Реза Ясмина

Пьесы

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЗИМУ

Посвящается Дидье Марини

— Почему ты все бегаешь по лесу?

— Я ищу Бога, — отвечает мальчик.

— А разве Бог не повсюду?

— Повсюду, отец.

— Разве он не повсюду одинаков?

— Да… но сам я не повсюду одинаков.

Из преданий Хасидов.

La Traversée de l'hiver (1989)

Персонажи

Авнер Мильштейн, 57 лет

Эмма Мильштейн, 60 лет, сестра Авнера

Сюзанна, 55 лет

Ариана, 30 лет, дочь Сюзанны

Балинт, 35 лет

Курт Бленск, 60 лет

1985 год.

Действие происходит в горах, в Швейцарии, место действия не меняется — это сад в пансионе гостиничного типа в городе Страттене.

Декорации минимальные, строгие. Важно, чтобы была обозначена местность (небо, горы…).

— 1 —

Конец дня, сентябрь. Погода ясная.

Сад. Шезлонги, зонтик. Вид на горы.

Справа веранда гостиницы, выходящая на улицу. (В сущности, это скорее крытая деревянная терраса, отделенной от сада рампой и несколькими ступенями.)

Сюзанна лежит в шезлонге, на ней темные очки, ноги покрыты пледом, в руках — книга. Она не читает, а любуется пейзажем.

Через некоторое время входит Эмма, тоже в темных очках и с книгой в руках.

Они улыбаются друг другу.

Эмма. Я столько ем, что в шестьдесят лет стала отдыхать после обеда!

Эмма берет шезлонг, пододвигает его к соседнему, передыхает, устанавливает нужное положение, и наконец устраивается. Обе созерцают пейзаж.

Сюзанна. Волшебство.

Эмма. Волшебство.

Пауза.

Сюзанна. Словно тут все специально вымыли. Вы чувствуете запах скошенной травы?

Эмма. Перед войной в Румынии, у нас был домик в Синайя, недалеко от Брассова. Из моего окна был примерно такой же вид… Отец всегда поднимал нас с Авнером, в любое время, чтобы мы подышали воздухом после грозы. Даже в полночь мы стояли на террасе в пижамах, вдыхая послегрозовой воздух.

Сюзанна. Кстати, о грозе, я вчера вечером так и не пошла спать. Мы увлеклись игрой в скрэббл, Балинт и я — против четы Бленск!

Эмма. Какое испытание!

Сюзанна. Курт Бленск начал со слова из семи букв, затем выдал слово с буквой «икс», которое знает он один, тогда мы стали хитрить — я была вынуждена, — и вот когда уже нам снова улыбнулась удача, им позвонили и сообщили, что умерла какая-то кузина из Вевея. Знаете в больших семьях вечно кто-нибудь умирает!

Эмма весело смеется.

Эмма. Они уехали? Я не видела их сегодня за завтраком?

Сюзанна. Она-то уехала, а ваш дорогой жених — нет!

Эмма. Увы! — Что вы читаете?

Сюзанна. «Сумерки души» Артура Шницлера. Ариана вечно подсовывает мне ужасно грустные книги.

Они надевают очки и раскрывают книги. Эмма читает американский роман из серии «Дабл дэй». После паузы.

Эмма. А сколько времени?

Сюзанна. Почти пять часов. Ваш брат скоро вернется. Куда это они направились?

Эмма. В Льезер.

Сюзанна Это же далеко.

Эмма. Кому вы это говорите!

Сюзанна. Зачем идти так далеко, неужели вокруг гор недостаточно?

Эмма. Кажется, что все самое прекрасное всегда где-то. Как-нибудь Авнер доберется до Австрии.

Сюзанна. А ведь так хорошо полежать в шезлонге.

Эмма. Разве при этом не так же наслаждаешься природой.

Сюзанна. Я бы сказала, еще больше.

Эмма. Естественно. Авнер в этом ничего не понимает.

Небольшая пауза.

Не сезон. Вот в чем секрет. Нужно всегда приезжать не в сезон. И вообще, в сентябре в сто раз лучше, и никого.

Сюзанна. А в течение года вы никогда не видитесь?

Эмма. Редко. Я никогда не была в Буэнос-Айресе, а Авнер за тридцать лет три раза был в Париже. Когда мы вернулись в Европу, мои родители стали проводить здесь отпуск. Каждый год мы приезжали к ним. И теперь мы с Авнером продолжаем приезжать сюда…

Сюзанна. Он никогда не привозил сюда своих детей?

Эмма. Привозил, несколько раз, когда они были маленькими, еще до развода. Но поездка стоила слишком дорого, мальчикам не так уж нравились горы, для них это скорей было мучением.

Сюзанна. А его жена?

Эмма. А его жена много ходила, плавала, ныряла. Она просто одержима спортом. Она играла в теннис, ходила в сауну, настоящая одержимая.

Сюзанна. Вы с ней ладили?

Эмма. Да. Мне она нравилась. Она была веселая. В противоположность Авнеру, который любит навязывать другим свой ритм жизни, она никого не обращала в свою веру.

Пауза. Обе снова принимаются за чтение.

Сюзанна. Вы бы тоже стали читать книгу о железном веке?

Эмма. Боже сохрани.

Сюзанна. Кто станет читать подобные вещи? У него по-вашему есть издатель?

Эмма. Мне кажется, это что-то вроде «диссертации»…

Сюзанна. А-а…

Эмма. Но он рассчитывает сделать из нее книгу.

Сюзанна (удрученно качает головой). А ведь он довольно симпатичный, этот молодой человек…

Эмма. Если вас интересует мое мнение…

Сюзанна. Я знаю, что вы хотите сказать… Но Ариана такая разборчивая! В ее возрасте я не была так разборчива… Может быть я была не права. (Тихо). А вот и ваш жених.

Обе снова погружаются в чтение. Входит Курт Бленск.

Бленск. Сударыни…

Они вежливо улыбаются. Курт берет один садовый стул и садится. Он в упор смотрит на них, явно ожидая хоть малейшего знака, чтобы подсесть к ним поближе. Эмма наконец подымает голову, Курт Бленск моментально пользуется этим, чтобы буквально одним прыжком подскочить к ним на стуле.

Бленск (вдруг принимая сокрушенный вид). Вы конечно уже знаете, Мадам Мильштейн, какой неожиданный удар нам пришлось пережить… Грета очень расстроена, сообщение об этом несчастье поразило ее в самое сердце. Тем не менее мы довольны, так как нам удалось добиться захоронения в Шатель-Сен-Дени. Это утешает. Каким бы слабым не было это утешение, Грете все-таки важно сознавать, что она сможет посещать могилу своей дорогой кузины в любое время, причем туда не надо ехать ни на поезде, ни на автобусе. Что касается меня, я в настоящий момент, кроме всего прочего, в некотором роде вдовец, так как моя супруга конечно поехала в Вевей. (Он грустно улыбается и качает головой). Вы идете вечером на концерт? Ах нет, что это я, вы ведь не любите музыку…

Эмма. Как это, я не люблю музыку?…

Бленск. То есть я хочу сказать, концерты, вы не любите слушать музыку на концерте…

Эмма. Я обожаю концерты, я просто без ума от концертов, но только не в Страттене! В этой церкви народу набьется, как сельдей в бочке, такие жесткие скамейки, а когда просишь подушечку, на тебя смотрят с таким ужасом, нет… нет, нет, а если быть до конца честной, я терпеть не могу эту атмосферу благоговейного притворства.

Бленск. О!..

Эмма. Ой, я опять страницу потеряла… А нет, вот она.

Она поправляет очки и снова погружается в чтение.

Бленск (неловкая пауза). А если мне прогуляться? Сейчас должно быть влажно… Может кто-то из вас пройдется со мной… Нет, нет, читайте, господи, я мешаю вам читать… (Он встает и уходит в некоторой растерянности).

Пауза. Входит Ариана.

Ариана. Здравствуйте, Эмма.

Эмма. Что за выражение лица!

Ариана (любезно). Вы так считаете? (Она наклоняется и целует Сюзанну с демонстративной нежностью).

Ариана (указывая на книгу Шницлера). Тебе нравится?

Сюзанна. Да, очень. А что ты делала, я тебя целый день не видела.

Ариана. Ничего — послеобеденный отдых, полчаса — бассейн, в городе была, там все было закрыто… В общем, ничего. В котором часу они ушли?

Сюзанна. Около десяти. Ты спала.

Ариана. Надо было меня разбудить… А ты потворствуешь тому, что я как дура сплю. Ты совсем мной не интересуешься. (Она улыбается. Садится на корточки и кладет голову на колени Сюзанны).

Эмма притворяется, что читает.

Сюзанна. Черт возьми…

Ариана. Мама, что со мной?

Сюзанна. Тебе скучно.

Ариана. Нет, не то.

Сюзанна. У тебя мрачное настроение.

Ариана. Нет…

Сюзанна. Ты влюблена.

Ариана. В кого?

Сюзанна. В Балинта.

Ариана. Нет. Совсем нет.

Сюзанна. Тогда в кого же?

Ариана (встает, вдруг становясь веселой). Я влюблена в Месье Бленска. Я только что встретила его, бедняжку, такого несчастного на ежевичной тропинке, в теплых сапогах и с зонтиком, чтобы раздвигать колючие кусты!

Сюзанна. Но господин Бленск влюблен в Эмму.

Эмма. Какая глупость!

Ариана. Господин Бленск просто без ума от вас, Эмма.

Сюзанна. Без ума!

Эмма. Он — без ума. Вот это пожалуй правда!

Они смеются. Ариана делает несколько шагов.

Ариана. Честно говоря, я не уверена, что горы — моя стихия. Я чувствую, здесь что-то давит…

Сюзанна. Где?

Ариана. Просто давит… Нигде… Давит.

Сюзанна. А не принять ли тебе ванну?

Ариана. А не выпить ли мне чай с лимоном?

Сюзанна. Вот-вот.

Ариана. У меня угнетенное состояние, а ты предлагаешь мне чай с лимоном!

Сюзанна. Она меня выматывает.

Ариана. Ты хоть купила мне билет на вечерний концерт?

Сюзанна. Да. Но не говори мне, что ты передумала.

Ариана. Плохая мать. Ты — плохая мать. (Целует ее). До скорого, Эмма.

Сюзанна. Куда ты?

Ариана. Принять ванну с успокоительными травами.

Эмма. Вы мне кажетесь очень даже бодренькой, несмотря на угнетенное состояние.

Ариана. Это и есть угнетенное состояние. Скажите своему брату, что я очень сожалела… Он поймет.

Эмма. Конечно.

Ариана выходит. Пауза.

Когда стареешь… какое облегчение…

Сюзанна. Вы полагаете?

Эмма. Разве нет?

Сюзанна. Не знаю.

Эмма. У меня такое впечатление, что я вас знаю давным-давно…

Сюзанна кивает и улыбается. Пауза. Слышится смех Авнера.

Авнер (Балинт, за ним Авнер появляются на веранде)…А у моего сына, ирония судьбы, нет никакого таланта. Никакого, никакого. Это трогательно. Он записывает мои остроты, бедняга. Я для него просто кладезь.

Балинт смеется. Они подходят к Сюзанне и Эмме, на них прогулочные костюмы.

Авнер. Он хочет, чтобы я купил ему машину для обработки текстов. Я сказал: «А что обрабатывать? Сначала напиши, а потом будешь обрабатывать.» (Обращаясь к Эмме и Сюзанне). Может быть это была самая прекрасная из прогулок! Скажите им, Балинт. Скажите.

Балинт. Мы видели сурков буквально в двух шагах.

Авнер. Как вот вас сейчас вижу.

Балинт. И целое семейство серн…

Авнер. На гребнях. Какое изящество!..

Балинт. И необыкновенные цветы…

Авнер. Неведомые цветы… И в довершение ко всему, настоящий подарок — малина на обочине дороги, великолепная малина, как награда, у нее такой вид, будто она говорит, я отдаюсь вам. Женщины не так великодушны… Скажи, Эмма, я по дороге взял на стойке вечернюю программу… Струнный квинтет. Прекрасно. Но какой?… Эмма, ты уверена, что нет другой программы?

Эмма. Есть только та программа, которая у тебя в руках.

Авнер. Эти идиоты не уточняют, что там за номера. Струнный квинтет. И все.

Эмма. Ариана просила сказать тебе, что она очень сожалела.

Авнер. Вот если бы они играли пятьсот шестнадцатый!.. Балинт, вы представляете, что это будет за день? Прогулка в Льезер и пятьсот шестнадцатый, королевский день!

Эмма. Они обязательно будут играть пятьсот шестнадцатый.

Авнер. Знаешь, что меня больше всего раздражает в Страттене? Они с каким-то упорством все усложняют. (Обращаясь к Балинту, развязывающему ботинки). В прошлом году они на одного Баха сыграли трех Хиндмитов, пять Эльгаров…

Балинт сочувственно качает головой.

Эмма. Ты вовсе не обязан идти.

Авнер. Вообще-то мне все равно, пятьсот пятнадцатый тоже хорош… А в субботу — Вивальди. Стабат Матер… А если это так, я буду уже по дороге на Буэнос-Айрес, и это мне противно. Сюзанна, я надеюсь, вы пойдете сегодня вечером?

Сюзанна. Мы идем. Ариана тоже.

Авнер. Значит она сожалела?…

Эмма. А знаешь, по-доброму, вам надо было бы взять с собой и Курта Бленска, он ведь остался один.

Авнер. Не хватало еще тащить с собой Курта Бленска! Кто вообще способен выговорить это имя? Этот тип — сплошное недоразумение!

Сюзанна (Эмме). А ведь вам представляется прекрасный случай побыть с ним наедине…

Эмма. Вот почему я и хотела подсунуть его вам…

Они смеются.

Ладно, мне что-то стало холодно… (Она поднимается). До скорого, дорогие друзья…

Балинт. Я тоже пойду… (Авнеру). Спасибо за этот великолепный день.

Они выходят. Сюзанна и Авнер остаются вдвоем. Молчание.

Сюзанна. Значит вы послезавтра уезжаете?

Авнер. В субботу в Женеве у меня возможно будет встреча. В таком случае я улечу, да, прямо туда.

Пауза.

А вы?

Сюзанна. Вы знаете, я живу только в Лозанне… Это совсем рядом, туда-обратно…

Авнер. Лозанна… А что вы делаете в Лозанне?

Сюзанна. У моего мужа в Лозанне была керамическая фабрика, после развода я там осталась. Мне уже нечего было делать в Париже.

Авнер. Вы работаете?

Сюзанна. Да, ничего интересного.

Авнер. Хорошо.

Пауза.

Во время этой сцены свет меняется и постепенно опускаются сумерки.

Авнер. Мне совсем не хочется уезжать…

Сюзанна. Я вас понимаю.

Авнер. Мне никогда не хочется покидать эти места, а в этом году — еще меньше, чем всегда…

Они оба неподвижно сидят и вглядываются в пейзаж. Через какое-то время Авнер берет плед с соседнего шезлонга и кладет его на уже укрытые ноги Сюзанны.

Сюзанна. Спасибо…

Гаснет свет.

— 2 —

Ночь.

В саду полумрак, светит луна. Под навесом веранды за столом в одиночестве сидит Курт Бленск и играет в скрэббл. Видно, как он сосредоточенно, методично ставит буквы, считает, записывает счет, закрыв глаза роется в маленьком мешочке. Затем также серьезно он пересаживается и становится собственным противником.

Входит Эмма.

Бленск. А, вы здесь!.. Я спросил у господина Мюллера, он сказал мне, что вы на концерте, а я ему сказал «мадам Мильштейн никогда не ходит на концерты в Статтен» — вы отдыхали?

Эмма. Я почитала у себя в комнате… Играйте, играйте, не прерывайте ваш скрэббл… (Она уютно устраивается в кресле, раскрывает «Трибюн» и принимается за кроссворд).

Курт Бленск неохотно возвращается к своей игре. Пауза.

Эмма. Вы должны знать, швейцарский философ на «С»…

Бленск. На «С»… Сколько букв?

Эмма. Восемь.

Бленск. Швейцарский философ на «С»…

Эмма. У вас в Швейцарии есть какие-нибудь философы?

Бленск. Конечно у нас в Швейцарии есть философы. Почему же им не быть?

Эмма. Кто?

Бленск. Кто?…

Эмма. Так кто?

Бленск. О! Это удивительно! У вас просто дар сбивать меня с толку…

Эмма. Один у вас точно есть.

Бленск. Кто?

Эмма. Кто-то на «С». Скажите, господин Бленск, а вы не поправились? Мне кажется, вы поправились.

Бленск. Когда?

Эмма. В последнее время. В последние несколько дней.

Бленск. Да?

Эмма. Разве нет?

Бленск. Я не заметил…

Эмма. А вы что, не взвешиваетесь?

Бленск. Взвешиваюсь…

Эмма. Весы врут, они сбесились, вы можете себе представить, что я набрала три килограмма, меньше чем за неделю…

Бленск. Да-а, это как-то…

Эмма. Это просто абсурд. Я знаю, что много ем, но в конце концов, как же на отдыхе, и не есть? В этой гостинице нас пичкают. Конечно, у них только мы и остались, им надо расходовать продукты. Вы тоже поправились, взвесьтесь-взвесьтесь, вы раздобрели, я вижу.

Курт Бленск беспокойно себя осматривает.

Эмма (надевая снова очки и возвращаясь к кроссворду). Ну так, что, мне кажется мы забыли об этом философе.

Бленск. Нет-нет. Дайте же мне сосредоточиться.

Эмма. Вот-вот. Сосредоточьтесь.

Небольшая пауза. Появляется Авнер. В брюках, блейзере и пальто. Он садится на ступеньку, ведущую в сад, и смотрит на ночной пейзаж.

Авнер. Пятьсот шестнадцатый и Квинтет для кларнета. Ты — дура.

Эмма. Каждому — свое, малыш. А где все остальные?

Авнер. Пошли переодеваться.

Пауза.

Эмма. Ты не должен в таком тоне говорить о своем сыне.

Авнер. А что я сказал?

Эмма. Ты не должен говорить неизвестно кому, что у него нет никаких талантов, и вообще, откуда ты знаешь?

Авнер. Это очевидно.

Эмма. Так не говорят о своих детях.

Авнер. У него нет никакого таланта, ничего, ноль, а он жаждет стать писателем, не плакать же по этому поводу.

Эмма. По крайней мере, веди себя сдержанно. Не делай из этого сюжет для шуток.

Авнер (с притворно виноватым видом). Хорошо.

Пауза. Входит Балинт.

Балинт. Добрый вечер.

Эмма. Добрый вечер…

Пересекает веранду, спускается по ступенькам и прохаживается по саду.

Авнер не двинулся с места.

Через какое-то время их глаза встречаются.

Балинт. Королевский… (Авнер кивает и улыбается). Я забыл принести вам газету…

Он уходит так быстро, что Авнер не успевает его удержать. Пауза.

Авнер. Мне нравится этот парень. Такой нерешительный, уязвимый, молчаливый…

Эмма. Ты грустишь, Авнер?

Авнер. Все в порядке. Все хорошо, Эмма.

Эмма. В чем дело?

Авнер. Ты не слышишь?

Эмма. Все…

Пауза. Входит Сюзанна.

Сюзанна. Как жаль, что вы не пошли, я знаю, знаю, вам ничего не надо говорить… Вы выигрываете, господин Бленск? (Она садится возле Эммы).

Бленск. К сожалению, нет.

Сюзанна. Как это, нет?

Бленск. Я выдаю только согласные.

Сюзанна. А кто выигрывает?

Бленск. Другой. Из двух игроков — лишь один я сам, иначе не имело бы смысла.

Сюзанна. Да, конечно…

Пауза. В течение довольно долгого времени все устраиваются в темноте ускользающей ночи. Возвращается Балинт. Он протягивает Авнеру газету «Журналь де Женев».

Авнер. Спасибо. (разворачивает газету, через какое-то время сокрушенно качает головой)…Марка дошла до двух семидесяти, а великий стратег Авнер Мильштейн так и остался при своих долларах.

Эмма. Я сказала тебе перевести в немецкие марки.

Авнер. Разве в этих делах можно знать заранее?… Для меня доллар — что-то ощутимое, он зеленый, красивый… Он не может постоянно падать. (Обращаясь к Балинту, который смеется). Смейтесь, смейтесь, Балинт — кстати, имя Балинт — венгерского происхождения?…

Балинт. Да, у меня был венгерский дедушка, которого звали Балинт.

Авнер. Я так и думал, что в вас есть что-то мадьярское…

Эмма. Какие же глупости ты иногда говоришь…

Появляется Ариана.

Ариана. Авнер Мильштейн, к телефону…

Авнер встает и уходит в гостиницу.

Ариана. Тебе не холодно, мама?

Сюзанна. Нет, совсем нет, милая. Я дышу этим удивительным воздухом.

Ариана подходит к Балинту, который отошел в сад.

Ариана. Все в порядке?…

Балинт кивает.

С тобой трудно разговаривать.

Он улыбается. Пауза.

Еще четыре дня назад я ненавидела горы. — А теперь я испытываю нечто противоположное — такое впечатление, что это уже почти ностальгия… Я тебя насмешила?… Ты смотришь и улыбаешься, я не знаю, что и думать.

Балинт. Когда ты уезжаешь?

Ариана. Вообще-то в воскресенье вечером…

Небольшая пауза.

Балинт. Мне будет тебя не хватать…

Ариана. А ты когда уезжаешь?

Балинт. Не знаю еще. Я в последние дни мало писал. У этого человека просто какой-то дар развлекать меня, я не могу сопротивляться.

Эмма. В слове «канарейка» два «Н»?

Сюзанна. Нет!

Эмма (пишет). Тогда подходит.

Появляется Авнер.

Авнер. Стоит мне заговорить о деньгах, как дела просто сыплются на меня. (Эмме). Моя встреча в Женеве в субботу состоится. Какую погоду нам обещали сегодня вечером?

Эмма. Хорошую.

Авнер. Раз хорошую, завтра — большое наступление. Лензэе. Четыре часа подъема, по камням, ни одного деревца, зато с вершины — самый прекрасный вид на свете. Кто со мной?

Ариана. Я.

Авнер. Ариана… Лензэе с Арианой. Моя последняя прогулка с Арианой.

Они переглядываются. Ариана улыбается. Балинт отворачивается.

Авнер. Балинт?… Вы с нами не пойдете?

Балинт. Нет.

Авнер. Жаль…

Авнер делает несколько шагов в глубину сада и созерцает звезды. Ариана следует за ним чуть поодаль и делает то же, что и он.

Сзади в одиночестве неподвижно стоит Балинт. Пауза.

Эмма (встает). Я замерзла. А не сыграть ли нам в бридж.

Сюзанна. Хорошая мысль.

Эмма. Авнер, ты не хочешь сыграть с нами в бридж?

Авнер. Я хочу составить партию в бридж, но в простой.

Сюзанна. А что вы называете простым бриджем?

Авнер. В простой. Без усложнений, без варварских словечек, у меня трефы, я говорю «трефы», у меня бубны, я говорю «бубны»… Но Эмма так играть не умеет. Эмма умеет играть только согласно своим непостижимым правилам…

Сюзанна. Которым подчиняюсь и я.

Авнер. Кто вам сказал, что речь идет о тех же правилах? В Буэнос-Айресе достаточно перейти на другую сторону улицы — и система игры уже другая.

Эмма возвращается в гостиницу, за ней — Сюзанна.

Сюзанна (Ариане). Нануш, будешь четвертой?

Ариана. Я не умею играть, ужасно играю.

Авнер. Тем лучше. Будешь играть в паре со мной, мы будем отличной командой. Пойдем.

Они удаляются. В саду остается Балинт, на веранде — Курт бленск. Пауза.

Бленск. А вы умеете играть в бридж?

Балинт. Нет.

Бленск. Я с удовольствием бы стал четвертым, ведь эта девушка не умеет играть.

Балинт. Должна все-таки уметь.

Бленск. Конечно… Заметьте, это более приятная компания…

Балинт вежливо улыбается. Пауза.

Бленск. Сегодня днем я прочел забавнейшую статью о мелких млекопитающих. Представьте себе, что сурки в своих норках, готовясь к зиме, предусматривают комнатки для помета. иначе говоря, отхожие места!

Балинт снова вежливо улыбается.

Что касается барсуков, они готовят детскую комнату, а бобры — столовую! На берегу! (Он довольно смеется). Ведь бобры любят ужинать на берегу! А кстати, есть ли здесь бобры? Здесь они должны быть из-за всех этих озер и водопадов. Во время прогулок вы никогда их не встречали?

Балинт. Никогда не встречал.

Бленск. Их так просто не увидишь! Они хитрецы, эти бобры. Я считаю, что из грызунов они самые умные. Да-да, я думаю, в интеллектуальном плане они наиболее развитые. (Указывая на скрэббл). Как вы насчет партии в скрэббл?

Балинт. Нет, спасибо. Извините, но я не очень настроен…

Бленск. Что вы, каждый свободен выбирать! На отдыхе каждый делает, что хочет… (Прячет фишки в мешочек). Я проиграл, по правде говоря, я вытянул за всю игру три гласные! Даже Фюлькраз ничего бы не смог сделать. Вы знаете Фюлькраза?

Балинт. Нет…

Бленск. Я спросил, потому что вы покачали головой, и я подумал, вы его знаете. Фюлькраз. Вальтер Фюлькраз — чемпион нашего клуба.

Балинт. Вы посещаете клуб?

Бленск. Да, да. (Улыбается с доброжелательной снисходительностью). Но в клубе мы играем в «дубликат», ничего общего со свободными партиями, тут, понимаете ли, нечего рассчитывать на удачу. Имейте в виду, если вы встретитесь с Фюлькразом в свободной партии, вы проиграете.

Балинт. Конечно.

Бленск. О, конечно! Ха-ха!

Балинт улыбается. Входит Авнер.

Авнер. Я умираю. Какая же скучная игра, невероятно.

Бленск (напряженно). Бридж?

Авнер. А вам она не кажется скучной?

Бленск. Нисколько!

Авнер. Тогда замените меня.

Бленск. А ваши партнерши?

Авнер. Они будут в восторге… (Он кричит в направлении играющих). За меня будет играть Месье Клемс!.. (Бленску). Идите, идите, поддержите малышку.

Курт Бленск выходит, вне себя от радости.

Балинт. Как вы его назвали?

Авнер. Думаете, я помню?… Клемс? Нет?… Вы думаете, они на меня разозлятся? Он очень симпатичный, этот тип.

Балинт. Он проникся ко мне.

Авнер. Ай-ай-ай…

Балинт. Я нравлюсь таким людям. Видимо, это у меня врожденное.

Авнер. Он с вами беседует?

Балинт. Беседует, просвещает…

Авнер качает головой в знак сострадания. Пауза.

Авнер. Мне сегодня приснился необыкновенный сон. Мне снилось, что я дирижирую финал «Гаффнера». С невероятной скоростью. Я дирижировал палочкой в форме спирали, которую устремлял в небо, положив на лопатки всех этих Бруно Вальтеров, Бернштейнов, Осава… В этом финале никому не удается добиться нужного темпа. Вот что действительно важно, если вы хотите понять до конца мою мысль, вот что важно. Все величие музыки, только оно и есть. Я в депрессии.

Балинт. Я — тоже.

Авнер. Я вижу.

Пауза.

Балинт. Когда я сюда приехал… то есть я хочу сказать, когда я решил уединиться в горах, чтобы закончить мою работу о цивилизации железного века, я думал, что горы будут идеальным местом, чтобы писать… Я думал, что отсутствие общения, что было бы закономерно в таком окружении, будет способствовать работе… Я все это себе представлял издалека, почтительно предвкушая эту скуку, и представлял себе, как я пишу, глядя в окно со спокойной душой, в маленьком уютном гостиничном номере… Вы нарушили мои планы… Вы потащили меня за собой… Мне нравятся сурки, золотистые бутоны, мне приятно видеть коровьи лепешки, вы меня заразили — меня уже не увлекает то, что я пишу.

Пауза.

Тем не менее я где-то в стороне… Этот пейзаж принадлежит вам… Вы с ним — на равных… Мне же он делает больно… Он меня не пускает… Сейчас ничто не вызывает во мне большего отвращения, чем книга о первом железном веке, но я еще в нее вцеплюсь. А если к тому же и вы уедете, только Бог знает, как я в нее вцеплюсь…

Пауза.

Авнер (после паузы). В Буэнос-Айресе я занимаюсь производством офисной мебели, я экспортирую мебель, которая отличается постоянным однообразием и уродством… Этим я занимаюсь целый год. Но это занятие нельзя отождествлять с моей личностью… Я делаю деньги. Я впихиваю их в двух своих сыновей, которые ничего из себя не представляют, это наверное, самая плохая услуга, которую я только могу им оказать, но по крайней мере, я искусственно избавляю себя от забот, которые доставляет мне их ничтожество. Я никогда не сомневался, что моя жизнь совсем не там. Я всегда так считал — Вы пишете, мой сын тоже считает, что писать — благородное занятие. И так же, как он, вы отождествляете себя с тем, что пишете, вы не допускаете, что писательство может быть самым банальным занятием… А вообще-то не знаю, может быть я просто не могу понять вас, невозможно понять другого…

На пороге веранды появляется Ариана.

Ариана. Я вас ненавижу, что вы мне предлагаете делать в компании с этим типом? Какое мне от этого удовольствие?

Авнер. Но он ведь играет лучше меня, правда?

Ариана. Что за мысль вам пришла, навязать мне этого субъекта, весь вечер превратился в пытку… я отомщу вам, Авнер, я отомщу… (Она уходит и снова возвращается)…А если он даст мне хоть один совет, я швырну ему карты в лицо! (Она исчезает).

Авнер улыбается. Небольшая пауза.

Балинт. Вы польщены?

Авнер. Да, в некотором роде… Вы возьмете ее завтра в Лензэе?

Авнер. Если она пойдет.

Балинт. Она пойдет.

Пауза.

Авнер. А где надо садиться на фуникулер, чтобы попасть в Лензэе?

Балинт. В Ленце. Вы меня спрашиваете!

Авнер. Вы ведь разбираетесь в этих планах. Я уже сто лет езжу сюда, но в картах ничего не понимаю. Почему бы и вам не пойти?

Балинт. Я должен работать. Я же уже сказал.

Авнер. Я скажу, чтобы нам порезали местной колбаски… нет, лучше гризонские сосиски, закажу сосиски, сыра, три помидора, и когда будем спускаться, мы разведем костер на берегу ручья… А я понесу сумку… Нет, сумку все-таки понесете вы… Ариана понесет! Она ведь совсем молоденькая, эта девушка.

Балинт. Я завтра буду писать.

Авнер пожимает плечами. Появляется Сюзанна.

Сюзанна. Партия в бридж закончена.

Авнер. Уже?

Сюзанна. Никому не хочется играть с господином Бленском. Эмма вдруг почувствовала себя невероятно усталой, и моя дочь, к моему стыду, сразу же почувствовала то же самое.

Входит Ариана.

Эмма передает вам привет. (Авнеру). В котором часу завтра?

Авнер. В половине девятого, внизу.

Ариана. Спокойной ночи.

Авнер. Спокойной ночи.

Балинт. Доброй ночи.

Сюзанна. Ты идешь спать, дорогая?

Ариана. Да. (Она целует Сюзанну и выходит).

Пауза. Сюзанна спускается в сад. Балинт возвращается на веранду, берет газету, оставленную Авнером и рассеянно ее перелистывает…

Авнер (Сюзанне). Она на меня сердится?

Сюзанна. Похоже.

Авнер. А вы?

Сюзанна. Тоже. Естественно…

Авнер. Очень мило.

Небольшая пауза.

Сюзанна. Ариане здесь скучно. Она приехала меня навестить, она знает, что я не люблю Париж. Я думала, что несколько дней в горах это лучше, чем несколько дней в Лозанне, но она не прочувствовала горы.

Авнер. Она не видится с отцом?

Сюзанна. Ее отец живет в Париже. Мой швейцарский муж — второй по счету… Итак, мало-помалу вы все обо мне узнали.

Авнер. Ничего я не знаю. Правда, ничего не знаю.

Пауза.

Сюзанна. А Эмма была замужем?

Авнер. Нет. Она не всегда была такой шумной жизнерадостной бабенкой — в молодости она была скорее робкой…

Сюзанна. А вы злой.

Авнер (удивленно). Нет… нет. Она даже где-то была нежной… Вот так.

Сюзанна. У нее нет мужчины?

Авнер. Когда-то она была влюблена в одного испанца. В баска. Такой крепкий карлик… Я называл его «топотун».

Сюзанна. Ничего не вышло?

Авнер. Нет.

Сюзанна. Почему?

Авнер. Не вышло… Он жил в Бильбао, он не хотел уезжать из Бильбао, откуда я знаю… У Эммы есть свойство влезать в осиные гнезда. Нельзя сказать, чтобы мужчины бегали за ней… У топотуна были все-таки некоторые достоинства.

Сюзанна. Вы неправы, что так об этом говорите…

Авнер смеется.

Авнер. Да.

Пауза.

Приезжайте в Буэнос-Айрес.

Сюзанна. А что там делать?

Авнер. Все. Буэнос-Айрес, это прекрасно…

Сюзанна. Может быть… Может быть, когда-нибудь приеду.

Пауза.

Авнер. Спокойной ночи.

Он целует ей руку, проходит мимо Балинта, который так и стоит на веранде, на том же месте. Они молча прощаются и Авнер уходит.

Сюзанна делает несколько шагов по саду, потом пересекает веранду и заходит в гостиницу.

Оставшись один, Балинт раскачивается на стуле.

Вновь появляется Сюзанна со стаканом воды. Она говорит с ним, глядя в ночь и не оборачиваясь.

Сюзанна. Авнер мне нравится. Но я разучилась соблазнять мужчин. Мне кажется, с возрастом я забыла все эти уловки, все эти несложные женские штучки, словно, о господи, словно я снова стала неуклюжей и неопытной девчонкой… (Поворачивается к нему). Я вижу, что вы пребываете в меланхолии; я знаю, что такое меланхолия. Я испытываю к вам большую симпатию. (Она выходит).

Балинт остается один. Ночь.

— 3 –

Послеобеденное время.

В саду. Стол. Несколько стульев.

Эмма пишет открытки. Сюзанна вытянулась в шезлонге.

Балинт работает. Он читает, что-то записывает, пишет, но все это он делает с какой-то угрюмой лихорадочностью. Курт Бленск скучает.

После некоторого молчания.

Эмма. Каждый год одни и те же слова, и боюсь, одни и те же открытки. Даю голову на отсечение, она уже десять раз получала этих коров и эту колокольню. Слава Богу, у нее плохо с памятью, у этой бедной Каролины.

Сюзанна. А кто это?

Эмма. Тетя Каролина. Сестра моей матери. Последний русский персонаж в нашей семье. Месяц назад — звонок «чудесно, великолепно, говорит она мне, меня принимают на улице Вариз — на улице Вариз пансион для русских евреев-эммигрантов — представляешь, мне так повезло, мне выделяют одноместную комнату, и т. д. и т. п.» Через две недели снова звонок — «я просто не понимаю тебя! — в чем дело, тетя Каролина? — не понимаю, как ты могла смириться с тем, что я пойду в этот дом, где собраны эти несчастные, эти бедные евреи, такие жалкие, нет я просто не понимаю!..»

Смеются. Пауза.

Такой плотный туман, можно подумать там море…

Сюзанна. Да, да, действительно.

Эмма. Бывают дни, когда мне не хватает моря. Правда, чего мне действительно не хватает — видеть море. Нужно бы время от времени смотреть на море. Ни купаться, ничего другого, только смотреть…

Пауза.

Когда мы бежали из Румынии в ноябре сорокового года, мы сели в Констанце на корабль, который отправлялся в Стамбул, мы с Авнером всю ночь провели на палубе, глядя на море и звезды, и ожидая восхода солнца…

Пауза.

Мы не знали, куда едем, но самым важным для нас было увидеть восход солнца на Босфоре… Авнер держался за поручни, как капитан корабля, он был очень высокий для своего возраста, ему было двенадцать лет, а он был выше меня, хотя мне было пятнадцать. Мы читали приключенческие романы, но на сей раз речь шла о настоящем приключении.

Балинт. (Во время рассказа Эммы он отвлекся от своей работы). Расскажите нам.

Эмма. Это неинтересно… Все это так далеко. Далеко.

Балинт. Что вы делали в Стамбуле?

Эмма. Вот в нем и проснулся учитель истории! О чем хочет узнать этот молодой человек? Так вот в Стамбуле мы вели сказочную жизнь и ели в лучших ресторанах. Сделайте снова такое лицо! — А что вы хотите — у нас были деньги. Мой отец, как всякий предусмотрительный еврей, держал деньги в Швейцарии и в Англии, а Турция была нейтральной страной. Люди выбрасывались из окон, в Стамбуле каждый день происходили самоубийства, для тех, кто выехал без гроша не было ни визы, ни денег, никакой возможной надежды…

Балинт. А после Турции?

Эмма. После Турции — Иерусалим, три месяца в «Кинг Дэвиде».

Балинт. А потом?

Эмма. Потом! Господи, настоящий допрос. Это уже всем надоело.

Бленск. Нисколько.

Сюзанна. Наоборот…

Эмма. Мой отец добыл австралийские визы. Мы улетели в Сидней, на гидросамолете, компании Империал Аэрвейс, который преодолевал расстояние Лондон-Сидней за девять дней. Но у нас это заняло больше времени, потому что в Калькутте одному генералу, не знаю уж какой армии, якобы понадобились наши места. Позже я описала это путешествие в блокноте… Я даже составила карту… Каждую ночь мы где-то останавливались. Бассора, Бомбей, Калькутта… Из Калькутты мы на неделю перебрались в Дарджилинг. В «Монт Эверест.» Великолепный отель. Его владельцем был польский еврей, только не спрашивайте меня, каким образом польский еврей стал владельцем отеля в Дарджилинге. С тех пор я пью только чай Дарджилинг.

Пауза.

