуться до него, он окажется холодным и твердым, как у жука его спинка.

Заглянув через плечо водителя, Кот увидела впереди небольшое возвышение, на вершине которого стояло какое-то непонятное строение, едва видимое в полутьме. Несколько высоких галогеновых светильников разбрасывали вокруг тусклый серо-желтый свет.

Котай снова пригнулась в своем убежище и крепче сжала рукоятку ножа.

Фургон урча вскарабкался на подъем и снова покатился по горизонтальной плоскости. Скорость его упала еще больше.

Кот повернулась спиной к двери и спустилась на самую нижнюю ступеньку. Правую ногу она поставила ступенькой выше, готовясь оттолкнуться от двери и атаковать. Пока же она надежно укрылась в тени, подальше от света переносной лампы, болтавшейся над столом на тонком витом шнуре. Только бы убийца дал ей шанс…

Взвизгнув тормозами, фургон остановился окончательно.

Где бы они ни были, неподалеку непременно окажутся люди. Люди, которые смогут ей помочь.

Но если она закричит, будет ли слышно снаружи?

Даже если кто-то услышит крик, поспеет ли он вовремя, или убийца с пистолетом в руке окажется проворнее?

Кроме того, они вполне могли остановиться на обочине, на площадке для отдыха, где нет ничего, кроме парковки, нескольких столиков, кабинки туалета и щита, призывающего автотуристов быть осторожнее с огнем. Может быть, убийца притормозил, чтобы воспользоваться общественным туалетом или унитазом в своей собственной крошечной ванной комнате. В этот мертвый час – в три утра – фургон мог оказаться на стоянке единственной машиной. В этом случае она может орать, пока не охрипнет, – все равно на помощь никто не придет.

Двигатель фургона неожиданно заглох, и наступила тишина. Противная вибрация пола тоже прекратилась, зато Кот затряслась, как в лихорадке. Она больше не чувствовала себя подавленной, а мышцы живота застонали от напряжения. Она снова была испугана, потому что очень хотела жить.

Разумеется, Кот предпочла бы, чтобы убийца вышел и дал ей возможность незаметно ускользнуть, но, если бы он пошел в собственную туалетную комнату, она готова была встретить его. Он должен будет пройти совсем рядом с ней. Так или иначе, но она попробует положить этому конец.

Безумная мысль пронеслась у нее в голове: что будет, когда она проткнет его ножом? Что потечет из раны – кровь или мерзкий желтый гной, который появляется, когда раздавишь жирного черного жука?

Кот уже не терпелось услышать тяжелые шаги этой сволочи, услышать, как прогибается и скрипит под его ногой деформированная металлическая половица, однако ничего не происходило. Вероятно, подумала она, убийца просто воспользовался минутой отдыха и теперь потягивается, разминает затекшие плечи и потирает свою бычью шею, старясь избавиться от легкой дорожной усталости.

А может быть, он все-таки заметил, как она мелькнула в зеркале заднего вида, заметил ее бледное лицо, освещенное болтавшейся над столом переноской, и теперь ползет к ней, бесшумно покинув водительское сиденье и ловко огибая так хорошо ему знакомые скрипучие панели пола? Вот он проскользнул в отгороженный отсек столовой, вот перегибается через стену и стреляет прямо туда, где она скрючилась в темноте, – стреляет ей прямо в лицо…

Кот подняла голову и посмотрела поверх прикрывавшей ее стенки. Она не решилась подняться слишком высоко, так что не видела даже висящей над столом лампы – только ее свет. Ей оставалось только гадать, достаточно ли этого, чтобы заметить, как он приближается, или убийца выскочит перед ней, как чертик из табакерки, и откроет огонь.

Глава 4

Жить ощущениями.

Он уверен, что только так и надо жить…

Сидя за баранкой своего огромного дома на колесах, он закрыл глаза и потер шею.

Он вовсе не пытался избавиться от боли. Боль пришла к нему сама и сама уйдет в положенный срок. Он даже гордился тем, что никогда не принимал тайленол и тому подобную дрянь. Обезболивающие – для слабаков.

Единственное, чего ему хотелось, – это наслаждаться болью. И он знал – как. Кончики пальцев ловко нашли самую болезненную точку слева от третьего шейного позвонка и нажали. Вскоре боль стала такой сильной, что во мраке под опущенными веками заплясали беловато-серые кляксы, похожие на далекие вспышки фейерверков в лишенном цвета мире.

Превосходно.

Боль – это не что иное, как часть жизни. Человек может обрести удивительное наслаждение в страдании. Но самым важным является то, что, сам испытав боль, он способен обрести удовольствие в страданиях других.

Его рука опустилась двумя позвонками ниже и отыскала еще более чувствительное место, где под кожей саднило воспаленное сухожилие или больной мускул, – чудесную кнопку, залегшую в глубине его собственной плоти, кнопку, надавив которую можно добиться того, чтобы боль пронзила и плечо, и трапециевидную мышцу. Сначала он прикоснулся к ней с осторожностью, негромко постанывая от наслаждения, словно трепетный любовник, а потом набросился с неистовой яростью, мял и давил до тех пор, пока сладкая мука не заставила его со свистом втягивать воздух сквозь стиснутые зубы.

Жить ощущениями.

Он не надеялся, что будет жить вечно. Время, проведенное и в этом теле, – конечно и оттого драгоценно. Его нельзя тратить понапрасну.

Разумеется, он не верил ни в переселение душ, ни в какие другие обещания жизни после смерти, которые направо и налево раздавали мировые религии, хотя порой его посещало ощущение, будто он находится на пороге грандиозного открытия. Да он вовсе и не против мысли о том, что его собственная бессмертная душа, возможно, представляет собой объективную реальность и что духу его в конце концов предопределено величие. И все же, если ему действительно предстоит этот апофеоз после жизни, то лишь благодаря тому, что он сам подготовит его своими неординарными, смелыми поступками, нисколько не полагаясь на милость Божью. И если когда-нибудь он станет божеством, то только потому, что с самого начала предпочел жить как бог, жить без страха, без сожаления, не признавая никаких границ и пределов для своих бесконечно обостренных чувств.

Любой человек может почувствовать запах розы и наслаждаться им, но он уже давно научился ощущать гибель ее красоты, давя нежные лепестки в кулаке. Если бы сейчас у него в руках оказалась роза и если бы ему пришло в голову жевать ее лепестки, он бы вкусил не только сам цветок, но и его алый цвет – точно так же, как способен он чувствовать маслянистую желтизну купальниц и нежную, с привкусом лиловости синеву гиацинтов. Он сумел бы ощутить даже след пчелы, которая с гудением вилась над цветком и карабкалась внутрь его чашечки, следуя извечному инстинкту опыления; и вкус почвы, на которой взросло это растение; легкий и горячий поцелуй ветра, который ласкал цветок летним полднем.

Ему еще ни разу не доводилось встречать никого, кто был бы способен постичь напряжение, вызванное его обостренным восприятием окружающего мира, его неугомонной, не стихающей страстью и стремлением познать еще большую глубину ощущений. Возможно, когда-нибудь – с его помощью – это поймет Ариэль. Пока же она, вне всякого сомнения, еще не готова для подобного озарения.

Последнее нажатие, последнее прикосновение к заветной кнопке. Боль – как вспышка молнии. Он вздохнул.

С пассажирского сиденья он взял сложенный плащ. Дождь только накрапывал, но убийце необходимо было прикрыть свою забрызганную кровью одежду, прежде чем идти внутрь.

Конечно, покидая дом Темплтонов, он мог бы переодеться во все чистое, но так ему нравилось больше. Ему было приятно видеть следы крови на брюках и куртке.

Встав с водительского сиденья, он шагнул вглубь машины и надел плащ. Потом тщательно вымыл руки в раковине, хотя предпочел бы, чтобы и на них остались следы его работы. Но одежду можно спрятать под плащом, а вот с руками так не поступишь.

Перчатки он не любил. Носить перчатки значило признать, что он опасается разоблачения, тогда как на самом деле это не так.

Разумеется, его отпечатки пальцев хранятся в компьютерной картотеке федеральных и местных властей, однако «пальчики», оставшиеся там, где он потрудился, никогда не совпадут с теми, что помещены в его личное дело. Полицейские – как и весь остальной мир – просто помешались на компьютеризации, и большинство дактилоскопических отпечатков в их электронных архивах хранятся в виде оцифрованной информации, обеспечивающей максимально быстрый поиск и обработку. Вот только с файлами иметь дело еще проще, чем со старыми добрыми досье в картонных папках, – главным образом потому, что все необходимое можно проделывать на расстоянии и нет никакой нужды вламываться в секретные архивы и хорошо охраняемые учреждения. И он умел незаметно, как призрак, просочиться в их умные компьютеры, чтобы копаться там, не выходя из своего дома на другом конце страны. Благодаря своим талантам, знаниям и связям, он смог добраться до этой важной информации и как следует с ней поработать.

Надеть перчатки – даже хирургические, из тончайшего латекса – означало недопустимо ослабить ощущения, самому воздвигнуть барьер на пути чувственного опыта. Ему всегда нравилось медленно скользить по мягкому золотистому пушку на женском бедре, останавливаясь, чтобы почувствовать, как вырастают под пальцами пупырышки гусиной кожи. Ему нравилось чувствовать, как пышет под ладонями жар живого тела, и следить за тем, как после смертельной игры этот жар постепенно сходит на нет. Ему нравилось убивать и чувствовать на голых руках горячее и мокрое.

Отпечатки пальцев, хранящиеся в различных досье под его именем, на самом деле принадлежат Бернару Петену – молодому солдату морской пехоты, трагически погибшему много лет назад во время учений в Кэмп-Пендлтон. А вот настоящие его отпечатки, которые он оставлял на месте преступления, – порой нарочито отчетливые, оттиснутые кровью жертвы – нельзя было найти ни в одном электронном досье ни в ФБР, ни в Департаменте автомобильного транспорта, ни где-либо еще.

Закончив с плащом, он поднял воротник и внимательно осмотрел руки. Под тремя ногтями осталась засохшая кровь, но постороннему взгляду может показаться, что это земля или солидол. И никто ничего не заподозрит. Только он один способен почувствовать запах крови сквозь черный нейлон дождевика и подкладку, ибо остальные люди не обладают столь чувствительным и изощренным обонянием, чтобы уловить этот легкий аромат. Зато, глядя на черные каемки, оставшиеся под ногтями, он будто наяву сможет услышать пронзительные вопли, раздающиеся в ночной темноте, как чудесная музыка, снова вспомнить дом Темплтонов, вибрирующий всеми стенами, словно концертный зал… Как жаль, что никто, кроме него и бессловесных, протянувшихся на долгие мили виноградников, не слышал чарующих стонов и криков.

Если когда-то его схватят с поличным, полиция сразу возьмет у него отпечатки пальцев. Его хитрые махинации с компьютерами откроются, и в конце концов следствию, вероятно, удастся связать его с длинным списком нераскрытых преступлений. Но он не боялся. Живым его не возьмут, и он никогда не предстанет перед судом. А какие бы подробности ни стали известны судьям после его смерти, они только прославят его имя.

Его полное имя – Крейбенст Чангдомур Вехс. Из составляющих его букв можно сложить немало слов, ассоциирующихся с могуществом: БОГ, СТРАХ, ДЕМОН, ГНЕВ, ВРАГ, ДРАКОН, ГОРН, СЕКС, СМЕГМА, ИСХОД и другие. Есть среди них и слова с мистическим значением: СОН, КОВЧЕГ, МУКА, ЧУДО. Иногда последним, что он шептал на ухо своей жертве, была какая-нибудь коротенькая фраза, составленная им из того же набора. Больше всего ему нравилась одна: БОГ В СТРАХЕ!

И все же вопрос об отпечатках пальцев и других уликах оставался чисто теоретическим, поскольку его – он знал – никогда не поймают. Ему уже исполнилось тридцать три, и он давно занимался тем, что ему особенно нравилось, однако еще ни разу ему не угрожала серьезная опасность.

С собой Вехс взял только пистолет, который обычно хранился в закрытой консоли между водительским и пассажирским сиденьем – мощный «хеклер и кох» модели П-7. Его тринадцатизарядный магазин он доснарядил раньше; теперь Вехс только отвинтил глушитель, поскольку сегодняшней ночью не планировал визитов в другие дома. Кроме того, сделанные им выстрелы могли повредить перегородки дефлектора, так что глушитель, возможно, стал теперь не просто неэффективным – испорченное устройство способно было существенно снизить точность стрельбы.

Неожиданно ему в голову пришла сладкая греза о том, что будет, если случится невозможное и отряды полицейского спецназа настигнут и окружат его как раз тогда, когда он будет предаваться своей излюбленной игре. Пожалуй, со своими знаниями и опытом он сумел бы превратить последующую схватку в захватывающее приключение.

Да, если и существует какая-то тайна, которая стоит за успехом Крея Вехса, то она очень проста. Это – его незыблемая вера в то, что любой поворот судьбы сам по себе не хорош и не плох и что один чувственный опыт по своему содержанию не может качественно отличаться от любого другого. С этой точки зрения у него не было и нет никаких оснований мечтать, скажем, о выигрыше в лотерею больше, чем о перестрелке с бойцами спецназа, да и бояться открытой стычки с представителями закона едва ли стоило меньше, чем приза в двадцать миллионов долларов. Субъективная ценность каждого переживания отнюдь не ограничивалась для Вехса положительными или отрицательными последствиями, которые оно способно было оказать на его жизнь. Значение любого опыта заключалось в том, какие новые силы ему удавалось обнаружить в себе и пустить в ход, какие широкие возможности увидеть, в какие первобытные пучины заглянуть и какие новые ощущения изведать. Напряжение и глубина – вот ключ ко всем ответам!

Вехс убрал глушитель обратно в консоль между сиденьями.

Пистолет он опустил в правый карман дождевика.

Нет, он не ждал для себя никаких неприятностей. Просто он никогда и никуда не ходил без оружия. Ни один человек не мог бы вести себя с такой осторожностью. Кроме того, случайности на то и случайности, чтобы случаться неожиданно.

Вернувшись на сиденье водителя, Вехс вынул ключ из замка зажигания и проверил ручной тормоз. Потом он открыл дверь и выбрался из кабины наружу.

Все восемь заправочных насосов оказались рассчитанными на самообслуживание. Его машина стояла у внешней сервисной зоны, которых на этой заправочной станции было две. Чтобы залить бак, Вехсу предстояло пройти в магазинчик при станции, заплатить за бензин и назвать номер насоса, которым он намерен воспользоваться.

Ночь дышала близкой бурей. Проносящийся где-то высоко над головой ураганный ветер гнал с северо-запада тяжелые массы облаков. У самой земли дыхание бури ощущалось заметно слабее, но Вехс слышал, как холодный сквозняк со стоном летит между торчащими, как зубы, бензонасосами, посвистывает у стен его дома-машины и хлопает полами плаща. Магазин – темно-коричневый «кирпич» под светлой алюминиевой крышей, с заставленными всякой всячиной широкими окнами-витринами – был выстроен у подножия высокой горы, поросшей могучими хвойными деревьями, и порывистый ветер, проносящийся сквозь их ветви, негромко пел свою гулкую древнюю одинокую песню. В этот поздний час на Сто первом шоссе не было никакого движения. Лишь изредка – трубным воем, звучащим, словно крик динозавра на заре кайнозойской эры, – проносился по трассе грузовик, рассекая упругий воздух упрямо наклоненным лбом.

У внутренней зоны обслуживания стоял «понтиак» с номерным знаком штата Вашингтон, облитый сверху желтоватым светом галогеновых ламп. Если не считать дома на колесах, это был единственный автомобиль на заправке. Наклейка на заднем бампере «понтиака» гласила: «ПОПРОБУЙ УГНАТЬ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ЭЛЕКТРИК». Над крышей бензозаправки горела красная неоновая вывеска: «ОТКРЫТО 24 ЧАСА В СУТКИ», которая была хорошо видна с шоссе, а ее красный огонь очень подходил к звукам, с которыми проносились по шоссе тяжелые грузовики. Багровый отблеск упал на руки Вехса, и ему показалось, что он их так и не отмыл.

Когда Вехс приблизился к входу в магазин, стеклянная дверь распахнулась ему навстречу, и оттуда вышел мужчина с большой коробкой картофельных чипсов и упаковкой коки в руках. Он был круглолиц, розовощек, с длинными баками и густыми моржовыми усами.

Указав рукой вверх, он заторопился к своей машине, бросив на ходу:

– Кажется, будет гроза.

– Вот и хорошо, – ответил Вехс. Ему всегда нравилась разгулявшаяся стихия, и чем сильнее буря – тем лучше. Он любил сидеть за рулем в грозу и смотреть, как одна за одной вспыхивают яркие молнии, как гнутся и скрипят деревья и шоссе становится скользким, как лед.

Мужчина с моржовыми усами направился к «понтиаку», а Вехс вошел в магазин при бензозаправке, гадая, что этот электрик из Вашингтона делает здесь, на трассе в Северной Калифорнии, в такой глухой час.

Его всегда восхищало то, как умело жизнь организует ему короткие встречи с незнакомыми людьми, каждая из которых несет в себе зародыш трагедии, каждая чревата драмой, которая может произойти, а может и не состояться. Человек остановился на шоссе, чтобы залить бензин в бак, купил в лавке кока-колу и картофельные чипсы, столкнулся с незнакомцем и, отпустив малозначащее замечание о погоде, продолжил свой путь. Ему невдомек, что встреченный им незнакомец мог пойти следом к его машине и вышибить ему мозги. Кому-то использование пистолета в данной ситуации могло бы показаться рискованным, но, говоря по совести, опасность была не особенно велика. Кто-кто, а Вехс сумел бы провернуть подобное дельце, и никто бы ничего не заметил, так что в данном случае вопрос о том, останется ли этот человек жив, либо был исполнен мистического смысла, либо не имел смысла вообще. Даже сам Вехс порой не мог разобраться в таких тонкостях.

Одно он знал точно: если бы судьбы не существовало, ее следовало бы придумать.

Внутри небольшого магазинчика оказалось на удивление чисто, тепло и светло. Слева от входа расположились разделенные тремя узкими проходами стеллажи со всякой всячиной, необходимой в дороге: разнообразными закусками, самыми простыми медикаментами, журналами, книгами в мягких обложках, почтовыми открытками, сувенирами и брелками для подвешивания к зеркалам заднего вида, а также отборными консервами, популярными у туристов и людей, которые, подобно Вехсу, путешествуют в домах на колесах.

У дальней стены магазина он разглядел высокие холодильные шкафы, битком набитые пивом и легкими спиртными напитками, а также два морозильника для хранения мороженого. Справа от входной двери высилась стойка-прилавок, отделявшая от торгового зала два кассовых аппарата и стол для канцелярской работы.

За кассой Вехс увидел рыжего парня лет тридцати с небольшим, с лицом, испещренным крупными веснушками; на его бледном лбу розовело родимое пятно, схожее по цвету со свежей лососиной. Это пятно, имевшее около двух дюймов в поперечнике, удивительно напоминало своими очертаниями свернувшийся внутри матки зародыш, и Вехс подумал, что это, возможно, тень брата-близнеца, погибшего во чреве матери на ранней стадии беременности и навеки оставившего свой след на челе удачливого соперника.

Рыжий кассир читал книгу в мягкой обложке. Завидев Вехса, он поднял голову:

– Что вам угодно?

Глаза у него были серыми, как зола, но проницательными и чистыми.

– Моя машина у седьмой колонки, – ответил Вехс.

Радиоприемник, настроенный на волну кантри-музыки, голосом Алана Джексона затянул песню о полуночном Монтгомери, о ветре, о жалобных стенаниях козодоя, о ледяной тоске и одиночестве и о призраке Хэнка Уильямса.

– Как вы будете платить? – уточнил рыжий.

– Если я попытаюсь снова воспользоваться кредитной карточкой, «Бэнк оф Америка» наверняка отрядит пару своих клерков, чтобы переломать мне ноги, – беззаботно откликнулся Вехс, припечатывая ладонью к прилавку стодолларовую купюру. – Полная заправка. На мой взгляд, это должно обойтись долларов в шестьдесят.

Комбинация музыки и слов песни, странное родимое пятно и грустные серые глаза кассира наполнили Вехса ожиданием. Вот-вот должно было произойти что-то исключительное.

– Переусердствовали с картой во время рождественских распродаж? – сочувственно спросил кассир, выбивая чек. – Как и все мы?

– Пожалуй. Теперь мне, наверное, придется экономить до следующего Рождества.

Второй продавец сидел на табурете за прилавком чуть дальше. Он не работал за кассовым аппаратом, а занимался какой-то бухгалтерией или проверкой инвентарных книг. Одним словом, бумажной работой.

Вехс только теперь глянул на него прямо, глянул и сразу понял, что это и есть та самая исключительная вещь, которую он предчувствовал.

– Вот-вот начнется гроза, – заметил он, прямо и недвусмысленно обращаясь ко второму продавцу.

Тот оторвался от своих бумаг, разложенных на прилавке. На вид ему можно было дать двадцать с небольшим, и в его жилах текло по меньшей мере четверть азиатской крови. Он был не просто красив, а больше чем красив: лицо смугло-золотистое; волосы черные, как вороново крыло; глаза живые, блестящие, словно масло, и глубокие, как колодцы. В его внешности Вехсу даже почудилось что-то мягкое, почти женственное, но не женское.

Азиат непременно понравится Ариэль. Такие, как он, в ее вкусе.

– На перевалах может стать так холодно, что выпадет снег, – отозвался черноволосый красавец. – Если, конечно, вы держите путь в ту сторону.

У него оказался приятный, почти музыкальный голос, который мог бы очаровать Ариэль. Вот уж действительно потрясающая штучка.

Останавливая рыжего кассира, который уже начал отсчитывать сдачу, Вехс сказал:

– Не спешите. Мне еще понадобится запас кукурузных хлопьев. Я вернусь, как только залью бензин в бак.

Он ушел быстро, боясь, что они почувствуют его возбуждение и насторожатся.

Хотя Вехс пробыл в магазине едва ли пару минут, ночь показалась ему значительно холоднее, чем когда он только собирался войти внутрь. Но это только взбодрило его. Ноздри уловили тонкие запахи сосен и елей – даже аромат пихтовой хвои донесся откуда-то с севера, – и он глубоко вдохнул, наполнив легкие сладостным ароматом заросших лесом гор у себя за спиной, разом почувствовав и свежесть близкого дождя, и резкий запах озона, который оставят после себя еще не выстрелившие тучами молнии, и острый мускусный страх крошечных зверьков, которые дрожат сейчас в полях и лесах, предчувствуя приближение бури.

Уверившись, что убийца покинул дом на колесах, Кот прокралась к кабине, на всякий случай выставив перед собой кухонный нож.

Окна в холле и в столовой были плотно занавешены, и она не видела, что происходит снаружи, но, посмотрев сквозь ветровое стекло, Кот поняла, что машина остановилась возле бензоколонки.

О том, где может быть убийца, она не имела никакого понятия. Водительская дверца захлопнулась за ним едва ли минуту назад, так что вполне возможно, он еще стоит снаружи всего в нескольких футах от машины.

Кот долго прислушивалась, но так и не услышала ни скрежета отвинчиваемой крышки бензобака, ни лязга вставляемого в горловину наконечника. Впрочем, судя по тому, как убийца припарковал машину, лючок бензобака в этой модели дома на колесах располагался с правой стороны, поэтому, скорее всего, он пошел именно туда.

Как ни боялась Кот предпринимать что-то, не зная точного местонахождения убийцы, еще больше страшила ее перспектива оставаться в этом жутком фургоне. Пригибаясь как можно ниже, она скользнула на водительское сиденье и огляделась. Фары были выключены, приборная доска не светилась, но лампочка в закутке столовой давала достаточно света, чтобы Кот легко было рассмотреть снаружи.

От соседней колонки отъехал «понтиак». Его красные габаритные огни быстро растаяли в темноте.

Насколько Кот могла видеть, дом на колесах был единственным транспортным средством, оставшимся на автозаправочной станции.

Убийца не оставил в замке зажигания ключей, но сейчас Кот и не стала бы пытаться угнать тяжелый фургон. Два часа назад, когда она осталась одна на виноградной плантации и поблизости не было никого, кто мог бы прийти к ней на помощь, Кот могла бы попытаться сделать это, чтобы вырваться. Но здесь совсем другое дело. Здесь должны быть люди, служащие бензоколонки, да к тому же с шоссе в любой момент могла свернуть какая-нибудь машина.

Она толкнула дверь и болезненно сморщилась, так как негромкий щелчок замка показался ей оглушительным. Затем Кот спрыгнула и, ударившись о землю, упала на четвереньки. Кухонный нож выскользнул из ее руки, словно намыленный, и, со звоном упав на асфальт, отскочил куда-то в сторону.

Уверенная, что привлекла внимание убийцы и что он вот-вот набросится на нее, Кот поспешно встала на ноги. Сначала она метнулась влево, затем – вправо, потом застыла, выставив перед собой руки в жалкой попытке защититься. К счастью, пожирателя пауков нигде не было видно.

Плотно закрыв дверь, она наклонилась и принялась шарить по асфальтощебеночному покрытию в поисках ножа. Она никак не могла найти его, но тут дверь магазина отворилась (Кот застыла на месте), и оттуда вышел высокий человек в длинном плаще. Поначалу молодая женщина решила, что это не может быть убийца, но тут же вспомнила непонятный шорох материи, который слышала незадолго до того, как преступник выбрался из кабины фургона, и сразу все поняла.

Единственным местом, где она могла спрятаться, были бензонасосы соседней зоны обслуживания, однако они находились в тридцати футах от нее – как раз на полдороге между ней и магазином, – и, чтобы достичь их, ей пришлось бы пересечь довольно широкое открытое пространство. Кроме того, убийца приближался к тому же островку с другой стороны, и Кот не сомневалась, что он успеет добраться до него первым. Тогда она окажется у него на виду.

Если она попытается обойти фургон, убийца непременно ее заметит и начнет спрашивать себя, откуда она взялась. Его психоз наверняка включает в себя параноический синдром, и убийца – настороженный и подозрительный – может догадаться, что все это время она пряталась в его фургоне. Он станет преследовать ее. Неумолимо и безжалостно.

И вместо того чтобы бежать, Кот – стоило только ей увидеть выходящего из магазина убийцу – плашмя бросилась на живот. От души надеясь, что светильники ближней зоны обслуживания помешают преступнику рассмотреть ее движение, она быстро заползла под машину.

Убийца не крикнул, не ускорил шага. Он ничего не заметил.

Из своего укрытия Кот следила за его приближением. Серо-желтый свет галогенных ламп был настолько ярким, что, когда убийца подошел совсем близко, она узнала в его черных кожаных ботинках ту самую пару, которую несколько часов назад рассматривала почти в упор, спрятавшись под кроватью в усадьбе Темплтонов.

Поворачивая одну только голову, Кот наблюдала за тем, как убийца обошел фургон сзади и встал с правой стороны возле одного из бензонасосов.

Асфальт холодил ее ноги, живот и грудь. Кот чувствовала, как он высасывает тепло ее тела сквозь джинсы и тонкий хлопчатобумажный свитер. Вскоре она начала дрожать.

Сначала Кот услышала, как убийца снял с насоса шланг с насадкой, потом открыл люк бензобака и отвинтил крышку. По ее расчетам, на заправку механического чудища должно было уйти несколько минут, поэтому она стала готовиться к тому, чтобы покинуть свое убежище под громкий шум падающей в бак струи бензина.

Все еще лежа на земле, Кот вдруг увидела свой кухонный нож. Он лежал на открытом месте, футах в десяти от переднего бампера. Желтый свет мерцал на лезвии.

Она уже выбралась из-под фургона, как вдруг услыхала стук каблуков по асфальту. Снова заглянув под машину, Котай поняла, что убийца, зафиксировав рычаг подачи на наконечнике шланга, решил пройтись. В панике она забилась обратно под фургон, стараясь, впрочем, действовать как можно тише. Ее задачу облегчал плеск бензина в наполняющемся баке.

Убийца прошел вдоль правого борта к передку машины, обогнул его и остановился возле водительской дверцы. Но внутрь не полез. Он стоял совершенно неподвижно и тихо, словно прислушиваясь. Наконец убийца сделал несколько шагов к кухонному ножу и, наклонившись, поднял его.

Кот затаила дыхание, хотя ей и казалось невероятным, что убийца сумеет понять, откуда здесь этот нож. Он никогда не видел его раньше. Он ни за что не догадается, что этот нож – из дома Темплтонов. Разумеется, странно было бы найти кухонный нож на подъездной дорожке бензозаправочной станции, однако разве не мог он выпасть из какой-нибудь машины, которая побывала здесь раньше?

Держа в руках находку, убийца вернулся к фургону и вскарабкался в кабину, оставив водительскую дверцу открытой.

Шаги по стальным плитам пола, раздавшиеся над самой головой Кот, гремели, как барабаны заклинателей душ. Судя по звуку, преступник остановился в кухне.

Вехс никогда не был расположен видеть знамения и предвестия везде, куда бы ни падал его взгляд. Даже черный силуэт ястреба, промелькнувший в полуночный час на фоне полной луны, не давал ему предвкушения удачи или предчувствия катастрофы. Черная кошка, перешедшая дорогу; зеркало, разбитое как раз в тот момент, когда он в него гляделся; статья в газете о рождении двухголового теленка – все это нисколько его не волновало. Вехс был убежден, что сам творит свою судьбу и что подобные запредельные штучки – если они вообще возможны – являются лишь побочными явлениями, естественными спутниками того, кто действует дерзко и не боится жить глубоко и напряженно.

И все же, найдя большой кухонный нож, он задумался. Подобный предмет в его глазах не мог не обладать притягательностью фетиша и почти магической аурой. Пока он положил его на крошечный столик в кухонном закутке, где слабый свет аккумуляторной лампы сообщал острой режущей кромке влажный блеск.

Когда Вехс поднял нож с асфальта, лезвие было холодным, но рукоять показалась ему чуть теплой, словно ее чудесным образом согрело предстоящее соприкосновение с его горячей и крепкой ладонью.

Когда-нибудь он поэкспериментирует с этим, странным образом утерянным и найденным, клинком и посмотрит, не случится ли что-либо необычное, если он попробует со вкусом, не спеша, расчленить с его помощью кого-то подходящего. Однако для работы, которую он задумал сейчас, этот нож не годился.

Правый карман плаща весомо оттягивал «хеклер и кох», но Вехс чувствовал, что в данной ситуации даже этого может оказаться недостаточно. Разумеется, бензоколонка не находится в «военной зоне» большого города, которую то и дело принимаются делить между собой конкурирующие банды, однако двое парней за прилавком, несомненно, не настолько глупы, чтобы не принять мер предосторожности. Даже Беверли-Хиллз и Бель-Эйр, населенные актерами-толстосумами и удалившимися на покой футбольными звездами, больше не считаются безопасными, особенно по ночам, причем опасность грозит не столько обитателям этих фешенебельных районов, сколько тем, кто будет иметь неосторожность забрести туда. Эти обитатели сами могут представлять нешуточную угрозу. Иными словами, у двух парней за прилавком наверняка есть огнестрельное оружие, которым они умеют пользоваться. Чтобы справиться с ними, ему придется использовать что-то особенное мощное, обладающее внушительной поражающей силой.

Вехс открыл шкафчик слева от электродуховки. В шкафу, в специальных пружинных зажимах, хранилось короткоствольное помповое ружье фирмы «Моссберг» двенадцатого калибра, снабженное пистолетной рукояткой. Бережно вынув оружие из держателей, Вехс положил его на стол.

Трубчатый магазин дробовика был полностью снаряжен. Крейбенст Вехс хоть и не принадлежал к Американской ассоциации автомобилистов, но всегда был готов к любым неожиданностям, которые могли подстерегать его во время путешествий.

На полочке в шкафу осталась коробка с патронами для ружья, которая на всякий случай всегда стояла открытой. Вехс вытащил несколько патронов и положил на столик рядом с ружьем, хотя и был уверен, что они вряд ли ему понадобятся. После этого он быстро расстегнул плащ, но снимать не стал. Вынув пистолет из правого наружного кармана и убрав его во внутренний нагрудный, он опустил туда же запасные патроны. Вынув из ящика кармана компактный поляроид, он запихнул его в тот же карман, откуда только что достал «хеклер и кох», а из бумажника извлек обрезанный по краям фотоснимок своей Ариэль – единственной и неповторимой – и спрятал его вместе с камерой.

Наконец Вехс взял в руки выкидной нож с семидюймовым лезвием – еще липкий от работы, которую он проделал в доме Темплтонов, – и вспорол им подкладку левого кармана плаща, а лохмотья ткани попросту оборвал. Теперь, если он забудется и случайно положит в этот карман мелочь, она непременно высыплется на пол.

Зато эта операция позволила Вехсу спрятать ружье под плащом, удерживая его левой рукой сквозь дыру в кармане. Этот прием он считал очень эффективным и был уверен, что его внешний вид не вызовет никаких подозрений.

На всякий случай Вехс сделал несколько шагов к спальне и обратно, проверив, сможет ли он свободно двигаться, чтобы ружье не било его по коленям.

И еще он может положиться на быстроту и грацию, позаимствованную у съеденного в доме Темплтонов паука.

Ему все равно, что станет с рыжим сероглазым кассиром, на лбу которого красуется этакое мерзкое пятно. Что касается молодого джентльмена азиатской наружности, тут он должен быть очень осторожен, чтобы не испортить лицо. Ариэль можно показывать только первосортные фотографии.

Кот слышала, как убийца возится не то на кухне, не то в столовой. Под его весом пол слегка поскрипывал.

Оттуда, где он стоял, убийца не мог видеть, что происходит снаружи, и, положась на удачу, Кот могла бы рискнуть сделать рывок к свободе.

Но Кот решила оставаться под машиной до тех пор, пока убийца не заправится и не уедет. Только после этого она сможет без опаски добежать до магазинчика и позвонить в полицию.

Но ведь убийца нашел кухонный нож, и эта находка заставит его задуматься. Кот не представляла себе, как по ножу можно догадаться о происшедшем, однако сверхъестественный страх, который она испытывала, вселил в нее иррациональную уверенность, что стоит ей остаться под фургоном, и преступник непременно обнаружит ее. И тогда…

Она выползла из-под дома на колесах и, низко пригибаясь к земле, бросила взгляд сначала на водительскую дверь, а потом – на окна. Все окна были плотно зашторены.

Ободренная этим обстоятельством, Кот выпрямилась в полный рост и, перебежав ко внутренней зоне обслуживания, притаилась в тени между двумя бензонасосами, убийца все еще оставался в машине.

После неприютной и холодной ночной темноты Кот попала в помещение магазинчика, освещенное люминесцентными лампами, где звучала музыка и где сидели за стойкой два молодых человека. Сначала она хотела сказать им, что нужно срочно вызвать полицию, однако, бросив взгляд сквозь стеклянную дверь, едва успевшую закрыться за ней, Кот увидела, что убийца выбрался из машины и возвращается в магазин, хотя навряд ли он успел залить бак полностью.

Он смотрел себе под ноги. Значит, он ее не заметил.

Кот быстро отступила от двери, и двое мужчин выжидательно уставились на нее.

Если она попросит их вызвать полицию, они непременно спросят, что случилось, а времени на уговоры и объяснения у нее нет. Даже для простого телефонного звонка нет ни одной лишней минуты.

Вместо этого она сказала: «Пожалуйста, не говорите ему, что я здесь», – и, прежде чем удивленные служащие успели отреагировать, шагнула в сторону, углубившись в проход между шестифутовой высоты полками с товарами. Через несколько шагов она уперлась в стену и, свернув в сторону, затаилась.

Несколько мгновений спустя она услышала, как дверь распахнулась и в магазин вошел убийца. Вместе с ним в помещение ворвались недовольные стенания ветра, а потом дверь снова захлопнулась.

Он сразу заметил, что рыжеволосый кассир и молодой азиат с глазами блестящими, как ночное море в южных широтах, смотрят на него как-то не так – словно знают нечто такое, что знать им нет никакой возможности. Шагнув через порог магазина, Вехс едва не выхватил ружье и не расстрелял обоих без всяких предисловий, но ему удалось успокоить себя. Может быть, он просто неправильно истолковал выражения их лиц и служащие просто любопытствуют, кто это свалился им на головы? Их недоумение можно было понять, поскольку Вехс считал себя фигурой во всех отношениях экстраординарной. Многие люди подспудно ощущали исходящее от него исключительное могущество и интуитивно чувствовали, что он живет более насыщенной и богатой ощущениями жизнью, чем они. На вечеринках Вехс всегда пользовался особым вниманием, а женщин к нему так и тянуло, – как и многих мужчин, впрочем. Кроме того, убив работников магазина сразу, не перекинувшись с ними ни словом, он лишит себя прелюдии, форшпиля, который всегда доставлял ему особенное удовольствие.

Звучавшая по радио песня Алана Джексона давно закончилась, и Вехс, наклонив голову и прислушиваясь к доносящемуся из динамиков голосу, с видом знатока произнес:

– Боже, как мне нравится Эммайлоу Харрис! А вам? Найдется ли какой-нибудь другой человек, который сумел бы спеть так, чтобы пробирало до самых печенок?

– Она действительно хороша, – сдержанно ответил рыжий.

Раньше он вел себя совершенно естественно, теперь же был внимателен и насторожен.

Азиат промолчал, спрятав свое непроницаемое лицо за буддийской пагодой, сложенной из «Сникерсов», плиток шоколада «Хершис», пачек печенья и прочей дребедени.

– Мне больше всего нравится ее песня о домашнем очаге и о вечере в семейном кругу, – молвил Вехс.

– Вы в отпуске? – уточнил рыжий.

– Черт побери, приятель, я всегда в отпуске.

– Вы слишком молодо выглядите, чтобы быть на пенсии.

– Я хотел сказать, – поправился Вехс, – что жизнь сама по себе сплошные каникулы, если правильно на нее взглянуть. Я охотился, и…

– Где-нибудь поблизости? И на какую же дичь сейчас разрешена охота?

Азиатский джентльмен по-прежнему молчал, но Вехс понял, что он внимательно слушает. Не отрывая взгляда от странного гостя, он взял из коробки сосиску «Тощий Джим», содрал с нее целлофан и надкусил.

Никто из двух служащих явно не подозревал, что через пару минут они оба будут мертвы, и их коровья неспособность предчувствовать близкую опасность привела Вехса в состояние, близкое к восторгу. В самом деле, это же просто смешно! Как полезут на лоб их глаза, когда грянет помповое ружье!

Вместо того чтобы ответить на вопрос, заданный рыжим кассиром, Вехс спросил сам:

– Вы охотник?

– Предпочитаю рыбалку, – ответил тот.

– Никогда не интересовался. – Вехс пожал плечами.

– Здорово помогает почувствовать природу, знаете ли… маленькая лодка на озере, спокойная чистая вода…

Вехс покачал головой:

– Но ведь в их глазах ничего нельзя разглядеть!

– В чьих глазах? – удивленно моргнул рыжий.

– В рыбьих, – пояснил Вехс. – Я хотел сказать, что они – просто рыбы и у них холодная кровь и невыразительные стеклянные глаза. Брр, мерзость…

– Ну, я, понятно, тоже никогда не считал их прелестными созданиями, однако вряд ли найдется что-либо вкуснее жаркого из собственноручно пойманного лосося или ухи из форели.

Несколько мгновений Крей Вехс прислушивался к музыке, давая обоим мужчинам возможность полюбоваться им. Доносящаяся из динамиков мелодия по-настоящему тронула его, и он начал ощущать одиночество дальней ночной дороги и тоску любовника, который оказался вдали от родных мест. Нет, безусловно его нельзя назвать бесчувственным, а порой он становился просто сентиментальным.

Азиат откусил еще кусок сосиски. Жевал он деликатно, и его челюстные мышцы едва двигались.

Вехс решил, что отвезет недоеденную сосиску Ариэль, чтобы она могла приложить свой ротик к тому месту, где были губы этого японца или корейца. Ощущение интимной близости с красивым молодым мужчиной, которое она, несомненно, испытает, станет его подарком юной девушке.

– Скорее бы вернуться домой, к моей Ариэль, – вздохнул он. – Вам нравится это имя? Разве оно не прекрасно?

– Конечно, – согласился рыжий любитель рыбалки. – И оно ей подходит.

– Это ваша хозяйка? – снова спросил рыжеволосый, его дружелюбие было уже не таким искренним, как в самом начале, когда Вехс сообщил, что остановился у седьмой заправки. Кассиру явно было не по себе, хотя он и пытался это скрыть. Пожалуй, настала пора слегка пугнуть обоих и посмотреть, как они прореагируют. Может быть, хоть один из них прозреет и начнет понимать, какая беда им грозит?

– Нет, – ответил Вехс. – К чему мне ярмо на шею? Может, когда-нибудь потом… Как бы там ни было, Ариэль еще только шестнадцать, и она еще не до конца созрела.

Работники магазина явно растерялись, не зная что говорить. Шестнадцать лет – это половина того, на сколько выглядит сам Вехс. Шестнадцать лет – это ребенок. Девочка-подросток, связь с которой карается законом.

Риск был велик, но тем приятнее пощекотать себе нервы. Каждую минуту с шоссе к бензоколонке мог подъехать очередной клиент, и с каждой минутой ставки росли.

– Самая прелестная штучка, которую только можно встретить на нашей земле, – заметил Вехс и облизнулся. – Ариэль то есть…

С этими словами он достал из кармана плаща фотографию девушки и бросил на прилавок. Оба мужчины невольно повернулись, чтобы посмотреть.

– Она – настоящий ангел, – продолжил Вехс. – Кожа такой белизны, что аж дух захватывает. Одного взгляда достаточно, чтобы мошонка загудела, как контрабас.

Рыжий кассир с едва скрываемым отвращением перевел взгляд на счетчик подачи топлива, расположенный слева от кассы, и неприязненным тоном сообщил:

– Ваша заправка на шестьдесят баксов только что закончилась.

– Не поймите меня превратно, – пояснил Вехс. – Я ни разу не тронул ее. Ну, в этом смысле… Она с прошлого года сидит под замком у меня в подвале, и я могу любоваться ею, когда захочу. Я жду, пока моя маленькая куколка дозреет и станет послаще.

Мужчины уставились на него стеклянными рыбьими глазами. Выражение их лиц привело Вехса в состояние, близкое к экстазу.

Неожиданно он улыбнулся и, расхохотавшись, сказал:

– Ага, здорово я вас поймал?!

Ни одной улыбки в ответ. Рыжий разлепил губы и с трудом процедил:

– Будете брать что-нибудь еще или отсчитать вам сдачу?

Вехс скроил самую искреннюю мину, на какую только был способен. Кажется, он даже покраснел.

– Послушайте, простите, если я вас обидел. Я, видите ли, люблю шутки. Не могу удержаться, чтобы кого-нибудь не разыграть.

– Дело в том, – отчеканил рыжий, – что у меня у самого шестнадцатилетняя дочь, и я не вижу, что тут смешного.

Но Вехс уже повернулся к азиату.

– Отправляясь на охоту, – стал обстоятельно объяснять он, – я всегда привожу с собой какой-нибудь трофей в подарок для Ариэль. Ну, как матадор, который получает уши и хвост убитого им быка. Иногда это просто фотография. Я думаю, ты ей понравишься.

Говоря это, он поднял свой «моссберг», укутанный плащом, словно черным траурным крепом, перехватил ствол второй рукой, выстрелом сшиб с табуретки рыжего и одним рывком дослал в патронник новый патрон.

Азиат… О, как расширились эти миндалевидные глаза! А какое в них появилось выражение! Ничего подобного не увидишь в зрачках ни одной рыбы.

Рыжий еще не ударился об пол, а смуглолицый молодой азиат с невероятно красивыми глазами уже протянул одну руку под прилавок – за оружием.

– Только попробуй, – прогремел Вехс, – и все твои пули окажутся у тебя в заднице!

Но азиат все равно выхватил револьвер. Это оказался «смит и вессон» тридцать восьмого калибра, модель «чифс спешиал», и Вехс, развернув ствол ружья в его сторону, ударил в упор, прямо в грудь, чтобы не испортить лицо. Азиат взмыл в воздух, и револьвер вывалился из его руки прежде, чем он успел нажать на курок.

Рыжеволосый пронзительно закричал.

Вехс открыл дверцу прилавка и прошел за барьер.

Рыжий кассир, отец шестнадцатилетней дочери, скорчился за стойкой, словно подражая эмбриону, отпечаток которого пламенел у него на лбу; он обхватил себя руками, как бы не позволяя телу развалиться на части. По радио Гарт Брукс запел о раскатах грома над прерией. Кассир плакал и кричал одновременно, его пронзительные вопли эхом отражались от оконных стекол, а в ушах Вехса все еще звучал гром выстрелов. К тому же каждую минуту мог появиться новый клиент. Напряжение стремительно нарастало, и вулкан страстей быстро наполнялся кипящей лавой.

Еще одна пуля заставила кассира замолчать.

Азиат лежал без сознания, но его скорая смерть сомнений не вызывала. К счастью, лицо нисколько не пострадало.

Подобно паломнику, падающему ниц перед ракой со святыми мощами, Вехс опустился на одно колено как раз в тот момент, когда изо рта молодого человека вырвался последний вздох. Раздался звук, похожий на биение крыльев насекомого, и Вехс склонился ближе, чтобы поймать последний выдох и принять его глубоко в себя. Теперь какое-то количество красоты и грации азиатского юноши перейдет к нему, переданное от тела к телу вместе с едва уловимым запахом сосиски «Тощий Джим».

За песней Брукса последовал старый номер в исполнении Джонни Кэша «Мальчик по имени Сью». Эту песенку Вехс всегда считал довольно глупой, способной испортить настроение момента. Выключив радио, он перезарядил ружье.

Оглядывая пространство за прилавком, Вехс заметил несколько расположенных в ряд выключателей. Возле каждого белела маленькая табличка с обозначениями, и Вехс быстро выключил все наружные огни, в том числе и неоновую вывеску на крыше: «Открыто 24 часа в сутки».

Он погасил и люминесцентные лампы на потолке, но наступившая в магазине темнота не могла даже считаться темнотой. Панели подсветки многочисленных холодильников горели сквозь матовые стеклянные дверцы призрачным потусторонним светом, на стене сияли зеленым огнем часы, рекламирующие пиво «Курз», а на прилавке осталась гореть настольная лампа на гибкой подставке, под которой работал над отчетностью служащий с азиатской наружностью.

Несмотря на это, по углам залегли глубокие черные тени, а окна-витрины померкли, так что постороннему глазу бензоколонка должна показаться неработающей. Теперь нормальный покупатель вряд ли свернет сюда с шоссе. Разумеется, заместитель шерифа или дорожный полицейский патруль могут заинтересоваться, почему закрылась колонка, которая должна работать всегда. Значит, ему нужно поторопиться и поскорее покончить с делами, которые еще остались.

Прижимаясь спиной к стене как можно дальше от прилавка, Кот чувствовала себя как в ловушке. Справа ей грозила густая тень, а слева – свет холодильников. Молодой женщине казалось, что в тишине, наступившей после стрельбы – особенно когда замолчало радио, – убийца без труда расслышит ее неровное хриплое дыхание. Но как Кот ни старалась, взять себя в руки она не могла. Разве может перестать дрожать кролик, увидевший поблизости тень волка.

Оставалось надеяться, что компрессоры холодильников и морозильников производят достаточно шума, чтобы ее присутствие осталось незамеченным. От убийцы Кот прикрывал стеллаж, но она чувствовала, что должна проверить проход справа и слева, – чувствовала и не могла найти в себе достаточно мужества, чтобы решиться на это. В ее воспаленном мозгу жила сумасшедшая уверенность, что стоит ей только выглянуть и она лицом к лицу столкнется с пожирателем пауков.

Она-то думала, что ничего страшнее, чем обнаружить тела Пола и Сары – а потом и Лауры – уже и быть не может, однако убийство, происшедшее почти на ее глазах, было стократ хуже. На этот раз она оказалась в одном помещении с преступником, так близко, что не только слышала крики умирающих, но и ощущала их физически, как сильные и болезненные удары в грудь.

Сначала она считала, что преступник намерен ограбить автозаправочную станцию, но для этого вовсе не обязательно было приканчивать служащих. Необходимость явно не была для убийцы чем-то определяющим. Он убил только потому, что ему нравился сам процесс. Преступника несло, он явно был «горяч».

Кот почувствовала себя во власти бесконечной ночи. Звездная машина как будто сломалась, и ночные светила застыли на своих местах. Рассвет завяз в грязи где-то за горизонтом, и с черных небес начал опускаться на все живое жуткий космический холод.

Яркий луч ударил ей прямо в глаза, и Кот машинально закрылась рукой. Только потом она сообразила, что свет долетает до нее с другого конца магазина. Через секунду вспышка повторилась.

Крейбенст Вехс никогда не был охотником, как он сообщил рыжему. Он был знатоком-антикваром, который собирает коллекцию редких лиц, фиксируя большинство из них видеокамерой собственной памяти. Впрочем, время от времени он пользовался и поляроидом. Воспоминания об увиденной красоте каждый день скрашивали его мысли и служили основным материалом для ночных сновидений. Ему казалось, что вспышки встроенной в аппарат лампы не сразу гаснут в огромных, темных глазах красавца-азиата и что блики света на некоторое время задерживаются на сетчатке, как будто дух убитого никак не мог вырваться из холодеющего тела и метался в плену глазных орбит.

Однажды в Неваде Вехс прикончил несравненной красоты брюнетку, по сравнению с которой Клаудия Шиффер и Кейт Мосс выглядели как старые курицы. Прежде чем начать методично разбирать ее на части, он успел сделать шесть превосходных фотографий. С помощью угроз ему удалось заставить девушку улыбаться, и ее ослепительная улыбка запечатлелась на трех снимках. С этого памятного события прошло уже больше трех месяцев, и каждые тридцать дней он съедал по одной фотографии, на которой она улыбалась, предварительно изрезав бумагу на мелкие кусочки, и каждый раз его охватывало невероятно сильное возбуждение от сознания того, что он снова и снова уничтожает ее красоту. Эта очаровательная улыбка продолжала согревать его, даже попав в желудок; чувствуя внутри себя ее лучистое тепло, Вехс начинал ощущать себя еще более привлекательным, потому что в него перешла часть обаяния жертвы.

Имени брюнетки он никак не мог вспомнить. Впрочем, личные имена никогда не имели для него значения.

Жаль только, что ему не известно, как звали азиатского джентльмена. Зная его имя, Вехсу было бы намного легче пересказывать Ариэль эпизод в магазине при бензоколонке.

А впрочем…

Он отложил поляроид и, перекатив мертвеца на бок, достал бумажник из его заднего кармана.

Вынув водительские права, он прочел при свете настольной лампы, что азиатского юношу звали Томас Фудзимото.

Вехс решил, что в разговоре с Ариэль будет называть его Фудзи. Как гору.

Он убрал водительские права в бумажник и вернул его на место. Денег убитого он не взял. Не собирался он и трогать выручку в кассе, за исключением тех сорока долларов, что причитались ему в качестве сдачи за заправку. Он же не вор и не грабитель.

Сделав три снимка, Вехс вспомнил про свое обещание, которое дал Фудзи. Надо показать ему, что он умеет держать слово. Правда, ничего такого Вехс никогда раньше не делал, однако в конце концов процедура ему даже понравилась.

Напоследок он решил заняться системой безопасности, которая записала все, что он тут проделал. Видеокамера была смонтирована над входной дверью и направлена на прилавок возле кассового аппарата.

Крейбенст Чангдомур Вехс совсем не стремился увидеть себя в вечерних новостях. Находясь в тюрьме, жить ощущениями было бы затруднительно.

Дыхание Кот кое-как восстановила, но сердце продолжало колотиться в груди с такой силой, что заболели глаза, а шейные артерии пульсировали так, словно по ним пропускали электрический ток.

Не желая изменять своей первоначальной установке на движение как залог безопасности, Котай шагнула туда, где было чуть светлее, и с осторожностью выглянула в проход между полками. Убийцы не было видно, но она слышала, как он движется в другом конце магазина и громко шелестит чем-то, словно крыса в опавшей листве.

Опустившись на четвереньки, Кот проползла еще дальше и в свете панелей холодильника принялась искать на полках что-нибудь такое, что могло бы сойти за оружие. Лишившись ножа, она чувствовала себя вдвойне уязвимой и беспомощной.

Увы, ножей в продаже не оказалось. Никаких. Ближе всего были выставлены на всеобщее обозрение новейшие цепочки для ключей, маникюрные наборы, карманные щетки для волос, кровоостанавливающие карандаши, пачки увлажняющих салфеток и бумаги для очистки стекол очков, колоды игральных карт и одноразовые зажигалки.

Кот протянула руку и сняла с полки упакованную в пластик и картон зажигалку. Она еще не знала, как можно использовать ее для самозащиты, однако в отсутствие достаточно длинного куска острой стали огонь был единственным оружием, которое она могла себе представить.

Люминесцентные лампы на потолке сонно заморгали и вспыхнули. Яркий свет заставил Кот оцепенеть.

В панике она бросила взгляд в дальний конец магазина. Убийцы по-прежнему не было видно, и только по одной стене двигалась непропорционально огромная сутулая тень. Вот она вспухла до невероятных размеров, потом уменьшилась и скользнула обратно – совсем как тень мотылька, пронесшегося рядом с керосиновой лампой.

Вехс включил верхний свет только для того, чтобы повнимательнее взглянуть на видеокамеру, укрепленную над входной дверью.

Разумеется, пленка, на которую записывалось все происходящее, находится не в камере; это было бы слишком просто, к тому же даже самый тупой грабитель – из тех, что зарабатывают себе на жизнь налетами на станции техобслуживания и бензоколонки, – догадался бы взобраться на стул, чтобы вынуть кассету или уничтожить обличающую его запись каким-либо другим способом. Нет, скорее всего, камера посылает изображение на видеомагнитофон, спрятанный где-нибудь в здании.

Судя по всему, видеосистема безопасности была установлена совсем недавно, так как кабель, идущий от камеры, не был вмурован в стену. Вехсу повезло, – значит, поиски займут совсем мало времени. Строители даже не догадались убрать кабель внутрь звукопоглощающего подвесного потолка; прибитый скобами прямо к плитам «Шитрока», он шел к перегородке в глубине здания, а там исчезал в круглой полудюймовой дыре, ведущей в другую комнату.

А вот и дверь, которая ему нужна. Она была не заперта, и за ней Вехс обнаружил крошечный офис с единственным столом, серым металлическим ящиком картотеки, маленьким сейфом с цифровым замком и несколькими кабинетными шкафами.

К счастью, видеомагнитофон не был спрятан в сейфе.

Кабель появлялся из стены и, удерживаемый еще двумя скобами, скрывался в отверстии, высверленном в боку одного из кабинетных шкафов. Никакой маскировки не было и в помине.

Отворив верхние створки шкафа, Вехс не нашел того, что искал, и заглянул в нижний отсек. Там, один на другом, стояли сразу три видеомагнитофона. На запись был включен самый нижний – оттуда доносился характерный шелест пленки, и горел соответствующий индикатор. Вехс нажал на «стоп» и, достав кассету, опустил в карман дождевика.

Он решил прокрутить ее Ариэль. Разумеется, качество бумаги будет не ахти какое, поскольку видеомагнитофон устаревшей модели явно был не из дорогих, да и изображение на тысячу раз перезаписанной черно-белой пленке может получиться слишком бледным, но его дерзкие и стремительные действия непременно произведут должное впечатление на его драгоценную девочку.

Заметив на столике телефонный аппарат, Вехс вырвал шнур, соединявший его с розеткой на стене, а затем разбил клавиатуру прикладом ружья.

Он знал, что дневная смена служащих появится здесь в восемь или девять утра, то есть еще через четыре или пять часов. К этому времени Вехс рассчитывал быть уже достаточно далеко, однако он не собирался облегчать им задачу по вызову полиции. Ведь всегда может произойти что-нибудь непредвиденное, что задержит его здесь или на шоссе, а разбитый телефон может подарить ему еще полчаса отсрочки.

У двери комнаты Вехс обнаружил дощечку с набитыми в нее гвоздями. На гвоздях висело восемь ключей с бирками. Вехс внимательно прочел каждую. Несмотря на то что колонка должна была работать двадцать четыре часа в сутки – сегодняшние события, разумеется, не в счет, – на дощечке обнаружился и ключ от входной двери. Сняв его с крючка, Вехс покинул крошечный офис.

Вернувшись в торговый зал, Вехс погасил люминесцентные лампы на потолке и остался стоять в полутьме, часто дыша через рот и облизывая губы, ощущая на языке едкий запах порохового дыма. Мягкий полумрак нежно прикасался к его лицу и тыльным сторонам ладоней – ласки теней всегда казались ему такими же эротичными и возбуждающими, как и касания дрожащих тонких пальцев.

Тщательно обойдя распростертые на полу тела, Вехс подошел к кассовому аппарату и достал из выдвижного ящика свои сорок долларов сдачи. «Смит и вессон» юного азиатского джентльмена так и остался лежать в свете настольной лампы, куда Вехс положил его несколько минут назад. Он не считал себя способным украсть оружие – точно так же, как и деньги, которые ему не принадлежали.

Надкушенная сосиска лежала рядом с револьвером. К сожалению, пластиковая обертка оказалась содрана, и «Тощий Джим» был безнадежно испорчен. Впрочем…

Вехс взял с витрины еще одну сосиску, аккуратно откусил кончик вместе с целлофаном и выдавил мясной столбик из упаковки. Затем он затолкал надкушенную японцем сосиску в целлофановую кишку и закрутил край. Эту сосиску он убрал в тот же карман, в котором уже лежала видеокассета для Ариэль.

Потом он заплатил за выброшенную им сосиску, набрав сдачу из незапертой кассы.

На прилавке он заметил еще один телефонный аппарат. Выдернув его из розетки, Вехс раздробил клавиатуру несколькими сильными ударами.

Вот теперь можно сделать покупки – и в путь.

Когда свет над головой погас, Кот почувствовала значительное облегчение, однако раздавшиеся вслед за этим трескучие удары напугали ее, а наступившая тишина заставила снова насторожиться.

Она выползла из прохода, тускло освещенного панелью холодильника, и вернулась в самый темный уголок в конце ряда полок, сжимая в руке упаковку с одноразовой зажигалкой. Пока на потолке горели лампы и можно было не бояться, что свет выдаст ее присутствие, Кот испытала свое жалкое оружие и убедилась, что зажигалка работает исправно.

Теперь она стискивала ее в кулаке и тихо молилась, чтобы убийца как можно скорее закончил то, что он сейчас делает (ей представлялось, что он как раз обчищает кассу), и – Прошу тебя, Боже! – убрался отсюда. Ей совсем не хотелось оказаться с ним один на один, имея в активе один только «биковский» баллончик с бутаном. Если, обходя магазин в поисках поживы, убийца случайно наткнется на нее, Кот могла рассчитывать только на внезапность и везение. Она собиралась ткнуть ему горящей зажигалкой в глаза или даже поджечь волосы, однако всерьез рассчитывать на успех не стоило. Убийца – она уже убедилась в этом – умел двигаться с невероятным проворством. Наверняка он сумеет выбить зажигалку у нее из рук, прежде чем она успеет нанести ему сколько-нибудь серьезный урон.

Даже если ожог выйдет серьезным, у нее будет всего лишь несколько секунд, чтобы повернуться и бежать, убийца погонится за ней и настигнет, что с его длинными ногами не составит труда. В этом случае исход схватки будет зависеть от того, что пересилит: его сумасшедший гнев или ее безумный страх.

Кот услышала шорох движения, скрип дверцы прилавка, шаги. От нахлынувшего страха ее чуть не стошнило, но как только она поняла, что убийца, похоже, уходит, ее радости и облегчению не было границ.

Неожиданно она осознала, что шаги – вместо того чтобы удаляться по направлению к входной двери – приближаются к ней.

Кот сидела на корточках, ни жива ни мертва, прижимаясь напряженной спиной к торцу длинной полки-стеллажа. Она никак не могла сообразить, где именно находится преступник. Идет ли он по первому, ближайшему к дверям, проходу? Или по центральному, слева от нее?

Нет.

Это был третий проход.

Справа.

Убийца, не торопясь, шагал мимо холодильников. Он еще не заметил ее и не спешил разделаться с нежелательным свидетелем.

Кот поднялась на ноги и, не осмеливаясь выпрямиться в полный рост, беззвучно отступила влево. Свет от панелей холодильников, отражаясь от звукопоглощающего потолка, попадал и сюда, но почти ничего не освещал. Во всяком случае, разложенные на полках товары были погружены в благословенную тьму.

Стараясь наступать только на носки своих мягких кроссовок, Кот сделала несколько шагов по направлению к входной двери. Тут ей пришло в голову, что вскрытую упаковку от зажигалки она оставила на полу у торца стеллажей, там, где проводила испытания своего оружия. Убийца непременно увидит ее, может быть даже наступит. Возможно, ей повезет, и он решит, что в магазине побывал мелкий воришка, который вынул зажигалку из упаковки, чтобы сподручнее было прятать ее в кармане, а возможно, убийца поймет, в чем тут дело.

Инстинкт мог служить ему так же хорошо, как он порой служил Кот. Если рассматривать интуицию как голос Бога, то вполне вероятно, что другое, менее человеколюбивое божество может потихоньку нашептывать свои советы маньякам и убийцам.

Кот шагнула назад и, низко наклонившись, схватила упаковку от зажигалки. Жесткий пластик хрустнул у нее в руках, но, к счастью, звук вышел достаточно тихим, и шаги убийцы полностью его заглушили.

Преступник был уже почти на середине третьего прохода, когда Кот двинулась в противоположную сторону по второму. Он не торопился, а Котай спешила изо всех сил и поэтому достигла начала своего прохода гораздо раньше, чем убийца.

С этой стороны торец стеллажа был не плоским, как в глубине магазина. Какого-то черта здесь оказалась вертящаяся, как карусель, полка с книгами в бумажных обложках, на которую Кот едва не натолкнулась, когда огибала ряд. Остановившись в последний момент, она юркнула за полку и притаилась.

На полу валялась моментальная фотография, сделанная поляроидом, на которой крупным планом была запечатлена удивительно красивая девушка лет шестнадцати-семнадцати – платиновая блондинка с длинными распущенными волосами. Черты ее лица были спокойны, но не расслаблены; они словно застыли в заученном выражении вежливого внимания, как если бы истинный характер девушки был столь взрывным, что, дав ему волю, она рисковала прийти к саморазрушению. Безмятежному выражению лица противоречили одни только глаза – они были слишком широко открыты, слишком внимательны и болезненно выразительны, – два зеркала мятущейся, исполненной гнева, отчаяния и страха души.

Кот поняла, что это та самая фотография, которую убийца показывал служащим. Ариэль – девушка, которую преступник держит в своем подвале.

Несмотря на то что внешне Ариэль ничем не походила на нее, Кот поймала себя на мысли, что смотрит на фотографию не как на картинку, а как на свое собственное зеркальное отражение. В глазах шестнадцатилетней девушки она разглядела страх сродни тому, что преследовал маленькую Кот на протяжении всех ее детских лет, узнала свои собственные отчаяние и одиночество – глубокие, как Северный Ледовитый океан.

Шаги убийцы заставили ее снова вернуться к реальности. Кот поняла, что преступник больше не находится в третьем проходе, – обойдя стеллаж, он повернул обратно и достиг середины второго прохода.

Убийца шел совершенно спокойно, даже лениво; шел по той самой территории, которую Кот только что в спешке покинула.

Какого дьявола ему еще здесь надо? Кот очень хотелось забрать фотографию Ариэль, но она не осмелилась. Вместо этого она положила ее на то же место на полу.

Из-за вращающейся полки с книгами она снова отступила в третий проход – тот самый, который убийца только что покинул, – и двинулась по нему вглубь магазина, вынужденная прижиматься почти к самому стеллажу, чтобы избежать света, пробивавшегося сквозь стеклянные дверки холодильников. В противном случае ее тень легла бы на потолок и убийца непременно бы ее заметил.

Кот двигалась совершенно бесшумно и потому без труда различала тяжелые, уверенные шаги, однако, даже когда она останавливалась, чтобы прислушаться, ей не удавалось определить, в какую сторону движется преступник. Остановиться совсем Кот не осмеливалась: если бы преступник дошел до конца и снова свернул в этот же проход, он застал бы ее практически на открытом месте. Сворачивая налево в конце рядов, она была наполовину уверена, что ее враг уже давно изменил направление движения и что она сейчас столкнется с ним нос к носу.

Но убийцы за углом не оказалось.

Котай снова опустилась на корточки за торцевой опорой стеллажа – на том же самом месте, откуда начинала свое движение. Пустую упаковку из-под зажигалки она положила на пол между ног – туда, откуда подняла ее минуту тому назад. Прислушавшись, она поняла, что шаги стихли. Ничто не нарушало тишины, кроме приглушенного ворчания холодильников.

Кот опустила большой палец на колесико зажигалки, готовясь высечь огонь.

Две пачки крекеров с сыром и орехами, упаковку арахиса и две плитки шоколада с миндалем Вехс положил в карманы плаща, где уже находились пистолет, фотоаппарат и видеокассета. Стоимость Вехс подсчитал в уме, но, чтобы не тратить времени на поиски мелочи в кассе, округлил сумму до ближайшего доллара и оставил банкноту на прилавке.

Подобрав с пола фотографию Ариэль, он ненадолго задержался, впитывая в себя установившуюся в торговом зале ауру. Ему казалось, что в комнатах, в которых только что погибли люди, бывает по-особому тихо – совсем как в театре, когда закончилось действо и упал занавес, но еще не раздались первые нерешительные хлопки, предвестники бури аплодисментов. Эта удивительная атмосфера, безусловно, включала ощущение торжества, подчеркнутого триумфальным присутствием вечности, что как капля холодной воды дрожала на самом острие тонкой звенящей сосульки. Когда смолкали крики и пролитая кровь застывала неподвижными бездонными озерами, Крейбенст Вехс заново переживал содеянное, наслаждаясь величием смерти.

В конце концов он покинул помещение магазина, тщательно заперев дверь ключом, который снял со стены в офисе.

На углу бензоколонки Вехс заметил платный телефон-автомат. Трубка была соединена с корпусом бронированным кабелем, так что оторвать ее Вехсу не удалось. Тогда он принялся колотить ею о телефон – пять, десять, двадцать раз, – пока пластмасса не треснула и ему в руку не вывалился микрофон. Бросив его на асфальт, Вехс раздавил его каблуком, а изуродованную трубку повесил на рычаг.

Итак, он сделал все, что нужно. Интермедия на бензоколонке принесла Вехсу удовольствие, но была незапланированной, и он выбился из расписания. Ему предстоял долгий путь, но Вехс не чувствовал усталости; не зря же вчера, прежде чем нанести визит Темплтонам, он проспал всю вторую половину дня и проснулся только ближе к вечеру. Но терять время не стоило. К тому же Вехсу не терпелось скорее вернуться домой.

Далеко на севере, в самой гуще плотного облачного покрова, полыхнула беззвучная молния, за ней – почти без перерыва – еще одна. Грома еще не слыхать, но туча скоро будет здесь. Приближение свирепой бури обрадовало Вехса. Внизу, на грешной земле, где обитали люди и другие мелкие твари, свирепые катаклизмы и прочие возмущения давно стали неизменной и самой главной составляющей человеческих отношений, и по причинам, которые Вехс никак не мог понять, свидетельства того, что и небеса не свободны от всесокрушающей жестокости, неизменно вселяли в него уверенность. Он никогда и ничего не боялся, и только вид безмятежных небес – голубых или чуть подернутых облачностью – каким-то образом будил в нем безотчетную тревогу, а в ясные звездные ночи, когда на небосвод высыпали прохладные чистые звезды, он старался как можно меньше смотреть вверх. Но сейчас звезд совсем не видно. Над головой торопились куда-то лишь плотные массы облаков – гонимые ледяным ветром, пронизанные жгучими молниями, готовые пролиться новым потопом.

Вехс торопливо пересек площадку и забрался в кабину своего мобильного дома. Ему хотелось продолжить свое путешествие на север, навстречу долгожданной буре, чтобы увидеть, как гигантские молнии раскалывают небо, как трещат под напором ветра могучие деревья и как дождь низвергается с небес стремительным водопадом.

Скорчившись в темноте за стеллажом, Котай услышала, как отворилась и захлопнулась входная дверь. Некоторое время она не верила, что убийца ушел и что ее пытка закончилась. Сдерживая дыхание, она напряженно прислушивалась, каждую минуту ожидая, что дверь отворится снова и тяжелые шаги возвестят о том, что убийца вернулся. Вернулся за ней.

Но вместо этого она услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине и резкий щелчок замка. Только тогда она осмелилась сделать несколько шагов по среднему проходу, не забывая при этом низко пригибаться и ступать как можно осторожнее, чтобы, не дай бог, не наделать шума. Что-то подсказывало ей, что убийца, обладающий сверхъестественно острым слухом, способен услышать ее, даже находясь снаружи.

Оглушительный грохот, от которого, казалось, заходили ходуном хлипкие стены магазинчика, заставил ее замереть у самого конца стеллажей. Убийца чем-то стучал, но Кот никак не могла сообразить, в чем тут дело.

Когда стук прекратился так же неожиданно, как и начался, Кот не без колебаний выпрямилась и, высунувшись из-за полки, поглядела в первую очередь направо – туда, где находились стеклянная дверь и широкие окна-витрины, выходившие на площадку.

Фонари снаружи больше не горели, а колонки обеих зон обслуживания утопали в густом, словно на дне реки, полумраке.

Она не сразу разглядела убийцу, чей черный плащ сливался с ночной темнотой. Он стал заметен только тогда, когда двинулся через площадку к своему мобильному дому.

Даже если бы убийца обернулся, он не смог бы разглядеть ее в едва освещенном магазине, однако сердце Кот подпрыгнуло в груди, когда он сделал шаг вперед, выходя на открытое пространство перед прилавком.

Фотографии Ариэль на полу не было, и Кот очень хотелось верить, что ее не существовало вовсе.

Впрочем, в этот момент и Ариэль, и убийца отошли на второй план; все мысли Кот занимала судьба двух работников бензоколонки, которые не выдали ее. Грохот выстрелов и внезапно оборвавшиеся крики свидетельствовали о том, что оба они мертвы, но она должна была убедиться. Если бы хоть одному из них каким-то чудом удалось остаться в живых, то Кот, вызвав полицию или «скорую помощь», сумела бы частично отплатить им за услугу.

Кот ничем не смогла помешать кровожадному подонку; она только пряталась от него, беззвучно моля Бога, чтобы Он сделал ее невидимой. Тошнота перекатывалась у нее в желудке, словно ледяные устрицы, но вместе с тем она чувствовала головокружительный восторг, оттого что ухитрилась остаться в живых, в то время как от руки маньяка полегло столько человек. Это было вполне понятно и простительно, однако Кот тут же устыдилась своей радости. Если бы только ей удалось спасти хотя бы одного из служащих…

Она отворила дверцу в прилавке. Скрип несмазанной петли, казалось, пронзил ее насквозь.

Настольная лампа на прилавке давала кое-какой отсвет.

Оба убитых были здесь, на полу.

– Ах! – невольно вскрикнула Кот и пробормотала уже тише: – Боже мой!..

Она уже ничем не могла им помочь и поспешно отвернулась. Перед глазами все плыло.

Прямо под лампой на прилавке лежал блестящий револьвер. Несколько мгновений Кот тупо смотрела на него, часто-часто моргая, стремясь загнать обратно выступившие слезы.

Револьвер явно принадлежал кому-то из служащих. Кот расслышала часть разговора между убийцей и его жертвами и теперь смутно припоминала резкий выкрик, который мог быть приказом бросить оружие. И вот оно брошено…

Кот схватила револьвер и сжала рукоятку сразу обеими руками. Тяжесть оружия немного успокоила ее.

Если убийца вернется, она будет готова встретить его. Кот больше не чувствовала себя беспомощной и беззащитной хотя бы потому, что она кое-что знала о револьверах и умела ими пользоваться. Некоторые из друзей ее матери – самые отчаянные или самые безумные, исполненные разрушительной ненависти, те, кого отличала удивительная чистота и прозрачность взгляда, проявлявшаяся только в двух случаях: чаще всего – после принятия дозы наркотика и изредка – когда они говорили о своей приверженности идеалам правды и справедливости, – знали в оружии толк. Когда Кот было двенадцать, женщина по имени Дорин и мужчина по имени Керк учили ее стрелять из пистолета на уединенной ферме в Монтане, хотя ее слабая рука еще с трудом удерживала подпрыгивающее при каждом выстреле оружие. С удивительным терпением работая над ее ошибками, Керк и Дорин учили ее контролю и говорили, что когда-нибудь она станет настоящим бойцом и одним из лучших участников их движения.

Но Кот хотелось научиться стрелять вовсе не затем, чтобы использовать оружие в интересах того или иного правого дела; у нее была вполне определенная цель – уметь защитить себя от некоторых людей из числа «друзей» ее матери, которые, приняв наркотик, впадали в беспричинную ярость или начинали смотреть на нее с гнусной похотью в глазах. Кот была слишком юна, чтобы алкать их внимания, и слишком уважала себя, чтобы поощрять их желания, ибо благодаря собственной мамочке не слишком заблуждалась в отношении того, чтó большинству из них хочется с ней сделать.

Сжимая в руках револьвер убитого служащего, она повернулась и увидела разбитый телефонный аппарат:

– Черт!

Она выбежала из-за прилавка и устремилась к стеклянной двери.

Фургон все еще стоял на ближнем краю второй зоны обслуживания. Фары его не горели.

Сначала она не увидела убийцы ни в кабине, ни где-либо еще. Потом он вышел из-за фургона сзади, его расстегнутый плащ развевался по ветру, словно большие черные крылья.

До машины было около шестидесяти футов, и Кот не сомневалась, что убийца не заметит ее, даже если она подойдет к двери вплотную. Он не смотрел в ее сторону, но Кот на всякий случай на шаг отступила.

Должно быть, он повесил на место заправочный шланг и завинчивал крышку бензобака. Теперь убийца направлялся к кабине.

Поначалу Кот собиралась позвонить по телефону в полицию и сообщить, что убийца поехал на север по Сто первому шоссе, но теперь – пока она доберется до работающего телефонного аппарата, пока дозвонится до полицейского участка и объяснит, в чем дело, – преступник может получить фору почти в час. За это время он раз десять успеет свернуть со Сто первого шоссе на какие-нибудь боковые дороги. Если ехать по трассе строго на север, то в конце концов можно попасть в Орегон; поворот на восток уведет его в Неваду; может он и отклониться на запад – к самому побережью, а там развернуться в обратном направлении и проехать вдоль тихоокеанского побережья до Сан-Франциско, где в лабиринте большого города легко затеряться. Чем больше миль убийца преодолеет до того, как полиция успеет разослать ориентировку во все населенные пункты и во все полицейские участки, тем труднее его будет найти. Очень скоро фургон может оказаться на территории другого округа или даже другого штата, а это потребует взаимодействия уже нескольких полицейских управлений и участков и существенно затруднит поиски.

Подумав обо всем этом, Кот сообразила, что у нее чертовски мало информации, которую она могла бы сообщить копам. Она так и не рассмотрела, в какой цвет – голубой или салатно-зеленый – выкрашен фургон; очень может быть, что и в тот и в другой, поскольку она видела его только в полутьме или в серо-желтом свете галогеновых ламп автозаправочной станции, сильно искажавшем естественные цвета. Кроме того, Кот не могла назвать ни марку фургона, ни его номер.

Убийца уходил.

Действуя неторопливо, совершенно уверенный в том, что в ближайшее время ему не грозит никакая опасность, он поднялся в кабину и захлопнул за собой дверцу.

Он уезжает! Боже мой, он уезжает. Нет, невозможно, невероятно! Нельзя допустить, чтобы он скрылся, так и не заплатив за то, что он сделал с Лаурой и со всеми!.. Ведь он может сделать то же самое еще раз. Еще много раз!.. Боже милостивый, помоги мне, дай мне уложить этого мерзкого грязного сукиного сына, помоги мне прострелить башку этой похотливой свинье!

Кот снова подступила к двери. Ее можно было отпереть только при помощи ключа, а ключа у нее не было.

Если разбить стекло, он услышит. Даже на расстоянии, даже за шумом двигателя.

Стрелять сквозь стекло бесполезно. Ночью, из револьвера, на расстоянии пятидесяти или шестидесяти футов, да еще эти бензоколонки… У нее нет никаких шансов убить его. Нужно подобраться вплотную к фургону – так, чтобы можно было приставить ствол к самому окну.

Но если убийца услышит, как она пробивается сквозь стеклянную дверь, и увидит ее выходящей из магазина, он просто не подпустит ее к себе. Хуже того – тогда уже он будет охотиться за ней. Куда бы она ни двинулась, куда бы ни скрылась, убийца выследит ее на площадке бензозаправочной станции, а его дробовик послужит куда лучшим оружием, чем ее револьвер.

Убийца в фургоне включил фары.

– Нет!

Котай бросилась к калиточке в прилавке, отворила ее резким толчком и, обогнув распростертые тела, распахнула заднюю дверь. Здесь непременно должен быть второй выход. Этого требовали и практическая необходимость, и строгие правила пожарной безопасности.

Дверь открылась в темноту. Насколько Кот могла судить, здесь не было никаких окон. Очень может быть, что она попала в душевую или в кладовку.

Перешагнув через порог, Кот прикрыла за собой дверь, чтобы она не пропускала света, и, нашарив слева на стене выключатель, рискнула зажечь свет.

Она оказалась в крошечной конторе. На письменном столе валялись обломки разбитого телефона.

Прямо напротив нее была еще одна дверь без каких бы то ни было признаков замочной скважины. Это наверняка ванная.

Слева, в задней стене заправочной станции, оказалась металлическая дверь с двумя мощными засовами. Кот налегла на рукоятки, отодвинула их, отворила тяжелую створку, и в офис сразу ворвался порыв холодного ветра.

Позади здания лежала двадцатифутовая асфальтированная площадка, за которой круто уходил вверх поросший деревьями склон холма. Фонарь над дверью, защищенный проволочной сеткой, горел, и в его свете Кот увидела два легковых автомобиля, несомненно принадлежавших убитым служащим.

Проклиная убийцу, Кот побежала направо, к общественному туалету, чтобы обогнуть здание по самому короткому пути. За всю свою жизнь она не причинила вреда ни одному человеческому существу, но сейчас готова была убить. Мало того, Кот была уверена, что сделает это без колебаний и без снисхождения, сделает из одного лишь чувства мести, потому что он заставил ее стать такой. Это он довел Кот до того, что все ее чувства угасли, оставив только слепую, звериную ярость, а хуже всего было то, что сейчас это было плюсом, особенно по сравнению с беспомощностью и страхом, от которых она страдала так долго. Кот буквально наслаждалась восхитительным ощущением собственной яростной силы, наполнявшей ее под пение крови, которая неслась в жилах, все ускоряя свой бег. В других обстоятельствах обуявшая ее жажда убийства непременно бы вызвала в Кот сильнейшее отвращение, но в эти мгновения она только радовалась этому, зная, что ее радость возрастет, когда она поравняется с домом на колесах и через боковое стекло всадит в убийцу первую пулю. После этого она распахнет дверцу и, пока он будет истекать кровью, выстрелит в него еще раз, а потом вытащит наружу, бросит на асфальт и будет стрелять в него до тех пор, пока он навсегда не утратит способность ходить на охоту.

Кот обогнула второй угол здания и оказалась перед фасадом автозаправочной станции.

Фургон отъезжал от бензоколонки.

Котай погналась за ним. Она бежала так, как не бегала никогда в жизни, и упругий встречный ветер высекал слезы из ее глаз, а мягкие подошвы туфель звонко шлепали по асфальтовому покрытию.

«Милый Боже, дай мне догнать его! – молилась она, хотя раньше просила только об одном: – Господь милосердный, дай мне убежать от него!

Милый Боже, помоги мне убить его! – мысленно кричала она, хотя раньше умоляла: – Боже милосердный, не позволь ему убить меня!»

Фургон стал набирать скорость. Он уже вырулил из зоны обслуживания и теперь катился по недлинной подъездной дорожке, которая вела обратно на шоссе.

Нет, так она никогда его не догонит.

Фургон удалялся.

Кот остановилась, широко расставив чуть согнутые ноги. Револьвер она держала в правой руке; теперь рука ее плавно поднялась. Кот подхватила ее второй рукой и зафиксировала локти в классической стрелковой стойке.

«Каждая приличная девушка должна уметь стрелять на случай, если начнется революция».

Ее сердце уже не стучало, оно рвалось из груди, захлебываясь кровью, и каждое его судорожное сокращение заставляло ее руки чувствительно вздрагивать, так что Кот не могла даже удержать револьвер на цели. Да и фургон успел отъехать слишком далеко. Если она выстрелит сейчас, то промахнется как минимум на несколько ярдов. Даже если ей повезет и она сумеет влепить пулю в заднюю стенку, водитель почти наверняка не пострадает. Он был уже вне досягаемости, он уходил, и Кот бессильна была ему помешать.

Кот поняла, что все кончено. Можно было отправляться на поиски работающего таксофона, чтобы позвонить в местную полицию и попытаться максимально сократить выигрыш во времени, однако здесь и сейчас она уже больше ничего не в состоянии сделать.

Но ее личная война еще не подошла к концу, – Кот знала это, как бы ей ни хотелось обратного. Она все еще помнила имя, которое преступник произнес вслух, прежде чем расправиться со служащими.

«Ариэль.

Ей шестнадцать. Самая восхитительная штучка, которую только можно найти на нашей грешной земле. Чистый ангел. Фарфоровая кожа. Как посмотришь, аж дух захватывает. Я запер ее в подвале на год-другой. И ни разу не тронул – в этом смысле. Жду, пока она созреет и станет чуть-чуть послаще».

И тут же услужливая память Кот явила ей мельком увиденную фотографию платиновой блондинки, явила во всех подробностях, словно Котай все еще продолжала держать снимок в руке. О, это выражение безмятежного спокойствия на лице, удерживаемое с таким явным напряжением воли, и эти глаза, в которых кипят отчаяние и боль!

Еще когда Кот прислушивалась к разговору между убийцей и служащими бензоколонки, она чувствовала, что он не просто ведет свою игру – он говорит правду. Эта сволочь намеренно приоткрыл перед ними свой самый главный секрет и признался в своих извращенных преступлениях, получая от своих откровений явное удовольствие, ибо не сомневался, что служащие бензоколонки унесут эту тайну в могилу и никогда никому не смогут о ней рассказать. Даже если бы она не видела фотографии, сомнений быть не могло.

Ариэль. Воздушное, легкое имя, которое очень ей шло, – и эти глаза, наполненные страданием…

Сосредоточившись на сохранении собственной жизни, Кот не думала о плененной девушке. Найдя револьвер, она мгновенно убедила себя, что единственное, чего ей хочется, – это нашпиговать свинцом чудовище в человеческом облике, продырявить ему шкуру, выпустить всю кровь и вышибить мозги, ибо Кот еще не была готова посмотреть правде в глаза. Правда же заключалась в том, что она все равно не осмелилась бы прикончить это отродье, потому что в этом случае терялись все нити, ведущие к Ариэль. Ее могли никогда не найти или найти слишком поздно – через много дней после того, как она бы умерла в своей бетонной темнице от голода и жажды. Мерзавец наверняка запер девушку в подвале собственного дома, который в конце концов можно было бы отыскать, установив личность убийцы, но с другой стороны, что мешает ему оборудовать для нее тюрьму в таком месте, на которое мог бы вывести полицию только он один? Кот и преследовала-то убийцу лишь для того, чтобы обездвижить, чтобы лишить его способности защищаться и дать копам возможность выпытать у него, где находится тот подвал, в котором он запер Ариэль. Если бы она сумела нагнать дом на колесах, то распахнула бы дверь и на бегу выстрелила подонку в ногу, чтобы он не смог вести машину. Просто поначалу ей пришлось скрывать эту правду от себя самой, потому что пытаться ранить убийцу было гораздо рискованнее, чем выстрелить ему в голову через окно. Кроме того, если бы Кот полностью осознавала, что именно она должна сделать, у нее просто-напросто не хватило бы мужества бежать за фургоном так быстро.

Впрочем, она все равно опоздала.

Фургон с двумя трупами на борту и с водителем, у которого могло быть десять миллионов имен, медленно удалялся по подъездной дорожке в направлении Сто первого шоссе. Настоящий «ад на колесах»…

Где-то у этого подонка есть дом, а под домом – подвал, в котором вот уже год томится шестнадцатилетняя девушка по имени Ариэль. Она еще жива и невинна, но ни то ни другое не продлится долго.

– Она существует… – шепнула Кот ветру.

Задние огни фургона мрачно рдели в ночной тьме, продолжая удаляться.

Котай отчаянно завертела головой, оглядываясь вокруг, но сельский ландшафт был безлюдным и пустынным. Нигде поблизости не светились окна домов; со всех сторон ее обступали только деревья и холодный ветреный мрак. Лишь далеко на севере – за гребнями двух холмов – горел какой-то огонь, но Кот никак не могла понять, что это такое, да и пешком она не скоро бы туда добралась.

На шоссе появился грузовик. Он двигался с юга и, ослепив Котай светом фар, промчался мимо темной бензоколонки, не свернув, чтобы заправиться, и даже не притормозив. С низким протяжным ревом он исчез вдали, а водитель его даже не заподозрил о существовании Кот.

Неуклюже покачиваясь, фургон вырулил на шоссе.

Всхлипывая от бессильного гнева, от разочарования, от страха за девушку, которой она даже не знала, и от осознания своей грядущей вины, которая непременно настигнет ее, если Ариэль умрет, Кот развернулась спиной к шоссе и быстро зашагала мимо бензиновых колонок туда, откуда она выбежала на площадку.

За все ее детские годы ни один человек ни разу не протянул ей руку помощи. Никто не обращал внимания ни на ее трудности, ни на ее беспомощность и страх.

Теперь, когда Кот думала о моментальном снимке Ариэль, он напоминал ей голограмму, изменяющуюся всякий раз, когда посмотришь на нее под другим углом. Иногда на фотографии было лицо девушки, иногда – ее собственное.

На бегу Котай молилась только о том, чтобы ей не пришлось снова возвращаться в торговый зал и обыскивать тела.

Вдалеке сверкнула молния, а гром прогрохотал, как топот каблуков по железным ступеням лестницы, ведущей куда-то в глубокое, гулкое подземелье. Черные деревья на склоне холма шумно вздохнули под порывом налетевшего ветра.

Первой машиной был белый «шевроле», выпущенный лет десять назад. Дверца оказалась не заперта.

Когда Кот забралась на водительское сиденье, изношенные пружины жалобно застонали, а под ногой зашелестела брошенная обертка от конфеты или от чего-то подобного. Салон насквозь пропах застарелым табачным дымом.

Ключей от замка зажигания на месте не оказалось, как не было их нигде – ни за противосолнечным козырьком, ни под сиденьем.

Второй машиной была «хонда», гораздо более новая, чем белый «шеви». Внутри пахло лимонным освежителем воздуха, а ключи лежали в неглубоком лотке на панели управления.

Кот положила револьвер на пассажирское сиденье – поближе к себе, чтобы до него легко было дотянуться, хотя поначалу ей очень не хотелось выпускать оружие из рук. Даже став взрослой, она всегда старалась вести себя предусмотрительно и осторожно и никогда не лезла на рожон. Оружия она не брала в руки с шестнадцати лет, с тех пор как ушла от матери, однако просто не могла себе представить, как это выпустить револьвер из рук сейчас и как будет жить без оружия дальше. Иными словами, за последние несколько часов она сильно изменилась, но произошедшая перемена не слишком обрадовала Кот.

Двигатель запустился с полоборота, покрышки взвизгнули, оставив на асфальте черный дымящийся след, «хонда» рванула с места и, обогнув здание автозаправочной станции, метеором промчалась по зонам обслуживания, чудом не задев ни одной бензоколонки.

Ведущая на шоссе дорожка была пуста. Фургон убийцы уже успел скрыться из вида.

К счастью, в районе бензозаправки Сто первое шоссе представляло собой четыре полосы движения, разделенные посередине бетонным барьером, так что на юг повернуть было нельзя. Значит, убийца направился дальше на север. За тот отрезок времени, что Кот бегала за машиной, далеко он уйти не мог.

Кот устремилась в погоню.

Глава 5

В четыре часа утра движение на дорогах почти совсем замирало, и свет фар редких встречных машин тихонько шевелил тонкие волоски на ушах Вехса. Это был очень приятный звук, совершенно отличный от рева двигателей и тоненького – спасибо Доплеру[10] – воя покрышек по асфальту.

Продолжая вести машину одной рукой, он съел одну из плиток «Хершис». Шелковистый вкус тающего во рту шоколада напомнил ему мелодии Анжело Бадаламенти, а музыка в свою очередь вызвала в памяти восковые лепестки пурпурного аронника, имеющие форму сердца. Возникший перед глазами образ тропического растения неожиданно заставил Вехса ощутить на языке прохладный вкус хрустящих корнишонов, который на несколько секунд полностью перебил съеденный шоколад.

Прислушиваясь к негромкому бормотанию надвигающегося света и наслаждаясь свободными ассоциациями, которые возбуждали в нем память о недавнем чувственном опыте, Вехс ощущал себя совершенно счастливым. Он на самом деле воспринимал жизнь гораздо сильнее и глубже, чем все остальные. Он – единственный в своем роде. Его разум свободен от глупостей и фальшивых эмоций, он способен понимать многое из того, что недоступно другим. Он воспринимает истинную природу вещей такой, какова она есть; представляет себе, в чем состоит смысл бытия, и видит истину, сокрытую Большой Ложью. Благодаря этим своим качествам, Вехс свободен, а свобода в свою очередь дарит ему счастье.

Истинная природа мира – это ощущения. Мы все блуждаем в океане сенсорных раздражителей; со всех сторон нас окружают движение, цвет, текстура, форма, тепло, холод, естественные симфонии звуков, бесчисленные оттенки разнообразнейших запахов и вкусовых ощущений, перечислить которые не в силах ни один человек. Все живое когда-нибудь умирает, и только ощущения вечны. Исчезают под песком великие города, ржавчина гложет металл, ветер точит скалу. За миллиарды лет изменяют свои очертания континенты, пропадают бесследно целые горные системы и пересыхают океаны. Сама планета может испариться, когда солнце взорвется в ослепительной вспышке, но даже в пустоте открытого космоса, даже в безвоздушных пространствах между планетными системами, являющихся непреодолимым препятствием для звука, будут всегда существовать свет и тьма, холод, движение и форма – постоянные декорации жуткой панорамы вечности.

Единственный смысл существования заключается в том, чтобы открыть себя для ощущений и чувств, беспрепятственно утоляя любой сенсорный голод, который только появится. Крейбенст Вехс лучше других знал, что таких категорий, как хорошее или плохое ощущение, не существует; ощущение либо есть, либо его нет, и оттого любой чувственный опыт следует рассматривать как дар. Хорошее и плохое – это всего лишь человеческие оценки того или иного нейтрального раздражителя, и потому все накопленные людьми ценности, как позитивные, так и негативные, столь же недолговечны – и столь же бессмысленны, – как и сами человеческие существа. Сам Вехс давно научился наслаждаться терпкой горечью полыни точно так же, как и сладостью спелого плода, и если он иногда жует аспирин, то вовсе не для того, чтобы избавиться от головной боли, а чтобы оживить в памяти несравненный вкус лекарственного препарата. Он не боится порезаться, потому что боль доставляет ему радость, и он приветствует ее, ибо для него она просто иная форма наслаждения. Даже вкус собственной крови всегда интриговал Вехса.

Нет, мистер Вехс доподлинно не знает, существует ли в природе такая особая нематериальная субстанция, как бессмертная душа, однако он непоколебимо уверен в одном: если душа существует, то мы не рождаемся с нею, подобно тому как являемся на свет с ушами или глазами. По его просвещенному мнению, душа – если она есть – вырастает в наших телах точно так же, как понемногу растут коралловые рифы, складываясь из миллионов и миллиардов известковых скелетиков морских полипов. Мы сами выращиваем в себе риф души, но его основой служат не трупы микроскопических животных, а все те ощущения, которые мы испытываем в течение всей жизни. Лично Вехс считал, что если кому-то хочется обладать могущественной и грозной душой – или какой-либо душой вообще, – то этот человек ни в коем случае не должен отворачиваться ни от каких переживаний или ощущений. Даже наоборот, этому человеку необходимо с головой уйти в бездонный океан сенсорных стимулов (А что такое наш мир, если не гигантский котел, в котором бурлят самые разные возможности и ощущения?) и черпать из него чувственный опыт, черпать все подряд, не пытаясь оценивать, что хорошо, а что плохо, что правильно, а что нет, – черпать без страха и с полной самоотдачей. И если его, Вехса, умопостроения верны, то он взрастил в себе самую совершенную, самую сложную – если не сказать затейливую – и самую значительную душу из всех существующих на данном этапе бытия.

Большая Ложь, по его понятиям, заключается в утверждении, что такие вещи, как «любовь», «вина» и «ненависть», существуют в действительности. Но если посадить мистера Вехса в одну комнату с каким-нибудь священником и показать им карандаш, то оба они совершенно одинаково опишут его размер, форму и цвет. Если завязать им глаза и поднести к носу корицу, оба они опознают ее по запаху. А стоит показать им мать, обнимающую свое дитя, и священник узрит перед собой любовь, в то время как для Вехса это будет просто женщина, которая наслаждается ощущениями, подаренными ей присутствием ребенка, – запахом его маленького тельца, гладкостью шелковистой розовой кожи, бесспорной миловидностью округлого невинного личика, музыкальностью его смеха и другими. При этом он уверен, что наиболее глубокое удовлетворение принесут женщине очевидная беспомощность крошечного существа и его полная зависимость от нее.

Главным недостатком человека является наличие разума, который заставляет большинство индивидуумов считать себя чем-то большим, чем они есть на самом деле. По мнению Вехса, все мужчины и все женщины по природе своей просто животные, правда довольно сообразительные, этого у них не отнимешь, но все-таки животные. А еще – и это будет гораздо точнее – их можно сравнить с рептилиями, которые произошли от перворыбы с ногами вместо плавников, догадавшейся выползти на берег силурийского океана. Вехс знает, что люди сформировались благодаря сенсорным раздражителям, которые до сих пор управляют их поведением, однако признать примат физических ощущений над чувствами и разумом они не способны. Рептильное сознание, которое время от времени просыпается в людях, пугает их, ибо оно алчет, стремится к тому, что ближе его природе, и человек пытается обуздать свои инстинкты при помощи лживых условностей, к коим как раз и относятся любовь, вина, ненависть, мужество, верность и честь.

Такова философская концепция мистера Крейбенста Вехса. И, исходя из нее, он слился со своей первобытной природой, которая стремится только к одному – познать небывалые и самые сильные ощущения. Подобную философию отличают бесконечная функциональность и рационализм, а главное – она не требует от своего адепта ни поддержки системы черно-белых ценностей, которой так привержены последователи всевозможных религий, ни принятия в качестве модели поведения противоречивой ситуационной этики, в высшей степени характерной как для современных атеистов, так и для тех, чьей религией стала политика.

Жизнь существует. Вехс живет. Вот как можно кратко сформулировать все его умопостроения.

Продолжая двигаться дальше на север по Сто первому шоссе, Вехс прикончил и вторую плитку шоколада, размышляя о том, много ли сходства у тающего во рту лакомства и сворачивающейся крови. Он неоднократно задумывался об этом и раньше, но теперь эта мысль снова навестила его.

Он припомнил покойную тишину кровавой лужи, которая успела собраться в душевой кабинке под телом миссис Темплтон, прежде чем он нарушил это безмятежное спокойствие, пустив холодную воду.

Воспоминание о том, с каким гулом упали первые крупные капли воды, заставило его представить прохладу дождя, что копился в кучевых облаках на севере, но никак не мог пролиться на землю.

Потом он увидел неяркую молнию, промелькнувшую на антрацитовом фоне грозовых туч, и почувствовал ее вкус – свежий вкус озона.

Гром, мягко раскатившийся над шоссе, тоже вызвал в его мозгу свою особую ассоциацию – глаза японца Фудзи за мгновение до выстрела, открывающиеся все шире, шире и шире.

Даже в безвоздушной мертвой пустоте между галактиками существуют свет и тьма, форма и цвет, движение и боль…

Шоссе пошло в гору, и деревья подступили к самым обочинам. На повороте фары «хонды» скользнули по склонам близких холмов, и Кот успела разобрать, что они густо поросли неохватными соснами и елями. Вскоре должны были начаться рощи калифорнийского мамонтового дерева[11].

Она гнала машину, не снимая ноги с педали акселератора. На памяти Кот это был, пожалуй, единственный случай, когда она позволила себе превысить установленный предел скорости. Ни разу ее не привлекали к ответственности за нарушение правил дорожного движения, но если бы сейчас ее остановил полицейский патруль, она была бы только рада.

Незапятнанная водительская репутация Кот проистекала из склонности к умеренности во всем, включая скорость, с какой она обычно водила машину. Наблюдая аварии и несчастные случаи, которые время от времени происходили с другими, Кот поняла, что для того, чтобы сохранить жизнь, важно не переходить некие границы и во всем придерживаться золотой середины. И в этом не было ничего удивительного, поскольку целью ее жизни было именно выживание – совсем как для монашенки целью существования служила вера, а власть являлась путеводной звездой политика. Котай редко выпивала больше одного стакана вина, никогда не пробовала наркотиков, не занималась никакими видами спорта, которые могли быть связаны с риском, в еде избегала жиров, сахара и соли, никогда не оказывалась вблизи мест, пользующихся дурной репутацией, не высказывалась категорично и, иными словами, – благоразумно не выделялась из общей массы, сосредоточив все свое внимание на том, чтобы не лезть на рожон, обойти стороной, притаиться и выжить.

И вот теперь, несмотря на то что все шансы были против нее, Кот благополучно пережила события последних нескольких часов. Убийца даже не подозревал о ее существовании. Она добилась своего и снова могла чувствовать себя свободной как ветер. Для нее все закончилось, и самым умным, самым рациональным, самым котайским решением в подобной ситуации было бы оставить все как есть, дать возможность убийце ехать своей дорогой, а самой свернуть на обочину, остановиться и отдаться во власть нервной дрожи, подавлять которую ей стоило больших усилий. Слава богу, она вышла из этой переделки невредимой.

И, продолжая давить на газ, Кот спорила сама с собой, пытаясь разрушить свое прежнее убеждение и доказать себе, что никакой юной девушки, запертой в подвале, девушки с ангельским лицом и небесно-голубым именем Ариэль, не существует в природе. Фотография могла быть сделана с той, кого преступник давно убил, а вся история о том, что Ариэль, словно сказочная принцесса, томится в сыром и мрачном подземелье, могла оказаться плодом извращенной фантазии пожирателя пауков, психотической версией известной сказки братьев Гримм о заточенной в темнице Рапунцель.

«Лгунишка», – сказала Кот самой себе.

Девочка на фотографии была жива и действительно томилась в каком-то подвале. Ариэль не могла быть плодом фантазии. Ну конечно же нет, потому что она – Котай – существовала, а они с Ариэль были одним целым, ибо страдания объединяют всех девушек, которым грозит насилие и смерть.

И Кот продолжала гнать вперед, не снимая ноги с акселератора. «Хонда» легко взлетела на гребень холма, за которым, на длинном пологом спуске, замаячил видавший виды дом на колесах, опережавший ее на каких-нибудь пятьсот футов. Кот почувствовала, как дыхание сперло в груди.

– Господи Иисусе!.. – вот и все, что удалось ей сказать.

Она нагоняла убийцу, но слишком быстро. Пришлось перестать давить на газ и уменьшить скорость.

Когда дистанция между машинами сократилась до двухсот футов, их скорости уравнялись, но Кот притормозила еще, надеясь, что убийца не заметил ее первоначальной спешки.

Фургон шел со скоростью пятьдесят – пятьдесят пять миль в час, что было довольно благоразумно на таком шоссе, поскольку полосы для движения стали ýже, а разделительный бордюр посередине исчез. Кот рассчитывала, что в этих условиях убийца не будет ожидать, что она непременно пойдет на обгон, и ничего не заподозрит, если она и дальше будет держаться позади него; в конце концов, в этот сонный час далеко не каждый калифорнийский водитель спешит, сломя голову, сам не зная куда и проявляя при этом самоубийственную беспечность и лихость.

Снизив скорость, Кот получила некоторую передышку. Ей больше не нужно было отдавать всю себя управлению бешено мчащейся машиной, и она воспользовалась этим, чтобы бегло осмотреть салон в поисках сотового телефона. Разумеется, шансы на то, что ночной дежурный с бензоколонки обзавелся переносным радиотелефоном, были невелики, однако с другой стороны, подобные игрушки были уже почти у половины водителей страны, а не только у брокеров, юристов и риелторов.

Сначала она проверила перчаточницу, потом отделение под приборной доской и даже пошарила под водительским сиденьем. К сожалению, ее скептицизм оказался обоснованным.

Навстречу попалось несколько транспортных средств; первым прокатился внушительных размеров культиватор, за рулем которого сидел заспанный водитель. Следом появился «мерседес», а чуть дальше – «форд». На легковые машины Кот обратила особое внимание, надеясь, что хоть одна из них окажется полицейским патрулем.

В случае встречи с полицией она рассчитывала привлечь внимание копов, сигналя фарами, гудком или виляя из стороны в сторону, словно она пьяная. Если бы с гудком она опоздала и если бы коп поленился поглядеть в зеркало заднего вида, чтобы заметить ее головоломные упражнения в слаломе, ей пришлось бы развернуться и самой последовать за ним, хотя так она рисковала потерять из вида фургон.

Впрочем, Кот уже не надеялась на скорую встречу с представителями закона. Удача, похоже, была на стороне убийцы. Во всяком случае, вел он себя с такой спокойной уверенностью, что это начинало сильнейшим образом нервировать Кот. Возможно, именно этим нечеловеческим спокойствием и объяснялось его везение, хотя даже человеку, держащемуся за реальность мира так же крепко, как Кот, было бы не легко разобраться в этом, не приписывая убийце никаких сверхъестественных способностей и звериного чутья.

Нет. Он всего лишь человек.

И еще у нее есть револьвер. Она больше не беспомощна и не беззащитна. Самое худшее позади.

Еще одна молния пересекла небо на севере, но на этот раз она не была бледной, рассеянной слоем облаков. Слетевшие с неба огненные стрелы показались Кот такими яркими, словно само солнце проглядывало с обратной стороны ночи сквозь прорехи в облаках.

Вспышки следовали одна за другой, будто где-то высоко-высоко работал гигантский стробоскоп, и в этом трепещущем свете дом на колесах то исчезал, то появлялся вновь, словно Божественный гнев наконец-то пролился с неба, готовый вот-вот испепелить и страшный фургон, и его водителя.

Однако в этом мире меч возмездия был вложен в руки простых смертных – мужчин и женщин. Господь Бог, похоже, был склонен переносить воздаяние за грехи в следующие жизни. На взгляд Кот, это была, пожалуй, единственная жестокость, которую он себе позволял, но зато жестокость божественно большая.

Молнии сопровождались артиллерийскими раскатами грома. Они были такими трескучими, что становилось ясно: там, наверху, что-то ломается и бьется, однако ничего больше не происходило, и дождь, все еще закупоренный в тучах, никак не желал пролиться.

Кот продолжала оглядываться по сторонам, выискивая знак или указатель, что где-то поблизости находится база дорожного полицейского патруля, куда она могла бы обратиться за помощью, однако знак все не появлялся. Ближайшим городком, достаточно крупным, чтобы там мог оказаться полицейский участок, была Эврика, которую по-настоящему и городом-то назвать было нельзя, однако и до нее оставалось около часа пути.

Будучи ребенком, Кот всегда пережидала гнев и ярость взрослых, распластавшись под кроватью, забившись в самый дальний угол платяного шкафа, балансируя на крыше или на верхних ветвях дерева, замерзая в пустых амбарах или считая звезды на берегу теплого океана. При этом она неизменно испытывала страх, но не только, – жизнь ей существенно облегчали бесконечный запас терпения и некая дзен-буддистская отрешенность, с которой она взирала на происходящие вокруг события. Сейчас же нетерпение сжигало ее, как никогда раньше. Она очень хотела видеть, как этого человека настигают, заковывают в наручники, подвергают суду и наказанию. В отчаянии Кот молилась, чтобы все это произошло как можно скорее, до того, как он успеет убить кого-то еще. В данную минуту ее собственному существованию ничто не угрожало, но на карту была поставлена жизнь шестнадцатилетней девочки, которую она даже не знала. Кот самой было удивительно и немного тревожно от того, что она оказалась способна так беззаветно и безрассудно заботиться о постороннем для себя человеке.

Возможно, однако, что эта способность всегда была скрыта внутри ее; просто Кот никогда раньше не попадала в такую ситуацию, в которой эта черта ее характера проявилась бы. Впрочем нет, не надо себя обманывать. Десять лет назад она не погналась бы за страшным фургоном ни за какие коврижки. И даже пять лет назад. Даже один год. Даже вчера…

Что-то незаметно – исподволь, но сильно – повлияло на нее, да так, что переменился самый ее характер. И виновато в этом было не зверство, свидетельницей которому она стала в доме Темплтонов. Душой Кот понимала, что эта непонятная метаморфоза должна была произойти с ней уже давно; так, день за днем, понемногу подтачивая берег, готовит река грядущее изменение русла. И вот каким-то образом собственная жизнь перестала быть для нее основным – река размыла последний тонкий перешеек, сдвинула последний тяжелый камень и шумным потоком устремилась в низину, которая отныне будет служить ей новым ложем.

Эта не рассуждающая забота о другом, постороннем человеке испугала ее саму.

Новая молния, ослепительная и яростная, выхватила из темноты стволы мамонтовых деревьев. Они были столь массивны и высоки, что напомнили Кот соборные шпили. За вспышкой холодного света последовал гром такой силы, словно в разломе Сан-Андреас[12].

Самая активная подвижка геологических пластов зафиксирована во время сан-францисского землетрясения в 1906 году. Снова пришли в движение тектонические пласты. Небо наконец раскололось, и на землю пролился долгожданный дождь.

Первые капли были крупными и казались молочно-белыми в свете фар, словно вся ночь в один миг превратилась в изысканный подсвечник, в котором горят миллионы свечей и переливаются миллиарды хрустальных подвесок. Неожиданно срываясь со своих мест, они с глухим стуком разбивались о капот, о ветровое стекло и об асфальт.

Понемногу ливень перегородил шоссе сплошной стеной, за которой начал исчезать свет задних огней фургона.

За считаные секунды размер дождевых капель уменьшился, а число их стремительно возросло. Теперь они казались серебристо-серыми и падали не вертикально вниз, а летели навстречу, подгоняемые усилившимся ветром.

Кот включила дворники на полную мощность, но видимость продолжала падать, и дом на колесах почти совсем исчез из ее поля зрения. Кот поняла, что, несмотря на погоду, убийца и не подумал притормозить; напротив, он увеличил скорость.

Боясь выпустить его из вида хоть на мгновение, Кот снова сократила разделявшую их дистанцию до двухсот футов. Вместе с тем ее снова посетило тревожное чувство, что убийца разгадает ее маневр и поймет, что кто-то его преследует.

Встречные машины с самого начала попадались редко, а теперь их число сократилось обратно пропорционально силе неистовствующей стихии – как будто большинство автомобилей просто смыло с шоссе ливнем. В зеркальце заднего вида тоже не мелькал свет ничьих фар. Психопат за рулем фургона задал такой темп, что, кроме Кот, его вряд ли кто-нибудь взялся бы догонять.

И на этом пустынном и мокром шоссе Котай снова почувствовала себя один на один с преступником – точно так же, как тогда, когда она пряталась в его моторизованной скотобойне.

Когда же прошло достаточно времени – ровно столько, чтобы пустынное шоссе и страшные катаракты дождя стали не такими пугающими, более привычными, – преступник неожиданно предпринял странный маневр. Не потрудившись включить сигнал поворота, он быстро нажал на тормоза и свернул на съезд какой-то второстепенной развязки.

Он застал Кот врасплох. Она снова испугалась, что преступник встревожится, если увидит, как она поворачивает вслед за ним. На дороге в пределах прямой видимости оставалось только две машины – ее «хонда» и его фургон, так что не привлечь к себе внимания было практически невозможно. Но другого выхода у Кот не было.

Когда она достигла конца наклонного съезда, дом на колесах уже растворился в пелене дождя и легком тумане, однако, еще находясь на шоссе, Кот заметила, что убийца свернул налево. Собственно говоря, дорога была здесь только одна, она вела на запад и, если верить указателю, пролегала по территории Национального заповедника мамонтовых деревьев имени Гумбольдта.

Где-то впереди лежали три населенных пункта: Ханидью, Петролия и Кейптаун. И хотя Кот никогда не приходилось слышать ни об одном из них, она не сомневалась, что это всего лишь придорожные поселки, в которых не найдешь никакой полиции.

Подавшись вперед к рулевому колесу и вглядываясь в залитое дождевой водой ветровое стекло, Котай увеличила скорость, торопясь поскорее нагнать убийцу, потому что он мог жить либо в одном из трех поселков, либо где-то вблизи них. Она поступила довольно разумно, на некоторое время выпустив фургон из поля зрения, так что теперь преступник не мог быть абсолютно уверен, что за ним следует та же самая машина. Тем не менее Кот понимала, что если она не хочет потерять его след, то ей придется снова сократить разрыв и сделать это нужно до того, как фургон покинет пределы национального заповедника и либо вернется на шоссе, либо свернет на какую-нибудь потайную тропу.

Чем глубже уходила дорога в чащу подпирающих небо великанов, тем слабее хлестали ветер и дождь ее «хонду». Буря нисколько не ослабела, просто теперь ее главные удары приходились на могучие мамонтовые деревья, защищавшие дорогу от неистовой ярости непогоды.

Проезжая часть здесь была намного ýже, к тому же дорога прихотливо петляла, и поддерживать такую же, как на Сто первом шоссе, скорость было невозможно. Убийца, по-видимому, тоже решил, что ему незачем спешить, так как он уже удалился от разгромленной бензоколонки на вполне безопасное расстояние. Когда Кот наконец завидела впереди фургон, убийца ехал много медленнее верхнего предела скорости, установленного дорожным знаком.

Впервые оказавшись так близко к фургону, Кот рассмотрела, что на нем нет никаких номеров. Насколько ей было известно, в Калифорнии и в некоторых других штатах временные номерные знаки для только что купленных автомобилей не были предусмотрены официально, поэтому – до тех пор, пока соответствующие таблички не приходили по почте из департамента автомототранспорта, – ездить без номеров не возбранялось. Или, возможно, убийца снял номера прежде, чем отправиться к дому Темплтонов, опасаясь нарваться на нежелательного свидетеля с хорошим зрением и цепкой памятью.

Отпуская педаль газа, Кот бросила взгляд на спидометр и заметила красный глазок сигнальной лампочки. Стрелка указателя топлива упала ниже нулевой отметки.

Кот понятия не имела, как долго уже горит эта лампочка, потому что, сосредоточившись на преследовании фургона по мокрому шоссе, Кот почти не глядела на приборную доску. В баке могли оставаться еще один или два галлона, а могли – последние полпинты.

В любом случае о том, чтобы преследовать преступника до его логова, нечего было и думать.

Мамонтовые деревья придуманы вовсе не для того, чтобы символизировать величие, красоту, безмятежный покой или вневременное бытие природы. Они предназначены олицетворять собой могущество.

Крейбенст Вехс опустил оконное стекло и глотнул холодного влажного воздуха, напоенного ароматом мамонтовых деревьев – запахом могущества и силы. Этот запах попадет к нему в легкие, проникнет в кровь, и таким образом его собственное могущество возрастет еще больше.

С их размерами не может сравниться никакое другое дерево. Это удивительно долгоживущие деревья: возраст многих экземпляров, которые росли здесь еще до Рождества Христова, составляет несколько десятков веков. И все благодаря коре – толстой, как броня, и исключительно богатой танином, так что лесным великанам не страшны ни вредители, ни болезни, ни даже лесные пожары. Они стоят и стоят, а все вокруг них рождается и умирает. Проходят меж их стволами люди и животные – проходят и исчезают; птицы спускаются на их верхние ветки, и кажется, что они-то гораздо свободнее и сильнее, чем прикованные корнями к земле деревья, но в конце концов беспечные летуньи падают со внезапно охладевшим сердцем с ветвей и глухо бьются о землю или умирают в полете, а деревья-великаны все растут, все тянутся к небу. Пусть под сенью мамонтовых лесов застилают землю стыдливые папоротники, и каждый сезон распускаются нежные рододендроны – их бессмертие не более чем иллюзия, потому что и они в конце концов умрут, а на гниющих останках поднимутся новые поколения рододендронов и папоротников. Христос – этот апологет смирения и пророк любви – закончил свою жизнь на кизиловом кресте, однако за всю его жизнь ни одно из этих деревьев не рухнуло на землю под напором ветра; мамонтовые деревья выжили, хотя не знали ничего ни о смирении, ни о любви. Смерть, этот неустанный жнец жизней, отбрасывает лишь тень на эти могучие рощи, и мрак, поселившийся меж стволами лесных гигантов, лишь безвредно скользит по толстой коре, – так огонь в бессилье лижет камни очага.

Могущество заключается в том, чтобы жить, в то время как другие неизбежно гибнут. Могущество – это спокойное равнодушие к чужим страданиям. Могущество – это способность извлекать чувственное наслаждение из смерти других – точно так же, как могучие мамонтовые деревья черпают силу, усваивая продукты разложения тех, кто когда-то – но слишком недолго – жил рядом с ними.

И это тоже было частью философской системы Крейбенста Чангдомура Вехса.

Через открытое окно он вдыхал аромат могучего леса, и молекулы этого запаха оседали в верхушках его здоровых легких, а тысячелетнее могущество древних деревьев впитывалось в кровь вместе с кислородом, омывало сердце, достигало самых удаленных участков тела, наполняя все его существо энергией и силой.

Могущество есть Бог. Бог – это природа. Природа – сила, которая бушует в нем.

И его могущество продолжает расти с каждым днем.

Если бы Вехс был верующим, он непременно стал бы пламенным пантеистом, убежденным в том, что каждая вещь на земле свята: каждое дерево, и каждый цветок, и каждая былинка, жучок или птица. В мире полным-полно пантеистов, и Вехс мог бы стать среди них своим, если бы ему вздумалось примкнуть к ним. Если все свято – значит не свято ничто. В этом-то и заключена вся прелесть пантеистического мировоззрения, которое уравнивает жизнь ребенка и жизнь неясыти. Раз так, значит Вехс может убивать маленьких девочек с такой же легкостью, с какой он раздавил бы каблуком скорпиона или фалангу – без особых угрызений совести, но с гораздо большим удовольствием.

Но он не преклоняется ни перед чем.

Обогнув очередной поворот, Вехс оказался на прямом участке дороги, окруженном такими толстыми деревьями, каких он никогда еще не видел. Резкие, белые, как кости, молнии раздирали набухшую кожу небес. Гром с оглушительным, гневным ревом сотрясал воздух, а дождь прибивал к земле электрический запах молний. Два аромата силы – молний и мамонтовых деревьев – смешались в один и наполнили его грудь.

Свернув на эту проселочную дорогу, идущую параллельно побережью сквозь заповедник мамонтовых деревьев и снова соединяющуюся со Сто первым шоссе южнее Эврики, Вехс удлинил свой путь на полчаса или час – в зависимости от того, с какой скоростью он будет ехать и насколько сильно будет бушевать гроза. И все же, как ни хотелось ему поскорее вернуться домой, к Ариэль, Вехс не смог избежать соблазна глотнуть живительной мощи гигантских деревьев.

Позади фургона неожиданно блеснул свет фар; Вехс заметил его в боковом зеркальце заднего вида. Автомобиль. Кто-то преследовал его по шоссе на протяжении часа, осторожно держась на самой границе видимости, однако это, скорее всего, какая-то другая машина – уж больно агрессивно ведет себя его водитель, на большой скорости сокращая разделяющее их расстояние.

Неизвестный автомобиль – «хонда», машинально отметил Вехс, – вырулил на встречную полосу и стал обгонять фургон, хотя обгон на этом участке дороги был запрещен. Обе машины находились на прямом отрезке дороги, и никакое встречное движение «хонде» не угрожало, однако впереди был крутой поворот, и Вехс видел, что обгоняющему автомобилю не хватит места, чтобы завершить маневр и вписаться в изгиб дороги на опасном, скользком асфальте.

Вехс слегка притормозил.

«Хонда» поравнялась с ним.

Бросив взгляд сквозь ветровое стекло «хонды», Вехс попытался рассмотреть водителя, но из-за дождя и частых взмахов работающих дворников это было нелегко. Он сумел заметить только расплывчатое красное пятно рубашки или свитера и бледную руку, лежащую на руле. Судя по толщине запястья, за рулем «хонды» сидела женщина. Кроме нее, в салоне, похоже, никого больше не было.

В следующее мгновение «хонда» продвинулась еще немного вперед, так что Вехс не мог больше видеть ветровое стекло, а только мокрую блестящую крышу. Обе машины быстро приближались к повороту.

Вехс притормозил еще немного.

Сквозь открытое окно до него донесся визг покрышек и рев двигателя – «хонда» прибавила скорость. Но какими же жалкими казались сила и мощь ее мотора в этих величественных дебрях – точь-в-точь сердитое жужжание слепня среди стада слонов.

Ему достаточно было крошечного усилия – такого маленького, что даже сердце не забилось бы чаще, – чтобы повернуть руль влево, ударить бампером в бок «хонды» и столкнуть ее с дороги. В этом случае она либо опрокинется и взорвется, либо на полном ходу врежется в двадцатифутовый ствол мамонтового дерева.

Вехс почувствовал, что ему хочется это сделать.

Зрелище обещало быть великолепным.

Он пощадил женщину в «хонде» только потому, что в эти минуты был расположен скорее к тонким чувствованиям, нежели к взрывным ощущениям. Сегодняшняя экспедиция и без того подарила ему не только семейку из долины Напа – как он планировал с самого начала, – но и двух служащих с автозаправочной станции и голосовавшего на дороге хичхайкера, который теперь висит в стенном шкафу в спальне наподобие любителя амонтильядо из рассказа По, замурованного в нише винного погреба. Этого вполне хватило для того, чтобы утолить его волчий аппетит. Риф души Вехса строился из самых разных ощущений, поэтому он не испытывал нужды повторять одно и то же из раза в раз. К примеру, в данную минуту он не хочет слушать мрачную симфонию проливаемой крови и ощущать обжигающее тепло криков. Сейчас ему хочется обонять влажность дождя, чувствовать близость массивных стволов и прислушиваться к спокойному покачиванию невидимых во тьме папоротников.

Он нажал на тормоз, уменьшая скорость еще больше.

«Хонда» наконец-то обогнала его, веером взметнула из-под колес поток грязной воды и вошла в поворот перед фургоном, высветив ночной мрак красным тормозным огнем, который багровым отблеском лег на мокрую кору деревьев и лизнул мокрый асфальт кровавым апокалиптическим светом. Затем все исчезло.

Крейбенст Вехс за рулем своего ковчега снова остался на шоссе один – один в бесцветном мире серого дождя, черных теней и белого света фар. Он опять мог беззвучно разговаривать с мамонтовыми деревьями, воспринимая частицу их мощи.

Неожиданно Вехс подумал о Христе, распятом на кизиловом столбе, и слегка улыбнулся. «Кроткий унаследует царствие земное…» Эта перспектива его не прельщала. Он не хотел ничего наследовать. Вехс сравнивал себя с неистовым пламенем, могучим и жарким, которое выжжет все краски этого мира, впитав в себя все ощущения, которые мир может ему предложить. После себя он оставит лишь пустые пространства, засыпанные остывающим пеплом. Пусть слабые и кроткие наследуют угли и золу.

Обгоняя дом на колесах, «хонда» развила такую скорость, что вылетела за двойную желтую линию, но Кот боялась только одного – что бензин кончится и двигатель поперхнется и заглохнет. После того как она один раз увидела красный огонь сигнальной лампочки, ей больше не нужно было смотреть на приборную доску – периферийным зрением она продолжала видеть ее тревожное мерцание. Впрочем, что бы ни оставалось в баке – капли бензина, пары его, дух святой, – «хонда» продолжала мчаться вперед, а мотор работал уверенно, без перебоев.

Чтобы осуществить задуманный ею план, Кот необходимо было намного опередить фургон, и поэтому она продолжала гнать так быстро, как только осмеливалась на скользкой от дождя дороге.

Узкая дорога повернула еще раз, выпрямилась, покатилась под гору, снова поменяла направление, вскарабкалась на небольшой склон и опять пошла вниз. Несмотря на все эти спуски и холмы – невысокие и весьма пологие, – рельеф местности оставался исключительно монотонным и однообразным, постепенно опускаясь по направлению к побережью Тихого океана, находящемуся всего в нескольких милях к западу.

По сторонам шоссе, сразу за обочинами, поднимались теперь небольшие брустверы мягкой земли, однако Кот это совершенно не подходило. Наконец они исчезли, дорога поднялась вровень с лесом и почти неощутимо побежала под уклон. Этот участок был прямым и прекрасно подходил для плана Кот.

По ее подсчетам, она опередила фургон на целую минуту или даже больше – в зависимости от того, увеличил ли убийца скорость, после того как она обогнала его, или нет. Впрочем, минуты ей должно было хватить в любом случае.

Она сбросила скорость до тридцати миль в час, однако ей продолжало казаться, что машина, как и прежде, летит сквозь лес с неимоверной скоростью. Кот позволила машине замедлить ход до двадцати пяти миль в час, все еще недоумевая, откуда взялась в ней тяга к безрассудному геройству и почему эта тяга так непреодолимо сильна. Наконец, когда ей показалось, что скорость упала до разумных пределов, Кот повернула руль, выскочила на обочину и, перелетев неглубокий дренажный ров, направила «хонду» в ствол самого толстого мамонтового дерева. Левая фара взорвалась тысячью осколков, обиженно взвизгнул раздираемый металл, а противоударный бампер смялся и треснул в полном соответствии с задумками конструкторов.

Благодаря ремням безопасности, Кот не швырнуло грудью на рулевое колесо и не выбросило вперед через ветровое стекло, однако длинная капроновая поперечина натянулась у нее на груди с такой силой, что Кот даже вскрикнула от боли.

Двигатель продолжал работать.

У Кот не было времени выбираться наружу и смотреть, какой ущерб причинен передку машины. Она знала, что все должно выглядеть настолько внушительно, чтобы убийца сразу решил, что в такой аварии водитель не мог не пострадать. Когда через несколько секунд фургон окажется на месте происшествия, преступник должен принять все за чистую монету. Если же в его душе зародится подозрение, то у Кот ничего не выйдет. Ее план просто не сработает.

Не тратя драгоценного времени, Кот двинула рычаг коробки скоростей в положение заднего хода и попятилась от дерева, которое от столкновения нисколько не пострадало. Земля под ним была присыпана толстым ковром иголок, и покрышки несколько раз пробуксовали, прежде чем «хонда» тронулась с места. К счастью, земля еще не успела превратиться в грязь. Поскрипывая и покряхтывая, машина Кот перевалила неглубокий кювет, по дну которого текло совсем немного воды, и снова выбралась на мостовую.

Кот обернулась и посмотрела вверх по склону, с которого она только что съехала. Над гребнем не появилось даже слабого намека на сияние фар фургона, но убийца приближался. Кот нисколько в этом не сомневалась.

Скоро он будет здесь.

Времени, чтобы хоть немного подняться по склону и набрать скорость, у нее не было. Вместе с тем, чтобы достичь желаемого эффекта, она должна была как-то разогнаться.

Левой ногой Кот утопила тормоз, а правой – нажала на педаль газа. Двигатель взвыл, потом завизжал, а «хонда» напряглась и задрожала, будто пришпоренный конь на родео, навалившийся грудью на ворота арены. Кот чувствовала желание машины рвануться вперед, словно та была живой, и у нее мелькнула мысль о том, не убьется ли она сама и не застрянет ли в покореженном салоне.

И все же она еще немного прибавила газ и, почувствовав запах дыма, убрала ногу с педали тормоза.

Покрышки с визгом пробуксовали по мокрому асфальту, «хонда» вздрогнула и рванулась вперед. Перелетев дренажную канавку, она снова ударилась передом о ствол могучего дерева. Теперь разлетелась и правая фара, металл жалобно застонал, капот смялся, словно бумажный, и откинулся со звуком, странно напоминающим взятый на банджо аккорд. Ветровое стекло уцелело каким-то чудом.

Мотор оглушительно рявкнул и заработал с перебоями. Либо все-таки подошло к концу топливо, либо от удара что-то разладилось.

Задыхаясь от боли в плече, в очередной раз пострадавшем от резкого натяжения ремня безопасности, Кот снова взялась за переключатель скоростей, молясь, чтобы двигатель не подвел, чтобы продержался еще немного. В идеале изуродованная «хонда» должна была загораживать дорогу, когда фургон появится из-за поворота. Она должна заставить убийцу остановиться и выйти из кабины.

Побитая «хонда» забуксовала на месте, мотор поперхнулся, но сдюжил, и машина задним ходом поползла обратно на дорогу.

– Слава тебе господи! – благодарно выдохнула Кот, опять выбираясь на шоссе.

Она поставила машину поперек обеих полос, развернув ее таким образом, чтобы убийца увидел покореженный передок, как только минует поворот и покатится вниз.

Двигатель в последний раз чихнул и заглох, но это уже не имело значения. Свое дело он сделал.

Теперь, когда мотор молчал, ничем не заглушаемый шум дождя стал громче. Капли воды изо всех сил барабанили по крыше и по стеклу.

На верхнем участке склона все еще стояла темнота.

Кот включила ручник, чтобы «хонда» не скатилась вниз, когда она уберет ногу с тормоза.

Обе фары были разбиты, но дворники продолжали возить по ветровому стеклу, расходуя энергию аккумуляторных батарей. Выключать их Кот не стала.

Она отворила дверцу и, чувствуя себя странно беззаботной в свете загоревшейся в салоне верхней лампочки, стала торопливо выбираться. К тому времени, когда на шоссе покажется фургон, она должна успеть отойти от машины подальше и спрятаться. Когда это будет – через пять секунд, через двадцать, – Кот сказать не могла, поскольку утратила ощущение времени и не знала даже, сколько времени прошло с тех пор, как она сама выехала из-за поворота.

Револьвер!

Хорошо, что она вспомнила о нем прежде, чем успела выбраться из салона. Наклонившись к пассажирскому сиденью, она стала шарить рукой по обивке, но оружия там не было.

Должно быть, от удара револьвер слетел с кресла и свалился на пол. Опершись о консоль между сиденьями, Кот принялась разыскивать оружие в темноте под приборной доской. Наконец ее рука нащупала холодную сталь, а палец едва не попал в отполированный канал ствола. Кот почти беззвучно прошептала благодарность и, выудив револьвер из щели между бортиком половика и дном машины, взяла его как положено – за рукоятку.

Крепко держа револьвер в руках, она выбралась из салона. Водительскую дверцу Кот запирать не стала.

Дождь и ветер сразу накинулись на нее сыростью и холодом.

Над дорогой, в той стороне, откуда она сама только что приехала, ночь слегка посветлела, а стволы мамонтовых деревьев замерцали в свете восходящей луны.

Торопясь убраться с проезжей части, Кот метнулась через дорогу и, разбрызгивая кроссовками ледяную воду дренажной канавы и морщась от холода, помчалась во всю прыть к спасительным стволам. С этой стороны деревья отстояли от обочины футов на двадцать или тридцать, и Кот должна была вбежать в рощу прямо напротив того места, где росло чудовищной толщины дерево, об которое она разбила «хонду».

Но прежде, чем Кот успела достичь леса, она поскользнулась на пористом ковре из многочисленных бурых иголок и упала спиной прямо на кучу старых шишек. Раздался адский треск, и Кот испытала такую резкую боль, что в первые мгновения ей показалось, будто треснул и захрустел ее позвоночник.

Она готова была ползти в укрытие на четвереньках и поползла бы, если бы не необходимость держать в руках револьвер. Кот боялась, что при таком способе передвижения в ствол или механизм оружия набьются мокрые иглы или земля. Мгновенно вскочив на ноги, она приготовилась сделать последний рывок, но тут по мокрому шоссе за ее спиной растекся яркий свет и послышалось рычание мотора, который громко ссорился с дождем.

Фургон преодолел поворот и вскарабкался на пригорок.

Кот успела отбежать от шоссе на каких-нибудь пятнадцать футов или около того, чего было явно недостаточно, поскольку у подножий гигантских деревьев почти ничего не росло, а подлесок, в котором она собиралась укрыться, был довольно редким. Благоденствовали здесь одни лишь тенелюбивые папоротники, но они росли достаточно густо только между деревьями, заметно редея по мере приближения к дороге. Если убийца заметил, как она рванулась к лесу, то все погибло.

К счастью, джинсы Кот были относительно новыми и не успели вытереться и полинять; свитер был красным, а не желтым или белым; и даже волосы ее от рождения были темными, и все же она чувствовала себя такой же заметной, как если бы стояла здесь в белом подвенечном платье.

Единственное, на что оставалось уповать Кот, – это на то, что внимание убийцы будет целиком сосредоточено на перегородившей дорогу «хонде». Вряд ли он станет оглядываться по сторонам в первые же мгновения, а когда разбитая машина перестанет его интересовать, он, скорее всего, поглядит направо – туда, где «хонда» слетела с шоссе и ударилась в дерево. Кот же скрывалась слева от дороги.

Так, твердя себе, что она в безопасности и что никто ее не видел, но сама не очень-то в это веря, Кот достигла первой шеренги стволов. Мамонтовые деревья росли довольно близко одно к другому, что, учитывая их колоссальные размеры, было вдвойне удивительно. Когда Кот спряталась за стволом, имевшим не менее пятнадцати футов в диаметре и покрытым складчатой, точно гофрированной корой, ей сразу бросилось в глаза, что ближайшее, еще более толстое, дерево находится не далее чем в двух ярдах, зато самые нижние ветви расположены на высоте ста пятидесяти – ста восьмидесяти футов от земли. Они были так далеко, что становились видны только тогда, когда их освещали вспышки молний, и поэтому стоять между деревьями было все равно что между колоннами собора – слишком большого, чтобы он мог когда-нибудь существовать, а ощетинившиеся иглами ветви образовывали чудесный свод, вознесшийся на высоту пятнадцатиэтажного дома.

Скрываясь за стволом дерева, Кот с осторожностью выглянула из своего сырого и темного укрытия, чтобы бросить взгляд на дорогу.

За кружевными листьями папоротников, за серебристой завесой дождя ярко горели фары, и с каждой секундой их свет становился все ослепительнее. Потом послышался негромкий вздох пневматических тормозов.

Мистер Вехс остановился на шоссе, поскольку обочина была недостаточно широка да и мокрая земля выглядела недостаточно твердой, чтобы выдержать вес его фургона. Ему очень не хотелось перегораживать дорогу дольше, чем необходимо, хотя было совершенно ясно, что этим живописным шоссе мало кто пользуется, да еще в такой глухой час. Просто Вехс всегда чтил «Свод дорожных правил штата Калифорния».

Поставив рычаг переключения скоростей в положение для парковки и включив стояночный тормоз, он, однако, не погасил фар и не выключил двигатель. Плащ Вехс надевать не стал. Выбравшись из кабины, он даже не захлопнул дверцу.

Дождь выбивал барабанную дробь по асфальту, тихонько пел на металлических крышах машин, негромко шипел и бормотал в ветвях, словно хор, без слов выводящий старинную кантату. Эти звуки неожиданно понравились Вехсу – равно как и холод, запах плодовитых папоротников и обильно сдобренной перегноем мергельной почвы.

Несомненно, это была та самая «хонда», которая обогнала его несколько минут назад. Учитывая скорость, с какой мчалась по мокрой дороге беспечная девчонка, Вехс нисколько не удивился, обнаружив машину в таком плачевном состоянии.

Судя по всему, водитель не справился с управлением, «хонда» соскочила с шоссе и ударилась в дерево. Прежде чем мотор заглох, девица успела выехать из-под деревьев обратно на дорогу.

Но где же она сама?

Разумеется, навстречу могла ехать другая машина, водитель которой повез пострадавшую в ближайший медпункт, но это объяснение показалось Вехсу слишком громоздким, а главное – совершенно невероятным. По его подсчетам, авария произошла всего минуту или две назад.

Водительская дверца оставалась открытой, и Вехс, заглянув в салон, увидел ключи, торчащие в замке зажигания. Дворники продолжали обихаживать мокрое стекло, а задние фонари, свет в салоне и подсветка приборной доски все еще горели.

Отступив от машины, Вехс поглядел в ту сторону, куда вели следы машины, и увидел дерево со слегка поцарапанной корой. Заинтригованный, он внимательнее всмотрелся в темноту между деревьями по эту сторону шоссе.

Может быть, водитель, оглушенный ударом, выкарабкался из разбитой машины и в бессознательном состоянии забрел в лес? Даже сейчас эта девица может плутать в темноте, натыкаясь на стволы и все больше углубляясь в рощу. А может быть, она получила какие-то увечья и теперь, потеряв сознание, лежит где-нибудь на поляне среди папоротников?

Стоящие почти вплотную стволы образовывали путаный лабиринт, в котором деревьев было намного больше, чем свободного пространства. Пожалуй, даже в погожий летний день, когда солнце стоит в зените и на небе нет ни облачка, дневной свет проникает в эти темные коридоры только в виде длинных и тонких лучей, а непобедимая темнота продолжает клубиться у подножий могучих стволов, словно за их невообразимо долгую жизнь каждая прошедшая ночь оставила здесь свой осадок теней. Даже теперь, в преддверии скорого рассвета, чернота между деревьями столь беспримесна и чиста, что она кажется чем-то живым, хищным, настороженным и в то же время – зовущим.

Этот живой, клубящийся мрак неожиданно всколыхнул Вехса, заставил его затосковать о наслаждениях, которые – чувства подсказывали ему это – были вполне доступны, однако он никак не мог представить себе эти таинственные, наделенные могучей преображающей силой опыты. Быть может, глубоко в зарослях мамонтовых деревьев, среди стен, образованных складчатой корой, в какой-то неведомой цитадели звериной страсти, населенной мрачными, еще более древними, чем само человечество, тенями, поджидало его мистическое приключение.

Если эта женщина действительно все еще блуждает среди деревьев, он мог бы оставить фургон на обочине и отправиться на поиски. Возможно, нож, который Вехс нашел на автозаправочной станции, все же был чем-то вроде знамения, и теперь с его помощью он должен выпустить кровь неосторожной девицы.

Вехс живо представил себе, каково это будет – снять одежду и вступить под сень мамонтовой рощи обнаженным, с одним лишь ножом в руке. Он должен будет выследить и настичь жертву, полагаясь лишь на свои звериные инстинкты. Дождь и туман будут оседать на его коже холодными каплями, и дыхание будет вырываться изо рта легким паркóм, но он нисколько не замерзнет, – напротив, он сумеет поделиться с ночной мглой жаром своего тела.

Он повалит эту женщину на землю и растерзает на ней одежду. Мысль об этом уже возбудила его, но Вехс еще не решил, будет ли он действовать ножом, или членом, или, может быть, зубами. Окончательное решение он примет в момент нападения, и многое будет зависеть от того, насколько привлекательной окажется его добыча. Впрочем, что бы ни произошло между ними, это непременно будет таинственно, совершенно ново и невыразимо глубоко.

Однако рассвет уже близок, и было бы мудрее не мешкая отправиться в путь. Ему необходимо убраться как можно дальше от мест, которые он посетил сегодняшней ночью и где он так неплохо провел время.

Быть Крейбенстом Вехсом означает – среди всего прочего – умение подавить свои самые жгучие желания, если потакать им опасно. Если бы он немедля удовлетворял каждую свою прихоть, он был бы не человеком, а животным; к тому же в этом случае его давно бы уже изловили или прикончили. Быть Крейбенстом Вехсом означает быть свободным, но не беспечным; действовать быстро, но не импульсивно. Нельзя терять чувство меры, как нельзя утрачивать ощущение подходящего момента. Чтобы выжить, ему нужны кураж и чувство ритма чечеточника. И еще – обаятельная улыбка. Настоящая обаятельная улыбка и надежный самоконтроль могут помочь любому человеку зайти достаточно далеко.

И он улыбнулся, глядя в чащу.

Фургон стоял на дороге футах в двадцати от разбитой «хонды», выглядевшей рядом с могучими стволами деревьев крошечной и жалкой.

Пока убийца, освещенный фарами фургона, шагал к ее машине, Кот двигалась сквозь темный лес в противоположном направлении, поднимаясь вверх по склону. Огибая дерево справа от себя, Кот крепко сжала револьвер в правой руке, а левой прикоснулась к стволу, чтобы было на что опереться, если она вдруг споткнется о корень или о какое-то другое препятствие. Ладонью она чувствовала изящные готические арки, образованные складками коры, и с каждым шагом Кот все сильнее и сильнее казалось, что это не дерево, а какое-то здание – могучая крепость, воздвигнутая здесь, чтобы противостоять всему злу мира и ярости стихий.

Обойдя толстый ствол и достигнув проема между ним и соседним деревом – всего в локоть шириной, – Кот бросила осторожный взгляд на дорогу. Убийца неподвижно стоял возле распахнутой дверцы «хонды» и смотрел в чащу по другую сторону шоссе.

Кот вдруг испугалась, что какая-нибудь машина покажется из-за пригорка и испортит ее план.

Она двинулась дальше, огибая следующее дерево. Оно было еще толще, чем предыдущее, но складки его коры были собраны в такие же стрельчатые арочки.

Несмотря на ветер, завывающий высоко в ветвях, и на холодные брызги, которые срывались с пушистых иголок, Кот чувствовала себя довольно уютно и безопасно. Под пологом леса было темно, но не угрожающе, холодно, но не страшно, и, хотя Кот по-прежнему противостояла своим бедам в одиночку, она больше не ощущала одиночества.

Выглянув из следующего проема между деревьями, Кот увидела, что убийца садится за руль «хонды». Что ж, вполне понятно: чтобы проехать, он должен убрать с дороги искореженную машину, которая перекрыла шоссе.

Потом она бросила быстрый взгляд на фургон. Должно быть, потому, что Кот была посвящена в его секреты и знала и о мужчине, распятом в шкафу, и о трупе женщины, закутанном в белую, как саван, простыню, дом на колесах показался ей зловещим и грозным, как какая-то марсианская боевая машина.

Кот могла бы переждать в роще. Забыть о своем плане. Убийца вот-вот уедет, и жизнь пойдет дальше – для нее.

Это так просто – пересидеть опасность. Выжить.

В конце концов полиция найдет его логово и спасет Ариэль. Как-нибудь все образуется. Непременно случится что-то особенное, и они не опоздают. И все обойдется без ее героических подвигов.

Почувствовав неожиданную слабость, Кот прислонилась спиной к шершавому стволу. Она вся дрожала, а конечности отяжелели и не слушались. От отчаяния, от страха Кот едва не стало дурно.

Задние огни «хонды» и свет в салоне приугасли, и раздался сухой кашель стартера. Убийца пытается запустить двигатель.

Неожиданно Котай услышала какой-то посторонний звук. Он раздался совсем рядом, прямо за ее спиной. Что-то коротко зашуршало, щелкнуло, и до нее долетело негромкое фырканье, словно где-то в темноте бродила испуганная лошадь.

Кот обернулась.

В отблеске фар фургона, который доходил даже сюда, Кот увидела ангела. Или ангелов. Во всяком случае, так ей показалось в первые минуты. Прямо на нее смотрели из темноты бледные вытянутые лица и пытливые, влажно блестящие добрые глаза.

Но даже неяркого, луноподобного света оказалось достаточно, чтобы разрушить ее надежду на то, что силы небесные пришли к ней на помощь. После нескольких мгновений замешательства Кот сообразила, что приняла за ангелов стадо вапити. Шесть оленей замерли на свободном пространстве в пятнадцать футов шириной. Они были так близко, что Кот достаточно было сделать три шага, чтобы смешаться с ними. Благородные головы были приподняты, напряженные уши чуть заметно подрагивали, а глаза пристально следили за каждым ее движением.

Вапити всегда были любопытны, однако, учитывая им свойственную пугливость, они странным образом не боялись ее.

Однажды Кот и ее мать целых два месяца прожили на ранчо в округе Мендочино, где в ожидании расовых волнений и войн, которые, по их мнению, должны были вот-вот начаться и уничтожить белую нацию, сосредоточилась группа хорошо вооруженных сюрвивалистов[13]. Атмосфера ожидания Судного дня была не по душе маленькой Кот, и она старалась проводить как можно больше времени исследуя окружающие холмы, перелески и крошечные долины, отличавшиеся удивительной, небывалой красотой. Особенно ей нравились светлые сосновые рощи и золотые поля, где были разбросаны кряжистые дубы-великаны, каждый из них рос в гордом одиночестве, напоминая вырезанный из черной бумаги силуэт на фоне безмятежного голубого неба. Именно в тех краях время от времени появлялись небольшие стада береговых вапити, которые, впрочем, старались держаться подальше от людей и от их занятий. Кот не раз выслеживала их, но не по-охотничьи, а с неуклюжим девчоночьим вероломством, держась, как и олени, предельно осторожно, то и дело смущаясь своего подглядывания, однако ее снова и снова с непреодолимой силой влекло к этим грациозным созданиям, а пуще того – к спокойствию и миролюбию, которые они одни излучали в мире, отравленном жестокостью и войной.

За эти два месяца так и не удалось подойти к осторожным животным ближе чем на восемнадцать-двадцать футов, так как, заметив непрошеного соглядатая, вапити отступали на дальние поляны и холмы.

Но теперь они сами подошли к ней почти вплотную – настороженные, но не напуганные, – словно это были те же самые олени из ее детства, наконец-то уверовавшие в ее добрые намерения.

Впрочем, Кот сразу же подумала о том, что береговым вапити следовало бы пастись поближе к океанскому побережью, на открытых сочных лугах, где после зимних дождей уже взошла сочная молодая трава, которую так хорошо щипать солнечным утром. И хотя вапити с удовольствием жили и в лесах, их появление здесь, среди заповедных мамонтовых деревьев в дождливый предрассветный час, было в высшей степени удивительным и странным.

Чуть позже она увидела еще несколько оленей – одного, другого, третьего, – которые виднелись в голубом полумраке среди деревьев, не осмеливаясь подойти так близко, как группа из шести передовых разведчиков. Некоторых едва можно было разглядеть среди сомкнутых стволов, на самой границе видимости, но Кот показалось, что их здесь не меньше дюжины, и все они замерли неподвижно, словно загипнотизированные могучей музыкой леса, которую не слышит человеческое ухо.

Зигзагообразная яркая молния выросла в полнеба, опустила к земле ветвистые желтые корни, ненадолго осветив даже пространство под деревьями, так что Кот сумела рассмотреть вапити яснее, чем прежде. Оленей было гораздо больше, чем ей показалось вначале. Они стояли среди папоротников, среди молочного тумана и пламенеющих рододендронов, гордо подняв точеные головы, озаренные трепещущим светом. Кот даже разглядела легкий парок дыхания, вырывающийся из темных ноздрей. Черные глаза животных были по-прежнему устремлены на нее.

Котай снова посмотрела на шоссе. Отчаявшись запустить двигатель, убийца освободил ручной тормоз, и «хонда», увлекаемая собственным весом, медленно покатилась под уклон.

Бросив последний взгляд на вапити, застывших в позе настороженного внимания, Кот шагнула в проем между двумя толстыми стволами.

Убийца резко вывернул руль вправо, так что «хонда», продолжавшая двигаться по инерции, двинулась передком на север.

Котай пробиралась к шоссе сквозь папоротники и пучки жесткой травы. Слабость в ногах сняло как рукой, а от нерешительности не осталось и следа.

Управляемая убийцей, «хонда» покатилась вперед и вырулила на правую обочину.

Котай могла последовать за ним и выстрелить в убийцу, пока он сидит за рулем или когда будет выбираться. Главная трудность, однако, заключалась в том, что теперь их разделяло расстояние в пятьдесят… нет, уже в шестьдесят ярдов, и преступник непременно заметил бы ее приближение. В этом случае ни о какой внезапности не могло быть и речи и Кот пришлось бы стрелять на поражение. Если она убьет его здесь и сейчас, Ариэль не поздоровится, потому что тогда копам придется самим разыскивать дом и подвал, в котором она заперта. И они могут никогда не найти ее. Кроме того, у этого подонка наверняка имеется при себе оружие, и, если дело дойдет до перестрелки, он обязательно выиграет, поскольку его практика, несомненно, богаче; а Кот уже убедилась в том, что убийца умеет действовать изобретательно и дерзко.

Как и в детстве, ей не к кому было обратиться за советом.

Пожалуй, самым лучшим было не обнаруживать своего присутствия. Не пороть горячку, а ждать подходящей возможности. Нужно самой выбрать момент прямого столкновения и самой довести его до желаемого финала.

Ночную темноту снова расколола жаркая молния, а следом раздался такой сильный грохот, словно где-то высоко в небе рушились многоэтажные дома.

Кот приблизилась к дому на колесах.

О боже!

Водительская дверца была распахнута.

О боже! Господи Иисусе!

Она не может, не может этого сделать!

Но она должна.

Ниже по склону противно заскрежетали тормоза, задребезжала измятая жесть.

Теперь у нее есть револьвер. Это совсем другое дело. С оружием она может чувствовать себя в большей безопасности.

«Кто спасет запертую в погребе невинную девушку, созревающую для утех этого грязного сукиного сына и так похожую на меня? Разве кто-то когда-нибудь спасал маленьких испуганных девочек, прячущихся в шкафах и под кроватями? Кто приходил к ним в час нужды, кроме суетливых жуков-пальметто? Кто будет рядом с Ариэль, если не я, и где буду я, если не там? Почему это – единственный верный шаг и для чего спрашивать „почему?“, когда ответ очевиден?»

«Хонда» застыла на обочине.

Сжимая в руке револьвер, Кот вскарабкалась в кабину фургона и, быстро перекатившись через водительское сиденье, встала на ноги. Бормоча себе под нос имя Иисусово, она торопливо пошла вглубь машины, не переставая уговаривать себя, что совершенный ею сумасшедший поступок не приведет ни к каким страшным последствиям, потому что теперь у нее есть оружие.

И все же она продолжала сомневаться, что даже револьвер даст ей какое-то преимущество, когда настанет время встать лицом к лицу с этим страшным человеком.

Разумеется, она не собиралась доводить дело до рукопашной схватки. План Кот состоял в том, чтобы прятаться в машине до тех пор, пока фургон не прибудет на то место, где живет этот подонок и где он держит свою пленницу. Зная это, она сможет отправиться в полицию, а уж они прижмут мерзавца к ногтю, освободят Ариэль, и тогда…

И что тогда?

Спасая девочку, Кот спасала себя. От чего – этого она толком не знала. Может быть, от жизни, целиком посвященной одному – как выжить? Или от бесконечных и бесплодных попыток это понять.

Безумно, опасно, глупо – тысячу раз глупо! – но обратного пути нет. И в глубине души Кот понимала, что рискнуть всем было меньшим безумием, чем продолжать жизнь, в которой нет цели выше собственного спасения.

Словно брошенная вперед тяжким ударом своего собственного сердца, Кот достигла конца коротенького коридора и двери, что вела в единственную спальню.

