Сказки сумеречного мира

(сост. Эллен Датлоу и Терри Виндлинг)

Ellen Datlow

Terri Windling

The Faery Reel: Tales From The Twilight Realm

© 2004 by Ellen Datlow and Terri Windling. All rights reserved

© А. И. Блейз, А. Г. Осипов, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Посвящается Меррили Хейфиц, которая, по выражению из одной старинной сказки, стала «повитухой фэйри» – или, по меньшей мере, книги о фэйри. Спасибо тебе, Меррили, за все, что ты сделала для этой книги и для многих-многих других!

Э. Д. и Т. В.

Предисловие

[1]

Фэйри и другие подобные духи природы встречаются в народных сказках по всему миру. Они обитают в лесах и на болотах, в реках и океанах, пустынях и джунглях, ютятся в щелях человеческих жилищ и в тенях городских улиц. Не так уж много на свете мест, где не найдется волшебного народа, если только не отпугнуть его нарочно – железом, булавками, солью или другими средствами. Кое-где вера в волшебный народ сохраняется и по сей день.

Некоторые утверждают, что древнейшими фэйри Европы были волшебные создания, приходившие к новорожденным детям, чтобы благословить или проклясть их на всю жизнь, – подобно трем богиням, которых древние римляне называли Судьбами. Слово «фэйри» (faery, fairy, английское название волшебного народа), так же как и «фея» (fée, fai, fey), происходит от итальянского fatare («заколдовывать, зачаровывать»). Страну волшебного народа в наши дни нередко называют Страной Фей (Fäerie), а сам волшебный народ – эльфами и феями. Однако многие знатоки фольклора скажут вам, что не стоит произносить эти названия вслух: звать фэйри по имени и привлекать их внимание небезопасно. В деревнях все еще можно встретить людей, которые называют фэйри иносказательно: «добрый народ», «добрые соседи», «маленький народец», «сокрытый народ», а то и просто «они», – и произносят эти слова тихо и осторожно, чтобы фэйри не обиделись!

Если вы думаете, что фэйри – это крохотные крылатые существа, изящно порхающие с цветка на цветок, то у вас, вероятно, возникнет вопрос: к чему такие крайние меры предосторожности? Что может быть опасного в таких хрупких созданиях, как фея Динь-Динь из «Питера Пэна»? Но в народных легендах и поверьях фэйри куда разнообразнее тех, что обычно встречаются в детских книжках и мультфильмах. Они бывают и мужского, и женского пола; некоторые из них прекрасны, некоторые – уродливы; одни очень похожи на людей, другие заимствуют какие-то черты у птиц или зверей, минералов или растений. Есть добрые фэйри, а есть и злые, но самое главное – почти все они непредсказуемы: сегодня они вам помогают, завтра шутят над вами шутки, а послезавтра становятся откровенно опасными. Не будем забывать, что даже фея Динь-Динь пыталась застрелить Венди Дарлинг.

Именам, обличьям и размерам, обычаям и местам обитания, которые приписывают фэйри в народных легендах, нет числа, равно как и местным сюжетам, связанным с волшебным народом. Фэйри поразительно разнообразны: от крошечных портунов, которые упоминаются в старинных английских рукописях, до ирландских сидов, ростом не уступающих человеку; от скромных прусских барстуков, живущих под корнями деревьев, до изысканных дам при французском дворе фей; от одиноких урисков, обитающих по берегам шотландских озер, до развеселых итальянских сальванелли; от русских домовых, хранителей очага, до зловредных армянских алы. Фэйри прелестны и ужасны, обворожительны и несносны; их трудно отыскать – и от них невозможно избавиться. Они непрерывно меняют обличья от страны к стране, от сказки к сказке: не успели мы и глазом моргнуть, как они уже превратились во что-то новое.

Задумав эту книгу о наших Добрых соседях, мы попросили некоторых своих любимых писателей отправиться в Сумеречный мир (как называли Страну фей в старину) и принести оттуда истории о фэйри и злосчастных смертных, которых угораздило встретиться им на пути. «Только никаких малюток с мотыльковыми крылышками! – напутствовали мы своих посланцев. – Читайте старые сказки, идите дальше, ищите потайные, неизбитые тропы. Принесите нам истории о фэйри из далекого прошлого – и о том, как эти фэйри чувствуют себя в наши дни. Давайте посмотрим, как устроился волшебный народ в современном мире».

Все, что удалось добыть нашим путешественникам в царстве легенд и мифов, вы найдете в рассказах и стихотворениях, собранных в этой книге, – в историях о подменышах и ундинах, о тэнгу, о дубовике, о волшебных лисах и прочих оборотнях. В историях о феях-чаровницах, об эльфах-соблазнителях и – да-да! – даже о фее Колокольчик.

В одной старинной кельтской сказке (и народной балладе на тот же сюжет) влюбленный Король эльфов похищает и уносит под землю смертную королеву, а ее муж, король Орфео, отправляется в Страну фэйри, чтобы вернуть жену. Отпустив своих рыцарей и лучников и сменив богатые одежды на лохмотья, Орфео приходит ко двору фэйри под видом бедного арфиста и предлагает развлечь Короля эльфов музыкой. Сначала он играет веселую песню, потом – такую печальную, что весь двор обливается слезами. И, наконец, он принимается наигрывать «Пляску фэйри» – такую жизнерадостную и захватывающую, что даже сам Король эльфов, не утерпев, пускается в пляс. Когда затихает последняя нота, Король эльфов предлагает арфисту самому выбрать себе награду. «Чего ты желаешь больше всего на свете? – спрашивает он. – Золота? Серебра? Или, быть может, славы?» Но тут смиренный музыкант расправляет плечи и открывает свое настоящее имя. Он – король Орфео. И он не хочет ни богатства, ни славы, а хочет только одного: вернуть свою любимую жену. «Выбери что-нибудь другое!» – в гневе рычит Король эльфов. Но Орфео стоит перед ним молча, не склонив головы, – и эльфийский король, связанный собственным обещанием, вынужден отпустить смертных восвояси.

В этой книге вы найдете и веселые истории, и печальные, и такие же волшебные, как «Пляска фэйри». Пусть они откроют вам двери в Сумеречный мир… и помогут вернуться домой целыми и невредимыми.

Эллен Датлоу и Терри Виндлинг

Введение: Волшебный народ

[2]

Откуда взялся волшебный народ? Фольклористы и философы, историки, мистики и прочие бились над этим вопросом веками. Откуда взялись фэйри, на самом деле не знает никто (разве только сами фэйри, но они все равно нам не скажут). Знаем мы только то, что сказки о волшебном народе встречаются по всему свету, на всех континентах, и что вера в «сокрытый народ» на удивление широко распространена даже по сей день.

Некоторые исследователи усматривают в сказках о фэйри пережитки языческих верований: фэйри, говорят они, – это боги и богини древности, утратившие свое былое могущество. Другие утверждают, что волшебный народ – это древнее коренное население: мол, туземцы казались завоевателям магическими и сверхъестественными существами. В старину многие полагали, что фэйри – это падшие ангелы, изгнанные с небес, но не настолько испорченные, чтобы угодить прямо в ад. Другие думали, что фэйри – это неприкаянные души детей, умерших некрещеными. Некоторые заявляли, что Бог сотворил волшебный народ наряду с родом человеческим, и находили тому подтверждение в Библии: «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора…» (Ин. 10:16). Однако самая распространенная точка зрения, господствующая и в наши дни, заключается в том, что фэйри – это просто-напросто духи природы, такие же древние, как ветер или дождь: олицетворенные проявления живого духа, наполняющего всю органическую материю.

Алхимик Парацельс в XV веке разделил фэйри на четыре группы по четырем стихиям: к стихии воздуха он отнес сильфов, к стихии земли – гномов, к стихии воды – ундин, а к стихии огня – саламандр. Все эти духи, по его словам, состоят из плоти и крови и размножаются так же, как люди, но живут дольше человека и не обладают бессмертной душой. В XVII веке шотландский священник Роберт Керк писал, что фэйри «по природе суть среднее между человеком и ангелом» и что тела у них «легкие и переменчивые, подобные тому, что называют телом астральным; по природе они сродни сгущенному туману и лучше всего видны в сумерках»[3].

В XIX веке физиологией волшебного народа всерьез заинтересовались спиритуалисты[4], разделившие фэйри на два основных типа: духи природы, привязанные к каким-либо объектам на местности (реке, озеру, роще), и духи более высокого порядка, обитающие на астральном плане – между материей и мыслью. В начале XX века теософ[5] Чарльз У. Ледбитер, воодушевившись дарвиновской теорией эволюции, разработал сложную систему классификации волшебного народа. Он подразделил фэйри, обитающих на астральном плане, на семь уровней. По его убеждению, фэйри были исконным населением Англии, которому пришлось отступить под натиском людей, вторгшихся на Британские острова. Ледбитер составил многоуровневую схему, отражающую эволюцию фэйри. Схема эта начиналась с царства минералов и вела через стихии воды и земли к водорослям, грибам и бактериям. Далее фэйри поднимались по эволюционной лестнице через царство злаков и прочих травянистых растений к пресмыкающимся и птицам, морской флоре и фауне и, наконец, развились до состояния духов природы, связанных с той или иной из четырех стихий. Но и на этом эволюция не остановилась: духи природы продолжали развиваться, и некоторые из них поднялись сначала до уровня сильфов, затем – дэвов[6] и, наконец, ангелов. Ледбитер полагал, что на самой вершине эволюционной лестницы фэйри превратятся в так называемых «солнечных духов» и встанут рука об руку с людьми, которые тоже разовьются до этой стадии в более просвещенную эпоху[7].

Другой теософ, Эдвард Гарнер, утверждал, что фэйри анатомически родственны бабочкам и состоят из некоего вещества легче газа: потому-то люди (за исключением ясновидящих) и не могут их видеть. Функция фэйри в природе, по его мнению, состоит в том, чтобы служить связующим звеном между растениями и энергией солнца. Он писал: «Рост растения, который мы считаем обычным и неизбежным результатом взаимодействия трех факторов – солнца, семени и почвы, – в действительности был бы невозможен без строителей-фэйри»[8]. Франц Гартманн, доктор медицины, был убежден, что фэйри играют определенную роль в человеческой психологии: «…духи природы обитают не только во внешнем мире, но и внутри нас, – и ни один человек не сможет овладеть собой в совершенстве, если не изучит досконально свою собственную природу и ее обитателей»[9].

Пока спиритуалисты в своих журналах и лекциях спорили о том, сколько фей умещается на острие иглы или витает на высотах астрального плана, неграмотные крестьяне изо всех сил старались не привлекать к себе внимания фэйри. Чтобы отделаться от волшебного народа – отогнать его прочь от дома и домашнего скота, от новорожденных детей и незамужних девушек, – в ход пускали всевозможные амулеты, талисманы и заговоры. Хотя считалось, что иногда фэйри помогают людям, чаще их рассматривали как докучливых существ, чересчур обидчивых и в гневе опасных. Было общеизвестно, что сделки с волшебным народом ненадежны, а сокровища эльфов зачастую несли на себе проклятие. Смертный, случайно забредший в Страну фей, мог остаться там навсегда или вернуться дряхлым стариком, не заметив, как прошло время. Говорили, что фэйри свертывают молоко, губят урожай и вызывают бесплодие у коров; на волшебный народ возлагали вину за болезни и сумасшествие, врожденные уродства и прочие беды непонятного происхождения. Даже добрые фэйри соблюдали какие-то свои правила и запреты, для человека непостижимые, а потому здравый смысл подсказывал, что обходиться с ними следует предельно вежливо и очень, очень осторожно. Многие поверья и сказки предостерегают об опасностях мира фэйри. Никогда не ешь эльфийскую еду, – советуют они, – а не то застрянешь в Волшебной стране навсегда. Не называй фэйри по имени – и ни за что не говори им, как зовут тебя самого. Не заключай с фэйри никаких сделок, не танцуй с ними и не подглядывай за их развлечениями. Если не хочешь, чтобы они тебя похитили, надевай рубашку навыворот и носи с собой что-нибудь железное.

Известно немало сказок о том, как фэйри похищают человеческих детей, чаще всего новорожденных, а иногда и взрослых людей, в особенности повитух и музыкантов. Забрав дитя, они оставляют вместо него в колыбели подменыша. Иногда подменыш – это просто кусок дерева, на который фэйри «навели чары», чтобы он выглядел как ребенок. В других случаях фэйри подкидывают на место здорового человеческого ребенка своего собственного детеныша, хилого и болезненного, а иногда роль подменыша выполняет какой-нибудь сварливый старичок из волшебного народа. Ребенка, которого унесли в Страну фей, некоторое время будут ласкать и баловать – пока он не надоест. После этого фэйри его прогонят (и человек будет тосковать по ним до конца своих дней) или сделают своим рабом (и он будет служить волшебному народу, пока не умрет). Некоторые утверждают, что раз в семь лет фэйри должны выплачивать кровавый оброк аду и что смертных они похищают для того, чтобы не приносить в жертву кого-то из волшебного народа. В одной старинной сказке такой жертвой едва не стал рыцарь Тэм Лин, но его спасла смертная возлюбленная: в канун Дня всех святых она сумела перехитрить Королеву фей и заставила ее отпустить Тэм Лина.

Среди фэйри встречаются прекрасные, соблазнительные создания – но горе тому, кто ищет их поцелуев! Любовные связи с фэйри редко приносят людям счастье. Широко известна шотландская легенда о Томасе-Рифмаче – арфисте, который поцеловал Королеву эльфов под деревом на Эйлдонском холме. За один этот поцелуй ему пришлось отслужить в Волшебной стране семь лет. И Томасу еще повезло: многие парни и девушки, которые повстречали в сумерках пленительных красавиц или сладкоречивых незнакомцев и отдавали им свое сердце, вскоре умирали, сраженные неведомой болезнью. Иногда фэйри сочетаются браком со смертными, но, как правило, и эти истории кончаются плохо – будь то для женщины, вышедшей замуж для эльфа, или для мужчины, взявшего себе жену из фэйри. Ирландские тюлени-оборотни всегда покидают своих смертных мужей и жен, возвращаясь в море, а японские оборотни-лисы крадут у своих мужей жизненную силу. Дети, которые рождаются от таких союзов, обычно растут одинокими и печальными: в них слишком много человеческого для жизни в Волшебной стране и слишком много сверхъестественного для жизни среди людей.

В некоторых традициях проводится четкое различие между добрыми и злыми фэйри – иначе говоря, между теми, которые благосклонны к людям, и теми, которые стремятся причинить нам вред. В шотландском фольклоре добрые фэйри собираются при Благом дворе, а злые – при Неблагом, которым правит темная королева Никнивин. В древних скандинавских мифах льёссальвы (светлые эльфы) изображаются как величественные и милосердные создания, обитающие в небесном мире под названием Альвхейм, а дёккальвы (темные эльфы) – как подземные жители, внушающие ужас и страх. Но есть и другие традиции, согласно которым всякий фэйри бывает то добрым, то злым – в зависимости от обстоятельств или по собственной прихоти. Нередко фэйри описывают как существ аморальных – не имморальных (безнравственных), а просто не имеющих никакого понятия о морали, чуждых человеческим представлениям о добре и зле.

Выдающаяся английская фольклористка Кэтрин Бриггз избегала определений «добрые» и «злые», предпочитая подразделять фэйри на «одиноких» и «строевых». Она отмечала, что в обеих этих категориях встречаются фэйри, которые «могут творить зло – убивать или поражать болезнью всякого встречного, как шотландские слуа; похищать рожениц, давно не ходивших в церковь, или некрещеных младенцев, подкидывая вместо них поленья, одушевленные колдовством, или своих собственных хворых детишек, – а могут и оказаться безвредными или даже полезными – как духи плодородия, помогающие распускаться цветам или приносящие удачу домашнему скоту и детям». Одинокие фэйри обычно связаны с какой-то определенной местностью – болотом, озером, корнями дерева, каким-нибудь конкретным холмом или домом. Строевые фэйри, в отличие от одиноких, общительны и непоседливы, а их любимые занятия – охота, пиры, танцы и приемы при дворе. «В особенности это верно, пожалуй, для Британских островов, – пишет Бриггз, – хотя и во Франции, в Италии, Скандинавии и Германии рассказывают такие же сказки о балах, пирах и кавалькадах волшебного народа»[10].

Другие фольклористы – вслед за Парацельсом с его системой подразделения духов на земляных, воздушных, водяных и огненных – классифицируют фэйри не по особенностям характера, а по принадлежности к той или иной стихии. Фэйри, связанные с землей, встречаются в сказках разных народов чаще всего. Они живут в пещерах, полых холмах и глубоко под землей и нередко очень искусны в работе с драгоценными металлами. К этой категории относятся коблинау, обитающие в холмах Уэльса, индийские гандхарвы, эрдлюитлы из Северной Италии, финские маанвэки, норвежские труссеры, польские карзалеки, исландские илли, всевозможные карлики-кузнецы из древнескандинавской мифологии и ганы из легенд индейского племени апачей. С землей ассоциируются также лесные и древесные духи – скрытные азизы из Западной Африки, му из Папуа – Новой Гвинеи, китайские шиньсинь, итальянские сильваны, британские дубовики, шведские скогсры, бирманские куляки, малайские ханту-хутан, индонезийские бела, пату-пайярехе из преданий маори и маниту из поверий канадских алгонкинов. Некоторые земляные фэйри охраняют стоячие камни (как бретонский куриль – крошечный фэйри с перепончатыми лапами) или обитают в песках пустынь (как аравийский аль-аль-траб).

К числу фэйри, связанных с воздушной стихией, относятся всевозможные крылатые эльфы и сильфы, а также духи, обитающие в небесах. В самых древних преданиях о волшебном народе воздушные фэйри фигурируют реже, чем земляные, но современные иллюстраторы и авторы детских книг предпочитают их всем остальным типам фэйри. Примеры этой категории – сияющие ирландские сульты, «звездный народ» алгонкинов, полинезийские атуа, льёссальвы из скандинавских мифов и пери из персидских легенд, спящие на облаках и питающиеся ароматами. Со стихией воздуха связаны и фэйри, отвечающие за погодные явления – например, мистрали, бури или смерчи. Таковы корнуольские спригганы, славонские вилы, сербские и хорватские винтоаселе, румынские русали и озорные итальянские фоллетти.

Самые известные из огненных фэйри – саламандры, духи огня, которых высоко чтили алхимики эпохи Возрождения. Кроме того, с огнем связаны джинны – коварные духи из персидских сказок и дрейки (или дракены, огненные фэйри из фольклора Британии и других стран Западной Европы), которые выглядят как стремительно летящие огненные шары и пахнут тухлыми яйцами. Блуждающие огоньки, что сбивают путников с дороги и заводят в трясину, – еще одна разновидность духов огня: эллильданы водятся в топях Уэльса, тине ши – на Гебридских островах, спанки – на юго-западе Англии, фу буланже – на островах пролива Ла-Манш, канделы – на Сардинии, фоуки фатуи – в Северной Италии. Со стихией огня ассоциируются и фэйри, хранящие домашний очаг, – такие как литовская габия и французский натру-месье. В древних египетских сказках упоминаются музайяара – соблазнительные огненные фэйри, а в японском фольклоре – огненные духи акаму, очень опасные.

Водяные фэйри подразделяются на морских и пресноводных. К морским относятся всевозможные ундины и тритоны, тюлени-оборотни и сирены разного рода, включая западноевропейских селки, шотландских дине мара и финфольков, ирландских мерроу, греческих нереид, скандинавских хаффру, французских маль-де-мер и бретонских гроах-вор. Пресноводные фэйри обитают в реках и озерах, прудах и родниках, на болотах и топях, а некоторые – повсюду, где только найдется пресная вода. Как это свойственно фэйри вообще, одни из них добры и милосердны, а другие – необыкновенно коварны. К их числу принадлежат опасные никсы и келпи, что водятся в реках Англии, драки из реки Сены, что во Франции, немецкие меревипер – водяные девы Дуная, армянские хотот, македонские юди, лапландские какке-хальде, бельгийские клудде, индийские джалпари, итальянские мании, ирландские фуат, ламинаки из фольклора басков, японские каппы, сладкоголосые эстонские накки и застенчивые шведские нокки, которых можно увидеть только в вечерних сумерках или на рассвете.

* * *

Итак, фэйри известны по всему миру (как явствует из этих кратких перечней), но нигде они не встречаются в таком разнообразии и не распространены так широко, как на Британских островах. И, вероятно, именно поэтому они так часто фигурируют в английской литературе. Фэйри встречаются уже во многих рыцарских романах Средневековья (хотя обычно называются там по-другому: сам термин «фэйри» появился относительно поздно). Эти старинные истории полны упоминаний о сверхъестественных существах, которые владеют магией, обитают в заколдованных местах, куют волшебное оружие и соблазняют или околдовывают простодушных смертных. Одна из таких созданий – знаменитая Владычица Озера, от которой король Артур получил свой магический меч Экскалибур. В сказаниях о короле Артуре и рыцарях Круглого стола фэйри и подобные им существа встречаются буквально на каждом шагу, особенно в тех легендах, которые относятся к валлийской и бретонской традициям (например, в великолепных «Лэ Марии Французской», написанных при англо-нормандском дворе в XII веке). В «Кентерберийских рассказах» Чосера (XIV век) Батская ткачиха с грустью говорит о королеве фей и ее веселой свите времен короля Артура, когда «по всей стране звучало эльфов пенье», – и противопоставляет те давние времена нынешним, когда «эльфов не увидит уж никто»[11].

Французский рыцарский роман XIII века «Гуон Бордоский» пользовался большой популярностью среди английских читателей. Эта фантастическая история о короле Обероне, королеве Маб и рыцарях эльфийского двора прославилась как источник вдохновения для тех пьес Уильяма Шекспира, в которых действуют фэйри. Шекспир, по-видимому, был хорошо знаком и с английским фольклором, из которого во многом заимствованы портреты эльфов и стихийных духов, враждующих между собой, строящих козни и резвящихся в его «Буре» и «Сне в летнюю ночь». Эти два произведения, наряду со знаменитым монологом Меркуцио из «Ромео и Джульетты», где речь идет о «королеве Маб», – самые знаменитые и влиятельные образцы английской литературы о фэйри. И в этом – причина, по которой крохотные фэйри, размером «с камушек агата в кольце у мэра»[12], в наши дни куда более известны, чем их собратья ростом с человека, действующие во многих более древних историях. Разумеется, фэйри фигурируют и в поэме Эдмунда Спенсера «Королева фей», написанной в конце XVI века, – но спенсеровский двор фэйри заимствован, скорее, из итальянских романов, чем из местных, британских легенд.

В XVII веке преданиями о фэйри вдохновлялся Майкл Дрейтон: в его сатирической поэме «Нимфидия, или двор фей» действуют король Оберон, королева Маб и незадачливый эльфийский рыцарь Пигвиггин. В поэтическом сборнике Роберта Геррика «Геспериды» (середина XVII века) Оберон тоже изображен в сатирическом ключе, но Страна фей предстает более темной и чувственной, чем у Дрейтона. В XVIII веке фэйри вновь дают о себе знать – не только явно, в эпической поэме Александра Поупа «Похищение локона», но и косвенно, в великой сатире Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера»: создавая мир лилипутов, Свифт использовал многие традиционные представления об эльфах и феях.

В том же столетии епископ Томас Перси начал собирать старинные народные баллады, которые затем опубликовал в сборнике «Реликвии древней английской поэзии». Если бы не Перси, многие образцы народной поэзии, вероятно, были бы утрачены для нас навсегда: например, ему удалось спасти ценную рукопись, которую один фермер уже собирался пустить на растопку. Труды Перси оказали большое влияние на немецких романтиков, которые, в свою очередь, вдохновили таких видных деятелей английского романтизма, как Сэмюел Тейлор Кольридж, Роберт Саути, Перси Биши Шелли и Джон Китс. Все эти поэты воспевали фэйри в своих стихах, примерами чему служат такие известные стихотворения Китса, как «Ламия» и «La Belle Dame Sans Merci» («Прекрасная безжалостная дама»). К концу XVIII века о феях и эльфах писали уже многие и многие поэты и прозаики, такие как Том Мур, Томас Худ, Аллан Каннингем и, в особенности, Джеймс Хогг по прозвищу «Эттрикский пастух». Большую часть жизни Хогг действительно работал пастухом, но при этом сочинял стихи и сказки, основанные на шотландских народных легендах.

Друг Джеймса Хогга, шотландец Вальтер Скотт, тоже был одним из тех писателей, которые испытали влияние баллад, собранных епископом Томасом Перси. Романы Скотта полны отсылок к шотландским преданиям о фэйри, и сам он сыграл важную роль в движении фольклористов начала XIX века. В его сборник «Песни шотландской границы», наглядно доказавший многим читателям ценность шотландского народного наследия, вошли такие знаменитые баллады об эльфах, как «Томас-Рифмач» и «Тэм Лин». Кроме того, Скотт возглавил группу поэтов и любителей старины, поставивших своей целью сохранить деревенские поверья и легенды, которые оказались на грани исчезновения из-за стремительной урбанизации страны. Изо всех сказок и баллад Скотт больше всего любил те, в которых речь шла о волшебном народе: в юные годы он был убежден, что фэйри существуют на самом деле, и, по большому счету, до самой смерти не утратил веры в «то, что оку смертному не зримо»[13].

Влиянию Скотта отчасти обязаны два обширных собрания «эльфийского» фольклора, увидевшие свет в начале XIX века: «Мифология волшебного народа» Томаса Кейтли и «Легенды и предания об эльфах, собранные на юге Ирландии» Томаса Крофтона. Они оказались невероятно популярны и повлекли за собой настоящую лавину литературы, посвященной народным преданиям и сказкам: за сборниками Кейтли и Крофтона последовали книги преподобного Сабина Бэринг-Гулда, Анны Элизы Брэй, Джозефа Джейкобса и многих, многих других. Фольклор в те времена был еще новой, малоизведанной областью (достаточно сказать, что сам этот термин появился только в 1846 году), так что подобные книги вызывали большой интерес и жаркие обсуждения среди викторианских писателей и художников. Вдобавок, в английских журналах того периода часто печатались волшебные сказки и стихотворения немецких романтиков, тоже влюбленных в народные легенды, – Иоганна Вольфганга фон Гёте, Людвига Тика, Новалиса и прочих. Особенно очаровала викторианских читателей повесть «Ундина» немецкого писателя Фридриха де ла Мотта Фуке – история морской девы, полюбившей земного рыцаря и возмечтавшей обрести бессмертную душу. Под влиянием «Ундины» появилось множество сказок, картин и пьес, трактовавших на все лады тему роковой любви между смертными и фэйри (в том числе – знаменитая «Русалочка» датского писателя Ганса Христиана Андерсена). Подобные сюжеты находили живой отклик у читателей, увлекавшихся оккультизмом, – а таковых появилось немало, как только пришедший из-за океана спиритуализм завоевал умы и сердца англичан. Все эти факторы в совокупности подняли могучую волну интереса к фэйри, не знавшую себе равных за всю историю Британии. Никогда еще волшебный народ не пользовался такой популярностью среди всех сословий, от рабочих до аристократов, – и никогда еще ему не отводилось такое важное место во всех формах искусства.

В изобразительном искусстве усилиями художников, шедших по стопам Иоганна Генриха Фюссли и Уильяма Блейка[14], – таких, как Джозеф Ноэль Пейтон, Джон Анстер Фицджеральд, Ричард Дадд, Ричард Дойл, Дэниел Маклис, Томас Хизерли, Элеанора Фортескью-Брикдейл и многие другие, – возник целый жанр викторианской сказочной живописи, образцы которой украшали собой престижные галереи и выставки Королевской академии искусств. Это была живопись для взрослых, не для детей. Например, многие полотна Джона Анстера Фицджеральда полны мрачных, галлюцинаторных образов и аллюзий на опиумные кальяны и препараты опия[15]. Сказочные картины Ричарда Дадда, чья страсть к прорисовке деталей граничила с одержимостью, были созданы в лечебнице для душевнобольных: художника поместили туда принудительно, после того как он в припадке безумия убил собственного отца. Нередко фэйри изображались подчеркнуто сладострастными, как на гигантских полотнах Джозефа Ноэля Пейтона, где обольстительные эльфийские девы щеголяют полуодетыми, а то и вовсе нагими. Жанр сказочной живописи давал викторианским художникам возможность безнаказанно обращаться к теме сексуальности в те самые годы, когда в светском обществе эта тема была под самым строгим запретом. Нагота на картинах становилась приемлемой, если ее дополняли прозрачные крылышки.

Страсть к волшебному народу, охватившая взрослое население Британии в викторианскую эпоху, отчасти объясняется и теми бурными переменами, которые влекла за собой промышленная революция. Страна расставалась со своим сельским прошлым и мчалась навстречу механизированному будущему. Огромные участки сельской местности приходили в упадок из-за строительства заводов и деградации пригородных зон, и в этом контексте сказочная живопись и книги об эльфах питали чувство ностальгии по уходящему навсегда пасторальному образу жизни. Искусство прерафаэлитов с его фантазиями о Средневековье и эстетикой высокого индивидуального мастерства служило противовесом бездушному новому миру, порожденному современными формами массового производства. («На каждый локомотив, который вы построите, я нарисую очередного ангела!» – поклялся Эдвард Берн-Джонс.) Движение «искусств и ремесел», выросшее на почве прерафаэлитских ценностей, эксплуатировало фольклорные темы и образы фэйри так широко, что к концу XIX века эльфов и фей уже можно было встретить в любом мало-мальски состоятельном доме: изображения волшебного народа красовались на обоях и драпировках, керамике, витражах, художественной ковке и так далее. Благодаря новым типографским методам стали появляться великолепно иллюстрированные книги волшебных сказок, формально предназначенные для детей, но, судя по затратам на производство, ориентированные, скорее, на взыскательный вкус взрослого читателя (и на растущее племя книголюбов-коллекционеров). Замечательные иллюстрации для этих изданий создавали Артур Рэкем, Эдмунд Дюлак, Уорик Гобл, братья Робинсон, Джесси М. Кинг и многие другие выдающиеся художники. Джесси М. Кинг, подобно Уильяму Блейку, всей душой верила в фэйри. Ее прелестные иллюстрации основывались, по собственным ее словам, на тех визионерских картинах, которые открывались ей с помощью «третьего глаза».

В викторианском мире, еще не знавшем кинематографа и телевидения, театр, балет и опера занимали гораздо более важное место в сфере массовых развлечений, чем сегодня, – и оказывали гораздо большее влияние на изобразительное искусство и литературу. В 30-е годы XIX века лондонская публика с восторгом встречала новый романтический балет (пришедший на смену формальному, классическому), представлявший зрителю драматизированные истории любви между смертными и духами-фэйри. Благодаря таким нововведениям, как танцы «на пальцах» (на пуантах) и усовершенствованные методы газового освещения, на сцене научились воссоздавать великолепные подобия Волшебной страны, обеспечившие, в частности, колоссальный успех балета «Сильфида» на сюжет о трагической любви эльфийской девы к смертному юноше. Театральные постановки волшебных сказок сопровождались изощренными спецэффектами, и каждый очередной спектакль стремился превзойти зрелищностью все предшествующие.

Массовую популярность приобрела и музыка на темы, связанные с фэйри. Ее писали по большей части немецкие композиторы: достаточно упомянуть оперу Вебера «Оберон», «Ундину» Гофмана (по мотивам «Ундины» Фуке), «Фей» Вагнера и увертюру Мендельсона «Сон в летнюю ночь». Харизматичные музыканты, сочинявшие и исполнявшие «музыку фей» для арфы, под стать сегодняшним поп-звездам собирали вокруг себя толпы очарованных поклонниц, не пропускавших ни одного концерта. Своей вершины это музыкальное направление достигло в творчестве Чайковского, великого русского композитора, в одночасье покорившего Лондон (а с ним и всю Европу). Его сказочные балеты («Лебединое озеро», «Спящая красавица» и «Щелкунчик») нашли живейший отклик в сердцах викторианской публики, обожавшей всё, что связано с эльфами и волшебством.

В художественной литературе викторианской и эдвардианской эпох фэйри тоже завоевали себе видное место. Некоторые книги о волшебном народе были рассчитаны на взрослого читателя – такие как «Волшебные сказки для взрослых» Энн Теккерей, «Королевские идиллии» Теннисона и стихотворения Уильяма Морриса, основанные на легендах о короле Артуре, а также более поздняя, рубежа XIX–XX веков, превосходная поэзия в духе «кельтских сумерек», которую сочиняли Уильям Батлер Йейтс и Уильям Шарп (писавший под псевдонимом «Фиона Маклауд»). Но еще с начала XIX века набирала силу новая тенденция: с каждым десятилетием появлялось все больше и больше сказочной литературы, предназначенной для детей.

Викторианская эпоха романтизировала до предела саму идею «детства». До тех пор история не знала ничего подобного: четкой границы между детством и взрослой жизнью попросту не существовало. Считалось, что ребенок рождается во грехе и нуждается в строгой дисциплине, чтобы стать цивилизованным и богобоязненным членом общества. Но во времена королевы Виктории на смену этому убеждению пришло прямо противоположное: стали полагать, что ребенок от природы невинен, а детство было переосмыслено как некий золотой век, блаженная пора фантазий, игр и новых открытий, которыми наслаждаются те, кто еще не обременен обязанностями взрослого. Матерей поощряли окружать своих чад неотступной заботой и лаской (по примеру самой королевы Виктории) – и все это в сочетании с ростом благосостояния среднего класса повлекло за собой бурное развитие рынка детской литературы.

Детская литература XVIII века была чудовищно скучной: основную ее долю составляли благочестивые назидательные книжки. Но уже к началу XIX столетия английские дети и их родители узнали и полюбили собрания сказок братьев Гримм и Ганса Христиана Андерсена. Издатели и писатели обратили на это внимание, и вскоре стали появляться сборники волшебных сказок, действие которых происходило на Британских островах. В их числе были и старинные местные предания о волшебном народе, адаптированные к детскому восприятию, упрощенные и очищенные от всяких намеков на секс. Некоторые авторы не ограничивались пересказами традиционных сюжетов и создавали новые волшебные сказки для детей, находя очаровательное и оригинальное применение различным фольклорным мотивам. В числе таких сказок – «Король Золотой реки» Джона Рескина, «История Мальчика-с-пальчик» Шарлотты Йонг, великолепный «Рынок гоблинов» Кристины Россетти, «Дети воды» Чарльза Кингсли, «Фея Мопса» Джин Ингелоу, «Принцесса и гоблин» Джорджа Макдональда, «Пак с Волшебных холмов» Редьярда Киплинга и «Питер Пэн в Кенсингтонском саду» Дж. М. Барри.

Фольклорист Джек Зайпс в своей замечательной книге «Викторианские волшебные сказки» подразделяет детскую литературу, публиковавшуюся с 1860 года, на два основных типа: «традиционную» и «утопическую». Среди «традиционных» сказок иногда попадались хорошие (наподобие повестей Джин Ингелоу и рассказов о привидениях, которые сочиняла Мэри Луиза Моулсворт), но в большинстве своем это были слащавые истории-однодневки о феях, усыпанных волшебной пыльцой и порхающих на мотыльковых крылышках, и о послушных маленьких мальчиках и девочках, не причиняющих никому хлопот. «Утопические» сказки-фантазии, напротив, служили примерами «глубокой веры в могучую силу воображения»[16], способную преобразить английское общество. Джордж Макдональд, Льюис Кэрролл, Оскар Уайльд, Лоуренс Хаусман, Форд Мэдокс Форд, Эдит Несбит (в поздний период своего творчества) и многие другие выдающиеся писатели создавали поистине магические сказки, которые играли исключительно важную роль в культуре викторианского общества, открывая перспективы для новой, лучшей жизни. Популярность утопических фантазий легко объясняется породившим их культурным контекстом: бурная индустриализация влекла за собой грандиозные общественные потрясения. Феи порхали по сценам лондонских театров и гнездились в буколических пейзажах на стенах художественных галерей, но стоило только выйти на городские улицы, как дорога до Неверлэнда становилась длиною в тысячи миль. На улицах этих кишели нищие и калеки, проститутки (в том числе малолетние) и бездомные, отчаявшиеся люди, не нашедшие себе места под солнцем в изменившемся мире.

Пока высшие классы восхищались иллюстрированными книжками об эльфах и танцующими нимфами, пока дети богачей хлопали в ладоши, чтобы вернуть к жизни фею Динь-Динь, для простого народа, сельского и городского, фэйри оставались олицетворением смертельной опасности. Об изящных крылатых девах, созданных искусством художников и танцовщиц, здесь и речи не шло: в народной традиции по-прежнему царили древние жители холмов, внушающие ужас и трепет. На протяжении всего XIX века британские газеты то и дело сообщали о встречах с эльфами, об эльфийских проклятиях и о людях, похищенных волшебным народом. Самый знаменитый из подобных случаев, произошедший уже под конец XIX века, в 1895 году, приковал к себе всеобщее внимание. Газеты сообщили о гибели молодой ирландки Бриджит Клири: родные и соседи убили ее, приняв за эльфийского подменыша. Все началось с того, что Бриджит тяжело заболела, и ее семья обратилась к знахарю. Тот заявил, что молодую женщину похитили и забрали под волшебный холм, а вместо нее оставили хворое эльфийское отродье, чарами придав ему сходство с Бриджит. Чтобы заставить подменыша открыться, сказал знахарь, нужно подвергнуть его нескольким испытаниям, – и эти испытания оказались настолько суровыми, что бедняжка Бриджит умерла. Майкл Клири, муж покойной, убежденный в том, что они убили подменыша, отправился к форту фэйри и принялся ждать свою «настоящую» жену: знахарь пообещал ему, что та выедет из-под холма верхом на белоснежной лошади. Исчезновение Бриджит вскоре заметили, тело нашли, ужасное преступление вышло на свет, и Майкла вместе с другими родными и соседями убитой привлекли к суду. И этот вопиющий случай был далеко не единственным: в газетах викторианской эпохи регулярно появлялись заметки о жестоком обращении с людьми, которых по ошибке принимали за фэйри. Обычно жертвами становились маленькие дети, родившиеся с физическими изъянами или пораженные внезапной изнурительной болезнью. Только в XX столетии поток сообщений о людях, похищенных эльфами, начал иссякать – когда на смену пришли слухи о людях, похищенных инопланетянами.

Последняя «встреча с фэйри», сообщение о которой было широко растиражировано британской прессой, произошла в тихой йоркширской деревушке Коттингли в 1917 году, когда шестнадцатилетняя Элси Райт и ее десятилетняя двоюродная сестра Френсис Гриффитс сделали у себя в саду поддельные фотоснимки резвящихся фей. Мать Элси отослала фотографии Эдварду Гарднеру, главе Теософского общества, а тот передал их сэру Артуру Конану Дойлу (создателю Шерлока Холмса)[17]. По современным стандартам эти фотографии не очень убедительны, но в те времена даже профессионалы не смогли обнаружить признаков подделки. Конан Дойл опубликовал фотографии, сочтя их подлинными, и феи из Коттингли произвели бурную сенсацию, поддержав уже начавшую было угасать моду на фэйри. Только на склоне лет, в 80-х годах XX века, Элси и Френсис признались, что феи на их фотоснимках в действительности были вырезаны из бумаги и закреплены в нужных позах шляпными булавками. Однако еще позднее, уже на смертном одре, обе кузины высказались не столь определенно, намекнув, что если не фотографии, то, по крайней мере, сами феи все-таки были настоящими.

Кэрол Силвер в своей захватывающей книге «Странные и тайные народы: фэйри и викторианское сознание» отмечает, что случай с феями из Коттингли оживил интерес к волшебному народу лишь ненадолго, а в более отдаленной перспективе, наоборот, стал одним из факторов, положивших конец «золотому веку» фэйри в искусстве и литературе. «Как ни странно, – пишет она, – фотографии, по всей видимости доказывавшие реальное существование фей, на деле лишили волшебный народ его былого величия и престижа <…> Теории, которые Гарднер разработал в попытках объяснить природу и функции фэйри, низвели последних до уровня домашних животных по интеллекту и до уровня насекомых – по физическим размерам».

Вдобавок, массовая популярность, которой пользовались фэйри на протяжении XIX столетия, автоматически означала, что последующие поколения сочтут их старомодными. Тем, кто пережил тяготы Первой мировой войны, не было дела до средневековых фантазий и сказок о феях, которыми развлекались их бабушки и дедушки. И все же стоит отметить, что на одной из самых популярных репродукций военного времени изображался простой деревенский мальчик, играющий на свирели в окружении фей. Эта милая картина англо-итальянской художницы Эстеллы Канциани называлась «Дудочник грез» и в те годы была такой же общеизвестной, как в наши дни – «Кувшинки» Моне. Сейчас она практически забыта, но в свое время соперничала в популярности со «Светом мира» Уильяма Холмана Ханта и, как говорят, пользовалась большой любовью среди солдат в окопах Первой мировой.

В середине XX века фэйри как будто вновь ушли под холмы и редко покидали свое Сумеречное королевство ради мира людей (если не считать тех приторно-сладких феечек, которые появлялись на иллюстрациях к детским книгам и в мультфильмах Диснея). Если как следует поискать, кое-где их все еще можно было обнаружить – например, в Ирландии, в сочинениях Джеймса Стивенса и лорда Дансейни. Но в массовое искусство фэйри так и не возвращались… до тех пор, пока один оксфордский профессор, некто Дж. Р. Р. Толкин, не начал писать об эльфах, населяющих мир Средиземья. Но уж тогда-то они вернулись и взяли свое сторицей!

Профессор Толкин был специалистом по фольклору, мифологии и древнеанглийской литературе, так что он отлично знал, что делает, когда создавал своих эльфов из «Хоббита» и «Властелина колец». Он спас эльфов из плена диснеевских мультиков и слащавых басенок и возвратил им былое величие, внушительный рост, грозную силу и неземную красоту. Книги Толкина были написаны и опубликованы еще в середине XX века, но только в 70-е годы они, наконец, возглавили списки бестселлеров и стали неотъемлемой частью британской и американской поп-культуры. Это, в свою очередь, вновь пробудило невероятный интерес ко всему магическому, чудесному и волшебному. От эльфов и драконов, единорогов, русалок и чародеев стало буквально некуда деться. Поклонники Толкина зарылись в книги по фольклору и принялись изучать эльфийский язык. «В чем причина этого повального увлечения? – спрашивала Элисон Лурье в статье для «Нью-Йорк ревью ов букс». – Быть может, это побочный эффект того сугубо материалистического и коммерческого мира, в котором мы живем? Следствие того, что в детстве нам недоставало простора для фантазии?»[18] По мнению Лурье, студенты той эпохи набросились на Толкина и фольклор с такой страстью из-за того, что расти им довелось на жидкой кашице телепрограмм и диснеевских мультфильмов, а не на великой классике детской литературы. В детстве им «недоставало простора для фантазии», и теперь они компенсировали эту недостачу, «со всем интеллектуальным энтузиазмом, романтическим пылом (и покупательной способностью) восемнадцати– или двадцатилетних завладевая тем вымышленным миром, которого были лишены в восемь или в десять лет». С некоторыми читателями, несомненно, так оно и произошло, но в целом объяснение Лурье не кажется мне удовлетворительным, потому что многие любители Толкина (и я в том числе) на самом деле читали в детстве классическую детскую литературу и вовсе не жаловались на недостаток простора для фантазии в восемь или в десять лет. В действительности Толкин просто доказал нам, что расставаться с вымышленными мирами вовсе не обязательно – ни в восемнадцать лет, ни в двадцать восемь, ни в восемьдесят восемь, если уж на то пошло. Возможно, сейчас эта мысль никого не удивит, но в 70-е годы прошлого века она была по-настоящему радикальной. Толкин отринул поствикторианское убеждение в том, что сказки годятся только для детей, и обратился к более давней, многовековой традиции сказок для взрослых – от «Беовульфа» до Уильяма Морриса. Он открыл дверь в Волшебную страну, и читатели увидели, что это не крохотная калитка, в которую пройдет только ребенок, а высокие и широкие врата, и за ними лежат неизведанные земли, по которым можно странствовать до конца своих дней.

В середине 70-х вышла еще одна книга, заманившая многих взрослых читателей в Сумеречное королевство. Это была энциклопедия «Фэйри», созданная британскими художниками Аланом Ли и Брайаном Фраудом и ставшая международным бестселлером, – в своем роде продолжение энциклопедии «Гномы», которую проиллюстрировал голландский художник Вил Гюйген. Но если на страницах «Гномов» изображались маленькие жизнерадостные существа, не имеющие ничего общего с угрюмыми и коварными гномами-кузнецами европейской народной традиции, то «Фэйри» твердо стояли на почве традиционного фольклора. Фэйри старинных британских легенд представали здесь во всем своем прекрасном и ужасном величии: порождения плюща, дуба и камня, вышедшие прямиком из британской земли, могущественные и дикие, как силы самой природы. Ли и Фрауд черпали вдохновение из викторианской сказочной живописи, но адаптировали эту традицию для нового поколения. Их «Фэйри», в свой черед, вдохновляли молодых художников на протяжении многих лет, и в наши дни нечасто можно встретить такое изображение фэйри (будь то в изобразительном искусстве, литературе или кино), которое в той или иной степени не было бы обязано этой влиятельной энциклопедии.

С середины 70-х и до наших дней появилось еще немало книг о фэйри, включая несколько «полезных определителей» и несравненные исследования фольклористки Кэтрин Бриггз. В области художественной литературы «Властелин колец» положил начало целому новому жанру фэнтези, ориентированному на взрослого читателя, и в результате выросло новое поколение писателей – как в Англии, так и в Северной Америке[19], – обращавшихся в поисках вдохновения к мифологии и фольклору и включавших в свои книги эльфов и фей. Действие этих книг может разворачиваться и в давно минувшие дни, и в Волшебной стране, и в современной городской обстановке. Например, Джон Краули в своем блестящем романе «Маленький, большой» использовал викторианские представления о фэйри, чтобы создать современную сказку, действие которой происходит в Нью-Йорке и его окрестностях. Эллен Кашнер в романе «Томас-Рифмач», удостоившемся двух престижных премий, проследовала за персонажем старинной шотландской баллады в чертоги Королевы эльфов. Патриция Энн Маккиллип в своей лиричной «Зимней розе» взглянула под новым, необычным углом на балладу о Тэм Лине, которая также легла в основу романа Памелы Дин «Тэм Лин» и повести «Огонь и болиголов»[20] Дианы Уинн Джонс. В романе Лизы Голдштейн «О механизмах солнца и луны» фэйри обнаруживаются в кругу драматургов елизаветинского Лондона, а Пол Андерсон («Буря в летнюю ночь») и Сара Хойт («К добру ли эта встреча при луне?») вновь обращаются к образам шекспировских фэйри. В новаторском романе Эммы Булл «Война за дубы» фэйри выходят на музыкальные подмостки Миннеаполиса 80-х, а в повести Чарльза де Линта «Джек, Победитель Великанов» – на улицы современного канадского городка. Холли Блэк в цикле «Зачарованная» рассказывает о девушке с побережья Нью-Джерси, оказавшейся эльфийским подменышем, а Мидори Снайдер в повести «Сад Ханны» – об эльфе-скрипаче из ирландского бара на Среднем Западе. И все это – лишь малая часть превосходной литературы о фэйри в жанре фэнтези, написанной за последние десятилетия. Что касается других жанров, то стоит упомянуть рассказы Сильвии Таунсенд Уорнер, которые сначала печатались в американском еженедельнике «Нью-Йоркер», а затем были переизданы в великолепном сборнике «Эльфийские королевства». Легендами о фэйри вдохновлены и многие произведения для детей, такие как «Хранительница народа» Фрэнни Биллингсли, «Волшебный флаг» Джейн Йолен и романы-лауреаты премии «Ньюбери» «Болотное дитя» Элоизы Макгроу и «Крепость погибели» Элизабет Мэри Поуп. Все эти книги я настоятельно рекомендую читателям. (А в конце этой книги вы найдете более обширный список рекомендаций.)

В области изобразительного искусства художник Брайан Фрауд, соавтор энциклопедии «Фэйри», вот уже более четверти века продолжает исследовать Волшебную страну. Он опубликовал множество артбуков (таких, например, как «Добрые фэйри, злые фэйри», «Эльфийский альбом леди Коттингтон» и «Руны Эльфландии») и в результате стал, пожалуй, самым известным в наши дни «портретистом фэйри». В числе других современных мастеров, рискнувших изображать этих изворотливых и неуловимых созданий, – художники Чарльз Весс, Деннис Нолан, Лорен Миллс, Рут Сандерсон, Гэри Липпинкотт, Марья Крейт Ли, Вирджиния Ли, Хейзел Браун, Тони Дитерлицци, Майкл Хаг и Эми Браун; фотографы Энн Геддс, Суза Скалора и Роуан Габриэль; а также скульпторы-кукольницы Венди Фрауд и Бекки Кравец. И этот перечень далеко не полон. Возрождение интереса к викторианской сказочной живописи повлекло за собой организацию влиятельной передвижной выставки, основанной Университетом штата Айова совместно с лондонской Королевской академией в 1997 году. В 2002 году Аббатство Даулас в Бретани представило зрителям грандиозную выставку фэйри в изобразительном искусстве – от иллюминованных рукописей XII века до наших дней. Тем, кто заинтересовался этой темой, я рекомендую обратиться к альбомам «Мастера викторианской сказочной живописи» (текст Джереми Мааса и др.), «Фэйри в викторианской живописи» (Кристофер Вуд) и «Феи, эльфы, драконы и прочие обитатели Волшебной страны» (под редакцией Мишель ле Бри и Клодины Гло).

О феях из Коттингли было снято два фильма: «Волшебная история» и «С феями шутки плохи» (по мотивам романа Стива Шилаги). Фэйри фигурируют также в двух детских фильмах Джима Хенсона, созданных в сотрудничестве с Брайаном Фраудом, – «Темный кристалл» и «Лабиринт». Коллекции «эльфийской моды» можно встретить в витринах нью-йоркских магазинов, на подиумах Парижа и на страницах иллюстрированной книги Дэвида Эллуонда, Юджинии Берд и Дэвида Даунтона «Феереальность: мода Волшебной страны». Традиционные баллады о фэйри, сложенные на Британских островах, в Бретани и Скандинавии, исполняют многие современные фольк-группы и музыканты, в том числе «Steeleye Span», «Pentangle», «Fairport Convention», «Kornog», Мартин Карти, Робин Уильямсон, Джонни Каннингем, «Solas», «Connemarra», «Garmarna», Керстин Блодиг, Лорина Маккеннит и Айне Миноуг. Элизабет Джейн Болдри выпустила альбом викторианской сказочной музыки для арфы («Harp of Wild and Dreamlike Strain»).

* * *

Теннисон в своем знаменитом стихотворении «Рога Эльфландии» сетует, что даже отголоски эльфийских охотничьих рожков уже почти не слышны: фэйри покидают леса и поля, отступая под натиском современной жизни. Это была излюбленная тема викторианцев: они полагали, что фэйри уходят из нашего мира и вот-вот исчезнут навсегда. Но, к счастью, викторианцы глубоко заблуждались (насколько я могу судить). На Британских островах, как и в других частях света, всевозможные волшебные племена по-прежнему живут и здравствуют – если возрождение интереса к фэйри в современной популярной культуре можно считать показателем их процветания. В Северной Америке эльфы и феи водятся повсюду: в книгах и на картинах, на футболках и чайных кружках, в магазинах игрушек, в музеях и на радиоволнах. И даже если эльфийские охотничьи рожки действительно умолкли, как полагал Теннисон, – что ж, невелика беда! В наши дни фэйри играют на электрических волынках, и авторы этой книги встречают их в самых неожиданных местах.

Лично я предпочитаю прислушаться не к Теннисону, а к другому поэту – Уильяму Батлеру Йейтсу, который действительно знал кое-что о фэйри, потому что верил в них всю свою жизнь. «Не поднимешь руки, – говорил он, – без того, чтобы повлиять на целые их сонмы, и без того, чтобы они повлияли на тебя». Они и впрямь повсюду. И, боюсь, теперь, когда вы принесли их к себе в дом на страницах этой книги, избавиться от них будет чертовски непросто.

Есть одно известное предание о шотландском домашнем фэйри, таком надоедливом, что люди, жившие с ним под одной крышей, все время пытались от него избавиться – но безуспешно. В конце концов он так их допек, что люди решили переехать в другой дом. Но как только старая крестьянская телега, доверху нагруженная пожитками, покатила по дороге, люди увидели, что фэйри сидит прямиком на этой куче скарба и приговаривает: «Славный денек для переезда!» Люди вздохнули и повернули обратно: стало ясно, что от домовика уже никак не отделаться. Так он и живет в этом доме по сей день, вместе с их потомками.

Точно так же ведут себя фэйри в искусстве и литературе. Мода на них приходит и уходит. Порою кажется, что волшебный народ ушел навсегда, подчинившись критикам, которые то и дело призывают писателей и художников обратиться к более серьезным темам. Но не успеем мы оглянуться, а фэйри уже опять тут как тут – и, ухмыляясь до ушей, приговаривают: «Славный, однако, денек для переезда!» Одним словом, они твердо намерены идти вместе с нами дальше и оставаться рядом во что бы то ни стало.

Терри Виндлинг

Мальчишки с Гусиного холма

[21]

За деревней – зеленый пригорок,

что зовется Гусиным холмом,

и живет там ватага мальчишек —

погоняет шалун шалуном.

Кто их матушка? – Нежная Малкин,

Роза Майская в белом цвету.

Кто отец им? – Мабонский Охотник

(эге-гей – и ату их, ату!).

Если куры нестись перестали,

и хозяйство пошло вперекос,

кто-то щиплет тебя среди ночи,

а с утра не расчешешь волос,

если суп из котла убегает

или гаснет огонь под котлом, —

всё они, озорные мальчишки,

что живут под Гусиным холмом!

Слышишь, пчелы над вереском вьются

и жужжат, выкликая весну?

Слышишь, камни гудят под ногами,

подпевая костру-ревуну?

То они, шутники и задиры,

эти Паки с навозной горы,

озоруют над нами украдкой —

не во зло, а заради игры.

Веют ветром они над полями,

издалёка приметив жнецов, —

и колосья на поле танцуют

под напевы лукавых мальцов;

скачет заяц для них на пригорке,

на вершине пасется олень,

и для них, сорванцов и буянов,

распевает зарянка – трень-брень!

Им известны все старые песни

и волшебных заклятий чуток,

чтоб туманы сгустить над полями

или выпить луну, как желток, —

захвати с собой камень куриный

и от холода виски глотни,

да рубаху надень наизнанку,

коль собрался идти мимо них.

Слава древнему рогу охоты,

от которого пела земля,

слава маю, цветущему маю,

и последним снопам на полях!

Слава, слава Зеленому Мужу,

и Луне в поднебесье ночном,

и веселой ватаге мальчишек,

что живет под Гусиным холмом!

* * *

Чарльз де Линт – писатель, музыкант и фольклорист родом из Нидерландов. Сейчас он живет в Оттаве (Канада) со своей женой Мэри Энн Харрис, художницей и музыкантом. Де Линт – автор множества романов, иллюстрированных новелл и сборников рассказов. В числе его недавних книг[22] – Medicine Road, Tapping the Dream Tree, «Призраки в Сети», «Семь диких сестер» и «Брошенные и забытые». Последние две книги номинировались на Всемирную премию фэнтези и вошли в список финалистов. Кроме того, Чарльз де Линт написал детскую книгу A Circle of Cats, проиллюстрированную Чарльзом Вессом, и несколько романов о фэйри («Джек Победитель Великанов», «Отведай лунного света», «Маленькая страна» и The Wild Wood).

Подробнее о творчестве де Линта можно узнать на его вебсайте: www.charlesdelint.com.

От автора

Играть музыку я люблю не меньше, чем писать книги. Время от времени мне попадается какая-нибудь песня с отличной мелодией, но на такие слова, которые мне петь не хочется. Так произошло с традиционной ирландской песней The Meet was at Matthews, которую я впервые услышал в альбоме 1979 года, записанном Джимми Кроули, исполнителем из графства Корк. Мелодия была очаровательная, но пелось в этой песне всего лишь о вечерней охоте на зайца. Я подумал, что лучше я буду петь о буйной ватаге фэйри, и так на свет появились «Мальчишки с Гусиного холма».

Чарльз де Линт

Катнип

[23]

История, которую я собираюсь рассказать, – это история о фэйри. Да-да, о самых настоящих фэйри, а еще – о том, как человека буквально катапультой забрасывает в приключения, стоит только нарушить закон фэйри. Разница только в том, что в сказках о фэйри люди далеко не всегда знают, какой закон они нарушают и почему.

Уж я-то должна была знать… Вообще-то я и знала. Я выросла среди Народа. Они украли меня в возрасте всего пары недель и оставили взамен в колыбельке одного из своих – моим родителям на воспитание. Так что я, в некотором роде, продукт обеих культур, человеческой и фэйриной. Подменыш как он есть.

История моя случилась в Нью-Йорке. Не в том, который на плакатах «Я ♥ Нью-Йорк», а в том, что за ним: в его подвалах и стенах, во всех закоулочках и лазейках его инфраструктуры. Называйте его Нью-Между-Йорком, если хотите, или просто Между-Йорком. Так его зову я. Народ вообще его никак не зовет. Они там просто живут. А меня они кличут Ниф – в детстве еще куда ни шло, но когда ты уже больше не ребенок… в общем, жаль, что они не выбрали что-нибудь не такое тухлое.

Короче, как-то раз – и не так уж давно, по правде, – сидела я себе на Народном Форуме со Снежным Колокольчиком и Ручейком. Болтали мы о мужчинах. Ну, вернее, болтала Ручеек – ее только что бросил селки[24], с которым она встречалась, – а мы с Колокольчиком слушали. Снежный Колокольчик – лебедка, в смысле, дева-лебедь, а Ручеек – подменыш вроде меня. Народный Форум – место открытое, там даже вампиров временами встретить можно.

В общем, сидели мы там, попивали нектар, лакомились печеньем и слушали, как Ручеек разоряется по поводу ее селки. Ну, то есть ее экс-селки.

– Мы повздорили насчет того, что я, мол, не понимаю, как это трудно – быть оборотнем, а я возьми да и скажи, что если ему так уж нужно, чтобы я поняла, пусть одолжит мне свою тюленью шкуру, а он…

Колокольчик издала звук – куда более лебединый, чем девичий. Ручеек сердито встряхнула черными косами над овалом лица – а оно у нее цвета корицы.

– Это все он виноват, – проворчала она. – Он свару начал. Говорит, ты мол, просто человек, ты понятия не имеешь, каково это, магии-то у тебя никакой нет. Ну, и я типа всё.

Я фыркнула.

– Можешь повторить это себе еще раз. Как ты вообще могла так сглупить?

Ручеек вздохнула.

– Все дело в любви, наверное. Она заставляет делать глупости.

– А. Любовь. Как будто ты что-то знаешь о любви.

– Уж побольше твоего, – отрезала Ручеек. – У меня уже была куча парней. А ты когда последний раз ходила на свидание?

Тут она меня сделала. Завести личную жизнь подменышу непросто. Среди Народа не так уж много таких, с кем можно закрутить. Многие с виду страшнее забившейся канализации и охотнее выпотрошат тебя, чем пригласят на танцы. Те, что покрасивее, умеют развлекаться, но у них типа как… темперамент. А с подменышами подменыши не встречаются. Нет, мы вместе тусуемся, болтаем, дружим даже, но вот встречаться – нет. Я имею в виду, кто пойдет гулять с человеком, когда кругом полно эльфов?

Снежный Колокольчик вытянула длинную белую шею и по-лебединому встряхнула стройными плечами.

– Кончайте пререкаться, – распорядилась она. – Слушать вас совсем не интересно. Никто из вас двоих понятия не имеет о любви. Вы – люди. Слишком хрупкие, чтобы вынести мощь настоящей страсти. Почувствуй вы хоть на секундочку жар желания, на какое способен малейший из Народа, вы бы обуглились и рассыпались, как подгоревший тост.

– Чушь собачья, – отозвалась я, а Ручеек даже ныть перестала.

– Знаешь, я эту цитату уже раньше слышала и, честно тебе скажу, ни разу не видала тому ни малейших доказательств. Сдается мне, это мы, люди, тут единственные, кто любит, – а вы, красавцы, только жрете нашу любовь. Ложками.

Колокольчик не то чтобы очень крупна собой. Белоснежная кожа, летящие волосы, огромные черные глаза – нежная и мечтательная, как бумажный цветок. Зато нрав у нее крутой и кусается она зло. Я целую минуту думала, что она сейчас на меня набросится, но лебедка в итоге только рассмеялась.

– У меня идея, – сказала она. – Ты докажешь мне, что люди знают о любви больше, чем Народ.

– С чего бы это? – осведомилась я.

– С того, что ты очень скоро убедишься в моей правоте. Я уже предвкушаю твой проигрыш.

– И что если я проиграю?

– Все как обычно, я думаю. Служба сроком на год и один день. У меня уже целую вечность не было человеческой служанки.

– А если я выиграю?

– Не выиграешь. Но если вдруг да – я принесу тебе дар. Любой, какой захочешь. Гений Центрального парка на Балу Солнцестояния нас рассудит, – она изящной волной поднялась на ноги и разгладила свой облегающий черный свитер. – Удачи.

Прежде чем я успела раскрыть рот, чтобы сказать, куда ей пойти со своим тупым пари, она уже выпорхнула за дверь.

– Ты крупно влипла, подруга, – прокомментировала Ручеек.

– Да вот еще, – отмахнулась я. – Нужно только не попадаться ей на глаза какое-то время, и тогда она сама обо всем забудет. Я ведь даже не сказала, что по рукам.

Ручеек выразительно поглядела на меня.

– Да ну тебя, девочка. Ты, что ли, устанавливаешь тут правила? Если скажешь, что вне игры, она все равно получит выигрыш – сама же знаешь!

Ага. Я знала.

– Ты должна мне помочь, Ручеек! – взмолилась я. – Что мне теперь делать?

Она задумчиво посмотрела на меня.

– Я полагаю, ты могла бы попросить о помощи Гения Нью-Йоркской публичной библиотеки. Говорят, он знает вообще все.

– Хорошая идея. Спасибо, Ручеек! Ты просто прелесть.

И вот я вышла с Форума и по междупутям отправилась прямиком в Нью-Йоркскую публичную библиотеку – расспрашивать Гения про любовь.

Правильное название – genius loci, хранитель места. Их целая команда, и они – самые что ни на есть нью-йоркские из всего нью-йоркского Народа. Если здание, или парк, или даже улица существует достаточно долго, и люди любят ее и считают важной и нужной – ба-бах! появляется гений места. Как по волшебству. Гений Нью-Йоркской публичной библиотеки не так стар, как, например, Гений Бродвея, и не так могуществен, как Гений Центрального парка, но и он производит впечатление, уж поверьте.

Гений НИПБ говорит на всех языках, на каких в ней только есть книги, и обладает обширными знаниями во всех представленных в коллекции областях – от сельского хозяйства до зоологии. Он может (и будет, если его не остановить) рассуждать на любую тему до бесконечности. Он в некотором роде симпатяга – в таком долговязом, патлатом и близоруком роде – и приятно шелестит на ходу.

– Любовь… – задумчиво промолвил он. – Весьма богатая тема. И опасная. Можно поинтересоваться, почему вы решили заняться вашими изысканиями именно здесь?

– У меня пари с лебединой девой, – просто сказала я. – Я должна доказать, что люди знают о любви больше, чем Народ.

Он вздохнул.

– И как же вы намерены выиграть это ваше… э-э-э… пари?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Думала, я попрошу вас мне помочь.

Он стащил с носа огромные квадратные очки и принялся протирать их белым платком.

– Primus[25], – сказал он довольно сухо, – будучи сам сверхъестественным существом, я отнюдь не эксперт по человеческой любви. Secundus[26], я вам не педагог. Я просто хранилище знаний и мнений предположительно человеческой природы. Короче говоря, на вопросы я не отвечаю. Это делают за меня книги.

– О… – Все оказалось несколько сложнее, чем я думала. – Ну, тогда… тогда я, наверное, прочитаю парочку книг об этом.

Очки вернулись на свое место.

– Читать – это хорошо, – сказал он. – История делает человека мудрее, поэзия – остроумнее, математика – утонченнее, натурфилософия – глубже, нравственное чтение – серьезнее, а логика и риторика сообщают ему умение спорить.

Он уставился на меня оптимистичным выжидательным взглядом – ни дать ни взять голубь, подлетевший за крошками. Я бодро кивнула, будто поняла, о чем он толкует, но Гения так легко не обжулить.

– Я цитировал Фрэнсиса Бэкона, дитя, – вздохнул он. – Эссе «Об учении». Кстати, рекомендую.

– «Об учении». Бэкон… А про любовь там что-нибудь есть?

Он снова отвернулся к столу.

– В некотором роде. Итак. Нью-Йоркская публичная библиотека открыта всем. Однако сначала вам понадобится завести учетную карточку и ознакомиться вот с этим списком правил. Правила очень важны.

Он выдвинул один из квадриллиона ящиков своего исполинского стола и достал маленький картонный прямоугольничек и лист бумаги, которые и подал мне. Затем обмакнул длинное перо в богато украшенную чернильницу.

– Имя?

Конечно, он не имел в виду настоящего имени – на этот счет в Между-Йорке, где имя означает власть, бытует политика «не спрашивай и не спрошен будешь».

– Ниф, – сказала я и углубилась в листок.

Правила пользования Нью-Йоркской

Публичной Между Библиотекой

Департамент гуманитарных и социальных наук

НИКОГДА

1. Не портите книги и не пишите в них.

2. Не приносите в библиотеку никакой пищи и напитков.

3. Не выносите никаких книг из библиотеки.

4. Не шумите и не устраивайте беспорядка.

5. Не входите в Фонды.

– Сэр, – сказала я. – Я тут не очень поняла правило номер пять. Если в фонды ходить нельзя, как я получу свои книги?

Он обратил очки ко мне.

– Проконсультируетесь с КАТНИПом, разумеется. А потом попросите одну из библиотечных странниц достать вам нужное издание. Вы что, никогда раньше не бывали в библиотеке?

– Нет.

Он улыбнулся, показав мелкие острые зубы.

– Держитесь подальше от Фондов, дитя мое. Они опасны.

Я всю свою жизнь прожила в Между-Йорке и способна распознать закон фэйри, когда слышу его. Я послушно сунула правила в карман и взяла учетную карточку, которая красивым паутинным почерком сообщала, что некто Ниф пользуется неограниченными читательскими правами и привилегиями в НИПБ. После этого Гений дунул в медную трубу, торчавшую из стены прямо возле стола. Из другой трубы тут же вылетела странница и развернулась у меня под ногами.

Я сделала шаг назад, чтобы не наступить на нее, и поздоровалась на всеобщем сверхъестественном.

– Можете не трудиться, – заметил Гений. – Она глухая.

Развернувшись, странница достала мне до пояса. Выглядела она как такая большущая бумажная куколка с физиономией типа «смайлик», нарисованной чернилами на дискообразной голове.

– Только ничего не говори! – заявила она. – Так… Ты подменыш и хочешь восстановить свое человеческое наследие. Что я могу для тебя подыскать? Хороший любовный роман? Популярная психология? Или что-нибудь посложнее? Квантовая физика? Зигмунд Фрейд?

Гений прожег ее взглядом.

– Странница проводит тебя в Читальный зал и познакомит с КАТНИПом, – сказал он. – До свиданья.

И он отвернулся к своему необъятному столу.

Странницу было не так-то легко разглядеть, когда она поворачивалась боком, но мне кое-как удавалось поспевать за ней по лабиринту межпутей НИПБ – вверх и вниз, прямо и в обход, вперед… и даже, кажется, назад. Наконец, мы оказались в комнате, где целая стайка подменышей расположилась в уютных креслах, уткнувшись носом в книгу. Симпатичная комната, прямо-таки идеальная для чтения: много мягкого серебристого волшебного света, маленькие столики, за которыми так удобно писать, если надо, приятный гул работающих мозгов, сосредоточенных на какой-то интересной задаче.

– КАТНИП здесь, – сообщила странница. – Давай, входи.

Я прошла вслед за ней в боковую комнатку, обставленную, если можно так сказать, парой стульев и львом на мраморном пьедестале. Лев лежал, закрыв глаза и вытянув лапы перед собой. Размером он был с крупную собаку, а шерсть имел крупчато-белую.

Странница почесала ему меж мохнатых ушей. Лев открыл глаза, которые оказались цвета пасхальной лазури, и воззрился на нас.

– Это КАТНИП, – представила странница. – Он знает все книги, которые у нас есть, и где они стоят. Это простая, удобная для пользователей система, специально так устроенная, чтобы ты смогла во всем разобраться сама. Похлопай его по спине, когда закончишь, – он от этого перейдет в спящий режим.

И она удалилась, оставив меня нос к носу с КАТНИПом, который как раз очень зубасто зевнул.

Так, хорошо. Мне и раньше приходилось иметь дело с зачарованными зверями. Все просто: ты им задаешь вопросы, они отвечают. Только вот вопросы нужно задавать правильные. Знать бы еще, какие из них правильные…

Что ж, с этого и начнем.

– Что мне у тебя спросить? – поинтересовалась я.

Лев подмигнул мне.

– Название, автор, тема, ключевое слово.

Не то чтобы очень понятно. Но от волшебных зверей понятности как-то и не ждешь. Я немножко пораскинула мозгами.

– Тогда тема, наверное. Любовь.

Лев закрыл глаза и, кажется, снова заснул. Я почесала его между ушами – просто в порядке эксперимента, но добилась только тихого раздраженного ворчания. Я уже собиралась пойти опять искать странницу, когда лев открыл свои фарфорово-синие очи.

– Двадцать восемь тысяч семьдесят три единицы хранения под грифом «любовь», – выдал он.

– О-о-о-кей, – пролепетала я. – А как насчет «влюбленность»?

– Тринадцать тысяч двести девяносто две единицы хранения, – сказал КАТНИП. – Желаете совет по оптимизации поиска?

О, это уже немного более юзер-френдли. Я улыбнулась в эту синеву.

– Да, будьте так добры.

– Задайте дополнительные ограничения, – посоветовал КАТНИП.

– Ч-чего?

КАТНИП вздохнул.

– Любовная поэзия. Божественная любовь. Любовь и образ женщины…

– О. А. Спасибо. Нелегко, знаете ли, задавать вопросы, когда не знаешь, о чем спрашивать.

На это у КАТНИПа ответа не нашлось – если не считать подрагивания украшенного кистью хвоста.

– Ладно, – сказала я вообще-то себе. – Что я и вправду хочу узнать, так это…

– Так ты далеко не уедешь, – сказал голос позади.

Приятный такой голос, гладкий и глубокий, как двойное шоколадное мороженое. Я развернулась и увидала, что принадлежит он парню, может, чуть постарше меня. Глаза карие, волосы каштановые, сложен как атлет, и в целом почти слишком хорош для человека. Одет он был в нормальную для подменыша униформу из джинсов и футболки, выуженных из мусорки Армии Спасения, но какая к черту разница. Смотрелся чувак все равно как переодетый свинопасом принц – ну, или как мажор, притворяющийся парнем с улицы (потому как на дворе все-таки Нью-Йорк и двадцать первый век, а не Германия и девятнадцатый).

– Ты на что уставилась? – спросил он. – Я что, порезался, когда брился?

На этот вопрос я отвечать не собиралась, так что просто отвернулась обратно ко льву. Который как раз зевнул и умостил подбородок на лапы.

– Нечего тут дрыхнуть, – свирепо заявила я. – Я пока еще не получила книги!

– Дай я помогу, – предложил подменыш.

С одной стороны, так оно явно будет проще: он наверняка знает, как задавать правильные вопросы. С другой, что может быть хуже, чем сообщить самому симпатичному человеческому парню, какого ты в жизни встречала, что ищешь книги о любви? Впрочем, стоило уточнить, что «Радости секса» меня НЕ интересуют, как все сразу стало проще.

Короче, работает оно так: ты называешь КАТНИПу тему, правильным образом суженную, а КАТНИП в ответ дает тебе мышей. Они выпрыгивают у него из пасти, выстраиваются рядком на пьедестале и пищат свои названия, авторов и выходные данные ясными, звонкими голосками.

Мыши, которых отобрал для меня пригожий подменыш, представляли пару антологий любовной поэзии, еще пару изданий с жутко научными названиями и нечто с заглавием «Знаки твоей любви».

– И сколько я могу взять? – спросила я.

– Странницы приносят только по две книги за раз.

Я подцепила двух первых попавшихся мышей из шеренги, которые тут же уютненько угнездились у меня в ладони.

– А если я захочу потом взять остальных?

– Они придут, если позвать их по автору и названию.

– Кто вообще придумал такую систему?

Парень пожал плечами.

– Никто ее не придумывал, она просто взяла и случилась. Типичная магия фэйри.

– Ага-ага… Ну, спасибо за помощь.

– Погоди, это еще не все. Теперь тебе нужна странница. Кстати, я Байрон.

– А я Ниф.

А еще я втрескалась по уши. Я уже была готова засунуть мышей, а с ними и пари с Колокольчиком куда подальше и спросить, как насчет славной долгой прогулки по Центральному парку… но он уже устремился в глубину Читального зала, к длинной деревянной кафедре, на которой валялись несколько книг, пригоршня какого-то зерна и небольшая стопка странниц.

Байрон отслюнил странницу из стопки и бросил на кафедру. Странница встряхнулась с сердитым шелестом, выбрала зернышко, вручила его мне, потом схватила мышей, туго свернулась вокруг них в рулон и нырнула в медную трубу.

– Это номер твоего места за столом, – дохнул Байрон мне в ухо. – Довольна?

Нет, что угодно, только не довольна. Его шепот прокатился по мне, как электрический разряд.

– Что?

Он ткнул пальцем в зернышко. Я опустила глаза и увидела, что на нем отпечатаны какие-то цифры.

– А. Ого. Спасибо.

Он озарил меня улыбкой, от которой останавливаются сердца, и ушел на свое место. Которое, разумеется, было совсем не рядом с моим. Уверена, странница сделала это специально.

Гламором обычно владеют те, кто из Народа, но у Байрона он определенно был. Не такой мегаваттный, как у лисьего духа или пуки[27] – потоньше, поделикатнее, как пара свечей на прикроватном столике. Впрочем, и его оказалось довольно, чтобы мне до смерти захотелось зайти со спины и зарыться пальцами в его волосы, пробежать по плечам… таким широким и квадратным под рваной футболкой.

Но это привело бы к нарушению правила номер четыре (не шуметь и не устраивать беспорядок), а возможно, и номер один (не портить книги) заодно. Так что я взяла себя в руки и ничего не сделала. Зато скоротала время за раздумьями о том, что могла бы сделать. Наконец, странница принесла мне книги.

– Вот и они, девочка моя, – сказала она. – Флаг тебе в руки. И, сделай милость, завязывай думать так громко. Мы там, на кафедре, от тебя все краснеем.

Я и сама покраснела, но все равно взяла верхнюю книгу из стопки, открыла и стала читать.

Раз уж у нас тут волшебная сказка, я не стану вам пересказывать все, что узнала в НИПБ. Волшебные сказки обычно не вдаются в подробности, чем там занимались герои в промежутках между приключениями. Скажу только, что эти книги – особенно стихи – тоже обладают чарами, и весьма могущественными. Они даже как-то изменили мое мнение о собственной человеческой природе. Не могу сказать, что поняла, как они это сделали, – просто сидишь себе и чувствуешь, как они клубятся у тебя в голове и заставляют чувствовать такое… чего ты никогда еще в жизни не чувствовал.

Из-за этих поэтических чар я даже позабыла о Байроне. Ну, почти. Я даже поглядывала на него не чаще чем через пару страниц. И когда он закрыл книгу, отнес ее на кафедру и натянул потертую кожаную куртку, собираясь уходить, клянусь, я встала и двинулась за ним только потому, что проголодалась до чертиков.

Он подождал меня у дверей. Я подвалила эдаким прогулочным шагом – сама Мисс Беззаботность Между-Йорка.

– Эта часть города вне моих обычных путей миграции, – тихо сказала я (правило номер четыре). – Где тут можно разжиться сэндвичем?

Вместо ответа он взял меня за руку и потащил за собой наружу. Понятия не имею, что он там почувствовал, когда наши руки соприкоснулись, но у меня во рту разом пересохло, а лицо полыхнуло жаром, как августовский тротуар. Я сравнила симптомы с показаниями поэзии. Любовь, сомнений быть не может. Кажется, выиграть пари будет легче, чем я думала.

Приземлились мы в месте, где я никогда раньше не бывала: «Тожехочутак», что под Таймс-сквер. Только для подменышей – Народ не допускается. И там подавали человеческую еду (сворованную из кулинарии Снаружи)! Пахла она на мой вкус малость странно, но я была готова на все, что нравится Байрону. Он заказал нам по гамбургеру с кофе, а я тем временем пыталась придумать, с чего бы половчее начать разговор. Примерно вечность спустя в сухом остатке у меня было только «что ты изучаешь в колледже?»… – ну, я и спросила.

– Магию, – кратко ответил он.

– Ого, – сказала я. – А почему?

Он оглянулся по сторонам и пододвинул свой стул к моему.

– Я хочу выбраться отсюда, вернуться Наружу. Там мое место.

Я кивнула. Вот всегда со мной так. Встречаешь живой ответ на молитвы любой девчонки-подменыша, и на тебе – парень ку-ку. Всем известно, что подменышам нет выхода из Между-Йорка – если только Народ сам их отсюда не вышибет. Да большинство из нас и не ушло бы никуда, даже если б могло. Я бы, например, не ушла. Попасть туда, где нет магии, где тебе нужны деньги, чтобы жить, где ветер тебя заморозит, а дождь промочит, где ни с кошкой не поболтаешь, ни с вилисой не станцуешь, ни с лепреконом языком не почешешь… Да ни за что на свете! Нет, мне, конечно, тоже было интересно, как оно там, Снаружи. Я читала газеты и журналы, которые заносило в ливнёвку, и охотно слушала, когда кто-нибудь из Народа рассказывал про свои приключения со смертными. Но вот жить среди них, смертных, мне совсем не хотелось. Слишком они непредсказуемые.

– Я тут как игрушка, как зверушка домашняя – меня уже тошнит от всего этого, – говорил меж тем Байрон. – Что бы я ни делал – это ничего не меняет. А я хочу, чтобы меняло, Ниф! Я хочу быть кем-то. Героем!

Нет, он, может, и ку-ку, зато какой красивый. Я слушала его, издавала какие-то сочувственные звуки и любовалась, как эти его каштановые кудри падают обратно на лоб, стоит ему их откинуть.

– Должен быть какой-то способ. Ну, ты же знаешь: прецеденты были. Томас-Рифмач, Тэм Лин, Орфей, Геракл… Мне нужно только свести все данные вместе. У меня есть мысль, что все это как-то связано с теорией хаоса и алхимией. Понимаешь…

Мы говорили, а я смотрела, как страсть разжигает пламя за этими теплыми карими очами, и думала, как, интересно, заставить его так посмотреть на меня? Впрочем, поскольку из Между-Йорка он вряд ли выберется, времени у меня впереди целый вагон.

Обратно в библиотеку я в тот день так и не попала. Какое-то время мы еще поторчали в «Тожехочутаке», а потом пошли плясать на перманентный плавучий Фэйри-Рейв. Я так и не поняла, чего это Байрон тусует со мной, когда на него заглядывается столько прекрасного Народа, но вообще-то мне было наплевать. Мы отлично провели время. Наплясавшись, мы пошли плавать с русалками в нью-йоркской гавани и воровать венерок из устричного бара на Центральном вокзале, а потом еще на «Бродвейскую песнь», неувядающую музыкальную любовь всего Народа, и развлекались, и развлекались, пока не устали развлекаться и не срубились.

Проснулась я в гнезде медведей-оборотней под Центральным зоопарком. Байрона нигде не наблюдалось. Медведи понятия не имели, куда он подевался, зато имела я.

Войдя в Читальный зал, я первым делом увидела его – вон он, сидит, кудрявая голова чуть ли не с религиозным восторгом склонилась над толстенной книгой с черной обложкой и алым обрезом. Я постаралась пройти мимо его стула по дороге в каталог и потрепала его походя по плечу. Он даже головы не поднял.

Какое разочарование… но тут я напомнила себе, что мальчик хочет стать героем. Отлично. Героев я понимала. Герои совершают всякие невозможные подвиги. Вот и Байрон сейчас совершал свой. Пойду, поиграю немножко с КАТНИПом, а потом, может, мне удастся умыкнуть его в «Хочутак» и расспросить, как там поживают подвиги.

Когда я вошла, КАТНИП спал. Грива меховой волной растекалась по мерцающим белым плечам. Я ласково почесала его между ушами размером с чайную чашку. Шерсть мягко спружинила у меня под пальцами, а из-под нее донеслось мягкое урчание, словно поезд метро подходил.

– Здорово, КАТНИП, – сказала я. – Как оно, твое всё?

Лев открыл льдисто-голубые глаза, встряхнул гривой и как следует зевнул.

– Автор, название, тема, ключевое слово, – сонно проворчал он.

– Ладно, – ответила я. – Сегодня я хочу научиться разговаривать с тобой.

Это оказалось очень весело. Комнату заполонили мыши – это я пыталась выяснить, как же мне оптимальным образом организовать поиск. Потом до меня дошло, как составлять список названий без мышей, я открыла для себя предметный указатель и еще целую кучу всяких крутых штук. КАТНИП был со мной невероятно терпелив, и, стоило мне научиться правильно спрашивать, как он сразу же завалил меня полезными советами, как можно все сделать попроще и побыстрее, в обход самых сложных участков системы.

– Спасибо, – сказала я, зарываясь пальцами в его неподатливую гриву. – Ты лучший. Сладких снов.

Я взъерошила жесткую шерсть и полюбовалась, как белые веки опустились на лазурные глаза.

Тут-то до меня и донесся шум из Читального зала.

Первым делом я подумала: «Ну, сейчас им устроят правило номер четыре!» – но тут до меня донесся голос Байрона, и мы с моей медлительной задницей ринулись туда на удвоенной скорости.

Байрон как раз карабкался через кафедру. Ни одной странницы поблизости видно не было. Подменыши порхали кругом, словно стайка вспугнутых голубей, суматошно квохча:

– Да что он делает?

– Он нарушает все правила!

– Слезай оттуда, идиот!

– Кто-нибудь, позовите Гения!

Двух вздохов мне хватило, чтобы обозреть эту картину, а в следующий момент я уже была на другом конце комнаты и стояла ногами на кафедре. Байрона я увидела перед дверью, которой никогда раньше не замечала: деревянной, с матовым стеклом, очень узкой, но вполне человеческого размера. Одной рукой он уже схватился за полированную медную ручку, а в другой держал перепуганную мышь и вид имел раскрасневшийся, решительный и совершенно, просто-таки на удивление героический.

– Байрон, стой! – воззвала я.

Он нетерпеливо оглянулся через плечо, твердо намереваясь нарушить еще и правило номер пять – и плевать на любые последствия.

– Секунду подожди, а? Я иду с тобой.

Я перемахнула через кафедру и проскочила в дверь, не успев еще толком подумать, хорошая ли это идея. Оглядевшись в поисках своего молодцеватого бойфренда, я обнаружила, что он уже безо всякой задней мысли умолодцевал куда-то прочь с глаз. Вроде бы его ботинки простучали по параллельному ряду стеллажей… Я кинулась на перехват, но, добежав до перекрестка, обнаружила, что проход пуст в обоих направлениях.

Итак, я, стало быть, в Фондах. Одна. Можно, конечно, вернуться, но как же это будет тухло! Вокруг, докуда хватало глаз, простирались стеллажи, тесные и смутно различимые в полумраке. До потолка можно было достать рукой, а проходы между чугунными полками шириной не превышали моих плеч. Воздух оказался сухой и холодный – совсем не затхлый, не пыльный и книгами не пах. Да и опасностью тоже не особо – хотя я заметила, что все книги стоят за железными решетками.

В общем, я решила сосредоточиться на звуках – может, откуда-нибудь донесется топот или дыхание. Лишь бы понять, куда, собственно, девался Байрон.

Вот тут-то я и начала слышать голоса.

Сначала совсем тихие – неясное такое, едва слышное бормотание. Настолько сливающееся с общей атмосферой, что я вполне могла его себе вообразить. Однако стоило его заметить, как громкость тут же выросла. Я, признаться, занервничала. Стоишь вот так себе в запретном месте, против которого тебя прямым текстом предостерегали, а кругом какие-то призрачные голоса звучат – и притом громче с каждой секундой, словно незримая толпа собирается. Мне становилось все неуютнее, а ропот рос и рос. Вскоре я уже даже слова начала различать: «душа»… «смерть»… «человеческая природа»… Я побыстрее зажала уши ладонями.

Мышь пробежала мне по ноге: я подскочила, наверное, на милю и опрометью кинулась в боковой проход. Зверек тем временем вскарабкался по решетке, закрывавшей полку, просочился через ячейку и уселся на книжном корешке. Я забилась в самый конец ряда и притворилась книжным шкафом – и вовремя. Секунду спустя явилась странница и отперла решетку. Мышь благополучно исчезла – куда исчезают все магические инструменты, когда они больше не нужны, – а странница обернулась вокруг книги и нырнула в медную трубу в начале прохода.

Так, одной тайной меньше. Осталось еще несколько миллионов. И первые две из них: где сейчас Байрон, и как мне не поехать крышей? Не удивительно, что странницы глухи, – я бы и сама не отказалась. Тут я вспомнила, что уже нарушила сегодня одно правило: самое первое. Никакой еды и напитков в библиотеке. А в кармане у меня притаилась солонина с горчицей на ржаном хлебе – сэндвич, который я подцепила вчера в «Тожехочутаке».

Выудив его из кармана свитера, я аккуратно оторвала два кусочка мякиша по возможности без горчицы и заправила их в уши. Грубый ход, но эффективный. Бормотание уменьшилось до слабого гула – вроде шума транспорта через закрытое окно, а к такому городская девчонка привычна. Так, хорошо, теперь хотя бы можно думать – чем я и занялась.

Библиотека очень велика. Если носиться тут без разбору, как полоумная, только насмерть устанешь, не говоря уже о том, что окончательно потеряешься. Мне нужна мышь. А чтобы добыть мышь, мне нужен КАТНИП. Который сейчас преспокойно сидит у себя, в Читальном зале. Тупик.

Ну, вот и подумали, называется. Я выбралась из прохода и поглядела в одну сторону, потом в другую. Справа коридор исчезал за поворотом. Слева узкая лесенка вела на следующий уровень. Я повернула налево.

Гений оказался прав. Фонды опасны. Объяснить это можно разве что так: эти книги… они очень, очень хотели привлечь мое внимание. Убедившись, что на шепот я не реагирую, они пустили в ход литературных персонажей, метафоры и всякие стремные идеи, стараясь заманить меня к себе. Меня прямо-таки осаждали видения: тропинка между заснеженным лесом и замерзшим озером… мужчина, который был деревом, и женщина, обвившаяся вокруг него, точно плющ… женщина с буйными волосами и кровью на одежде, которая, сверкая глазами и угрожая ножом, требовала, чтобы я выслушала ее историю…

Это я сейчас так спокойно обо всем этом рассказываю – в конце концов, я же выжила, – но тогда уж чего-чего, а спокойно мне не было. По правде говоря, я была напугана до смерти. Нет, я, конечно, понимала, что все это иллюзии, что нож меня не порежет, а мужчина и женщина не разобьют сердце своей невыносимой красотой… – но чувствовалось оно так, словно это им не составит никакого труда. Я зажмурилась, встала на четвереньки и поползла (пол под руками и коленками был такой надежно-холодный и твердый!), пока не добралась до лестницы. Взобравшись тем же манером на несколько ступенек, я осторожно приоткрыла глаза. И увидела только те же тускло освещенные коридоры и глухие черные тылы полок. Ну, хотя бы нейтральная территория.

По лицу у меня катился пот. Я вытерла его рукавом и вот тогда-то и обнаружила волосок.

Свитер был черный, а волосок – ослепительно белый и сиял, как принт, на фоне темной шерсти. Медведи-оборотни, помнится, были бурые, кошки у меня нет, так что видимо, он пристал ко мне в каталожном зале, перед тем, как началась вся дальнейшая кутерьма.

Окей, может, я и мало знаю о человеческой любви, зато с шерстинками магических животных обращаться определенно умею. Я осторожненько расщипнула его ногтями и дохнула.

– КАТНИП, что всех и сильней и храбрей,

На помощь ко мне ты приди поскорей.

– Лесть, – заметил низкий голос у меня за плечом, – открывает все двери. Хотя, должен признаться, стишок вышел так себе.

Это действительно был КАТНИП – он сидел на лестничной площадке прямо надо мной.

– А что случилось с названием, автором, темой и ключевым словом? – осведомилась я не слишком твердо.

КАТНИП выглядел совершенно непроницаемо, как это свойственно кошкам.

– Если хочешь, можем начать с этого.

– Нет-нет, все нормально. Прямо-таки превосходно. Слушай… мне срочно нужна мышь, просто до зарезу.

– Это когда у тебя есть я? – оскорбился КАТНИП. – Можно и мышь, если угодно, но я передвигаюсь по фондам гораздо быстрее, чем мыши. А времени у нас не так уж и много… если ты ищешь того нудного юного героя.

Я просто не могла себе позволить задуматься о том, что сейчас происходит с Байроном… – на панику времени уж точно нет.

– Правда? То есть я не ждала, что ты сам будешь мне помогать. Я тебе очень признательна, КАТНИП, честное слово.

– И насколько же именно ты мне признательна? Как много значит для тебя этот молодой человек?

В Между-Йорке никто никогда не ругается, если не готов потом разбираться с последствиями. Так вот, еще немного, и я бы выругалась. Ненавижу вопросы, на которые нет ответа, – почти так же сильно, как сделки с магическими существами, когда очень торопишься. Но выбирать все равно не приходится…

– Назови свою цену. Посмотрим, соглашусь ли я.

– Ты, – сказал КАТНИП.

– Чего?

– Я не стану торговаться с тобой. Моя цена – ты. Я предлагаю тебе помощь в обмен на службу. Вот и вся сделка. Времени мало, подменыш.

Вот дьявол. Если так дальше пойдет, я до конца жизни буду на побегушках у волшебного племени, в том числе и животного.

– Окей, – сказала я. – Да. Я согласна. Ты помогаешь мне вытащить отсюда Байрона, а я буду чесать тебя за ушами и носить тебе молоко, и вообще делать все, что ты захочешь.

– И так долго, как мне заблагорассудится.

Это было уже совсем нечестно, но, увы, таков Народ. Я вздохнула.

– И так долго, как тебе заблагорассудится. Но своей очереди все равно придется подождать. Там перед тобой одна лебединая дева занимала.

– Вряд ли тебе придется беспокоиться о Снежном Колокольчике, – небрежно заметил КАТНИП. – Но то, что ты о ней вспомнила, делает тебе честь.

А в следующее мгновение мы очутились в совсем другой части библиотеки, и я увидела Байрона.

У него были крупные неприятности.

Он стоял в начале прохода, и волосы его развевал ветер, которого я не чувствовала. Спина прямая, голова высоко вздернута, руки протянуты вперед. Перед ним парил один из тех пурпурно-зеленых золотозубых демонов с жучиными глазами, что так комично смотрятся на картинках. Во плоти, правда, ничего комичного в нем не оказалось. Он был прекрасен и смертоносен, как револьвер. И он открывал дверь. Не какую-нибудь там обычную дверь, а магическую, между измерениями. Дверь, которой тут совершенно не должно было быть.

Я повернулась к КАТНИПу:

– Ты вроде бы сказал, что у него неприятности. По мне, так он вот-вот подвиг совершит.

– Посмотри еще раз, – предложил КАТНИП.

Байрон продвинулся чуть ближе к двери. Он выглядел странно застывшим с этими его вытянутыми руками – будто во сне ходил. И тут до меня дошло, что демон что-то очень уж доволен с виду… стало быть, занят чем-то приятным… а стало быть, для Байрона это не самая лучшая новость.

– Он вызвал демона, чтобы тот открыл дверь Наружу, – пояснил КАТНИП. – Только забыл уточнить, какое именно Снаружи имеется в виду.

– О, черт, – пробормотала я и, не раздумывая, шагнула вперед, чтобы оттащить Байрона от двери, но тут же споткнулась об КАТНИПа, который необъяснимым образом оказался у меня на пути.

– Только коснись его, и отправишься туда же, – прорычал он.

– Ладно, – согласилась я. – И что же мне делать?

– Чтобы спасти его?

– Ну, естественно, чтобы спасти.

– Мальчик уже нарушил кучу важных запретов. Он проник в Фонды, устроил беспорядок и испортил книги. И к тому же пытался выйти Наружу.

– Слушай, – вмешалась я, – мне все равно, что он там натворил. Он не заслуживает попасть туда, куда тащит его этот демон. Я уже сказала, что стану служить тебе, сколько захочешь, а это куда дольше, чем обычно оговаривается в таких сделках. Помоги мне, КАТНИП. Пожалуйста!

Начала с героической ноты, а закончила на жалостной, ага. Но я всего лишь человек, не забыли? И я была в полном ужасе. А вот КАТНИП нет: он преспокойно уселся и обвил хвостом лапы.

– Тебе придется разорвать связь между ним и демоном, – сказал он. – Если отвлечь его, демон исчезнет, а дверь закроется. При условии, что она сейчас открыта не более, чем наполовину.

К этому времени Байрон уже на треть продвинулся вдоль ряда стеллажей, а дверь выглядела открытой градуса эдак на тридцать три. Вихри тьмы выпрыгивали из проема, а с ними вспышки цветов, которые я бы не смогла узнать, даже если бы захотела.

– Байрон! – завопила я. – Это я, Ниф. Вернись!

Ничего не произошло, только ухмылка демона стала еще шире – уголки пасти обогнули уши и скрылись в области затылка.

– Он тебя не слышит, – прокомментировал КАТНИП. – Могу я посоветовать хорошую книгу?

Я собрала в кулак весь свой самоконтроль. Известно же, как такие вещи работают. Намек, значит? Окей, надо хотя бы чуть-чуть остыть и подумать. Хорошая книга может означать несколько разных штук… я пронеслась по списку возможностей на максимальной доступной скорости. С книгой по магии я могла бы превратить Байрона во что-нибудь такое, к чему демон утратит интерес – да хотя бы в мышь. Еще можно развызвать демона. Но на поиски нужной книги и нужного заклинания в ней уйдет больше времени, чем у меня есть, даже окажись под рукой КАТНИПов предметный указатель. Я быстренько оглядела ближайшие тома на полках: «Живопись Тулуз-Лотрека», «Архитектурный стиль Фрэнка Ллойда Райта» и иллюстрированные «Кентерберийские рассказы» альбомного формата. Единственное, что между ними общего, – это размер. Большие такие книги. Тяжелые…

– Дверь открывается, – промурлыкал КАТНИП.

Времени на раздумья не было. Я рывком распахнула решетку, обеими руками схватила самую большую, самую тяжелую из книг, в три прыжка одолела проход и со всех сил засветила Байрону прямо в рубильник.

Дальше произошло сразу несколько событий. Байрон неаккуратной кучей осел на пол. Демоническая ухмылка сменилась ревом, открывшим мне об устройстве багряной глотки и синего бугристого языка нашего друга несколько больше, чем я желала бы знать. Невидимая дверь вырвалась из его когтей со скрежетом, перекрывшим даже рев, и захлопнулась, уволакивая демона с собой. От ударной волны у меня чуть уши не лопнули. Осталось лишь несколько заплутавших язычков тьмы, которые бесцельно тыркались по полу, пока КАТНИП не прыгнул на них и не затоптал.

– Ну, что ж, – сказал он, – весьма увлекательное зрелище. Как там книга?

Я поглядела на нее: Джеффри Чосер, «Кентерберийские рассказы», Келмскоттское издание[28]. Книга выдержала удар отлично, чего не скажешь о Байроне, который как раз застонал и неуверенно поднес руку к голове.

Я встала рядышком на колени, положила Чосера на пол и помогла Байрону сесть. Он поморщился и осторожно пощупал затылок. Выглядел он сейчас совсем не таким красавцем, как раньше, и это вызвало у меня такой прилив нежности, что даже сердце заныло.

– Байрон, – нежно сказала я, – все уже позади, малыш. Теперь ты в безопасности.

– Ты зачем это сделала?! – он даже отшатнулся. – У меня уже почти получилось!

– Вообще-то девочка тебя спасла, – заметил КАТНИП. – Единственное, что у тебя почти получилось, так это провалиться в мир, еще более враждебный, чем этот.

– Я знал, что я делаю! – отрезал Байрон.

– Нет, не знал, – спокойно возразил КАТНИП.

Когда Каталог Нью-Йоркской публичной библиотеки говорит тебе что-нибудь, можешь хоть пополам разорваться, но это чистая правда. Байрон очень крепко зажмурил глаза, сделал несколько глубоких вздохов и, кажется, его немного попустило.

– Хорошо, Ниф, – он открыл глаза. – Спасибо. Ты спасла мне жизнь. Я высоко это ценю.

Мое сердце, которое до сих пор, оказывается, стояло тихо, спохватилось и снова застучало.

– Да ладно. Ты бы сделал для меня то же самое.

Он одарил меня ослепительной улыбкой.

– Все равно спасибо. И тебе, КАТНИП. Я твой должник.

– Так и есть, – согласился тот.

Это оказался совсем не КАТНИПов голос, а мы уже были не в Фондах. Вокруг раскинулся кабинет, мы сидели на библиотечных стульях лицом к огромному письменному столу, а КАТНИП уставил на нас немигающий взгляд своих синих глаз, примостившись рядом с деревянным троном Гения.

– Вы меня серьезно разочаровали, – продолжал хозяин кабинета. – Очень серьезно. Вы двое вкупе нарушили все правила библиотеки, какие только есть в списке. Что у вас в кармане, юная леди, позвольте спросить?

Бывают времена, когда стоит и соврать кому-нибудь из Народа, а бывают – когда нет. К тому же я слишком устала.

– Солонина с горчицей на ржаном хлебе, сэр.

– И что вы намеревались с ними сделать?

