Сергей Васильевич Самаров

Тот самый калибр

Роман о российском спецназе

Пролог

Я только-только вернулся с обеда и сел за стол в своем тесном кабинете, когда раздался этот телефонный звонок. Телефон у меня стоит на краю стола, у стены. Даже после обеда мне, не любителю обильно поесть (я хорошо понимаю, что производители продуктов заодно с производителями лекарств и гробов), было нетрудно дотянуться до трубки. Тем более обедал я дома, куда от места работы добирался общественным транспортом, поскольку машина моя стояла в ремонте после завершения прошлого расследования, когда я был вынужден своим маленьким юрким «Джимни» таранить большой и тяжелый седан «Мерседес» S-класса. Левая блок-фара, бампер, левое крыло, решетка радиатора, капот — все это подлежало полной замене. Требовалось проверить еще и рулевые тяги, которые могли погнуться, и сайлент-блоки, которые могли повредиться. Шаровая опора в такой ситуации, говорят, просто обязана была рассыпаться, и необходимо было сменить левый тормозной цилиндр, который перестал отпускать зажатые тормозные колодки после того, как я отпускал педаль тормоза. Видимо, один из поршней заклинило в выдвинутом состоянии. А это значило, что придется менять и тормозные колодки, потому что левая в этом случае должна стереться, а правая остаться целой. Такое положение грозит неприятностями при торможении автомобиля. Машину может просто развернуть поперек дороги в самое неподходящее время и на самом опасном участке.

Короче говоря, за время пути до места работы весь обед в моем желудке утрясся, и никакой сытой тяжести я не ощущал. И потому до трубки дотянулся без труда.

— Страхов. Слушаю вас внимательно.

— Слушаете? — вроде бы даже удивился высокий женский голос. Может быть, голос даже детский — звонкий и чистый, как колокольчик. — А приехать вы не сможете?

Однако сразу такие запросы…

— У меня машина в ремонте. Производственная травма у машины. Не могу…

— А на городском транспорте? Я неподалеку от остановки живу.

Как ни приятно звенел ее голосок, слушать его мне уже надоело, и я спросил напрямик:

— Чтобы я поехал куда-то, нужны основания. Вы требуете, чтобы я приехал, а я не понимаю зачем и по какой причине я должен к вам ехать. Может, вы все же хоть что-то мне объясните, чтобы я уже сам решил, стоит ли мне ехать?

— Ах, да… — собеседница спохватилась. — Просто я несколько часов прокручивала в голове разговор с вами, и, когда дозвонилась, мне уже казалось, что вы в курсе всего происходящего. Извините.

— Это вы извините, — уважаю людей, которые разговаривают со мной таким тоном. И понимаю, что неумение все сразу объяснить может происходить и от общей растерянности, и от сложности ситуации, в которую человек попал. — Я не знаю, что случилось.

— А приехать вы можете? Я все расскажу вам. По телефону как-то не так получается…

— Куда приехать? — Я уже почти «сломался» от ее вежливости.

— Ко мне. Записывайте адрес…

— Я не записываю адреса, в том числе электронные, и не записываю телефоны. Я их запоминаю. Но вы, вероятно, не понимаете, куда вы обратились… Мне, по крайней мере, так кажется.

— Я обратилась к частному детективу Страхову.

— Вот именно. К частному детективу, сотруднику частного детективно-правового агентства. А что это за предприятие? За счет чего оно существует? Уверяю вас, что из бюджета области и города мы не получаем ни копейки. Наше предприятие существует исключительно на средства, которые мы сами зарабатываем. К нам приезжают люди, сначала беседуют с генеральным директором, он решает, браться за решение проблемы, с которой к нам обратились, или не браться. Если решит, что стоит взяться, то в финансово-договорной группе оформляется договор на оказание услуг. И после оплаты услуг, согласно договору, частные детективы начинают работать.

— Значит, вы только за деньги работаете?

— Конечно. Все работают за деньги.

— А просто так помочь человеку вы не можете?

— Просто так просят помощи у полиции. Работа полиции как раз из бюджета оплачивается.

— Я не могу в полицию обратиться. Я знаю, меня вот-вот должен убить полицейский.

Крутое предположение! Но паники в голосе нет.

— Интересное дело. Тогда вам следует обратиться в прокуратуру.

— Я никуда не могу обратиться. Я не могу квартиру покинуть. Я инвалид и сижу в инвалидной коляске. Мне даже до ближайшего магазина добраться — проблема. За продуктами мне ходит женщина из соцопеки или соседка.

— Извините, — мне стало стыдно, что я упорно хотел заставить инвалида добраться до агентства и оплатить работу, которую мне предлагали выполнить. Я только сейчас понял, что меня просят, по большому счету, даже не о работе, а о защите, хотя и не слишком откровенно. И я вспомнил, что я хотя и уволен в отставку по инвалидности, но все же уволен с правом ношения мундира и наград. И награды эти я получил за то, что людей защищал. А сейчас отказываю в помощи малоподвижному инвалиду. Вообще иногда я прихожу к выводу, что из-за моего дурного характера люди не могут понять, как я их всех люблю. Но переформатироваться у меня, боюсь, уже не получится. — Извините меня, — еще раз сказал я.

Самые простые слова часто доходят до людей лучше, чем пространные объяснения.

— Это вы меня извините. Я сразу не сказала, словно вы все обязаны знать.

— Так что с вами случилось? Кстати, вас зовут…

— Лида Мальцева. Со мной пока еще ничего не случилось. Но случиться может. Дело в том, что я днями просиживаю в своей коляске на балконе. У меня балкон большой. Правда, он на три квартиры один, но большой. Соседи сделали мне специальный заезд. И я выезжаю на балкон. Просто дышу воздухом. Читаю там. Три дня назад я, как всегда, сидела на балконе. И увидела по другую сторону двора, двор у нас небольшой, дома плотно стоят, вот я и увидела, как в квартире напротив полицейский свою жену убивает. Вы слышали, наверное, про это дело…

Признаться, я даже в тех случаях, когда работаю в сотрудничестве с капитаном Саней, не интересуюсь другими делами, которые она ведет. А она, как всякий сотрудник уголовного розыска, одновременно расследует от трех до пяти дел.

— Нет, не слышал.

— Даже по телевизору показывали, и в Интернете про это было…

— Телевизор я вообще не смотрю принципиально, даже не держу его дома. А в Интернет в последние дни выходил только по необходимости. Я был сильно занят по работе.

— Извините, это для нас, инвалидов, телевизор — окно в большой мир. Нам другого не дано. Простым людям это, наверное, и не нужно.

Я не стал сознаваться, что я тоже инвалид, хотя и достаточно подвижный. Даже более подвижный, чем большинство людей не инвалидов. Хотя и нахожусь в настоящее время не в самой лучшей форме. У меня сломаны три ребра и основательно повреждена голова. Ребра ломали пули, застрявшие в бронежилете скрытого ношения, а голова пострадала от удара кастетом. Но я не стал брать больничный лист, хотя вполне мог бы себе это позволить. Врач в гарнизонном госпитале безоговорочно сказал, что у меня есть небольшое сотрясение мозга и мне нужен покой. Я оставил пожелание покоя на совести врача. Пусть ему покой снится. У меня на это времени даже во сне не отведено. И в более тяжелых условиях с легким сотрясением мозга я не думал об отдыхе. Подумаешь, головная боль… Поболит и перестанет. Тем более сотрясение легкое.

Особого дискомфорта я не испытывал. Иногда слегка подташнивало, иногда несильно голова кружилась, и постоянно катались в области виска бильярдные шары. Катались и бились друг о друга с треском. Я легко научился не обращать на это внимания. Больше беспокойства мне доставляли ребра. Да и то не целый день, а только на утренних занятиях, как я их называл, по ОФП. То есть по общефизической подготовке. Глубоко дышать и резко двигаться из-за боли в ребрах было сложно. И я даже пошел на то, чтобы сократить время каждой утренней пробежки вдвое, и боксерский мешок избивал с меньшей интенсивностью, при этом вообще не нанося акцентированных ударов. Просто оттачивал траекторию движений всего тела, от пальцев ноги до бьющей поверхности кулака. Тоже, естественно, с болью, но без резких движений это было терпимо. Ну, и обезболивающие таблетки принимал. Это, кстати, единственный вид таблеток, которые меня можно заставить принимать. Кроме того, я хорошо знал, что боль со временем становится привычной и на нее внимания не обращаешь. А потом, когда ее не будет, состояние будет казаться даже странным. Как это так — без боли жить?

— Я вас понимаю, хотя думаю, что телевизионный мир заметно разнится с миром реальным. Особенно новостной и киношный телевизионные миры. Но давайте вернемся к событиям, о которых вы рассказывали. Вы кому-то сообщили, что стали свидетелем убийства?

— Нет. Я испугалась и спряталась. Просто кресло-коляску развернула спиной ко двору. Если бы тот полицейский в окно посмотрел, он увидел бы только мой затылок и не подумал, что я стала свидетелем. А сегодня утром я увидела, как он мой балкон и меня в бинокль рассматривает. За шторой встал и выглядывает. У меня ноги не ходят, но зрение хорошее. Я его хорошо видела. Теперь боюсь, он меня убьет, как жену, топором… Он ее топором зарубил…

— Время не запомнили, когда он из окна в бинокль смотрел?

— Я специально на часы посмотрела. Было десять двадцать семь.

— Полностью уверены, что это был именно он? Он же за шторкой прятался…

— Потом он вышел. Уже без бинокля. И в мою сторону уже не смотрел. Я узнала его…

— Хорошо. А от меня вы что хотите?

Мой вопрос был естественным. Она, похоже, не понимала, что я не имею возможности у нее поселиться.

— Защиты… Я надеюсь, что вы сможете меня защитить. Или того полицейского арестовать…

— Говорите свой адрес, я приеду к вам, поговорим и решим, что можно предпринять. Вы не пугайтесь, у нас законом предусмотрены меры по защите свидетелей. Вас всегда можно будет спрятать до суда, пока убийцу не отправят «по этапу». Говорите адрес…

Она назвала адрес, я запомнил. Это было почти в центре города, в старом районе, построенном еще до революции. Когда-то это и был настоящий центр. Добраться туда даже без машины было несложно.

— Так вы приедете? Мне ждать?

— Буду у вас минут через сорок. Раньше, думаю, никак не успею.

— Только мне нечем оплатить вашу работу. Вы это понимаете?

— Если бы счастье было в деньгах, я всю жизнь был бы несчастным человеком. И потому я привык… Не люблю и не хочу быть несчастным…

* * *

В данном случае я уже пожалел, что не пожелал «болеть» и восстанавливаться, лежа на диване. Вообще-то я люблю лежать на диване так, словно собираюсь завтра продать его. Так лучше отдыхается. Наверно, при хорошем отдыхе и восстановление пойдет быстрее. И при наличии больничного листа никто не спросил бы меня, чем я занимаюсь. Тогда бы я мог без проблем приступить к разборкам по этому делу и сумел бы, возможно, принять меры по защите женщины-инвалида. И никто не укорил бы меня за бесплатную работу. Я хорошо помню, что меня предупреждали еще при устройстве в систему частного сыска, что любые расследования, стороной идущие мимо бухгалтерии агентства, не приветствуются, хотя порой случаются по личным или дружескими обстоятельствам. И сейчас, хмурясь так, как никогда обычно не хмурюсь, я пошел к секретарше генерального директора.

— Шеф меня не спрашивал?

— Нет. Он сейчас, кажется, свободен. Можете зайти.

— Нет. Я сейчас поеду на иглоукалывание, надо сломанные ребра восстанавливать. А то дышать трудно. Если спросит, скажи ему, где я.

— Хорошо, Тимофей Сергеевич.

— Если спрашивать не будет, можешь не говорить.

— Что так?

— Боюсь, мне каждый день придется на сеансы ездить. Чем позже Петр Васильевич об этом узнает, тем лучше. Больных сотрудников нигде не любят.

— Да, выглядите вы усталым. Давление измерить? У меня тонометр есть.

— Мне в госпитале измеряли.

— И что?

— Сто шестьдесят на сто было.

— И что сказали?

— В госпиталь уложить пытались.

— А вы?

— А я, как всегда, не сдался.

— А что посоветовали? Лекарства какие-то…

— Предложили срочно отказаться от коньяка.

— А вы?

— Я пообещал перейти на водку. Короче говоря, Петр Васильевич будет спрашивать, скажи, как просил…

Она согласно кивнула. А я сначала вернулся к себе в кабинет, включил принесенный с собой ноутбук, подключился к местной сети Wi-Fi, чтобы не тратить деньги с USB-модема, и, прежде чем позвонить капитану Сане, вошел в сеть городского управления внутренних дел с ее паролем и в разделе «Расследования» быстро нашел нужные материалы.

Суть дела сводилась к тому, что у себя дома была зарублена топором беременная жена старшего лейтенанта полиции Виктора Юровских. Сам старший лейтенант в момент убийства, по его утверждению, находился у своей матери, где временно проживает, чтобы ухаживать за больной бабушкой. Там же проживает дочь старшего лейтенанта от первого брака. И девочка, и мать подтвердили, что Виктор Юровских в тот день никуда от матери не выходил. Это посчитали твердым алиби, и подозрение на старшего лейтенанта не пало.

В квартире, по утверждению Юровских, ничего не пропало. И не было никакой зацепки, чтобы найти след преступника. Вел следствие капитан Колбасников, с которым я только здоровался, но не был даже в приятельских отношениях. Капитан Колбасников сидел через два кабинета от капитана Сани на том же этаже, обладал большим носом и страдал от хронического гайморита, как он красиво называл свой непроходящий насморк, постоянно заставляющий его хрюкать, как стадо диких кабанов.

Мне он не нравился чисто внешне. Я всегда не любил человекообразных кабанов и потому никогда не делал попыток с ними подружиться.

Бывает так, ничего плохого человек тебе не сделал, но чисто внешне он тебе несимпатичен, и ты интуитивно его сторонишься.

Кроме того, Колбасников страдал жуткой потливостью ног, вследствие чего долговременное нахождение с ним в одном помещении оказывалось затруднительным. При этом Колбасников, видимо, своими толстыми пальцами справлялся с компьютерным набором лучше, чем капитан Саня своими тонкими и музыкальными пальцами, и потому все материалы дела были в цифровом варианте представлены на сайте. Но материалов было настолько мало, что выудить из них что-то интересное просто не представлялось возможным.

После этого я нашел на сайте подробную карту-план города. Нашел не просто нужный дом, а весь двор, и увеличил его так, что план перестал помещаться на мониторе моего большого ноутбука. Пришлось двигать план двора по экрану. Тем не менее я определил, с какого места Лидия Мальцева могла наблюдать убийство.

Честно говоря, меня сразу смутило расстояние. Я считаю, что у меня зрение стодвадцатипроцентное. Однако с такого большого расстояния определить лицо человека, узнать его черты было бы достаточно трудно даже мне. Но я знал, что план города грешит неточностями и двор в действительности может оказаться гораздо меньшим, чем значится на плане. Я не стал заморачиваться раньше времени.

Посмотрел я еще и раздел регистрации граждан города. Нашел Лидию Владимировну Мальцеву. На ее страничке была только фотография, какая вклеивается в паспорт. А как такие фотографии делаются, я знаю. Фотограф заставляет человека сотворить страшную физиономию и в этот момент фотографирует. В итоге обладатель паспорта часто сам себя не может узнать. Тем не менее с фотографии на меня смотрела достаточно симпатичная девушка двадцати одного года от роду. В данных МВД ничего не говорилось о том, что она инвалидка, прикованная к креслу-каталке, но такого упоминания и не должно было быть. О самой Лидии Владимировне никаких данных на сайте не было. Но, чтобы в этом убедиться, мне пришлось перейти еще в один раздел сайта — «Досье». Но и там ничего не нашел.

Я набрал номер капитана Сани.

— Привет! Как дела?

— Такие времена настали, что хочется из чувства самосохранения умереть. Устала неимоверно. Это легче, чем работать.

— Утром опять тренировку пропустила… — укорил я.

— Подумала, ты не в состоянии заниматься. Тебе же ребра дышать не дают. Пожалела и, чтобы передо мной не старался, не пошла. Хотя сознаюсь, накопившееся дурное настроение на боксерском манекене сорвала. Что называется, пар выпустила.

Боксерский манекен подарил ей я, при этом сам обходился простым мешком. На манекене проще отрабатывать отдельные точные удары. У меня они и без того отработаны, так что мне мешка вполне хватало.

— Я спокойно потренировался. Без напряга. У меня к тебе вопрос. Слышала что-нибудь про убийство жены вашего старшего лейтенанта?

— Леха Колбасников дело ведет. Надо у него спрашивать. Я только краем уха на оперативке у Котова что-то слышала. Помнится, там все без просвета. А что тебя заинтересовало?

Пришлось коротко, почти по-армейски, рассказать ей о звонке Лиды Мальцевой.

— Чтобы Витя Юровских зарубил топором жену — не поверю, — категорично сказала Саня.

— Юровских из какого отдела? — поинтересовался я.

— Из оперативно-разыскного. Я его хорошо знаю. Такой «белый и пушистый», безвредный мальчишка с тихим невнятным голосом. Немного стеснительный, воспитанный, ко всем строго по имени-отчеству обращается, на мента совсем не похож. Даже если что-то и было… Это как надо человека довести, чтобы такой парнишка за топор схватился. Я не знаю его жену, но коллеги говорят, что была внешне хорошая семья. Первая жена у Юровских умерла при родах. Осталась девочка. Вторая жена во всем старалась ей мать заменить. Короче говоря, не верю, как Станиславский говорил… И никто у нас в управлении не верит.

Но, насколько я слышала, у Юровских стопроцентное алиби. Я понимаю, что его видели мать и дочь. Родственные отношения, и все такое… Это алиби было бы слабым. Но старший лейтенант вызывал матери «Скорую помощь», его видели и разговаривали с ним врачи. Разговаривали с ним долго, объясняли что-то про лечение. Правда, это было по времени чуть раньше убийства, и можно было бы успеть доехать, но Юровских не мог же сразу после врачей бросить больную мать и уйти убивать жену. Это не логично. Не в его характере. И, главное, мотива преступления нет. Думаю, твоя свидетельница что-то путает. Поговори с ней, потом с Колбасниковым встретишься. И не смотри, что Леха с виду простоват и даже, как сначала кажется, туповат. Он всегда себе на уме. Хитрый и логичный следователь. Я сначала тоже его не понимала, потом, со временем, вникла.

— Ну, вот видишь, а говоришь, что ничего об этом деле не знаешь. А сообщила мне то, чего нет в материалах на вашем служебном сайте.

— А как ты на наш сайт попадаешь? — капитан Саня стала спрашивать строго.

Раньше я попадал на сайт с ее старым паролем, но потом она пароль сменила и мне об этом ничего не сказала. Но я отследил ее, когда она сама на сайт выходила, уже с новым паролем, определил и запомнил, и уже сам не сказал ей об этом, чтобы она не сменила пароль еще раз.

— Ты думаешь, ты одна там работаешь? — без конкретики отговорился я, как от мухи отмахнулся. — Не забывай, что я пусть и отставной, но разведчик. И имею не только собственные слабые навыки хакера, но и могу профессиональных хакеров к своей работе привлекать. А вообще-то могу тебе, для повышения компьютерной грамотности, посоветовать программу «AAPRP». Самая простая и надежная штука для подбора паролей. Я всегда ею пользуюсь. Ладно… Это все пустые разговоры. Вечером, короче говоря, на тренировку приходи…

Последнюю фразу я сказал строго и с ворчанием, чтобы ее следовательский пыл охладить. А мне пора было уже ехать к Лиде Мальцевой, как я и обещал. Минутная стрелка торопила…

* * *

Городской общественный транспорт не располагает к повышенной сосредоточенности. Конечно, когда пассажиров мало, можно где-нибудь присесть и углубиться в свои мысли. Но мне, человеку, который начал настойчиво отвыкать от городского общественного транспорта, к которому никогда и не привыкал, даже наполовину пустой трамвай, троллейбус или автобус казались переполненными.

В принципе, я и в военном городке никогда общественным транспортом не пользовался.

Городок ДОС[1] у нас находился сразу за забором расположения бригады. Домой можно было ходить даже не через КПП, а через забор, но это был бы плохой пример для солдат, и потому офицеры пользовались официальным проходом.

Автобус из городка и в городок, кстати, ходил только в райцентр и из райцентра, и им кто-то по необходимости пользовался даже внутри ДОС. Чуть чаще пользовались в дальних поездках в райцентр. Хотя это тоже бывало редко. Кто не имел своего транспорта, обычно договаривался с тем, кто имеет, и присоединялся за компанию ко вторым, когда те ехали. Можно было на рейсовом автобусе и почти до дома от КПП добраться. Только я не знаю, кто у нас ленился пройти лишние пятьсот метров.

Старая машина же приучила меня самостоятельно до райцентра добираться. Таким образом, привычки к пользованию общественным транспортом у меня не выработалось. А новую машину я приобрел почти сразу, как в областной центр перебрался. Это меня полностью от общественного транспорта отлучило. А теперь вот пришлось привыкать. Но, как бывший военный разведчик, я был человеком приспосабливаемым и не испытывал больших неудобств. Тем более погода в последние дни лета испортилась, и в транспорте было нежарко…

До нужной остановки, согласно моим часам, я добрался за двадцать шесть минут. Если учесть, что из своего офиса я выбрался через пять минут после завершения разговора с Лидией Мальцевой, то у меня в запасе было еще девять минут. Вообще-то я предпочитаю всегда быть пунктуальным и если договорился о конкретном времени, то не прихожу ни раньше, ни позже, хотя и не ориентируюсь, понятно, на секундную стрелку.

Дома в этом старом районе не превышали четырех этажей, но имели высокие потолки и потому внешне были выше современных стандартных пятиэтажек. Я не сразу прошел в нужный мне двор, а, убивая время, прогулялся по улице, присматриваясь к району, который плохо знал. И только когда время вышло, решительно зашел во двор.

С улицы дома выглядели прилично и почти престижно. Создавалось впечатление, что в этих домах хорошие квартиры. Со двора же дома были обшарпаны и несли на себе следы времени, которое никогда не щадит даже признанных красавиц. Большие балконы, про которые мне по телефону сообщила Лидия, были только на втором и третьем этажах дома справа. Первый и четвертый этажи были совсем без балконов.

На балконе я никого не увидел. Никто не сидел там в инвалидной коляске, дожидаясь меня. Наверное, молодой женщине было проще ждать в квартире, чтобы быстрее доехать до входной двери.

Я нашел нужный подъезд, вошел. Зная, что здесь живет на втором этаже женщина-инвалид, я ожидал увидеть пандусы для спуска коляски по лестнице. Сейчас иногда даже в новых домах ставят такие приспособления, чтобы можно было без проблем скатить и закатить вверх даже детскую коляску. Но здесь я ничего не увидел. Это автоматически означало, что Лидию Мальцеву местные власти обрекли на жизнь внутри квартиры-камеры, практически без внешнего мира. Спуститься по ступенькам, придерживаясь за перила, она, возможно, еще и могла бы, если бы сил хватило. Но вот чтобы подняться на второй этаж, держась за те же самые перила, нужно было иметь руки атлета, способного делать со своим телом сложные физические упражнения. А, судя по фотографии на сайте городского управления МВД, Лидия была женщиной хрупкой.

Я поднялся на второй этаж, остановился перед дверью. Старательно вытер обувь о влажную тряпку, постеленную, видимо, совсем недавно, скорее всего, кем-то из соседей, жалеющих Мальцеву и ухаживающих за ней по мере сил. Нажал кнопку звонка. Ждал я долго, но не услышал за дверью никакой реакции на звонок. Понимая, что инвалидка не может передвигаться так же быстро, как здоровый человек, я выдержал длинную паузу, прежде чем позвонить во второй раз.

Теперь уже настойчивее. И опять никакой реакции. Пожав плечами, я уже решил уйти, когда что-то задержало мое внимание. Может быть, чересчур большая щель между самой дверью и уплотнителем из войлока, прибитого тонкой полоской по периметру косяка. В принципе, это могло быть следствием чьей-то неаккуратности, а могло быть…

Дверь открылась легко и без звука. Я вошел, в два шага преодолел тесную прихожую. Дверь в комнату была открыта, как и балконная дверь. Перед балконной дверью, спинкой ко мне, стояла инвалидная коляска. Я шагнул вперед, уже понимая, что мне предстоит увидеть. Понять было нетрудно. Справа от коляски вплотную к стене располагался диван с неубранной постелью. На одеяле текстом вниз лежала раскрытая книжка. Там же стоял телефонный аппарат с длинным проводом, лежала гитара с порванной, собравшейся в неровные кольца струной. А рядом валялся окровавленный топор с прилипшими к нему темными длинными волосами…

* * *

Я подошел ближе. Не слишком торопливо, хотя видом крови испугать меня было сложно. И видом расколотой топором головы тоже. Обошел кресло и увидел ту, что звалась раньше Лидией Мальцевой. Она, похоже, оборачивалась как раз в тот момент, когда ей нанесли удар. Но обернуться ей было сложно, она только приподняла голову, и лезвие топора ударило ее не в темя, а частично в лоб, частично в верхнюю переднюю часть головы. Один-единственный удар был смертельным. С такими ранами умирают в течение секунды. Должно быть, топор не отличался остротой и череп не прорезал, а именно прорубил, как прорубил бы его, скажем, колун. Но лезвие вошло в мозг.

Лидия Владимировна перед ударом инстинктивно сжалась, насколько смогла это сделать, попыталась пригнуться, уже сидя в кресле, и была убита в этой позе. Вот потому от входа голову ее за спинкой инвалидного кресла видно не было. Глаза убитой оставались широко распахнутыми. Должно быть, при жизни у нее были большие глаза, они не пожелали закрыться и после смерти. Кровь из раны стекла не по глазам, а по носу на подбородок и грудь, пропитала халат. Хорошо различались сильно расширенные испуганные зрачки.

Мне было больно рассматривать Лидию Владимировну. Наверное, она ждала меня, надеялась, что я ее спасу, хотя я не предполагал, откуда у нее могла появиться такая уверенность. Меня в городе знают немногие. Разве что несколько удачно проведенных расследований могли дать почву слухам. Так, наверное, и было. Кто-то ведь дал ей мой служебный телефон.

И вот я не смог оправдать ее ожидания. Опоздал. Это всегда бывает больно, когда на тебя надеются, а ты опаздываешь. Будь у меня машина под рукой, я, возможно, и успел бы. Не потеряй я время на поиски данных о ней на полицейском сайте, я тоже, возможно, мог бы успеть. В конце концов, если бы я воспользовался такси, я мог бы успеть спасти ее. Но сослагательное наклонение в данном случае было недопустимо. Это я хорошо знал.

Я потрогал пальцем кровь у нее на лбу. И понял: нет, я не успел бы, даже если бы летел на вертолете. Когда она звонила, убийца, возможно, уже открывал дверь ее квартиры. Кровь успела застыть, хотя и была еще мягкой. Впрочем, головная кровь всегда густая. А густая кровь застывает быстрее. Тем не менее я отдавал себе отчет в том, что эксперт из меня никакой и время убийства с относительной точностью в пределах двух часов, как всегда, определит только специалист.

Я вытащил трубку, чтобы передать сообщение дежурному по городу. В этот момент услышал, как со стуком распахнулась дверь в прихожую, и почти сразу же в комнату ворвались трое патрульных с автоматами, наставленными на меня. И тут же через раскрытую балконную дверь я услышал вой сирены полицейских машин, что въезжали во двор. При этом я сразу сообразил, что даже с включенными сиренами и проблесковыми «маячками» дежурной следственной бригаде требовалось никак не менее десяти минут, чтобы добраться от городского управления до места убийства. А я здесь находился чуть больше пяти минут. То есть кто-то позвонил в полицию с сообщением об убийстве примерно в то время, когда я выходил из автобуса. Меня попросту караулили…

— Руки на стену! Лицом к стене! Ноги шире плеч! — визгливо командовал мне сержант с автоматом.

— Сначала следует говорить «лицом к стене» и только потом «руки на стену», — поправил я его. — И не размахивай оружием, как неандерталец дубинкой. Я — частный сыщик.

Дверь полицейский наряд за собой не закрыл, и я слышал топот ног на лестнице. Поднималась дежурная следственная бригада.

— Поговори мне еще… — прошипел сержант. — Лицом к стене! Руки на стену! Ноги шире плеч!

Пластинку заело — так, кажется, говорили раньше, когда пользовались виниловыми пластинками. Или сержант других слов не знал. А скорее всего, он просто меня боялся. Принял за убийцу и боялся, что я и его, несмотря на три наставленных на меня автомата, убью.

Я ждал, когда появится оперативная бригада, и не торопился вставать лицом к стене, чем сержанта сильно смущал. Он не знал, как себя вести в этом случае. Но оперативная бригада появилась вовремя. Возглавляли ее, судя по всему, одновременно и дежурный следователь уголовного розыска, и капитан Колбасников. Вернее, Колбасникова прилепили, видимо, потому, что он ведет дело об убийстве в том же доме. Так обычно делается, поскольку велика вероятность свести дела в одно общее производство.

Колбасников вместе с дежурным следователем, имени которого я даже не знал, подошли ко мне и пожали руку, здороваясь.

— Ты, Тим Сергеевич, вызвал? — спросил Колбасников.

— Не успел. Только трубку вытащил, чтобы позвонить, как эти вот трое врываются и хотят меня лицом к стене поставить…

Я не жаловался, я насмехался.

— А ты? — спросил дежурный следователь. — Не побил их, что ли? И автоматы не отобрал?

Он нарочито внимательно осмотрел полицейский наряд снизу вверх и обратно.

— Не успел. Вы помешали. Сирены услышал…

— Спасли мы, выходит, парней, — пошутил следователь.

— Да мы сами… Того… — Сержант приподнял автомат, показывая, что он умеет автоматом плашмя по голове бить.

— Вот именно, — заметил я. — Того… Автоматы у всех троих на предохранителе.

— Долго, что ли, снять.

Моя насмешка сержанта, видимо, задела.

Он резким движением перевел предохранитель мимо положения одиночной стрельбы сразу в положение стрельбы автоматической. Но забыл возвратить его на исходное место.

— А если бы на моем месте оказался настоящий убийца? Ему терять уже нечего. И топор под рукой. Три удара можно за секунду нанести. А вы все трое так встали, что вас и без топора достать можно.

— Попробуйте-ка, достаньте… — тонко хихикнул сержант, уважительно переходя на «вы». Сообразил, должно быть, что имеет дело с офицером. Но считает, похоже, что с офицером полиции. С частными сыщиками сержанты ведут себя обычно вольнее. — Нас тоже кое-чему учили…

— Только не научили, — просто констатировал я, отворачиваясь. — Или вам не объясняли, что один должен подойти к задержанному, а двое должны задержанного на прицеле держать? Чтобы не шевельнулся. Предохранители при этом обязательно должны быть в боевом положении. Хотя и это тоже не выход. По крайней мере, против опытного человека. Можно того, кто подойдет, захватить и вместо щита использовать.

— Я же говорю, попробуйте…

— Если он пробовать начнет, придется тебя, сержант, в госпиталь доставлять. — Капитан Колбасников сам ни разу, если мне память не изменяет, не наблюдал в действии рукопашный бой в исполнении капитана частного сыска. Но, как я понял, стараниями капитана Сани и других ментов по городскому управлению слухи разошлись. А слухи не бывают непреувеличенными. Иначе они из слухов превратятся в доклады и рапорты.

— Мы не из пугливых, товарищ капитан, — отозвался сержант.

Я стоял, отвернувшись от него, и, протянув руку, ухватил сержанта за ключицу, нажал на нервный узел, ключицей прикрываемый, и тем самым заставил его встать на колени. А потом просто показал удар своим протезным коленом из высоколегированной нержавеющей стали прямо в челюсть. Показ получился по касательной. Должно быть, сержант головой хотел мотнуть головой от боли в ключице. В результате он за челюсть схватился и посмотрел на меня с удивлением.

— Вы что, всегда в металлических наколенниках ходите?

— Теперь — всегда. Только не в наколенниках, а с протезной коленной чашечкой, — спокойно объяснил я. — Моя родная оказалась полностью раздробленной при ударе о ствол дерева. Раньше родной бил, теперь металлической. А мог бы и не бить, а просто отбросить тебя на напарника с автоматом. И пока бы вы друг друга поднимали, я свалил бы третьего. И отобрал автомат. Исключительно для личных нужд.

— Для каких таких личных?

— Я люблю бриться, когда у меня автомат под рукой лежит. Очень это удобно. Вдруг сильно порежусь? Всегда можно застрелиться, чтобы не страдать.

Третий мент из наряда был самодовольным «центнером» ростом около ста девяноста. Он только улыбался, понимая, что я при всем желании и старании, неделю не посещая туалет, могу с трудом потянуть только на три четверти от его веса. И потому не мог поверить, что я сумею его свалить. И даже наивно с высоты своего роста спросил:

— И как это выглядело бы? Люблю, когда меня свалить пытаются…

Он был молод. Наверное, только-только вернулся из армии и сразу пошел служить в полицию. И мало еще в жизни повидал. И его, конечно, стоило поучить. Не проучить, а только поучить, чтобы имел понятие, что человек, значительно уступающий ему в параметрах, тоже может против него кое-что предпринять. Я осмотрелся. Эксперты еще только раскрывали свои чемоданчики и готовились к работе, значит, время у меня было.

— Ты, сынок, считаешь себя физически сильным парнем, — сказал я утверждающе. — Но по природной глупости не жалеешь жильцов первого этажа, у которых люстра может упасть.

— Не просто считаю. Я и есть сильный.

Самодовольства в нем было больше, чем ума, понял я. Наверное, и больше, чем силы.

— Может быть, думаешь, что и драться умеешь?

Я подошел ближе.

— Не думаю. Просто умею.

— Но не знаешь, что в рукопашной схватке побеждает не тот, кто сильнее, выше и тяжелее, а тот, кто умеет управлять противником.

— А я, если драться начинаю, становлюсь неуправляемым, — самодовольно усмехнулся «центнер» и посмотрел на коллег. Те согласно хохотнули. Они, кажется, тоже сильно сомневались в возможности такого внешне не гиганта, как я, свалить крупного парня. И заранее радовались развлечению.

— Тогда ударь меня, — вежливо попросил я.

— Как?

— Просто. В лицо.

— С удовольствием, — это было произнесено смачно и нагло.

Капитан Колбасников подошел ближе, предупредил, думая, что я забыл:

— Тим Сергеевич, у тебя же, я слышал, куча ребер сломана.

— Это мне не помешает. Бей…

«Центнер» передал свой автомат напарнику и тут же попытался нанести резкий удар всем весом своего тела. Тот, кто такой удар пропустит, повторения не попросит. Его попросту не понадобится. Даже я не ожидал от этой туши подобной прыти. Но он бил всем телом, «проваливаясь» после удара и рассчитывая, что кулак его встретит сопротивление моей головы и это остановит падение его тела.

Я удар не отбивал, хотя мог бы просто направить его мимо своей головы легким касанием кисти. Я пошел дальше. Движением кисти направив удар мимо головы и развернув свой корпус параллельно направлению удара, позволил «центнеру» «провалиться» как можно глубже. И не убрал свою руку, а, напротив, захватил его за рукав рядом с кистью и повел руку вниз, одновременно отбивающей рукой осуществляя сильное давление на локоть. Чтобы рука не сломалась, «центнер», уже начав подвывать от боли в суставах, вынужден был согнуться, перевернуться и всей своей широкой спиной плюхнуться на пол.

По большому счету, это был прием по системе айкидо, доработанный до боевого уровня в системе Кадочникова, которая в значительной степени используется при подготовке в спецназе ГРУ. Правда, с той разницей, что в спецназе, где изучают аспекты «рукопашки», еще отработано и добивание противника. И я показал удар каблуком в челюсть лежащему на спине противнику, самой челюсти не коснувшись. А потом наметил удар каблуком в печень. Вообще-то я мог сразу слегка дернуть вверх его руку, и тогда он сам упал бы всем своим весом себе на печень. И сам бы себя этим надолго отключил. И даже под угрозой убийства не смог бы подняться. Но при этом обязательно пострадала бы его вывернутая рука. А мне сейчас было ни к чему ослаблять полицейский патруль небоевыми потерями.

— Вот это и есть не сопротивление, не схватка, а управление противником. Я управлял, сынок, твоим телом вместо тебя и заставил тебя кувыркнуться. И не моя вина, что тебя не научили правильно падать. Подыши глубоко, переведи дыхание.

«Центнер» встал на четвереньки и тяжело задышал.

Как раз в этот момент трижды подряд блеснула вспышка фотокамеры. Эксперт снимал тело убитой Лидии Мальцевой. Капитан Колбасников первым сообразил, что мы не тем занимаемся.

— Сержант, свободен! Уведи своих людей и не мешай следствию.

Работа началась. Патологоанатом Владимир Владимирович осматривал труп, запуская пальцы в тонких резиновых перчатках в рану на лбу.

— Когда совершено убийство? — спросил следователь, имени которого я не знал.

— Пока могу сказать только предположительно. Но не менее полутора-двух часов назад.

— Она мне позвонила и пригласила к себе, — я посмотрел на часы, — пятьдесят минут назад. Даже сорок восемь минут, если быть точным…

— Капитан частного сыска опять желает спорить с судмедэкспертизой, — сначала простонал, а потом недовольно цыкнул патологоанатом, с которым мы часто не сходились во мнении в прошлом расследовании. — Здесь я скажу конкретно. Не знаю уж, кто вам звонил, Тимофей Сергеевич, но она могла вам позвонить только с того света…

* * *

Когда я вышел из подъезда, то удивился, что полицейский «уазик» еще не уехал, патрульные стоят около «Газели» дежурной оперативной бригады, беседуя с водителем. Здесь же был и второй водитель, с «Газели» судебно-медицинской экспертизы. Но патрульные, заметив меня, сразу шагнули навстречу. Только их водитель остался рядом с «Газелью».

— Извините, мы сразу не поняли, кто вы… — сказал сержант и почесал раструбом своего «тупорылого»[2] автомата нос.

— А кто я?

— Капитан частного сыска? — с надеждой в голосе поинтересовался «центнер».

— Да, иногда меня так зовут. Только не надо стрелять себе в нос. У тебя автомат с предохранителя снят. Как ты нам показывал, когда убеждал меня, что тебе недолго его снять, так и оставил.

— Ничего, перезаряжу… — успокоил меня сержант. Вопрос оторванного возможной очередью носа его, кажется, мало волновал.

— Дело хозяйское, — усмехнулся я. — Ко мне вопросы есть?

— Есть. Не знаю только, с какой стороны к вам «подкатить». Короче говоря, дело такое… Не могли бы вы с нашими сотрудниками занятия провести? В райотделе. В патрульно-постовой службе. Хотя бы на пару недель семинар по рукопашному бою. Если начальство денег не даст, мы сами собрали бы и оплатили. У нас ведь работа такая… Мы всегда на острие. Происшествия часто случаются. Чаще, чем у ОМОНа. Но нас не тренируют, как их…

— К сожалению, при моей занятости это невозможно. Я бы вам предложил обратиться в разведуправление штаба округа. Там, возможно, смогут выделить вам инструктора. Хотя лично я вижу мало пользы от двухнедельных и даже месячных семинаров. Занятия должны быть постоянными. В противном случае вы можете получить только отдельные навыки, но не систему. А рукопашный бой — это сложная система. Даже солдаты занимаются в течение года по несколько часов в день и тоже приобретают, как я считаю, только базовые навыки, которые не могут сравниться с офицерскими возможностями.

Патрульные меня поняли и не настаивали. Только «центнер» поинтересовался:

— А какими путями можно до разведуправления добраться? И с кем там разговаривать?

Я назвал телефонный номер полковника Быковского, начальника диверсионного управления, которому спецназ и подчиняется.

— Полковник Быковский Василий Игоревич… — повторил я.

Сержант записал в своем блокноте фамилию-имя-отчество, звание и служебный номер телефона.

— А он нас не пошлет? — поинтересовался патрульный.

— Не могу дать гарантий. Попытайтесь… По крайней мере, сразу расстреливать не будет. Можете на меня сослаться…

Глава первая

Рабочий день уже заканчивался. Но я все же вернулся в свой кабинет в детективно-правовом агентстве. Не потому, что очень уважал местную дисциплину, хотя считал себя человеком по-армейски дисциплинированным, а просто потому, что желал забрать свой ноутбук, с помощью которого иногда вечером «брожу» по Интернету.

На месте убийства Лидии Мальцевой мне делать было просто нечего. Меня, естественно, предварительно допросили, выяснили, как я оказался в ее квартире. Составили протокол. Удивление следователей вызывала причина вызова частного сыщика. Новое обвинение против старшего лейтенанта Юровских?

Следователи в эту версию убийства не верили. Они Юровских хорошо знали, что и неудивительно. Оперативно-разыскной отдел входил в состав криминальной полиции, то есть туда же, куда и уголовный розыск. И опера всегда работали вместе со следователями. Даже сейчас в оперативной бригаде по вызову приехали два следователя, эксперты и целых три опера из оперативно-разыскного отдела. Но они в наш разговор не лезли, занимаясь своим делом.

То, что я для себя выяснил на месте преступления, капитану Колбасникову я рассказывать пока не стал. Придержал для себя, пока наблюдения так или иначе не прояснятся.

Я вышел на балкон и с него посмотрел на противоположный дом. И убедился, что с этого балкона даже при моем прекрасном зрении невозможно рассмотреть лица людей в окнах. Значит, если Василий Васильевич ошибается и мне звонила все же Мальцева, то она меня просто обманывала. Увидеть и узнать человека, который прятался за шторой с биноклем в руках, невозможно.

Если же Василий Васильевич прав в своей оценке времени убийства, то звонила мне не Мальцева. Но тогда кто? И для чего этот кто-то мне звонил?

Здесь было два варианта. Согласно первому, кто-то хотел сгустить тень подозрения, что падала на старшего лейтенанта Юровских. И, возможно, выдвинуть против него еще одно обвинение — в убийстве свидетеля первого преступления. В это оба следователя категорически не поверили.

Второй вариант был маловероятен, тем не менее сбрасывать его со счетов тоже было нельзя. Кто-то хотел, чтобы меня застали в квартире Мальцевой и обвинили в ее убийстве. Тогда становится объяснимым и вызов оперативной бригады. Рассчитали время, проследили, когда я буду рядом, и позвонили так, чтобы патруль застал меня здесь.

Мне захотелось этот звонок услышать самому. Хорошо, что в полиции все звонки на «02» в обязательном порядке записываются. И потому из агентства я поехал не домой, а в городское управление внутренних дел, где уговорил дежурного найти эту запись. Он не долго возился с компьютером, благо время было точно указано в журнале регистрации, и включил мне запись для прослушивания.

Звонила, вне всякого сомнения, совсем не та женщина, что говорила со мной от имени Мальцевой. Представилась соседкой. Она собралась в магазин и хотела спросить у Мальцевой, не нужно ли ей чего. Дверь своей квартиры Мальцева, оказывается, закрывает только на ночь. Соседка зашла и все увидела. При этом сильно испугалась за себя. Мальцева уже многократно говорила, что ее хотят убить. Но не говорила, кто и за что. В полицию соседка позвонила со своего домашнего телефона. Звонить с телефона Мальцевой побоялась. Страшно показалось находиться в квартире, где только что убили человека. Соседка была, видимо, очень разговорчивой, возбужденной по понятной причине, но все объясняла внятно, продуманно. У меня в голове промелькнула мысль, что люди обычно сообщают о страшном происшествии не так.

При мне капитан Колбасников к соседке еще не ходил. Но пойти должен был обязательно. Он получил все подробные данные о звонке с вызовом оперативной бригады. И потому мне пришлось еще подниматься в уголовный розыск, чтобы навестить Колбасникова.

На лестничной площадке, когда я подошел к дверям на этаж, навстречу мне попался старший лейтенант Юровских. Оперативно-разыскной отдел располагается на одном этаже с уголовным розыском, только в другом крыле. Видимо, старший лейтенант ходил к себе в кабинет, хотя официально он в связи с похоронами, которые должны были состояться сегодня, ушел, видимо, в краткосрочный отпуск.

Старший лейтенант поздоровался со мной, как с уважаемым знакомым. Я этому не удивился и ответил тем же. Весь отдел криминальной полиции меня знает. А я этот отдел знаю только в лицо. Мысленно я уже просчитал время. По идее после похорон Юровских успевал приехать в свой двор, совершить убийство, а потом отправиться в арендованное кафе на поминки. Но это, согласно моему временному графику, получалось только в том случае, если патологоанатом Василий Васильевич ошибается и мне звонила в самом деле Лидия Владимировна Мальцева. Если Василий Васильевич прав, то Юровских в момент убийства находился на кладбище. Обычно тело опускают в могилу в промежуток между половиной второго и двумя часами.

Задавать вопросы старшему лейтенанту я не стал. Во-первых, для этого существует капитан Колбасников и следователь следственного управления Следственного комитета, который ведет дело параллельно. Во-вторых, лестничная площадка — вообще плохое место для допроса: здесь постоянно кто-то мелькает. В-третьих, мне никто не поручал вести это расследование. В-четвертых, я просто по-человечески сочувствовал старшему лейтенанту Юровских, на которого сразу обрушилось столько бед. В дополнение его мать лежала в тяжелом состоянии и жила, как говорили, на одних лекарствах.

И внешне сам Виктор вызывал у меня симпатию. Он был человеком, которого даже подозревать не хотелось, поскольку он еще не приобрел характерного ментовского самодовольного взгляда и выглядел вполне приличным человеком, особенно в гражданской одежде, в которой сейчас и был. Мне парни с такими лицами всегда симпатичны. И потому, обменявшись несколькими короткими приветственными фразами, мы разошлись. Но вот мимо кабинета капитана Сани я пройти не смог. Постучал и вошел.

Радимова сидела за компьютером и училась печатать всеми пальцами по методичке, которую я ей принес из шифровального отделения разведуправления округа. Я верил, что при ее упрямстве и упорстве методичка может оказаться полезной и капитан Саня не будет тратить целые ночи на набор документов. Ночью спать полагается. Независимо от того, с кем — с котом Шлягером или с открытой форточкой.

— Как дела? — спросил я.

— Домой идти думаю. Ты ко мне?

— К Колбасникову.

— Тебя подождать?

— Не надо. Я неизвестно насколько еще задержусь.

— Тренировка не отменяется?

— Нет. Но на всякий случай позвони перед выходом… Вдруг задержусь…

Я аккуратно закрыл дверь и двинулся дальше по коридору. Кабинет Колбасникова располагался через два кабинета от апартаментов капитана Сани. От Колбасникова доносились звуки гитары и женский голос. Похоже на праздник. Я постучал, услышал приглашение и вошел.

Никакого праздника не было. Капитан сидел за компьютером. Стандартная клавиатура лежала отдельно на рабочем столе, а перед Колбасниковым располагалась клавиатура мультимедийная, со встроенными колонками и еще какими-то прибамбасами. Видимо, из дома принес или купил.

В дисковод компьютера был вставлен диск. Играла гитара, под которую женский голос пел о том, что пришла весна и люди, как каждую весну, ждут перемен. Судя по виду, Колбасников был настроен на лирический лад. Глядя в мои прозаически скучные глаза, он спросил:

— Скажи мне, капитан частного сыска, ты чего весной ждешь?

Мы с ним, вообще-то, на брудершафт не пили, но капитан старательно желал разговаривать со мной на «ты». Это не армейская, это ментовская привычка. Но мне приходилось под нее подстраиваться, поскольку я вынужден был постоянно сотрудничать именно с ментами.

— Весной?

— Весной. Каждую весну…

— Естественно, лета…

— А летом?

— Осени.

— Ну, а осенью?

— Не весны же… Зимы, естественно. А зимой снова весны. И так далее, по порядку. Заново не начинать? Поймешь? Если желаешь, могу написать и даже подписаться.

— Пойму. Меня в детстве сообразительным считали. Иногда и сейчас еще что-то соображаю. Ты по делу или как?

— Я не пью, потому «или как» не захожу ни к кому. Ты развлекаешься? Тогда слегка помешаю, если не возражаешь.

— Я на работе не развлекаюсь. Пытаюсь понять, что за человек была убитая.

— Каким образом?

— Она же пела. И даже диски записывала. Самодеятельно, правда, тем не менее. На свои слова пела песни. Вот слушаю… — Он протянул мне пластмассовую коробку из-под компакт-диска с выведенной, видимо, на фотопринтере этикеткой, с которой смотрела Лидия Мальцева.

— Это она поет? — спросил я, кивнув на компьютер.

— Она.

Это был совсем не тот голос, который мне звонил и приглашал спасти от топора убийцы. О чем я сразу же сообщил Колбасникову. Он не удивился.

— Да. Уже есть заключение судмедэкспертизы о времени смерти. За два часа до нашего прихода. Но сам звонок, мне сдается, должен нас насторожить. Что-то с ним не совсем понятно. Ты номер не записал?

— У меня в кабинете телефон без определителя. Запроси телефонную станцию. Когда речь идет об убийстве, суд, думаю, без уговоров даст санкцию на биллинг. Но я не за тем пришел. Ты к соседке ходил? Которая позвонила «02»?