В Калькутте мой отец купил ковры. (Улыбается этому воспоминанию). Он был помешан на коврах, бедняга. Каждый вечер он возвращался со словами: я видел роскошные ковры, но один не могу решиться, на что моя мать отвечала ему: ты с ума сошел, мы не знаем, куда едем, неизвестно, не придется ли твоим детям завтра просить милостыню на улице, а ты покупаешь ковры! А он все равно купил. У меня и сейчас есть ковры.

Пауза.

Вот. В Рангуне на меня напала целая свора комаров. Меня быстро съели. В Сингапуре мы остановились в гостинице «Райфлз», а потом были Сарабайя, Дарвин, Сидней, конец и начало… Вот. Кругосветное путешествие Мильштейнов во время войны.

Молчание.

Эмма. В сорок шестом. В Париж. А через десять лет Авнер уехал в Буэнос Айрес.

Пауза.

Только не говорите Авнеру, что я все это вам рассказала. Авнер никогда не говорит об этом путешествии во время войны. Я потом всегда думала, что ему стыдно за эту четырехзвездочную эпопею. За то, что он не участвовал в общей судьбе… Да, я думаю, это повлияло на его мироощущение, тот факт, что он не участвовал в трагедии, что его уберегли, что в то время как он играл во дворцах, дети его возраста умирали от голода, просто умирали. Я смотрю на это иначе. Мы были слишком молоды, мы не были ответственны, мы не знали, что происходит, а если бы и знали, разве нужно было из-за этого жить в трущобах и питаться хлебными крошками, нет я не шучу, что плохого мы делали? Что вы думаете по этому поводу, господин историк?

Балинт. Есть такие чувства…то есть я хочу сказать… не пускаясь в так сказать… в общем, я понимаю, что должен испытывать ваш брат.

Эмма. Но я тоже его понимаю, мой мальчик. я очень хорошо его понимаю, но я скажу вам нечто, что не принадлежит ни истории, ни морали, и я говорю вам это безо всякого смущения и стыда, так вот знаете ли, никогда в жизни я не была так счастлива, как в тот год, я еще ничего не знала об ужасах жизни, я нравилась моим родителям, мои родители и брат любили меня, и я их, куда уж проще, за ту неделю, что я провела в Калькутте, я видела чудовищную нищету, но это не помешало мне чувствовать себя счастливой, и Авнер, я уверена, тоже был счастлив, но у него это воспоминание о невинном детстве превратилось в угрызения совести, а для меня — в сожаление о том времени. Ну, Сюзанна, вы, воплощенная деликатность, вы должны остановить эти смешные излияния, не знаю, какая муха меня сегодня укусила!

Сюзанна жестом показывает, что все совсем не так. Какое-то время все молчат.

Балинт (встает). Кто хочет горячего шоколада? Вдруг как-то похолодало.

Сюзанна. Похоже, погода портится. Надеюсь, что в горах не будет грозы.

Эмма. Я с удовольствием выпью шоколада.

Сюзанна. Я тоже.

Балинт. Месье Бленск?

Бленск. Нет, спасибо. Правда.

Балинт выходит. Небольшая пауза. Эмма возвращается к своим открыткам.

Бленск. Мне не нравится их шоколад. Он не вкусный.

Сюзанна вежливо соглашается. Балинт возвращается. Он садится и снова принимается за работу.

Сюзанна. Не знаю, как вы можете здесь работать.

Балинт. Здесь?

Сюзанна. Я хочу сказать там, не в помещении. С нами.

Балинт. Мне трудно…

Сюзанна. Правда?

Балинт. Я не знаю, где я смогу работать, по правде говоря.

Сюзанна. Маленькая гостиная позади веранды всегда свободна.

Балинт. Да. Я знаю. (Он улыбается).

Сюзанна (она смеется, закрывает глаза, вытягиваясь в шезлонге). Молчу, молчу.

Балинт. Да нет. Поговорите со мной.

Сюзанна. Нет, нет.

Балинт (закрывает книги). А вот и шоколад.

Он встает и помогает официанту, который приносит на подносе чашки.

Эмма. Слишком сладкий шоколад, да?

Сюзанна (отпивая). Странный вкус…

Эмма. Вкус концентрированного молока, вот что! Теперь не умеют готовить шоколад.

Бленск (не преминув воспользоваться случаем). Теперь совсем разучились готовить шоколад!.. Это очень печально констатировать, но теперь совсем не умеют делать шоколад, да и не только шоколад! Раньше растворяли настоящий черный шоколад, а не этот их дурацкий порошок, иди знай, из чего его только делают!.. Молоко взбивали в последний момент, но главное, в закипевшие сливки сыпали кусочки шоколада! Да!.. Я уже три года назад говорил об этом господину Мюллеру. Эти молодые итальянцы, выпускники школы официантов, все-таки стараются, но как они могут сохранить какую-то традицию?… Традиция исчезает не потому, что умирает, а потому что к ней теряют всякий интерес.

Сюзанна. Конечно.

Бленск. Когда я с матерью в пятидесятых годах ездил в Большой Зальц, в Шале де Бретей, там были шеф-повар, метрдотель и официантка, и вся эта небольшая компания — в униформе, обшитой старинными галунами, и могу вам сказать, что если в фирменном торте не хватало хоть грамма ванилина, все бы не преминули пожаловаться, и Мадам Слюцерман рассыпалась бы в извинениях.

Балинт. Конечно…

В этот момент к ногам Эммы падает теннисный мяч.

Эмма. Опять! Уже третий раз за сегодняшний день! В прошлый раз я поймала его у ног, я думала, какой-то пес покушается на мою лодыжку.

Бленск. Ограда корта со стороны отеля слишком низкая, поэтому мячи отскакивают от площадки, попадают на нижний паркинг и таким образом приземляются у нас. В то же время со стороны дороги ограда слишком высокая. Типичный пример неразумной экономии на обустройстве…

Эмма. Надо сказать им, чтоб были поосторожней…

Бленск. Хотите, я схожу?

Эмма. Нет-нет, впрочем, да, если хотите, месье Бленск, было бы любезно с вашей стороны. И заодно отнесите им мяч.

Курт Бленск исчезает с другой стороны отеля. Пауза.

Эмма. Он меня утомляет.

Сюзанна. Как же от него избавиться?

Эмма. Не знаю.

Сюзанна. В то благословенное время, когда здесь была его жена…

Эмма. Кому вы это говорите! Мы так сожалеем о ее отсутствии!

Балинт. Она его сдерживала.

Сюзанна. Она его сдерживала.

Эмма. С тех пор, как он предоставлен сам себе, он стал просто как пиявка.

Сюзанна. Он вас боготворит.

Эмма. Он меня боготворит.

Балинт. Это ваша вина.

Эмма. Как это, моя вина?

Балинт. Вы сумели быть с ним любезной.

Сюзанна. Он прав. Нельзя боготворить, если нет поощрения.

Эмма. Он по любому поводу уж такой всезнайка, всезнайка, до умопомрачения!..

Балинт. Бедняга.

Сюзанна. Нет, только не жалейте его.

Балинт. Я и не жалею, но в его попытках завязать диалог я вижу что-то патетическое.

Сюзанна. В попытках? Да он нас заговаривает!

Балинт. Против воли. Когда он буквально «втирается» в разговор, он уже и не знает, что бы такое сделать, чтобы только в нем остаться. Он боится, что его вытолкнут, как только он перестанет говорить.

Курт Бленск снова появляется в глубине сцены. Его никто не замечает. Он делает шаг вперед. При следующей реплике он останавливается.

Эмма. Он неистощим. Если бы я его не услала относить мяч, он все еще бы объяснял нам, как производятся сетки для ограды. Вы обратили внимание, как он морщит лоб, как весь он морщится? Мне так и хочется сказать ему, зачем вы так себя старите, зачем приближаете свою смерть, произнося столь незначительные вещи?… Редко мне доводилось встречать столь скучного человека, Бог знает, как это люди позволяют себе быть такими скучными.

Балинт. Его жена тоже смертельно скучная особа.

Эмма. Смертельно!

Сюзанна. Да, но как вы справедливо выразились, она его сдерживала.

Эмма. Они друг друга сдерживали.

Женщины смеются. Оборачиваются, посмотреть, не вернулся ли он и видят его… Он стоит в полном оцепенении. Пауза.

Сюзанна …Ну что, вы навели порядок в этой местности, господин Бленск?

Бленск (изменившимся голосом). Это дети.

Сюзанна (все более фальшиво). Ну конечно дети!..

Бленск. Это были дети. Я отдал им мяч. Они мне сказали, что этот мяч уже негодный, и что они специально бросили его сюда.

Пауза.

Я отправился обратно, и получил удар мячом прямо в спину, потому что они снова его бросили… Смеясь они крикнули мне, что не хотели в меня попасть, не знаю, получали ли вы удар теннисным мячом прямо в почки, это очень больно, перехватывает дыхание, и невозможно двигаться… (Он потирает лоб)…Я морщу лоб…я сейчас наверняка морщу лоб… На сей раз, Мадам Мильштейн, я видимо сильно наморщился… Да? Вы знаете Шарля Секретана? Нет? Так вот, по-моему это швейцарский философ из восьми букв, я искал его сегодня ночью для вас, а утром забыл сказать вам, тем лучше, потому что сегодня вам уже наплевать на вчерашний кроссворд, и я опять сказал бы невпопад.

Он хочет сказать что-то еще, но не может. После паузы он выходит, весь дрожа. Пауза.

Сюзанна (сдерживая смех). Это ужасно.

Эмма. Ужасно. (Она прыскает).

Сюзанна (не может удержаться от смеха). Это чудовищно…

Эмма (захлебываясь от смеха). Да…

Балинт удивленно смотрит на них. Потом встает и идет за Куртом Бленском.

Сюзанна. Он в ужасе…

Констатировав это, они просто заходятся от смеха.

— 4 –

Конец дня. Плохая погода. Сумерки.

Курт Бленск, едва различимый вдалеке, один в саду, смотрит на горы. На нем широкое пальто и сапоги. Вокруг шеи как-то по-детски завязан шарф.

Молчание.

Через какое-то время на веранде появляется Балинт.

Балинт (после паузы). Месье Бленск?…

Курт Бленск оборачивается, но не отвечает. Балинт спускается в сад и подходит к нему поближе.

Балинт. Месье Бленск, я стучался к вам в номер, но никто не ответил.

Пауза.

Вы не хотите со мной говорить? У вас все еще болит бок?

Бленск качает головой. Пауза.

Будет лучше, если я оставлю вас одного?

Бленск. Я и так один.

Балинт. Я тоже.

Бленск. А-а.

Пауза.

Балинт …У моего отца были такие же сапоги, как у вас. На молнии — сейчас таких не делают.

Бленск. Делают. Они продаются в Страттене.

Балинт. Да?

Бленск. Не такие. Это старая модель.

Балинт. У него были именно такие.

Бленск. А сейчас у него их нет?

Балинт. Он умер.

Неопределенный жест Бленска. Пауза.

Бленск. Моим уже тридцать четыре года.

Балинт. Много.

Бленск. Да.

Пауза.

Балинт. Месье Бленск…

Бленск. Идите туда…

Балинт. Куда?

Бленск. Идите к вашим друзьям… Вы не обязаны оставаться со мной. Идите к своим друзьям.

Пауза. Курт Бленск все так же неподвижен, нескладный в своем обширном пальто, его лицо обращено к горам.

Балинт неуверенно делает несколько шагов.

Вдруг на веранде появляется Авнер. Он в прогулочном костюме, в куртке, в шапке. Счастливый.

Авнер. Ну, что нового?… Из Лензэе нас подбросил один крестьянин, попробуйте, попробуйте, он сам это делает… (Протягивает им кусок сыра). Ешьте, ешьте…

Бленск грызет сыр с отвращением.

…Я сказал ему: «вы не швейцарец, раз можете делать такой сыр», к сожалению, он говорил только по-немецки. (Он потирает руки и хлопает Бленска по спине). Вам надо ходить, Месье Клемс! Вместо того, чтобы целый день играть в буковки. Вы же еще не старик, надо ходить!.. (Балинту). Хорошо поработали?… Пойду переоденусь, который час? О-ля-ля… (Исчезает).

Балинт выбрасывает свой кусок сыра. Бленск смотрит на свой огрызок и словно по обязанности доедает его.

Балинт (после паузы). Вкусно?

Бленск. Это овечий сыр.

Пауза.

Балинт. Уже почти ничего не видно.

Бленск. Идите.

Балинт. Я не то хотел сказать.

Бленск. И все-таки идите.

Балинт. Пойдемте со мной, Месье Бленск.

Бленск. Мне и здесь хорошо.

Балинт. Вам не хорошо. Холодно, дождь.

Бленск. Дождя нет.

Балинт. Ну почти. Пожалуйста, пойдемте со мной.

Бленск. Я и хуже слышал, знаете ли. Невозможно дожить до моих лет и не услышать такого.

Балинт. Пойдемте.

Становится темно.

— 5 –

Вечер.

На веранде Сюзанна, в платье, с шалью на плечах. Он всматривается в темный пейзаж, какое-то время так и стоит неподвижно.

Авнер. Эмма!.. (Появляется). Эмма!

Сюзанна. Она еще не спустилась.

Авнер. Вот мой дорожный костюм. То, что я надену сегодня вечером и завтра. Рубашка и этот галстук, вас не смущает?

Пауза.

Не думайте. Ответьте сразу.

Сюзанна. Рубашка…

Авнер. Вам не нравится?

Сюзанна. Она из Аргентины?

Авнер. Вовсе нет. Я купил ее здесь, в Страттене. Однажды, с ума сойти, я прохожу — распродажа, а я очень люблю распродажи.

Сюзанна. Если быть до конца искренней, не знаю, сочетается ли этот галстук с рубашкой… Впрочем, эту рубашку трудно с чем — либо сочетать.

Авнер. Да? В общем этот галстук идеально подходит. Полоски к полоскам.

Сюзанна. Но в разном направлении…

Авнер. Так в этом весь шик. (Внимательно смотрит на нее). Вы очень хороши сегодня.

Сюзанна. Да нет.

Авнер. Да-да. Очень хороши.

Небольшая пауза.

Сюзанна. Ариана кажется очень довольна сегодняшним днем. Она вернулась вся сияющая, преображенная.

Авнер. Она хорошо ходит. Мы ходили по крайней мере шесть часов.

Сюзанна. Я боялась, что вас застигнет гроза. Здесь стало очень пасмурно. Как все-таки жалко, что вы уезжаете.

Авнер. Я еще не видел этого платья…

Сюзанна. Нет?

Авнер. Это в честь моего отъезда?

Сюзанна. Может быть…

Авнер. Я тоже старался принарядиться. Но вам не нравится.

Сюзанна. Да нет, нравится…

Пауза.

Но вы оделись для поездки, а не… а не на вечер…

Авнер. Я хотел сделать вам сюрприз с этой рубашкой, а вам не понравилось.

Она улыбается. Пауза.

Сюзанна. Ваши сыновья в Буэнос-Айресе?

Авнер. Я думаю.

Сюзанна. Что делает тот, который не пишет?

Авнер. Тот, который не пишет, тоже пишет. Он учится на филологическом, я вижу, как он заполняет какие-то листочки, множество листочков…

Сюзанна (улыбается, после паузы). Буэнос-Айрес — большой город?

Авнер. Большой как патио.

Сюзанна. Патио?

Авнер. Это город под открытым небом А весь мир — вокруг. Приезжайте.

Сюзанна. Вы уже говорили. Такие вещи нельзя повторять слишком часто…

В двери веранды появляется сияющая Ариана. Пауза.

Авнер. Ну что?

Ариана (улыбаясь). Без сил.

Сюзанна. Тебе это идет.

Ариана. Да. Я хочу есть! Вы сказали маме, какой я прекрасный ходок?

Авнер. Сказал.

Сюзанна. Он мне сказал.

Авнер и Ариана с улыбкой смотрят друг на друга.

Эмма появляется под руку с Куртом Бленском.

Эмма. Курт ужинает с нами! (Бленску). И не говорите нет, вы же теперь знаете, что, как только ко мне поворачиваются спиной, я становлюсь ужасно злоязычной.

Курт Бленск жалко и смущенно улыбается. Все остальные смотрят на Эмму с удивлением.

Эмма. Звезд нет, дурной знак. (Авнеру). Ты уложился? Что это за рубашка?

Авнер. Тебе нравится?

Эмма. С этим галстуком — ужасно

Авнер. Вы ничего не понимаете в элегантности. Элегантность по определению должна быть вызывающей.

Эмма. Ай, я вывихнула ногу в этих туфлях!.. Какой сволочизм, извиняюсь за выражение… К тому же, такая тонкая кожа, каждый раз, когда я в них выхожу, я их обрабатываю пульверизатором, чтобы не было пятен… (Разглядывая Авнера). Такое сочетание — это просто нечто!.. У тебя стал вкус, как у американца, бедняжка ты мой дорогой, тут уж ничего не поделаешь.

Авнер. А что думает по этому поводу наш друг К…

Эмма. Курт.

Авнер. Наш друг Курт?

Бленск. А в чем собственно… в чем проблема?

Авнер. Проблема в сочетании этой рубашки… (Он подходит к Бленску и заставляет пощупать рубашку). Тонкий хлопок… застежка под планкой… с этим галстуком, высший класс, надо ли уточнять…

Бленск. Честное слово, я не большой специалист в моде, но как бы это лучше сказать, чтобы вас не обидеть….

Ариана. Вульгарный и соблазнительный.

Авнер. Я принимаю только соблазнительный.

Эмма. А справедливо будет — вульгарный. Ладно, хватит уже об этой рубашке, а где преподаватель истории?

Ариана. А правда, где Балинт? (Она идет на поиски Балинта).

Сюзанна. А не поужинать ли нам?

Эмма. Да, пойдемте ужинать. (Она берет Бленска под руку и тащит в дом). Я беру Курта под правую руку!

Авнер (тихо Сюзанне). Она с ума сошла?

Сюзанна смеется. Авнер ждет ее у двери. Не торопясь, она поправляет шаль, идет к двери, останавливается, какой-то момент они неподвижны, потом она проходит вперед, а он следует за ней.

Через какое-то время появляется Балинт. Он проходит через веранду и прислоняется к стене.

Входит запыхавшаяся Ариана.

Ариана. Да где же ты?

Балинт. Ты сама видишь.

Ариана. Хорошо поработал?

Балинт. Нет.

Ариана. Не надо отвечать мне с такой злостью.

Балинт. Я отвечаю без злости.

Ариана. Нет со злостью. Можно подумать, я виновата.

Балинт. Ты не виновата.

Ариана. Ты странно себя ведешь.

Балинт поворачивается к ней и внимательно смотрит.

Балинт. А ты расцвела.

Ариана. Ты находишь?

Балинт. Да…

Ариана. Ты будешь с нами ужинать? Сегодня вечером мы ужинаем все вместе. Эмма в состоянии какого-то помрачения пригласила Курта Бленска!

Балинт. И он согласился?

Ариана (удивленно). Что за вопрос?

Балинт качает головой, словно он огорчен этой новостью.

Какое-то время они молчат.

Балинт. Иди, иди. Я сейчас к вам присоединюсь.

Она послушно идет к двери, но затем возвращается.

Ариана. Будь повеселей, хоть иногда. Уверяю тебя, твою вечную мрачность невозможно воспринимать всерьез.

Балинт (со злостью). Да отстань ты от меня, черт возьми!

Ариана (после минутного оцепенения) Балинт… Что случилось?

Балинт. Да ничего… Ничего. Ты слишком счастлива сегодня, Ариана — но ты ничего не видишь…

Пауза.

Ариана (подходит к нему совсем близко). Скажи мне, что я должна видеть…

Балинт (мягко). Не сейчас. Ты сейчас ничего не можешь увидеть…

Пауза. Она направляется к двери.

Ариана. Ты идешь?

Он кивает. Она выходит. Вскоре выходит и он. Вдалеке слышатся глухие раскаты грома.

— 6 –

Ночь.

Авнер (стоя в двери веранды). Спокойной ночи…

Из дома раздаются какие-то голоса, потом наступает тишина.

Авнер пересекает веранду и спускается в сад. Он останавливается, повернувшись спиной, и созерцает черный горизонт.

Вскоре появляется Ариана.

Пауза.

Авнер (не глядя на нее). Чувствуешь этот запах? У нас в Румынии был дом, после каждой грозы отец заставлял нас выходить на улицу и вдыхать этот воздух. (Он оборачивается к ней). Ты хорошо шла сегодня.

Пауза.

Когда я был ребенком, я совершил большое путешествие. Я многое увидел в этом мире, как-то фрагментарно. И каждый фрагмент вызывал во мне желание узнавать что-то новое… Что-то, совсем далекое, неведомое… Вот почему я люблю горы, они пробуждают воображение, потому что все можно сравнить с горными вершинами, со склонами, поросшими лесом — тут и равнины, и пустыни, и озера, и Хоггар, и Хинду-Куш, все ледяное сияние Севера, пропасти, древние дороги на плоскогорьях Китая, заснеженные горизонты, и солнце… Как можно жить где-то в одном месте? — Я рад, что ты пошла со мной туда. Там, наверху, Ариана, видно только небо, которое охватывает все, всегда, при любом освещении, такое отстраненное, отсутствующее, как дальняя страна, там наверху нет отдохновения, нет бездны, там не кланяются и не падают, как думает твоя мать, там, наоборот, оказываешься у подножья мира… В конце концов, всегда начинаешь мечтать с грустью или с ностальгией, о городах, которые никогда не увидишь… обо всех этих дивных названиях незнакомых городов, Вавилон, Самарканд, Ибари, Пергам… о бесконечных путешествиях, обо всех семи ветрах… Что бы мы делали без музыки?…

Пауза.

Ариана. Когда вы уезжаете?

Авнер. Завтра вечером.

Пауза.

Ариана. Что же я буду делать без вас?

Авнер. О, множество вещей. Ты поедешь… поедешь в Грац есть форель. Ты еще этого не сделала. Я скажу Балинту, чтобы он тебя туда отвез.

Ариана. Вы меня отвезите.

Авнер. Я не могу, малышка. Не могу.

Ариана. А «Стабат матер»?

Авнер. Я прослушаю ее мысленно.

Ариана. Вы так радовались, что пойдете туда…

Авнер. Я знаю. Да.

Пауза.

Но ты-то пойдешь. Вместе с Балинтом.

Ариана. Перестаньте все время говорить о Балинте.

Авнер. Прости. Он очень любит музыку, этот молодой человек.

Ариана. Меня это совершенно не интересует.

Авнер. Вчера днем мы с ним воздвигали наш пантеон, угадай, кого он ставит после Моцарта.

Ариана молчит. Пауза.

Авнер. Он ставит Шуберта!.. Не Бетховена, не Баха. Шуберта. Хоть я с этим и не согласен, я считаю подобный выбор признаком истинной музыкальной чуткости… Ты куда?

Ариана. Пойду лягу.

Авнер. Не пожелав мне спокойной ночи?

Ариана. Спокойной ночи…

Авнер. Тебе скучно со мной?

Ариана. Мне скучно, потому что вы нарочно так делаете.

Авнер. И ты не хочешь знать, кого я ставлю на второе место?

Она улыбается и остается стоять там, где остановилась.

Так вот знай, у меня второго нет по той простой причине, что у меня два первых!.. А третьего хочешь знать?… Если хочешь, иди спать.

Пауза.

Ариана. Вам хочется уезжать?

Авнер. Нет.

Ариана. Тогда оставайтесь.

Авнер. В жизни все не так просто.

Ариана. А как в жизни?

Авнер. Лучше подыши воздухом, чем глупости говорить… Сегодняшняя ночь уже зимой пахнет.

Пауза.

Ариана. Авнер…

Авнер. Что?

Ариана. Среди тех причин, по которым вы не хотите уезжать…

Авнер. Да?

Ариана. Среди этих причин… я играю какую-то роль?

Он внимательно смотрит на нее… Какое-то время они молчат.

Авнер. Конечно. Ты заметила, что Клемс за столом не произнес ни слова… Рта не раскрыл. Присутствие Эммы его травмирует, бедного. Он завтра отвезет меня в Женеву. В своей «Вольво».

Ариана. Вы просили его об этом?

Авнер. Нет. Он сам предложил. Прежде чем пойти спать, он мне предложил. Я спросил его: «Вы не едете в Женеву?» — Он сказал: «Нет, но я с удовольствием отвезу вас»… (Жест непонимания)…Ему приятно меня отвезти!

Ариана делает несколько шагов. Когда она вдруг останавливается, она оказывается к нему спиной.

Ариана. Вы иногда бываете в Париже?

Авнер. Редко.

Ариана. Мне бы хотелось задержать вас… Скажите, что мне сделать.

Авнер. Ничего.

Ариана. Я должна суметь удержать вас.

Авнер. Ты слишком много говоришь, Ариана.

Она колеблется, оборачивается. Потом хочет идти.

Авнер. Ариана!.. Мы завтра не увидимся, я уезжаю в Женеву в восемь часов.

Она останавливается.

Он какое-то мгновенье смотрит на нее, потом отворачивается.

Она медленно возвращается.

Пауза.

Ариана. А почему вы сказали мне, завтра вечером.

Авнер. Потому что самолет только вечером. Но я завтра должен быть в Женеве по делу.

Пауза. Ариана растеряна.

Ариана. И Бленск повезет вас в восемь утра?…

Авнер. Да. Знаешь, такие субъекты уже в шесть на ногах.

Ариана. Я его ненавижу.

Авнер. Почему?

Ариана. Во что он лезет!

Авнер. Ни во что. Это очень мило с его стороны…

Ариана. Значит вы проведете два часа в его ужасной машине, с ним, будете разговаривать, у вас такой вид, будто вас радует эта поездка, вовсе не похоже, что вы хоть сколько-нибудь страдаете от этого…

Авнер. А чтобы ехать на поезде, мне надо было выезжать в семь часов.

Ариана. Вы не понимаете. — От Страттена до Женевы, в течение двух часов, вы будете принадлежать Курту Бленску, ему удалось заполучить вас на два часа для себя одного! И пока я буду томиться в этой пустыне, вы с удовольствием дадите себя убаюкать этому швейцарцу…

Авнер. Убаюкать — ты все-таки преувеличиваешь.

Ариана. Не делайте вид, что вы ничего не слышите… Это утомительно, уверяю вас…

Авнер. Что ты хочешь от меня услышать?

Ариана. Я следовала сегодня за вами, Авнер, в горах, которые вы так любите, я за вами следовала, и ничего больше, вы шагали, шагали… и как это понять?… я ощущала ваше присутствие, ваше…одиночество.

Пауза.

Авнер. Ты меня придумываешь, Ариана.

Ариана. Даже если я вас придумываю, даже если человек, за которым я следовала, не вы, сегодня вечером имеет значение только ваше отсутствие, этот пейзаж, в котором вас не будет, эта печаль, которая ждет меня, и которая уже сегодня ощущается во всем, на что падает мой взгляд…

Пауза.

Могу ли я… могу ли я следовать за вами этой ночью?

Авнер. Нет. Нет, Ариана…

У него вырывается жест нежности, с каким обращаются к ребенку. Она резко отталкивает его.

Авнер. Ты сделала мне больно.

Ариана. Недостаточно больно.

Авнер. Давай.

Она с силой дает ему пощечину. Он так же сильно отвечает ей пощечиной. Она не удерживается и падает.

Ариана. Не надо изображать дурацкое страдание, по крайней мере ведите себя как обычно!

Авнер. Я не стремлюсь тебе понравиться.

Ариана (мягко). Нет… Однако вам так здорово это удалось, что даже эти слова меня не задевают…

Пауза.

Авнер. Мои желания, Ариана, не из тех, которые можно исчерпать… Я вступил в такое время, которое я заранее ненавижу, и в то же время жду. Ты следовала за мной в Лензэе, и видела мою спину… Господин Мильштейн, которого ты видишь перед собой, мечтает о покое, о пошлом удовольствии отдохнуть. Скорее занудный тип. Я не могу, пойми, я не могу искать покоя… и любить тебя…

Пауза.

В тот момент, когда ночь накрывает их, можно угадать, ее порыв к нему.

— 7 –

Раннее утро. Пасмурно. Мрачно.

Курт Бленск появляется со стороны дороги с канистрой в руке, в сапогах и пальто, пересекает сад и входит в гостиницу.

Эмма (из-за кулис). Авнер?.. Авнер?..

Она появляется в дверях веранды, в халате, с двумя пакетами в руках. Опершись на перила веранды, она вглядывается в сад.

Входит Курт Бленск.

Эмма. Авнер?… О, месье Бленск, то есть Курт, мой брат уже спустился?

Бленск. Я его жду, мадам Мильштейн, я приготовил машину, все готово к отъезду.

Эмма. Я купила два свитера для его сыновей, и забыла отдать их ему. Что у меня с головой? У меня безумный вид, да? Я даже не успела причесаться. Осторожно, осторожно в машине, мой маленький Курт. Он будет говорить вам, чтобы вы прибавили скорость, а вы притворитесь, что не слышите. Что может быть опасней этой мокрой горной дороги.

Бленск. Мадам Мильштейн, моей Вольво уже четырнадцать лет, вы можете разглядывать ее через лупу и не увидите ни единой царапины. У нее кузов новее нового.

Эмма. Тем лучше, тем лучше… Но вы посмотрите только, что за погода. И за что нам эта серая скука?…

Входит Авнер. На нем вчерашний костюм. Пальто. Чемодан. Сумка для обуви. Атташе-кейс.

Не говори только, что у тебя нет места, я купила эти дорогущие свитера у Ханцельмана… (Она бросается к чемодану и пытается его открыть)…Коричневый отдашь Пабло, а зеленый — Саниэлю… Знаешь, они в таком тирольском стиле, это их позабавит…

Авнер смотрит на ее попытки уложить пакеты в чемодан с какой-то отстраненной покорностью.

(Закрывая чемодан с большим трудом). Какой ты отдашь Пабло?… Повтори, что я сказала… Коричневый — Пабло! Ты не слушаешь меня, ты сделаешь наоборот; я на пакете напишу «П»…

Она хочет уже снова открыть чемодан. Авнер берет ее за руку.

Авнер. Оставь. Не беспокойся. Ни один из них никогда не наденет эти свитера. Каждый год ты упорствуешь в своем желании сделать им подарки, которые им не нравятся, потому что им нравится только то, что они покупают сами.

Эмма. Как ты умудряешься быть таким гадким за пять минут до отъезда — молодец.

Авнер. Я не гадкий, Эмма. Я говорю, что есть. (Он спускается в сад).

Появляется Сюзанна, в брюках и шерстяном свитере.

Сюзанна. Как холодно.

Эмма. Я заледенела.

Господин Бленск с трудом подымает чемодан, берет сумку с обовью и идет с ними в сад.

Эмма. Что он делает?

Сюзанна. Месье Бленск, почему вы не подгоните машину с другой стороны?

Бленск. Оставьте, оставьте… Таким образом я могу разогреть ее, не загазовывая пространство перед входом в гостиницу. (Он исчезает на дороге).

Эмма (Авнеру). Ты бы все-таки мог ему помочь. Он тебе не слуга.

Авнер. Ему это нравится… Ему нравится носить…

Эмма качает головой.

Входит Балинт.

Балинт. Здравствуйте.

Сюзанна и Эмма. Здравствуйте.

Авнер в саду, повернувшись к ним спиной, смотрит на горы.

После некоторого молчания Сюзанна спускается по ступенькам. Эмма и Балинт следуют за ней.

Авнер оборачивается к ним.

Авнер. Уезжаю. (Балинту)…Вы пришлете мне свой «Железный век»?

Балинт улыбается. Они пожимают друг другу руки.

Авнер подходит к Сюзанне. Берет ее руки и подносит к губам. Безмолвное прощание. Потом подходит к Эмме и обнимает ее.

Авнер (целуя ее). Зеленый — Пабло…

Эмма. Нет!..

Авнер смеется. Берет кейс и идет туда, куда ушел Бленск. Тот появляется, уже без чемодана и сумки.

Авнер. Поехали.

Бленск (остальным). До завтра!

Балинт и Эмма. До завтра…

Прежде чем исчезнуть, Авнер делает прощальный жест.

В последний момент на веранде появляется Ариана. В некотором оцепенении смотрит на уходящего Авнера.

После паузы.

Эмма. Что будем делать?

Пауза.

Я — причесываться. Одеваться… (На ходу). Здравствуй, Ариана… (Заходит в гостиницу).

Сюзанна. Ты здесь?

Ариана. Да, мама.

Сюзанна. Ты с ним не попрощалась?

Ариана. Попрощалась…

Небольшая пауза.

Сюзанна. Не слишком вдохновляющая погода…

Ариана. Да.

Сюзанна. Мне стало грустно из-за этого отъезда, глупо. Мне всегда грустно, когда кто-то уезжает…

Пауза.

Хочешь… хочешь, пойдем в город, по магазинам?… Я куплю тебе брюки, если хочешь.

Ариана. Хорошо…

Сюзанна. Магазины откроются через час… Через час и пойдем, ладно?…

Ариана. Хорошо, мама…

Пауза.

Сюзанна. Хорошо… До скорого, Нанушетта…. (Она медленно возвращается в гостиницу).

Ариана и Балинт остаются вдвоем. Долгое молчание.

Балинт. Тебе не холодно?

Ариана. Холодно.

Балинт. Сегодня здесь именно так, как я представлял себе горы.

Ариана. Сегодня ты можешь сказать мне, чего я не могла видеть вчера.

Балинт. Да.

Пауза.

Ариана. Говори…

Балинт. С тех пор, как шесть дней назад я увидел тебя, Ариана, я постоянно ищу тебя там, где тебя нет. Ты — неуловима. (Улыбается).

Пауза.

Я знаю, что невозможно всерьез воспринимать такого неизменно мрачного типа. И я знаю, каким я должен быть, чтобы нравиться. Я знаю этого человека, он идет рядом, он здесь, но он не становится мной. Естественно, он не пишет книгу о раннем железном веке. Он знает, что не надо писать книг о железном веке, и когда он видит меня, склонившегося над столом с серьезным лицом, он, легкий как воздух, танцует вокруг стола и кружится над листами с трещеткой…

Пауза.

…Я смирился с этим. И с печалью я тоже смирился. Я вижу ее повсюду в этих горах. Я чувствую, что здесь у меня подходящая компания. Ветер — печален, цветы — печальны, запах леса — тоже печален… Когда я хожу по тропинкам, в любую погоду, никто не говорит мне, что я скучен, что я безобразен, я хожу, дышу, хожу, представляю свою собственную славу, меланхолия, печаль — очень нежны, они залечивают раны сердца… Как все это тебе скучно, моя бедная Ариана… Я понял, что люблю тебя во время этих прогулок — там попадаешь в недоступные миры… Я спокойно позволил этому чувству овладеть мной, потому что вообразил, что ты сможешь на него ответить — что за обманчивой внешностью ты разглядела грациозное существо, танцовщика… Сегодня суббота…

Пауза.

Когда я был маленьким, я обожал субботу… Я знал, что весь день смогу играть с моими японцами, американцами, у меня была транспортная компания… (Он не может продолжать).

Пауза.

Ариана. Транспортная компания?

Балинт. Да…

Ариана. Расскажи…

Балинт. Я не помню, о чем я говорил…

Пауза.

Я говорил…

Ариана. Что?

Балинт. К восьми годам я был довольно экзальтированным ребенком…

Он на пределе. Она делает жест в его сторону, но он ее отталкивает.

Я и сейчас чувствую себя ребенком, у не умею соответствовать своему возрасту… Однажды я исчез, и не знаю куда я делся…

Он делает несколько неуверенных шагов в сторону сада, останавливается, спиной к нам, лицом к горам. Долгое молчание.

Дует ветер, день едва брезжит.

Ариана (после паузы приближается к нему). Слышал ветер?… Мне хотелось бы быть ростком, чтобы меня вырвали из земли… Есть мужчина… мужчина, которого я жду, который должен придти, чтобы я растворилась в нем… Мужчина, который придет и сядет рядом и чтобы быть со мной он пересечет… (Жест)…Я не встретила его до сегодняшнего дня… Это не ты, Балинт, но ты не меньше, чем кто либо другой… Иногда мне кажется, что я узнаю его, нездешнего, усталого, правда сохранившего отпечаток былой удали… побед… Он ничего не боится, и болезненно отдается всем удовольствиям, которые помогают коротать время… Вчера я шагала с Авнером… Авнер шел передо мной… Он идет, а я только следую за ним. Так мы подымаемся в гору… День льется с другой стороны, холодно, я надеваю шарф, куртку, он говорит: закутайся получше… Он надевает смешную шапочку, которую купил у Ханцельмана, я застегиваю капюшон- на что я похожа — но мне плевать… Я ничего другого не хочу — просто быть там, с этим человеком…

Пауза.

В Лензэе он уговаривает какого-то крестьянина отвезти нас в Страттен. В машине они разговаривали, а когда приехали — обнялись, не поняв ни слова из того, что говорили друг другу… Авнер находит, что этот крестьянин замечательный, а крестьянин находит замечательным Авнера… Я бегу в комнату, прихорашиваться к вечеру и к этой последней ночи…

Пауза.

Балинт (не поворачиваясь). А потом?… Ты не договариваешь, что было потом.

Ариана. А потом ты сам видел, какая я была веселая, вся светилась от радости, мы ужинали и моя веселость улетучилась… Он так сделал, чтобы она улетучилась… А потом…. я звоню ему в номер, он говорит «да?», я говорю «Авнер?»… он говорит «приходи»… а я говорю «иду»… коридор, лестница, дверь его комнаты… Я просто умираю, а этот человек ничего не знает… Завтра он будет в Буэнос-Айресе…

Пауза.

Балинт. Мне кажется… (Оборачивается). Мне кажется, мне надо прогуляться… Я благодарю тебя, Ариана. (Уходит).

Через какое-то время Ариана возвращается в отель.

— 8 –

Конец дня. Все еще пасмурно.

Эмма на веранде, одна, в какой-то прострации.

Входит Сюзанна.

После паузы.

Сюзанна. Что вы делаете? Я искала вас.

Эмма. Наступает момент, дорогая Сюзанна, когда горы становятся ненавистны, когда возраст начинает давить на сердце. Если бы я была поспортивней, я бы стала увлеченно рыть себе могилу.