– Съесть. В туалете, где никаких книг нет. Я знала, что проголодаюсь, и не хотела тащиться всю дорогу до «Тожехочутака», чтобы раздобыть себе перекус.

– Это все равно, – отрезал он. – А вы, молодой человек? Что вы делали в Фондах?

Байрон сидел перед ним горделивый и прямой.

– Я хотел книгу, – заявил он, глядя Гению прямо в очки.

– Странницы принесли бы ее вам.

– Свободных странниц в тот момент не было.

– Это так, – встряла я. – В зале не оказалось ни единой странницы.

КАТНИП с Гением обменялись совершенно нечитаемым взглядом.

– Это вас не извиняет, – сказал Гений. – И вам это прекрасно известно. Вам говорили, что Фонды опасны, и вы понимаете, что может означать слово «опасность» в таком месте, как это. Вы повели себя очень глупо.

Мерцающие прямоугольники обратились от Байрона ко мне.

– Как и вы, мисс. По более благородной причине, но все равно глупо. Боюсь, я вынужден попросить у вас ваши библиотечные карточки.

Я выудила из джинсов свою – признаться, удивленная, что наше наказание не оказалось суровее… но еще больше я удивилась тому, как жалко мне было ее отдавать. После всех чудес, которые я увидала здесь всего одним глазком, вернуться к мокрым газетам и вырванным журнальным страницам будет ой как нелегко.

– Она мне все равно не нужна, – бросил Байрон, доставая карточку. – Я знаю то, что знаю. И этого вы у меня не отнимете.

– Думаете?

Голос Гения был очень мягок, но от звука его у меня на шее встали дыбом волоски.

Он протянул руку, и мы покорно отдали карточки.

Байрон встал и устремился к двери.

– Ты идешь, Ниф?

Я тоже поднялась, усталая и грустная до невозможности.

– Иду. Пока, КАТНИП. Я буду по тебе скучать.

– Нет так быстро, – негромко сказал Гений. – Я с вами еще не закончил. Байрон и Ниф, вы нарушили запреты и остались живы после сурового испытания. Если фольклор меня не обманывает, в таких случаях полагается дар. Каждому по одному желанию – как думаешь, КАТНИП?

Белый лев важно кивнул.

– Очень хорошо, – сказал Гений. – Итак, желания. Байрон?

У меня отвалилась челюсть. Понятно, почему мне полагается желание: я все-таки спасла Байрону жизнь и изгнала демона. Но он-то – он всего лишь вовремя схлопотал книгой по кумполу. В этой сказке он был девой в беде, а я – героем. Так с какой же стати ему полагается награда? Нет, я, конечно, в курсе, что Народ честностью не отличается, но уж свои-то правила они обычно соблюдают, в этом на них можно положиться.

Я уже почти раскрыла рот, чтобы спросить об этом, но тут встрепенулся Байрон. Он оправился от шока куда быстрее моего и теперь сверкал глазами, пылал щеками и совершенно точно знал, что собирается сказать.

– Я хочу вернуться Наружу! – выпалил он.

– Очень хорошо, – ответствовал Гений. – Выйдя за эту дверь, ты окажешься в человеческом Читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки. Герою вроде тебя не составит труда найти дорогу до центрального входа и дальше, на Пятую Авеню. Удачи.

Байрон бодро развернулся к двери.

– Погодите-ка, – сказала я. – Первое. Это как же так вышло, что он у нас герой? Он ничего толком не сделал, разве что почти дал себя убить. И второе. У тебя есть куда пойти там, Снаружи, Байрон? И что ты будешь делать в мире людей?

Байрон широко улыбнулся.

– Искать свою судьбу. Хочешь со мной?

Гений посмотрел на меня.

– Таково твое желание, Ниф? Отправиться с Байроном и помочь ему найти свою судьбу?

Никогда не знаешь, что свалится тебе на голову, пока оно не свалится. Еще минуту назад я была совершенно уверена, что ничего на свете так не хочу, как уйти с Байроном и жить с ним долго и счастливо до самого сказочного конца, который я сама только что нам завоевала. Но тут вылез этот самый геройский вопрос, и Байрон выбрал Нью-Йорк-Снаружи, а я… вдруг как-то растеряла уверенность. А на поверхность внезапно выкипела одна очевидная вещь – что я… люблю наш Между-Йорк. И не знаю, люблю ли Байрона.

– Отвечай, дитя, – строго поторопил меня Гений. – Мне начинает становиться скучно.

Клянусь, я понятия не имела, что собираюсь сказать. Я честно открыла рот, а оттуда возьми да и вырвись:

– Я хочу назад свою библиотечную карточку.

– Давай уже двига… Что ты сейчас сказала? – Байронова физиономия вполне тянула на уморительную, если бы только у меня было настроение смеяться.

– Я с тобой не пойду, Байрон. Я остаюсь здесь.

Не уверена, что Гений дал бы мне передумать, но я могла бы – если бы Байрон стал со мной спорить. Но он вместо этого лишь печально кивнул.

– Ну, тогда удачи, Ниф. Я буду по тебе скучать.

После этого он быстро меня обнял, отвернулся, расправил плечи и стремительно вышел за дверь.

– Ну, и скатертью дорога! – прокомментировал КАТНИП. – Мне он никогда не нравился.

– А мне нравился, – заявила я и ударилась в слезы.

Терпеть не могу плакать. От этого у меня из носу течет, глаза жжет, и вообще это так унизительно по-человечески. Народ-то никогда не плачет.

Мне что-то тяжело легло на ногу. Я отняла руки от лица. КАТНИП умостил голову у меня на коленке, как большая собака, и мурлыкал вовсю. На другой коленке лежала библиотечная карточка.

– Желание исполнено, – сказал Гений. – Теперь один последний пункт, и мы все сможем, наконец, вернуться к работе. Полагаю, ты пообещала службу КАТНИПу в обмен на помощь в спасении этого исключительно недалекого юноши от последствий его тупоголовости.

Я вздохнула. Вот так сделка вышла.

– Да, пообещала.

– КАТНИП?

Лев поднял подбородок с моих коленей.

– Думаю, я превращу тебя в Библиотекаря. Отдохни сперва, а потом приходи ко мне, и мы об этом поговорим. А сейчас я съем этот твой сэндвич с солониной. Человеческая еда всегда пробуждала во мне интерес.

Я бы с радостью его расцеловала и разревелась бы ему в гриву, и вообще продолжила вести себя, как контуженная, да только постеснялась Гения. Так что я просто вытащила сэндвич из кармана и развернула. М-да, в последний раз я его видела менее плоским. КАТНИП цапнул его с ладони, раскусил, уронил обратно и слизал куски длинным розовым языком.

– Гм, интересно, – сказал он. – Принесешь мне еще, в следующий раз как придешь.

Я повернулась к Гению:

– Можно задать вопрос?

– Одно желание, – покачал головой он. – Знаешь, что случается со смертными, которые слишком жадны до желаний?

– Это не желание, Гений. Это информация.

– А, очень хорошо. Байрон живет в сказке, где герой добивается успеха, заручившись правильными спутниками. Если бы ты была его героиней, ты бы пошла с ним и применила свой выдающийся здравый смысл, чтобы помочь ему выжить в Наружном Йорке. Если, конечно, там применимы те же правила.

– То есть за спасение Байрона я получаю шанс жить долго и счастливо в качестве библиотекаря?

Гений подмигнул, на мгновение став очень похожим на КАТНИПа.

– За спасение Байрона ты получаешь шанс стать героем своей собственной сказки. А что это за сказка, покажет время.

И это чистая правда. В лучших традициях самых старых сказок о фэйри Байрон добился своего с чужой помощью. Надеюсь, его «долго и счастливо» в итоге вышло достаточно счастливым. Иногда, когда меня одолевает жалость к себе, я надеюсь, что он теперь городской чудик, который видит фэйри, куда ни посмотрит, да только поговорить с ними не может. Но по большей части я достаточно довольна жизнью, торчу себе в библиотеке, изучаю все ходы и выходы системы, учусь говорить со странницами, скармливаю КАТНИПу сэндвичи с солониной – и читаю. Очень много читаю: поэзию, романы, пьесы, философию, историю. И фольклор, конечно. Я была права: смертным Народ куда интереснее, чем смертные – Народу. На Балу Солнцестояния я это докажу – стихами и прозой, да так, что даже Снежному Колокольчику придется признать, что она продула. А я пока что прикидываю, какое желание ей загадать и заодно в какой сказке я хочу жить. Сейчас я этого не понимаю, но я определенно на пути. На пути.

Делия Шерман родилась в Токио, в Японии, но выросла на Манхэттене, минутах в двадцати на автобусе от Нью-Йоркской публичной библиотеки. Ее рассказы о магической стороне Нью-Йорка опубликованы в антологиях A Wolf at the Door, «Зеленый рыцарь» и Firebirds. «КАТНИП» – это еще не конец приключений Ниф в Между-Йорке: у Делии есть и другие рассказы о ней, и, возможно, грядет даже пара романов.

Кроме того, Делия написала три романа в жанре взрослой фэнтези, номинировалась на Всемирную премию фэнтези и выиграла Мифопоэтическую премию. Делия исполняет обязанности редактора-консультанта для «Тор Букс» и является президентом Фонда «Искусство без границ» (www.artistswithoutborders.org).

От автора

Взрослея, я очень много времени проводила в системе Нью-Йоркской публичной библиотеки – по большей части в детской секции филиала на 79-й улице. С Исследовательской библиотекой я познакомилась, только когда пошла в колледж и столкнулась с необходимостью выискивать биографии ирландских поэтов и работы по театру эпохи Возрождения. Библиотекари были со мной очень милы, карточный каталог – удобен и прост, читальный зал – восхитительно просторен, а стулья – достаточно комфортабельны, чтобы сидеть и читать часами. Я просто влюбилась в это место и с тех пор так и осталась влюбленной. Теперь я живу в Бостоне, и у нас вынужденно любовь на расстоянии. Я поддерживаю отношения, регулярно наведываясь к КАТНИПу он-лайн (http://catnyp.nypl.org). На рабочем столе у меня до сих пор восседают книгодержатели в виде библиотечного льва, которые папа подарил мне, когда я уезжала в колледж.

Ниф и ее товарищи родились в результате спора с подругой по поводу того, удобно ли фэйри жить в современном городе. Я сама выросла в Нью-Йорке, считаю его совершенно волшебным местом и знаю, что да, они чувствуют себя там отлично.

Учитывая, сколько разного народу в разное время приехало сюда жить, будет только логично, если и по части фэйри Нью-Йорк тоже будет представлен самым широким спектром культур. Есть среди них, конечно, и коренные фэйри, происходящие от собственной нью-йоркской ветки магии. С ними так здорово играть, что я принялась за роман про ранние годы Ниф среди Народа, и называться он будет «Подменыш».

Делия Шерман

Эльфийское племя

[29]

Как прекрасны они,

Благородные,

Обитающие в холмах,

В полых холмах.

«Бессмертный час», Фиона Маклауд (Уильям Шарп)

Когда они переехали в Брайдстоун, Сьюзи старалась быть очень позитивной. Да, вот это самое слово. Позитивной. Ничего другого тебе и не остается. Джек пытался во всем ее поддерживать. Ей и так уже много пришлось пережить – да им всем на самом деле. Вертишься, как умеешь.

Ему было семнадцать с половиной, и потому она сказала, чтобы он звал ее Сьюзи, хотя вне дома, в колледже, Джек величал ее полным титулом – «мам». Люс все еще имела неотъемлемое право звать Сьюзи мамой, но тоже им не пользовалась. Четырнадцать лет, снежно-белые волосы и общая странность, какую девочки обретают внезапно, никого не спросясь.

– Сьюзи – личность, – серьезно и даже властно сообщила Люс. – И имеет право на собственное имя – она же не только наша мама.

– Но она и правда наша мама, – вставил Джек.

Тут вошла Сьюзи, вся сама позитивность, и они очень позитивно принялись прибираться в новом доме и распаковывать вещи.

Дом был действительно новый, во всех отношениях: часть целого блока домов, соединенных вместе, с большущими гладкими стеклянными окнами и дверьми, – одного из нескольких кварталов, которыми недавно обзавелась растущая деревня. Внутри все дома тоже, надо полагать, были одинаковые. Одна громадная комната внизу, кухня, гардеробная, три маленькие спальни наверху и уборная. Зато выходил их дом на поля, живые изгороди и лес. Это было круто, куда лучше, чем та квартирка в лондонском пригороде, где они все едва помещались, когда папу… Когда Майкла вдруг уволили.

А уволили папу потому, что он слишком много пил. Нет, не папу… Майкла уволили потому, что он слишком много пил. Алкоголя. Джек еще помнил, как оно было всего каких-то несколько лет назад: Люс девять, такая милая; Сьюзи никакая не позитивная, а просто счастливая, а папа – он тогда был просто папа. Майкл слишком много работал, объясняла Сьюзи, когда все покатилось под откос. Он просто старался заработать им на пропитание, и теперь они должны все его поддерживать. Потом его уволили, семья потеряла дом на Честер-роуд, где выросли Джек и Люс, и переехала в квартиру. Там папа – точнее, теперь уже Майкл на полную ставку – продолжил крепко пить и начал рассказывать Сьюзи, Люс и Джеку, что до смерти от них устал и какая они обуза, – а заодно и поколачивать Сьюзи. Как-то ночью Джеку пришлось разбить ему об голову бутылку, чтобы хоть как-то остановить. Потом Джек плакал, Люс и Сьюзи тоже, а Майкл сидел на полу с ошеломленным видом. Дальше он встал – струйка крови еще бежала у него со лба до самого кончика носа – и просто вышел. Больше он не вернулся.

Это случилось полтора года назад. И вот теперь они здесь.

Реально глупый ход, думал Джек. Мама, видите ли, выиграла в национальную лотерею. Нет, не миллионы, конечно, но вполне достаточно на первый взнос за маленький домик, и еще оставалось кое-что до тех пор, пока она не найдет работу (это Сьюзи крайне позитивно наврала ипотечному отделу). Еще они не менее позитивно нашли для Люс местную школу, а для Джека – колледж, всего в получасе езды на поезде.

До чего же досадно, все никак не мог перестать думать Джек, что они не выиграли в лотерею раньше, чем разразился весь этот ад. Сьюзи сказала, что смысла нет смотреть на все под таким углом. Им просто чудесным образом повезло. Естественно, повезло.

Но Брайдстоун…

Джек разглядывал это место с подозрением, пока поезд еще только подходил к станции. Ну, да, Сьюзи сама выбрала… Одна из тех кентско-сассекских деревенек, что когда-то были живописны, да и сейчас еще местами оставались: настоящая старая кузня, да и паб не моложе, а церковь наверняка построили на следующий день после норманнского завоевания в 1066 году. Даже развалины римского форта и норманнского же замка неподалеку имелись. Но и сама деревенька за это время тоже успела раздаться. Она порядком набрала вес с пятидесятых, разжирела новыми домами, землевладениями и идиотскими магазинчиками, явно торговавшими всяким хламом, который никто в здравом уме не позволит себе купить – да даже и не захочет.

Ясное дело, великий водораздел тоже присутствовал. Тут были свои богатеи, жившие в старых домах с деревянными балками на крутых узеньких улочках или в кичливых особняках за деревней, с садами размером в добрый парк. Они владели большущими собаками, катались верхом, говорили так, будто все слова у них тявкают одно на другое, и посматривали очень, очень свысока на «эту обычную публику», что покупала новые дома.

Сьюзи, между прочим, когда-то была актрисой. Ее и по телевизору показывали, и всякое такое, только этого уже никто не помнил. И что-что, а обычной она не была – как раз наоборот, необычной.

– Вы только поглядите, какой вид! – пропела она, когда они впервые увидали его как полагается, из окна лестничной площадки на втором этаже.

Да, вид оказался и вправду недурен, Джеку пришлось это признать. На следующий год он собирался изучать фотографию – сейчас-то у него только подготовительный курс. Можно будет делать превосходные снимки: зелено-золотые холмы, темные купы леса, раскинувшиеся за ними просторы открытой земли…

Почему же этот вид так ему не по вкусу?

Смешно, но он старался совсем на него не глядеть, не видеть. Вообще не смотреть в окна.

Ненормальный какой-то.

А вот Люс вид нравился. И крошечный садик тоже, с голубыми, как бы из кованого железа, но на самом деле нет, стульями и столом (их купила Сьюзи), с растрепанными розовыми кустами и одним – сиреневым, почти с дерево. Она часами торчала там одна по вечерам, пока Джек со Сьюзи пялились в телевизор: напевала что-то себе под нос, совсем как тогда, когда была малышкой. Может, ей так и лучше. За забором жужжали и курились летней дымкой поля.

По ночам над землей плавала белая луна, зловеще вопили совы, а Джек то и дело спускался на первый этаж около часу пополуночи – и совсем не затем, чтобы глотнуть сока или схомячить кусочек холодной курицы. Нет, он проверял замки – и на парадной двери, и на задней.

– Сьюзи, как думаешь, эти замки достаточно надежные?

– У нас других нет, Джек.

– Это да… но, может, я найду кого-нибудь поставить нам получше?

– И кто к нам, по-твоему, может ворваться? – фыркнула она. – Лев?

– Да тут местные собаки размером со льва будут. Такая в две секунды через стекло проломится.

– Я собак люблю. Мы с Люс, может, и свою заведем. Слушай, Джек, спасибо, конечно, но мы не в Лондоне. Тут гораздо безопаснее.

– В Лондоне Джек никогда о замках не беспокоился, – чопорно вставила Люс. – Он однажды на всю ночь дверь незапертой оставил, когда пришел.

Это было еще на Честер-роуд, так что Сьюзи быстренько сменила тему.

Что же так доставало Джека в этом месте? Пару воскресений они пробовали гулять по окрестным улочкам. Сьюзи и Люс трещали что-то о птичках и полевых цветочках. Джек все время оглядывался через плечо. Один раз он даже услышал, как что-то крадется за ними по ту сторону живой изгороди, и совсем уже собрался пнуть ее как следует, но тут над кустами взметнулись две вороны.

И дело было не только в зверье, или в виде из окон, или в местных жителях… а в чем-то еще…

В чем-то другом.

Может, в том, что он просто городской ребенок… или невротик, как Сьюзи и Люс, – так, совсем немножко. Да, наверное, все очень просто.

* * *

На четвертой неделе по приезде Люс как-то примчалась домой из школы, вся запыхавшись, и выпалила:

– Я встретила этого жуткого дядьку на главной улице!

Джек и Сьюзи в ужасе воззрились на нее.

– Люси, ты о чем? – аккуратно осведомилась Сьюзи, держась на всякий случай за край кухонного стола.

Джек, рано явившийся домой – делать, как выразился неуклюжий курсовой тьютор, домашний проект, – просто молча ждал.

– Да не об этом. Он просто не в себе, у него котелок не…

– Хочешь сказать, он под кайфом? – уточнил Джек.

Люс расхохоталась. Хотя бы этот ее смех – как серебряные колокольчики – пока никуда не делся… Это Майкл так говорил. Нет, не Майкл – папа.

– Я хочу сказать, он просто чокнутый. Совсем не опасный. Просто появился откуда ни возьмись и говорит, будь, мол, осторожна, девочка – будто я малышка какая! – гляди в оба.

– Ты с ним говорила? Люси, я же предупреждала тебя…

– Да не говорила я с ним! С какой стати? Я просто пошла себе дальше. А он и говорит мне в спину: ты, мол, при таких волосах осторожно ходи. И дальше еще что-то про римлян, оставивших камень, и про рыцарей, оставивших замок… но я к тому времени как раз была возле булочной и сразу зашла внутрь, как ты и говорила, и купила вот эту буханку…

– Оставь буханку в покое. Как он выглядел?

– Старый, тощий. С длинными волосами. Похож на такую мохнатую овчарку. Одет в старье – вроде как викторианское, для маскарада, только все ношеное и грязное. Но такие люди обычно воняют… пахнут, как мусорный бак, а он – нет. Он пах, – тут Люси задумалась, – как трава.

– Трава?

– Ну, трава на лугу. И глаза у него были зеленые, как у меня.

Сьюзи и Джек обменялись подозрительным взглядом. Одинаковых карих глаз.

– Завтра, Люси, – твердо сказала Сьюзи, – в школу ты пойдешь со мной. И после уроков я тебя тоже заберу.

– Ну, ма-а-ам… – взвыла Люс.

* * *

После чая – это у них был такой ранний ужин, в шесть, – Джек вышел пройтись. Он двинулся вниз по холму, прочь от стеклянных домов, мимо затейливых, выходивших в поле ворот, где временами паслись коровы. Попетляв немного по узким улочкам, он вырулил на главную.

На лужайке посреди деревни возвышался военный мемориал. Дальше, за нею, виднелась церковь с квадратной норманнской башней, а напротив среди громадных дубов и буков притулился паб. Странное у него было название, у этого паба. Там мельтешили листья, и шикарные бражники восседали на выставленных снаружи грубо сколоченных скамьях с бокалами вина и настоящего эля; Джек прищурился. На вывеске красовался зеленый холм, а на нем танцевали какие-то люди под изогнутым лунным серпом. «Дамы и господа», гласила вывеска.

Один из гостей заметил Джека и скривился. Ну, вот, было написано у него на физиономии – Джек это ясно видел – опять какая-то несовершеннолетняя плебейская шпана мечтает надраться.

Джек развернулся к ним спиной и зашагал через лужайку к церкви.

Он искал того, кто разговаривал с Люс. На самом деле человек такого сорта уже давно сбежал бы из чванливого местечка вроде Брайдстоуна… если только у них тут нет штатного деревенского дурачка. Ну, ради поддержания аутентичного колорита.

Что он хотел сказать этим своим «при таких волосах осторожно ходи»? Предупреждение? Или угроза? Джеку не терпелось отыскать этого странного дядьку, расспросить, что к чему. А если это все-таки была угроза, донести, что он, Джек, не потерпит, чтобы всякие старые бродяги пугали его сестру, ясно?

После церкви Джек еще немного поколесил по улицам и даже по тесным проулкам между домами. Кто-то где-то играл Моцарта… Собаки глухо и сочно брехали в садах, где каждая ветка знала свое место.

Когда он вышел обратно на лужайку, солнце уже клонилось к закату. Стрелка на башне ползла к половине девятого. Еще максимум час, и уже совсем стемнеет, и Сьюзи начнет волноваться, потому как он сказал, что всего лишь пойдет погулять.

Церковь тоже портила Джеку настроение. Кладбище было битком набито покосившимися древними надгробиями с датами вроде 1701 и 1590. Старина такая глубокая, что хоть ведром вычерпывай.

И, кстати, что тот ненормальный имел в виду, сказав, что римляне оставили камень, а норманнские рыцари – чего-то там еще? Кстати, про римлян он слышал впервые… может, это тоже были норманны? Холодало, ветерок нес запах цветов. Тьма сгущалась куда быстрее, чем он ожидал.

Не успел Джек подойти к двери, как Сьюзи распахнула ее изнутри настежь.

– Джек! Джек… слава богу!

– Что случилось? Мама?

– Люси пропала!

Джек встал как вкопанный, вся кровь так и застыла у него в жилах. Будто он снова оказался там, в той их квартире, и Майкл… визгливый пьяный голос вопит в соседней комнате, обвиняя Сьюзи, что семья ей до лампочки, что она думает только о карьере – которую вообще-то бросила… а потом звук удара.

– Сьюзи, ты уверена?

– Конечно, я, к чертовой матери уверена, идиот!

В отличие от Майкла ругалась она редко – видать, правда уже дошла до ручки. Джек понял, что дело нешуточное.

– Так, хорошо, вижу, ты все проверила. Когда ты поняла, что ее нет?

– Она была у себя в комнате, наверху, крутила диски – довольно громко. Что-то из этих ваших дымц-дымц, которые вы так любите.

– Понятно, «U-2».

– Проигрыватель играл все один и тот же трек, и я поднялась наверх, спросить, не может ли она сделать потише… и, Джек! Ее там не было! Окно широко открыто – и всё. Она же не могла вылезти из него наружу, правда? То есть я хочу сказать, зачем бы ей это делать? Ее не было в ванной, и по лестнице она не спускалась – я в это время гладила, и радио было включено, но я все равно бы увидела, если бы она прошла мимо двери в гостиную.

– А в других комнатах ты смотрела? Хорошо. А в саду?

– Да я везде смотрела! Я даже в стиральную машину заглянула, будь она неладна, – Сьюзи слабо хихикнула. – Я, наверное, дура, да? Все же наверняка в порядке? Она все время была где-то здесь…

Она резко развернулась и кинулась через коридор к лестнице и дальше, на второй этаж, словно тощий слоник в приступе паники. Джек двинулся следом. Нет, и наверху Люси не было и в помине.

Они вывесились из окна спальни, пожирая глазами дворик внизу. Да и падать отсюда не то чтобы высоко…

Воздух уже просто благоухал: цветы, сено, все такое чистое, живое, растущее… и ночь. Сама ночь.

– Мам, слушай. Я думаю…

– Вон! Вон она! Господи боже, да что она там делает? Люси! Люс!

Через несколько полей спеющей пшеницы… или ржи, или еще чего-нибудь, среди высоких колосьев неподвижно стояла маленькая тонкая фигурка, сияя почти снежной белизной – наверное, свет доставал туда с задних дворов. Люси с ее светлыми-светлыми волосами…

Осторожно ходи при таких волосах.

Сьюзи уже мчалась по лестнице вниз. С грохотом распахнулась задняя дверь. Джек догнал ее только в саду.

Мама стояла, вцепившись в выходивший на поля забор, и чуть не плакала, будто перепуганный ребенок.

– Она исчезла!

– Ее просто за колосьями не видно.

– Нет! Когда я сюда выбежала, ее было видно там, в поле. А потом – раз! и нету.

Внезапно Джек ощутил, что ночь очень холодная. И, к тому же, безлунная.

– Пойду поищу ее.

Он вскочил на забор и спрыгнул вниз, в поле.

– Только будь осторожен!

Джек только проворчал что-то в ответ и нырнул вперед, в кусачую жесткую полосу пшеницы, или ржи, или что это там было. С ненавистью круша колосья направо и налево, он думал, что ни в жизнь больше не станет есть ни хлеба, ни хлопьев.

Где-то через четверть мили он услыхал, как Сьюзи зовет его. Сквозь колосья уже маячила темная тень леса, довольно зловещая с виду.

Джек так и встал.

Сзади несся голос матери, снова живой от радости и облегчения.

– Джек, все в порядке! Она здесь!

И сразу следом – голос Люси:

– Джеки-и-и!

А прямо перед ним на фоне лесного занавеса, недвижная, как нетронутый ветром колос, стояла фигура, белокожая, бледноволосая – стояла и улыбалась, спокойно и чуть удивленно глядя раскосыми, кошачье-зелеными глазами. Всего секунду, наверное. А потом растаяла – в тенях, в ночи. В земле?

Джек потряс головой. Ничего. Ничего там не было. Просто адреналин и обман зрения.

Он повернулся и побежал обратно, к дому.

– Она говорит, что была везде, где я только что посмотрела. Занималась чем-то, не понимала, что я ее ищу. Мы просто как-то разминулись.

Джек нахмурился.

– Чушь какая. Мы повсюду смотрели. Невозможно пропустить человека в таком маленьком доме.

– Ее собственные слова. Я сказала, что так просто не может быть, а она рассердилась, потом расплакалась – говорит, что не врет. Но она врет. Я посмотрела с фонариком: на столе во дворе есть царапины. Она наверняка вылезла на подоконник, перепрыгнула на крышу сарая… – я даже думать об этом не могу. А если бы она оступилась?

– Да уж. Хочешь, я с ней поговорю?

– Утром. На сегодня с нас хватит.

Ладно, а как Люс обратно-то влезла, подумал он? Наверное, прокралась внутрь, пока он рыскал по полям, а Сьюзи висела на заборе в слезах, чуть с ума не сошла.

Сошла с ума… как тот зеленоглазый дядька.

Всю ночь Джеку снилось, что он куда-то бежит. Что-то гналось за ним – собака, кажется… белая собака. Проснулся он весь в поту, потому что запер окно на ночь. И с мыслью: а что, если та, другая тварь – белая фигура, которую они вроде как видели – была такой специальной приманкой, чтобы Люси могла проскользнуть в дом незамеченной?

Женщина за кафедрой в библиотеке оказалась с виду довольно мила, но нравом – та еще злюка.

– Мне жаль, но у нас компьютер завис.

Невооруженным глазом было видно, что на самом деле нисколечко ей не жаль.

Джек сказал, что он изучает Брайдстоун. Она непонимающе выгнула бровь.

– Вы наверняка о нем слышали – в одной остановке отсюда.

– Я из Лондона, – надменно отрезала она.

Впрочем, ничего полезного он в библиотеке не нашел. Даты по замку, план римских руин и какой-то алтарь языческой богини.

Когда Джек уже выходил за порог, сзади раздался мужской голос.

– Вы про Брайдстоун спрашивали?

Джек оглянулся. Джентльмен в самом начале средних лет стоял и, нахмурившись, глядел на него, словно таким, как Джек, вообще не положено задавать вопросы. Впрочем, люди такого возраста Джеку все равно не нравились. Майклу как раз примерно столько и было.

– Да, – коротко ответил он.

– По какой-то особой причине?

– Я там живу. Если вы не против.

Тут до него дошло, что незнакомец хмурится потому, что ему приходится глядеть против солнца.

– Найдите старика по фамилии Солдат. Пишется, если что, «С-о-л-д-а-т». Он, правда, ку-ку, но довольно безвредный. Я с ним уже много лет знаком. Он знает эту вашу деревню Брайдстоун – и историю, и все остальное.

– Солдат, вы говорите? И что значит «ку-ку»? Котелок не варит?

– Вроде того. Но, как я уже сказал, безвреден. Смирный, будто ягненок. Иначе я бы вам его не советовал. Я, видите ли, его дантист. Является ко мне раз в год показать свои невероятные зубы. Честное слово, невероятные. Как у молодого тигра. Ни единой дырки.

– А глаза у него часом не зеленые?

– Это еще одна интересная черта. Глаза у него ясные, как у младенца. Зеленые? Да, пожалуй что и так. Одевается кошмарно, но каким-то образом всегда свеж, как ромашка. В общем, если вам нужно узнать что-то про деревню, никого лучше него не найти. Раньше она называлась Бридстейн – даже упоминалась в «Книге Судного дня»[30]. Руины видели?

– Нет еще.

– Да там почти ничего и не осталось. Несколько стен, и те осыпаются. А от римского форта – и того меньше, да он к тому же и на холме. Не советую.

– Так его забросили… этот форт – или замок?

– Иногда Солдат говорит, что да. Но он частенько загадками разговаривает. У него самого непростая история. Моя матушка помнила, как он впервые здесь объявился. Уже тогда был старик. Сколько ему на самом деле, не знаю. Моей регистраторше врет, что шестьдесят, но, я думаю, гораздо больше. В общем, поймайте его в хороший день, и узнаете много интересного.

– А в хороший день – это когда?

– В новолуние. Это сегодня. Покричите у него возле дома – внутрь он вас все равно не пустит. Придется на улице разговаривать. Номер семь, по Кузнечной, за старой…

– …кузней, – закончил Джек. – Спасибо, мистер… мистер?

– Зуб, – вздохнул дантист. – Нет, лучше молчите.

* * *

В поезде на обратном пути Джек сообразил, что в колледж-то он за информацией даже не сунулся. Нет, он думал об этом – компьютеры там наверняка работают, да вот только студенту подготовительного курса придется практически по горящим угольям пройти, чтобы до них добраться. И с Люс он тоже не поговорил. Утром она рано сбежала в школу, улизнув от материнского конвоя, так что Сьюзи даже решила позвонить туда – убедиться, что ребенок благополучно прибыл на место. Выяснилось, что да, прибыл. Потом телефон зазвонил снова: кто-то хотел, чтобы Сьюзи сегодня же приехала на собеседование, – какая-то работа, на которую она подавала заявку (чем она там будет заниматься, Сьюзи не объяснила).

– Мне придется уйти, Джек. Заберешь Люси сегодня после школы, ладно? К тому же, ей это больше понравится: все-таки ее пригожий старший братец – не мама.

До конца занятий в школе еще оставалась куча времени – хватит, чтобы выследить мистера Солдата и загнать его в нору. Но сначала обед.

Во всяком случае, обед предполагался. Но стоило открыть дверцу холодильника, как случился разноцветный взрыв.

Джек завопил и отшатнулся назад, налетев на кухонный стол, где и остался стоять, хватая ртом воздух, пока двойная упаковка кока-колы, два пакета апельсинового сока и один – клюквенного морса, а за компанию с ними бутылка шипучего белого вина орошали остатками содержимого всю кухню, не исключая и его самого.

Оставить весь этот бардак Сьюзи у него не хватило духу. Записки про испорченные продукты в холодильнике и так уже будет довольно. А продуктам и правда не поздоровилось – если только вы, конечно, не любитель сырого хлеба, мокрого масла и холодных сосисок в соусе «апельсин-и-кола». Хотя фрукты и салат еще можно пустить в ход – если помыть. Интересно, а бекон моют?

Джек все еще свирепо таращился в холодильник, когда молочный пакет, до которого, видимо, доходило дольше, тоже решил выпалить крышкой ему в лицо.

Ничего не видя из-за молока в глазах, Джек выругался. К тому же молоко воняло. Вот вам, пожалуйста, теперь не только кухню мыть, но и самому в душ идти и переодеваться.

Только в три ему удалось-таки выйти из дома и припустить бегом через деревню в Кузнечный переулок.

Улица оказалась мощенной булыжником. Дома – одинаковые, старые, узкие, вытянутые вверх, теснились друг к другу, как кусочки пазла. Большинство казались заброшенными, но даже среди них седьмой номер уверенно брал первый приз. Краска с двери облупилась полосами, окна за пожелтевшими, засаленными тюлевыми занавесками были почти черны от грязи. И, конечно, никакого звонка. Джек накинулся на дверной молоток, словно хотел вколотить что-то в доски.

Он думал, что никто не ответит, но тут тихо, как падает лист, дверь отворилась, и мистер Солдат выступил из тьмы на улицу.

У него и правда были зеленые глаза. Спасибо еще, не раскосые. И, как справедливо заметил дантист Зуб, невероятно ясные: белки – что твоя эмаль. Зато все остальное – старое и морщинистое, словно мятая бумага. Седые волосы стекали на плечи, закрывали лицо. Одежда смахивала больше на семидесятые, чем на викториану, но выглядела все равно так, будто он в ней спал, подумал Джек, причем спал в мусорном мешке.

– Вы говорили с моей сестрой.

– Правда? – у него был хороший голос, не слишком кичливый и тявкающий, как у местных богатеев.

Скорее, как у актера. Что же, он и сейчас играет?

– Да. Светловолосая девушка. Вчера.

– А, – мистер Солдат улыбнулся; зубы у него были точь-в-точь как сказал дантист. – Стало быть, она твоя сестра.

– Зачем вы хотели ее напугать?

– А я разве ее напугал?

– Нет, но…

– Я, кстати, некоторым образом хотел. Имел в виду, что ей надо вести себя осторожнее. Я… – он замолчал и закончил, словно бы извиняясь: – Я иногда не слишком связно выражаюсь.

– Вы пьете?

Это прозвучало так злобно, что мистер Солдат удивленно воззрился на Джека.

– Да нет, не то чтобы часто. Не могу себе этого позволить. Я просто хотел сказать, что не всегда в себе.

– Полиция про вас знает? Может, вам в больницу надо, лечиться?

– Вовсе нет. Никакого беспокойства от меня обычно не бывает.

– Вы причинили беспокойство моей сестре.

– Вряд ли это я его ей причинил, – возразил мистер Солдат. – Возможно, и так уже поздно. Хотя, может быть, и нет.

Джек зарычал и занес кулак.

Мистер Солдат и бровью не повел.

– Кое-что интересуется ею, – тихо сказал он. – Хочет ее себе.

– Кто? Откуда вы знаете?

– Со мной было то же самое. Когда-то они интересовались мной.

– Да кто такие эти они?

Мистер Солдат неожиданно плюхнулся на колени. Он облизал палец и собственной слюной написал на крупном булыжнике одно-единственное слово.

Джек вытаращил глаза. Слово было «ЭЛЬФСКОЕПЛМЯ».

– Эльфийское…

– Нет!

Мистер Солдат вскочил и воскликнул со странной гордостью:

– Не называй их. Звать их можно только «Дамы и Господа» или «Королевские Особы». В Ирландии про них говорят еще «Добрый Народ» и «Маленькие Люди». Или еще «Благородные».

Джек широко раскрыл глаза.

– Фэйри что ли?

– Ах, еще и это имя… Ну, хорошо. Да, в некоторой степени. В сказках и легендах фэйри крадут человеческих детей. Именно этим они и занимаются – те, которые у нас здесь.

– Вы точно сбрендили, – Джек даже отшатнулся.

– Они и меня когда-то похитили. Да. Хотя, поверь мне, я хотел с ними уйти. Они делают так, что ты сам хочешь уйти, – и желание это невыносимо. Они стары, будто холмы; прекрасны, как утро. С виду они юны, как дети или подростки, – потому-то и любят смертную молодежь. В их стране ты вечно остаешься молодым… и бессмертным. А живут они под холмами, там у них настоящий рай…

– И на что похож этот их рай? – сурово вопросил Джек.

– На самое лучшее и чудесное место, какое ты только можешь вообразить, – и еще лучше.

Солнце пекло Джеку голову. Слово «ЭЛЬФСКОЕПЛМЯ» уже растаяло на камне. Перед глазами у мальчика все слегка плыло. Надо схватить этого старика за плечи и как следует встряхнуть… или… уж не начинает ли он ему верить? Не будь дураком, Джек!

– Значит, – сказал он холодно и очень по-взрослому, – эти твари хотят увести Люси с собой, как хотели увести вас, когда вы были маленький. Только вы взяли и не пошли.

– Еще как пошел.

– Вы… что?

– Слушай. Что-то дает им право забрать ребенка. Тогда – меня. Теперь – твою сестру. В старом римском форте есть один камень. Его специально там поставили, в самом конце эпохи цезарей. Он посвящен богине света, Брид. Когда империя закончилась, он так там и остался. Эти края всегда принадлежали Им, но камень хранил деревню и хранит до сих пор, пока…

Джек шумно сглотнул.

– В замке жил норманнский военачальник, – негромко продолжал старик. – Он продал свою младшую дочь и сына Благородным в обмен на богатство и удачу. Он получил, что хотел, но потом про это прознали его рыцари и выдали нечестивого отца церкви. Его сожгли за колдовство, а замок был покинут и проклят. Даже самая добрая удача рано или поздно заканчивается.

– Удача… – тупо проговорил Джек. – Богатство…

– Прошло много времени, и однажды сын лорда вернулся. Благородным пришлось его отпустить, потому что удача отвернулась от норманна. Они не хотели этого, да и мальчик не желал уходить от них. Стоило ему вдохнуть воздух этого мира, как он сделался стар, как холмы… но все-таки продолжал жить. Бессмертия хватило, чтобы сохранить ему жизнь, но не юность. Он и сейчас еще здесь. И, может быть, обречен жить вечно.

Лицо говорившего было словно из резного камня. Джек сделал шаг назад.

На церковной башне часы пробили четыре. Они далеко не всегда били вовремя, но тут колокольный звон вдруг наполнил Джека глубоким, беспричинным ужасом. Он почти сразу понял почему: Люс.

Джек стрелой кинулся вверх по переулку и помчался в школу.

* * *

Она исчезла. Учительница на засаженном деревьями дворе сказала ему, что видела, как Люси убегает. Подружка попыталась уговорить ее пойти вместе посмотреть чьего-то нового жеребенка, но Люс ответила, что сегодня ей срочно нужно домой.

Джек скорей припустил туда.

Мысли так и колотились у него в голове на бегу. Норманны… римляне… алтарь Брид, давший имя деревне, защита… Люс так нужно было в поле, что она выпрыгнула из окна… пела там все эти вечера в сумерках – сама себе? Или кому? Та белая фигура среди колосьев – удивленная, терпеливая… алчная? И Сьюзи вдруг взяла и выиграла в лотерею – вот так удача!

Когда он ворвался в дом, Сьюзи едва успела скинуть туфли после дороги и пила воду из бутылки.

– Джек! Работу мне не дали, но зато есть новости получше! Я встретила в городе Кена Эйнджела – ну, помнишь, я тогда еще на телевидении работала? Он специально приехал сюда искать место для съемки. Он сказал – ни за что не угадаешь! – что хочет меня в этот проект. Всего пара строчек, но… Ты чего на меня так удивленно смотришь? Я, между прочим, все еще могу играть…

– Люси здесь? – перебил ее Джек.

Раскрасневшееся лицо Сьюзи враз побелело. Бутылка с водой полетела на пол. Некоторое время Джек смотрел, как та плещет из горлышка по ковру.

– Ты о чем? Естественно, ее здесь нет, ты же сам только что забрал ее из школы… ты ведь забрал?

Когда Джек закончил объяснять, что Люси ушла сама, ужас уже вымел все прочие выражения с маминого лица.

Даже… даже если хотя бы что-то из этого правда, Сьюзи не может быть в этом виновата. Она же… ни с кем не встречалась, не заключала никаких договоров.

А Сьюзи уже колотила по кнопкам телефона.

– Черт, связи нет… ну, почему именно сейчас! Где мой мобильник?..

Содержимое сумочки полетело прямо в лужу воды на полу. Сьюзи буквально вонзила ногти в кнопки.

– Ты звонишь в полицию…

– Нет, блин, в доставку пиццы! А ты как думаешь?!

Что-то украдкой проскользнуло к Джеку в голову. Лисы в Лондоне… прямо на улице ранним утром… спящие в садах. Человек захватил так много дикой природы, что теперь лисам пришлось прийти жить туда, где царствовал он.

Может быть, и Они так? Может, им нравится ютиться поближе – да хоть вон в этом самом лесу за забором? Ждут своего шанса, таращатся оттуда на паб, названный их именем, любуются на крикет на лужайке, на поезда? Ждут. Вдруг им что-нибудь перепадет…

Нет, безумие какое-то.

Джек стоял, борясь с собой, когда вдруг заметил, что Сьюзи молчит.

– Нет сети, – безжизненным голосом сказала она, и через мгновение: – Ты куда собрался?!

А что он мог ей ответить?

Ничего.

Джек кинулся в кухню, распахнул заднюю дверь и выбежал вон. Сзади неслись гневные и испуганные вопли матери. Нет, только не останавливаться.

Скакать через забор он уже наловчился. За спиной по садовой дорожке топотали мамины босые ноги. Поля распахнулись впереди, как стена сухого белого пламени, в которое он и нырнул – словно отчаявшийся мотылек.

* * *

Они были здесь.

Он чувствовал их повсюду – незримых, но внятных, будто какое-то первобытное шестое чувство вдруг включилось у него внутри. Хотя, будем честны, оно включилось уже давно, с самого приезда.

Джек остановился, потом решительно стал проталкиваться сквозь колосья. За каждым снопом угадывался чей-то взгляд. Зеленые глаза… волосы сливаются с белизной поля… Зато когда они дают себя увидеть, от них словно бы исходит свет.

Нет смысла думать, что ты сошел с ума. Джек знал, что все это реально.

Над полями вставал лес, темно-зеленый, испещренный изумрудно-золотыми бликами солнца.

Джек стремительно шагал сквозь тени и свет, зорко глядя во все стороны. Птицы пронзительно кричали, предупреждая; белки скакали над головой. Бессердечные слуги того, что на самом деле рыскало под этим пологом.

Горячий неподвижный воздух словно звенел издевательским смехом. Время от времени Джек звал сестру. Имя звучало как-то пусто и гулко.

Бесполезно… но почему-то так было надо. Тошнотворная тяжесть собиралась где-то в животе. Он отказывался думать о Сьюзи. Бесполезно, нет смысла… но он все-таки должен идти. Интересно, сколько раз с тех пор, как тут вообще поселились люди, кто-то вот так же, как он сейчас, брел по холмам и выкрикивал чье-то имя, зная, что надежды нет…

Солнце клонилось к закату. Он бы сейчас убил за ту взрывчатую колу – естественно, это было Их рук дело… как и молчащие телефоны? Какой-нибудь психоэлектрический эффект типа полтергейста.

Джек остановился. Под ногами были темные древесные корни, мох, папоротники, а дальше, впереди, довольно широкая дорога убегала, озаренная солнцем, в чащу лесов.

Ощущение, что на тебя смотрят и смеются, немного ослабло. Зато под деревом стоял человек, обычный, смертный.

– Слава богу, вот и ты.

– Мистер Зуб, дантист, – в смятении отозвался Джек.

– Спасибо за неизбежный юмор. Давайте попробуем «Алан», если вы, конечно, не против.

– Юмор?.. А, Зуб, – дурацки пробормотал Джек и разразился детским хихиканьем, сам себя за это ненавидя.

После чего согнулся впополам, и его вырвало.

Когда он закончил, Алан Зуб протянул ему неоткрытую бутылку воды. Джек выхлебал ее залпом – это помогло.

– Как вы-то здесь, к черту, оказались? – поинтересовался он.

– Кажется, все у нас ходят этой дорогой. Она зовется Путем Благородных – старая тропа, спрятанная под полями и деревьями, совсем заросшая. Но если знать, куда смотреть, еще можно отыскать следы. Я, знаете ли, археолог-любитель. Именно здесь я впервые встретил Солдата. Что до вас, молодой человек… после нашей беседы я кое-что понял, внезапно, в перерыве на чай. После чего отменил пару несрочных пациентов и сам наведался к Солдату – где и уверился в своей догадке.

– Так вы знаете… Это, что, правда происходит?

– Да, думаю да. Такое нечасто случается. Это первый раз почти за полвека. А тогда полиция все прочесала. Сказали, простое похищение ребенка, обычное человеческое преступление. Но они ошиблись. Мне рассказала мать: пропал мальчик – двенадцать лет, очень светлые волосы. Они, видите ли, предпочитают тех, кто больше всего с виду похож на них.

– Он… Солдат сказал, это должен быть обмен, сделка.

– Не обязательно. Скорее, определенная разновидность желания. Мать того малыша говорила всем и каждому, что не хотела его, жалеет, что родила, устала от него до смерти, а ей бы другой, нормальной жизни. Забавно, что когда мальчик пропал, полиция ни на мгновение ее не заподозрила. А потом мать нашла себе мужчину с полным карманом денег и быстренько выскочила за него.

Джек поскорее оперся о ближайшее дерево, чтобы мир вокруг перестал кружиться.

Так вот, значит, кто продал Люс – или, если на то пошло, завел себе желание, сумевшее сломать защитную магию камня богини Брид. Майкл. Сьюзи бы ни за что в жизни не пожелала, чтобы ее семья куда-то делась. Она-то была счастлива. Но Майкл придумал ей новый образ, новую личность – женщины, которая ненавидит своих детей и только того и хочет, чтобы ее прежняя жизнь вернулась. И вот эту-то Сьюзи он и бил… и всю дорогу рассказывал им, как они все его достали. Достаточно сильно достали, чтобы встать, и выйти за дверь, и никогда больше не вернуться. Этим желанием он зачеркнул свою судьбу неудачника – и им тоже немного перепало, с краю. А дальше их потащило в ближайшее место, где с них могли взять плату за новую Майклову удачу. Джек помнил, как они трое копались в проспектах риэлторской конторы. Сьюзи и Люс так и вцепились в Брайдстоун, как только его увидели.

– Пошли, – сказал Алан Зуб. – Надо отвести тебя домой. Ты нужен маме.

– То есть искать… надежды нет?

Алан спал с лица. Он и сам-то сейчас выглядел не особенно взрослым.

– Может, и есть… но лучше предоставить все полиции.

– Но вы же сказали…

– Я знаю. Но судя по архивным записям, никто из них так никогда и не вернулся. Даже тел не нашли.

– Если только они не пришли потом сами – много столетий спустя, как Солдат.

Из леса раздался голос. Джек и Алан так и подпрыгнули.

– Пробил час новой луны, – сказал Солдат. – На холм высочайший идемте. Молчанье храните.

Он показался из тени деревьев – ликом святой и светлый, будто вырезанный на надгробии рыцарь. Время и память изменили его речь, и сам он тоже изменился, представ перед ними могучим, почти неодолимым.

* * *

Взбираться на холм оказалось нелегко. Скальные выступы, буки и бузина то и дело заступали дорогу. Все склоны укрывала длинная перепутанная трава. Далеко позади золотое солнце тонуло в пейзаже, унося с собой свет.

– Узрите, – сказал Солдат. – Она взошла.

Над вершиной холма возник месяц, еще совсем бледный в лучах заката.

Останки форта под ним словно вырастали из самой скальной породы.

– Там сокрыт вход в их царство, – закончил Солдат.

– Да, – кивнул Алан, – говорят, что он прямо под этим холмом. Вот почему у римлян здесь не заладилось, так что им даже пришлось привести друидов – неслыханное дело. Они обычно не слишком дружили. Это друиды придумали установить камень Брид – римские-то солдаты все больше Митре поклонялись. Да только не здесь.

Алан среди них троих казался ученым, а Солдат – безумцем. Кто же Джек? Он даже не понимал, зачем они сюда пришли… но зов был очень силен.

Может, Им нравится, когда кто-нибудь видит, на что Они способны, как Они прекрасны, как умны…

Ночь выжала из мира последний лучик солнца; они как раз выбрались на вершину. С Джека и Алана пот катил градом – а с Солдата нет, хоть он и выглядел раза в три старше Алана. Меркнущий свет уже стал настоящей тьмой. От камней, деревьев, от самого неба, казалось, по траве покатились тени. Луна стала лишь еще ярче – ослепительная прореха во мгле.

Впереди высились щербатые римские стены. Время и ночь лишили их очертания всякой формы и логики. Фрагмент арки парил над головой, а за ним расстилался поросший травой двор, судя по всему, недавно пощипанный овцами. Ниже по склону Джек разглядел бесформенный камень.

– Вот он, – выдохнул Алан. – Тот самый камень. Алтарь.

– Сюда они всегда придут, – тихо промолвил Солдат, – похвастаться победой Камню, трофеи обретя. Да будет милость Божья с нами! Вот и они.

Джек вперился во тьму; волоски встали дыбом у него на руках и на шее.

Сквозь текучие тени проступало что-то бледное и сияющее…

Теперь он видел их.

Благородных…

Эльфийское племя.

Считать он даже не пытался, но, кажется, их было четырнадцать – по числу лет Люси. И да, они были прекрасны. Кожа – как жемчуг, волосы – как озаренные луной облака. Некоторые очевидно были мужчинами, другие женщинами, но одевались все одинаково – во что-то туманное, обегающее тонкое тело, но в то же время струящееся… и драгоценности были на них – ничего подобного он в жизни не видел и даже представить себе не мог – с огромными слезами света внутри. При них были кинжалы и мечи из какого-то серебристого металла, что не мог быть сталью. И пока Джек глядел, зачарованный, среди сияющих фигур показалась Люси – волосы ее украшали цветы, как у них.

Он хотел закричать, окликнуть ее. Благородные вокруг улыбались и смеялись, и она с ними. Смех, словно серебряные колокольчики и серебряные же клинки…

Разум Джека вопил в темнице парализованного тела, но двинуться он не мог – и Алан, кажется, тоже.

А Благородные меж тем пустились в торжественный пляс по холму. Минуя алтарь, они кланялись, и поклоны их были полны изысканнейшей издевки.

Вроде бы Алан прокаркал что-то…

– Смотри! Видишь?

Там, за алтарем, показалось что-то еще… дыра в пустоту, но в самом ее конце, как в тоннеле, мерцал, зовя, изумительный свет.

– Это врата… путь в мир под холмом.

Джек сражался, сердце ревело в груди, ноги не двигались с места… – но его бой словно бы освободил что-то другое, снаружи… кого-то другого.

– Вот я, здесь! Ваше дитя, которое вы любили, и которое любило вас, сотни и сотни лет! Тот, кого вы отправили в изгнание, кто заблудился в этом мире – в аду, что так близко от вашей небесной страны.

Солдат был уже среди них. Он двигался с невероятным изяществом… – он двигался, как они! – не как старик, одетый, будто из мусорного бака. И он говорил с ними на языке, какого Джек никогда не слышал – какой-то заковыристый германо-франкский, – но почему-то каждое слово было ему понятно.

– Оставьте то, другое дитя, – обратился Солдат к Благородным, царственно надменный, как они. – Неужели она вам нужна? Невежественная, неотесанная, ничего не знающая о вашей славе. Заберите меня обратно, прочь из этого скорбного мира. Я так вас люблю! Я уже научился здесь всему, чему должен был. Я – книга, которую вы сможете читать тысячу лет!

Создания на холме замерли. Они устремили безмолвные взоры на Солдата.

– Это же просто глупый сумасшедший старик! – вдруг обидчиво захныкала Люси.

Одна из фигур легко ударила ее по лицу. Ни слова ей не сказав, Благородный обернулся к Солдату, наклонился и дохнул старику в рот. И без единого звука Джек понял, что сказало создание: «Давай же вспомним, каким ты был. Мы сравним и решим».

И оно случилось – прямо у Джека на глазах. Возраст и тлен опали с лица Солдата, словно старая шелуха. Он стоял перед ними, стройный, будто копье, златокожий и безупречный, с волосами цвета солнца до самого пояса – мальчик тринадцати лет.

«Да, – молвил беззвучный голос, – этот лучше».

Со смехом оглянулся Солдат на Джека и Алана, приставших к земле, и окинул их зеленым взором.

– Прощайте, люди грязи. Прощай, мир праха. Знайте, что вы ни за что не получили бы ее назад, если бы они не любили меня больше.

Свет ударил в холм, как тараном. Деревья и стены неоново полыхнули и погасли.

Их больше не было – существ из холма и старика, ставшего мальчиком. Только одна бледная фигура осталась лежать на траве.

Оцепенение спало с Джека.

– Люс!

Когда он притронулся к ней, она открыла глаза и одарила его сердитым взглядом.

– Зачем ты разбудил меня, Джек? Который час? – и, удивленно, но ничуть не встревоженно: – Что я здесь делаю?

Джек был не в силах вымолвить ни слова. Алану пришлось наврать ей что-то на тему, что она, мол, пришла сюда на спор. Слушая, она, казалось, верила ему, вспоминала даже какой-то спор – и больше ровным счетом ничего… необычного.

* * *

Нет, после Алан и Джек, конечно, поговорили. Теперь у них была тайна, которую им предстояло вечно хранить от Сьюзи – и от Люс тоже.

– Дело совсем не в том, что они любили Солдата больше Люси, Джек. Дело в том, что это вы со Сьюзи так сильно ее любили. Та женщина, которая ненавидела своего сына… Я думаю, Солдат ни за что не смог бы с ним поменяться, даже если бы попытался. Думаю, он и предупредил ее затем, чтобы она уж наверняка это сделала – сам знаешь, какими бывают девчонки. А может статься, он тогда был немного больше в себе, чем обычно, и правда хотел предотвратить похищение. Хочешь знать, была бы она там счастливее? Да. Но так не положено. Нам полагается жить здесь.

Теперь Джек и Алан частенько болтали друг с другом – с тех пор, как Сьюзи с Аланом стали парой и семейство перебралось в город. Сьюзи теперь репетировала роль в телесериале Кена Эйнджела – и там точно не было никаких фэйри.

Где-то год спустя полиция Глостера обнаружила обугленные останки джипа «Чероки» – внутри было тело Майкла. Машина слетела с проселочной дороги и врезалась в какие-то деревья. Майкл, сказали они, погиб мгновенно, а пожар случился уже потом. По данным следствия, расставшись со Сьюзи, он разбогател – как и почему, выяснить так и не удалось. Прямо настоящая тайна.

Но Джек-то знал – точнее, они с Аланом знали, хотя никогда ни словом об этом не перемолвились, – почему на Майкла свалилось внезапное богатство, краешком которого зацепило и Сьюзи. И что он не был мертв, когда загорелась машина, – тоже знали. Нет, как и Солдатов отец, норманнский военачальник десять веков назад, Майкл сгорел живьем.

Танит Ли родилась в 1947 году в Лондоне (Англия) и начала писать в девять лет. В 1970–1971 гг. увидели свет три ее книги для детей. В 1975-м издательство «Ди Эй Даблъю Букс» опубликовало ее роман «Восставшая из пепла», а затем и еще двадцать шесть книг. Так работа писателя стала основным делом ее жизни. Сейчас из-под пера Танит Ли вышло уже шестьдесят два романа и девять сборников новелл и рассказов (общим числом более двухсот). Четыре радиопьесы Ли транслировала в Великобритании компания «Би-Би-Си». Кроме того, Танит написала сценарии к двум эпизодам культового телесериала «Би-Би-Си» «Семерка Блейка».

Ли дважды получила Всемирную премию фэнтези в номинации «Лучший рассказ», а в 1980 году была удостоена Премии Августа Дерлета за роман «Владыка смерти».

В 1992 году Танит вышла замуж за писателя Джона Кейина – ее партнера с 1987 года. Сейчас они живут в Юго-Восточной Англии в компании двух кошек – черно-белой и сиамской[31].

Адрес ее сайта: www.tanithlee.com

От автора

Впервые идея этого рассказа пришла мне в голову в семнадцать лет. Тогда мне казалось, что все дикие земли Англии уже захвачены человеком, и фэйри, подобно лисам, лягушкам и совам, теперь приходится жить рядом с нами – прямо в наших полях и садах… Эльфийское племя предстало перед моим мысленным взором и с тех пор уже не покидает меня вот уже почти сорок лет.

Танит Ли

Твои глаза-гранаты

[32]

Каждую ночь, думая, что я сплю, папа́ плачет. Особенно в грозу, когда дождь грохочет по нашей жестяной крыше так, словно кредитор требует, чтобы его впустили. По всей Бразилии пальмы яростно машут листьями, будто большущими тряпками, пытаясь вытереть небу слезы. Я на цыпочках крадусь по коричневому ковру – он такой истертый, что похож на лысеющую макушку. Я – кошка на мягких лапах. Кошки – они же тоже полуфэйри, совсем как я. Я утыкаюсь лбом в кухонную дверь, медля войти и отнять, наконец, у папа́ бутылку с виски. Он плывет водами горькой реки виски и слез – мой смертный отец.

Моя фея-мать, Аврора, любила забирать из молока всю его роскошную красоту, оставляя нам только пустую белизну. Аврора покупала бусины – низать мне браслеты, – но крала из красок всю их яркость. Она высасывала сок из папайи, жгучесть из перца. Но хуже всех ее краж была сила из отцовских костей.

Сегодня я пожарила бобовые пирожки с креветками и нарезала ломтиками ананас, мягкий, как масло, – но он к ним даже не прикоснулся. Говорит, только прикосновение моей матери спасет его. Я ору в ответ, что прошло уже три года с тех пор, как она нас бросила, а по счету фэйри два месяца равняются двум сотням лет, так что давай, считай сам, я уже устала. Она же чертов дух, светлячок, отрыжка болотного газа, аккордеон из искр, что летят из костра вверх, – хватаешь его обеими руками, жмешь со всей силы, ждешь музыки, а он взрывается тебе в лицо. Аврора была рождена из воды… Когда идет дождь, папа́ думает, что она превратилась в тучу иголок, которые летят с небес специально, чтобы жалить его.

А как он осыпал ее подарками! И она отблагодарила его, сбежав от нас.

Я умоляю его сходить к ма-де-санту[33] – она будет плясать под бой барабана и погрузит его в транс, чтобы он смог вернуть себе себя. Но он говорит: «Я не хочу, чтобы из меня ушла Аврора».

Будто лосось, пробивая себе путь против течения отцовской печали, я возвращаюсь к себе в комнату. Лососи тоже полуфэйри. Они сражаются с течением в надежде спасти свою розово-оранжевую, коралловую плоть, отважные, как цвет розы.

Я знаю чары, которые могли бы починить отца – починить его кем-то новым. Мама́ говорила, что если надушиться примулой, привлечешь к себе первого, кто окажется рядом, как гвоздь к магниту.

На фабрике, где я работаю, есть целая бутылка масла весенней примулы. Туристы специально приезжают к нам, в Сальвадор, покупать зеленые свечи, если не хватает денег, и голубые – для прибавки здоровья. Желтые исцеляют раненую дружбу. Но масло примулы мы бережем для тех немногих красных, что для страсти, – они стоят дороже всего и к ним в комплекте идет письменное предупреждение. Когда льешь примулу в чан с воском, надо надевать маску и перчатки.

Я выбрала подругу, Шани, чтобы помочь папа́ забыть мою мать. Шани – вдова, мы вместе работаем. Ей сорок, вдвое старше меня, но пляшет она чуть ли не лучше всех в карнавальной процессии. Муж ее был красивый ныряльщик, он мог по три минуты не дышать под водой – всякий раз думаешь, вдруг он там жемчужину нашел. В общем, как-то раз он не всплыл. Черные волосы Шани всегда сияли, словно водопад, но теперь потускнели. Раньше она носила такие длинные, качающиеся серьги, но сейчас ей все равно. Я, бывает, кричу через весь цех: «Ша-а-а-а-ни-и-и!», – а она иногда даже глаз не подымет.

Я украла с полки примулу. Бутылочка была маленькая, синего стекла, с пробкой. Я ее сунула в сумочку – соломенного аллигатора – и пущего праздника ради (есть во мне мамина искорка, признаю) намешала красной и синей краски в чан с воском, так что получился запретный пурпурный. Шани захихикала и присоединилась. Я как раз разукрашивала белые свечи полосками, когда ворвалась наша начальница, Долорес, и задала странный вопрос:

– Тереза Сильва! Ты что творишь?!

– Художничаю, – честно ответила я.

– Пурпурный – для ревности, и не говори, что ты этого не знала! – завопила она. – И потом, почему на тебе нет сетки для волос?!

– Потому что она уродская, – объяснила я.

Другая причина заключается в том, что она похожа на рыбацкую сеть, в которую отец поймал мать, но эта карга, пожалуй, обойдется без сводок из моей личной истории.

– Пурпурный еще означает королевское достоинство, – встряла Шани.

– А ты утихни! – бросила Долорес.

– А ты оставь мою подругу в покое! – сказала я.

Сами видите, с чем приходится мириться, чтобы заработать себе на пропитание.

Волосы у Долорес оранжевые и измученные краской, а тело так и прет наружу из тесной одежды, будто велосипедные шины уложили штабелем, а сверху еще жирную голову приделали. Родинка на щеке сильно смахивает на жука.

– Ты бы лучше не зарывалась, сеньора Сильва! – погрозила она мне пальцем и затопала к себе через весь цех, помахивая задницей, как двумя засунутыми в эластичные штаны баскетбольными мячами.

Стоило схлопотать выговор ради удовольствия поглядеть, как Шани смеется. У соломенного аллигатора брюхо так и раздулось от примулового масла. Заходи к нам ужинать, сказала я Шани, и она была в таком счастливом настроении, что возьми да и согласись.

Пока отец вкалывал на рыбном рынке, бинтуя лобстерам клешни, я натянула резиновые перчатки, обмакнула края наших специальных парадных салфеток для ужина – тех, что с кружевами – в масло и дала им высохнуть на солнце, потом свернула и положила у приборов. Отец с Шани вытрут губы после еды, уставятся через стол друг на друга, а дальше их уже не растащишь.

Я решила сварить крабов и сделать пальмовый салат. Попугай сел на окно и принялся болтать о чем-то с райскими птицами у нас в саду, а душа моя до краев полнилась радостью, почти неземного толка… пока до меня не дошло, в чем дело: лицо-то я прикрыть забыла, и у меня давно уже полны ноздри запаха примулы.

Я стремглав кинулась к сундуку с маминым приданым и схватила флакон со средством для глаз. Ни за что не хочу влюбляться – поглядите только, что с папа́ сделалось! Я втерла бальзам себе в глаза, чтобы суметь проглядеть сквозь чары прямо в душу. Фэйри это могут безо всякого умащения, человеку его надо очень много, а полукровке – всего чуть-чуть. Обычно у людей внутри всякий мох, лохматые перья и пауки на паутинках качаются: одного взгляда на такое хватит, чтобы в панике кинуться наутек.

(Даже думать не хочу о том, что я сделаю, когда действие капель закончится… Злая ты все-таки, мама́… злая и глупая. Маловато ты оставила дочке в наследство.)

Я погладила крышку ее сундука. Мерцающее, лоснящееся вишневое дерево, красное-красное, будто оно долго бежало и все запыхалось.

Пока я рубила крутые яйца и пикули, чтобы смешать потом с уже готовым крабом, нож у меня в руке дрожал. Даже с тряпкой, повязанной вокруг носа и рта, салфетки дышали примулой, словно кузнечные мехи. Мне определенно требовался свежий воздух.

На базаре у залива я купила бумажную лодочку, красную губную помаду и гребешок в виде павлина – у мальчишки-разносчика по имени Зе. Его черные ноги были в белый горох – от пузырей.

– Ты чего такая грустная? – поинтересовался Зе.

– Грустная? Вот еще, я не грустная, – сказала я (губы у меня при этом дрожали).

Он прогулялся со мной до берега, держа за руку. Мы положили помаду и гребень в лодочку и отправили ее по волнам в дар Йеманье, богине океана.

Сложив из ладошек рупор, Зе прокричал в море:

– ЙЕ-Е-Е-Е-МАНЬ-Я-Я-Я-Я-Я!

– Я-Я-Я-Я… – ответили волны.

Зе спросил, уж не фэйри ли я, из асраи. Может, поэтому глаза мои всегда смотрят вдаль? Потому что я скучаю по дому?

– Нет, я не асраи, – сказала я. – А вот моя мама – да.

Раз в каждые сто лет асраи прощаются с Йеманьей и подымаются из своих подводных домов на поверхность, чтобы смотреть на луну и расти. В большинстве пробуждается жадность, и они распухают, пока не лопнут миллионами искр, которые прожигают себе дорогу назад сквозь волны… но мама́, всплыв из моря, смотрела на луну ровно столько, чтобы стать человеческого размера, и тогда оторвала взгляд от небес и встретилась глазами с моим отцом – он был один-одинешенек, в лодке, и тащил из смутных глубин ловушку с омарами.

Пятясь от линии прибоя, мы с Зе всю дорогу хихикали. Никогда не поворачивайся спиной к Йеманье! Она хочет видеть твои глаза, пока ты не скроешься из виду, потому что тщеславна, как моя мать, и вечно любуется собой – вот почему про океан так часто говорят, что он полон мерцающих зеркал.

Интересно, мама́ сбежала обратно в свой морской дом?

Или, может, рванула прочь сквозь те щели в воздухе, что соединяют наши часы с бесконечным временем иного мира? Говорят, что только влюбленный человек или дух может проскользнуть туда, в тончайшее подбрюшье неба.

Как-то раз мы катались втроем на лодке по Амазонке. Грива папиных волос развевалась по ветру, а очки в проволочной оправе кидались острыми зайчиками, словно кинжалами, и мама́ сказала:

– Время лопается, как переспевший плод.

С этими словами она сорвала манго с низко висящей ветки и дала мне.

Наверное, я любила ее тогда, потому что, ей-богу, провалилась в такую трещину во времени. С чего бы еще мне чувствовать себя так, будто во мне нет никакого веса и я парю в небесах?

Я сказала Йеманье, что мама́ мне больше не нужна, что у меня теперь другие планы, чмокнула Зе на прощанье и поспешила домой.

В окно мне открылся такой вид, что я встала как вкопанная. За столом, вытирая подбородок кружевной салфеткой, пожирая краба, жадно глотая белое вино, восседала Долорес, и ее достойный Годзиллы тыл грозил прорвать один из наших тростниковых стульев. Отец в запотевших очках целовал ее лицо. Она что-то пробулькала в ответ, возможно: «О, Жиль, старый ты лис! Ах, какой ты милый!». После чего ухватила его сочно за коричневую щеку и как следует ущипнула. Я стояла, гадая, то ли мне сейчас в обморок свалиться, то ли сблевать.

По брусчатой дорожке ко мне подошла Шани в небесно-синем льняном платье. Женщина симпатичная, но благоразумная наденет такое на свою вторую свадьбу – на сей раз с приёмом в саду.

– Ты опоздала, – только и сказала я.

– Надеюсь, не слишком? – она протянула мне букет азалий и улыбнулась; в волосах ее горном алел гибискус. – Я слышала, Долорес собиралась заскочить, пожаловаться твоему отцу, что мы сегодня учинили на работе, и решила подождать, пока она уйдет.

Отцовские подарки матери, за все их годы: насекомые в янтаре; ониксовые ожерелья; ленты – повязывать на запястье, чтобы загадывать желания. Кокосовые сласти, гармоники, индейские «дождевые флейты», компакт-диски с самбой.

– Стой, Жиль, стой, не надо! – говорила она. Но он настаивал.

Он купил ей костюм какаду – выступать на параде в честь карнавала: желтое бикини все в блестках, головной убор размером с миндальное дерево, рассыпающее лепестки, будто снежинки.

– Стой, стой, прекрати!

Он ставил ее на стол, так что голова ее тонула в полной луне, пылающей сквозь оконное стекло: ослепительный диск теперь покоился на ее плечах. Вся – жар и свет, Аврора смеялась в руках отца. От радости? От сознания собственной власти?

А почему нет? Жиль Сильва любил дарить ей луну и одевать в ночь.

Мы с Шани сидели на пляжном полотенце. Она делала вид, что никакого жуткого шоу там, по соседству, не показывают. Манящие крабы изрыли песок дыхательными норками, так что он теперь весь гляделся щербатым, но и этот вид был получше, чем мой отец, танцующий с Долорес. Крабьи песчаные струйки ударялись в голые спины – это люди пришли насладиться празднеством Йеманьи и сидели теперь, лакомясь жареными на шампурах креветками и свининой из многочисленных ларьков с едой навынос.

Ох, папа́, папа́! Ты, конечно, стройный и крепкий, но, сделай милость, надень обратно рубашку. Телеса Долорес втиснуты в бикини с кисточками, которые раскачиваются в ритме о-о-очень нарочитого танго, исполняемого этими двоими в чаще полотенец, голых животов, ног и рук, лоснящихся от кокосового лосьона. Солнце льет на всех горячий белый сироп, а шхуны и каноэ медленно дрейфуют от берега на глубину, унося тиары, серьги, сласти, обсыпанных блестками морских звезд и заколки для кудрей Йеманьи. Может, она передаст моей матери браслет из синего металла, который я ей послала? Бумажные цветы качаются в волнах, как пестрые медузы; краска с них тает и поднимается облачком на поверхность… а потом они тонут.

– Вот ведь задница, – говорит Шани.

– Я в курсе, – отзываюсь я. – Хуже всего, что нам с ней еще на работе общаться.

Струя пены стреляет к небесам – фэйри иногда взлетают вот так в дельфиньих фонтанах, чтобы поглядеть по сторонам.

– Да я про твоего отца, – говорит Шани. – Он красивый, все говорят, что лучший ловец омаров в округе – а это значит, он умеет расколоть твердое, чтобы добраться до мягкого и сладкого… У него такие славные длинные волосы и добрые глаза, но ведет он себя, как… ну…

– Полный придурок? – подсказываю я, краснея в цвет губ Йеманьи… после всей этой помады, которая сегодня пулями сыплется в ее подводное логово.

– Прости, – говорит Шани. – Наверное, мне бы лучше заткнуться.

Я злилась на нее, но ведь стань она и вправду моей мачехой, мне пришлось бы выдать ей право лицезреть папа́ как он есть в любой момент времени. Ее черные волосы заплетены в сияющую косу, а из-за стринг-бикини цвета кобальта на боку виднеется пятно, винно-красное и в форме звезды. Разве папа́ устоял бы против такого? Может, он и придурок, но…

Тут как раз Долорес… запела? Заржала? Заухала? Или это отец? Нет, надо срочно что-то предпринять, пока он не опротивел Шани настолько, что уже никакая примула не поможет.

Я договорилась, что папа́ отнесет омара Шани домой, и сказала непременно показать, как его открыть.

– Да какая бразильянка не знает, что делать с дарами моря? – возмутился он.

– С тех пор как утонул ее муж, водяные твари ее только расстраивают, – с достоинством возразила я.

Пока он переодевался из рыбацкого резинового фартука и галош, я щедро умастила клешни примулой. На этот раз на мне были перчатки и маска – выглядела, что твой хирург-маньяк.

Я честно собиралась достать из маминого вишневого сундучка то снадобье и залить отцу в глаза, чтобы он увидел, наконец, что внутри Долорес – уголь, а дух Шани чист, как глоток воды. Да, я намеревалась аккуратно удалить из уравнения Долорес… Уговорить отца взять капли для глаз будет нетрудно: отраженный от моря свет жжет ему глаза, как всякому рыбаку, так что я всегда ему кладу с собой капалку с лекарством: он, конечно, большой и сильный, но в таких вещах – сущий ребенок. Проблема только в том, что запас подходит к концу, а мне бы еще и о себе подумать.

Ладно, признаюсь, идея, что за папа́ подерутся две женщины, меня изрядно веселила. Посмотрим, как природа и примула сделают свое дело.

Сидючи на ступеньках церкви на Руа Рибейро дос Сантос, я глядела, как на площади и правда дерутся отец с Шани и Долорес – отсюда, с моего насеста, картина выходила на редкость уморительная. Все трое махали руками, топали ногами, и Шани толкала Долорес в плечо, а потом обе тетки пихали в плечо отца. Прямо кукольный театр, если смотреть его в телескоп. «Нет, это я тебя люблю! Нет, не любишь! Я люблю его больше! Вздор!»

Так скажите же, с чего это меня так разрывает от горя?

С того, что я тут одна и так далеко от них? Или с того, что отсюда они будто под водой: слов не слышно, и ламинария трясется, словно человек в приступе ярости, и Аврора, моя мать, не то жива, не то мертва, или что там еще происходит с этими тварями, когда они ускользают из сети наших дней?

Христос на постельке из белых кружев в Носса Сеньора ду Кармо[34] – мой самый любимый, потому как в нем сочетаются сразу несколько миров. Его вырезал африканский раб для своего хозяина-священника. Из инструментов у раба было только два ножа, и работал он восемь лет, пользуясь смолами, чтобы придать коже темно-коричневый цвет, совсем как у меня. И как у папа́. Глаза у Христа закрыты, а лицо такое беспомощное, что я просто диву даюсь: как кому-то удалось дорезаться простым ножом до того, что беспомощность превратилась вот в такую странную красоту?

Священник так поразился увиденному, что подарил рабу мешок с двумя тысячами рубинов и свободу в придачу.

Освобожденный раб раздробил рубины и прилепил каждый кусочек, каждый осколок на грудь и набедренную повязку статуи. Единственное, чего в шедевре не хватало, так это знака пролитой крови. В конце концов, у резчика были только смола, дерево и два ножа.

Разумеется, он отдал статуе свою кровь. Одарив умирающего Христа этим последним мазком, раб – или теперь правильнее будет называть его свободным человеком? – лег, свернулся клубком и умер.

Я еще раз пошла посмотреть на статую. До деревянного тела сквозь стеклянный ящик не достать, так что я просто прошептала:

– Представь, каково это: подарить дар столь великий, что готов за него умереть? Представь, как это: любить кого-то или что-то так сильно, что твой подарок тебя убьет?

Со мной отец драться не стал. У него голова кружилась после всего, что было.

– Ангел?

– Да, папа́?

– Я сдаюсь.

– Ты это про что, папа́? Ты можешь посидеть спокойно, а?

Я как раз метила ему в глаз каплями. Он сидел на нашем комковатом диване; раз отец у меня человек, придется влить в него все, что осталось.

– Я больше не якшаюсь с женщинами… ведьмами, феями, свечных дел мастерицами и, наверное, с самками омаров тоже.

– Тогда мы помрем с голоду, – логично заметила я. – А ну, сиди спокойно!

Пришлось подождать, пока бальзам впитается в один глаз, и тогда приниматься за другой. Потом вторая доза, потом третья.

– Ты будешь кормить нас обоих на зарплату свечницы.

– Долорес меня, в конце концов, уволит.

– О, нет, только не надо про Долорес! – отец аж взвизгнул, и глаза его налились огнем.

Флакон опустел.

Он заглянул в Шани, за покров ее милой внешности, и увидал великолепную душу. А еще – что она скучает по своему мертвому мужу, и что папа́ ей на самом деле не нужен.

Иногда, объяснил он мне, человек тебе достаточно дорог, чтобы взять и уйти от него, бросить.

Долорес (ф-фух, пронесло!) тоже была не для него, хотя душу имела одинокую, а не просто сволочную.

– Тереза? – сказал он.

Мы с ним сидели за столом, а вода из крана выкапывала нам маленькую утреннюю серенаду. Мы завтракали пропитанным медом хлебом и запивали его кофе, густым и сладким, как патока. Я кивнула в ответ: я слушала.

– Я не могу перестать любить твою маму. И не хочу переставать.

Схватил чашку с эспрессо и выхлебнул содержимое, как спиртное – словно в глотку себе выстрелил. Жилы у него на руках после долгих лет тягания сетей были как синие веревки.

– Я знаю, – сказала я.

Во мне крови фэйри только половина, так что откуда мне было знать, что Аврора нарушила правило? Все фэйри подчиняются строжайшему кодексу дарения подарков. В обмен на то, что они для тебя делают, фэйри всегда ожидают дара. Меньший дар в ответ – страшное оскорбление, но и больший тоже.

– Я слишком сильно ее любил и никак не мог перестать дарить ей всякие вещи. Но прежде всего прочего я никак не мог перестать дарить ей себя, – сказал папа́. – Я нарушил равновесие, хранящее нашу жизнь спокойной и обычной. Кто-то должен был заплатить за нарушение правил, и ей надо было уничтожить меня, и глазом не моргнув. Но твоя мама тоже меня любила и вместо этого решила уничтожить себя. Она заплатила свободой. Оставила мне записку, что бросится обратно, в море.

На фабрике Долорес разрешила мне взять канистру парафина с ланолином, который мы продаем в баиянские[35] салоны красоты. Дамы погружают кисти рук в расплавленный, остывающий парафин и вынимают такие белые восковые перчатки. Кожа делается мягкой и пахнет лавандой. Отработанный воск выглядит как призраки рук. В оранжевых волосах у Долорес красуется бабочка из страз. Я похвалила – мол, мило выглядит. Она чуть не села от неожиданности, но сказала только:

– Спасибо, Тереза.

Я сунула руки в парафин и сняла слепки.

Мы с отцом пошли на залив, неся эти призраки моих рук, и пустили их по волнам. Надеюсь, Йеманья найдет их, призовет к себе Аврору и скажет:

– Смотри, это для тебя.

И мои призрачные руки погладят ее по щекам и скажут: погляди на нас, мы ждем тебя.

– Аврора! – закричал отец.

Мамины гранатовые глаза сияют во тьме. Она показывает мне осьминога, который проводил ее сквозь каверны и расселины морского дна – он умеет делать голову совершенно плоской, если надо куда-то пролезть.

– Тереза… – говорит мама́.

Обнимать ее – как обнимать водоворот, только вот утонуть не боишься. Она обрезала волосы коротко, на современный манер: все такое зазубренное и стоит дыбом. Длинные, говорит, путаются в кораллах. Мы обе хохочем над этим. Я кладу голову на ее мягкое, как губка, плечо. Дышать тут получается без проблем. Глаза у нее совсем алые, цвета страсти.

Я оставляю маму с папой наедине и отправляюсь играть в кегли с морскими звездами. Что-то светящееся поднимается из глубин, а с ним чувство, что я просыпаюсь и пробиваюсь обратно, к поверхности.

Нет, мне надо назад! Я забыла сказать мама́, что глаза у нее – цвета рубиновой крови на шедевре раба.

Мой отец-человек и я – часть часового механизма этого мира. Мы высаживаемся в самом сердце карнавала. Куда девалось несколько дней? Мимо протанцевала Шани, одетая почти ни во что. Она помахала нам и уплясала дальше – одна, но с улыбкой. Кружащиеся женщины в юбках на обручах, топочущие ногами барабанщики, ма-де-санту и пай-де-санту[36], которые помогают людям уйти в транс. Я и свой-то между тем стряхнуть не могла и помирала от желания еще раз увидеть багряные глаза матери. Блестки и стразы на костюмах заставляли меня изнывать от тоски и желания.

Что же, в этом-то и есть опасность любви? Теперь у меня больше нет снадобья для защиты, и я не могу обдирать с людей шкурку, как с фруктов, и изучать их гнилое нутро – и вот вам, пожалуйста, я уже любуюсь парнем, показывающим капоэйру. Это наши уличные бойцы, наши факиры: они скачут так, будто из воздуха для них спускаются невидимые лестницы. От этих прыжков с кувырками они превращаются в крутящиеся белые шутихи, забивают земную силу тяжести ногами, пока она не запросит пощады. Парень махался с другими, такими же, похожими на остроконечные звезды. Когда-то давным-давно рабы учили друг друга драться так, чтобы снаружи было похоже на танец… чтобы никто не разглядел кипящего у них внутри гнева.

Я как раз допивала сок маракуйи. Плод страсти… розовый и сладкий. Разве шалость не лучше любви? Я вытащила из кармана зеркальце и поймала луч. Он пронзил понравившегося мне парня, и тот рухнул наземь. Всякий раз, как он поворачивался, я кидалась в него вспышками света, и он валился в пыль. Да что такое на меня нашло? После матча я побежала к нему.

– Тебе не больно?

Он взялся рукой за бок и попробовал отряхнуть от пыли белые штаны. Звали его Жайме, и он мне улыбался: я решила, что сейчас умру – это ж надо какой добрый!

– Не самый лучший мой день, – сказал он, ухмыляясь.

Я уже собиралась возразить, что зато у меня день выдался хоть куда, но тут примчалась какая-то девица в золотом платье-трубе и схватила его за руку. Чуть не плакала, бедняжка, от страха, что вдруг он переломал себе чего-нибудь, когда падал.

– Моя жена, – сообщил Жайме, обнимая ее за плечи и подгребая к себе поближе.

Я по-быстрому чмокнула ее на прощанье, и Жайме, раз такое дело, тоже.

Дома я сижу в ночи за столом. Хорошо, когда гроза заглушает плач. Слезы – соленая вода, мир наших тел, мир морских глубин. Моя мать плывет внутри меня… Как же мне нести ее, надежно укрытую, в радости – дальше?

В кухню на цыпочках прокрадывается отец. Я выпрямляюсь, он вытирает мне лицо, и мы вместе садимся пить ананасную газировку. Болтаем о том, как я вернусь в школу… или поеду в Рио. Мы скверно шутим и стонем от хохота. Он хочет знать, намерена ли я работать на свечной фабрике до конца моих дней. Буду ли я от этого счастлива?

Счастье! Мы оба ржем над этим словом. Я встаю и иду мыть стаканы. Они сверкают, и я убираю их в наш щербатый буфет. Когда лопнет время, как переспевший плод? Я снова навещаю кровоточащую рубинами статую и терпеливо жду, чтобы она рассказала, как боль становится красотой. А потом, в один прекрасный день, я все понимаю. Отец встает рано и отправляется в море на лодке – добывать омаров. Я машу ему с берега. И когда он опускает в воду ловушки и сети, искры Авроры летят вверх, словно желая надавать ему пощечин, а ярость солнца на волнах заставляет поднять взгляд (как и меня – мой) к нашему гигантскому городу. Он тоже весь сверкает – искрится, что твой океан, в котором можно дышать. Сокровища – любовь и ее ослепительные опасности – ждут нас там, словно бы говорит моя мать. Там, среди живущих, – когда мы будем готовы пойти и найти их.

Кэтрин Вас – приглашенный лектор в литературно-творческой мастерской Гарвардского университета (программа Бриггз-Коупленд), а также автор двух романов – Saudade и Mariana. Второй из них был переведен на шесть языков и выбран Библиотекой Американского конгресса для списка тридцати лучших международных книг 1998 года. Ее сборник Fado & Other Stories в 1997 году выиграл литературную премию Друэ Хайнц, а рассказы выходили во многих журналах, среди которых «Глиммер Трейн», «БОМБ», «Зе Сан», «Зе Антиох Ревью» и «Тин Хауз».

Также ее произведения вошли в антологии A Wolf at the Door, «Зеленый рыцарь» и Swan Sister. Кэтрин Вас живет в Кембридже, штат Массачусетс.

От автора

У меня есть кое-какие дальние родственники, эмигрировавшие в свое время с Азорских островов в Бразилию. Я с ними никогда не встречалась и никогда не бывала в Бразилии, но эта страна овеяна для меня флером легенд. Говорят, одна моя тамошняя кузина покончила с собой, бросившись в море. Мне повезло иметь много друзей бразильского происхождения, и они всегда привозят мне волшебные ленточки О Носсо Сеньор до Бомфим из Баии – повязываешь такую на запястье, и если она сама собой порвется, значит твое желание исполнится. У меня была зеленая, и она порвалась, когда я преподавала в Калифорнии, – на той неделе я продала издательству мой сборник рассказов. А зеленый как раз символизирует предпринимательство, удачу и деньги.

Мне всегда очень нравились сказания о Йеманье, королеве океана, и этот чудесный ритуал, когда в день ее празднества люди отправляют по волнам бумажные лодочки с помадой и прочими сокровищами. Эта картина так долго жила у меня в голове, что я сама почти чувствовала морской бриз на коже. Так что вот вам история моей любви и родства с далеким краем, с которым меня связывают только друзья, талисманы, чувства да мысли.

Кэтрин Вас

Гора Тэнгу

[37]

Андо встретил свою судьбу, когда карабкался вверх по горному склону к дому тетушки Сакуры. Судьба явилась в обличье монаха – и Андо чуть на него не наступил.

Монах лежал поперек тропы, словно бревно, скатившееся с вершины и застрявшее между двумя скальными выступами. Поначалу Андо и принял его за бревно. В лучах заходящего солнца оранжевые одежды монаха казались то ли осенними листьями, то ли хлопьями облупившейся коры. И только подойдя вплотную, Андо заметил остальное: закрытые глаза, до смешного огромный нос и седую бородку. Голову спящего венчал черный токин[38], и по нему, да еще по одеждам, Андо понял, что перед ним – ямабуси, один из горных отшельников, объявленных вне закона.

Андо опасливо огляделся по сторонам, а рука его сама собой потянулась к мечу. Уж не сбросил ли этого монаха кто-то сверху? Может, какой-нибудь гневливый сёгун послал за ним самураев? Но пятен крови на одежде не было, да и голова лежала, по всей видимости, удобно. Похоже, ямабуси и впрямь решил прикорнуть и нарочно пристроился между камнями так, чтобы не скатиться.

Между тем солнце уже садилось, и Андо заволновался: ему предстоял еще долгий путь. С тропы сворачивать не хотелось. К тому же, если монах все-таки мертв, то ему уже ничем не поможешь, а если спит – тем более, лучше его не беспокоить.

Андо поудобнее вскинул мешок на плечо и занес ногу, собираясь переступить через монаха и идти себе дальше.

Из складок оранжевых одежд взметнулась рука, ухватила Андо за подошву сандалии и резко дернула, отрывая от земли. Андо взлетел и, перекувырнувшись через собственный мешок, приземлился, как ни странно, на обе ноги – хотя ни малейшей его заслуги в этом не было.

Теперь он стоял по другую сторону от монаха, а тот по-прежнему лежал как бревно. Глаза так и не открылись, и рука уже снова исчезла в складках одежд.

– Господин? – окликнул его Андо.

Монах даже не шевельнулся.

«Ну и что мне теперь сказать?» – озадачился Андо и почесал за ухом. Солнце уже почти скрылось за горным кряжем по ту сторону долины. Раздумывать над загадкой монаха было некогда.

– Спасибо, – сказал Андо и зашагал дальше.

– Я не дал тебе наступить на меня, а ты, вместо того чтобы извиниться, говоришь мне «спасибо»? – донеслось у него из-за спины. – Это очень необычно. Чрезвычайно странно.

Андо чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Я ни за что бы на вас не наступил! – заверил он, обернувшись к монаху.

– И верно. – Одним движением монах вскочил на ноги, точно молодое деревцо, которое согнули, привязав веревкой, а та внезапно возьми да и лопни. – И, надо думать, ни за что не стал бы заливать мне в глотку расплавленную медь.

Андо заморгал в удивлении:

– Мне бы такое и в голову не пришло! Расплавленную медь?

Монах досадливо отмахнулся:

– Бывало и хуже. Проклятые сюго[39] всё шлют и шлют своих самураев, чтобы извести нас под корень… А тебе, парень, не стоило бы шататься по этой горе совсем одному на ночь глядя.

– Хороший совет от человека, который прилег поспать на этой горе на ночь глядя!

– На самом-то деле, – словно не слыша его, продолжал монах, – тут человека вообще редко встретишь.

И с явным подозрением прищурился на Андо.

– Я иду на вершину этого хребта, – пояснил тот. – Там, под горой Курами, живет моя тетушка, и до конца года я намерен прогостить у нее. Так что уже очень скоро я не буду совсем один… если ты перестанешь меня задерживать своей болтовней, – добавил он и снова закинул мешок на спину.

– Вот, значит, каким манерам нынче учат молодых в городе? Или ты среди тануки[40] вырос?

– Что? – Андо закаменел от гнева. – Я вырос в приличной семье! И мне больше не о чем с тобой говорить, ты, жалкий бродяга! Сдать бы тебя местному сюго – и пускай делает с тобой, что захочет! Льет тебе в глотку расплавленную медь или что там ему еще взбредет в голову…

И с этими словами он ринулся вверх по тропе.

Ярость подхлестывала его, и Андо не сбавлял шагу. До тетушкиного дома, должно быть, уже подать рукой, думал он. Но в последний раз он был здесь еще ребенком. Напрягая глаза, Андо вглядывался во мрак перед собой: быть может, среди деревьев мелькнет огонек, укажет ему дорогу?

Тропа, до сих пор забиравшая направо, круто вильнула влево – и Андо застыл, как вкопанный, едва не столкнувшись нос к носу с тем самым монахом, с которым только что распрощался. Монах опирался на какой-то странный посох и выглядел так, будто стоит тут уже не первый час. Андо невольно оглянулся назад, недоумевая, каким чудом его так опередили. А может, этих монахов двое и они просто решили его разыграть?

– Я хотел попросить у тебя прощения, добрый юноша, – сказал монах. – Не надо мне было возводить напраслину на твое почтенное семейство. Теперь я вижу, что тебя воспитали должным образом. Прошу тебя, дозволь мне сопровождать тебя в этих горах. Нет-нет, я вовсе не хочу сказать, что тебе требуется помощь! Я уверен, что ты и сам прекрасно отыскал бы дорогу. Но все же я знаю эти горы лучше всех, кто живет в округе, и мог бы послужить тебе провожатым во тьме этой безлунной ночи.

– Откуда мне знать, что ты из вредности не заведешь меня куда-нибудь на край обрыва?

Монах задумчиво подергал себя за нос.

– Ну, коли так, разреши мне идти за тобой следом, охранять твою спину, – предложил он.

– От кого?

– Как знать…

– Ну, так или иначе, помешать тебе идти за мной я не смогу. Пришлось бы пятиться спиной вперед.

– Было бы трудновато, – кивнул монах.

– Только держись подальше, – предупредил Андо. – А то вдруг ты все-таки задумал столкнуть меня с обрыва.

В сомнениях покачав головой, он двинулся вперед по тропе – и поначалу оглядывался чуть не на каждом шагу, но его непрошеный спутник честно держался поодаль.

– Как зовут твою тетку? – через некоторое время спросил монах.

– Тетушка Сакура, – ответил Андо. – Она живет на вершине этого хребта, в красивом доме. Мои родители называют его летним домиком, но на самом деле тетушка живет там круглый год, с тех пор как умер дядя, – а умер он давненько. Тетушка Сакура – сестра моего отца, а мать с ней не ладит. Я с шести лет у нее не бывал.

– Четырнадцать лет прошло, – заметил монах.

– Да… Эй, а ты откуда знаешь? – Андо обернулся и уставился на монаха.

– Просто догадался, молодой воин.

– Ха! Я вовсе не воин. Я… в общем, я… я – художник.

И тут впереди, среди деревьев, блеснули огни.

– Туда! – крикнул Андо и припустил по тропе, которая уже превратилась в едва различимую полоску земли под ногами.

Наконец, он остановился перед открытыми воротами. За ними, на плато, стоял просторный дом, сияющий фонарями.

– Ну, вот и он! – объявил Андо.

– Дом твоей тетушки? – растерянно переспросил монах.

– Просто изумительный, да?

– Да уж. Изумительный. Как и ты сам, молодой… человек.

– Ты ведь знаешь мою тетушку?

– Не в этом качестве.

Внезапно вежливость превозмогла здравый смысл, и Андо спросил:

– Поужинать не хочешь? Мы с тобой долго шли. Наверняка ты проголодался.

– Голод есть нужда телесная, – промолвил монах. – Я же много пощусь, чтобы отринуть все подобные нужды и проникнуть взором в тайную суть вещей. Нет, я не поддамся соблазну! Здесь я должен с тобою проститься.

Он подошел к Андо, наклонил свой посох, покрытый причудливой резьбой, и снял одно из железных колец, привешенных к набалдашнику. Андо так и не понял, как он этот сделал.

– Это тебе, – сказал монах, протягивая ему кольцо.

Андо поблагодарил и сунул кольцо в мешок. А монах добавил:

– Если тебе что-нибудь понадобится, я всегда здесь. Я не покидаю этой горы.

С этими словами он двинулся вниз по склону и вскоре растаял во мраке.

– По-моему, кое-кто чересчур много постится, – пробормотал Андо себе под нос, перевалил мешок на другое плечо и вошел в ворота.

* * *

Тетушка Сакура была одного возраста с отцом, но осталась такой же красавицей, какой Андо ее запомнил. Она вышла к племяннику в алом кимоно и ждала на верхней ступеньке. Андо поднялся по лестнице, тетушка его обняла, и в ноздри ему ударил запах цветов, влажных от росы, – такой свежий и чистый, что у него закружилась голова.

– Милый, милый племянник! О, да ты стал мужчиной! Неужто столько времени прошло?

– Да, тетушка. Я как раз об этом говорил с одним путником – четырнадцать лет…

– Еще один путник на этой горе? Посреди ночи? – перебила тетушка, вглядываясь в темноту за спиной Андо. – И ты не пригласил его в дом?

– Пригласил. Но он отказался, да так, словно я пытался заманить его в ловушку.

Тетушка закатила глаза.

– И кто же он был, этот безрассудный путник, не способный отличить честного юношу от разбойника?

– Какой-то монах, ямабуси. Я с ним случайно встретился. Такой высокий, с огромным носом картошкой. И ужасно нахальный.

Тетушка отступила на шаг и прижала пальцы к губам.

– Ты встретился с ним? – Она снова бросилась к Андо и крепко сжала его в объятиях, а он подумал – надо бы почаще давать ей повод вот так его обнимать. – Ах ты, бедный мой племянничек! Ты даже не представляешь, как тебе повезло! Припозднись ты еще на час, не больше, – и тебе конец.

– Как это? Почему?

– На этой горе водятся страшные твари, Андо! Они тут повсюду рыщут, и не приведи боги тебе с ними столкнуться! Это тэнгу, злые духи. И они могут прикинуться кем угодно, хоть бы и монахом! Они воруют и едят детей. И у них огромные носы – точь-в-точь, как ты говоришь, у того путника. Наверняка это был кто-то из старших тэнгу. Дай ему волю – и он увел бы тебя прочь с тропы, прямиком на погибель.

«Ага, – сказал себе Андо. – Так я и знал». А вслух ответил:

– Он предложил проводить меня, но я отказался. Велел ему, чтобы шел позади.

Тетушка еще раз крепко стиснула его, и Андо основательно ощутил холмы и долины ее тела.

– Это и спасло тебе жизнь, милый племянник. Сюда он, разумеется, не войдет. Такие, как он, не могут войти в дом, если их не пригласят сами хозяева. Так что он не стал и пытаться – побоялся выдать себя.

Андо опустил подбородок на тетушкино плечо. Да, он и впрямь был на волосок от гибели! По телу его пробежала дрожь. Этот злой дух расставил на него силки и наверняка погубил бы его, не будь он так осторожен.

Тетушка поднесла горячее сакэ, и Андо жадно выпил, чтобы прогнать засевший в сердце холод смертельной опасности. Такого вкусного сакэ он в жизни не пробовал!

* * *

Тетушка Сакура приготовила для него комнату. В углу горела свеча, заключенная в бумажный шар, и в ее теплом свете циновки казались особенно уютными. Раздвижные ставни в дальней стене выходили на внутренний дворик огромного дома.

Под хмельком и разомлевший после ужина, Андо сел и растер усталые ноги. Затем потянулся к мешку, достать свои пергаменты и кисти, и тут что-то со звоном упало на пол. Андо наклонился и поднял железное кольцо, которое дал ему монах… то есть, злой дух. Теперь, при свете свечи, на кольце проступили какие-то странные знаки. Андо поднялся и шагнул было к выходу, но так и замер с поднятой рукой, не решившись отодвинуть ширму. Не надо тетушке знать, что он принял подарок от тэнгу, – ей только лишнее расстройство. А завтра можно будет просто пойти и закопать где-нибудь это кольцо, и с глаз долой.

Он задул свечу, рухнул на циновку и уснул.

Но усталость, разговоры о злых духах и муть в голове от горячего сакэ не прошли даром. Андо приснилось, что двери бесшумно разъехались, и в комнату ввалилось какое-то жуткое существо, громадное и корявое. Сопя и громко принюхиваясь в темноте, оно то задирало морду, то наклонялось к самому полу, и медленно, словно вслепую, подходило все ближе и ближе. Андо попытался вскочить, но неведомая сила как будто приковала его к месту. Он даже руки не мог оторвать от циновки.

В дверях между тем собрались другие странные тени. Огромные глаза их горели в темноте и двигались, следя за чудищем, ковылявшим по комнате.

Чудище приблизилось к Андо вплотную и засопело прямо над ним. Чтобы рассмотреть его, Андо пришлось запрокинуть голову, – и чудище, поймав его взгляд, ухмыльнулось сначала самому Андо, а потом столпившимся у дверей тварям.

– Это мой обед! – объявило оно.

Голос его скрежетал, как несмазанные дверные петли.