Господи Иисусе!..

Она не могла войти. Там была мертвая Лаура и мертвый юноша в шкафу. И набор для шитья, который словно ждал, чтобы им воспользовались еще раз.

Господи боже мой!

И все же это было самое подходящее место, в котором можно было спрятаться, поэтому она вошла в спальню и аккуратно прикрыла за собой дверь. Темнота внутри была почти осязаемой, и Кот торопливо шмыгнула влево, прижавшись спиной к стене возле входа.

Возможно, убийца поедет не прямо домой. Он может остановиться в любой момент, чтобы полюбоваться своими трофеями.

В этом случае она не станет испытывать судьбу и убьет его, как только он переступит порог.

Если преступник будет мертв, они могут никогда не найти Ариэль. Или же это случится уже после того, как она погибнет от голода или от жажды. Насколько Кот было известно, это был один из самых мучительных способов уйти из жизни.

И все же Кот решила не полагаться на полумеры, если убийца внезапно войдет в спальню. Пытаться ранить его, сохранить для полицейского допроса и тем самым обречь себя на пребывание с ним в тесном пространстве фургона, когда каждую секунду может произойти что-нибудь непредвиденное, было сопряжено со слишком большим риском.

Выключив дворники и погасив свет, Крейбенст Вехс сидел в замершей на обочине «хонде» и размышлял.

Как ему поступить, какой путь выбрать? Жизнь часто представлялась ему чем-то вроде буфета, битком набитого сладостями, или огромного стола, накрытого а-ля фуршет и ломящегося от бесчисленных блюд – ощущений и переживаний, способных доставить радость его жадному до всего нового сердцу. Нельзя сказать, чтобы он был слишком разборчивым, просто Вехс считал себя не вправе попусту транжирить представившиеся возможности и из каждой стремился выжить максимум удовольствия. Именно поэтому он никогда не действовал сломя голову.

Судьба сделала ему неожиданный подарок. Когда он случайно поднял голову, то увидел в зеркальце заднего вида пропавшую девицу. Она выскочила на шоссе, словно вспугнутый олень, заколебалась перед дверцей его фургона, а потом решительно вскарабкалась внутрь и исчезла из вида.

Что это та самая девушка из «хонды», он не сомневался: когда она обгоняла его на шоссе, Вехс посмотрел на водителя сквозь ветровое стекло и заметил красное пятно свитера.

Должно быть, во время аварии она крепко ударилась головой, и теперь все еще оглушена, растеряна, испугана. Помраченное сознание заставляет ее действовать инстинктивно, чем, вероятно, и объясняется то, что она не подошла к нему и не попросила о помощи, не попросила подбросить ее до ближайшей станции техобслуживания. Если он прав и ее мозги работают не совсем хорошо, иррациональное решение «зайцем» пробраться в его фургон, несомненно, покажется девице самым правильным.

Впрочем, на первый взгляд девица из «хонды» вовсе не страдала от травмы головы и ни от какого другого увечья тоже. Насколько Вехс успел заметить, она не шаталась из стороны в сторону и не спотыкалась; напротив, ее движения были быстрыми и уверенными. Правда, на таком расстоянии, да еще глядя в зеркало заднего вида, Вехс не смог бы разглядеть кровь, однако он интуитивно чувствовал, что никаких ран на ее теле нет.

Чем дольше он обдумывал ситуацию, тем сильнее ему начинало казаться, что авария на дороге подстроена.

Но зачем?

Если все это затевалось ради ограбления, то девица напала бы на него, как только он спустился из кабины на мостовую.

Кроме того, его фургон – это не сухопутная яхта стоимостью в триста тысяч долларов, которая привлекает грабителей одним лишь внешним видом. Старине-фургону уже исполнилось семнадцать лет, и, хотя Вехс старался поддерживать его в хорошем состоянии, стоит он гораздо меньше пятидесяти тысяч. Разбивать относительно новую «хонду» ради того, чтобы выпотрошить древний фургон, в котором почти нечем поживиться, не имело никакого смысла.

Он оставил ключи в замке зажигания да и двигателя не выключал. Если бы ограбление входило в намерения странной девицы, она уже давно бы укатила в его фургоне.

Кроме того, одинокая женщина на пустынном ночном шоссе вряд ли решилась бы на дерзкое ограбление. Это не укладывалось ни в какие логические рамки.

Вехс был озадачен.

И довольно сильно.

Тайна не слишком часто вторгалась в простую и незатейливую жизнь мистера Вехса. Мир делился для него на две части: на тех, кого он мог убить, и тех, кого не мог. Одних умерщвлять было труднее, других – приятнее. Кто-то перед смертью кричал, кто-то плакал, кто-то делал и то и другое, а кто-то умирал безмолвно, дрожа всем телом и ожидая конца с таким чувством, словно всю жизнь провел в ожидании последней страшной боли. Так проходили дни Вехса – все вперед и вперед, – словно река грубых наслаждений, лишь изредка отмеченных печатью загадочности и тайны.

Но эта женщина в красном свитере была настоящей загадкой. Она оказалась таинственна и непонятна, как никто из тех, с кем мистеру Вехсу приходилось иметь дело. Какой новый чувственный опыт подарит она ему? Он не смог даже вообразить этого, и предвкушение глубоких ощущений привело его в восторг.

Вехс выбрался из «хонды» и захлопнул дверь.

Несколько мгновений он стоял под дождем, вглядываясь в темный лес. Вехс искренне надеялся, что если женщина наблюдает за ним из фургона, то она решит, что он ни о чем не подозревает. Может быть, он недоумевает, куда девался водитель «хонды». Может быть, как добропорядочный гражданин, он просто беспокоится о ее судьбе и планирует отправиться на поиски в чащу.

Несколько молний, беловато-желтых и изломанных, как бегущие скелеты, одна за другой промчались по небу. Мощные раскаты грома отозвались в костях Вехса тихой вибрацией, которую он нашел приятной.

Неожиданно из леса показалось несколько оленей, которых разбушевавшаяся стихия почему-то нисколько не пугала. Стадо вапити плыло между стволами, а передние, грациозные и бесшумные, словно призраки, уже вторгались в колышущиеся заросли мокрых папоротников вдоль обочины. Ворчливое эхо недавнего грома лишь подчеркивало изящную плавность их беззвучных движений. Черные глаза оленей влажно блестели в свете фар, а серые силуэты казались плоскими, одномерными, словно это действительно были видения, а не настоящие животные.

Два, пять, семь… затем еще и еще. Несколько вапити застыли на асфальте, словно позируя, другие продолжали свой переход через шоссе, тоже время от времени останавливаясь. В конце концов на дороге оказалось больше десятка оленей, и все они смотрели на Вехса.

Их красота выглядела в его глазах какой-то неземной, небывалой, и Вехс подумал о том, с каким удовольствием он бы убил их. Окажись у него под рукой ружье, он настрелял бы оленей столько, сколько успел, прежде чем они скрылись бы за деревьями.

Собственно говоря, еще будучи мальчиком, Вехс начинал свои забавы с братьев меньших. Первыми были насекомые, но вскоре он перешел на ящериц и черепах, а впоследствии отдавал предпочтение кошкам и другим, более крупным животным. Еще подростком, едва только получив водительские права, Вехс повадился ездить по ночам – или рано утром, перед школой, – по глухим проселочным дорогам, стреляя в оленей, если они попадались, в бездомных собак, пасущихся коров и лошадей в загонах, если он был уверен, что это сойдет ему с рук.

При мысли об убийстве вапити Вехс ностальгически порозовел. Вид их бьющихся на асфальте тел добавил бы красноты его собственной крови – так, чтобы все артерии и вены заныли и застонали от возбуждения.

Олени, обычно пугливые и осторожные, продолжали дерзко рассматривать его. Казалось, они не испытывают никакой тревоги, а в их позах не видать было обычной готовности мгновенно сорваться с места и стрелой унестись в лес. Их непосредственность и бесстрашие показались Вехсу странными, и он даже поймал себя на том, что испытывает легкое беспокойство.

Впрочем, его ожидала женщина в красном свитере, а она интересовала Вехса гораздо больше, чем целое стадо оленей. В конце концов, он больше не мальчик, а взрослый мужчина, и его возросшее стремление к тому, чтобы жить ощущениями, нельзя удовлетворить с помощью простых детских шалостей. Крейбенст Вехс давным-давно отказался от своих прежних забав.

Он вернулся к фургону.

Остановившись у дверей, Вехс увидел, что женщины нет ни на водительском, ни на пассажирском сиденье.

Устроившись за баранкой, он словно невзначай обернулся, но не заметил никаких следов присутствия незваной гостьи ни в холле, ни в кухонном блоке. Коротенький коридор в задней части машины тоже оказался пустым.

Подавшись вперед, но, не отрывая взгляда от зеркала заднего вида, Вехс приподнял вогнутую лотком крышку консоли между сиденьями. Его пистолет никуда не делся, на месте был и глушитель.

Не выпуская оружия из руки, Вехс повернулся назад вместе с креслом, встал и прошел назад, к кухне и крошечной столовой. Мясницкий нож, найденный им на заправочной станции, по-прежнему лежал на разделочном столике. «Моссберг» двенадцатого калибра, который он убрал в шкафчик над электродуховкой после расправы на бензоколонке, надежно держался в пружинных зажимах.

Впрочем, это ничего не значило. Девица могла иметь свое собственное оружие. Правда, с того расстояния, с которого он наблюдал за ней, Вехс не смог рассмотреть ни того, держит ли она что-нибудь в руке, ни того – что было для него едва ли не важнее, – достаточно ли она привлекательна, чтобы убийство доставило ему удовольствие.

Вехс с осторожностью двинулся дальше, в глубину своего тесного королевства. Он помнил, что за огороженной столовой находятся уходящие вниз ступеньки, где могла бы притаиться странная женщина. Но ее не было и здесь.

Он шагнул в коридор и прислушался.

Барабанил по крыше дождь, негромко ворчал двигатель.

Дверь в ванную комнатку он открыл быстро и с шумом, заранее уверенный в том, что действовать скрытно в этой жестянке на колесах просто невозможно, но и тут никого не было – никто не прятался за вешалкой для полотенец и в душевой кабинке.

Затем он проверил неглубокую кладовку за раздвижной дверью, но и там никого не нашел. Единственным помещением, которое ему осталось обыскать, была спальня.

Вехс остановился перед последней запертой дверью, совершенно очарованный мыслью о том, что его гостья скорчилась сейчас в темноте комнаты и не подозревает о тех двоих, с кем ей приходится делить это тесное пространство.

Сквозь щели под дверью и у притолоки не пробивался ни единый лучик света, так что нет никакого сомнения, что лампу эта женщина не зажгла. Должно быть, она просто не успела присесть на койку и наткнуться на Спящую красавицу.

А может быть, ощупью обходя спальню, она нашла дверь стенного шкафа. Тогда, если Вехс возьмет и откроет входную дверь, она сдвинет виниловую «гармошку» и бесшумно скользнет внутрь, ища убежища. Каково-то ей будет почувствовать странный холод мертвого тела, висящего в шкафу вместо рубашек?

Вехс с удовольствием посмаковал эту мысль.

Искушение резко распахнуть дверь было непреодолимо сильным – распахнуть и увидеть, как отпрянет она от мертвеца в шкафу, как налетит на кровать и отшатнется от мертвой девушки, увидеть, как замечется она в ужасе, и услышать, как завизжит при виде зашитых век юноши, скованных запястий трупа на кровати и самого Вехса.

Однако, если он позволит событиям развиваться именно по этому сценарию, ему придется приступить к делу немедленно. Тогда он быстро узнает, кто она такая и что она, по ее мнению, здесь делает.

Вехс поймал себя на том, что ему вовсе не хочется, чтобы загадка – это удивительное и редкое приключение, выпавшее на его долю, – разрешилась слишком быстро. Пожалуй, он получит гораздо большее удовольствие, если на время оставит свою новую пленницу в покое, а сам попробует проникнуть в ее тайну силою мысли.

Совсем недавно он начал чувствовать легкую усталость, вызванную ночными трудами, однако последние удивительные события снова взбодрили его.

Разумеется, построив свою игру подобным образом, он несколько рискует, однако жить глубокими, сильными ощущениями, одновременно избегая всяческого риска, невозможно. Опасность – вот в чем заключена вся прелесть и красота его существования.

И мистер Вехс бесшумно отошел от двери спальни.

Стараясь производить побольше шума, он вернулся в ванную, громко помочился и спустил воду. Пусть женщина думает, что он отправился в эту часть своего дома не в поисках ее драгоценной персоны, а просто по нужде. Если она и дальше будет полагать, что ему не известно о ее присутствии, она станет действовать в соответствии со своим первоначальным планом, преследуя те цели, которые побудили ее забраться в фургон. Интересно будет посмотреть, что именно она предпримет.

Вехс прошел вперед, задержавшись в кухоньке, чтобы налить себе чашку горячего кофе из двухлитрового термоса у плиты. Попутно он включил на потолке пару лампочек, чтобы отчетливее видеть в зеркале все, что будет происходить у него за спиной.

Снова усевшись за руль, Вехс отпил кофе. Это был горячий крепкий напиток без сахара – именно такой, какой он любил больше всего. Насладившись первым глотком, он закрепил чашку в специальном держателе на приборной доске.

Пистолет он опустил рукояткой вверх между сиденьями, предварительно сняв его с предохранителя. Чтобы, не выпуская управления, схватить оружие, повернуться вместе с сиденьем и подстрелить девицу, если ей вздумается подкрадываться к нему сзади, потребуется не больше секунды.

Впрочем, Вехс был уверен, что его непрошеная гостья навряд ли попробует напасть на него – во всяком случае в самое ближайшее время. Если бы причинить ему вред было ее первоначальным намерением, она уже давно попыталась бы его осуществить.

Странно, очень странно…

– Ну? – сказал он вслух, наслаждаясь драматическим характером ситуации. – Что теперь? Что дальше-то, ась? Вот так сюрприз…

Вехс покачал головой и отпил еще немного кофе. Его запах напоминал текстуру хрустящих поджаристых хлебцев.

Вапити пересекли шоссе и пропали из вида.

Вот уж поистине ночь загадок!

Усиливающийся ветер пригнул длинные ветки папоротников почти к самой земле. Мокрые цветы рододендронов ярко сверкали в ночи, словно свидетели разыгравшейся трагедии.

Лес сомкнулся вдоль полотна дороги нетронутый, равнодушный. В этих массивных, прямых и толстых стволах заключена истинная мощь и мудрость столетий.

Мистер Вехс опустил стояночный тормоз и включил передачу. Вперед.

Проезжая мимо разбитой «хонды», он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. Дверь спальни оставалась закрытой. Загадочная женщина не покинула своего укрытия.

Пока фургон движется, она может рискнуть включить свет, и у нее будет возможность поближе познакомиться с товарищами по комнате.

Вехс улыбнулся.

Из всех его вылазок, которые он когда-либо совершал, эта была самой интересной и самой возбуждающей. Приключение еще не окончено.

Кот сидела на полу в полной темноте, прислонившись спиной к стене. Револьвер лежал рядом. Она была жива и невредима.

– Котай Шеперд, живая и невредимая, – прошептала она. В ее устах это было одновременно и молитвой и шуткой.

Будучи ребенком, она часто и всерьез молилась Богу об этой двойной милости о спасении жизни и сохранении добродетели, хотя ее обращения к высшим силам, как правило, были столь же путаны и невнятны, сколь искренни и горячи. В конце концов ей пришло в голову, что Богу, должно быть, надоело слушать ее бесконечные отчаянные просьбы об избавлении, что Его уже тошнит от ее неспособности самой позаботиться о себе и что Он вполне мог решить, что она давно израсходовала всю причитающуюся ей Божественную милость. Кроме того, Господь Бог был, по ее понятиям, довольно занятым существом, ибо ему приходилось управлять целой Вселенной, приглядывать за огромным количеством пьяниц, влюбленных и просто дураков, которым дьявол постоянно подстраивал самые разные неприятности, справляться с беспорядочно извергающимися вулканами, спасать попавших в шторм моряков и раненых ласточек. К тому времени, когда Котай исполнилось десять или одиннадцать, она предприняла попытку учесть напряженный распорядок дня Бога и сократила свои торопливые молитвы, к которым продолжала прибегать в самые страшные минуты, до следующей фразы: «Милостивый Боженька, это Котай Шеперд. Я здесь, в…» – пропуск следовало заполнить точным наименованием места, в котором она скрывалась в каждом конкретном случае. «Прошу тебя, Боженька, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне остаться живой и невредимой». Вскоре она сообразила, что Господь Бог, как и всякий бог, прекрасно осведомлен о том, где именно следует ее искать, поэтому Кот сократила свою скороговорку до «Милостивый Боже, говорит Котай Шеперд. Пожалуйста, помоги мне остаться живой и невредимой!». Очень скоро, когда до нее наконец дошло, что ее частые панические притязания на Его свободное время и благосклонность прекрасно знакомы Господу, она сократила свое послание до телеграфного минимума: «Котай Шеперд, живая и невредимая». С тех пор в самые критические мгновения – скрываясь под кроватями, путаясь среди спасительной одежды в темных шкафах, задыхаясь от пыли и паутины на вонючих гнилых чердаках и даже расплющиваясь среди куч крысиного дерьма под террасой древнего покосившегося дома – она без устали шептала эти пять спасительных слов, повторяя их снова и снова, словно заклинание: «Котай-Шеперд-живая-и-невредимая». И дело было не в том, что Кот боялась, будто именно в эти минуты Бога может отвлечь какой-то другой неотложный вопрос и Он не расслышит ее мольбы, – просто она должна была непрестанно напоминать себе, что Он есть, что Он непременно получит ее сигнал и позаботится о ней, если она потерпит еще чуточку. И каждый раз, когда кризис разрешался благополучно, когда отступал слепой ужас и ее захлебывающееся сердечко опять начинало отсчитывать удары размеренно и ровно, Кот снова повторяла заветные пять слов, но с другой интонацией и с другим смыслом. Теперь это была уже не мольба, а благодарственная открытка: «Котай-Шеперд. Живая-и-невредимая», – точь-в-точь рапорт боцмана капитану корабля, только что пережившего жестокий налет вражеской авиации: «Все на борту, потерь нет, сэр».

И если Кот действительно выходила из переделки живой и без потерь, она сообщала Богу о своей благодарности, используя тот же набор слов, которые уже один раз достигли Его слуха, надеясь при этом, что Он прекрасно разбирается в оттенках и интонациях и все поймет правильно. Со временем Кот стала относиться к этой фразе как к маленькой шутке и порой даже присовокупляла к своему рапорту военный салют. В этом она не видела ничего страшного, так как Бог на то и Бог, чтобы обладать чувством юмора.

– Котай Шеперд, живая и невредимая…

На этот раз ее коронная фраза, произнесенная в спальне страшного моторного дома, звучала одновременно как сообщение о том, что она, Кот Шеперд, выжила и уцелела, и как мольба избавить ее от всего того страшного, что ей угрожает.

– Котай Шеперд, живая и невредимая…

В детстве Кот ненавидела свое имя, прибегая к его полной форме только в том случае, когда надо было молиться. Ее имя представляло собой поверхностное, глупое искажение реально существующего слова, и поэтому, когда другие дети принимались дразнить ее, она не могла придумать ничего для самой защиты. Учитывая, что ее мать звали Энне – просто Энне, – подобный выбор имени был не просто легкомысленным, а бездумным, даже зловещим. Бóльшую часть своей беременности Энне жила в коммуне радикально настроенных энвироменталистов – ячейке печально знаменитой Армии Земли, – которые считали, что спасение природы оправдывает любую жестокость. Они набивали в стволы деревьев железные костыли в надежде, что лесорубы, работающие мощными бензопилами, покалечат руки. Они сожгли дотла две консервные фабрики, сожгли вместе с беспечными ночными сторожами, они саботировали сборку строительного оборудования в пригородах, наступающих на нетронутые пустоши, и даже убили одного ученого в Стэнфордском университете за то, что он использовал для своих лабораторных экспериментов животных. Под влиянием этих людей Энне Шеперд перебрала множество имен для своей дочери: Гиацинт, Лужок, Марина, Снежка, Бабочка, Листок, Капелька и так далее, однако когда ей приспела пора рожать, мать Кот уже не жила в коммуне энвироменталистов и потому назвала дочь в честь коммунистического Китая. Как она сама объясняла: «Я, душечка, внезапно поняла, что китайская общественная система – сама справедливая на земле, да и имя Китай очень красивое». Впоследствии Энне никак не могла припомнить, зачем она заменила букву «и» на букву «о». Впрочем, к тому времени она уже вовсю трудилась в подпольной лаборатории по производству амфетамина, расфасовывая наркотик по крошечным пакетикам, каждый из которых шел на улицах по пять долларов. Эта работа отнюдь не мешала ей время от времени «контролировать» качество товара, так что многие и многие дни не оставили в ее памяти никакого следа.

Имя Котай нравилось Кот только в те моменты, когда она молилась Богу, поскольку она рассчитывала, что благодаря его необычности Он лучше запомнит ее и выделит среди многочисленных Мэри, Сьюзен, Джейн, Трейси и Линд.

Теперь она стала старше; странное Котай превратилось в демократичное Кот, и собственное имя больше не вызывало у нее ни положительных, ни отрицательных эмоций. Это было вполне обычное имя, не хуже и не лучше, чем у других. Возможно, Кот просто поняла, что она – настоящая она – не имеет никакого отношения ни к имени, ни к тем шестнадцати годам, которые она прожила с матерью. Никто не мог бы поставить ей в вину страшную ненависть и животную похоть, которые она повидала, никто не мог бы презирать ее за непристойную брань, которую она слышала, никто не имел права обвинять ее ни в жестоких преступлениях, которым она стала свидетельницей, ни в каких-то вполне определенных вещах, которые хотелось получить от нее любовникам ее матери. Ни имя, ни постыдный опыт еще не определяли ее как личность; напротив, характер Кот развивался под влиянием снов, надежд, вдохновения, самоуважения и врожденного целомудрия. Она никогда не была мягкой глиной в руках других – она была твердой и неподатливой, как камень, из которого только ее собственные решительные руки способны были вылепить такого человека, каким ей хотелось стать.

Все это Кот окончательно поняла примерно год назад, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Мудрость пришла к ней не ослепительным озарением, а постепенно, подобно тому как медленно, не спеша покрывается ползучим вьюном участок голой земли, чтобы в один прекрасный день на том месте, где не было ничего, кроме бурой почвы, вдруг зазеленели изумрудные листья и распустились крошечные голубые цветы. Впрочем, необходимый опыт всегда давался ей нелегко – Кот приходилось прилагать усилия, чтобы его добыть, – но, благоприобретенный, он начинал казаться совершенно естественным.

Старый фургон проваливался в темноту, поскрипывая всеми своими частями, словно дверь, которую давно не открывали, скрежеща, словно старые часы, которые настолько проржавели, что уже не могут верно сосчитать оставшиеся до рассвета секунды.

Глупо было решаться на это путешествие. Глупо и безрассудно.

Но иного выхода у нее не было.

Именно к такому решению Кот шла всю свою жизнь. Впрочем, безумство храбрых никогда не возбранялось на поле боя, хотя и считалось прерогативой мужчин.

Кот промокла до нитки и теперь стучала зубами – не то от холода, не то от страха, – но, как ни странно, впервые в жизни она чувствовала в душе уверенность и непоколебимое спокойствие.

– Ариэль, – негромко шепнула она.

Так, одна запертая в темноте женщина негромко беседовала с другой, стараясь подбодрить и утешить далекую подругу.

Глава 6

Мистер Вехс выехал из рощи мамонтовых деревьев и покатил сквозь сырой дождливый рассвет, серо-стальной поначалу, но вскоре ставший чуть более светлым. Оставив позади прибрежные луга того же жутковатого металлического оттенка, он вернулся на Сто первое шоссе и снова оказался в окружении лесов, на сей раз сосновых и еловых. Так он покинул пределы округа Гумбольдт и очутился в округе Дель-Норте, еще более безлюдном, неухоженном и диком. Через несколько миль он оставил шоссе, свернув на неприметную дорогу, ведущую на северо-восток.

В начале пути он то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, однако дверь спальни оставалась закрытой; очевидно, забравшаяся в фургон женщина чувствовала себя довольно уютно в обществе трупов, хотя, скорее всего, она так и не открыла, с кем ей приходится делить тесную темную комнатку, благо что окно там было заделано фанерой и снаружи не проникал ни один луч света.

Вехс всегда был прекрасным водителем и всегда, даже в плохую погоду, добирался до цели своего путешествия исключительно быстро. Как правило, лучше всего мы делаем то, что доставляет нам удовольствие; поэтому мистер Вехс так ловко убивал своих жертв, и именно поэтому он так умело сочетал это свое пристрастие с любовью к вождению, выбирая для охоты самые отдаленные районы, вместо того чтобы выслеживать добычу в разумной близости от своего жилища.

Двигаясь по открытой местности – по дороге, по обеим сторонам которой проносятся непрерывно меняющиеся ландшафты, Вехс не переставал улавливать и перерабатывать поток свежей визуальной информации, ибо это тоже доставляло ему удовольствие, воздействуя на зрительные рецепторы. Разумеется, только человек, обладающий способностью чувствовать так же тонко, как он, может использовать получаемые ощущения для создания своего рода объемной модели окружающего, некоего подобия голограммы, где прелестный пейзаж может восприниматься как чистый музыкальный звук, а легкий запах, пойманный в потоке ворвавшегося в окно ветра, воздействует не только на обоняние, но предстает и как тактильное ощущение, – так легкий запах фиалок ассоциируется с ощущением легкого женского дыхания на щеке. Укрывшись в кабине своего фургона, Вехс на самом деле путешествовал в океане ощущений, которые непрестанно омывали его органы чувств наподобие того, как подводные течения омывают корпус идущей на глубине субмарины.

Наконец он пересек границу Орегона. Надвинувшиеся со всех сторон горы заключили его в свои объятия. На крутых склонах появились густые заросли – скорее серые, чем зеленые, насквозь промоченные упрямым дождем, – при виде которых Вехс почувствовал во рту такой вкус, словно откусил кусок льда: твердость на зубах, несильный, но приятный металлический привкус на языке и прохладу мелких осколков на губах.

Теперь он почти не глядел в зеркало заднего вида. Эта женщина – настоящая загадка, а загадки такого рода нелегко разгадать простым напряжением воли. В конце концов она себя обнаружит, а интенсивность этого ощущения будет зависеть от того, какие цели она преследует и какие тайны хранит.

Но и простое ожидание сладостно само по себе.

В последние несколько часов путешествия Вехс ни разу не включал радио, но вовсе не из боязни, что звуки музыки заглушат шорох крадущихся шагов за спиной. За рулем он вообще очень редко слушал радио. Его превосходная память хранила десятки других записей, которые ему нравились гораздо больше: крики и вопли пытаемых, жалобный визг, тонкий, как оставленный листом бумаги, порез, судорожные всхлипы и мольбы о пощаде, предсмертный молитвенный шепот и сладострастные соблазны безнадежного отчаяния.

Сворачивая с главной магистрали на окружную дорогу, Вехс вспомнил Сару Темплтон, бьющуюся в душевой кабинке, вспомнил ее жалобные крики и беспомощное мычание, заглушенное зеленой посудной губкой, которую он затолкал ей в рот и закрепил двумя полосками клейкой ленты. Никакая музыка, которую можно услышать по радио – от Элтона Джона до Гарта Брукса, от Пирл Джем до Шерил Кроу, вплоть до Моцарта и Бетховена, если уж на то пошло, – не могла сравниться с теми чарующими звуками, которые звучали внутри его.

Вехс продолжал вести машину по мокрому двухполосному окружному шоссе, направляясь к дороге, ведущей в его частные владения. Съезд на нее, прикрытый частыми соснами и спутанным колючим кустарником, был надежно перегорожен воротами. Ворота, сделанные из толстых железных труб и колючей проволоки, были навешены на петлях на два мощных столба из нержавеющей стали, утопленных в бетонном основании, и приводились в действие электромотором с дистанционным управлением. Свернув к ним, Вехс достал из перчаточницы пульт и нажал на кнопку, посылая сигнал к замаскированным датчикам. Ворота послушно и слегка торжественно отворились.

Въехав на свой участок, Вехс еще раз затормозил, опустил оконное стекло и выставил наружу руку, направив пульт управления назад. Еще одно нажатие, и ворота медленно закрылись. Вехс наблюдал за этим процессом в зеркало заднего вида.

Его подъездная дорожка почти так же длинна, как и та, что вела к усадьбе Темплтонов, поскольку владения Вехса включали в себя пятьдесят четыре акра земли, к которым вплотную примыкала пустошь, находящаяся в федеральной собственности. Правда, он не был таким состоятельным, как Темплтоны, да и земля здесь стоила намного дешевле, чем в долине Напа, но зато это было его собственное гнездо.

Несмотря на отсутствие асфальта или хотя бы щебенки, на ведущей к дому Вехса дорожке почти не было грязи, и он мог не бояться, что его тяжелый фургон увязнет. В свое время дорогу хорошо утрамбовали, а верхний слой, разбитый колесами, еще не был слишком глубок и не представлял опасности. Конечно, дорога не совсем ровная, но он же не в Нью-Йорке.

Пока Вехс въезжал на некрутой пригорок, в дорогу вплотную уперлись высокие сосны и ели, между которыми изредка встречались лиственницы. Потом деревья отступили, а гребень холма, через который он в конце концов перевалил, был почти голым. Отсюда дорожка побежала вниз, игриво изгибаясь в сторону и сворачивая в неширокую долину, где стоял его дом, защищенный с тыла крутыми холмами, скрытыми дождем и утренним туманом.

При виде знакомой картины сердце Вехса наполнилось радостью. Здесь его терпеливо ждет Ариэль.

Двухэтажный дом Вехса был небольшим, приземистым, но удивительно прочным и надежным, сложенным из толстых, скрепленных строительным раствором бревен. Неоднократно просмоленные, они стали почти черными, а цементный раствор со временем приобрел темно-коричневый, почти табачный цвет, и только кое-где светлели желтовато-серые заплаты – следы недавнего ремонта.

Этот дом был построен владельцем небольшой семейной лесопилки в конце 1920-х годов, то есть задолго до того, как мелкие лесозаготовители были вытеснены из отрасли, и задолго до того, как правительство объявило окружающие леса федеральной собственностью и запретило заготовку бревен. Электричество в дом провели примерно в сороковых годах.

Крейбенст Вехс владел этим домом вот уже шесть лет. Купив его, он первым делом сменил проводку, подлатал углы, расширил ванную комнату на втором этаже. И, действуя исключительно своими силами, он тайно перестроил и переоборудовал подвал под фундаментом здания.

Кое-кому этот дом показался бы слишком изолированным, стоящим вдали от антенн телевизионных ретрансляторов и кабельных сетей, однако для мистера Вехса, чьи увлечения вряд ли могли быть понятны и близки большинству соседей, относительная изоляция стала тем самым непременным условием, которым он руководствовался, выбирая себе участок.

Летним полднем или теплым вечером он любил сидеть в старинной деревянной качалке на крытой веранде дома и смотреть на широкий двор и полный ярких полевых цветов луг, некогда расчищенный лесозаготовителем и его трудолюбивыми сыновьями. Это было очень красивое зрелище, к тому же, что ни говори, в уединении есть свое очарование. С этим не мог не согласиться даже горожанин.

В хорошую погоду Вехс выходил на веранду ужинать, захватив с собой пару банок пива. Когда тишина окружающих холмов начинала ему надоедать, он оживлял ее, позволяя себе услышать голоса тех, кто был похоронен на лугу, и тогда над травой и цветами разносились протяжные стоны и жалобы, которые звучали для Вехса как самая прекрасная музыка, какой не услышишь по радио, даже если будешь слушать его сто лет подряд.

Кроме дома, на участке Вехса был небольшой сарай. Прежний хозяин ничего не выращивал, но держал лошадей, для которых он и предназначался. Сарай представлял собой традиционную для этих мест постройку – массивный деревянный каркас на фундаменте, сложенном из булыжников-голышей, надежно скрепленных цементом. Солнце, дожди и ветры давно уже покрыли кедровые брусья благородной серебристой патиной, которая казалась Вехсу очень красивой.

Лошадей он не держал, и поэтому сарай обычно служил гаражом.

Но сегодня случай особый.

Вехс подрулил к дому и остановился. Таинственная женщина продолжала скрываться в его фургоне, и Вехс чувствовал, что ему самому вскоре придется предпринимать какие-то шаги, чтобы разобраться с ней по-своему. Поэтому он и предпочел остановиться у самого крыльца, чтобы иметь возможность наблюдать из дома за тем, как будут развиваться события.

На всякий случай он еще раз поглядел в зеркало заднего вида.

Никаких признаков того, что женщина вообще существует, Вехс не заметил.

Выключив двигатель, но оставив работать дворники, он стал ждать, пока появятся его верные сторожа. Тусклое мартовское утро оживляли лишь косой серый дождь, качающиеся под ветром былинки и ветки деревьев, но ничто живое не бросалось в глаза.

Нет, не зря он учил их не кидаться очертя голову на каждую подъехавшую машину и не спешить атаковать пеших. Для начала необходимо было заманить вторгшегося на участок человека так глубоко, чтобы спасение стало невозможным. Его стражи знали, что скрытность и осторожность так же важны, как и их свирепая ярость, что самым успешным атакам непременно предшествуют несколько точно рассчитанных минут полной тишины, которые вселяют в жертву губительную самоуверенность.

Наконец из-за угла дома показалась черная, узкая, как пуля, голова с навострившимися ушами. Некоторое время пес только выглядывал из укрытия, не спеша появиться целиком, как опытный разведчик оглядывая местность и оценивая ситуацию.

– Умница, песик, – прошептал Вехс.

Из-за угла гаража, в промежутке между кедровой балясиной и стволом по-зимнему голого клена, выступил второй пес. Сквозь кисею дождя он казался похожим на случайную игру тени и полутени.

При всей своей внимательности Вехс ни за что не заметил бы этих молчаливых и грозных часовых, если бы не знал, где и кого высматривать. Псы проявляли удивительную сдержанность и самоконтроль, и в этом, безусловно, была заслуга самого Вехса, который открыл в себе настоящий талант дрессировщика.

Где-то за серой завесой дождя должны были подстерегать врага еще две собаки. Наверное, они уже подошли вплотную и притаились за фургоном или ползут на животах сквозь кустарник – там, где их невозможно увидеть. Все его псы одной породы – доберманы пяти или шесть лет, что считается для них самым лучшим возрастом.

Вехс, правда, не стал купировать им уши или хвосты, как поступают с чистокровными доберманами, поскольку ощущал что-то вроде родственной близости к этим созданным самой природой хищникам. Он был уверен, что постигает мир так же глубоко, как и животные, что умеет видеть окружающее их глазами, что понимает их нужды и разделяет природные инстинкты. Да, у них действительно много общего. Он и эти свирепые хищники слеплены из одного теста.

Пес, скрывавшийся за углом дома, выскользнул на открытое место, а второй вышел из-за ствола чернеющего клена. Третий доберман возник из-за широкого, наполовину сгнившего кедрового пня в заросшем густым дубом углу двора.

Дом на колесах был хорошо им знаком. Собачьего зрения – которое, правда, не считалось самой сильной стороной этих животных – им было бы вполне достаточно, чтобы узнать хозяина за лобовым стеклом, зато обоняние, в тысячу раз более острое, чем у обычного человеческого существа, наверняка донесло до них его запах и сквозь завесу дождя, и даже сквозь стекло и металл кабины. И все же они еще на посту и потому не виляют хвостами и не выражают своей радости никаким иным способом.

Четвертый доберман все еще скрывался в засаде, но три собаки понемногу приближались к Вехсу сквозь дождь и туман, приподняв точеные головы и развернув вперед остроконечные уши.

Их дисциплинированное молчание и пренебрежение к ненастной погоде напомнило Вехсу оленей вапити, которых он встретил сегодняшней ночью в роще мамонтовых деревьев. Основная разница между этими видами животных заключалась, конечно же, в том, что псы, столкнувшись с кем-либо, кроме своего любимого хозяина, отреагируют на вторжение не с робостью пугливых копытных, а с первобытной яростью хищников, разрывающих горло своей жертве.

Кот ни за что не поверила бы, скажи ей кто-нибудь, что в подобных обстоятельствах можно заснуть, однако она все же задремала, убаюканная плавным покачиванием фургона и монотонным шуршанием покрышек. Ей снились странные дома, в которых постоянно менялось расположение комнат, а в стенах обитало что-то хищное и голодное, разговаривавшее с ней в ночном мраке сквозь вентиляционные решетки и электрические розетки, шепотом исповедуясь в своих неутоленных желаниях и страстях.

Разбудил ее скрип тормозов. Еще не до конца очнувшись, Кот поняла, что всего несколько секунд назад фургон останавливался, а затем снова тронулся с места. Остановку она проспала, хотя ее сон и был слегка потревожен. Теперь же, несмотря на то что ведомый убийцей фургон снова двигался, Кот схватила с пола револьвер и, поднявшись на ноги, встала возле двери, прижимаясь спиной к стене, напряженная и готовая к схватке.

Судя по наклону пола и натруженному ворчанию двигателя, фургон взбирался на холм. Вскоре он достиг вершины и покатился вниз. Через несколько минут он снова остановился, и шум мотора окончательно стих.

Единственным звуком, нарушавшим тишину, был монотонный стук дождевых капель по металлической крыше.

Кот стояла, ожидая услышать шаги.

Она знала, что полностью проснулась, но, скованная мраком и загипнотизированная шепотом дождя за стенами, продолжала чувствовать себя так, словно ее сон не кончался.

Мистер Вехс подождал еще немного, потом надел плащ и спрятал в карман свой «хеклер и кох». Он также вынул ружье из шкафчика на кухне на случай, если женщине придет в голову обыскать фургон в его отсутствие. В последнюю очередь он погасил свет.

Как только он спустился из кабины на землю и встал, не обращая внимания на холод и дождь, три огромных пса тут же подскочили к нему. Все они поеживались и передергивали шкурами от радости, вызванной его возвращением, но продолжали вести себя сдержанно, не желая, чтобы хозяин подумал, будто они небрежно относятся к своим обязанностям.

Прежде чем отправиться в свою охотничью экспедицию, Вехс прошептал псам слово «Ницше», что было равнозначно команде: «Охраняй!» После этого доберманы готовы были растерзать любого, кто незваным проникнет на охраняемый участок. Отменить команду можно было словом «Сюсс», после которого доберманы становились вполне общительными и мирными собаками, если, конечно, кто-нибудь не попытается неосмотрительно угрожать их хозяину.

Прислонив ружье к стене фургона, Вехс протянул собакам обе ладони. Псы тут же сгрудились перед ним, торопясь понюхать его пальцы. Сопя, толкаясь, фыркая, они преданно лизали его руки, словно говоря, как они его любят и как они без него скучали.

Вехс присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с доберманами, и их восторг стал еще более явным. По поджарым бокам волнами покатились судороги радости, псы запрядали ушами и чуть слышно заскулили, ревниво наседая на него все сразу, спеша удостоиться легкого поглаживания, покровительственного похлопывания или сладостного почесывания.

Доберманы жили позади гаража в просторном вольере, куда они могли входить и выходить, когда им вздумается. Вольер Вехс оборудовал электроподогревом, чтобы его собачки не мерзли и не болели.

– Здравствуй, здравствуй, Мюнстер. Здравствуй, Лейденкранц. Тильзитер, дружище, ты выглядишь точь-в-точь как заправский злобный сукин сын… Эй, Лимбургер, ты мой хороший мальчик, хороший, да?..

И каждый доберман, услышав свое имя, так радовался этому, что готов был повалиться на землю и, оскалив в собачьей улыбке страшные клыки, замахать в воздухе всеми четырьмя лапами, показывая светлое песочное брюхо, но не смел, скованный полученной командой. Вехсу всегда нравилось наблюдать эту борьбу между характером и приобретенными рефлексами, эту сладкую муку, заставляющую тела собак спазматически вздрагивать. Вот и сейчас он с удовольствием увидел, как два пса обмочились от возбуждения и разочарования.

В вольере Вехс установил также автоматические кормушки, которые в его отсутствие выдавали доберманам строго отмеренные порции пищи. Таймер системы питался от автономного аккумулятора, который продолжал отсчитывать время, даже если где-то произошло короткое замыкание. В случае, если бы подача тока прекратилась надолго, псы всегда могли прожить охотой, поскольку близлежащие луга были полны кроликов, сурков и полевых мышей, а доберманы – свирепые и безжалостные хищники. Что касалось воды, то их общее корытце заполнялось из водопровода через форсунку-капельницу, однако даже если бы водопровод почему-либо перестал действовать, псы всегда сумели бы найти дорогу к роднику, который выходил на поверхность на его участке.

Как правило, все предпринимаемые Вехсом экспедиции занимали три выходных дня, реже – пять, но псам он всегда оставлял десятидневный запас провизии, не считая мелкой живности, которой кишела округа. Четыре добермана составляли эффективную и надежную систему безопасности, которую не могло вывести из строя ни замыкание, ни сгоревший детектор, ни окислившийся контакт. Кроме того, с ними он был застрахован от ложных тревог.

Но зато как они любят его! Как беззаветно и верно служат своему грозному хозяину! Их просто нельзя было сравнить ни с микросхемами-чипами, ни с натянутыми проводами, ни с видеокамерами, ни с инфракрасными датчиками. Вот они почувствовали запах крови на его брюках и грубой куртке и, прижав уши, стали тыкаться носами под распахнутый плащ, выражая свои чувства громким фырканьем. Доберманы принюхивались внимательно, жадно, улавливая своим тонким обонянием не только запах пролитой крови, но и тончайший аромат ужаса, который источали жертвы в его руках, – запах их боли, беспомощности и полового сношения, которое он имел с Лаурой Темплтон. Эта симфония примитивных ароматов не только возбуждала доберманов, но и поднимала в их глазах авторитет хозяина, который учил их убивать не только ради еды и самообороны, но и – не теряя при этом самообладания – ради чистой радости убийства, которую разделял с ними и их господин. Доберманы прекрасно чувствовали, что в своей изощренной свирепости Вехс не только способен сравниться с ними, но и превзойти их. Кроме того, в отличие от них он никогда не нуждался в том, чтобы его этому учили и натаскивали, – вот почему доберманам оставалось только негромко повизгивать, дрожать у его ног и следить за своим божеством полными благоговения глазами.

Наконец мистер Вехс поднялся и, взяв в руки ружье, захлопнул дверцу кабины.

Псы тотчас заняли свои места рядом с ним, слегка толкаясь в ревнивом соревновании за право быть ближе других к хозяину, не забывая при этом внимательно осматривать заливаемые дождем окрестности и выискивать хоть малейший признак опасности.

Вехс наклонился и, понизив голос, чтобы женщина в фургоне не могла ненароком его услышать, произнес:

– Сюсс!

Доберманы застыли на одном месте, словно по команде повернув к нему острые морды.

– Сюсс! – повторил Вехс.

Теперь команда «Охраняй!» отменена, и псы не бросятся рвать на куски первого же человека, который ненароком пересечет границы его участка. Вот они встряхнулись, словно сбрасывая с себя излишнее напряжение, и принялись радостно и несколько бестолково носиться из стороны в сторону, обнюхивая траву и передние колеса фургона.

Вехс подумал, что его доберманы похожи сейчас на боевиков мафии, которые после своей собственной казни только что прошли реинкарнации и, вновь обретя сознание, обнаружили, что в следующей жизни стали младшими продавцами продовольственной лавки.

Разумеется, если бы кто-то попытался напасть на их хозяина, они немедленно бросились бы на его защиту вне зависимости от того, успел бы он прокричать слово «Ницше» или нет. В обоих случаях для агрессора все кончилось бы плачевно.

Доберманы выучены в первую очередь бросаться на горло. Потом они станут кусать лицо, добираясь до глаз, носа и губ, чтобы причинить противнику максимальную боль и внушить ему ужас. Потом возьмутся за мягкую и чувствительную промежность и податливый живот. Нет, они не станут убивать сразу, чтобы равнодушно отойти от бездыханного тела. Доберманы выдрессированы сперва повалить свою жертву на землю и некоторое время над ней поработать, чтобы у хозяина не было никаких сомнений, что они выполнили свой долг до конца.

Даже человек, вооруженный дробовиком, не успел бы уложить четырех псов подряд. Хоть один доберман успел бы добраться до его горла и погрузить в него сверкающие клыки. Пальба не только не испугает их – они даже не поморщатся и ни секунды не промедлят. Ничто не может их испугать, так что гипотетический человек с ружьем в лучшем случае успеет расправиться только с двумя псами, прежде чем вторая пара расправится с ним по-своему.

– Домой, – негромко приказал мистер Вехс.

По этой команде доберманы должны были убраться к себе в вольер. Вот и сейчас они разом снялись с места и помчались к сараю длинными упругими прыжками. За все время, как он приехал, ни один пес ни разу не гавкнул, ибо Вехс специально приучал их хранить молчание.

Обычно после удачной поездки он позволял им насладиться своим обществом и провести с ним в доме весь день. Иногда они даже дремали в его спальне, свернувшись на полу, когда Вехс отдыхал после «работы», а он почесывал их черно-пегие шкуры и ласково с ними сюсюкал, поскольку это были действительно хорошие собаки и верные сторожа. Свою награду они заслужили честно.

Но сегодня Вехс решил обойтись без обычных нежностей и отослал собак. И все из-за таинственной женщины в красном свитере, которая пробралась к нему в фургон. Если доберманы останутся на виду, она может испугаться и спрятаться там, опасаясь выйти наружу.

Он чувствовал, что ему следует предоставить женщине достаточно свободы, чтобы она могла начать действовать и тем самым выдать свои истинные намерения. Или, по крайней мере, иллюзию свободы.

Ему было любопытно знать, что же она предпримет.

Наверняка у нее есть какая-то цель, какая-то причина, побудившая ее ко всем тем загадочным поступкам, которые она совершала до сих пор. Без цели в мире ничто не происходит.

Например, целью мистера Вехса являлось удовлетворение всех своих желаний по мере их возникновения, а высшей целью и предназначением этой женщины – что бы она сама ни думала по этому поводу – в конечном счете будет служение его устремлениям и страстям. Она для него – просто разнообразный и изысканный набор чувственных ощущений, упакованный в мешок из человеческой кожи единственно для того, чтобы доставить наслаждение ему – совсем как шоколадка «Хершис» в ее коричневой с серебром обертке или как сосиска «Тощий Джим» в целлофановой оболочке.

Последний из несущихся во весь опор доберманов исчез за сараем и юркнул в вольер.

Мистер Вехс проводил его взглядом, прошел по мокрой лужайке к своему старому бревенчатому дому и стал подниматься на веранду по каменным ступеням крыльца. Несмотря на то что в руке его по-прежнему был «моссберг» с пистолетной рукояткой, Вехс постарался притвориться беспечным и ни о чем не подозревающим – на случай, если женщина следит за ним сквозь ветровое стекло.

Его уютная качалка из гнутого дерева была надежно убрана до весны – пока не станет по-настоящему тепло.

По крыльцу, оставляя за собой серебристые дорожки слизи, медленно ползали ранние улитки, осторожно пробующие прохладный воздух своими студенистыми, полупрозрачными рожками, обреченно волочащие за собой свои спиральные домики-раковины. Стараясь не наступать на них, Вехс взошел на веранду, в углу которой, свисая с карниза крытой дранкой крыши, покачивалась на ветру гирлянда не гирлянда, а что-то вроде подвижной пластической скульптуры из двадцати восьми белых морских раковин – очень маленьких, но с очаровательным розоватым нутром. Большинство раковин закручивались в спираль, и все были довольно редкими. К сожалению, безделушка почти не звучала, поскольку ноты, которые выдувал из раковин ветер, были довольно однообразными и относились к бемольному ряду. Вот и сейчас гирлянда приветствовала Вехса неблагозвучным клацаньем, но он все равно улыбнулся, поскольку с этой игрушкой были связаны у него… нет, не сентиментальные, а скорее ностальгические воспоминания.

Этот образец кустарного искусства принадлежал некогда одной молодой женщине, которая жила в пригороде Сиэтла, штат Вашингтон. Она была адвокатессой тридцати двух с небольшим лет, достаточно известной, чтобы жить в своем собственном доме в привилегированном квартале, населенном представителями высшего сословия. Для человека, преуспевшего в такой жесткой профессии, какой является профессия адвоката, у нее оказалась манерная, ну прямо-таки девчоночья спальня с широкой кроватью на четырех подпорках-столбах с натянутым поверх балдахином, с рюшками и кружевами, с розовым бельем и покрывалом с крахмальными оборками. Здесь же расположились коллекция игрушечных медвежат, собрание картин в английском стиле с изображением уютных коттеджиков, обвитых плющом и утопающих в цветущих розовых кустах, а также несколько модерновых кинематических скульптур из морских раковин.

В этой спальне Вехс проделал с ней все, что ему хотелось, а потом увез в своем мобильном доме далеко-далеко – туда, где он смог попробовать вещи еще более восхитительные. Адвокатесса кричала не переставая почти несколько часов, а когда она спросила его – почему, он ответил: «Потому что мне так хочется». И это была чистая правда, так как для него это было единственной причиной и побудительным мотивом.

Сейчас Вехс уже не мог припомнить ее имени, хотя многое из того, что было с ней связано, он вспоминал часто и с удовольствием. Например, части, которые он от нее отрезал, были такими же розовыми и гладкими, как внутренняя поверхность этих болтающихся на шнуре раковин. Особенно отчетливо вспоминались ему изящные тонкие руки – почти такие же маленькие, как руки ребенка.

Он был восхищен ее руками. Просто очарован. Еще ни разу ему не приходилось так глубоко и сильно ощущать чью-то уязвимость, как тогда, когда он держал ее хрупкие, дрожащие, но сильные пальчики в своих. Да что там говорить – он замирал, как школьник на первом свидании!

Повесив гирлянду из раковин у себя на веранде в качестве напоминания об адвокатессе, он позволил себе добавить к ней еще один предмет. Вон он висит, на кусочке полинявшей зеленой ленточки, – ее тонкий указательный палец, сохранивший свое изящество, даже несмотря на то что естественный процесс разложения оставил от него одни обызвествленные кости. Все три фаланги – от кончика пальца до костяшки – негромко ударялись то о тонкие чешуйки двустворчатой раковины, то о закрученные спиралью катушки, то о конические раковины морского трубача.

Стук-стук.

Бряк-бряк.

Вехс отомкнул замок и вошел в дом. Дверь он за собой прикрыл, но запирать не стал: ему хотелось, чтобы женщина – если она решится на вылазку – могла проникнуть внутрь беспрепятственно.

Кто знает, на что она отважится, а на что нет?

До сих пор ее поведение неизменно ставило его в тупик.

Он просто восхищен.

Вехс не стал углубляться в затемненную гостиную, а свернул налево, к узкой, ведущей наверх лестнице. Прыгая через две ступеньки и почти не держась рукой за дубовые отполированные перила, он взлетел наверх. В короткий коридор выходили три двери: спальни, кабинета и ванной комнаты. Его дортуар, которым Вехс обычно пользовался, располагался слева.

Оказавшись в привычной обстановке, Вехс бросил «моссберг» на кровать и подкрался к выходящему на юг окну, занавешенному двойной голубой портьерой. Чтобы увидеть внизу свой фургон, ему не понадобилось даже отодвигать штору – две ее части были задернуты неплотно, – и, приникнув глазом к полуторадюймовой щели, Вехс получил возможность наблюдать за ним.

Если только непрошеная гостья не выскользнула из машины сразу вслед за ним, что сомнительно, значит она все еще внутри. С высоты второго этажа он видел через ветровое стекло даже пассажирское и водительское сиденья, однако женщина еще не появлялась.

Вехс достал из кармана пистолет и положил его на столик. Потом сбросил с плеч плащ и кинул его на синелевое покрывало аккуратно заправленной кровати.

Еще раз выглянув в окно, он снова не заметил никаких признаков таинственной женщины, спрятавшейся в стоящем внизу фургоне.

Пожав плечами, Вехс вышел в коридор и отворил дверь ванной комнаты. Белая плитка, белая масляная краска, белая ванна, белый унитаз, белая раковина, блестящие бронзовые краны с белыми керамическими ручками. Все сверкало стерильной чистотой. Даже на зеркале не было ни одного сального отпечатка.

Мистер Вехс всегда придавал особое значение тому, чтобы в ванной комнате было чисто и светло. Когда-то в детстве – сто тысяч лет назад – он жил в Чикаго со своей бабкой. Старуха не могла поддерживать в ванной комнате образцовый порядок, – такой, как ему хотелось, – и в конце концов он не вытерпел и заколол старую свинью ножом. Тогда Крею было одиннадцать лет.

Теперь он протянул руку и, отдернув занавеску ванной, включил на полную мощность холодную воду. Мыться он не собирался, а расходовать без нужды горячую воду не стоило.

Потом Вехс отрегулировал душ таким образом, чтобы вода шла как можно сильнее. Льющаяся в пластмассовую ванну, она наполнила комнату громким шумом. Вехс по опыту знал, что звук разносится по всему дому; даже если дождь барабанит по крыше, его душ шумит и грохочет гораздо сильнее, чем вода в спальне Сары Темплтон, так что его наверняка будет слышно даже внизу. И все же – просто на всякий случай – он взял с полки радиоприемник со встроенными часами, включил и отрегулировал громкость.

Радиоприемник был настроен на портлендскую радиостанцию, круглосуточно передающую новости со всех концов страны. Принимая ванну или сидя на унитазе, Вехс всегда слушал сообщения о последних событиях, однако совсем не потому, что его интересовали последние политические новости или информация о культурной жизни. Просто в последнее время в сводках радионовостей стали все чаще и чаще попадаться сообщения о том, как люди убивают и калечат друг друга, – о войне, терроризме, изнасилованиях, грабежах и убийствах. Когда же в силу каких-то неизвестных причин люди убивали друг друга не в достаточных количествах, на выручку скучающим репортерам приходила природа, подкидывавшая то ураган, то тайфун или цунами, то землетрясение, то новооткрытый болезнетворный вирус. Порой услышанные им репортажи с места происшествия будили в памяти Вехса его собственные похождения – как говорится, «повлекшие многочисленные жертвы среди мирного населения», – и тогда ему начинало казаться, что он сам такое же грозное природное явление, как ураган, самум, торнадо или сорвавшийся с орбиты астероид, дробящий неповоротливые планеты, – сгусток человеческой свирепости, собранной в одном теле. Необоримая природная стихия по имени Крейбенст Чангдомур Вехс.

Эта мысль всегда была ему приятна.

Впрочем, в данном случае программа новостей не всем подходила, и Вехс крутил рукоятку, пока не настроил радио на музыкальную волну. Передавали эллингтоновскую вещь «Сядь на поезд „А“».

Превосходно.

Звуки джаза заставили его вспомнить игру света в точеных гранях хрустального бокала и пузырьки шампанского, стремительно бегущие вверх тончайшими цепочками. Ноздри его словно наяву уловили аромат свеженарезанных лаймов и лимонов. Он буквально ощущал витающую в воздухе мелодию – что-то легкое и летучее, как пузырьки, взрывающиеся на поверхности сильно газированного напитка, что-то такое, что кололо его чувствительную кожу, точно крошечные резиновые шарики или сухие осенние листья, гонимые прохладным ветром. Это была изумительно осязаемая музыка, неудержимая и восхитительная.

Ритмы свинга непременно убаюкают женщину, усыпят ее бдительность. Ей будет очень нелегко поверить, что под такую музыку с ней может случиться что-то плохое.

Отлично.

Вехс быстро вернулся в спальню и приник к окну. Его отсутствие продолжалось не больше минуты.

Дождь хлестал по стеклу, и вниз стекали потоки воды.

Фургон, как и прежде, стоял на дорожке внизу.

Женщина наверняка все еще внутри. Навряд ли она выскочит из машины и помчится не разбирая дороги, куда глаза глядят. Скорее всего, она сперва оглядится и только потом – с великими предосторожностями – выберется наружу. Разумеется, пока он колдовал в ванной, женщина могла выскочить из фургона и проникнуть в дом, но Вехс – оценивая ситуацию с ее точки зрения и учитывая то, как она вела себя до сих пор, – был абсолютно уверен, что этого не произошло. С его высокого наблюдательного пункта Вехсу был виден не только фургон, но и площадка вокруг него, за исключением мертвого пространства позади кузова. Женщины он не обнаружил.

– Жду не дождусь, мисс Десмонд, – проговорил он, имея в виду героиню Глории Свенсон из фильма «Бульвар Сансет».

Эта кинопостановка произвела на Вехса очень сильное впечатление, особенно в первый раз, когда он только увидел ее по телевизору. Тогда ему было тринадцать, и с тех пор, как он разделался с этой грязнулей – своей бабкой, – прошло почти два года. С одной стороны, он понимал, что Норма Десмонд была главным злодеем – как и задумывали ее сценарист и режиссер, – но Крей просто обожал, любил ее. Ее эгоизм тронул его до глубины души, а приверженность своим собственным целям показалась героической. На его взгляд, это был самый верный и правдивый персонаж, который только встречался ему в кино. Именно такими на самом деле были все люди, лицемерно скрывающие свое истинное лицо под маской лжи и притворства, маскирующие свою подлинную сущность сладенькими теориями любви, сострадания, бескорыстия. Все без исключения были такими же, как Норма, просто мало кто осмеливался себе в этом признаться. Мисс Десмонд было плевать на весь остальной мир, но она умела подчинить окружающих своей стальной воле, даже когда перестала быть молодой, привлекательной и знаменитой. Когда ей не удалось согнуть героя Уильяма Холдена так, как ей хотелось, она просто-напросто взяла пистолет и застрелила его к чертям собачьим. Это было так сильно и так смело, что юный Крей долго не мог заснуть, а все лежал и думал о том, каково это – столкнуться с такой сильной, целеустремленной женщиной, как Норма Десмонд, и победить ее – сломать, растоптать, убить, – присвоив в качестве награды всю мощь ее эгоистического чувства.

Как было бы хорошо, если бы его таинственная гостья хоть капельку походила на Норму Десмонд. Вехс уже догадался, что она достаточно смела и самоотверженна, вот только он никак не мог взять в толк, что, черт возьми, ей нужно и чего она добивается. Когда он разберется в том, что заставило ее совершить такие экстраординарные поступки, он, возможно, разочаруется, однако до сих пор эта женщина вела себя так, как никто в его богатой практике.

Дождь.

Ветер.

Фургон.

«Сядь на поезд „А“» сменила «Нить жемчуга». Прислонившись губами к голубой занавеске, Вехс прошептал:

– Жду не дождусь…

После того как убийца выбрался из фургона и захлопнул дверь, Кот долго сидела в темной спальне и прислушивалась к монотонной песне дождя.

Она убеждала себя, что просто ведет себя осторожно, как и подобает лазутчику во вражеском стане: выжидает и прислушивается, чтобы не совершить ошибки.

Прежде чем что-то предпринять, она должна быть уверена.

Абсолютно уверена…

Но через несколько минут она вынуждена была признать, что ей не хватает пороху. За время путешествия от округа Гумбольдт черт знает куда она успела обсохнуть, поэтому причиной ее озноба было не что иное, как холод сомнения.

Пожиратель пауков ушел, но для Кот было гораздо предпочтительнее сидеть в темноте наедине с двумя трупами, чем выбираться наружу, где она могла снова с ним столкнуться. Она знала, что убийца вернется и что его спальня вовсе не самое безопасное место в мире, однако все, что она знала, напрочь перечеркивалось тем, что она чувствовала.

Когда Кот наконец удалось избавиться от этого столбняка, она задвигалась решительно и быстро, ибо любое промедление ввергло бы ее в новый, еще более глубокий паралич, который ей вряд ли удалось бы преодолеть. Резко распахнув дверь спальни, Кот выскочила в коридор, держа револьвер наготове, ибо опасалась, что преступник мог остаться на месте. Несколько шагов – мимо двери ванной и мимо кухонного блока – привели ее в крошечный холл позади водительского сиденья.

Единственным источником света служили прозрачный потолочный люк в коридоре, сквозь который с трудом проникал в салон серый утренний свет, да ветровое стекло, однако этого оказалось достаточно, чтобы убедиться, что убийцы в машине нет. Она была одна.

Снаружи, прямо перед фургоном, Кот увидела мокрый двор, несколько деревьев, роняющих с ветвей крупные холодные капли, и неровную глинистую дорожку, ведущую к дверям видавшего виды сарая.

Отступив к правому бортовому окошку, Кот осторожно отогнула уголок засаленной занавески и посмотрела отсюда. В дюжине футов от машины стоял грубый бревенчатый дом, почерневший от времени и нескольких слоев креозота. Его мокрые от дождя стены блестели, словно сброшенная змеиная кожа.

Разумеется, Кот не могла знать этого наверняка, но она почему-то решила, что это и есть дом убийцы. Она помнила, как он сказал служащим автозаправочной станции, что возвращается домой после охотничьей экспедиции, а все, что он говорил тогда, было очень похоже на правду, особенно то, как он дразнил их рассказом об Ариэль.

Убийца должен быть внутри.

Кот снова двинулась вперед и, перегнувшись через спинку водительского сиденья, посмотрела на замок зажигания. Ключей там не было, как не было их ни в лотке между сиденьями, ни за зеркалом заднего вида.

Поколебавшись, Кот уселась на пассажирском сиденье. Несмотря на все еще плотный дождь и потоки воды, которые стекали по лобовому стеклу, делая все окружающее неясным и расплывчатым, она чувствовала себя словно на виду у всего мира. Первым делом она проверила перчаточницу, потом влезла в «карман» на дверце и пошарила под сиденьем, но не нашла ни ключей, ни чего-то такого, что могло бы указать ей имя преступника или помочь узнать о нем что-либо сверх того, что ей и так было известно.

Кот не сомневалась, что очень скоро он вернется. По каким-то своим безумным и мрачным резонам он пошел на риск и привез сюда эти два трупа, так что, скорее всего, он не оставит их в фургоне надолго.

Дождь мешал ей рассмотреть все подробно, но Кот казалось, что занавески на всех окнах первого этажа, выходящих на эту сторону, задернуты. Следовательно, убийца не увидит, как она выбирается из кабины, даже если случайно бросит взгляд за окно. Что касается окон второго этажа, то Кот их было практически не видно, однако ей показалось – или же она сама убедила себя в этом, что и они тоже плотно зашторены.

Стоило ей чуть-чуть приотворить дверь, как ледяной ветер вонзился в нее, словно нож. Кот спрыгнула на землю и, стараясь действовать как можно тише, прикрыла дверцу за собой.

Низкое небо тревожно бурлило облаками. За домом вздымались грозные ряды лесистых холмов, отчасти скрытых жемчужно-серым туманом. Над холмами маячили далекие горы, присутствие которых Кот почувствовала раньше, чем их увидела. Должно быть, они были все еще увенчаны снегом, и именно от них исходила по-зимнему пронизывающая стужа.

Спасаясь от дождя, Кот добежала до террасы и поднялась на ступеньки, но ливень, словно по заказу, припустил сильнее, и она опять вымокла. Прислонившись мокрой спиной к неровной грубой стене, Кот перевела дыхание.

По сторонам входной двери были прорезаны в стене два небольших окна, и на ближайшем была отдернута шторка.

Внутри звучала музыка.

Свинг.

Обернувшись, Кот бросила взгляд на луг, потом на грунтовую дорогу, которая вела от дома к вершине невысокого холма и там пропала из вида. Может быть, за холмом вдоль этой дороги стоят другие дома, где она сумеет найти людей, которые придут к ней на помощь?

Но кто и когда помогал ей за всю ее предыдущую жизнь?

Кот припомнила две короткие остановки, которые разбудили ее. Судя по всему, фургон въехал в какие-то ворота. Раз так, значит эта дорога – частная подъездная дорожка, пересекающая владения убийцы, однако где-то она должна выходить на федеральное или окружное шоссе. Если бы ей удалось до него добраться, то она смогла бы попросить о помощи каких-нибудь местных жителей или проезжающих мимо водителей.

От дома до вершины холма было примерно четверть мили открытого пространства – слишком много, чтобы она успела быстро его преодолеть и скрыться из вида. Если убийца увидит Кот, он, скорее всего, сумеет легко ее догнать.

А она все еще была не совсем уверена, что это действительно его дом. Даже если это мрачное бревенчатое строение на самом деле принадлежит убийце, то нет никаких гарантий, что именно здесь он держит под замком Ариэль. Если она, Кот, приведет сюда полицию, а девушки в доме не окажется, убийца ни за что не расскажет им, где искать пленницу. Скорее всего, он будет просто-напросто отрицать сам факт ее существования.

Нет, она должна знать наверняка, где томится в подвале Ариэль.

С другой стороны, если эта несчастная девушка здесь, то, когда Кот вернется сюда с копами, преступник может забаррикадироваться в доме. Тогда для того, чтобы выкурить его из норы, потребуются усилия целого отряда спецназа, да и в этом случае он может убить Ариэль и покончить с собой прежде, чем полицейские возьмут его.

Строго говоря, это был самый вероятный из возможных вариантов развития событий в том случае, если в игру вступит полиция. Преступник поймет, что его свободе угрожает опасность, что его охотничьи экспедиции никогда больше не повторятся и что его веселым забавам пришел конец, и тогда ему останется только одно – как можно торжественнее обставить апофеоз собственного безумия.

Кот и в мыслях не могла допустить, что потеряет Ариэль – эту невинную, чистую душу – вскоре после того, как она потеряла Лауру. Нет, не так… После того, как она подвела Лауру. Это было бы совершенно непереносимо. Она не могла предавать людей так, как другие продавали и предавали ее. Смысл жизни не отыщешь в занятиях по психологии или в учебниках; он – в заботе о других, в любви, в самопожертвовании, в вере, в действии, в конце концов. Кот не хотела рисковать – ей хотелось жить, но не ради себя самой, а ради кого-то другого.

По крайней мере, теперь у нее есть оружие.

И преимущество внезапности.

Раньше – в доме Темплтонов и на автозаправочной станции – неожиданность тоже была на ее стороне, но она не посмела воспользоваться этим преимуществом, так как у нее не было револьвера.

Внезапно Кот осознала, что она делает: уговаривает себя избрать самый опасный из всех возможных путей и выдумывает предлоги для того, чтобы войти в этот проклятый дом, хотя это и было настоящим безумием. «Господи, я сошла с ума, Господи!» – твердила одна часть ее сознания, в то время как другая его часть старалась рационально обосновать необходимость подобного шага, ибо про себя Кот уже решила, как именно она будет действовать.

Когда женщина выпрыгнула из кабины фургона, он разглядел у нее в руке револьвер тридцать восьмого калибра, – похоже, это была модель «чифс спешиал».

Вехс знал, что подобное оружие пользуется популярностью у полицейских, но эта женщина двигалась не как коп и обращалась с оружием не как коп, хотя в том, как она держала револьвер, не было бросающейся в глаза ловкости или напряжения.

Нет, определенно она не принадлежит ни к одной из служб охраны порядка. Здесь что-то другое. Что-то странное и необъяснимое.

Мистер Вехс ни разу еще не чувствовал себя таким заинтригованным, как сейчас. Эта таинственная авантюристка представляла собой настоящую серьезную угрозу.

В тот же миг, когда она выпрыгнула из фургона и, бросившись к дому, пропала из вида, Вехс отпрянул от южного окна своей спальни и перешел к восточному. Оно тоже было закрыто голубой портьерой, которую ему пришлось отодвинуть.

Никаких признаков женщины.

Вехс немного подождал, сдерживая дыхание, но странная гостья так и не показалась на дороге, ведущей к воротам. Примерно через полминуты он убедился, что она не намерена сбежать.

Если бы она попыталась спастись бегством, Вехс был бы сильнейшим образом разочарован. До сих пор он ни разу не подумал о ней как о человеке, способном на позорное отступление. Женщина была смела и опасна. Во всяком случае, ему очень хотелось, чтобы это оказалось так.

Побеги она, и он пустил бы за ней собак с приказом задержать, но не убивать. После этого он допросил бы ее как следует.

Но она сама шла к нему. По какой-то невероятной причине она решилась проникнуть в дом. С револьвером в руке.

Вехс подумал, что ему надо вести себя поосторожнее. И не потому, что он боялся. Просто так будет интереснее. То, что женщина вооружена, сделает игру еще более напряженной и драматичной.

Веранда и крыльцо находились прямо под окном спальни, но из-за нависающей крыши Вехс не видел, что там происходит. Таинственная незнакомка где-то на крыльце – это было ясно. Он просто чувствовал ее близкое присутствие; возможно, она остановилась прямо перед ним.

Он взял с тумбочки пистолет и, неслышно ступая по толстому ковру, направился к двери спальни. Выйдя в коридор, он сразу прошел к началу крытых ступеней и остановился там. Отсюда Вехс не мог видеть гостиной – только нижнюю площадку, но если прислушаться…

Одна из петель издавала характерный скрип, и он не сомневался, что сразу поймет, когда откроется входная дверь. Звук был совсем тихим, но довольно отчетливым, к тому же Вехс напряженно ловил именно его, не обращая внимания ни на стук дождя по крыше, ни на шум душа в ванной, ни на композицию «Настроение», которую передавали по радио.

Безумие.

Но она совершит его ради Ариэль. Ради Лауры и ради себя самой. Может быть, в первую очередь – ради себя самой.

После тех шестнадцати лет, которые – как ей порой казалось – она провела под кроватями, в шкафах и на чердаках, Кот не собиралась больше прятаться. После всех этих лет, когда она старалась обойти неприятности стороной или спрятать голову в песок в надежде, что ее не заметят, Котай Шеперд должна была сделать что-то – или взорваться. С самого момента своего рождения – и даже после того, как она оставила свою мать, – Кот жила в темнице, стены которой были сложены из кирпичей страха и стыда, не смея мечтать о лучшей доле. Она успела настолько привыкнуть к своей клетке, что не различала железных прутьев. Теперь праведный гнев освободил ее, и Кот упивалась безумием свободы.

Порыв холодного ветра залетел под крышу веранды, швырнул в Кот пригоршню ледяных капель и раздраженно застучал ожерельем из ракушек.

Кот проскользнула мимо окна, стараясь не наступать на ползающих по половицам улиток. Занавеска на дальнем окне оставалась плотно задернутой.

Входная дверь была закрыта, но не заперта. Кот тихонько толкнула ее от себя. Ржаво скрипнула петля.

Биг-бенд закончил свою аранжировку цветистой музыкальной фразой, и Кот услышала, как в глубине дома забубнили два мужских голоса. В первое мгновение она застыла на пороге и только потом сообразила, что слышит какое-то рекламное объявление. Музыку передавали по радио.

Кот как-то не подумала о том, что в доме убийцы может жить кто-либо еще, кроме Ариэль и многочисленных трупов, которые он привозил из своих набегов. И все же она почему-то не могла себе представить, что у него есть жена – этакая спятившая Майра Хиндли[14], с нетерпением ожидающая возвращения супруга-людоеда. Впрочем, случаи, когда социопаты «работали» вместе, хоть и редко, но встречались в психиатрической и судебной практике. Так, например, под именем Хиллсайдского Душителя из Лос-Анджелеса, действовавшего лет двадцать назад, на самом деле скрывались два маньяка-убийцы.

Но радиоголоса не представляли опасности.

Держа револьвер перед собой, Кот шагнула внутрь. Ворвавшийся следом за ней ветер негромко свистнул в дверях и качнул громко зашуршавший старый абажур лампы под потолком. Эти звуки могли выдать ее, и Кот поспешно закрыла за собой дверь.

Мужские голоса доносились слева, со стороны уходящей на второй этаж глухой лестницы, и Кот решила не спускать с нее глаз на случай, если по ней начнет кто-нибудь спускаться.

Комната, расположенная прямо перед ней, была просторной – почти во всю ширину дома, – и, хотя она была освещена только сочащимся из окна серым светом, Кот поняла, что ничего подобного она увидеть не ожидала. В просторной гостиной стояли кресла с мягкими подлокотниками и скамеечками для ног, обитые болотного цвета кожей, клетчатая софа на внушительных шаровых ножках, столики из крепкого дуба и стеллаж с книгами, вмещавший почти три сотни томов. Возле камина, декоративно обложенного речной галькой, неярко мерцала латунная подставка для дров, а на каминной полке стояли старинные часы с двумя бронзовыми оленями, вставшими на дыбы. Словом, это был типично холостяцкий, но не типичный агрессивно-мужской интерьер, подразумевающий чучела со стеклянными глазами и медвежьи головы на стенах. Никаких охотничьих фотографий, никаких винтовок и ружей на почетных местах – все очень цивильно, комфортабельно и уютно.

Словом, вместо назойливо бросающегося в глаза беспорядка, свидетельствующего о серьезной психической дезориентации, Кот видела только аккуратно расставленные вещи. Будь комната на свету, она блистала бы чистотой, но даже в полутьме Кот приметила, как чисто здесь прибрано, да и сам дом, вместо того чтобы пахнуть смертью, благоухал лимонной полировочной жидкостью для мебели и освежителем воздуха с запахом хвои, которые смешивались с едва уловимым и приятным запахом углей из камина.

Голоса, раздающиеся по радио, с энтузиазмом уговаривали доверчивых слушателей приобрести полуфабрикаты для приготовления пирожков с орехами и, чуть что, прибегать к оптовым скидкам системы «X. и Р.», и Кот мельком подумала, как можно слушать эту белиберду. Пожалуй, приемник работал слишком громко, словно с его помощью убийца хотел заглушить все остальные звуки.

И посторонний звук действительно был; схожий с шумом дождя, он тем не менее несколько от него отличался. Спустя две секунды Кот его опознала.

Душ. Это работает душ.

Вот почему убийца сделал радио так громко. Он слушает его, находясь в душе.

Итак, ей повезло. Покуда убийца моется, она может отправиться на поиски Ариэль, не рискуя быть обнаруженной.

Кот заметила напротив приоткрытую дверь, быстро пересекла гостиную и оказалась в кухне, отделанной канареечно-желтым кафелем и обставленной мебелью из отполированной сучковатой сосны. Пол был выложен серыми виниловыми квадратами с желто-красно-зеленой рябью и отдраен до блеска. Кухонная утварь висела на своих местах.

Перебегая от фургона к дому, Кот успела промокнуть, и дождевая вода капала с мокрых волос и сочилась из джинсов и кроссовок, попадая на чистый пол.

К холодильнику куском скотча был приклеен календарь-ежемесячник. Он уже показывал апрель, а картинка на нем изображала двух котят – черного и белого, с удивленными зелеными глазами, – выглядывающих из куста лилий.

Абсолютная нормальность всего этого ужаснула Кот; сверкающие чистотой поверхности, аккуратность, явные следы неослабевающей заботы – все вместе свидетельствовало о том, что хозяин дома может преспокойно выйти на улицу при свете дня и, несмотря на совершенные им злодеяния, сойти при этом за обычное человеческое существо.

Не думать об этом! Только не думать!

Двигайся. Движение – залог твоей безопасности.

Кот прошла мимо задней двери. Сквозь застекленную верхнюю половину она разглядела черное крыльцо, заросший травой двор, два больших дерева и сарай.

Между кухней и столовой не было предусмотрено никакой архитектурной перегородки, а вместе они занимали примерно две третьих ширины дома. Круглый обеденный стол был сработан из темной сосны и стоял не на ножках, а на массивной центральной тумбе. Столешницу окружали четыре тяжелых «капитанских» стула, также сосновых, дополненных привязными подушечками для спинки и сиденья.

Наверху снова загремела музыка, однако здесь, в кухне, она была не такой громкой, как в гостиной. Впрочем, если бы Кот была любительницей биг-бенда, она сумела бы узнать мелодию и отсюда.

Зато шум воды в душевой слышался здесь гораздо отчетливее – скорее всего, потому, что трубы были проложены вдоль внешней стены старого дома. Поднимаясь вверх, к ванной, вода сердито ворчала и покряхтывала внутри медного трубопровода. Кроме того, труба не была должным образом закреплена и закодирована, поэтому она вибрировала всем своим тонким телом и стучала о невидимый кронштейн. Этот звук – настойчивое та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та – гулко отдавался от гипсовых панелей внутренней обшивки стены.

Если бы этот стук внезапно прекратился, Кот сразу бы поняла, что период ее безопасного пребывания в доме подошел к концу. С наступлением тишины она могла рассчитывать всего на пару минут форы – пока ее враг вытирается полотенцем. После этого он может спуститься вниз в любой момент.

Кот огляделась в поисках телефона, но заметила только телефонную розетку на стене. Если бы здесь был аппарат, она, пожалуй, рискнула бы позвонить в Службу спасения по 911, если, конечно, эта служба существует в… в этом чертовом захолустье. Зная, что помощь близка, она смогла бы закончить поиски с меньшим напряжением.

В северной стене столовой Кот обнаружила очередную дверь. Несмотря на то что убийца продолжал плескаться в душе наверху, она повернула ручку со всей осторожностью, на какую была способна.

За дверью оказалось небольшое помещение – нечто среднее между прачечной и кладовой. Здесь стояли стиральная машинка и сушилка, а на двух навесных полках были разложены порошки и прочие моющие средства. В воздухе резко и сильно пахло отбеливающими составами и крахмалом.

С левой стороны, за стиральной машинкой и сушкой, Кот увидела небольшую дверцу, сколоченную из неструганых сосновых досок и выкрашенную зеленой краской. Открыв ее, Кот скорее почувствовала, чем увидела уходящие куда-то вниз, в темноту, ступеньки. Сердце ее забилось быстрее, и она позвала негромко:

– Ариэль!..

Но ответа не было, ибо она произнесла это слово больше для себя, чем действительно окликая девушку.

Внизу не было никаких окон. Даже сквозь крохотную отдушину или зарешеченное вентиляционное отверстие в подвал не проникал дневной свет.

Это была настоящая темница.

Но если этот подонок держит свою пленницу здесь, тогда почему он не снабдил дверь в подвал подходящим замком? На ней была только пружинная защелка, которая отводилась назад поворотом ручки, и это показалось Кот, по меньшей мере, несерьезным.

Тогда, может быть, пленница заперта в глухой камере без окон, может быть, она даже скована наручниками? Судя по тому, что Кот знала об убийце, он не склонен был дать Ариэль ни малейшей возможности подняться по ступенькам и добраться до верхней двери, как бы долго она ни томилась в заточении; видимо, этим и объяснялась уверенность убийцы в том, что Ариэль никуда не денется, даже если его не будет дома целую неделю или больше.

Вместе с тем Кот представилось странным, что он пренебрег дополнительными мерами безопасности, могущими оказаться весьма кстати в случае, если бы к нему в дом забрался вор, который бы спустился в подвал и случайно наткнулся на пленную девушку. Судя по внешнему виду дома, по его почтенному возрасту и отсутствию бросающихся в глаза датчиков и контактных групп, Кот сомневалась, что он оборудован системой сигнализации. Вместе с тем тайны, которые хранил убийца, требовали того, чтобы ведущая в подвал дверь была стальной, укомплектованной сейфовыми замками повышенной секретности. Отсутствие оной могло указывать на то, что Ариэль здесь нет.

Но Кот не стала рассматривать эту возможность всерьез. Она должна была найти девушку.

Перегнувшись через порог, она пошарила по глухой каменной стене в надежде наткнуться на выключатель. Пластмассовая кнопка попалась ей почти сразу, Кот включила ее, и на верхней и нижней площадках вспыхнули лампы накаливания.

Голые бетонные ступеньки, расположенные в один пролет, оказались довольно крутыми. Выглядели они гораздо моложе самого дома, так что вполне возможно, что подвал был оборудован совсем недавно.

На всякий случай Кот прислушалась. Журчание стремительной воды и сердитое та-та-та, та-та-та незакрепленной трубы подсказали ей, что убийца все еще в ванной – смывает следы своих ужасных преступлений. Что ж, тем хуже для него…

Она шагнула вперед и позвала чуть громче, но все-таки шепотом:

– Ариэль! Где ты?

Прохладный воздух подземелья не донес до нее даже эха.

– Ариэль! – Осмелев, Кот почти кричала.

Снова никакого ответа.

Котай очень не хотелось спускаться в темную яму, из которой не было никакого другого выхода, кроме этого, – пусть даже дверь наверху не имела никакого замка, – однако ничего иного ей не приходило в голову. Она должна спуститься; только так она может удостовериться, что убийца содержит Ариэль именно здесь. «Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та», – выпевала вода в трубе.

Неожиданно она подумала о том, что все всегда заканчивалось именно так. Даже теперь, когда детство давно прошло, когда Кот выросла и наивно полагала, что все в порядке и она сама контролирует ход событий, – все пришло к тому же: одна, едва не теряя сознания от страха на глазах равнодушного мира, спускается вниз, в темноту замкнутого пространства, поддерживаемая одной лишь безумной надеждой, и никому нет никакого дела до того, куда она идет и что с ней там будет.

Напряженно прислушиваясь и ловя любое изменение ритма, выбиваемого невидимой трубой, Котай спускалась вниз, держась рукой за стальную перекладину перил. Револьвер она сжимала в правой руке, уставив чуть подрагивающий ствол прямо перед собой. От напряжения костяшки ее пальцев побелели, а мускулы сводила легкая судорога, но она не замечала боли.

– Котай Шеперд, живая и невредимая, – дрожащим голосом произнесла она. – Котай Шеперд, живая и невредимая.

На середине спуска она остановилась и посмотрела вверх. Площадка, откуда начинались ее мокрые следы, показалась Кот так далеко, словно до нее было по меньшей мере четверть мили – примерно такое же расстояние пролегало между крыльцом дома и холмом, за которым скрывалась подъездная дорожка.

Алиса спускалась по кроличьей норе все глубже, туда, где ее ждало лишь безумие – одно лишь безумие и никаких чаепитий с булочками.

Встав у открытой двери, ведущей из кухни-столовой в бельевую, мистер Вехс услыхал, как его таинственная гостья зовет Ариэль. Судя по всему, она находилась прямо за углом, за стиральной машинкой и сушкой – всего в нескольких футах, – и он не мог ошибиться.

Она звала Ариэль.

Это настолько удивило и озадачило Вехса, что он заморгал глазами и застыл, разинув рот, вдыхая едкие запахи стирального порошка. Голос женщины эхом отдавался в его мозгу.

Ариэль. Откуда она может знать об Ариэль?

Но вот она снова позвала девчонку, чуть громче, чем в первый раз.

Вехс неожиданно почувствовал себя обиженным и подавленным, как будто кто-то выследил его и узнал его самую сокровенную тайну. Он даже бросил быстрый взгляд назад, на окна столовой и кухни, как бы ожидая увидеть там прижатые к стеклам бледные лица непрошеных соглядатаев, но увидел только потоки дождя, сквозь которые с трудом пробивался серый, все еще утренний свет. И все же беспокойство не оставляло его.

Эта игра больше не доставляла ему удовольствия. Никакого.

Тайна оказалась слишком глубокой. И тревожащей.

На мгновение ему привиделось, что женщина в красном свитере попала к нему в фургон не из разбитой «хонды», а проломила барьер между двумя измерениями, явившись сюда из какого-то другого мира, откуда она тайно за ним наблюдала. Даже стоящий в бельевой запах показался ему сверхъестественным, потусторонним: пахло не стиральным порошком, а ладаном, и липкий густой воздух словно был насыщен чьим-то незримым присутствием.

Испуганный и снедаемый сомнениями, непривычный ни к тому ни к другому, мистер Вехс шагнул в бельевую, сжимая в руке пистолет. Палец уверенно лег на спуск, уже готовый произвести выстрел.

Дверь в подвал оказалась открытой, а на лестнице горел свет.

Женщины нигде не было видно.

Вехс расслабил руку, так и не выстрелив.

В тех редких случаях, когда к нему домой приезжали посторонние – просто в гости или по делам работы, – он непременно оставлял в бельевой одного из доберманов. Обычно пес лежал в уголке и дремал, но если бы в тесную комнатку попытался войти кто-то, кроме самого Вехса, безмолвный страж сразу бы зарычал и изгнал гостя из запретной части дома.

Когда же хозяин в отлучке, доберманы неусыпно патрулируют весь участок, не позволяя чужаку проникнуть в дом, не говоря уже о подвале.

На дверь в подвал Вехс не стал ставить замок из чистой предосторожности, опасаясь, что его может заклинить, пока он внизу будет предаваться своим забавам. Разумеется, будь на двери простой замок с ключом, сегодняшней катастрофы никогда бы не случилось, к тому же Вехс просто не представлял себе, как такой простой механизм может испортиться, однако подобную перспективу исключить полностью было нельзя, и он предпочел не рисковать.

За свою жизнь мистер Вехс слишком часто становился свидетелем того, как слепой случай вмешивается в естественный ход событий и как из-за этого погибают люди. Однажды в июле, во второй половине дня, почти перед самыми сумерками, он ехал в невадский город Рено по шоссе Интерстейт-80. Тогда его фургон обогнала миловидная блондинка в открытом «мустанге». Она была одета в белые шорты и белую блузку, а ее длинные золотисто-рыжие волосы так и летели по ветру. Повинуясь внезапно переполнившему его желанию разбить в кровь это смазливое личико, Вехс выжал из своего фургона все, на что он был способен, хотя и понимал, что нагнать быстроходную легковушку не сможет. И действительно, когда шоссе вскарабкалось на Сьерру, скорость фургона резко упала, а «мустанг» ушел далеко вперед. Даже если бы ему каким-то чудом удалось нагнать девушку, на оживленной трассе было слишком много свидетелей, чтобы он решился предпринять что-нибудь веселое, например попытаться столкнуть ее машину с шоссе.

И вдруг у «мустанга» лопнула шина. На такой скорости немудрено было перевернуться, вылететь с шоссе к чертовой матери, но «мустанг» лишь понесло по полосам. Вехс видел, как задымились покрышки, но в конце концов блондинка справилась с управлением и вырулила на обочину.

Разумеется, мистер Вехс остановился, чтобы предложить ей помощь, и девушка была ему очень благодарна. Незнакомка с блестящим золотым крестиком на цепочке была красавицей; она мило и чуть смущенно улыбалась вначале, зато потом горько плакала и отчаянно боролась за то, чтобы не отдать ему свою младую красу и не видеть приготовленных острых инструментов. Просто симпатичная молодая девушка, полнокровная, жизнелюбивая, которую случай отдал ему в руки по пути в Рено…

Если лопнула шина, почему не может заесть замок?

Случайность может дать, но может и взять.

Мистер Вехс живет ощущениями, но не забывает и об осторожности.

Эта женщина, которая откуда-то узнала об Ариэль, вошла в его жизнь, как лопнувший баллон «мустанга», а он еще не разобрался, кому улыбнулась судьба – ей или ему.

Памятуя о револьвере в ее руках и желая, чтобы с ним были его доберманы, Вехс скользящим шагом приблизился к дверям в подвал.

И услышал женский голос, поднимающийся снизу:

– Котай Шеперд, живая и невредимая…

Какая странная фраза, подумалось ему, какая таинственная и непонятная. Эти пять слов напомнили Вехсу шифрованное заклинание, обладающее огромной непонятной силой и могуществом.

Как бы утверждая его в этой догадке, голос незнакомки еще раз повторил, словно колдуя:

– Котай Шеперд, живая и невредимая.

Вехс никогда не считал себя суеверным, однако его обостренное чутье на все сверхъестественное подсказывало ему, что на этот раз он столкнулся с чем-то таким, чего никогда раньше не испытывал. Волосы у него на голове слегка зашевелились, по шее побежали мурашки, а рука невольно стиснула рукоять пистолета.

Поборов свою непонятную нерешительность, Вехс просунул голову в дверь и глянул вниз.

Женщина успела спуститься почти в самый низ; ей оставалось преодолеть всего несколько ступеней. Одна ее рука лежала на перилах, в другой поблескивал револьвер.

Глядя на то, как она держит оружие – прямо перед собой, – Вехс еще раз убедился, что перед ним любитель, а не полицейский-профессионал.

Но даже несмотря на это, женщина в красном свитере могла оказаться его собственной, мистера Вехса, лопнувшей покрышкой; вот почему он был готов, отрешась от своего жгучего любопытства и некоторой (очень легкой) степени нервозности, попрать ногами свой интерес естествоиспытателя и поставить на первое место вопросы личной безопасности.

Вехс бесшумно проскользнул сквозь дверь на верхнюю площадку лестницы. Несмотря на то что до женщины было буквально рукой подать, она не могла услышать его, потому что бетонные ступеньки не скрипят.

Он приподнял пистолет и прицелился ей в спину. Первый же выстрел должен был сбить ее с ног и бросить лицом вниз на каменный пол подвала.

Второй выстрел настигнет ее еще в полете.

Когда она упадет, он бросится вниз по лестнице, всаживая в нее третью и четвертую пулю и стараясь поразить ее в ноги. Прыгнув на нее сверху и прижав к земле всей своей массой, он приставит ствол пистолета к ее затылку, и когда почувствует, что одолел ее и что снова контролирует ход событий, тогда он и решит, по-прежнему ли она представляет для него опасность или нет, можно ли рискнуть допросить ее, или эта женщина все еще настолько грозный противник, что самым лучшим решением будет всадить ей в голову пару пуль.

Когда женщина проходила под лампой на нижней площадке, мистер Вехс сумел получше рассмотреть ее оружие. Это действительно оказался «смит и вессон» тридцать восьмого калибра, модели «чифс спешиал» – так он и подумал с самого начала, когда увидел в окно своей спальни размытый образ выбирающейся из кабины незнакомки, – однако внешнее оформление оружия и его модель неожиданно натолкнули его на мысль, от которой все тело Вехса пронзил слабый электрический разряд.

Ноздри его уловили запах сосиски «Тощий Джим», а в памяти всплыли влажные, темные, расширенные от ужаса, отчаяния и боли глаза.

За последние несколько часов Вехс видел два таких револьвера. Первый принадлежал молодому азиатскому джентльмену с бензоколонки, который держал его под прилавком в целях самообороны, но так и не успел им воспользоваться.

Второй оказался у этой женщины.

Он знал, что «чифс спешиал» – довольно популярная модель «смита и вессона», но отнюдь не настолько, чтобы попадаться так часто. И с уверенностью лисы, которая чувствует след кролика во влажной траве, Крейбенст Вехс понял, что это то же самое оружие.

И хотя женщина внизу во многих отношениях продолжала оставаться для него загадкой, а ее присутствие в доме не стало менее удивительным, ничего сверхъестественного в ней не было. Имя Ариэль известно ей не потому, что она следила за ним из какого-то иного мира, не потому, что она находится на службе неких высших сил. Просто эта женщина была там, на автозаправочной станции, и именно в те минуты, когда Вехс болтал со служащими, а потом их убил.

Где она могла прятаться и как он ее проглядел, Вехс не имел никакого представления – равно как и о том, что побудило эту авантюристку отправиться за ним в погоню и откуда у нее столько мужества и отваги, что она решилась на это опасное приключение. Пожалуй, для того, чтобы разобраться в этом, одной интуиции маловато. Зато теперь, когда главная проблема разъяснилась, он может задать эти вопросы ей самой.

Опустив пистолет, он отступил назад и вышел из бельевой, чтобы женщина невзначай не бросила взгляда вверх и не увидела его раньше времени. Неожиданный страх, посетивший Вехса, непонятное, подавляющее ощущение того, что все происходящее имеет сверхъестественную, волшебную природу, оставили его так же легко, как поднимается над полями утренний туман, и Вехс сам удивился своему легковерию. Он, не питающий никаких иллюзий относительно истинной природы вещей, видящий все так ясно, признающий главенство простых и примитивных ощущений, самый рационалистичный из людей, испугался, как мальчик, вдруг попавший в темную комнату.

Вехс едва не рассмеялся над своей глупостью и тотчас выбросил всю эту чушь из головы.

Должно быть, женщина уже достигла нижней площадки.

Что ж, пусть хорошенько все исследует. В конце концов, она проникла в его владения именно за этим, какие бы удивительные причины ни толкнули ее на сей рискованный шаг, и Вехс решил ей не мешать. Ему самому была любопытна реакция женщины на то, что она увидит в его подвале.

Он снова получал удовольствие.

Игра продолжалась.

Кот достигла конца пролета и ступила на площадку. Внешняя стена, сложенная из крепкого камня, находилась справа от нее.

Зато слева оказалось просторное помещение футов десяти в глубину и шириной почти во весь этот странный дом.

Кот выпустила перила и шагнула в открывшееся ей новое пространство.

В одном конце этой длинной комнаты стояла печь, топившаяся мазутом, и внушительных размеров электронагреватель для воды. В противоположной ее половине Кот увидела высокие железные шкафы для хранения подручных материалов с решетчатыми вентиляционными окошечками, массивный верстак и громоздкий, предназначенный для инструментов ящик на колесах.

Зато прямо перед ней была вмонтирована в бетонную стену странная-престранная дверь.

Клик-ву-уш!

Кот испуганно повернулась вправо и едва не выпалила наугад, однако вовремя сообразила, что это вздохнула топка мазутной печи; на панели управления замигал огонек, свидетельствующий о том, что электрический дозатор подал на колосники очередную порцию горючего, которое воспламенилось с протяжным и громким вздохом.

Сквозь рев пламени она тем не менее все еще слышала ритмичное та-та-та, та-та-та, та-та-та вибрирующей трубы. Здесь, в подвальной мастерской, этот звук отдавался не так гулко, как на лестнице, но все же при желании его можно было расслышать.

Напрягши слух, Кот разобрала и музыку, которую передавало радио на втором этаже: прерывистую, чуть слышную мелодию, состоящую главным образом из завываний кларнета и медного рефрена духовых.

Странная дверь, обнаруженная ею в задней стене, была обита театральным темно-малиновым винилом, имитирующим кожу, должно быть для лучшей звукоизоляции. Поверхность двери была разбита на квадраты восемью обойными гвоздями со шляпками, покрытыми тем же материалом. Таким же зернистым винилом была обтянута и дверная рама.

Но на двери не было ни замка, ни даже пружинной защелки, которая помешала бы ей войти.

Прикоснувшись рукой к виниловой обивке, Кот обнаружила, что она намного толще, чем ей показалось вначале. Должно быть, под ней скрывалось по меньшей мере два дюйма плотного изолирующего материала.

Кот взялась за длинную дверную ручку, сделанную в форме буквы «U», и потянула на себя. Дверь негромко зашуршала, а винил, сгибаясь, негромко скрипнул. Подгонка была выполнена безупречно: когда дверь вышла из коробки, Кот расслышала негромкий звук, как будто кто-то открыл вакуумную упаковку с арахисом.

Внутренняя поверхность двери тоже была обита виниловой «кожей». Общая толщина ее составляла больше пяти дюймов.

За порогом находилась крошечная комнатка площадью примерно восемь квадратных футов, странным образом напомнившая Кот кабину лифта, в которой зачем-то были обиты все поверхности, за исключением пола. На полу лежал пористый резиновый коврик, очень похожий на те, которые используются в ресторанных кухнях для удобства поваров, вынужденных простаивать на ногах по шесть часов в день. В тусклом свете утопленного в потолок светильника Кот разглядела, что боковые стенки и потолок «лифта» отделаны изнутри не винилом, а серой хлопчатобумажной тканью с грубой узловатой поверхностью.

Необычность и теснота этого помещения усилили страх Кот; к тому же она была почти уверена, что знает, для чего убийце понадобилось обивать тканью этот странный тамбур, и к горлу ее снова подкатила легкая тошнота.

Прямо напротив двери, через которую она вошла, обнаружилась еще одна, также плотно пригнанная к обитой дверной коробке. На этой, по крайней мере, были замки. Бордовый винил чуть-чуть пузырился возле двух мощных латунных личинок со скважинами замысловатой формы. Без ключей здесь нечего было делать.

Неожиданно Кот заметила на поверхности двери – примерно на уровне лица – что-то вроде заслонки, обтянутой тем же винилом под кожу и снабженной небольшой выступающей ручкой. Крошечная дверца сразу напомнила ей закрывающийся глазок, какой бывает в тюрьмах на дверях камер для содержания самых опасных преступников.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та…

Что-то долго он моется! Впрочем, с тех пор, как Кот пробралась в дом, вряд ли прошло больше трех минут. Ей просто показалось, что она находится здесь уже целую вечность. Если преступник не спешил с мочалкой и мылом, то он, пожалуй, не домылился еще и до половины.

Та-та-та, та-та-та…

Она хотела отодвинуть панель смотрового окошка, не закрывая двери, через которую вошла, но, каким бы маленьким ни казался тамбур, расстояние все-таки было слишком велико, чтобы она могла ее удерживать. Кот шагнула вперед, позволив двери за собой захлопнуться.

Когда обитая дверь соприкоснулась с косяком, раздался лишь негромкий шорох и скрип трущихся одна о другую виниловых поверхностей, а затем наступила полная тишина. Кот не слышала больше вибрирующей трубы, и даже звук ее неровного, судорожного дыхания моментально глох в этих стенах. Должно быть, под обивкой скрывалось сразу несколько слоев надежной звукоизоляции.

А возможно, убийца выключил душ в то же самое мгновение, когда дверь закрылась, и теперь взял в руки свое любимое мохнатое полотенце. Или, не тратя времени даром, он уже спускается по лестнице, на ходу натягивая толстый банный халат.

Кот испугалась так сильно, что несколько секунд просто не дышала. Наконец она приоткрыла дверь и услышала знакомое та-та-та, та-та-та трубы.

Кот облегченно выдохнула застрявший в гортани воздух.

Пока ей ничего не грозило.

«Все в порядке, не волнуйся. Только не теряй времени даром, продолжай двигаться, узнай, здесь ли Ариэль, а потом исполни то, что должна».

Кот нехотя позволила двери снова закрыться.

Грохот трубы снова стих, как отрезанный.

В тесноте тамбура ей сразу стало душно. Вероятно, здесь была недостаточно сильная вентиляция, однако Кот вполне допускала, что виной тому не слабый приток воздуха, а глухие, поглощающие звук стены, отчего ей казалось, что атмосфера в помещении сгустилась до предела и перестала быть пригодной для дыхания.

Кот протянула руку и сдвинула в сторону обтянутую искусственной кожей панель на двери.

За дверью горел неяркий розовый свет.

Дверной глазок был забран толстым стеклом, установленным, должно быть, для того, чтобы защитить наблюдателя от кого-то или чего-то внутри.

Кот приникла к окошку лицом и увидела просторную комнату, величиной примерно с гостиную, под которой она была расположена. Освещал ее единственный светильник с тремя рожками; лампы розового стекла, ватт по сорок каждая, были забраны абажурами из плиссированной ткани, и кое-где в комнате разливались глубокие тени.

В глубине, на задней стене комнаты, висели на латунных стержнях парчовые красно-золотые занавески. Они словно загораживали окна, но здесь, в подземелье, не было и не могло быть никаких окон. Судя по всему, эта декорация была предусмотрена просто для того, чтобы сделать помещение чуть более уютным. Той же цели служил и выцветший, отделанный бахромой гобелен на левой стене, едва освещенной розоватым светом; он изображал двух женщин в старинных платьях и широкополых шляпках, которые ехали верхом по весеннему цветущему лугу. На заднем плане зеленел молодой лес.

Меблировка включала пышное кресло с вышитыми салфеточками на спинке и подлокотниках; двуспальную кровать с белым подголовником и изображенной на нем сценкой, которую Кот не сумела рассмотреть; несколько книжных шкафов с накладным латунным орнаментом в виде листьев клевера; буфет с распашными дверцами; небольшой обеденный стол с резным фартуком и двумя мягкими стульями в стиле «директории» с цветастой обивкой, а также холодильник. Огромный почерневший платяной шкаф с потрескавшимися резными цветочками на дверцах выглядел довольно старым, но вряд ли был действительно антикварной вещью. Впрочем, несмотря на облупившийся кое-где лак, он производил довольно солидное впечатление. Низенькая мягкая козетка стояла перед туалетным столиком, увенчанным трехстворчатым зеркалом в позолоченной трубчатой раме. В дальнем, самом темном углу Кот разглядела раковину и унитаз.

Но как бы странно ни выглядела эта подземная комната, напоминающая хранилище декораций для постановки «Мышьяк и Старые кружева», самым удивительным в ней была коллекция кукол. Толстые пупсы, Капустные Братья, Побирушка Энн и многие-многие другие старинные и современные, трехфутового роста и размером с палец куклы были завернуты в кружевные пеленки или одеты в лыжные костюмы, роскошные свадебные платья, клетчатые комбинезончики, ковбойские джинсы, теннисные шорты, плюшевые пижамки, спортивные юбочки, японские кимоно, клоунские трико, клеенчатые плащи, прозрачные ночные рубашечки и матросские костюмчики. Игрушки заполняли собой книжные полки, выглядывали из-за стеклянных дверей буфета, восседали на платяном шкафу, толпились на холодильнике и стояли вдоль стен на полу. Остальные – сваленные в углу и в изножье кровати, с торчащими как попало руками и ногами, свернутыми на сторону головами – напоминали гору хрупов, принарядившихся перед отправкой в крематорий. Кукол было две или три сотни, и их маленькие лица, румяные в розовом свете люстры или мертвенно-бледные в тени, сделанные из папье-маше, фарфора, ткани, дерева, пластмассы и крашеной глины, тупо смотрели перед собой. Их стеклянные, тряпичные, оловянные, пуговичные и фарфоровые глаза отражали искорки света и то сияли, если кукла сидела поблизости от светильника, то мрачно мерцали в темноте.

На мгновение Кот показалось, что все игрушки – за исключением некоторых, чьи зрачки скрывались за катарактой отраженного света, – умеют видеть и что в их жутких глазах горит огонек сознания. Ни одна из них не двинулась с места и даже не перевела взгляда, однако над толпой кукол как будто витала аура какой-то страшной жизни, словно убийца – точно какой-нибудь колдун – заточил в их телах души убитых им людей.

Бесшумная тень, скользнувшая по комнате и заставившая Кот вздрогнуть, оказалась той самой главной пленницей, ради которой она отважилась на это рискованное путешествие. Лишь только Ариэль выступила на свет, безмолвные куклы сразу утратили свою сверхъестественную силу. Она была самой очаровательной девочкой-подростком, каких Кот когда-либо видела. В жизни Ариэль оказалась даже красивее, чем на фотографии, которую Кот видела мельком. Розовый свет придавал ее распущенным прямым волосам чарующий золотисто-красный оттенок, хотя на снимке она была платиновой блондинкой. Тонкокостная, грациозная, легкая, она обладала неземной, ангельской красотой и казалась не живым человеком из плоти и крови, а посланницей неба, принесшей людям спасение, подарившей им надежду и ставшей для них путеводной звездой.

Одета она была в черные теннисные туфли, белые гольфы до колен, черную юбочку и белую блузку с коротким рукавом и черным кантом на воротнике и на клапане кармана – совсем как примерная ученица приходской школы где-нибудь в глубинке.

У Кот не было никакого сомнения, что убийца дал девушке ту одежду, в которой хотел ее видеть, и она почти сразу поняла – почему. Судя по ее физическому развитию Ариэль явно исполнилось шестнадцать, однако в этом костюмчике она выглядела гораздо моложе. Скромная одежда, красноватый свет ламп, тонкие запястья, изящные пальцы и кисти – все это сделало ее похожей на одиннадцатилетку, слегка раскрасневшуюся после воскресной конфирмации, невинную и наивную.

Кот знала, что психопатов и маньяков определенного типа как магнитом тянуло к невинности и красоте, которую они могли бы отнять. Только после того, как сорваны покровы целомудрия, когда красота раздавлена и уничтожена, – только тогда эти чудовища начинали чувствовать себя выше тех, кому они завидовали и кого домогались с дьявольским терпением и изворотливостью. Светлый и широкий мир лишь тогда начинал до некоторой степени подходить маньяку для комфортного существования, когда посреди него красовался истерзанный, гниющий труп, некогда бывший прекрасным и невинным человеческим существом.

Девушка села в кресло.

В руках у нее была книга. Она открыла ее, перевернула несколько страниц и как будто погрузилась в чтение.

Ариэль не могла не слышать, как сдвигается закрывающая глазок панель, однако она ни разу не подняла головы и ничем не дала понять, что знает о присутствии наблюдателя. Должно быть, она решила, что ее – как и всегда – навестил пожиратель пауков.

Кот почувствовала, как сжалось ее сердце. Повинуясь нахлынувшим на нее чувствам, она громко окликнула пленницу:

– Ариэль!

Это имя кануло в конце как в безвоздушное пространство; казалось, оно замерло, едва успев сорваться с губ Кот, не разбудив даже эха.

Судя по всему, комната, в которой томилась Ариэль, также была снабжена звукоизоляцией, может быть, даже еще более надежной, чем тесный тамбур между двумя дверьми. Такая забота о том, чтобы из подвала наверх не проникло ни единого звука, ни единого крика, свидетельствовала о том, что убийца время от времени приглашает к себе гостей. Возможно, на праздничный ужин по поводу какого-нибудь события или просто для того, чтобы посмотреть футбол и выпить пива в теплой мужской компании. То, что он отваживается принимать у себя посторонних, говорило о чрезвычайной дерзости и крайней самонадеянности убийцы.

При мысли о том, что у этого животного есть друзья – не психопаты, а нормальные люди, которые непременно пришли бы в ужас, обнаружив в подвале запертую девушку или узнав о том, что их гостеприимный хозяин любит развлекаться, вырезая на досуге целые семьи, – Кот почувствовала, как по спине у нее побежали мурашки. Неужели окружающие принимают этого подонка за обычного человека, улыбаются его шуткам, спрашивают его совета, делятся с ним своими радостями и горестями? А может быть, он даже посещает церковную службу или – в субботние вечера – отправляется на танцы и, прижимая к груди улыбающуюся партнершу, уверенно скользит по начищенному паркету в такт той же самой музыке, которую слушают все нормальные люди?

– Ариэль! – позвала Кот громче.

Девушка не пошевелилась.

Котай набрала в грудь побольше воздуха и почти закричала, силясь пробиться сквозь это толстое стекло и обитую плотной искусственной кожей дверь:

– Ариэль!!!

Ариэль, скромно сдвинув колени и положив на них книгу, сидела в кресле, словно глухая. Упавшие вперед волосы почти полностью скрывали ее лицо. Нет, не как глухая, а как маленькая девочка, забившаяся в самый темный угол платяного шкафа, полностью отключившаяся от громких голосов спорящих пьяных взрослых и незаметно от них уходящая все дальше и дальше в свою собственную страну, где всегда тихо и спокойно и где ее никто не тронет.

Кот припомнила те времена, когда она сама, будучи маленькой девочкой, не могла обрести ощущения безопасности, даже спрятавшись от своей матери и ее самых опасных дружков. Порой, когда ссоры или празднества становились слишком буйными, а шум голосов, пьяный смех и площадная брань приобретали силу смерча, который засасывал ее, надежно скрывавшуюся от разгулявшихся гостей, в свою середину, – тогда вырвавшийся из-под контроля страх приобретал над нею такую власть, что Кот начинало казаться, будто ее сердце вот-вот разорвется и голова разлетится на куски. В этом случае она устремлялась мыслями в места более гостеприимные и, прямо сквозь заднюю стенку шкафа, уходила в страну Нарнию, о которой читала в чудесных и добрых книжках мистера Льюиса, или отправлялась навестить Жабий Дом или Дикий Лес из книги «Ветер в ивах», или вдруг оказывалась в отдаленных королевствах, созданных ее собственным воображением.

Каждый раз ей удавалось вернуться из своих странствий, однако не раз и не два Кот мечтала о том, как чудесно было бы остаться навсегда в волшебном далеком мире, где ее не нашли бы ни мать, ни подобные ей люди, как бы хорошо они ни искали. Правда, и в этих воображаемых королевствах неизменно присутствовала опасность – куда же от нее денешься? – но зато там всегда были рядом верные и сильные друзья – как раз такие, каких ей не удавалось отыскать вне волшебных платяных шкафов.

И теперь, глядя сквозь узкое окошко на замершую в кресле девушку, Котай не сомневалась, что Ариэль нашла себе убежище и приют в такой далекой стране, что с нашим бренным миром ее больше не связывало ничто существенное. Проведя год в этой подземной темнице и страдая от знаков внимания, которые время от времени оказывало ей живущее наверху чудовище, Ариэль незаметно для себя заблудилась в покойных садах воображения и зашла так далеко, что вернуться назад без посторонней помощи ей было невыразимо трудно, если не сказать – невозможно.

Даже когда Ариэль подняла голову от книги, она не посмотрела ни на Кот, ни на дверь, ни на какой-либо иной предмет обстановки; даже при странном и непривычном розовом свете Котай увидела, что ее расфокусированный взгляд устремлен куда-то далеко-далеко в мир, вдвое отстоящий от нашего, и что глаза девушки до странности похожи на глаза кукол, которые во множестве ее окружали.

Убийца сказал служащим автозаправочной станции, что он еще не тронул Ариэль «в этом смысле», и Кот склонна была ему поверить. Растоптав ее невинность, преступник почувствовал бы непреодолимое желание отнять и красоту Ариэль, а покончив с этим, он убил бы пленницу без всякой жалости. Тот факт, что Ариэль все еще была жива, свидетельствовал о том, что ее девственность пока не пострадала.

Но с другой стороны, день за днем, месяц за месяцем, она жила в страшной неопределенности и напряжении, ежечасно ожидая того, что ненавистный сукин сын решит наконец, что она достаточно «созрела». Каждый день ждать грубого нападения, думать о его отвратительном дыхании на своем лице, предчувствовать горячие и настойчивые руки на своем теле, предощущать его давящую тяжесть на своей груди, подробно представлять себе каждое унижение и грязное паскудство, на какое только способна его разнузданная, бесчеловечная фантазия, – выдержать такое по плечу не каждому. А самое главное, что здесь, в подвальной комнате, от этого некуда было укрыться; Ариэль не могла ни сбежать на пляж, ни вскарабкаться на крышу, ни заползти под дом, как когда-то поступала Кот.

– Ариэль!

Вход в убежище, которое она для себя отыскала, должен был быть где-то между страниц книги, которую она держала в руках. В этом мире Ариэль только существовала – одевалась, ела, купалась, расчесывалась, – но жила она в каком-то ином измерении.

– Я твой ангел-хранитель, Ариэль. Я спасу тебя!

По мере того как девушка уплывала все дальше и дальше по дороге на свой личный остров Где-то-там, руки ее ослабли, и книга выпала. Соскользнув с края кресла, увесистый том упал на пол плашмя, однако звук удара был поглощен войлочными стенами и потолком, и Кот уловила один лишь еле слышный шепот. Ариэль же, даже не понимая, что уронила книгу, продолжала сидеть неподвижно.

– Я твой ангел-хранитель! – повторила Кот, мимоходом удивившись пришедшим на ум словам.

Теперь она боялась за Ариэль куда больше, чем за себя, и ее сердце колотилось с сумасшедшей быстротой.

– Твой хранитель…

Жгучие слезы, обессиливающие и расслабляющие, застилали глаза Кот. Это была роскошь, которую она не могла позволить себе в данных обстоятельствах, и Кот сердито заморгала, добившись наконец того, что слезы высохли, а окружающее перестало расплываться перед глазами.

Отвернувшись от запертой внутренней двери, она решительным движением распахнула наружную.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та, та-та-та.

Когда Кот вышла из тамбура в первую подвальную комнату, ей показалось, что труба шумит гораздо громче, чем она себе представляла все время, пока рассматривала пленницу.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та…

С тех пор как она заглянула через глазок в комнату Ариэль, едва ли прошло больше минуты.

Этот мерзавец, маньяк, импотент несчастный все еще мылся в своем душе. Легче легкого застать его там, беззащитного и голенького. Теперь, когда Кот знала, где томится под замком Ариэль, она могла больше не беречь пожирателя пауков для полицейского следствия.

Револьвер удобно расположился у нее в руке.

Не просто удобно, а великолепно.

Если бы она могла освободить Ариэль и незаметно выбраться с нею из дома, Кот, несомненно, предпочла бы этот вариант насильственным действиям, однако ключей у нее не было, а взломать внутреннюю дверь наверняка было непросто.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та…

У нее оставалась только одна возможность. Кот шагнула к лестнице, ведущей из подвала наверх.

В руке ее мерцала вороненая сталь.

Даже если убийца закончит принимать душ и выключит воду до того, как Кот успеет подняться на второй этаж, он все равно не успеет одеться и взять в руки оружие. Скорее всего, он еще будет вытираться полотенцем, поэтому ей придется войти в ванную комнату и выстрелить в упор, чтобы сбить его с ног, «потом разрядить в убийцу весь барабан. Первой пулей надо прострелить его сердце, второй – раздробить лицо, чтобы наверняка знать, что он мертв. Она не имеет права рисковать, не имеет права дать ему хоть полшанса. Нужно использовать все патроны, нужно нажимать на курок до тех пор, пока ударник не защелкает по донышкам стреляных гильз.

И она могла это сделать! Могла убить взбесившуюся сволочь и готова была убивать ее снова и снова, пока подонок не отправится туда, откуда пришел, – в самое пекло ада. Она могла бы это сделать и сделает!

Кот поднималась по бетонным ступенькам, стараясь наступать на свои собственные мокрые следы, не успевшие даже просохнуть; Котай Шеперд больше не собиралась прятаться, она уверенно шла из подземелья вверх, к свободе, к свету, живая и невредимая, навсегда возвращаясь из Нарнии в этот мир.

Та-та-та, та-та-та, та-та-та…

Обдумывая на ходу самый подходящий вариант, Кот спросила себя, не следует ли ей застрелить своего врага прямо сквозь занавеску душа – если, конечно, там действительно есть занавеска, а не кабинка со стеклянной дверью. Если она станет стрелять в убийцу не через дверь, значит ей придется держать револьвер одной рукой, в то время как другой она должна будет отдернуть занавеску или распахнуть дверь. Подобный вариант казался Кот довольно рискованным, поскольку она начинала ощущать в пальцах и в запястьях какую-то подозрительную и в высшей степени неуместную слабость. Ее руки – от страха? от возбуждения? – дрожали так сильно, что уже сейчас ей приходилось держать оружие обеими руками, чтобы ненароком не уронить.

Сердце Кот стучало так же громко, как незакрепленная медная труба, – она страшилась предстоящего столкновения, даже зная, что безумный маньяк будет беззащитен и гол.

Так она достигла верхней площадки и шагнула в бельевую.

Нет, стрелять через занавеску нельзя. Она может ранить его легко или вовсе не попасть. Стреляя вслепую, она не сумеет точно поразить его в голову или в сердце.

Пройдя мимо сушилки, мимо стиральной машины, вдыхая на ходу запахи порошков, она очень быстро достигла двери из бельевой в кухню. Шагая через порог, Кот слишком поздно заметила то, что машинально отметила еще на верхней площадке лестницы, – мокрые отпечатки ног на полу, которые перекрывали ее следы и были намного больше.

Но она уже набрала достаточно большую скорость, и инерция толкала ее вперед. Кот вылетела в кухню, и убийца бросился на нее справа, из-за обеденного стола. Он был большим, сильным, стремительным, полностью одетым и ничуть не беззащитным. Шум воды в душе с самого начала был фикцией.

Как ни быстро он двигался, Кот сумела опередить его на долю секунды. Убийца собирался толкнуть ее назад и ударить об один из посудных шкафчиков, но Кот увернулась и подняла оружие. Ствол револьвера находился в трех футах от его лица, когда она нажала на спусковой крючок.

Курок издал сухой щелчок, будто сломанная ветка. Не заряжено?..

Кот попятилась назад, к самому холодильнику, и зацепила спиной календарь с котятами. Календарь оторвался и упал ей под ноги.

Убийца продолжал атаковать.

Она нажала на курок еще раз, и револьвер снова сухо щелкнул. Кот не могла понять, в чем дело, потому что служащему автозаправочной станции – черт его дери! – не было смысла держать для самозащиты незаряженный револьвер, да и выстрелить он так и не успел – выпущенный из дробовика заряд прикончил его раньше.

Это был первый раз, когда Кот увидела убийцу в лицо. Прежде она видела в лучшем случае его затылок, макушку и даже профиль, но с большого расстояния или в полутьме. Он оказался совсем не таким, каким рисовало его воображение Кот; лицо его не было широким, челюсть не выглядела квадратной, а губы не были бледными и бескровными. Внешне убийца казался довольно привлекательным: голубизну глаз – чистых, без тени безумия – выгодно оттеняли густые и очень темные волосы, черты лица были крупными, а улыбка – располагающей.

Улыбаясь, он продолжал надвигаться на нее, и Кот нажала на спуск в третий раз. Курок снова попал на пустую камору. Не переставая улыбаться, убийца схватил револьвер за ствол и рванул из ее рук с такой силой, что едва не сломал Кот палец, застрявший в предохранительной скобе. Боль была такой сильной, что Кот не удержалась и вскрикнула.

Преступник отступил назад с ее револьвером в руках, его глаза заискрились от удовольствия. «Ай да приключение!» – словно говорили они.

Кот прижалась к спине холодильника, топча ногами кошачьи мордочки.

– Я знал, что это тот же самый револьвер, – проговорил пожиратель пауков. – Но ведь я мог и ошибиться. Тогда в моем лице зияла бы сейчас огромная дыра, не так ли, маленькая леди?

Кот, ослабев от страха, в отчаянии огляделась, ища что-нибудь такое, что могло бы сойти за оружие, но ничего подходящего в пределах досягаемости не было.

– Огромная дыра… – повторил убийца таким тоном, словно эта перспектива чем-то ему импонировала.

Кот подумала, что в ящике буфета могут лежать ножи, но она не знала в каком именно.

– Сильная вещь. – Убийца посмотрел на револьвер и снова улыбнулся.

Кот заметила пистолет, лежащий на кухонном столике рядом с раковиной, но до него было слишком далеко. Вместе с тем она с трудом верила своим глазам: убийца пришел за ней с пистолетом, но не стал им пользоваться. Он нарочно отложил его подальше и бросился на нее с голыми руками.

– Ты привлекательная женщина.

Кот отвернулась от пистолета, надеясь, что убийца не успел перехватить ее взгляд. Впрочем, она сразу поняла, что обманывает себя, потому что он решительно все видел и все замечал.

Наставив на нее револьвер, он сказал:

– Ты была на автозаправочной станции.

Кот судорожно глотнула воздух, который, казалось, совсем перестал поступать в ее легкие. Она дышала слишком часто и слишком неглубоко, подвергая себя опасности и гипервентиляции; она сильно рассердилась на себя – главным образом потому, что он был так спокоен.

– Я знаю, что ты каким-то образом побывала там и где-то пряталась, – сказал он, – и я знаю, что ты подобрала этот револьвер, после того как я ушел, но – клянусь жизнью! – я не могу понять, зачем тебя понесло сюда!

Может быть, ей все-таки удастся схватить пистолет прежде, чем он успеет остановить ее? У Кот был один шанс на миллион. Даже на два, на три миллиона. Черт побери, это вообще было невозможно!

Стоя на расстоянии пяти футов от нее и нацеливая револьвер прямо ей в переносицу, убийца продолжил чуть невнятным от радостного волнения голосом:

– Но даже если это действительно револьвер того японца, я все равно совал голову в пасть льва. Но мне повезло. А тебе?

Несмотря на то что дотянуться до пистолета не представлялось возможным, иной альтернативы у Кот не было.

С ноткой нетерпения в голосе убийца окликнул ее:

– Эй, солнышко, послушай… Я ведь с тобой разговариваю! Как ты думаешь, тебе повезет сейчас так, как только что повезло мне?

Стараясь не таращиться на пистолет и не желая глядеть в его слишком нормальные глаза, Кот уставилась на ствол револьвера в его руке и сумела кое-как выдавить коротенькое «нет». При этом ей показалось, что это слово эхом вернулась к ней из трубы револьверного ствола. Нет.

– Давай проверим это на практике.

– Не стоит.

– Ну, милочка, будь хоть немного посмелее, немного поазартнее. Сейчас мы проверим, повезет тебе или нет, – сказал убийца, нажимая на спусковой крючок.

Несмотря на то что револьвер подвел ее три раза подряд, Кот ожидала, что сейчас он выстрелит прямо ей в лицо, поскольку ее везение, похоже, кончилось. Кот поморщилась.

Щелк!

– Тебе везет еще больше, чем мне.

Кот никак не могла понять, что он имеет в виду. Ей никак не удавалось сосредоточиться на чем-то, кроме лежащего возле раковины пистолета. Это был ее последний, невероятный, но все-таки шанс.

– Ты не помнишь, что я обещал Фудзи, когда он попытался направить на меня эту штуку? – спросил убийца.

Этот непонятный разговор и нечеловеческое спокойствие сукиного сына взвинчивали Кот все больше и больше. Она ожидала, что он подстрелит ее или начнет резать ножом, бить, ломать кости, возможно даже изнасилует, чтобы под пыткой вырвать ответы на свои вопросы, но она была совсем не готова к тому, что они будут вот так запросто болтать, словно их связывала приятная поездка или совместно проведенный уик-энд, за время которого случилась пара занятных происшествий.

Продолжая целиться в нее из револьвера, убийца пояснил:

– Я сказал Фудзи, чтобы он не делал этого, иначе все его пули окажутся у него в заднице. Лично я всегда держу свое слово. А ты?

Он слегка похлопал ее по щеке и таким образом завладел вниманием Кот безраздельно и полностью.

– Там было темно, да и крови предостаточно. Тебя, должно быть, затошнило, и ты не заметила, что у Фудзи спущены штаны.

Он был прав. Убедившись, что оба служащих мертвы, Кот сразу отвернулась, стараясь не приближаться к трупам без необходимости.

– Мне удалось вставить в него только четыре патрона, – сказал убийца.

Кот закрыла глаза, но тотчас открыла. Она не хотела видеть его, такого большого, с такой приятной улыбкой – и с пятнами засохшей крови на одежде – и абсолютно безмятежными глазами. Но отвернуться она не посмела.

Котай Шеперд, живая и невредимая.

– Я вставил четыре патрона, – повторил убийца, – но они начали выскакивать обратно. Должно быть, какие-то посмертные ветры выходили наружу. Это было очень любопытно, даже смешно, но меня, как ты сама понимаешь, поджимало время, поэтому я не стал возиться и заталкивать в анус пятый патрон.

Что ж, может быть, он прав, и это действительно самый лучший выход. Она сыграет с этим подонком в русскую рулетку еще раз, и тогда единственный оставшийся патрон подарит ей наконец забвение и покой. И не нужно будет стараться понять, почему в мире так много жестокости, если из двух вещей всегда легче выбрать добро.

– Это пятизарядное оружие, – уточнил убийца.

Внимательный глаз револьвера уставился на Кот пустым черным зрачком, и она равнодушно подумала, увидит ли она вспышку и услышит ли грохот выстрела, или чернота внутри ствола в мгновение ока станет ее собственной чернотой, так что она даже не успеет осознать происшедшей перемены.

Убийца повернул револьвер в сторону и нажал на спуск. От выстрела зазвенели стекла, а пуля пробила дверцу шкафа, стоящего у ближней стены. Во все стороны полетели сосновые щепки, а внутри жалобно зазвенели раздробленные блюдца.

Кусочки дерева еще не успели упасть на пол, как Кот схватила за ручку выдвижной ящик буфета и рванула его на себя. Он был ужасно тяжелым, и она испугалась что рука соскользнет, однако отчаяние придало ей неженскую силу. Кот с размаху опустила ящик на голову убийцы, слегка опешившего под градом высыпающихся из нескольких отделений вилок, ложек и ножей.

Поблескивая холодным отраженным светом, столовые приборы со звоном попадали на пол, а убийца, невольно попятившись, наткнулся на обеденный стол.

Он еще не успел остановиться, а Кот уже бросилась к раковине. Через мгновение после того, как пустой ящик ударился обо что-то с характерным деревянным треском, она уже схватила пистолет за рукоятку. На стальной рамке оружия она успела заметить яркую красную точку, которая, вероятно, означала, что пистолет снят с предохранителя. Во всяком случае, так обстояло дело со всеми другими пистолетами, которые Кот приходилось держать в руках. Тут уж она могла не беспокоиться насчет пустых камор, как в револьвере, потому что если в магазине пистолета есть хоть один патрон, то – прошу Тебя, Боже! – он находится в патроннике, а на таком небольшом расстоянии одной пули более чем достаточно.

Но ее поврежденный указательный палец уже начал распухать, и поэтому, когда она пыталась просунуть его внутрь предохранительной скобы, острая боль пронзила всю руку. Борясь с подступившей к горлу тошнотой и гаснущим сознанием, Кот пошатнулась, но все же сумела просунуть внутрь скобы средний палец.

Под ногами убийцы словно льдинки зазвенели разбросанные вилки и ложки. Он настиг Кот еще до того, как она успела поднять оружие и повернуться. Сильная рука опустилась на правую кисть Кот и прижала ее вместе с пистолетом к кухонному столику.

Кот машинально нажала на спусковой крючок. Пуля ударила прямо в кафельную стену, и острые осколки желтой керамики брызнули ей в лицо. Если бы Кот не успела зажмурить глаза, она наверняка ослепла бы.

Убийца ударил ее по уху ладонью, отчего перед глазами Кот вспыхнули черные искры, похожие на осколки черного стекла. В следующее мгновение его кулак опустился Кот на затылок.

Как она упала, Кот не помнила. Когда она очнулась и открыла глаза, то увидела выложенный виниловыми квадратами пол кухни, по которому были разбросаны столовые приборы. Зрелище было любопытным. Она рассматривала кухню с точки зрения таракана, и ложки казались ей размером с лопату, вилки походили на вилы, а ножи для масла напоминали копья; потом в поле ее зрения появились ботинки убийцы. Черные кожаные ботинки, которые двигались вокруг нее.

На мгновение Кот растерялась; ей показалось, что она снова лежит под кроватью в гостевой комнате усадьбы Темплтонов в долине Напа. Впрочем, там не было разбросанной по всему полу кухонной утвари, и, когда Кот сосредоточилась на этих стальных предметах, ей более или менее удалось привести свои мысли в порядок.

– Ну вот, – сказал убийца, – теперь мне придется все это мыть, прежде чем убрать обратно.

Он кругами ходил по кухне и методично собирал разбросанные предметы, складывая ложки к ложкам, вилки к вилкам, ножи к ножам.

Кот с удивлением обнаружила, что может шевелить рукой, хотя она и казалась тяжелой, как огромный древесный сук, когда-то сломленный неистовой бурей и превратившийся от времени в камень. Тем не менее ей удалось прицелиться в убийцу и согнуть свой распухший указательный палец, проглотив крик боли и горечь во рту.

Но пистолет не выстрелил.

Она еще раз нажала на спусковой крючок, но оружие снова не откликнулось грохотом выстрела. Только теперь Кот поняла, что у нее в руке ничего нет. Пистолет исчез.

Странно…

Неподалеку от нее валялся один из ножей. Это был обычный столовый нож с зазубренной режущей кромкой, приспособленный для намазывания масла на бутерброд, разделки хорошо сваренного цыпленка или для разрезания зеленых бобов на кусочки подходящего размера. Однако для того, чтобы зарезать человека насмерть, он подходил мало. Впрочем, нож есть нож, к тому же ничего лучшего у Кот все равно не было. Она протянула руку и схватила безобидный столовый прибор за рукоятку.

Теперь ей оставалось только собраться с силами, чтобы встать с пола. И тут Кот обнаружила, что не может даже поднять голову. Никогда прежде она не чувствовала себя такой усталой.

Он ударил ее кулаком по затылку. Может быть, у нее поврежден позвоночник?

Кот не заплакала. У нее все еще был нож.

Убийца подошел к ней, наклонился и извлек столовый нож из ее несопротивляющихся пальцев. Кот весьма удивилась тому, как легко он выскользнул из ее крепко, до судорог, сжатой ладони, словно это был не нож, а кусок быстро тающего льда.

– Скверная девочка, – с укоризной сказал убийца и легонько постучал ей по голове рукояткой ножа.

Потом он продолжил уборку.

Стараясь не думать о переломах и трещинах в позвонках, Котай дотянулась до вилки.

Убийца вернулся и отобрал у нее и это жалкое оружие.

– Нельзя, – сказал он таким тоном, словно обращался к упрямому щенку. – Фу!

– Сволочь, – пробормотала Кот, боясь услышать в своем голосе предательскую дрожь.

– Ай-яй-яй!

– Грязный подонок.

– Прелестно! – насмешливо воскликнул убийца.

– Дерьмо!

– Пожалуй, придется промыть тебе рот с мылом.

– Жопа!

– Готов спорить, что мамочка не учила тебя таким словам.

– Ты просто не знал моей мамочки.

Он ударил ее снова, на этот раз – ребром ладони сбоку по шее.

Кот долго лежала в темноте, с беспокойством прислушиваясь к отдаленному смеху своей матери и странным мужским голосам. Потом зазвенело разбитое стекло и кто-то выбранился. Ударил гром, завыл ветер, зашумели широкие листья пальм на побережье Ки-Уэста. Веселый смех матери стал насмешливым, его заглушили какие-то удары, совсем не похожие на раскаты грозы. Расторопный пальметто щекотно пробежал по голым ногам и по спине. Это было в другом времени, в другом месте, но, как и тогда, в иллюзорные миры фантазии стальным молотом вторгалась грубая реальность.

Глава 7

Вскоре после девяти утра – разобравшись с женщиной и вымыв ножи и вилки – мистер Вехс выпустил из вольера собак.

У задней двери, у парадного входа и в спальне имелись специальные кнопки, которые включали установленный в вольере звонок. Этот сигнал служил псам, отосланным со двора, командой возобновить активное патрулирование территории.

Вехс воспользовался кнопкой возле кухонной двери, а сам подошел к широкому окну возле обеденного стола и выглянул на задний двор.

Низкие серые облака все еще закрывали собой горы Сискью-Маунтинз, но дождь уже прекратился. С мокрых веток вечнозеленых кустарников мерно капала дождевая вода. Кора деревьев, сбросивших на зиму листву, выглядела черной, а сучья и ветви, на которых успели кое-где появиться первые весенние почки, были словно нарисованы углем.

Кому-то могло показаться, что теперь, когда прошла гроза, когда затих гром и погасли молнии, стихия успокоилась и на землю пришел мир, но Вехсу было лучше других известно, что буря так же могущественна и сильна в минуты затишья, как и в мгновения своего наивысшего буйства. Это могущество – совершенно особого рода, и он чувствовал его гармонию, чувствовал силу новой, молодой жизни, разбуженной пролившейся на землю водой.

Из-за сарая появилась четверка доберманов. Некоторое время они шагали рядом, но потом рассыпались, и каждый направился в свою сторону. Без приказа они не будут никого атаковать. Они просто выследят и остановят любого незваного гостя, но набрасываться на него не станут. Чтобы настроить их на кровь, мистер Вехс должен назвать имя великого немецкого философа Ницше.

Один из доберманов – Лейденкранц – пришел на заднее крыльцо и заглянул в окно, чтобы лишний раз бросить на хозяина преданный взгляд. Он даже махнул хвостом – раз-другой, – но вспомнил о своем долге и, засвидетельствовав Вехсу свою любовь и признательность, бесшумно отпрянул.

Вехс видел, что пес вернулся на двор и встал там – рослый, поджарый, мускулистый. Сначала он посмотрел на запад, потом на восток, опустил голову, понюхал мокрую траву и двинулся через лужайку характерной добермановской рысью – почти не сгибая ног и уткнувшись носом в землю. Вот пес почуял какой-то запах и, прижав уши к голове, двинулся по следу чего-то такого, что, как ему казалось, могло представлять опасность для его обожаемого хозяина.

Время от времени – в качестве поощрения для доберманов, а заодно и в качестве тренировки – Вехс выпускал кого-то из своих пленников и позволял псам идти по следу. Ради этого любопытнейшего спектакля он даже отказывал себе в удовольствии убить самому.

Чувствуя себя в безопасности под охраной своей верной преторианской гвардии[15], Вехс поднялся в ванную на втором этаже и отрегулировал воду так, чтобы она стала достаточно горячей. Заодно он убавил громкость в радиоприемнике, но оставил его настроенным на джазовую волну.

Пока он снимал грязную одежду, над занавеской поднялись клубы пара, а тепло и повышенная влажность заставили засохшие на брюках пятна запахнуть с новой силой. Раздевшись, Вехс некоторое время стоял, зарывшись лицом в свои голубые джинсы, майку и грубую куртку. Сначала он дышал жадно и глубоко, потом стал внюхиваться, ловя самые разные оттенки будораживших душу запахов и мечтая только о том, чтобы его обоняние было в десять, в сто, в тысячу раз тоньше и сильнее. Например, таким, как у его доберманов.

И все равно исходящий от окровавленной одежды аромат вернул его к событиям прошедшей ночи. Вехс снова услышал негромкие хлопки выстрелов, услышал сдавленные крики ужаса и мольбы о пощаде, раздававшиеся в тихом и темном доме Темплтонов. Он уловил даже сиреневый запах туалетной воды, которой миссис Темплтон пользовалась, перед тем как отправиться спать, и терпкий аромат саше.

Не без сожаления Вехс убрал одежду в корзину с грязным бельем, потому что к вечеру он должен был выглядеть как все обычные люди. Это обратное превращение из волка в человека требовало времени и некоторых усилий, чтобы быть достаточно убедительным, поскольку он, без сомнения, обычным человеком не являлся.

Именно поэтому мистер Вехс решительно шагнул под горячую воду и принялся, не жалея сил, орудовать мочалкой и душистым мылом «Весна в Ирландии», стараясь смыть со своей кожи наиболее сильные запахи смерти и удовлетворенной похоти, которые могли бы насторожить этих глупых баранов. Окружающие не должны заподозрить, что под плащом пастуха скрываются острые зубы и серый мохнатый хвост.

Так, ничуть не спеша и ловя сквозь шум воды обрывки доносящихся из динамиков мелодий, Вехс дважды намылил свои густые короткие волосы, а потом тщательно втер в кожу головы ароматический бальзам. Чтобы вычистить из-под ногтей засохшую кровь и грязь, он воспользовался специальной щеточкой.

Телосложение его было идеальным – ни капли жира, одни прекрасно развитые мускулы. Именно поэтому ему так нравилось намыливаться, проводя ладонями по скульптурным выпуклостям собственного тела. Рождающееся под пальцами ощущение напоминало ему музыку, мыло благоухало, словно райский сад, а прохладный массажный крем легко впитывался в безупречную кожу.

Жизнь существует. Вехс живет.

Оглушенная тропическим громом, Кот вынырнула из темноты ночного Ки-Уэста, и глаза ее сразу защипало от нестерпимо яркого люминесцентного света. Она все перепутала; ей казалось, что причиной страха, заставлявшего сердце бешено колотиться, был Джим Вульц, любовник матери, и что она лежит, прижимаясь лицом к полу, под одной из кроватей в его коттедже на побережье. Но потом она вспомнила убийцу и девушку, которую он держал в плену.

Кот сидела на стуле, сильно наклонившись вперед и упираясь грудью в край обеденного стола, стоявшего на кухне. Голова ее лежала на столешнице и была повернута вправо, так что сквозь окно она видела черное крыльцо и кусок двора.

Убийца снял с одного из стульев мягкую подстилку и подложил под голову Кот, чтобы ей было помягче. От его заботы Котай передернуло.

Когда она попыталась поднять голову, острая боль пронзила ей шею и затылок, отдаваясь в правую половину лица. Едва не потеряв сознания, Кот решила не торопиться и вставать с осторожностью.

Только она пошевелилась, раздался металлический лязг цепей, и Кот подумала, что встать ей, пожалуй, не удастся ни сейчас, ни потом. Руки ее лежали на коленях, и когда Кот попыталась поднять одну из них, то вместе с ней поднялась и вторая, поскольку ее запястья были скованы наручниками.

Кот попробовала подвинуть ноги и обнаружила, что скованы и ее лодыжки. Судя по громкому лязгу, сопровождавшему едва заметное движение, убийца наручниками не ограничился.

За окном, на зеленой травянистой лужайке, мелькнуло что-то черное. Потом по ступеням негромко застучали чьи-то лапы. Существо взбежало на крыльцо и, поставив передние лапы снаружи на подоконник, уставилось на нее. Кот узнала добермана-пинчера.

Ариэль обеими руками прижимала к груди раскрытую книгу, словно это был щит. Она сидела в большом кресле, подтянув под себя ноги, – самая очаровательная кукла из всех, что были собраны в комнате.

Мистер Вехс уселся напротив нее на скамеечку для ног.

Он просто блестел чистотой.

Освеженный душем, с вымытыми волосами, выбритый и причесанный, Вехс умел выглядеть достойно в любом обществе, и многие матери, увидев его рядом со своей дочерью, решили бы, что он блестящая партия. Сейчас Вехс был одет в туфли на босу ногу, бежевые хлопчатобумажные брюки, подпоясанные плетеным кожаным ремешком, и бледно-зеленую рубашку ткани шамбре.

Ариэль в своей школьной форме тоже смотрелась очень и очень неплохо. Вехс с удовольствием отметил, что в его отсутствие она не забывала тщательно следить за собой, как ей и было велено. А это совсем не просто, учитывая, что в подвале Ариэль может только обтираться влажной губкой да мыть в раковине свои замечательные волосы.

Эту комнату Вехс строил не для Ариэль, а для других – тех, кто попадал сюда до нее. Никто из них не задержался в подвале больше двух месяцев. До тех пор пока он не встретил свою Ариэль и не узнал, какой у нее удивительный, независимый характер, Вехс даже представить себе не мог, что ему самому захочется, чтобы кто-то задержался у него в гостях подольше. Именно поэтому он счел устройство душа в подвале излишним.

Впервые Вехс увидел Ариэль на фотографии в газете. Тогда она училась в десятом классе и была капитаном школьной команды из Сакраменто, которая выиграла общекалифорнийский академический декатлон, где соревнующиеся должны были показать отменную подготовку в десятке учебных дисциплин. На снимке Ариэль выглядела такой очаровательной, такой нежной, что у Вехса затряслись руки и он сразу решил, что должен отправиться в Сакраменто и увидеть ее.

Отца он застрелил. Мать Ариэль коллекционировала кукол и даже с увлечением делала их сама. Одной из них, куклой чревовещателя с большой и тяжелой головой, вырезанной из клена, Вехс забил ее насмерть. К его удивлению, это оружие оказалось гораздо эффективней бейсбольной биты.

– Ты выглядишь еще красивее, чем прежде, – сказал он Ариэль, но из-за звукопоглощающего материала, которым были обиты стены комнаты, его голос раздавался глухо, словно из могилы.

Ариэль не ответила, она даже не реагировала на его присутствие. В этом состоянии отрешенного безмолвия она пребывала вот уже больше полугода.

– Я скучал по тебе.

Вехс заметил, что в последнее время она вовсе не глядит на него, а сидит уставившись в пространство чуть выше и правее его головы. Даже если он вставал так, что его лицо оказывалось в поле ее зрения, Ариэль все равно смотрела в какую-то точку над ним, хотя Вехс ни разу не заметил, как она переводит взгляд.

– Я привез кое-что для тебя.

Он поставил рядом со скамеечкой коробку из-под ботинок и достал из нее два фотоснимка, сделанных поляроидом. Он не рассчитывал, что Ариэль примет их у него или хотя бы скосит глаза, но не сомневался, что она станет рассматривать фото, когда он уйдет.

Она вовсе не потеряна для этого мира, как хочет показать. Просто они оба играют в сложную игру, где ставки высоки, а Ариэль – превосходный игрок.

– Вот здесь, на первом снимке, госпожа Сара Темплтон. Такой она была до того, как я над ней поработал. Ей уже за сорок, но выглядит она неплохо, не правда ли? Восхитительная женщина.

Кресло, в котором сидела Ариэль, было настолько глубоким, что Вехсу было куда положить фотографию. Он опустил ее на сиденье прямо перед Ариэль.

– Восхитительная, – повторил он.

Ариэль даже не моргнула. Она умела часами смотреть в одну точку, не мигая и не переводя взгляда. Время от времени Вехсу даже становилось тревожно, что она испортит свои удивительные глаза; он знал, что роговица нуждается в частом увлажнении. Ему оставалось надеяться, что, если дело зайдет слишком далеко и ее глаза опасно пересохнут, раздражение само спровоцирует работу слезных желез.

– А вот вторая фотография Сары Темплтон, после того как я с ней покончил, – сказал Вехс и положил на кресло вторую фотографию. – Как видишь – если, конечно, ты соблаговолишь взглянуть, – слово «восхитительная» к ней больше не подходит. Красота не бывает вечной, все в мире меняется.

Он достал из коробки еще два снимка:

– А это Лаура, дочь Сары. До и после. Она – как ты, может быть, заметила – тоже была красива. Как бабочка. Но, как ты знаешь, в каждой бабочке есть что-то от червя.

Вехс положил на кресло и эти фото и снова опустил руку в коробку:

– А таким был отец Лауры. А вот ее брат. И жена брата… Это не главное – они попались мне под руку чисто случайно.

В качестве десерта Вехс извлек три фотографии азиатского джентльмена с бензоколонки и надкушенную им сосиску «Тощий Джим»:

– Его зовут Фудзи. Как вулкан в Японии.

Два снимка из трех Вехс положил на сиденье:

– Одно фото я оставлю себе. Съем. Я тоже стану немножечко Фудзи. Тогда во мне соединятся сила Востока и мощь горы, и, когда настанет время заняться тобой, ты почувствуешь и страсть юноши, и жар огненной горы, а также силу многих других людей, которые отдали ее мне, мне, отдали вместе с жизнью! Я уверен, что тебе очень понравится, Ариэль. Так понравится, что, когда все будет кончено, ты не очень огорчишься, что умерла.

Для мистера Вехса это была довольно длинная речь. Обычно он вел себя не слишком словоохотливо, однако красота Ариэль то и дело воспламеняла его красноречие.

Он поднял сосиску и показал ей:

– Видишь? Этот кусочек Фудзи откусил перед тем, как я убил его. На мясе осталась его слюна. Ты тоже можешь вкусить от его силы и его сдержанного, непроницаемого характера.

Вехс положил сосиску на кресло.

– После полуночи я вернусь, – пообещал он. – Мы с тобой пойдем в фургон, чтобы ты могла увидеть Лауру, настоящую Лауру, а не просто фотографию. Я привез ее специально, чтобы ты воочию убедилась, что бывает со всеми красивыми вещами. Кроме того, в фургоне есть еще один молодой человек, хичхайкер, которого я подобрал по пути. Я показал ему твою фотографию, и мне не понравилось, как он на нее смотрел. Скажем так: что он не проявил должного уважения. – Он ухмыльнулся. – Мне не понравилось, как он о тебе отзывался, и я зашил ему рот и глаза тоже. В общем, тебя восхитит, как я над ним поработал. Ты можешь даже дотронуться до него… и до Лауры.

Вехс наклонился вперед и пристально всмотрелся в лицо своей пленницы, выискивая предательское дрожание мускула, трепет ресниц, легкую гримасу, просто движение зрачков – признаки, по которым он мог бы понять, что Ариэль слышит его. Вехс знал, что она слышит все, что он ей говорит, но Ариэль была достаточно умна, чтобы стойко хранить непроницаемое и равнодушное выражение и притворяться, будто находится в кататоническом ступоре.

Если бы ему удалось вызвать у нее хотя бы легкое дрожание губ, очень скоро он взялся бы за нее всерьез, сокрушил, заставил выть и кататься по полу, выпучив глаза, подобно самому буйному пациенту Бедлама. Наблюдать подобный переход к острому помешательству бывает захватывающе интересно. Но она стойко держала оборону, эта маленькая девочка, у которой оказался такой большой запас внутренней прочности. Что ж, тем лучше. Любой вызов его способностям неизменно приводил Вехса в восторг.

– Из фургона мы с тобой пойдем на лужайку, и ты посмотришь, как я закопаю Лауру и этого парня. Может быть, небо к тому времени расчистится, проглянут звезды и луна. Собак мы тоже возьмем с собой.

Ариэль сидела в кресле нахохлившись и продолжая прижимать к груди книгу. Взгляд ее оставался отрешенным, а безупречные губы слегка приоткрылись. Пленница казалась бесконечно спокойной.

– Да, кстати, я купил тебе новую куклу. В Напе я наткнулся на любопытный маленький магазин, который торгует поделками местных ремесленников. Правда, это тряпичная кукла, но, я уверен, она тебе понравится. Я принесу ее тебе попозже.

Мистер Вехс поднялся со скамеечки и проверил содержимое холодильника и буфета, в которых хранились продукты. Еды у Ариэль оставалось еще дня на три, но он все равно решил завтра же пополнить запасы.

– Ты ешь гораздо меньше, чем должна, – упрекнул он ее. – С твоей стороны это просто черная неблагодарность. Я подарил тебе холодильник и микроволновку, у тебя есть холодная и горячая вода. Этого вполне достаточно, чтобы поддерживать себя в форме. Ты должна есть как следует.

Ариэль молчала, как и куклы вокруг.

– Ты уже потеряла два или три фунта. Пока это никак на тебе не отразилось, но если так пойдет и дальше, ты похудеешь.

Ариэль не удостоила его ответом, продолжая смотреть в пространство, как будто для того, чтобы она воспроизвела записанные сообщения, нужно было нажать какую-то кнопку.

– Не воображай, что ты сумеешь заморить себя голодом и стать тощей и непривлекательной. Таким способом тебе от меня не спастись, Ариэль. Если надо, я свяжу тебя и буду кормить насильно. Я заставлю тебя проглотить резиновую кишку и буду вливать в нее детское питание. Думаю, мне это даже понравится. Ты любишь пюре из арахиса? А вареную морковь? Может быть, тертые яблоки? Впрочем, это, пожалуй, не важно, коль скоро ты не почувствуешь вкуса, если только тебя не станет рвать.

Вехс посмотрел на ее шелковистые волосы, казавшиеся красновато-белыми в розовом свете ламп. Он воспринимал их не только зрением, но и всеми остальными органами чувств и буквально купался в восхитительных ощущениях, вызванных видом ее волос, – в звуке, запахе и их воздушной мягкости. Один легкий раздражитель порождал в нем столько ассоциаций и фантазий, что Вехс мог часами любоваться единственным волоском или дождевой капелькой, забывая обо всем остальном, потому что в каждом предмете для него был заключен целый мир чувственных опытов и ощущений.

Он подошел к креслу и остановился, глядя на Ариэль с высоты своего роста.

Она никак не отреагировала, хотя Вехс загородил собой всю комнату. Как и всегда, ее взгляд каким-то непостижимым образом переместился выше и в сторону, а он опять не заметил, когда это произошло.

Ее способность ускользать поистине сродни магии.

– Как же мне добиться от тебя хотя бы нескольких слов? Может быть, при помощи огня? Как думаешь? Вылить немного бензина на эти прекрасные светлые волосы, и – пуфф!

Ариэль даже не моргнула.

– Или отдать тебя собакам? Может быть, они сумеет развязать тебе язык?

Ни малейшей дрожи, ни движения, ни трепета. Какая девушка!

Мистер Вехс наклонился так низко, что оказался лицом к лицу с Ариэль. Теперь ее взгляд был устремлен прямо на него, но девушка по-прежнему не видела своего тюремщика. Она смотрела сквозь него, словно он был не человеком из плоти и крови, а тающим в воздухе призраком, которого она никак не могла рассмотреть. Пожалуй, это не простое притворство, когда расслабленная глазная мышца позволяет расфокусировать взгляд, это уловка куда более хитрая, и Вехс никак не мог ее разгадать.