Колбасников скривился.

— Ходил. Сумбурная женщина, слова мне сказать не давала, раз за разом одно и то же пересказывала. Но там еще один интересный момент присутствует. Одна женщина во дворе видела, как в подъезд заходил мужчина с пластиковым пакетом в руке. Женщине показалось, что в пакете было что-то тяжелое. Сейчас, зная, как убита Мальцева, она уже точно утверждает, что там был топор, но при этом признает, что сначала о топоре не подумала. Если интересно, посмотри протокол допроса этой тетки. Хотя я уже все сказал. Время она точно назвать не может, поскольку часы не носит, но твердо знает, что этот человек в том подъезде не живет, но раньше она его как будто где-то видела. Но вспомнить, где видела, не может.

— С твоего разрешения, я все материалы глазами пробегу?

— Пожалуйста. Мне не жалко. Главное, чтобы не ногами.

У капитана, как обычно, сильно потели ноги, и в кабинете из-за этого стоял неприятный запах. Сам он, наверное, уже давно принюхался и не обращал на это внимания, считая подобное несущественной мелочью. Непривычному же человеку такие «мелочи» были внапряг. Тем не менее я не собирался покидать его кабинет прежде, чем прочитаю документы. Я человек терпеливый и в состоянии определенное время терпеть эту газовую атаку.

Серо-коричневатая папка-скоросшиватель с еще не оформленным уголовным делом лежала на столе. В отличие от кабинета капитана Сани, мягкого кресла у Колбасникова не было, и мне пришлось воспользоваться стулом, отчего я расстроился, но не сильно. Материалы я решил посмотреть все. Благо их было немного. Протокол с места происшествия и два протокола допросов — соседки по лестничной площадке, которая вызвала полицию на место убийства, и женщины из соседнего подъезда, которая видела человека предположительно с топором в пакете.

Чего-то конкретного и интересного я не нашел ни в одном документе. Кроме того, я имел возможность посмотреть в Интернете материалы прямо на сайте, о чем капитану Колбасникову, как и капитану Сане, знать, в общем-то, и не следовало.

Материалы дела были подшиты, как обычно, в обратном порядке. То есть самый первый был внизу. Я к такому давно привык. Торопливо пробежав по строчкам глазами, я положил папку на прежнее место, хлопнул по картонной поверхности ладонью и встал:

— У меня пока вопросов нет. Что-то будет, я позвоню.

— Звони…

— Номер?

Он назвал. Я, как обычно, запомнил.

— К тебе вопрос есть, — обернулся ко мне Колбасников.

— Слушаю.

— Кто тебя на это дело нанял?

— Никто не нанимал. Сам, как в выгребную яму, провалился…

Он не уловил ассоциации между выгребной ямой и запахом его собственных ног и, кажется, остался доволен ответом. Даже не поморщился…

* * *

Теперь можно было и к капитану Сане зайти, чтобы вместе с ней домой отправиться, поскольку живем мы в соседних домах. Я попытался. Но ее кабинет оказался уже закрытым и опечатанным личной печатью. Не стала меня дожидаться. Но я сам ей не советовал ждать. Не знал, что так быстро с Колбасниковым расстанусь. Днем его ноги рядом с собой еще можно было переносить. Ближе к вечеру это делать труднее.

Добираться до дома мне можно было двумя путями. Один путь — с пересадкой, сначала на трамвае, потом на автобусе. Он более прямой. Но порой приходится долго ждать автобуса. Кроме того, маршрут автобуса полностью оправдывает поговорку, согласно которой дорожный знак «Неровная дорога» придумали специально, чтобы эту дорогу не ремонтировать.

Второй путь проще. Сел на троллейбус — и едешь до остановки около дома капитана Сани. А там уже пешком недалеко. Беда в том, что троллейбус делает большое кольцо вокруг всего города. Но троллейбусы ходят чаще, чем автобусы, хотя и одинаково с трамваями. Кроме того, в троллейбусе, как правило, можно спокойно сесть. А если сразу места не найдется, то на некоторых остановках помногу людей выходит и места обязательно появляются.

Есть еще, правда, «маршрутки», но там водители совершенно в последнее время испортились и дают сдачу даже с пятитысячной купюры. Разве напасешься на всех при моих доходах! Я же не олигарх! Потому, подумав, я выбрал троллейбус. Рисковать и толкаться, имея в наличии сломанные ребра, не хотелось. Обязательно какая-нибудь бабуля толкнет локтем в место перелома и тебя же еще, как человека вежливого и с почти интеллигентным фейсом, заставит извиняться. В троллейбусе добираться пусть и дольше по времени, зато спокойнее. Причем прибываешь на ту же самую остановку, на которую прибывает и автобус. Доехал я вполне благополучно, никто не потревожил мои сломанные ребра, никто не сломал их дополнительно.

На своей остановке я вышел. На улице было еще светло, хотя время стремительно сваливалось к вечеру. Свет в окнах не зажигался, тем не менее я издали нашел глазами окна капитана Сани, пытаясь определить, дома ли она. Если идти по дорожке, к подъезду Радимовой я не приближусь — прямая бетонная дорожка ведет в обход дома, хотя и имеет отводы-тропинки.

Определить по окнам, дома ли хозяйка, возможности не было. Тут меня как раз отвлекли. Периферийным зрением я увидел человека, который поднял руку и активно замахал ею. Нас из троллейбуса вышло трое: я, незнакомый мужчина и молодая девушка. Не зная, кому машут, я не повернулся.

— Тим… Сосед… — донеслось наконец.

Голос я узнал.

Только после этого я повернулся.

На дорожке, ведущей вдоль дома капитана Сани, стоял мой уголовный сосед со второго этажа Наиль и махал испачканной татуировками рукой. Я в ответ тоже приветственно поднял руку, но увидел движение Наиля — он подзывал меня к себе и делал это так настойчиво, что пройти мимо было нельзя.

Я сделал знак, что заметил, но до поворота на боковую тропинку, протоптанную через газон, было еще шагов десять. Пока я их делал, Наиль не переставал приглашающе махать рукой. А когда увидел, что я сворачиваю, сделал мне навстречу шагов пять, обернулся на угол дома и остановился.

Мне подумалось, что он не желал, чтобы его с родного балкона увидела жена. Наиль жил на втором этаже прямо надо мной и знал, что я машину отогнал в сервис для ремонта, — мы с ним вчера разговаривали на эту тему. Но мне почему-то подумалось, что он встречал именно меня у остановки, специально дожидался не у подъезда, а здесь, где его из окон его квартиры не видно. А если прятался от жены, которая единственная могла увидеть его из окна или с балкона, значит, желал занять денег на выпивку.

Наиль частенько прикладывался к бутылке. Раньше, правда, денег взаймы не просил. Но при расследовании прошлого дела Наиль помог мне справиться с готовившими на меня нападение парнями и, возможно, посчитал, что мы таким образом уже сблизились настолько, что можно ко мне обратиться с подобной просьбой. Обычная человеческая психика. У нас в городке ДОС в соседнем со мной двухквартирном доме проживал тракторист, обслуживавший на своем колесном тракторе и расположение бригады, и дома офицерского состава. Чистил дорожки. Зимой на тракторе, летом с метлой в руках. Этот тракторист всегда занимал у меня деньги, когда ему выпить хотелось, и так же, как Наиль, дожидался у проходной, опасаясь попасться на глаза собственной крупнокалиберной и весьма суровой жене, которая всегда старалась его отловить до того, как тракторист бутылку опорожнит. Она, как он с законным возмущением жаловался, безжалостно выливала бутылку в унитаз. Так что ситуация, когда ощущаешь себя не скрягой, а банкиром, для меня была привычной.

Я подошел к Наилю, который опять на угол дома обернулся. Он выглядел не загадочно-философичным, какими бывают люди, ищущие деньги на выпивку, а, скорее, озабоченным. И сильно хмурился. Но это могло быть и от больной головы.

— Привет, сосед. Что, в этот дом жить переехал?

— Тебя жду.

— Сильно понадобился?

— Слушай… Дело такое… Я тут в магазин хотел сбегать… — Начало беседы подтверждало мои предположения. — Выхожу, значит, из квартиры… Слышу, что-то этажом ниже не так. Начинаю спускаться, а у твоей двери четверо в черных костюмах возятся. На спине надпись «СОБР». Я сначала на надпись внимания не обратил, но вижу, что вооружены. Какие-то автоматы у них маленькие, с глушителями. Один из них отмычкой в твоем замке елозит. Я понял, в чем дело, только когда на меня ствол наставили. Иди, говорят, домой и не высовывайся. И какими-то красными «корочками» помахали. А я упрямый, меня стволом не напугаешь. «Какого, — говорю, — вам хрена здесь надо?!» Спускаюсь дальше. Смотрю, этот, с отмычками, голову поднимает… А это Касан — домушник старый. Правда, я слышал, он завязал. Мы с ним на одной зоне были, только в разных отрядах. Он тоже меня узнал. Эти козлы, что из СОБРа, меня стволами к стене прижали, но Касан сказал, что меня знает. Сказал, что мы вместе на «хозяина» пахали. Они вроде как слегка притихли. А тут и дверь открылась. Касан их сразу внутрь погнал, пока еще кто-то в подъезд не вышел. Это сработало. Только один меня спросил про тебя, на дверь стволом показывая: «Хозяина здешнего знаешь?» Я говорю: «Мент какой-то, кажется». Он ничего уточнять не стал, ушел. Только Касан задержался. Один, без автомата. Я спрашиваю: «Что, опять начал?» Он говорит: «Менты помочь заставили». Я спрашиваю: «Это менты?» Он кивнул и в квартиру к тебе заскочил. Я так понял, что там засада какая-то, подумал, предупредить тебя надо. И сразу к остановке. Помню, что ты «без колес» остался. Вот встретил…

— Спасибо, — поблагодарил я его с улыбкой. — Только я сильно сомневаюсь, что это менты. Ладно, разберемся. Касана твоего как, бить можно? Тебе это не обидно будет?

— Он, вообще-то, мужик неплохой. Не подлянистый. Если можно, лучше не бей…

Наиль уже знал о некоторых визитах в мою квартиру и знал, как я с визитерами расправляюсь. Но все же совесть сосед-уголовник имел и потому сказал:

— Там трое с автоматами. Я с тобой пойду…

— Нет, — отказался я категорично. — Тем более они с автоматами…

— Я хорошо дерусь. Пригожусь.

— Не сомневаюсь. Но у меня свои методы. Ты мне только помешаешь.

Чтобы не обижать честного уголовника, я не стал объяснять, что в таких случаях одному обученному действовать проще, чем вдвоем с необученным, которого придется еще и защищать. Да и не умеет он правильно вести себя под автоматным стволом. Это большая и сложная военная наука, которой на «зоне» не обучают. Его этажом выше жена ждет. Его место там, рядом с женой. И не надо торопиться оставлять ее вдовой. Мне, по крайней мере, было бы ее жалко. Да и его тоже. Неплохой он парень. Честный…

Наиль, мне показалось, даже расстроился из-за его отказа. Я, кажется, нашел для него довод:

— А если это настоящие менты? Я-то выкручусь, а тебе будет сложно. Тем более там человек, который тебя знает. Нет категорически, я один пойду. Но ты — впереди меня. Домой…

— Мне еще в магазин надо. Жена послала.

До магазина от наших домов была целая троллейбусная остановка.

— Не буду задерживать. Только я этот дом обогну и к подъезду под окнами с другой стороны подойду, чтобы меня не видели.

По большому счету, видят меня или не видят, меня волновало мало. Если не увидят в окно, увидят позже, в квартире. Просто мне хотелось убедиться, что Наиль или уедет на троллейбусе, или уйдет пешком в том же направлении — это тоже возможно. Сам я обычно пешком хожу. И теперь хотел его проводить хотя бы до края длинного многоподъездного девятиэтажного дома.

У меня было три варианта дальнейшего развития событий. Первый и основной — зайти домой, по возможности узнать, какие претензии имеются ко мне, и постараться разрешить их мирным способом. И только если мирного разрешения не получится, обезоружить людей, которые посетили мой тихий и скромный приют, узнать, кто они такие и что им нужно.

Второй вариант — зайти в гости к капитану Сане, чтобы она позвонила в управление и выяснила ситуацию.

Третий вариант — все же взять себе помощника. В этом же большом доме проживает отставной подполковник спецназа ГРУ Скоморохов, который, несмотря на свой возраст, все еще мог дать в рукопашной схватке фору трем ментам хоть из СОБРа, хоть из ОМОНа.

И все же я, несмотря на три сломанных ребра, решил выбрать первый вариант как наиболее соответствующий моему характеру. Второй вариант я отмел по другой причине — не хотелось капитана Саню вовлекать в возможный конфликт с коллегами, если это именно ее коллеги имеют претензии ко мне. В городском СОБРе служит бывший муж капитана Сани, и он ко мне не слишком хорошо относится. Сам он лежит сейчас в госпитале, получив недавно удар бритвой по горлу. И я допускаю, что его коллеги решили со мной поговорить, что называется, по-мужски. Если это настоящие менты, решающие личные проблемы своего сослуживца, тем хуже для них. Я в свои личные дела никого со стороны не допускаю и давления на себя не потерплю. Им же будет позорнее, что человек со сломанными ребрами их сильно уважил своим кулаком, несмотря на то что они пришли вооруженные. И вообще мне стало бы стыдно перед Саней, если я обращусь к ней за помощью по такому вопросу. Это вопрос мужского достоинства.

Вовлекать в свои разборки отставного подполковника Скоморохова не хотелось тем более. У него и так некоторое время назад были неприятности с силовыми структурами. Да и объяснять что-то пришлось бы. И это могли быть объяснения на личную тему. А я не любитель таких разговоров.

Если же это обычные воры — нашивку «СОБР» можно купить в любом подземном переходе, — я просто сдам их в полицию. Попытка вооруженного ограбления — это серьезно, даже если автоматы — простые макеты, которые тоже можно купить в любом охотничьем магазине даже без документов. В том и другом случае у меня будет на ком сорвать свое слегка дурное настроение…

Глава вторая

С Наилем мы дошли до угла, где я пожал ему руку и еще раз поблагодарил за предупреждение. Он сурово и без слов кивнул — похоже, слегка обиделся — и пошел прямо, в сторону магазина мимо строящегося другого такого же длиннющего дома. А я, проводив его взглядом до забора, обогнул девятиэтажный дом и двинулся через полукруглый двор в сторону своей пятиэтажки.

Моя квартира — угловая, номер один. Окна выходят во двор и в дальний торец дома с шикарным видом на помойку. К своему дому я подошел с другого торца, причем трижды оглянулся, но Наиля, к счастью, не увидел. Видимо, неугомонный сосед внял моим аргументам и пошел-таки в магазин, куда его отправила жена.

В сторону подъезда я сначала двинулся по тротуару, потом свернул ближе к дому, пошел вплотную к нему, даже задевая местами плечом стену из силикатного кирпича. Увидеть меня могли только из окон первого этажа, под которыми я проходил. Но под своими окнами я проходить не намеревался.

На ходу обдумывал возможную линию поведения. Если это в самом деле собровцы, хотя я и не понимаю, что им от меня нужно, то стрелять они в доме, скорее всего, не будут. Останутся уверенными, что смогут со мной справиться и без стрельбы. Они по безысходной наивности думают, что чего-то могут, как, впрочем, и большинство ментов. Чего они могут, я знаю, если они тренируются в «рукопашке» два раза в неделю по часу. Сам их расписание видел. У нас в роте солдаты по три часа в день тренируются, но достичь офицерского уровня не могут, поскольку солдаты служат год, а офицеры так тренируются из года в год.

Но пространство комнаты и предельно малое количество мебели позволит парням из СОБРа нападать на меня, травмированного, с разных сторон одновременно, что мне, признаюсь, не совсем по душе. А это значит, что моя задача — выманить их всех в тесную прихожую. Там они потеряют численное преимущество. Не потому, что их станет меньше, а потому, что там я смогу применить специальные приемы.

Качество моей подготовки, конечно, и в комнате должно было бы сказаться, но я опасался за свои сломанные ребра. Попадут кулаком в больное место, я вспылю и возведу штабель из трупов. Ведь, если судить по большому счету, значительную часть моей предыдущей жизни меня учили отнюдь не драться, а хладнокровно убивать, в том числе и голыми руками, в том числе и вооруженных противников.

А в тесноте прихожей я, имея дополнительную подготовку по подсистеме рукопашного боя «бокс в телефонной будке», вполне могу не просто составить конкуренцию троим парням из СОБРа и четвертому, уголовнику, если пожелает к ним присоединиться и получить свое законное в виде нескольких прицельных ударов. Но я сумею сделать это, не пострадав сам. Их беда в том, что меня обучали не просто бить, а бить точно в места наиболее сильного поражения.

С этими мыслями я вошел в подъезд. Хотел было позвонить в дверь, но передумал, чтобы не подставлять Наиля, на которого могут подумать, если встанет вопрос, кто меня предупредил. Я достал связку ключей и громко загремел ими. У меня на одной связке были ключи и от квартиры, и от кабинета, и от оружейного сейфа, и от служебного сейфа — греметь было чем. Кроме того, такая увесистая связка была и неплохим оружием. Применять пистолет я не спешил. Я вообще предпочитаю обходиться без стрельбы, если можно добиться победы руками. А оружием может стать все, даже огрызок яблока, что валялся перед подъездной дверью.

Подумав, я вернулся к двери подъезда и подобрал этот огрызок. И только после этого подошел к своей двери, снова потряс связкой, освобождая нужный мне ключ, и смело открыл дверь.

Сразу за дверью, широко улыбаясь, стоял крепкий мужик примерно моего возраста или чуть постарше в черной униформе, которую носят бойцы СОБРа, в бронежилете и держал в руке опущенным вниз пистолет-пулемет «ПП-2000» с глушителем. Хотя этот пистолет-пулемет и проходил испытания в спецназе ГРУ, создавался он изначально для полиции и спецслужб по заказу МВД, считался почти идеальным оружием для боя в городских условиях. Правда, и в полевых условиях, и в горных, и в лесных это оружие зарекомендовало себя неплохо. Я сам, признаюсь, с ним не воевал, мне только доверяли его пару раз, чтобы пострелять в свое удовольствие, дабы получить понятие об этом оружии.

— Заходи, гостем будешь… — сказал мужчина, чьи погоны скрывал бронежилет и «разгрузка» с большими чем-то набитыми карманами.

— Я вообще-то предпочитаю в своей квартире быть хозяином, а не гостем, — ответил я намеренно неуверенно. — Но если уж приглашают, почему бы не войти…

Мужчина попятился, наступив при этом на ногу одному из двух своих напарников, которые тоже пожелали меня встретить в прихожей.

Выманивать их не пришлось. Сами по глупости двинулись мне навстречу.

— А нас пугали, говорили, что он буйный, людей уродует… — из-за плеча первого молодым голосом сказал другой.

Они сразу допустили непростительную ошибку — не включили свет. Так они даже не поймут, почему они вдруг теряют сознание. Впрочем, при свете они тоже не успели бы понять. Но в полумраке мне было легче работать. Я с этой обстановкой прекрасно знаком, знаю расстояние от стены до стены и от двери до стены.

— Так какого хрена вам, господа неуважаемые, надо в моей квартире? — спросил я строго, но с улыбкой, которой разбавил концентрацию их внимания и в дополнение небрежно сунул руку в карман. Это всегда противника расслабляет.

Вытащить оттуда, скажем, пистолет я не должен был. Они понимают прекрасно, что отставной офицер спецназа не будет носить пистолет в мелком кармане куртки, откуда оружие просто-напросто может вывалиться. Мое движение выглядело интуитивным, несуетливым и опасения не внушало. Даже, наоборот, показывало мое нежелание обострять ситуацию.

— Нас попросили тебя, капитан, задержать и доставить в СИЗО[3]. А утром с тобой следак говорить будет. Если доживешь до утра. А то тебя в общей камере ждут не дождутся. Многие интерес к твоей особе имеют.

Это была уже угроза, и угроза нехорошая. Если какой-то следователь интересуется моей персоной, он вполне может поговорить со мной в любое время, без запирания меня в камеру, тем более в общую.

— Попросили или приказали? — поинтересовался я невнятно, словно бы в растерянности и с откровенным огорчением в голосе, чем расслаблял их еще сильнее. Мне, конечно, хотелось разобраться, за что меня намереваются задержать, что за следователь отдал такое распоряжение и почему меня хотят упрятать в общую камеру. Хотя я и не мент, но частных детективов тоже берегут от мести уголовной братии. А если хотят запереть в общую камеру, значит, это какая-то месть одновременно с двух сторон — и уголовного мира, где были люди, желающие мне отомстить, и подчиненных этим людям правоохранителей, что само по себе в наше время совсем не нонсенс.

— А тебе какая разница! Приказали… Попросили…

— Если попросили, а вы не сможете этого сделать, это вам может сойти с рук. А если приказали, а вы не сможете — дело хуже. Кроме того, приказ должен иметь обеспеченное законом основание, а просьба может носить частный характер.

— А кто тебе сказал, что мы не сможем? — радостно поинтересовался молодой голос. Над плечом первого из темноты прихожей высунулась прыщавая худая физиономия высоченного бойца СОБРа. На таких длинных форму следует по спецзаказу шить. И бронежилет для них надо заказывать. А то «юбка» стандартного ментовского бронежилета будет показывать миру брючный ремень такого бойца.

— Никак, капитан частного сыска желает сопротивляться… — удивился третий из-за другого плеча первого «гостя». — И побить нас попытается…

— Ты знаешь, мне с детства воспитание не позволяет человека сразу в харю бить… — ответил я в темноту прихожей. Своей, кстати, прихожей, ставшей вдруг такой негостеприимной. — Иначе я тебя уже уронил бы здесь же, и надолго. Правда, потом пришлось бы повозиться, в подъезд выбрасывая…

Этот третий оказался по характеру самым задиристым. Он рукой отодвинул первого, чтобы оказаться прямо против меня. Крупный мужичок, крепкий и, видимо, сильный. Но слишком уж самоуверенный.

— И что же ты делаешь в конфликтных ситуациях? Тебе, предположим, в морду, вот та-ак…

Он попытался ударить меня в лицо. Ох, не следовало ему этого делать. Я ведь и обидеться могу. И продемонстрировать разницу между СОБРом и спецназом ГРУ. Можно было бы попробовать повторить тот вариант, что я сегодня уже демонстрировал с еще более крупным патрульным, но прихожая была слишком тесной. Его руку я легко отбил, направив кулак в дверной косяк, что, судя по паре сорвавшихся с языка слов ненормативной лексики, не доставило ему большого удовольствия. Сам я ответил по-другому, более сдержанно, и сразу сопроводил слова действием:

— Если бить в харю мне воспитание не позволяет, я обычно даю пинка между ног…

Нога выпрямилась резко, с полушагом назад другой ногой. Если бы я играл в футбол и бил по мячу, он наверняка улетел бы за пределы стадиона. Мой противник не улетел на ближайшую помойку только потому, что ему помешал потолок. Отпрыгнув, он упал спиной на висящий у стены боксерский мешок и с жутким скрипом зубов сел на пол, двумя руками ухватившись за то место, куда пришелся удар. Это все я видел в слабом свете, идущем из подъезда, дверь в который я так и не закрыл.

— Дурак, у него через неделю свадьба… — сказал первый в растерянности и хотел было поднять ствол своего пистолета-пулемета.

Но было уже поздно. Я уже начал работать, и мне трудно было остановиться, чтобы посочувствовать жениху. Пока они не опомнились, следовало дело завершить. Останавливаться было нельзя, хотя пришли они почти с мирными намерениями, как мне показалось сначала. По крайней мере, не били сразу стволами в ребра, что, вообще-то, очень больно, если на тебе нет тяжелого бронежилета. А у меня побаливали сломанные ребра, значит, мне и в бронежилете было бы больно. Но сами они были в бронежилетах, причем именно в тяжелых, значит, наносить им удары в корпус — это свои руки уродовать. Если даже пуля при поцелуе с бронежилетом сплющивается, то уж кулак сломается обязательно.

Я не дал возможности первому поднять пистолет-пулемет. Коротким и резким, наполовину боковым, наполовину ударом снизу основанием ладони в самый край подбородка я отправил противника в глубокий аут. Но упасть ему не позволил, ухватив за карманы «разгрузки», поскольку за его спиной стоял еще и длинный с прыщавой физиономией.

Длинный отступал. Судя по истеричному воплю, он наступил на пораженные моей ногой атрибуты половой принадлежности агрессивного жениха. Обычно у высоких людей и обувь бывает большого размера. Видимо, подошва башмака прыщавого имела большую поражающую площадь, а каблук слегка отличался по тактильности от подушки.

Сам он, кстати, испугался этого крика больше, чем меня. Это позволило мне сблизиться, отвести в сторону ствол пистолета-пулемета третьего, а самого его поприветствовать ударом лбом в челюсть. Для этого мне даже наклоняться не потребовалось. Разница в росте как раз была удобной для нанесения удара. Парень упал, громко загремев костями в мешке из собственной кожи.

Вопрос был решен кардинально. Но решился он потому, что меня попытались ударить первого, здесь сработала моя реакция. Я ведь не только нападать обучен, я еще и защищаться умею. Правда, нас именно так и учили, что лучшая защита — это нападение. Но это уже издержки подготовки. СОБР тоже специалисты готовят. Хотя готовят, как я давно уже понял, недостаточно качественно.

Я включил в прихожей свет, закрыл дверь, чтобы в очередной раз не пугать соседей. У каждого бойца СОБРа должен быть на поясе за спиной чехол с наручниками — штатное расписание обязывает носить. Наручники нашлись. И руки для них нашлись. Как раз три пары. В сознании находился только один из троих, но оказать сопротивление он был не в силах. Только слишком громко ругался, вращая глазами от непроходящей боли. Пришлось приложиться протезным металлическим коленом и к его подбородку, чтобы затих.

Ключи от наручников я сразу погнул и сунул себе в карман. После этого, помня, что в квартире находится еще и какой-то уголовник Касан, собрал оружие, повесил его себе на одно плечо, которое даже не опустилось под тяжестью — магазины в пистолетах-пулеметах были пустые, следовательно, задание собровцы получили неофициальное, — и открыл дверь в комнату.

— Уделал их? — без удивления, как о нормальном факте, спросил хриплый голос с кухни. — Мне так и говорили, что ты их, скорее всего, уделаешь…

Я шагнул в кухню. Касан сидел рядом с газовой плитой со стаканом в руке. Пил чифирь, держа стакан двумя татуированными руками, словно кисти грел. Мне, вообще-то, принципиально не нравится, когда на моей кухне хозяйничают посторонние люди, но сейчас мне кое-что нужно было узнать у этого «расписного» чуда, и потому я спокойно сел рядом. Пистолеты-пулеметы я устроил у себя на коленях, прижав их руками. Касан молча, как само собой разумеющееся, протянул мне стакан с чифирем. Какой щедрый мужик попался! Угощает… Меня, моим же чаем… Щедрый до безобразия…

— Чифирь не потребляю.

— А водку?

— Даже когда тост за здоровье поднимают…

— Что так?

— Считаю такой тост издевательством над печенью.

— Ладно. Но мне одному целый стакан — это тоже перебор… Мотор не выдерживает. Я уже не молод, — усмехнулся он.

— Вылей. Раковина под боком. Только раковину вымыть не забудь. И побыстрее, пока твои друзья не очухались.

— Видно, что командир. Приказывать любишь…

— А ты думаешь, я тебе серенады петь собрался? Благодарен будь Наилю. Он попросил тебя сильно не бить. Не то лежал бы сейчас вместе с теми, с кем пришел.

— Не-а, мне их компания не нравится.

— Тогда какого хрена ты сюда пришел?

— Попросили дверь вскрыть… А у нас как… У нас попробуй откажись… Из карцера выбираться не будешь… Система такая…

— Тебя откуда выцепили-то?

— Из СИЗО, понятно.

— А Наиль говорит, ты «завязал».

— Вообще-то я «завязал», бабу себе нашел. Хорошая баба. У нее и жил. Да участковый стал к нам похаживать. За моей бабой увязался. Я ему раз сказал, два сказал. А третий раз я говорить не люблю. Вот в СИЗО и попал. А через пару дней вот вытащили, так и так, говорят, квартиру вскроешь — домой пойдешь. И дело, говорят, на тебя закроем… Кто ж в своем уме откажется! Есть люди, которым на зоне привычнее, чем дома. Я не из таковских…

— И не спросил, чью квартиру?

Мне нравились его самообладание и спокойная, несуетливая манера разговора.

— Как без этого? Спросил. Объяснили. А про тебя много разговоров ходит. Тебя уже в другой камере давно ждут. В СИЗО специально в одну камеру беспредельщиков собрали, чтобы тебя к ним сунуть. Проинструктировали. Будь готов к этому. Сегодня выкрутился, завтра «закроют». Против системы не попрешь…

— Приятно такое внимание, — я сделал вид, что воспринимаю сказанное почти равнодушно. — А кто распорядился?

— Следак из Следственного комитета. Подполковник Пашунин. Он и парней в камере предупредил, что ты половину там перебьешь. Они не поверили. Посмеялись только. Парни крутые — «качки». Он и ментов предупредил, что можешь их «завалить». При мне предупредил. Они тоже только посмеялись. А я теперь вижу, что зря смеялись.

— А что этот Пашунин против меня имеет?

— По слухам, попросили его. Из зоны привет с просьбой передали. Маляву[4] нарисовали… Из рук в руки, как полагается…

— Расинский? — спросил я.

— А я знаю? — Касан упорно смотрел в темный вечерний потолок, чем-то там откровенно и сосредоточенно любуясь.

Я понял, что попал в точку. Расинский, бывший заместитель председателя областного законодательного собрания и одновременно местный уголовный авторитет, даже находясь в зоне, оставался в городе влиятельным человеком. И даже действиями следователей Следственного комитета, как оказывается, руководил. Мне осталось только поблагодарить Касана за предупреждение. Что я и сделал.

— Спасибо за предупреждение. В СИЗО снова попадешь, передай там, что, если со мной что-то случится, моя рота спецназа СИЗО штурмом возьмет. И тех беспредельщиков, к которым меня подсадить хотят, на недельку к себе в казарму заберет. На кардинальное исправление. Вместо боксерских мешков будут на занятиях по «рукопашке» использовать. Примерно это же ожидает и подполковника Пашунина. И начальника СИЗО тоже. Так и передай им всем при встрече. Обязательно передай, не забудь. А пока… Ты посиди здесь смирно полчасика. Я тебе твои отмычки оставлю. Через полчаса выйдешь в коридор. Сможешь с ментов наручники снять?

Он ухмыльнулся самодовольно. Как специалист высокого класса.

— Там разве есть замок? Не слышал, чтобы на наручниках замки были…

— Но ты сильно не спеши. Ментам тоже пора к наручникам привыкать. В конце концов, на них их обязательно наденут. Или у тебя другое мнение?

— Мент, в моем понимании, он и в Африке мент. В Африке ему и место. Среди крокодилов.

— Вот и не спеши. Полчасика здесь посиди, даже если звать будут. Иначе у себя в СИЗО прослывешь ментовским помощником. Посидишь?

— А что я скажу? Почему сразу не вышел, когда звать начали?

— Дай руку… — попросил я.

Он руку подставил. Я взял его за пальцы и постучал по своей протезной коленной чашечке.

— Высоколегированная нержавеющая сталь… Как думаешь, что бывает с челюстью человека, которому я коленкой ткну?

— Куча осколков.

— Смотря куда бить. Можно и без осколков обойтись. Я умею.

— Бить будешь? — вяло поинтересовался Касан, тем не менее я почувствовал, как он слегка напрягся.

— Наиль просил за тебя. Бить не буду, но попрошу сказать, что я коленкой твоей челюсти коснулся. За это в карцер не отправят. Разве что в лазарет. Отдохнешь, жирка подкопишь…

— Только не в СИЗО. Там лазарет хуже, чем в «психушке».

— Тогда можешь в лазарет не проситься. А дело твое — твои проблемы с участковым… Почему оно через Следственный комитет проходит? Степень тяжести не та… Участковый жив?

— Жив. Побои в поликлинике «снял». Сначала в райотделе расследовали, потом следак сменился, и этот появился, подполковник…

— Я попрошу начальника городского угрозыска, чтобы дело в горотдел передали и участкового с должности сняли. Это возможно, если твоя подруга подтвердит факт его домогательств. Подтвердит?

— Без уговоров. Он ей поперек горла, как кость…

— И отлично. Услугу за услугу. Договорились?

— Нет проблем.

Я встал и пожал Касану руку.

— А оружие? Эти козлы про оружие спросят.

— Скажешь, как есть. Я забрал… И дверь закрыть не забудь. Замок просто защелкивается.

Касан угрюмо кивнул. То ли он от природы был таким угрюмым, то ли ожидал для себя последствий от сегодняшнего провального дела, я так толком и не понял. Но меня это, вообще-то, и не касалось.

Я зашел в комнату, достал из бельевого шкафа рюкзак, загрузил туда компактные пистолеты-пулеметы, убрав предварительно в корпус телескопические приклады[5], потратил еще несколько минут на сборы, предполагающие мое долговременное отсутствие дома, и направился к выходу. В сторону кухни даже не посмотрел.

Тот из ментов, что не умеет в футбол играть, жених, был уже в сознании и смотрел на меня расширенными зрачками. Когда у человека до такой степени зрачки расширяются, он ничего вокруг не слышит и не соображает от боли. Значит, если и слышал мой разговор с Касаном, то понять ничего не мог. По сути, боец СОБРа находился в состоянии болевого шока. Чтобы он не сильно мучился от боли, я, как человек сердобольный, еще раз показал ему, как надо в футбол играть. Только теперь уже задел краем подошвы самый кончик его подбородка. Такое аккуратное движение обеспечит ему медленный и плавный выход из шокового состояния. Это всегда благотворно сказывается на состоянии здоровья в последующем…

* * *

Конечно, я непростительно избаловался за последние пару с половиной месяцев, с тех пор, как перешел из разряда командира роты спецназа ГРУ в разряд капитана частного сыска. И сказалось это в машинальном движении, совершенном у дверей подъезда. Еще не открыв дверь, я уже попытался нашарить рукой ключи от машины в кармане штанов. И только потом, когда дверь открыл, сообразил, что я остался без машины и сейчас не могу сесть за руль своего «Джимни» и уехать.

В кармане нащупывался только огрызок яблока, который я думал использовать как оружие, но забыл про него. Я даже забыл, как именно хотел его использовать, хотя обычно такие вещи просто перед ударом бросают противнику в лицо, заставляя среагировать не на то, на что реагировать следует. И потому, выбросив огрызок, я быстрым шагом двинулся вперед, к соседнему дому. Домофон на двери первого подъезда спросил меня голосом капитана Сани:

— Что это ты с рюкзаком? Сегодня тренировка на лоне природы? Я выхожу…

— Не торопись. Тренировка отменяется. У меня ЧП.

На языке уголовного розыска, так же, как и на языке спецназа ГРУ, понятие «ЧП» далеко не обязательно обозначает «частный предприниматель». Гораздо чаще это — «чрезвычайное происшествие». Радимова поняла меня сразу. И тут же приглашающе щелкнул замок на подъездной двери. Реакция у капитана Сани хорошая, соображает она быстро и действует, в основном, правильно.

В этом я убедился, пытаясь обучать ее рукопашному бою. Хотя сами эти занятия Радимова считала необходимыми для капитана уголовного розыска, тем не менее радости они у нее не вызывали. Как женщине жалостливой, ей было сложно заставить себя причинить физическую боль другому человеку. Тем не менее от занятий она не отказывалась, понимая, что человеку, каждый день имеющему дело с преступниками, это при случае может оказаться необходимым.

Да и к тренеру, как мне казалось, она испытывала самые теплые чувства и не желала его расстраивать отказом от тренировок. А сам тренер, я то бишь, чувствуя ее внутреннее сопротивление при обучении отдельным элементам «рукопашки», надеялся со временем «сломать» характер ученицы и внушить ей необходимость применения самых жестких, иногда даже жестоких методов.

До второго этажа даже с относительно тяжелым рюкзаком подняться без помощи лифта мне в мои годы несложно. И даже протезы на правой ноге не становятся помехой. Я поднялся, привычно шагая через две ступени. Капитан Саня уже открыла дверь, поджидая меня. В квартиру запустила, не спрашивая ничего. Сразу за порогом меня встретил ее пушистый кот Шлягер, вместо приветствия потерся о мои ноги, считая меня своим, может быть, даже родственным существом. Погладив кота, я положил рюкзак на пол в углу, разулся и прошел в комнату, размерами ненамного превышающую мою. Сел, как упал, в кресло. И сразу попросил:

— Чайком угостишь? А то от чифиря я отказался, а пить хоцца…

Она торопить меня не стала. Молча прошла в кухню, налила воду в электрический чайник и щелкнула выключателем. Пока чайник закипит, можно трижды пересказать все, что случилось. Судя по внимательному взгляду, Радимова этого и ждала.

И я начал рассказывать. С самого начала, со встречи неподалеку от ее подъезда с Наилем. Не забыл выложить и историю Касана вместе с просьбой защитить того от участкового.

Капитан Саня — сообразительная, ей дважды говорить одно и то же не потребовалось. Она все поняла сразу. Взяла трубку и, набирая номер, вышла в кухню.

Из-за шумного чайника мне были слышны только отдельные слова. Но я догадался, что она звонит своему дежурному. Скорее всего, даже не по городу, а дежурному по уголовному розыску. Как я понял, ей обещали что-то узнать, а потом перезвонить.

Закончив разговор, она оставила трубку на кухне, а в комнату вошла с подносом в руках — чай уже разлила. Знала, что я люблю пить чай или совсем без сахара, или с минимумом сахара, в зависимости от настроения, и потому предоставила мне возможность самому его в чашку положить. Я положил две ложки, что уже само по себе означало наличие у меня дурного настроения. В хорошие времена я больше одной ложки не потребляю.

— Сейчас дежурный все выяснит и позвонит мне. Пока могу сообщить немного. Наш СОБР никуда не выезжал. И вообще выезд трех бойцов — это нонсенс. Группа обычно состоит из шести человек.

— Да, я на это тоже внимание обратил. Но предположил, что одновременно совершалось два выезда и потому группу разделили пополам. Правда, меня смутило то, что бригада выехала с незаряженным оружием. Впрочем, карманы их «разгрузок» я не проверял. Там были магазины, и вполне допускаю, что с патронами.

— Вот оружие ты напрасно забрал.

— Чтобы не получить очередь в спину, если у них патроны все же есть. Я же не врач, я не имел возможности проверить, кто из этих парней без сознания, а кто прикидывается. Я выйду, они схватят ствол и сквозь оконное стекло — очередь мне в спину. В общем, обезопасил себя таким образом.

— Все равно, это неприятность. Могут статью открыть. Своевременный возврат, конечно, дело притормозит, тем не менее скандал обеспечен.

Хотя скандалом это больше грозит самим офицерам СОБРа[6]. Может потянуть на служебное несоответствие.

— А следователю следственного управления?

— Там еще разбираться нужно. На каком основании тебя могли в СИЗО «закрыть»?

— Я это знать должен?

— За собой грехов не помнишь?

— Не помню.

— Я с подполковником Пашуниным не знакома. Не пересекались пути. Ничего о нем сказать не могу. Дежурный узнает…

Глава третья

Дежурный узнал. Наш разговор как раз прервал его звонок.

— Оперативно сработал. — Капитан Саня вышла на кухню, где оставила трубку, и я услышал оттуда:

— Котов…

Видимо, она посмотрела на определитель номера. Начальник городского уголовного розыска подполковник Котов мог звонить и по моему вопросу, мог звонить и по вопросу постороннему. Но я был бы рад, если бы Василий Андреевич в это дело вмешался. Он был человеком честным и справедливым, не боялся выступить со своим собственным мнением против начальства любого уровня, и ему можно было довериться. Возможно, именно потому подполковник, занимающий полковничью должность, до сих пор не получил положенную звездочку на погоны. Впрочем, он и подполковником-то стал только несколько месяцев назад. Я допускаю, что полковником он стать еще сможет, но до генерала с таким характером ему, скорее всего, не дослужиться.

Чайник, тихо остывая, уже не психовал. Не мешал слышать, что говорит Радимова. А она, как специально, отвечала односложно: «да», «нет», «так точно». Из одностороннего разговора такого характера что-то выудить невозможно даже при самом богатом воображении. Я уже и прислушиваться перестал.

Наконец капитан Саня вышла из кухни вместе с трубкой, которую сунула в карман плотного махрового домашнего халата.

— Слышал?

— Только твои междометия…

— Я разве говорила междометиями?

— Я не настолько силен в русском языке, чтобы быть категоричным, тем не менее…

— Тем не менее ты ничего не понял…

— Ровным счетом ничего.

— Вот, «ровным счетом» — это междометие.

— Не буду спорить. Так что сказал Котов?

— Он на службе задержался и как раз выходить хотел, когда я дежурному позвонила. И Василий Андреевич взял на себя заботу о тебе. Вернулся в кабинет, чтобы все самому выяснить.

— Очень благодарен ему за это. И что он выяснил?

Капитан Саня, очевидно, тоже против такого вмешательства не возражала.

— Начнем с главного. Со стороны областного следственного управления дело об убийстве Галины Юровских и Лидии Мальцевой ведет советник юстиции Пашунин. Подполковник юстиции Пашунин. Котов его хорошо знает и говорит, что врагу своему не посоветовал бы довериться этому человеку. Скользкий, грязный, нечист на руку, использует свои связи в уголовном мире. Возможно, связан с Расинским, хотя это и не доказано. Но какие-то дела парней Расинского Пашунин вел и благополучно закрыл «в связи с невозможностью создать доказательную базу». Это Василий Андреевич сам только что по компьютерной базе пробил и убедился, что дела закрывал именно Пашунин.

Теперь относительно тебя лично. Примерно в то же самое время, когда ты заходил в дом к убитой Мальцевой, женщина во дворе видела человека, который нес в пакете, как ей показалось, топор. И вошел этот человек в тот же самый подъезд…

— Мне это говорили. Кажется, капитан Колбасников это даже в протокол занес.

— Да. У него есть эти сведения. А потом эта же женщина увидела того самого человека, уже выходящего из подъезда. И человек этот остановился, разговаривал о чем-то с прибывшим на место убийства полицейским нарядом. Человек сказал что-то полицейским, они записали. Полицейских допросили. Они разговаривали только с водителями машин оперативной следственной бригады и с тобой. После разговора с тобой они сразу уехали. Но только ты давал им какой-то телефон, который они записывали.

Капитан Саня говорила с нажимом, словно предъявляла мне обвинения. Хотя, скорее всего, она просто хотела показать этим, что обвинение достаточно серьезное.

— Ни когда я входил в подъезд к Мальцевой, ни когда выходил из него, у меня не было в руках пакета. Ни с топором, ни без топора. И не было даже рюкзака с тремя пистолетами-пулеметами ПП-2000. Когда, кстати, такими вооружат городской СОБР?

Капитан Саня пожала плечами с откровенным неудовольствием, явно не радуясь моему легкому отношению к такому серьезному обвинению. И продолжила:

— Подполковник юстиции Пашунин попытался найти свидетельницу, но ее дома не оказалось. Соседи сказали, что женщина уехала к сыну и вернется, как обычно, только рано утром. Сын живет в пригороде, в поселке Плановый, и ездит в город на работу на электричке. Она обычно едет вместе с ним и возвращается, когда город еще спит. Потому Пашунин не мог сразу провести опознание подозреваемого, тебя то есть, позвонил в областное управление, но там СОБР был на выезде. Опасаясь, что и тебя придется в нужный момент искать с собаками, Пашунин попросил послать на задержание свободных бойцов СОБРа. Трое не успели уйти домой с дневного дежурства. Их и отправили. О том, чтобы доставлять задержанного в СИЗО, по словам Пашунина, речи не было. Хотя инструктажа мы не слышали, а сами бойцы СОБРа, по твоим словам, говорили именно про СИЗО. Это еще предстоит выяснить.

— И не только они говорили. Еще и этот квартирный вор…

— Да, что касается квартирного вора. Пашунин опасался, будучи наслышан о твоей прыти, что ты просто не откроешь дверь СОБРу, а перестрелка через дверь неизвестно чем закончится, и потому попросил начальника СИЗО найти ему среди заключенных какого-нибудь парня с небольшим обвинением, но обязательно умеющего работать с отмычками. Это сейчас вообще редкое умение, насколько мне известно. В основном воры работают или подбором ключей к стандартным замкам, или просто взламывают двери с помощью монтировки. Взломщики с отмычками — это старая гвардия воровского мира, отживающие свой век «мамонты».

На мой взгляд, подполковнику юстиции необходимо было знать, что Касан находится в СИЗО, чтобы с такой просьбой обратиться к руководству заведения. Или это просто случайное совпадение. Это ты сам соображай и выясняй, поскольку подставить, как я понимаю, хотят именно тебя. А на мне и без того в настоящий момент пять дел висит, и одно другого запутаннее.

Что касается оружия, давай поступим по совету Котова — оставь свой рюкзак у меня. После твоего ухода я позвоню Котову, он позвонит в областное управление, оттуда пришлют за оружием побитых тобой бойцов. Кто будет в состоянии приехать… В областном управлении, как понял Василий Андреевич, хотят избежать скандала и не будут возбуждать против тебя дело. Как-никак, потеря оружия, да еще автоматического, да еще сразу в трех экземплярах — это серьезное ЧП. А дежурный не имел права посылать этих бойцов в помощь Пашунину без официального документа. Свои травмы, если они не позволят бойцам выйти на службу, они объяснят бытовыми причинами.

— Ты меня уже выгоняешь? — спросил я наивно.

— С большим усердием. Я спать хочу… А подполковник Котов, кстати, настоятельно не рекомендовал тебе ночевать сегодня дома. Пашунин хитрый и подлый. Он не остановится на первом провале, если желает тебя подставить.

— Пусть подъезжает. Я с ним с удовольствием пообщаюсь.

— Он не из тех, с кем следует общаться. Ты рискуешь нарваться на выстрел снайпера из окна напротив. Оно тебе надо?

— Уговорила. Что-нибудь придумаю. — Я поставил пустую чашку на поднос и встал, демонстрируя свое желание удалиться.

* * *

Понимая, что я ухожу, капитан Саня взялась за телефон, чтобы позвонить подполковнику Котову. Я вышел в прихожую, зажег свет и, не вынимая посторонних вещей, вытащил из рюкзака один за другим три пистолета-пулемета ПП-2000. Оружие хорошо управлялось даже одной рукой, хотя прицельно стрелять лучше было все же с двух.

На такой пистолет-пулемет смотреть приятно. Слегка футуристический вид, высокая эргономика. Конечно, я хотел бы такое оружие, хотя закон запрещает даже бывшим офицерам, имеющим заслуги перед Отечеством, иметь в личном пользовании автоматическое оружие, даже если они и стали частными сыщиками. Видимо, государство нам не сильно доверяет. Впрочем, это не тот вопрос, который я могу решить, значит, и обсуждать его — попусту тратить время.

А сам я давно уже прошел тот рубеж, когда душа по-мальчишески загоралась от вида нового оружия. Через мои руки прошло много его образцов. Что-то приходилось испытывать, и даже в боевых условиях, что-то приходилось изучать только по документам, без наличия самого оружия, которое потом или поступало, или не поступало на испытания. И привычка к оружию, как привычка ко всему, с чем приходится знакомиться, отучила меня удивляться и восхищаться.

Капитан Саня просила меня оставить у нее рюкзак. Я отрицательно помотал головой. Там вместе с пистолетами-пулеметами лежало и еще кое-что, что я не желал ей показывать во избежание лишних вопросов. Но я твердо знал, что это когда-то может мне пригодиться, и не избавлялся от вещей, которые тоже относились к разряду оружия, хотя и носили название «оружие нелетального действия».

Конечно, я бы с удовольствием приобрел в личное пользование парочку светозвуковых мин, даже не зная, когда и для чего они мне могут сгодиться. Пока же я держал в рюкзаке только парочку светозвуковых гранат. Тоже неплохая штука, хотя не сравнимая по силе воздействия с миной. Человек, который активирует такую мину, на три часа теряет зрение и на четыре-пять часов становится глухим. А после взрыва гранаты зрение пропадает максимум на пять — десять минут, а глухота окутывает человека минут на двадцать. Конечно, если он не умеет предохраниться от такого взрыва.

А предохраниться может только тот, кто знает, что сейчас произойдет, то есть человек, гранату бросающий. Он-то обязательно с силой зажмурит глаза, закроет ладонями уши и откроет рот. Если рот не открыть, закрывать уши ладонями бесполезно, это не защитит от временной глухоты. Но здесь еще важен и другой момент. Поражение слепотой и глухотой обычно вызывает сильный испуг и панику. Люди же, пострадавшие от взрыва, не знают, что это явление временное. Применение таких средств всегда может выручить в трудном положении. Окажись у меня с собой такая граната, я бы мог сегодня просто приоткрыть дверь в свою квартиру и бросить гранату в прихожую. А потом спокойно разобраться с глухими и слепыми бойцами СОБРа. Правда, взрывом пришлось бы сильно побеспокоить соседей. Да и окна в квартире могли бы вылететь от мощной взрывной волны. Но моя квартира и без того пользовалась дурной славой. Немного больше, немного меньше, не сильно повлияло бы на мою репутацию.