Чудище потянулось к Андо, явно собираясь начать свое пиршество с глазных яблок.

Андо подскочил с воплем – и проснулся.

В комнате было светло. И никаких злых духов. Андо сообразил, что чудище ему просто приснилось, и схватился за голову. «Больше никакого сакэ», – пробормотал он.

Внезапно дверная ширма снова отъехала в сторону. Андо нахмурился и потянулся к мечу, но на сей раз вместо чудовища в комнату вошла молодая девушка с туповатым лицом, бледным, как мел, и черными волосами, которые свисали патлами на глаза, смотревшие безо всякого выражения.

– Доброе утро, молодой хозяин, ваша тетушка велела мне искупать вас и переодеть к завтраку, – отбарабанила девушка.

– Искупать и переодеть?

– Да.

Андо на четвереньках сполз с циновки. Девушка проскользнула в комнату, взяла его за руку и повела по коридору в купальню. В воздухе клубился пар. Андо в очередной раз подивился размерам тетушкиного дома. Служанка между тем раздела его и помогла забраться в лохань. Несмотря на пар, вода была едва ли теплее воздуха: не сказать, чтобы холодная, но далеко не такая горячая, как он опасался.

Девушка встала на колени и принялась скрести его щеткой.

– Эй! – Андо отпрянул, схватившись за плечо и оглянувшись проверить, цела ли спина. – Ты что, кожу с меня содрать хочешь?

– Прошу прощения. Позвольте, я попробую еще раз.

Андо неохотно кивнул и придвинулся ближе. Служанка снова принялась за него, орудуя щеткой помягче.

– Видно, вас плохо кормили, – заметила она. – Будь у вас побольше мяса на костях, ничего бы вам от моей щетки не сделалось. Хорошо, что вы к нам приехали! Поживете месяц-другой у вашей тетушки – сами не заметите, как наберетесь здоровьичка.

Андо попытался поймать ее взгляд, но девушка смотрела мимо него, в пустоту, словно о чем-то задумавшись.

После купания она облачила его в чистую юкату[41] и повела через весь дом в кухню, где тетушка Сакура уже ожидала его, сидя на пятках. Андо она показалась еще прелестнее, чем накануне.

– Надеюсь, ты хорошо выспался, племянник.

Андо тут же вспомнил о своем кошмарном сне, но решил не огорчать тетушку.

– Да, спасибо, – сказал он. – Здесь очень… безмятежно.

– Не хватает городского шума. Там-то люди ходят по улицам днем и ночью.

– И верно, я привык к шуму. Когда привыкаешь, перестаешь его замечать. До тех пор, пока не попадешь в какое-нибудь по-настоящему тихое место.

– Так часто бывает, – согласилась тетушка. – Некоторые вещи замечаешь лишь после того, как их лишишься. Но довольно об этом. Пойдем за стол. Ты так отощал в дороге, что смотреть страшно. Надо тебя откормить.

– Девушка, которая меня купала, сказала то же самое.

– Да ну?

– Ну да. Хотя мне показалось, что она совсем дурочка.

– Я держу ее из милости. Сделала одолжение ее родным.

Андо дернул плечом.

– Она меня так скребла, словно я – грязный горшок.

Тетушка нахмурилась.

– Я с ней поговорю. Еще не хватало, чтобы в моем собственном доме кто-то досаждал моему милому племяннику!

И она повела Андо в другую комнату, вторые двери которой тоже выходили во внутренний двор. На низеньком столике уже были расставлены чашечки с рисом, морскими водорослями, рыбой, яйцами и всевозможными соусами и приправами. Настоящий пир!

– Проголодался?

В животе у Андо заурчало.

– Да! Но мы, наверное, ждем еще кого-то?

– Нет, милый, это все для тебя. Я встала рано и уже позавтракала.

– Но здесь так много…

– Ничего страшного, съешь, сколько сможешь. А попозже приходи, расскажешь мне о своем искусстве.

С улыбкой она потрепала племянника по щеке, поклонилась и вышла.

* * *

После еды Андо отправился на прогулку в надежде отыскать какой-нибудь вдохновляющий вид. Великие художники, думал он, должны искать вдохновение. Вот и он, Андо, найдет такое место, которое его вдохновит, а потом вернется туда с тушью и кистями и напишет великую картину, потому что именно так бывает со всеми настоящими художниками. Зимой он вернется домой с такими прекрасными картинами, что родители непременно согласятся найти мастера, который возьмет его в ученики.

Оказалось, что гора вся изрезана тропами, как будто по ней ежедневно ходили сотни путников. И все же Андо не встретил по дороге никого. Может быть, тэнгу, о которых говорила тетушка, всех распугали? Или, чего доброго, переловили себе на обед? Но слишком уж славный выдался день, чтобы всерьез беспокоиться о тэнгу, да и меч у Андо был при себе.

Вскоре он потерял тетушкин дом из виду. Шагая по тропе, Андо рассеянно крутил на пальце железное кольцо – подарок монаха – и не сразу заметил, что откуда-то издали давно уже доносится непонятный шум.

Андо пошел на звук – вниз по каменистому склону. Пришлось на время оставить кольцо в покое и внимательно смотреть под ноги, чтобы не упасть.

Но прежде, чем он добрался до источника звука, склон перешел в ровную каменную площадку над обрывом, поросшую кустарником по краям. Андо остановился, поглядел по сторонам и вниз – и понял, что поманивший его шум доносится от живописного водопада, каскадами низвергавшегося откуда-то сверху и исчезавшего внизу, в огромном облаке тумана. «Вот и оно, – сказал себе Андо. – Вдохновение». Если он сумеет перенести эту красоту на пергамент, то непременно будет причислен к сонму величайших художников всех времен.

Оставалось только разобраться с железным кольцом. Трудно было придумать место, более подходящее, чтобы зашвырнуть его куда подальше. Но Андо никак не мог решиться. Филигранная работа по металлу взывала к его чувству прекрасного. Похоже, эти злые духи – искусные кузнецы. Но все-таки оставить у себя кольцо нельзя. Что, если это за ним, за кольцом, приходило ночное чудовище – пыталось разыскать его по запаху? Да нет, что за вздор. Это всего лишь сон. Андо потряс головой. Сейчас он просто возьмет и избавится от этого кольца, пока не передумал.

И с этой мыслью он размахнулся и швырнул кольцо в пропасть.

Да только оно никуда не полетело.

Андо растерянно уставился на собственную ладонь – раскрытую, с растопыренными пальцами… и совершенно пустую. А затем что-то звякнуло над ухом, и на плечо ему легло навершие посоха. Андо скосил глаза: с набалдашника свисала связка железных колец.

Он развернулся рывком.

И оказался нос к носу с давешним монахом. Вот, оказывается, куда подевалось кольцо: монах подцепил его концом посоха на лету!

Пока Андо додумывал эту мысль, монах поднял посох, и спасенное кольцо соскользнуло ему в правую ладонь.

– Да, теперь у меня сомнений не осталось, – промолвил монах. – Определенно, ты – злой дух. Кто еще станет разбрасываться такой могущественной магией? Что, решил от него избавиться? Оно жжет тебе руки? Так и должно быть, если ты – бес.

Монах взмахнул правой рукой и хлопнул Андо кольцом по носу.

Пытаясь увернуться от удара, Андо попятился – и обнаружил, что пятиться дальше некуда. Нога его зависла над пропастью. Он отчаянно рванулся вперед и рухнул на площадку ничком.

– Пожалуй, я поторопился с выводами, – прокомментировал монах. – Сначала ты пытаешься выбросить подарок. Потом пытаешься прыгнуть сам вслед за ним. Создания, познавшие гармонию, так себя не ведут. Разумные создания – тоже. Так что же ты за существо?

Пока монах разглагольствовал, сердце Андо успело вернуться из горла на более подходящее место. Испуг сменился яростью; Андо вскочил и выхватил меч.

– Тэнгу! – выкрикнул он.

Монах уставился на меч с таким неподдельным интересом, будто видел холодное оружие впервые в жизни.

– Тэнгу… – повторил он задумчиво. – Ну конечно, они в этих горах так и кишат – яблоку упасть негде. И плодятся, как бесы, а чего еще от них ждать? Но до сих пор я еще ни разу не видел тэнгу с мечом. Надо признать, ты – любопытный образец. Возможно, новая порода… – Он протянул Андо кольцо. – Ну же, возьми. Просто подержи.

– Нет!

– Я хочу удостовериться.

– Удостовериться? Чтобы ты потом нагрянул к нам в дом со своей стаей?

– Стаей?!

– Стаей, выводком, логовом, гнездом… не знаю! Как хочешь, так и называй!

– Ты имеешь в виду монастырь? – с некоторой растерянностью в голосе предположил монах.

– Какой еще монастырь? Я тут уже все обошел – никакого монастыря не видел.

– Он там, внизу. По ту сторону водопада. Странно, что ты его не заметил. Встань-ка сюда, на край, я тебе покажу.

Монах ткнул своим посохом в сторону водопада.

Стоило ему отвернуться, как Андо сорвался с места и припустил вверх по склону со всех ног. Ну и дурак же этот старый тэнгу! Думал, будто Андо возьмет и за здорово живешь подойдет к обрыву! Злые духи, ха! Может, они и плодятся, как бесы, да только мозгов у них в голове от этого больше не становится.

* * *

За ужином Андо поведал тетушке Сакуре, в какую опасную переделку сегодня угодил. Тетушка ахнула, когда он дошел до того, как тэнгу попытался его убить.

– Не волнуйтесь, прошу вас! Как только я выхватил свой меч, он тотчас же отступил.

– Мой храбрый милый племянник! Но это просто чудо, что ты остался цел. Мог бы лежать сейчас где-нибудь под обрывом с переломанными костями, а я бродила бы по склонам с фонарем и звала тебя… и наверняка накликала бы чудовищ и на свою голову! Даже подумать страшно! – Она жестом велела служанке подойти и снова наполнить тарелку Андо. – Но главное – ты здесь, со мной, и аппетита не потерял. Я уж позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось. Думаю, тебе больше не стоит уходить так далеко от дома.

– Но как же моя живопись? Мои картины?..

– Ты можешь рисовать прямо тут. Напишешь мой дом на фоне этих прекрасных гор. Ах, до чего же мне хочется такую картину! Увидеть свой дом твоими глазами – что может быть лучше? И вид отсюда чудесный, правда?

– Ну, пожалуй, – неохотно признал Андо. Чудесный, спору нет, но далеко не такой вдохновляющий, как на той площадке у водопада.

– Пожалуйста, Андо! Ради меня! Не ходи далеко – хотя бы первое время. Дождись осени. Тогда вся гора укроется пестрой листвой – представляешь, как это будет выглядеть на картинах? А когда выпадет снег…

Тетушка потянулась через стол и нежно положила руку ему на щеку. Андо вдохнул аромат ее духов и закатил глаза от блаженства. Ни от одной женщины не пахло так восхитительно, как от тетушки Сакуры. До чего же она прелестная!

– Как вам будет угодно, – вздохнул он.

– Вот и славно, мой милый. Теперь мне не придется за тебя беспокоиться.

На том и порешив, они повели приятную беседу о городской жизни, о родителях Андо и о его надеждах на будущее. Тетушка Сакура не забывала потчевать гостя отменным сакэ, и язык у Андо постепенно развязывался. Сначала он признался, что мечтает стать великим художником, а после, расхрабрившись, заявил, что ни у кого на свете нет такой красивой тетушки, как у него. Тетушка не упрекнула его за дерзость – лишь улыбнулась с притворной скромностью, взяла его за руку и попросила рассказывать обо всем без утайки. И Андо, несомненно, рассказал, хотя и был уже слишком пьян, чтобы потом припомнить, что именно. Наконец, тетушка высвободилась из его объятий (каким образом она в них оказалась, Андо тоже не помнил) и сказалась уставшей. «Да и тебе давно пора в постель, милый племянничек», – добавила она.

Страдая от уязвленной гордости, Андо плелся по коридору целую вечность – так ему показалось. Он жалел, что тетушка не составила ему компанию, и досадовал на себя, что не собрался с мыслями вовремя, чтобы пригласить ее.

Кое-как доковыляв до своей комнаты, он рухнул на циновку ничком. Сон уже одолевал его, но спать в одежде не хотелось. Казалось, вся комната так и ходит ходуном, но Андо все-таки ухитрился встать на колени, стянул с себя хаори[42] и принялся возиться с узлом пояса-оби. Внезапно что-то с глухим стуком упало на циновку у него между ног. Прищурившись, Андо некоторое время соображал, что же это такое, и, наконец, узнал железное кольцо, которое не так давно пытался выбросить.

Андо нахмурился. Каким образом оно опять оказалось у него? Всех подробностей он не помнил, но был совершенно уверен, что кольцо осталось у того носатого тэнгу.

– Прямо как заговоренное, – пробормотал он и сам же засмеялся над собственной глупостью.

Бросив хаори поверх кольца и так и не сняв юкаты, он распластался на циновке, вздохнул: «Милая, милая тетушка!» – и закрыл глаза.

Если той ночью ему что-то и приснилось, оно утонуло бесследно в чане сакэ у него за ушами. Голова с утра так раскалывалась, что ни о каких ночных кошмарах и тэнгу Андо и думать не желал.

В купальню его отвела другая девушка – на вид едва ли смышленее первой, но эта, по крайней мере, держала язык за зубами. Андо только подивился, откуда тетушка берет таких безмозглых служанок. Впрочем, в горах не так уж много пищи для ума. Может, местные жители со временем отупели и передали свою глупость по наследству – как передается цвет глаз? Надо срочно браться за кисти, а то, чего доброго, он и сам отупеет! Но похмелье оказалось слишком жестоким: Андо не мог даже смотреть на свет. Так что живопись пришлось отложить до завтра.

Тетушка ворковала над ним, и от ее голоса и ласковых прикосновений боль в голове отступала. Она покормила Андо с ложечки и отправила обратно в постель.

* * *

Неделя шла за неделей. Каждое утро Андо отводили в купальню, а после – за стол. Когда солнце поднималось повыше, он садился на открытом крыльце и рисовал виды на долину или устраивался под деревьями и писал тетушкин дом на фоне гор. Поначалу ему казалось, что выходит недурно. Тетушка осыпала его похвалами и просила продолжать. Но некоторое время спустя Андо взглянул на свои первые наброски свежим взглядом и понял, что хвалить их не за что. Пытаясь передать как можно больше подробностей, он перестарался – и потерял простоту линий, утратил естественность. Всякий раз, как он приходил к тетушке с новой работой, она с восторгом сообщала служанкам, что ее племянник – достойнейший из всех, чья нога ступала на склоны этой горы. Она вознаграждала его все новыми лакомствами: стол каждый день ломился от яств. Набросков становилось все больше – и аппетит Андо как будто рос день ото дня. Однажды, за очередной трапезой, он пошутил: «Вы, тетушка, скорее скормите мне эту гору, чем я ее дорисую». Та засмеялась и ущипнула его за щеку.

Выбросить кольцо Андо больше не пытался, но спрятал его под циновкой и не доставал. Никакого вреда от него не было. Кошмары больше не снились – после сытного ужина Андо всякий раз проваливался в забытье без снов. Со временем он и думать забыл о своенравном монахе.

Прислуги в тетушкином доме как будто прибавилось. Андо каждый день замечал новые лица. Одни слуги не обращали на него внимания, продолжая натирать полы или укладывать камни в саду. Другие отрывались от дел и приветствовали его кивком и улыбкой. Жили они в задней части дома, и Андо уже недоумевал, как они все там умещаются. Он спросил тетушку – и услышал в ответ:

– О, да они просто помогают мне подготовиться к осеннему празднику урожая. Разве я не говорила? Через несколько дней будет большой праздник, придут многие наши соседи. Так что надо все устроить, как полагается. Ты будешь нашим главным украшением! Я выставлю твои картины, чтобы все видели, какой у меня племянник, – и все будут в восторге, я тебе обещаю! Ты станешь самой важной особой на этой горе, милый Андо.

Андо с благодарностью кивнул: рот у него был занят рисовым пирожком.

Той ночью было прохладно, а под утро зарядил дождь. Андо заметил, что листья сменили цвет. Выглянув с крыльца, он обнаружил, что вся долина и горы напротив полыхают красками осени. Его это потрясло: он рисовал перемены день за днем, но так и не уловил мгновения, когда все преобразилось по-настоящему.

Какая красота, должно быть, сейчас на той площадке у водопада! Он просто обязан это написать. Это зрелище создано для него – чтобы испытать его искусство, закалить его мастерство. И столько времени уже прошло! Наверняка этот жуткий монах больше его не побеспокоит. Одним словом, если бы не дождь, Андо отправился бы туда этим же утром.

Когда он обмолвился об этом тетушке, та спросила с сомнением:

– Ты уверен, что это будет благоразумно?

– Да это совсем недалеко. Сразу за перевалом. Там так красиво! К тому же, за все эти месяцы мы не видели поблизости ни одного тэнгу.

При слове «тэнгу» тетушка побледнела, как мел.

– Может, и недалеко, но все-таки дальше, чем я могу достать, – возразила она. – Если с тобой что-то случится, я не смогу прийти на помощь.

– Ничего не случится, тетушка. У меня при себе меч.

– Ох, ну конечно. Ты прав. И все-таки – что я скажу твоим родителям, если что-то случится?

Родители… Андо почти забыл, что они у него есть. Здесь, под крылом у тетушки, было так безопасно, так уютно, что мысль о грядущем возвращении в город поразила его и показалась почти отвратительной.

Не услышав решительного «нет», Андо убедил себя, что тетушка позволила ему отправиться к водопаду, пусть и не слишком охотно. Но на следующее утро дождь полил еще сильнее. Туманы клубились у верхушек дальних гор, окутывая их кольцами, словно драконы. Сквозь пелену дождя все казалось призрачным и таким прекрасным, что не хотелось даже рисовать – достаточно было просто любоваться. «Ничего страшного, – сказал себе Андо. – Всегда можно отложить на завтра».

Но дождь не перестал ни завтра, ни послезавтра. На дне долин уже, должно быть, собрались целые озера, думал Андо – и не находил себе места. Работать было невозможно. Да, конечно, вид оставался восхитительным – но ему нужен был другой вид, и поскорее. Краски осени скоро поблекнут, и рисовать станет нечего. А набросков с тетушкиного крыльца он уже нарисовал больше, чем на свете сыщется картин с видом на Фудзи.

В конце концов он решился. Дождь там или не дождь, он все равно отправится к тому обрыву и, по крайней мере, посмотрит. Запомнит этот вид. Подождет, пока тот пропитает его насквозь, как этот ливень – одежду. Пока он не запечатлеется в его памяти весь, до последней мелочи. И тогда он, Андо, сможет забрать его с собой и написать прямо здесь, не отходя от дома.

Вообще-то он собирался предупредить тетушку, что уходит, но не смог ее отыскать, а расспрашивать всех этих странных слуг ему не хотелось. Дело кончилось тем, что Андо не стал никому ничего говорить, а просто взял без спросу соломенный плащ-мино, чтобы защититься от дождя, и пару гэта, сандалий на высоких подошвах, чтобы не испачкать кимоно в грязи. Конечно, идти в них будет трудновато, но он справится. Накинув плащ, он перелез через перила крыльца и окунулся в дождь и туман. Через пару шагов он оглянулся на дом, но, судя по всему, никто не заметил его побега. Андо поспешил дальше, и через несколько минут потерял дом из виду.

Дождь перестал.

Причем так внезапно, что Андо задрал голову, ожидая увидеть над собой крышу. Но увидел только небо, затянутое облаками. А позади – в той стороне, откуда он пришел, – дождь необъяснимым образом лил по-прежнему.

Андо поковылял на своих гэта дальше, поперек склона, и вскоре расслышал шум водопада. Оживившись, он устремился на звук. Добраться до площадки над обрывом оказалось не так просто, как в прошлый раз, но усилия щедро вознаградились: Андо и помыслить не мог о таком ослепительном изобилии красок.

Деревья со всех сторон пылали всеми цветами огня – нечего было и надеяться передать все это утонченное разнообразие на пергаменте. «О природе можно только говорить», – прошептал он. Все, что ему оставалось, – стоять и смотреть, впитывая в себя эту невыразимую красоту, которую он все равно потом попробует выразить.

Вода струилась под гору, сверкая в замшелых каменных бороздах, зеленых и бурых, и взрываясь многоцветными брызгами на дне ущелья, далеко-далеко внизу. Андо вгляделся сквозь радужную дымку – и вдруг заметил по ту сторону водопада какие-то стены и остроконечную крышу. Действительно, похоже на монастырь.

Им овладело неясное беспокойство. В прошлый раз он не увидел никакого здания, но тогда он смотрел другими глазами, еще не привыкшими подмечать каждую мелочь. За прошедшие месяцы в нем развилась восприимчивость. Прежде он назвал бы это «глазом художника»… да, прежде – но не теперь. Теперь до него дошло, что он всегда был только учеником. Да, он старался стать художником; он рос – но так и не вырос. Прежние его способности по сравнению с этим новым видением мира были как жалкий набросок углем. А когда-нибудь он вспомнит сегодняшний день – и скажет об этом новом зрении то же самое. Андо начал понимать, зачем люди рисуют один и тот же вид снова и снова. На самом деле день ото дня все неуловимо меняется, как облака.

Андо присел на плоский камень и продолжал смотреть во все глаза, не смея даже моргнуть лишний раз. Он ловил мгновения: солнечные лучи, вспыхивающие на воде; радуги, меркнущие вместе с солнцем, ушедшим за тучу; листья, бессильно осыпающиеся наземь и снова взмывающие ввысь с порывом ветра… столько мгновений, что в одной картине ни за что не передать их все, – но это-то и было хорошо.

И только когда волоски у него на шее встали дыбом от внезапного холода, Андо осознал, что на него упала тень. Медленно, с опаской, он повернул голову. Рука легла на рукоять меча.

В паре шагов у него за спиной, опираясь все на тот же деревянный посох, стоял старый знакомец – напрасно Андо надеялся, что от него удалось отвязаться! Носатый тэнгу в оранжевых одеждах монаха молчал и с интересом разглядывал молодого художника. Андо был готов выхватить меч по первому же знаку опасности, но лжемонах пока не пытался подойти ближе.

– Как же я умудрился проглядеть такого веселого толстячка? – полюбопытствовал он. – Как тебе удалось забраться так высоко, и почему я тебя не заметил раньше?

Андо в смятении вскочил и шагнул в сторону, подальше от края пропасти. Монах не сводил с него взгляда.

– Надо признать, ты мне кое-кого напоминаешь.

– И кого же? – спросил Андо, продолжая понемногу отодвигаться от обрыва и вместе с тем стараясь не приближаться к монаху.

– Да так, одного местного. Встретил его на этой горе… месяцев пять тому назад. Эдакий тощий бесенок.

– Тощий бесенок?

– Именно. Я дал ему кольцо со своего посоха. – Монах провел пальцем по связке оставшихся колец. – Думал, если он злой, оно его отпугнет, а если добрый – защитит. Точно не знал, надо было проверить. И, конечно же, на другой день все прояснилось. Я застал его тут: он собирался выбросить мое кольцо в пропасть. Кольцо я перехватил – ну и подсунул ему незаметно в складки одежды. С тех пор я этого заморыша больше не встречал, так что, полагаю, кольцо его уничтожило. И осталось лежать в тех заколдованных развалинах, где его семейство, надо думать, по-прежнему выжидает случая полакомиться моими косточками. Он прикидывался простачком из города, так тебе придется сочинить для меня другую байку, толстяк.

– Никем я не прикидывался, негодяй! Это ты пытался столкнуть меня в пропасть!

Монах заморгал, пытаясь понять, что это значит. И, очевидно, понял, потому что глаза его вытаращились от изумления, а рука вскинула посох, да так грозно, что Андо попятился.

– Ты! Вот, значит, как ты теперь выглядишь? И скольких же несчастных путников ты сожрал, чтобы так разжиреть?

– Никого я не жрал! Я жил у своей тетушки, в том самом доме, до которого ты меня проводил, а сам не… – Андо умолк и нахмурился. – Погоди, что ты имеешь в виду? Какие еще «заколдованные развалины»?

– Сними этот грязный мино, – велел монах. – Тут дождя нет.

Андо стянул с себя соломенный плащ. Монах прищелкнул языком и покачал головой.

– Ну и дела! Тебя откормили, а ты и не заметил. Интересно, как она ухитрилась? Должно быть, она дотянулась своими чарами до самого города, чтобы отыскать и заманить тебя сюда. Еще до того, как мы с тобой встретились.

– Что за вздор ты несешь?

– Ох, как же я ошибся насчет тебя! Как я ошибся! И как же тебе повезло, что я оказался здесь! Судя по виду, тебе не осталось и недели.

Для Андо все это звучало совершенной бессмыслицей.

– Я вовсе не толстый! – заявил он, оглядев свой живот и ноги.

– Я должен был догадаться! – продолжал монах. – Но понимаешь, я принял тебя за тэнгу и подумал, что ты хочешь меня съесть. А когда ты пригласил меня к ней в дом, я уже не сомневался, что это ловушка. В конце концов, неудивительно: ведь я – ее злейший враг. Но нет, нет… В ловушку заманили тебя, мой бедный дурачок. И это я во всем виноват. Я повинен в грехе гордыни, но каяться буду позже. Сейчас нужно подумать, как нам тебя спасти.

– От чего меня надо спасать? – сердито спросил Андо.

Вместо ответа монах размахнулся и опустил посох на голову Андо. Тот завопил и вскинул руки, пытаясь прикрыться от неминуемого удара, но кончик посоха внезапно остановился, только взъерошив ему волосы. И в этот момент глаза у Андо открылись. Он с ужасом смотрел на себя и осознавал, во что превратился: огромная, словно надутая воздухом фигура с необъятным животом и толстыми, как сосиски, пальцами.

– Святой Будда! Неужели я теперь такой жирный?!

– Она ведь не хотела, чтобы ты со мной встретился, да? Но скоро это уже будет все равно, потому что от тебя останутся одни косточки.

– Но как же это вышло, что я стал таким?

– Вот остолоп! Да ты просто разъелся! Она специально откармливала тебя для большого пира – ты что, совсем меня не слушаешь? Судя по тому, как ты выглядишь, она надумала созвать на пир всех тэнгу со всей горы… ох… Со всей горы! А знаешь что? Я, пожалуй, не стану тебя спасать.

– Не станете меня спасать? – испуганно пискнул Андо.

– Эта твоя тетушка – она ведь готовит званый обед, да?

– Осенний праздник урожая, так она сказала.

Монах хмыкнул.

– Урожай! Вот, значит, как она это называет. – Монах уставился куда-то вдаль. – Кольцо все еще у тебя?

– Я держу его под татами. Под циновкой, на которой сплю. – Монах смотрел ему за спину так пристально, что Андо невольно обернулся проверить, что же там такое интересное, но ничего особенного не увидел. А монах продолжал смотреть и словно чего-то ждал. – Я так и не показал его тетушке Сакуре, – добавил Андо. – Боялся, что оно ее огорчит.

– Твое счастье, а не то она уничтожила бы и его, и, пожалуй, тебя вместе с ним. Отныне носи его с собой при себе постоянно, пока будешь находиться в доме. А когда увидишь, что время пришло, достань его из поясного кармана и брось себе под ноги.

– Какое время? Что ты имеешь в виду? – уточнил Андо.

Так и не дождавшись ответа, он вновь обернулся.

И обнаружил, что монах исчез.

* * *

Андо постарался, чтобы никто не заметил, как он возвращается. Вокруг дома по-прежнему висела пелена дождя, а в небе клубились мрачные тучи, и хотя теперь Андо понимал, что дождь – лишь иллюзия, сбросить эти чары он не мог. Не мог и снова увидеть себя в истинном облике. Должно быть, сильный испуг был единственным способом прорваться сквозь тетушкино колдовство.

Поднявшись на крыльцо, он снял и спрятал промокший плащ и гэта. Затем вытер голову рукавом кимоно, уселся, взял кисть и сделал небрежный набросок: туманный вид на горы напротив, мокрые деревья, набрякшие влагой облака. Потом, сам того не заметив, принялся рисовать водопад, перенося на пергамент все, что мог припомнить. Чем дальше, тем сильнее работа его захватывала. Он перетряхивал память в поисках мельчайших деталей, вкладывая душу в каждую линию, в каждый мазок. И совсем забыл об опасности.

– Андо! Куда ты запропастился? – внезапно донесся до него тетушкин голос. – У нас гости! Иди к нам, дай им на тебя посмотреть.

Андо огляделся по сторонам. Небо уже темнело, а он и не заметил, как пролетело время. И как пришли гости…

Он оцепенел от страха.

– Я… – Андо высунул голову в прихожую, судорожно стараясь состряпать какой-нибудь предлог для задержки. – Мне нужно переодеться. Я не знал, что будут гости, тетушка!

В ответ раздался смех и приглушенный тетушкин голос:

– Я не сказала ему, в какой день будет праздник. Нет ничего лучше сюрприза!

«Да, – согласился Андо про себя, – сюрприз – это замечательно». Он помчался в свою комнату, сбросил мокрую верхнюю одежду и переменил кимоно на чистое, украшенное хризантемами. Потом встал на колени, пошарил под циновкой и нащупал большое железное кольцо. Следуя указаниям монаха, он сунул кольцо в поясной карман – очень аккуратно, чтобы оно не выпало и не бросалось в глаза. Брать с собой меч не стал – ни к чему возбуждать лишние подозрения.

Тетушка ждала его. С нею было человек десять-двенадцать, которых Андо никогда прежде не видел. Все они были похожи друг на друга, как родственники: высокие, с острыми носами и большими темными глазами. И все приветствовали Андо радостными улыбками до ушей, как будто не могли сдержать восторга. Некоторые переглянулись и довольно покивали друг другу. Тетушка уже расставила на столе его любимые лакомства. Подойдя к Андо, она ущипнула его за щеку, как нередко делала, а потом повернулась к гостям:

– Правда, он прелесть?

Все с воодушевлением закивали, а некоторые даже сложили руки в умилении. Один из гостей облизнулся и негромко отметил:

– Просто объедение!

– Как вы хорошо над ним поработали! – добавил другой.

Тетушка поклонилась, принимая комплимент.

– Погодите, погодите. Надо дождаться остальных.

– Остальных? – переспросил Андо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– О да, гостей будет еще много. Ты увидишь их всех. А теперь прошу меня извинить, но я вас оставлю. Надо подбросить дров в очаг. В такой холодный, дождливый день без жаркого огня не обойтись. Скушай чего-нибудь вкусненького, милый.

Андо попытался объяснить, что он не голоден, но тетушка уже отвернулась.

Оставшись наедине с гостями, Андо попытался отойти в уголок и держаться неприметно, но не прошло и минуты, как тот, который назвал его «объедением», подошел и потянул юношу за рукав.

– Прошу прощения, – сказал он, бесцеремонно приподнимая рукав и тыкая Андо пальцем в предплечье. Шея его при этом как будто вытянулась, а длинный, острый нос задрожал. – Ах, как вы прекрасно о себе заботились! – воскликнул гость. – Какая славная кожа! Розовенькая…

Едва удерживаясь, чтобы не ринуться опрометью вон, Андо пролепетал:

– Вы так думаете?

Гость обернулся к остальным и потыкал его пальцем еще:

– Смотрите, смотрите!

Андо из последних сил держал себя в руках. Но тут толпа расступилась, пропуская тетушку Сакуру, следом за которой в комнату вошло еще несколько десятков гостей. Андо различил среди них девушек-служанок, которые помогали ему купаться. Все так и сияли улыбками. Комната уже была полна до отказа.

– Ну вот, по-моему, теперь все на месте, – сказала тетушка. – Значит, пора начинать, милый мой Андо. Но здесь холодновато. Я натопила другую комнату – пойдем со мной, дорогой.

«Когда увидишь, что время пришло», – вспомнил Андо слова монаха. Ну что ж, надо полагать, оно пришло. Андо кивнул тетушке, как будто намереваясь подчиниться. Та повернулась и двинулась к двери. Гости смотрели только на хозяйку дома, вежливо расступаясь и давая ей дорогу. Андо вытащил кольцо из-за пояса и швырнул на пол.

Кольцо громко звякнуло, подскочило, перевернулось в воздухе и упало кому-то на ногу. Все так и уставились на него. Тетушка обернулась. Посмотрела на кольцо, потом на племянника – и снова на кольцо.

– Что это еще такое? – воскликнула она.

– По-моему, это от него кусок отвалился, – сказал кто-то из гостей, наставив палец на Андо.

Он сделал все, как велел монах! Бросил кольцо! Где же вспышка света, где же могучий взрыв, который их всех уничтожит, где же ураган, который развеет их чары?

– Ха-ха! – Андо выдавил нервный смешок, словно пытаясь оправдаться перед гостями, сославшись на свою неловкость.

Тетушка наклонилась за кольцом. Но не успела она к нему прикоснуться, как нога, о которую кольцо ударилось в полете, вспыхнула пламенем.

Гость завизжал и подпрыгнул чуть не до потолка. Нога его дернулась, отшвыривая кольцо; то отскочило тетушке прямо в лоб, и она рухнула в толпу гостей. Пострадавший прыгал на одной ноге и орал, глядя на пламя, взбиравшееся вверх по второй ноге. Те, кто оказался поблизости, пытались сбить огонь.

Все изменилось.

Тетушка Сакура поднялась и впилась в Андо яростным взглядом – вот только это была уже не его тетушка. Нос ее превратился в крючковатый клюв, лоб выступил вперед, нависнув над глазами, а глаза стали сплошь черными и блестящими, как камешки для игры в го. Андо хотел было нырнуть под стол, но замер с открытым ртом, когда увидел, во что превратились расставленные для него яства. Вместо риса в чашках копошились личинки, вместо мяса и водорослей извивались червяки. Неужели он все время ел эту гадость? Андо схватился за живот, испугавшись, что сейчас его вывернет наизнанку. Но долго раздумывать о животе не пришлось: пока он таращился на жуткое угощение, в плечо ему вцепилась рука – точнее, лапа с ребристыми пальцами и кривыми когтями, похожими на птичьи.

Андо вздрогнул и обернулся. Перед ним стояла тварь, которую он все эти месяцы принимал за тетушку Сакуру. Зубастая пасть ее была распахнута – так широко, словно она собиралась перекусить Андо пополам.

Но в этот миг он заметил у дальней стены какое-то движение. По воздуху поверх толпы плыла голова. Ударившись об кого-то из гостей, она отскочила, плюхнулась на стол, покатилась, сшибая блюда, и, наконец, свалилась на пол, медленно перекувырнулась еще пару раз и остановилась под ногами у тетушки. Голова была совершенно ужасная: черная, кожистая и покрытая перьями. Тетушка завизжала, и Андо подхватил ее вопль. Опомнившись наконец, он вырвался из ее хватки и бросился в гущу гостей, надеясь проложить себе дорогу к выходу. Но чудовища метались по комнате во все стороны, и не успел Андо сделать и двух шагов, как его сбили с ног.

Комната между тем колыхалась и шла волнами: чары спадали с нее слой за слоем. Откуда-то сзади ударил яркий луч. Андо обернулся и увидел, что кольцо сияет ослепительным светом, – наконец-то оно повело себя как положено! Тетушкины гости спотыкались и падали, вскидывали руки, пытаясь прикрыться от других отрубленных голов, уже роившихся над ними, как пчелы. Андо встал на четвереньки, вскочил и бросился к двери, но туда было не пробиться. Очередная голова упала ему прямо в руки и тут же попыталась откусить палец. Андо метнулся в угол.

Гости продолжали носиться как угорелые; кто-то пытался проложить дорогу к одному выходу, кто-то – к другому, а кое-кто ломился наружу прямо сквозь стены. Головы взлетали к потолку на фонтанах крови. Все уже утратили всякое сходство с людьми. За спинами гостей мелькали какие-то стремительные вспышки.

Чудовище, в которое превратилась тетушка, разыскало Андо в толпе и снова бросилось на него с криками:

– Ты! Это все из-за тебя!

Андо прижался спиной к одному из столбов, подпиравших потолок. Тетушкины когти взрезали воздух прямо у него перед носом. Но тут клинок полоснул ее поперек горла, сверкнув, как молния, – и ее собственная обезображенная голова покатилась с плеч. Тело рухнуло сверху, защитив Андо от свирепого взгляда ее холодных черных глаз, но даже из-под тела голова продолжала шипеть, как сырые дрова в очаге.

Над останками тетушки стоял монах в оранжевых одеждах, перемазанных темной кровью. Вместо посоха в руке у него был узкий меч. Другие монахи, все до одного при оружии, продолжали бойню, и на лицах их плясали отсветы огромного костра, пылавшего на месте соседней комнаты. Дом превратился в развалины.

Так вот как на самом деле выглядело это место, где Андо прожил последние месяцы! Разбитые, заплесневелые стены, ветхие лохмотья ширм, почерневшая, как от копоти, мебель, и трава, пробивающаяся между клочьями рваных циновок. Наброски Андо летали по открытым коридорам, как сухие листья.

Над костром стоял огромный вертел – в самый раз для… «для меня!» – с ужасом осознал Андо.

– Моя тетушка… – пробормотал он. – Моя тетушка была тэнгу.

Монах потрепал его по плечу.

– Вряд ли у вас это семейное, – успокоил он молодого художника и сунул меч в ножны, предварительно обтерев об рукав ближайшего трупа. – На самом деле это была не твоя тетушка. А тетушку твою, эта тварь, скорее всего, давным-давно сожрала. Тут, в этих развалинах, тэнгу водятся уже много лет. Ты писал тетушке, что собираешься приехать?

– Конечно, – кивнул Андо.

– Жаль, мы пропустили гонца с письмом. Могли бы избавить тебя от лишних бед.

– Но вы только посмотрите, что она со мной сделала!

– Не печалься, юноша. Это все поправимо. А вот если бы не мы, завтра утром ты уже не смог бы сказать даже этого.

Монахи-ямабуси закончили свой кровавый труд и, собравшись за спиной того, кто говорил с Андо, безмятежно глядели на молодого художника.

– Собирай вещи и следуй за мной. Можешь пожить у нас в монастыре, пока не похудеешь.

Андо побрел в глубь полуразвалившегося дома, теперь уже вполне сознавая, как тяжело таскать такую разжиревшую тушу. Он собрал свои рисунки и наброски, собрал одежду и прочие пожитки. Потом вернулся к монахам, опасливо переступая через останки чудовищ. Отрубленные головы шипели и щелкали зубами, словно надеясь укусить его за ногу.

– А что, их нельзя убить до конца? – полюбопытствовал он.

– Чего только не болтают люди, – пожал плечами монах. В руке у него снова был посох, а в другой – кольцо, спасшее Андо. Каким-то хитроумным способом, чуть ли не волшебством, монах приладил кольцо обратно на посох. – Кое-кто даже верит, будто эти твари могут превращаться в монахов.

Грегори Фрост пишет и публикует рассказы в жанрах фэнтези, ужасов и научной фантастики вот уже двадцать лет (он начал с шести). В 2002 году его короткая повесть Madonna of the Maquiladora вышла в финал премий Джеймса Типтри, «Небьюла» и «Хьюго». Самый свежий его роман, Fitcher’s Brides, – леденящее кровь переложение сказки о Синей Бороде, вошедшее в последний (на сегодняшний день) том серии «Волшебные сказки» Терри Виндлинг, – вошел в финал премии Международной гильдии ужаса и номинировался на Всемирную премию фэнтези.

Рассказы Фроста печатались в журналах «Мэгэзин ов Фэнтези энд Сайенс Фикшн», «Азимовз Сай-Фай Мэгэзин», «Уисперз», «Твилайт Зоун» и «Рилмз ов Фэнтези», а также в антологиях Snow White, Blood Red и Black Swan, White Raven (под редакцией Эллен Датлоу и Терри Виндлинг), Intersections: The Sycamore Hill Anthology (под редакцией Джона Кессела и Ричарда Батнера) и Dark Terrors 5 (под редакцией Стивена Джонса и Дэвида Саттона). Некоторые его рассказы вошли в антологии из серии «Лучшие новые ужасы», редактором которой был Стивен Джонс.

Фрост был главным консультантом серий «Человек-волк: наука и миф» и «Проклятие фараонов» в телесериале «Рубежи науки» (компания «Дискавери Глобал Нетворк»).

Его вебсайт находится по адресу: www.gregoryfrost.com.

От автора

На мысли о «Горе тэнгу» меня навела чудесная книга под названием «Японские духи и демоны: искусство сверхъестественного». Я потратил десять лет на изучение боевого искусства айкидо, и все, что я знаю о Японии, мне очень нравится. Особенно меня радует то, что японская сказка не придерживается традиционных законов западной волшебной сказки. Например, она может просто оборваться на любом месте: рассказчик сказал все, что хотел, и не считает себя обязанным продолжать. Мне захотелось соединить сказку такого типа с западной фабулой, не потеряв восточного колорита. Во многих японских сказках путник приходит в заколдованный дом или крепость и проводит там ночь, так и не сообразив, что обитатели дома – мертвецы или еще что похуже. Образ тэнгу – горных бесов – я почерпнул из той самой книги (в которой, кстати, были замечательные иллюстрации), и он стал отправной точкой для всей истории. Полагаю, свою роль сыграло и мое увлечение гонконгским кино и аниме (в особенности фильмами Миядзаки и Китакубо).

Историческая подоплека сказок о тэнгу не менее интересна, чем сами сказки. Тэнгу и монахи-ямабуси были неразрывно связаны друг с другом. Ямабуси были вынуждены постоянно защищаться от самураев, которых местные воеводы то и дело посылали уничтожить или захватить в плен этих горных отшельников. Чтобы дать отпор самураям, ямабуси создали собственный стиль боевого искусства, в основе которого лежали скрытность и умение сливаться с окружающей средой. Во многих случаях этим монахам удавалось взять верх над профессиональными воинами. Чтобы не потерять лицо, самураи, спасшиеся бегством, сочиняли сказки о могущественных горных демонах, способных принимать облик монахов. Таким образом, самураи выдумали тэнгу, чтобы защитить свою уязвленную гордость, – если только на них и впрямь не нападали горные демоны… В конце концов на основе боевого стиля ямабуси развилось искусство ниндзя, которые славились как убийцы-невидимки. Но это уже другая история.

Грегори Фрост

Волшебная сумочка

[43]

Я раньше любила ходить с друзьями по секонд-хендам. Мы садились на автобус до Бостона и шли прямиком в Одежный квартал – это такой громадный склад, где торгуют винтажной одеждой. Все здесь собрано строго по цвету, и почему-то тряпки от этого выглядят очень красивыми. Это почти как если бы ты прошел через шкаф в Нарнию, а там вместо Аслана, Белой Колдуньи и этого кошмарного Юстаса – целый расчудесный мир одежды. Никакого тебе говорящего зверья, а вместо него боа из перьев, свадебные платья и туфли для боулинга, рубашки в огурцы и «доктор-мартинсы», и все так славно развешано на рейлингах, так что сначала идут черные платья, все вместе, будто самые крупные в мире похороны в закрытом помещении, а потом синие – все оттенки лазурного и голубого, какие ты только в состоянии вообразить – а потом красные и так далее, и так далее: розово-красные, оранжево-красные, пурпурно-красные, красные, как светофор, и конфетно-красные. Иногда мы даже делали так: я закрывала глаза, а Наташа, Натали и Джейк подтаскивали меня к рейлингу и терли платьем мне о ладонь: угадай, какого оно цвета? У нас даже целая теория была – о том, что можно научиться на ощупь определять, какой перед тобой цвет. Сидишь ты, скажем, себе на газоне, и можешь с закрытыми глазами сказать, какого оттенка зеленого на нем трава – просто по тому, насколько она шелковистая или резинистая. Что до одежды, то стрейч-бархат всегда ощущается красным, даже если на самом деле он никакой не красный. Наташа всегда лучше всех угадывает цвета, но она еще и лучше всех мухлюет в разные игры и при этом умудряется не попасться.

Как-то раз мы рылись в детских футболках и нашли одну с Маппетами – так представьте, она когда-то принадлежала Натали, еще в третьем классе! Мы знали, что это ее, потому что внутри до сих пор значилось ее имя – там, где мама написала его вечным маркером, когда Натали поехала в летний лагерь. Джейк купил ей футболку обратно, потому что у него единственного в тот уик-энд водились деньги. А деньги водились потому, что у него единственного была работа.

Вам, наверное, интересно, что делает парень типа Джейка в Одежном квартале со стайкой девиц. Штука в том, что Джейк всегда отлично проводит время, чем бы он ни занимался. Ему нравится всё и все, но больше всего – я. Где бы он сейчас ни был, уверена, он чувствует себя там на все сто и заодно гадает, когда я уже наконец намерена объявиться. Я всегда опаздываю, но он вообще-то в курсе.

У нас была еще одна теория – про то, что у вещей тоже есть свой жизненный цикл, совсем как у людей. Жизненный цикл подвенечных платьев и боа из перьев, футболок, туфель и сумочек включает Одежный квартал. Если одежда хороша, или даже если плоха, но как-то по-особенному, интересно, после смерти она отправляется сюда. Нет, запах еще не показатель кончины. Когда ты их покупаешь и стираешь, и начинаешь снова носить, и они начинают пахнуть тобой – вот тогда-то они и перевоплощаются. Однако главное здесь – то, что если ты ищешь что-то особенное, конкретное, нужно просто… продолжать искать. И смотреть во все глаза.

В самом низу, в подвале, на Платяной фабрике продают одежду, побитые чемоданы и чайные чашки на вес. Можно купить себе восемь фунтов выпускных платьев: облегающее черное; пышное лавандовое; кружащееся розовое; серебристое, звездчатое, из ламе – такое тонкое, что его можно пропустить сквозь кольцо от брелка. Всё на восемь долларов. Я хожу туда каждую неделю – охочусь за волшебной сумочкой бабушки Зофьи.

Волшебная сумочка… Она большущая, черная и вроде как мохнатая. Даже если закрыть глаза, она все равно на ощупь черная. Чернее черного прямо-таки, как будто если до нее дотронуться, рука утонет, словно в гудроне или в черном зыбучем песке… или вот еще – когда ночью протягиваешь руку, чтобы включить свет, а нащупываешь лишь темноту.

В ней живут фэйри. Я знаю, как это звучит, но так оно и есть.

Бабуля Зофья говорила, что это семейное наследство и что ей больше двух сотен лет. И еще, что когда она, бабуля, умрет, я должна буду присматривать за сумкой. Быть ее хранительницей. Сказала, что теперь это моя ответственность.

Я возразила, что сумка совсем не выглядит такой старой и что двести лет назад вообще не было дамских сумочек, но бабушка только рассердилась.

– Тогда скажи мне, Женевьева, милочка, куда, по-твоему, пожилые леди складывали очки для чтения, сердечные капли и вязальные спицы?

Я в курсе, что никто в это все равно не поверит. Все в порядке. Если бы я решила, что вы поверите, то уж точно не стала бы рассказывать. Так что лучше обещайте, что не поверите ни единому моему слову. Именно так бабушка Зофья начинала все свои истории. На похоронах мама, наполовину смеясь, наполовину плача, сказала, что ее мать была лучшей в мире лгуньей. Возможно, она думала, что Зофья… не совсем умерла. Я тогда подошла к гробу и посмотрела ей прямо в глаза. Они были закрыты. Гример в похоронном бюро накрасил бабушку голубыми тенями и синей подводкой, как будто она собиралась выступать по телевизору в программе новостей, а не лежать в гробу. Это было очень жутко, и мне стало даже еще грустнее прежнего, но я твердо решила не отвлекаться.

– Окей, Зофья, – прошептала я. – Я знаю, что ты умерла, но это правда важно. Ты сама знаешь, насколько важно. Отвечай, где эта сумочка? Что ты с ней сделала? Где мне ее искать? И что мне делать теперь?

Разумеется, она не ответила. Лежала себе с этой легкой улыбкой на лице, как будто думала, что все это – смерть, синие тени, Джейк, сумочка, фэйри, игра в слова, Бальдерзивурлекистан, все вот это – было просто шуткой. Чувство юмора у Зофьи всегда было причудливое. Потому-то они с Джейком и ладили так хорошо.

Я выросла в доме по соседству с тем, где жила мама, когда была маленькой девочкой. Ее мама, Зофья Свинк, моя бабушка, сидела со мной, когда мама с папой были на работе.

На бабушку Зофья никогда не походила. У нее были длинные черные волосы, которые она носила заплетенными в эдакие маленькие остроконечные башенки или в косы; и большие синие глаза. Ростом она была даже выше папы. Выглядела не то как шпионка, не то как балерина… или леди-пиратка, или рок-звезда – ну, и вела себя соответственно. Например, никогда никуда не ездила на машине – только на велосипеде. Маму это просто бесило.

– Ну, почему нельзя вести себя на свой возраст? – стонала она, а Зофья в ответ только смеялась.

Мы с Зофьей все время играли в скраббл – ну, в слова. Зофья всегда выигрывала, даже несмотря на то, что английский у нее был не ахти. А все потому, что мы договорились, что ей можно использовать бальдерзивурлекские слова. Бальдерзивурлекистан – это место, где Зофья родилась, больше двухсот лет назад. Так она, по крайней мере, говорила. (Да, бабуля утверждала, что ей больше двухсот лет. Возможно, даже еще намного больше. Иногда она даже рассказывала, что лично встречалась с Чингисханом. Он кстати, был куда ниже ее ростом. Наверное, мне сейчас некогда рассказывать еще и эту историю.) Бальдерзивурлекистан – это еще и очень полезное слово, когда играешь в скраббл, хотя на доску оно и не влезает. Зофья выложила его в самый первый раз, когда мы с ней сели играть. Я была по уши довольна, потому что только что заработала сорок одно очко на «вурдалаке».

Зофья все возилась с буквами. Потом она гордо посмотрела на меня, словно приглашая остановить ее, если смогу, и положила «зивурлекистан» после «Бальдера», разграбив для этого «вурдалака», «кисмет» и «арлекина», а заодно попутно переделав «в» в «во». «Бальдерзивурлекистан» протянулся через всю доску и сполз вниз с правого края.

Я расхохоталась.

– У меня вышли все буквы, – сообщила Зофья и, облизнув карандаш, принялась подсчитывать очки.

– Это не слово, – возмутилась я. – Нет такого слова – «Бальдерзивурлекистан». К тому же это против правил: нельзя выкладывать слово из восемнадцати букв на доску шириной в пятнадцать.

– Это еще почему? Просто название страны, – заявила Зофья. – Я там родилась, крошка моя.

– Спорим? – я пошла, взяла словарь и хорошенько его прошерстила. – Вот! Нет такого места.

– Сейчас-то, конечно, нет, – спокойно сказала Зофья. – Оно и тогда-то было не слишком велико. Но ты же слышала про Самарканд, Узбекистан, Великий Шелковый Путь и Чингисхана. Разве я тебе не рассказывала, как встречалась с ним?

Я поискала в словаре Самарканд.

– Ладно, – сказала я через некоторое время. – Такое место есть. И слово тоже есть. А Бальдерзивурлекистана нет.

– Они теперь называют его как-то по-другому, – сказал Зофья. – Но я всегда думала, что важно помнить, откуда ты пришел. И, по-моему, будет только честно, если я стану пользоваться словами из бальдерзивурлекского языка – английский-то у тебя куда лучше моего. А теперь пообещай мне кое-что, пышечка моя, – что-то совсем-совсем маленькое: ты запомнишь ее настоящее имя – моей страны. Бальдерзивурлекистан. Кстати, если сложить все буквы, я же получу триста шестьдесят восемь очков, так?

Если называть вещи своими именами, то фэйриная сумочка будет звучать примерно как «орципаниканикч», что дословно означает «кожаный мешок, в котором живет мир». Правда Зофья никогда не писала это слово одинаково. Она говорила, что каждый раз нужно делать это немножко по-разному. Ты и сам не захочешь, чтобы оно писалось в точности как положено, потому что это опасно.

Я-то просто называла ее волшебной сумочкой – потому что как-то раз выложила на доске слово «волшебный». Зофья сказала, что оно пишется через «а», а не через «о», проверила по словарю и проиграла ход.

Зофья рассказывала, что в Бальдерзивурлекистане они пользовались доской с плашками для гадания, прорицания и местами просто для развлечения. Это было немножко похоже на скраббл. Возможно, поэтому-то она и оказалась такой мастерицей в этой игре. С помощью доски с плашками бальдерзивурлекистанцы общались с теми, кто живет под холмом. Обитавший там народ ведал будущее. Бальдерзивурлекистанцы носили им простоквашу и мед, а молодые женщины из деревни имели привычку забираться на холм и спать там под звездами. Судя по всему, подхолмные жители были очень милы. Самое главное было никогда не спускаться в холм и не ночевать там, как бы ни был мил явившийся оттуда парень. Если тебя туда занесет, то проведи ты там хоть одну-разъединственную ночь, поднимешься потом, а снаружи – бац! – и целая сотня лет прошла.

– Всегда помни об этом, – наставляла меня Зофья. – Неважно, насколько пригож твой парень. Если он хочет, чтобы ты пошла к нему, это плохая идея. Шалить – шалите, но на ночь не оставайся.

Время от времени женщина из-под холма выходила за мужчину из деревни… правда хорошо это никогда не заканчивалось. Проблема в том, что женщины из-под холма ужасно готовили. Они никак не могли привыкнуть к тому, как идет время в деревне, а это значило, что ужин у них непременно либо подгорал, либо оставался сырым. А вот критики они не выносили: она ранила их нежные чувства. Если деревенский муж жаловался или хотя бы выглядел так, будто вот-вот пожалуется, все было кончено. Женщина из-под холма возвращалась к себе домой, и даже если муж плелся следом, упрашивая, умоляя и извиняясь, могло пройти три года – или тридцать, или даже несколько поколений, – прежде чем она соглашалась выйти снова.

Даже самые лучшие, самые счастливые браки между бальдерзивурлекистанцами и людьми холма все равно заканчивались плохо – когда дети подрастали достаточно, чтобы начать жаловаться на ужин. Впрочем, у всех в деревне текла в жилах хотя бы толика подхолмной крови.

– И в тебе тоже, – сказала Зофья и поцеловала меня в нос. – Передалась от моей бабки и ее матери. Вот поэтому мы такие красивые.

Когда Зофье стукнуло девятнадцать, жрица-шаманка раскинула плашки и обнаружила, что должно случиться что-то скверное. На деревню надвигались разбойники. Драться с ними бесполезно: они все равно сожгут все дома дотла и угонят в рабство молодых мужчин и женщин. Но и этого мало: грядет еще и землетрясение, а это уже совсем плохо, потому что когда селению угрожали разбойники, оно просто в полном составе уходило на одну ночь под холм, а когда подымалось обратно наверх, разбойников уже и след простыл – где-то с месяц как. Или десять лет. А то и сто. Но это землетрясение собиралось разворотить холм до основания.

Жители холма тоже оказались в беде: их дом будет разрушен, а им предстоит бродить по лику земли, рыдая и оплакивая свою участь, пока не взорвется солнце, и не вскипят моря, и люди не усохнут и не обратятся в прах, который унесет шальной ветер.

И вот жрица-шаманка кинула плашки еще раз, и тогда те, что под холмом, поведали ей, что надобно убить черную собаку и освежевать, и из шкуры сделать кошель, достаточно большой, чтобы влезли курица, яйцо и горшок для жаркого. Так она и сделала, и тогда подхолмные сделали внутренность мешка достаточно большой, чтобы туда вошла вся деревня со всеми людьми и все жители холма, и леса, и горы, и моря, и реки, и озера, и сады, и небо со звездами, и духи с невиданными чудищами, и драконы, и сирены, и дриады, и русалки, и всякие твари, и мелкие боги, которым бальдерзивурлекистанцы и племя под холмом тогда поклонялись.

– Так твоя сумочка сделана из собачьей шкуры? – полюбопытствовала я. – Какая гадость!

– Милая такая собачка была, – Зофья с некоторой тоской подняла глаза к потолку. – Очень вкусная. Бальдерзивурлекистанцы считают собаку деликатесом.

В общем, деревенские не стали дожидаться разбойников, а собрали весь свой скарб и ушли в сумку. Застежка на ней была из кости. Если открыть ее вот так, получится обычная сумка, в какую свободно влезет курица, яйцо и глиняный горшок для жаркого – ну, или пара очков для чтения, библиотечная книжка и коробочка пилюль. А если вот эдак – окажешься в лодочке, плывущей в устье реки, и по обе стороны будет лес, где бальдерзивурлекистанцы и люди холма устроили себе новые жилища.

Правда, если открыть сумочку неправильно, вокруг раскинется темная страна, которая пахнет, как кровь. Там живет хранитель мешка – тот пес, из шкуры которого его сшили. Ясное дело, что шкуры у хранителя нет, а от воя его кровь пойдет уже у тебя – из ушей и из носа. И пес разорвет всякого, кто повернул защелку не в ту сторону и открыл сумку неправильно.

– Вот это неправильный способ открывать сумку, – сказала мне как-то Зофья и повернула защелку так, чтобы я видела как.

Она приоткрыла сумку – совсем чуть-чуть – и протянула ее мне.

– Давай, милая, послушай.

Я наклонилась к сумке – но не слишком близко – и прислушалась, но ничего не услышала.

– Ничего я не слышу, – пробурчала я.

– Бедняга наверняка уснул, – сказала Зофья. – Даже кошмарам иногда нужно спать.

После того, как Джейка исключили, все в школе стали называть его Гудини вместо Джейка. Все, кроме меня. Я еще объясню, почему, но вам придется потерпеть. Это вообще-то тяжкий труд – рассказывать все в правильном порядке.

Джейк умнее и выше ростом, чем большинство наших учителей. Правда, не такой высокий, как я. Мы с ним знакомы с третьего класса. Джейк всегда был в меня влюблен. Он утверждает, что и до третьего класса тоже, и даже еще до того, как мы вообще встретились. Мне, чтобы влюбиться в Джейка, понадобилось время.

В третьем классе Джейк уже все знал – кроме того, как заводить друзей. Он таскался за мной день-деньской. Я от этого так взбеленилась, что пнула его как-то в коленку. Когда это не сработало, я выкинула его рюкзак в окно школьного автобуса. Из этого тоже ничего не вышло, а в следующем году Джейк прошел какие-то там тесты, и школа решила, что четвертый и пятый класс ему можно пропустить. Даже я тогда пожалела Джейка. С шестым классом у него не сложилось. Когда шестиклассники отказались прекращать свои эксперименты – они совали его голову в унитаз и спускали воду, – он вышел на улицу, поймал скунса и запустил его в раздевалку для мальчиков. Школа уже собиралась отстранить его от учебы до конца года, но тут Джейк взял пару лет академического отпуска. Все это время мама всячески образовывала его дома. Он выучил латинский, греческий и иврит, научился писать секстинами, делать суши, играть в бридж и даже вязать. Еще он теперь умел фехтовать и танцевать бальные танцы, работал в столовой для бездомных и снял на восьмимиллиметровую пленку фильм о реконструкторах Гражданской войны, которые надевают полное историческое облачение и, вместо того, чтобы палить друг в друга из пушек, играют в экстремальный крокет. Он начал учиться играть на гитаре и написал роман. Я его так и не прочитала – Джейк сказал, что роман вышел поганый.

Когда через два года Джейк вернулся, потому что у его мамы в первый раз обнаружили рак, школа снова отправила его в наш класс – в седьмой. Он все еще был слишком умен – но теперь достаточно, чтобы сообразить, как вписаться в коллектив. Плюс к тому, он отлично играл в футбол и был хорош собой. Про гитару я уже сказала? Все девчонки в школе разом влюбились в Джейка, но он взял моду провожать после уроков меня до дома, играть в скраббл с Зофьей и расспрашивать ее про Бальдерзивурлекистан.

Маму его звали Синтией. Она собирала керамических лягушек и анекдоты про «тук-тук – кто там?». Когда мы были в девятом классе, у нее снова случился рак. Потом она умерла, а Джейк разбил всех ее лягушек. Это были первые похороны, на которые я вообще в жизни попала. Через несколько месяцев Джейков отец пригласил его учительницу фехтования на свидание. Они поженились сразу после того, как Джейка исключили за курсовой проект по Гудини. Это была первая свадьба, на которую я попала. Мы с Джейком стянули со стола бутылку вина и выпили ее, а потом меня тошнило в плавательный бассейн загородного клуба. Джейку повезло больше – его стошнило мне на туфли.

В общем, деревенские и жители холма жили долго и счастливо целых несколько недель у себя в сумке, которую привязали к камню на дне сухого колодца: прорицание показало, что после землетрясения он останется цел. Однако некоторые бальдерзивурлекистанцы захотели выйти и посмотреть, что творится в мире. Среди них была и Зофья. Когда они ушли в сумку, стояло лето, но теперь, выбравшись наружу и вылезши из колодца, они увидели, что с неба падает снег, а деревня лежит вся в руинах, да и те почти совсем рассыпались от древности. Они двинулись через сугробы (Зофья несла сумку) и, в конце концов, пришли в другую деревню, которой никогда раньше не видели. Все в ней как раз собирали вещи и готовились уходить – и у Зофьи с товарищами сразу сделалось как-то неприятно на душе. Все выглядело совсем как в тот раз, когда они сами уходили из дома.

Компания отправилась вслед за изгнанниками, которые, казалось, знали, куда идут, и, наконец, пришла в какой-то город. Ничего подобного Зофья раньше не видела. Кругом были поезда, электрические фонари и кинотеатры, а еще люди, которые стреляли друг в друга. Сверху падали бомбы – шла война. Большинство деревенских решили от греха подальше забраться обратно в сумку, но Зофья не захотела и вызвалась добровольно остаться во внешнем мире и присматривать за ней: она влюбилась в кино и шелковые чулки… а еще в одного парня, русского перебежчика.

Зофья с этим русским поженились, пережили вместе кучу приключений и, в конце концов, осели в Америке, где и родилась моя мама. Время от времени Зофья раскидывала плашки и беседовала с теми, кто жил в сумке, и они советовали ей, как лучше всего избежать неприятностей или как им с мужем заработать хоть сколько-нибудь денег. Иногда кто-то из бальдерзивурлекистанцев или даже из людей холма выходил из сумки, чтобы посетить бакалейную лавку, или кинотеатр, или луна-парк (покататься на русских горках), или библиотеку.

Чем больше советов Зофья давала мужу, тем больше у них было денег. Мужу стало интересно, что у нее там за сумочка такая, – он видел, что дело с ней нечисто, но Зофья ему прямо сказала, что нечего лезть не в свое дело. Тогда он принялся следить за нею и вскоре заметил, что какие-то странные люди постоянно шныряют то в дом, то из дома. С этого он решил, что его Зофья либо шпионка коммунистов, либо у нее любовники. Они крепко подрались, он запил и пил все больше и больше, а потом в один прекрасный день выкинул ее гадательные плашки.

– Плохие из русских мужья, – поделилась со мной Зофья своими выводами.

Вот так и получилось, что как-то ночью, когда она спала, муж открыл костяную защелку и забрался в сумку.

– Я решила, что он меня бросил, – объяснила она. – Почти двадцать лет я думала, что он кинул нас с малюткой и сбежал в Калифорнию. Не то чтобы я сильно возражала. Мне уже порядком надоело быть замужем, готовить обеды и убирать дом для кого-то еще. Куда как лучше готовить, что сам хочешь съесть, и прибираться, когда решишь устроить уборку. Хуже, что мама твоя осталась без отца. Это расстраивало меня больше всего.

А потом выяснилось, что никуда мой муж не сбежал. Он просто переночевал одну ночь в сумке, да и вышел себе – только двадцать лет спустя. Такой же пригожий, каким я его помнила. Да и мне времени хватило, чтобы простить ему все наши ссоры. Мы помирились, и все стало опять так романтично, но на следующее утро мы снова подрались, и тогда он поцеловал твою маму, которая благополучно проспала все его возвращение, в щечку, и ушел снова в сумку. Я не видела его еще двадцать лет. В последний раз, как он опять объявился, в кино показывали «Звездные войны», и он пошел смотреть и так восхитился, что полез в сумку рассказывать всем, какая это прелесть. Еще через два года тамошние обитатели вышли уже в полном составе и тоже захотели посмотреть фильм на видео – и все сиквелы тоже.

– Передай им, что приквелы смотреть не стоит, – только и сказала на это я.

С библиотеками у Зофьи были особые отношения – она всегда теряла библиотечные книги. То есть, она говорит, что вовсе она их не потеряла, и они на самом деле даже не просрочены – просто неделя в волшебной сумке выходит несколько длиннее по внешнему времени. И что ей, спрашивается, делать? Библиотекари все ненавидят Зофью, ее даже исключили из всех отделений в нашем округе. Когда мне было восемь, она заставляла меня ходить вместо нее в библиотеку и брать пачками биографии, научные издания и любовные романы Жоржетты Хейер. Мама чуть не посинела, когда узнала, но было уже поздно: бабуля уже большинство из них посеяла.

Нелегко писать о человеке так, будто он и вправду мертв. Мне до сих пор кажется, что Зофья сидит у себя дома, в гостиной, смотрит какой-нибудь старый хоррор и периодически роняет попкорн в сумку. Ждет, когда я заскочу, чтобы поиграть в скраббл.

Теперь эти библиотечные книжки уже никто не вернет.

Мама, бывало, приходила с работы домой и демонстративно закатывала глаза.

– Ты опять рассказывала им эти сказки? – говорила она. – Женевьева, имей в виду, твоя бабушка – страшная лгунья.

Зофья складывала доску для скраббла и пожимала плечами.

– Я изумительная лгунья, – говорила она, обращаясь к нам с Джейком. – Лучшая на свете. Обещайте, что вы не поверите ни единому слову.

Однако Джейку она про волшебную сумочку не рассказывала – только бальдерзивурлекистанские народные сказки и истории про народ под холмом. И про то, как они с мужем колесили по всей Европе, прячась в стогах и в амбарах, и как однажды, когда муж ушел искать еду, пришел фермер, обнаружил ее у себя в курятнике и решил, что раз так, самое время будет ее изнасиловать. Тогда Зофья открыла сумочку тем самым способом, который она мне показывала, и оттуда выскочила собака без шкуры, и съела фермера и всех его курей заодно.

Еще она учила нас с Джейком ругаться по-бальдерзивурлекистански. Я знаю, как сказать на этом языке «я люблю тебя», но не собираюсь говорить этого больше никому… кроме Джейка, когда найду его.

В восемь лет я верила всему, что рассказывала Зофья. К тринадцати – ни единому ее слову. В пятнадцать я увидела, как из ее дома вышел человек, оседлал бабушкин трехскоростной велосипед и поехал по улице. Одет он был странно и выглядел куда моложе моих мамы с папой, и хотя я никогда прежде его не видела, он показался мне каким-то знакомым. Я рванула за ним следом, тоже на велосипеде – до самого продуктового магазина – и села в засаду за линией касс. А он пошел покупать арахисовое масло, «Джек Дэниэлс», полдюжины фотоаппаратов для моментальных снимков, как минимум шестьдесят упаковок корзиночек с арахисовым маслом, три пакета «Хершис Киссес», пригоршню батончиков «Милки Вэй» и еще уйму всякого другого со стенда с конфетами возле кассы. Пока кассирша помогала ему сложить в сумку весь шоколад, он поднял глаза и увидел меня.

– Женевьева? – сказал он. – Так, кажется, тебя зовут?

Я кинулась вон из магазина. Он схватил свои пакеты и припустил за мной – наверное, даже сдачу не взял. В общем, я неслась прочь, но тут одна из лямок моих шлепанцев выскочила из подошвы, как они имеют обыкновение делать, и это так меня разозлило, что я взяла и остановилась. И повернулась к нему.

– Кто ты такой? – свирепо осведомилась я.

Но ответ я уже знала. Он выглядел, как мамин младший брат – правда, ужасно симпатичный. Понятно, почему Зофья в него влюбилась.

Звали его Рустан. Зофья сообщила родителям, что он эксперт по бальдерзивурлекистанскому фольклору и поживет у нее несколько дней. Даже обедать его привела. Джейк там тоже был, и я сразу заметила, что ему ясно как день: тут что-то не так. Всем это было ясно, кроме моего папы.

– То есть вы хотите сказать, что Бальдерзивурлекистан – реальное место? – спросила у Рустана мама. – И моя мать говорит правду?

По лицу его было видно, что ответ без боя не дастся. Рустана явно так и подмывало сказать, что жена его – страшная лгунья, но с чем тогда останется он? Трудно быть специалистом по фольклору несуществующей страны.

Наверняка ему хотелось сказать тысячу разных вещей, но сказал он в итоге только одну:

– Какая, однако, хорошая пицца!

За обедом он нащелкал массу кадров, и назавтра я пошла с ним печатать фотографии. Он и с собой кое-что принес – пленку, отснятую внутри волшебной сумки, но она не слишком хорошо получилась. Может, сам носитель уже был слишком стар. Некоторых кадров с обеда мы напечатали по два, чтобы у меня тоже что-то осталось на память. Среди них есть отличный снимок Джейка, сидящего снаружи, на крыльце. Он хохочет и поднимает руку ко рту, как будто хочет поймать смех в ладонь. У меня она теперь на компьютерной заставке и на стене над кроватью.

Я купила Рустану Кэдберивское кремовое яйцо в подарок, потом мы поручкались, и он поцеловал меня по разу в каждую щеку.

– Передай один из этих поцелуев своей маме, – сказал он, и я подумала, что когда мы увидимся в следующий раз, мне, возможно, уже будет лет, сколько Зофье сейчас, а он состарится всего на пару дней… Когда мы увидимся вновь, Зофья уже будет мертва, а у нас с Джейком, возможно, родятся дети. Слишком все это странно.

Я знаю, что Рустан пытался увести Зофью с собой, жить в сумке, но она отказалась.

– У меня там голова кругом идет, – поделилась она со мной. – И кинотеатров у них нет. А мне надо присматривать за тобой и твоей мамой. Но, может быть, когда ты достаточно подрастешь, чтобы тебе можно было доверить сумку, я и суну нос внутрь – так, ненадолго, короткий визит.

Я влюбилась в Джейка не из-за того, что он такой умный. Я и сама не глупа. И отлично понимаю, что «умный» не значит «хороший» или даже какой-то «особенно здравомыслящий», – достаточно посмотреть, в какие неприятности регулярно влипают умные люди.

Я влюбилась в Джейка не потому, что он умел готовить маки-роллы и имел черный пояс по фехтованию (или что ты там получаешь, когда умеешь реально круто фехтовать). И уж точно не потому, что он играл на гитаре, – в футбол-то у него все равно получалось лучше.

Нет, по всем этим причинам я просто пошла с ним на свидание. Ну и еще потому, что он меня пригласил. Он спросил, не хочу ли я пойти в кино, а я спросила, что можно я тогда возьму с собой бабушку и Натали с Наташей. Он сказал «А то!», и вот мы все впятером пошли смотреть «Зажигай!», и Зофья весь фильм роняла то парочку молочных тянучек, то горстку попкорна к себе в сумку. Уж не знаю, собаку она там кормила, или в мужа едой кидалась, – в зависимости от того, как была открыта сумка.

Я влюбилась в Джейка потому, что он рассказывал Натали дурацкие анекдоты про «тук-тук – кто там?» и говорил Наташе, что ему нравятся ее джинсы. Я влюбилась в него, когда он проводил нас с Зофьей домой: ее прямо до ее парадной двери, а меня – до моей. Я влюбилась в Джейка, когда он даже не попытался меня поцеловать. Я на самом деле сильно нервничала по поводу всей этой бодяги с поцелуями. Большинство парней думают, что они по этой части куда лучше, чем есть на самом деле. Не хочу сказать, что я прямо-таки гений в этой области, но вот в том, что поцелуи относятся к соревновательным видам спорта, я совсем не уверена. Это вам все-таки не теннис.

Мы с Натали и Наташей практиковались друг на друге. Не потому что мы как-то очень друг другу нравились, а просто упражнения ради – и, надо сказать, добились определенных успехов. По крайней мере, мы поняли, почему люди считают, что целоваться приятно.

Но Джейк меня целовать не пытался. Вместо этого он меня просто обнял, весомо так, по-крупному. Зарылся лицом в мои волосы и вздохнул. Мы некоторое время постояли. Потом я спросила:

– Ты чем там занят?

– О, просто хотел понюхать твои волосы.

– А.

Мне от этого стало как-то странно, но довольно приятно. Я сунула нос ему в шевелюру, каштановую и вьющуюся, и тоже понюхала. Вот так мы стояли и нюхали друг дружке волосы – и это было чудесно. Я такой счастливой себя тогда чувствовала…

– Знаешь актера Джона Кьюсака? – спросил Джейк у моих волос.

– Ага, – ответила я за них. – Один из любимых фильмов Зофьи – «Уж лучше умереть». Мы его все время пересматриваем.

– Так вот, ему нравится подваливать этак к женщинам и нюхать их подмышки.

– Фу, – сказала я. – Наверняка вранье. А сейчас ты чего делаешь? Мне щекотно.

– Нюхаю твое ухо.

Волосы его пахли холодным чаем с медом, когда весь лед в стакане уже растает.

Целоваться с Джейком – это как целоваться с Натали или Наташей, только уже не просто забавы ради. По ощущениям это что-то такое, для чего нет правильного слова в скраббле.

А с Гудини все дело в том, что Джейк заинтересовался им на углубленной программе по американской истории. Мы с ним оба в десятом классе попали на этот спецкурс, делали биографические проекты. Я занималась Джозефом Маккарти – у бабули было мно-о-ого историй про него. Она его крепко ненавидела за то, что он сделал с Голливудом.

У Джейка в его проекте даже конь не валялся. Вместо этого он сказал всем в нашем продвинутом классе (кроме мистера Стрипа, которого мы называли просто Мерил) прийти в субботу в спортзал. Когда мы явились, он разыграл один из Гудинивских трюков с освобождением (мешок для белья, наручники, одежный шкафчик из раздевалки, велосипедные цепи и школьный плавательный бассейн). На все про все у него ушло три с половиной минуты, а некто Рорджер снимал весь процесс освобождения и потом выложил фотографии в Сеть. Одна из них докатилась до «Бостон Глоуб», поднялся шум, и Джейка исключили. Самая ирония в том, что еще давно, пока его мама лежала в больнице, Джейк подал документы в Массачусетский технологический институт – ради нее, ради мамы. Он думал, что так ей волей-неволей придется остаться в живых. Ее это и правда ужасно обрадовало. А через пару дней после исключения, назавтра после свадьбы, когда отец с фехтовальщицей отвалили на Бермуды, он получил по почте письмо с подтверждением о зачислении и одновременно с ним – телефонный звонок из приемной комиссии, который популярно объяснил ему, почему зачисление будет отменено.

Моей маме было очень интересно, как я могла разрешить Джейку обмотаться велосипедными цепями и потом стоять и спокойно смотреть, как Питер и Майкл отволакивают его в самый глубокий сектор школьного бассейна. Я сказала, что у Джейка был план Б: еще десять секунд, и мы все попрыгали бы в воду, открыли шкафчик и вытащили его оттуда. Я плакала, когда говорила это. Еще до того, как Джейк залез в чертов шкафчик, я уже знала, какой он идиот. Уже потом он пообещал, что больше такого никогда делать не будет.

Вот тогда-то я и рассказала ему про мужа Зофьи, Рустана, и про ее волшебную сумочку. Какая же я была дура, да?

В общем, можете сами догадаться, что случилось дальше. Проблема в том, что про сумочку Джейк мне поверил. Мы много времени проводили у Зофьи за игрой в скраббл. Сумочку Зофья никогда из виду не выпускала – даже в туалет брала с собой. И спала наверняка с ней под подушкой.

Я ей так и не сказала, что разболтала все Джейку. Никому больше я бы не доверилась – ни Наташе, ни даже Натали, которая вообще самый ответственный человек на всем белом свете. Теперь-то, конечно, если сумочка вдруг найдется, а Джейк все еще не вернется, мне придется ей все рассказать. Кому-то же надо приглядывать за глупой вещицей, пока я пойду на поиски Джейка.

Что меня реально беспокоит, так это вдруг кто-то из бальдерзивурлекистанцев или жителей холма, или даже сам Рустан выйдет из сумки по какому-нибудь делу и испугается, что Зофьи нигде нет, и пойдет ее искать, чтобы привести назад. А может они даже знают, что теперь за сумкой смотрю я. Или, может, они сами забрали ее и спрятали где-нибудь. Или кто-нибудь отнес ее в библиотечное бюро находок, а тупая библиотекарша возьми да и вызови ФБР, и сейчас мешок потрошат ученые мужи где-нибудь в Пентагоне. Проверяют, опыты ставят… И если из него вдруг вылезет Джейк, они решат, что он либо шпион, либо супер-оружие, либо инопланетянин… либо еще что-нибудь. Вряд ли они вот так просто возьмут и отпустят его.

Все думают, что Джейк просто убежал, – все, кроме моей мамы. Она уверена, что он попробовал еще один трюк в духе Гудини и лежит теперь где-нибудь на дне озера, неразвязавшийся. Нет, мне она этого не сказала, но я вижу, что примерно так она и думает. И все время печет мне печенье.

А случилось на самом деле вот что. Джейк сказал:

– Можно мне ее посмотреть, на минуточку?

Это прозвучало так обыденно, так небрежно, что, думаю, он просто застал Зофью врасплох. Она как раз лезла в сумку за бумажником. Мы стояли в холле кинотеатра в понедельник утром, а Джейк – за прилавком бара со всякими чипсами и орешками, он как раз получил там работу. На нем еще был этот дурацкий красный колпак и фирменный не то передник, не то слюнявчик. И вообще-то ему полагалось спрашивать, не желаем ли мы взять порцию напитка побольше.

Он перегнулся через прилавок и вынул сумочку прямо у Зофьи из рук, закрыл ее и потом снова открыл – думаю, что правильно. Вряд ли он попал в то, темное место.

– Я сейчас вернусь, – сказал он нам с Зофьей, а в следующий момент его уже не было: только я и Зофья, и сумочка на прилавке – там, куда он ее уронил.

Если бы я была попроворнее, я могла бы за ним последовать. Но Зофья куда дольше служила хранительницей фейской сумки. Она схватила ее и прожгла меня взглядом.

– Он очень плохой мальчик, – сказала она, и видно было, что она в совершенной ярости. – Думаю, Женевьева, тебе будет гораздо лучше без него.

– Дай мне сумочку, – взмолилась я. – Я должна пойти вернуть его.

– Это тебе не игрушка, – отрезала она. – И не игра. Даже не скраббл. Он вернется, когда вернется. Если вернется вообще.

– Дай мне сейчас же сумку, – прорычала я. – Или я ее у тебя отниму.

Она подняла ее на вытянутой руке над головой, так что я не могла дотянуться. Ненавижу людей, которые выше меня.

– И что ты будешь делать теперь? – осведомилась Зофья. – Свалишь меня с ног? Украдешь сумку? Убежишь в нее и оставишь меня тут одну, объяснять твоим родителям, куда ты девалась? Попрощаешься со всеми своими друзьями? Когда ты оттуда выйдешь, они все уже разъедутся по колледжам. У них будет работа, дети, собственные дома, и они тебя даже не узнают. Твоя мать будет старухой, а я уже умру.

– Мне все равно! – ответила я, уселась на липкий красный ковер и разревелась.

Кто-то с металлической именной бляхой подошел спросить, все ли у нас в порядке. Звали его почему-то Мисси. Хотя, может быть, на нем была чья-то чужая бляха.

– У нас все отлично, – сообщила ему Зофья. – Просто у моей внучки грипп.

Она взяла меня за руку и подняла на ноги, потом обняла и так, вместе, мы вышли из кинотеатра. Тот идиотский фильм мы даже не посмотрели. И вообще больше ни один фильм вместе не посмотрели. Ни единого фильма я больше никогда не посмотрю! Не хочу видеть несчастливые финалы. И не думаю, что еще верю в счастливые.

– У меня есть план, – заявила Зофья. – Искать Джейка пойду я. Ты останешься здесь и будешь охранять сумку.

– Ты тоже не вернешься! – возопила я и расплакалась еще пуще. – А если да, мне уже стукнет сто лет, а Джейку так и останется шестнадцать.

– Все будет хорошо, – заверила меня Зофья.

Словами не передать, как она была прекрасна в тот миг. И плевать, врала ли она или правда знала, что все будет хорошо. Важнее всего, как она выглядела, когда это говорила. С абсолютной уверенностью – или со всем мастерством очень опытного лгуна – она сказала:

– Мой план сработает. Но первым делом нам надо в библиотеку. Один из людей холма только что принес тамошнюю Агату Кристи, и мне надо ее вернуть.

– То есть мы сейчас еще заглянем в библиотеку? – уточнила я. – А почему не домой – поиграем в скраббл, раз торопиться некуда?

Вы, наверное, думаете, что у меня случился приступ сарказма – ну, да, так оно и было. Зофья пронзительно на меня посмотрела – она-то знала, что если во мне проснулся сарказм, значит, мозг снова заработал. Она тянула время и понимала, что я это знаю. А еще она понимала, что я лихорадочно обдумываю собственный план – почти такой же, как у нее, с той только разницей, что в сумку пойду я. А вот как туда попасть… как раз над этим я в данный момент и работала.

– А почему бы нет? – спокойно сказала она. – Когда не знаешь, что предпринять, партия в скраббл никогда не помешает. Это примерно как погадать на И Цзин или на чайных листьях.

– А можно мы просто пойдем быстрее? – проворчала я.

Зофья выразительно посмотрела на меня.

– Женевьева, у нас еще уйма времени. Если ты собираешься в будущем присматривать за сумкой, придется это хорошенько запомнить. Надо научиться терпению. Ты умеешь быть терпеливой?

– Могу попробовать, – буркнула я.

О, я пробую, Зофья. Я даже стараюсь – очень стараюсь. Но это совершенно нечестно! Джейк сейчас где-то там, непонятно где, – у него приключения: болтает с говорящими животными… может, даже летать учится… а какая-нибудь прекрасная трехтысячелетняя дева показывает ему, как правильно говорить на бальдерзивурлекистанском. Бьюсь об заклад, она наверняка живет в избушке на курьих ножках… и как раз сейчас, возможно, сладким голосом говорит Джейку, как бы ей хотелось послушать его игру на гитаре. Может, ты даже поцелуешь ее, Джейк, – потому что она бессовестно наложила на тебя чары. Но чем бы ты там ни занимался, не ходи к ней домой. Не спи на ее кровати. Возвращайся скорее, Джейк, и приноси с собой эту чертову сумку…

Ненавижу книги и фильмы, где парень куда-нибудь уезжает на поиски приключений, а девушка тем временем сидит дома и ждет его. Да, я феминистка. Я подписана на журнал «Бюст», смотрю все повторные показы «Баффи» и в этот конкретный сорт дерьма категорически не верю.

Мы еще и пяти минут в библиотеке не провели, а Зофья уже цапнула с полки биографию Карла Сагана и опустила ее в сумку. Нет, она точно тянула время и пыталась изобрести план, способный побить тот, который задумала я. Интересно, а что, по ее мнению, я задумала? Наверняка это куда круче всего, на что я реально способна.

– Не делай этого, – предупредила я.

– Да не волнуйся, – отмахнулась Зофья. – Никто же не смотрит.

– Мне все равно, видит нас кто-то или нет! Что если Джейк сидит там в лодочке… или даже уже возвращается домой, а тут ты ему роняешь на голову книгу?

– Это так не работает, – строго сказала Зофья и, помолчав, добавила: – Кстати, ему это пошло бы на пользу.

Тут к нам чеканным шагом подошла библиотекарша. На ней тоже был бейджик с именем. Господи, как меня уже достали люди с этими их тупыми бейджиками!

– Я все видела, – сообщила библиотекарша.

– Видела что? – осведомилась Зофья с любезной улыбкой королевы, к которой явился проситель.

Та наградила ее пристальным взглядом.

– Я вас знаю, – сказала она чуть ли не с благоговейным трепетом в голосе, словно пошла в лес на выходных, наблюдать за птицами, а встретила внезапно снежного человека. – У нас ваша фотография висит на стене в офисе. Вы – мисс Свинк, и вам запрещено брать здесь книги.

– Какая нелепость! – отозвалась Зофья.

Она была, как минимум, на два фута выше библиотекарши, которую мне даже стало немножко жалко. В конце концов, Зофья только что стянула семидневную книгу, которую не вернет, возможно, несколько сотен лет. Мама всегда очень ясно давала понять, что это моя работа – защищать окружающих от Зофьи. По сути, прежде, чем стать стражем сумочки, я была стражем собственной бабушки.

Библиотекарша схватилась за сумочку – маленькая-то она маленькая, зато довольно сильная – и как следует дернула. Зофья потеряла равновесие и повалилась на письменный стол. Я глазам своим не поверила: ах так, кому угодно, оказывается, можно трогать волшебную сумочку – только не мне! Хороший же из меня получится хранитель!

– Женевьева… – сказала Зофья.

Она очень крепко вцепилась мне в руку, я подняла глаза: она была бледна и как-то вся шаталась.

– Мне от всего этого очень нехорошо. Доведи до маминого сведения, что я так и сказала.

Потом она добавила еще кое-что, но, подозреваю, это было на бальдерзивурлекистанском.

– Я видела, как вы положили книгу сюда. Вот прямо сюда! – объявила библиотекарша и, открыв сумку, заглянула внутрь.

Оттуда раздался долгий, одинокий, свирепый и совершенно безнадежный вопль ярости. И, честное слово, я больше никогда в жизни не захочу услышать этот звук. Все головы вокруг поднялись. Библиотекарша как-то захрипела и отшвырнула сумочку подальше. Струйка крови выбежала у нее из носа, капля упала на пол. Первой моей мыслью было: нам крупно повезло, что сумка приземлилась закрытой. Уже потом, позже, я пыталась вспомнить, что такое сказала Зофья. Бальдерзивурлекистанский у меня не слишком хорош, но, мне кажется, она пробормотала что-то вроде: «Черт. Тупая библиотекарша. Придется пойти, разобраться с проклятой псиной». То есть, возможно, именно это дальше и произошло. Какая-то часть Зофьи отправилась туда, разбираться с ободранной собакой. Может быть, они сражались, и Зофья победила и закрыла сумку. А, может, они подружились… кормила же она ее попкорном в кино. Может, она, эта бабушкина часть, и сейчас еще там.

А в библиотеке случилось вот что: Зофья тихонько вздохнула и закрыла глаза. Я помогла ей опуститься на стул, но, мне кажется, Зофьи с нами уже не было. Я поехала с ней на «Скорой», когда «Скорая», наконец, соизволила явиться, и, клянусь, ни единой мысли о сумке не мелькнуло у меня в голове – пока в больницу не приехала мама. Я ей ни слова не сказала, просто оставила рядом с Зофьей, которая возлежала на кровати в кислородной маске, и бегом кинулась обратно в библиотеку. Конечно, та уже закрылась. Я пробежала ту же дистанцию еще раз, до больницы, но вы и так уже догадались, что я там застала, да? Зофья умерла. Ненавижу это писать. Моя высоченная, смешная, прекрасная, книгокрадущая, скрабблоиграющая, сказкорассказывающая бабушка – умерла.

Вы-то ее никогда не знали… Вам, наверное, интересно, насчет сумочки – что с ней случилось и так далее. Я по всему городу расклеила объявления, будто у меня собака потерялась, но все напрасно. Мне так никто и не позвонил.

Вот такая история. Я и не ожидала, что вы поверите хоть слову.

Вчера вечером приходили Натали и Наташа, и мы играли в скраббл. Они эту игру вообще-то не любят, но чувствуют, что это типа как их обязанность – развлекать меня. Я выиграла. Когда они ушли, я перевернула все плашки пустой стороной вверх и начала вынимать по семь штук за раз. Попробовала было придумать вопрос, но выбрать какой-то один так и не смогла. Слова тоже получились не ахти, и я решила, что они вообще не английские. Бальдерзивурлекистанские, какие же еще.

И вот стоило мне прийти к такому выводу, как все стало кристально ясно. Первым я выложила «кириф», что означало «хорошие новости», потом вытащила «б», «о», «л», «е», «ф», еще одно «и» и «з», так что «кириф» удалось переделать в «болекирифиз», а это уже «благой результат сочетания прилежных усилий с терпением».

Я найду волшебную сумочку – плашки так сказали. Я пойму, как работает защелка, уйду внутрь, устрою себе свои собственные приключения и спасу Джейка. И до нашего возвращения времени снаружи почти никакого не пройдет. Может, я даже сумею подружиться с этой несчастной псиной и попрощаться – как следует, по-настоящему – с Зофьей. Снова объявится Рустан и будет очень жалеть, что пропустил ее похороны, и на сей раз ему достанет храбрости рассказать моей маме всю правду. Он признается, что он ее отец. Не факт, что она ему поверит, и не факт, что вам надо верить мне. Обещайте, что не поверите ни единому слову.

Келли Линк живет в Нортхэмптоне (штат Массачусетс) на старой ферме. Она автор сборника рассказов «Все это очень странно» и редактор антологии Trampoline. Вместе с мужем, Гэвином Грантом, она издает выходящий дважды в год журнал Lady Churchill’s Rosebud Wristlet, а недавно Терри Виндлинг выбрала их своими преемниками на посту выпускающего редактора фэнтези-половины альманаха «Лучшие фэнтези и страхи года» (за хоррор-половину продолжает отвечать Эллен Датлоу).

Вебсайт Келли – www.kellylink.net

От автора

Не знаю, верю ли я в фэйри или нет. Я определенно верю в людей, которые, как Артур Конан Дойл, верят в фэйри, но с другой стороны, признаюсь, фея Динь-Динь мне никогда не нравилась. Если они где и водятся, так это в Исландии – или да, в Одежном квартале. А из романов о фэйри я больше всего люблю «Крепость погибели» Элизабет Мэри Поуп, «Огонь и болиголов» Дианы Уинн Джонс[44], «Зачарованную» Холли Блэк, и «Войну за дубы» Эммы Булл. Вдохновением для «Волшебной сумочки» послужил рассказ Джоан Айкен «Люди в замке».

Келли Линк

Цена гламора

[45]

«Все эти чудеса лежали прямо у наших дверей – с тех пор, как у нас появились собственные двери. Довольно пройти сотню ярдов и самолично убедиться в этом… но мы так никогда этого и не сделали».

У. Теккерей, Лондон, 1844 г.

Тап Сматтерпит уселся на заду телеги торговца каштанами, где спину грела жаровня. Он вспудрил себя щепотью тертого гламора, чтобы старик-хозяин на облучке принял его за одного из бесчисленных ребятишек, рыщущих по Ковент-Гарденскому рынку, а не за одного из Народа. И пока осел медленно трюхал сквозь толпу, мерное покачивание телеги и неумолчное тиканье жилета совсем убаюкали Тапа, и он решил немного соснуть, не обращая внимания на крики продавцов, нахваливающих свой товар.

Он подпихнул под затылок шляпу с гнутой остроконечной тульей (некогда мерцающего жемчужно-серого цвета, а ныне выцветшую до пепельного), так что она сползла с крутых рыжих кудряшек на глаза, но тут из одного из многочисленных карманов его куртки донесся часовой звон. Тап застонал – ни минуты покоя! – и вытащил те часы, что для всяких греховодств.

Стремительно обметающие зачарованный циферблат стрелки показывали, что у него есть десять минут на то, чтобы оказаться на другом конце Вест-Энда, – а еще что пара старых ведьм, которые Вдовы, уже почти закончила грабить новую жертву.

Если Тап к ним опоздает, конкурирующий сборщик откупных может поспеть первым. Нет, в городе имелись и другие сбытчики краденого, помимо Тапова работодателя, но среди них навряд ли сыщется личность столь злонамеренная и скаредная, как Василек. Он был спригган, один из худших в фэйрином роду – такие только что не лопаются от злобы и желчи.

Не дерзая потратить зря ни секундой больше, Тап соскочил с телеги, чуть не опрокинув торговку с корзиной свежих цветов.

В район Гайд-парка Тап прибыл даже немного загодя, слегка запыхавшись после гонки по большим и малым улочкам. Через мгновение часы перестали трезвонить, а стрелка – та, что потоньше, – показала, куда ему двигаться дальше.

В тени переулка Вдовы нависали над дрожащим, вжавшимся в кирпичную стену ребенком. Это была древняя парочка, даже имен их уже давно никто не помнил. Глаза одной были ясны, а другой – слепы и затянуты серой пеленой, но в остальном они выглядели совершенно одинаково: высокие, тонкие, почти ломкие, с похожими на прутики пальцами. Длинные волосы Вдов были тронуты серебром, а свои обычные дерюжные одеяния они, в отличие от многих населяющих Лондон фей, так и не променяли на что-нибудь посовременнее.

Глазастая сестра прижимала к груди ком совершенно новой одежды. Свободной рукой она цапнула чепчик с головы перепуганной девочки. Обыкновенно Вдовы промышляли тем, что, придав себе обличье румяных разбитных девиц, сулили детям конфеты и заманивали в переулки – только затем, чтобы ободрать как липку.

Слепая сестра наклонилась и дважды постучала пальцем по лбу ребенка.

– Поди прочь, дитя. Не досаждай нам боле. Мы взяли достаточно.

– Да, достаточно, – прошелестела вторая.

Проводив взглядом промчавшееся мимо рыдающее дитя, Тап кивнул Вдовам и галантно коснулся шляпы.

– Леди… – он помахал мешком, знаком своего ремесла.

– Платье одно, чепец один, нижняя юбка одна, – первая Вдова бесцеремонно швырнула поименованную одежду в мешок.

Слепая показала блестящую монетку размером в пенни.

– Краденый смех. Василек славно платит за детские гуморы, а?

– Пять мешков гламора, – прошипела слепая сестра.

– Без сомнения, м’леди. Без сомнения.

Он проводил взглядом блестящий кругляш, полетевший вслед за нарядами, потом вынул из того же мешка винную бутыль и вытащил пробку. В воздухе запахло вином и кумином. Вдовы придвинулись ближе, протянули руки, скрючили пальцы. Века протекли с тех пор, как сестры были бичом кельтских детей… и умиротворить их тогда мог только этот пряный напиток. Но жажда – жажда осталась.

– Так долго, сестра, так долго… – прошептала слепая, и бледная тень языка обметнула ей губы.

– Дай нам бутылку! – коготь другой чиркнул совсем близко к его лицу.

– О, я дам, – ласково улыбнулся Тап, – я дам. Но у меня есть виды на тот кусочек смеха, что вы бросили в мешок. Василек вам и за одежку отсыплет достаточно гламора.

Бутылка прошла совсем рядом с их пальцами, чуть не задев.

– Ну, что, по рукам?

Как он и рассчитывал, колебаться Вдовы не стали.

– Да-а-а! – простонали обе, и слепая, выхватив у него бутылку, жадно впилась в горлышко.

Рот ее окрасился вином. Зрячая сестра поспешно отняла у нее вожделенный сосуд.

Напевая что-то веселенькое, Тап двинулся прочь. По пути он извлек смех из мешка и опустил в один из жилетных карманов. О, да, побрякушка стоила сотни юбок.

Чары, которые Тап навел, прежде чем углубиться в канализацию, уже почти выветрились, и грязь начала липнуть к башмакам. Чертов Кагмаг, вечно роется в нечистотах, два слова подряд из него не вытянешь! Распрямись этот склизкий тролль хоть раз во весь рост, и он оказался бы выше почти любого фэйри, да только передвигаться тут, в тоннелях, можно лишь на четвереньках. Вот и сейчас Кагмаг зарылся загребущими лапищами в навоз и припал пониже, вытянув похожее на зазубренный кинжал рыло, чтобы как следует принюхаться. Тап уже собрался восвояси, когда сточный мародер подтянул к носу благоуханную горсть и испустил могучий удовлетворенный вздох.

– Что там, Кагмаг? Медный горшок? Подсвечник?

– Свинарные выметки.

Тролль разинул черногубую пасть и щедро вкусил находки.

Тап вытащил грабительские часы и проверил греховодства. Ничего. Он слегка постучал по циферблату. Стрелки упрямо показывали, что нечто достойное внимание находится не где-нибудь, а именно здесь, и оно сейчас в лапе у Катмага.

– А-а-а, как славно.

Тролль зачерпнул еще мерзостей; его горящие желтые глаза-плошки на мгновение сузились.

– Надо бы припрятать, столько ворья кругом.

Тап заинтересованно придвинулся, но содержимое Катмаговой горсти выглядело ничуть не лучше, чем раньше.

– И не говори. Сплошное ворье.

– Есть тут один, больно борзый, – темный троллий язык вылизал из дерьма новехонький сапожок для верховой езды. – Слыхал, какой-то лепрекон жаловался, у него, мол, всю лавку обчистили.

Тап постарался не хихикнуть. Лепреконы были те еще пройдохи и заслужили малёк неприятностей. Наверняка обмишуленный клиент устроил себе сатисфакцию.

Тролль закончил чистить сапог и протянул его Тапу.

– Твоя работа? – светски поинтересовался тот.

– Ага. Ой, прости, там еще нога внутри осталась. Приберу, пожалуй.

К закату Тап уже порядком устал носиться по всему Лондону. На следующую точку он опоздал и некоторое время уныло оглядывал стремительно пустеющий рынок, пытаясь засечь шулера, на которого указывали «мухлевые» часы. Потом он немного побродил кругом, но тоже безрезультатно. Отчаявшись, Тап устремился в ближайшее питейное заведение.

Газовые лампы отражались в зеркальных панелях и ярко освещали переполненную комнату. Тап прокладывал извилистый маршрут через толпу, старательно избегая тычков. Подле горки со всяким интересным спиртным он приметил оборванного кистехвостого хобгоблина с мышиными усишками, славного ловким обращением с картами. Втрезвую он мастерски менял на них картинки толикой магии, обманывая ни в чем не повинных людей.

Фэйри побарабанил по стойке, подзывая хозяина.

– Еще одного «Знаменитого Баттера», любезный!

Не успел хобгоблин поднести посуду к мокрому рту, как Тап закрыл душистый стакан ладонью.

– Ты же не думаешь пропить все до последнего пенни, а, Роб…

– Для вас мистер Хоббс, сэр, – гоблин нервно рыскнул глазами по окружающим людям; его длинные вибриссы были намаслены и подкручены на концах, чтобы походить на человечьи усы. – По крайней мере, в этой компании.