По-прежнему глядя прямо в глаза Ариэль, Вехс прошептал:

– После полуночи мы выйдем на луг и похороним Лауру и хичхайкера. Может быть – если мне захочется, – я положу тебя в могилу вместе с ними и забросаю землей – всех троих: двух мертвых и одного живого. Может быть, тогда ты заговоришь, Ариэль? Может быть, тогда попросишь о пощаде и скажешь «пожалуйста»?

Никакого ответа.

Вехс ждал.

Дыхание Ариэль оставалось негромким и ровным. Вехс был так близко от нее, что ощущал губами движение горячего воздуха – как обещание будущих поцелуев. Должно быть, и она чувствует на своем лице его дыхание.

Возможно, она боится его; возможно, он ей отвратителен; но вместе с тем она не может не испытывать к нему сильнейшего влечения. Вехс был абсолютно в этом уверен. Плохие мальчики нравятся каждой девчонке.

– Может быть, выглянут звезды, – сказал Вехс.

Какая голубизна в ее глазах, какие искрящиеся глубины!

– Или даже луна… – шепнул он чуть слышно.

Стальные оковы на лодыжках Кот были соединены короткой и толстой цепью. Вторая, гораздо более длинная цепь, прикрепленная к первой с помощью карабина, дважды обвивалась вокруг толстых ножек стула над распорными перекладинами, огибала массивную бочкообразную тумбу круглого обеденного стола и снова возвращалась к замку карабина. Цепь была натянута не сильно, но стоять Кот не могла. Даже если бы ей удалось подняться, то стул оказался бы у нее на спине, а он был таким громоздким и тяжелым, что Кот пришлось бы согнуться под его весом и ходить, словно горбатый тролль. Кроме того, она все равно не смогла бы отойти от стола, к которому была прикована.

Руки Кот были схвачены впереди наручниками. От правого отходила еще одна цепь, которая сзади была переплетена со спинкой стула, а затем подсоединялась к левому наручнику. Благодаря ее значительной длине Кот могла положить руки на стол.

Она так и сделала и, подавшись всем телом вперед, принялась разглядывать свой покрасневший и распухший указательный палец.

Палец немилосердно тянуло и дергало, к тому же Кот мучила сильнейшая головная боль, однако боль в шее улеглась. Но Кот не обольщалась, зная, что меньше чем через сутки эта боль вернется, и, как бывает после удара кнутом, вернется еще более сильной, чем вначале.

Доберман за окном куда-то исчез, но спустя несколько минут Котай увидела на лугу сразу двух псов, которые неровными кругами носились из стороны в сторону, постоянно к чему-то принюхиваясь и время от времени останавливаясь, чтобы прислушаться. Изредка они пропадали из вида, но потом снова возвращались, продолжая нести караул вокруг дома.

Прошедшей ночью Кот использовала ярость, чтобы с ее помощью преодолеть страх, лишавший ее сил и воли к сопротивлению, но теперь она обнаружила, что унижение – еще более сильное лекарство против страха. Не суметь постоять за себя, позволить приковать себя к какому-то стулу – это было унизительно само по себе, но сильнее всего Кот сжигал стыд за несдержанное обещание, которое она дала запертой в подвале девочке.

«Я твой ангел-хранитель. Я спасу тебя».

В мыслях Кот снова и снова возвращалась к обитому звукопоглощающим материалом тамбуру и глазку на внутренней двери. Ариэль, запертая в подвальной комнате, в компании сотен безмолвствующих кукол, никак не дала понять, что слышала ее голос, однако от сознания, что она разбудила необоснованные надежды и что теперь бедная девочка будет чувствовать себя обманутой, преданной и еще более одинокой, чем прежде, у Кот стало муторно на душе. Теперь Ариэль оставалось только уходить все дальше и дальше на просторы своего личного острова Где-то-там.

«Я твой ангел-хранитель».

Размышляя о своей дерзкой самонадеянности, Кот задним числом оценивала ее не просто как непомерную и поразительную, но и как извращенную. За свои двадцать шесть лет она ни разу никого не спасла по-настоящему. Кот забыла, что она вовсе не героиня любовного романа со стандартным набором разнообразных комплексов и тревог, сдобренных толикой милых недостатков, обладающая интеллектуальной мощью Шерлока Холмса и силой и изворотливостью Джеймса Бонда. Ей бы самой остаться в живых и при этом не тронуться рассудком и не опуститься до холодного цинизма – за одно это предстояло еще бороться и бороться. Разумеется, она думала о себе лучше, но как дошло до дела, Кот повела себя словно маленькая заплутавшая девочка, которая на ощупь пробирается в лабиринтах лет, надеясь – быть может, напрасно – не то на внезапное озарение, не то на чью-то подсказку и помощь. И такая вот Кот Шеперд стояла у запертой двери и возвещала избавление!

«Я твой ангел-хранитель».

Тьфу!

Кот разжала кулаки и, положив руки ладонями на стол, провела ими по деревянной столешнице, словно разглаживая морщинки несуществующей скатерти. От этого движения ее цепи загремели и залязгали.

В конце концов, она не боец и не благородный рыцарь-паладин; она просто официантка из ресторана. Собирать чаевые у нее получалось неплохо, поскольку шестнадцать лет, прожитых с матерью и ее дружками, научили Кот только одному способу выживать: заискивать и не перечить. С клиентами она была бесконечно терпелива и очаровательна, стараясь угодить изо всех сил и со всем соглашаясь. Иногда ей даже казалось, что отношения между официанткой и посетителем ресторана могут в какой-то степени считаться идеальными, поскольку были непродолжительными, формальными, как правило, вежливыми и не требовали особого напряжения души и сердца.

«Я твой ангел-хранитель».

В своей решимости защитить себя любой ценой Кот неизменно старалась поддерживать приятельские отношения с другими официантками, однако ни с кем по-настоящему не дружила. Любая дружба подразумевала определенные уступки и обязательства, но Кот слишком рано узнала, что доверие может обернуться предательством. А ей не хотелось быть уязвимой, самой подставляя себя под удар.

За всю свою жизнь она была близка всего с двумя мужчинами. Оба ей нравились, а второго она даже немножко любила, однако первое ее увлечение продолжалось всего одиннадцать месяцев, а второе – тринадцать. Отношения между любовниками – если, конечно, они были достаточно продолжительными и если дело того стоило – не могли строиться на одном доверии; они непременно требовали самоотречения, общности духовного мира и эмоциональной близости. Неожиданно для себя Кот обнаружила, что ей довольно трудно поделиться с посторонним человеком подробностями, касающимися ее детства и жизни с матерью, – в частности, потому, что она все еще стеснялась своей тогдашней беспомощности и слабости. В конце концов она пришла к заключению, что мать никогда не любила ее по-настоящему, – вероятно, она была просто не способна любить ни свою дочь, ни кого-либо другого. И разве могла Кот рассчитывать на нежность и любовь мужчины, которому стало бы известно, что ее не любила даже собственная мать?

Конечно, умом Кот понимала, что в подобных рассуждениях нет никакого рационального зерна, но простое знание не раскрепостило ее. Она готова была признать, что ничуть не виновата в том, что сделала с нею родная мать, однако – что бы там ни утверждали психотерапевты в своих умных талмудах – понять вовсе не значит исцелиться. Даже через десять лет после того, как Кот вырвалась из-под власти своей мамочки, она порой всерьез думала о том, что многих неприятностей можно было бы избежать, если бы в детстве она – Котай Шеперд – была более послушной и покорной девочкой.

«Я твой ангел-хранитель».

Она сложила руки на столе и наклонялась вперед до тех пор, пока не уперлась лбом в сдвинутые большие пальцы. Потом Кот закрыла глаза.

Единственной настоящей подругой стала для нее Лаура Темплтон. Их отношения были как раз такими, о каких Кот мечтала, но которых не искала сама, такими, в каких она отчаянно нуждалась, но ничего не делала, чтобы их установить. Строго говоря, эти отношения стали возможны лишь благодаря живому темпераменту Лауры, ее настойчивости и бескорыстию, ее отзывчивому сердцу и способности любить, сокрушившим сдержанную осторожность Котай. А теперь Лаура была мертва.

«Я твой ангел-хранитель».

Тогда, в комнате Лауры, под неподвижным взглядом Фрейда, Кот вставала на колени возле кровати и шептала своей скованной цепями подруге: «Я выведу тебя отсюда, я спасу тебя». Господи, как же больно вспоминать об этом.

«Я выведу тебя отсюда», – внутри Кот все сжалось от отвращения к себе.

«Я найду какое-нибудь оружие», – пообещала она Лауре, милой Лауре, которая самоотверженно молила ее только об одном – чтобы Кот бежала, спасала свою жизнь.

«Не умирай из-за меня», – сказала тогда Лаура.

А Кот обещала вернуться…

Ночная птица тоски и печали снова впорхнула в ее сердце, и Кот едва не поддалась соблазну укрыться в тени ее черных крыльев, отдаться на волю бессильной меланхолии, дарующей утешение и желанный покой, но вовремя сообразила, что горе явилось к ней лишь для того, чтобы выбить из седла унижение и стыд. Горюя, она не могла одновременно предаваться самоуничижению.

«Я твой ангел-хранитель».

Пусть служащий на бензоколонке ни разу не выстрелил из своего револьвера, но она все равно обязана была его проверить. Надо было подумать обо всем, что могло случиться. Надо было предвидеть. Разумеется, она не могла знать, чтó именно убийца сделал с патронами, но убедиться в том, что револьвер заряжен, она была обязана.

Лаура часто говорила ей, что она уж очень строга к себе и что она никогда не добьется полного освобождения, если будет слишком часто оглядываться назад и предаваться по этому поводу неумеренному самобичеванию. Но Лаура умерла.

«Я твой ангел-хранитель».

Унижение проросло стыдом.

И если, чувствуя свое унижение, Кот почти не помнила о страхе, то стыд оказался еще более действенным лекарством. Кровь бросилась ей в лицо, жаркая волна разлилась по всему телу, и Кот позабыла о том, что руки и ноги ее скованы, что она находится в доме садиста-убийцы и что ни один человек в мире ее не хватится. Похоже, сама Немезида привела ее сюда.

И тут она услышала звук приближающихся шагов.

Кот приподняла голову и открыла глаза.

Убийца появился из двери бельевой. Видимо, он навещал свою пленницу. Не сказав ни слова и даже не бросив на Кот ни единого взгляда, словно ее тут не было, он подошел к холодильнику, достал упаковку яиц и поставил на столик возле раковины. Потом он разбил восемь яиц в миску и выбросил скорлупу в мусорное ведро. Миску он убрал в холодильник, а сам принялся очищать и мелко крошить бермудский лук.

К этому времени Кот не ела почти двенадцать часов; тем не менее неожиданно проснувшийся голод испугал ее. Луковый запах показался ей самым замечательным запахом в мире, рот наполнился слюной, но Кот по-прежнему пыталась убедить себя в том, что после всех этих убийств и после того, как она потеряла единственную близкую подругу, думать о еде – кощунство.

Убийца тем временем ссыпал лук в пластиковый контейнер, плотно закрыл его крышкой и убрал в холодильник. Точно таким же образом он поступил с половиной головки сыра.

Кухонную работу он исполнял быстро, умело и, похоже, с удовольствием. Все у него выходило чисто и аккуратно, а перед каждой новой операцией он даже успевал помыть руки и вытереть их специальным ручным, не посудным полотенцем.

Наконец убийца подошел к обеденному столу и сел напротив нее – спокойный, самоуверенный, чуть-чуть похожий на студента колледжа своими брюками-докерсами и рубашкой из мягкой ткани.

К огромному удивлению и разочарованию Кот, стыд, который сжигал ее изнутри, на время отступил, а его место заняла странная смесь жгучего гнева и бессильного отчаяния.

– Итак, – сказал убийца, – я не сомневаюсь, что ты изрядно проголодалась, поэтому, пока мы беседуем, я успею приготовить омлет и несколько тостов. Но чтобы заработать завтрак, ты должна будешь рассказать мне, кто ты такая, где ты спряталась на бензоколонке и почему оказалась здесь.

Кот удостоила его мрачным взглядом исподлобья.

– Не думаю, что тебе удастся меня переупрямить, – заметил убийца с улыбкой.

Кот согласилась бы скорее умереть, чем сказать ему что-то.

– Видишь ли, – начал убийца проникновенно, – я все равно тебя убью, просто я пока не знаю как. Может быть, на глазах Ариэль. Мертвых тел она повидала в достатке, это верно, но ей еще никогда не приходилось присутствовать при последнем вздохе, слышать последний крик и видеть разливающуюся повсюду кровь.

Кот пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвести взгляда, не показать слабости.

– Каким бы способом я ни решил с тобой разделаться, – продолжал убийца, – он может оказаться весьма болезненным, если ты станешь упрямиться и не расскажешь мне свою историю сама. Есть вещи, которые мне очень нравятся и которые можно проделывать с одинаковым успехом и до и после смерти. Расскажи мне все, и я сделаю их с тобой после того, как ты умрешь.

Кот попыталась найти в его глазах хотя бы искру безумия, но безуспешно. Они оставались все такого же веселого голубого оттенка.

– Я жду.

– Ты просто грязный сукин сын.

Убийца опять улыбнулся:

– Вот уж никак не ожидал, что у тебя окажется такой скудный словарный запас.

– Я знаю, почему ты зашил тому парню рот и глаза, – выплюнула Кот.

– Ах, значит, ты таки заглянула в стенной шкаф!

– Ты изнасиловал его – прежде чем убить или во время убийства, – это все равно. Ты зашил ему глаза, потому что он видел тебя, а рот зашил потому, что тебе было стыдно того, что ты делаешь, и ты боялся, что даже мертвый он сможет кому-то рассказать о тебе.

Нисколько не смутившись, убийца возразил:

– Я не занимался с ним сексом.

– Лжешь.

– Даже если бы ты была права, меня бы это нисколько не побеспокоило. Ты думаешь, я так прост и примитивен? Все мы в какой-то степени бисексуалы, разве ты не знала? Иногда я действительно испытываю влечение к мужчинам, и с некоторыми я это себе позволяю. Это все – ощущения. Просто разные ощущения.

– Урод.

– Я знаю, чего ты пытаешься достичь, – дружелюбно проговорил убийца, слегка наклоняясь к Кот, – но у тебя ничего не выйдет. Ты надеешься оскорблениями вывести меня из себя, словно я какой-нибудь психопат, которые заводятся с полоборота. Ты думаешь, что стоит тебе подобрать словечко позаковыристее, нащупать мою слабую струнку – например, оскорбить мою мать или сказать какую-нибудь гадость о Боге – и я взорвусь, да? Ты надеешься, что в слепой ярости я убью тебя быстро и тогда неприятности для тебя кончатся?

Кот поняла, что убийца совершенно прав – именно таким было ее намерение, хотя она сама еще этого не осознала. Чувство жестокого стыда, ощущение провала и бессилия повергли ее в отчаяние, о котором страшно было даже подумать. Теперь ее тошнило больше от себя, чем от него, и Кот мысленно задала себе вопрос: может быть, она просто такая же, как и ее мать, – жалкая неудачница?

– Но я не псих, – сказал убийца.

– Тогда кто же ты?

– Я… считай меня любителем рискованных приключений. Или самым здравомыслящим человеком из всех, кого ты когда-либо встречала.

– «Урод» подходит тебе гораздо больше.

Убийца снова наклонился вперед:

– Вот что: либо ты рассказываешь о себе все, что я захочу узнать, либо я возьму нож и поработаю над твоим лицом. За каждый вопрос, на который ты не ответишь, я отрежу от тебя кусочек – мочку уха или кончик твоего прелестного носика. Разукрашу, как деревянного идола!..

Он произнес эти слова без тени угрозы в голосе, но Кот сразу поняла, что с него станется.

– Это развлечение может затянуться на весь день, – добавил он, – и ты сойдешь с ума от боли задолго до того, как умрешь.

– Хорошо.

– Хорошо – что? Будешь отвечать или мне поискать нож?

– Буду отвечать.

– Умница.

Кот готова была умереть – если до этого дойдет, – но не страдать же напрасно!

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Шеперд. Котай Шеперд. К-о-т-а-й, – произнесла она по буквам.

– Ага, значит, это не шифрованное заклинание.

– Что именно?

– Странное имя.

– В самом деле?

– Не надо пикировок, Котай. Продолжай.

– Хорошо. Только можно мне сначала попить, а то в горле пересохло?

Он подошел к раковине, налил стакан воды и бросил туда три кубика льда. Повернувшись, он понес было стакан к ней, но вдруг остановился:

– Может быть, добавить дольку лимона?

Кот знала, что он не шутит. Вернувшись домой после удачной охоты, он снова примерял на себя личину нормального человека, преображаясь из свирепого и безжалостного хищника в скромного бухгалтера, агента по торговле недвижимостью, неприметного автомеханика или бог знает кого еще. Словом, возвращался к своей мирной профессии. Многие психопаты умели перевоплощаться гораздо убедительнее, чем самые лучшие в мире актеры; очевидно, и этот человек тоже принадлежал к таким, хотя после оргии кровавых убийств ему требовалось некоторое время, чтобы адаптироваться к обыденной жизни, вновь приобрести светский лоск и припомнить соответствующие социальные традиции.

– Нет, спасибо, – машинально откликнулась на его предложение Кот.

– Это не составит никакого труда, – любезно уверил он ее.

– Только воды, пожалуйста.

Прежде чем поставить стакан на стол, убийца подложил под него окаймленную пробкой керамическую подставку. Потом он снова опустился на стул напротив нее.

Кот вовсе не улыбалось пить из стакана, поданного его рукой, но она действительно очень хотела пить, и организм ее страдал от обезвоживания. Горло саднило, а язык стал шершавым.

Из-за наручников Кот взяла стакан обеими руками.

Она чувствовала, что убийца внимательно наблюдает за ней, выискивая признаки страха.

Но она сумела донести стакан до губ, не расплескав воды, и не застучала зубами о стекло.

И Кот действительно больше не боялась его – во всяком случае, сейчас, хотя и не могла ручаться, что эта уверенность останется с ней до самого конца. Пожалуй, попозже страх все-таки придет; пока же мир ее внутренних чувств напоминал тусклую соляную пустыню под скучными серыми облаками, в которой царят уныние и одиночество, и лишь над дальним горизонтом поблескивают неяркие зарницы.

Она отпила половину воды и поставила стакан обратно на подставку.

– Когда я вошел, ты сидела сложив перед собой руки и опустив на них голову, – начал убийца. – Ты молилась?

Кот обдумала вопрос:

– Нет.

– Лгать бессмысленно. Особенно мне.

– Я не обманываю. Я действительно не молилась тогда.

– Но иногда ты молишься?

– Иногда.

– Бог в страхе.

Кот ждала продолжения.

– Бог в страхе, – повторил он. – Эти слова можно сложить из букв, составляющих мое имя.

– Понимаю.

– Меч дракона.

– Из букв твоего имени… – задумчиво проговорила Кот.

– Да. И еще… Горн гнева.

– Интересная игра.

– Имена всегда интересны. Например, твое имя – пассивное. Оно напоминает название страны – Китай. Что касается фамилии, то в ней есть что-то пасторально-буколическое[16]. Когда я думаю о твоем имени, мне представляется китайский крестьянин в окружении овечек на солнечном склоне горы… или лукавый Христос, обращающий варваров. – Он улыбнулся, явно довольный своей шуткой. – Но твое имя тебе не подходит. Смиренной тебя не назовешь.

– Я была смиренной, – ответила Кот. – Бóльшую часть своей жизни.

– В самом деле? Прошлой ночью ты проявила себя совершенно с другой стороны.

– Это было до прошлой ночи, – уточнила Кот.

– Зато мое имя, – хвастливо прибавил убийца, – действительно очень мощное и сильное. Крейбенст Чангдомур Вехс. Как будто от слова «край». А Вехс… если немного потянуть согласные, оно напоминает шипение змеи.

– Демон, – подсказала Кот.

– Совершенно верно! – Он почти обрадовался. – Демон тоже есть в моем имени.

– Гнев.

Убийца открыто улыбнулся готовности, с какой Кот подхватила его игру.

– У тебя здорово получается, – похвалил он. – Особенно если учесть, что у тебя нет ручки и бумаги.

«Урод», – мысленно добавила Кот, а вслух сказала:

– Ковчег. Это слово тоже можно составить из букв твоего имени.

– Ну, это совсем просто. И еще – смегма. Ковчег и смегма, женское и мужское. Попробуй состряпать из этого еще одно оскорбление, Котай Шеперд.

Вместо ответа Кот взяла стакан и допила оставшуюся воду. От прикосновения к кубикам льда передние зубы несильно заныли.

– А теперь, когда ты промочила горлышко, расскажи мне о себе все. И помни: хоть слово лжи, и я изукрашу твое милое личико.

И Кот выложила ему все, начиная с момента, когда, сидя в гостевой комнате усадьбы Темплтонов, услышала вскрик. Она рассказывала все это ровным, монотонным голосом, но не по расчету, а потому, что никак иначе отчего-то говорить не могла. Несколько раз Кот пыталась говорить выразительно, стараясь интонационно выделить какие-то важные места, но у нее ничего не вышло.

Звук собственного голоса, равнодушно повествующего о событиях прошлой ночи, испугал ее почище, чем личность Крейбенста Чангдомура Вехса. Слова приходили к ней обыденно и легко, словно она слышала чью-то чужую речь, моментально воспроизводя ее своими связками и языком, но голос, который вырывался у нее из гортани, был голосом человека побежденного, сдавшегося на милость обстоятельств.

Она пыталась уверить себя, что еще не все потеряно, что она еще не проиграла и что надежда еще есть, но это прозвучало как-то не слишком убедительно.

Несмотря на бедность и невыразительность ее интонаций, Вехс слушал ее рассказ как завороженный. Поначалу он сидел расслабившись, откинувшись на спинку стула, однако к тому моменту, когда Кот закончила, он уже наклонился вперед, упираясь в столешницу обеими руками.

Несколько раз убийца прерывал ее, задавая вопросы, а потом некоторое время задумчиво молчал.

Поднять на него взгляд Кот не могла. Сложив руки на столе, она закрыла глаза и снова опустила голову на сдвинутые большие пальцы – точно так же, как она сидела до того мгновения, когда Вехс появился из бельевой.

Прошло несколько минут, и она услышала, как убийца отодвинулся от стола и поднялся. Отойдя в сторону, он зазвенел посудой, как заправский повар, колдующий у себя на кухне.

Кот почувствовала запах разогретого в сковороде масла, потом зашкварчал жареный лук.

За рассказом Кот позабыла о голоде, но аппетит вернулся к ней вместе с ароматом еды.

В конце концов Вехс сказал:

– Удивительно, как это я не почуял тебя еще у Темплтонов.

– А ты можешь? – спросила Кот, не поднимая головы. – Можешь найти человека по запаху, как собака?

– Как правило, да, – отозвался он совершенно серьезно, пропустив оскорбление мимо ушей. – Кроме того, не могла же ты передвигаться совершенно беззвучно. Не настолько беззвучно. Я должен был бы расслышать хотя бы твое дыхание.

По донесшимся до нее звукам Кот поняла, что он взбивает яйца венчиком.

Запахло поджаренным хлебом.

– В тишине дома, где нет никого, кроме мертвых, твои передвижения должны были вызвать сотрясения воздуха, которые я почувствовал бы шеей, волосками на своих руках. Каждое твое движение должно было вызвать бросающееся в глаза изменение фактуры пространства. Когда я проходил по тем местам, где ты только что была, я обязан был почувствовать, что воздух кем-то потревожен.

Он был совершенно безумен. Снаружи Вехс выглядел очень аккуратно и мило в своей мягкой рубашечке – весь такой голубоглазый, с зачесанными назад короткими густыми волосами и с родинкой на щеке, – но прыщавый и изъеденный язвами внутри.

– Мои чувства, видишь ли, – это весьма тонкий инструмент.

Вехс пустил воду в раковине. Кот не нужно было смотреть; она и так знала, что убийца отмывает венчик. Уж конечно, он не бросит его грязным.

– Мои органы чувств обострились потому, – продолжал он, – что я весь отдался ощущениям. Восприятие, чувственный опыт – вот моя религия, если прибегнуть к высокому штилю.

На сковороде зашкварчало вдвое громче, и к аромату подрумянивающегося лука добавился какой-то новый запах.

– Но ты для меня была все равно что невидима, – продолжал он. – Как дух. Что в тебе такого особенного?

– Если бы я была особенная, – с горечью пробормотала Кот в стол, – разве сидела бы я сейчас в наручниках?

И хотя она, собственно, обращалась не к нему и не думала, что Вехс услышит ее за шипением лука и масла, он откликнулся:

– Пожалуй, ты права.

Только когда убийца поставил перед ней тарелку, Кот подняла голову и разжала руки.

– Я мог бы заставить тебя есть руками, но, пожалуй, я все-таки дам тебе вилку, – сказал Вехс. – Мне кажется, ты понимаешь всю бессмысленность попыток воткнуть ее мне в глаз.

Кот кивнула.

– Вот и умница.

На тарелке перед ней лежал сочный кусок омлета с плавленым чеддером и жареным луком. Сверху он был украшен тремя ломтиками свежего помидора и мелко нарезанной петрушкой. Шедевр обрамляли разрезанные по диагонали подрумяненные тосты.

Вехс снова наполнил водой ее стакан и бросил в него два кубика льда.

Как ни странно, Кот, которая совсем недавно умирала от голода, едва могла смотреть на еду. Она знала, что должна поесть, чтобы сохранить хоть какие-то силы, поэтому она поддела вилкой омлет и отщипнула кусочек хлеба, однако съесть все, что он ей дал, вряд ли смогла бы.

Вехс ел свой омлет с аппетитом, но не чавкал и не ронял изо рта крошек. Его поведение за столом было выше всяких похвал; даже в этих обстоятельствах он не забывал пользоваться салфеткой, часто промокая губы.

Кот же все больше погружалась в уныние, и чем явственнее Вехс наслаждался своим завтраком, тем сильнее ее собственная еда напоминала вкусом золу.

– Ты была бы весьма привлекательной особой, если бы не пыль, пот и грязь, – сказал он. – Твои волосы перепутались и свалялись от дождя. Даже больше чем привлекательной, так мне кажется. Под этой грязью скрывается настоящая милашка. Может быть, попозже я тебя выкупаю.

Котай Шеперд, живая и невредимая…

Немного помолчав, Вехс неожиданно сказал:

– Живая и невредимая…

Кот чуть было не вздрогнула. Она знала, что не произносила этого вслух.

– Живая и невредимая… – повторил он. – Ты это бормотала, когда спускалась в подвал к Ариэль?

Кот уставилась на него во все глаза.

– Так или нет?

– Да, – выдавила наконец Кот.

– Я долго думал об этом, – проговорил Вехс. – Я слышал, как ты назвала свое имя, а потом произнесла эти два слова. Для меня это не имело никакого смысла, поскольку тогда я еще не знал, что тебя зовут Котай Шеперд.

Кот отвернулась от него и поглядела за окно. По двору кругами носился доберман.

– Это была молитва? – спросил Вехс.

Кот чувствовала себя настолько потерянной и отчаявшейся, что ей казалось, будто ничто не в силах напугать ее сильнее, однако она ошиблась. Потрясающая интуиция Вехса вселяла леденящий ужас, а почему – она и сама не смогла бы ответить.

Она отвернулась от окна и встретилась взглядом с глазами Вехса. На мгновение она увидела промелькнувшего в их глубине зверя, угрюмого, безжалостного.

– Это была молитва? – снова спросил он.

– Да.

– Скажи, в глубине души… в самой ее глубине, веришь ли ты, что Бог действительно существует? Только будь правдивой, Котай, и не только со мной, но и с собой.

Когда-то – совсем еще недавно – она была настолько уверена во всем, во что верила, что могла без колебаний ответить «да». Теперь же она молчала.

– Даже если Бог существует, – сказал Вехс, – знает ли он о том, что существуешь ты?

Котай съела еще кусочек омлета. Вкус был совершенно отвратительный. Масло, яйца, сыр – все это слиплось во рту, превратилось в какой-то глинистый комок, который она с трудом сумела проглотить.

Потом она положила вилку в знак того, что закончила, хотя на самом деле она съела едва ли третью часть своего омлета.

Вехс прикончил свой завтрак и запил его большой чашкой кофе. Кот он его не предложил, видимо опасаясь, что она попытается плеснуть кипятком ему в лицо.

– Что-то ты скисла, – заметил Вехс.

Кот не ответила.

– Переживаешь, что проиграла? Подвела бедняжку Ариэль, себя и своего Бога, который то ли существует, то ли нет?

– Что ты со мной сделаешь? – глухо спросила Кот. На самом деле она хотела спросить: «Зачем подвергать меня допросу? Почему бы не убить меня сразу и покончить с этим?»

– Я еще не решил, – небрежным тоном откликнулся Вехс. – Что-нибудь этакое, можешь не сомневаться. Я чувствую, что ты – особенная штучка, что бы ты там ни утверждала. Чем бы мы с тобой ни занимались, это должно быть… со страстью.

Кот закрыла глаза и подумала, сумеет ли она снова найти свою Нарнию после стольких лет.

– На твой вопрос я пока ответить не могу, – продолжал убийца, – зато охотно поделюсь своими планами относительно Ариэль. Хочешь послушать?

…Нет, наверное, она стала слишком старой, чтобы верить во что-либо, особенно в волшебные платяные шкафы…

Голос Вехса вторгся в серую пустоту внутри ее, словно он жил не только в реальном мире, но и в самой Кот:

– Я задал тебе вопрос, Котай. Помнишь, о чем мы с тобой договорились? Ты можешь либо ответить, либо я распишусь на твоем личике. Так хочешь послушать, что я намерен сделать с Ариэль?

– Мне кажется, я догадываюсь.

– Безусловно, но всего ты знать не можешь. Во-первых, секс. Это очевидно, поскольку она – лакомый кусочек. Пока я не тронул ее, но обязательно сделаю это. Я уверен, что она девственница. Во всяком случае, в те времена, когда она еще говорила, она сказала, что с этим у нее все в порядке, а она вовсе не похожа на лгунью.

…А может быть, Дикий Лес за Рекой действительно существует, и там все еще живут Крысенок, Крот и мистер Барсук, колышутся под солнцем густые зеленые ветви, и Пан сидит в прохладной тени и играет на своей свирели?

– И еще я хочу услышать, как она плачет, хочу почувствовать прозрачность ее детских слез, хочу осязать изысканную фактуру ее криков, обонять их беспримесную чистоту и попробовать на вкус ее страх. Так бывает всегда. Всегда.

Но ни веселая речка, ни Дикий Лес не возникли, как ни старалась Кот их себе представить. Должно быть Крысенок, Крот, мистер Барсук и мистер Жаббс навсегда канули в вечность, попав в объятия ненавистной смерти, которая в конце концов настигает даже сказочных героев. Осознание этого заставило Кот почувствовать такую же сильную печаль, которую причинили ей гибель Лауры и все остальные события. То же самое вскоре случится с ней.

– Время от времени, – сказал Вехс, – я привожу кого-то из своих гостей в подвальную комнату. Да-да, именно за этим…

Кот не желала больше слышать его. Она хотела заткнуть уши, но в наручниках это было невозможно. Кроме того, если бы она попыталась это сделать, убийца наверняка приковал бы ей запястья к лодыжкам – он очень хотел, чтобы она слушала.

– Самые глубокие, самые сильные ощущения в своей жизни я изведал в этой комнате. И это был не секс, не пытки и не нож – все это происходит потом, да это не главное. Сначала я должен сломать свою добычу, и это дает мне самые сильные ощущения и позволяет утолить страсть.

Сердце Кот сжалось в груди так сильно, что она едва могла дышать.

– В первые два-три дня, – продолжал Вехс, – все мои гости думают, что сойдут с ума от страха, но они ошибаются. Как правило, чтобы свести человека с ума – полностью, необратимо, – требуется гораздо больше времени. Ариэль – моя седьмая пленница, а все предыдущие оставались в своем уме неделями. Одна из них, правда, сломалась на восемнадцатый день, зато три другие женщины продержались по два месяца каждая.

Кот оставила свои попытки скрыться в густой чаще Дикого Леса и поглядела на Вехса через стол.

– Психологическая пытка намного интереснее и сложнее, чем физические мучения, хотя и последние, бесспорно, способны доставить массу удовольствия, – заявил Вехс. – Мозг сопротивляется гораздо упорнее, чем тело, и сломать его значительно приятнее. Когда разум сдается, я слышу треск – такой же, как треск ломающейся кости. Ты даже не можешь себе представить, как волшебно сладок этот звук!..

Кот пристально всматривалась в своего тюремщика, пытаясь увидеть в его глазах тень зверя, промелькнувшего там несколько минут назад. Она просто нуждалась в этом!..

– Сломанный человек, Котай, начинает кататься по полу, биться о стены, рвать на себе одежду. Женщины клочьями вырывают у себя волосы, раздирают ногтями лицо, кусают сами себя до крови. Ты даже не можешь представить, как изобретательны они в стремлении покалечиться. И еще они постоянно плачут – рыдают и рыдают часы напролет, – а некоторые не в силах остановиться целыми днями. Они рыдают во сне и наяву, лают по-собачьи, издают птичьи крики и машут руками, как крыльями, будто умеют летать. Со временем они начинают галлюцинировать, и им являются вещи и образы еще более страшные, чем я. Некоторые начинают говорить на странных языках. Это называется глоссолалия; знаешь что это такое? Удивительное явление, Котай. Речь этих женщин звучит вполне убедительно, она похожа на какой-то древний язык, но на самом деле это просто жалобное бормотание или бессмысленный лепет. Кое-кто даже утрачивает контроль над своим организмом и начинает справлять нужду под себя. Это довольно неприглядное зрелище, но и такое захватывающее, что оторваться просто невозможно. И знаешь, что это напоминает? Истинное детство человечества, сон разума, до которого большинство людей способны дойти лишь в состоянии безумия.

Как Кот ни старалась, она не увидела в его глазах зверя – только безмятежную голубизну радужки и внимательную глубину черного зрачка, – так что она даже начала сомневаться: а был ли зверь? Убийца отнюдь не был полуволком-получеловеком – сверхъестественным существом, которое опускается на все четыре конечности, лишь только завидит луну. Он был тварью гораздо более страшной – всего-навсего человеком, живущим на полюсе жестокости. Да, просто человеком…

– Кое-кто ищет убежища в кататонии, – продолжал увлеченно рассказывать Вехс. – Так, например, поступила Ариэль. Но мне всегда удавалось вывести своих гостей из ступора. Ариэль – самая упорная и настойчивая из всех, с кем я когда-либо имел дело, но я сумею сломать и ее. И когда раздастся заветное «крак», – это будет намного лучше прочих. Великолепное, удивительное, непередаваемое ощущение!

– Самое удивительное ощущение из всех – это милосердие, – вставила Кот и сама удивилась – откуда пришли к ней эти слова? Они прозвучали как мольба о пощаде, а ей очень не хотелось, чтобы он думал, будто она просит сохранить ей жизнь. Даже дойдя до последней степени унижения и отчаяния, она не собиралась перед ним пресмыкаться.

Неожиданная улыбка сделала Вехса похожим на мальчишку – озорного проказника, собирателя портретов бейсбольных звезд, велосипедиста-сорвиголову и вдумчивого строителя моделей самолетов – чинно прислуживающего в алтаре по воскресеньям. Кот решила, что он улыбается ее словам, ее наивности и глупости, но это оказалось не так, что она и поняла из его последующих слов.

– Возможно, я захочу, – сказал Вехс, – чтобы ты была рядом, когда я наконец надломлю Ариэль. Вместо того чтобы убить тебя у нее на глазах и тем самым заставить Ариэль сорваться, я добьюсь своего другим способом. И ты сможешь это увидеть.

О боже!

– Ты же изучала психологию, без пяти минут мастер. Вот ты сидишь здесь, разглядываешь меня и думаешь, что перед тобой типичный образчик аберрантного поведения и что ты можешь предугадать ход моих мыслей. Тем любопытнее будет посмотреть, насколько соответствуют истине современные теории работы мозга. Возможно, мой маленький эксперимент не оставит от них камня на камне. Как ты полагаешь? После того как я сломлю Ариэль у тебя на глазах, ты сможешь написать целую диссертацию. К сожалению, степень магистра тебе получить не удастся, поскольку это исследование будет предназначено только для моих глаз, но, смею тебя уверить, мне будет очень приятно познакомиться с твоим взвешенным и строго объективным суждением.

Боже милостивый, не допусти этого! Она не станет присутствовать при чем-то подобном. Ни за что! Пусть Вехс так и не снимет с нее наручников, она все равно найдет способ покончить с собой до того, как он отведет ее в эту страшную подвальную комнату и заставит смотреть, как эта славная девушка… как Ариэль будет растворяться. Кот могла на выбор перегрызть себе вены на руках, подавиться языком, броситься с лестницы и сломать себе шею или придумать что-нибудь еще более верное. Что-нибудь…

Вехс снова улыбнулся, словно почувствовав, что ему удалось вырвать свою пленницу из состояния тоски и апатии и повергнуть в ужас. Потом он перевел взгляд на остатки омлета в ее тарелке:

– Ты будешь это доедать или нет?

– Нет.

– Тогда я доем.

Он отодвинул свою пустую тарелку и придвинул к себе тарелку Кот. Ее же вилкой он отделил кусочек холодного омлета и, смакуя, положил в рот. Негромко застонав от удовольствия, он плотно сомкнул губы вокруг вилки и медленно, сладострастно вытащил ее наружу, а затем облизнулся.

Проглотив омлет, он сказал:

– Я чувствую на зубцах вилки тебя. У твоей слюны замечательный привкус, хотя она чуть-чуть горьковата. Впрочем, я думаю, это временно, просто сейчас твой желудок выделяет кислоту.

Кот не решилась закрыть глаза, чтобы облегчить свое положение, и вынуждена была смотреть, как он доедает ее завтрак.

К тому времени, когда он закончил, у Кот созрел собственный вопрос.

– Скажи… прошлой ночью… Зачем ты съел паука?

– Почему бы нет?

– Это не ответ.

– Это лучший ответ на любой вопрос.

– Тогда дай мне ответ похуже.

– Ты находишь это отвратительным?

– Просто любопытствую.

– Несомненно, этот поступок кажется тебе премерзким. Съесть живого, щекотного, шустрого паучка…

– Несомненно.

– Но не бывает плохих поступков, Котай. Существуют только ощущения, а их невозможно оценить отрицательно или положительно.

– Почему бы нет?

– Если ты действительно так думаешь, то ты родилась не в том столетии. Как бы там ни было, у пауков очень любопытный букет, а теперь, когда я съел одного, я знаю об этих восьминогих арахнидах гораздо больше. Тебе известно, как происходит обучение у плоских червей?

– У плоских червей?

– Да. Ты должна была проходить их в курсе начальной биологии, прежде чем стать такой высокообразованной женщиной. Некоторые их разновидности могут понемногу обучиться движению в лабиринте…

Кот вспомнила и перебила почти радостно:

– И потом если этих «умных» червей скормить другим червям, то вторая группа начинает ориентироваться в лабиринте с первого же раза.

– Молодец. – Вехс кивнул со счастливой миной. – Свои знания они приобретают, поедая плоть.

Кот не стала выбирать слова, задавая свой второй вопрос, поскольку убийцу нельзя было оскорбить и к нему невозможно было подольститься.

– Господи Иисусе, неужели ты в самом деле веришь, что, съев одного паука, ты узнаешь, каково быть пауком, и приобретешь все их паучьи навыки и знания?

– Ну конечно же нет, Котай Шеперд. Если бы я понимал все так буквально, то был бы настоящим психом. И сидел бы сейчас в доме для умалишенных, разговаривая с толпой невидимых друзей. Разве не так? Нет, благодаря остроте своего восприятия я действительно обрел непередаваемо тонкое ощущение паука, некую квинтэссенцию пауковости, которой ты никогда не почувствуешь и не поймешь. Таким образом я получил новое знание о паучьем племени как о ловких и удивительно гармонично устроенных охотниках, о существах могущественных и сильных, в своем мире конечно. «Паук» – слово, в котором заключено могущество, хотя его и нельзя сложить из букв, составляющих мое имя… – Он ненадолго прервался, что-то обдумывая, а затем торжественно объявил:

– Но зато это слово можно сложить из букв твоего имени!

Кот не стала уточнять, что из букв ее имени получится в лучшем случае какой-нибудь «пак» или «пок».

– Кроме того, пауков глотать рискованно, и это тоже добавляет ощущениям остроты, – продолжал Вехс. – Если ты не энтомолог, то не знаешь, какой вид пауков ядовит, а какой – нет. Некоторые, например бурые тарантулы, исключительно ядовиты. Укус в руку – это одно… но мне надо действовать как можно проворнее, чтобы успеть раздавить его о нёбо, прежде чем он успеет ужалить меня в язык.

– Ты любишь рисковать.

Вехс пожал плечами:

– Да, я так устроен.

– Любишь ходить по краю.

– Да, слова, зашифрованные в моем имени, имеют определенное значение, – признал он.

– А если бы какой-нибудь паук успел укусить тебя?

– Боль – это то же наслаждение, просто немного другое. Стоит научиться радоваться боли – и твоя жизнь становится счастливее.

– И даже боль является не отрицательной и не положительной, а нейтральной?

– Конечно. Это же просто ощущение, которое помогает расти коралловым рифам души. Если душа существует.

Последней его фразы Кот не поняла – какой-то коралловый риф, но при чем здесь душа? – однако переспрашивать не стала. Кот устала от Вехса, устала бояться, устала ненавидеть. Задавая вопросы, она стремилась понять, как стремилась к этому всю свою жизнь, и эти поиски значения утомили ее до смерти. Кот так никогда и не узнала, почему некоторые люди совершают бесчисленно много мелких – или крупных – жестокостей, но ее поиски истины всякий раз оставляли ее утомленной, холодной, выгоревшей изнутри дотла.

Указывая на ее распухший указательный палец, Вехс сказал:

– Он должен болеть. И шея тоже.

– Голова болит сильнее всего, – призналась Кот. – Но никакого удовольствия я почему-то не чувствую.

– Я не могу доказать тебе, что ты ошибаешься, потому что путь к Просветлению – это довольно долгий путь. Тебе потребуется время. Впрочем, первый, совсем маленький урок я могу преподать тебе уже сейчас…

Он поднялся и подошел к шкафчику, где хранились на полке самые разные пряности. Среди флакончиков и коробочек с гвоздикой, корицей, жгучим перцем, майораном, кардамоном, укропом, тимьяном, имбирем и шафраном он отыскал флакон с аспирином:

– Я не принимаю аспирин, когда у меня болит голова, так как мне нравится испытывать боль, но я все равно держу аспирин под рукой и время от времени жую таблетки – просто для того, чтобы почувствовать их вкус.

– Они же премерзкие!

– Просто немножко горчат. Горькое, кстати, может быть таким же приятным, как и сладкое, но только тогда, когда знаешь, что каждый опыт, каждое ощущение имеет огромную ценность само по себе.

Он вернулся к столу с флаконом аспирина. Поставив его перед Кот, Вехс забрал стакан с водой.

– Нет, спасибо, – отказалась Кот.

– В горечи есть своя прелесть.

Кот продолжала игнорировать аптечный флакон.

– Как хочешь, – сказал Вехс и стал собирать со стола тарелки.

Несмотря на то что Кот очень страдала от боли и не прочь была от нее избавиться, она так и не тронула лекарства. Возможно, это было ошибкой, но Кот каким-то непостижимым образом знала, что стоит ей сжевать пару таблеток – хотя бы просто в медицинских целях – и она вступит на заповедную территорию Вехсова безумия. Это был своеобразный порог, граница, пересекать которую Кот не собиралась, как бы плохо ей ни было, даже если после этого она будет по-прежнему твердо стоять одной ногой в знакомом и привычном реальном мире.

Вехс вымыл тарелки, вилки, миску для взбивания яиц и прочие кухонные принадлежности, и опять Кот поразилась, как спорится у него работа, которую обычно считают женской. Для мытья он использовал очень горячую воду, от которой поднимался пар, и довольно много специальной моющей жидкости с запахом лимона.

У Кот оставался в запасе еще один вопрос, ответ на который ей очень хотелось услышать. В конце концов она не выдержала и сказала:

– Почему ты выбрал Темплтонов? Почему из всех людей ты выбрал именно их? Ведь это было не случайно? Ведь ты не просто остановился на ночной дороге и зашел в первый попавшийся дом?

– Ну конечно же нет, – согласился Вехс, очищая сковороду пластиковой лопаткой. – Несколько недель назад Пол Темплтон приезжал в наши края по делам, и когда мы…

– Так ты знал его?

– Нет. Вернее, не совсем. Он приехал в административный центр округа по каким-то своим делам. Когда он доставал что-то из бумажника, чтобы предъявить мне, оттуда выпала этакая небольшая книжечка из нескольких закатанных в пластик фотографий. Я поднял ее и подал ему. На одной фотографии была его жена, а на другой – Лаура. Она выглядела такой… свежей, неиспорченной. Я сказал что-то вроде: «Что за прелесть ваша дочка». Этого оказалось достаточно, чтобы развязать Полу язык. Как и всякий отец, гордящийся успехами своего чада, он рассказал, что его дочь учится на отделении психологии и скоро получит ученую степень мастера – среднюю между бакалавром и магистром, – и про все стальное тоже. Я уже и не знал, как его остановить, но тут Пол сказал, как он скучал по своей дочурке все шесть лет, что она училась во Фриско – хотя за это время можно было бы привыкнуть – и как он ждет не дождется конца месяца, когда Лаура приедет домой на уик-энд. О том, что она приедет с подругой, он не упомянул.

Случайная встреча, случайно выпавшие фотографии, случайный и праздный разговор двух вежливых людей. Подобные прихотливые повороты судьбы показались Кот такими несправедливыми, что у нее захватило дух. Еще немного, и она больше не выдержит.

Следя за тем, как Вехс тщательно вытирает столики, осушает посудный подносик и драит раковину, Кот подумала, что все, что случилось с семьей Темплтон, было гораздо хуже, чем несправедливая случайность. Их жестокая смерть – это внезапное погружение в вечную тьму – была как бы предрешена заранее, будто они родились и жили на свете только для Крейбенста Вехса.

Можно было подумать, что и она тоже появилась на свет, а потом страдала и боролась за жизнь только для того, чтобы принести этому бездушному чудовищу в человеческом лике несколько минут гнусного удовлетворения.

Самое худшее, однако, заключалось не в боли и не в ужасе, который Вехс внушал ей; не в крови, которую он лил с легкостью, и не в изуродованных трупах. И боль и страх оставались относительно непродолжительными, особенно по сравнению с непрекращающимися тревогами и страданиями жизни. Кровь и трупы тоже появились гораздо позже. Самое худшее заключалось в том, что Вехс лишал молодые жизни загубленных им людей всякого смысла, делая себя главной и единственной целью их существования. Он обкрадывал их не столько тем, что слишком рано обрывал отмеренный каждому срок, сколько тем, что лишал свои жертвы возможности реализоваться, совершить что-то важное, что могло бы оправдать жизнь человека на земле и его смерть.

Основными его грехами были зависть – к чужой красоте и к чужому счастью, – а также непомерная гордыня и стремление навязать всему остальному миру свою точку зрения. Насколько Кот помнила, именно эти пороки почитались самыми серьезными и именно за них был низвергнут в ад сам дьявол, бывший прежде архангелом Господним.

Вытерев полотенцем чистую посуду, сковороду и приборы, сложенные на решетке сушки, Вехс разложил их по местам и с гордостью огляделся. Он все еще выглядел свежим и чистым, розовым, как только что выкупанный младенец, и таким же невинным. От него пахло ароматным мылом, дорогим лосьоном после бритья и лимонной жидкостью для посуды, но, несмотря на это, Кот поймала себя на том, что с суеверным страхом ожидает появления едкого желтого дыма и запаха серы.

Каждого человека в конце жизни ожидали удивительные и негромкие откровения – или, по крайней мере, просто возможность прозреть, – и Котай почувствовала, что при мысли о том, как неожиданно и страшно оборвались жизненные пути Темплтонов, ее захлестнула новая волна горя и тоски. Сколько добра они могли бы еще сделать другим, сколько отдать любви и тепла, сколько удивительных вещей успели бы понять сердцем и душой!..

Вехс закончил уборку и вернулся к столу.

– Я должен кое-что сделать наверху и на дворе, – сказал он. – Потом я хотел бы поспать часа четыре или пять, если получится. Сегодня вечером мне нужно работать, так что отдых мне не помешает.

Кот снова задалась вопросом, кем он может работать, но спрашивать не стала. Вехс мог иметь в виду и свою службу, и предстоящую попытку атаки на волю и разум Ариэль. Если речь шла именно о последнем, Кот не желала знать этого заранее.

– Если будешь вертеться на стуле – будь поосторожней, – предупредил он. – Ты можешь поцарапать цепями полировку.

– Терпеть не могу портить мебель, – не без сарказма откликнулась Кот.

Вехс молча смотрел на нее почти полминуты, а потом отчеканил:

– Если ты настолько глупа, что надеешься освободиться, то я должен тебя огорчить – этого не будет. Как только я услышу звон цепей, то я сразу спущусь, чтобы тебя успокоить. На твоем месте я бы не стал до этого доводить – тебе может очень не понравиться то, что я с тобой сделаю.

Кот ничего не ответила. Она была надежно скована, цепи не давали ей распрямиться. Скорее всего, ей даже не удастся встать, не говоря уже о том, чтобы куда-то бежать.

– Даже если ты каким-то чудом освободишься от дула и стола, ты не сможешь двигаться быстро. А дом охраняют собаки.

– Я их видела, – уверила она его.

– Если бы ты была не в цепях, они бы настигли тебя и прикончили раньше, чем ты успела бы удалиться на десять шагов от дома.

Кот не сомневалась в его словах, она только не понимала, почему он так настойчиво ее запугивает.

– Однажды я выпустил во двор молодого человека, – продолжал Вехс. – Он помчался к ближайшему дереву и взобрался на него так быстро, что отделался только укусом в икру и лодыжку. Там он укрылся среди ветвей, думая, что по крайней мере на некоторое время спасся от собак, которые продолжали ждать его внизу, но я взял малокалиберную винтовку и начал стрелять в него с черного крыльца. В конце концов он упал, меньше чем через минуту для него все было кончено.

Кот ничего не сказала. Несколько раз на нее накатывала такая волна отвращения, что простой разговор с этой тварью представлялся ей таким же невозможным, как беседы с акулой о музыке Моцарта. Один из таких моментов наступил и сейчас.

– Прошлой ночью ты была невидима, – сказал Вехс.

Кот молчала, ожидая продолжения.

Взгляд убийцы обежал ее, словно высматривая слабое звено в цепи или открывшийся замок наручников.

– …Как бестелесный дух.

Кот уже убедилась, что угадать мысли этого съехавшего с катушек подонка невозможно, однако сейчас – благодарение Господу! – она была почти уверена, что знает, о чем он думает. Вехс боялся оставить ее одну. Единственное, чего она не могла понять, – почему.

– Не будешь убегать? – спросил он.

Кот покачала головой.

– Хорошая девочка.

Он повернулся и направился к двери, ведущей из кухни в гостиную. Кот, в последний момент сообразив, что им нужно обсудить еще одну проблему, собралась с силами и окликнула его:

– Эй, пока ты еще не ушел…

Вехс повернулся и посмотрел на нее.

– Не мог бы ты отвести меня в туалет? – попросила она.

– С цепями слишком много возни, – отозвался он. – Писай под себя, если будет невмоготу. Все равно мне потом придется тебя искупать. Что касается подушек, то я всегда могу купить новые.

Он шагнул вперед и пропал из вида.

Сидеть в своих собственных экскрементах? Ну уж дудки! Кот решила избежать этого унижения во что бы то ни стало. Правда, ей уже слегка хотелось по малой нужде, однако желание это было довольно слабым. Позднее ей придется нелегко.

Как странно, что она все еще старалась избежать унизительных положений и даже задумывалась о будущем…

Дойдя до середины гостиной, мистер Вехс остановился послушать, что делает пленница. К своему удивлению, он не услышал звона цепей.

Вехс подождал.

Снова ничего.

Тишина не на шутку встревожила его.

Он еще не решил, как с ней поступить. Ему столько о ней известно, и все равно в Котай Шеперд осталась какая-то недосказанность, какая-то тайна.

Скованная наручниками, она находилась целиком во власти Вехса и вряд ли станет его лопнувшим колесом. От нее исходил явственный запах поражения и отчаяния. В ее упавшем голосе он видел серый пепел и чувствовал фактуру гробового покрова. Котай Шеперд все равно что мертва и, похоже, уже примирилась с этой перспективой. И все же…

Из кухни наконец-то донесся лязг цепей. Совсем не громкий, ничуть не напоминающий отчаянные, яростные рывки. Просто тихое бренчание, вызванное переменой положения. Может быть, как раз сейчас она сжимает руками бедра и живот, чтобы не обмочиться.

Мистер Вехс улыбнулся.

Потом он поднялся по лестнице к себе в спальню. С верхней полки чулана он достал телефонный аппарат и, подключив его к установленной в спальне розетке, сделал пару телефонных звонков к себе на службу и сообщил, что благополучно вернулся после трехдневного отпуска и готов сегодня же вечером снова впрячься в работу.

Несмотря на твердую уверенность, что в его отсутствие доберманы не пропустят в дом никого из посторонних, у Вехса было всего два телефонных аппарата, которые он тщательно прятал, когда уезжал. В случае, если бы произошло невероятное и незваный гость прорвался бы мимо доберманов живым, он не смог бы никому позвонить, чтобы позвать на помощь.

В последнее время, однако, головной болью мистера Вехса стали сотовые телефоны. Правда, он с трудом представлял себе грабителя, который носит с собой радиотелефон, к тому же вряд ли взломщику могло прийти в голову звонить в полицию с просьбой спасти его от сторожевых собак, блокировавших его в чужом доме. Впрочем, в жизни порой случались и более странные вещи. Если бы Котай Шеперд нашла сотовый телефон в «хонде» японца с автозаправочной станции, то сейчас в наручниках сидела бы вовсе не она.

Технологическая революция конца второго тысячелетия открывала перед людьми самые широкие перспективы, но у каждого изобретения были свои неприятные и просто опасные стороны. Используя знания и опыт в обращении с компьютерами, Вехс ловко изменил электронные досье, в которых хранились его отпечатки пальцев. Благодаря этому он мог навещать такие места, как дом Темплтонов, без перчаток, наслаждаясь полным букетом чувственных ощущений, однако любой сотовый телефон, окажись он в неподходящее время в неподходящих руках, мог привести к тому, что Вехсу пришлось бы испытать самое напряженное и глубокое ощущение в своей жизни – и последнее. Вот почему иногда он грезил о более простых временах Джека-потрошителя, великолепного Эда Гейна, послужившего прототипом главного героя кинофильма «Психо», или «рожденного задать жару» Ричарда Спека; мечтал о мире не таком сложном и технологизированном, как сейчас, и о раздольных прошедших десятилетиях, когда поля с урожаем еще не были вдоль и поперек истоптаны такими, как он.

В лихорадочной погоне за сенсациями электронные средства массовой информации раздували кровавую историю до черт знает каких размеров, превращая заурядных убийц в национальных героев, перед которыми сами же начинали заискивать и вилять хвостом. Совершенно очевидно, что именно они внесли решающий вклад в то, что серийные убийцы стали появляться один за другим, как грибы после дождя. Но с другой стороны, средства массовой информации без меры напугали овечек, и теперь слишком многие в стаде насторожены и находятся в постоянной готовности задать стрекача при первых же признаках опасности.

И все же Вехсу удается получать удовольствие.

Позвонив по телефону, Вехс отправился к своему дому на колесах. Передний и задний номера, шайбы, крепежные винты и отвертка хранились в выдвижном ящике кухонного блока.

Основную цель своей охотничьей экспедиции – такую, например, как семья Темплтон, – мистер Вехс выбирал за одну-две недели до того, как отправиться в путь. И хотя зачастую он возвращался домой с живым трофеем для своей подвальной комнаты, Вехс почти всегда охотился далеко за пределами штата Орегон, стремясь свести к минимуму возможность того, что его две жизни – добропорядочного гражданина и любителя кровавых приключений – пересекутся в самый неподходящий момент. (Случай с Лаурой Темплтон был исключением, но лишь в том смысле, что Вехс выбрал ее не совсем обычным для себя способом.) Как правило, мистер Вехс садился за компьютер, взламывал банк данных Департамента автомобильного транспорта и просматривал личные дела водителей из соседней Калифорнии, выискивая самых привлекательных женщин. Кроме фотографий, на которых было запечатлено лишь лицо, он извлекал из электронных досье дополнительную и весьма ценную информацию – возраст, рост, вес, – которая помогала ему выбраковывать неподходящих кандидаток: старух, удачно вышедших на снимке, или толстушек с худыми лицами. Некоторые, правда, указывали в своем досье только номер почтового ящика, но большинство по-прежнему использовало свой полный адрес. После подобного поиска Вехсу оставалось только справиться с подробными картами того или иного района.

Приблизившись к выбранному месту миль на пятьдесят, Вехс снимал с фургона номера. Он уже давно положил за правило убираться как можно дальше от мест своих игрищ к тому моменту, когда тела будут обнаружены, поэтому выследить его могли только в том случае, если кто-то из соседей жертвы случайно обратит внимание на его дом на колесах, пусть он и выглядит совершенно безобидным, бросит взгляд на номера и – вот оно, лопнувшее колесо! – окажется обладателем фотографической памяти. Именно поэтому он не привинчивал номера до тех пор, пока не оказывался в безопасности у себя в Орегоне.

Если бы по дороге его остановил за превышение скорости полицейский, он всегда мог разыграть удивление и сказать, что понятия не имеет, кто, когда и для чего украл номера. Вехс считал себя отменным актером, способным втереть очки любому. В случае, если бы обстоятельства сложились благоприятно, он мог бы даже убить копа, а если нет, то вопрос можно было решить, воззвав к чувству профессиональной солидарности.

Присев на корточки перед фургоном, он стал прикреплять передний номерной знак в специальном углублении рамы.

Вокруг него постепенно собрались все четыре добермана. Обнюхав его руки и одежду, они разочарованно зафыркали, обнаружив лишь запахи лосьона и жидкости для мытья посуды. Им явно хотелось внимания, но они не забывали о том, что находятся на дежурстве. Надолго они не задержались и – один за другим – вернулись к исполнению служебных обязанностей, получив каждый свою порцию почесываний за ухом и удостоившись нескольких слов.

– Хороший песик, хороший, – приговаривал Вехс, поглаживая каждого добермана по ушастой голове.

Закончив с передним номером, он встал, потянулся и зевнул, оглядывая свои владения.

Ветер стих, по крайней мере здесь, у земли, и воздух казался совершенно неподвижным и влажным на ощупь. В воздухе пахло травой, мокрой землей, гниющими прошлогодними листьями и сосной.

Теперь, когда дождь прекратился, туман у подножий холмов начал понемногу рассеиваться. Вехс пока еще не мог разглядеть расположенный на западе горный кряж с его снеговыми вершинами, зато прямо над его головой на востоке, куда туман так и не добрался, черные грозовые облака заметно посветлели и стали серыми, как мягкая кротовая шкурка. Сильный верхний ветер понемногу оттеснял их на юго-восток, и Вехс не сомневался, что к ночи – как он и обещал Ариэль – небо очистится, так что можно будет увидеть звезды и даже луну, которая осветит высокую траву на лугу и засверкает в молочно-белых глазах мертвой Лауры.

Вехс направился к заднему борту фургона, чтобы привернуть второй знак, и вдруг обнаружил на подъездной дорожке странные следы. Он даже остановился, разглядывая их, и на его лицо легла печать озабоченности.

Его подъездная дорожка была сделана из прекрасно утрамбованной сланцевой глины, практически не размокавшей от воды, однако во время сильного дождя со двора намывало некоторое количество грязи, которая местами лежала на проезжей части равномерным тонким слоем, темным и довольно плотным.

Именно в такой плотной грязи Вехс увидел отпечатки копыт, похожие на следы оленя, причем довольно крупного. Судя по следам, животное пересекло дорогу не один раз.

Вехс нашел место, где животное некоторое время стояло, топча копытами землю.

На грязи не сохранилось следов колес фургона, смытых потоками воды, так что олень, вероятно, появился здесь вскоре после того, как ливень прошел.

Вехс присел рядом со следами и, прикоснувшись пальцами к холодной земле, почувствовал твердость и остроту копыт, проделавших здесь эти аккуратные ямки.

В близлежащих холмах и у подножия гор обитало немало оленей, однако они довольно редко заходили на участок Вехса, опасаясь доберманов.

Значит, вот что так его удивило! Рядом с оленьими следами не видно отпечатков собачьих лап!

Конечно, он учил доберманов обращать внимание в первую очередь на людей и как можно меньше отвлекаться на представителей животного мира, так как в решающий момент какая-нибудь белка могла отвлечь псов от защиты хозяина, находящегося в опасности. Вехс был уверен, что его доберманы ни за что не нападут на суслика, опоссума или кролика – и на оленя, – если их не заставит сделать это сильный голод. Они не стали бы преследовать дичь, даже играя.

И все же собаки должны были непременно обратить внимание на дикое животное, если им попался его след; курс дрессировки, который они прошли, почти не ограничивал их любознательности.

Завидев стоящего здесь оленя, доберманы непременно должны были приблизиться и либо парализовать его страхом, либо спугнуть, а после того, как он убежал, они бы еще долго бегали туда и сюда вдоль дорожки, принюхиваясь и прислушиваясь.

Однако среди отпечатков копыт нет ни одного собачьего следа!

Потирая один о другой испачканные кончики пальцев, Вехс выпрямился и медленно повернулся вокруг, разглядывая окружающее с новым интересом. На север протянулись луга, за которыми чуть виднеется сосновый лес. Подъездная дорожка, ведущая на восток, к лысой вершине невысокого холма. С южной стороны ко двору примыкают другие луга и за ними – другие леса. Наконец, задний двор, простершийся от сарая до подножий холмов. Олень – если это был олень – исчез.

Крейбенст Вехс стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь, приглядываясь, ловя посторонние запахи. Некоторое время он дышал одним ртом, надеясь почувствовать на языке незнакомый вкус. Сырой воздух напоминал влажную кожу трупа, прижатую к лицу. Вехс широко распахнул и напряг все свои органы чувств и ощутил, как вливаются в него мощным потоком все ощущения свежевымытого окружающего мира.

Но он так и не обнаружил ничего зловещего в сером свете весеннего утра.

Когда Вехс привинчивал задний номер, к нему подбежал Тильзитер. Подбежал и ткнулся носом в шею.

Вехс скомандовал ему: «Сидеть» – и, затянув последний винт, указал на ближайший олений след.

Странно, но доберман как будто вовсе не видел следов. Или видел, но не проявлял к ним никакого интереса.

Вехс взял пса за складку кожи на шее, подвел к следам и снова указал на отпечатки копыт. Пес недоуменно уставился на хозяина, и Вехс ткнул его носом в землю.

Наконец Тильзитер почуял запах, жадно засопел, негромко взвизгнул от возбуждения, но потом, видимо, решил, что этот запах ему не нравится. Упираясь в землю передними лапами, он попятился и осторожно вывернулся из руки Вехса. В глазах пса были недоумение и какая-то странная робость.

– Что? – спросил Вехс.

Тильзитер нервно облизнулся и отвел взгляд, с напускным вниманием оглядывая луг, пустую дорогу и стену сарая. Потом еще раз покосился на хозяина и отошел подальше, намереваясь вернуться к своим привычным обязанностям.

С голых деревьев все еще капало, но туман быстро поднимался и истаивал. Опустошенные тучи неслись по небу прочь.

Мистер Вехс решил незамедлительно убить Котай Шеперд.

Он выведет ее во двор, заставит лечь лицом вниз на траву и пару раз выстрелит ей в затылок. К сожалению, насладиться медленным умерщвлением не удастся – вечером Вехсу предстояло ехать на работу, а перед этим он планировал немного поспать.

Потом, вернувшись домой, он сможет похоронить ее на лугу – чтобы собаки смотрели, чтобы в траве пели и кормились насекомые и Ариэль целовала каждый труп прежде, чем он будет предан земле. И все это – при лунном свете, если луна выйдет из-за туч.

Теперь быстрее – прикончить ее и спать…

Торопливо шагая к дому, Вехс неожиданно осознал, что все еще сжимает в руке отвертку, которой работал. Пожалуй, убить Котай Шеперд отверткой будет интереснее, чем из пистолета, а по времени – почти так же быстро.

Он взбежал по ступеням на веранду, где среди морских раковин, безмолвный и неподвижный, висел палец адвокатессы из Сиэтла.

Вехс даже не вытер ног, что было для него необычно.

Открывая дверь, Вехс услышал скрип ржавой петли, прозвучавший в лад его хриплому дыханию. Ненадолго остановившись на пороге, он почувствовал, как бешено стучит его сердце.

Он никогда и ничего не боялся. Однако эта женщина уже несколько раз заставила его ощутить беспокойство.

Вехс сделал несколько шагов вглубь гостиной и снова остановился, чтобы взять себя в руки. Это ему удалось. Очутившись в знакомой обстановке, он никак не мог понять, с чего это он так торопится прикончить пленницу.

Может быть, ему что-то подсказывает интуиция?

Но его интуиция еще никогда не высказывалась так невнятно и неопределенно, чтобы он не знал, как ему поступить. Котай Шеперд была совершенно особенной женщиной, и ему хотелось убить ее по-особенному. Всадить ей в голову пару пуль или несколько раз пырнуть отверткой означало бы использовать ее богатый потенциал в высшей степени расточительно и неблагоразумно.

Он никогда ничего не боялся и не боится. Никогда, ничего.

Но даже беспокойство, которое Вехс испытывал, роняло его в собственных глазах. Поэтесса Сильвия Платт, чьи стихи вызывали у Вехса противоречивые чувства, сказала однажды, что миром правит паника – «паника с лицом собаки, дьявола, старухи, проститутки; паника, чье имя пишется одними заглавными буквами; паника без лица – но всегда, и во сне и наяву, одна и та же хорошо всем знакомая Паника…»

Но паника никогда не руководила поступками Крейбенста Вехса и никогда не будет. У него не было и нет никаких иллюзий и заблуждений относительно природы бытия, никаких сомнений относительно своего собственного предназначения, и ни одна минута его жизни, даже по зрелому размышлению, не нуждается в переосмыслении.

Жить со страстью.

Жить ощущениями.

Если он будет трусить, то никогда не сможет жить со страстью, потому что паника не позволит ему совершать дерзкие, захватывающие поступки и экспериментировать с ощущениями. И он не позволит этой таинственной женщине напугать себя.

Ожидая, пока стихнет сердцебиение и придет в норму дыхание, Вехс машинально вертел в руке отвертку, любуясь ее широким тупым концом.

Едва Вехс вошел в кухню, даже прежде, чем он успел заговорить, Кот поняла, что с ним произошли какие-то перемены. Он разительно отличался от того Вехса, которого она знала до сих пор. Убийцей овладело какое-то иное, чем раньше, настроение; Кот не сомневалась в этом, хотя внешне перемена была столь незначительна, что она вряд ли взялась бы перечислить те признаки, которые говорили об этом.

Вехс приблизился к столу и, казалось, вот-вот сядет, но в последний момент он почему-то передумал и остался стоять в двух шагах от своего стула. Нахмурив лоб, он некоторое время молча разглядывал ее.

В правой руке убийцы Кот заметила отвертку. Пальцы Вехса безостановочно вращали резиновую рукоятку, словно затягивая какой-то воображаемый шуруп.

Там, где он прошел, остались на полу комочки свежей грязи. Удивительно, как это он вошел в собственный дом в грязных ботинках?

Кот чувствовала, что не должна говорить первой. В эти тревожные минуты все слова могли поменять свои значения, так что даже самое невинное замечание могло подтолкнуть Вехса к импульсивным, непредсказуемым действиям.

Всего несколько минут назад она отчаянно желала быть убитой быстро и даже намеренно пыталась нащупать ту особую струнку, которая заставила бы Вехса поддаться своим инстинктам убийцы. Кот даже обдумала, как, несмотря на наручники и цепи, лучше всего осуществить самоубийство, а теперь сама удерживала язык за зубами, боясь хоть чем-то рассердить его.

Очевидно, даже погрузившись в пучину беспросветного отчаяния, она продолжала лелеять в глубине души слабую, но упрямую надежду, которую поначалу не замечала за пеленой горя и тоски. Глупое, глупое желание остаться в живых. Жалкое стремление получить хоть крохотный шанс. Надежда, которая всегда представлялась Котай облагораживающей, теперь выглядела такой же бесчеловечной и патологической, как всеобъемлющая жадность, и такой же убогой, как похоть. Желание жить, жить любой ценой и во что бы то ни стало, всегда казалось ей присущим лишь животным.

Все вокруг было серым, бесцветным, словно на дне колодца, куда едва проникает дневной свет.

– Прошлой ночью… – сказал наконец Вехс.

Кот ждала, что он скажет дальше.

– В парке мамонтовых деревьев…

– Что?

– Ты ничего не видела?

– Например? – переспросила Кот.

– Ничего странного?

– Нет.

– Но ты должна была…

Кот покачала головой.

– Вапити, – проговорил Вехс.

– Ах это… Да, видела.

– Целое стадо.

– Да.

– Они не показались тебе… необычными?

– Обычные береговые вапити. Их полно в тех местах.

– Эти казались прирученными.

– Возможно, в какой-то степени это так. Туристы постоянно ездят той дорогой, они их кормят.

Вехс, продолжая вертеть в руке отвертку, обдумал это объяснение:

– Возможно…

Кот заметила, что пальцы на его правой руке испачканы сухой глиной.

– Я все еще чувствую их запах, – сказал Вехс неожиданно. – Чувствую их гладкие стеклянные глаза, слышу зелень смыкающихся за ними папоротников. Эти ощущения проникли в мою кровь, как холодное, непрозрачное и густое масло.

Никакой ответ был тут невозможен; Кот и не пыталась его найти.

Вехс опустил глаза и перевел свой взгляд с лица Кот сначала на блестящее острие отвертки, потом – на свои грязные ботинки. Обернувшись, он увидел на полу собственные грязные следы.

– Так не пойдет… – пробормотал он, откладывая отвертку на ближайший столик.

Тут же, не сходя с места, он снял туфли и отнес их в бельевую, чтобы позднее вымыть и вычистить.

Вернулся Вехс босиком. При помощи бутылки «Уиндекса» и рулона бумажных полотенец он удалил всю грязь с пола, а перейдя в гостиную, включил пылесос и принялся убирать грязь с ковра.

Эти домашние заботы заняли примерно четверть часа, и, когда Вехс закончил, опасное настроение, владевшее им несколько минут назад, куда-то испарилось. Должно быть, привычная работа помогла ему избавиться от угрюмой подавленности.

– Я пойду наверх, спать, – объявил он. – Веди себя тихо и старайся не очень греметь железом.

Кот сочла молчание лучшим ответом.

– Веди себя тихо, или я спущусь и затолкаю в тебя пять футов цепи.

Котай кивнула.

– Умница.

С этими словами Вехс ушел.

Разница между недавним напряженным состоянием убийцы и его обычным поведением наконец-то стала ясна Кот. На несколько минут Вехс почему-то утратил свою обычную уверенность. Теперь она снова вернулась к нему.

Мистер Вехс предпочитал спать голышом, чтобы стимулировать приятные сновидения.

В стране снов все люди, с которыми он сталкивался, неизменно были наги, вне зависимости от того, бежали ли они с ним в одной стае, поднимаясь на тенистые плоскогорья и спускаясь вниз, навстречу лунному свету, или же, разрываемые на куски его клыками и когтями, превращались под его животом в благословенную горячую влагу. Во снах его посещал такой сильный жар, который не только делал ненужной какую-либо одежду, но и напрочь выжигал все представления о ней как таковой. Ходить голышом в краю сновидений было вполне естественно – гораздо естественнее, чем в мире настоящего.

От кошмаров он тоже никогда не страдал.

Должно быть, это объяснялось тем, что того, кто мог послужить причиной нервного напряжения, Вехс имел возможность встретить наяву и разделаться с ним по-своему. Вина его не тяготила. Он никого не осуждал и не комплексовал по поводу того, что говорят или думают о нем другие. Вехс знал: если он ощущает, что то-то и то-то правильно, значит так оно и есть. Кроме того, он никогда не забывал следить за собой, поскольку для того, чтобы стать «приличным человеком», необходимо было в первую очередь холить и лелеять самого себя. В результате он всегда отправлялся спать с безмятежным разумом и спокойным сердцем.

Вот и теперь, через считаные мгновения после того, как голова его коснулась подушки, Вехс уснул. Спал он спокойно, лишь изредка подергивая под одеялом ногами, словно преследуя кого-то.

Один раз он произнес слово «отец», произнес почти благоговейным тоном, и оно повисло в воздухе в нескольких дюймах над его головой, будто радужный мыльный пузырь.

И это было довольно странно, поскольку Вехс, когда ему исполнилось девять лет, сжег собственного папашу.

Гремя цепями, Кот наклонилась и подобрала с пола еще одну подстилку для сиденья. Положив ее на стол, она наклонилась и опустила на нее голову.

Кухонные часы показывали без четверти двенадцать. Значит, она не спала уже больше суток, если не считать тяжелой дремоты, которая ненадолго одолела ее в фургоне, и периода, когда она лежала без сознания, сбитая с ног ударом Вехса.

Несмотря на усталость, на отчаяние, притупившее все чувства, Кот не ожидала, что сумеет заснуть. Просто она надеялась, что, закрыв глаза и позволив своим мыслям унестись во времена более счастливые, она сможет немного отвлечься от все еще слабого, но постепенно растущего желания опорожнить мочевой пузырь, от ломящей боли в шее и в распухшем указательном пальце.

…Кот шла против ветра с охапкой только что сорванных красных цветов в руках, странным образом не боясь ни тьмы вокруг, ни рассекающих ее молний. Разбудил ее звук разрезаемой ножницами бумаги. Она приподняла голову и выпрямилась. Яркий свет дневных ламп резанул по глазам с такой силой, что на мгновение она снова зажмурилась.

Крейбенст Вехс стоял возле раковины и вскрывал пакет картофельных чипсов.

– А-а, соня, проснулась… – приветствовал он ее.

Котай поглядела на часы. Без четверти пять.

– Я думал, что тебя сможет разбудить только духовой оркестр, – заметил убийца.

Она проспала почти пять часов, но в глазах все равно был словно песок. Во рту как будто ночевал кавалерийский батальон, а от одежды исходил запах немытого тела.

Каким-то чудом она не обмочилась во сне, и это обстоятельство заставило Кот испытать абсурдный и непродолжительный подъем: пока что ей удавалось избежать дальнейшего унижения, и прежде всего – в своих собственных глазах. Потом она поняла, какой жалкой была эта временная победа над своим мочевым пузырем, и в душе ее снова сгустилась серая мгла.

Вехс был одет в черные ботинки, обтягивающие брюки цвета хаки, перепоясанные черным ремнем, и белую майку. Его мускулистые руки казались огромными, и Кот подумала, что сопротивляться им было бы бессмысленно. Они могли скрутить ее и смять так же легко, как бумагу.

Вехс поставил на стол тарелку. Оказывается, он уже сделал для нее сэндвич.

– Сыр и ветчина с горчицей.

Из-под кусков хлеба выглядывали кудрявые листочки салата, а рядом на тарелке лежали две дольки маринованного чеснока.

Когда Вехс поставил на стол пакет картофельных чипсов, Кот сделала попытку отодвинуться.

– Не надо, – сказала она. – Я не хочу.

– Ты должна поесть, – возразил Вехс. Кот отвернулась и стала смотреть во двор. – Если ты не будешь есть, – сказал Вехс, – мне придется кормить тебя насильно.

Он взял со стола флакончик аспирина и, сжав его пальцами, погремел таблетками, чтобы привлечь ее внимание:

– Ну как, понравилось?

– Я ни одной не взяла, – отозвалась Кот.

– Значит, ты учишься наслаждаться болью? – Так ли, эдак ли, все равно выходило по его. Вехс убрал аспирин на место и вернулся со стаканом воды. Улыбаясь, он протянул его Кот: – Пей. Нужно поддерживать почки в рабочем состоянии, иначе они атрофируются.

Пока убийца убирался на столике, где он готовил бутерброды, Кот спросила:

– Ты не подвергался насилию в детстве?

Спросила и сама себя возненавидела за этот вопрос – за то, что все еще не оставила попыток в чем-то разобраться.

Вехс рассмеялся и покачал головой:

– Это тебе не учебник, Котай Шеперд. Это настоящая жизнь.

– Так как же все-таки насчет…

– Нет. Мой отец работал в Чикаго бухгалтером, а мать продавала женскую одежду в универмаге. Они меня любили, но покупали слишком много игрушек – больше, чем мне было нужно, особенно когда я увлекся игрой с… с другими вещами.

– С животными, – подсказала Кот.

– Верно. – Он немного покивал головой.

– А перед животными были насекомые или другие мелкие твари вроде аквариумных рыбок и черепах.

– Это что, написано в твоих учебниках?

– Мучить животных – самый первый и самый дурной признак.

Вехс пожал плечами:

– Мне это нравилось… Любопытно было глядеть, как тупая тварь пытается спрятаться от огня внутри своего панциря. Тебе, Котай, надо научиться быть выше пустых сантиментов.

Кот закрыла глаза, надеясь, что он уйдет на работу.

– Мои родители любили меня. Они просто погрязли в этом заблуждении. Когда мне было девять, я устроил отличный пожар. Пока они спали, я вылил в постель баллончик жидкости для зажигалок и бросил сигарету.

– Боже мой!

– Ну вот ты опять!..

– Но почему ты так поступил?

– Почему бы и нет? – поддразнил он.

– Господи Иисусе.

– Хочешь ответ похуже?

– Да.

– Тогда смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Кот открыла глаза.

Взгляд Вехса пронзил ее насквозь.

– Я сжег их потому, что мне начало казаться, что они кое о чем догадываются.

– О чем?

– О том, что я совершенно особенный мальчик.

– Они поймали тебя с черепахой, – предположила Кот.

– Нет. С соседским котенком. Мы жили в живописном пригороде, и у соседей всегда было полным-полно домашних животных. В общем, когда они поймали меня за игрой, было произнесено несколько слов о необходимости показать меня врачам. Даже в том возрасте я понимал, что этого нельзя допустить ни в коем случае. Обмануть врача было бы гораздо труднее, поэтому я устроил им маленький пожар.

– И тебе ничего не было?

Вехс закончил прибираться и сел за стол напротив нее:

– Никто ничего не заподозрил. Пожарные сказали, что па курил в постели. Нечто подобное случается сплошь и рядом. Весь дом выгорел дотла, я сам едва успел выскочить. Бедная мамочка так кричала, так кричала, а я не мог добраться до нее, не мог спасти мою бедную мамочку! И потом, я так испугался!.. – Он подмигнул Кот. – После этого мне пришлось жить с бабушкой. Она была надоедливая старая склочница, битком набитая всякими дурацкими правилами, ограничениями, хорошими манерами и прочей вежливостью, которой я должен был учиться. Но сама она не могла даже поддерживать в доме чистоту. В ванную просто невозможно было войти! Старуха довела меня до того, что я сделал свою вторую и последнюю ошибку. Я убил ее на кухне, когда она готовила обед. Два удара ножом – по одному в каждую почку. Наверное, я действовал в состояний аффекта, повинуясь внезапному импульсу.

– Сколько лет?..

– Мне или бабушке? – хитро сощурился Вехс, дразня ее.

– Тебе.

– Одиннадцать. Слишком мало, чтобы меня можно было судить. Слишком мало, чтобы кто-то мог действительно поверить, будто я знал, что делал.

– Но они же должны были сделать с тобой хоть что-то!..

– Четырнадцать месяцев в сиротском приюте. Много всякой терапии, много консультаций с различными светилами, много-много внимания и… сочувствия. Я, видишь ли, зарезал бедную старушку только потому, что не мог найти выход своему горю, вызванному случайной и трагической гибелью возлюбленных родителей в этом ужасном, ужасном пожаре! В один прекрасный день я понял, чтó они пытаются мне втолковать, и… сломался. О, Котай, я так плакал, так убедительно катался по полу и выл от жалости к своей бедной покойной бабушке, что мне поверили. Врачи и социальные работники становятся очень чувствительны, если начинаешь кататься по полу и рыдать в три ручья.

– А как ты выбрался из приюта?

– Я был усыновлен.

Кот уставилась на него во все глаза, потеряв дар речи.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказал Вехс. – Двенадцатилетних сирот усыновляют исключительно редко. Люди стараются взять совсем маленького ребенка, чтобы превратить его в свое собственное подобие. Но я был очень милым мальчиком, Котай, сверхъестественно красивым и милым. Можешь ты себе это представить??

– Да.

– Людям нравятся красивые дети. Красивые дети с милой, открытой улыбкой. У меня были мягкий характер и очаровательные манеры, потому что я уже научился ничем не отличаться от вас, лжецов и лицемеров. Меня уже никогда больше не поймают возле окровавленной тушки котенка или мертвой бабушки.

– Но кто… кто усыновил тебя после того, что ты сделал?

– То, что я сделал, было, разумеется, удалено из моего личного дела. В конце концов, я был всего лишь маленьким мальчиком. Мне дали возможность начать все сначала. Ты же не захотела бы, чтобы вся моя жизнь оказалась разрушена из-за одной роковой ошибки? Психиатры и воспитатели стали смазкой в моих колесах, и я буду вечно им признателен за ту очаровательную серьезность, с которой они готовы были поверить.

– И твои приемные родители ничего не знали?

– Разумеется, их предупредили, что гибель родителей во время пожара, буквально на моих глазах, нанесла мне серьезную травму, которая потребовала врачебного наблюдения, и что они должны внимательно следить за тем, чтобы у меня не появились признаки депрессии. И они очень старались сделать мою жизнь лучше, чтобы депрессия никогда не вернулась.

– И что с ними случилось?

– Мы прожили в Чикаго два года, а потом переехали сюда, в Орегон. Я дал им возможность пожить еще немного и попритворяться, будто они меня любят. Почему бы нет? Им нравилось заблуждаться. Только потом, когда в двадцать лет я закончил колледж и мне потребовалось денег больше, чем я имел, мне пришлось задуматься еще об одном несчастном случае, еще об одном пожаре. С того дня, когда огонь убил моих настоящих родителей, прошло одиннадцать долгих лет; это было на другом конце страны, а работники социального обеспечения вот уже несколько лет как перестали меня навещать. Кроме того, в моей биографии не было ни одного упоминания об ужасной ошибке, которую я совершил с бабушкой, а в результате никто не сумел связать одно с другим.

Они помолчали.

Потом Вехс легонько постучал по стоявшей перед Кот тарелке.

– Ешь-ешь, – проворковал он. – К сожалению, не могу составить тебе компанию – я поем в закусочной.

– Я тебе верю, – медленно проговорила Котай.

– Что?

– Верю, что тебя никто не пытался растлить.

– Хотя это и противоречит всему, чему тебя учили? Ты умная девочка, Котай. Сразу отличаешь правду от вымысла. Возможно, для тебя не все еще потеряно.

– Но все равно я не понимаю… – промолвила Кот, обращаясь скорее к себе, чем к нему.

– Чего же тут непонятного? – откликнулся Вехс. – Просто я следую своей природе, глубинным инстинктам пресмыкающегося, которое живет в каждом из нас. Все мы произошли от одной склизкой рыбы, которая первой отрастила ноги и выползла на берег первобытного океана. Рептильное сознание… оно по-прежнему присутствует в каждом, но большинство людей стараются спрятать его от самих себя, стараются казаться выше и чище, чем они есть на самом деле. Вся ирония подобного положения заключается в том, что стоит однажды признать свою рептильную природу и ты обретаешь такую свободу и счастье, которых тщетно стараешься достичь всю жизнь.

Он снова постучал по ее тарелке, потом по стакану с водой. Потом поднялся и задвинул свой стул под стол.

– Эта наша беседа… Это ведь не совсем то, чего ты ожидала?

– Да.

– Ты думала, что я буду говорить полунамеками, изображать из себя жертву обстоятельств и страдающую сторону, пущусь рассказывать о своих заблуждениях и иллюзиях и под конец угощу сказочкой о своей насекомой жизни? Тебе хотелось верить, что твои хитрые вопросы помогут открыть во мне тайный религиозный фанатизм, что я проговорюсь, будто слышу раздающиеся у меня в голове Божественные голоса? Но ты не ожидала, что все будет так просто и откровенно. И настолько правдиво!

Он отошел к двери, ведущей из кухни в гостиную, но на пороге остановился и обернулся к ней:

– Я вовсе не уникален, Котай. Мир полон мне подобными – просто они не настолько свободны. Знаешь, кем обычно становятся такие, как я?

– Кем? – вопреки своей воле выпалила Кот.

– Политиками. Представь себе обладание властью, которая позволяет начать настоящую войну. Как это восхитительно! Разумеется, в публичной жизни им приходится воздерживаться от того, чтобы погрузиться в чье-то разверстое чрево и омочить руки всеми благословенными жидкостями. Кому-то приходится искать удовлетворения в том, чтобы посылать на смерть сотни других людей, уничтожая их на расстоянии. Но я думаю, что сумел бы приспособиться и к такому положению. Ведь будут и фотографии с театра военных действий, будут репортажи о потерях и зверствах врага – отчеты настолько подробные и наглядные, что лучшего нельзя и желать. И никакой опасности разоблачения! Напротив, если постараться и угробить побольше людей, можно заработать себе памятник. Можно отдать приказ о массированной бомбежке, стереть с лица земли какую-нибудь маленькую страну, и в твою честь будут давать торжественные обеды. Можно объявить религиозную общину опасной и уничтожить ее – убить больше тридцати детей, сжечь их живьем, раздавить их танками, а потом вернуться на свое место под гром рукоплесканий. Какая это власть, какая сила, какая страсть! И какие глубокие ощущения…

Вехс бросил взгляд на часы.

Часы показывали начало шестого.

– Сейчас я закончу одеваться и уйду. Вернусь после полуночи – постараюсь освободиться побыстрее. – Он покачал головой, словно вид Кот огорчил его. – Живая и невредимая… Что это за жизнь, Котай? Стоит ли она того, чтобы стремиться сохранить ее во что бы то ни стало? Прикоснись к своему рептильному сознанию, разбуди в себе ящера, змею, крокодила, зачерпни холодной воды из бездонного черного колодца… Мы именно такие – и никакие другие.

Он ушел, оставив ее сидеть в цепях на грани ранних сумерек, когда земля только начинает неохотно расставаться с дневным светом.

Глава 8

Мистер Вехс вышел на веранду, запер парадную дверь и свистнул собакам.

День шел на убыль, воздух стал заметно холоднее, и Вехс застегнул молнию на куртке.

Доберманы вынырнули из сумерек и побежали к нему сразу с четырех сторон. Когда они, сгрудившись вокруг него, принялись толкаться, стараясь пробраться поближе к хозяину, их лапы глухо застучали, выбивая по доскам быстрое фанданго преданности и восторга.

Вехс опустился среди них на колени, щедро оделяя доберманов знаками внимания.

Как ни странно, но псы – в точности как люди – не были способны почувствовать неискренность любви Вехса. Для него они были не домашними любимцами, а простыми инструментами, и внимание, которое Вехс им оказывал, было сродни высококачественному маслу, которым он время от времени смазывал свою электрическую дрель, ручной шлифовальный аппарат и электропилу. В фильмах собаки первыми чувствовали оборотня в человеке, боящемся луны; они начинали на него рычать и первыми бежали от того, в чьем теле укрывалось второе, страшное естество волка. Но кино – это не настоящая жизнь.

Несомненно, доберманы в чем-то обманывали его, так же как и Вехс – их. На самом деле их любовь была не чем иным, как уважением или подавленным страхом.

Вехс выпрямился, и псы замерли, выжидательно глядя на него снизу вверх. Он вызвал их из вольера с помощью зуммера; следовательно, сейчас для них действует команда: «Обнаружить и задержать».

– Ницше! – сказал Вехс.

Доберманы – дружно, как один – дернулись и замерли, напряженные. Их уши, задвигавшиеся было при звуке его голоса, прижались к голове. Черные глаза слегка заблестели в сумерках.

Неожиданно они сорвались с места и, сбежав по ступенькам крыльца, рассыпались во все стороны, готовые атаковать и загрызть всякого, кто осмелится ступить на охраняемую территорию.

Мистер Вехс надел широкополую шляпу и пошел к сараю, где стояла вторая машина.

Фургон свой Вехс оставил перед крыльцом. Когда он вернется, то подаст его назад по дороге, ближе к лугу, изрытому ничем не отмеченными могилами, чтобы было не так далеко тащить тела.

Шагая по дороге, он дышал медленно и глубоко, пытаясь очистить разум прежде, чем вступить в мир обычных людей.

Загадочная двойственность его второй жизни, в которой Вехс старался как можно больше походить на одного из тех, кто, подавленный и обманутый, правит землей с помощью лжи, кто лицемерит и проводит жизнь в постоянной тревоге и ханжеском самоограничении. Иногда он даже воображал себя лисом, попавшим в курятник, где полным-полно умственно отсталых цыплят, не способных отличить коварного хищника от одного из своих собратьев; для лиса, обладающего отменным чувством юмора, это была презабавная игра.

Каждый день на протяжении длительного времени Вехс оценивал других людей взглядом, тайно ощупывал, пользуясь дружескими прикосновениями, принюхивался к соблазнительным запахам их плоти и выбирал, выбирал, выбирал, как хозяйка выбирает в магазине индейку к рождественскому столу. Тех, с кем Вехсу приходилось сталкиваться в своей публичной, показной жизни, он убивал нечасто – только если цыпленок обещал быть достаточно жирным, а он был уверен, что сможет скрыться, не оставив следов.

Если бы явление Котай Шеперд не нарушило его обычной процедуры, он уделил бы гораздо больше времени возвращению к роли заурядного парня, которую Вехс исполнял на глазах других. Возможно, он посмотрел бы по телевизору какое-нибудь игровое шоу, прочел бы главу-другую из романтических новелл Роберта Джеймса Уоллера или просмотрел последний выпуск «Пипл», напоминая себе о вещах, которые обычные люди используют для того, чтобы заглушить в себе голос собственного звериного начала и память о неизбежности смерти. В конце концов, он мог бы постоять несколько минут перед зеркалом, примеряя светскую улыбку и внимательно следя за выражением глаз.

Тем не менее, когда Вехс достиг сарая, он уже не сомневался, что сумеет без сучка без задоринки вписаться в свою вторую жизнь и что каждый, кто заглянет в его колодцы, увидит там только свое собственное отражение. Он знал, что большинство людей тратят слишком много сил на то, чтобы подавить свою звериную натуру, и поэтому не способны рассмотреть хищника в других.

Он открыл маленькую дверь рядом с убирающейся вверх шторкой основных ворот, остановился и глянул назад, на дом. Он оставил женщину в темноте, так что теперь не мог разглядеть в темном окне у заднего крыльца даже ее силуэта. С другой стороны, лишенные солнца угрюмые сумерки были все еще достаточно светлы, чтобы выдающийся психолог мисс Шеперд видела, как он идет к сараю. Возможно, она следит за ним и сейчас.

Потом Вехсу стало любопытно, что подумала Котай о его неожиданном перевоплощении. Должно быть, она была поражена. Еще одно заблуждение рухнуло, еще одна иллюзия рассеялась. Глядя, как он уверенно шагает навстречу своей второй жизни, она не могла не понять, что ему не стоит никакого труда превратиться в обычного гражданина. Эта мысль должна была повергнуть ее в отчаяние, более глубокое, чем до сих пор.

Да, все-таки он умеет обращаться с женщинами…

После того как Вехс погасил свет, Кот откинулась на спинку «капитанского» стула – подальше от стола, поскольку от запаха сэндвича с ветчиной ее начинало мутить. Он не был тухлым, и пахло от него так, как должен пахнуть нормальный бутерброд, однако при одной мысли о еде к горлу подступала тошнота.

С тех пор как Кот в последний раз поела по-человечески – а это был ужин в усадьбе Темплтонов, – прошло около двадцати одного часа. Нескольких кусочков омлета с сыром, которые она заставила себя проглотить за завтраком в доме убийцы, было явно недостаточно, чтобы поддержать силы, учитывая нервное напряжение и двигательную активность, которую она проявила ночью. Она должна была бы просто умирать от голода.

Но с другой стороны, поесть было равнозначно тому, чтобы поверить в существование какой-то надежды, а Кот не хотела больше надеяться. Всю свою жизнь она только и делала, что надеялась, словно дура последняя, ожидая перемен к лучшему. Как это было глупо! Каждая надежда, пьянившая ее, в конечном итоге оказывалась похожей на мыльный пузырь, который очень красиво переливается на солнце, но тут же лопается, стоит только попытаться взять его в руки. Каждая мечта была стаканом, который только и ждет удобного случая, чтобы выскользнуть из пальцев и разбиться вдребезги.

До вчерашней ночи Кот полагала, что ушла довольно далеко от детских мечтаний, что сумела вскарабкаться по крутой и скользкой лестнице туда, где все просто и понятно, а иногда она даже немного гордилась собой и своими достижениями. Теперь же Кот не оставляло ощущение, что она вовсе никуда не поднималась, что все ее успехи были лишь иллюзией и что на протяжении прошедшего десятка лет она топталась на месте, наступая на одни и те же ступени, словно на тренажере «СтэйрМастер», тратя огромные усилия, но не поднимаясь ни на дюйм выше того места, с которого начинала свое мнимое восхождение. Несколько лет работы официанткой, когда после многих часов, проведенных на ногах, страшно отекали ноги и ныла поясница, самый серьезный и трудный курс, который она только сумела найти в Калифорнийском университете, занятия допоздна после возвращения с работы, бесчисленные самоограничения и жертвы и бесконечный упорный труд – все это привело ее сюда, в это страшное место, к этим крепким цепям и зловещим сумеркам.

Когда-то Кот надеялась, что в один прекрасный день она поймет свою мать и найдет достаточно вескую причину, чтобы простить ее. Втайне она даже мечтала о том, что когда-нибудь – помоги ей, Боже! – они с матерью сумеют достичь некоего перемирия. Конечно, между ними никогда уже не могло возникнуть нормальных, здоровых отношений, какие должны существовать между матерью и дочерью, да и просто друзьями они вряд ли бы стали, однако тогда это казалось Кот возможным. По крайней мере, они с Энне могли бы поужинать вместе в каком-нибудь уютном кафе с видом на море, под большим пестрым зонтиком на плоской крыше гасиенды, где они не стали бы вспоминать прошлое, а поговорили бы о фильмах, о погоде или о том, как сверкают чайки в сапфировой небесной вышине, – возможно, без любви, но и без ненависти. Теперь же Котай стало ясно, что, если бы даже каким-то чудом она выпуталась из этой переделки живой и невредимой, она никогда не смогла бы достичь той высокой степени понимания, о которой мечтала, да и примирение между ней и матерью вряд ли было возможно.

Человеческая жестокость и коварство оказались стократ сильнее способности к пониманию. Ответов не существовало, были только предлоги и увертки.

Котай почувствовала себя потерянной и разбитой. Она словно попала в место, еще более незнакомое и чуждое, чем кухня Крейбенста Вехса, а сгущающая темнота вокруг стала угрожающей.

За всю свою жизнь она ни разу не признала себя побежденной, во всяком случае в полном смысле этого слова. Да, ей бывало страшно, а порой она чувствовала себя растерянной и бессильной, однако всегда в подобной ситуации она держала в голове карту, на которой – пусть несколькими скупыми штрихами – был намечен обходной путь, и Кот легко было поверить, что у нее в голове есть особый компас, который никогда не подведет. Множество раз Кот оказывалась в местах подозрительных и опасных, но она всегда знала, что выход есть, – так, в зеркальном лабиринте комнаты аттракционов есть безопасный путь, ведущий к свободе сквозь твои собственные бесчисленные отражения, сквозь прочие искаженные, пугающие образы и загадочные серебристые тени.

Но на этот раз никакой карты у нее в голове не было.

И компаса тоже не было. Сама жизнь превратилась в огромный зеркальный лабиринт, и Кот заблудилась в его комнатах, словно в раковине моллюска-наутилуса, но рядом с ней не было никого, к кому можно было бы обратиться за помощью или просто протянуть руку.

Эти печальные размышления в конце концов привели Кот к убеждению, что с самого рождения у нее, по сути, не было матери; теперь же, когда ее лучшая подруга лежала мертвой в фургоне Вехса, Кот хотелось только одного – знать имя своего отца и хотя бы раз увидеть его лицо. Девичья фамилия матери тоже была Шеперд, и официально она никогда не была замужем. «Радуйся тому, что ты незаконнорожденная, дурочка, – говаривала ей Энне, – потому что это означает свободу. У детей, родившихся в неполной семье, вдвое меньше родственничков, которые цепляются к тебе, как пиявки, и начинают высасывать душу». Всякий раз, когда Кот спрашивала об отце, мать отвечала, что он умер; при этом ее глаза оставались сухими, а голос звучал легко и беззаботно. Энне никогда не рассказывала Кот, как выглядел ее отец, кем он работал и где жил, и даже отказывалась признать, что у него было обычное человеческое имя. «К тому времени, когда я была беременна тобой, – заявила однажды Энне, – я уже давно с ним не встречалась. Он ушел в прошлое. Я ничего не говорила ему о тебе, и он так ничего и не узнал».

Но Кот любила иногда помечтать об отце, считая, что мать солгала ей – как лгала много-много раз – и что ее папа жив. Он представлялся ей похожим на Грегори Пека в фильме «Убить пересмешника»: большим сильным мужчиной с добрыми глазами и негромким голосом, нежным, обладающим тонким чувством юмора и обостренным чувством справедливости, доподлинно знающим, кто он такой и во что верит. В ее воображении отец был человеком, которого окружающие уважают и которым восхищаются, но который сам считает себя совершенно обыкновенным, ничем не лучше и не выше остальных.

И конечно, он бы любил свою дочь.

Если бы только Кот знала его имя – хотя бы одно имя или одну фамилию, – она произнесла бы его вслух. Один этот звук мог бы утешить ее.

Кот заплакала. За те несколько часов, что она находилась в плену у Вехса, слезы не раз подступали к глазам, но ей удавалось сдержаться, однако теперь Кот больше не могла остановить поднимающуюся изнутри горячую волну. Сначала ей было стыдно, но это продолжалось совсем недолго. Горечь рыданий послужила долгожданным признаком того, что надеяться больше не на что. Слезы унесли надежду с собой, а Кот именно этого и хотела, поскольку надежда вела только к новым разочарованиям и новой боли. Всю свою жизнь – или, по крайней мере, с того дня, когда ей исполнилось восемь лет, – Кот не позволяла себе плакать обильно и самозабвенно, как плачут все маленькие дети. Крепиться изо всех сил, не давая воли слезам, было единственным способом завоевать уважение тех, у кого при виде чужой слабости в глазах загоралась злобная радость – совсем как у гиен при виде газели со сломанной ногой. Вот только в данной ситуации никакие сдержанность и самообладание не отвадили бы гиену, пообещавшую вернуться после полуночи, и Кот рыдала, давая выход горечи, скопившейся в ней за всю ее жизнь. Судорожные всхлипы, сотрясавшие ее тело, были такими сильными, что грудь заболела еще пуще, чем шея и палец, вместе взятые. Очень скоро в надорванном горле запершило, и Кот, буквально повиснув на своих позвякивающих цепях, спрятала в ладонях пылающее мокрое лицо. Она чувствовала на губах вкус соли, ощущала тугой холодный комок в животе, но не могла остановиться и продолжала судорожно вздыхать, мычать от безвыходности и отчаяния, давиться собственным ужасным одиночеством. Кот не в силах была справиться ни с дрожью во всем теле, ни с судорожными движениями пальцев, которые то сжимались в крошечные, жалкие кулачки, то принимались ловить что-то в пространстве возле головы, словно горе было чем-то вроде черного капюшона, который можно сорвать и отбросить в сторону. Бесконечно одинокая, никем не любимая, утратившая все иллюзии и разгромленная на всех фронтах, Котай медленно опускалась на самое дно зеркального лабиринта разума, не зная даже имени своего отца, чтобы хотя бы в мыслях обратиться к нему за утешением.

Прошло несколько минут, и Кот услышала шум мотора, потом рявкнул клаксон: два коротких гудка, пауза и еще два гудка.

Она нехотя подняла голову и, повернувшись к окну, увидела яркий свет фар автомобиля, медленно выкатывающегося из сарая. Слезы все еще застилали ей глаза, и Кот не сумела рассмотреть, что это за машина, – ясно было только, что не фургон, – однако то, что за рулем сидит Вехс, сомнений не вызывало. Машина быстро миновала окно и исчезла.

Наглый вызов, послышавшийся Кот в звуке автомобильного гудка, был явной насмешкой, которой оказалось достаточно, чтобы снова разбудить ее гнев. Кот смотрела в окно и даже не думала, что это могут быть последние в ее жизни сумерки. Ей было лишь немного жаль, что за все свои двадцать шесть лет она слишком часто была одна и что рядом не было никого, кто мог бы вместе с ней любоваться закатами, звездным небом и стремительным водоворотом грозовых туч. Ей хотелось, чтобы в свое время она вела себя с людьми более открыто, вместо того чтобы уходить в себя, превращая собственную душу в спасительный платяной шкаф. Теперь, когда ничто больше не имело значения и когда способность проникновения в чужую душу ничем не могла ей помочь, Кот поняла, что в одиночку выжить гораздо труднее, чем вместе с кем-либо еще. Да, Котай лучше многих знала, что жестокость, страх и предательство имеют человеческие черты, однако она недостаточно хорошо представляла, что мужество, доброта и любовь тоже обладают человеческим лицом. Надежда не была чем-то, что Кот могла бы создавать сама, своими руками – как, например, вышитые наволочки или салфетки, – и не являлась субстанцией чисто внутренней, которая могла бы вызревать в ее тщательно оберегаемом уединении, как накапливает клен основу для сладкого сиропа. Надежду можно было обрести лишь в общении с другими людьми, невзирая на опасность, протянув им навстречу руки и распахнув перед ними тяжелые врата собственного сердца.

Эта открывшаяся Кот истина казалась теперь очевидной и предельно простой, однако она пришла к ее пониманию с опозданием и под воздействием экстремальных обстоятельств.

Время, когда она могла действовать в соответствии с этим новым знанием, было безвозвратно упущено, и она умрет так же, как и жила, – в одиночестве.

Кот ожидала, что это последнее нелицеприятное откровение вызовет новые потоки слез, но вместо этого она просто почувствовала себя в стране еще более унылой, чем прежде, – если еще недавно внутри ее расстилалась просто серая пустыня, то теперь Кот оказалась в саду, где не было ничего, кроме камней и холодного пепла.

Взгляд Кот все еще был устремлен за окно, и ее отвлекло от мрачных раздумий размытое темное пятно, движущееся в сгущающихся сумерках. И хотя от слез перед глазами все плыло, Кот увидела, что для добермана это пятно слишком велико.

Но Вехс же уехал, а никакого человека здесь не может быть!

Кот быстро вытерла глаза рукавом свитера и моргала до тех пор, пока странный силуэт не стал виден более отчетливо. Это был олень. Вернее, самка оленя, поскольку у нее не было рогов. Олениха легким шагом шла от холмов через задний двор, держа курс на запад и время от времени останавливаясь, чтобы ущипнуть сочной молодой травы. За время, что Кот прожила на ранчо в округе Мендочино, она узнала, что у вапити сильно развит стадный инстинкт и что они часто путешествуют большими группами, но эта самка, похоже, была одна.

Кот казалось, что доберманы должны были отреагировать на появление оленя. Она ожидала, что они с лаем погонят его по лугу, рыча в предвкушении свежей крови. Наверняка им не составило бы труда унюхать дикое животное с любого конца владения, но их почему-то не было видно поблизости.

С другой стороны, олень тоже должен был почуять собак и немедленно броситься прочь, фыркая и раздувая ноздри. Природа сделала вапити легкой добычей для горных львов, волков и даже для стай койотов; являясь этаким парнокопытным ужином для столь большого количества хищников, вапити были пугливы и неизменно держались настороже.

Однако олениха, похоже, вовсе не замечала того обстоятельства, что где-то поблизости рыщут свирепые псы. Лишь ненадолго задержавшись, чтобы подкрепиться травой, она прошествовала прямо к черному крыльцу, не проявляя при этом ни малейшей нервозности.

Кот, конечно, не была специалистом по дикой природе, но все же ей показалось, что она видит перед собой самку береговых вапити, стадо которых встретилось ей в роще мамонтовых деревьев. Шкура оленя была светло-коричневой, а на теле и морде выделялись хорошо заметные белые пятна.

Вместе с тем Кот почему-то представлялось, что край, куда доставил ее страшный дом на колесах, располагался достаточно далеко от океанского побережья, чтобы быть естественным местом обитания береговых вапити или хотя бы обеспечивать их той травой для пастьбы, к которой они привыкли. Когда она выбралась из фургона, ей подумалось, что, должно быть, со всех сторон эту уютную долину обступают горы. Теперь, когда дождь прекратился, а туман рассеялся, на западе, где стремительно затухали последние отблески дня, на фоне редких облаков и густо-голубого неба были ясно видны силуэты высоких горных вершин. Могучий хребет, отгораживавший долину Вехса от Тихого океана, должен был служить для вапити труднопреодолимой преградой, поэтому Кот не могла себе представить, как эти, в общем-то, равнинные животные, привыкшие к низменностям и невысоким холмам, сумели найти дорогу среди нагромождения скал и льда. Возможно, впрочем, что Кот навестил в ее тюрьме олень другой породы, хотя его шкура удивительно напоминала своей расцветкой тех вапити, которых она видела прошлой ночью в лесу.

Грациозное создание замерло у самых деревянных перил черного крыльца, не далее чем в восьми футах от Кот, и уставилось в окно.

Олень смотрел прямо на нее.

Кот не верила, что животное может ее видеть. Свет в доме не горел, и в кухне было значительно темнее, чем снаружи. Оттуда, из все еще светлых весенних сумерек, внутренность дома должна была казаться черной.

Но, несмотря на это, Кот не сомневалась, что взгляд оленя встретился с ее взглядом. У него были удивительно крупные глаза, темные и влажно блестящие.

Потом она вспомнила, как утром Вехс неожиданно вернулся в комнату, каким необъяснимо напряженным он был, как нервно крутил в руке отвертку и какой странный огонь горел в его глазах. И еще он забросал ее вопросами об оленях, которых она встретила в лесу.

Кот не могла понять, почему для Вехса олени значили так много, как не знала она и того, почему олениха стоит здесь, возле человеческого жилья, зачем она смотрит в окно и почему ее не преследуют собаки. Впрочем, Кот не слишком долго задумывалась над этими тайнами; сейчас Кот была куда больше расположена просто воспринимать, впитывать в себя и наблюдать, поскольку понимание – как она теперь знала – это такая вещь, которая бывает доступна отнюдь не всегда.

По мере того как пурпурное небо приобретало цвет сначала темного индиго, а потом китайской туши, глаза вапити блестели все явственней, все сильней. Только они были не красными, как глаза хищников, а золотыми.

Едва видимые клубочки редкого пара вылетали из мокрых ноздрей вапити в такт ровному дыханию животного.

Не отрывая взгляда от оленихи, Котай стиснула ладони так крепко, насколько ей это позволяли наручники на запястьях. Сразу же загремели цепи; и та, которой Кот была прикована к стулу, и та, что шла от ног к тумбе стола, и – самая толстая и длинная – цепь, что связывала ее с прошлым.

Потом она вспомнила свое торжественное обещание покончить с собой, но не быть свидетелем полного морального уничтожения девочки, запертой в подвале. Так Кот думала утром, уверенная, что сумеет найти достаточно мужества, чтобы перегрызть себе вены на руках и истечь кровью. Боль – она знала – будет острой, но относительно недолгой… а потом она как будто уснет, перешагнет из темноты кухни в другую тьму, которая станет для нее вечной.

Кот перестала плакать. Глаза ее были сухи, да и ритм сердечных сокращений оказался на удивление медленным – совсем как у человека, который спит тяжелым сном без сновидений, вызванным сильнодействующим успокаивающим.

Кот подняла руки к лицу, согнула их назад, насколько это было возможно, и растопырила пальцы, чтобы видеть глаза оленя.

Потом она поднесла губы к тому месту, где собиралась сделать первый укус. Вырывающееся изо рта дыхание обожгло холодную кожу.

Последний свет за окном погас. Далекие горы и небо слились в одно, превратились во что-то огромное, черное, неверное, похожее на зыбь на поверхности ночного моря.

С расстояния восьми футов Кот едва могла разглядеть белую – «сердечком» – мордочку оленихи, но глаза благородного животного продолжали сиять ей даже в чернильной мгле.

В поцелуе смерти Кот прижалась губами к запястью и почувствовала свой странно ровный пульс.

Сквозь тьму она и вапити-часовой продолжали пристально смотреть друг на друга, и Кот не могла бы сказать, она ли загипнотизировала животное или оно загипнотизировало ее.

Потом она снова приложила губы к запястью. Та же прохладная кожа, то же мощное биение пульса.

Кот слегка раздвинула губы и попробовала захватить зубами складку кожи. Похоже, ей удалось сжать между резцами достаточно собственной плоти, чтобы нанести серьезное повреждение. В крайнем случае она могла добиться своего со второго или даже с третьего раза.

Она готова была уже приступить к делу, когда вдруг поняла, что никакого мужества это не требует. Даже наоборот: не перегрызть себе вены – вот что было бы настоящим поступком!

Но ей было плевать на доблесть, а за мужество она не дала бы и крысиного хвоста. Она уже уверила себя, что ей чихать на все на свете. Единственной целью, которая по-настоящему влекла Кот, было положить конец собственному одиночеству, боли и болезненному ощущению тщетности любых надежд.

Но была еще девочка в подвале. Была Ариэль, запертая в ненавистной тьме и тишине.

Некоторое время Кот сидела неподвижно, изготовившись к решающей атаке на свои вены и сухожилия.

Сердце ее по-прежнему билось мерно и ровно, а в промежутках между ударами его заполняло спокойствие глубокой воды.

Затем, сама не заметив как, она выпустила из зубов складку кожи и вдруг осознала, что опять прижимает губы к своему невредимому запястью, ощущая в нем уверенное, мощное, триумфальное биение… жизни.

Олень за окном исчез.

Исчез?..

Котай даже удивилась, увидев лишь темноту на том месте, где стояло благородное животное. Она была уверена, что не закрывала глаз и даже не моргала; должно быть, она просто находилась в некоем подобии транса и у нее произошла временная потеря зрения, поскольку статная фигура вапити растворилась в ночной темноте так же таинственно и необъяснимо, как дематериализуется внутри искусно задрапированного черного ящика помощник циркового иллюзиониста.

Кот почувствовала, что ее сердце неожиданно забилось сильнее и чаще.

– Нет, – прошептала она, обращаясь к темной кухне, и это слово было одновременно обещанием и молитвой.

Сердце – этот удивительный мотор, – торопясь и захлебываясь, вывозило, вытягивало Кот из серой трясины, в которую она едва не погрузилась с головой, и ей даже показалось, что вокруг слегка посветлело.

– Нет. – На этот раз в ее голосе прозвучал вызов. Она больше не шептала. – Нет!

Кот с силой тряхнула цепями, словно была норовистой лошадью, вознамерившейся разорвать постромки.

– Нет, нет, нет! Нет, черт возьми!!! – Ее голос был достаточно громким, так что она даже услышала эхо, отразившееся от стенки холодильника, от стекла духового шкафа и выложенных керамической плиткой рабочих столиков.

Кот попыталась отодвинуться от стола и встать, но цепь, петлей охватывающая массивную центральную тумбу стола, ограничивала ее свободу.

Даже если бы Кот уперлась каблуками в пол и попыталась отъехать назад, то, скорее всего, она все же не смогла бы сдвинуться с места или – дюйм за дюймом – поволокла бы за собой и обеденный стол. И сколько бы она ни старалась, ей не удалось бы натянуть цепь достаточно сильно, чтобы разорвать ее.

Но решимость Кот не сдаваться все еще была тверда как алмаз.

– Нет, черт побери, нет. Невозможно… Нет! – бормотала она, стискивая зубы.

Она подалась вперед, туго натянув вторую цепь, что шла за ее спиной от левого наручника к правому. Сзади она была переплетена с вертикальными спицами спинки стула, скрытыми привязанной к ним мягкой подушечкой. Кот напряглась, надеясь услышать треск сухого дерева, потянула сильнее, дернула раз-другой, потом навалилась всей своей массой и вдруг почувствовала, как острая боль, словно кнутом, обожгла шею и правую сторону лица. Это были последствия сильного удара, который нанес ей Вехс, но Кот не собиралась сдаваться боли. Она рванулась изо всех сил, наверняка расцарапав эту чертову мебель, и принялась тянуть и тянуть, одновременно слегка наклоняя стул вперед на передних ножках и прижимая его к полу весом своего тела.

Она дергалась и рвалась до тех пор, пока мускулы на руках не затряслись от неимоверного напряжения.

«Нажимай».

Кот захрипела от напряжения и разочарования, чувствуя, как раскаленные иглы боли впиваются в затылок, шею, плечи и руки.

«Жми давай!»

Она вложила все, что можно, в новое титаническое усилие и так стиснула зубы, что челюстные мышцы свело судорогой. Она налегала на цепь и тянула ее до тех пор, пока не почувствовала, что вздувшиеся на горле и на висках артерии вот-вот лопнут, и не увидела перед глазами бешено вращающиеся шестеренки серебристо-белого и огненно-красного цветов. Но ее усилия не были вознаграждены. Спицы в спинке стула оказались на удивление толстыми и прочными, но и соединены они были надежно.

Сердце Кот стучало оглушительно громко, отчасти из-за напряженной борьбы, отчасти потому, что она вся буквально кипела от восхитительного предвкушения близкой свободы. Это было безумно, безумно, безумно глупо – она же все еще была скована цепями и наручниками и не сумела пока ни на йоту приблизиться к тому, чтобы разорвать оковы, – однако отчего-то Кот чувствовала себя так, словно она уже освободилась и ожидала только того, чтобы реальность догнала ощущение и чтобы свобода, которой она для себя желала, скорее стала явью.

Некоторое время она сидела спокойно, думая и пытаясь отдышаться.

На лбу ее выступил пот.

Она решила на время оставить стул в покое. Чтобы избавиться от него, ей нужно было иметь возможность вставать и ходить. Пока она не справится со столом, об этом нечего и думать.

Но она не могла наклониться вперед, чтобы дотянуться до гайки карабина, с помощью которого длинная цепь, огибавшая стол и ножки стула, была прикреплена к более короткой цепи, соединявшей ее скованные лодыжки. Если бы не это, она уже давно освободила бы ноги от обоих предметов обстановки.

Сумей она опрокинуть стол, длинная цепь соскользнула бы с основания тумбы. Или не соскользнула бы? Темнота мешала Кот рассмотреть, как Вехс все это устроил и выйдет ли что-нибудь путное из ее плана. Оставалось только надеяться, что ее гениальная идея сработает.

К несчастью, стул, на котором сидел Вехс, стоял глубоко под столом прямо напротив нее и мешал осуществлению этого замысла. Чтобы стол упал, надо было каким-то образом убрать с его дороги стул, однако Кот никак не удавалось протянуть ноги достаточно далеко, чтобы оттолкнуть его пинком – ей мешали наручники и широкая центральная тумба, похожая на бочку. Цепи не позволяли Кот даже выпрямиться и привстать настолько, чтобы перегнуться через столешницу и попробовать повалить стул руками.

В конце концов она не придумала ничего лучшего, чем попытаться сдвинуться назад, отталкиваясь от пола ногами и таща за собой стол. Если ей удастся отодвинуться хотя бы на некоторое расстояние, второй стул не будет препятствовать ее попыткам опрокинуть стол.

Кот уперлась пятками в пол и напрягла ноги, однако стол оказался настолько тяжелым и неподатливым, что она подумала, уж не лежит ли в центральной тумбе мешок с песком, который в обычных условиях придавал бы ему бóльшую устойчивость. Иного выхода она, однако, не видела и потому еще сильнее уперлась ногами. Наконец стол заскрипел и подался, продвинувшись по виниловой плитке на несколько жалких дюймов. На столе зазвенел о тарелку с сэндвичами стакан с водой.

Задача оказалась гораздо труднее, чем Кот ожидала. Порой ей даже начинало представляться, что она могла бы выступать в одном из тех дурацких телевизионных шоу, где участники, демонстрируя свою силу, тянут зубами груженый железнодорожный вагон. Тем не менее стол постепенно поддавался ее усилиям, и через пару минут – сделав два перерыва, чтобы перевести дух, – Кот уже начала беспокоиться, что сейчас упрется в стену между кухней и бельевой, в то время как ей необходимо было оставить для маневров хотя бы небольшое пространство. В темноте Кот было довольно трудно оценить свои достижения, но она решила, что протащила стол фута на три – вполне достаточно для того, чтобы стул Вехса не мешал его повалить.

Стараясь щадить свой пострадавший указательный палец, Кот уперлась снизу в столешницу и попробовала приподнять. Стол явно весил намного больше ее – круглый верх его был сделан из двухдюймовой сосны, тумба тоже была набрана из толстых досок и стянута железными обручами, а внутри ее лежал какой-то дополнительный груз. К тому же Кот не могла встать, и это не позволяло ей использовать всю свою силу. Наконец она почувствовала, что край бочки приподнимается – сначала на дюйм, потом на два. Стакан опрокинулся, покатился под уклон, разбрызгивая воду, упал на пол и разбился. Тарелка с бутербродами тоже поехала по столешнице, и Кот, чувствуя, что ее план срабатывает, прошипела сквозь стиснутые зубы торжествующее «ага!», но она недооценила вес стола и не рассчитала своих сил, и уже в следующее мгновение ей пришлось отступить. Стол с грохотом встал на прежнее место.

Кот несколько раз согнула и разогнула ноющие мышцы, набрала в грудь побольше воздуха и снова пошла в атаку. Она расставила ноги настолько широко, насколько позволяли цепи, и уперлась ладонями в нижнюю поверхность столешницы, зацепившись большими пальцами за ее скругленный край. На этот раз она напрягла не только руки, но и ноги и, налегая на стол, попыталась одновременно подняться. Каждый дюйм подъема давался ей с огромным трудом и напряжением всех мышц, зато стол наклонялся все сильнее и сильнее. Цепи не позволяли Кот выпрямиться полностью или хотя бы наполовину, поэтому в конце концов она оказалась стоящей в крайне неудобной и напряженной позе, задыхаясь под тяжестью стола. Колени и бедра дрожали от напряжения, однако стол уступал, поднимаясь все выше и выше, поскольку каждый выигранный дюйм увеличивал рычаг.

Тарелка с сэндвичами и пакет картофельных чипсов снова заскользили по столу и свалились. Жареный картофель рассыпался по полу с неприятным шуршанием, похожим на шорох десятков крысиных лапок.

Боль в шее стала сокрушительной, а в правую ключицу будто вворачивали длинный шуруп. Но боль не могла остановить ее; напротив, она подстегивала Кот. Чем непереносимее становились болевые ощущения, тем лучше Кот представляла себя на месте Лауры, на месте остальных Темплтонов, распятого в стенном шкафу молодого человека, служащих с автозаправочной станции и всех тех людей, чьи могилы, возможно, находились совсем неподалеку, на лугу перед домом. И чем больше она идентифицировала себя с ними, тем сильнее ей хотелось, чтобы на Крейбенста Вехса обрушилась лавина нечеловеческих страданий. Видимо, в эти минуты Кот посетило ветхозаветное настроение, поскольку она была отнюдь не расположена немедленно подставить другую щеку. Она желала видеть, как Вехс будет корчиться на дыбе, слышать, как трещат выворачивающиеся из суставов кости и лопаются сухожилия. Меньше всего ей хотелось, чтобы он попал в специальное отделение психиатрической лечебницы для спятивших убийц, где его поселят в отдельной палате с телевизором, будут исследовать, лечить, давать советы, как наилучшим образом поднять свою самооценку, пичкать разнообразными препаратами, кормить ужином с индейкой перед Рождеством. Вместо того чтобы передать Вехса в милосердные руки психиатров и социальных работников, Кот хотела бы препоручить его воображаемому палачу и посмотреть, как долго этот грязный, вонючий сукин сын останется верен своей теории насчет того, что каждое ощущение является, по сути, нейтральным и что каждый опыт сам по себе стоит того, чтобы его пережить. Это жгучее желание, выкристаллизовавшееся из ее боли, было, конечно, не слишком благородным, но зато – чистым и искренним; как высокооктановое топливо, оно с силой сгорало в ее сердце, не давая ему остановиться и замереть.

Ближний край бочки-тумбы тем временем оторвался от пола примерно фута на три, то есть почти на столько же, на сколько она сумела приподнять его в прошлый раз. Кот ничего этого не видела и могла только строить предположения, однако у нее оставалось еще довольно много пороха в пороховницах. Согнувшись, словно проклятый Богом горбатый тролль, она толкала стол до боли в коленях, налегала на него до судорог в мышцах, до дрожи в бедрах, а ее ягодичные мышцы сжимались с такой силой, с какой кулак политика стискивает крупную взятку наличными. Одновременно она, подбадривая себя, вслух разговаривала со столом, как будто он был живым:

– Ну давай же, давай, двигайся, ты, дерьмо собачье! Двигайся, сволочь, сукин сын, выше, выше! Пошел! Пошел, болт тебе в глаз!..

Перед ее мысленным взором промелькнул довольно любопытный образ: Котай Шеперд в костюме ковбоя опрокидывает карточный столик прямо на профессионального салунного шулера. Картинка была в точности как в кино; вся разница заключалась в том, что Кот претворяла ее в жизнь не в таком быстром темпе, двигаясь медленно и трудно, будто под водой.

Между тем стул, остававшийся на месте даже после того, как обтянутый джинсами зад Кот расстался с его сиденьем, оторвался от пола и повис на цепи, пропущенной через его спинку, ибо руки Кот поднимались все выше. В какой-то момент оказалось, что Кот поднимает не только стол, но и стул, причем последний располагался почти что у нее на спине, давя на бедра жестким передним краем сиденья и болезненно упираясь верхней кромкой спинки чуть ниже лопаток. Но этим его воздействие, увы, не ограничивалось: вскоре стул превратился в хомут, пригибающий Кот к земле и мешающий ей поднимать стол выше.

Кот как можно теснее прижалась к краю столешницы, выиграв таким образом немного необходимого ей пространства, и приподняла свою согбенную спину сначала еще на дюйм, потом еще. Чувствуя, что силы ее подходят к концу, она принялась ритмично и громко выкрикивать: «Раз! р-раз! рр-раз!» – понемногу раскачивая стол. Лицо ее заблестело от испарины, пот разъедал глаза, но в кухне все равно было темно, и Кот не могла видеть, что она уже сделала и что ей еще предстоит. Жгучая боль в глазах не беспокоила ее; в любом случае она не могла быть долгой. Кот боялась другого: что от напряжения лопнет артерия или что тромб оторвется от стенки сосуда и ток крови загонит его прямо в мозг.

Вместе с этими опасениями к ней впервые за последние несколько часов вернулся Большой страх, поскольку, даже сражаясь со столом, она не могла не думать о том, что и как будет проделывать с ней Крейбенст Вехс, когда вернется и обнаружит ее лежащей на полу, ничего не соображающей после апоплексического удара и невнятно что-то бормочущей. Если ее мозг превратится в пудинг, она уже не будет для него любопытной игрушкой-головоломкой, а станет просто куском мяса, не способным доставить ему максимум удовольствия во время пытки. Тогда Вехс, возможно, вернется к грубым забавам своего детства: вытащит ее на задний двор, обольет бензином и подожжет, чтобы полюбоваться, как, очумев от боли, она будет судорожными рывками ползать по кругу, упираясь в землю обожженными, изуродованными конечностями.

Стол упал на бок с такой силой, что в буфете зазвенела посуда, а оконное стекло мелко задребезжало.

Кот была так удивлена своей внезапной победой, что даже не закричала от радости, хотя именно к этому результату она стремилась. Облокотившись на круглую столешницу поверженного стола, она некоторое время жадно хватала ртом воздух.

Когда полминуты спустя Кот попыталась сдвинуться с места, она обнаружила, что цепь, туго обмотанная вокруг тумбы стола, по-прежнему ее не пускает. Кот попыталась высвободить ее. Безуспешно. Тогда она опустилась на четвереньки и, со стулом на спине, заползла под опрокинутый стол, будто это был огромный зонтик от солнца на каком-нибудь фешенебельном пляже. Там она ощупала основание бочки и поняла, что работа еще не кончена.

Стол валялся на боку, словно гриб с большой шляпкой. Из-за неудобного положения, в котором она пребывала, Кот не сумела перевернуть его вверх ногами, поэтому тумба все еще упиралась в пол нижним краем. Цепь застряла между полом и кромкой ее утопленного основания.

Кот кое-как встала с четверенек, но из-за стула осталась в каком-то дурацком полусогнутом положении. Обеими руками взявшись за край бочки, она собралась с силами и попробовала приподнять тумбу.

Кот при этом очень старалась, чтобы ее раненый палец не принимал участия в работе, но потные ладони соскользнули с крашеного железного обода, и она ударилась кончиками пальцев правой руки о грубое дно тумбы. Боль, вспыхнувшая в ее распухшем пальце, была такой сильной, что Кот невольно вскрикнула, оглушенная и ослепленная ею.

Некоторое время она стояла скрючившись над тумбой и прижимая раненую руку к груди. Наконец боль слегка улеглась, и Кот, осторожно вытерев о джинсы влажные ладони, снова зацепилась пальцами за закраину тумбы. Чуть помедлив, она вдохнула побольше воздуха и приподняла основание тумбы сначала на полдюйма над полом, потом на дюйм. Левой ногой Кот наподдавала звякающую цепь до тех пор, пока – как ей казалось – она не освободилась, а затем снова уронила тумбу на пол.

После этого она уже беспрепятственно отъехала вместе со стулом на значительное расстояние. Ничто больше не приковывало ее к столу, стальная цепь с лязгом тащилась по полу.

В конце концов ее стул наткнулся на стену, отделявшую кухню от бельевой. Тогда Кот оторвала его от пола и, обогнув стол, засеменила к окну, которое в окружающем мраке представлялось ей едва различимым серым прямоугольником. Темнота, царившая снаружи, была лишь ненамного светлее темноты кухни.

Хотя Кот оставалось еще далеко до настоящей свободы – и еще дальше до настоящей безопасности, – она испытывала небывалый подъем и гордость, поскольку все-таки сделала хоть что-то. Головная боль, похожая на морские приливы и отливы, продолжала стучаться маленькими, но злыми волнами в лоб и правый висок, шею ломило, а распухший указательный палец уже давно превратился в суверенное королевство страданий. Кот была в толстых носках, однако ей все равно казалось, что ножные кандалы успели до крови содрать ей кожу на лодыжках, а левое запястье, на котором при попытке выломать спицы из спинки стула она содрала кожу, немилосердно щипало от пота. Суставы ныли, натруженные мускулы горели от перенапряжения, а сквозь левый бок словно протягивали иглу, заправленную раскаленной проволокой, но Кот все равно ухмылялась радостно и победоносно.

Оказавшись возле окна, она опустила стул на пол и села.

Когда лихорадочное сердцебиение немного утихло, Кот прислонилась спиной к подушечке и, все еще тяжело дыша, неожиданно для себя самой рассмеялась. Мелодичный, какой-то девчоночий смех вырвался у нее из груди, перемежаемый хихиканьем, вызванным отчасти радостью, отчасти – нервной разрядкой.

Отсмеявшись, Котай вытерла залитые потом глаза сначала одним рукавом своего хлопчатобумажного свитера, потом другим. Наручники на запястьях сильно мешали ей, но она все равно ухитрилась отбросить со лба свои короткие темные волосы, которые напитались потом и падали на него влажными острыми прядками.

Выпустив из себя весь заряд смеха, Кот краешком глаза уловила какое-то движение за окном и повернулась в ту сторону, радостно подумав: «Вапити вернулся».

Из окна на нее пристально смотрел доберман.

В разрывах туч сверкало несколько звезд, но луны не было видно, и пес казался мазутно-черным. Несмотря на это, Кот видела его довольно отчетливо, поскольку остроконечная морда зверя – черная с рыжими подпалинами – была всего в нескольких дюймах от ее лица и между ними не было ничего, кроме стекла. Взгляд добермана казался холодным и безжалостным, сравнимым разве что со взглядом акулы, которая смотрит на жертву неподвижными, стеклянными и совершенно равнодушными глазами. Неожиданно пес с интересом прижался мокрым носом к окну.

Протяжный вой, слышимый даже сквозь стекло, вырвался из пасти добермана; это был не испуганный скулеж и не требование внимания или ласки – это был свирепый вой, прекрасно сочетавшийся с горевшим в глазах зверя стремлением нападать.

Кот сразу расхотелось смеяться.

Доберман отпрянул от окна и пропал в темноте.

Кот слышала, как стучат его лапы по доскам крыльца, пока пес топтался у запертой двери, то соскакивая на землю, то снова возвращаясь. Теперь к высокому, протяжному вою добавилось негромкое сварливое урчание.

Потом пес снова показался в окне; уперевшись передними лапами в переплет рамы, он был сейчас почти на одном уровне с Кот. Увидев ее, доберман слегка сморщил нос и оскалился, обнажая влажно блестевшие клыки, но не залаял и не зарычал.

Должно быть, звон разбитого стакана и грохот опрокидываемого стола были слышны и на заднем дворе, они-то и привлекли внимание оказавшегося поблизости пса. А может быть, он уже давно стоит под окном, прислушиваясь к тому, как Кот проклинает свои цепи и кряхтит, сражаясь с тяжелой мебелью. И конечно, он слышал ее смех. Кот знала, что зрение у собак не очень острое, поэтому доберман вряд ли видел что-либо, кроме ее лица, и мог только догадываться о небольшом разгроме, который она учинила на кухне Вехса. Зато они обладали феноменально острым чутьем, так что, возможно, черная бестия уловила запах ее торжества даже сквозь стекло окна, – уловила и насторожилась.

Окно, возле которого сидела все еще прикованная к стулу Кот, имело около четырех футов в высоту и шести в ширину и состояло из двух раздвижных половинок. Навряд ли такое окно было предусмотрено с самого начала; скорее всего, оно было сделано во время сравнительно недавней модернизации дома, следы которой Кот успела заметить. Каждая из половинок была достаточно широкой, чтобы возбужденный доберман мог дорваться внутрь, разбив в прыжке стекло, и Кот подумала, что чувствовала бы себя в большей безопасности, если бы окно состояло из нескольких секций поменьше, вставленных в крепкую деревянную раму.

Но чего не было – того не было…

Конечно, Кот попыталась успокоить себя рассуждениями о том, что псы были выдрессированы охранять участок, а не штурмовать дом, но оскаленные зубы добермана, походившие в ночном мраке на серовато-белый жемчуг, сверкали что-то чересчур близко.

Эта широкая, но совсем не веселая усмешка почему-то мешала ей успокоиться.

Опасаясь сделать что-нибудь такое, что могло бы спровоцировать бестию на решительные действия, Кот выждала, пока доберман снова убрался от окна, и, наклонившись, подобрала длинную цепь, чтобы ненароком на нее не наступить. Прислушиваясь к тому, как пес топает за дверью и скребет лапами по крыльцу, она встала, приняв позу, вполне достойную Румпельштилцхена[17]. В таком положении она обошла всю кухню, держась стен и отыскивая дорогу на ощупь – насколько это было возможно при двух скованных руках, в одной из которых она продолжала удерживать звякающую цепь. По пути Кот старательно шаркала ногами – больше, чем вынуждали ее оковы, – опасаясь наступить на осколки стакана и надеясь отшвырнуть их в сторону.

Оказавшись у дверей из кухни в гостиную, Кот нашарила на стене выключатель, но долго не решалась его повернуть. Оглянувшись через плечо, она снова увидела у окна бдительного добермана и пожалела, что не может остаться в темноте.

Но ей нужно было обыскать все кухонные ящики, поэтому свет она все-таки включила. При этом пес за окном вздрогнул и чуть присел, слегка прижав уши, но тотчас снова навострил их, нашел Кот взглядом и больше не выпускал.

Твердо решив не обращать на него внимания, Кот наклонилась вперед, насколько позволяли ей путы и стул на спине, и попыталась дотянуться до карабина, который соединял ее ножные кандалы с самой длинной цепью, некогда приковывавшей ее к тумбе стола и все еще захлестнутой за поперечины стула, однако и теперь – после того как ей удалось освободиться от стола – она не смогла даже дотронуться до запорной гайки.

Оставив безнадежные попытки, Кот повторила свой путь по периметру помещения, на ходу выдвигая один за другим ящики кухонной мебели и исследуя их содержимое. У телефонной розетки на стене она ненадолго замешкалась, не испытывая ничего, кроме разочарования. Если Крейбенст Вехс вел какую-то другую жизнь, в которой не было места его «рискованным приключениям», а была обычная работа и обычные отношения с сослуживцами и приятелями, значит у него мог быть и телефонный номер; следовательно, эта розетка не являлась мертвой, никуда не подключенной декорацией, позабытой прежними жильцами. Просто убийца спрятал куда-то аппарат.

Для преступника-психопата, легко приходящего в ярость и на определенном уровне теряющего контроль над собой, Крейбенст Вехс был удивительно аккуратным и методичным во всем, что касалось безопасности его собственной мускулистой задницы. Вестник хаоса, не оставляющий камня на камне от чужих жизней, он содержал свои собственные дела в идеальном порядке и не допускал ошибок.

На всякий случай Кот отворила несколько посудных шкафчиков и заглянула в буфет, но не обнаружила ничего, кроме тарелок, блюдец, чашек, горшочков, сковородок и стаканов. Слабая надежда найти телефон, вспыхнувшая при виде розетки, погасла так же быстро, как и вспыхнула; уж если Вехс дал себе труд отсоединить аппарат от сети, то он, скорее всего, не стал бы прятать его тут же, в кухне, а отнес в такое место, где Кот не смогла бы наткнуться на него, не проведя тщательных многочасовых поисков.

Потом она продолжила обыскивать ящики. В четвертом по счету она обнаружила пластиковый поднос с несколькими ячейками, по которым был разложен мелкий кухонный инвентарь.

Она опустила стул на пол и присела возле этого ящика.

Снаружи снова взволнованно топотал доберман; дробь, которую он выбивал лапами по крыльцу, стала гораздо чаще, да и звуки, которые он издавал, были громче. Кот никак не могла понять, почему пес не успокаивается, а, напротив, нервничает все больше и больше. Она не била блюдец, не переворачивала мебель, а просто сидела возле буфета и перебирала содержимое ящика, стараясь как можно меньше греметь, не делая ничего такого, что могло бы заставить животное злиться. Доберман вел себя так, словно понимал, что пленница готовит побег, но это было совершенно невозможно. В конце концов, он был всего лишь собакой и не мог понимать всю сложность ее положения. Всего лишь собакой, зверем… И все же доберман продолжал обеспокоенно крутиться под дверью, прыгать по ступеням широкой площадки черного крыльца, время от времени подбегая к окну, чтобы взглянуть, чем это она занимается. Его неподвижный взгляд словно говорил: «Ну-ка, отойди от буфета, свинья!»

Кот вытащила из ящика штопор с деревянной ручкой, осмотрела закрученное спиралью острие и со вздохом отложила. Не то. Открывалка для бутылок. Нет, не годится. Картофелечистка. Нет. Нож для отделения шкурки лимона. Ну что она будет с ним делать? Следующими попались восьмидюймовой длины щипчики, которыми Вехс, должно быть, извлекал оливки, маринованные огурцы и тому подобные овощи из слишком плотно набитых или узкогорлых банок, однако кончики пинцета оказались слишком широкими и не входили в скважину наручников, так что Кот пришлось отбросить и их.

В конце концов Кот нашла идеальный инструмент для своих целей: длинную, в пять дюймов, металлическую иглу, которая, как она полагала, предназначалась для птицы. Около дюжины таких игл были стянуты тугой резинкой, и Котай вытащила одну. Металлический стержень диаметром примерно в одну шестнадцатую фута показался ей достаточно жестким. Один конец был заострен, на другом – имелась петля в полдюйма длиной. Такие же иглы, правда более короткие, предназначались для зашивания брюшка фаршированным цыплятам; эти, по всей вероятности, предназначались для индейки.

Подумав о мясистой жареной индейке, Кот сразу ощутила дразнящий, аппетитный запах, и ее рот немедленно наполнился слюной, а в животе заурчало. Она даже пожалела, что не тронула предложенные Вехсом сэндвичи с ветчиной и сыром.

Зажав иглу между большим пальцем и второй фалангой среднего (указательный не работал), она погрузила острие иглы в скважину замка левого наручника и принялась нащупывать запирающий механизм. Замок отзывался негромкими щелчками и скрежетом.

Кот хорошо помнила фильм, в котором великий убийца-психопат, своего рода преступный гений своей эпохи, открывал наручники металлическим стержнем от шариковой ручки и заурядной скрепкой для бумаги, и один и другой наручник он отомкнул в общей сложности за пятнадцать или даже за десять секунд, а потом напал на двух своих охранников, убил обоих и содрал у одного кожу с лица, чтобы сделать из нее маску, хотя из хирургических инструментов у него при себе был только перочинный нож. Впрочем, этот киношедевр не был единственным: за свои двадцать шесть лет Кот пересмотрела целую кучу фильмов, в которых преступники с легкостью отпирали наручники и ножные кандалы, причем подготовки у каждого было не больше, чем у нее.

Десять минут спустя ее наручники все еще оставались надежно запертыми, и Кот вынуждена была признать, что фильмы были барахло. Разочарование оказалось столь сильным, что она не сумела сдержать дрожь в руках и едва не выронила иглу, застрявшую в узкой скважине замка.

Доберман по-прежнему был на крыльце, и хотя метался он уже не с прежней скоростью, но успокаиваться, похоже, не собирался. Дважды пес принимался скрести дверь когтями – один раз с таким пылом, словно собирался прорыть под ней лаз.

Отдохнув, Кот переместила иглу в замок правого наручника и, сменив руку, попытала счастья еще раз. Металл скрежетал о металла, тихонько дзенькали и скрипели крошечные пружинки, что-то неприятно повизгивало. Сосредоточившись на открывании крошечного замка, Кот взмокла похлеще, чем когда боролась с тяжелым столом.

В конце концов она с досадой отшвырнула иглу, и та со звоном запрыгала по полу среди осколков стакана и тарелки.

Ничего не вышло.

Возможно, если бы Кот была величайшим убийцей-психопатом и преступным гением конца двадцатого столетия, то сумела бы освободиться от наручников в мгновение ока. Но она была всего-навсего официанткой и студенткой психологического факультета.

Да, ее нормальная психика и законопослушность в данном случае были явной помехой, однако даже при этих условиях Кот, будь у нее инструмент более подходящий, чем игла для индейки, сумела бы снять наручники и ножные кандалы, хотя, скорее всего, на это ей понадобился бы не один час. Увы, она не могла тратить часы на то, чтобы освободиться от цепей и от стула, потому что до возвращения Вехса ей нужно было успеть очень многое. Резким движением Кот задвинула ящик и, держа на весу цепь и балансируя стулом, встала на ноги.

С лязгом и звоном, достойным рождественского призрака, Кот подошла к двери, ведущей из кухни в гостиную.

Позади нее, у окна, раздался громкий и неприятный скрип. Кот обернулась и увидела, что огромный доберман лихорадочно скребет стекло когтями передних лап. Влажные клыки скользили по стеклу с противным скрежетом, какой бывает, когда чиркнешь ногтем по школьной доске.

Кот рассчитывала пробраться через темную гостиную, пользуясь проникающим из кухни светом, но пес напугал ее. Пока она занималась наручниками, доберман слегка успокоился, но теперь он, казалось, пришел в настоящее неистовство. Надеясь успокоить пса, пока он не прыгнул в окно и не добрался до нее, Кот погасила верхний свет. Скрип-скррип-скрипп!

Когти продолжали визжать по стеклу.

Скрип-скрип.

Кот шагнула через порог комнаты и закрыла за собой дверь, заглушая скрежет, от которого по всему телу бежали мурашки. Этим она заодно обезопасила себя от собаки, которая могла в конце концов не выдержать и разбить стекло.

Потом она ощупала стену слева и справа от дверного проема. Судя по всему, выключатель находился на противоположной стороне гостиной, где-то вблизи входной двери.

Но здесь было еще темнее, чем в кухне. Одно из широких окон, выходивших на парадное крыльцо и веранду, было зашторено, второе едва виднелось в темноте неясным серым прямоугольником и пропускало света не больше, чем двустворчатая раздвижная рама в кухне.

Несколько секунд Кот стояла неподвижно, пытаясь сориентироваться и припомнить, как здесь расставлена мебель. В гостиной она была только один раз, и то недолго, но даже тогда скудное освещение не позволило ей рассмотреть все подробно. Ей смутно вспоминалось, что когда сегодня утром она вошла в гостиную, двигаясь от парадного крыльца, то кухонная дверь в противоположной стене комнаты была чуть левее входа. Большая софа на резных ножках, обтянутая клетчатой шотландкой, стояла справа; следовательно, теперь ее следовало искать по левую руку, так как Кот была обращена лицом в ту сторону, откуда входила. По бокам софы она видела приставные дубовые столики, и на каждом стояла лампа.

Стараясь держать перед глазами мысленный план комнаты, Кот осторожно заковыляла сквозь темноту, опасаясь наткнуться на стул, скамеечку или журнальный столик и упасть. В цепях и со стулом на спине ей было бы трудно смягчить падение, так что вся эта акробатика запросто могла закончиться сломанной ногой.

Когда Крей Вехс вернется домой, он будет очень огорчен при виде беспорядка, который она учинила, и расстроен тем, что его пленница нанесла себе увечье прежде, чем он успел с ней позабавиться. В этом случае он либо попробует свои черепашьи игры, либо примется экспериментировать с ее сломанной конечностью, пытаясь научить Кот радоваться боли.

К счастью, первым предметом обстановки, на который Кот наткнулась, была широкая и мягкая софа, так что она даже не упала. Держась рукой за ее спинку, Кот пошла влево и вскоре нащупала приставной столик и мягкую ткань абажура лампы, под которой угадывался проволочный каркас.

Первым делом она потрогала провод и, убедившись, что лампа включена в розетку, стала искать выключатель, хлопая ладонями по подставке. Когда ее пальцы наконец-то нащупали в темноте искомую клавишу, Кот неожиданно показалось, что из темноты к ней тянется огромная сильная кисть, готовая накрыть собой ее руку и прижать к столику. Не иначе Вехс, тайком вернувшись домой, прокрался в гостиную и сидел на софе всего в нескольких дюймах от нее. Звуки борьбы, которую Котай вела со столом, не могли не доставить ему удовольствия.

Кот представила себе Вехса, притаившегося в темноте, подобно жирному пауку, замершего в центре своей клетчатой паутины и жмурящегося в предвкушении того, как он разрушит все ее надежды на спасение. Вспыхнет свет, Вехс улыбнется, подмигнет ей и скажет: «Это было сильное ощущение».

Выключатель под большим и средним пальцами Кот показался ей холодным, как лед. Озноб страха пробежал по всему телу.

Сердце ее билось яростно, как крылья попавшей в силки птицы; удары его были столь сильными, что Кот едва могла вздохнуть, а вздувшиеся на шее вены мешали сглотнуть застрявший в горле комок. Чудовищным напряжением воли Кот сумела преодолеть этот пароксизм страха и нажать на щелкнувший выключатель.

Мягкий теплый свет залил комнату. Никакого Вехса на софе не было, как не было его в кресле и вообще нигде в гостиной.

Кот с шумом выдохнула воздух, и по ее конечностям волной прокатилась дрожь облегчения, на которую цепи отозвались мягким звоном. Кое-как приладившись на софе, она дала себе маленькую передышку, и понемногу ее неистово бьющееся сердце успокоилось.

После нескольких часов пребывания в серой пустыне отчаяния, в течение которых Кот была эмоционально мертва, новый приступ страха взбодрил ее и заставил действовать энергичнее. Если бы Кот вдруг сразил сердечный приступ, то одной мысли о Вехсе было бы вполне достаточно, чтобы заставить снова подпрыгнуть и забиться остановившееся сердце, и никакой дефибриллятор ей бы не понадобился. Страх свидетельствовал о том, что Кот вернулась к жизни и вновь обрела надежду.

После отдыха она прошаркала к камину, занимавшему северную стену от пола до самого потолка и сложенному из грубо обтесанных речных валунов. Глубокий очаг, похожий на пещеру, был окружен со всех сторон каменной кладкой, что облегчало ее задачу.

Поначалу Кот намеревалась спуститься в подвал, где она видела верстак, и исследовать пилы, которые наверняка хранились в стоявшем там ящике для инструментов, но она довольно быстро отказалась от этой затеи.

Спускаться в согнутом положении по крутой бетонной лестнице да еще тащить на себе стул и цепи было, возможно, немного проще, чем совершить прыжок на мотоцикле с ракетным ускорителем через теснину Змеиной реки, однако спуск все же оставался слишком рискованным предприятием. Разумеется, Кот была уверена, что все-таки сумеет спуститься по лестнице по-человечески, а не пролетит часть пути по воздуху, разбив при посадке голову о бетон или сломав ногу сразу в тридцати шести местах, и все же ее уверенности было далеко до абсолютной. Да и сил у Кот оставалось не так много, поскольку в последние двадцать четыре часа она почти ничего не ела, во-первых, и успела потратить много энергии на борьбу со столом, во-вторых. Кроме того, болезненные ощущения в шее и плечах мешали ей крепко держаться на ногах.

Словом, поход в подвал только на первый взгляд казался самым простым и логичным решением; в свете вышеперечисленных обстоятельств спуск по лестнице представлялся Кот чем-то сродни ходьбе по натянутой проволоке после четырех порций двойного мартини.

Но даже если бы в подвале нашлась ножовка достаточно маленьких размеров, чтобы ею было удобно орудовать, Кот все равно не удалось бы использовать ее под таким углом, который позволил бы налегать на полотно со всей силой. Чтобы отсоединить от стула нижнюю цепь, необходимо было выпилить все три горизонтальные распорки между ножками стула, а каждая из деревяшек на стуле в дюйм или полтора. Кот пришлось бы сидеть на стуле наклонившись вперед, а пилить – сзади, прямо под собой. Если бы длины верхней цепи и хватило – в чем она весьма сомневалась, – пила, скорее всего, лишь неглубоко поцарапала бы дерево, а Кот быстро бы вымоталась окончательно.

В случае особенного везения, она, правда, могла рассчитывать перепилить третью распорку примерно к концу весны, однако подобная перспектива Кот не прельщала, и она переключила свое внимание на пять вертикальных спиц, составляющих спинку стула. Сумей она их выломать, и верхняя цепь уже не ограничивала бы ей свободы движений, однако из того положения, в котором Кот была прикована, достать до них пилой мог разве что цирковой «человек-змея» с резиновыми костями.

Справиться же с цепями не представлялось возможным. Правда, добраться до них было намного легче, чем до горизонтальных распорок стула, для чего ей пришлось бы просунуть голову между коленями, но Вехс вряд ли держит где-то поблизости ножовку по металлу, да и у нее попросту не хватит сил, чтобы справиться с толстыми звеньями.