— Что у тебя там? — спросила капитан Саня, выйдя в прихожую, когда я уже забросил лямку рюкзака на плечо.

Она успела позвонить Котову. Значит, скоро должны пожаловать побитые парни из СОБРа. По крайней мере, двое из них. Третьему я бы посоветовал обратиться в госпиталь и, лежа там, смотреть по телевидению как можно больше футбольных матчей. Может, хоть это научит его не подставляться. А заодно договориться с невестой о переносе свадьбы…

Я улыбнулся вопросу Радимовой.

— Так, всякие мелочи, можно сказать, мелочи первой необходимости на сложный жизненный период. Пистолеты-пулеметы я выложил. Как были на предохранителях, так и стоят. Я из них не стрелял. Из таких — стрелял, но из армейских, не из ментовских. К нам на испытания без глушителей приходили. Извинись за меня перед парнями. Но не сильно старательно. Сами виноваты. Я хамства в отношении себя, и не только себя, не терплю. Получили то, что просили. Я не перестарался. Один из них может не дойти. Приедут, скорее всего, двое, отдай все три ствола.

— А ты куда? — спросила Саня с сердобольностью в голосе.

— Ты же у себя не оставляешь… Да я и не любитель в шкафу прятаться, когда парни за оружием придут. Ты же их обязательно чаем угостить захочешь…

— Обязательно. Чтобы твою вину загладить. Они же не преступники.

— А окажись на моем месте не офицер спецназа, а простой человек, гражданский… Он обязан хамство СОБРа терпеть? Вот за таких людей я и обиделся. Объясни это им. За чашкой чая… Хотя они, судя по физиономиям, едва ли поймут…

Я забросил рюкзак за плечо, шагнул к двери.

— Тим…

Я обернулся.

— Побереги себя…

В голосе ее звучали просьба и беспокойство.

— Поберегу, — пообещал я. — Тебе спасибо за чай и за помощь. Не забудь, что еще обещала помочь Касану с участковым разобраться. Чтобы мне не пришлось самому до участкового добираться и в воспитательных целях его кастрировать.

— Это не я обещала. Это Василий Андреевич.

— Все равно. Напомни ему. Я пошел…

— Он, кстати, просил напомнить тебе фразу Сталина: «Если нас ругают наши враги, значит, мы все делаем правильно».

— Хорошая фраза. Я всегда стараюсь поступать правильно. — Я потянулся к дверному замку.

— Куда ты сейчас?

— Еще не знаю. Просто пойду. Туда… По дороге решу. И не смотри мне вслед из окна. Не люблю я этого… Примета, говорят, нехорошая…

Я, естественно, знал, куда пойду, и намеренно обманывал ее. Мало ли как дело может повернуться. Зачем подставлять капитана Радимову. Если недругам все же удастся меня подставить, ее могут обвинить в укрывательстве преступника. Совесть и долг мента часто оказываются несовместимыми понятиями. В этом я давно уже убедился. И не посчитал нужным заставлять капитана Саню страдать, выбирая из этих двух величин одну. Она все же мент не только по образованию, но и по призванию, что называется, по крови и духу. И если из-за меня ее отстранят от службы, она будет сильно переживать. Даже если отстранение будет временным. И потому я желал, чтобы она не знала, куда я направляюсь.

Я не переживал из-за отсутствия машины, понимая, что за рулем я стану легко уязвимым.

А попробуй-ка найти человека без машины в полуторамиллионном городе, тем более если он хорошо обучен прятаться…

* * *

Утешало то, что капитан Саня уважительно относилась к моим просьбам. Я обернулся, посмотрел на окна. За стеклом ее не было. И даже шторки не колыхнулись, как обычно бывает, когда за ними резко прячутся. И потому я смело двинулся не в сторону остановки городского транспорта, а по тротуару вдоль дома.

Капитан Саня знала, в какой квартире живет подполковник в отставке Скоморохов, но ведь я мог и просто мимо его подъезда пройти. Это на случай, если она провожала бы меня взглядом из глубины комнаты. А если она не будет знать, в какую сторону я двинулся, если не будет даже подозревать — ей же спокойнее. Не мне, потому что я и без того не сомневался в Радимовой, а именно ей. И она не будет стоять перед выбором между поступком по совести и по ментовскому долгу.

Конечно, мне пока нечего опасаться. Но так я был обучен — если действие против меня началось, следует ждать продолжения. Я, естественно, не был ни провидцем, ни экстрасенсом и не мог предположить, какое развитие получит это действие. Но что развитие будет, я не сомневался.

В этом, кажется, не сомневался даже начальник городского уголовного розыска подполковник Котов, передавший мне предупреждение через капитана Саню. А он не шутник, не любитель людей запугивать и обстановку знает лучше меня. К предупреждениям таких людей обязан прислушиваться всякий. А уж о бывшем военном разведчике и говорить не стоит. Разведчик всегда обязан предвидеть возможность усложнения ситуации вокруг себя. То же самое мне и интуиция подсказывала. Та самая интуиция, развивать которую я обучал взрослых и детей во время недавнего урока в школе ниндзюцу. У меня она была развита в достаточной степени.

Я прошел в конец дома. На улице уже стемнело, прохожих почти не было. Я посмотрел на окна квартиры Скомороховых. Свет горел только в одном окне — на кухне. Конечно, я чувствовал себя не совсем удобно, нарушая покой немолодых уже людей. Но я так же неудобно чувствовал бы себя, нарушая покой людей молодых. А подполковник в отставке Виктор Федорович Скоморохов совсем недавно был командиром батальона спецназа ГРУ. И для меня лично это значило очень много. Как, вероятно, и для самого подполковника.

Вот почему я, ни минуты не сомневаясь в порядочности подполковника, не так давно взялся своим расследованием защищать его интересы. Хотя против меня действовали серьезные силы местного и федерального ФСБ. Так точно, надеялся я, Виктор Федорович ни на секунду не подумает, что я есть убийца с топором, и всегда спрячет меня, всегда окажет мне посильную поддержку. И его жена — во всем послушная мужу Агния Николаевна — тоже во мне не усомнится. Для нее спецназ ГРУ — это ее муж. И все офицеры спецназа ГРУ в понятии Агнии Николаевны — точно такие же, как он. Хотя здесь я не могу согласиться. Сколько людей — столько и характеров. Но в целом пожилая женщина, наверное, права. Обычно офицеры спецназа ГРУ бывают достойны уважения. Это в моем понятии. Хотя у разных людей понятия различаются. Это зависит и от характера человека, и от его воспитания, и от рода деятельности. Например, для взяточника человек, не берущий и не дающий взятки, — вообще никто. А себя взяточник всегда ценит и уважает.

Я вошел в подъезд, не имеющий домофона, и позвонил в дверь на первом этаже. Хотя меня никто не ждал, шаги за дверью послышались почти сразу же после звонка. Конечно, при необходимости бывший комбат умел ходить и беззвучно, но не считал, видимо, нужным становиться «летучей мышью»[7] в своем доме. Ему не от кого было прятаться.

Дверь распахнулась широко и гостеприимно.

— О! Какой гость! Заходи, Тимофей Сергеич, заходи.

— Я не слишком поздно? Не побеспокою?

— Я один. Агния к младшему сыну уехала. А меня побеспокоить в принципе трудно. Заходи, разоблачайся, я пока чай поставлю.

Подполковник дал мне возможность неторопливо разуться, поставить рюкзак под вешалку и только после этого сам вернулся в прихожую.

— Ты по делу или просто решил навестить старика?

— Навестить по делу… — расплывчато ответил я, мысленно не соглашаясь, что передо мной старик.

В самом деле, в свои сорок восемь лет многократно раненный подполковник не потерял еще боевую форму, держался молодцом и мог бы дать фору не только ровесникам, но и более молодым мужчинам, и даже спортсменам. Бывшим, естественно, спортсменам, потому что в сорок восемь лет спортсмены действующие бывают разве что в домино и в шахматах, где физические нагрузки, как правило, считаются непозволительной роскошью и пустой тратой времени.

— Усталым выглядишь. Наверное, на работе трудный кроссворд попался?

— У меня вся работа из кроссвордов и ребусов складывается. Плохо только, что сам частью кроссворда становлюсь. Как сегодня…

— Понял… Садись на привычное свое место, рассказывай.

Кресло у журнального столика уже неофициально было объявлено моим еще раньше. Как я сел в него во время первого знакомства, так всегда туда и сажусь. Может быть, и другие гости этой небольшой квартиры садились в него, не знаю, но я в этом кресле чувствовал себя уютно, словно давно уже его «пригрел».

Виктор Федорович принес чай и чашки с сахарницей на деревянном подносе, как раньше его приносила Агния Николаевна. Только она обычно угощала еще и печеньем своего собственного приготовления. У отставного подполковника печенья не было. Руки, привыкшие держать оружие, не были приспособлены к тому, чтобы лепить печенье.

— Рассказывай по порядку. Может, чем и помогу. Или посоветую что-нибудь…

Я начал рассказывать с событий, которые меня еще не коснулись. С убийства беременной жены старшего лейтенанта Юровских и дальше — вплоть до того момента, как оставил пистолеты-пулеметы СОБРа в квартире капитана Сани, а сам отправился к подполковнику Скоморохову.

Больше всего Виктора Федоровича заинтересовали данные, добытые подполковником Котовым. Он даже несколько раз переспросил меня об отдельных событиях. А когда я закончил, Скоморохов выпрямился в кресле и дал свой прогноз:

— Я в таких случаях пытаюсь поставить себя на место преступника и думаю, что сделал бы я на его месте, чтобы добиться результата. То есть пытаюсь мыслить категориями преступника, который ни перед чем не остановится. Ты так не пробовал?

— Пробовал. Но это не всегда помогает. Чаще бывают промашки. Наверное, потому, что я внутренне не преступник.

— Это потому, что ты пытаешься думать своими мыслями и опираешься на свои принципы. А преступники думают иначе. У них вообще нет других принципов, кроме личной выгоды. И за это они готовы убивать. И убивают. Мы не знаем, почему были убиты две женщины. Особенно сложно обосновать первое убийство. Но со вторым может возникнуть версия. Второе убийство может быть организовано специально, чтобы тебя подставить. Отсюда вытекает и все остальное.

— Что вытекает, товарищ подполковник? — не понял я.

— Ты опять не сумел поставить себя на место преступника, не сумел с его мыслями отождествиться. Но не надейся, что он на полдороге остановится. Не для этого он начинал. Незавершение в данном случае становится угрозой уже его безопасности. Вдруг ты сумеешь докопаться, тогда дело будет выглядеть иначе. Тогда его действия понятны…

— Видимо, не дано мне так думать. Подскажите, если у вас получается. Что он предпримет?

— У тебя дома топор есть?

— Есть. Плотницкий. Небольшой. Скорее, топорик, чем топор.

— Если твой противник умеет думать, то топорика у тебя уже нет. Он его выкрал.

— Для следующего убийства?

— Да.

— А следующее убийство… Жертва следующего убийства, — я начал понимать, — та женщина, что якобы меня опознала. Это логичный ход. Если по моей просьбе наводились справки об этой женщине… Если я имею основания опасаться, что она может меня опознать… Да, Виктор Федорович, согласен. Это ловкий ход. Я сейчас сбегаю домой за своим топориком…

— Сбегай, — согласился подполковник. — Потом вместе попытаемся отыскать ту женщину и спасти ее. Твой топорик — это только маленькая деталь. Там твои отпечатки пальцев. Но, не получив в руки твой топорик, убийца не остановится и будет действовать другим топором. Любым из магазина… Поспеши. У нас времени мало.

Я попросил только пластиковый пакет, в который можно было бы спрятать топорик, чтобы не бегать с ним по улице. Не захотел рюкзак с собой тащить. Пакет нашелся сразу. Обыкновенный мусорный. Но меня и он устраивал.

Выйдя из подъезда, я обогнул дом, как огибал его некоторое время назад, когда расстался с Наилем после предупреждения о засаде в квартире. И хотел было точно так же пройти домой под окнами первых этажей, но издали увидел, что у моего подъезда стоят две полицейские машины и машина «Скорой помощи», и там же толпится народ.

Разобрать что-то более отчетливо в вечерней темноте было сложно. Фонарей у нас во дворе сроду не водилось. Освещение шло только от окон дома. А это не освещение сторожевыми прожекторами. Хорошо еще, что я сразу под окна первых этажей не свернул. Оттуда за газонными кустами и деревьями мне вообще ничего не было бы видно. В одном я был уверен твердо — там, у подъезда, видимо, а не в подъезде и не в самой квартире, иначе здесь не толпилось бы столько людей, произошло нечто, что непременно связано со мной. Просто так уйти и не попытаться хоть что-то прояснить показалось мне совершенно неправильным. Ведь там могли и бойцов СОБРа, скованных наручниками, добить, хотя это маловероятно. Времени прошло уже достаточно, и капитану Сане о таком происшествии уже сообщили бы по телефону еще в то время, когда я был у нее. А что там еще могло случиться?

Мне необходимо было это узнать.

Я вернулся назад, повернул за угол и обошел дом с другой стороны, через кусты, разделяющие дом и забор детского садика. По другую сторону дома ничего подозрительного видно не было. В торце дома находилось мое окно, а в тридцати метрах от окна располагались контейнеры для мусора, проще говоря, помойка.

Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я вытащил из кармана пакет, набил его до половины сломанными ветками и листьями из попавшейся по пути кучи и направился к углу дома. Никто не обратит внимания на человека, который пошел выносить мусор, увидел полицейские машины, толпу и решил удовлетворить свое любопытство, глянуть, что там произошло. И такой человек обязательно подойдет прямо с мусорным пакетом. Любопытство всегда бывает сильнее, чем стремление сделать какое-то дело. Тем более дело не первой важности, которое может и потерпеть.

Я подошел к самому углу, остановился за спинами людей, не высовываясь вперед. Как раз в этот момент два здоровенных, как откормленные на убой быки, санитара выносили из подъезда на носилках тело, упакованное в черный пластиковый мешок. Увидеть, чье это тело, и понять характер ранений у меня возможности не было. Но кто-то тронул меня за плечо. Периферийным зрением я видел, как этот человек выдвинулся из толпы. Это был Наиль.

Я кивнул ему и двинулся за угол, в сторону помойки. И услышал, как Наиль, тяжело ступая и вздыхая, двинулся следом. Забросив мешок в мусорный контейнер, я обернулся.

— Что там случилось?

— А ты не знаешь?

— Только-только подошел.

— Касана убили. У твоей двери. Ты был дома?

— Был. Как мы расстались, пошел домой. «Повязал» трех ментов, поговорил с Касаном. Его не тронул. Он обещал ментов развязать только через полчаса. Я ушел. Как убили? Чем?

— Голову раскроили. Похоже, топором.

— Понятно. Значит, Касан вернулся в квартиру за топором. Меня опередил. Я сейчас тоже за ним шел. Знал, что его украсть пожелают. И тот, кто с ним пришел, топор забрал, убил Касана, а теперь убьет старуху…

Глава четвертая

— Значит, это не ты его?

— Мне топор ни к чему. Я умею убивать голыми руками. Но я понял, что случилось. Извини, Наиль, мне некогда. Нужно старуху спасти.

— Кто же его тогда?

— Не знаешь такого — советника юстиции Пашунина? Или, по-другому, подполковника юстиции. Следователь следственного управления.

— Не знаю. У меня таких знакомых нет.

— Если встретишься, держись от него подальше. Очень опасный человек. Думаю, он сам Касана убил или послал кого-то… А ты, если встретишься, контакта избегай. Даже если какую-то помощь будет предлагать. А он здесь может появиться. Будет моей личностью интересоваться. Соседей опрашивать. Я сам до него доберусь. В любом случае доберусь. Но сейчас мне некогда. Номер трубки своей скажи только, чтобы контакт поддерживать.

Наиль мрачно назвал номер.

— Следак, значит… Кстати, кто-то мне что-то говорил про гнилого следака. Вспомню, сообщу. Удачи тебе, сыщик…

Я пожал Наилю руку, увидел, как к двум ментовским машинам присоединилась «Газель», надпись на борту которой я не мог прочитать из-за темноты, но не сомневался, что это машина следственного управления. Я не знал Пашунина в лицо, но он мог меня знать. Лучше было уйти раньше, чтобы не оставить около подъезда несколько ментовских трупов.

Уходил я тем же путем, которым пришел, — вокруг своего дома, через кусты вдоль забора детского садика. Уходил невидимым и на ходу обдумывал ситуацию. Уже около торца девятиэтажного дома я остановился и позвонил капитану Сане.

Она ответила сразу, словно трубку в руке держала.

— Привет. Ты где?

— Недалеко от тебя.

— И, конечно, в курсе того, что произошло?

— Если ты про убийство Касана, то я почти в курсе. Правда, близко не подходил и ни с кем из вашей братии не разговаривал…

— И хорошо. Иначе тебя сразу задержали бы. Убийство у дверей твоей квартиры.

— Глупо пытаться так меня подставлять. Не слишком, по крайней мере, умно. Любой сержант из дежурной машины сообразит, что я сумел бы убить так, чтобы следов не оставить. Или в квартире, или где-то в стороне от квартиры.

— Зачем Касан вернулся? Он же уехал вместе с изуродованными тобой бойцами областного СОБРа…

— Ты меня спрашиваешь?

— Риторический, считаешь, вопрос?

— Конечно. Но я могу тебе ответ дать, если ты мне сумеешь объяснить, почему Касана не отправили снова в камеру СИЗО.

— Это я объясню. Оказывается, дело было прекращено еще утром. И отпустить его должны были утром. Это Котов выяснил. И мне сообщил. Я так предполагаю, что подполковник Пашунин пообещал Касану свободу за услуги по вскрытию твоих дверей… Просто обманул.

— Да. Так и было. Я же уже говорил тебе. Ты, наверное, пропустила мимо ушей…

— И сказал ему, что слово сдержит. Но зачем-то еще раз послал в квартиру. Теперь за тобой очередь. Объясни мне — зачем? Что там у тебя есть ценного для Пашунина? А что Касан пошел не по собственному желанию, я могу предположить.

— За топором…

— То есть?

— У меня среди инструмента есть небольшой плотницкий топор. Скорее, даже топорик, типа туристического. Купил, когда ремонт делал. Для полного набора инструментов. Хотя работать им так практически и не пришлось. Помню, только старый плинтус однажды им отрывал, а больше и в руки не брал. Без дела инструмент пролежал.

— А зачем Пашунину твой топор?

— Чтобы убить сначала Касана, который мог дать против него показания, а потом и ту женщину, что якобы видела меня во дворе, где произошло убийство, с топором. Подозрение падает на меня автоматически. Я знал о ее показаниях. Если хочешь женщину спасти, узнай срочно, куда она поехала…

— К сыну, в поселок Плановый, — резко оживилась капитан Саня, понимая, что требуются срочные действия. В такие моменты она всегда резко оживляется, это я уже знал по опыту.

— Это я помню. Мне нужен точный адрес. Я постараюсь не только предотвратить убийство, но и задержать преступника. У меня это пока единственная возможность оправдаться. Теперь все зависит от тебя. Если я женщину не спасу, меня могут обвинить еще и в ее убийстве. Сможешь адрес найти?

— Я поняла. Сразу приступаю. Как найду, позвоню. Меня не возьмешь с собой?

— Нет. Преступник, возможно, будет отстреливаться. Я думаю, у него есть табельное оружие.

— Тем более. Одному это опасно.

— Я не один поеду. Меня поддержит спецназ ГРУ. Мы — люди обстрелянные и вооруженные.

— Это другое дело. Обещаешь, что не один будешь?

— Обещаю.

— Кстати… Ты что-то говорил про набор отмычек?

— Да. Отмычки у Касана Наиль видел, сосед мой. Они знакомы. Потом я спросил самого Касана, сможет ли он наручники отмычками открыть. Засмеялся. А что?

— Набора отмычек на месте убийства не было. Похоже, их унес убийца.

— Откуда у тебя данные, если ты на месте не была?

— Я только что с дежурным разговаривала. Помню, ты про спеца по замкам говорил. Потому и спросила. Видимо, отмычки для чего-то другого могут понадобиться.

— Чтобы снова ко мне прийти? Не решится, думаю. Если только не ко мне…

— Разберемся. Все. Ищу адрес…

Капитан Радимова отключилась от разговора, а я двинулся к подполковнику Скоморохову.

Он стоял на балконе, облокотившись на перила, и ждал моего возвращения. Увидев, сразу вышел, чтобы дверь открыть.

— Что-то не так пошло?

Об этом догадаться было несложно. Я взял у него пластиковый пакет, чтобы топор принести. Вернулся с пустыми руками.

— Пошло гораздо серьезнее, чем мы думали.

Я разулся, прошел в комнату и сел в привычное кресло у журнального столика. Виктор Федорович занял свое обычное место.

— Докладывай!

Одно это слово и тон, которым оно было произнесено, уже напомнило мне об армейских годах и о том, что общаюсь я с бывшим комбатом. Правда, он в бытность свою не моим батальоном командовал и вообще служил в другой бригаде, тем не менее его служба была близка моей по внутреннему духу и содержанию. И потому мы с подполковником хорошо друг друга понимали. И даже ощущали, если быть точнее, как, бывает, ощущаешь, даже не зная его по имени, фамилии и званию, командира, чье подразделение ведет бой рядом с тобой. Ты знаешь, для чего он предпринимает то или иное действие, и стараешься поддержать его. И получаешь точно такое же понимание взамен. Без этого не может быть успеха на войне.

Но, находясь в казармах или даже в районе активных боевых действий, думаю, ни я, ни подполковник Скоморохов и предположить не могли, что наша война распространяется и на мирное время, от войны далекое. Только здесь она протекает не так, здесь она имеет свои правила и особенности, а противник называется, в зависимости от ситуации, криминалом или просто коррупцией, и никто в гражданском обществе не может пройти мимо этих явлений, с которыми, по большому счету, каждый должен бороться и воевать, иначе их не победить. Но действия здесь, на этом боевом участке, более изощренные и непредсказуемые, чем на настоящей открытой войне.

Слово Виктора Федоровича само по себе было емким и требовательным, возвращающим меня во времена, когда я старался говорить предельно коротко и конкретно, как того требовала обстановка. И сейчас я начал докладывать точно так же, по-армейски. И Скоморохова это устраивало, наверное, больше, чем чтение пространного протокола осмотра места происшествия. Мне в последние месяцы довелось много таких протоколов прочитать, и я удивлялся — сколько литературных талантов в ментовке пропадает.

Мне как-то рассказывал знакомый переводчик с арабского языка, что такое хваленая восточная поэзия. Там, где русский человек скажет, к примеру, «стол», арабы скажут «нечто на четырех ногах». Точно в таком стиле писались и полицейские протоколы. Порой в многословии даже смысл терялся. Мы же с отставным подполковником были приверженцами кратких изложений и экономии слов в докладах. Главное, чтобы все было понятно. Виктор Федорович все понял правильно. И сказал только:

— Значит, он на полшага нас опережает. Единственное, что меня радует, что мы смогли под ход его мыслей подстроиться. Топор просчитали. Значит, теперь мы его поймаем. Это гарантированно.

Меня же обрадовало еще и другое. Скоморохов говорил «мы», то есть почти официально признавал, что вместе со мной вступил в расследование, значит, берет на себя ответственность за часть действий. Вообще-то, если по большому счету судить, это могло привести и к осложнениям. Скоморохов — подполковник, вчерашний комбат. Я — капитан, вчерашний командир роты, которым другой комбат командовал, тоже подполковник. Очень велика вероятность того, что по инерции предыдущей службы Виктор Федорович может начать мною командовать. По крайней мере, может пожелать так действовать. А я уже привык к гражданской жизни настолько, что считал себя человеком достаточно опытным в житейских делах. И, возможно, был уже более опытен, чем Скоморохов, в понимании принципов действий криминалитета. И готов был свое мнение отстаивать даже перед старшим по званию и по возрасту человеком. И хотелось надеяться, что собственное мое мнение не станет причиной конфликта между нами.

— Предложения! — так же коротко потребовал Скоморохов.

— Жду звонка с адресом. Надо ехать.

— На моем мотоцикле, — решил подполковник, не спрашивая моего согласия.

Но мне на такое решение и возразить было нечего, поскольку моя машина была в ремонте, да и задержать меня могли на каком-нибудь посту ГИБДД. Хотя отношения с инспекторами у меня сложились вроде бы неплохие, они не смогут не выполнить приказ, если таковой поступит.

А если я поеду пассажиром? Даже если нас остановят, беседовать с любым инспектором будет тот, кто транспортным средством управляет. То есть Виктор Федорович. Я же во время проверки смогу только ноги размять, но шлем снимать не буду и останусь неузнанным. А приказа на задержание мотоцикла отдано быть не может, потому что никто не знает о моем сотрудничестве с отставным подполковником-мотоциклистом.

Я, демонстрируя свои намерения, положил на журнальный столик свой смартфон. Виктор Федорович сходил в соседнюю комнату и вернулся оттуда с двумя мотоциклетными шлемами в руках. Один отдал мне, чтобы я подогнал ремни подшлемника по своей голове. Оба шлема обладали затонированными защитными стеклами. Если при остановке на посту ГИБДД я стекло на шлеме поднимать не буду, меня не узнает даже знакомый инспектор.

Сам Скоморохов снова ушел в соседнюю комнату и вернулся через три минуты, переодетый в кожаный мотоциклетный костюм с толстыми выступающими защитными протекторами на коленях, локтях и на спине, в области позвоночника. Такой защитной амуницией, как я думал, пользуются только мотогонщики и юнцы-мотоциклисты, гоняющие по дорогам с самодельными прямоточными глушителями, будоражащие жителей города треском своих двигателей. Оказалось, не только они.

Я не знал, какой мотоцикл у подполковника. Но, судя по его амуниции, должно быть что-то серьезное. На каком-нибудь слабосильном китайском двухколесном транспортном средстве человек в такой экипировке будет смотреться смешно. Я знал, что Виктор Федорович любитель рыбалки и на рыбалку на мотоцикле ездит. Значит, это должен быть и не дорожный мотоцикл, какими пользуются байкеры. А что-то более внедорожное. Что-то типа эндуро[8]. И я оказался прав.

— У вас какой мотоцикл, товарищ подполковник?

— «BMW R 1200 GS Adventure». Эндуро. Ни одной машине не уступит. Сто двадцать пять лошадей. Скорость в паспорте обозначена — больше двухсот. Я, честно скажу, и до двухсот не разгонялся. На наших дорогах это более рискованно, чем прогулка в дагестанских горах в ментовской форме. Но мы доедем быстро.

— Главное, не заблудиться. В случае чего, у меня на трубке навигатор есть.

— У меня на мотоцикле навигатор стоит. Главное, чтобы адрес точный сказали.

— Городской уголовный розыск добывает…

Откликаясь на мои слова, раздался звонок трубки.

— Добыли, — констатировал подполковник Скоморохов, словно знал номер капитана Сани, произнесенный женским голосом определителя.

Я схватил трубку.

— Да, слушаю тебя!

— Как дела, Тим?

— Твоего звонка жду. Нашла адрес? — Я откровенно торопился и не склонен был обсуждать прогноз погоды на ближайшие пять лет. Капитан Саня это сразу почувствовала.

— Нашла. Запоминай…

Она уже давно привыкла к моим способностям и не предлагала записать. Я повторил адрес, который она назвала.

— Данные на сына женщины…

Естественно, она передала данные и на саму женщину, и на ее сына, вплоть до его домашнего и мобильного телефонов, хотя раньше я запрашивал только адрес. Но капитан Радимова — сыщик опытный и знает, что может понадобиться при определенных обстоятельствах.

— Еще кто-то искал этот адрес?

— Этого я знать не могу. Вопрос не моей компетенции. Если ты имеешь в виду интерес следственного управления…

— Именно это меня и волнует.

— Могу расстроить. У них собственная база. Кроме того, они имеют полный доступ к базе ФСБ, а мы такой доступ имеем только после особого письменного запроса. Да и то с ограниченным по времени паролем. У меня все.

— Спасибо. Мы выезжаем туда.

— Удачи, Тим. Побереги себя!..

Подполковник Скоморохов адреса и номера телефонов, надо полагать, запоминает не хуже меня. И потому среагировал сразу, как только я отключился от разговора и убрал трубку:

— Я знаю, куда ехать. Я на рыбалку обычно через этот поселок проезжаю.

— Хорошо… Едем…

Пока подполковник закрывал дверь, я набрал на трубке номер, предоставленный мне капитаном Саней, желая предупредить людей о позднем визите. Не отвечали ни домашний, ни сотовый номера…

* * *

Свой мотоцикл отставной подполковник Скоморохов ставил у знакомого, живущего неподалеку в частном доме. Это неудивительно, потому что, насколько мне известно, стоят такие мотоциклы дороже моего «Джимни». Рискованно его оставлять без присмотра под окнами, а в гаражном кооперативе оставлять — угонщиков тешить. Мотоцикл — не машина. Если не угонят, то могут спокойно вдвоем-втроем поднять и унести.

Мы с Виктором Федоровичем проехали одну остановку на троллейбусе, перешли улицу и углубились в район частных строений. Честно говоря, я никогда на этих узеньких улочках не бывал, хотя и не боялся заблудиться. Нет у меня такой дурной привычки — блуждать даже в незнакомом районе, даже в незнакомом лесу или в незнакомых горах. Ориентация у меня с детства была хорошая. Тем более что сильно в район частных строений мы не углублялись.

Шлемы мы держали в руках, чтобы не выглядеть на улице чучелами. Около одного из самых ветхих домов отставной подполковник остановился, попросил меня подождать на улице, а сам зашел, причем сразу в дом.

Вышел через пару минут в сопровождении щуплого мужичка с основательно пропитым лицом. Мужичок открыл ворота, бросив на меня секундный невнимательный взгляд. Виктор Федорович почесал за ухом сидящую на цепи мелкую собачку, открыл ворота дощатого сарая и выкатил оттуда свой красавец мотоцикл. Завел его во дворе, устроился в седле и плавно выехал ко мне. Ворота за мотоциклом сразу закрылись. Провожать нас хозяин дома, показавшийся мне странноватым типом, не вышел. Подполковник жестом приказал мне надеть на голову шлем, во избежание, видимо, конфликтов с ГИБДД, и сам, протянув руку, щелкнул каким-то пластмассовым тумблером на шлеме. И тут же я, как мне показалось, откуда-то сверху, услышал его голос:

— В шлем интегрирована система связи «БМВ». Фирменная. И наушники, и микрофон. Аппаратура хорошая, качественная. Чтобы можно было общаться во время движения без крика. Но работает только в пределах двух метров от мотоцикла. Если нужно будет отойти, шлем снимай.

Мы поехали. Виктор Федорович хорошо понимал, что дороги — это лицо города. А у нашего города все лицо было, судя по всему, в ямочках и ямищах. Очень неухоженное лицо. Если машина просто нервно вздрагивает, когда одно колесо попадает в яму, но уверенно держится на трех других, то у мотоцикла сильно реагирует руль. И куда это может увести на высокой скорости — неизвестно. Потому, пока дорога не позволяла набрать скорость, мы ехали неторопливо.

Я на «Джимни» эти места обычно преодолевал быстрее. Но ближе к выезду из города дорога стала ровнее — ее меньше месяца назад закончили основательно ремонтировать, причем производили не «лоскутный» ремонт, а меняли целые длинные куски полотна, и мы поехали почти комфортно.

До поселка Плановый мы добрались уже практически ночью. В самом поселке отставной подполковник, как оказалось, тоже слегка ориентировался. Зря, что ли, в эту сторону на рыбалку ездил. Мы на двадцать минут задержались на переезде, пропуская сначала грузовой поезд, за ним, с небольшим перерывом, электричку, идущую в обратную сторону, а потом, миновав небольшой квартал частного сектора, заехали в район панельных пятиэтажек.

Я не знаю, как устроен и где располагался на шлемах микрофон. Его вообще не было видно. Когда мы ехали по улицам, я обращал внимание, что люди оборачиваются на звук двигателя. Все-таки мотоцикл — не самое тихое средство передвижения. Но сам я в шлеме этих звуков не слышал, и микрофон не доносил их до меня. То есть, скорее всего, он располагался внутри шлема ближе к горлу и являлся ларингофоном[9]. Наверное, даже был вмонтирован в мягкий ремешок застежки шлема.

Размышления о звуке двигателя мотоцикла не были отвлеченными. Просто я представлял себе ситуацию. Люди на широкой улице слышали этот звук и оборачивались. А уж во дворах среди тесно стоящих пятиэтажек мотоцикл будет слышен очень хорошо. Кого-то, наверное, этот звук и разбудит, хотя, если быть полностью объективным, время еще не совсем ночное, а просто переходное из вечернего в ночное.

Я решил, что такой человек, как немолодой уже отставной подполковник Скоморохов, не пожелает походить на московских юнцов, которые иначе, как звуком двигателя, выделить себя не могут. Но все же спросил Виктора Федоровича, пользуясь тем, что связь работала прекрасно:

— Мы весь поселок, товарищ подполковник, мотоциклом не разбудим?

— А мы уже не гремим, я перешел в другой режим движения. Немцы это хорошо сделали. Они умеют, — ответил Скоморохов.

Он легко и уверенно переезжал от дома к дому и только один раз остановился, чтобы поднять затемненное стекло шлема и посмотреть на написанный через трафарет на торце дома адрес. Потом кивнул сам себе и поехал дальше.

* * *

Мы не торопились. Я и подполковник Скоморохов пытались просчитать действия преступника. И, не сговариваясь, пришли к одинаковому мнению, что убийство должно быть совершено утром, когда пожилая женщина пойдет в сторону станции, чтобы сесть на электричку.

Мы проезжали мимо станции. Я обратил внимание, что все подходы к пассажирской платформе скрыты с двух сторон кустами. И даже билетная касса стоит в кустах. Виктор Федорович тоже поворачивал туда голову. Значит, тоже отметил это. Все-таки, несмотря на разницу в возрасте, жизненном опыте и званиях, мы с ним представляли одну школу — школу спецназа ГРУ и мыслить должны были в одном направлении.

У нас был опыт работы военных разведчиков. Но, как оказалось, здесь необходимо было учитывать опыт преступников просчитывать их мысли, за которыми должны следовать действия. У нас такого опыта не было, и потому мы ошиблись. И поняли это сразу, когда въехали в следующий двор. Это был как раз тот двор, который нам был нужен. И дом тот самый. И подъезд тот самый.

— Боюсь, мы опоздали… — сказал Виктор Федорович тихо, но микрофон донес слова вполне разборчиво.

Я посмотрел через его плечо вперед. Дом был пятиподъездным. В таких пятиэтажках обычно бывает по четыре квартиры на лестничной площадке. Следовательно, нам нужно было попасть в четвертый подъезд, на второй этаж.

Перед подъездом, несмотря на позднее время, собралась толпа. Стояла группа молодых парней и девушек с традиционными бутылками пива в руках. Их мало смущало присутствие рядом трех полицейских машин. Пили открыто, разве только ментов не угощали, на что те имели полное право обидеться.

Здесь же стояли четыре человека с собаками на поводках. Обычное дело — хозяева предпочитают выгуливать собак, когда улицы пустеют. Эти в присутствии полиции собак держали на поводках, хотя и без намордников. Да и просто жители подъезда вышли. Проснулись, видимо, от шума, посмотрели в окно и вышли узнать, что случилось. У двух пожилых женщин из-под халатов виднелись длинные ночные сорочки. А высокий очкастый мужчина был в полосатой старомодной пижаме. Практически во всех окнах горел свет, и потому видно все было хорошо.

Виктор Федорович сообразил, что его разворот может привлечь внимание, и потому поехал прямо, забравшись на бордюр, за которым стояли два полицейских «уазика». Там его остановил сержант.

— Мне во второй подъезд надо, — ответил Скоморохов, подняв стекло шлема. Я, естественно, поднимать стекло не стал. Пусть я и не знал этого сержанта, но память у ментов цепкая, и совершенно ни к чему было ему меня запоминать.

Проверять документы у подполковника никто не стал. Сержант вальяжно махнул рукой — кати, дескать, куда надо, только здесь не стой. И так людей больше, чем нужно.

— А что тут случилось? — поинтересовался Виктор Федорович.

— Целую семью убили. Старуху, ее сына, жену сына и ребенка.

— Перестреляли, что ли?

— Нет. Застрелили только мужика. Остальных всех топором… Ты кати, кати дальше, пока пускают…

Сзади подъезжала еще одна полицейская машина. На сей раз «Газель», как я догадался, с оперативной следственной бригадой. Эти меня точно знают. Я хотел вместе с сержантом подогнать подполковника, но он сам плавно тронулся с места, быстро доехал до второго подъезда и там остановился.

— Насколько я знаю, в таких домах с плоской крышей выход на крышу в четных подъездах.

— И вход в подвалы там же… — подтвердил я.

Типы домов мы знали из курса «Теории уличных боев», который проходили в обязательном порядке перед отправкой на Северный Кавказ. Большинство домов в нашей стране построено еще в советское время по определенным проектам. И проекты эти по всей стране варьировались только способами отделки, да и то, в основном, в национальных республиках, где вносились в оформление свои варианты орнамента, чтобы подчеркнуть национальный колорит. А в целом дома были похожи друг на друга и внешней архитектурой, и расположением комнат. В боевых условиях это все требовалось учитывать.

— Схожу-ка я в тот подъезд. Сверху послушаю, о чем говорят…

— А это необходимо, товарищ подполковник? — возразил я.

— Нам любая мелочь может быть необходимой. Жди здесь. Транспорт покарауль…

Глава пятая

Я остался сидеть на заднем сиденье мотоцикла и никого, похоже, не интересовал, кроме двух юнцов из толпы зевак, что стояли с початыми бутылками пива в руках. Да и их интересовал не сам я, а транспорт, на котором мы с подполковником Скомороховым прибыли. Высокие и тощие, извилистые, как голодные глисты, они подошли вплотную и остановились, рассматривая мотоцикл, а меня упорно не замечая. Один из них даже присел, чтобы лучше рассмотреть двигатель. Но во втором подъезде такой иллюминации, как в четвертом, не было, хотя тусклый свет за зашторенными окнами кое-где все еще горел, и потому что-то конкретное увидеть было сложно. Не обращая на меня внимания, юнец даже руку протянул, чтобы что-то в мотоцикле прощупать. Но двигатель такая вещь, где неумелой рукой можно только навредить.

— Лапу убери… — сказал я, как мне показалось, вполне внятно.

— Что? — то ли не понял, то ли не расслышал он. Мне пришлось поднять стекло шлема.

— Лапы, говорю, не протягивай…

— А то что?

— А то отдавлю…

— Борзый, что ли?

Видимо, юнец был из тех, кто считает себя в этом районе хозяином жизни. Или одним из хозяев. Такие в каждом районе водятся и наглеют, пока их не остановят. Я бы мог, не слезая с мотоцикла, просто распрямить ногу и носком башмака угодить ему, сидящему передо мной на корточках, прямо под длинный нос. Там у человека находится пучок нервных окончаний, и подобный удар не только нос уродует, разрывая хрящевую ткань, но и вызывает сильнейший болевой шок, который человек с низким болевым порогом бывает не в состоянии вытерпеть. Многие именно от болевого шока теряют сознание.

Но человек с высоким болевым порогом сознание не потеряет, однако может от боли завопить благим матом, уверенный, что умирает.

Не зная, какой у юнца болевой порог, я не пожелал рисковать и приглашать к себе находящихся поблизости ментов. Мне ни к чему были здесь, в этом месте, разборки с ментами. Но, сидя на мотоцикле, я сам являлся хорошей мишенью для ударов. Конечно, я имел возможность эти удары отбить, но все же это делать лучше, твердо стоя на ногах и имея возможность смещаться в любую удобную для меня сторону.

— Мальчик, — сказал я, перебрасывая ногу через седло и принимая естественное устойчивое положение, — вытри сопли, скажи дяденьке: «извините, товарищ капитан», развернись и дуй отсюда в высоком темпе. Иначе я тебя сейчас в одну из тех вон машин закрою, тебя отвезут в райотдел, и будешь ты там трое суток без еды, воды и, уж конечно, без пива сидеть в «обезьяннике». За просьбу в туалет будешь каждый раз получать дубинкой по шее. Правда, потом тебя все же выведут, но обратно в «обезьянник» снова дубинкой загонять будут. К сожалению, больше трех суток таких уродов там держать не полагается. Но с тебя и трех суток хватит.

— А у него отец в райотделе работает, — ехидно заметил второй глист. — Вытащит…

— Хорошо, что предупредил. Тогда я прикажу отправить его сразу в городское управление. А там сам прослежу, чтобы с ним соответствующим образом обращались. И там уже папа не поможет.

— Так бы и сказал, что мент… — первый глист выпрямился.

— Дуй… Дуй… И побыстрее, — поторопил я его.

Он развернулся, соблюдая чувство собственного достоинства, и неторопливо шагнул в сторону. Мне очень хотелось дать ему смачного пинка, добавив скорости, но зад у юнца был слишком костлявый, и я опасался повредить себе ногу.

Второй глист, довольно улыбаясь, словно я ему еще одну бутылку пива дал, двинулся следом. Мне показалось, он радовался, что дело закончилось мирно. Там, в толпе, стояло еще с десяток таких же тощих юнцов. Было ли среди них обсуждение короткой стычки, мне видно не было.

Я снова сел на мотоцикл и спокойно дождался возвращения подполковника Скоморохова, который сразу рассказывать ничего не стал, сел за руль, развернулся на узкой дороге и двинулся к выезду из двора. Юный глист стоял рядом с тем сержантом, что останавливал подполковника. Глист о чем-то с сержантом говорил. Оба внимательно всматривались в нас, но каких-то попыток остановить мотоцикл сержант не предпринял. Я так понял, что это и есть папашка глиста. По возрасту вполне подходил.

Мы покинули двор. И только после поворота Виктор Федорович начал рассказывать:

— Через крышу мне пробраться не удалось. Во втором подъезде выход наверх нормальный, замка на люке нет. Но пробраться в четвертый не получилось. Там, видимо, замок изнутри висит. Интересно то, что кто-то до меня пытался этот люк открыть. Хотя не даю гарантии, что делали это сегодня. Без экспертизы сказать трудно. Чем-то поддевали, но без толку.

— Чем поддевали? — спросил я.

Виктор Федорович мой вопрос воспринял правильно.

— Да, похоже на топорик. Острое что-то и крепкое. И с недостаточным рычагом, иначе могли бы доску оторвать. Ломом оторвали бы точно. Значит, думаешь, там убийца ходил?

— Предполагаю.

— Почему он не мог просто войти в подъезд? Какой смысл ему был усложнять себе жизнь?

— Кто-то у подъезда сидел.

— Так поздно?

— Может, еще не так поздно было. Я звонил туда перед нашим выездом. Не отвечал ни домашний номер, ни сотовый. Но в подъезд убийца все-таки прошел. Как? Не думаю, что через главную подъездную дверь…

— Может, тем же путем, что и я? — предположил подполковник.

— Может быть… Через подвал?

— Да. Входы в подвал забраны крупной решеткой, сваренной из труб. Во втором подъезде висел замок. Я с ним легко справился. Висячие замки вообще можно куском проволоки открыть.

— У вас отмычки есть?

— Есть. Я отмычками и открыл. В районе третьего подъезда была еще металлическая перегородка с дверью. Там замок открытым был. Висел в проушине. Возиться не пришлось. В четвертом подъезде вышел беспрепятственно. Там, я же говорю, вход тоже решеткой закрыт. Но там замок вообще в стороне валяется…

— Понятно. Изнутри руки просунуть, чтобы открыть, можно?

— Вполне. Конечно, вслепую — темнота там, но замки в подвале простые.

— А закрыть?

— Сложнее. Закрывать отмычками всегда сложнее, чем открывать. Повозиться надо. Но у убийцы, похоже, времени не было. Я вообще из подвала в подъезд выходить не стал. Внизу все слышно, что там в дверях на втором этаже говорят.

— И что говорят? — поинтересовался я.

— Сейчас осматривают замок в двери квартиры. Эксперт работает. По предварительной оценке, дверь открыли отмычкой. Но хозяин квартиры, похоже, услышал щелчки и вышел. Выстрел был произведен из подъезда, через порог, не в упор. Потому слышали его многие. Если бы стреляли в квартире, на него могли бы и не обратить внимания. По крайней мере, не сразу хватились бы, не сразу поняли, что это выстрел.

Почему убийца не стрелял дальше — следственной бригаде непонятно.

Дальше все походило на ритуал — убийство топором. Сначала жена хозяина, потом ребенок, потом бабушка, которая уже спать легла. Бабушка в кладовке спала. Там ей кровать из досок устроили. Убийца мог бы ее и не заметить, но… Может, от звука выстрела проснулась, может, крики какие-то были, она спросила оттуда, что случилось. Короче говоря, бабушку он убил последней. И там же топор бросил. А время уже позднее. Люди спали и встали не сразу. Сосед по лестничной площадке говорит, что, пока оделся, вышел, услышал только шаги убегающего вниз по лестнице человека. Но преследовать его не стал. Он человек пожилой, больной, уверен, что догнать никого не сможет. Только заглянул в соседнюю квартиру и сразу полицию вызвал. Потому время убийства можно определить достаточно точно без экспертизы. Мы выехали пять минут спустя. У тебя алиби.

— Это мое алиби может стать, товарищ подполковник, обвинением против вас. Скажут, что вы мой сообщник, поскольку мы вместе сюда ездили.

— Но мы приехали после убийства.

— Они найдут, что сказать. Скажут, мы вспомнили, что топор оставили. За ним вернулись… Так что обольщаться не нужно. В подозреваемые меня запишут обязательно. На топоре, если убивали моим топором, должны быть мои отпечатки пальцев. И обязательно оформят содержание под арестом, чтобы я не мог ничего накопать сам.

— Еще один маленький факт, — сказал подполковник Скоморохов. — Не знаю, как ты на это посмотришь, но мне это кажется важным. Я уже выходил из подвала, когда заметил там еще одну металлическую дверь. Тяжелую такую. Подошел, посмотрел. Там бойлерная. И прямо на трубах матрацы лежат. Пустые бутылки в углу. На полу гора окурков. И запах… Курили там недавно. И еще устоявшийся запах мочи. Короче говоря, типичное жилище бомжей. Но, если курили, значит, только недавно свое помещение покинули. Они могут быть свидетелями. Могли видеть убийцу. А когда несколько ментовских машин подкатило, бомжи попросту сбежали. Бомжи не любят общения с полицией. И их понять можно. Я сам не люблю, хотя к бомжам официально не отношусь.

— Да, это очень важный момент, — согласился я с сообщением о бомжах. И не удержался от комплимента: — Чувствуется, что работает профессиональный военный разведчик.

— Отставной… — вздохнул Виктор Федорович в микрофон и добавил скорость. Мы выехали на относительно приличную дорогу…

* * *

Оставив мотоцикл в том же сарае, мы с Виктором Федоровичем отправились домой пешком.

— Ночуешь сегодня у меня, — распорядился Скоморохов тоном, не терпящим возражений.

Я и не собирался возражать, понимая, что дома мне появляться опасно. Во-первых, полиция может проявить ненужную инициативу, во-вторых, мои недруги могут решить, что хватит уже создавать в городе излишний криминогенный накал, который может и на их жизни сказаться. И решат со мной разделаться самым примитивным образом. Примитивный образ, кстати, бывает и самым безотказным. Выстрел снайпера из чердачного окна соседнего дома, автоматная очередь из проезжающей мимо машины — от этого трудно уберечься только с помощью собственной подготовки. Подготовка-то у меня была как раз такая, которая позволяла противостоять противнику, которого я вижу. Противнику ближнего боя, как это называется в теории.

Противостоять противнику дальнего боя обучают в ФСО[10]. Но делать это без соответствующих электронных приборов качественно не могут даже там. Хотя и говорят, что у слишком крутых бизнесменов охрана способна полностью защитить их. У специалистов такие утверждения вызывают улыбку. Если какого-то крутого человека, что называется, закажут, его можно считать обреченным. Спасти его могли бы методы охраны ФСО, но они недоступны даже очень богатым людям. Хотя использовать системы обнаружения оптической активности могут все, и их используют даже охранники каких-нибудь складов со старыми калошами. Вместе с этими системами, синхронно, должны работать собственные снайперы. Иначе толку от обнаружения оптического прицела убийцы будет мало. Снайпер успеет сделать выстрел раньше, чем объект защиты сумеют спрятать.

Высших государственных чиновников охраняют с помощью мощных систем обнаружения оптической активности. Приборы не только вычисляют винтовку с оптическим прицелом, они сразу же направляют в ее сторону несколько стволов собственных снайперов для ликвидации угрозы.

Мне же, простому капитану частного сыска, все это недоступно по финансовым соображениям и по причине секретности большинства таких приборов. И потому лучше самому о себе заранее позаботиться.

До дома отставного подполковника Скоморохова мы дошли молча. И, только усевшись в привычное кресло, я вытащил трубку и позвонил капитану Сане.

— Привет. Разбудил?