– Что ж, хорошо. За тобой должок, помнишь? Или мне передать Васильку, что выплаты не предвидится?

Хоббс побледнел от одной этой мысли и нервно облизнул губы.

– О, нет. Нет, не надо. Я уже почти раздобыл достаточно… скоро уплачу все, что с меня причитается. Но ты должен замолвить за меня словечко, Тап. Скажи Васильку, что без гламора мне придется уехать из Лондона…

Он аккуратно изъял стакан из-под Таповой ладони, постаравшись не проронить ни капли.

– Уж позволь. Просохшее горло вредно для здоровья.

Он выразительно потер лапкой шею, будто у него и правда продрало горло.

Хоббс и так уже почти в стельку, подумал Тап. Еще пара стаканчиков, и рожа у него посинеет, а остатки сознания распрощаются с телом. Надо поспешать.

– Где улов за день?

– Персонально на мне. Прятать нынче нигде не безопасно.

Секунду до Тапа доходило.

– Что, и у тебя таинственный вор? Нет, только не это.

Хоббс важно кивнул.

– Это тебе не враки. Порядком Народу уже грабанули. Того крошку, что кареты обчищает, вон тоже… И Дженни Зеленозубая давеча много сняла с тела, которое… нашла на берегу Темзы, короче… В общем, заныкала она всю добычу в каморку свою, что в доках, а когда возвратилась за добром, его уже и след простыл. Это у кого же, интересно, мозги так отшибло, чтобы старушку-Дженни обижать?

Тапу стало слегка нехорошо при мысли о фэйри, настолько глупом, чтобы красть у Дженни – она недаром пользовалась славой одной из самых вредных во всем Народе. Наверняка, какой-нибудь сельский пикси затесался, невдомек ему, бедняге, кому тут лучше не переходить дорожки. Тап и сам-то недавно явился из Эссекса, поискать удачи в этом кипучем котле хаоса под названием Лондон. И благоразумием он, помнится, тоже не отличался… Он дорого за это заплатил.

От воспоминаний фэйри передернуло, на душе сделалось тревожно. Еще немного, и придется себе напитки заказывать.

– Ну, хватит об этом, – он протянул мешок. – Гони монету.

Хобгоблин покорно кивнул, потряс правой рукой и, наклонившись вперед, опрокинул рукав над призывно раскрытым жерлом мешка. Пенни, четырехпенсовики, шиллинги хлынули из рукава. Последнюю монетку, гинею, острые пальчики успели поймать.

– Эта мне еще самому понадобится. Чтобы с холоду не сдохнуть по ночи.

С мешком, отяжелевшим от дневной добычи, Тап должен был устремиться прямиком к Васильку, однако, вместо этого почему-то развернулся и пошел на Королевскую Биржу, чья каменная твердыня служила средоточием всей человеческой коммерции. Мелкие лавочки вдоль фасада – так, всего лишь огороженные прилавки, с которых торговали книгами, газетами да всякой канцелярщиной – уже закрывались на ночь. Горстка посетителей еще расхаживала по залам, но даже обрати они на Тапа внимание, он все равно увиделся бы им каким-нибудь заблудившимся юнцом – все-то и надо, что щепоть гламора.

На верхнем этаже здания, с северной стороны располагалась кофейня, почти пустая в этот поздний час. Тап просочился в глубину, открыл дверь в кладовую, легко вскарабкался по душистым мешкам с зернами и добрался до всеми забытого люка в потолке, ведущего на маленький чердачок.

Чердачок служил ему домом.

Человеку пришлось бы согнуться, но в Тапе росту было всего четыре фута, так что ему разве что шляпу могло сбить с головы. В дальнем конце высился целый холм гусячьего пера – постель. Но сколь бы соблазнительно и зовуще ни глядела она на него, сейчас он себе такой роскоши позволить не мог.

Вместо этого Тап подошел к стене; пальцы его быстро нашли и потянули качающийся камень. За ним, в нише была горка сокровищ – сливки, умело и незаметно снятые с молока рабочих задач за весь прошлый год. Тап запустил руку в карман жилета, нащупал выторгованный у Вдов смех и прибавил его к коллекции.

Василек, бездарный щипаный барахольщик, сильно бы удивился такому блестящему собранию. Особенно Тап гордился траурной брошью с локоном волос ясновидящей. Пришлось потрудиться, чтобы выудить ее у мрачного ирландского анку. Со всей своей черной одежкой и костлявой рожей (вечно с таким выражением, будто объелся кислятины) неудивительно, что парень подвизался плакальщиком на похоронах.

Разум у Тапа был еще проворнее пальцев, но и ему не хватило сноровки избежать кабалы. Уже в тысячный раз он пожалел, что был таким сорви-головой, когда только приехал в Лондон.

Ему еще тогда сказали, что хороший, качественный гламор – тончайший порошок, позволяющий любому фэйри прятаться от обычных, не отягощенных ясновидением человеческих глаз под любой личиной (штука, необходимая в Лондоне, если хочешь выжить) – можно раздобыть только в одном месте. Все это железо, из которого люди строили себе дома в большом городе, сводило на нет естественные фейские способности. Тап, совсем зеленый новичок в Лондоне, не имел ни вещей, ни денег, чтобы покупать у Василька гламор честным образом, так что выход у него оставался только один. Решив, что где наша не пропадала, он под покровом ночи проник в барахольную лавку и принялся рыскать по задним комнатам, где его без труда изловил спригган. Хозяин поднял его за шкирку и показал особую комнату, где с потолка свисали клетки с насмерть перепуганными пикси. Будь у Тапа похуже подвешен язык, его бы швырнули в гигантскую кофемолку с ржавыми шестернями и зубьями и изготовили бы из него горстку гламора. Тап льстил, умолял, обещал любые мыслимые услуги. Василек послушал, послушал и заставил незадачливого фэйри поклясться, что тот отслужит ему сборщиком откупного двенадцать лет – по году за каждый свой палец, дерзнувший посягнуть на чужое добро.

Интересно, скоро ли таинственный вор повторит его ошибку?

Идучи по самому грязному во всех пределах вселенной переулку к барахольной лавке Василька, Тап мрачнел с каждым шагом. Дверь представляла собой две сбитые гвоздями доски. Фасад (хотя «фасад» – это сильно сказано) был выкрашен в печеночно-желтый цвет, чтобы даже старейшие и простейшие из мусорщиков могли без труда отыскать заведение. Василек торговал гламором за краденые вещи, которые затем перепродавал обратно людям. Почти что каждый фэйри в городе был у него в долгу, и некоторые куда хуже других.

Тап вошел. Василек как раз чинил деревянную клетку. Фигура у сприггана была приземистая и какая-то глыбоватая. Небритые челюсти и лысая макушка делали его почти похожим на человека, если бы не глаза – слишком мелкие и яркие.

– А вот и мой кроличек, – проскрипел Василек.

От звука его голоса ныли уши.

Тап проглотил гнев и выгрузил мешок на прилавок.

– Добыча сегодня что надо.

Василек сузил и без того невеликие зенки.

– Ну, что ж, поглядим.

Спригган поставил клетку и щелкнул пальцами. Лежавший справа от него на прилавке внушительный гроссбух открылся, и страницы сами собой зашелестели в воздухе. Тап вывалил содержимое из мешка, и хозяин предприятия жадно зарылся в добычу. Подцепив жестянку табаку, он потряс ее возле уха.

– Банка Баейровского Ароматического Вишневого Табаку одна, – прокомментировал Тап. – Полная, но покусанная с одного боку. От глайстига.

На странице гроссбуха расцвела чернильная вязь, добавляя описание.

– Семь пенсов, – прозвучал призрачный шепот откуда-то из кожаного переплета.

Спригган протянул лапу за девичьими одежками.

– Вдовы?

Тап кивнул.

– Чепчик один. Платье одно. Юбка нижняя одна. Последняя слегка порвана вдоль по шву.

– Шесть шиллингов, – сообщила книга учета.

– Это даже на один мешок гламора не тянет, – пожал плечами Василек.

Тап проглотил страх – вдруг старухи отважатся заложить сприггану их приватную сделку со смехом – и бодро отбарабанил имена остальных фэйри, от которых поступило представленное добро. После этого он подхватил мешок и направился было к двери, но был решительно возвращен за воротник к прилавку.

– Минуточку, – Василек постучал пальцем по странице. – Ты давеча наполнил у меня табакерку гламором, крольчоночек. Платить будешь сейчас или пусть должок растет?

Тап вспыхнул, но голос сохранил спокойный.

– У меня всего два пенса осталось. Ты и так мне зарплату скостил до пары грошей.

– Тап Сматтерпит, – подала тихий голос книга. – На настоящий момент должен восемьдесят один фунт.

– Прямо твой вес чистым золотом, – ухмыльнулся Василек. – Ты всегда будешь мой.

– Не бывать такому! – чирикнул Тап.

– Ой ли? – спригган перегнулся через прилавок; изо рта у него прескверно воняло. – Хотя почему нет. Я сей же час освобожу тебя от службы, стоит только оплатить счет.

Хриплый хохот Василька вытолкал Тапа в двери. Всю дорогу до Биржи фэйри бежал; голова у него шла кругом при мысли, что благодаря своему кладу и хозяйской невнимательности он вскоре будет свободен. Однако камня, закрывавшего нишу, он на месте не обнаружил. Внутри было абсолютно, совершенно пусто.

Тап подавился слезами. Вся его работа, все сбережения за долгие годы пошли прахом. Теперь ему вечно гнуть спину на этого тупого болвана.

Как в тумане с тоски, Тап бродил по улицам, пока не очутился в центре небольшой толпы: люди слушали, как уличный музыкант наигрывает народные мелодии на колесной лире. Рядом девчонка торговала кексами с тмином из корзины. Тап порылся в кармане, обнаружил полпенни – свою последнюю монету, – купил лакомство и сжевал в мгновение ока, не оставив ни крошки на перчатках с обгрызенными пальцами.

Какие-то из часов в жилете принялись звонить, и Тапу очень захотелось швырнуть их об ближайшую стену. Вот почему они его не предупредили? Должны ведь трезвонить от каждой кражи, совершенной фэйри, так нет! Чисто машинально он поглядел на циферблат: крошка-богган где-то поблизости чистит карманы, делов-то. Еще и пары часов не прошло с тех пор, как он сунул в тайник смех и отправился к Васильку – наверняка еще есть время изловить ворюгу и вернуть своё. Правда, тут не обойтись без помощи, а в Народе только у одного был нужный для этого дар.

Вернее, у одной. Тап знал, что грачиха жадна до гламора. Нет, настоящей воровкой она не была, но чтобы зачаровать мужчину и раскрутить на еду и выпивку, птичьи лапы лучше бы спрятать. Он уже целый час искал ее, кружа по лучшей части Лондона, и, наконец, нашел: вон она, глазеет на свое отражение в витрине ювелирной лавки. Длинные черные косы текли из-под полей видавшей виды темной шляпы с какими-то перьями. На Тапа она поглядела с печальной улыбкой.

– Нет у меня ничего для твоего хозяина, малыш, – и, словно в доказательство нищеты, приподняла подол, открыв не стройные ножки в чулках, а чешуйчатые когти.

Тап полез в карман, вытащил табакерку и, приоткрыв крышечку, показал ей мерцающую пыль внутри.

– Почти полнехонька.

Ее глаза так расширились, что он поспешил захлопнул крышку.

– Ты мне – я тебе, а?

Мгновенье спустя ее темные дети – вороны, обитавшие в лондонском Тауэре – уже гнездились у него на плечах. Взор их острее всех в этом городе, мало что укроется от него. Трескуче гогоча, они сообщили, что нужная ему личность в данный момент обретается на Катлер-стрит, в злачном районе по соседству с Собачьей Канавкой.

Когда Тап вывернул из-за угла на Катлер, единственная имевшаяся на улице живая душа как раз покидала какое-то полуразрушенное здание. Тап и вовсе не обратил бы на нее никакого внимания, если бы рука, затерявшаяся где-то в глубинах тяжелого пальто, не подбросила вверх сверкающую монетку. Через секунду краденый смех – а это был он – снова скрылся в ладони.

– Эй, ты, там! – обратился к нему Тап.

Пальто обернулось, изнутри глянуло побелевшее от страха лицо, а затем вор пустился наутек – только не по улице, а обратно, в притон.

Тап понесся за ним по пятам.

Внутри было сыро и закоптело. Дичь взлетела по шаткой лестнице, застонавшей даже под Таповым невеликим весом. Мимо мелькали двери – они вели в комнаты, полные народу. Народ сидел вокруг карточных столов или кидал кости. Со следующего этажа неслись крики: зрители обступили пару амбалов, боксирующих в углу. Тап придушил любопытство в зародыше и продолжил погоню.

Впереди с грохотом отлетел люк, выходящий на крышу; Тап уже почти хватал дичь за пятки. Лондонское небо было затянуто дымом от извергавшихся труб. Вор уже был на самом краю, но бега не замедлил и не остановился, а диким прыжком, размахивая руками, покрыл пропасть до соседней крыши. Тап с легкостью перепрыгнул следом. Тут преследуемый очень удачно запнулся о подол пальто и растянулся плашмя. Фэйри приземлился аккурат ему на спину, пригвоздив к крыше.

– Знатная вышла погоня, – выдавил он, переводя дух. – Но тут перед нами встает новый вопрос – о том, что принадлежит мне.

Он рывком перевернул вора навзничь, ожидая увидеть тонкое личико эльфа или мохнатую бурую мордочку боггарта… – в общем, что угодно, только не перепуганного шестнадцатилетнего человеческого мальчишку. Тап даже отпрянул от удивления.

Дитя! Людское дитя! Да как такое возможно? В голове у него все смешалось, но глазам хочешь не хочешь приходится верить. Если так рассудить, в этом даже есть свой смысл: а иначе с какой стати волшебные часы не показывали ни одну из его краж?

Мальчишка свирепо воззрился на Тапа.

– И кто же ты у нас такой? – Тап поставил ногу ему на грудь, прижав в крыше. – Седьмой сын седьмого сына? Или у тебя куриный бог есть?

– Ты о чем вообще толкуешь?

– Откуда у тебя Видение?

Паренек смущенно заулыбался.

– Да сажа в глаза попала. Работал туточа подручным у трубочиста, лет несколько назад, на одного мужика – уж он и ругаться горазд был! все грозил мне пятки поджарить, если я буду недостаточно быстро по трубам лазить, – мальчик уныло качнул головой. – Ну, и застрял вдругорядь. Что-то пролезло поверх меня вверх, да только не крыса. Впору подумать, что… нет, не вы, сэр. И вот оно вылазит и роняет мне чуток сажи на лицо, а я ну глазами моргать и вижу: маленький такой мужичок за край трубы выбирается. Ну, вот с тех пор и блазнится мне всякое.

Брауни, ясное дело. Прячутся по трубам холодными утрами. Мелкие бедокуры, все к человечьему жилью поближе льнут. Накидать праха со стоп в глаза – чем не волшебное снадобье, так же отлично работает.

Тап внимательно осмотрел поимку. Мальчишка был худющ и весь потонул в пальто; волосы темные, зато глаза зеленые, что твой клевер. Помыть чуток и выйдет пригоженький – таких Благой двор любит себе в игрушки брать.

– Имя-то у тебя есть?

– Линд.

– Ага.

Тап протянул руку. Отрок осторожно уцепился за нее и встал.

– Ну, что теперь? Ты не собираешься меня проклинать?

– Теперь у нас с тобой есть одна проблемка. Если бы тутошние прознали, что человек грабит Народ… – Тап даже поморщился от этой мысли. – Короче немало ваших ждал бы скверный конец.

Он снял шляпу и многозначительно поскреб в затылке.

– Но если вернешь то, что украл у меня, я, пожалуй, тебя отпущу и сохраню этот маленький секрет промеж нас.

– Да я бы и рад, сэр, если б только мог – честно. Да только все уже продал или в карты продул. Едва вот сумел пальто на себе оставить и эту вон безделушку, – он вынул сверкающую монетку. – Уж больно хорошенькая, духу не хватило ее прозакласть.

Тап вынул у него из пальцев смех.

– И это все, что у тебя осталось? – горестно пробормотал он.

Чтобы собрать новый выкуп, уйдут годы. Горбатиться ему теперь на Василька вечно… вечно шнырять по клоакам с троллями и якшаться с отбросами города.

– Ах ты, желтобрюхий, злошатучий дурень! Я бы на твоем месте насчет магистратов не волновался, сначала мы сами с тобой разберемся. Плясать у нас будешь, пока ноги в кровь не сотрешь! Брюхо-то у тебя пораспухнет, глаза-то повыскочат!

Он ткнул мальчишку несильно в живот.

– Нет, сэр! Молю вас, сэр! Дайте мне несколько дней, и вам все возмещу. Я ведь взломщик – первый класс, мастер-домушник! – Линд даже грудь свою тщедушную выпятил. – Да вы кого угодно спросите вокруг Собачьей Канавки или Уайтчепела! Нет такого дома, чтоб я вовнутрь забраться не смог. Пару ночей на работу и все будет тип-топ!

Тап пораскинул мозгами. Вообще-то он мало что мог, разве что надоедать мальчишке до конца его дней – он даже удивился, что тот предложил какое-то возмещение. Раньше ему люди встречались все больше тупые да трусоватые. Видать, не все с этим племенем так уж плохо.

– Хороший взломщик, говоришь?

Линд расплылся в улыбке.

– Ага. Лучшего не найти!

Такой апломб Тапа позабавил. Мальчонке и правда требовалось изрядно мастерства, чтобы провернуть все эти кражи. Может, и есть еще шанс… Наверняка у Василька целое состояние в наличных после продажи всего наворованного добра. Достойная выйдет месть, если парень вломится к нему и умыкнет достаточно монет, чтобы оплатить его, Тапа, долг, – и тогда быть Тапу свободным от службы, а спригган и оглянуться не успеет!

– Ну, коли ты и правда хочешь возместить убытки, встретимся тут же завтра ночью.

Линд кивнул и, крепко схватив фэйри за руку, пожал ее.

– Спасибо вам, сэр! Ждать себя не заставлю.

Тап проводил его взглядом и попробовал уговорить себя, что беспокоиться ни к чему. Но довериться кому-то не из своих…

Тап знал, что каждую ночь после полуночи Василек столуется на свалках, где городской хлам и отходы просеивают на предмет всякого ценного, горстями глотая там песок и угольную пыль.

Следующим вечером, попозже, он привел Линда к барахольной лавке.

– Мы же через парадную дверь не пойдем, правда?

– Еще чего. Пробовал уже, несколько лет назад. Она охраняется. Подымет тревогу, и Василек тут как тут.

Тап провел паренька за угол. Стена там была из крошащегося кирпича: опасно по такой лазить. Единственный во всем доме, окромя входной двери, проем – высоко, под двускатной крышей – закрывали старые, покоробленные ставни.

Отрок расстегнул свое выдающееся пальто, извлек фомку – короткий лом, овеянный дурной медвежатной славой – и играючи крутанул в руке.

– Проще простого!

– Может, и так. Если только нас не поймают и не сотрут в порошок.

Юная физиономия мигом посерьезнела. Линд выскользнул из пальто, оставшись в вытертой до дыр льняной рубахе и такого же свойства штанах. Сунув фомку в задний карман и потерев хорошенько ладони для тепла, он решительно шагнул к стене и отыскал зацепку в осыпающейся известке у себя над головой.

Тап наблюдал за восхождением и дивился проворству мальчишки. Даже когда рука его промахнулась мимо трещины и соскользнула, он остался спокоен и мгновенно выправился, перенеся вес на другую ногу. Вскоре он уже был возле самых ставней и аккуратненько ими занялся.

Тап внизу, в тенях, прислонился к стене и зорко наблюдал за улицей. Как же ему распорядиться своей новообретенной свободой, размышлял на досуге он? Можно, скажем, заделаться курьером… или гидом для фэйри, впервые прибывающих в город.

Тут до него донеслось какое-то бормотание. Он устремил взор из-под полей шляпы вдаль… и увидал неуклюже приближающуюся громоздкую фигуру. В бормотании фигуры снова и снова слышалось слово «свинота».

Иногда на свалку выпускали свиней – пастись и кормиться всем съедобным, что они сумеют там найти. Очевидно Васильковский ужин раньше него был найден и сожран свиньями, и теперь хозяин лавки возвращался домой голодный и злой.

Вряд ли Линду достанет времени обыскать в темноте магазин. Тапа разрывало между желанием сбежать и предоставить мальчишку его судьбе – хорошо заслуженной судьбе, между прочим, потому как нечего грабить Народ – и порывом спасти его. Все-таки отрок был верен своему слову, а такое на дороге не валяется. И начиная взбираться по стене, Тап в который раз выругал себя за то, что жизнь среди людей когда-то показалась ему медом.

Он без труда протиснулся через маленькое окошко – правда, затем сразу упал с высоты футов в десять, но приземлился все равно, как кошка, – на массивный стол. В лавке было темно, хоть глаз выколи. Он шепотом позвал Линда и услышал сбоку тихий ответ.

– Скорее, Василек идет! – не успел он это произнести, как заслышал скрежещущий внизу, в замке, ключ.

– Да я еще ни пенни не нашел! – ответили из темноты.

– Черт! – сквозь зубы выругался Тап.

Глаза его потихоньку привыкли к отсутствию света, он опустился на столе на четвереньки и очутился рядышком с Линдом.

– Сиди и не шевелись.

Доски скрипели под тяжелой ногой – это спригган шел через лавку. Дверь отворилась, и Василек вступил в свою пещеру. Прошаркав в дальний угол (всего в паре дюймов от незваных гостей), он рухнул на вырубленную прямо из стены койку. На полке у изголовья виднелся знакомый сундучок, из которого Василек выплачивал Тапу его жалкие гроши.

Затаив дыхание, они ждали, пока Василек ворочался на кровати. Через какое-то время он затих и даже раза два всхрапнул на разный лад. Тап махнул головой в сторону сундука, Линд рядом кивнул, но повернул совсем в другую сторону и тихо занялся в темноте имуществом сприггана.

Тап никак не мог решить, каким стоящим проклятием приложить мальчишку. Тем не менее, он осторожно спустился со стола и на цыпочках двинулся к полке, дважды замерев по пути, когда Василек решил повернуться во сне с боку на бок. Добравшись, наконец, до кровати, он привстал на носочки и потянулся к сундуку. Стоило его пальцам коснуться кофра, как воровские часы в жилетном кармане начали бить.

Василек проснулся мгновенно. Громадная лапа сграбастала Тапа, не успел он ни вздохнуть, ни охнуть, и затрясла так, что многочисленные часовые цепочки на жилете ответили колокольным звоном.

– Ах, ты, вор! Кроличек мой, видать, ничему не учится!

Василек придвинул морду к самому носу Тапа; пасть его широко распахнулась, открыв многочисленные ряды измазанных грязью и пылью зубищ.

– И какую же нам взять для тебя дробилку?

Он в предвкушении щелкнул челюстями.

Тап зажмурился и приготовился встретить конец, но тут Василек вдруг истошно взвыл ему в прямо в ухо! Фэйри рискнул приоткрыть один глаз и увидел, что спригган орет благим матом – от боли, а позади Линд снова вонзает ему в ногу свою фомку. Железную, между прочим!

Тут Тапа уронили, и не успели его ноги коснуться пола, как Линд уже схватил его в охапку и чуть не швырнул в сторону маленькой дверки. Мальчишка и сам последовал за ним, вскочил внутрь, захлопнул дверь и заклинил ее ломом. Дерево в тот же миг загрохотало под Васильковыми кулаками.

Они огляделись. С потолочных балок свисали клетки, они же слабо освещали небольшую комнатенку. Никакого другого выхода из нее не было – парни оказались в ловушке. Не сразу, но до Тапа таки дошло, где они очутились: в кладовой с гламором.

Пленные пикси – каждый ростом не больше человечьего локтя вместе с крылышками – проснулись от шума. Тоненькие, грустные личики повыглядывали между прутьев. Несколько слабеньких ручек протянулось наружу в безмолвной мольбе.

Тап оглянулся на Линда, который крепко держался за грудь, словно у него там болело.

– Эй, с тобой все в порядке?

Линд в ответ ухмыльнулся дико и весело, как заправский чокнутый дурень, которого хлебом не корми – дай в бочку затычкой влезть.

– Ну, вот и хорошо, – одобрил Тап, двигая стол с дробилкой под ближайшую клетку. – Когда дам знак, откроешь дверь.

Мальчик озадаченно посмотрел на него, но кивнул.

Тап работал быстро, как только мог, внимательно слушая вопли и ругань бывшего нанимателя из соседней комнаты. Наконец, он закончил, свистнул Линду, тот выдернул лом из заклина и отскочил подальше.

Василек и рад был бы грозно ворваться в кладовку, если бы не накрывшая его на пороге волна летучих пикси. Крики ярости живо сменились на ужас и боль, когда освобожденные фэйри вгрызлись ему в щеки, вцепились в уши и воткнулись в глаза. Василек доской обрушился навзничь, Тап с Линдом перемахнули через него, а писки продолжили наседать на поверженного сприггана. Когда грабители вылетали за порог, пальчики их уже успели запачкаться красным.

Откуда-то издалека донесся полицейский свисток.

– Ночной патруль, – прошептал мальчик, крепко стиснув Тапу руку. – Не иначе констебль услышал крики.

Вместе они поспешно и той же дорогой выбрались из магазина, хотя Линд был как-то странно неуклюж – совершенно против обыкновения. Спрыгнув в переулок за домом, они пустились наутек, и Тап споро повел сообщника лабиринтом трущобного квартала, хорошо знакомого Народу.

Приземлились они в крошечном пабе. Тап плюхнулся за свободный стол у камина и поднял два пальца. Трактирная служанка оказалась девушка с понятием и лишних вопросов задавать не стала.

Линд нервно огляделся по сторонам. Остальные клиенты заметно отличались от средней лондонской публики. У кого уши из-под шапки острились, у кого нос был длиннее пинтовой кружки, а у кого и крылышки прозрачные то и дело вспархивали за спиной в такт скрипачу, что сидел у огня.

Мальчик поежился, все еще держась за грудь.

– Ну, что теперь?

Тап благодарственно кивнул девице, подавшей напитки; Линд в свою очередь вытаращился на ее… спину – пустую, как лохань для супа.

– Пикси вряд ли оставят от Василька достаточно, чтобы полиция хоть что-нибудь нашла… Стало быть, я снова сам себе хозяин.

– А со мной что? Собираешься сдать меня им? – Линд снова пугливо оглянулся.

– Была у меня такая мысль, – Тап долго и лениво прихлебнул приправленного пряностями горячего вина, наслаждаясь теплом и сладостью. – Но ты успел спасти мне жизнь, и за то я тебе благодарен, а, стало быть, ты прощен. Считай, что твой долг закрыт.

Линд, однако, выглядел разочарованно.

– И это все? После того, что мы только что сделали… после всего, что я в последнее время видел…

– Охолони-ка, – Тап подтолкнул к нему вторую кружку. – Вот, выпей.

Внутри он крепко обрадовался жалобе. Он и сам уже некоторое время гадал, неужто парень просто возьмет да исчезнет после ночных приключений… К собственному его удивлению, Линд пришелся фэйри по душе.

– Ну, по крайней мере, дай хоть сам за себя заплачу.

Он полез под рубашку и, вытащив несколько с виду не слишком примечательных мешочков, уронил их на стол между ними.

Некоторое время Тап таращился на них в крайнем изумлении.

– А это ты где взял?

– Хороший взломщик никогда не уходит с пустыми руками. Нашел их в той, первой комнате.

Он потянулся за кружкой, но сперва на всякий случай понюхал содержимое – и довольно облизнулся.

– Открой их. Там внутри золотая пыль.

Тап расхохотался и, действительно развязав ближайший мешочек сунул пальцы внутрь и извлек щепоть сверкающего порошка.

– Нет, мальчик мой, это не золото, – он наклонился поближе. – Это гламор, и ценится он среди Народа ой, как высоко.

Линд распахнул глаза.

– И что же мы будем с ним делать?

– Ого! Мы? – Тап добродушно хмыкнул.

– Ну, да, – Линд взвесил на ладони один из мешочков. – По-моему, мы отлично работаем на пару.

– И ты хочешь войти в партнерство с одним из Народа? – Тап взял его ладонь, обеими руками. – Рисковое это предприятие, должен тебя предупредить.

Он заглянул мальчугану в глаза, зачарованный их веселой зеленью.

– Что за жизнь без чуточки риска? – ухмыльнулся Линд. – Партнеры так партнеры!

Стив Берман родом из Нью-Джерси. Он начал писать еще в подростковом возрасте и с тех пор успел опубликовать более пятидесяти статей и рассказов. Его любимый жанр – урбанистическая фэнтези, как современная, так и историческая. Издательство «Лета-Пресс» выпустило сборник его фантастических рассказов под названием Trysts: A Triskaidecollection of Queer and Weird Stories. Его вебсайт: www.steveberman.com.

От автора

Возможно, кто-то подумает, что для городского мальчишки это немного странно – мечтать о переполненных улицах викторианского Лондона. Но именно о них я и мечтаю. Наверное, перечитал в детстве Диккенса и Конана Дойла. Для меня окутанный туманом и освещенный газовыми фонарями Лондон XIX века – таинственное и волшебное место, где может случиться что угодно.

Как-то раз я спросил себя, а что, интересно, сталось бы с фэйри того времени, чувствуй они себя примерно как я сейчас: зов большого города, любопытство к людям и людским обычаям плюс обычная фэйриная проказливость…

«Цена гламора» – мой ответ на этот вопрос.

Стив Берман

Ночной базар

[46]

Томаса шла по дороге, ловко удерживая на голове корзину приношений. Мама пришла бы в ярость, увидав, что она носит вещи, как служанка. Стояла ночь, а накануне днем дождь лил ливмя, но дорога под подошвами сандалий все равно так и пылала. Томаса старалась думать об этом жаре, а не о том, как бутылка крепкого ламбанога[47] клацает там, наверху, о блюдо паксив на пата[48], а рядом благоухают паровые рисовые пирожки в кокосе. Это совсем никуда не годится, когда ты съедаешь парангаль[49], которым полагается подкупить эльфа и заставить его снять проклятие.

Не то чтобы ей случалось самой встречать эльфов. Она даже не слишком поверила в россказни Эвы (это ее сестра), когда та ворвалась домой с разломанным тамариндовым стручком в руках и совершенно мокрыми волосами. Обычно сестры возвращались из школы вместе, но сегодня, как только начался дождь, Эва нырнула под дерево и объявила, что собирается переждать грозу здесь. Томаса ничего такого и не подумала: Эва всегда ненавидела ходить мокрой, грязной или растрепанной.

Она пинком отправила осколок кокосовой скорлупы прыгать по дороге, рассыпая рыжих муравьев. Не надо было бросать там Эву одну, все упиралось в это. Хоть она и старше, а мозгов у нее все одно нет, особенно если речь идет о мальчишках.

Едущий мимо автомобиль притормозил. Томаса упорно глядела на дорогу, и через секунду тот дал газу и исчез. Обычно девушки не шляются одни по улицам Аламино посреди ночи. Филиппины – место небезопасное, тут людей запросто крадут и убивают, даже так далеко от Манилы. Отец с шофером – где-то в провинциях, мать – на неделю в Гонконге, так что нести дары оставалось только Томасе или служанке, Розе. Эве было слишком худо, какой с нее толк. Роза сказала, так всегда случается, если энканто влюбился: его зазноба сохнет телом, как его собственное сердце сохнет от желания.

Томаса поглядела на бледную физиономию Эвы и сказала, что сама пойдет. В конце концов, в нее-то ни один эльф не влюбится. Она тронула щеку: контур родимого пятна можно очертить, даже не глядя в зеркало. Неправильной формы красная клякса закрывала один глаз и заканчивалась прямо над губой.

Томаса шла себе и шла, мимо беленой церковки, мимо узкого ряда магазинов на окраине, мимо единственного в городе «Макдоналдса». Дальше здания начинали редеть. По обочинам дороги тянулись дома в испанском стиле, а за ними вдаль уходили рисовые поля. Над ухом, привлеченные запахом пота, зудели москиты.

Когда Томаса перешла коротенький мостик возле школы, фонари закончились и осталась только луна – хорошо еще видно, куда ноги ставишь! Она осторожно зашагала через густую траву, потом перепрыгнула через канаву. Тамариндовое дерево было ничем не примечательно: широкий, кряжистый ствол, облако густых, перистых листьев. Томаса поставила корзину между корней.

Хотя бы луна сейчас полна только наполовину, и то хлеб… В полнолуние ведьмы и эльфы, и прочие духи устраивают базар на кладбище, говорила Роза. Торгуют там всякой всячиной, совсем как люди днем. Вряд ли это правда, но все равно как-то страшновато.

– Таби-таби-по, – прошептала наученная Розой Томаса в ночь, сообщая, что она уже здесь, пришла. – Будь добр, прими эти подношения, и пусть моя сестра выздоровеет.

Ответом была тишина, и Томаса почувствовала себя еще глупее прежнего. Она уже повернулась, чтобы уйти…

Что-то прошуршало в ветвях у нее над головой.

Она замерла. Замер и звук. Хотелось бы верить, что это просто ветер, но ночной воздух стоял горячий и неподвижный.

Она посмотрела в глаза, зеленые, как неспелые бананы.

– П-привет, – выдавила она под глухую тяжелую дробь сердца о ребра.

Энканто шагнул на одну из толстых веток. Кожа – темно-коричного оттенка тамариндового стручка, ноги босые. А вот одежда ее удивила: обрезанные джинсы и футболка с каким-то выцветшим и потрескавшимся логотипом. Эльфа можно было принять за обычного мальчишку с рисовых полей – если бы не слишком яркие глаза и ветка, почти не прогнувшаяся под его весом.

Он улыбнулся ей сверху, и она не смогла не заметить, как он красив.

– А что если я не стану исцелять твою сестру? – поинтересовался он.

На это Томаса не знала, что ответить. Она даже как-то потеряла нить беседы. На самом деле она до сих пор пыталась решить для себя, верить ей в эльфов или нет.

– Чего?

Он соскочил со своего насеста, и она на всякий случай быстро попятилась.

Эльфийский мальчишка взял из корзины ламбаног и скрутил крышечку. Волосы его шелестели, как листья.

– Еда – ты даешь ее по доброй воле?

– Не поняла.

– Она – моя, независимо от того, вылечу я твою сестру или нет?

Томаса заставила себя сосредоточиться на вопросе. Оба ответа выглядели как-то неправильно. Если сказать, что еда – это плата, значит, это уже не подарок, так? А если она не подарок, это уже против Розиных инструкций.

– Да, надо полагать, так, – ответила она, наконец.

– А, хорошо, – сказал эльф и основательно приложился к спиртному.

Его улыбка сказала, что ответ она дала неверный. Томасе вдруг стало холодно, несмотря на жару.

– Ты не собираешься ее лечить, – констатировала она.

От этого он улыбнулся еще шире.

– Давай-ка я дам тебе в обмен кое-что другое – и гораздо лучше.

Он протянул руку вверх, в листву, и сорвал коричневый тамариндовый стручок, потом поднес к губам, прошептал пару слов и поцеловал.

– Теперь тот, кто это съест, влюбится в тебя.

Краска бросилась ей в лицо.

– Я не хочу, чтобы в меня кто-то там влюблялся! – Чтобы объяснить еще раз, какая ты страшная, не нужен эльф. – Я хочу, чтобы моя сестра не болела.

– Бери, – сказал он, засовывая тамаринд ей в ладонь и смыкая на нем ее пальцы.

Потом он склонил голову набок и посмотрел на нее.

– Больше ты от меня сегодня ничего не получишь.

Эльф стоял сейчас очень близко к ней и обеими руками держал ее за руку. Кожа его была сухая и слегка шершавая на ощупь, так что она машинально подумала о древесной коре. Каким-то образом Томаса успела совершенно запутаться в собственных мыслях и не знала, что сказать.

Он многозначительно поднял брови. Слишком яркие глаза отражали лунный свет, совсем как у животных. Внезапный, безымянный ужас вдруг охватил Томасу.

– Мне надо идти, – сказала она, отнимая руку.

Через мост, вдоль по знакомым улицам, мимо закрытых магазинов Томаса бежала домой; ноги ее сами находили привычную дорогу. С каждым шагом паника нарастала, пока она не припустила уже сломя голову. Только ближе к дому она решилась притормозить. Рубашка промокла от пота, все мышцы ныли, а в руке был все так же зажат стручок.

Роза ждала на веранде, куря ароматизированную сигарету, из тех, что ее брат присылал блоками из Индонезии, и вскочила, когда Томаса показалась в воротах.

– Ты его видела? Он взял приношения?

– Да и да, – пропыхтела Томаса, тяжело дыша. – Но это уже неважно.

– Ты правда видела энканто? – нахмурилась Роза. – Ты уверена?

Томаса струсила. Пока пот остывал у нее на шее, она думала, что еще могла ему сказать. Ведь могла же! Он застал ее врасплох. Она никак не ожидала такой ласковой улыбки, такого смеха, да что там – она не ожидала, что он вообще существует. Она опустила взгляд на тамариндовую скорлупку в руке и пронаблюдала, как пальцы сами собой раздавили ее. Обломки пристали к липкому коричневому плоду. И она еще думала, что это Эва глупо себя ведет с мальчишками – нет, главной дурой тут была она, Томаса!

– Еще как уверена, – произнесла она пустым голосом.

По дороге наверх, в кровать, Томасе в первый раз закралась в голову мысль: с чего бы эльфу, способному сотворить любовные чары буквально парой слов, сгорать от неутоленного желания? Но, с другой стороны, во всех Розиных сказках эльфы были злые и странные – проклинали и благословляли направо и налево, повинуясь минутной прихоти. Может, и не было в этом никакой логики.

На следующий день приходил священник и читал новенны[50]. Потом арбуларио[51] кропил белые простыни на Эвиной постели какими-то травами. Потом был доктор и дал сестре таблеток. Но к ночи Эве лучше не стало. Ее кожа, обычно коричневая, как полированное красное дерево, стала белесой и пыльной, как у змеи, готовящейся перелинять.

Томаса набрала папин мобильный и оставила сообщение; другой вопрос, получит ли он его. Далеко в провинциях сигнал – дело ненадежное, и то в лучшем случае. Обычно его просто нет. С маминым отелем в Гонконге связаться оказалось и то проще: Томаса оставила второе сообщение, а потом пошла наверх, посмотреть, как там сестра.

Волосы у Эвы все промокли от пота, а глаза так и горели от лихорадки. Томаса присела в ногах кровати. Свечи и распятия заполонили столик; там же стоял чайник крепкого и пахучего травяного чая.

Эва схватила сестрину руку и сжала до боли.

– Я знаю, что ты сделала, – прохрипела она. – Держись подальше от этого проклятого дерева.

Томаса расплылась в улыбке.

– Пей побольше этого чаю. Говорят, он помогает.

Эва поморщилась и даже не попыталась взять чашку. Возможно, чай и на вкус был не лучше, чем на запах.

– Слушай, я серьезно!

– Расскажи мне еще раз, как именно он тебя проклял, – возразила Томаса. – Я, между прочим, тоже серьезно.

Эва как-то странно усмехнулась.

– Надо было лучше слушать Розины сказки. Может, если бы я прочла хоть на пару журналов меньше… Не знаю. Я подумала, это просто мальчишка с полей. Сказала, чтобы он знал свое место и оставил меня в покое.

– Ты же не ела плодов с дерева? – спросила Томаса вдруг.

– Только маленький кусочек, – ответила Эва, глядя в стену. – Когда еще не знала, что он там.

У-у, вот это уже плохо. Томаса вдохнула поглубже и задумалась, как лучше сформулировать следующий вопрос.

– А ты… гм-м… не думаешь, что он заставил тебя влюбиться в него?

– Ты спятила? – Эва высморкалась в бумажный платок. – Влюбиться в него? В такого? Да он же даже не человек!

Томаса заставила себя улыбнуться в ответ, но на сердце у нее было тяжело.

Роза сидела за кухонным столом и рубила кубиками имбирь. На плите побулькивала курица с чесноком. Кухню Томаса любила. В отличие от остального дома, тут было темно и тесно, и пол из наливного бетона, а не из сверкающего дерева. В ржавых кофейных банках на подоконнике росли какие-то травы; в воздухе стоял сильный запах уксуса из сахарного тростника. Это была нормальная кухня, где приносят пользу.

Томаса села на табуретку.

– Расскажи мне про эльфов.

Роза подняла глаза от доски; с губы у нее свисала сигарета. Она выдула дым из носа.

– Чего тебе надо узнать?

– Что угодно. Всё. Всё равно что, лишь бы помогло.

– Они переменчивые, как кошки, и раза в два более жестокие. Сама, небось, сказки слушала. Они украдут твое сердце, если ты позволишь, и если не позволишь – тем более, а за здравомыслие проклянут. Они – ночные твари… то есть духи. Не любят день. И золото не любят – оно напоминает им о солнце.

– Это все мне известно, – перебила Томаса. – Скажи лучше то, чего я не знаю.

Роза покачала головой.

– Я тебе не мананамбаль[52] – я просто знаю сказки. Его любовь увянет; он забудет твою сестру, и тогда она поправится.

Томаса поджала губы в тонкую черту.

– А что если нет?

– Прошло пока лишь два дня. Сохраняй терпение. За такое время даже простуду не вылечить.

Но два дня обратились в три, а там и в четыре. Мама сдала билет и должна была прилететь во вторник. От отца вестей так и не пришло. К воскресенью Томаса поняла, что ждать она больше не может. Она пошла в сарай и взяла там мачете, потом повесила свою золотую Деву Марию на цепочку и застегнула на шее. Украдкой отправилась она к тамариндовому дереву, хотя ноги не желали двигаться, будто свинцом налитые, а в животе отчаянно урчало.

Днем дерево смотрелось пугающе нормальным. Листья зеленые, облито солнцем и все жужжит от мух.

Она взвесила на руке мачете.

– Пусть Эва выздоровеет!

Листья шорохнулись под ветром, но никакого эльфа не появилось.

Она размахнулась и ударила. Нож застрял в стволе, отколов кусочек коры, зато рука соскользнула с рукояти, и лезвие расссекло ей ладонь. Томаса отпустила мачете и уставилась на неглубокий порез, сразу налившийся кровью.

– Слабо́, – сказала она, вытирая руку о джинсы. – В следующий раз придется постараться получше.

Она выкорчевала клинок из дерева и замахнулась еще раз. Однако хватка, видимо, оказалась слабовата – как еще объяснить, что мачете вырвалось у нее из рук, не закончив дуги, и улетело в кусты у ручья?

Томаса потопала в ту сторону, но не нашла ни следа ножа в густых зарослях.

– Отлично! – закричала она дереву. – Просто отлично!

– Ты что, боишься меня? – сказал голос у нее за спиной, и Томаса быстро развернулась.

Эльф стоял по колено в траве и держал в руке ее мачете.

Она снова онемела. От дневного света он выглядел еще более чуждым, ненормальным. Глаза блестели, а волосы словно бы шевелил легкий ветер – будто эльф стоял под водой.

Он шагнул к ней, ступая по тени.

– Говорят, это к несчастью, рубить дерево, где живет энканто.

Томаса подумала о золотом медальоне на шее и шагнула навстречу – в пятно солнца.

– Значит, мне повезло, что ты потерял лишь кусочек коры.

Он фыркнул и, казалось, собрался улыбнуться.

– А если я скажу тебе так: все, что ты сделала дереву, ты сделала духу?

– С тобой на вид все в порядке, – возразила она, отступая к мосту.

Так и есть. Это у нее кровь идет.

– Ты либо отважна, либо глупа, – он протянул ей нож рукояткой вперед.

Чтобы взять, ей пришлось бы подойти ближе к нему, в тень.

– Ну, значит, пусть будет глупа, – пожала плечами она. – Но не настолько глупа.

Она быстро перешла мост, так и оставив его с мачете в руке.

По дороге домой сердце у нее колотилось, как барабан.

Ночью, уже лежа в постели, Томаса услышала далекую музыку. Она повернулась к окну, и снаружи на нее глянула полная луна. Она быстро встала, оделась потемнее, тщательно застегнула на шее золотую цепочку. Держа туфли в руках и тихонько шлепая босыми пятками по дереву, она прокралась вниз по ступенькам.

Она найдет мананамбаля, чтобы снять проклятие энканто. Она сама отправится на ночной базар.

Кладбище располагалось на краю города, куда не доставали линии электропередач. Луна озаряла дальние рисовые поля; в крытых листьями хижинах мерцали керосиновые лампы. Цикады трещали с деревьев и из-под ног, колючие бальзамины-недотроги сворачивались на каждом шагу.

Ближе к кладбищу громко и узнаваемо орал японский синти-поп, горели какие-то огни. Двое мужчин с пулеметами на плече стояли у мраморных ступеней. Среди деревьев поодаль прятался генератор, от него толстые черные провода тянулись к прожекторам заливного света, водруженным на могилы. Прямо поверх погоста раскинулся базар; складные столы тонули под тряпками и утварью; среди надгробий на корточках сидели люди.

С такого расстояния они не выглядели ни эльфами, ни ведьмами, ни вообще чем-то сверхъестественным. Но грубой она показаться не хотела. Отцепив с шеи Деву Марию, Томаса сунула ее в рот. Соль пота на языке… Она постаралась поудобнее пристроить медальон за щекой.

Томаса ждала, что пулеметчики сейчас ее остановят, но они не удостоили девочку даже взглядом. За крайним столом человек наигрывал какую-то мелодию на носовой флейте. Он улыбнулся ей, и она попыталась ответить тем же, хотя зубы у него были необычно длинные, а улыбка – пожалуй, самую чуточку широковата.

Торговцы сидели на корточках перед своими корзинами и окликали Томасу, когда она проходила мимо. Груды золотых манго и папай бледно отсвечивали в лунном сиянии. С веревки свисали скверно пахнущие дурианы. Баклажаны и пурпурный ямс выглядели совершенно черными и странными, а куча имбирных корней казалась бесформенными куколками-калеками.

На другом столе козьи трупы распластались, как одеяла. В просторной бамбуковой клетке, как безумные, скакали лягушки. Рядом раскинулась коллекция яиц, каких-то чересчур узких и кожистых для куриных.

– Это что такое? – машинально спросила Томаса.

– Змеиный балют[53], – отвечала старуха за столом, сплевывая красным в грязь.

Женщина просто жует бетель, сказала себе Томаса. Многие люди жуют бетель, ничего необычного в этом нет.

– Змеиные вкуснее, – продолжала торговка. – Лучше вороньих, но и те у меня тоже есть.

Томаса поспешно попятилась от стола, но быстро взяла себя в руки. Ей нужна была помощь, а эта женщина вступила в разговор.

– Я ищу мананамбаля, который смог бы снять проклятие энканто с моей сестры, – сказала она.

Старуха ухмыльнулась, приоткрыв испачканные багряным зубы, и показала на самое большое строение кладбища.

– Ищи человека, который продает зелья.

Томаса двинулась в том направлении. Возле открытой могилы какие-то люди спорили о ценах перед столами, сплошь заваленными оружием. Женщина с зубами, белыми, как мякоть кокоса, улыбнулась Томасе. Одна ее рука обвивала мужчину, а тело выше талии парило в воздухе. Ниже талии никакого тела не было. Влажные внутренности болтались под подолом расшитой бисером блузки при каждом движении.

Томаса повертела золотой кулон на языке; руки у нее слегка затряслись. Никто не обращал на половинчатую женщину никакого внимания.

Целая шеренга девушек в облегающих платьях прислонилась к внешней стене склепа. У одной кожа была, пожалуй, слишком бледна, а ступни другой были вывернуты назад. Некоторые до странности напоминали ей знакомых девчонок из города, но когда Томаса проходила мимо, они провожали ее совершенно пустыми взглядами. Томаса поежилась и продолжила путь.

Она шла мимо прилавков с рогами и порошками, с наркотическими зельями и талисманами. Там были свечи, натертые каким-то густым бальзамом, и маленькие глиняные статуэтки, обмотанные прядями волос. Некий мужчина сидел перед столом, где на небольшой жаровне курилось несколько железных горшков.

Пар так и подымался из них, делая и без того жаркую ночь еще жарче. Связки цветов и трав украшали стол вместе с несколькими пустыми бутылками от «Джонни Уокера» и «Джим Бима» и старой, щербатой глиняной воронкой. Хозяин как раз переливал раствор в одну из пустых емкостей.

Он поднял глаза. Его длинные волосы пестрели сединой, а когда он улыбнулся, Томаса заметила сверкнувший золотом зуб.

– Вот в этом – тысяча трав, сваренных на кокосовом масле, – сообщил он, показав на один из горшков. – Аплас[54] излечит что угодно. А это гайюма, – он показал на другой. – Для любви или для удачи.

– Лоло, – сказала она, слегка склонив голову. – Мне нужно что-то для моей сестры. Энканто влюбился в нее, и теперь она больна.

– Чтобы снимать проклятия, нужна сумпа – противоядие.

Он ткнул пальцем в третий горшок.

– Сколько? – спросила Томаса, потянувшись к карману.

– Ты разве не хочешь сперва убедиться, что я не шарлатан? – его улыбка сделалась еще шире.

Томаса замерла, не зная, что ей делать дальше. Какой ответ – правильный?

– Что у тебя во рту? – тем временем спросил он.

– Просто косточка. Я купила сливу, – соврала она.

– Не стоит есть здесь фрукты, – упрекнул он, протягивая руку. – Плюнь-ка. Дай, я погляжу.

Томаса помотала головой.

– Давай, – улыбнулся он. – Если ты не доверяешь мне даже в такой малости, как ты можешь доверить мне лечить твою сестру?

Томаса еще немножко поколебалась, но тут перед глазами у нее встала Эва, бледная и одновременно раскрасневшаяся. Она сплюнула золотой кулон в протянутую ладонь.

Он хихикнул, но звук в горле вышел какой-то совсем сухой.

– А ты умнее, чем я думал.

Непонятно, радоваться такому комплименту или нет?

Палец мананамбаля выстрелил вперед и тронул ее лоб каким-то маслом. Ноги у нее подкосились.

– Что ты сделал? – как-то сумела спросить она; голос тёк густо и медленно, как пар над котлом.

– Ты такой превосходный кусочек плоти, даже вот с этим лицом. Я получу больше, чем смогу пустить на тысячу зелий.

Томаса ни слова не поняла – бред какой-то! Голова у нее начала кружиться, ужасно захотелось сесть прямо в грязь и посидеть немного спокойно. Но золотозубый уже схватил ее за руку и потащил прочь от своего прилавка.

Она поковыляла за ним и почти сразу же налетела на какого-то парня в широкополой соломенной шляпе, который бежал по торговому ряду. Парень подхватил ее, и его глаза зеленее травы вдруг оказались совсем близко.

– Ты, – пробормотала она тягучим, как сироп, голосом, и тут же споткнулась и упала на четвереньки.

Кто-то на кого-то кричал, но это было совсем не плохо, потому что, по крайней мере, никто не заставлял ее встать. Цепочка упала на землю рядом с ней, и Томаса страшным усилием заставила себя накрыть ее ладонью.

Эльф толкнул мананамбаля; что он говорил, она все равно не поняла, потому что все слова у нее слились воедино. Старик зашатался, а потом схватил энканто за запястье и впился ему в руку золотым зубом.

Эльф ахнул от боли и опустил кулак тому на голову, так что старик опрокинулся навзничь. Укушенная рука безвольно повисла вдоль бока.

Томаса кое-как поднялась на ноги, борясь с этой жуткой вязкостью в теле, которая вот-вот грозила взять над ней верх. Что-то не так… Это зельевар сделал с ней какую-то гадость. Она устремила на него узкий и яростный взгляд.

Мананамбаль осклабился, сверкая зубом в свете прожекторов.

– Пошли, – скомандовал он и протянул руку.

– Отстань от меня, – едва смогла выдавить она, пятясь назад и падая.

Энканто поймал ее на лету здоровой рукой.

– Оставь ее в покое, – предупредил он старика, – или я прокляну тебя. Будешь слепой, хромой, а то и чего похуже.

– Я сам снимаю проклятия, забыл, дурак? – расхохотался тот.

Эльф схватил со стола пустую бутылку «Джим Бима», разбил о край, так что в руке у него осталось зазубренное горлышко, и улыбнулся очень нехорошей улыбкой.

– Тогда я не стану утруждать себя магией.

Старик умолк. Вместе Томаса и эльф кое-как выбрались с рынка. Когда музыка стихла вдали, они повалились под деревом балете.

– Почему? – спросила она все еще слегка пьяно.

Он опустил глаза и помолчал, и лишь потом ответил.

– Это было храбро – отправиться на ночной рынок одной, – он издал короткий смешок. – Если бы с тобой что-то случилось, виноват был бы я.

– Я-то думала, это просто глупо, – пробормотала она; Томаса и правда чувствовала себя глупой донельзя. – Пожалуйста, давай с этим покончим. Пусть моя сестра поправится.

– Нет, – ответил он, внезапно вставая.

– Если бы ты правда ее любил, ты бы ее вылечил, – упрекнула Томаса.

– Но я ее не люблю, – просто сказал энканто.

Томаса совсем растерялась. И что, спрашивается, делать с таким заявлением?

– Тогда зачем ты ее мучаешь?

– Сначала я хотел ее наказать, но сейчас мне это неинтересно. Ты пришла ко мне, потому что она заболела… – сказал он с застенчивой улыбкой. – Я хочу, чтобы ты и дальше ко мне приходила.

Томасу как обухом ударили. Шок, ярость и жуткое, опасное наслаждение смешались и почти лишили ее дара речи.

– Я больше никогда не приду! – закричала она.

– Придешь, – ответил энканто.

Он схватился за ветку, подтянулся, взлетел, потом забрался еще выше, и, наконец, густая зеленая крона скрыла его с глаз.

– Я тебя никогда не прощу! – Томаса собиралась прокричать это, но получился только шепот.

Ей никто не ответил. Дул тихий ночной бриз; где-то вдалеке играло радио.

Руки у нее дрожали. Она машинально посмотрела вниз и увидела болтающуюся на пальцах золотую петлю.

И тут в голову ей пришел план – совершенно неожиданно, просто взял и пришел. Невозможный, абсурдный план. Она спрятала цепочку в кулаке и сжала покрепче, так что она врезалась в мякоть. Ноги сами нашли дорогу через кусты и заросли вьюна и понесли ее через весь город к тамариндовому дереву.

Когда она добралась туда, эльф сидел на нижней ветке. При виде нее он слегка выгнул брови, но все равно улыбнулся. Она ответила тем же.

– Я вела себя грубо, – сказала Томаса, надеясь, что виноватое выражение у нее на лице сойдет за следствие того, что она сделала, а не за причину того, что только собирается. – Прости меня.

Он спрыгнул вниз, придержавшись рукой за ствол.

– Я рад, что ты пришла.

Томаса подошла поближе и осторожно потрогала то место, куда его укусил старик на базаре (хоть бы он не заметил, что другая рука сжата в кулак).

– Как твоя рука?

– Отлично, – сказал он. – Слабовата. Но я уже немножко могу ей двигать.

Она собралась с духом, посмотрела ему в глаза и скользнула выше, по локтю, до плеча, к шее. Зеленые глаза подозрительно сузились.

– Ты чего это? – осведомился он. – Вот сейчас ты ведешь себя странно.

– Правда? – нужно какое-то правдоподобное объяснение. – Наверное, это зелье пока не выветрилось.

Он покачал головой. Черные волосы прошелестели по ее руке, и кожа пошла мурашками.

Она подняла другую руку и обвила обеими руками его шею.

Он не оттолкнул ее, хотя весь напрягся.

И тогда одним быстрым движением она обмотала его горло цепочкой, словно золотой гарротой.

Стоило ей застегнуть замочек, как энканто задохнулся. Томаса попятилась, наступая на толстые древесные корни. Он вскинул руки, но золота коснуться не посмел.

– Что ты наделала! – прохрипел он.

Она присела на корточки и быстро отползла от него подальше.

– Освободи мою сестру от проклятия, – голос даже ей показался холодным, как лед.

Вообще-то она и сама не очень понимала, что сделала.

– Я в своем праве! Она меня оскорбила, – эльф тяжело сглотнул через удавку.

Оскорбила его? Томаса чуть не расхохоталась. Только эльф мог дать одной девчонке ударить ножом в его дерево, а другую проклясть за оскорбления.

– Я не сниму цепь с твоей шеи, пока ты не вылечишь ее.

Зеленые глаза полыхнули гневом.

– Пожалуйста, – добавила Томаса.

Он опустил глаза. Выражение лица стало непроницаемым.

– Когда ты придешь домой, ей уже будет лучше, – пробормотал эльф.

– Откуда мне знать, что ты говоришь правду? – она шагнула ближе.

– Сними это с меня! – потребовал он.

Томаса хотела сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Она протянула руки и расстегнула цепочку. Она понимала, что теперь самое время бежать. Она побила его на его же поле и если останется, он точно проклянет – на сей раз ее. Но она почему-то не двинулась с места.

Он смотрел на нее, оба молчали.

– Это было… – начал он.

– …точно к несчастью, – закончила она.

Он в ответ расхохотался, коротким мягким смешком, от которого ее щекам сразу сделалось жарко.

– Ты правда хотел, чтобы я пришла снова?

– Правда, – ответил он, фыркнув.

Она застенчиво улыбнулась. Смяв цепочку в кулаке, она выкинула ее куда-то в сторону ручья.

– А знаешь, – сказал он, беря ее руку и возлагая себе на плечо. – Когда ты положила руку мне вот сюда, я подумал, что ты хочешь меня поцеловать.

Тут жарко стало уже всему лицу.

– Возможно, я жалею, что не сделала этого.

– Тогда еще не поздно, – возразил он.

Губы у него были кислы на вкус, но поцелуй – очень теплый.

Когда Томаса добралась до дома, небо уже порозовело, а на деревьях начали орать птицы. Эва уже проснулась – она сидела за столом и завтракала яичницей. С виду она была совершенно здорова.

– Ты где была? – спросила Роза, наливая ей еще одну чашку. – И где твой кулон?

Томаса пожала плечами.

– Должно быть, потеряла.

– Поверить не могу, что ты где-то шлялась всю ночь, – Эва заговорщически улыбнулась сестре.

– Мананамбаль, – прошептала Роза себе под нос, возвращаясь на кухню.

Томаса чуть не спросила, что она имеет в виду, но вовремя осеклась. В правде сейчас смысла было не больше, чем в чьих-нибудь выдумках.

У себя, наверху, Томаса вынула из ящика шкафа раздавленный тамариндовый стручок. Как он там сказал в первую встречу: тот, кто съест это, полюбит тебя? Она поглядела в зеркало, на свое родимое пятно, яркое, как кровь, на исцелованные губы, на расползающуюся по физиономии совершенно неуместную улыбку.

Тщательно счистив скорлупу, она высвободила уже подсохший плод из сетки жилок. Кусочек за кусочком она отправила в рот сладкую коричневую мякоть и проглотила.

Холли Блэк провела свои самые ранние годы в разваливающемся викторианском особняке, где матушка упорно кормила ее книгами о фэйри и сказками о призраках. Результатом стал ее первый роман Tithe: A Modern Faerie Tale. Он был опубликован в 2002 году и немедленно получил два блестящих отзыва и титул «Лучшей книги для юных взрослых» от Американской литературной ассоциации. Далее последовал роман-сериал для молодой аудитории «Хроники Спайдервика», написанный в соавторстве с Тони Дитерлицци и вошедший в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». Сейчас Холли частенько можно встретить на заброшенных станциях нью-йоркского метро, где она собирает материал для нового проекта.

Веб-адрес Холли Блэк: www.blackholly.com

От автора

Оказаться в антологии Эллен Датлоу и Терри Виндлинг – для меня большая честь, потому что в свое время одна из таких антологий изменила направление моей карьеры. Я планировала преподавать и уже даже расписала свой последний учебный семестр. Как-то вечером, листая очередной выпуск «Лучших фэнтези и страхов года», я вдруг поняла, что все эти писатели, иллюстраторы и редакторы, которыми я так восхищаюсь, на самом деле друг друга знают. Они – друзья. Я немедленно (и, возможно, слишком поспешно) вычеркнула все мои педагогические курсы и набрала вместо них литературные.

Взявшись писать «Ночной базар», я лишь смутно представляла себе, куда направляюсь, но детали мозаики тут же стали складываться сами. Гоблинский рынок Кристины Россетти подбросил мне идею названия и помог нарисовать сам базар, но по большей части история родилась из сказок о древесных духах, которые мне рассказывали свекровь-филиппинка и ее друзья. Самой приятной стороной работы над «Базаром» оказалась возможность позвонить кому-нибудь посреди ночи с вопросом, как выглядит трава в Аламиносе, или с просьбой перевести мне пару строк диалога на тагалог. Потом я, конечно, звонила еще через неделю и сообщала, что вымарала эту сцену и теперь мне нужно что-то совершенно другое. К счастью, свекровь на меня не в обиде.

Холли Блэк

Никогда-никогда

[55]

Гниющий труп корабля на белом пляже у бухты смотрелся уродливо и неуместно, как сбитый машиной на шоссе зверь – в каком-нибудь бальном зале. Трухлявые балки невпопад торчали из песка, гнилые канаты повываливались из проржавевших гнезд, клочья парусины прихотливо драпировали полуразвалившийся остов. Крошечные крабы сновали в пасть и из пасти изъеденной, наполовину погребенной пушки.

Чайка припрыгала с рангоута, чтобы изучить крабов получше, но, заслышав тонкий звон с моря, поскорее взлетела на ближайшую пальму.

Над самой поверхностью умопомрачительно синей воды полыхнула вспышка, которая вполне могла оказаться и просто отражением яркого тропического солнца в случайной волне. Птица подозрительно разглядывала происходящее, на всякий случай не покидая пальмы. Звон тем временем вырос, сделался громче, а источник света двинулся вокруг корабля и обогнул его раз… другой… третий.

Дерево в песке дрогнуло, поежилось, а потом во внезапной спешке балки бросились менять цвет с выветренно-серого на свежесрубленный желтый, распухли, поквадратнели, взмыли из пляжа в вихре песка и мигом образовали идеальный скелет корабля. Железные и бронзовые детали стряхнули десятилетия ржи, поднялись стайкой в воздух и вернулись на свои законные места, сияя, будто отполированные. Сотни дряхлых лоскутьев сбили соленую корку, слетелись вместе, сшились и распахнулись хлопающими крыльями парусов, после чего вздернулись на реи, где снасти уже сновали взад и вперед, как сотня челноков в сотне обезумевших станков, восстанавливая гордое судно во всем его былом великолепии. Мгновение оно парило над водой, после чего мягко, вальяжно опустилось в самом центре залива. Якорь поднялся со дна. Бухта веревки с палубы развернула кольца, проделась сквозь его ушко, и умело завязалась узлом. Якорь нырнул под воду, и корабль безмятежно закачался под жарким солнцем, словно слыхом не слыхивал ни о какой пыли времен.

Теперь пятнышко света поплыло вокруг всей гавани – снова трижды, после чего вдруг набрало скорость и исчезло за деревьями, так же внезапно, как появилось. Чайка свесила голову набок. Поначалу казалось, что больше ничего интересного не покажут, но тут из полосы пляжа – там, где лес встречается с дюнами, – вдруг вылетела сухая белая ветка и стремительно покатилась по опавшим пальмовым листьям. Вот она добралась до прогалины, и тут же стало ясно, что вовсе это не ветка, а выбеленная иссохшая кость – человеческая бедренная, если уж совсем точно. С разных сторон бухты другие кости выскакивали на поверхность воды и резво скользили над волнами к некой точке почти у самого берега. Человечий скелет собрался там еще проворнее корабельного, и некоторое время болтался над морем туда-сюда, пока кости с тихим клацаньем вставали на место.

А непосредственно под водой уже вскипала какая-то розовая пена, будто там кем-то лакомились пираньи, – только наоборот. Скелет погрузился в пучину и вновь восстал со всеми органами, аккуратно пригнанными на свои места между тазом и ключицами; снова нырнул и показался в оплетке мышц и с голыми глазными яблоками, вытаращившимися из пустых провалов черепа; еще раз – и щегольнул новенькой нервной системой, артериями, венами, и жировой тканью, которые быстро связали каркас воедино, как снасти совсем недавно – корабль. Последней вода отдала кожу, которая обняла гротескную форму розовым коконом. Из головы проклюнулись волосы, после чего человек величественно проплыл по воздуху и приземлился на палубу корабля. Откуда-то из камбуза вылетели штаны и полосатая бело-синяя фуфайка и снизошли на него. После этого живительная сила, видимо, отпустила свою жертву: человек открыл рот и закричал. Чайка, которая не поняла из этой сцены ровным счетом ничего, отлично поняла вопль, и поскорее сделала крылья в лес.

А над лагуной уже собирались другие скелеты, плыли по воздуху, группируясь вокруг дюжей фигуры первого из воскресших. Последним из джунглей на краю бухты воспарил высоченный царственный мужчина, выше любого другого на добрых полторы головы. Он опустился на квартердек уже облаченный в ярко-красный китель, с идеально завитой и уложенной шевелюрой, навощенными усами и башмаками, отполированными и застегнутыми на пряжки. Обретя почву под ногами, он спокойно обозрел место действия, затем сунул руку в обширный карман и вытащил черно-белый флаг. Проследовав к основанию мачты, он привязал его к фалу и принялся в одну руку тянуть вверх, пока тот не достиг стеньги. Старая эмблема черепа со скрещенными костями, пожалуй, пристала его команде больше, чем любой другой, бороздившей под ней моря со времен Летучего Голландца, – но если эта мысль и пришла ненароком ему в голову, он оставил ее строго при себе. С неподражаемой грацией он все так же одной рукой привязал фал к утке и, наконец, оборотился лицом к команде.

– Ну, что, парни, – пропел он богатым, шелковым баритоном. – Крюк вернулся. Вы со мной? Или готовы сплясать вдоль по доске навстречу Дэйви Джонсу, где вам самое место, а, псы?

На крюке, красовавшемся на месте его правой руки, вспыхнуло ужасное солнце.

Джеймс Крюк окинул свою команду внимательным, оценивающим взглядом. Луток, его боцман, всегда был крайне чувствительной натурой и с каждым разом переносил воскрешение все хуже и хуже. Вот и сейчас он с закрытыми глазами (которые так и не открыл с самого того душераздирающего вопля) ощупывал свой трясущийся подбородок и шею, будто проверял, держится ли на ней все еще голова. Малыш Вермишелька нервно потирал руки: в самую первую сборку они встали слегка задом наперед, и с тех пор он с ними так и не поладил. Билл Джукс вдруг где стоял, там и сел. Джентльмен Старки привалился к лееру и таращился в воду, тяжело дыша. Остальной личный состав беспокойно топтался на месте.

В каждое такое возвращение на остров первые мгновения были самыми опасными, Крюк хорошо это знал. Помнится Ориноко Джек, второй старпом, как-то раз приветливо кивнул собранию, подобрал ближайшее пушечное ядро и, ни слова не говоря, шагнул с ним за борт. Больше на воскресениях он не появлялся.

Важнее всего сейчас было отвлечь матросов от мыслей об их собственной тяжкой судьбине и занять чем-нибудь более оптимистичным. Обычный метод в таких случаях заключался в том, чтобы вытеснить ужас перед неизвестностью ужасом перед чем-то легко понятным и доступным, а что может быть понятнее, чем холодная сталь на оперативном конце его правой верхней конечности. Капитан принялся возить острием взад-вперед по медной коробке компаса, обеспечивавшей, как давно выяснилось, наилучшую акустику. На их нынешней широте от прибора все равно не никакого проку, пусть хоть музыкальным инструментом поработает.

Заслышав знакомый звук, команда вытянулась по стойке «смирно». На самом деле это была куда более добрая разновидность Крюка, чем раньше, в более молодые годы: тогда он просто выпотрошил бы первого попавшегося, чтобы привлечь внимание остальных. Увы, убийство приспешников больше не приносило ему былого удовлетворения.

– Ребята, – сказал он самым своим спокойным голосом (хорошо дрессированные ребята уже давно знали, что этот тембр – самый опасный), – как видите, мы снова тут. Нам неизвестно, где это самое «тут» находится; неизвестно, почему это опять случилось, и как именно оно произошло – тоже. Зато мы отлично знаем, кто за все это в ответе. Так, парни?

Последовала неловкая пауза.

– Мальчишка, кто же еще, – недовольно проворчал Вермишелька, все еще разглядывая свои руки.

Кое-кто согласно покивал.

Скверно. Вообще-то Крюк надеялся на дружный хор. Голос его сделался еще тише и смертельнее.

– И как только мы поймаем этого дятла в павлиньей шкуре, это хвастливое ракообразное, эту невоспитанную угрозу благородному принципу пиратства и всем силам зла (не говоря уже о силах взрослости), что мы с ним сделаем, а, парни?

Снова последовало молчание. Потом унылым голосом человека, которому уже все равно, жив он или умер, снизу, с палубы, высказался Билл Джукс.

– Надо понимать, у нас есть выбор: быть еще раз заколотыми мальчишкой и его бандой, или отправиться по доске, сэр. Как и во все прошлые разы.

В последнее время команде нечасто приходилось наблюдать красные огоньки в глазах у капитана, но сейчас ей такая возможность представилась.

– Правда? – шелково прошептал Крюк, делая шаг туда, где сидел, уставившись в палубу, Джукс.

Несколько пиратов отвело глаза. На солнце еще разок сверкнула сталь, и Билл кувыркнулся навзничь.

– Итак, я снова спрашиваю вас, мужики, что мы будем делать с этим отвратительным ребенком?

На сей раз ответные вопли последовали незамедлительно, хотя и слабовато.

– Продернем насквозь!

– Выпорем! Кнутом!

– Высадим на необитаемый остров!

– Сядем ему на грудь и пусть просит пощады, йо-хо-хо!

Это последнее было от Лутка, который так пока и не воссоединился с реальностью.

Крюк удовлетворенно кивнул.

Не стоит слишком плохо думать о человеке только потому, что он злодей. Было в нем что-то от Мильтоновского Сатаны, всегда предпочитающего править в аду, чем прислуживаться на небесах. Кроме того, капитан придавал огромное значение последовательности и логике. Без них он давным-давно утратил бы рассудок, а вслед за ним – и вся команда. Играли тут, на острове, по откровенно жульническим правилам… но других игр на ярмарку определенно не завозили.

Когда команда покончила с выгрузкой останков Джукса за борт, Крюк отправил Маллинза и Куксона на разведку. Нет, с одной стороны, ему было искренне интересно, что тут творилось в их отсутствие, но с другой, капитан очень хотел убедиться, что команда, как ей и положено, все еще боится крюка – и побольше, чем всяких диких тварей и прочих врагов на этом просто-таки до абсурда опасном острове.

Вести они принесли нерадостные. Почти все тропы изменились, а на одной из полян разведка набрела на три громадных безголовых статуи из почерневшего металла – ничего подобного они раньше не видели.

– Сколько он на сей раз держал нас во тьме, а, Луток? – размышлял вслух Крюк.

Луток служил ему излюбленным конфидентом: будучи самым тупым из пиратов, он гарантированно не имел ни малейшего представления, о чем ему толкуют, так что Крюк имел возможность читать монологи в свое удовольствие.

– Иногда это всего пара дней, а иногда и несколько лет. Нет, нам нужны новости получше, чем у этих двух обормотов. Что же нам дальше-то делать, а, друг ты мой сердешный?

Луток основательно поразмыслил над вопросом.

– Выучить пару попугаев петь, сэр? – предложил он, наконец.

В итоге Крюк остановился на тактике храброй, но несколько прямолинейной. Надо похитить кого-нибудь из Потерянных Детей. В худшем случае это спровоцирует их вождя на первый конфликт – впрочем, до этого еще надо дожить, так что пока беспокоиться не о чем. Неизбежному гранд-финалу все равно обычно предшествовала пара-тройка стычек помельче.

– Видишь ли, Луточек, – объяснил капитан благодарному слушателю, пока они с ним наблюдали, как остальные пираты копают яму в лесу, – вряд ли хоть кто-то из мальчишек, окромя самого главного, умеет хоть как-то жить в лесу. Слишком мало проходит времени между тем, как Питер ими заинтересовался, и тем, когда они становятся уже слишком стары, чтобы тут оставаться.

Луток глубокомысленно кивнул и взял сахарную печеньку с ближайшей тарелки, но Крюк тут же стукнул его по руке тупым краем крюка.

– Это же приманка, идиот!

Луток скорбно потер ссаженные костяшки и притих.

Проверенные временем приемы, вроде этого, работали на острове отменно, и этот случай исключением не стал. Потерянный Мальчик попался тем же вечером. Разумеется, под пальмовыми листьями была прикопана клетка – с падающей крышкой, чтобы маленький мерзавец просто не вылетел оттуда наружу.

Пираты веселились до упаду, пока катили клетку к себе на корабль. Победы выпадали им на долю не так уж часто, и они смаковали каждую по полной. Зато Крюк, расхаживая взад и вперед рядом с клеткой, слушал нового пленника со все возрастающим недовольством. Во-первых, дело было в языке, на котором тот изъяснялся. Крюк довольно терпимо относился к ругани со стороны команды – в конце концов, он имел дело с пиратами, – но с его собственных уст редко слетало что-то крепче «случай, хвост, молоток и клещи»[56]. Это дитя между тем ругалось так, что воздух вокруг синел. Но еще сильнее Крюка беспокоило то, что большая часть детского словарного запаса оказалась ему совершенно незнакома.

Когда клетку погрузили на корабль, Крюк жестом призвал команду к молчанию и обратился к ребенку напрямую. Выглядела добыча крайне нечесано, но вообще-то Потерянные Дети всегда были более или менее неряхи – в зависимости от успешности попыток вождя завербовать им суррогатную мать. Волосенки у него были бледные и тонкие, как пух, и торчали во все стороны, а физиономия отличалась исключительно красным цветом от постоянных солнечных ожогов.

– Дитя, – начал капитан, – узнай же, что тебя поверг я, Джеймс Крюк. Каждое мгновение отныне может оказаться для тебя последним. Одно мое слово, и команда взденет тебя на острия клинков, или скатит твою клетку за борт, где тебя пожрут акулы, или сделает еще чего похуже. Есть ли у тебя последнее слово, с коим желаешь ты обратиться ко мне, своему пленителю? Ну, например, взмолиться о пощаде твоей жалкой жизни?

Мальчишка высунул язык. Крюк улыбнулся. Уже лучше, к такому поведению он привык. Да, их вождь не слишком преуспел в обучении своей своры жить в лесу или фехтовать, или в чем он там еще мастер, но вот преподать им храбрости он умел. Многообещающее начало.

– Только не думай, что краснокожие сумеют вызволить тебя на этот раз, мальчик мой. Или этот… эти… – он нетерпеливо вогнал свой крюк в перила. – Луток, как звали тех презренных немецких ловчил, с которыми мы пытались заключить союз в прошлый раз?

Луток только миролюбиво кивнул в ответ, зато на помощь пришел Вермишелька.

– Натцы, – возвестил он в своей обычной лаконичной манере.

– Ага, точно, натцы. Никого из них в этих краях больше не встретишь, а?

Тут Крюк закинул удочку наугад: политическая обстановка на острове всегда была сложной – и это еще мягко говоря. Питер, как правило, держал на подведомственной территории от двух до шести враждующих фракций, помимо своей собственной, и всячески поощрял непрерывное заключение и разрыв союзов – просто так, чтобы не соскучиться. Сам он имел обыкновение непринужденно переходить со стороны на сторону прямо посреди сражения, если решал, что водица что-то застоялась. Крюк успел застать здесь конкистадоров, ацтеков, охотников за головами, дервишей, пигмеев, цыган, каннибалов, ковбоев, самураев и гангстеров – и это не говоря уже об упомянутых выше краснокожих и нацистах. Как-то раз старый испанец рассказал ему, что еще помнит те времена, когда остров населяли сарацины. Крюк, по правде говоря, надеялся, что мальчишка откроет ему, какие еще группы сейчас действуют в округе, но просчитался. Пленник только сплюнул ему под ноги.

Крюк вытащил свой железный крюк из перил, лязгнул им по решетке и был вознагражден: мальчишка отступил на шаг.

– Научись выказывать уважение начальству, дитя, а не то моя правая рука – видишь ее? – пощекочет тебя под ребрами так, что тебе вряд ли понравится.

Пленник, кажется, собрался с силами и снова шагнул вперед.

– Да мне по фиг. Че ты мне тычешь свой гребаный крюк, а, чувак? Ты че, тот псих из «Городской легенды»?

– Из городской чего? – Крюк слегка смешался. – Я вообще-то… пираты мы. Уверен, дитя, ты признаешь…

– Слушай, дядя, когда мы похерили тех гигантских роботов, Пит сказал, он притащит сюда какого-то своего старого врага, но мне, блин, в голову не приходило, что плохой парень будет одеваться, как полный дурик!

Теперь сам Крюк в смятении отступил на шаг. С какой стати кому-то сравнивать его с дурической колонной? Да и откуда Потерянному Мальчишке знать греческий? Ребенок тем временем почуял преимущество, и наддал.

– И че это у тебя за кудряшки на башке, а? Ты, блин, прям как Шер в том старом клипе.

Крюкова рука машинально взлетела к тщательно уложенным буклям в стиле Реставрации.

– Что? Да ты хоть клипер в глаза видел, щенок?

Он неуклонно терял контроль над ситуацией.

– Дядя, вы все тут – полный отстой!

Пораженная команда вся как один нагнулась, чтобы выяснить, с чего это вдруг они не так стоят, и на всякий случай проверить, на месте ли ноги.

Мальчишка тоже как-то расстроился: его издевки определенно не достигали цели. Крюк уже весь кипел. Все идет не по правилам: ему полагается грозить, пленнику – лебезить, ну, или дерзить, но проклятый языковой барьер портил им всю картину.

Мальчик решил предпринять еще одну попытку.

– Слушай, Джеки, когда мой командир Пит вернется из не знаю, куда он там свалил… он придет сюда и надерет тебе за…

– Чего?! – взревел Крюк (он настолько вышел из себя, что даже не заметил, как его только что панибратски обозвали Джеки). – Так он что, даже не на острове? Тогда с какой радости мы слушаем весь этот бред?

Одним свирепым ударом он снес с дверцы замок и рывком распахнул ее.

– Дьявол! И на что я трачу мое драгоценное время!

Белобрысый мальчуган времени зря тратить не стал и пулей вылетел из клетки. Воспарив ненадолго над палубой, он крикнул: «А мне по барабану!», – сделал неприличный жест и на бреющем полете скрылся за лесом.

Команда выглядела слегка сконфуженной, будто никак не могла взять в толк, обвели ее вокруг пальца или все-таки нет. Луток что-то серьезно втолковывал своему мечу. Без единого слова в адрес своих раболепствующих подчиненных, Крюк прошагал через палубу и отвязал корабельную шлюпку, после чего рявкнул на Старки и Вермишельку, чтобы они немедленно спустили его на воду.

– Гм… э-э-э… а вы куда, сэр? – рискнул поинтересоваться Старки.

– Куда-нибудь, где можно думать, – прорычал Крюк. – Ты! Остаешься за главного.

Сгружая лодку за борт, команда нервно переглядывалась: начальник никогда на них не кричал, если только не был порядком взволнован или растерян – или испуган. Тем временем капитан приладил крюк в специально просверленную дырку на рукояти правого весла, и угрюмо погреб на берег.

Долгое время капитан Крюк просто брел куда глаза глядят по островным тропкам. В обычной ситуации он бы поостерегся шататься по острову вот так, в одиночку, без многолюдной охраны, но сейчас он был слишком расстроен и плевать хотел на все. Какая-то пума рыкнула на него из подлеска, но он погрозил ей крюком и так зыркнул, что зверюга предпочла смыться от греха подальше.

Вдруг он остановился и втянул носом воздух. Редкое облако дыма висело над деревьями в долине слева. Волчья ухмылка расползлась по физиономии капитана; он сошел с тропы и бесшумно заскользил вниз по склону холма.

Прогалина умело пряталась от досужих глаз, но Крюк встал на ведущий к ней след, едва видный в траве. Он осторожно покружил рядом, пока не заметил дозорного, который, судя по всему, дремал на посту. Несколько быстрых шагов, и рука бедолаги круто заломилась за спину, а в горло ему уперлось острие крюка. Капитан Крюк вытолкал заложника перед собой в самый центр круга вигвамов.

– Тигровая Лилия! – проорал он. – И ты называешь эту жалкую пародию на храбреца своим караульным? Выходи сейчас же, или я выпотрошу его, как форель!

Полог одного из вигвамов откинула высокая женщина с томагавком в одной руке и ложкой в другой. Это сказка, что те, кто живет в Неверлэнде, никогда не взрослеют. Потерянные Дети только этим и занимаются, хотя Питер делает все возможное, чтобы их остановить. Когда они слишком вырастают, ему приходится увольнять всех скопом и набирать новую банду. Старость – дело другое. Она на острове встречалась еще реже, чем смерть, так что Тигровая Лилия просто росла все медленнее и медленнее, а потом и вовсе прекратила. Уже много лун она являла гордый лик зрелой красоты, с легкими лучиками, только начинающими разбегаться по темной коже от сверкающих глаз, и несколькими серебряными нитями, продернутыми сквозь вороново-черные косы.

Изящная, как оба ее тезки, она вышла в центр поляны и встала перед пиратом – но тут же узнала, и тотчас же оба ее орудия полетели наземь, а руки обвились вкруг его шеи.

– Джеймс! – вскричала она. – Боги, как долго! Я уж думала, Пэн решил совсем про тебя забыть. Добро пожаловать снова на остров, Джеймс, добро пожаловать!

Он отшвырнул прочь незадачливого дозорного и неуклюже, левой рукой обнял ее в ответ, высоко задрав крюк, чтобы избежать всяких случайных недоразумений.

– Ах, Лили, мое черное сердце поет при виде тебя. Когда я услышал, что Мальчишка в отлучке и перемирие действует, я первым делом подумал, что надо бы пойти отыскать твой лагерь. Как насчет разделить немного табаку в память о прежних временах?

– Входи, Джеймс, скорее входи. Я так скучала по тебе.

Крюк шагнул вслед за нею за полог, в разлитый внутри смутный свет. Правнук, которого Лилия как раз кормила (хотя кто его знает, может и правнучка), по ее приказу поковылял вон, и пират с комфортом уселся на львиной шкуре, а она – напротив него, на шкуре черной пантеры. Угольком из крошечного очага в центре вигвама она разожгла себе трубку, а он извлек откуда-то хитрое устройство собственного изобретения, куда вставлялись две сигары сразу, рядом. Некоторое время они сидели и молча дымили.

– Лили, сдается мне, я становлюсь слишком стар для этой игры, – тяжело вздохнув, заговорил, наконец, Крюк.

Красавица-индианка отняла от губ трубку и участливо посмотрела на него.

– Правда, Джеймс? По мне, так ты выглядишь ни днем старше, чем когда мы только встретились. Сам знаешь, некоторых из нас тут почти не убивают… сидишь себе и ждешь заката, одного за другим. Зато других…

Она вежливо умолкла.

– Случай, хвост, молоток и клещи! Я в курсе, что мы с мальчиками провели на дне соленого моря в двадцать раз больше времени, чем под солнцем! И, может статься, по здешнему счету я и правда сейчас всего на пару лет старше, чем когда только высадился на этот гибельный аванпост проклятых душ, но, черт меня побери, я чувствую старость – вот здесь!

Он долбанул себя в грудь плоской стороной крюка, не в силах удержаться от эффектного жеста.

Тигровая Лилия задумчиво погладила щеку.

– И с чего все началось, мой старый друг? – мягко поинтересовалась она.

Крюк затушил обе свои сигары о земляной пол вигвама и выщелкнул окурки наружу, в щель полога.

– Один из этих чертовых мальчишек. Мы поймали его сегодня утром. Клянусь, мы с парнями едва разбирали его варварский лепет. Сколько раз обернулся вокруг солнца этот дряхлый мир, пока нас не было, Лили? А мы тут с тобой прохлаждаемся… Торчим на острове, пляшем под дудку этого гнусного недоросля, а между тем кто знает, что за великие и малые дела творятся во внешнем мире? Ба, да от одного этого уже можно сойти с ума!

– Сколько лет с твоего последнего явления, Джеймс? Дай-ка подумать. Тут были наци, тайные агенты, инопланетяне, ниндзя… – некоторое время она перечисляла разные партии, загибая пальцы. – Почти трижды по двадцать зим, насколько я могу судить. Много-много лун.

Крюк глядел в огонь сквозь плывущий меж ними дым.

– В первый раз, когда мы выплыли из туманов к этим берегам, Лили, и в те первые несколько раз, когда он возвращал нас назад из моря, мы, насколько я помню, честно играли по правилам, что он нам дал, и бились во всех битвах, в которых нам полагалось. Но после четвертого или пятого возвращения я отдал своим людям приказ поднимать якорь и править назад сквозь туман – туда, откуда мы приплыли, хотя компас так и плясал у себя в коробке, карты несли бред, а секстант показывал прямо руля! Я поклялся, что лучше уж пойти ко дну в честном море, чем вечно бултыхаться в этом, зачарованном. Но куда бы мы ни плыли, перед нами все время вставала эта проклятая бухта, так что я прекратил эти попытки, пока сердца у команды не ухнули слишком глубоко в сапоги.

– Мои люди тоже давно перестали радоваться битвам, которые ни к чему не ведут, – согласно кивнула Тигровая Лилия. – Это правда. Но у нас здесь оказалась целая деревня, с детьми и всем скарбом, так что нам есть чем себя занять. А вот для тебя с твоими ребятами это, должно быть, очень тяжело.

Крюк уперся подбородком в свой железный коготь.

– Какой он, тот, внешний мир, а, Лили? Даже сумей мы лечь на верный курс, найдется ли там место для старого пирата вроде меня?

Тигровая Лилия аккуратно положила трубку на глиняное блюдце, стоявшее на устланном камышом полу.

– Нет, Джеймс, – негромко сказала она. – Боюсь, для таких, как ты, места уже не осталось – да и для таких, как я, честно говоря, тоже. В последней стае мальчишек, которых притащил сюда Пэн, был один из моего народа. Он очень интересовался нашей деревней. Куда больше самого Пэна, – она хихикнула, – по крайней мере, в нынешние времена. Он о нас годами не вспоминает – бросил мирно жить, как живется. Не сказать, чтобы это было к худшему… Все на самом деле к лучшему.

Она легонько покачалась взад-вперед.

– Так вот, мальчик все торчал у нас, задавал вопросы – а на некоторые и отвечал. В том мире, что он оставил позади, никто из наших больше не живет в домах из шкур вроде этого, – она коснулась натянутого, как бубен, бока вигвама. – И великие корабли с парусами и пушками больше не бороздят океаны, Джеймс. Обычные морские грабители, наверное, будут всегда… но ты с твоими людьми, кажется, последние настоящие пираты, что остались на свете.

Крюк застонал, словно попавший в ловушку зверь.

– А знаешь, что самое худшее? – воскликнул он, пробуя стальное острие своего орудия левой рукой. – Худшее – то, что я даже, кажется, уже не помню, кем когда-то был… когда еще мог хлопать в ладоши, как все нормальные люди. Он дал мне имя, которое я ношу, вместе с этим железным багром, и тогда я подумал, что он забрал мое прошлое и похоронил его где-то… неизвестно где.

И он хлопнул – с такой силой, что по левому запястью побежала тонкая струйка крови.

– Кто я был, Лили? Я знаю, что когда-то ходил в хорошую школу. Помню, как играл в крикет… И что бы ни случилось – хоть ад приди, хоть потоп, – я не должен был подводить команду… Я уже видел и ад, и потоп, Лили, и это был трудный урок, очень трудный! Говорю тебе, я с ума сойду!

В смятении он отвернулся, чтобы вытереть глаза рукавом.

Что Тигровая Лилия умела превосходно, так это молчать. Вот и сейчас она молчала, только попыхивала трубкой, пока ее друг пытался взять себя в руки.

– Ты не сойдешь с ума, Джеймс, – мягко сказала она.

Крюк вздохнул.

– Твоя правда. Не сойду. Но я завидую тем, кто может. Кажется, это единственный выход.

Он вытащил портсигар, выбрал еще две сигары, потом в приступе внезапной ярости швырнул обе наземь.

– Это нечестно! Что я такого сделал, чтобы провести вечность в игрушках у какого-то всемогущего божка-недоросля?

– О, он вовсе не всемогущ, – заметила Тигровая Лилия, выдувая красивое кольцо дыма. – Ничего подобного. Большую часть работы для него делает эта мелкая шлюха.

– Мелкая шлюха? – Крюк наклонился вперед. – Хочешь сказать, он снова притащил сюда какую-то девку, чтобы занималась домом?

Тигровая Лилия расхохоталась.

– Ах, Джеймс, ты безнадежно отстал от времени. Нынешние девочки куда больше любят сами убивать пиратов, чем ждать, пока их похитят и привяжут к какой-нибудь мачте. Но я не про человеческих девчонок говорю, а про фей. Про одну конкретную фею.

Крюк заморгал.

– Про фею? – ошарашенно проговорил он. – Ты что же, хочешь сказать, они правда существуют? Я слыхал от детей о чем-то таком, но решил, что это просто их дурацкие игры.

Лилия покачала головой.

– Ты забываешь, что я здесь родилась, Джеймс. Сейчас я уже выросла и не могу их видеть, но они все равно здесь. Гнездятся на вершинах деревьев. Я говорю о той, которая живет в Пэновой пещере и присматривает за ним. Думаю, она вполне могла в него влюбиться, как куча других глупых девиц в прошлом. Звать ее Динь-Динь, и это она воскрешает вас снова и снова на потеху своему юному хозяину. Она же служит проводником для всех, кто летит сюда из своих рассеянных по свету земель, а пыльца с ее крыльев и счастливые мысли помогают детям летать. Так что если ты хочешь встретиться со своим тюремщиком, ищи ее, Джеймс.

– Тюремщик? Что, фея? Какая нелепость!

Он откинулся на кучу шкур и задумался обо всех тех нелепых вещах, что ежедневно творились на острове.

– Но если такое создание действительно существует… во что, имей в виду, я ни на мгновение не поверил… как Мальчишке удалось завоевать такую преданность?

– Думаю, все дело в том, что когда-то он спас ей жизнь. По крайней мере, так говорит сам Пэн. А он – не самый достоверный источник, мы оба это знаем.

– Да он постоянно что-то выдумывает, – согласился Крюк.

Он резко вскочил и подошел ко входу в вигвам. Двое детей на поляне хохотали и кидались друг в друга палками в рыжем предвечернем свете.

– Если такой, как он, мог сделать что-то подобное… – пробормотал он сквозь зубы.

Тигровая Лилия позади него выдула еще одно дымное кольцо.

– Сомневаюсь, что ты бы сумел вообще увидеть фею, куда там спасти ей жизнь, Джеймс. И не поворачивайся к людям спиной, это невежливо. Я не одна из твоих ребят.

Смутившись, он снова посмотрел на нее. В первый раз за весь вечер она погрузила в него свой темно-карий взгляд – и удержала.

– Чего бы ты пожелал, Джеймс, если бы встретил фею, которая умеет исполнять желания? – тихо спросила она. – Мести, о какой ты давно мечтал, мести своему древнейшему врагу? Или спасения себе и своей команде – чтобы вы, наконец, смогли выйти в незачарованные воды?

Капитан Крюк выдержал ее взгляд не мигая, и, в конце концов, она опустила глаза. И прошептала, так тихо, что он едва ее расслышал:

– Или, может, ты пожелал бы, чтобы вы с командой уснули, наконец, бестревожным сном на морском дне – навсегда?

Когда Тигровая Лилия снова подняла взгляд, полог вигвама еще качался, а пират пропал. На земляном полу остались раздавленные сигары.

Крюк шагал обратно по лесной тропинке. Тени сгущались, а в голове у него царил хаос. Даже если представить, что феи вообще существуют… как можно заставить исполнить желание ту, кого ты даже не видишь? Может, попробовать организовать какую-нибудь опасность, а потом спасти фею от нее? Или просто взять в плен и принудить силой?

Разум его поднаторел в заговорах и стратагемах, но сегодня Крюк чувствовал себя так, будто ползучий паралич, давно и коварно подбиравшийся к нему, наконец, настиг свою жертву и сжал в когтях. Он честно попробовал уцепиться хоть за какую-то практическую идею. Может, устроить оползень? А что если взять птичий клей? Или приманку? На что обычно ловятся феи?

Справа от тропинки, всего в нескольких футах валялась коричневая бутылка с пробкой. Внутри плескалась какая-то золотистая жидкость. Крюк потянул носом и вроде бы даже уловил слабый запах забродившей патоки. «Неужто ром?» – подумал он про себя. А что, команда вполне могла использовать специальные средства для поднятия боевого духа.

Он сошел с тропинки, сделал пару шагов, с треском проломился сквозь настил из пальмовых листьев и рухнул на дно ловушки на пирата, которую Потерянные Дети закончили копать всего час назад. Привязанный к согнутой ветке колокольчик у него над головой принялся бешено трезвонить, и вскоре целая стая паршивцев ссыпалась откуда-то сверху, окружила яму и с интересом уставилась на новую добычу. Крюк заметил среди них несколько девочек – и в их победоносных взглядах не было ни тени жалости. Главарем, разумеется, выступал парнишка с волосами торчком, которого Крюк изловил раньше.

– Вы посмотрите, что у него на голове! – провозгласил тот, показывая пальцем. – Я вам говорил, он на девчонку похож. И вот эта хреновина типа пальто, которая на нем. Вы в курсе, что всякий раз, как они сражаются, Пит скармливает его крокодилу, так что чувак потом воскресает прямо из крокодильей рвоты? И еще эти отстойные усы. У тебя, что, гусеница сдохла прямо на роже, тупила?

Крюк вынес все это и еще много чего другого. Говорят, нет ничего веселее и жизнерадостнее беззаботного детского смеха. Зато когда дети смеются над тобой… о, вряд ли сыщется пытка мучительней и крушенье сердечных надежд оглушительней, и едва ли какая радость так живописно обратится отчаянием, как у тебя.

Вот поглядите, к примеру, на человека, ловящего такси на запруженной машинами улице. Он с приятностью уверен в безупречности своего выходного костюма, в тщеславной дороговизне пальто, в победоносном взлете акций. Он предвкушает триумфальное возвращение в милый дом к любящей жене. И вдруг прямо у себя за спиной он слышит до крайности неприятный звук. Боковым зрением он замечает, что рядом в кого-то тычут пальцем, язвительно при этом смеясь, а миг спустя понимает, что мишенью веселья стал не кто иной, как он сам. Дух его со свистом пикирует с высот в тартарары, даруя неописуемые ощущения. Все его самодовольство мигом испаряется. Где-то он промахнулся, где-то дал досаднейший сбой. Уж не собачье ли дерьмо прилипло к ботинку? Или на спине у него висит бумажка со словами «Пни меня»? И вот он уже не капитан могущественной индустрии, а несчастный напуганный мальчик, который ни о чем другом сейчас не мечтает, кроме как помчаться с ревом домой, забиться в кровать и плакать, плакать, плакать.

Вот это-то и случилось с Джеймсом Крюком. Закончив потешаться над ним, дети принялись кидаться палками и комьями грязи. К счастью крупных камней поблизости не оказалось, и на том спасибо. В конце концов и от этой физкультуры они устали и разлетелись. Последнее, что услышал от них Крюк, было:

– Погоди, вот вернется Питер! Уж он с ним разберется!

Вечерние краски постепенно угасли, и на остров спустилась настоящая ночь. Несколько любопытных звездочек заглянули за край грязной ямы, дивясь, что это за человечья куча валяется там, на дне, поминутно содрогаясь. Прошло еще немного времени, и месяц начал свое восхождение на небо.

Много, много позже звездам показалось, что человек вроде бы что-то сказал, но они были звезды, а, значит, находились слишком далеко от него и ничего толком не расслышали. А сказал он – ни к кому в особенности не обращаясь, кроме корней и деревьев, и ночных тварей вокруг – вот что:

– Ну почему мне всегда приходится быть плохим парнем?

Прошло еще немного времени. Когда луна миновала верхушку своего еженощного пути и двинулась потихоньку вниз, он снова что-то воскликнул, и на сей раз так тихо, что сама земля почти ничего не разобрала.

– Почему мне все время приходится быть взрослым?

Позже, лежа без сна и глядя на мир сквозь сомкнутые веки, пират понял, что кругом стало как-то светлее. Скоро настанет день, и он окажется предан на милость врага. Когда ты все равно постоянно играешь злодея, в проигрыше особого позора нет. Вообще-то от тебя именно это и ожидается. Но не суметь даже дать врагу приличный бой – вот это непростительно. Питер станет его презирать, это уж как пить дать, а может и еще того хуже – пожалеет, и вот этого Крюк уже, скорее всего, не вынесет. И что ему теперь остается, крепче держаться за саблю и готовиться дорого продать свою жизнь? Или не долго думая покончить со всем при помощи крюка?

– Человек, – раздался тихий голосок где-то рядом. – Почему ты плачешь?

Крюк перекатился на другой бок и открыл глаза. Свет в яме шел от крошечного создания, умостившегося на древесном корне, – ростом не выше последней фаланги капитанского большого пальца. Создание, казалось, было сделано из чистого света, и поначалу Крюку даже больно было на него смотреть. Он сощурился, глаза понемногу привыкли, и вот уже пират смог рассмотреть тоненькие черты. На фее красовалось что-то переливающееся и узкое, почти до колен, а тельце было такое хрупкое, что казалось бесполым. Синяя чашка колокольчика сидела на волосах под лихим углом, будто шляпка. Крюк попробовал было сосредоточиться на лице, чтобы получше его разглядеть, но оно было такое маленькое, и большую часть, казалось, занимали сияющие глаза… так что тонкий нос и малюсенький рот были едва видны.

– Человек, почему ты плачешь? – повторила фея, немного недовольно на его вкус.

Голос ее звучал в точности как если потрясти связку маленьких золотых колокольчиков. Крюк покачал головой и закрыл глаза обратно, но когда снова открыл, фея никуда не делась.

– Динь-Динь? – прокаркал он сквозь растрескавшиеся губы. – Как так вышло, что я тебя вижу?