Таким образом, лишенная возможности прибегнуть к достижениям цивилизации, Кот вынуждена была изобрести что-нибудь свое, более примитивное. И она нашла выход, который показался ей вполне реальным. Единственное, что ее волновало, так это не изуродует ли она попутно себя и очень ли болезненным будет процесс освобождения.

На каминной полке стояли бронзовые часы с летящими оленями, навечно застывшими в прыжке навстречу друг другу, и с белым круглым циферблатом чуть ниже.

Часы показывали десять минут восьмого.

Итак, до возвращения Вехса у нее есть почти пять часов.

А может быть, и нет.

Он сказал, что вернется как можно скорее после полуночи, однако у Кот было не слишком много оснований считать, что убийца говорил правду.

Он мог вернуться в десять. В восемь. Или через пятнадцать минут.

Кот ступила на выложенную плиткой площадку перед камином и повернула направо – мимо топки с латунными козлами для поленьев, мимо широкой каминной полки. Вся стена справа от камина была ровной и крепкой, сложенной из надежного речного камня. Как раз то, что ей нужно.

Встав левым боком к стене, Кот – словно спортсмен-олимпиец, готовящийся метнуть диск, – направила торс в ту же сторону, стараясь не сдвинуть с места ног. Потом она резко и сильно повернулась вправо. В результате этого движения висевший у нее за спиной стул полетел в противоположную сторону и с силой врезался в стену. Раздался сухой удар, стул отскочил и пребольно стукнул Кот по спине, по ребрам и по бедру. Не обращая внимания на боль, она повторила свой выпад с еще большей силой, но после второй попытки ей стало ясно, что таким способом она просто поцарапает дерево, в лучшем случае отобьет от стула несколько щепок. Конечно, сотня-другая подобных ударов могла бы превратить стул в лучину для растопки, но к этому времени Кот, каждый раз страдая от отдачи, сама превратится в отбивную, переломает себе кости, а ее суставы выйдут из сочленений, как части шарнирного замка бус.

Размахивая стулом, словно собака хвостом, Кот вряд ли сумела бы ударить им о стену с достаточной силой. Этого она боялась. Теперь, насколько она понимала, у нее был только один выход, однако ей он совсем не нравился.

Кот бросила взгляд на каминные часы. С тех пор как она в последний раз сверяла время, прошло не больше двух минут.

Две минуты были ничем по сравнению со временем, которым она располагала до полуночи, но, если хоть на секунду допустить, что Вехс уже едет домой, две минуты были непростительной тратой времени. Может быть, именно в этот самый момент он сворачивает с окружного шоссе на свою частную подъездную дорожку и приближается к воротам – подлый негодяй, который заставил ее поверить, что время еще есть, а сам тайком вернулся назад до срока, чтобы…

Тут Кот осознала, что сочный яркий плод, мягкий и вкусный даже на вид, который начал стремительно вызревать у нее в голове, есть не что иное, как паника, и стоит ей откусить хоть кусочек, и она непременно подавится. Этому желанию она просто не смела уступить. Поддаться панике значило потерять время, зря растратить силы.

Нет, она обязана оставаться спокойной.

Чтобы освободить себя от проклятого стула, она должна была, терпя боль, использовать свое тело как пневматический молот. Предстоящие мучения обещали быть гораздо сильнее всего, что она уже испытала, и Кот страшилась их.

Нет, нужно просто хорошенько подумать, и тогда отыщется какой-нибудь другой способ.

Она немного постояла, прислушиваясь к гулким ударам своего сердца и негромкому тиканью часов на камине.

Возможно, ей стоило подняться наверх, попробовать найти телефонный аппарат и позвонить в полицию. Копы сумеют справиться с доберманами. У них найдутся ключи, чтобы снять с нее наручники и надоевший стул. Они спасут и Ариэль. Один телефонный звонок, и она решит все свои проблемы одним махом.

Но интуиция – старая добрая советчица – подсказывала ей, что наверху она тоже не найдет телефона. Крейбенст Вехс был таким скрупулезным и методичным, что поймать его на недосмотре не представлялось возможным. Пока он жил дома, телефон оставался у него под рукой, но когда он уезжал, то отсоединял и прятал аппарат. Может быть, даже брал его с собой или уносил в гараж.

Стул, привязанный цепями к ее телу, путался под ногами, заставлял чувствовать себя неустойчиво, и, карабкаясь по лестнице вверх, Кот опять-таки могла упасть и причинить себе серьезную травму. Хорошо, если все закончится кратковременной потерей сознания, однако она могла сломать себе ногу, руку, шею… Если же она не найдет наверху телефона, ей придется спускаться обратно, а это было столь же опасно. А сколько времени она при этом потеряет!..

Повернувшись спиной к серой гладкой стене, Кот отступила от нее футов на шесть и остановилась, закрыв глаза и собирая все свое мужество.

А вдруг одна из спиц переломится и воткнется в нее острым концом? Ринувшись на стену всем своим телом, Кот сама загонит острую щепку себе в спину; может быть, она даже пройдет насквозь, задев по дороге кишечник. Не спасет даже мягкая подушечка на спинке, в которую сломанная деревяшка может вообще не попасть.

Нет, скорее всего, она повредит себе позвоночник. Основная сила удара придется на нижнюю часть стула, ножки которого ударят ей по ногам; верхняя же часть стула сначала отклонится, а потом с силой вернется назад, причем верхняя кромка спинки попадет ей точно по шее. Спицы, которые она тщилась сломать, были укреплены между сиденьем и широким полукруглым верхом, а он выглядел достаточно твердым, чтобы сместить шейные позвонки. Если дело кончится этим, то Вехс найдет ее на полу в гостиной – погребенную под стулом и парализованную от шеи и ниже.

Кот спохватилась и даже упрекнула себя за то, что так много думает о всех возможных вариантах развития событий, без всякой видимой причины останавливаясь на сценариях самых мрачных. Разумеется, виновата в этом была не она, а то, что в детстве ей слишком часто приходилось лежать с нижней стороны кроватных пружин и гадать, чем закончится вечеринка: дракой или убийством.

Когда Котай было семь лет, они с матерью некоторое время жили на полуразрушенной ферме в окрестностях Нового Орлеана, где кроме них обитали мужчина по имени Зак и его подружка, которую звали Мемфис. Однажды их приехали навестить двое мужчин, которые привезли с собой пенополистироловый холодильник, и Мемфис убила обоих через пять минут после того, как они переступили порог кухни. Приезжие сидели за столом, и один из них о чем-то разговаривал с Кот, а второй откупоривал бутылку пива, когда Мем достала из холодильника револьвер и уложила одного за другим обоих, аккуратно и точно прострелив им головы. Все произошло так быстро, что никто из них не успел даже попытаться спастись. Кот, проворная и быстрая, как геккон, немедля бросилась прочь, решив, что Мемфис сошла с ума и что всех их ждет такая же участь. В тот раз она спряталась на сеновале в амбаре. За час с небольшим, что взрослые потратили на ее поиски, Кот столько раз представляла себе, как ее лицо, пробитое пулей, превращается в кровавое месиво, что все воображаемые образы, мелькавшие перед ее мысленным взором, – даже возлюбленный Дикий Лес, в который она никак не могла сбежать насовсем, и трава у норки дядюшки Барсука – были окрашены в багрово-красные тона и влажно блестели.

Однако, к своему огромному удивлению, маленькая Котай Шеперд пережила и эту ночь.

Она слишком много времени посвящала выживанию.

Целую вечность.

Выживет она и сейчас – или умрет, стараясь спастись.

Так и не открыв глаз, Кот ринулась на стену спиной вперед и со всей возможной скоростью, какую ей позволяли развить оковы на ногах. Несмотря на страх, по-прежнему владевший ею, в мозгу Кот мелькнула мысль, что со стороны она, должно быть, выглядит презабавно, поскольку для того, чтобы разогнаться, ей приходилось быстро-быстро семенить ногами. Короткими, детскими шажками навстречу перелому позвоночника. Как смешно…

Но тут она врезалась в стену и поняла, что ничего смешного в этом нет.

Кот пришлось слегка наклониться вперед, чтобы ножки стула торчали по направлению ее движения; именно на них, по ее задумке, должен был прийтись самый сильный удар. Так оно и произошло. Она вложила в бросок всю тяжесть своего тела и была вознаграждена громким «хрусть» трескающегося дерева. В следующее мгновение стул пребольно ударил ее сзади по ногам. Кот покачнулась, и тут верхняя кромка спинки с силой врезалась ей в шею. Этого она и ожидала, но, не сумев удержать равновесие, упала коленями на плитки у камина и растянулась на ковре. Теперь ее тело болело в стольких местах сразу, что Кот даже не стала выяснять, где старые ушибы, а где новые.

Стул так сильно мешал ей, что Кот не сумела подняться и поползла к ближайшему креслу, чтобы опереться на него. Покряхтывая от боли и напряжения, она кое-как поднялась на ноги и перевела дух.

Нет, в отличие от Вехса боль она переносила с трудом, однако Кот и не собиралась поднимать из-за этого шум. К счастью, она все еще могла ползать и – с грехом пополам – стоять; следовательно, ей удалось не повредить позвоночник.

«И на том спасибо, – решила она. – Лучше чувствовать боль, чем вообще ничего не чувствовать».

Ножки стула и распорки между ними выглядели целехонькими, но Кот слышала треск и была уверена, что сумела их расшатать.

Во второй раз Кот начала разбег с расстояния восемь футов от стены. Пятясь назад как можно быстрее, она постаралась сделать так, чтобы ножки стула врезались в стену под тем же углом, что и в первый раз. Ей повезло – мощный удар сопровождался энергичным «крак» ломающегося дерева, хотя в первые мгновения Кот в страхе подумала, что добилась-таки своего и сломала себе какую-нибудь кость – уж очень похожим вышел звук.

Одновременно с ударом внутри Кот словно прорвало какую-то невидимую плотину, и все ее существо затопила волна боли. Холодное отчаяние пыталось снова затянуть ее в свои глубины, но она сопротивлялась ему со всей решимостью пловца, сражающегося с бездонной пучиной.

На этот раз она не упала и потому сразу пошла вперед. Кот решила не останавливаться даже для того, чтобы передохнуть; убедившись, что стул прижат к спине как надо, она ринулась на стену в третий раз.

Кот лежала на полу перед камином, лежала лицом вниз и пыталась сообразить, сколько же времени она провела без сознания. Должно быть, не больше минуты или двух.

Ковер показался ей холодным и волнистым, как бегущая вода, но Кот не плыла по ней, а словно отражалась в поверхностной ряби, будто раздробленный лик медного солнца или рваная тень серого облака.

Сильнее всего болел затылок. Должно быть, она здорово им стукнулась.

Перестав думать об ушибах и вообразив себя тенью облака, скользящей по поверхности реки, Кот отвлеклась от боли и собственных проблем и почувствовала себя значительно лучше. Ее тело больше не было материальным; оно стало таким же легким и невещественным, как круги или водовороты на поверхности потока, и вместе с ними, невесомое и прохладное, оно уносилось все дальше и дальше…

Ариэль. В подвале. В окружении не смыкающих глаз кукол.

«Разве я сторож сестре своей?»

Кот встала на четвереньки.

И услышала глухой топот на веранде.

Цепляясь за твердые поручни кресла, Кот встала на ноги и посмотрела в окно, на котором не была задернута штора. Упираясь передними лапами в раму, снаружи на нее смотрели два добермана. Глаза их, отражавшие янтарный свет настольный лампы, горели дьявольским желтым огнем.

У каменной стены валялась отломанная ножка стула. Толстый ее конец – в том месте, где ножка крепилась к сиденью, – был раздроблен и ощетинился щепками. Под прямым углом к ней торчал дюймовый обломок распорки, которая соединяла две задние ножки вместе.

Нижняя цепь была свободна больше чем наполовину.

На веранде громко топал лапами один доберман. Другой продолжал следить за ней через окно.

Кот сдвинула стул по верхней цепи вправо и придержала его правой рукой, обеспечивая наибольшую свободу для левой, которую она опустила, чтобы ощупать нижнюю часть стула. Задней левой ножки больше не было, – это она валялась на полу у стены. Боковая распорка, соединявшая ее с левой передней ножкой, все еще торчала на месте, но снять с нее цепь не представляло труда.

Переместив стул влево, чтобы оценить повреждения с другой стороны, Кот обнаружила, что задняя правая ножка шатается в своем гнезде. Некоторое время она тянула, дергала, раскачивала ее из стороны в сторону в надежде выломать, но работать ей было крайне неудобно, да и ножка держалась еще крепко.

Передние ножки не были соединены перекладиной, так что освободить цепь мешала только правая боковая распорка.

И Кот решила таранить стену еще раз. Жгучая боль пронизала ее насквозь – так, что она едва не потеряла сознание, но когда Кот увидела, что оставшаяся задняя ножка торчит как ни в чем не бывало, она решила не поддаваться усталости, ломоте в избитом теле и всему тому, что, казалось, было против нее.

– Черт, не дождетесь!.. – пробормотала она и прихрамывая отошла на несколько шагов от стены, чтобы броситься на нее в последний раз. Сухое дерево переломилось со звонким щелчком, на каменные плитки пола посыпались сосновые щепки, и нижняя цепь со звоном соскользнула.

Кот стояла согнувшись, борясь с головокружением и тошнотой. Перед глазами качалась непроглядная тьма, тело сотрясала крупная дрожь, и, чтобы не упасть, она оперлась обеими руками о подлокотник большого кожаного кресла. От боли и от страха, что она могла изувечить саму себя, Кот слегка подташнивало, а в голову настойчиво лезли мысли о сломанном позвоночнике и внутренних кровотечениях. Скрип-скрип-скрип!

Один из доберманов принялся царапать оконное стекло. Скрип-скррип-скряп!

Кот вспомнила, что она еще не совсем свободна. Верхняя половина стула все еще болталась у нее за спиной.

Четыре спицы спинки были в несколько раз тоньше ножек, поэтому Кот надеялась, что они не потребуют от нее таких нечеловеческих усилий. К тому же, ломая перекладины стула, она не могла защитить свои бедра от ударов передних ножек; что касается спинки, то Кот рассчитывала, что привязная подушечка смягчит удар.

По краям топки возвышались две каменные полуколонны, поддерживавшие шестидюймовую доску из слоистого клена, служившую каминной полкой. Колонны были круглыми, и Кот решила, что их кривизна позволит ей сосредоточить удар на одной-двух спицах, чтобы не ломать сразу четыре.

На всякий случай она убрала подальше тяжелые козлы для поленьев и латунную подставку для щипцов и кочерги. От этих движений голова ее снова закружилась, в животе появилась неприятная тяжесть, а боль в ушибленных местах усилилась настолько, что Кот больше не осмеливалась думать о том, что ей сейчас предстоит. Она просто делала все, что нужно, забыв о мужестве, необходимости и о близкой свободе, и смогла заставить свое непослушное, протестующее тело встать прямо напротив колонны и с силой удариться о нее спиной.

Подушка на спинке действительно защитила ее, но недостаточно. А может быть, Кот уже так настрадалась от ушибов, ноющих мускулов и ломоты в костях, что, будь она защищена хоть двумя такими подушками, удар все равно вышел бы оглушающим. Резиновый молоточек дантиста бьет больно только по гнилому зубу, а Кот казалось, что каждый ее сустав и каждая косточка превратились в больной зуб, в котором скрывается воспаленный нерв. И все же она не прекратила своих попыток и не остановилась, чтобы передохнуть, из боязни, что мучительная боль во всем теле одолеет ее, бросит на пол и разнесет на кусочки, так что снова собраться с силами будет невыносимо тяжело. Внутренние резервы, на которые Кот надеялась, стремительно таяли, а ночная мгла за окном, которую она нет-нет да и замечала уголком глаза, напоминала ей, что времени тоже остается все меньше.

Заскулив от безвыходности и предчувствия новой боли, Кот снова ударилась спиной о колонну и вскрикнула, когда кости ее забренчали, словно игральные кубики в стакане. Как же ей больно!..

Но, не давая себе расслабиться, она снова ринулась на выступающую из стены колонну. Звенели цепи, трещало дерево, а Кот снова и снова билась спиной о колонну, шепча имя Иисуса и вскрикивая, сама страшась этих криков, но не в силах сдержаться. Она буквально вбивала свое тело в неподатливый камень, не обращая внимания на доберманов, которые свирепо и жалобно выли под окном и смотрели на нее горящими желтыми глазами.

Потом Кот обнаружила, что снова лежит ничком на ковре не в силах вспомнить, когда она упала и как потеряла сознание. Все ее тело спазматически корчилось от подступающей к горлу тошноты, но желудок был пуст, и пересохший пищевод выталкивал в рот только жгуче-горькую слизь. При мысли о том, что она проиграла, пальцы Кот непроизвольно сжимались в маленькие, жалкие кулачки, а на глаза наворачивались слезы протеста. И она тряслась, тряслась, тряслась, как в ознобе…

Но понемногу Кот пришла в себя и даже перестала дрожать. Прохладный ковер снова поплыл под ней, зарябил, как вода на ветру, и она снова почувствовала себя скользящей тенью на бегущей воде. Легкое, чуть подсвеченное солнцем облако и река двигались в одном направлении – все дальше и дальше, чтобы навсегда пропасть за горизонтом; стремительные и ежечасно меняющиеся, они неслись к краю мира, чтобы сорваться в пустоту – великую реку, вечно и неспешно несущую в никуда свои черные воды.

Глава 9

Кот очнулась от кошмарных снов об охлаждающихся в холодильниках револьверах и простреленных головах, ожидая увидеть в окне доберманов, но их не было. Она по-прежнему была в гостиной одна, и все было тихо. Никто не носился по веранде, никто не царапал когтями стекло незанавешенного окна.

Должно быть, псы снаружи успокоились, поняв, что их час еще придет, и издалека наблюдали за окнами и дверьми. Настороженные и внимательные, они ждали, пока щелкнет замок, скрипнет петля и в проеме двери покажется ее лицо.

Тело Кот болело так сильно, что она даже удивилась – как это ей удалось прийти в себя? Еще больше поразило ее то обстоятельство, что в голове значительно прояснилось.

Одна забота была сильнее всех остальных. В отличие от мучительной боли в мускулах и костях, с ней Кот могла справиться достаточно быстро, причем для этого ей даже не понадобилось бы совершать над собой насилие и вставать.

– Ну уж нет! – пробормотала Кот и медленно села.

Встать на ноги оказалось намного труднее, к тому же этот процесс разбудил в ее теле болевые ощущения, которые вели себя довольно прилично, пока она лежала неподвижно. Отзываясь на вновь появившуюся нагрузку, кости заныли, а мышцы отозвались вспышками жгучей боли. Некоторые из этих ощущений были такими сильными – по крайней мере, вначале, – что Кот невольно застыла и зашипела сквозь стиснутые зубы, однако к тому моменту, когда ей удалось выпрямиться, она уже знала, что обошлось без членовредительства и что, хотя бремя терзающей ее тело боли было внушительным, ей по силам нести его.

И – самое главное – она сумела освободиться от стула! Разбитый и расщепленный, он кусками валялся на полу, и ни одна из цепей больше не соединяла ее с ним.

Часы на камине показывали без трех минут восемь, и это огорчило Кот. В последний раз, когда она сверялась со временем, было всего десять минут восьмого. Она не могла сказать точно, сколько времени ушло у нее на то, чтобы освободиться от стула, однако выходило, что без сознания она провалялась около получаса, может быть даже больше. Во всяком случае, выступивший на теле пот успел высохнуть, а волосы были лишь чуть влажными на затылке. Кот подумала, что не ошиблась, оценивая продолжительность своего обморока в тридцать минут, но при мысли об этом к ней снова вернулись слабость и неуверенность.

Если верить Вехсу, то до его возвращения оставалось около четырех часов, а Кот предстояло сделать еще очень много, и она сомневалась, что четырех часов ей хватит.

С великой осторожностью Кот присела на краешек софы. Освободившись от соснового стула, она могла теперь дотянуться до карабина, соединявшего ножные кандалы с цепью, которая удерживала ее прикованной к стулу и столу. Отвернув ребристую трубчатую гайку, она сдвинула ее назад и отсоединила крюк карабина вместе с цепью.

Ее лодыжки оставались скованными, поэтому Кот могла ходить только очень маленькими шагами.

Включив освещение над лестницей на второй этаж, она с трудом вскарабкалась по узким ступеням, поднимая левую ногу, ставя ее на ступеньку и подтягивая к ней правую. Из-за ножных кандалов она не могла подниматься по лестнице как обычно, когда каждый шаг равен пройденной ступени, поэтому весь подъем занял много времени.

На всякий случай она держалась за перила обеими руками. Стул больше не мешал ей, однако Кот по-прежнему опасалась запутаться и споткнуться.

Когда она миновала площадку и достигла середины второго пролета, неожиданно вернувшаяся боль, страх падения и давление в мочевом пузыре заставили ее буквально согнуться пополам, терзая ее внутренности немилосердными, похожими на электрические разряды спазмами. Не выпуская перил, Кот прислонилась спиной к стене и негромко застонала, разом покрывшись испариной. Она не сомневалась, что сейчас снова потеряет сознание и, свалившись с лестницы, сломает себе шею.

Но судороги прошли так же внезапно, как и начались, и Кот продолжила карабкаться вверх.

Вскоре она достигла второго этажа.

Включив в коридоре свет, Кот увидела три двери. Те, что были слева и справа, стояли закрытыми, но третья, в конце коридора, была распахнута, и за ней виднелась ванная комната.

В ванной, несмотря на сильную дрожь в скованных руках, ей удалось расстегнуть пояс, справиться с пуговицей и молнией на джинсах и спустить их вместе с трусиками. Садясь на стульчак, Кот почувствовала, как ее живот пронзил еще один электрический разряд, гораздо более сильный, чем те, что настигли ее на лестнице. Она удержалась от того, чтобы обмочиться за столом, – как бы ни хотел этого Крейбенст Вехс, – не желая унижаться и признать свою беспомощность, однако сейчас Кот никак не могла сделать то, зачем пришла. Она должна была помочиться, чтобы прекратить спазм, но у нее ничего не выходило, и Кот решила, что дотерпелась до того, что судорога разбухшего пузыря перекрыла мочеиспускательный канал. Подобная вещь в принципе была возможна, и, словно подтверждая ее диагноз, режущая боль в животе усилилась.

Некоторое время Кот чувствовала себя так, словно ее кишки пропускали через мясорубку, однако вскоре судороги прекратились и наступило долгожданное облегчение.

Когда неожиданное и обильное наводнение перестало занимать ее внимание полностью, Кот с удивлением услышала свой собственный невнятный лепет:

– Котай Шеперд, живая и невредимая, способная пописать…

Следующие несколько минут она то смеялась, то плакала, но не от облегчения, а от овладевшего ею ощущения победы.

Все ее достижения: опрокинутый стол, раздробленный стул и сухие штанишки – все вместе представлялось ей свершением, достойным титанов или героев, сравнимым разве что с первой высадкой человека на Луну, броском адмирала Пири к полюсу или штурмом побережья Нормандии, завершившимся успешно вопреки могуществу нацистской армии. Кот смеялась над собой до тех пор, пока из глаз не потекли слезы; тогда она вытерла их рукавом и слегка успокоилась, но все равно она продолжала чувствовать, что это была за победа. Кот знала, каким маленьким, даже жалким ее триумф выглядит со стороны, но для нее он был величайшим.

– Сгори в аду! – громко выкрикнула она те слова, которые надеялась когда-нибудь бросить в лицо Крею Вехсу, например перед тем, как спустить курок и навсегда устранить его из этого мира.

После ударов о стену у нее сильно болела спина – особенно внизу, в области почек, – так что, покончив со своим делом, Кот заглянула в унитаз, боясь обнаружить следы крови, однако, к ее огромному облечению, все было в порядке.

Но когда Кот машинально бросила взгляд в зеркало над раковиной, то была потрясена своим собственным видом. Ее короткие волосы перепутались, пропитались потом и теперь торчали в разные стороны, а справа по челюсти будто кто-то мазнул красными чернилами. Когда же Кот в ужасе ощупала это место пальцами, то обнаружила, что краснота – всего лишь верхняя часть нарождающегося синяка, который расползался у нее по шее. Там, где не было синяков или грязи, кожа лица казалась ноздреватой и бледной, словно она только что встала после изнурительной болезни. Правый глаз казался совершенно красным; Кот не заметила ни следа белого цвета, а темная радужка с точечкой зрачка тонула в сплошном кровавом море. Оба глаза – подбитый правый и здоровый левый – смотрели на Кот с таким тоскливым и затравленным выражением, что она в смятении и страхе поспешила отвернуться от зеркала.

Отразившееся в зеркале лицо принадлежало женщине, которая уже проиграла какую-то битву, и нисколько не походило на портрет победительницы.

Эту мысль, от которой сами собой опускались руки, Кот постаралась изгнать как можно быстрее, внушая себе, что лицо, которое она видела, было лицом бойца – не просто человека, которому чудом удалось выжить, а бойца, который сражался и победил. Тот, кто ведет войну, непременно терпит какой-нибудь урон – физический или моральный, – но никакая победа не может обойтись без боли и мук.

Шаркая ногами, она вышла из ванной и наугад толкнула правую дверь в коридоре, которая – как оказалось – вела в спальню Вехса. Она сразу поняла это, хотя здесь был минимум мебели и стояла узкая, аккуратно заправленная кровать, накрытая синелевым покрывалом.

Ни картин на стенах, ни книг на полках, ни журналов или газет, раскрытых на последней – с кроссвордом – странице. Спальня служила для Вехса местом, где он спал, отнюдь не комнатой, в которой он жил или чувствовал себя уютно.

Потому что он жил там, где пылала чужая боль и ярился ураган мýки – в спокойном «глазе бури», в самом центре циклона, где море безмятежно и тихо, хотя со всех сторон бушуют штормы.

Кот проверила ящики ночного столика, надеясь найти пистолет, но не нашла. Телефона здесь тоже не было.

Большой чулан десяти футов глубиной с дверью в человеческий рост был таким же широким, как спальня, и походил скорее на полноценную комнату, чем на подсобное помещение. На первый взгляд здесь не было ничего, что могло бы пригодиться Кот. Она не сомневалась, что если поискать как следует, то здесь можно найти что-нибудь полезное – например, припрятанное оружие, однако все полки на стеллажах вдоль стен были нагружены или набиты доверху, а по углам стояли один на другом большие картонные ящики, так что на то, чтобы здесь разобраться, потребовался бы не один час. Кот не могла себе этого позволить, тем более что ее ожидали дела более срочные.

На всякий случай она все же вывалила на пол содержимое ящиков комода, но там оказались только носки, трусы, нижние майки, сорочки и несколько свернутых ремней. Никаких револьверов.

Дверь напротив спальни вела в такой же спартанский кабинет Вехса. Стены были голыми, а вместо занавесок окна прикрывали тонкие пластмассовые жалюзи. На двух длинных рабочих столах стояли два компьютера, каждый из которых был соединен с отдельным лазерным принтером. Здесь же оказалось еще какое-то оборудование, явно имеющее отношение к компьютерам, однако большинство приборов Кот опознать не смогла.

Между столами стояло вертящееся конторское кресло на колесиках, и Кот обратила внимание на то, что деревянный пол здесь не застлан ковром, – должно быть, для того, чтобы убийце было удобнее перемещаться от стола к столу вместе с креслом.

Эта чисто утилитарная комната совершенно неожиданно заинтриговала Кот. Она чувствовала, что это место имеет какое-то важное значение, вот только какое? Стараясь не думать о тающем запасе драгоценного времени, Кот села в кресло с намерением разобраться в том, что заставило ее задержаться здесь.

Но между «сказать» и «сделать» знак равенства не поставишь. Оглядевшись по сторонам, Кот недоуменно покачала головой. Она знала, что в конце двадцатого столетия практически весь мир приобщился к современным информационным технологиям, и все же она никак не ожидала обнаружить сложную компьютерную технику в такой глуши, в этом уединенном старом доме.

Кот подозревала, что Вехс может даже выходить в Интернет; хотя поблизости не было ни телефона, ни модема, зато у подножия стола она обнаружила две телефонные розетки. Аккуратность и на этот раз не подвела убийцу. Вехс загнал ее в угол.

Но чем же он тут занимался?

На одном из столов лежали шесть или восемь толстых записных книжек в разноцветных обложках и со спиральными держателями страниц. Кот наугад открыла верхнюю и стала просматривать. Книжка была разделена на пять частей, и каждая была посвящена какому-нибудь государственному агентству. Первой шла Служба социального страхования; страницы в этой части записной книжки были заполнены памятками, адресованными Вехсом самому себе и отражавшими метод проб и ошибок, с помощью которого убийца взломал защиту информационного банка данных службы и научился манипулировать файлами. Вторая часть записной книжки была посвящена Паспортному отделу департамента внутренних дел. Судя по оставленным Вехсом пометкам, он еще не довел до конца поиск оптимального способа, который позволил бы ему проникнуть в компьютеризованный банк регистрационных записей паспортного отдела и взять его под свой негласный контроль.

Очевидно, эта деятельность Вехса была частью его подготовки к тому, чтобы обеспечить себя новыми документами на случай, если когда-нибудь он допустит ошибку во время одного из своих «рискованных приключений».

Но Кот не верилось, что единственной целью убийцы было изменение записей в своей социальной карточке или желание добыть себе новое удостоверение личности. Ей не давало покоя ощущение, что в этой комнате хранится какая-то важная информация о Вехсе, которая могла бы помочь ей сохранить собственную жизнь. Если бы только она знала, где ее искать…

Она бросила записную книжку на стол и повернулась вместе с креслом ко второму компьютеру. Одна из тумб этого стола представляла собой шкаф для хранения документов с двумя выдвижными ящиками. Кот открыла верхний и обнаружила навесную картотеку «Пендафлекс» с голубыми закладками. На каждой были нанесены фамилии и имя того или иного человека.

Каждое гнездо картотеки содержало двухстраничное досье офицера правоохранительных органов, и после нескольких минут исследований Кот решила, что здесь собраны все сотрудники и заместители шерифской службы того самого округа, в котором располагались владения Вехса. Досье содержали все формальные данные, касающиеся служащих, к которым была добавлена более конфиденциальная информация об их семьях и об их частной жизни. К каждой папке прилагалась ксерокопия фотографии с удостоверения сотрудника шерифской службы.

Какую же выгоду мог извлечь Вехс из этих данных? Может быть, этот подонок просто подстраховывался, готовясь к дню, когда он окажется лицом к лицу с местными представителями закона? По зрелому размышлению Кот решила, что это, пожалуй, было бы чересчур даже для такого предусмотрительного субъекта, как Крейбенст Вехс. С другой стороны, в чрезмерности заключался весь смысл его философии.

В нижнем ящике тумбы были сложены простые картонные папки. Приклеенные к ним аккуратные ярлыки тоже содержали фамилии – как и вверху, – но без имен. Папки были разложены по порядку, и на верхней значилось крупно «Альмс». Кот взяла ее в руки, раскрыла и обнаружила увеличенную копию водительской лицензии, выданной в Калифорнии. На фотографии была изображена привлекательная молодая блондинка по имени Миа Лоринда Альмс. Судя по отменному качеству копии, это не был увеличенный ксерокс, сделанный с удостоверения водителя, а оцифрованная электронная версия документа, хранившаяся где-нибудь в банке данных департамента автомобильного транспорта, переданная с компьютера на компьютер по телефонному проводу и воспроизведенная на бумаге с помощью лазерного принтера.

Кроме водительских прав и шести моментальных фотографий Мии Лоринды Альмс, сделанных поляроидом, в папке больше ничего не было. Первые две были сделаны с очень близкого расстояния. Лоринда была красива. И испуганна.

Этот ящик стола был вехсовским эквивалентом расходной книги.

Еще четыре фотографии Мии Лоринды.

Не смотри!

На двух снимках она была изображена в полный рост. Без одежды. В наручниках. Котай закрыла глаза, но тотчас снова их открыла. Она должна досмотреть до конца, если действительно хочет никогда больше ни от чего не прятаться.

На пятом и шестом снимках молодая девушка была уже мертва, причем на последнем у нее не было лица, которое как будто разворотило и сорвало с костей выстрелом в затылок.

Папка выпала из рук Кот, и фотографии разлетелись по полу; негромко шурша, они покружились на месте и застыли.

Кот спрятала лицо в ладонях.

Она вовсе не старалась заслониться от страшных снимков. Просто Кот хотела изгнать из памяти воспоминание о ферме близ Нового Орлеана, которому исполнилось уже девятнадцать лет, – воспоминание о двух незнакомцах с полистироловым контейнером-холодильником, о револьвере в холодильнике и спокойной аккуратности, с которой женщина по имени Мемфис сделала два смертельных выстрела.

Но у памяти были свои законы.

Двое незнакомцев, которые имели дело с Заком и Мемфис и раньше, появились на ферме, чтобы купить наркотики. Их холодильник был набит пачками стодолларовых банкнот. То ли у Зака не оказалось обещанной партии, то ли им с Мемфис захотелось иметь денег больше, чем они могли выручить от этой сделки, Кот не знала. Так или иначе, парочка решила прикончить клиентов и забрать деньги просто так.

После того как прогремели выстрелы, Кот спряталась на сеновале, уверенная, что тетя Мем сейчас убьет их всех. Когда Мемфис и Энне наконец нашли ее, она сражалась с ними до последнего, но ей было только семь лет, и сладить со взрослыми Кот было не под силу. Вспугивая сов, дремавших на стропилах, две женщины, торжествуя, выволокли девочку из загаженного мышами сеновала и отнесли в дом.

К этому времени Зак уже куда-то исчез, забрав с собой оба тела, и Мемфис принялась замывать кровь, пока Энне пыталась влить в дочь порцию виски. Кот не хотела пить и крепко сжимала губы, но мать сказала:

– Милочка моя, ты совсем раскисла! Ради бога, перестань реветь и выпей – одна порция тебе не повредит. Виски – это именно то, что тебе нужно; поверь своей мамочке, она знает. Глоток доброго виски всегда помогает против лихорадки, а то, что с тобой сейчас происходит, – это как раз что-то вроде того. Ну, размазня, пей, это не отравлено. Господи, какой же ты иногда бываешь плаксивой! А ну пей, иначе я зажму тебе нос, а Мемфис вольет виски прямо тебе в пасть!! Не хочешь?!! Пей!!!

И Кот выпила это противное виски, а немного погодя проглотила еще одну порцию, запив ее несколькими унциями молока, когда Энне показалось, что ее девочке это нужно. От выпитого голова у нее закружилась, и все вокруг стало казаться каким-то странным, однако успокоиться Кот так и не смогла.

Им – матери и Мемфис – казалось, что она немного пришла в себя, потому что Кот, как опытный рыбак, сумела поддеть свой страх на крючок и затащить его глубоко внутрь – туда, где они не могли его увидеть. Даже в семилетнем возрасте она уже понимала, что выставлять свой страх напоказ небезопасно, поскольку окружающие могли принять его за слабость. Слабым же в этом мире не было места.

Зак вернулся домой довольно поздно, и от него тоже сильно пахло виски. Он был перевозбужден, говорил громко и хрипло, много шутил и без повода смеялся. Подойдя к Кот, он обнял ее, чмокнул в щеку и, взяв за руки, попытался заставить танцевать.

– Когда этот козел Боб был у нас в последний раз, – заявил Зак, – я сразу понял, что он не прочь вдарить по маленьким девочкам. Как он смотрел на нашу Котай, ну просто глаз оторвать не мог! А сегодня? Едва он вошел, как сразу раззявил пасть, – язык чуть не до колен, – а зенки аж на лоб полезли! Настоящий педофил-извращенец. В него можно было выпустить дюжину пуль, прежде чем он что-нибудь почувствовал бы.

Бобом звали того самого мужчину, который сидел за кухонным столом и разговаривал с Кот. Она хорошо запомнила его красивые серые глаза и то, как он говорил: пристально глядя на Кот, он обращался прямо к ней и не сюсюкал, как все взрослые, а совершенно искренне и серьезно интересовался, кого она больше любит – котят или щенков, и кем хочет стать, когда вырастет, – знаменитой кинозвездой, сиделкой, врачом или кем-то еще. А потом Мемфис хладнокровно выстрелила ему в голову.

– А когда Бобби увидел, как наша Кот одета, – не унимался Зак, – он вообще забыл обо всем на свете!

Действительно, ночь была горячей и сырой, словно на болоте, и мать Кот – незадолго до прихода клиентов – заставила ее вылезти из шорт и майки и надеть желтый купальник-бикини.

«Только трусики, деточка, иначе в этой жаре тебя хватит тепловой удар».

Хотя Кот было всего семь, она, сама не понимая почему, стеснялась ходить с голой грудью. Она спокойно оставалась без верхней части купальника раньше – взять хотя бы прошлое лето, когда ей было шесть, – к тому же ночь действительно выдалась жаркой и какой-то липкой. Когда Зак сказал, что в том, как она одета, было что-то такое, что заставило Боба забыть об осторожности, Кот ничего не поняла. Много лет спустя, когда она наконец сообразила, в чем здесь суть, и попыталась обвинить свою мать, Энне только расхохоталась ей в ответ.

– Ох, милочка, – сказала она, – не трать понапрасну свой праведный гнев. Мы можем пользоваться только тем, что у нас есть, а у нас, женщин, нет почти ничего, кроме нашего тела. Ты превосходно справилась со своей задачей, отвлекая его. В конце концов бедный дурачок Бобби не тронул тебя даже пальцем. Он просто поглазел на тебя немножко, только и всего, а Мем тем временем получила возможность достать пистолет. Кроме того, крошка, не забудь, что нам с тобой тоже перепал кусок того пирога, так что некоторое время мы с тобой жили хорошо.

«Но ты использовала меня! – хотелось возразить Кот. – Ты заставила меня стоять прямо перед ним и смотреть, как его голова разлетается на куски, а ведь мне было всего семь!»

Но она промолчала.

И вот теперь, сидя в кабинете Крейбенста Вехса, Кот все еще слышала грохот выстрела и видела, как лицо Бобби взрывается изнутри, и, хотя с тех пор прошло почти два десятилетия, картина эта нисколько не поблекла, оставаясь такой же яркой и подробной, как будто все это случилось вчера. Она не знала, что за револьвер использовала Мемфис; единственное, что со временем стало ей очевидно, – это то, что патроны наверняка были снаряжены тупоконечными мягкими пулями «вадкаттер», которые, попадая в цель, деформировались, и потому причиняемые ими повреждения всегда были значительными.

Она отняла руки от лица и поглядела на выдвинутый ящик стола. Вехс использовал папки трех разных форматов и разместил ярлыки ступеньками, так что Кот не составило труда пройтись по всем фамилиям в ящике. Картонка, помеченная фамилией «Темплтон», лежала довольно далеко от «Альмс».

Котай задвинула ящик свирепым пинком ноги.

В кабинете она нашла слишком многое, но ничего такого, что могло бы ей пригодиться.

Прежде чем спуститься со второго этажа вниз, она погасила свет. Если Вехс вернется домой рано – до того, как Кот сумеет бежать вместе с Ариэль, – то свет в окнах может предупредить его о том, что что-то не в порядке. Темнота, напротив, усыпит его бдительность, и, когда он переступит порог, у нее появится единственный шанс убить его.

Но Кот надеялась, что до этого не дойдет. Несмотря на то что в своем воображении Кот уже не раз наставляла на него пистолет и спускала курок, ей вовсе не хотелось снова вступать с ним в рукопашную схватку. Даже если бы она отыскала дробовик и не только сумела бы его зарядить, но и опробовать до возвращения Вехса. Да, она была бойцом, но Вехс все равно оставался для нее чем-то бóльшим, чем просто солдатом неприятельской армии: он был недосягаем и загадочен, как звезды, чем-то таким, что спустилось на землю из межзвездной тьмы. Справиться с ним Кот было не по силам, и она отнюдь не горела желанием получить этому еще одно наглядное подтверждение.

Спускалась она так же, как и поднималась: ставила на ступеньку ногу, потом подтягивала вторую, при этом не снимая рук с надежных перил. Оказавшись в гостиной, Кот первым делом бросила взгляд на окно. Доберманов не было ни видно, ни слышно.

Часы на каминной полке показывали восемь двадцать две. Ночь, словно сани с ледяной горы, неслась все дальше и дальше, с каждой минутой набирая скорость.

Кот потушила лампу возле софы и прошаркала в кухню. Там она включила верхний свет, но лишь для того, чтобы не упасть и не пораниться об осколки.

Доберманов не было и на заднем крыльце. За окном чернела непроглядная ночь. Несмотря на это, Кот облегченно вздохнула, войдя в лишенную окон бельевую и плотно затворив за собой дверь.

Ее путь лежал вниз по бетонной лестнице, в подвальную мастерскую, к верстаку, шкафам и ящикам с инструментами, которые она видела раньше.

В высоких металлических шкафах с вентиляционными отверстиями на дверцах Кот нашла несколько банок с краской и лаком, малярные кисти и ветошь, свернутую так аккуратно, словно это были дорогие шелковые простыни. Один из шкафов был целиком заполнен упругими стегаными подушками, к которым по краям были пришиты широкие кожаные ремни с позвякивающими хромированными пряжками. Кот не знала, для чего они, и потому не стала их трогать.

В последнем шкафу Вехс хранил разнообразные электроинструменты, в том числе мощную дрель.

В одном из отделений снабженного роликами ящика Котай обнаружила комплект самых разных сверл, рассортированных по размеру и разложенных по трем пластмассовым коробочкам. Там же ей попалась пара плексигласовых защитных очков.

Рядом с верстаком на стене была установлена мощная розетка, рассчитанная на подсоединение восьми инструментов одновременно, однако под столом, у самого пола, обнаружилась обычная двойная розетка. Кот она подходила гораздо больше, потому что для работы ей пришлось бы сидеть на полу.

Несмотря на то что на сверлах не было никакой маркировки, за исключением диаметра, Кот догадалась, что все они предназначены для работы по дереву и рассверлить ими сталь будет нелегко, если вообще возможно. Впрочем, сверлить сталь Кот не собиралась – она была бы очень довольна, если бы ей удалось просто повредить механизм замка ножных кандалов так, чтобы их можно было открыть.

Она выбрала сверло примерно такой же толщины, как и замочная скважина, вставила его в патрон дрели и затянула ключом. Когда, держа дрель обеими руками, Кот нажала на пусковую кнопку, подвальная комната огласилась высоким пронзительным воем. Тонкое сверло вращалось с такой скоростью, что хищные спиральные бороздки на его конце перестали быть видны и острие сверла стало подозрительно походить на его тупой – и безвредный – хвостовик.

Кот отпустила кнопку, отложила затихшую дрель в сторону и надела защитные очки. То, что их когда-то носил Вехс, не остановило ее. Правда, Кот была наполовину готова к тому, что все, что она увидит сквозь них, предстанет пред ней в искаженном виде, словно молекулы пластмассы, из которой они сделаны, могли приобрести какие-то особые свойства под воздействием той магнетической силы, с которой Вехс впитывал в себя все образы мира.

Но ничего странного или сверхъестественного не случилось; что в очках, что без них – все было одинаковым, хотя и не внушало особого оптимизма. Впрочем, оправа очков несколько ограничивала Кот поле зрения.

Кот снова подобрала тяжелую дрель, крепко сжала обеими руками, вставила кончик сверла в замочную скважину металлического обруча, охватывавшего ее левую лодыжку, и нажала красную пусковую кнопку.

Дрель завизжала, задергалась в ее руках, а сверло вырвалось из замочной скважины и скользнуло по двухдюймовому обручу, высекая крошечные искры. Кот успела среагировать каким-то чудом; она отпустила кнопку и успела рвануть дрель на себя, прежде чем сверло располосовало ей ногу.

Может быть, она уже повредила замок?

Кот этого не знала. Подергав свои оковы, она убедилась, что замок все еще надежно заперт.

Вздохнув, Кот снова вставила сверло в замочную скважину и изо всей силы надавила на дрель, чтобы не дать ей выскочить из рассверливаемого отверстия. На этот раз визг дрели был громче, пронзительнее, а из-под сверла поднялась вверх струйка вонючего синеватого дыма. Вибрирующая окова болезненно врезалась ей в лодыжку, несмотря на носок. Дрель настойчиво рвалась из рук Котай, которые стали влажными и скользкими от усилий. Горячая металлическая стружка, выброшенная из скважины, стегнула ее по лицу; потом сверло неожиданно обломилось и его острый конец, с визгом пролетев над самой ее головой, звонко врезался в бетонную стену, оставив на нем заметную выбоину, а потом запрыгал по полу, словно стреляная гильза.

Кот остановила дрель и потрогала саднящую щеку. Под пальцы ей попался засевший в коже стальной осколок. Он оказался примерно в четверть дюйма длиной и тонким, как стекло. Кот зацепила его ногтями и легко выдернула, но ранка продолжала кровить: кровь осталась у нее на ногтях, а по щеке поползла вниз к уголку рта щекочущая горячая капля.

Кот вынула из дрели обломок сверла и с отвращением отшвырнула в сторону. Выбрав сверло потолще, она туго закрутила его в патроне и снова принялась сверлить скважину. Вскоре замок на левой ноге уступил, и металлический обруч распался. Воодушевленная, Кот принялась рассверливать замок на правой ноге. Меньше чем через полторы минуты второй обруч тоже открылся.

Кот отложила дрель и неуверенно встала. Все мускулы у нее на ногах буквально ходили ходуном, но дрожала она не от страха, не от боли и не от голода, а потому что была близка к освобождению, хотя всего каких-нибудь два часа назад пребывала в глубоком отчаянии. Она освободила себя.

Оставались, однако, еще наручники на запястьях, которые не позволяли высверлить замок на одной руке, держа дрель другой. Это была довольно сложная техническая проблема, но Кот уже составила план, который намеревалась осуществить.

И хотя кроме освобождения от наручников ей предстояло сделать еще многое – да и спасения ей пока никто не гарантировал, – радость продолжала переполнять Кот, пока она взбиралась по лестнице. Она шагала легко, едва не прыгая через ступени, несмотря на боль и дрожание усталых мышц, она становилась каждой ногой на новую ступеньку, а не ковыляла, как парализованная, скованная кандалами на лодыжках, и поднималась по крутой лестнице, даже не держась за перила. Оказавшись наверху, она прошла по площадке и по бельевой мимо стиральной машины и сушилки.

На самом пороге, взявшись за латунную ручку закрытой двери, Кот внезапно остановилась. Ей вспомнилось, как она шла тем же самым путем, успокоенная ритмичным та-та-та, та-та-та водопроводной трубы, и как Вехс напал на нее здесь.

Она постояла перед дверью, стараясь успокоить дыхание, однако была не в силах смирить бешеные удары сердца, которое билось часто и громко сначала от восторга, потом – от подъема по крутой лестнице, а теперь трепетало от страха перед Крейбенстом Вехсом, пожирателем пауков. Некоторое время Кот пыталась прислушиваться, но почти сразу оставила это занятие, потому что удары пульса в ушах заглушали все. Собравшись с духом, она как можно тише повернула ручку.

Дверь открылась без малейшего шума. В кухне было темно – в последний момент Кот все же погасила здесь свет, – а когда она решилась снова его включить (не включать было страшнее), никакого Вехса в помещении не оказалось.

Котай мельком подумала, что если все кончится благополучно, то она до конца жизни не сможет проходить через двери, не вздрогнув и не поморщившись.

Из ящика буфета, где Кот видела набор кухонных ножей, она достала большой мясницкий нож с удобной ореховой рукояткой. Его она положила на рабочий столик рядом с раковиной.

Потом она достала из другого шкафа высокий стакан, наполнила его водой из-под крана и выпила долгими жадными глотками, не отрываясь. Пожалуй, за всю свою жизнь она не пила ничего вкуснее, чем эти восемь унций водопроводной воды.

В холодильнике Кот обнаружила упаковку с кофейным кексом, покрытым белой глазурью, посыпанным корицей и орехами. Ногтями разорвав целлофан, она отломила изрядный кусок и, наклонившись над раковиной, стала жадно есть, набивая полный рот, слизывая с губ кусочки глазури и роняя в мойку крошки и орехи.

За едой ее посетило необычное настроение, которого она не испытывала довольно давно; Кот то стонала от удовольствия, то задыхалась от смеха и тут же начинала судорожно всхлипывать, едва сдерживая подступающие слезы, а потом снова принималась глупо хихикать. Это была целая буря эмоций, но Кот не волновалась. Это было только естественно, тем более что все бури, принося с собой очищение, рано или поздно проходят.

Она сделала многое, но еще больше ей предстоит. Такова была любая дорога, любой путь.

Из шкафчика со специями Кот достала флакон с аспирином и, вытряхнув на ладонь две таблетки, положила в рот. Но жевать не стала. Налив в стакан еще воды, она запила ею аспирин, а немного подумав, приняла таким же способом еще две таблетки.

Пропев несколько раз фразу «Я сделала это по-своему!» из известного блюза Синатры, она несколько переиначила слова и добавила:

– Я съела аспирин по-своему!

Потом Кот засмеялась и, откусив еще кусок кекса, почувствовала себя совершенно пьяной от сознания своей победы.

«Там, в темноте, тебя ждут собаки, – напомнила себе Кот. – Черные доберманы в черной ночи, мерзкие нацистские псы с острыми клыками и черными, как у акул, глазами».

На вешалке для ключей возле полки со специями Кот нашла только ключи от дома на колесах; остальные крючки были пусты. Она понимала, что Вехс предельно осторожен с ключами от своего звуконепроницаемого подземелья и, несомненно, все время носит их с собой. Ну что же, придется попробовать другой путь…

Взяв со столика нож и недоеденный кекс, она снова спустилась в подвал, не забыв погасить свет на кухне.

Шкворень и втулка.

Кот знала эти – впрочем, как и многие другие – специфические слова потому, что еще в детстве сталкивалась с ними в книгах Клайва Стейплза Льюиса, Мадлен Л’Энгл, Роберта Льюиса Стивенсона и Кеннета Грэма. И каждый раз, когда ей попадалось незнакомое слово, Кот обращалась к потрепанному толковому словарю в бумажной обложке, который был ее единственной драгоценностью и с которым она не расставалась, куда бы ни забрасывали ее судьба и беспокойный характер матери, не устававшей год за годом таскать ее за собой по всей стране. Словарь был клеенный-переклеенный, и от того, чтобы рассыпаться по листочку, его удерживало несколько слоев ломкого, желтого от времени скотча, сквозь который Кот уже не всегда удавалось прочесть толкование того или иного термина.

Шкворень. Так называлась ось дверной петли, на которой поворачивалась дверь.

Втулка. Так называлась металлическая трубка петли, в которую входил шкворень.

Толстая внутренняя дверь тамбура висела на трех петлях. Конец шкворня каждой из них был с полукруглой шляпкой, которая выступала над втулкой примерно на одну шестнадцатую дюйма.

Из набора инструментов в ящике Кот выбрала молоток и толстую отвертку.

С помощью взятой от верстака табуретки и кусочка дерева, который она использовала в качестве клина, Кот блокировала в открытом положении наружную дверь тамбура. Потом она положила кухонный нож на резиновый коврик, но так, чтобы он был в пределах досягаемости.

Сдвинув в сторону заслонку смотрового окошка на двери, она снова увидела озаренную розовым светом коллекцию кукол. Глаза у некоторых блестели, словно у ящериц, а у других казались черными, как у доберманов.

Ариэль сидела в большом кресле, забравшись на сиденье с ногами. Голова ее была наклонена вперед, а лицо скрыто свесившимися волосами. На первый взгляд могло показаться, что она дремлет, и только руки, лежащие на коленях и крепко сжатые в кулаки, выдавали ее внутреннее напряжение. Если глаза Ариэль открыты, то она, должно быть, смотрит на свои руки.

– Это всего-навсего я, – сообщила Кот.

Ариэль никак не отреагировала.

– Не бойся.

Ариэль сидела так тихо, что ни один волосок на ее голове не колыхнулся.

– Это всего лишь я…

На этот раз Кот вела себя более чем скромно и не спешила взять на себя роль ангела-хранителя.

Начала она с нижней петли, причем цепи между наручниками едва хватило, чтобы Кот смогла использовать инструменты. Отвертку она взяла в левую руку и уперла ее снизу в шляпку шкворня. В таком положении ей никак не удавалось взять молоток за рукоятку, поэтому Кот зажала его в кулаке и принялась колотить по отвертке, стараясь наносить удары, размахиваясь настолько сильно, насколько позволяла цепь. К счастью, петля оказалась хорошо смазана, и с каждым ударом шкворень выходил из втулки все больше и больше. Через пять минут, несмотря на некоторое сопротивление, вызванное перекосом двери, Кот точно таким же образом расправилась со средней и верхней петлями.

Собственно навеска состояла из чередующихся втулок, половина которых относилась к дверной коробке, а половина – к ответной части дверной петли. Теперь, когда Кот выбила все три шкворня, эти втулки слегка разошлись под тяжестью двери, которую удерживали на месте только язычки двух замков справа. Увы, ушедшие в отверстия косяка на целый дюйм ригели не могли поворачиваться так, как петли. Кот вздохнула и, поддев отверткой разошедшиеся петли слева, потянула дверь на себя.

Сначала – под скрип винила о винил – левая сторона двери выступила из коробки лишь на один дюйм, хотя толщина ее была не меньше пяти, и Кот, воодушевленная успехом, отбросила отвертку и схватилась за ее край руками.

Она забыла про свой больной палец, и поэтому, стоило только ей рвануть дверь изо всех сил, перед глазами ее вспыхнул красный свет, а затихшая было боль возобновилась, однако за свои страдания Кот была немедленно вознаграждена пронзительным скрежетом латунных замков, выворачивающихся из гнезд в косяке, а потом и негромким потрескиванием дерева. Косяк подавался. Кот удвоила усилия и принялась тащить дверь на себя короткими, но резкими рывками. Теперь дверь шла с большим трудом, и очень скоро Кот взмокла, а дыхание ее стало таким частым, что ей стало невмоготу подбадривать себя энергичными восклицаниями.

Но как только дверь сдвинулась с места, ее тяжесть и замки перестали мешать Кот. Напротив, теперь они действовали как бы в союзе с ней. Оба запора были расположены практически рядом, один над другим, и потому представляли собой единую точку вращения. Из-за того, что замки были прикручены не точно посередине, а ближе к полу, верхняя часть двери под действием силы тяжести отошла сильнее. Кот не преминула воспользоваться помощью, которую предложили ей физические законы, и дернула дверь за верхний край. Ослабленный косяк громко треснул, и Кот даже зарычала от радости. Теперь с той стороны, где были петли, дверь вышла из коробки на всю толщину, и Кот оставалось только оттащить ее в сторону, чтобы язычки замка вышли из гнезд.

Так она и поступила.

Неожиданно дверь, которую ничто больше не удерживало, стала валиться на нее. Кот пыталась удержать ее, чтобы медленно опустить на пол, но она была слишком тяжелой. Тогда Кот быстро попятилась из тамбура в мастерскую, а освобожденная дверь грохнулась на пол.

Задержав дыхание, Кот напряженно прислушивалась, стараясь определить, не появился ли Вехс.

В конце концов она вернулась в тесный тамбур и, пройдя по упавшей двери как по мосту, вошла в комнату.

Неподвижные куклы искоса наблюдали за ней.

Ариэль сидела в кресле в той же позе, как и тогда, когда Кот заглянула в глазок: голова ее по-прежнему была опущена, а сжатые в кулаки руки покоились на коленях. Если она и слышала удары и последующую возню, завершившуюся триумфальным падением двери, то они, по всей видимости, нисколько ее не потревожили.

– Ариэль? – позвала ее Кот.

Девушка не пошевелилась, даже не подняла головы.

Кот села на скамеечку перед креслом:

– Пора уходить, милая.

Не получив ответа, Кот наклонилась вперед и снизу вверх заглянула прямо в скрывающееся в тени лицо Ариэль. Глаза девушки были открыты, а остановившийся взгляд – прикован к побелевшим от напряжения костяшкам пальцев. Губы двигались, словно она что-то говорила шепотом, но, как Кот ни прислушивалась, она не смогла уловить ни звука.

Кот взяла Ариэль за подбородок своими скованными руками и слегка приподняла ей голову. Девушка не поморщилась, не попыталась отвернуться; длинные волосы скользнули по сторонам, и Кот впервые увидела ее лицо. Взгляд Ариэль был устремлен в пространство, прямо сквозь нее, как будто и Кот, и все остальные вещи были совершенно прозрачными, а в глазах застыла такая совершенная пустота, словно в ее внутреннем мире не осталось ни одного живого существа, ни единого цветка – ничего реального и вещественного.

– Нужно уходить. Пока он не вернулся.

Куклы, сверкая стеклянными глазами, явно прислушивались к ее словам. Но не Ариэль.

Кот взяла в ладони один из ее сжатых кулаков. Косточки у Ариэль оказались по-птичьи острыми, кожа – прохладной, но пальцы она сжимала с такой силой, будто висела над пропастью на краю скалы.

Действуя ласково и осторожно, Кот попыталась разжать эти хрупкие пальцы.

Рука мраморной статуи могла быть более податливой.

В конце концов Кот подняла руку Ариэль и поцеловала так нежно, как никогда и никого не целовала сама и как никто никогда не целовал ее.

– Я хочу помочь тебе, – негромко сказала она. – Я должна помочь тебе, родная. Если я не смогу убежать отсюда с тобой, тогда мне нет никакого смысла убегать.

Ариэль ничего не ответила.

– Пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Пожалуйста… – добавила она еще тише.

Кот еще раз поцеловала кулачок Ариэль и почувствовала, что пальцы девушки дрогнули. Холодные, судорожно сжатые, они слегка приоткрылись, но не расслабились полностью, а так и остались полусогнутыми, словно закальцинировавшиеся кости скелета.

Желание Ариэль обратиться за помощью, сдерживаемое парализующим страхом и чувством обреченности, было до боли знакомо Кот. Оно разбудило в ней сострадание к Ариэль и жалость ко всем брошенным маленьким девочкам, и горло Кот стиснул такой спазм, что некоторое время она не могла ни выдохнуть, ни вдохнуть.

Потом она просунула одну руку вовнутрь скрюченной лапки Ариэль, накрыла ее второй и, поднявшись с низкой скамеечки, сказала:

– Идем, девочка, идем со мной. Прочь отсюда.

И хотя лицо Ариэль осталось таким же выразительным, как яйцо, а взгляд по-прежнему хранил неземную отрешенность неофита, одолеваемого видениями накануне святого пришествия, она послушно поднялась с кресла. Сделав два шага по направлению к двери, она, однако, остановилась и продолжала стоять столбом, несмотря на все уговоры Кот. Возможно, Ариэль и могла вообразить себе хрупкий мир Дикого Леса, в котором она была в безопасности, однако она явно утратила способность понимать, что этот мир вовсе не кончается за стенами ее подвальной комнаты. Не имея силы представить его себе, Ариэль боялась перешагнуть порог, чтобы выйти в него.

Кот выпустила руку Ариэль. Потом она выбрала куклу – большую куклу с золотыми серьгами в ушах, с нарисованными зелеными глазами, в голубом платьице с белым кружевным передничком. Прислонив ее к груди Ариэль, она заставила девушку обнять игрушку. Кот не знала, зачем здесь вся эта коллекция; возможно, Ариэль нравилось играть в куклы, и если так, то со знакомой вещью в руках девочке будет легче решиться на следующий шаг.

Поначалу Ариэль продолжала стоять как истукан, прижав к бедру одну руку, все еще сжатую в кулак, и неловко прижимая к себе игрушку другой рукой, полуоткрытой и похожей на крабью клешню. Неожиданно, так и не оторвав взгляда от запредельных, видимых ей одной вещей и лиц, она схватила куклу за ноги обеими руками. По лицу ее скользнуло неуловимое, как тень летящей птицы, выражение свирепой жестокости, скользнуло и пропало, прежде чем Кот успела его расшифровать. Затем она повернулась и, широко размахнувшись, ударила куклу головой об стол, да с такой силой, что глиняное личико разлетелось вдребезги.

Кот, испугавшись, воскликнула:

– Не надо, родная, не надо! – и схватила Ариэль за плечо.

Ариэль вывернулась из-под ее руки и – словно кувалдой – ударила куклой по столу еще раз, и Кот отступила на шаг назад – не из страха, а из уважения к ярости Ариэль. А в том, что это была подлинная ярость, настоящий праведный гнев, а не аутический выверт больной психики, Кот не сомневалась, несмотря на то что лицо девушки оставалось бесстрастным.

Она била и била игрушкой об стол до тех пор, пока голова куклы не отделилась и не покатилась по полу к дальней стене, пока не треснули и не отвалились фарфоровые ручки и кукла не оказалась безнадежно искалеченной. Только тогда Ариэль остановилась; руки ее безвольно упали, а устремленный неизвестно в какие дали взгляд свидетельствовал, что она не приблизилась к реальности ни на шаг.

С полок книжных шкафов, с буфета, с холодильника и из темных углов пристально наблюдали за ними остальные куклы. Неожиданный взрыв Ариэль и учиненная ею жестокая расправа как будто доставили им удовольствие, и они, похоже, ждали продолжения. Куклы словно питались подобными зрелищами – как упивался бы ими сам Вехс, случись ему быть рядом.

Кот хотела обнять Ариэль, но наручники мешали ей сделать это. Тогда она прикоснулась пальцами к лицу девушки и поцеловала в лоб:

– Ариэль, живая и невредимая.

Напряженная, вздрагивающая всем телом, Ариэль не отстранилась от Кот, но и не прижалась к ней. Понемногу дрожь ее улеглась.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Кот. – Ты должна мне помочь.

На этот раз Ариэль позволила вывести себя из комнаты, хотя двигалась машинально, точно лунатик.

Они снова прошли по упавшей двери и оказались в подвальной мастерской. Кот подобрала с пола электродрель, положила на верстак и вставила вилку в мощную розетку на стене. Наручных часов у нее не было, но она не сомневалась, что время давно перевалило за девять. В ночной темноте чутко сторожили черные псы, а где-то далеко Крейбенст Вехс исполнял свои повседневные служебные обязанности, купаясь в сладких грезах о возвращении к двум своим пленницам.

После нескольких безуспешных попыток привлечь внимание девушки и заставить ее сфокусировать взгляд на своей особе, Кот коротко растолковала ей ситуацию и изложила свой план. Возможно, она и сумела бы вести фургон со скованными руками, хотя, чтобы взяться за рычаг переключения скоростей, ей пришлось бы каждый раз выпускать руль, но справиться с собаками, оставаясь в наручниках, было бы гораздо сложнее, если не сказать невозможно. Поэтому для того, чтобы наилучшим образом использовать время, которое у них еще осталось до возвращения Вехса, Кот собиралась попросить Ариэль высверлить замки на наручниках.

Слышала ли ее Ариэль или нет, – по ее виду этого понять было нельзя. Прежде чем Кот успела закончить, губы девушки снова зашевелились, словно она вела какой-то беззвучный разговор с кем-то невидимым. Кот, во всяком случае, заметила, что ее подопечная «говорит» не беспрестанно; время от времени Ариэль делала паузу, как бы прислушиваясь к ответам невидимого друга.

Тем не менее Кот показала ей, как надо сверлить и на что нажимать, чтобы дрель заработала. Ариэль даже не поморщилась, когда заныл мотор и засвиристело вращающееся сверло.

– Держи. – Кот протянула девушке инструмент. Ариэль стояла по-прежнему в полном забытьи, руки ее висели как плети, а полураскрытые пальцы не изменили своего положения ни на йоту с тех пор, как она выпустила ноги злосчастной куклы. – У нас очень мало времени, родная.

И это тоже ничуть не тронуло Ариэль. На острове Где-то-там никогда не было часов, да и самого времени не существовало.

Кот опустила дрель на верстак, подтолкнула к ней Ариэль и заставила положить руки на инструмент.

Ариэль не отшатнулась и не дала своим пальцам соскользнуть с рукоятки дрели, но она и не взяла ее.

Кот не сомневалась, что девушка слышала ее, осознавала опасную ситуацию, в которой они обе очутились, и даже хотела помочь, но на каком-то своем, заоблачном уровне.

– Наши надежды в твоих руках, милая. Ты можешь сделать это.

Кот сходила за табуреткой, подпиравшей наружную дверь тамбура, поставила возле верстака и села. Руки она положила на стол, изогнув запястья так, чтобы была видна крошечная дырочка замочной скважины на левом наручнике.

Глядя в стену, прямо сквозь бетон, и не прерывая беседы с другом, который находился где-то далеко – за всеми стенами и подвалами мира, Ариэль, казалось, вовсе не замечает дрели. Может быть, для нее это была вовсе не дрель, а какой-то совершенно иной предмет, наполнявший ее не то надеждой, не то страхом. Возможно, именно о нем она говорила со своим невидимым товарищем.

Но даже если бы Ариэль подняла дрель и сумела сосредоточить свой взгляд на отверстии для ключа, шанс, что она справится со стоящей перед ней задачей, был очень мал. Еще меньше была вероятность того, что она не просверлит вместо замка ладонь или запястье Кот.

С другой стороны, несмотря на то что в этом мире надежда на спасение от какого-либо врага или грозной опасности всегда была ничтожна мала, Кот удалось пережить множество ночей, когда большие чудовища преследовали ее с кровожадной яростью или сладострастным вожделением. Правда, выживание и спасение были вещами разными, однако одно должно было предшествовать второму по определению.

И Кот решилась на то, чего не позволяла себе никогда и ни с кем, даже с Лаурой Темплтон. Она решила довериться. Только безоговорочное и полное доверие, оно одно способно было помочь ей в этой ситуации. И если Ариэль попробует, но у нее ничего не получится, если она начнет сверлить, но вместо стали пропорет ей запястье, Кот не будет ни в чем ее винить. Иногда простая попытка – сама по себе подвиг.

Кот знала, что Ариэль хочет попытаться.

Знала.

Примерно минуту или около того Кот уговаривала недавнюю пленницу Вехса просто попробовать, а когда это не помогло, принялась молча смотреть на нее. Тишина, однако, то и дело возвращала ее к бронзовым оленям на часах в гостиной и к циферблату, над которым они замерли в стремительном броске навстречу друг другу. В ее воображении этот белый круг с цифрами становился все больше и больше похож на лицо молодого человека, распятого в стенном шкафу, чьи веки были плотно зашиты, а губы соединены стежками молчания более глубокого, чем установившаяся в подвале тишина.

И тогда, без всякого расчета, сама себе удивляясь, но полностью полагаясь на правильность интуитивно принятого решения, Котай начала рассказывать о том, что случилось давным-давно, в ночь ее восьмого дня рождения: о прибрежном коттедже в Ки-Уэсте, о буре, о Джиме Вульце и о шустром жуке-пальметто под низкой кроватью с продавленным матрацем…

Напившись дешевого рома «Дос Экис» и подняв настроение с помощью пары каких-то маленьких белых таблеток, которые он запил бутылкой пива, Джим Вульц принялся дразнить Котай за то, что она не сумела с одного раза задуть все свечи на своем праздничном пироге.

– Это к несчастью, крошка, – бормотал он заплетающимся языком. – Из-за тебя у всех у нас начнутся страшные неприятности. Если не задуть все свечи в свой день рожденья, то на огонек оставшейся свечи сбегутся злые тролли и гремлины, которые начнут охотиться за нашими… за твоими денежками…

Именно в этот момент ночное небо расколола первая ослепительная молния, а по окнам кухни метнулись лохматые тени пальм. От раскатов грома стены затряслись, как во время бомбежки, и разразилась настоящая тропическая гроза.

– Видала? – спросил Джим Вульц. – Если не исправить дела немедленно, то сюда явятся плохие дядьки, изрубят нас на куски, сложат в металлические сетки и вывезут в океан, чтобы использовать в качестве приманки для акул. Ты хочешь попасть к акулам на обед, деточка?

Эта зловещая тирада напугала Кот, но ее мать нашла ее очень интересной. Впрочем, Энне успела с вечера зарядиться несколькими порциями водки с лимонадом.

Вульц снова зажег свечи и настоял, чтобы Кот попробовала еще раз. Когда ей снова не удалось задуть больше семи свечей за один раз, он схватил Кот за руку, послюнявил ей большой и указательный пальцы (у него был огромный отвратительный язык, который мелькнул между зубами совершенно по-змеиному) и заставил погасить оставшуюся свечу, сжав фитиль мокрыми пальцами. И хотя Кот ничуть не обожглась, а лишь ненадолго ощутила исходящий от пламени жар, на кончиках пальцев остались черные следы от обуглившегося фитиля, при виде которых она пришла в ужас.

Когда Кот начала плакать, Вульц снова схватил ее за руку и удерживал на месте, пока Энне вновь зажигала свечи на пироге. Они хотели, чтобы она попробовала в третий раз. Результат вышел еще хуже – судорожные всхлипывания помешали Кот набрать достаточно воздуха, и ей удалось загасить всего шесть свечей. Вульц опять попробовал заставить ее задавить оставшиеся огоньки пальцами, но она вырвалась и выбежала из кухни, намереваясь искать спасения на пляже, однако молнии били в землю так часто и так сильно, что коттедж, казалось, был окружен стеной трепещущих зеркал, которые то и дело разбивались вдребезги, наполняя ночь сверкающими серебристо-белыми осколками, а гром гремел так страшно, что можно было подумать, будто на просторах Мексиканского залива идет нешуточная морская баталия.

Именно эта страшная гроза помешала ей покинуть дом, и Котай ринулась в крошечную комнатку, в которой спала, и забилась под стоявшую там продавленную кровать.

Но в этом темном потайном месте уже ждал ее страшный пальметто.

– Вульц, этот вонючий сукин сын, – продолжала рассказывать Кот, – гнался за мной по всему дому, опрокидывая мебель, хлопая дверьми и выкрикивая мое имя. Он клялся изрубить меня на кусочки и разбросать по всему заливу. Только потом я поняла, что это у него была такая игра. Вульц хотел напугать меня, потому что ему нравилось смотреть, как я плачу, а довести меня до слез никогда не было легко… Да, нелегко…

Кот остановилась, не в силах продолжать.

Ариэль смотрела уже не в стену, как раньше, а на дрель, на которой все еще лежали ее руки. Другой вопрос, видела ли она инструмент или нет. Во всяком случае, взгляд ее продолжал оставаться расфокусированным, отстраненным.

Может быть, Ариэль вовсе не слушала Кот, но она чувствовала, что уже не сможет не довести свой рассказ до конца.

Это был первый случай, когда Кот делилась своими детскими переживаниями с кем-то, кроме Лауры. Стыд всегда мешал ей, и это было тем более непонятно, поскольку в том, что с ней тогда происходило, Кот ничуть не была виновата. Она была жертвой – маленьким, беззащитным ребенком, – однако чувство стыда, неведомое никому из ее мучителей, включая собственную мать, продолжало довлеть над Кот.

Самые страшные подробности своих злоключений она утаила даже от Лауры Темплтон, своей единственной настоящей подруги. Часто, когда она уже готова была выложить все без утайки, что-то останавливало ее, заставляло удержаться от откровенности и не посвящать подругу в детали событий, невольной свидетельницей или участницей которых Кот пришлось стать. Она ничего не рассказывала Лауре о людях, которые преследовали и мучили ее, лишь скупо делилась воспоминаниями о местах, где ей приходилось жить, – о Ки-Уэсте, округе Мендочино, Новом Орлеане, Сан-Франциско, Вайоминге. В своих рассказах она даже бывала ностальгично-сентиментальной, если дело касалось естественной красоты гор, равнин, бухт, заливов или посеребренных луной пенистых бурунов у побережья Мексиканского залива, но как только речь заходила о нелицеприятной правде, имеющей отношение к приятелям Энне, непрошеными гостями вторгшимся в ее детство, Кот начинала чувствовать, как ее лицо краснеет от стыда и каменеет от гнева.

Вот и сейчас горло ее перехватило, и Кот ощутила вес собственного сердца, которое, отягощенное прошлым, лежало в ее груди холодным камнем.

От стыда и гнева ее едва не затошнило, однако Кот твердо решила рассказать Ариэль о том, чем закончилась та ночь непогашенных свечей во Флориде. Откровенная исповедь могла стать дверью, ведущей из мира тьмы к свету.

– Боже, как же я ненавидела этого сального типа, от которого за версту несло пивом и пóтом! Эта пьяная сволочь металась по моей комнатке, круша мебель, и орала, что скормит меня рыбам. Энне в гостиной хохотала, как гиена, а потом пришла и встала в дверях, и все это время она веселилась как безумная и смеялась своим пьяным смехом, высоким и издевательским, потому что Вульц казался ей смешным. И все это – в мой день рожденья, в день моего восьмилетия, в мой особенный день…

В этом месте Кот могла бы заплакать, если бы не училась всю свою жизнь не давать волю слезам.

– И еще этот пальметто, который ползал по мне, как по куче дерьма, шустрый, деловитый, любопытный таракашечка, который щекотал мне спину и путался в волосах…

В душном, влажном, горячем воздухе Ки-Уэста гремел сотрясающий окна гром, которому чуть слышным звоном отзывались матрацные пружины над головой Кот, а на крашеный деревянный пол ложились отблески волшебно-голубых молний. Она едва не закричала, когда тропический таракан величиной едва ли не с ее детскую ладошку запутался в ее длинных волосах и принялся барахтаться, но страх перед Вульцем заставил ее молчать. Она не закричала даже тогда, когда пальметто спустился по ее плечу и по ее тонкой руке на пол, так как надеялась, что он убежит. Отшвырнуть его Кот не осмеливалась из страха, что любое ее движение будет услышано Вульцем, несмотря на угрозы и проклятья, которые он изрыгал, несмотря на оглушительные раскаты грома и сатанинский смех Энне. Пальметто, однако, вернулся вдоль кровати к ее голым ногам и снова принялся поочередно исследовать пальцы, лодыжку, икру, кожу под коленом и бедро. Потом он протиснулся Кот под шорты и засел прямо между ягодицами, щекоча их своими чувствительными усиками и расталкивая колючими лапками. Кот лежала ни жива ни мертва, желая только, чтобы эта пытка поскорее кончилась, желая, чтобы ее поразила молния и чтобы Бог забрал ее куда-нибудь из этого ненавистного мира.

Ее мать, смеясь, вошла в комнату.

– Джимми, ты дурак! – заявила она. – Ее давно здесь нет. Девчонка убежала на улицу и теперь, наверное, прячется где-нибудь на пляже, как и всегда.

А Вульц ответил:

– Ну, пусть только вернется. Клянусь, я изрублю ее на такие мелкие кусочки, что даже акулам она не сгодится.

Неожиданно он рассмеялся и спросил:

– Ты видела, какие у нее были глаза? Господи Иисусе! Я думал, она сейчас обделается от страха.

– Да, – согласилась Энне. – В этой соплячке нет ни крупицы мужества. Теперь она будет прятаться несколько часов подряд, пока не успокоится. Просто не знаю, когда она наконец вырастет!..

– Да уж, девчонка не в тебя, – откликнулся Вульц. – Ты-то, наверное, родилась взрослой. Не так ли, крошка?

– Послушай, ты, жопа!.. – заявила Энне визгливо. – Если ты попробуешь сыграть такую же штуку со мной, я не побегу, не сомневайся! Просто дам тебе между ног, да так, что тебе придется поменять свое имя на Джейн.

Вульц загоготал, а Кот увидела босые ноги матери, приближающиеся к кровати. Потом Энне захихикала.

Сладострастный пальметто, явно придя в еще большее возбуждение, выбрался из-под пояса шортов и пополз по пояснице вверх, к шее. Мысль о том, что он снова подбирается к ее волосам, была для Кот невыносима. Не думая о последствиях, она протянула руку и схватила его как раз в тот момент, когда он достиг плеча. Мерзкое насекомое засучило лапками, пытаясь вырваться из ее пальцев, но Кот только сильнее сжала его в кулаке.

Голова Кот по-прежнему была повернута набок, и, прижавшись щекой к полу, она смотрела на босые ноги Энне. В свете молний, которые освещали комнату короткими частыми вспышками, Кот увидела, как какая-то мягкая желтая ткань упала сверху и свернулась на полу у изящных лодыжек матери. Ее блузка. Энне глупо хихикнула, и тут же по ее загорелым ногам скользнули вниз голубые шорты, через которые она легко перешагнула.

Ноги рассерженного пальметто скребли и царапали ладонь Кот, а усики-антенны безостановочно шевелились, ощупывая все вокруг. Вульц сбросил с ног сандалии, одна из которых отлетела к кровати, едва не попав Кот в лицо. Потом она услышала звук расстегиваемой молнии. Твердый, прохладный, скользкий пальметто продолжал рваться на свободу; его круглая голова протиснулась между судорожно сжатыми пальцами Кот и завертелась из стороны в сторону. Смятые джинсы Вульца упали на пол, негромко стукнув по доскам пряжкой ремня.

Он и Энне вдвоем бросились на узкую кровать, пружины жалобно застонали, а поперечные распорки прогнулись под их объединенным весом и, надавив Кот на спину и плечи, пригвоздили ее к полу. Вздохи, шорохи, жаркий шепот, стоны, задыхающийся хрип и свирепое звериное рычание – все это Кот уже слышала, и не только в Ки-Уэсте, но и в других местах, но только из-за стены, из соседней комнаты. Она пока не совсем хорошо понимала, что это означает, да и не хотела понимать, потому что чувствовала, что такое знание принесет с собой только новые опасности, с которыми она еще не готова сражаться. Чем бы ни занимались Энне и Вульц у нее над головой, это казалось Кот пугающим и печальным одновременно, исполненным какого-то жуткого смысла, таким же необычным и непостижимо могучим, как неистовствующий за окном шторм, как гром ломающегося над заливом неба, как молнии, которые сыпались на землю с невидимого небесного престола.

Чтобы не видеть их электрического света и сброшенной кучи одежды, Кот закрыла глаза. Ей ужасно хотелось отгородиться и от запахов пыли, плесени, пива, пота и душистого шампуня Энне, но это было не так-то легко, и она принялась фантазировать, будто ее уши заткнуты воском, который заглушает громовые раскаты, стук дождя по крыше и кряхтение Вульца на Энне. Вскоре напряжение и концентрация Кот достигли такой степени, что она, наверное, смогла бы не только довести себя до состояния блаженного бесчувствия, но и протиснуться сквозь магический портал, ведущий в страну Дикого Леса.

Однако этого не случилось, и все потому, что Вульц с такой силой раскачивался на узкой продавленной постели, что Кот волей-неволей пришлось подстраивать свое дыхание под ритм, который он ей задавал. Когда под тяжестью его тела поперечины кровати прогибались, Кот так придавливало к полу, что ее слабая грудная клетка никак не могла распрямиться, чтобы пропустить в легкие хоть немного воздуха. Вдох она могла делать лишь в те моменты, когда он подлетал вверх; опускаясь же, Вульц буквально насильно заставлял ее сделать выдох.

Эта беспорядочная скачка продолжалась, как показалось Кот, довольно долгое время, а когда все наконец закончилось, она была вся в поту и лежала на голых досках пола совершенно расплющенная, дрожащая, онемевшая от страха и отчаянно желающая как можно скорее забыть все, что она только что слышала. Удивляло ее только то, что она не задохнулась и что сердце ее каким-то чудом не разорвалось. В руке Кот все еще сжимала то, что осталось от пальметто, которого она сама не заметила как раздавила: желтая кашицеобразная масса, похожая на гной, текла у нее между пальцами, и из нее торчали усики и изломанная нога насекомого. Должно быть, в самые первые мгновения эта мерзкая слизь была чуть теплой, но теперь она остыла, словно вчерашняя блевотина, и Кот едва не стошнило от прикосновения к этой противной и совершенно чуждой субстанции.

После непродолжительного периода тишины, нарушаемого лишь шепотом и негромким смехом, Энне сползла с кровати и, подхватив в охапку свое белье, пошла в душ, шлепая босыми ногами по линолеуму в коридоре. Когда дверь ванной закрылась за ней, Вульц зажег на тумбочке маленькую настольную лампу, завозился на кровати и внезапно свесил голову вниз. Его лицо появилось прямо перед глазами испуганной Котай. Свет бил ему в затылок, поэтому лицо Вульца казалось совершенно темным, если не считать мрачного блеска в его глазах.

– Как тебе день рожденья, крошка? – спросил он.

Кот не могла ни двигаться, ни говорить. Она уже наполовину уверовала в то, что нечто мокрое в ее руке есть не что иное, как окровавленный шмат мяса для приманки. Кот не сомневалась, что за то, что она подслушивала, как Вульц возится с Энне, он изрежет ее на куски, сложит в проволочный садок и отвезет в залив, чтобы кормить акул. Но вместо этого Вульц встал с кровати – с того места, откуда она смотрела, это была просто еще одна пара ног, – ловко влез в джинсы, сунул ноги в сандалии и вышел из комнаты.

В тысяче миль от Ки-Уэста – в тысяче миль и в восемнадцати годах – в подвале дома Крейбенста Вехса Кот увидела, что Ариэль наконец-то посмотрела на дрель, а не сквозь нее.

– Я не знаю, как долго я оставалась под кроватью, – продолжала она. – Может быть, всего несколько минут, а может быть, целый час. Я слышала, что Вульц с моей матерью снова в кухне, что он достал из холодильника еще одно пиво для себя и сделал Энне еще один коктейль из водки с лимонадом. Они разговаривали и смеялись, и в смехе матери мне послышалось что-то такое… какая-то грязная насмешка, издевательский намек… Я и сейчас в этом не уверена, но тогда мне показалось, что она знала, что я прячусь под кроватью. Знала с самого начала, но все равно пошла с Вульцем и позволила ему расстегнуть на себе блузку.

Котай уставилась на свои скованные руки, покойно лежащие на верстаке.

Она все еще чувствовала на них слизь от раздавленного жука, она как будто снова текла по ее пальцам. Сокрушив насекомое, Кот своими руками сокрушила все, что еще оставалось от ее хрупкой детской невинности, все надежды когда-нибудь стать ребенком, дочерью для своей собственной матери, хотя чтобы понять все это, ей потребовалось еще много-много времени.

– Я даже не помню, как выбралась из дома, – вполне возможно, просто вышла через дверь или вылезла в окно. В общем, каким-то образом я оказалась на берегу океана в самый разгар бури и там вымыла руки в волнах. Прибой был не сильным; там никогда не бывает большого волнения, если только не налетит харрикейн, а это была всего лишь тропическая гроза, которая только начинается с порывистого ветра. Капли дождя падали почти вертикально вниз, хотя волны все еще были несколько выше обычного, и мне вдруг захотелось войти в эту черную воду и шагать прочь от берега, пока меня не подхватит нижнее течение отлива. Я пыталась убедить себя, что все будет хорошо и что я буду просто плыть и плыть в темноте, пока не устану. Это был мой собственный способ отправиться в гости к Богу.

Руки Ариэль слегка сжались на металлическом корпусе дрели.

– Но впервые в своей жизни я испугалась моря, – испугалась потому, что налетающие на берег волны грохотали, как гигантское сердце, а черная вода за кромкой прибоя была блестящей, словно кованые надкрылья жука, и как будто изгибалась пологим куполом, смыкаясь с таким же черным, без единого светлого проблеска, небом. Меня испугала бесконечность мрака, его непроницаемая плотность, его протяженность в пространстве и во времени, хотя тогда я, конечно, вовсе не знала таких слов. Поэтому я просто легла на спину на песок, и дождь хлестал меня так, что я не могла даже открыть глаза. Но и сквозь веки я видела каждую молнию – вернее, яркие призраки молний, – и, поскольку я боялась плыть к Богу, я стала ждать, чтобы Он сошел ко мне в шипении своих обжигающих огненных стрел. Но он не явился, и в конце концов я уснула, а проснулась только на рассвете. Буря закончилась, небо на востоке заалело, оставаясь сапфирово-голубым на западе, а океан был зеленым и плоским. Тогда я пошла в дом и застала Энне и Вульца спящими в его комнате. Мой праздничный пирог так и остался в кухне на столе. На жаре из розово-белой глазури проступило желтое масло, а покосившиеся свечи торчали в разные стороны. Никто так и не отрезал от него ни кусочка, да и мне не хотелось его трогать… А через два дня мать собрала чемоданы и потащила меня не то в Тьюпело, что в Миссисипи, не то в Санта-Фе, не то в Бостон… Я уже сейчас не помню – куда, помню только, что уезжала с облегчением, хотя и боялась немного, с кем-то мы будем жить теперь… Сколько себя помню, я была спокойна и счастлива только в дороге, когда уезжаешь от одного, но еще не столкнулся с другим. Наверное, тогда я могла бы путешествовать без всякой цели, просто так…

Дом Крейбенста Вехса над их головами хранил тяжелое молчание.

На бетонном полу подвала показалась какая-то крошечная тень.

Кот подняла голову и увидела паучка, который деловито плел свою паутину между одним из светильников и потолочной балкой.

Возможно, ей придется рискнуть и выйти против доберманов в наручниках. Времени оставалось все меньше и меньше.

Ариэль взяла в руки дрель.

Кот открыла было рот, чтобы произнести какие-то слова, которые могли бы подбодрить девушку, но потом испугалась, что скажет что-то не то и снова ввергнет Ариэль в транс.

Вместо этого она подобрала валявшиеся на полу защитные очки и без слов надела на девушку. Ариэль не возражала.

Кот вернулась на табурет и стала ждать.

На безмятежных водах лица Ариэль появилась легкая рябь сомнения. И она не только не улеглась, но превратилась в задумчивую морщину. Ариэль на пробу нажала пусковую кнопку. Дрель взвыла, и сверло закрутилось. Отпустив кнопку, Ариэль задумчиво смотрела, как патрон несколько раз по инерции повернулся и замер.

Кот поняла, что следит за этими манипуляциями, затаив дыхание. Тогда она выдохнула, а когда снова вдохнула, воздух показался ей приятным и свежим. Кот даже рискнула пошевелить руками, подставляя Ариэль левый наручник.

Глаза юной девушки, скрытые стеклами защитных очков, медленно переместились со сверла на замочную скважину. Она определенно начинала видеть реальные вещи, но взгляд ее все еще сохранял некоторую отрешенность.

Доверься.

Кот закрыла глаза.

Тишина показалась ей такой глубокой, что она начала слышать далекие воображаемые звуки, аналогичные бледным сполохам света, что пляшут за опущенными веками: ритмичный и торжественный ход часов на каминной полке наверху и беспокойную пробежку доберманов в ночи.

Что-то надавило на левый наручник.

Она открыла глаза.

Сверло дрели упиралось в замочную скважину.

Кот не стала смотреть на Ариэль; вместо этого она снова закрыла глаза – еще крепче, чем в предыдущий раз, – и отвернулась, чтобы защититься от летящей стружки.

Ариэль навалилась на дрель всем телом, чтобы не дать сверлу выскочить из замочной скважины, – в точности как советовала ей Кот. Стальной обруч вжался в ее запястье.

И тишина.

Полное спокойствие. Ариэль собиралась с силами.

Мотор дрели неожиданно взвыл. Сталь завизжала, а вскоре в воздухе поплыл еле уловимый едкий запах нагретого металла. Свирепая вибрация распространилась от запястья Кот по всей руке и переползла на плечо, так, что заныли зубы, а в натруженных мышцах снова проснулась тупая боль. Потом что-то загремело, раздался звонкий щелчок, и левый наручник распался.

Теперь Кот могла бы свободно действовать обеими руками, не обращая внимания на болтающиеся на правом запястье наручники. Возможно, ей не стоило рисковать получить увечье и потерять драгоценное время ради сомнительного преимущества, которое ей даст избавление от надоевших браслетов, однако решение ей продиктовала вовсе не логика и не тщательное взвешивание всех за и против. Дело было в доверии.

Сверло негромко лязгнуло о сталь и сразу же оказалось в замочной скважине правого наручника. Снова взвизгнула дрель, руку Кот затрясло, и несколько горячих острых стружек хлестнули ее по щеке. В следующую минуту замок открылся.

Ариэль отпустила кнопку и подняла дрель.

Облегченно и счастливо смеясь, Кот стряхнула наручники на пол и поднесла руки к лицу, с интересом рассматривая их, будто чужие. Сталь успела натереть оба запястья; кое-где кожа оказалась содрана и из ранок сочилась какая-то едкая влага, однако эта боль была пустячной по сравнению с тем, как болело все остальное, и не могла омрачить радости Кот по поводу наконец-то обретенной свободы.

Ариэль стояла рядом, держа дрель обеими руками, словно не зная, что ей делать дальше.

Кот забрала у нее инструмент и положила на верстак:

– Спасибо, родная. Это было замечательно сделано. Ты отлично справилась, честное слово, отлично!

Руки Ариэль снова безжизненно повисли, но Кот заметила, что ее тонкие бледные пальцы больше не сводило судорогой, – напротив, они были расслаблены, как у спящего.

Котай сняла с Ариэль защитные очки и заглянула ей прямо в глаза. И она ответила, ответила по-настоящему. Кот увидела девочку, что жила за этим прекрасным безмятежным лицом, увидела истинную Ариэль, прячущуюся в неприступном форте черепа, куда Крейбенст Вехс мог бы проникнуть лишь с огромным трудом или вообще не проникнуть.

В следующее мгновение взгляд Ариэль снова скользнул в сторону, устремляясь в неведомые туманные дали.

– Не-е-ет! – сказала Кот, которой очень не хотелось терять ту девушку, которую она только что разглядела. Обняв Ариэль за плечи, она крепко прижала ее к себе и ласково прошептала: – Вернись, милая, все хорошо. Вернись ко мне, поговори со мной.

Но Ариэль не отзывалась. На то, чтобы на несколько минут выйти в мир Крейбенста Вехса и рассверлить наручники, ушло все ее мужество.

– О’кей, – сказала Кот, вздыхая. – Я тебя не виню. В конце концов, мы еще не выбрались отсюда. Но теперь нам мешают только собаки.

И хотя Ариэль уже вернулась в свое далекое воображаемое королевство, она позволила Кот взять себя за руку и подвести к лестнице.

– Мы сумеем справиться со стаей проклятых собак, малышка. Верь в это, – шепнула Кот, хотя сама была не до конца уверена в том, что говорила.

Без наручников и ножных кандалов, без неудобного стула на спине, с полным животом кофейного кекса и пустым мочевым пузырем, она могла позволить себе не думать ни о чем, кроме того как лучше справиться с доберманами. На полпути наверх она вдруг вспомнила что-то такое, что она видела раньше. Поначалу ее это озадачило, и только теперь Кот сообразила, что к чему. Возможно, в этом был залог их спасения.

– Подожди меня здесь, – велела она Ариэль и положила вялую руку девушки на перила.

Сама она ринулась по ступенькам вниз, подбежала к металлическим шкафам и отворила дверь, за которой ей попались странные подушки с ремнями и пряжками. Недолго думая, она вывалила их на пол.

Это оказались никакие не подушки. На полу лежала толстая защитная одежда. Плотная куртка, проложенная слоями вспененной резины, была сшита из специального брезента, очень толстого и более крепкого, чем кожа. Самой толстой была набивка на рукавах. Нижняя часть костюма – неуклюжие штаны, похожие на ковбойские, были армированы изнутри твердым пластиком, словно бронежилет; в области колен броня состояла из нескольких находящих одна на другую полос, что обеспечивало достаточную подвижность суставов тому, кто все это наденет; ягодицы защищал сзади фигурный пластиковый щит – кожух. Все это скреплялось между собой надежными ремнями.

Под костюмом в шкафу нашлась пара толстых краг и мягкий набивной шлем с прозрачным плексигласовым забралом. Нашла Кот и жилет с фирменной фабричной маркой «Кевлар», который выглядел точь-в-точь как бронежилеты полицейского спецназа.

И на всем – особенно на штанах – Кот заметила дырки, словно кто-то вырывал клочья из крепчайшей верхней ткани. Во многих местах разрывы были плотно зашиты толстой капроновой нитью, не уступающей по крепости рыболовной леске. Она узнала аккуратные, ровные стежки – точно таким же способом были зашиты веки и губы злосчастного хичхайкера.

Дыры в ткани были следами зубов.

Перед Кот лежал защитный костюм, в котором Вехс тренировал своих доберманов.

На взгляд Кот, в этакой броне можно было без опаски выйти против прайда голодных львов. Ей с трудом верилось, что человек, уверяющий, будто обожает риск и наслаждается жизнью, только когда ему приходится балансировать на краю пропасти, завел себе такой надежный костюм лишь для того, чтобы дрессировать своих доберманов.

Вместе с тем, глядя на костюм, она узнала все, что ей было необходимо, о характере и нраве свирепых псов.

Глава 10

С того момента, когда Кот услышала первый крик в доме Темплтонов, прошло меньше двадцати двух часов. Или целая жизнь. Впереди ждала следующая полночь. Что-то она принесет им?

В гостиной горели две настольные лампы. Кот больше не думала о том, чтобы в окнах не видно было света. После того как она выйдет во двор, чтобы сразиться с собаками, отсутствие света уже не обманет Вехса, если он вдруг явится домой раньше.

Часы на каминной полке показывали половину десятого.

Ариэль сидела в одном из кресел. Она обхватила себя за плечи и тихонько раскачивалась вперед и назад, как будто у нее болел живот, однако ни одного звука она так и не издала, а лицо ее оставалось невыразительным и пустым.

Защитный костюм, сшитый по мерке Вехса, был велик Кот, и она пыталась решить, что хуже: то, что она будет выглядеть нелепо и смешно, или то, что тяжелые доспехи лишат ее необходимой подвижности. Штанины она закатала вверх и закрепила английскими булавками, которые отыскала в швейном наборе в бельевой. Ремни и застежки липучки, пришитые к брюкам в самых неожиданных местах, помогли ей затянуть пояс так, чтобы они не сваливались с бедер. Рукава она тоже завернула и закрепила булавками, а под куртку надела кевларовый бронежилет, благодаря которому куртка не слишком болталась. На шее Кот застегнула специальный воротник, проложенный полосами пластика, который не мешал поворачивать и наклонять голову, но не позволил бы псам добраться до ее горла. Словом, она не могла бы одеться лучше, даже если бы собиралась убрать радиоактивные отходы из аварийного атомного реактора.

Тем не менее у нее на теле все еще оставались уязвимые места, в частности, ступни и лодыжки. В комплект тренировочного костюма Вехса входили армейские ботинки со стальными мысками, но для Кот они были слишком велики, а ее мягкие кроссовки способны были защитить ноги не лучше ночных тапочек. Поэтому для того, чтобы добраться до фургона и не быть жестоко покусанной, она должна была действовать быстро и решительно.

Некоторое время Кот раздумывала, не вооружиться ли ей чем-нибудь, что сошло бы за дубинку, но потом поняла, что в своем неуклюжем костюме она вряд ли сумеет орудовать палкой или молотком, защищаясь от доберманов.

Вместо дубинки Кот вооружилась двумя флаконами с распылительными насадками, которые нашла все в той же бельевой комнате. В одном из них была жидкость для протирки стекол, а в другом – патентованный пятновыводитель для чистки ковров и обивки. Оба химиката она вылила в раковину на кухне и тщательно ополоснула емкости. Поначалу она планировала наполнить их раствором хлорной извести, однако передумала и залила в обе чистый нашатырный спирт, коего у Вехса – радетеля стерильной чистоты – оказалось две фляги по целой кварте в каждой. Теперь оба распылителя стояли у двери в полной боевой готовности, и у каждого пульверизатор был отрегулирован так, чтобы давать струю.

Ариэль по-прежнему раскачивалась в кресле, обхватив себя за плечи и тупо глядя на узор ковра. Кот не сомневалась, что по своей собственной воле бедняжка с этого места не встанет и никуда не пойдет, однако на всякий случай она сказала:

– Будь здесь, солнышко, и никуда не уходи. Договорились? Я скоро вернусь за тобой.

Ариэль не ответила.

– Не двигайся.

Тяжелый защитный костюм уже начал болезненно оттягивать ее избитые плечи. С каждой минутой его вес будет тяготить ее все сильнее, отчего она станет медленнее двигаться и медленнее соображать. Тянуть время не стоило, как бы ей ни хотелось оттянуть момент выхода во двор. Не могло быть никаких сомнений, что в сражении со свирепыми псами от нее потребуются все ее силы и находчивость.

Перед самым выходом Кот надела на голову шлем, внутрь которого она подложила сложенное полотенце, чтобы он не болтался. Кожаный ремешок под подбородком надежно его удерживал. Выгнутый плексигласовый щиток забрала закрывал лицо Кот полностью, даже с небольшим запасом, однако внизу оставалось достаточно свободного пространства, чтобы она могла дышать. Кроме того, для обеспечения дополнительной вентиляции на уровне ее носа в плексигласе было просверлено шесть круглых отверстий.

Кот подошла сначала к одному, потом к другому окну, откуда просматривалась веранда и парадное крыльцо. Свет, лившийся из гостиной, хорошо их освещал, но доберманов на крыльце не было.

Двор, лежащий за верандой, все так же тонул во мраке, словно обратная сторона луны, и Кот подумала, что псы, возможно, стоят в этой темноте и внимательно следят за движениями ее силуэта на фоне освещенного окна, однако теоретически им ничто не мешало припасть к земле сразу за ограждением веранды, притаиться, чтобы неожиданно прыгнуть на врага. Она бросила взгляд на часы.

Десять тридцать.

– Видит Бог, – прошептала Кот, – я этого не хотела…

Неожиданно ей вспомнилось, как она впервые увидела рождение бабочки, когда они с матерью жили у каких-то людей в Пенсильвании. Куколка свисала с березовой ветви на тончайшей нити; она была почти прозрачной, и падающий на нее луч солнца просвечивал ее насквозь, так что Кот сумела рассмотреть насекомое внутри. Это была уже совершенно взрослая особь, которая прошла все стадии развития от личинки до бабочки. Период метаморфоз завершился, и насекомое корчилось внутри своего хитинового кокона, судорожно суча проволочными ножками, стараясь освободиться и в то же время боясь того широкого и враждебного мира, в котором ему предстояло жить. Кот, закованная в свою толстую и тяжелую броню, тоже корчилась, как та бабочка, хотя ее сокровенным желанием было не выйти в угрюмый ночной мир, а наоборот – спрятаться как можно глубже в своей пластмассовой раковине.

Она шагнула к парадной двери и натянула потертые краги – тяжелые, но удивительно гибкие. Они тоже были велики Кот, однако на запястьях нашлись ремни с липучками, застегнув которые она могла быть уверена, что перчатки не слетят с рук.

Ключ она пришила к большому пальцу правой перчатки, несколько раз пропустив нитку сквозь ушко. Рабочая часть ключа с бороздками выступала далеко за кончик пальца, так что ключ можно было легко вставить в замочную скважину. Таким образом Кот избавила себя от необходимости шарить по карманам в поисках ключа, одновременно отбиваясь от нападающих доберманов, и устранила возможность его потерять, уронить в траву.

Разумеется, фургон мог быть вовсе не заперт, но рисковать она не хотела.

Взяв в каждую руку по распылителю, Кот удостоверилась, что гайка регулятора каждого пульверизатора установлена в положение «струя».

Потом она бесшумно отперла замки, настороженно прислушиваясь, не раздастся ли топот тяжелых лап по доскам веранды. Все было тихо, и она чуть-чуть приотворила входную дверь.

Веранда была пуста.

Тогда Кот выскользнула наружу и быстро прикрыла за собой дверь, пытаясь одновременно повернуть ручку защелки. Пластиковые флаконы с нашатырем сильно мешали ей.

Справившись с этой задачей, Кот положила пальцы на рычаги распылителей. Эффективность ее оружия во многом зависела от того, с какого расстояния бросятся на нее собаки и успеет ли она прицелиться в те краткие мгновения, что оставят ей натасканные псы.

В ночи – столь же черной, сколь и безветренной – странная конструкция из нанизанных на шнурок ракушек висела совершенно неподвижно. На вечнозеленом кусте у северного края веранды не шевелилась ни одна веточка. Непроглядная ночь словно затаила дыхание и чего-то ждала. Впрочем, часть обычных ночных шорохов наверняка заглушал толстый шлем.

Потом Кот посетило странное ощущение, будто окружающий мир – это выполненная с ювелирной точностью диорама[18], помещенная внутрь стеклянного пресс-папье.

Она очень надеялась, что в отсутствие ветра ее запах не долетит до собак и они так и не узнают, что их враг вышел из дома.

Конечно, может быть, свиньи и умеют летать, но только они никогда нам в этом не признаются.

Каменные ступеньки, ведущие с веранды вниз, находились на ее южном конце. Дом на колесах стоял на подъездной дорожке в каких-нибудь двадцати футах от крыльца.

Стараясь держаться спиной к стене дома, Кот сделала несколько осторожных шажков вправо. При этом она обозревала темный двор впереди и не забывала поглядывать на перила на северном конце террасы. Псов все еще не было.

Ночь выдалась холодной, и дыхание Кот туманным облачком оседало изнутри на плексигласе шлема. Каждый выдох ее расплывался по забралу мутным пятном, которое быстро таяло, однако область конденсации становилась все шире, и Кот начала беспокоиться, что вскоре не сможет ничего разглядеть, несмотря на щель внизу и шесть вентиляционных отверстий размером с самую маленькую монетку каждое. Дышала Кот часто и глубоко, и справиться с этим было, пожалуй, легче, чем усмирить предательский стук сердца.

Она решила, что, если будет дышать ртом, направляя выдох вниз, к щели под забралом, то сумеет частично решить проблему. Так Кот и поступила. В результате каждый ее выдох сопровождался теперь негромким и довольно низким не то свистом, не то гудением, в котором слышалась некая неприятная дрожь, свидетельствующая о том, что страх ее не прошел, а только притаился глубоко внутри.

Кот отважилась еще на один скользящий коротенький шаг, на другой, на третий… Вот она миновала окно гостиной. Свет бил ей в спину, и Кот подумала о том, как это неудачно. На фоне светлого прямоугольника ее силуэт будет отчетливо виден.

Ей следовало погасить обе лампы, но она не захотела оставлять Ариэль в полной темноте. В том состоянии, в котором та пребывала, она могла вовсе не различать, светло вокруг или нет, однако Кот решила больше не перегружать ее психику без нужды.

Преодолев половину расстояния, которое отделяло ее от крыльца, Кот почувствовала себя увереннее и, вместо того чтобы и дальше двигаться боком, повернулась и пошла к южной оконечности веранды со всей скоростью, какую позволял ей развить громоздкий костюм.

Черный, как ночь, из которой он возник, и безмолвный, как те редкие облака, что скользили по бескрайним звездным полям высоко в небе, первый доберман бросился на нее из-под передка фургона. Он не лаял, он даже не ворчал.

Котай едва не пропустила момент атаки. Она как раз забыла выдохнуть по правилам, и молочный туман затянул почти все забрало. Правда, тонкая пленка водяных капелек тут же испарилась, но пес был уже рядом; он взлетал по ступеням, прижав уши к шишковатой голове и оскалив влажные белые клыки.

Кот нажала на рычаг распылителя, который держала в правой руке. В неподвижном воздухе струя нашатыря ударила на шесть или семь футов.

Пес был еще слишком далеко, и едкая жидкость попала на пол, не причинив ему вреда.

Но он стремительно приближался.

Кот почувствовала себя ребенком, который вышел с водяным пистолетиком против танка. Из ее затеи ничего не вышло. Но эта штука просто должна, должна сработать, иначе она, Котай Шеперд, попадет доберманам на ужин вместе со своей новообретенной внутренней свободой.

Жалея, что у нее нет разбрызгивателя с радиусом действия как минимум двадцать футов, чтобы удерживать тварь на почтительном расстоянии, она снова нажала на рычаг, когда пес был на том месте, где упала с недолетом первая струя.

И тут же – пока предыдущая струя еще летела – Кот выстрелила снова.

Пес уже одолел крыльцо, когда Кот попала в него. Она целилась в глаза, но едкая жидкость залила доберману нос и оскаленную пасть.

Эффект был мгновенным. Доберман упал как подкошенный и покатился по полу, горестно воя. Он, наверное, налетел бы на Кот, но она успела отскочить.

Нашатырь обжег язык пса, ядовитые пары заполнили легкие, так что несчастное животное не могло продохнуть. В конце концов доберман перекатился на спину, отчаянно царапая нос передними лапами. Он чихал, фыркал и жалобно визжал.

Кот отвернулась. Ей нужно было двигаться дальше.

С удивлением она услышала, как ее голос повторяет одно и то же слово: «Черт! Черт! Черт! Черт!»…

Оказавшись у самого крыльца, она осторожно обернулась. Пес был уже на ногах; он неуверенно вертелся на одном месте и тряс головой, злобно подвывая.

Второй доберман буквально вылетел из темноты, когда Кот спускалась с последней ступеньки. Она заметила его уголком глаза, повернулась и – о боже! – увидела его уже в воздухе, летящим прямо на нее, словно пушечное ядро. Кот резко подняла левую руку и попыталась развернуться ему навстречу, но действовала недостаточно быстро. Прежде чем она успела пустить струю нашатыря, доберман врезался в нее с такой силой, что Кот едва устояла на ногах. Невольно попятившись, она сумела сохранить равновесие только каким-то чудом.

Клыки добермана погрузились в левый рукав ее бронированной куртки. Машинально она заметила, что пес не просто удерживает ее руку, как сделала бы это полицейская собака, а продолжает судорожно стискивать челюсти, словно жуя жилистый кусок мяса с явным намерением добраться до живого тела, прокусить его до кости, искалечить руку или разорвать артерию, чтобы враг истек кровью. К счастью, прокусить плотную набивку ему было не под силу, во всяком случае – сразу.

Доберман напал на Кот в полной тишине, как и был приучен; даже сейчас он хранил молчание, если не считать низкого горлового звука, который показался ей чем-то средним между свирепым рычанием и голодным воем. Этот потусторонний не то плач, не то стон Кот слышала даже сквозь толстый шлем.

Подняв правую руку с распылителем, Кот в упор выпустила струю едкого раствора аммиака, залив им безжалостные черные глаза пса.

Нижняя челюсть добермана мгновенно отвалилась, словно он был механической игрушкой, и Кот привела в действие главную пружину. С жалобным визгом пес отпрянул назад, тряся головой и разбрасывая во все стороны гирлянды густой слюны, свисавшей с его черных губ.

Кот вспомнила инструкцию на бутылке с нашатырем: «…попадая в глаза, может вызвать временную потерю зрения».

Взвизгивая, как искалеченный ребенок, второй доберман катался по траве, пытаясь достать до глаз передними лапами. Он проделывал это в точности как и первый, только еще энергичнее.

Производитель рекомендовал в течение пятнадцати минут промывать пораженные глаза большим количеством воды. Доберманы не могли последовать этому мудрому совету, если только инстинкт не подскажет им забраться в пруд или в ручей, поэтому в ближайшие четверть часа – а может быть, и больше – эти два пса не представляли для Кот опасности.

Доберман внезапно вскочил на ноги и завертелся волчком, лязгая зубами и преследуя свой хвост. Споткнувшись, он снова упал, потом опять встал на все четыре лапы и, не разбирая дороги, бросился в темноту, громко скуля от боли.

Прислушиваясь к жалобным воплям бедного создания, удалявшегося в сторону фургона, Кот ощутила укол совести и поморщилась. Доберман, не колеблясь, разорвал бы ее на куски, если бы сумел до нее добраться, однако он был убийцей не от природы, а потому что его так научили. В каком-то смысле эти сторожевые псы тоже были жертвами Крейбенста Вехса. Это он взял их жизни и приспособил для своих целей, так что Кот с радостью избавила бы псов от страданий, если бы могла положиться только на защитные свойства костюма.

Сколько их еще здесь?

Вехс говорил, что у него здесь целая стая. Кажется, он называл число «четыре». Но разве не мог он солгать? Может быть, их всего два?

Двигайся, двигайся, двигайся.

Кот дернула ручку у двери со стороны пассажирского сиденья. Заперто.

Пожалуйста, пусть больше не будет собак. Хотя бы пять секунд без собак!

Кот бросила флакон с нашатырем на землю, чтобы удобнее было действовать ключом. Она едва чувствовала его сквозь толстые перчатки.

Руки ее дрожали. Не попав в скважину, ключ чиркнул по хромированной поверхности запорной пластины. Если бы он не был пришит к перчатке, Кот непременно бы его уронила.

Она почти что вставила ключ в замочную скважину, когда ей на спину прыгнул третий доберман. Прыгнул и вцепился зубами в шею.

От толчка Кот качнулась вперед и ударилась плексигласовым щитком о дверцу машины.

Пес повис на толстом воротнике куртки, прихватив заодно и армированную пластмассовыми пластинами «колбасу» для защиты горла, которая была надета под курткой. Доберман держался одними зубами, царапая толстый брезент куртки всеми четырьмя лапами, словно сексуально озабоченный демон в кошмарном сне. Впрочем, когти его не могли причинить Кот вреда.

Бросок добермана заставил Кот врезаться головой в дверцу фургона, теперь же его отчаянные рывки и немалый вес потянули ее назад. Она едва не опрокинулась навзничь, но огромным напряжением сил удержалась, понимая, что, как только окажется на земле, все преимущества будут на стороне пса.

Стой. Стой во что бы то ни стало.

Когда ей удалось развернуться на сто восемьдесят градусов, Котай увидела, что первого добермана на крыльце нет. Видимо, псу, которому она залила нашатырем нос, удалось отдышаться, и теперь он снова вернулся к исполнению своих обязанностей, бросившись на нее сзади. Преданность Крейбенсту Вехсу пересилила страх перед химическим оружием Кот.

Единственным положительным моментом, который она усматривала в своем нынешнем положении, было то, что территорию, по всей видимости, охраняли всего две собаки.

В левой руке Кот все еще держала флакон с распылителем. Подняв его к плечу, она несколько раз нажала на рычаг, целясь назад, однако толстая набивка рукавов помешала ей согнуть руку как надо, и нашатырь не попал доберману в глаза.

Тогда она попыталась ударить добермана о дверь фургона, благо у нее уже была сноровка, приобретенная в борьбе со стулом. Пес, попавший между ней и машиной, принял на себя всю силу удара.

Выпустив воротник куртки, он упал на землю с жалобным визгом. От этого звука Кот едва не затошнило, но вместе с тем – о да! – это был сладостный звук, который раздался в ее ушах как музыка.

Задевая пряжками костюма борт машины, Кот боязливо отступила в сторону, стараясь поскорее оказаться вне пределов досягаемости добермана, которому ничего не стоило схватить ее за не защищенную костюмом лодыжку. Пес, однако, растерял весь свой бойцовский пыл и, поджав хвост, потрусил прочь, опасливо косясь на нее через плечо. Кот заметила, что он припадает на правую заднюю лапу и хрипло, натужно дышит, словно у него что-то случилось с легким.

На всякий случай она послала ему вслед струю нашатыря, но доберман был уже вне пределов дальнобойности ее оружия, и едкая жидкость только окропила траву.

Двух псов она уложила.

Двигаться, двигаться, только двигаться.

Кот повернулась к фургону и вскрикнула, когда третий доберман, весивший едва ли не больше, чем она сама, прыгнул ей на грудь и, вцепившись зубами в воротник, заставил попятиться.

Черт, кажется, она падает…

Котай опрокинулась навзничь, и оказавшийся на ней доберман принялся свирепо разрывать защитный воротник.

От удара о землю воздух с шумом вырвался из легких Кот, несмотря на все амортизирующие прокладки, а флакон с нашатырем выпал из руки и взлетел высоко в воздух. Кот попыталась поймать его, но промахнулась.

Доберман вырвал из воротника широкую полосу брезента вместе с набивкой и теперь яростно тянул и дергал ее, тряся головой и заливая пенящейся слюной плексигласовый щиток шлема. Оторвав ее, он снова атаковал Кот в том же самом месте, вгрызаясь все глубже и глубже в поисках теплого мяса, крови, победы.

Кот в отчаянии молотила его кулаками по изящной голове, стараясь попасть по ушам, так как ей казалось, что это его самое чувствительное место…

– Пошел прочь! Прочь! Фу!!!

Доберман попытался схватить ее за правую руку, но промахнулся. Страшные зубы громко лязгнули. Следующая попытка ему удалась. Клыки не могли прокусить плотную кожу перчатки, но доберман принялся трясти руку Кот, словно крысу, которой собирался переломить хребет. Челюсти бестии обладали такой силой, что Кот невольно вскрикнула, когда ее кисть сжало, словно тисками.

Пес мгновенно выпустил перчатку и снова схватил Кот за горло. Куртка была уже разорвана, и зубы добермана рассекали верхний слой кевларового бронежилета.

Воя от боли, Кот потянулась за распылителем, который валялся в траве поблизости, но не достала до него на целый фут.

Когда она поворачивала голову, чтобы посмотреть, где лежит флакон, нижний край забрала слегка приподнялся, открывая горло, и доберман немедленно этим воспользовался, просунув свою узкую морду под изгиб плексигласа. Зубы его погрузились во внешнюю оболочку пластинчатого воротника, бывшего последней защитой Кот. Вознамерившись сорвать эту часть ее доспехов, пес потянул ткань на себя с такой силой, что голова Кот оторвалась от земли, а в затылке вспыхнула боль.

Кот попыталась столкнуть добермана со своей груди. Он был очень тяжел и упирался всеми четырьмя лапами, прижимая ее к земле.

А она уже чувствовала его горячее дыхание у себя на шее. Если бы доберман просунул свою морду в щель под иным углом, он укусил бы ее за подбородок, – и Кот знала, что пес скоро это поймет.

Она напрягла все оставшиеся у нее силы и, несмотря на яростное сопротивление своего врага, сумела подобраться к разбрызгивателю на несколько дюймов. Еще один бросок – и вот заветный флакончик лежит уже в каких-нибудь шести дюймах от ее вытянутых пальцев.

Тут Кот увидела второго добермана, который, слегка прихрамывая, ковылял к ней с явным намерением поучаствовать в расправе. Как жаль, что она не поломала ему ребра и не отбила легкие, когда ударила о дверь машины.

Два свирепых пса. Если они оба навалятся на нее, ей с ними не сладить.

Кот с трудом приподнялась и поползла, таща на себе вцепившегося в воротник добермана.

Горячий собачий язык скользнул по подбородку, попробовав на вкус ее пот. Кот снова услышала вырвавшееся из его глотки жуткое гортанное рычание.

Ну же!..

Оценив ситуацию, хромой доберман подковылял к ее правой ноге. Кот свирепо лягнула его, и доберман отпрянул, но потом припал к земле и повторил выпад. Она снова дрыгнула ногой, и клыки добермана скользнули по подошве кроссовки.

Каждый ее выдох покрывал плексигласовый щиток капельками конденсата. Горячее дыхание пса тоже ложилось на него густым туманом, настолько далеко он просунул свою морду под забрало. Кот почти ничего не видела.

Отчаянно лягаясь обеими ногами, чтобы отогнать второго пса, Кот тянулась и тянулась к разбрызгивателю.

Язык первого добермана опять коснулся ее подбородка, и Кот почувствовала острый запах псины от его дыхания. Зубы лязгнули в каком-нибудь дюйме от ее горла, а горячий язык снова прошелся по подбородку.

Кот дотянулась до пластикового флакона и сжала его в пальцах. Псу так и не удалось прокусить перчатку, но рука пульсировала и болела так, словно по ней проехалось колесо автомобиля, и Кот испугалась, что не сможет удержать свое оружие или нащупать рычаг, однако все обошлось, и она наугад выпустила струю едкой жидкости. Времени на размышления у нее не было, и Кот по ошибке надавила на рычаг своим больным пальцем, за что тут же поплатилась острой болью, от которой потемнело в глазах. Слегка придя в себя, она поменяла указательный палец на средний и нажала на спусковой рычаг еще раз.

Несмотря на то что все это время Кот не переставала лягаться, хромой доберман изловчился и схватил ее зубами за правую ногу, мгновенно прокусив кроссовку. Кот почувствовала, как его зубы вонзаются во внешний край ступни.

Не целясь, она выпустила заряд нашатыря в направлении ног, потом еще один, и доберман неожиданно выпустил ее. Теперь выла не только она, но и ослепленный пес, оказавшийся невольным соседом по лестничной площадке в общежитии боли.

Громкий лязг зубов вернул Кот к действительности. Оставшийся доберман продолжал подбираться к ее горлу, просовывая свою узкую голову между защитным воротником и нижним краем забрала, словно клин. Щелк-щелк-щелк! Щелканье зубов сопровождалось голодным горловым урчанием.

Кот ткнула флаконом буквально в пасть твари и с силой нажала на рычаг. В следующее мгновение доберман отпрянул с жалобным воем, и с груди ее исчезла давящая тяжесть.

Несколько капель нашатыря протекли сквозь вентиляционные отверстия в плексигласе, так что теперь Кот не только ничего не видела, но и задыхалась от едких испарений.

Отчаянно кашляя и глотая ртом воздух, она выронила бутылочку с раствором аммиака и, встав на четвереньки, поползла туда, где – как ей казалось – должен был стоять фургон. Врезавшись в его борт, Кот вцепилась в него обеими руками и встала. Она чувствовала в укушенной ноге странное тепло – должно быть, потому, что в туфле скопилась вытекающая из раны кровь, – однако наступать на нее Кот пока могла.

Итак, она видела трех доберманов.

Значит, их все-таки четыре.

И четвертый вот-вот на нее бросится.

По мере того как нашатырь испарялся со щитка и с разорванного переда куртки, дышать становилось легче, но, к сожалению, это был не очень быстрый процесс. Больше всего на свете Кот хотелось сорвать шлем и глотнуть свежего воздуха, но она не смела этого сделать, опасаясь неожиданной атаки четвертой бестии. Ей нужно было как можно скорее забраться в фургон.

Задыхаясь от аммиачной вони, Кот попробовала дышать так же, как раньше, выдыхая воздух вниз, но стоявшие в глазах слезы все равно не давали ей отчетливо видеть окружающее. Ей пришлось пройти примерно половину длины фургона – Кот удивилась, что все еще может ходить, – прежде чем она нащупала дверь кабины. Ключ по-прежнему был пришит к перчатке, и Кот, радуясь своей предусмотрительности, сжала его пальцами.

Вдали завыла собака. Возможно, это был тот доберман, которого она с самого начала так удачно поразила в глаза. Совсем близко с подвыванием скулил другой. Третий, жалобно повизгивая, чихал и кашлял где-то под фургоном.

Где же четвертый?

Нашарив скважину замка, тыча в нее ключом, Кот наконец попала в отверстие, повернула ключ и отворила дверь. Потом одним рывком забросила свое тело на пассажирское сиденье. Когда Кот захлопнула дверь, снаружи в нее ударилось что-то тяжелое. Это был четвертый доберман.

Кот с наслаждением сдернула с головы шлем и стащила перчатки. Потом выпуталась из громоздкой куртки.

Четвертый пес, страшно оскалившись, прыгнул на боковое окно. Его клыки взвизгнули по стеклу, пес отлетел назад и неловко приземлился на траву. Его злобный взгляд был устремлен прямо на нее.

Неяркий свет из коридора упал на тело Лауры Темплтон, которая лежала на узкой койке, все так же скованная цепями и укрытая простыней.

При виде подруги сердце Кот сжалось, а в горле застрял комок, который ей с трудом удалось проглотить.

Она пыталась убедить себя, что лежащий на кровати остывший труп – это не Лаура. Настоящая Лаура ушла, испарилась, упорхнула в небеса, а то, что осталось на земле, было всего лишь ее бренной оболочкой, шелухой, просто плотью и костями, которые со временем обратятся в прах. Дух Лауры наверняка уже отправился в далекое и приятное путешествие, в конце которого его ждет счастливое и светлое пристанище. Подобный трансцендентальный переход из одного мира в другой был естественным и вряд ли стоил того, чтобы проливать горькие слезы. В конце концов, самое худшее с Лаурой уже случилось.

Раздвижная дверь стенного шкафа была закрыта, но Кот была уверена, что мертвый юноша все еще там.

За четырнадцать с лишним часов ее отсутствия в здешнем воздухе появился несильный, но явный и отвратительный запах тления. Правда, Кот ожидала худшего, но все равно старалась дышать через рот, чтобы ничего не чувствовать.

Включив настольную лампу, Кот выдвинула верхний ящик прикроватной тумбочки. Все предметы, что она обнаружила здесь прошлой ночью, были на месте и слегка позвякивали от вибрации, передававшейся от двигателя через пол.

Кот долго думала, прежде чем запустить мотор, поскольку его урчание могло заглушить шум двигателя приближающейся машины Вехса, однако ей нужен был свет, а пользоваться аккумулятором она не хотела из боязни, что он сядет.

Кот вынула из ящика гигиенические салфетки, моток тесьмы и ножницы.

Вернувшись в холл позади кабины, Кот уселась на один из диванчиков. От защитного костюма она уже давно отделалась, теперь нужно было заняться ногой.

Кот сняла правую кроссовку. Носок пропитался кровью, и она стащила его двумя пальцами.

Из двух ранок над краем стопы шла темная густая кровь. К счастью, она только сочилась, а не била маленьким фонтанчиком, так что Кот не рисковала в ближайшее время умереть от потери крови.

Она наложила на рану гигиеническую салфетку и замотала ее тесьмой. Потом затянула потуже, чтобы замедлить или вовсе остановить кровотечение.

Конечно, было бы неплохо обработать ранки йодом или бактином, однако ничего подобного у Кот под рукой не было. Впрочем, инфекции в любом случае потребовалось бы несколько часов, чтобы добраться до нее; к этому времени Кот рассчитывала оказаться достаточно далеко – там, где ей окажут медицинскую помощь. Или умереть от других причин.

Что касалось вируса бешенства, то подобная возможность представлялась Кот маловероятной. Несомненно, Крейбенст Вехс следил за здоровьем своих четвероногих охранников и сделал доберманам все необходимые прививки.

На мокрый и скользкий от крови носок она не стала даже смотреть. Сунув забинтованную ногу в туфлю, Кот просто затянула шнурки не так сильно, как всегда.

В узком закутке между кухонным блоком и холодильником она нашла складную металлическую лесенку-подставку, предназначенную для того, чтобы на длительной стоянке путешественникам было удобнее подниматься в фургон. Кот вытащила ее в коридор и установила прямо под потолочным люком, представлявшим из себя панель из пузырчатого пластика трех футов длиной и двенадцати дюймов шириной.

Потом она вскарабкалась на лесенку, чтобы осмотреть люк, втайне надеясь, что он или открывается на петлях для вентиляции, или хотя бы крепится к потолку с внутренней стороны. Но ее надеждам не суждено было сбыться; люк не был открывающимся, а его крепления находились снаружи, на крыше фургона. Изнутри же не выступало ни винтов, ни барашков, которые она могла бы открутить.

Под защитный костюм Кот надела пояс с инструментами, который нашла в одном из ящиков верстака. Оказавшись в безопасной кабине, она сняла его вместе с громоздкими штанами и положила на столик в обеденном закутке. Не зная точно, какие именно инструменты могут ей понадобиться, Кот запихала в карманы пояса две пары пассатижей, круглогубцы, плоский и круглый напильники и несколько разнокалиберных отверток с плоским или крестообразным жалом. Не забыла она и молоток – единственный инструмент, который мог ей помочь в теперешней ситуации.

Когда Кот взобралась на нижнюю ступень лесенки, ее голова оказалась всего на десять дюймов ниже люка. Отвернувшись в сторону и крепко зажмурив глаза, Кот взяла молоток в левую руку и с силой ударила по пластику. Стальная головка врезалась в пластик тупой, рабочей стороной и произвела довольно громкий шум, но люк нисколько не пострадал.

Ничуть этим не обескураженная, Кот лупила молотком по полупрозрачной панели, и каждый ее удар отзывался эхом не только в обшивке дома на колесах, но и в ее собственных ноющих мускулах и костях.

Фургону Вехса было не меньше пятнадцати лет, однако потолочный люк выглядел так, словно был установлен еще заводом-изготовителем. К счастью, это оказался не плексиглас, а какой-то менее прочный материал, который – на протяжении многих лет подвергаясь воздействию солнечных лучей и холода – стал хрупким. После серии ударов пластиковая панель лопнула вдоль рамы, и Кот сосредоточила все усилия в том месте, куда побежала первая тонкая щель, заставляя ее удлиняться все больше и больше.

Несколько удачных ударов позволили ей догнать разлом до самого угла и повернуть параллельно узкой стороне прямоугольного люка. У второго угла пришлось повозиться, однако усилия Кот увенчались успехом, и вскоре новая трещина побежала вдоль второй, трехфутовой стороны панели.

Несколько раз Кот меняла руки или отдыхала, опустив молоток. Пластик уже не пружинил под ее ударами, а подавался и дребезжал, удерживаемый на месте не до конца разошедшимися волокнами и нетронутой четвертой стороной.

В конце концов Кот бросила молоток на пол, несколько раз согнула и разогнула затекшие пальцы, а потом – в позе атланта – уперлась в пластик обеими ладонями. Закряхтев от напряжения, она надавила на люк, одновременно поднимаясь ступенькой выше.

Пластик громко затрещал, заскрипели зазубренные края, и вся панель приподнялась примерно на дюйм. Потом она стала перегибаться вдоль своего целого края, жалобно поскрипывая, пружиня, сопротивляясь… сопротивляясь… до тех пор, пока с невнятным отчаянным криком Кот не напрягла остатки сил, выпрямляясь во весь рост. Не выдержав напора, пластик неожиданно лопнул с четвертой стороны со звуком, напоминающим винтовочный выстрел.

Кот вытолкнула панель сквозь образовавшуюся прямоугольную дыру. Было слышно, как она загремела по крыше и упала на дорожку.

Облака наверху внезапно разошлись, и из разрыва выглянула луна. Ее холодный свет залил обращенное к небу лицо Кот, и она увидела, как в бездонном небе холодным чистым огнем сияют звезды.

Кот съехала с подъездной дорожки и поставила фургон параллельно фасаду дома настолько близко к веранде, насколько смогла. Все маневры она совершала осторожно, стараясь не газовать, чтобы не порвать колесами травяной покров лужайки. Под ним могла залегать раскисшая от дождя глина, выбраться из которой было бы довольно сложно.

Когда ей показалось, что фургон стоит именно так, как она хотела, Кот включила ручной и стояночный тормоза. Глушить мотор она не стала.

Во время маневров лесенка в коридоре опрокинулась, и Кот снова установила ее под люком. Поднявшись на вторую ступеньку лестницы, Кот высунула голову в дыру и глотнула прохладного ночного воздуха.

Она очень жалела, что у лестницы нет третьей ступеньки. Чтобы выбраться на крышу фургона, ей необходимо было подтягиваться на руках, а она стояла слишком низко.

Взявшись ладонями за крышу по обеим сторонам люка, она оттолкнулась ногами и попыталась выбросить свое тело наверх. И зависла на половине пути. Все сухожилия плечевого пояса натянулись до предела, пульс грохотал в ушах словно барабаны в Судный день, вены на висках вздулись, а мышцы рук мелко вибрировали от нечеловеческого напряжения. Боль и усталость едва не одолели ее, но Кот подумала об Ариэль, которая, обхватив себя за плечи, сидела в гостиной, раскачивалась вперед и назад, и смотрела в никуда, слегка приоткрыв рот словно в беззвучном вопле отчаяния. Этот образ придал Кот новых сил и помог пустить в ход скрытые резервы, о которых она прежде даже не догадывалась. Ее дрожащие руки начали плавно выпрямляться, дюйм за дюймом поднимая ее тело. Кот помогала себе ногами, совершая ими такие движения, как будто плыла брассом, наконец она поднялась на прямых руках и наклонилась вперед, наваливаясь на край люка грудью. Острые обломки, оставшиеся в раме, пронзили трикотажный свитер и больно кольнули ее в живот, но Кот совершила рывок и освободилась.

Она проползла по крыше несколько футов, перевернулась на спину и, задрав свитер, ощупала живот, пытаясь определить, насколько сильно он пострадал. Кровь сочилась из нескольких неглубоких порезов и царапин, однако серьезных ран не было.

И на том спасибо.

Издалека донесся жалобный вой еще двух доберманов. В их голосах было столько муки, растерянности, страха и одиночества, что Кот едва удержалась, чтобы не зажать уши.

Подобравшись к краю крыши, она посмотрела вниз. Уцелевший четвертый доберман, метавшийся из стороны в сторону перед кабиной фургона, сразу же ее заметил. Остановившись прямо под ней, он поднял голову и оскалился. Похоже, незавидная участь трех его товарищей не произвела на свирепого пса никакого впечатления.

Кот отползла от края и встала в полный рост. Металлическая крыша фургона была мокрой и скользкой от росы, но резиновые подошвы кроссовок позволяли Кот чувствовать себя достаточно уверенно. Но если бы она поскользнулась и упала вниз – без своего оружия и без защитного костюма, – даже один доберман легко справился бы с ней. На то, чтобы повалить ее и перегрызть горло, у тренированного пса ушло бы, наверное, секунд десять.

Крыша фургона оказалась всего на несколько дюймов ниже навеса веранды, а расстояние между ними составляло меньше фута – настолько удачно Кот припарковала машину.

Она шагнула на чуть покатую крышу веранды, покрытую просмоленной дранкой. Ее поверхность была шероховатой и не такой скользкой, как крыша фургона. Уклон тоже был не слишком крутым, и Кот без труда достигла передней стены дома, бревна которой после недавнего дождя ощутимо пахли креозотом.

Двустворчатое окно спальни Вехса на втором этаже было приоткрыто на три дюйма – именно в таком положении Кот оставила его, прежде чем рискнула покинуть дом. Просунув руку в щель, она нажала на низ рамы и негромко застонала от боли. От воды дерево разбухло и подавалось с трудом, однако после нескольких досадных задержек Кот удалось распахнуть окно.

Потом она спрыгнула в спальню Вехса, в которой она оставила включенным ночник.

Выйдя в коридор, Кот остановилась и бросила взгляд на распахнутую дверь неосвещенного кабинета. Ощущение, что там спрятано нечто такое, что она пропустила при первом осмотре, вспыхнуло в ней с новой силой. Что-то важное, что ей необходимо знать о Крейбенсте Чангдомуре Вехсе.

Однако времени для повторного обыска у нее не было. Пожав плечами, Кот заспешила вниз.

Ариэль сидела в кресле в том же положении, в каком Кот ее оставила. В ее взгляде ничто не изменилось, и она по-прежнему раскачивалась вперед и назад.

Часы на камине показывали одиннадцать часов четыре минуты.

– Подожди здесь, – сказала Кот Ариэль. – Еще минутку, солнышко.

В поисках веника или метлы она прошла через кухню в бельевую. Там оказались веник и швабра с губчатой накладкой. Ее черенок был гораздо длиннее, поэтому Кот вооружилась шваброй, оставив веник стоять в углу.

Выйдя в гостиную, она снова услышала знакомый пугающий звук.

Скрип-скрип. Скрип-скрип-скрип.

Повернувшись к окну, Кот увидела добермана, царапающего лапами стекло. Острые уши твари торчали, но как только Кот встретилась с псом глазами, он злобно прижал уши к голове и издал знакомое горловое рычание, от которого тем не менее у нее зашевелились волосы на голове.

Скрип-скррип-скряп.

Отвернувшись от собаки, Кот сделала шаг к Ариэль и замерла, когда взгляд ненароком упал на второе окно гостиной. Там, упираясь в стекло передними лапами, стоял еще один пес.

Должно быть, решила Кот, это тот самый, который первым бросился на нее и которому она облила только нос. Тот самый, который укусил ее за ногу, пока она валялась на земле, придавленная третьим доберманом.

Она была уверена, что надолго ослепила второго пса, вылетевшего из темноты, как пушечное ядро, и третьего, напавшего на нее у кабины фургона.

До сих пор Кот считала, что ее повторная попытка выключить из борьбы первого пса – предпринятая в момент, когда он вонзил зубы в ее ногу, – удалась.

Видимо, она ошиблась.

Лежа на земле, она практически ничего не видела за запотевшим забралом да и действовала второпях, поскольку страшные клыки уже подбирались к ее горлу. Все, что ей было известно, – это то, что посланная наугад струя заставила пса завизжать и выпустить ее ногу.

Вероятно, она снова облила ему морду, как и при первом столкновении.

– Чтоб ты сдох, счастливчик! – прошептала она.

Этот доберман, вкусивший прелестей борьбы с Кот, не царапал стекло. Он просто упирался в него передними лапами и смотрел на нее, навострив уши. Сверкающие глаза не пропускали ни единого ее движения.

А может быть, это вовсе не тот пес. Может быть, у Вехса их пять. Или шесть.

От ближнего окна снова донеслось грозное, настойчивое царапанье.

– Нам пора идти, родная, – проговорила Кот, присаживаясь перед Ариэль на корточки. – Ты готова?

Ариэль качнулась вперед.

Кот взяла ее за руку. На сей раз ей не пришлось разжимать судорожно стиснутые пальцы твердого как мрамор кулачка. Повинуясь ей, девочка встала с кресла.

Держа швабру одной рукой и сжимая пальцы Ариэль другой, Кот повела ее через гостиную мимо выходящих на веранду окон. Двигалась она не спеша и старалась не глядеть на псов прямо, так как боялась, что спешка или взгляд в упор могут заставить доберманов прыгнуть в комнату сквозь стекло.

Наконец Кот и Ариэль достигли арки, ведущей на лестницу второго этажа.

Один из доберманов залаял.

Кот это очень не понравилось. До сих пор ни один из сторожей Вехса не лаял. От их дисциплинированного молчания кровь стыла в жилах, но лай был хуже полной тишины.

Взбираясь по ступеням и таща за собой Ариэль, Кот чувствовала себя столетней дряхлой старухой, которую к тому же на днях разбил паралич. Больше всего на свете ей хотелось сесть, перевести дух и дать роздых своим подгибающимся ногам. Чтобы Ариэль двигалась, ей приходилось постоянно тянуть девушку за руку; без этого она останавливалась и принималась что-то беззвучно бормотать, а каждая ступень и без того казалась Кот много выше предыдущей, словно она, как Алиса, наелась в кроличьей норе неведомых грибов и теперь поднималась по заколдованной лестнице в какой-то волшебной стране.

Когда они достигли площадки и подошли к ступеням второго лестничного пролета, из гостиной донесся звон разбитого стекла. В одно мгновение Кот снова помолодела и, как горная коза, понеслась вверх по ступеням, сделанным как будто для гигантов.

– Скорее! – крикнула она Ариэль, которую тащила за собой. Та немного ускорила шаг, но все равно ползла с черепашьей скоростью. С силой потянув ее за руку, Кот прыгнула вверх сразу на две ступеньки. – Скорее же!

Внизу, у подножия лестницы, раздался яростный лай.

Кот ступила в коридор второго этажа и буквально волоком потащила Ариэль за собой, прислушиваясь к барабанной дроби, которую выбивали по ступенькам лапы мчащихся вверх собак. Этот грохот был таким, что заглушал даже удары ее собственного сердца.

Вот и левая дверь, ведущая в спальню Вехса.

Кот толкнула Ариэль внутрь и захлопнула за собой дверь. Замка здесь не было, а была только ручка с пружинной защелкой.

Боже милостивый, они же просто собаки – злые как сто чертей, но все-таки собаки! Они не умеют, не должны уметь открывать двери!

Тяжелое тело врезалось снаружи в тонкие филенки. Дверь затряслась, но выдержала.

Кот подвела Ариэль к распахнутому окну и прислонила швабру к стене. Захлебываясь лаем, доберманы царапали дверь и пол.

Кот заключила лицо Ариэль в свои ладони и, придвинувшись к ней почти вплотную, с надеждой заглянула в ее безмятежные голубые глаза:

– Ариэль, родная, мне снова нужна твоя помощь. Ты помогла мне с дрелью, помоги же еще раз. То, о чем я хочу тебя попросить, еще труднее, потому что у нас совсем нет времени. Но мы близки к цели, Ариэль, чертовски близки!

Их глаза отстояли друг от друга на каких-нибудь три дюйма, но Ариэль как будто вовсе не видела Кот.

– Слушай меня, слушай, солнышко, где бы ты ни была, где бы ты ни пряталась. Услышь меня из своего Дикого Леса, из Нарнии, из своего платяного шкафа, из страны Оз – ведь ты сейчас где-то там, да, малышка? Только услышь и откликнись, пожалуйста, где бы ты ни была! Нам с тобой нужно выбраться на крышу веранды. Она совсем не крутая, так что ты справишься, только будь осторожна. Как вылезешь из окна, сделай два шага влево. Не вправо, а влево. Справа крыша кончается, и ты можешь упасть. Как только отойдешь влево, остановись и жди меня. Я иду сразу за тобой; только дождись меня, и я увезу тебя отсюда.

Она выпустила лицо Ариэль и крепко обняла, любя ее, как она любила бы свою сестру, если бы она у нее была; любя так, как ей хотелось бы любить собственную мать; любя за все то, через что прошла эта хрупкая девушка с платиновыми волосами, – и еще за то, что она выжила, уцелела.

– Я – твой ангел-хранитель, родная. Твой ангел-хранитель. Вехс – этот грязный подонок, сволочь, похотливый козел – никогда больше не тронет тебя. Я заберу тебя из этого страшного места, увезу навсегда, но для этого ты должна помогать мне, должна слушать, что я говорю, и быть внимательной и осторожной.

Она разжала объятия и снова заглянула в глаза Ариэль.

Но та все еще блуждала в сказочных джунглях Где-то-там. В ее глазах – голубых, как два бездонных озера, – не видно было ни огонька мысли, ни тени понимания. Они были чисты и прозрачны до самого дна.

Лай в коридоре неожиданно стих.

От двери донесся другой, совершенно новый и тревожный звук. Поначалу Кот показалось, что это в раме трясется дверь, но причина была не в этом. Звук был более резким, металлическим.

Подпружиненная ручка защелки судорожно опускалась и снова возвращалась в горизонтальное положение, и Кот ясно представила себе, как доберман скребет по двери, задевая ручку передними лапами.

Дверь была подогнана не очень плотно, и в зазоре между ней и косяком Кот видела сверкающий латунный язычок защелки. Это было пренеприятное открытие: если язычок утапливается в гнездо пластины неглубоко, то случайного нажатия лапой на ручку может оказаться достаточно, чтобы дверь открылась.

– Постой, – сказала Кот Ариэль.

Она подбежала к комоду и попыталась придвинуть его к двери.

Доберманы, должно быть, почувствовали, что враг подошел ближе и снова принялись лаять. От их усилий темная металлическая ручка так и ходила ходуном.

Комод оказался невероятно тяжелым, а в спальне не нашлось стула с прямой и высокой спинкой, чтобы подпереть им ручку. Ночной столик показался Кот слишком легким, чтобы доберманы не смогли сдвинуть его с места в случае, если защелка действительно откроется.

Она снова вернулась к комоду и, напрягая все силы, кое-как придвинула его к двери. Ей подумалось, что этого достаточно.

Доберманы бесились и выли в коридоре; в их голосах звучала лютая ненависть, словно они чувствовали, что их провели.

Когда Кот обернулась, Ариэль возле окна не оказалось.

– Нет!..

В панике Кот ринулась к окну и выглянула наружу.

Ариэль, волосы которой в лунном свете отливали уже не платиной, а серебром, стояла на крыше веранды в двух коротеньких шагах от окна. Именно там, где велела ей остановиться Кот. Прижавшись к стене спиной, она запрокинула голову так, как будто смотрела в небо, хотя взгляд ее, возможно, был прикован к чему-то более далекому, чем просто звезды.

Кот выкинула на крышу швабру и вылезла сама, прислушиваясь к шуму, который производили неистовствующие в коридоре доберманы.

Снаружи было тихо. Даже пострадавшие псы больше не выли в отдалении.

Кот потянулась к Ариэль. Рука девушки не была напряженной, а пальцы не походили на сведенную птичью лапу, как раньше. Кожа ее оказалась холодной, но члены были податливы и мягки.

– Ты молодец, родная, ты справилась. Сделала все в точности, как я сказала. Только не забывай ждать меня, хорошо? Держись ко мне поближе.

Она подхватила швабру свободной рукой и подвела Ариэль к краю навеса. До крыши фургона было меньше фута, но для человека в том состоянии, в каком пребывала Ариэль, даже такое ничтожное расстояние могло стать проблемой.

Ариэль продолжала глядеть в небо. Полная луна, отражавшаяся в ее глазах, напоминала бельма, из-за чего девушка была похожа на труп с потухшими молочно-белыми глазами.

Это мог быть дурной знак, и Кот почувствовала, как по спине ее пробежал холодок. Справившись с собой, она выпустила руку Ариэль и мягким нажатием на затылок принудила девушку опустить голову. Теперь Ариэль смотрела прямо на щель между машиной и крышей террасы. Вот только видела ли?

– Мы пойдем вместе. Дай мне руку и шагай осторожно. Не нужно прыгать, не нужно напрягаться – просто шагни. Но если ты попадешь в щель, то свалишься вниз, и собаки до тебя доберутся. Даже если не провалишься, то все равно можешь ушибиться.

Кот шагнула на крышу фургона, но Ариэль осталась стоять где стояла.

Повернувшись к ней, Кот легонько потянула на себя ее расслабленную руку:

– Идем, малышка, нам надо выбираться отсюда. Его мы сдадим копам, и он никогда уже никому не сможет сделать больно… Ни тебе, ни мне – никому.

Еще немного помедлив, Ариэль шагнула на крышу фургона и тут же поскользнулась на мокром металле. Кот выпустила из рук швабру и в последний момент удержала ее от падения.

– Ну вот, мы почти пришли, – сказала Кот, подбирая швабру и подталкивая Ариэль к отверстию люка. Там она заставила ее опуститься на колени. – Все хорошо, родная, мы уже на месте.

Она легла на живот и шваброй оттолкнула лестницу подальше, в угол коридора, чтобы после прыжка не повредить о нее ногу.

Спасение было так близко! Она не имела права рисковать.

Встав во весь рост, Кот швырнула швабру во двор.

Потом она наклонилась и, положив руку на плечо девушки, сказала как можно ласковей и спокойней:

– О’кей. А теперь подвинься сюда и спусти ноги в люк, вот так. Давай, малышка, у тебя все получится. Садись на край, только смотри не поранься об эти осколки. Пусть твои ножки болтаются свободно. Умница… А теперь прыгай вниз и проходи вперед. Поняла? Ступай в кабину, иначе упаду прямо на тебя, а этого мне очень не хотелось бы.

Кот мягко подтолкнула Ариэль, и этого оказалось вполне достаточно. Ариэль соскользнула в люк, приземлилась на ноги и, запнувшись о брошенный Кот молоток, оперлась рукой о стену фургона, чтобы сохранить равновесие.

– Вперед! Проходи вперед! – поторопила ее Кот.

Позади нее вдребезги разлетелось окно и осколки стекла посыпались на крышу веранды. Это было окно кабинета Вехса. Дверь в него осталась открытой, и доберманы, убедившись, что взломать дверь спальни им не удастся, воспользовались этим.

Кот повернулась и увидела огромного черного пса, который мчался к ней по крыше, летел на нее с такой скоростью, что в случае столкновения ей ни за что бы не удержаться на скользком металле.

Кот машинально отпрянула в сторону, но доберман был проворнее. Едва приземлившись на крышу фургона, он успел скорректировать траекторию следующего прыжка, но – к счастью – поскользнулся и, чиркнув когтями по железу, пролетел мимо и свалился вниз.

Раздался тупой удар, и доберман жалобно взвыл. Кот видела, как пес пытается подняться на ноги, но что-то случилось с его задними лапами. Доберман не мог стоять, – очевидно, он повредил тазовые кости.

Наверняка это была дикая боль, но доберман – все еще в горячке преследования – обращал больше внимания на Кот, чем на самого себя. Нелепо подвернув задние конечности, он уселся на траву и, не спуская с Кот взгляда, свирепо залаял.

Второй пес, внимательный и настороженный, молча выбрался из разбитого окна кабинета на крышу веранды. Это был тот самый доберман, которого Кот дважды поливала нашатырем; он продолжал время от времени фыркать и трясти головой, словно едкий запах все еще его беспокоил. Похоже, он научился ценить в ней достойного противника и не собирался атаковать сломя голову, подобно своим менее удачливым собратьям.

Но Кот понимала, что рано или поздно пес поймет, что у нее в руках нет распылителя и ничего такого, что могло бы сойти за оружие. Тогда к нему вернутся дерзость и свирепая отвага.

Что же делать?

Теперь Кот жалела, что бросила швабру. Она могла бы ткнуть пса ее длинной ручкой и помешать ему атаковать. Если бы ей удалось нанести достаточно сильный удар, она могла бы даже серьезно ранить его. Но швабры у нее все равно не было.

«Думай!»

Вместо того чтобы тут же напасть на нее, доберман двинулся вдоль стены дома; его голова была опущена к самой крыше, а на спине шевелились выступающие лопатки. Пес двигался от нее, но то и дело оглядывался. Достигнув распахнутого окна спальни, он так же медленно вернулся, исподлобья поглядывая то на Кот, то на сверкающие под луной стеклянные осколки, между которыми ему приходилось пробираться.

Кот попыталась вспомнить, нет ли в фургоне чего-то такого, что она могла бы использовать как оружие. Если бы только девочка смогла подать ей то, что нужно…

– Ариэль, – негромко позвала Кот.

При звуке ее голоса пес настороженно замер.

– Ариэль!

Но девушка не отзывалась.

Безнадежно. Чтобы Ариэль пришла к ней на помощь, придется потратить много времени на объяснения и уговоры, а доберман может напасть в любую минуту.

И тогда Кот может не повезти. Этот пес, наученный горьким опытом, не станет бросаться на нее с разбегу; он будет действовать осмотрительно и расчетливо – так, чтобы если уж упасть на землю, то только вместе с ней. И ей придется сражаться с ним голыми руками.

Доберман остановился и, приподняв голову, уставился на нее, поводя боками.

Мысли Кот неслись галопом, сменяя одна другую с невероятной быстротой. Еще никогда в жизни она не соображала с такой скоростью и так четко.

Ей очень не хотелось выпускать врага из вида даже на долю секунды, но все же она рискнула бросить взгляд в люк.

Ариэль в коридоре не было. Она ушла вперед, как и было указано. Молодчина.

Пес перестал хрипеть и фыркать и стоял на крыше напряженный, внимательный. Уши его дрогнули и, отклонившись назад, прижались к узкому черепу.

– Чтоб ты сдох! – крикнула Кот, бросаясь в люк. Прокушенная нога взорвалась болью.

Лесенка-приступка, которую она опрокинула шваброй, валялась у самой двери спальни. Кот схватила ее и, напрягая все силы, потащила вперед. По жестяной крыше фургона прогремели шаги добермана.

По пути Кот подхватила с пола молоток и заткнула его за пояс джинсов. Стальная головка инструмента холодила ей живот даже сквозь свитер.

На фоне луны в квадрате люка появился силуэт пса.

Взявшись за металлическую трубу, служившую спинкой, когда лесенка использовалась в качестве походного стула, Кот подняла ее повыше и отступила к двери душевой, только сейчас осознав, насколько низок и тесен коридор. Здесь не было достаточно свободного пространства, чтобы воспользоваться железной лесенкой как дубиной, но все же она могла пригодиться. Кот подняла ее к груди и держала перед собой, словно дрессировщик львов – тумбу.

– Ну, иди же сюда, сволочь, – сказала она доберману, который грозной тенью маячил наверху, и с отвращением отметила, что ее голос дрожит. – Спускайся сюда.

Пес замер на краю люка и опустил голову вниз.

Кот не осмеливалась обернуться. Как только она встанет к нему спиной, пес сразу бросится.

Тогда она сердито повысила голос, стараясь раздразнить собаку и заставить ее атаковать.

– Ну, иди же сюда! Чего ждешь? Чего ты испугался, цыпленочек?