— Нет. Только в сон вогнал. Как увидела на определителе твой номер, поняла, что с тобой все в порядке, и сразу спать захотела. До этого ворочалась с боку на бок, кота пугала, а уснуть не могла. Хоть валериану пей…

— Кто ж тебе мешает? Пей. Только я бы посоветовал чай заваривать с мелиссой. Трава такая есть, разновидность мяты. У меня мама всегда такой пила, когда папа в Афгане воевал.

— Учту совет, обещаю. Как у тебя дела? Рассказывай.

— А ты разве еще не в курсе?

— Я не в курсе. Я же дома сегодня сплю. Не в рабочем кабинете…

Капитану Сане частенько приходится задерживаться на работе допоздна. То есть до такого времени, когда отправляться домой уже нет смысла. Тогда она бывает в курсе всех происшествий. И меня при необходимости ставит в известность. Когда капитан Саня дома, ей никто почему-то не спешит доложить то, что мне может быть интересно. И многие новости она узнает от меня. Пришлось мне и в этот раз поработать информатором.

Признаться, мои сообщения не слишком расстроили капитана Саню. По крайней мере, не настолько сильно, насколько я ожидал. Может быть, даже слегка обрадовали. Об этом говорил ее довольный тон.

— Не ожидала я от этого Пашунина такой прыти. Но ему обратные пути отрезаны, и он будет идти до конца. Это как раз тот классический вариант, когда мы знаем, кто преступник, но не в состоянии ничего доказать. Но тебе следует быть осторожнее. Пашунин — прожженный проходимец. И негодяй отпетый. Он ни перед какими методами не остановится.

— Согласен, положение мое не самое завидное. Трудно плыть против течения, особенно если по течению плывут крокодилы в погонах подполковников.

Капитан Саня хихикнула.

— Ты чему радуешься-то? — спросил я прямо.

— Как тут не радоваться! Чем больше преступник совершает действий, тем больше у него возможностей оставить следы. А у нас больше вариантов для его поимки и предъявления обвинения. Это классика жанра, аксиома, которую любит повторять подполковник Котов. Ему, кстати, сегодня уже предъявляли претензии по поводу твоей личности. Начальник городского управления высказался. Заявил, что, как только ты появился в городе, у нас сразу начался всплеск преступлений. Необычный всплеск. Очень мощный, интенсивный. Котов не растерялся и заявил в ответ, что повысилась и раскрываемость. И во многом благодаря тебе. Расстались они с начальником, оставшись каждый при своем мнении. Но это все отвлеченная болтовня, а у меня к тебе есть конкретный вопрос. Какая почва в том подвале, которым, как ты предполагаешь, пользовался убийца для прохода в подъезд?

— Если это важно, подожди минутку…

Я зажал в ладони трубку, чтобы она не слышала моего обращения, и спросил:

— Товарищ подполковник, уголовный розыск интересуется, какая почва была в том подвале, где преступник проходил в подъезд.

— Не исследовал. Кажется, шлак… Хрустело под ногами, как шлак…

Я снова поднял трубку к уху:

— Точно сейчас сказать не могу, но предположительно там шлак.

— Это было бы очень хорошо, потому что шлак всегда врезается в подошву. Правда, я не уверена, что суд даст нам согласие на изъятие и исследование обуви подполковника Пашунина…

Растягивая последние слова, она откровенно намекала на то, что не мог предложить частному сыщику капитан уголовного розыска.

— Но можно же изъять обувь и без решения суда! — загорелся я идеей. — Только для этого мне требуется знать адрес этого подполковника. А ты уж сама потом договаривайся с судмедэкспертизой о проведении исследования.

— Сможешь, Тим? — спросила капитан Саня. — Это вопрос твоей безопасности…

— Смогу. Утром принесу его обувь тебе. Или даже ночью.

— Желательно — это, кстати, мое категоричное желание, хотя можешь считать это и женским капризом, — чтобы обувь была без ног…

— Обещаю…

— Уговорил. Тогда я сейчас разбужу Котова, чтобы он нашел мне адрес Пашунина. Котову можно все рассказать. Он человек надежный. И тебе верит безоговорочно. Верит в твою порядочность. Не подведешь?

— Буду предельно аккуратен. Оставлю ноги владельцу. Чтобы ему было на чем в суде стоять… Ему там понадобится устойчивое положение.

— А я завтра с утра с бригадой исследую тот самый подвал и опрошу жителей. Поищу бомжей, попробую допросить. Если они что-то видели, это будут очень важные показания.

— Еще существенный вопрос. Хозяин дома, сын той женщины, был застрелен. Конечно, сложно предположить, что Пашунин пользовался табельным оружием, тем не менее хорошо бы его пистолет исследовать. Ствол пистолета…

— Нет ничего проще. Все табельное оружие сотрудников полиции обязательно регистрируется по всем параметрам в картотеке МВД. Компьютер сразу определит, если стреляли из ствола подполковника Пашунина. Потому я считаю, что он мог стрелять только из постороннего оружия.

— Да, скорее всего, так, — согласился я.

* * *

Хорошо, что среди ментов есть люди, легко переносящие бессонницу. Особенно в то время, когда сон мешает работе. А это случается довольно часто.

Подполковнику Котову, судя по всему, просыпание далось легко. Я сам, когда меня будят, никогда не трясу головой, прогоняя остатки сновидений, а сразу встаю с трезвыми мыслями.

И происходит это не потому, что я принципиально практически не пью, а потому, что приучил себя так просыпаться.

Короче говоря, Котов проснулся легко, даже если и успел заснуть, и сразу поторопился включиться в работу. Это я понял по короткому промежутку времени между моей просьбой и ответным звонком капитана Сани Радимовой.

— Тим. Первый совет тебе от Котова: смени трубку. Твой номер Пашунину известен. После сегодняшних событий ему не составит труда добиться от суда разрешения на прослушивание и биллинг, да и без этого разрешения он сумеет прослушивание организовать.

— Моя трубка некоторое время назад была поставлена на контроль прослушивания спутником ГРУ. Что контроль отключили, мне никто не сообщал.

— Это дорогое мероприятие. Не думаю, что контроль осуществляется длительное время.

— Ладно. Уговорила…

Я отключился от разговора, посмотрел на подполковника Скоморохова, и тот без колебаний протянул мне свою трубку. Я тут же набрал номер капитана Сани. Но ее линия была уже занята. Она мне снова звонила. Об этом меня предупредил мой собственный смартфон. Я ответил, кажется, даже грубо:

— Сюда больше не звони…

И снова отключился. И, пока она была, видимо, в недоумении, я опять позвонил ей с трубки Виктора Федоровича. Она ответила сразу. Видимо, все поняла:

— Ты думаешь, что моя трубка еще не подключена к прослушиванию?

— Надеюсь, Следственный комитет не располагает арсеналом ГРУ и ФСБ… Спутников собственных им не выделили.

— Тем не менее давай подстрахуемся…

— Каким образом?

— Выходи сейчас на улицу и медленно двигайся в мою сторону.

— Поняла, где я?

— Конечно. Просчитала. Не первый день в сыскарях хожу…

— Иду…

Я отключился от разговора, оставил свою трубку на журнальном столике, а трубку подполковника положил в карман. Временный обмен. Скоморохов не возражал.

— Встречусь с капитаном… — сообщил я.

Виктор Федорович согласно кивнул, сосредоточенно думая о чем-то своем. Я же быстро обулся и вышел на улицу. С капитаном Саней мы встретились через два подъезда. Она, видимо, шла навстречу быстрее, чем я, или просто вышла раньше и разговаривала со мной по телефону, уже будучи в пути. Выглядела серьезной и возбужденной, тем не менее для маскировки вынесла на руках кота Шлягера — животным тоже требуется прогулка.

Памятуя, что здесь, на этой самой дорожке, только ближе к ее подъезду, мы с ней и познакомились, когда на нее было совершено нападение, я сразу взял ее под руку и повел, намереваясь доставить до квартиры, где она будет в большей безопасности, чем на темной улице.

— Запоминай…

— Говори…

Она назвала адрес. Это был другой конец города. Назвала номер автомобиля.

— У Пашунина старенький «Москвич». Ставит он его обычно у торца своего дома, хотя его подъезд от этого торца по счету шестой. Жена его работает в областном управлении МВД. Такая же скользкая, как муж. Сотрудники ее не любят. Она их — взаимно и тихо «постукивает» на них начальству. Это я все узнала сама в нашей картотеке и через пару звонков знакомым. Но сначала нашла данные через паспортный стол. У Котова я спросила только телефонный номер. Сказала, что ты хочешь позвонить и поговорить, что называется, «на бережку», по душам. Номер он дал домашний. Все остальное я нашла сама через нашу картотеку. Не стала посвящать Котова в твои намерения. Ему это может не понравиться.

— А тебе?

Задавая вопрос, я не стал подчеркивать его важность поворотом головы, чтобы со стороны не подумали, что разговор между нами идет серьезный.

Радимова и сама вела разговор точно так. Понимала ситуацию и допускала наблюдение.

— Проникновение в чужую квартиру с целью хищения! Как капитану полиции такое может понравиться? Это, между нами говоря, уголовно наказуемое деяние. И Пашунин будет вправе написать на тебя заявление. Только он не должен узнать, что это ты…

— Я не собираюсь оставлять ему расписку…

— Очень на это надеюсь. Надеюсь, ты даже не наследишь… А если он проснется?

— Тем хуже для него. Тогда придется его сразу допросить и снять показания. А тебе утром придется запротоколировать самоубийство Пашунина повешением на собственных кальсонах.

— Вот этого я и боюсь…

— Тогда ему лучше не просыпаться. Он это и сам, надеюсь, понимает.

— Ладно. В любом случае, это один из немногих вариантов твоей защиты. Только я опасаюсь, что твои действия могут оказаться напрасными.

— В каком смысле?

— Пашунин слишком осторожный человек, чтобы самому рисковать. И у него большие связи в уголовном мире. Он может просто нанять людей, которые выполнят его задание. Не обращай внимания на то, что он ездит на стареньком «Москвиче». Я думаю, он вполне в состоянии купить себе хорошую машину, современную. И не самую дешевую. Просто он очень хитрый человек, изображает бедного и честного служаку, причем изображает умело. И вполне может оказаться так, что через подвал проходил другой человек, а не Пашунин. Тот, кого он послал со всеми полномочиями.

— Я допускаю и такой вариант, — согласился я. — Меня подобное известие не сломает. Тогда буду искать вариант другой. С твоей помощью.

— А конкретнее… Есть мысли?

— Ты обещала поискать бомжей…

— Да. Завтра с утра этим и займусь. И возьму для сравнительного анализа пробу грунта в подвале. А тебе мой совет. Вытащи из трубки sim-карту и спрячь ее подальше от места, где ты планируешь находиться…

— Спасибо. Я так и сделаю. Рекомендую и тебе сменить sim-карту. Чтобы я мог тебе дозвониться. Новый номер можешь сообщить на ту трубку, с которой я тебе звонил. Даже если отвечу не я. А sim-карту постарайся купить на чужой паспорт. Попроси кого-нибудь. Лучше человека, далекого от полицейских дел. Скажем, соседку, у которой ты кота оставляешь. И позвони мне или тому, кто ответит…

— Это, как я понимаю, номер подполковника Скоморохова?

— Да.

— Ты не боишься его подставить?

— Мы с ним выкрутимся. Мы оба обучены выкручиваться. Не переживай… Я за него зубами дрался, и он за меня готов. Мы же из одной системы. Кроме того, мы потенциальные победители. По своему духу и воспитанию.

— Если бы менты так же друг с другом общались.

— Ментов в стране много. А спецназовцы наперечет. Они — отдельная каста. И в военное время, и в мирное…

— Завидую. Ладно, как вернешься, звони мне при любом результате.

— Обязательно.

Я завел ее в подъезд, вместе с ней поднялся на второй этаж, дождался, пока капитан Саня войдет в квартиру, и еще некоторое время послушал под ее дверью. В квартире ничего не происходило, только мяукал кот Шлягер. Он явно не успел нагуляться…

Глава шестая

Подполковник Скоморохов ждал меня в прихожей, держа в руках оба мотоциклетных шлема. Впечатление такое, что он куда-то намеревался поехать. А я как раз думал попросить его отвезти меня к дому Пашунина.

Честно говоря, я не понял, слушал Виктор Федорович мой разговор или нет. Отставной комбат, как я видел, во время моих бесед с капитаном Радимовой был погружен в свои думы. Может быть, что-то интересное надумал? Если понял, то должен был догадаться, что нам предстоит поездка.

— Едем… — категорично предложил Скоморохов, протягивая мне шлем.

— Едем, — согласился я. Но проясняющий ситуацию вопрос все же задал. — Куда?

— Туда же, где были… Хочу с бомжами познакомиться. Надеюсь, они уже вернулись.

— Бомжами с утра будет заниматься капитан Радимова. А нам сейчас следует в другое место съездить.

— Куда?

Я объяснил свои планы. И, к своему удивлению, выслушал то же самое возражение, какое высказала капитан Саня: опытный человек, тем более связанный с преступным миром, сам на такое дело не пойдет, а пошлет кого-то из своих знакомых из этого мира.

— Тем не менее, мне кажется, шанс упускать нельзя.

— Поехали, — согласился подполковник. — Отмычки есть?

— Нет…

Скоморохов ушел в другую комнату и вернулся со связкой. Протянул мне. Не стал даже спрашивать, умею ли я с этим инструментом обращаться. Знал наверняка, что умею, наверное, не хуже, чем он сам, так как каждый офицер спецназа ГРУ этому обучен. Я убрал отмычки в рюкзак, лямки которого набросил на плечи.

— Перчатки? — спросил отставной подполковник.

— С собой…

Перчатки, обыкновенные, рабочие, лежали у меня в рюкзаке. Они оставляли собственные отпечатки пальцев, но не мои. И это меня устраивало.

— Нужно еще по дороге остановиться и спрятать под какой-нибудь камень sim-карту. Иначе меня могут по биллингу найти, — вовремя вспомнил я. — Какой-нибудь такой камень, чтобы «симка» не промокла и не испортилась. Когда можно будет, заберу…

Вернуть sim-карту после прояснения ситуации я желал не потому, что был чрезвычайно бережливым человеком и жалел денег на покупку новой. Просто мой номер был известен многим, с кем я время от времени общаюсь. И менять его не хотелось.

— Это я уже продумал, — согласился Скоморохов. — И, извини уж, похозяйничал в твое отсутствие — занес к соседу. Он человек понимающий. Бывший военный летчик. У нас весь подъезд ментовско-военный. Большинство — пенсионеры. Народ понимающий и принимающий многое без объяснений. Если надо, значит — надо. Это на случай, если начали биллинг проводить раньше, чем ты думаешь. Оставил у себя без вопросов. Просто в книгу заложил. Это надежнее камня.

Претензий к нему серьезных, в случае чего, быть не может. Ну, нашел человек «симку» на улице. Прямо у подъезда, на тротуаре валялась. Подобрал… Подумал, когда-нибудь сгодится. Подозрения, конечно, могут возникнуть, но доказательств никаких. Вариант — ты хотел от «симки» избавиться, проходил мимо и выбросил ее на тротуар. Так что можешь пока мою «симку» в свою трубку вставить. Хотя моя обычная, а у тебя стояла «микро». Не подойдет. Сейчас по пути заедем на вокзал. Там круглосуточный салон связи. Я куплю на свое имя. Вставишь себе. Нужные номера на трубке у тебя сохраняются?

— Я все нужные номера помню, — я вернул отставному подполковнику его трубку. — Вам завтра может позвонить капитан Радимова и сообщить свой новый номер. Она тоже sim-карту сменит. Для верности. Чтобы мы могли связь поддерживать.

— Договорились. Я запомню. Я эти номера хорошо запоминаю…

— Как, впрочем, и все остальное, — произнес я то, что подполковник не договорил. Это была не лесть, а констатация профессионализма военного разведчика.

— Да, — не стал он спорить. — Значит, еще не вошел в возраст склероза. Чем и горжусь.

Время уже приближалось к ночи. Троллейбусы в это время ходят редко, но нам повезло, идти пешком длинную остановку не пришлось. Проехали ее во второй раз за вечер. В частном владении, где Скоморохов оставлял свой мотоцикл, все повторилось, как в первый раз, с той только разницей, что мелкая собачка во дворе начала лаять, когда мы подошли ко двору. Но едва Виктор Федорович вошел в калитку, лай прекратился.

Ехали через город мы не быстро, без характерного треска мощного двигателя, что я понял по отсутствию реакции редких прохожих. Тем не менее когда машина ГИБДД обогнала нас, жезлом из окна дали отмашку на остановку. У отставного подполковника проверили документы. Инспекторы были мне знакомы, но я не стал поднимать темное защитное стекло на шлеме, чтобы себя не показать. Да и сами инспекторы увидели, что мотоциклом управляет человек в возрасте, а не юнец — любитель погонять с треском по ночным улицам, и удовлетворились формальной проверкой документов.

После этого мы заехали на вокзал. Я остался на парковке караулить мотоцикл. Отставной подполковник отправился в здание вокзала. Вернулся быстро. Сунул мне в руки пакет оператора сотовой связи. Где-то там внутри него следовало поискать sim-карту. Но это дело не срочное. Мы поехали дальше, больше нигде не останавливаясь.

Мы благополучно пересекли город и выехали на искомую улицу. Посмотрев на номера домов, я определил их порядок и стал высчитывать нужный адрес. Видимо, то же самое сделал и Скоморохов, потому что он повернул как раз тогда, когда я хотел тронуть его за плечо, забыв, что шлемы обладают системой связи.

У торца дома стоял старенький «Москвич-412». Номер совпадал. Значит, Пашунин был дома.

Виктор Федорович остановился рядом с машиной. Я слез с мотоцикла, снял шлем и протянул его отставному подполковнику.

— Один пойдешь? — спросил Скоморохов.

Я утвердительно кивнул. Мой визит мог стать уголовно наказуемым деянием. Скоморохов, если бы я позвал его с собой, конечно, не отказался бы, но я предпочел не впутывать его в такое дело.

— Для начала посмотри на окна. Может, светятся. Время еще не совсем позднее. Конечно, на такое дело лучше под утро отправляться, когда сон самый сладкий. Но я надеюсь еще в Плановый съездить. Менты могут бомжей просто спугнуть. Да и разговорить их они не сумеют. Сами бомжи с ментами откровенничать не будут… Мне проще…

Он, в отличие от капитана Радимовой, не просил меня соблюдать осторожность. Бывший комбат лучше капитана уголовного розыска понимал, что такое офицер спецназа ГРУ.

Я пошел…

* * *

Пашунин жил на первом этаже. Его окна могли выходить на обе стороны дома. В домах такой серии квартиры располагались, что называется, «трамвайчиком». Но какие именно квартиры, этого я не знал. Могла иметь такую планировку и нужная мне квартира Пашунина, и противоположная квартира на лестничной площадке.

Со стороны входа в подъезд света в окнах не было. Однако мне показалось, что свет шел откуда-то изнутри. И потому я предпочел обойти дом и убедился, что не ошибся. Здесь мне пришлось считать окна и определять подъезды. Я считал издали, проходя мимо дома, и выходило, что одно окно в искомой квартире было освещено. Свет был слабым, как от настольной лампы, тем не менее он показывал, что кто-то в доме не спит. Я хотел было двинуться дальше, но свет как раз погасили.

Я сделал круг вокруг дома и вернулся к отставному подполковнику Скоморохову, так и не покинувшему сиденье мотоцикла.

— Не спят?

— При мне свет выключили. Нужно минут тридцать, чтобы заснули.

— Лучше сорок. Это надежнее.

— Подождете?

— А куда ж я денусь…

— Хорошо. Я во дворе на скамейке посижу. Обстановку посмотрю. Мало ли, с собакой кто гулять выйдет…

— Рекогносцировка — дело обязательное, — согласился Скоморохов.

Собаководы пришли мне на ум чисто случайно. Вспомнилось, что сегодня в поселке Плановый мы уже видели собаководов. На прогулку своих животных люди выводят в разное время. Могут и очень поздно. Все зависит от того, когда хозяева домой возвращаются, и сколько раз гуляют с животным, и насколько животное агрессивно. Я прошел во двор, сел на скамейку в тени деревьев. И, как оказалось, не зря.

Из нужного мне подъезда вышел пожилой мужчина с крупной лохматой шотландской овчаркой, черной с белым ошейником шерсти. Сразу у двери хозяин собаку отпустил, но та бегать по двору не стала. Мужчина пошел по тротуару. Собака, сделав в кустах свои дела, потрусила за ним, издавая характерный цокот необрезанных когтей по асфальту.

Здесь тоже было два варианта. Первый и наиболее правдоподобный — мужчина живет в этом подъезде, он вывел собаку на вечерний моцион. Второй и тоже допустимый — мужчина с собакой приходил к кому-то в гости, а теперь отправился домой.

В первом случае мне необходимо было дождаться возвращения мужчины и собаки. Во втором — я имел возможность ждать возвращения целую неделю, а может быть, и дольше. Ждать я, естественно, люблю не больше, чем все остальные нормальные люди, тем не менее ждать я обучен и не сильно страдаю, когда делаю это долго.

Я терпеливо ждал, не обращая внимания на поздних прохожих. И дождался. Сначала к подъезду подошла та самая собака, потом мужчина. Он открыл дверь. Дверь была не металлическая, какие сейчас ставят. Не было здесь и домофона. Войти в подъезд не составляло труда. В противном случае мне пришлось бы забираться на бетонный «козырек» над дверью, выставлять в окне стекло и так проникать в подъезд. Со сломанными ребрами это не слишком приятно. Само стекло препятствием не стало бы. Для такого дела в рюкзаке находился специальный циркуль с присоской и резцом с алмазным напылением. Очень легко этот инструмент помогал открывать застекленные окна. Мне уже доводилось это делать, причем не так давно.

Но, как оказалось, этого делать не придется. Хотя то, что дверь подъезда открывается легко, тоже было определенным неудобством. Если кто-то из жителей будет возвращаться тихо, не стуча каблуками и не топая, как стадо слонов, я могу и не услышать. Подъездная дверь может открыться в самый неподходящий момент, когда я буду действовать отмычкой в замке. Закрыть дверь изнутри — только поднять ненужный шум. Значит, придется работать предельно осторожно и внимательно вслушиваться, что происходит на улице.

С этой мыслью я вошел в подъезд. Прошло сорок девять минут. Времени было достаточно, чтобы благополучно уснуть.

Мое место «работы» скрывала лестница. Значит, у меня будет время отпрянуть от двери Пашунина, если кто-то мне помешает и войдет в подъезд. Света на лестничной площадке вполне хватало, чтобы осмотреть замки. Их было два — оба стандартные, магазинные, с которыми можно справиться без проблем.

На лестничной площадке три квартиры. За дверями сонная тишина. Настолько сонная, что может и взломщика усыпить. Однако я к такому устойчивый. Прежде чем приступить к работе, я приложил ухо к нужной мне двери. За ней стояла ночная тишина, не менее сонная, чем за соседними.

Я вытащил из рюкзака отмычки. Сам рюкзак, чтобы не мешал, забросил снова за плечи.

Взялся за первый, верхний замок. Он никак не желал поддаваться давлению каленой стальной проволоки. Пуансоны я нащупал сразу, однако отдавить их никак не мог. Не поддавался замок на мои уговоры, пока я не понял, что на него дверь вообще не закрыта. Может, сломан, может, хозяева считают, что одного замка им для безопасности хватит. Слепая ментовская наивность, следующая из собственного чрезмерного уважения к своим погонам. Дескать, не посмеют! А я посмею…

После этого я подступил ко второму замку. Технически он был проще и отнял у меня всего пару минут. После чего я надавил на дверь, но тут же остановился.

Снова снял рюкзак, вытащил масленку с обыкновенным веретенным маслом, залил его в дверные петли, чтобы избежать скрипа. Вообще-то, масленку я взял с собой не для того, чтобы что-то смазывать. Она оказалась в рюкзаке случайно. Но очень кстати.

Я вошел в прихожую.

Хотя фонарик у меня был в специальном кармашке рюкзака, пользоваться им я не собирался, понимая, что его свет выдаст меня, стоит кому-то в квартире приоткрыть хотя бы один глаз.

Следовательно, действовать придется на ощупь. И без того уже в квартиру из подъезда, когда я заходил, попало много света. А дверь из прихожей в комнату была приоткрыта. Хорошо еще, что не распахнута настежь.

Свет, идущий из подъезда, помог мне оглядеться. Но он же мог быть заметен и хозяевам, если они лежат сейчас с открытыми глазами. Поздно я сообразил, что после того как с замком справился, следовало в подъезде выкрутить лампочку. Для разведчика и диверсанта это существенный прокол. В боевой обстановке недопустимый, потому что мог стоить жизни и мне, и моим солдатам. Но проколы человека моего характера обычно не расслабляют, а только дисциплинируют и не позволяют ошибаться в дальнейшем. Сам же я, осознав наличие прокола, внутренне подобрался и сконцентрировался.

Звукоизоляция в этих домах соответствует советским нормативам строительства. Я услышал цокот над головой, а потом грохот — словно кто-то мешок с землей на пол с размаху бросил. Следом за этим раздалось собачье рычание. Значит, этажом выше живет собака, которая стучит когтями по полу, как по асфальту, и даже более звучно, поскольку паркет на полу сухой и жесткий. Та самая, которую я видел, или другая — значения не имеет. При этом собака имеет привычку плюхаться на пол мешком, который бросают с размаха.

Я сразу сообразил, что хозяева «моей» квартиры к посторонним звукам привыкли и во сне на них не реагируют. Это было большим плюсом в моей работе, поскольку давало надежду, что они не среагируют и на случайные звуки, произведенные мной. Такое положение вещей радовало.

Радовало и другое. Запах мой не настолько сильный, чтобы через потолок в соседнюю квартиру проникнуть, а то собака подняла бы тревожный лай и разбудила бы весь подъезд. Хотя колли, если это, конечно, она, и не считается охранной собакой, тем не менее лаять может громче, чем болонка, известная своей истеричностью.

Плохо было то, что эти же звуки могут и мне помешать услышать движение кого-то из хозяев квартиры. Хотя я вполне допускал и такой вариант, когда жена будит мужа и говорит, что в доме кто-то ходит; муж спрашивает, что делать. Жена советует мужу встать и разбудить собаку. Но в этом доме собаки не было. Иначе она давно бы меня обнаружила. И для выполнения задуманного мне потом пришлось бы ловить момент, когда собаку выведут на прогулку и в доме никого не будет. Это сложнее.

Проходить в комнаты я не собирался, поскольку у нас в России принято разуваться в прихожей. Мне самому, разумеется, такая дурная мысль в голову не пришла. Я, конечно, человек воспитанный и вежливый, но не до такой же безобразной степени!

Когда я входил в квартиру, свет из подъезда осветил только одну стену. Я видел: одна дверь вела в комнату, вторая в туалет, видимо, совмещенный с ванной. Вторую стену мне видно не было. Но обычно в таких квартирах именно на второй стене находится вешалка для верхней одежды, под которой ставится обувь.

Сразу опускаться на четвереньки, чтобы достать обувь, я не стал. Решил найти вешалку, поскольку одежда обычно бывает более мягкой, чем обувь, и не имеет свойства греметь, если ее сдвинешь в темноте с места.

Я сделал шаг вперед, протянул руку в нужном направлении, ожидая нащупать вешалку. Сначала поймал, судя по всему, куртку. На ощупь исследовал ее. Нашел в кармане бумажник, но, поскольку не имел склонности к воровству, не тронул его.

Стал исследовать вешалку дальше и под курткой, на том же крючке, наткнулся на что-то жесткое и тяжелое. Я предположил, что крючки на вешалке могут оказаться деревянные, следовательно, висящие на них вещи держатся не прочно, и, памятуя недавний прокол со светом, подстраховался. Как оказалось, не зря.

То, что я ощупывал, упало прямо мне в руки. И я сразу понял, что это такое. Это была подмышечная кобура с пистолетом. По весу я сразу определил, что это отнюдь не штатный ментовский или следовательский пистолет Макарова. Это что-то более объемное и тяжелое.

Я не стал вытаскивать пистолет из кобуры. Но вместе с кобурой он не помещался за поясом. Пришлось снимать рюкзак и убирать находку туда. Рюкзак пришлось бы снимать в любом случае. Там было припасено место для обуви, ради которой я в эту квартиру и забрался. Ради обуви стоило даже наклониться.

Я наклонился и медленно ощупал пространство под вешалкой. Там стояла решетчатая металлическая полка для обуви, которая тихонько скрипнула, готовая упасть и развалиться. Но я удержал ее. И только после этого стал искать обувь. Нашел женские туфли небольшого размера. Рядом стояли мягкие женские тапочки, мужские туфли и мужские тапочки. Мужская обувь тоже была небольшого размера. К сожалению, я ни разу не видел подполковника Пашунина и не знал его рост. Но по обуви предположил, что он невысокий человек.

У мужских туфель я даже подошву ощупал в поисках шлаковой крошки. Но подошва была гладкая и основательно сношенная. Тут же пришла в голову дурная мысль, что обувь капитана Колбасникова я так внимательно ощупывать побрезговал бы. Обувь капитана должна пахнуть сильнее, чем пахнут его ноги. Впрочем, заставить себя сделать даже то, что делать неприятно, я умел. Этому нас еще в военном училище обучали. Дело доходило до того, что мы размещали тайники во внутренностях уже достаточно давно погибших животных. Противно, но зачет сдавать следовало. И перебарывали себя.

Здесь обувь, кажется, не пахла совсем. Я потянул носом сильно, но не шумно. И уловил запах водки и пива, идущие из-под двери. И еще устойчивый запах табака. Где-то там, за дверью, было сильно накурено. Возможно, запах шел из кухни, поворот в которую должен был быть сразу за дверью из прихожей.

Вспомнилось, как капитан Саня рассказывала мне про одного рецидивиста. После нескольких преступлений, совершенных примерно в одном районе, заподозрили этого человека, недавно освободившегося. После нового преступления участковый зашел к нему в гости. Рецидивист спал, ничего не чувствуя. Жена сказала, что уже третий день «не просыхает». Как просыпается, ее за водкой в магазин гоняет. Сам даже встать не может. И так повторилось трижды. И повторилось бы еще какое-то количество раз, если бы жена не попалась на продаже краденых вещей. Оказалось, уголовник просто «маскировался» пьянкой, чтобы отвести от себя подозрение. Какой из пьяного грабитель?!

Мне подумалось, нет ли и здесь такой же маскировки, но я быстро эту мысль от себя отогнал. Следователю Следственного комитета лучше не показывать свою любовь к алкоголю. Он бы придумал другие варианты маскировки.

В раздумье я опустил руку и нащупал что-то интересное. Оказалось, сбоку от обувной полки стоят берцы армейского образца. Я приподнял один из башмаков, потрогал ребристую подошву и ощутил наличие… шлака! Естественно, этот башмак сразу же отправился в мой рюкзак.

Разница в размерах мужских туфель и берцев заставила меня задуматься. Берцы были размера на три-четыре больше. Мысль пришла в голову только одна. Кто-то работал на Пашунина и после работы пришел к нему с докладом. После доклада выпили, и человек остался в этой квартире ночевать. То есть я забрал один башмак преступника и в придачу его пистолет. Но кто этот человек, как мне узнать? Я вспомнил про бумажник в кармане куртки. Может быть, там есть документы? Не сомневаясь и не тратя время на лишние поиски, я забрал с собой бумажник целиком. Пусть считают, что ночью в квартиру забрался вор, украл бумажник, пистолет и один башмак. Второй башмак я брать не стал умышленно, чтобы ввести хозяина обуви в заблуждение.

После этого, предварительно послушав тишину подъезда, я покинул квартиру и неторопливо двинулся к торцу дома, где меня дожидался на своем мотоцикле отставной подполковник Скоморохов.

* * *

Виктору Федоровичу я докладывал о выполненной работе коротко и по-военному. Именно докладывал, а не рассказывал. Рассказывают всегда с некоторой долей артистизма. А докладывают коротко, сухо, опуская ненужные подробности, оставляя только суть. И даже держатся при докладе не так, как при рассказе. Конечно, не по стойке «смирно» — это в наших условиях было бы смешно. Мы оба со Скомороховым привыкли к такой форме объяснения. Если что-то станет непонятно или просто интересно, всегда можно задать вопрос и уточнить.

В моем случае суть — это перечень совершенного и оглашение списка добытого.

— Посмотрел, что в бумажнике? — спросил Виктор Федорович.

— Не успел.

Я достал бумажник из кармана и передал подполковнику. Тот вытащил водительское удостоверение и банковскую пластиковую карточку «Visa», где тоже обычно написаны имя и фамилия, хотя и латинскими буквами. Там же, в бумажнике, была большая стопка пятитысячных купюр.

— Похоже на гонорар за убийство… — предположил Скоморохов. — Просто так в кармане такие деньги люди не таскают. Здесь не меньше полумиллиона. Может, с карточки снял… Перечислили гонорар, и сразу снял его…

— Допускаю, — согласился я и вытащил из другого кармана свой смартфон, чтобы вставить туда новую sim-карту. Свет уличного фонаря позволял это сделать.

— Радимовой? — поинтересовался Скоморохов.

— Да, надо доложить.

— Лучше пока не звони. Пусть она сначала номер сменит, тогда и доложишь. Или с моей трубки звони, но без подробностей. Если есть прослушка, то понять они ничего не должны.

Я с этим согласился. И взял предложенную подполковником трубку.

Капитан Саня, судя по скорости ответа, не спала. Более того, в трубку уверенным фоном пробивался разговор мужчин. Но слов понять было невозможно.

— Это я. Отработал. Как у тебя дела?

Мне эти мужские голоса рядом с капитаном Саней не понравились.

— На службу вызвали. Уже к управлению подъезжаем. Сегодня в поселке Плановый произошло серьезное убийство… — Она явно маскировалась от тех, кто разговаривал рядом. — Наша следственная бригада там была, а потом жильцы того же дома вызвали пожарных. Что-то горело в подвале дома. Пожарные приехали и нашли два обгорелых трупа. Двое мужчин. Вероятно, бомжи. Их облили бензином и подожгли. А у дежурной бригады три срочных вызова. Ночь сегодня сумасшедшая. Вот меня и попросили. Сам Котов попросил. Вторая дежурная бригада «с колес» формируется. Кого найдут…

— Ладно. Утром увидимся… — пообещал я. — Сначала дождемся твоего звонка, потом встретимся. Ну, ты меня понимаешь…

— Понимаю… До утра…

— До утра…

Я отключился от разговора. Отставной подполковник смотрел словно сквозь меня, напряженно что-то соображая.

— Ты как, устал сильно? — поинтересовался Скоморохов, когда я вернул ему трубку, взглядом он показал на мои ребра. Сам я о них вынужденно помнил. Дышать иногда было больно, и я старался переводить дыхание тогда, когда Виктор Федорович отворачивался. Но он и так, кажется, видел.

— Терпимо. А что? На рыбалку предлагаете?

— Да. На очень хищную и опасную рыбу…

Глава седьмая

— Я готов, товарищ подполковник.

Эта иносказательность была понятна нам обоим.

— У тебя трубка снимает?

— С высоким качеством. Хоть фото, хоть видео.

— А со стороны съемку заметно?

— Только если будет вспышка работать. На видео она вообще не работает.

— Хорошо. Пока пистолет посмотрим… который принес, — он протянул руку.

Я снял с плеча рюкзак и передал его Скоморохову.

Он раскрыл его так, чтобы свет от фонаря освещал то, что внутри, сунул туда руку.

— Да. Серьезная машина. СПС[11]… Если бы в тебя недавно стреляли из этой штуки, бронежилет тебя не спас бы. Там бы сломанными ребрами не отделался.

Это я и сам хорошо понимал. Пуля этого пистолета пробивает бронежилет, пробивает тело, после удара о вторую стенку бронежилета возвращается, уже вращаясь и наматывая на себя внутренние органы. Очень мощная и неприятная пуля.

Отставной подполковник запустил в рюкзак обе руки. Что-то там, внутри, металлически тонко звякнуло. Я по звуку понял, что он вытащил обойму и пересчитывает патроны.

— Семнадцать штук. Одного патрона нет. Значит, мы имеем право допустить, что владелец пистолета стрелял в того парня, который дверь открыл. Сын зарубленной женщины.

— Да… В меня, к счастью, стреляли из простого «макарова», — я протянул руку и взял с бензобака мотоцикла бумажник, который принес. Вытащил права. Посмотрел.

— Анатолий Михайлович Пашунин… Брат или однофамилец, интересно…

Потом вытащил пластиковую банковскую карту.

— Анатолий Пашунин… Значит, считаете, товарищ подполковник, эту «рыбу» следует брать за жабры.

— Пока только проведем съемку. Ждать придется до утра, когда экспертизу сделают, тогда можно и задержание проводить. Ты свою трубку в руке держи так, чтобы объектив камеры не закрывать. Съемку включи, сделай вид, что разговариваешь, а сам снимай. Сможешь?

— Чего проще… Гораздо труднее будет их дождаться… До утра времени еще много…

Ждать, как оказалось, мы оба умели прекрасно. Шли часы, мы, конечно, утомились от ожидания. Но Земля по-прежнему вращалась, и утро неизбежно приближалось. Отставной подполковник так и сидел на своем мотоцикле, я ходил кругами вокруг него, переводя дыхание, когда оказывался за спиной Скоморохова. Мой рюкзак с башмаком и пистолетом в качестве главного вещдока обвинения Виктор Федорович засунул в мотоциклетный баул. Их было приторочено к мотоциклу целых три штуки — один сзади и два по бокам пассажирского заднего сиденья.

Собственный пистолет я держал на спине за поясом, будучи уверен, что в случае необходимости всегда сумею сыграть на опережение и вытащить его раньше, чем кто-то другой достанет свое оружие.

Утром людей на улице стало появляться непривычно много после ночного безлюдья. И хорошо, что все они двигались в одном направлении — в сторону автобусной остановки. Значит, отправляются на работу, никто не возвращается и не удивляется, снова увидев нас. А запомнить нас не трудно хотя бы по мотоциклу Скоморохова. Такой мотоцикл не каждый день на улице встретишь.

Между делом, чтобы убить время, я рассказал отставному подполковнику то, что услышал от капитана Сани. У него уже нет необходимости ехать в поселок Плановый, потому что бомжей найти уже невозможно. Разве что навестить их в морге. Сам собой возникал вопрос: кто их сжег? Второй Пашунин, который, предположительно, совершил убийство семьи, по времени уже не успевал это сделать, а потом еще и добраться к первому Пашунину с докладом. Вероятно, есть у подполковника Пашунина «чистильщики», которые подчищают место преступления. Но этот вопрос умозрительно разрешить невозможно, поэтому не стоило над ним и голову ломать.

А время шло своим естественным чередом…

Наконец мы дождались. Два человека подошли к «Москвичу». Один невысокий, в синем прокурорском мундире. Второй выше, суше, мосластее. Внешне они были не похожи. И я подумал, что они просто однофамильцы, а не братья. Тот, что повыше, был в тапочках, выглядел настолько расстроенным, что, по моему мнению, просто жаждал вылить себе в рот бутылку водки, чтобы успокоиться.

Он обладал приметой — крупной яркой родинкой под правым глазом. Обычно люди, имеющие такие характерные внешние приметы, стараются нигде не светиться, потому что их потом легко опознать.

Подполковник Пашунин был сердит и сосредоточен.

Между тем я вытащил свою трубку, и тут мне подумалось, что подполковник может знать меня в лицо, а память у следаков цепкая, и потому шлем снимать не стал, только глянул на монитор смартфона, несколько раз ткнул в сенсорный экран пальцем, включая камеру, и громко сказал Виктору Федоровичу:

— Эсэмэску прислал. Через пять минут будет здесь… — Отвлекающий маневр. Дескать, мы ждем здесь кого-то, кто прислал эсэмэску.

Видеокамера в моей руке работала одинаково и около уха, и около бедра. Разница была только в том, вертикально ведется съемка или горизонтально. Так, с трубкой в руках, я и сел на заднее сиденье мотоцикла. Но ни шлем не снял, ни темное стекло не поднял.

Пашунины на мотоцикл, естественно, посмотрели. Какой мужчина не посмотрит на такой мотоцикл? И сели в «Москвич». Высокому Пашунину в тапочках было, наверное, не слишком удобно. Он даже один тапочек потерял, когда в машину садился. Перегаром от них несло — на улице чувствовалось! Впрочем, мы стояли близко и потому, возможно, запах уловили. Но подполковник за руль садился без сомнений, считая, что погоны прикрывают его от любых нападок со стороны ГИБДД. Интересно, а в аварию попадет, тоже погонами прикрываться будет?..

* * *

Капитан Саня позвонила на трубку отставного подполковника Скоморохова со стационарного телефона (видимо, соседки) как по заказу, сразу после того, как «Москвич», дребезжа всеми своими проржавелыми от времени телесами, тронулся с места. Двигатель откровенно «троил», но подполковник Пашунин или не понимал, что это такое, или просто привык и не обращал внимания. Я бы на его месте для начала хотя бы свечи зажигания сменил. Однако сам он догадаться об этом пока не может. Это, кстати, со многими водителями старых автомобилей случается. Привыкают к тому, что машина у них вот-вот развалится от возраста, и ездят, пока она не встанет или в самом деле не развалится.

Отставной подполковник включил в своей трубке динамик, чтобы я слышал разговор. Голос капитана Сани я узнал легко:

— Это Радимова. Моя посланница сбегала в сотовый салон еще до открытия и уговорила знакомую продавщицу продать ей sim-карту. Передайте номер Тиму Сергеевичу.

Виктор Федорович передал, хотя я сам слышал и запомнил.

Я вставил свою новую sim-карту в смартфон и сразу же позвонил, даже не загоняя номер в память трубки. Естественно, я отдавал себе отчет, что старую трубку самой Сани уже могли раньше взять на прослушивание, как и трубку Скоморохова, с которой я с ней связывался. В ГРУ это делается, насколько я знаю, просто, хотя и стоит такое прослушивание дорого.

Дорого само спутниковое время, и потому не в каждой операции это применяется. Мои оппоненты спутников не имели, но имели систему СОРМ[12].

Во-первых, она не была настолько функциональной и всеобъемлющей, как прослушка через спутники-шпионы, во-вторых, требовала санкции суда, что, правда, не всегда соблюдается. Кроме того, нужны или веские аргументы, или большие связи для того, чтобы подключиться к СОРМу. Имел ли что-то из этого подполковник Пашунин, я не знал. Но рисковать приходилось. Шанс проколоться был минимальный.

На всякий случай, договорившись с капитаном Радимовой о встрече в кафетерии продовольственного магазина неподалеку от городского управления МВД, где мы с ней уже однажды вместе пили удивительно паршивый кофе, я все же решил подстраховаться с помощью отставного подполковника Скоморохова.

Он на мотоцикле ждал Радимову на улице и держал на бачке мотоцикла мой рюкзак, из которого я заранее выложил то, что не нужно было передавать в судмедэкспертизу. Виктор Федорович должен был посадить на мотоцикл капитана Саню, довезти ее последние восемьсот метров до городского управления МВД, дождаться, пока она не войдет в здание и не помашет ему рукой из окна — знак того, что никто не надумал отнять у нее рюкзак силой.

В магазин я пришел первым. И даже успел купить два пластиковых стаканчика кофе, когда появилась Радимова. С удивлением посмотрела на мои ничем не занятые руки. Она ожидала получить от меня вещественные доказательства.

— Ничего не принес?

Я кивнул на ее стаканчик.

— Пей… Кажется, это без яда…

И объяснил ей ее дальнейшие действия. Капитан не смутилась тем, что ей придется в узкой юбке забираться на заднее сиденье мотоцикла, и согласно кивнула. А я тем временем рассказал ей о своих ночных похождениях.

— А видеозапись? — спросила она. — Трубку дашь?

— Перешлю тебе на электронный адрес.

— Договорились. Когда?

— Думаю, в течение получаса. Плюс-минус десять минут.

Она ушла, не допив кофе. Я все же допил отвратительный напиток и тоже вышел. Вышел к дороге и стал ждать, когда Виктор Федорович вернется. Он вернулся, протянул мне шлем. И уже по связи сообщил:

— Все в порядке. Домой?

— Нет. Сейчас в разведцентр… Знаете, где это?

— Знаю.

Чем хорош на дорогах мотоцикл — это возможностью проезжать между рядами автомобилей, когда те стоят на светофоре. Это существенно сокращает время в пути. До разведцентра мы добрались за десять минут. Там я сразу позвонил старшему лейтенанту Столярову, компьютерщику разведцентра военного округа. Когда я назвал себя, он обрадовался.

— Трубку сменили, Тимофей Сергеевич?

— Нет, только «симку». Надеюсь, временно. Дело есть, Володя. Очень важное.

Меня когда-то познакомил со старшим лейтенантом начальник диверсионного отдела разведуправления округа полковник Быковский.

С тех пор я несколько раз пользовался услугами компьютерщика. И даже проходил у него краткий курс обучения мудреному хакерскому делу. Азы постичь сумел, но не более. Сам Володя мне объяснил, что хакер — это талант особого рода. У одного есть талант скрипача, у другого талант поэта, у третьего талант астролога. И не каждый, даже пройдя обучение, может стать великим скрипачом, великим поэтом или толковым астрологом. Все это в полной мере касается и хакера. Не имея определенного таланта, можно постичь только первичные навыки, но не более. Такое объяснение меня вполне устроило, и я перестал, что называется, рыпаться, не стал понапрасну тратить время.

— Подъедете?

— Я уже здесь. За воротами.

— Я освобожусь только через десять минут.

— Мы подождем…

Он вышел через семь минут. Я передал ему свою трубку, с которой Володя, недолго думая, через программу «WhatsApp» перебросил нужный файл на свой смартфон. Адрес, по которому требовалось отослать видеосюжет, старший лейтенант запомнил легко, но для проверки повторил.

— Сейчас сразу и отправлю, — пообещал он.

На этом мы и расстались.

— Отсыпаться? — спросил по связи Скоморохов.

— Думаю, это все-таки необходимо…

Естественно, отсыпаться мы поехали не по своим домам, а в квартиру отставного подполковника. Виктор Федорович постелил мне на диване в большой комнате, сам ушел спать в маленькую.

Заснул я сразу. Проснулся, когда часы показывали, что проспал я три часа. Звонила капитан Саня. Просто так звонить, чтобы узнать, как мне спится после ночной работы, она не стала бы. И я ответил.

— Дела наши с тобой, Тим, неважные, хотя и не сказать, что безнадежные.

— Бывали дела и хуже…

— Короче говоря, на том топоре, которым была зарублена семья в поселке Плановый, обнаружены твои отпечатки пальцев. Правда, на черенке твои отпечатки во многих местах перекрываются отпечатками другой руки в хозяйственной перчатке. Предполагается, что это твоя же рука. Антропологические размеры совпадают. Но перекрыты они не везде. В отдельных местах твои отпечатки ясные — программа «Папилон»[13] дала стопроцентную идентификацию.

— Оно и понятно. Я же этим топориком работал. Он похищен из моего дома. Правда, работал я без перчаток…

— А это еще требуется доказать. Но доказать это пока невозможно. Моего доверия к тебе и доверия подполковника Котова недостаточно, чтобы снять с тебя возможное обвинение. Следственный комитет настаивает на объявлении тебя в розыск.

— Я и это переживу… А что с нашими вещдоками?

Вышел из своей комнаты отставной подполковник Скоморохов. Выглядел он вполне выспавшимся. По крайней мере, не зевал. Прислушивался к нашему разговору и, как обычно, никак не показывал своих эмоций.

— Экспертиза пока рассматривает их… Данных у нас нет. Что касается Анатолия Пашунина… Это родной младший брат Владимира Пашунина. Сейчас проверяются операции, проведенные по банковской карточке. Были сложности с получением санкции суда на эти действия. Мы рискнули, в связи с оперативной обстановкой, обойтись без прокуратуры и без Следственного комитета. Подполковник Котов сумел настоять на своем. Подключил отделы собственной безопасности прокуратуры и Следственного комитета. Там в итоге дали Котову карт-бланш, хотя вначале требовали поделиться данными. Но он обещал не давать делу ход, а, когда будет собрана доказательная база, передать по назначению в отделы собственной безопасности.

— Понятно. Это все новости?

— Ты хочешь сказать, что новостей, по сути дела, нет?

— Я хотел сказать, что их немного.

— Еще могу сказать, что дело об убийстве семьи в поселке Плановый и о сожжении бомжей в подвале этого же дома объединили в одно производство и от нас забрали в Следственный комитет. Скорее всего, дело будет вести именно подполковник Пашунин. С оперативной бригадой в подвал того дома выезжала я. На месте был только дежурный следователь Следственного комитета. Он сразу сказал, что вести дело будет не он, что и без того перегружен другими делами.

Дежурный по Следственному комитету утром звонил Котову и предупредил, что следствие будут вести они. По тяжести так оно и полагается, вообще-то. И предположительно назвал подполковника Пашунина. Котов дал мой номер, чтобы Пашунин ко мне обратился для передачи всех материалов. Вот жду звонка от твоего, так сказать, оппонента.

— Пошути с ним… — предложил я.

— Каким образом?

— Предложи привлечь к расследованию капитана частного сыска. Пообещай договориться. Скажи, что помощник у него будет толковый.

— А если согласится? Встретишься? Рискнешь?