Сюзанна. Может быть я пока схожу… а что если я принесу нам по ликерчику, чтобы взбодриться?…Если только вы не собирались идти в дом.

Эмма. Нет-нет. Я весь день провела в доме, я просто отупела от этого огня в камине.

Сюзанна. Значит по ликерчику?

Эмма. Давайте.

Сюзанна идет в гостиницу и возвращается с подносом, который ставит на стол.

Ореховые кексы!.. Если вы ко мне хорошо относитесь, уберите их от меня, вы знаете, что я здесь уже поправилась на четыре килограмма?

Сюзанна (наливает в рюмки грушевый ликер). Вы сядете на диету завтра или дома в Париже. Сегодня совсем неподходящий день для диеты.

Эмма. Для диеты нет подходящих дней. Ох, тем хуже, вы правы, давайте есть… (Она заглатывает кусок кекса). Будем есть и пить… (Пьет). Зачем мне соблюдать диету! Кто на меня посмотрит? Кому нужен такой старый бегемот как я?… (Доедает кекс, берет следующий). Вы мне хоть помогите. А она разбирается в кондитерских изделиях, эта проклятая Мюллерша.

Сюзанна улыбается и залпом выпивает свой стакан. Пауза.

Сюзанна. Он сейчас в самолете…

Эмма. Не будем об этом думать, это угнетает.

Сюзанна. Да, это угнетает.

Эмма. А, вас тоже?… Я думаю, уж не из-за отъезда ли Авнера я впала в депрессию.

Пауза.

Когда-то мой отец снимал здесь дом. Вечером мы ложились на террасе, отец открывал двери, и мы слушали музыку Брамса… Не знаю, что его удерживает в Буэнос-Айресе. Загадка… Вы тоже в депрессии?

Сюзанна. Да.

Эмма. Из-за Авнера?

Сюзанна. Нет… впрочем да… Не знаю…

Эмма. Мне кажется, ему очень подошла бы такая женщина, как вы. Вот что ему надо. Он совсем не счастливый человек. Несмотря на эту веселость. Кто-то вроде вас мог бы сделать его счастливым…

Сюзанна (с усилием, после небольшой паузы). Может быть в Буэнос-Айресе у него кто-то есть…

Эмма. Может быть… (Берет еще один кекс). О чем же они разговаривали в машине?… Он просто могильщик какой-то, этот Бленск!

Сюзанна. Не будем к этому возвращаться.

Эмма. Да, не будем… Хотя сейчас это неопасно…

Они смеются, несколько смущенно.

Сюзанна (снова берет стакан с ликером). Еще?

Эмма. Давайте, давайте… Ах, Сюзанна, Сюзанна, как жалко, что вы не живете в Париже! Мы могли бы столько всего сделать вместе, мы могли бы ходить… мы могли бы ходить на выставки, в кино… могли бы играть в бридж… в бридже мы составили бы опасную пару…

Сюзанна. Действительно…

Эмма. Жизнь плохо устроена, мы все время проходим мимо. Мы столько упускаем, а живем лишь остатками, и время катится по наклонной… (Пьет). В конечном счете, Авнер был единственным мужчиной моей жизни.

Пауза. Входит Ариана.

Ариана. Завтра в двадцать два часа у меня поезд…

Эмма. Если я правильно понимаю, все нас покидают.

Ариана. Балинт исчез. Ушел сегодня утром и с тех пор его никто не видел.

Сюзанна. Куда он ушел?

Ариана. Гулять.

Эмма. Гулять, в такую погоду?

Ариана. В легких ботинках…

Сюзанна. Что это значит?

Ариана. Не знаю. Ушел в легких ботинках. В таких ботинках не ходят гулять.

Эмма. Гулять вообще не ходят, если вы хотите знать мое мнение. Что вы все хотите доказать, бегая, как одержимые?

Ариана. Мне нравится ваш голос, Эмма… Такой искренний, живой… (Наливает себе ликер и выпивает).

Эмма. Скажите уж, что у меня пронзительный голос, не стесняйтесь.

Ариана. Совсем даже нет, наоборот. У вас очень успокаивающий голос..

Эмма. Мне впервые делают такой комплимент. — Это очень мило. Может быть он пошел в город.

Ариана. Утром его в городе не видели.

Эмма. Значит пошел после обеда. Воспользовался плохой погодой, чтобы сделать покупки. Что не мешало бы сделать мне самой.

Ариана. Магазины уже час как закрыты.

Эмма. Меня это нисколько не удивляет в отношении этого молодого человека. Как раз в его стиле — раствориться в природе.

Ариана (в панике). Вы думаете?…

Сюзанна. Да где же он может быть?

Ариана. Это из-за меня.

Сюзанна. Объясни, дорогая. Ты нас понапрасну тревожишь.

Ариана. Ах, в конце концов, мне плевать… Если ему доставляет удовольствие провалиться сквозь землю, тем хуже для него. Он — идиот.

Сюзанна. Ты что говоришь? Ты с ума сошла?

Ариана. Мне отвратительно, что он рядится в мученики. Когда такие типы страдают, весь мир должен умирать от тоски.

Сюзанна. Ты слишком несдержана, Нануша…

Ариана. Не называй меня «Нануша», меня это раздражает. Ты видела, на что я похожа в этих брюках? Ни талии, ничего. У меня прекрасная талия, а ее не видно. Я так и знала, что мы сделали глупость, купив эти брюки.

Эмма. Почему вы говорите, что это из-за вас?

Ариана. Знаете, Эмма, в конце концов нечего страдать в тумане из-за того, что безответно в кого-то влюбился… Я его знаю всего шесть дней, это абсурд. И могу вам поклясться, что вовсе не старалась понравиться именно ему.

Сюзанна. Мне особенно нравится это «именно ему».

Эмма. Откуда вы знаете, что он страдает в тумане?

Ариана. Потому что я в этом уверена. Я чувствую.

Сюзанна. Раз ты чувствуешь, значит у него есть для этого причины.

Ариана. Ну вот, мама всегда готова меня расстроить. Ты не могла бы хоть иногда быть несправедливой в мою пользу, мама?! Я твоя дочь, не забывай.

Сюзанна. Иногда я начинаю в этом сомневаться. Хорошо, что ты напомнила.

Эмма (Ариане). Я наблюдала, как он на вас смотрит… Он смотрит на вас так невинно — почти удивленно, похоже он очарован, сам того не понимая, бедняга…

Пауза.

Что делать?… Выпьем… Ваше здоровье, Сюзанна… За наш смех…

Они пьют. Пауза.

Ариана. Дождь кончился.

Сюзанна. Тем лучше. Похоже даже, там наверху проясняется…

Ариана спускается в сад.

Сюзанна. Простудишься!

Эмма. Хм! Сегодня очень теплый вечер. Мне даже стало жарко в этом жакете.

Пауза.

Ариана. Идите, посмотрите… Посмотрите…

Эмма и Сюзанна подходят к ней. Ариана показывает на вершины, порозовевшие от лучей заходящего солнца.

Все три смотрят на небо.

Пауза.

На пороге веранды появляется Балинт. Волосы его влажны и растрепаны. Он кажется несколько возбужденным.

Когда он оказывается на лестнице, его замечает Эмма.

Эмма. Вот он! Вот он!..

Пауза.

Балинт. Странный прием… Что-то не так?

Эмма. Откуда вы?

Балинт. Откуда я?… Оттуда… из Страттена.

Эмма. Да?

Балинт. Проезжая утром мимо церкви, я услышал музыку… Я и не знал, что по утрам в церквях репетируют… Я взял напрокат велосипед… На вокзале есть прокат, но музыка меня задела за живое… А вы как, все в порядке?

Эмма (взглянув на Сюзанну и Ариану). Мы в порядке… Все прекрасно… А вы, Балинт, вы уверены, что нормально себя чувствуете?

Балинт. Легче воздуха!.. Я запыхался, я бежал по склону из-за дождя… меня — чуть не сказал приютил — пригласил один человек, владелец типографии, он у себя в доме организует концерты камерной музыки, молодые музыканты из «Камерата» репетируют у него днем… Ариана, я принес тебе… (Из кармана вынимает сверток)…гравюру…, вот, это водопад в Лензэе, узнаешь?… Узнаешь? Ты вчера была там с Авнером…

Все рассматривают гравюру. Пауза.

Сюзанна. Очень красивая гравюра.

Балинт (Ариане). Тебе нравится?…

Ариана. Спасибо…

Балинт. У этого типа в гостиной рояль «Безендорфер», представляешь!.. А в пять часов его служанка приготовила нам блинчики…

Пауза.

Сюзанна. Мы беспокоились…

Эмма. Мы не знали, что у вас здесь есть знакомые…

Балинт. Никаких, никаких знакомых. Я встретил владельца типографии на репетиции, он был на репетиции.

Ариана. Мы очень рады, что ты так прекрасно провел день.

Балинт. Знаешь, эта гравюра висела у него. На стене у входа. Она не продавалась… Я сказал ему, что у меня есть воспоминание, связанное с этим местом… и с женщиной…

Пауза.

До некоторой степени это было правдой. Я сегодня снова обрел себя. Это хорошо… У меня даже появились некоторые идеи на счет на счет книги, может быть я выберу форму более… что-то более жизненное… более живое… в общем, тем хуже, я понимаю сам себя… но я надеюсь что…

Эмма. Тем лучше, тем лучше. Вот это хорошая новость.

Сюзанна. Напишите что-то такое, что можно будет читать, чтобы и у нас появилось желание прочитать…

Эмма. У нас, у невеж.

Балинт. Да.

Пауза.

…Я хотел сводить вас всех троих на концерт сегодня вечером… Я купил четыре билета… (Он вынимает билеты из кармана).

Сюзанна. У нас уже два было…

Балинт (растерянно). Да?

Эмма. Какая разница! К черту круглые цифры, лучше иметь лишние места, чем совсем их не иметь.

Ариана. Я думала, вы не любите ходить на концерты.

Эмма. А на этот раз хочу пойти, представьте себе. У этого мальчика проявилась чудесная интуиция. Если бы узнал бедный Авнер, он бы меня убил. А что играют?

Балинт. Стабат Матер Вивальди.

Эмма. Ах да. Чудесно.

Молчание.

Ариана (неожиданно). А что если после концерта, вместо того чтобы ужинать здесь, мы бы пошли куда-нибудь поесть «фондю»?…

Сюзанна. Или может быть «раклетт»[1].

Ариана. Да-да, «раклетт».

Эмма. Здесь лучший «раклетт» готовят в Фельдене.

Ариана. Пойдемте туда!.. Туда, хорошо?

Балинт. Хорошо…

Ариана подходит к нему и целует в щеку. Сюзанна смотрит на Эмму с облегчением.

Ариана. Ладно, пойду переоденусь. (Уходит, потом бегом возвращается). Мама, скажи честно, тебе не кажется, что мы совершили фатальную ошибку с этими брюками? Посмотри на меня. Я не могу одеть их вечером… Балинт, я в них выгляжу огромной, да?

Балинт. Нет.

Ариана. Ты говоришь как-то неуверенно. Думаю мы совершили ошибку, купив эти брюки. А если попробовать с длинной кофтой? Да… Может быть… (Убегает).

Эмма. Мне тоже надо переодеться. В этой церкви меня не видели целый век, тем более надо их покорить. До скорого. (Выходит).

Сюзанна и Балинт одни.

Сюзанна. Она правда беспокоилась, что вас так долго не было…

Балинт кивает. Делает несколько шагов. Пауза.

Вы доставили ей удовольствие этой гравюрой…

Он улыбается.

Она подходит к нему ближе, чтобы сказать ему еще что-то, что никак не может выразить. Он, словно поняв, делает возражающий жест.

Балинт. Когда она уезжает?

Сюзанна. Завтра вечером.

Балинт. Завтра вечером…

Сюзанна. Да.

Пауза.

Балинт. Почему вы так великодушны ко мне?

Сюзанна. Что? Я великодушна?

Балинт. Почему?

Сюзанна. Не знаю.

Пауза.

Разве мы не… близки? Мы оба рассчитываем, что время поможет нам избавиться от наших прихотей…

Пауза. Они по очереди заходят в гостиницу.

— 9 –

Ночь. В саду один Авнер. Рядом с ним — чемодан.

Через какое-то время на веранде появляется Бленск. Он несет сумку для обуви.

Бленск. Все ушли на концерт. Даже Мадам Мильштейн. Месье Мюллер сказал мне: «Вот видите, она туда ходит!» Я ответил: «ну что ж, тем лучше, месье Мюллер, что отложено, еще не потеряно».

Авнер. Мы бы тоже могли пойти.

Бленск. Нет.

Авнер. С нормальным водителем мы бы успели. Вы представить себе не можете, как я люблю это произведение Вивальди.

Бленск. Ради Бога, не будем к этому возвращаться. У каждого — свой ритм. У каждого — свой ритм.

Авнер (улыбается). У каждого свой ритм…

Пауза. Авнер стоит неподвижно возле чемодана. Он смотрит в ночь.

Бленск, несколько смущенный, прохаживается, чтобы справиться со смущением. У него в руках все еще сумка для обуви.

У меня есть приятель, который купил дом на озере… Озеро… В низине, очень мелкое. Причуда старика, да?

Бленск. На озере Флицштен, может быть?

Авнер. Все-таки покупка дома предполагает некоторое будущее…

Бленск. В районе озера Флицштен есть прекрасные имения.

Авнер. Да?

Бленск. Еще какие!

Пауза.

Авнер. А если мне здесь поселиться?

Бленск. Здесь?!

Авнер. А вы все еще с этой сумкой?

Бленск. Да… Это глупо..

Пауза.

Авнер (любезно). Поставьте ее!..

Бленск. Да…

Молчание. После некоторого колебания Курт Бленск наконец ставит сумку рядом с чемоданом. С пустыми руками он кажется совсем беззащитным.

Вы хотите здесь жить?

Авнер. Как здесь в ноябре?

Бленск. О, солнечно. Ноябрь, ну может быть октябрь — я готов утверждать, что это лучший месяц.

Авнер. Да?…

Бленск. Да-да.

Авнер. Тогда хорошо.

Бленск (после паузы)…Эта сумка, не то чтобы она меня беспокоила, но не кажется ли вам, что надо бы занести вещи? Сегодня вечером, земля очень сырая.

Авнер. Это мне и нравится…

Бленск. Я отнесу?

Пауза. Он берет вещи и направляется в гостиницу.

Авнер. Вчера вечером я смотрел на все это глазами человека, который собирается уезжать… Я всегда стремился куда-то, всегда смотрел на вещи, словно проездом. Знаете ли, ведь я часами простаивал перед атласами?… Не было любимей книги… Мы, мой бедный Бленск, принадлежим своему времени, и может быть всего нескольким местам на земле. Мы хотим все узнать и неспособны увидеть конец… Что вы об этом думаете, скажите мне?… У всего ли есть конец?… Вы были молчаливы и терпеливы. И деликатны. Сегодня вы были моим другом, Бленск, и я вас благодарю…

Пауза.

В Болтинге, в этот, словно стерильный, гараж, проникал запах дождя, мокрой хвои… И я вновь оказался в Синайе, в Румынии, где мы с Эммой ходили на лесопилку, толкая впереди себя тачку, закутанные так, что чуть не задыхались… По какой причине я делаю одно, а не другое? Бежать в Женеву, цепляться за каждый доллар, несмотря на стенания Ильзермейера, терпеть этого нудного протестанта, эту безнадежно испорченную камбалу в отеле «Ричмонд»… По воле мрачного случая лететь в Буэнос-Айрес… Вы сыграли свою роль в моей жизни, Бленск, я считаю, просто невероятно, что судьба забросила меня в вашу колымагу… Вы, самый экипированный на свете, вы, у которого есть все: канистра, насос, метелка, антифриз, анти-туман, анти-что угодно, вы, который никогда не идете больше пятидесяти, вы заставили меня сходить с ума в Болтинггене, и всего-то из-за проколотой шины!.. Вы заставили меня вспомнить запах Синайи… Запах тропинки, ведущей на лесопилку…..Запах, который я считал навсегда потерянным… Запах веселья, беззаботных прыжков, безумных подскоков…

Пауза.

Я увидел отца, сидевшего спиной, уже старого… Он снимал здесь дом, возле Граца… Увидел его голову, лысину на макушке, затылок… и эти седые, коротко стриженые волосы, не больше сантиметра длиной, слегка волнистые, мягкие на ощупь, Бленск, вы даже не можете себе представить, какой мягкой была эта щетинка… Эти седые волосы были для меня воплощением доброты… Столько можно рассказать о благородстве этой прически… Для этого нужно быть беззащитным, покорно стареющим… Не каждому удается.

Пауза.

Вы привезли меня назад, ничего не сказав, не спросив, вы были моим другом, Бленск. В этом гараже, я вдруг перестал понимать, почему нужно вместо одного делать другое… Мне кажется, печаль охватила меня… и позвала.

Пауза.

Давно, в Румынии, у меня была старая книга о Транссибирском экспрессе… На одной странице, одна под другой, были две фотографии: флейтист и всадник, и подпись: «Между двумя этими образами — вся бесконечность лесов»… Рядом, на другой странице, был пейзаж — плоскогорье, хижина, и под ним написано: «Зимний переход в Кинганских горах»… Всегда, когда я открывал книгу в этом месте, меня пробирал холод. На сухой траве и на деревьях можно было различить снег, я пролагал путь для всадника и слышал флейту, флейту, флейту над лесами, я сам был всадником и я переходил из зимы в бесконечность…

На веранде стоят все остальные — они вернулись и смотрят на Авнера.

Конец

ЧЕЛОВЕК СЛУЧАЯ

L'Homme du hasard (1995)

Персонажи

Женщина

Мужчина

Купе в поезде.

Мужчина и женщина.

Никакого реализма. Пространство. Местоположение.

Никаких указаний по мизансценам.

Так же и (только в конце) не указаны в тексте неизбежные молчания и паузы.

Каждый сам по себе.

Мужчина. Как горько.

Как все это горько.

Как горька складка моих губ.

Как горько время, предметы, эти пассивные вещи, которые я разложил вокруг себя, которые ожили только в момент перемещения.

Вещи — ничто.

Мой друг Юрий сейчас с японкой.

Абсолютно плоской.

Ему шестьдесят восемь лет, простата его весит 95 грамм, ну а ей сорок, этой плоской.

Как все горько. Горька ночь.

Ночь. Ни любви, ни постели, сон вроде бы пришел…

Жан мне сказал, такой-то написал прекрасные страницы о бессоннице. Кретин. Сегодня ночью я проснулся в пять утра, чтоб в туалет сходить. Из-за него. Он запрещает мне принимать «Алл Бран». Поэтому я встаю в туалет в пять утра. Придурок полностью расстроил мой организм. Что мне с того, что кто-то что-то написал о бессоннице!

А Юрий спит. Парню всегда хорошо спалось.

Когда не сплю, я думаю о Юрии, он спит, расчетливо поместив столько-то спермы в японскую копилку.

Как горьки женщины, с которыми мы спим.

Я не могу больше быть с женщиной в постели. Разве что с некоторыми из них. С негритянкой из «Плазы», например.

С негритянкой бывал кое-какой контакт.

Не секс, а случка, телесный контакт.

Чем женщины примитивнее, тем лучше я себя чувствую в постели. Чем они проще. Чем они мне неинтереснее в жизни, тем лучше мне в постели.

Остается только животный контакт.

В конце концов я задаюсь вопросом, не следовало бы мне спать с животным?

Как горько заниматься сексом.

И всегда было горько.

Запрет на написание биографии.

Категорически запрещаю писать биографию после моей смерти. Так и сказать этому адвокату.

Что биография писателя? Полнейший нонсенс.

И кто что знает о чьей-то жизни?

Кто может что- то связное сказать о чьей-то жизни?

Кто может что- то связное сказать вообще?

Писать, что я хотел. Нет, никогда.

Писал, что мог писать, а не то, что хотел.

Мы никогда не делаем того, что можем.

И разве творчество, будучи приложением к этому миру — замечу в скобках, все главные законы вычитательны — так разве творчество не есть ни что иное как скопище приблизительностей и ограничений, которые мы делаем условными?

И разве в итоге не всегда терпишь фиаско?

Фиаско не приходится терпеть, лишь в случае, если занимаешься трудом анонимным.

Эти болваны, рассуждающие о намерениях.

Эти болваны, наваливающие горы смысла, ведь ни один не признается, что все забыл и потерял контроль над объектом, и что задумывал, сейчас уже не помню, а все оставшееся кое-как прибыло в порт.

Эти бедняги, созерцающие свое прибавление к миру, насупив брови, величайшие поставщики смысла, что выступают в литературных программах.

А ты стало быть этого не делал?

Нет.

Как нет?

Нет. Я не приходил в литературные программы.

Ноги моей не было на литературной программе.

Из-за снобизма. Зато ты делал кое-что другое, старина.

Ведь лекции же ты читал. И интервью давал, и сколько!

А приемов, где ты бывал в центре внимания, не счесть.

А что же до нахмуренных бровей, то не завидуй.

Ты кстати тоже.

Ты сейчас брови нахмурил.

Морис Нежер рехнулся из-за своей дочери.

Она 47-я из 83-х на скачках в Ивелин.

Она — высокая девушка. Я думал, что жокеи должны быть карлики.

На скачках в Ивелин…

Что делать? И как поступить?

Что делать —

Повидать его?

Экспромтом, как настаивает Жан?

Кофейку где-нибудь, якобы просто так? И поговорить о погоде?

Если она сказала, что ему пятьдесят один, то, значит, ему вдвое больше.

С другой стороны, продолжать его игнорировать, будет ошибкой, это очевидно.

В конце концов, отец имеет право не соглашаться, чтобы его дочь вышла за старика, черт побери!

Жан говорит, он очень мил и даже интересен, вот только говорит бесцветным голосом.

Бесцветным голосом — да среди нас, а мы орем из поколения в поколение.

Человек с голосом бесцветным — это не зять. И раньше или позже человек с голосом бесцветным вас доведет до крайности.

Ах, маленькая моя Натали, ну почему же ты не увлекаешься лошадьми, как дочь Мориса. Ты привела бы ко мне славного спортсмена. Парня славного, румяного от воздуха лесов, которого я смог бы обучить.

Чему?

Всему. Всему, что делает хорошего зятя.

Кто сможет обучить парня, которому пятьдесят один год, вернее, семьдесят?

У которого голос бесцветный..

Жан зря сказал мне, что у него бесцветный голос.

Он окончательно его добил.

Кофейку где-нибудь, якобы просто так?

А как это возможно, просто так? Прежде всего я вообще не пью кофе где-нибудь. Дурацкая идея.

Что же делать? Снова он ничего не понимает.

«Капитан пропащего корабля».

Женщина. Рассматривать ту же самую фотографию.

Фотографию, сопровождающую вас в поездке.

… В трамвае, в Праге, в … 1964, мужчина, сидит у окна. Смотрит на улицу.

Лоб его чист, глаза грустны, и ему шестьдесят —

Он держится рукой за подбородок в задумчивой позе, закрыв половину лица.

Смотрит на улицу.

На улице на тротуаре стоит мужчина, руки в карманах, смотрит на проезжающий трамвай.

В том положении, в каком они находятся, можно подумать что они оба смотрят друг на друга. На самом деле они друг друга не замечают.

Эта встреча не интересна им обоим.

Они друг друга даже не замечают.

На что же смотрят и тот, и другой? Да на привычное движение времени.

Смотрят лишь на него, на время, проходящее в своем привычном движении.

И если человек лишь человек случая, то нет смысла останавливаться на этом образе.

Нет смысла останавливаться ни на чем.

Мой друг Серж умер.

Мир, который я вижу, это мир, где моего друга Сержа уже не существует.

В больничной палате у него в ящике лежала фотография его матери.

Моментальное фото.

Он взял с собой мать, чтоб она его оберегала.

На семьдесят шестом году. Мужчина, командовавший людьми всю свою жизнь, сам уже дед, мужчина про кого можно сказать, что он мужчина больше чем любой другой, и захватил с собою мать, чтобы она была в ящике, в тумбочке у кровати.

Мне следовало бы это сделать.

Я не смею.

Да не все ли равно?

Не все.

Если пока мы едем, я осмелюсь с ним заговорить… Не могу же я молча, и не подчеркивая тем или иным способом этого совпадения, начать читать «Человека случая».

Если я выну из своей сумки «Человек случая», придется наклониться к нему и сказать, простите, господин Парски, но дело в том, что я как раз читаю «Человека случая», и, разумеется, я не буду столь неделикатной, чтобы читать его в вашем присутствии —

Он вежливо мне улыбнется.

И все на этом кончится, поскольку невозможно представить себе более глупого разговора.

Мужчина. По палубе моряки носятся кто куда, одни кричат, капитан знает, другие — капитан не знает, я ухожу в каюту, китайчонок там, бери трещотку, говорю ему, эй китайчонок, давай терзай мой слух…

Не буду я больше писать.

«Капитан» станет последним.

Юрий в Буэнос-Айресе сейчас.

Отправился со своей японкой в круиз в Антарктику. Да. В подобное путешествие отправляются те, кто сотню раз объехал вокруг света, чья жизнь близится к закату, чего же им еще не достает? Ну да, пингвинов.

Люди нервозные — это цвет человечества.

Говорит бесцветным голосом.

Нет и нет.

Мадам Серда становится все несноснее.

Жан говорит у всех секретарши как у людей, а у тебя мадам Серда.

А у меня мадам Серда потому что мадам Серда у меня секретаршей уже двадцать лет, старик! И потому что она вещь совершенно незаменимая. Да, у меня мадам Серда, у нее месячные по тридцати раз в месяц и она не умеет даже включать компьютер. Это плюс! Плюс для нее! Какая глупость была купить этот компьютер. Все шло нормально. Так зачем нам сдался этот компьютер? И невозможно быть любезной с таким ростом и физиономией, как у нее. У нее комплексы, у бедняжки.

У нее комплексы, Бог с ним, она не первая уродливая женщина на свете.

Как горька складка моих губ.

Стала такой, потому что я сам горек?

Или стал таким благодаря созерцанию сей физиологической горечи?

Как горько ощущение старости.

Да. Как горько это усыхание.

Я не писал в горькой манере. Нет. Нет, не писал я с горечью.

И несомненно больше я писать не буду.

«Капитан пропащего корабля» будет последней.

«Капитан пропащего корабля», книга белая и высокая, человек, к которому меня все еще влечет.

Женщина. Мой друг Серж не любил ваши книги.

И это был единственный наш спор.

Не любил ваши короткие фразы и повторы.

Ставил вам в вину ваше видение мира.

Негативное, говорил он.

Я никогда вас не считала негативным, господин Парски, наоборот.

Однако же какое совпадение, какое совпадение, что вы со мной в этом купе…

Серж, не любящий ваши книги и не любящий из-за ваших книг вас самого, говорит, что вам повезло, что сумели заставить меня вас полюбить.

Говорит, что читая вас, преследует невидимку, заставившего меня вас полюбить. То же и я, я никогда вам это не скажу, слушала и переслушивала пьесу «Орландо» Гиббонса, о которой вы все время говорите.

Что привело меня к вам прежде всего, так это ваша — хотела сказать ваша любовь, но нет, это не так, совсем не так — а ваша близость к музыке, «обязательность» музыки как, словно ключ или отсутствие ключа от всего сущего именно в этом.

Как если б музыка в мире была вещью наиболее несуществующей.

А вы отыскивали бы ее, не будучи изначально сообщником вечности.

Мои желания всегда были сильнее чем то, что приходило следом.

И никогда и ничто не достигало высоты желания. Нет.

И я не знаю, понимаете ли вы, почему мы можем так сильно желать, чтобы впоследствии так слабо чувствовать.

И почему степень желания так высока по сравнению с тем, что наступает?

Вы говорили об это господин Парски, в «Прохожем среди многих» и вы волнуетесь за Бога и опасаетесь, что, подобно всем известным вещам, как бы и сам Бог не был бы ниже вашего желания —

Возвращаясь на землю, уважаемый и претенциозный господин Парски, не ниже ли вы моего желания?

Вы сами в хорошо начищенных ботинках, с аристократическими ногтями и в элегантном стиле середины века.

А если по-другому сделать, достать «Человека случая» и промолчать?

Читать, не поднимая глаз, поглядывая время от времени в окно, как бы во власти мимолетной мысли…

Я провела с вами жизнь, господин Парски.

Вернее я хочу сказать, несколько лет последних моей жизни, с вами. Но все-таки всю жизнь провела я с вами, ведь чтоб к вам подобраться так близко, как у меня по-видимому вышло, следовало дожить до моих лет и проживать все так, как проживала и понимала я.

Чтобы идти за вами по путям ваших мнимых излишеств, мне пришлось упражняться всю свою жизнь.

Вот что я думаю.

Мы изготавливаем себя сами, куем материю, которую предоставляем случаю.

Долгое время я стремилась к тем, кто не любил мир и страдал все время.

И мне казалось что исключительно люди отчаявшиеся были существами глубокими, истинно притягательными.

Собственно, если честно, я их считала высшими.

И долго я себя ощущала совсем неинтересной, и только потому, что я — любила жизнь.

Вы же, вы говорите — не любите ничего, на все пеняете, но в вашей ярости, энергии поношения я вижу самое жизнь.

И, не в обиду вам будет сказано, вижу также и радость.

Я разговариваю с вами тайно. И в тайне говорю все то, чего не скажу на самом деле.

Как обратиться к вам — вы ведь на закате вашей жизни, а я — своей — с подходящими возрасту словами?

Читать, молчать.

Заметите ли вы?

Хоть раз вы посмотрели в мою сторону?

С начала поездки хотя бы раз подняли на меня глаза?

Когда я отворачиваюсь от вас, мне кажется, вы меня рассматриваете, а когда решаюсь молча к вам обратиться, оказываетесь далеко.

Мужчина. Возненавидел манеру Илии мне говорить о «Человеке случая».

Возненавидел так, что не мог больше его видеть.

Я повторяюсь. Ну и что?

Я повторяюсь. Да. Конечно, повторяюсь.

Я кстати только тем и занимаюсь. А что еше делать?

На самом деле ты не употребил ведь даже слово повторяться, дорогой Илия. Если бы ты мне сказал ты повторяешься, я бы ощутил милое дружелюбие, в этом «ты повторяешься» я бы почувствовал нежность, нежную резкость суждения друга. Ты мне сказал через силу, весь корчась, словно женщина, это напоминает, это напоминает то, что ты уже писал. Что я уже писал и что ты обожал, Илия Брейтлинг!

Только объект поклонения поменялся.

Ты ведь обожал то, что было ново, «не комментировано», в преддверии моды.

Не оригинально, но ново.

Я говорю именно ново, не оригинально. Два совершенно разные понятия.

На самом деле тебе не хватало всегда терпения, скрытого терпения любить, и все.

Безумие новизны.

Что вы сказали? Нет. Но что сказали вы помимо?

Помимо чего?

И кому же ты теперь поклоняешься, милый Илия?

Я бы узнал, прочтя твои статьи… Бог знает сколько я уже не читаю твоих статей.

Да и читал ли? Даже когда ты, в твоих писаниях, открывши мою суперновизну, превозносил все худшее во мне.

Горько.

Могу ли я стать горьким человеком?

Нет.

Женщина. Вы человек, с которым мне хотелось бы поговорить о некоторых вещах.

В общем-то не так часто встречаются люди, с которыми хотелось бы о чем-то поговорить..

Я была очень расположена к мужчинам, а после отказалась от их дружбы.

И мои лучшие подруги, единственные редкие подруги, это женщины.

Никогда бы не подумала, что в моей жизни будет именно так, что женщины для меня станут лучшими друзьями, чем мужчины.

Помимо друга Сержа, теперь умершего, у меня был еще друг.

Он звался Жорж.

Жорж был слегка влюблен в меня.

В той самой обаятельной манере, когда мужчины в вас немного влюблены, ни на что не надеясь. Я была замужем.

И мы так жили в этой дружбе, чуть озорной, в сообщничестве, как бы сказать… игривом.

Мы частенько смеялись вместе с Жоржем, господин Парски. Вы ведь знаете, как можно смеяться. Скажу в скобках, я смеюсь частенько вместе с вами.

И вот однажды Жорж пришел с женщиной.

Он посчитал естественной возможность ввести в наши отношения женщину. И допустил неосторожность — он сравнил нас.

Я не из тех женщин, господин Парски, которых сравнивают.

И не из тех, которых ставят на весы с кем бы то ни было.

Шестнадцать лет дружили, а он этого не уловил.

Хуже того, он со мной откровенничал.

Еще хуже того, он спросил мое мнение.

Шестнадцать лет приятно-двусмысленной дружбы обрушились в течение трех фраз.

Бедняга этого даже не заметил — бедняга, это я конечно же с обидой — поскольку был, а это самое невыносимое, был счастлив.

Счастлив, господин Парски.

Я держалась в рамках.

Возможно, это главная ошибка моей жизни, я слишком часто держалась в рамках.

Жорж женился на этой женщине — одной из своих пациенток, Жорж дантист — и родился ребенок.

Мы иногда обедали вдвоем.

Мы оба делали по-прежнему вид, что близки.

Жорж держался.

Разговоры наши, хоть и бессмысленные, потому что смысл разговора разумеется не в словах, все еще напоминали наши прежние разговоры.

Далее, обретя свободу, один Бог знает почему, со временем Жорж начал мне рассказывать о ребенке.

О неком Эрике.

То, что Жорж сподобился назвать сына Эриком для меня остается загадкой.

Мы ни разу не говорили о моих детях — их двое у меня — но он несомненно сообразил, что я ведь тоже мать.

Родители между собою могут изливаться как угодно, верно?

Эрик был просто ангелом, господин Парски. Ангелочком.

Его укладывали. Оп — и он спал.

Его будили. И он щебетал.

И сколько силы в маленьких его ручонках. Сколько нежности. И Эрик пел весь день с утра до вечера. И отец счастлив. И ребенок себя чувствует разумеется хорошо.

Однажды Жорж сказал с серьезным видом, слезами на глазах, когда гуляем с ним в колясочке по улице, мне жалко тех людей, которые встречаются нам и не улыбаются ему.

Слово колясочка у Жоржа на устах!

Ну наименее домашний из мужчин. Так мне казалось.

Мужчина, которого я видела скандальным, дерзким, стал ничем и растворился в своем отцовстве.

И сам, не помня о себе и обо мне, хвалился своим растворением.

Однажды вечером, и наконец я подхожу к тому, о чем хотела рассказать вначале, мы с ним пошли послушать сонаты Брамса. Мы уже давно не выходили вместе по вечерам.

После концерта он пригласил меня в таиландский ресторан который я очень любила а после ужина мы зашли выпить в бар Крийон.

Как вам рассказать? И под какой выпавшей из времени звездой прошел тот вечер? Не было ни слова об Эрике, ни о колясочке, ни о супруге-пациентке, словно в прошлом, парочка поддельных любовников держалась за руки, смеясь не без лукавства.

Он проводил меня домой. Пешком.

Пешком, у него не было машины.

Пока мы шли, мне удалось дать волю своему прежнему кокетству, воздух был мягок.

И у двери, где мы стояли бывало раньше долгие часы я вдруг почувствовала в нем торопливость…

Мы попрощались друг с другом ничего не значащим поцелуем, и я увидела вдруг, господин Парски, как он бежит, бежит, летит на поиски такси, уносится как сумасшедший к своей семейке, к своим, бежит как человек освободившийся от обузы…

Мужчина. Не знаю, почему бы мне опять не принимать Микролакс.

Я ведь был счастлив с Микролаксом.

Жан говорит, это опасно. А он врач? В конце концов не понимаю, почему мне слушаться своего сына, который сам не врач и недоволен своей сутулостью да еще курит.

Мне с Микролаксом было хорошо.

Я удовлетворительно регламентировал свой кишечник.

Странное слово, регламентировать. В мое время не говорили регламентировать.

А Микролакс мне помогал.

Хватит об этом.

Не могу вспомнить имени этого гипотетического зятя.

Анри? Жерар? — Реми?

Реми Следц.

Господин Следц, вы собираетесь жить с моей дочерью — глупо, они живут вместе не первый месяц.

Господин Следц, вы собираетесь — ох, не хочу произносить слово жениться, слово жениться мне не нравится —

Господин Следц, вы понимаете, я полагаю, беспокойство отца — если ответит что разумеется, я, на вашем месте, то придушу его этими вот руками.

Быть сдержанным. Не задавать вопросы, которые заставят меня в это ввязаться.

А прав ли я, что ввязываюсь в ее жизнь?

Что важно? Продолжительность? Или момент?

Что ценно?

В поезде, везущем его из Парижа во Франкфурт, Поль Парски по-прежнему не осознает ценности времени.

Не собираюсь я сдаваться.

Я не сдамся.

Женщина. Однажды вы высказали в одной беседе, что как писатель вы не имеете своего мнения и не хотели бы говорить что бы то ни было ни на какую тему, и что вы глубоко уважаете философов, великих математиков, всех тех, кто мыслит мировыми категориями, и что вы сам всего лишь только восприняли кое-какие вещи и изложили, что удалось воспринять, и что у вас ни разу и ни в коем случае не возникало стремление или желание осмыслить мир своим пером…

Вы сказали в этой беседе, что размышления о мире не имеют абсолютно никакой ценности в осуществлении литературы.

Как лицемерно.

Из всего написанного вами я не отыскала ничего, что не являлось бы исключительно вашими мыслями о мире.

Сама жизненность ваша есть уже размышление о мире.

И ваше неприятие оттенков есть размышление о мире.

И ваша непригодность к мудрости есть размышление о мире.

Читая запись вашей беседы, я в результате ухватила странность: вы опасаетесь быть понятым, господин Парски.

Вы заметаете следы, вы сами фабрикуете защитное недопонимание, поскольку вами владеет страх, что вас могут понять.

Вы можете быть искомым, да.

Но понятым — нет.

Рассчитанная доза непроницаемости вас избавляет от этого великого несчастья и сохраняет неприкосновенным ваш престиж.

И в «Человеке случая», что в моей сумке, ваш герой, двойник ваш, заявляет что хотел чего-либо добиться лишь для того, чтобы иметь возможность отречься.

И когда же вы предполагаете отречься, милый писатель?

Я нигде не вижу следов отречения.