Доберман зарычал.

– Ну спускайся же, спускайся, ты, дерьмо собачье! Иди сюда и получи свое! Ну?!!

Доберман снова зарычал и прыгнул. Кот показалось, что он отскочил от пола как мячик, едва коснувшись лапами металлических плит, и вот он уже летит прямо на нее.

Но и Кот не собиралась только отбиваться. Занять оборонительную позицию означало приговорить себя к смерти. У нее был только один шанс, один маленький шанс.

Нападать. Действовать решительно и напористо. Добраться до врага прежде, чем он доберется до тебя.

И она ринулась вперед с лестницей наперевес.

Упрямо наклонив голову, она встретила летящий в воздухе живой снаряд ударом всех четырех ножек, словно это были шпаги или рога.

Доберман налетел на нее с такой силой, что Кот пошатнулась и еле устояла на ногах, но и пес отлетел от нее назад, громко скуля от боли. Очевидно, одна из ножек лестницы попала ему в глаз или в нос. Упав на пол, он покатился в дальний конец коридора.

Когда пес вскочил, Кот показалось, что он нетвердо держится на ногах, однако раздумывать было некогда. Кот налетела на него как ураган, безжалостно тараня его железными ножками, опрокидывая, загоняя в угол так, чтобы доберман не сумел ни поднырнуть под лестницу и добраться до ее лодыжек, ни напасть на нее с фланга. Несмотря на свои ранения, пес был все еще быстр, гибок, как кошка, и силен, чертовски силен. Мускулы на руках Кот горели от напряжения, а перед глазами то темнело, то снова светлело в такт ударам сердца, с силой гнавшего кровь по гудящим, как трубы, артериям. Но она не могла позволить себе остановиться хотя бы на секунду. Когда лесенка неожиданно сложилась у нее в руках, прищемив два пальца, Кот ухитрилась снова ее разложить и продолжала наносить удар за ударом, пока ей не удалось оттеснить пса к двери спальни, зажав его между ножками лестницы и мазонитовой стенкой. Доберман корчился, извивался, рычал, хватал зубами железные части лестницы, скреб когтями пол и бешено дергался, стараясь освободиться. Кот едва сдерживала его всей своей тяжестью и всей силой своих мускулов. Она понимала, что надолго ее не хватит и, навалившись на лесенку грудью, освободила одну руку, чтобы выхватить из-за пояса молоток. Удерживать пса одной рукой было достаточно трудно, и за те короткие мгновения, пока Кот шарила за поясом, доберман ухитрился протиснуться между дверью и верхним краем лестницы и потянулся к ней, свирепо лязгая зубами. Зубы были острыми, страшными, с черных брыжей и десен стекала густая белесая слюна, а черные глаза налились кровью и бешено вращались.

Кот взмахнула молотком. Тяжелый инструмент опустился на голову добермана с характерным «пок» треснувшей кости, и пес взвизгнул. Кот ударила снова, и зверь замолчал, неожиданно обмякнув.

Кот отступила на шаг назад.

Лестница выпала у нее из рук и, клацнув, упала на пол.

Доберман все еще дышал, издавая жалобные носовые звуки. Потом он попытался подняться.

Кот взмахнула молотком в третий раз. Этого оказалось достаточно.

Судорожно втягивая воздух и обливаясь холодным потом, Кот уронила молоток и, спотыкаясь, побрела в ванную комнатку. Там ее вырвало кофейным кексом.

Она не чувствовала себя победительницей.

За все свои двадцать шесть лет Кот не лишила жизни ни одно живое существо, которое было бы больше жука-пальметто, – до сегодняшнего дня. Правда, она убила защищаясь, но от этого ей было нисколько не легче.

Несмотря на то что времени оставалось все меньше и меньше, Кот задержалась у раковины, чтобы плеснуть в лицо холодной водой и прополоскать рот. Лицо, отразившееся в зеркале над умывальником, испугало ее. Оно было так не похоже на знакомое отражение: все в синяках, в засохшей крови; под запавшими глазами залегли черные круги; грязные волосы свалялись, а взгляд блуждал, словно у безумной.

В каком-то смысле она действительно сошла с ума. Она обезумела от любви к свободе, от непреодолимого стремления к ней. К свободе от Вехса и независимости от собственной матери. К свободе от прошлого. К свободе от своего дурацкого желания всех понять и во всем разобраться. Она сошла с ума от желания спасти Ариэль, совершить что-то такое, что не имело бы никакого отношения к ее собственному стремлению выжить во что бы то ни стало.

Ариэль сидела на диванчике в маленьком холле и, обхватив себя руками за плечи, раскачивалась взад и вперед, но больше не молчала. Ритмичный, жалобный стон – вот каким был первый звук, который Кот услышала от Ариэль, с тех пор как увидела ее сквозь глазок обитой винилом двери.

– Все хорошо, родная, – сказала Кот. – Теперь все будет хорошо. Не плачь. Вот увидишь, мы выкарабкаемся.

Ариэль продолжала стонать, явно не слыша утешения.

Кот заставила ее подняться и, усадив на пассажирское сиденье, застегнула ремни безопасности:

– Мы уезжаем, малышка. Все кончилось.

С этими словами она села в кресло водителя. Двигатель работал ровно и ничуть не перегрелся. Приборы показывали, что бак полон, а давление масла в норме. Тревожные индикаторы не горели.

Рядом со спидометром в панель были вмонтированы большие часы. Они показывали без десяти полночь, но Кот надеялась, что они спешат. В конце концов, фургон был довольно старым.

Она включила фары, сняла машину с тормоза и плавно выжала сцепление.

Кот помнила, что фургон стоит на мокрой лужайке и что она не должна газовать, чтобы колеса не засели в раскисшей почве. Поэтому она не стала жать на акселератор, предоставив фургону медленно катиться по лужайке, а затем вывернула на подъездную дорогу.

Кот никогда не водила такие тяжелые машины, каким был дом на колесах, однако получалось у нее совсем неплохо. После того, что она пережила за прошедшие сутки, в мире не нашлось бы машины, с которой она не смогла бы справиться. Окажись у нее под рукой армейский танк, она сумела бы разобраться с его рычагами и фрикционами и все равно уехала бы отсюда.

Глядя в боковое зеркальце, она видела, как понемногу уменьшается оставшийся позади бревенчатый дом Вехса. Во всех окнах горел свет, и дом казался гостеприимным и уютным, ничем не отличаясь от жилищ нормальных людей.

Ариэль молчала. Наклонившись вперед, она повисла на ремнях и, зарывшись пальцами в волосы, сжимала голову с такой силой, словно боялась, что она вот-вот лопнет.

– Мы уже едем, – сказала ей Кот. – Осталось совсем-совсем немножко.

Лицо девушки больше не было холодным и спокойным, каким Кот видела его в розовом освещении комнаты с куклами. Оно утратило даже свою безмятежную красоту. Тонкие черты Ариэль были искажены мукой, сведены неизбывным горем, и со стороны могло показаться, что она плачет, хотя на самом деле она не издавала ни звука и не проливала слез.

Узнать, в чем причина этого неожиданного приступа, не представлялось возможным. Может быть, она боялась, что они столкнутся с Вехсом и он помешает сделать им последние несколько шагов к спасению, или же это была ее реакция на какие-то события, которые происходили в другом, видимом только ей мире, в который загнал ее все тот же Вехс, а возможно, она погрузилась в какое-нибудь неприятное воспоминание из своего недавнего прошлого.

Фургон вскарабкался на вершину лысого холма и покатился вниз, по длинному пологому склону, где к дороге вплотную подступали пушистые сосны и пихты. Кот помнила, как по пути домой Вехс дважды останавливался перед воротами и после них, и была уверена, что они совсем близко.

Но он не выходил из машины, чтобы открыть створки. Значит, ворота открывались с помощью дистанционного управления.

Вцепившись одной рукой в руль, Кот открыла крышку-лоток расположенной между сиденьями консоли и, порывшись там, обнаружила небольшой пульт дистанционного управления как раз к тому моменту, когда в свете фар показались створки ворот.

Ворота были довольно внушительные. Они висели на врытых в землю стальных столбах и состояли из толстых трубчатых поперечин и перекрещивающихся распорок. Все это было опутано колючей проволокой. Слава богу, подумала Кот, ей не придется их таранить, потому что даже тяжелый фургон мог не пробиться сквозь это заграждение.

Она направила пульт на ворота, нажала на соответствующую кнопку, и из груди ее вырвалось торжествующее: «Ага», – когда створки начали открываться.

Кот убрала ногу с педали акселератора и слегка притормозила, давая воротам возможность открыться полностью.

Тяжелые створки еле ползли, и Кот вдруг испугалась, что в тот момент, когда они наконец отворятся, у выезда на шоссе появится машина Вехса, которая перекроет им путь к спасению. Она была почти уверена в этом, и страх заметался внутри ее, словно большая сильная птица с черными крыльями.

Ворота открылись на всю ширину, и тяжелые створки застыли на месте.

Кот нажала на газ и выехала с подъездной дороги на двухрядное шоссе.

В обе стороны шоссе было пустым, на сколько хватало глаз. На севере оно взбиралось на поросшие лесом ночные холмы, поднимаясь все выше, все ближе к посеребренным луной изорванным облакам и прохладным звездам, напоминая собой наклонный трамплин, который – стоит только получше разогнаться – может швырнуть их прямо в открытый космос, подальше от этой планеты. К югу шоссе, наоборот, понижалось, петляло и терялось из вида среди полей и перелесков. Совсем далеко, примерно на расстоянии шести-семи миль, над темным ночным горизонтом вставало легкое золотисто-желтое зарево, отдаленно напоминающее японский веер, лежащий на черной бархатной скатерти. Похоже, в той стороне находился какой-то городок.

Оставив ворота открытыми, Кот повернула на юг и прибавила скорость. Двадцать миль в час. Тридцать. На сорока милях в час она благоразумно притормозила, однако в своем воображении Кот мчалась куда быстрее любого реактивного самолета. Она летит, она – свободна!

Душа ее ликовала, хотя тело страдало от боли и усталости, какой Кот не испытывала никогда прежде.

– Котай Шеперд, живая и невредимая, – сказала она вслух. Это была не молитва, а просто адресованное Богу телеграфное сообщение, чтобы он знал: у нее все хорошо.

Фургон все еще ехал по каким-то сельскохозяйственным угодьям, и ни слева, ни справа от дороги не было ни домов, ни автозаправочных станций, ни придорожных лавочек или кафе. Ни одного огонька, кроме далекого зарева, она не видела, но буквально купалась в лучах света.

Ариэль продолжала сжимать руками голову, а ее милое личико все еще искажала гримаса страданий.

– Ариэль, живая и невредимая, – сказала ей Кот. – Живая и невредимая. Живая. Все хорошо, родная, все просто отлично…

Она сверилась со спидометром:

– Мы проехали уже три мили, и с каждой минутой, с каждой секундой уезжаем все дальше и дальше.

Они въехали на небольшой пригорок, и Кот поморщилась, когда ей в глаза ударил свет фар. По встречной полосе шла какая-то машина.

Кот напряглась. Это мог быть Вехс. Убийца.

До полуночи оставалось три минуты.

Но даже если это Вехс, который, несомненно, узнает свой дом на колесах, Кот не представляла себе, что он может им сделать. Фургон был больше и тяжелее любой легковушки, поэтому Вехсу не удастся столкнуть его с шоссе. Скорей уж это Кот расшибет его в лепешку, если дело до этого дойдет. Она не побоится использовать фургон в качестве тарана, если убийца попытается блокировать дорогу.

Но это был не Вехс. Когда чужая машина приблизилась, Кот заметила у нее на крыше что-то очень знакомое. Поначалу она решила, что это решетчатый лыжный багажник, и лишь чуть позже поняла, что это разноцветные проблесковые огни и рожок сирены. Прошлой ночью, преследуя Вехса по Сто первому шоссе, она готова была отдать полжизни за то, чтобы повстречаться именно с такой машиной, и только теперь она ей попалась.

Кот несколько раз нажала на сигнал, несколько раз мигнула фарами и стала тормозить.

– Копы! – радостно воскликнула она, обращаясь к Ариэль. – Что я тебе говорила? Видишь, как хорошо все кончилось? Мы нашли копов.

Ариэль скорчилась так, словно у нее заболел живот.

В ответ на ее сигналы полицейский включил проблесковые маяки, хотя и не воспользовался сиреной.

Кот свернула к обочине и остановилась. «Они возьмут Вехса еще до того, как он вернется домой, увидит, что нас нет, и приготовится бежать», – билась в ее голове радостная мысль.

Патрульная машина проскочила чуть дальше того места, где остановился фургон. На дверце водителя Кот заметила надпись крупными буквами: «ДЕПАРТАМЕНТ ШЕРИФА». В тот момент эти два слова казались ей самыми лучшими в английском языке.

В зеркальце заднего вида она видела, как машина шерифа круто развернулась и двинулась к ней по ее полосе. Обогнав фургон, она остановилась на засыпанной гравием обочине в тридцати футах впереди.

Охваченная радостью, Кот облегченно вздохнула. Открыв дверь, она спрыгнула на землю и направилась к полицейской машине.

Внутри она видела только одного офицера. Он был в широкополой шляпе. И почему-то совсем не спешил вылезать.

Вращающиеся маяки на крыше машины отбрасывали на залитый лунным светом асфальт ползучие кроваво-красные отблески и расплескивали тревожный бледно-голубой свет, а близкие деревья по обочинам то подступали вплотную к шоссе, то отшатывались назад. Тревожные огни словно вспугнули тишину и покой ночной дороги, и сразу же откуда-то налетел прохладный ветер, который зашуршал в кювете опавшей листвой и погнал по асфальту вихри мелкой, скрипящей на зубах пыли.

Кот прошла уже почти половину расстояния, разделявшего две машины, а полицейский все еще сидел за рулем. Неожиданно ей вспомнились досье, найденные в кабинете Вехса. Теперь она поняла, откуда они там взялись и что означали. И что означали стальные наручники у нее на запястьях.

Кот резко остановилась:

– Господи!..

Все встало на свои места.

Она развернулась и со всех ног бросилась обратно к фургону. В красно-синих вспышках проблесковых огней и в мертвенном свете луны Кот казалось, что она, как будто во сне, движется еле-еле, с трудом раздвигая плотный, как желе, воздух.

Добежав до фургона, она бросила взгляд назад через плечо. Коп вылезал из машины.

Тихонько ахнув, Кот вскочила в кабину и захлопнула за собой дверь. Полицейский выбрался из патрульной машины. Это был Крейбенст Вехс. Кот рванула рычаг стояночного тормоза.

Вехс открыл огонь.

Глава 11

Шериф Крейбенст Чангдомур Вехс – самый молодой шериф в истории округа – следил в боковое зеркальце за тем, как Котай Шеперд, торопясь, шагает по обочине шоссе к его патрульной машине, и думал о том, что эта женщина, пожалуй, и есть его лопнувшее колесо, досадная случайность, которая вторглась в его жизнь и теперь угрожает его безоблачному и светлому будущему. Когда она вдруг остановилась и, круто развернувшись через плечо, бросилась бежать обратно к дому на колесах, тревога Вехса возросла еще больше.

И в то же время он почувствовал, как его любопытство вырастает до невероятных размеров. Нет, он положительно не мог сетовать на судьбу за то, что они встретились.

– Какая ты умная, сучка, – громко сказал он.

Выбравшись из своей черно-белой машины «хонда», он вытащил револьвер, намереваясь всадить пулю ей в ногу. Он все еще надеялся спасти ситуацию. Если он сумеет обездвижить Котай и засунуть ее в фургон прежде, чем на шоссе появится какая-нибудь машина, все остальное будет очень просто. С каким удовольствием он снова застегнет у нее на руках стальные браслеты! Что касается Ариэль, то она и пальцем не шевельнет, чтобы защитить эту женщину, а если попробует, то он сумеет добиться от нее послушания с помощью рукоятки револьвера. Это, правда, может нарушить все его планы, но, с другой стороны, не хватит ли любоваться на ее смазливое личико, не имея возможности превратить его в кровавую отбивную? Даже в теперешних, не слишком благоприятных обстоятельствах он способен проделать это с отменным удовольствием.

Вехс умел действовать быстро, но Котай Шеперд оказалась проворнее. Когда он поднял револьвер, она уже сидела за баранкой его фургона и возилась с рычагами.

Он больше не мог рисковать, пытаясь всего лишь ранить Котай, чтобы потом получить удовольствие, не спеша разрезая ее на куски. Ею придется пожертвовать ради собственной безопасности.

Уверенно нажимая на спусковой крючок, Вехс послал в ветровое стекло фургона шесть пуль подряд.

Увидев в руке Вехса револьвер, Кот закричала: «Ложись!» – и, бросившись телом на открытую консоль между сиденьями, заставила Ариэль сделать то же. Она закрывала девушку как могла с крепко зажмуренными глазами.

Выстрелы следовали один за другим, очень быстро, без пауз, и лобовое стекло взорвалось осколками. Безопасное стекло, проклеенное синтетической смолой, разлеталось на мелкие, словно ледяные, кубики, засыпало сиденья, засыпало Кот и Ариэль и с сухим шелестом падало на металлический пол. В глубине фургона – там, куда попадали пули, – тоже что-то билось и с треском ломалось.

Кот пыталась считать выстрелы. Ей показалось, что она услышала шесть, но, может быть, она ошиблась, и их было только пять. Кот не была уверена на сто процентов. Потом ей пришло в голову, что это вообще не имеет значения, потому что она не разглядела толком, что за оружие держал в руке шериф Вехс. С чего она взяла, что это обязательно должен быть револьвер? В пистолете же могло быть и десять, и больше патронов – намного больше, потому что некоторые модели комплектовались магазинами повышенной емкости.

Рискуя получить пулю в лицо, Кот выпрямилась и, стряхивая с рук и плечей колючие осколки, посмотрела вперед сквозь пустую раму лобового стекла. Она увидела Вехса, стоящего рядом с патрульной машиной в каких-нибудь тридцати футах. Он вытряхивал из барабана стреляные гильзы, – следовательно, это был револьвер.

Стояночный тормоз Кот уже освободила. Теперь она включила передачу.

Вехс стоял, выпрямившись во весь свой рост, и казался спокойным и невозмутимым. Тем не менее он довольно ловко выудил из неглубокого кармашка на оружейном поясе ускоритель заряжания с новым комплектом патронов.

Благодаря преступным дружкам своей матери, Кот отлично знала, что такое ускоритель заряжания. Прежде чем Вехс успел перезарядить оружие, она убрала ногу с тормоза и вдавила до упора педаль газа.

Вперед, только вперед!

Переламывая ускоритель, чтобы освободить донышки вставленных в барабан патронов, Вехс услышал рев двигателя своего фургона и почти небрежно глянул в его сторону.

Кот вырулила на мостовую, словно собираясь обогнуть патрульную машину и попытаться скрыться, однако на самом деле она хотела только одного – размазать по асфальту эту сволочь.

Вехс бросил ускоритель на землю и со щелчком поставил барабан на место.

Кот, боясь, что Ариэль может выпрямиться, закричала, чтобы она не смела вставать, и сразу же пригнулась сама, когда новая пуля врезалась в металлическую раму окна и срикошетила куда-то вглубь фургона.

И тут же Кот снова подняла голову, потому что фургон уже не стоял, а двигался, и она должна была смотреть, куда едет. Когда расстояние сделалось, вроде бы, подходящим, она резко вывернула руль вправо, целясь в Вехса, стоявшего у распахнутой двери патрульной машины.

Вехс снова выстрелил. Кот увидела короткую вспышку пламени, вырвавшуюся из ствола револьвера, который, казалось, был нацелен ей прямо в лоб. Потом возле уха что-то басовито вжикнуло, словно летним полднем мимо промчался быстрый, как молния, шмель, и запахло паленым, похоже на горящую шерсть.

Чтобы убраться с ее пути, Вехс вынужден был плашмя броситься на переднее сиденье своей машины. Фургон зацепил распахнутую дверь и легко вывернул ее из петель. Впрочем, Кот надеялась, что заодно сумела оторвать ненавистному врагу одну или обе ноги.

Запах пороховой гари всегда напоминал Вехсу запах секса – вероятно, потому, что и то и другое пахло чем-то горячим, а возможно, потому, что в аромате сгоревшего пороха присутствовал легкий аммиачный дух, которым так резко и сладко пахнет извергнутое семя. Но какова бы ни была причина, стрельба неизменно улучшала его настроение и мгновенно возбуждала до состояния эрекции. Вот и сейчас, прыгнув на сиденье машины, он издал довольное: «Уф-ф!» Рев мотора оглушал, он слышался со всех сторон и, кажется, даже сверху, а яркий свет фар болезненно полоснул по глазам. Шум, грохот, свет – впечатление было такое, что он попал в крупную автомобильную аварию.

Прыгая в машину, чтобы увернуться от мчащегося на него фургона, Вехс подтянул ноги, зная, что фургон промчится близко, чертовски близко, но именно это доставляло ему удовольствие. Что-то рвануло за правую ногу, по кабине прошелестел порыв холодного ветра, а оторванная водительская дверца, кувыркаясь с ребра на ребро, покатилась по асфальту вслед за фургоном.

Вехс почувствовал, что его правая нога совершенно онемела, и хотя боли не было, он был уверен, что ступня раздроблена, может быть, даже оторвана. Тогда Вехс сел, убрал револьвер в кобуру и опустил руку, ожидая нащупать вздрагивающую, истекающую горячей кровью культю. К его удивлению, он нисколько не пострадал. Промчавшийся мимо фургон начисто срезал лишь каблук правого ботинка. Только каблук. Просто каучуковый каблук…

Вехс по-прежнему не чувствовал ноги, только икру кололи тысячи невидимых иголочек, но он громко рассмеялся:

– Придется тебе заплатить за ремонт, сука!

Фургон был уже в двухстах футах впереди него. Набирая скорость, он мчался на юг.

Вехс никогда не глушил двигатель, съезжая на обочину, поэтому ему нужно было только снять машину с ручного тормоза и включить передачу.

Так он поступил и сейчас. Выброшенный колесами гравий загрохотал по днищу, и черно-белый патрульный автомобиль рванулся с места. Разогревшиеся покрышки завизжали, словно больной ребенок, вынесли машину на асфальт, и Вехс стрелой понесся в погоню за своим собственным фургоном.

Занятый своей онемевшей ногой и увлеченный безрассудным желанием как можно скорее наложить лапу на тонкую шею Котай Шеперд, Вехс слишком поздно заметил, что огромный дом на колесах больше не удаляется по шоссе на юг. Каким-то образом, совершенно неожиданно и незаметно, он успел изменить направление движения и теперь мчался задним ходом прямо на него, мчался со скоростью около тридцати миль в час.

Вехс ударил по тормозам, но прежде, чем он успел вывернуть руль влево и уйти от лобового столкновения, фургон врезался в его машину.

Это было все равно что таранить гранитную скалу. Голова Вехса откинулась назад, и тут же сила инерции бросила его на руль с такой силой, что воздух с шумом вылетел из легких, а перед глазами заклубилась тьма.

От удара сработал замок капота, и смятая крышка поднялась, так что он не видел ничего из того, что делалось впереди. Наконец Вехс уловил визг покрышек, продолжавших вращаться, и почувствовал запах горелой резины. Очевидно, фургон толкал патрульную машину назад, и, хотя столкновение не могло не притормозить его, фургон снова наращивал скорость.

Вехс схватился за рычаг коробки передач и попытался включить задний ход, чтобы оторваться от дома, который пер назад, словно бульдозер, но из этого ничего не вышло. Рычаг только сердито трясся у него в руке и тут же со щелчком выскакивал в нейтральное положение. Похоже, трансмиссии пришел конец.

Кроме того, Вехс подозревал, что разбитый передок полицейской машины зацепился за что-то в задней части фургона.

Она хочет столкнуть его с шоссе.

В некоторых местах высота насыпи составляла восемь или десять футов и была достаточно крутой, чтобы патрульный автомобиль полетел с него багажником вниз. А если две машины действительно сцепились между собой и если женщина не справится с управлением, то фургон свалится на него сверху и раздавит в лепешку.

Проклятье, может быть, именно это она и задумала!

Черт, в этой женщине столько необычного, индивидуального, яркого. В каком-то смысле она была даже чем-то похожа на него. И это Вехса восхищало.

Вехс почувствовал резкий запах бензина. Пожалуй, оставаться в машине дальше становилось опасно.

Справа от центральной консоли и полицейской рации (которую Вехс выключил, как только узнал собственный дом на колесах) стояло вертикально в пружинных зажимах помповое ружье двадцатого калибра, магазин которого вмещал пять патронов. Его шериф всегда держал заряженным.

Схватив ружье за ствол, Вехс вырвал его из кронштейнов и, прижимая к груди обеими руками, выскользнул из кабины.

Фургон и полицейская машина двигались задним ходом со скоростью около двадцати пяти миль в час, поскольку мотор последней работал на холостых оборотах и больше не тормозил фургон. Асфальт принял Вехса, как земля принимает парашютиста с большими прорехами в парашюте. Ударившись о покрытие, Вехс покатился в сторону, прижимая руки к груди в надежде, что ничего себе не сломает, и крепко держа ружье. Он остановился только у края засыпанной гравием обочины на встречной полосе шоссе. Когда он попытался поднять голову, в голове что-то ярко вспыхнуло, потом – еще раз и еще…

Он приветствовал боль криком восторга, погружаясь в невероятную глубину этого ощущения.

В зеркало заднего вида Кот видела, как Вехс вывалился из кабины и покатился по шоссе.

– Черт! – вырвалось у нее.

К тому времени, когда она, поскуливая от боли в прокушенной ноге, сумела затормозить, Вехс уже лежал у противоположной обочины, лежал лицом вниз и не шевелился. До него было около трехсот футов. Он был совершенно неподвижен, но Кот не верилось, что прыжок из машины убил его. Скорее всего, он просто потерял сознание и находится в глубоком нокдауне.

Кот не могла переехать Вехса, пока он валяется без чувств. Но и не собиралась дожидаться, когда он придет в себя и использует свой шанс.

На всякий случай Кот застегнула ремни безопасности: почему-то ей казалось, что они ей понадобятся.

Переключая передачу, чтобы ехать вперед, она почувствовала острую жалящую боль с правой стороны головы. Приложив руку к волосам и отняв ее, Кот увидела на ладони кровь. Басовито жужжащий шмель, пролетевший у самой ее головы, на самом деле был пулей, которая, задев ее по касательной, провела по коже царапину длиной в три и глубиной в одну шестнадцатую дюйма. Чуть-чуть в сторону, и она снесла бы Кот полчерепа. Кстати, получил свое объяснение и запах горелого, который она почувствовала: это был разогретый свинец и несколько опаленных волос.

Ариэль по-прежнему сидела в сверкающей мантилье из осколков битого стекла. Она тоже смотрела в сторону Вехса, но лицо ее ничего не выражало. Руки ее кровоточили. При виде блестевшей крови сердце Кот екнуло, но уже в следующую минуту она поняла, что это были лишь неглубокие поверхностные царапины. Ничего серьезного. Специальное стекло не могло причинить смертельно опасных ранений, однако его осколки были достаточно острыми, чтобы проткнуть кожу.

Когда Кот снова перевела взгляд на Вехса, он уже стоял на четвереньках. До него было двести футов. Рядом лежало ружье.

Кот резко выжала педаль газа.

Фургон словно кто-то дернул за хвост; сзади раздалось громкое «бамс», и дом на колесах содрогнулся. Потом Кот услышала еще один металлический «бамс», пронзительный скрежет и лязг железа, но фургон продолжал набирать скорость.

Бросив взгляд в боковое зеркальце, Кот увидела снопы ярких искр, которые разбрасывала чиркающая об асфальт сталь.

По пятам за фургоном с громом и скрежетом следовала разбитая патрульная машина. Вернее, это Кот ее тащила.

Правое ухо Вехса было сильно расцарапано и кровоточило. Запах собственной крови показался ему похожим на запах январского ветра, что мчится высоко в горах над заснеженными склонами. Медный звон сразу в обоих ушах напомнил ему металлический вкус паука, которого он съел в доме Темплтонов, и Вехс позволил себе немного посмаковать это ощущение.

Встав на ноги и убедившись, что все кости целы, он подавил чувство тошноты, подступавшее к горлу с необычной для Вехса настойчивостью, и подобрал ружье. По всем признакам, оно нисколько не пострадало во время его головокружительного прыжка, и Вехс был искренне этому рад.

Дом на колесах мчался на него прямо через разделительную полосу, огромный и страшный, словно колесница Джаггернаута. До него было футов сто пятьдесят, но расстояние это таяло на глазах.

Вместо того чтобы соскочить с полотна дороги, юркнуть в лес и уйти от летящего на него чудовища, Вехс побежал ему навстречу, понемногу забирая вправо, что позволяло ему встать сбоку от машины, когда она помчится мимо. На бегу Вехс слегка прихрамывал, но не потому, что ушибся, а потому, что без каблука на правом ботинке бежать было не очень-то удобно.

Но даже на одном каблуке Вехс мог двигаться гораздо проворнее, чем массивный фургон, и женщина за рулем поняла, что не сумеет его задавить. Несомненно, она заметила и ружье в его руках, потому что повернула руль вправо, подальше от него, очевидно отказавшись от мести в пользу немедленного бегства.

Пытаться снести ей голову сквозь разбитое лобовое стекло или стрелять через окно не стоило; от этого намерения Вехс отказался сразу же, в том числе и потому, что способность Котай Шеперд быстро восстанавливать душевные и физические силы пугала его; кроме этого, он считал, что навряд ли сумеет ранить ее серьезно, ели она будет пролетать мимо со скоростью летающей тарелки в тире. Стрелять навскидку с места, от бедра, было гораздо легче, чем стоять и целиться, подняв ружье к плечу, к тому же стрельба навскидку была особенно хороша по невысоким мишеням.

Отдача первых трех выстрелов, сделанных со всей скоростью, на какую Вехс был способен с помповым ружьем, едва не бросила его на землю, но ему удалось пробить переднее колесо с водительской стороны.

В каких-нибудь шести футах от него фургон начало заносить. От простреленной покрышки отлетали длинные резиновые ленты, похожие на танцующих змей. Когда механическое чудище с ревом пронеслось мимо, Вехс развернулся и хладнокровно выпустил два оставшихся заряда в левую заднюю шину.

Вот теперь мисс Шеперд, «живая и невредимая», попала в настоящую беду.

Руль с такой силой рвался из рук, что, пытаясь его удержать, Кот обжигала кожу на ладонях.

Машинально она нажала на тормоз, что, очевидно, было совершенно недопустимо в данной ситуации, поскольку фургон стало заносить влево. Когда же она отпустила педаль, это тоже оказалось неправильным, так как фургон с силой повлекло вправо. Полицейская машина, которую она продолжала тащить за собой, резко толкала фургон в задний бампер, отчего он весь трясся, не переставая вихлять из стороны в сторону. Кот поняла, что сейчас они перевернутся.

Опьяненный изысканным запахом собственной крови и эротическим запахом пороха, шериф Вехс отшвырнул в сторону ружье с опустошенным магазином. С сияющими глазами он следил за тем, как правые колеса престарелого фургона медлительно, но неумолимо отрываются от асфальта и как разбрасывают искры голые диски, с которых сорвало всю резину. Обрывками камер и протекторов были засыпаны обе полосы шоссе. Стальные ободья врезались в асфальт с хрустом, напомнившим Вехсу фактуру крахмального кринолина с засохшей на нем кровью, а это в свою очередь заставило его подумать о вкусе, который приобрели губы одной молодой леди в тот самый момент, когда жизнь покинула ее трепещущее тело.

В следующий момент фургон опрокинулся на бок с такой силой, что Вехс ощутил дрожь асфальта под ногами, а эхо гулкого удара заметалось между двумя рядами деревьев по сторонам шоссе, словно отзвук выстрелов, которые произвел из собственного дробовика сам дьявол.

Увлекаемая фургоном полицейская машина тоже опрокинулась. Тут она наконец-то отцепилась, завалилась на крышу и, вертясь волчком, по инерции заскользила по асфальту. Остановилась она только на встречной полосе движения.

Фургон тем временем унесло уже футов на триста от машины шерифа, и он все еще продолжал двигаться на боку, понемногу останавливаясь.

Ситуация осложнилась до предела. Шоссе оказалось фактически перекрыто опрокинутыми машинами, и Вехс понял, что ему будет очень непросто найти случившемуся правдоподобное объяснение. В одночасье рухнули тщательно взлелеянные им планы разобраться с Ариэль медленно и методично, – планы, которые он вынашивал и которым радовался почти целый год; кроме того, в фургоне все еще находились два тела, от которых тоже нелегко будет избавиться.

И все же шериф Вехс еще никогда не ощущал себя таким бодрым, таким возбужденным. Настоящая жизнь – это когда напряженность положения обостряет все чувства до предела. На мгновение он почувствовал легкое головокружение и беспричинную веселость; Вехсу даже захотелось запрыгать на одном месте или встать под самой луной и, раскинув руки и запрокинув голову, закружиться на одном месте, как это делают дети, закружиться до тошноты, глядя на несущиеся по кругу звезды.

Но ему еще предстоит произвести две казни, почувствовать две смерти и превратить в кровавое месиво красивое юное личико, и все это – тоже радость.

Вехс потянулся за револьвером, но кобура была пуста. Очевидно, оружие выпало, когда он прыгал из машины и катился по асфальту. Шериф посмотрел по сторонам.

Когда фургон перестал скользить, Кот не стала удивляться и восторгаться по поводу того, что она осталась в живых. Не тратя времени, она отстегнула ремни безопасности и помогла освободиться от них Ариэль.

Правый борт фургона оказался у нее над головой, и Ариэль повисла на ручке пассажирской дверцы, чтобы не свалиться на Кот. Левый борт опрокинутого фургона превратился в пол, а из окошка был виден только асфальт.

Выбираясь из водительского кресла, Кот оперлась спиной о приборную доску, а ногами встала на выступающую между сиденьями консоль. Потом она навалилась правым боком на рулевое колесо.

В воздухе сильно пахло разлившимся бензином, и дышать было тяжело.

Протянув руку Ариэль, Кот сказала:

– Идем, родная, выбирайся через лобовое стекло. Скорее!

Девушка даже не повернула головы и продолжала висеть на дверной ручке, глядя в ночное небо сквозь стекло бокового окна. Кот взяла ее за плечо и потянула.

– Идем! Скорее!!! – поторопила она. – Было бы глупо умереть теперь, когда мы столько всего сделали. Если ты погибнешь сейчас, куклам будет очень весело. Они будут смеяться и смеяться…

Вот грядет Крейбенст Вехс…

Запыленный и окровавленный, но прямой и спокойный, он шел пружинистым шагом вдоль крыши фургона. Тот лежал на боку, словно потерпевший аварию нефтеналивной танкер, и вокруг него разливалось целое море бензина. Поравнявшись с выбитым потолочным люком, Вехс с любопытством на него посмотрел, но задерживаться не стал. Он спешил к кабине, где уже видел Котай Шеперд и Ариэль – двух своих непослушных девчонок, которые только что выбрались наружу через дыру на месте ветрового стекла.

Повернувшись к нему спиной, обе двигались к западной обочине шоссе, сразу за которой начиналась сосновая роща, достаточно густая, чтобы в ней можно было спрятаться. Именно это они и собирались сделать – скрыться среди ветвей, пока он их не заметил. Женщина прихрамывала и торопила Ариэль, слегка подталкивая ее в спину.

Шериф Вехс так и не нашел револьвера, но зато в руках у него снова было ружье, которое он держал за ствол. И он нагонял их. Женщина вдруг услышала, как он шаркнул по залитому бензином асфальту изуродованным башмаком, но обернуться, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, у нее уже не было времени. Вехс взмахнул ружьем как дубиной и ударил Котай Шеперд между лопаток плоской стороной приклада.

Удар свалил ее на землю. Она полетела на асфальт не в силах даже закричать, потому что удар сбил ей дыхание. В последний раз дернувшись, она распростерлась у его ног вниз лицом. То ли потеряла сознание, то ли ее парализовал страх.

Ариэль мелкими шажками удалялась в том же направлении, в каком ее толкала Котай, словно не зная, не чувствуя того, что случилось с ее спасительницей. Возможно, она в самом деле ничего не заметила, или же ею двигало отчаянное стремление к свободе. Но скорее всего, она просто шла и шла как заведенная, ничего не видя и не сознавая.

Женщина перекатилась на спину и посмотрела на него снизу вверх. Нет, сознание она не теряла; глаза у нее были ясные, и в них горел огонь ненависти.

– Бог в страхе, – вымолвил Вехс фразу, которую можно было составить из букв его имени.

Но на женщину это утверждение не произвело никакого впечатления. Сиплым голосом – не то от паров бензина, не то от удара по спине – она произнесла:

– Пошел в жо-пу!..

Когда он убьет Котай Шеперд, ему придется отрезать и съесть кусочек ее плоти, как он съел паука, ибо впереди трудные дни, и ее удивительная сила и смекалка могут ему пригодиться.

Ариэль успела отойти футов на пятьдесят, и шериф подумал, не догнать ли ее, но решил сначала покончить с женщиной. В том состоянии, в каком пребывала Ариэль, она все равно не смогла бы уйти далеко.

Когда Вехс снова посмотрел вниз, он увидел, что женщина достала из кармана какую-то крошечную вещь.

Кот сжимала в руке зажигалку, которая оставалась у нее в кармане с тех самых пор, как Вехс расстрелял служащих на автозаправочной станции. Она уже отключила блокировку газового клапана, сделанную в расчете на детские шалости, и положила большой палец на колесико, однако зажечь огонь не решалась. Она сама лежала в луже бензина, ее волосы и одежда насквозь пропитались им, и Кот едва могла дышать среди удушающих испарений. Ее дрожащая рука тоже была мокрой, и Кот предвидела, что, как только она высечет крошечную искру, пламя побежит вверх по руке, по плечу, перекинется на волосы и в считаные секунды охватит ее тело целиком.

Ей оставалось только положиться на то, что в мире еще есть справедливость и что в туманах, которые плывут между стволами мамонтовых деревьев, сокрыт глубокий смысл, иначе она сама будет ничем не лучше Крейбенста Вехса, не лучше бездумно рыщущего жука-пальметто.

Она лежала у самых ног Вехса. Даже если случится худшее, она утащит его с собой…

– Навсегда, – прошептала она, ибо это было еще одно слово, которое можно было сложить из букв его имени.

И крутанула колесико.

Из сопла зажигалки вырвался острый и чистый язычок пламени, но он не поднялся обжигающим жаром по ее руке, и Кот ткнула зажигалкой в ботинок Вехса.

Она выронила пластмассовый баллончик, и робкий огонек тут же погас, успев прежде воспламенить пропитанную бензином кожу.

Еще не успев толком выпустить зажигалку из рук, Кот рванулась в сторону, подальше от Вехса. Прижимая руки к груди, она катилась по черному асфальту, потрясенная тем, как быстро, жарко и высоко поднялся в ночное небо ревущий жадный костер. Наверное, и за ней уже гнались проворные, голубые, неземной красоты язычки, и Кот сжалась, приготовившись достойно встретить убийственный экстаз бушующего огня, когда совершенно неожиданно для себя оказалась на сухом асфальте.

Глотнув воздуха, она вскочила на ноги и попятилась подальше от озера пылающего бензина и от объятой огнем твари, которая бесновалась в самой его середине.

Крейбенст Вехс, обутый в огненные сапоги, яростно топал ногами по асфальту, из которого вырастали все новые и новые огненные ленты и полотнища.

Кот увидела, как загорелись его волосы, и отвернулась.

Ариэль была уже далеко от залитого бензином асфальта; никакая опасность ей не грозила, да она, похоже, и не замечала разверзшегося на дороге огненного ада. Стоя к нему спиной, она разглядывала высокие звезды.

Кот нагнала ее и отвела еще на двадцать шагов дальше – просто на всякий случай.

Пронзительные, жуткие вопли Вехса, от которых кровь стыла в жилах и шевелились волосы на голове, стали еще громче. Обернувшись, Кот поняла почему. Убийца, похожий на огненный смерч, преследовал их. Каким-то чудом он все еще держался на ногах, шагая по черному пузырящемуся гудрону и размягченному асфальту. С его вытянутых вперед рук падали бело-голубые шипящие капли; из разинутого рта и ноздрей, словно у дракона, вырывались оранжево-красные языки коптящего пламени, лицо скрывалось за маской кроваво-красного света, но он с диким воплем шел и шел вперед.

Кот машинально прикрыла собой Ариэль, но Вехс неожиданно свернул в сторону, и ей стало ясно, что он их не видит. Огонь ослепил Вехса, и он гнался не за ней или за Ариэль, а за незаслуженным милосердием.

На самой середине шоссе он упал поперек разделительной желтой линии и некоторое время корчился там, сгибая и разгибая руки и дрыгая ногами, постепенно заваливаясь на бок, подтягивая колени к груди и поднимая к подбородку согнутые руки. Потом голова его склонилась вперед, словно расплавленный позвоночник не мог больше удерживать ее тяжесть. Вскоре Вехс затих, и только пламя плясало и потрескивало на его неподвижном теле.

Каким-то уголком мозга Вехс понимал, что затихающие крики, которые он слышит, издает он сам, однако его страдания были такими глубокими и сильными, что разум его, словно в горячечном бреду, заполнился странными мыслями и образами. На другом уровне сознания он был уверен, что этот вопль не может вырываться из его горла, что это кричит и стонет нерожденный близнец кассира с автозаправочной станции, оставивший на лбу брата-счастливчика свой след в виде розового пятна. Перед самым концом Вехс вдруг испугался незнакомого ощущения, которое подарило ему жгучее пламя, но уже в следующий миг он перестал быть человеческим существом и обратился в вечную тьму.

Таща за собой Ариэль, Кот пятилась все дальше и дальше от огня, однако в какой-то момент она поняла, что ноги больше ее не держат. Тогда она села на землю там, где стояла; ее трясло, от боли темнело в глазах, а в голове мутилось от огромного, невероятного облегчения. Потом она начала плакать, всхлипывая, как восьмилетняя девочка, и освобождаясь от всех слез, что она не выплакала под пыльными кроватями, на загаженных мышами чердаках и на опаленных молниями пустынных песчаных пляжах.

Вскоре вдали вспыхнули фары; Кот наблюдала за тем, как они приближаются, а Ариэль стояла рядом, безмолвно созерцая луну.

Глава 12

Лежа на больничной койке, Кот дала подробный отчет полицейским чинам обо всем, что с ней произошло и что ей было известно, однако с репортерами, которые из кожи вон лезли, пробиваясь к ней, она разговаривать не пожелала. В свою очередь полицейские много рассказали ей о Вехсе и о масштабах его преступной деятельности, хотя ни одно из его зверских преступлений не могло помочь Кот понять убийцу. Два момента заинтересовали ее больше всего.

Во-первых, Пол Темплтон, отец Лауры, приезжал в Орегон по делам бизнеса за несколько недель до нападения Вехса на его семью. Здесь он был остановлен за превышение скорости. Офицером, выписавшим квитанцию, как на беду, оказался сам молодой шериф. Возможно, семейные фотографии выпали из бумажника Пола, когда он полез за водительскими правами, и Вехс увидел прекрасное лицо Лауры.

Во-вторых, полное имя Ариэль было Ариэль Бейж Дилэйн. До своего таинственного исчезновения она жила с родителями и девятилетним братом в тихом пригороде Сакраменто. Ее отец и мать были застрелены в своих постелях, а младший брат – замучен до смерти с помощью инструментов, которые миссис Дилэйн использовала для изготовления кукол, и были основания предполагать, что преступник заставил Ариэль смотреть на пытки, прежде чем увезти ее в неизвестном направлении.

Кроме полицейских Кот приходилось беседовать с огромным количеством врачей. Курс лечения включал не только исцеление полученных ею порезов, ушибов и укусов; несколько раз Кот обсуждала свои впечатления и переживания с психоаналитиками и психиатрами. Самым настойчивым из них был доктор Кевин Лофглан – полный, но подвижный, как мальчишка, несмотря на свои пятьдесят с хвостиком лет, человечек, заливавшийся приятным, мелодичным смехом и постоянно теребивший мочку правого уха, отчего она постоянно была багрово-красной.

– Мне не нужно никакое лечение, – заявила ему Кот. – Жизнь – вот лучшее лекарство.

Он не понял ее, и Кот захотелось рассказать ему об отношениях взаимной зависимости, которые сложились у нее с матерью, хотя в последние десять лет – с тех пор как она стала жить самостоятельно – эти отношения прервались. Врач хотел облегчить ее страдания и помочь примириться с горем и болью потерь, но Кот возразила:

– Я не хочу учиться справляться с болью, доктор. Я хочу чувствовать ее. Не ощущать, а чувствовать.

Когда он завел речь о посттравматическом стрессовом синдроме, Кот заговорила о надежде; когда он толковал о самореализации, Кот говорила об ответственности; когда он витийствовал о способах повысить самооценку, Кот говорила о вере и доверии, так что в конце концов врач пришел к выводу, что бессилен помочь человеку, который говорит на совершенно ином языке, нежели он сам.

Врачи и сиделки боялись, что Кот не сможет уснуть, но она засыпала быстро и спала крепко. Они были уверены, что ее будут тревожить кошмары, но Кот снился только соборный сад, где она всегда была в безопасности среди друзей.

Одиннадцатого апреля, то есть ровно через двенадцать дней после поступления в больницу, ее выписали, и, когда Кот вышла за ворота, ее уже поджидало больше сотни газетных, радио– и телерепортеров – включая представителей нечистоплотных бульварных изданий и крошечных частных студий, которые посылали ей через «Федерал экспресс» разнообразные контракты и сулили огромные гонорары за эксклюзивное право рассказать читателям ее историю. Кот пробиралась сквозь толпу, не отвечая на вопросы, что сыпались на нее со всех сторон, но и стараясь быть вежливой. Когда она наконец достигла ожидающего ее такси, один из репортеров ткнул ей в лицо микрофон и задал очередной бессмысленный вопрос:

– Мисс Шеперд, каково это – чувствовать себя прославленной героиней?

Кот остановилась и, повернувшись в его сторону, сказала:

– Я не героиня. Как и все вы, я просто живу и не перестаю удивляться, отчего жизнь такая жестокая штука. Мне остается только надеяться, что я больше никогда никому не сделаю больно.

Услышав эти слова, репортеры, что были ближе к ней, замолчали, но задние продолжали выкрикивать что-то бессвязное. Кот села в такси и укатила.

Имущество семейства Дилэйн, пристрастившегося к кредитам «Визы» и «МастерКарда», было заложено-перезаложено, когда Крейбенст Вехс разом избавил их от всех долговых обязательств, – поэтому Ариэль не досталось в наследство даже клочка земли. Ее бабка и дед по отцовской линии были еще живы, но очень слабы здоровьем и тоже не обладали сколько-нибудь значительными финансовыми возможностями.

Но даже если бы у Ариэль сыскались хоть какие-то обеспеченные родственники, способные взять на себя бремя содержания и лечения шестнадцатилетней девушки с такими сложными, единственными в своем роде проблемами, то и они вряд ли справились бы с подобной головоломной задачей, поэтому Ариэль признали лицом, находящимся под опекой суда, и отправили в психиатрическую больницу штата Калифорния.

Никто из родственников не возражал.

Все лето и половину осени Кот еженедельно ездила из Сан-Франциско в Сакраменто, чтобы навестить девушку в лечебнице, и параллельно бомбардировала суд заявлениями с просьбой признать ее единственным законным опекуном Ариэль Бейж Дилэйн, действуя при этом настойчиво и упорно (кое-кто говорил – упрямо). Движение к намеченной цели сквозь бюрократические дебри законодательных установлений и социальных программ отнимало уйму времени, но Кот лучше всех понимала, что в противном случае Ариэль может на всю жизнь остаться пленницей казенного уюта так называемых «лечебных учреждений».

И хотя Кот по-прежнему не видела ничего героического в том, что она совершила, окружающие были с ней не совсем согласны. Искреннее восхищение, с коим относились к ней люди, которых принято называть влиятельными, и оказалось тем самым заветным ключиком к вратам бюрократической твердыни, который позволил Кот в конце концов добиться официального признания ее опекунства над несовершеннолетней девушкой. И вот однажды январским утром – через десять месяцев после того, как Кот освободила пленницу из подвальной тюрьмы, неусыпно охраняемой бдительными куклами, – она выехала из Сакраменто вместе с Ариэль.

Они ехали в Сан-Франциско.

Домой…

Кот так и не получила степень мастера психологии, к которой была так близка. Она продолжила учебу в Калифорнийском университете, но сменила специальность и теперь занимается литературой. Ей всегда нравилось читать книги, и, хотя она не считала, что обладает писательским талантом, Кот нравилось мечтать о тех временах, когда она станет редактором или – чем черт не шутит! – издателем и будет работать с настоящими писателями. Как ни странно, но ей казалось, что в литературе правды гораздо больше, чем в чистой науке.

Иногда Кот задумывалась и о преподавательской карьере, но даже если бы ей пришлось провести остаток жизни, обслуживая столики в ресторане, в этом тоже не было ничего страшного, поскольку она делала это хорошо и никакой труд не считала зазорным.

На следующее лето, когда Кот работала в основном в вечернюю смену, они с Ариэль часто проводили утро на пляже. Ариэль нравилось смотреть на залив сквозь темные очки, а иногда Кот даже удавалось уговорить ее встать у самой линии прибоя, чтобы набегающие волны разбивались о ее лодыжки.

Однажды июньским жарким утром они так же сидели на пляже, и Кот, сама не понимая, зачем она это делает, написала пальцем на песке слово «Покой». Несколько секунд она смотрела на него и вдруг сказала Ариэль:

– Смотри! Это слово можно составить из букв моего имени.

Первого июля они опять были на пляже. Ариэль любовалась на отражающееся в воде солнце, а Кот пыталась читать газету, но каждая статья расстраивала ее все сильнее. Войны, насилие, ограбления, убийства, коррупция – ненависть и жестокость проступали в каждой строчке. Даже когда она взялась за обзор текущего кинорепертуара, то и в нем ей бросились в глаза ядовитые кусты, которые критика адресовала продюсеру и сценаристу, ставя под сомнение их право на творчество, а ведущий редактор женской колонки предприняла свирепую атаку на известного новеллиста и тоже не жалела яда. Никакой критики в статье не было и в помине – это была одна лишь злоба высшей пробы, так что газете была прямая дорога в мусорный бак, где она и очутилась. Хуже того: все эти проявления ненависти и непрямые нападки представлялись Кот симптомами страшной болезни – всеобщего стремления убивать, которое успело отравить души людей. Символические убийства на страницах газет отличались от настоящих лишь по степени общественной опасности, отнюдь не по сути; злоба и ненависть в сердцах нападавших и в том и в другом случаях вспыхивали с одинаковой силой.

Никаких объяснений или оправданий человеческому злу не существовало. Были только жалкие попытки свалить все на объективные причины.

Также в начале июля Кот выделила среди отдыхающих мужчину лет тридцати, который часто приходил на пляж со своим восьмилетним сыном и работал на портативном компьютере, устроившись в тени большого полосатого зонтика. В конце концов они разговорились. Мужчину звали Нед Барнс, а его сына – Джеми. Нед оказался вдовцом и, что было особенно интересно, писателем, опубликовавшим несколько новелл, пользовавшихся умеренным успехом. Джеми был очарован Ариэль и часто приносил ей подарки: букетик ярких полевых цветов, вырванную из журнала картинку с забавной собачкой или любопытную морскую раковину. Все это он складывал рядом с ней на полотенце, не осмеливаясь даже спросить, замечает ли она его подношения или нет.

Двенадцатого августа Кот приготовила у себя дома скромный ужин на четверых, главным блюдом которого служили спагетти с фрикадельками. Потом они с Недом и Джеми играли в «Плыви, рыбка» и другие игры, а Ариэль сидела не двигаясь и равнодушно рассматривала свои руки. С той страшной ночи в фургоне Вехса на ее лице ни разу не появлялось выражение горя и муки, которое так испугало Кот, да и раскачиваться, обхватив себя руками, она давно перестала.

В конце августа они вчетвером сходили в кино и продолжали регулярно встречаться на пляже, где арендовали соседние места. Их отношения развивались совершенно спокойно, без желания ускорить естественный ход событий и без особых упований с той или с другой стороны. И Кот, и Нед не желали ничего особенного и стремились главным образом к тому, чтобы чувствовать себя чуть менее одинокими.

Как-то в сентябре, уже после Дня труда, предвещавшего скорое наступление прохладных дней и конец пляжного сезона, Нед вдруг оторвал взгляд от экрана своего компьютера и негромко окликнул Кот.

– Гм-м-м? – отозвала Кот, не поднимая глаз от романа, который читала.

– Посмотри! – настаивал Нед. – Посмотри на Ариэль.

В тот день Ариэль была одета в обрезанные синие джинсы и блузку с длинными рукавами, поскольку сентябрьская прохлада уже не слишком подходила для принятия солнечных ванн. Она вошла в волны прибоя, которые разбивались о ее лодыжки, но стояла не как обычно, вперив неподвижный, как у зомби, взгляд в туманную дымку на горизонте. Подняв руки над головой, Ариэль плавно покачивала ими из стороны в сторону, словно танцуя на одном месте.

– Ей нравится залив, – сказал Нед.

Говорить Кот не могла, она только смотрела во все глаза.

– Она любит жизнь, – добавил Нед.

Кот, задыхаясь от охвативших ее чувств, тихо молилась, чтобы он не ошибся.

Ариэль танцевала недолго. Когда через десять минут она вернулась к своему полотенцу, ее взгляд был отсутствующим, как и всегда.

В декабре – через двадцать месяцев после того, как они бежали из дома Вехса, – Ариэль исполнилось восемнадцать. Она уже не была девочкой, а превратилась в очаровательную молодую девушку, однако по ночам, во сне, она часто звала мать, отца или брата, и голос ее, услышать который можно было только в эти моменты, звучал потерянно и жалобно.

А в рождественское утро среди сложенных под елкой подарков для Неда, Джеми и Ариэль Кот с удивлением обнаружила небольшой сверточек и для себя. В том, как тщательно он был упакован в бумагу, чувствовался скорее энтузиазм ребенка, чем умение взрослого человека, а ее имя на бирке в форме следа снежного человека было написано неровными печатными буквами. В свертке оказалась небольшая шкатулочка, и когда Кот открыла ее, то обнаружила внутри полоску голубой бумаги, на которой было проставлено всего три слова. Судя по всему, автору записки было нелегко подобрать их да и написать – тоже.

«Мне хочется жить».

Чувствуя, как бешено стучит сердце и как прилип к гортани непослушный язык, Кот взяла обе руки Ариэль в свои. Некоторое время она не знала, что сказать, но даже если бы знала, то вряд ли сумела бы выговорить хоть слово.

Наконец она запинаясь произнесла:

– Это… это лучший подарок в моей жизни, родная. Ничего лучшего и придумать нельзя. Я… мне очень хотелось, чтобы ты попробовала…

Еле сдерживая слезы, она снова перечитала эти три слова.

«Мне хочется жить»…

– Ты просто не знаешь, как вернуться назад? – спросила Кот.

Ариэль сидела неподвижно. Потом она моргнула, и ее пальцы сжали запястья Кот.

– Выход есть, – уверила ее Кот.

Ариэль сжала руки Кот еще сильнее.

– Надежда. Это слово можно сложить из букв твоего имени. Надежда есть всегда, малышка. Всегда. Дорога назад существует, но еще никому не удавалось отыскать ее и пройти по ней в одиночку. Мы будем искать этот путь вместе. Ты должна только верить, что не все потеряно.

Ариэль по-прежнему не смотрела ей в глаза, но ее пальцы не выпускали рук Кот.

– Сейчас я хочу рассказать тебе одну историю… Историю о роще мамонтовых деревьев – о том, что я увидела там одной страшной ночью и что я увидела потом, когда мне понадобилась помощь. Может быть, для тебя – и для других людей тоже – это будет немногое значить, но для меня в этом заключены смысл и значение целого мира, даже если я не понимаю его до конца…

«Мне хочется жить».

Обратный путь из Дикого Леса занял несколько лет и дался Ариэль нелегко. Бывали периоды, когда она не делала никаких видимых успехов или даже возвращалась на несколько шагов назад и Кот была близка к отчаянию.

И все же настал тот день, когда они вместе с Недом и Джеми отправились в заповедник мамонтовых деревьев.

Они прошли в торжественном полумраке сквозь заросли папоротников и рододендронов, растущих в тени могучих деревьев, и Ариэль сказала:

– Покажи мне где.

Кот подвела ее за руку к тому месту:

– Здесь.

Как же Кот боялась в ту ночь, когда рисковала всем ради девочки, которую никогда не видела. И сильнее всего ее пугал не Вехс, а то новое, что она обнаружила в себе. Бескорыстная, не рассуждающая любовь. Теперь-то она поняла, что ей нечего было бояться. Ради бескорыстной любви…

Скорость

Эта книга посвящается

Донни и Стиву Дунио, Вито и Линн Церра, Россу и Розмари Церра.

Никак не могу понять, почему Герда всегда говорит мне «да».

Но теперь в вашей семье появилась безуминка

Человека можно уничтожить, но не победить.

Эрнест Хемингуэй. Старик и море

И теперь вы живете, расползшись по резиновым дорогам,

И ни один человек не знает, да ему и без разницы, кто его сосед.

Если только сосед не начинает причинять слишком много хлопот,

Но все мечутся туда-сюда в своих моторных автомобилях,

Знакомые с дорогами и нигде не осевшие.

Т. С. Элиот, рефрен из «Скалы»

Часть первая. Выбор за тобой

Глава 1

Широко улыбаясь, Нед Пирсолл поднял стакан пива, помянув умершего соседа, Генри Фриддла, смерть которого крайне его порадовала.

Убил Генри садовый гном. Сосед свалился с крыши своего двухэтажного дома на эту забавную фигурку. Гнома сделали из бетона. Генри – нет.

Сломанная шея, разбитый череп – Генри скончался на месте.

Гном убил Фриддла четырьмя годами раньше. Нед Пирсолл по-прежнему поминал соседа, как минимум раз в неделю.

И теперь какой-то приезжий турист – кроме него и Неда, у барной стойки красного дерева никого не было – полюбопытствовал, чем вызвана столь сильная вражда.

– Вероятно, этот бедняга был уж очень плохим соседом, если вы злитесь на него и через четыре года после его смерти.

Обычно Нед такой вопрос пропускал мимо ушей. Приезжие привлекали его внимание еще меньше, чем претцели[19].

На стойке красовались три миски претцелей, потому что стоили крендельки дешево. Нед предпочитал поддерживать жажду хорошо посоленным арахисом.

Чтобы Нед не забывал про чаевые, Билли Уайлс, хлопотавший за стойкой, иногда давал ему пакетик «Плантерс».

Но чаще всего Неду приходилось платить за орешки. Его это мучило – то ли потому, что он не понимал экономических принципов функционирования таверны, то ли потому, что мучиться ему нравилось, и, вероятно, второй вариант был ближе к истине.

Несмотря на круглую голову, напоминающую мяч для сквоша, и широкие, круглые плечи борца сумо, Нед мог считаться спортсменом только в том случае, если бы соревнования проводились по ссорам в баре. Тут он мог претендовать на олимпийское «золото».

Впрочем, когда речь заходила о покойном Генри Фриддле, Нед мог поговорить как с туристами, так и со старожилами Виноградных Холмов. Впрочем, если, как и теперь, у стойки, кроме него, сидел только один незнакомец, Нед находил молчание более уместным, чем разговор с «заезжим дьяволом».

Билли болтать не любил, не относился к тем барменам, которые воспринимают стойку, за которой они священнодействуют, как сцену. Он был слушателем.

Приезжему Нед заявил:

– Генри Фриддл был свиньей.

– Свинья – это сильное слово, – ответил приезжий с черными, словно угольная пыль, волосами, чуть тронутыми на висках сединой, яркими серыми глазами и звучным голосом.

– Вы знаете, что этот извращенец делал на крыше? Пытался поссать на окна моей столовой.

– Кем он был, аэрокосмическим инженером? – спросил приезжий.

– Профессором колледжа. Преподавал современную литературу.

– Возможно, чтение и довело его до самоубийства, – предположил незнакомец, отчего Билли решил, что он – более интересный человек, чем показалось на первый взгляд.

– Нет-нет, – возразил Нед. – Падение было случайным.

– Он был пьян?

– Почему вы подумали, что он был пьян? – спросил Нед.

Незнакомец пожал плечами:

– Он же залез на крышу, чтобы помочиться на ваши окна.

– Он был больным человеком, – объяснил Нед и постучал пальцем по пустому стакану, показывая Билли, что хочет повторить.

– Генри Фриддл помешался на мести, – добавил Билли, наливая «Будвайзер» из крана.

Посовещавшись с содержимым своего стакана, турист спросил Неда Пирсолла:

– На мести? То есть сначала вы помочились на его окна?

– Там все было по-другому. – Тон Неда явственно давал понять незнакомцу, что не стоит делать скоропалительных выводов.

– Нед сделал это не с крыши, – уточнил Билли.

– Совершенно верно. Я подошел к его дому как мужчина, встал на его лужайке и пустил струю в окна его столовой.

– Генри и его жена в это время обедали, – последовал комментарий Билли.

Поскольку туристу могло не понравиться выбранное для агрессии время, Нед сказал:

– Они ели перепелок, черт бы их побрал.

– Так вы оросили их окна, потому что они ели перепелок?

Нед раздраженно фыркнул:

– Нет, разумеется, нет! Или вы принимаете меня за сумасшедшего? – И, посмотрев на Билли, закатил глаза.

Билли вскинул брови, как бы говоря: «А чего, собственно, ждать от заезжего туриста?»

– Я просто пытался показать, какие они выпендрежные, – заявил Нед. – Всегда ели перепелок, или улиток, или свеклу листовую.

– Пустозвоны. – В голосе незнакомца слышалась легкая усмешка, которую уловил Билли, но не Нед.

– Именно, – подтвердил Нед. – Генри Фриддл ездил на «ягуаре», а его жена – на автомобиле, вы не поверите, автомобиле, сделанном в Швеции.

– Детройт для них – слишком банально, – ввернул незнакомец.

– Именно. Представляете себе, каким нужно быть снобом, чтобы привезти автомобиль из Швеции?

– Как я понимаю, они еще и отдавали предпочтение вину, – предположил турист.

– Естественно! Вы их знали или как?

– Просто знаю такой тип людей. И книг у них было много.

– Полный дом! – воскликнул Нед. – Они сидели на крыльце, принюхивались к вину и читали книги.

– Прямо у всех на глазах. Подумать только! Но если вы помочились на окна их столовой не потому, что они были снобами, то почему?

– По тысяче причин, – заверил его Нед. – Тот случай со скунсом. С удобрениями для лужайки. Засохшие петунии.

– И садовый гном, – поддакнул Билли, который мыл стаканы в раковине.

– Садовый гном стал последней каплей, – согласился Нед.

– Я бы еще понял, если бы вас подтолкнули на поливание мочой их окон розовые пластмассовые фламинго, – сказал незнакомец, – но, признаюсь честно, только не гном.

Нед нахмурился, вспомнив нанесенное ему оскорбление:

– Ариадна дала ему мое лицо.

– Какая Ариадна?

– Жена Генри Фриддла. Вы когда-нибудь слышали более вычурное имя?

– Ну, фамилия Фриддл делает его более приземленным.

– Она была профессором прикладного искусства в том же колледже. Слепила гнома из воска, сделала литейную форму, залила бетоном, потом сама его раскрасила.

– Создание скульптуры, для которой вы послужили моделью, можно считать за честь.

Пивная пена на верхней губе Неда только добавила ярости его лицу.

– Это был гном, дружище. Пьяный гном. С красным, как яблоко, носом. В каждой руке он держал по бутылке пива.

– И ширинка у него была расстегнута, – добавил Билли.

– Спасибо, что напомнил, – пробурчал Нед. – Хуже того, из штанов торчала голова и шея дохлого гуся.

– Какое творческое воображение, – отреагировал турист.

– Поначалу я не понял, что, черт побери, все это означает…

– Символизм. Метафора.

– Да-да. Я до этого допер. Каждый, кто проходил мимо их участка, видел этого гнома и смеялся надо мной.

– Для этого не было необходимости смотреть на гнома, – заметил турист.

Нед, не поняв его, согласился:

– Да. Люди смеялись, даже услышав о нем. Поэтому я разбил гнома кувалдой.

– И они подали на вас в суд.

– Хуже. Они поставили второго гнома. Предположив, что первого я разобью, Ариадна отлила второго и раскрасила его.

– Я думал, жизнь в вашей винной стране тихая и спокойная.

– Потом они мне сказали, – продолжил Нед, – что поставят третьего гнома, если я разобью второго, а еще сделают целую партию и продадут всем, кто захочет иметь гнома «Нед Пирсолл».

– Звучит как пустая угроза, – покачал головой турист. – Неужели нашлись бы люди, которые такое купили?

– Десятки, – заверил его Билли.

– Город стал злее с тех пор, как к нам зачастили приезжие из Сан-Франциско, – тяжело вздохнул Нед.

– И поскольку вы не решились поднять кувалду на второго гнома, вам не осталось ничего другого, как помочиться на их окна.

– Именно. Но я сделал это не с бухты-барахты. Неделю обдумывал свои действия. А уж потом обдал их окна, словно из брандспойта.

– И после этого Генри Фриддл залез на крышу с полным мочевым пузырем, чтобы восстановить справедливость.

– Да. Но он подождал, пока я устроил обед в честь дня рождения моей мамы.

– Непростительно, – вынес вердикт Билли.

– Разве мафия нападает на невинных членов семей своих врагов? – негодующе спросил Нед.

И хотя вопрос был риторическим, Билли счел необходимым позаботиться о чаевых:

– Нет, мафия знает, что такое честь.

– Это слово профессорá колледжа не могут даже произнести по буквам! – фыркнул Нед. – Маме было семьдесят шесть. У нее мог случиться сердечный приступ.

– То есть, – уточнил турист, – пытаясь помочиться на окна вашей столовой, Фриддл упал с крыши и сломал шею о гнома «Нед Пирсолл». Ирония судьбы.

– Насчет иронии не знаю, – ответил Нед, – но я испытал чувство глубокого удовлетворения.

– Расскажи ему, что сказала твоя мама, – попросил Билли.

Отхлебнув пива, Нед откликнулся на просьбу бармена:

– Мама сказала мне: «Дорогой, восславим Господа, это доказательство того, что Он есть».

Турист несколько секунд переваривал слова матери Неда.

– Похоже, она религиозная женщина.

– Такой она была не всегда, но в семьдесят два года заболела пневмонией.

– В такой момент очень неплохо иметь Бога на своей стороне.

– Она решила: если Бог есть, Он, возможно, ее спасет. А если Его не существует, то она всего лишь впустую потратит какое-то время на молитвы.

– Время – это самое дорогое, что у нас есть, – заметил турист.

– Правильно, – согласился Нед. – Но мама потратила не так уж много времени, потому что в основном молилась, когда смотрела телевизор.

– Какая захватывающая история. – И турист заказал пива.

Билли открыл бутылку «Хайнекена», поставил перед незнакомцем чистый охлажденный стакан, наклонился над стойкой и прошептал:

– Это за счет заведения.

– Как мило с вашей стороны. Благодарю. Я-то думал, что вы слишком спокойны и молчаливы для бармена, но теперь, возможно, понимаю почему.

Нед Пирсолл, который сидел в некотором отдалении, поднял стакан, чтобы произнести еще один тост:

– За Ариадну. Пусть покоится с миром.

Возможно, турист и не хотел продолжать разговор, но после такого тоста не мог не спросить:

– Неужто еще одна жертва гнома?

– Рак. Через два года после того, как Генри упал с крыши. Я не хотел, чтобы для нее все так закончилось.

Наливая пиво в наклоненный стакан, чтобы избежать появления высокой пены, незнакомец изрек:

– Смерть умеет решать наши мелкие проблемы.

– Мне ее недостает, – признался Нед. – Такая была красавица и бюстгальтер надевала далеко не всегда.

Туриста передернуло.

– Бывало, она работала в саду или прогуливала собаку, – мечтательно вспоминал Нед, – а груди у нее так перекатывались, что аж дух захватывало.

Турист посмотрел на свое отображение в зеркале – возможно, чтобы убедиться, что на лице виден тот самый ужас, который он испытывал.

– Билли, ведь такие буфера, как были у нее, редко у кого увидишь, – сказал Нед бармену.

– Согласен, – кивнул Билли.

Нед слез со стула, направился к мужскому туалету, остановился около туриста:

– Даже когда рак иссушил ее, буфера остались прежними. Она худела, а они словно прибавляли в размерах. Почти до самого конца она выглядела такой соблазнительной. Так жаль, что ее не стало, не правда ли, Билли?

– Очень жаль, – согласился бармен, и Нед проследовал к мужскому туалету.

Затянувшуюся паузу нарушил турист:

– Вы интересный парень, Билли-бармен.

– Я? Никогда не мочился на окна соседей.

– Думаю, вы – как губка. Впитываете в себя все.

Билли взял полотенце, принялся протирать стаканы, ранее вымытые и высушенные.

– Но при этом вы и камень, – продолжил турист, – потому что, если вас сжать, ничего выдавить не удастся.

Билли продолжал полировать стаканы.

Серые глаза, и без того яркие, заблестели еще сильнее.

– Вы – человек с принципами, а это редкость в наши дни, когда большинство людей не знают, кто они такие, во что верят и почему.

К подобным монологам Билли тоже привык, хотя, надо признать, слышать их ему доводилось нечасто. В отличие от Неда Пирсолла, произносить такие монологи мог только эрудит, но в принципе это был все тот же пивной психоанализ.

Он испытывал разочарование. На какой-то момент ему показалось, что этот незнакомец отличается от других двущеких нагревателей, которые повышали температуру винила высоких стульев у стойки.

Улыбаясь, Билли покачал головой:

– Принципы. Вы мне льстите.

Турист маленькими глотками пил «Хайнекен».

И хотя Билли больше не собирался ничего говорить, он услышал собственный голос:

– Не высовывайся, сохраняй спокойствие, ничего не усложняй, не ожидай многого, наслаждайся тем, что есть.

Незнакомец улыбнулся:

– Будь самодостаточным, ни во что не вмешивайся, позволь миру катиться в ад, если ему того хочется.

– Возможно, – не стал спорить Билли.

– Это, конечно, не Платон, – сказал турист, – но тоже определенная философия.

– А у вас есть своя? – полюбопытствовал Билли.

– В данный момент я верю, что моя жизнь станет лучше, если мне удастся избежать продолжения разговора с Недом.

– Это не философия, – улыбнулся Билли. – Это факт.

В десять минут пятого Айви Элгин пришла на работу. Она была официанткой, такой же, как любая другая, и объектом желания, какие встречаются крайне редко.

Билли Айви нравилась, но желания трахнуть ее он не испытывал. И вот это превращало его в уникума среди тех мужчин, которые работали и пили в таверне.

У Айви были рыжие волосы, ясные глаза цвета бренди и фигура, которую всю жизнь искал Хью Хефнер[20].

В свои двадцать четыре года она вроде бы и не подозревала о том, что для каждого видящего ее мужчины является фантазией во плоти. Никогда никого не пыталась соблазнить. Иногда флиртовала, но исключительно в шутку.

Ее красота и нравственность церковной хористки создавали столь эротичную комбинацию, что от одной ее улыбки мужчина превращался в податливый пластилин.

– Привет, Билли, – поздоровалась Айви, направляясь к стойке. – Я видела дохлого опоссума на Олд-Милл-роуд, примерно в четверти мили от Корнелл-лейн.

– Умер сам или его раздавили?

– Естественно, раздавили.

– И что, по-твоему, это означает?

– Пока ничего особенного. – Она протянула ему сумочку, чтобы он положил ее под стойку. – Это первый труп, который я видела за неделю, так что все зависит от того, какие еще трупы будут появляться, если будут.

Айви верила, что она гаруспик. Гаруспиками в Древнем Риме назывались жрецы, которые определяли волю богов по внутренностям животных, принесенных в жертву.

Другие римляне их уважали, им даже поклонялись, но, скорее всего, на вечеринки приглашали нечасто.

Айви в крайности не бросалась. Предсказание будущего по трупам не являлось главным в ее жизни. С посетителями таверны она говорила об этом крайне редко.

Опять же слабость желудка не позволяла ей копаться во внутренностях. Для гаруспика она была слишком уж брезгливой.

Вместо этого она искала некое значение в обстоятельствах, при которых столкнулась с трупами, в положении каждого из этих самых трупов относительно сторон света и в других скрытых для непосвященных аспектах их состояния.

Ее предсказания сбывались крайне редко, если вообще сбывались, но Айви не сдавалась.

– Во что бы это ни вылилось, – она взяла блокнот и карандаш, – знак дурной. От мертвого опоссума не приходится ждать ничего хорошего.

– Я это заметил.

– Особенно если он лежит носом на север. А хвостом – на восток.

Страдающие жаждой мужчины повалили в таверну вслед за Айви, словно она была оазисом, к которому они шли весь день. Только считаные сели у стойки. Остальные заставляли ее метаться от столика к столику.

Хотя клиенты таверны (главным образом представители среднего класса) деньгами не сорили, доход Айви от чаевых наверняка превосходил ее жалованье в том случае, если бы она защитила докторскую диссертацию по экономике.

Часом позже, в начале шестого, появилась Ширли Трублад, вторая вечерняя официантка. Пятидесяти шести лет от роду, крупная, благоухающая жасминовыми духами, Ширли имела своих поклонников. В барах хватало мужчин, которым недоставало материнской заботы. Женщин, впрочем, тоже.

Бен Вернон, дневной повар блюд быстрого приготовления, ушел домой. Вахту принял Рамон Падильо, вечерний повар. Таверна предлагала только такие блюда: чизбургеры, картофель фри, жареные кольца лука, кесадильи[21], начо…[22]

Рамон заметил, что в те вечера, когда работала Айви, острые блюда продавались в куда большем количестве, чем когда ее в таверне не было. Посетители отдавали предпочтение соусу томатильо, брали табаско, просили к бургерам нарезанный острый перец.

– Я думаю, – как-то Рамон поделился с Билли своими наблюдениями, – они подсознательно разогревают свои половые железы на случай, если она согласится пойти с кем-то из них.

– С Айви ни у кого нет ни шанса, – заверил его Билли.

– Как знать, – игриво возразил Рамон.

– Только не говори мне, что и ты закусываешь перчиками.

– Ем их так много, что иногда не знаю, куда деться от изжоги, – ответил Рамон. – Но зато я всегда готов.

Вместе с Рамоном пришел вечерний бармен, Стив Зиллис. Один час они всегда работали вместе, их смены накладывались друг на друга. В свои двадцать четыре, на десять лет моложе Билли, в зрелости он отставал лет на двадцать.

Для Стива вершиной изощренного юмора был столь похабный анекдот, что от него краснели даже взрослые мужчины.

Он мог языком завязать в узел черенок вишни, зарядить правую ноздрю арахисом и точно отправить орешек в стакан-цель, а еще – выдувать сигаретный дым из правого уха.

Как обычно, Стив перепрыгнул через дальний конец стойки, вместо того чтобы войти где положено.

– Все нормально, кемосабе?[23] – задал он свой фирменный вопрос.

– Еще час, и я снова стану хозяином своей жизни.

– Вот где жизнь, – запротестовал Зиллис. – Центр существования.

В этом и была трагедия Стива Зиллиса: он верил в то, что говорил. Для него обыкновенная таверна была сверкающим кабаре.

Завязав фартук, он выхватил из вазы три оливки, подбросил в воздух одну за другой. А потом поймал ртом.

Когда двое пьяниц, сидевшие у стойки, захлопали, Стив наслаждался их аплодисментами ничуть не меньше, чем тенор со звездным статусом наслаждается овацией взыскательной публики в Метрополитен-опера.

Несмотря на присутствие за стойкой Стива Зиллиса, последний час смены Билли пролетел быстро. Посетителей в таверне было много, так что работы хватало обоим барменам: коротающие здесь вторую половину дня не спешили домой, да еще прибывали любители вечерней выпивки.

Если таверна и нравилась Билли, то, пожалуй, именно в это время. Посетители еще могли изъясняться связно, и настроение у них было получше, чем в более поздний час, когда алкоголь ввергал их в глубокую меланхолию.

Поскольку окна выходили на восток, а солнце скатывалось к западному горизонту, дневной свет окрашивал интерьер в мягкие тона. Потолок светился медью над стенными панелями и кабинками красного дерева.

Пахло пивом, свечным воском, чизбургерами, жареным луком.

Однако Билли не любил таверну так сильно, чтобы задерживаться на рабочем месте после смены. Ушел он ровно в семь.

Будь он Стивом Зиллисом, то устроил бы из своего ухода целое представление. Вместо этого отбыл незаметно, как дематериализовавшийся призрак.

Снаружи от летнего дня оставались какие-то два часа. Небо на востоке было ярко-синим, как на картинах Максфилда Пэрриша[24], и светло-синим на западе, где его еще отбеливало солнце.

Подходя к своему «форду эксплореру», Билли заметил белый бумажный прямоугольник, подсунутый под дворник со стороны водителя.

Сев за руль, еще с открытой дверцей, он развернул бумажку, рассчитывая увидеть рекламу мойки автомобилей или предложение по уборке квартиры. Вместо этого обнаружил аккуратно напечатанное послание:

«Если ты не обратишься в полицию и они не начнут расследование, я убью симпатичную блондинку-учительницу где-то в округе Напа.

Если ты обратишься в полицию, вместо нее я убью пожилую женщину, активно занимающуюся благотворительностью.

У тебя есть шесть часов, чтобы принять решение. Выбор за тобой».

В тот момент Билли не почувствовал, что земля уходит у него из-под ног, но она ушла. В самом скором времени его жизни предстояло радикальным образом перемениться.

Глава 2

Микки-Маус получил пулю в горло.

Пистолет калибра 9 мм громыхнул еще трижды, в быстрой последовательности, превратив в месиво мордочку Дональда Дака.

Лэнни Олсен, стрелок, жил в конце двухполосной асфальтовой дороги, под каменистым склоном, на котором не мог расти виноград. И из окон его дома не открывался вид на сказочную долину Напа.

Немодный адрес компенсировался тем, что участок окружали прекрасные сливовые деревья и огромные вязы, под которыми росли яркие дикие азалии. Не говоря уже об уединении.

Ближайший сосед жил на таком расстоянии, что Лэнни мог устраивать вечеринки в режиме нон-стоп изо дня в день, двадцать четыре часа в сутки, и никого бы не побеспокоил. Лэнни от этого проку не было никакого, потому что обычно он ложился спать в половине десятого. Для него понятие «вечеринка» заключалось в ящике пива, чипсах и покере.

Однако местоположение дома способствовало тому, что он смог устроить на участке тир. Так что в управлении шерифа ни у кого не было такой стрелковой практики.

Мальчиком он хотел стать художником-мультипликатором. У него был талант. Портреты диснеевских Микки-Мауса и Дональда Дака, по которым стрелял Лэнни, он нарисовал сам.

Вынимая из пистолета пустую обойму, Лэнни повернулся к Билли:

– Тебе следовало приехать сюда вчера. Я подряд прострелил головы двенадцати Бегающим Кукушкам.

– Злобный Койот[25] пришел бы в восторг, – ответил Билли. – Ты когда-нибудь стреляешь по обычным мишеням?

– А какое в этом удовольствие?

– Ты стреляешь и в Симпсонов?

– В Гомера, Барта… во всех, кроме Мардж. В Мардж – никогда.

Лэнни мог бы поступить в художественную школу, если бы его властный отец, Энсел, не решил, что сын должен пойти по стопам родителя и стать полицейским, точно так же как сам Энсел пошел работать в полицию по стопам своего отца.

Перл, мать Лэнни, поддерживала сына, насколько позволяло ее слабое здоровье. Когда Лэнни исполнилось шестнадцать, у Перл обнаружили злокачественное заболевание лимфатической системы.

Радиационная терапия и лекарства отнимали у нее последние силы. Даже в периоды ремиссии она испытывала постоянную слабость.

Прекрасно понимая, что отец – никудышная сиделка и медсестра, Лэнни не поехал в художественную школу, остался дома, поступил в полицию и ухаживал за матерью.

Но так уж вышло, что первым умер Энсел. Он остановил водителя за превышение скорости, а водитель остановил его, выстрелив в упор из пистолета калибра 0,38 дюйма.

Заболев лимфомой в необычно молодом возрасте, Перл прожила с ней на удивление долго. И умерла только десять лет назад, когда Лэнни исполнилось тридцать шесть.

Он был еще достаточно молод, чтобы сменить профессию и поступить в художественную школу. Инерция, однако, оказалась сильнее желания начать новую жизнь.

Он унаследовал дом, красивый викторианский особняк с верандой вокруг, который поддерживал в безупречном состоянии. Работа не стала для Лэнни еще и хобби, семьи не было, поэтому у него оставалось достаточно свободного времени, которое он и уделял дому.

Когда Лэнни вставил в рукоятку пистолета новую обойму, Билли достал из кармана листок с отпечатанным на нем посланием:

– Что ты на это скажешь?

Лэнни читал, а вороны, воспользовавшись паузой в стрельбе, вернулись на верхние ветви окрестных вязов.

Прочитав текст, Лэнни не нахмурился, не улыбнулся, хотя Билли ожидал если не первого, то второго.

– Где ты это взял?

– Кто-то сунул мне этот листок под дворник на лобовом стекле.

– Где стоял автомобиль?

– Около таверны.

– Листок лежал в конверте?

– Нет.

– Кто-нибудь наблюдал за тобой? Я хочу сказать, когда ты доставал листок из-под дворника и читал записку?

– Никто.

– И что ты на это скажешь?

– Этот вопрос я задал тебе, – напомнил Билли.

– Чья-то проказа. Шутка с дурным вкусом.

Билли посмотрел на аккуратные строчки:

– Поначалу я тоже так подумал, но потом…

Лэнни шагнул в сторону, повернулся к полноразмерным рисункам Элмера Фудда и Багса Банни.

– Потом ты задался вопросом: «А что, если?..»

– Разве у тебя его не возникло?

– Будь уверен. Каждый коп им задается постоянно, иначе он умирает раньше, чем ему хотелось бы. Или начинает стрелять, когда не следует.

Не так уж и давно Лэнни ранил агрессивного пьяницу, решив, что тот вооружен. Но вместо пистолета у парня в кармане лежал сотовый телефон.

– Но ты не можешь вечно задавать этот вопрос, – продолжил Лэнни. – И тебе приходится полагаться на интуицию. А интуиция у тебя такая же, как у меня. Это чья-то злая шутка. Кроме того, ты представляешь себе, кто мог это сделать?

– Стив Зиллис, – ответил Билли.

– Бинго!

Лэнни изготовился для стрельбы. Правую ногу чуть сдвинул назад, левую согнул в колене, обеими руками взялся за пистолет. Глубоко вдохнул и пять раз выстрелил в Элмера, сорвав ворон с вязов и отправив их высоко в небо.

Насчитав четыре смертельные раны и одну тяжелую, Билли сказал:

– Проблема в том… не похоже это на все, что делал Стив… или может сделать.

– Почему?

– Он из тех, кто готов носить в кармане резиновый пузырь, чтобы громко пернуть, если решит, что это будет забавно.

– То есть?

Билли сложил листок с отпечатанным текстом и убрал в нагрудный карман рубашки.

– Для Стива это слишком сложно, слишком… тонко.

– Да, с тонкостью у нашего Стива не очень, – согласился Лэнни.

В наступившей тишине он разрядил оставшуюся половину обоймы в Багса, нанеся ему пять смертельных ранений.

– А если так и произойдет? – спросил Билли.

– Не произойдет.

– Но если?

– Маньяки-убийцы играют в такие игры только в кино. В реальной жизни они просто убивают. Власть над людьми – вот что им нужно, власть и иногда сексуальное насилие, а не загадки и шарады.

В траве блестели отстрелянные гильзы. Снижающееся к западному горизонту солнце окрашивало медные цилиндры в кроваво-золотой цвет.

Понимая, что развеять сомнения Билли не удалось, Лэнни продолжил:

– Но даже если так и будет, чего точно не будет, что можно сделать, исходя из этой записки?

– Учительницы-блондинки, пожилые женщины.

– Где-то в округе Напа.

– Да.

– Округ Напа – не Сан-Франциско, – заметил Лэнни, – но и не безлюдная местность. Множество людей во множестве городков. Управлению шерифа и всем прочим правоохранительным ведомствам округа не хватит сил, чтобы прикрыть всех.

– Всех прикрывать не нужно. Он обозначил цель: красивая блондинка-учительница.

– Это вопрос вкуса, – возразил Лэнни. – Та блондинка-учительница, которую ты сочтешь красавицей, мне может показаться уродиной.

– Я не представлял себе, что у тебя такие высокие стандарты, когда дело касается женщин.

Лэнни улыбнулся:

– Я разборчив.

– И потом, пожилая женщина, которая активно занимается благотворительностью.

Лэнни загнал в рукоятку третью обойму.

– Множество пожилых женщин активно занимаются благотворительностью. Они из того поколения, которое заботилось о соседях.

– Так ты ничего не собираешься предпринять?

– А что, по-твоему, я должен сделать?

Билли ничего не предложил, лишь отметил:

– Вроде бы мы должны что-то сделать.

– По своей сущности, полиция реагирует, а не упреждает.

– То есть сначала он должен кого-то убить.

– Он никого не собирается убивать.

– Он пишет, что убьет, – запротестовал Билли.

– Это шутка. Стив Зиллис наконец-то перерос пластиковую блевотину на полу.

Билли кивнул:

– Возможно, ты прав.

– Я уверен, что прав. – Лэнни указал на яркие фигуры, оставшиеся на стене из тройного слоя тюков с сеном. – Перед тем как сумерки помешают прицельной стрельбе, я хочу разобраться с персонажами «Шрека».

– Я думал, это хороший фильм.

– Я – не критик, – нетерпеливо бросил Лэнни, – просто человек, который хочет поразвлечься и отточить навыки, способные помочь в работе.

– Ладно, ухожу. Встретимся в пятницу за покером.

– Принеси что-нибудь.

– В смысле?

– Хосе принесет запеканку из свинины и риса. Лерой принесет пять видов сальсы[26] и много кукурузных чипсов. Почему бы тебе не принести пирог с тамалем?

Лэнни еще говорил, а у Билли скривилось лицо.

– Такое ощущение, будто мы – старые девы, собирающиеся на отходную вечеринку.

– Нас можно пожалеть, – признал Лэнни, – но мы еще не умерли.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы мы умерли и находились в аду, – ответил Лэнни, – там не позволили бы мне получать удовольствие, рисуя персонажей мультфильмов. И это точно не рай.

К тому времени, когда Билли вернулся к своему «эксплореру», стоящему на подъездной дорожке, Лэнни Олсен уже открыл огонь по Шреку, принцессе Фионе, Ослу и их друзьям.

На востоке небо стало сапфировым, на западе синева начала исчезать, открывая прятавшееся под ней золото, в котором едва чувствовалась краснота.

Стоя у внедорожника, под сенью удлиняющихся теней, Билли еще несколько мгновений наблюдал, как Лэнни оттачивает свое стрелковое мастерство и, должно быть, в тысячный раз пытается убить нереализованную мечту стать художником-мультипликатором.

Глава 3

Заколдованная принцесса, заточенная в башне и спящая много лет в ожидании поцелуя, который ее разбудит, не могла быть прекраснее Барбары Мандель, лежащей на кровати в «Шепчущихся соснах».

В свете лампы ее волосы, рассыпанные по подушке, насыщенностью цвета не уступали золоту, выливающемуся из плавильного ковша.

Стоящий у кровати Билли Уайлс никогда не видел бисквитной куклы со столь бледным и безупречным цветом лица, как у Барбары. Ее кожа казалась прозрачной, словно свет проникал под поверхность и подсвечивал лицо изнутри.

Если бы он откинул тонкое одеяло и простыню, его глазам открылось бы нечто, недостойное заколдованной принцессы: трубка, хирургически введенная в желудок.

Врач прописал равномерное и постоянное кормление. Вот и сейчас работал насос, подавая в желудок строго дозированную смесь питательных веществ.

Барбара пребывала в коме почти четыре года.

Ее кома не была абсолютной. Иногда она зевала, вздыхала, поднимала правую руку к лицу, горлу, груди.

Случалось, она произносила максимум несколько отрывочных слов, обращаясь не к кому-то из людей, оказавшихся в комнате, а к призраку, которого видело ее сознание.

Но, даже говоря или двигая рукой, она не отдавала себе отчета в том, что происходило вокруг нее. Была без сознания, не реагировала на внешние раздражители.

В этот момент она лежала недвижно, с гладким, как молоко в ведре, лбом, застывшими под веками глазами, чуть раскрыв губы. Даже призрак не мог бы дышать столь беззвучно.

Из кармана пиджака Билли достал маленький блокнот с листочками, соединенными металлической спиралью, и маленькую, закрепленную на блокноте шариковую ручку. Положил их на прикроватный столик.

Обстановка комнаты была предельно простой: больничная кровать, прикроватный столик, стул. Давным-давно Билли добавил к этому высокий стул, какие обычно бывают у стойки бара, чтобы сидеть достаточно высоко и видеть Барбару.

Интернат «Шепчущиеся сосны» обеспечивал хороший уход за пациентами, но не мог похвастаться роскошью интерьеров. Половина его пациентов восстанавливалась после тяжелых операций, инсультов, инфарктов, для второй половины интернат служил постоянным и последним прибежищем.

Сев на высокий стул, откуда он хорошо ее видел, Билли рассказал Барбаре про свой день. Начал описанием рассвета, закончил тиром Лэнни, в котором мишенями служили знаменитые персонажи мультфильмов.

Хотя Барбара никогда не реагировала на его рассказы, глубоко в душе Билли надеялся, что она все-таки может его слышать. Ему хотелось верить, что его присутствие, голос, любовь утешают ее.

Рассказав все, что мог, он продолжал смотреть на нее. И не всегда видел ее нынешней. Иной раз она становилась прежней (живой и веселой), какой была бы сейчас, если бы не жестокость судьбы.

Какое-то время спустя он достал из кармана сложенную записку и прочитал ее вновь.

Едва закончил, как Барбара проговорила, причем так тихо, что он едва мог расслышать ее слова:

– Я хочу знать, что оно говорит…[27]

Он вскочил со стула словно ошпаренный. Наклонился над оградительным поручнем, пристально всмотрелся в Барбару.

Никогда раньше сказанное ею в коме не имело никакого отношения к тому, что он говорил или делал, приходя к ней.

– Барбара?

Она оставалась в той же позе, с закрытыми глазами, чуть приоткрытым ртом, и жизни в ней, похоже, было не больше, чем в объекте скорби, отправившемся в последний путь на катафалке.

– Ты можешь меня слышать?

Дрожащими пальцами он коснулся ее лица. Она не отреагировала.

Он уже рассказал ей о содержимом этой странной записки, но теперь прочитал вслух, на случай если слова, которые она прошептала, как-то связаны с запиской.

Дочитав до конца, посмотрел на Барбару. Никакой реакции. Произнес ее имя. Тот же результат.

Снова усевшись на стул, он взял со столика маленький блокнот. Маленькой ручкой записал произнесенные Барбарой семь слов, поставил дату.

Каждый год ее неестественного сна он начинал новый блокнот. И хотя в каждом была всего лишь сотня страниц размером три на четыре дюйма, практически все они оставались чистыми, потому что во время его визитов говорила она крайне редко.

«Я хочу знать, о чем она говорит».

Поставив дату после этой совершенно сознательной фразы, он пролистал странички назад, обращая внимание не на даты, а на произнесенные слова:

«барашки не могут прощать

мальчишки с мясистыми лицами

мой младенческий язык

власть его надгробного камня

папа, картофель, домашняя птица, сливы

призма[28]

сезон темноты

оно раздувается вперед

один большой подъем

все уносится прочь

двадцать три, двадцать три».

В ее словах Билли не мог отыскать ни связи, ни ключа к чему-либо.

Время от времени – между этими случаями проходили недели и месяцы – Барбара улыбалась. Дважды при нем тихонько смеялась.

Бывало, что шептала слова, которые тревожили его, от которых по коже бежали мурашки:

«избитый, в синяках, задыхающийся,

кровоточащий

кровь и огонь

топоры, ножи, штыки

красное в их глазах, в их бешеных глазах».

Но в голосе, которым произносились эти слова, не чувствовалось ужаса. Барбара шептала их точно так же, как все остальное.

Тем не менее они пугали Билли. Он волновался, а не угодила ли она, впав в кому, в какое-то темное и страшное место, где ощущала себя в западне и совсем одинокой.

На лбу появились морщинки, она заговорила снова:

– Море…

Когда он это записал, последовало:

– Что оно…

Тишина в комнате сгустилась, словно набившиеся в нее призраки остановили всякое движение воздуха.

Правая рука поднялась к губам, как будто хотела пощупать слова, которые слетали с них.

– Что оно продолжает говорить?

Это была самая связная фраза, произнесенная Барбарой за годы комы, да и никогда во время его визита она не говорила так много.

– Барбара…

– Я хочу знать, что оно говорит… море.

Рука спустилась к груди. Морщинки на лбу разгладились. Глаза, которые двигались под веками, пока она говорила, застыли.

Билли ждал, рука замерла над блокнотом, но Барбара молчала. Тишина все сгущалась и сгущалась, пока Билли наконец не почувствовал себя доисторической мухой, замершей в янтаре.

Она могла так лежать часы, дни, вечность…

Он поцеловал ее, но не в губы. Такого позволить себе не мог. Ее щека была мягкой и холодной.

Три года десять месяцев и четыре дня прошло с того момента, как Барбара впала в кому, а еще месяцем раньше приняла от Билли обручальное кольцо.

Глава 4

Вдоль дороги, у которой находился дом Билли (стоял он на участке площадью в акр, заросшем черной ольхой и кедрами), жили еще несколько семей, так что он не мог наслаждаться уединением в той же степени, что и Лэнни.

Соседей своих он не знал. Наверное, не стал бы с ними знакомиться, даже если бы их дома смотрели окна в окна. И его весьма радовало отсутствие любопытства с их стороны.

Первый владелец его дома и архитектор, похоже, провели немало времени над проектом, потому что дом представлял собой некий гибрид между бунгало и коттеджем, какие строят в горах. По очертаниям вроде бы он более всего походил на бунгало, но обшивка из кедра, посеребренного временем, и переднее крыльцо с мощными стойками, которые поддерживали крышу, определенно принадлежали коттеджу.

В отличие от многих других домов, которым смешение стилей не шло на пользу, этот выглядел очень уютным. Особенно с диким виноградом, увивавшим стены.

Гараж стоял отдельно, за домом, в нем же Билл устроил столярную мастерскую.

Поставив «эксплорер» в гараж и закрыв ворота, Билли через двор направлялся к дому, когда вдруг с крыши гаража заухала сова.

Никакая другая сова ей не ответила, но Билл подумал, что услышал, как пискнула мышь, и буквально почувствовал, как шебуршатся они в кустах – должно быть, бежали к высокой траве, которая росла за пределами двора.

На него навалилась усталость, мысли путались. Остановившись, Билли глубоко вдохнул, смакуя воздух, пропитанный ароматом коры и иголок кедра. Этот резкий запах прочистил голову.

Нельзя сказать, что Билли к этому стремился. В этот вечер мог бы и обойтись без ясности в мыслях. Он пил редко, но сейчас ему хотелось осушить бутылку пива или стаканчик виски.

Звезды выглядели очень уж жестокими. Да еще они и ярко сверкали в безоблачном небе, но он почему-то буквально физически ощущал их жестокость.

Ни ступени, ни половицы заднего крыльца не скрипели. Ему, как и Лэнни, хватало времени, чтобы следить за домом.

На кухне все шкафы и полки он смастерил сам. Из вишневого дерева. Пол выложил темными гранитными плитками. Столешницу подобрал под цвет того же гранита.

Просто и чистенько. В таком же стиле он намеревался отделать весь дом, но потом энтузиазм куда-то подевался.

Он достал из холодильника бутылку «Гиннесса», налил в большую кружку, добавил бурбона. Если уж он хотел выпить, то отдавал предпочтение такому коктейлю.

Телефон зазвонил, когда он готовил сэндвич с копченой колбасой.

– Алло?

На другом конце провода не отреагировали, и тогда Билли повторил:

– Алло?

В другой раз он бы подумал, что его не слышат, но не в этот вечер. Точно знал, что на том конце провода его слышат, и очень хорошо.

Слушая тишину в трубке, Билли достал из кармана отпечатанное послание. Развернул и разгладил на столешнице.

Из трубки не доносилось даже треска статических помех, не говоря уж о дыхании звонившего. С другой стороны, если ему звонил мертвяк, то он уже и не дышал.

Шутником был этот человек или убийцей, свою задачу он видел в том, чтобы запугать. Вот Билли и не стал в третий раз повторять «алло».

Они слушали молчание друг друга, словно могли почерпнуть из тишины какую-то важную информацию.

Примерно через минуту Билли задался вопросом: а может, он лишь вообразил себе, что на другом конце провода кто-то есть?

Если он действительно «говорил» сейчас с автором записки, бросить трубку первым было бы ошибкой. Такое поведение этот человек мог расценить как проявление страха или, самое меньшее, как демонстрацию слабости.

Жизнь научила его терпению. А кроме того, он не боялся показаться глупцом в собственных глазах. Поэтому ждал.

И когда связь разорвалась, он явственно услышал щелчок, доказывающий, что на том конце провода положили трубку. Лишь после щелчка пошли гудки отбоя.

Прежде чем вновь заняться сэндвичем, Билли обошел все четыре комнаты дома, заглянул и в ванную. На всех окнах опустил жалюзи.

За кухонным столом съел сэндвич и два маринованных огурца. Выпил вторую бутылку пива, уже без бурбона.

Телевизора у него не было. Развлекательные шоу вызывали зевоту, новости не волновали.

Так что пообедал он в компании собственных мыслей. Сэндвич съел быстро.

В гостиной одну стену от пола до потолка занимали полки с книгами. Бóльшую часть жизни Билли много читал.

Интерес к чтению угас тремя годами десятью месяцами и четырьмя днями раньше. Взаимная любовь к книгам, к литературе во всех ее жанрах и свела его и Барбару вместе.

На одной полке стояло собрание сочинений Диккенса (все книги с одинаковыми корешками), которое Барбара подарила ему на Рождество. Диккенса она обожала.

В эти дни он испытывал настоятельную потребность чем-то себя занять. Сидение с книгой вызывало у него тревогу. Он чувствовал себя уязвимым.

Помимо этого в книгах хватало будоражащих идей. Они побуждали думать о том, что тебе хотелось забыть, и, хотя мысли становились непереносимыми, заглушить их не было никакой возможности.

Резной деревянный потолок появился в гостиной, потому что Билли требовалось как-то занять себя. Каждую панель украшал резной орнамент, а по центру располагалась веточка с листочками, вырезанная из белого дуба, цветовое пятно на красном дереве панели.

Такие потолки не подходили ни бунгало, ни коттеджам. Билли это не волновало. На реализацию этого проекта у него уже ушли месяцы, а работы еще предстояло много.

В кабинете потолок украшала еще более изощренная резьба, чем в гостиной. Билли не подошел к столу, где стоял давно уже не используемый компьютер. Сел за верстак с разложенными на нем столярными инструментами.

Здесь также лежали и заготовки из белого дуба. Из них он собирался вырезать украшения потолочных панелей в спальне. Там еще не было и панелей.

На столе стоял проигрыватель компакт-дисков и два маленьких динамика. Билли запустил проигрыватель.

Резал дерево, пока не заболели руки и перед глазами не поплыли круги. Тогда выключил музыку и пошел спать.

Лежа на спине в темноте, уставившись в потолок, который не мог увидеть, ждал, пока глаза сами закроются. Ждал.

Услышал какой-то шум на крыше. Что-то скреблось по кровельным плиткам. Должно быть, сова.

Сова не заухала. Возможно, енот. Может, кто-то еще.

Он посмотрел на светящиеся цифры электронных часов на прикроватном столике. Двадцать минут первого.

«У тебя есть шесть часов… Выбор за тобой».

Утром все будет хорошо. Все всегда было хорошо. Ну, не так чтобы совсем хорошо, но и не так плохо, чтобы не хотелось жить.

«Я хочу знать, что оно говорит… море. Что оно продолжает говорить?»

Несколько раз он закрывал глаза, но без толку. Обычно сон приходил, лишь когда они закрывались сами.

Он смотрел на часы, когда «12:59» переменилось на «1:00».

Записку, которую сунули под дворник на лобовом стекле, он нашел в семь вечера. Шесть часов прошло.

Кого-то убили. Или нет. Конечно же нет.

Под скрежет когтей совы, если это была сова, он заснул.

Глава 5

Таверна не имела названия, точнее, названием было ее функциональное назначение. На вывеске, закрепленной на вершине столба, который стоял у поворота с шоссе на обсаженную вязами автомобильную стоянку, значилось только одно слово: «ТАВЕРНА».

Принадлежало заведение Джекки О’Харе. Толстый, веснушчатый, добродушный, он для всех был другом и добрым дядюшкой.

И не имел ни малейшего желания видеть свое имя на вывеске.

В детстве Джекки хотел стать священником. Хотел помогать людям. Вести их к Богу.

Время научило его, что он не может обуздать даже свой аппетит. Еще молодым он пришел к выводу, что будет плохим священником, а вот этого ему как раз и не хотелось.

Его чувство собственного достоинства нисколько не страдало от того, что ему принадлежало чистенькое и спокойное питейное заведение, он испытывал удовлетворенность от своих достижений, но полагал, что выносить собственное имя на вывеску – потакание тщеславию.

По мнению Билли Уайлса, из Джекки вышел бы прекрасный священник. Каждому человеку трудно обуздать свои аппетиты, но редко кому свойственны человечность, мягкость, осознание собственных слабостей.

Таверна «Виноградные Холмы». Таверна «Под сенью вязов». Таверна «При свете свечей». «Придорожная таверна»…

Завсегдатаи часто предлагали названия для таверны. Джекки находил их предложения неудачными, неподходящими, а то и просто глупыми.

Когда во вторник Билли приехал на работу в 10:45, на стоянке находились только два автомобиля, Джекки и Бена Вернона, дневного повара блюд быстрого приготовления.

Выйдя из «эксплорера», Билли оглядел низкие иззубренные холмы на другой стороне шоссе. Темно-коричневые – там, где велись строительные работы, светло-коричневые – где солнце выжгло зеленую по весне траву.

«Пирлес пропертис», транснациональная корпорация, строила там курорт высшего класса, который назвали «Виноградной страной», на участке площадью в девятьсот акров. Помимо отеля с полем для гольфа, тремя бассейнами, теннисным клубом и прочими удобствами, на территории велось строительство ста девяноста коттеджей, каждый стоимостью во много миллионов долларов, для тех, кто привык серьезно относиться к своему досугу.

Ранней весной заложили фундаменты. Теперь поднимались стены.

Гораздо ближе, чем будущие дворцы на холмах, менее чем в сотне футов от шоссе, на лугу близилось к завершению строительство гигантского скульптурного сооружения. Высотой в семьдесят футов, длиной в сто пятьдесят, трехмерного, из дерева, выкрашенного в серый цвет с глубокими черными тенями.

В соответствии с традициями ар-деко скульптура представляла собой стилизованный образ мощной техники, включая колеса и приводные тяги паровоза. Были там и огромные шестерни, и странные механизмы, и много чего другого, никак не связанного с поездом.

Гигантская стилизованная фигура мужчины в рабочем комбинезоне находилась в той части панно, которая вроде бы являла собой паровоз. Наклонившись, словно под сильным ветром, мужчина пытался то ли повернуть одно из колес, то ли его руки случайно попали под колесо и теперь его затягивало туда целиком.

Движущиеся части скульптурного сооружения пока еще не двигались, однако они уже создавали убедительную иллюзию движения, скорости.

Спроектировал это чудо знаменитый художник и скульптор по имени Валис (фамилии не было), и теперь он строил его с командой из шестнадцати рабочих.

Скульптурное сооружение символизировало суетность современной жизни, где индивидуума сокрушали силы общества.

В день открытия курорта Валис собирался поджечь свою скульптуру и спалить ее дотла, символизируя свободу от безумного темпа жизни, которую представлял собой новый курорт.

Большинство жителей Виноградных Холмов и окрестных городков подсмеивались над скульптурой и, когда называли ее искусством, словно брали это слово в кавычки.

Билли, наоборот, скульптура нравилась, а вот в намерении сжечь ее смысла он не находил.

Тот же художник однажды привязал двадцать тысяч наполненных гелием красных шариков к мосту в Австралии, чтобы создалось впечатление, что шарики держат мост на весу. С помощью дистанционного управления все шарики взорвались одновременно.

В том проекте Билли не понимал ни самого «искусства», ни необходимости его взрывать.

Не будучи критиком, он, однако, чувствовал, что это скульптурное сооружение или низкое искусство, или высокое ремесленничество. А сжигать его… смысла нет, все равно что ожидать, когда какой-нибудь музей отправит в костер полотна Рембрандта.

Но в современном обществе его ужасало столь многое, что он и не думал переживать из-за такого пустяка. Впрочем, в ночь сожжения не собирался наблюдать за этим действом.

Он вошел в таверну.

Воздух наполняли запахи специй. Бен Вернон готовил соус чили.

За стойкой Джекки О’Хара проводил инвентаризацию спиртного.

– Билли, вчера вечером ты не видел специального выпуска по шестому каналу?

– Нет.

– Ты не считаешь, что сообщения о НЛО и похищениях людей инопланетянами требуют специальных выпусков новостей?

– Я занимался резьбой по дереву под музыку.

– Этот парень говорит, что его забрали на материнский корабль, находящийся на околоземной орбите.

– Что в этом нового? Об этом говорят постоянно.

– Он говорит, что группа инопланетян провела ему проктологическое обследование.

Билли толкнул дверцу, ведущую за стойку:

– Все они так говорят.

– Я знаю. Ты прав. Но я этого не понимаю. – Джекки нахмурился. – Представители высшей инопланетной цивилизации, в тысячи раз более разумные, чем мы, пролетают триллионы миль, пересекают межзвездное пространство, и все для того, чтобы заглянуть кому-то из нас в зад? Они что, извращенцы?

– В мой они никогда не заглянут, – заверил его Билли. – И я сомневаюсь, что они обследовали прямую кишку этого парня.

– Но ему можно верить. Он – писатель. Я хочу сказать, и до этой книги он опубликовал несколько других.

Билли достал из ящика фартук, завязал на талии.

– Публикация книги – не повод доверять человеку. Гитлер тоже публиковал книги.

– Правда? – спросил Джекки.

– Да.

– Тот Гитлер?

– Ну, я говорю не про Боба Гитлера.

– Ты смеешься надо мной.

– Посмотри в библиотеке.

– А что он писал? Детективы или что-то еще?

– Что-то еще.

– А этот парень писал научную фантастику.

– Ты меня удивил.

– Научную фантастику, – повторил Джекки. – К счастью, то будущее, о котором он писал, так и не реализовалось. – С рабочего столика он взял маленькую белую миску, недовольно фыркнул. – Мне что… уменьшить Стиву жалованье за перерасход продуктов?

В миске лежали от пятнадцати до двадцати черенков вишен, все завязанные узлом.

– Посетители находят его забавным.

– Потому что наполовину пьяны. В любом случае он прикидывается забавным парнем, но на самом деле он не такой.

– У каждого свое представление о том, что забавно, а что – нет.

– Я про другое. Он только прикидывается весельчаком, которому все легко и по барабану.

– Другим я его не видел, – заметил Билли.

– Спроси Селию Рейнольдс.

– Это кто?

– Живет рядом со Стивом.

– У соседей особые отношения, – напомнил Стив. – Нельзя верить всему, что они говорят.

– Селия говорит, что он буйствует у себя во дворе.

– Что значит… буйствует?

– Она говорит, сходит с ума. Рубит вещи.

– Какие вещи?

– Скажем, стул из столовой.

– Чьей?

– Своей. Рубил его, пока не превратил в щепки.

– Почему?

– Рубил и сыпал ругательствами. Вроде бы срывал злость.

– На стуле?

– Да. И он рубит топором арбузы.

– Может, он любит арбузы, – предположил Билли.

– Он их не ест. Рубит и рубит, пока не остается ничего, кроме отвратительного месива.

– И при этом ругается.

– Совершенно верно. Ругается, рычит, ревет, как зверь. Превращает арбузы в месиво. Пару раз набрасывался на кукол.

– Каких кукол?

– Ну, ты знаешь, женщин, которых выставляют в витринах.

– Манекены?

– Да. С ними он расправлялся топором и кувалдой.

– Где он брал манекены?

– Понятия не имею.

– Что-то тут не так.

– Поговори с Селией. Она тебе все расскажет.

– Она спрашивала Стива, зачем он это делает?

– Нет. Боится.

– Ты ей веришь?

– Селия – не лгунья.

– Ты думаешь, Стив опасен? – спросил Билли.

– Вероятно, нет, но кто знает?

– Может, тебе лучше уволить его?

Брови Джекки взлетели вверх.

– А если потом он окажется одним из тех парней, которых показывают по ти-ви? Придет сюда с топором?

– В любом случае что-то тут не так. Ты ведь сам до конца в это не веришь.

– Я верю. Селия трижды в неделю ходит к мессе.

– Джекки, ты всегда шутишь со Стивом. Он тебя смешит.

– С ним я постоянно держусь настороже.

– Я этого не заметил.

– Держусь. Но не хочу быть несправедливым по отношению к нему.

– Несправедливым?

– Он – хороший бармен, делает свою работу. – На лице Джекки отразился стыд. Пухлые щеки покраснели. – Не следовало мне так говорить о нем. Завелся вот из-за этих черенков вишен.

– Двадцать вишен, – кивнул Билли. – И сколько они стоят?

– Дело не в деньгах. Этот фокус с языком… в нем есть что-то непристойное.

– Никогда не слышал, чтобы кто-то жаловался. Многим женщинам, которые приходят сюда, очень нравится смотреть, как он это делает.

– И геям, – добавил Джекки. – Я не хочу, чтобы это был бар одиночек или геев. Я хочу, чтобы это был семейный бар.

– Неужто есть семейные бары?

– Конечно. – В голосе Джекки слышалась искренняя обида. Он держал таверну, а не вертеп. – Мы предлагаем детям картофель фри и жаренный кружочками лук.

Прежде чем Билли успел ответить, появился первый клиент: часы показывали 11:04. Мужчина заказал «Кровавую Мэри» и корешки сельдерея.

Джекки и Билли вместе работали за стойкой во время ланча, и Джекки разносил на столики еду, которую Бен раскладывал по тарелкам.

В этот день народу у них было побольше, чем в другие дни, потому что вторник был днем соуса чили, но им все равно не требовалась дневная официантка. Треть посетителей обходилась ланчем в стакане, еще трети хватало орешков, горячих сосисок и бесплатных претцелей.

Смешивая напитки и наливая пиво, Билли Уайлс не мог отделаться от «картинки», которая вновь и вновь возникала перед его мысленным взором: Стив Зиллис, рубящий манекен на куски, рубящий, рубящий…

Смена продолжалась, и, поскольку никто не приносил весть о застреленной учительнице или убитой пожилой филантропке, нервы Билли начали успокаиваться. В сонном городке Виноградные Холмы, в мирном округе долины Напа, новости о жестоком убийстве распространились бы быстро. Похоже, записка действительно оказалась чьей-то злой шуткой.

После ланча время потекло медленно, но в четыре часа на работу пришла Айви Элгин, а за ней последовали страдающие жаждой мужчины. И будь у них хвосты, они бы отчаянно махали ими из стороны в сторону, чтобы привлечь внимание Айви.

– Сегодня кто-нибудь умер? – спросил Билли, и от этого вопроса его буквально передернуло.

– Молящийся богомол на моем заднем крыльце, прямо у двери, – ответила Айви.

– И что это означает?

– Кто молился, тот умер.

– Не понимаю тебя.

– Сама пытаюсь разобраться.

Ширли Трублад прибыла в пять часов, величественная в светло-желтой униформе с белыми лацканами и манжетами.

После нее появился Рамон Падильо, который принюхался к запаху соуса чили и пробурчал:

– Нужно добавить чуточку корицы.

Войдя в таверну в шесть часов, Стив Зиллис, благоухающий вербеновым лосьоном после бритья и мятной жидкостью для полоскания рта, спросил Билли:

– Все нормально, Кемосабе?

– Ты мне вчера не звонил? – ответил Билли вопросом на вопрос.

– Кто, я? С какой стати?

– Не знаю. Мне позвонили, связь была плохая, но я подумал, может, ты.

– Ты мне не перезвонил?

– Нет. Я едва слышал голос, но почему-то подумал, что это мог быть ты.

Выбрав три толстые оливки, Стив ответил:

– Нет, я не звонил и провел прошлую ночь с другом.

– Ты закончил работу в два часа ночи, а потом еще куда-то отправился?

Стив широко улыбнулся и подмигнул Билли:

– В небе – луна, а я – волк.

– Если бы я закончил работу в два часа ночи, то тут же улегся бы спать.

– Ты уж не обижайся, пилигрим, но тебя никому не стоит ставить в пример.

– В каком смысле?

Стив пожал плечами и начал жонглировать оливками.

– Люди удивляются, почему такой симпатичный парень, как ты, живет, будто старая дева.

– Какие люди? – спросил Билли, оглядев посетителей таверны.

– Многие. – Стив поймал ртом первую оливку. Затем вторую, третью и сжевал их под аплодисменты зрителей первого ряда, сидевших на высоких стульях у стойки.

В последний час своей смены Билли более внимательно, чем обычно, приглядывался к Стиву Зиллису, но не заметил ничего подозрительного.

Или Стив не был тем шутником, кто написал записку, или он был куда более хитрым и злобным, чем казалось.

Впрочем, значения это не имело. Никого не убили. Записка обернулась шуткой; рано или поздно выяснится, ради чего ее написали.

Когда Билли покидал таверну в семь вечера, Айви Элгин подошла к нему, ее глаза цвета бренди возбужденно сверкали.

– Кто-то должен умереть в церкви.

– С чего ты так решила?

– Богомол. Кто молился, тот умер.

– В какой церкви? – спросил Билли.

– Надо подождать, и мы все узнаем.

– Может, это произойдет не в церкви. Может, умрет кто-то из местных священников.

Она пристально смотрела ему в глаза:

– Я об этом не подумала. Возможно, ты прав. Но как это связано с мертвым опоссумом?

– Понятия не имею, Айви. В отличие от тебя, предсказания по внутренностям для меня – темный лес.

– Я знаю, но ты такой милый. Всегда меня слушаешь, никогда не смеешься надо мной.

Хотя Билли работал с ней пять дней в неделю, сочетание экстраординарной красоты и сексуальности Айви временами могло заставить его забыть, что она кое в чем оставалась скорее девочкой, чем женщиной, нежной и простодушной, добродетельной, пусть и не невинной.

– Я подумаю насчет опоссума, – пообещал Билли. – Может, во мне есть толика провидца, о которой я ничего не знаю.

Ее улыбка могла свалить мужчину с ног.

– Спасибо, Билли. Иногда этот дар… тяжелая ноша. И от помощи я не откажусь.

Снаружи солнечные лучи окрасили воздух летнего вечера в лимонно-желтый цвет, а крадущиеся к востоку черные тени вязов чуть отливали лиловым.

Подходя к «форду эксплорер», Билли увидел записку под дворником лобового стекла.

Глава 6

Хотя до сих пор не сообщалось о найденном трупе учительницы-блондинки или пожилой женщины, Билли остановился в паре шагов от «эксплорера», не решаясь подойти ближе, не испытывая ни малейшего желания читать вторую записку.

Ему хотелось только одного: немного посидеть с Барбарой, а потом поехать домой. Он не навещал ее семь раз в неделю, но как минимум через день, а чаще – два дня из трех.

Визиты в интернат «Шепчущиеся сосны» были одним из краеугольных камней, на которых строилась его незатейливая жизнь. Каждого он ожидал с нетерпением.

Он не был глупцом, но и не отличался особым умом. Знал, что его уединенная жизнь может легко перейти в полное одиночество.

Узкая черта отделяет уставшего затворника от боящегося всего отшельника. И черта эта еще ýже между отшельником и ожесточившимся человеконенавистником.

Вытащить записку из-под дворника, скомкать, отбросить в сторону непрочитанной, несомненно, означало бы переход первой черты. И возможно, пути назад уже не будет.

Он не имел многого из того, что хотел бы получить от жизни. Но по натуре был достаточно честен с собой, чтобы понимать: выбросив записку, он бы выбросил все, что сейчас его поддерживало. Жизнь не просто бы переменилась – стала ужасной.

Погруженный в раздумья, он не услышал, как на стоянку въехала патрульная машина. И когда вытаскивал записку из-под дворника, вздрогнул, увидев внезапно появившегося рядом с ним Лэнни Олсена, одетого в полицейскую форму.

– Еще одна. – По голосу Олсена чувствовалось, что он ожидал появления второй записки.

В голосе слышались нервные нотки, на лице отражалась тревога, в глазах читался страх.

Так уж распорядилась судьба, что Билли пришлось жить в то время, когда отрицалось существование жуткого, отчего жуткое называли всего лишь ужасным, ужасное становилось преступлением, преступление – правонарушением, правонарушение – сущей ерундой. Тем не менее именно жуткость захлестнула Билли еще до того, как он окончательно понял, что привело Лэнни Олсена на автомобильную стоянку.

– Билли. Господи боже, Билли!

– Что?

– Меня прошиб пот. Посмотри, какой я потный.

– И что? В чем дело?

– Потею и потею. А ведь не так уж и жарко.

Внезапно Билли почувствовал, что лицо у него покрыто грязью. Провел на нему рукой, посмотрел на ладонь, ожидая, что она будет черной. Но нет, ладонь осталась чистой.

– Мне нужно выпить бутылку пива, – продолжил Лэнни, – две бутылки. Мне нужно посидеть. Мне нужно подумать.

– Посмотри на меня.

Лэнни не встретился с ним взглядом. Не мог оторвать глаз от записки в руке Билли.

Он ее так и не развернул, но что-то вдруг развернулось в его желудке, пышно расцвело, поднялось к самому горлу. Тошнота, рожденная интуицией.

Не следовало задавать вопрос: «Что?» Правильным был другой вопрос: «Кто?»

И Билли его задал.

Лэнни облизал губы:

– Гизель Уинслоу.

– Я ее не знаю.

– Я тоже.

– Где?

– Преподавала английский в дальней части долины Напа.

– Блондинка?

– Да.

– И красавица, – предположил Билли.

– Когда-то была. Кто-то избил ее чуть ли не до смерти. Ее били долго, били умело, чтобы она протянула как можно дольше.

– Чуть ли не до смерти.

– Он задушил Гизель ее же колготками.

Ноги Билли стали ватными. Он привалился к «эксплореру». Не мог проронить ни слова.

– Сестра нашла ее два часа тому назад.

Глаза Лэнни по-прежнему не отрывались от сложенного листка в руке Билли.

– Юрисдикция управления шерифа на те места не распространяется, – пояснил Лэнни. – Этим убийством будет заниматься полиция Напы. Это уже что-то. Дает мне возможность для маневра.

К Билли вернулся дар речи, но голос стал таким хриплым, что удивил его самого.

– В записке говорилось, что он убьет школьную учительницу, если я не обращусь в полицию, но я поехал к тебе.

– Он сказал, что убьет ее, если ты не обратишься в полицию и они не займутся этим делом.

– Но я поехал к тебе, я пытался. Господи, я пытался обратиться в полицию.

Лэнни наконец-то встретился с ним взглядом:

– Ты приехал ко мне не на службу. Ты не обратился в полицию. Ты обратился к другу, который, так уж вышло, был полицейским.

– Но я поехал к тебе, – запротестовал Билли, отдавая себе отчет, что правота, конечно же, на стороне Лэнни.

Тошнота пыталась прорваться в горло, но он стиснул зубы, отчаянно пытаясь подавить рвотный рефлекс.

– Кто бы мог подумать, что это реально.

– Что?

– Первая записка. Это же была шутка. Глупая шутка. Нет такого копа, который, прочитав ее, почувствовал бы, что угроза настоящая.

«Тойота» въехала на автостоянку, припарковалась в семидесяти или восьмидесяти футах от «эксплорера».

В молчании они наблюдали, как из кабины выходит мужчина и направляется к двери в таверну. На таком расстоянии он не мог услышать их разговор. Однако они предпочли перестраховаться.

Когда открылась дверь, из таверны донеслась музыка. Алан Джексон пел о разбитом сердце.

– Она была замужем? – спросил Билли.

– Кто?

– Эта женщина. Учительница. Гизель Уинслоу.

– Думаю, что нет. Нет. Во всяком случае, о муже ничего не сообщалось. Дай мне взглянуть на записку.

Билли убрал руку с запиской за спину.

– Дети у нее были?

– Разве это имеет значение?

– Имеет.

Он вдруг осознал, что вторая рука сжалась в кулак. А ведь перед ним стоял друг. Ему пришлось приложить усилие, чтобы разжать пальцы.

– Для меня имеет, Лэнни.

– Дети? Не знаю. Вероятно, нет. Насколько я слышал, она жила одна.

Мимо по шоссе, один за другим, в шуме моторов проехали два грузовика.

Как только воцарилась тишина, Лэнни прямо объяснил, в чем проблема:

– Послушай, Билли, потенциально у меня могут быть неприятности.

– Потенциально? – Выбор слова показался ему забавным, но, разумеется, сейчас было не до смеха.

– Ни один человек в управлении не воспринял бы эту чертову записку серьезно. Но они скажут, что мне следовало именно так воспринять.

– Может, и мне следовало, – вздохнул Билли.

– Задним умом мы все крепки! – вскинулся Лэнни. – Чушь собачья. Не говори так. Мы должны защищаться вместе.

– Защищаться против кого?

– Без разницы. Послушай, Билли, формуляр десять у меня не идеальный.

– Что такое формуляр десять?

– Личное дело. В нем у меня пара отрицательных отзывов.

– Что ты сделал?

Когда Лэнни чувствовал обиду, он щурился.

– Черт побери, я не продажный коп.

– Я этого не говорил.

– Мне сорок шесть, я никогда не брал грязных денег и никогда не возьму.

– Хорошо. Я тебя понял.

– Я ничего такого не сделал.

Возможно, Лэнни только изображал обиду, потому что прищур сразу пропал. А может, перед его мысленным взором возникло что-то пугающее, вот глаза и раскрылись. Он пожевал нижнюю губу, словно это была гложущая мысль, которую хотелось раскусить, выплюнуть и больше к ней не возвращаться.

И хотя Лэнни посмотрел на часы, Билли ждал продолжения.

– Дело в том, что иногда я – ленивый коп. От скуки, ты понимаешь. А может, потому что… не хотел для себя такой жизни…

– Ты ничего не должен мне объяснять, – заверил его Билли.

– Знаю. Но дело в том… хотел я такой жизни или нет, теперь это моя жизнь. Это все, что у меня есть. И мне нужен шанс сохранить ее. Я должен прочитать новую записку, Билли. Пожалуйста, дай мне ее.

Сочувствуя, но не желая расставаться с запиской, которая стала влажной от его пота, Билли развернул листок и прочитал аккуратно отпечатанный текст:

«Если ты не обратишься в полицию и они не начнут расследование, я убью неженатого мужчину, исчезновения которого мир не заметит.

Если ты обратишься в полицию, я убью молодую мать двоих детей.

У тебя есть пять часов. Выбор за тобой».

Уже при первом прочтении Билли уловил все ужасные подробности, однако прочитал записку второй раз и лишь потом отдал ее Лэнни.

Озабоченность, ржавчина жизни, покрыла лицо Лэнни, когда тот читал записку.

– Этот сукин сын просто безумец.

– Мне нужно ехать в Напу.

– Зачем?

– Чтобы отдать обе записки в полицию.

– Подожди, подожди, подожди! – выпалил Лэнни. – Ты же не знаешь, что и второго человека убьют в Напе. Это может произойти в Сент-Элене или Рутефорде…

– Или в Энгвине, – перебил его Билли, – или в Калистоге.

Лэнни продолжил, словно и не услышал слов Билли:

– …Или в Йонтвилле, или в Серкл-Оукс, или в Оуксвилле. Ты не знаешь, где это произойдет. Ты ничего не знаешь.

– Что-то я знаю, – ответил Билли. – Я знаю, что правильно.

– Настоящие убийцы не играют в такие игры. – Лэнни смахнул пот со лба.

– Этот играет.

Сложив записку и сунув ее в нагрудный карман форменной рубашки, Лэнни взмолился:

– Дай мне минутку, чтобы подумать.

Вытащив записку из кармана его рубашки, Билли ответил:

– Думай сколько хочешь. Я еду в Напу.

– Это плохо. Неправильно. Не глупи.

– На этом его игра закончится, раз уж я не буду в нее играть.

– Значит, ты собираешься убить молодую мать двоих детей? Взять и убить?

– Будем считать, что ты этого не говорил.

– Тогда я повторю. Ты собираешься убить молодую мать двоих детей.

Билли покачал головой:

– Я не собираюсь никого убивать.

– Выбор за тобой, – процитировал Лэнни. – Ты собираешься своим выбором оставить двоих детей сиротами?

Такого лица, таких глаз своего друга раньше Билли не видел, ни за покерным столом, ни где-то еще. Перед ним стоял незнакомец.

– Выбор за тобой, – повторил Лэнни.

Билли не хотел рвать с ним отношения. Он жил на более общительной стороне границы между затворничеством и отшельничеством и не собирался границу эту пересекать.

Возможно, понимая состояние друга, Лэнни изменил тактику:

– Я лишь прошу тебя бросить мне веревку. Сейчас я на зыбучем песке.

– Да перестань, Лэнни.

– Я знаю. Он засасывает. И ничего с этим не поделаешь.

– Не пытайся манипулировать мной. Не дави на меня.

– Не буду. Извини. Дело в том, что наш шериф – отменный говнюк. Ты знаешь, что он – говнюк. С таким личным делом, как мое, для него это будет достаточным поводом отобрать у меня жетон полицейского, а мне еще шесть лет до полной выслуги.

Глядя Лэнни в глаза, Билли видел отчаяние и еще что-то похуже отчаяния, нечто такое, что и называть не хотелось, но при этом не мог пойти ему навстречу. Билли пришлось отвести взгляд и притвориться, будто он говорит с Лэнни, которого знал до этой встречи.

– О чем ты меня просишь?

Услышав в этом вопросе согласие на капитуляцию, Лэнни заговорил еще более примирительным тоном:

– Ты об этом не пожалеешь, Билли. Все будет хорошо.

– Я не сказал, что сделаю то, о чем ты меня попросишь. Просто хочу знать, о чем пойдет речь.

– Я понимаю. И ценю это. Ты настоящий друг. Я прошу дать мне один час. Ровно час, чтобы подумать.

Билли перевел взгляд с таверны на черный потрескавшийся асфальт автостоянки.

– Времени не так много. В первой записке указывался срок шесть часов. Теперь – пять.

– Я прошу только один. Один час.

– Он должен знать, что смена у меня оканчивается в семь часов, и с этого момента, вероятно, начинается отсчет. Полночь. А потом, до рассвета, он убьет одного или другую, в зависимости от моего действия или бездействия, от моего выбора. Он все равно убьет, но я не хочу думать, что принимал решение за него.

– Один час, – пообещал Лэнни, – а потом я пойду к шерифу Палмеру. Мне просто нужно подготовиться, изложить информацию так, чтобы прикрыть собственный зад.

Знакомый крик, но редко слышимый в здешних местах, заставил Билли оторвать взгляд от асфальта и посмотреть на небо.

Белые пятна на сапфировом фоне, три морские чайки кружили на востоке. Они редко залетали так далеко на север от Сан-Пабло-Бэй.

– Билли, мне нужны эти записки, чтобы показать их шерифу Палмеру.

– Я бы предпочел оставить их у себя, – ответил Билли, наблюдая за чайками.

– Записки – вещественные улики, – указал Лэнни. – Этот мерзавец Палмер проделает мне новую дырку в заду, если я не принесу вещественные улики.

Когда летний вечер начинает переходить в ночь, чайки всегда возвращаются к своим гнездовьям на побережье. Поэтому их появление в такой дали от моря следовало расценивать как знак свыше. И от пронзительных криков чаек волосы на затылке Билли встали дыбом.

– У меня только та записка, которую я сейчас нашел.

– А где первая? – спросил Лэнни.

– Я оставил ее на кухне, радом с телефоном.

Билли подумал о том, чтобы вернуться в таверну и спросить Айви Элгин, что могли означать кружащие в небе морские чайки.

– Ладно. Хорошо, – кивнул Лэнни. – Дай мне ту записку, что сейчас у тебя. Палмер все равно захочет поговорить с тобой. Тогда ты и отдашь ему первую записку.

Проблема заключалась в том, что Айви, по ее же словам, могла что-либо предсказывать только по трупам.

Билли колебался, и Лэнни усилил напор:

– Ради бога, смотри на меня. Что ты углядел в этих птицах?

– Не знаю, – ответил Билли.

– Чего ты не знаешь?

– Не знаю, что означает появление этих птиц. – С неохотой Билли выудил из кармана записку, протянул Лэнни. – Один час.

– Это все, что мне нужно. Я тебе позвоню.

Лэнни уже отворачивался, но Билли остановил его, положив руку на плечо:

– Что значит позвонишь? Ты сказал, что привезешь Палмера.

– Сначала я позвоню тебе, как только решу, что нужно сказать Палмеру, чтобы уберечь собственный зад.

Накричавшись, чайки полетели к уходящему за западный горизонт солнцу.

– Я изложу тебе свою версию, чтобы мы оба говорили одно и то же. А потом пойду к нему.

Билли сожалел, что отдал записку. Но логика требовала: вещественные улики должны быть у Лэнни.

– Где ты будешь через час… в «Шепчущихся соснах»?

Билли покачал головой:

– Я заеду туда, но лишь минут на пятнадцать. Потом буду дома. Позвони туда. Но есть еще один момент.

– Полночь, Билли, – нетерпеливо бросил Лэнни. – Помнишь?

– Откуда этот псих знает, какой я сделал выбор? Как он узнал, что я поехал к тебе, но не в полицию? Как сможет узнать, что я буду делать последующие четыре с половиной часа?

Лэнни не ответил, но нахмурился.

– Никак, если не следит за мной, – сам же и ответил Билли.

Лэнни оглядел автомобили на стоянке, таверну, вязы.

– Все шло очень уж гладко.

– Правда?

– Как река. А теперь этот порог.

– Пороги встречаются всегда.

– Это правда. – И Олсен направился к патрульному автомобилю.

Единственный сын своей матери, Олсен сейчас напоминал побитую собаку – ссутулившийся, с болтающимися, как плети, руками.

Билли хотел спросить, по-прежнему ли они друзья, но такой вопрос был бы очень прямым. А сформулировать его иначе не получалось.

А потом вдруг услышал собственный голос:

– Никогда тебе этого не говорил, а зря.

Лэнни остановился, оглянулся, настороженно посмотрел на него.

– Все эти годы, когда твоя мать болела, а ты ухаживал за ней, отказавшись от того, что хотел… для этого нужно быть не просто хорошим полицейским, а хорошим человеком.

Словно смутившись, Лэнни вновь глянул на деревья, а потом дрогнувшим голосом ответил:

– Спасибо, Билли. – Лэнни определенно порадовало, что его жертвенность не осталась незамеченной. А потом добавил, словно возвращаясь в настоящее: – Но за это не платят пенсию.

Билли наблюдал, как он сел за руль патрульной машины и уехал.

Чайки улетели, никто более не нарушал тишину, день спешил навстречу ночи, тени удлинялись и удлинялись.

На другой стороне шоссе сорокафутовый деревянный мужчина пытался выскочить из-под перемалывающих все и вся колес то ли промышленности, то ли жестокой идеологии, то ли современного искусства.

Глава 7

Лицо Барбары на белом фоне подушки было отчаянием Билли и его надеждой, утратой и ожиданием чуда.

Она была его якорем: с одной стороны, помогала устоять под напором любых жизненных ветров, но с другой – воспоминания о том времени, когда она радовалась жизни и радовала его, опутывали Билли, как тяжелая цепь. И если бы из комы она провалилась в полное забвение, он бы тоже не выдержал, утонул в черных глубинах.

Он приезжал сюда не для того, чтобы составить ей компанию и в надежде, что она узнает о его присутствии, даже не покидая внутренней тюрьмы, но чтобы научиться заботиться о другом человеческом существе, сидеть неподвижно и, возможно, обрести умиротворенность.

В этот вечер, однако, с обретением умиротворенности что-то не складывалось.

Его взгляд постоянно смещался с ее лица на часы и окно, за которым едко-желтый день медленно переходил в сумерки.

В руке он держал маленький блокнотик. Пролистывал его, читая загадочные слова, которые произносила Барбара.

Если попадалась любопытная последовательность, озвучивал ее:

«…мягкий черный легкий дождь…»

«…смерть солнца…»

«…костюм пугала…»

«… печень жирного гуся…»

«…узкие улицы, высокие дома…»

«…цистерна для тумана…»

«…странные формы… призрачное движение…»

«…чистый звон колоколов…»

Он надеялся, что Барбара, услышав слова, произнесенные ею в коме, заговорит вновь, возможно, продолжит какие-то из этих фраз, и они обретут смысл.

Порою после чтения записанного в блокноте она что-то и говорила. Но не было случая, чтобы разъяснила ранее сказанное. Вместо этого в блокноте появлялись новые, ничего не значащие обрывки фраз.

В этот вечер она реагировала молчанием, а иногда вздохом, лишенным эмоций, словно была машиной, которая дышала в некоем ритме с более громкими выдохами, вызванными случайными энергетическими всплесками.

Прочитав вслух еще несколько обрывков фраз, Билли убрал блокнот в карман.

Взволнованный, он произносил ее слова слишком громко, слишком торопливо. В какой-то момент услышал себя и подумал, что голос его звучит злобно, не принося Барбаре никакой пользы.

Он прошелся по комнате. Окно так и манило его.

Интернат «Шепчущиеся сосны» находился рядом с пологим склоном, полностью занятым виноградником. Так что из окна открывался вид на посаженные стройными рядами виноградные лозы с изумрудно-зелеными листьями, которым осенью предстояло стать алыми, и гроздьями маленьких ягод, только начавших наливаться.

Проходы между рядами лозы были черными от теней и пурпурными от выжимок винограда, используемых в качестве удобрения.

В семидесяти или восьмидесяти футах от окна, в одном из проходов, виднелся мужчина. Никаких инструментов при нем не было, – похоже, он пришел туда не для того, чтобы поработать.

А если оказался там, совершая прогулку, то, судя по всему, никуда не торопился. Стоял, расставив ноги, сунув руки в карманы.

И смотрел на интернат.

С такого расстояния и при таком освещении Билли не мог разглядеть мужчину. Располагался он между рядами виноградной лозы спиной к заходящему солнцу, так что видел Билли только его силуэт.

Вслушиваясь в шум бегущих ног по ступеням, а на самом деле в удары собственного сердца, Билли предостерег себя от паранойи. Какая бы ни возникла проблема, для ее решения ему требовались спокойные нервы и ясная голова.

Он отвернулся от окна, прошел к кровати.

Глаза Барбары двигались под веками – признак того, утверждали специалисты, что человеку снится сон.

Поскольку любая кома – гораздо более глубокий сон, чем обычный, Билли задавался вопросом: а может, в таком состоянии и сны снятся более интенсивные, наполненные лихорадочными действиями, громовыми звуками, ослепляющим светом?

Его волновала мысль: а вдруг ее сны – кошмары, яркие и непрерывные?

Когда он поцеловал Барбару в лоб, она прошептала:

– Ветер на востоке…

Билли подождал, но больше она ничего не сказала, хотя глаза продолжали метаться туда-сюда под закрытыми веками.

Поскольку в словах не было угрозы, а по голосу не чувствовалось, что она в опасности, Билли решил, что сон мирный.

И пусть без особого желания, Билли взял с прикроватного столика квадратный, кремового цвета конверт, на котором летящим почерком было написано его имя. Сунул в карман, не читая, потому что знал: письмо оставлено врачом Барбары, Джорданом Феррьером.

Медицинские вопросы доктор всегда обсуждал с ним по телефону. А к письмам прибегал, когда дело касалось чего-то другого.

Подойдя к окну, Билли увидел, что мужчины, который наблюдал за интернатом из виноградника, нет.

Минуту спустя, выходя из здания, пожалуй, не удивился бы, увидев на лобовом стекле третью записку. Но нет, Бог миловал.

Скорее всего, тот мужчина был обычным человеком, который пришел в виноградник по каким-то делам. Только и всего.

Билли поехал домой, загнал «эксплорер» в отдельно стоящий гараж, поднялся на заднее крыльцо и обнаружил, что дверь на кухню отперта и приоткрыта.

Глава 8

Ни в одной из записок Билли не угрожали. Он мог не опасаться за свою жизнь. Но предпочел бы схлестнуться с автором записок, чем брать на себя моральную ответственность за смерть других людей.

Тем не менее, увидев приоткрытую дверь, он подумал: а не лучше ли подождать прибытия Лэнни и шерифа Палмера во дворе?

Однако тут же отогнал эту мысль. Если бы Лэнни и Палмер решили, что он трусоват, его бы это не волновало, но вот он сам не хотел так думать о себе.

Билли вошел в дом. На кухне его никто не поджидал.

Тающий дневной свет, просачиваясь в окна, практически не разгонял темноту. Билли обошел дом, везде зажигая лампы.

Не обнаружил незваного гостя ни в комнатах, ни в чуланах. Более того, не обнаружил и следов вторжения.

К тому времени, когда вернулся на кухню, уже задался вопросом: а может, он просто забыл запереть дом, когда утром уезжал на работу?

Впрочем, этот вариант отпал сам по себе, когда Билли увидел на одном из кухонных столиков запасной ключ, рядом с телефонным аппаратом. Он держал его приклеенным скотчем ко дну одной из двадцати банок с морилкой и лаком для дерева, которые стояли на полке в гараже.

Последний раз Билли пользовался этим ключом пятью или шестью месяцами ранее. Едва ли за ним следили так давно.

Скорее всего, убийца, подозревая о существовании запасного ключа, предположил, что гараж – наиболее вероятное место, где он может храниться.

Профессионально оборудованная столярная мастерская Билли занимала бóльшую половину гаража. Там хватало ящиков, шкафчиков и полок, где можно было спрятать маленький ключ. Поиск мог занять не один час.

Однако если убийца, проникнув в дом, собирался дать знать хозяину о том, что у него побывали незваные гости, тогда, казалось бы, он мог не тратить время на поиски ключа. Вышиб бы одну из стеклянных панелей двери на кухню, и все дела.

Раздумывая над этой головоломкой, Билли вдруг осознал, что запасной ключ лежит на том самом месте, где он оставил первую записку убийцы. Сама записка исчезла.

Повернувшись на триста шестьдесят градусов, он не обнаружил записки ни на полу, ни на каком другом столике. Выдвинул ближайший ящик, но записки не было ни в нем, ни в соседнем ящике, ни в остальных…

И тут же до него дошло, что у него в гостях побывал не убийца Гизель Уинслоу, а совсем другой человек: Лэнни Олсен.

Лэнни знал, где хранился запасной ключ. Когда он попросил отдать ему первую записку, вещественную улику, Билли сам сказал, что записка здесь, на кухне.

Лэнни также спросил, где он найдет его через час, поедет ли Билли сразу домой или заглянет в «Шепчущиеся сосны».

Билли охватило предчувствие дурного. Он понял, что оказался слишком доверчивым, и у него засосало под ложечкой.

Если бы Лэнни хотел сразу приехать сюда и забрать первую записку как вещественную улику, а не потом, с шерифом Палмером, он должен был сказать об этом. Его обман предполагал, что он не собирался служить обществу и защищать его, не собирался прийти на помощь своему другу. Нет, он реализовывал другую цель – спасал собственную шкуру.

Билли не хотел в это верить. Попытался найти оправдание для Лэнни.

Может, уехав из таверны в патрульной машине, он решил, что к шерифу Палмеру лучше идти с обеими записками. И возможно, не стал заезжать в «Шепчущиеся сосны», потому что знал, насколько важны эти визиты для Билли.

В этом случае, однако, он бы наверняка написал короткое объяснение и оставил на месте записки киллера.

Если только… Если только он не ставил своей целью уничтожить обе записки, вместо того чтобы нести их к шерифу Палмеру, а потом заявить, что Билли не приходил к нему, чтобы предупредить об убийстве Уинслоу.

Но в любом случае Лэнни Олсен всегда казался ему хорошим человеком, пусть и не лишенным недостатков, однако честным, справедливым и порядочным. Ведь Лэнни пожертвовал своей мечтой ради того, чтобы много лет ухаживать за болеющей матерью.

Билли сунул запасной ключ в карман брюк. Больше он не собирался прикреплять его липкой лентой к одной из банок, стоящих в гараже.

Задался вопросом, сколько отрицательных отзывов в личном деле Лэнни, до какой степени он ленивый коп.

Теперь-то Билли слышал в голосе друга куда большее отчаяние, чем тогда, на автостоянке: «Я не хотел для себя такой жизни… но дело в том… хотел я такой жизни или нет, теперь это моя жизнь. Это все, что у меня есть. И мне нужен шанс сохранить ее».

Даже очень хорошие люди могут ломаться. Лэнни, возможно, был гораздо ближе к критической точке, чем предполагал Билли.

Настенные часы показывали 8:09.

Менее чем через четыре часа, независимо от выбора, который сделает Билли, кто-то умрет. Он хотел сбросить со своих плеч такую ответственность.

Лэнни обещал позвонить в половине девятого.

Билли ждать не собирался. Снял трубку с настенного телефона, набрал номер мобильника Лэнни.

После пяти гудков переключился в режим звуковой почты. Сказал:

– Это Билли. Я дома. Какого черта? Зачем ты это сделал? Немедленно перезвони мне.

Интуиция подсказывала ему, что нет смысла пытаться найти Лэнни через диспетчера управления шерифа. Он бы оставил след, который мог привести к непредсказуемым последствиям.

Предательство друга, если оно имело место быть, заставляло Билли вести себя с осторожностью провинившегося человека, хотя он сам и не сделал ничего предосудительного.

Наверное, было бы понятно, почувствуй он укол обиды и злости. Вместо этого его переполнило негодование до такой степени, что грудь сжало и он с трудом мог проглотить слюну.

Уничтожив записки и солгав, что не видел их, Лэнни, конечно, смог бы избежать увольнения из полиции, но Билли оказывался в крайне незавидной ситуации. Без вещественных улик он едва ли сумел бы убедить власти в том, что говорит правду и его история поможет выйти на след убийцы.

Если бы он сейчас поехал в управление шерифа или в полицию Напы, там бы могли решить, что он или жаждет дешевой популярности, или перебрал напитков, которые смешивал. А то и вообще определить в подозреваемые.

Потрясенный последней мыслью, он застыл на добрую минуту, обдумывая, возможно ли такое. Подозреваемый в убийстве.

Во рту у него пересохло. Язык прилип к нёбу.

Он прошел к раковине, налил стакан холодной воды. Поначалу едва смог проглотить несколько капель, потом осушил стакан тремя большими глотками.

Слишком холодная, выпитая слишком быстро вода изгнала резкую боль из груди и смыла обратно в желудок поднимающееся к горлу его содержимое. Он поставил стакан на сушилку. Постоял, наклонившись над раковиной, пока не убедился, что его точно не вырвет.

Сполоснул потное лицо холодной водой, вымыл руки горячей.

Покружил по кухне. Присел к столу, поднялся, вновь принялся кружить по кухне.

В половине девятого стоял у телефона, хотя уже и не верил, что он зазвонит.

В 8:40 по своему сотовому позвонил на мобильник Лэнни. Ему опять предложили оставить сообщение после сигнала.

В кухне было слишком тепло. Он задыхался.

Без четверти девять Билли вышел на заднее крыльцо, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Дверь оставил широко открытой, чтобы услышать звонок.

Темно-синее на востоке, на западе небо еще подсвечивалось багряным закатом.

Окрестные леса, уже темные, становились только темнее. Если настроенный к нему враждебно наблюдатель занял бы позицию между папоротниками и филодендронами, его присутствие почувствовала бы лишь собака с острым нюхом.

Сотня лягушек, все невидимые, заквакали в сгущающейся темноте, но в кухне, за открытой дверью, царила тишина.

Возможно, Лэнни потребовалось больше времени на подготовку убедительной версии.

Конечно, его заботила не только безопасность собственного зада. Не мог он так внезапно, так быстро превратиться в эгоиста, которому наплевать на чьи-либо проблемы, кроме своих.

Он оставался копом, ленивый или нет, пребывающий в отчаянии или нет. Рано или поздно он понял бы, что не сможет так жить. Препятствуя расследованию, он способствовал появлению новых трупов.

Чернила на восточной части небосвода грозили залить все небо, но западный горизонт пока еще сиял огнем и кровью.

Глава 9

В девять вечера Билли покинул заднее крыльцо и вернулся на кухню. Закрыл и запер дверь.

Через три часа судьба примет решение, жертва будет определена, и, если убийца последует заведенному порядку, до рассвета кто-то погибнет.

Ключ от внедорожника лежал на обеденном столе. Билли взял его.

Он подумывал над тем, чтобы отправиться на поиски Лэнни Олсена. То, что ранее он принимал за негодование, на самом деле было всего лишь легким раздражением. Настоящее негодование охватило его сейчас, переполнило горечью. Он жаждал встречи лицом к лицу.

«Убереги меня от врага, которому есть что приобрести, и от друга, которому есть что потерять».

Лэнни сегодня работал днем. То есть уже сдал смену.

Скорее всего, он сидит дома. Если не дома, то мог быть лишь в считаных ресторанах, барах, домах друзей.

Чувство ответственности и тлеющая искорка надежды держали Билли на кухне, у телефонного аппарата, как пленника. Он уже не ждал звонка Лэнни. А вот убийца мог позвонить.

Тот молчун, что позвонил вчера, и был убийцей Гизель Уинслоу. Доказательствами этого Билли не располагал, но и сомнений не было.

Убийца мог позвонить и в этот вечер. Если бы Билли удалось с ним поговорить, возможно, он сумел бы чего-то добиться, что-то узнать.

Билли не рассчитывал, что такого монстра можно разговорить. Убийца-социопат обычно в дебаты не вступал, уговорить его сохранить кому-либо жизнь не представлялось возможным.

Но даже несколько произнесенных им слов могли дать ценную информацию. Голос позволял судить об этническом происхождении, регионе проживания, образованности, приблизительном возрасте и еще о многом другом.

В случае удачи убийца мог сказать что-то и о себе.

Одна зацепка, одна крошечная подробность при тщательном анализе могла обернуться очень важной информацией, с которой он мог бы идти в полицию.

Конфронтация с Лэнни Олсеном принесла бы эмоциональную удовлетворенность, но не могла вызволить Билли из угла, в который загнал его убийца.

Он повесил ключ от внедорожника на гвоздик.

Вчера вечером, занервничав, он опустил жалюзи на всех окнах. Этим утром, до завтрака, поднял их на кухне. Теперь закрыл окна вновь.

Постоял в центре кухни.

Посмотрел на телефон.

Собравшись сесть за стол, положил правую руку на спинку стула, но не отодвинул его.

Просто стоял, разглядывая полированные плитки из черного гранита.