— Просто позвоню. Не забудь взять у него номер. И, главное, посмотри на его реакцию. Надеюсь, получится любопытная картина.

— Это обязательно. Ладно. Меня к Котову срочно вызывают. Я побежала. Если будет что-то новое, я позвоню… А мне, кстати, пришлось новую трубку купить. Чтобы всем не показывать, что я «симку» сменила. Могут ненужные вопросы возникнуть. Только по бабской куриной сущности, когда собиралась, старую трубку дома забыла. Но мне все равно кажется, что мы перестраховались с телефонными номерами.

— Возможно, — согласился я. — Но перестраховаться всегда лучше, чем недооценить противника. А ты сама говорила, что противник у нас серьезный.

— Я, вообще-то, про тебя говорила. Но меня, признаюсь, радует, что ты рассматриваешь меня, как члена своей команды. По сути дела, я таковой и являюсь. Ну, все. Я побежала. Начальство не любит ждать…

Она отключилась от разговора. Я убрал смартфон в чехол и коротко пересказал суть разговора Виктору Федоровичу.

— Я не знаю систему, по которой проводится распределение уголовных дел между следователями Следственного комитета, но думаю, что Пашунин приложил определенные усилия, чтобы забрать это дело к себе. И это может стать еще одним обвинением в его адрес. И не только в его. Думается, ему кто-то там из начальства покровительствует. И потому играть в открытую мы права не имеем. Это чревато провалом. Ты что, в самом деле решил пообщаться с подполковником Пашуниным?

— Я мог бы, при желании, пообщаться с ним прямо сегодня ночью. И присутствие второго члена банды меня не смутило бы. Тем более пистолет второго был уже у меня в качестве трофея. В дополнение к моему наградному. Нет, товарищ подполковник. Я просто так слегка рискованно играю. Возможно, я позвоню ему по телефону, чтобы заставить нервничать. Когда человек нервничает, он торопится, а когда торопится, то совершает ошибки. Я хочу заставить Пашунина торопиться. Пусть поторопится от меня избавиться. Я ему это сделать, естественно, не позволю, но он обязательно проколется…

Только я успел договорить, как трубка в чехле снова подала голос. Понимая, что капитан Саня, наверное, едва успела добраться до кабинета подполковника Котова, который расположен этажом выше, и не должна звонить, а мой новый номер, кроме нее, не знал никто, ответить я не поторопился. Но звонки настойчиво продолжались, и я достал трубку из чехла. К моему удивлению, определитель высветил номер Радимовой.

— Ты уже сбегала к начальнику? — поинтересовался я вместо приветствия.

— Сбегала. От него возвращаюсь. С лестницы звоню. Свяжись с Новиковым. Он звонил Котову. Есть для тебя интересные сведения.

— Ну вот… А ты мне сообщить их не можешь?

Петр Васильевич Новиков, бывший сотрудник городского уголовного розыска, сейчас возглавлял детективно-правовое агентство, в котором я работал. То есть был человеком, которому я непосредственно подчинялся. Ко мне он относился с неизменным уважением после того, как я при знакомстве сломал ему челюсть. Но я не горел желанием долго объяснять ему, каким образом я ввязался в расследование дела, которое не оплачивается ни в бухгалтерии, ни с помощью конверта в его кабинете. Новиков может не понять, что оно вообще не оплачивается, и подумать, что я просто не желаю делиться с агентством.

— Я не совсем в курсе того, что там у вас происходит. Знаю только, что Пашунин приезжал к Новикову. Они знакомы давно. После отъезда Пашунина Петя позвонил напрямую подполковнику Котову, поскольку мой старый номер — на трубке, которой у меня нет с собой, а новый номер он не знает. Короче говоря, позвони срочно…

— Уговорила… — согласился я. — Визит Пашунина, вообще-то, говорит о том, что он человек достаточно смелый и не очень боится быть побитым.

— Он просто понимает, что ты иногда бываешь законопослушным и не будешь сразу применять методы допроса подозреваемого, допустимые в глубоком вражеском тылу. Тем более на рабочем месте, где почти все вокруг — бывшие менты. То есть преступник в данном случае считает, что ты — не преступник, тем не менее желает тебя обвинить. И действует методами, которые, как он полагает, не имеешь возможности применить ты. Ну, я совсем запуталась в объяснениях. Позвони Новикову. Он все тебе расскажет. Видимо, Петя что-то сказал Котову, и Котов был серьезен и категоричен. А потом позвони мне и расскажи, что там у вас в агентстве произошло. Я не думаю, что Петя Новиков набил Пашунину физиономию. Петя — человек сдержанный и культурный, хотя и бывший мент…

— Приятно слышать от настоящего мента такую самокритичность, — не удержался я от колкости. — Ладно. Позвоню…

— Мне сообщить не забудь. Мне вот только что принесли документы из судмедэкспертизы. Как раз прочитаю, и будет что тебе сообщить.

Это она ловко подцепила меня на крючок. Понимала, что я, возможно, решу действовать, не поставив ее в известность, и воспользовалась фактом доставки документов от экспертов, чтобы меня обязать совершить ответный звонок.

— Виктор Федорович, разрешите вашей трубкой воспользоваться, чтобы мой номер не светить…

Скоморохов молча протянул мне свою трубку. Я набрал номер генерального директора детективно-правового агентства. Петр Васильевич не отвечал долго. Не знал, видимо, как реагировать на звонок с незнакомого номера. Клиенты обычно звонят ему через приемную и по городскому телефону. Его сотовый номер известен лишь узкому кругу лиц. Да и, возможно, какие-то обстоятельства задерживали генерального директора с ответом.

Мне не пришлось звонить через секретаршу — он все же ответил.

— Слушаю. Новиков…

— Петя, это я. Ты, говорят, активно меня разыскивал?

— Да, Тим Сергеевич, — Петя обычно старался разговаривать со мной уважительно на «вы». Правда, недавно он начал было переходить на «ты», но потом что-то остановило его желание, и он снова перешел на «вы». — Хорошо, что вы позвонили. Я уж и не знал, где вас искать…

— Котов умеет искать профессионально. Что случилось? Кому я так срочно понадобился?

— Недавно к нам приезжал из Следственного комитета подполковник Пашунин. Я его давно знаю, еще когда он следователем в областном управлении МВД работал. Очень хотел с вами встретиться и поговорить. Я сказал, что вы работаете по свободному графику и не всегда бываете в своем кабинете. Иногда можете не показываться по несколько дней. Пашунин стал интересоваться делом, которое вы ведете. Я потребовал решения суда на такой запрос. Он обещал сделать такое решение и уже завтра предоставить мне. А пока предложил, мягко говоря, «по-дружески» поделиться с ним информацией. Я, естественно, отказался. Он вообще очень скользкий тип, и я давно знаю, что с ним следует соблюдать осторожность. Но сегодня он был очень напорист, просто на себя не похож. И это меня еще больше насторожило. Так мы и расстались, ни о чем не договорившись. Я подошел к окну, когда он вышел, и проводил его взглядом. Его машина стояла у бордюра по ту сторону газона. Я наблюдал в щель между пластинами жалюзи, и меня видно не было. Но Пашунин сел не в свою машину, а в ту, что стояла позади. Там сидели двое. Что-то он им объяснял, ругаясь, как мне показалось, хотя ругаться и проявлять эмоции — это откровенно не его манера поведения. Потом Пашунин пересел в свою машину и уехал. А вторая машина осталась. Я сразу догадался, что она вас ждет. Но люди в машине — абсолютно гражданские.

— Может, просто менты в гражданской одежде? — предположил я.

— Я бинокль использовал, чтобы лучше рассмотреть, — объяснил Новиков. — В бинокль видно, что у них там в салоне охотничье ружье. Если бы были менты, они были бы с табельным оружием. Менты у нас дробовиками не пользуются. Один из них, что за рулем сидит, весь «расписной». У ментов, конечно, тоже случаются татуировки. Но не до синевы… А у этого на руках живого места нет. Откровенная принадлежность к криминалитету просматривается. Лицо его мне не дает рассмотреть крыша машины, но, похоже, человек сухощавый и жилистый. У второго лицо хорошо видно. Под правым глазом большая родинка — характерный и заметный признак.

— Понятно. Я знаю, кто это. А сейчас эта машина…

— Там и стоит. Я ее в окно вижу. И оба типа на месте…

— Спасибо, командир, за предупреждение! Я учту ситуацию, хотя сомневаюсь, что они меня ждут. Да и зря ждут. Я сегодня появляться в кабинете не планировал. Впрочем, посмотрим…

Глава восьмая

Генеральный директор проявил корректность, понимание ситуации и не спросил, когда я появлюсь в конторе, не поинтересовался, каким делом я занят и какие именно из моих результатов могут заинтересовать Пашунина. Из чего я сделал естественный вывод, что Котов что-то ему уже рассказал. Но то, что мне рассказал сам Новиков, меня сильно заинтересовало. И в голове сразу возникли отдаленные наметки на план действий. Однако воплотить этот план в жизнь я без отставного подполковника Скоморохова, естественно, был не в состоянии. Я пересказал Виктору Федоровичу то, что узнал от Новикова, и сразу выложил свои наметки на действия.

Обсудить все сразу мы не смогли, потому что позвонила Радимова. Она уже, как я догадался, просмотрела выводы судмедэкспертизы и желала пересказать их мне. Я включил на трубке динамик, чтобы потом не пересказывать новости Скоморохову.

— Привет, командир! — ответил я. — Готов тебя выслушать…

— Если готов, то слушай. Не все так однозначно, тем не менее зацепиться есть за что.

— Слушаю.

— Сначала положительное? Или отрицательное? Что предпочитаешь?

— Начни с отрицательного, чтобы потом остаться в хорошем настроении.

— Уговорил. Ствол пистолета, что ты передал, по своим характеристикам не совпадает с тем, из которого стреляли в сына женщины в поселке Плановый. Там вообще пуля, вероятно, от «макарова», хотя это не категоричное утверждение. При этом пуля сохранилась достаточно хорошо, поскольку прошла через внутренние органы, не задев костей, и только на выходе в кости застряла. Она имеет характерные признаки от выщербины ствола. И потому эксперт делает стопроцентный вывод, что это пуля от другого пистолета. Не от того, который предоставил ты. Там ствол хотя и не чищен, но выщербин не имеет. И вообще эксперт предполагает, что пистолет, из которого стреляли в мужчину в Плановом, — не боевой, а переделан под боевой из травматического оружия. Те самые выщербины ствола — это обычно бывает характерным признаком переделанного оружия. Может быть, только один ствол от переделанного оружия. Это следует рассматривать как вариант. Такие случаи встречались в практике.

— Не смею возразить… Не компетентен… Слушаю дальше.

— Рассказываю дальше. На пистолете, в том числе на спусковом крючке, обнаружены те же отпечатки пальцев, что на пластиковой банковской карточке, на водительском удостоверении и на бумажнике. Из чего можно предположить, что эти предметы принадлежат одному и тому же лицу. Уже есть причина для задержания Анатолия Пашунина. Первая причина…

Меня последняя фраза слегка воодушевила.

— Первая? Если есть первая, значит, есть и последующие?

— Есть еще одна, но не такая доказательная.

— Слушаю.

— Остатки шлака на подошве предоставленного на экспертизу ботинка совпадают со шлаком из подвала дома, где было совершено убийство семьи, а потом были облиты бензином и сожжены два бомжа.

— То есть по совокупности улик мы можем провести задержание?

— Думаю, пока еще рано. Просто задержание — не вижу в этом смысла. А арест маловероятен. Лучше подождать. Снятие полумиллиона мы отследили. Анатолий Пашунин снял деньги со своей карточки. Еще не имеем данных, откуда и когда они ему перечислены. Данные будут у нас до конца дня. По крайней мере, обещали предоставить, хотя такими данными банки делятся неохотно. Обычно требуют санкцию суда. Но это тоже может не дать повода для ареста. Задержание на обычные семьдесят два часа, повторяю, нам ничего не даст. Задержим, поговорим, он посмеется, и все. А потом суд не позволит провести арест, и все наши старания сойдут на нет. Разве что оружие может сыграть свою роль. Незаконный оборот оружия — статья серьезная. Но, я подумала, тогда тебе придется выступать в суде в качестве свидетеля, и тебе же прямо там смогут предъявить обвинение в краже чужого имущества. В том числе и денег. А что если Анатолий Пашунин сумеет доказать, что деньги эти давно копил на машину? Снял, чтобы машину купить, а их тут же и украли. Нам же пока неизвестно, когда к нему поступили деньги и откуда. Результат может оказаться плачевным. Тебя там же, в здании суда, возьмут под стражу и оформят арест, основываясь на твоих же показаниях по другому делу. То есть подполковник Пашунин сумеет своего добиться, только другим путем.

— Понятно. А вот подскажи мне, покушение на человека может рассматриваться как убедительное доказательство вины подозреваемого? Если он попытается кого-то застрелить… Скажем, меня… За неимением пистолета может воспользоваться охотничьим ружьем.

— Это будет рассматриваться, как серьезное доказательство вины, — сказала капитан Саня сухо и жестко. — Тим, ты что надумал?

— Если надумаю, я тебе позвоню.

— Не подставляйся и не поддавайся на провокации… Эти люди будут стрелять не задумываясь. Они слишком много на карту поставили, чтобы позволить себе проиграть.

— Не переживай. С другой стороны на карте стоит моя жизнь, а я ею иногда все же дорожу.

Я отключился от разговора и посмотрел на Скоморохова. Звонок капитана Радимовой только подхлестнул отставного подполковника на дальнейшие действия, это я понял по его взгляду. С Виктором Федоровичем было легче работать, чем с капитаном Саней, хотя бы в том смысле, что он понимал, что такое обоснованный риск, и его не требовалось уговаривать, чтобы на этот риск пойти. То есть на риск готов был пойти я, но отставной подполковник не возражал и брался меня подстраховать. Признаться, страховка со стороны такого человека стоила многого. Я не доверился бы ментам, не доверился бы спецназу ФСБ, но Скоморохову как прикрытию доверялся вполне.

Хорошо понимая друг друга, мы сели с карандашом и листком бумаги за стол и составили тщательно продуманный план. После чего я позвонил Петру Васильевичу Новикову. На сей раз он ответил сразу.

— Петя… Извини, опять я…

— Я запомнил ваш номер.

— Нужна помощь…

— Говорите…

— Та машина все еще под твоим окном?

— Куда они денутся! Я думаю, до конца рабочего дня стоять намереваются.

— Тогда — сверим часы…

Мы сверили. Я на трубке, Петя, наверное, на руке. У него хорошие дареные часы, кажется, даже настоящие швейцарские, не китайская подделка. То ли трубка ошибалась на минуту, то ли наручные часы у Пети. Но это не имело значения.

— У кого-то из наших сотрудников есть большие внедорожники?

— Есть. Несколько штук…

— Внедорожник нужен только один. Поставить его позади той машины, чтобы обзор сильно прикрывал. А вторую машину можно взять любую. Поставить впереди, чтобы резкий выезд перекрыть или хотя бы сильно ограничить. Сделать это будет необходимо через сорок две минуты ровно. Хоть по твоим часам, хоть по моим… Сорок две минуты…

— Без проблем. Сделаем. И что еще?

— Ничего. Пусть сотрудники выйдут из машин и удалятся в свои кабинеты. Дальше без них работаем. Мы сами справимся.

— Могу выделить группу быстрого реагирования, — предложил генеральный директор.

— Если есть желание, пусть третья машина просто подъедет, когда мы начнем действовать, то есть когда меня увидят рядом, и встанет на дороге, полностью заблокировав «гостей».

— Полностью заблокировать не получится. Они стоят под небольшим углом к тротуару и могут напрямик через тротуар рвануть. По головам пешеходов. Там бордюр низкий. Проедут, если аккуратно, без разбега, но не сразу рванут. А разбег им и сделать негде…

— На тротуаре буду я с пистолетом. Не позволю выехать. Я пешеходов уважаю.

— Понял. Могут задним ходом резко на дорогу выскочить, но там движение большое. Подставятся… Ладно. Осталась сорок одна минута. Пошел договариваться с сотрудниками. Вы лишку тоже не рискуйте, Тим Сергеевич.

— У меня страховка мощная…

* * *

На месте действия мы с отставным подполковником оказались через тридцать минут. Неправильно рассчитали время. Но виноваты были не мы, а светофоры, работу которых мы просчитать возможности не имели. Мы попали на «зеленую улицу» и ехали практически без остановок. Но это все равно лучше, чем опоздать.

Пришлось поставить мотоцикл во дворе дома через дорогу, чтобы не бросался в глаза, но оставить, естественно, под присмотром владельца.

Я же тем временем вышел на рекогносцировку. Дорога, на противоположной стороне которой должно было развернуться действие, была не настолько широкой, чтобы помешать наблюдению.

Я рассмотрел под окном Петра Васильевича Новикова старую «Ладу», в которой сидели двое. Также увидел, как откуда-то со стороны, словно издалека, к ней приблизились одна за другой две машины наших сотрудников.

Первым ехал «Мицубиси Лансер». Он встал перед «Ладой». Но «Лансеру» не позволял повернуть радиус разворота, и потому, встав около бордюра, он на пару метров сдал назад. «Лада» трижды нервно просигналила. Но «Лансер» и без сигнала остановился. Водитель из отдела сопровождения грузов успокаивающе поднял ладонь, обращенную к водителю «Лады», постучал пальцем по циферблату часов, показывая, что он удалится только на минуту. Потом мяукнул сигнализацией, перешел тротуар и двинулся к дверям детективно-правового агентства.

Тут же сзади к «Ладе» подкатил большой джип «Гранд Чероки», из которого вышли и быстро ушли в том же направлении, что и водитель «Лансера», четверо. Все они очень спешили, почти бежали и даже друг друга подгоняли. Им просто некогда было остановиться, посмотреть и осознать, что они лишили возможности выехать на дорогу чужую машину. Все выглядело вполне естественно. Когда требуется, даже бывшие менты могут стать хорошими актерами, независимо от того, занимались ли они когда-то в художественной самодеятельности.

Пора было и мне вступать в игру. Я зашел во двор и сделал знак отставному подполковнику Скоморохову, который смотрел в мою сторону. Он поехал, как договаривались. Сделав большой круг через другую улицу, он должен был остановиться позади джипа «Гранд Чероки». Я же дворами двинулся в обратную сторону, на следующем перекрестке перешел по переходу дорогу и направился в сторону дверей детективно-правового агентства. Я должен был пройти мимо «Лады», в которой меня дожидались Анатолий Пашунин и какой-то «расписной» уголовник. С дробовиком дожидались.

Мне было интересно. Они что, думают стрелять в меня или попытаются под дулом ружья усадить к себе в машину и увезти туда, откуда я, по их замыслу, не должен был вернуться?

Пройти предстояло метров пятьдесят, и как раз на этом участке мне пришла в голову интересная мысль. Почему подполковник Пашунин так резко заинтересовался моей персоной? То есть почему он решил резко пойти на меня в атаку? До этого была атака, но весьма хилая, при которой сам Пашунин никак не просматривался в качестве моего противника. А теперь он пошел на риск и лично заявился к Новикову. Чем таким я его достал?

А достать его я мог только одним — своим ночным визитом. Но откуда он мог знать, что это именно я навестил его квартиру? Ответ напрашивался сам собой. Материалы на экспертизу передала капитан Радимова. Могла она сказать, что материалы добыл я? Но, даже если бы она не сказала, Пашунину нетрудно было бы связать капитана Саню со мной. Но для этого кто-то из экспертов должен был бы позвонить подполковнику Пашунину и предупредить его. Что могло вызвать звонок? Ботинок, естественно, не подписан. Пистолет тоже не идентифицируется с конкретным человеком. А вот права, пластиковая банковская карточка и бумажник, в котором они лежали, — это идентифицируется. Значит, эксперт знал лично и подполковника Пашунина, и его брата, если сразу связал все вместе и сообщил следователю.

Человека с такими данными, как у меня, нельзя оставлять в живых, понял я точку зрения преступников. Единственное, что может их временно притормозить, — желание вернуть деньги, большие деньги, которые я уже передал, не считая, капитану Радимовой для экспертизы. И тут меня во второй раз словно стукнуло по голове. А ведь сама капитан Саня знает то же самое, что знаю я. И автоматически становится опасным носителем информации. Ее, возможно, тоже постараются убрать!

Я не дошел до «Лады» метров тридцать, достал трубку и позвонил капитану Сане.

Услышав знакомый голос, я очень обрадовался. Значит, подполковник Пашунин опаздывает на полшага. И мне необходимо опережать его и дальше. Я остановился, прислонился плечом к стене дома и стал подробно объяснять Радимовой сложившуюся ситуацию.

— Пашунин звонил мне полчаса назад, — сообщила в ответ капитан Саня. — Обещал приехать через сорок минут. Значит, будет минут через десять. Приедет за материалами по ночному сожжению бомжей. Мне что, пистолет держать на столе?

— Лучше на коленях. Со снятым предохранителем. Нет, ты права. На столе лучше. Прямо под рукой. Это предупредит… А лучше, чтобы рука на пистолете лежала. Или пригласи кого-нибудь к себе в кабинет. Как раз на момент визита Пашунина. Пусть хоть тот же Леха Колбасников посидит. Если бегать по кабинету не будет, ноги сильно вонять не станут. Потерпишь ради безопасности.

— Хорошо. Я Лешу приглашу. Пусть стоит в коридоре. А как Пашунин зайдет, он следом за ним. А потом окно открою, помещение проветрю… Колбасников с ним знаком, сильно его недолюбливает и подстрахует с удовольствием. Ты сам как?

— Сейчас момент серьезный. Я даже остановился, чтобы позвонить. Потом расскажу. Ты не забудь Пашунину про меня напомнить…

Я отключился от разговора, но трубку от уха не убрал. Когда человек увлечен разговором, это убеждает в его неспособности к самозащите и дополнительно провоцирует нападение. Хотя в данной ситуации провоцировать его необходимости не было. Нападение уже давно подготовлено. Иначе не стала бы машина с двумя людьми так долго стоять под окнами Новикова.

Я шел вперед уверенно, не смотрел на «Ладу», тем не менее прекрасно видел расфокусированным зрением и людей в машине, и каждое движение вокруг себя. Чтобы увидеть то, на что не следует смотреть, зрение обязательно должно быть расфокусированным.

И я увидел, что замечен и опознан. Это значило, что или меня преступникам уже когда-то показывали живьем, что, впрочем, несложно сделать, поскольку паранджу[14] я не ношу, или где-то сфотографировали. Заметить меня можно было по камуфлированному костюму. Хотя такие костюмы уже давно перестали быть предметом одежды исключительно людей служивых, все же носит их не каждый. И внимание того, кто ждал меня, я привлек именно этим костюмом, поскольку на одной из центральных улиц города камуфляж носят немногие.

Еще я сразу заметил, как стало опускаться стекло в задней дверце машины. Это говорило о том, что дверцу эту открывать не собираются. Значит, собираются сразу выстрелить, а не сажать меня в машину. Тем хуже для этих парней. Мне, признаюсь честно, не нравится и вообще никогда не нравилось, когда в меня кто-то стреляет или хотя бы думает, что сумеет выстрелить, и готовит оружие. Я в такой момент вполне в состоянии озвереть и дать адекватный отпор. Адекватным был бы, конечно, только выстрел. Но стрелять на поражение я желания не имел, хотя, возможно, следовало бы это сделать.

Тем не менее я вообще не думал себя защищать, поскольку доверил это дело другому человеку — весьма надежному, на мой взгляд. Еще только приближаясь к «Ладе», я заметил движение. Это прямо на тротуар выехал мотоцикл. И хотя по краю тротуара никто не фланировал, такая езда все же была опасной.

Я шел и смотрел вперед, держа трубку у уха, и улыбался то ли собственным мыслям, то ли словам, которые я в трубке слушал. И даже допускал, что двум отдельным людям в автомобиле моя улыбка кажется улыбкой идиота. Это потому, что они уверены в результате своих действий. Я же был уверен в обратном и вполне мог себе позволить беззаботно улыбаться.

Однако улыбка не помешала мне уловить момент, когда из окна автомобиля показались два вертикально расположенных ствола. В подобных ситуациях обычно используют дуплет. Если патроны заряжены, скажем, охотничьей картечью, жертву разорвет на части. Ой, не люблю я, когда меня на части разрывает! Честное слово офицера — не люблю! И потому у меня даже желание появилось выхватить пистолет и расстрелять этих людей в машине. Но я удержался. Однако фиксировал чуть не каждый вершок расстояния, на которое стволы высовываются.

Но фиксировал эти вершки не только я. Отставной подполковник Скоморохов смотрел, видимо, тоже достаточно внимательно из-за джипа «Гранд Чероки», оставаясь невидимым стрелку, хотя в последний момент у меня появилось опасение, что мотоцикл может оказаться замеченным в правое боковое зеркало заднего вида водителем «Лады». Но тот, скорее всего, тоже смотрел больше на меня, чем в зеркала. И потому Виктор Федорович оставался незамеченным. Хотя сам видел все и всех. В том числе и происходящее в «Ладе».

Там Анатолий Пашунин приложил приклад к левому плечу, как обычно стреляет левша по зрению[15]. А локоть высунул за дверцу. Стволы стали подниматься в мою сторону, но еще недостаточно высунулись из машины. Высунуть стволы полностью мой киллер намеревался, как я понял, только в самый последний момент. И этот момент приближался.

Как только стволы начали высовываться, я увидел, как сорвался с места мощный мотоцикл. Десяток метров он пролетел по тротуару, словно по воздуху. А стволы высовывались все активнее. Виктор Федорович подлетел на скорости к машине и легко ухватился левой рукой за стволы и цевье. Хватка у отставного подполковника — будь здоров! Ружье вывалилось из рук Анатолия Пашунина, кажется, даже приклад ударил его в лицо. Но выстрел все же раздался. Правда, в воздух, потому что стволы смотрели уже в небо.

«Лада» завелась легко и сразу. Мотоцикл пролетел еще метров пять вперед, там Скоморохов бросил ружье, двумя руками взялся за руль и только после этого затормозил. При торможении мотоцикл развернуло на сто восемьдесят градусов. Но автомобиль уже заезжал передними колесами на бордюр и вполне мог рвануть по тротуару прямо на мотоциклиста и людей, которые находились неподалеку. Я успел выхватить пистолет, выстрелил сначала в колесо, а потом направил ствол на водителя, который остановил машину сразу после моего выстрела и лег лицом на руль. Там же, на руле, лежали и его полностью татуированные руки.

А к нам на помощь уже бежало пятеро парней из детективно-правового агентства. Новиков все же выставил подстраховку. В руках каждого был пистолет. Я знал, что пистолеты у всех травматические. Во всем агентстве только я один носил боевое оружие. Но неопытный взгляд не отличит пистолет Макарова от травматического пистолета «макарыч». И выглядели эти пятеро парней в черной униформе солидно и даже устрашающе. И водитель «Лады», и Анатолий Пашунин за секунды были вытащены из машины. На запястьях того и другого защелкнулись наручники.

А я заметил, что по другую сторону дороги от бордюра резко стартовал старенький «Москвич-412» такого же цвета, как у Владимира Пашунина. К сожалению, номер я различить не смог из-за расстояния. Кроме того, «Москвич» сразу же растворился в потоке. Но ведь подполковник Пашунин должен был в это время посетить городское управление внутренних дел, чтобы забрать документацию по убийству двух бомжей в подвале жилого дома в поселке Плановый. Не мог же он оказаться одновременно в двух местах сразу.

Задержанных увели в помещение детективно-правового агентства, куда уже вызвали полицию. Поскольку организацией занимался бывший сотрудник городского уголовного розыска Петя Новиков, резонно было предположить, что полицию он вызвал из горотдела. Но я все же остановился у крыльца рядом с мотоциклом отставного подполковника Скоморохова, вытащил трубку и позвонил капитану Сане.

— Да, Тим, слушаю тебя…

— Пашунин не приезжал?

— Звонил только что. На полчасика задерживается.

— Братца его повязали. Вместе с уголовником. Братец пытался застрелить меня из охотничьего ружья. Прямо около нашей конторы. Петя Новиков вызвал полицию. Надеюсь, вашу. Будь в курсе. Мне показалось, что от противоположной стороны дороги отъехал «Москвич» Пашунина. Номер я не видел — далековато было. Однако если это был он, то он в курсе, что брата задержали, и будет принимать ответные меры. Боюсь, что кардинальные. Не забыла про Колбасникова?

— Он предупрежден. Как только Пашунин войдет в здание, дежурный позвонит Лехе, и Леха зайдет ко мне. Решили так… А перед ним я другое дело раскрою. Якобы читаю материалы. Это подозрения не вызовет. Но я и пистолет буду держать перед собой.

— В сумке? — переспросил я с ехидцей, помня, что Радимова носит пистолет не в кобуре, а в сумке и обычно очень долго вытаскивает его.

— Но сумка-то на коленях… — оправдалась она.

— Переложи пистолет на стол. Только так, чтобы сам Пашунин не смог перехватить его. А еще лучше, вытащи обойму.

— Ты перестраховщик!

— Да! В том, что касается тебя, я стремлюсь перестраховаться.

— И на том спасибо! — В ее голосе чувствовались радость и теплота, которые я оценил. Теплота даже бродячей собаке приятна, что уж о человеке говорить. — Но ради моего спокойствия мог бы и о своей безопасности больше заботиться.

Я на эти слова не отреагировал.

— Как мне посоветуешь поступить? Наряд вот-вот приедет. Мне светиться или не стоит?

— Я не слышала, чтобы тебя объявили в розыск. Наверное, можешь спокойно участвовать в подписании протокола. Подожди… Звонок на городской телефон…

Она положила трубку на стол и вежливо с кем-то заговорила. Но недолго.

— Тим… Мне это не нравится…

— Что случилось?

— Опять звонил Пашунин. Сказал, что обстоятельства его задерживают. Освободится не раньше чем через полтора часа.

— А что конкретно тебе не нравится?

— Я опасаюсь, что он сам заявится со своим спецназом к вам в агентство и просто заберет с собой задержанных.

— А кто же ему их отдаст!

— Наряд полиции не посмеет выступить против Следственного комитета. Там же одни сержанты. Что они подполковнику скажут!

— Здесь я и Скоморохов. Мы просто пошлем Пашунина вместе с его спецназом подальше, и все. Если не согласятся, то поможем им удалиться через окна. Хотя жалко стекла… Но можем и через дверь отправить… И с крыльца спустить с ускорением свободного падения.

— Это уже большой конфликт. И нежелательный. Обязательно будет стрельба. Кроме того, у меня есть опасения, что Пашунин попытается тебя задержать. Со своим же спецназом.

— Не говори мне про их спецназ. Это даже хуже СОБРа. Мы вдвоем с отставным подполковником уложим их штабелем и реквизируем оружие.

Я увидел, как тротуар пересекает машина полиции «уазик» с обыкновенным нарядом.

А за ним едет «Газель» с бойцами городского СОБРа.

— Вот, ваши уже приехали, — сообщил я капитану Сане. — Машина с нарядом и машина с СОБРом. Боевой состав.

— Отлично. Садись с СОБРом в машину и — в горотдел. Я сама вас встречу в дежурке. На месте протоколы составим. А наряд пусть свидетелей опрашивает и протоколы сразу ко мне везет. Я сейчас дежурного предупрежу, чтобы он с СОБРом связался и передал им распоряжение. Жду, Тим.

Глава девятая

Я вошел в помещение агентства как раз, когда капитан, старший группы СОБРа, принимал распоряжение от дежурного по горотделу. Это я понял по взгляду, который капитан бросил на меня. Мы с ним были немного знакомы. По крайней мере, визуально.

— Распоряжение получил? — спросил я.

— Поехали, — согласился капитан и сам отдал распоряжение своим подчиненным: — Забираем задержанных.

— А моя машина? — спросил «расписной» водитель.

— Ключи оставь. Эвакуатор подгонят, заберут. Эвакуатор уже вышел.

— Ключи в машине. Там колесо прострелено. Эвакуатор мне диск погнет.

— Не переживай. Когда ты освободишься, если освободишься вообще, твоя машина уже на стоянке сгниет. Документы на машину! — Капитан протянул руку и получил документы. Я заглянул в них. И вслух выразил свое удивление:

— А номерной знак другой! Ворованная машина? Или номера ворованные?

— Не может такого быть! — неподдельно удивился «расписной». — Может, на стоянке подменили… Я сегодня ночью машину в гараж не ставил, на городской стоянке оставлял… Не знаю… У меня были собственные номера…

— Разберемся, — решил капитан. — Поехали.

— Мне в больницу нужно, — выразил требование Анатолий Пашунин. — У меня палец сломан…

— В носу сильно ковырял? — спросил капитан.

— Когда ружье у меня вырывали, я удержать его пытался и за скобу зацепился пальцем. И даже выстрелил нечаянно…

— Нечаянно не туда выстрелил, куда целился… — поправил я его, рассматривая лицензию на оружие. Документы были в порядке. Анатолий Пашунин имел право на охотничье ружье.

— Я ни в кого не целился.

— С ружьем по городу катался. Просто так, ради развлечения…

— Я взял ружье с собой, чтобы Коля мне резьбу на прикладе сделал. Он — резчик по дереву. Лучший специалист у нас в городе.

Последовал кивок в сторону «расписного».

— И не заметил, что ружье заряжено… — констатировал капитан.

— А что вы с Колей и с ружьем на несколько часов здесь застряли? — задал я свой вопрос.

— Мы с десяток минут и стояли-то, — объяснил «расписной» Коля. — Движок что-то чихать начал. Я остановился позвонить знакомому механику. Он обещал вскоре приехать.

— Поехали… — поторопил капитан. — Разбираться в горотделе будем. Нас уже ждут…

Задержанных, не снимая с них наручники, взяли под руки и вывели на улицу. И даже не надевали на голову черные колпаки, как часто показывают перемещение задержанных по телевидению. Хотя я только могу догадываться, для чего эти колпаки используются. Наверное, чтобы журналисты не опознали преступников.

— Я на мотоцикле поеду, — решил я. — Мы вас обгоним и будем ждать в дежурке.

Капитан только плечами пожал. «Газель» была не резиновая, ехать в тесноте никому не хотелось. Тем более что добавилось двое задержанных, которых, естественно, должны были посадить или даже положить на пол, чтобы исключить возможность сопротивления.

Петр Васильевич Новиков проводил нас до дверей. Наш генеральный директор очень мудро не вступил в предварительный разговор с задержанными и не стал утверждать, что стояли они под его окнами не десять минут, а несколько часов. Не дал возможности подготовить правдоподобный ответ. И не спросил, какие указания давал им подполковник Пашунин, когда вышел из детективно-правового агентства. Как и я не спросил, где Анатолий Пашунин нашел точно такие же берцы, как те, в которых он был вчера, и когда успел снять тапочки, в которых мы видели его вместе с отставным подполковником Скомороховым сегодня утром.

— Петя, покомандуй тут, чтобы наряд свидетелей опросил, — дал я распоряжение своему директору. — И все остальное, как положено…

* * *

Мы с Виктором Федоровичем добрались до городского Управления внутренних дел намного раньше, чем «Газель» с задержанными и бойцами городского СОБРа. Мотоцикл еще раз показал свои исключительные возможности в обязательных в это время дня автомобильных пробках.

Капитан Радимова, как и обещала, дожидалась нас в комнате дежурного. Пока никаких поползновений на мое задержание не наблюдалось.

И даже дежурный кивнул мне вполне приветливо, как старому доброму приятелю, хотя мы были едва знакомы. А именно задержания как основной помехи в расследовании ради собственного оправдания я и опасался как основного хода со стороны подполковника Пашунина. Но полагался при этом на авторитет и знание обстановки Радимовой. Она не пригласила бы меня, если бы была опасность такого рода. Впрочем, Радимова могла всего и не знать. Тогда пришлось бы прибегнуть к авторитету подполковника Котова.

Когда прибыла «Газель», задержанных поместили не в «обезьянник», который находился здесь же, в дежурке, а сразу отвели в подвал и посадили по разным камерам, кстати, одиночным. Городской отдел МВД — это не СИЗО. Здесь обычно никого не держат дольше отведенных законом семидесяти двух часов, и потому свободных камер здесь много.

Капитан Саня допрашивала их по отдельности. Но перед этим опросила меня с отставным подполковником Скомороховым. И тоже, как положено, по отдельности. Сначала Виктора Федоровича, потом меня. Мы в данном случае были не жертвами покушения, а участниками контроперации, проводимой сотрудником частного детективно-правового агентства с привлечением на добровольной основе бывшего сослуживца капитана частного сыска. То есть мы писали не заявление по поводу покушения на нашу жизнь, а рапорт о своих действиях. Вернее, писали не мы, писала капитан Саня, а мы только собственноручно приписывали стандартную фразу каждого протокола: «С моих слов записано верно и мною прочитано». И ставили подпись. В то время, когда я находился в кабинете с капитаном Радимовой, к нам вошел начальник городского уголовного розыска подполковник Котов.

— В этот раз не закрылись? И правильно… Лишних разговоров не будет, — сказал Василий Андреевич. — Я прерву ненадолго вашу беседу. Данные пришли кое-какие… В том числе и по экспертизе…

Выглядел подполковник мрачным, похоже, ожидать приятных сообщений не стоило.

— Слушаем, товарищ подполковник…

— Мне тут звонил подполковник Пашунин. Пообщались с ним, кое-что он сообщил. Его родной брат Анатолий проживает в поселке Плановый в соседнем доме с тем, где было совершено убийство семьи. У жильцов дома, не у всех, но у многих, в подвале имеются хозяйственные сараи. Когда дома строили, шлак завозили централизованно. Значит, во всех ближайших домах он одинаковый. Анатолий Пашунин сарай имеет, посещает его время от времени. Отсюда и шлак на подошве его ботинка. Значит, экспертиза ничего не дала. Это наш провал. Второе… Еще один провал… Тимофей Сергеевич, ты рассматривал содержимое бумажника?

— Конечно, — подтвердил я.

— И не увидел там сложенный вчетверо листок бумаги? Стандартный, формата А4?

— Не было там такого листка. Мы вместе с подполковником Скомороховым смотрели. Там были только водительские права, банковская пластиковая карточка и деньги. Готов за это поручиться. Думаю, и Виктор Федорович поручится…

— Верю. И тебе, и Скоморохову тоже верю. Но тем не менее теперь там этот листок появился. Я позвонил эксперту. Тот подтвердил наличие в бумажнике листка с заявлением от Анатолия Пашунина, якобы нашедшего в подвале своего дома пистолет и намеревающегося сдать его в полицию. В райотдел заявление…

— А почему же сразу не сдал? — поинтересовалась Радимова.

— Поехал к брату посоветоваться, куда сдавать… Братья давно не виделись, выпили. Ночью их обокрали. Но это все мелочи. Кстати, подполковник Пашунин заявляет сумму, лежащую в бумажнике, — на двести пятьдесят тысяч больше, чем там было на момент передачи на экспертизу.

— То есть обвиняет нас еще и в воровстве?

— Обвиняет. И в квартирной краже тоже обвиняет…

— Он слишком много на себя берет… — заявила капитан Радимова. — Своими обвинениями он объявляет нам войну. И мы будем вынуждены принять его вызов.

Она посмотрела на меня, подтверждая, что остается со мной в одной команде и готова отвечать и за несанкционированное проникновение в чужую квартиру, и за похищение вещей из этой квартиры.

Котов продолжал:

— Он, конечно, может сказать, что двести пятьдесят тысяч рублей у Анатолия лежали под подушкой, поскольку банковская карточка подтверждает, что снято со счета было только полмиллиона. Но тут еще остается вопрос, откуда эти деньги поступили на счет Анатолия Пашунина. Сейчас банк разбирается. Как будут данные, мне сообщат. Пока я склонен думать, что это плата за какие-то серьезные услуги. Оплата шла, вероятно, подполковнику Пашунину. Младший брат должен был только снять деньги со своей карточки, чтобы передать старшему брату. Владимир Пашунин, хотя имеет свою собственную точно такую же карточку, не пожелал светиться с крупными суммами. Возможно, не в первый раз. Это тоже проверяется. Анатолий Пашунин работает охранником на железной дороге и получает не настолько много, чтобы иметь подобные суммы. Я подключил отдел собственной безопасности Следственного комитета. Долго сомневался, но потом все же подключил.

— А что подполковник Пашунин говорит по поводу задержания его брата и выстрела из машины? — поинтересовалась капитан Саня, понимая, что этот эпизод может стать главным обвинительным аргументом в то время, когда другие эпизоды провалены.

— Говорит, что он с братом только мельком разговаривал на тему заказа резьбы на прикладе ружья. И предполагает, что Анатолий, он так и зовет его полным именем, не Толик, не Толя, а только Анатолий, передал или намеревался передать ружье своему хорошему знакомому, резчику по дереву Николаю, с которым вместе его и задержали. А что там произошло в машине и рядом с ней — подполковник Пашунин может объяснить только после беседы с братом. Он уже нашел Анатолию адвоката, и адвокат вот-вот появится у нас.

— Мудрый Новиков не напомнил, что машина стояла под его окном несколько часов, ничего не сказал о том, что видел, как подполковник Пашунин подходил к машине Николая, даже садился в нее и разговаривал с братом и с самим Николаем, — напомнил я. — Анатолий Пашунин с Николаем утверждают, что они стояли там только около десяти минут.

— Он мне звонил по этому поводу. Я попросил Петра Васильевича подъехать сюда для дачи показаний. Обещал. Он не из тех, кто от своих слов отказывается, — Котов, кажется, Новикова сильно уважал.

Зазвонил телефон на столе. Капитан Саня сняла трубку.

— Да, проводи его сюда. Мы ждем…

— Адвокат? — спросил Котов.

— Адвокат. Только я предполагаю, что он не успел все бумаги о допуске к делу оформить.

Слишком мало времени прошло. Будет просить сегодня отработать без документов и пообещает предоставить их завтра. Слишком быстро прибыл… Мы еще и без него с вопросом не разобрались.

— Если не оформил документы раньше, — предположил я. — Сдается мне, что подполковник Пашунин — человек весьма даже предусмотрительный, все предвидел и успел подготовить своего адвоката. Заранее подготовить на случай провала.

— Возможный вариант, — согласился Котов. — Это на него очень похоже. Он — перестраховщик и этим славился, еще когда в областном управлении работал. Но оформление документов на дело, которого еще нет в природе, чревато последствиями для самой коллегии адвокатов.

Мы молча подождали несколько минут. Наконец в дверь постучали, и в кабинет вошел молодцеватый слегка подпрыгивающий при каждом шаге человек. Когда он переступил порог, стало заметно, что он уже немолод, хотя старается держаться бодрячком.

— Альберт Борисович! — улыбнулся Котов. — Рад вас видеть.

— Всех однозначно и категорично приветствую… — торопливо сказал адвокат. — Только хочу сразу договориться. У меня время сильно ограничено. Нужно еще успеть на заседание в областном суде. Там сегодня рассматривается сложная апелляция. И потому я предлагаю сразу разрешить мне побеседовать с моими клиентами, чтобы хотя бы знать, о чем идет речь.

— Только сначала предъявите, пожалуйста, документы о допуске к делу. Доверенность от адвокатской конторы и прочее, — хмуро попросила капитан Радимова.

— Александра Валерьевна… — в голосе адвоката прозвучал откровенный укор. — Мы же с вами так давно знакомы. Вы должны понимать, что я просто физически не мог успеть подготовить документы. Завтра все будет… Обещаю клятвенно…

— Тогда завтра и приходите, — по-прежнему сухо ответила Радимова. — Пока мы воспользуемся услугами штатного адвоката. Я уже вызвала его из районного суда…

Альберт Борисович умоляюще посмотрел на подполковника Котова, потом на меня, хотя не мог знать, кто я такой, потом снова на капитана Радимову. Ни в одном взгляде не встретил сочувствия и тяжело вздохнул.

— Вам не кажется, что вы здесь разводите классическую бюрократию? Вопрос идет о судьбе человека.

— Судьбу человека определяете не вы и не я, — возразила капитан Саня. — Судьбу человека определит суд. Но интересы у нас с вами прямо противоположные. Поэтому рассчитывать на сочувствие с нашей стороны вам не приходится.

— То есть вы хотите, Александра Валерьевна, сказать, что для вас главное не найти виновного, а наказать хоть кого-то?

— Это, Альберт Борисович, ваше прочтение. Но я не намерена вступать с вами в казуистические споры не потому, что мне нечего вам сказать, а потому, что у меня недостаточно времени на досужие разговоры. Вы своим присутствием пока просто мешаете мне работать.

— То есть вы меня выгоняете? — спросил адвокат с вызовом.

— Мы просим вас удалиться, — весомо произнес подполковник Котов…

* * *

Другой адвокат, назначенный районным судом, прибыл вскоре. Я к тому времени уже подписал все, что мне требовалось подписать. Отставной подполковник Скоморохов сделал все это раньше меня, хотя мне казалось, что беседовать капитан Саня должна была бы сначала со мной как с основным виновником и участником всех событий. Но я так понял, что сделала она перестановку не случайно. Видимо, начальник уголовного розыска подполковник Котов желал присутствовать на моем, так сказать, допросе, чтобы довести до меня новые данные.

Он пришел, когда я еще сидел в кабинете. А когда все закончилось, появился адвокат, которого конвойный сразу отвел сначала в камеру к «расписному» Николаю, а потом к Анатолию Пашунину. Когда адвокат вернулся, мы с Виктором Федоровичем сидели в коридоре в скромных позах посетителей и не рвались присутствовать на допросе тех, кто пытался меня расстрелять.

Мне подумалось, что начальник уголовного розыска специально не покидает этот кабинет, чтобы подобного не произошло, поскольку знает о наших дружеских отношениях с капитаном Радимовой и понимает, что в другой обстановке я вполне мог бы изъявить желание стать участником допроса. Мне казалось это вполне допустимым, поскольку я не писал заявления как пострадавший, а все события записывались в протокол. Разницу между заявлением и протоколом я знал. Но мое мнение мало кого интересовало.

Отставной подполковник Скоморохов выглядел отстраненным и погруженным в свои думы. Сидел молча, полуприкрыв глаза. Но не дремал.

Как только юрист вошел в комнату для допросов, подполковник Котов вышел и остановился рядом с нами:

— Новиков едет сюда.

К агентству действительно подъезжал эвакуатор из автоцентра «Ангел на дороге», как этот «расписной» говорил, водитель эвакуатора даже заходил в агентство и спрашивал про сломанный «Москвич» под окнами. Ему объяснили, что «Москвич» увез полицейский эвакуатор на экспертизу. Адрес никто не сказал. Просто никто не знает, где должна проводиться экспертиза. Своих автоэкспертов у нас нет, обычно прибегаем, когда требуется, к помощи специалистов из разных автоцентров. Эксперт должен быть независимым, значит, автоцентр «Ангел на дороге» отпадает автоматически. Я сам займусь этим вопросом. А показания Новикова капитан Саня снимет. Как и показания задержанных. Вон, «расписного» уже ведут…

Водителя той злополучной «Лады», чье колесо я вынужден был прострелить, как прострелил бы без сомнения и его самого, умудрись он проехать еще метр по тротуару, вели двое конвойных полицейских. Выглядел Николай подавленно, смотрел по сторонам и на нас с Виктором Федоровичем озлобленно, но свои чувства держал при себе, не плевался, как, бывает, делают некоторые отпетые типы в его положении.

В противовес тем уголовникам, которые на зоне чувствуют себя лучше, чем на свободе, есть и такие индивиды, которые зоны боятся больше смерти и готовы на все, лишь бы туда снова не попасть. Мне показалось, что Николай именно из таких. И нынешнее его состояние говорило о том, что он вскоре сломается. Даже мой небольшой опыт встреч с такими парнями подсказывал определенные ощущения. Да и кое-какую специальную литературу в дополнение к малому опыту я по настоянию капитана Сани уже основательно проштудировал.

Видимо, «расписной» Николай в последнее время зажил жизнью, которая ему нравилась, может быть, даже зарабатывал неплохо, и теперь ему было что терять. Тем не менее сочувствия он не вызывал. Какое может быть сочувствие после неудачного покушения на тебя? После удачного покушения сочувствия не могло бы быть вовсе — сочувствовать уже было бы некому. Но я счастливо избежал этой участи и даже сумел подстраховать Скоморохова, хотя тот, как говорил, уже был готов выполнить стандартный и почти каскадерский трюк, хорошо известный всем офицерам спецназа ГРУ.

Если на тебя движется машина, даже на большой скорости, ты должен оттолкнуться от земли и подпрыгнуть, залетая на капот. А дальше действовать в зависимости от скорости движения автомобиля и собственного состояния. Следует или от капота оттолкнуться двумя ногами, чтобы упасть боком на крышу кабины, позволяя автомобилю проехать под собой, а потом скатиться на багажник или на землю, в зависимости от типа кузова. Или же, если есть желание, сразу блокировать водителя: приземлиться задом на капот, развернуться, двумя ногами выбить стекло так, чтобы ногами ударить водителя в лицо.