Фея откинула головку и рассыпалась жемчугами смеха.

– Да, Джеймс Крюк, я – Динь-Динь. Ты меня видишь и понимаешь, потому что я так хочу. Почему ты плачешь? Ты потерял свою тень?

– Я потерял свой путь, – сказал Крюк, подумав немного. – А его отыскать куда труднее, чем тень. Ты можешь помочь мне в поисках?

– Нелегкий выдался денек, да? – крошка сунула микроскопический палец в уголок рта и на мгновение склонила головку набок. – Да, думаю, я смогу тебе помочь. Но только не здесь.

Она огляделась и сморщила носик.

– Ну почему тебе непременно надо было пойматься в такое неприятное место? Какая глупость. Ступай за мной.

Она развернула сверкающие крылышки и трижды облетела вокруг его головы, описав восходящую спираль, а потом прянула прямиком в усыпанную звездами ночь, оставив позади шлейф блесток. Почти машинально Крюк протянул следом левую руку, пальцы его сомкнулись на звездном свете. Фея исчезла, а он рухнул на дно ямы, не веря и не доверяя. Значит, и она тоже явилась только посмеяться над ним?

Кстати, что она сказала в конце? Ступай за мной? Но это же невозможно… если только…

Что там говорила Тигровая Лилия про пыльцу с крыльев феи?

Крюк вскочил. Он снова воздел руку и попробовал чуть-чуть подпрыгнуть, но тщетно – сила тяжести упорно держала его в плену. Лили сказала что-то еще… Счастливые мысли? Какие у него есть счастливые мысли? Ох, и глубоко же придется копать, чтобы найти хоть одну.

Но, кажется, что-то все-таки попалось. Солнечный день, зеленое поле… нужно защищать воротца, а в руках у него короткая бита. «Никогда, никогда не подводи своих, Джеймс». Он крепко вцепился в воспоминание, потянулся… запах травы… Когда капитан открыл глаза, земля внизу валилась куда-то прочь, а он был свободен – свободен, как птица, как сон.

Крюк всегда знал, что хотя бы отчасти ненавидит Питера за то, что мальчишка умеет летать. Такова человеческая природа – завидовать богатым, а Питер был богат. Всеми богатствами, какие действительно имеют значение: вечной юностью, абсолютной самоуверенностью, и в довершение всего еще и этим проклятым даром, рядом с которым прочие богатства – ничто! Но сейчас печаль и ненависть остались где-то далеко внизу, вместе с силой тяжести – а он летел. И чувствовал себя так, будто теперь может зацепиться крюком за лунный луч и скользить по нему, куда ему только заблагорассудится.

Кстати, о лунных лучах. Впереди, вдоль того, по которому он летел сейчас, виднелась искорка света – это могла быть только Динь-Динь, и она все еще указывала дорогу. Крюк поднажал, и холодные звездные ветры защипали его за уши, а воздух сделался разреженным и бездыханным. Только тогда он понял, куда направляется фея.

Месяц в небесах был действительно месяц – он в свой срок толстел и худел, но совсем не походил на шар, вращавшийся где-то между светом и тьмой. Нет, он походил на уютный гамак и сиял ярче, чем Динь-Динь, чем все звезды кругом вместе взятые. Звезды, осознал Крюк, пролетая мимо, которые были размером и яркостью примерно с каретные фонари – и у них были лица, и они поворачивались ему вслед, провожая взглядом.

Динь-Динь уселась на самом конце лунного рога и жестом пригласила Крюка с удобством располагаться на остальной длинной, пологой дуге. Крюк так и сделал, радуясь возможности подержаться за что-то твердое после бешеного полета. Он ненароком глянул вниз и тут же пожалел об этом, потому что ставший ему домом остров отсюда выглядел так, будто в бескрайнее море кто-то уронил носовой платочек. Хотя с чего бы ему теперь бояться высоты – он же умеет летать!

А Динь-Динь тем временем встала на тончайшем серебряном острие луны и показала куда-то. Вдоль всего восточного горизонта протянулась большая земля, облитая призрачным светом. Крюк вытащил подзорную трубу, раздвинул и тщательно осмотрел ее, а потом снова перевел взгляд на фею.

– Эта страна не дело рук смертных людей, – сказал он. – Видно мы и правда навеки покинули прежние воды.

Динь-Динь снова села и обняла коленки.

– У нас, фей, немало и другой работы, помимо снов и плясок, Джеймс. Ты видишь пред собой Королевство Утраченного, и мы управляем им.

Крюк медленно сложил трубу.

– Утраченного?..

Фея кивнула.

– Глубоко у себя в сердце ты знаешь, как знают все смертные: ничто из того, что для тебя действительно важно, не теряется и не исчезает навек. Все это переносится сюда, к нам, и мы храним его дальше.

Она взялась за кончик луны и показала.

– Смотри вон туда! Там Зонтичный Лес, а рядом – Озеро Потерянной Стирки. Поутру все зонтики, которые кто-то где-то потерял, открываются, чтобы поприветствовать солнце. Ветер приносит нам всех улетевших воздушных змеев и все шарики, и шляпки, и ленты, которые он украл, – там-то мы их и храним. Вон тот сияющий белый дом принадлежит моей сестре: она построила его из детских зубов, которые забирает из-под подушек.

Она поглядела через плечо на Крюка и слегка пожала плечами.

– Из зубов – каково? А вот поди ж ты. Впрочем, вкусы у всех разные.

Она наклонилась еще дальше и показала на гигантские здания – совсем далеко, Крюк даже решил было, что это просто дымка на горизонте.

– А это Чертоги Забытых Сновидений. Тот, что слева, – для снов, которые ты забываешь, когда просыпаешься поутру. А в другом живут сны и мечтания, которых ты никогда не забываешь, но отказываешься от них, став взрослым. Ничто не исчезает бесследно, Джеймс, – никогда. Никогда-никогда.

Крюк опустил взгляд. Прямо под ними виднелся крошечный лоскуток земли.

– А этот остров…

Динь-Динь сложила руки и приняла торжественный вид.

– Я – хранительница Утраченного Детства. Люди думают, что выросли и оставили его позади, но это не так. Я берегу его для них, здесь и навек. Ничто не исчезает бесследно, Джеймс. И детство тоже. И надежда. И даже…

Тут она захихикала и подлетела поближе, обмахнув ему крылышками лоб.

– …и даже пираты, Джеймс. «Навек» я тебе не обещаю, но пока дети хлопают в ладоши и верят в пиратов, ты и твои люди можете оставаться здесь.

И в первый раз в жизни Джеймс Крюк не нашелся, что ответить.

Фея взмыла в воздух, ослепительно прекрасная в омывающем их обоих лунном сиянии.

– Ну так что, Джеймс? Есть у тебя желание, которое я могла бы исполнить? Ты был просто ужасный молодец все это время, и желание – самое меньшее, что я могу подарить тебе в ответ. Скажи, чего бы ты хотел?

Капитан Крюк поскреб крюком в затылке и призадумался. Три возможности, которые изложила ему Тигровая Лилия… и ни одна из них больше не имела смысла. Наконец он сказал:

– В следующий раз, когда будешь нас возвращать, не могла бы ты приставить Вермишельке руки опять правильной стороной? Они его ужасно нервируют.

Динь-Динь выпятила губку и надулась.

– Но он же такой скучный! Я думала, ему понравится отличаться от других.

Потом она снова улыбнулась.

– Хорошо, Джеймс. Питер уже летит домой, и я должна встретить его. Найдешь сам дорогу?

– Думаю, да. Да.

Крюк внимательно огляделся по сторонам, нашел лунный луч, светивший, казалось, прямиком в бухту, где лежал в дрейфе пиратский корабль, зацепился за него крюком и плавно заскользил вниз.

Команду разбудило лязганье крюка о медный короб компаса. Пираты повыскакивали из гамаков и вытянулись по струнке. Луток обнимал плюшевого мишку, которого получил в подарок от одного из Потерянных Детей много-много поколений назад. Солнце только что вынырнуло из моря; луна висела низко над кромкой горизонта. А где-то между ними крошечная искра, с булавочную головку размером, неслась к Неверлэнде, от второй звезды направо и прямо до утра. Господин острова возвращался домой.

– Парни! – обратился к ним Крюк. – Ваш капитан узнал, что Невыносимый Мальчишка, вечный наш враг сегодня утром прилетит на остров. Однако мной изобретен хитроумный план, который приведет к его неминуемой гибели, раз и навсегда. Вы со мной?

Что-то в его энтузиазме оказалось заразительным.

– Да, да, сэр! – ответил слаженный рев, от которого даже воды в лагуне подернулись рябью.

Крюк спрыгнул на нижний уровень выбленок и намотал троп на левую руку. Вывесившись как следует за борт, он втянул ноздрями дующий с открытого моря ветер – тот был сладок и свеж. Остров, полный красот и опасностей лежал перед ним, приглашая «покори меня!»… и пусть в единственную на ярмарке игру здесь отъявленно жульничают – сама она не становится от этого хуже.

– Ребята, – крикнул он своим людям, отлично зная, что их ждет поражение. – Ребята, ребята, на сей раз, я уверен, мы победим!

Это уже четвертая антология от Датлоу и Виндлинг, в которой представлен Брюс Гласско (первые три – Black Swan, White Raven, Sirens and other Daemon Lovers и «Лучшие фэнтези и страхи 1998 года»). Шесть его рассказов были опубликованы в журнале «Рилмс ов фэнтези». Брюс преподает английский язык и литературное мастерство в Виргинском колледже Восточнобережного сообщества, на крошечном клочке земли между Чезапикским заливом и открытым океаном. Самое заметное достижение Брюса – сценарий и продюсирование ролевой игры живого действия о мифической балканской стране в 1848 году. Сейчас Брюс работает над романом, в котором фэйри играют важнейшую роль.

От автора

В мире литературы меньше всего уважения достается злодеям. Это не слишком удивительно, учитывая, кому по правилам должны доставаться наши основные читательские симпатии, но, если задуматься, факт довольно печален. В конце концов, зачем вообще нырять в этот жестокий злодейский бизнес, если не уважения ради? Вряд ли кто станет питать реалистические ожидания насчет власти над миром, так что можно же надеяться пробудить в окружающих хоть чуточку уважения, пока тебя не постигла неизбежная по сюжету назидательная катастрофа?

Да и что вообще останется делать герою, если кругом не сыщется ни единого злодея? Разве что пролеживать день за днем на диване. Если вы планируете зарабатывать на жизнь, выступая против несправедливости, однозначно нужен кто-то, способный обеспечить достаточно несправедливости, чтобы вам было против чего выступать. Злодеи заставляют нас почувствовать себя живыми, придают жизни цель и смысл и дарят ни с чем не сравнимое чувство довольства собой, когда мы отправляем их навстречу заслуженной горькой судьбе.

Так что не забудьте поблагодарить местного злодея за то, что он сделал вашу сказку возможной. Попробуйте посмотреть на вещи с другой стороны. Если так призадуматься, просто удивительно, сколько милых, веселых историй о фэйри на деле обернутся форменными шоу ужасов – стоит только взглянуть на сюжет под другим углом.

Брюс Гласско

Где же вы, фэйри?

[57]

Ну, класс. Я разозлила фэйри.

Началось все с того, что я согласилась посидеть с крошкой Аннализой и ее подружкой Хилари, которая как раз по случаю осталась ночевать. Аннализа – это моя маленькая кузина. Она вбила себе в голову, что в ветвях большого дуба за окном ее комнаты водятся фэйри. Хотя ей едва стукнуло четыре, Аннализа – личность решительная и горячая: полумеры не устраивают ее ни в чем. Ей мало разговаривать с фэйри или тихонько звать их – нет, нужно орать, во все горло. И тогда они придут.

Короче, я сидела с ними в субботу вечером и, окей, готова допустить, что следила за девчонками не слишком внимательно. Они играли в комнате Аннализы, а я смотрела видео в гостиной и параллельно болтала по телефону с Робби Ярнеллом. Мы с ним встречались уже целых три недели.

– Ну, так когда? – спросил он, и я почувствовала, как по мне слегка прошелся ток.

У нас с ним был план: как только подопечные уснут, Робби тут же подвалит.

– Десять пятнадцать? – предложила я. – К десяти малышки обычно уже отключаются.

Тут через весь дом пронесся вопль, от которого чуть не полопались барабанные перепонки.

– Мне надо идти, – быстро сказала я Робби, бросила трубку и с колотящимся сердцем ринулась в комнату к Аннализе, уверенная, что та, как минимум, смертельно ранена – а все потому, что хреновая из меня нянька.

Обе девчонки торчали перед окном (с виду в полном порядке) и орали на разрыв своих маленьких легких.

– ЭЙ! – мне пришлось хлопнуть в ладоши, чтобы они меня хотя бы заметили. – Что тут происходит? Вы двое в порядке?

– Мы-то да, – заверила меня Аннализа.

На ней был бледно-розовый топ с леопардовым принтом и бешено-розовая юбка в шотландскую клетку. Типичный Аннализовый наряд: предметы абсолютно не сочетаются, но на ней почему-то смотрятся ужасно мило.

– Мы зовем фей.

– Тебе нельзя тут быть, – сообщила Хилари, накручивая на палец почти совершенно белую прядь.

Это еще одна состоящая почти сплошь из одного энтузиазма четырехлетка, но при этом злая, как черт. Если Хилари не получает, чего хочет, когда она этого правда хочет, мир вокруг будет страдать.

– Они не придут, если увидят тебя. Ты слишком старая, – любезно пояснила она.

– Ну, спасибо тебе, Хил, – буркнула я, гадая, стоит мне оскорбиться или все-таки нет.

Как-никак мне шестнадцать, и я почти всю свою жизнь провела, стараясь выглядеть старше, чем есть.

У обеих малявок так и свербело, чтобы я поскорее ушла. Я глянула на часы. Было самое начало десятого, и если мне надо, чтобы к приходу Робби они уже отрубились, детей лучше бы как следует умотать. К тому же, Аннализа с родителями живет в очень уединенном доме в Беркли-Хиллз – он стоит в глубине от улицы, со всех сторон сад, так что даже соседних домов за деревьями не видать. Кто их тут услышит?

– Ладно, вопите дальше, – милостиво разрешила я и пошла звонить Робби.

Надо же успокоить парня, что у нас все пока что живы.

Ор прекратился минуты через две после того, как я повесила трубку. Переведя дух, малышня поинтересовалась, почитают ли им на ночь сказку. Аннализа вручила мне любимую книжку с картинками – про крошечную розовую свинку, которая спасла целый цирк. После чтения мы некоторое время обсуждали цирк и свиней.

– Вы вообще в цирке когда-нибудь были? – спросила я.

– Нет, но это неважно, потому что я вижу фей, – ответила Аннализа. – А у Хилари есть мальчики-феи.

Я подумала, что, пожалуй, зря не выглянула в окно, когда заходила к ним в комнату в прошлый раз.

– Мальчики-феи – это как?

– Когда кричала я, приходили девочки-феи. У них были крылышки и такие сверкающие розовые платья. А когда закричала Хилари, у нее получились мальчики-феи, и они были одеты в черную кожу, – на одном дыхании выпалила Аннализа.

Однако. Типичный прикид плохих мальчишек. В жизни не встречала ребенка, который бы так хорошо разбирался в одежде. Сама Аннализа одевалась исключительно в розовое, но наряды меняла раз по восемь на дню и вдобавок внимательно следила, кто сегодня в чем.

– И они пахнут, – добавила Хилари от себя. – Потому что спят под вонючими грибами.

Тут до меня дошло, что в доме и правда чем-то пахнет – вроде как старым камамбером. Впрочем, меня это не слишком расстроило: Аннализина мама, она же моя тетя, Кейт, работает в продуктовом бизнесе – продает ресторанам всякие деликатесные сыры, так что холодильник у нее всегда битком набит этим добром. Видимо, кто-то из его обитателей нашел дорогу наружу.

Я еще раз посмотрела время. До Робби оставалось меньше часа. Пора утрамбовывать их в постельки. Но сначала я организовала коротенькую игру в «Найди сыр»: мы проверили под одеялом, под кроватью, за кушеткой и даже в ящике с игрушками, но никакого сыра, увы, не нашли.

– Это все вонючие мальчишки-феи, – подытожила Аннализа. – Они-то в дом вошли, а девочки-феи нет, потому что девочки-феи стесняются.

– Это правда? – строго спросила я Хилари.

Я всегда на всякий случай подозревала эту девчонку – просто так, безо всяких на то оснований, кроме ее личного обаяния.

– Чистая правда, – ответила она. – И тебе лучше быть осторожной.

– Это еще почему?

Хилари посмотрела на меня так, словно я была круглой дурой.

– Потому что вонючие феи-мальчики – злые, – просто ответила она.

Я думала, это никогда не кончится, но к десяти обе спали без задних ног. Робби явился точно вовремя. Он вообще на удивление пунктуален для человека без часов. На нем была черная кожаная куртка, а на спине висела гитара. От куртки я вздрогнула – после Аннализиной-то истории, – но напомнила себе, что Робби носит ее куда дольше, чем Аннализа видит своих фей.

Мы уселись снаружи, на задней веранде, глядящей на залив Сан-Франциско, и стали пить пиво. Робби наигрывал на гитаре. Мелодия показалась мне знакомой, словно я всю жизнь ее знала, хотя, ясное дело, никогда раньше не слышала. Начиналась она мягко, но живенько и ритмично, будто какая-нибудь баллада многовековой давности, потом набирала темп и становилась напряженной и настойчивой, а заканчивалась тихим рефреном, полным неутоленной тоски.

Последний аккорд растаял в ночном воздухе.

– Класс, – сказала я. – Как она называется?

– Понятия не имею, – пожал плечами Робби. – Я только что ее придумал.

Он положил инструмент и уставился на открывающуюся перед нами панораму.

– А хорошо тут. Люблю, когда из-за темноты не видно зданий и остаются только огни, спускающиеся к воде. Вот только в такое время город и выглядит мирным.

– Гм-м-м, – согласилась я.

Мы только на одну неделю нырнули в сентябрь. Стояла одна из тех ясных осенних ночей, совсем без тумана, и городские огни были словно осыпавшиеся с небес звезды, сверкающие на фоне ласковой ночной черноты.

Воздух еще хранил остатки летнего тепла. На мне был короткий топ. Робби скользнул рукой по моей спине, обнял, привлек поближе, и мы начали целоваться. Он пах тепло, словно его припорошили корицей и цикорием.

Робби погладил голую кожу у меня в районе ребер. Он играет на соло-гитаре – наверное, поэтому руки у него такие чувствительные. Ощутив кончики его пальцев у себя на коже, я подумала, что вот так, небось, и чувствует себя кошка, когда выгибается под гладящей ее рукой. Все во мне так и хотело выгнуться рядом с Робби, чтобы он продолжал меня гладить.

Но тут Аннализа громко заявила:

– Я не могу заснуть, – и нас разбросало в разные стороны.

Моя подопечная стояла на веранде собственной персоной, в белой ночнушке с розовыми звездами и крошечных розовых шелковых туфельках с пушистыми розовыми перышками и блестками на носках.

– Привет, Робби, – сказала она и забралась к нему на коленки.

Неделю назад, когда дяди не было в городе, мы с Робби помогали Кейт затащить комод к Аннализе в комнату. Они с Аннализой отлично поладили: у Робби два младших брата и три сестры, так что к малышне он привык.

– Почему ты не можешь заснуть? – спросил он.

– Потому что плохие мальчики-феи забрались к нам в комнату, и у Хилари от них кошмары. И они развели беспорядок.

– Вот этого мне не впаривай, – ухмыльнулся Робби. – У тебя в комнате всегда беспорядок.

Что есть, то есть: у Аннализы привычка брать вещи отовсюду и раскладывать потом кучами по дому. Моя дядя Эрик говорит, что его дочь – воплощение хаоса, но на самом деле она очень организованная и точно знает, где у нее что лежит.

– Хилари плачет, – сказала Аннализа.

Я вскочила с очередным приступом чувства вины. Пускай Хилари и не моя любимица, но мысль о том, что четырехлетняя девочка сидит сейчас наверху одна и ревет, а я не в курсе, потому что развлекаюсь тут с Робби Ярнеллом, показалась мне невыносимой.

Аннализа гостеприимно отдала Хилари нижнюю полку в двухэтажной кровати. Несчастный ребенок свернулся под одеялом и громко хлюпал. Я села рядом.

– Ты как там?

– Мне приснился плохой сон, – пробурчала она до невозможности жалостно.

– Может, встанешь тогда? Наверняка на кухне найдется печенье или мороженое в холодильнике – возьмем их наружу, на веранду.

– Я не ем сахара.

– А стакан молока?

– У меня непереносимость лактозы, – проинформировала она. – И аллергия на сою. Мне можно только рисовое молоко и сорбет без сахара. И никакого арахиса, а еще мама говорит, что от пасленовых у меня слизеотделение.

Четырехлетки в Беркли очень разборчивы по части диеты.

– Хочешь, пойдем, вместе посмотрим, что есть на кухне, или лучше останешься в постели? – я постаралась звучать как можно терпеливее.

– Почитай мне сказку.

Мы еще немного попрепирались, но в итоге я решила, что почитать Хилари книжку будет, пожалуй, проще, чем найти, что ей можно есть.

– Ну, ладно.

Я включила прикроватную лампу. Аннализа оказалась права: в комнате царил жуткий беспорядок. По ней будто прошелся торнадо с розовой одежкой, разбросавший кругом игрушки и детскую бижутерию. Я подобрала диадему из стразов, с одного конца которой свисал полосатый носок. Гм, когда я укладывала девочек спать, комната определенно выглядела по-другому.

На поиски хоть какой-нибудь книги ушло несколько минут. Наконец, мне удалось обнаружить одну под свалившимся со стены постером с буквами алфавита. Это была Сисели Мэри Баркер: прехорошенькие цветочные феи на каждой странице и при каждой стишок в рифму. Очень английская такая книжка, милота да и только.

Но стоило мне ее открыть, как Хилари истошно завопила:

– Нет, только не эту!!!

– А какую тогда?

– Только не про фей! – твердо сказала она.

Я нашла книжку про маленького мальчика и его динозавра, на которую Хилари милостиво согласилась. Где-то на середине в комнату вошел Робби. На плечах у него, хихикая, восседала Аннализа.

– Робби отнесет меня туда, где феи танцуют по ночам!

Робби выкатил глаза.

– Вообще-то я обещал отнести ее сюда и закатать в одеяло.

Хилари бросила на Робби мимолетный взгляд и сказала:

– Пусть он сейчас же уйдет.

– Так, минуточку, – кажется, я была сыта по горло ее распоряжениями. – Робби – друг и…

– Он выглядит как они! – завизжала она.

Робби сгрузил Аннализу на верхнюю кровать.

– Они – это кто? – поинтересовался он.

– Вонючие мальчики-феи, – деловито объяснила Аннализа. – Они уже ушли. Так, запах немного остался.

Я потянула носом. В комнате все еще слегка отдавало сыром, но совсем чуть-чуть.

– Пусть он уйдет! – снова завопила Хилари.

Робби поднял руки – сдаюсь.

– Окей, окей, уже ушел!

Он как раз пятился спиной вон из комнаты, когда до меня кое-что дошло.

– А ну, погоди, – я кивнула на открытое окно. – Помнишь, когда мы в прошлый уик-энд таскали тут всякие вещи, и было еще настолько жарко, что мы все по очереди пытались открыть это окно…

– Уходи! – закричала Хилари, вытягивая руку и тыча пальцем в сторону двери. – Ты должен уйти сейчас же!

– Заткнись, Хилари! – скомандовала я. – Мне надо поговорить с Робби.

Ее голубые глаза стали почти круглыми от гнева.

– Ты не смеешь так со мной разговаривать!

– Да, я помню, – отозвался Робби. – Никто не смог его открыть, потому что ставни были прокрашены вместе с рамой.

Я перевела взгляд на Аннализу.

– Твои мама или папа открывали это окно?

– Нет, – сказала она. – Его открыли только сегодня. Это сделали феи.

Хилари тем временем успела довести себя до полной истерики, так что Робби пришлось уйти из комнаты, а я принялась закрывать окно. Оно застревало каждые пару дюймов. Если феи его действительно открывали, могли бы, что ли, раму смазать, мрачно подумала я. В конце концов, мне удалось его закрыть, потом я почитала девочкам еще одну книжку, на протяжении которой обе благополучно уснули.

Робби ждал в столовой. Он обнял меня за плечи, и мы снова вышли на веранду. Городской шум казался далеким и приглушенным, зато где-то поблизости свиристела молодая совка.

– Ну, что, дор-р-рогая, когда твои дядя с тетей возвращаются домой?

Я поглядела на часы.

– Где-то через час.

На улице было холоднее, чем раньше, и по коже у меня поползли мурашки. Робби тоже это почувствовал. Он встал позади меня, тепло обвил руками и прижал к груди.

– Так лучше?

Я кивнула и стала смотреть в ночь. Он положил мне подбородок на макушку. Во дворе внизу вовсю пели цикады. Где-то возмущенно мяукнула кошка.

Я почувствовала, что Робби улыбается.

– Я пробовал взять на гитаре этот звук – рассерженную кошку – и у меня почти получилось. Но что-то все время не давалось, какая-то деталь.

– Это для песни?

– Да нет. Так, баловался.

Он поцеловал меня в шею, так что по мне снова прошел ток.

– Ты явно замерзла, – сказал он негромко. – Может, нам пойти внутрь и хорошенько воспользоваться нашим часом?

Мы вошли, Робби сел на кушетку и протянул мне руку. Я вложила в нее свою и дала ему увлечь меня вниз. Считается, что держаться за руки – это вам не невесть что. Так, да не так. Дать кому-нибудь руку – это акт доверия. Когда мою взял Робби, по мне прокатилась волна тепла, словно внутри него пряталось солнце, коснуться которого могла только я одна.

Я целиком ушла в это тепло, и мы снова принялись целоваться. Некоторые парни в этом деле совершенно предсказуемы: начинают с губ, а дальше так и норовят двинуться вниз по телу. Или сначала целуются легче перышка, а потом с каждой секундой становятся грубее и требовательнее. Словно у них где-то там есть учебник по поцелуям, и они все делают старательно по схеме. Робби предсказуемым никогда не был. Он обладал настоящим талантом по этой части и каким-то образом все время попадал в точку – именно в то, чего я сейчас хотела. Жестко, быстро, медленно, дразняще – мы всегда были абсолютно, просто на удивление синхронны.

В общем, мы валялись на кушетке тети Кейт, вытянувшись и прижавшись друг к другу, целовались, как ненормальные, и совершенно растворились в процессе. Я сознавала только протяженность его тела вдоль моего, скользящие по моей голой талии руки, горячие губы сбоку на шее. Я выгнулась спиной прочь от него, чтобы он подтянул меня поближе – и он сделал это. Его рука забралась ко мне под топ, а я отправила свою изучать гладкую кожу у него под рубашкой. Он был так хорош на ощупь. Оба мы были так хороши… Каждая клеточка моего тела просто заходилась от счастья.

– Думаю, пора перевести знакомство на новый уровень, – тихонько хохотнув, сказал он.

Я почувствовала, как все тело у меня мигом напряглось. Мы вдруг очутились на самой границе между волнующим и опасным, а впереди замаячила явная возможность зайти туда, куда мы еще ни разу не заходили.

– Какой еще уровень? – я услышала, как мой голос прервался.

У меня был секрет. Робби думал, что я уже все повидала, а я на самом деле ни сном, ни духом. Все у нас в школе считают, что я девушка опытная, – а все Мора Магуайр, самая отпетая сплетница на всем Заливе. Это она распустила слух, что я уже делала это с парнем из колледжа в Сан-Диего. Я в общем-то и не отрицала. (Окей, может, это и отстой, но я в целом настолько паинька, что было даже приятно заставить всех думать, что я уже… ну, или хотя бы почти уже.)

Уверена, поэтому-то Робби и позвал меня на свидание в прошлом месяце (ну, хотя бы отчасти поэтому): думает, я готова куда на большее, чем на самом деле. Пока что он, правда, не пытался как-то на меня давить или поторапливать. Нет, он был очень милый, водил в пиццерию, в кино, давал входные, когда играла их группа, и вот даже тете Кейт мебель двигать помогал.

И учитывая его семью, мою, группу и школу, мы никогда надолго наедине не оставались. По крайней мере, в присутствии чего-то похожего на постель.

– На какой-такой уровень? – снова спросила я, изо всех сил стараясь звучать круто и непринужденно.

Он отодвинулся глядя на меня немного удивленно.

– Ты знаешь, о чем я.

Вообще-то нет, чуть не слетело у меня с языка.

Он откинул назад свою темную гриву.

– Почему ты не хочешь, чтобы мы были вместе?

– Мы и так вместе, – выдала я и поняла, как скверно это на слух, еще до того, как сказала.

– Ты знаешь, о чем речь. О том, чтобы быть как любовники, когда ты настолько близок с другим человеком, насколько это вообще возможно.

– А ты близок? – спросила я, а сама думала про одну девчонку из нашего класса… она говорила, что иногда после секса тебе грустно, одиноко и такое ощущение, будто тобой попользовались.

Его губы скользнули по моим.

– Такого с нами не случится. У нас есть контакт. Я думаю, с тобой это будет просто шикарно.

На всех наших прошлых свиданиях всегда были эти… как их… «ограничивающие обстоятельства». Это как играть на поле и знать, что судья все равно вмешается или время выйдет, и вообще как бы все ни обернулось, происходящее останется под контролем и можно особо не беспокоиться.

Но сегодня и поле, и правила остались где-то в другой реальности. Мы оба знали, что это больше не игра, что безопасность кончилась. Где-то за последний час все нормальные границы растворились, исчезли, и дело даже не в том, что никого из взрослых нет дома, а девчонки спят без задних ног.

Палец Робби пошел гулять под бретелькой моего лифчика.

– Ты позволишь посмотреть на тебя?..

Какая-то часть меня собиралась сказать да, просто чтобы узнать, насколько шикарно все будет, но все остальное, а именно насмерть перепуганная девственница быстро отпихнула его руку и выплюнула:

– Нет!

Робби сел, немного отодвинувшись от меня, но руку с бедра (моего) не убрал.

– Что не так? – мягко спросил он. – Мне казалось, тебе нравится…

– Мне нравится.

– Тогда…

– Но я пока не готова, – честно призналась я.

Он нежно пожал мне коленную чашечку.

– Почему нет?

– Н-не знаю, – соврала я. – Просто знаю, что не готова. Пока.

Вся близость между нами разом пропала.

– Ты же не собираешься в дразнилки играть, правда? – голос его звучал все так же мягко, но где-то на заднем плане проглянуло подозрение.

– Так, минуточку. Я что, уже не могу сказать, что не готова, и не превратиться при этом в динамщицу? Может, у нас пока разные уровни.

Он еще отодвинулся и медленно покачал головой.

– Нет, не верю. Ты была сейчас со мной, вся целиком, и сама это знаешь. Тут что-то другое. Может… тебя что-то пугает?

Он попал в самую точку, но я не могла, просто не могла это признать. Как и того, какой абсолютной, незрелой, неопытной девственницей на самом деле была. И что не хочу, чтобы он касался моей груди, потому что боюсь, как бы за этим не последовал секс, а я не очень-то понимаю, что такое секс и куда он может меня завести, и уж точно совсем не уверена, что там, куда он меня заведет, я точно сумею со всем справиться. И что смертельно боюсь, что там, внутри меня, что-то изменится навсегда.

Робби откашлялся.

– Резинки у меня есть, если тебя это волнует…

– Я… я просто не могу сделать это сегодня.

Он откинулся на спинку кушетки, шумно выдохнул и принялся изучать тетин потолок.

– Не могу сказать, что ты упрощаешь нам жизнь.

– Я в курсе, – сказала я, захлебываясь во внезапной волне ужаса.

Вот оно. Робби больше не захочет со мной встречаться.

– Ну, ладно, – он погладил меня по ложбинке между большим и указательным пальцем. – Не волнуйся об этом. Пустяки.

– Нет, не пустяки.

Я в панике осознала, что пытаюсь сморгнуть слезы.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку, потом встал, накинул кожаную куртку, забросил на спину гитару и двинулся к двери. Я пошла следом, чувствуя себя хуже некуда.

– Увидимся, – сказала я на пороге.

Тут он обернулся и обнял меня, окутал собой, целиком. Я снова ощутила в нем это солнце. Нет, нет, я не хочу его терять, подумала я, чуть не плача.

– Послушай, – сказал он куда-то мне в волосы. – Быть любовниками… этого надо хотеть на все сто. Нельзя принуждать другого, только не в этом.

– А что если я никогда… на все сто?.. – пробормотала я ему в грудь.

Все так же держа за плечи, он чуть-чуть меня от себя оттолкнул и поцеловал, очень нежно, в губы.

– Все еще будет, – пообещал он. – Вот увидишь.

С тех пор, как мне исполнилось пятнадцать, я каждую ночь делаю одно и то же. Прежде чем лечь спать, я выключаю верхний свет в комнате и зажигаю свечи – одну на комоде, одну на прикроватном столике и еще одну на подоконнике. Не поиграть в ведьму или там вызвать духов, нет. Я просто люблю эту жизнь в пламени – то, как оно мигает и пляшет. С люстрой на потолке все такое плоское, одинаковое, все купается в семидесяти пяти ваттах жесткого, яркого электричества. А когда горят свечи, сразу появляются тени, и комната становится мягче и сумрачнее. И таинственнее.

Тем вечером дядя отвез меня домой, я поднялась к себе, зажгла свечи и, не раздеваясь, уставилась в зеркало. Низко посаженные джинсы и короткий топ открывали длинную линию талии, плоскость живота. Что там парни всегда говорят? Нефиг девушке эротично одеваться, если она не готова дать. И что, вот этот топ – он эротичный? Выходит, я посылаю ложные сигналы, дразню? Динамлю?

Окей, может, он немного эротичный… ну, во всяком случае, эротичнее, чем свободные футболки на пару размеров больше, которые я обычно ношу. Да, я хотела понравиться Робби и специально для этого оделась. Но это же не значит, что я и на все остальное готова, до самого конца. Или как?

Я пожала плечами и натянула ночнушку – Аннализа сама выбрала ее для меня на прошлый день рожденья. Разумеется, розовую, с большущим дурацким кроликом спереди. Я представила Робби рядом, в комнате… нет, про секс можно даже не заикаться. Какой там секс, когда твой парень впополам от хохота сгибается.

И вот тут-то в нижнем левом углу зеркала я и поймала какое-то движение. Весной мама тоже встретила на кухне мышь, так что первым делом я подумала, это «Мышь 2: Иногда они возвращаются». Но чтобы мышь стояла на двух тонких ножках, имела блондинистый ирокез на голове и была от шеи до пяток одета в черную кожу – высокие ботинки, штаны и куртку, – такого я еще не видала.

Некоторое время я таращилась в зеркало, думая о том, что свечной свет еще и не такие шутки умеет шутить, после чего медленно обернулась, надеясь, что это уважающая себя галлюцинация и она не замедлит исчезнуть.

Галлюцинация себя не уважала. Фигурка в черной коже вальяжно прислонилась к стене моей комнаты, скрестив на груди руки и угрюмо глядя на меня. Личико у нее было красивое, идеальное. Хотя в парне вряд ли было больше четырех дюймов, что-то в нем проглядывало такое… подростковое. В каждом ухе у него болталось по крошечному серебряному колечку и на запястьях тоже поблескивало серебро. И от него пахло. Нет, не тот вонючий сырный дух из Аннализиного дома – тут было что-то помускуснее, позеленее, словно он принес на себе запах секвойи и эвкалипта… и еще глины.

– Тебя не бывает, – бессмысленно промямлила я. – Ты… ты один из Аннализиных мальчиков-фей, так?

– Голодный, – невыразительно отозвался он.

– Ты голоден?

– Еда, – он закатил глаза.

– И сколько ты уже тут торчишь? – я, кажется, покраснела от смущения.

Он, что ли, был тут все время, пока я пялилась в зеркало, созерцая свою эротичность? Любовался, как я переодеваюсь? Он… видел меня голой? Я села на кровать и натянула на коленки рубашку с зайчиком.

– Застеснялась? Сейчас? – ухмыльнулся он.

Судя по всему, парень решил, что с меня хватит и предложений в одно слово – большего я не достойна.

– Еда, – его физиономия снова посерьезнела.

Ну, по крайней мере, это более безопасная тема, чем моя девичья скромность.

– И чем же ты питаешься?

Да знаю я, знаю. Я сижу тут, беседую с тем, чего не бывает, а оно мало что настоящее, так еще и требует чего-то… хорошо, что мы всего лишь разговариваем. От чего угодно другого крыша бы однозначно съехала.

– Пироги, – сообщил он. – И эль.

– Это тебя не в тот дом занесло, чувак. У моей мамы «двенадцать шагов»[58].

Так, судя по его пустому выражению, придется объяснять.

– Это программа такая. У нас вообще нет никакого алкоголя. К тому же, она на диете, так что и пирогов тоже нету. Хочешь… батончик-мюсли?

Он наморщил свой крохотный носик, потом сделал еще одну попытку.

– Оленина?

Я попробовала вспомнить, что у нас вообще есть в холодильнике. Ма все равно вегетарианствует, даже когда не сидит на диете.

– Гм… бургер с тофу?

– Эль, – твердо сказал он.

Перед моим мысленным взором встало видение: за окнами занимается заря, а я все еще спорю с этим маленьким упрямцем.

– Яблочный сидр, – возразила я, и он, наконец-то, неохотно кивнул.

Я прикрыла дверь в комнату и устремилась на кухню. В доме царила абсолютная темнота. Мама всегда спит, как убитая, а отец с нами не живет с тех пор, как мне стукнуло шесть, так что меня все равно никто не услышит.

Включив свет над плитой, я посмотрела на часы. Почти полвторого утра. Неудивительно, что все кругом выглядит слегка нереальным. Интересно, и во что мне теперь наливать этот сидр? Все наши стаканы ростом раза в два выше феи. Хорошенько пораскинув мозгами, я остановилась на крышечке от бутылки, налила в нее несколько капель и отнесла ему.

Нет, спасибо он не сказал. Он взял крышечку обеими руками, будто это была большая миска, и старательно выхлебал сидр. Пил он для такой крошки очень шумно.

Я подождала, пока он прикончит напиток, и только затем спросила:

– Ты был у Аннализы в комнате?

Он только оскалил в улыбке острые белые зубы.

У меня когда-то был кот. Он прыгал так легко, что я даже ни разу не видела, чтобы он от пола отталкивался. Вот сейчас он сидит на полу, а через секунду – на самом верху холодильника. Вот так же двигался и фэйри. Раз – на ковре, два – и уже на комоде, и даже коленок своих костлявых не согнул.

Короче, он запрыгнул – или взлетел? – ко мне на комод, чтобы оказаться на одном со мной уровне, я так думаю. Но и там ему все равно пришлось задирать подбородок, чтобы смотреть на меня. Парень сердито топнул ножкой по полированной дубовой крышке и пнул мой браслет, который я там оставила.

– Эй, а вот это прекрати, – строго сказала я. – Если ты собрался проявлять тут свой темперамент, не смей вымещать его на моих драгоценностях.

Он так и взвился, развернулся, побледнел почти до синевы и ткнул в меня пальцем. Я даже отшатнулась, ощутив на миг укол страха. Жалко, я невнимательно читала Аннализе сказки. Что там эти фэйри умеют делать? В голове у меня задержалось исключительно их умение заколдовывать коров, чтобы они молока не давали. Хоть коровы у нас нет, и то хлеб, подумала я, стараясь взять себя в руки.

Ярость фэйри тем временем вроде бы угасла, зато взгляд сделался вредным.

– Врунья, – тихо сказал он.

– Чего?

– Дева, – продолжал он.

У меня сжало горло.

– Да что ты на хрен об этом знаешь?!

На это он улыбнулся.

– Смотри.

И он запел голосом, похожим на шелест ветра в камышах. Сладкий весенний ландышевый запах поплыл по комнате. Пламя свечи на комоде взмыло выше, и в нем я увидела фею-девочку.

Она была в точности как описывала Аннализа: одетая во что-то сверкающее и прозрачное, не то чтобы какого-то конкретного цвета – платье было как призма, сквозь которую вспыхивают поочередно все краски. В отличие от мальчика, у нее были и крылышки – они затрепетали, раскрылись и плавно подняли ее из огня. Мгновение она парила над комодом, нежная и утонченная, а потом приземлилась перед парнем в черной коже.

К моему удивлению, первой она обратилась ко мне.

– Лили, – сказала фея, положив крошечную ручку на сердце.

– Черри, – ответила я.

Я всегда осторожничаю со своим именем – особенно когда говорю его парням. Они думают, что грубо шутить на его счет – это страшно круто и остроумно.

– Вишня[59], – задумчиво повторила она. – Вишневый цвет?

– Да, – сказала я, но об остальном промолчала.

На свет я появилась через девять месяцев после того, как родители улеглись отдохнуть под осыпанным весенним цветом вишневым деревом.

– Вишневое варенье? – спросила она.

– Пироги и варенье, – твердо и все еще воинственно вставил мальчишка.

Я свирепо зыркнула на него.

– А кекс с отрубями не хочешь? И варенье?

Он кинул взгляд на девочку. Та кивнула и сказала.

– Да, пожалуйста.

Я вернулась на кухню, оставив обоих фэйри у себя в комнате и мимоходом думая, не так ли, интересно, сходят с ума. Я поняла, что фэйри-мальчик настоящий, как только его увидела, но что это значит – ну, что я теперь вижу фей – я не знала. И что мне с этим делать – тоже.

Кроме одного пункта: их надо кормить.

Я намазала ежевичного джема на маффин с отрубями, порезала его на маленькие кусочки и отнесла к себе.

Они ели, как подростки, только что не заглатывая лакомство целиком.

– Вы когда в последний раз ели? – полюбопытствовала я.

– Еду смертных? Апрель, тысяча восемьсот восьмой, – очень точно сообщила она.

У меня, кажется, отвалилась челюсть – это когда я поняла, что ей почти две сотни лет… или даже больше – но тут я вспомнила еще один фэйри-факт из Аннализиных книжек. Время для фей течет по-другому. Они живут веками, и то, что для человека – целая долгая жизнь, у них в мире пролетает как каких-нибудь несколько лет.

Отрубной кекс подошел к концу.

Они стояли, глядя друг на друга.

– Любовь, – сказал он, и голос его был похож на шепот океана на отливе.

Она шагнула к нему, руки ее легко порхнули в его. Это было как сцена из какого-то кукольного балета.

Она придвинулась ближе, и он заключил ее в объятия. Он держал ее, ласкал – по обоим от наслаждения ходила рябь, как по воде, а мне… мне было ужасно неудобно на это смотреть.

Я уже повернулась, чтобы уйти, но тут сама себя одернула. Это, в конце концов, нелепо! На часах почти два ночи. Я устала, как собака, и сейчас уйду из своей же собственной комнаты со славной уютной постелью, только чтобы дать феям возможность побыть наедине?

Я решительно повернулась назад. Он держал ее лицо в ладонях, и они целовались. Нет, я вообще-то уже много поцелуев видела – в школе, на улице, в кино. Я даже и сама что-то в этом духе делала… но так – никогда. Эти двое уже были за пределами всех насыщенных красок, за пределами, наверное, самой страсти. Они целовались так, словно одно только это и поддерживало в них жизнь, словно разомкнуть губы означало смерть. И я понимала, что не должна наблюдать за чем-то настолько интимным, – но и отвернуться тоже не могла.

После, кажется, целой вечности, они чуточку сбавили вольтаж. Я кашлянула.

– Гм… извините?

Они постепенно и неохотно разлепились.

– Вы не думаете, что могли бы заняться этим где-нибудь еще? Мне правда пора спать.

Мальчик-фэйри снова ухмыльнулся.

– Священнодействие, – сказал он.

– Возможно, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал полюбезнее. – Но я все-таки хотела бы поспать.

– Ушли, – сказала Лили, и не успел смолкнуть последний звук этого слова, как они действительно пропали.

Меня скрутило сожалением. Только что нечто необычайное – магия! – творилось у меня в комнате, и я сама прогнала его, чтобы предаться такому скучному занятию, как сон. Нет, неправда. Я прогнала их, потому что не могла на это смотреть. Это было слишком… сильно, слишком похоже на то, чего я сама ужасно боялась.

Я задула три свечи, улеглась и закрыла глаза. И стала думать, каково это было бы… если бы Робби касался меня так, как этот мальчик-фэйри – Лили.

На следующее утро я вышла на кухню и застала маму в купальном халате – она сонно таращилась в открытый холодильник.

– Не понимаю… нет, не понимаю, – бормотала она.

– Чего? – поинтересовалась я.

– Мой йогурт испортился, – пояснила она. – И молоко тоже, а ведь я только вчера их купила.

Наверное, от присутствия фэйри и правда скисает молоко… тогда непонятно, что не так с йогуртом, он ведь изначально кислый. Надо будет еще раз изучить матчасть.

– И еще вот сюда погляди! – мама показала на кухонный стол, где в зеленой керамической миске красовалось с полдюжины крупных, пахучих, желтых грибов. – Честное слово, я покупала шампиньоны, а не вот это вот!

Она поцеловала меня в лоб.

– Доброе утро, детка! Твоя мама сошла с ума.

– Давай выбросим их, – предложила я.

Грибы явно подложил мальчишка-фэйри, что автоматически делало их крайне подозрительными.

– Нельзя выбрасывать хорошие продукты!

– Главное слово тут – «хорошие», – уточнила я. – По-моему, они пахнут, как го…

– Черри! – мама бросила на меня укоризненный взгляд и с трагическим выражением лица отвернулась к кофе-машине. – Я не могу пить кофе без молока и начать день без кофе тоже не могу. Есть шанс, что ты сжалишься над родной матерью и сходишь за молоком?

– Ладно, и от грибов заодно избавлюсь.

Через несколько минут я двинулась в местный продуктовый за молоком. Сунув по дороге вонючие грибы соседу в мусорный бак. Мне это показалось очень хорошей идеей. Ну, на тот момент.

Про фэйри я не то чтобы забыла – скорее просто сказала себе, что они улетели, и всё. Конец проблемы.

«Ага, и конец магии тоже, – зудел внутри настойчивый голос. – Разве это не супер, не чудо, не дар – видеть фэйри, говорить с ними? Зачем, ну зачем ты их выгнала? Почему нельзя было… ну, хотя бы поволноваться, повосхищаться ими, как Аннализа?»

«Потому что тебе уже не четыре», – встрял еще один внутренний голос, уже другой.

В общем, я оставила голоса препираться друг с другом и пошла писать сочинение по истории, которое надо было сдать на следующий день.

А часов в пять вечера к нам в дверь позвонили. На пороге стоял Робби. Просто увидеть его там, у нас на крыльце – у меня все внутри так и вспыхнуло. Я-то была уверена, что после вчерашнего между нами все уже кончено.

– Как дела? – спросил он.

– Да так. Доделала вот историю.

– Да ты крута, – заулыбался он. – Девушка, которая вовремя делает всю домашку.

– Ты свою, надо понимать, не делаешь?

– Ровно столько, чтобы не выгнали. Когда с группой заключат контракт, я в любом случае из школы уйду.

У меня слегка все сжалось. Мы только начали узнавать друг друга, а он уже планирует уехать.

Робби уставился на что-то в доме у меня через плечо.

– Э-э-э… мне можно войти, или у нас такое специальное свидание на крыльце?

– Можно. Мама сейчас на йоге.

Мы дошли до кухни, где из-за полного отсутствия пива взяли себе по бутылке газировки и, не сговариваясь, отправились ко мне в комнату.

Мне было немного нервно. Ну, что, на сей раз все, наконец, случится? И, интересно, то, что я привела его в комнату, расценивается как заигрывание или, еще того хуже, согласие? Не зашла ли я часом на большую глубину, чем потом смогу выплыть?

Ни на один из этих драматических вопросов карты в руке ответа не давали. Робби шагнул в комнату.

– Господи, Черри, тут совсем как у Аннализы.

Я встала в проеме, совершенно онемев. Десять минут назад, когда я пошла открывать, тут было относительно прибрано. Ладно, одежда с предыдущего вечера валялась кучей на полу, но компьютер определенно был на столе, книги на полках, и одеяло – на кровати.

Теперь комната выглядела так, словно по ней пронесся разъяренный медведь. Компьютерный монитор опрокинулся на пол, а экран мерцал зловещим зеленым светом. Маленький колдеровский «мобиль»[60], всегда живший на столе, валялся на полу, вверх тормашками и наполовину загнанный под кровать. Все покрывала и простыни с нее были сорваны. Бусы перепутанным клубком лежали на ковре, под стулом поблескивала одинокая сережка. И, что самое странное, всюду лежали листья пламенеющих осенних оттенков – красные, рыжие, золотые.

Вообще-то в Беркли стоял конец лета – самое начало сентября. И деревья желтеть еще даже не начинали.

– Что тут, к чертовой матери, произошло? – спросил Робби.

– Сочинение, – глупо сказала я. – Я его не пробэкапила и теперь… вот…

Робби посмотрел на меня долгим взглядом.

– Думаю, это сейчас самая меньшая из проблем, – он огляделся по сторонам. – Как думаешь, что-нибудь украли?

– Пока не знаю.

И мы стали расчищать завалы. Практически молча, разве только я иногда говорила, что куда положить.

– Все на месте, – заключила я, ставя последнюю книгу на полку. – Просто кто-то тут основательно порезвился.

– У тебя есть какие-нибудь враги?

– Обычных нет, – промямлила я, искоса поглядывая на его черную кожаную куртку.

Что бы он, интересно, сказал, узнав про визит фей прошлым вечером или про грибы на кухне нынешним утром? Я подняла с пола алый кленовый лист.

– Как думаешь, откуда они такие?

Он взял у меня лист, рассмотрел и покачал головой.

– Тут такого вообще не растет. Твой вандал не иначе как слез со Сьерры или прилетел прямиком из Монтаны, ты это хочешь сказать?

– Нет. Думаю, он… они последовали за мной вчера сюда из Аннализиного дома.

Робби округлил глаза.

– Кто-то проследил за тобой досюда, несмотря на то, что тебя отвозил дядя?

Я поняла, что пришло время сказать ему правду… главным образом потому, что я была слишком потрясена и вряд ли сумела бы убедительно наврать.

– Робби… ты помнишь, как Аннализа и Хилари говорили, будто видели фей вчера вечером?

Он кивнул.

– Кажется, они говорили правду. Потому что придя вчера домой, я тоже их увидела. Целых двоих.

Я замолчала, решив, что все и так звучит достаточно безумно, и в детали вдаваться уже не стоит.

Что-то такое промелькнуло в его глазах… и это было не совсем уж неверие.

– И ты думаешь, что это феи разгромили твою комнату и набросали везде листьев?

– Меня тут не было не больше десяти минут – пока я ходила тебя встречать. Кто еще мог забраться в комнату и устроить такой беспорядок, чтобы мы при этом ничего не услышали? – я помолчала. – Не совсем уверена, но, кажется, я их разозлила.

Некоторое время Робби молчал. На самом деле довольно долго. Он подобрал лист и внимательно его изучил, словно надеялся прочесть, где его сделали.

– Я не знаю, как насчет фей… По крайней мере, точно не знаю. Но я немного разбираюсь в… энергии. Я видел, как странные вещи случаются, когда мы играем музыку… Как будто она создает то, чего раньше в зале не было.

– Никакой музыки у меня тут не играло.

– Неважно. Необязательно музыка. Некоторые люди тоже так действуют. За ними как будто всюду следует такая необычная энергия… – назови магией, если хочешь. Думаю, твоя маленькая кузина Аннализа как раз из таких. И ты, возможно, тоже.

– То есть… ты мне веришь?

– Скажем так, я тебе не не-верю.

На меня свалилось колоссальное чувство облегчения. Правда, параллельно меня слегка затрясло. Здорово знать, что Робби не считает меня чокнутой. Но если сказанное им правда… все становится еще чуточку страшнее.

– Я вообще-то обычно не колдую, – заверила я нас обоих.

– Да ну? – он привлек меня к себе и осторожно поцеловал.

Я коснулась его гладкой шеи, почувствовала, как заскакал под кожей пульс.

– Да ну? – повторил он. – И почему ты так в этом уверена?

Мама вернулась с йоги минуты через две после того, как мы с Робби начали целоваться, так что далеко у нас снова не зашло. Мы заказали китайской еды, и Робби с мамой принялись болтать о делах. Она занималась пиаром для нескольких театров на Заливе, и он стал расспрашивать, как лучше всего забронировать концертную площадку.

– Он очень серьезно относится к группе, – заметила мама, когда Робби ушел.

– Это да. Он совершенно уверен, что им предложат контракт. И тогда он, наверное, уедет с ними в тур.

– И ты боишься, что тебе это… слишком небезразлично?

– Вроде того.

– Вы уже любовники?

– Мама! – взвыла я в отчаянии.

Правда в том, что она всегда относилась к сексу более прямолинейно, чем я. И считает, что матери и дочери должны обсуждать такие вещи совершенно открыто. Я в свою очередь считаю, что родителям достаточно внятно изложить детям факты – в пятом классе я, например, твердо верила, что женщины заводят детей, плавая со спермацетовыми китами, – а потом им надо строго запретить снова поднимать эту тему.

– Мне Робби нравится, – поделилась она как ни в чем не бывало. – Но если секса у вас до сих пор не было – а я полагаю, это так, – помни, что я тебе говорила про защиту. Презервативы и еще раз презервативы!

– Да знаю я, знаю, – промямлила я, жалея, что нельзя просто сказать: «Ушла!» – и исчезнуть, подобно фее.

Мама погладила меня по щеке – чего обычно никогда не делает.

– И убедись, что первый раз у тебя будет с тем, кому ты действительно важна, – сказала она очень мягко. – Другого первого раза потом не получится, так что не относись к этому слишком небрежно, солнышко. Когда ты отдаешь себя кому-то… – это священнодействие.

У меня аж волоски дыбом на шее встали.

– Я… э-э-э… у меня еще домашка осталась незаконченная, – пробормотала я и произвела спешное отступление к себе в комнату.

Мальчишка-фэйри был там. Он расхаживал по крышке комода.

– Т-ты! – выплюнула я (все мое смущение мигом обратилось в ярость). – Это ты разнес мне всю комнату!

Он ответил мне зеленым взглядом – гордым и без искры раскаяния.

– Чего тебе надо? – требовательно вопросила я. – Что я тебе сделала? И почему ты меня преследуешь?

– Неуважение.

Я заморгала. Он еще и такие слова знает?

– Это как?

– Врала. Называла вонючими. Закрыла окно. Выбросила грибы.

– Если тебе так важны твои грибы, зачем ты их у нас на кухне оставил?

– Дары, – процедил он.

– Дары?

– Дары, – он сложил руки на груди; я чуть ли не видела, как гнев бьет лучами у него из глаз.

Я плюхнулась на кровать, подумать. Когда живешь в северной Калифорнии, где психоделические развлечения так никогда и не вышли целиком из моды, первым делом думаешь о наркотиках. Но псилоцибиновые грибы я в жизни видела, и они были совсем не похожи на те, ярко-желтые, которые я выкинула к соседу в бак.

Я пристально посмотрела на него.

– Какие-такие дары?

– Дары земли, – ответила Лили.

У меня на комоде стоит тиковая шкатулка с украшениями – Лили поднялась из нее, по колено в бусах.

При виде нее я невольно улыбнулась. Мальчик-фэйри был злой и колючий, а вот Лили всю будто сделали из бриллиантов, словно нежная фантазия Аннализы вдруг взяла и ожила.

– Иногда смертным снится правда, – сказала она.

– И эти грибы…

За спиной у нее раскрылись крылышки; Лили вспорхнула из шкатулки наверх, к своему кавалеру.

– Они даруют сны, – она приземлилась перед ним, все так же глядя на меня. – Иногда сны открывают двери.

– Куда? – спросила я с некоторой тревогой.

Мальчик-фэйри шагнул к ней, обнял сзади и принялся целовать шею сбоку. Ресницы Лили затрепетали, глаза закрылись, и она прислонилась к нему. Его руки пробежали по бокам, скользнули вперед, потом вверх по мерцающей всеми цветами ткани и накрыли ее груди.

То, как он касался ее… как такое злобное существо может быть вместе с тем таким нежным? Я смотрела на них. Лили открыла глаза и повернулась к нему. Желание вспыхнуло в ней, словно где-то внутри загорелось пламя, затанцевало, прянуло к нему, потом прочь, увлекая его за собой, приглашая ощутить этот жар. Его зеленые глаза сделались яркими, как изумруд. В нем это было похоже на оголенный провод, вибрирующий, звучащий, отвечающий – все готовое, туго натянутое и стремящееся к ней.

Они обвились друг вокруг друга руками и ногами с таким одинаковым выражением лиц, что на мгновение будто превратились в близнецов. Я не знала, как это назвать, какое слово тут подойдет… но я понимала: сейчас они оба стали частью биения, более древнего, чем даже их род, истекающего из самой земли с незапамятных времен. И вот так, глядя на них, я почувствовала, что во мне сейчас что-то разорвется – так мне хотелось того же.

Звук телефона из кухни вырвал меня из этого состояния. Кажется, я снова подглядывала за чужой близостью. На сей раз мне даже в голову не пришло попросить их уйти.

– Простите, – прошептала я и пулей вылетела из комнаты.

Мама протянула мне трубку.

– Кейт спрашивает, не посидишь ли ты с Аннализой в следующую пятницу вечером. Кстати, Аннализа тоже хочет тебе что-то сказать.

Я сказала тете, что да, следующая пятница, отлично, и она пустила к телефону ребенка. В последнее время Аннализа просто тащилась от разговоров по телефону. Ее папа говорил, что она махнула из четырех прямо в четырнадцать.

– Привет, Черри.

– Привет, Аннализа. Ты чего хотела?

– Знаешь что? Вчера вечером, после того как я пошла спать, я видела, как феи танцуют.

Мне стало малость не по себе.

– Ты их во сне видела?

– Нет, – сердито сказала она. – Я была там, где танцуют феи. Это был такой красивый сад с розовыми цветами, и кругом были оранжевые, красные и желтые листья, и они все падали, падали…

Прошла неделя. Я встречала Робби в школе, но это было так, мимоходом. Фэйри больше не показывались, и ни один из нас о них в разговоре не упоминал. Мы в основном вместе обедали и временами осторожно обжимались. Ну, и назначили свидание на вечер субботы.

А вечером пятницы я снова отправилась сидеть с Аннализой. К счастью, Хилари там не оказалось.

– Значит так, Аннализа, – заявила я примерно через минуту после того, как за тетей и дядей захлопнулась дверь. – Мне нужно расспросить тебя про фей.

Она подтянула повыше розовый, в цветочек, рукав и показала браслет из розовых бусинок и серебряных сердечек на запястье.

– Когда я вырасту, я стану феей, – торжественно заявила она.

Еще неделю назад меня бы это чрезвычайно умилило. Сейчас я перепугалась.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что я так хочу. И потому что феи меня любят.

– Ты их видела с прошлого уик-энда?

– Нет. Я их с тех пор не звала, – объяснила она.

– Аннализа, я думаю, в ту субботу две феи из твоей комнаты отправились со мной ко мне домой. Я их видела у себя в комнате.

Аннализа поглядела на дерево за окном.

– Обычно они не дают большим себя видеть. Может, ты им тоже понравилась.

Уж что-что, а мне так не показалось. Я ей все выложила про Лили и мальчика-фэйри.

Аннализа стянула через голову топ, чтобы можно было надеть другой.

– Его зовут Лён, – сообщила она, выкапывая розовую флисовую толстовку с капюшоном из одной из одежных куч, равномерно распределенных по полу. – Они с Лили любят друг друга. Он поет для нее, и тогда она приходит, и они иногда обнимаются, а иногда танцуют.

– Ты мне сказала по телефону, что была в саду, где танцуют феи.

Ага, а когда я стала расспрашивать дальше, живо сменила тему.

Аннализа серьезно кивнула.

– А как ты туда попала?

– На минивэне.

Тут я немного расслабилась: на минивэне ездила Кейт. Аннализа явно что-то из этого выдумала.

– Это фейский минивэн из розовой жемчужины, – невозмутимо продолжала Аннализа. – Бензин ему не нужен. Его везут две белые лошадки, а влезает в него шесть фей и еще я.

– А феям нужно ездить на детских сиденьях и пристегиваться? – саркастически осведомилась я.

Увы, сарказм от Аннализы просто отскакивал.

– Нет, они им не нужны, – сказала она. – У лошадок не бывает аварий. А крыша у него из луны. Феи любят луну. Ты сделаешь мне омлет с сыром и клубникой?

Я решила, что это, пожалуй, грубовато, но Аннализа бывает очень решительна, когда чего-то хочет, так что я сделала ей омлет, и она его съела. Потом мы построили фейскую крепость из стола и одеяла, но феи почему-то не явились. Аннализа пришла к выводу, что они сейчас наверняка в своем «розовом бриллиантовом замке», и бросила крепость ради «Мэри Поппинс» на видео (в девяностый раз). После кино она выбрала книгу, чтобы я ей почитала. Книга оказалась не про фей. Я даже пошла, поискала, но не нашла вообще ни одной книжки про фей.

– Куда подевались все твои книги про фей? – спросила я.

– Не знаю, – зевнула Аннализа. – Прячутся, наверное.

Так что я почитала ей сказку про котика, который хотел быть пожарным. Уверенная, что никакой полезной информации я из девчонки больше не вытяну, я все равно решила задать еще один, последний вопрос, пока она не уснула:

– Раз ни одна из нас больше не видела фей всю неделю, может, это значит, что они улетели?

– Нет, – ни секунды не колеблясь ответила Аннализа. – Они просто заняты. Но они вернутся.

К субботнему вечеру я уже была нервная как никогда в жизни. Все утро я проторчала в библиотеке – читала про фэйри, – и то, что я узнала, меня совершенно не обрадовало. В некоторых книгах говорилось, что фэйри – это духи мертвых. В других – что они падшие ангелы или раса древних богов. Иногда фэйри дарили подарки, но в основном сводили людей с ума или воровали их детей. Еще у них была милая привычка заманивать смертных в свою страну, так что никто их потом больше не видел. Если человеку и удавалось выбраться назад, он обычно обнаруживал, что прошли сотни лет, и весь его привычный мир давно канул в забвение. Впрочем, решительно вся литература соглашалась в одном: злить фэйри – себе дороже. И было еще одно общее место, на которое я обратила внимание: те из смертных, которым повезло пережить встречу с фэйри, до конца своих дней потом мечтали увидеть их еще хотя бы раз.

Кроме того, меня, конечно, беспокоил Робби. Когда он снова пригласил меня на свидание, я поняла, что и думать нечего отказать – так меня разбирало любопытство. А все дело в этой текучей, живой штуке, что между нами образовалась. Закрыть на нее глаза я уже решительно не могла.

В общем, я приняла ванну, вымыла голову и перемерила шесть разных сочетаний одежды. Общение с Аннализой явно даром не прошло: в итоге я остановилась на короткой узкой сиреневой юбке, черном топе и черном же вязаном кардигане. А, еще на сандалиях целиком из ремешков и на платформе.

Я как раз наклонилась к зеркалу и вдевала сережки, когда увидела его отражение. Лён стоял на подоконнике и пристально меня разглядывал. В голову мне, разумеется, тотчас же пришла мысль, которую я вычитала утром в библиотеке: когда люди встречаются с фэйри, для первых это редко кончается хорошо.

– Почему ты все время сюда приходишь? – осведомилась я, стараясь не выдать, насколько была испугана, и вместе с тем не обидеть гостя. – Объясни мне.

– Смена сезонов, – ответствовал он.

Я чуть было не ляпнула: ты мне, мол, с этим заканчивай! Какое отношение это имеет к вопросу? Однако что-то в его взгляде остановило меня: в кои-то веки в его глазах не было ни насмешки, ни злости, ни требовательной наглости.

– Смена сезонов, – повторил он. – Ни смертный, ни фэйри не может их удержать.

Он вытянул руку, и три листа – алый, рыжий и золотой – полетели через комнату. Их словно подхватил танец: они кружились и кружились, не касаясь пола, несомые по нескончаемой спирали ветром, какой в силах вызвать только магия.

– Как красиво, – вырвалось у меня.

– Как оно и должно быть, – эхом подхватил Лён. – Всегда.

Что-то в том, как он на меня смотрел, заставило меня устыдиться.

– Прости, что я выкинула ваши грибы, – сказала я… и тут мне в голову пришла идея. – Если ты дал мне их специально, это значит, что я должна была увидеть какой-то особенный сон?

– Теперь этого сказать нельзя, – Лили оседлала красный диск на моем «мобиле» и теперь каталась на нем, как на качелях в парке аттракционов.

Он плавал под ней вверх и вниз; «мобиль» вертелся каруселью ярких спектральных цветов.

– Иногда сны открывают двери, – продолжала она. – А иногда сон – это фонарь, что освещает тебе путь.

– Так что я теперь заблудилась и застряла, – подытожила я, чувствуя страх пополам с печалью.

Мысль о смертных, которые разозлили фэйри и заблудились навеки между мирами, решительно отказывалась покидать голову.

Лили склонила изящную головку набок. Глаза у нее были холодные и серебряные, как изморозь.

– Может статься.

В дверь позвонили. Я подскочила и скорее глянула на часы. Это наверняка Робби.

– Приведи его к нам, – сказала Лили.

У меня словно что-то упало в животе.

– Нет. Я знаю, что разозлила вас, и сожалею об этом, но наказывать его за то, что сделала я, просто нечестно.

Робби позвонил снова, и я возблагодарила свою счастливую звезду, что дома никого нет, и кроме меня, его явно никто не впустит. Да, я просто не стану открывать, и тогда он уйдет, просто уйдет.

– Двери должны отвориться, – провозгласил Лён.

Через секунду я услышала, как входная дверь открылась. Робби позвал меня по имени. Я не ответила, просто послала ему отчаянный мысленный зов: не входи! Не подходи! Поворачивайся и беги со всех ног!

Полезная вещь эти мысленные штуки, когда имеешь дело с фэйри: Робби направился прямиком к моей комнате и постучал.

– Я еще не готова, – пискнула я. – На самом деле я себя плохо чувствую! Робби, нам придется все отменить… Я не могу пойти…

– Врунья! – голос Льна был чистое, неразбавленное презрение.

Лили уже больше не качалась на «мобиле». У меня на кровати есть плюшевый кот по имени Кенни – так вот, она восседала, скрестив ноги, как раз у него между ушами.

– Двери должны отвориться, – приказала она, и моя собственная дверь, до того крепко запертая, послушно распахнулась настежь.

Робби шагнул в комнату. На нем были черные джинсы, черная футболка, плюс гитара на спине.

– Черри? У тебя тут все окей?

Потом его взгляд перескочил с меня на Лили и Льна, и тут же вся краска сбежала с лица, а в глазах снова мелькнуло то самое выражение… только на сей раз я поняла, что это было. Узнавание.

– Ого, – произнес он едва слышным шепотом.

Двигаясь очень осторожно, он снял гитару, прислонил ее к стене, подошел к моей кровати и сел. Лили и Лён переместились в пятно света от бра у меня в изголовье и встали прямо над Робби, словно собирались судить его.

– Я… – он набрал воздуху. – Я вас уже видел, раньше.

– Ты… что?! – воскликнула я.

– …когда мне было четыре, – закончил он.

Я почувствовала себя так, будто меня предали… будто я застала его с другой девчонкой.

– Ты же говорил, что ничего не знаешь о фэйри.

– Я почти умирал, у меня было воспаление легких, – он все еще не отрывал глаз от этой парочки. – Все эти годы… я думал, что это был бредовый сон под температурой.

– Иногда смертные видят правдивые сны, – заметила Лили.

– Ты что, звал их, как Аннализа? – обвиняюще вопросила я.

В первый раз с тех пор, как вошел в комнату, Робби перевел взгляд на меня. Когда он снова заговорил, голос у него чуть-чуть дрожал – а ведь раньше за ним никогда такого не водилось.

– Когда мне было четыре, мои родители крупно поссорились. Мама так расстроилась, что бросила младших детей с отцом, схватила меня и уехала в Йосемите[61]. Она выросла в холмах, всю жизнь ходила там в походы, так что первый инстинкт у нее был сбежать куда-нибудь на природу, подальше от цивилизации. Я почти ничего об этом не помню – только что на третью ночь, когда мы были за много миль от всех дорог и стоянок, меня свалила та лихорадка. Я весь горел. Мама не могла оставить меня и сама пойти куда-то за помощью, а нести меня было слишком тяжело. Я помню только, как она качала меня на руках, плакала, говорила, что я умираю, и это она во всем виновата, и молилась горам и деревьям, чтобы они нам помогли… – Он криво улыбнулся мне. – У отца семья строго католическая. Они молятся всем святым, про каких ты в жизни слышала… а вот мама молилась деревьям и камням.

– И фэйри? – подсказала я.

Робби вздохнул, выровнял голос.

– Я, наверное, так и заснул у нее на руках. Потому что проснулся потом посреди ночи: мама была в отключке, а над горами висела полная луна. Не знаю, зачем, но я вылез из спального мешка. Мы встали на полянке среди хвойных деревьев – дугласовых пихт, кажется, – и луна светила так ярко, что кругом было все видно. Я насмотрелся всяких зверей той ночью: и койота видел, и норку, и рысь. Пуму видел, ястребов и орлов, и большущих филинов, и целое семейство медведей. Все они вышли, показались мне и никто не напугал. А потом я увидел вот их, – он кивнул на фэйри. – Там были эти двое и еще другие. Много других. Я смотрел на них и знал, что мне ужасно плохо… я подумал, что… – Робби закрыл глаза, но все же выдавил следующие слова. – Я был не в себе от температуры. Я подумал, что они пришли меня забрать… но тело как-то оставят, так что мама утром найдет меня – мертвого.

– Иногда мы так и делали, – тихо сказала Лили. – Но не с тобой.

– Так что, вы пришли за ним сейчас? – воскликнула я, совершенно перепуганная.

Но ответил мне Робби.

– Они спасли мне жизнь, Черри. Они сотворили какую-то… – магию, наверное, и температура спала, и вот, я до сих пор здесь.

– Мы не могли дать тебе умереть, – сказала ему Лили. – Нам нужна твоя музыка. Ты должен играть песни гор и деревьев, песни диких созданий, которые пришли к тебе тогда.

– Я перед вами в долгу, – сказал он негромко, но твердо.

– Не говори этого! – взмолилась я: все прочитанные утром истории обвалились на меня эдакой панической кучей. – Это значит, что они могут прийти и потребовать долг. Они заберут тебя под холм, чтобы ты им играл, и ты решишь, что это концерт минут на десять, а потом выйдешь наружу, а тут сто лет прошло, и мы все уже умерли, и…

– Ты снова выказываешь нам неуважение? – сурово осведомился Лён.

Я стремительно заткнулась. Все и так плохо, а я сейчас сделаю еще хуже. Робби и фэйри – а, может, еще фэйри и Аннализа – связаны друг с другом. Фэйри пришли в его жизнь, когда он был еще совсем крошкой, и, судя по всему, больше не уходили. И с Аннализой они, видимо, тоже останутся? И что мне, спрашивается, делать посреди всего этого? А может, я специально влипла в эту историю, потому что… могу менять ход вещей?

– Слушайте, – сказала я. – Я понимаю, что вы спасли Робби, и теперь он вам за это обязан. Но нельзя ли заключить другую сделку? Я хочу сказать, что если я вам дам…

Я дико заозиралась вокруг, ища, чтобы такое предложить.

– Вы можете что угодно здесь взять, – закончила я, поняв, как мало у меня ценного. – Мои украшения? «Мобиль»? Тебе же понравилось на нем кататься…

– Мы не хотим его забрать, – оборвал меня Лён. – Никакой платы он нам не должен. И все же каждому из вас предстоит что-то отдать.

– Ты, – Лили обращалась к Робби, – должен и дальше создавать музыку.

– Я буду, – сказал Робби. – Играть на гитаре – это все, чего я хочу. – Он быстро и застенчиво улыбнулся мне. – Ну, большую часть времени хотя бы.

Лён пригвоздил меня своим зеленым лазерным взглядом.

– А что девчонка?

Я попыталась придумать, что сказать в свою защиту. Моих вещей они не хотели, а что еще я могу отдать, я не знала.

Тут Робби молча встал и взял гитару. Он вынул ее из чехла, уселся на стул перед письменным столом и начал играть – то, что играл неделю назад у Аннализы. Я узнала эти звуки, такие нежные и ритмичные поначалу, и то, как они развивались и становились сильнее. Но в этот раз песня зашла дальше. Робби играл все быстрее и жестче, пока музыка не воспарила, как что-то свободное, дикое, а потом снова ослабил напор, зазвучав с такой беззастенчивой нежностью, что я внезапно поняла, что глотаю слезы.

И все это время листья кружились под музыку, а оба фэйри танцевали. Они двигались так, словно музыка жила в них, внутри, и ноты заставляли их маленькие тела гнуться и качаться. Робби играл желание, и его игра текла в нас и сквозь нас; музыка превращалась в дыхание, в пульс, в кровь.

Но вот Робби закончил, и последний аккорд повис в воздухе, изнывая от тоски и жажды. Лили стояла в кольце рук Льна, прильнув к нему. Оба, кажется, были на седьмом небе.

– Эта песня… – сказал Робби. – Я ее получил от Черри.

– Чего? – не поняла я.

Он, что ли, лжет, чтобы меня защитить?

– Это ты, – просто сказал Робби. – Вот эти аккорды – это то, что я чувствую, когда ты рядом. Это лучшее, что я могу сделать… чтобы в музыке выразить то, что я вижу в тебе.

Я стояла и дрожала.

– Вот что я думаю об этой девушке, – сказал Робби, и его темный взгляд встретился с зеленым Льна. – Она… – тут его голос разом охрип. – Она многое для меня значит.

– Ты видишь в ней красоту, – нежно произнесла Лили.

Робби кивнул и перевел дух.

– А ты видишь это в нем? – спросила меня фея.

– Иногда мне кажется, что я больше ничего и не вижу, – созналась я, словно плавая в каком-то алом тумане.

Робби был для меня сама красота и тепло, и волненье в крови, и я больше ничего на свете не хотела, кроме как ощущать в нем это солнце.

– Вот это ты и можешь отдать, – сказал Лён. – А еще ты должна дать ему свою правду.

Робби поднял черную бровь.

– Он это о чем?

Я заколебалась. Этот разговор не из тех, какие хочется вести при свидетелях, но особого выбора феи мне не оставили.

– Есть причина, что я от тебя отшатнулась, – объяснила я Робби. – Я еще никогда ни с кем не была.

– Но Мора…

– Врет. Я сама дала ей распускать эти слухи, – поспешно добавила я. – Тот парень из колледжа в Сан-Диего… мы с ним играли с мини-гольф. Очень крутое свидание.

– Что, правда? – в уголке его рта затеплилась улыбка.

Я кивнула.

– Прости, я соврала. И прости, что ничего не знаю о сексе. И да, я тебя хочу, но не уверена, что…

Лён и Лили взмыли в воздух. Лён ехал верхом на багряном листе, а Лили – на золотом. Мы умолкли и только смотрели, как они описывают круги по комнате – такие изящные, совершенные создания.

– Сезоны сменяют друг друга, – напомнил нам Лён, и от его голоса в комнате пахнуло эвкалиптом. – Листья опадают, как им и должно, в свой срок.

– С незапамятных времен, – подхватила Лили, и они устремились к окну. – Все это – дар. Примите его с почтением.

Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись с глаз. Потом Робби подошел и взял мое лицо в ладони.

– Все хорошо, – сказал он. – Мы не станем торопиться. Или вообще не станем. Или…

– Я знаю, – ответила я.

И я действительно знала.

Посвящается Даниэль Рид Лорд, которая умела звать фэйри.

Когда Эллен Стейбер было восемь, тетя Долли подарила ей «Золотую книгу волшебных сказок», переведенную с французского Мари Понсо и с иллюстрациями Адриенны Сегюр. Это были чары, которые так больше никогда и не развеялись. С тех самых пор Эллен влюблена в сказки, мифы и фольклор. На сегодняшний день она уже опубликовала более тридцати пяти книжек для детей и подростков, и большинство из них черпает вдохновение из мифов и мира сверхъестественного. Ее короткие произведения появлялись во многих сборниках взрослых сказок от Датлоу и Виндлинг (например, в The Essential Bordertown под редакцией Терри Виндлинг и Делии Шерман). Эллен получила две премии «Золотой воздушный змей», а ее рассказ для подростков The Shape of Things вышел в одном из выпусков «Лучших фэнтези и страхов года». Недавно Эллен закончила свой первый взрослый фэнтези-роман, где речь пойдет о волшебных драгоценных камнях (книга выйдет в издательстве «Тор Букс»).

Больше информации об Эллен Стейбер вы найдете на ее сайте www.ellensteiber.com.

От автора

Вскоре после того, как Эллен и Терри попросили меня написать рассказ для этой книжки, я отправилась в гости к моим сестрам в Беркли (штат Калифорния) и обнаружила, что все три моих племянницы без ума от фей. Шестилетняя Саманта обожала книги Сисели Мэри Баркер, а еще у нее была маленькая кукла, Цветочная Фея, которую она носила с собой везде. Трехлетняя Мари взяла моду носить пару прозрачных крылышек, а четырехлетняя Даниэль по секрету призналась мне, что они с подругой (которая куда симпатичнее Хилари) звали фей, живущих на дубе у нее за окном (при этом непременно надо было орать во все горло), и тогда к Даниэль прилетали девочки-феи, а к подруге – мальчики. И да, они пахли. Это было идеальное начало рассказа, я тут же это поняла. Мои глубокие благодарности моим сестрам, их мужьям и дочкам за то, что разрешили мне позаимствовать и адаптировать столько деталей из их частной жизни.

Что до основной темы этой истории… фэйри всегда были связаны с тем, что запретно. Может быть, именно поэтому во многих легендах и балладах о них присутствует элемент искушения, соблазна. Фэйри – не только трикстеры и похитители маленьких детей. Они – это эрос. И когда я увидела, что моя Черри заблудилась между страхом перед собственной сексуальностью и ощущением ее силы и магии, я подумала, что было бы интересно призвать фэйри и посмотреть, что они могут ей сказать по этому поводу.

Эллен Стейбер

До самой сути

[62]

Пятнадцать лет я отрицал это, но теперь, наконец, признаю: я, Сова из рода Имбирной, – наполовину человек и куда в большей степени сын своего отца, чем я думал.

В моем поколении фэйри человеческая половина есть у каждого. У всех нас – один отец, и он – человек. И мы никогда об этом не говорим.

Племя фэйри уже вымирало, когда пришел наш отец – заколдованный посланник нашего мертвого короля. Целых три сотни лет до того в подземной стране не видали детей, кроме рожденных от человеческих женщин. Но от отцов им доставались лишь жалкие крохи дара. Наверху, среди людей, где полукровки обычно и оставались, этого хватало с лихвой; но с теми немногими, кто приходил в наши земли, обходились как с низшими существами – слугами, а то и рабами.

Среди фэйри у меня не было других ровесников, кроме единокровных братьев и сестер. Отцовская доля крови ни в одном из нас не бросалась в глаза. Все мы были прекрасны и искусны – точь-в-точь настоящие фэйри: ни человечьего смрада, ни человечьих изъянов в лице и теле. Обликом почти все мы удались в матерей, между собою были несхожи, а силой дара не уступали чистокровным. Фэйри признали нас как новое поколение.

Как и все, я полагал, что полукровки, родившиеся наверху, не стоят даже того, чтобы взглянуть на них дважды. Замечал только, что они другие. Низшие. От них странно пахло, да и внешне они, большей частью, были далеки от совершенства. Годились разве что для кухни, для стирки, для грязной работы. Годились – так и быть! – для того, чтобы сновать между нами незаметно и неслышно, как тени.

* * *

Когда я был маленький, мать часто пела над колыбелью о том, каким был мой отец. Она любила его. Она его так и не забыла. Она жалела, что он никогда не вернется. Я принимал это все за человечьи сказки из тех, какими пугают детей, и не верил ни единому слову. Другим детям, с которыми я играл, матери ничего подобного не пели.

Мое поколение учили так же, как и всех, кто рождался до нас: заниматься тем, что нам интересно; развивать свои дары; выбирать себе учителей самим.

Мать обучила меня основам магии и искусства выживания, но моим любимым наставником стал Золотой, ведавший языки и обличья зверей и птиц.

Мать не обрадовалась, когда узнала, какой я для себя выбрал путь: учиться менять обличья означало признать наше родство с низшими существами, и те из нас, кто был особо подвержен предрассудкам, презирали это искусство. Однако отговаривать меня она не стала. Она поняла, что в этом и состоит мой дар.

Мы с Золотым поднимались вверх по тоннелям и выходили через врата в верхний мир – туда, где небо меняет цвет, отчего воздух становится то холоднее, то жарче, а вода не только течет ручьями и реками, но подчас и льется с небес. Мы бродили по пустошам, лесам и болотам, встречались с обитателями звериного царства и пытались убедить их сделать то одно, то другое. Золотой лучше всего умел говорить с волками и лисами. Мне же легче давался птичий язык. Золотой научил меня многим низшим наречиям, а языку кошек научился вместе со мной (хотя кошки, что большие, что маленькие, все равно нечасто до нас снисходили, даже когда мы начали говорить без акцента).

Больше всего на свете я мечтал говорить с лошадьми.

Я хотел стать конем или хотя бы обзавестись собственной лошадью. Я знал, что с людьми они связаны особыми узами – не так, как другие животные. Они ведь такие большие и сильные – и все же позволяют людям использовать их и ездить на них верхом! Я хотел познакомиться с какой-нибудь лошадью, узнать ее поближе и прокатиться на ней. Я хотел понять, почему они соглашаются служить тем, кого без труда могли бы затоптать насмерть.

На мое несчастье, лошади жили с людьми. Золотой говорил, что по другую сторону мира, в местах, где много песка, дикие лошади бегают сами по себе на воле. Но в ту часть света из нашей подземной страны не вели ни одни врата.

Будь его воля, Золотой не дал бы мне и шагу ступить в населенные земли, но лошади не шли у меня из головы. Выходя наверх, я так и рвался к проезжей дороге, ведущей к городу через лес. На тракте всегда было людно. Из окрестных деревень лошади тащили на рынок телеги, груженные фруктами, мукой и овощами. Проезжали гонцы, проходили конные отряды. Шли караваны под охраной верховой стражи; сами путешественники тоже ехали верхом или вели коней в поводу. Торговцы и ремесленники правили крытыми фургонами – кто направлялся в город, кто из города.

Я прислушивался ко всем – и к маленьким пастушьим собачкам, которые бегали кругами и покусывали за бока овец и коз, не давая разбежаться стаду; и к коровам, жевавшим жвачку; и к кошкам проезжих лудильщиков, и даже к людям, но больше всего – к лошадям. Их рассказы о странствиях, о траве и воде, о сражениях, скачках и всадниках я понимал лишь наполовину. Но голоса у них были тихие и чудесные.

Золотой не одобрял моего интереса к лошадям. Слишком уж тесно они были связаны со всем человеческим. Приходилось тайком выкраивать для этого час-другой, когда он давал мне совсем другие задания. Чаще всего я отправлялся в трактир «Перо», что стоял в одном дне пути от города (если ехать верхом), и наблюдал там за человеческими мальчишками на конюшне. Они меняли и чинили удила и вожжи, седлали и расседлывали лошадей, скребли их и чесали, кормили и поили, вынимали камешки и засохшую грязь из копыт. Когда становилось слишком грязно, они стелили на пол солому и чистили стойла. И ночевали они тут же, с лошадьми, – на сеновале над конюшней.

Поначалу меня так и воротило от человеческой вони, но в конце концов я притерпелся. Как-то раз, морозным вечером, предвещавшим скорую зиму, Золотой отправил меня изучать, как ведут себя по ночам олени. Я же снова побежал к «Перу», забрался в кусты у ограды и увидал одну из трактирных кошек – беременную и голодную. Я принес ей свежеубитую крысу.

– Как мне подобраться поближе к лошадям? – спросил я шепотом, присев рядом на корточках.

– Пока от тебя воняет фэйри – никак, – ответила кошка.

– А что не так с моим запахом?

– Все мы знаем, что от вашего племени добра не жди, – сказала кошка. Крысу она уже почти доела и начала отодвигаться от меня бочком.

– Я не причиню вам зла. И им – тоже.

Кошка прижала уши.

– Слишком уж часто неосторожные животные пропадают за волшебными вратами. И больше уже не возвращаются.

Я обхватил руками свои колени в зеленых чулках и крепко задумался. Действительно, я встречал разных животных под землей – кошек, собак и даже выводок лисиц, обитавший в одном из карманов медленного времени, где жила моя тетка. А у королевы была конюшня с лошадьми, но ее защищали такие сильные заклятия, что мне ни разу даже близко не удалось подобраться. Всякий раз меня отбрасывало прочь: я приходил в себя на какой-нибудь дальней окраине подземной страны и совершенно не помнил, как там очутился.

– Я просто хочу поговорить с ними. Я не собираюсь их красть.

– А я прекрасно знаю, чего стоит слово фэйри, – возразила кошка.

Может, она и права. Может, мне надо просто обзавестись собственной лошадью – и уж тогда-то я смогу говорить с ней, сколько пожелаю.

– Как ты думаешь, не найдется ли среди них такой, которая предпочла бы сменить хозяина? – спросил я кошку. – Сомневаюсь, что люди так уж добры к ним. Люди бьют их палками и вожжами. Люди заставляют их работать, даже когда лошадь уже слишком старая и усталая. Неужели не найдется ни одной лошади, которая согласилась бы уйти со мной?

– Может, и найдется, – сказала кошка. – Я вообще-то с лошадьми не разговариваю. Слишком уж многое они позволяют человеку. Пойди к ним сам и спроси. Но сначала подыщи себе другой запах, безопасный. А не то петух закукарекает, собаки залают и даже мыши запищат на тебя, как только учуют. Спасибо за крысу.

И кошка ускользнула во тьму.

Безопасный запах? Золотой уже научил меня двум превращениям: в сову и в волка. Где-то в глубинах бездонного колодца нашей истории таились союзы с животными, в которые мы вступали, чтобы обрести особые силы. Так что в жилах у большинства из нас течет толика звериной или птичьей крови, хотя многие и пытаются это отрицать и почти никто не учится с этим работать. На своей ступени обучения я умел превращаться только в тех животных, которые были в числе моих кровных предков, а из них только двое покамест оставили достаточно ясный след, чтобы я смог изучить их.

Я углубился обратно в лес на пол-лиги, отыскал удобное местечко на дереве и вызвал из себя сову. Вместе со мной и сама ночь сменила облик, преобразившись в океан огней и теней. Все звуки и образы стали ярче, насыщенней, резче. Непроглядной тьмы не осталось; небо сверкало искрами света, и я видел всё совершенно ясно, хотя перестал различать цвета. Я расправил бесшумные крылья, взлетел и поплыл по воздуху, приглядываясь и прислушиваясь: не пробежит ли кто внизу, между деревьями, не запищит ли в траве добыча? После превращения всегда очень хотелось есть.

Подкрепившись парой лесных мышей и полевкой, я вернулся к трактиру. Пахло ли от меня фэйри и теперь, в совином обличье? Я не понимал.

Я принялся просеивать запахи. Чувства, которые они у меня вызывали, тоже стали другими: многое теперь пахло гораздо привлекательнее, чем прежде, а кое-что из того, что раньше казалось приятным на нюх, стало вызывать отвращение. От конюшни пахло приятно, потому что там водились мыши, крысы, а, может быть, и птенцы.

Я влетел в открытую дверь сеновала. Шуршание мышей в соломе привело меня в настоящий восторг, но не помешало чутко прислушиваться к человеческим и лошадиным звукам и запахам и к бренчанью упряжи, развешанной этажом ниже. Я устроился на одной из балок, откуда можно было заглянуть прямо в стойла. Подо мной стояли лошади. Лошади! Теплые, огромные, источавшие запах сена и пота – и свой собственный дикий аромат: так пахнет не выделанная кожа, а живое существо, способное бегать. Была ли и во мне лошадь? Этого я не узнаю, пока не поговорю с ними, пока не почувствую, насколько глубоко откликается их язык. Из клюва моего невольно вырвалось громкое «У-ух!» – я подобрался к лошадям так близко, как никогда, и был просто счастлив. Кто-то из парней, возившихся на конюшне, задрал голову.

– Сова, – сообщил он остальным.

– Птица смерти! Гони ее отсюда! – закричал другой.

Вдвоем они забрались на сеновал, достали из карманов по пригоршне камней и принялись швырять их в меня с криками:

– Убирайся с нашей конюшни! Хочешь напророчить кому-то смерть – лети к другим!

И я полетел прочь. Было больно – там, куда попали камни. Я разыскал свое дерево и уселся на ветку. Итак, сове никто не обрадовался – пусть они и не признали в ней фэйри. Но волку бы обрадовались еще того меньше. Собаки, эти испорченные волки, живущие с людьми, ненавидят своих диких родичей, а люди волков просто боятся. Когда я только научился превращаться в волка, я, бывало, шутил шутки над путниками, устроившими в лесу привал: пробирался к ним в лагерь и пугал до полусмерти, так что люди разбегались, побросав свои костры, лошадей и пожитки. Но Золотой узнал о моих проделках и велел прекратить. Сказал, что из-за этого могут пострадать другие волки.

К тому же, лошади тоже волков терпеть не могли. Они меня к себе не подпускали, даже когда люди убегали, бросив их на произвол судьбы.

Забравшись обратно в шкуру фэйри, я спрыгнул с ветки и сотворил поисковые чары, которые привели меня к месту ночевки оленей. Остаток ночи я наблюдал за ними с дерева. Беспокоил ли оленей мой запах? Ничуть. Под утро я слез на землю и подошел к ним. Они не испугались: никто не побежал и никто не попытался отогнать меня прочь. Самый молодой даже не стал увертываться от моей руки.

Хенна, моя сестра и подруга, любила оленей, хотя и не могла принимать их обличье. Дар ее заключался в другом: она ткала новые вещи – почти что из ничего.

Я поговорил с этими оленями, но так и не понял, почему Хенне они нравятся. Слишком уж густо их суть была замешана на страхе: они знали, что многие другие видят в них только пищу. Ну и что за удовольствие быть существом, которому вечно приходится спасаться бегством?

Когда рассвело, я направился домой, недоумевая, зачем Золотой заставляет меня изучать таких животных, как эти.

Ответ оказался прост: Золотой хотел, чтобы я изучил всё и вся. Он налил мне малинового чаю с амброзией – сладкого, терпкого и бодрящего, и мы сели у пылавшего в очаге зеленого огня, над которым свисали с потолка связки трав верхней земли.

– У тебя впереди много времени, Сова, – сказал Золотой. – Века и века. Любое знание, которое ты усвоишь сегодня, может сослужить тебе в будущем добрую службу. Никогда заранее не знаешь. Да, мы живем в мирное время, но представь, что на нас нападут враги или вспыхнет восстание. Такое случается. И на этот случай тебе надо знать не только тактику волка и совы, но и тактику оленя… и тактику крота, и муравья, и улитки. Ты не знаешь, на что способен враг; ты не можешь предугадать, что тебе пригодится. Поэтому учись всему.

После чая и беседы я пошел домой, к матери, – в дом, над которым раскинулось наше подземное небо, не подвластное погоде и не отделяющее день от дня с такой непреложностью, как небо верхнего мира.

Как же мне подобраться к лошадям? Мышь или крыса сумела бы подойти близко, но на нее могут наступить. Куры тоже спокойно к ним подходят, но курицу запросто может схватить и зажарить себе на ужин какой-нибудь человек. Даже если б я мог превратиться в крысу, мышь или курицу (а я не мог!), все равно не хотелось становиться кем-то, на кого все охотятся.

Раньше я уже пытался освоить превращение в кошку, но так и не обнаружил в себе кошачьего наследия. Может, когда-нибудь я научусь преображаться и в таких животных, от которых не унаследовал ничего, но для этого надо подрасти, набраться знаний, мудрости и опыта. Может быть, лет через сто… Но я-то хотел лошадей прямо сейчас!

Я лежал на своей шелковой перине, вдыхал запахи трав из верхнего мира (Золотой поделился со мной своими запасами, чтобы я положил немного под подушку, – сказал, они обостряют ум) и думал. Какое животное может подойти к лошадям, не вызывая лишних вопросов?

Человек.

И человек у меня в родословной имелся, хотя всю свою недолгую жизнь я старался об этом забыть. Человек оставил в моей крови такой ясный след, что можно было не сомневаться: превращение пройдет легко и гладко.

При условии, что я это приму…

Я свернулся калачиком на перине и прижал к груди покрывало, сотканное из тончайшей паутины. Я так долго отказывался на это смотреть… Я заглянул в себя и увидел ту нить своей сущности, которую получил от отца. Она лежала вдоль позвоночника и поначалу показалась мне серой. Но потом я присмотрелся и увидел, как странно она мерцает и переливается всеми красками. Ничего похожего я у людей не видел.

Я потянулся к ней, почувствовал, как она тянется ко мне в ответ… и тут на меня внезапно накатила усталость. Немудрено: я всю ночь куда-то бегал, летал совой и за кем-то подглядывал. Я отправил отцовскую сущность обратно – туда, где она все это время пряталась, – и уснул.

* * *

Когда мы с Золотым снова отправились наверх, там уже сгущалась ночь. Изморозь покрыла берега ручья, затянула лужи хрустящей корочкой, опушила палую листву. Я поплотнее запахнул плащ. Когда-то, впервые увидев снег верхней земли, я в него просто влюбился. Он был такой белый! Можно было лепить из него снежки; можно было лечь – и он послушно уминался подо мной по форме тела; к тому же, он так чудесно преображал все вокруг, особенно в лунном свете! Я не сразу заметил, что холод опасен. Но теперь я знал о морозе, о снеге и льде все, что нужно. Я одевался тепло и экономил силы, чтобы в случае чего быстро разогреть кровь.

– Сегодня ты будешь наблюдать за древесными змеями, – сказал Золотой.

За змеями?

– Но они же залегли в спячку, учитель!

– Ну и что? Посмотришь, как они спят. Увидишь, как они хранят и сберегают тепло и силы. Это еще одна тактика, которая когда-нибудь может тебе пригодиться.

– Я хочу попробовать кое-что другое.

– Да ну? – Золотой придвинулся ближе, и глаза его вспыхнули. Вместо плаща он носил шкуру с длинным, густым мехом – таким же золотисто-рыжим, как и его собственные кудри, пышные, длинные и вечно спутанные. Я часто гадал про себя, была ли эта шкура частью его звериного «я» или он на самом деле снял ее с убитого зверя. – Ты нашел еще одно родовое животное?

– Да.

– И кто же это?

Я поднял руку, прикрываясь на случай, если он вздумает меня ударить, и прошептал:

– Человек.

Золотой уставился на меня: красные огни его глаз горели в тени лица.

– А! – только и сказал он.

Бить меня он не стал. Просто взял за руку и повел куда-то в чащу, прочь от ворот. Так мы и шли, пока не добрались до одной из его мастерских – поляны с подземным тайником, в котором мой учитель хранил корзины и стеклянные резаки для сбора трав. Это было секретное место: о нем знали только мы с Золотым.

– Я этого ждал, – промолвил он.

Сейчас в голосе его было больше от зверя, чем от фэйри.

– Что? Правда?

– Только от тебя, Сова. Больше ни один из тех, кто приходил ко мне учиться, не решился бы на такой шаг. Я знаю, что ты все время ходишь на дорогу и на трактирный двор.

– Я хочу поговорить с лошадьми.

– Повод не хуже прочих, – проворчал он себе под нос.

– Что?

– Ничего. Ты уже открылся своему наследию?

– Пока нет.

– Тогда сделай это сейчас, пока я рядом.

Я лег на грязный пол его подземного убежища и успокоил мысли. Я уже знал, где искать отцовское «я». Стоило только взглянуть на него, как оно потянулось мне навстречу… Стой! Погоди!

– Послушай, Золотой, а ты когда-нибудь встречал моего отца?

– Да.

– Какой он был?

– Трудный вопрос, Совенок. Он всегда был разным – с каждой женщиной становился другим, смотря чего она хотела. Но однажды он побывал у меня в гостях в перерыве, когда не принадлежал никому, – и то был единственный раз, когда я увидел его без волшебной личины. Я угостил его чаем и фруктовым хлебом.

– Какой он был? – повторил я свой вопрос.

– Очень молодой.

– Учитель! Я спрашиваю, какой он был?

Золотой рассмеялся.

– У меня было к нему столько вопросов! Кто он? Откуда он пришел? Почему мертвый король выбрал в отцы нашим детям именно его? Почему он на это согласился? Может, этот юноша отличался неуёмной похотью, только и всего? Неужели только это и требовалось от того, кому выпала честь породить для нас новое поколение? Обладал ли он хоть какими-нибудь достоинствами, которые мог передать своим детям? Тогда еще ни один из вас не родился, но трое были уже на подходе. А твоего отца я с тех пор так и не видел свободным.

– Но какой…

– Я застал его во дворце, когда только подошел к концу его срок с Вороной. Я видел, как она обняла его, поцеловала на прощанье и оставила в общем зале. В волосах у него было черное перо – ее подарок. Для нее он был темноволосым, высоким и сильным, с серебряными глазами. Она коснулась его щеки и ушла, а он переплавился.

– Переплавился… – повторил я.

– Прежние черты словно растаяли, и он стал таким, как прежде, до того, как это все началось. Я увидел юношу не намного старше тебя, кареглазого, с каштановыми волосами, красивого, но не такого интересного, как иногда бывают люди. Выглядел он… в общем, как многие и многие другие из его племени. Казался усталым и печальным. Я отвел его к себе, налил ему чаю и стал за ним наблюдать. Пока он не отведал моего фруктового хлеба, руки у него тряслись. Все те вопросы вертелись у меня на языке, но в итоге я так ни одного и не задал.