Ни в изящной вашей самоизоляции, ни в тех непринужденных и неумеренных комментариях, что вы даете о себе самом.

Ни, главное, в ваших писаниях.

В «Человеке случая», который у меня в сумке, вы ни на йоту не отступаетесь от иллюзий человеческого сообщества.

И если есть мальчик, не готовый к отречению, то этот мальчик — вы, мой бедный мальчик.

Как глупо перед вами робеть.

И как смешно.

«Господин Парски, обстоятельства жизни, счастливые обстоятельства жизни — нет, просто обстоятельства — обстоятельства жизни сложились так, что я вас повстречала в этом поезде; я не могу вам не сказать…»

А что ты скажешь?

Как ты можешь нагромождать такую гору медоточивостей?

«Господин Парски, я готова на любое безумство с вами».

Только чтобы увидеть выражение его лица.

Если станет смеяться, смеяться искренне, он тот, за кого я его принимаю.

И тогда не оглядывайся, Марта, жизнь коротка.

А если не рассмеется?

Не рассмеется, значит он не тот, за кого ты его принимаешь, так опусти стекло и выброси «Человека случая» в окошко.

И выбрасывайся сама, от стыда.

Если он искренне рассмеется?

Искренне рассмеется…

Что за мучение!

Мужчина. Невозможно спать в поезде.

Еще в постели, а уж в поезде.

Странная женщина, ничего не читает.

Женщина, ничего не читающая всю поездку…

Ну хотя бы журнальчик «Мари-Франс».

Написать для театра?

Нет-нет-нет… Ну, нет!

Как только эта мысль могла прийти мне в голову!

Наверное, что-нибудь в мозгу испортилось.

В театре, кстати, я переношу только бульвар.

По-настоящему.

В бульварном театре смеются естественно.

И не смеются этим адским смехом, который слышится теперь в зрительных залах, очагах культуры.

Смех, смеющийся оттого, что мудро знает, отчего смеется.

Смех спорадический, «продвинутый».

Смех Илии Брейтлинга в «Мере за меру».

Ну да. Теперь Илия смеется именно так.

Это ново. Он не всегда смеялся так. Нет-нет, ведь было время, когда Илия в толпе смеялся естественно.

Время, когда Илия бы разговаривал со мной о «Человеке случая» на кухне в три часа утра с пятнадцатым бокалом, а я жадно его слушал.

Да существует ли сегодня в целом мире, да, в целом мире хоть одно существо, способное эту книгу прочитать?

Женщина. Я не в лучших отношениях с Надин, женою Сержа.

У Сержа были увлечения, и она знала, что я это знала.

Она думала, что я его благословляла.

Жаль, что наши отношения не сложились.

Надин уважала мою дружбу с Сержем.

Она умная женщина.

Все изменилось, когда у Сержа появились увлечения.

Увлечения — слишком уж сильно сказано. Да ладно.

Надин, старея, превратилась в тяжелый танк. А когда женщина становится тяжелым танком, мужчина начинает чаще поглядывать по сторонам.

Я вам рассказываю о Серже, господин Парски, поскольку Серж — один из ваших персонажей.

Он вас не любил, но разве б ваши персонажи, прочтя вас, полюбили?

Представьте что Сраттмер читает «Человек случая».

Наверное, он бы потерял терпение на второй странице.

Как и Страттмер, Серж мучился бессоницей.

Однажды ночью он не мог заснуть, ворочался-ворочался в постели, и чтобы успокоиться стал думать об Аушвице.

Представил себе неудобные подстилки, запах параши, тесноту, ты-то вот здесь, говорил он себе, в мягкой постели, в чистых простынях, и нет вонючих ног соседа перед носом, и не надо вставать выносить поганое ведро — так спи же!

Спи, мой славный Серж!

И уже засыпая он вдруг сказал себе, как так! Мысли, которые должны меня преследовать и не давать мне спать — я применяю их вместо снотворного!

Что же, ужас, в котором я не принимаю участие, стал для меня успокаивающей мыслью?!

Он решил описать этот конфуз. Поднялся, чтоб найти бумагу.

Не смог ее найти.

Я разбудил Надин, сказал он мне, а ей же, отдадим ей справедливость, не надо думать об Аушвице, чтобы заснуть, и я сказал, да как же это можно, как можно, я сказал, сказал мне Серж, и ты ведь видишь, что я не волнуюсь, я говорю об этом не волнуясь, да как же можно чтобы во всем доме не было бумаги?

Да как же можно спать? И крепко спать!

Вы Марта — мы всегда были на вы, Серж на семнадцать лет старше меня, так что мы с ним всегда были на вы — вы Марта спите плохо, да, я знаю, и это есть краеугольный камень нашей дружбы. А Надин спит. Это как мания. Все спит.

А раньше с этой женщиной можно было общаться ночью.

Когда-нибудь я сочиню теорию о спящих людях.

В тот день мы обедали вместе — в ипохондрии Серж вас превосходил — и я сказала ему вы хорошо выглядите. Как так хорошо выгляжу! Да я не сомкнул глаз всю ночь и хорошо выгляжу?! Может быть дело в пигментации?!

И вышел в туалет проинспектировать свой цвет лица.

Перед смертью он мне сказал, я хочу чтобы на моих похоронах не было произнесено ни единого слова.

Будьте любезны, будьте там и проконтролируйте.

Что же до музыки, мне бы хотелось Шумана, но не хотелось бы быть излишне романтичным.

Так если честно, господин Парски, что, Серж — не один из ваших персонажей?

Боюсь я, господин Парски, что Сержа мне ужасно не хватает.

Мужчина. Подумать только, я не знал Дебюсси столько лет!

За тридцать лет ни одной вещи Дебюсси.

Позавчера я более-менее разобрался с «Лунным светом».

Если учитель предложил «Затонувший собор», то был, наверное, под впечатлением моей игры.

Правильно, что снова сел за рояль.

Имело место созревание… Внутренний всплеск…

Как только Натали могла сказать, что Юрий музицирует лучше меня?

Вот дефект слуха!

Да, конечно, я не берусь за те же вещи, что господин Юрий Коглофф. Я не берусь за Скрябина, не играю «Веселый остров».

Я слишком люблю музыку.

А он играет даже «Скарбо».

И все фальшиво, все не в такт, и половину нот съедает.

Как старый еврей, беженец, играющий в кабаках.

Собственную мою дочь обвели вокруг пальца.

Она говорит что я не умею пользоваться педалью.

Она права.

Я кстати пользуюсь ей все меньше и меньше.

Мало пассажей, где требуется педаль.

Даже у Шуберта. У Шуберта прекрасно — я обхожусь в этом «Экспромте», так сказать, без педалирования.

Играю его очень чисто. Да, с педалью, конечно, идеально, если умеешь пользоваться. Но и без педали совсем неплохо, даже хорошо.

Юрий умеет пользоваться педалью.

Японка счастлива, когда Юрий садится к роялю.

Юрий играет для кого попало.

Ни капли целомудрия.

Чем больше он растягивает, тем милее японке.

Я ведь действительно могу приняться за «Затонувший собор».

Успехами я обязан двум обстоятельствам.

Во-первых я читаю лучше с каждым днем. Благодаря Баху я привык к разнообразию, скорости, опережению в левой руке.

А во-вторых мне удается себя слышать.

Легко слышать других. А вот самого себя слышать — в этом и есть самая большая трудность.

Надо сказать учителю, чтоб проработал со мной несколько «Лесных сцен».

Всегда чувствовал Шумана. Теперь созрел.

«Вещая птица», вот что надо мне сыграть.

Вот следующий мой кусок.

Был бы художником, нарисовал бы это женское лицо.

Лицо волнующее. Холодность… нет — безразличие волнующее.

Женщина, отдающаяся фантазиям.

Женщина. Когда Серж перед смертью мне сказал, что хотел бы, чтобы на его похоронах играли Шумана, но что он боится показаться слишком романтичным, я рассмеялась.

Я рассмеялась естественно. Однако он мне сказал, как же вы можете смеяться? Вы разве сами не помните, когда вам оперировали бедро и вы были уверены, что не выйдете из наркоза, вы мне сказали, если вдруг умру, не публикуйте, главное, мой возраст в «Фигаро»!

Так кто же из нас двоих легкомысленнее?

Мы легкомысленны вплоть до того света.

Принять то факт, что существо, нами любимое, умрет.

Принять то, что мир не досчитается любящего нас существа…

Мои родители ушли.

Ушел любимый муж.

Умерло несколько друзей.

И умер Серж.

Принять то, что ты не властвуешь над временем и одиночеством.

Правильно решила, что надо покраситься перед отъездом.

В прошлый раз вышла слишком светлой, но в этот раз все получилось хорошо.

Правильно сделала, что одела желтый костюм. Совсем не холодно, я зря боялась, а придает таинственность.

И если бы этот дурак-писатель соблаговолил поднять на меня взгляд, увидел бы меня во всей красе.

Уже одно это приносит удовлетворение.

Вы правда думаете, что человек не изменился с каменного века?

Горю желанием у вас спросить. Вы утверждаете это на протяжении всего романа «Человек случая», и что же, вправду думаете, что развивалось только его знание?

Разве не вы придумали теорию, что знание не меняет ничего. Конечно, нет, но излагаете ее с такою горечью. Так горьки ваши чувства.

Что я рассказываю вам так настойчиво — хотя и тайно — про Сержа, так это потому что множество вещей ведут меня от вас к нему и от него к вам.

Как-то я позвонила ему в дурацком возбуждении после падения Берлинской стены. Он мне сказал, хорошо, да, ну и что? Это падение изменит людей к лучшему?

— В конце концов я спрашиваю себя, а не примешивалась ли толика ревности к его антипатии к вам; его наверное раздражало то, что я отыскивала в вашем творчестве черты его характера и его мысли — В другой раз он сказал мне о китайцах с площади Тяньянмень, плевать мне на студентов из Китая, мне больше по душе иранцы.

Предпочитаю транс правам человека.

Серж во всем чрезмерен, как Страттмер, и как вы.

Ни капли меры.

Притягательность, основанная главным образом на недостатках.

В какой тоске я собирала вчера чемодан!

А у мужчин похожая тоска?

Тоска сегодня утром.

Тоска на вокзале.

Женщина, путешествующая из Парижа во Франкфурт с единственной книгой— «Человек случая» — такая женщина глубоко печальна.

Хотелось бы, чтоб мне однажды объяснили, почему грусть набрасывается неожиданно, когда все вроде бы идет как надо.

Итак, достаем книгу.

Достаю книгу. Располагаюсь так, чтобы он видел. Не сможет оставаться равнодушным. Не сможет видеть, как я лезу в его душу в двух шагах и не отреагировать. Зачем вы едете во Франкфурт?

Книжная ярмарка? Нет. Прежде всего сейчас вроде бы не сезон, а писатель вашего сорта, изысканный дикарь, не ездит на книжную ярмарку.

Что можете вы делать в этом городе?

Бог мой, сделайте так, чтоб он заговорил.

Мужчина. Зачем это она едет во Франкфурт?

Встретиться с родственником? Работать?

Любовник, работающий в нефтехимической промышленности.

У этой женщины не муж, а любовник. В нефтехимической промышленности. Отлично.

Если только она просто-напросто не немка.

И возвращается к себе домой.

Она не немка, нет.

А почему? А почему она не немка?

Во всяком случае, не из Франкфурта. Не немка, нет-нет-нет. Немки не смотрят вот так вот в окно. И эта женщина куда-то едет. Не возвращается.

Заговорить с ней?

Что сказать?

Какая разница, немка она или кто-нибудь еще? Нет-нет, есть — червь меня гложет и я должен знать!

Заговорю.

Обращается к ней.

Мадам, прошу меня простить, нельзя ли несколько приоткрыть окно?

Женщина. Да, здесь жарко. Разумеется.

Вы вняли!

Ради пустяка вы вняли!

Ради трех слов, бессмысленных, ничего не меняющих в высшем течении вещей и времен.

О Боже, я хотя бы раз молилась вам, ничего не прося?

Возможно, нам не следует знакомиться, господин Парски.

Зачем же рисковать, что же, если вы мне не понравитесь, к несчастью, мне придется разлюбить ваши произведения?

Мне говорят, что творчество и сам человек не связаны столь тесно.

Как это может быть?

Мне следовало бы… следовало бы что-нибудь прибавить, а не фальшиво улыбаться. Так это было неожиданно.

А сейчас он снова углубился в свои мысли.

Невежа.

Но в конце концов я тоже ведь имею право нарушать молчание.

Хотя бы раз.

Но что сказать?

Ужасная легкомысленная банальность как раз и подошла бы.

Только чтобы ему не показалось, что я очертя голову кидаюсь в разговор.

Вслед за окном?…

Мужчина. Француженка. Я был в этом уверен.

Француженка. Голос волнующий.

Чуть странный.

Любовник — дирижер. Почему бы и нет? Он будет дирижировать «Преображенную ночь».

Потом поедете ночевать в Висбаден.

А в пятницу в Майенс, где купите картину, вас изображающую, малоизвестного итальянца шестнадцатого века.

Название картины «Портрет и сны Джиованны Альвисты».

Слегка наклонились, на три четверти в сумерках и смотрите в окно на неразборчивый пейзаж с мостом.

Вы встали словно вкопанные оба у антиквара перед этой картиной. Поскольку ведь там, на холсте, меланхоличные при лунном свете, но несомненно ваши черты, ваши особенные глаза, глядящие на вещи эдак настороженно-пренебрежительно.

Вы покупаете картину. Нет, не вы, дирижер покупает картину.

И говорит вам, что повесит к себе в спальню, где сможет ежедневно и совершенно безнаказанно ее разглядывать.

А вы смеетесь.

Вы смеетесь и пытаетесь припомнить, кем вы были, когда вы были Джиованной Альвистой.

Веточка жизни среди многих прочих, малюсенькая точка времени среди иных ненужных одиночеств, наваленные веточки, вязанки сложенные на дороге…

Горько.

Зачем было оплачивать Биарриц для мадам Серда?

Что вдохнуло в меня такую щедрость?

Ее баклан-сынок там тоже был. Она надеялась спасти его от глупости, подарив мотороллер.

Всегда жалел о вспышках добродетели.

Всем «благородным» телодвижениям в дальнейшем мной всегда находились липовые мотивы их осуществления.

Эта совсем никакая мадам Серда после развала коммунизма.

Мадам Серда существовала лишь противопоставляя себя красным.

Что может сделать в таком случае Биарриц?

Натали говорит, что… как же все-таки его зовут?

Следц. Следц без ума от «Прохожего среди многих».

Мне говорят о книгах, написанных тридцать лет назад!

Я уж не помню, что там. Честно не помню.

Ему понравился «Прохожий среди многих», который всем понравился. Конечно, он прочел его две недели назад, для него это сейчас, Поль Парски сейчас, а для меня это произведение чужое.

Недоразумение во времени.

Все, что мы делаем, застаивается. Каменеет. И остается жить лишь для других.

Произведение человека — это то, что наиболее удалено от него во времени.

Во-первых, почему он прочитал «Прохожий среди многих»? Вместо «Ремарки», например, гораздо лучшей. Не говоря о «Человеке случая».

Который бы я кстати не одобрил. Слишком ново.

Как бы то ни было, по мне так лучше что он раскопал «Прохожего», а не накинулся на «Человека случая».

Набрасываться на «Человека случая» до нашей встречи было бы чудовищной ошибкой.

… «Господин Следц, поездка во Франкфурт предоставила мне возможность поразмышлять о нашем положении…»

Как это нашем? Он плевать хотел на «мое» положение.

Вот что меня в нем не устраивает! Он должен был подумать обо мне!

Женщина. Люблю поездки.

Выйдя во Франкфурте, я сделаюсь другой: человек приезжающий всегда меняется.

Именно так мы превращаемся, из одного в другого, до конца.

Господин Парски, вы обратили на меня взгляд особым образом, и был знак вопроса в свечении ваших глаз.

На краткое мгновение вашей жизни, возможно даже неощутимого вами, уверена, что не была вам безразлична.

Какой был ваш вопрос?

Заранее отвечаю да.

Да, это я.

Да, та, которая однажды тайно унесет мир, где вы есть, да, это я, я унесу ваш свет, ваше лицо, ваши веселые и грустные часы, ночи и дни, что носят ваше имя, всю бездну времени, превращенную в прах.

Да, это я. Да, та что вас любила, что разрисовывала вас по-своему, что рассматривала каждую вещь под вашим беспрестанным руководством, я вас сотру, вас унесу в свое забвенье и не оставлю ничего от вас и ничего вообще.

Вот мой ответ пока вы обращаете на меня взгляд и разговариваете о сквозняке.

У меня брат, и он живет в Париже. И он старше меня.

Мы постоянно говорим о других людях, поскольку мы ведь слеплены из них, не правда ли?

Вы как писатель знаете об этом лучше многих.

Мой брат живет в Париже, в прекрасном здании в Семнадцатом округе.

Холл его здания вымощен плитами белыми, бежевыми и черными.

Он живет в здании двадцать пять лет, и все двадцать пять лет, в каждый день, данный нам Богом, брат шагает лишь по светлым плитам и чередует по очень точной и всегда неизменной схеме белые с бежевыми.

Ни разу за двадцать пять лет не наступил на черную плиту.

И не позволяет сопровождающим его ходить по черным плитам, хотя они гораздо притягательнее.

Когда случайно он встречается с консьержкой — ей он не смеет навязывать свой запрет — то закрывает глаза, чтобы не присутствовать при святотатстве.

О ней он мне сказал, что он, что просил хозяев дома, чтобы ее заменили, поскольку, я цитирую, она — женщина безответственная и попирает шахматную доску наперекор здравому смыслу.

Мой брат уверен, что порядок в мире зависит от безупречности его прохода.

Порядок в мире, что включает в себя все возможные встречи, в том числе, господин Парски, и нашу, в этом поезде Париж-Франкфурт.

И если я посмею в свою очередь обратиться к вам, то только потому что средь великой путаницы мой брат и я поставили как полагается свою ступню на соответствующий камень.

Ну ладно. Хватит философствовать.

Проехали Страсбург. За дело.

Фразу банальную. Нет.

Я вынимаю книгу.

Вынимает из сумки «Человек случая».

Вот смеха будет, если он не заметит.

Давай, Марта, манера чтения пооригинальней.

Незаметно и неотвратимо наглядно.

Ох, сердце бьется!

Мне двенадцать лет — Ну и поездка!

Мужчина. Сколько раз в молодости я думал, ах старость! — счастие — покой — не печататься больше!

Какой лопух!

Ах старость! Ну и что я вижу?

Парня со сварливой рожей. Типа, что закатывает скандал, как только старый друг Брейтлинг позволяет хотя бы тень сдержанности.

Нет-нет. Это был вовсе не тень.

Не следует недооценивать.

И если то, что говорят о нас, нам безразлично, к чему упорствовать в занятии, подлежащем оценкам извне?

Старик, подверженный суду себе подобных, приговоренный изображать удовольствие, что бы ни сказали.

Но перед кем же? Перед кем?

Она читает.

…Она читает «Человека случая»!..

Вот это да…

Где она там?

На странице… странице… 120?…

Вот это да…

Страттмер лежит в больнице.

Он встретил Ревенса. Она уже прочла главу о счетной болезни. Или читает.

Нет, не смеется, значит все, уже прочла. Хотя ведь может же она читать и не смеяться. Ну, нет.

Она бы засмеялась, я уверен. Она уже прочла.

Ведь невозможно хоть бы раз не улыбнуться на счетной болезни.

Улыбается! Улыбается! Она на ней!

Страттмер встречает Ревенса, а тот ему рассказывает о счетной болезни, которая и у Страттмера тоже — еще один больной.

Не смотри так упорно. Она смутиться.

Вот это да —

Она не знает, кто я. Нет, конечно.

Она не читала бы с таким невинным видом. Она не знает, кто я.

А почему она не начала читать сразу после отъезда?

Не интересно было. Нет. Достаточно увидеть ее лицо.

Изображать удовольствие для кого? Для кого, малыш Парски? Для этой, стало быть, случайной спутницы по поезду, молчащей женщины, ниспосланной тебе судьбой, чей взгляд ты ловишь умоляющими зрачками?

Она читает «Человека случая»!

Действительно неординарно.

Я знал, что в этой женщине есть что-то.

Не открывать, кто я?

Почему не начала читать сразу после отъезда?

А потому что думала.

Во Франкфурте она порвет со своим дирижером.

Она раздумывала об условностях разрыва.

Терминологических условностях разрыва. Слова в их отношениях всегда тщательно взвешивались.

Она порвет со своим дирижером, а «Человек случая» — книга-свидетельство этих мгновений.

Не открывать ей, кто я? Несомненно.

Но не останется ли у меня потом горький осадок?

В порядке разнообразия. И что мне даст эдакий изыск?

Лишит очередного удовольствия, вероятно?

Да это и не изыск вовсе, ох любишь ты себе польстить, скорее деликатность, даже робость.

А приятные ощущения, что я смогу извлечь из этого нерядового события, путем обычного воспоминания о нем или упоминания в рассказах собеседникам, будут ли полными?

Не будут.

Я должен открыться.

Только наверное в два такта.

Женщина. «…Я, Страттмер, почитаю себя как бы загрязненным по отношению к своей дочери. Я постоянно боюсь ее инфицировать. Убирая на кухне рыбные очистки, я вижу треть зеленого лимона. Я облизываю его, потому что мне нравится этот вкус, он мне напоминает Мексику. Я кладу его на стол. Я говорю себе, ты же не можешь оставить эту грязь в таком доступном месте. Ты не можешь его выбросить, ты заплатил за него 1 франк 75 сантимов, это зеленый лимон, вещь редкая. Тогда я вгрызаюсь в него и высасываю до тех пор, пока он не становится годным к выбрасыванию. В течение пяти минут оральной кислотности я подчинялся электрифицированному танцу, который навязывали мне мои члены, и я воспользовался этим, чтобы подсчитать ручки стенного шкафа — детали, которые я как ни странно никогда прежде не пересчитывал».

Как странно, что я говорила вам о своем брате.

Счетная болезнь — именно то, чем болеет мой брат.

Мой брат страдает счетной болезнью, и в этой связи он тоже принадлежит к вашему миру.

О Боже мой, все что вы говорите мне так близко!

А вы так далеки.

Я сбилась с толку.

Вы мне не скажете ничего.

Было ведь время, господин Парски, когда мне не было необходимости пускаться в такие сложности, как книга, сумка, недостаток храбрости…

Я обладала красотой, которая говорила все за меня.

Он увидел.

Он смотрит на меня, он видел книгу.

Давай.

Не зря одела я желтый костюм.

Не зря забралась я в это купе.

Досчитаю до двадцати и скажу…

А что ты скажешь, Марта?

Я скажу…

Найди слова, а после досчитай.

Мужчина. Писатель с именем едет напротив незнакомки, читающей его последнюю книгу.

Милый сюжетец для рассказа.

Несколько староват.

Мог бы быть написан каким-нибудь…, ну кем бы это?…

Каким-нибудь Стефаном Цвейгом. Да… Или Мигелем Торга — да.

Мужчина смущен.

Мужчина, похваляющийся, будто покончил с ребяческими штучками, внезапно проникается нескромностью ситуации.

Женщина привлекательна.

Был бы он смущен, будь женщина непривлекательной?

Будь женщина непривлекательной, он укрепился бы в своем отвращении к тому, что называют публикой, отродью этому, не дай Бог повстречаться. Будь откровенен. Ты никогда ни для кого, ни для чего не сделал. Творить в пустоте невозможно.

Бутылки в море швыряют с яростной надеждой утопающего. Производить, давать чего-то миру значит ощущать магию возможного.

Твой выход.

Мужчина. Мадам, чем объяснить эту потребность — сочинять или мечтать о других жизнях? Просто существовать по-вашему недостаточно?

Женщина. Месье, не знаю, что вы подразумеваете под «просто существовать». Просто не существует.

Мужчина. Ту книгу, что вы держите в руках, случилось так, что я ее тоже прочел —

Женщина. Вот как?…

Мужчина. Вам нравится?

Женщина. Могу ли я ответить столь же неприкрыто? я с этим автором соприкасаюсь вот уже некоторое время…

Мужчина. Вы тоже.

Женщина. Вы тоже?

Мужчина. Вот уже некоторое время. Да. Что вы прочли?

Женщина. … «Прохожий среди многих»… Маленький сборничек коротеньких историй, название забыла… «Ремарка» и «Походка бедняка»…

Мужчина. А вам понравилась «Походка бедняка»?

Женщина. Да… На мой взгляд наиболее волнующе. А вам?

Мужчина. … Помню, что это было близкое мне произведение.

Женщина. Да, я сказала бы то же. Произведение близкое. Очевидное. И наверное очевидное для того, кто его написал.

Мужчина. Это возможно. Но нельзя писать все время в такой манере.

Женщина. Нет. Разумеется.

Мужчина. Обнажиться можно только один раз.

Женщина. Разумеется.

Пауза

Мужчина. Вы не хотите мне рассказать об этой книге?

Женщина. Могу ли я рассказывать, не дочитав?

Мужчина. Да. конец, как вы знаете, не имеет значения.

Женщина. Ну что ж… Книга рассказывает мне то же самое, что и эта фотография Праги над вами… Она дает мне, в который раз, почувствовать ностальгию по тому, чего не происходит. И ностальгию по тому, что могло быть. Говорит ли она о чем-нибудь еще?

Мужчина. Вы не находите, что это повторение раздражает?

Женщина. Да, нахожу. я не могу читать, не раздражаясь. это глубоко раздражающий писатель.

Мужчина. Вот как.

Женщина. Но вы ведь тоже раздражены.

Мужчина. Да, да, я раздражен. Ужасно раздражен. Вы едете во Франкфурт?

Женщина. Да.

Пауза

Мужчина. Это писатель раздражающий и на мой взгляд второстепенный. и зря вы им заинтересовались.

Женщина. Раздражающий — да. второстепенный — нет. ведь раздражает то, что любишь.

Мужчина. Он — мелкий эгоцентричный ковыряльщик, не смогший сделать ни одно мгновенье подобным вечности, что есть отличительное качество поэтов, он говорил о смерти лишь в манере светской, хихикая, как жалкая юла, он ненавидит якобы число и массу, но он не смог сказать о людском горе, да и о грусти смог сказать лишь о своей, зато с каким неистовым постоянством! В одной элегии у Борхеса есть фраза, он ей завидует, «С другой стороны двери, говорит Борхес, человек, созданный из любви, из времени и одиночества только что оплакал в Буэнос-Айресе все сущее». Все сущее Полю Парски оплакать не удалось, видите ли.

Молчание

Женщина. Месье, я нахожу вас ужасно несправедливым. Но я не думаю, что вы откровенны, поскольку вы все это говорите с высокомерием, говорящем об обратном.

В «Ремарке» он замечает в метро женщину средних лет, толстуху в косынке и грубом пальто. Она рыдает, прижавшись лицом к жестокой белой плиточной стене, а рядом с ней афиша «Холидей он айс».

Она в домашних туфлях и в гольфах на раздувшихся икрах.

Он пишет о ее ногах, о мягких тапках, о блеклой коже между гольфами и пальто и через это о всей ее жизни, всей жизни целиком в пяти строках…

А в другой книге он рассказывает, как видит из окна своего деда, тот обходит вокруг дома и удаляется детской походкой, и прижимает к груди анализы для врача. А в «Человеке случая» вот, кстати, та женщина, которая обедает одна каждое воскресенье в «Синих Волнах» в Ройане, вся размалеванная, волосы крашенные, в розовом платье, над ней все потешаются и смеются, но вы ведь пишете о ней… что она — сама доброта… Над всеми этими вещами и еще многими рассказанными вами, господин Парски, я плакала…

И у вас нет права на горечь.

Когда читаешь вас, то тысячи мгновений подобны вечности. И если надо, чтобы я оказалась достойной дьявола, приведшего меня в это купе, то я должна признаться в том, что вы мне всегда нравились безумно и что я — не в этой жизни, чтобы вас не смущать — полетела бы с радостью на любое безумство вместе с вами…

Он смеется.

РАЗГОВОРЫ ПОСЛЕ ПОГРЕБЕНИЯ

Conversations après un enterrement (1987)

Персонажи

Натан, сорок восемь лет

Эдит, сорок пять лет

Алекс, сорок три года. Брат Натана и Эдит.

Пьер, шестьдесят пять лет. Их дядя, брат матери.

Жюльенa, пятьдесят четыре года, его жена.

Элиза, тридцать пять лет. Бывшая любовница Алекса.

Место действия:

Имение в Луарэ.

Никакого реализма.

Открытое единое пространство.

Лес, лужайка, дом обозначаются условно и последовательно.

«Затемнения» между сценами должны быть как можно короче.

1

Полдень.

Под кронами деревьев в полном молчании мужчина засыпает землей гроб отца. Затем отходит.

Натан, Эдит и Алекс стоят неподвижно. В некотором отдалении стоит Элиза.

Натан вынимает из кармана бумагу и громко зачитывает:

Натан. «Когда умерла моя мать, мне было шесть лет. Она поднималась по лестнице со своим чемоданом, я как сейчас помню чемодан, который волочится по каменным ступеням. Когда ушел мой отец, мне было одиннадцать лет, была война… Я оказался совершенно один в этом мире, я был так одинок и так внезапно повзрослел, что мне явился Дьявол… Я воспринял его как стратегическое подкрепление, как некий оплот, как крепость, где мне удалось укрыться. С того самого дня, и уже навсегда, я вступил в жизнь, безупречным и холодным, с головы до ног ощетинившись шипами. Своего воображаемого сына я нарек Натаном. Ради тебя, Натан, ради тебя, мой чудесный отпрыск, прошу Небо, послать мне не слишком скорую смерть. Симон Вейнбер, 1928.»

Папе тогда было 20 лет.

Затемнение

* * *

Терраса, расположенная на одном уровне с домом, стол. Садовые стулья.

Алекс и Натан стоят.

Натан. Откуда ты?

Алекс. Из своей комнаты.

Натан. Я звал тебя, ты не отвечал.

Алекс. Она уехала?

Натан. Я не знаю.

Алекс. Кто ей сказал?

Натан. Не знаю…

Алекс. Ты.

Натан. Нет.

Входит Эдит.

Эдит. Это я… это я ей сказала.

Алекс. Ты сказала, чтоб она приехала?

Эдит. Нет. (после паузы) Какое это имеет значение?

Алекс. Она уехала?

Эдит. Нет.

Алекс. Скажи ей, чтоб убиралась.

Эдит. Перестань.

Алекс. Скажи ей, чтоб убиралась. Пожалуйста.

Пауза.

Эдит. Хотите, кофе сделаю?

Алекс. Это как-то неприлично!

Эдит. Слушай, Алекс, тебе не кажется, что сейчас неподходящий момент…

Натан. Оставь его…

Эдит. Ты же знаешь, они виделись, она приезжала сюда даже без твоего ведома.

Алекс. Ну и что?

Эдит. Я просто хочу сказать, в том, что она сейчас здесь, нет ничего особенного…

Алекс. Потому что ты, если водишь с кем-то знакомство, непременно идешь на его похороны! Ты должно быть всю жизнь проводишь на похоронах, бедняжка!

Натан. Сделаешь кофе, Эдит?

Эдит. Да…

Алекс. Оставь. Я сам пойду. (Уходя) На самом деле я сам ненормальный.

Натан. Твое поведение ненормально.

Алекс смотрит на Натана, затем выходит. Эдит садится.

Молчание.

Входит Элиза.

Эдит. Садись… Иди садись…

Элиза. Нет, я не останусь, спасибо… Я только хотела попрощаться с вами… До свидания, Эдит… (Они целуются) До свидания, Натан…

Подходит к нему, после некоторого колебания протягивает руку. Она поворачивается, чтоб уйти.

Натан. Элиза…

Элиза. Что?

Натан. Побудь немного…

Эдит. Алекс пошел делать кофе, побудь немного…

Элиза. Он сейчас придет…

Пауза.

Натан. Где мой дядя?

Элиза. Пошел прогуляться с женой.

Натан. Ты ее знала раньше?

Элиза. Нет.

Натан. Садись.

Элиза. Да нет…

Натан. А если я сяду, тогда ты сядешь?

Элиза. Нет…

Слышится голос Алекса: Эдит, где фильтры?

Эдит. Над раковиной…

Она встает и выходит. Молчание.

Натан. Ты постриглась.

Элиза. Да… Уже давно.

Натан. Тебе хорошо…

Элиза. Ты так считаешь?

Натан. Да.

Элиза. Мне нужно ехать…

Пауза.

Натан. До свидания.

Элиза. До свидания…

Она уже поворачивается чтоб уйти, потом возвращается.

Элиза (очень быстро) Натан, я думаю, мы больше никогда не увидимся, мне надо кое-что сказать тебе…Все эти годы я думала только об одном: увидеть тебя снова, это было как наваждение, снова увидеть тебя, смотреть на тебя, слышать твой голос…Ты преследовал меня повсюду, я была неспособна полюбить кого бы то ни было…

Она поворачивается и быстро выходит. Натан остается один.

Затемнение

2

Та же сцена, то же освещение. Натан один.

Входит Эдит с кофейными чашками.

Эдит. Она ушла?

Натан. Да.

Она ставит чашки на стол.

Эдит. Только что Жан звонил. Я хотела было позвать его завтра на обед, а потом подумала что… В общем я не так уж хочу его видеть, не то чтобы именно его… Его посылают в Лондон.

Натан. Он доволен?

Эдит. Думаю, да. (Улыбается) Он сообщил мне это зловещим голосом…

Натан улыбается.

Эдит. Тебе не жарко? Не знаю почему, но мне жарко… (Снимает кофту) Будто сентябрь на дворе… Она правильно сделала, что ушла.

Входит Алекс с кофейником.

Алекс. Он некрепкий, я выскреб остатки со дна банки.

Натан. А в кладовке в шкафу?

Алекс. Там я не смотрел.

Эдит. Первый раз вижу, как ты готовишь кофе.

Алекс. А как ты думала я живу?

Эдит. Я ведь не сказала, что ты не умеешь. Ты все понимаешь в отрицательном смысле.

Алекс. Я не понимаю это в отрицательном смысле, что я такого сказал? Просто для тебя это такое открытие, что я умею варить кофе, любой идиот может сварить кофе, подумаешь, какой героизм… Ты еще в кухне меня спросила, умею ли я делать кофе!

Эдит(взволнованно) Я не спрашивала у тебя, умеешь ли ты, я спросила, не нужно ли тебе помочь.

Алекс. Это одно и то же.

Натан (пока Алекс разливает кофе) Это моча, а не кофе.

Алекс пробует и с отвращением отставляет чашку.

Алекс. Что они там делают втроем?

Натан. Пьер с женой прогуливаются. Элиза уехала.

Алекс. Ты видел ее?

Натан. Она зашла попрощаться с нами.

Алекс. Это вы попросили ее уехать?

Натан. Нет.

Молчание. Алекс встает и делает несколько шагов.

Алекс. Надо бы прополоть огород, он зарос крапивой. (Обращаясь к Эдит) Секатор есть?

Эдит. Ты хочешь полоть огород секатором?!

Алекс. Я не могу смотреть на этот лес и не думать о том, что под ним задыхается папа… Это просто безумие — похоронить его здесь… А на вас это не давит? Я представляю его голову, ноздри, забитые землей, и это глухое пение птиц…

Эдит. Перестань…

Натан. Секатор в гараже, на столе…

Алекс (Оборачиваясь к Эдит) Я хочу собрать чертополох. Вот зачем мне секатор.

Эдит. Ты помнишь букеты чертополоха?

Натан. Он помнит.

Эдит. Сейчас не сезон… Что сделать на ужин? Ничего нет. Банка тунца, рис…

Натан. Ну и хорошо.

Эдит. Ты думаешь, они сегодня останутся?

Натан. Понятия не имею.

Эдит. Она такая утомительная…

Натан. Она забавная, живая..

Эдит. Ты считаешь?

Натан. Да… Мне она нравится.

Пауза.

Эдит. Помоги мне, Натан.

Затемнение

3

Деревенская дорога. По ней идут Пьер и Жюльена. Она сняла пальто и повесила на руку.

Жюльена. Если бы я знала, что будет так тепло, одела бы габардиновый плащ… Согласись, что погода в ноябре непредсказуема! Как бы то ни было, незачем было одеваться в черное, это смешно, я одна в черном. Что будем делать вечером? Как по-твоему, останемся ужинать?

Пьер. По-моему не слишком удобно навязывать свое присутствие.

Жюльена. Ты считаешь, что способен сегодня ночью проделать обратный путь? Честно говоря, по — моему можно остаться переночевать.

Пьер. Посмотрим.

Жюльена. Какой же унылый здесь пейзаж! Ничего общего с Нормандией. А она хорошенькая, эта Элиза. Правда?

Пьер. Слишком плоская.

Жюльена. Да, плоская. Это модно. Постой. Ты видишь, это ужасно, стоит мне пройти пятьдесят метров, я задыхаюсь.

Пьер. Ты не делаешь зарядку, так что это нормально.

Жюльена. Нет, нет, это более серьезно, у меня что-то с сердцем, я уверена. На, пощупай… Да не так! (Смешок) Пьер, послушай, прямо на дороге!

Пьер(просовывая руку под кофту) Сколько же на тебе всего надето!?

Жюльена. Три слоя, не считая пальто. Прямо перед выходом я еще поддела шерстяную майку.

Пьер. Ты же во всем этом просто задыхаешься!

Жюльена. Я задыхаюсь. Это из-за шерстяной майки мне так душно.

Пьер. Сними ее.

Жюльена. Где? Прямо здесь?!

Пьер. Найдем какое-нибудь деревце…

Жюльена. Ты видишь здесь деревце?

Пьер. Если ты смелая, сними ее в кукурузном поле, а я пока послежу за дорогой.

Жюльена. А если меня заметит какой-нибудь крестьянин?

Пьер. Никого нет.

Жюльена. Ты крестьян не знаешь, однажды Николя шел через поле, уж не знаю, что там росло, и кто-то преследовал его на тракторе! Все будет нормально, все будет нормально, не беспокойся.

Пьер. Давай вернемся, ты там ее снимешь. Сними хоть свитер.