Техника выполнения такого упражнения отрабатывается тщательно и многократно в каждой бригаде, практически каждым офицером. Существует техника работы против грузовика, которой обучают даже солдат, поскольку солдатам чаще приходится встречаться именно с грузовиками. Но и против грузовика существует два варианта действий. Первый — против автомобиля с капотом, второй — против бескапотного грузовика типа «КамАЗа». Второй вариант более сложный и предполагает влетание в кабину не ногами вперед, а спиной, с одновременным нанесением удара за спину локтем.

Практика показывает, что научиться действовать против грузовика с капотом несравненно проще, чем против бескапотного. Там часто не хватает времени для осмысленного выполнения действий. Но есть среди офицеров спецназа ГРУ и такие, для которых даже бескапотный грузовик угрозы не представляет. Я видел много таких. Вот с солдатами дело всегда обстояло сложнее. Годичного срока службы не хватает для приобретения необходимых навыков.

Отставной подполковник Скоморохов готов был выполнить трюк против «Лады», хотя в этом случае обязательно пострадал бы мотоцикл. Мой выстрел спас его от «гибели», потому что восстановить мотоцикл после столкновения, вероятно, было бы уже невозможно. И это при том, что сам мотоцикл стоит, по моим данным, как три автомобиля «Лада» самой современной модификации[16].

Кроме того, мой выстрел предотвратил, возможно, и другую беду. По тротуару шли люди, простые прохожие, не имеющие ни к нам, ни к «расписному» Николаю, ни к Анатолию Пашунину никакого отношения. И неизвестно, что произошло бы, выполни Скоморохов фирменный спецназовский трюк. Удар двумя ногами в лицо, пусть даже точный удар одной ногой, а еще раньше летящие в лицо осколки лобового стекла должны были заставить «расписного» Николая откинуть назад голову и по возможности выпрямить тело, если сиденье позволит это сделать хотя бы чуть-чуть. При этом неизвестно, на какой педали лежит правая нога Николая. А она могла одинаково лежать и на педали тормоза, и на педали акселератора. Если бы он нажал на тормоз, ничего бы не произошло, машина бы просто остановилась. Если бы он нажал на педаль акселератора, то есть, говоря попросту, в испуге газанул, то вполне мог въехать в прохожих, не готовых повторить трюк отставного подполковника. Там же, на тротуаре, находился и я. Я бы трюк повторить сумел. У меня он отработан до автоматизма. Более того, я поймал себя на том, что моя ступня перед выстрелом уже повернулась в нужное положение, обеспечивающее толчок. И протез мне при этом не помешал бы, а сломанные ребра возвратили бы болевые ощущения, которые обычно только ускоряют действия. Удачный выстрел все это предотвратил. Подготовка уровня спецназа ГРУ сказалась на практике. Но ни я, ни Виктор Федорович не видели в этом ничего особенного и не обменивались мнениями о происшедшем, хотя и я, и отставной подполковник мысленный анализ ситуации провели.

* * *

Допрос «расписного» Николая затянулся. Успел подойти Петр Васильевич Новиков. Сел рядом с нами на тяжелый стул, привинченный к полу.

После проведенной в засаде ночи это ожидание уже не казалось нам с Виктором Федоровичем долгим, но Новиков заметно нервничал. Он не имел закалки спецназа ГРУ и не сиживал в свое время в многодневных засадах, и потому возможности научиться ждать не имел.

Потом двое конвойных привели Анатолия Пашунина, который смотрел на нас с лютой ненавистью, свойственной даже не волкам, а обезьянам, впервые попавшим в клетку. Ненависть его была откровенно адресной, хотя знакомить нас с ним никто не пробовал, — только по мотоциклетным шлемам в руках, вероятно, он и узнал нас. Его предусмотрительно усадили не на наш ряд стульев, хотя свободное место рядом со мной имелось, а на тяжелую скамью у противоположной стены. Скамья, как и стулья, была прочно привинчена к бетонному полу. Конвойные не сели рядом, а встали лицом к задержанному и спиной к нам, словно прятали его от наших взоров.

Анатолий вертелся, пытался выглянуть из-за конвойного, что-то мне сказать, даже рот открыл, но получил ощутимый толчок в плечо и благополучно замолчал. Видимо, конвойные его и раньше слегка «потолкали». В итоге вел он себя почти смирно и с пониманием своего положения.

А то ведь я иногда могу оказаться человеком несдержанным. Даже умышленно могу таким оказаться. И в ответ на какие-нибудь нехорошие слова могу одним движением ноги достать челюсть говорящего у противоположной стены. Коридор здесь неширокий.

Это, возможно, воспитало бы в несостоявшемся убийце чувство самосохранения, не говоря уже о простой вежливости. И конвойные при этом никак не смогли бы мне помешать. Они просто сообразить бы ничего не успели, им уже пришлось бы поднимать задержанного с пола. Скорее всего, со сломанной челюстью.

Но я его положение тоже понимал. Если бы его отправили в СИЗО, то быстро бы выяснилось, что он родной брат следователя Следственного комитета, то есть, по сути дела, мента, и это Анатолию обернулось бы крутейшими неприятностями, несмотря на то что его брат дружит с уголовным миром. Уголовники тоже бывают разными, большинство из них все же имеют понятие о своей профессиональной уголовной чести. А эта честь не позволяет им с ментами дело иметь.

Значит, Котов поступил гуманно, оставив Анатолия Пашунина в камере городского управления. Насколько мне известно, в этих камерах временно содержат только тех, кого привозят в управление на допрос из СИЗО или для беседы с адвокатом, хотя для беседы с адвокатом и в самом штатном городском СИЗО имеются помещения. И лишь изредка задержанных могут держать в здешних камерах дольше, чем семьдесят два часа, отпущенные до суда, который может вынести решение о применении меры пресечения. То есть решит, арестовать задержанного, отпустить под домашний арест или подписку о невыезде или вообще освободить.

Эти выводы я сделал из случайно подслушанных и систематизированных в моей голове разговоров ментов между собой. Специально мне этого никто не объяснял.

Что ждет Анатолия в дальнейшем, как решит с ним поступить подполковник Котов, мне, достаточно далекому от всех этих суетных дел, предположить было сложно. Во всех предыдущих делах, которые мне приходилось расследовать, я доводил свою работу только до поиска обвиняемого и доказательства его вины. Как и что с ним дальше делал уголовный розыск, меня, по большому счету, не касалось. Я даже в этом подвале городского управления МВД ни разу до этого не был, хотя о его существовании был осведомлен.

Да и как не быть осведомленным, если существовали расхожие фразы «был на подвале», «отправили на подвал». Правда, в данном случае само слово «подвал» играло, скорее, эмоциональную роль, и «подвалом» называли даже зарешеченный «обезьянник» в комнате дежурного по управлению МВД. Тем не менее рабочие связи и разговоры вынуждали меня иногда и вопросы задавать, и на эти вопросы я получал обычно слегка высокомерный ответ. Высокомерный потому, что ко мне бывшие и настоящие менты часто относились, как к существу иной породы, каковым я в действительности и являлся. Моя порода отличалась не только боевой и общефизической подготовкой, но и психологической, и нравственной составляющей. И только одна капитан Радимова старалась держаться со мной, как с человеком своей касты…

Глава десятая

Наконец «расписного» Николая вывели из кабинета и повели по коридору в сторону камер. Анатолий Пашунин только успел ему одобряюще кивнуть. Но Николай отвернулся и никак на этот кивок не отреагировал.

За ним из кабинета вышел адвокат с незажженной сигаретой во рту.

— Где здесь покурить можно? — спросил у нас.

Я по незнанию пожал плечами.

— Только на крыльце, — ответил Петр Васильевич Новиков. — По крайней мере, когда я здесь работал, всех курящих на крыльцо выгоняли. Причем даже в дождь и мороз. Не думаю, что сейчас порядки изменились. Начальник горотдела некурящий…

— А сейчас курят только в своей машине, — не очень добродушно добавил отставной подполковник Скоморохов. — Курить надо бросать. Тем более не следует окружающих травить. От покурившего человека еще несколько часов отвратительно пахнет.

— Запах изо рта никого еще не убивал, — возразил адвокат.

— Запахи иначе действуют. Американские ученые, а они не всегда и не все дураки, уже несколько лет работают над созданием заряда для ракеты, которая не взрывается в общепринятом понятии этого слова, а разбрызгивает взвесь, которая вызывает сильнейший галитоз[17]. Предполагается, что бойцы армии противника из-за этого будут нервничать и убивать друг друга. Для некурящих людей беседа с курящим — это разговор с человеком, страдающим галитозом. Рекомендую подумать об этом, молодой человек, не то найдется кто-то не очень терпеливый и пристрелит вас.

Адвокат недобро усмехнулся, тем не менее убрал сигарету в пачку и вернулся в кабинет. После этого по зову подполковника Котова туда же завели и Анатолия Пашунина. Мы опять ждали. И опять труднее всего ожидание давалось Новикову, у которого не было тренированной нервной системы офицера спецназа. Петр Васильевич даже начал нервно прогуливаться по коридору, заложив за спину руки, как заправский арестант. Но капитана Радимову и подполковника Котова этим не поторопил, поскольку они его прогулку не видели и, скорее всего, не слышали шагов. Только два конвоира, что дожидались вместе с нами окончания допроса, провожали Новикова взглядами.

Работа у него теперь, с тех пор, когда, во многом благодаря мне, стал генеральным директором детективно-правового агентства, сидячая, малоподвижная, и Петя на глазах набирает вес. Не знаю, впрочем, что его глаза говорят, но мои не ошибаются — это точно. Наверное, скоро ему придется большую часть одежды сменить на более крупную.

Мы со Скомороховым ждали терпеливо и молча.

Наконец дверь открылась, капитан Саня выглянула, не пожелав вызывать конвойных традиционным звонком, а позвала их кивком головы:

— Забирайте…

— Куда? — спросил старший по званию конвойный.

— А что, непонятно, куда его отправлять?

— Он уверял, что его после допроса отпустят, грозил нам всеми карами небесными… — Конвойный расплылся в улыбке, понимая, что освобождения задержанного не предвидится.

— В камеру. А если снова грозить будет, можно и в карцер. Там ему будет удобнее.

Радимова, кажется, только после этого разговора заметила присутствие Пети Новикова.

— Прибыл, Петр Васильевич. Отлично. Заходите все трое. Вам, насколько я понимаю, адвокат не нужен, — она посмотрела в кабинет через плечо. — Может, адвоката отпустить? Тем более возражений с его стороны, кажется, не предвидится… Допросы были проведены по всей форме. А допросы других участников инцидента его не касаются. Тем более уже завтра дело будет вести Альберт Борисович…

Адвокат понял, должно быть, что его отправляют, вышел к двери и ждал только, когда капитан Саня освободит выход, чтобы не толкаться. Но она выпустить его не спешила.

— Если вам не трудно, оставьте нам документы, предоставленные подполковником Пашуниным. Я сниму с них копии, а завтра верну вам. Прямо утром отправлю с посыльным. Если они вам, конечно, нужны. А то могу передать Альберту Борисовичу. Хотя Пашунин, думаю, для него весь пакет документов подготовил.

— Нет проблем… — Адвокат торопился покурить и даже сунул опять в рот незажженную сигарету. И потому быстро нашел в своей кожаной папке на замке-«молнии» небольшую стопку бумаг и сунул их в руку подполковнику Котову, стоящему за спиной Радимовой.

Только после этого она выпустила адвоката, и он заспешил в сторону лестницы к выходу. Тяжело живется на свете курящим людям, хотя у меня это сочувствия обычно не вызывает. Обычно половина каждого набора солдат-срочников если не курит постоянно, то покуривает. Но в моей роте отношение к курению всегда было жестким. Курящих приходилось так гонять, то есть давать им такие нагрузки, что они сами о сигаретах забывали. Тяжелые физические занятия — лучшее средство против курения. Это многократно подтверждено на опыте.

Мы переступили порог все трое, один за другим, причем двое в этом кабинете уже были сегодня. Петя Новиков наверняка бывал раньше, когда служил в городском уголовном розыске. Сразу взяли себе по стулу и сели против стола, за которым расположилась капитан Саня. Таким образом, у стены остался сидеть только подполковник Котов. Но, как я понимал ситуацию, начальнику городского уголовного розыска тоже придется давать показания своему подчиненному следователю. Ведь Новиков именно Котову первому позвонил с предупреждением.

Ситуация, на мой взгляд, нестандартная, но если уж она случилась, то ее следовало разруливать по полной программе. Да и капитан Радимова была, похоже, настроена точно так же. Но начала она допрос с моего генерального директора, который все ей рассказал по порядку, начиная с появления в офисе детективно-правового агентства подполковника Пашунина и далее — с соблюдением полной хронологии своих предупредительных звонков и действий, произведенных в помощь мне и отставному подполковнику Скоморохову.

После этого пришла очередь подполковника Котова, который, чтобы оставить нити следствия в руках капитана Радимовой, якобы не завязанной в общей цепочке отношений, заявил, что сам позвонил мне и попросил связаться с Новиковым, у которого были для меня важные предупреждения. Это был ловкий ход, который убрал мои опасения, что дело передадут кому-то постороннему, например капитану Колбасникову, разговаривать с которым всегда проблематично из-за его хрюкающих носовых звуков и вонючих ног. Но, видимо, такие «неточности» самих ментов не смущали, а нас с Виктором Федоровичем они не смущали тем более.

Завершив сбор показаний свидетелей и получив все необходимые подписи, капитан Саня положила на стол руки ладонями вниз, словно собираясь подвести итог. Я не знаю, делал ли так комбат Скоморохов в свое время, но наш комбат, желая подвести итог, клал руки на столешницу точно так же. Откровенный жест начальника, ждущего от подчиненных объяснений. Но, прежде чем выслушать слова подчиненных, наш комбат обычно говорил сам. Точно так же поступила и капитан Радимова.

— Мы, честно говоря, имеем слишком мало данных, не говоря уже об уликах как таковых. Противник у нас опытный, он тщательно продумывает каждое свое телодвижение, подстраховываясь на случай провала. Я имею в виду подполковника Пашунина. Он — наш главный противник. Он очень дорожит своим положением, мечтает тихо и мирно уйти не за колючую проволоку, где ему место, а на пенсию, и потому действует так осторожно и одновременно так нагло, желая пресечь в самом начале все действия против себя.

Это говорит не об особой одаренности Владимира Пашунина, а только о его опыте следственной работы. Те же профессиональные преступники тоже могли бы действовать таким образом, ума у них хватило бы и опыта тоже, но у них нет того стремления во что бы то ни стало зацепиться за свой социальный статус. Они действуют часто по принципу «Или пан, или пропал!». Пройдет — хорошо. Не пройдет — и ладно. И на зоне, как они считают, люди живут. Некоторые живут даже неплохо, как все мы знаем.

Например, слышала я, что Расинский устроился там неплохо. Здесь не могу не заметить, что подстраховку, даже самую простейшую, например с алиби, обычно пытается себе устроить не профессиональный преступник. Профессионалы, как я уже говорила, работают более откровенно и не менее нагло. Вот эту дерзость профессионалов подполковник Пашунин и попытался взять себе на вооружение. При этом, уверенный в себе, он отмел то, что отлично знает, — чем больше действий предпринимает преступник, тем больше у него шансов оставить улики. А он предпринимает много действий. Следовательно, и улик против себя оставляет много. Наша задача — до этих улик добраться и не пропустить то, что должно привлечь наше внимание.

— Ты подробнее расскажи про его действия, — предложил начальник уголовного розыска. — Это нам с тобой понятно, а другим, вероятно, не совсем.

— Я уже сообщала, что откуда-то в бумажнике, который внимательно, я надеюсь, осматривали и подполковник Скоморохов, и капитан Страхов, появился лист бумаги с заявлением в райотдел полиции о якобы найденном пистолете. Здесь налицо сообщник в самих органах экспертизы, который вложил свернутый лист в бумажник. А мы, отправляя бумажник на экспертизу, как обычно, поленились сделать опись содержимого, только посчитали деньги и взяли расписку в их получении. Это моя вина, которую я признаю. Я даже постановление о назначении экспертизы обещала только завтра к ним отправить. Я же утром только деньги пересчитывала, не заглядывая в кармашки бумажника. Решила, что эксперты просмотрят все сами и сделают правильный вывод. Хотя целый лист невозможно свернуть так, чтобы он затерялся в маленьком кармашке. Здесь есть какая-то оплошность Пашунина, которую мы пока не видим, но увидеть можем и должны. Я носом чувствую, что здесь его слабое место.

Я слушал капитана Саню, а сам вертел в руках оставленный на столе протокол допроса Анатолия Пашунина. Чисто машинальное движение, которое Радимову, должно быть, раздражало или просто отвлекало. И потому она, забрав у меня четырехстраничный протокол, убрала его в папку, а папку сунула в ящик стола — чтобы меня не смущать, как я понял. Но я разобрал между делом коряво написанную фразу: «С моих слов написано верно и мною прочитано» и подпись с расшифровкой печатными буквами.

— У меня есть деловое предложение, — скромно сказал я, изо всех сил эксплуатируя свой мозг в поисках правильного хода. Хотелось бы, чтобы ход этот был сильным и неожиданным. Таким, который сведет на нет все инсинуации наших, то есть моих, противников и обеспечит мне главенствующее положение. — Во избежание дальнейших неприятностей и подстав со стороны подполковника Пашунина я хотел бы использовать свои способности в работе с отмычками и убрать из бумажника ту бумажку, которую туда подсунули. Ну, потерялась, и все тут… Это не будет законно, но будет справедливо, и в результате все равно будет работать на закон, как и ночной визит в известную всем квартиру. Для этого мне нужно знать только одно: где в настоящее время находится бумажник с документом.

— В сейфе у эксперта, — почти соглашаясь со мной, сообщил подполковник Котов. Только я не понял легкой насмешки в его голосе. Он что, сомневается, что я смогу пробраться в кабинет даже при наличии охраны в виде полицейских сержантов и справлюсь с сейфовым замком?

Я справлюсь. И с сигнализацией, если она там есть, справлюсь. И охрану не побеспокою. Я сам не люблю, когда меня будят не вовремя. И потому сам стараюсь не будить других людей. Или Котов не верит, что я настолько наглый и дерзкий? А вот это напрасно…

— Это уже не поможет, — авторитетно сообщила капитан Радимова. — Дело хорошее, полезное, но и одновременно бесполезное.

— Почему? — спросил я.

Отставной подполковник Скоморохов молча слушал, не встревая в разговор. У него вообще такая манера поведения. Если есть что дельное сказать, он скажет. Если нет, будет молчать и слушать других.

Вместо ответа она достала из ящика стола материалы уголовного дела, еще даже не подшитые, а просто сложенные в папку скоросшивателя, вынула и положила передо мной ксерокопию документа. Я пододвинул его ближе, так, чтобы и отставному подполковнику Скоморохову было видно. Виктор Федорович даже очки достал, чтобы прочитать. Что-то в заявлении, написанном в районный отдел полиции о находке пистолета, его сильно заинтересовало. Если заинтересовало его, значит, должно было заинтересовать и меня. И я сразу нашел, что именно.

— Вчерашнее число… — сказал я. — Почему он сразу не отнес? Вчера то есть…

— Отговорка есть, хотя и не сильно убедительная в плане аргументации. Можно придраться, но не каждый судья придираться к такому пустяку будет, — объяснила Радимова. — Я тоже обратила внимание на это. И задала вопрос подполковнику Пашунину. Он сказал, что после находки пистолета брат приехал к нему посоветоваться — как быть. Анатолий — охотник и вообще человек, как многие мужчины, не равнодушный к оружию. Старший брат подсказал, что следует написать заявление и сдать оружие в райотдел, поскольку на стволе могут быть следы преступления. А потом они с братом крепко выпили, и брат остался у него ночевать. Решили, что вместе отвезут пистолет в райотдел полиции. Задержку на один день подполковник Пашунин обещал уладить своим авторитетом. Кто ж знал, что пистолет ночью украдут…

— А на подмышечной кобуре отпечатки пальцев чьи? — задал я естественный вопрос.

Капитан Саня кивнула.

— Там на ремне, в местах, где кобура застегивается, только отпечатки Анатолия Пашунина. Других нет. Даже застарелых и смазанных. А на самой кобуре есть отпечатки еще двух человек, капитана частного сыска Страхова и…

— И некоего отставного подполковника спецназа ГРУ, — подсказал Скоморохов.

— Видимо, — согласилась капитан Радимова.

— Но отпечатки пальцев в месте, где ремни застегиваются — это характерный признак хозяина, — высказал свое мнение Виктор Федорович.

В это время на столе зазвонил большой старинный телефонный аппарат без диска для набора номера. Спереди на аппарате был приклеен кусок пластыря, а на пластыре написано «дежурный». Капитан Саня ответила:

— Да, я здесь еще… Да… Он что, перезвонить должен? Хорошо, соединяй… — зажав микрофон ладонью, она сообщила нам: — Легок на помине. Подполковник Пашунин. В рабочем кабинете меня не застал. Сотовый номер у меня не отвечает. Так он через дежурного добрался. — Она освободила микрофон и заговорила сдержанно, без радости и приветливости в голосе. — Капитан Радимова. Слушаю вас, товарищ подполковник. Естественно. Я же работаю не только в кабинете. И потому не могу весь день сидеть на месте, дожидаясь вас. У меня свои важные дела есть. Да, и вашего брата тоже касаются. Я его допрашивала. Извините, у адвоката не было доверенности на ведение дела от адвокатской конторы. Когда будет доверенность, милости просим… Нет. Освобождать пока я его не намерена. Я оформила задержание того и другого на положенные семьдесят два часа. Возможно… Хотя я не уверена, что ваш авторитет и в суде сработает. И вообще, давайте так договоримся, что свои дела я веду сама, без ваших советов.

Когда вы заберете документацию по своему делу? Хорошо. Если меня не будет, я оставлю бумаги у дежурного. Там будут перечень документов и журнал для росписи. Не забудьте сверить документы по перечню и расписаться. Да… Бога ради… Можете звонить… Он вас внимательно выслушает, надеюсь. Если найдет время.

Да, я намерена предъявить вашему брату обвинение. И предъявлю. Можете не сомневаться. Серьезное. Покушение на убийство. И мотив найдется. Боюсь, он вам не понравится. И вообще, я бы вам тоже посоветовала вести себя поскромнее и пореже высовываться. От вас душок исходит. Вы не понимаете, с кем вы связались. Со мной ваши делишки еще проходят, а вот со спецназом ГРУ они не пройдут. Это на несколько этажей выше ваших возможностей, товарищ подполковник. Я начистоту говорю, потому что знаю, кто и по чьему заказу в данном случае действует. И предупреждаю вас, что терпение капитана частного сыска тоже имеет свои пределы. Ликвидировать угрозу своей жизни для него проще, чем провести расследование. А если ликвидацию будет проводить бывший офицер спецназа ГРУ, у следствия не будет шансов найти виновника, даже если весь Следственный комитет подключится и сам он будет по телевидению об этом рассказывать.

Лучше утихомирьтесь, признайте свое поражение и готовьте передачу брату. Он за вас отсидит, и вытащить его вы не сумеете при всех своих связях. Но не нарывайтесь на открытую войну. Капитан Страхов уже предупредил, что если его «закроют» в СИЗО, то его рота захватит СИЗО за несколько минут. Это будет скандал, в котором разбираться будете не вы, но вы будете виновным. Ваш хозяин от вас откажется без сомнений. Не понимаете, о чем я говорю? Это ваша беда. Короче говоря, документы по вашему делу будут вас ждать, а в дело, которое веду я, попрошу вас, товарищ подполковник, не соваться…

Капитан Саня сердито положила, почти бросила трубку на аппарат. Пластмассовый стук был слышен, наверное, далеко в коридоре подвала. Я, признаться, ни разу не видел ее такой разъяренной.

— Василию Андреевичу обещал позвонить и пожаловаться на хамство сотрудников. — Радимова посмотрела на Котова. Начальник уголовного розыска города улыбался.

— Пусть звонит. Опять будет слащавым голоском вещать одно и то же. Не люблю занудливых людей. — Котов вытащил трубку и демонстративно выключил ее, а потом вообще убрал далеко во внутренний карман кителя. — Сильно ты его, Саня, напугала возможностью ликвидации?

— Надеюсь, он понял меня правильно, — угрюмо заключила капитан Саня.

А я подумал, что она не стала бы так защищать кого-то другого. Мне лично было очень приятно, что она так защищала меня, чуть не зубами готова была в телефонную трубку вцепиться.

— О ликвидации речи не идет, — сказал отставной подполковник Скоморохов. — Есть простая арифметическая истина: если убить убийцу, количество убийц от этого меньше не станет.

— Это верно, — согласился подполковник Котов. — Но давайте думать, что мы можем вытащить из данной ситуации.

— Ситуация такая, — сказал я, — сначала правда была на нашей стороне. Но потом они достали арматуру…

— А тут есть приемлемый вариант, — сказал Виктор Федорович. — Александра Валерьевна, покажите мне еще раз протокол допроса Анатолия Пашунина.

Радимова вытащила из папки протокол и положила его на стол. Скоморохов поправил на носу очки и стал всматриваться то в подпись под протоколом, то в заявление в районный отдел полиции о находке пистолета.

— Да, абсолютно точно, это разные люди писали, — сделал вывод бывший комбат. Его наблюдательность оказалась выше, нежели моя. Я обратил внимание только на число, а он на написание букв. — Умело подделано, но это написано не рукой Анатолия Пашунина. Кстати, сейчас существуют технологии снятия отпечатков пальцев с бумаги?

— У нас в городе этого не делают, — со вздохом признал начальник уголовного розыска. — Я слышал, что в Москве делают без проблем. Но у нас такой техники нет. Вообще, что такое отпечатки пальцев? Это потожировые следы. Они остаются везде, в том числе и на бумаге. Но снять их оттуда технологически сложно. Обычные методики не подходят. Там собственная аппаратура требуется.

— При каких-то обстоятельствах мы можем обратиться в ФСБ, — напомнила капитан Радимова. — Я слышала, они получили аппаратуру комплекса DCS-4.

— Это что за штука такая? — спросил я.

— Своего рода электронный микроскоп, напрямую подсоединенный к компьютеру. Определяет отпечатки на газете, на фольге, на банкнотах и вообще на любой поверхности и сразу сравнивает с имеющимися в картотеке программы «Папилон». У нас с ФСБ используется одна и та же программа, даже база общая. Василий Андреевич, как нам на ФСБ выйти?

— Через начальника городского управления, — со вздохом выдавил из себя Котов. — Но, если нужно, я пойду. Надеюсь, смогу уговорить, хотя это будет сложно.

— Не надо, — предложил я. — Я по своим каналам сделаю быстрее.

— Кстати, у них свои эксперты? Или вы через одну судебно-медицинскую экспертизу работаете? — поинтересовался Скоморохов.

— Все медицинские вопросы, за исключением отдельных экзотических вариантов, например, отравления какими-то редкими ядами, решает одна судебно-медицинская экспертиза. А техническая экспертиза у ФСБ собственная.

У них в новом здании в правом крыле весь подвал отдали под экспертизу. Там даже тир есть для проведения трассологических исследований.

Признаться, я ни в старом, ни в новом здании ФСБ не бывал и не знаю, насколько велики там подвалы. Но, судя по словам подполковника Котова, они достаточно обширные, если имеют даже собственный тир.

— Это уже проще. А то пришлось бы вызывать эксперта ГРУ из Москвы, — признался отставной подполковник. — Нужно провести почерковедческую экспертизу. Хорошо бы еще заставить Анатолия Пашунина написать от руки хотя бы с десяток строк. А то одной строчки может оказаться недостаточно.

— Это я обеспечу, — пообещала капитан Саня. — Тим, я так понимаю, что ты желаешь выйти на ФСБ частным порядком через майора Репьева?

— Я не думаю, что он мне откажет, — кивнул я. — Но за это придется выполнить обещание и провести с его подчиненными офицерами занятия по «рукопашке».

Майор Репьев, командир группы РОСО[18] в нашей области, уже несколько раз помогал мне, и у нас хорошо получались совместные действия. А я уже несколько раз обещал ему провести занятия с его офицерами, но обычно то ноги, то руки не доходили.

— Только имей в виду, что Пашунин может отговориться. Скажет, например, что у брата после выпивки руки сильно дрожали, и потому заявление написал он, а брат только подписал.

— Если он подписывал заявление, то должен был оставить там отпечатки пальцев. Возможно, это наш путь в тупик, но попробовать стоит…

Глава одиннадцатая

С майором Репьевым удалось договориться даже проще, чем я ожидал. И при этом обошлось без очередного обещания с моей стороны провести несколько занятий с офицерами РОСО по системе рукопашного боя спецназа ГРУ. Наверное, подействовало мое объяснение, данное некоторое время назад, что в спецназе ГРУ учебный бой полностью повторяет реальный, то есть там не признается защитное обмундирование типа боксерских шлемов и в боксерских перчатках занимаются только новички, которые могут при неправильно нанесенном ударе на всю жизнь изуродовать себе руки.

Опытные бойцы на занятиях получают синяки и ссадины от реальных ударов, если они не могут от них защититься. И делается это намеренно, чтобы человек учился не только нападать, но и защищаться, хотя старая истина применима и там: лучшая защита — это нападение. Если раньше бойцы РОСО, встретившись однажды со мной в непонятной ситуации, сумели оценить мои ударные навыки и, пожелав ими овладеть, доставали своего командира, то после моего объяснения, предполагаю, они представили, как приходят домой с расплющенным носом и дети их не узнают, и отказались от такого обучения.

Теперь вопрос встал только о том, чтобы забрать заявление, якобы написанное Анатолием Пашуниным, из областной экспертизы МВД и передать его в ведомственную экспертизу ФСБ. Это взял на себя подполковник Котов. Посмотрел на часы, прикинул возможности и твердо пообещал, что к утру документ будет у меня.

Капитан Саня со своей стороны пообещала, что к десяти утра, поскольку она слышала, что мы договорились с Репьевым встретиться в десять сорок, у меня будет образец почерка Анатолия Пашунина.

Только бывший комбат Виктор Федорович ничего не пообещал. Впрочем, он взял на себя обязанности моего персонального водителя и телохранителя, и это было уже очень много. Лучшего телохранителя и пожелать себе было трудно. Помимо этих обязанностей Скоморохов стал владельцем моей, грубо говоря, временной съемной квартиры, где он одновременно исполнял и обязанности повара. Это я понял, когда по дороге домой Виктор Федорович остановил мотоцикл напротив продуктового магазина и спросил, как я отношусь к пельменям…

* * *

Вечером Скоморохову позвонила жена. Как я понял из разговора, она очень обрадовалась, что я своим присутствием скрашиваю одиночество отставного подполковника, и долго и терпеливо объясняла мужу, как и что можно приготовить, чтобы меня накормить. Женщины всегда считают, что мужчины от их кулинарных забот могут почувствовать себя счастливыми. Мне, к счастью, бывшая жена не звонила, а если и звонила, то по старому номеру.

Но не звонила и капитан Саня. А это значило, что никаких экстренно требующих моих действий событий не произошло.

Утром мы опять перекусили пельменями, после чего поехали в городское управление МВД. Там, во дворе, мотоцикл был, по крайней мере, под приглядом дежурного, который из-за своего стола иногда смотрит во двор.

У дежурных как раз проходила смена, и я надеялся, что мы сможем без остановки проскользнуть мимо стойки, но не получилось. Нас остановили, заставили получить пропуска, заблаговременно, еще с вечера выписанные капитаном Радимовой. Но дальше пройти вот так сразу нам все равно не удалось.

Новый дежурный показал на меня какому-то полковнику в синем прокурорском мундире, тот сделал знак рукой, словно останавливал такси, и посмотрел при этом прямо на меня. Я догадался, что в холле городского управления МВД такси если и бегают, то редко, и знак этот относится ко мне. Сработала привычка воспринимать погоны со звездочками адекватно форме и количеству самих звездочек, и я остановился. Остановился и Виктор Федорович. Полковник вышел из-за стойки дежурного, подошел ко мне вплотную, дыхнул на нас со Скомороховым вечерним устойчивым перегаром и только после этого представился:

— Полковник Валеревич, офицер службы собственной безопасности Следственного комитета области. Зовут меня Михаил Константинович. Можно звать и по имени-отчеству, и по званию. Кому как удобно. Я не придираюсь… Я тут как раз вас дожидаюсь, капитан частного сыска. Поговорить необходимо. Я так полагаю, что с вами подполковник в отставке Скоморохов?

— Вы хорошо осведомлены, хотя мы незнакомы, — сухо сказал Виктор Федорович и поморщился. Не от вида и слов полковника, а от запаха. Признаюсь, меня тоже запах перегара насторожил. Но если бывший комбат просто раздражался от запаха спиртного, считая любую выпивку потерей боеспособности, то я сразу подумал о варианте, при котором вечером полковника навестил подполковник Пашунин, прихватив с собой несколько бутылочек. Что бутылка была не одна, ясно говорили мутные глаза Валеревича. Утверждать, что визит Пашунина в самом деле был, я бы не стал, но допустил такой вариант. И, согласно этому варианту, полковник должен был попытаться узнать, что мы против Пашунина имеем.

— Я слушаю вас, Михаил Константинович, — не раскрывая радостных объятий, сказал я и демонстративно посмотрел на часы, показывая этим, что у нас время ограничено. Торопить старшего офицера еще и словами мне пока не хотелось. Я вообще с детства старался быть по возможности вежливым со старшими по возрасту. А в армии привык так же относиться и к старшим по званию.

— Слышал я, что на вас вчера было произведено покушение… — начал полковник излишне слащаво. — Я хотел бы узнать подробности. Можем пока присесть на подоконник и там поговорить, — он показал рукой в сторону окна с широким подоконником. Я уже давно заметил, что сотрудники, разговаривая с кем-то, на кого не желают выписывать пропуск, ведут беседы, сидя на этом подоконнике.

— А на вас что, пропуск не выписали, товарищ полковник? — перебивая меня, спросил Скоморохов. — А то проще было бы поговорить в кабинете капитана Радимовой или подполковника Котова. Там вы могли бы и документами поинтересоваться. Если вам захотят их показать…

— Я думаю, мы и без них найдем общий язык с капитаном частного сыска.

Мы как раз оказались около подоконника. Полковник сел. Ему, должно быть, стоять было трудновато. Я, поскольку не пил накануне ничего крепче чая, предпочел постоять.

— Я слушаю вас… — теперь Валеревич спросил уже властно. — Что там такое с вами произошло?

— А что, вопросы покушения на обыкновенных граждан нашего города теперь расследует служба безопасности Следственного комитета? — прямо и не слишком вежливо спросил я, потому что мне этот разговор не нравился. Не понравилось, что полковник не желает беседовать ни в присутствии капитана Радимовой, ни в присутствии начальника уголовного розыска подполковника Котова. Хотя Валеревич откровенно об этом не сказал, но его уклончивую фразу следовало понимать именно так. И это тоже убеждало меня в моем предположении о попытке давления на меня с подачи подполковника Пашунина.

В принципе такое давление психологически вполне обоснованно. Как человек, в недавнем своем прошлом военный, уважающий субординацию, я обязан был чувствовать уважение к полковничьим погонам и даже слегка робеть перед ними. На этом должен был, в моем понимании, строиться расчет подполковника Пашунина. Но он не учел главного, что я научился очень быстро видеть разницу между воинскими званиями и служебными[19]. Да и вообще, служба в спецназе ГРУ не настолько похожа на кадровую армейскую, чтобы развивать уважение к субординации на рефлекторном уровне. Офицеры спецназа ГРУ вполне могут позволить себе отстаивать свое мнение перед старшими по званию.

Полковник Валеревич моим вопросом сначала слегка смутился, но быстро взял себя в руки и перевел смущенную улыбку в насмешку.

— Ситуации бывают всякие. Я уж думал, когда перешел в службу собственной безопасности, что следственные мероприятия будут мимо меня проходить. Оказалось, еще глубже в них завяз. Приходится и ведение дел контролировать, и за сотрудниками присматривать.

— А вообще какое Следственный комитет имеет отношение к делу о покушении? — прямо и серьезно спросил отставной подполковник Скоморохов. — Насколько нам известно, это дело расследуется городским уголовным розыском.

— У нас в производстве находится несколько дел о покушениях и заказных убийствах. Нужно посмотреть, нет ли общих черт в вашем деле и аналогичных.

— Но тогда этот вопрос никак не должен касаться службы собственной безопасности, — сухо и категорично сказал я. — Извините, товарищ полковник, мы торопимся. Нас ждут…

Виктор Федорович решительно встал с подоконника, показывая, что полностью поддерживает мое мнение, я же вообще не садился и потому сразу развернулся и, не дожидаясь ответа, поскольку вопроса не задавал, а просто поставил полковника в известность, двинулся в сторону лестницы. Таким образом, Валеревич никаких данных и намерений выяснить не сумел, остался ни с чем и весьма этим фактом, кажется, расстроился.

Когда я с первых ступеней лестницы обернулся, то увидел фигуру Валеревича уже в дверях. Довольно быстро он преодолел расстояние от подоконника до двери. Видимо, больная голова заставляла его поторопиться…

* * *

Мы с Виктором Федоровичем поднялись в кабинет к капитану Радимовой. Она ждала нас, но из-за стола не встала, занятая чтением какого-то важного документа. Молча показала нам на стулья. Я, естественно, сел не туда, а в привычное мягкое кресло напротив стола. При этом Радимова сделала знак открытой ладонью, призывая нас немного подождать. Мы молча, как и сама хозяйка кабинета, согласились, уселись и стали ждать.

Впрочем, ждать пришлось недолго. Радимова закончила чтение и убрала документ в толстую папку с уголовным делом. Уже по толщине папки я понял, что это совсем другое дело — не то, что интересует нас. За ночь «наша» папка так распухнуть не могла. Но я давно уже привык, что сотрудники уголовного розыска обычно ведут сразу по несколько уголовных дел. Это для меня и для отставного подполковника Скоморохова наши проблемы являются доминирующими, и нам может показаться даже странным, что человек, плотно вошедший в наше дело, занят чем-то другим. Но это обыденная работа уголовного розыска.

Капитан Саня не сразу вернулась мыслями к нам, что-то еще обдумывала, видимо, связанное с только что прочитанными бумагами. Потом мотнула головой и улыбнулась. Мне показалось, что она улыбнулась мне. Виктору Федоровичу могло показаться, что улыбнулась она ему. Но это нам не помешало дружно улыбнуться в ответ.

— У вас, как я понимаю, новостей нет! — констатировала Радимова отсутствие моих телефонных сообщений.

— Если не считать того, что появилось пару минут назад…

— А что, пару минут назад вас обстреляли на крыльце нашего управления?

— А что, — ответил я в тон ее вопросу, — у вас подобные вещи так часто случаются, что даже не вызывают удивления?

— У нас рядом с дежуркой комната СОБРа. Любую стрельбу СОБР быстро пресечет своими действиями.

— Лучше бы они расстреливали на подходе полковников службы собственной безопасности Следственного комитета, — со вздохом посоветовал отставной подполковник Скоморохов.

— Там много полковников. Всех оптом?

— Хотя бы одного…

— Валеревича? — спросила Радимова.

— Сведения у тебя… Будто ты в военной разведке служишь… — одобрил я.

— В военной разведке я не служу. Меня просто не возьмут туда из-за моих гуманистических убеждений. Просто я в окно видела, как Валеревич подъехал к нам в управление. Мы с ним слегка знакомы.

— Тем не менее он не пожелал вести разговор с нами в твоем кабинете.

— Это уже интереснее…

— В кабинете Котова тоже.

— Котову Пашунин все же дозвонился ночью на домашний телефон. Василий Андреевич доверил разговор жене. Она сказала, что подполковник очень устал, лег спать и запретил себя будить. Не знаю, может быть, Пашунин умудрился дозвониться утром. Не желает человек понимать, что с ним общаться не хотят.

— Надеется, что Котов что-то может решить в его пользу, — предположил я. — По крайней мере, может вмешаться в судьбу Анатолия Пашунина.

— Едва ли его сейчас судьба брата волнует, — не согласилась капитан Саня. — Он уже понимает, что самому выкрутиться из ситуации будет трудно. И должен в легкой истерике находиться. Я самого Котова еще не видела. Секретарша принесла мне бумаги для капитана частного сыска. Она так и сказала, «для капитана частного сыска». Похоже, это уже почти официальное звание.

Я опять демонстративно посмотрел на часы. Время в запасе у нас еще было, тем не менее я хотел бы поторопиться, чтобы исключить возможность опоздания, поскольку свидание с майором Репьевым было назначено на улице.

Капитан Саня достала из ящика стола прозрачный файл с заявлением якобы от Анатолия Пашунина, а потом из того же ящика второй файл с текстом, собственноручно написанным подозреваемым. Все это пододвинула мне. Я передал, не вынимая документы из файлов, Виктору Федоровичу, который лучше меня умел сверять почерки. Чем Скоморохов и занялся. Он даже очки снова надел.

— И что Валеревичу нужно было? — поинтересовалась Радимова.

— Я так полагаю, что его подполковник Пашунин прислал. Небольшая разведка…

Пришлось рассказать о встрече с полковником из Следственного комитета и о нашей короткой беседе возле подоконника на первом этаже управления.

— А какое отношение он имеет к расследованию этого дела? Насколько я знаю, полковник Валеревич привлекался подполковником Котовым к расследованию деятельности самого подполковника Пашунина. И Котов передавал ему некоторые материалы. Пока еще Котов не намерен связывать дело о покушении с расследованием Пашунина. И новые материалы не передал. Ладно. Я Василия Андреевича предупрежу, а вы пока свое дело делайте. Все материалы представлены.

Отставной подполковник Скоморохов снял очки, положил на стол два файла с документами, которые он читал через тонкий целлофан, сами документы не вытаскивая, чтобы не «затоптать» своими отпечатками чужие отпечатки пальцев.

— У меня вопрос. Сколько держатся отпечатки пальцев на бумаге? Я слышал, ограниченное время…

— Я не специалист, но слышала от экспертов, что после пяти дней бумага даже на экспертизу не принимается. Обычный срок сохранения потожировых отложений на бумаге от трех до пяти дней. Существует еще экспертиза по ДНК. Потожировые отложения дают такую возможность. Но у нас в стране, мне говорили, такая экспертиза проводится только в исключительных случаях. Стоит она ведро валюты в крупных купюрах и длится несколько месяцев. Причем гарантия идентификации — пятьдесят на пятьдесят процентов. Пот и жир активно «промокаются» бумагой, и извлечь их полностью в чистом виде невозможно. Но комплекс DCS-4, который получили эксперты нашего ФСБ, если отпечатки оставлены в течение трех дней, дает точную картину. Я вчера не поленилась и позвонила кое-кому, чтобы выяснить тонкости.

— Да. Нам и нужна именно эта экспертиза, — согласился Скоморохов. — Почерковедческую пусть тоже проведут, поскольку я не имею права подписывать заключение по идентификации почерков и могу только утверждать, что это писалось разными людьми. Относительно подписи вопрос спорный, там, возможно, работа для эксперта будет. А с самим текстом все ясно.

— А что там сам Анатолий Пашунин написал? Поэма «белым стихом»? — спросил я Радимову, которая каким-то образом заставила задержанного оставить образец своего почерка.

— Нет. Это объяснительная в разрешительное отделение районного отдела полиции по поводу охотничьего оружия, которое было у Анатолия при себе. Кстати, интересная вещь. Анатолий говорит, что договорился с «расписным» Николаем на выполнение заказа по резьбе приклада за двенадцать тысяч рублей, а Николай сказал, что у него цена стандартная и берет он всегда по семь тысяч за приклад и по пятьсот рублей за рукоятку ножа. Я думаю, они просто не успели согласовать мелочи, отсюда и разные цифры. Здесь нам придраться, по сути дела, всерьез не к чему. Но будем искать другие зацепки. В комплексе они смогут сработать, как фактическая улика. Это должно нам помочь. Задержанным для того и не дают возможности видеться, чтобы не договорились по спорным вопросам…

* * *

Заглядывать в кабинет к Василию Андреевичу Котову я не стал. Если у начальника уголовного розыска города появятся новости, он или сам позвонит — найти мой новый номер у него возможность уже есть, — или передаст через капитана Радимову.

Если же новости появятся у нее, капитан Саня предупредит меня сама. А нам пора было отправляться на встречу с майором Репьевым. Майор тесно контактировал с разведывательным управлением штаба округа и часто бывал там. Видимо, и в это утро намеревался посетить армейских коллег, потому и назначил встречу у выхода из штаба округа.

Когда мы подъехали, «БМВ» майора стоял на парковке против входа в здание. Отставной подполковник Скоморохов не был знаком с Репьевым, не знал его машину, и потому мне пришлось прибегнуть к услугам средств связи между двумя шлемами, чтобы объяснить Виктору Федоровичу, где следует остановиться. Скоморохов хорошо, как оказалось, чувствовал габариты своего мотоцикла и свободно проехал между двумя дорогими иномарками, не задев их, хотя мне с заднего сиденья казалось, что мы непременно поцарапаем блестяще-лакированные бока дорогих автомобилей.

Мы приехали на место встречи на две минуты раньше. Майор Репьев оказался не большим любителем удивлять других своей пунктуальностью и опоздал на три минуты. Итого получилось, что мы прождали его пять минут.

Я поднял руку. Майор увидел меня, хотя искал глазами, скорее всего, мою машину, и поспешил нам навстречу, издалека приветственно вытянул руку, чтобы поздороваться.

— Извините, чуть-чуть задержался. Никак не мог выйти из разведуправления. Войти-то вошел без проблем, но пока находился в кабинете полковника Быковского, на дверях установили систему «image recognition»[20]. Дежурный еще не совсем освоился и никак не мог открыть замок, когда система меня не опознала как сотрудника. Хорошо еще, что механики далеко уйти не успели — в другом управлении работали. Им позвонили, они пришли и помогли открыть.

— А что, дежурный не мог своим фейсом для открывания воспользоваться? — спросил отставной подполковник, знакомый с этой хитрой системой идентификации.

— Так и следовало сделать. А он начал искать другие способы, типа «взял в руки лом и кувалду, размахнулся и случайно ударил соседа». Мне пришлось ждать.

— Прощаем, — согласился я с обычным для себя великодушием и сразу же хотел приступить к делу. Но Репьев предложил проехать за ним.

У них не стоит на дверях система идентификации, хотя стоят на крыльце видеокамеры, и войти в здание ФСБ проще. Вот насчет того, чтобы выйти, майор скромно промолчал. Но если даже в разведуправлении его задержали на выходе, то чего можно было ждать от ФСБ!

— Все равно при нас не сделают. А долго ждать — обстоятельства не позволяют. Требуется еще много дел срочно сделать, — позволил я себе соврать. Просто я не люблю посещать такие заведения. — Лучше позвони, когда будут результаты. Где-нибудь встретимся.

— Я могу послать заключение с посыльным сразу в уголовный розыск. Доставят Котову. Я же объяснил нашим экспертам, что это просьба начальника городского уголовного розыска. А отпечатки вашего подполковника Пашунина в картотеке есть, как и отпечатки всех сотрудников Следственного комитета.

— Они что, поголовно на подозрении? — поинтересовался Виктор Федорович.

— Нет, — объяснил я. — Просто следователи, как и опера из полиции, часто берут в руки предметы исследования экспертов, и потому, чтобы не вносить путаницу в акты заключения, их отпечатки внесены в картотеку. Раньше, еще при советской власти, такие действия были негласными. Сейчас это делается открыто и, как у нас в стране среди служивых людей полагается, в добровольно-принудительном порядке.

Я сам, честно говоря, узнал об этом только недавно, когда мне сообщили, что сдавать отпечатки пальцев мне не придется, поскольку они уже есть в картотеке МВД, ввиду того что я участвовал в нескольких расследованиях и вынужденно «наследил». Но отставному подполковнику я объяснял это, как естественный атрибут своей новой профессии, причем хорошо мне известный, хотя я не был следователем Следственного комитета или уголовного розыска, не был даже оперативным уполномоченным.

Мы со Скомороховым к тому моменту уже сняли шлемы и могли разговаривать без внутренней связи, недоступной майору ФСБ, который принял от меня документы с разъяснениями, согласно кивнул, открыл дверцу машины и бросил документы на переднее пассажирское сиденье.

— Еще вопросы, просьбы ко мне есть?

Я отрицательно помотал головой.

— Тогда я поехал?

— С богом… — в унисон сказали мы с Виктором Федоровичем.

— Сами-то куда сейчас?

— Повторим, пожалуй, маршрут вчерашнего вечера. Чисто рекогносцировочно…

* * *

Виктор Федорович вовремя научил меня подключать трубку смартфона к шлему. Правда, при этом мои разговоры становились доступны и ему тоже, но с данной sim-картой у меня не было причин что-то скрывать от отставного подполковника. Он вообще купил ее мне на свое имя.

И, едва мы отъехали, как мне пришлось ответить на звонок. Звонила капитан Саня.

— Тим, ты где?

— Только что освободился от первого на сегодня дела.

— Приезжай сейчас ко мне. Новиков едет с интересными сведениями.

— Что за сведения?

— Не телефонный разговор. Необходимо посоветоваться по одному моральному вопросу. Подполковника Скоморохова захвати с собой. Его мнение тоже имеет значение.