Я лежал и молчал. В конце концов Золотой заговорил снова:

– Кипрея уже искала его – и нашла у меня. Села за стол, подождала, пока он допьет чай. Он поблагодарил меня, потом повернулся к ней, улыбнулся и превратился в здоровенного верзилу, шире меня в плечах, беловолосого и с бородой до пояса. Ее глаза вспыхнули восторгом и затуманились. Она тут же увела твоего отца, и целых три месяца я его больше не встречал, а когда встретил снова, он уже был с Ячменной – а та превратила его в стройного и золотовласого менестреля.

– А каким он был для моей матери?

Золотой почесал нос и внимательно посмотрел на меня.

– Волосы у него были черные и густые, как у тебя. А глаза – желтые. Как у тебя.

У моей матери волосы были перечно-красные, а глаза – оранжевые. Я – один из немногих в своем поколении – не походил на мать и давно уже задавался вопросом, откуда у меня такая масть, но так и не спросил. Никто даже не намекал, что я похож на человека. На самом деле я немного смахивал на Выдру, приятеля моей матери.

– Выходит, я выгляжу как личина моего отца?

Быть не может! Чары меняют внешность, но не семя.

– Те из вас, кто не похож на матерей, выглядят такими, какими ваши матери желали видеть отца.

О подобной магии я слышал впервые.

– Откройся своему наследию, Сова.

Какому наследию? Той личине, под которой отец был с матерью, или его настоящему лицу? Я закрыл глаза и потянулся к той бледной переливчатой нити, что лежала вдоль позвоночника и досталась мне от отца.

Прежде я думал, что это лишь малая часть меня, на которую можно не обращать внимания. Но стоило мне открыться, как она пустила побеги и оплела меня всего целиком. Тонкие, ласковые лучи тепла пронизали тело. Я почувствовал, как смещаются и меняют форму внутренние органы. Кожа лица напряглась, кости черепа сдвинулись. Кончики ушей зачесались и съежились.

Тут меня посетила запоздалая мысль: а вдруг эти перемены настолько глубоки, что я забуду, как вернуть себе прежний облик? Превращениями в животных управляла куда более сильная часть моего наследия – материнская. И хотя в теле все менялось до неузнаваемости, основа сущности оставалась неизменной.

Последние волны перемен прокатились легкой щекоткой по ступням, ладоням и животу. Я продолжал лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям.

Воздух как будто стал холоднее, а запахи ночи – слабее прежнего. Звуки тоже казались приглушенными. Наконец, я открыл глаза – и обнаружил, что ночь стала совсем темной, темнее, чем когда-либо. Меня окружали тени, а я теперь слишком плохо видел в темноте, чтобы разглядеть, что их отбрасывает.

– Золотой? – прошептал я.

Вырвавшись изо рта, воздух застыл облачком. И голос был странным на вкус. Прежде я мог сказать что-нибудь так, чтобы это тотчас же стало правдой, – а теперь этот дар исчез.

– Я здесь.

Он навис надо мной огромной тенью. Ужас пробрал меня до костей – внезапный и не подвластный разуму. Золотой раскрыл ладони, и лучи желтого света ударили из них во тьму. Я старался унять бешено бьющееся сердце. Это мой учитель. Он не причинит мне зла. Мало-помалу я вспомнил всё – и поверил.

Я сел и начал изучать свой новый облик. Понюхал ладонь. Запах был слабый, но уже не мой. Человеческий. Пальцы стали длиннее, но на каждой руке их осталось всего по пять, и кончики у них теперь были квадратные, а не острые. Кожа потемнела, как у тех, кто ходит под верхним небом не только ночью.

Я потрогал себя за щеку, ощупал нос. Он увеличился. Лоб выступил вперед, а волосы вроде бы стали тоньше и реже.

– Как я выгляжу? – спросил я.

Даже язык теперь терся о зубы как-то по-другому.

Золотой очертил в воздухе круг, и тот заполнился серебром. Воздушное зеркало отразило мой новый облик.

Выглядел я примерно так же, как добрая половина парней с конюшни: человек как человек, ничего особенного. Я ощупал свои поредевшие волосы: теперь они были не черные, а какого-то оттенка каштанового… этими глазами трудно было различить, какого именно. А глаза стали темнее, шире и не такими раскосыми. И вдруг я как будто узнал это лицо. Словно бы я его уже где-то видел. Я закрыл глаза и ухватился за обрывок воспоминания. В нем был не только образ, но и вкус: вкус персика. Мать держала меня на руках; она была гораздо выше меня. А рядом с нею, плечом к плечу, бедром к бедру сидел мужчина вот с этим самым лицом, гладко выбритым. Все мы гнездились в голубом кресле из маминой спальни, большом и мягком, и человек этот сидел так близко, что я чуял его запах. Запах был странным, не таким как у всех остальных, но отвратительным не казался – по крайней мере, тогда. Мужчина наклонился надо мной, улыбнулся и дал мне ломтик персика, спелого и сладкого, и тот растаял у меня на языке. И вкус у него был как у лета и солнца верхней земли – которых я еще ни разу не видел.

Мужчина поцеловал меня в лоб и погладил по голове. Мать не возражала. Он поделился с нами остатками персика. Мы доели его втроем и облизали пальцы – сок был сладкий и липкий. Еще довольно долго мы просто сидели вместе, а потом кто-то пришел и сказал, что ему пора идти. Глаза у него стали печальные. Он коснулся моей руки и ушел.

– Как странно…

Я ощупал свое лицо и нахмурился, глядя в зеркало.

Отец. Значит, я все-таки с ним встречался. Из зеркала на меня глядело лицо отца.

Я отвернулся и стал разглядывать ночь. Куда бы я ни взглянул, везде были только пятна мрака на фоне совсем уж непроглядной темноты. Я поднял голову. Звезды в небе по-прежнему горели, но стали тусклее и мельче.

– Такое чувство, что я ослеп, оглох и лишился нюха.

Не без труда я поднялся на ноги. Человечье тело оказалось слабым и неуклюжим.

Во всех других известных мне превращениях я тоже что-то терял, но что-то и получал взамен. Сова наделяла меня крыльями, и ночным зрением – таким острым, что я видел все ясно, как днем, – и охотничьим талантом, и чутким слухом, которым я улавливал даже топоток мышей, пробегавших далеко внизу. Волк дарил мне стремительность и силу и превращал весь мир в сокровищницу запахов.

Но что хорошего в этом превращении? Форма тела почти не изменилась, а между тем я стал слабее во всем.

Лошади!

Теперь я мог подойти к лошадям.

Но, спрашивается, зачем я превратился здесь, так далеко от трактира «Перо»? Чтобы добраться туда в этом облике, спотыкаясь обо все, что я больше не вижу и не чую, уйдет целая вечность!

Впрочем, помочь этому горю нетрудно. Сейчас я стану совой или волком и просто долечу туда или добегу, а там, на месте, снова перекинусь в человека. Я вытянул правую руку и подумал: «Крыло».

И – ничего.

– Золотой! – прошептал я.

Неужели я изменился так глубоко, что никогда уже не смогу превратиться обратно? Что если я застряну в этой форме до конца своих дней? Да и сколько у меня осталось этих дней, если я сделался человеком? Неужто я обрек себя на короткую и трудную жизнь – и на раннюю смерть?

– Ох… – откликнулся он.

В этот миг я возненавидел отца всей душой.

– Погоди, – сказал Золотой. – Откройся своему наследию, Сова!

В человечьем облике я утратил тот навык мгновенного преображения, которым давно уже владел в своем истинном теле. Но, быть может…

Я снова лег, закрыл глаза и заглянул внутрь себя. Долгое время я не видел ничего, кроме тьмы, сквозь которую не мог пробиться своими нынешними чувствами. Но затем что-то вспыхнуло и засияло. Искры побежали вдоль позвоночника, под кожей разгорелся жар. Чем дольше я прислушивался к этим ощущениям, тем сильнее они становились. Я открылся им – и они поднялись волной, и унесли все то, чем я стал, и вернули мне прежнего меня.

Все же от матери во мне было не меньше, чем от отца.

Я сел, ощупал уши и пересчитал пальцы на руке – просто на всякий случай. Впрочем, я и так уже знал, что все получилось: я снова видел все, как обычно. И видел, и слышал, и чуял. Я сам сотворил воздушное зеркало и призвал свет, чтобы лучше рассмотреть себя. Напоследок ощупал нос – убедиться, что он и впрямь такой же, как в зеркале.

И перекинулся в сову.

– Погоди, – остановил меня Золотой. – Куда ты собрался?

– В трактир.

– А не хватит ли с тебя на сегодня?

– Нет.

Я летел к трактиру «Перо» – сквозь ночь, блиставшую огнями. Как же я упивался всем, что подарил мне облик совы! По пути я подкреплял силы мышами: выслеживал их по еле слышным шорохам и убивал своими мощными когтями и клювом.

Наконец, я опустился на дерево за кругом света, который разливался от факелов на стенах трактира.

Теперь надо было преобразиться опять – и меня это пугало. Для начала я вернулся в свое родное обличье, в тело фэйри по имени Сова, и сказал себе: «Запомни». Затем окинул взглядом свои зеленые одежды. Встречал ли я хоть раз человека в такой тунике с разрезными рукавами? В таком изысканном плаще, расшитом колдовскими узорами и укрепленном чарами тепла? В таких чулках и башмаках? Нет. Пока мои дары и силы все еще были при мне, я переменил ткань своих одежд на более грубую, неприметного бурого цвета, а всю кожу тонкой выделки – на что-то попроще. Слез с дерева, прислонился к стволу, в последний раз окинул взглядом ночь, вдохнул ее запахи – и потянулся к своему второму «я».

Глаза я открыл уже в другом мире – приглушенном, скрытом от глаз и леденящем кровь в жилах. Я задрожал. Будет ли в конюшне хоть немного теплее?

– Погоди.

Я посмотрел вниз, откуда донесся голос. Рядом со мной стоял кто-то крупный, темный и мохнатый, на четырех лапах.

– Тебе понадобятся деньги, – сказал мой учитель. Сейчас он был волком и говорил по-волчьи, но даже теперь, очутившись в этом чужом теле, я его понимал. И на том спасибо. Он уронил к моим ногам мешочек, в котором что-то звякнуло. – Будь осторожен, Сова. Прежде, чем пойдешь к ним, достань несколько монет и отложи. Предлагай только по одной, когда нужно будет что-то купить или заплатить за еду или кров. Ни в коем случае не показывай им все деньги сразу: они убивают друг друга за серебро – даже за волшебное серебро, которое продержится всего день, как это. Они не поймут, что оно волшебное, но запомни: к тому времени, как оно исчезнет, ты уже должен быть далеко. Нож у тебя с собой?

Я похлопал по ножнам, в которых прятался кинжал, сработанный из стекла огненной горы.

– У них будет железо, – сказал мой учитель.

Я вздрогнул. Мне доводилось видеть, что способно сотворить с нами железо. Один мой знакомый просто дотронулся до железа – и у него усохла рука. А одна из моих теток укололась о железный шип, отравилась и умерла.

– Может, оно тебе и не повредит. Может, тебя защитит отцовская кровь, особенно в этом обличье. Если увидишь железо, проверь. Поднеси к нему руку и посмотри, что будет. Если вдруг выяснится, что ты можешь прикасаться к железу без опаски, это хорошо. Всегда полезно знать такое заранее. И не рассказывай им ничего лишнего! Не доверяй им. Я буду ждать здесь.

– Спасибо.

Я достал шесть серебряных монет из мешочка, переложил их в боковой карман, а мешочек заткнул за пояс на спине, под плащом.

Слегка пошатываясь, я вышел из-за деревьев, росших здесь не так густо, как в глубокой чаще, и ступил на двор – грязный, истоптанный вдоль и поперек и залитый светом факелов. Грязь, перепаханная сапогами, колесами и копытами, застыла неровной коркой и громко хрустела у меня под ногами. Я направился прямиком к конюшне и заглянул поверх двери – невысокой, вполовину ниже обычной. Петухи молчали. Мыши тоже. Но собака, привязанная у задней двери трактира, залаяла, как только я взялся за щеколду и задумался, как же она открывается.

Двое конюхов вышли из комнаты, где хранилась сбруя. Один что-то жевал (судя по запаху – хлеб с горячим мясом) и половину куска все еще держал в руке.

– Чего надо? – спросил другой, повыше первого, но такой же чумазый. У обоих торчала солома из волос.

Я улыбнулся, радуясь, что и этот язык все еще могу понимать, хотя и перекинулся в низшую форму. Человечий говор я выучил, подслушивая у дороги.

– Я хотел бы посмотреть на лошадей, – сказал я.

– Зачем?

Зачем? А что, для этого еще и повод нужен?

– Потому что это лошади.

– Полоумный, что ль?

– Нет.

Парни переглянулись.

– Просто посмотреть? – уточнил тот, который жевал.

– Ну и потрогать, если можно.

Он проглотил свою жвачку и пристально посмотрел на меня.

– Иди ужинай, Хэнк. Я разберусь.

– Как скажешь, Робин, – ответил тот, что повыше, и ушел обратно в сбруйную.

Робин открыл дверь и впустил меня.

– Ну и откуда же ты такой взялся?

– Из леса.

– Хочешь посмотреть на лошадей, значит.

– Да.

– А ты когда-нибудь чистил лошадь?

– Никогда.

– Хочешь попробовать?

– О-о-о, да!

Он откусил еще кусок хлеба с мясом, сходил в сбруйную и вернулся уже без еды, но с двумя щетками.

– Покажу тебе на Бесс, как это делается. Какой-то чужак на ней приехал. Чистить ее надо так и так, а лишние руки не помешают.

И он повел меня в стойло, где стояла большая коричневая лошадь. Она была теплая и пахла большим животным и кисловатым потом. Она посмотрела на нас, опустила голову и принюхалась. Пахнула на меня горячим и сладким сенным духом, щекотно мазнула усами мне по лицу.

– Лошадь, – прошептал я и протянул ей руку. Она тщательно обнюхала ее, раздувая ноздри.

– Можешь ее потрогать. Как тебя звать, а?

– Сова.

– Вот так имечко! Ладно, Сова, можешь погладить ее по морде, но не тяни время. Работа не ждет.

Я погладил ее между глаз. Лошадь толкнула меня в ладонь.

– Держи. – Парень протянул мне щетку, и мы прошли глубже в стойло. Тут он показал мне, как правильно вычесывать лошадь: нужно смотреть, в какую сторону растут волосы, и водить щеткой по шерсти, а не против. Кое-где шерсть скручивалась завитками и меняла направление. – И не бойся нажимать покрепче. Ей понравится.

Он оставил меня ненадолго, а потом вернулся с широкозубым металлическим гребнем и показал мне, как расчесывать лошади гриву и хвост.

– И берегись задних ног, – добавил он. – Не дергай слишком сильно, а то она тебя лягнет. Усек?

– Да. Спасибо тебе, Робин.

– Э-э-э… Да не за что. Поработай тут, а я пока доем ужин. Потом покажу тебе, что делать дальше, идет?

Он ушел и оставил меня с лошадью. Я принялся чесать ее щеткой и заодно изучать. Она разрешала прикасаться к себе везде, лишь бы не слишком внезапно: ей нужно было понимать, что я делаю. Я обнял ее за шею, и она не возражала. Она научила меня нескольким словам своего языка: «да», «нет», «о-о-о, еще, еще, это очень приятно!». Лошадь. Наконец-то! Я продолжал чесать ее, пока вся шкура не заблестела, а потом привалился к ее боку, прижался головой к груди и стал слушать сердце. Может, во мне все-таки есть лошадиное наследие? Смогу ли я открыться ему? Смогу ли я сам стать лошадью?

– Эй, ты, – раздался у меня за спиной сердитый голос Робина. – Что это ты делаешь?

Я выпрямился.

– Отдыхаю.

Я так и не нашел в себе отголосков лошади. Может, все дело в этом человечьем облике: может, я могу чуять такие вещи только в своем истинном теле. А может, никакой лошади во мне и нет.

Я опустил голову и увидел собственные руки. В одной по-прежнему была щетка – безобидное дерево и щетина, но в другой – металлический гребень. Рука судорожно сжалась. Что, если это железо? Усилием воли я разжал пальцы, и гребень выпал из руки. Я уставился на пустую ладонь… Цела и невредима! Не знаю, как насчет лошади, но человека во мне оказалось достаточно, чтобы проклятие холодного железа меня не коснулось.

Робин обошел вокруг Бесс и покивал:

– Хорошо. Ты хорошо поработал. Ты действительно раньше не имел дела с лошадьми?

– Не имел.

– Значит, ты не боишься?

Я посмотрел на него. Я боялся, еще и как! Что если я все-таки застряну в этом облике? Один раз мне удалось из него выбраться, но это еще не значит, что и в другой раз получится. Что, если этот парень нападет? Он выше меня, и руки у него крепче. И как тогда мне с ним драться, если я почти не чувствую в себе силы? Смогу ли я использовать в этом незнакомом теле хоть что-то из того, чему научился под землей?

– А-а, – сообразил Робин. – Я имею в виду, лошадей. Лошадей не боишься?

– Нет.

– Хорошо. Пойдем, покажу тебе Забияку.

Я пошел за ним к самому дальнему стойлу. Послышались глухие удары – стоявший там конь принялся бить копытами в стену.

– Он тут, – сообщил Робин. – Мы его кормили и поили, но чесать не чесали. Он нас не любит. Давай-ка за мной. – И он полез по приставной лестнице на сеновал. Я последовал его примеру. – А теперь смотри.

Мы подошли к краю настила и заглянули в стойло Забияки, а тот уставился на нас, выкатив глаза. Он был высокий и темный, с белой звездочкой на лбу и в белом «чулке» на одной ноге. Пока я смотрел, он громко заржал и снова лягнул стену.

– Хэнк хотел, чтобы я с самого начала пустил тебя к нему, – сказал Робин.

Я взглянул на него искоса и задумался. Предположим, я начал бы свое знакомство с лошадьми с этого коня. И что тогда? Он ведь запросто мог меня убить. Но на самом деле я просто не зашел бы к нему в стойло. Я и раньше видал животных в дурном настроении – или просто вредных по природе. И никогда не подходил к ним близко, если не владел такими навыками, которые могли от них защитить. А в этом обличье, похоже, я утратил вообще все навыки.

– У него что-то болит? – спросил я.

– Кто его знает. Может быть. По мне, так у него просто нрав дурной – или дурной хозяин. Он уже старый. И прожил нелегкую жизнь – по шкуре видно. – Он окинул взглядом коня, а тот продолжал смотреть на нас снизу вверх. – Нам не так много платят, чтобы мы хорошо ухаживали за такими, как этот, – добавил Робин. – Никто не станет рисковать жизнью за гроши. Ну ладно, пошли. Он и так обойдется.

Тут дверь конюшни распахнулась.

– Эй, ребята!

Мы с Робином слезли по лестнице, а Хэнк вышел из сбруйной. На пороге стоял человек постарше и держал под уздцы двух лошадей.

– Ага, – сказал Робин, – вот и работенка подвалила. Ты как, Сова? Хочешь еще поднабраться опыта?

– Да, да!

Хэнк только фыркнул и занялся одной из лошадей, а Робин стал объяснять мне про уздечки и пряжки, подпруги и попоны, про то, что лошадь в мыле надо сначала обтереть тряпицей, а уж потом чесать, и что воды ей сначала надо дать совсем немного, а попозже добавить еще.

Все, что мы делали, утоляло какую-то изголодавшуюся часть моей природы. Какую – я не понимал. И кто такой этот Робин? Почему он решил обойтись со мной по-доброму? Под землей со мной никто и говорить бы не стал, не сочтясь сперва родством, да и после того приходилось мериться уменьями и силами, чтобы выяснить, кто из нас выше, а кто – ниже. При дворе все строилось на политике. Многим ничего не оставалось, кроме как плести интриги и стараться обойти других не мастерством, а хитростью. И к этому занятию они относились весьма серьезно – поскольку никаких других не имели.

Одна из причин, по которым мне так нравилось работать с Золотым наверху, – в том, что нам не приходилось разбираться со статусами. Все и так было ясно: я – ученик, он – учитель.

Золотой предупредил меня, что надо остерегаться людей. Я старался держать это в голове, но то и дело забывался. Трудно было думать о чем-то другом, кроме лошадей. Какое же чудо, что мне удалось прикоснуться к лошади! Жар ее тела, ее шелковистая шкура, ее могучая сила, выносливость, затаившаяся до поры быстрота – все это было у меня прямо под руками, под щеткой.

Накормив, напоив и почистив лошадь и сложив сбрую, мы снова подошли к стойлу Забияки.

По верху загородки, за которой он стоял, шла кошка.

– Кто это у нас тут? – спросила она, обратив свои огромные желтые глаза на меня. Забияка лягнул загородку. Кошка повисла на когтях и спрыгнула к моим ногам, на солому. – Да что с тобой не так? – огрызнулась она на коня, но тот лишь снова ударил копытом в стену.

Я опустился на колени и протянул ей руку. Кошка подошла, понюхала, заглянула мне в глаза – и не узнала, но я-то ее узнал: это она посоветовала мне сменить запах.

– И что же с ним не так? – спросил я.

Кошка моргнула. Повернула голову к стойлу.

Конь выглянул поверх загородки и посмотрел на нас.

– Пойдем, Сова, – сказал Робин. – Для него мы ничего сделать не можем. Слишком уж он дикий. Хочешь чаю?

– Ты, – шепнул мне конь. – Ты.

Я поднялся.

– Где ты пропадал? Столько лет прошло! Тот старик забрал тебя у меня, и я тебя ждал – но ты так и не вернулся. Где ты был?

Я подошел к стойлу – медленно, маленькими шажками.

– Мальчик, – прошептал конь.

Я протянул ему руку.

– Нет! Он кусается! – крикнул Робин, но конь только обнюхал мою руку – а потом снова заржал, отпрянул и ударил в заднюю стену двумя ногами сразу.

– Не он. Не он. Не мой мальчик, – пробормотал он и замер, уронив голову и шумно дыша.

Я прижался к загородке.

– Ты знал моего отца?

Голова его поднялась – очень медленно. Затем, все так же медленно, конь шагнул вперед, обнюхал меня очень внимательно, пожевал волосы.

– Где он?

– Никто не знает, – ответил я.

– Тогда я возьму тебя.

– Ты уверен? – Я открыл дверцу и вошел в стойло, хотя Робин что-то кричал, пытаясь остановить меня. Когда я дотронулся до коня, он задрожал, но не укусил и не ударил меня копытом. Круп его был весь в отметинах от кнута. Я все еще держал в руке щетку. И вот я показал ее Забияке – и он понюхал ее, пощупал губами и повернулся, подставляя мне бок.

– Чей ты теперь? – спросил я.

Его не чесали и не чистили очень долго. Шкура свалялась: засохший пот слоями склеил вылинявшую шерсть с новой, зимней, и это был сущий ужас. На ногах налипла холодная грязь. Кожа пестрела шрамами – старыми вперемешку со свежими. В уголках рта наросли толстые мозоли. Грива сбилась в колтуны.

– Ничей, – ответил он.

Робин принес мне ведро теплой воды, две тряпки, гребень и крючок для чистки копыт. Конь стоял тихо, пока я обихаживал его, как показал Робин. Хэнк подошел посмотреть и стал было насмехаться над нами, но конь ударил копытом в загородку, возле которой тот стоял. После этого Хэнк тут же ушел.

– Чей он? – спросил я Робина, кивнув на коня.

– Слушай, Сова… Ты говорил с ним, и он тебе отвечал.

– М-м-м…

– Ты его понимаешь?

– Э-э, – сказал я, а сам подумал: я только-только начал понимать лошадей, когда чистил Бесс и ту, вторую лошадь, но все слова Забияки были так же ясны, как если бы я беседовал не с ним, а с Золотым или со своей матерью. – А ты разве не говоришь с ними? – До сих пор я наблюдал за всем происходящим на конюшне со стороны, но у меня было острое зрение совы и острый нюх волка. И я замечал, что конюхи время от времени говорят с лошадьми. Всадники на дороге тоже, бывало, обращались к своим коням вслух.

– Конечно, говорю, – ответил Робин. – Им нравятся звуки голоса, если говорить спокойно. А иногда лошадь прямо берет и успокаивается, стоит только сказать ей что-нибудь ласковое.

– Ну так чей он?

– А он сам тебе что на это ответил?

– Что он ничей.

– Ага! – воскликнул Робин. – Вот ты и попался.

– Что?

– Он на самом деле ответил – а ты на самом деле его понял. Как это так?

– Чей он? – спросил я в третий раз.

У нас под землей всякий, кому задали вопрос трижды, должен ответить хотя бы до некоторой степени правдиво. Есть всякие хитрые способы увернуться или сменить тему, прежде чем вопрос будет задан в третий раз. «Робин тоже умеет играть в эту игру, – подумал я. – Но все-таки я спросил. Ответит он или нет?»

– Тот, кто его привел, остановился в трактире. Но последнее, что я слышал, – он объявил, что продаст его за гроши, если кто сумеет договориться с самим Забиякой. Теперь, когда его так славно почистили, может, и сыщется покупатель.

– Я сам его куплю.

– Такой голодранец, как ты? Раскатал губу! Мне казалось, ты пришел сюда искать работу.

– Я скоро вернусь, – с улыбкой ответил я.

Мне еще не доводилось заходить ни в одну человечью постройку, кроме конюшни, но я не раз видел, как люди входят и выходят из трактира. Одни пользовались задней дверью, другие – передней. Большинство путников, передав лошадь конюхам на попечение или отведя ее в стойло сами, входили через переднюю дверь.

Я отнес щетку, ведро, тряпки и крючок для чистки копыт обратно в сбруйную и сложил там, откуда Робин их взял. Затем вновь пересек двор и обошел трактир, чтобы войти спереди. С каждым выдохом изо рта у меня вылетали белые призраки, а лицо горело от холода.

Когда я открыл дверь, изнутри на меня обрушилась волна жара и чада, а с нею – гомон голосов и музыка, если это можно было так назвать: нестройное пение и еще более неуклюжая игра на каком-то струнном инструменте. Затем накатили запахи: дрожжевой пивной дух с острыми нотами винного, запахи жареного мяса и печеного хлеба, очажного дыма и табака. По левую руку от двери люди толпились вокруг столов и у стойки – в большой, шумной, плохо освещенной комнате с низким потолком. Все это смахивало на какую-то вечеринку гномов. Под землей я не сталкивался ни с чем подобным: залы у нас были просторнее, с высокими потолками, а гости одевались куда лучше и пахли куда приятнее.

Коридор вел от входной двери в глубь трактира. На стенах я заметил крючки; в общем зале жарко пылали два очага, и от верхней одежды, развешанной на этих крючках, шел пар. Дальше по коридору, по правую руку, была закрытая дверь, а еще дальше коридор поворачивал, а вперед поднималась лестница.

Пока меня еще никто не заметил, оставалось несколько секунд, чтобы предаться панике. Я зашел в человечье жилище, где собралась толпа людей. Большинство из них крупнее меня, а я лишился своих сил и умений. Что если они вздумают меня убить?

Но все эти люди были заняты едой, питьем и друг другом. Гремели раскаты смеха. Менестрель запел что-то забавное, и многие подхватили песню. Похоже, никто не собирался наброситься на меня с ножом.

Пока я стоял и смотрел, ко мне подбежал какой-то тощий человечек в фартуке.

– Чего желает молодой господин? – спросил он.

– Я слыхал, тут один человек хочет продать коня. Того большого и беспокойного коня, что стоит у вас на конюшне.

– Эй, Галло! – крикнул трактирщик через плечо. Из-за стойки встал здоровяк в бурой меховой накидке. – Покупатель на твоего коня, – пояснил трактирщик и нырнул обратно в зал.

– Да неужели? Положили глаз на этого чертова… то есть, на моего черного красавца?

– Он выглядит сильным.

– Так и есть, молодой господин. Может стенку копытом пробить… то есть, я хочу сказать, ему под силу тяжелые грузы. Нужно только найти к нему подход. С кнутом работать умеете?

– Сколько вы за него хотите?

– Тридцать серебряных, – ответил он.

– Ох… – Я не знал, сколько волшебных монет дал мне Золотой, и посчитать не мог: он велел не доставать деньги на людях. Как же быть?

– Выше нос, молодой господин! Может, мы еще столкуемся. Мне сегодня подфартило в карты, и я, так и быть, скину вам цену. Предлагаю двадцать. Что скажете?

Я закусил губу и уставился себе под ноги, пытаясь понять, остановится на этом торговля или он готов сбавить еще. На самом деле мне было все равно, сколько он запросит, – лишь бы в мешочке оказалось не меньше. Но, судя по всему, от меня и ожидалось, что я выкажу нерешительность.

– Ладно, пятнадцать – но это мое последнее слово.

– Эй, Галло! Десять минут назад ты говорил, что готов избавиться от этого чудовища за десятку! – крикнул кто-то из зала.

Галло рявкнул на него через плечо и снова повернулся ко мне:

– Так и быть, отдаю за десять. От сердца отрываю!

– Десять, – кивнул я. – Одну минуту.

Я пробежал по коридору, завернул за угол, достал свой мешочек и отсчитал десять серебряных монет, а потом вернулся и вручил деньги Галло.

Тот попробовал монеты на зуб, внимательно осмотрел их и улыбнулся.

– Вам же еще, небось, и сбруя понадобится, – заметил он. – Накинете еще пару монет – добавлю седло и уздечку.

Захочет ли этот конь седло и уздечку? Я бы на его месте не захотел. Но все-таки лучше взять их – просто на всякий случай. Если что, потом можно выбросить.

– Да у него такая дрянная сбруя, что за нее полмонеты – красная цена, – крикнул из зала тот же доброжелатель.

Я выудил один серебряный кругляш из кармана и протянул его Галло.

– Этого хватит?

– Да. – Галло ссыпал серебро себе в карман. – Он ваш – со всеми потрохами. И помоги вам Бог. Эй, парни, вы все свидетели!

Люди за ближайшими столиками рассмеялись, закивали и помахали нам кружками пива.

– Спасибо.

Теперь у меня есть лошадь. У меня есть лошадь… Я выскочил из трактира и помчался на конюшню. У меня есть лошадь!

И что теперь делать?

– Ну, что? – спросил Робин, как только я вошел. – Ты и правда купил его?

– Да. Вместе со сбруей.

– Со сбруей! Ха! Да она и ломаного гроша не стоит! Подпруга почти износилась, от седла остались одни лохмотья, да и узда истрепалась так, что уже вряд ли починишь.

– Ну и ладно. Думаю, сбруя мне и не понадобится.

– А что ты собираешься с ним делать?

– Отведу его домой.

А пойдет ли он? Согласится ли пройти через врата и спуститься под землю? И что скажет мать, если я приведу домой коня? Места в доме для него, конечно, хватит, но если он не понравится матери… что ж, вот и повод наконец отселиться.

Но если конь упрется и не захочет идти через врата? Что мне тогда с ним делать?

Хэнк принес мне седло (на которое и правда смотреть было больно), тонюсенький потник и потрепанную узду с потускневшими пряжками и тяжелым, острым мундштуком. Будь я лошадью, ни за что не дал бы на себя надеть хоть что-то из этого, особенно мундштук. Он наверняка будет резать язык.

Я подошел к стойлу Забияки и открыл дверь. Конь посмотрел на меня.

– Ты хорошо сегодня ел?

Он подошел к кормушке и съел зерно, которое я туда насыпал еще раньше, а потом надолго припал к ведру с водой.

И, кстати, чем я буду его кормить?

– Хочешь, помогу взнуздать его? – спросил Робин.

Я посмотрел на жалкие ошметки сбруи, которые так и держал все это время в руках.

– Вряд ли ему это понравится.

– А как ты тогда на нем поедешь?

– Поеду? – Об этом я еще не успел подумать. – Но я не умею ездить верхом.

– Ну, может, оно и к лучшему. Этот дикарь чего доброго тебя бы просто сбросил. Но если ты не собираешься на нем ездить, зачем он тебе вообще?

– Не знаю. – Я двинулся к выходу из стойла, и Забияка пошел за мной. – Спасибо тебе за все, Робин.

– Ага. Приходи еще, если понадобится работа. Тебя наймут без вопросов, Сова. Ты быстро учишься и знаешь подход.

– Спасибо.

Мы прошли мимо Хэнка – тот молча скрестил руки на груди и привалился к дверце стойла, в котором стояла Бесс, – и оказались снаружи: на холоде, во тьме, озаренной неверным светом факелов. Я повел своего коня в лес. Когда мы подошли к месту, где ждал Золотой, конь всхрапнул и встал на дыбы.

– Все хорошо, конь. Это мой учитель. Он тебя не обидит.

– Ты уверен? – поинтересовался Золотой, все еще не расставшийся с обличьем волка. – Зачем ты привел это животное, Сова?

– Я всегда этого хотел, учитель. Ты ведь и сам знаешь. Это мой конь.

– Это мой мальчик, – сказал конь.

– О, нет! – простонал Золотой.

– Послушай, конь, – сказал я, – сейчас я превращусь кое в кого, потому что нам надо добраться домой до рассвета. Вот только…

– Что ты задумал, Сова? Хочешь улететь и бросить его здесь? – спросил Золотой.

– Далеко отсюда до дома? – спросил конь.

– Лиги полторы.

– Залезай мне на спину, – сказал конь.

Я еще раз осмотрел седло, потник и узду: будет ли от них хоть какой-то прок? Нет, вряд ли. Я залез на дерево, повесил сбрую на ветку и осторожно спустился коню на спину. Он стоял спокойно. Спина оказалась широкая.

В том обличье, в котором я все еще оставался, это было странно: оказаться так высоко от земли и при этом на чем-то подвижном.

– Обними меня за шею, мальчик, – сказал конь. – А ты, волк, беги вперед. Показывай дорогу.

И конь понес меня сквозь тьму. Так мы и ехали до самых ворот: я цеплялся за это огромное, твердое, теплое существо, прижавшись щекой к его шее. Жесткая грива хлестала меня по лицу и плечам, сидеть на такой широкой спине было неудобно, да и ход у коня был тряский, так что к концу путешествия я изрядно устал и намучился, но вместе с тем был совершенно счастлив: конь разрешил мне ехать на нем верхом!

– Спасибо, – сказал я, слезая со спины коня, и тут же рухнул наземь: ноги стали как ватные и совсем меня не держали.

Конь пожевал мои волосы.

– Тебе надо учиться, – сказал он.

– Ты хочешь сказать, что можно будет попробовать еще раз?

– Да.

– О, спасибо, спасибо!

Я перевернулся на спину и потянулся к своему настоящему «я». На этот раз все получилось быстро. Я нырнул в волну преображения и вновь ощутил свои тайные силы и дары. Мир запахов воскрес, слух обострился. Легкий ветерок погладил меня по лицу и рукам. Да, так уже лучше. Гораздо лучше. Я провел рукой по волосам – снова густым! – и сел.

– Кто ты? – вскрикнул конь.

– Я – Сова, – ответил я.

– Нет! Нет! Ты больше не сын моего мальчика! – Он взвился на дыбы, ударил копытами воздух и отпрянул.

– Я – его сын, – возразил я.

– Нет! У тебя другой вкус, другой запах! Обманщик! Ты обманул меня!

– Конь! – закричал я и протянул ему руку. Он заплясал и бросился на меня, снова вскинув копыта. Золотой прыгнул и сбил меня с ног, спасая от удара.

Конь повернулся и понесся прочь в заледеневшую чащу.

По краю неба уже разливался свет. Слезы у меня на щеках замерзали на холодном ветру предзимья. Золотой перекинулся, взял меня на руки и понес через врата, домой.

Когда я проснулся, мать заставила меня одеться в лучшее и повела ко двору королевы, на праздник. В просторном зале было тепло, и все вокруг сверкало яркими, чистыми красками, радующими глаз. Повсюду красовалась работа искусных мастеров: лиственные узоры, вотканные в наши одежды; узоры цветочные, вырезанные или выложенные мозаикой на столешницах; затейливые вязи на полу и на тарелках. Запахи были легкими и приятными: пахло цветами и вкусной едой – спелыми фруктами, воздушными пирожными. Менестрели играли чудесную музыку; многие танцевали, а остальные сидели за столами по старшинству, и ели, и пили, и вели беседы.

Все мои ровесники были здесь: наряженные к празднику, они сидели со своими матерями и выглядели точь-в-точь, как старшие, только моложе и беззаботнее.

Золотого в зале не было. Он терпеть не мог такие сборища.

Я сел рядом с Хенной, моей сестрой и подругой. Полукровки – те, которые не приходились мне братьями или сестрами и носили свою человеческую суть открыто, а не прятали за спиной, – сновали среди нас с подносами из зеленого стекла, предлагая фрукты и сласти. Все угощались. Все вели себя так, будто эти подносы просто плавают в воздухе сами по себе.

Я коснулся запястья одной из служанок. Та замерла и уставилась на меня, широко распахнув желтые глаза. Уши у нее были остроконечные, как и у всех нас, глаза раскосые, подбородок узкий… но пахло от нее человеком. Служанка согнулась в поклоне – таком глубоком, что ее запястье выскользнуло у меня из пальцев, – и поспешила прочь.

Хенна смотрела на меня, не скрывая удивления.

Мы не замечали полукровок. Мы никогда до них не дотрагивались. Мы пустили их в подземную страну только из милости. И они должны быть благодарны – за то, что прислуживают в чертогах фэйри, а не роются в грязи наверху. Это низшие существа. Полулюди. Полулюди? А кто такой я, чтобы их осуждать?

Я моргнул, обвел взглядом пиршественный зал… и внезапно осознал, что нас здесь вдвое больше, чем я думал. Те, которые стояли, носили подносы, ходили среди сидящих, скользили между танцующих…

…в каждом из них – куда больше от фэйри, чем было во мне, когда я увидел лицо своего отца в зеркале Золотого.

Ни одного из них я не знал по имени. Девушка, до которой я только что дотронулся, стояла у стены и что-то шептала парню постарше, с круглыми ушами. Потом она заметила, что я на нее смотрю, и потупилась.

Где они живут, когда не прислуживают нам? Чем занимаются в свободное время? Добры ли они к незнакомцам – так же, как Робин?

Чтобы поговорить с одной из них, мне пришлось бы застать ее наедине, вдали от любопытных глаз. Я не знал, возможно ли это в принципе, но попытаться стоило.

И, может быть, это окажется проще, если я приму обличье отца.

Но это только одна из задач. Была и другая.

Я повернулся к своей сестре и подруге. Среди искусств, которые она изучала, было ткачество: Хенна брала свет, воду, воздух или огонь, а иногда – слова или музыку, и ткала из них еду, одежду и чары. Задумывалась ли она хоть когда-нибудь о нашем отце? Приходило ли ей в голову, что он тоже в свое время умел ткать – так же, как менять обличья?

Отдавала ли она себе отчет, что наш отец оставался человеком даже под покровом чар, которые мертвый король наложил на него, чтобы он смог породить наше поколение? Спрашивала ли она хоть раз свою мать или наставницу о том, каким он был?

– Пойдем сегодня ночью наверх? – шепнул я Хенне, пока все вокруг чему-то смеялись и не обращали на нас внимания. Хенна была моей лучшей подругой, моей любимой сестрой. Я хотел поговорить с ней о том, что это значит – быть детьми нашего отца.

Хенна долго молчала.

Но в конце концов ответила:

– Ладно.

Может быть, конь еще вернется и я смогу познакомить его со своей сестрой – она ведь тоже дочь моего отца. Может, от нее будет пахнуть правильно; да и я сам мог вернуть себе правильный запах. Я не знал, на что могу надеяться, но все-таки надежда была.

Нина Кирики Хоффман опубликовала более двухсот рассказов и несколько романов. Ее произведения выходили в финал премии «Небьюла», Всемирной премии фэнтези, Мифопоэтической премии, премий Теодора Старджона и «Индевор». Ее роман The Thread that Binds the Bones завоевал премию Брэма Стокера за лучшее произведение в жанре ужасов. В числе ее фэнтези-романов – The Silent Strength of Stones, A Red Heart of Memories, «За гранью снов» и A Fistful of Sky. Третий сборник рассказов Нины – Time Travelers, Ghosts, and other Visitors – вышел в 2003 году, как и ее последний на сегодняшний день роман – A Stir of Bones.

Нина не только пишет книги, но и работает в книжном магазине, участвует в производстве одного национального журнала и преподает литературное мастерство в местном колледже. Она живет в городе Юджин (штат Орегон), под одной крышей с несколькими кошками, манекеном и множеством странных игрушек.

От автора

«До самой сути» – это часть гораздо более обширного гобелена, сотканного из ночных фантазий, из сказок, которые я рассказываю на ночь сама себе. Лежа в темноте, на грани между явью и сном, я облекаю эти истории в слова, и время от времени та или иная из них обретает жизнь в каком-нибудь стихотворении, на экране моего компьютера или на страницах дневника. Это вторая из таких историй, попавшая в печать (первая вышла под названием «Потерянный» в антологии «Огненные птицы», но хронологически она повествует о более поздних событиях).

Большинство детей из поколения Совы рано или поздно разыщут след своего отца.

И конь обязательно вернется.

Нина Кирики Хоффман

Ундина

[63]

Все мои сестры так ловят смертных. У меня больше сестер, чем я могу сосчитать, а у них – больше мужей, чем в силах сосчитать они сами. Это совсем легко, говорят сестры. А когда ты от них устаешь, можно просто отпустить. Иногда они сами находят дорогу обратно, в свой мир, и сидят там потом с таким видом, будто их жестоко обманули, и роняют слова изо рта – медленно, как уплывающие пузыри. Бывает, они просто умирают, тут, у нас, и не всплывают потом, как смертные, а ложатся на дно, среди камней и водорослей, и кожа их со временем делается жемчужной, а в волосах гроздьями гнездятся крошечные улитки.

Совсем просто. Когда пришло мое время, мой самый первый раз, сестры показали мне, как. В наших глубоких, прохладных, переливчатых водоемах, в водах, испятнанных светом и тенью, время течет так медленно, что его едва замечаешь. Почти ничего никогда не меняется. Даже гигантские стрекозы с драгоценными крыльями, шныряющие в тростниках, – и те тут уже дольше, чем я. Чтобы поймать человека, нужно подняться, всплыть из своего времени, и затащить его в наше. Тут требуется практика – вот почему столь многие из них не выживают.

– Но ты не волнуйся, – блаженно сказали мне сестры. – Ты быстро поймешь, что к чему. Когда ты притащишь домой первого живого, мы закатим вечеринку.

Нужно выбрать столб солнечного света в воде и плыть по нему вверх, все вверх через свет, пока он не станет слепящим, и все это время думать о смертных. До сих пор из смертных я знала только мужей моих сестер да редких моховолосых, лягушкоглазых женщин, время от времени влюблявшихся в наших лукавых кузенов-келпи, когда те бултыхались и резвились среди водяных лилий – то в человеческом облике, то в конском. Но сестры сказали, что когда я перейду из нашего времени в их, мой голод только вырастет – и одиночество вместе с ним. И в конце пути я буду счастлива увидать человеческое лицо. Там я буду не в тех же водах, что здесь, но они обещали, что вернуться домой труда не составит. Надо только захотеть и поплыть.

Они так ласково окружали меня в воде, такие томные и изящные – они пели мне прощальную песнь, а их длинные волосы облаками реяли вокруг. Песня помогла мне пройти через границу времени: я словно бы плыла сквозь их голоса, и вместе с тем сквозь воду и свет. Когда я увидела трепещущую поверхность чуждой воды, я все еще слышала их – далекое пение водяных фей, такое красивое, чарующее, неотступное.

Мне надо было повернуть в тот момент, вернуться домой, но я уже ощутила странную, мелкую глубь, на которую выплыла. Лицо и колени стукнулись о камни, и мне пришлось разорвать поверхность. Я неуклюже встала, пытаясь не упасть на каменистой отмели, и отвела мокрые волосы, чтобы видеть окружающее. Я сделала первый вдох и тут же учуяла это.

– Як! – взвизгнула я. – Гак! Что же это такое?

Я, наконец, распутала волосы и отвела их с глаз – и взвизгнула снова. Дохлая рыба. Кругом была дохлая рыба. И прекрупная. Сотни рыб на разных стадиях распада качались на волнах и воняли. Они толкались в меня, пока я пыталась выбраться из этой вони; глаза их были подернуты смертной пленкой – там, где не засижены мухами. Я бы и снова закричала, но для этого надо вдохнуть. Я уже задыхалась, будто живая рыба, коротко и быстро хватая воздух открытым ртом и пытаясь выбраться из реки как можно скорее. Камни были скользкие от мха, я отчаянно махала руками, в ужасе от перспективы оступиться и рухнуть опять в дохлую рыбу. Одежда тоже не слишком помогала: длинное платье промокло, облепило колени, путалось под ногами. На каждом шагу мухи тучами взлетали с рыбы и с жужжанием лезли в глаза.

Вот так, полуслепая, ругаясь, на чем свет стоит, и хватая ртом воздух, как рыба, я восстала из реки и упала в объятия смертного.

– Ты чего здесь делаешь? – завопил он.

Я чувствовала, как изумленно колотится его сердце, а сухая рубашка стремительно промокает от моего тела. Я осторожно открыла один глаз. Я стояла в грязи, которая медленно ползла между пальцами ног, и настроения мне это отнюдь не улучшило. Ну, хоть не упаду теперь. Пойманный мною смертный оказался очень хорошенький: прямые золотые волосы падали на лоб, а глаза были в цвет мягкой синевы наших жидких небес, а не этого свирепого бело-голубого сияния, что лилось сейчас нам на головы. На нем была рубашка, а на рубашке на листе кувшинки сидела лягушка и невероятно длинным языком пыталась поймать крошечную летучую лошадку. Неплохой повод начать разговор – если бы я только что не вылезла из реки, полной других, менее приятных поводов.

Надо было что-то ответить – ну, я и ответила:

– Я заблудилась.

– В этом платье?

Я посмотрела на платье. Сестры соткали его для меня из мхов и речных трав и украсили сотнями крошечных пузырьков. В этом мире это выглядело как какая-то мерцающая ткань, сплошь затканная жемчугом.

– А что с ним не так? – вопросила я, пытаясь стряхнуть кайму из грязной рыбьей чешуи, уже приставшую к подолу.

Он уставился на меня, слегка пуча глаза – по-рыбьи. Потом прищурился.

– Ты… ты, что ли, откуда-то спрыгнула? После вечеринки? С моста или типа того? И вместо того, чтобы утонуть, выплыла в… во все это…

Он обвел рукой жуткую реку, которая негромко ворчала, продираясь через запрудившую ее рыбу.

– Почему? Из-за какого-то парня?

Я мгновение подумала, потом осторожно кивнула – из-за какого-то парня, точно – и снова взялась за волосы, пытаясь сотворить из них хоть что-нибудь презентабельное. От них понесло скверным запахом. Заплакать я не могла – к чему обзаводиться слезными железами, если и так родилась в воде? Но я видела, как плачут смертные, и теперь поняла, почему. Мой первый смертный – а я торчу по щиколотку в грязи и воняю, и какая-то гнусная мелкая мошка уже кусает меня за ноги.

Купаясь в жалости к себе, я шмыгнула носом и самым жалостным образом всхлипнула.

– Ну, да. И теперь я не знаю, где мой дом.

– Ты только не плачь…

– Что ты сделал со всей этой рыбой?

– Я? – он хмыкнул. – Я просто пришел сюда порыбачить – тут здорово удить, когда лосось идет. Запах до самого шоссе подымается. Никогда ничего подобного не видел.

– Рыба ходить не умеет, – сердито отбрила я.

Кажется, рыба интересовала его больше, чем девушка.

– Это просто выражение такое, – объяснил он с совершенно несносной терпеливостью. – Так говорят, когда лосось плывет вверх по течению, пытаясь вернуться в те места, где родился, чтобы метать там икру.

– Чего метать?

– Ну, яйца откладывать и оплодотворять их. Размножаться. Потом им полагается помереть.

Я кивнула. Там, где я жила, со смертными это происходило регулярно.

– Но только не так, – продолжал он. – Не на полпути до дома. И посмотри на эту воду! Тут должно быть глубже, и течение сильнее. Похоже, им нечем было дышать в такой мелкой воде или что-то вроде того. Как-то это все неправильно.

Он так и таращился на них через мое плечо, совершенно поглощенный своими мыслями. Ну, вообще-то его можно понять. Мне бы все равно никогда не удалось затащить его в это жалкое мелководье. Я снова шмыгнула носом: тут вообще-то еще есть, на что посмотреть, помимо рыбы. Он перевел взгляд на меня и легонько тронул мою голую руку кончиками пальцев.

– Ох… бедный ребенок. Какой кошмар. Где ты живешь? Я отвезу тебя домой.

Пришлось думать: между прочим, сестры не предупреждали, что придется это делать.

– Папа там, выше по течению, – сказала, наконец, я, страшно довольная собственной сообразительностью.

Пусть довезет меня до какой-нибудь глубокой воды, где можно будет заманить его вниз, похитить из этого мира, забрать в мой.

– Но я не могу явиться домой в таком виде, воняя и вся в рыбьей чешуе. Есть какое-нибудь место, где все это можно смыть?

Он задумался, явно разрываясь межу мной и дохлой рыбой. Я закатила глаза от обиды; надеюсь, никто из сестер за мной сейчас не подглядывает. Но, если так поразмыслить (и особенно над своим внешним видом), парня трудно винить.

– Конечно, – он наклонился взять свои рыболовные снасти. – Я знаю именно такое место.

И он отвез меня в своем грузовичке к себе домой.

Это оказался маленький коттедж, совсем недалеко, под какими-то огромными деревьями. Его собака выбежала навстречу здороваться, вежливо виляя хвостом – пока не учуяла меня. Тут она просто кинулась ко мне в объятия, как к родной, радостно завывая, и чуть не сбила меня с ног.

– Ух ты! – сказал мой смертный. – Сидеть, Ангел. Она любит гостей.

Ангел была большая, золотая и с идиотской ухмылкой на физиономии. Кажется, дай ей волю, и она бы сняла с меня платье и вывалялась в нем вся.

– Сидеть! Меня, кстати, зовут Майк. Майк Тейлор. А тебя?

– Ундина. – Дома у нас, естественно, есть свои личные имена, но для смертных мы все Ундины. – А… что мы здесь делаем?

– Ундина. Славное имечко. Входи. Можешь вымыться в ванной, я найду тебе что-нибудь сухое – переодеться, а потом отвезу домой. Идет?

Но, ведя меня в дом, он обо мне совсем не думал. Внутри было солнце, беспорядок и много собачьей шерсти. Он махнул рукой в сторону тесной комнатки, в которой обнаружились бочка, продолговатая чаша и большой фарфоровый гриб. Ничего подобного я раньше не видела. К счастью, он сам включил кран. Оттуда брызнула какая-то паршивая, грязная вода, но потом вдруг сделалась чистой, такой чистой, что я машинально протянула руку – потрогать, понюхать.

– Извини, душа у меня нет, только ванна. Трубы иногда цепляют грязь, – сказал Майк (знать бы еще, что он под этим подразумевал?). – Надо их периодически чистить. Зато горячей воды вдоволь. Одежда будет через минуту. Мне сначала надо позвонить.

Я наполнила ванну доверху, умудрившись остановить поток, пока она не перелилась через край. Правда когда я стащила платье и погрузилась внутрь, на пол все равно изрядно расплескалось. Я полностью ушла под воду, катаясь и поворачиваясь в этом тепле. Волосы снова стали шелковыми и обвились вкруг нагого тела. Я услышала Майков голос и высунула уши из воды. Рыба. Он говорил о рыбе. Не о таинственной чарующей молодой женщине, которую встретил у реки.

О дохлой рыбе.

– Я позвонил в Департамент лесного хозяйства, – объявил он, просачиваясь внутрь с полными руками одежды. – И в Департамент рыболовства и природопользования. И…

Он заткнулся и отсутствующее выражение мигом слетело с физиономии – это я встала в ванне.

– Ох, – прошептал он, – я извиняюсь.

Больше он не шевелился. Я тихонько запела и руками подняла истекающие водой волосы с плеч. Одежда упала на пол. Я протянула руку. Он шагнул в воду, забыв даже, что на нем ботинки. Всплеск, который мы произвели с ним вдвоем, когда я увлекла его вниз, ударил в потолок и почти опустошил ванну, но нам обоим было все равно.

Правда утаскивать его мне было решительно некуда – разве что в сток.

Потом он лежал в моих объятиях, совершенно зачарованный, и довольно о чем-то ворковал. Ноги в промокших ботинках ему пришлось водрузить на краны, и он меня порядком придавил. Я предоставила ему трещать о чем-то своем, а сама при этом думала, как нам разрулить сложившуюся ситуацию.

– Я не много зарабатываю, – говорил он. – В «Спорт и ставки». Но на этот домик много и не надо, за грузовик уже уплачено, так вот и живем – Ангел и я… Я охочусь и рыбу ловлю, когда могу. Люблю природу. А ты?

– Воду, – промурлыкала я. – Я люблю воду.

– Да уж… Потому эти дела с рыбой так ужасно расстраивают. Все на самом деле в политику упирается, так мне сказали в Рыболовстве и Природопользовании. Воду, которая обычно идет вниз по руслу, отворачивают в сторону в пятидесяти милях выше по течению – можешь себе такое представить? – чтобы поливать поля в Саскилл-вэлли. Которые типа этим летом постигла засуха. Либо урожай сдохнет, либо рыба – кого хочешь, того и выбирай. Да только рыбу-то никто не спрашивал.

Он заметно заволновался. Того и гляди дойдет, что он сейчас валяется в ванне со спущенными штанами и в ботинках. В обществе совершенно незнакомой особы.

Я поцеловала его и ощутила, как мускулы расслабляются. Он снова что-то забулькал, голос стал сонным и мечтательным.

– Тебе же не надо прямо сейчас домой, а? Я тебя потом отвезу, попозже. Мы можем развести огонь, поджарить нам бургеров, потом пойти искупаться при луне…

– Искупаться при луне… – о, да.

– Точно! Правда я что-то сомневаюсь, что на реке сейчас хватит воды, даже чтобы ножки замочить.

Он снова перескочил в любимую колею. Тут сквозь мои чары пробился этот звук, какое-то странное стрекотание, неотложно требующее внимания – от него все его мышцы снова напряглись. Ботинки слетели с кранов, он перевернулся и неуклюже забарахтался на мне, пытаясь встать на ноги.

– Прости, крошка, мне надо взять трубку. Это, наверное, Сэм. Она всегда держит руку на пульсе, когда такое случается.

Он прошлепал вон из ванной, чтобы снова зарядить с кем-то о рыбе, оставив меня лежать в луже на дне.

Больше воды я не видела. До самой зари.

Еще один визг разбудил меня еще затемно. Я не помнила, где вообще нахожусь. Что-то мокрое толкало меня в щеку и влажно пыхтело. Потом Майк включил свет, и Ангел, чья улыбка обнаружилась всего в паре дюймов, радостно облизала мне лицо.

– Гарф, – сказала я и снова захотела заплакать, потому что всего этого не должно было случиться.

– Прости, малышка. Мне надо идти.

Майк натянул через голову рубашку и оптимистично поглядел на меня из воротника.

– Поехали со мной?

– А вода там будет?

– О, да!

Вот так час спустя я оказалась на речном берегу над дохлой рыбой, в Майковой одежде и с плакатом в руках – на нем было написано: «Защити природу в себе!» – в компании еще нескольких десятков решительных и слегка ненормальных людей. На одних были какие-то таблички, другие созерцали нас через сидящих у них на плече одноглазых монстров из кузова большого грузовика с надписью «Радио Техас: новостной отдел».

Майк все обещает мне, что скоро, очень скоро мы поедем и найдем тот озаренный луной пруд… или глубокое-преглубокое солнечное озеро и будем плавать там вместе в объятиях друг друга и целоваться, пуская гирлянды пузырей, а потом уплывем далеко за пределы смертной любви. Скоро… Но по дороге в это волшебное место грузовик непременно свернет к ручью цвета радуги, пахнущему, как помойка, или к озеру со знаками по всему берегу, предупреждающими, что «купаться запрещено». Потом он будет часами висеть на телефоне с Сэм или Кайлом, или Ванессой, а наутро разбудит меня, потому что пора снова ходить кругами с плакатом. Но я все еще надеюсь, потому как что еще мне остается делать?

Правда я уже начинаю задумываться: что если мне суждено проторчать тут, как рыбе без воды, целую смертную жизнь, вот с этим человеком – каким бы он ни был милым?.. И лишь потом – когда-нибудь – уплыть назад, в те глубокие, пронизанные солнцем воды, где я появилась на свет.

Патриция Энн Маккиллип родилась в Салеме (штат Орегон) и получила степень по английской литературе в Университете Сан-Хосе. С тех пор она пишет – преимущественно фэнтези. Среди ее многочисленных романов The Forgotten Beasts of Eld, получивший Всемирную премию фэнтези 1979 года; трилогия «Мастер загадок»; The Changeling Sea; Winter Rose, номинированная на премию «Небьюла»; Something Rich and Strange и Ombria in Shadow, которые получили Мифопоэтическую премию. Среди самых свежих работ Патриции – In the Forests of Serre и Alphabet of Thorn. За эти годы из-под ее пера вышло и немало рассказов.

Патриция и ее муж, поэт Дейв Ланд, живут в Орегоне.

От автора

Здесь, в Орегоне, вода окружает нас почти со всех сторон. Мы живем совсем близко к заливу, который из окна моего кабинета выглядит как озеро с невысокими, покрытыми лесом горами на дальнем берегу. Залив постоянно меняется; иногда во время отлива он превращается в грязевую равнину, а когда с моря накатывает туман – в таинственные воды без границ; или вдруг становится сверкающей, взбитой ветром лазурью, над которой после шторма во все стороны разлетаются радуги. Русалки, келпи и ундины обитают в таких водах – наверное, поэтому одна из них и приплыла мне в голову для этой истории.

Река, где Ундина жила со своими сестрами, явилась из романтической и очень детальной живописи прерафаэлитов. А место, где оказалась Ундина, когда всплыла в мир людей, – реальная река в Орегоне. В какой-то момент ее всю запрудил дохлый лосось, еще вчера совершенно живой и шедший на нерест, о чем написали все газеты страны. Моя Ундина пытается найти дорогу домой, в свой подводный мир, – но вопрос о том, повезет ли ей больше, чем рыбе, остается открытым.

Патриция Маккиллип

Дубовик

[64]

Небо сегодня поражало беспримерной синевой, но с самой зари где-то непрестанно рокотал гром. Тихий, тяжелый гром – от него резко пахли пряди серой дымки, которые ветер волок по полям. Словно кто-то потер графитовый стрежень о плоскость горизонта, оставив местами дымные столпы на фоне разогревающегося дня. Это шагали строем пехотинцы, а артиллерия позади и с флангов очень убедительно имитировала громовые раскаты.

Ферма была им не по дороге. По крайней мере, пока. Она притулилась сбоку.

Уже много поколений там жила одна и та же семья. Хутор назывался (не без издевки над привычкой благородных фермеров давать своим поместьям имена) Sous Vieux Chêne – «Под старым дубом». Обитатели Реминьи, что в трех милях к востоку, звали ее просто – «У Готье».

Правда сейчас в Реминьи звать ее хоть как-то было почти некому. Большинство деревенских совершенно разумно сбежало. Сами Готье, опытные земледельцы со свойственным фермерам крепким здравым смыслом, не имели особого опыта в общении с захватническими армиями. Впрочем, между собой они проблему все-таки обсуждали.

– Мы не можем уехать. Нужно убирать урожай, – отец был непоколебим.

– Твой главный урожай – совсем не зерно, – намекнула в целом согласная с ним жена, покосившись на свое прелестное дитя, слегка бестолковую, но такую ласковую Доминику – уже достаточно взрослую, чтобы привлекать внимание обезумевших от войны солдат. – Может, все-таки глупо рисковать ею ради пшеницы?

Все лето они то и дело возвращались к этой теме, пока соседи-фермеры и деревенские из Реминьи один за другим бежали на юг. Ведь правда же, фронт обойдет их стороной? Гунны же не посмеют прокатиться всей своей военной махиной по полям Готье?

Тот факт, что упомянутые Готье так держались за свои убеждения, был не просто упрямством – нет, он свидетельствовал о своеобразном фамильном безумии. Соседи неоднократно пытались их урезонить, но Готье, насколько помнили старожилы, благоразумием никогда не отличались. Они только хохотали и прихлебывали свой кофе с коровьим молоком.

– Да что этот ваш Schrecklichkiet, немецкий ужас, настоящему Готье?

И повторяли это снова и снова, пока еще было кому слушать. А потом и таких не осталось.

Но когда кругом валяются мертвые, когда скотина голодает и от свекловичных полей ничего не осталось, а сорокадвухсантиметровые гаубицы лупят в центр рыночного города в восьми милях дальше к востоку… не так-то просто думать о пшенице.

Наконец великая паника докатилась и до Готье с их урожаем. Мерный ход «Ангелюса»[65] нарушил взрыв канонады – и куда ближе, чем раньше. И семья пришла в чувство… или утратила самообладание – а, может, и то, и другое сразу.

Они спешно наладили, что могли: телегу побольше, годную для перевозки сена, и еще одну, поменьше, какую и ослик вытянет. Целое утро они грузили оставшиеся припасы и кое-какой скарб, получше, словно надеялись повстречать по дороге военный транспорт и обменять на спасение изысканный гардероб или славную супницу с лебяжьими головами на ручках.

Но, в конце концов, гром совсем навалился, канонада приблизилась, и исход вышел лишенный всякого достоинства, неорганизованный и неполный. Мадам Мари-Лора Готье и кроткая, чувствительная Доминика двинулись первыми, на большой телеге, перегруженной так, что на ней будто гора ехала. Высовываясь из-за поклажи и стараясь перекричать грохот вторжения, они кричали оставшимся позади планы на грядущее рандеву.

Муж и отец, Эктор Готье, последовал за ними несколько минут спустя, в малой телеге, забрав остатки сыров. Корова уже неделю как пала – вероятно, от ужаса, – так что никакого молока окропить порог (пусть там киснет и отпугивает маленький народ) у них не осталось. В общем, не вышло с молоком.

Ну, что ж, прощай, мой милый Sous Vieux Chêne, прощай, прощай! Надеемся, всего только au revoir![66] Если повезет, a demain![67] До встречи. Немецкие орды, уже затоптавшие Бельгию и явно намеренные пройти маршем по парижским бульварам, сумели согнать с места даже упрямых и легкомысленных Готье. Право слово, incroyable[68].

Да, всех них. За исключением, конечно, мадам Готье, которую все называли просто Бабуля.

Она покинула свое место в телеге за срочной надобностью, посетить некое надворное строение. Ее сноха что-то голосила поверх мешков с постельными принадлежностями, насчет того, что пусть Эктор сам забирает свою старушку-мать, а она ждать больше не может: Доминике грозит опасность! Но за громом пушек голос ее несколько затерялся, месье Эктор не получил послания во всей полноте, да и что там творится за горой наваленного в телеге движимого имущества семейства Готье, разглядеть уж никак не мог. Когда мадам Мари-Лора выехала со двора, он решил, что мать его сейчас благополучно на борту – одновременно ругается на чем свет стоит и читает молитвы по розарию, как она это умеет.

Когда Бабуля Готье явилась из мест отдохновения, обе телеги уже сгинули с глаз. И одна, и вторая. Поскольку корова так и валялась дохлая, Бабуля Готье порадовалась, что обоняния у нее почти совсем не осталось. А поскольку и слух уже капитально сдал, грохот канонады тоже не слишком ее беспокоил.

Бабуля уже основательно углубилась в свой восьмой десяток, так что ее мало что на свете пугало. Родилась она в 1830-х, когда это была просто мыза неких Готье, а никакой не Sous Vieux Chêne. Старый дуб – и тогда, в ее детстве, уже старый – был всего только дуб: просто дерево, а не головная боль целой семьи и не гордое имя собственности. Она подозрительно гнула бровь на новости из Парижа (там, говорят, восстание!), на волнения по всему континенту, на эти новомодные паровые машины, что таскают по рельсам поезда (она даже один такой видела, своими глазами), и вся ее жизнь протекла исключительно на ферме. То, что сын с семейством взяли и забыли ее, слегка разочаровало бабулю – но и только. Будь она ответственна за исход, она бы сама себя забыла, ей-богу.

Бабуля Готье взяла свою палку – славный терновый сук с гладко отполированным оголовьем – и двинулась через подъездной двор, мимо служб к парадным дверям в дом. Сын их, понятное дело, запер, но ключ наверняка оставил, где всегда – в дупле легендарного дуба. Правда, надо еще додуматься, как ей теперь долезть так высоко.

Однако Бабуля додумалась и приволокла дойный табурет из коровника, где он все равно теперь был никому не нужен. Доковыляв до дуба, она обнаружила, что немало веток попадало и валяется теперь на земле, будто спицы сломанного зонтика. Остался, собственно, лишь суковатый столб старого мертвого ствола, весь в бородавках, которым и самим-то уже лет сто, не меньше.

Зато дупло не пострадало, и табуретки хватило ровнехонько, чтобы долезть до дыры. Ключ тоже оказался тут как тут – громадная железяка, времен еще ее отца.

Бабуля открыла дом, который только что заперли от захватнических армий, и благополучно захватила его сама – в конце концов, это был ее собственный дом, – а потом уселась в кресло с плетеным камышовым сиденьем и принялась думать, что ей делать дальше.

Через некоторое время она, что неудивительно, заснула. Бабуля всегда дремала по нескольку раз на дню. Местами она, кажется, даже на ходу засыпала, потому что потом не всегда помнила, куда шла и где вообще находится.

Когда она открыла глаза, косые лучи солнца, проникавшие сквозь глиняную черепицу, уже сдвинулись, линии их стали острее, а заплатки света на полу – диагональнее. Бабуля прищурилась и протерла глаза. Уж не кошка ли там пригрелась в одной из них? Нет, не может такого быть. Все домашние кошки уже давно сбежали и, говорят, утопились от ужаса. Даже мыши, и те спешно отчалили на каникулы.

Эта штука в пятне солнца тем временем вроде бы сделала реверанс. Или неприличный жест? Как бы там ни было, что мышки, что кошки редко стоят на задних ногах, вытянувшись во весь свой девятидюймовый рост. Если только зверинец в Лувене не разбомбило и обезьянник не разбрелся в полном составе по полям прекрасной Франции, она, не иначе, удостоилась визита одного из Малых.

Где же очки? Орудовать иголкой Бабуля бросила еще в семидесятых, и чем больше наливалась юностью ее внучка, тем меньше старой мадам Готье хотелось ее разглядывать.

– Никуда не уходи, – велела она существу и отправилась шарить в шифоньере.

Шифоньера, однако, на месте не оказалось. Какой все-таки кретин ее сынок! Кому еще могло прийти в голову бежать от вражеской армии с шифоньером в обнимку? И с ее очками в нем.

Когда Бабуля вернулась, ее все еще ждали. Она с трудом опустилась на колени, чтобы все-таки разглядеть визитера. Попутно она сначала помолилась о мире, потом – чтобы суметь встать обратно, а потом попыталась понять, какой пакости ждать от такого развития ситуации.

Судя по всему, перед ней был некий древесный дух – и в весьма прискорбном состоянии. Его срочно нужно было пожалеть, утешить, а возможно и спрятать – сразу не поймешь. С виду он представлял собой угловатый пук веточек – это с одной стороны; с другой там определенно присутствовали шипы и сбитые во вспененный клубок корни, похожие на волосы в паху или в подмышках. Жилистый такой дух, легкий и пахучий (растительный запах был настолько сильный, что даже Бабуля Готье со своим отсутствием обоняния смогла оценить), и весь во влажной грязи, которая постепенно подсыхала и комочками опадала на пол.

А главное, это создание – не то мужского пола, не то женского, не то никакого из них, а то и обоих сразу, кто его разберет – было, пользуясь языком тех, кто практикует искусство войны, явно контужено. Оно слегка подрагивало и (при условии, что у него были руки) неуютно потирало себе локти, а еще (при условии, что у него были ноги) стучало коленками. Или как это у них называется – путовый сустав? У него имелось и что-то наподобие подбородка, и провалец рта, но глазки были зажмурены, как у новорожденного младенца, а уши бессильно висели вниз, будто сдохли каждое своей смертью.

– А вот и компания для мадам Бабули Готье, – любезно поприветствовала его старушка. – Как мило с твоей стороны зайти, когда мой собственный род решил бросить меня тут одну.

Плечики – или высоко подвешенные бедрышки… или тоненькие ребра – создания задрожали – скорее всего, не от встречного чувства, а так, от звука голоса, столь явно адресованного ему.

– Тебе точно нужна забота, только вот какая? – продолжала Бабуля. – И вопрос еще в том, что тебя сюда привело?

Еще и часа не прошло с тех пор, как дом опустел, но корова уже давно померла, так что плескать на порог обычную кисломолочную защиту от незваных гостей было нечем.

– В общем, заходи, раз пришел, – подытожила хозяйка. – Да только мне некогда рассиживаться тут с тобой и резаться в карты. Еще пара дней может пройти, пока мои нерадивые родственнички дотумкают, что забыли дома маму, а там одному богу известно, сумеет ли кто-то прорваться ко мне назад… учитывая, как наступают боши[69]. Так что я тут одна-одинешенька – присутствующие, если что, исключаются – и заботиться о себе буду сама.

Давненько уже она не могла о себе такого сказать, и перспектива выглядела даже довольно приятно. Итак, с чего начнем? Запереть двери, припрятать ценности, разобраться со скотиной, полить огород, подмыть ребенка, натаскать угля?

Двери, как вскоре выяснилось, запирать было ни к чему, так как ни ценностей, ни скотины, ни детей, ни угля, ни даже, если на то пошло, огорода на ферме больше не водилось. Нет, пару морковок, некоторое количество капусты на стадии бурного отрочества и картошки в тайных могилках он еще мог предложить, и к ним вдобавок некие травы – для вкуса… хотя мало кто решился бы вкушать их самих по себе.

Бабуля наскребла по сусекам, что могла. Электричества на ферме отродясь не бывало, а масляные лампы семейство увезло. Ближе к вечеру коленки у нее стали ныть, так что лезть на стул и зажигать затейливую люстру в салоне она себе не доверила. Взамен Бабуля развела маленький огонек в камине – так оно завсегда уютнее, да и пальцы не так мерзнут, – а потом зарылась под одеяло и стала ждать серой зари.

Создание глаз так и не открыло, но Бабуля была уверена: оно чувствует ее передвижения. Когда она пошла за травами, оно тоже побрело в ту часть усадьбы; когда повернула к водяному насосу – отступило. Зато если она уходила дальше – до ворот, например, глянуть, не спешат ли за ней Эктор и Мари-Лора, – дубовик волновался и начинал метаться, как собака или напуганный ребенок. Завоевав дом, он явно не хотел его покидать – и чтобы она уходила, тоже.

Вот это самое оно и есть, решила Бабуля – дубовик. Эвакуировался из разбитого дерева, давшего ферме имя.

– Выпугали тебя из собственного дома, а? – сказала она ему. – Совсем как Эктора и Мари-Лору из ихнего. Все снимаются и на выход с вещами, все свое с собой, что твои черепахи. А я вот останусь на месте, и пусть ганс приходит, если ему так надо. Я слишком стара, чтобы интересовать молодых солдат, – сам понимаешь, в каком смысле, – и слишком скучна и незначительна, чтобы отвлечь армию от их важного дела. Еды здесь не украдешь, невинности – и подавно, так что терять мне нечего. А вот у тебя, милок, какие причины?

Дубовик осел, видимо, в положение сидя и спрятал то, что у него сходило за лицо, в то, что у него сходило за ладони.

– Если ты по дереву плачешь, – продолжала Бабуля, – по тому старому черному зонтику, в честь которого назвали ферму, так ты зря время тратишь. В свое время оно разослало по округе десять сотен тысяч собственных эмиссаров. А может, и больше. Каждую весну желуди сыплются, ветер дует, дождь идет, так что у твоего дуба десять тысяч кузенов по всей Нормандии и Фландрии – и это только у нас. И если ты лишился дупла, дереву до того дела нет – корни его всегда в будущем.

Она опустила взгляд на дубовика.

– Да, корни его в будущем. Как и мои. У Доминики чресла плодородные, что твой старый дуб по весне: она все будущее засеет своим потомством, которое будет и моим, если поглядеть на это под особым углом.

Но у дубовика, наверное, потомства не было.

Что же с ним делать, с болезным? Она и с собой-то мало что сделать могла, что и говорить об этом бродячем комке растительной материи? Сил-то откуда взять? Будь он младенцем или котенком, она бы дала ему молока.

– Да только кошки все кончились, – сообщила она ему.

И в этом-то отчасти и была проблема. Может, дубовик и жил в дереве, но дерево стояло близ фермы, а на всех фермах есть мыши. Значит, и кошки тоже. И кошки все пили молоко.

В такое гибельное лето даже мыши ушли на юг, и кошки передохли, и коровы были сухи или валялись мертвые, или их угнали, так что тощая фермерская экономика больше не могла себе позволить блюдечка молока под дверью, для кошки. И если кислое молоко отгоняло дубовика и его родню от дома подальше, то свежим, для кошки, они, скорее всего, в основном и питались.

Лучше она подумает об этом во сне. А то и решение проблемы себе наснит, чего доброго. Но той ночью Бабуля Готье так и не заснула. Рукотворный гром немецкого наступления и дробный дождик тщетного французского сопротивления проколачивали дырки в тонкой пелене ее сна. Когда в комнате просветлело достаточно, чтобы безопасно слезть с кровати, она так и сделала, сполоснула из насоса ночной горшок, причесала волосы и почистила зубы.

Дубовик, кажется, куда-то делся, и ей даже стало его чуточку жалко. Может, он окончательно пересох за ночь? Или вернулся в то, что осталось от дерева? Наверное, с ней ему не понравилось, и он ее тоже бросил. Неужто сейчас, когда вражеский потоп катится с северо-востока, затопляя поле за полем, у нее не найдется занятия поважнее, чем приглядывать за этим тощим пережитком аграрных предрассудков?

Видать нет, и это само по себе означает, что от ее собственного мира тоже осталось совсем немного.

Так что Бабуля правда обрадовалась, когда отыскала его под перевернутым ведром. Под молочным, естественно. Дубовик стал как будто даже меньше, осыпаясь ошметками коры и пятнами тонкой светлой пыли.

– Хочешь небось, чтобы я кошачьего молочка тебе нашла, – проворчала мадам Готье. – Будто мне делать больше нечего.

Правда, делать было действительно нечего. Так что Бабуля натянула резиновые сапоги, взяла зонтик – можно подумать, его утлые спицы и хлопковая покрышка (вполне, кстати, исправная) способны защитить от шрапнели! – вооружилась клюкой и двинулась вон с фермы.

Вдоль дороги располагалось четыре хозяйства, еще два в другую сторону, а через канаву и два поля стояла школа размером в одну большую комнату, где на дворе некогда паслась коза. Фермы были дальше, но канава представляла проблему: Бабуля не была уверена, что одолеет перекинутую через нее дощечку. Зато коза в этом сезоне окотилась, причем довольно поздно, и хотя козлят уже наверняка забили, украли, или распугали, или они сами умерли, но у козы наверняка еще осталось молоко – если она вообще жива. И Бабуля Готье не для того прожила всю жизнь на ферме, чтобы не суметь подоить козу, если у той было, чем доиться.

– Ну, что, пошли? – спросила она у дубовика.

Он не ответил, зато фыркнул на нее, как ребенок: хочу того, за чем ты пошла, а чтобы уходила, не хочу. Вот и делай с этим, что хочешь.

– Неблагодарная ты тварь, – отозвалась Бабуля с некоторым удовлетворением.

Выходя со двора, она снова поглядела на расколотый дубовый ствол. Не иначе, вчера один из громовых залпов и правда оказался божьей карой с небес? Или это шальной осколок бомбы прилетел и раскроил старое дерево вдребезги, словно оно было из мягкого масла? Купы листвы еще шевелились под ветром – еще держались на тоненьких стебельках… отходящих от веток… выпростанных из толстых, расщепленных сучьев. Не знали листья, что они уже мертвы.

Бабуля закрыла зонтик, радуясь дождевой мороси на лбу, и оперлась на него как на вторую клюку. Ее артритные запястья успели разболеться уже к середине доски; дюйм за дюймом Бабуля кренилась все больше набок, но тактика сработала, и в канаву она не кувыркнулась. Луг стоял весь в высокой, спелой траве, готовой к покосу. И никого, кто бы ею занялся. Трава тоже умрет.

Рой летних насекомых, нечувствительных к драме войны, устроил свою собственную жужжащую, мятущуюся тучу на высоте ее плеча. Бабуля решительно протолкалась сквозь нее, неотрывно глядя на конек школьной крыши за грядой тополей.

Тополя, как оказалось, тоже все стояли в щепе и изломах, а восточная стена школы, когда-то из розового камня, была истерзана снарядами и повалилась внутрь, во двор. Ставни сорвало с петель или вбило в дом через разлетевшиеся стекла. Рядом с останками двери красовалось несколько пар кем-то брошенных и чудесным образом не пострадавших деревянных сабо. Детей здесь не бывало уже по меньшей мере неделю, а может и больше. Зато коза, малость свихнувшаяся от горя и одиночества, оказалась на месте и упорно воевала с привязью. Лоб ее был весь в ссадинах от тщетных попыток спастись.

У Бабули была нужда и коза, а у козы – молоко. Еще у Бабули были скрюченные артритом пальцы. А вот чего у нее не было, так это ведра. Ведро она забыла.

– Ты! А ну кончай вопить! – оборвала она козу. – У меня дома маленький ребенок, и ему надо то, что ты даешь. Я не могу думать, пока ты так шумишь.

Она поискала кругом по руинам, роясь в мусоре клюкой и зонтом, но не нашла даже детской оловянной чашки.

В итоге Бабуля надоила козу в самые большие из имевшихся в ассортименте деревянных башмаков. После этого она расстегнула пуговички у себя на платье, погрузила сабо носками вниз как можно глубже между тем, что осталось от ее грудей, и поплотнее застегнулась. Молоко плескалось на каждом шаге, но шла мадам Готье медленно и надеялась, что хоть что-нибудь до дома донесет. В любом случае, лучшего не дано. Ей, в конце концов, восемьдесят шесть… или восемьдесят четыре? А, какая разница. Короче, чего от старухи ждать?

Сделав несколько шагов в сторону дома, Бабуля, однако, остановилась. А козу-то почему с собой не взять? Правда удастся ли перевести ее через канаву по доске? Если животина ее туда уронит, Бабуля там же благополучно и окочурится.

Шанса проверить ей так и не представилось. При первой же возможности коза запаниковала, вырвала из слабой руки веревку и унеслась в заросшие поля, мемекая в истерической радости, которой, учитывая нынешние сложные времена, вряд ли хватит надолго.

Ветер пах так, будто горел. Солнце уже успело забраться довольно высоко и теперь латунно подмигивало с небес, закопченное артиллерийским дымом. Луг лежал весь изрытый и искореженный. Бабуля представила, как тут, воняя раскаленным металлом и жженым порохом из глоток, бродили великаны. Их-то лапищи, каких не вместить человеческой обувке, тут все и истоптали. Ежели немедленно не разровнять, колдобины застынут, трава загниет, сено пропадет, и вся домашняя скотина поляжет с голоду.

Хотя и скотины-то больше нет, вспомнила она, так что пусть его великаны резвятся да топчут землю.

Путь до дома занял больше времени, чем она рассчитывала. Ну, да, она, конечно, устала. Солнце уже юрко катилось вниз по западному небосклону, выплясывая между толстобрюхих туч. Одна из ферм, куда она думала заглянуть, кажется, пылала. Ведущая туда тропинка потонула в грязи, вся взрытая железными колесами. Тут явно прошла конная тачанка, и лошади оставили свежий навоз.

Но ведь на Sous Vieux Chêne брать было нечего, правда? Да и жечь особенно тоже.

И дубовик… с ним-то все в порядке? Он вообще еще там?

Быстрее идти Бабуля не могла. Если дубовик помрет в ближайшие четыре минуты от нехватки молока, ну что ж… значит, такова его судьба. Все эти десятилетия Бабуля тихонько ковыляла по жизни черепашьим шагом, никуда особо не торопясь и зная, что в свой срок все на ферме умрет. И она сама тоже – в свой срок, когда бы он, этот срок, ни настал.

И, однако же, она дышала чаще и, несмотря на все свои неспешные фермерские философии, торопилась.

Дверь сшибли с петель. Комья глины своенравно красовались на еще совсем недавно отмытом полу. Помимо этого дом стоял вроде бы не тронутый. Неприятель и вправду не нашел, чем поживиться и кого изнасиловать, так что, может статься, дубовик с его молоком спасли Бабулю Готье от весьма неприятной участи, умыкнув ее своевременно со сцены.

Правда, она не то чтобы сильно хотела спастись. Чего, спрашивается, ради? Умереть с голоду недели за две, глядя, как солнце то встает, то садится, и слушая поздних летних цикад, скрипуче гложущих ее последние минуты, будто это маятник безжалостно стучит, стучит, пока не замрет, наконец, на вечные веки?

А вот дубовик – дело другое. Аккуратно пристроив сабо в пустой раковине и подперев всякими полотенцами, чтобы они не соскользнули, не перевернулись и не расплескали молоко, она пошла на охоту.

Существо цеплялось за изголовье низкой кровати, принадлежавшей Доминике. Сейчас оно уже совсем походило на жука, а тревожные движения стали вконец дергаными. Дубовик метался вверх и вниз по резному столбику, изучая лицо мужчины, лежавшего головой на тощей подушке, к которой он прилепился ломкой коркой подсохшей крови и рвоты.

– Надо было с козой разобраться, – объяснила гостю Бабуля. – Правда она со мной разобралась лучше, чем я с нею.

Мужчина был немецкий солдат. Сбоку на шее зияла рана – словно красная капуста, вскрытая ножом. За всю свою долгую карьеру фермерской женушки Бабуля Готье ни разу не случалось лицезреть человеческую анатомию, выложенную вот так, на всеобщее обозрение. Надо сказать, картина вышла довольно интригующая. Дубовик зато дрожал от отвращения. Он просеменил вниз, осмотрел рану и натекшую из нее жуткую лужу, потом опаленные брови и глянцевый сожженный висок… длинный, изящный салонный нос и аккуратные зубы, все целые и жемчужные, как новорожденные луковички – ни единого бурого между ними.

– Это враг, – сказала Бабуля. – Немецкая армия.

Немецкая армия вдохнула длинно и натужно, как прохудившиеся мехи, а когда выдохнула, хлопья сухой крови, медно посверкивая, заплясали в косых лучах предвечернего солнца.

Дубовик согнул пальчики и показал. На полу обнаружились винтовка и кожаный ранец.

– С ружьями я дело имела, – сказала Бабуля. – Стреляла бешеных собак в свое время. И лошадь, которую нужно было забить. И в воздух, над головами – когда бандиты и попы слишком уж интересовались, как у нас тут дела.

Ружья она, однако, не тронула. Вместо этого Бабуля обшарила ранец в надежде найти сухари, дневной паёк или документы. Нашлось лишь несколько бумаг на немецком – их она прочесть не смогла. Кто бы ни оставил тут солдата, долг мародера над ним уже исполнили. Ничего полезного не осталось – разве только длинная иголка и катушка ниток.

Бабуля запалила кухонный очаг какой-то щепой и подбросила несколько деревянных ложек, чтобы огонь разгорелся, – времени искать что-то еще у нее не было. Подержав иголку в пламени, сколько могла, против всякой заразы, она подождала, пока та остынет и ее можно будет взять в руки, и уселась на край кровати. Рану она зашила – и постаралась получше, хотя без очков оценить работу все равно не вышло. Края не особенно хорошо сошлись, и кровь потекла снова, но теперь хотя бы не струей. У Бабули даже появилось ощущение – хотя, возможно, и ложное, – что она сделала доброе дело.

Она осталась довольна. Надо, чтобы парень чувствовал себя достаточно хорошо – чтобы мог сесть в кровати и посмотреть ей в глаза, прежде чем она пустит ему пулю в лоб.

Дубовик слез с изголовья и устроился у него на плече, что твой заправский пиратский попугай.

– Ты принадлежишь дубу, а дуб – ферме. Немецкая армия – это захватчики! – в отвращении бросила Бабуля. – Убирайся отсюда, ты… Предатель.

Но дубовик оставил оскорбления без внимания. Ему было все равно. Он пристроил свой ломкий веточный аппарат у раны – видимо, в отсутствии молока сойдет и кровь. А, может, – кто знает! – ему вообще были по вкусу захватнические армии, которые разносят твой дом, гонят прочь фермеров, на которых ты годами так мило паразитировал, превращают зеленый мир в бурый, а лазурь позднего лета – в бурлящий черный адов пламень.

Оставался еще вопрос еды. У Бабули Готье ни крошки во рту не было уже больше суток. В принципе, она была вполне готова помереть от недоедания, да только завидное физическое здоровье заставит сначала некоторое время поголодать, а эта перспектива Бабуля не слишком прельщала. И уж совсем ей не хотелось выходить мародера, а потом самой неожиданно отдать концы, так и не успев толком его пристрелить.

Может, и правда, нужно просто потянуть спусковой крючок и разом со всем покончить? Зачем мстительно казнить его ужасом? Это же просто мальчишка, ничтожная блоха на мундире кайзера Вильгельма. Грубая сила… А тут перед ней – живое лицо, по-своему даже нежное и страдающее.

И все же это было лицо войны, и все же это был враг. Вот что война принесла в ее дом. И война, в конце концов, унесет ее старую жизнь, так что чем мальчишка не ангел смерти? И да, Бабуля испытывала жестокое удовольствие при мысли об убийстве ангела смерти, пока он сам не успел убить ее, – и предвкушение последней победы. О такой компании она не просила – а кто бы попросил?

По этому случаю Бабуля решила поспать – потому что поняла, что уснуть она сможет.

– Давай, слезай с него, ты, – проворчала она дубовику, который рожу скорчил (и, кажется, даже язык ей мельком показал), но слезть все равно слез.

Мадам Готье получше укрыла солдатика – облезлой конской попоной, которую нашла на конюшне, – и уселась в кресло. Спать лежа она, честно говоря, боялась: вдруг потом встать не сможет?

Ставни закрыть она не позаботилась. Бабуля всегда любила дневной свет, да и не так уж много его ей осталось. Дубовик приткнулся на подоконнике. Вскоре глаза ее привыкли к темноте, и она различила, что создание дрожит мелкой дрожью. Кто его знает, чем он там занят: может, спит, может вахту несет, а может, просто ждет, что она встанет и чем-нибудь займется. Ночью, в скудном свете, он совсем смахивал на гомункула – совсем как человечек выглядел, или фея какая. Бабуля закрыла глаза и погрузилась в свои мысли. Вряд ли ему свойственно видеть свою смерть так же, как я вижу мою, думала она. Так же ясно. Даже очки не нужны.

Спала она куда лучше обычного. Да уж, когда вчера столько сил на это молоко ушло… Молоко! Мысль эта так и вспыхнула у нее в голове. Она не дала молока дубовику! Небось, сам уже все нашел и выпил?

Теплый дождь барабанил в стекла и утихал, потом снова барабанил и снова утихал. Дубовик вернулся на спинку кровати, приглядывать за заложником. Солдатику было ни хуже, ни лучше. Спал он ровно, а пах скверно. Молоко, как оказалось, все еще пребывало в башмаках. Бабуля сунула в него палец, проверить: да, уже начало чуть-чуть подкисать.

– Если собираешься завтракать, иди и завтракай, – сказала она, готовясь перелить молоко в блюдце и ставить на пол. – Иди, иди сюда, тварюшка.

Но не успела она нагнуться – сложные движения, того и гляди переборщишь и опрокинешься, – сквозь дождь и ветер со двора донесся звук. Нормальный такой фермерский звук, она каждый день такие слышала – каждый день своей долгой жизни на этой самой ферме. Просто кто-то отворил калитку огорода и хрустит теперь к дому по засыпанной гравием дорожке. Бабуля схватилась за грудь и ахнула. Вот что творит с нами война: самые простые события превращаются в сущую невидаль, не успеешь и глазом моргнуть.

– Что? Кто? – прошипела она.

Наверняка это товарищи солдата за ним вернулись. Придется и их тоже убить, если только она сумеет первой добраться до комнаты и винтовки. Черт, ну почему она так и оставила ее валяться на полу у кровати?

– Тащи ружье, – бросила она дубовику, хотя и сомневалась, что он сможет понять слова – не говоря уже о том, чтобы поднять и принести тяжеленную штуковину.

А незваный гость тем временем неожиданно встал у порога. Словно почуяв вековые обычаи фермы, он вытер грязь с башмаков об кусок гранита, установленный у дверей с этой самой целью. Дальше дверь отворилась, и Бабуля Готье выпрямилась, откинув плечи назад, чтобы лицом к лицу встретить следующее последствие своего безрассудства.

– Ты! – вскрикнула она, чуть не плюясь от гнева и, вообще-то, облегчения. – Ты!

Это была ее внучка.

– Я же говорила им, что ты тут! – произнесла Доминика со своим обычным рассеянным видом, стаскивая шарф с головы и смахивая с волос капли дождя. – Старая ты псина, надо же их так провести.

– И они послали тебя назад, за мной? – Бабуля чуть не тряслась от ярости на сына и невестку.

– Никуда они меня не посылали, – возразила Доминика спокойно и даже, пожалуй, чуть гордо. – Они и не знают, что я сбежала. Если ты сумела их провести, то я и подавно.

– Девочка, да ты спятила! Хуже всех них, ей-богу. Если они обнаружат, что ты вернулась, им придется тащиться обратно через линию фронта, чтобы спасти тебя! По крайней мере, пока дело касалось одной меня, впору было пожать плечами и сказать, а, ладно, старуха рехнулась, бог с ней, со старой сукой. Но ты только что обрекла родителей на страшный риск!

– Я записку оставила, что отправляюсь в Париж, – преспокойно заявила девушка.

– Ого, – прокомментировала Бабуля; может, Доминика и не так тупа, как обычно выглядит. – Это было умно.

– И потом, прорваться сюда было не так уж трудно. Дороги полночи стояли сухие, и я держалась в тени. Если слышала топот или лошадей, уходила в поля и хоронилась. Вот когда в конце дождь пошел, тяжко пришлось, но зато от него поутру все операции отложили на попозже. Так что я дошла хорошо.

– Тебя могли изнасиловать, избить, убить, – сурово сказала Бабуля Готье. – Твои родители из сил выбивались, чтобы увезти тебя от опасности, а ты взяла и все им испортила. Зачем ты вообще вернулась, ma cherie?[70] И потом, ты еды хоть какой-то с собой взяла?

– Думаешь, у меня было время зайти на рынок? В городе сейчас продуктов не больше, чем здесь. Я вернулась, потому что решила, что одна ты тут не справишься, бабушка. Даже думать не хочу, как ты рыщешь по окрестным фермам и ищешь сухие корки по сараям. Да и зима уже близко.

– На дворе самая макушка лета! – воскликнула Бабуля.

До осени она дотягивать уж точно не собиралась, вот еще, смех какой!

– Да и вовремя я, смотрю, пришла, – заметила Доминика. – Ты никак уже совсем умом тронулась. Молоком вон разжилась, и хранишь теперь в башмаках, а?

– Это потому что кувшин на верхней полке стоит, – отбрила Бабуля, гордясь, что добыла то молоко. – Проявила бы лучше чуток уважения. Между прочим, тебе будет, чем завтракать.

– Позавтракаю, как соберусь. Сперва мне нужно час-другой полежать. Я всю ночь шла, путь был трудный, у меня никаких сил от беспокойства не осталось.

– Нет, в комнате тебе делать нечего! Вот, иди сюда и ложись на пол, составишь мне компанию…

– Если хочешь компании, приходи ко мне в комнату. Мне нужна кровать, – сказала Доминика и решительно зашагала через холл, а дальше ее голос начал подниматься по лестнице вверх… и вверх…

А раздался вопль. Наверняка и заложника разбудил.

– Ну, вот ты все и испортила, – свирепо процедила мадам Готье. – Он еще не готов убивать. Он даже вставать еще не готов.

Дубовик сидел на полу, держась обеими ручками за спусковой крючок винтовки. Непонятно, заметила его Доминика или нет. Возможно, со стороны он выглядел просто как обломок ветки. Кстати, при дневном свете он и самой Бабуле показался веткой.

– Ты захватила немецкую армию? – воскликнула Доминика вне себя от удивления. – Ничего себе! Правда было невежливо отдать ему мою постель. Могла бы и свою.

– Матрас он сам себе забрал, без приглашения, а моя постель вся уехала в город или в преисподнюю, или еще куда… Иди-ка ты отсюда, девочка.

– Он совсем слабый, – произнесла Доминика, привычная ходить за больными ярками и не желающими сосать мать ягнятами. – Кто-то из своих – вот ведь дурень какой! – ужасно некрасиво зашил ему рану, вот что я тебе скажу.

– Сама бы попробовала, без света, зато с артритом!

– Бабуля, так это ты сделала? Как я тобой горжусь!

Она шагнула вперед, почти наступив на дубовика, и дальше, через ружье. Солдат, кажется, не слишком удивился и даже не особенно заинтересовался, но был достаточно в сознании, чтобы проводить ее глазами. Доминика пересекла комнату и уселась рядом на постель.

– Его надо как следует помыть, а потом дать того молока.

– У меня пока не было сил накачать насос, – возразила Бабуля. – Я только что сама встала.

Она слегка подправила тон.

– Доминика, этот человек – солдат вражеской армии, которая выгнала нашу семью из дома. Нельзя вот так взять и вымыть его и выставить потом на солнышко, поправляться – у нас тут не санаторий для выздоравливающих. Нам придется его убить и избавиться от тела. Завтра или чуть позже товарищи вернутся его искать, сама понимать должна.

– У него славные глаза, – сказала Доминика. – Эй, ты, доброе утро. Ты меня слышишь? Понимаешь?

– Imbécile![71] – выругалась Бабуля.

У нее даже слов достаточно сочных не нашлось, чтобы выразить весь предел своего негодования.

– Доминика, отойди от него сей же час! Я тебе запрещаю! И разговаривать с ним не смей! Это помощь врагу, преступление против твоей собственной семьи, преступление против Франции!

– Это просто человек, который истекал кровью у меня в постели, – сказала девушка. – Я же не предлагаю его кардиналом сделать. Бабушка, ну, пожалуйста. Guten tag?[72]

При звуках немецкой речи солдатик заморгал. Голова дернулась на шее, словно его укололо болью и тем самым напомнило, что он еще жив.

– Guten tag? – пролепетал он в ответ.

– Дай мне молоко, – распорядилась девушка. – Неси его сюда, бабуля!

– Я надоила его для древесного духа, – безнадежно пробормотала мадам Готье.

– Какого еще древесного духа?

У Бабули Готье больше не осталось слов. Она просто показала на пол. Но внучка смотреть не стала. Дубовик лег вдоль ружейного ствола, вытянулся, прильнул всеми шиповатыми членами к долгой стали и исцарапанному, выглаженному руками деревянному прикладу.

– Ему молоко нужнее, чем нам, – прошептала Бабуля, зная, что голос у нее слишком слаб, а Доминика все равно не слушает.

Ферма умерла, сказала она дубовику.

И ты тоже, ответил он, уже почти. Но здесь у тебя ребенок, который найдет способ жить и продолжать жизнь, чего бы она ни стоила, а у меня ничего нет.

Я сама добуду тебе молока, сказала она.

Это не для меня. Молоко никогда не было для меня, ответил он. Это для жизни вокруг, а я жил всего лишь у нее на краю.

– Тут холодно, – твердо заявила Доминика. – От дождя все отсырело. Мы разведем огонь, бабушка, и перетащим парня в кухню, для тепла. Не волнуйся, – добавила она, глядя на горестное бабушкино лицо, – я головы не потеряю. И сердца ему тоже не отдам. Я буду держать ружье под рукой.

И она легко подхватила винтовку с пола. А другой – какой-то подвернувшийся древесный мусор, веточки, листья. Пойдет на растопку.

Бабуля Готье положила голову на руки и подумала, вот бы уже умереть. Но она была сильной деревенской породы и, кажется, жизнь с ней еще не покончила. И через некоторое время Бабуля встала, расправила плечи и пошла смотреть за огнем, наливать молоко, стращать внучку, клясть врага, вытирать просочившийся под дверью дождь, и оплакивать сухими глазами и живых, и мертвых.

Грегори Магуайр – романист, пишущий и для детей, и для взрослых. Сейчас он живет вместе с семьей близ Бостона (штат Массачусетс), но некоторое время провел и в Европе. Среди его детских работ – популярные Hamlet Chronicles, последнее пополнение которых – A Couple of April Fools. Самая свежая книга для взрослых – Mirror Mirror. Самая известная его работа, Wicked, легла в основу одноименного бродвейского мюзикла. Художественные произведения и критика Магуайра выходили в «Плаушеарс», «Нью-Йорк таймс Бук Ревью» и других журналах. Также Грегори стал основателем и одним из директоров новоанглийской Ассоциации детской литературы.

Его веб-сайт расположен по адресу: www.gregorymaguire.com

От автора

Источником вдохновения для «Дубовика» стали рисунки Артура Рэкема – особенно те, что с Питером Пэном в Кенсингтонском саду. Мне даже не пришлось снова идти смотреть на иллюстрации: я прекрасно помнил этих угловатых, остроносых созданий, лазающих по кустам и прячущихся за коваными железными оградами. Они были очень эдвардианские – эти создания Рэкема и Джеймса Барри, сродни одновременно и пережиткам аграрных суеверий, и викторианской моде на фей-у-тебя-в-саду.

Для своей истории я отправил их на континент и как можно ближе к эдвардианской эпохе, под самый ее финал, когда первая из жутких войн нашего века швырнула современность прямо нам в лицо. Какое простое деревенское создание могло вынести столько крови и ужаса? И все же поглядите на них: Малый народ каким-то странным и хитроумным способом выжил. Они умеют маскироваться и дадут в этом фору искуснейшим из хамелеонов. И, несмотря на то, как развивался мой сюжет, фэйри выдержали. Они остались в живых – иногда на страницах детских книжек, а иногда и в других местах. Нужно только знать, куда смотреть.