Жюльена. Ты думаешь?… Ой нет, видишь, рукам холодно. Нет, нет, это из-за белья…

Они поворачивают.

Жюльена. Он был женат на этой девушке?

Пьер. Кто?

Жюльена. Алекс.

Пьер. Нет.

Жюльена. Забавно, что никто из всех троих так и не женился.

Пьер. Да.

Жюльена. Особенно странно для людей их поколения. Это нетипично.

Пьер. Я женился на тебе в шестьдесят три года.

Жюльена. Ты — не пример. Ну-ка, посмотри, не она ли это там?

Пьер надевает очки.

ПьерО-о!

Жюльена. Что она там делает?

Пьер. Похоже, машина сломалась.

Они идут навстречу Элизе.

4

Место захоронения отца.

Появляется Алекс. В одной руке у него секатор, в другой — три сухих пожухших стебля чертополоха. Он долго смотрит на землю. Затем садится на корточки.

Пауза.

Алекс. Папа, послушай меня. Ты вынужден меня выслушать, твои ноздри заполнены землей, ты не можешь заорать. Теперь я ору один, я только и делаю, что ору. Когда я смотрю на себя, мне кажется, что я старичок. Я ору, суечусь как шавка, что-то сжимает мне губы. Когда мне было двенадцать лет, ты дал мне пощечину, потому что я ел куриную ногу одной рукой. Ты не предупредил меня, не сказал даже «Ешь двумя руками», сразу ударил. Никто и бровью не повел. А я поднялся в свою комнату и плакал там как дурак. Пришел Натан — правда он пришел, когда уже закончил есть — он сказал «Он такой, потому что мама умерла», а я ответил: «Оставь меня в покое, пусть он тоже сдохнет…»

Появляется Пьер. Он молча останавливается в нескольких метрах.

Алекс. Ты здесь?

Пьер. Извини…

Алекс. Ты тоже пришел навестить?

Пьер. Знаешь, я повинуюсь своим старым ногам. Они тянут меня, и я следую за ними.

Пауза.

Пьер. А чертополох для него?

Алекс. Нет.

Пьер. Это мне напомнило твою мать. Она делала замечательные букеты из чертополоха. Летом.

Алекс. Да.

Пьер. Мне жаль, что они не рядом похоронены.

Алекс. Он захотел здесь.

Пьер Я знаю.

Алекс Самая что ни на есть эгоистическая затея.

Пьер. Имение большое, тебе не обязательно сюда заходить.

Пьер садится на пенек.

Пьер. Я могу остаться, или мне лучше уйти?

Алекс. Нет. Останься.

Пьер. Тебе сейчас сколько лет?

Алекс. Сорок три года.

Пьер. Сорок три… Я видел, как ты родился, а тебе уже сорок три года… В твоем возрасте мне казалось, что все уже позади, все кончено, завершено…Что-то вроде истлевшего рая.

Алекс. А сейчас нет?

Пьер. Нет!.. Нет, нет, сейчас нет…

Алекс. Сколько мне тогда было лет?

Пьер. Когда мне было, сколько тебе сейчас? Тебе было около двадцати…

Алекс. Ты жил в Нью-Йорке…

Пьер. В Бостоне… Я был безумно влюблен в одну американку. (Смеется)…Меня всего распирало от желания, аж подбрасывало!

Алекс улыбается.

Алекс. Я помню Американку.

Пьер. Ты ее знал?!

Алекс. Нет, но это же было семейное предание — «Американка», «Американочка» Пьера.

Пьер. Ты только подумай! Это длилось шесть месяцев, а через шесть месяцев она уехала во Флориду с одним предпринимателем, производившим зубную пасту.

Алекс. Но ты ведь больше прожил в Штатах.

Пьер. Три года… Но без Американки! Были и другие, но эта была особый случай…

Небольшая пауза.

Алекс. Как ты объясняешь то, что мой отец никогда больше не женился?

Пьер. У него уже было трое детей, зачем же по-твоему ему надо было снова жениться?

Алекс. У него были романы?

Пьер. Я об этом ничего не знаю. Возможно… (После паузы) Может быть с Мадам Натти.

Алекс. С Мадам Натти? С педикюршей?

Пьер. У меня нет никаких доказательств… Бедный, если б он меня слышал!

Алекс. Мадам Натти!

Пьер. Она была очень мила, прелестное треугольное личико. Натан тоже подозревал.

Алекс. Ах так?!

Пьер. Конечно же мы ошибались.

Алекс. Мадам Натти…

Пьер. Знаешь, твой отец не был слишком… в общем это не было его главной заботой. Когда умерла Лиля, ему было столько, сколько тебе сейчас, я не знал его в молодости, но впоследствии он всегда производил на меня впечатление аскета.

Алекс. Который вызывал педикюршу.

Пьер. Да нет!.. Хотя может быть. Я надеюсь!

Оба рассматривают свеженасыпанную землю. Пауза.

Пьер. Знаешь, в минуты печали — тебе покажется это смешным — мне вспоминаются слова поэтов… глупо, да?

Алекс. Нет…

Пьер. Да нет, глупо…

Пауза.

Алекс. Знаешь, что пожалуй самое необъяснимое?… Мне хочется просить у него прощения… Когда он болел, я садился к нему на кровать, но не мог найти нужных слов, однажды я хотел взять его за руку, но в этот момент он пошевелился, чтоб поправить простыню или одеяло… и я не взял его за руку…Он сказал: Как твоя критика, продвигается?? «Да…» «Ты читаешь хорошие книги?»… Сколько горечи было в его голосе!..

Пауза.

Алекс. Ты думаешь я его еще увижу?…Тебе смешно?

Пьер. Нет, нет! Не в этом дело!.. Я улыбнулся не от твоего вопроса…

Алекс. А отчего?

Пьер. Так…Просто эта манера… Твое высказывание мне кое-что напомнило…Некоторые из твоих высказываний, когда ты был маленьким…Вот.

Алекс. Ты хочешь сказать, что в моем возрасте не задают подобных вопросов, в этом дело?

Пьер. Да нет же, нет!

Алекс. Да. Ты улыбаешься с таким сочувственным видом, словно…

Пьер. Вовсе нет! Я не улыбаюсь ни с каким видом… прежде всего я вообще не улыбался, а я… «вздохнул», как пишут в книгах… Я вздохнул, улыбнувшись… И вообще ты мне надоел!

Алекс. А что я сказал? Я ничего не говорю…

Пьер. А я говорю черт знает что… Извини меня.

Пауза.

Алекс. Ты мне так и не ответил…

Пьер. А ты считаешь, я в состоянии тебе на это ответить?

Алекс. Ну у тебя же есть какие-то соображения. У всех есть какие-то соображения.

Пьер. Соображения… есть.

Алекс. Ну и что?

Пьер. Я думаю, что через некоторое время вопрос о том, чтобы увидеться снова, больше не будет возникать… Вот мои соображения…

Алекс. Когда я умру?

Пьер. Да нет! Гораздо раньше!

Алекс. Но я же хочу, чтобы ты сказал мне, что я еще увижу его! Черт, это ж так просто, ясно, я хочу, чтоб ты сказал мне: «Да. Ты его еще увидишь. „Мне это необходимо! Странно, что ты этого не понимаешь! Мне это необходимо! Это глупо, как угодно, но я хочу, чтобы мне сказали: „Да! Ты его еще увидишь!“

Пауза.

Пьер. Сообщаю тебе, что я все прекрасно понял…

Алекс. Ты знаешь, что он постоянно твердил мне! Не говоря уже о его навязчивой идее определить меня во Французскую Академию. „Тебе необходимо упорядочить свою жизнь!“ Это было его любимое слово „упорядочить“… Как можно воспринимать жизнь, которая ассоциируется с этим словом?

Пьер. Когда увидишься с ним, спросишь.

Алекс (пытается улыбнуться) Все эти вещи нужно прояснить, иначе…

Пьер. Да.

Алекс. Иначе… Я не мог с ним бороться, он меня не слышал…Никогда… Я не помню случая, чтоб он меня слушал, терпеливо… спокойно…

Пьер. Да…

Алекс. И если я его больше не увижу… (Он замолкает, не в состоянии продолжать).

Пьер. Тебе совсем необязательно говорить, ты знаешь…

Алекс. Я не могу привыкнуть к мысли, что бы ты не думал по этому поводу, эта мысль сегодня для меня невыносима…

Пьер. Да… конечно…

Пауза.

Алекс. А у тебя просто фантастическое терпение…

Пьер. Правда?

Алекс. Да. У тебя фантастическое терпение.

Пьер. Правда.

Пауза.

Пьер. Мы сейчас встретили Элизу на дороге…У нее машина сломалась… Бедняжка была в отчаяньи. Мы пешком вернулись в деревню, всюду звонили, ни один мастер не хочет ехать в субботу, накануне праздника Всех Святых.

Алекс. Она там?

Пьер. А куда по-твоему ей идти? Мы привели ее, она хотела остаться в бакалейной лавке, сидеть и ждать там мастера из Жьена, который никогда не приедет.

Алекс. Я не видел ее три года…

Пьер. Три года… Так долго?

Алекс. Да.

Пьер. Да-а!..

Алекс. Я не ожидал сегодня ее увидеть…

Пьер. Может быть…

Алекс. Нет.

Пьер. Ты даже не знаешь, что я хотел сказать!

Алекс. Знаю.

Пьер. Ну что?

Алекс. Она приехала вовсе не за тем, чтоб утешать меня, успокойся. Она не ради меня приехала…Она приехала из приличия. Из уважения к буржуазным традициям.

Пьер. Это глупо.

Алекс. Да уж!

Пьер. Ты глупый.

Пауза.

Алекс. Как тебе удается быть таким…

Пьер. Каким таким?

Алекс. Таким оптимистом.

Пьер. Оптимистом… По-моему ты выбрал не подходящее слово.

Алекс. Ты понял. Объясни.

Пьер. Ты хочешь сказать, что мне свойственно пребывать в хорошем настроении… Да… Да… Но когда я умру, никто не придет плакать на мою могилу из-за куриной ножки.

Алекс рыдает.

Затемнение

5

Где-то в саду. Элиза, Эдит и Жюльена прогуливаются.

Жюльена. А кто ухаживает за имением? Садовник?

Эдит. Теперь нет. Раньше был садовник. А сейчас все заброшено.

Элиза. А мне так нравится, такая беспорядочная растительность…

Эдит. Мне тоже. Все-таки деревня.

Жюльена. У вас большой огород, жаль вы им не пользуетесь.

Эдит. Им всегда пользовались. Папа очень активно им занимался.

Жюльена. Чудесно, когда можно есть свои собственные фрукты. Или овощи. Здесь, во всяком случае, речь идет об овощах!

Эдит. У нас и клубника была. И смородина. Но смородина не удалась, она была горькая.

Жюльена. Я не очень люблю смородину. Или уж во фруктовом салате, с сахаром.

Эдит. Да…

Пауза.

Жюльена. Ну просто лето! Я с утра на всякий случай надела шерстяное белье, а сейчас сняла, было просто невозможно терпеть.

Эдит. Трава высохла, уже давно дождя не было… Можно сесть прямо на траву, если хотите.

Элиза. Давайте сядем!

Садятся. Пауза.

Эдит. Тебе очень идет короткая стрижка.

Элиза. Да?

Эдит. А Так видна твоя красивая шея, такая тонкая…

Элиза. Спасибо.

Жюльена. У вас были длинные волосы?

Элиза. Да.

Эдит. У нее была длинная коса, чуть не до пола.

Элиза. Когда я их отрезала, я была почти лысая, я стала похожа на сына Мадам Ваше. Так мне меньше шло.

Эдит. Сейчас очень хорошо.

Элиза. Да, так хорошо.

Пауза.

Жюльена. Когда я об этом думаю…(Она роется в сумке) Вот та самая шерстяная майка, я сунула ее в сумку, а то забуду… Не думаю, чтобы вы когда-нибудь это видели, я привезла вам фотографию вашего отца во время свадьбы, в Сен-Жане…Да где же она…А, вот! (Протягивает фотографию Эдит) Я вам конечно ее дарю.(С глубокой скорбью в голосе) Мне кажется, она просто чудесная.

Эдит. Просто прекрасная…

Жюльена. Правда ведь? Мне кажется, она такая „теплая“. Именно слово „теплое“ пришло мне на ум.

Эдит рассматривает фотографию.

Эдит. Я могу ее взять?

Жюльена. Она ваша. Я специально привезла ее.

Эдит. Можно подумать, что это Натан. То же выражение лица.

Элиза. Да, эта улыбка…

Пауза.

Элиза. Это во время вашей свадьбы?

Жюльена. Да. Два года назад, там дата на обороте… Я всегда ставлю на фотографиях дату, а то потом не помнишь, когда это было, где…

Элиза. Но вы ведь не забудете день своей свадьбы!

Жюльена. Кто знает… Конечно нет! Но такая уж у меня привычка, я ставлю дату на всех своих документах, фотографиях, счетах, и даже на почтовых открытках!

Элиза. У вас есть альбомы?

Жюльена. Почтовых открыток?! Нет!

Элиза. Фотографий.

Жюльена. А, да, конечно… А у вас нет?

Элиза. Нет.

Жюльена. А у вас, Эдит?

Эдит. У меня есть.

Жюльена. У меня их шесть или семь. Дети, внуки… Я запаслива как муравей.

Они улыбаются. Пауза.

Эдит. Жюльена, вы видитесь с вашим первым мужем?

Жюльена. Мой первый муж умер, бедный, в тридцать пять лет, от сердечного приступа.

Эдит. Извините, я не знала.

Жюльена. Не извиняйтесь, вы и не могли знать. Потом я вышла замуж за зубного врача, с которым разошлась восемь лет назад. Но мы в хороших отношениях, мы иногда встречаемся. Когда я вышла замуж за Пьера, он даже прислал мне поздравительную телеграмму!

Эдит. Три мужа. вы за нас за всех поработали, если можно так сказать!

Жюльена. В день моего восемнадцатилетия одна очень прозорливая ясновидящая предсказала мне монастырь. Я не была красавицей, но тем не менее! И тогда я предприняла что-то вроде контр-наступления…

Эдит. И успешно.

Жюльена (скромно). В конечном счете да.

Пауза. Эдит смотрит куда-то вдаль, охваченная какой-то тайно печалью. Элиза и Жюльена пристально смотрят на нее, не осмеливаясь заговорить.

Эдит. Когда я была ребенком, я делала венки из маргариток. Ореол из маргариток над моей головой… Весной здесь все ими усеяно.

Элиза. Ты все еще встречаешься с Жаном?

Эдит. Более ли менее… Я говорю о маргаритках, а ты вспомнила Жана.

Элиза (улыбаясь) Нет…

Эдит. Мой вечный любовник…

Пауза.

Эдит. Ты знаешь, как говорил папа: „Единственная удача в твоей жизни, единственный поступок, с которым ты можешь себя поздравить — это то, что ты не вышла замуж за Жана!“… Он называл его Месье Це-Це… (Улыбается)…Это было так глупо! Это было так глупо, что мы каждый раз невольно смеялись! (Невольно смеется)… Пригласи Месье Це-Це, это нас развлечет!“

Она смеется. Вслед за ней смеются Жюльена и Элиза.

Эдит. Папа умер, у меня остался только Жан. А Жан уезжает в Лондон…Я просто старое высохшее яблоко.

Пауза.

Жюльена. Если вы старое высохшее яблоко, что мне говорить?…

Эдит. У вас дети, у вас внуки, у вас муж, семья… Вы краситесь, одеваетесь…

Жюльена. Ну а что же вам мешает краситься и одеваться!..

Эдит А для кого?

Жюльена. Ни для кого! Для всех… Для самой себя!

Эдит. А мне бы хотелось для кого-нибудь, быть красивой для кого-нибудь…

Жюльена. Простите мня, Эдит, но вы рассуждаете наоборот. Красьтесь, одевайтесь, и этот кто-то появится в свое время!.. (Элизе) Разве я говорю глупости, Мадмуазель?

Элиза. Нет…

Эдит. У меня был один мужчина. Всего одна ночь… Мой начальник отдела кадров, самая банальная история… Однажды вечером, я подождала его около машины и сказала ему: „Я хочу провести с вами эту ночь…“Он ответил: „Всю ночь?“ Я сказал „да“… (Пауза) Я была не накрашена, ничего… Такая как есть…

Пауза.

Элиза. И что же?

Эдит. Не знаю, зачем я все это вам рассказываю.

Элиза. Все-таки расскажи…

Эдит. Мы пошли к нему. Он предложил мне выпить. Он разделся и мы легли, будто так и надо…

Пауза.

Эдит. Я заплакала… Какое-то время мы лежали прижавшись друг к другу, потом он отстранился и я отодвинулась на другой край кровати… Он сказал: „В чем дело?“ Наклонился, положил руку мне на волосы, погладил по щеке, и сказал „Иди сюда.“… Он поднял меня, и я прижалась к нему… Он спросил: „В чем дело? Почему ты плачешь? Из-за меня?“ Я хотела сказать „да“, а сказала „нет“, потому что его вопрос означал „Я не такой, как ты хотела?“, а на самом деле, в каждом движении, в этой своей несколько утомленной страсти, он был именно таким, как я хотела…

Пауза.

Элиза. Ты потом виделась с ним?

Эдит. На работе, да… И ничего больше. А потом он ушел.

Пауза.

Эдит. В тридцать девять лет…Мне было тридцать девять лет… Я не была влюбленной женщиной… Я ничего не умела… Если бы этот человек посмотрел на меня, может быть я бы стала кокетливей…

Пауза.

Эдит. Сегодня утром во время похорон — меня сегодня все время преследует это воспоминание — я представила себе, что он появился где-то за деревом… Он стоял в отдалении и не сводил с меня глаз… Все женщины рассказывают подобные истории. В этом нет ничего метафизического…

Элиза. Ты уверена?…

Небольшая пауза.

Эдит. Зачем ты приехала?

Элиза. Ты же знаешь.

Эдит. Нет.

Элиза. Тем хуже.

Эдит. Когда я увидела, что ты приехала, я решила, что ты сошла с ума…

Элиза. Ты и сейчас так считаешь?

Эдит. Да…

Элиза. Тогда зачем ты задаешь мне этот вопрос?

Эдит (Обращаясь к Жюльене, которая несмотря на смущение и все возрастающее непонимание, пытается сделать вид, что все в порядке.) Из-за этой женщины, моя дорогая Жюльена мои братья просто сошли с ума..

Элиза. Не преувеличивай.

Эдит. Если хочешь, совершенно потеряли голову!.. Не делай такое лицо, знаешь ли, я не слепая…

Элиза. Ты ошибаешься, я бы хотела, чтобы ты была права, но ты ошибаешься… (Жюльене) Если позволите, Мадам, я вам изложу все как есть: просто я жила с Алексом, но сама „потеряла голову“ из-за Натана. Вот так… Признайте, что это не одно и то же.

Жюльена вежливо улыбается.

Эдит. Ты была его любовницей?

Элиза. Один раз…

Эдит. А Алекс знает?

Элиза. Нет, не думаю… Одна ночь любви и разлуки… (Улыбается). Так же как у тебя с твоим начальником отдела кадров… А у вас не было такой ночи, о которой вам хотелось бы рассказать, Жюльена? Я могу вас называть Жюльеной?

Жюльена. Нет… то есть да, вы конечно можете называть меня Жюльеной… но ночи такой у меня нет… У меня не было ночи лю… конечно, у меня были ночи, но подобной не было… Я вдруг стала как-то ужасно изъясняться.

Она в большом волнении достает из сумочки носовой платок.

Эдит. Мы очень неделикатны с вами.

Жюльена. Да нет, вовсе нет.

Элиза. Она права, простите меня.

Жюльена. Меня еще не пора сдавать в утиль, даже если на то похоже!

Элиза. Я совсем не то хотела сказать! Впрочем, вы никак не производите такого впечатления.

Жюльена. Я пошутила. (Небольшая пауза) Эдит, я хотела бы сделать небольшое замечание, хотя мое положение непроизвольного слушателя может быть и не дает мне такого права, но я считаю совершенно естественным, совершенно естественным в такой день цепляться за некоторые воспоминания. „Цепляться“ — неподходящее слово, я не то хотела сказать… Как говорят, когда на что-то наталкиваешься?… Натолкнуться? Удариться?

Эдит. Мне стало легче от этого разговора. Я больше об этом не думаю.

Пауза.

Входит Натан, в руках у него корзина, из которой торчат стебли порея, морковка. Он останавливает, и какое-то время удивленно молчит.

Натан. Ты вернулась?

Эдит. У меня машина сломалась. К шести должен подъехать мастер… Ты ее не видел?

Натан. Я ехал другой дорогой, я был в Дампьере. Что с ней?

Элиза. Ты у меня спрашиваешь?

Натан. Хочешь, я посмотрю?

Элиза. Ты разбираешься?

Натан. Нет. Совершенно не разбираюсь.

Элиза. Бакалейщик говорит, что это автоматическая коробка передач.

Натан (С улыбкой) Месье Ваше специалист!.. Я принес все для гигантского жаркого с овощами, ну что, женщины, пойдемте со мной?

Они уходят вслед за Натаном.

Затемнение

6

Терраса. появляется Натан, а за ним- Эдит, Жюльена и Элиза. Он ставит корзину и выкладывает на стол ее содержимое.

Натан. Порей, морковь, говядина и мозговая кость, петрушка, помидоры…

Эдит. В жаркое с овощами не кладут помидоры.

Натан. А мы положим… соленые огурцы, картошка… и репа! Годится? Я надеюсь вы остаетесь ужинать?

Жюльена. Охотно, если Пьер не возражает.

Натан. Где он?

Жюльена. Где-то с вашим братом, я думаю. Я могу почистить овощи, если хотите?

Натан. Их можно почистить всем вместе, правда? Воспользуемся солнечной погодой.

Эдит. Я поставлю мясо. Сейчас принесу ножи.

Она выходит, унося мясо, петрушку и банку с огурцами.

Натан (Элизе) Ты остаешься?

Элиза. Нет…

Натан. Не будь дурой, как ты уедешь?

Элиза. Не знаю. Если машина действительно безнадежна, сяду на поезд. Должен же поезд останавливаться в Жьене.

Жюльена. Оставайтесь. Мы вас отвезем.

Элиза. Да нет, спасибо…

Натан. Но ты поможешь нам почистить овощи?

Элиза(Улыбается) Да, конечно… Ты накупил на целый полк.

Натан. Я не имею понятия о пропорциях… Я попросил продавщицу дать мне все необходимое для жаркого с овощами, она и положила помидоры. А в жаркое действительно не кладут помидоры?

Элиза. В принципе нет.

Жюльена. Сделаем салатик, будет очень мило.

Натан. Вот так.

Входит Эдит с газетной бумагой. ножами, дуршлаком и двумя салатницами. Ставит все рядом с овощами.

Эдит. Поставлю воду и вернусь.

Она снова выходит.

Элиза, Натан и Жюльена раскладывают на столе газеты, садятся и начинают чистить овощи.

Жюльена. У вас нет специального ножа для чистки овощей? Обратите внимание, обычным ножом получается так же быстро.

Натан. Хотите, поищу?

Жюльена. Нет, нет, не беспокойтесь. Это просто привычка, у меня и так прекрасно получается.

Появляется Пьер, за ним — Алекс.

Пьер. Что я вижу! Что я вижу!

Жюльена. Ты поможешь нам, милый?

Пьер. Будет ли от этого толк?

Алекс. Что это?

Натан. Жаркое с овощами.

Пьер садится за стол. Алекс остается неподвижно стоять.

Пьер (Элизе) В подобных делах я просто убийца. Я снимаю скальп!

Алекс. Твоя машина сломалась?

Элиза. Да…

Алекс. Ты вызвала мастера?

Элиза. Он приедет за ней около шести часов.

Алекс. Что с ней?

Натан. Господин Ваше считает, что это автоматическая коробка передач!

Алекс. Вот как!.. У тебя автоматика?

Элиза (Улыбается) Да…

Алекс. Хорошо… В городе удобно, м-мм.

Элиза. Да…

Алекс. Это удобно. Это хорошо… (Пауза)… а где Эдит?

Натан. В кухне. Сейчас придет.

Алекс. Ладно, хорошо… будем чистить овощи!..

Он садится за стол и берет репку.

Молчание. Входит Эдит.

Эдит. А, вы все здесь?

Пьер. Лично я только наблюдаю.

Эдит. Подвинься, сяду рядом с тобой на солнышке.

Пьер. Давай, давай, давай!

Жюльена. С самого утра я говорю себе, при любом положении вещей, я никогда не видела такой погоды в ноябре!

Алекс. Эта репа гнилая.

Жюльена. Должна признаться, что репа действительно не самого лучшего качества. (Натану) Вы здесь не при чем!

Натан. По правде говоря. я действительно не чувствую себя за это ответственным.

Жюльена. Во всяком случае, вы это делаете как настоящий профессионал!

Натан. Вы считаете?

Алекс. Мой брат большой профессионал, Жюльена. Во всех делах, и во всех областях. Он то, что я называют типичным профессионалом.

Натан. Что совсем не является комплиментом, как вы догадались.

Алекс. Почему? Это комплимент… (Берет другую репку). Со временем меняются только слова… Когда я был ребенком у всех моих героев была внешность Натана. Синдбад, Д,Артаньян, мой любимый Том Сойер, все это был Натан… Натан лучезарный, непобедимый, самый образцовый из всех примеров… Тоже гнилая! Абсолютно!..(Бросает репку и берет картофелину). А вы знаете, что в десятилетнем возрасте он давал фортепианные концерты. В гостиной. Вся семья благоговейно слушала.

Жюльена. Вы и сейчас играете?

Натан. Я и сейчас играю, но не даю концертов!

Алекс. Да!.. Жаль… А я когда-то играл на флейте…

Все смеются.

Алекс. Нет, нет, правда! На дудочке… Что-то вроде дудочки из полого бамбука, с дырочками, я купил ее в метро. Это был период моего увлечения горными восхождениями в Андах и вязаными шапочками.

Эдит. Не помню, чтобы я когда-нибудь слышала, как ты играешь.

Алекс. Правда? Заметь, я тоже. Мне не удалось извлечь ни единого звука.

Пьер. И ты это называешь „играть на флейте.“

Алекс. Никаких проблем. Ставишь пластинку, типа Мачукамбос и играешь с ними вместе, перед зеркалом…

Натан. В красном пончо…

Алекс. Да, и в вязаном шлеме, который мне очень шел… Папа таким образом дирижировал самыми знаменитыми оркестрами мира.

Элиза. В пончо?

Алекс. Нет в пижаме… Скажите, овощи увариваются в бульоне? Здесь на полгода хватит!

Эдит. Необязательно все туда класть.

Алекс. Вы остаетесь ужинать? То есть, я хочу сказать, вы остаетесь ночевать?

Пьер. Если никто не против, я предпочел бы уехать завтра утром.

Эдит. Твоя комната готова, можешь остаться даже до понедельника.

Пьер. Нет, нет…

Жюльена. У меня с собой нет ни зубной щетки, ни ночной рубашки.

Пьер. Вот здорово!

Жюльена. Послушай!..

Натан. Здесь вы найдете все что вам надо.

Жюльена. Большое спасибо.

Элиза. Мне нужно позвонить на вокзал Жьена.

Эдит. Сегодня суббота… Есть поезд в восемь часов.

Натан. Я тебя провожу.

Элиза. Спасибо…

Эдит. Стоп! Хватит, не стоит чистить все остальное, а то я не буду знать, что с этим делать.

Она встает и начинает убираться. Элиза, Жюльена и Пьер помогают ей. Натан отходит от стола и закуривает сигарету. Только Алекс остается сидеть.

Жюльена. А знаете, что вы забыли? Правда, это не имеет значения: лук!

Натан. Ой да, виноват.

Жюльена. Я дразню вас, но это придает особый привкус!

Натан. Да, да.

Суета. Они удаляются, унося овощи, и очистки в дом. Остаются Алекс и Натан.

Пауза.

Алекс… „Это придает особый привкус!“

Эдит возвращается, чтобы забрать последние салатницы..

Натан. Я вам больше не нужен?

Эдит. Нет, нет, там нечего делать…

Она забирает нож и картофелину, которую все еще мусолит Алекс, потом выходит. Натан удаляется в сад. Алекс один.

Затемнение

7

Место захоронения отца.

Натан стоит неподвижно, засунув руки в карманы. На земле валяются стебли чертополоха, чуть дальше — секатор.

Молчание.

Бесшумно, словно боясь подойти, появляется Элиза.

Разговор завязывается лишь после долгой паузы.

Натан. Две недели назад я зашел к нему в комнату, он уже не поднимался… Он просил меня принести проигрыватель и динамики, он так и сказал… Все это я подключил возле его кровати. Он хотел послушать ариозо из опуса 110, предпоследней сонаты Бетховена, только этот фрагмент… Мы слушали молча, он приложил палец к губам, приказывая мне молчать. Я сидел на кровати. В середине там фуга, а потом снова звучит тема… Когда пластинка остановилась, он сказал мне: „Я уверен, что мы еще встретимся“. Я спросил: „Да?“ „Бетховен — настоящий гений…“Человек, который способен вселять в нас подобное предчувствие — не думаешь же ты что он умер!» В отличие от Алекса, я очень рад, что он похоронен именно здесь.

Молчание.

Элиза. А кто так решил?

Натан. Он сам. Он не хотел ни кладбища, ни похорон… Он жил здесь все время, после того как ушел на пенсию.

Элиза. Даже тогда, когда заболел?

Натан. Да, с ним постоянно находилась сиделка.

Пауза.

Элиза. А Алекс?

Натан. Что Алекс?

Элиза. Был с ним?

Натан. Он навещал его… Часто не вовремя, бедняга. Он приносил книги, хотя отец не мог читать. Он поселился здесь в последние дни, когда отец уже никого не узнавал… А ты изменилась.

Элиза. Я постарела.

Натан. Нет. Да, может быть.

Пауза.

Элиза. Ты все еще в Нантере?

Натан. Я теперь в Парижской Коллегии Адвокатов.

Элиза. А-а…

Пауза.

Натан. А ты?

Элиза. Так, ничего особенного…

Натан. То есть?…

Элиза. Ничего… В моей жизни все по-прежнему.

Пауза.

Натан. Ты так и живешь на краю света?

Элиза. Да.

Натан. На улице Сен-Бернар.

Элиза. Да.

Натан. Хорошо…

Элиза улыбается.

Натан. Это было очень мило с твоей стороны, то что ты мне сегодня сказала.

Элиза. Спасибо за слово «мило»…

Натан. А что я должен сказать?

Элиза. Ничего…

Натан. Твоя машина сломалась, прямо как в романе.

Элиза. Клянусь тебе, это правда.

Натан. Да я верю. По-моему, это он там на небесах постарался — поколдовал с мотором.

Элиза. Не говори глупостей.

Натан. Это не глупости. Он это сделал, чтоб доставить мне удовольствие…

Пауза.

Элиза. Тебе доставляет удовольствие то, что я здесь?

Натан. А ты как думаешь?… Алекс забыл свой секатор…

Пауза. Натан подбирает секатор и кладет в карман.

Натан. Зачем ты здесь появилась?

Элиза. Сейчас?

Натан. Сегодня?

Элиза. Ты лучше спроси, как я отважилась приехать… Я еще никогда не совершала ничего более безрассудного…

Пауза.

Элиза. Хочешь, я уйду?

Натан. Нет, я не хочу, чтоб ты уходила… (Пауза) Сегодня ты еще более запретна, чем когда бы то ни было, Элиза. Но сегодня я не хочу, чтобы ты уходила… (Пауза) Знаешь, о чем я думаю? Тоже о чем-то совершенно безрассудном… О том, что я хочу быть с тобой. Прямо здесь. На могиле… Перебить одну боль другой.

Она подходит к нему совсем близко.

Элиза. Я хочу быть твоей болью, Натан…

Он страстно целует ее и начинает раздевать.

Затемнение

8

Терраса.

Алекс так и сидит за столом. Появляется Жюльена, она очень спешит.

Жюльена. А где Элиза?

Алекс. Моего брата окучивает.

Жюльена. Что?!

Алекс. Она занята окучиванием моего брата.

Жюльена. Не понимаю!

Алекс. Да нет, Жюльена, вы прекрасно понимаете. Вы же не глухая?

Жюльена. А где?!

Алекс. Ха! Ха! Ха!.. Мне очень нравится ваш вопрос! Ха! Ха!.. Вы однако слишком шустрая!

Жюльена. Да я совсем не то хотела сказать!.. Я хотела сказать, что вы здесь… и вот учитывая, что вы здесь, а я собираюсь выйти из дома… ах черт!

Она выходит, очень взволнованная. Входит Эдит.

Эдит. Где Элиза?

Алекс. Понятия не имею.

Эдит. Ты сидел, как она выходила?

Алекс. Да, она ушла туда…

Эдит. Пьер разговаривает по телефону с автомастером, он не может приехать раньше, чем в утром в понедельник!

Алекс пожимает плечами.

Эдит. Что будем делать?

Алекс. Позвоните другому мастеру…

Эдит. Это был единственный, кто мог приехать. В любом случае, никто не станет заниматься ремонтом в воскресенье!.. Что ж нам делать? Соглашаться на понедельник? А если завтра вечером мы соберемся уезжать, кому мы оставим ключи?

Алекс. Делайте что хотите, мне на это совершенно наплевать.

Эдит. Можно оставить их Ваше, он знает, где машина. Он открыт в понедельник утром?

Алекс. Я не знаю. Мне плевать.

Эдит. Спасибо за помощь…

Она выходит.

Алекс. Она может сама разобраться, или нет?!.. Она достала нас со своей вонючей колымагой!!!

Какое-то время он сидит в одиночестве. Затем встает, делает круг, потом направляется было в сторону леса.

Входит Пьер.

Пьер. Ты куда?

Алекс. А что?!

Пьер. Сейчас дождь пойдет.

Алекс. Ты думаешь? Да…

Пьер. Погода предгрозовая. Вот почему так парило.

Алекс. Да…

Пауза.

Пьер. Хочешь сигарку?

Алекс. Ты куришь сигары?

Пьер. Раз в полгода… (Протягивает коробку Алексу, тот берет сигару.) Подарок моей консьержки. Испанские сигары. Тебе нравится? (Алекс закашливается.) Крепкие, да?

Алекс (кашляет и смеется). Отвратительные!

Пьер. Да.

Алекс. Это как…

Пьер. Как самый вонючий сыр. У них запах «Пон л'Эвека»… Но заметь, и к ним можно привыкнуть…

Алекс. Когда вы уезжаете?

Пьер. Завтра утром. Тебя это не устраивает?

Алекс. Нет, нет… Есть ли по-твоему что-нибудь более угнетающее, чем осень в деревне?… Тишина… Никакого движения… Терпеть не могу деревню… Если б это только от меня зависело, я бы все продал… Завтра же.

Он прохаживается, покуривая сигару. Пьер неподвижен.

Алекс. Натан обожает деревню…

Пьер. Ты очень несправедлив к Натану.

Алекс. Почему? Потому что я говорю, что он любит деревню?

Пьер. И поэтому тоже…

Алекс. По-твоему, это недостаток?

Пьер. По-моему, нет.

Алекс. Натан гуляет, может ходить часами… (Пауза) Размышляет, среди деревьев…

Пьер. В то время как ты надрываешься в беспорядочной жизненной суете…

Алекс улыбается. Небольшая пауза.

Пьер. Он делает хорошо все, что ты делаешь плохо. Его устраивает все, чего ты не переносишь… А тебя послушать, он самое респектабельное и самое негуманное существо на свете…

Алекс. Негуманное? Да нет…

Пьер. Именно так. Талантливый, глубокий, неуязвимый… Похвалы из уст гремучей змеи… Никто перед этим не устоит, поверь мне…

Алекс (после паузы, как бы переводя дыхание) Ты сегодня очень красноречив, Пьеро, но ты не очень хорошо понимаешь, что говоришь…

Пьер. Как всегда, ты же знаешь… Тебе холодно?

Алекс. Я заледенел.

Пьер Хочешь пойти в дом?

Алекс. Нет.

Пауза.

Алекс. Три года назад Элиза ушла от меня. Все тогда считали меня идиотом. Слепым идиотом. Он постарался больше не видеться с ней. Из дружеских чувств ко мне, я полагаю…. Он устранился… так же, как когда-то отказался от музыки, как отказался от блеска, от своего безумия, от своего героизма…. Я конечно никогда не любил никого так, как его. Если Натан умрет, ты не можешь даже представить себе, чем будет для меня мое одиночество… Может быть тем же, чем сейчас стало для него его одиночество…. И как всегда он ничего не говорит. Он идет закупать продукты для ужина… Он возвращается с тонной овощей и все садятся их чистить, на солнышке, из-за него, только из-за него…

Входит Эдит. Молчание.

Алекс. Все в порядке?

Эдит. Да… (Пауза) О чем вы говорили?

Пьер. О Натане.

Эдит. И что вы говорили?

Алекс. Ты тоже любишь деревню?

Эдит. И что ж вы говорили?

Алекс. Ты тоже любишь деревню?

Эдит. Странный вопрос!

Алекс. Тебе не кажется все это угнетающим?

Эдит. Сегодня может быть и кажется.

Пьер. И этот неожиданный свет…

Эдит. Сейчас дождь пойдет.

Пьер. Мы как раз об этом говорили.

Эдит. Будь любезен, перестань считать меня идиотом.

Пьер. Да почему? Это правда. Именно об этом мы и говорили.

Пауза.

Алекс. Вы уладили эту историю с машиной?

Пьер. Да… Я сказал этому типу, чтобы приезжал за ней в понедельник. Что делает моя жена?

Эдит. Смотрит телевизор.

Пьер. Что передают?

Эдит. Не знаю. Эстрада какая-то, не знаю…

Пьер. Я и не знал, что у вас тут есть телевизор, это недавно?

Эдит. Где-то с год… Мы его поставили для папы.

Пьер. Ну да, конечно…

Пауза.

Эдит. В конце концов я поставила тушиться все. Разложила в три кастрюли, завтра доедим что останется… А мне можно сигарку?

Алекс. Я тебе не советую.

Эдит. Почему?