В доме он поддерживал идеальный порядок. Вот и гранит, без единой пылинки, блестел.

Чернота под ногами вроде бы не имела материальной составляющей, он словно стоял на воздухе, высоко в ночи, без крыльев, в добрых пяти милях над землей.

Билли отодвинул стул от стола. Сел. Не прошло и полминуты, как вновь поднялся.

В сложившихся обстоятельствах Билли Уайлс понятия не имел, как ему действовать, что делать. Он не мог справиться даже с таким простым заданием, как коротание времени, хотя последние годы только этим и занимался.

Поскольку пообедать он не успел, то направился к холодильнику. Голода не испытывал. И ничего из того, что лежало на холодных полках, его не зацепило.

Он вновь посмотрел на ключ от внедорожника, висевший на гвоздике.

Подошел к телефонному аппарату, постоял, глядя на него.

Сел за стол.

«Учить нас заботиться, но не суетиться».

Какое-то время спустя Билли прошел в кабинет, где провел столько вечеров, вырезая по дереву за верстаком в углу.

Взял несколько инструментов, заготовку из белого дуба, на котором вырезал веточку с листочками. Вернулся с ними на кухню.

В кабинете был телефон, но в этот вечер Билли отдал предпочтение кухне. В кабинете был удобный диван, и Билли боялся, что не устоит перед искушением прилечь, а потом крепко заснет, и его не разбудит звонок убийцы, ничто не разбудит…

Могло такое произойти или нет, он уселся за обеденный стол с заготовкой и инструментами.

Продолжил вырезать веточку и листочки. Резец скрипел по дереву, словно по кости.

В десять минут одиннадцатого, менее чем за два часа до крайнего срока, он вдруг решил, что поедет к шерифу.

Его дом находился вне территориальных границ любого города. На него распространялась юрисдикция шерифа. Таверна располагалась в Виноградных Холмах, но городок был слишком маленький, чтобы иметь свой полицейский участок. Управление шерифа Палмера поддерживало порядок и там.

Билли сдернул ключ с гвоздика, открыл дверь, вышел на заднее крыльцо… и остановился.

«Если ты обратишься в полицию, я убью молодую мать двоих детей».

Он не хотел выбирать. Не хотел, чтобы кто-либо умер.

В округе Напа могли быть десятки молодых матерей с двумя детьми. Может, и сотня, две сотни, может, больше.

Даже за пять часов полиция не смогла бы составить список и предупредить всех потенциальных жертв. Пришлось бы обратиться к прессе, чтобы предупредить общественность. На это, возможно, понадобились бы дни.

А теперь, когда до крайнего срока оставалось менее двух часов, они вообще бы ничего не сделали. На допрос Билли ушло бы больше времени.

И молодая мать, очевидно выбранная киллером заранее, погибла бы.

А если бы дети проснулись, киллер убрал бы и их как ненужных свидетелей.

Безумец не обещал убить одну лишь мать.

Влажный ночной воздух нес к крыльцу ароматы леса.

Билли вернулся на кухню и закрыл дверь.

Позже, вырезая один из листьев, уколол большой палец. Пластыря у него не нашлось. Впрочем, ранка была маленькая, Билли не сомневался, что она затянется сама.

Царапнув костяшку пальца, он не стал прерываться, продолжая резать дерево. Так увлекся работой, что потом не мог вспомнить, когда поранил руку в третий раз.

Будь здесь сторонний наблюдатель, он мог бы подумать, что Билли хотел пустить себе кровь.

Поскольку кисти пребывали в постоянном движении, на ранках не могла образоваться корочка свернувшейся крови. Поэтому белое дерево меняло цвет на красный.

В какой-то момент Билли заметил, что заготовка безнадежно испорчена. Прекратил работу, отложил резец.

Посидел, тяжело дыша, безо всякой на то причины. Наконец кровотечение прекратилось и не началось вновь, когда он вымыл руки над раковиной.

В 11:45, вытерев руки посудным полотенцем, он достал из холодильника бутылку «Гиннесса» и выпил из горла. Очень быстро.

Еще через пять минут открыл вторую бутылку. На этот раз налил пиво в стакан, чтобы пить его маленькими глоточками, потянуть время.

Встал со стаканом перед настенными часами.

11:50. Десять минут до контрольного срока.

И как бы ни хотелось Билли солгать себе, от правды он никуда уйти не мог. Он сделал выбор, все так. «Выбор за тобой». Бездействие и есть выбор.

Мать двоих детей не умрет в эту ночь; если маньяк-убийца сдержит слово, мать проспит эту ночь и увидит завтрашний рассвет.

Билли стал пособником. Он мог это отрицать, мог убежать, мог не поднимать жалюзи на окнах до конца своих дней и превратиться из затворника в отшельника, но все это не изменило бы главного: он стал пособником.

Убийца предложил ему партнерство. Он не хотел в этом участвовать. Но, как теперь выяснилось, их отношения укладывались в рамки того, что на языке экономических разделов газет называлось «недружественным поглощением».

Вторую бутылку «Гиннесса» Билли допил в полночь. Ему хотелось сразу же выпить третью. А потом и четвертую.

Он говорил себе, что ему нужна ясная голова. Спрашивал себя: а зачем? Но не мог дать внятного ответа.

Свою часть работы на эту ночь он уже закончил. Сделал выбор. Теперь за дело предстояло браться безумцу.

Здесь же в эту ночь более ничего не могло случиться, разве что Билли не удалось бы заснуть без пива. Может, опять взялся бы за резьбу по дереву.

Руки болели. Не от трех крошечных порезов. Просто он слишком крепко сжимал инструменты. А дубовую заготовку держал мертвой хваткой.

Не выспавшись, он не сумел бы подготовиться к следующему дню. Утром, когда придут новости о еще одном трупе, он узнает, кого обрек на смерть.

Билли поставил стакан в раковину. Необходимость в нем отпала, потому что теперь не имело значения, быстро он опорожнит очередную бутылку или медленно. Пожалуй, быстрый вариант его больше устраивал. Хотелось как можно скорее отключиться.

С третьей бутылкой Билли прошел в гостиную, сел в кресло. Выпил ее в темноте.

Эмоциональная усталость может истощать так же, как физическая. Силы покинули его.

В 1:44 его разбудил телефон. С кресла он вскочил, словно подброшенный катапультой. Пустая бутылка покатилась по полу.

Надеясь услышать Лэнни, он сорвал трубку с настенного телефонного аппарата в кухне на четвертом звонке. На его «алло» ответа не последовало.

То есть звонил этот выродок. Убийца.

Билли уже знал по собственному опыту, что молчанием он ничего не добьется.

– Чего ты хочешь от меня? Почему я?

Ему не ответили.

– Я не собираюсь играть в твою игру, – продолжил Билли, но оба знали, что это ложь, поскольку он в нее уже играл.

Он бы порадовался, если бы убийца пренебрежительно рассмеялся, но ничего не услышал.

– Ты болен, ты свихнулся. – Не получив ответа, добавил: – Ты – шваль.

Он и сам понимал, что такими словами убийцу не пронять.

И действительно, выродок отвечать не стал. Просто оборвал связь.

Билли повесил трубку и осознал, что у него трясутся руки. Ладони стали влажными от пота, он вытер их о рубашку.

И тут его осенило: мысль эта должна была прийти ему в голову еще прошлой ночью, но не пришла. Он вернулся к телефонному аппарату, снял трубку, какое-то время послушал длинный гудок, потом набрал «*69», включив режим «Ответный звонок».

На другом конце провода телефон звонил, звонил, звонил, но никто не снимал трубку.

Однако на дисплее высветился знакомый Билли номер: Лэнни.

Глава 10

Залитая звездным светом, в окружении дубов, церковь стояла рядом с автострадой, в четверти мили от поворота к дому Лэнни Олсена.

Билли проехал в юго-западный угол автостоянки. Там, под кроной громадного дуба, выключил фары и заглушил двигатель.

Мощные оштукатуренные стены с декоративными башнями поднимались к оранжевой черепичной крыше. В нише колокольни стояла статуя Девы Марии с распростертыми руками, приглашая в церковь страждущее человечество.

Здесь каждый крестившийся ребенок был потенциальным святым. Здесь каждое венчание обещало счастье на всю жизнь, независимо от характера жениха и невесты.

У Билли, разумеется, было оружие.

Пусть и старое, не из недавних покупок, но надежное. Билли регулярно его чистил и хранил как положено.

Компанию револьверу составляла коробка патронов калибра 0,38 дюйма. И на патронах не было следов коррозии.

Когда Билли доставал револьвер из металлического ящика, в котором тот хранился, ему показалось, что оружие стало тяжелее. И теперь, беря револьвер с пассажирского сиденья, он мог бы сказать то же самое.

Этот конкретный «смит и вессон» весил всего лишь тридцать шесть унций, так что, возможно, веса револьверу добавляла его история.

Билли вышел из «эксплорера» и запер дверцы.

По трассе проехал одинокий автомобиль. Фары осветили автостоянку в каких-то тридцати ярдах от Билли.

Дом священника находился по другую сторону церкви. Даже если бы священник страдал бессонницей, он бы не увидел и не услышал въехавшего на стоянку внедорожника.

На дорогу Билли возвращаться не стал, вышел на луг. Трава доходила до колен.

Весной здесь росло столько маков, что луг становился оранжево-красным. Теперь все они засохли под ярким солнцем.

Билли постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к безлунной темноте.

Прислушался. Воздух, казалось, застыл. С автомагистрали не доносился шум проезжающих машин. В его присутствии замолкли цикады и лягушки. Он мог услышать звезды, если бы те заговорили с ним.

Убедившись, что глаза приспособились к звездному свету, Билли двинулся по чуть поднимающемуся лугу к двухполосной дороге, которая заканчивалась у дома Лэнни.

Его тревожили гремучие змеи. В такие вот теплые летние ночи они охотились на полевых мышей и зайчат. Однако до дороги он добрался неукушенный и миновал два дома, оба темные и молчаливые.

Во дворе второго дома за забором спущенная с цепи собака бегала взад-вперед, но не лаяла.

Дом Лэнни и дом с собакой во дворе разделяла треть мили. Здесь, наоборот, в каждом окне горел свет.

Во дворе Билли присел за сливовым деревом. Он видел западную стену дома, которая находилась прямо перед ним, и часть северной.

Оставалась вероятность того, что все это действительно шутка, а шутником был Лэнни.

Билли не знал наверняка, что в городе Напа убили блондинку-учительницу. Он положился на слово Лэнни.

Он не видел в газете сообщения об убийстве. Возможно, убитую обнаружили слишком поздно и материал не успел в последний выпуск. Кроме того, он редко читал газеты.

Опять же, он никогда не смотрел телевизор. Иногда слушал прогноз погоды по радио, когда ехал на автомобиле, но в основном обходился музыкой с компакт-дисков.

Художник-мультипликатор в принципе должен быть шутником. Но если у Лэнни и имелись задатки шутника, то они очень уж долго подавлялись. Общаться с ним было приятно, но обычно он никого не смешил.

И Билли не поставил бы свою жизнь (или даже десятицентовик), что Лэнни Олсен столь жестоко подшутил над ним.

Он вспомнил, каким потным, озабоченным, расстроенным был его друг на автомобильной стоянке у таверны вчерашним вечером. Лэнни ничего не умел скрывать. Если бы он мечтал стать актером, а не художником-мультипликатором и если бы его мать не заболела раком, в итоге он бы все равно оказался копом с отрицательными отзывами в личном деле.

Присмотревшись к дому, убедившись, что никто не наблюдает за ним из окна, Билли пересек лужайку, миновал парадное крыльцо, глянул на южную сторону дома. И там светились все окна.

Он обошел дом сзади, держась на некотором расстоянии, увидел, что дверь черного хода открыта. Полоса света, словно ковер, лежала на заднем крыльце, приглашая переступить порог кухни.

Такое откровенное приглашение предполагало наличие ловушки.

Но Билли уже не сомневался, что в доме он найдет мертвого Лэнни.

«Если ты не обратишься в полицию и они не начнут расследование, я убью неженатого мужчину, исчезновения которого мир не заметит».

На похороны Лэнни не пришли бы тысячи скорбящих, их не набралась бы и сотня, хотя некоторые заметили бы, что его нет с ними. Не весь мир, но некоторые.

Когда Билли делал свой выбор, сохраняя жизнь матери двоих детей, он понятия не имел, что выносит смертный приговор Лэнни.

Если бы знал, возможно, принял прямо противоположное решение. Обречь на смерть друга куда труднее, чем безымянного незнакомца. Даже если незнакомец этот, точнее, незнакомка – мать двоих детей.

Ему не хотелось об этом думать.

В конце двора находился пень, оставшийся от давно срубленного дуба. Диаметром четыре фута, высотой – два.

С восточной стороны в пне было дупло, в дупле лежал пластиковый пакет с запасным ключом.

Взяв ключ, Билли осторожно обошел дом, вернувшись к сливовому дереву. Вновь оглядел фасад. Лампы никто не выключил. В окнах не мелькали лица. Нигде не шевелились портьеры.

Какая-то его часть хотела позвонить по номеру 911, вызвать подмогу, рассказать обо всем. Но он подозревал, что это будет поспешным и непродуманным решением.

Билли не понимал правил этой странной игры, не знал, чтó убийца полагает выигрышем. Может, этот выродок просто хотел подставить невинного бармена, повесить на него два убийства.

Билли уже побывал в шкуре подозреваемого. Подобные ощущения изменили его. Существенно.

И повторения пройденного ему никак не хотелось. В тот раз он потерял слишком большую часть себя.

Билли вышел из-за сливового дерева. Не торопясь поднялся на переднее крыльцо, прямиком направился к двери.

Ключ сработал. Замок не заскрежетал, петли не заскрипели, дверь открылась без единого звука.

Глава 11

В викторианском доме было викторианское фойе с темным деревянным полом. Обшитый деревянными панелями коридор вел в глубину дома, лестница – на второй этаж.

На стене, приклеенный скотчем, висел лист бумаги с нарисованной на нем кистью руки. Вроде бы Микки-Мауса: толстый большой палец, еще три пальца, запястье.

Два пальца прижимались к ладони. Большой и указательный образовывали револьвер со взведенным курком, нацеленный на ступени.

Билли послание понял, все так, но предпочел на какое-то время проигнорировать.

Дверь оставил открытой, на случай если ретироваться придется быстро.

Держа револьвер дулом к потолку, прошел через арку в левой части фойе. Гостиная выглядела точно так же, как при жизни миссис Олсен, десятью годами раньше. Лэнни ею практически не пользовался.

То же самое относилось и к столовой. Лэнни ел главным образом на кухне или в кабинете, перед телевизором.

В коридоре, на другом листе бумаги, приклеенном скотчем к стене, вторая рука целилась в сторону фойе и лестницы.

Хотя телевизор в кабинете не работал, языки пламени мерцали в газовом камине, а под псевдозолой светились псевдоугли.

В кухне на столе стояла бутылка «Бакарди», двухлитровая пластиковая бутылка кока-колы, ведерко со льдом. На тарелке лежал нож с зазубренным лезвием, лайм, три отрезанных от него кружка.

За тарелкой стоял высокий запотевший стакан, до середины наполненный темной жидкостью. В стакане плавал кружок лайма и несколько наполовину растаявших кубиков льда.

Выкрав первую записку с кухни Билли и уничтожив ее вместе со второй, чтобы спасти свою работу и надежду на пенсию, Лэнни пытался заглушить чувство вины ромом с кокой.

Если бутылки кока-колы и «Бакарди» были полными, когда он взялся за сей труд, то пройденного пути вполне хватило для того, чтобы пары́ алкоголя до утра затуманили память и заглушили совесть.

Дверь в кладовую была закрыта. И хотя Билли сомневался, что выродок затаился среди полок с консервами, ему не хотелось поворачиваться к закрытой двери спиной, не выяснив, что за ней находится.

Прижимая правую руку к боку, выставив перед собой револьвер, левой он резко повернул ручку и рванул дверь на себя. В кладовой его никто не ждал.

Из ящика столика у раковины Билли достал чистое посудное полотенце. После того как тщательно протер и ручку ящика, и ручку двери в кладовую, засунул один конец полотенца за пояс и оставил висеть как тряпку, которой обычно протирал стойку.

На столике около плиты лежал бумажник Лэнни, ключи от автомобиля, карманная мелочь и мобильник. А также табельный пистолет калибра 9 мм с кобурой «Уилсон комбат», в которой он носил оружие.

Билли взял телефон, включил, нашел в меню голосовую почту. Единственное сообщение он сам и отправил:

«Это Билли. Я дома. Какого черта? Зачем ты это сделал? Немедленно перезвони мне».

Прослушав собственный голос, он стер сообщение.

Может, и допустил ошибку, но не видел другого способа доказать свою невиновность, поскольку сообщение указывало на то, что он рассчитывал увидеться с Лэнни прошедшим вечером и злился на него.

Злость превращала его в подозреваемого.

Он размышлял об оставленном на мобильнике Лэнни сообщении, пока ехал к автостоянке у церкви и шел по лугу к дороге, ведущей к дому Лэнни. Решил, что лучше всего сообщение стереть, если уж он найдет на втором этаже то, что ожидал найти.

Он выключил мобильник и посудным полотенцем стер все отпечатки пальцев. Положил на столик, откуда и брал.

Если бы кто-то наблюдал сейчас за Билли, то решил бы, что тот предельно спокоен и хладнокровен. На самом же деле его мутило от ужаса и тревоги.

Наблюдатель мог бы прийти к выводу, что Билли, уделяющий такое внимание мелочам, приходилось не раз и не два заметать следы после совершения преступлений. Это было не так, но собственный печальный опыт научил его осмотрительности. Так что Билли прекрасно понимал, какую опасность представляют собой косвенные улики.

Часом раньше, в 1:44, убийца позвонил Билли из этого дома. И телефонная компания зафиксировала этот короткий звонок.

Возможно, полиция сочтет этот факт доказательством того, что Билли не мог быть здесь во время убийства.

С другой стороны, они могли предположить, что Билли сам и позвонил своему сообщнику, который находился в его доме, с тем чтобы доказать, что в момент убийства он был совсем в другом месте.

Копы всегда подозревали худшее. Их научил этому жизненный опыт.

В данный момент он не мог придумать, что можно сделать с архивами телефонной компании. И выбросил эту проблему из головы.

Внимания требовали более сложные вопросы. Скажем, поиск трупа, если он таки был.

Билли не думал, что стоит тратить время на розыск двух записок убийцы. Если бы они еще существовали, он бы, вероятнее всего, нашел их на том самом столе, за которым Лэнни пил ром с кокой, или на столике, где лежали его бумажник, карманная мелочь и сотовый телефон.

Горящий газовый камин в теплую летнюю ночь приводил к логичному заключению о судьбе записок.

На боковой стенке одного из кухонных шкафчиков висел еще один лист с изображением руки-револьвера. На этом листе палец-ствол указывал на вращающуюся дверь и уходящий к фойе коридор.

Билли уже хотел двинуться в том направлении, но внезапно накатившая волна страха остановила его.

Обладание оружием и готовность пустить его в ход не прибавили ему храбрости. Он не рассчитывал на встречу с выродком. В определенном смысле убийца был не так страшен, как то, что ожидал найти Билли.

Бутылка рома манила к себе. Три выпитые бутылки «Гиннесса» никак не давали о себе знать. Сердце бóльшую часть часа стучало, как паровой молот, обмен веществ ускорился, так что алкоголь в основном уже вышел из организма.

Для человека, практически не пьющего, в последнее время ему слишком часто приходилось напоминать себе, что внутри его живет алкоголик, который рвется заполучить контроль над телом.

Столь нужную смелость дал ему другой страх: если он не пойдет в выбранном направлении, то эта партия останется за выродком.

Он покинул кухню и зашагал к фойе. По крайней мере, лестница не куталась в темноту. Свет горел и в фойе, и на лестничной площадке, и в коридоре второго этажа.

Поднимаясь, он не стал выкликать имя Лэнни. Знал, что ответа не получит, и сомневался, что сможет издать хоть один звук.

Глава 12

Второй этаж занимали три спальни, ванная и чулан. Четыре из пяти дверей были открыты.

С обеих сторон двери в главную спальню висели листы с такой же рукой-револьвером на каждом. Пальцы-стволы, понятное дело, указывали на открытую дверь.

Недовольный тем, что его ведут, думая о животных на бойне, Билли оставил главную спальню напоследок. Сначала проверил ванную, дверь которой выходила в коридор. Потом чулан и две другие спальни, в одной из них Лэнни держал стол для игры в покер.

После того как необследованной осталась только одна комната, Билли застыл в коридоре и прислушался. Тишина, ни единого звука.

В горле застрял комок, Билли делал глотательные движения, но это не помогало.

Он вошел в главную спальню, где горели две лампы на прикроватных столиках.

Обои с розами, которые выбирала еще мать Лэнни, оставались на стенах и теперь, через несколько лет после того, как Лэнни перебрался сюда из своей старой комнаты. Со временем розы потемнели, цветом стали напоминать чайные пятна.

На кровати лежало любимое покрывало Перл Олсен: большая роза по центру, орнамент из маленьких роз по периметру.

В периоды ее болезни, после курсов химио– и радиационной терапии, Билли часто сидел в этой комнате. Иногда разговаривал с ней или наблюдал, как миссис Олсен спит. Бывало, читал ей вслух.

Она обожала приключенческие истории, действие которых разворачивалось на экзотическом фоне: об индийских раджах, о гейшах и самураях, о китайских военачальниках, пиратах Карибского моря.

Перл умерла, а теперь та же участь постигла и Лэнни. В полицейской форме, он сидел в кресле, положив ноги на подставку, но мертвый.

Пулю пустили ему в лоб.

Билли не хотелось это видеть. Он боялся, что образ этот врежется ему в память. Он хотел уйти.

Однако понимал, что бегство – не вариант. Никогда им не было, ни двадцать лет тому назад, ни теперь, ни в промежутке между этими датами. Быстрота ног спасти его не могла. Эта быстрота никогда не спасала лисицу. Чтобы убежать от собак и охотников, лисице требовались хитрость и готовность рискнуть.

Билли не чувствовал себя лисом. Скорее зайцем, но не собирался бежать, уподобляясь трусохвосту.

Отсутствие крови на лице указывало на то, что смерть была мгновенной и пуля разнесла затылок.

Однако ни кровавых пятен, ни ошметков мозга на обоях за креслом не было, Лэнни убили не в кресле, в котором он сейчас сидел, вообще не в этой комнате.

Поскольку в доме Билли нигде крови не видел, получалось, что его друга убили снаружи.

Возможно, Лэнни поднялся из-за кухонного стола, оторвался от рома и колы, вышел за дверь, чтобы подышать свежим воздухом. Или сообразил, что может не попасть в унитаз, и решил похвалиться харчишками во дворе.

Выродок, должно быть, воспользовался полотнищем из пластика или чем-то еще, чтобы протащить труп по дому, не оставив кровавого следа.

Даже если природа и не обидела убийцу силой, переправить труп со двора в главную спальню, учитывая лестницу, было делом нелегким. Нелегким и вроде бы ненужным.

Однако убийца затащил труп в спальню, следовательно, на то была важная для него причина.

Оба широко открытых глаза Лэнни чуть вылезали из орбит. Левый немного ушел в сторону, словно Лэнни при жизни косил.

Давление. В тот момент, когда пуля пролетала сквозь мозг, внутричерепное давление возросло, прежде чем упасть после того, как пуля разнесла затылок.

На коленях Лэнни лежала закрытая книга, издание книжного клуба, меньших размеров и более дешевое, чем издание того же романа, экземпляры которого продавались в книжных магазинах. По крайней мере две сотни подобных книг стояли на полках у одной стены спальни.

Билли видел название, фамилию автора, иллюстрацию на обложке. Роман был о поиске сокровищ и истинной любви в южной части Тихого океана.

Давным-давно он читал этот роман Перл Олсен. Ей он понравился, но, с другой стороны, в ее вкусе такие романы.

Правая рука Лэнни покоилась на книге. Из нее торчал уголок фотографии, ею Лэнни вроде бы заложил страницу, на которой остановился.

Все это устроил социопат. «Живая картина» то ли имела для него некое значение, то ли служила посланием: головоломкой, загадкой.

Прежде чем порушить эту «живую картину», Билли внимательно ее изучил. Но ничего особенного не увидел, не понял, что именно могло побудить киллера приложить столько усилий для ее создания.

Билли скорбел по Лэнни, но куда сильнее ненавидел Лэнни за то, что тот не мог сохранить достоинства даже в смерти. Выродок проволок его по всему дому и усадил в кресло, как манекен, словно и существовал Лэнни лишь для того, чтобы стать игрушкой в руках этого подонка.

Лэнни предал Билли, но теперь это не имело никакого значения. На краю Тьмы, над Бездной об этом не стоило и вспоминать. Билли полагал, что лучше сохранить в памяти куда более приятные моменты, когда они были друзьями и радовались жизни.

И если в последний день жизни Лэнни у них возникло непонимание, то теперь они снова стали одной командой, и противник у них был один.

Билли показалось, что из коридора донесся шум.

Без малейшего колебания, ухватив револьвер обеими руками, он вышел из спальни, направив оружие сначала направо, потом налево. Никого.

Двери в ванную, обе спальни и чулан были закрыты, – такими он их и оставил.

Заглядывать в них по новой желания у него не было. Он не мог сказать, что это был за шум – может, дом скрипнул под собственным весом, – но точно знал, что это не было звуком открываемой или закрываемой двери.

Билли вытер о рубашку влажную ладонь левой руки, перекинул в нее револьвер, вытер ладонь правой, вернул в нее оружие и двинулся к лестнице.

С первого этажа, из открытой двери, доносились лишь обычные звуки теплой летней ночи.

Глава 13

Стоя на верхней лестничной площадке, прислушиваясь, Билли почувствовал, как боль запульсировала в висках. И тут же понял, что зубы его сжаты сильнее, чем щечки тисков.

Он попытался расслабиться, начал дышать через рот. Покачал головой из стороны в сторону, чтобы размять закаменевшие мышцы шеи.

Стресс мог пойти на пользу, только если повышал концентрацию и бдительность. Страх мог парализовать, а мог и обострить инстинкт выживания.

Билли вернулся в главную спальню.

Подходя к двери, внезапно подумал, что и тело, и книга за время его отсутствия исчезли. Но Лэнни по-прежнему сидел в кресле.

Из коробки с бумажными салфетками, которая стояла на одном из прикроватных столиков, Билли достал несколько штук. Используя их вместо перчатки, сдвинул руку мертвеца с книги.

Оставив ее на коленях трупа, раскрыл на заложенных фотографией страницах.

Ожидал увидеть подчеркнутые предложения или абзацы – еще одно послание. Но никаких пометок в тексте не было.

Все так же используя бумажную салфетку вместо перчатки, поднял фотографию, моментальный снимок.

Женщина была молода, светловолоса, красива.

По фотографии не было никакой возможности понять ее профессию, но Билли знал, что она была учительницей.

Убийца, должно быть, нашел эту фотографию у нее в доме, в Напе. А до того или после того, как нашел, превратил это красивое лицо в кровавое месиво.

Несомненно, выродок положил фотографию в книгу, чтобы у полиции не осталось сомнений в том, что оба убийства совершил один человек. Он похвалялся. Хотел, чтобы все знали о его достижениях.

«Единственная мудрость, которую мы можем надеяться приобрести, – это мудрость человечности».

Выродок не выучил этого урока. Возможно, эта «двойка» и приведет к его падению.

Если сердце и может разбиться из-за гибели незнакомого человека, то фотография молодой женщины смогла бы разбить сердце Билли, если бы он слишком долго смотрел на нее. Поэтому он положил фотографию в книгу и закрыл пожелтевшие страницы.

Вернув руку покойника на книгу, Билли скомкал салфетки в кулаке. Прошел в ванную, которая примыкала к главной спальне, нажал бумажным комком на кнопку спуска воды, бросил комок в сливающуюся по стенкам унитаза воду.

Вернувшись в спальню, постоял у кресла, не зная, что предпринять.

Лэнни не заслуживал, чтобы его оставили здесь одного, не вызывая священника и стражей охраны правопорядка. Он был другом, пусть и не близким. Кроме того, он был сыном Перл Олсен, а это тоже многое значило.

И однако, звонок в управление шерифа, даже анонимный, стал бы ошибкой. Они могли бы полюбопытствовать, почему отсюда звонили в дом Билли чуть ли не сразу после убийства, а он все еще не решил, что им ответить.

И что-то еще, о чем он даже не знал, могло бросить на него тень подозрения. Косвенные улики.

Возможно, итоговая цель выродка состояла в том, чтобы повесить на Билли эти убийства и другие, еще не совершенные.

Соответственно, только этот выродок и знал, что для него станет победой. Сорвать банк, взять в плен короля, принести победное очко – вот что могло означать для него осуждение Билли на пожизненный срок. При этом выродок не только оставался безнаказанным, но и мог похихикать над объектом своей шутки.

Прекрасно понимая, что он даже не представляет себе форму и размеры игрового поля, Билли не хотел бы попасть на допрос к шерифу Джону Палмеру.

Ему требовалось время, чтобы подумать. Как минимум несколько часов. Скажем, до рассвета.

– Очень сожалею, – извинился он перед Лэнни.

Выключил лампу на одном прикроватном столике, потом на втором.

Если дом светился в ночи, как праздничный торт с сотней свечек, кто-то мог это заметить. И удивиться. Все знали, что Лэнни Олсен рано ложился спать.

Дом стоял в конце тупиковой дороги. Сюда приезжали только те, кто хотел повидаться с Лэнни, и едва ли кто навестил бы его в ближайшие восемь или десять часов.

В полночь вторник уступил место среде. Среда и четверг были у Лэнни выходными. На службе его могли хватиться только в пятницу.

Тем не менее Билли вновь заглянул во все комнаты второго этажа и везде выключил свет.

То же самое сделал и с коридорными светильниками и спустился по лестнице, время от времени подозрительно оглядываясь на темноту за спиной.

В кухне закрыл дверь на заднее крыльцо и запер ее.

Запасной ключ Лэнни он намеревался взять с собой.

Затем прошелся по всему первому этажу, выключил как свет, так и газовый камин, к выключателям прикасался не пальцем, а стволом револьвера.

Выйдя на переднее крыльцо, запер за собой дверь, вытер ручку.

Спускаясь по ступеням, почувствовал, что за ним наблюдают. Оглядел лужайку, деревья, оглянулся на дом.

Окна темные, ночь темная, и Билли уходил из темноты, ограниченной стенами, в открытую темноту под черным небом, в котором то ли плавали, то ли дрожали звезды.

Глава 14

Быстрым шагом он спускался вниз по обочине дороги, готовый метнуться в лес при появлении фар приближающегося автомобиля.

Оглядывался он часто. Но, насколько мог заметить, вроде бы никто его не преследовал.

Впрочем, безлунная ночь благоволила преследователю. С другой стороны, она благоволила и Билли, он понимал, что лунный свет выставил бы его напоказ всем и вся.

Около дома с забором по грудь едва различимая во тьме собака снова принялась носиться взад-вперед. Она отчаянно скулила, умоляя Билли обратить на нее внимание.

Он сочувствовал животному и понимал его состояние. Однако не было у него ни одной минутки, чтобы остановиться и попытаться успокоить собаку.

А кроме того, проявление дружеских чувств могло вылиться в укус. Как ни крути, каждая улыбка обнажает зубы.

Поэтому он продолжал шагать по обочине узкой дороги и оглядываться, крепко сжимая в правой руке револьвер, а потом свернул на луг, где к прежним добавился еще один страх: как бы не укусила змея.

Один вопрос занимал его больше остальных: он знает убийцу или имеет дело с совершенным незнакомцем?

Если этот выродок вошел в жизнь Билли задолго до появления первой записки (то есть этот тайный социопат более не мог сдерживать желания убивать), тогда он, пусть и не без труда, сможет идентифицировать этого подонка. Анализ взаимоотношений и поиск в памяти чего-либо аномального могли дать желаемый результат. Дедуктивная логика на пару с воображением могли нарисовать лицо, найти мотив.

Если же выродок был незнакомцем, который совершенно случайно выбрал Билли, чтобы поглумиться над ним, а потом уничтожить, поиск его значительно усложнялся. Представить себе лицо, которое никогда не видел, найти мотив, который мог быть любым… шансы на успех не слишком отличались от нулевых.

Не так уж и давно в истории мира рутинное, каждодневное насилие (оставим в стороне войны между государствами) определялось личными причинами. Зависть, оскорбление чести, прелюбодеяние, споры из-за денег – вот что приводило к убийствам.

В современном мире, больше в постсовременном, главным образом в постпостсовременном, бытовое насилие стало обезличенным. Террористы, уличные банды, одиночки-социопаты, социопаты, объединившиеся в группы, убивали незнакомых людей, лично к которым у них не было никаких претензий, убивали ради того, чтобы привлечь внимание, сделать заявление, напугать, даже просто из-за острых ощущений.

Этот выродок, знакомый или незнакомый Билли, был страшным противником, судя по его действиям, смелым, но не безрассудным, сохраняющим полный контроль над своими поступками, умным, хитрым, изворотливым.

В противоположность ему Билли Уайлс всегда старался жить просто и идти по прямой. Не плел паутины, чтобы кого-либо в нее заманить. И желания у него были самые незамысловатые. Надеялся просто жить и жил благодаря надежде.

Шагая по высокой траве, которая заговорщицки о чем-то шептала, касаясь его брюк, он ощущал себя скорее полевой мышью, чем совой с острым клювом.

Впереди стоял дуб с огромной раскидистой кроной. Когда Билли вошел под нее, на ветвях зашевелилась невидимая живность, но обошлось без хлопанья крыльев.

Позади «эксплорера» высилась церковь, напоминающая огромное, ледяное, чуть фосфоресцирующее сооружение.

Подходя к «эксплореру», он открыл центральный замок, нажав кнопку на брелоке дистанционного управления. Внедорожник дважды пикнул и мигнул подфарниками.

Билли сел за руль, захлопнул дверцу, запер ее. Револьвер положил на пассажирское сиденье.

Когда попытался вставить ключ в замок зажигания, что-то ему помешало. К рулевой колонке скотчем прикрепили сложенный листок бумаги.

Записка.

Третья записка.

Должно быть, убийца занял позицию на автостраде, наблюдая за поворотом к дому Лэнни Олсена, чтобы увидеть, проглотил ли Билли приманку. Должно быть, заметил, как «эксплорер» свернул на стоянку у церкви.

Внедорожник он запер. Выродок мог проникнуть в кабину, разбив стекло, но все стекла были целыми. И система сигнализации не сработала.

До этого Билли все понимал ясно и отчетливо. Теперь же появление третьей записки в кабине надежно запертого внедорожника, казалось, забросило его из реального в какой-то фантастический мир.

Вне себя от ужаса, Билли отлепил записку от рулевой колонки.

Развернул листок.

Свет в кабине, включившийся автоматически, как только он открыл дверцу, еще не погас, потому что в современных моделях конструкторы придумали так называемый «свет любезности»: после закрытия дверцы лампочка гасла не сразу, а через какое-то время. Так что короткую записку, один вопрос, прочитать Билли успел:

«Ты готов к своей первой ране?»

Глава 15

«Ты готов к своей первой ране?»

Словно эйнштейновский переключатель перевел время в замедленный режим: записка выскользнула из пальцев и, как перышко, спланировала ему на колени. Свет погас.

Охваченный ужасом, потянувшись правой рукой к револьверу на пассажирском сиденье, Билли одновременно повернулся направо, с намерением посмотреть через плечо на заднее сиденье.

Места за спинкой переднего сиденья было не много, – наверное, мужчина не смог бы там спрятаться, но в «эксплорер» Билли забирался торопливо, не подумав о том, что в кабине его может поджидать сюрприз.

Рука его искала револьвер, пальцы уже взялись за рифленую рукоятку, и тут безопасное стекло[29] окна в водительской дверце взорвалось.

Лавиной крошек обрушилось ему на грудь и бедра, револьвер выскользнул из пальцев и упал на пол.

Стеклянные крошки еще падали, Билли не успел повернуть голову к окну, когда выродок сунул руку в кабину, взялся за волосы на макушке, крутанул их и сильно дернул к себе.

Зажатый между рулем и консолью, не имея возможности перебраться на пассажирское сиденье и достать с пола револьвер, Билли ухватился за руку, которая безжалостно рвала его волосы, попытался вцепиться в нее, но кожу надежно защищала перчатка.

Выродок был сильным, злобным, безжалостным.

Волосы Билли, должно быть, уже отрывались от корней. Боль убивала. Перед глазами все плыло.

Убийца хотел вытащить его из кабины головой вперед через разбитое стекло.

Затылок Билли с силой ударился о дверцу. После еще одного рывка с губ сорвался хриплый крик.

Левой рукой он схватился за рулевое колесо, правой – за подголовник водительского сиденья, сопротивляясь изо всех сил. Ему оставалось лишь надеяться, что выродок вырвет волосы и Билли обретет свободу.

Но волосы не вырывались, свободы он не обрел и тогда подумал о клаксоне. Если бы он нажал на него, то раздался бы громкий автомобильный гудок, пришла бы помощь, выродок бы убежал.

Но тут же Билли осознал, что автомобильный гудок услышит только священник, а если он поспешит на автостоянку, то убийца не убежит. Нет, он пристрелит священника точно так же, как пристрелил Лэнни.

Минуло, возможно, десять секунд с того момента, как разлетелось окно водительской дверцы, и затылок Билли неумолимо втягивался в образовавшуюся дыру.

Боль, и без того сильная, увеличивалась. Казалось, корни волос проросли сквозь кожу и мышцы лица, потому что болело все лицо, его жгло, будто огнем. Болели также плечи и руки, но уже от напряжения.

Вот холодной дверцы коснулась и шея. Крошка, в которую превратилось стекло, царапала кожу.

Теперь голову загибали вниз. Как быстро нож может перерезать подставленное под удар горло? Много ли еще нужно, чтобы переломился позвоночник?

Оторвавшись от рулевого колеса, Билли сунул руку под спину в поисках дверной ручки.

Если бы он сумел открыть дверцу и толкнуть с достаточной силой, нападавший мог бы потерять равновесие, отпустить его волосы или хотя бы ослабить хватку.

Чтобы достать до ручки (скользкой в потных пальцах), ему пришлось завести руку назад и так вывернуть кисть, что не осталось сил для того, чтобы справиться с ручкой.

Словно угадав намерения Билли, выродок навалился телом на дверцу.

Голова Билли уже находилась вне кабины, и внезапно над ним появилось лицо, аккурат над его лицом. Лицо-фантом, укрытое колпаком.

Билли моргнул, чтобы получше разглядеть нападавшего.

Никакого колпака, темная, натянутая на лицо лыжная вязаная шапочка с прорезями для глаз.

Даже при слабом звездном свете Билли увидел, как яростно сверкали в прорезях глаза выродка.

На нижнюю часть лица Билли, от носа и ниже, чем-то прыснули, мокрым, холодным, горьковатым и при этом со сладким медицинским запахом.

От неожиданности он вдохнул, попытался задержать дыхание, но первого и единственного вдоха вполне хватило. Едкие пары жгли ноздри. Рот наполнился слюной.

Лицо в маске надвинулось на него, словно темная туча.

Глава 16

Действие анестезирующего средства сошло на нет, боль медленно, но верно привела Билли в чувство.

По вкусу во рту складывалось впечатление, что он выпил кленового сиропа, а потом запил его отбеливателем. Сладкое и горькое. Сама жизнь.

Какое-то время он не понимал, где находится. Его это и не волновало. Вырванному из моря оцепенения, ему хотелось незамедлительно нырнуть обратно.

Но постепенно безжалостная боль заставила его окончательно вернуться в реальность, не закрывать глаза на происходящее, проанализировать сложившуюся ситуацию, прикинуть, что к чему. Он лежал на спине на твердой поверхности – асфальте автомобильной стоянки у церкви.

До него долетали слабые запахи дегтя, масла, бензина, листьев дуба, раскинувшего над ним свою крону. Кислый запах собственного пота.

Облизав губы, он ощутил вкус крови.

Коснувшись рукой лица, обнаружил, что оно покрыто чем-то липким, скорее всего смесью пота и крови. В темноте Билли не видел, что осталось на руке после этого прикосновения.

Источник боли находился в верхней половине головы. Поначалу он предположил, что болит макушка, откуда волосы едва не вырвали с корнем.

Однако место, от которого по всей голове и телу расходились импульсы боли, находилось не на макушке, где его волосы так жестоко испытали на прочность, а ниже, на лбу.

Когда он поднял руку и осторожно проверил, где и что болит, его пальцы наткнулись на что-то твердое, металлическое, торчащее изо лба на дюйм ниже линии волос. И хотя прикосновение было очень осторожным, оно вызвало столь резкую боль, что Билли вскрикнул.

«Ты готов к своей первой ране?»

Он оставил обследование раны на потом, когда появится возможность ее увидеть.

Рана не могла быть смертельной. Выродок не собирался его убивать, хотел только причинить боль, может, запугать.

Уважение Билли к противнику, пусть и против воли, возросло до такой степени, что он уже видел в нем человека, не допускающего ошибок, во всяком случае серьезных.

Билли сел. Боль прокатилась по всему лбу. Прокатилась второй раз, когда он поднялся на ноги.

Постоял, покачиваясь, оглядывая автомобильную стоянку. Его врага и след простыл.

Высоко в небе сияли звезды, белел конвекционный след самолета, летящего на запад. Возможно, военно-транспортного, направляющегося в зону боевых действий. Другую зону боевых действий, отличную от той, что находилась здесь, внизу.

Он открыл водительскую дверцу «эксплорера».

Сиденье засыпала стеклянная крошка. Из коробки на консоли он достал бумажную салфетку и смахнул крошки на пол и на асфальт автомобильной стоянки.

Поискал записку, которую прилепили скотчем к рулевой колонке. Вероятно, убийца забрал ее с собой.

Ключ зажигания нашел под педалью тормоза. С пола у пассажирского сиденья поднял револьвер.

Ему оставили оружие для следующих этапов игры. Выродок его не боялся.

Жидкость, которой прыснули Билли в лицо (хлороформ или другой анестетик), продолжала оказывать положенное ей действие. Когда он наклонялся, у него кружилась голова.

Билли включил кондиционер, направил в лицо воздух, идущий из двух вентиляционных решеток.

Едва он избавился от головокружения, свет в кабине автоматически погас. Билли снова его включил.

Повернул зеркало заднего обзора так, чтобы посмотреть на свое лицо. Выглядел он как разрисованный дьявол: кожа красная, но зубы белые; краснота темная, белизна неестественно яркая.

Когда чуть повернул зеркало, увидел источник боли.

Не сразу поверил увиденному. Предпочел подумать, что головокружение, вызванное анестетиком, привело к галлюцинации.

Закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул. Постарался стереть из памяти увиденное в зеркале в надежде, что, открыв глаза, увидит совсем другое.

Ничего не изменилось. Ему в лоб, в дюйме от линии волос, вонзили в кожу три больших рыболовных крючка.

Острие и зубец каждого крючка торчали из кожи. Хвостовик – тоже. А изогнутая часть находилась во лбу.

По телу Билли пробежала дрожь, он отвернулся от зеркала.

Бывают дни сомнения, чаще это ночи, проводимые в одиночестве, когда даже у благочестивых возникает неуверенность в том, ждет ли их более великое царство, чем то, что есть на земле, и познают ли они милосердие… или они всего лишь животные, как и все остальные живые создания, и впереди нет ничего, кроме ветра и темноты.

Такой стала эта ночь для Билли. Он знавал и другие, подобные этой. Но всегда сомнение уходило. Он говорил себе, что уйдет и это, хотя на сей раз оно было слишком уж сильным и вроде бы никуда уходить не собиралось.

Выродок поначалу казался игроком, для которого убийство – спорт. Но рыболовные крючки во лбу не являлись одним из ходов в игре; и это не было игрой.

Для выродка эти убийства значили нечто большее, чем просто убийство, и нечто большее, чем партия в шахматы или покер. Убийство имело для него символическое значение, и убивал он с более серьезной целью, чем просто получить удовольствие, поразвлечься. Нет, цель у него была более загадочная, чем убийство само по себе, ради этой цели он стремился к совершенству.

Если действия убийцы не характеризовались термином «игра», тогда Билли следовало подобрать правильный термин. Не определившись с термином, он не смог бы сначала понять убийцу, а потом и найти.

Бумажной салфеткой он осторожно стер кровь с бровей, век, ресниц.

От одного только вида крючков у него прояснилось в голове. Туман анестетика более не окутывал мозги.

Ранами следовало заняться в первую очередь. Билли включил фары и выехал с автостоянки.

Какую бы цель ни преследовал выродок, что бы ни символизировали крючки, он, должно быть, рассчитывал, что Билли поедет к врачу. Врач пожелал бы узнать, откуда появились крючки, и любая версия осложнила бы положение Билли.

Сказав правду, он связал бы себя с убийствами Гизель Уинслоу и Лэнни Олсена. И стал бы главным подозреваемым.

Без трех записок он не мог доказать существование выродка.

Власти не признали бы крючки вещественным доказательством, скорее предположили бы, что имеют дело с членовредительством. Убийцы иногда наносили себе раны, с тем чтобы выдать себя за жертву и отвести подозрения.

Он знал, с каким цинизмом некоторые копы смотрели бы на его странные, но, в общем-то, поверхностные раны. Знал это очень даже хорошо.

Более того, Билли был заядлым рыбаком. Ловил и форель, и окуня. Крючки такого размера использовались для ловли окуня на живую приманку. Дома у него лежали точно такие же.

Он не решился поехать к врачу. Не оставалось ничего другого, как самому извлечь крючки из лба.

В половине четвертого утра местные дороги принадлежали ему. Ночь выдалась тихая, внедорожник сам создавал ветер, порывы которого иногда проникали в разбитое окно. В свете галогеновых фар виноградники на равнинных участках, виноградники на пологих склонах, заросшие лесом вершины оставались знакомыми для глаз, но с каждой милей становились все более чужими для сердца, словно находился он в незнакомой ему стране.

Часть вторая. Ты готов к своей второй ране?

Глава 17

В феврале, после удаления зуба, Билли получил от своего дантиста рецепт на викодин, болеутоляющее средство. Из десяти таблеток использовал только две.

В инструкции указывалось, что лекарство следует принимать во время еды. В этот день он так и не пообедал и по-прежнему не чувствовал голода.

Однако слишком многое зависело от эффективности действия препарата. Из холодильника он достал остатки лазаньи собственного приготовления.

Хотя кровь в ранках свернулась и кровотечение прекратилось, боль оставалась нестерпимой и мешала связно мыслить. Он даже не стал ждать минуту-другую, необходимые для того, чтобы разогреть еду в микроволновке. Поставил холодную лазанью на стол. В инструкции указывалось, что препарат не следует сочетать с напитками, содержащими алкоголь. На это предупреждение Билли решил наплевать. В ближайшие часы он не собирался вести автомобиль или управлять тяжелой техникой.

Он проглотил таблетку, поел лазанью, запил и первое, и второе пивом «Элефант» голландского производства, с более высоким, по заверениям производителя, содержанием алкоголя, чем другие сорта пива.

За едой он думал о мертвой учительнице, о Лэнни, сидящем в кресле в собственной спальне, о том, что теперь предпримет убийца.

Такие мысли не повышали аппетит, не улучшали пищеварение. Учительнице и Лэнни он уже ничем не мог помочь, как не мог предугадать и следующий ход выродка.

Поэтому он переключился на Барбару Мандель, главным образом на ту Барбару, какой она была раньше, а не теперь, в «Шепчущихся соснах». Понятное дело, эти воспоминания плавно перетекли в настоящее, и он начал волноваться о том, что с ней будет в случае его смерти.

Вспомнил о маленьком квадратном конверте, оставленном ее лечащим врачом. Вытащил из кармана, вскрыл.

На квадрате плотной бумаги кремового цвета с шапкой «ДОКТОР ДЖОРДАН ФЕРРЬЕР» прочитал несколько строк, написанных твердым, аккуратным почерком: «Дорогой Билли! Мне известно, что вы посещаете Барбару вне моих рабочих часов, и так как с нашей последней встречи прошло полгода, предлагаю вам снова встретиться и обсудить состояние Барбары. Пожалуйста, позвоните моему секретарю и договоритесь о времени».

Капельки конденсата покрывали вторую бутылку «Элефанта». Письмо доктора Феррьера он положил под донышко, чтобы не намочить стол.

– Почему бы вам не позвонить в мой офис и не договориться о времени? – спросил он бутылку.

Он съел только половину лазаньи и, хотя аппетит по-прежнему не прорезался, доел все, отправляя куски лазаньи в рот и энергично ее пережевывая, словно процесс потребления пищи мог утолить злость с той же легкостью, что и голод.

Тем временем боль во лбу заметно уменьшилась.

Он пошел в гараж, где хранились рыболовные снасти. Из набора рыболова взял заостренные щипцы для перекусывания проволоки.

Вернувшись в дом, запер дверь черного хода и поднялся в ванную, где всмотрелся в свое отражение в зеркале. Кровяная маска засохла. И выглядел он будто абориген ада.

Выродок все три рыболовных крючка цеплял за кожу очень аккуратно. Вероятно, старался, чтобы повреждения были минимальными.

Для подозрительной полиции такая аккуратность послужила бы подтверждением версии о членовредительстве.

С одного конца рыболовный крючок заканчивался острием и зубцом, с другого – ушком для крепления лески. Вытащить крючок, не нанеся коже большую травму, не представлялось возможным.

Щипцами Билли срезал у одного крючка ушко. Зажав острие и зубец между большим и указательным пальцем, осторожно вытащил крючок из раны.

Проделав ту же операцию с двумя оставшимися крючками, принял горячий душ.

После душа, как мог, продезинфицировал ранки спиртом для растирания и перекисью водорода. После чего намазал ранки неоспорином, закрыл марлевой салфеткой и закрепил ее липкой лентой.

В 4:27, согласно часам на прикроватном столике, Билли лег спать. На двуспальную кровать, с двумя подушками. На одну положил голову, под другую – револьвер.

«Пусть суд не будет слишком строгим…»

И когда веки его закрылись под собственным весом, мысленным взором он увидел Барбару, бледные губы которой шептали: «Я хочу знать, что оно говорит, море. Что оно продолжает говорить?»

Он заснул прежде, чем часы показали половину пятого.

Во сне он лежал в коме, не мог ни двинуться, ни сказать хоть слово, тем не менее ощущал окружающий его мир. Врачи в белых халатах и черных лыжных шапочках с прорезями для глаз всаживали скальпели в его плоть, вырезая веточки с кровавыми листочками.

Вернувшаяся боль, тупая, но настойчивая, разбудила его в 8:40 утра в ту же среду.

Поначалу он не мог вспомнить, какие из ночных кошмаров были реальными, а какие – только приснились ему. Потом смог.

Ему хотелось принять еще таблетку викодина. Вместо этого в ванной он вытряхнул из пузырька две таблетки аспирина.

Чтобы запить аспирин апельсиновым соком, спустился на кухню. Тарелка из-под лазаньи, которую он забыл поставить в посудомоечную машину, стояла на столе рядом с пустой бутылкой из-под пива «Элефант», которая так и осталась на письме доктора Феррьера.

Кухню заливал утренний свет. Кто-то поднял жалюзи. Ночью, когда он ушел спать, они были опущены.

К холодильнику липкой лентой был прикреплен сложенный листок бумаги, четвертая записка от убийцы.

Глава 18

Он прекрасно помнил, что запер дверь черного хода на врезной замок, когда вернулся из гаража со щипцами. Теперь дверь была закрыта, но не заперта.

Выйдя на крыльцо, Билли оглядел лес на западе. Несколько вязов росли ближе к дому, далее сосны…

Утреннее солнце наклоняло тени деревьев, практически не освещая землю под ними.

Он искал отблеск солнечных лучей от стекла бинокля, а обнаружил какое-то движение. Что двигалось, разглядеть не смог, что-то таинственное, бесформенное, необъяснимое.

Билли уже подумал, что столкнулся с чем-то сверхъестественным, но тут неведомое существо вышло из-под деревьев, и Билли понял, что перед ним всего лишь олени: самец, две самки, олененок.

Он подумал, что из леса их выгнала какая-то опасность, но нет, они остановились, пройдя пару ярдов, и принялись щипать нежную травку лужайки.

Вернувшись в дом, чтобы не мешать оленям завтракать, Билли запер дверь, хотя врезной замок более не обеспечивал безопасность. Если у убийцы не было ключа, то были отмычки, и он знал, как ими пользоваться.

Не трогая записки, Билли открыл холодильник. Достал пакет апельсинового сока. Запивая им таблетки аспирина, он смотрел на записку, приклеенную к холодильнику. Но не прикоснулся к ней.

Положил в тостер две оладьи. Когда они подрумянились, намазал ореховым маслом, съел за кухонным столом.

Если бы он не стал читать записку, если бы сжег в раковине, а пепел смыл водой, он бы тем самым вышел из игры.

Но это он, увы, уже проходил: бездействие тоже расценивалось как выбор.

Существовала и другая проблема: теперь он сам стал жертвой нападения. И рыболовные крючки были только началом.

«Ты готов к своей первой ране?»

Выродок не подчеркнул слово «первой», никак его не выделил, но Билли понимал, на что делалось ударение. Недостатков у него хватало, но самообман среди них не значился.

Если бы он не стал читать записку, то не узнал бы, с какой стороны опасность будет грозить на этот раз. И когда топор упадет ему на шею, он не услышит даже посвист лезвия, рассекающего воздух над его головой.

А кроме того, еще в прошлую ночь Билли понял, что для убийцы это никакая не игра. Потеряв соперника, выродок не поднимет мяч с земли, чтобы уйти домой. Он по-прежнему продолжит путь к намеченной им цели.

Билли хотелось вырезать листья.

Или решать кроссворды. Это у него получалось.

Постирать, навести порядок во дворе, почистить ливневые канавы, покрасить почтовый ящик: он мог раствориться в повседневных делах и найти в них успокоение.

Ему хотелось поработать в таверне, чтобы часы текли в повторяющихся движениях и пустых разговорах.

Всю загадочность жизни (и ее драматизм) он находил в визитах в «Шепчущиеся сосны», в отрывочных словах, которые иногда произносила Барбара, в его несгибаемой уверенности в том, что для нее есть надежда. Больше ему ничего не требовалось. Больше у него ничего не было.

Ничего не было до этого. В этом он не нуждался, ничего такого не хотел… но деваться-то было некуда.

Доев оладьи, он отнес тарелку, нож и вилку к раковине. Помыл, вытер, убрал.

В ванной снял повязку. Каждый крючок проткнул его дважды. На лбу краснели шесть ранок, вроде бы воспаленных.

Он осторожно промыл их водой, вновь продезинфицировал спиртом и перекисью водорода, смазал неоспорином, закрыл чистой марлевой салфеткой, закрепил ее скотчем.

На ощупь лоб был холодным. Будь крючки грязными, его меры предосторожности не остановили бы инфекцию, особенно если острие или зубец крючка поцарапали бы кость.

Насчет столбняка он мог не беспокоиться. Четырьмя годами раньше, перестраивая часть гаража под столярную мастерскую, он сильно поранил руку ржавой петлей, и ему ввели противостолбнячную сыворотку. Нет, насчет столбняка он не беспокоился. От столбняка он умереть не мог.

Он также знал, что не умрет и от заражения крови, вызванного грязными крючками. Этой ложной тревогой его разум хотел хоть на время уйти от реальных и куда более серьезных угроз.

Вернувшись на кухню, он отлепил записку от передней панели холодильника.

Вместо того чтобы выбросить или сжечь, развернул, расправил на столе и прочитал:

Этим утром оставайся дома. Мой компаньон придет к тебе в 11:00. Подожди его на переднем крыльце.

Если ты не останешься дома, я убью ребенка.

Если ты обратишься в полицию, я убью ребенка.

Ты вроде бы такой злой. Разве я не протянул тебе руку дружбы? Да, протянул.

«Компаньон». Это слово встревожило Билли. Совершенно ему не понравилось.

В редких случаях социопаты-убийцы работали в паре. Копы называли таких «дружки-убийцы». Хиллсайдский душитель в Лос-Анджелесе, который на поверку оказался парой кузенов. Вашингтонский снайпер – тоже два человека.

В семье Мэнсона убийц было больше.

Простак-бармен при наилучшем раскладе мог надеяться вывести на чистую воду одного безжалостного психопата. Но не двоих.

Мысли обратиться в полицию у Билли не возникало. Выродок дважды доказал свою искренность: в случае неповиновения точно убил бы ребенка.

В данном случае, по крайней мере, он мог сохранить жизнь одному, не вынося смертный приговор другому.

С первыми четырьмя строчками записки все было понятно. А вот с толкованием двух последних у Билли возникли определенные трудности.

«Разве я не протянул тебе руку дружбы?»

Насмешка не вызывала сомнений. Билли отметил и другое: предложенная информация может оказаться ему полезной, только если он сообразит, что к чему.

Многократное прочтение записки – шесть раз, восемь, даже десять – ясности не внесло. Раздражения прибавило.

С этой запиской у Билли вновь появились вещественные улики. Не так чтобы много и не очень весомые, чтобы убедить полицию, но эту записку он собирался сохранить.

В гостиной Билли оглядел свою библиотеку. В последние годы она для него ровным счетом ничего не значила, разве что приходилось стирать с книг пыль.

Он выбрал «В наше время». Сунул записку убийцы между первыми страницами, вернул книгу на полку.

Подумал о мертвом Лэнни Олсене, сидящем в кресле с приключенческим романом на коленях.

В спальне вытащил из-под подушки «смит и вессон».

Поднимая револьвер, вспомнил ощущения после выстрела. Ствол хотел взлететь вверх. Рукоятка вдавилась в ладонь. Отдача передалась через кисть и руку в плечо.

На комоде стояла открытая коробка с патронами. Он положил по три в каждый из двух передних карманов брюк.

Решил, что этого достаточно. Ему предстояла стычка, а не война. Неистовая, жестокая, но короткая.

Покрывалом Билли не пользовался, но подушки взбил. И прежде, чем накрыть одеялом простыню, заправил ее так, что она напоминала кожу барабана.

А беря револьвер с ночного столика, вспомнил уже не только отдачу, но и другое: что ощущаешь, убивая человека.

Глава 19

Билли позвонил Джекки О’Харе на мобильник, и тот ответил фразой, которую обычно использовал, когда работал за стойкой: «Что я могу для вас сделать?»

– Босс, это Билли.

– Эй, Билли, ты знаешь, о чем говорили в таверне вчера вечером?

– О спорте?

– Черта с два. Мы не спортивный бар.

Глядя в окно кухни, выходящее на лужайку, с которой уже ушли олени, Билли сказал:

– Извини.

– Парни в спортивном баре… для них выпивка ничего не значит.

– Просто способ развеяться.

– Совершенно верно. Они с тем же успехом могут курить травку или пить то пойло, которое в «Старбакс» называют кофе. Мы не чертов спортивный бар.

Все это Билли уже слышал, и не раз, поэтому попытался продвинуться к следующему этапу дискуссии.

– Для наших клиентов выпивка – подлинная церемония.

– Больше, чем церемония. Чуть ли не священнодействие. Не для всех, но для большинства. Это причастие.

– Понятно. Так они говорили о снежном человеке?

– Если бы. В лучших, действительно лучших барах разговор обычно вертится вокруг снежного человека, летающих тарелок, исчезнувшего континента Атлантида, случившегося с динозаврами…

– …Темной стороны Луны, – прервал его Билли, – лох-несского чудовища, Туринской плащаницы…

– …Призраков, Бермудского треугольника, всего этого джентльменского набора. Но нынче эти темы не в моде.

– Это мне известно, – признал Билли.

– Они говорили о тех профессорах из Гарварда, Йеля и Принстона, ученых, которые заявляют, что они используют клонирование, стволовые клетки и достижения генной инженерии для создания суперрасы.

– Которая будет умнее, быстрее и лучше нас, – вставил Билли.

– Они будут настолько лучше нас, – уточнил Джекки, – что в них не будет ничего человеческого. Это статья в «Тайм» или «Ньюсуик», и эти ученые на фотографиях улыбаются и очень горды собой.

– Они называют это постчеловеческим будущим, – добавил Билли.

– А что случится с нами, когда мы станем «пост»? – вопросил Джекки. – Суперраса! Эти парни не слышали про Гитлера?

– Они считают себя другими.

– У них нет зеркала? Какие-то идиоты скрещивают гены людей и животных, чтобы создать новые… новых тварей? Один из них хочет создать свинью с человеческим мозгом.

– Это же надо.

– В журнале не говорится, почему именно свинью, словно совершенно очевидно, что это должна быть свинья, а не кошка, корова или бурундук. Господи, Билли, с человеческим мозгом трудно жить даже в человеческом теле. Это же будет сущий ад, если человеческий мозг попадет в тело свиньи.

– Может, мы не проживем так долго, чтобы это увидеть.

– Увидишь, если не собираешься умереть завтра. Мне гораздо больше нравится снежный человек. И еще больше Бермудский треугольник и призраки. А теперь все безумное дерьмо становится реальностью.

– Я позвонил, чтобы дать тебе знать, что сегодня не смогу выйти на работу. – Билли решил, что с прелюдией можно заканчивать.

– А что такое? – В голосе Джекки слышалась искренняя обеспокоенность. – Ты заболел?

– Легкое недомогание.

– По голосу не чувствуется, что ты простужен.

– Не думаю, что это простуда. Что-то с животом.

– Иногда летняя простуда так и начинается. Лучше прими цинк. Есть такой цинковый гель, который выжимается в нос. Он действительно помогает. Рубит простуду под корень.

– Я его куплю.

– Принимать витамин С уже поздно. Его следовало принимать постоянно.

– Я куплю цинковый гель. Я позвонил слишком рано? Ты вчера закрывал таверну?

– Нет. Я приехал домой в десять часов. После всех этих разговоров о свиньях с человеческими мозгами меня потянуло домой.

– Значит, таверну закрывал Стив Зиллис?

– Да. Он – парень надежный. Все, что я рассказал тебе вчера о нем… лучше бы не рассказывал. Если он хочет рубить манекены и арбузы у себя во дворе, это его личное дело, раз свою работу он выполняет.

Частенько вечером по вторникам в таверну заглядывало меньше народу, чем в другие дни недели. И если поток посетителей сильно редел, Джекки предпочитал закрывать таверну не в два часа ночи, как обычно, а раньше. Бар с несколькими посетителями, работающий в столь поздний час, – приманка для грабителей, риск для работников.

– Посетителей хватало?

– Стив сказал, что после одиннадцати словно наступил конец света. Ему пришлось открыть дверь и выглянуть наружу, чтобы убедиться, что таверну не телепортировали на Луну или куда-то еще. Он погасил свет еще до полуночи. Слава богу, на неделе только один вторник.

– Люди хотят какое-то время проводить с семьей. Это бич семейных баров.

– Да ты у нас, оказывается, шутник.

– Обычно нет.

– Если ты положишь цинковый гель поглубже в нос, а лучше тебе не станет, перезвони мне, и я посоветую что-нибудь еще.

– Я думаю, из тебя получился бы прекрасный священник, Джекки. Действительно так думаю.

– Поправляйся, хорошо? В твое отсутствие посетителям тебя недостает.

– Правда?

– Ну, не знаю. Во всяком случае, они не говорят, что их это радует.

При сложившихся обстоятельствах, возможно, только Джекки О’Хара мог заставить Билли улыбнуться. Он положил трубку. Посмотрел на часы. 10:31.

До прибытия «компаньона» меньше получаса.

Если Стив Зиллис закрыл таверну до полуночи, ему хватило времени, чтобы приехать к Лэнни, убить его, перенести труп в главную спальню, усадить в кресло.

Если бы Билли составлял список подозреваемых, Стив, наверное, не попал бы в первые строчки. Но иногда преступником оказывался именно тот, кто вызывал наименьшие подозрения.

Глава 20

На переднем крыльце стояли два кресла-качалки из тика с темно-зелеными подушками. Второе кресло требовалось Билли редко.

В это утро в белой футболке и кожаных брюках он сел в дальнее от лестницы, которая вела на крыльцо. Качаться не стал. Сидел неподвижно, как монумент.

Рядом с креслом стоял столик из тика. На нем, на пробковой подставке, – стакан с колой.

Колу он пить не собирался. Стакан поставил, с тем чтобы он отвлекал внимание от жестяной коробки крекеров «Риц».

На самом деле в коробке лежал револьвер с коротким стволом. А крекерам, числом три, отыскалось место на столе у жестянки.

День выдался солнечный и жаркий. Виноградари нашли бы его излишне сухим, но Билли все устраивало.

С крыльца, между кедрами, он видел сельскую дорогу, которая взбиралась на холм к его дому, а потом уходила дальше.

Автомобилей проезжало не много. Некоторые он узнавал, но не всегда помнил, кому они принадлежали.

С раскаленного солнцем асфальта уже поднимались горячие призраки.

В 10:53 вдали появился человек, пеший. Билли не ожидал, что компаньон будет добираться на встречу на попутках. Предположил, что этот пешеход направляется не к нему.

Поначалу фигура казалась миражом. Горячий воздух, идущий от асфальта, искажал ее очертания. В какой-то момент человек даже исчез, но тут же появился вновь.

В ярком свете он представлялся высоким и тощим, неестественно тощим, словно недавно висел на кресте на кукурузном поле, отгоняя птиц большущими глазами.

Он свернул с шоссе на подъездную дорожку, потом с дорожки на траву лужайки и подошел к лестнице, ведущей на крыльцо, в 10:58.

– Мистер Уайлс? – спросил он.

– Да.

– Как я понимаю, вы меня ждете.

Голос у него был хриплым, словно у человека, который долгие годы вымачивал голосовые связки в виски и коптил их на сигаретном дыму.

– Как вас зовут? – спросил Билли.

– Я – Ральф Коттл, сэр.

Билли думал, что его вопрос проигнорируют. Если бы человек хотел назваться вымышленным именем, Джон Смит очень бы даже подошло. А Ральф Коттл… похоже, так незнакомца и звали.

Коттл действительно был неестественно тощим, но обычного роста. Его шея грозила сломаться под тяжестью головы.

На ногах были теннисные туфли, почерневшие от времени и грязи. Светло-коричневый летний костюм лоснился на локтях и коленях, да и висел на нем, как на вешалке. На мятой, в пятнах рубашке из полиэстра не хватало пуговицы.

Такой одеждой торговали на распродажах в самых дешевых магазинах в глубинке. И Коттл, похоже, носил ее достаточно долго.

– Мистер Уайлс, вы позволите мне пройти в тень?

Стоя у первой ступеньки, Коттл выглядел так, словно солнечный свет, навалившийся на плечи, вот-вот свалит его на землю. Он казался слишком хрупким, чтобы представлять угрозу, но внешность так обманчива.

– Второе кресло для вас.

– Премного вам благодарен, сэр. Я ценю вашу доброту.

Билли чуть напрягся, когда Коттл поднимался по ступенькам, но расслабился, едва тот сел в кресло-качалку.

Коттл тоже не стал раскачиваться: вероятно, у него не было сил, чтобы привести кресло в движение.

– Сэр, вы не будете возражать, если я закурю?

– Буду.

– Я понимаю. Это отвратительная привычка.

Из внутреннего кармана пиджака Коттл достал плоскую бутылку «Сигрэма», открутил крышку. Его костлявые руки тряслись. Он не спросил, можно ли ему выпить. Просто глотнул виски из горла.

Вероятно, уровень никотина в его крови позволял вежливо отреагировать на запрет курения. А вот алкоголь твердо заявил, что без дополнительной дозы ему не обойтись, и противиться этому голосу он не посмел.

Билли подозревал, что в других карманах Коттла найдется еще одна, а то и две плоские бутылки, не говоря уже о зажигалке, сигаретах и, возможно, паре самокруток с травкой. Становилось понятно, почему в такую жару Коттл в костюме: это была не только одежда, но и портмоне для его различных грехов.

От глотка виски цвет его лица не изменился: кожа уже загорела на солнце, и в ней хватало красноты от лопнувших капилляров.

– И долго вы шли пешком? – спросил Билли.

– Только от перекрестка. Туда меня подвезли. – Должно быть, на лице Билли отразилось сомнение, потому что Коттл торопливо добавил: – В этих краях меня многие знают. Всем известно, что я – безобидный, неухоженный, но не грязный.

Действительно, светлые волосы выглядели вымытыми, пусть и непричесанными. И он побрился, даже его нетвердая рука не могла поранить выдубленную солнцем и ветром кожу.

Определить его возраст Билли бы не взялся. Ему могло быть и сорок, и шестьдесят, но не тридцать и не семьдесят.

– Он – очень плохой человек, мистер Уайлс.

– Кто?

– Тот, что послал меня.

– Вы – его компаньон.

– Не больше, чем его обезьянка.

– Компаньон… так он вас назвал.

– На обезьянку я тоже похож?

– Как его зовут?

– Не знаю. Не хочу знать.

– Как он выглядит?

– Не видел его лица. Надеюсь, и не увижу.

– Лыжная шапочка с прорезями для глаз? – догадался Билли.

– Да. И глаза холодные, будто у змеи. – Голос его задрожал, составив компанию рукам, и он вновь поднес бутылку ко рту.

– Какого цвета у него глаза? – спросил Билли.

– Мне они показались желтыми, как яичный желток, но, возможно, в них отражался свет лампы.

Билли вспомнил встречу на автостоянке.

– Света было слишком мало, чтобы разглядеть цвет… но они горели огнем.

– Я не такой плохой человек, мистер Уайлс. Не такой, как он. Я – слабак, это правда.

– Почему вы пришли сюда?

– Во-первых, из-за денег. Он заплатил мне сто сорок долларов, десятками.

– Сто сорок? Вы… вы что, торговались и подняли цену с сотни?

– Нет, сэр. Именно такую сумму он предложил. По его словам, по десять долларов за каждый год вашей невиновности, мистер Уайлс.

Билли молча смотрел на него.

Глаза Ральфа Коттла когда-то, возможно, были синими. Но, вероятно, их обесцветил алкоголь, потому что Билли никогда не видел таких светло-синих глаз, напоминающих синеву неба на большой высоте, где воздух слишком разрежен для сочных красок и откуда рукой подать до межпланетного вакуума.

Через мгновение Коттл отвел глаза, оглядел лужайку, деревья, дорогу.

– Вы знаете, что это означает? – спросил Билли. – Мои четырнадцать лет невиновности?

– Нет, сэр. Не мое это дело. Он просто хотел, чтобы я вам это передал.

– Вы сказали, во-первых, из-за денег. А во-вторых?

– Он бы убил меня, если бы я не пошел к вам.

– Он грозил вам смертью?

– Такие люди не угрожают, мистер Уайлс.

– Похоже на то.

– Он просто говорит, и ты знаешь, что так и будет. Или я иду к вам, или умираю. И смерть не будет легкой, отнюдь.

– Вы знаете, что он сделал? – спросил Билли.

– Нет, сэр. И не говорите мне.

– Теперь нас двое, тех, кто знает о реальности его существования. Ваша история послужит подтверждением моей, и наоборот.

– Даже не говорите об этом.

– Неужели вы не понимаете, что он допустил ошибку?

– Хотелось бы мне быть его ошибкой, но увы, – ответил Коттл. – Вы слишком уж на меня рассчитываете, и напрасно.

– Но его нужно остановить.

– Если кто его и остановит, то не я. Я – не герой. И не говорите мне, что он сделал. Не смейте.

– Почему я не должен говорить?

– Это ваш мир. Не мой.

– У нас один мир.

– Нет, сэр. Миров миллиарды. Мой отличается от вашего, пусть так будет и дальше.

– Мы сидим на одном крыльце.

– Нет, сэр. Оно выглядит как одно, но на самом деле их два. Вы знаете, что это правда. Я вижу это в вас.

– Видите – что?

– Я вижу, что в какой-то степени вы такой же, как я.

По спине Билли пробежал холодок.

– Вы ничего не можете видеть. Вы даже не смотрите на меня.

Ральф Коттл вновь встретился с Билли взглядом:

– Вы видели лицо женщины в банке, похожее на медузу?

Разговор внезапно переместился с главной дороги на какое-то странное боковое ответвление.

– Какой женщины? – спросил Билли.

Коттл вновь отхлебнул виски:

– Он говорит, что ее лицо в банке уже три года.

– В банке? Хватит заливать внутрь эту отраву, Ральф. Вы уже несете чушь.

Коттл закрыл глаза, лицо перекосила гримаса, словно он увидел то, что только что описал словами.

– Это двухлитровая банка, может больше, с широким горлом. Он регулярно меняет формальдегид, чтобы тот не мутнел.

Над крыльцом синело небо. В вышине кружил одинокий ястреб.

– Лицо как бы разворачивается, – продолжал Коттл, – поэтому сначала его ты не видишь. Вроде бы в банке что-то из моря, свернутое и колышущееся. Потом он осторожно трясет банку, покачивает, и лицо… оно распускается.

Трава на лужайке нежная и зеленая, потом выше и золотистее, там, где о ней заботится природа. От двух видов трав идут разные запахи, но оба приятные.

– Сначала ты узнаешь ухо, – говорил Ральф Коттл. – Уши у нее остались, и хрящи сохраняют им форму. Хрящ остался и в носу, но форму он держит не очень хорошо. Нос – какая-то блямба.

Со сверкающих высот ястреб начал спуск сужающимися бесшумными кругами.

– Губы полные, но рот – дыра, и глаза – дыры. Волос нет, потому что разрез он делал от уха до уха, а потом с обеих сторон вниз, к подбородку. Нет возможности определить, что это лицо женщины, а не мужчины. Он говорит, что она была прекрасна, но в банке красоты нет.

– Это всего лишь маска, каучук, фокус, – вырвалось у Билли.

– Нет, лицо настоящее. Настоящее, как смертельный рак. Он говорит, это лицо – второй акт в одном из его лучших представлений.

– Представлений?

– У него четыре фотографии ее лица. На первой – женщина жива. Потом мертва. На третьей – лицо частично отделено. На четвертой – голова, волосы, но лица со всеми мягкими тканями нет, нет ничего, кроме кости, лыбящегося черепа.

Плавное планирование по кругу перешло в пике: ястреб камнем падал в высокую траву.

Бутылка сказала Ральфу Коттлу, что ему необходимо дополнительное вливание, и он глотнул ее содержимое, чтобы поддержать разваливающееся мужество.

Оторвав бутылку ото рта, хмыкнул:

– На первом фото, когда ее засняли живой, может, она и была красивой, как он говорит. Но ты сказать такого не можешь, потому что она – чистый ужас. Она уродлива от ужаса.

Высокая трава, неподвижная под жарким солнцем, зашевелилась в одном месте, там, где пришла в соприкосновение с крыльями.

– Лицо на первой фотографии страшнее, чем в банке, – заключил Коттл. – Гораздо страшнее.

Ястреб поднялся из травы. В когтях он держал что-то маленькое, возможно полевую мышь, которая в отчаянии вырывалась, а может, не вырывалась. На таком расстоянии Билли этого не видел.

В голосе Коттла добавилось хрипоты.

– Если я в точности не сделаю то, что он от меня хочет, он обещает отправить мое лицо в такую же банку. И срезать лицо будет с меня живого и находящегося в сознании.

В яркое синее небо поднимался черный, в свете солнечных лучей, ястреб, его крылья рассекали сверкающий воздух. Он тоже убивал, но убивал, лишь когда ему требовалась пища, убивал лишь для того, чтобы выжить.

Глава 21

Сидя в кресле-качалке, но не качаясь, Ральф Коттл рассказал, что живет в полуразвалившемся коттедже у реки. Две комнаты плюс крыльцо с видом на эту самую реку. Коттедж построили в 1930-х годах, и с тех пор он медленно, но верно превращался в лачугу.

Давным-давно люди, построившие коттедж, приезжали в него, только когда им хотелось порыбачить. Никакого электричества. Удобства во дворе. Вода – только из реки.

– Я думаю, эти люди сбегали туда от своих жен, – сказал Коттл. – Это место им было нужно для того, чтобы спокойно напиться. И сейчас оно используется по тому же назначению.

Камин служил источником тепла и для разогрева пищи. Питался Коттл в основном консервами.

Когда-то у участка, на котором стоял коттедж, был конкретный хозяин. Теперь участок принадлежал округу, – возможно, его забрали у прежнего хозяина за неуплату налогов. Обычно с управлением принадлежащей государству землей дела обстоят плохо. И этот участок не был исключением. Ни чиновники, ни лесники ни разу не побеспокоили Ральфа Коттла с тех самых пор, как одиннадцать лет назад он прибрался в коттедже, расстелил спальник и поселился там.

Соседей поблизости не было. Коттедж стоял в уединенном месте, что Коттла очень даже устраивало.

До 3:45 прошлой ночи, когда его разбудил гость в натянутой на лицо лыжной шапочке с прорезями для глаз. Вот тут Коттл пожалел о том, что до ближайшего соседа даже не докричаться.

Коттл заснул, не погасив масляную лампу, при свете которой читал вестерны и спиртным загонял себя в сон. Но хотя лампа и горела, он не смог запомнить какие-либо важные приметы убийцы. Не смог даже прикинуть его рост и вес.

Он заявил, что в голосе безумца не было ничего особенного.

Билли предположил, что Коттл знал больше, но боялся сказать. Тревога, которая читалась в его выцветших синих глазах, была такой же неприкрытой, как тот ужас, который, по его словам, испытывала запечатленная на фотографии женщина, потом лишившаяся лица.

Судя по длине пальцев Коттла и костям запястий, в свое время он мог дать сдачи. Но теперь, по его собственному признанию, стал слабаком, не только эмоционально и морально, но и физически.

Тем не менее Билли наклонился к нему и вновь попытался переманить на свою сторону:

– Поддержите меня с обращением в полицию. Помогите мне…

– Я не могу помочь даже себе, мистер Уайлс.

– Но когда-то вы это делали.

– Не хочу вспоминать.

– Вспоминать – что?

– Ничего. Я же сказал вам… я – слабак.

– Похоже, вам хочется им быть.

Подняв бутылку к губам, Коттл сухо улыбнулся и, прежде чем выпить, сказал:

– Разве вы не слышали… «кроткие наследуют землю»?[30]

– Если вы не хотите сделать это для себя, сделайте для меня.

Облизав губы, потрескавшиеся от солнца, Коттл спросил:

– С какой стати?

– Кроткие не стоят, наблюдая, как кто-то уничтожает другого человека. Кротость – это не трусость. Большая разница.

– Оскорблениями вы не побудите меня к сотрудничеству. Меня оскорбить нельзя. Мне все равно. Я знаю, что я – ничто, и меня это вполне устраивает.

– Тем, что вы пришли сюда, чтобы исполнить его приказ, вы не гарантируете себе безопасность в собственном коттедже.

Коттл навернул крышку на горлышко.

– Я в большей безопасности, чем вы.

– Отнюдь. Вы – свободный конец веревочки. Послушайте, полиция защитит вас.

Сухой смешок сорвался с губ бродяги.

– Вот почему вы так стремитесь прибежать к ним: ради защиты?

Билли промолчал.

А Коттл, которому молчание Билли, похоже, прибавило смелости, продолжил, и в голосе его явственно слышалось самодовольство:

– Как и я, вы – ничто, только еще не знаете об этом. Вы – ничто, я – ничто, мы все – ничто, и что касается меня, если этот псих оставит меня в покое, пусть делает что хочет и с кем хочет, поскольку он – тоже ничто.

Наблюдая, как Коттл отвернул с горлышка бутылки крышку, которую только что навернул, Билли спросил:

– А если я сброшу вас с крыльца и пинками выгоню со своего участка? Он звонит мне иногда, чтобы пощекотать нервы. Когда позвонит в следующий раз, я скажу ему, что вы – пьяница, не можете связать двух слов и я ничего не понял из того, что вы мне сказали.

Загорелое и красное от многолетнего пьянства лицо Коттла не побледнело, но легкая улыбка самодовольства, оставшаяся на лице после его тирады, исчезла. Коттл принялся извиняться:

– Мистер Уайлс, сэр, пожалуйста, не обижайтесь. Я не контролирую слова, которые вылетают из моего рта, как не могу контролировать виски, которое в него вливается.

– Он хотел, чтобы вы рассказали мне о лице в банке?

– Да, сэр.

– Почему?

– Не знаю. Он не консультировался со мной, сэр. Просто велел сказать вам то-то и то-то, и я здесь, потому что хочу жить.

– Почему?

– Сэр?

– Посмотрите на меня, Ральф.

Коттл встретился с ним взглядом.

– Почему вы хотите жить? – спросил Билли.

Вопрос этот определенно затронул какую-то струну в душе Коттла, словно он никогда им не задавался. Он отвел глаза, схватился за бутылку виски уже не одной, а двумя руками.

– Почему вы хотите жить? – настаивал Билли.

– А что еще делать? – Избегая взгляда Билли, Коттл поднял бутылку обеими руками, словно чашу. – Я хочу выпить еще капельку. – Он словно спрашивал разрешения.

– Валяйте.

Коттл сделал маленький глоток, потом еще один.

– Выродок велел вам рассказать мне о лице в банке, потому что хочет, чтобы этот образ отпечатался у меня в голове.

– Если вы так считаете.

– Речь идет об устрашении, о том, чтобы заставить меня понервничать.

– Вы нервничаете?

Вместо того чтобы ответить, Билли спросил:

– Что еще он велел мне сказать?

Словно переходя к делу, Коттл навернул крышку на горлышко и на этот раз убрал плоскую бутылку в карман пиджака.

– У вас будет пять минут на принятие решения.

– Какого решения?

– Снимите часы и положите их на ограждение крыльца.

– Зачем?

– Чтобы отсчитать пять минут.

– Я могу отсчитывать их, оставив часы на запястье.

– Положив часы на ограждение, вы положите начало отсчету.

Лес на севере оставался тенистым и прохладным даже в жаркий день. Зеленая лужайка, золотистая трава, несколько раскидистых дубов, потом пара домов ниже по склону и на востоке. С запада проходило шоссе, за которым тянулись поля с редкими рощами.

– Он наблюдает за нами? – спросил Билли.

– Пообещал наблюдать, мистер Уайлс.

– Откуда?

– Не знаю, сэр. Поэтому, пожалуйста, пожалуйста, снимите часы и положите на ограждение.

– А если не сниму?

– Мистер Уайлс, не надо так говорить.

– А если не сниму? – повторил Билли.

– Я говорил вам, – чуть ли не взвизгнул Коттл, – он срежет мое лицо, срежет с меня живого. Я говорил вам.

Билли поднялся, снял с запястья «Таймекс», положил на ограждение так, чтобы циферблат был виден с обоих кресел-качалок.

По мере того как солнце поднималось к зениту, оно растопляло все тени, кроме тех, что в лесу. Закутанные в зеленые плащи деревья не выдавали никаких тайн.

– Мистер Уайлс, вы должны сесть.

Ярко-желтый свет солнца заставил Билли сощуриться. При таком свете человек мог затаиться в тысяче мест, надежно укрытый этим ослепляющим светом.

– Вы его не обнаружите, – сказал Коттл, – и ему не понравится ваше стремление обнаружить его. Пожалуйста, вернитесь к креслу и сядьте.

Билли остался у ограждения.

– Вы потеряли полминуты, мистер Уайлс, сорок секунд.

Билли не шевельнулся.

– Вы не знаете, в какой попали переплет. – Голос Коттла переполняла озабоченность. – Вам потребуется каждая секунда из тех минут, что он отвел вам на раздумья.

– Так расскажите мне об этом переплете.

– Вы должны сесть. Ради бога, мистер Уайлс. – Коттл разве что не заламывал руки. – Он хочет, чтобы вы сели в это кресло.

Билли вернулся к креслу-качалке.

– Я просто хочу с этим покончить! – верещал Коттл. – Хочу сделать то, что мне велено, и уйти отсюда.

– Теперь вы понапрасну тратите время.

Одна из пяти минут прошла.

– Хорошо-хорошо, – кивнул Коттл. – Теперь говорит он. Вы понимаете? Это он.

– Выкладывайте.

Коттл нервно облизал губы. Достал из кармана плоскую бутылку, но не для того, чтобы выпить. Нет, сжал ее обеими руками, словно талисман, призванный развеять алкогольный туман, окутавший мозг, позволить слово в слово передать послание и таким образом спасти лицо, которое в противном случае могло перекочевать в двухлитровую банку.

– «Я убью кого-нибудь из тех, кого ты знаешь. Ты выберешь цель среди людей из своей жизни, – цитировал Коттл. – Это твой шанс избавить мир от какого-нибудь никому не нужного говнюка».

– Гребаный сукин сын! – вырвалось у Билли, и он вдруг заметил, что пальцы обеих рук сжались в кулаки, да только бить было некого.

– «Если ты не выберешь для меня цель, – продолжал цитировать Коттл, – я сам выберу, кого мне убить из твоих знакомых. У тебя есть пять минут, чтобы принять решение. Выбор за тобой, если тебе достанет духа сделать его».

Глава 22

Усилие, которое потребовалось Ральфу Коттлу для того, чтобы в точности передать послание выродка, превратило его в комок гудящих нервов. Глаза у него провалились, лицо перекосило, руки тряслись. Ужас накрыл его с головой.

Пока Коттл декламировал предложение выродка и выставленные им условия, не сомневаясь в том, что любая допущенная ошибка – смертный приговор, бутылка виски была вдохновляющим его талисманом, но теперь ему требовалось ее содержимое.

Билли заговорил, глядя на часы, которые лежали на ограждении террасы:

– Мне не нужны пять минут. Черт, не нужны даже те три, что остались.

И без этого, не обратившись в полицию, то есть не дав им возможности начать расследование, он уже стал причиной смерти одного человека из своей жизни: Лэнни Олсена. Бездействием он спас мать двоих детей, но обрек на смерть своего друга.

Какая-то, скорее даже большая часть ответственности за эту смерть лежала на самом Лэнни. Он взял записки убийцы и уничтожил их, чтобы спасти свои работу и пенсию, но, как выяснилось, за это ему пришлось заплатить собственной жизнью.

Тем не менее Билли ощущал за собой вину. Он чувствовал ее вес и знал, что сбросить его не удастся до конца своих дней.

Но теперь выродок требовал от него нечто новое и более ужасное. На этот раз бездействие его не устраивало, нет, он хотел, чтобы Билли сам указал ему следующую жертву.

– Я этого не сделаю, – твердо заявил он.

Коттл водил влажным горлышком бутылки по губам, вместо того чтобы отхлебнуть еще. Носом вдыхал поднимающиеся пары алкоголя.

– Если вы этого не сделаете, он выберет сам.

– Почему я должен выбирать? Ведь в любом случае я в полной жопе.

– Не знаю. Не хочу знать. Это не мое дело.

– Черта с два.

– Это не мое дело, – настаивал Коттл. – Я должен сидеть здесь, пока вы не сообщите мне свое решение, потом я передам ваши слова ему и больше ни в чем не участвую. У вас осталось чуть больше двух минут.

– Я иду к копам.

– Слишком поздно.

– Я в дерьме по бедра, – признал Билли, – и только погружаюсь в него все глубже.

Когда Билли поднялся с кресла-качалки, Коттл резко его остановил:

– Сядьте! Если вы попытаетесь уйти с крыльца раньше меня, вам прострелят голову.

У бродяги в карманах были бутылки – не оружие. Даже если бы Коттл попытался вытащить пистолет, Билли не сомневался, что сумел бы отобрать его.

– Не я, – уточнил Коттл. – Он. Сейчас он наблюдает за нами через оптический прицел дальнобойной снайперской винтовки.

Темный лес – на севере, залитый солнечным светом склон – на востоке, скалы и поля – к югу от шоссе…

– Он может читать по нашим губам, – продолжил Коттл. – У него отличная винтовка, и он умеет ею пользоваться. Может пристрелить вас с расстояния в две тысячи ярдов.

– Может, я этого и хочу.

– Он с удовольствием пойдет вам навстречу. Но не думает, что вы к этому готовы. Он говорит, что со временем до этого дойдет. В конце, говорит он, вы будете просить его убить вас. Но это еще впереди.

Даже с грузом вины Билли Уайлс вдруг почувствовал себя перышком и испугался внезапного порыва ветра. Сел на кресло-качалку.

– А к копам идти слишком поздно потому, что он оставил улики в ее доме, на ее теле, – буднично объяснил Коттл.

На деревьях не шевельнулся ни единый листок, а вот на крыльце задул ветер.

– Какие улики?

– Во-первых, несколько ваших волос у нее в кулаке и под ногтями.

У Билли пересохло во рту.

– Где он взял мои волосы?

– С фильтра в сливном отверстии душевой кабины.

До того, как начался весь этот кошмар, еще при жизни Гизель Уинслоу, выродок уже побывал в его доме.

Тень на крыльце более не могла сдержать летнюю жару. Билли словно стоял на самом солнцепеке.

– Что еще, кроме волос?

– Он не сказал. Но ничего такого, что позволило бы полиции связать вас с убийством… если только по какой-то причине вы не попадете под подозрение.

– А это он может устроить.

– Если копы подумают, что у вас нужно взять анализ на ДНК, с вами все будет кончено.

Глава 23

Одна минута. Билли Уайлс смотрел на свои наручные часы, словно они отсчитывали последние секунды до взрыва бомбы.

Он не думал о бегущих секундах, о вещественных уликах, превращающих его в убийцу Гизель Уинслоу, о том, что выродок сейчас держит его на прицеле.

Вместо этого он ранжировал людей из своей жизни. Перед мысленным взором чередой пробегали лица. Тех, кого он любил. К кому относился с безразличием. Кого терпеть не мог.

С последними он мог бы не церемониться. Не стал бы по ним скорбеть. И отделаться от таких мыслей оказалось ой как сложно, ничуть не проще, чем не замечать приставленный к горлу нож.

Он все-таки отвернулся, благодаря другому ножу – ножу вины. По его телу пробежала дрожь отвращения, когда он осознал, сколь серьезно сравнивал ценность людей, которые окружали его, беря на себя право решать, кто и в какой степени достоин жить, а кто должен умереть.

– Нет, – заговорил он за несколько секунд до того, как время вышло. – Нет, никого я выбирать не буду. Он может катиться к дьяволу.

– Тогда он выберет за вас, – напомнил ему Коттл.

– Он может катиться к дьяволу, – повторил Билли.

– Хорошо. Это ваше решение. Вам и держать за него ответ, мистер Уайлс. Это не мое дело.

– И что теперь?

– Вы остаетесь в кресле, сэр, где и сидите. Я должен войти в дом, к телефону на кухне, дождаться звонка и сообщить ему ваше решение.

– Я пойду в дом, – возразил Билли. – И поговорю с ним.

– Вы сводите меня с ума. Он убьет нас обоих.

– Это мой дом.

Когда Коттл подносил бутылку ко рту, руки его так тряслись, что стекло задребезжало о зубы. Струйка виски полилась по подбородку.

Заговорил он, не вытирая лица:

– Он хочет, чтобы вы сидели в этом кресле. Если вы попытаетесь войти в дом, он вышибет вам мозги до того, как вы доберетесь до двери.

– Какой в этом смысл?

– Потом он вышибет мозги мне, потому что я не смог убедить вас прислушаться к моим словам.

– Не вышибет, – не согласился с ним Билли, начав понимать образ мыслей выродка. – Он еще не готов поставить точку. Такой исход его не устроит.

– Откуда вы знаете? Вы не знаете. Не можете знать.

– У него есть план, цель, нечто такое, что не имеет никакого смысла для вас или для меня, но многое значит для него.

– Я всего лишь никчемный чертов пьяница, но даже мне понятно, что вы мелете чушь.

– Он хочет, чтобы все получилось в полном соответствии с его замыслом, – обращался Билли скорее к себе, чем к Коттлу, – и, уж конечно, не оборвет процесс на середине, разнеся двумя пулями две головы.

В тревоге оглядывая залитый солнцем день за пределами крыльца, брызжа слюной, Ральф Коттл заголосил:

– Упертый ты сукин сын! Послушай меня! Ты не слушаешь!

– Я слушаю.

– Более всего на свете он хочет, чтобы все было, как он говорит. Понимаете? – Коттл вновь перешел на «вы». – Может, он не хочет, чтобы вы слышали его голос.

Разумное предположение, если выродок был знакомым Билли.

– А может, он, как и я, не хочет слушать чушь, которую вы несете. Не знаю. Если вы хотите ответить на звонок, чтобы показать, кто у нас босс, и только разозлите его, после чего он разнесет вам башку, – мне на это насрать. Но следующая пуля достанется мне, и вы не имеете права выбирать за меня. Вы не имеете права выбирать за меня!

Билли точно знал, что рассуждает верно: выродок их не пристрелит.

– Ваши пять минут истекли. – Коттл указал на часы, которые лежали на ограждении террасы. – Даже шесть минут, ему это не понравится.

По правде говоря, Билли не мог знать, что выродок не нажмет на спусковой крючок. Он подозревал, что так и будет, интуиция подсказывала ему, что смерть от пули им не грозит, но точно он этого не знал.

– Ваше время истекло. Прошло семь минут. Семь минут! Я уже должен уйти с крыльца, ждать звонка у телефонного аппарата.

В выцветших глазах Коттла стоял дикий страх. В жизни его вроде бы осталась только выпивка да табак, и тем не менее он отчаянно хотел жить.

«А что еще делать?» – такими словами он определил свое желание жить.

– Идите, – бросил Билли.

– Что?

– Иди в дом. К телефонному аппарату.

Резко вскочив с кресла-качалки, Коттл выронил открытую бутылку. Несколько унций виски вылилось из горлышка.

Коттл не наклонился, чтобы спасти остатки драгоценной влаги. Более того, так спешил к открытой двери в дом, что пнул бутылку, и она, вращаясь, заскользила по полу крыльца.

На пороге Коттл обернулся:

– Я не знаю, как скоро он позвонит.

– Вы просто запомните, что он скажет, – наказал ему Бидли. – Точно запомните каждое слово.

– Хорошо, сэр. Запомню.

– И все интонации. Вы запомните каждое слово и как он его произнесет, а потом расскажете мне.

– Да, мистер Уайлс. Каждое слово, – пообещал Коттл и вошел в дом.

Билли остался на крыльце один. Возможно, в перекрестье оптического прицела.

Глава 24

Три бабочки, воздушные гейши, танцуя, залетели в тень крыльца. Их шелковистые кимоно сверкали яркими цветами, застенчивые, как лица, скрытые за веерами ручной росписи. И тут же они улетели в яркий свет.

«Представление».

Возможно, это слово и охарактеризует убийцу, позволит найти объяснение его действиям, а объяснение сможет открыть его ахиллесову пяту?

Согласно Ральфу Коттлу, выродок назвал убийство женщины и лишение ее лица «вторым актом» одного из его «лучших представлений».

Предположив, что этот подонок воспринимает убийство прежде всего как захватывающую игру, Билли ошибся. Возможно, спорт и играл тут какую-то роль, но желание позабавиться, пусть и в столь извращенном виде, не являлось ведущим мотивом.

Билли не знал, как истолковать слово «представление». Может, для его Немезиды весь мир был сценой, реальность – фальшивкой, окружающий мир – выдумкой.

Как такой взгляд мог объяснить асоциальное поведение (или предсказать его), Билли не знал, не имел ни малейшего понятия.

Немезида представляла собой анормальный образ мышления. Немезидой назывался враг, победить которого невозможно. Нет, этого врага следовало называть «противником». Билли еще не потерял надежды.

С открытой парадной дверью телефонный звонок долетел бы и до крыльца. Пока Билли его не слышал.

Неспешно покачиваясь в кресле, не для того, чтобы усложнить задачу снайперу, нет, чтобы скрыть тревогу и не дать ему возможности увидеть ее на своем лице, Билли сначала внимательно изучал ближайший к крыльцу калифорнийский дуб, потом перевел взгляд на растущий рядом.

Оба были очень старые, с широченными стволами, раскидистыми кронами. И стволы и ветви в ярком солнечном свете выглядели черными.

В такой кроне снайпер без труда мог найти удобное место и для себя, и для треноги своей винтовки.

Расстояние до двух соседских домов, которые находились ниже по склону – один на этой же стороне шоссе, второй на противоположной, – не превышало тысячи ярдов. Если хозяева были на работе, выродок мог вломиться в один из домов и устроить огневую позицию, скажем, в окне спальни.

«Представление».

Из всех своих знакомых Билли мог назвать только одного человека, к которому это слово имело хоть какое-то отношение: Стив Зиллис. Для него таверна была сценой.

Но логично ли предполагать, что этот выродок, зловещий серийный убийца, не просто убивающий своих жертв, а наслаждающийся их предсмертными мучениями, скрывался под личиной бармена, который получал удовольствие от завязывания языком узлов на черенках вишен или от анекдотов о тупых блондинках?

Билли то и дело поглядывал на наручные часы. По-прежнему лежащие на ограждении крыльца.

Три минуты ожидания его не смутили, четыре тоже. Но прошло уже пять, и Билли счел, что это перебор.

Начал подниматься с кресла-качалки, но тут же в голове зазвучал голос Коттла: «Вы не имеете права выбирать за меня!» – и груз ответственности усадил его на прежнее место.

Поскольку Билли продержал Коттла на крыльце больше положенных пяти минут, выродок мог ответить тем же, заставить их ждать, играя на нервах, дать им знать, что негоже нарушать установленные им правила.

Эта мысль успокоила Билли на минуту. Но тут же на смену пришла другая, более зловещая.

Поскольку Коттл не вошел в дом через пять минут, поскольку Билли задержал его на две или три минуты, – убийца истолковал нарушение установленного срока как отказ Билли выбрать жертву, что соответствовало действительности.

Исходя из такого предположения выродок решил, что нет смысла звонить Ральфу Коттлу. И в этот момент он уже подхватил винтовку и уходит или из леса, или из какого-нибудь дома, что располагались ниже по склону.

Если он выбрал жертву заранее, до того как получил ответ Билли, а он наверняка так и сделал, то теперь, возможно, он уже приступил к подготовке задуманного злодеяния.

Из всех людей в жизни Билли самым важным человеком конечно же была Барбара, совершенно беспомощная, лежащая в «Шепчущихся соснах».

Билли не мог сказать, откуда у него такая уверенность, но каким-то шестым чувством осознавал, что в этой странной драме еще не отыгран первый из трех актов. Его жуткий антагонист пока далек от того, чтобы перейти к завершающей сцене, а потому в настоящий момент непосредственная опасность Барбаре еще не грозила.

Если выродок что-то знал о человеке, которого сделал главным объектом мучений (а судя по всему, знал он много), он не мог не понимать, что со смертью Барбары борьба станет для Билли бессмысленной. Сопротивление составляло квинтэссенцию драмы. Конфликт. Без Билли второй акт не состоялся бы, не говоря уже о третьем.

Что от него требовалось, так это принять меры по защите Барбары. Как ее защитить, он пока не знал, но, с другой стороны, у него было время подумать.

Если он ошибался, если Барбара будет следующей жертвой, тогда этому миру предстояло на короткое время стать чистилищем, из которого он проследовал бы в отведенное ему место в аду.

С того момента, как Коттл ушел в дом, прошло семь минут, и секунды продолжали бежать.

Билли поднялся с кресла-качалки. Ноги держали его с трудом.

Он достал револьвер из жестянки из-под крекеров. Его не волновало, увидит пьяница оружие или нет.

С порога позвал:

– Коттл? – Не получив ответа, позвал вновь: – Коттл, черт бы тебя побрал!

Вошел в дом, пересек гостиную, добрался до кухни.

Никакого Коттла. Дверь во двор открыта, а Билли помнил, что оставил ее закрытой и запертой.

Он вышел на заднее крыльцо. Никакого Коттла, ни на крыльце, ни во дворе.

Телефон не зазвонил, однако Коттл ушел. Может, воспринял молчащий телефонный аппарат как свидетельство неудачи своей миссии. Запаниковал и убежал.

Вернувшись в дом, закрыв за собой дверь, Билли оглядел кухню в поисках того, что пропало. Он понятия не имел, что именно могло пропасть.

Вроде бы все стояло на привычных местах.

Неопределенность уступила место предчувствию дурного, которое переросло в подозрительность. Коттл должен был что-то взять, что-то принести, что-то сделать.

Переходя из кухни в гостиную, из гостиной в кабинет, Билли не замечал ничего необычного, пока не добрался до ванной, где и нашел Ральфа Коттла. Мертвого.

Глава 25

Яркий свет флуоресцентных ламп покрыл изморозью открытые глаза Коттла.

Пьяница сидел на опущенной крышке сиденья, привалившись спиной к сливному бачку. Голова запрокинулась назад, челюсть отвалилась. Желтые зубы обрамляли светло-розовый, покрытый глубокими бороздами (то ли от обезвоживания, то ли от чрезмерного потребления спиртного) язык.

Билли застыл, не в силах вдохнуть, словно пораженный громом. Потом попятился из ванной в коридор, таращась на труп через дверной проем.

Назад он подался не из-за запаха. Умирая, Коттл не обмочился, не навалил в штаны. Он остался неухоженным, но не грязным, – единственное, чем он, похоже, гордился.

Просто в ванной Билли не мог дышать, словно весь воздух высосало из этого маленького помещения и бедолагу убили в вакууме, который грозил задушить и хозяина дома.

В коридоре он смог набрать в грудь воздуха. Смог начать думать.

Впервые заметил рукоятку ножа, который пригвоздил мятый и поношенный костюм Коттла к телу. Ярко-желтую рукоятку.

Лезвие вонзили на всю длину, в левую половину груди, между ребрами. Острие пробило сердце, но через спину не вышло.

Билли знал, что длина лезвия шесть дюймов. Нож с желтой рукояткой принадлежал ему. Он держал его в наборе рыбака в гараже. Это был рыбный нож, остро заточенный, предназначенный для того, чтобы вспарывать брюхо окуням и разделывать форель.

Убийца не укрывался в лесу, на лугу или в соседском доме, не наблюдал за ними в оптический прицел снайперской винтовки. То была ложь, но пьяница в нее поверил.

Когда Коттл подходил к переднему крыльцу, выродок, должно быть, вошел в дом через заднюю дверь. И пока Билли и его гость сидели в креслах-качалках, их противник находился в доме, в каких-то нескольких футах от них.

Билли отказался назвать следующую жертву. Убийца, как и обещал, сам сделал выбор, причем очень быстро.

И хотя до этого дня Билли знать не знал Коттла, ныне тот точно вошел в его жизнь. И в его дом. Мертвым.

Менее чем за полтора дня, всего лишь за сорок один час, были убиты три человека. И все равно Билли представлялось, что это только первый акт, возможно, конец первого акта, но интуиция подсказывала ему, что впереди еще много изменений, и изменений существенных.

При каждом повороте событий он вроде бы поступал наиболее благоразумно и осторожно, особенно с учетом своего прошлого.

Но его благоразумие и осторожность играли только на руку убийце. Час за часом Билли Уайлса уносило все дальше от безопасного берега.

В Напе, в доме, где убили Гизель Уинслоу, могли обнаружиться компрометирующие его улики. Волосы с фильтра сливного отверстия душевой кабины. И что-то еще, пусть он и не знал, что именно.

Не вызывало сомнений, что аналогичные улики отыщутся и в доме Лэнни Олсена. Во-первых, на фотографии-закладке в книге, оставшейся на коленях покойника, несомненно, изображалась Уинслоу, и фотография эта являлась связующим звеном обоих преступлений.

А теперь еще в ванной его дома лежал, точнее, сидел труп, и убили этого человека ножом, который принадлежал ему, Билли.

В разгар лета Билли словно очутился на ледяном склоне, нижняя часть которого пряталась в холодном тумане. Пока он стоял на ногах, но подошвы у него скользили, и он набирал скорость, понимая, что в любую секунду может потерять равновесие и покатиться вниз.

Поначалу одного вида трупа Коттла хватило, чтобы он превратился в камень, как физически, так и эмоционально. Теперь же он представлял себе несколько вариантов дальнейших действий и застыл в нерешительности, не зная, какому отдать предпочтение.

Прежде всего не следовало проявлять поспешность. Нужно было тщательно обдумать каждый из вариантов, попытаться просчитать возможные последствия.

Больше он не мог допускать ошибок. Свобода зависела от его сообразительности и храбрости. Как и выживание.

Вновь войдя в ванную, Билли заметил наконец отсутствие крови. Может, это означало, что Коттла убили в другом месте?

Но, проходя по дому, Билли нигде не обнаружил каких-либо следов борьбы.

Все стало ясно, когда он пригляделся к рукоятке. В том месте, где нож вошел в тело, кровь пропитала коричневый костюм, но размеры пятна были невелики.

По той причине, что убийца покончил с Коттлом одним ударом. Он точно знал, как вонзить нож, чтобы лезвие прошло между ребрами и пробило сердце. Последнее сразу же остановилось, отсюда и минимум кровотечения.

Руки Коттла лежали на коленях, нижняя ладонью вверх, словно он умер, аплодируя своему убийце. Более того, между ладонями что-то лежало.

Ухватившись за уголок этого предмета и вытянув его из рук мертвеца, Билли увидел, что это компьютерная дискета, красная, высокой плотности, той же марки, которой пользовался он, когда еще работал на компьютере.

Он пристально всмотрелся в тело, повернулся на триста шестьдесят градусов, оглядывая ванную в поисках каких-нибудь следов, которые мог оставить убийца, случайно или намеренно.

Рано или поздно ему предстояло ознакомиться с содержимым карманов пиджака и брюк Коттла. Дискета давала повод отложить это малоприятное занятие.

В кабинете, положив револьвер и дискету на стол, он снял виниловый чехол с компьютера, которым не пользовался почти четыре года.

Что странно, от сети он компьютер не отключал. Возможно, этот провод, заканчивающийся штепселем и воткнутый в розетку, символизировал надежду, пусть и очень хрупкую, что Барбара Мандель поправится.

На второй год учебы в колледже, поняв, что знания, которые он там получает, не помогут ему стать писателем, а именно эту профессию он для себя выбрал, Билли бросил учебу. Работал то там, то здесь, в свободное время писал.

В двадцать один год впервые встал за стойку бара. Понял, что это идеальная работа для писателя. Видел материал для историй в каждом посетителе.

Терпеливо взращивая свой талант, он продал два десятка рассказов, хорошо принятых читателями и замеченных критиками, в различные журналы. Когда ему исполнилось двадцать пять, одно из ведущих издательств пожелало издать эти рассказы книгой.

Книга продавалась так себе, зато критики хвалили ее взахлеб, предполагая, что отныне смешивание коктейлей более не будет основной работой Билли.

Когда Барбара вошла в жизнь Билли, она стала его музой. Общение с девушкой, любовь к ней подняли его прозу на более высокий уровень.

Билли написал первый роман, редактору он сразу понравился. С правкой, предложенной редактором, Билли мог управиться за месяц.

А потом он потерял Барбару, которая впала в кому.

Вместе с Барбарой ушло и вдохновение, пусть способность писать и осталась.

Желание, однако, пропало, и воля, интерес к сочинительству тоже. Он более не хотел исследовать вымышленные человеческие жизни, потому что реальность принесла ему слишком жестокие страдания.

Два года издатель и редактор терпеливо ждали. Но месячная работа над рукописью превратилась для него в непосильный труд. Он не смог с ним справиться. Вернул аванс и разорвал контракт.

Включая компьютер, даже для того, чтобы выяснить, что оставил убийца в руках Ральфа Коттла, он чувствовал, что предает Барбару, хотя она такое предположение не одобрила бы, даже высмеяла бы его.

Билли удивился, что компьютер, так долго простоявший в бездействии, сразу ожил. Экран осветился, на нем появился логотип операционной системы, из динамиков раздались несколько нот приветствия.

Билли подумал, что последний раз компьютер использовался не четыре года тому назад. Тот факт, что дискета была той же марки, что и лежащие в ящике, мог трактоваться однозначно: кассета принадлежала ему, и выродок набирал находящееся на ней послание на его клавиатуре.

Как ни странно, от этой мысли его передернуло куда сильнее, чем в тот момент, когда он нашел в ванной труп.

На экране высветилось знакомое меню, пусть Билли давно его не видел. Свои произведения он писал в редакторской программе «Майкрософт ворд», эту иконку он и кликнул первой.

Выбор оказался правильным. Убийца набрал свое послание в «Ворде», оно загрузилось сразу же.

На дискете были три документа. Прежде чем Билли успел их открыть, зазвонил телефон.

Он решил, что звонит выродок.

Глава 26

Билли взял трубку:

– Алло?

Не выродок. Ему ответила женщина:

– С кем я говорю?

– А с кем говорю я? Вы мне позвонили.

– Билли, вроде бы твой голос. Это Розалин Чен.

Розалин была подругой Лэнни Олсена. Она работала в управлении шерифа округа Напа. Частенько заглядывала в таверну.

Должно быть, Билли нашли, пока он решал, что делать с телом Лэнни.

В тот самый момент, когда Билли понял, что не отреагировал, как положено, на ее имя, Розалин спросила:

– Ты в порядке?

– Я? Да, конечно. Все отлично. Жара, правда, сводит с ума.

– Что-то у тебя не так?

Перед его мысленным взором возник труп Ральфа Коттла в ванной, навалилось чувство вины.

– Не так? Нет. А должно быть?

– Это ты только что позвонил и положил трубку, не сказав ни слова?

Недоумение длилось лишь мгновение. Просто он забыл, что делала Розалин в управлении шерифа. А она отвечала на звонки по номеру 911.

Фамилия и адрес каждого звонившего по этому номеру появлялись на ее мониторе, как только она брала трубку.

– А когда это было? – спросил он, быстро соображая, что ответить. – Минуту тому назад?

– Минуту и десять секунд, – ответила Розалин. – Ты…

– Я набрал девятьсот одиннадцать, когда хотел позвонить в справочное бюро.

– То есть хотел набрать четыреста одиннадцать?

– Я и собирался набрать четыреста одиннадцать, но вместо четверки нажал на девятку. Понял, что сделал, и нажал на рычаг.

Выродок по-прежнему находился в доме. Выродок позвонил по номеру 911. Почему он это сделал, чего пытался этим добиться, – Билли не мог себе даже представить, особенно в такой стрессовой ситуации.

– Почему ты не остался на линии и не сказал, что этот звонок – ошибка? – спросила Розалин Чен.

– Знаешь, сразу понял, что ошибся, быстро повесил трубку, думал, соединение не прошло. Глупо, конечно. Извини, Розалин. Я звонил четыреста одиннадцать.

– Так ты в порядке?

– Я в порядке. Просто эта безумная жара.

– У тебя нет кондиционера?

– Есть, но он сдох.

– Тяжелое дело.

– Не то слово.

Револьвер лежал на столе. Билли схватил его. Выродок в доме!

– Слушай, может, я заскочу в таверну после пяти, – сменила тему Розалин.

– Меня там не будет. Мне нездоровится, вот я и отпросился с работы.

– Вроде бы ты сказал, что все у тебя хорошо.

Так легко загнать себя в ловушку. Ему нужно было искать незваного гостя, но он понимал, как важно не вызвать подозрений у Розалин.

– Все у меня хорошо. Полный порядок. Немного прихватило живот. Может, летняя простуда. Я лечусь этим гелем для носа.

– Каким гелем?

– Ты знаешь, цинковый гель, выжимаешь его поглубже в нос, и он вышибает из тебя простуду.

– Что-то такое я слышала, – признала она.

– Хорошая штука. Помогает. Мне посоветовал Джекки О’Хара. Обязательно нужно иметь этот гель под рукой.

– Значит, все у тебя в порядке? – взялась Розалин за старое.

– Кроме жары и легкого недомогания, но с этим ничего не поделаешь. Девять-один-один не может вылечить простуду или починить кондиционер. Извини, Розалин. Я чувствую себя идиотом.

– Да ладно. Половина звонков сюда не имеет ничего общего с чем-то чрезвычайным.

– Правда?

– Люди звонят, потому что кошка залезла на дерево, у соседей слишком шумная вечеринка – по разным пустякам.

– На душе у меня сразу стало легче. Значит, в квартале я не самый большой идиот.

– Береги себя, Билли.

– Буду стараться. И ты тоже. Береги себя.

– Пока. – И она оборвала связь.

Билли положил трубку и поднялся со стула.

Пока он смотрел на труп в ванной, выродок вернулся в дом. А может, никуда он и не уходил, спрятался в чулане или в каком-то другом месте, которое Билли не проверил.

Нервы у этого типа крепкие. Просто железные. Он знал о револьвере калибра 0,38 дюйма, но вернулся в дом и позвонил по номеру 911, когда Билли снимал виниловый чехол с компьютера.

Выродок по-прежнему мог быть в доме. Делая что? Что-то делая.

Билли направился к двери в кабинет, которую оставил открытой. Переступил порог, держа револьвер обеими руками. Нацелил его налево. Потом направо.

Выродка в коридоре не было. Он находился где-то еще.

Глава 27

Хотя часы Билли остались на ограждении террасы, он знал, что время бежит с той же скоростью, с какой вода утекает сквозь сито.

В спальне он сдвинул одну из дверей стенного шкафа. Никого.

Зазор между полом и кроватью показался Билли слишком узким. Никто не стал бы прятаться под кроватью, потому что быстро выбраться из-под нее не представлялось возможным. И это укрытие могло превратиться в ловушку. Опять же покрывало не заслоняло щель между кроватью и полом.

Билли решил, что заглядывать под кровать – пустая трата времени, и направился к двери. Вернулся к кровати, опустился на колено, заглянул. Впустую потратил время.

Выродок ушел. Да, конечно, он был безумцем, но ему хватило ума для того, чтобы не остаться здесь после того, как он позвонил по номеру 911 и положил трубку, не сказав ни слова.

Выйдя в коридор, Билли поспешил к ванной. Коттл в полном одиночестве сидел на крышке сиденья унитаза.

Занавеска ванны была отдернута. Будь она задернута, именно за ней следовало бы искать выродка.

В большом чулане, дверь которого выходила в коридор, стоял котел-обогреватель. Там никто спрятаться не мог.

Гостиная. Открытое пространство, с порога можно обозреть все.

Чулан на кухне, маленький, узкий, для щеток. Никто в него не забился.

Рывком Билли открыл дверь в кладовую. Консервы, пакеты с макаронами, бутылки соусов, другие домашние припасы. Взрослому человеку спрятаться негде.

Вернувшись в гостиную, он засунул револьвер под диванную подушку. Визуально заметить его не представлялось возможным, но если бы кто сел на подушку, сразу почувствовал бы что-то твердое.

Дверь с переднего крыльца он оставил открытой. Приглашение. Прежде чем вновь поспешить к ванной, дверь Билли запер.

Коттл сидел в той же позе, запрокинув голову, с отвисшей челюстью, и руки на коленях лежали так, словно он кому-то аплодировал, а может, при этом пел сам, хорошо проводя время.

Нож заскрипел по кости, когда Билли вытащил его из раны. Лезвие пятнала кровь.

Несколькими бумажными салфетками, достав их из коробки, которая стояла на столике у раковины, Билли тщательно вытер лезвие. Потом скатал салфетки в комок и бросил на крышку бачка.

Сложил нож, убрав лезвие в прорезь желтой ручки, и положил на столик у раковины.

Когда Билли чуть повернул труп, голова покойника наклонилась вперед, и с губ сорвался выдох, словно Коттл умер на вдохе и воздух этот только сейчас смог выйти из груди.

Билли подхватил труп под мышки. Стараясь не прикасаться к кровяному пятну на костюме, стащил с унитаза.

С алкогольной диетой весил Коттл не больше подростка. И все равно тащить его было не так-то легко: ноги за все цеплялись.

К счастью, до трупного окоченения дело еще не дошло, так что и тело, и конечности Коттла оставались податливыми.

Пятясь, Билли выволок тело из ванной. Каблуки теннисных туфель поскрипывали, двигаясь по керамическим плиткам пола.

Скрип этот продолжался и на паркете коридора и кабинета, где Билли положил труп на пол у стола.

Он тяжело дышал, не столько от напряжения, сколько от волнения.

Время мчалось вперед, как речная вода на подходе к водопаду.

Откатив от стола стул на колесиках, Билли запихнул труп в нишу между тумбами. Согнул Коттлу ноги, чтобы он там уместился.

Поставил стул перед компьютером, задвинул Коттла в самую глубину ниши.

Стол был большим, ниша – глубокой, с противоположной стороны закрывалась панелью. Труп мог увидеть только тот, кто, войдя в кабинет, обошел бы стол и заглянул в нишу между тумбами.

Да и тогда мог бы ничего не заметить, потому что мешал стул.

Помочь могли и тени. Билли выключил люстру, оставил только настольную лампу.

Вернувшись в ванную, он увидел на полу пятно крови. Его не было до того, как он сдвинул Коттла с места.

Сердце, словно необъезженная лошадь, било копытами по грудной клетке.

Одна ошибка. Если он допустит здесь только одну ошибку, ему конец.

Что-то случилось с его восприятием времени. Он знал, что прошло лишь несколько минут с того момента, как он начал обыскивать дом, но ему казалось, что пролетело уже как минимум десять минут, может, и все пятнадцать.

Как же ему не хватало наручных часов. Но он не решался потратить драгоценные секунды на то, чтобы забрать их с ограждения крыльца.

Оторвав длинную полоску туалетной бумаги, Билли скомкал ее и вытер кровь с пола. Плитки очистились, но разница в цвете запачканного кровью участка осталась. Только казалось, что это пятно от ржавчины, не от крови. Во всяком случае, Билли хотелось в это верить.

Он бросил в унитаз грязную туалетную бумагу и комок из бумажных салфеток, которыми вытирал лезвие ножа. Спустил воду.

Орудие убийства лежало на столике у раковины. Билли убрал его в глубину одной из полок, за флаконы с лосьоном после бритья и кремом от загара.

Закрыл дверцу полки с такой силой, что она громыхнула, как пистолетный выстрел, и Билли понял, что должен взять себя в руки.

«Учить нас заботиться, но не суетиться».

Он сказал себе, что будет спокойнее, постоянно помня о своей истинной цели. Его истинная цель – не бесконечный цикл идей и действий, не сохранение собственной свободы и даже жизни. Он должен жить, чтобы жила она, беспомощная, но находящаяся в безопасности, беспомощная, но спящая и видящая сны, огражденная от людского зла.

Он был полым человеком[31]. Часто доказывал себе эту истину.

Перед лицом страданий ему не хватило силы воли защитить свой дар. Он отверг его, и не один раз, многократно, потому что такой дар, как тот, что был у него, предлагается многократно и не реализуется лишь в том случае, когда многократно же и отвергается.

В страданиях его смирила ограниченность словарного запаса, чего и следовало ожидать. Но эта ограниченность также победила его, а вот этого он бы как раз мог и избежать.

Он был полым человеком. Не находил в себе возможности заботиться о многих, не открывал душу любому соседу, не отделяя их друг от друга. Сила сострадания в нем была лишь способностью, и ее потенциал, похоже, ограничивался заботой об одной женщине.

Полагая себя полым человеком, Билли думал, что он – слабак, может, не такой слабак, как Ральф Коттл, но далеко не силач. У него похолодело внутри, но он не удивился, когда этот алкоголик сказал ему: «Я вижу, что в какой-то степени вы такой же, как я».

Эта спящая, ее безопасность и ее сны, были его истинной целью и единственной надеждой на искупление грехов. Ради этого он должен был заботиться, но не должен был суетиться.

В какой-то степени успокоившись, по сравнению с тем Билли, который с треском захлопнул дверцу, он еще раз оглядел ванную. И не заметил следов преступления.

Но время по-прежнему являло собой бурную реку, стремительно вращающееся колесо.

Торопливо, но полностью контролируя свои действия, концентрируясь на том, что в данный момент более всего его интересовало, Билли прошел тем маршрутом, по которому тащил тело. Искал он пятна крови вроде того, что обнаружилось в ванной. Не нашел ни одного.

Сомневаясь в себе, быстро заглянул в спальню, гостиную, кухню, стараясь смотреть на все глазами подозрительного копа.

Оставалось только привести все в порядок на переднем крыльце. Это дело он оставил напоследок, полагая, что прежде всего нужно разобраться с трупом.

На случай, если он не успеет заняться передним крыльцом, Билли достал из буфета на кухне бутылку бурбона, которым в понедельник вечером сдабривал «Гиннесс». Глотнул прямо из горла.

Но не проглотил, а принялся полоскать виски рот, словно зубным эликсиром. Алкоголь обжигал десны, язык, внутренние поверхности щек.

Бурбон он выплюнул в раковину, прежде чем вспомнил, что нужно прополоскать и горло.

Вновь сделал глоток, второй раз прополоскал рот, но теперь уже не оставил без внимания и горло.

И только успел выплюнуть бурбон в раковину, как раздался ожидаемый стук в дверь, громкий и властный.

Возможно, прошло четыре минуты после разговора с Розалин Чен. Может, пять. А казалось, что минул час. Казалось, десять секунд.

Под этот стук Билли пустил холодную воду, чтобы смыть запах виски с раковины.

В тишине, последовавшей после стука, надел крышку на горлышко и убрал бутылку в буфет.

Вернулся к раковине, чтобы закрыть воду, когда стук повторился.

Ответ на первый стук говорил бы о том, что его что-то тревожит. Дожидаться третьего стука тоже не следовало: наводило на мысль, что он хотел вообще не открывать дверь.

Пересекая гостиную, Билли подумал о том, что надо бы посмотреть на руки. Крови на них не увидел.

Глава 28

Открыв парадную дверь, Билли увидел помощника шерифа, который стоял в трех шагах от порога и чуть сбоку. Правая рука копа лежала на рукоятке пистолета. Кобура висела на бедре, и рука просто лежала на рукоятке, вроде бы и не собираясь вытаскивать пистолет из кобуры. Может же человек стоять, положив руку на бедро.

Билли надеялся, что коп попадется из знакомых. Ошибся.

На нагрудной бляхе прочитал: «Сержант В. Наполитино».

В сорок шесть лет Лэнни Олсен оставался с тем же званием, какое ему присвоили при поступлении на службу в куда более юном возрасте.

А вот В. Наполитино в двадцать с небольшим повысили до сержанта. Умный и решительный взгляд его ясных глаз говорил о том, что к двадцати пяти годам он станет лейтенантом, к тридцати – капитаном, к тридцати пяти – коммандером и еще до сорока займет кресло начальника полиции.

Билли предпочел бы иметь дело с толстым, безалаберным, замотанным службой, циничным полицейским. Может, это был один из тех дней, когда следовало держаться подальше от рулетки: при каждой ставке на черное выигрыш выпадал на красное число.

– Мистер Уайлс?

– Да. Это я.

– Уильям Уайлс?

– Билли, да.

Сержант Наполитино делил свое внимание между Билли и гостиной у него за спиной.

Лицо сержанта оставалось бесстрастным. И глаза не выражали ни предчувствия дурного, ни беспокойства, только настороженность.

– Мистер Уайлс, вас не затруднит пройти к моему автомобилю?

Патрульная машина стояла на подъездной дорожке.

– Вы хотите, чтобы я сел в кабину?

– В этом нет необходимости, сэр. Я прошу вас подойти к машине на минуту или две, ничего больше.

– Конечно, – кивнул Билли. – Почему нет?

Вторая патрульная машина свернула с шоссе на подъездную дорожку, остановилась в десяти футах от первой.

Когда Билли протянул руку, чтобы закрыть парадную дверь, сержант Наполитино его остановил:

– Почему бы не оставить дверь открытой, сэр.

В голосе сержанта не слышалось вопросительных интонаций. Билли оставил дверь открытой.

Наполитино определенно хотел, чтобы к патрульной машине Билли шел первым.

Билли переступил через плоскую бутылку, лужицу разлитого виски.

Хотя разлилось виски минут пятнадцать тому назад, половина уже испарилась. Так что крыльцо благоухало «Сигрэмом».

Билли спустился с лестницы на лужайку. Не стал изображать нетвердую походку. Ему не хватило бы актерского мастерства сыграть пьяного, и любая такая попытка могла вызвать сомнения в его искренности.

Он решил положиться только на запах спиртного изо рта, предполагая, что этого вполне хватит для подтверждения истории, которую он собирался рассказать.

Копа, который выбрался из второй патрульной машины, Билли узнал. Сэм Собецки. Тоже сержант, но лет на пять старше Наполитино.

Собецки время от времени бывал в таверне, обычно с женщиной. Приходил, главным образом чтобы поесть, а не выпить, ограничивался максимум двумя стаканами пива.

Друзьями с Билли они не были. Но один знакомый все же лучше, чем иметь дело с двумя незнакомцами.

Уже на лужайке Билли оглянулся, чтобы посмотреть на дом.

Наполитино все еще оставался на крыльце. А потом подошел к лестнице и начал спускаться так, чтобы не повернуться спиной к открытой двери и окнам.

Подойдя к Билли, повел его вокруг патрульной машины, чтобы последняя оказалась между ними и домом.

Тут к ним присоединился и сержант Собецки.

– Привет, Билли.

– Сержант Собецки. Добрый день.

Бармена все зовут по имени. В некоторых случаях ты знаешь, что от тебя ждут того же. На этот раз случай был другим.

– Вчера у вас был день чили, а я забыл, – добавил сержант Собецки.

– Бен готовит лучший чили, – ответил Билли.

– Бен – бог чили, – согласился с ним сержант Собецки.

Автомобиль притягивал солнце, нагревая окружающий воздух, а прикосновение к крыше, несомненно, привело бы к ожогу.

Поскольку Наполитино прибыл первым, он и взял инициативу на себя:

– Мистер Уайлс, вы в порядке?

– Конечно. В полном. Все дело в моей ошибке?

– Вы позвонили по номеру девятьсот одиннадцать, – напомнил Наполитино.

– Я хотел позвонить по номеру четыреста одиннадцать. Объяснил все Розалин Чен.

– Не объяснили, пока она не перезвонила вам.

– Я положил трубку, подумав, что соединения еще не было.

– Мистер Уайлс, вам кто-то угрожал?

– Угрожал? Да нет же. Вы спрашиваете, не приставлял ли кто дуло пистолета к моему виску, когда я разговаривал с Розалин? Ну что вы. Откуда такие мысли? Вы уж извините, я знаю, что такое случается, но не со мной.

Билли предостерег себя: ответы должны быть короткими. Длинные могут принять за нервное лопотание.

– Вы сказались больным и не пошли на работу? – спросил Наполитино.

– Да. – Билли скорчил гримасу, но не так уж драматично, поднес руку к животу. – Схватило желудок.

Он надеялся, что они унюхают, чем от него пахнет. Сам-то он улавливал запах виски. Если этот запах не укроется и от них, они могли бы подумать, что боль в животе – слабая попытка скрыть тот факт, что накануне он сильно набрался и еще не пришел в себя.

– Мистер Уайлс, здесь еще кто-нибудь живет?

– Никто. Только я. Живу один.

– Сейчас в доме кто-нибудь есть?

– Нет. Никого.

– Ни подруги, ни родственника?

– Никого. Нет даже собаки. Иногда я думаю о том, чтобы завести собаку, но на этом все и заканчивается.

Взгляд темных глаз Наполитино ничем не отличался от скальпеля.

– Сэр, если в доме какой-нибудь плохой человек…

– Нет там плохого человека, – заверил его Билли.

– Если кого-то из ваших близких держат сейчас на мушке, лучший для вас вариант – сказать мне об этом.

– Разумеется. Я это знаю. Кто не знает?

Билли мутило от жара, идущего от накаленного солнцем автомобиля. Он буквально чувствовал, как его лицо превращается в сплошной ожог. Но обоим сержантам горячий воздух не доставлял никаких неудобств.

– В состоянии стресса запуганные люди принимают неправильные решения, Билли, – поддержал коллегу Собецки.

– Господи Иисусе, я действительно показал себя полным идиотом, положив трубку после того, как набрал девятьсот одиннадцать, о чем и сказал Розалин.

– Что вы ей сказали? – спросил Наполитино.

Билли не сомневался, что в общих чертах они прекрасно знали, что он ей сказал. Сам он мог повторить разговор с Розалин слово в слово, но надеялся убедить копов, что слишком много выпил, чтобы точно помнить, каким образом попал в столь нелепое положение.

– Что бы я ей ни сказал, должно быть, это была глупость, раз уж она решила, что кто-то на меня давит. Принуждение. Это же надо. По-дурацки все вышло.

Он покачал головой, удивляясь собственной глупости, сухо рассмеялся, вновь покачал головой.

Сержанты молча наблюдали за ним.

– В доме никого нет, кроме меня. Никто сюда давно уже не приходил. Никого здесь нет, кроме меня. Я предпочитаю держаться особняком, такой уж я человек.

Он решил, что достаточно. И так слишком близко подошел к нервному лопотанию.

Если они знали о Барбаре, то знали о его образе жизни. Если не знали, Розалин наверняка ввела их в курс дела.

Он рискнул сказать им, что сюда давно уже никто не приходил. Правда это была или нет, он чувствовал, что должен указать: по образу жизни он – затворник.

Если кто-нибудь в соседских домах, расположенных ниже по склону, видел, как Ральф Коттл шел по подъездной дорожке или сидел на крыльце, а сержанты решили бы опросить соседей, – Билли поймали бы на лжи.

– Что случилось с вашим лбом? – спросил Наполитино.

До этого момента Билли и думать забыл о ранках от рыболовных крючков, но стоило сержанту задать вопрос, как во лбу запульсировала тупая боль.

Глава 29

– Разве это не повязка? – настаивал сержант Наполитино.

Хотя густые волосы Билли и падали на лоб, они не могли полностью скрыть марлевую салфетку и липкую ленту.

– Несчастный случай с циркулярной пилой, – ответил Билли, приятно удивившись, с какой легкостью нашелся с ответом.

– Похоже, что-то серьезное, – вставил сержант Собецки.

– Нет. Пустяки. В гараже у меня столярная мастерская. В доме все работы по дереву я делаю сам. Вчера вечером я там что-то мастерил, мне потребовалось распилить доску, а в ней попался сучок. Пила сучок размолотила, и несколько щепочек отскочили мне в лоб.

– Так можно потерять глаз, – обеспокоился Собецки.

– Я был в защитных очках. В столярной мастерской я всегда работаю в защитных очках.

– Вы съездили к врачу? – спросил Наполитино.

– Нет. Не было никакой необходимости. Занозы я вытащил пинцетом. Черт, повязка мне потребовалась только потому, что я причинил себе больше вреда, вытаскивая занозы пинцетом. Иной раз только загонял их глубже.

– Так можно занести инфекцию.

– Я промыл ранки спиртом, потом перекисью водорода, намазал неоспорином. Все будет нормально. Такое, знаете ли, случается.

Билли видел, что его объяснения их устроили. По его тону не чувствовалось, что кто-то каким-то образом вынуждает его так говорить, не чувствовалось, что он решает какую-то проблему жизни и смерти.

Солнце напоминало топку, жар, идущий от автомобиля, буквально поджаривал его, но он держался спокойно и уверенно. И когда допрос стал более агрессивным, не сразу уловил перемену.

– Мистер Уайлс, – спросил Наполитино, – а зачем вы звонили в справочную?

– Я – что?

– После того как вы ошибочно набрали девятьсот одиннадцать и положили трубку, вы позвонили в справочную, как и собирались?

– Нет, я с минуту сидел и думал, что же я наделал.

– Вы целую минуту сидели и думали о том, что случайно набрали номер девятьсот одиннадцать?

– Ну, может, не целую минуту. Не знаю, сколько я сидел. Главное, не хотел вновь допустить ту же ошибку. Неважно себя чувствовал. Я же говорил, прихватило живот. А потом позвонила Розалин.

– Она перезвонила вам до того, как вы набрали четыреста одиннадцать?

– Совершенно верно.

– И после разговора с оператором, принимающим звонки по номеру девятьсот одиннадцать…

– Розалин.

– Да. После разговора с ней вы позвонили по номеру четыреста одиннадцать?

Звонки по номеру 411 были платные. Телефонная компания потом присылала отдельный счет. Если бы он позвонил по этому номеру, в телефонной компании осталась бы соответствующая информация.

– Нет, – ответил Билли. – Я почувствовал себя таким идиотом. И понял, что нужно выпить.

Фраза о выпивке легко и непринужденно слетела с языка, словно он и не пытался убедить их в том, что принял на грудь лишнее. Даже для него собственные слова прозвучали убедительно.

– И какой телефонный номер вы хотели узнать в справочной? – спросил Наполитино.

Вот тут Билли осознал, что вопросы копов более не связаны с его благополучием и безопасностью. В голосе Наполитино явственно чувствовалась неприязнь.

Билли спросил себя, стоит ли ему открыто признать, что изменение настроя копов для него не тайна, и спросить, чем это вызвано. Ему не хотелось, чтобы копы видели в нем виновного.

– Стива. Мне требовался телефонный номер Стива Зиллиса.

– Он…

– Он – бармен в таверне.

– Подменяет вас, когда вы болеете? – спросил Наполитино.

– Нет. Он работает во вторую смену. А в чем дело?

– Зачем вы хотели позвонить ему?

– Хотел предупредить, что я сегодня не вышел на работу, так что ему первым делом придется наводить за стойкой порядок, потому что Джекки сегодня работает один.

– Джекки? – переспросил Наполитино.

– Джекки О’Хара. Хозяин таверны. Он меня подменяет. С аккуратностью у него не очень. Все проливает, бутылки не ставит на место, так что бармену второй смены нужно как минимум пятнадцать минут, чтобы подготовиться к нормальной работе.

Всякий раз, когда Билли давал обстоятельный ответ, он чувствовал, как в голос проникает дрожь. И не думал, что это игра воображения. Не сомневался, что сержанты тоже слышали эту дрожь.

Может, у всех так звучал голос после продолжительного общения с копами. Может, ничего удивительного в этом и не было. Обычное дело.

А вот активная жестикуляция не была обычным делом, особенно для Билли. По ходу своих обстоятельных ответов он очень уж размахивал руками, не мог взять их под контроль.

В итоге, как бы невзначай, он сунул руки в карманы брюк. В каждом кармане обнаружил по три патрона калибра 0,38 дюйма.

– Так вы хотели предупредить Стива Зиллиса о том, чтобы он готовился наводить порядок за стойкой, – уточнил Наполитино.

– Совершенно верно.

– Вы не знаете телефонного номера мистера Зиллиса.

– Мне нет необходимости часто ему звонить.

Они еще не вышли на стадию допроса, но достаточно быстро к ней приближались. Невинные вопросы и ответы закончились.

Билли не понимал, чем это вызвано, разве что его ответы и поведение чем-то показались копам подозрительными.

– Разве телефона мистера Зиллиса нет в справочнике?

– Полагаю, что есть, но иногда проще набрать четыреста одиннадцать.

– Если только при этом четверка не становится девяткой, – заметил Наполитино.

Билли решил, что лучше промолчать, чем вновь называть себя идиотом, как он делал ранее.

Если бы их подозрительность возросла и они решили обыскать его, то нашли бы патроны, даже похлопав по карманам.

И ему оставалось только гадать, сможет ли он придумать убедительную ложь, объясняющую, с какой стати у него в карманах патроны. Пока в голову ничего путного не приходило.

Но он не мог поверить, что до этого дойдет. Сержанты приехали сюда, опасаясь, что ему может грозить опасность. Если следовало лишь убедить их, что у него все хорошо, они, конечно, уже уехали бы.

Что-то из сказанного им (или не сказанного) заставило их засомневаться в его искренности. Так что теперь ему нужно найти правильные слова, магические слова, и сержанты уедут.

Здесь и теперь он вновь столкнулся с ограниченностью словарного запаса.

И хотя реальность изменения отношения Наполитино вроде бы сомнений не вызывала, какая-то часть Билли утверждала, что все это выдумки, плод разыгравшегося воображения. В стремлении скрыть собственную озабоченность он утратил адекватность восприятия, где-то стал параноиком.

Он дал себе совет не суетиться. Не дергаться.

– Мистер Уайлс, вы абсолютно уверены, что именно вы набирали номер девятьсот одиннадцать?

Хотя Билли хорошо расслышал вопрос, его смысл тем не менее остался ему непонятен. Он не мог взять в толк, что стоит за этим вопросом, и, учитывая все то, что он им рассказал, Билли не знал, какого ждут от него ответа.

– Возможно ли, что кто-то другой, находящийся в вашем доме, набрал номер девятьсот одиннадцать? – гнул свое Наполитино.

На мгновение Билли подумал, что они знали о выродке, но потом понял. Все понял.

Вопрос сержанта Наполитино укладывался в стандартную полицейскую логику. Он хотел узнать у Билли следующее: «Мистер Уайлс, вы угрозами держите в доме женщину, а когда ей удалось освободиться на несколько мгновений и она успела набрать 911, вы вырвали трубку у нее из руки и бросили на рычаг в надежде, что соединения не было?»

Однако, чтобы задать столь прямой вопрос, Наполитино сначала пришлось бы сообщить Билли о его конституционном праве молчать и отвечать на дальнейшие вопросы в присутствии адвоката.

Билли Уайлс стал подозреваемым.

Уже стоял на краю пропасти.

Никогда раньше Билли не приходилось столь лихорадочно перебирать варианты, рассматривая все за и против, отдавая себе отчет в том, что каждая секунда промедления с ответом усугубляет его вину.

К счастью, ему не пришлось имитировать изумление. Челюсть отвисла сама по себе.

Не доверяя своей способности убедительно изобразить злость или даже негодование, Билли вместо этого сыграл искреннее удивление: господи, вы же не думаете?… Вы думаете, что я… Святой Боже. Да я последний из тех, кого можно принять за Ганнибала Лектера.

Наполитино ничего не сказал.

Как и Собецки.

Но они оба пристально смотрели на него.

– Разумеется, вы должны рассматривать такую возможность, – пожал плечами Билли. – Я понимаю. Да. Все правильно. Пройдите в дом, если хотите. Посмотрите сами.

– Мистер Уайлс, вы предлагаете нам обыскать ваш дом на тот случай, что там могут быть посторонние или кто-то еще?

Его пальцы сжимали патроны, а перед мысленным взором возник труп Коттла, едва различимый в нише между тумбами стола.

– Ищите, кого хотите, – весело ответил он, словно теперь до него окончательно дошло, что требуется копам. – Валяйте.

– Мистер Уайлс, я не прошу у вас разрешения обыскать ваш дом. Вы это понимаете?

– Конечно. Сам знаю. Все нормально. Прошу в дом.

Если копов приглашали зайти, любые вещественные улики, найденные ими, могли представляться в суд. Если они входили без приглашения, без ордера на обыск, только на основании подозрений, что в доме находится человек, которому грозит опасность, суд отмел бы такие улики.

Сержанты могли оценить добровольное желание Билли сотрудничать с полицией как признак невиновности.

Он настолько расслабился, что вытащил руки из карманов.

Если он настолько открыт, расслаблен, готов всячески им помогать, они могли решить, что ему нечего скрывать. Могли даже уехать, не обыскав дом.

Наполитино глянул на Собецки, тот кивнул.

– Мистер Уайлс, раз уж вы считаете, что будет лучше, если я загляну в дом, тогда я быстренько пройдусь по нему.

Сержант Наполитино обошел патрульную машину спереди и направился к крыльцу, оставив Билли с Собецки.

Глава 30

Кто-то сказал, возможно Шекспир, возможно О. Джи Симпсон[32], что вина проявляет себя из страха проявиться. Билли не мог точно вспомнить, кто так точно облек эту мысль в слова, но теперь остро чувствовал на себе истинность этого афоризма.

Сержант Наполитино тем временем поднялся по лестнице. На крыльце переступил через плоскую бутылку и все уменьшающуюся лужицу виски.

– Чистый Джо Фрайди[33].

– Извините?

– Это я про Винса. Очень обстоятельный. Глаза бесстрастные, лицо каменное, но на самом деле он не так суров, как может показаться с первого взгляда.

Сообщив имя Наполитино, Собецки, похоже, показывал Билли, что тот снова пользуется полным его доверием.

Но Билли, остро чувствуя обман и попытки манипулирования, подозревал, что доверием к нему сержанта обольщаться не стоит, оно столь же истинное, как заверения паука в том, что он встретит залетевшую в его паутину муху как родную сестру.

Винс Наполитино уже исчез в дверном проеме.

– Винс по-прежнему слишком хорошо помнит все то, чему его учили в академии. Когда он немного пообтешется, уже не будет так сильно напирать.

– Он лишь выполняет свою работу, – ответил Билли. – Я понимаю. Это нормально.

Собецки остался на подъездной дорожке, потому что все-таки подозревал Билли в совершении какого-то преступления. Иначе оба помощника шерифа отправились бы обыскивать дом. Сержант Собецки остался рядом с Билли, чтобы схватить его, если бы тот бросился бежать.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – ответил Билли. – Мне очень жаль, что я доставил вам столько хлопот.

– Я про твой желудок.

– Не знаю. Наверное, съел что-то не то.

– От чего у тебя не может болеть живот, так это от чили Бена Вернона, – заметил Собецки. – Его соус такой вкусный, что может вылечить любую известную науке болезнь.

Понимая, что невиновный человек, которому нечего бояться, не будет озабоченно смотреть на дом, ожидая, когда же Наполитино закончит обыск, Билли повернулся к дому спиной, принялся разглядывать долину, виноградники, залитые золотым солнечным светом, далекие горы, кутающиеся в синей дымке.

– А вот от краба такое возможно, – продолжил Собецки.

– Что?

– Краб, креветки, омары, если они чуть несвежие, могут устроить в животе целую революцию.

– Вчера я ел лазанью.

– Ну, от нее-то не отравишься.

– Я готовил ее сам. Может, она и стухла. – Билли старался поддерживать беседу.

– Давай же, Винс. – В голосе сержанта послышались нотки нетерпения. – Я знаю, ты парень дотошный. Мне-то ты ничего не должен доказывать. – Он повернулся к Билли. – Чердак в доме есть?

– Да.

Сержант вздохнул:

– Он захочет обследовать и чердак.

С запада прилетела стайка птиц, спикировала к самой земле, чуть поднялась, снова спикировала. Это были дятлы, которые обычно в такую жару предпочитали укрываться от солнца в листве.

– Ты на них охотишься? – спросил Собецки, предлагая Билли мятные пастилки.

Мгновение Билли недоуменно смотрел на пастилки. Потом вдруг осознал, что руки у него снова в карманах и пальцы перебирают патроны.

Он вытащил руки из карманов:

– Боюсь, мне сейчас не до охоты, – и взял пастилку.

– Как я понимаю, это случайность, – заметил Собецки. – Ты же постоянно имеешь дело со спиртным.

– Вообще-то, я почти не пью. – Билли посасывал пастилку. – Я сегодня проснулся в три часа ночи, в голову полезли всякие мысли, я начал волноваться о том, чего все равно не могу изменить, решил, что стаканчик-другой позволит расслабиться.

– У нас у всех бывают такие ночи. Я называю их «тоскливая тоска». Спиртным тут не поможешь. Лучшее средство от бессонницы – кружка горячего шоколада, но с «тоскливой тоской» даже шоколаду не справиться.

– Выпивка настроения не улучшила, но позволила скоротать ночь. Потом и утро.

– Ты держишься молодцом.

– Правда.

– Нет ощущения, что ты набрался.

– Я и не набрался. Последние несколько часов пью по чуть-чуть, чтобы избежать похмелья.

– Это верное средство?

– Одно из них.

С сержантом Собецки разговор складывался легко. Пожалуй, слишком легко.

Дятлы летели к ним, затем резко повернули, потом снова сменили направление, тридцать или сорок особей, словно объединенных единым разумом.

– От них одни хлопоты. – Сержант Собецки смотрел на птиц.

И действительно, дятлы отдавали предпочтение не деревьям, а домам, конюшням, церквям округа Напа. Твердыми клювами долбили карнизы, архитравы, свесы крыш, угловые доски.

– Мой дом они не трогают, – сказал Билли. – Это же кедр.

Многие люди полагали разрушительную работу дятлов искусством и не меняли поврежденные деревянные части, пока они не начинали гнить.

– Они не любят кедр? – спросил Собецки.

– Не знаю. Но мой точно не любят.

В пробитые дырки дятел часто закладывает желуди, особенно в верхней части зданий, которые хорошо прогреваются солнцем. Через несколько дней птица возвращается, чтобы послушать желуди. Услышав в желуде шум, дятел разбивает его, чтобы добраться до поселившихся в нем личинок насекомых.

Такая вот неприкосновенность жилища.

Дятлы и сержанты всегда выполняют свою работу.

Медленно, безжалостно, они ее выполняют.

– Не такой уж у меня большой дом. – Билли тоже позволил себе проявить некоторое нетерпение, на которое, по его разумению, имел право невинный человек.

Наконец сержант Наполитино появился, но не из парадной двери, а из-за южного угла дома. Именно этот угол огибала подъездная дорожка, заканчивающаяся у отдельно стоящего гаража.

Рука сержанта не лежала на рукоятке пистолета. Билли счел, что это хороший признак.

Словно испуганные Наполитино, птицы унеслись вдаль.

– У вас отличная столярная мастерская, – сказал он Билли. – С таким оборудованием вы можете делать что угодно.

В голосе сержанта явственно чувствовался намек на то, что имеющееся в мастерской оборудование позволяло, скажем, расчленять тела.

Наполитино оглядел долину:

– И вид тут превосходный.

– Красиво, – согласился Билли.

– Это рай.

– Точно, – кивнул Билли.

– Я удивлен, что все окна закрыты жалюзи.

Билли слишком рано расслабился. Поторопился с ответом:

– Когда так жарко, я их опускаю. Солнце.

– Даже на тех окнах, куда лучи не попадают.

– В такой яркий день успокаивающий полумрак помогает в борьбе с головной болью от выпитого виски.

– Он все утро пьет по чуть-чуть, – вставил сержант Собецки, – чтобы окончательно протрезветь и избежать похмелья.

– Верное средство? – спросил Наполитино.

– Одно из них.

– Там уютно и прохладно.

– Прохлада тоже помогает, – подтвердил Билли.

– Розалин сказала, что у вас сломался кондиционер.

Билли забыл про эту маленькую ложь, крохотную часть сплетенной им огромной паутины лжи.

– Он отключается на несколько часов, потом вдруг включается, чтобы отключиться снова. Не знаю, в чем дело, может, что-то с компрессором.

– Завтра обещают еще более жаркий день. – Наполитино все смотрел на долину. – Лучше вызвать мастера, если у них все не расписано до Рождества.

– Чуть позже я сам посмотрю, что с ним не так, – ответил Билли. – В бытовой технике я разбираюсь.

– Только не лезьте туда, пока не протрезвеете.

– Не буду. Подожду.

– И отключите его от электросети.

– Сначала я приготовлю себе что-нибудь из еды. Это поможет. И желудку, возможно, тоже.

Наполитино наконец-то посмотрел на Билли:

– Извините, что продержали вас так долго на солнце, учитывая вашу головную боль и все такое.

– Виноват только я, – ответил Билли. – Вы всего лишь выполняете свою работу. Я уже шесть раз сказал, какой я идиот. Очень сожалею, что отнял у вас время.

– Мы здесь для того, чтобы «служить и защищать». – Наполитино сухо улыбнулся. – Как и написано на дверце этого автомобиля.

– Мне больше понравилась бы другая надпись: «Лучшие помощники шерифа, которых могут купить деньги налогоплательщика». – Эти слова сержанта Собецки заставили Билли рассмеяться, тогда как Наполитино сердито глянул на него. – Билли, может, тебе пора перестать пить по чуть-чуть и переключиться на еду?

Билли кивнул:

– Вы правы.

Идя к дому, он спиной чувствовал их взгляды. Ни разу не оглянулся.

Какое-то время его сердце билось относительно спокойно. Теперь вновь забухало.