Грегори Магуайр

Лисица

[73]

Когда идет дождь и одновременно светит солнце, в лес не ходи: там лисы справляют свадьбу. Лучше их по таким временам не беспокоить.

Юмеко стояла на носу своей крошечной плоскодонки. Желто-бурая вода была почти неподвижна – ни плеска, ни шороха, и только в воздухе жужжали жуки, да звенела болотная мошкара. Юмеко небрежно придерживала весло загрубевшей ладонью. Утреннее солнце не без труда пробивалось сквозь пелену слоистых облаков, медленно плывущих по небу, и свет давало мутный, туманный. К северу, где течение было не таким вялым, на волнах покачивалось еще несколько лодочек. Ей среди них делать нечего. Другие девушки и женщины постарше не звали Юмеко, когда садились чинить сети и плести загадки со своими сестрами и соседками. И сети она всегда расставляла в одиночку.

Юмеко подняла голову, разглядывая купол-дом своей соседки, поднятый высоко над водой на деревянных сваях. Жесткая ладонь сама собой стиснула весло. Просить Икенаку о милости было так тяжело – но ничего другого не оставалось. Юмеко едва сводила концы с концами: мудрость-мать больна, а сердце-мать – далеко в столице и не вернется, пока не распродаст последний улов кровь-рыбы. Юмеко с досадой отметила, как аккуратно и плотно обложено соломой жилище Икенаки. А ее собственный дом вот-вот заберет болото – если сердце-мать не вернется вовремя. Вынесет ли ее семья еще и этот позор? («Но в чем же тут позор? – спросила она себя. – Нам просто не везет, вот и все».) Да и сама она… сколько еще она сможет сносить все эти упреки и косые взгляды?

«Пока Болота не высохнут», – с хриплым смешком всегда отвечала на это мудрость-мать.

Что-то мокрое хлестнуло ее по спине, взметнув облако брызг. Воздух со свистом вырвался из легких.

Юмеко закашлялась, тщетно пытаясь вдохнуть.

Безродные!

Она уронила весло. Отчаянно потянулась к кровь-ножу.

– Слишком поздно, – прогремел голос. – Будь это зверь или Безродный, ты бы уже давно была мертва и разорвана на части!

Икенака, невысокая, но крепкая, твердо стояла в центре своей плоскодонки, небрежно перехватив весло, с которого все еще капала вода. Две лодки качнулись на волнах и притерлись бортами. Доски громко заскрипели, но звук тотчас утонул в сыром воздухе. Сквозь полотнища рассеянного света пробился дождь. Капли покатились по лицу Юмеко; даже сквозь сжатые губы влага просачивалась в рот.

В груди ее вскипела волна жара. Поднялась до горла, до самых глаз.

Икенака сплюнула в бурую воду.

– Говорила же я Нуме, чтобы не давала она тебе такое имя! Не имя, а проклятие! И вот, пожалуйста, – посмотри только, какая тебе досталась участь! Ха! «Дитя мечты»! Что за вздор?! Если не умеешь твердо стоять на лодке обеими ногами, мигом пойдешь ко дну.

Юмеко проглотила оскорбление и опустила глаза.

– Спасибо за науку, Икенака-обатян[74], – прошептала она. – Впредь я буду осторожнее.

– Ты-то? – насмешливо переспросила Икенака. – Ты – Та-Кто-Ничему-Не-Учится. Сколько тебя ни учи – толку не выйдет. Точь-в-точь, как было с твоей сердце-матерью. Ни ума в голове, ни удачи. Всем будет только лучше, если ты никогда не выйдешь замуж. Посмотри на свою бедную мудрость-мать: она-то была из хорошего рода, но разве ей хоть раз улыбнулась удача с тех пор, как она связалась с родом твоей сердце-матери? – Она обожгла Юмеко яростным взглядом и вполголоса добавила: – Будь моя воля, я прогнала бы тебя прочь – за то, что ты сделала с моими племянницами!

Юмеко понурила голову. Возразить было нечего. Это ее детские мечты увели лодку с тремя маленькими девочками слишком далеко от берега, в самое сердце болота. Это из-за нее они заблудились в Вечных Туманах и блуждали там целых три дня. В конце концов Цути сошла с ума от воплей жаб-мартышек и бросилась в воду. И Казе прыгнула бы следом за своей сестрой-двойняшкой, если бы Юмеко не привязала ее к скамье. На четвертый день их спасли.

Но какой ценой…

Юмеко не сможет расплатиться за это до конца своих дней.

Снова заморосил ненадолго унявшийся дождь. Юмеко задрожала, хотя день был теплый. «Странная погода», – подумала она, смаргивая капли с ресниц.

Грубая рука тетушки хлопнула ее по плечу. Юмеко вздрогнула, лодочка под ней закачалась.

– Что тебе от меня нужно? – хмуро спросила Икенака.

Темные глаза ее настороженно выглядывали из складок морщинистой кожи.

Юмеко снова сглотнула комок в горле.

– Я пойду за кровь-рыбой. Далеко, за буйки. Здесь в мои сети рыба не идет. Вы не могли бы присмотреть за Кири, пока меня не будет?

Крошечные черные глазки Икенаки моргнули, напряженные плечи расслабились.

– Она уже поела?

Юмеко покачала головой. Щеки ее пылали: какой позор, что она не может досыта кормить свою мудрость-мать!

– Я принесу ей рисовых пирожков.

Юмеко ответила благодарным поклоном.

Жесткие пальцы Икенаки сжали ее запястье – так сильно, что на коже проступили багровые отметины. Но Юмеко даже не попыталась выдернуть руку из захвата. Она подняла голову и встретилась глазами с теткой.

– Дитя мечты, – прошипела Икенака. Голос ее был тихим, но полным такой затаенной силы, что Юмеко затряслась от страха. – Вот тебе еще урок. Видишь, как солнце светит сквозь струи дождя? Оставайся на воде. Не сходи на берег. И в лес не ходи. Несчастливая это погода. Несчастливый день.

Она отпустила запястье Юмеко и отточенным движением вставила весло в уключину. Выписав на воде ровную восьмерку, ее лодка двинулась прочь, бесшумно раздвигая тростниковые заросли и скользя по водной глади без единого всплеска.

Юмеко потерла красные следы на запястье.

– Почему? – крикнула она тетке вслед. – Почему несчастливая?

И при чем тут вообще лес? Юмеко вовсе не собиралась на берег – наоборот, она хотела попытать счастья ближе к сердцу болота.

Икенака взмахнула свободной рукой, наискось рассекая воздух. «Молчать!» – говорил этот жест.

Юмеко вздохнула, подобрала весло и повернула лодку в другую сторону – за буйки, где начинались глубокие воды.

* * *

Юмеко прикусила губу, подавляя крик торжества. Ноющими от усталости руками она медленно выбирала тяжелую сеть. Мышцы дергало и сводило судорогами; пот катился по лицу градом и щипал глаза. Ведро уже наполнилось кровь-рыбой доверху – и, мало того, ей удалось выловить двух крупных угрей! Юмеко и припомнить не могла, когда в последний раз видела угря на плавучем рынке. Надо было взять несколько ведер. Впрочем, и этого хватит, чтобы наесться до отвала, и еще на продажу останется. Завтра она опять приплывет сюда, и послезавтра тоже. Здесь так спокойно! Так далеко от людей, от всех осуждающих взглядов и жестоких слов…

Юмеко запустила руку в ведро и достала рыбку пожирнее. Без воды кровь-рыба потеряла форму, превратилась в прозрачный колышущийся комок. Внутри этой красной бесформенной массы еще трепетало крохотное сердечко. Юмеко откинула голову назад, подняла руку. Желеобразная рыба соскользнула с ладони в открытый рот. Юмеко не спешила проглотить ее. Нежная кожица холодила нёбо. Рыба слабо трепыхалась на языке, билась изнутри о щеки. Юмеко сдавила ее зубами. Рот наполнился соленой влагой, густой, маслянистой. Голова кружилась от голода и от радости, что наконец-то его можно будет утолить. Юмеко проглотила рыбку и облизала губы. «Кири», – мелькнула виноватая мысль. Она тут объедается, а мудрость-мать сидит дома, совсем одна и голодная. Но нет же, Икенака обещала за ней присмотреть и принести какой-то еды. А Юмеко наловила вполне достаточно, так что можно съесть еще несколько рыбок и собираться в обратный путь. До заката оставалось еще несколько часов, в небе над болотами проплывали облака – их стало еще больше, чем утром. Юмеко улыбнулась. Зубы у нее порозовели от маслянистого сока кровь-рыбы.

Внезапно тишину разорвал визгливый крик. «Жаба-мартышка! – от неожиданности Юмеко подпрыгнула. – Наверно, очень большая». Лодка раскачалась у нее под ногами, грохот сердца отдавался в ушах. Юмеко оглянулась по сторонам, но так и не увидела, чтобы где-то из-под воды показались аккуратные холмики жабьих голов.

Она осторожно сунула руку в ведро. Между хрупкими раздувшимися тельцами красных рыбешек двумя зелеными лентами извивались угри. «Второй крупнее, – решила Юмеко. – Оставлю его для Кири».

И тут лодка накренилась.

В одно мгновение корма ее взлетела кверху, поднялась над водой.

«Так не бывает!» – вскрикнула про себя Юмеко и замолотила руками по воздуху, отчаянно пытаясь удержать равновесие. Небо словно повернулось под прямым углом, а время растянулось: все происходящее казалось медленным до невозможности. «Но как же наша кровь-рыба? И угри…» Ни о чем другом Юмеко сейчас и думать не могла.

Стоило ей погрузиться по пояс, как вода хлынула в забродные штаны – и они потянули ее еще глубже, словно два тяжеленных якоря, привязанных к ногам. Холодная вода выжимала воздух из легких. Онемевшими пальцами Юмеко дергала завязки и застежки, но руки слабели с каждой секундой. До чего же холодно! Легкие уже горели. Юмеко посмотрела вверх. Подняла одну руку. Попыталась оттолкнуться ногами – но те еле двигались. Желтый предвечерний свет померк, стал светло-коричневым, потом совсем темным. И погас. «Как тут глубоко… – беспомощно подумала Юмеко. – Нума сойдет с ума, когда вернется домой…»

Нет!

Она не может покинуть этот мир вот так. Пойти на корм жабам-мартышкам. Превратиться в печальную сказку о глупой девчонке, которую будут рассказывать детям в назидание.

У нее же есть кровь-нож! Юмеко нащупала ножны, ухватилась за рукоятку. Медленно подняла руку, пробиваясь сквозь стоячую воду, и принялась пилить ремешки забродных штанов. Наконец, кожа поддалась. Убийственная тяжесть спала с ног и камнем ухнула на дно. А Юмеко, оставшись в одной лишь набедренной повязке и короткой тунике, из последних сил рванулась наверх, отчаянно загребая руками и ногами и выжимая остатки воздуха из горящих легких. В чернильно-черных водах, окутавших ее со всех сторон, заплясали огни. Жажда воздуха разрывала Юмеко на части, обжигала, терзала. Чудом держась, чтобы не открыть рот, она продолжала пробиваться наверх, все выше и выше. И понемногу тьма начала рассеиваться. Вот уже вода над головой стала чайного цвета, затем пожелтела.

Но под водой все видится иначе. Юмеко хорошо это знала: то, что кажется близким, на поверку всегда оказывается дальше. Все напрасно – ей не хватит сил…

Последним отчаянным толчком Юмеко вырвалась из-под воды, на поверхность. Судорожно хватая воздух ртом, она закашлялась и суматошно задергалась от страха, что не сможет удержаться на плаву. Пальцы, сжимавшие кровь-нож, разжались. Волна ужаса схлынула, и Юмеко вновь ощутила леденящий холод. Стуча зубами, она огляделась вокруг. Над водой висел покров тумана, но солнце пробивалось сквозь него, то скрываясь за облаками, то вспыхивая ярче.

Туман.

Кто же перевернул ее лодку?

Взгляд Юмеко заметался по сторонам. Кто бы это ни был, он наверняка огромный. Озираясь, она продолжала месить воду руками, чтобы удержаться на плаву… пустыми руками! Кровь-нож утонул! Юмеко едва не расплакалась.

Лодка скрылась в тумане. Или тоже пошла ко дну. Новый приступ ужаса сжал горло Юмеко, словно петлей. Что за неведомый зверь таится во Чреве Болота?

Но, кто бы он ни был, надо двигаться, иначе холод скует ее по рукам и ногам и утащит на дно вернее любого зверя.

В пелене тумана Юмеко заметила пятно, которое казалось теплее и светлее, чем все вокруг. Поначалу медленно, вполсилы, но с каждым гребком все более уверенно и размеренно она поплыла на свет.

* * *

Ее едва не вырвало. Ударившая в ноздри вода взорвалась белой вспышкой под закрытыми веками. Юмеко закашлялась, по подбородку потекла розоватая слюна.

Подтягиваясь на руках, она выползла на камни. Камни, как на берегу озера. Не болотные. И теплые. Юмеко прижалась к ним щекой – какие они гладкие, округлые, обкатанные водой! Желчь еще жгла ей горло. Юмеко моргнула. И еще раз. Туман разошелся над водой, но по-прежнему застилал сушу.

Сквозь золотистое вечернее марево снова закапал дождь. Крупные, редкие капли тяжело шлепались на камни, на раскинутые руки и ноги Юмеко. Потом сменились легкой моросью, пронизанной солнечным светом и сиявшей, как мед. Но у Юмеко уже не оставалось сил на восторги: она равнодушно смотрела на каменистую отмель, протянувшуюся вдоль берега.

И вдруг издалека донесся резкий звук. Как будто знакомый… но Юмеко не могла понять, где она его слышала раньше.

Звук повторился, раскатился затихающим эхом.

Юмеко замерла, не веря своим ушам.

Мудрость-матушки! Сказки! Маленькие, туго натянутые барабаны осеннего Праздника Луны!

– Помогите! – хрипло крикнула Юмеко.

Она поднялась, пошатнулась, снова упала на одно колено. Тот звук шел из глубины огромного леса, стеной встававшего за узким каменистым берегом. Деревья были ослепительно прекрасны: вся листва покрылась каплями, сверкавшими, как драгоценные камни.

Бой церемониальных барабанов становился все тише, как будто процессия отдалялась.

– Матушки! – прохрипела Юмеко и слизнула с губ капли дождя, чтобы увлажнить пересохший рот. – Мудрость-матушки! – выкрикнула она уже в полный голос и бросилась в лес, ломясь сквозь ветки. Широкие листья, влажные и холодные, липли к коже. Между стволами показалась процессия: медленно движущиеся фигуры в праздничных одеждах.

Барабаны умолкли. Тяжело дыша, Юмеко продиралась через подлесок. Возможно, она нарушает ход какой-то церемонии. Иногда мудрость-матери оставляют своих сердце-матерей и уходят справлять сезонные обряды. Мудрость-матушка Юмеко так уходила дважды на ее памяти. «Они простят меня, – пробормотала Юмеко себе под нос. – Простят, когда поймут, что я попала в беду».

Прорвавшись сквозь последний заслон из веток, Юмеко замерла: взору ее открылась великолепная картина. В воздухе сгустилась сверхъестественная тишина. Дождь, пронизанный золотыми лучами, озарял поляну чудесным светом.

Длинная процессия тоже застыла в неподвижности. Все были в ярких плащах, подпоясанных шелковыми кушаками, – Юмеко в жизни не видала таких роскошных одежд. Кое на ком она заметила высокие черные шляпы; у других были в руках длинные посохи или копья. Все они стояли к Юмеко спиной и держались очень строго и чинно. Шесть участниц этого непонятного обряда несли на плечах длинный, гладко отполированный шест. На шесте была подвешена плетеная корзина – большая, квадратная. Занавеска, прикрывавшая окошечко в центре корзины, дрогнула, но не открылась.

Юмеко задрожала, ощутив, как все волоски у нее на коже встали дыбом. Последние лучи золотисто-красного солнечного света плясали в воздухе. Накрапывал дождь.

Все обернулись к ней одновременно, как по команде. Шорох жестких плащей разорвал тишину, обрушился волной. На лицах, поросших медно-красной шерстью, яростно сверкали желтые глаза. Потом Юмеко увидела длинные, заостренные рыла, полные острых белых зубов.

«Это маски… всего лишь маски».

Мир исчез в вихре золота и красной меди. Юмеко не успела даже вскрикнуть – а четверо стражниц уже крепко держали ее за руки, за плечи, за шею. Руки у них были человеческие, но дыхание звериное, со сладким и резким запахом. И зубастые пасти, совершенно настоящие на вид, а на макушках – треугольные уши. И снова вихрь – на этот раз белый. Щеку Юмеко обожгла внезапная боль.

– Ты осквернила брачную церемонию своим грязным взглядом, – произнес чей-то прекрасный, мелодичный голос. – Посмеешь оскорбить нас еще – и мы тебя выпотрошим заживо.

Желудок Юмеко свело, к горлу подступила желчь. Но она промолчала и, покорно опустив голову, уставилась на собственные босые ноги.

В тот же миг дождь перестал. И Юмеко не выдержала.

– Несчастливая погода, – прохрипела она, не в силах остановить рвущийся наружу смех. – Икенака сказала. Это к несчастью!

Стражница отвесила ей еще одну пощечину. Юмеко проглотила смех, и тот словно камнем упал в желудок.

Процессия двинулась дальше через лес; стражницы вели Юмеко позади, поодаль от прочих. Ей послышалось, что кто-то шепчется и хихикает. Потом рявкнул другой голос, сердитый и резкий. Вновь наступила тишина. Барабаны больше не били.

– Это, наверно, какой-то столичный театр, – прошептала Юмеко сама себе. – Актеры, что играют для благородных. Нума про таких говорила. Каких только людей не встретишь в столице…

Кто-то кашлянул. Кто-то тихонько прыснул. Одни захихикали, вежливо прикрываясь руками, но другие уже откровенно покатывались со смеху, схватившись за обтянутые дорогой тканью животы, и слезы катились градом по их остроконечным мордам.

Юмеко замерла на месте. Уши ее пылали. Какой стыд! Мало того, что собственный клан ее ненавидит, так она еще и выставила себя на посмешище перед этими… этими существами…

– Человечишки! – рассмеялось ей в лицо одно из существ. – Что за нелепицы они воображают себе в утешение! И как вам только удалось выжить в этом мире так долго? Шутка богов, не иначе!

И тут Юмеко не выдержала.

– На себя посмотрите! – прошипела она. – Чем вы лучше Безродных? Живете тут, в глуши, точно звери, – ни дома, ни очага! Да вам вообще нет места в этом мире!

Смех оборвался.

Стражницы подняли копья, и Юмеко поняла: ей конец. Но та из странных созданий, что двигалась во главе процессии, что-то крикнула и зашагала к ним.

– Молчать! – скомандовала она. Голос у нее оказался низкий, темно-рыжий мех на морде пестрел белыми крапинками, а глаза были золотые, с большими черными зрачками. – Ты ничего не знаешь. Наш мир возник задолго до того, как первые люди ступили на эту землю, и никуда не денется даже после того, как люди уйдут. Твои предки называли нас богами. Теперь о нас забыли. Но наши силы и старые традиции остаются при нас. Поэтому молчи, пока не узнаешь достаточно.

Голос ее гремел так мощно, что Юмеко забыла дышать. Ей пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы не упасть на колени. А глава процессии вернулась на свое место в строю, и все двинулись дальше через лес.

Так они и шагали час за часом, сквозь сумерки, сгущавшиеся в ночь. И за все время пути Юмеко не произнесла ни слова.

* * *

За маленьким окошком сияла полная оранжевая луна. Квадрат света лег на лицо Юмеко, и та недовольно поморщилась. Попыталась отмахнуться от света. Потом открыла глаза.

Откуда-то доносился плеск ручья, журчавшего между камней. Кричала ночная птица – угрюмо и печально.

Юмеко чуть не завопила от накатившего ужаса и только чудом сдержалась.

Сколько же они шли через лес? Она не могла вспомнить. Не помнила даже, как она очутилась здесь. От сырой соломенной циновки пахло плесенью. Точно как дома… Мудрость-мать! Кири, должно быть, уже не находит себе места от страха.

Юмеко рывком села на циновке и тут же чуть не рухнула обратно. Голова шла кругом. Зажмурившись, девушка сделала несколько глубоких вдохов и протерла глаза.

Кто-то захихикал у нее за спиной – тоненько, нежно.

Юмеко подскочила, обернулась – и все-таки упала: ноги после вчерашнего стали как ватные.

Хихиканье перешло в смех.

– Чего тебе от меня надо? – пробормотала Юмеко прямо в заплесневелое татами. Медленно повернув голову, она уставилась на квадрат света на полу. Кроме него, ничего больше видно не было.

Чья-то тонкая рука вытолкнула в квадрат света круглую фарфоровую чашечку. Пышный рукав завернулся, приоткрывая изящное запястье.

– Ты, верно, хочешь пить, – прошептал из темноты нежный голос.

И тут до Юмеко дошло, что она и впрямь сгорает от жажды. Схватив чашку, она залпом выпила содержимое.

– Не очень-то изящно. Прежде люди были воспитаны лучше. Впрочем, можно предположить, что утрата манер – естественное следствие того, какие трудные они переживают времена.

Юмеко не поняла, тот же это голос или другой. Сколько их в этой комнате?

– Может быть, хочешь еще? – спросил мелодичный голос.

Юмеко кивнула:

– Да, пожалуйста.

И протянула в темноту маленькую чашечку – хотя предпочла бы сейчас сунуть голову в ручей и хлебать воду жадно, как животное.

Две тоненькие ручки показались из темноты и что-то налили в чашечку из узкой фарфоровой бутылки. Юмеко невольно залюбовалась: эти руки были такие человеческие! Такие красивые. А у нее самой руки грубые, натруженные, все в царапинах и мозолях. И кожа темная, как каштаны. На сей раз Юмеко выпила из чашки аккуратнее и поставила ее на татами.

– Спасибо, – прошептала она.

Ее невидимая собеседница хихикнула – с явным удовольствием.

– Выходит, люди могут учиться манерам, – сказала она. И шепотом добавила: – Значит, они умные.

Юмеко прочистила горло.

– Я тебя не вижу. Тут слишком темно.

– Ах! Как же я не подумала! – в нежном голосе появилась нотка смущения. Затем до Юмеко донесся шелест пышных одежд. Торжественный звук, медленный, церемонный. И, наконец, ее собеседница выплыла в квадрат света. Медленно, очень медленно, опустилась на колени, изящным движением села на пятки и сложила прелестные ручки на бедрах. Золотые и зеленые нити сверкали в ее одеждах. Голова была опущена, лицо застенчиво укрыто от взгляда Юмеко за темной, густой завесой черных волос.

Юмеко сглотнула. Какой ужас! Человеческие волосы на звериной голове! Чудовищно. Просто чудовищно.

Между тем ее собеседница медленно подняла голову. Блестящие черные волосы рассыпались по плечам, открывая лицо. Бледную кожу, озаренную светом луны. Ярко-красный изгиб рта. Плавные линии скул. Маленький носик. Светло-карие глаза под тяжелыми, полуопущенными веками. Брови были полностью сбриты; вместо них на лбу были нарисованы две изящные дуги из черных точек. Юмеко в жизни еще не встречала подобной красавицы!

Девушка улыбнулась.

Между губами у нее зияла тьма, черная, как ночь.

Юмеко задрожала. Затряслась всем телом, стуча зубами и не в силах унять дрожь.

– Ох! – воскликнула девушка. – Ты замерзла!

Она развязала узел на поясе и сбросила с себя золотистый плащ. Под ним оказался еще один – цвета засохшей крови. Плавным движением девушка склонилась над Юмеко, свернувшейся калачиком на циновке, и накинула на нее шелковое полотнище.

Плащ еще хранил тепло тела. Шелк был тяжелый, узорчатый, и пахло от него чистым звериным мехом.

– Ты тоже пленница? – шепотом спросила Юмеко.

Длинноволосая красавица вздохнула и села удобнее, не так церемонно, слегка изогнувшись в поясе. Затем бросила на Юмеко взгляд из-под ресниц.

– Ты испортила мою свадебную церемонию.

Ресницы ее медленно опустились и поднялись вновь.

Юмеко вздрогнула. Плетеная корзина с занавешенным окошком! Должно быть, в ней тогда сидела эта молодая женщина.

– Теперь я не смогу выйти замуж, пока снова не пойдет дождь при свете солнца, – со вздохом добавила красавица. – И кто знает, когда это теперь случится?

– Прости меня, – пробормотала Юмеко. И, не сдержавшись, выпалила: – Но разве ты не рада, что не пришлось выходить за кого-то их этих…

Договорить она не успела: девушка ущипнула ее за щеку. Сильно, до синяка.

– Как же ты плохо соображаешь! Сама Наставница удостоила тебя урока, но ты так ничего и не услышала.

Юмеко вспыхнула, но сдержала рвущийся с языка язвительный ответ. Ведь она здесь в плену, и откуда ей знать, есть ли этой девушке дело до своих соплеменников? Почему такая красавица живет среди изгоев со звериными головами и какое место занимает среди них? Ничего этого Юмеко не знала. Потому она лишь потерла щеку мягкой подкладкой плаща.

– Извини, – тихо сказала девушка. – Я сделала тебе больно?

Юмеко не ответила.

– Не сердись, пожалуйста! – Девушка улыбнулась, и Юмеко снова увидела черный провал ее рта. – Я скажу тебе свое имя, – поддразнила она, – если ты скажешь мне свое.

Юмеко по-прежнему молчала.

– О-хо-хо, до чего она скучная, – прошептала девушка и отвернулась. – Все эти годы я ждала героиню, а досталась мне болотная жаба-тугодумка.

Она пошевелилась, собираясь встать, но Юмеко – несмотря на то, что голова у нее по-прежнему шла кругом, – быстро перекатилась на бок и схватила девушку за рукав.

– Меня зовут Юмеко. – Сердце ее грохотало в груди. – Ты тоже пленница, как и я? – переспросила она, хрипло и настойчиво.

Юная красавица деликатно высвободила рукав из грязного кулачка Юмеко и разгладила ткань ладонью.

– Юмеко, – медленно повторила она. – Какое мечтательное имя.

Юмеко потихоньку отодвинулась.

– По правде сказать, – беспечно промолвила красавица, – этой свадьбы я совсем не хотела.

Одним слитным, текучим движением – как будто ноги ее состояли вовсе не из костей и мышц, – она поднялась, скользнула к окну и выглянула наружу, в ночь. Под прямыми лучами луны ее лицо утратило красоту. Черный провал рта за приоткрытыми губами казался бездонной ямой.

Юмеко затаила дыхание.

Девушка вздохнула, а затем повернулась и пристально посмотрела на Юмеко. Луна озарила голубым ореолом ее длинные волосы. Выражения ее лица Юмеко не видела. Слышала лишь прохладные нотки в голосе.

– Это, видишь ли, брак по уговору, – шепотом пояснила девушка. – Кицунэ владеют великими силами, но опора этих сил – традиции. Я не желаю вступать в брак и не хочу подчиняться правилам. А волшебные лисы не жалуют тех, кто нарушает традиции.

– Кицунэ… – повторила Юмеко. – Никогда не слышала о таком народе.

Юная красавица отвернулась и заговорила с луной:

– Вот видишь? Она ничего не знает. Я получила так мало! Что же мне делать?

И она прижала к своим алым губам три тонких пальчика.

Юмеко залилась краской. Ей захотелось дать пощечину этой заносчивой девице, но, сдержавшись, она просто повернулась к ней спиной.

Она не услышала движения, но почувствовала, как воздух у нее над ухом застыл от ледяного дыхания. Мурашки побежали по спине, и Юмеко вздрогнула при мысли о том, как близко сейчас этот черный рот к ее лицу. К ее горлу.

– Юмеко, – выдохнула девушка ей в ухо. – Я собираюсь поставить наши жизни на кон – твою и свою.

Юмеко отшатнулась, чтобы не чувствовать на коже это нечеловеческое дыхание.

– Моя жизнь тебе не принадлежит! – храбро возразила она. – Я не давала тебе разрешения ставить ее на кон.

Красавица снова засмеялась – нежно и тонко, как перезвон ветряных колокольчиков.

– Ты такая забавная! Кицунэ сейчас обсуждают, как им с тобой поступить. Ты вторглась в их владения. Ты нарушила ход свадебной церемонии. А вдобавок еще и оскорбила их словом. Тебе очень повезло, что ты до сих пор жива!

Последние слова девушка яростно прошептала ей в самое ухо. Юмеко обернулась и увидела, как губы ее растягиваются, и рот раскрывается все шире и шире. Не рот – смертоносная пасть, полная острых зубов. И все зубы закрашены черным…

Юмеко судорожно вздрогнула.

– Прости, пожалуйста, – выдохнула она.

Сказать еще хоть что-то она была не в силах.

Изящным движением девушка обвила Юмеко рукой за плечи.

– Ах, – пропела она, – это я должна просить прощения за то, что говорила так резко. Я хочу, чтобы мы стали подругами. Понимаешь, мне так хочется отсюда выбраться!

И девушка опять улыбнулась своей жуткой улыбкой.

На этот раз Юмеко не отшатнулась.

– Меня зовут Хотару… – начала было девушка, но осеклась и вздохнула. Голова ее поникла, рука соскользнула с плеч Юмеко. – Я очень боюсь, – прошептала она, не поднимая глаз. – Чтобы все получилось, ты должна мне доверять. Другого выхода нет.

Говоря это, она водила пальцем по циновке, как будто в смущении. Юмеко заметила грязь у нее под ногтем и от этого почему-то почувствовала облегчение. Значит, в ее совершенстве все-таки есть изъяны!

– Я тебе не доверяю, – медленно выговорила Юмеко. – Но я готова заключить с тобой договор, Хотару. До тех пор, пока мы отсюда не выберемся.

Глаза Хотару блеснули в свете луны. Юмеко не поняла, сверкают они от радости или от грусти.

Потом Хотару моргнула, и блеск угас.

– Ладно, можешь не доверять мне. Но ты должна верить всему, что я скажу, иначе ты нас погубишь. А другого такого случая я уже не дождусь. – Она вздрогнула всем телом и добавила: – И без того уже столько лет потрачено зря!

– А почему ты не сбежала сама? – полюбопытствовала Юмеко.

– Думаешь, я не пыталась? – огрызнулась Хотару.

Юмеко поморщилась, как от тычка, но заставила себя сделать вдох и успокоиться.

– Если хочешь, чтобы я тебе помогала, имей ко мне хоть какое-то уважение. Не смей меня больше щипать. Не говори при мне сама с собой – так, словно меня тут нет. И не осуждай меня за то, что я не знаю некоторых вещей, – тех, которые кажутся тебе общеизвестными. Договорились?

– Вот, значит, как? – Тонкие нарисованные брови Хотару поднялись еще выше. – Ну, как скажешь.

– Расскажи мне, где мы находимся. Где живут волшебные лисы? И как отсюда можно выбраться?

Юмеко повернулась к Хотару лицом и села, подтянув колени к груди.

– Кицунэ живут на острове посредине того, что вы называете болотом. Остров окружен колдовскими туманами, сбивающими с пути и наводящими морок. В туманах обитают племена тролль-крыс и жаб-мартышек. Волшебной силы у них нет, но по природе они ближе к нашему народу, чем к вам, людям. Кое-кто из волшебных лис охотится на них и добывает себе в пищу. Другие же считают этих созданий нечистыми. Даже если нам удастся бежать из лисьего логова, в тумане нас поджидают другие опасности.

Юмеко уставилась на нее во все глаза.

– Надежды у нас не так уж много, – пожала плечами Хотару и вдруг засмеялась почти что с прежней беспечностью: – Но чем выше риск, тем больше мы похожи на героев, верно?

– А если мы останемся, что с нами будет? – спросила Юмеко.

– Мне придется вступить в брак, и никто даже не подумает спросить моего согласия. А ты умрешь. Или с тобой поступят так, что ты сама станешь молить о смерти.

Юмеко вздрогнула.

– Когда мы уходим?

– Этой ночью лисы решают твою участь. Днем они будут спать. Так что нам надо уходить завтра в полдень. – Хотару достала из рукава светлую рисовую лепешку. – Это немного, но ничего лучшего мне раздобыть не удалось. Съешь ее и допей воду. Завтра я подам тебе знак. Жди, когда зачирикает болотный воробей, – это и будет сигналом.

Юмеко схватила нежную рисовую лепешку и уже собиралась сунуть ее в рот, но тут вспомнила, что говорила Хотару насчет хороших манер.

– Спасибо, – сказала она.

Хотару улыбнулась, и на ее округлой щеке проступила ямочка. Затем она шагнула прочь из лунного луча и словно растворилась в темноте. Юмеко вглядывалась во мрак изо всех сил, пока на глазах не выступили слезы.

– И еще одно, – раздался из темноты негромкий певучий голос. – С чем бы ты ни столкнулась, не стоит недооценивать опасность. Смерть может прийти к нам даже в самом невинном обличье. Не обманывайся внешностью – смотри в корень.

Не в силах больше сдерживаться, Юмеко запихала рисовую лепешку в рот целиком и впилась зубами в ее солоноватую сладость, таявшую на языке.

Хотару вздохнула в темноте.

Потом что-то прошелестело и затихло. Юмеко прекратила жевать и навострила уши.

– Хотару? – промямлила она с набитым ртом.

Никто не ответил.

Юмеко снова пробрала дрожь. Быстро дожевав и проглотив лепешку, она допила остаток воды, а затем свернулась клубком в уголке поближе к окну. Она понятия не имела, как они смогут бежать. Хотару… Блуждающий огонек. Вот так имя!

«Я тебе не доверяю», – подумала Юмеко.

* * *

Солнце, ослепительно яркое, било Юмеко прямо в лицо.

– Кири, – хрипло пробормотала Юмеко. – Я наловила столько кровь-рыбы!

Прикрыв глаза рукой, она села – и события минувшей ночи стремительно защелкали у нее в голове, словно костяшки абака. Некоторое время Юмеко тешила себя мыслью, что все это привиделось ей в лихорадочном сне, но тут рука ее нащупала шелковый плащ.

Не без труда Юмеко встала и подошла к окошку. День уже был в самом разгаре. Сколько же она проспала? Что, если она пропустила сигнал Хотару? Юмеко выглянула в окно. Крохотная хижина, в которой она провела ночь, стояла на зеленой полянке, которую со всех сторон окружали заросли болиголова и могучие кедры. Юмеко ахнула: должно быть, этим деревьям – тысяча лет, не меньше. Такие огромные! Даже самый высокий купол-дом и то был вполовину ниже.

Кицунэ нигде не было видно.

Сама хижина казалась сколоченной кое-как: сквозь широкие щели между досками пробивался солнечный свет. Юмеко заметалась от стены к стене. Стражи к ней, похоже, не приставили. Других домов тоже не наблюдалось. Где же эти кицунэ спят? Юмеко села на циновку, подтянув колени к груди. Если она никого не видит, это еще не значит, что за ней не следят. А иначе с чего бы ее оставили в таком хлипком домишке? Она ведь может просто пробить стену, если постарается как следует. Но Хотару сказала, что чего-то боится… Юмеко еще не привыкла к странным повадкам этой девушки. Она была такая порывистая, непредсказуемая. Может быть, жестокая. И если кто-то вроде Хотару боится волшебных лис, то Юмеко не желает и знать, что они задумали с ней сделать. И все эти разговоры о магии. Должно быть, имеются в виду ритуалы, подумала Юмеко. Вроде тех, что проводят мудрость-матушки.

Тви-и-и-чикка-чик!

Болотный воробей!

Сердце Юмеко загрохотало в груди.

Тви-и-и-чикка-чик!

Коротко взглянув на шелковый плащ, она решила все-таки не брать его. Слишком уж он тяжелый и неудобный, да и в лесу будет бросаться в глаза. Надо бежать – и немедленно!

Юмеко еще раз выглянула в окошко – никого. Подтянувшись, она забралась на подоконник и мягко спрыгнула на землю. И куда теперь? Где Хотару? Вряд ли она стала бы дожидаться Юмеко прямо перед хижиной! Присев на корточки, Юмеко стала осторожно озираться вокруг. Должно быть, в хижине был приподнятый пол, потому что отсюда, снаружи, Юмеко не видела леса, окружавшего поляну. Со всех сторон была лишь густая высокая трава – Юмеко утонула в ней с головой. Может, Хотару за ней наблюдает и просто пойдет следом? Оставалось только надеяться.

Пригибаясь, Юмеко нырнула в желтовато-зеленые стебли. Слишком уж все легко, подумалось ей. Трава скрывала ее надежно, но это не успокаивало. Там, где спряталась она, могут затаиться и другие. Стук сердца громом отдавался в ушах. С какой же стороны донесся этот условный сигнал – крик болотной птицы? И тут Юмеко замерла.

Что, если это и был крик самой обычной птицы?

Юмеко зажала себе рот обеими руками, чтобы не расхохотаться.

Высокая трава впереди едва заметно дрогнула. Хотару двигалась плавно и ловко, почти не тревожа стеблей. В руке она держала какой-то тряпичный сверток.

– Тише, ты, жаба болотная! – прошипела она. – Тебя слышно на десять ри вокруг! Почему ты не дождалась сигнала? Я не успела собрать все, что нам понадобится. И где мой плащ?

Юмеко словно холодной водой окатило. При ярком свете дня белая пудра на лице Хотару казалась уже не такой воздушной, а скорее нарочитой и грубой. Морщины под глазами выдавали возраст – куда более почтенный, чем можно было предположить по голосу. И эти черные дуги вместо бровей были нарисованы слишком высоко. Юмеко только и могла, что таращиться на это лицо, изменившееся совсем не к лучшему.

– Плащ! – настойчиво повторила Хотару и встряхнула Юмеко за плечи.

– Я его оставила. Он слишком тяжелый.

– Дура! Они его увидят и поймут, что мы сбежали вместе!

– А разве они и так этого не поймут? – возразила Юмеко.

– Мы смогли бы выиграть время. Да что уж там! Словами делу не поможешь. Иди за мной. И чтоб ни звука!

Хотару скользила между стеблями травы легко, словно по воздуху. Юмеко заметила, что ноги у нее босые. И хотя Хотару прокладывала ей дорогу, Юмеко все равно ломилась сквозь траву неуклюже, как болотный бык. До сих пор она считала себя довольно ловкой, но сейчас каждая травинка отзывалась на ее движения шорохом, каждый листок под ногами – громким хрустом. Юмеко чувствовала, что Хотару чуть не лопается от раздражения. Верхушки стеблей медленно покачивались у них над головами. Сердце Юмеко бешено стучало в груди. Она лишь надеялась, что волшебные лисы устали за ночь и крепко спят. Тишина вокруг была такая густая, что хоть ножом режь. Как будто во всем мире остались только они вдвоем.

Хотару остановилась так неожиданно, что Юмеко чуть не врезалась ей в спину. Ростом она была чуть выше своей союзницы, а потому без труда смогла заглянуть ей через плечо. И сердце ее вздрогнуло и ушло в пятки.

Они снова стояли перед хижиной.

– Будь оно все проклято! – прошипела Хотару. – Они заколдовали поляну!

– Заколдовали? – переспросила Юмеко. – Ты хочешь сказать, это настоящая магия?

Хотару развернулась на месте:

– Даже этого ты не знаешь!

Лицо ее скривилось, по щекам потекли слезы, оставляя дорожки в белой пудре. Юмеко с ужасом смотрела на свою спутницу.

– За что мне такое наказание? – простонала Хотару. – Все напрасно! Теперь они отберут у меня уши!

И она крепко сжала свои накрашенные губы, но плечи ее все равно затряслись от рыданий. Сверток выпал из ее ослабевших рук.

Юмеко неловко подобрала его, заметив, что босые ноги Хотару заляпаны грязью. До чего же эта девушка переменчива! Только что кипела от раздражения – а теперь рыдает и кажется совсем беззащитной. И пока она тут жалеет себя, они теряют драгоценное время. Неужели эти волшебные лисы и впрямь могут отрезать Хотару ушки – такие маленькие и нежные?

Хотару ахнула.

Юмеко пригнулась, приготовилась пуститься наутек. Их наверняка заметили! Но, взглянув на свою спутницу, она увидела, что та смотрит куда-то вниз.

Юмеко проследила за ее взглядом.

Перед ними стояли полукругом трое животных, ростом не выше колена. Густой мех сиял красноватым золотом, головы были треугольные, с большими острыми ушами на макушке, а морды – длинные, вытянутые, как у тех стражниц в масках кицунэ, которые ее схватили вчера. Но в этих животных не было ничего человеческого. Просто звери на четырех ногах – тонких, стройных, с аккуратными маленькими пястями. Большие пушистые хвосты у всех троих были задраны кверху. Видно было, что звери держатся напряженно. Может, это домашние животные? Или сторожевые? «Какая роскошная из них бы вышла шуба!» – подумала Юмеко и бросила взгляд на пепельно-бледное лицо Хотару. Та покачивалась на нетвердых ногах, как будто собираясь упасть в обморок.

Может, она просто трусиха? Вроде Нумы, которая боится даже крошечных паучков? Юмеко не видела причин обойтись с этими зверями по-другому, чем с любыми другими надоедливыми животными или детьми.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш! – зашипела она и изо всех сил швырнула в них тряпичный сверток. Пролетев над головами у двоих, он угодил третьему прямо в лоб. Звери завизжали и метнулись прочь, за деревья.

Деревья!..

Поляна, хижина – все исчезло. Как будто их и не было вовсе. Юмеко ахнула при виде могучих стволов, окружавших ее со всех сторон. Сквозь полог листвы пробивались золотые лучи солнца. Где-то трещала белка. Вдалеке кричала ворона – глухо и хрипло. Мелодично журчал ручеек.

– Ну ты даешь! – воскликнула Хотару, глядя на Юмеко во все глаза. – Ты прогнала кицунэ простым тряпичным узелком!

– Кицу… что? – пискнула Юмеко. – Эти щенки и есть волшебные лисы?

Хотару только головой покачала.

– А куда подевалась хижина? И трава? – пролепетала Юмеко.

– Их тут и не было, – осторожно ответила Хотару.

– Ты хочешь сказать, что на самом деле и не было никакой опасности?

Хотару схватила Юмеко за руку и потащила ее за собой по едва заметной тропинке среди деревьев.

– Опасность до сих пор есть! – прошипела она, переходя на бег.

И они помчались так, будто целая стая ополоумевших Безродных наступала им на пятки. Юмеко не замечала никаких признаков опасности – ни волшебных лис, ни щенков, – но все равно продолжала бежать. Она надеялась, что Хотару знает дорогу.

* * *

Казалось, прошел уже не один час, а они всё продолжали бежать. Голые руки и ноги Юмеко были в царапинах от низких веток, лицо покрылось потом и пылью. По напудренным щекам Хотару тоже катился пот, оставляя за собой длинные дорожки, но девушка не сбавляла шаг и как будто даже не запыхалась. Раньше Юмеко думала, что Хотару старается скрыть темную кожу, но, как ни странно, лицо ее оказалось даже белее пудры.

– Стой! – пропыхтела Юмеко. – Не могу больше.

Хотару оглянулась и уставилась на нее с непонятным выражением.

– В чем дело? – выдавила Юмеко прерывающимся голосом.

Она ждала ответа – и боялась, что он ей не понравится.

Хотару покачала головой. Ее длинные черные волосы еще не улеглись после долгого бега, но блестели по-прежнему, как будто отталкивали любую пыль и грязь.

– Люди так быстро устают, – прошептала она.

Юмеко нахмурилась, все еще пытаясь отдышаться.

– Что значит «люди»? Как будто ты сама не…

Она осеклась на полуслове. Как она ни старалась разобраться во всем происшедшем, что-то не складывалось. Все было не тем, чем казалось. Голова кружилась так, что впору было схватиться за дерево, чтобы не упасть. Если, конечно, эти деревья есть на самом деле. И Хотару… кто она такая? Что за существо? Как понять, что скрывается за всей этой краской и одеждами?

Между тем Хотару склонила голову набок, внимательно прислушиваясь. Затем кивнула и жестом показала Юмеко, что можно сесть и отдохнуть. Юмеко опустилась на мох под деревом и шумно задышала.

Хотару рассмеялась – и на сей раз в ее смехе не было ни капли надменной снисходительности. Только чистая радость. Юмеко улыбнулась и посмотрела на черные точки, украшавшие лоб Хотару двумя дугами. Их так и не смыло потом.

– Сколько можно таращиться? – огрызнулась Хотару. – Если хочешь знать, эти пушистые гусеницы у тебя над глазами тоже меня удивляют, но я же не пялюсь на них всякий раз, как выдастся случай!

– Пф-ф-ф! – фыркнула Юмеко.

Где-то вдалеке хрустнула ветка. Девушки затаили дыхание. Но птицы все так же беспечно чирикали среди ветвей, а значит, тревога была напрасной.

– Сколько нам еще бежать? – устало спросила Юмеко. – Далеко еще до болота? И что мы будем делать, когда доберемся туда? Что у тебя в узелке?

– Слишком много вопросов – и ни об одном ты даже не пытаешься подумать своей головой.

– Прекратишь ты это или нет? – рявкнула Юмеко.

Хотару поморщилась. Дрожащими руками она пригладила свои блестящие черные локоны, а потом подняла голову. Ее светло-карие глаза пестрели крапинками, золотыми и бронзовыми.

– Прости меня, – сказала она, и голос ее на сей раз звучал серьезно и искренно. – Слишком долго мне не доводилось говорить ни с кем, от кого можно не ждать ничего дурного.

Немного помолчав, она продолжила вполголоса:

– Кицунэ своевольны и капризны. Никогда не знаешь, полюбят они тебя или захотят убить. – И скороговоркой добавила: – Все не то, чем оно кажется! Они мудры и справедливы. Они бессердечны и жестоки. Все это вместе. И я больше не понимаю, как надо себя вести.

Юмеко чуть не заплакала от сочувствия. Сколько же эту девушку продержали в плену? Она обхватила руками крошечные белые ручки Хотару. Те оказались ледяными, и Юмеко, прищелкнув языком, принялась осторожно растирать их своими грубыми ладонями.

– Не бойся, – сказала Юмеко. – Мы сбежим отсюда. Вернемся к моему племени, а потом попробуем разыскать твоих родных. Может, они в столице?

Юмеко никогда еще не видала людей, одетых и раскрашенных так, как Хотару. Но Нума говорила, в большом городе кого только не встретишь.

– Ты добрая, – прошептала Хотару.

Из-за деревьев послышался резкий, отрывистый лай. Затем – еще, другим голосом. Хотару втянула голову в плечи.

– Они нашли нас.

День превратился в ночь – внезапно и в одно мгновение. По спине Юмеко пробежали мурашки. Она крепко сжала руки Хотару и с отчаянной надеждой спросила:

– Это гроза?

Хотару не ответила.

– Наверное, ветер нагнал тучи, – добавила Юмеко, молясь про себя, чтобы так оно и было.

В темноте лицо Хотару казалось тускло-серой маской.

Лай и тявканье неслись уже со всех сторон и становились все громче.

– Это не гроза, – наконец промолвила Хотару. – Это волшебные лисы пытаются навести на нас морок. Солнце по-прежнему светит – просто мы его не видим.

– Как же с ними сражаться? – простонала Юмеко.

– У меня осталось так мало, – со свирепой решимостью прошептала Хотару и высвободила руки из отчаянной хватки Юмеко. – Слушай внимательно. Сейчас я сделаю свет. Это все, что я могу. А ты должна идти за этим светом, что бы ни случилось. Обещай!

Юмеко кивнула и только затем сообразила, что в такой темноте Хотару не увидит кивка.

– Обещаю, – шепнула она.

Зашуршала ткань. Юмеко почувствовала, как Хотару что-то сует ей в руки. Тряпичный узелок с припасами!

– Сохрани его во что бы то ни стало. Без него я – ничто, – голос Хотару надломился.

– Буду защищать его до последней капли крови, – поклялась Юмеко.

Лай сменился рычанием.

Качи! Качи! Качи!

Стук камня о камень.

В непроглядной тьме зажегся голубоватый огонек. Он мерцал как пламя свечи, покачивался, дрожал. А потом поплыл по воздуху куда-то прочь. Как светлячок.

«Хотару, – зачарованно глядя на него, подумала Юмеко. – Блуждающий огонек. Так вот в чем дело!»

Спотыкаясь, Юмеко побрела следом за бледно-голубым огоньком. Она думала, что собьет все ноги о корни и камни, но огонек словно расчищал за собой тропу. Вскоре Юмеко поняла это и перестала осторожничать. Прижав узелок к груди, она припустила бегом.

Но рычащие твари как будто мчались за ней по пятам – голоса их все не смолкали. И с каждым мигом в душе Юмеко просыпались все новые сомнения.

– Болотный огонек, – словно услышала она свистящий шепот одной из мудрость-матушек. – Болотный огонек – это душа изгоя, убийцы или вора, так и не нашедшая покоя. Пойти за ним – все равно что пойти за смертью.

Юмеко стряхнула с себя эту мысль.

– Не иди за ней! Она своевольна, она жестока. Она заведет тебя на край обрыва!

Юмеко задрожала, но по-прежнему продолжала бежать за огоньком.

– Хотару безумна, и в ее племени все это знают. Всё, что она тебе говорила, – ложь! – прошипел голос прямо у нее над ухом.

Юмеко отмахнулась – но рука прошла сквозь пустоту.

«Солнце, – напомнила она себе. – Солнце по-прежнему светит, хоть я его и не вижу».

– Юмеко! Ты опять оставила меня одну! – Кири лежала под деревом, корчась от боли, извиваясь всем телом. Кровь текла из ее пустых глазниц, зияющие дыры на месте глаз обратились на дочь, словно крича о неискупимой вине. – Пока тебя не было, Безродные напали. Помоги мне!

Искалеченная мудрость-мать приподнялась, с трудом опираясь на хрупкую руку.

Юмеко споткнулась.

– Кири!

Но бледно-голубой огонек вспыхнул ярче. Так ярко, что она кое-что заметила. Почему ее мудрость-мать видно так хорошо, если все вокруг по-прежнему погружено во тьму?

И Юмеко снова, еще быстрее, понеслась за огоньком.

– Как ты можешь? – крикнула ей вслед мудрость-мать. – Бросить родную мать!

И Кири заплакала навзрыд, а сердце Юмеко едва не разорвалось пополам, но она продолжала бежать.

– Будь ты проклята! – провизжала Кири.

Юмеко бежала, не сбавляя шагу, и слезы катились по ее лицу.

Черный воздух ночи разорвался с треском, как ткань. Откуда-то сверху на землю посыпались, кувыркаясь, безголовые дети. Они хихикали ртами, разверзшимися на животах, и от их свистящих голосов кровь стыла в жилах. Юмеко зажала уши руками. Пауки размером с купол-дом карабкались вниз по деревьям; блестящие хитиновые панцири лязгали, как доспехи. В нос Юмеко ударила вонь: фосфор и нашатырь. Всеми своими восемью лапами, каждая из которых заканчивалась острым кривым когтем, эти чудовищные пауки тянулись к Юмеко. Сейчас они ее растерзают! Вокруг по земле ползали безлицые дети – толстые, прозрачные, раздувшиеся от красного сока. Похожие на кровь-рыбу…

Юмеко схватилась за живот. Согнулась пополам.

– Юмеко! – прошептал нежный голос. – Юмеко!

Голова поворачивалась медленно и неохотно, а ноги словно приросли к земле. Но хотя внутренний голос кричал: «Беги!» – Юмеко все же обернулась на этот голос.

– Хо-та-ру? – одними губами проговорила она.

Слова растягивались, как во сне.

Но это была не Хотару.

На веревке, затянутой вокруг шеи, тихонько покачивалась Казе. Ее побагровевшее лицо было наклонено под немыслимым углом, а тело обмякло, как будто из него вынули все кости. Стуча зубами, Юмеко отчаянно пыталась разглядеть во тьме огонек Хотару, но все было напрасно: она даже голову не могла повернуть. В ужасе она уставилась на веревку, не понимая, к чему та привязана. Казе, ее подруга, так и оставшаяся висеть на целую вечность.

– Юмеко! – вздохнула Казе, шевеля распухшими губами. – Я скучала по тебе, Юмеко. Я, знаешь ли, тебя ни в чем не виню. Не твоя вина, что мы потеряли Цути в Тумане. И не ты заставила меня покончить с собой.

Хрустнула ветка под чьей-то ногой. Тяжело ступая, к ним приближалась какая-то фигура – с чудовищной целеустремленностью. В ее выпученных глазах блеснул огонек узнавания.

Цути. Цути, которая бросилась в болото. Вода сберегла ее тело от тления, но бронзовую кожу покрывали какие-то черные полосы. И они извивались, ползали по всему телу, заползали внутрь, выбирались обратно наружу… «Угри! – с ужасом поняла Юмеко. – Детеныши угрей…»

– Ну вот, – вздохнула Казе, – мы снова вместе. Давайте поиграем, как мы играли когда-то!

Юмеко съежилась и крепко зажмурила глаза.

– Довольно! – выкрикнула она с мольбой куда-то себе под ноги. – Не надо!

Она закрыла голову руками и сжалась в комок, словно ребенок во чреве матери.

С торжествующим воем призраки ринулись на нее.

Жуткие пауки отщипывали кусочки от ее тела, парализованного ужасом. Безголовые младенцы лизали ее языками, высунувшимися изо ртов на животах. Казе и Цути ласково поглаживали ее по голове, а набухшие кровью безголовые младенцы между тем тянули за челюсть, заставляя открыть рот.

– Прекратите! – пробился чей-то крик сквозь стену окруживших ее чудовищ. И те остановились. Юмеко опустила руку, с трудом повернула голову. Веки словно зашили нитками. Последним усилием воли Юмеко разорвала эти нитки – и завизжала.

Бледно-голубой огонек метался вокруг нее, полыхая яростными вспышками. Рыча, стеная и вскрикивая, призраки один за другим отрывались от тела Юмеко и вспыхивали желтым пламенем. Их было так много и мелькали они так быстро, что и не сосчитать. И все они носились кругом, гоняясь за маленьким голубым огоньком, и пытались навалиться на него все разом.

– Хотару! – прохрипела Юмеко.

Она не могла сделать ничего. Могла лишь наблюдать за неистовой пляской огненных призраков.

Спасаясь от преследователей, голубой светлячок отчаянно метался зигзагами между деревьев. Желтые огоньки собрались вместе и слились в один огромный шар рыжего пламени, полыхавший и потрескивавший искрами. По сравнению с ним голубой огонек казался совсем тусклым и крошечным. «Они ее съедят!» – в ужасе подумала Юмеко. И действительно, Хотару стремительно теряла силы. Она еще успевала уворачиваться от рыжего огня, петляя между стволами и ветками, но двигалась уже гораздо медленнее.

– Сюда! – крикнула Юмеко. – Лети ко мне!

Голубой огонек круто набрал высоту и взмыл высоко в небо. Сердце Юмеко заколотилось от страха: свет Хотару слабел с каждым мигом, а рыжее пламя ревело все громче и уже настигало свою добычу.

А затем голубой огонь замер. И двинулся вниз – поначалу медленно, но затем все быстрее и быстрее. Юмеко протянула руки, готовясь поймать его.

– Ко мне! – крикнула она еще раз, пошатываясь, встала и подняла сложенные лодочкой руки над головой.

Огонек Хотару ринулся вниз – в спасительные ладони Юмеко.

Рыжий шар яростно искрился и трещал у нее прямо перед глазами. Она больше не видела ничего, кроме этого бушующего огня. Но в последний миг Юмеко успела прижать голубой огонек к груди и закрыть глаза. А потом рыжее пламя поглотило ее целиком, с головы до пят.

Языки огня плескались вокруг нее, волосы поднялись дыбом, по коже побежали мурашки.

Но этот огонь не обжигал.

Юмеко открыла глаза и обнаружила, что может видеть сквозь окружившую ее стену пламени. Деревья, окрасившиеся рыжим и желтым, мерцали и колыхались, как если бы она смотрела на них из-под воды.

Юмеко моргнула.

Вокруг нее ровным кружком сидели лисы. И пристально смотрели на девушку, которая стояла неподвижно, прижав ладони к груди. Самая крупная лисица заинтересованно склонила голову набок.

«Теперь ты знаешь достаточно, чтобы говорить?» – раздался гулкий голос прямо в голове Юмеко.

Возмущение, гнев и ненависть вскипели у нее внутри. Полыхнули – и тотчас угасли.

«Зачем вы это делаете?» – устало подумала Юмеко.

Крупная старая лисица смотрела на нее, не мигая. Потом наклонила голову в другую сторону.

«Потому что можем».

Огонь, окутывавший ее, исчез. Тьма тоже рассеялась, и Юмеко увидела солнце, клонившееся к закату. Лес опять наполнился обычным шорохом листвы и пением птиц. А сама она стояла на опушке, невдалеке от берега, вдоль которого тянулась бурая полоска воды. Над водой висел густой туман.

Старая лисица подняла морду, усеянную белыми крапинками, и резко тявкнула. Лисы разорвали круг и скрылись за деревьями, словно их тут и не было.

Юмеко ощутила какую-то теплую тяжесть в ладонях.

Маленькая белая лисичка лежала у нее на руках.

И все еще дышала.

– Хотару? – не веря своим глазам, пролепетала Юмеко.

Лисичка пошевелилась, пытаясь поднять голову. Открыла глаза – тепло-коричневые, с золотыми и бронзовыми точками. Высоко на лбу у нее тянулись двумя дугами черные пятнышки, и при виде их Юмеко захлопала ресницами, пытаясь сморгнуть набежавшие слезы.

– Они ушли, – прошептала Юмеко. – Мы свободны.

Не будь она такой уставшей, ей, наверно, даже удалось бы сейчас собраться с мыслями.

– Похоже, мы на краю острова.

Она прищурилась, вглядываясь в туман над водой.

На берегу стояла ее плоскодонка.

Хотару глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Юмеко подошла к лодочке. Круглые камни скрипели у нее под ногами – и эти звуки казались оглушительно громкими. Ближе к воде земля была совсем сырой от тумана.

На носовой банке лежал маленький тряпичный узелок. Со всей возможной осторожностью Юмеко переместила зверька на сгиб левой руки. Лисичка не проснулась – она совсем выбилась из сил.

Юмеко посмотрела внимательно – и сердце ее зашлось от испуга. У белой лисички не было хвоста!

– Хотару! – прошептала она.

Хотару ведь говорила, что она очень боится. Что кицунэ теперь отберут у нее уши. Но ее чудесные острые ушки по-прежнему были при ней. Почему же лисы ее отпустили? Может, решили, что она заслужила свободу? Юмеко не знала – и полагала, что не узнает никогда.

Осторожно прижимая белую лисичку к груди, Юмеко оттолкнула лодку от берега. Ей не терпелось убраться с этого острова.

Она сидела на банке, а тихое течение понемногу уносило плоскодонку все глубже и глубже в туман. Свободной рукой Юмеко развязала тряпичный узелок. Внутри не оказалось ни воды, ни пищи. Только два старых свитка, свернутый красный платок и еще – что-то белое. Дрожащими пальцами Юмеко потянулась к нему.

Маленький белый хвостик! Не такой пышный, как у взрослых лис. Тоненький и короткий. Хвост детеныша. Юмеко положила его на место и аккуратно завязала узелок.

Затем она встала на носу лодки и правой рукой крепко сжала весло. На сгибе левой руки спала лисичка – и Юмеко легонько покачивала ее, изнывая от нежности. Погрузив весло в воду, она подняла голову и заговорила:

– Я живу на восточном берегу болота. Наши дома – купола на сваях, над бурой водой. Мою мудрость-мать зовут Кири, а мою сердце-мать – Нума. И ты можешь гостить в нашем доме, сколько пожелаешь.

Лодка исчезла в тумане.

Хироми Гото – канадская писательница японского происхождения. Сейчас она живет в Британской Колумбии. В 2001 году ее роман The Kappa Child удостоился премии Джеймса Типтри-младшего и вошел в финальные списки премий «Санберст» и «Спектрум». В том же году Гото опубликовала роман в жанре фэнтези для детей – The Water of Possibility. Ее первый роман, Chorus of Mushrooms, получил региональную литературную премию за лучшую дебютную книгу и стал одним из лауреатов Канадско-японской литературной премии.

Весной 2004 года в издательстве «Арсенал Палп Пресс» выйдет ее сборник рассказов Hopeful Monsters. Гото – мать двоих детей. Кроме того, недавно она взяла под свою опеку домашнюю крысу, спасенную Обществом борьбы с жестоким обращением с животными.

От автора

Кицунэ прячутся между мирами – магическим, природным и человеческим. В азиатских легендах волшебные лисы оставили за собой длинный и запутанный след самых непредсказуемых поступков. Они лживы и жестоки; они милосердны и способны на удивительно прекрасные деяния. Понять их нелегко. Писатель, затеявший понять и описать лису-кицунэ, рискует заблудиться в лабиринте ее причудливых повадок. Один взмах ее грациозного хвоста – и то, что вы как будто видели своими глазами, уже исчезло бесследно. Лишь капля воды скатится с потревоженного листа; лишь солнечный луч мелькнет на мгновение в чаще.

Хироми Гото

Пожиратели снов

[75]

Мо Коттонсмит как раз стукнуло шестнадцать, когда она затеяла «Моду набекрень». На деньги, которые сперла у соседнего продавца шипучки. На поддержание полноценного бизнеса денег все равно не хватало, но Мо надеялась, что ей повезет. Правда, еще она верила, что удачу человек делает сам, своими руками: благодаря полицейской камере ее первое же творение дебютировало во всех утренних новостях.

Платье было желтое, как одуванчик, с каплями росы на корсаже и кольчужной юбкой на обручах. Приятельница Мо, Хуанита, выступала в качестве модели. Съемка запечатлела, помимо всего прочего, как она сражается с парочкой гопников.

Ну, то есть не то чтобы прямо сражается. Когда Хуанита развернулась, чтобы встретить нападающих лицом к лицу, заодно крутанулись и ножи, бахромой окаймлявшие подол кольчуги. Одному из них на пути попалась костяшка указательного пальца Подозреваемого № 2, после чего точечные залпы перечного спрея из капель росы (тех самых, на корсаже) довершили дело. К сожалению, Подозреваемый № 1 успел сбежать, прежде чем Хуанита задействовала электрошокеры в комплектных к остальному ансамблю туфлях. Впрочем, она все равно их разрядила, потом надула губки в камеру и гордо зашагала по тротуару прочь.

Так кринолины внезапно снова вошли в моду, а веселая воровка Мо сделалась персоной, представляющей интерес, причем не только для охранников правопорядка.

(Они, кстати, попытались ее прищучить за хакинг полицейской камеры, но адвокат спустил иск в сортир еще до того, как к команде присоединилась я.)

Следующим релизом от «Набекрень» стал «Лиф 0–5 нашей эры» – бюстье, набивавшее одну из твоих сисек до пятого размера, а вторую сжимавшее до прыща. Он тоже наделал шуму, и в девятнадцать Мо уже обналичивала чеки, от одного взгляда на которые любой нормальный человек в отчаянии кинется покупать лотерейные билеты на все оставшиеся деньги.

Заработок Мо потратила на большой дорогущий дом, декорировав его в стиле «Шикарная ночлежка». Я сказала, что на ночлежку оно совсем не похоже. Она возразила, что я ничего не понимаю в шике. Залп, ответ, залп – у нас всегда так было, еще когда мы делили комнату в «Макмерти» (это такая муниципальная свалка для девушек, которые и домой пойти не могут, и на воспитание их никто не берет). Начисто проигнорировав мое мнение, Мо задрапировала у себя все стены и мебель тканью, а потом поставила самую громкую в мире стереосистему. Подвал она назвала «Отвисалово», потому что он был набит гамаками и игрушками для ее многочисленных отвиса… скажем так, прихлебателей.

Еще она соорудила себе обновленную версию ночной маски, которую украла у меня много лет назад, когда в последний раз сбежала из «Макмерти». У маски были модные зеленые окуляры, с мягкой подкладкой, такие, удобно прилегающие, и сложносочиненный дыхательный фильтр. В ней она спала – как и я когда-то. Публика считала это очаровательной причудой, а когда увидела, наконец, мою (то есть реплику, которую я соорудила, когда Мо уперла оригинал), решила, что это я копирую Мо.

Но это дело давнее – предыдущие судимости, если на нашем языке. А здесь и сейчас вот она, Мо: входит широким шагом в местное полицейское отделение. Морда мрачная, в руках – обувная коробка. Платье на ней было с большим животом, для будущих мам: лаймового цвета бархат и такие большие квадратные воротник и манжеты. Полочка делилась надвое вразлет, а с округлости под ней свисало что-то зеленое и блестящее.

– Констебль Лизабет, – она деловито лопнула пузырь жвачки.

– Мо, ты что, беременна?

– Это для осеннего показа, – она взгромоздилась на стул. – Примерить хочешь? Идет в комплекте с надувным брюхом.

– Я работаю.

– Да ну! Я надену твою униформу и встану перед дверью – никто и не догадается, что ты тут баклуши бьешь.

– Размечталась, – я кашлянула, чтобы не светить улыбкой. – Что в коробке?

– Точно не знаю.

Все в игрушки играет. Я встала и обошла платье кругом, чтобы получше разглядеть. Поперек живота шли пластиковые аппликации: лягушки и ящерицы, лупоглазые, мультяшные и приветливые.

– Это что, кто-то правда купит?

– У меня уже полно предзаказов.

– Что ты имеешь в виду: не знаешь, что в коробке?

– Открой ее.

– Ты ее по почте получила?

– Лиз, спокойно. Это не бомба.

Я открыла. Потом снова закрыла, сунула в нижний ящик стола, опустила жалюзи и опрыскала все кругом дезинфектантом, таким сильным, что у меня слезы на глазах выступили.

– Вот моя девочка! Вспоминаю с неизменной теплотой! – осклабилась Мо.

Говорила она расслабленно, но теперь в комнате стало темнее, и я отчетливо разглядела красные отметины у нее на губах. Она опять их кусает.

– Ты знаешь, что это такое.

– Нет, – ответила я, но как-то слабо.

– Помнишь мой девиз, Лиз?

– Зачем зарабатывать на то, что можно спереть?

– У каждой загадки есть разгадка. Мой гений состоит в том…

– Ага. Знать, у кого спросить. И?

– Ты, между прочим, спишь в переделанном противогазе.

– Ты тоже, Мо.

– Сосед увидел, сосед спер. Я всегда узнаю средство к выживанию, когда увижу его.

– Не обольщайся. Кто угодно из «Макмерти» может такое сказать.

– Лиз! – она крепко пнула мой стол. – Ты же не спятила.

Я выдохнула. Заставить ее выйти из себя – уже победа.

– Эта штука в коробке – фэйри.

Она рухнула назад в кресло и крутанула его ногой. Руки у нее дрожали, она поняла, что я все вижу, и изогнула губы в улыбке.

– Это здесь мне пора впасть в бешенство и заорать, что такое невозможно?

– Да, где-то тут.

– Фэйри, стало быть.

– Да. Как, по-твоему, оно выглядит?

– Как такая махонькая дохлая тварь с птичьими крылышками, прилипшая к куску белого хлеба.

– Беспокоиться на слове «дохлый». Фэйри не верят в смягчающие обстоятельства.

– Прям как ты?

– Захлопни пасть, Мо.

– Ага! Очко в мою пользу!

Открыв ящик, я обнаружила, что упомянутый хлеб уже каким-то образом выбрался из коробки и лезет вверх по стенке. Я вытащила его двумя пальцами, стараясь не касаться оранжевых крапинок в арахисовом масле, приклеивающем к ломтю крошечный труп – лицом вверх и распластанный во всю ширь.

– Время смерти – где-то на восходе.

– Откуда ты знаешь?

– Размер. Это же детеныш.

– А это что? – она показала на зеленый стебелек у него в руке.

– Сифон для снов.

– И что это, по-твоему, значит? – она протянула палец, потыкать в тело, но я шлепнула ее по руке. – Да ну тебя! Что такое сифон для снов?

Я поперекладывала бумаги на столе, пытаясь не показать, как меня разрывает между тем, что правильно… и тем, что я собираюсь сделать. Надо бы ей сказать, что это дело не полицейское… надо бы указать ей на дверь. Но Мо украла мою маску много лет назад, и это стоило мне нескольких последних снов. Трудно не затаить чуточку зла, трудно не воспользоваться шансом отплатить ей той же монетой.

– Тебе все еще снятся кошмары про жутких насекомых? – наконец спросила я.

– Возможно. И что?

– Это лекарство.

Я выудила зеленую палочку из мертвой ручки фэйри концом карандаша, отлепила от хлеба и подняла на уровень глаз Мо.

– Эй, ты чего! – отшатнулась она.

– Ты хочешь узнать, что это, или нет?

– Да.

– Тогда расслабься. Это неопасно, обещаю.

Она перестала ерзать, и я сунула стебелек тонким концом в уголок ее глаза.

– Представь насекомое из твоих кошмаров.

Мо схватилась за край моего дешевого и вдобавок купленного на средства налогоплательщиков стола.

Секунду спустя крошечный мотылек вылез из широкого конца воронки. Мятый и мокрый, он шмякнулся на стол и принялся тяжело трепыхаться по нему. Высыхая, он постепенно раздулся до размеров моего кулака, но в воздух так и не поднялся.

– Это оно? – крылышки его были покрыты желтыми и розовыми неоновыми пятнами; выглядела тварь в худшем случае как персонаж детского фильма. – Большая смелая Мо этого боялась?

– Это не смешно, Лиз!

Бабочка застрекотала крыльями. Мо вскочила на ноги и отпрянула к стене. Сифон закачался в уголке ее глаза.

– Успокойся.

Я сцапала мотылька. Тот мигом сжался, из пушистого стал гладеньким, уменьшился до размеров сливы.

– Он сдох?

– Слишком хорошенький, чтобы его убивать, – не находишь?

Все прошло лучше, чем я думала. Признаться, я ждала чего-то поистине ужасного. Я сунула мотылька в рот, где он мгновенно растворился, как комок сахарной ваты, оставив щепоть сухого песка между зубами.

Мо отвернулась и ее чуть не стошнило. Даже удивительно, какая она чувствительная – и какая я вредная: зрелище мне понравилось. Впрочем, через секунду я смягчилась и похлопала ее по спине.

Проглоченный сон начал всасываться. По пустому чердаку моего сознания заметались картинки мотыльков: пыльные, шерстистые, серые, коричневые, зеленые, оранжевые, мультяшных окрасок. Мягкие усы, пудровый запах, острые, коленчатые ноги и идеальные горошины глаз.

– Ты такая грубая, Лизабет.

Упрек вернул меня к реальности. Мо стояла бледная, под тусклыми глазами залегли тени – а ведь всего минуту назад они были яркие и живые. Вот до чего доводит лишение сна.

– Возьми себя в руки, Мо, и расскажи мне, на что похожи мотыльки из снов.

– Может, ты расскажешь, какие они на вкус?

– Свеженькие такие, – я вытащила сифон у нее из глаза. – Давай, выкладывай.

– Красные. С… нет, стоп. Розовые крылья и… – она вытаращила глаза. – Ухтыжнафиг!

– Как будто ты видела сон и потом забыла, да?

Она закивала, потрясенно глядя на желто-розовую пыль у меня на ладони.

– Этот сон покинул тебя навсегда.

– Ты хочешь сказать… больше никаких кошмаров про насекомых? Никогда?

– У тебя – нет. Этим и занимается сифон для снов. Так, если на все твои вопросы отвечено, как насчет убраться из моего офиса?

Но вместо этого она принялась мерить шагами маленький пятачок моего пола.

– Так вот зачем ты сделала ту маску: фэйри высасывают сны, и ты хотела защитить от них свои?

Те немногие, какие у меня еще оставались, подумала я. А вслух спросила:

– Где ты нашла тело?

– Хлеб сегодня утром переполз мою руку. Пешком.

– Я думала, ты белый не ешь.

– Господи, констебль, у вас досье на меня, что ли?

– Это был твой хлеб?

– Разумеется, нет. И нет, мне не нужна лекция по присмотру за малолетними…

В животе у меня упало. Теперь ясно, почему фэйри вызвал у Мо такой ужас – а не обычное для нее любопытство. И почему она пришла ко мне.

– Это был хлеб Пег.

Мо кивнула.

Семь лет назад Пег была костлявой шестилеткой с самым заразительным смехом, какой только звучал в тусклых коридорах «Макмерти» за всю его историю. Сейчас ей тринадцать и она постоянно отвисает у Мо. Она симпатичная добрая девчонка, которая никогда не станет на тебя крыситься, за чем бы ты ее ни поймал и куда бы ни вез. У нее всегда найдется для тебя улыбка и веселое словцо, хотя большущие глаза в это же самое время могут молить красноречивее всяких слов: «Останови машину, дай, я просто исчезну…».

– Пег пострадала? – голос мой звучит, как в тоннеле.

– Она сделала ноги.

– То есть сбежала? Куда?

– Это же Пег. Она может быть где угодно.

– Мо? Ты сама видела, как она уходила?

Мо поникла и стала теребить ящериц на своем дурацком животе.

– Нет. И все свои вещи она бросила.

Во мне поднялось знакомое желание как следует ей врезать, и тут же пропало. Если бы Пег была не у Мо, а где-то в другом месте, я бы так никогда и не узнала, что она исчезла.

– Лиз?

– У Пег большие неприятности.

Еще бы – когда тебя украли фэйри. Я попробовала подсчитать, насколько она постареет. Когда кто-то спит в фэйри-мире, девять минут считаются за год. Ей уже, возможно, за тридцать.

– Почему, Лиз? Что им надо?

– Она убила фэйри, – я взяла себя в руки и ткнула в труп в хлебной рамочке. – Вещественное доказательство № 1 сифонило. Один из снов Пег, вероятно, сбежал. И вбил его в хлеб.

– У них что, аллергия на зерновые, Холмс?

– Нет. Сифонщик застрял в арахисовом масле, начал биться и выпустил большую дозу пиксипыли.

– Пикси-чего?

Я показала на оранжевые крапинки в масле.

– Писки-вот-этого. Пискипыль.

– На вид как пыльца.

– Скорее, как перхоть.

– Фейская перхоть… – несмотря на все увиденное, голос Мо звучал глумливо.

– Волшебная фейская перхоть. Он нее хлеб начал ерзать, сложился и удушил или раздавил фею. Они довольно хрупкие.

– И дальше что? Что случилось с Пег?

– Ее забрали.

– Куда? В страну фей?

– В общем и целом.

Мо запустила дрожащую пятерню в волосы.

– Если она вернется, она станет такой, как ты?

Я сделала вид, что не понимаю, о чем она толкует.

– Отлично. И что мы будем делать?

– Ничего.

Я вытащила труп фэйри из масла, и он тут же съежился до сухой скорлупки. Хлеб я утопила в чашке с кофе, подождала, пока он совсем развалится, и вылила жижу в раковину.

– Ступай домой, Мо.

– Ты пойдешь за ней.

– Нет.

– Ты любишь этого ребенка.

– Мо, ее больше нет.

– Ты пойдешь, Лиз, и я пойду с тобой. А не то…

Я смяла коробку и отправила ее в утилизатор.

– «А не то» – это была угроза. Попробуй представить себе последствия. Хотя чем тебе представлять-то…

– Тебе придется изложить мне их понятным языком.

– Да ну тебя. Я могу всю твою жизнь по пальцам просчитать. Я знаю о тебе все.

Я отстегнула боковую кобуру, вынула личное оружие, открыла сейф и обменяла его на пакетик ампул и таблеток.

– Ты пожалеешь, если пойдешь, Морин Гонзич.

Морин Гонзич оскалилась.

– Первое. Ты будешь делать все, что я скажу. И не ной, если вляпаешься в то, что навсегда изменит твою жизнь.

– Это у вас так летучки проходят, констебль?

– Дальше. Вынимай контактные линзы и надевай очки. И возьми вот это.

При виде таблеток глазки у нее так и засверкали.

– Что это?

– Антигистамины. Совершенно легальные, прости, что разочаровала.

Мо с мрачной рожей заглотнула снадобье. У всего есть свои плюсы и минусы – я тоже в курсе ее подростковых секретов.

– И что теперь?

– Входя в фейский город впервые, ты должна принести дань. Собственной плотью. Придется вытащить один из ногтей на ногах.

Я надеялась, что тут она сдаст на попятный, но Мо и глазом не моргнула.

– Анестетик есть? Или надо, чтобы все было зверски?

Все остальное мы сделали молча. Я произвела операцию, наложила на кровоточащий палец повязку. Потом взяла флакон со старой, можно сказать, выдержанной пиксипылью, смешала с физраствором, набрала в пипетку и закапала по капле нам в каждое ухо.

– Ноготь держи в кулаке, – предупредила я.

Ну, вот оно и началось. В ушах уже звенело, да так громко, что аж больно. Я показала Мо за окно – чтобы она увидела, как замедляется мир. Люди замирали посреди шага, машины плавно сбрасывали скорость и вставали. Густое, крошащееся месиво из пиксипыли, сброшенных цветочных лепестков, осколков опалесцирующей яичной скорлупы заволакивало поле зрения, окутывая все и вся. Под его наносами люди обращались в безликие столбы, а машины и скамейки – в небольшие пологие холмы.

Одни только деревья стояли свободные от этой каши, с тихим свистом сдувая с себя пыль и фейский мусор, – и сияли, окрашивая дневной свет прозрачной зеленью.

Здесь, на уровне земли, фэйри встречаются редко, и они немногочисленны. Только молотильщики цветов копошатся в яме города, собирая опавшие лепестки к себе в корзины длинными многопалыми граблями.

Что-то прожужжало мимо, слизав по пути ноготь с ладони Мо.

– Добро пожаловать в Касквим, – перевела я.

Отряхивая фейскую труху с плеч и волос, Мо снова укусила губу, и на сей раз так сильно, что пошла кровь.

– Я думала, мы куда-то специально отправимся.

Я повела ее в распахнутое пространство парка.

– Города сосуществуют в одном и том же пространстве, просто в фейском время течет быстрее. Касквим меняется слишком быстро, чтобы мы могли увидеть… особенно если мы не хотим.

– Пристал, как банный лист, – Мо прищурилась на расплывающийся, туманный профиль крыш городского центра.

– Вроде того.

Вверху луковицы из оранжевого пиксивоска покрывали крыши сплошным слоем в несколько этажей. Каждая из них – комната, в шесть-семь футов высотой, и через ее прозрачные стены видно спящих фэйри и всякое их имущество. Время от времени луковицы трескаются у хвостика, открывая многочисленные слои воска, и из них появляются фэйри. Их жужжащие крылья делают несмолкаемый ритмичный гул в воздухе еще гуще.

Один из летунов пикирует на нас, и мне приходится схватить Мо и не дать ей уклониться от неминуемого столкновения. Фэйри виляет в сторону, минуя ее на какой-нибудь дюйм.

– Никаких резких движений, – сурово внушаю я. – Они все равно быстрее и всегда облетят, если ты не будешь дергаться.

– Они тут такие большие, – ошеломленно вырывается у нее.

– Они просто старше.

В отличие от трупа в хлебе, носящиеся кругом фэйри уже вполне подросткового размера. Большинство – краснокожие, с косматыми черными волосами, но некоторые склоняются к европейскому типажу, к азиатскому или к африканскому. У них длинные угловатые конечности и крылышки как у колибри. От вибрации крыльев кожа у меня мелко зудит и чешется.

Тонкий песок осыпается с их тел оранжевыми облачками. Пиксипыль пахнет сахаром и по́том, и закручивается дымчатыми спиралями вдоль траекторий их полета.

– Видишь? – объяснила я. – Они питаются цветами и выделяют это.

– Ага, а еще живут вон в тех бородавках и берут туристов на слабо. Моя поняла.

– Они еще и кроме этого много что делают. Собирают урожай цветов, поют песни, воюют с другими городами. Основная деятельность происходит там, выше.

– Где воздух чистый? – она все равно шмыгает носом, несмотря на все противоаллергические таблетки.

– Чище, чем здесь.

– И еще они высасывают сны. Кстати, забыла спросить: зачем?

– Так они добывают себе вещи.

Я показала на луковицу, заполненную всяким барахлом, будто склад. Мы забрались на крышу, поближе, и прижались носами к воску. Внутри виднелись богато украшенные кресла, собачья упряжка, какие-то комиксного вида картины, настольная лампа в форме гриба, велосипед, несколько ведер, настенные чучельные головы.

– Они мало что могут поднять, даже когда совсем взрослые, – пояснила я. – Но сны-то ничего не весят. Для них мы – просто такой огромный блошиный рынок.

– Фэйри… Они в сказках всегда такие добрые.

– Надо читать сказки подревнее, – проворчала я.

– У них теперь пиарщики лучше? – страх у нее на физиономии уже уступал место любопытству и радостному возбуждению. – Так, стало быть, мы здесь, и Пег тоже здесь. С чего начнем, Лиз?

Начнем… Мы. Кажется, я в кои-то веки рада явиться сюда не одна. Я поболтала ногой в левой туфле, воображая, что чувствую ногти – четыре отсутствующих ногтя, четыре пропуска в пиксигнезда: в Ландантаун, Гайпари, Туранну и Касквим.

Думай, Лиз, думай. Пег. Ее привели сюда за убийство сифонщика. И куда, спрашивается, дели?

– Нам нужен торговец слухами, – заявила я.

– Кто?

Одна из размытых фигур отделилась от летучих толп вверху. Крылья поднимали ветер, от которого волосы парили над головой.

– Стены помнят все, что здесь происходило на протяжении всех поколений. Слушай!

Я показала на слой воска, тяжело окутывающий бок здания, и глаза Мо расширились: она услышала исходящий от них тихий шепот – мешанину слов, которые для касквимского – как для нас сейлиш и столо[76]. Так мне, во всяком случае, говорили.

– Это база данных, архив. Им известно все, что здесь происходит, а торговцы слухами говорят на этом языке.

– Ты заставляешь Кизил ждать.

Фэйри остановилась, совсем чуть-чуть на нас не налетев, и скрестила руки на тощей груди. На ней был элегантный саронг, сшитый из кухонных полотенец и рок-футболок, которые сюда кто-то наснил.

– Мы хотим найти девочку, Пег. Человеческую девочку. Мы знаем, что она здесь, но не знаем – где.

Мо выпалила это все одним махом, не успела я и рта раскрыть, чтобы правильно сформулировать просьбу.

– Ты сможешь заплатить?

Я подняла повыше сифон для снов, но создание презрительно отворотило нос.

– Типичные речи пришельца, не выгорит эдак вам дельце. Так сказали стены.

– Можешь не напрягаться с рифмами, – перебила я. – Чего ты хочешь?

Взгляд феи прыгнул на живот Мо и зверюшек на платье.

– Имя твоего нерожденного.

– Никаких имен, – отрезала я. – К тому же она не бере…

– Кизил разговаривает не с тобой!

– Я не знаю ничего, годного на обмен, – пожала плечами Мо.

Кизил ткнула пальцем в меня.

– Расскажи мне о ней.

– О…

– Никаких имен! – слабо повторила я.

Фэйри соскочила мне на плечо – легкая, как птичка, несмотря на размер – и запустила пальцы мне в волосы.

– Расскажи мне о своей маетной подруге, – проворковала она.

– Ма… – чего? – нахмурилась Мо, с сомнением глядя на меня.

Я выпутала свои волосы и проверила на всякий случай цепкие ручки феи: не затесалось ли там лишних волосков. Кизил отскочила, вспорхнула и взвинтилась на фонарный столб.

– «Маетная» значит «та, от кого куча проблем», Мо.

– Бодливая Корова! – Кизил со своего насеста разразилась смехом, от которого нам чуть уши не разорвало. – Значит, у тебя ничего нет?

– У нее есть фобия, – сообщила Мо.

Глаза Кизил расширились, губы сладостно разомкнулись, обнажая ряд крошечных сверкающих зубок.

– Страхи? Превосходная монета!

Ну, вот. Обратного хода уже нет.

– Ты ей скажешь, где сейчас Пег?

– Договорено!

Волшебные слова.

– Давай уже, черт тебя раздери, – проворчала я Мо.

– Она боится иголок.

Мо бросила на меня косой взгляд, втайне страшно довольная, что сумела заключить сделку, но еще достаточно осторожная, чтобы не торжествовать, когда я так явно хочу дать ей в бубен.

Кизил снова взвизгнула, вне себя от восторга, и слово ушло в стены. У меня здесь есть враги, и сейчас они, возможно, уже прочесывают сонные лавки на предмет оборудования для подкожных вливаний.

– Где ребенок? – потребовала ответа Мо.

Кизил исполнила пируэт.

– Дуры. Она там, где вы ее оставили.

– И что это должно значить? Лиз?

Я застонала.

– У тебя.

Мы двинулись к дому Мо. Кизил лениво тащилась следом. Естественно, мы нашли Пег отвисающей в гамаке. Она вся была обкапана пиксивоском, словно над ней долго таяли свечи; оранжевая корка облекала ее целиком и нарезалась на аккуратные ромбики, там где просачивалась через гамачную сетку. Тонкий стебелек сифона для снов поднимался у нее над лицом, раздвоенный, как рыбья косточка – каждый отросток загнут в уголок глаза. Стволик сифона выходил наружу через дырочку в воске, а воронка изрыгала запчасти снов Пег: кушетки, книги, ксилофоны. Сны были ярче, мощнее, чем у обычного тинейджера, словно Пег не была худосочной, как большинство детей в ее возрасте.

Оплавленная кислотная ночная маска – моя собственная, старая, потрясенно осознала я – лежала рядом с ней на подушке.

– Вот откуда во сне, который прикончил фею, столько силы, – пробормотала я. – Ты всю дорогу защищала ее.

Феи то влетали, то вылетали, обрывая с человеческих снов шелуху, кромсая их плоть в пыль, извлекая из нее предметы и с жужжанием уносясь прочь.

– Она спит? – прошептала Мо.

– Нет, – с облегчением отозвалась я. – Она на грани пробуждения.

– По мне, так одно и то же.

– Ни разу не одно и то же. Когда человек засыпает в мире фэйри, его организм стареет с фэйри-скоростью. Если мы с тобой приляжем здесь соснуть часика на три, то домой вернемся парой старух.

– А мне плевать. Мы сейчас же положим конец, так? – мрачно сказала Мо, протягивая руку к одному из пролетающих мимо фэйри.

Едва успев схватить подругу за плечо, я впечатала ее в стену.

– Нельзя вот так взять и раздавить фэйри. Остальные забьют тебя нафиг.

– Ты так говоришь, будто мы скотина какая.

– Прихлопни одну, дорогуша, и увидишь.

Вырвавшись от меня, Мо рухнула на кушетку.

– И сколько ты уже обо всем этом знаешь?

– Всегда знала.

– Это как?

Я помотала головой. Годного ответа у меня не было.

Мо вздохнула.

– И что мы будем делать теперь?

– Искать способ выкупить ее обратно.

– На какие шиши?

– Пока не знаю.

Мо поглядела на Кизил, которая крутилась в одном из гамаков и что-то мурлыкала.

– Предложения есть?

Торговка слухами пожала плечами, но выражение лица при этом имела крайне злорадное.

– Ты можешь мне объяснить, почему вы вообще ее захватили?

– Может быть.

– Сколько?

– Мо, это уже неважно… – начала я, но поздно.

Рядом на кофейном столике лежал полицейский стетсон, и Кизил как раз с жадностью его разглядывала.

– Кизил, возможно, согласится на нечто подобное, – небрежно обронила она.

– Договорено! – Мо цапнула шляпу со стола и запустила ее в полет на манер фрисби.

Шляпа приземлилась точнехонько на голову феи. И под истошный визг сшибла ее наземь.

– Я тебе говорила, они несильные, – заметила я, любуясь прыгающей по полу шляпой.

Впрочем, та свалилась раньше, чем я успела прийти фее на помощь. Кизил взвилась из-под нее, яростно жужжа, кинулась было на Мо, но поскорее отлетела подальше и зависла на безопасном расстоянии. Крылья ее гудели с явной угрозой.

– Мо, для фэйри ценность имеют только образы вещей. Твердые предметы им ни к чему.

– Окей. Отлично. Я поняла. Где там этот ваш сифон?

Я протянула ей стебелек, который мы сегодня утром сняли с трупа. Мо всадила его себе в глаз.

– Смотри на шляпу, – сказала я, и не успела закончить, как точная копия стетсона выдулась из воронки и быстренько увеличилась до реального размера.

Кизил мигом забыла свои обиды, схватила ее со счастливым писком и вылетела из комнаты. Мо покачнулась. Когда я попыталась ее поддержать, мы обе чуть не рухнули на пол.

– Дыши давай! От этого можно здорово устать.

– Она смылась! – Мо помрачнела. – Маленькая мерзавка нас обокрала!

– Нет. Экономика фэйри держится на механизме каскадных бартеров. Она выменяет шляпу на что-нибудь другое, потом еще на что-нибудь. Когда Кизил получит то, чего действительно хочет, она вернется и ответит на твои вопросы.

– Уверена?

– Она точно вернется. Кизил ошивается вокруг не из праздного интереса.

– А почему тогда? Чего ей от нас надо?

– Ничего такого, на что я готова согласиться.

– Ну, здорово. У меня, между прочим, были планы на эту шляпу… Только вот не помню, какие.

– Это сны, Мо. Они имеют обыкновение таять.

– Они не тают. Их крадут. Скоро у нас будет ответ?

– Кабы только новости не оказались плохими… – и вот уже наша сплетница снова в комнате, и не одна, а с какой-то торбой в руках.

Кизил приземлилась на книжную полку с легким реверансом.

– Ребенок снабжает предметами торговцев снами, в качестве виры за смерть Росянки и в порядке наказания за удержание снов.

Удержание снов… мой взгляд машинально перескочил на оплавленную маску рядом с Пег.

– Это наверняка была случайность, – встряла Мо, тщетно пытаясь разглядеть хоть каплю человеческого в безжалостных черных глазах фэйри. – Пег не виновата…

– Кизил обязалась ответить на вопрос, а не спорить с тобой, женщина!

– Сколько они ее так продержат?

– Пока у нее не кончатся все сны, как вот у этой, – Кизил искоса глянула на меня, просеменила на угол полки и прижалась ухом к свисающему с потолка восковому шару с Пег.

– Мы могли бы потолковать с кем-нибудь еще, – Мо в отчаянии повернулась ко мне.

– Не могли бы. Она говорила за них всех. Единственный способ получить Пег назад – это сделать так, чтобы им расхотелось ее держать.

Некоторое время Мо скрипела мозгами… а потом зевнула.

– Я прям как набухалась.

– Для нас это неестественная среда, – я протянула ей пакетик кофеиновых таблеток.

– Сколько мы уже тут?

– Думаю, с час.

– Я что-то уже устала.

– Съешь таблеточку.

– Да не надо бы… – она все равно проглотила пару таблеток, для этой цели временно вынув изо рта вездесущую жвачку.

– Не надо бы… – я в ужасе закрыла рот рукой. – Так ты правда беременна!

Мо широко улыбнулась.

– Ну, я вообще-то и не врала. Я просто не ответила, когда ты спросила. В чем проблема-то?

– Тебе еще крупно повезет, если ребенок родится с двумя головами.

– Ты гонишь!

– У меня нет воображения, забыла? Тебе нужно срочно уходить.

– Никуда я не пойду, пока Пег не отпустят.

– Мо, это опасно!

– Ну, тогда решай проблему и выводи нас отсюда скорее, делов-то.

Я ринулась вон – к ней в комнату, искать маску. И нашла целую коробку. Маски для сна, с бирками, на каждой из которых значилось «Набекрень: новинка!». Большие яркие окуляры, плотно прилегающие к глазам, чтобы не выпустить наружу ни единого сна. Респиратор – фирменная фишка Мо: жутко неудобная по природе своей штука превратилась у нее в нечто идеально уютное.

Вырвавшись в свое время из Туранны, я сделала свою первую маску из отходов военного магазина. Тогда я спаслась в мир людей всего с парой снов в запасе, и сама идея, что сифонщики высосут их один за другим, была мне невыносима.

И самая злая, самая непростительная шутка была в том, что когда Мо сперла маску и начала в ней спать, она перекрыла нормальный отток снов, который происходит с каждым человеком на протяжении жизни. Маска сделала ее чем-то вроде гения. Ну, по крайней мере, так ее называли в фэшн-тусовке.

И если эта битком набитая масками коробка и есть настоящая причина того, что Касквим сделал из Пег козу отпущения, вина за это лежит на мне. Мо не могла знать, к чему это приведет, не могла предвидеть, что фэйри сочтут маски прямой атакой на основы их экономики – да вообще-то на саму их жизнь! Им же невдомек, как мало народу на самом деле видит во сне вещи.

– Она сказала правду? – прошелестел сзади голос Кизил.

Я резко развернулась, но она села мне на спину, обвила живот ногами, скрестила голые лодыжки в крепкий замок. Костлявая ручка вцепилась в плечо.

– Твоя подруга сказала правду, Бодливая Корова?

– Понятия не имею, о чем ты…

Тут вторая ее рука обогнула мою физиономию: в ней был зажат ржавый старомодный стеклянный шприц.

Одного этого зрелища хватило, чтобы меня прошиб холодный пот. Я замерла, потому что в противном случае я сейчас всей спиной врежусь в стену и раздавлю зловредную тварь. А этого я сделать не посмею. Я еще жить хочу. Должна жить, если намерена выудить отсюда Пег и Мо.

Надо бы глаза закрыть… но я была не в силах отвести взгляд от иглы.

– Давай, – сказала Кизил. – Брось их всех – девочку, женщину, младенца. Сделаешь, как я скажу, и я обещаю отдать тебе их еще до наступления ночи.

– И в каком, интересно, виде?

– Можем договориться.

– Не можем, – отрезала я.

– Правда?

Ее пальчики покрепче обхватили шприц, большой погладил поршень. Капля дымящейся бурой жидкости налилась на острие.

Так, только не бежать. Только не орать. Голос – когда он соизволил вернуться – звучал, как у маленькой девочки.

– Эта игла… не может меня уколоть…

– Заключай сделку, Бодливая Корова, – прошипела Кизил.

– Я их тут не брошу.

Очень медленно и мягко я отцепила ее руку от плеча и разомкнула замок ног вокруг пояса. Кизил взорвалась неистовой сумятицей движений, отпустила меня, громко и зло забила крыльями, взвилась над головой и всадила иглу мне в рот.

Я попыталась заорать, позвать Мо, но звука не получилось. Шприц проткнул язык – больно! – сонное снадобье наводнило рот и потекло вокруг зубов. Я попыталась было выплюнуть его, но сон уже всасывался в кровь, и разум начал заполняться кошмарами. Уколы, жидкость впрыскивается… кюветы из нержавейки, а в них иглы, грязные ампулы в пятнах крови… стерильные скарификаторы, широкие дыры в коже, от донорских игл – даже жуткие металлические иголки акупунктурщиков…

Фэйри снова подлетела ко мне и приземлилась на коробку с масками.

– Запрещено не отдавать сны! Если твоя подруга даст защиту кому-нибудь еще, мы ее убьем.

Я повозила языком, нащупывая дырку от иглы, но она исчезла.

– Это просто сон. Я его высосу, – сообщила я.

– Ну, попробуй, – проворковала Кизил, протягивая мне стебелек.

Он был длинный и тонкий… и нет, я просто не могла забыть (а раньше вроде всегда удавалось), какой острый и пустой у него кончик.

– Лучше бы ты заключила со мной сделку.

С колотящимся сердцем я вытащила из коробки совершенно новую маску, пошла обратно в Отвисалово и надела ее на Мо. С очками внутри получилось довольно причудливо, но спорить она не стала. Кизил следовала за мной по пятам, мрачная, но почему-то довольная.

– И как мы намерены сделать так, чтобы они передумали держать тут Пег? – поинтересовалась Мо из-под маски сдавленным голосом.

Я опустилась на кушетку, глядя строго на стену перед собой, и применила самый спокойный полицейский голос.

– Все будет хорошо. На их стороне сила, это да, но еще они тупые, и у них очень короткое внимание. Мы что-нибудь придумаем.

Ее рука взяла мою – такая теплая и сухая – и пожала.

– То, что они сейчас делают с Пег… это же самое они сделали и с тобой?

– Более или менее.

– И они еще говорят, что ты маетная?

– Я вообще-то злопамятная, не забыла?

Пальцы ее пробежали по шраму у самого локтя.

– Но почему они просто не избавятся от тебя, Лиз?

Я оттянула ворот рубашки и показала три оранжевых круга у ключиц, которых в человеческом мире не видно.

– Я помогла одному из них, в Гайпари – так они называют Париж.

– Ты – и в Париже? Не могу себе этого представить.

– Это был фейский Париж, Морин. В Версале и так далее я не была. Короче, Первоцвет поставила мне эти отметины, и теперь остальные не могут меня убить.

– Ты теперь ее зверушка?

– Нет.

– Она типа как борец за права домашнего скота?

– Ты меня уже задолбала со своими коровами.

– Эй, я не виновата, что это имя тебе так подходит. Ты просто бесишься, что я проникла в твою великую тайну.

Самое смешное, что я годами собиралась признаться Мо. Но ей об этом знать не обязательно. Кожу у меня покалывало, и я старалась не думать об иголках.

– Я просто беспокоюсь за Пег.

– Лиззи, ты у нас корова, эй, корова, будь здорова. Рожки-ножки вдоль дорожки…

– Ты заткнешься или как?

– Корова! – это она уже почему-то прокричала во все горло. – Священная корова!!

И Мо повернулась к Кизил, сверкая глазами.

Та сначала заставила ее наснить себе мохнатый синий жакет, но потом все-таки выдала, что есть один способ сделать человека слишком священным – ну, или что-то в этом роде, – чтобы он стал неприкосновенным для сифонщиков. Эту информацию она изложила спокойно и даже деловито: да, есть один бальзам. Умывалка для глаз из листьев чего-то там, про что я никогда в жизни не слышала. Какого-то Шутовского дерева.

Дальше мы прошли насквозь весь Касквим, пытаясь хоть что-то разузнать об этом дереве. Часы шли, силы у нас убывали, а солнце так и торчало в небе, не сдвинувшись ни на дюйм. Так и лупило лучами вниз с положения на девять часов, золотое и безжалостное. Нам еще дважды пришлось закинуться кофеиновыми таблетками.