Пьер. Не слушай. (Протягивает Эдит коробку). Бери.

Эдит. Они плохие?

Алекс. Они «ни на что не похожи»…

Эдит (курит) Меня это не волнует.

Они смотрят, как она курит.

Эдит. Да не смотрите на меня так! (смеется) У меня такое впечатление, что вы подсунули мне яд и ждете, когда я умру!

Алекс. Ты недалека от этого…

Входят Натан и Элиза. у него в руках секатор и стебли чертополоха, срезанные Алексом.

Пауза.

Алекс. Удачная прогулка?

Натан. Это ты их срезал?

Алекс. Может быть я их специально оставил…

Натан. И секатор тоже?… Поскольку я усомнился, я взял все.

Небольшая пауза.

Алекс (Элизе) Вы были вместе?

Натан. Да. Ну и что?

Алекс. Я могу спросить. Почему «ну и что»?

Пьер (Элизе) Я разговаривал с вашим мастером по телефону.

Элиза. Который час?

Пьер. Успокойтесь, да успокойтесь же! он не может приехать сегодня вечером! он не может сегодня вечером. Мы условились на понедельник утром.

Эдит. Поскольку здесь никого не будет, я сказала, что мы оставим ключи у бакалейщика… А ты предлагаешь другое решение?

Элиза. Мне неудобно беспокоить вас в связи со всей этой историей…

Пьер. Беспокойство будет только для вас! Не говоря о том, что вам придется за ней приезжать.

Элиза. Да.

Пьер. Будем надеяться, что это не слишком серьезно.

Элиза. Да…

Алекс. Она где-то витает…

Элиза. Что?!

Алекс. Ты где-то витаешь, Элиза… Я не ошибся?

Натан. Мы все где-то витаем сегодня. Разве не так?

Алекс. Точно!

Натан. Бывают такие моменты, когда плевать на разные истории с машинами…

Алекс. Лично мне на нее глубоко наплевать!

Натан. Ну и прекрасно, ей тоже.

Алекс. Прекрасно, тем лучше!.. (Пауза) Это очень мило по отношению к Пьеру и Эдит!

Эдит (Элизе) Не слушай его.

Элиза. Они говорят вместо меня, я ничего не сказала…

Натан. Как там мое жаркое?

Эдит. Тушится.

Натан. Сейчас дождь пойдет…

Элиза (Пьеру) Где ваша жена?

Пьер. В доме. Смотрит телевизор.

Натан. А что если мы к ней присоединимся?

Пьер. Великолепная мысль. При условии, что телевизор мы выключим… (Элизе) Вы идете?

Элиза подходит к Пьеру, тот тащит ее в дом. Натан хочет пойти за ними, но его останавливает Эдит.

Эдит. Ты можешь задержаться на минутку? Мне надо кое-что сказать тебе.

Алекс. Я вам мешаю?

Эдит. Да, пожалуйста, это ненадолго.

Алекс стоит в нерешительности. Делает несколько шагов, потом обрачивается.

Алекс (Обращаясь к Эдит) Кстати… Я только что узнал кое-что о папе, думаю тебе тоже небезынтересно будет это узнать…

Эдит. Что?

Алекс. Спроси у него…

Подходит к Натану и шепчет не ухо. Натан улыбается.

Алекс (Эдит) У каждого свои секреты… (отходит) Я в своей комнате. Если я кому-нибудь понадоблюсь.

Натан (поднимая чертополох) Что с этим делать?

Алекс. Выкинь.

Он уходит. Эдит и Натан остаются одни.

Эдит. Скажи мне.

Натан. Сначала ты…

Эдит. Дождь начался…

Натан. Нет…

Эдит. На меня упала капля… Поможешь мне убрать стулья?

Натан. В чем дело?

Пауза.

Эдит. Ты был с Элизой?

Натан. Да.

Эдит. Она за тобой пошла.

Натан. Да!

Эдит. Алекс казал Жюльене, что ты окучивал Элизу. Я цитирую слово в слово…

Натан. Ты мне это хотела сказать?

Эдит. Да.

Натан. И что же?

Эдит. Как это «и что же»?

Натан. И что же?

Эдит. Ты считаешь, это нормально!

Натан. Что нормально? Тебя смутила сама фраза или то, что под ней подразумевалось?

Эдит. Ты чудовище…

Натан. Послушай Эдит, до сих пор день проходил без потрясений, если можно так выразиться… Оставь ты эти стулья!.. Мы — цивилизованные люди, мы страдаем по правилам, каждый сдерживается, никаких трагедий… Почему в самом деле? Не знаю, но это так. Мы оба стараемся сохранять достоинство… Мы скромны, «элегантны», мы безукоризненны… Алекс не менее цивилизован, но гордость его в другом месте… В другом.

Эдит. Почему ты его защищаешь?

Натан. Я его не защищаю… Пусть он говорит бедной Жюльене, что я окучиваю Элизу, это свойство его натуры, но то, что ты мне сообщаешь это по секрету, как в школе, как девчонка, что это заботит тебя именно сегодня, этого я не понимаю.

Пауза.

Эдит. Я говорю тебе это для того, чтоб ты знал, в каком состоянии был Алекс… Она просто сумасшедшая, раз сегодня приехала.

Натан. Нет.

Эдит. Да.

Натан. Да нет. Ты мне передала это из любопытства. Потому что сомневалась… (Он подходит к ней и обнимает)… А?… (Целует ее и нежно гладит по волосам.)

Эдит. Ты еще любишь ее?

Натан. Ты ведь это хотела мне сказать.

Эдит отстраняется, озирается в растерянности.

Погода поменялась. Стало пасмурно.

Натан. Пойдем в дом?

Эдит. А ты скажешь мне про папу?..

Натан (колеблется прежде чем сказать) Помнишь Мадам Натти?

Эдит. Педикюршу?

Натан. Да…

Эдит. Ну и что?

Натан. В общем, оказывается, что папины сеансы педикюра, были — … это просто предположение — не просто сеансами педикюра… Видишь, несмотря ни на что, сюжеты все те же.

Эдит. Папа?!..

Натан. Папа.

Эдит. С этой женщиной…

Натан. Она хорошенькая….

Эдит. Она на тридцать лет младше…

Натан. Значит, он неплохо устроился…

Эдит. А ты знал?

Натан. Более ли менее.

Эдит. Он сказал тебе?

Натан. Нет… Однажды я был у него, на улице Пьер-Демур, пришла Мадам Натти, положила свои ножницы, свой тазик… а я ушел. Я забыл очки, вернулся через десять минут… Звонил, звонил, в конце концов папа открыл мне, слегка растрепанный, завернутый в свой желтый дождевик, знаешь в тот желтый дождевик для рыбалки, который сто лет висел в коридоре, мне показалось, что это довольно странная домашняя одежда…Он отдал мне очки через порог, даже не впустив меня…

Эдит. Ты ни о чем не спросил?

Натан. Я только попросил очки.

Эдит. Почему ты ничего нам не сказал?

Неопределенный жест Натана. Пауза.

Эдит. Бедняга…

Натан. Бедняга?… Почему?

Эдит. Потому что.

Какое-то время они стоят неподвижно.

Затемнение

9

В доме. Кресла, низкий столик. Низкий буфет.

Сидят Элиза, Жюльена и Пьер.

Пьер. Я жил в маленькой квартирке на улице Лепик. В то время у меня не было ни гроша, но была очень богатая любовница, жена одного нотариуса из Дьеппа, у которого также была контора в Париже. Короче, он много разъезжал, и вот однажды она осталась в одиночестве на Рождество. А я ничем особенно не занимался, так по ерунде, и она предложила мне съездить на неделю в Межев. Романтическое путешествие. Хорошо. Она говорит мне: «Вот тебе деньги, купи все что надо, билеты, закажи гостиницу и т. д.» Я беру деньги, иду в агенство на улице… не помню уж на какой улице, недалеко от Оперы. Заказываю гостиницу, спальный вагон, плачу, выхожу…

Появляется Алекс.

Алекс. Продолжай!

Пьер. Я рассказываю историю с Пайо, ты ее знаешь…

Алекс. Давай, давай…

Пока Пьер рассказывает, Алекс стоит.

Пьер. Ну на чем я остановился?… Значит выхожу. Иду по улице, хочу сесть на автобус около Оперы. Жду и когда подъезжает автобус, кто бы вы думали из него выходит? Пайо! Старый школьный приятель — очень славный, мы и сейчас дружим — и у него ни копейки!.. Привет! как дела? А у тебя? Он спрашивает, что я делаю, а я говорю что завтра уезжаю в Межев. В общем… уф… он ничего не делал, у него было неважное настроение, он говорит: «Межев — это здорово! и я вдруг отвечаю: „А знаешь…“ И я достаю конверт агентства… „У меня здесь, все что нужно для двоих, проезд, гостиница, полупансион, если ты свободен, поехали завтра вместе!“ Он смотрит и говорит: „А девушка?“ Не беспокойся, я не объявлюсь больше, шито-крыто, и вообще она мне надоела!» И мы уехали!

Алекс. А что было дальше?

Пьер. В общем ничего, Межев, снег, великолепно…

Алекс. Я думал, она тебя потом преследовала, чтобы ты вернул деньги…

Пьер. Да, вроде того… Но ты же знаешь, я так ничего и не отдал!

Жюльена. Это чудовищно! И ты считаешь, что развеселил нас, рассказав эту историю!

Алекс. Что здесь чудовищного?

Жюльена. Ну не знаю! Мог бы по крайней мере вернуть деньги!

Пьер. Из каких доходов?

Жюльена. Когда я представляю себе эту бедную женщину, которая осталась в Париже совершенно одна! (Смеется.)

Пьер. Видишь, ты смеешься.

Жюльена. Я не права.

Пьер. Я вас шокировал, Элиза?

Элиза. Меня, вовсе нет! Я нахожу эту историю очень забавной. И Жюльена тоже, вот доказательство.

Жюльена. Да нет, меня шокировало то, что он не вернул деньги. Мог бы хоть сделать какой-то подарок… Хотя бы послать цветы! Огромный букет!

Пьер. Я чуть не послал ей открытку оттуда, обрати внимание, надо было так и сделать.

Жюльена. Не старайся казаться хуже, чем ты есть… (Элизе). Элиза, он, бедный, хочет таким образом вам понравиться!

Алекс. Элизе очень нравится такого рода юмор. Она вообще любит мужчин циничных и аморальных.

Пьер. Не будем преувеличивать!

Алекс. Речь не о тебе, мой бедный Пьеро! ты просто младенец. (Подходит к воображаемому окну) Дождь идет…

Пьер. Они все еще в саду?

Пауза.

Жюльена. Странно, как быстро поменялась погода!

Элиза. Да…

Алекс. Вы уже видели карту, изданную в Советском Союзе? В середине — СССР, а мы повыше, как в проходе, ведущем в подземную тюрьму… Интересно!

Пьер. Можно узнать, почему ты вдруг об этом заговорил?

Алекс. Потому что я смотрю на деревню.

Входит Натан, он весь промок.

Жюльена. Боже мой! вы попали под ливень!

Натан. Ничего, ничего, это даже полезно!

Пьер. А твоя сестра?

Натан. Пошла переодеваться.

Пьер. А у нас в разгаре лекция по географии!

Алекс. По философии…

Пьер. По философии!

Натан. А мне можно поучаствовать?

Алекс улыбается. Пауза.

Натан. Ладно… Ну тем хуже!

Элиза. Тебе надо переодеться, простудишься.

Натан. Нет, нет, сейчас все высохнет…

Пьер. Я им рассказал историю с Пайо!..

Натан (Жюльене) Вы ее не знали?

Жюльена. Нет!

Пьер. Она в ужасе.

Жюльена. Да нет же! При любом положении вещей, я не понимаю, с чего бы это мне быть в ужасе!

Натан. Темно… Тоскливо здесь. Вы ничего не пьете? Даже чай?

Входит Эдит.

Эдит. Я переоделась, вся промокла…

Алекс. А что если во что-нибудь поиграть, чтобы как-то встряхнуться? А? Монополия, Скрэйбл, здесь есть все что нужно.

Натан. Шашки, шахматы…

Эдит. Вы что играть будете? Здесь ни у кого нет желания играть!

Натан. В Клюэдо…

Алекс. Клюэдо! В детективов! Ха-ха! Самая идиотская игра на свете!.. Как ты вспомнил об этой игре?!

Натан. Боюсь, Жюльена не умеет в нее играть.

Алекс. Умеет, полковник Мутард…

Натан. Доктор Олив…

Жюльена. Мадмуазель Перванш…

Алекс. Вот видишь!

Пьер. Ты знаешь эту игру?

Жюльена. Конечно. Вы меня за дуру принимаете, но не забывайте, я уже два раза бабушка!

Натан. И вы играете в Клюэдо со своими внуками?

Жюльена. В Клюэдо и во все остальное…

Эдит. Сколько им лет?

Жюльена. Три и семь. Я конечно играю только со старшим. Младший только начинает говорить. Он говорит «папа», говорит… В общем лепечет что-то по-своему, ведь дети, которые… я хочу сказать, дети, отстающие в развитии, часто очень разговорчивы, в конце концов!

Алекс. Значит, вы поздно заговорили?

Эдит. Алекс!

Алекс. Что? Что такое, Элиза?

Элиза. Ничего…

Алекс. Нет! Ты сказала «Алекс!»… В чем дело?

Пауза.

Элиза. Успокойся…

Алекс. Я очень спокоен. Я выгляжу нервным?

Эдит. Ладно, хватит уже…

Алекс. Что «хватит»! В чем дело? Вы меня достали!

Натан. Ты тоже видимо поздно заговорил… Но результат не очень убедительный.

Алекс. «При любом положении вещей»!.. О Жюльена, вы обязательно должны объяснить мне смысл этого выражения! Вы часто его употребляете, вы даже меня заразили, но я как-то не улавливаю что называется его «этимологии»…

Пьер. Что не подобает литературному критику.

Алекс. Вот почему я обязательно должен узнать!

Элиза. Остановись, Алекс…

Алекс. Ты хочешь, чтобы я остановился?

Элиза. Да.

Алекс. Тогда я останавливаюсь.

Пауза.

Эдит. Пойди сделай нам кофе, раз уж ты так хорошо умеешь это делать…

Натан. Лучше травяной отвар!

Алекс. Травяной отвар? Немного травяного отвара, Жюльена? Я пошутил. Я пошутил! Всем травяного отвара?

Эдит. Иди!

Алекс. Иду. (Уходит) Иду.

Пауза.

Натан. Он пошутил, Жюльена… Не надо принимать его всерьез.

Жюльена. Вы очень любезны, но я думаю, ваш брат не испытывает ко мне симпатии.

Все вместе. Да нет же!

Жюльена(Готова расплакаться) Да, да, но это неважно, совершенно неважно…

Эдит. Жюльена, он сегодня не в себе…

Жюльена. Я знаю, я прекрасно знаю! Естественно, вы все сегодня опечалены, а я здесь как… (плачет) Пьер настоял, чтобы я приехала, но я чувствую себя чужой, я не член вашей семьи..

Элиза. Жюльена, если здесь и есть кто-то, кто действительно не является членом семьи, так это я. А не вы. Вы им тетя, вы как раз член семьи…

Жюльена (сквозь слезы) Он сейчас мне такое наговорил… Будто я какое-то животное…

Натан. Что он вам сказал?

Жюльена. Ничего… Только чтоб посмеяться надо мной… Не говорите, Эдит, прошу вас!

Эдит. Я пойду за ним.

Выходит.

Жюльена. Нет! Зачем она пошла за ним? Оставьте его в покое, беднягу…

Пьер. Что за денек, дети мои!

Жюльена. Я очень сожалею… Я очень сожалею, я выгляжу смешно..

Натан. Вам не о чем сожалеть.

Жюльена. Вы все стараетесь… А я разревелась, как дура… (Рыдает). Ничего лучше не придумала!

Возвращается Эдит с Алексом. Алекс безмолвно останавливается перед Жюльеной.

Жюльена (Алексу) Вы здесь не при чем… Все. Прошу у всех прощения.

Алекс берет Жюльену за руку и помогает ей подняться. Когда она встает, он обнимает ее и долго так стоит, прижавшись к ней.

Когда он ее отпускает, Жюльена оказывается вся в слезах.

Пауза.

Пьер. У тебя нет чего-нибудь покрепче вместо травяного отвара?

Алекс. Есть… С удовольствием!..

Элиза. Я могу пойти с тобой?

Алекс. Идти некуда, все здесь.

С помощью Натана он открывает буфет и достает оттуда бутылки, которые ставит на низкий столик.

Натан. Выбор самый широкий, друзья мои…Я вам особенно рекомендую эту зеленую бутылку. Настойка венгерского артишока…

Пьер. Это же дижестив!

Натан. Это все что угодно. Можешь разбавить водой, добавить льда, а кроме того, можешь отравить свою жену!

Пьер. Дай ей хоть передохнуть!

Натан. Попробуй, сам увидишь.

Пьер. Невкусно?

Натан. Мне принес ее один клиент. Она стоит здесь уже пятнадцать лет.

Пьер. Налей мне лучше виски!

Натан. А вы, Жюльена?

Жюльена. Капельку порто…

Алекс наливает ей.

Жюльена. Спасибо. Хватит. Вы очень любезны.

Натан Элиза?

Элиза. Дай попробовать эту венгерскую штуку.

Пьер. А, я так и знал! Я так и знал, что кто- нибудь попробует, и я был уверен, что это будете именно вы!

Элиза. Почему, у меня такой вид, будто я только и делаю, что пью артишоковую настойку?

Пьер. У вас вид первопроходца! Особенно глаза… У вас глаза любительницы приключений!

Эдит. Что ты говоришь?

Пьер. Нет. правда. Вы любите риск. Вам не нравится, когда вам навязывают образ жизни. я прав?

Элиза (улыбаясь) В данном случае, у меня нет ощущения, что я сильно рискую!

Натан (протягивает ей стакан) Не говори раньше времени…

Элиза (поднимает свой стакан) Посмотрим…

Эдит. А мне не дадут выпить?

Алекс. Что ты будешь?

Эдит. Белое порто. (Пьеру) Ты так пьешь? Не хочешь со льдом?

Пьер. Нет, нет, не беспокойся. Все прекрасно.

Алекс и Натан наливают себе. Элиза пробует артишоковую настойку.

Натан. Ну как?

Элиза… Сладкая, полная ностальгии и пикантности… (Допивает свой стакан.)

Натан. Еще?

Элиза. Да… Ты мне дал на донышке.

Он снова ей наливает. Элиза улыбается Пьеру.

Пауза.

Звук дождя за окном.

Пьер

Что для сердца, подобного гробу, милей,

Чем, проснувшись под инеем,

Видеть все ту же

Наших стран королеву,

Предвестницу стужи,

Эту бледную мглу над безмолвьем полей —

Разве только вдвоем,

Под рыданья метели,

Усыпить свою боль на печальной постели

Натан. Чье это?

Пьер. «Туманы и дожди…» Догадайтесь.

Эдит. Твое.

Пьер.

«Весны, осени, зимы, и грязь и хандра,

Усыпительно скучные дни…»[2]

Я очень польщен, дорогая, но это господина Шарля Бодлера!

Натан. Скажите, Жюльена, он вот так, иногда, по вечерам ублажает вас чтением стихов?

Жюльена. Время от времени. С ним это случается. Впрочем, чаще по утрам!

Пьер. По утрам Виктор Гюго! По вечерам Бодлер, Аполинер…. Вы опоздаете на поезд, Элиза.

Натан. Еще полно времени, поезд в восемь.

Алекс (Элизе) Почему ты уезжаешь?

Элиза. Потому что не собираюсь ночевать здесь…

Алекс. Почему?

Элиза. Потому что…

Алекс. Потому что что?

Элиза. Потому что мне нужно возвращаться…

Алекс. Тебя ждут?

Элиза. Нет…

Алекс. Тогда почему?

Небольшая пауза.

Элиза (Улыбается) Если я переберу артишоковой настойки, я в конце концов останусь!

Алекс. Ты хочешь остаться?

Элиза. Послушай, Алекс, я решила уехать, я сяду на восьмичасовой поезд, вот и все!

Алекс. Но я не понимаю, почему ты хочешь ехать… Из-за меня?

Элиза. Нет…

Алекс(Пьеру) Вы можете отвезти ее завтра утром?

Пьер. Конечно!

Алекс. Ты поедешь с ними завтра утром, в чем проблема?

Элиза. Я не понимаю, почему ты настаиваешь…

Алекс. А если я попрошу тебя остаться?

Элиза. Зачем?

Алекс. Нужна причина?

Эдит. Пусть она делает что хочет в конце концов! Какой ты зануда!

Элиза. Спасибо, Эдит…

Алекс. Ты меня должна благодарить. Не путай.

Пьер. Если вы дадите малышке подумать? (Элизе) Вы примете свое решение в последний момент, как того требует благоразумие!

Элиза. Принимаю ваше предложение…

Пьер. Ты молчишь, Натан!

Натан. Дебаты закончены, так ведь?

Пьер. Я не знал, что твой отец пишет. Я перескакиваю с одного на другое, но я правда не знал, что Симон пишет. Когда ты сегодня утром прочитал этот текст, для меня это было открытием…

Натан. Он в молодости писал… Не думаю, что он продолжал.

Пьер. Если и существовал человек…

Натан. Которого ты не мог представить себе пишущим…

Пьер. Да! Это почти противоестественно… Как можно представить, что человек с таким совершенно абстрактным умом, как у него, интересующийся математикой, музыкой, вдруг может предаться литературным занятиям!

Алекс. Не вижу противоречия.

Пьер. Если только это не акт… Какое-то физическое влечение, сентиментальность… Наконец я понимаю самого себя! (Он наклоняется и подливает в стакан виски) О, старость! Когда стареешь, начинаешь говорить глупости!

Жюльена. Вам не кажется, что пора взглянуть на жаркое, Эдит?

Эдит. Все в порядке. Я когда шла сюда, проверила.

Пьер (Алексу) Вот почему он так переживал, что ты не пишешь…

Алекс. Ну вот, видишь, я ждал этого заключения с самого начала, но все-таки надеялся, что его не будет.

Пьер. Зря надеялся!

Алекс. Да, зря.

Пьер. Извини! Все это не имеет никакого значения. Это все из-за ветра за окном.

Алекс. Мне нечего сказать. Мне всегда нечего сказать. Как можно писать, когда абсолютно нечего сказать?

Пьер. Не думаю, что тебе нечего сказать…

Алекс. Да?… Ты думаешь, мне есть что сказать? Но что? Скажи, что, мы сэкономим время.

Пьер. Я устал, старина, знаешь. У меня нет сил играть в дурацкие игры.

Алекс. Ты мне говоришь, что мне есть что сказать. Я спрашиваю тебя, что? Если ты знаешь лучше меня?

Эдит. Если тебе нечего сказать, заткнись! Не понимаю, зачем ты нас достаешь!

Алекс. Ого!.. Я и не знал, моя нежная Эдит, что ты употребляешь такие выражения…

Эдит. Ну теперь будешь знать.

Алекс. Да, я тебя знаю… Ты приняла решение, Элиза? Незачем смотреть на Натана. Он конечно хочет, чтоб ты осталась…

Эдит. Если она остается, надо зажечь печку в нижней комнате, там страшно сыро.

Натан. Ни к чему. Правда.

Пауза.

Натан. Если Элиза останется, она не пойдет спать в ту комнату.

Эдит. Куда же она пойдет?!

Натан. Она пойдет в мою комнату.

Эдит. А ты?

Натан. Тоже в мою, а куда ж еще? Иначе говоря, мы проведем ночь вместе… Если Элиза останется!

Пауза.

Эдит. У меня такое впечатление, что я брежу… (Элизе) Что ты делаешь?! Скажи же что-нибудь!

Пауза.

Эдит. Скажи что-нибудь! Все за тебя решают, а ты стоишь как статуя! Говори!

Натан. Не понимаю, что привело тебя в такое состояние…

Эдит. Я ничего больше не понимаю! У меня такое впечатление, что я живу среди безумцев!.. в день похорон папы! (Плачет).

Натан. Уточни.

Эдит. Что уточнить?

Натан. Что в день похорон папы…

Эдит. Необходимо спать с этой девкой?!.. Да скажи же что-нибудь, Элиза! Умоляю тебя, скажи что-нибудь!.. Папа… Папа, приди!.. Мне хочется умереть…

Жюльена (Обнимает ее) Успокойтесь, Эдит, успокойтесь…

Элиза. Алекс, проводи меня пожалуйста на вокзал.

Алекс. Ты не права…

Элиза. Пожалуйста…

Натан. Я тебя провожу.

Элиза. Пошли…

Она встает.

Алекс. Подожди! (Пауза) Минутку! Мне надо сказать тебе пару слов. Всего лишь пару слов… Ну может быть немного больше, чем пару слов… (Пауза) В этот траурный день…не хватало какого-то события… акта, слова… В этой пьесе есть некто, кого я считал совершенно отсутствующим… и кто только что доказал обратное… Вот и все (Элизе) А теперь делай что хочешь.

Элиза. Ты уверен, что это все?

Алекс. Она плачет. Ты уезжаешь… (Поворачивается к Натану и пристально на него смотрит). Я же напротив испытываю огромную благодарность… Это в самом деле все. (Пьеру) Дашь сигару?

Пьер протягивает ему коробку, Алекс берет сигару.

Эдит. Мне тоже, пожалуйста…

Алекс. Видишь, в конце концов твои сигары…

Он зажигает сигару Эдит и отдает коробку Пьеру.

Пауза.

Натан (Элизе) Я по-прежнему в твоем распоряжении.

Элиза. Пошли.

Подходит к Пьеру и протягивает руку.

Элиза. До свидания…

Пьер. Возьмите зонтик!

Элиза. До свидания, Жюльена…

Жюльена. До свидания, Элиза…

Элиза. На мне было пальто?…

Эдит. Оно висит в шкафу в прихожей…

Элиза наклоняется, украдкой целует Эдит и собирается уйти.

Алекс. А мне не скажут «до свидания»?

Элиза. До свидания…

Эдит хватает Элизу за руку.

Эдит. Не уезжай…

Небольшая пауза.

Алекс. Мы что, готовы совсем уж выставить себя на смех? (Элизе) Два мнимых ухода за один день, знаешь ли, это уже слишком!

Эдит. Не уезжай, пощади… У меня нет сил говорить…

Элиза. Два раза, Эдит, это уж действительно слишком, он прав…

Пьер. Вы еще не вышли из комнаты…

Алекс. И ты туда же!

Пьер. Не встревай. Я просто комментирую…

Элиза (Алексу) Помоги мне…

Алекс. Я тем и занимаюсь… Знаешь, я наблюдал за тобой с утра. Я хорошо тебя знаю, твои жесты, лицо, манеру двигаться, говорить… Я точно знаю, как именно ты выйдешь, как ты закроешь дверь, наденешь пальто… В машине ты будешь молчать, ты закуришь сигарету… притворишься печальной… А мне все равно, абсолютно все равно… Я ожидал какого-то потрясения, если бы я увидел тебя в других обстоятельствах, у меня бы еще остались иллюзии… Давай, иди!

Элиза отступает, обходит Натана и выходит. Натан хочет уже идти за ней, потом останавливается и поворачивается к Алексу. Подыскивает слова… Наконец улыбается, жестом расписываясь в своей беспомощности.

Натан. Ты сегодня повел себя как старик… Берегись!

Алекс улыбается. Натан выходит.

Пауза.

Алекс делает несколько шагов и садится на место Элизы.

Алекс. Ну что, философ? Молчим?

Пьер. Это я, философ?

Алекс. Философ Пьеро… (Эдит) Не плачь. Высморкайся, все закончилось.

Эдит. Я все разрушила…

Алекс. Да нет…

Эдит. Да…

Алекс. Да нет!

Пауза.

Алекс. Все в порядке, Жюльена?

Жюльена. Да, да…

Алекс. Ничего себе, семейка, да?

Жюльена. Послушайте, Алекс, прошу вас, перестаньте говорить со мной, как с умственно отсталой…

Алекс. Полноте!

Жюльена. Уверяю вас, это очень неприятно.

Алекс. Вы считаете, они правильно сделали, что уехали?

Жюльена. Что за вопрос!

Алекс. Здесь нет подвоха. Мне просто любопытно узнать ваше мнение.

Жюльена. Что вы в конце концов хотите, чтобы я вам ответила?

Алекс. Пежо стоит за оградой, они промокли… Элиза злится, когда дождь у нее начинают виться волосы… (Пауза) Я прекрасно себя чувствую… Абсолютно пусто и прекрасно.

Пауза.

Пьер. Пусто… Да.

Алекс. Где вы познакомились?

Пьер. Ай-ай-ай… Где же?

Жюльена вздыхает.

Пьер. По объявлению.

Жюльена. Никогда в жизни.

Пьер. Под аркадами Пале-Ройяля…

Жюльена. Самым банальным образом у общих знакомых.

Алекс. Любовь с первого взгляда?…

Пьер. Она, да…

Жюльена. Знаешь, ты утомителен.

Пауза.

Пьер. На ней был шотландский плед…

Жюльена. Плед!

Пьер. А как? Накидка?

Жюльена. Накидка!

Пьер. Ну накидка, и мы действительно прогуливались под аркадами Пале-Ройяля, при этом я ни на секунду не мог взять ее под руку из-за специфической формы этого одеяния!..

Жюльена. Ты прекрасно мог это сделать, мне было достаточно вынуть руку.

Пьер. Но ты же ее не вынула…

Пауза.

Алекс. Продолжайте… Обожаю такие истории.

Пьер. Сладкий привкус воспоминаний…

Алекс. Еще… Доставьте мне удовольствие…

Жюльена. Сладкий привкус!.. Когда он в форме, в общем когда он в форме, я хочу сказать, когда слушатели многочисленны и естественно, благожелательны, он способен на самые ужасные выдумки по поводу наших отношений. Он при мне рассказывал истории, которые мало того, что вообще были ни на что не похожи, но еще и выставляли нас в самом смешном виде.

Пьер. А знаешь, что она делает в таких случаях? Она говорит: «Да нет! Что ты такое говоришь!» И какой я при этом имею вид?

Жюльена. Неправда. Я вообще ничего не говорю.

Пьер. Ты сердишься… это еще хуже.

Жюльена. Ничего подобного.

Пауза.

Алекс. Еще…

Пьер. Еще?

Алекс. Еще…

Пьер. Знаешь, слушателей маловато… (Улыбается). Дефицит слушателей! (Обращаясь к Эдит, которая встает). Ты куда?

Эдит. На кухню. (Выходит).

Пьер (Жюльене) Пойди что ли помоги ей… Не оставляй ее одну…

Жюльена встает.

Жюльена. Ваш брат вернется?… Что мы будем делать со всем этим количеством еды, когда нас всего четверо?

Пьер. Отдадим кошкам.

Жюльена. У вас есть кошка?

Пьер. Бродячим кошкам, которые гуляют вокруг…

Жюльена выходит.

Пьер. Ей претит всякий непорядок. Она не то чтобы уж идеальная хозяйка, но непорядка не переносит, вот так… Ты задумался?

Алекс. Я задумался?…

Слышится звук льющейся воды и мерное хлюпанье.

Алекс вытянулся в кресле, его глаза полузакрыты.

Пьер. Откуда этот звук?

Алекс. Из водосточной трубы.

Пьер. А-а…

Алекс. Я перевязал ее тряпками, с риском для жизни. Ты не видел?

Пьер. Да-да, я видел.

Пауза.

Пьер. Твоя сестра все еще встречается с этим… не помню как его зовут, с агентом по продаже вин?

Алекс. Жан Сантини. Да.

Пьер. Корсиканец?

Алекс. Итальянец… По происхождению.

Пьер. У меня был один бухгалтер по фамилии Сантини. Тот был корсиканец.

Алекс. А-а…

Пьер. Истинный корсиканец… ты уверен, что этот не корсиканец?

Алекс. Уверен.

Пьер. Значит, это продолжается… Я не посмел задать ей вопрос, было как-то… Послушай, она действительно не в порядке, твоя водосточная труба!

Алекс. Мне нравится… Мне нравится этот звук.

Пьер. Да… Ну что ж…

Пауза.

Пьер. Как хорошо быть старым… Черт побери!

Пауза. Возвращается Жюльена.

Жюльена (Пьеру, тихо) Она плачет…

Пьер (после паузы) Эдит!

Алекс. Оставь ее… Ничего не поделаешь…

Жюльена. Она хочет побыть одна… Надо оставить ее одну… Здесь нет другого света? Почему вы не зажжете эту лампу? Она работает?

Алекс. Попробуйте…

Жюльена зажигает лампу.

Жюльена. Так ведь лучше, правда?

Пьер. Садись.

Жюльена. Я уберу стаканы.

Пьер. Потом уберем.

Жюльена. Хорошо.

Пьер. Тебе необходимо действовать, да?

Жюльена. Нет, нет, я сажусь.

Пауза.

Жюльена. Что там стучит за окном?

Пьер. Водосточная труба.

Жюльена. Водосточная труба издает такой звук?

Пьер. Да.

Пауза.

Жюльена. Я взяла эту шаль в коридоре, нельзя сказать, что она мне очень подходит… Тебе не кажется, что как-то прохладно? Я проверила, вроде батареи теплые.

Пьер. Это из-за влажности…

Жюльена. Конечно. Стены влажные.

Входит Эдит, очень взволнованная.

Эдит. Кто-то стоит у дверей… кто-то пытается войти! Вы слышите?!

Небольшая пауза. В комнату входят Натан и Элиза.

Натан. Это мы… (Пауза. Элизе) Проходи.

Берет ее за руку. Оба проходят вперед.

Натан (Эдит) Мы видели, как по коридору пробежала какая-то тень. Это была ты?

Эдит. Я услышала какие-то звуки в замочной скважине… Подумала, что кто-то ломает дверь…

Натан. Она не была закрыта на замок, мы просто толкнули ее.

Эдит. Я слышала шум.

Небольшая пауза.

Пьер. Вы вернулись… или вы и не уезжали.

Натан. Мы уехали…и вернулись. (Элизе) Садись.

Элиза робко садится.

Пауза.

Жюльена. Она вся продрогла, малышка! (Встает и отдает Элизе свою шаль.) Возьмите, завернитесь в нее… Вы извините, Эдит, я нашла ее у входа, она наверное ваша?

Эдит. Тебе холодно? Хочешь свитер? У меня наверху полно вещей.

Элиза. Нет, нет, совсем не холодно… Спасибо. Этого вполне достаточно.

Она накидывает на плечи шаль и улыбается Эдит. Эдит тоже улыбается.

Элиза. Как приятно пахнет, когда возвращаешься…

Эдит. Да?

Элиза. Да. Очень приятно…

Пауза. Элиза смотрит на Алекса.

Элиза. Два мнимых ухода…

Алекс. За один день… Почему бы и нет?

Пауза.

Пьер. Значит, вы по-настоящему уехали и вернулись? (Жюльене) Что? Не буду задавать вопросов!.. Моя жена не одобряет меня, но ведь я не задаю вопросов!

Натан. Мы вышли из этого дома… Да… Эдит?.. Подойди… то ты там делаешь? Мы прошли через сад, под дождем… Мы сели в машину… я завелся… поставил дворники… включил фары… Элиза ничего не говорила… Она не закурила, она не притворилась печальной… Мы постояли на месте, может быть всего минуту?… И в течение этой минуты произошло что-то странное, что-то неожиданное… Вокзал Жьена, который по-нашему находился в Жьене, вдруг оказался здесь, перед оградой сада… На вокзальных часах было семь часов, у нас в запасе был еще час… (Пауза. Делает несколько шагов, подходит к окну… Потом оборачивается.) На перроне была много народу, какие-то тени с багажом в руках, силуэты шоферов, такси, огни гостиниц, шум тормозов в лужах… Я сказал Элизе: «Зайдем в кафе.» Мы что-то взяли, не помню что… Я рассказал ей об одном воспоминании тридцатилетней давности, связанном с этим самым вокзалом, а она сказала: «Ненавижу вокзалы»… Мы решили, что ощущение, будто мы вне времени и пространства возникло из-за того, что вечер и мы в провинции…И пока мы разговаривали, стрелки часов вращались, и прошел час… Мы перешли через улицу, подбежали к окошку, чтоб купить билет… а потом перрон, свисток, первый вагон, в который она села… Звук хлопающих дверей, скрип железа, и поезд отошел… Я увидел, как она исчезла в полях, а она из окна увидела, как растворились поля… И вокзал исчез… Я выключил машину, потушил фары, и мы бегом проделали тот же путь в обратном направлении…

Пауза.

Алекс (Пьеру) Знаешь, почему я так и не стал писать?… Именно поэтому… Из-за таких вещей… В этом месте страница всегда оставалась пустой… (Элизе) Вы уехали… Мы остались здесь вчетвером, в четырех стенах, я здесь, на этом самом месте, я не пошевелился… А потом тоже произошла очень странная вещь, очень странная… Я сидел в Пежо на заднем сидении, ты была впереди, Натан вел машину, он включил дворники на ускоренный режим, это я помню очень отчетливо, резина уже плохая, визжит на поворотах… Мы проехали через Дампьер, ты поставил кассету, это был квинтет Шуберта… Ты обернулась, спросила, не слишком ли громко, а я ответил «Нет, нет, нет… Ничего не меняй, ни в коем случае ничего не меняй». Ты ничего не меняла, а я запрокинул голову, и увидел деревья, блуждающие огни, потоки воды обрушиваются на стекла, взгляд Натана в боковом зеркале, улыбающийся взгляд Натана, и ночь… Туман, ночь… И я был каким-то, как это сказать, опустошенным, в невесомости на заднем сидении, доверчивый, в полной безопасности, мне было необычайно хорошо… (Пауза)… Это и есть писать — уезжать куда-то, куда на самом деле не едешь… И что бы уже не произошло, на уже чистой странице существует возвращение и конец приключения… В двадцать лет я представлял себе собственное собрание сочинений, семь томов на тонкой бумаге, на какой печатают библию, целый мир титанов, громкоголосых, возвышаемых толпой, охваченных непонятным безумием… Беспокойные существа, способные улучшить человечество, в которых все — гений, сила, изнеможение… Такие фантазии были у меня в двадцатилетнем возрасте… А вместо этого — повседневность, мелкая обида в самом центре этого мира, нескончаемые желания, шаги, бесполезные жесты… Лабиринт бесполезных дорог… И нежность… нежность, которая сжимает мне сердце… (Пауза). И великолепное жаркое, которое приготовила нам Эдит, и в которое я добавлю все живые ароматы кухни!