Сидящий впереди меня Виктор Федорович, не оборачиваясь, наклонил голову, но от дороги взгляд не оторвал, включил сигнал поворота и перестроился в крайний правый ряд для поворота направо. Сначала мы намеревались проехаться по поселку Плановый. Просто посмотреть на обстановку, если получится, послушать, что люди говорят, предположим, в очереди в магазине, но теперь Скоморохов стал разворачиваться, чтобы отправиться в обратный путь. При этом, как профессиональный военный разведчик, которые, как известно, бывшими не бывают, не стал возвращаться той же дорогой, которой ехал раньше. Может быть, сейчас это было и ненужной предосторожностью, тем не менее против привычек возражать не стоило. И я не возражал…

Глава двенадцатая

Мы снова поставили мотоцикл под окнами дежурного и прошли в крыло уголовного розыска, воспользовавшись тем, что пропуска нам были выписаны на сутки. Дежурный сам выписывал пропуска и потому даже не попросил нас их показать, хотя Виктор Федорович свой все же достал. Сказалась еще одна его привязанность — на сей раз к армейским уставным порядкам, которых в полиции вообще-то никогда не наблюдалось.

На стоянке, неподалеку от мотоцикла Скоморохова, стоял скутер, точно такой же, на каком иногда ездил Петр Васильевич Новиков. Но мне с моего места не был виден номерной знак, а заходить со стороны, чтобы знак рассмотреть, я не стал. Если мой генеральный директор уже приехал, значит, он уже приехал. Это я все равно узнаю через пару минут. А приехал он на такси, на попутке или на личном скутере — это, по большому счету, значения не имело. В любом случае Новиков нас должен ждать или в кабинете капитана Радимовой, или в кабинете начальника уголовного розыска.

Оказалось, я не ошибся. Петя сидел в моем любимом кресле перед столом капитана Сани и держал на коленях мотоциклетный шлем. К правилам дорожного движения Петр Васильевич относился трепетно и не хотел быть похожим на тех недовзрослых мальчиков, что гоняют на скутерах по улицам, не прочитав перед этим ни одного пункта в правилах, которые постоянно нарушают.

На стуле у стены сидел и подполковник Котов. Судя по тому, что шлем на коленях Котов не держал, ехать Василий Андреевич никуда не собирался. По крайней мере, вместе с Новиковым. Да и собственная машина подполковника, насколько я видел, стояла, как обычно, неподалеку от того же окна дежурного.

Мы уселись на стулья рядом с начальником городского уголовного розыска, ожидая важного сообщения. Сообщение, судя по всему, представляло собой синюю пластиковую папку и пока еще лежало перед Радимовой.

— Ну, теперь мы в боевом составе, — поторопил Котов моего генерального директора, — пора начинать. Слушаем тебя, Петр Васильевич…

У Новикова была одна прекрасная черта характера, которой я не уставал восхищаться. Он любил говорить или стоя, или прогуливаясь по кабинету.

И потому, как только Петя встал, взял со стола синюю папку и сделал в раздумье два шага, я сразу занял его нагретое место в мягком кресле. Новикова это, впрочем, с толку не сбило. Он начал:

— Я все думал, отчего мне лицо «расписного» Николая знакомо. Только сегодня утром вспомнил, нашел бумаги и сразу связался с вами. Это может стать рычагом давления на него. И возможностью расколоть.

Ты, Саня, говорила, что Николай, кажется, очень боится снова на зону отправиться и ему есть что терять. Ему действительно есть что терять. Но я начну по порядку. Примерно две с половиной недели назад Николай Заварзин пришел к нам в детективно-правовое агентство. Пришел сделать заказ. Тогда мы с ним и поговорили на ходу, потому что я очень спешил в налоговую инспекцию.

После короткого разговора я отправил его в бухгалтерию. И позвонил туда, попросив подобрать сотрудника. Они все сделали, а договор я подписал задним числом, уже без Заварзина. Но я помню, что он очень хотел, чтобы его делом занимался Страхов. Однако я был непреклонен — Страхов такими делами категорически отказывается заниматься. Но пообещал, что у нас много толковых сотрудников, которые могут именно такие дела вести и сделают даже то, что Страхов делать никогда не будет, поскольку обучен другому и по-своему понимает выполняемую им работу. Он человек щепетильный и на своем всегда стоит упорно. А почему заказ был именно на Страхова, я сказать не могу. На мой взгляд, Тим Сергеевич достаточно резко зарабатывает себе популярность в разных кругах, в том числе и в криминалитете.

— Дело о супружеской неверности… — сказал я, понимая, о чем идет речь.

В самом деле, я вести такие дела отказывался категорически, чтобы не унижать профессию военного разведчика. А дела именно такого плана составляют основную часть заказов агентства.

— Я поясню… — вмешался в разговор Василий Андреевич. — Я уже навел справки. Заварзин «откинулся»[21] четыре с небольшим года назад. Это у него была уже третья ходка[22]. Все три раза сажали его, как «баклана»[23]. Всегда строил из себя сильно крутого, хотя крутым никогда не был. Правда, по молодости был мастером спорта по боксу, умел драться и без раздумий применял свои спортивные навыки. За что его и «закрывали».

С боксом он закончил рано из-за того, что начал пить. Пил он всерьез. Тогда же, перед первой ходкой, с женой развелся. Правда, когда вернулся, снова с ней жил, но брак уже не регистрировали.

Все три срока Заварзин заработал спьяну. Во время отбывания Николаем последнего срока его бывшая жена Людмила Заварзина занялась бизнесом. Не сильно большим, но стабильным. Что-то связанное с поставками изделий ручной работы из мест заключения. Там обычно умельцев хватает. И хорошие вещи порой делают. Эксклюзив… Но у Людмилы Сергеевны Заварзиной откровенно не хватало связей в уголовном мире, чтобы развернуться, хотя продукция пользовалась спросом. Все быстро расходилось, однако товара было мало.

Ситуация изменилась, когда Николай в третий раз вернулся домой. Он и сам имел золотые руки, но что самое главное, имел связи в уголовном мире. Действуя через официальное лицо, в данном случае через подполковника Владимира Пашунина, который с этого дела имел определенный процент, Заварзину удалось наладить отношения с руководством нескольких ИТУ, где имелись собственные мастерские, где были люди с конкретными навыками, но не было как раз возможности сбыта изделий.

В результате все оставались довольны. Заварзин так прочно вошел в роль бизнесмена, что даже прошел курс лечения от алкоголизма. И уже давно не потребляет спиртного. Изделия собственных рук он тоже реализует вместе с остальным товаром. Но его беда в том, что все предприятие, уже раскрученное и приносящее солидную прибыль, оформлено на имя его жены. Со страхом все это потерять, как я предполагаю, и связано состояние Николая Заварзина, на которое все мы обратили внимание. Если раньше ему терять было нечего: сел — вышел, и все сначала до следующего срока, то теперь уже он боится потерять свою долю в предприятии. Но не это главное. Продолжай, Петр Васильевич…

— Нам, то есть нашему сотруднику, который вел это дело, Николай Заварзин таких подробностей не сообщал. Он только поручил найти доказательства супружеской неверности и даже этого сильно стеснялся. Дело понятное, если мужчина не козел, ему бывает стыдно носить ветвистые рога. Доказательства были собраны, причем сотрудник умудрился несколько раз, извините уж, товарищи офицеры уголовного розыска, нарушить закон и снять скрытой камерой с дистанционным управлением довольно пикантные сцены.

Людмила Сергеевна Заварзина, сама женщина уже немолодая, мать двоих детей, оказалась особой любвеобильной и содержала на свои деньги трех молодых малоразборчивых самцов-альфонсов. Причем содержала их небедно. Одному машину подарила, другому оплачивала съемную квартиру, третьему просто никогда не отказывала в деньгах. Весь материал — достаточно доказательный, есть даже копии платежных поручений. То есть Николай Заварзин своими связями обеспечил фирме жены процветание, но она нашла, как тратить деньги, не подпуская мужа, как я понял, к своим финансовым делам.

— Как сам «расписной» Николай отреагировал на собранные данные? — спросил я.

— В том-то и дело, что данные ему предоставить мы еще не успели. Его задержали как раз за два дня до того, как он должен был прийти за ними.

— Но она же, насколько я понял, бывшая его жена… — вступил в разговор отставной подполковник Скоморохов, который до этого только морщился, выслушивая Новикова.

— Сейчас это называется — гражданская жена, — объяснил Петя Новиков. — Хотя когда-то она была официальной его женой. Они в последние годы жили вместе, вели совместное хозяйство, воспитывали детей. Закон в данном случае рассматривает это как гражданский брак. Мне неизвестны планы этого парня относительно дальнейшей семейной жизни, но с чем-то он точно расставаться не хотел. Как я думаю, он подозревал жену и желал иметь доступ к финансам фирмы. И потому обратился в детективно-правовое агентство. Вот у меня и появилась мысль… Что, если вы предъявите ему материалы, которые он заказал? Может он на этом сломаться и пойти со следствием на контакт?

— Я в этом почти уверен, — сказал Котов. — Обычно так и происходит. Сейчас он в камере сам себя заводит. Мы видели его нервное состояние. Заварзин боится потерять все. А если он поймет ситуацию, он поймет и то, что терять ему уже нечего. Он сломается…

— А мне это не кажется порядочной игрой, — возразил отставной подполковник Скоморохов. — Я думаю, даже прежний вариант, который вызвал у меня отторжение, я имею в виду «убить убийцу», будет более честным. Хотя и понимаю, что это чисто армейское толкование вопроса. А полиция имеет право смотреть на это дело по-своему. И потому я на своем понимании вопроса не настаиваю.

— Полиция смотрит по-своему… — жестко сказала капитан Саня и почему-то посмотрела на меня, словно ожидая поддержки. — При этом вариант «убить убийцу» я тоже не отвергаю, хотя это добавит уголовному розыску отрицательных показателей. Но я, скажу честно, кроме этих двух, не вижу вариантов, которые смогли бы обезопасить капитана частного сыска от покушений на его жизнь. И я почему-то думаю, что для общества, да и для самого Тима Сергеевича, его жизнь имеет более высокую ценность, чем хорошее самочувствие преступников, в том числе и уже отбывающих наказание.

— А дано ли нам безошибочно знать, что для общества и для мира важнее — человеческая жизнь или жизнь какого-нибудь дерева, которое лесоруб уже присмотрел на дрова! — пофилософствовал Виктор Федорович и тоже посмотрел на меня, словно показывая отстраненность этих рассуждений от реальности, в которой он готов был защищать меня всеми доступными способами. — Я предлагаю не вмешиваться в высший промысел или хотя бы не выносить вопросы высшего промысла на общее обсуждение. Это я не к тому говорю, что не следует предпринимать никаких мер по защите Тима Сергеевича от покушений, а к тому, что в выборе методов борьбы с противником не следует прибегать к его же методам. То есть нельзя для достижения добра делать подлость.

— Добро должно быть с кулаками, — возразил подполковник Котов.

— А кто вам сказал, что подлость и кулаки — синонимы? Впрочем, я слишком мало знаком с криминальным миром, чтобы давать дельные советы. Вам виднее, как оказывать давление на преступников. Я не своим взглядам изменяю, я просто понимаю, что есть вещи, которые преступник не поймет и примет за слабость, а есть единственные пути, доступные для его понимания. И потому оставляю решение в ваших руках.

— Что скажешь, Тим Сергеевич? — спросил меня подполковник Котов.

— Хотя я уже некоторое время с криминалитетом сталкиваюсь, я все же недостаточно хорошо вник в криминальную психологию и потому присоединюсь к Виктору Федоровичу и оставлю решение на совести полиции. Там, где вопрос можно было решить силой, мы его решали, если помните, даже с привлечением бойцов спецназа ГРУ и РОСО ФСБ[24]. А вот там, где боевые действия невозможны в принципе, я оставляю решение за более понимающей ситуацию силой, то есть за уголовным розыском.

Моего генерального директора Петю Новикова подполковник Котов даже не спросил. Из чего я сделал вывод, что этот вопрос они уже обговорили заранее. Кроме того, Новиков — бывший сотрудник этого же самого городского уголовного розыска, то есть его выкормыш, и думает так же, как думают менты. Да и что вообще говорить о Новикове, если даже я, не так давно с ментами сотрудничающий, уже в чем-то с их мнением готов был согласиться, и только пресловутое «братство спецназа» заставило меня поддержать отставного подполковника Скоморохова.

Тем не менее оба мы не возразили откровенно, оставив решение вопроса за ментами, но они, кажется, тоже пока не решались применять подобные методы давления…

* * *

Из городского управления МВД мы с Виктором Федоровичем все же поехали в поселок Плановый. Хотя городские дороги в середине дня были основательно загружены, мы все же добрались довольно быстро. Вот что значит — мотоцикл! На машине я добирался бы гораздо дольше.

Проехали по дворам, где были минувшим вечером, потом остановились, как и договаривались, около магазина. Я оставил шлем Скоморохову и вошел в магазин. Все-таки человек в мотоциклетном шлеме привлекает к себе внимание окружающих.

А я привлекать к себе внимание лишний раз не хотел. И по своей природной, мягко говоря, скромности, и потому, что это могло быть внимание со стороны подполковника Пашунина. Короче говоря, я вошел в магазин и неторопливо начал прогуливаться между прилавками.

Это был большой супермаркет. Как всегда в таком случае, из целого ряда касс работали только две, перед ними стояли приличные очереди. Я нашел холодильник с пельменями, взял пачку и пристроился в конце очереди, в которой стояли преимущественно старушки, всегда отличающиеся особой разговорчивостью.

Но будь я даже сторожевой собакой и держи уши навостренными, я все равно не смог бы услышать ничего интересного. Говорили в основном о постоянно растущих ценах и мизерных пенсиях, обычно, как в каждом магазине, ругали зажравшуюся власть. При этом словно хвастались, у кого пенсия меньше. Я, конечно, понимал, что в наше время похвастаться большой пенсией мало кто сможет, тем не менее такие разговоры утомляли и не содержали необходимой информации.

Расплатившись на кассе, я вышел на улицу. Отставного подполковника рядом с мотоциклом не оказалось. Но я знал, что он свою машину надолго без присмотра оставлять не будет. Если не смогут сам мотоцикл укатить, то навигатор отломят или еще что-то отвинтят.

Виктора Федоровича нигде не было. Я уже беспокоиться начал, когда он появился из ворот магазинного двора. В ответ на мой вопросительный взгляд сообщил:

— Там, во дворе, помойка. Естественно, и бомжи неподалеку. В магазине, конечно, редко что выбрасывают. Помоют, почистят, новую бумажку наклеят, и снова в продажу. Но иногда все же что-то и на помойку отправлять приходится. То, что полностью товарный вид потеряет. Вот бомжи и караулят. Побеседовали мы… Поехали.

Дома расскажу, срочного ничего, хотя факты интересные есть…

Виктор Федорович протянул мне ключи, чтобы я открыл баул-багажник и положил туда пельмени. А сам сразу сел за руль, демонстративно показывая, что он еще над чем-то раздумывает и, пока раздумывать не закончил, со мной общаться не желает. Я пельмени убрал, баул закрыл, передал ключи отставному подполковнику, и мы поехали. Но поехали не в сторону своих домов, а в сторону центра.

— Капитан Радимова еще на месте? — по связи спросил меня Скоморохов, словно я в уголовном розыске секретаршей работаю.

— Не могу знать, товарищ подполковник. Могу позвонить. Остановитесь…

Мотоцикл перестроился в крайний правый ряд и прижался к бордюру.

— Звони…

Одним из неудобств в интерфейсе шлема была невозможность послать вызов, не прикасаясь к трубке. Можно было бы, наверное, для мотоциклистов какой-нибудь словесный набор придумать. Естественно, я выложил свои претензии Виктору Федоровичу, на что он сообщил мне, что такая функция существует, но только для шлема водителя. Я уж не стал своего водителя утруждать набором номера, поскольку мы уже остановились, снял свой шлем и набрал номер капитана Сани. Она ответила не сразу, но хорошо, что вообще ответила.

— Я тебе позже позвоню. Я на совещании в прокуратуре.

Вопрос был исчерпан. В управление можно было не ехать, если было лень ждать, а ждать мы все не большие любители.

— Домой? — спросил Скоморохов.

— Если можно, мимо моих окон.

Он кивнул. А я набрал номер своего соседа со второго этажа, отставного уголовника Наиля. На звонок привычно суровым голосом ответила его жена.

— Добрый вечер. Могу я с Наилем поговорить? — По моему хитромудрому замыслу я мог бы убить ее своей вежливостью, чем существенно облегчил бы соседу жизнь. Но замысел не удался. Соседка не растаяла. Голос был по-прежнему суров и властен.

— А кто его спрашивает?

— Страхов. Сосед с первого этажа… — пришлось представиться. Но какой эффект вызовет мое представление — этого я не ожидал. Женщина ойкнула, ахнула, что-то у нее там грохнулось, и весьма звучно. Похоже, она сама упала. И трубка тоже упала. Не понимая, что произошло, я ждал продолжения, ждал, когда трубку Наилю передадут.

Ждать пришлось долго. Наконец в трубке раздался сонно-пьяно-хриплый голос Наиля.

— Кто это?

— Привет, Наиль. Это Страхов, сосед снизу.

Мне ответила могильная тишина. Никогда не думал, что моя фамилия может нагнать на людей столько страха. Но Наиль оказался, как я и предполагал, мужиком крепким и тишину скоро прервал.

— Ты откуда звонишь?

— Из города. На дороге остановились, стою рядом с мотоциклом и звоню. А что, не похоже?

— Жена у меня подумала, что с того света. И в обморок грохнулась. Пришлось мне вставать. Так ты что, жив, что ли?

— Жив, конечно… Мне еще в госпитале врач пытался внушить, что я уникальный кадр, которому танк по голове проехал, а я выжил. Правда, танка в тех местах, где меня тогда ранило, в помине не было, тем не менее я и из-под танка вылезу. А откуда такой странный вопрос? Меня что, уже кто-то похоронил?

— Вчера вечером неподалеку в кустах нашли тело мужика без головы и без кистей рук. Только татуировка на плече — летучая мышь над земным шаром. Говорят, эмблема вашего спецназа…

— У меня никогда такой татуировки не было. У меня вообще никогда никакой татуировки не было. И что дальше?

— Наш участковый решил, что это ты. Даже акт опознания подписал. Тело, говорят, в морге на экспертизе. А сегодня к вечеру уже ближе приезжал какой-то поп со своей бабой, говорит, ему твою квартиру выделили. Но дверь открыть не сумел. На завтра на утро слесаря вызвал. Сегодня слесарь пьян. Завтра утром хотят дверь вскрывать.

— Ты завтра утром дома будешь?

— Да. Только с утра за пивом сбегаю, чтоб голова прояснилась.

— Попа за бороду подергай, по животу коленкой пни и сообщи ему, что я жив и обещаю его же крестом с него голову снести, если он посмеет войти в мою квартиру. Если он не поймет, позвони мне. Мой новый номер у тебя в трубке должен сохраниться. Но больше никому номер не давай.

— Сделаю. Сам когда появишься?

— Скорее всего, завтра к вечеру. Надеюсь, по крайней мере. Может, послезавтра. Как получится. Не от меня зависит.

— Ко мне загляни. Поздороваемся хоть…

— Обязательно…

О всяких вариантах захвата квартир, когда кто-то умирает, я уже многократно слышал. Но я-то еще жив, и только с подачи участкового кто-то торопливо стремится записать меня в покойники. Видимо, есть у участкового какая-то заинтересованность в этом вопросе.

Убрав трубку, я коротко пересказал отставному подполковнику Скоморохову суть разговора с Наилем, который он не слышал, потому что после моего звонка капитану Радимовой снял с головы шлем.

— Вот теперь у меня что-то в голове начинает выстраиваться… — сказал Скоморохов. — Твои дела на правильную мысль натолкнули. Закон аналогии сработал.

— Не поделитесь? — с легкой наивностью в голосе поинтересовался я.

— Сначала все осмыслю. Пока еще только намеки и наметки… Котову позвонить можешь?

— Без проблем. Что сказать?

— Скажи, чтобы не торопились показывать Заварзину документы, добытые Новиковым. Это его не сломает, но может ухудшить ситуацию. Документы перестанут быть аргументом против еще одного противника. А пока они могут стать весомым аргументом.

Я позвонил. К сожалению, подполковник Котов мой новый номер еще не знал и после первого же звонка трубку попросту выключил. Может быть, он тоже был на совещании в прокуратуре и не имел возможности разговаривать, может быть, просто был сильно занят.

— Что? — поинтересовался Виктор Федорович, когда я опустил руку с трубкой.

— Трубку выключил.

— Позже позвоним. А сейчас — поехали ко мне. Мы с тобой сегодня без обеда работаем. Перекусим, а там и капитан Радимова позвонит. У меня есть к ней конкретный вопрос.

Но пельмени сварить мы не успели. Только закипела вода в кастрюле, как позвонила капитан Саня.

— Тим, я освободилась. Еду к себе. Если что-то нужно, приезжай.

— К тебе был вопрос у Виктора Федоровича. Поговори с ним…

Я передал трубку отставному подполковнику.

— Александра Валерьевна, вы не получили данных, кто перечислял деньги на пластиковую карточку Анатолия Пашунина? Так… Так… Очень интересно. Мы сейчас перекусим и к вам приедем. Есть что обсудить… И еще я очень прошу вас пока не использовать вариант давления на Заварзина материалами, полученными от Новикова. Предполагаю, что давление с этими документами придется оказывать на другого человека. Я все лично выскажу. И еще просьба. Посмотрите по предыдущим судимостям Заварзина. Подполковник Пашунин имеет к ним какое-то отношение? Уже? Прекрасно… Так… Так… Да. Это прямая связь…

Виктор Федорович отключился от разговора и вернул мне трубку, ничего не объяснив. Я с армии привык, что старшие по званию делятся информацией только тогда, когда это необходимо. Видимо, у Скоморохова тоже была такая привычка. И бороться с этим, задавать вопросы было бесполезным занятием.

— Поехали. Перекусить потом успеем.

Мы вышли из дома. Неподалеку от мотоцикла стоял «Ниссан Тиана» с полностью тонированными стеклами. Не люблю я такие машины. О чем сразу и сообщил отставному подполковнику, желая выяснить, не сосед ли его какой на этой машине ездит.

— Соседи не ездят, — бросив в сторону машины короткий взгляд, сообщил Скоморохов. — Но машину эту я сегодня уже дважды видел. За нами ехала. Я тогда еще подумал, что люди не опасаются на штраф нарваться. Да и темно в салоне от такой тонировки. Регистрационный номер…

Я обернулся и убедился, что Скоморохов не ошибся, назвав буквы и цифры. И признался Виктору Федоровичу:

— Еще утром, когда полковник Валеревич назвал вас, я понял, что за нами должен увязаться «хвост». Противник знает, где я нахожусь…

— Это легче, когда он знает и мы о нем знаем. Но второго он не понимает, а мы понимаем. Следовательно, мы больше готовы к встрече. А оружие достать мы всегда успеем раньше.

— Сейчас разбираться не будем? — спросил я.

— Дождемся их активных действий. Не люблю нападать первым. Слишком много потом объяснять приходится. А объяснять словами то, что нам с тобой понятно на уровне ощущений, обычно бывает сложно…

* * *

Наши пропуска в городское Управление внутренних дел были еще действительны, и потому мы могли пройти мимо дежурного без задержки. И прошли бы, если бы дежурный сам знаком не остановил нас.

— К Радимовой? — поинтересовался он.

Я согласно кивнул.

— Она в подвале. Там к задержанному жена пожаловала. Вместе с адвокатом. Радимова с ними беседует.

— Людмила Заварзина? — сдержанно поинтересовался Скоморохов.

— Так точно, Заварзина Людмила Сергеевна, — заглянув в журнал регистрации, сообщил дежурный. — Пять минут назад они спустились в подвал вместе с Радимовой.

— Нам туда можно пройти? — поинтересовался я. — Караульные пропустят?

— Даже нужно, — из-за моей спины сказал начальник уголовного розыска подполковник Котов. — Пойдемте вместе. Я тоже хочу поприсутствовать…

Мы молча двинулись вслед за Василием Андреевичем в сторону лестницы. Признаться, меня подмывало спросить Скоморохова, почему он задал вопрос про жену «расписного» Николая Заварзина, только меня смущал вопрос, как правильно ее назвать — бывшей женой, гражданской женой, сожительницей или еще как-то. И еще интересовало, может ли сожительница, например, пользоваться теми же правами на свидание, что и официальная жена. И, пока я формулировал вопрос, чтобы его задать, мы уже миновали лестницу и остановились напротив двери знакомого нам с предыдущего вечера кабинета.

За дверью слышались голоса: один — слабый и вежливый — адвоката Альберта Борисовича Генина, обладающего интересной подпрыгивающей походкой, и другой — сильный, напористый, с рокотом, от которого подрагивала металлическая дверь, — видимо, Людмилы Заварзиной. Голоса капитана Сани слышно не было. Она, видимо, слушала…

Глава тринадцатая

Подполковник Котов проявил чудеса вежливости: предварительно постучал в дверь и только после этого открыл ее. Правда, ментовская душа не выдержала — открыл он дверь до того, как ему ответили.

Капитан Саня, как и минувшим вечером, сидела за столом. С торца стола стоял адвокат с подпрыгивающей походкой. Сейчас он не подпрыгивал, видимо, только потому, что стоял на месте. На стуле перед столом сидела крупная женщина с суровым взглядом, которым она сразу окинула нас, вошедших вместе с начальником уголовного розыска. Голос капитана Радимовой я знал хорошо и потому понял сразу, что раскатистый напористый голос принадлежит именно этой женщине. А поскольку я уже знал, что это за женщина, хотя не знал того, что знал о ней Виктор Федорович, я даже спрашивать не стал, о чем идет разговор. Да и Альберт Борисович сразу объяснил нам суть дела.

— Товарищ подполковник, обращаюсь к вам, как к прямому начальнику капитана Радимовой, с жалобой. Надеюсь, мне не придется обращаться с этой же жалобой в суд. Жена моего подзащитного требует свидания с мужем, а капитан Радимова свидание не разрешает. Утверждает, что это может помешать ведению следствия.

— Если она так утверждает, значит, у нее есть основания, — сухо ответил адвокату Василий Андреевич. — Что касается обращения в суд — бога ради, но — только через двое с половиной суток, после того, как мы оформим арест подозреваемого. А мы его оформим, можете не сомневаться…

— Вы уже берете на себя функции суда… — напомнил, как пригрозил, адвокат. — Выносить меру пресечения задержанному не есть прерогатива уголовного розыска.

— Семьдесят два часа… — ответил Котов. — Семьдесят два часа мы решаем, кого к задержанному следует пускать, а кого не следует. Вы, кстати, оформили документы на ведение дела?

— Естественно. Документы у капитана Радимовой.

Капитан Саня кивнула.

— На Людмилу Сергеевну Заварзину тоже?

— А она что, задержана? — с откровенным ехидством спросил Генин.

— Нет, но мне показалось, что вы отстаиваете ее интересы.

— Я отстаиваю интересы своего подзащитного гражданина Заварзина.

— Тогда подождите вместе с Людмилой Сергеевной в коридоре. Мы обговорим с капитаном Радимовой некоторые вопросы.

— По нашему делу? — спросил Альберт Борисович.

— Этого я вам докладывать не намерен. Вас вообще должны очень мало касаться наши намерения. Не тот вы человек, с которым ими можно делиться. Имейте привычку не спрашивать о том, что вас не касается.

Адвоката совсем не смущал холодный тон отповеди, которым с ним разговаривал подполковник Котов. Он подпрыгнул с каким-то почти детским задором и шагнул к двери. Выйдя в коридор, дверь оставил открытой. Людмила Сергеевна вышла за адвокатом, всем своим властным лицом демонстрируя недовольство, за порогом обернулась и окинула меня и Виктора Федоровича презрительным взглядом. И тоже не закрыла за собой дверь. Пришлось Котову сделать это за нее, а заодно убедиться, что женщина с адвокатом не улеглись под дверью послушать, о чем пойдет речь. Мы все трое сели поближе к столу, чтобы не разговаривать громко.

— Мы готовы выслушать товарища подполковника, — Василий Андреевич посмотрел на Скоморохова, приглашая его к беседе. Видимо, капитан Саня уже сообщила Котову, что у Виктора Федоровича есть что сказать.

— Мы сегодня посетили поселок Плановый. Нет-нет, в подвалы не забирались, — сразу пресек Виктор Федорович готовую сорваться с губ реплику капитана Сани. — Тимофей Сергеевич зашел в магазин послушать, о чем старушки в очереди говорят, а я с бомжами у помойки пообщался. И сумел найти интересные факты…

— Мы слушаем… — прервала капитан Радимова затянувшуюся паузу.

— Вам известно, что убитая семья являлась родственной Людмиле Сергеевне Заварзиной, живущей в соседнем доме?

— Нет. Нам это неизвестно, — констатировал Котов. — А насколько близкие были отношения?

— Жена убитого мужчины была двоюродной сестрой Заварзиной. Других родственников у семьи не было. Хотя это все требуется проверить. Я получил данные от бомжа, а это источник не стопроцентный. Тем не менее игнорировать информацию мы права не имеем. Квартира приватизирована. Таким образом, Людмила Сергеевна является единственной наследницей.

— Что нам это дает? — продолжил Котов.

— Возможно, что-то дает, — за отставного подполковника ответила капитан Саня. — Есть еще пара фактов, о которых я, Василий Андреевич, просто не успела доложить. Первый. Деньги на банковскую карточку, вернее, на счет Анатолия Пашунина перечислила бухгалтерия фирмы, принадлежащей Людмиле Заварзиной. У меня есть даже копия платежного поручения, где оговорено, что перевод осуществляется согласно договору об оказании информационных услуг. Какие это информационные услуги, мы пока не выяснили. Но это вопрос не самый сложный. При необходимости, если нам не объяснят добровольно, мы можем просто арестовать документы и компьютеры этой фирмы и узнать, есть ли такой договор. Обычно договор существует, хотя суммы, как правило, не соответствуют самим оказанным услугам.

— Понятно… — поторопил Котов. — Второй факт?

— У Николая Заварзина на счету три «ходки». Первая — дело вел майор Пашунин, тогда еще сотрудник областного уголовного розыска.

— А какое это все имеет отношение к квартире и убитой семье?

Начальник уголовного розыска стрелял взглядом поочередно в капитана Радимову и отставного подполковника Скоморохова, желая услышать связные объяснения.

— Один из убитых и сожженных бомжей, человек по имени Валёк, имел пистолет, который прятал в том же подвале. Не хвастался, не показывал пистолет другим бомжам, а просто угрожал тому, с кем имел конфликт. История эта совсем недавняя. Дело было на глазах у других бомжей. Если постараться, можно найти свидетелей. Пистолета у трупа, насколько я понимаю, не обнаружено?

— Прятал в том же подвале… — повторила капитан Саня. — Мы весь подвал не обследовали. Только комнату в бойлерной, где нашли трупы. Он мог прятать его в любом месте.

— Я сейчас пошлю оперативную бригаду на поиски… — сразу принял решение подполковник Котов, снял трубку стационарного телефона и дал подробные указания дежурному.

Мы молча ждали, пока подполковник отдаст распоряжения, а когда он положил трубку, Скоморохов продолжил:

— Это еще не самое интересное. Самое интересное, откуда у бомжа появился пистолет и зачем он им обзавелся…

— Зачем? Откуда? — спросила капитан Саня.

— Пистолет ему дала некая Людка. Зачем дала, бомжам неизвестно. Живым бомжам неизвестно. Только сразу после пистолета у Валька время от времени стали появляться деньги. И немалые деньги. Он умудрялся один поить всех бомжей поселка. А их там немало. Поселок в основном состоит из частных владений. Только двенадцать пятиэтажек с краю. А с другого края садоводческое товарищество. Там тоже много бомжей обитает. Зимой живут в дачных домиках. Друг друга они хорошо знают, общаются. Бомж, с которым я беседовал, Людку в лицо знает. По описанию, это Людмила Сергеевна Заварзина. И мужик у нее, как сказал бомж, уголовник, и сама она с уголовным миром общается постоянно. Кроме того, бомж объяснил, где она живет. Я не знаю адреса Заварзиных, но это через дом от места убийства семьи.

— Выходит, все на Заварзиной завязывается… — подвела итог капитан Саня.

— Выходит так, — согласился подполковник Котов. — Но вопросов возникает очень много. Мотив убийства семьи у Заварзиной есть. Только как увязать все это с действиями подполковника Пашунина?

— Она совместила заказ Пашунина со своим интересом, — предположил я. — А бомжи стали отработанным материалом, от которого было необходимо избавиться. Второй бомж, возможно, вообще ни при чем. Просто за компанию был сожжен заживо. Возможно, в бессознательном состоянии или в состоянии опьянения. Данных экспертизы еще нет?

— Пока нет. Но данные поступят в Следственный комитет, а не к нам. Я передала все материалы дела подполковнику Пашунину. Хотя, в принципе, я могу попросить, чтобы мне предоставили копию. У меня неплохие отношения с экспертами.

— Если один из экспертов сотрудничает с Пашуниным, — предупредил я, — есть вероятность, что и другие такого сотрудничества не чураются.

— Тим, если ты не ладишь с Владимиром Владимировичем, это вовсе не значит, что он нечист на руку.

Эксперт-патологоанатом Владимир Владимирович при первой же очной встрече предположил, что я пытаюсь оспаривать его компетентность, хотя я таких попыток не предпринимал и только опирался на реальные случаи из собственного опыта. Впрочем, полными антагонистами мы с ним не были. Просто при необходимости один из нас вполне мог себе позволить не согласиться с мнением другого.

— Я опасаюсь за твою жизнь, — возразил я. — Если Пашунин почувствует угрозу своему существованию, он пойдет на кардинальные меры. А его меры могут быть самыми подлыми.

— В этом я с капитаном частного сыска соглашусь, — заметил подполковник Котов. — И вообще мне с моей должностной «вышки» с тем же Владимиром Владимировичем договориться проще. Мне даже официального заключения пока не нужно. Просто позвоню и спрошу. Мне он ответит обязательно…

Подполковник вытащил трубку и стал перещелкивать строчки в адресной книге трубки. Наконец нужный номер был найден.

— Алло, Владимир Владимирович? Здравствуй, подполковник Котов беспокоит. Да. Я по поводу двух обгоревших трупов. Да, бомжи… Уже есть результаты? Так… Так… Понятно. Нет, дело Следственный комитет ведет. Нас это только по касательной задевает. Понятно. И еще к тебе просьба. Мой интерес к этому делу хорошо бы никому не раскрывать. Договорились…

Василий Андреевич отключился от разговора, убрал трубку в карман. Он, как я давно уже заметил, никогда не пользовался чехлом для трубки. Да и трубки предпочитал самые простые, с минимумом функционала. Мы ждали, что подполковник скажет. Но он надолго задумался. Наконец сообщил:

— Окончательное заключение еще не готово. Но одно он может сказать бесспорно. У младшего из бомжей, это как раз и есть Валёк, что имел пистолет, сломана челюсть, у старика, что был с ним, пробита голова. Но когда получены травмы и насколько они были серьезны, пока сказать уверенно невозможно. Есть вариант, что это травмы из далекого прошлого. Особенно это касается пробитой головы. А перелом челюсти похож на свежий.

— Владимир Владимирович не сказал, насколько удар был профессиональным? — не удержался я.

Подполковник Котов, видимо, моего ехидства не почувствовал и ответил серьезно:

— Едва ли он сможет это определить…

— Но я-то могу! Должен и он. Просто по направлению удара, по направлению, в котором смещались кости. Завершающая фаза всегда показывает, какова была траектория кулака во время удара.

— Нет, их определенно нельзя сводить вместе. Они будут друг с другом спорить постоянно, — сказала капитан Саня. — У того и у другого это неприятие происходит на интуитивном уровне. И бороться с этим бессмысленно.

— Видимо, так, — согласился Василий Андреевич.

— А что, — поддержал меня отставной подполковник Скоморохов, — если мне покажут направление, в котором смещались кости, я тоже определю, как наносился удар.

— Вопрос только в формулировке, — недоверчиво уточнил Котов. — Никто не скажет точно, что такое профессиональный удар…

— Отчего же, — опять не согласился Виктор Федорович. — Профессионально нанесенный удар может всегда нанести противнику серьезный урон. И именно по нанесенному урону оценивается профессионализм. Не по траектории, по которой кулак полетит, а по результату. При этом, конечно, без правильной постановки удара невозможно серьезный урон нанести. А сама постановка удара — это уже обретение человеком профессионализма. Кроме того, только профессионал сумеет нанести отдельные удары, которые противник даже видеть не будет, — коротко, резко и точно.

Мне нечего было добавить к лекции, прочитанной бывшим комбатом спецназа. А офицеры уголовного розыска приняли слова Скоморохова за авторитетное мнение. И правильно.

— Но мы от темы уклоняемся, — напомнила капитан Саня. — Какая нам разница, профессиональным или нет был удар, сломавший бомжу челюсть.

— Это очень важный момент. Мы же все помним, что наш «расписной» герой Николай Заварзин был когда-то мастером спорта по боксу, — напомнил я. — И бить профессионально умеет. Я к чему вас подвожу… Если человека во сне облить бензином, он проснуться может. И от огня, и от запаха. Причем обливали того и другого сильно. Так облить можно или абсолютно пьяного человека, или человека без сознания. При переломе челюсти сознание теряется не всегда, примерно в половине случаев. То же самое может быть и с проломленной головой.

— Значит, думаешь, это Заварзин? — спросила Радимова.

— Я рассматриваю это как возможный вариант.

— А хоть какое-то маленькое доказательство, хоть что-то, показывающее на него, привести сможешь?

Это было самое сложное. Но она же сама мне когда-то внушала, что в десять раз легче найти убийцу и вообще преступника, чем доказать его вину.

— Я знаю, кто сможет дать на него показания, — твердо сказал Виктор Федорович. — Только Людмила Сергеевна Заварзина. Следует предоставить ей возможность познакомиться с документами, представленными Новиковым, и она поймет, что сам Заварзин, если она его раньше не «потопит», будет давать показания на нее. Но мы, выслушав Людмилу Сергеевну, бросим спасательный круг и Заварзину. Выслушаем и его мнение…

* * *

— Тим Сергеевич… Если тебе не трудно, пригласи в кабинет Людмилу Сергеевну, — попросила капитан Радимова. — Естественно, без адвоката, поскольку она еще не имеет статуса задержанной, а он не имеет доверенности на ведение ее дел.

Мне было не трудно. Я шагнул к двери, раскрыл ее и пригласил войти суровую женщину, которая шагнула через порог так стремительно, что адвокат, попытавшийся было угнаться за ней вприпрыжку, сразу отстал. Я выставил вперед ладонь, загораживая ему путь недвусмысленным жестом, и кивнул на стулья у стены.

— Если у вас много свободного времени, можете несколько часов посидеть там…

— Только один вопрос, — подпрыгнул адвокат. — У моего подзащитного сегодня будет свидание с женой?

— Нет. Ни свидания, ни очной ставки сегодня не планируется.

— Это произвол!

— Произвол был бы, если бы я помог вам с лестницы спуститься. Но, поскольку от нас по лестнице можно только подниматься, произвола не получится… Всего хорошего.

Он все же успел подпрыгнуть до того, как я закрыл дверь.

Людмила Сергеевна заняла мой стул прямо напротив капитана Радимовой. Привыкла, видимо, ощущать себя центром внимания. Сегодня так оно и было. Хотя сама она об этом еще ничего не знала.

Капитан Саня вытащила из ящика стола синюю папочку, принесенную Петром Васильевичем Новиковым, и положила перед Заварзиной.

— Будьте любезны, ознакомьтесь с этим.

— А что это? — не поняла Заварзина.

— Некоторое время назад ваш муж… или бывший муж, не знаю, как в данном случае правильно выразиться, нанял частного детектива, чтобы тот следил за вами. Это материалы, предоставленные частным детективом. На компьютерном диске три видеосюжета в дополнение к достаточно пикантным фотографиям, что имеются в деле.

— Коля… Коля нанял частного детектива? — Она, кажется, не поверила.

— Здесь, в папке, цифровая копия договора об оказании услуг. Договор подписан Николаем Заварзиным. Вы, вероятно, знаете его подпись. На отдельном диске содержится видеоматериал обращения в детективно-правовое агентство. Все это заснято на видеокамеру и задокументировано. Если вы не поверите, мы сможем и этот видеосюжет вам показать.

Людмила Сергеевна нахмурилась, сердитым жестом придвинула папку к себе, раскрыла ее и стала просматривать. Брезгливо поморщилась. Потом встала, чтобы посмотреть на всех нас сверху вниз, при этом вроде бы даже ростом выше стала и внешне подтянулась, как солдат перед генералом.

— И вы будете мне доказывать, что на фотографиях — я?! Это какая-то толстая старуха с отвратительной фигурой, но с моим лицом. Неумелый фотомонтаж. Хотя я не понимаю, для чего это могло вам понадобиться…

Я демонстративно осмотрел ее снизу вверх и обратно. Заварзина взгляд заметила.

— Что еще? — спросила с возмущенным вызовом. — Обувь моя не нравится?

— Не могу не заметить, что вы необоснованно высокого мнения о себе… — сказал я честно и откровенно, с простой армейской прямотой. Само по себе тактичное поведение я понимаю и принимаю, но есть люди, которые подобное человеческое качество считают за слабость. Мне она показалась именно таким человеком. И я демонстративно показал, что миндальничать здесь с ней не намерены. При необходимости ей стоит ожидать и более крепких выражений.

Мое высказывание было для нее сильным ударом, граничащим с оскорблением. Именно таким ударом, какой и следовало наносить Людмиле Сергеевне, человеку самолюбивому и не совсем обоснованно в себе уверенному.

Но она удар держать умела, это следовало признать, — не покраснела, и не побледнела, и не выматерилась в ответ. Села и снова стала просматривать материалы. На этот раз читать, как мне показалось, со вниманием. Процесс изучения занял почти полчаса. Даже мне могло бы стать слегка не по себе под таким длительным рассматриванием моей скромной персоны множеством недоброжелательных глаз. Она, однако, такое испытание выдержала. Мы для нее очень мало значили.

Я уже многократно наблюдал излишнюю самоуверенность и неправильную самооценку у людей, которые имеют большие деньги, хотя денег никогда не бывает много. Особенно тем, у кого они действительно большие. С примером неправильной самооценки мы только что столкнулись, когда эта женщина не пожелала узнать себя в обнаженной толстой тетке. Но реальность часто лишает людей иллюзий. Я понадеялся, что реальность восторжествует и на этот раз.

Но она восторжествовала совсем не так, как я ожидал.

Людмила Сергеевна читала, рассматривала фотографии. Мы на нее глядели косо, каждый по-своему понимая ее состояние и ощущения в этот момент. Но одинаково ждали от нее смущения.

Но смущения нам увидеть не удалось. Когда она отодвинула от себя папку с документами, то посмотрела на нас, всех вместе взятых и одновременно на каждого в отдельности, не знаю уж, как ей это удалось, и в ее глазах вместо смущения была только насмешка.

— Ладно, я готова согласиться, что это чистая работа. Как человек бизнеса, я умею признавать свое поражение. Только не совсем понимаю, чего вы от меня хотите. Вы предлагаете мне выкупить это? А где гарантия, что не сохранились другие экземпляры? В игры без гарантии я не играю, предупреждаю сразу.

— Мы не собираемся это продавать, — твердо сказала капитан Радимова. — Это, вообще-то, собственность вашего мужа, только она еще не передана ему. Он уже оплатил расходы детективно-правового агентства, следовательно, материалы принадлежат ему. И ему их передадут. Нам их дали только во временное пользование.

— То есть это скоро будет у Коли?

— Да. Это будет у него.

— И что с того… — Людмила Сергеевна усмехнулась. — Мы с ним давно разведены, и все это не играет никакой роли.

— Если бы это не играло никакой роли, — логично предположил отставной подполковник Скоморохов, — то Николай Заварзин не стал бы платить немалые деньги, чтобы специалисты собрали ему этот материал. Съемки скрытой камерой стоят немалых денег. Какой смысл ему тратиться на то, что его не интересует…

— А вы вообще кто такой? — встречно спросила Заварзина.

— Можете называть меня «товарищ подполковник»… — Виктор Федорович разумно не стал говорить, что он отставной подполковник спецназа ГРУ. Тем не менее он не солгал.

— Так чего вы от меня хотите?

— Честности, — твердо произнес Скоморохов.

— Я уже честно созналась, что это все, — она кивнула на документы, — чистая работа.

— Честности в другом.

— В чем именно? Что я еще должна сказать?

— Рассказать…

— Что?

— Как и за что ваш муж убил и сжег бомжей в подвале соседнего от вас дома в поселке Плановый. Все с подробностями…

— И тогда — что? Тогда эти бумажки не попадут к Коле? Вы это хотите мне предложить?

— Я уже сказала, — снова вступила в разговор капитан Саня, — что эти документы уже оплачены Николаем Заварзиным и будут переданы ему сотрудниками детективно-правового агентства. Мы не имеем права задерживать их у себя…

Это был как раз тот момент, когда честность мента должна была вызвать встречное желание высказаться со стороны подозреваемой. Конечно, мы понимали, что подозреваемая в данном случае до конца честной не будет. Но нам этого пока и не требовалось. Нам было необходимо, чтобы она дала показания на своего мужа. В ответ он потом дал бы показания на нее. Каждый из них в данном случае должен стараться обезопасить и максимально, если это возможно, обелить себя.

— Я должна подумать над вашим предложением. Хотя бы до завтрашнего утра, — сказала Людмила Сергеевна.

— Этими словами вы уже косвенно подтверждаете, что вам есть что рассказать следствию, — ответил ей Скоморохов. — И вы можете быть привлечены по статье за укрывательство преступника.

— И по этой статье мы имеем право дать вам возможность подумать до утра в камере, — добавил подполковник Котов. Причем говорил он очень жестко. Настолько жестко, что Заварзина не посмела возразить по существу. Только тихо простонала.

— Колю в одну камеру, меня в другую. А кто за детьми присмотрит?

— Они у вас уже, насколько я знаю, немаленькие, — спокойно возразила капитан Саня. — Шестнадцать и четырнадцать лет. В этом возрасте дети смогут о себе позаботиться сами. Хотя бы какое-то время — около двух лет, которые вам грозят. При этом могу вам объяснить ваше положение, оговоренное в примечаниях к статье триста шестнадцать Уголовного кодекса Российской Федерации. Законная жена имеет право не давать показаний против мужа. Но сожительница, которой вы в настоящее время, согласно вашим же словам, являетесь, от уголовной ответственности не освобождается. И вам грозит реальный срок — до двух лет заключения. Так что, будете думать до утра?

Людмила Сергеевна решилась.

— Спрашивайте…

— Нет, это вы — рассказывайте… — жестко возразил подполковник Котов. — Мы кое-что знаем, но не намерены открывать вам это. Желаем, можно сказать, дать вам возможность показать свою чистосердечность и стремление сотрудничать со следствием. Это, кстати, веский аргумент, чтобы не привлечь вас по триста шестнадцатой…

Подполковник сказал очень обтекаемо, он не назвал статью, по которой могут привлечь Людмилу Сергеевну в качестве обвиняемой в другом преступлении…

Глава четырнадцатая

— Тогда — слушайте… — Заварзина легко, но жестко и непоколебимо взяла себя в руки. Это показал ее сосредоточенный и слегка мрачный взгляд. Она умела, видимо, концентрироваться в трудную минуту, и это позволило ей снова стать властной и авторитарной и говорить при этом так, чтобы ни она сама, ни кто другой не сомневались в ее словах. Нельзя было не отдать ей в этом должное. По крайней мере, в понятии самой Людмилы Сергеевны слушатели не должны были сомневаться в ее словах.

— Мы слушаем, слушаем, вы говорите… — спокойно и властно, как человек, имеющий определенную власть, поторопил ее подполковник Котов.

Он был в мундире, который подтверждал его право руководить.

С мыслями Людмила Сергеевна умела собираться быстро.

— У нас давно были с Колей скандалы по поводу его отношения к Ларисе. Это моя двоюродная сестра, та самая, убитая Лариса Ковалева. Нет, там, конечно, ничего такого не было и быть не могло. Лариса и ко мне всегда хорошо относилась, и мужа своего Лешку любила. Но меня тоже поймите, какая женщина потерпит, когда ей постоянно ставят в пример другую. Каждый практически день — и во внешности, и в манере одеваться, и в манере поведения. Я злилась, ругалась, даже, наверное, грозила… Я вообще в словах часто не сдерживаюсь. Если заведусь, могу чего угодно наговорить…

А вот здесь я уловил неправду. Она очень хорошо контролировала то, что говорит, и тщательно подбирала слова, сохраняя логичность повествования. И трудно было поверить, что Людмила Сергеевна может говорить что-то, не думая, не сдерживаясь, просто выплескивая свои эмоции. Точно так же она уронила фразу о внешности. Это походило на ложь. Людмила Сергеевна была весьма самодовольна, нравилась себе и не могла нервничать от сравнения с другой женщиной.