Он не мог поверить в свою удачу. Боялся, что в последний момент она его подведет.

На крыльце он взял часы с ограждения, надел на руку.

Наклонился, чтобы поднять плоскую бутылку. Крышки не увидел. То ли упала с крыльца, то ли закатилась под одно из кресел-качалок.

Три крекера, оставшиеся на столе около его кресла, бросил в пустую жестянку, где недавно лежал револьвер калибра 0,38 дюйма. Взял стакан с колой.

Ожидал услышать, как завелись двигатели патрульных машин, но они не завелись.

По-прежнему не оглядываясь, Билли унес в дом стакан, жестянку и бутылку. Закрыл дверь, привалился к ней спиной.

Снаружи царила тишина, двигатели молчали.

Глава 31

Внезапно Билли осенило: пока он будет стоять привалившись спиной к двери, сержанты Наполитино и Собецки никуда не уедут.

Держа ухо востро, он прошел на кухню. Бросил жестянку из-под крекеров «Риц» в мусорное ведро.

Прислушиваясь, вылил последнюю унцию из бутылки «Сигрэма» в раковину, смыл виски колой из стакана. Бутылку тоже бросил в мусорное ведро, стакан поставил в посудомоечную машину.

Двигатели все не заводились, разжигая его любопытство.

Окна с закрытыми жалюзи вызвали у него приступ клаустрофобии. Возможно, из-за наличия трупа внутреннее пространство дома начало сжиматься, уменьшаясь до размеров гроба.

Он прошел в гостиную, искушаемый желанием поднять жалюзи на одном из окон, на всех окнах. Но не поднял. Сержанты могли подумать, что он поднял жалюзи, чтобы наблюдать за ними, то есть их присутствие чем-то ему мешало.

Из любопытства он все-таки отогнул одну из пластинок. Но подъездная дорожка в поле зрения не попала.

Билли перешел к другому окну, снова отогнул пластинку и увидел, что оба копа стоят у автомобиля Наполитино, где он их и оставил. Ни один не смотрел на дом.

Они о чем-то разговаривали и определенно обсуждали не баскетбол.

Билли задался вопросом: а не искал ли Наполитино в столярной мастерской наполовину распиленную доску с дыркой из-под сучка? Найти-то ее сержант не мог, потому что такой доски не существовало.

Когда Собецки повернул голову к дому, Билли отпустил пластинку жалюзи в надежде, что сержант ничего не заметит.

До их отъезда ему не оставалось ничего другого, как волноваться. Все его раздражало, а тут еще возникла дикая мысль, что тела Ральфа уже нет в нише под письменным столом, куда он затолкал труп.

Чтобы утащить покойника, убийца проник в дом, когда оба копа разговаривали с Билли на подъездной дорожке, до того как он сам вернулся домой. Выродок уже доказал свою смелость, но утащить труп… это уже отдавало авантюризмом.

Однако, если трупа нет, ему придется его найти. Он не мог допустить, чтобы этот труп объявился в самом неожиданном месте и в самый неподходящий момент.

Билли вытащил револьвер калибра 0,38 дюйма из-под диванной подушки.

Откинул цилиндр, убедился, что все патроны в гнездах, сказал себе, что это здоровая подозрительность, а не признак паранойи.

С напряженными, как натянутые струны, нервами вышел в коридор, направился к кабинету. Тревога нарастала с каждым шагом.

В кабинете откатил стул.

Скрюченный, в мешковатом, мятом костюме, Ральф Коттл напоминал сердцевину грецкого ореха, еще не вытащенную из скорлупы.

Несколькими минутами ранее Билли и представить себе не мог, какое он испытает облегчение, обнаружив в своем доме труп.

Он подозревал, что на теле найдется несколько мелких улик, которые тем не менее однозначно свяжут его с Коттлом. Даже если бы он тщательно обыскал труп, едва ли ему удалось бы обнаружить их все.

Тело следовало уничтожить или похоронить там, где его никто не смог бы найти. Билли еще не решил, как избавиться от покойника, но, даже если ему и удалось бы решить эту проблему, он понимал, что на этом его трудности не закончатся.

Обнаружив труп, Билли одновременно увидел и включенный компьютер. Он загрузил дискету, найденную между ладонями Коттла, но прежде, чем успел ознакомиться с ее содержимым, позвонила Розалин Чен, чтобы узнать, по какому поводу он набрал номер 911.

Билли снова подкатил стул к столу. Сел перед компьютером, сунув ноги под стул, подальше от трупа.

Дискета содержала три документа. Первый назывался «ПОЧЕМУ», без вопросительного знака.

Открыв документ, Билли обнаружил только одну фразу:

«Потому что я тоже ловец человеков».

Билли прочитал ее трижды. Не знал, как ее истолковать, но ранки на лбу вспыхнули болью.

Религиозный смысл фразы он узнал. Христа тоже называли ловцом человеков[34].

Проще всего было предположить, что убийца – религиозный фанатик, которому Божественные голоса велели убивать, убивать и убивать, но простые объяснения обычно оказываются ошибочными. И тут, скорее всего, требовался более глубокий анализ.

А кроме того, выродок блестяще нагнетал напряжение, вселял в жертву неуверенность, окутывал туманом таинственности. И определенно предпочитал окольное прямому.

ПОЧЕМУ

«Потому что я тоже ловец человеков».

Истинное, полное значение этой фразы могло остаться тайной и после сотого прочтения, а у Билли не было времени для ее анализа.

Второй документ назывался «КАК». И оказался не менее загадочным, чем первый:

«Жестокость, насилие, смерть.

Движение, скорость, воздействие.

Плоть, кровь, кость».

Пусть без соблюдения рифмы и размера, эти три строки казались частью стихотворения. А в такой вот невразумительной поэзии значение обычно не лежит на поверхности.

У Билли создалось ощущение, что эти три строки – ответы и если бы он узнал вопросы, то по ним смог бы установить и убийцу.

Являлось ли это ощущение интуицией или заблуждением, сейчас у Билли не было времени разобраться с этим. Следовало избавиться от трупа Лэнни, так же как от трупа Коттла. Билли не удивился бы, если, посмотрев на часы, увидел, что часовая и минутная стрелки вращаются со скоростью секундной.

Третий документ на дискете назывался «КОГДА», и, когда Билли открыл его, мертвец из ниши схватил его за ступню.

Если бы Билли удалось выдохнуть, он бы закричал. Но к тому времени, когда воздух смог вырваться из перехваченного ужасом горла, он уже понял, что объяснение случившемуся не столь уж сверхъестественное.

Мертвец не хватал Билли за ногу. Это он сам, забывшись, выдвинул ногу вперед, и она уперлась в труп. Билли вновь убрал ногу под сиденье.

Документ «КОГДА», открывшись на экране, не потребовал столь глубоких раздумий, как документы «ПОЧЕМУ» и «КАК».

«Мое последнее убийство – в полночь четверга.

Твое самоубийство – вскоре после этого».

Глава 32

«Мое последнее убийство – в полночь четверга.

Твое самоубийство – вскоре после этого».

Билли Уайлс посмотрел на часы. Несколько минут после полудня, среда.

Если у выродка слова не разойдутся с делом, это «представление», или что-то другое, как ни назови, закончится через тридцать шесть часов. Ад – это вечность, но любой ад на земле имел временны́е пределы.

Слово «последнее» не означало, что речь шла только об одном убийстве. За прошедшие сутки с половиной выродок убил троих, и оставшиеся «до занавеса» часы могли оказаться не менее урожайными на трупы.

«Жестокость, насилие, смерть. Движение, скорость, воздействие. Плоть, кровь, кость».

Из девяти слов второго документа одно, по мнению Билли, наиболее точно отражало сложившуюся ситуацию. «Скорость».

«Движение» началось, когда первая записка появилась на ветровом стекле «эксплорера». «Воздействие» пришло бы с последним убийством, которое тем самым, по замыслу выродка, заставило бы Билли задуматься о самоубийстве.

А пока, с нарастающей скоростью, Билли будут подкидывать все новые и новые проблемы, чтобы вывести его из равновесия. Слово «скорость» обещало, что раньше были цветочки, а ягодки ждут его впереди.

Самоубийство – смертный грех, но Билли знал, что он – полый человек, в чем-то слабак, с недостатками. В данный момент он бы не пошел на самоуничтожение; но разбить можно и сердце, и душу.

Ему не составило труда представить себе, что может подвигнуть его на самоубийство. Собственно, он и так это знал.

Сама смерть Барбары Мандель не заставила бы его покончить с собой. За почти четыре года он подготовил себя к тому, что она в любой момент может покинуть этот мир. Он мог представить себе жизнь без надежды на ее выздоровление.

Но вот ее насильственная смерть вызвала бы стресс, перед которым разум Билли не смог бы устоять. В коме она не почувствовала бы боли, которую причинил бы ей убийца. Тем не менее само предположение о том, что ей причинили боль, надругались над ее телом… такого кошмара Билли бы не вынес.

«Этот человек забивал молодых учительниц до смерти и „срезал“ женские лица».

Более того, если выродок подстроил все так, что выходило, будто Билли сам убил не только Гизель Уинслоу, Лэнни и Ральфа Коттла, но и Барбару, тогда Билли не хотел бы на долгие месяцы стать героем средств массовой информации, как при подготовке судебного процесса, так и на нем самом, а потом жить под подозрением, даже если суд его оправдает.

Выродок убивал из удовольствия, но при этом имел некую цель и планомерно к ней приближался. И какой бы ни была эта цель, план состоял в том, чтобы убедить полицию в виновности Билли: все убийства, начиная с Гизель Уинслоу и заканчивая Барбарой, которой, возможно, предстояло умереть в ее постели в «Шепчущихся соснах», – на его совести. Тем самым выродок выходил сухим из воды, а Билли становился серийным убийцей, действующим на территории округа.

А поскольку в изощренности ума убийцы сомнений не было, по всему выходило, что полиция проглотит эту версию, как ложку ванильного мороженого. В конце концов, с их точки зрения, у Билли был веский мотив для того, чтобы отправить Барбару в мир иной.

Все медицинские расходы оплачивались инвестиционным доходом, который приносили семь миллионов долларов, положенные в доверительный фонд корпорацией, ответственной за то, что Барбара впала в кому. Билли был главным из трех попечителей, управлявших фондом.

Если бы Барбара умерла, не выйдя из комы, Билли стал бы единственным наследником ее состояния.

Он не хотел этих денег, ни единого цента, не взял бы их, даже если бы они достались ему. В случае смерти Барбары он собирался отдать эти миллионы благотворительным организациям.

Никто, разумеется, не поверил бы, что у него были такие намерения.

Особенно после того, как выродок подставил бы его под удар, чем, собственно, он сейчас и занимался.

Об этих намерениях, безусловно, говорил звонок по номеру 911. Звонок привлек к Билли внимание управления шерифа, с тем чтобы там о нем помнили… и гадали, а почему все-таки по этому номеру позвонили из дома Билли.

Теперь Билли свел все три документа воедино и распечатал на листе бумаги:

«Потому что я тоже ловец человеков.

Жестокость, насилие, смерть.

Движение, скорость, воздействие.

Плоть, кровь, кость.

Мое последнее убийство – в полночь четверга.

Твое самоубийство – вскоре после этого».

Ножницами Билли аккуратно вырезал бумажный прямоугольник с текстом, намереваясь сложить его и убрать в бумажник, чтобы он всегда был под рукой.

Покончив с этим, Билли вдруг понял, что бумага – та самая, на которой он получал записки. Если документы на дискете, вложенной в руки Коттла, набирали на этом компьютере, возможно, что и четыре первые записки готовились здесь же.

Закрыв «Ворд», он снова вошел в программу. Вывел на экран директорию.

Список документов был коротким. Он пользовался этой программой, только когда писал. Узнал ключевые слова в названиях единственного романа и тех рассказов, которые так и не закончил. Только один документ был ему незнаком: «СМЕРТЬ».

Загрузив его, Билли нашел текст первых четырех записок от выродка.

Задумался, вспоминая процедуры. Наконец нажал соответствующие клавиши, чтобы узнать дату составления документа. Оказалось, что с документом начали работать в 10:09 утра в прошлую пятницу.

В тот день Билли уехал на работу на пятнадцать минут раньше, чем обычно. Собирался заглянуть на почту, чтобы отправить некоторые счета.

Первые две записки, оставленные на ветровом стекле, третья, приклеенная к рулевой колонке «эксплорера» так, что он не смог вставить ключ в замок зажигания, даже та, которую он обнаружил у себя на холодильнике этим утром, были составлены и распечатаны на этом компьютере более чем за три дня до того, как он получил первую записку, до того, как вечером в понедельник начался весь этот кошмар.

Если бы Лэнни не уничтожил первые две записки, чтобы спасти свою работу, если бы Билли отнес их в полицию в качестве вещественных доказательств, рано или поздно копы проверили бы этот компьютер. И пришли бы к безусловному выводу, что Билли сам и сочинил их.

Выродок застраховался на все случаи жизни. Не упускал ни единой мелочи. И не сомневался в том, что «представление» будет играться по его сценарию.

Билли стер документ под названием «СМЕРТЬ», который все еще мог использоваться против него, в зависимости от того, как развернутся события.

Он подозревал, что документ, убранный из директории-папки, тем не менее остается на жестком диске. И потому отметил, что должен под каким-то благовидным предлогом спросить об этом у кого-нибудь из специалистов по компьютерам.

Выключив компьютер, Билли вдруг понял, что так и не услышал, как завелись двигатели патрульных машин.

Глава 33

Отодвинув полоску жалюзи на окне в кабинете, Билли увидел, что залитая солнечным светом подъездная дорожка пуста. Документы на дискете так захватили его, что он не услышал, как сержанты завели двигатели своих автомобилей и уехали.

Он ожидал, что дискета станет еще одной запиской: опять ему предложат выбирать между двумя невинными жертвами, а на решение отведут еще меньше времени.

Он не сомневался, что вскоре последует очередное убийство, но пока мог заниматься другими, срочными делами. Благо накопилось их предостаточно.

Билли сходил в гараж и вернулся с мотком веревки и полотнищем полиуретановой пленки, одним из тех, которыми накрывал мебель, когда весной делал косметический ремонт. Расстелил полотнище на полу кабинета.

Не без труда извлек тело Коттла из ниши между тумбами письменного стола, перетащил из-за стола на расстеленную на полу пленку, уложил.

Его мутило от перспективы обыскать карманы покойника, но он это сделал.

Билли не собирался искать улики, которые могли бы изобличить его. Если выродок и оставил их, то наверняка не в карманах, так что Билли едва ли смог бы найти их все.

А кроме того, он намеревался переправить труп в такое место, где его никогда не смогли бы обнаружить. По этой причине он не волновался из-за того, что на пластиковом полотнище останутся отпечатки его пальцев.

В пиджаке были два внутренних кармана. В одном Коттл держал плоскую бутылку виски, часть содержимого которой разлил на крыльце. Из второго Билли вытащил точно такую бутылку рома и тут же вернул ее на место.

В двух наружных карманах пиджака обнаружились сигареты, дешевая газовая зажигалка и упаковка «Лайфсэйверса»[35].

В передних карманах брюк лежали монеты, всего шестьдесят семь центов, колода игральных карт и пластмассовый свисток в виде канарейки.

В бумажнике Коттла Билли нашел шесть однодолларовых банкнот, пятерку и четырнадцать десяток. Последние, должно быть, он получил от выродка.

«По десять долларов за каждый год вашей невиновности, мистер Уайлс».

По натуре бережливому Билли не хотелось хоронить деньги с трупом. Он подумал о том, чтобы бросить их в ящик для пожертвований в церкви, рядом с которой припарковался (и подвергся нападению) прошлой ночью.

Брезгливость взяла верх над бережливостью. Мертвых фараонов отправляли на другую сторону с солью, зерном, вином, золотом и умерщвленными слугами, вот и Ральф Коттл имел право пересечь Стикс с деньгами на карманные расходы.

Среди прочих вещей, найденных в бумажнике, Билли заинтересовали две. Во-первых, потрепанная и помятая фотография молодого Коттла. Симпатичного, разительно отличающегося от сломленного жизнью человека, каким он предстал перед Билли. Рядом с ним стояла очаровательная молодая женщина. Они улыбались. Выглядели счастливыми.

Во-вторых, членская карточка Американского общества скептиков, датированная 1983 годом. В карточке значилось: «РАЛЬФ ТУРМАН КОТТЛ, ЧЛЕН ОБЩЕСТВА СКЕПТИКОВ С 1978 г.».

Билли оставил фотографию и членскую карточку, а все остальное вернул в бумажник.

Закатал труп в пленку. Сложил концы к середине и надежно обвязал получившийся куль веревкой.

Он ожидал, что, скрытый несколькими слоями полупрозрачного полиуретана, труп будет напоминать ковер, который упаковали в пластик, чтобы уберечь при транспортировке. Но сверток более всего напоминал труп, закатанный в пленку.

Из той же веревки Билли на одном конце соорудил петлю, взявшись за которую намеревался оттащить труп к внедорожнику.

Он не собирался избавляться от Коттла до наступления темноты. В багажном отделении «эксплорера» было аж три окошка. Внедорожники, само собой, использовались для перевозки достаточно габаритных вещей, но, если уж ты собирался перевозить труп при свете дня, следовало поискать транспортное средство с более просторным и закрытым от посторонних взглядов кузовом.

Поскольку дом начал напоминать Билли проходной двор, он выволок труп из кабинета в гостиную, где и оставил за диваном. Там его не могли увидеть ни от входной двери, ни из двери на кухню.

В кухне, над раковиной, он вымыл руки с жидким мылом обжигающе горячей водой.

Потом сделал себе сэндвич с ветчиной. Есть хотелось ужасно, хотя он и не понимал, откуда мог взяться аппетит после такого неудобоваримого дела, которое он только что закончил.

Откровенно говоря, он и представить себе не мог, что его воля к выживанию осталась такой сильной после стольких лет затворничества. И задался вопросом: а какие еще качества, хорошие и плохие, откроются в нем или проявятся вновь в ближайшие тридцать шесть часов?

«Вот та, кто помнит путь к твоей двери: от жизни ты можешь уйти, от смерти – никогда».

Глава 34

Едва Билли доел сэндвич с ветчиной, зазвонил телефон.

Он решил не отвечать на звонок. Друзья звонили ему не так уж и часто, а Лэнни умер. Он знал, кто это мог быть. И не испытывал ни малейшего желания общаться с этим типом.

На двенадцатом звонке он отодвинул стул от стола.

Выродок ничего не говорил по телефону. Не хотел, чтобы Билли слышал его голос. И на этот раз только вслушивался бы в дыхание Билли.

На шестнадцатом звонке Билли поднялся из-за стола.

У этих звонков была только одна цель: запугать. Брать трубку смысла не было.

Билли стоял у телефонного аппарата, глядя на него. На двадцать шестом звонке взял трубку.

На световой панели номер не высветился.

Алёкать Билли не стал. Просто слушал.

Через несколько мгновений тишины на другом конце провода что-то щелкнуло, потом раздалось шипение. Шипение сопровождалось отрывочным треском и скрежетом: через головку воспроизведения ползла магнитная лента без записи.

Потом пошли слова, которые произносили разные голоса, как мужские, так и женские. Ни один человек не говорил больше трех слов, часто только одно.

Судя по различной громкости, выродок смонтировал свое послание из различных записей, возможно, воспользовался аудиокнигами, начитанными различными людьми.

«Я… убью… симпатичную рыжеволосую… Если ты… скажешь… отделайся от суки… я убью… ее… быстро… Если нет… она будет… долго страдать… под пыткой. У тебя… есть… одна… минута… чтобы сказать… „отделайся от суки“. Выбор… за тобой».

Вновь треск и скрежет ленты без записи.

Текст выродок составил идеально. Требовался конкретный ответ на четко поставленный вопрос, и увильнуть от ответа не было никакой возможности.

Ранее сотрудничество Билли с выродком было исключительно моральным: выбор жертвы определялся его бездействием, а в случае с Коттлом – отказом от действия.

Смерть красивой учительницы и пожилой благотворительницы одинаково трагична, если только ты не расположен к молодым и равнодушен к старым. Тогда принятие решения приводило точно к такой же трагедии, как и бездействие.

Когда возможными жертвами могли стать неженатый мужчина, «исчезновения которого мир не заметит», и мать двоих детей, смерть матери являла собой куда большую трагедию. В этом случае ситуация конструировалась так, что Билли, не обратившись в полицию, обеспечивал выживание матери. Выродок как бы вознаграждал его бездействие и играл на слабостях.

Теперь ему снова предлагалось выбрать из двух зол меньшее, и таким образом он становился сообщником выродка. На этот раз бездействие не поощрялось. Промолчав, он приговаривал рыжеволосую женщину к пыткам, долгой и мучительной смерти. Ответив, он обеспечивал ей легкую смерть.

Спасти женщину он не мог.

В любом случае исход был фатальным.

Но одна смерть отличалась от другой.

Ползущая через головку воспроизведения пленка разродилась еще двумя словами: «…тридцать секунд…»

Билли чувствовал, что не может дышать, но дышал. Чувствовал, что задохнется, если попытается сглотнуть слюну, но не задохнулся.

«…пятнадцать секунд…»

Во рту у него пересохло. Язык распух. Он не верил, что сможет заговорить, но сказал: «Отделайся от суки».

Выродок положил трубку. Билли последовал его примеру.

Если бы он ожидал, что выродок войдет с ним в контакт по телефону, он бы позаботился о том, чтобы записать разговор. Теперь говорить об этом не стоило.

Эта запись не убедила бы копов, пока они не нашли бы тело рыжеволосой. А если тело будет найдено, скорее всего, найдутся и улики, которые свяжут смерть женщины с Билли.

Кондиционер работал хорошо, но воздух кухни, казалось, сгустился, застревал в горле, вязкой жидкостью растекался по легким.

«Отделайся от суки».

Билли не помнил, как вышел из дома. В какой-то момент понял, что спускается по лестнице с заднего крыльца. Не мог сказать, куда идет.

Сел на ступеньках.

Оглядел небо, деревья, двор.

Посмотрел на свои руки. Не узнал их.

Глава 35

Прежде чем уехать из города, он покружил по улицам, но слежки не обнаружил.

Поскольку буррито[36] с трупом в багажном отделении не было, Билли мог позволить себе чуть ли не всю дорогу ехать с превышением скорости. Направлялся он в южную часть округа. Горячий ветер врывался в разбитое окно, когда он въехал в город Напа в 1:52 пополудни.

Напа – милый, живописный городок, который стал таким сам по себе, без помощи политиков или корпораций, задавшихся целью превратить его в тематический парк на манер Диснейленда, как это случилось со многими другими калифорнийскими городками.

Юридическая фирма Гарри Аваркяна, адвоката Билли, находилась в центральной части города, неподалеку от здания суда, на улице, вдоль которой росли старые оливы. Он ждал Билли и приветствовал его медвежьим объятием.

Лет пятидесяти с небольшим, высокий, крепкого сложения, с подвижным лицом и быстрой улыбкой, Гарри выглядел как главный герой ролика, рекламирующего какой-нибудь чудодейственный способ восстановления волосяного покрова. Помимо жестких черных волос, таких густых, что, казалось, требовали каждодневного внимания парикмахера, у него были большие моржовые усы, а тыльные стороны ладоней его здоровенных рук так заросли, что он, похоже, не замерз бы зимой даже без одежды.

Работал Гарри за антикварным столом, мало напоминающим письменный, и, когда он сел за него, а Билли – напротив, создалось впечатление, что встретились не адвокат и клиент, а два деловых партнера.

После вступительных реплик о здоровье и жалоб на жару Гарри спросил:

– Так что это за важный вопрос, который ты не мог обсудить по телефону?

– Обсудить я мог, – солгал Билли, зато продолжил правдой: – Но мне все равно нужно было приехать сюда по другим делам, вот я и решил повидаться с тобой и спросить о том, что меня тревожит.

– Тогда задавай вопросы, и посмотрим, знаю ли я что-нибудь насчет законов.

– Речь идет о доверительном фонде, который обслуживает Барбару.

Гарри Аваркян и Ги Мин «Джордж» Нгуен, бухгалтер Билли, были еще двумя попечителями фонда.

– Два дня тому назад я получил финансовый отчет за второй квартал, – сообщил ему Гарри. – Доход составил четырнадцать процентов. Отличный результат, особенно если принять во внимание нынешнее состояние фондового рынка. Даже с учетом расходов на содержание Барбары основной капитал устойчиво растет.

– Мы удачно инвестировали средства, – согласился Билли. – Но вчера я лежал ночью без сна и волновался: а нет ли у кого возможности залезть в горшок с медом?

– Горшок с медом? Ты про деньги Барбары? Если уж тебе нужно о чем-то волноваться, как насчет астероида, который может столкнуться с Землей?

– Я волнуюсь. Ничего не могу с собой поделать.

– Билли, я сам составлял документы фонда, там нет ни одной «дырки». А кроме того, с таким охранником, как ты, из сокровищницы не пропадет и цент.

– А если со мной что-то случится?

– Тебе только тридцать четыре года. С высоты моего возраста, ты едва вышел из пубертатного периода[37].

– Моцарт не дожил и до тридцати четырех.

– На дворе не восемнадцатый век, и ты не умеешь играть на рояле, поэтому сравнение неуместное. – Гарри нахмурился. – Ты заболел или как?

– Бывало, чувствовал себя лучше, – признал Билли.

– Что за повязка у тебя на лбу?

Билли и ему рассказал байку о коварном сучке.

– Ничего серьезного.

– Для лета ты бледный.

– Давно не рыбачил. Послушай, Гарри, рака или чего-то такого у меня нет, но я всегда могу попасть под грузовик.

– В последнее время они охотились за тобой, эти грузовики? Тебе приходилось от них убегать? С каких это пор ты превратился в пессимиста?

– Как начет Дардры?

Дардра и Барбара были близняшками, только разнояйцевыми. И разительно отличались друг от друга как внешне, так и внутренне.

– Суд не только отсоединил ее от сети, – ответил Гарри, – но перерезал провод и вытащил батарейки.

– Я знаю, но…

– Она – кролик «Энерджайзера»[38], только злобный, но уже стала историей, как тот бифштекс, который я съел за ланчем на прошлой неделе.

Мать Барбары и Дардры, Сисили, была наркоманкой. Отец так и остался неизвестным, поэтому в свидетельства о рождении близняшек внесли девичью фамилию матери.

Сисили попала в психиатрическую клинику, когда девочкам исполнилось два года, ее лишили родительских прав, а Барбару и Дардру отправили в приют. Через одиннадцать месяцев Сисили умерла.

До пяти лет девочки жили в одном приюте. Потом их разлучили.

В двадцать один год Барбара нашла сестру и попыталась наладить отношения, но получила отказ.

Пусть и в меньшей степени, Дардра унаследовала пристрастие матери к химическим стимуляторам и вечеринкам. И нашла свою правильную и трезвую сестру слишком скучной и пресной.

Восемью годами позже, после того как пресса уделила трагическому случаю с Барбарой повышенное внимание, а страховая компания учредила семимиллионный трастовый фонд, чтобы оплачивать ее длительное лечение, у Дардры вдруг прорезалась любовь к сестре. Будучи ее единственной родственницей, она попыталась через суд стать единственным попечителем фонда.

К счастью, по настоянию Гарри, вскоре после помолвки Билли и Барбара в этом самом кабинете составили и подписали короткие завещания, согласно которым каждый становился единственным наследником другого.

Прошлое Дардры, ее методы, нескрываемая жадность вызвали презрение судьи. В иске ей отказали, а в частном определении судья написал, что Дардра преследовала исключительно личную выгоду.

Она попыталась обратиться в другой суд. Но вновь ничего не добилась. Последние два года они о ней не слышали.

– Но если я умру…

– Ты уже выбрал людей, которые могут стать попечителями вместо тебя. Если тебя переедет грузовик, один из них займет твое место.

– Я понимаю. Тем не менее…

– Если тебя, меня и Джорджа Нгуена переедут грузовики, – оборвал его Гарри, – более того, даже если каждого из нас переедут три грузовика подряд, у нас есть наготове кандидаты в попечители, которые в любой момент могут нас сменить. А до того времени, как их полномочия признает суд, повседневные дела фонда будет вести сертифицированная фирма, специализирующаяся на управлении трастовыми фондами.

– Ты подумал обо всем.

Большущие усы приподнялись в улыбке.

– Из всех моих достижений я более всего горжусь тем, что меня еще не выгнали из коллегии адвокатов.

– Но если что-то случится со мной…

– Ты сведешь меня с ума.

– …Должны ли мы волноваться о ком-то еще, помимо Дардры?

– Например?

– Все равно о ком.

– Нет.

– Ты уверен?

– Да.

– Никто не сможет заполучить деньги Барбары?

Гарри наклонился вперед, навалившись локтями на стол:

– И что все это значит?

Билли пожал плечами:

– Не знаю. В последнее время меня преследуют… страхи.

Гарри помолчал.

– Может, тебе пора вернуться к жизни?

– Я и так живу, – ответил Билли излишне резко, учитывая то, что Гарри был его другом и порядочным человеком.

– Ты можешь приглядывать за Барбарой, хранить верность ее памяти и при этом жить.

– Она – не просто память. Она живая. Гарри, ты – последний человек, которому я хотел бы дать в зубы.

Гарри вздохнул:

– Ты прав. Никто не скажет тебе то, что может сказать только сердце.

– Черт, Гарри, наверное, от меня ты так и не получишь по зубам.

– Я выгляжу удивленным?

Билли рассмеялся:

– Ты выглядишь самим собой. Ты выглядишь как маппет[39].

Тени залитых солнцем олив двигались по стеклу окон и комнате.

Гарри Аваркян заговорил после долгой паузы:

– Бывали случаи, когда люди выходили из комы, вызванной ботулизмом, сохранив все свои способности.

– Такие случаи редки, – напомнил Билли.

– Тем не менее подобное возможно.

– Я стараюсь быть реалистом, пусть мне этого и не хочется.

– Раньше мне нравился вишисуас[40], – вздохнул Гарри. – А теперь меня мутит, когда я вижу его на полке супермаркета.

Однажды в субботу, когда Билли работал в таверне, Барбара открыла на обед банку супа. Вишисуаса. Сделала и сэндвич с сыром.

Когда в воскресенье утром она не ответила на телефонный звонок, Билли поехал к ней, открыл дверь квартиры своим ключом. Нашел ее без сознания на полу в ванной.

Проведенная в больнице токсинонейтрализующая терапия позволила сохранить Барбаре жизнь. И теперь она спала. Спала.

Определить степень повреждения мозга не представлялось возможным до того момента, когда она проснется. Если проснется.

Производитель супа, известная компания, немедленно убрала с полок магазинов всю партию банок вишисуаса. Из трех тысяч только шесть оказались зараженными.

Ни на одной не было отмечено признаков вздутия. Таким образом, трагедия Барбары спасла от аналогичной участи шесть человек.

Но Билли сей факт не утешал.

– Она очаровательная женщина, – сказал Гарри.

– Она – бледная, исхудавшая, но я по-прежнему вижу ее красавицей, – ответил Билли. – И где-то внутри она жива. Говорит. Я же тебе рассказывал. Внутри она жива и думает.

Он наблюдал за игрой света и тени на поверхности стола.

На Гарри не смотрел. Не хотел видеть жалость в глазах адвоката.

Гарри перевел разговор на погоду, а потом Билли спросил:

– Ты слышал, в Принстоне, а может, в Гарварде ученые пытаются создать свинью с человеческим мозгом?

– Этим дерьмом они занимаются везде, – пожал плечами Гарри. – Жизнь их ничему не учит. Они становятся все умнее, а занимаются черт знает чем.

– Это же ужас какой-то.

– Ужаса они не видят. Только славу и деньги.

– Я не вижу, в чем здесь слава.

– А какую славу можно было увидеть в Освенциме? Но некоторые видели.

Они помолчали, а потом Билли наконец-то встретился взглядом с Гарри:

– Я умею повеселить народ или как?

– Никогда так не смеялся со времен Эбботта и Костелло[41].

Глава 36

В магазине электроники в Напе Билли купил портативную видеокамеру и записывающее устройство. Это оборудование могло использоваться как в обычном режиме, так и в дискретном, производить съемку несколько секунд, отключаться, включаться снова и так далее.

Во втором случае, при наличии магнитного носителя достаточной вместимости, эта система могла работать целую неделю, подобно системам видеонаблюдения, которые устанавливаются в торговых залах магазинов.

Учитывая то, что разбитое окно «эксплорера» не позволяло оставлять в кабине ценные вещи, Билли, оплатив покупки, оставил их в магазине, пообещав вернуться за ними через полчаса.

Покинув магазин электроники, Билли отправился на поиски автомата, торгующего газетами. Нашел его напротив аптеки.

На первой полосе сообщалось об убийстве Гизель Уинслоу. Учительницу убили во вторник, перед рассветом, но тело нашли только во второй половине дня, то есть с этого момента не прошло и двадцати четырех часов.

Фотоснимок, помещенный в газете, отличался от фотографии, заложенной в книгу, которая лежала на коленях Лэнни Олсена, но обе запечатлели одну и ту же симпатичную женщину.

С газетой в руке Билли зашагал к главному отделению окружной библиотеки. Дома компьютер у него был, но без доступа в Интернет. Библиотека предлагала такую услугу.

В ряду компьютеров он сидел один. Остальные посетители библиотеки что-то читали или прогуливались между стеллажами. Создавалось впечатление, что до вытеснения книги «альтернативными источниками информации» еще очень и очень далеко.

Когда Билли работал над рассказами и романом, он активно использовал Всемирную паутину для получения нужных ему сведений. Позднее она помогала отвлечься, уйти от реальности. В последние два года он туда не заглядывал вовсе.

За это время многое изменилось. Доступ стал быстрее. Поиск – и быстрее, и легче.

Билли заполнил поисковую строку. Не получив результата, модифицировал запрос, потом модифицировал еще раз.

Законы, определяющие возраст, с которого человек мог как покупать спиртное, так и продавать его, варьировались от штата к штату. Во многих штатах Стив Зиллис не мог встать за барную стойку, не достигнув двадцати одного года, поэтому Билли стер в запросе слово «бармен».

Стив работал в таверне только пять месяцев. Он и Билли никогда не обсуждали прошлое друг друга.

Билли вроде бы помнил, что Стив учился в колледже. Где – сказать не мог. В поисковую строку он добавил слово «студент».

Возможно, слово «убийство» слишком сужало поиск. Билли заменил его на «правонарушение».

И получил ответ на запрос. Статью в «Денвер пост».

С момента публикации прошло пять лет и восемь месяцев. И хотя Билли сказал себе, что нечего искать в газете больше, чем в ней написано, информация, по его разумению, имела непосредственное отношение к делу.

В том ноябре в Университете Колорадо, в Денвере, пропала студентка второго курса Джудит Сара Кессельман. Вначале не возникло подозрений, что речь идет о правонарушении.

В первой заметке об исчезновении молодой женщины цитировались слова другого студента Университета Колорадо в Денвере: Стивен Зиллис, девятнадцати лет от роду, сказал, что Джудит была «удивительной девушкой, сострадательной и заботливой и дружила со всеми». Он волновался, потому что «Джудит слишком ответственна, чтобы исчезнуть на пару дней, никому не сообщив о своих планах».

Билли ввел в строку поиска «Джудит Сара Кессельман», и теперь количество ответов на его запрос исчислялось десятками. Билли готовился к тому, что прочитает о находке тела, но без лица.

Поначалу он все читал очень внимательно. Потом стал пропускать повторы.

Друзья, родственники и преподаватели Джудит Кессельман часто цитировались. Стивен Зиллис более не упоминался.

Несмотря на обилие материалов, Билли нигде не прочитал о том, что тело нашли. Джудит исчезла, словно зашла за перегородку между нашей и параллельной вселенной.

К Рождеству частота упоминаний Джудит в газете падала. После Нового года о ней более не писали.

Средства массовой информации предпочитают мертвые тела пропавшим, кровь – тайне. А новые случаи насилия не заставили себя ждать.

Последний раз о Джудит написали в пятую годовщину ее исчезновения. Она родилась в городе Лагуна-Бич, в Калифорнии, и заметка появилась в «Оранд каунти реджистер».

Обозреватель, сочувствующий семье Кессельман, очень трогательно написал о том, как все ее родственники надеются, что Джудит все-таки жива. И однажды вернется домой.

В университете она хотела получить музыкальное образование. Хорошо играла на пианино, на гитаре. Любила музыку в стиле госпел[42]. И собак. И долгие прогулки по берегу океана.

В прессе напечатали две фотографии Джудит. На обеих она выглядела озорной, довольной жизнью, доброй.

И хотя Билли не знал Джудит Кессельман, от одного только взгляда на ее юное лицо у него щемило сердце. Так что на фотоснимки Джудит он старался не смотреть.

Билли распечатал несколько заметок, чтобы позднее прочитать их еще раз. Распечатки вложил в газету, купленную в автомате.

Когда, покидая библиотеку, он проходил мимо читальных столов, его остановил мужской голос:

– Билли Уайлс. Давно не виделись.

На стуле за одним из столов, широко улыбаясь, сидел шериф Джон Палмер.

Глава 37

В форме, но без шляпы, шериф больше напоминал не офицера службы охраны правопорядка, а политика. Но с учетом того, что он занимал выборную должность, ему приходилось быть как копом, так и политиком.

С предельно короткой стрижкой, гладко выбритый, с идеально ровными и белыми зубами, с профилем, достойным того, чтобы выбить его на римской монете, Палмер выглядел на десять лет моложе своего возраста… и готовым в любой момент появиться перед фото– и телекамерами.

Хотя сидел Палмер за читальным столом, перед ним не было ни журнала, ни газеты, не говоря уже о книге. По его виду чувствовалось, что он и так все знает.

Палмер как сидел, так и сидел, Билли остался на ногах.

– Как дела в Виноградных Холмах? – спросил Палмер.

– Много виноградников и холмов, – ответил Билли.

– Ты по-прежнему стоишь за стойкой бара?

– Людям по-прежнему хочется выпить. Это третья древнейшая профессия.

– А какая вторая, после проституток? – полюбопытствовал Палмер.

– Политики.

Шериф улыбнулся:

– Ты сейчас пишешь?

– Понемногу, – солгал Билли.

В одном из его опубликованных рассказов некий персонаж, несомненно, был срисован с Джона Палмера.

– Собираешь материал для очередного произведения? – спросил шериф.

С того места, где он сидел, открывался прямой вид на компьютер, за которым работал Билли, но не на экран.

Возможно, Палмер мог выяснить, какие сайты просматривал Билли. Компьютер, предназначенный для публичного использования, скорее всего, вел их учет.

Нет. Вероятно, нет. В конце концов, существовали законы, охраняющие частную жизнь.

– Да, – кивнул Билли. – Выяснял некоторые моменты.

– Мой помощник видел, как ты припарковался перед офисом Гарри Аваркяна.

Билли промолчал.

– Через три минуты после того, как ты ушел из офиса Гарри, оплаченное время на твоем счетчике истекло.

Шериф мог говорить правду.

– Я опустил в счетчик два четвертака, – добавил Палмер.

– Благодарю.

– В водительской дверце разбито стекло.

– Так уж вышло, – пожал плечами Билли.

– Это не нарушение правил дорожного движения, но ты должен поставить новое стекло.

– Я договорился на пятницу, – солгал Билли.

– Тебя это не волнует? – спросил шериф.

– Что?

– Наш разговор. – Палмер оглядел библиотеку. Рядом никого не было. – Наедине.

– Меня это не волнует, – ответил Билли.

Он имел полное право развернуться и уйти. Вместо этого остался, полный решимости не показать даже намека на испуг.

Двадцать лет тому назад, четырнадцатилетним подростком, Билли Уайлс уже выдержал допросы, которые проводились так, что могли поставить крест на карьере Джона Палмера в правоохранительных органах.

Вместо этого Палмера повысили из лейтенантов в капитаны, а потом в начальники полиции. Со временем он выставил свою кандидатуру на должность шерифа и победил на выборах. Дважды.

У Гарри было короткое, но четкое объяснение карьерному росту Палмера, и он говорил, что слышал это объяснение от помощников шерифа: дерьмо всплывает.

– Как мисс Мандель в эти дни? – спросил Палмер.

– Без изменений.

Билли задался вопросом: а известно ли Палмеру о звонке по номеру 911. Наполитино и Собецки не было необходимости писать рапорт с учетом того, что тревога оказалась ложной.

А кроме того, сержанты служили в отделении управления шерифа, которое располагалось в Сент-Элене. И хотя Палмер частенько ездил по вверенному ему округу, само управление находилось здесь, в административном центре округа.

– Печально, что все так вышло, – сказал Палмер.

Билли промолчал.

– По крайней мере, до конца жизни она будет окружена заботой, благо деньги на это есть.

– Она поправится. Выйдет из комы.

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

– Все эти деньги… я надеюсь, ты на здоровье не жалуешься.

– Нет.

– Она должна получить шанс насладиться принадлежащими ей деньгами.

Лицо Билли осталось каменным, он ничем не показал, что прекрасно понял намек Палмера.

Зевая, потягиваясь, такой расслабленный и небрежный, Палмер, вероятно, видел себя котом, играющим с мышкой.

– Знаешь, люди будут рады, узнав, что ты не выгорел дотла, что ты продолжаешь писать.

– Какие люди?

– Те, кому нравятся твои произведения, разумеется.

– Вы кого-нибудь из них знаете?

Палмер пожал плечами:

– Я не вращаюсь в этих кругах. Но в одном я уверен…

Поскольку шериф хотел услышать вопрос: «В чем?» – Билли его не задал.

Молчание Билли заставило Палмера продолжить:

– Я уверен, что твои отец и мать гордились бы тобой.

Билли отвернулся от него и вышел из библиотеки.

После царящей там прохлады, обеспечиваемой системой кондиционирования, летняя жара набросилась на него с удвоенной силой. На вдохе ему казалось, что он задыхается, на выдохе – что его душат. А может, причиной была не жара, а прошлое.

Глава 38

Мчась на север по Двадцать девятому шоссе то в тени растущих у дороги деревьев, то вновь под яркими лучами летнего солнца (склоны знаменитой и плодородной долины сначала незаметно, а потом все более явственно сближались с шоссе), Билли думал о том, как защитить Барбару.

Фонд мог нанять круглосуточную охрану, пока Билли не нашел бы выродка или выродок не прикончил бы его. С деньгами проблем не было.

Но он жил не в большом городе. В телефонном справочнике не значились десятки, если не сотни охранных фирм.

Дать внятное объяснение охранникам, зачем ему понадобились их услуги, Билли не мог. Правда связала бы его с тремя убийствами, которые выродок и так собирался повесить на него.

Не зная правды, охранники не имели бы понятия, какой сильный и коварный враг им противостоит. То есть он поставил бы под угрозу их жизни.

Кроме того, большинство здешних охранников раньше служили в полиции или продолжали служить и теперь, подрабатывая в свое свободное время. То есть они или работали на Джона Палмера, или продолжали сотрудничать с ним.

Билли не хотел, чтобы Палмер узнал о том, что у Барбары появилась круглосуточная охрана. Шериф мог задуматься, а к чему бы это. Шериф мог начать задавать вопросы.

После нескольких лет, в течение которых Палмер не обращал на него внимания, Билли вновь попал в поле его зрения. И ему совершенно не хотелось, чтобы Палмер заинтересовался им всерьез.

Он не мог попросить друзей помочь ему с охраной Барбары. Для них риск был бы слишком велик.

Да и не было у него столь близких друзей, к которым он мог бы обратиться с такой деликатной просьбой. В большинстве своем его окружали не друзья, а знакомые.

Он сам к этому стремился. Отгораживался от людей. Не подпускал их к себе. И теперь пожинал плоды.

Ветер, врывавшийся в окно, закладывал уши.

В час величайшей для Барбары опасности ему предстояло защищать ее в одиночестве. И он не знал, удастся ли ему это, даже ценой жизни.

Она заслуживала лучшего мужчины, чем он. Учитывая прошлое Билли, к нему никому не следовало обращаться за защитой.

«Мое последнее убийство – в полночь четверга».

Завтра вечером, задолго до полуночи, он заступит на вахту у ее кровати.

В этот вечер не сможет быть рядом с ней. Срочные дела, которые необходимо сделать, возможно, не позволят ему улечься спать до рассвета.

Если он ошибся, если ее убийство – сюрприз второго акта, эта залитая солнцем долина станет для него такой же черной, как межзвездное пространство.

Прибавив скорости, подгоняемый стремлением искупить грехи прошлого, с солнцем, сияющим по левую руку, и горой Сент-Элен, возвышающейся впереди, Билли достал мобильник и нажал клавишу «1». В списке режима быстрого набора под этим номером значился телефон интерната «Шепчущиеся сосны».

Поскольку Барбара лежала в отдельной комнате с примыкающей к ней ванной, посетители могли приходить к ней в любое время дня. А по предварительной договоренности члены семьи могли оставаться на ночь.

Он собирался заехать в «Шепчущиеся сосны» по пути домой и договориться о том, что пробудет у Барбары вечер четверга и ночь с четверга на пятницу. Объяснение, которое не могло вызвать подозрений, он уже придумал.

Секретарша, которая сняла трубку, сообщила ему, что миссис Норли, директриса интерната, занята на совещании до половины шестого, но потом сможет его принять. Он сказал, что обязательно будет.

В начале пятого он прибыл домой, в глубине души ожидая увидеть на подъездной дорожке патрульные машины, микроавтобус коронера, орду помощников шерифа и сержанта Наполитино, стоящего на переднем крыльце рядом с креслом-качалкой, в котором сидел освобожденный из пленочного кокона Ральф Коттл. Но около дома царили тишина и покой.

Вместо того чтобы загнать внедорожник в гараж, Билли оставил его на подъездной дорожке, ближе к заднему фасаду дома.

Вошел в дом и обыскал каждую комнату. Не обнаружил признаков того, что в его отсутствие в доме побывали незваные гости.

Труп в пленочном коконе по-прежнему лежал за диваном.

Глава 39

Над микроволновкой, в шкафчике с двумя дверцами, Билли держал противни, пару сковород для пиццы и еще несколько предметов кухонной утвари, которые следовало хранить вертикально. Он вытащил сковороды вместе с подставкой, на которой они стояли, и убрал в кладовую.

В глубине освобожденного пространства находилась розетка на два гнезда. Провод от штепселя, вставленного в нижнее гнездо, уходил вниз, к микроволновке. Билли его вытащил.

Стоя на стремянке, электродрелью просверлил дыру через дно шкафчика и верхнюю панель микроволновки. Печь безвозвратно испортил, но его это не волновало.

Тем же сверлом, надавливая на стенки и водя им вверх-вниз, расширил отверстие. Шум рвал барабанные перепонки.

Появился слабый запах плавящейся изоляции, но Билли закончил работу до того, как выделяющееся при сверлении тепло привело к возгоранию.

Очистив микроволновку от мусора, убрал в нее видеокамеру. Вставив в гнездо видеокамеры штекер провода, протянул его через дыру в дне шкафчика и верхней панели микроволновки. Точно так же поступил с электропроводом.

В шкафчик, на освободившееся от сковород место, поставил записывающее устройство. Следуя инструкции, подсоединил к нему провод, идущий от видеокамеры. Штепсель электропровода камеры воткнул в верхнее гнездо розетки, электропровода записывающего устройства – в нижнее.

Поставил диск, емкость которого обеспечивала семидневную запись. Настроил систему на дискретный режим и включил.

Когда закрыл дверцу микроволновки, внутренняя поверхность окошка уперлась в резиновую окантовку объектива камеры. Смотрел объектив через всю кухню на дверь черного хода.

Свет в микроволновке не горел (и зажечься не мог, поскольку Билли ее обесточил), и камеру можно было увидеть, лишь прижавшись лицом к окошку в передней панели. Выродок мог обнаружить видеокамеру только в одном случае: если бы решил приготовить в микроволновке попкорн.

Поскольку окошко было многослойным, между наружными слоями стекла находился слой прозрачного изоляционного материала. Билли не знал, какая «картинка» получится на записывающем устройстве. Система нуждалась в проверке.

Окна закрывали жалюзи. Билли их поднял, включил верхний свет. Постоял у двери черного хода. Потом неторопливо пересек кухню.

Мини-экран записывающего устройства обеспечивал возможность просмотра записанного материала. Когда Билли забрался на стремянку и просмотрел запись, сначала он увидел темную фигуру у двери. По мере приближения к микроволновке качество съемки заметно улучшалось, он смог узнать себя.

Увиденное ему не понравилось. Серое, мрачное лицо, плотно сжатые губы, потухшие глаза.

Конечно, изображение было черно-белым и разрешающая способность маленького экрана оставляла желать лучшего, тем не менее Билли себе не понравился.

Хотелось бы иметь более четкое изображение, но деваться было некуда. Билли вновь перевел систему в дискретный режим записи, закрыл дверцы шкафчика, убрал стремянку.

В ванной поменял повязку на лбу. Ранки от крючков оставались ярко-красными, но не выглядели хуже, чем раньше. Во всяком случае, не гноились.

Билли надел черную футболку, черные джинсы, черные кроссовки. До захода солнца оставалось менее четырех часов, а с приходом темноты Билли хотел раствориться во враждебной ночи.

Глава 40

Гретхен Норли отдавала предпочтение строгим темным костюмам, украшений не носила, волосы зачесывала назад, смотрела на мир сквозь очки в стальной оправе… и декорировала кабинет плюшевыми игрушками. С полок гостя приветствовали медвежонок, лягушка, утенок, кролик, темно-синий котенок и большое количество щенков с высунутыми розовыми или красными языками.

Интернатом «Шепчущиеся сосны» на сто две койки Гретхен управляла с военной эффективностью и максимальным состраданием к пациентам. Дружелюбие ее манер явно не сочеталось с грубостью голоса.

Впрочем, по части противоречивости она ничем не выделялась среди людей, которые обрели временную гармонию в этом изменчивом мире. Просто свойственные Гретхен противоречия очень уж бросались в глаза.

Выйдя из-за стола, тем самым показывая, что рассматривает эту встречу как дружескую, а не деловую, Гретхен села на диван рядом с креслом, в которое усадила Билли.

– Поскольку у Барбары отдельная комната, посетители могут приходить к ней в любое время, не доставляя неудобств другим пациентам. В вашей просьбе я не вижу никакой проблемы, хотя обычно родственники остаются на ночь, когда пациент только прибывает к нам из больницы.

Хотя воспитание не позволяло Гретхен открыто проявлять любопытство, Билли посчитал необходимым объяснить свою просьбу, пусть в объяснении этом не было ни слова правды.

– В моей группе по изучению Библии была дискуссия о том, что говорится в Книге о силе молитвы.

– Так вы ходите в группу по изучению Библии. – Билли явно ее заинтриговал, он определенно не представлялся ей человеком, интересующимся религией.

– Исследования, проведенные одним известным медицинским центром, показали: если друзья и родственники активно молятся за пациента, то он чаще всего выздоравливает, и выздоравливает быстро.

Это противоречивое исследование вызвало столько споров в научных кругах, что их отголоски выплеснулись в прессу. Воспоминания об этих статьях, а отнюдь не дискуссия в группе по изучению Библии и позволили Билли убедительно обосновать свою просьбу.

– Вроде бы я что-то об этом читала, – кивнула Гретхен Норли.

– Разумеется, я каждый день молюсь за выздоровление Барбары.

– Разумеется.

– Но я пришел к выводу, что молитва станет более значимой, если будет сопровождаться жертвой.

– Жертвой, – задумчиво повторила Гретхен.

Он улыбнулся:

– Я говорю не о принесении в жертву ягненка.

– Ага. Что ж, уборщики это одобрят.

– Но молитва у постели страждущего никому не доставит неудобств.

– Кажется, я вас понимаю.

– Конечно же, молитва будет более значимой и эффективной, если человек ради нее чем-то жертвует, скажем ночным сном.

– Об этом я как-то не думала.

– Мне бы хотелось время от времени сидеть рядом с нею всю ночь и молиться. Если это не поможет ей, то мне точно поможет.

Слушая себя, он думал, что слова его звучат так же лживо, как речи того телеевангелиста, которого застукали голым в компании шлюхи на заднем сиденье его лимузина после того, как он восхвалял с экрана воздержание от плотских утех.

Очевидно, Гретхен Норли слышала его иначе. Потому что глаза за очками в стальной оправе увлажнились.

Легкость, с какой ему удалось выдать ложь за правду, встревожила Билли. Когда лжец очень уж изощряется в искусстве обмана, он теряет способность распознавать правду и сам может клюнуть на ложь.

Он ожидал, что ему придется заплатить за то, что одурачил такую милую женщину, как Гретхен Норли, потому что все имело свою цену.

Глава 41

Билли шел главным коридором в западное крыло, где находилась комната Барбары, когда доктор Джордан Феррьер, ее лечащий врач, вышел из комнаты другого пациента. Они чуть не столкнулись.

– Билли!

– Добрый день, доктор Феррьер.

– Билли, Билли, Билли.

– Я чувствую, меня ждет лекция.

– Вы меня избегали.

– Старался, как мог.

Доктор Феррьер выглядел моложе своих сорока двух лет. Русоволосый, зеленоглазый, всегда улыбающийся, убежденный продавец смерти.

– Мы на многие недели опоздали с нашей полугодовой беседой.

– Полугодовые беседы – ваша идея. На эту тему я бы с радостью беседовал с вами раз в десятилетие.

– Пойдемте к Барбаре.

– Нет, – отрезал Билли. – В ее присутствии я говорить об этом не буду.

– Хорошо. – Взяв Билли за руку, доктор Феррьер увлек его в комнату отдыха сотрудников интерната.

В этот момент она пустовала. Тишину нарушало только гудение автоматов по продаже закусок и напитков, готовых в любой момент снабдить медиков всякой всячиной с высоким содержанием калорий, жира и кофеина, хотя те прекрасно знали, как все это вредно.

Феррьер отодвинул пластмассовый стул от оранжевого пластмассового стола. Когда Билли не последовал его примеру, доктор вздохнул, вернул стул на место, остался на ногах.

– Три недели тому назад я закончил оценку состояния Барбары.

– Я заканчиваю ее каждый день.

– Я вам не враг, Билли.

– В это время года трудно об этом судить.

Доктор Феррьер, трудолюбивый, умный, талантливый, вроде бы исходил из самых лучших побуждений. К сожалению, университет, где он учился, заразил его так называемой «утилитарной биоэтикой».

– Лучше она не становится. – Доктор Феррьер перешел к делу.

– Она не становится хуже.

– Шансы на восстановление высшей когнитивной функции…

– Иногда она говорит, – прервал его Билли. – Вы знаете, что говорит.

– В ее словах есть хоть какой-то смысл? Она говорит что-то связное?

– Иногда.

– Приведите пример.

– Вот так, с ходу, не могу. Мне нужно свериться с моими записями.

У Феррьера были сострадательные глаза. И он умел ими пользоваться.

– Она была удивительной женщиной, Билли. Никто не сделал бы для нее больше, чем сделали вы. Но теперь для нее нет смысла жить.

– Для меня ее жизнь имеет очень даже большой смысл.

– Страдаете-то не вы. Она.

– Я не вижу, чтобы она страдала, – возразил Билли.

– Но мы не можем знать это наверняка.

– Именно так.

Барбаре нравился Феррьер. Только по этой причине Билли не попросил заменить лечащего врача.

На каком-то глубоком уровне Барбара могла воспринимать происходящее вокруг нее. В этом случае она чувствовала бы себя в большей безопасности, зная, что ею занимается Феррьер, а не какой-то другой врач, которого она никогда не видела.

Иногда ирония – точильный круг, который затачивал чувство несправедливости Билли до острия бритвы.

Если бы Барбара знала, что Феррьер заражен биоэтикой, если бы знала, что он, по его разумению, обладает мудростью и правом решать, достоин ли жить младенец, родившийся с синдромом Дауна, или ребенок-инвалид, или лежащая в коме женщина, то могла бы поменять врача. Но она этого не знала.

– Она была такой энергичной, увлеченной женщиной, – гнул свое Феррьер. – Она не хотела бы влачить подобное существование из года в год.

– Она ничего не влачит, – ответил Билли. – Она не на дне моря. Плавает у поверхности. Совсем рядом с нами.

– Я понимаю вашу боль, Билли. Поверьте мне, понимаю. Но у вас нет медицинских знаний, необходимых для оценки ее состояния. Рядом с нами ее нет. И никогда не будет.

– Я вспомнил, что она сказала буквально вчера. «Я хочу знать, что оно говорит… море, что оно продолжает говорить».

Во взгляде Феррьера смешались жалость и раздражение.

– И это ваш пример связности?

– Первое правило – не навреди, – ответил Билли.

– Вред наносится другим пациентам, когда мы тратим наши ограниченные ресурсы на безнадежных больных.

– Она не безнадежная. Иногда смеется. Она совсем рядом, и ресурсов у нее предостаточно.

– Эти ресурсы могут принести много пользы, если использовать их более эффективно.

– Мне деньги не нужны.

– Я знаю. Вы не потратите на себя и цента из ее денег. Но вы могли бы направить эти ресурсы людям, у которых больше шансов на выздоровление, чем у нее, людям, помогать которым более целесообразно.

Билли терпел Феррьера еще и потому, что врач сильно помог ему по ходу досудебных разбирательств с компанией, которая изготавливала этот злосчастный суп. Компания эта предпочла сразу заплатить большие деньги и не доводить дело до суда.

– Я думаю только о благе Барбары, – продолжил Феррьер. – Окажись я в ее состоянии, мне бы не хотелось вот так лежать из года в год.

– Я бы пошел навстречу вашим желаниям, – ответил Билли. – Но мы не знаем, каковы ее желания.

– У нас нет необходимости предпринимать активные действия, – напомнил ему Феррьер. – Мы можем проявить пассивность. Убрать питающую трубку.

Пребывая в коме, Барбара лишилась и способности глотать. Еда, поступившая в рот, в результате оказалась бы в легких.

– Давайте уберем питающую трубку и позволим природе взять свое.

– Смерть от голода.

– Природа просто возьмет свое.

Билли оставлял Барбару под крылышком Феррьера и потому, что врач открыто выражал свою приверженность утилитарной биоэтике. Другой доктор мог это скрывать… или вообразить себя ангелом (скорее, агентом) милосердия.

Дважды в год Феррьер приводил свой аргументы, но не стал бы действовать без согласия Билли.

– Нет, – как всегда, ответил Билли. – Нет. Мы этого не сделаем. Мы оставим все как есть.

– Четыре года – такой долгий срок.

– Смерть дольше.

Глава 42

В шесть часов вечера солнце, повисшее над виноградниками, заполняло комнату летом, жизнью и радостью.

Под бледными веками глаза Барбары Мандель следили за происходящим в ее ярких снах.

– Я сегодня видел Гарри, – рассказывал Билли, сидя на высоком стуле у кровати Барбары. – Он все еще улыбается, когда вспоминает, как ты звала его Маппетом. Он считает своим величайшим достижением тот факт, что его до сих пор не выгнали из коллегии адвокатов.

Ничего другого о прошедшем дне он рассказывать ей не собирался. Все остальное могло только испортить ей настроение.

Если речь заходила об обороне, в комнате были два слабых места: дверь в коридор и окно. В примыкающей к комнате ванной окна не было.

Окно запиралось на шпингалет и закрывалось жалюзи. Дверь не запиралась.

Кровать Барбары, как и любая другая, что в интернате, что в больнице, была на колесиках. В четверг вечером, с приближением полуночи, Билли собирался выкатить кровать из этой комнаты, где ожидал найти Барбару убийца, и поставить в другую, безопасную.

Барбару не подключали ни к системам жизнеобеспечения, ни к мониторам. Емкости с питательным раствором и насос висели на стойке, которая крепилась к каркасу кровати.

Сестринский пост находился в середине главного коридора, и оттуда никто не мог увидеть происходящее в расположенной за углом комнате западного крыла. При удаче Билли мог незаметно для всех перекатить Барбару в другую комнату и вернуться сюда, дожидаться выродка.

При условии, что все так и будет и он разгадал замысел убийцы. Хотелось в это верить.

Он оставил Барбару и прошелся по западному крылу, глядя на двери в комнаты других пациентов, проверяя чулан с постельным бельем, душевую, прикидывая возможные варианты.

Когда вернулся, она говорила: «…вымоченные в воде… вывалянные в грязи… забросанные камнями…»

Слова предполагали плохой сон, но тон на это не указывал. Она говорила мягко, как зачарованная: «…изрезанные кремнями… исколотые остриями… изодранные шипами…»

Билли забыл захватить с собой блокнот и ручку.

– Быстро! – сказала она.

Стоя у кровати, он положил руку на плечо Барбары.

– Сделай ему искусственное дыхание! – требовательно прошептала она.

Он ожидал, что сейчас глаза ее откроются и она посмотрит на него, но этого не произошло.

Когда Барбара замолчала, Билли присел на корточки, чтобы найти шнур, который подводил электрический ток к механизму, регулирующему положение матраца. Чтобы вывезти кровать из комнаты, его следовало отсоединить.

На полу, ближе к изголовью, лежала фотография, сделанная цифровым фотоаппаратом. Билли поднял ее, чтобы рассмотреть при лучшем освещении.

– …ползут и ползут… – прошептала Барбара.

Билли несколько раз повернул фотографию, прежде чем понял, что на ней запечатлен молящийся богомол, вероятно мертвый, белый на фоне выкрашенной белой краской доски.

– …ползут и ползут… и разрывают его…

Внезапно ее шепчущий голос извернулся, словно умирающий богомол, забираясь в спиральные каналы ушей, отчего по спине Билли пробежал холодок.

Во время официальных часов свиданий родственники и друзья заходили в двери интерната и шли куда хотели без регистрации у охранника.

– …руки мертвых… – прошептала Барбара.

Поскольку Барбара требовала меньше внимания, чем пациенты, находящиеся в сознании, медицинские сестры бывали в ее комнате не так часто, как в других.

– …огромные камни… злобно-красные…

Если визитер вел себя тихо, он мог просидеть рядом с ней полчаса, и никто бы этого не заметил, ни прихода, ни ухода.

Билли не хотел оставлять Барбару одну, разговаривающую в пустой комнате, хотя, должно быть, такое случалось тысячу раз. Но в списке дел, намеченных на этот вечер, добавилось еще одно, тоже очень срочное.

– …цепи свисают… ужасно…

Билли сунул фотографию в карман.

Наклонился к Барбаре и поцеловал в лоб. Холодный-холодный, как и всегда.

Подойдя к окну, опустил жалюзи.

Уходить не хотелось, он остановился на пороге, посмотрел на Барбару.

И тут она сказала нечто такое, что его зацепило, хотя он понятия не имел почему.

– Миссис Джо, – сказала она. – Миссис Джо.

Он не знал миссис Джо, или миссис Джозеф, или миссис Джонсон, или миссис Джонас, или кого-то еще с фамилией, похожей на произнесенную Барбарой. И все же… ему показалось, что знал.

Фантомный богомол вновь зашебуршился в ушах. Пробежал по позвоночнику.

До темноты оставалось менее трех часов, в небе, слишком сухом, чтобы поддержать хоть облачко, сияло солнце, яркостью не уступающее вспышке термоядерного взрыва, воздух застыл, словно в преддверье вселенской катастрофы.

Глава 43

Землю за забором из штакетника устилал ковер декоративной травки, которую не требовалось косить. Под кронами перечных деревьев росли анютины глазки.

Дорожка к дому, испанскому бунгало, тянулась в тоннеле из плетистых роз. Цветы алели на солнце.

Приводила дорожка к просторному, залитому солнцем патио. Дом, пусть и скромных размеров, поддерживался в идеальном состоянии.

На красной входной двери чернел силуэт птицы. Раскинув крылья, она набирала высоту.

Дверь открылась, едва Билли постучал, словно его ждали – и ждали с нетерпением.

– Привет, Билли, – поздоровалась с ним Айви Элгин, не выказав ни малейшего удивления, будто загодя увидела его через окошко в двери. Да только окошка в двери не было.

Босиком, в шортах и широченной красной футболке, которая ничего не открывала, она все равно выглядела ослепительной красавицей. Наверное, у мужчин текли бы слюнки, даже если бы они увидели Айви в плаще с накинутым на голову капюшоном.

– Я не знал, застану ли тебя дома, – сказал Билли.

– По средам я не работаю, – и она отступила от двери.

– Да. Но у тебя есть личная жизнь. – Билли не решался уйти с солнечной стороны порога.

– Я чищу фисташки на кухне.

Она повернулась и ушла в дом, предлагая ему следовать за ней, словно он бывал здесь тысячу раз. Но приехал-то он впервые.

Солнечный свет, едва пробивающийся сквозь тяжелые портьеры, и торшер под темно-синим шелковым абажуром оставляли бóльшую часть гостиной в глубокой тени.

Темный паркетный пол, темно-синие мохеровые чехлы на мебели, персидский ковер. Все, что было в моде примерно в 1930-х годах.

Его шаги отдавались от паркета, Айви шла совершенно бесшумно, словно скользила над полом, не касаясь подошвами дерева, совсем как сильфида, решившая прогуляться по пруду, оставляя в неприкосновенности его поверхность.

В глубине дома располагалась кухня, размерами не уступающая гостиной, с обеденной зоной.

Забранные деревянными панелями стены, резные дверцы полок, шкафчиков и буфетов, белый с черными ромбами пол… казалось, кухню перенесли в Калифорнию из Нового Орлеана.

Оба окна между кухней и задним крыльцом по случаю жаркого дня были открыты. В одном оконном проеме сидела большая черная птица.

Неподвижность птицы наводила на мысль о таксидермии. Потом птица повернула голову.

Хотя Айви не сказала ни слова, Билли почувствовал, что его приглашают присесть к столу, а когда он сел, она поставила перед ним стакан со льдом. Взяла со стола графин и налила чай.

На красно-белой клетчатой клеенке стоял другой стакан с чаем, ваза с вишнями, сковорода с нечищеными орехами и миска, до середины наполненная очищенными.

– Красиво живешь, – сказал Билли.

– Это дом моей бабушки. – Айви взяла из вазы три вишни. – Она меня вырастила.

Как всегда, она говорила тихо. Не повышала голос даже в таверне, тем не менее мужчины всегда слышали каждое ее слово.

Обычно не замеченный в праздном любопытстве, Билли удивился, услышав собственный голос:

– А что случилось с твоей матерью?

– Она умерла в родах. – Айви разложила вишни на подоконнике рядом с птицей. – А отец просто ушел.

В чай с легким привкусом мяты она добавила персикового нектара.

Когда Айви вернулась к столу и снова принялась чистить орехи, птица продолжала наблюдать за Билли, не обращая внимания на вишни.

– Птица у тебя домашняя? – спросил Билли.

– Мы не можем жить друг без друга. Он редко заходит дальше окна, а если заходит, то соблюдает мои правила чистоты.

– И как его зовут?

– Он еще не сказал мне свое имя. Со временем скажет.

Никогда раньше Билли не чувствовал себя так легко и непринужденно. Может, поэтому и задал такой странный вопрос:

– Что появилось раньше – настоящая птица или та, что на парадной двери?

– Они прибыли одновременно, – дала Айви не менее странный ответ.

– Он кто… ворона?

– Бери выше. Он – ворон и хочет, чтобы мы верили, что он только ворон и ничего больше.

Билли не знал, что на это сказать, и промолчал. Молчание ему нисколько не мешало и ей, кажется, тоже.

Он вдруг осознал, что куда-то подевалась та спешка, с которой он покидал «Шепчущиеся сосны». Время уже не неслось, как бурная река. Более того, здесь, похоже, время ровным счетом ничего не значило.

Наконец-то птица повернулась к вишням клювом и очень ловко начала отделять мякоть от косточек.

Длинные пальцы Айви вроде бы двигались медленно, однако миска на глазах заполнялась очищенными фисташками.

– Дом такой тихий, – отметил Билли.

– Потому что стены долгие годы не пропитывались бесполезными разговорами.

– Не пропитывались?

– Моя бабушка была глухая. Мы объяснялись знаками или записками.

За задним крыльцом начинался цветник, в котором преобладали три цвета: красный, темно-синий и королевский пурпур. Если ветер шевелил листвой, если цикада подавала голос, если пчела жужжала, кружась над розой, ни один звук не проникал сквозь открытое окно.

– Ты, наверное, хотел бы послушать музыку, – добавила Айви, – но я предпочитаю обходиться без нее.

– Ты не любишь музыку?

– Мне ее хватает в таверне.

– Я люблю зудеко. И западный свинг. «Техас топ хэндс». Боб Уиллс и «Техасские плейбои».

– И потом, музыка звучит всегда, если ты достаточно глубоко замрешь, чтобы услышать ее.

Наверное, он еще не научился замирать так, чтобы услышать ту музыку, которую слышала она.

Билли достал из кармана фотографию мертвого богомола и положил на стол:

– Я нашел ее на полу в комнате Барбары в «Шепчущихся соснах».

– Можешь оставить ее у себя, если хочешь.

Он не знал, как истолковать ее ответ.

– Ты ее навещала?

– Иногда я сижу рядом с ней.

– Я не знал.

– Она по-доброму отнеслась ко мне.

– Ты начала работать в таверне через год после того, как Барбара впала в кому.

– Я знала ее раньше.

– Правда?

– Она по-доброму отнеслась ко мне, когда бабушка умирала в больнице.

Барбара была медсестрой, хорошей медсестрой.

– И как часто ты к ней приходишь?

– Раз в месяц.

– Почему ты никогда мне об этом не говорила, Айви?

– Ладно, можем поговорить о ней.

– Поговорить о ней?

– Поговорить о том, какой она была, как сильно она страдала… от этих разговоров ты обретаешь покой? – спросила Айви.

– Покой? Нет. Почему ты так решила?

– Воспоминания о том, какой она была до комы, позволяют тебе обрести покой?

Он задумался.

– Иногда.

Ее удивительные глаза цвета бренди оторвались от фисташек, встретились взглядом с его глазами.

– Тогда не говори об этом теперь. Просто помни, какой она была.

Покончив с двумя вишнями, ворон сделал паузу, чтобы размять крылья. Бесшумно они расправились и столь же бесшумно сложились.

– Зачем ты взяла эту фотографию с собой, когда пошла к ней? – спросил Билли.

– Я ношу их с собой всюду, последние фотографии мертвых.

– Но почему?

– Я же гаруспик, – напомнила она ему. – Изучаю их. Они предсказывают будущее.

Билли отпил чая.

Ворон наблюдал за ним, раскрыв клюв, будто кричал. Не издавая ни звука.

– И что они предсказывают насчет Барбары? – спросил Билли.

Пауза перед ответом могла толковаться двояко: то ли Айви обдумывала, что сказать, то ли мыслями была где-то далеко и ей требовалось время, чтобы вернуться.

– Ничего.

– Совсем ничего?

Она уже ответила. Повторять не собиралась.

И богомол с фотографии, лежащей на столе, ничего не сказал Билли.

– Откуда у тебя взялась эта идея, гадать по мертвым? – спросил Билли. – От бабушки?

– Нет. Она этого не одобряла. Набожная католичка, она полагала веру в оккультное грехом. И тот, кто верил в подобное, подвергал опасности свою бессмертную душу.

– Но ты не согласна с нею.

– И согласна, и не согласна, – ответила Айви даже тише, чем обычно.

После того как ворон съел мякоть третьей вишни, косточки остались лежать на подоконнике, бок о бок, – свидетельство того, что он признает принятые в доме правила аккуратности и порядка.

– Я никогда не слышала голос матери, – добавила Айви.

Билли не понял, что это значит, потом вспомнил, что ее мать умерла при родах.

– Еще будучи совсем маленькой, я знала, что мать должна сказать мне что-то очень важное.

Впервые он заметил настенные часы. Без секундной, минутной и часовой стрелок.

– Этот дом всегда был таким тихим, – продолжала Айви. – Таким тихим. Здесь учишься слушать.

Билли слушал.

– У мертвых есть что сказать нам.

Блестящими черными глазами ворон смотрел на свою хозяйку.

– Стена здесь тоньше. Стена между мирами. Душа может докричаться через нее, если есть на то сильное желание.

Откладывая в сторону пустые скорлупки, кладя орешки в миску, Айви производила очень тихие звуки, на пределе слышимости.

– Иногда ночью, или в те моменты во второй половине дня, когда, случается, все застывает, или в сумерках, когда горизонт проглатывает солнце и полностью заглушает его, я знаю, она меня зовет. Я буквально слышу ее голос… но не слова. Слова пока не слышу.

Билли подумал о Барбаре, говорящей из глубин своего неестественного сна, о словах, бессмысленных для всех, но имеющих значение для него, пусть пока еще загадочное.

Он находил, что Айви Элгин не только влечет к себе, но и тревожит. Несмотря на всю ее невинность, предупреждал себя Билли, в ее сердце, как у любого мужчины или женщины, должен быть уголок, куда не проникал свет, куда не могла попасть успокаивающая тишина.

Тем не менее, несмотря на то что он думал о жизни и смерти, несмотря на мотивы, которыми руководствовалась Айви, если такие мотивы у нее и были, Билли чувствовал, что она искренне верит в стремление матери дотянуться до нее, в то, что мать не оставит этих попыток и в конце концов своего добьется.

Более того, Айви произвела на Билли такое сильное впечатление, и веское слово тут сказало не здравомыслие, а подсознательная логика, что он не мог полагать ее обычным эксцентричным человеком. В этом доме стена между мирами действительно могла утончиться, размытая многими годами тишины.

Ее предсказания, базирующиеся на мертвых, редко сбывались хотя бы в малой степени. Она винила себя в неумении правильно истолковать увиденное, но отметала предположение, что гадание по мертвым в принципе бесполезно.

Теперь Билли понимал ее упрямство. Если живой не мог узнать будущее по уникальным особенностям каждого мертвого тела, тогда, возможно, и мертвые ничего не могли сказать живым, и девочка, жаждущая услышать голос матери, никогда его не услышит, как бы ни прислушивалась, сколько бы времени ни молчала, ловя каждый звук, нарушающий тишину.

Вот она и изучала фотографии сбитых автомобилями опоссумов на обочинах дорог, мертвых богомолов, птиц, упавших с неба.

Она тихонько ходила по дому, беззвучно чистила фисташки, едва слышно говорила с вороном или совсем не говорила, и временами тишина становилась гробовой.

Так случилось и на этот раз, но Билли разорвал тишину.

Заинтересованный не столько в анализе ее поведения, сколько в ее реакции, наблюдая за нею более пристально, чем это делала птица, Билли сказал:

– Иногда убийцы-психопаты оставляют себе сувениры, которые напоминают им о жертвах.

Словно не увидев в этой реплике Билли ничего странного – с тем же успехом он мог объявить, что день выдался жарким, – Айви глотнула чая и продолжила чистить орехи.

Он подозревал, что ничего из сказанного Айви кем бы то ни было не вызывало у нее удивления, словно она всегда заранее знала, какие слова будут произнесены.

– Я слышал об одном случае, – продолжил Билли, – когда убийца срезал лицо жертвы и хранил его в банке с формальдегидом.

Айви сгребла скорлупки со стола и опустила их в мусорное ведро, которое стояло у ее стула. Не бросила, а опустила так, чтобы обойтись без шума.

Глядя на Айви, Билли не мог определить, слышала ли она раньше о такой мерзости, или его слова стали для нее новостью.

– Если бы ты увидела тело без лица, ты бы смогла что-нибудь по нему сказать? Не о будущем, а о нем, убийце?

– Театр, – без запинки ответила Айви.

– Не понял.

– Он любит театр.

– Почему ты так решила?

– Драма срезания лица.

– Не улавливаю связь.

Из вазы она взяла вишню.

– Театр – это обман. Ни один актер не играет себя.

Билли смог сказать только одно слово: «Согласен» – и ждать продолжения.

Айви положила вишню в рот. Мгновением позже выплюнула косточку в руку, а мякоть проглотила.

Хотела ли она этим сказать, что косточка – это сущность вишни, или нет, но Билли ее понял именно так.

Вновь Айви встретилась с ним взглядом:

– Он взял лицо не потому, что это лицо. Он взял его, потому что это маска.

Глаза ее были прекрасны, но по ним он не мог сказать, что собственная догадка потрясла Айви так же, как его. А может, если человек всю жизнь пытается услышать голоса мертвых, потрясти его не так-то легко?

– Ты хочешь сказать, что иной раз, когда он один и в соответствующем настроении, он достает лицо из банки и носит его?

– Возможно, и носит. Возможно, оно потребовалось ему, потому что напомнило о важнейшей драме его жизни, любимом представлении.

«Представление».

Это слово произнес Ральф Коттл. Айви могла повторить его сознательно, а может быть, случайно. Он этого знать не мог.

Она продолжала смотреть ему в глаза:

– Билли, ты думаешь, каждое лицо – маска?

– А ты?

– У моей глухой бабушки, нежной и доброй, как ангел, были свои секреты. Невинные, даже очаровательные секреты. Ее маска была почти такой же прозрачной, как стекло, но все-таки она ее носила.

Билли не знал, что Айви хочет этим сказать, к какому выводу хочет подвести своими словами. И не верил, что на прямой вопрос получит менее расплывчатый ответ.

И не то чтобы она стремилась обмануть. Она всегда предпочитала говорить не прямо, а намеками, не намеренно, – такой уж была. Все, что она говорила, звучало ясно, словно удар колокола… и, однако, вызывало трудности при толковании.

Часто ее молчание было красноречивее произнесенных ею слов – чего еще можно было ожидать от человека, воспитанного глухим?

Если он понимал ее хотя бы наполовину, получалось, что Айви совершенно его не обманывала. Но почему она тогда подчеркивала, что каждое лицо, включая и ее собственное, маска?

Если Айви навещала Барбару только потому, что однажды Барбара проявила по отношению к ней доброту, если она взяла фотографии мертвых тел в «Шепчущиеся сосны» только потому, что всюду носила их с собой, тогда фотография мертвого богомола не имела никакого отношения к ловушке, в которую попал Билли, а она ничего не знала о выродке.

В этом случае ему следовало встать, уйти и заняться куда более срочными делами. Однако он остался за столом.

Ее взгляд вернулся к фисташкам, руки вновь принялись их чистить.

– Моя бабушка была глухой от рождения. Она никогда не слышала сказанных слов, не знала, как их произносить.

Наблюдая за ловкими пальцами Айви, Билли чувствовал, что ее дни заполнены полезной работой: уходом за садом, уборкой в доме, готовкой, и она всеми силами избегает безделья.

– Она никогда не слышала смеха других, но знала, как нужно смеяться. У нее был потрясающий, заразительный смех. А как бабушка плачет, я впервые услышала в восемь лет.

Билли понимал, что трудолюбие Айви – отражение его собственного, необходимость занять себя, и сочувствовал ей. Она ему нравилась, независимо от того, мог он ей довериться или нет.

– Когда я была гораздо моложе, я не могла полностью осознать того, что моя мать умерла в родах. Раньше я думала, что убила ее и несу за это ответственность.

В окне ворон вновь размял крылья, расправил и сложил так же бесшумно, как в первый раз.

– В восемь лет я наконец-то поняла, что вины на мне нет. Когда я знаками рассказала бабушке о моем открытии, она впервые на моей памяти заплакала. Это звучит смешно, но, когда она заплакала, я предположила, что плакать она будет молча, лишь по щекам польются слезы. Но рыдала она так же громко, как смеялась. Поэтому, по части этих двух звуков, она ничем не отличалась от любой другой женщины, которая могла слышать и говорить. Была одной из них.

Раньше Билли думал, что Айви околдовывает мужчин красотой и сексуальностью, но, как выяснялось, чары у нее были куда более сильными.

Он понял, чтó собирается открыть ей, лишь когда услышал собственный голос:

– В четырнадцать лет я застрелил отца и мать.

Она ответила, не поднимая головы:

– Я знаю.

– Насмерть.

– Я знаю. Ты когда-нибудь думал, что кто-то из них захочет поговорить с тобой через стену?

– Нет. Никогда. И, Господи, я надеюсь, что они не заговорят.

Она чистила фисташки, он наблюдал, а потом она сказала:

– Тебе нужно идти.

По ее тону он понял: она говорит, что он может остаться, но понимает, что у него есть важные дела.

– Да. – Он поднялся.

– У тебя беда, Билли?

– Нет.

– Это ложь.

– Да.

– И это все, что ты мне скажешь.

Он промолчал.

– Ты пришел сюда в поисках чего-то. Нашел?

– Не уверен.

– Иногда ты так прислушиваешься к самому тихому из звуков, что не слышишь куда более громких.

Он несколько секунд обдумывал ее слова, прежде чем спросить:

– Ты проводишь меня до двери?

– Дорогу ты теперь знаешь.

– Тебе нужно запереть за мной дверь.

– Она сама закроется на защелку.

– Этого мало. До темноты ты должна запереть ее на врезной замок и закрыть эти окна.

– Я ничего не боюсь. И никогда не боялась.

– А я боялся всегда.

– Я знаю. Двадцать лет.

По пути к двери шаги Билли отдавались от паркета гораздо тише. Он закрыл входную дверь, проверил защелку и пошел по дорожке-тоннелю к улице, оставив Айви Элгин с чаем, фисташками и вороном на окне, в гробовой тишине кухни, где на стене висели часы без стрелок.

Глава 44

Стив Зиллис снимал безликий одноэтажный дом на улице, на которой господствовала философия пренебрежения к собственности.

Только на одном участке, к северу от дома Зиллиса, поддерживался должный порядок. Жила там Селия Рейнольдс, приятельница Джекки О’Хары.

Она заявляла, что видела, как Зиллис во дворе в ярости рубил стулья, арбузы, манекены.

Гараж примыкал к дому с южной стороны, вне поля зрения наблюдательной Селии Рейнольдс. Не раз и не два посмотрев в зеркала заднего обзора и убедившись, что слежки за ним нет, Билли припарковался прямо на подъездной дорожке.

Зиллиса и его соседа с юга разделяла восьмидесятифутовая стена разросшихся эвкалиптов, которые никто никогда не подрезал, не позволяющая увидеть, что находится по другую ее сторону.

Перед тем как выйти из кабины «эксплорера», Билли низко надвинул на лоб синюю бейсболку. В руке он держал ящик для инструментов. Человек, который, ни от кого не прячась, решительно направляется к дому с ящиком для инструментов в руке, может быть только ремонтником и, соответственно, не вызывает подозрений.

Бармена Билли прекрасно знали в лицо в определенных кругах, но он не собирался долго находиться на виду.

Пройдя между источающими сильный аромат эвкалиптами и стеной гаража, он, как и ожидал, нашел боковую дверь.

Пренебрежение собственностью и низкая арендная плата предполагали наличие самого простого замка. Билли не ошибся и в этом.

Просунув ламинированное водительское удостоверение в щель между дверью и дверной коробкой, он отжал собачку замка. Занес ящик с инструментами в гараж и зажег свет.

По пути из «Шепчущихся сосен» к дому Айви Элгин он проехал мимо таверны. Увидел, что автомобиль Стива уже на стоянке.

Зиллис жил один. Путь был свободен.

Билли открыл ворота гаража, загнал внедорожник, запер ворота.

По средам народу в таверне хватало. Стив не возвращался домой раньше двух часов ночи.

Тем не менее Билли не мог потратить семь часов на то, что забраться в дом и обыскать его. Задолго до рассвета предстояло избавиться от двух трупов, на которых имелись вещественные улики, однозначно указывающие, что убил этих людей не кто иной, как Билли.

В гараже хватало грязи и паутины, но не всякого хлама. За десять минут Билли нашел пауков, но не запасной ключ от двери.

Ему не хотелось оставлять следы взлома. Однако с легкостью открывать замки удается только в кино. Точно так же, как соблазнять женщин и убивать мужчин.

Устанавливая в своем доме новые замки, Билли не только узнал, как это делается, но и понял, что очень часто работу эту выполняют спустя рукава. Он надеялся, что и здесь мастер окажется не из лучших, и его ожидания оправдались.

Возможно, дверь навесили за одну сторону, а замок купили под другую. И вместо того, чтобы перевесить дверь или поменять замок, хозяева просто его перевернули. Так что внутренняя лицевая сторона замка оказалась в гараже.

И вместо приваренной к замку рамки на Билли смотрела снимаемая, которая крепилась на двух шурупах. Личинка вытаскивалась за специальное кольцо с зацепами, для этого и предназначенное.

Так что на поиски запасного ключа он потратил больше времени, чем на открытие двери. Прежде чем войти в дом, Билли вновь собрал замок и тщательно стер отпечатки своих пальцев с поверхностей, к которым мог прикоснуться.

Инструменты положил в ящик, из него достал револьвер. На случай, если бы пришлось быстро сматываться, поставил ящик с инструментами в багажное отделение «эксплорера».

Помимо ящика с инструментами, он захватил с собой и коробку с одноразовыми латексными перчатками. Достал две, натянул на руки.

До захода солнца оставался еще час. Билли прошелся по дому, везде зажигая свет.

В кладовой многие полки пустовали. Запас продуктов Стива был типичным для холостяка: консервированные супы, тушенка, различные чипсы.

Грязные тарелки и кастрюли в раковине числом превышали чистые на полках и в шкафчиках. Там тоже хватало пустого места.

В одном из ящиков Билли нашел запасные ключи от автомобиля, гаража и, возможно, от дома. Действительно, один из них подошел к двери черного хода. Билли сунул его в карман, остальные положил на место.

Мебель Стив Зиллис не уважал. Около пластикового стола на кухне был только один стул, тоже из пластика, но совершенно другого цвета.

Вся обстановка гостиной состояла из просиженного дивана, скамейки для ног, телевизора с DVD-плеером на тумбе на колесиках. Журналы стопками лежали на полу, одной из них компанию составляла пара грязных носок.

Если бы не отсутствие постеров, могло бы создаться впечатление, что это комната в студенческом общежитии. Затянувшаяся юность вызывала жалость, но преступлением не являлась.

Если женщины здесь и появлялись, то не возвращались сюда… и не ночевали. Умения завязывать языком черенки вишен явно не хватало для установления длительных романтических отношений.

В спальне для гостей обстановку заменяли четыре манекена. Все женщины, голые, без париков, лысые. Три подверглись переделке.

Один лежал на полу, в центре комнаты. Руки сжимали рукоятки двух мясницких ножей. Оба вонзили манекену в шею, словно он дважды зарезал сам себя.

Между ног в пластике проделали дыру. Также между ног торчал металлический штырь, вероятно выломанный из забора. Острый конец штыря загнали в грубое подобие влагалища.

Вместо ступней у манекена была вторая пара кистей, прикрепленная к голеням. Ноги в коленях согнули так, чтобы дополнительные кисти могли держать металлический штырь.

Третья пара кистей торчала из грудей. Они жадно хватали воздух, словно манекен никак не мог насытить свою похоть.

Глава 45

Далеко не в одном доме, если зайти туда без спроса и иметь возможность не торопясь осмотреть его, вы сможете найди свидетельства извращенных вкусов хозяина.

Но на переделку манекенов было затрачено слишком много сил и времени, так что они представляли собой нечто большее. Скорее всего, выражали потребность насиловать и убивать, удовлетворить которую полностью никак не удавалось.

Второй манекен сидел спиной к стене, раскинув ноги. Глаза ему вырезали. Вместо них вставили зубы.

Похоже, звериные зубы, может быть, рептилий и, скорее всего, настоящие. Изогнутые клыки, заостренные резцы.

Зубы аккуратно приклеили к глазнице. И теперь каждая напоминала пару маленьких челюстей.

Рот превратили в большущую дыру. И пасть манекена тоже заполняли не человеческие зубы.

Зубы торчали и из ушей.

Из сосков и из пупка. А уж во влагалище, еще одной дыре, зубов было больше, чем в любом другом отверстии.

Что представлял собой этот монстр – страх перед женственностью или женщину, пожирающую себя, – Билли не знал, да и не хотел узнать.

Он мечтал только об одном: побыстрее выбраться из этого дома. Увидел более чем достаточно. Но продолжал смотреть.

Третий манекен тоже сидел спиной к стене. Его руки лежали на коленях, держали чашу. А чаша являла собой срезанную верхнюю часть черепа.

Чашу заполняли фотографии мужских половых органов. Билли к фотографиям не прикоснулся, но поверхностного взгляда хватило, чтобы предположить, что на всех фотографиях запечатлены гениталии одного мужчины.

Аналогичные фотографии, десятки фотографий, торчали из оставшейся части головы манекена. А также из раскрытого рта.

Вероятно, Стив Зиллис провел немало времени, фотографируя свой половой орган с разных углов, в разной степени возбуждения.

Латексные перчатки Билли послужили не только для того, чтобы в доме не осталось его отпечатков пальцев. После увиденного Билли бы вытошнило, если бы ему пришлось голой рукой прикасаться к дверным ручкам, выключателям – к чему угодно.

Четвертый манекен стоял нетронутым. Зиллису, возможно, не терпелось добраться до него.

Вот, значит, какие мысли вертелись в голове Зиллиса во время его смены в таверне, когда он наливал пиво, смешивал напитки, рассказывал анекдоты, показывал фокусы.

В спальне Зиллиса обстановка была спартанской, как и в остальных комнатах. Кровать, тумбочка, настольная лампа, часы. Ни картин на стенах, ни безделушек, ни сувениров.

Простыни смятые, одна подушка на полу.

Один угол, судя по всему, служил свалкой для грязного белья. Рубашки, шорты, джинсы, нижнее белье лежали кучей.

Обыск спальни и стенного шкафа привел еще к одному тревожному открытию.

Под кроватью обнаружился десяток видеокассет с порнофильмами. На обложке изображались обнаженные женщины в наручниках, цепях, некоторые с кляпами, с завязанными глазами. Над ними угрожающе нависали садисты-мужчины.

То были не любительские, а профессиональные фильмы, которые продавались в магазинах для взрослых – как в обычных магазинах из кирпича и цемента, так и в онлайновых.

Билли вернул кассеты на место и задался вопросом: а достаточно ли он обнаружил, чтобы полиция могла нагрянуть сюда с ордером на арест?

Нет. Ни манекены, ни порнофильмы не доказывали, что Стив Зиллис когда-либо причинил вред человеческому существу, только свидетельствовали об отклонениях его фантазий от нормы.

Тем временем за диваном в доме Билли лежал реальный покойник, от которого следовало избавиться.

Если бы он стал подозреваемым в убийстве Гизель Уинслоу в Напе или если бы обнаружили тело Лэнни Олсена и заподозрили Билли и в этом убийстве, за ним, как минимум, организовали бы слежку. Он потерял бы свободу действий.

А вот если бы полиция нашла тело Коттла, Билли бы сразу арестовали.

Никто бы не понял, что грозит Барбаре. В существование такой угрозы просто бы не поверили. Его предупреждения не восприняли бы всерьез. Когда ты – главный подозреваемый, полиция хочет услышать от тебя только одно – признание в совершенных преступлениях.

Он знал, что при этом происходит. Он совершенно точно знал, что при этом происходит.

В течение двадцати четырех часов или сорока восьми часов (или недели, месяца, года), которые потребуются ему, чтобы доказать свою невиновность – если он вообще сможет это сделать, – Барбара останется беззащитной, без охранника.

Его слишком глубоко затянули в трясину. И спастись он мог, рассчитывая только на свои силы.

Если бы он нашел лицо в банке с формальдегидом или другие, не менее жуткие сувениры, то мог бы попытаться сдать Зиллиса властям. Ничто другое их бы не убедило.

Как и в большинстве домов в Калифорнии, подвала в доме Зиллиса не было, зато был чердак. Люк находился в потолке коридора, веревка свисала вниз.

Когда он потянул за веревку, крышка откинулась, с нее сползла раздвижная лестница.

За спиной раздался какой-то шум. Мысленно он увидел зубастый манекен, ринувшийся на него.

Развернулся, выхватив из-за пояса револьвер. Никого. Наверное, чуть осел старый дом.

Поднявшись по лестнице, он увидел закрепленный на полу чердака выключатель. Две лампочки, покрытые пылью, осветили пустое пространство, где пахло древесной гнилью.

Очевидно, выродку хватило ума держать свои сувениры в другом месте.

Билли подозревал, что Зиллис жил здесь, но не считал это место своим домом. Минимум мебели, полное отсутствие каких-то декоративных вещей – все говорило о том, что для Стива Зиллиса это всего лишь дорожная станция. Остановка в пути. Он просто проезжал мимо.

В таверне он отработал пять месяцев. Где он провел предыдущие пять с половиной лет, прошедшие после того, как в Денвере исчезла Джудит Кессельман, студентка Университета Колорадо?

Интернет связал его только с одним исчезновением и ни с какими убийствами. Если верить «Гуглу», на Зиллисе «висело» гораздо меньше, чем на самом Билли.

Но если иметь список городов, в которых останавливался Стив Зиллис, если проанализировать исчезновения и убийства, которые имели место быть в тех городах, возможно, удастся составить более четкую картину.

Наиболее удачливые серийные убийцы были бродягами, которые совершали свои преступления в самых разных местах. Места, где они убивали, разделяли сотни миль, и относились эти места к разным юрисдикциям, так что связать эти убийства в серию было непросто. То, что бросается в глаза с самолета, невозможно увидеть шагающему по земле.

Странствующий бармен, который умеет смешивать напитки и ладить с посетителями, может найти работу где угодно. Далеко не везде у него будут спрашивать рекомендации с прежних мест работы, ограничатся только карточкой социального страхования, водительским удостоверением и разрешением от Совета по контролю за употреблением спиртных напитков штата. Джекки О’Хара, типичный представитель работодателей Стива, не звонил в те места, где раньше работал человек, который устраивался к нему. Он принимал решения, основываясь на собственных впечатлениях.

Билли погасил все лампы и вышел из дома. Запасным ключом закрыл за собой дверь и вновь положил его в карман, потому что собирался вернуться.

Глава 46

Умирающее солнце окрашивало в яростно-кровавый цвет огромное сооружение, строящееся по другую от таверны сторону автострады.

Когда Билли ехал домой, чтобы забрать тело Коттла, это сверкающее зрелище настолько захватило его внимание, что он свернул на обочину и остановил внедорожник.

Команда, реализующая проект, – художники, инженеры, рабочие, – собралась около большого желто-пурпурного шатра, в котором они обедали, проводили совещания, принимали знаменитостей мира искусства и искусствоведения, чтобы насладиться закатом, этим мимолетным чудом природы.

Рядом с шатром стоял большущий желто-пурпурный дом на колесах, построенный на шасси автобуса для междугородных перевозок, с надписью «ВАЛИС» на борту. Во внешней отделке дома на колесах активно использовались никель и хром, в которых теперь отражался яростный блеск солнца. Тонированные окна обрели цвет алой бронзы.

Но остановиться Билли заставили не желто-пурпурный шатер, не дом на колесах, в каких обычно путешествуют рок-звезды, не группа людей, восторгающихся закатом.

Поначалу он бы сказал, что его внимание прежде всего привлек ало-золотой блеск зрелища. Но это объяснение не соответствовало действительности.

Сооружение было светло-серым, но, отражая яркий солнечный свет, оно поменяло цвет. От нагретых солнцем поверхностей поднимался еще и горячий воздух, и в сочетании с ослепительным блеском отраженного света создавалось полное ощущение, что гигантская скульптурная композиция охвачена огнем.

Именно это заставило Билли остановиться: полная иллюзия пожара на сооружении, которое после свершения строительства действительно собирались сжечь.

Сочетание местоположения солнца и атмосферных условий как бы предсказывало будущее гигантской скульптуры: огонь придет. А серость, которая иной раз проглядывала сквозь фантомный огонь, являла собой золу и пепел.

В яркости цветов, рожденных заходящим солнцем, Билли все лучше понимал причину гипнотической мощи этого зрелища. Особенно завораживала его фигура, взятая в оборот этой стилизованной машинерией, мужчина, пытающийся выжить между перемалывающих все и вся колес, шестерней, поршней.

Все эти недели, пока продолжалось строительство и скульптурная композиция приобретала завершающие очертания, казалось, что человек пойман машиной, как, собственно, и задумывал художник. Стал жертвой сил, над которыми не властен.

Теперь же, под заходящим солнцем, человек вроде бы и не горел, в отличие от окружающей его машины. Светился – да, но светился как бы изнутри, могучий и крепкий, неподвластный языкам пламени, которые пожирали машину.

Эта фантасмагорическая машина строилась не инженером. Была простым нагромождением символов машин, не имела функционального назначения.

Машина, не реализующая некую производительную функцию, не имела смысла. Не могла служить даже тюрьмой.

Человек мог выйти из этой машины, когда бы захотел. Он не был в ловушке. Он только верил, что находится в ловушке, но вера эта родилась из потакания собственному отчаянию, а потому была ложной. Мужчина должен был уйти от бессмысленности, найти значение своей жизни, а найдя его, поставить перед собой достойную цель.

Откровения не были характерны для Билли. Он всю жизнь бежал от них. Проницательность и боль воспринимал как синонимы.

Но на этот раз, понимая, что перед ним откровение, он не убежал от него. Вместо этого, вновь выехав на трассу и продолжив путь домой, в надвигающиеся сумерки, он забирался вверх по ментальной лестнице возможных толкований этого откровения, добирался до площадки, где лестница поворачивала, и поднимался дальше, к следующему повороту лестницы.

Он не мог предвидеть, какие выводы сделает из этой внезапной интуитивной догадки, но точно знал: догадка эта обязательно ему поможет, прежде всего в принятии правильных решений.

Когда он вернулся домой, на западном горизонте осталась лишь узкая полоска заката. Билли съехал с дорожки на лужайку, подогнал «эксплорер» к заднему крыльцу, чтобы облегчить погрузку тела Ральфа Коттла.

Его не могли увидеть ни с дороги, ни с участка ближайшего соседа. Выходя из кабины, он услышал первое уханье ночной совы. Только сова увидела бы его и звезды.

На кухне он достал стремянку из кладовой и проверил записывающее устройство, установленное в шкафчике над микроволновкой. Произведенная на диск запись показала, что в отсутствие Билли в его дом никто не входил, во всяком случае через кухню.

Он никого и не ожидал. Стив Зиллис сейчас работал в таверне.

Убрав стремянку, он, ухватившись за веревочную петлю, протащил Коттла через дом на заднее крыльцо, спустил со ступенек. Загрузка трупа в багажное отделение «эксплорера» потребовала больше терпения и мускульных усилий, чем ожидал Билли.

Он оглядел темный двор, темный лес, деревья-часовые. Ощущения, что за ним наблюдают, не было. Наоборот, он остро чувствовал собственное одиночество.

Хотя запирать дом казалось бессмыслицей, он запер дверь и отогнал «эксплорер» в гараж.

При виде циркулярной пилы, сверлильного станка, инструментов Билли вдруг захотелось забыть о кризисе, с которым он столкнулся. Ему захотелось вдохнуть запах свежих опилок, насладиться точностью соединения «ласточкин хвост».

В последние годы он столько сделал по дому – сам, все сам. И если теперь ему предстояло сделать что-то для других, он бы начал с того, в чем они нуждались: с гробов. Он мог бы найти себе новую профессию: гробовщика.

С мрачным лицом Билли загрузил в «эксплорер» еще одно полотнище пленки, моток веревки, липкую ленту, фонарь, кое-что из мелочей. Все, что могло понадобиться. Добавил несколько сложенных одеял и пустых картонных коробок, чтобы получше замаскировать труп.

Перед Билли лежала долгая ночь похоронных работ, и он боялся не только выродка-убийцу, но и многого того, что обитало в темноте. Последняя нагоняет ужас на разум, но правда и в том (и в этом он черпал надежду), что темнота напоминает нам о свете. Независимо от того, что ждало его в ближайшие часы, Билли верил, что он вновь будет жить при свете дня.

Глава 47

Четырех часов сна плюс викодин и пиво «Элефант» не могло хватить для полноценного отдыха.

Прошло более двенадцати часов с того момента, как Билли поднялся с кровати. Физических ресурсов ему еще хватало, но вот голова работала не так быстро и четко, как ему хотелось.

Уверенный в том, что «эксплорер» не выглядит как катафалк, пусть в багажном отделении и лежал труп, он остановился около небольшого магазинчика. Купил анацин, чтобы справиться с головной болью, и кофеиновые таблетки «Не спи».

За завтраком он съел две оладьи, потом сэндвич с ветчиной, так что организму определенно не хватало калорий.

В магазине продавались сэндвичи в вакуумной упаковке. Для их разогрева имелась микроволновая печь. Но по какой-то причине его желудок дал бурную реакцию на одну только мысль о мясе.

Он купил шесть шоколадных батончиков «Херши», источник сахара, шесть ореховых батончиков «Плантерс», источник белка, и бутылку пепси, чтобы запить таблетки «Не спи».

– День Валентина в июле или что? – спросила кассирша, указав на сладости.

– Хэллоуин, – ответил Билли.

Сев за руль внедорожника, принял по таблетке анацина и «Не спи».

На пассажирском сиденье лежала газета, которую он купил в Напе. Он еще не успел прочитать статью об убийстве Уинслоу. В газете сложены распечатки нескольких заметок из «Денвер пост». О Джудит Кессельман, пропавшей навсегда.

Он читал распечатки, откусывая сначала от батончика «Херши», потом от «Плантерс». Цитировались представители администрации, студенты, родственники и друзья, сотрудники полиции. Все, кроме полицейских, выражали сдержанную надежду на возвращение Джудит.

Копы высказывались крайне осторожно. В отличие от ученых, чиновников и политиков, они избегали пустопорожней болтовни. И получалось, что только их действительно волновала судьба молодой женщины.

Расследование вел детектив Рэмси Озгард. Некоторые из коллег называли его Озом.

На тот момент ему было сорок четыре года. По ходу службы он трижды награждался за проявленную храбрость.

В пятьдесят лет он по-прежнему мог оставаться на службе. Информация, имеющаяся в заметках, позволяла сделать такое предположение. В тридцать восемь лет Рэмси Озгарда ранили в левую ногу. Он мог выйти в отставку, получив полноценную пенсию, но предпочел остаться на службе. И даже не хромал.

Билли хотелось поговорить с Озгардом. Для этого, однако, он не мог воспользоваться ни своим именем, ни телефоном.

Как только батончики, пепси и таблетки «Не спи» начали смазывать шарики и ролики в его голове, Билли поехал к дому Лэнни Олсена.

Не припарковался у церкви, чтобы добраться до него пешком, как сделал в прошлый раз. Прибыв к уединенно стоящему дому, последнему на тупиковой дороге, пересек наклонный, поднимающийся в гору двор, проехал мимо тира, в котором задником служили тюки соломы.

Лужайка уступила место дикой траве, далее пошла каменистая земля. Поднявшись достаточно высоко по склону, Билли перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение, поставил автомобиль на ручник.

Включенные фары ему бы не помешали, но их могли увидеть снизу, из домов, которые он миновал ранее.

С тем чтобы не привлекать внимания и не разжигать чьего-либо любопытства, Билли выключил фары и заглушил двигатель.

На своих двоих, подсвечивая себе фонарем, быстро отыскал уходящую в землю шахту.

До виноградников, до прибытия европейцев, до того, как предки американских индейцев пришли сюда по ледяному мосту из Азии, вулканы создали эту долину. Они же определили ее будущее.

Старую винокурню Росси, винные подвалы Хайца и другие здания в долине строили из риолита, вулканического минерала, напоминающего гранит, который здесь же и добывался. Холм, на котором стоял дом Олсена, был из базальта, еще одного вулканического материала, темного и тяжелого.

Когда извержение заканчивается, оно иногда оставляет после себя лавовые трубы, длинные тоннели, пробитые в камне. Билли недостаточно хорошо разбирался в вулканологии и не мог сказать, то ли на этом холме выходит наружу такая вот лавовая труба, то ли это фумарола, через которую вырывались горячие газы.

Знал он другое: шахта на выходе диаметром четыре фута и невероятно глубокая.

В этих местах Билли ориентировался прекрасно, потому что Перл Олсен приютила его, когда в четырнадцать лет он остался один. Она совершенно не боялась его, чего нельзя было сказать о других. Легко могла отличить правду от лжи. Ее доброе сердце открылось ему и, несмотря на раковое заболевание, которое сводило ее в могилу, воспитывала сироту, как сына.

Двенадцатилетняя разница между Билли и Лэнни означала, что они не чувствовали себя братьями, пусть и жили в одном доме. Кроме того, Лэнни всегда держался сам по себе и, возвращаясь со службы в управлении шерифа, принимался за рисование.

Впрочем, отношения у них сложились дружелюбные. Иногда Лэнни мог даже изобразить доброго дядюшку.

В один из таких дней Лэнни предложил Билли попытаться определить глубину шахты.

Хотя маленькие дети не играли на этом холме, Перл волновалась о безопасности даже воображаемых малышей. Многими годами раньше она заказала раму из красного дерева, которую закрепили на базальте по периметру шахты. А зев последней накрыли крышкой из красного дерева, которую винтами соединили с рамой.

Сняв крышку, Лэнни и Билли начали исследования с помощью полицейского фонарика, электроэнергия к которому поступала по проводам от двигателя пикапа.

Луч осветил стены на глубину в добрых триста футов, но дна они так и не увидели.

Уходя вглубь, шахта расширялась до восьми или десяти футов. Стены были неровные, кое-где в трещинах.

Они привязали фунт медных шайб к концу веревки и опустили их по центру шахты, рассчитывая услышать звон колец, когда те стукнутся о дно. Веревка у них была в тысячу футов, и ее не хватило, чтобы достать до дна.

Наконец они стали бросать вниз стальные шарики от подшипников, засекая время падения, чтобы потом, по формуле из учебника, определить глубину шахты. Минимальная глубина, на которой шарик обо что-то ударялся, составила тысячу четыреста футов.

Но дно шахты находилось глубже.

Шахта достаточно долго уходила вертикально вниз, но дальше, вероятно, изгибалась, и, возможно, не один раз. После первого удара шарик продолжал рикошетом отлетать от стен, и звуки эти не обрывались, затихали и затихали, пока не сходили на нет.

Билли полагал, что длина этой лавовой трубы – многие мили и она спускается на несколько тысяч футов под поверхность долины.

Теперь, в свете фонарика, он воспользовался приводимой в движение аккумулятором электроотверткой, чтобы отвернуть двенадцать винтов, которые соединяли раму и крышку. Последний раз он и Лэнни проделывали эту операцию чуть ли не двадцать лет тому назад. Закончив, он сдвинул крышку.

Из шахты не тянуло ветерком. Билли с трудом уловил слабые запахи пепла и соли.

Покрякивая от напряжения, он выволок мертвеца из багажного отделения внедорожника и подтащил к шахте.

Оставленные на земле следы его не волновали. Камень, он и есть камень. Если что и осталось, то через несколько дней точно исчезло бы.

Хотя покойник мог этого не одобрить, учитывая его принадлежность к Обществу скептиков, Билли пробормотал над телом короткую молитву, прежде чем сбросить его в дыру в земле.

От Ральфа Коттла, летящего вниз, шума было куда больше, чем от любого из стальных шариков. Первые удары о стены были громовыми.

Потом удары сменились свистящим звуком, который издавала пленка от трения по каменной стене. Возможно, тело спиралью скользило по стенам лавовой трубки, совсем как пуля по нарезному стволу.

Глава 48

Билли оставил «эксплорер» на лужайке за гаражом, чтобы случайный автомобилист, который заехал бы в тупик развернуться, не натолкнулся бы на него. Натянул на руки латексные перчатки.

Запасным ключом, который достал из дупла в пне менее девятнадцати часов тому назад, открыл дверь черного хода, прошел на кухню.

С собой захватил пленку, клейкую ленту, веревку. И разумеется, револьвер калибра 0,38 дюйма.

Проходя по первому этажу, везде зажигал свет.

Среда и четверг были выходными днями Лэнни, поэтому в ближайшие тридцать шесть часов хватиться его не могли. А вот если бы подъехал кто-нибудь из друзей, увидел свет в окнах, но дверь бы ему не открыли, мог подняться переполох.

Билли намеревался закончить все свои дела как можно быстрее, после чего везде погасить свет.

Плакаты с изображениями рук, указывающих путь к трупу, висели на прежних местах, приклеенные липкой лентой к стене. Билли намеревался снять их позже, заметая все следы.

Если бы на теле Лэнни нашлись улики, свидетельствующие о том, что Билли – убийца (а такие улики, по словам Коттла, остались на теле Гизель Уинслоу), их не удалось бы использовать в суде, если Лэнни будет покоиться в миле или около того под землей.

Билли понимал, что, уничтожая подложные улики, он одновременно уничтожал свидетельства причастности выродка к убийству Лэнни, если тот случайно их оставил. Он заметал следы за них обоих.

Хитрость, с которой расставлялась ловушка, и тот выбор, который поначалу делал Билли, в точности соответствуя замыслу представления, фактически указывали на то, что выродок предполагал его появление в доме Лэнни именно с той целью, с какой он здесь и появился.

Билли это не волновало. Все отошло на второй план, за исключением благополучия Барбары. Он мог защитить ее, лишь оставшись на свободе, а другого защитника у Барбары не было.

Если бы на Билли пало подозрение в убийстве, Джон Палмер тут же усадил бы его за решетку. Шериф приложил бы все силы, чтобы добиться обвинительного приговора, а уж потом, используя его, попытался бы переписать историю.

Они могли держать его в камере только по подозрению в убийстве. Сколь долго, Билли не знал. Но сорок восемь часов наверняка могли.

К тому времени Барбару бы убили. Или она пропала бы без вести, как Джудит Кессельман, которая училась музыке, любила собак, обожала гулять по берегу океана.

Представление завершилось бы. Возможно, у выродка появилось бы еще одно лицо в еще одной банке.

Прошлое, настоящее, будущее – все время от начала до скончания веков собралось здесь и сейчас и помчалось галопом (он мог поклясться, что слышит, как со свистом вращаются стрелки его наручных часов), вот он и поспешил к лестнице, чтобы подняться на второй этаж.

На подъезде к дому у него вдруг возникла мысль, что он не найдет тело Лэнни в кресле в спальне, где видел его в последний раз. Еще один ход в игре, еще один поворот сюжета представления.

И на последней ступеньке он замер, остановленный этой самой мыслью. Замер и еще раз, у двери спальни. А потом переступил порог и включил свет. Лэнни сидел в кресле, с книгой на коленях, с фотографией Гизель Уинслоу между страницами.

Выглядел труп не очень. Кондиционер в доме работал, поэтому более низкая, чем за стенами, температура воздуха приостановила разложение, но кровеносные сосуды явственно проступили, выделяясь каким-то зеленоватым оттенком.

Глаза Лэнни следили за приближающимся Билли, но, разумеется, причину следовало искать в отражающемся от них свете ламп.

Глава 49

Расстелив пленку на полу, Билли, перед тем как начать паковать труп, сел на край кровати и взял телефон. Следя за тем, чтобы не допустить ошибки, в которой признался раньше, набрал номер 411. Узнал у оператора телефонный код Денвера.

Даже если Рэмси Озгард продолжал служить в управлении полиции Денвера, он мог жить не в городе, а в одном из пригородов, и в этом случае поиски бы усложнились. Более того, его домашнего телефона могло не быть в справочнике.

Когда Билли позвонил в справочную Денвера, выяснилось, что ему повезло. Но действительно, удача когда-то должна была повернуться к нему лицом. Озгард, Рэмси Дж., жил в городе, и Билли продиктовали номер его домашнего телефона.

В Колорадо было 22:54, и звонок в столь поздний час говорил о том, что причина важная и дело не терпит отлагательств.

Мужской голос ответил на втором гудке, и Билли спросил:

– Детектив Озгард?

– Он самый.

– Сэр, это помощник шерифа Лэнни Олсен из управления шерифа округа Напа в Калифорнии. Прежде всего хочу извиниться за то, что беспокою вас в столь поздний час.

– У меня хроническая бессонница, помощник шерифа, а здесь у меня порядка шестисот телевизионных каналов, вот я и смотрю «Остров Гиллигана» или еще какую-нибудь муру до трех часов утра. Что стряслось?

– Сэр, я звоню из дома по поводу одного дела, которое вы вели несколько лет тому назад. Возможно, вы захотите позвонить в управление шерифа нашего округа, чтобы получить подтверждение, что я там служу, а потом взять мой домашний номер и перезвонить мне.

– Ваш номер у меня высветился, – ответил Озгард. – Так что пока мне этого достаточно. Если ваш вопрос окажется скользким, тогда я сделаю то, что вы говорите. А пока готов вас выслушать.

– Благодарю вас, сэр. Речь идет о человеке, пропавшем без вести. Примерно пять с половиной лет тому назад…

– Джудит Кессельман, – прервал его Озгард.

– Вы попали в десятку.

– Помощник шерифа, только не говорите мне, что вы ее нашли. Во всяком случае, не говорите, что нашли ее мертвой.

– Нет, сэр. Ни живой, ни мертвой.

– Помоги ей Бог, но я не верю, что она жива. – Рэмси вздохнул. – Но если я точно узнаю, что она мертва, для меня это будет ужасный день. Я люблю эту девочку.

– Сэр? – в удивлении вырвалось у Билли.

– Я никогда с ней не встречался, но люблю ее. Как дочь. Я так много узнал о Джудит Кессельман, что теперь она мне ближе многих и многих людей, которые были частью моей жизни.

– Понимаю.

– Она была удивительным человеком.

– Я это слышал.

– Я говорил со многими ее друзьями и родственниками. Никто не сказал о ней плохого слова. Эти истории о том, что она делала для других, о ее доброте… Вы знаете, как иногда образ жертвы преследует вас, вы не можете быть совершенно объективным?

– Конечно, – без запинки ответил Билли.

– Ее образ преследовал меня, – продолжил Озгард. – Она так любила писать письма. Если какой-то человек входил в ее жизнь, она не отпускала его, не забывала, оставалась на связи. Я прочитал сотни писем Джудит Кессельман, помощник шерифа Олсен, сотни.

– То есть вы впустили ее в сердце.

– Ничего не мог поделать, она сама туда вошла. Это были письма женщины, которая любила людей, старалась отдать им все. Светящиеся письма.

Билли смотрел на дыру от пули во лбу Лэнни Олсена. Потом перевел взгляд на открытую дверь в коридор.

– Ситуация у нас следующая, – сказал он. – В подробности я вдаваться не буду, потому что мы только собираем улики и еще не предъявили обвинения.

– Я понимаю, – заверил его Озгард.

– Но я хочу назвать вам одну фамилию и узнать, не звякнет ли у вас в голове звоночек.

– Волосы у меня на затылке встали дыбом, – ответил Озгард. – Так мне хочется, чтобы звякнул.

– Я прокрутил по «Гуглу» нашего парня, и единственная зацепка связана с исчезновением Кессельман, да и зацепка эта хиленькая.

– Так прокрутите его через меня, – попросил Озгард.

– Стивен Зиллис.

В Денвере Рэмси Озгард с шипением выпустил застоявшийся в легких воздух.

– Вы его помните.

– Да.

– Он был среди подозреваемых?

– Официально – нет.

– Но вы лично его подозревали.

– С ним мне было как-то не по себе.

– Почему?

Озгард ответил после паузы:

– Даже если с этим человеком ты не хочешь пить пиво, не хочешь пожать ему руку, нельзя сбрасывать со счетов его репутацию.

– Это всего лишь сбор информации, неофициально, – заверил его Билли. – Говорите мне только то, что считаете нужным, а там увидим, окажется что-то мне полезным или нет.

– Дело в том, что на тот день, когда Джудит похитили, если ее похитили, в чем лично я не сомневаюсь, на весь тот день, более того, на сутки, на двадцать четыре часа и даже больше, у Зиллиса было алиби, которое не разбить и атомной бомбой.

– А вы пытались?

– Будьте уверены. Но даже без алиби не было никаких улик, которые указывали бы на него.

Билли ничего не сказал, но почувствовал разочарование. Он надеялся получить что-то определенное, но Озгард ничего не мог ему предложить.

Почувствовав это разочарование, детектив продолжил:

– Он пришел ко мне до того, как попал в поле моего зрения. Более того, мог никогда не попасть, если бы не пришел ко мне сам. Очень хотел помочь. Говорил и говорил. Она была ему очень дорога, он воспринимал ее как любимую сестру, но он знал ее всего лишь месяц.

– Вы говорили, что она легко сходилась с людьми, раскрывала им сердце, они привязывались к ней.

– По словам ее близких друзей, она не знала Зиллиса так хорошо. Это было очень поверхностное знакомство.

Билли ничего не оставалось, как и дальше играть роль адвоката дьявола, от которой он с удовольствием бы отказался.

– Возможно, ему казалось, что он ближе к ней, чем она была к нему. Я хочу сказать, если она обладала магнетизмом, который притягивал…

– Вам бы его увидеть, когда он пришел ко мне, посмотреть, как он себя вел, – прервал его Озгард. – Он словно хотел, чтобы я заинтересовался им, проверил его и нашел стопроцентное алиби. А после того, как я нашел, он просто раздулся от самодовольства.

Билли почувствовал отвращение в голосе Озгарда.

– Вы все еще злитесь на него.

– Злюсь. Зиллис, он продолжал приходить ко мне какое-то время, потом пропал, но старался помочь, звонил, заходил, что-то предлагал, и все время у меня было ощущение, что это представление, что он играет какую-то роль.

– Играет роль. У меня такое же ощущение, но мне нужно больше.

– Он – говнюк. Это не значит, что он преступник, но он самодовольный говнюк. Этот говнюк даже начал вести себя так, словно мы приятели, он и я. Потенциальные подозреваемые, они никогда так себя не ведут. Это неестественно. Черт, вы сами все знаете. Но у него была такая легкая, шутливая манера.

– «Все нормально, Кемосабе?»

– Черт, он до сих пор это говорит?

– До сих пор.

– Он говнюк. Прикрывается своими шуточками, но говнюк, все точно.

– Значит, какое-то время он крутился вокруг вас, а потом пропал.

– Да, и расследование зашло в тупик. Джудит исчезла, будто ее и не существовало. В конце того года Зиллис бросил учебу, ушел со второго курса. После чего я его больше никогда не видел.

– Сейчас он в наших краях.

– Интересно, где он побывал в промежутке?

– Может, мы это выясним.

– Надеюсь, вы это выясните.

– Я вам еще позвоню, – пообещал Билли.

– По этому делу в любое время. Служба – это ваше призвание, помощник шерифа.

На мгновение Билли его не понял, практически забыл, кем представлялся, но быстро нашелся с правильным ответом:

– Да. Мой отец был копом. Его похоронили в форме.

– У меня в полиции служили отец и дед, – сказал Озгард. – Так что я тоже потомственный служака. И я не могу забыть Джудит Кессельман. Я хочу, чтобы она покоилась с миром, а не просто валялась в какой-то канаве. Видит Бог, на свете не так уж много справедливости, но очень хочется, чтобы в этом деле она восторжествовала.

Отключив связь, Билли какое-то время не мог сдвинуться с места. Так и сидел на краю кровати, глядя на Лэнни, а Лэнни смотрел на него.

Рэмси Озгард плыл по жизни, не боясь волн, не стремясь прибиться к берегу. Без остатка отдавал себя городу, в котором жил.

Билли слышал эту преданность людям в словах Озгарда, ее не могли заглушить сотни миль, которые их разделяли, она слышалась так же явственно, как если бы детектив находился в одной комнате с ним. И вот тут Билли осознал, насколько полным был его уход из жизни других людей. И насколько опасным.

Барбара начала вытаскивать его из затворничества, коснулась его сердца, и тут этот чертов вишисуас. Жизнь показала две своих стороны: жестокость и абсурдность.

Но сейчас он находился среди волн, и не по своему выбору. События отбросили его далеко от берега, на глубину.

Двадцать лет сдерживания эмоций, ухода от общественной жизни, затворничества лишили его многих навыков. Теперь он пытался вновь научиться плавать, но течение, похоже, уносило его все дальше от людей, к еще большей изоляции.

Глава 50

Словно зная, что его ждет лавовая труба, куда не придут скорбящие и не положат цветы, Лэнни не хотел, чтобы его упаковали в пластиковый саван.

Убили его не в этой комнате, поэтому ни кровь, ни ошметки мозгов не марали стены и мебель. Билли хотел, чтобы исчезновение Лэнни не вызвало никаких подозрений и не повлекло за собой полномасштабного расследования, а потому старался, чтобы все так и осталось чистым.

Из стенного шкафа для белья он вытащил стопку махровых полотенец. Лэнни пользовался тем же стиральным порошком, что и Перл. Билли сразу узнал запах.

Полотенцами укрыл подлокотники и спинку кресла, в котором сидел труп. Если бы что-то выплеснулось из раны в затылке, то попало бы на полотенца, а не на ткань обивки.

Из дома Билли привез небольшой пластиковый мешок, какие используются для мусорных ведерок в ванной. Избегая смотреть в выпученные глаза, надел мешок на голову мертвеца, липкой лентой закрепил на шее: еще одна мера предосторожности на случай, если из развороченного затылка что-то выплеснется.

Хотя Билли знал, что грязная работа никого не может свести с ума, знал, что ужас приходит вслед за безумием, не прежде, он тем не менее задался вопросом: как долго ему еще понадобится возиться с мертвецами, чтобы его сны, если не часы бодрствования, превратились в вопящий ужас?

Лэнни с готовностью перебрался с кресла на пленку, но в дальнейшем сотрудничать отказался. Лежал на полу в позе человека, сидящего в кресле, никак не желал выпрямить ноги.

Rigor mortis. Трупное окоченение. Если труп достаточно долго остается в одном положении, ранее мягкие ткани становятся жесткими. Потом разложение приводит к их размягчению.

Но Билли понятия не имел, сколько на это могло уйти времени. Шесть часов, двенадцать? Ждать, чтобы выяснить это на практике, он не мог.

Поэтому попытался завернуть в пленку застывшего Лэнни. Иногда казалось, что мертвец сопротивляется сознательно и целенаправленно.

Но в конце концов Билли своего добился: запаковал покойника в пленку и оклеил липкой лентой.

На полотенцах не осталось ни пятнышка. Билли сложил их и убрал обратно в стенной шкаф.

Только теперь они пахли не так хорошо.

Доставить Лэнни к лестнице труда не составило, но первый пролет Лэнни преодолевал с грохотом. Согбенное тело громко билось о каждую ступеньку.

На лестничной площадке Билли напомнил себе, что Лэнни предал его, чтобы спасти свою работу и пенсию, и они оба здесь из-за его предательства. После этого Лэнни столь же громко преодолел второй пролет.

Потом Билли протащил труп коридором, через кухню, заднее крыльцо. Короткая лестница, и они уже во дворе.

Он подумал о том, чтобы загрузить труп в «эксплорер» и подвезти как можно ближе к шахте. Но расстояние было невелико, и он решил, что дотащит тело волоком. Едва ли на это ушло бы больше сил, чем на погрузку Лэнни в багажное отделение и извлечение обратно.

Земля, накалившаяся за день, отдавала запасенное тепло, но, к счастью, с горы подул легкий ветерок.

Маршрут, все время в горку, сначала по двору, потом через траву и кусты, оказался более длинным, чем он предположил, оценивая расстояние от подножия лестницы, ведущей на заднее крыльцо. Заныли руки, плечи, спина.

Где-то по пути Билли вдруг понял, что плачет. Его это испугало, он понимал, что должен оставаться крепким, как кремень.

Причину слез он понимал. Чем ближе приближался к лавовой трубе, тем труднее ему удавалось воспринимать этот груз как инкриминирующий его труп. Как ни крути, это был Лэнни Олсен, сын женщины, которая открыла сердце и дом издерганному донельзя четырнадцатилетнему подростку.

В звездном свете Билли показалось, что валун рядом с лавовой трубой – вылитый череп.

Но что бы ни ждало его впереди – гора черепов или усыпанная ими равнина, – он не мог повернуть назад, как и не мог воскресить Лэнни. Он был всего лишь Билли Уайлсом, хорошим барменом и несложившимся писателем. Чудес он творить не мог, в нем лишь жила надежда на лучшее и способность к выживанию.

Поэтому под звездным светом и обдуваемый горячим ветерком, он добрался до черепа, оказавшегося обычным камнем. А потом, не мешкая, даже не переведя дыхания, отправил труп в дыру в земле.

Навалился грудью на раму из красного дерева, всматриваясь в темноту, слушая, как тело спускается все глубже и глубже.

Когда наступила тишина, он закрыл глаза и выдохнул: «Все кончено».

Разумеется, покончил он только с одним делом, впереди его ждали другие, возможно такие же плохие, но определенно ничем не хуже.

Фонарь и электроотвертку он оставил на земле около лавовой трубы. Поставил крышку из красного дерева на место, выудил из кармана стальные винты и закрепил ее.

К тому времени, когда он вернулся в дом, пот смыл со щек остатки слез.

За гаражом он положил фонарь и электроотвертку в «эксплорер». Латексные перчатки порвались. Билли их снял, запихнул в мешок для мусора, взял из коробки новую пару.

Снова зашел в дом, чтобы осмотреть его с первого этажа до чердака. От него требовалось убрать из дома все следы присутствия трупа и его самого.

На кухне не смог решить, что делать с ромом, колой, нарезанным лаймом, другими предметами, стоявшими на столе. Решил дать себе время подумать об этом.

Коридором направился к лестнице, чтобы подняться в главную спальню. Приближаясь к фойе, заметил справа, за аркой, яркий свет: в гостиной горели все лампы.

Револьвер в руке сразу оказался не куском железа, оттягивающим руку, а очень нужным инструментом.

Первый раз, проходя по дому, прежде чем подняться наверх и убедиться, что тело Лэнни по-прежнему в кресле, Билли включил в гостиной люстру, но не более того. Теперь там горело все, что могло гореть.

А на диване, лицом к арке, сидел Ральф Коттл, все в том же дешевеньком, мятом костюме.

Глава 51

Ральф Коттл, какие-то сорок минут тому назад отправленный в лавовую трубу, сумел скинуть с себя пленочный саван, подняться на тысячи футов из-под поверхности долины и зайти в дом Олсена, оставаясь при этом мертвым и зарегистрированным скептиком.

Очень уж неожиданным стало для Билли появление Коттла в гостиной Олсена, и на секунду он поверил, что Коттл жив, никогда не умирал, но уже в следующее мгновение он все понял: в лавовую трубу он сбросил тело не Коттла, а кого-то еще, начинку пластикового буррито заменили.

Билли услышал, как произнес: «Кто?» – то есть, спрашивая себя, чей труп, завернутый в пленку, он отправил в глубины земли, начал поворачиваться, чтобы застрелить любого, кто мог оказаться в коридоре, уже не задавая никаких вопросов.

Но в этот момент его ударили по шее чем-то тяжелым, у основания черепа, вызвав скорее не боль, а вспышку света. Яркие звезды, иссиня-синие и раскаленно-красные, вспыхнули в голове.

Он не помнил, как пол поднялся ему навстречу. Потому что, казалось, долгие часы летел и летел в чернильной темноте лавовой трубы, гадая, чем развлекаются мертвяки в холодном сердце давно потухшего вулкана.

Темноте он, похоже, приглянулся больше, чем свету, потому что в себя он приходил рывками, то всплывая на поверхность сознания, то вновь проваливаясь в глубины бессознательного.

Дважды незнакомый голос задавал ему вопрос, – во всяком случае, он дважды этот вопрос слышал. Оба раза его понял, но ответить смог только со второй попытки.

Еще окончательно не придя в себя, Билли настроился слушать голос, чтобы уловить тембр, интонации, а потом, при необходимости, их опознать. Да только голос звучал не как человеческий: грубый, странный, искаженный. Не вызывало сомнений лишь одно: его спрашивали.

– Ты готов к своей второй ране?

Услышав вопрос второй раз, Билли оказался в силах ответить:

– Нет.

Обнаружив, что к нему вернулся дар речи, пусть голос больше напоминал писк, он также понял, что может открыть глаза.

Хотя поначалу перед глазами все плыло и стоял туман, через какие-то мгновения он увидел стоящего над ним высокого человека в натянутой на лицо лыжной шапочке с прорезями для глаз и черной одежде. Руки выродка были в кожаных перчатках, и в обеих он держал какое-то оружие будущего.

– Нет, – повторил Билли.

Он лежал на спине, наполовину на ковровой дорожке, наполовину на деревянном полу, с правой рукой на груди, левой откинутой, револьвера ни в одной не было.

Наконец туман более не застилал глаза, и Билли понял, что выродок держит в руках не оружие будущего, а следовательно, не является путешественником во времени или пришельцем с другой планеты. Мужчина в маске держал портативный перфоратор, которому для того, чтобы забивать гвозди, не требовался компрессор.

Левая рука Билли лежала на деревянном полу, и мужчина в маске приколачивал ее к полу.

Часть третья. Образ жизни – все, что у тебя есть

Глава 52

Боль и страх мешают мыслить логично, туманят мозг.

Пронизывающая боль заставила Билли вскрикнуть. Парализующий туман ужаса заволок мысли, замедлил их ход, и он не сразу осознал, что его прибивают к полу, лишают возможности передвижения.

Боль можно выдержать и победить, если сумеешь взять ее под контроль. Если ее отвергать или бояться, она только вырастает, начинает казаться непереносимой.

Лучший ответ ужасу – праведная злость, уверенность в том, что справедливость в конце концов восторжествует, а зло будет наказано.

Эти мысли не маршировали стройными рядами в его голове. То были истины, которые хранились в подсознании, основывались на собственном, дорого стоившем ему опыте, и Билли действовал на основании их, словно они были инстинктами, с которыми он родился.

Падая, он выронил револьвер. У выродка его не было. Возможно, оружие лежало в пределах досягаемости.

Билли повернул голову, оглядывая коридор. Правой рукой ощупал пол рядом с собой.

Выродок что-то бросил в лицо Билли.

Тот дернулся, ожидая нового укуса боли. Но выродок бросил всего лишь фотографию.

Билли не смог разглядеть, что на ней. Замотал головой, чтобы сбросить фотографию с лица.

Фотография упала ему на грудь, и он внезапно подумал, что следующим гвоздем выродок прибьет ее к его груди.

Нет. С перфоратором в руках выродок уже шагал по коридору к кухне. Одного гвоздя хватило, чтобы удержать Билли на месте. Здесь он свою работу закончил.

Запечатлей его образ. Сохрани в памяти. Приблизительный рост, вес. Широкие плечи или нет? Узкие бедра или нет? Какая-нибудь особенность в походке, грациозной или не очень?

Боль, страх, кружащаяся голова, а главное, неудобный угол обзора (Билли – лежащий на полу, выродок – на ногах) не позволили создать достоверный образ мужчины, который лишь несколько секунд находился в поле его зрения.

Выродок исчез на кухне. Ходил по ней, шумел. Что-то искал. Что-то делал.

Билли заметил отблеск стали на темном полу фойе. Револьвер лежал у него за спиной, вне пределов досягаемости.

Отправив Лэнни вниз по лавовой трубе, Билли подумал, что уже не способен испытать большего ужаса, но ошибся, осознав, что теперь ему предстоит проверить, насколько крепко сидит гвоздь в полу. Он боялся шевельнуть рукой.

Боль не отпускала ни на секунду, была терпимой, не столь ужасной, как он мог бы себе представить. Попытка двинуть рукой, расшатать гвоздь конечно же привела бы к усилению боли.

Он боялся не только шевельнуть рукой, но и смотреть на нее. И хотя он знал, что «картинка», которую рисовало сознание, будет страшнее реальной, у него свело желудок, когда он повернул голову и взглянул на рану.

Если не считать лишнего пальца, белая резина хирургической перчатки превращала его руку в руку Микки-Мауса, вроде изображенных на плакатах, приклеенных к стенам и направляющих к креслу, где и застыл Лэнни с одной из книг матери на коленях. Даже раструб перчатки чуть завернулся, образуя манжет.

По запястью под перчаткой бежали чьи-то лапки: Билли понял, что это течет пока невидимая глазу кровь.

Он-то ожидал, что кровотечение будет куда более сильным. Гвоздь мешал потоку крови. Затыкал собой рану. Если его убрать…

Билли затаил дыхание. Прислушался. На кухне тишина. Должно быть, убийца ушел.

Гвоздь. Шляпку не вогнали в плоть. От ладони ее отделял зазор в три четверти дюйма. Он видел насечку на металле.

Длину гвоздя он определить не мог. Судя по диаметру, она составляла как минимум три дюйма от шляпки до острия.

Если учесть, что над полом, с учетом толщины пробитой кисти, шляпка возвышалась дюйма на полтора, получалось, что половина гвоздя ушла в пол. Пробив паркет и черный пол, острие гвоздя должно было войти в лагу.

А если гвоздь в четыре дюйма, то в лагу вошло бы не только острие, но и немалая часть самого гвоздя. И вытаскивание его стало бы на один дюйм ужаснее.

В те времена, когда строился этот дом, строители знали свое дело лучше. Лаги ставили крепкие, шириной в четыре, иногда в шесть дюймов.

Тем не менее Билли полагал, что ему и тут могло повезти. Из каждых четырнадцати дюймов пола на лагу приходилось только четыре.

Забейте в пол наугад десять гвоздей, и только три попадут в лагу. Острия семи остальных выйдут в пустые пространства между ними.

Попытавшись согнуть пальцы левой руки, чтобы проверить их гибкость, Билли с трудом подавил непроизвольный вопль боли, который рванулся из груди. Не до конца, вопль все-таки вырвался, пусть и хрипом.

Внезапно Билли задался вопросом. А вдруг убийца, прежде чем уйти, набрал номер 911 и, не сказав ни слова, положил трубку?

Глава 53

Ральф Коттл, словно часовой, сидел на тахте, недвижный и внимательный, каким может быть только труп.

Убийца положил правую ногу мертвеца на левую, руки – на колени. Тот вроде бы терпеливо ждал, когда хозяин дома принесет поднос с коктейлями… а может, на огонек заглянут сержанты Наполитино и Собецки.

Хотя Коттла не изувечили и не снабдили парой лишних рук, Билли подумал о жутких манекенах, которые с такой заботой модифицировали в доме Стива Зиллиса.

Зиллис сейчас стоял за стойкой бара. Билли видел его автомобиль на стоянке чуть раньше, когда остановился на обочине шоссе напротив таверны, чтобы посмотреть, как заходящее солнце «сжигает» гигантскую скульптурную композицию.

Коттл – позже. Зиллис – позже. Сейчас – гвоздь.

Очень осторожно Билли повернулся на левый бок, чтобы наконец-то посмотреть на приколоченную руку.

Большим и указательным пальцем правой руки ухватился за шляпку гвоздя. Попробовал чуть покачать его взад-вперед в надежде, что он пошевелится, но гвоздь сидел крепко.

Будь шляпка маленькой, он мог бы потянуть руку вверх и, чуть расширив ранку, оставить гвоздь в полу.

Но шляпка была широкая. Если бы он даже сумел вытерпеть боль, руке досталось бы слишком сильно и наверняка пришлось бы обращаться к врачу.

Когда Билли решил активнее раскачивать гвоздь, боль мгновенно превратила его в ребенка. Он пытался зажать боль зубами, сжимал их так сильно, что у него едва не свело челюсти.

Гвоздь сидел крепко, и казалось, он скорее сломает зубы, так они упирались друг в друга, чем вытащит гвоздь. А потом гвоздь вдруг шевельнулся.

Крепко зажатый между большим и указательным пальцем, начал подаваться, двигаться вместе с ними, пусть и чуть-чуть. Но, двигаясь в дереве пола, он одновременно двигался и в руке.

Боль ослепляла, молниями, одна за другой, вспыхивала в голове.

Он почувствовал, как металл трется о кость. Если бы гвоздь сломал кость или она треснула бы, без медицинского вмешательства уже не обошлось бы.

Пусть кондиционер и работал, раньше у Билли не создавалось ощущения, что в доме холодно. Теперь же пот, похоже, едва выступая на коже, превращался в лед.

Билли раскачивал гвоздь, а боль в голове становилась все ярче и ярче, пока он наконец не подумал, что стал прозрачным и весь светится болью. Правда, кроме Коттла, увидеть это никто не мог.

Хотя вероятность того, что гвоздь попадет в лагу, была не столь велика, острие, похоже, не висело в воздухе, а сидело в твердом дереве. Сказывался принцип рулетки отчаяния: ты ставишь на красное, а выпадает черное.

Гвоздь таки вышел из дерева, и с криком триумфа и ярости Билли едва не отбросил его в гостиную. Если бы он это сделал, ему пришлось бы искать гвоздь, потому что на нем осталась его кровь.

В итоге гвоздь остался между большим и указательным пальцем правой руки, и Билли положил его на пол, рядом с дыркой в полу.

Ослепительный свет боли потемнел, и, пусть она продолжала пульсировать, он смог подняться на ноги.

Левая кисть кровоточила в тех местах, где гвоздь вошел и вышел из нее, но кровь не текла струей. Руку ему, в конце концов, только пробили, а не просверлили, так что ранки были небольшими.

Подставив правую руку под левую, чтобы кровь не капала на дорожку и паркет, Билли поспешил на кухню.

Над раковиной, пустив ледяную воду, Билли держал левую руку под струей, пока она наполовину не онемела.

И скоро кровь из ранок уже едва капала. Выдернув из контейнера несколько бумажных полотенец, Билли обвязал ими левую руку.

Вышел на заднее крыльцо. Задержал дыхание, прислушиваясь не столько к убийце, сколько к приближающимся сиренам.

Минуту спустя решил, что на этот раз обошлось без звонка по номеру 911. Убийца-постановщик гордился своей изобретательностью; сюжетные ходы у него не повторялись.

Билли вернулся в переднюю часть дома. Увидел фотографию, которую убийца бросил ему в лицо. Он совершенно про нее забыл, и теперь она лежала на полу в коридоре.

Симпатичная рыжеволосая женщина смотрела в объектив. Испуганная до смерти.

У нее наверняка была обаятельная улыбка.

Билли эту женщину никогда не видел. Значения это не имело. Она была чьей-то дочерью. Где-то люди любили ее.

«Отделайся от суки».

От этих слов, эхом отразившихся в памяти, Билли чуть не рухнул на колени.

Двадцать лет он не просто сдерживал эмоции. Некоторые просто запрещал себе испытывать. Позволял чувствовать только то, что он полагал безопасным.

Злость допускал только в малых дозах, заставил себя забыть, что такое ненависть. Боялся, что даже одна капля ненависти может дать выход потоку неистовости, который его же и уничтожит.

Сдерживаться перед лицом зла, возможно, не добродетель, и ненависть к маньяку-убийце не могла быть грехом. Это была праведная страсть, и она вспыхнула даже ярче боли, которая, казалось, превратила его в сияющую лампу.

Он поднял с пола револьвер. Оставив Коттла в гостиной, Билли взошел по лестнице, гадая, будет ли мертвец сидеть на диване, когда он вернется.

Глава 54

В аптечном шкафчике в ванной, примыкающей к главной спальне, Билли нашел спирт, тюбик медицинского клея и батарею аптечных пузырьков с надписями: «ОСТОРОЖНО! БЕРЕЧЬ ОТ ДЕТЕЙ!»

Сам гвоздь, возможно, не был источником инфекции, но мог занести в рану грязь с поверхности кожи.

Билли налил спирт в сложенную горстью кисть, надеясь, что он потечет внутрь и дезинфицирует рану по всей длине. Через мгновение руку начало жечь. Поскольку он старался не сжимать и не разжимать кисть больше необходимого, кровотечение практически прекратилось. И не началось вновь от спирта.

Конечно, стерилизация была так себе. Но у него не было ни времени, ни возможности на что-то еще.

Он залил медицинским клеем входную и выходную ранки, предотвратив дальнейшее попадание в них грязи.

Что более важно, медицинский клей, образуя мягкую резиноподобную корочку, исключал кровотечение.

В каждом из лекарственных пузырьков лежало по нескольку таблеток или капсул. Судя по всему, Лэнни был плохим пациентом, никогда не доводил лечение до конца, часть таблеток оставлял про запас.

Билли нашел два пузырька с антибиотиком ципро. В одном – остались три таблетки по пятьсот миллиграммов, в другом – пять.

Билли пересыпал все восемь в один пузырек. Сорвал наклейку и бросил в мусорное ведерко.

Больше, чем инфекции, он боялся воспаления. Если рука распухнет и не будет гнуться, это ухудшит его шансы в стычке с выродком, которой, как прекрасно понимал Билли, не избежать.

Среди лекарств он обнаружил и викодин. Помешать воспалению этот препарат не мог, но боль снимал. Четыре оставшиеся таблетки Билли добавил к ципро.

Боль в раненой руке продолжала пульсировать в такт пульсу. И когда он вновь посмотрел на рыжеволосую, возникла другая боль, уже не физическая, а эмоциональная, от которой сжало сердце.

Боль – это дар. Без боли человек не знал бы ни страха, ни жалости. Без страха не было бы гуманизма, каждый человек превратился бы в монстра. Признание боли и страха в других подвигает нас к жалости, а в жалости – наша человечность, наше искупление.

В глазах рыжеволосой стоял чистый ужас. На лице читалось осознание своей судьбы.

Спасти ее он не мог. Но если выродок играл согласно своим правилам, ее хотя бы не пытали.

Когда же Билли перевел взгляд с лица на фон, он узнал свою спальню. Ее держали взаперти в доме Билли. И там же убили.

Глава 55

Сидя на краю ванны Лэнни, держа в руках фотографию рыжеволосой, Билли восстановил хронологию убийства.

Психопат позвонил (когда?)… примерно в половине первого в этот самый день, после отъезда сержантов и после того, как он запаковал Коттла в пленку. Билли, которому он прокрутил запись, предлагалось выбрать: рыжеволосая умрет в муках или ее убьют одним выстрелом или ударом ножа.

К этому времени убийца уже схватил рыжеволосую. И наверняка сделал так, чтобы она услышала запись на пленке.

В час дня Билли уехал в Напу. А убийца привез женщину в его дом, сфотографировал и убил сразу, не подвергая мучениям.

Когда выродок увидел Ральфа Коттла, который в пленочном коконе лежал за диваном, сработало его чувство юмора. Он поменял их местами, запаковал в пленку молодую женщину вместо бродяги.

И Билли, сам того не зная, сбросил рыжеволосую в лавовую трубу, в результате чего лишил родственников несчастной возможности ее похоронить.

Замена трупов указывала на Зиллиса: тот же подростковый юмор, безразличие, с которым устраиваются злые шутки.

Стив приходил в таверну в шесть вечера. В час дня он вполне мог привезти в его дом рыжеволосую, убить ее и поменять трупы.

Но сейчас этот подонок был в таверне. Он не мог усадить Коттла на диван и пригвоздить руку Билли к полу.

Билли взглянул на часы. 11:45.

Он заставил себя еще раз взглянуть на фотографию рыжеволосой, поскольку понимал, что должен отправить ее в лавовую трубку вместе с остальными компрометирующими его уликами. Хотел запомнить женщину, чувствовал, что должен навсегда сохранить в памяти ее лицо.

Если рыжеволосая, связанная и с кляпом во рту, находилась рядом с выродком, когда тот проигрывал запись по телефону, она, возможно, слышала и ответ Билли: «Отделайся от суки».

Эти слова избавили ее от мучений, но теперь мучили Билли.

Он не мог выбросить фотографию. Но и оставлять ее было крайне опасно. Однако Билли аккуратно сложил ее, чтобы перегиб не пришелся на лицо, и убрал в бумажник.

Пошатываясь, направился к «эксплореру». Подумал, что почувствовал бы выродка, если бы тот находился поблизости, наблюдал за ним. Но присутствия посторонних не ощутил.

Положил пробитую гвоздем перчатку в мешок для мусора, надел новую, отсоединил сотовый телефон, заряжавшийся от аккумулятора, взял с собой.

Вернувшись в дом, обошел оба этажа, собирая улики в большой мешок для мусора, включая фотографию Гизель Уинслоу (ее он оставлять не собирался), плакаты с нарисованными руками, гвоздь…

Закончив, поставил мешок у двери черного хода.

Взял чистый стакан. Из бутылки налил несколько унций теплой кока-колы.

От всех этих движений боль в руке усилилась. Билли принял таблетку ципро, таблетку викодина, запил их колой.

Решил убрать все свидетельства ночной выпивки его друга. Пришел к выводу, что полиция не должна обнаружить в доме ничего необычного.

Если Лэнни не появится на службе, к нему обязательно приедут, постучат, заглянут в окно, в конце концов войдут в дом. Если увидят, что он пил ром, могут подумать, что он впал в депрессию и, возможно, покончил с собой.

Чем раньше у них появятся такие мысли, тем быстрее они начнут обыскивать прилегающую территорию. А хотелось бы этот обыск оттянуть, чтобы примятая трава и сломанные ветки не привлекли их внимание к лавовой трубе.

После того как все компрометирующее оказалось в мешке с завязанной горловиной и осталось только заняться Ральфом Коттлом, Билли по своему мобильнику позвонил в таверну, на телефон, что стоял за стойкой.

– Таверна, – ответил Джекки О’Хара.

– Как там свиньи с человеческими мозгами? – спросил Билли.

– Сегодня они пьют где-то еще.

– Потому что таверна – семейный бар.

– Совершенно верно. И всегда будет.

– Послушай, Джекки…

– Как я ненавижу «послушай, Джекки». Это всегда означает, что я услышу какую-то гадость.

– Завтра мне тоже придется остаться дома.

– Насчет гадости я не ошибся.

– Не такой уж это повод для огорчений.

– По голосу ты не болен.

– У меня не простуда. Что-то с желудком.

– Приложи телефон к животу, дай мне послушать.

– Теперь ты еще и злишься.

– Это не дело, когда хозяин сам должен разливать пиво.

– Народу так много, что Стив не справляется?

– Стива здесь нет, только я.

Пальцы Билли сжались на мобильнике.

– Когда я проезжал мимо таверны, его автомобиль стоял на стоянке.

– Сегодня у Стива выходной, помнишь?

Билли, конечно же, об этом забыл.

– Поскольку я не смог найти тебе замену, Стив поработал с трех до девяти, чтобы дать мне передохнуть. А чего это ты разъезжаешь на автомобиле, если ты болен?

– Ездил к врачу. Стив смог поработать только шесть часов?

– У него были дела до и после.

Понятное дело, убить рыжеволосую – до, прибить руку Билли к полу – после.

– И что сказал врач? – спросил Джекки.

– Это вирус.

– Они всегда так говорят, если не могут определить, чем человек болен.

– Нет, я действительно думаю, что это вирусное заболевание, которое пройдет через сорок восемь часов.

– Как будто вирус умеет отсчитывать время, – хмыкнул Джекки. – Когда ты придешь к ним с третьим глазом во лбу, они тоже скажут, что это вирус.

– Извини, что так вышло, Джекки.

– Я переживу. В конце концов, это всего лишь таверна. Не война.

А вот Билли Уайлсу, когда он отключил связь, казалось, что он как раз на войне.

В кухне на столике лежали бумажник Лэнни Олсена, ключи от автомобиля, мелочь, сотовый телефон и табельный пистолет калибра 9 мм, на том самом месте, где Билли видел их и вчера.

Он взял бумажник. Уходя, он собирался забрать и мобильник, и пистолет, и кобуру «Уилсон комбат».

В хлебнице нашел половинку батона в пластиковом пакете с герметизирующей полоской.

Выйдя на заднее крыльцо, выбросил хлеб на лужайку, чтобы утром птицы хорошо позавтракали.

Вернувшись в дом, положил в пластиковый мешок посудное полотенце.

В кабинете стоял оружейный шкаф со стеклянными дверцами. В ящиках под ними Лэнни держал коробки с патронами, четырехдюймовые аэрозольные баллончики с «мейсом»[43] и запасной служебный пояс с различными кармашками, баллончиком с «мейсом», «тазером»[44], наручниками, дубинкой и кобурой.