Эдит. Попробуй!

Алекс. Вот увидишь!

Пауза.

Эдит. Я только что позвонила Жану. Он приедет.

Алекс. Месье Це-це приедет на ужин?

Эдит. Месье Це-це приедет спать… Он будет здесь не раньше полуночи…

Пьер. «Ни вечера без луны, вдвоем…»

Жюльена. Остановись, Пьер. Помолчи хоть хоть сейчас.

Пауза.

Алекс. За стол.

Элиза. Уже?

Алекс. Ты хочешь сказать «наконец»!

ART

«Art» (1994)

Персонажи

Марк

Серж

Иван

Гостиная. Декорация не меняется. Аскетичный, нейтральный интерьер. Действие происходит последовательно у Сержа, у Ивана и у Марка. В интерьере не меняется ничего, кроме картины на стене.

Марк (один). Мой друг Серж купил картину. Это полотно примерно метр шестьдесят на метр двадцать, закрашенное белой краской. Фон белый, а если прищуриться, можно обнаружить тонкие, белые поперечные полосы. Серж — мой старый друг. Вполне преуспевающий малый, он врач-дерматолог, и любит искусство. В понедельник я пошел к Сержу, он приобрел ее только в субботу, но мечтал о ней несколько месяцев. Картина — белая, с белыми полосами.

* * *

У Сержа. На полу лежит белое полотно с белыми тонкими поперечными полосами, Серж в восхищении смотрит на картину. Марк смотрит на картину. Серж наблюдает за Марком, рассматривающим картину. Длинная пауза, во время которой легко угадываются чувства персонажей.

Марк. Дорого?

Серж. Двести тысяч.

Марк. Двести тысяч?…

Серж. Хандтингтон берет ее у меня за двести двадцать.

Марк. Кто это?

Серж. Хандтингтон?!

Марк. Не знаю такого.

Серж. Хандтингтон! Галерея Хандтиггона!

Марк. Галерея Хандтинггона берет ее у тебя за двести двадцать?..

Серж. Нет, не галерея. Он сам. Сам Хандингтон. Для себя.

Марк. А почему Хандтингтон сразу ее не купил?

Серж. Потому что эти люди заинтересованы в том, чтобы продавать частным липам. Необходимо, чтобы работал рынок.

Марк. А-а-а…

Серж. Ну что?

Марк…

Серж. Ты не не оттуда смотришь. Посмотри отсюда. Видишь линии?

Марк. Как фамилия…

Серж. Художника? Антриос.

Марк. Известный?

Серж. Очень. Очень! Пауза.

Марк. Серж, не может быть, чтоб ты купил эту картину за двести тысяч франков!

Серж. Он столько стой. Это же Антриос.

Марк. Не мог ты купить эту картину за двести тысяч франков.

Серж. Я так и думал, что ты не поймешь.

Марк. Ты купил это дерьмо за двести тысяч франков?!

* * *

Серж сам с собой.

Серж. Мой друг Марк — умница, я всегда уважал его, он занимает хорошее положение, он — инженер в авиационной промышленности, он — из тех новых интеллектуалов, что никак не могут смириться с современностью, и почему-то гордятся этим. С некоторых пор у этого приверженца старины стало проявляться какое-то поразительное высокомерие.

* * *

Те же. На том же месте. Та же картина.

Серж (после паузы).… Как ты можешь говорить «это дерьмо»?

Марк. Серж, побольше юмора! Посмейся!..Посмейся старина, это потрясающе, что ты приобрел эту картину!

Марк смеется. Серж застыл как изваяние.

Серж. Ты находишь, что это потрясающее приобретение, тем лучше, тебе смешно — ладно, но мне хотелось бы знать, что ты подразумеваешь под словом «дерьмо»?

Марк. Ты смеешься надо мной!

Серж. Ничего подобного. Это дерьмо по сравнению с чем? Когда про какую-то вещь говорят «это дерьмо», имеется в виду, что существует некий критерий, позволяющий оценивать эту вещь.

Марк. Ты с кем разговариваешь? С кем ты сейчас разговариваешь? Эй!..

Серж. Ты не интересуешься современной живописью, ты совершенно не разбираешься в этой области, как же ты можешь утверждать, что та или иная вещь, подчиняющаяся неведомым тебе законам, является дерьмом?

Марк. Это дерьмо, извини.

* * *

Серж один.

Серж. Ему не нравится эта картина — пусть так. Но какая жесткость в обращении. Ни малейшего желания понять. Какая жесткая манера обвинения. Претенциозный, коварный смех. Это смех человека, который знает все и вся. Я ненавижу этот смех.

* * *

Марк один.

Марк. То, что Серж купил эту картину, выше моего понимания, это беспокоит меня и вызывает во мне смутную тревогу. Выйдя от него, я проглотил три таблетки Гельсемиума, это Паула посоветовала. Кстати, как она сказала «Гельсемиум» или «Игнациа», я в этом вообще не разбираюсь?! Никак не могу понять, как это Серж, мой друг, мог купить эту картину. Двести тысяч франков! Он, конечно, человек обеспеченный, но в роскоши не купается. Обеспеченный, и только, хорошо обеспеченный. И покупает белую картину за двести кусков. Я должен посоветоваться с Иваном, это наш общий друг, надо поговорить с Иваном. Хотя Иван очень терпимый, что является самым большим недостатком. Иван терпимый, потому что ему на все наплевать. Если Иван спокойно воспримет то, что Серж купил белое дерьмо за двести кусков, то лишь потому, что на Сержа ему наплевать. Это очевидно.

* * *

У Ивана на стене дрянная картина. Иван стоит на четвереньках спиной к залу. Что-то ищет под диваном. Продолжая искать, оборачивается и представляется.

Иван. Меня зовут Иван. Сейчас я немного нервничаю: проработав всю жизнь с текстилем, я недавно получил место торгового агента по оптовой продаже канцтоваров. Я — славный малый. В профессиональном плане я всегда был неудачником, а через две недели я женюсь на милой, замечательной девушке из хорошей семьи.

Входит Марк. Иван снова что-то ищет, повернувшись к зрителям спиной.

Марк. Ты что делаешь?

Иван. Ищу колпачок от фломастера.

Пауза.

Марк. Ладно, хватит.

Иван. Еще пять минут назад он у меня был.

Марк. Это ерунда.

Иван. Нет, не ерунда.

Марк наклоняется и ищет вместе с ним. Какое-то время они ищут вместе. Марк выпрямляется.

Марк. Хватит, другой купишь.

Иван. Это особые фломастеры, ими можно рисовать на любом материале… Это раздражает меня. Если б ты знал, как меня раздражают вещи. Еще пять минут назад я держал в руке этот колпачок.

Марк. Вы здесь жить собираетесь?…

Иван. Ты считаешь молодоженам это подходит?

Марк. Молодоженам! Ха-ха!

Иван. Только не смейся так в присутствии Катрин.

Марк. Ну как там канцтовары?

Иван. Хорошо. Учусь.

Марк. Ты похудел.

Иван. Немного. Меня бесит, что я не нахожу этот колпачок. Он засохнет. Садись.

Марк. Если не прекратишь искать колпачок, я уйду.

Иван. О-кей, больше не ищу. Выпьешь что-нибудь?

Марк. Минеральной, Перрье, если у тебя есть. Ты видел Сержа в эти дни?

Иван. Не видел, а ты?

Марк. Вчера видел.

Иван. Он в порядке?

Марк. В полном. Недавно приобрел картину.

Иван. Да?

Марк. Ммм…

Иван. Хорошую?

Марк. Белую.

Иван. Белую?

Марк. Белую. Представь себе, полотно, где-то метр шестьдесят на метр двадцать… белый фон… абсолютно белый… по диагонали тонкие белые поперечные полосы… понимаешь… и кажется, еще горизонтальная белая линия внизу…

Иван. А как ты разглядел?

Марк. Что?

Иван. Белые линии? Ведь фон-то белый, как же ты линии разглядел?

Марк. Потому что они заметны. Потому что они то ли слегка сероватые, то ли наоборот, в общем белый цвет имеет оттенки. Белый может быть более или менее белым!

Иван. Не нервничай, что ты нервничаешь?

Марк. Что ты придираешься. Договорить не даешь.

Иван. Ладно. Ну и что?

Марк. Ладно. Итак, ты представляешь себе картину.

Иван. Представляю.

Марк. А теперь угадай, сколько Серж заплатил за нее.

Иван. Кто художник?

Марк. Антриос! Ты знаешь?

Иван. Нет. Известный?

Марк. Я так и знал, что ты задашь этот вопрос.

Иван. Это логично…

Марк. Нет, не логично…

Иван. Логично. Ты просишь угадать цену, но ты прекрасно знаешь, что цена зависит от известности художника…

Марк. Я не прошу тебя оценивать картину по каким-то критериям, не прошу давать профессиональную оценку, я просто спрашиваю тебя: Иван, сколько ты заплатил бы за белую картину, на которой изображены несколько грязно-белых полос?

Иван. Ни одного сантима.

Марк. Хорошо, а Серж? Назови любую цифру.

Иван. Десять тысяч.

Марк. Ха-ха!

Иван. Пятьдесят.

Марк. Ха-ха!

Иван. Сто тысяч…

Марк. Давай-давай…

Иван. Сто пятьдесят, двести?!..

Марк. Двести. Двести кусков.

Иван. Нет?!

Марк. Да.

Иван. Двести кусков?!

Марк. Двести кусков.

Иван…Он с ума сошел!..

Марк. Вот. Небольшая пауза.

Иван. Однако…

Марк. Однако что?

Иван. Если это доставляет ему удовольствие… Он хорошо зарабатывает.

Марк. Вот значит как ты к этому относишься.

Иван. А что? А ты по-другому?

Марк. Ты не видишь в этом ничего страшного?

Иван… Гм… Нет.

Марк. Странно, что ты не чувствуешь главного в этой истории. Ты видишь только внешнюю ее сторону. Ты не видишь всей ее серьезности.

Иван. А в чем серьезность?

Марк. А ты не понимаешь, что все это значит?

Иван. Орешков хочешь?

Марк. Ты не видишь, что Серж, как это не смешно, вдруг возомнит себя «коллекционером»?

Иван. А-а-а…

Марк. Теперь Серж вступил в ряды великих ценителей искусства.

Иван. Да нет!

Марк. Конечно, нет. Такой ценой никуда не вступишь, Иван. Но он ведь так считает.

Иван. Да-а…

Марк. Тебя это не смущает?

Иван. Нет, если ему это нравится.

Марк. Как это «если ему это нравится»?! Что это за философия такая «если ему это нравится»!

Иван. Если это не наносит вреда ближнему…

Марк. Как это не наносит вреда ближнему! Я совершенно выбит из шлеи и даже оскорблен, да, именно ошибся тем, что Серж, которого я люблю, из снобизма рядится в павлиньи перья, и совершенно лишился чувства здравого смысла.

Иван. Ты только что это обнаружил. Его вечное шатание по галереям всегда выглядело как-то смешно, он всегда был «галерейной крысой»…

Марк. Он всегда был крысой, но такой, с которой можно было посмеяться. А теперь, что меня задевает действительно, так это то, что с ним больше невозможно посмеяться.

Иван. Да нет!

Марк. Невозможно!

Иван. Ты пытался?

Марк. Конечно. Я смеялся. От чистого сердца. А что еще оставалось. Но он даже не улыбнулся. Двести кусков, чтобы посмеяться, дороговато, знаешь ли.

Иван. Да. (Они смеются.) Со мной он будет смеяться.

Марк. Я бы очень удивился. У тебя еще орешки есть?

Иван. Засмеется, увидишь.

* * *

У Сержа. Серж и Иван. Картины не видно.

Серж… А как отношения с родителями жены?

Иван. Отлично. Они думают; этот парень постоянно менял работу, теперь пусть попробует себя в канцтоварах… У меня что-то на руке вскочило, что это?.. (Серж его осматривает)… Это серьезно?

Серж. Нет.

Иван. Тем лучше. Что нового?…

Серж. Ничего. Работы много. Устал. Я рад тебя видеть. Ты никогда не звонишь.

Иван. Не хочу тебя беспокоить.

Серж. Ты что серьезно? Ты всегда можешь передать секретарше, и я сразу же тебе перезвоню.

Иван. Ты прав. У тебя тут все больше становится похоже на храм…

Серж (смеется). Да!.. Ты Марка видел на днях?

Иван. На днях нет. А ты видел?

Серж. Дня два-три назад.

Иван. У него все нормально?

Серж. Да. Не более чем нормально.

Иван. Да?!

Серж. Да нет, все нормально.

Иван. Я с ним неделю назад по телефону разговаривал, у него все было в порядке.

Серж. Да-да, у него все в порядке.

Иван. Ты так сказал, будто с ним что-то не так.

Серж. Совсем нет, я сказал тебе, что у него все нормально.

Иван. Ты сказал, не более чем.

Серж. Не более чем. Но все нормально. Длинная пауза. Иван бродит по комнате…

Иван. Ты ходишь куда-нибудь? Что-нибудь видел?

Серж. Ничего. У меня больше средств нет, чтобы куда-то ходить.

Иван. Да?

Серж (весело). Я разорен.

Иван. Да?

Серж. Хочешь увидеть нечто особенное? Хочешь?

Иван. Еще как! Показывай!

Серж выходит и возвращается с картиной Антриоса: он поворачивает ее и ставит и перед Иваном. Иван смотрит на картину и, как ни странно, против ожидания, не может искренне рассмеяться. Долгая пауза, во время которой Иван рассматривает, картину, а Серж наблюдает за Иваном.

Иван. Да. Да-да.

Серж. Антриос.

Иван. Да-да.

Серж. Антриос семидесятых. Обрати внимание. Сейчас у него похожий период, но этот — семидесятых годов.

Иван. Да-да. Дорогая?

Серж. Относительно, да. На самом деле — нет. Нравится?

Иван. Да-да-да.

Серж. Конечно.

Иван. Конечно, да… Да… В то же время…

Серж. Завораживающе.

Иван. Ммм… Да.

Серж. Сейчас нет вибрации…

Иван… Немного…

Серж. Нет, нет. Нужно, чтоб ты зашел в полдень. При искусственном освещении не заметна вибрация однотонного полотна.

Иван. Гм, гм.

Серж. Кроме того, оно не монохромно.

Иван. Нет!.. Сколько?

Серж. Двести тысяч.

Иван. М-да.

Серж. М-да.

Пауза. Вдруг Серж разражается хохотом, Иван вместе с ним. Они искренне покатываются со смеху.

Серж. Безумие, да?

Иван. Безумие!

Серж. Двести тысяч!

Они искренне хохочут. Останавливаются. Смотрят друг на друга. Снова смеются. Успокоившись.

Серж. Знаешь, Марк видел эту картину.

Иван. Да?

Серж. Он сражен.

Иван. Да?

Серж. Он сказал мне, что это дерьмо. Совершенно неуместный термин.

Иван. Совершенно.

Серж. Нельзя сказать, что это дерьмо.

Иван. Нет.

Серж. Можно сказать «я не вижу, не понимаю», но нельзя сказать, что это дерьмо.

Иван. Ты видел, у него самого.

Серж. Ничего общего. У тебя, кстати, тоже… как бы это сказать… ну тебе на это плевать.

Иван. Он любит классику, он привержен классике, ну что ты хочешь…

Серж. Он засмеялся каким-то сардоническим смехом… Без тени обаяния…. Без тени юмора.

Иван. Ты ведь не сегодня открыл для себя, что Марк импульсивен…

Серж. У него нет юмора. С тобой я смеюсь. С ним чувствую себя замороженным.

Иван. Он сейчас несколько мрачен, это правда.

Серж. Я не упрекаю его в том, что он не чувствует этой живописи, он просто не обладает соответствующей культурой восприятия, этому надо учиться, а он не учился, потому что никогда и не стремился, и не потому что не имел склонности, неважно — но что я ставлю ему в упрек, так это его тон, его самоуверенность, его бестактность. Я упрекаю его в неделикатности. Я не упрекаю его в том, что он не интересуется современным Искусством, мне на это плевать, я и так его люблю…

Иван. Он тоже!..

Серж. Нет, нет, нет, нет, в тот раз я почувствовал у него что-то вроде… снисходительности… Какая-то злобная насмешливость…

Иван. Да нет же!

Серж. Да! Не пытайся ты всегда все сглаживать. Перестань быть великим примирителем рода человеческого! Согласись, что Марк закостенел. Ведь Марк и правда закостенел.

Пауза.

* * *

У Марка на стене — реалистическая картина-пейзаж, вид из окна.

Иван. Мы смеялись.

Марк. Ты смеялся?

Иван. Мы смеялись. Оба. Мы смеялись. Клянусь Катрин, мы смеялись вместе.

Марк. Ты сказал ему, что это дерьмо, и вы смеялись.

Иван. Нет, я не сказал ему, что это дерьмо, мы просто смеялись.

Марк. Ты пришел, увидел картину и засмеялся. И он тоже.

Иван. Да. Если хочешь. После двух-трех слов так и произошло.

Марк. Он смеялся от чистого сердца.

Иван. Абсолютно, от чистого сердца.

Марк. Ну значит, как видишь, я ошибся. Тем лучше. Ты меня просто успокоил.

Иван. Я больше тебе скажу. Первым засмеялся Серж.

Марк. Серж первым засмеялся…

Иван. Да.

Марк. Сначала засмеялся он, а потом ты.

Иван. Да.

Марк. Но он-то почему засмеялся?

Иван. Он засмеялся потому, что почувствовал, что я сейчас засмеюсь. Он засмеялся, чтобы я не чувствовал себя неловко.

Марк. То, что он засмеялся первым, ничего не значит. Он засмеялся — первым, чтобы предупредить твой смех. Это не значит, что он смеялся от чистого сердца.

Иван. Он смеялся от чистого сердца.

Марк. Он смеялся от чистого сердца, но не по той причине.

Иван. А что это за «та причина»? Я что-то не понимаю.

Марк. Он смеялся не из-за того, что его картина смешна, вы смеялись по разным причинам. Ты смеялся над картиной, а он — чтоб тебе понравиться, чтоб под тебя подстроиться, чтобы доказать тебе, что он не только эстет, способный вложить в покупку картины сумму, которую тебе и за год не заработать, но и по-прежнему твой старый друг-ниспровергатель, с которым можно и повеселиться.

Иван. Гм… гм… (небольшая пауза) Знаешь…

Иван. Ты наверное удивишься…

Марк. Да…

Иван. Мне не понравилась эта картина… но и не вызвала отвращения.

Марк. Конечно. Невозможно испытывать отвращение к невидимому, к тому, чего нет.

Иван. Нет-нет, есть что-то такое…

Марк. Что есть?

Иван. Что-то такое. Это не то, «чего нет.»

Марк. Ты шутишь?

Иван. Я не так строг, как ты. Это творчество, в нем есть какая-то мысль.

Марк. Мысль!

Иван. Мысль.

Марк. Какая мысль?

Иван. Это завершение какого-то движения…

Марк. Ха-ха-ха!

Иван. Это не случайно сделанная картина, это произведение, которое вписывается в некий процесс…

Марк. Ха-ха-ха!

Иван. Смейся. Смейся.

Марк. Ты повторяешь глупости Сержа! У него это выглядит удручающе, а у тебя — комично!

Иван. Знаешь, Марк, не будь ты таким самоуверенным. Ты становишься язвительным и неприятным.

Марк. Что ж, тем лучше. С каждым разом мне все меньше хочется нравиться.

Иван. Браво.

Марк. Мысль!

Иван. С тобой невозможно разговаривать.

Марк. Какая-то мысль в этой штуке! То, что ты видишь перед собой — это дерьмо, но успокойся, успокойся — в нем есть мысль! Как ты думаешь, в этом пейзаже скрыта какая-то мысль? (указывает на картину, висящую на стене) Что нет? Слишком явно. Слишком откровенно. Здесь — все на холсте! И здесь не может быть мысли!

Иван. Ты забавляешься, и это хорошо.

Марк. Иван, говори от своего собственного имени. Расскажи о том, что ты чувствуешь сам.

Иван. Я чувствую какую-то вибрацию.

Марк. Ты чувствуешь какую-то вибрацию?

Иван. Я чувствую Какую-то вибрацию. Ты считаешь, что я не в состоянии оценить эту картину сам!

Марк. Разумеется.

Иван. А почему?

Марк. Потому что я тебя знаю. Несмотря на твое дурацкое всепрощение, ты здравомыслящий человек.

Иван. Чего совершенно нельзя сказать о тебе.

Марк. Иван, посмотри мне в глаза.

Иван. Смотрю.

Марк. Картина Сержа волнует твою душу?

Иван. Нет.

Марк. Ответь на мой вопрос. Скажем, завтра ты женишься на Катрин, и в качестве свадебного подарка получаешь эту картину. Ты будешь доволен?… Ты будешь доволен?

* * *

Иван (один). Разумеется, я не буду доволен. Я не буду доволен. Но вообще говоря, я не тот человек, который может сказать про себя «я доволен». Я пытаюсь представить себе… Представить себе какое-нибудь событие, о котором мог бы сказать «вот этим я доволен»… Ты доволен, что женишься? — однажды наивно спросила меня мать, — ты доволен, что женишься?… Конечно, мама, конечно… Что значит «конечно»? Можно быть довольным или недовольным, а причем здесь «конечно».

* * *

Марк (один). Наверное надо было принять «Игнациа». Почему я обязательно должен быть так категоричен. В конце концов, какое мне дело до того, что Серж дает себя одурачить современному Искусству. Нет, это все серьезно. Но я бы мог сказать ему об этом иначе. Найти более спокойный тон. Если мне трудно переносить даже физически, что мой лучший друг покупает белую картину, я должен все-таки сдерживаться и не задирать его. Я должен поговорить с ним по-дружески. С этого момента буду все объяснять ему по-дружески.

* * *

Серж (один). По-моему, она не белая. Когда я говорю «по-моему», я хочу сказать «объективно». Объективно, она не белая. Там есть белый фон, есть живопись в серых тонах… Есть даже что-то красное. Можно сказать, очень бледные оттенки. Если бы она была белой, она бы мне не понравилась. Марк видит ее белой… В этом его ограниченность. Марк видит ее белой, потому что он вбил себе в голову, что она белая. А Иван — нет. Иван видит, что она не белая. Марк может думать что угодно. Плевать я на него хотел.

* * *

У Сержа.

Серж. Ты готов посмеяться?

Марк. Ну что там?

Серж. Ивану понравился Антриос.

Марк. Где он?

Серж. Иван?

Марк. Антриос.

Серж. Ты хочешь еще взглянуть?

Марк. Покажи.

Серж. Я знал, что ты созреешь!..

Серж выходит и возвращается с картиной. В течение какого-то времени они ее рассматривают.

Серж. Иван сразу уловил.

Марк. Гм-гм…

Серж. Ладно, не будем зацикливаться на этой картине, жизнь коротка… Кстати, ты это читал? (Берет «Счастливую жизнь» Сенеки и бросает на низкий столик прямо под нос Марку) Сенека. Прочти, это шедевр.

Марк берет книгу, открывает, пролистывает.

Серж. Современнейший шедевр. Прочтешь — ничего другого читать не станешь. Я разрываюсь между кабинетом, больницей, и еще Франсуаза заявила, что я должен видеться с детьми каждый выходные — новый бзик Франсуазы — детям нужен отец, в общем у меня нет времени на чтение. Я вынужден обращаться к основоположникам…

Марк. Как и в живописи… В которой ты, чудесным образом отказался от формы и цвета, от этих двух никчемных вещей.

Серж. Да… Хорошо еще, что я способен ценить более традиционную живопись. Например, твоего псевдо-фламандца. Он очень мил.

Марк. Что в нем фламандского? Это вид Каркассона.

Серж. Да, но все же… в нем есть что-то фламандское… окно, вид, еще… ну неважно, он очень хорош.

Марк. Он ничего не стоит, ты же знаешь.

Серж. Да не в этом дело!.. Впрочем, одному Богу известно, сколько будет стоить когда-нибудь Антриос!..

Марк. Знаешь, я подумал. Я подумал и изменил свою точку зрения. Как-то я тут ехал по Парижу, и сидя за рулем, думал о тебе, и я сказал себе: разве этот поступок Сержа не является в сущности проявлением истинно поэтической натуры?.. Разве подобная нерациональная покупка не является поступком в высшей степени поэтическим?

Серж. Какой ты сегодня деликатный! Я просто тебя не узнаю. Ты взял такой подобострастный, ласковый тон, который, впрочем совсем не идет тебе.

Марк. Нет-нет, уверяю тебя, я пришел с повинной.

Серж. С повинной? Почему?

Марк. Я слишком поверхностный, нервный, я слишком полагаюсь на первое впечатление… Если хочешь, мне не хватает мудрости.

Серж. Почитай Сенеку.

Марк. Ну вот видишь, например, ты говоришь мне «почитай Сенеку», а я способен прийти от этого в отчаянье. Я способен прийти в отчаянье из-за того, что в таком разговоре ты можешь сказать мне «почитай Сенеку». Это ужасно!

Серж. Нет. Нет, это не ужасно.

Марк. Да?!

Серж. Нет, потому что ты почувствовал…

Марк. Я не сказал, что я пришел в отчаянье…

Серж. Ты сказал, что ты способен…

Марк. Да, да, что я способен…

Серж. Что ты способен прийти в отчаянье, и я понимаю это. Потому что в этом «почитай Сенеку» ты почувствовал некое самодовольство с моей стороны. Ты говорить, что тебе не хватает мудрости, а я отвечаю тебе «почитай Сенеку», ведь это чудовищно!

Марк. Именно так!

Серж. Это говорит о том, что тебе действительно не хватает мудрости, ведь я сказал «не почитай Сенеку», а «почетай Сенеку!».

Марк. Верно, верно.

Серж. Значит тебе просто не хватает юмора.

Марк. Безусловно.

Серж. Тебе, Марк, не хватает юмора. В самом деле, не хватает юмора, старина. Мы как раз сошлись в этом с Иваном на днях, тебе не хватает юмора. Куда это кстати он запропастился? Никогда не придет вовремя, черт знает что! Мы пропустили сеанс!

Марк…Иван говорит, что мне не хватает юмора?…

Серж. Иван, как и я, считает, что в последнее время тебе не достает чуть-чуть чувства юмора…

Марк. Значит, когда вы виделись в последний раз, Иван сказал тебе, что ему очень нравится твоя картина, а что мне не достает чувства юмора…

Серж. Да, в самом деле, именно так, картина очень понравилась. И честное слово… Что ты там глотаешь?

Марк. «Игнациа».

Серж. Теперь ты, веришь в гомеопатию…

Марк. Я уже ни во что не верю.

Серж. Ты не находишь, что Иван здорово похудел?

Марк. И она тоже.

Серж. Они подрывают свое здоровье с этой женитьбой.

Марк. Да. Они смеются.

Серж. А у Паулы все в порядке?

Марк. Все в порядке. (показывает на Антриоса) Ты куда ее повесишь?

Серж. Еще не решил. Там. Или там?… Там как-то слишком напоказ.

Марк. Ты ее возьмешь в раму?

Серж (смеясь от всего сердца). Нет!.. Нет, нет…

Марк. Почему?

Серж. Ей не нужна рама.

Марк. Да?

Серж. Пожелание художника. Она как бы бесконечна. Вписывается в антураж… (Он жестом подзывает Марка и показывает ему срез полотна). Иди посмотри, видишь?..

Марк. Это что, пластырь?

Серж. Нет, такой специальный крафт… Сделанный самим Мастером.

Марк. Забавно, что ты называешь его мастером.

Серж. А как по-твоему я должен его называть?

Марк. Ты говоришь «мастер», ты мог бы сказать «художник» или… как его там… Антриос…

Серж. Да?…

Марк. Ты как-то так произносишь «мастер»… ну ладно, это не имеет значения. Что мы имеем? Попробуем остановиться на чем-то конкретном.

Серж. Уже восемь часов. Мы пропустили все сеансы. Просто невыносимо, что этот малый, который ни черта не делает — ты согласен? — вечно опаздывает! Ну куда он подевался?

Марк. Пойдем поужинаем.

Серж. Да, пять минут девятого. Мы договорились между семью и половиной восьмого… А что ты хотел сказать? Как я произношу слово «мастер»?

Марк. Да ничего. Я собирался сказать глупость.

Серж. Нет, нет. Скажи.

Марк. Ты так произносишь «мастер» как нечто бесспорное… Мастер… Что-то божественное…

Серж (смеется). Для меня это и есть божественно! Не думаешь же ты, что я выложил бы целое состояние за простого смертного!..

Марк. Конечно.

Серж. В понедельник я ходил в Бобур, и знаешь сколько там Антриосов?.. Три! Три Антриоса! В Бобуре!

Марк. Впечатляюще.

Серж. И мой не самый плохой!.. Слушай, я вот что предлагаю, если Ивана через три минуты не будет, мы сматываемся. Я нашел великолепный лионский ресторан.

Марк. Почему ты такой взвинченный?

Серж. Я не взвинченный.

Марк. Да нет, взвинченный.

Серж. Я не взвинченный, да нет, пожалуй взвинченный, потому что его сверхтерпимость, неспособность настоять на своем, недопустимы!

Марк. На самом деле, это я тебя раздражаю, а ты отыгрываешься на бедном Иване!

Серж. На бедном Иване, ты что смеешься, почему ты должен меня раздражать?

* * *

Серж. Он меня раздражает, это правда. Он меня раздражает. Эти медоточивые речи. Насмешка в каждом слове. Такое впечатление, что он силится быть любезным. Не будь столь любезным, старина! Не будь же таким приторно любезным! Именно приторно любезным.

* * *

Марк. Неужели это из-за Антриоса, из-за покупки Антриоса?… Нет все это началось гораздо раньше… А именно с того дня, когда говоря о произведении искусства, ты без тени юмора произнес слово «деконструкция». Меня задел не сам термин «деконструкция», а та важность, с которой ты его произнес. Ты сказал это так серьезно, так ответственно, без всякой иронии, именно так ты произнес «деконструкция», друг мой. В тот же день надо было дать ему по морде.

* * *

У Сержа. Марк и Серж в тех же позах, что мы их оставили.

Марк. Лионский ресторан, говоришь. Там наверное тяжелая пища? Жирновато, сосиски… как ты думаешь?

Звонок в дверь.

Серж. Восемь часов двенадцать минут.

Серж идет и открывает Ивану дверь. Иван проходит в комнату, не переставая говорить.

Иван. Ситуация драматическая, неразрешимая проблема, драматическая, обе мачехи хотят видеть свое имя в списке приглашенных. Катрин обожает свою мачеху, которая практически ее воспитала, она хочет, чтоб ее имя было в приглашении, она этого хочет, ее мачеха не считает возможным, — и это естественно, ведь ее мать умерла — чтобы ее имя не стояло рядом с именем отца, я же свою мачеху ненавижу, не может быть и речи, чтобы ее имя стояло в приглашении, а мой отец отказывается прийти, если не будет ее, или пусть тогда по крайней мере не будет и мачехи Катрин, что абсолютно невозможно, я подумал вообще не звать родителей, в конце концов нам не по двадцать лет, мы вполне можем сами себя представлять, и сами приглашать гостей, Катрин разоралась, что для ее родителей — это пощечина, что они оплачивают прием, который стоит безумных денег, особенно для ее мачехи, которая так старалась, хотя Катрин ей и не родная дочь, я дал себя уговорить, против воли, просто я устал, итак, я согласился, чтобы и моя мачеха, которую я ненавижу, эта дрянь, получила приглашение, я звоню матери, чтобы предупредить ее, я говорю ей: мама, я сделал все, чтобы этого избежать, но по-другому никак нельзя, Ивонну придется вписать в приглашение, а она отвечает, что если Ивонна получит приглашение, ее там не будет, я говорю ей: мама, не усложняй все, а она — как смеешь ты предлагать мне, чтобы мое имя одиноко фигурировало в списке, имя брошенной жены, под именем этой Ивонны, выступающей в нерушимой связке с именем твоего отца, я говорю: мама, меня друзья ждут, я сейчас повешу трубку, завтра обо всем поговорим, на свежую голову, а она — почему я всегда последняя спица в колесииие — как это, мама, ты вовсе не последняя спица в колеснице — конечно же последняя, если ты говоришь мне, чтобы я не усложняла, это означает, что все уже решено, что все решается без меня, все делается за моей спинор а милая Югетта лишь должна произнести «аминь», и кроме того, добавляет она, я должна стать последним винтиком в этом деле, срочность которого я еще даже не поняла — мама, меня ждут друзья, — да-да, у тебя всегда есть деда поважней меня, до свидания, она вешает трубку, а Катрин, которая стояла рядом, но ее не слышала, спрашивает меня, что она сказала. — я говорю, она не хочет быть в одном списке с Ивонной, и это Понятно, а она — я не об этом, что она сказала о самой свадьбе — ничего — ты врешь, и нет, Кати, клянусь тебе, она просто не хочет быть в одном списке с Ивонной, позвони ей и скажи, что когда речь идет о женитьбе сына, надо отбросить самолюбие — ты могла бы то же самое Сказать своей мачехе — это совершенно другое дело, кричит Катрин — это я, именно я настояла на ее присутствии, а не она, бедняжка, сама деликатность, если бы она только представляла себе, какие это создает проблемы, она умоляла бы меня вычеркнуть свое имя, перезвони матери, я перезваниваю, весь в напряжении, Катрин взяла отводную трубку, Иван, говорит мне мать, до сих пор ты вел жизнь самую безалаберную, и теперь вдруг из-за того, что ты развил бурную матримониальную деятельность, я вынуждена провести целый день и вечер в обществе твоего отца, которого я не видела целых семнадцать лет, и которому совсем не собиралась демонстрировать свои отвислые щеки и свой лишний вес, и с Ивонной, которая, это так к слову, нашла возможность заняться бриджем, я узнала об этом от Феликса Перолари, — моя мать, кстати, тоже играет в бридж — я не могу избежал всего этого, но список приглашенных — это то, что получат все и будут изучать очень внимательно, и я буду выступать там в полном одиночестве — Катрин у своей трубки с отвращением встряхивает головой, а я говорю: мама, почему ты такая эгоистка — я не эгоистка, Иван, ты не станешь, как Мадам Рамиро сегодня утром, говорить мне о том, что у меня камень вместо сердца, что в нашей семье у всех камень вместо сердца, так изволила выразиться Мадам Рамиро, и все потому, что я отказалась платить ей шестьдесят франков за работу по дому, она совсем с ума сошла и она еще говорит мне, что в нашей семье у всех камень вместо серена, и это тогда, когда нам удалось поставить стимулятор сердца этому бедному Андре, которому ты и двух слов не написал, — да конечно, это смешно, тебе все смешно, — это не я эгоистка, Иван, тебе еще многому надо учиться в этой жизни, давай милый, беги, беги к своим друзьям…

Пауза.

Серж. Ну и что?

Иван. Ну и ничего. Ничего не решили. Я повесил трубку. Небольшая драма с Катрин. Сокращенный вариант. Так как я спешил.

Марк. Почему ты поддаешься всему этому бабью с их глупостями?

Иван. Да не знаю, почему я поддаюсь их глупостям! Они с ума посходили!

Серж. Ты похудел.

Иван. Естественно. На четыре килограмма. И все из-за этой нервотрепки…

Марк. Почитай Сенеку.

Иван. «Счастливая жизнь», вот что мне нужно! Что он там пишет?

Марк. Шедевр.

Иван. Да?..

Серж. Он не читал.

Иван. А!

Марк. Нет, но Серж только что сказал мне, что это шедевр.

Серж. Я сказал шедевр, потому что это и есть шедевр.

Марк. Да-да.

Серж. Это шедевр.

Марк. Чего ты злишься?

Серж. Ты будто намекаешь, что я говорю «шедевр» по любому поводу.

Марк. Вовсе нет…

Серж. Ты говоришь это с некоторой иронией…

Марк. Да нет же!

Серж. Ты произносишь слово шедевр таким тоном…

Марк. Да ты с ума сошел! Да нет же, наоборот, ты еще добавил «современнейший».

Серж. Да, ну и что?

Марк. Ты произнес слово «современнейший» так, будто это высшая похвала. Будто более лестного определения, чем современный не существует.

Серж. Ну и что?

Марк. Ну и ничего… Современнейший!..

Серж. Ты сегодня ко мне придираешься.

Марк. Нет.

Иван. Еще не хватало, чтоб вы поругались, это уж слишком!

Серж. А ты не находишь, что это удивительно: человек писал почти две тысячи лет назад, и это актуально до сих пор?

Марк. Да, да, да. Это свойственно классикам.

Серж. Не играй словами…

Иван. Ну, что делать будем? Я думаю, с кино мы сегодня пролетаем, прошу прощения. Пойдем поужинаем?

Марк. Серж сказал мне, что его картина тебе очень понравилась.

Иван. Да… В общем понравилась, да… А тебе нет, я знаю.

Марк. Мне нет. Пойдемте ужинать. Серж знает отличный лионский ресторан.

Серж. Ты же считаешь, что там слишком жирная пища.

Марк. Я считаю, что пища чуть-чуть жирная, но хочу попробовать.

Серж. Ну нет, если для тебя слишком жирно, пойдемте в другое место.

Марк. Да Нет, я хочу попробовать.

Серж. Мы пойдем в этот ресторан, если вам это доставит удовольствие, а если нет — тогда не пойдем! (обращаясь к Ивану) Ты хочешь поесть в лионском ресторане?

Иван. Я сделаю так, как вы хотите.

Марк. Он сделает так, как мы хотим. Он всегда делает то, чего хотят другие.

Иван. Да что с вами сегодня! Вы какие-то странные!

Серж. А он прав, ты хоть иногда мог бы иметь собственное мнение.

Иван. Послушайте-ка, друзья, если вы намерены сделать из меня мишень для насмешек, я ухожу! Я сегодня и так намучился.