Она тем временем тяжело перевела дыхание и продолжила:

— Короче говоря, влюблен он был в нее, как мне казалось, по уши. Потом я уже рукой махнула, перестала внимание обращать. А когда их убили, Коля сам расследовать дело захотел. Не поверил, что вы найдете убийц. Походил, поспрашивал, оказалось, у подъезда весь вечер молодежь сидела, пиво пила. Они там каждый день собираются. Но они никого не видели, никто не входил. Тогда Коля в подвал полез и наткнулся на бомжей. Он мне сказал, что стал их расспрашивать, и они на него драться полезли. А он же боксером когда-то был. Уложил и того и другого. Решил посмотреть, что у них в карманах, он просто сообразить не мог, почему они в драку полезли. И нашел бумажник Леши Ковалева с деньгами. Догадался, что это бомжи всю семью убили. Денег-то было всего ничего, но для бомжей и это праздник. Сначала Коля думал в полицию их сдать, потом смотрит, они не шевелятся, и тогда понял, что убил их кулаками, вернулся домой, взял ключи от гаража. У нас гараж неподалеку. Он потом уже мне сказал, что захотел все следы уничтожить, облил бомжей бензином и поджег.

— А пистолет где? — спросила капитан Саня.

Людмила Сергеевна заметно вздрогнула, словно ее током ударило. Но держалась она хорошо:

— Не знаю… Какой пистолет? Откуда у Коли пистолет…

— Алексей Ковалев был убит выстрелом из пистолета. Если убийство совершили бомжи, у них должен был остаться пистолет. Пистолет ваш муж не нашел?

Заварзина облегченно выдохнула. Она думала, ей сейчас предъявят обвинение, оказалось, речь о другом:

— Не знаю… Коля ничего про пистолет не говорил. Да если пистолет был бы у бомжей, они, наверное, застрелили бы его.

В этот момент зазвонил прямой телефон. Дежурный. Трубку сняла Радимова, послушала и передала ее подполковнику Котову. Тот выслушал и положил трубку на место.

— Только что вернулась оперативная группа. Пистолет нашли в соседней комнате подвала. Значит, Николаю просто повезло, что бомжи прятали оружие в стороне, а не под рукой его держали. Это его спасло.

— А вот мне один человек рассказывал, — обратился к Людмиле Сергеевне отставной подполковник Скоморохов, — что видел, как вы вместе с мужем выходили из гаража в разные стороны. Вы — к своему дому, он — к дому, где были сожжены бомжи. И в руке у него была небольшая пластиковая канистра. Может быть, вы просто забыли, что сами отправили Николая Заварзина сжечь трупы? Просто пожалели его, подумали, что без него вам трудно будет работать и детей воспитывать? Так было?

— Ваш человек что-то путает. Наверное, он просто время спутал. Коля меня в тот день, как обычно, с работы привез, тогда мы вместе из гаража и выходили. Тогда же там какой-то бомж вертелся. Я видела его.

— Трудно спутать светлое время суток с вечером, — заметил Виктор Федорович.

— Это тот бомж, что ли, нас видел? Он, что ли, человек? Да, когда мы приехали, там, среди гаражей, бомж какой-то шастал, пустые жестянки из-под пива искал. Мужики же в гаражах без пива не работают… У него этих жестянок уже целый пакет был. Да он сам был вдрызг пьян. Неудивительно, что у него в глазах темнота стояла… Наговорят же на людей…

Капитан Радимова тщательно записывала разговор. И на диктофон, и одновременно на бумагу, в разлинованный бланк протокола. Разговор на этом завершился, и нам пришлось подождать, пока Саня закончит писать, а потом Заварзина прочитает и подпишет свои показания.

После чего капитан Саня вытащила из стола еще один бланк, заполнила его и передала Людмиле Сергеевне.

— Вот, ознакомьтесь и распишитесь.

— Что еще?

— Постановление о задержании вас на семьдесят два часа.

— Но вы же обещали отпустить, если я расскажу!

— Разве я такое обещала? Не помню, честно говоря. Но даже если и обещала… В ходе допроса выяснились факты, которые требуют вашего задержания.

Заварзина в гневе скомкала постановление о задержании.

— Не переживайте, — успокоила ее Радимова. — Я еще одно напишу. Бланки у меня есть. И можете не подписывать. Это не обязательно. Достаточно устного сообщения. Закон это позволяет.

— Что же, я убегу, что ли, от вас? Из города уеду? У меня нет причин для бегства. Меня в чем-то обвиняют? Если бомж спьяну время перепутал, то я уже на подозрении?

— У вас есть причины для бегства. Вы обвиняетесь в организации убийства семьи Ковалевых. А с таким обвинением мы можем прямо сейчас, невзирая на время, обратиться в любой районный суд, и дежурный судья даст санкцию на арест.

Людмила Сергеевна до этого собой владела хорошо. Но после обвинения у нее затряслись толстые щеки, казалось, она вот-вот расплачется.

Капитан Саня нажала под столом кнопку. Дверь открылась, и вошли двое конвойных. Видимо, она вызвала их заранее, назначив время. Я что-то слышал про эту кнопку. Там существует целая система условных звонков, каждый из которых что-то обозначает — от простого вызова до тревожного, когда задержанный начинает бушевать.

— В камеру задержанную, — приказала Радимова…

* * *

— Генина вызывать не будем? — спросила Радимова у начальника уголовного розыска.

— Он не скоро допрыгает… — поддержал я ее.

— Если задержанный потребует, придется вызвать. — Как старший по должности, подполковник Котов не слишком любил нарушения процессуально-правовых норм, поскольку спрашивать за это будут именно с него.

— Ну, тогда подождем, — согласилась капитан Саня, сняла трубку и попросила дежурного соединить ее с караульной службой. Потом в караульной службе потребовала доставить на допрос задержанного Николая Заварзина. Начальник караульной службы сразу, видимо, послал караульных, а потом начал что-то говорить Радимовой. Она долго слушала, потом сказала:

— Я поняла. Не обращай внимания. Возможно, скоро и братец будет в соседней камере. По крайней мере, я нацелена на это…

Она положила трубку, посмотрела на Котова и доложила:

— Задержанный Анатолий Пашунин сильно ругается, угрожает всем, что его брат «устроит им сладкую жизнь». Пытался ударить караульного, за что был слегка побит. Но камера наблюдения зафиксировала его агрессивность. Сейчас задержанный требует, чтобы его отвезли в лазарет, чтобы снять с него побои. Внешних побоев не видно, и ему отказали.

— Я ожидал этого, — хмуро кивнул Котов. — Мне сегодня уже были звонки из разных инстанций. Даже бывший секретарь обкома звонил, хотя старичку давно на кладбище пора. А он остановиться не может, в бизнес ударился, считает себя по-прежнему важной фигурой.

— Что будем предъявлять «расписному» раньше — показания жены или материалы детективно-правового агентства? — спросила Радимова.

— Я думаю, сначала материалы агентства, — высказал свою мысль Скоморохов.

— Обоснуйте мысль, — попросила капитан Саня.

Мысль отставного подполковника обосновал я.

— Николай Заварзин как-никак мужчина. И, если он начнет говорить что-то одно, что потом будет опровергнуто фактами, ему будет сложно перебороть себя и отказаться от своих же слов. Лучше сразу дать ему определенный настрой. Так он будет сговорчивее.

— Согласен, — кивнул подполковник Котов.

Постучали в дверь.

— Войдите… — пригласила Радимова.

Заглянул конвойный.

— Товарищ капитан, задержанный доставлен.

— Заводите. Наручники снимите.

Конвойные сняли с Николая наручники и вышли за дверь.

Котов показал ему на стул, где совсем недавно сидела Людмила Сергеевна. Стул еще остыть, наверное, не успел. Но едва ли Заварзин сумел определить, кто нагрел ему этот стул.

Радимова пододвинула ближе к задержанному синюю папку, принесенную Петей Новиковым. Тот в документы не заглянул, посмотрел вопросительно, спросил настороженно:

— Что это?

— Это просили передать вам из детективно-правового агентства. Ваш оплаченный заказ выполнен. Это теперь ваша собственность. Можете сейчас прочитать, можете даже с собой взять в камеру, чтобы там без помех внимательно ознакомиться. Но лучше было бы, чтобы вы сейчас прочитали. Для вас лучше, и нам удобнее. Для дальнейшего разговора. Надеемся, эти документы кое на что откроют вам глаза.

«Расписной» Николай хмыкнул, показывая, как он относится к нашему удобству, но папку к себе придвинул, раскрыл и начал читать.

Я внимательно наблюдал за его лицом. И удивлялся человеческому самообладанию. Лицо не выражало никаких эмоций. Впечатление складывалось такое, будто он эти материалы хорошо знал. Мы терпеливо ждали.

Наконец он захлопнул папку и зло скрипнул зубами, впервые продемонстрировав эмоции. Как раз те, которые он и должен был показать, в нашем понимании.

— Это — распечатка материалов. А где оригиналы? — зачем-то поинтересовался Заварзин.

— У меня в ящике стола на компьютерных дисках, — сообщила капитан Саня. — Если желаете посмотреть, я могу попросить, чтобы сюда принесли компьютер. Но там все то же самое.

— Я хотел бы забрать диски вместе с распечаткой, если это моя собственность.

— К сожалению, диск при переломе становится режущим предметом, а режущие и колющие предметы задержанным иметь при себе запрещается.

— Ладно. Пусть так. Я прочитал. Что дальше?

— Читать устали?

— Не очень. Хотя я не любитель чтения. В библиотеках время никогда не убивал.

— А то я хотела дать вам почитать еще кое-что… Но могу своими словами пересказать.

— Лучше словами. Так до меня быстрее доходит.

Тем не менее капитан Саня достала из стола протокол недавнего допроса, но не передала его Николаю, а только показала нижнюю часть последнего листа.

— Вам эта подпись знакома?

— Знакома. Значит, с нее уже сняли показания…

— Да. Она сейчас в камере недалеко от вас.

— И что она рассказала?

— Все. Как вы питали нежные чувства к ее убитой двоюродной сестре Ларисе Ковалевой. Как вы решили отомстить убийцам, которых нашли, убили их, а потом облили бензином и сожгли тела, чтобы уничтожить улики. Правда, я не совсем понимаю, какие улики вы уничтожили, но зачем-то же вы их сожгли. Зачем?

Николай Заварзин поднял руки и показал. На левой руке у него был выбит сустав указательного пальца, на правой — большого. Удары наносил в темноте подвала, там человеку, который не тренируется уже давно, легко руки травмировать. Стало понятно, что он хотел уничтожить на лицах бомжей следы побоев. А я подумал, что ему, наверное, трудно было бы с разбитыми руками водить машину. И сам, по своему желанию, он бы не поехал меня убивать. Значит, его заставили. Принудили каким-то способом.

— Убийство двух и более лиц… — констатировал подполковник Котов. — Пожизненное заключение вы себе обеспечили. И терять вам уже нечего. Ни больше, ни меньше срока вы не получите. Поэтому предлагаю вам быть откровенным. Есть ли вам смысл выгораживать людей, которые вовлекли вас в это дело, подставили и бросили? Попросту говоря, вас кинули, как отработанный инструмент.

Василий Андреевич, видимо, оценил разбитые руки точно так же, как и я, и пришел к тому же выводу о принудительных действиях Николая Заварзина.

— Суд может учесть ваше желание сотрудничать со следствием. В этом случае у вас сохраняется возможность избежать пожизненного заключения. — За начальника уголовного розыска ответила капитан Саня.

«Расписной» Николай думал недолго.

— Я должен проконсультироваться у адвоката.

— Вы хотите встретиться с Гениным?

— Да.

— Это можно сделать, только я должна вас предупредить, что Генин — человек Пашунина-старшего, подполковника Пашунина, который оплачивает его работу. И Альберт Борисович, если ему представится выбор, кого из вас выручать, а кого «топить», сделает однозначный выбор не в вашу пользу. Я много лет знаю этого хитрого жука. Так что, приглашать адвоката?

Капитан Саня вытащила трубку из сумки, словно собралась сразу позвонить Альберту Борисовичу.

— Не надо, — твердо отказался Заварзин.

Молчание длилось минуту. Николай собирался с мыслями. Потом, чтобы развязать себе руки, спросил:

— Так что, Люська сказала, что я сам, по собственной инициативе пошел убивать этих бомжей? Так я понял…

— Да, Людмила Сергеевна представила это дело именно так. И готова настаивать на своем.

— Значит, решила от меня навсегда избавиться. Ну, ладно. Это ее выбор. Я же свое право имею и свое слово скажу. Хотя знаю, что право на собственное слово громче всего звучит, когда молотком по пальцу ударишь. Но я сейчас иначе говорить буду. Записывайте.

Капитан Саня к допросу уже приготовилась и даже «шапку» протокола заполнила.

— С какого момента начинать? — глядя на ручку в руках капитана, спросил Заварзин. — Чтобы вам все понятно стало…

— Со своего возвращения после последней «ходки», — объяснил подполковник Котов.

— Лучше даже чуть раньше. Когда Люська ко мне на свиданку в зону приезжала. Так понятнее будет. И даже чуть раньше. Значит, так дело обстояло…

Я ей из зоны, чтобы детей поддержать, присылал то, что мы там своими руками делали. В основном резьба по дереву, картины мозаичные — из осколков камня или стекла. Сумел несколько ножей переслать. С ножами сложно, но лучше ножей, чем на зоне, лично я в жизни не видел… Как полагается, один нож «хозяину»[25], один нож — начальнику режима или «отрядному»[26], остальные можно отсылать. Гравировка по клинку, резная рукоятка и резные ножны. А так в основном шкатулки разные, резная посуда с росписью.

Вот тогда Люське и пришла в голову мысль. Она сначала сдавала все это в какую-то лавку, где сувенирами торговали. Там такого товара не было. Его вообще нигде не было. Расходилось все сразу. Хозяйка лавки еще просила. Люська и додумалась свою лавку открыть. Приехала ко мне на свиданку, посоветоваться. Смогу ли я обеспечить… Я пообещал посодействовать. С «хозяином» поговорил, его интерес учел, ей передал. Она быстро свою лавку в торговом центре открыла. Я все скупал, что мог, не только со своего отряда, и ей отсылал. «Хозяин» помогал. В этом прямой его финансовый интерес был — деньги ниоткуда и, считай, ни за что валились. Дело пошло. Худо-бедно, но на жизнь Люське и детям хватало. Люська, кстати, не только нашими изделиями торговала. Остальное расходилось плохо — сувениры там разные… А наше влет шло… Когда я «откинулся», сразу в дело включился. Расшириться пришлось. Открыли целую фирму и несколько лавок в разных местах. Сумел связи наладить. Обратился к Владимиру Михайловичу. Я его давно знаю. Он помог связаться с Расинским. Я к тому на зону даже ездил. Без его слова большого производства не получалось. Он дал «добро» в обмен на всякие «мелкие услуги»…

— Какие услуги? — переспросила Радимова.

— Долго ничего не спрашивал, потом через Люську мне передали, чтобы с подполковником Пашуниным связался и помог ему в каком-то деле. Я не знаю как, но она умудрилась на Расинского сама выйти, сама с ним дела вести стала. Она вообще такая по характеру — «бронебойная». Так вот я уже не сам, не напрямую, а через нее на Пашунина вышел. А он на брата вывел, хотя мы с Толяном друг друга в лицо, по крайней мере, давно знаем — в соседних домах живем.

Сам Владимир Михайлович на змею похож, которая из засады нападает и сразу уползает. Хитрый. А брат его Толян — олух. Этот привык сплеча рубить. Принес мне вчера номера, заменили, поехали. Толком ничего не объяснил. Я спросить попытался, он посоветовал у сожженных бомжей в подвале спросить. Намекнул, что в курсе всего и ему есть чем на меня давить. После такого не отбрыкнешься. Заехали к нему. Он, как я сказал, в соседнем со мной доме живет. Он ружье с собой взял. Сказал, что только припугнуть человека следует, чтобы не трепыхался и не лез не в свои дела. Я даже сам предложил поговорить с помощью кулаков. Они у меня увесистые. Этого, посчитал, хватило бы, несмотря на то что руки разбиты. Он только посмеялся и сказал, что для такого разговора нужно с десяток таких, как я, — последовал оценивающий взгляд в мою сторону, и взгляд этот был излишне самоуверенным. Таких самоуверенных чаще других бьют. Но я скромно промолчал, не стал ничего объяснять, желая послушать, что он дальше скажет, как преподаст историю. — Договорились, что в случае чего, если остановят и про ружье спросят, скажем, он мне хочет дать резной приклад ему сделать. Сейчас в моде резные приклады. С художественной резьбой. Я уже многим делал. Целые картины из охотничьей жизни вырезал. А документы на ружье у Толяна с собой были.

— Вы всегда делаете резьбу на заряженных ружьях? — спросил Виктор Федорович. — Странная, надо заметить, привычка.

— Нет, я не знал, что оно заряжено.

— И полный карман запасных патронов у Анатолия Пашунина, — добавил подполковник Котов. — Было опасение, что пары патронов в ружье не хватит? Рассчитывали на долговременный бой? Рассказывайте дальше.

— А другие номера на машине, если остановят… — спросила капитан Радимова.

— Владимир Михайлович этот вопрос решить взялся… Ему в случае чего позвонят, он скажет, что группа выполняет его задание. Помогает следствию.

— Это вам Анатолий сказал? — поинтересовался Котов.

— Нет, я сам Владимира Михайловича спросил. Я, честно говоря, не знал даже, куда и зачем мы поехали, — последовал недобрый кивок в мою сторону, но кивок этот снова был сопровожден таким самоуверенным взглядом, что во мне возросло желание хоть что-нибудь, хоть на пальцах объяснить этому человеку. Но я опять сдержался, чтобы не перебивать разговор, пока он получался содержательным. — Сам Владимир Михайлович с нами поехал. Только на своей машине. Он в детективное агентство зашел, а нас ждать оставил. Я, честно говоря, нехорошо себя чувствовал. Бояться мне было нечего, но так… Опасался, что Пашунин узнает, что я тоже в агентство обращался. Да еще с таким щекотливым, мягко говоря, делом. Любой мужик стесняется, когда у него рога ветвистые растут. Я опасался, что надо мной насмехаться будут. Я этого не люблю и не прощаю. Подполковник Пашунин оттуда уехал, а нам ждать велел. Толяну сказал: все сделать, и сразу к нему в управление. Он ждать будет. Это же рядом, всего несколько кварталов. Он уехал, а мы караулить остались. А тут мне машину с двух сторон приперли — при всем желании на дорогу не выехать. Я не знал, что делать. Потом все началось. Не вовремя! Когда машина приперта. Я и хотел через тротуар выехать. А мне тут колесо прострелили. Я Толяну Пашунину так и сказал там же, что я на такое не подписывался и в перестрелку встревать не собирался. Припугнуть человека — одно, а перестрелка — совсем другое…

— Значит, вы не имели намерения меня убивать? — спросил я почти с детской невинностью.

— Я не «мокрушник»…[27]

— И подполковника Скоморохова вместе с мотоциклом задавить не желали? — продолжил я с нотками удивления в голосе.

— Я только на тротуар заехал и остановился сразу.

— После выстрела в колесо. Это и свидетели подтверждают.

— Кстати, насчет «мокрушника»… — напомнила капитан Радимова. — Вы не поторопились со своим заявлением? Ваша жена, или, вернее, ваша сожительница, Людмила Сергеевна придерживается иного мнения.

Я сразу заметил, как ловко «расписной» Николай перевел разговор на другую тему, выкраивая время на обдумывание ситуации. Он мог повторить то, что сообщила нам сегодня Людмила Сергеевна, то есть взять всю вину на себя и спасти ее от наказания. Возможно, он изначально так и поступил бы, если бы сразу не познакомился с отчетом о проделанной работе сотрудником детективно-правового агентства. Быть благодарным жене теперь уже не имело для Заварзина никакого смысла. И даже, напротив, он желал бы ей отомстить, наверное. Я заметил, как блеснула у него в глазах радость, когда он услышал, что Людмила Сергеевна закрыта в камеру в том же подвале, что и он. О судьбе детей при этом он даже не спросил, значит, они его мало интересовали.

Но Заварзина поторопили. Он, похоже, уже успел взвесить все «за» и «против» и понял, что в любом случае избежать наказания ему не удастся. И здесь уже вступало в силу желание отомстить жене. Оно перевесило чашу весов.

— Люська может что угодно говорить, а я буду говорить то, что я знаю. Она свою сеструху всегда терпеть не могла, с самого детства, когда они еще вместе у одной бабушки воспитывались. А потом у той все хорошо в жизни пошло. Люську всегда зависть глодала. И квартира у них, не в пример нашей, трехкомнатная, и муж хорошо зарабатывает. Может, поменьше, чем Люська, я его сам спрашивал, но чужие деньги всегда большими кажутся. Вот Люська и захотела их извести, чтобы квартиру, как наследница, забрать.

Я не знаю, как она с Владимиром Михайловичем спелась. Кто-то их свел. И подполковник Люське пистолет из неучтенных вещдоков передал. Она сама мне рассказывала. Хотела меня на расправу натравить. Я отказался. Тогда она нашла бомжа какого-то, что в подвале дома Ковалевых жил. Ему и пистолет передала, и каждый месяц деньги платила. Но тот все тянул. А тут вечером уже позвонил Люське Пашунин и что-то строго приказал. Она сразу на меня рявкнула, что я такой-сякой, ни на что непригодный, и пошла сначала в подъезд к Толяну Пашунину, оттуда вышла с пакетом, в котором что-то тяжелое было, я в окно видел, и к бомжам двинула.

А потом, уже ближе к ночи, ходила снова туда, в тот дом или только во двор, когда там уже полиция была. Послушать, о чем люди говорят. Вернулась, час, наверное, что-то соображала и кофе ведрами пила. Я уж спать собрался, лег, хотя уснуть не мог, она меня подняла и говорит, что бомжи всех Ковалевых убили. А если их возьмут, они ее сдадут наверняка. И я, значит, должен от бомжей избавиться. Я сначала отмахнулся, а она пригрозила, что тогда все на меня свалит, что я все это задумал, а ею управлял, как инструментом, чтобы самому в стороне остаться. И даже спросила: «Кому менты поверят, несчастной матери двоих детей или уголовнику?»

Я прикинул, что поверите вы, конечно же, «матери двоих детей», и пошел. Монтировку с собой взял. От машины. Все собирался в гараж ее отнести, да забывал. Как к бомжам пройти, Люська мне подробно объяснила. Я пришел. Они стеклоочиститель пили. Уже оба «хорошие» были. Каждому по паре ударов хватило. А потом я добил их монтировкой. Домой вернулся, Люська уже одетая меня ждет. Ей мысль в голову пришла, что бомжей сжечь надо. Вместе пошли в гараж, я взял канистру с бензином и пошел в подвал…

— А пистолет не искали? — спросил подполковник Котов.

— Я и забыл про него совсем…

Эпилог

Когда протокол был подписан и Заварзина увели, зазвенел телефон, соединяющий кабинет с дежурным. Трубку снова снял подполковник Котов. Приказал соединить его с кем-то, кто желал поговорить с начальником уголовного розыска. Сам Василий Андреевич почти не разговаривал, только слушал. Потом попросил подготовить ему официальное заключение. И посмотрел на нас торжествующим взглядом победителя.

— Вот вы все тут сидите и думаете, что Котов к быстрому продуктивному расследованию примазывается, а сам ничего не делает. Оказывается, и он что-то делает. Кто послал оперативную группу искать пистолет? Котов послал. И что нам экспертиза срочно подготовила?

— Что, товарищ подполковник? — спросила Радимова.

— Пистолет оказался известный. Компьютер сразу показал, что Алексей Ковалев убит именно из него. Но этого мало. На стволе еще три вооруженных ограбления со стрельбой и одно убийство. Сам пистолет в розыске. Он фигурировал в деле об ограблении и убийстве кассира из бухгалтерии какой-то фирмы со сложным иностранным названием, скажу честно, название я не запомнил. А пропал пистолет из сейфа майора Следственного комитета. Майора этого тогда, после разбирательства, выгнали со службы. Пистолет найден не был. Но, самое интересное… Майор этот сидел в одном кабинете с подполковником Пашуниным. Таким образом, мы имеем полное право подозревать подполковника в похищении пистолета из сейфа коллеги. Кроме того, на пистолете есть отпечатки пальцев самого Владимира Михайловича Пашунина, неизвестного лица, скорее всего, Людмилы Сергеевны, второго неизвестного лица с грязными пальцами, предположительно бомжа, — эти отпечатки перекрывают в некоторых местах первые. И отпечатки пальцев Николая Заварзина. Они, вопреки рассказу «расписного», перекрывают даже отпечатки пальцев бомжа. Отпечатки подполковника Пашунина, как всякого сотрудника Следственного комитета, в картотеке есть, отпечатки Заварзина, как человека судимого, тоже есть. Но самое смешное, что в картотеке нашлись и отпечатки пальцев бомжа. Это три года назад пропавший без вести офицер-танкист. В соседней области служил. Развелся с женой и пропал. Ни на службе, ни дома больше не появлялся…

— Значит, Заварзин пистолет все-таки взял. Только почему он его там же рядом спрятал? Не предполагал, что будут искать? — спросил Скоморохов.

— Наверное, предполагал. Он его закопал в шлак. И утоптал сверху. Пистолет нашли с помощью металлоискателя, — объяснил Котов.

— А для чего он ему был нужен? — не понял я. — Обычно даже уголовники понимают, что если на оружии висит убийство, то с ним лучше не связываться…

— Я думаю, он намеревался шантажировать подполковника Пашунина и Людмилу Сергеевну. Не думаю, что хотел заниматься вымогательством. Шантажисты среди уголовников всегда считаются последними людьми, на уровне педерастов. Он хотел как-то себя обезопасить на случай давления с их стороны.

У меня в кармане заголосила трубка. Я вытащил ее, посмотрел на определитель номера и всем сообщил:

— Экспертиза работает синхронно. Майор Репьев из ФСБ. Думаю, что с результатами.

Оказалось, я прав. Выслушав сообщение, я поблагодарил майора, сославшись на то, что присутствую в уголовном розыске на оперативном совещании, отключился от разговора, так и не пообещав провести занятия с офицерами РОСО, и объявил всем результаты экспертизы ФСБ:

— Официальное заключение эксперта посыльный ФСБ через час доставит в приемную подполковника Котова. А смысл такой… Заявление написано не рукой Анатолия Пашунина. И подпись стоит не его. Более того, на листе бумаги присутствуют только отпечатки пальцев подполковника Пашунина. Других отпечатков там нет. А это значит…

Подполковник Котов посмотрел на часы и продолжил за меня:

— А это значит, что мы имеем полное право произвести задержание подполковника Пашунина. Я сейчас поднимусь к себе в кабинет и со своего телефона позвоню начальнику Следственного комитета. Такое мероприятие следует согласовать с ним. Иначе — никак… А здесь пока… Радимова, поставь кого-нибудь следить за окнами. Когда подвезут Пашунина и поведут его в камеру, сделай так, чтобы одновременно навстречу ему вели на допрос младшего брата. Надеюсь, младшего это сломает…

* * *

Подполковник Котов ушел. Мы с отставным подполковником Скомороховым уже собрались уходить, решив, что допрос Анатолия Пашунина могут провести и без нашего участия, когда мне пришла в голову мысль.

— Саня, можешь мне по номеру машины выяснить ее принадлежность?

— Без проблем. Говори номер.

Номер назвал отставной подполковник Скоморохов, показывая, что мы оба заинтересованы в этом вопросе. Радимова позвонила дежурному, передала ему поручение, тот, видимо, сидел за компьютером, судя по тому, что капитан Саня даже трубку не положила. И положила ее только после того, как приняла сообщение от дежурного. Посмотрела на нас внимательно и сказала:

— Машина принадлежит спецназу Следственного комитета. Седан «Ниссан Тиана». Считается оперативной машиной…

— Я примерно так и предполагал, — сказал Виктор Федорович. — Только какая-то спецмашина будет свободно ездить по городу с полностью тонированными стеклами. Причем тонированы даже стекла водителя…

— А что вам эта машина? Дорогу перегораживает?

— Думаю, планирует перегородить, — сказал я. — Она нас весь день преследует. По пятам за нами ездит. Сейчас, наверное, стоит где-то неподалеку от вашего управления, ждет, когда мы поедем. И опять увяжется.

— Подождите, я СОБР пошлю, чтобы машину блокировали.

— Не надо. Хотелось бы разобраться, что им от нас нужно, — отказался Виктор Федорович от услуг. — Если попытаются остановить, я не уверен, что у них хватит маневренности, чтобы блокировать мой мотоцикл. Мы, если захотим, всегда уйдем… Чуть позже, предполагаю, они ко мне домой приедут, там мы их и спросим. А можем и прямо на улице разобраться. Как обстоятельства позволят…

— Возможно, они попытаются какую-то провокацию на дороге устроить, — предупредила капитан Саня. — Будьте осторожны.

— Будем… — пообещал Скоморохов и вышел из кабинета первым.

Я поспешил за ним.

Уже на крыльце управления Виктор Федорович остановился.

— У тебя пистолет с собой, кажется…

— Конечно.

— У меня тоже. Я так думаю, что только мы с тобой сможем взять этого подполковника Пашунина. А все мероприятие Котова обречено на неудачу. И именно мы доставим его сюда…

— Думаете, он в той машине?

— Уверен. Они сейчас попытаются устроить нам на дороге аварию. Это как вариант. Хорошо, если так. Пашунин не знает еще, что у нас есть против него факты. Он считает себя неуязвимым. Вот после попытки устроить аварию мы его и повяжем. Будь готов к обострению…

— Всегда готов.

— Ребра как? Не подведут?

— Товарищ подполковник, я из тех, кого подобные вещи только мобилизуют.

Я расправил пошире плечи, показывая свою молодцеватость.

— Значит, отработаем…

* * *

Машину с тонированными стеклами мы увидели почти сразу, как только покинули двор городского управления внутренних дел. «Ниссан Тиана» стоял на другой стороне дороги, и, если кто-то и рассматривал нас из салона, нам этого увидеть было не дано. Однако у меня сразу появилась мысль о том, что и из машины видно, должно быть, так же плохо, как и снаружи. По крайней мере, не все видно. Однако я знал по своей машине, где затонировано было только заднее стекло и стекла заднего сиденья, что с улицы смотреть сквозь эти стекла почему-то значительно сложнее, чем изнутри смотреть наружу. Видимо, внутри салона не хватает подсветки. Правда, в моем «Джимни» тонировка не такая сильная. Здесь же — сплошная чернота. И если я подойду вплотную и попробую в салон заглянуть, то даже не увижу, как изнутри на меня ствол наставят.

Но все же была слабая надежда, что и нас не увидят. Хотя эта надежда шла вразрез с желанием выяснить ситуацию силовым методом. То есть с тем планом действий, который предполагал отставной подполковник Скоморохов и от которого я не отказался.

Мои надежды растаяли так же легко, как появились. Уже у первого перекрестка, где мы поворачивали налево, я вроде бы невзначай на самом повороте обернулся. Естественное желание человека посмотреть, нет ли угрозы от посторонней машины.

Угроза была, только другого характера. И называлась эта угроза «Ниссан Тиана» с полностью тонированными стеклами. Машина спецназа Следственного комитета преследовала нас, но пока держалась в отдалении. Да и трудно было ждать, чтобы в самом центре города против нас попытались что-то предпринять. Здесь и людей много, и движение плотное. Но мы неуклонно продвигались в сторону окраины, где движение не такое интенсивное, большей частью грузовое. У грузовиков и управление не такое точное, как у легковых машин, и остановиться им сложнее, даже если водитель успеет педаль тормоза в пол вжать. Там нашим противникам работать удобнее. Выше вероятность достижения результата. Но мы с Виктором Федоровичем оба это прекрасно понимали и потому были готовы к неожиданностям. Когда один спецназ выступает против другого спецназа, здесь роль играет и подготовка, и еще неожиданность. Противник считает, что он будет действовать неожиданно для нас. Но мы его действий ожидаем. И это, в свою очередь, станет неожиданностью для противника. Значит, преимущество на нашей стороне.

— Готовьсь… — по связи предупредил Скоморохов. — Скоро начнется…

Мы свернули на улицу, ведущую из города. На этой улице стоит и дом Скоморохова, и мой дом. Мой официально числится последним на другой улице, перпендикулярной главной, и подозрений выбранная улица вызвать не может. Мы ехали к себе…

Мотоцикл ехал на небольшой скорости в крайнем правом ряду. Шлем мешал мне видеть то, что происходит у меня за плечом, мешал слышать шум двигателя. В отличие от Скоморохова, я не имел возможности пользоваться зеркалами заднего вида. Но когда «Ниссан Тиана» обогнал нас, я понял, что сейчас он будет прижиматься вплотную к бордюру. Не сразу, вероятно.

Через полста метров впереди нас была троллейбусная остановка с бетонной будкой. Просто ударить мотоцикл о бордюр, когда мотоциклист не ожидает этого, не сложно. Ну, подумаешь, дверцу «Ниссан» себе поцарапает. Ремонт небольшой и несложный. Но, вылетев на газон, мы можем и не попасть обязательно головой в дерево. Тем более и деревьев здесь немного, больше кустов, которые при падении сыграют роль подушки.

И потому нас рассчитывали выбросить за бордюр ближе к остановке с бетонной будкой для ожидающих транспорт пассажиров. Чтобы мы, когда мотоцикл упадет на бок, пролетели по инерции и угодили в эту будку. Момент столкновения приближался, и я уже думал поторопить отставного подполковника. Но он и сам хорошо просчитал время и расстояние, в подсказках не нуждался и вовремя крутанул ручку газа. Мотоцикл рванулся так, что над асфальтом поднялось переднее колесо. Но тяжесть машины не позволила нам опрокинуться на спину. И при этом рывок оказался настолько неожиданным для водителя «Ниссана», что тот не успел газануть одновременно с нами. Мы пролетели мимо остановки, и только после этого ускорилась машина.

Я не удержался, обернулся, глядя в то место тонированного стекла, за которым должен находиться водитель, и покрутил пальцем у виска, показывая свое отношение к его мастерству. И хотя висок мой прятался за шлемом, жест, думаю, был понятен. В принципе так можно было бы на моем месте любому водителю на дороге показать, который едет предельно опасно. Это не раскрывало наших действительных планов. Но в «Ниссане», скорее всего, поняли иначе, посчитали, что они открыты.

Первый раунд схватки был за нами, хотя и завершился вничью. Но схватка наша, как мы и ожидали, должна была длиться не один раунд. И стоило ждать следующего, при этом обязательно следовало контролировать и просчитывать ситуацию на дороге.

Виктор Федорович опять сбросил скорость, поехал спокойнее, но больше уже не прижимался близко к бордюру. Нас, конечно, могли толкнуть не только на бордюр, но и на какой-нибудь грузовик. Хоть под передние, хоть под задние колеса. И потому грузовики Виктор Федорович обгонял стремительно.

Чтобы устроить нам аварию в таких условиях, требовалось особое умение, которым водитель преследующей нас машины явно не обладал. В «Ниссане», видимо, шло обсуждение или совещание, потому что он ехал по соседнему ряду впереди на той же дистанции, не ускоряясь и не замедляясь.

Наконец решение там, видимо, было принято. Запульсировали красные фонари. «Ниссан» тормозил и пропускал нас вперед. Мы вперед проехали, обогнали его, и здесь, видимо, расчет людей в машине с тонированными стеклами подтвердился — Виктор Федорович как набрал скорость при обгоне, сбрасывать ее не стал и поехал достаточно быстро. Но «Ниссан» резко рванулся вперед, обогнал нас и перестроился в наш ряд.

— Готовьсь… — снова предупредил по связи Скоморохов. — Сейчас под столкновение подлезать будут.

— Наши действия?

— Я увернусь. Готов, значит, увернусь. А ты держись крепче.

Мы так же ехали на скорости, когда вдруг на «Ниссане» резко загорелись красные сигналы задних фонарей. Эти фонари работают от нажатия педали тормоза. Могли бы на оперативной машине и отключить их каким-то образом. Хотя бы лампочки вывернуть, если продумывали свою подлость. Тогда бы мы точно не сумели сманеврировать.

А здесь Виктор Федорович показал реакцию спецназовца, пусть и отставного. Мотоцикл скорости не сбросил. Более того, двигатель взревел, набирая обороты, так, что даже шлем не помешал расслышать этот дикий рык. Последовало легкое движение рулем, мы попытались обогнать машину с тонированными стеклами.

Пусть мы перестроились в соседний ряд, не включив сигнал поворота, но столкновения удалось избежать. Однако у людей в «Ниссане» реакция тоже была хорошая, только вот терпение скверное. Оно кончилось.

Преследователи не стали опускать стекло в задней дверце, зная, что электрические стеклоподъемники работают плавно и медленно. Они просто распахнули заднюю дверцу, наивно рассчитывая, что мы сможем в нее въехать или хотя бы зацепиться рулем. Но траектория нашего движения проходила на добрых полметра левее.

И тогда из дверцы высунулся пистолет-пулемет с глушителем. Но так держать оружие спецназовец не должен себе позволять. Оружие на вытянутой руке допускается только при стрельбе с дистанции, с которой никто до оружия дотянуться не сможет. Я же дотянуться мог. Но я успел за короткое время просчитать свое поведение и синхронизировать действия руки и ноги. Может быть, и не просчитывал, а просто действовал интуитивно.

Ехали мы быстро. И я мог бы просто не успеть вытянуть ногу. Но я помнил, что у меня протезное колено сделано из высоколегированной нержавеющей стали, и выставил его, сильно потянувшись в сторону. Колено задело только краешек распахнутой дверцы, но она сорвалась с петель и угодила под машину, которая с хрустом по ней проехала.

Одновременно с этим я вытянул руку и ухватил за глушитель пистолет-пулемет. Я повторил то, что делал отставной подполковник Скоморохов, когда Анатолий Пашунин высовывал из машины ствол ружья. Только у Пашунина пальцы уже лежали, видимо, на спусковом крючке, и потому он успел выстрелить. Я же такой возможности противнику не дал. Очередь прозвучать не успела.

Пистолет-пулемет ПП-2000, точно такой же, какими недавно были вооружены «собровцы» областного управления МВД, что пожаловали ко мне в квартиру. Только, судя по весу, этот был с полной обоймой. Едва он оказался в моей руке, я быстро перехватил его за рукоятку пистолетного типа, большим пальцем опустил предохранитель, обернулся и, не прикладывая глаз к коллиматорному прицелу, дал короткую очередь сначала по радиатору «Ниссана», потом по колесу с пассажирской стороны.

«Ниссан» резко повело вправо, на соседнюю полосу движения, прямо под тяжелый автопоезд «Скания». Столкновение было звучным, но мы не остановились, чтобы полюбоваться делом своих рук. Я же вообще думал о том, что мне повезло. Тот, кто собирался в нас стрелять, успел передернуть затвор, но не снял оружие с предохранителя. Тем не менее подготовил себе неприятности.

Показался дом Скоморохова. Совершив небольшой круг, мы проехали мимо всего длинного дома, потом половину дороги мимо стройки и уже из-за кустов могли спокойно рассмотреть место аварии. Еще около своего дома Виктор Федорович воспользовался умной функцией своего мотоцикла и сделал звук двигателя почти бесшумным.

Наше приближение осталось незамеченным, и вообще участникам аварии было не до нас. Это позволило нам скрытно, за высокими кустами, приблизиться метров на пятнадцать. В «Ниссане», как оказалось, было только трое — водитель, высокий немолодой спецназовец в черной униформе и следователь подполковник Пашунин. Стрелять в меня намеревался, видимо, сам Пашунин, взявший автомат из рук спецназовца. Такой вывод я сделал из того, что Пашунин мотал левой рукой. Видимо, когда я вырывал у него пистолет-пулемет, он уже просовывал палец в спусковую скобу, в результате чего палец был, возможно, сломан. Но автоматического оружия у них с собой уже не было, хотя могли быть пистолеты. А у нас были и пистолеты, и трофейный пистолет-пулемет. Что я пущу оружие в ход, никто из них не сомневался. Я только что это продемонстрировал.

Я вытащил трубку и набрал номер капитана Сани.

— Как у тебя успехи?

— Жду Котова. Он поехал лично арестовывать Пашунина. Уже дважды звонил. Того найти не могут. Ждут в кабинете. Задержание будет проводить спецназ Следственного комитета. Ты сам где? Как та машина с тонированными стеклами?

— Тонированные стекла никого до добра не доводят. Машина угодила под тяжелый автопоезд. Но обошлось без жертв. Только саму машину придется уже, видимо, списывать. Пашунин рядом с машиной. В пятнадцати метрах от нас. Котов приехать сюда не успеет. Лучше уж мы его доставим сами. Только на мотоцикле для него места не предусмотрено. Пошли сюда машину.

— Я поняла. Где вы?

— На дороге почти против твоего дома. Чуть-чуть не доехали.

— Машину пришлю из райотдела. Так быстрее будет.

— Хорошо. Будем ждать.

Я убрал трубку и посмотрел на отставного подполковника Скоморохова. Тот мой взгляд понял и согласно кивнул:

— Садись. Поехали.

Пятнадцать метров мы преодолели прямиком через кусты, кучу строительного мусора, потом через газон, снова через кусты, из которых неожиданно для участников аварии вылетели на дорогу.

Водитель автопоезда в это время звонил, видимо, в ГИБДД, стоял с трубкой у уха спиной к нам. Водитель, Пашунин и спецназовец видели нас хорошо. Водитель первым выхватил пистолет, но тут же благополучно лег вместе с ним отдыхать, потому что я спрыгнул с сиденья мотоцикла, стремясь сохранить скорость техники, сплюсовал ее со своей собственной скоростью и въехал ему локтем в лоб раньше, чем он успел опустить предохранитель.

Высокий немолодой спецназовец шагнул к Скоморохову, собираясь атаковать, пока тот еще не покинул мотоцикл, но Виктор Федорович просто вытянул вперед ладонь и этим миролюбивым жестом остановил его.

— Ты что, сосед, тоже с бандитами?

— Я работаю против бандитов, сосед… — угрожающе сказал спецназовец.

— Тогда почему ты пытаешься защитить бандита? Пусть он и подполковник, но его задержание уже санкционировано вашим начальником комитета. Пашунина в кабинете уже ждут твои товарищи из вашего спецназа. Позвони дежурному, он должен быть в курсе.

Спецназовец обернулся на подполковника Пашунина, тот озлобленно смотрел на меня. А я, в свою очередь, смотрел на него стволом пистолета-пулемета. Ничего не понимая, немолодой спецназовец вытащил трубку и нажал кнопку вызова.

В этот момент вперед выступил водитель автопоезда:

— Что происходит, мужики? Машину мне своими пукалками не прострелите…

Водитель по недоумию оказался между мной и Пашуниным. Подполковник воспользовался моментом, выхватил пистолет, но меня от него закрывал водитель, а Скоморохова — немолодой спецназовец. Пашунин выстрелил в спецназовца, скорее всего, просто как в помеху, которую он желал убрать со своего пути. Бронежилет удар выдержал, но пуля все же свалила человека с ног.

Следующий выстрел должен был быть направлен в отставного подполковника спецназа ГРУ, но Виктор Федорович опять показал отменную реакцию и боевую подготовку. Я даже не видел, как он выхватывает свой пистолет, только услышал выстрел, произведенный от пояса. Пуля угодила точно в кисть Пашунина, держащую оружие. Пашунин присел и зажал простреленную руку другой, со сломанным пальцем. Следователь скорчился и посмотрел на меня, шагнувшего в сторону, с неприкрытой злобой и ненавистью. Я, словно пальцем, пригрозил ему глушителем пистолета-пулемета.

— Ты, сволочь, во всем виноват. Все из-за тебя… Лучше пристрели меня, иначе тебе все равно конец, — выдавил из себя Пашунин.

— Я бы пристрелил. Крыс положено уничтожать. Только помню старую истину. Если убить убийцу, количество убийц от этого меньше не станет… — спокойно сказал я в ответ и бросил взгляд на Скоморохова, который склонился над спецназовцем, помогая тому встать.

— Это мой сосед, — объяснил Виктор Федорович. — Этажом выше живет… Думаю, может, домой его проводить? У него наверняка куча ребер сломана…

— Его сейчас будут как свидетеля допрашивать… — Я большим пальцем показал за спину, откуда слышались звуки сирен полицейских машин…

Примечания

1

ДОС — дома офицерского состава.

2

«Тупорылый» автомат — АКС74У, автомат Калашникова с укороченным стволом и раструбом, заменяющим пламегаситель. Из-за раструба и получил название «тупорылый».

3

СИЗО — следственный изолятор.

4

Малява (блатн. жарг.) — письмо с сообщением, отправленное по криминальным каналам, не через почту.

5

Пистолет-пулемет ПП-2000 выпускается как с телескопическим, так и со складывающимся вбок прикладом. Все зависит от модификации.

6

В СОБРе, в отличие от ОМОНа, служат только офицеры в званиях не ниже младшего лейтенанта.

7

Эмблема спецназа ГРУ — летучая мышь на фоне земного шара. И потому спецназовцев часто называют «летучими мышами».

8

Эндуро — разновидность спортивных мотоциклов и велосипедов для преодоления сложных пересеченных трасс. Отличаются повышенным клиренсом (расстоянием от земли до нижней точки корпуса). Мотоциклы, как правило, имеют повышенную мощность двигателей. Приспособлены для движения как по хорошим дорогам, в том числе и в городе, так и по абсолютному бездорожью, с преодолением естественных и искусственных преград. Такое же название носят и сами соревнования на подобных транспортных средствах.

9

Ларингофон — специальное устройство, аналог микрофона, применяется при работе в условиях повышенного шума, например в танковых и автомобильных шлемофонах. Как правило, плотно прилегает к горлу и улавливает колебания горла при произнесении звуков.

10

ФСО — Федеральная служба охраны, бывшее Девятое Главное управление КГБ СССР. В августе 1991 года была выведена из состава КГБ и преобразована в Управление охраны при аппарате Президента СССР. В конце того же года преобразована в Главное Управление охраны при Президенте России. 26 мая 1996 года федеральным законом преобразована в Федеральную службу охраны.

11

СПС — самозарядный пистолет конструктора Сердюкова. Разработан специально по заказу спецслужб по проекту «Грач». Из-за названия проекта так же иногда называют и сам пистолет, хотя он имеет и официальное название СР-1, а название «Грач» из-за того же проекта официально закреплено за пистолетом Ярыгина. Очень мощное оружие калибра 9 миллиметров. За счет удлиненного патрона имеет повышенный пороховой заряд (патрон 9 Ч 21 мм, для сравнения — у пистолета Макарова 9 Ч 18 мм, а у пистолета Ярыгина патрон 9 Ч 19 «Парабеллум»). В настоящее время стоит на вооружении Федеральной службы охраны, прокуратуры и ряда других спецслужб. Из-за мощности пистолета, например, при поездках в США охране нашего президента запрещено пользоваться этим пистолетом. СПС пробивает любой бронежилет скрытого ношения. Пистолет имеет двухрядную обойму с восемнадцатью патронами.

12

СОРМ — система технических средств для обеспечения функций оперативно-разыскных мероприятий. Система, позволяющая прослушивать все телефонные разговоры. Была создана еще в советское время. Впоследствии многократно модернизировалась, сохраняя прежнее название. Изменялась только цифра — СОРМ-2, СОРМ-3, СОРМ-4. Последняя уже в состоянии не только прослушивать разговоры по сотовому телефону, но и читать SMS-сообщения и прослушивать разговоры через мессенджеры.

13

Программа «Папилон» — компьютерная программа, написанная специально по заказу МВД для идентификации отпечатков пальцев. Содержит громадную базу данных.

14

Паранджа — род женской одежды в Центральной Азии и на Ближнем Востоке, представляющий собой халат с длинными ложными рукавами и сетку из конского волоса, закрывающую полностью лицо (не путать с хиджабом, который в современном западном понятии представляет собой только платок, оставляющий лицо открытым, хотя в мусульманском мире хиджаб — это не платок, а вид одежды).

15

Левша по зрению — это определяется по тому, какой глаз человек зажмуривает при прицеливании. Так, левша зажмуривает правый глаз, правша — левый. И приклад оружия левша упирает в левое плечо, правша — в правое. Количество левшей и правшей по зрению в мире примерно одинаково.

16

Мотоцикл «BMW R 1200 GS Adventure» в разных салонах стоит от миллиона ста тысяч рублей до миллиона двухсот пятидесяти тысяч рублей.

17

Галитоз — сильный отвратительный запах изо рта.

18

РОСО — региональный отдел специальных операций, своего рода группа «Альфа» регионального масштаба. Выполняет те же функции.

19

В армии существуют воинские звания, а в полиции только служебные. Это автоматически значит, что генерала полиции вполне имеют право призвать на службу рядовым, хотя в реальной жизни такое невозможно.

20

Система «image recognition» — система идентификации по внешности человека, учитывающая многие параметры, вплоть до сетчатки глаза и «дыхания кожи».

21

«Откинулся» — освободился из мест заключения.

22

Ходка — отбывание заключения.

23

«Баклан» — отбывающий срок за хулиганство.

24

Эпизод книги «Они пришли с войны».

25

«Хозяин» (блатн. жарг.) — начальник зоны.

26

«Отрядный» (блатн. жарг.) — начальник отряда в исправительно-трудовой колонии.

27

«Мокрушник» (блатн. жарг.) — убийца.

Content

Сергей Васильевич Самаров
Тот самый калибр
Роман о российском спецназе

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Примечания