Билли снял с пояса запасную обойму, а также наручники, баллончик «мейса» и «тазер». Положил их в пакет из-под хлеба.

Глава 56

Какие-то шустрые летающие существа, возможно летучие мыши, которые охотились за мотыльками в первый час четверга, низко пролетели над двором, мимо Билли, и поднялись в вышину. Когда он повернулся на звук, то увидел крохотный серпик нарождающейся луны.

И хотя, скорее всего, этот серпик появился раньше, начав свой путь на запад, до этого момента Билли его не замечал. Удивляться этому не приходилось. После наступления темноты у него не было времени смотреть на небо, все его внимание занимали сугубо наземные проблемы.

Ральфа Коттла, с закоченевшими под неудобными углами конечностями, Билли завернул в одеяло, потому что пленки под рукой не нашлось. Завязал он одеяло галстуками Лэнни, и тащить этот куль через поднимающийся в гору двор было ой как нелегко.

Коттл говорил, что не может быть чьим-то героем. И конечно же, умер он смертью труса.

Он хотел и дальше влачить свое жалкое существование («А что еще делать?»), поскольку просто не мог представить себе чего-то лучшего, а потому ни к чему и не стремился.

В тот момент, когда лезвие вошло ему между ребрами и остановило сердце, он, должно быть, осознал, что если от жизни и можно уйти, то от смерти – нет.

Билли где-то сочувствовал этому человеку, отчаяние которого было даже более глубоким, чем у него, а эмоциональных ресурсов явно не хватало.

И поэтому, когда кусты начали рвать мягкое одеяло, цепляясь за него, и тащить тело стало тяжелее, он взвалил его себе на плечо, без отвращения и не жалуясь на судьбу. Согнулся под ношей, но на ногах устоял.

За несколько минут до этого он уже прогулялся к лавовой трубе налегке, снял крышку, и теперь черная дыра ждала очередную добычу.

Завернутое в одеяло тело полетело вниз. Стукнулось о стенку, отскочило, полетело дальше, в черную тьму.

Когда идущие снизу звуки затихли, предполагая, что скептик нашел покой вместе с хорошим сыном и неизвестной женщиной, Билли поставил крышку на место, убедился, что отверстия в ней совпали с гнездами в раме, и еще раз завернул винты.

Он надеялся более не видеть этого места. Но подозревал, однако, что ему не останется иного выхода, кроме как вернуться сюда.

Отъезжая от дома Олсена, он не знал, куда едет. Билли прекрасно понимал, что ему предстоит неминуемая встреча со Стивом Зиллисом, но не сразу, не тотчас. Сначала ему требовалось подготовиться к ней.

В другую эпоху мужчины в преддверье битвы шли в церковь, чтобы подготовить себя духовно, интеллектуально, эмоционально. Шли к благовониям, к свету свечей, к гуманизму, которому учились у Спасителя.

В те дни каждая церковь была открыта днем и ночью, предлагая войти в нее всем и каждому.

Времена изменились. Нынче некоторые церкви могли оставаться открытыми круглосуточно, но в основном работали в определенные часы, и двери в них закрывались задолго до полуночи.

В одних церквях шли на это из-за высокой стоимости отопления и электричества. Там главенствовал бюджет, а не стремление помочь страждущему.

Другие оскверняли вандалы с баллончиками краски и неверующие, которые заходили в церковь, чтобы совокупиться, и оставляли использованные презервативы.

В прежние времена буйной ненависти с такими безобразиями боролись, решительно их пресекая, разъясняя, взывая к совести. Теперь церковное сообщество пришло к выводу, что замки и охранные системы лучше бывших в ходу ранее, более мягких средств.

Вместо того чтобы ездить от церкви к церкви, пытаясь найти единственную открытую, Билли отправился туда, где большинство современных людей могут глубокой ночью найти место для размышлений – стоянку дальнобойщиков.

Поскольку ни одна из скоростных автомагистралей округ не пересекала, такая стоянка, расположенная около Двадцать девятого шоссе, была довольно скромной по масштабам сети «Маленькая Америка», стоянки которой размерами не уступали небольшим городкам. Однако и здесь ряды заправочных колонок сияли ярким светом, гости могли воспользоваться магазином, бесплатной душевой, доступом в Интернет и рестораном, который работал двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Там могли поджарить что угодно и подавали кофе, от которого волосы вставали дыбом.

Билли не нуждался ни в кофе, ни в холестерине. Он искал лишь островок рационального, чтобы уравновесить им ту иррациональность, с которой ему пришлось столкнуться, публичное место, где он мог не опасаться внезапного нападения.

«Эксплорер» он припарковал около ресторана, под фонарным столбом, и лампа была такой мощности, что света, поступающего в кабину через тонированное лобовое стекло, хватало для чтения.

Из бардачка Билли достал пакетики из фольги с влажными салфетками. Протер ими руки.

Влажные салфетки предназначались для того, чтобы стирать жир после бигмака и картофеля фри, съеденных в кабине, но не для стерилизации рук, прикасавшихся к трупам. Но положение Билли (да и настрой) заставляло забыть о брезгливости.

Левая кисть, проткнутая гвоздем, слегка затекла. Ранка словно горела огнем. Он медленно сжал и разжал пальцы.

Благодаря викодину боли он не чувствовал. Но радоваться этому, возможно, не следовало. Рука могла неожиданно подвести, ослабить хватку, причем в самый неподходящий момент.

Теплой пепси он запил еще две таблетки анацина, который обладал и противовоспалительными свойствами. Мортин подошел бы больше, но у него был только анацин.

Дозированный прием кофеина как-то компенсировал недостаток сна, но его избыток мог подействовать возбуждающе на нервную систему и подтолкнуть его к поспешным действиям. Тем не менее он принял одну таблетку «Не спи».

Прошел уже не один час после того, как он съел батончики «Херши» и «Плантерс». Поэтому отправил в рот сначала первый. Потом второй.

Пока ел, думал о Стиве Зиллисе, своем главном подозреваемом. Своем единственном подозреваемом.

Улик против Зиллиса было выше крыши. Однако все они были косвенными.

Это не означало, что перспективы у этого дела не было. Половину, а то и более обвинительных приговоров в уголовных судах выносили именно на основе комплекса косвенных улик, и невиновных осуждали менее чем в одном проценте случаев.

Убийцам совсем не обязательно оставлять на месте преступления прямые улики. Особенно в наш век сравнения ДНК. Любой преступник, у которого в доме есть телевизор, может детально ознакомиться с деятельностью экспертов и узнать, какие наиболее простые меры предосторожности он должен предпринять, чтобы не подставиться.

Все, от антибиотиков до зудеко[45], имело оборотную сторону, однако Билли слишком хорошо знал опасность косвенных улик.

Он напомнил себе, что проблема заключалась не в уликах, а в Джоне Палмере, теперь шерифе, а тогда молодом честолюбивом лейтенанте, рвущемся в капитаны.

В ночь, когда Билли сделал себя сиротой, правда была ужасной, но очевидной и легко определяемой.

Глава 57

Из эротического сна четырнадцатилетнего Билли Уайлса вырвали громкие голоса, сердитые крики.

Поначалу он ничего не понимает. Ему кажется, что из отличного сна он перескочил в другой, далеко не столь приятный.

Он кладет одну подушку себе на голову, а лицом утыкается в другую, стараясь вернуться в первый сон.

Реальность мешает. Реальность настаивает на своем.

Голоса принадлежат отцу и матери и доносятся снизу, такие громкие, что потолок первого этажа и пол второго практически не могут их приглушить.

В наших мифах полным-полно чародеев и чародеек: морские сирены, своим пением направляющие моряков на скалы, Цирцея, превращающая мужчин в свиней, дудочки, сзывающие детей на смерть. Все они – отголоски тайного стремления к самоуничтожению, которое сидит в нас с момента первого укуса первого яблока.

Билли – своя собственная дудочка – позволяет себе подняться с кровати, влекомый голосами родителей.

Ссоры в доме случаются не каждый день, но не так уж и редки. Обычно они спокойнее, заканчиваются быстро, а до таких криков не доходило никогда.

Горечь остается, но проявляется в долгих периодах молчания, которые, однако, с течением времени сходят на нет.

Билли не думает, что родители несчастливы в семейной жизни. Они любят друг друга. Он знает, что любят.

Босиком, по пояс голый, в одних лишь пижамных штанах, просыпаясь на ходу, он выходит в коридор, спускается по лестнице.

Билли не сомневается, что родители его любят. Каждый по-своему. Отец выражает строгое расположение. Мать мечется между едва ли не полным забвением и приступами телячьей нежности, совершенно искренней, пусть иногда родительница где-то и переигрывает.

Природа трений между отцом и матерью всегда оставалась для Билли загадкой и вроде бы не имела причины. До этого момента.

К тому времени, когда Билли добирается до столовой и уже видит дверь на кухню, он, против воли, посвящен в секреты тех, кого он считал лучшими в мире.

Он и представить себе не мог, что отец способен на такую злость. Громкий голос, яростный тон, ругательства – все говорит за то, что наружу прорвалось негодование, которое копилось очень и очень давно.

Его отец обвиняет мать в сексуальном предательстве, прелюбодеянии с разными мужчинами. Называет ее шлюхой. Кипящая в нем злость переходит в ярость.

Стоя в гостиной, пораженный этими откровениями, Билли перебирает в памяти обвинения, выставленные матери. Его родители всегда казались ему асексуальными, симпатичными, но безразличными к таким низменным желаниям.

Если бы он когда-то и задумался о своем зачатии, то отнес бы случившееся к исполнению супружеских обязанностей и стремлению создать семью, а не связал со страстью.

Более шокирующими становятся признания матерью всех этих обвинений и ее контробвинения, которые указывают, что его отец – мужчина и при этом не мужчина. Еще более грубыми словами, чем те, что бросались ей в лицо, она честит своего мужа и высмеивает его.

Ее насмешки быстро доводят его ярость до белого каления. Звук удара плоти по плоти предполагает, что его ладонь с размаху вошла в контакт с ее лицом.

Она вскрикивает от боли, но тут же произносит:

– Ты меня не запугаешь, ты не сможешь меня запугать!

Что-то летит, ударяется, бьется, потом приходит более страшный звук, звук яростного, мощного удара дубинкой.

Она кричит от боли, от ужаса.

Не помня, как он покинул столовую, Билли оказывается на кухне, кричит отцу, чтобы тот прекратил бить мать, но отец, похоже, не только не слышит, но и не знает о его присутствии.

Его отец, судя по всему, загипнотизирован той властью, которую дает ему дубинка, разводной ключ с длинной рукояткой. Он превратился в придаток этой дубинки.

Мать Билли ползает по полу, как полураздавленная оса, не в силах больше кричать, только постанывает от боли.

Билли видит другое оружие на стойке по центру кухни. Молоток. Мясницкий нож. Револьвер.

Его отец, должно быть, выложил весь этот арсенал, чтобы запугать мать.

А она, похоже, не испугалась, наверное, подумала, что он – трус, неспособный на решительные действия. Он, конечно, трус, раз поднял руку с дубинкой, пусть это и разводной ключ, на беззащитную женщину, но она недооценила его способность творить зло.

Схватив револьвер, сжимая рукоятку обеими руками, Билли кричит, чтобы отец немедленно прекратил избивать мать, а когда его слова вновь остаются неуслышанными, стреляет в потолок.

Отдача с такой силой выворачивает плечи, что он от изумления едва не плюхается на зад.

Отец поворачивается к Билли, но не для того, чтобы угомониться. Разводной ключ в его руке – воплощение тьмы – контролирует мужчину в большей степени, чем мужчина контролирует этот самый разводной ключ.

– А чье семя ты? – спрашивает его отец. – Чьего сына я кормил все эти годы, чье ты отродье?

Ужас, которым охвачен Билли, нарастает, но когда он понимает, что сейчас или убьет он, или убьют его, то нажимает на спусковой крючок, раз, другой, третий, от отдачи его руки так и прыгают.

Две пули мимо, и ранение в грудь.

Его отец вздрагивает, спотыкается и падает на спину, когда пуля рисует красный цветок у него на груди.

Разводной ключ летит в сторону, подпрыгивает, затихает на плитках пола, и уже нет сердитых криков, нет злобных слов, слышится только тяжелое дыхание Билли да стоны матери.

А потом она говорит:

– Папа? – Язык еле ворочается, от боли голос совсем не ее. – Папа Том?

Ее отец, офицер морской пехоты, погиб в бою, когда ей было десять лет. Папа Том был ее отчимом.

– Помоги мне. – Голос больше похож на хрип. – Помоги мне, папа Том.

Папа Том – худосочный мужчина с волосами цвета пыли и желто-коричневыми, как песок, глазами. Губы у него постоянно сжаты, а от смеха по коже слушателя бегут мурашки.

Только в самом крайнем случае кто-либо мог обратиться к папе Тому за помощью, но никто не ожидал, что он откликнется на просьбу.

– Помоги мне, папа Том.

Кроме того, старик живет в Массачусетсе, на другой стороне континента относительно округа Напа.

Критичность ситуации выводит Билли из ступора, сострадание направляет его к матери.

Она, похоже, парализована, только мизинец на правой руке дергается, дергается, все остальное от шеи и ниже неподвижно.

Словно у плохо склеенного глиняного горшка, что-то не так с формой черепа, чертами лица.

Один открытый глаз, теперь ее единственный глаз, останавливается на Билли, и она говорит:

– Папа Том.

Она не узнает своего сына, своего единственного ребенка, и думает, что он – ее отчим из Массачусетса.

– Пожалуйста. – Голос переполнен болью.

Разбитое лицо и череп говорят о непоправимых повреждениях мозга, и с губ Билли срывается рыдание.

Взгляд ее единственного глаза смещается с лица Билли на револьвер в его руке.

– Пожалуйста, папа Том. Пожалуйста!

Ему только четырнадцать, он – обычный мальчик, совсем недавно был ребенком, а его ставят перед выбором, который он просто не может сделать.

– Пожалуйста.

Этот выбор, перед которым пасует любой взрослый, и он не может выбрать, никогда не сможет. Но ее боль. Ее страх. Ее душевная боль.

Едва ворочающимся языком она молит:

– Иисус, Иисус, где я? Кто ты? Кто здесь ползает? Кто это? Кто здесь? Кто пугает меня? Пугает меня?!

Иногда сердце принимает решения, на которые не способен разум, и хотя мы знаем, как сердце обманчиво, мы также знаем, что в редкие моменты крайнего напряжения и потери близких оно очищается от лжи страданием.

В грядущие годы Билли так и не сможет прийти к однозначному выводу, что он поступил правильно, доверив в тот момент выбор сердцу. Но он делает то, что велит сердце.

– Я тебя люблю, – говорит он матери и пристреливает ее.

Лейтенант Джон Палмер первым прибывает на место преступления.

И то, что вначале представляется смелым поступком ответственного полицейского, потом, во всяком случае Билли, кажется пикированием стервятника на падаль.

В ожидании полиции Билли не в силах покинуть кухню. Он не может оставить мать одну.

Он чувствует, что она ушла не полностью, ее душа еще здесь и черпает утешение в его присутствии. А возможно, он ничего такого не чувствует и только хочет, чтобы это было правдой.

И все равно он не может смотреть на нее, точнее, на такую, какой она стала. Он держится поблизости, но отводит глаза.

Когда входит лейтенант Палмер, когда Билли уже не одинок и ему нет необходимости быть сильным, стресс дает себя знать. Билли начинает бить такая дрожь, что мальчик едва не падает на колени.

Лейтенант Палмер спрашивает:

– Что здесь произошло, сынок?

С двумя этими смертями Билли становится круглой сиротой и уже остро чувствует свое одиночество, страх перед будущим.

И когда он слышит слово «сынок», оно уже не простое слово, а протянутая рука, предложенная надежда.

Билли идет к Джону Палмеру.

Поскольку лейтенант расчетлив, а может, потому, что он, в конце концов, человек, Палмер раскрывает ему объятия.

Дрожа, Билли идет в его объятия, и Джон Палмер прижимает мальчика к груди:

– Сынок? Что здесь случилось?

– Он ее избил. Я его застрелил. Он бил ее разводным ключом.

– Ты застрелил его?

– Он бил ее разводным ключом. Я застрелил его. Я застрелил ее.

Другой человек мог бы позволить столь юному свидетелю прийти в себя, дать улечься буре в его душе, но лейтенант прежде всего думает о том, как бы стать капитаном. Он честолюбив. И нетерпелив.

Двумя годами раньше семнадцатилетний подросток в округе Лос-Анджелес, далеко к югу от Напы, застрелил своих родителей. Он просил признать его невиновным, потому что, мол, убил, не выдержав многолетнего сексуального растления.

Тот судебный процесс, буквально за две недели до этой поворотной ночи в жизни Билли, завершился обвинительным приговором. Ученые мужи предсказывали, что юношу оправдают, но детектив, ведущий расследование, оказался дотошным, собрал массу улик и постоянно ловил обвиняемого на лжи.

В последние две недели этот детектив стал героем для прессы. Его все время показывали по тиви. И куда больше людей могли назвать его фамилию, не зная при этом фамилии мэра Лос-Анджелеса.

В признании Билли лейтенант Палмер видит возможность не отыскать правду, а добиться желанного повышения по службе.

– Кого ты застрелил, сынок? Его или ее?

– Я за-застрелил его. Я застрелил ее. Он так избил ее разводным ключом, мне пришлось за-застрелить их обоих.

Уже слышны другие сирены, и лейтенант Палмер уводит Билли из кухни в гостиную. Приказывает мальчику сесть на диван.

Уже не спрашивает: «Что здесь случилось, сынок?» Теперь вопрос другой: «Что ты сделал, мальчик? Что ты сделал?»

Слишком долго Билли Уайлс не улавливает разницу.

Вот так начались шестьдесят часов ада.

В четырнадцать лет он еще не мог предстать перед судом, как взрослый. Поскольку ему не грозили ни смертная казнь, ни пожизненное заключение, копы, конечно же, не должны были допрашивать его, как взрослого.

Но Джон Палмер видит своей целью расколоть Билли, вырвать из него признание, что он сам избил мать разводным ключом, застрелил отца, когда отец пытался защитить ее, а потом добил и мать, пулей.

Поскольку наказания для несовершеннолетних преступников не столь строги, как для взрослых, их права охраняются не так, как должно. К примеру, если задержанный не знает, что он имеет право требовать адвоката, ему могут об этом и не сказать или сказать не сразу.

Если у задержанного нет средств, а потому адвоката ему назначает суд, всегда есть шанс, что попадется неумеха или любитель выпить, который не успел опохмелиться.

Не каждый адвокат так же благороден, как герои телевизионных сериалов, в реальной жизни чаще происходит с точностью до наоборот.

У опытного полицейского вроде Джона Палмера, при поддержке некоторых вышестоящих офицеров обуреваемого безмерным честолюбием и готового рискнуть карьерой, есть не один способ достаточно долго не подпускать к подозреваемому адвоката и безостановочно допрашивать его сразу после задержания.

Один из наиболее эффективных способов состоял в превращении Билли в «пассажира». Назначенный судом адвокат прибывает в следственный изолятор Напы, чтобы узнать, что из-за нехватки мест в камерах или по какой-то другой надуманной причине его подзащитного отправили в Калистогу. По приезде туда слышит о досадной ошибке: подзащитного в действительности увезли в Сент-Элен. В Сент-Элене адвоката посылают обратно в Напу.

Более того, при транспортировке подозреваемого автомобиль иногда ломается. И час пути может превратиться в три или четыре, в зависимости от сложности ремонта.

Двое с половиной суток превращаются для Билли в непрерывную череду обшарпанных кабинетов, комнат для допросов, камер. Он постоянно на грани нервного срыва, страх не отпускает ни на минуту, кормят его редко, но хуже всего переезды в патрульной машине.

Билли возят на заднем сиденье, отгороженном решеткой. Руки в наручниках, сами наручники прикреплены цепью к металлическому кольцу, вваренному в пол.

За рулем водитель, который никогда не говорит ни слова. А Джон Палмер, в нарушение всех инструкций, делит с Билли заднее сиденье.

Лейтенант – крупный мужчина, а подозреваемый – четырнадцатилетний подросток. В ограниченном пространстве заднего сиденья такая разница в габаритах сама по себе пугает Билли.

Более того, Палмер – эксперт по устрашению. Бесконечный разговор и вопросы время от времени сменяются зловещим молчанием. Многозначительными взглядами, тщательно подобранными словами, неожиданными переменами настроения он подавляет волю мальчика, пытаясь вырвать из него признание.

Прикосновения хуже всего.

Палмер иногда садится ближе, чем всегда. Случается, садится так близко, как юноша может захотеть сидеть с девушкой, его левое бедро прижимается к правому бедру Билли.

Он ерошит волосы Билли, демонстрируя фальшивую благожелательность. Кладет большую руку то на плечо Билли, то на колено, то выше по ноге.

– Убить их – не преступление, Билли. Если у тебя была веская причина. Если твой отец многие годы растлевал тебя, а твоя мать об этом знала, никто не будет тебя винить.

– Мой отец никогда так не прикасался ко мне. Почему вы постоянно говорите, что он это делал?

– Я не говорю, Билли. Я спрашиваю. Тебе нечего стыдиться насчет этого, если он лапал тебя с детских лет. Это превращает тебя в жертву, разве ты не понимаешь? И даже если тебе это нравилось…

– Мне бы это не понравилось.

– Даже если бы тебе это нравилось, у тебя нет причин стыдиться. – Рука лежит на плече. – Ты все равно жертва.

– Я не жертва. И не был ею. Не говорите так.

– Некоторые мужчины, они творят что-то ужасное с беззащитными мальчиками, и есть мальчики, которым это начинает нравиться. – Рука выше колена. – Но от этого вины у мальчика не прибавляется, Билли. Мальчик все равно остается невиновным.

Билли уже хочет, чтобы Палмер его ударил. Эти прикосновения, эти ласковые прикосновения хуже удара, потому что у него все равно есть шанс познакомиться с кулаком Палмера, если прикосновениями тот ничего не добьется.

Не раз и не два Билли находится на грани того, чтобы признаться в том, чего никогда не было, лишь бы смолк сводящий с ума голос лейтенанта Джона Палмера, лишь бы избавиться от его прикосновений.

Он начинает задумываться: а почему… почему, положив конец страданиям матери, он позвонил в полицию, а не нажал на спусковой крючок, сунув дуло револьвера себе в рот?

Спасла Билли добросовестная работа судебного медика и технических экспертов, да и старшие офицеры, которые поначалу дали Палмеру зеленый свет, поняли, что поторопились. Все улики указывали на то, что мать избил отец, не сын.

Отпечатки пальцев на пистолете принадлежали Билли, а вот на стальной длинной ручке разводного ключа – отцу Билли.

Убийца наносил удары разводным ключом, держа его в левой руке. В отличие от отца, Билли был правшой.

На одежде Билли нашли пятнышко крови матери. Зато эта кровь буквально залила рукава рубашки отца.

Мать Билли пыталась защититься от отца голыми руками. Под ее ногтями обнаружили его кровь и частички кожи, не Билли.

Со временем два высокопоставленных сотрудника полицейского управления ушли в отставку, одного уволили. Когда дым рассеивается, лейтенант Джон Палмер каким-то образом выходит сухим из воды.

Билли думает о том, чтобы подать на лейтенанта в суд, но боится давать показания и – больше всего – боится последствий, к которым может привести проигрыш в суде. Благоразумие предлагает оставить все как есть.

Не высовывайся, сохраняй спокойствие, ничего не усложняй, не ожидай многого, наслаждайся тем, что есть. Двигайся дальше.

Удивительно, но дальнейшее продвижение означает переезд в дом Перл Олсен, вдовы одного помощника шерифа и матери другого.

Она предлагает Билли обойтись без услуг службы опеки сирот, и при их первой встрече он интуитивно знает, что внутри она всегда будет такой, какой он ее видит, и нет в ней ни толики фальши. Хотя ему только четырнадцать лет, он уже понял, что гармония между формой и содержанием встречается гораздо реже, чем может себе представить любой ребенок, и ему придется очень постараться, чтобы стать такой вот гармоничной личностью.

Глава 58

Припарковавшись в ярком свете фонарей стоянки для дальнобойщиков рядом с рестораном, Билли Уайлс съел батончик «Херши», съел батончик «Плантерс», поразмышлял о Стиве Зиллисе.

Улики против Зиллиса, пусть и косвенные, вроде бы выглядели куда более серьезными, чем те, на основе которых Джон Палмер пытался заставить Билли признаться в преступлении, которого он не совершал.

Тем не менее его тревожило, что Зиллис мог оказаться невиновным в преступлениях, которые он ему приписывал. Манекены, садистские порнофильмы, состояние дома Зиллиса – все говорило о том, что у парня, возможно, далеко не все в порядке с головой, но не доказывало, что он кого-то убил.

После тесного общения с Палмером Билли требовалась бóльшая определенность.

Надеясь почерпнуть что-то новенькое, пусть какую-нибудь мелочь вроде узенького лунного серпика в небе, Билли взял газету, которую купил в Напе, но так и не успел прочитать. На первой полосе была статья об убийстве Гизель Уинслоу.

Почему-то он очень надеялся, что рядом с трупом копы нашли черенок вишни, завязанный узлом.

Вместо этого нашел другое: у убитой отрезали кисть левой руки. Выродок взял ее в качестве сувенира. На этот раз не лицо, а кисть.

Лэнни не упомянул об этом. Но Лэнни приехал на автостоянку у таверны (Билли как раз обнаружил вторую записку на лобовом стекле «эксплорера»), когда тело Уинслоу только-только обнаружили. И в управление шерифа наверняка передали еще далеко не все подробности.

Само собой, Билли вспомнил и записку, которую приклеили к передней панели его холодильника семнадцатью часами раньше. Ту самую, что он спрятал в книге «В наше время». Записка предупреждала его: «Мой компаньон придет к тебе в 11:00. Подожди его на переднем крыльце».

Память услужливо подсказала две последние строки записки, которые тогда ставили его в тупик, а вот теперь он, кажется, начал соображать, что к чему:

«Ты вроде бы такой злой. Разве я не протянул тебе руку дружбы? Да, протянул».

Даже после первого прочтения он решил, что это насмешка. Теперь это ощущение только усилилось. Да, над ним откровенно смеялись, предлагая признать, что для игр такого уровня он еще не дорос.

А где-то в его доме ждала отрезанная кисть, и рано или поздно полиция обязательно ее найдет.

Глава 59

Мужчина и женщина, дальнобойщик с подругой, оба в джинсах, футболках и бейсболках (у него – с надписью «ПИТЕРБИЛТ», у нее – «ДОРОЖНАЯ КОРОЛЕВА») вышли из ресторана. Мужчина зубочисткой выковыривал остатки пищи, женщина зевнула, потянулась.

Сидя за рулем «эксплорера», Билли смотрел на кисти женщины, думая, какие же они маленькие, как легко спрятать одну из них.

На чердаке. Под половой доской. За котлом. У дальней стенки стенного шкафа. Под любым крыльцом, что передним, что задним. Может, и в гараже, в одном из ящиков, благо их хватало. То ли в банке с формальдегидом, то ли без нее.

Если кисть одной жертвы спрятали в его доме или на участке, почему не оставить там что-нибудь от второй? Что выродок отрезал у рыжеволосой и куда это положил?

У Билли возникло желание немедленно поехать домой, обыскать дом снизу доверху. Но чтобы найти эти ужасы, ему наверняка потребовался бы и остаток ночи, и часть утра.

А если бы не нашел, продолжил поиски до второй половины дня? Наверняка продолжил бы.

Раз начав, он бы не остановился, одержимый желанием отыскать эти жуткие сувениры.

Его наручные часы показывали 1:26. До полуночи четверга оставалось чуть больше двадцати двух часов.

«Мое последнее убийство – в полночь четверга».

Уже столько часов Билли функционировал на кофеине и шоколаде, анацине и викодине. Если бы он провел день в поисках частей тела жертв, если бы к сумеркам не идентифицировал выродка и хоть немного не отдохнул, он измотался бы что душой, что телом и не смог бы надежно охранять Барбару.

Короче, не мог он тратить время на поиски кисти Гизель Уинслоу.

А кроме того, читая статью второй раз, он вспомнил кое-что еще, помимо записки на передней панели холодильника. Манекен с шестью кистями.

Две кисти, которыми оканчивались руки, держали воткнутые в шею ножи.

Две кисти, заменившие стопы, держали железный штырь, которым манекен трахал себя.

Третья пара кистей, взятая, как и вторая, у какого-то другого манекена, торчала из грудей. Так что манекен чем-то напоминал индуистскую богиню Кали.

Хотя у других манекенов число кистей не превышало положенного человеку, этот, с шестью кистями, предполагал, что женская кисть для Зиллиса – фетиш.

На фотографиях, которые украшали обложки порнокассет, женские руки присутствовали практически всегда. Или в наручниках, или крепко связанные веревкой, или в кожаных перчатках.

Тот факт, что Гизель Уинслоу отрезали кисть, говорил о многом, возможно, доказывал вину Зиллиса.

Билли, конечно, притягивал факты за уши. У него не было оснований набросить петлю на шею Стива Зиллиса.

«Разве я не протянул тебе руку дружбы? Да, протянул».

Грубый, подростковый юмор. Билли буквально увидел, как Стив Зиллис, ухмыляясь, произносит эти слова. Насмешливым, хорошо поставленным барменским голосом.

Внезапно он вспомнил, какое активное участие в его выступлениях за стойкой бара принимали руки. Они у него были необычайно проворные. Он жонглировал оливками, и не только. Показывал карточные фокусы. Монетка «прогуливалась» у него между костяшками пальцев, а потом могла исчезнуть.

Но все это не помогало Билли покрепче завязать петлю.

Время приближалось к двум утра. Если он намерен встретиться с Зиллисом, сделать это следовало под покровом темноты.

Медицинскому клею на ранках досталось. «Заплатки» треснули по краям, обтрепались.

Билли открыл тюбик и поверх первого слоя наложил новый.

Если уж он и собирался взяться за Зиллиса, то сначала с ним следовало поговорить. Ничего больше. Просто серьезно поговорить.

На случай, если Зиллис и есть выродок, ему придется отвечать на поставленные вопросы под дулом пистолета.

Разумеется, если бы выяснилось, что Зиллис – не убийца, всего лишь извращенец, он бы Билли не понял. Разозлился бы. Мог подать в суд.

И успокоить его Билли мог только одним способом – напугав. А напугать он его мог, лишь причинив сильную боль, чтобы Зиллис понял, что настроен Билли серьезно, а если Зиллис попытается обратиться в полицию, то ему будет еще хуже.

Прежде чем идти к Зиллису, Билли следовало убедиться, что сам он способен напасть даже на невинного человека и как следует врезать ему, чтобы заставить молчать.

Он сжал и разжал левую руку. Она сжималась и разжималась.

Вот этот выбор делать его не заставляли: он мог причинить боль и запугать невинного человека, а мог и выдержать паузу, подумать, посмотреть, как будут разворачиваться события, и таким образом, возможно, подвергнуть Барбару большей опасности.

«Выбор за тобой».

Так было всегда. И всегда будет. Действовать или бездействовать. Выжидать или идти. Закрыть дверь или открыть. Отгородиться от жизни или войти в нее.

У него не было часов и дней, необходимых для тщательного анализа. Более того, если бы у него и было время, он бы заблудился в лабиринте этого анализа.

Билли попытался найти ответ в личном опыте, приложив его к создавшейся ситуации, и не нашел.

Он завел двигатель. Выехал со стоянки дальнобойщиков.

Не сумел отыскать на небе месяц, этот тоненький серебряный серпик. Должно быть, он находился у него за спиной.

Часть четвертая

Глава 60

В 2:09 утра Билли припарковался на тихой улочке, застроенной жилыми домами, в двух с половиной кварталах от дома Стива Зиллиса.

Нижние ветви деревьев находились между уличными фонарями и землей и отбрасывали тени на тротуары.

Шагал Билли неторопливо, всем своим видом показывая, что у него стойкая бессонница и прогулки в столь поздний час для него – привычка.

В домах свет не горел ни в окнах, ни на крыльце. Мимо не проезжали автомобили.

К этому времени земля уже отдала бóльшую часть тепла, запасенного за день. Так что ночь не была ни жаркой, ни прохладной. Мешок из-под хлеба, закрепленный на ремне, болтался у левого бока. В нем, прикрытые кухонным полотенцем, лежали наручники, баллончик с «мейсом» и «тазером».

На правом боку висела кобура «Уилсон комбат». С табельным заряженным пистолетом Лэнни Олсена.

Низ футболки Билли вытащил из джинсов, так что кобуру с пистолетом она скрывала. Даже с нескольких футов никто бы не понял, что это кобура.

Подойдя к дому Зиллиса, он свернул с тротуара на подъездную дорожку, последовал вдоль стены из эвкалиптов мимо гаража. На фасаде окна были темными, но мягко светились в спальне Зиллиса и в ванной.

Билли постоял во дворе, оглядываясь, вслушиваясь в ночь. Подождал, пока глаза забудут свет уличных фонарей и привыкнут к темноте.

Вновь засунул низ футболки в джинсы, чтобы облегчить доступ к пистолету.

Из кармана достал латексные перчатки, натянул на руки.

Район был тихий. Дома стояли неподалеку друг от друга. Так что шуметь не следовало. Соседи услышали бы крики, не говоря уже о выстрелах, если не заглушить их подушкой.

Билли шагнул в маленький крытый внутренний дворик, где стоял один алюминиевый стул. Ни стола, ни мангала, ни растений в горшках.

Через стеклянные панели двери черного хода оглядел кухню, освещенную зелеными цифрами часов, духовки и микроволновки.

Вытащил из-под ремня мешок, достал из него баллончик «мейса». Полотенце заглушило звяканье наручников. Билли вновь завязал горловину мешка узлом и сунул под ремень.

При первом посещении дома Зиллиса он прихватил запасной ключ от двери черного хода. Осторожно вставил его в замочную скважину, плавно повернул, потому что скрежет замка мог разнестись по всему маленькому дому.

Дверь открылась легко. Петли не заскрипели.

Билли переступил порог и закрыл дверь за собой.

С минуту стоял столбом. Глаза уже привыкли к темноте, но ему требовалось сориентироваться.

Сердце бухало. Возможно, сказывалось действие кофеиновых таблеток.

Когда он пересекал кухню, резиновые подошвы чуть слышно поскрипывали на виниловых плитках пола. Он поморщился, но не остановился.

В гостиной пол устилал ковер. После двух бесшумных шагов Билли вновь остановился, чтобы сориентироваться уже в этой комнате.

Минимум обстановки играл ему на руку. Чем меньше препятствий могло встретиться ему на пути, тем лучше.

И тут до Билли донеслись тихие голоса. Встревожившись, он прислушался. Не мог разобрать, кто что говорит.

Он-то рассчитывал найти Зиллиса одного, а потому едва не повернулся, чтобы уйти. Но сначала требовалось уточнить, кто составляет компанию Зиллису.

Слабое свечение очерчивало вход в коридор, который вел из гостиной к двум спальням и ванной. Лампа в коридоре не горела, но свет падал в него из двух дальних дверей.

Эти двери располагались одна напротив другой, и, насколько помнил Билли, левая вела в ванную, а правая – в спальню Зиллиса.

Судя по тембру – слов Билли по-прежнему разобрать не мог, – голосов было два, мужской и женский.

В правой руке Билли зажал баллончик с «мейсом», положив большой палец на пусковую кнопку.

Интуиция нашептывала, что «мейс» надобно заменить на пистолет. Но иной раз следовало отдать предпочтение здравому смыслу, а не интуиции.

Если бы он начал с того, что выстрелил в Зиллиса, на этом все могло и закончиться. Его задача состояла в том, чтобы лишить Зиллиса способности к сопротивлению, а не ранить или убить его.

Крадясь по коридору, он прошел мимо спальни, где находились обезображенные манекены.

Голоса стали громче, и он понял, что говорят актеры. Должно быть, Зиллис смотрел телевизор.

И тут женщина закричала от боли, но сладострастно, словно боль доставила ей удовольствие.

Билли уже приближался к концу коридора, когда Стив Зиллис внезапно появился из ванной, по левую руку от Билли.

Босиком, голый по пояс, в одних только пижамных штанах, он чистил зубы и вот поспешил в спальню, чтобы взглянуть, что происходит на экране.

Его глаза широко раскрылись, когда он увидел Билли. Заговорил он, еще не вытащив зубную щетку изо рта: «Какого х…»

Билли пустил ему в лицо струю «мейса».

Газ, используемый полицией, эффективен на расстоянии до двадцати футов, хотя оптимумом считаются пятнадцать. Стива Зиллиса от Билли отделяли семь.

«Мейс», попавший в рот или нос, только сдержит нападающего, но не остановит. Чтобы полностью обезопасить себя, струю нужно направлять прямо в глаза.

Зиллис отбросил зубную щетку, закрыл глаза руками, слишком поздно, уже ничего не видя, отвернулся от Билли. Тут же столкнулся с торцевой стеной коридора. Согнулся пополам, его начало рвать, пена от зубной пасты полезла изо рта, словно он был бешеной собакой.

Глаза жгло ужасно, зрачки раскрылись до предела, он ничего не видел, даже тени нападавшего. Жгло и горло, куда «мейс» попал через нос, а легкие старались не пустить в себя отравленный воздух.

Билли наклонился, схватился за манжет левой штанины Зиллиса, дернул.

Левая нога ушла из-под Зиллиса, он отчаянно замахал руками, пытаясь опереться на стену, дверной косяк, что угодно, ничего не нашел, грохнулся так, что завибрировали половицы.

Жадно хватая ртом воздух, чихая, кашляя, он еще и кричал, жалуясь на боль в глазах, потерю зрения.

Билли вытащил пистолет калибра 9 мм и рукояткой стукнул Зиллиса по голове – не так чтобы сильно, лишь бы тот почувствовал боль.

Зиллис завопил, и Билли предупредил:

– Успокойся, а не то я стукну тебя сильнее.

Когда Зиллис послал его куда подальше, Билли выполнил угрозу, но опять сдержал силу удара. Зиллис, однако, все понял.

– Вот и хорошо, – кивнул Билли. – Со зрением у тебя будут проблемы еще минут двадцать, может, полчаса…

Все еще учащенно дыша, Зиллис перебил Билли:

– Господи, я ослеп, я…

– Это всего лишь «мейс».

– Что ты несешь?

– «Мейс». Все пройдет.

– Я ослеп, – настаивал Зиллис.

– Стой на месте.

– Я ослеп.

– Ты не ослеп. Не двигайся.

– Черт. Как БОЛЬНО!

Струйка крови вытекла из волос Зиллиса. Билли ударил его не сильно, но кожу повредил.

– Не двигайся, слушай меня. Сделаешь все, как тебе скажу, и волноваться будет не о чем.

Он понял, что уже успокаивает Зиллиса, словно доказал себе его невиновность.

До этого момента Билли казалось, что проблем не возникнет. Все образуется, даже если выяснится, что Зиллис – не выродок, и он уйдет отсюда с минимальными для себя неприятностями.

Он представлял себе, что в конфронтации с Зиллисом удастся обойтись без насилия. Струя «мейса», Зиллис не сопротивляется, делает все, что ему говорят. Просто, как дважды два.

А в реальности ситуация уже в самом начале грозила выйти из-под контроля.

Билли постарался придать голосу максимум уверенности:

– Не хочешь лишней боли, лежи тихо, пока я не скажу тебе, что делать дальше.

Зиллис чихнул.

– Ты меня слышишь? – спросил Билли.

– Черт, да как я могу тебя не слышать?

– Ты меня понял?

– Я ослеп, но не оглох.

Билли зашел в ванную, выключил воду, текущую из крана над раковиной, огляделся.

Не нашел то, что искал, зато увидел то, чего видеть не хотел, – свое отражение в зеркале. Он ожидал, что лицо его будет страшным, даже безумным, и не ошибся. Он ожидал, что можно испугаться, увидев такое лицо, и не ошибся. Чего он не ожидал увидеть, так это желания творить зло, но увидел.

Глава 61

В спальне на экране телевизора обнаженный мужчина в черной маске хлестал женщину по груди многохвостой кожаной плеткой.

Билли выключил телевизор.

– Я представляю себе, как ты режешь лимоны и лаймы для коктейлей, и мне хочется блевануть.

Лежа в коридоре у открытой двери, Зиллис то ли не услышал его, то ли сделал вид, что не слышит.

У кровати не было ни изголовья, ни изножья. Матрас лежал на раме, установленной на четырех ножках.

Рама эта была на виду, поскольку Зиллис обходился без покрывала.

Билли достал наручники из мешка. Одно кольцо закрепил на раме.

– Встань на руки и на колени, – приказал он. – Ползи на мой голос.

Оставаясь на полу, дыша все так же шумно, но уже не с таким трудом, Зиллис сплюнул на ковер. Слезы, текущие по щекам, смочили «мейсом» губы, с которых горечь попала в рот.

Билли подошел к нему и вдавил дуло пистолета в затылок.

Зиллис сжался.

– Ты знаешь, что это?

– Ствол.

– Я хочу, чтобы ты полз в спальню.

– Черта с два.

– Я серьезно.

– Хорошо.

– К кровати.

Хотя спальня освещалась одной тусклой лампой, Зиллис закрыл глаза: даже этот свет был для него слишком ярким.

Дважды Зиллис сбивался с курса, и Билли направлял его к цели.

– Теперь сядь спиной к кровати. Хорошо. Левой рукой пощупай сзади себя. Наручники свешиваются с рамы. Да, это они.

– Не делай этого со мной. – Из глаз Зиллиса по-прежнему лились слезы. Пузыри лезли из носа. – Почему? За что?

– Вставь левое запястье в пустой браслет.

– Мне это не нравится.

– Не важно.

– Что ты собираешься со мной делать?

– Все зависит от тебя. Надевай браслет.

После того как Зиллис защелкнул браслет, Билли наклонился, чтобы проверить замок. Зиллис по-прежнему ничего не видел, поэтому не мог ударить его или попытаться отобрать пистолет.

Стив не мог таскать кровать по комнате. Но, приложив определенные усилия, мог перевернуть ее, сбросить матрац, разобрать раму, скрепленную болтами, и таким образом освободиться. На это, конечно, ушло бы время.

Ковер выглядел грязным. Билли не собирался ни садиться на него, ни опускаться на колени.

Он прошел на кухню и вернулся с единственным на весь дом стулом с высокой спинкой. Поставил перед Зиллисом, за пределами его досягаемости, сел.

– Билли, я умираю.

– Ты не умираешь.

– Я боюсь за свои глаза. До сих пор ничего не вижу.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Вопросов? Ты рехнулся?

– Если не совсем, то наполовину, – признал Билли.

Зиллис закашлялся. Сильно, до хрипоты. «Мейс» продолжал действовать. Билли ждал.

Наконец Зиллис смог заговорить, пусть голос сел и дрожал:

– Ты насмерть перепугал меня, Билли.

– Хорошо. А теперь я хочу, чтобы ты сказал мне, где ты держишь оружие.

– Оружие? Зачем мне оружие?

– Из которого ты застрелил его.

– Застрелил его? Застрелил кого? Я ни в кого не стрелял. Господи, Билли!

– Ты пустил ему пулю в лоб.

– Нет. Никогда. Только не я. – Его глаза застилали вызванные «мейсом» слезы, поэтому Билли не мог определить, говорит ли Зиллис искренне или играет. Он моргал, моргал, пытаясь вернуть себе способность видеть. – Слушай, если это какая-то шутка…

– Шутник – ты, – прервал его Билли. – Не я. Ты – исполнитель.

На это слово Зиллис не отреагировал.

Билли подошел к столику у кровати, выдвинул ящик.

– Что ты делаешь? – спросил Зиллис.

– Ищу оружие.

– Оружия нет.

– Оружия не было раньше, когда здесь не было и тебя, но теперь есть. И ты держишь его где-то поблизости, под рукой.

– Ты был здесь раньше?

– Тебе нравится грязь, не так ли, Зиллис? После ухода мне придется отмываться кипятком.

Билли открыл дверцу прикроватного столика, покопался на полках.

– И что ты собираешься сделать, если не найдешь оружия?

– Может, прибью твою руку к полу, а потом по одному отрежу все пальцы.

Голос Зиллиса звучал так, будто он вот-вот расплачется по-настоящему.

– Не говори так. Что я тебе сделал? Я тебе ничего не сделал.

Билли сдвинул дверь стенного шкафа.

– Когда ты был у меня дома, Стиви, где ты спрятал отрезанную кисть?

Стон сорвался с губ Зиллиса, он принялся качать головой: нет, нет, нет, нет.

Полка находилась выше уровня глаз. Обыскивая ее, Билли спросил:

– Что еще ты спрятал в моем доме? Что ты отрезал у рыжеволосой? Ухо? Грудь?

– Быть такого не может. – Голос Зиллиса по-прежнему дрожал.

– Не может – что?

– Господи, ты же Билли Уайлс.

Вернувшись к кровати, Билли приподнял матрац, чего бы никогда не сделал, не будь на руках латексных перчаток.

– Ты – Билли Уайлс, – повторил Зиллис.

– И что с того? Ты думал, я не знаю, как постоять за себя?

– Я ничего не сделал, Билли. Ничего.

Билли обошел кровать.

– Так вот, я знаю, как постоять за себя, пусть и не кричу об этом на всех углах.

Билли поднял матрац с другой стороны под продолжающееся верещание Зиллиса:

– Билли, ты же меня знаешь. Я только шучу. Черт, Билли. Ты же знаешь, болтать языком – это все, на что я способен.

Билли вернулся к стулу. Сел.

– Теперь ты хорошо меня видишь, Стиви?

– Не очень. Мне нужна бумажная салфетка.

– Воспользуйся простыней.

Свободной рукой Зиллис нащупал край простыни, потянул на себя, вытер лицо, высморкался.

– У тебя есть топор? – спросил Билли.

– Господи.

– У тебя есть топор, Стиви?

– Нет.

– Говори мне правду, Стиви.

– Билли, нет.

– У тебя есть топор?

– Не делай этого.

– У тебя есть топор, Стиви?

– Да, – признал Зиллис, и из груди вырвалось рыдание, свидетельствующее о том ужасе, который охватил Зиллиса.

– Ты или чертовски хороший актер, или действительно туповатый Стив Зиллис, – сказал Билли, уже склоняясь к тому, что второй вариант и есть истинный.

Глава 62

– Когда ты рубил манекены во дворе, ты представлял себе, что рубишь настоящих женщин? – спросил Билли.

– Они всего лишь манекены.

– Тебе нравится рубить арбузы, потому что внутри они красные? Тебе нравится смотреть, как разлетаются ошметки красного мяса, Стиви?

На лице Зиллиса отразилось изумление.

– Что? Она сказала тебе об этом? Что она тебе сказала?

– Кто эта «она», Стиви?

– Старая сука, которая живет рядом. Селия Рейнольдс.

– Ты не в том положении, чтобы обзывать кого-либо старой сукой, – указал Билли. – Ты в том положении, когда никого и никак нельзя обзывать.

Зиллис, похоже, с этим согласился, энергично закивал:

– Ты прав. Извини. Она просто одинокая женщина, я знаю. Но, Билли, она очень уж любопытная старушенция. Не хочет заниматься только своими делами. Вечно торчит у окон, наблюдает из-за жалюзи. Стоит выйти во двор, и она уже следит за тобой.

– А есть много такого, что люди не должны о тебе знать, не так ли, Стиви?

– Нет, я ничего не делаю. Просто хочу, чтобы никто за мной не подглядывал. Вот пару раз я и устроил ей шоу с топором. Изобразил безумца. Чтобы напугать ее.

– Напугать ее?

– Заставить не совать нос в чужие дела. Я делал это только три раза и на третий дал ей знать, что это всего лишь шоу, дал ей знать, что мне известно, кто его смотрит.

– И как ты дал ей знать?

– Это не делает мне чести.

– Я уверен, есть много такого, что не делает тебе чести, Стиви.

– Я показал ей палец, – ответил Зиллис. – Разрубил манекен и арбуз – и не представлял себе, что это совсем другое, – а потом подошел к забору и показал ей палец.

– Однажды ты разрубил стул.

– Да. Я разрубил стул. И что?

– Тот, на котором я сижу, единственный в доме.

– У меня их было два. Мне нужен только один. Это был всего лишь стул.

– Ты любишь смотреть, как женщинам причиняют боль. – В голосе Билли вопросительные интонации отсутствовали.

– Нет.

– Ты только этим вечером нашел порнокассеты под кроватью? Их принес сюда какой-то гремлин?[46] Может, послать за изгоняющим гремлинов?

– Это не настоящие женщины.

– Они – не манекены.

– Я хочу сказать, в действительности боли им не причиняют. Они играют.

– Но тебе нравится на это смотреть.

Зиллис промолчал. Опустил голову.

В чем-то все оказалось даже проще, чем ожидал Билли. Он думал, что задавать неприятные вопросы и выслушивать ответы, которые вынужден давать на них другой человек, будет столь мучительно, что он не сможет провести продуктивный допрос. Вместо этого чувство власти давало ему уверенность. И приносило удовлетворенность. Легкость, с которой он вел допрос, удивила его. Легкость эта напугала его.

– Это отвратительные видеофильмы, Стиви. Мерзкие.

– Да, – тихо ответил Зиллис. – Я знаю.

– Ты снимал видео, в которых сам таким же образом причинял боль женщинам?

– Нет. Господи, нет.

– Что ты там шепчешь?

Он поднял голову, но не мог заставить себя встретиться взглядом с Билли:

– Я никогда таким образом не причинял боль женщине.

– Никогда? Таким образом ты никогда не причинял боль женщине?

– Никогда. Клянусь.

– А как ты причинял им боль, Стиви?

– Никак. Я не мог.

– Ты у нас такой паинька, Стиви?

– Мне нравится… на это смотреть.

– Смотреть, как женщинам причиняют боль?

– Мне нравится на это смотреть, да. Но я этого стыжусь.

– Не думаю, что стыдишься.

– Стыжусь. Да, стыжусь. Во время – не всегда, но после – обязательно.

– После чего?

– После… просмотра. Но это не… Нет, я таким быть не хочу.

– А кто хочет быть таким, какой ты сейчас, Стиви?

– Не знаю.

– Назови хоть одного человека. Одного человека, который хотел бы быть таким, как ты есть.

– Может, таких и нет.

– И как же ты стыдишься?

– Я выбрасывал эти видео. Много раз. Даже уничтожал их. А потом, ты понимаешь… через какое-то время покупал новые. Мне нужна помощь, чтобы остановиться.

– И ты к кому-нибудь обращался за помощью, Стиви?

Зиллис не отреагировал.

– Ты обращался за помощью? – настаивал Билли.

– Нет.

– Если ты действительно хочешь остановиться, почему ты не обращался за помощью?

– Я думал, что остановлюсь сам. Я думал, что смогу.

Зиллис заплакал. Его глаза блестели от «мейса», но слезы потекли настоящие.

– Почему ты так обошелся с манекенами, которые находятся в соседней комнате, Стиви?

– Ты не сможешь понять.

– Да, конечно, я всего лишь Билли Уайлс, который только и может, что наливать пиво, но ты все-таки попробуй.

– Это ничего не значит – то, что я с ними делал.

– Ты вложил в них слишком много времени и сил, чтобы это ничего не значило.

– Я не могу об этом говорить. Только не об этом. – Он даже не отказывался – умолял. – Не могу.

– Боишься покраснеть, Стиви? Разговор об этом оскорбит твои нежные чувства?

Зиллис плакал. Нет, не рыдал. Но по щекам текли слезы унижения и стыда.

– Делать – совсем не то, что говорить.

– Делать, в смысле, с манекенами? – уточнил Билли.

– Ты можешь… ты можешь вышибить мне мозги, но об этом я тебе ничего не скажу. Не могу.

– Когда ты уродовал манекены, ты возбуждался, Стиви? У тебя все вставало?

Зиллис покачал головой, опустил голову.

– Делать такое с ними и говорить об этом – совсем разные вещи? – спросил Билли.

– Билли. Билли, пожалуйста. Я не хочу слышать себя, слышать, как я об этом говорю.

– Потому что, когда ты делаешь, это просто одно из твоих занятий. А когда говоришь, получается, что это ты сам.

Лицо Зиллиса подтвердило, что Билли все понял правильно.

Но манекены мало что дали. Попрекать Зиллиса за его извращенность особого смысла не имело.

Билли еще не получил тех доказательств, за которыми сюда пришел.

Он одновременно чувствовал и усталость и бодрость: пусть он и хотел спать, но его подстегивал кофеин. Временами болела пробитая гвоздем рука: действие викодина начинало сходить на нет.

Из-за того, что усталость компенсировалась химией, он не мог должным образом строить допрос.

Если Зиллис был выродком, эмоции он имитировал гениально.

Но ведь этим и отличались социопаты: ненасытные пауки, обладающие сверхъестественным таланом являть обществу убедительный образ нормального человека, который полностью скрывал ледяную расчетливость и жажду убивать.

– Когда ты проделываешь все это с манекенами и смотришь эти мерзкие видеофильмы, ты думаешь о Джудит Кессельман?

За время их короткого общения Зиллис удивлялся не один раз, но этот вопрос просто потряс его. Налитые кровью глаза широко раскрылись, лицо побледнело, челюсть отвисла.

Глава 63

Зиллис сидел на полу, прикованный к кровати, Билли – на стуле, и его уже начала злить увертливость пленника.

– Стиви? Я задал вопрос.

– Что все это значит? – В голосе Зиллиса вдруг послышалась нотка праведного негодования.

– Что именно?

– Почему ты пришел сюда? Билли, я не понимаю, что ты тут делаешь.

– Ты думаешь о Джудит Кессельман? – настаивал Билли.

– Откуда ты знаешь про нее?

– Откуда, по-твоему, я могу знать про нее?

– Ты отвечаешь вопросами на вопросы, а я должен иметь ответы на все.

– Бедный Стиви. Так что ты можешь сказать насчет Джудит Кессельман?

– С ней что-то случилось.

– Что с ней случилось?

– Это было в колледже. Пять, пять с половиной лет тому назад.

– Ты знаешь, что с ней случилось, Стиви?

– Никто не знает.

– Кто-то знает, – возразил Билли.

– Она исчезла.

– Как на представлении фокусника?

– Просто ушла и не вернулась.

– Милая была девушка.

– Все ее любили.

– Такая милая девушка, такая невинная. Невинные – самый деликатес, не так ли, Стиви?

– Деликатес? – нахмурившись, переспросил Зиллис.

– Невинные – они самые сочные, самые вкусные. Я знаю, что с ней случилось. – Знал-то он одно: Зиллис похитил и убил ее.

Зиллис так содрогнулся, что кольцо наручников застучало о раму кровати.

– Я знаю, Стиви, – повторил Билли, довольный реакцией, которую произвели его слова.

– Что? Что ты знаешь?

– Все.

– Что с ней случилось?

– Да. Все.

Зиллис сидел привалившись спиной к раме кровати, вытянув ноги перед собой. А тут внезапно подтянул колени к груди.

– Господи, – сорвался с губ протяжный стон.

– Абсолютно все, – заверил его Билли.

– Не причиняй мне боли. – Голос Зиллиса дрожал.

– А что, по-твоему, я могу с тобой сделать, Стиви?

– Не знаю. Не хочу даже думать.

– У тебя такое богатое воображение, ты такой талантливый, когда дело доходит до изобретения новых способов причинить боль женщинам, но внезапно ты не хочешь думать?

– Чего ты от меня добиваешься? Что я могу сделать? – Зиллиса трясло.

– Я хочу поговорить о том, что случилось с Джудит Кессельман.

Когда Зиллис зарыдал, как маленький мальчик, Билли поднялся со стула. Он чувствовал, что сейчас Зиллис расколется.

– Стиви.

– Уходи.

– Ты знаешь, я не уйду. Давай поговорим о Джудит Кессельман.

– Я не хочу.

– А я думаю, хочешь. – Билли не приблизился к Зиллису, но присел на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. – Я думаю, ты очень хочешь об этом поговорить.

Зиллис яростно потряс головой:

– Нет. Нет. Если мы об этом начнем говорить, ты точно меня убьешь.

– Почему, Стиви?

– Ты знаешь.

– Почему ты сказал, что я тебя убью?

– Потому что я буду знать слишком много.

Билли всмотрелся в своего пленника, пытаясь понять, о чем он толкует.

– Это сделал ты! – И вслед за этими словами из груди Зиллиса вырвался стон.

– Сделал что?

– Ты убил ее, и я не знаю почему, я не понимаю, но теперь ты собираешься убить меня.

Билли глубоко вдохнул, его передернуло.

– Что ты сделал?

Вместо ответа Зиллис только всхлипнул.

– Стиви, что ты с собой сделал?

Если раньше Зиллис прижал колени к груди, то теперь вновь вытянул ноги.

– Стиви?

Промежность пижамных штанов Зиллиса потемнела от мочи. Он обдулся.

Глава 64

Некоторые монстры в образе человеческом просто жалки и не склонны к убийствам. Их логово и не логово в полном смысле этого слова, потому что они не затаскивают туда свои жертвы. Из обстановки там минимум мебели и предметы, соответствующие их извращенному представлению о красоте. Они лишь надеются уйти с головой в свои безумные фантазии и жить своей чудовищной жизнью и мучают себя, даже если другие оставляют их в покое.

Билли не хотел верить, что Стиви Зиллис – представитель этой жалкой породы.

Признав, что Зиллис – не психопат-убийца, Билли пришлось бы смириться с тем, что он потерял драгоценное время, преследуя волка, который на поверку оказался ничтожной дворняжкой.

Хуже того, если выродком был не Зиллис, Билли понятия не имел, куда двигаться дальше. Все улики подводили его к единственному выводу. Косвенные улики.

Следовательно, продолжая допрашивать своего пленника, он просто пользовался своим положением тюремщика. Матадора не может радовать, если бык, весь в бандерильях, теряет боевой дух и уже не обращает внимания на красную мулету.

И вскоре, стараясь скрыть нарастающее отчаяние, Билли вновь сидел на стуле и пытался ухватиться за последнюю соломинку, в надежде, что результат все-таки будет.

– Что ты делал сегодня вечером, Стиви?

– Ты знаешь. Разве ты не знаешь? Был в баре, работал в твою смену.

– Только до девяти вечера. Джекки говорит, ты работал с трех и до девяти, потому что у тебя были дела раньше и позже.

– Да. Были.

– И где ты был от девяти вечера до полуночи?

– Разве это имеет значение?

– Имеет, – заверил его Билли. – Где ты был?

– Ты собираешься причинить мне боль… ты все равно собираешься меня убить.

– Я не собираюсь тебя убивать, и я не убивал Джудит Кессельман. Я практически уверен, что убил ее ты.

– Я? – Изумление было таким же искренним, как и любая реакция, какие он демонстрировал с самого начала.

– У тебя это хорошо получается.

– Получается – что? Убивать людей? Да ты совершенно спятил. Я никогда никого не убивал!

– Стив, если ты убедишь меня, что у тебя весомое алиби от девяти вечера до полуночи, все закончится. Я уйду, а ты будешь свободен.

На лице Зиллиса отразилось сомнение.

– Я так легко отделаюсь?

– Да.

– После всего этого… все так и закончится?

– Возможно. В зависимости от алиби.

Зиллис, похоже, не знал, что ответить.

И Билли уже решил, что наконец-то прижал его к стенке.

– А если я скажу тебе, где был, а потом окажется, что именно поэтому ты здесь, потому что ты уже знаешь, где я был, и хочешь только услышать от меня подтверждение, чтобы потом ты смог избить меня в кровь?

– Я не понимаю тебя. – В голосе Билли слышалось недоумение.

– Хорошо. Ладно. Я был с одним человеком. Я не слышал, чтобы она говорила про тебя, но, если ты к ней что-то имеешь, что ты собираешься сделать со мной?

Билли не верил своим ушам:.

– Ты был с женщиной?

– Если ты про постель, то нет. У нас было свидание. Поздний обед, поздний, потому что мне пришлось работать за тебя. Это было наше второе свидание.

– Кто она?

Весь сжавшись, словно боясь взрыва ревности со стороны Билли, Зиллис ответил:

– Аманда Поллард.

– Манди Поллард? Я ее знаю. Милая девушка.

– Именно так, – кивнул Зиллис. – Милая девушка.

Поллардам принадлежал большой виноградник, продукция которого пользовалась спросом у лучших виноделов долины. Манди было лет двадцать с небольшим. Симпатичная, дружелюбная девушка уже работала в семейном бизнесе. И заслуживала того, чтобы жить в куда более лучшее время, чем наше.

Билли оглядел грязную спальню, от футляра порнокассеты, лежащей на полу у телевизора, до груды грязного белья в углу.

– Она никогда здесь не была, – сказал Зиллис. – Мы встретились только два раза. Я ищу новое место, хорошую квартиру. Хочу избавиться от всего этого. Начать жизнь с чистого листа.

– Она – приличная девушка.

– Это точно, – с жаром согласился Зиллис. – Я думаю, с ее помощью я смогу очиститься от прошлого, наконец-то все сделать правильно.

– Она должна увидеть это место.

– Нет, Билли, нет, ради бога. Это не тот я, каким я хочу быть. Для нее я хочу стать лучше.

– Куда вы ходили на обед?

Зиллис назвал ресторан. Потом добавил:

– Мы пришли в двадцать минут десятого. Ушли в четверть двенадцатого, потому что к тому времени в зале, кроме нас, никого не осталось.

– После этого?

– Поехали покататься. Нигде не парковались. Она этого не любит. Просто ездили, разговаривали, слушали музыку.

– До которого часа?

– Я привез ее домой в самом начале второго.

– И вернулся сюда?

– Да.

– И включил порнуху, в которой мужчина стегает плеткой женщину?

– Да. Я знаю, какой я сейчас, но также знаю, каким смогу стать.

Билли подошел к прикроватному столику, взял телефонный аппарат. Шнур был длинным. Он принес телефон Зиллису:

– Позвони ей.

– Что? Сейчас? Билли, уже четвертый час.

– Позвони ей. Скажи, какое ты получил наслаждение от вечера, какая она необыкновенная. Она не будет возражать, если ради этого ты ее разбудишь.

– У нас еще не такие отношения, – обеспокоился Зиллис. – Она найдет мой звонок странным.

– Позвони ей и дай мне послушать, или я воткну ствол этого пистолета тебе в ухо и вышибу мозги. Выбор за тобой.

Руки Зиллиса так дрожали, что он дважды ошибся при наборе номера.

Присев рядом с пленником, вдавив ствол пистолета ему в бок, на случай если у Зиллиса возникнет мысль наброситься на него, Билли услышал, как Манди Поллард ответила на звонок и удивилась тому, что ее кавалер звонит так поздно.

– Не волнуйся, ты меня не разбудил, – заверила Манди Зиллиса. – Я просто лежала, глядя в потолок.

Голос Зиллиса дрожал, но Манди легко могла списать дрожь на волнение из-за того, что звонил он слишком уж поздно и выражал свои чувства более прямо, чем при личном общении.

Несколько минут Билли слушал, как оба вспоминают вечер, обед, поездку на автомобиле, а потом знаком предложил Зиллису закругляться.

Манди Поллард провела вечер с этим человеком, а она не относилась к тем девушкам, которые ловили кайф от общения с плохишами.

И, обедая с Манди Поллард, Зиллис никак не мог усадить труп Ральфа Коттла в гостиной Лэнни и приколотить руку Билли к полу.

Глава 65

– Я оставлю тебя прикованным к кровати. – С этими словами Билли сунул пистолет в кобуру, висевшую на ремне.

Когда Стив Зиллис увидел, что пистолет покинул руку Билли, на лице его отразилось облегчение, но тревога в глазах осталась.

Билли вырвал шнур из телефонной розетки и из аппарата, сунул его в мешок для хлеба.

– Не хочу, чтобы ты кому-нибудь звонил, пока не остынешь и не обдумаешь то, что я сейчас тебе скажу.

– Ты действительно не собираешься меня убивать?

– Действительно. Ключ от наручников я оставлю на кухонном столе.

– Хорошо. На кухонном столе. Но как мне это поможет?

– После моего ухода ты сбросишь матрац с металлической рамы. Она разборная, держится на болтах и гайках.

– Да, но…

– Свернешь гайки с болтов своими пальчиками.

– Может, они заржавели…

– Ты здесь живешь только шесть месяцев. За это время они не заржавели. Если какие-то очень уж крепко закручены, вращай части рамы, ослабь соединение. Ты что-нибудь придумаешь.

– Я смогу что-нибудь придумать, все так, но я так и не могу понять, почему ты все это сделал? Ты не можешь верить, что я убил Джудит Кессельман, как ты сказал. Я знаю, ты не можешь в это верить. Тогда в чем дело?

Билли убрал в хлебный мешок баллончик с «мейсом».

– Я не собираюсь объяснять, и ты не захочешь этого знать. Поверь мне, не захочешь.

– Посмотри на меня, – заверещал Зиллис. – Глаза щиплет. Я сижу в луже мочи. Это унизительно. Ты ударил меня этим пистолетом, содрал кожу, ты причинил мне боль, Билли.

– Могло быть хуже, – заверил его Билли. – Гораздо хуже.

Решив истолковать его слова как угрозу, Зиллис дал задний ход:

– Ладно. Хорошо. Я тебя слышал. Я успокоился.

– В зависимости от того, как крепко закручены гайки, на разборку рамы у тебя уйдет как минимум час, может, два. Ключ от наручников возьмешь на кухне. Воспользовавшись им, сразу начинай собирать вещи.

Зиллис моргнул:

– Что?

– Позвони Джекки, скажи, что ты увольняешься.

– Я не хочу увольняться.

– Спустись на землю, Стив. Теперь мы не сможем видеться каждый день. Учитывая, что я знаю о тебе, а ты знаешь обо мне. Тебе лучше уехать.

– Куда?

– Мне без разницы. Но за пределы округа Напа.

– Мне тут нравится. А кроме того, прямо сейчас я уехать не могу.

– В пятницу придешь в таверну за расчетом. Я оставлю для тебя конверт. Джекки передаст его тебе. С десятью тысячами долларов. Их тебе хватит, чтобы обосноваться в другом месте.

– Я ничего не сделал, а всю мою жизнь поставили с ног на голову. Это несправедливо.

– Ты прав. Это несправедливо. Но будет именно так, а не иначе. Твоя мебель не стоит и гроша. Можешь ее здесь и оставить. Собери личные вещи и в пятницу вечером уезжай из города.

– Я могу позвонить копам. Предъявить обвинения.

– Правда? Ты хочешь, чтобы копы побывали на месте преступления, увидели порнокассеты, эти манекены в соседней комнате?

Несмотря на страх, Зиллис из жалости к себе надулся.

– Кто умер и назначил тебя Богом?

Билли покачал головой:

– Стив, ты жалок. Ты возьмешь десять тысяч, порадуешься, что остался жив, и уедешь. И вот что еще… больше никогда не звони Манди Поллард.

– Постой. Ты не можешь…

– Не звони ей, не встречайся с ней. Никогда.

– Билли, она может полностью изменить мою жизнь.

– Она – милая девушка. Она – порядочная девушка.

– Именно про это я и говорю. Я знаю, я очищусь от прошлого. Если она…

– Хорошая женщина может круто изменить жизнь мужчины. Но не мужчины, который так глубоко залез в крысиную нору, как ты. Если ты хоть раз позвонишь ей или увидишься с ней, я это узнаю. И я тебя найду. Ты мне веришь?

Зиллис промолчал.

– А если ты прикоснешься к ней, клянусь Богом, я тебя убью, Стив.

– Это неправильно, – пробормотал Зиллис.

– Ты мне веришь? Лучше бы ты мне поверил, Стив.

И как только Билли положил руку на рукоятку пистолета, Зиллис ответил:

– Да. Конечно. Я тебя слышу.

– И хорошо. А теперь я ухожу.

– Все равно это дыра, – сказал Зиллис. – Виноградная страна – другое название для фермы. Я – не сельский житель.

– Ты – нет. – Билли направился к двери.

– Здесь скучно.

– Это точно, – согласился Билли.

– Да пошел ты.

– Счастливого пути, Кемосабе.

Глава 66

К тому времени, когда Билли отъехал на полмили от дома Зиллиса, его так трясло, что пришлось свернуть на обочину и какое-то время приходить в себя.

В кризисной ситуации он стал тем, кого больше всего презирал. На какое-то время он стал Джоном Палмером.

И, расплатившись с Зиллисом десятью тысячами долларов, Билли все равно оставался Джоном Палмером.

Когда дрожь прекратилась, он не двинул внедорожник с места, потому что не знал, куда ехать. Чувствовал, что уперся в стену. А сквозь стену пути нет.

Он хотел поехать домой, пусть там ничто не могло помочь ему найти решение стоящей перед ним проблемы.

Он хотел поехать домой просто для того, чтобы быть дома. Узнал знакомое желание отгородиться от мира. Оказавшись дома, он взялся бы за очередную заготовку из дуба, превращая ее в деталь орнамента, а мир мог катиться в ад.

Да только на этот раз он попал бы в ад вместе с миром. Он не мог привезти Барбару домой, а если бы оставил ее одну и в опасности, то лишился бы последнего повода, который не давал ему уйти из жизни.

События заставили его действовать, бросили в гущу событий, тем не менее он остро чувствовал собственную изоляцию и отчаяние.

Слишком долго он ничего не сеял, а потому не мог рассчитывать на урожай. Его друзья, которые на самом деле были всего лишь знакомыми, теперь, пожалуй, превратились в подозреваемых. Он достолярничался до мании преследования.

Отчалив от тротуара, Билли поехал куда глаза глядят, не ставя перед собой конкретной цели. Как птичка, он отдался во власть потокам ночи, думая только о том, чтобы остаться на плаву и не впасть в абсолютное отчаяние, прежде чем затеплится хоть какая-то искорка надежды.

Один короткий визит в дом Айви Элгин позволил ему узнать о ней больше, чем за годы их совместной работы. И хотя Айви ему нравилась, теперь он находил ее еще более загадочной, чем раньше, когда практически ничего о ней не знал.

Он не думал, что она могла быть как-то связана с выродком, который совершил все эти убийства. Но по собственному опыту, на примере отца и матери, знал, что ни в ком нельзя быть полностью уверенным.

Гарри Аваркян был добрым человеком и прекрасным адвокатом… но при этом одним из трех попечителей фонда, распоряжающегося семью миллионами долларов. И такое искушение не следовало сбрасывать со счетов. До Барбары Билли лишь раз побывал в доме Гарри. Барбара вывела Билли в свет. За год они обедали у Гарри раз шесть, но после того, как Барбара впала в кому, Билли виделся с Гарри только у него на работе.

Он знал Гарри Аваркяна. И не знал его.

На ум пришел доктор Феррьер. Безумие. Известные в округе врачи не шастали по тому же самому округу, убивая людей.

Да только доктор Феррьер хотел, чтобы Билли на пару с ним убил Барбару Мандель. Чтобы разрешил вытащить из желудка трубку, по которой поступало питание. Позволил ей умереть. Позволил умереть в коме от голода.

Если ты считаешь себя вправе решать за другого (за человека, не испытывающего боль), вправе определять, что качество жизни Барбары не соответствует величине ресурсов, которые на нее расходуются, тогда тебе нужно сделать лишь один шаг для того, чтобы нажать на спусковой крючок.

Нелепо. И однако, доктора Феррьера он знал не больше, чем своего отца: Билли ведь и представить себе не мог, что тот с таким упоением будет молотить мать разводным ключом.

Джон Палмер. Все знали, как сильно он любит власть, но его душа оставалась такой же загадочной, как другая планета.

Чем больше Билли думал о людях, которых знал, чем больше размышлял о том, что убийца – совершеннейший незнакомец, тем менее продуктивным становилось его раздумье, зато возрастало раздражение.

Он сказал себе, что должен заботиться, но не суетиться.

«Для того чтобы овладеть тем, чем ты не владеешь, ты должен пройти через лишение права владения».

«И то, что ты не знаешь, – единственное, что ты знаешь».

Продолжая ехать и внутренне стараясь остановиться, какое-то время спустя он, ведомый разве что шестым чувством, вновь попал на стоянку дальнобойщиков. Припарковался, где и в прошлый раз, перед рестораном.

Левая рука болела. Сжимая пальцы в кулак и разжимая их, он чувствовал, что кисть начала распухать. Действие викодина заканчивалось. Он не знал, стоит принимать еще таблетку или нет, но полагал, что таблетка мотрина не будет лишней.

Он проголодался, но от одной мысли об очередном сладком батончике его начинало мутить. Ему требовалась доза кофеина, но не в таблетках.

Сунув пистолет в кобуру и револьвер под водительское сиденье – пусть в кабину мог залезть кто угодно, поскольку разбитое стекло он так и не заменил, – Билли прошел в ресторан.

В 3:40 утра пустых кабинок хватало. Четверо дальнобойщиков сидели у прилавка, пили кофе и ели пирог.

Их обслуживала толстенная официантка с шеей защитника из какой-нибудь команды национальной футбольной лиги и лицом ангела. Копну крашеных иссиня-черных волос украшали ярко-желтые заколки-бабочки.

Билли тоже сел к прилавку.

Глава 67

Судя по нашивке на униформе, официантку звали Жасмин. Она назвала Билли «сладеньким» и принесла заказанные чашку черного кофе и кусок лимонного пирога.

Жасмин и дальнобойщики оживленно беседовали, когда Билли подсел к прилавку. Судя по их репликам, одного звали Кудрявый, другого Арвин. К третьему обращались исключительно на «ты», а четвертый поблескивал передним золотым зубом на верхней челюсти.

Сначала они говорили о потерянном континенте, Атлантиде. Арвин предположил, что загадочная цивилизация погибла, потому что атланты увлеклись генной инженерией и создали монстров, которые их же и сожрали.

С Атлантиды разговор перекинулся на клонирование и исследования ДНК, и очень скоро Кудрявый упомянул о том, что в Принстоне, Гарварде или Йеле – короче, в одном из этих дьявольских гнезд ученые собираются создать свинью с человеческим мозгом.

– Не думаю, что это будет научное достижение, – заметила Жасмин. – Уверяю вас, свиней в человеческом образе я навидалась.

– А какова цель создания такой вот очеловеченной свиньи? – удивился Арвин.

– Чтоб была, – ответил Ты.

– Была?

– Как та гора. – Ты указал на окно. – На нее люди могут взобраться. А на свинью придут посмотреть.

– А какую работу она сможет выполнять? – спросил Золотой Зуб.

– Не думаю, что они создают ее для того, чтобы она работала, – покачал головой Кудрявый.

– Но они наверняка хотят, чтобы она что-то делала, – указал Золотой Зуб.

– В одном можно не сомневаться, – заявила Жасмин, – активисты поднимут дикий шум.

– Какие активисты? – спросил Арвин.

– Те или другие, – ответила официантка. – Как только появится свинья с человеческими мозгами, нам всем запретят есть ветчину или бекон.

– Не понимаю почему, – пожал плечами Кудрявый. – Ветчину и бекон будут получать из свиней с обычными мозгами.

– Из солидарности, – пояснила Жасмин. – Как можно есть ветчину и бекон, когда твои дети ходят в школу с умными свинками и приглашают их в гости?

– Такого не будет никогда, – отрезал Ты.

– Никогда, – согласился Арвин.

Золотой Зуб по-прежнему считал, что ученые присмотрели для свиней с человеческими мозгами какое-то занятие.

– Они не будут тратить миллионы долларов ради спортивного интереса, во всяком случае эти люди.

– Еще как будут, – возразила Жасмин. – Деньги для них ничего не значат. Это же не их деньги.

– Это деньги налогоплательщиков, – кивнул Кудрявый. – Ваши и мои.

Билли поучаствовал в разговоре парой реплик, но в основном слушал, прекрасно знакомый с такого рода разговорами.

Кофе был крепким. Пирог – отличным.

Билли удивило, какое его охватило спокойствие. Лишь оттого, что он просто сидел у прилавка, просто слушал.

– Если ты хочешь поговорить о деньгах, которые выбрасываются на ветер, – Золотой Зуб повернулся к Кудрявому, – тогда посмотри на это страшилище, которое строят у трассы.

– Что… напротив таверны, та хреновина, которая должна сгореть, как только ее построят? – спросил Арвин.

– Но это же искусство, – напомнила им Жасмин.

– Я не вижу здесь никакого искусства, – внес свою лепту Ты. – Искусство – это когда на века.

– Парень, который там главный, заработает миллионы, продавая фотографии и рисунки, – заверил их Кудрявый. – Найдет сотню возможностей заработать бакс-другой.

– Любой может назвать себя художником? – полюбопытствовал Золотой Зуб. – Или они должны сдавать какой-то экзамен?

– Он называет себя особым художником, – заметил Кудрявый.

– Особая моя задница, – буркнул Арвин.

– Сладенький, – посмотрела на него Жасмин, – ты уж не обижайся, но твоя прыщавая задница не показалась мне отличающейся от других.

– Он называет себя художником представления[47], – уточнил Кудрявый.

– И что это значит?

– Как я понимаю, речь идет о произведении искусства, которое существует строго определенный период времени. Оно создается для того, чтобы что-то сделать, а потом уничтожается.

– И чем через сотню лет будут наполнять музеи? – удивился Ты. – Пустым пространством?

– Музеев уже не будет, – ответила ему Жасмин. – Музеи – для людей. А людей не будет. Останутся только очеловеченные свиньи.

Билли окаменел. Сидел с чашкой кофе у губ, раскрыв рот, но не мог сделать глоток.

– Сладенький, что-то не так с кофе? – спросила Жасмин.

– Нет. Нет, кофе отличный. Я бы даже хотел выпить еще, и побольше. У вас подают его в кружках?

– У нас можно заказать тройную порцию в пластиковом контейнере. Мы его называем «Большая штучка».

– Принесите мне одну такую «штучку».

Глава 68

Ниша в стене ресторана служила интернет-кафе.

За одним компьютером сидел дальнобойщик, работал одновременно клавиатурой и мышкой, не отрывая глаз от экрана. То ли увлекся сайтом своей компании, то ли играл в какую-то компьютерную игру, а может, его занесло и на порносайт.

На компьютерном столике хватало места и для тарелок. А для «Большой штучки» имелось специальное углубление.

Он не знал названия сайта Валиса, поэтому начал с сайтов, посвященных искусству представления вообще, и в результате вышел на сайт www.valisvalisvalis.com.

Главная страница была так хороша, что хотелось пройтись и по всему сайту. Перед Билли предстал австралийский мост, который художник украсил двадцатью тысячами красных воздушных шариков. На его глазах они все взорвались.

Он увидел фрагменты заявлений художника по поводу его различных проектов. Отрывочные, зачастую бессвязные, пересыпанные жаргонизмами современного искусства.

В одном пространном интервью Валис сказал, что все великие художники были «ловцами человеков», потому что хотели «прикоснуться к душам, даже завоевать души» тех, кто видел их работы.

Валис помогал почитателям его таланта лучше понимать смысл своих проектов, сопровождая каждый «духовным наставлением» из трех строчек. И в любой из строчек было ровно три слова. Билли прочитал «духовные наставления» по нескольку раз.

Из бумажника достал сложенный листок, на котором распечатал шесть строк, составляющих три документа с дискеты, найденной им в руках Ральфа Коттла. Расправил, положил перед собой на стол.

Первая строка: «Потому что я тоже ловец человеков».

Пятая строка: «Мое последнее убийство – в полночь четверга».

Шестая строка: «Твое самоубийство – вскоре после этого».

Вторая, третья и четвертая строки очень уж напоминали «духовные наставления», которые помогали поклонникам таланта Валиса в большей степени воспринимать его работы.

Первая строка этих «наставлений» говорила о стиле проекта, представления. В данном случае стилем было: «Жестокость, насилие, смерть».

Вторая строка содержала в себе технику, в которой художник намеревался выполнить произведение искусства. У Билли техника была следующей: «Движение, скорость, воздействие».

Третья строка описывала материал или материалы, которые собирался использовать художник. В этом представлении, или перформансе, материалами служили: «Плоть, кровь, кость».

Иногда наиболее удачливыми серийными убийцами были бродяги, которые, совершив несколько убийств в одном месте, уезжали за сотни миль и уже там брались за старое.

Выродок не воспринимал убийство как игру. И только частично оно было для него представлением. Потому что он возводил убийство в ранг искусства.

На сайтах, посвященных искусству представления, Билли выяснил, что этот художник смерти не любил позировать перед камерами. Валис заявлял, что произведения искусства куда более важны, чем их создатель. Так что сфотографировать его удавалось крайне редко.

Такая философия обеспечивала ему, при богатстве и известности, достаточную степень анонимности.

Впрочем, www.valisvalisvalis.com предлагал официальный портрет. Не фотографию, а именно портрет, карандашный рисунок самого художника.

Вероятно, сознательно портрет отличался от оригинала, но Билли сразу его узнал. Это был тот самый мужчина, который во второй половине понедельника пил в таверне «Хайнекен» и терпеливо выслушивал историю Неда Пирсолла о смерти Генри Фриддла от садового гнома.

«Вы – интересный парень, Билли-бармен».

Даже тогда выродок знал фамилию Билли, хотя сделал вид, что Билли для него – совершеннейший незнакомец. Должно быть, Валис уже знал о нем все. По причинам, известным только ему, Билли Уайлса идентифицировали, изучили и выбрали для представления, перформанса.

И теперь, среди других страничек под портретом, Билли увидел и озаглавленную: «ПРИВЕТ, БИЛЛИ».

Хотя Билли думал, что его уже ничем не удивишь, он с минуту смотрел на этот заголовок.

Наконец двинул мышку и кликнул эту страничку.

Портрет исчез, на экране высветилась надпись: «ЗАКРЫТЫЙ УРОВЕНЬ – ВВЕДИТЕ ПАРОЛЬ».

Билли отпил кофе. Потом напечатал в пустой строке: «Уайлс» – и нажал клавишу «ENTER».

Тут же получил ответ: «ТЫ ДОСТОИН».

Эти два слова оставались перед ним десять секунд, после чего экран потемнел, а когда засветился вновь, на нем вновь появился карандашный портрет. Только страничка «ПРИВЕТ, БИЛЛИ» уже отсутствовала.

Глава 69

Ни один фонарь не освещал громадную скульптурную композицию. Колеса, рычаги, шестерни, поршни, арматуру – все окутывала тьма.

И мужчина, пытающийся вырваться из техники-западни, накинул на себя темный плащ.

Желто-пурпурный шатер стоял в тени, зато приглашающий янтарный свет горел в окнах большого дома на колесах.

Билли сначала остановился на обочине шоссе и смотрел на дом издали.

Шестнадцать художников и рабочих, которые возводили скульптурную композицию под руководством Валиса, жили не на стройплощадке. Для них на шесть месяцев сняли номера в гостинице «Виноградные Холмы».

Валис, однако, предпочел жить здесь. Дом на колесах не составляло труда подключить к системе подачи электроэнергии и к водопроводу.

Контейнеры со стоками дважды в неделю очищала «Канализационная служба Глена». Глен Готнер очень гордился тем, что вносит посильную лепту в возведение «этого выдающегося произведения искусства».

Не зная, стоит ли ему остановиться или лучше следовать дальше, Билли тем не менее съехал с обочины и по пологой насыпи скатился на луг. Приблизился к дому на колесах.

Дверь в кабину была открыта. Свет падал на ступени и приглашающим прямоугольником лежал на траве.

Билли остановил «эксплорер». Какое-то время не выключал двигатель, одна нога нажимала на педаль тормоза, вторая зависла над педалью газа.

Ни штор, ни жалюзи на большинстве окон не было. За окнами никто не двигался.

Занавешенными были только окна в задней части дома на колесах, где, вероятно, находилась спальня. Лампы горели и там, подсвечивая золотистые шторы.

Билли не мог не прийти к выводу, что его ждут.

Его мутило от одной мысли, что он примет это предложение. Ему хотелось уехать. Но ехать-то было некуда.

Менее двадцати часов оставалось до полуночи, времени «последнего убийства». Так что Барбаре по-прежнему грозила опасность.

Из-за улик, оставленных Валисом, Билли по-прежнему мог попасть под подозрение, как только полиции стало бы известно об исчезновении Лэнни, Ральфа Коттла и молодой рыжеволосой женщины.

Где-то в доме, или в гараже, или закопанная в землю на участке, находилась и кисть Гизель Уинслоу. Может, и какие-то другие «сувениры».

Билли перевел ручку переключения скоростей в нейтральное положение, выключил освещение, а вот двигатель глушить не стал.

Около темного шатра стоял «линкольн навигатор». Вероятно, на нем Валис разъезжал по окрестностям.

«Ты достоин».

Билли натянул на руки новую пару латексных перчаток.

Левая кисть двигалась чуть хуже правой, но боли он не чувствовал.

Билли пожалел, что принял в доме Лэнни таблетку викодина. В отличие от других обезболивающих средств, викодин вроде бы не влиял ни на скорость мышления, ни на быстроту реакций, но он опасался, что, возможно, чуть-чуть притуплял и первое и второе, а в сложившейся ситуации даже такая малость могла стоить ему жизни.

Может, кофеиновые таблетки и кофе стали достаточным компенсатором. Да еще лимонный пирог.

Билли заглушил двигатель. В первые мгновения ему показалось, что ночь тихая, как дом глухого человека.

Учитывая непредсказуемость своего противника, он приготовился и к тому, чтобы убить его, и к тому, чтобы только на время вывести из строя.

Из двух смертоносных орудий Билли отдал предпочтение револьверу калибра 0,38 дюйма. Из него он уже убивал.

Билли покинул «эксплорер».

Стрекот цикад тут же разрушил тишину вместе с кваканьем лягушек. И полотнища шатра что-то шептали при малейшем дуновении ветра.

Билли подошел к открытой двери в дом на колесах. Постоял в световом прямоугольнике, окончательно не решив, подниматься по ступеням или нет.

Изнутри, сглаженный системой громкой связи дома на колесах, донесся голос:

– Барбаре, возможно, удастся остаться в живых.

Билли поднялся по лестнице.

В кабине стояли два удобных вращающихся кресла для водителя и второго пилота. С обивкой, как ему показалось, из кожи страуса.

Следуя команде, отданной с пульта дистанционного управления, дверь закрылась за спиной Билли.

В доме на колесах, где ценился каждый кубический дюйм пространства, перегородка отделяла кабину от жилых апартаментов. Билли ждала еще одна открытая дверь.

Переступив порог, Билли попал на кухню, выдержанную в цветах сливок и меда. Мраморный пол, резные дверцы, цветовыми исключениями были только черные столешницы и раковины и краны из нержавеющей стали.

Инкрустированный стол из клена являл собой произведение искусства. Он стоял на дальней половине кухни, которая служила столовой.

Через арку в другой перегородке Билли прошел в большую гостиную.

Материя обивки стоила никак не меньше пятисот долларов за квадратный ярд, ковер – вдвое дороже. Мебель была самой обычной, зато бронзовые статуэтки – бесценными шедеврами эпохи Мейдзи[48].

Согласно некоторым завсегдатаям таверны, которые читали об этом доме на колесах в Интернете, стоил он более полутора миллионов долларов. Бронзовые статуэтки, само собой, в эту сумму не входили.

Такие дома иногда называли «сухопутными яхтами». Пожалуй, не преувеличивали.

Закрытая дверь в дальнем конце гостиной вела, несомненно, в спальню и ванную. Билли решил, что она будет заперта.

Валис наверняка находился за нею. Слушающий, наблюдающий, хорошо вооруженный.

Билли развернулся на шум за спиной.

Панели перегородки, разделяющей гостиную и кухню, начали подниматься вверх, открывая спрятанные в перегородке стенды.

Одновременно на всех окнах опустились стальные щитки, полностью отсекая гостиную от внешнего мира.

Билли полагал, что щитки эти несли не только декоративную функцию. Он нисколько не сомневался, что выбить такой щиток и покинуть гостиную через окно крайне трудно, а скорее просто невозможно.

При проектировании и установке они наверняка проходили как средства «обеспечения безопасности».

Панели перегородки продолжали подниматься, открывая все новые и новые стенды, когда в динамиках системы громкой связи вновь раздался голос Валиса:

– Ты можешь увидеть мою коллекцию, которую видели лишь считаные люди. Более того, тебе, возможно, будет дан шанс остаться после просмотра в живых. Наслаждайся.

Глава 70

В выставочных стендах, выстланных черным шелком, стояли прозрачные стеклянные банки двух размеров.

Основанием каждая банка устанавливалась в специальную выемку в полу. Черная скоба фиксировала крышку банки относительно верхней полки.

Когда дом на колесах находился в пути, эти банки не могли сдвинуться с места. Они даже не дребезжали.

Каждая банка подсвечивалась снизу, так что их содержимое четко выделялось на черном фоне обивки стенда. По мере того как свет в гостиной тускнел, чтобы экспонаты коллекции предстали в лучшем виде, Билли подумал об аквариумах.

Но рыбки в банках не плавали: в них, в формальдегиде, хранились воспоминания об убийствах, в маленьких – руки жертв, в больших – лица.

Каждое лицо напоминало бледного богомола, отправленного в вечное плавание, черты одного практически не отличались от другого.

Руки, наоборот, разнились, говорили о жертве больше, чем лица, не вызывали такого отвращения, просто казались нереальными, инородными.

– Разве они не прекрасны? – Голос Валиса звучал совсем как у ХАЛ-9000 в фильме «2001 год: космическая одиссея».

– Они грустные, – ответил Билли.

– Странное ты выбрал слово. Меня они веселят.

– Меня они наполняют отчаянием.

Билли не отвернулся от коллекции в страхе или отвращении. Он предположил, что скрытые камеры нацелены на него. Потому что его реакция, по каким-то ведомым только Валису соображениям, была тому крайне важна.

А кроме того, при всей отвратительности экспонатов коллекция завораживала.

По крайней мере, коллекционеру хватило вкуса, чтобы не включать в нее груди и половые органы.

Билли подозревал, что Валис не убивал ради получения сексуального удовлетворения, не насиловал свои жертвы, потому что тем самым у него возникало бы с ними что-то общее. Он видел себя существом, стоящим вне человечества, над ним.

Не включал он в свою коллекцию и ничего безвкусного, гротескного. Ни глаз, ни внутренних органов.

Лица и руки, лица и руки.

Глядя на подсвеченные банки, Билли думал о мимах, одетых во все черное, с белыми напудренными лицами, в белых перчатках.

Да, коллекционер был извращенцем, но при этом оставался эстетом.

– Чувство равновесия, – Билли начал делиться впечатлениями, – гармония линии, чувственность формы. А самое важное, ограничения жесткие, но понятные.

Валис молчал.

Ирония ситуации: столкнувшись лицом к лицу со смертью и не позволяя страху взять верх, Билли уже ни в коей степени не уходил от жизни, наоборот, широко раскрыл ей объятия.

– Я прочитал твою книгу коротких рассказов, – наконец заговорил Валис.

– Критикуя твою работу, я не напрашивался на критику моей.

Валис рассмеялся, похоже, от неожиданности.

– Между прочим, я нашел твою прозу зачаровывающей и очень сильной.

Билли молчал.

– Это истории человека, который ищет, – продолжил Валис. – Ты знаешь правду жизни, но кружишь вокруг этого плода снова и снова, не желая взять его в руки, попробовать на вкус.

Отвернувшись от коллекции, Билли подошел к ближайшей бронзовой статуэтке эпохи Мейдзи, двум рыбкам, вроде бы простенькой, но отлитой с мельчайшими подробностями, с поверхностью, обработанной под цвет ржавеющей стали.

– Власть, – изрек Билли. – Власть – часть правды жизни.

Валис ждал за закрытой дверью.

– И пустота, – продолжил Билли. – Пропасть. Бездна.

Он перешел к другой статуэтке: ученый и олень, сидящие бок о бок, бородатый ученый улыбался, его одежды сияли золотом.

– Выбор – хаос или контроль, – развивал свою мысль Билли. – Имея власть, мы можем творить. Имея власть и с благими намерениями, мы создаем искусство. Искусство – единственный ответ хаосу и пустоте.

Валис заговорил после паузы:

– Только одно связывает тебя с прошлым. Я могу тебя от этого освободить.

– Еще одним убийством? – спросил Билли.

– Нет. Она может жить, и ты сможешь начать новую жизнь… когда узнаешь.

– И что ты знаешь такого, чего не знаю я?

– Барбара живет в Диккенсе.

Билли услышал свой шумный вдох, на его лице отразилось изумление и признание правоты Валиса.

– Будучи в твоем доме, я просмотрел записные книжки, которые ты заполнял обрывками фраз, произнесенными ею в коме.

– Правда?

– Некоторые словосочетания показались мне знакомыми. На полке в твоей гостиной стоит полное собрание сочинений Диккенса… Оно принадлежало ей?

– Да.

– Она обожала Диккенса.

– Прочитала все романы, по нескольку раз.

– Но не ты.

– Два или три. Диккенс никогда меня не впечатлял.

– Подозреваю, он был слишком полон жизни. Слишком наполнен верой в нее и ее буйством.

– Возможно.

– Она так хорошо знает эти истории, что живет в них в своих снах. Последовательность обрывков фраз, которые она произносит в коме, соотносится с определенными главами.

– Миссис Джо. – Билли вспомнил свое последнее посещение Барбары. – Этот роман я читал. Жена Джо Гаргери, сестра Пипа, властная мегера. Пип зовет ее «миссис Джо».

– «Большие надежды», – подтвердил Валис. – Барбара живет во всех книгах, но чаще в легких приключениях, реже в ужасах «Истории двух городов».

– Я не понимал…

– «Рождественская песнь» снится ей гораздо чаще кошмара Французской революции, – заверил его Валис.

– Я этого не понимал, а ты понял.

– В любом случае она не знает ни страха, ни боли, потому что каждое приключение – хорошо известная дорога, то есть радость и утешение.

Билли прошел к еще одной бронзовой статуэтке, мимо нее.

– Ей не нужно ничего такого, что ты можешь ей дать, – добавил Валис, – и больше того, что у нее уже есть. Она живет в Диккенсе и не знает страха.

Догадавшись, что может заставить художника выйти из спальни, Билли положил револьвер на алтарный столик слева от двери в спальню. Сам же отошел к середине гостиной и сел в кресло.

Глава 71

Вошедший Валис выглядел куда более красивым, чем на карандашном портрете на своем сайте в Интернете.

Улыбаясь, он взял револьвер с алтарного столика и осмотрел его.

Рядом с креслом, в которое сел Билли, на маленьком столике стояла еще одна японская бронзовая статуэтка эпохи Мейдзи: толстая улыбающаяся собака вела на поводке черепаху.

Валис приближался с оружием в руках. Как и Айви Элгин, двигался он с грацией танцора, словно гравитация на него не действовала и ему не было необходимости касаться подошвами пола.

Его густые, черные, как сажа, волосы чуть серебрились на висках. Улыбка располагала к себе. Серые глаза сверкали, ясные и честные.

Его отличала внешность кинозвезды. Королевская уверенность в себе. Спокойствие монаха.

Встав перед креслом, он нацелил револьвер в лицо Билли:

– Это тот самый револьвер.

– Да, – ответил Билли.

– Из него ты застрелил отца.

– Да.

– И что ты при этом чувствовал?

Билли ответил, глядя в черное отверстие ствола:

– Ужас.

– И свою мать, Билли?

– Да.

– Ты считал, что поступаешь правильно, убивая ее?

– В тот момент – да.

– А потом?

– Уверенности у меня нет.

– Неправильное правильно. Правильное неправильно. Вопрос перспективы, Билли.

Билли промолчал.

«Для того чтобы стать не таким, как ты есть, ты должен пройти путь, которым не пошел бы никогда».

Вглядываясь в Билли поверх револьвера, Валис спросил:

– Кого ты ненавидишь, Билли?

– Думаю, никого.

– Это хорошо. Это правильно. Любовь и ненависть истощают мозг, туманят сознание.

– Мне очень нравятся эти бронзовые статуэтки.

– Они удивительные. Ты можешь наслаждаться их формой, качеством поверхности, невероятным мастерством художника, и при этом тебе совершенно наплевать на философию, которая за ними стоит.

– Особенно рыбы.

– Почему особенно рыбы?

– Иллюзия движения. Ощущение скорости. Они кажутся такими свободными.

– Ты ведешь медленную жизнь, Билли. Может, ты готов к движению? Может, ты готов к скорости?

– Не знаю.

– Подозреваю, знаешь.

– Я готов к чему-то.

– Ты пришел сюда с намерением совершить насилие.

Билли поднял руки с подлокотников кресла, посмотрел на латексные перчатки. Стянул их.

– Все это кажется тебе странным, Билли?

– Абсолютно.

– Можешь ты представить себе, что произойдет теперь?

– Смутно.

– Тебя это волнует, Билли?

– Не так, как, казалось, будет волновать.

Валис нажал на спусковой крючок. Пуля вонзилась в кресло в двух дюймах от плеча Билли.

Подсознательно Билли, должно быть, понял, что грядет выстрел. Мысленным взором он увидел ворона в окне, такого недвижного, молчаливого и наблюдающего ворона. Потом прогремел выстрел, и ворон не улетел, даже не дернулся, застыл с безразличием буддиста.

Валис опустил револьвер. Сел в кресло напротив Билли.

Билли закрыл глаза, откинулся головой на спинку кресла.

– Я мог бы убить тебя двумя способами, не выходя из спальни, – сказал Валис.

И наверняка он говорил правду. Билли не спросил как.

– Ты, должно быть, очень устал, – добавил Валис.

– Очень.

– Как твоя рука?

– Нормально. Викодин.

– А твой лоб?

– Заживает.

Билли задался вопросом: а двигаются ли его глаза под веками, как иногда двигались глаза Барбары, когда ей снились сны? По ощущениям не двигались.

– Я планировал для тебя третью рану, – признался Валис.

– Нельзя повременить с этим до следующей недели?

– Ты забавный парень, Билли.

– Не чувствую, что это забавно.

– Ты чувствуешь облегчение?

– Мммм.

– Ты этим удивлен?

– Да. – Билли открыл глаза. – А ты удивлен?

– Нет, – ответил художник. – Я увидел, что в тебе есть потенциал.

– Когда?

– В твоих рассказах. До того, как встретил тебя. – Валис положил револьвер на столик у своего кресла. – Твой потенциал явственно выпирал со страниц книги. А после того, как я изучил твою жизнь, твой потенциал проявился еще отчетливее.

– Я застрелил родителей.

– Не только это. Потеря доверия.

– Понимаю.

– Без доверия разум не может найти покоя.

– Ни покоя, – подтвердил Билли, – ни умиротворенности.

– Без доверия не может быть веры. В доброту. В честность. Во что угодно.

– Ты знаешь меня лучше, чем я сам.

– Ну, я старше. У меня больше опыта.

– Намного больше опыта, – уточнил Билли. – Как долго ты планировал это представление? Не с нашей же встречи в баре в понедельник?

– Многие недели, – ответил Валис. – Великое искусство требует подготовки.

– Ты взял заказ на создание скульптурной композиции, потому что я живу здесь, или заказ поступил раньше?

– Одновременно. Это чистое совпадение. Такое случается.

– Потрясающе. И вот мы здесь.

– Да, и вот мы здесь.

– Движение, скорость, воздействие, – процитировал Билли стиль этого проекта.

– В свете того, как все оборачивается, я бы подкорректировал эту строку: «Движение, скорость, свобода».

– Как у рыб.

– Да. Как у рыб. Ты хочешь обрести свободу, Билли?

– Да.

– Я совершенно свободен.

– Как давно ты…

– Тридцать два года. С шестнадцати лет. Первые были неудачами. Грубые удары топором. Никакого контроля. Никакой техники. Никакого стиля.

– Но теперь…

– Да, теперь я стал таким, какой есть. Ты знаешь мое имя?

Билли встретился взглядом со сверкающими серыми глазами.

– Да, – ответил за него Валис. – Я вижу, что знаешь. Ты знаешь мое имя.

Новая мысль пришла в голову Билли, он наклонился вперед, снедаемый любопытством:

– А другие люди в твоей команде…

– Они – что?

– Они тоже… твои предыдущие победы?

Валис улыбнулся:

– Нет. Никто из них не видел мою коллекцию. Такие, как ты и я… мы – редкость, Билли.

– Полагаю, что да.

– У тебя, должно быть, много вопросов.

– Может, и будут, но после того, как я посплю.

– Я недавно побывал в доме помощника шерифа Олсена. Ты оставил его чистым, как… как душа младенца.

Билли поморщился:

– Надеюсь, ты ничего туда не подложил?

– Нет-нет. Я знал, что мы приближаемся к этому знаменательному моменту, так что не считал необходимым и дальше мучить тебя. Просто прошелся по дому, восхищаясь тем, как работала твоя голова, твоим умением не оставлять без внимания никакие мелочи.

Билли зевнул:

– Косвенные улики. Я их боюсь.

– Ты, я вижу, очень устал.

– Не стою на ногах.

– У меня только одна спальня, но ты можешь воспользоваться диваном.

Билли покачал головой:

– Меня это поражает.

– Мое гостеприимство?

– Нет. То, что я здесь.

– Искусство трансформирует, Билли.

– Мои представления изменятся, когда я проснусь?

– Нет, – покачал головой Валис. – Ты уже сделал выбор.

– С этими выборами ты устроил мне серьезную проверку.

– Они дали мне возможность окончательно оценить твой потенциал.

– Эти диваны такие чистые, а я весь грязный.

– Ничего страшного, – заверил его Валис. – Обивка моющаяся.

Когда они одновременно поднялись с кресел, Билли выхватил из-под футболки баллончик «мейса».

Застигнутый врасплох, Валис попытался отвернуться.

Их разделяли каких-то десять футов, и Билли пустил струю газа художнику в глаза.

Ослепленный, Валис попытался схватить револьвер со столика, но лишь сбросил его на пол.

Билли проскочил мимо него, поднял револьвер, тогда как Валис хватал руками воздух в попытке найти Билли.

Обойдя выродка сзади, Билли со всей силой ударил рукояткой револьвера по затылку, тут же нанес второй удар.

Уже без привычной грациозности Валис грохнулся на пол лицом вниз. Билли опустился на колени, чтобы убедиться, что выродок отключился. Так и было.

Рубашку Валис заправил в брюки. Билли вытащил полы, натянул рубашку на голову, образовав мешок, а потом завязал полы крепким узлом.

Не для того, чтобы лишить Валиса возможности что-либо увидеть, но в качестве повязки на случай, если ударами он повредил кожу и начнется кровотечение. Билли не хотел, чтобы на ковре остались пятна крови[49].

Глава 72

Билли натянул на руки латексные перчатки. Ему предстояла работа.

Спальня была еще более роскошной, чем остальные помещения дома на колесах. Ванная блистала мрамором, стеклом, зеркалами, золотым покрытием кранов.

На столике в спальне стоял сенсорный экран, управляющий всеми системами дома, от музыки до блокирования дверей.

Вероятно, доступ к этим системам мог получить только человек, знающий пароль. К счастью, Валис не выключил экран после того, как привел в действие панели, открывающие выставочные стенды, и щитки, закрывшие окна.

А включить и выключить ту или иную систему не составляло труда: следовало лишь прикоснуться пальцем к соответствующей иконке. Первым делом Билли открыл входную дверь.

В гостиной Валис лежал в том же состоянии, обмякший и без сознания, с рубашкой, завязанной на голове.

Билли выволок художника через кухню в кабину. Потом спустил вниз по ступенькам на траву.

До рассвета оставался какой-то час. Тонюсенький серп месяца уже «поджимал» звезды где-то за западным горизонтом.

«Эксплорер» Билли припарковал между шатром и домом на колесах, так что с шоссе видно его не было. В такой час дорога пустовала.

Билли подтащил Валиса к внедорожнику.

Поблизости никто не жил. И таверна на другой стороне шоссе давно уже закрылась.

Так что выстрел Валиса в кресло никто услышать не мог.

Билли открыл заднюю дверцу. Разложил на полу багажного отделения одно из одеял, которыми маскировал труп Ральфа Коттла.

На земле Валис дернулся. Начал стонать.

Билли внезапно почувствовал слабость: закончились не столько физические силы, сколько моральные и эмоциональные.

«Мир вертится, и мир меняется, но одно остается неизменным. Как ни маскируй, в этом никаких перемен нет: идет постоянная борьба Добра и Зла».

С другим одеялом Билли опустился на колени рядом с прославленным художником.

Сунув револьвер в складки одеяла, используя последнее как глушитель, выпустил пять оставшихся пуль в грудь выродку.

Не решился ждать, выясняя, услышал кто выстрелы или нет. Быстренько разложил дымящееся одеяло на земле и закатал в него мертвеца.

Затолкать труп в «эксплорер» оказалось сложнее, чем ожидал Билли. По сравнению с хрупким Ральфом Коттлом Валис весил куда больше.

Если бы кто-либо снимал Билли на видео, получилась бы классическая черная комедия. Это был один из тех моментов, когда он задался вопросом о предназначении Бога; нет, в его существовании Билли не сомневался, задался вопросом о предназначении.

Загрузив Валиса в багажное отделение, Билли захлопнул заднюю дверцу и вернулся в дом на колесах.

После выстрела Валиса пуля пробила кресло и отрикошетила от деревянной стенной панели. Билли попытался ее отыскать.

Поскольку отца и мать убили из этого самого револьвера калибра 0,38 дюйма, в архивах полиции оставались результаты баллистической экспертизы револьвера. Он сомневался, что при расследовании до нее доберутся, но не хотел рисковать.

Через несколько минут Билли нашел пулю под кофейным столиком и сунул в карман.

Полиция сразу бы определила, что дыра в кресле проделана пулей. То есть копы поняли бы, что в доме на колесах стреляли, но тут уж ничего поделать было нельзя.

Не могли они, однако, узнать другого: стреляли в Валиса или Валис. Без крови не было никакой возможности определить, в отношении кого совершалось насилие.

Медленно поворачиваясь вокруг своей оси, Билли пытался вспомнить, прикасался ли он к поверхностям, с которых можно было снять отпечатки пальцев. Нет. Следы его пребывания в доме на колесах отсутствовали.

Он оставил стальные щитки опущенными. Оставил поднятыми панели перегородки между гостиной и той частью кухни, что служила столовой, выставляющие напоказ коллекцию рук и лиц.

Не закрыл дверь, когда вышел из дома на колесах. Открытая, она приглашала войти.

И уж внутри гостей ждал сюрприз.

Ни одна машина не появилась на шоссе и когда он выезжал с луга на мостовую.

Если следы протектора и остались около дома на колесах, на траве и насыпи, Билли не сомневался, что прибывшие строители все затопчут.

Глава 73

Вновь он оказался у лавовой трубы, на этот раз подъехав другим маршрутом, чтобы не мять те же кусты, что и прежде.

Пока Билли отвинчивал крышку, кроваво-красная заря подсветила силуэты гор на востоке.

Молитва, понятное дело, была бы здесь неуместной.

И Билли показалось, что вниз Валис летел с большей скоростью, чем три других трупа, словно что-то притягивало его снизу.

Когда доносящиеся из лавовой трубы звуки смолкли, Билли скопировал Валиса: «Я старше. У меня больше опыта. Козел». Потом вспомнил, что надо бросить в лавовую трубу бумажник Лэнни, и установил крышку на место.

Когда ночь предпринимала последнюю, отчаянную попытку не уступить дню, Билли припарковал «эксплорер» за гаражом Лэнни. Сам вошел в дом.

Четверг был вторым выходным Лэнни. Никто не стал бы интересоваться, как он проводит свободное от службы время, то есть искать бы его начали не раньше пятницы.

Хотя Валис и сказал, что не оставил в доме ничего компрометирующего, когда появлялся здесь в последний раз, Билли решил еще раз обыскать дом. Некоторые люди не заслуживают доверия.

Он начал со второго этажа, от усталости каждое движение давалось с трудом, в конце концов добрался до кухни, так ничего и не найдя.

Мучимый жаждой, взял с буфетной полки стакан, набрал холодной воды. Перчатки он не снимал, поэтому мог не беспокоиться насчет отпечатков пальцев.

Утолив жажду, вымыл стакан, протер посудным полотенцем, поставил на то самое место, откуда брал.

Но его не покидало чувство тревоги.

Он подозревал, что из-за усталости что-то пропустил. Увидеть – увидел, но не придал значения.

Вернувшись в гостиную, обошел диван, на котором Валис усадил труп Ральфа Коттла. Не обнаружил пятен ни на диване, ни на ковре под ним.

Билли поднял диванные подушки, чтобы проверить, не завалились ли между ними какие-то вещи из карманов Коттла. Ничего не найдя, вернул подушки на место.

Тревога не отпускала, и он сел, чтобы подумать, попытаться определить, чем она вызвана. Поскольку сильно перепачкался, на стул или в кресло садиться не решился, скрестив ноги, устроился на полу.

Он только что убил человека или нечто в человеческом образе, но его волновала грязь на мебельной обивке. Он по-прежнему уважал нормы приличия. Тактичный маленький дикарь.

Последняя мысль показалась ему крайне забавной, и он рассмеялся. Чем дольше он смеялся, тем более забавной представлялась ему забота о чистоте мебельной обивки, а потом он уже смеялся над собственным смехом, раскаты которого веселили его.

Он знал, что это опасный смех, что он может перейти в истерику, нарушить с таким трудом удерживаемое душевное равновесие. Поэтому улегся на спину, вытянулся, задышал ровно и глубоко, чтобы успокоиться.

Смех начал затихать, ему уже не приходилось так глубоко дышать, и в результате он позволил себе уснуть.

Глава 74

Билли проснулся, не понимая, где находится, поначалу, моргая и глядя на ножки стульев, кресел, диванов, решил, что заснул в холле отеля, и удивился, как это никто из персонала не побеспокоил его.

Однако тут же вспомнил, что к чему, и окончательно проснулся.

Поднимаясь на ноги, схватился за подлокотник дивана левой рукой. И напрасно. Ранка, оставленная гвоздем, воспалилась. Билли вскрикнул от боли, чуть не упал, но сумел устоять на ногах.

За зашторенными окнами стоял ясный день.

Часы показывали 5:02 пополудни. Он проспал почти десять часов.

Налетела паника, гулко заколотилось сердце. Он подумал, что неожиданное отсутствие на работе превратило его в главного подозреваемого в расследовании исчезновения Валиса.

Потом вспомнил, что по болезни отпросился и на второй день. Так что в таверне его не ждали. И никто не знал, что он каким-либо образом связан с убитым художником.

Если полиция и пыталась кого-то найти, то начала бы с поисков самого Валиса, чтобы спросить о содержимом банок в гостиной.

На кухне Билли вновь достал из буфета стакан, наполнил водой.

Порывшись в карманах джинсов, отыскал две таблетки анацина и отправил в желудок одним глотком воды. Потом выпил по таблетке ципро и викодина.

На мгновение ощутил тошноту, но это чувство сразу прошло. Возможно, эти лекарственные препараты взаимодействовали между собой так, что он мог упасть замертво через минуту-другую, но, по крайней мере, он знал, что блевать не придется.

Он более не тревожился из-за того, что в доме осталось что-то компрометирующее. Тот страх был симптомом крайней усталости. Отдохнув, вспомнив принятые меры предосторожности, он не сомневался, что ничего не упустил.

Заперев дом, он вернул запасной ключ в дупло пня.

Пользуясь дневным светом, открыл заднюю дверцу «эксплорера», осмотрел пол багажного отделения. Ни капли крови Валиса не просочилось сквозь одеяла, а сами одеяла исчезли в лавовой трубе вместе с трупом.

От дома Олсена он отъезжал с облегчением, испытывая осторожный оптимизм и нарастающее ощущение триумфа.

Площадка, где возводилась скульптурная композиция Валиса, напоминала автосалон, торгующий исключительно полицейскими автомобилями.

Множество копов крутилось около дома на колесах, шатра, самой композиции. Среди них наверняка был и шериф Джон Палмер, потому что вдоль обочины в затылок друг другу стояли фургоны новостных программ нескольких телевизионных компаний.

До Билли вдруг дошло, что он едет в латексных перчатках. И ладно. Нет проблем. Никто не мог этого видеть и задаться вопросом: а почему?

Автостоянка у таверны была забита до отказа. Новости о Валисе и его жуткой коллекции наверняка привели в таверну как завсегдатаев, так и новых клиентов. Тема-то для разговора куда более пристойная, чем свиньи с человеческими мозгами. Тем лучше для Джекки.

Когда Билли увидел свой дом, на душе у него сразу полегчало. Со смертью художника отпала необходимость в смене замков. Билли опять обретал безопасность и право на уединение.

В гараже он почистил салон «эксплорера», выбросил мусор, положил на место электроотвертку и другие инструменты.

Где-то на территории участка находились инкриминирующие его «сувениры», так что предстоял последний этап поисков.

Войдя на кухню, он положился на интуицию, во всем следуя ее указаниям. Валис не мог привезти сюда руку Гизель Уинслоу в банке с формальдегидом. Слишком громоздко и хрупко для того, чтобы все сделать быстро. Интуиция подсказала более простой вариант.

Билли подошел к холодильнику и открыл дверцу морозильной секции в нижней его части. Среди контейнеров с мороженым и пакетов с недоеденными блюдами лежали два предмета, завернутые в алюминиевую фольгу, которых он раньше здесь не видел.

Он развернул фольгу на полу. Две кисти разных женщин. Одна, вероятно, принадлежала рыжеволосой.

Валис использовал новый вид фольги, которая не прилипала к тому, что находилось внутри. Изготовитель, вероятно, порадовался бы, узнав, что характеристики материала полностью соответствуют заявленным в рекламных объявлениях.

Билли дрожал всем телом, заворачивая кисти в фольгу. Какое-то время он думал, что получил прививку от ужаса. Как выяснилось, ошибался.

На этот день прибавилась еще одна работенка – выбросить все содержимое морозильной секции. Кисти не могли ничего заразить, но Билли мутило от одной мысли о заражении. У него даже возникло желание отправить на свалку весь холодильник.

Но прежде всего хотелось убрать кисти из дома. Он не ожидал, что полиция постучится к нему в дверь с ордером на обыск, но все равно хотел побыстрее избавиться от кистей.

Идею зарыть их где-нибудь на участке он отмел с ходу. Даже если бы их никто и не нашел, его начали бы мучить кошмары: кисти вылезают из своих маленьких могилок и ночью прокрадываются в дом.

Еще не решив, что с ними делать, Билли положил замороженные кисти в маленькую сумку-холодильник.

Из бумажника достал сложенную фотографию Ральфа Коттла, запечатленного молодым, его членскую карточку Американского общества скептиков и фотографию рыжеволосой. Держал их в надежде обратить эти вещественные доказательства против выродка, но теперь необходимость в этом отпала. Он положил фотографии и карточку в сумку-холодильник рядом с кистями.

У него оставался и сотовый телефон Лэнни, но его Билли в сумку-холодильник класть не стал. Словно боялся, что отрезанные кисти доберутся до аппарата и наберут номер 911. Так что мобильник Билли пока положил на кухонный стол.

Чтобы убрать отрезанные кисти из дома, отнес сумку-холодильник в гараж, поставил в «эксплорер», на пол у переднего пассажирского сиденья. Запер гараж за собой.

Вторая половина жаркого дня клонилась к вечеру. Часы показывали 6:36.

Высоко в небе кружил ястреб, вылетевший на последнюю в этот день охоту.

Билли постоял, наблюдая, как птица описывает широкие круги.

Потом прошел в дом, чтобы принять долгий горячий душ.

Отрезанные женские кисти напрочь лишили его аппетита. Он уже и не знал, сможет ли когда-нибудь снова есть дома.

Даже подумал: а не поехать ли пообедать на стоянку дальнобойщиков? Билли полагал, что должен дать официантке Жасмин несколько бóльшие чаевые, чем оставил на компьютерном столике.

В коридоре, направляясь в ванную, увидел горящий в кабинете свет. Заглянув в дверь, нашел, что жалюзи опущены. Такими он их и оставил.

Он не помнил, выключил настольную лампу или нет, покидая дом в спешке, чтобы побыстрее избавиться от тела Коттла. Не заходя за стол, потушил лампу.

Хотя Коттл более не сидел на унитазе, воображение тут же его там нарисовало. Но другой ванной у Билли не было, и желание принять душ пересилило.

Горячая вода избавила от боли ноющие мышцы. А как чудесно пахло мыло!

Пару раз за занавеской у него возникали приступы клаустрофобии, и он уже думал, что его отобрали на роль Джанет Ли[50] в новой версии «Психо», где в дýше режут мужчину.

Однако ему удалось домыться, не отдергивая занавеску. И он выключил воду, не получив удара ножом.

Билли задался вопросом: а сколько пройдет времени, прежде чем он перестанет пугаться собственной тени? И решил, что до конца жизни будет бояться даже ее.

Он вытерся махровым полотенцем, оделся, наложил свежую повязку на раны на лбу.

Прошел на кухню, открыл бутылку пива «Элефант», запил им пару таблеток мотрина. Воспаление на левой кисти по-прежнему его тревожило.

Сидя за столом, он залил ранки сначала йодом, потом медицинским клеем.

За окнами опустились сумерки.

Билли собирался поехать в «Шепчущиеся сосны» и провести там несколько часов. Сначала-то планировал нести вахту всю ночь, но даже после того, как он проспал десять часов, у него не было уверенности, что он сможет бодрствовать так долго. С другой стороны, со смертью Валиса полночь перестала быть крайним сроком.

Когда Билли заливал ранки на левой кисти медицинским клеем, его взгляд упал на микроволновую печь. У камеры был широкоугольный объектив, но Билли не верил, что она зафиксировала, как он вынимал отрезанные кисти из холодильника, и эти кадры могли бы послужить доказательством его вины.

Тем не менее…

Он достал из кладовой стремянку.

Включив режим обратного просмотра, наблюдал на маленьком экране, как он спиной вперед ходит по кухне. Отрезанные женские кисти в кадр не попали.

Внезапно задавшись вопросом: а не приходил ли Валис в его дом в промежутке между его, Билли, отъездом из дома и их встречей в доме на колесах, – Билли продолжил просмотр отснятого материала.

Ему не пришлось просматривать отснятое за прошлый день. В 3:07 пополудни этого дня, когда Билли крепко спал в доме Олсена, мужчина вышел спиной вперед из гостиной, пересек кухню и покинул дом.

Незваный гость, разумеется, не был Валисом, потому что Валис к тому времени умер.

Глава 75

Билли не мог вспомнить телефонный номер. Воспользовавшись мобильником Лэнни, он позвонил в справочную Денвера, и они соединили его с детективом Рэмси Озгардом.

Билли расхаживал по кухне, пока телефон звонил в тени Скалистых гор.

Может, Валис был уверен в том, что Билли согласится сотрудничать с ним, потому что чуть раньше он уже склонил на свою сторону другого человека. Никто из его команды с ним не работал, но это не означало, что Валис был одиноким волком.

Рэмси Озгард снял трубку после пятого гудка, и Билли вновь представился помощником шерифа Лэнни Олсеном.

– По вашему голосу я чувствую, что поиск удался, помощник шерифа, – сказал Рэмси Озгард. – Скажите мне, что вы взяли вашего человека.

– Я думаю, что вот-вот возьмем, – ответил Билли. – Но у меня к вам важный вопрос. Скажите мне, в тот год, когда исчезла Джудит Кессельман, в университете работал профессор, который называл себя Валис?

– Не профессор. Художник с шестимесячным контрактом. К окончанию этого срока он сделал что-то нелепое, называемое искусством представления, задрапировал два университетских здания синим шелком и…

– У Стива Зиллиса было стопроцентное алиби, – прервал его Билли.

– Абсолютно, – заверил его Озгард. – Я могу ввести вас в курс дела, если у вас есть десять минут.

– У меня их нет. Но скажите мне, по какой тематике собирался защищать диплом Зиллис.

– По искусству.

– Сукин сын.

Не приходилось удивляться, что Зиллис не хотел говорить о манекенах. Они не являлись материальным воплощением грез социопата-убийцы. Для него они были произведениями искусства.

На момент разговора с ним Билли еще не знал ключевого словосочетания, которое позволяло идентифицировать выродка, – «искусство представления». Он знал только одно из двух слов: «представление», и Зиллис подсознательно не хотел сообщать второго слова, тем более что он отлично играл роль безобидного извращенца.

– Этот сукин сын заслуживает «Оскара», – продолжил Билли. – Я уходил из его дома, чувствуя себя полным дерьмом из-за того, что так с ним обошелся.

– Помощник шерифа?

– Знаменитый и уважаемый Валис поручился за Стива Зиллиса. Сказал, что Стив куда-то там ездил с ним в день исчезновения Джудит Кессельман.

– Вы правы. Но как вы могли узнать…

– Включите вечерний выпуск новостей, детектив Озгард. К моменту исчезновения Джудит Кессельман Стив и Валис уже работали в паре. Они и обеспечивали алиби друг другу. Простите, я должен бежать.

Билли вспомнил о том, чтобы отключить связь, прежде чем бросить сотовый телефон Лэнни на стол.

У него оставались пистолет Лэнни и «тазер». Он прицепил к ремню кобуру «Уилсон комбат».

Из стенного шкафа в спальне Билли достал пиджак спортивного покроя, чтобы скрыть кобуру. «Тазер» сунул во внутренний карман пиджака.

И что делал здесь Стив во второй половине дня? К этому времени он наверняка узнал, что его наставник исчез, а коллекция рук и лиц обнаружена. Он мог даже предположить, что Валис мертв.

Тут Билли вспомнил включенную лампу в кабинете. Направился туда, на этот раз обошел стол и увидел, что компьютер включен и работает в режиме ожидания. Таким он его не оставлял.

Стоило Билли двинуть мышкой, как на экране появился текст:

«Может ли пытка разбудить коматозницу?

Ее кровь, ее увечья станут твоей третьей раной».

Билли выбежал из дома. Спрыгнул с заднего крыльца, споткнулся, но не упал, побежал.

Спустилась ночь. Ухнула сова. На фоне звезд замелькали крылья.

Глава 76

В 21:06 на стоянке для посетителей «Шепчущихся сосен» остался лишь один автомобиль. В девять вечера время для посещения пациентов закончилось.

Парадную дверь еще не закрыли. Билли влетел в интернат, направился к сестринскому посту.

За стойкой сидели две медсестры. Он знал обеих. Начал:

– Я договорился о том, чтобы остаться на…

Лампы под потолком погасли. Погасли и фонари на автомобильной стоянке. В главном коридоре стало темно, как в лавовой трубе.

Он оставил медсестер в полном замешательстве и поспешил к западному крылу. Но уже через десяток шагов наткнулся на инвалидное кресло, схватился за него, чтобы не упасть, почувствовал, что в нем кто-то сидит.

– Что происходит? Что вы делаете? – спросил испуганный старческий голос.

– Все хорошо, с вами все будет в порядке, – заверил он старушку и проследовал дальше.

Теперь не так быстро, выставив руки перед собой, как слепой человек в поисках возможных препятствий.

На стенах включились лампы аварийного освещения, моргнули, выключились, включились вновь и потухли.

Раздался властный мужской голос:

– Пожалуйста, оставайтесь в своих комнатах. Мы к вам придем. Пожалуйста, оставайтесь в своих комнатах.

Лампы аварийного освещения попытались включиться вновь. Но только пульсировали максимум на трети мощности.

Вспышки и сменяющая их тьма дезориентировали, но Билли видел все достаточно хорошо, чтобы не сталкиваться в коридорах с людьми. Еще медсестра, санитар, старик в пижаме с недоумением на лице.

Завыла сирена пожарной сигнализации. Записанный на пленку голос зачитывал инструкцию по эвакуации.

Женщина, опирающаяся на ходунки, остановила Билли, когда тот проходил мимо нее, дернула за рукав, спросила, что происходит.

– Все под контролем, – заверил он ее, проскакивая мимо.

Обогнув угол, повернул в коридор западного крыла. Еще немного, направо… Увидел распахнутую дверь.

В комнате царила темнота. Лампы аварийного освещения там не было, а он своим телом блокировал идущий из коридора слабый свет.

У Билли похолодело сердце. Он шагнул вперед. Кровать не нащупал. Еще два шага. Кровати не было.

Поворачиваясь, размахивая руками, он нашел только высокий стул.

Кровать была на колесиках. Кто-то ее вывез.

Вернувшись в коридор, он посмотрел налево, направо. Несколько пациентов, которые могли передвигаться самостоятельно, вышли из своих комнат. Медсестра направляла их к служебному выходу.

В игре тусклого света и тени Билли увидел в дальнем конце коридора силуэт мужчины, толкающего перед собой кровать, к двери, над которой мигала красным табличка с надписью «ВЫХОД».

Отталкивая пациентов и медсестер, Билли побежал.

Дверь в конце коридора громыхнула, открываясь, когда мужчина двинул ее кроватью.

Медсестра схватила Билли за руку. Он попытался вырваться, но она держала крепко.

– Помогите мне выкатить лежачих.

– Пожара нет.

– Есть. Мы должны их эвакуировать.

– Моя жена, – заявил он, хотя они так и не поженились, – моя жена нуждается в помощи.

Он вырвался, чуть не сбив медсестру с ног, и поспешил к двери с мигающей надписью «ВЫХОД».

Проскочил дверь. Контейнеры с мусором, легковушки и внедорожники на маленькой автостоянке для персонала.

Какое-то мгновение не мог найти ни мужчину, ни кровать.

«Вон они».

«Скорая помощь» стояла в тридцати футах слева, с работающим двигателем. Мужчина, катящий перед собой кровать, почти добрался до нее.

Билли вытащил пистолет калибра 9 мм, но выстрелить не решился. Мог попасть в Барбару.

На бегу убрал пистолет в кобуру, достал «тазер» из внутреннего кармана пиджака.

В последний момент Стив услышал приближающегося к нему Билли. У выродка все-таки был пистолет. Поворачиваясь, он выстрелил дважды.

Но Билли уже поднырнул под руку Стива. Пистолет прогрохотал над его головой.

А он вдавил «тазер» в живот Стива и нажал на спусковой крючок. Он знал, что разряд пробивает тонкую одежду, но не проверил, заряжены ли аккумуляторы.

Зиллис дернулся. Не просто выронил пистолет – отшвырнул в сторону. Его колени подогнулись. Падая, он ударился головой о задний бампер «скорой помощи».

Билли пнул его. Попытался попасть в голову. Пнул второй раз.

Могли приехать пожарные, полиция, шериф Джон Палмер. Раньше или позже.

Он поднес руку к лицу Барбары. Ее ровное дыхание перышком погладило ладонь. Вроде бы с ней все было в порядке. Он видел, как глаза двигаются под веками: ей снилось что-то из Диккенса.

Посмотрев на «Шепчущиеся сосны», он увидел, что еще никого не эвакуировали через дверь западного крыла.

Он откатил кровать с Барбарой в сторону.

На земле извивался Стив, произнося бессмысленное: «Аннн, аннн, аннн», словно имитировал эпилептический припадок.

Билли всадил в него второй разряд «тазера», потом убрал электрошокер в карман.

Схватил выродка за пояс и воротник рубашки, поднял с асфальта. Он не думал, что у него хватит силы поднять Зиллиса и зашвырнуть в «скорую помощь», но паника добавила адреналина.

Костяшки пальцев выродка стучали по полу, так же как затылок.

Билли захлопнул дверцы и покатил кровать Барбары к «Шепчущимся соснам».

Когда до двери оставалось десять футов, она открылась, и санитар вывел пациента в ходунках.

– Это моя жена, – обратился Билли к санитару. – Я ее вывез. Присмóтрите за ней, пока я помогу другим?

– Внутри все под контролем, – заверил его санитар. – Я лучше отвезу ее чуть подальше, на случай пожара.

Предложив мужчине в ходунках следовать за ним, санитар покатил кровать с Барбарой и от здания, и от «скорой помощи».

Сев за руль и закрыв за собой водительскую дверцу, Билли услышал, как выродок стучал обо что-то каблуками и издавал сдавленные звуки – возможно, ругался.

Билли не знал, как долго действует разряд «тазера», но надеялся, что так сразу выродок не очухается.

Он снял «скорую помощь» с тормоза, развернул машину, объехал здание, на автостоянке остановился рядом с «эксплорером».

Люди выходили из здания. Но на него внимания не обращали. Им хватало и своих забот.

Билли быстренько переставил сумку-холодильник с отрезанными руками из внедорожника в «скорую помощь» и покинул автостоянку. Проехав два квартала, уже понял, где включаются мигалка и сирена.

Когда повстречался с пожарными машинами, которые спешили к интернату из Виноградных Холмов, его «скорая помощь» уже мигала и голосила что было мочи.

Билли решил, что чем больше он привлечет к себе внимания, тем с меньшей подозрительностью будут смотреть на его машину. Проезжая северо-восточную часть города, он нарушил все запреты на превышение скорости, прежде чем повернул на восток, на шоссе, которое вело к дому Олсена.

Когда отъехал две мили от города и с обеих сторон шоссе потянулись виноградники, услышал, что выродок говорит более связно и шебуршится у него за спиной, возможно пытаясь встать.

Билли съехал на обочину, сирену выключил, но мигалки оставил. Между сиденьями протиснулся в салон.

Зиллис уже стоял на коленях, ухватившись за прикрепленный к борту баллон с кислородом, и пытался подняться на ноги. Глаза его сверкали, словно у койота в ночи.

Билли всадил в него еще один разряд «тазера». Зиллис в конвульсиях рухнул на пол, но «тазер» не был смертоносным оружием.

Застрелив выродка, он мог попортить оборудование и оставить улики. Опять же кровь залила бы весь салон.

На носилках Билли увидел две плоские подушки с резиновыми наволочками. Лежащий на спине Зиллис не контролировал мышцы.

Билли прыгнул коленями ему на грудь, освобождая легкие от воздуха, сломав как минимум одно ребро, а потом накрыл лицо подушками.

Хотя выродок и пытался сопротивляться, сделать он ничего не мог.

Однако Билли с огромным трудом сумел довести начатое до конца. Он заставил себя думать о Джудит Кессельман, ее прекрасных глазах, очаровательной улыбке, и задался вопросом: а загнал ли Зиллис в нее железный штырь, срезал ли верхнюю часть черепа, протянул ли ей как чашу?

Потом все закончилось.

Плача, но не по Зиллису, Билли вновь сел за руль. Выехал на проезжую часть.

За две мили до поворота к дому Олсена Билли выключил и сирену, и мигалки. Сбросил скорость.

Поскольку тревога в «Шепчущихся соснах» была ложной, пожарные не могли задержаться там надолго. Так что к его возвращению стоянка для автомобилей сотрудников наверняка бы опустела.

Электроотвертку Билли оставил дома. Но практически не сомневался, что у Лэнни была точно такая же, и собирался ее позаимствовать. Благо Лэнни возражать бы не стал.

Подъезжая к дому Лэнни, он увидел серпик месяца, который с прошлой ночи вырос в ширину и, как показалось Билли, сделался острее.

Глава 77

Круглый год в долине жили горные голуби, воробьи, ласточки, другие птицы.

Никуда не улетали из долины и длиннохвостые соколы, с ярким, приятным глазу оперением. Их пронзительные крики, которые звучали как «килли, килли, килли, килли»[51], наоборот, не могли радовать слух, тем не менее радовали.

Билли купил новый холодильник. И новую микроволновую печь.

Снес стену, разделяющую гостиную и кабинет, потому что у него появились новые идеи относительно использования внутреннего пространства дома.

Выбрав веселый масляно-желтый цвет, перекрасил все комнаты.

Выбросил мебель и ковры, купил все новое, потому что не знал, где могла сидеть рыжеволосая или лежать, когда ее душили или убивали каким-то иным способом.

Он даже подумывал над тем, чтобы снести дом целиком и построить на его месте новый, но потом осознал, что призраки вселяются не в дома. Они вселяются в нас, и, независимо от строений, в которых мы живем, наши призраки остаются с нами, пока мы сами не становимся призраками.

Если он не работал по дому или за стойкой бара, то сидел рядом с кроватью Барбары в «Шепчущихся соснах» или на переднем крыльце своего дома с томиком Чарльза Диккенса, чтобы узнать, где сейчас обитает Барбара.

С наступлением осени часть птиц все-таки улетала из долины, прежде всего наиболее активные мухоловки, хотя некоторые и оставались, приспосабливаясь к другому корму.

К осени Валиса еще поминали, особенно в таблоидах и тех телевизионных программах, которые работали в жанре журналистского расследования. Билли полагал, что на Валисе они будут кормиться минимум год, пока эта тема не канет в Лету, окончательно уступив место другим, не менее кровавым событиям.

Стива Зиллиса связали с Валисом. Эту парочку, замаскировавшуюся, но узнаваемую, видели то в Южной Америке, то в Юго-Западной Азии, то на окраинах бывшего Советского Союза.

Лэнни Олсен, которого полагали мертвым, стал героем. Он был не детективом, а всего лишь помощником шерифа и никогда не числился в мотивированных полицейских, то есть тех, кто хотел продвигаться по служебной лестнице. Однако его звонки Рэмси Озгарду, детективу полицейского управления Денвера, однозначно указывали на то, что у него появились причины подозревать Зиллиса, а потом и Валиса.

Никто не мог объяснить, почему Лэнни не поделился своими подозрениями с вышестоящими офицерами. Шериф Палмер только сказал, что Лэнни всегда был «одиноким волком, который лучше всего проявлял свои способности, выходя за рамки обычных каналов», – и по какой-то причине никто не рассмеялся и не спросил, о чем это, черт побери, толкует шериф.

По одной версии (популярной в баре таверны), Лэнни подстрелил Валиса, но не убил, а только ранил его, и в тот момент неожиданно появился Стив Зиллис, который убил Лэнни. Потом Стив увез и труп Лэнни, чтобы где-нибудь захоронить, и раненого художника, чтобы вылечить его в каком-то убежище, потому что от законопослушных врачей требовалось докладывать в полицию обо всех огнестрельных ранениях.

Никто не знал, на каком автомобиле уехал Стив, потому что его собственный стоял в гараже у дома, который он снимал. Очевидно, на краденом. Тому, что он не уехал в трейлере Валиса, не удивлялись. Во-первых, дом на колесах требовал особенных навыков управления, во-вторых, его бы тут же остановили, едва появилось бы сообщение об исчезновении Валиса.

Психологи и криминалисты, хорошо знакомые с поведением социопатов, полагали невозможным, что один маньяк-убийца способен выхаживать другого, раненого маньяка-убийцу. Идея, что оба монстра питали друг к другу нежные чувства, приглянулась и прессе, и общественности. Если граф Дракула и чудовище Франкенштейна могли быть добрыми друзьями, какими их показывали в некоторых старых фильмах, то и Зиллис мог помогать раненому художнику.

Исчезновения Ральфа Коттла никто не заметил.

Рыжеволосой женщины, несомненно, хватились, но, возможно, жила она в другом регионе, и ее похитили на дороге, когда она проезжала по виноградному округу. Если в каком-нибудь штате и писали о ее исчезновении, то никак не связывали это происшествие с Валисом, а потому Билли так и не узнал имя рыжеволосой.

Люди пропадали каждый день. Национальные средства массовой информации не имели возможности сообщать о каждом исчезнувшем человеке.

Хотя часть птиц с окончанием лета улетела, осенью прилетели другие, чтобы провести в виноградной долине зиму.

В тех кругах, где даже самые простые мысли чрезвычайно глубоки, а серое имеет самые разные оттенки, пошли разговоры о том, что необходимо завершить сооружение скульптурной композиции. И сжечь ее, как планировалось. Валис, возможно, безумец, – говорили в тех кругах, – но искусство тем не менее остается искусством и требует уважения.

Сожжение привлекло такую толпу «Ангелов смерти» из Лос-Анджелеса, организованных анархистов и нигилистов всех мастей, что Джекки О’Хара закрыл таверну на тот уик-энд. Не желал видеть таких клиентов в своем семейном заведении.

В конце осени Билли уволился с работы и перевез Барбару домой. Теперь часть расширенной гостиной служила ее спальней и его кабинетом. Он обнаружил, что в ее тихой компании вновь может писать.

Хотя Барбаре не требовались системы жизнеобеспечения, а только насос для подачи питательного раствора через трубку в желудок, Билли поначалу целиком зависел от постоянной помощи профессиональных медсестер. Но он учился у них, стремясь заботиться о ней самостоятельно, и через несколько недель медсестры уже дежурили у кровати Барбары только ночью, когда он спал.

Он сам опорожнял мешок с мочой, менял памперсы, мыл Барбару и не испытывал от всего этого ни малейшего отвращения. Наоборот, на душе у него становилось легче оттого, что проделывал все это он сам, а не совершенно посторонний для Барбары человек. По правде говоря, он и не ожидал, что теперь, когда сам заботился о ней, в его глазах она стала еще прекраснее, но так вышло.

Она спасла его однажды, до того, как ее отняли у него, и теперь спасла вновь. После всего этого ужаса, жестокого насилия, убийств она дала ему возможность испытать сострадание и возродить в себе нежность, которые иначе могли бы быть утеряны навеки.

Странно, но в гости к нему начали захаживать друзья. Джекки, Айви, повара Рамон и Бен, Ширли Трублад. Из Напы частенько приезжал Гарри Аваркян. Иногда они приходили с родственниками или друзьями, которые становились друзьями Билли. Людям, похоже, нравилось в доме Уайлсов. На Рождество собралась прямо-таки толпа.

Весной, когда вернулись птицы, улетавшие зимовать в другие края, Билли расширил входную дверь и превратил порог в пандус, чтобы вывозить кровать Барбары на переднее крыльцо. Часть кровати у изголовья поднималась, длины, идущей от насоса трубки, хватало, так что Барбара могла лежать, подставив лицо теплому весеннему ветерку.

Сидя на крыльце, он читал, иногда вслух. Слушал птиц. Наблюдал, как ей снится «Рождественская песнь».

Весна выдалась хорошая, за ней последовали ласковое лето, прекрасная осень, великолепная зима. В тот год люди начали называть его Билл вместо Билли, и он этого как-то не замечал, пока новое имя практически полностью не заменило собой прежнее.

Весной следующего года, когда он и Барбара были на крыльце и Билл читал, Барбара сказала: «Деревенские ласточки».

Он более не записывал произнесенные ею слова, поскольку не тревожился из-за того, что она объята страхом, потеряна, страдает. Знал, что она находится в знакомых ей местах.

Оторвавшись от книги, Билл увидел стайку деревенских ласточек, которые, двигаясь как одна, кружили над лужайкой перед домом.

Посмотрел на Барбару и увидел, что глаза у нее открыты и она вроде бы наблюдает за ласточками.

– Есть ласточки более грациозные, чем деревенские, – сказал он.

– Мне они нравятся, – ответила она.

Птицы действительно были красивы и элегантны, с длинными заостренными крыльями, длинными раздвоенными хвостами.

– Мне они очень нравятся. – И она закрыла глаза.

– Барбара, – позвал он, переведя дух.

Она не ответила.

«Я сказал моей душе: будь покойна и жди без надежды, ибо надежда может оказаться ложной».

Это ожидание вобрало в себя и надежду, и веру, и любовь. Власть не есть правда жизни. Любовь к власти – это любовь к смерти.

Деревенские ласточки улетели куда-то еще. Билл вернулся к книге, которую читал.

То, что должно случиться, обязательно случится. Есть время для чудес, пока есть само время, а у времени нет конца…

Авторское послесловие

В моменты крайнего напряжения или нерешительности слова мудрости приходят в голову Билли Уайлса, направляют его. И хотя Билли не указывает, что это за слова, взяты они из произведений Т. С. Элиота:

Глава 9: «Убереги меня от врага, которому есть что приобрести, и от друга, которому есть что потерять».

«Учить нас заботиться, но не суетиться».

Глава 13: «Единственная мудрость, которую мы можем надеяться приобрести, – это мудрость человечности».

Глава 17: «Пусть суд не будет слишком строгим».

Глава 33: «Вот та, кто помнит путь к твоей двери: от жизни ты можешь уйти, от смерти – никогда».

Глава 66: «Для того чтобы овладеть тем, чем ты не владеешь, ты должен пройти через лишение права владения».

«И то, что ты не знаешь, – единственное, что ты знаешь».

Глава 71: «Для того чтобы стать не таким, как ты есть, ты должен пройти путь, которым не пошел бы никогда».

Глава 72: «Мир вертится, и мир меняется, но одно остается неизменным. Как ни маскируй, в этом никаких перемен нет: идет постоянная борьба Добра и Зла».

Глава 77: «Я сказал моей душе: будь покойна и жди без надежды, ибо надежда может оказаться ложной».

Описанное в этом романе управление шерифа округа Напа не имеет ни малейшего сходства с превосходным правоохранительным учреждением, которое носит то же название в реальном мире, как и у любых персонажей романа никоим образом нет прототипов среди реальных людей, живущих в округе Напа штата Калифорния.

Самое загадочное заявление Барбары: «Я хочу знать, что оно говорит нам, море. Что оно продолжает нам говорить…» – цитата из романа, понятное дело, Чарльза Диккенса «Домби и сын».

Сноски

1

Пино-нуар и гренаш – сорта крупного черного винограда. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Уайл Э. Койот – легендарный американский охотник.

3

«Бэтмобиль» – машина Бэтмена, персонажа одноименного мультфильма.

4

Индианаполис-500 – название скоростного шоссе в штате Индиана.

5

Cojones – яички, тестикулы (исп.).

6

Tableau – живописное изображение, живая картина (фр.).

7

Sotto voce – тихим шепотом (ит.).

8

Пинакль и «девятка» – названия карточных игр.

9

Бонни и Клайд – реально существовавшие гангстеры, прославившиеся благодаря многочисленным кинофильмам и мюзиклам.

10

Эффект Доплера – изменение длины волны (или частоты), наблюдаемое при движении источника волн относительно их приемника. Характерен для любых волн (свет, звук и т. д.).

11

Мамонтовое дерево – разновидность секвойи гигантской, обладает ценной древесиной красноватого цвета.

12

Разлом Сан-Андреас – разлом земной коры в Калифорнии, протянувшийся почти на 600 миль.

13

Сюрвивалисты – сообщество людей, заранее активно готовящихся к чрезвычайным ситуациям – стихийным бедствиям, техногенным катастрофам и т. д.

14

Майра Хиндли и Иан Брейди – известные английские маньяки, похитившие и убившие множество детей.

15

Преторианская гвардия – привилегированная часть войска в Древнем Риме, охрана императора.

16

Шеперд – пастух (англ.).

17

Румпельштилцхен – персонаж германского фольклора, горбатый карлик, который превратил льняную кудельную нить, чтобы спасти дочь короля в обмен на ее обещание отдать ему своего первенца, если она не сумеет отгадать его имени.

18

Диорама – лентообразная, изогнутая полукругом живописная картина с передним предметным планом.

19

Претцель – сухой кренделек. Подсоленные претцели идут под пиво.

20

Хефнер, Хью (р. 1926) – основатель журнала «Плейбой» (1953 г.), в первом номере которого был напечатан календарь с фотографией обнаженной Мэрилин Монро.

21

Кесадилья – пирожок из кукурузной муки с сыром (мясом).

22

Начо – тортилья (небольшая лепешка, запеченная с сыром и перечным соусом).

23

Кемосабе – в американской радиопостановке 1930-х годов «Одинокий рейнджер» так обращается индеец Тонто к рейнджеру Рейду.

24

Пэрриш, Максфилд Фредерик (1870–1966) – известный американский художник и иллюстратор.

25

Бегающая Кукушка и Злобный Койот – персонажи серии мультфильмов киностудии «Уорнер бразерс».

26

Сальса – острый соус.

27

В английском языке местоимение «it» обозначает неодушевленные предметы независимо от рода. Как станет ясно чуть ниже, слова Барбары «it says» относятся к морю. Билли думает, что речь идет о записке.

28

На английском все эти слова начинаются с буквы «p» – papa, potatoes, poultry, prunes, prism.

29

Безопасное стекло – стекло, изготовленное по специальной технологии. При разрушении превращается в крошку, не дает острых осколков.

30

Псалом 36: 11.

31

Намек на поэму Т. С. Элиота «Полые люди».

32

Симпсон, Орентал Джеймс (1947) – звезда американского футбола. Приобрел общенациональную известность как актер телевидения и спортивный комментатор. В 1994 г. был обвинен в убийстве жены и ее любовника. Оправдан присяжными.

33

Джо Фрайди – главный герой полицейского радио– и телесериала «Драгнет».

34

В Библии дважды встречается выражение «ловцы человеков», в Евангелии от Матфея и Марка, по одному поводу: Иисус, проходя близ моря Галилейского, увидел двух братьев, Симона, называемого Петром, и Андрея, которые были рыболовами и закидывали сети в море. «И говорит им: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков».

35

«Лайфсэйверс» – леденцы, которые выпускаются в виде миниатюрного спасательного круга.

36

Буррито – тонкая лепешка, свернутая пирожком, с начинкой из жареных бобов.

37

Пубертатный период – период полового созревания.

38

Намек на рекламный ролик батареек компании «Эвэреди бэттери». Слоган: «Нет ничего долговечнее батареек „Энерджайзер“. Они работают, работают, работают…»

39

Маппет – куклы, созданные художником и кукловодом Дж. Хенсоном. Впервые появились на телеэкране в 1955 г. в передаче «Сэм и друзья». Благодаря программе «Маппет-шоу» (создана в 1976 г.) стали известны во всем мире.

40

Вишисуас (Vichyssoise) – луково-картофельный суп (фр.).

41

Эбботт, Бад (1895–1974) и Костелло, Лу (1908–1959) – знаменитый комедийный дуэт 1930–1950-х гг.

42

Госпел – негритянская музыка, сочетающая элементы церковного пения, блюза и джаза.

43

«Мейс» – слезоточивый газ, применяемый для самообороны, а также полицией против участников уличных беспорядков.

44

«Тазер» – электрошокер, который выстреливает электродами (дротиками). При попадании в цель (человека, животное) между ними проскакивает мощный разряд. Изобретен в 1974 г. сотрудником НАСА Джеком Кавером. Принят на вооружение полицией многих стран. Недостатков два: бьет на расстояние до семи метров и после каждого выстрела «тазер» необходимо перезаряжать, сматывая провода.

45

Музыкальный стиль.

46

Гремлины – мифологические существа, вечно строящие людям пакости. В частности, их было принято считать виновниками всех механических неполадок в военной технике во время Второй мировой войны.

47

Английское слово perfomance на русском языке имеет несколько значений и в разных контекстах переводится по-разному. В данном контексте речь идет о перформансе. Но «представление» – ключевое для Билли слово, поэтому указано это значение.

48

Эпоха Мейдзи («реставрация» Мейдзи) – период политического и социально-экономического преобразования Японии при императоре Мейдзи Муцухито (1852–1912), сопровождающийся и расцветом культуры.

49

Здесь прямая отсылка к словам Альфреда Хичкока: «В хорошем детективе человек держит в руке отрубленную голову. В плохом с головы капает кровь и пачкает ковер». (Примеч. перев.)

50

Ли, Джанет (1927–2004) – настоящее имя Жанетт Моррисон, голливудской актрисы. Всемирную известность ей принесла роль Мэрион Крейн в классическом фильме ужасов Альфреда Хичкока «Психо» (1960), где ее героиню убивают ножом в душе мотеля. За эту эпизодическую роль Джанет Ли номинировали на премию «Оскар».

51

Значение английского глагола to kill (произносится как «кил») – убивать.

Content

Дин Кунц
Исступление. Скорость

Исступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Скорость

Часть первая. Выбор за тобой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая. Ты готов к своей второй ране?

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Часть третья. Образ жизни – все, что у тебя есть

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Часть четвертая

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Авторское послесловие

Сноски