Марк. Побольше юмора, Иван!

Иван. Что?

Марк. Побольше юмора, старина.

Иван. Побольше юмора? Причем здесь юмор?. Странный ты какой.

Марк. Мне кажется, в последнее время тебе несколько не хватает юмора. Смотри, не стань таким, как я!

Иван. Да что с тобой?

Марк. А тебе не кажется, что мне тоже в последнее время не хватает юмора?

Иван. А-а-а…

Серж. Так, хватит, надо на что-то решаться. Хотя по правде говоря, я даже не голоден.

Иван. Вы какие-то не такие сегодня!..

Серж. А ты хочешь, чтоб я высказался по поводу твоих бабских историй? По-моему истеричней всех Катрин. Гораздо истеричней.

Марк. Это очевидно.

Серж. И если ты уже сейчас позволяешь ей так доставать тебя, ты готовишь себе ужасное будущее.

Иван. А что я могу поделать?

Марк. Откажись.

Иван. Отказаться от свадьбы?!

Серж. Он прав.

Иван. Я не могу, вы ума сошли.

Марк. Почему?

Иван. Да потому что, не могу и все! Все уже подготовлено. Я уже месяц как работаю с канцтоварами…

Марк. Какая связь?

Иван. Предприятие принадлежит ее дяде, который вовсе не нуждался в новом сотруднике, тем более в таком, который до этого работал только с текстилем.

Серж. Поступай как знаешь. Я только сказал свое мнение.

Иван. Извини меня, Серж, я не хочу тебя обидеть, но ты не тот человек, чьи советы по поводу супружества я стал бы выслушивать. Трудно сказать, что в этой области у тебя все сложилось удачно…

Серж. Именно поэтому.

Иван. Я не могу отказаться от этой свадьбы. Я знаю, что Катрин несколько истерична, но у нее есть свои достоинства. Она обладает необходимыми достоинствами для брака с таким как я… (Указывая на Антриоса) Ты куда его повесишь?

Серж. Еще не знаю.

Иван. Почему бы не повесить его там?

Серж. Потому что там его подавляет дневной свет.

Иван. Да, правда. Я сегодня вспоминал тебя, в магазине напечатали сегодня пятьсот афиш какого-то типа, который рисует белые цветы, совершенно белые, на белом фоне.

Серж. Антриос — не белый.

Иван. Конечно нет. Это я так, к слову.

Марк. Ты считаешь, эта картина не белая, Иван?

Иван. Нет, не совсем…

Марк. А-а… А какой цвет ты здесь видишь?…

Иван. Я вижу цвета… Вижу желтый, серый, линии слегка охристые…

Марк. И тебя волнуют эти цвета?

Иван. Да, меня волнуют эти цвета.

Марк. Иван, ты совершенно бесхребетное, безвольное, половинчатое существо.

Серж. Почему ты так агрессивен по отношению к Ивану?

Марк. Потому что он придворный льстец, раболепный, зачарованный ценой, зачарованный тем, что он принимает за искусство, от которого меня лично просто тошнит.

Небольшая пауза.

Серж. …Что с тобой?

Марк (Ивану). Да как ты можешь, Иван?.. В моем присутствии. В моем присутствии, Иван.

Иван. Что в твоем присутствии?… Что в твоем присутствии? Эти цвета меня трогают. Да. Пусть тебе это и не нравится. Не будь ты таким категоричным.

Марк. Как ты можешь в моем присутствии говорить, что эти цвета тебя трогают?

Иван. Потому что это правда.

Марк. Правда? Эти цвета тебя трогают?

Иван. Да, эти цвета меня трогают.

Марк. Эта цвета тебя трогают, Иван?!

Серж. Эти цвета его трогают! Он имеет право!

Марк. Нет, он не имеет права.

Серж. Как это, не имеет права?

Марк. Не имеет права.

Иван. Я не имею права?!

Марк. Нет.

Серж. Почему он не имеет права? Знаешь, с тобой что-то не так, тебе надо обратиться к врачу.

Марк. Он не имеет права говорить, что эти цвета его трогают, потому что это ложь.

Иван. Эти цвета меня не трогают?!

Марк. Здесь нет цветов. Ты их не видишь. И они тебя не трогают.

Иван. Говори сам за себя!

Марк. Как это унизительно, Иван!..

Серж. Да кто ты такой, Марк?!.. Кто ты такой, чтоб диктовать? Ты никого не любишь, всех презираешь, ты кичишься тем, что ты человек не своего времени…

Марк. Что значит, быть человеком своего времени?

Иван. Чао. Я ухожу.

Серж. Ты куда?

Иван. Я ухожу. Я не понимаю, почему я должен терпеть, пока вы пары выпускаете.

Серж. Останься. Не будешь же ты разыгрывать оскорбленную невинность… Если ты уйдешь, ты подтвердишь тем самым его правоту.

Иван стоит в нерешительности, не зная, как быть.

Серж. Человек своего времени тот, кто живет в своем времени.

Марк. Что за чушь. Как человек может жить в каком-то другом времени? Объясни мне.

Серж. Человек своего времени это тот, о ком и через двадцать и через сто лет можно будет сказать, что он представляет свою эпоху.

Марк. Гм, гм. А зачем?

Серж. Как зачем?

Марк. Зачем мне это надо, чтобы обо мне однажды сказали, он представляет свою эпоху?

Серж. Но, старина, речь вовсе не о тебе! Кому какое до тебя дело?! Человек своего времени, говорю я тебе, да это вклад в цивилизацию, как большинство из тех, кого ты ценишь…Человек своего времени не ограничивает историю живописи псевдо-фламандским видом Кавийона…

Марк. Каркассона.

Серж. Да, все равно. Человек своего времени участвует в процессе динамической эволюции…

Марк. И по-твоему это хорошо.

Серж. Ни хорошо, ни плохо — почему, тебе хочется быть моралистом — это в порядке вещей.

Марк. А ты например участвуешь в процессе динамической эволюции?

Серж. Да.

Марк. А Иван?…

Иван. Да нет. Половинчатое существо ни в чем не участвует.

Серж. Иван по-своему тоже человек своего времени.

Марк. А он-то каким образом? Ты судишь по той мазне, что висит у него над камином!

Иван. Это вовсе не мазня!

Серж. Нет, мазня.

Иван. Да нет!

Серж. Неважно. Иван представляет определенный образ жизни, образ мыслей, абсолютно современный. Как и ты впрочем. Ты — мне очень жаль — типичный представитель своего времени. И на самом деле, чем меньше ты этого желаешь, тем больше ты им становишься.

Марк. Значит все в порядке, в чем же проблема?

Серж. Это исключительно твоя проблема, потому чет ты почитаешь за доблесть стремление к исключительности. И не можешь этого добиться. Ты словно барахтаешься в зыбучих песках — чем больше ты стремишься вырваться — тем больше увязаешь. Извинись перед Иваном.

Марк. Иван — трус.

При этих словах Иван принимает окончательное решение: он стремительно выходит.

Серж (После паузы). Браво.

Пауза.

Марк. Лучше бы сегодня вечером нам вообще не встречаться… да?… Я лучше тоже пойду… Мне тоже надо было уйти…

Серж. Возможно…

Марк. Ладно…

Серж. Ты сам трус… Ты нападаешь на человека, который не способен защищаться… И ты это прекрасно знаешь…

Марк. Ты прав… Понимаешь, я вдруг перестал понимать, что связывает меня с Иваном… Я не понимаю, на чем держатся наши отношения с ним.

Серж. Иван всегда был таким.

Марк. Нет. В нем было какое-то безумие, что-то нелепое… Он не был стойким, но его странности обезоруживали…

Серж. А я?

Марк. Что, а ты?

Серж. Ты знаешь, что тебя связывает со мной?

Марк. Такие вопросы могут далеко нас завести…

Серж. Давай.

Недолгая пауза.

Марк…Мне жаль, что я расстроил Ивана.

Серж. О! Наконец-то ты сказал хоть что-то человеческое… Тем более, что касается мазни у него над камином, боюсь, ее написал его отец.

Марк. Да? Вот черт!

Серж. Да…

Марк. Но ты тоже ему…

Серж. Да, да, но произнося это, я как раз и вспомнил.

Марк. Ах черт…

Серж. М-да-а…

Небольшая пауза. Звонят в дверь. Серж идет открывать. Иван стремительно входит в комнату, и едва войдя, сразу же начинает говорить, как и в первый раз.

Иван. Возвращение Ивана! Лифт был занят, и я бросился вниз по лестнице думал, спускаясь по ней бегом: трус, половинчатое существо, бесхребетный, и я сказал себе: я вернусь с пушкой и убью его, он узнает, какой я безвольный и раболепный, спускаюсь на первый этаж и там уже соображаю: старина, не за тем же ты шесть лет посещал психоаналитика, чтобы в конце концов убить своего лучшего друга, не за тем же ты посещал психоаналитика, чтобы не разглядеть за этим словесным безумием глубокий душевный дискомфорт, и вот я начинаю подниматься, и преодолевая ступени прощения, я говорю себе: Марк нуждается в помощи, я должен ему помочь, даже если страдаю сам… Кстати, я как-то говорил о вас с Финкельзоном…

Серж. Ты говоришь с Финкельзоном о нас?!

Иван. Я говорю с Финкельзоном обо всем.

Серж. А почему ты говоришь о нас?

Марк. Я запрещаю тебе говорить обо мне с этим болваном!

Иван. Ты не можешь ничего мне запретить.

Серж. Почему ты говоришь о нас?

Иван. Я чувствую, что у вас напряженные отношения, и я хотел, чтобы Финкельзон мне объяснил…

Серж. И что говорит этот придурок?

Иван. Он говорит довольно забавные вещи…

Марк. Эти люди высказывают свое мнение?!

Иван. Нет, они не высказывают своего мнения, но в данном случае он сказал свое мнение, даже сделал какое-то движение, хотя обычно неподвижен, он вечно мерзнет, я говорю ему: двигайтесь!..

Серж. Ладно, так что он сказал?

Марк. Зачем нам это надо?

Серж. Я хочу знать, что говорит о нас этот кретин, черт возьми!

Марк. Да плевать нам на то, что он сказал!

Серж. Так что он сказал?

Иван (роясь в кармане куртки). Вы хотите знать?…

Вынимает из кармана сложенную бумажку.

Марк. Ты что, записывал?!

Иван (разворачивая бумажку). Я записал, потому что это сложно… Прочесть?

Серж. Читай.

Иван… «Если я есть я потому что я есть я, а ты есть ты, потому что ты есть ты, значит я — я, а ты — ты. Зато если я — я, потому что ты — ты, а ты — ты, потому что я — я, значит я — не я, а ты — не ты…» Вы понимаете, что я должен был это записать.

Небольшая пауза.

Марк. Сколько ты ему платишь?

Иван. Четыреста франков за сеанс, два раза в неделю.

Марк. Прелестно.

Серж. И непременно наличными. Никаких чеков. По Фрейду, ты должен обязательно ощущать расставание с деньгами.

Марк. Тебе крупно повезло с этим типом.

Серж. О, Да!.. И будь любезен, перепиши нам эту формулировку.

Марк. Она конечно очень нам пригодится.

Иван (тщательно складывая бумажку). Вы неправы. Это очень глубоко.

Марк. Это благодаря ему ты вернулся, чтобы подставить вторую щеку, можешь его поблагодарить. Он сделал из тебя ублюдка, но ты доволен — это главное.

Иван. И все потому, что он не хочет верить, что мне нравится твой Антриос.

Серж. Мне плевать, что вы думаете об этой картине, и ты, и он.

Иван. Чем больше я на нее смотрю, тем больше, тем больше она мне нравится, уверяю тебя.

Серж. Предлагаю больше не говорить об этой картине, раз и навсегда, о-кей? Этот сюжет меня не интересует.

Марк. Почему тебя это так задевает?

Серж. Меня это не задевает, Марк. Вы выразили свое мнение. Прекрасно, закрываем тему.

Марк. Видишь, тебе это тяжело.

Серж. Мне это не тяжело. Я устал.

Марк. Если тебя то задевает, значит ты подвержен чужим мнениям…

Серж. Я устал, Марк. Это бесплодные разговоры… По правде говоря, в настоящий момент мне с вами очень скучно.

Иван. Пойдемте ужинать!

Серж. Идите вдвоем, почему бы вам не пойти вдвоем?

Иван. Ну нет! Когда мы наконец все втроем…

Серж. Нам это явно не на пользу.

Иван. Я не понимаю, что происходит. Давайте успокоимся. Незачем ругаться, тем более из-за картины.

Серж. Ты что не понимаешь, что только подливаешь масла в огонь с твоим «давайте успокоимся» и с твоими поповскими манерами! Это что-то новое?

Иван. Вам не удастся снова завести меня. Я вступаю в традиционное русло: свадьба, дети, смерть. Канцтовары. Что может со мной случиться?

Марк. Твои успехи меня впечатляют. Я схожу пожалуй к этом Финкельзону!..

Иван. Тебе не удастся. Он слишком загружен. Что ты там глотаешь?

Марк. Гельсемиум.

Серж вдруг импульсивным жестом хватает Антриоса и уносит в другую комнату, туда, откуда принес. И сразу же возвращается.

Марк. Мы недостойны созерцать ее…

Серж. Именно так.

Марк. Или ты боишься, что в моем присутствии ты станешь смотреть на ее моими глазами…

Серж. Нет. Ты знаешь, что говорит Поль Валери? Я подолью воды на твою мельницу.

Марк. А мне плевать, что говорит Поль Валери.

Серж. Тебе и Поль Валери не нравится?

Марк. Не надо мне цитировать Поля Валери.

Серж. Но тебе ведь нравился Поль Валери!

Марк. Мне плевать, что говорит Поль Валери.

Серж. Ведь это ты открыл мне его. Ведь это ты открыл для меня Поля Валери!

Марк. Не цитируй мне Поля Валери, мне плевать, что говорит Поль Валери.

Серж. На что же тебе не плевать?

Марк. На то, что ты купил эту картину. Что ты отвалил двести кусков за это дерьмо.

Иван. Не принимайся за старое, Марк!

Серж. А я скажу тебе, на что не наплевать мне — раз уж пошли такие откровения — мне не наплевать на то, как ты, своем смехом, всеми этими намеками, пытался доказать, что я и сам считаю эту картину нелепой. Ты и мысли не допускал, что мне она искренне нравится. Тебе хотелось, чтобы между нами возникло некое гнусное сообщничество. И говоря твоими словами, именно поэтому я в последнее время все меньше понимаю, что меня связывает с тобой, и эта твоя вечная подозрительность, которую ты и не скрываешь.

Марк. Я и правда не могу себе представить, что тебе искренне нравится эта картина.

Иван. Но почему?

Марк. Потому что я люблю Сержа, но я не способен любить Сержа, покупающего эту картину.

Серж. Почему ты сказал «покупающего», а не «Сержа, которому нравится?»

Марк. Потому что я не могу сказать «которому нравится», я не могу поверить в это «нравится».

Серж. Тогда зачем же я купил, если она мне не нравится?

Марк. В этом весь вопрос.

Серж (Ивану). Смотри, с каким самодовольством он отвечает мне. Я изображаю идиота, а он отвечает мне так напыщенно, так двусмысленно!.. (Марку) А ты ни на секунду не допускаешь, что в случае, если она мне нравится — пусть это невероятно — твой категоричный, резкий, отвратительный двусмысленный тон меня задевает?

Марк. Нет.

Серж. Когда ты спросил меня, что я думаю о Пауле — о женщине, которая в течение всего ужина только и говорила мне о том, что генетические болезни можно было вылечить с помощью гомеопатии — я же не сказал тебе, что она страшная, стерва и совсем не обаятельная. А мог бы.

Марк. Ты такого мнения о Пауле?

Серж. А по-твоему?

Иван. Да нет, он так не думает! Нельзя сказать такое о Пауле!

Марк. Ответь мне.

Серж. Видишь, Ты видишь, какой это производит эффект?

Марк. Ты действительно считаешь Паулу такой, как ты только что сказал?

Серж. Даже хуже.

Иван. Да нет же!!

Марк. Хуже, Серж? Хуже, чем стерва? Не объяснишь ли ты мне, что значит «хуже, чем стерва»?

Серж. Ага! Видно, когда это касается тебя, слова приобретают более горький привкус!

Марк. Серж, объясни мне, что значит «хуже чем стерва»?

Серж. Оставь этот деловой тон. Может быть — я тебе отвечаю — может быть это ее манера отгонять сигаретный дым…

Марк. Ее манера отгонять сигаретный дым…

Серж. Да. Ее манера отгонять сигаретный дым. Жест, который тебе кажется незначительным, невинным, как ты считаешь, — но ничего подобного — ее манера отгонять сигаретный дым как раз происходит от ее стервозности.

Марк. Ты так говоришь о Пауле, о женщине, с которой я живу, употребляя такие возмутительные термины, и лишь потому, что не одобряешь ее манеру отгонять сигаретный дым?…

Серж. Да. Не надо слов, ее изобличает эта манера отгонять табачный дым.

Марк. Серж, объясни мне, пока я окончательно не потерял контроль над собой. То, что ты говоришь, очень серьезно.

Серж. Извини меня, но любая женщина скажет просто: мне мешает сигаретный дым, не могли бы вы отодвинуть пепельницу, нет — она вас не удостаивает замечанием, она выражает свое презрение жестом в воздухе, точно рассчитанным, так недовольно и устало, она хочет, чтоб движение ее руки осталось незамеченным, а под этим как бы подразумевается: «курите, курите, конечно это ужасно, но я не хочу это подчеркивать», и все это так, что невольно задумаешься, что именно мешает — сигарета или ты сам.

Иван. Ты преувеличиваешь!..

Серж. Видишь, он не сказал, что я не прав. Он говорит, что я преувеличиваю. Но он не сказал, что я не прав. Ее манера отгонять сигаретный дым выдает в ней натуру холодную, надменную и замкнутую. Ты и сам таким становишься. Жаль, Марк, жаль, что тебе досталась женщина с таким отрицательным полем…

Иван. У Паулы не отрицательное поле!..

Марк. Забери свои слова обратно, Серж.

Серж. Нет.

Иван. Да!

Марк. Забери свои слова обратно…

Иван. Сделай это, сделай! Это смешно!

Марк. Серж, в последний раз я требую, чтобы ты взял свои слова обратно.

Серж. По-моему, вы пара извращенцев. Пара ископаемых.

Марк бросается на Сержа. Иван бросается разнимать их.

Марк (Ивану). Убирайся!..

Серж (Ивану). Не вмешивайся!..

Далее следует какая-то нелепая борьба, очень недолгая, которая заканчивается тем, что какой-то неловкий удар достается Ивану.

Иван. Ох черт! Черт!..

Серж. Дай посмотреть, дай посмотреть… (Иван стонет. Кажется больше напоказ.) Да дай же посмотреть!.. Ничего… Подожди… (Выходит и возвращается с компрессом.)

Иван… Вы совершенно взбесились, вы оба. Два нормальных мужика, которые совершенно спятили!

Серж. Не нервничай. На приложи на минутку.

Иван. Мне правда больно!.. Может у меня из-за вас лопнула барабанная перепонка!..

Серж. Да нет.

Иван. А ты откуда знаешь? Ты не ларинголог!.. Такие друзья, образованные люди!..

Серж. Ладно, успокойся.

Иван. Ты не можешь унижать человека, если тебе не нравится его манера отгонять сигаретный дым!..

Серж. Нет, могу.

Иван. Но послушай, это бессмыслица!

Серж. Что ты знаешь о смысле?

Иван. Давай-давай, нападай еще!.. Может у меня внутреннее кровоизлияние, я видел, как пробежала мышь!

Серж. Это крыса.

Иван. Крыса!

Серж. Она иногда пробегает.

Иван. У тебя крыса?!!

Серж. Не снимай компресс, оставь компресс.

Иван. Что с вами?… Что между вами произошло? Ведь что-то же произошло; если вы обезумели до такой степени?

Серж. Я купил произведение искусства, которое не подходит Марку.

Иван. Ты за свое!.. Вы оба зациклились, вы не можете остановиться… Прямо как я и Ивонна. Самые что ни на есть патологические отношения.

Серж. Кто это?

Иван. Моя мачеха!

Серж. Да, давненько ты о ней не говорил.

Иван. Мне больно, мне правда больно… я уверен, у меня из-за вас лопнула барабанная перепонка.

Пауза.

Марк. Почему ты сразу мне не сказал, что думаешь о Пауле?

Серж. Не хотел тебя огорчать.

Марк. Нет, нет, нет…

Серж. Что нет-нет-нет?…

Марк. Нет. Когда я спросил тебя, что ты думаешь о Пауле, ты мне ответил: вы нашли друг друга.

Серж. Да…

Марк. И у тебя это звучало, как нечто позитивное.-.

Серж. Несомненно…

Марк. Да, да… Тогда, да.

Серж. Ну и что же ты хочешь доказать?

Марк. Сегодня твой приговор Пауле, звучит скорее как приговор мне.

Серж. Не понимаю…

Марк. Да нет, понимаешь.

Серж. Нет.

Марк. С тех пор как я перестал поддерживать тебя в твоем недавнем, но ненасытном вожделении ко всему новому, я стал «снисходительным», «ограниченным»… «ископаемым»…

Иван. У меня голова гудит!.. Будто мне мозги просверлили!

Серж. Хочешь немного коньячку?

Иван. А если у меня что-то лопнуло в мозгу, разве алкоголь не противопоказан?…

Серж. Хочешь аспирин?

Иван. Не знаю.

Серж. Что ты хочешь?

Иван. Не беспокойтесь обо мне. Продолжайте ваш абсурдный разговор, не надо мной заниматься.

Марк. Это трудно.

Иван. Вы можете проявить хоть капельку сострадания. Нет.

Серж. Я ведь спокойно отношусь к тому, что ты встречаешься с Паулой.

Марк. У тебя нет причин меня упрекать.

Серж. А у тебя значит есть причины упрекать меня… видишь я уже чуть не сказал: за то, что я с Антриосом!

Марк. Да.

Серж. Я что-то не понимаю.

Марк. Паула мне тебя не заменила.

Серж. А мне Антриос заменил тебя?

Марк. Да.

Серж. Мне Антриос заменил тебя?!

Марк. Да. Антриос и компания.

Серж (Ивану). Ты понимаешь, что он говорит?…

Иван. Мне плевать, вы оба спятили.

Марк. В мое время ты никогда бы не купил этой картины.

Серж. Что значит, «в твое время»?!

Марк. В то время, когда ты выделял меня среди других, когда сверялся с моим мнением.

Серж. А разве было время таких отношений между нами?

Марк. Как это жестоко. Как это мелко с твоей стороны.

Серж. Нет, уверяю тебя, я потрясен.

Марк. Если бы Иван не был таким амебистым существом, каким он стал, он бы поддержал меня.

Иван. Продолжай, продолжай, я все переварю.

Марк (Сержу). Это было время, когда ты гордился моей дружбой. Тебе льстила моя неординарность, самостоятельность моих суждений. Тебе нравилось подчеркивать мою диковатость в обществе, тебе, который жил как все. Я был твоим алиби. Но… в конце концов, надо думать, подобного рода привязанности улетучиваются… И постепенно ты стал самостоятельным…

Серж. Я особенно оценил слово «постепенно».

Марк. Я не терплю эту твою самостоятельность. Жестокость этой самостоятельности. Ты оставляешь меня. Я предан. Для меня ты — предатель.

Пауза.

Серж (Ивану). Если я правильно понимаю, он был для меня наставником!.. (Иван не отвечает. Марк смотрит на него с презрением. Пауза.) … Значит, если я любил тебя как наставника… какого же рода чувство ты испытывал ко мне?

Марк. Ты догадываешься.

Серж. Да-да, но я хотел бы, чтоб ты сам сказал.

Марк. Мне нравился твой взгляд. Мне было лестно. Я всегда знал, что ты относишься ко мне по-особому. Я даже думал, что «по-особому» означало, что в твоих глазах я был выше других, и это до того самого дня, пока ты не сказал мне обратное.

Серж. Это потрясающе.

Марк. Это правда.

Серж. Какая неудача!..

Марк. Да, какая неудача!

Серж. Какая неудача!

Марк. Особенно для меня… Ты открыл для себя новую семью. Твоя натура идолопоклонника нашла новые объекты. Мастер!.. Деконструкция…

Небольшая пауза.

Иван. Что за деконструкция?…

Марк. Ты не знаешь про деконструкцию?… Спроси у Сержа, он хорошо владеет этим термином… (Сержу) Чтобы объяснить мне абсурдистское произведение, ты отыскал термин в области строительства… А, ты улыбаешься! Знаешь, когда ты так улыбаешься, у меня появляется надежда, какой я дурак…

Иван. Да помиритесь вы! Давайте проведем приятный вечер, все это смехотворно!

Марк. Это я виноват, мы мало виделись в последнее время. Меня не было, и ты стал ходить к самым выдающимся… К Ропсам… к Депрез-Ку- дерам… к этому дантисту, Ги Аллье… Это все он…

Серж. Нет-нет-нет-нет, вовсе нет, это совсем не его сфера, он увлекается только Концептуализмом…

Марк. Да это одно и то же.

Серж. Нет, не одно и то же.

Марк. Это еще одно доказательство того, как я упустил тебя… Даже в обычном разговоре мы не понимаем друг друга.

Серж. Я совершенно не знал — это правда для меня открытие — что до такой степени находился под твоим влиянием, в твоей власти…

Марк. Да нет, не в моей власти… Никогда нельзя оставлять друзей без присмотра. За друзьями всегда надо присматривать… Иначе, они от вас ускользают… Посмотри на этого несчастного Ивана, который восхищал нас своей необузданностью, и вот теперь он превращается в боязливого торговца канцтоварами… Скоро станет супругом… Этот парень, который дарил нам свою индивидуальность, теперь во-всю старается от нее избавиться…

Серж. Который нам дарил! Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Все сосредоточено на тебе! Марк, научись любить людей ради них самих!

Марк. Что это значит, ради них самих?!

Серж. Таких, какие они есть.

Марк. А какие они есть?! Какие они есть?! Без той надежды, которую я на них возлагаю?… Я безнадежно ищу друга, который был изначально создан для меня. До сих пор мне не везло. Я должен был лепить вас… Но видишь, не получается. Однажды твое творение пойдет ужинать к Депрез Кудеру, и чтобы поддержать свое реноме, оно покупает белую картину.

Иван. В медицине этому есть название. Его болезнь имеет название.

Серж. Итак, нашей пятнадцатилетней дружбе приходит конец…

Марк. Да…

Иван. …Это мелко…

Марк. Понимаешь, если бы мы сумели поговорить нормально, если бы я мог высказаться, сохраняя спокойствие…

Серж. Ну и…?

Марк. Нет…

Серж. Да. говори. Давай побеседуем, не на таких повышенных тонах.

Марк… Я не верю в те ценности, на которых стоит сегодняшнее Искусство… Закон новизны… Закон сюрприза… Все это мертворожденное, Серж…

Серж. Хорошо. Ну и что?

Марк. Вот и все. Я для тебя был тоже чем-то вроде сюрприза…

Серж. Что ты говоришь!..

Марк. Должен заметить, сюрпризом довольно длительного пользования.

Иван. Финкельзон — гений! Заявляю вам, что ОН все понял!

Марк. Я хотел бы, Иван, чтобы ты оставил роль арбитра, и чтобы ты не думал, что тебя этот разговор не касается.

Иван. Ты хочешь, чтобы и я в этом участвовал — об этом и речи быть не может, я-то тут причем? У меня уже лопнула барабанная перепонка, так что теперь разбирайтесь сами!

Марк. Видишь ли, Иван, чего я сейчас совершенно не переношу в тебе, кроме того о чем я уже сказал, и я так действительно считаю, — так это твоего желания нас уравнять. Ты желал бы, чтобы мы были равны. Чтобы скрыть свою трусость. Равны в споре. Равны в прошлой дружбе. Мы не равны, Иван. Ты должен выбрать свой лагерь.

Иван. Я его выбрал.

Марк. Прекрасно.

Серж. Мне не нужен болельщик.

Марк. Ты ведь не оттолкнешь бедного парня.

Иван. Почему мы встречаемся, если так ненавидим друг друга?! Мы друг друга ненавидим — это очевидно! Я-то вас не ненавижу, но вы, вы ненавидите друг друга! И меня вы ненавидите! Зачем тогда встречаться?… Я-то рассчитывал сегодня вечером разрядиться после целой недели идиотских проблем, встретиться со своими лучшими друзьями, сходить в кино, посмеяться, развеяться…

Серж. Заметь, ты говоришь только о себе.

Иван. А вы-то о ком говорите?! Каждый говорит о себе самом!

Серж. Ты срываешь нам вечер…

Иван. Я срываю вам вечер?!

Серж. Да.

Иван. Я срываю вам вечер?! Я?! Я срываю вам вечер?!

Марк. Да, да, не кипятись так!

Иван. Это я срываю вам вечер?!!..

Серж. Сколько еще раз ты это повторишь?

Иван. Да нет, ответьте же мне. Это я срываю вам вечер?!!..

Марк. Ты опаздываешь на сорок пять минут, даже не извинившись, морочишь нам голову своими семейными передрягами…

Серж. И твоя мягкотелость, твое присутствие в качестве безвольного и нейтрального зрителя доводят Марка и меня до крайности. Потому что в этом я полностью с ним согласен. Ты создаешь условия для конфликта.

Марк. Твой слащавый, раболепный голос, призывающий к разуму, которым ты пытаешься увещевать нас с самого начала, просто непереносим.

Иван. Знаете, я и заплакать могу… Я так могу и заплакать… Я уже готов…

Марк. Плачь.

Серж. Плачь.

Иван. Плачь!!! Вы мне говорите, плачь?!

Марк. У тебя есть все основания заплакать, ты ведь женишься на Медузе-Горгоне, ты теряешь друзей, которых ты считал друзьями до гроба…

Иван. А, значит все, все кончено!

Марк. Ты сам сказал, зачем нам встречаться, если мы ненавидим друг друга?

Иван. А моя свадьба?! Вы же свидетели, вы что забыли?

Серж. Ты еще можешь поменять.

Иван. Никак не могу! Я вас записал!

Марк. Ты можешь поменять в последний момент.

Иван. Так не положено!

Серж. Положено!

Иван. Нет!..

Марк. Не сходи с ума, мы придем.

Серж. Тебе бы отменить эту свадьбу.

Марк. Вот это верно.

Иван. Черт побери! Что я вам сделал, черт вас побери!!.. (Он разражается рыданиями. Пауза.) То что вы делаете, просто подло! Вы могли бы поругаться после двенадцатого, так нет же — вы все делаете, чтобы сорвать мою свадьбу, которая сама по себе уже бедствие, свадьбу, из-за которой я потерял четыре килограмма, и вы окончательно ее срываете! Единственные люди, чье присутствие придавало мне хоть какое-то душевное спокойствие, доходят чуть ли не до смертоубийства, я поистине везунчик!.. (Марку) Ты думаешь, мне нравятся эти конверты, эти рулоны скотча, ты думаешь нормальному человека охота продавать эти раздвижные папки?!.. Что мне остается делать?! Я валял дурака до сорока лет, да, конечно, я тебя забавлял, я забавлял друзей своими глупостями, но вечером-то я оставался один, один как крыса! Кто вечером одиноко возвращался в свою хижину? Шут в смертельном одиночестве включал все, что только издает звук, а кого он слышал на ответчике? Свою мать. Все мать да мать.

Небольшая пауза.

Марк. Не надо так огорчаться.

Иван. Не надо так огорчаться?! А кто довел меня до такого состояние?! Моя душа не столь уязвима, как ваша, кто я такой? Человек, не имеющий ни положения, ни собственного мнения, я просто клоун, я всегда был клоуном!

Марк. Успокойся…

Иван. Не говори мне «успокойся»! У меня нет никакого повода для спокойствия! Если хочешь, чтобы я совсем спятил, скажи мне «успокойся»! «Успокойся» — это худшее из того, что можно сказать человеку, потерявшему покой! Я не такой как вы, мне не нужен авторитет, я не хочу слыть образцом, я не хочу существовать сам по себе, я хочу быть вашим другом Иваном, добрым духом! Иваном, добрым духом!

Пауза.

Серж. Нельзя ли обойтись без патетики…

Иван. Я закончил. У тебя нет чего-нибудь пожевать? Так что-нибудь, просто чтоб не упасть в обморок.

Серж. У меня есть оливки.

Иван. Давай. Серж передает ему оливки в небольшой мисочке, стоящей на самом видном месте.

Серж (Марку). Хочешь? Марк кивает. Иван протягивает ему оливки. Все втроем они едят оливки.

Иван…У тебя нет тарелочки для…

Серж. Есть. Он достает блюдце и ставит на столик.

Пауза.

Иван (продолжая жевать)…Надо же было дойти до такого… Настоящий катаклизм из-за какого-то белого прямоугольника…

Серж. Он не белый.

Иван. Белое дерьмо! (Он вдруг начинает хохотать) … Ведь это просто белое дерьмо!.. Да признайся же старина!.. Твоя покупка — просто безумие!..

Марк тоже смеется, присоединяясь к безудержному смеху Ивана. Серж выходит из комнаты. И сразу же возвращается с картиной Антриоса, которую помещает на то же место.

Серж (Ивану). У тебя с собой твои знаменитые фломастеры?…

Иван. Зачем?… Не будешь же ты рисовать на картине?…

Серж. Они у тебя с собой или нет?

Иван. Подожди… (Роется в карманах куртки) Да… Один есть… Синий…

Серж. Давай.

Иван протягивает Сержу фломастер. Серж берет фломастер, снимает колпачок, смотрит кончик фломастера, снова надевает колпачок. Поднимает глаза на Марка и бросает ему фломастер. Марк ловит. Пауза.

Серж. (Марку) Давай. (Пауза) Давай! Марк подходит к картине… Смотрит на Сержа… Потом снимает колпачок.

Иван. Ты не сделаешь этого! Марк смотрит на Сержа…

Серж. Давай.

Иван. Вы оба буйные!

Марк наклоняется, чтобы было удобнее. Он проводит черту по одной из диагональных полос. Иван смотрит на него в ужасе. Серж невозмутим. Затем Марк усердно вырисовывает на этом склоне маленького лыжника в колпачке. Закончив, он выпрямляется и созерцает свой рисунок. Серж все так же невозмутим. Иван в полной панике. Пауза.

Серж. Ладно. Я голоден. Что, пошли ужинать?

На лице Марка появляется улыбка. Он закрывает фломастер и игриво бросает его Ивану, тот ловит его на лету.

* * *

У Сержа в глубине сцены, на стене висит «Антриос». Марк стоит перед картиной и держит тазик с водой, в которой Серж смачивает тряпку. Марк закатил рукава своей рубашки, а Серж подвязался коротеньким фартуком, как у маляра. Возле них стоят различные флаконы и бутылки со всевозможными растворителями, лежат тряпки, губки… Серж очень осторожно смывает с картины последний след рисунка. «Антриос» вновь сияет свое первозданной белизной. Марк ставит тазик и смотрит на картину. Серж оборачивается к Ивану, сидящему в некотором отдалении. Иван одобрительно кивает. Серж отступает и в свою очередь смотрит на картину.

Пауза.

Иван (Один, говорит несколько приглушенным голосом). …На следующий день после свадьбы Катрин положила на могилу матери на кладбище Монпарнас свой свадебный букет и пакетик драже. Я спрятался за одним из склепов, и плакал, а вечером, лежа в постели, думая об этом трогательном поступке, я снова тихо поплакал. Я обязательно должен поговорить с Финкельзоном об этой своей плаксивости, я все время плачу, а ведь для мужчины моего возраста — это ненормально. Это началось, вернее, особенно проявилось в тот вечер у Сержа во время той истории с белой картиной. После того как Серж своим абсолютно безумным поступком доказал Марку, что больше дорожит им, чем своей картиной, мы пошли поужинать к Эмилю. У Эмиля, Серж и Марк Приняли решение попробовать восстановить отношения, разрушенные в результате всех этих событий и речей. В какой-то момент кто-то из нас употребил выражение «испытательный срок», и я расплакался. Это выражение «испытательный срок» применительно к нашей дружбе, вызвало во мне целую бурю каких-то глупых эмоций. Я и правда теперь не переношу никаких разумных речей, ни сам мир ни все великое и прекрасное в этом мире никогда не рождается в результате разумных речей.

Пауза. Серж вытирает руки. Он идет выливать воду, потом убирает все эти бутылки с растворителями, таким образом не остается и следа от проделанной работы. Он еще раз смотрит на свою картину. Затем отворачивается от нее и направляется к зрителям.

Серж. Когда нам с Марком с помощью швейцарского мыла, изготовленного на базе бычьей желчи и рекомендованного Паулой, все же удалось стереть этого лыжника, я какое-то время разглядывал Антриоса, а потом повернулся к Марку и сказал: Ты знал, что это смываемые фломастеры? Нет, — ответил Марк — Нет… А ты? Я тоже нет, — сказал я очень быстро, — но я лгал. В тот момент я чуть было не ответил, что я знал. Но мог ли я начинать наш испытательный срок таким разочаровывающим признанием?… А с другой стороны, начинать с вранья?… вранье! Не будем преувеличивать! Откуда во мне эта глупая щепетильность? Почему наши отношения с Марком должны быть такими сложными?…

Свет постепенно скрывает «Антриоса». Марк подходит к картине.

Марк. Под белыми облаками падает белый снег. Не видно ни белых облаков, ни снега. Ни холода, ни блеска земли. Одинокий лыжник скользит вниз. Падает снег. Падает, пока человек не исчезнет и не обретет где-то там свою плоть. Мой друг Серж, с которым мы дружим очень давно, купил картину. Это полотно метр шестьдесят на метр двадцать. На ней изображен человек, пересекающий пространство и исчезающий в нем.

Конец

Примечания

1

Блюдо на базе расплавленного сыра

2

Перевод В.Левика

Content

Реза Ясмина Пьесы

ПЕРЕХОД ЧЕРЕЗ ЗИМУ

ЧЕЛОВЕК СЛУЧАЯ

РАЗГОВОРЫ ПОСЛЕ ПОГРЕБЕНИЯ

ART

Примечания