– Сколько у них длится день? – поинтересовалась Мо.

От постоянного высыпания разных вещей – колесниц, прялок, мигающих электрических лампочек с ножками – она выглядела уже совершенно измученной. Если бы я еще о ребенке не знала…

– Целую жизнь, – ответила я. – Икру они мечут на заре, спариваются на закате. К вечерним сумеркам они уже тридцать футов ростом.

– Тридцать? И не могут поднять больше пары грамм?

– Я слыхала, на севере летом они могут вымахать и до пятидесяти. Долгие летние дни, сама понимаешь. Они спариваются и откладывают кучи яиц прямо на улицах. Маленькие такие яички, миллиардами. В таком большом городе кладки бывают до семи футов глубиной. А когда солнце садится, фэйри умирают.

– Миллиарды яиц… – она подняла руку приблизительно на семь футов и смерила глазами расстояние до земли. – Лиз… Что-то не похоже, чтобы тут были миллиарды фэйри. Не все яйца вылупляются, что ли?

Я постучала по фильтру на ее маске, стараясь не обращать внимания на глаза за зеленым стеклом окуляров – запавшие и окруженные глубокими синяками.

– Вот поэтому-то маска закрывает не только глаза. Живыми остаются только те яйца, которые мы вдыхаем. Они инкубируются в человеческих легких всю ночь. У нас внутри рассадник фэйри, Мо.

Она как-то вдруг очень озаботилась герметичностью своей маски.

К этому времени по оранжевым стенам уже прошел слух, что Кизил торгует снами на заказ. Нас поджидал сложный четырехступенчатый бартер. У одной древней феи был флакон шутовского бальзама, целый и готовый к использованию, но за весьма дорогую цену. Мо предстояло создать аквариум с рыбой высотой в небоскреб. Я поддерживала ее в вертикальном положении, пока она, сдвинув очки на затылок, втыкала сифон в глаз и извлекала требуемое из своего разума. Емкость воздвиглась до небес: восьмигранный столб, полный моллюсков и всяких фантастических тварей. Мо, правда, немного сжульничала, наполнив его розовым лимонадом, чтобы не израсходовать все свои водяные сны, и еще накидала туда насекомых, про которых ей снились кошмары с тех пор, как мы обе были еще девчонками. Но даже и так она все равно лишилась нескольких крупных снов – про морских коньков и устриц, про морских ежей и гладкую черную гальку, и про длинные тонкие водоросли.

Закончив, Мо упала на колени, и я на мгновение подумала, что она сейчас отключится.

Этого-то Кизил и ждала, за этим и ошивалась все время где-то рядом. В фейском мире за тобой постоянно следует по пятам алчная тень – не одна так другая. Хочет, чтобы мы уснули и оказались в ее власти, и тогда она заберет ребенка Мо, а пожиратели снов получат себе Пег – и когда нам таки дадут проснуться, будем мы с ней две старухи в маразме.

Но Мо так и не упала: просто постояла на четвереньках, свесив голову и покачиваясь, пока сделку не объявили свершившейся. И в обмен на аквариум мы таки получили бальзам.

– Лучше бы ему сработать, – процедила Мо, стараясь, чтобы голос звучал угрожающе.

Губы у нее кровоточили.

У меня имелись кое-какие сомнения, но с ней я делиться не стала.

– Все будет отлично, Мо.

Мы потащились назад, в «Набекрень». Оттуда доносился какой-то треск, сразу прекратившийся, стоило нам открыть дверь. Я зажгла благовония и хорошенько продымила все Отвисалово, выгнав всех сифонщиков вон. Кизил правда удаляться отказалась и ретировалась в верхний угол комнаты, отмахиваясь от дымовой завесы крыльями и закрывая лицо одной из своих рубашек.

Я взяла ножницы и попробовала срезать воск, закрывавший лицо Пег, но они только со скрежетом соскользнули с оранжевой корки.

– Слишком твердая? – слабо осведомилась Мо.

Я осмотрелась: кругом по полу валялись крошечные кисточки для смазывания, а в локтевой ямке на саркофаге Пег собралась лужица какой-то жидкости – надо понимать, зелья. Я осторожно потрогала ее ногтем: прозрачная, но ярче воды, почти светится изнутри. Высыхала она быстро, и когда я посмотрела на ноготь секунду спустя, он уже был сухой. И твердый, как алмаз.

В глазах у меня вспухли слезы. Мы были так близко… но, кажется, наше время вышло.

Кизил визгливо захохотала сквозь рубашку.

– Лиз?

– Они сделали ее кокон твердым, – я поскребла по нему закаленным ногтем, но без толку.

– Нет!

Мо обхватила Пег руками, забегала по панцирю, нажимая, ища слабые места и ни единого не находя.

– Нам просто нужно ее как-то оттуда достать!

– Времени больше нет, – весь мой полицейский голос куда-то делся, осталось одно глупое хихиканье.

– Кизил скажет нам, как прорваться внутрь…

– Ты что, не понимаешь? – я понизила голос до шепота. – Она же специально нас кинула.

– Тогда еще кто-нибудь!

– На сегодня с тебя хватит снов.

– Я еще попытаюсь, – едва прошептала Мо.

Я сделала длинный, глубокий вдох, поперхнулась благовониями и заставила себя отвести взгляд от лица Пег.

– Прости, Мо, но если мы здесь застрянем, ей уже никто не поможет.

– Ты есть мы сейчас уходим? И вернемся, когда проспимся?

Ага, завтра. Когда в фейском мире пройдет целая вечность. Но я все равно кивнула.

– Чем дольше она здесь…

– За день у нее сны не кончатся, – решительно перебила я.

Мо так и вскипела, и всякое желание ее утешать во мне испарилось. Интересно, как она меня видит? Резкие слова поднялись изнутри, так что я едва успела прикусить язык.

– Мы не сдаемся, Мо, – мысль бросить ребенка здесь чувствовалась, как полная грудь битого стекла, но еще немного, и мы пропадем сами. – Скажи ей до свиданья.

– Ну, хорошо.

Окуляры у нее запотели. Мо сорвала с лица маску и наклонилась поцеловать Пег в лоб.

После чего, уже с совершенно безумными глазами, сплюнула жвачку в дырочку, из которой выходил, поднимаясь над восковым панцирем, сонный сифон.

– Мо!

Кизил в ярости взвыла. Отпихнув меня прочь свободной рукой, Мо замазала резинкой отверстие и уронила поверх последнюю каплю отвердителя. Тоненькая розовая струйка протянулась от воронки сифона до пальца Мо, истончилась и растаяла, оставив только липкий след на окованной воском груди Пег.

– Попытка – не пытка, а?

Мне даже ответить было нечего. Окаменев, я смотрела, как один из снов заполняет сифон, тычется в печать на выходе, отступает по трубке и выходит, слегка уплощившись, с внутреннего ее конца. Сифон затрясло, но выскочить из глаза он так и не смог. Сон тем временем превратился в лягушку. Воск вспух вокруг нее пузырьком, и я потыкала в него ножницами. Все еще твердый.

А за лягушкой уже вытекали и толпились другие образы – длинная плеть папоротника, целый дождь мелких ромашек. Каждый сон отскакивал от предыдущего и старался скорее найти себе свободное место на поверхности Пег. Гнуть воск изнутри им не составляло ни малейшего труда.

Вскоре все лицо девочки было покрыто снами: зелень с канадских болот… какие-то штуковины, похожие на школьную мебель…

И люди. Целая пригоршня малышни – видимо, одноклассники. Под восковыми доспехами они были неуязвимы для Кизил. Не в силах ничего им сделать, она рычала на нас с потолка. Человекосны тем временем выросли до шести дюймов и пустились исследовать растительный ландшафт, покрывавший уже все тело Пег.

– Полевая практика, – прошептала мне Мо. – Смотри, вон малюсенький учитель природоведения.

– И автобус!

Экскурсия неторопливо продвигалась к подолу ночной рубашки Пег, вздувая по дороге воск. Я снова попробовала поверхность – бесполезно.

Могучий зевок вырвался у Мо, и ее закачало.

– Нам надо срочно убирать тебя отсюда.

– Вечно этот гребаный коп. Отстань уже.

Следующим номером программы из воронки появилось трио крошечных торнадо и затанцевало вокруг слоняющихся детей. За ним – содержимое противоштормового убежища: банки с вареньем, паутина, какие-то доски два на четыре дюйма, хоккейная экипировка.

Теперь тело Пег уже было почти неразличимо под толпой снов, запертых в растущем шаре из пиксивоска. Я пыталась рассмотреть, что происходит под прозрачной коркой: кажется, там уже зародился какой-то сюжет. Торнадо загнали детей в убежище, где они обнаружили тоннель, ведущий к вертолету. Вроде бы все это было как-то связано с идеей поймать ураган в майонезную банку.

Глядя туда, я чуть не уснула стоймя. Вырвавшись из пут дремы, я схватила Мо и хорошенько ее встряхнула.

– Нам пора!

– Еще пять минуточек, – взмолилась она.

Я бросила последний взгляд на Пег…

…и увидела нас двоих.

Лизабет-из-сна стояла на куче подозрительно похожих на кости веток и что-то вещала. Слов я не слышала, но, господи, какой старой я там была… и какой властной.

Зато высокой, а еще мускулистой и сильной.

– Бог ты мой! – вырвалось тем временем у Мо.

Ее сонный образ оказался сексуальной драконицей, дикоглазой, роскошной, лязгающей зубами на все вокруг. Мгновение я думала, что дорого бы дала, если бы меня видели вот так, но по физиономии Мо тут же поняла, что ее собственные надежды не оправдались от слова совсем.

– Ребенок тебе доверяет, – кисло поделилась она, глядя на маленькую меня, и тут же взмолилась, позабыв о себе. – Лиз, сделай что-нибудь!

– Попробую.

Я налегла на восковую мембрану. Все персонажи снов оторвались от своих дел и уставились на меня – великанскую тетку, колошматящую по небу их мира. Драконица Мо ринулась ко мне, плюясь огнем, игривая и прекрасная. Пламя подтаяло воск, но не слишком. А потом рептилия ушла на новый вираж и усвистала, отвлекшись на что-то поинтереснее.

Я посмотрела на вторую меня, показала на воск, потом на оружие на ее крошечном боку. И зевнула во весь рот. Хоть я и стояла на ногах, веки предательски пытались упасть.

Я-из-сна все еще что-то болтала без умолку – я, наверное, все время точила лясы при Пег… Да заткнись же уже, ради бога, подумала я.

Мо рядом качалась все сильней.

– Так, довольно, пора выбираться отсюда.

И тогда маленькая я схватила стеклянную банку с торнадо и швырнула ее что есть сил об оранжевый восковой свод.

Раздался удар, совсем тихий. А потом весь шар взорвался. Образы снов разметало по всей комнате, и Кизил, кашляя, кинулась за ними в погоню. Вырвавшийся на свободу вихрь учинил форменный хаос: ветры то всасывали нас в себя, то кидали об стену. Какой-то бриз просочился у меня меж зубов, ринулся вниз по горлу и растаял, заполнив разум забытым ликованием какой-то давней грозы.

В облаке благовоний словно раскрылись окна чистого воздуха. За пределами комнаты взвыли фейские голоса. Дыма было еще слишком много, но как только они смогут, они ворвутся сюда и тогда…

– Шутовские капли! – заорала Мо.

Она прорвалась к гамаку, пропустила руки через сетку, чтобы ее не сдуло, и пальцами подняла Пег веки.

– Лиз, быстрее!

Я оттолкнулась от стены, открыла флакон и выплеснула святую жидкость в чересчур огромные глаза Пег.

Фэйри снаружи подняли плач, полный злобы и обманутых надежд.

Кизил в ярости кидалась на сонный народ, кромсая его в клочья. Я едва успела схватить крошечную версию себя и сунуть Пег в рот. Драконица тут же собралась за ней следом, но Мо поймала ее поперек змеиного туловища и окинула оценивающим взглядом торговку слухами и ее неутомимые когти.

– Не смей! – закричала я, слишком по-полицейски.

И прикусила язык. Так нельзя – вся история нашей жизни заставит Мо машинально сделать наперекор.

– Мо, Пег тебя обожает!

Мо ответила мне суровым и на редкость упертым взглядом.

– Ты не понимаешь! Ты должна быть там – живая и внутри нее, – если хочешь, чтобы Пег увидела тебя другой!

Кизил спикировала на нас, и я подумала было, что Мо сейчас отдаст ей эту чешуйчатую зажигалку, но нет! Быстрый разворот, и змеиное тельце, извиваясь, проскользнуло в горло Пег. Ручонки феи остановились в каком-то дюйме от ее зубов.

– Можно мы уже пойдем?

Мо вытащила Пег из гамака и проковыляла целых два шага, после чего они обе рухнули на пол.

Воск капал на ее бархатное платье. В ножном браслете билась маленькая приснившаяся молния.

Грозовые сны, подумала я, смакуя образ… – нельзя, чтобы она их лишилась. Я сломала вещицу, изловила жужжащую электрическую стрелку пальцами и протолкнула в губы Мо.

– Почему она не просыпается? – сонно осведомилась она.

– Она наоборот, засыпает, – сказала я.

Юное лицо Пег постарело, пусть и совсем чуть-чуть. Мо тоже увидела это, и реальность чертова фейского мира снова обрушилась на нее. Глаза ее расширились от ужаса, но чтобы оставить их открытыми, пришлось побороться.

– Все хорошо, – заверила я ее. – Все уже кончено.

И как следует ущипнула обеих – за руку, над локтем, постаравшись зацепить нерв. И достаточно крепко, чтобы оставить синяк. Мо завопила и попыталась вырваться… Потом округлила глаза и стала просыпаться, замедляясь до скорости статуи.

Пег подняла веки.

– Лизабет, – пролепетала она с широкой улыбкой. – Ты пришла за мной.

От выражения ее лица у меня перехватило дыхание.

– Мы пришли, – сказала я, целуя ее в липкий от воска лоб и снова щипая, отчего та замерла на полу рядом с Мо.

Наконец, они в безопасности. Обе.

– Ну, что ж, моя очередь.

Я повернулась, чтобы рассмеяться напоследок в лицо бешеной феи, тщательно игнорируя голосок внутри, зудевший, что мы едва спаслись. Сны про иголки… дитя, несущее на себе печать фэйри… Мо уже наверняка прикидывает, как выжулить у меня еще парочку визитов в Касквим. И кто знает, что шутовское зелье сделало с Пег. А я… – я несу за все это ответственность.

Тем не менее, до Кизил дошло, что ее сторона проиграла, и она принялась визжать в мой адрес ругательства на языке, которого я не знаю. И пока у меня в голове роились мотыльки и громовые раскаты, я высунула язык, издала победоносный и крайне грубый звук, а потом ущипнула сама себя и ушла в медленный мир, где мне самое место.

У Э. М. Делламоники было бурное, полное приключений детство, о каком большинству остается только мечтать, с настоящими авиакатастрофами и реально долгими автомобильными путешествиями. Поймав свою первую рыбу в возрасте шести лет, она решила, что вполне способна сама позаботиться о себе в окружающем диком мире, хотя на то, чтобы собрать книги и, наконец, отчалить из дома, у нее ушло еще одиннадцать лет.

Первые фантастические работы Делламоники появились в печати в 1986 году и с тех пор продолжают циркулировать в разнообразных печатных и сетевых источниках, включая антологии Mojo: Conjure Stories и Alternate Generals III. Три ее работы можно в любой момент найти на SCIFICTION, а рассказ «Неторопливый день в галерее» был выбран для «Лучшей фантастики года» № 8.

Вебсайт Э. М. Делламоники находится по адресу: www.sff.net/people/alyx

От автора

Сновидцы, похищенные и искажения времени – эти темы встречаются в старых сюжетах с завидным постоянством. Рип Ван Винкль просыпается и обнаруживает, что ему на двадцать лет больше, чем когда он невинно прилег вздремнуть. Тэм Лин, проведший не одно поколение в рабстве у Королевы Фей, на момент спасения был все еще юн и прекрасен. Музыкант, игравший для эльфов всего одну ночь, возвратился в мир людей многие годы спустя. Мистер и миссис Смит из городского эпоса видят огни НЛО, а потом циферблат на приборной панели машины показывает, что несколько часов их жизни куда-то подевались.

Я хотела написать историю о похищении с местом действия в фэйри-городе, чье волшебное население самым тесным образом контактирует с ничего не подозревающим человечеством. Если представить фэйри как своего рода паразитов, нетрудно будет вообразить, как людское население Америки растет и распространяется, уходя все дальше от лесов в мир бетона и стали, а пожиратели снов сопровождают его, незримо собирая свой урожай.

«Пожиратели снов» случились у нас, в восточном Ванкувере, столь богатом силой и удивительными, вдохновляющими людьми. Все они – ходулеходцы, жонглеры огнем, художники – вместе составляют организацию «Общественные сны», занимающуюся летними праздниками фонарей, Парадом Потерянных Душ и прочими мероприятиями, из-за которых этот город вместе с людьми становится чуточку ближе к миру фей.

Э. М. Делламоника

Пляска фэйри

[77]

Ах, когда бы я снова стал молод, как был, и от снов и от смерти вдали,

Я бы надвое душу свою разделил: половину – для этой земли,

Чтоб она тосковала о мире ином и напрасно искала чудес,

А другую – для той потаенной страны, где стоит зачарованный лес,

Чтобы там, на извилистой, узкой тропе повстречалась мне дева-мечта.

Я приветил бы деву, и обнял ее, и ее целовал бы в уста,

А она б созвала поднебесных орлов, пригвоздив меня к дереву гроз;

И когда б мое сердце забыло о ней и на волю из клетки рвалось,

Обвила б его сетью сверкающих звезд и носила с собой до поры.

Но однажды наскучит ей сердце мое, и, уставши от этой игры,

Дева бросит его на крутом берегу, у ручья, что пылает огнем,

И не глядя уйдет, и покончит на том, и навеки забудет о нем.

Прибегут арапчата и сердце мое на потеху себе подберут,

И сомнут его в ком, и растянут шнурком, и в косицы его заплетут,

И разрежут его на четыре струны и на скрипку натянут живьем,

И оно запоет под жестоким смычком, не смолкая ни ночью, ни днем, —

Так печально, и дико, и странно, что всяк, услыхав его, пустится в пляс,

И пойдет ходуном, и вприпрыжку, и вскачь, пламенея угольями глаз,

И помчится, кружась, день и ночь напролет, круг за кругом, пока, напослед,

Не рассыплется вихрем огней золотых…

…Шестью на десять минуло лет

С той поры, как ушло мое сердце сюда, за окраину дней и ночей,

И поет свою страшную песню во мгле, озаренной огнями очей.

Я не смог разделить свою душу на две, и с тоскою смотрю я на вас,

Кто не чувствует ветра Страны-за-Луной и не слышит чарующий пляс.

Если музыка фэйри тебе не слышна, то и фэйри тебе не страшны.

Я был молод и глуп – и оставил себе только смерть, только грезы и сны.

Нил Гейман родился в Англии, но сейчас живет в Америке, на Среднем Западе. Он – создатель знаменитой графической серии «Сэндмен» и автор романов «Никогде» и «Американские боги», удостоенного премий «Хьюго», Брэма Стокера, «SFX» и «Локус». Еще одна книга Геймана, «Коралина», написанная для детей любого возраста, получила премию Брэма Стокера в категории произведений для юных читателей. В сотрудничестве с художником Дэйвом Маккином Гейман создал графический роман «Господин Панч», детские книги «День, когда я выменял папу на двух золотых рыбок» и «Волки в стенах», а также кинофильм «Зеркальная маска».

Кроме того, Гейман – талантливый поэт и автор рассказов. Его произведения входят во многие антологии сказок для взрослых, составленные Эллен Датлоу и Терри Виндлинг, в сборники «Зеленый рыцарь» и A Wolf at the Door и в несколько выпусков «Лучших фэнтези и страхов года». Опубликованы также сборники рассказов Геймана – Angels and Visitations и «Дым и зеркала».

Веб-сайт Нила Геймана: www.neilgaiman.com

От автора

Большинство стихотворений, которые я написал, спокойно сидят себе на странице и довольствуются тем, чтобы их читали про себя. Но в этом стихотворении звучит музыка фэйри – ритмы танца, от которого ноги сами так и просятся в пляс. Так что «Пляску фэйри» нужно читать вслух. Может, кто-то захочет подобрать для нее мелодию. Но, может статься, читая его, вы услышите самую настоящую музыку фэйри, и ноги подхватят ритм, и голова заполнится звуками, и вы не сможете больше думать ни о чем, кроме этой музыки и ритма, и будете только плясать и плясать до тех пор, пока не рухнете в изнеможении – чтобы уже не подняться никогда. В общем, на музыку фэйри эти стихи лучше не петь.

Нил Гейман

Стрелок у источника

[78]

Раз

Отдача толкнула в плечо, и одно из существ – то, красивое – пало замертво. Но, как сказал бы Па, странности начались задолго до того.

Два дня назад я стрелял и убил двух воробьев и кролика, которого назвал «Позицией». Сразу после этого я похоронил их в глубоком песке подальше от воды.

Вчера на заре я почуял их сразу, как проснулся. Солнце текло сквозь иголки пустынного дуба прямо мне в глаза. Я перевернулся на живот, поднял голову и увидел их: они лежали сразу за пологом палатки.

Кто-то выкопал трупы из полуметровых ям и разложил на оранжевом песке, покрытом палой листвой. Где-то в метре от моей головы, вместе с подушкой.

Я, естественно, ничего не услышал.

Это был не обычный источник. Пологий гранитный купол цвета ржавого железа, площадью гектаров в пятьдесят, вздымался над пустыней, где я встал лагерем. Карты называли его Скалой Сердца. Миллионы лет скудных дождей – а, может, ползучие льды в последний ледниковый период – так источили камень, что вся вода на этой его стороне сбегалась в одну точку. Там получился гранитный уступ высотой метров пять над ложем пустыни, а под ним – первозданная каменная чаша, окруженная красным охряным песком.

Если смотреть сверху, с воздуха, купол имел форму сердца, с возвышенностью у острия (оно указывало на север) и источником в ложбинке между округлостями – ровно напротив, на юге.

От берега чаши сухое русло ручья шириной в четыре-пять метров уходило на полкилометра в пустыню и заканчивалось в соленом озере метров ста шириной. Раз в десять лет паводок наполнял ручей на целую пару часов, и тогда озеро и в самом деле становилось озером, а дня через два-три вся система снова как будто пересыхала. Но если бы какому-нибудь идиоту пришло в голову прогуляться по дну через пару месяцев после дождя, он бы провалился сквозь соляную корку и благополучно утоп в грязи.

Чашу окружали чахлые заросли красного дерева. Один-единственный пустынный дуб рос среди колючей травы полсотни метров поодаль, если идти вдоль ручья.

Я даже не знал, к какой пустыне это место относится, – только что оно слишком далеко на северо-западе, чтобы считаться частью Налларбора[79]. Судя по звукам и запахам, это был самый край мира: пустота, вкус пыли и эвкалипта, вздохи листвы, а дальше – тишина.

Зверье пахло мертвым сырым мехом, но, как и полагается дичи, с душком. Пару секунд я просто тупо таращился на них, потом перелез из мешка в пару шорт и кроссовки. Отцовский «аншютц» лежал, где его вчера положили, в палатке, в ногах постели, но меня в тот момент интересовала не целевая винтовка. «Ремингтон» – помповый дробовик, не какой-нибудь однозарядник двадцать второго калибра – остался в «тойоте». Я взял мачете, расстегнул молнию на накомарнике, выскочил наружу и бегом припустил к машине.

– Эй! – крикнул я, наложив, наконец, руки на «ремингтон».

Мне никто не ответил.

Само собой, я так и знал. Ни единой человеческой души на две сотни километров в любом направлении. Часть рабочего задания, все нормально.

Но кто-то же пригладил птичьи перья и смыл следы крови с выходного отверстия на кроличьем черепе.

Худосочные эвкалипты и заросли акации окаймляли границы Скалы Сердца, питаясь теми жалкими толиками воды, что она роняла в пустыню. Совершенно недостаточно, чтобы спрятаться. Я в курсе – сам проверял.

Я взобрался на пик, прихватив бинокль. Ничего, кроме стаи кенгуру, отдыхающей в скудной тени каких-то деревьев в паре километров. Их я знал – они каждую ночь приходили сюда на водопой. Кенгуру не выкапывают дохлых животных с полуметровой глубины и не моют трупы от крови.

– Эй! – крикнул я еще разок.

Первоначальное удивление постепенно улеглось, никакой угрозы я не чувствовал. Впрочем, когда у тебя дробовик в руке, это не так уж трудно. И все-таки кто-то – судя по всему, любитель играть в игрушки – выкопал моих животных… Стало быть, я здесь не один.

Вернувшись в лагерь, я прислонил «ремингтон» к дереву и раскочегарил газовую плитку. Кофе я во френч-пресс положил достаточно на двоих. Возможно, кофейный запах выманит того, кто скрывается где-то там, в пустыне, на открытое пространство. Надо полагать, какой-нибудь старый абориген. Или геологоразведочная партия дурака валяет. Мой приятель, Джеймс, собирался поступать в университет на геологический – шуточка как раз в его духе.

Но если это все-таки геологи, то где они?

Только полчаса спустя я заметил следы босых ног, уходящие в воду.

В первые десять дней я так никого и не подстрелил. После этого каждую убитую птицу хоронил в отдельной могиле: срезал пару прутиков, зачищал от коры и связывал в маленький крест. Тушку первого воробья я окрестил «Бессознательной Зависимостью от Бюрократических Условий» (в честь двух любимых писателей сразу), написал имя шариковой ручкой на деревяшке, и поставил памятник в головах последнего места птичьего упокоения. Вторым шел снова воробей – «Трикси», в честь папиного «Форда Фалькон». Обоим я отрубил ноги и повесил на ветку дерева – сушиться и для муравьев. От этих манипуляций меня слегка подташнивало, но моему боссу в Эукле подавай трофеи – пока не решит, что мне можно доверять.

На третью неделю стоянки ко мне на завтрак вдруг завалилась маленькая стайка скворцов, числом шесть. Я учинил бойню: притаился с «ремингтоном», заряженным крупной дробью, подождал, пока они подлетят поближе, а потом выпалил. Пять зарядов дроби за семь секунд, крутясь на месте, как маньяк. Потом, после, мне даже стало как-то не по себе – очень уж мне это понравилось. Этих птиц я хоронил с особой тщательностью.

Первого увиденного кролика я назвал «Позицией» и промахнулся. Он удрал с царапиной на шее, но недалеко. «Пальму», «Кокос» и «Эндерли-авеню, дом 10» я похоронил рядом с птицами. Теперь кладбище, отнесенное от лагеря на сто метров в пустыню, насчитывало уже шесть метров на три. Пять на три, если считать тела у палатки.

Еще у меня были книги, но не будешь же читать целый день напролет.

– Кофе на плите! – прокричал я в пустыню.

Никто, разумеется, не пришел.

За эту работу я взялся месяц назад, сразу после папиных похорон.

Сельскохозяйственный Департамент Западной Австралии нанимал охотников – стрелять птиц. Залетных скворцов, воробьев, голубей и всякое прочее дерьмо с восточного берега, которое еще не перебралось через пустыню. Особенно скворцов. Департамент отчаянно цеплялся за всякого, кто готов был жить в полной изоляции в полутора тысячах километрах от Перта, так что мой возраст (только-только исполнилось восемнадцать) их не слишком заботил – главное, была бы стрелковая лицензия.

В пустыне источники воды разнесены на сотни километров друг от друга. К ним естественным образом слетаются птицы – если они полетят куда-то еще, то просто умрут от жажды. Делают привал на пару дней, немножко отдыхают, потом летят дальше или торчат тут и дохнут – но уже со скуки. Возьмем ракурс пошире: проблема заключается в медленном проникновении неаборигенных видов во все еще девственное (несмотря на всю свою пшеницу, овец, крупный рогатый скот, виноград, пчел и прочее дерьмо) природное пространство. Добавьте сюда охотника с парой ведер дроби, и вот вам уже охрана окружающей среды – дешево и сердито. Ну, или не менее дешевая и сердитая протекция коммерческих сельхозинтересов. Что именно из них, я точно не знал.

Убивать одних, чтобы спасти других. Какова ирония, а?

На шестнадцатый Джеймсов день рожденья мы с ним вломились в местный детский сад – в полночь, выпить по паре пива и посмотреть «Изгоняющего дьявола» на тамошнем видаке. Джеймс вообще любил такие шуточки, весь следующий день потом хохотал.

Два года спустя в тот же самый день автобус, по крышу набитый детворой из того же самого сада, переехал папу на пешеходной зебре.

Еще ироничнее.

И вот он я теперь, в пустыне.

Тут я услышал сухой шелест крыльев. Слабеньких, крошечных крыльев – не как у мелких соколков, гоняющих по ночам насекомых, а, скорее, как у страдающего от жажды воробья.

Метрах в двадцати вверх по склону от лагеря, из трещины торчал пучок жесткой травы – как раз над источником. Я нашел ключи, сунул «ремингтон» за сиденье и впервые за много недель запер «тойоту». Потом взял из палатки «аншютц» и полез наверх.

За последнее время я по нескольку часов в день валялся рядом с этим чертовым колючим спинифексом, стараясь держаться подальше от иголок.

Почему «аншютц»? В детстве папа каждый уикэнд выгуливал эту штуку на клубные стрельбища в «Блэктаун Пистол Клаб», что в Западном Сиднее. При жизни он никогда не давал мне им пользоваться – ребенку полагался маленький «винчестер». Когда папа умер, я продал «винчестер» и оставил «аншютц».

Целевая винтовка для охоты не годится: кольцевой прицел вместо телескопического, малокалиберная, однозарядная, магазина нет, дуло плавает, патроны неправильные и вдобавок тяжелая, как дерьмо. Пришлось намотать петлю на руку, просто чтобы выровнять оружие и дать себе хоть какой-то шанс – но даже так я в первый раз все равно промазал. Кролик «Позиция» улепетнул в пустыню, потом через два дня вернулся к воде, и тут-то словил вторую пулю.

Я взял «аншютц», потому что он был папин и потому что его свинцовые пули с мягким наконечником оставляли от всякого мелкого животного мокрое место. Пользовался я им в основном для самооценки: попасть в двухсантиметровую мишень с пятидесяти метров в таких условиях было вопросом скорее искусства, чем грубой силы.

Воробьи, но сразу два. Надо было брать «ремингтон», но теперь уже все одно слишком поздно.

Я повозился, пока не устроился удобно, пристроил на камне пару дополнительных магазинов, чтобы можно было быстро взять, и затаился.

Птицы рылись в песке и потихоньку прыжками подвигались к воде. Я прицелился чуть выше, так что кольцевая мушка заслонила все, кроме маленького тельца первой птицы. Мягко вдохнул, следя, как картинка скользит вниз через прицел, задержал дыхание, чуть прижал спусковой крючок, замер…

Если департамент узнает про «аншютц», меня нафиг уволят.

…выжал спуск…

Что-то коричневое метнулось через мушку, легкая отдача, тело упало на песок, воробьи улетели.

Мне стало слегка дурно.

Она была пыльно-черная, но не аборигенного типа. Таких черт я еще никогда не видел, даже на туристическом рынке во Фримантле: раскосые глаза взлетали к вискам, третье веко, уши, больше похожие на валики, окружающие впадины в черепе, чем на человеческие органы слуха, перепончатые пальцы на руках и ногах. Ей могло быть лет пятнадцать, то есть чуть меньше, чем мне.

Голая. И мертвая.

Инь и ян, всегда говорил папа. Тьма и свет. У источника только что стало меньше света.

Моего отца, Рудольфа Картрайта, кремировали. Я забрал официальную урну с прахом, где было немного папы, немного гроба и немного других мертвых людей и их гробов (учитывая плотное расписание крематория) на утес Блафф Нолл, что в Стирлинговой гряде. На этой горе мы с отцом сделали первый многочасовой привал, когда уехали из Сиднея… после того, как мама вернулась в Ирландию, к своим родным.

Двадцать второго октября в одиннадцать вечера, четыре года назад, ее самолет взлетел с австралийской земли. Несмотря на все обещания, больше она к нам не вернулась.

Это было сложное время, путаное. Ни я, ни отец в Сиднее оставаться больше не хотели. Папа бросил работу и забрал меня из школы. Обоим был нужен какой-то новый старт. Мы продали все, что не влезло в машину, и решили, куда хотим поехать, только когда тронулись с места.

Четыре дня дороги через Налларбор мы с ним воевали не на жизнь, а на смерть. К Стирлингу (северо-восток от Олбани, через день после Норсмена) мы уже положительно глядеть друг на друга не могли. На стоянке он сразу же полез по крутой, извилистой тропе через утесы, вкругаля на ту сторону горы, а я мрачно уселся у подножия… – а потом вдруг испугался, что уже настолько достал отца, что он теперь так и будет идти и идти, через гору и дальше, вниз по дальнему склону и уйдет совсем… или еще чего похуже.

Я бегом взлетел на вершину, и там мы с ним обнялись и заплакали.

Могилы и похороны – это все для живых. Не для мертвых.

Блафф Нолл – там воспоминания об отце и впечатления от места и времени сплелись воедино. Символы…

Уехав из Перта по дороге в офис Сельскохозяйственного Департамента в Эукле, я снова остановился у гряды. Забравшись в темноте на утес, я зарыл урну у самой вершины в два часа утра. С одной стороны был трехсотметровый обрыв, а с другой – вид на сотню километров вдаль, до самого океана. Дул ветер и лил дождь.

Понятия не имею, почему я вообще решил, что это «она». Грудей у нее не было, сосков тоже, а гениталий и подавно. В пупке торчал тусклый обломок черного камня, и никак оттуда не выходил. Она и мальчиком вполне могла быть, если бы не форма лица и не округлые бедра. Мысль об этом закралась мне в голову, только когда я уже нес ее в «тойоту», к аптечке первой помощи. Посмотрел, как она лежит у меня на руках, на ее полные губы и обрамляющие лицо длинные влажные волосы, и все понял. Наверное, все дело было именно в волосах – длинных, буйных, прямых и густых, цвета дикой хны.

Входное отверстие было сбоку грудной клетки, под мышкой слева, прямо над сердцем. Выходного не оказалось. Сначала кровь текла довольно сильно – сейчас едва капала. Когда я дошел до лагеря, кровотечение и вовсе прекратилось.

Я перевязал рану (ножницы то и дело клацали о камень в пупке – он оказался еще и магнитным). Потом я нажал ей на грудину, в подражание непрямому массажу сердца, который видел по телевизору, и сделал искусственное дыхание рот в рот.

Ничего не случилось. Тело под моими руками оставалось совершенно бесчувственным.

Даже не знаю, когда я решился прекратить. Я упал назад, привалившись к колесу «тойоты», и так лежал, глядя на нее.

Глаза я отвел, только когда уже начал дрожать от холода. Стояла ночь. Полная луна уже на треть прошла небо. Минуло двенадцать часов с тех пор, как я ее подстрелил. Возможно, я даже и заснуть успел, но голова придерживалась иного мнения. Малость похоже на похмелье, только без предварительного приема на грудь. Ужасно хотелось пить, в глаза будто песку насыпали.

Я пьяно побродил по лагерю, потом устремился к источнику – вымыть лицо.

Под луной и при чистом пустынном небе фонарик не требовался. Я ходил этим маршрутом уже раз сто за последние недели и знал на нем каждый куст, каждый прутик, каждый булыжник под песком. Купол Сердца нависал сверху. Листва потрескивала на легком ветерке.

Тут я споткнулся и рухнул плашмя. Обернулся – ничего. Такое ощущение, что палая ветка ожила под ногой… Змея? Песок лежал совершенно пустой в лунном свете, ближайшее укрытие – за несколько метров. Может, шипохвост заснул прямо в песке? Нет, только не на ночном холоде.

Я доковылял до воды, окунул руки, ахнул – вода оказалась ледяная. Ничто летом в пустыне не может быть таким холодным. Я выдернул руки из воды: на пальцах тихо похрустывал лед. Ну, я хотя бы себе это не придумал – там и правда мороз.

Хорошо. Я плеснул в лицо, открыв навстречу воде глаза. И промоет, и разбудит, пусть даже насильно. Когда холод забрался под веки, я снова ахнул и стиснул зубы.

Потрясши как следует головой, я вытер с лица воду и лед. Некоторое время ничего не было видно за пеленой влаги, только справа расплывалось яркое пятно луны, потом оно почему-то поехало, закрутилось звездной спиралью у меня перед глазами, заняло все поле зрения, снова поплыло, утвердилось центром ровно посередине и упало… Я полетел лицом вниз в леденящую воду и сразу вскочил от шока на ноги, едва сумев заставить грудную клетку продолжать дыхательные движения.

Дрожа, я сделал шаг назад. Луна снова светила справа, там, где и должна была. Неподвижная вода посверкивала отражением; вверху дыбилось Сердце.

По поверхности скользнула рябь.

Что-то было в воде – в темноте под скалой.

Какая-нибудь аборигенная крыса? Или кролик пошел поплавать? Да у него там задница нафиг отмерзнет… Я нервно хохотнул и попятился еще на несколько шагов.

Следующая волна выплеснулась на песок и замочила мне ноги. Я отбежал, оглянулся. Бассейн источника был всего метров двадцать в поперечнике, ночь стояла безветренная – откуда могла взяться метровая волна до самого берега?

Но девушка была отсюда, это я, по крайней мере, знал. Она специально поймала пулю, чтобы спасти воробья. Она выкапывала мертвых животных и раскладывала их перед моей палаткой и явно считала себя защитницей этого места. Я вернулся в лагерь и взял ее на руки. На полпути до источника бицепсы устроили агонию, и я переложил ее в пожарный захват – на плечо.

Инь и ян. Свет и тьма.

С телом на плечах, так что голову мне нагнуло вперед, я не видел воды, пока не оказался от нее в паре шагов… а дальше я покачнулся, замер и в ужасе уставился на то, что открылось моим глазам.

Вода сияла изнутри, снизу – я такое видел один раз в кино, когда какой-то космический корабль выходил из тени планеты в разгорающееся зарево ускоренного пленкой восхода. Можете себе такое представить? Заря обетования перед тем, как ты ныряешь в свет? А теперь переделайте это чудо в фотонегатив абсолютной тьмы. Не отсутствия света, хотя это, конечно, тоже, а обещание, что когда эта тьма, наконец, настанет, свет не вернется уже никогда.

И вот над этой тьмой мириады световых искр роились, как звезды, а дальше, над ними, был лед – лед на песке, на камне, лед гнул вниз ветви деревьев и прибивал к земле кусты и траву. Потом до меня дошло, что блеск на поверхности воды тоже был лед – стерильное отражение луны.

Прибой мертвой жизни окаймлял воду – мелкая рыба, лягушки, водоросли, тростник, пресноводные креветки, насекомые, парочка раков. Все обитатели озерца извергнуты вон и брошены умирать.

И все это за какую-то пару минут.

Я опустил девушку наземь, подобрал слабо трепыхающуюся рыбу и кинул ее обратно, в воду, в не затвердевший пока лед. Мгновение спустя волна выбросила замороженный труп обратно на берег.

Источник был бесплоден, как обратная сторона луны, и древен, как эта страна до начала жизни. И в нем крылась еще большая угроза: я сам стану таким же стерильным и безжизненным, как предвечные атомы, образовавшие мое тело, если рискну подойти хоть на шаг ближе.

Ощущение чуда никуда не делось, но само чудо обратилось ужасом, мраком. То было чудо беснующегося огня, кислотных ожогов, осознания конца – жизни отвергнутой и уничтоженной.

Как в тумане я снова взял девушку на руки. Я убил ее, и она заслуживала лучшего, чем похороны в этом месте.

Два

У меня ушло три дня на то, чтобы добраться до шоссе.

Я уехал в ту же ночь, еще до зари. Снял лагерь, свернул палатку, собрал пожитки в багажник «тойоты», потом сел и еще раз задумался о том, что собирался сделать.

Сразу за кабиной в «тойоте» был большой короб из гальванизированной стали в полсантиметра толщиной и шириной на весь кузов – для оружия и патронов, на двух тяжелых медных замках с разными ключами к каждому.

Я решил уехать, собственно, только когда обнаружил, что тело девушки идеально ложится в отделение для ружей. Я сунул ей под голову подушку, постоял несколько секунд, созерцая сумеречный отсвет ее кожи и волос в гаснущем лунном сиянии, укрыл одеялом и запер сундук.

Часы на панели показывали 4:17 утра, когда я лег на южный курс и двинулся через каменистую, поросшую низким кустарником равнину. Гравий стрелял из-под шин и гулко бился о раму. Пятьсот тридцать километров; первая треть – по пересеченной местности, остальное – по грунтовкам, где машина проходит хорошо если раз в месяц.

Днем я ехал, ночью мне снилась вода. Безмятежные, идущие рябью озерца под деревьями в свете луны. Океанские приливы. Реки и потоки воды. Пустые, мертвые.

Когда я, наконец, перевалил через край нагорья и устремился вниз, к шоссе Эйр, я уже много недель не видал ни единой живой – это правильное слово – человеческой души.

Я остановился в первой же забегаловке, до которой доехал: сразу и заправка, и паб, и ресторан, и пара мотельных номеров, и парковка для грузовиков и домов на колесах, плюс палаточный лагерь и мини-зоопарк на задах, для детей и туристов. Месяц назад я тоже остановился здесь и поставил палатку среди клеток. Заправкой занимался плотный раздражительный мужик средних лет, который, как оказалось, меня запомнил.

– Уже домой?

– Они меня послали через полстраны, в эти чертовы залежи щебеня посреди нигде, а там уже какой-то говнюк сидит.

– Типичные бюрократы.

Мимо насосов прошла маленькая девочка в выцветшем розовом платьице и сандаликах на босу ногу, с лопаткой и дохлым вомбатом, которого она тащила за заднюю левую лапу. Она поглядела на меня с любопытством, словно была рада, что у нее нашелся незнакомый свидетель, и повернулась к заправщику.

– До вечера ждать нельзя, папочка, он уже пахнет.

Папочка – очевидно хозяин – смутился.

– Эта домашняя живность… Нам в последнее время что-то не везет, – объяснил он.

Девочка перетащила вомбата через трассу к череде крестов, воткнутых вдоль дальней стороны. Хозяин махнул рукой в сторону этого кладбища домашних животных.

– Хочу, чтобы наши клиенты знали: мы тут поступаем правильно. У нас много народу останавливается из-за них.

– Почему они умерли?

– С тех пор как моя жена нас покинула, они просто… умирают. От горя, видимо. Скучают по ней.

– Их всех как-то звали? – я проводил взглядом девочку, которая несла пару веток, чтобы прикрыть вомбата. – Так ребенку легче будет.

– Думаете?

– Угу.

– Думаю, я сделаю по-своему. Споров меньше.

Кровавая полоса протянулась за дохлым вомбатом через весь двор. С виду вполне тянуло на пулю в голову.

Я расплатился наличными и поскорее смылся оттуда.

Шоссе Эйр – одна из двух дорог с твердым покрытием, ведущих в Западную Австралию, на все две с половиной тысячи километров границы. С полдюжины вот таких придорожных оазисов живет здесь в своей собственной временной зоне – причем не такой, как по обе стороны дороги, с разницей не в час и даже не в половину, а в три четверти часа. Кое-кто из хозяев, граждан и патриотов Западной Австралии, пользоваться ею отказывается, а вместо этого предпочитает Западное Стандартное Время. Центр местной жизни – поселок Эукла, душ в целом на пятьдесят. Большая их часть – правительство и еще сколько-то – убийцы птиц, как я. Когда я закончу у Скалы Сердца, буду базироваться здесь.

Если бы мне пришло в голову порыться в земле в каком-нибудь из дорожных оазисов, я бы наверняка нашел окаменелые ракушки с древнего морского дна. Искать метеориты запрещено, потому что их тут реально можно найти, в раскаленном песке – осколки истории этой земли и всей солнечной системы вместе с ней. Летом дневная температура поднимается до 55 градусов – или до 130 по старой шкале, которой пользовался папа. Экономика состоит в продаже бензина, пива, гамбургеров и мест для ночлега дальнобойщикам и прочим путешественникам, которые по каким-то своим частным причинам не сели на самолет.

Этот край совершенно пуст, но, едучи через него, я почему-то все время ждал чуда – прямо за следующим поворотом.

Впереди шоссе мерцало от жара. Оно бежало вдоль подножия нагорья, по берегу доисторического моря. Какого сорта были деревья, я понятия не имел. Это слово Джеймс однажды ввернул на уроке биологии – сорт. Учительница сказала, что речь идет о форме жизни, о биологическом виде. «Только не когда тебе его продают в супермаркете», – отрезал Джеймс. Короче, независимо от сорта они были низкорослые, темно-зеленые, практически одинаковые и редко разбросанные. От деревьев моя мысль перескочила на труп в кузове – интересно, а он какого сорта? Ужасная вообще-то мысль, но я все равно расхохотался.

Впереди из знойного марева возник грузовик. Мерцание текло по дороге к «тойоте», окружало ее, вздымаясь от плавящегося асфальта, пока мир вокруг не заволокся словно пеленой воды. Мягко подтормаживая, чтобы не потерять контроль, я старался оставаться на дороге, между белых линий, летящих назад по обе стороны капота. Силуэты рыб плавали по краям поля зрения. Одна поплыла мне прямо в лицо, так что пришлось вильнуть. Над головой прошла какая-то тень, и я поднял глаза на гигантское клокочущее брюхо морского вала, катящегося к берегу.

Визг грузового клаксона вернул меня на дорогу. Волны? Над дорогой? Дымка растаяла, а с ней и все мысли о трупах неизвестного науке сорта. Такое мышление работает в городах, но не здесь.

Меня обуял страх.

Правда из-за нервного напряжения стало легче сосредоточиваться на дороге. Что я вообще тут делаю, носясь по австралийскому захолустью с трупом в багажнике? Ответа у меня не было. Полиция патрулировала шоссе, выборочно проверяя машины на наркотики. Что если они меня остановят?

Какой бы квест ни гнал меня вперед, я мечтал, чтобы он поскорее кончился.

Ночью мне снова снилась вода. Я оказался опять в той придорожной забегаловке, стоял посреди шоссе. Грузовики проносились мимо, ревя в ночном воздухе. Шел дождь, и чистая, целительная влага бежала с асфальта и уходила в землю на обочине среди могил.

Меня разбудили ранние утренние сумерки. Земля промокла, как губка, палатка отсырела. Дождь и правда прошел. Прежде чем сворачиваться, я оставил все немного просушиться, поставил воду для кофе и вышел с равнины на шоссе. Фуры, всю ночь несшиеся мимо, исчезли. Окровавленный труп кенгуру, обсиженный рвущими плоть воронами, служил наглядным объяснением глухого удара, который я слышал, уже засыпая.

Отсвет в той дальней точке, где хайвей встречался с горизонтом, возвещал зарю. Первые лучи солнца отражались в мокром асфальте. Четыре светоносных тропы втекали в восходящий над краем мира розовый диск – тонкая пленка воды, оставшаяся в мелких колеях, вдавленных в дорогу грузовиками. Бесконечный трафик дал момент чистой красоты. Я немного поглазел на эту картину и вернулся к газовой плитке и закипающей воде.

Мне нужно было на нее взглянуть.

Глотая горячий кофе, я отпер ящик. Стояло утро четвертого дня на пустынной жаре, а она еще даже не начала пахнуть. Одному богу известно, что я стану делать, когда это начнется. Завалю ее льдом? Поеду по пустыне в пикапе, истекающем конденсатом? Ей вообще-то полагается пахнуть. Она как-никак умерла. Сердцебиения не было. И в этом виноват я, потому что я ее подстрелил. Я попробовал представить, как буду объяснять ее присутствие в машине полиции, и не смог. Интересно, она вообще человек? Может, это поможет мне выкрутиться в суде? Убить не-человека – за это что-нибудь дают? Но от знания того, что я убил, оно меня все равно не спасет.

Я поднял крышку. Она лежала в воде глубиной в фут. Волосы плавали по поверхности вокруг лица, словно темный восход.

Я уронил кофе, отшатнулся и рухнул в грязь.

– Ты там в порядке, паренек?

Среди деревьев стоял дом на колесах – я только теперь его увидел. Под покровом ночи на стоянку приехали еще путешественники.

– Черт.

Я умудрился как-то захлопнуть крышку. Дальше осталось только принять приглашение на завтрак – выбора все равно не было – и сидеть, всю дорогу думать, что еще я успел увидеть там, в ящике, кроме четверти тонны воды, взявшейся из ниоткуда: тонкий узор темно-золотых чешуек, с булавочную головку каждая, на коже вокруг раны, и черный камень в пупке – теперь гладкий и сияющий, как полированный гематит.

Я даже не пытался понять увиденное. Странность следовала за мной по пятам и все равно не отстанет, пока эта загадка не разрешится.

Зато теперь мне было ясно: да, я в полном ужасе, и с этим ничего не поделаешь. Больше всего меня пугала картина нимба из волос, колышущегося в мерцающей воде.

Прежде чем ехать дальше, я вытащил карту. Стирлинг был в тысяче без малого километров, плюс-минус, в зависимости от того, по какой дороге ехать на запад от Норсмена.

Стирлинг? Тут до меня дошло, куда я на самом деле направлялся с тех самых пор, как загрузил тело девушки в ружейное отделение у Скалы Сердца.

Блафф Нолл.

Я ехал хоронить ее рядом с отцом. Вот насколько это все было важно.

И настоятельно. Тысяча километров – такое расстояние можно покрыть за один день. После этого я уеду и никогда больше не вернусь.

Я пустился в путь за несколько минут до восьми. Приблизительное время на месте – закат. Весь день слился в неумолчный гул тяжелых шин «4×4» и длинную вереницу мест и названий, которые я никогда не забуду: Кайгуна, сто сорок километров; Норсман, где самые высокие холмы – это шахтные отвалы и шлак; Дандас, город-призрак, где я съел холодный куриный бургер; грунтовая дорога до Лейк-Кинга, с самой разоренной, можно сказать, оскверненной зоной отдыха на моей памяти; само озеро Лейк-Кинг и с ним Лейк-Грейс, оба соленые и с поселками, для постройки которых запрудили реки с гранитных массивов, вроде Скалы Сердца (дамбы соорудили, окружив гору кирпичной стеной в четыре-пять рядов высотой, полого наклонной книзу в соответствии с профилем скалы; она улавливает воду и направляет ее в емкость с одного бока); река Паллинап – первая водная артерия из пересеченных мной, где реально была вода, на три тысячи километров шоссе и бездорожья. Целая настоящая чертова река, бежавшая, если верить карте, до самого Южного океана.

Я скучал по рекам. В Западной Австралии просто нет проточной воды, как в других нормальных местах.

И из-за всего этого источник у Скалы Сердца не шел у меня из головы. Редкое, удивительное место, которого попросту бы не появилось, если бы не топографическая аномалия в скальном ложе несколько миллионов лет назад. И сама скудость воды превращала его в ловушку.

Сколько девушка там провела?

В десять часов вечера я сидел на вершине Блафф Нолл с отцовской урной на коленях. Нужно было только добраться до вершины, а там на то, чтобы найти папину могилу и выкопать урну, ушли буквально минуты. У меня все равно бы не вышло втиснуть и девушку, и отца в одну и ту же яму между камней… и, к тому же, мне хотелось еще разок поглядеть на урну, подержать ее в руках, почувствовать ладонями.

Звезды светили ярко, с океана дул суровый ветер. Зарево на востоке обещало скорый восход луны. На юго-западе переливались огни Олбани и Маунт Баркер.

Цивилизация.

В шестистах метрах внизу раскинулась автопарковка – там стояла «тойота» со своим драгоценным грузом. Ружейный отсек все еще был полон воды, а девушка – так же мертва. Рана у нее на боку лишь еще слегка заросла чешуйчатой кожей, которую я видел утром. Крупно изменилось только одно: камень в пупке теперь светился зеленым.

Здесь, наверху, можно было бы втиснуть урну между камней и засыпать землей и грязью – но вот как быть с телом? И даже если мне удастся найти для него место, девушку пришлось бы тащить волоком на своих двоих до самой вершины – шестьсот метров по вертикали, как один исполинский лестничный пролет. Об этом мне даже думать не хотелось.

Ну, хотя бы прямо сейчас у меня было время пораскинуть мозгами. Она не человек, теперь я это точно знал, но образ ее лица и волос преследовал меня каждое мгновение бодрствования. Я даже не знал, действительно ли она мертва. Возможно, что нет.

От меня как будто чего-то ожидали, а я понятия не имел – чего. Правильно ли я поступил, увезя ее от Скалы Сердца? Кто его знает. Но что сделано, то сделано, и мне теперь с этим жить.

Я включил фонарик и наставил его в темноту, вверх, на Альфу Центавра, и долго сидел так, глядя, как теряется в ночи луч.

Блафф Нолл был совсем не ее место, и от этого мне сделалось грустно.

Мне снилась вода.

Яркий лунный свет плескал в глаза. Луна была совсем близко – громадный диск, белый и гладкий.

Слева на километры тянулось озеро. Голые, острые, зазубренные горы тянулись из воды в ночь. Метеор просверкнул по небу, померк, а потом над водой раскатился гром и ушел эхом в утесы.

Ни деревьев, ни травы, ни кустов, ни животных, даже насекомых и тех не было. Если здесь еще оставалась жизнь, она была в воде – или в небе. Рядом со мной, на крупном песке стояла отцовская урна.

Все здесь было совершенно стерильно и напоминало Скалу Сердца после того, как источник спятил. Но угрозы я сейчас совсем не чувствовал – вместо этого я чувствовал себя старым.

Рука пронзила поверхность воды. Совсем человеческая, если бы не тонкая чешуя. На указательном пальце светилось гладкое золотое кольцо.

Рука подняла над водой голого младенца.

Я сидел неподвижно и молча, не в состоянии двинуться, но ощущая, что мое присутствие разрешено, что мне можно здесь быть – как свидетелю.

Рука бросила малыша вверх, на берег, куда он плавно и перелетел, чтобы лечь рядом с урной. Потом исчезла, и тут же в ночи заплакала женщина: сердце у меня защемило от этого звука. След, словно бы от чего-то, плывущего под водой, прянул прочь от берега. Дитя выросло в ребенка и встало на песке на ноги. Я узнал черты девушки, которую застрелил.

Она подняла урну и помахала озеру на прощанье. А потом исчезла, просто ускользнула, как отражение между зеркалами, в ту сторону, где вдалеке разливалось лунное сияние – такая маленькая, существо из воды.

Проснувшись поутру, я взял отцовскую урну и спустился с горы. Солнце как раз всплывало над горизонтом. Скоро здесь будут первые туристы.

Я открыл ящик и встал над ним. Ее рана почти совсем закрылась, чешуя уже затягивалась поверху темной, полупрозрачной кожей. Камень в пупке полыхал зеленым в солнечном свете.

Я поднял ей голову над водой; с волос стекала вода. Я легонько поцеловал ее в губы и опустил обратно, под поверхность.

Наш путь лежал обратно, к Скале Сердца.

Три

Над головой, в ночном небе открывалась бездна.

Совсем как то черное сияние, которое я видел в воде у Скалы Сердца, но сейчас оно стояло во весь рост над пейзажем – словно маяк, обещая тьму и пустоту, прекращение всякой жизни. Это была не чернота – я видел звезды сквозь нее. Весь день, пока я гнал машину через каменную пустыню по GPS, ее присутствие чувствовалось там, за солнечным светом. Я ощущал его всем собой, с тех пор как свернул с шоссе Эйр, и оно затмевало даже мою тревогу пополам с нетерпением. «Тойота» трудолюбиво скакала по бескрайней пустоши. Я шел в струну со странным.

По мере приближения к источнику GPS свихнулся – решил объяснить мне, что я на самом деле не где-нибудь, а в Раболе, – но бездна все равно сияла над горизонтом, одновременно ведя меня вперед и предупреждая: «Не ходи».

В багажнике рана у девушки уже совсем исцелилась; тело ожидало возвращения к жизни. Вода исчезла так же необъяснимо, как возникла. Ничего не ожидая, но переполненный неописуемым ощущением возможного, я пристроил папину урну возле ее головы. Понятное дело, что ничего не сработает – он же теперь просто пыль… Но она исцелилась, и я продолжал надеяться.

К тому же, урна была в том моем сне.

В любом случае скоро это все закончится – чем бы оно ни было.

Нападение началось с удара камнем в железо. Сначала я подумал, что он прилетел в днище из-под колес, но тут стук раздался снова, сзади, в бок кузова, и я машинально повернул руль в противоположную от звука сторону. Следующий снаряд я увидел сам, в свете фар – силуэтом на фоне подветренного бока большой песчаной гряды, одной из тех, что тянутся с севера на юг через всю пустыню параллельно моему маршруту. Камень взлетел с земли, повисел мгновение, потом помчался к «тойоте», набирая на ходу скорость, и отскочил от решетки. Я повернул к дюне и слегка въехал на нее, пока песок был еще плотный, потом некоторое время ехал вдоль склона, подальше от каменистой россыпи внизу. Машина кренилась, как пьяница, руль плясал у меня в руках. Ехать по песку – это почти как на лодке грести: приводные колеса работают как кормило, показывая машине, куда мне надо. Дальше остается только держать скорость стабильно на сорока километрах в час и никаких резких движений. Не слишком сложная задача.

Камни летели в меня снизу, от подножия, и целили прямиком в ружейный отсек – целый град камней откуда-то из-за краев поля зрения. Но ящик был из гальванизированной стали – самое безопасное место, где она только может сейчас быть. Грохот стоял несусветный. Я вел, сгорбившись пониже над рулем. Водительское окно уже разлетелось, осыпав меня стеклянным дождем. Я чувствовал, как мимо головы пролетают снаряды.

И тут россыпь закончилась. Земля у подошвы гряды была покрыта ровным песком.

Я соскользнул с бока дюны и помчался вперед настолько быстро, насколько у меня хватило безрассудства, надеясь покрыть как можно больше расстояния до начала следующей атаки.

Отлично. Просто отлично. Везу мертвую девушку прямо в сердце сверхъестественной бури, которая, кажется, собирается ободрать мне все мясо с кос…

Помню, сидел я как-то на пляже в Коттслоу, глазел на девушек, бегающих мимо в шортах, и на солнце, заходящее среди кораблей, что рыскали между островов. Джеймс спросил, верю ли я в Бога, и я сказал, что нет. Тогда он спросил, верю ли я хоть во что-то – в свободу, капитализм, терроризм, и я ответил: «Это просто другие догмы».

– Ну, надо же во что-то верить, – возразил он.

– Зачем? – спросил я.

Тут песок начал вздыматься вокруг его ног. Он посмотрел на меня и сказал:

– Помоги мне! Ты должен поверить!

Я затряс головой. Песок уже поднялся до пояса, потом до груди, будто Джеймс тонул прямо на пляже.

– Пожалуйста! Поверь!

– Нет! – закричал я.

Песок укрыл его с головой, пальцы заскребли по осыпающемуся краю, словно он пытался подтянуться и вылезти на край скалы.

– Пожалуйста!

Он исчез в песке. Поверхность вздулась и опала.

Пожалуйста, поверь? Джеймс бы ни в жизнь такого не сказал. Я врезал себе по щеке, и ночь вернулась.

Воспоминание было новой атакой. Что дальше?

Мне ужасно хотелось развернуться и помчаться назад, в Перт, бросив девушку на песке, и предоставить источнику превращаться, во что он там решил, в ее отсутствие. Инь и ян.

Образ длинных волос цвета хны и улыбающегося лица – которого я таким даже не видел – проплыл у меня перед глазами. За ним последовал отец, обнимающий меня на вершине Блафф Нолл. Я не мог предать этих образов. Я был в них не один.

Бездна четко обозначилась на фоне звезд. Я был уже ближе – я настигал видение. В свете фар виднелись следы шин, которые я оставил восемь дней назад.

Скала Сердца вставала в вышине. Я уже несколько дней думал об этом, пытался решить, что же мне делать, или хоть что-то спланировать, но не знал, что ждет меня впереди.

В фарах снова замелькали устилавшие дно пустыни камни. Я свернул с собственных следов и направил «тойоту» к склону горы. Маневр унес меня на тридцать метров с песка, но я сбросил скорость и сосредоточился на склоне. Прямо по курсу задрожал булыжник, но я вильнул, и он прогремел мимо.

Если я окажусь на вершине, чертова скважина не достанет меня своей каменной канонадой.

У меня ушло пять минут на то, чтобы загнать машину на последние двести метров вверх. Там я заглушил мотор и вышел. На мгновение ночная тишина обвела меня вокруг пальца. Я задрал голову. Звезд надо мной не было.

Я схватил «ремингтон» и прицелился в небо.

Дробовик жахнул во тьму, дуло полыхнуло неестественно тускло. Треск выстрела прозвучал глухо, словно ружье завернули в одеяло.

Стрелять в небо? Бросая ружье, я уже хохотал. Можно еще против ветра поссать.

Но я сделал это еще раз – теперь из «аншютца». Пуля оставила след, как летящий метеор. Я перезарядил, снова выпалил. Просто фейерверки. Единственная разница – в эмоциях. Поверить? Во что?

Я запрыгнул обратно в «тойоту», включил фары и посветил ими вниз вдоль склона, на источник. Самый быстрый и простой способ доставить девушку обратно, в воду, был сбросить ее вместе с пикапом со скалы в водоем. Но смогу ли я уйти отсюда на своих двоих? Пять с половиной сотен километров по пустыне пешком? Она и меня поймает в ловушку. Нет, машина мне все еще нужна.

Свет померк. Я затормозил, снова включил зажигание. Фары еще подслепли, потом совсем потухли. Рисковать пикапом было нельзя.

Ориентируясь исключительно на положение руля в руках, я развернул «тойоту» перпендикулярно к склону и запарковался, потом вылез и обошел ее. Не было видно ни зги. Машина качалась, словно ее толкал сильный ветер. Нащупав ключами замки, я откинул крышку ружейного ящика, и окружающее ничто слегка окрасилось зеленым, озаряемое камнем у нее в пупке.

На ощупь подняв из ящика, я взвалил девушку на плечо, оставив руку свободной. Папина урна… – и снова я ощутил эту ни на чем не основанную, невероятную надежду.

«Тойота» опять закачалась. Я нащупал край кузова, сел, протянул ноги вниз, нащупал камень. Постоял немного, чувствуя, как ее волосы метут мне по руке. Бездна слабо сияла зеленью, камень бросал пятно света мне на плечо, но не грел. Я поднял урну – она была всего в каких-то паре дюймов от лица, но я ее совсем не видел. Нас окружали зеленые воды бездны.

Осторожно, одной ногой вперед другой я нащупывал поверхность горы. Если следовать самому крутому склону, там, внизу, будет источник. Интересно, сколько до него?

Ритмичные удары раздались сзади, и я поспешно ушел вбок. По воздуху пронеслась волна, и что-то массивное рухнуло рядом, отдавшись мне в подошвы. Еще один камень.

Я пока что не сдался.

Времени осторожничать не было. Я шагнул вперед и потрусил вниз по склону, нащупывая ногами ориентиры и неистово размахивая урной для равновесия. Как вообще выглядит эта сторона Скалы Сердца? Куда дальше? Девушка подпрыгивала на плечах, ноги болели сверху донизу от усилий сохранять вертикальное положение.

Воздушный удар. Мимо. Температура упала. Во рту начал образовываться лед.

Я все еще двигаюсь вниз?

Для верности я остановился и закрыл глаза. Так, пока что не упал, значит, с равновесием все в порядке. Вниз – это туда.

Последний воздух с ревом пронесся назад, и дышать внезапно стало нечем. Легкие продолжали качать, но всасывали пустоту. Бездна стала вакуумом.

Сколько еще?

Пять шагов, потом я споткнулся и упал на колени. Рывком встал, прошел еще десять шагов. Скоро я снова упаду и тогда уже не встану.

Правая нога куда-то провалилась, царапнула камень и снова провалилась. Левое колено расквасилось о камень, и я упал вперед лицом вниз. Белая вспышка разорвала зелень, и на этом все кончилось.

Очнулся я лицом в песке. Поежился.

Подняв голову, я увидел синее небо, дуб далеко в пустыне, гряду звериных могил, сухое ложе ручья, мою старую стоянку… Бездна пропала. Я перевернулся и встал. «Тойота» торчала в крайне причудливом положении: еще пара метров вниз по склону, и мы бы с ней нырнули носом вниз с десятиметрового обрыва. Как мне самому удалось его обойти, я понятия не имел.

Но я тогда был не один.

У самых ног плескалась вода. В тростниках резвились головастики. Меньше жизни, чем когда-то, но все-таки жизнь. Как ни в чем не бывало.

Папиной урны нигде не было видно.

– Эй! – закричал я.

Нет ответа.

– Эй, как тебя зовут?

Опять нет.

Я забрел по колено в воду. Холодная, но приятно, свежо.

– Где мой папа?

Призрачная фигура девушки нарисовалась на фоне Скалы Сердца. За ней стояли туманные, словно выцветшие образы других людей: папы, какой-то старухи, мальчика, беременной девочки-подростка. Это сколько же человек кремировали в тот день? Неважно. Мне был нужен только один.

– Я хочу его назад! – закричал я и с плеском зашел еще глубже.

Поплыл, доплыл до подымавшейся из воды каменной стены, попробовал выбраться на нее, но соскользнул обратно.

Он – моя цена за то, что ты сделал.

Она уже стояла на берегу у меня за спиной. В первый раз я увидел ее живой и невредимой. Волосы падали за плечи, камень в пупке снова стал тускло-черным. Она опять была юна, стройна и красива, но еще и стара – геологически стара. Она не просто жила здесь, на этой земле – она была этой землей. Я переплыл озерцо назад, выбрался на берег и встал на колени, не в силах подойти или коснуться ее. Как вообще можно любить что-то настолько древнее?

– Я не могу оставить его тут одного.

Посмотри на них, – она взмахнула рукой в сторону призраков. – Никто из них не один.

Я провел у источника весь день. Сидел на песке. Палил неприцельно из «аншютца», глядел, как пули с плеском уходят в воду и потом выскакивают обратно и падают рядом со мной на песок. Игра, впрочем, быстро прискучила, и я с отвращением швырнул ружье в воду.

Отец ушел.

Ночью мне снова снилось, что я ее подстрелил, загрузил в ружейный ящик и помчался прочь, унося с собой свет, оставляя в пустыне чернеющую, распадающуюся бездну. Надо будет найти уединенный отрезок реки в северном Квинсленде, и пусть вода вернет ее к жизни. Я стану жить, купаясь в свете, и бездна больше не коснется меня – никогда, до самого дня моей смерти.

Я проснулся в холодном поту перед самым рассветом.

Утром я уехал.

На сей раз я повел машину на север, глубже в пустыню, подальше от всего и всех, кого знал.

Билл Конгрив – писатель, критик, редактор и независимый издатель. Он живет в Сиднее (Австралия). Билл пишет обзоры фантастики для «Ауреалиса» – главного австралийского жанрового журнала с самым большим в регионе тиражом – и пять раз возглавлял жюри одноименной литературной премии. Его проза выходила в «Ауреалисе», а также в журналах «Кросстаун Траффик», «Интимет Армагеддонс», «Тенебр», «Ивент Хорайзн», «Террор Аустралис», «Боунскрайбс» и «Пассинг Стрейндж». Билл управляет независимым издательством научной фантастики и темной фэнтези «Миррор Дэнс Букс» (www.tabula-rasa.info/MirrorDanse/). Его сборник вампирских рассказов Epiphanies of Blood вышел в 1998 году. Антология австралийского хоррора Southern Blood увидела свет в 2003-м.

Среди его будущих проектов – еще один сборник и роман.

От автора

Я с десяток раз ездил на машине через равнину Налларбор, то в одном направлении, то в другом. Австралийский пейзаж очень древний, и европейцы начали селиться там всего каких-нибудь пару столетий назад. Традиционные европейские фэйри не слишком вписываются в австралийскую среду, но магия там все равно есть. Для меня она скрыта в том ощущении чуда, которое пронизывает всю эту землю – от пугала на заброшенной остановке старой трамвайной линии, которой уже пятьдесят лет никто не пользуется, до увешанного дохлыми ботинками дерева на обочине шоссе Ласситер возле Улуру. В этом рассказе я хотел найти такую магию, чтобы другие тоже сумели ее почувствовать, а еще – связать магию с чем-то древним, как сама земля.

Сельскохозяйственный Департамент Западной Австралии нанимает команды рейнджеров в Эсперансе и Эукле, чтобы те уничтожали инвазивные дикие виды, и система источников в пустыне – ключевая часть этой стратегии. Однако охотников в возрасте главного героя – да еще в одиночку и на столь долгое время – они туда не посылают. Это уже мой художественный вымысел. Спасибо всем, кто помогал с рассказом. Все ошибки – на моей совести.

Билл Конгрив

Хроники Илин-Ока

[80]

Когда я был совсем маленький, кто-то сказал мне, что мошки – микроскопические крылатые твари, облаками вьющиеся вокруг твоей головы летними вечерами, – рождаются, живут и умирают за один день. Совсем короткая жизнь получается, но еще короче часы, отведенные твилмишу – обитателю мира фэйри, чей век зависит от одного из самых эфемерных творений рук человеческих: от замка, что строят из песка на пляже. Когда твилмиш вселяется в это причудливое, но такое недолговечное строение, срок его жизни определяется прочностью и временем существования избранного им дома.

До того, как на морском берегу возникнет песчаный замок, твилмиш – это просто идея, незримая возможность присутствия фэйри. В нематериальной форме столетиями блуждают они там, где встречаются земля с морем, и ждут, когда пробьет их час – совсем как фантазия ждет, пока ее кто-нибудь вообразит. Если вы бывали когда-нибудь на пляже зимой после снегопада, то наверняка видели, как сверкающий белый порошок на мгновение вздымается крошечным вихрем – вот это и есть знак, что твилмиш здесь. Это явление как-то связано с силой, которая рождается от той самой встречи земли и воды: влечение и отталкивание, и всё по кругу, по кругу, как собака, что ловит свой собственный хвост. И если теплым, солнечным летним вечером вы идете вдоль линии прибоя во время отлива и вдруг попадаете в пятно стоячего ледяного воздуха всего в несколько футов шириной, значит, на вашем пляже точно есть твилмиш. Падение температуры объясняется его завистью к вашему физическому телу. Твилмиш рядом и ищет произведение трудолюбивых детских ручонок.

Сколько времени твилмиш ждал своего дома, значения не имеет, как и сила его желания этот дом, наконец, получить. Далеко не каждый песчаный замок твилмишу в итоге подойдет. В своих поисках они хитры и разборчивы, как твоя бабушка, выбирающая в продуктовом дыню, потому что место, выбранное тобой по собственной воле, во многом определит твою в нем жизнь. Когда начинается прилив, приходят волны и смывают замок, и его обитателя тоже смывает и уносит прочь – то есть он не возвращается в форму чистой энергии, чтобы подождать нового замка, но исчезает, совсем, физически и духовно растворяясь в Природе. Совсем как мы в конце своей куда более долгой жизни. Так вот, самое важное условие хорошего замка – чтобы его построил ребенок. Ну, или дети. Слишком часто взрослые вкладывают в архитектуру свою привычку беспокоиться о будущем или зависимость от часов на руке, и тогда дух этих печалей портит весь эффект «твилмишского времени»: это такой совершенно особенный феномен, при котором несколько часов, протекающих между отливом и приливом, кажутся этой породе фэйри столь же долгими, как нам – годы и годы человеческой жизни.

Вот какие требования у них еще есть к будущей резиденции: ребенок должен построить замок своими руками, безо всяких там пластмассовых формочек и металлических совочков, так, чтобы там не было прямых углов, и чтобы каждый дюйм жилого пространства отражал неповторимые контуры детского воображения. Структура предпочтительна комплексная, с как можно большим числом комнат, тоннелей, парапетов, мостиков, подземелий и рвов. Украшать его надобно самыми красивыми ракушками и морским стеклом (больше всего у них ценится синее бутылочное, хорошо обкатанное прибоем, но и зеленое тоже хорошо). Дорожки правильно мостить плавником или, на худой конец, поставить шест из морской иглы и поднять на него флаг из водорослей. Да, еще рядом не должно быть песчаных крабов, этих бронированных гаденышей, роющих норы и способных сделать подкоп под стену или заселить подвал. Подпорная стена умеренной высоты должна окружать весь ансамбль, чтобы как можно дольше отражать атаки голодных разведчиков прилива, но ни в коем случае не заслонять вид на океан. Ах, да – еще у дома должно быть имя, заранее придуманное и начертанное над главными воротами пером, оброненным чайкой: что-нибудь вроде «Заветного желания» или «Страны песков», или вот еще «Замка мечты» – чтобы твилмишу не тратить драгоценные мгновения жизни на принятие решения, как его дом будет называться.

Многие из тех, чья жизнь отдана изучению родословий и обычаев фэйри, даже никогда не слышали о твилмишах, а в их происхождении и подавно никто толком не уверен. Мне думается, они здесь примерно столько же, сколько сами песчаные замки, а, может, и дольше – селились себе в песчаных пещерах неандертальских детишек. Возможно, в духовной своей форме они возникли одновременно со вселенной и просто подождали несколько эонов, пока на свет не появились песчаные замки. Но, возможно, это куда более поздний продукт эволюции фэйриного рода. Некоторые полагают, что твилмиши принадлежат к той особой линии волшебных существ, которые связаны с человеческим творческим началом, – вроде Чернильной Мартышки, которую привлекает писательский труд, или Демона Художников, который балуется, смешивая краски на палитре и добиваясь доселе невиданных оттенков.

Но в любом случае понять натуру твилмиша можно только одним способом – познакомившись с ним. И поэтому я решил предложить вам здесь биографию одного представителя их вида. Все нижеследующее могло бы происходить вечером превосходного летнего дня после того, как вы уже ушли с пляжа, а время бы заняло – от прилива до отлива, или, если хотите, от начала ужина и до того момента, пять часов спустя, когда голова ваша коснулась подушки перед погружением в сон. Казалось бы, тут едва хватит времени, чтобы съесть курицу с картошкой, тайком отправить морковку собаке под стол, убрать со стола, посмотреть любимую передачу по телевизору, нарисовать пирата с повязкой на глазу и попугаем на плече, почистить зубы и поцеловать на ночь родителей, ан нет. Понять твилмиша – значит усвоить, что за одно-единственное мгновение можно спаси или погубить всё, гениальная идея может родиться, королевство – пасть, любовь – взрасти, а жизнь – обрести смысл.

Если бы я не был честным человеком, я бы на этом этапе просто выдумал кучу всякой чуши на тему биографии одного отдельно взятого твилмиша, потому что одно дело знать о том, что есть такой народ, и совсем другое – сказать что-то существенное по поводу какой-то конкретной принадлежащей к нему группы, пока не познакомился лично с теми, кто в нее входит. И чем больше их ты встречаешь, тем глубже понимание. Правда, узнать что-то определенное о том или ином твилмише ой как непросто – а все потому, что ростом они не выше ногтя на вашем большом пальце. Вдобавок, движутся они быстрее, чем вы успеете моргнуть глазом, – чтобы продлить каждое мгновение до целой минуты, а минуту – до часа.

Как-то летом 1999 года на пляже в Барнегат-Лайт, что в штате Нью-Джерси, пятилетняя девочка по имени Чико Квигли выловила из прибоя витую ракушку. Эта ее спиралевидная форма совершенно заворожила ребенка. Чико забрала раковину домой и положила на подоконник у себя в спальне – как украшение. Три года спустя кошка Мадлен сшибла ее с подоконника на пол, и тут-то из извилистого лабиринта, у выхода из которого Чико время от времени слушала шум волн, выпала малюсенькая книжица – не больше, чем десяток песчинок, слипшихся вместе. Обложка у нее была из шкуры морского конька, а страницы – из травы, что растет на дюнах. Поскольку я – эксперт по феям и их культуре, книгу принесли мне, дабы выяснить, подлинный ли это артефакт или просто розыгрыш. Крошечный том отправился под электронный микроскоп, и мы выяснили, что в наших руках оказался дневник твилмиша по имени Илин-Ок.

По всей видимости, Илин-Ок обладал художественными наклонностями, так как на первой же странице обнаружился его автопортрет – рисунок чернилами каракатицы. Твилмиш стоял, вероятно, на самой высокой башне своего замка, на океанском ветру, который развевал длинные черные волосы, забранные в хвост, и облаком вздымал плащ за спиной. Был он крепкого сложения, широкоплечий, с икрами и бицепсами обхватом без малого в его же голову. Его лицо, простое и пригожее, с густыми бровями и кляксой вместо носа, возможно, и не выиграло бы ни один конкурс красоты, но зато дарило ощущение уюта и утешения – таким безыскусным и честным оно было. Пристальный взгляд был устремлен вдаль. Я невольно подумал, что на портрете изображен тот самый момент, когда Илин-Ок понял: рано или поздно хаос океана поглотит и его самого, и его прекрасный замок по имени Быстротечность.

Существование этого дневника – уже само по себе чудо, и все в нем написанное совершенно бесценно для историка твилмишей. Наш автор, судя по всему, был крайне немногословен, ибо между записями со всей очевидностью проходило немало времени, но взятые совокупно, они представляют собой, как гласит титульный лист, Хроники Илин-Ока. Вот они, только что переведенные с твилмишского при помощи искусной программы-декодера под названием «фэйриспик» (производство «Фен анд Дэйл Инк.») – к услугам читающей публики.

Как я стал

Я осознал, что существует Оно, место, где я смогу жить, когда был всего лишь понятием – облачком, дрейфующим в дымке прибрежных брызг. Это очень страшно – принять решение родиться. Мало что на свете – действительно то, чем кажется, по крайней мере, пока не приблизишься и не потрогаешь сам. Но этот замок, который хохочущие архитекторы-великаны возвели и нарекли «Быстротечность» (я не понимаю их языка, но таковы его символы и так они выглядят), начертав слово на табличке из пла́вника, врытой среди бугристой коричневой брусчатки двора, – так вот, этот замок был весь, будто мечта, ставшая явью.

Две башни, ров с мостом, зала, облицованная наутилусовым янтарем, сырые подземелья, тайные коридоры, мощная подпорная стена вокруг; каждый дюйм выложен драгоценным прекрасным стеклом – синим, зеленым, прозрачным – и украшен нежнейшими белыми раковинами. Все это словно выпрыгнуло из моего воображения и прямиком на пляж точно тем же манером, что я сам перескочил в это тело и жизнь Илин-Ока. Иногда всю осторожность нужно отбросить прочь – пусть себе летит по ветру; и это был как раз такой момент. Первые несколько секунд все смешалось: новое ощущение бытия, необходимость дышать, морской бриз в лицо… Я родился, уже зная некоторые вещи, – точно так же, как родился совершенно взрослым, – а относительно других я только помню, что забыл их. Невероятный алый шар, восседающий на горизонте, и необъятность океана глубоко поразили меня. От их могущества и красоты чувства мои вскипели и хлынули через край. Шатаясь, я подошел к самому краю площадки высочайшей башни моего замка, облокотился о парапет и зарыдал. «Я сделал это», – подумал я. И еще через несколько мгновений, уже осушив глаза: «Что же теперь?».

Фарго

Возвратившись после экспедиции за едой, нагруженный крабьим окороком (я выудил его из оторванной клешни, которую обронила чайка) и знатной порцией желе из медузы, я обнаружил в замке гостя. Он ожидал меня у парадного входа, нетерпеливо прыгая вокруг, и оказался прелестной маленькой песчаной блохой, черной, как рыбий глаз, и сплошь мохнатой. Я опустил свою ношу наземь, подозвал его и похлопал по шишковатой головке. Он был полон энтузиазма и принялся носиться кругами, шепотом гавкая. Его проделки вызвали улыбку на мои уста. Когда я вновь взвалил на плечи груз и побрел к башне, где располагается обеденная зала, он последовал за мной. Я впустил его в дом и дал имя – Фарго. Теперь он мой друг и компаньон, и хотя он не понимает ни слова по-твилмишски, я рассказываю ему всё.

Огонь фэйри

Откуда ни возьмись в голове всплыло заклинание для сотворения огня: три простых слова и щелчок пальцами. Думаю, у меня есть врожденные способности к магии и чарам, но более чем скромные, так что я решил не полагаться на них слишком часто, потому что дабы выжить в этом мире, нужно научиться доверять прежде всего силе мышц и ума.

Создание вещей

Этот замок – поистине чудесное строение, однако ответственность за то, чтобы заполнить его всякими полезными и красивыми предметами, лежит на мне. Когда у тебя нет совсем ничего, лучшее место, где можно пожелать очутиться, – это морской берег, ибо каждая волна выбрасывает на песок мириады полезных сокровищ, и не успеешь ты их собрать, как следующая уже несет новые дары. Я сделал себе инструменты из острых осколков стекла и раковин, еще не обкатанных водами. Эти лезвия я прикрепил к рукоятям из тростника и птичьих перьев и как следует привязал крепкими тросами из травы, что растет в дюнах. С помощью этих орудий я сделал стол для обеденной залы из превосходного куска плавникового дерева, высек камин для моей спальни, вытесал кресла и диваны из хрящей голубой рыбы, скелет которой нашел на берегу. Я научил Фарго, как называются эти инструменты, и теперь он приносит их мне, стоит только попросить – если, конечно, может поднять. Мое ложе сделано из створки мидии, ванна для омовений – из металлической штуки, выброшенной хохочущими исполинами-архитекторами (на задней ее поверхности нанесены буквы «Рутбир»), и еще другой, поменьше – «Крышка Отвинчивается», с изображением стрелы, повторяющей ее округлые контуры, очень любопытная вещь. Мое оружие – топор из кончика акульего зуба, с рукояткой из тростинки. Делать вещи доставляет мне неимоверную радость.

Экспедиция за рыбой

Дальше по пляжу океан, отступая, оставил озеро, которое кишит серебряной рыбой длиной в мою ногу. Мы с Фарго спустили на воду небольшое судно, которое я выжег из глыбы плавника и оснастил парусом из плюмажа дохлой жабы-рыбы. Я взял с собой копье и фонарь: обломок кварца, который ловит лучи алого шара и усиливает их. Сияние призматического камня выманивало нашу добычу из глубин. К счастью, я привязал к копью изрядный моток веревки из водорослей, так как целиться у меня поначалу выходило не очень. В конце концов, мне удалось научиться, и я стал таскать на борт рыбу за рыбой, которых затем добивал топором. Лодка была уже нагружена доверху, и мы повернули к берегу, но тут парус поймал сильный порыв ветра, и наше тяжело сидящее в воде суденышко опасно накренилось. Я выпустил румпель и упал за борт, прямо в глубокую воду. Так я научился плавать. Я долго барахтался, хлебал соленую воду и отплевывался – Фарго все это время заливался отчаянным тихим лаем, – но, в конце концов, сумел добиться успеха и забраться обратно в лодку. Так, друг мой, я научился еще и умирать. Ощущение воды, поднимающейся выше ушей, боль в легких, лихорадочно рыщущий ум, надвигающаяся тьма – все это я встречу снова, в последний миг своей жизни.

Песчаная крыса

К северу от Быстротечности лежат дюны – гряда высоких холмов, кое-где поросших острой негостеприимной травой, которой я связываю мои инструменты. Я не раз выбирался туда в экспедиции – запастись материалом, но никогда еще не дерзал спуститься в подземные каверны, ибо они обширны, и коридоры их извилисты, что твой лабиринт. И вот из этих самых диких глубин ко мне явилось косматое чудище с зубами, как иглы, и хвостом, подобным живому угрю. Я услыхал его визг, когда оно пыталось сокрушить внешнюю стену замка. Схватив копье, я бегом ринулся к воротам и дальше, к мосту через ров. Там я взлетел по раковинной лестнице на гребень стены. Я знал, что если чудище возьмет ее приступом, замку грозит неминуемая гибель. К счастью, пока я мчался наверх, задние лапы зверя подрывали песок, из которого возведены мои укрепления, и мой недруг все время соскальзывал назад. Достигнув площадки, я прыгнул вперед и вогнал копье прямо в правый глаз сего бегемота. Он возопил в агонии и отступил, унося мое оружие в истекающей сукровицей ране. Был ли он один, желающий отведать твилмишской плоти, или за ним рано или поздно придут и другие?

Багряный шар утонул

Красный шар погрузился в океан, оставив по себе лишь оранжевые и розовые полосы. Тонул он постепенно и отважно сражался, но ныне на берегу воцарилась тьма. Далеко вверху появились точечки света. Они зачаровывают меня, если смотреть на них слишком долго. К тому же они появляются вместе, целыми композициями: вон чайка, а рядом с ней краб… и волна. Надо собрать больше плавника, чтобы огни продолжали гореть, так как воздух постепенно становится все холоднее. Некоторое время назад на берег вынесло волнами огромное полотнище розовой материи с начертанным на нем символом, принадлежащим, я уверен, архитекторам-великанам: это желтый круг, превращенный в лицо посредством глаз и какой-то странной, довольно пугающей улыбки. Я разрежу его на куски и сделаю себе одеяния потеплее. Фарго теперь больше спит, но когда бодрствует, все так же носится вокруг и часто меня смешит. Мы с ним словно две рыбы, плывущие сквозь тьму.

В кровати

Я лежу у себя в кровати и пишу. Из-за стен замка доносится шум волн. Они приходят и уходят в ровном, вселяющем уверенность, ритме, и звук этот меня убаюкивает. Я думаю о том, что значит имя, данное моему дому архитекторами. Быстротечность… если бы я только знал их символы, я бы, наверное, смог постичь смысл моей жизни. Понятно, что смысл жизни состоит в том, чтобы ловить рыбу, работать, делать всякие вещи и изучать окружающий мир, но временами – особенно теперь, когда алый шар проглочен тьмой – я начинаю подозревать, что у моего бытия здесь есть и другая, тайная причина. Бывают мгновения, когда мне очень хочется это знать, и другие – когда мне совершенно все равно. О, вот бы быть как Фарго, для которого капли рыбьей крови и прогулки вприпрыжку вдоль пляжа более чем достаточно. Возможно, я слишком много думаю. Писк нетопыря, крики ржанок, пение ветра вьются в соленом воздухе и навевают сон. Когда я проснусь, я…

Что это?

Что-то медленно поднимается из океана на востоке в небо. Я думаю, оно будет круглое, как алый шар… но только сливочно-белое. Что бы это ни было, я рад его приходу, ибо оно изливает свет – не такой яркий, чтобы прогнать тьму, но дивный, зачарованный свет, который отражается от воды и так красиво озаряет берег. И тени при нем не такие резкие. Мы катались на гигантском буром закованном в доспехи крабе с острым костистым хвостом, который сам выполз на пляж, и ужинали окунем. Обнаружили странного малого на берегу озера: вроде бы статуя, но не из камня. Он качался на волнах и был сделан из какого-то гладкого и как бы мнущегося вещества – зеленый с головы до ног. В руках у него какое-то мудреное оружие, а на голове шлем – оба тоже зеленые. Я притащил его к себе в замок и поставил на высокой башне – пусть служит стражником. Пока я тащил его вверх по винтовой лестнице, у меня чуть не крякнула спина. Я ведь уже не так молод, как раньше. С помощью магии я дам ему способность видеть и говорить, так что, хотя двигаться он не сможет, зато будет бдителен и, если что, позовет на помощь. Хотел бы я обладать могуществом дать ему настоящую жизнь, но увы, я всего только твилмиш. Я поставил его лицом на север, чтобы стерег замок от крыс. Я зову его Зеленый – надо же было дать ему хоть какое-то имя.

Двести шагов

Я теперь записываю количество шагов от внешней стены замка до того места, куда достают волны, накатываясь на берег. За моей работой наблюдали: огромный белый диск на горизонте недавно высветил два глаза над самой кромкой океана. У него такое мечтательное, сонное сияние… от него я задумываюсь, правда ли я обрел форму, или до сих пор дух, которому снится, что он существо из плоти.

Важное открытие

Мы с Фарго нашли на берегу бутылку с пробкой. Как вошло у меня в привычку, я взял топор и пробил дырку у нее в боку возле горлышка. Эти сосуды часто бывают полны опьяняющего зелья, которое в малых количествах согревает внутренности, если дует холодный ветер, – а если выпить побольше, я потом пляшу и пою на башне. Но не успел я проникнуть внутрь, как услышал голос: «Помоги нам!». Я замер посреди движения: неужели я нашел корабль-призрак? Но тут из темноты, сгустившейся в задней части бутылки, выступила фигура. Вообразите мое облегчение, когда я понял, что это женщина, из фэйри. Не уверен, к какой именно ветви Народа она принадлежала, но она была примерно моего роста, одета в короткое платье, сотканное из паутины, и имела прекрасные, длинные рыжие волосы. Она вышла из бутыли и рухнула ко мне на руки. Позади пряталось маленькое фэйри-дитя – думаю, мальчик. Он был напуган и плохо выглядел, и ничего мне не сказал, а просто пошел следом, когда я взвалил женщину на плечо и понес домой. Сейчас они оба мирно отдыхают в холле, на импровизированной кровати, которую я собрал из простой ракушки и нескольких отрезов той розовой ткани. Меня переполняют вопросы.

Луна

Мейва – так, оказалось, ее зовут – сообщила мне имя белого круга в небе, который теперь показался уже целиком. Она сказала, что это Луна, яркие искорки – Звезды, а тот красный шар, который утонул, – Солнце. Я живу во время мрака, которое зовется Ночью, но существует и время света, когда солнце самовластно правит синим небом, и можно видеть на целую милю вдаль, а то и больше. Сдается мне, я все это знал, когда еще не родился в эту жизнь. Мейва знает много всяких вещей, и даже некоторые тайны великанов-архитекторов. Они с сыном принадлежат к племени уилнитов – это народ мореплавателей, который обитает на кораблях великанов. Они уснули в пустой бутылке из-под рома, думая, что там безопасно, а когда пробудились, обнаружили, что горлышко заткнуто пробкой, а убежище их плавает в море. К несчастью, ее мужа убил один из гигантов – которые, кстати, зовутся Людьми, – который принял его за насекомое и прихлопнул. Она настоящий эксперт в пользовании рыболовным копьем и с огромным рвением помогла мне обратить вспять нашествие крабов на наши подземелья. Мальчика зовут Маглет, он тихий, но вежливый, и, кажется, гораздо хуже перенес выпавшие им на долю приключения. Один только Фарго умеет вернуть улыбку на его уста. Чтобы поднять ему настроение, я сделал мальчугану топор.

Ночная птичка

Мейва приворожила маленькую ночную птицу. Приманила ее крошками особого хлеба, который она печет из чистого воздуха и морской пены. Теперь она поет, чтобы ее обучить. Когда она взобралась на спину этого нежного создания и пригласила меня присоединиться к ней, признаюсь, я отнесся к затее скептически. Однако я все-таки оседлал небесного скакуна, обвил руками талию Мейвы, и тогда она причмокнула губами, и мы взлетели в открытое небо. Голова у меня сразу закружилась. Мы поднимались все выше и выше и вскоре уже летели над кромкой моря в свете луны. Мейва неистово хохотала над моими страхами, а когда мы все-таки не упали, я засмеялся тоже. Она отвезла меня туда, где в своих колоссальных домах жили великаны. Сквозь стеклянную стену мы видели огромную девочку: она рисовала разноцветную картину с птицей, сидящей на плече у одноглазой женщины. Потом мы покинули их поселение и летели целые мили, взмывая вверх и пикируя вниз, и, наконец, приземлились на мосту через ров Быстротечности. Птица – не единственное создание, которое Мейве удалось приворожить.

Сто пятьдесят шагов

Теперь Маглет регулярно сопровождает меня на поиски еды. Когда мы набрели на синерукого краба, бьющегося в смертных корчах, он пододвинулся поближе и вложил свою руку в мою. Мы подождали, пока тварь не перестанет двигаться, и набросились с топорами на панцирь. Что за добыча! От стены до воды уже только сто пятьдесят шагов.

Зеленый заговорил

Я сначала его не услышал, потому что очень крепко спал, но Мейва, лежавшая рядом со мной, услышала и ущипнула меня за нос, чтобы разбудить. Мы кинулись на верхнюю площадку башни, где Зеленый все еще бил тревогу, глядя на север. Три тени двигались к нам через пески. Я принес мой лук и стрелы – недавно изобретенное и изготовленное оружие: Мейва видела нечто подобное у людей – и стал ждать, пока они подберутся поближе, чтобы выстрелить. Но у Мейвы был свой план. Она призвала свою ночную птичку, и мы оседлали ее. Мы напали на врага с воздуха, и чудовищам так и не удалось подойти к замку ближе, чем на пятьдесят шагов. Мои стрелы не смогли убить их, зато вполне эффективно отогнали. Если бы не Мейва, меня ждала гибель.

Пока Мейва спала

Пока Мейва спала, мы с Маглетом взяли факелы, перевязи, чтобы носить на спине крупные предметы, и топоры, и тихо покинули замок. Фарго, разумеется, увязался с нами. В окрестностях было место, в котором я раньше был лишь однажды. Взяв курс на запад, я пошел быстрым шагом. Мальчик не отставал, временами переходя на бег, чтобы держаться вровень со мной. Внезапно он разразился речью и принялся рассказывать мне о существе, которое видел, когда еще жил на корабле. Он называл его «Кит».

– Больше, чем целая сотня человек, с пастью, как пещера.

Я засмеялся и спросил, уверен ли он в том, что говорит.

– Клянусь тебе, – ответил он. – Из дырки на спине у него бьет вода – целый фонтан, который поднимается до небес.

Еще он рассказал, что Люди охотятся на Китов из маленьких лодок с копьями, и делают из того, что у тех внутри, ламповое масло и духи. Что за воображение у этого ребенка! Китом он не ограничился, а продолжил рассказывать о прочих совершенно невероятных чудесах, пока мы шли. Слушая его, я совершенно забылся, утратил понимание того, где мы находимся, и хотя все еще следил за вьющейся сквозь пески впереди тропинкой, и смотрел, не появится ли какая опасность, мысли мои были обращены внутрь, а воображение прилежно рисовало его фантастические идеи. А ведь до этого случая мальчик и пары слов мне не сказал.

Повернув на север у скелета акулы, мы прошли еще немного и затем вступили под сень леса. Факелы наши немного разгоняли сумрак, но в путанице колючих лоз все равно было темно. Невдалеке я увидал то, за чем мы сюда пришли: гигантские ягоды. Похожие на гроздья бус, темно-синего цвета и истекающие сладостью. Я взялся за одну и показал Маглету, как правильно срубить ее с ветки. Основательно нагрузив наши спинные перевязи добычей, мы двинулись домой. Не успели мы выйти из леса, как проскользнувшая мимо длинная желтая змея доставила нам несколько неприятных мгновений. Мы стояли тихо, как Зеленый, молча и затаив дыхание. Одной ногой мне даже пришлось придавить Фарго шею, чтобы он не разлаялся или не запрыгал, тем самым рискуя выдать всех нас. По пути в замок мальчик спросил, был ли я когда-нибудь женат, а потом, несколько минут спустя, есть ли у меня дети. Когда Мейва проснулась, мы преподнесли ей ягоды. Вкус их я не забуду никогда.

У мальчика есть план

Когда мы с Мейвой сидели на высокой башне, наслаждаясь напитком из обнаруженной недавно на берегу бутылки, к нам присоединился Маглет. Он сказал, что знает, как защитить замок от крыс. План его был таков: надо набрать сухих водорослей, которые клубками валялись по всему берегу, и окружить ими внешнюю стену замка. Когда Зеленый подаст сигнал тревоги, мы выстрелим в этот валежник огненными стрелами на север, юг, восток и запад, и создадим кольцо огня, через которое крысы прорваться не смогут. Мейва поцеловала его и захлопала в ладоши. Мы безотлагательно начнем собирать водоросли. Это потребует много труда. У моего мальчика настоящий талант.

Сто шагов

Не знаю, зачем я пошел проверять, как далеко может забраться прилив. Сто шагов – это большое расстояние.

Мы готовы

После долгих и тяжелых трудов, мы завершили строительство водорослевой стены вокруг замка. Крыс нигде не видно. Я нашел зарытое в песке большое круглое приспособление, с одной стороны металлическое, с другой стеклянное. В нем бьется сердце – это звучит как крошечный молоточек, который колотит по стеклу. С каждым ударом стрела под стеклом немножко движется по кругу. Мейва объяснила, что эта вещь называется «часы», и что люди пользуются ими, чтобы следить за ходом времени. Потом, попозже я вернулся к ним и бил топором, пока сердце внутри не перестало стучать. Самую длинную из металлических стрел я положил к себе в колчан.

Правда, подобная волне

Маглет заболел. Он слишком утомлен, чтобы даже встать с кровати. Мейва сказала мне правду. Вскоре им придется покинуть меня и снова найти себе корабль, потому что существовать так долго вдали от него они не могут. По ее словам, ей пришлось воспользоваться особым заклинанием, чтобы сохранить себе и Маглету жизнь, пока они живут тут, со мной, но теперь чары начали слабеть. Я спросил, почему она не сказала мне сразу.

– Потому что мы хотели остаться с тобой, в Быстротечности, навсегда.

Слова у нас кончились. Мы еще очень долго держали друг друга в объятиях, а я думал о том, что мое сердце – замок, построенный из песка.

Они ушли

Чтобы укрепить силы мальчика и дать ему шанс выдержать полет в открытое море на ночной птице, я построил ему ложе в форме корабля – эта простая уловка превосходно сработала и буквально подняла его на ноги. Мы все приготовили к их отлету, собрали еды и теплых одеял, чтобы согреть их, когда они будут нестись в ночи над океаном.

– Нам понадобится удача, чтобы найти корабль, – сказала мне Мейва. – Ночная птица – не самый сильный из летунов, а ей предстоит нести двоих. Возможно, нас ждет долгий путь, прежде чем мы сумеем сесть.

– Я буду волноваться о вашей безопасности до самого своего последнего дня, – ответил я.

– Не нужно, – возразила она. – Когда мы найдем себе новый дом в море, я пошлю птицу назад, к тебе, и она принесет весточку от нас.

От этой мысли на сердце у меня стало чуть-чуть легче. Затем настало время прощаться. Маглет с топором из акульего зуба в руках бросился мне на шею.

– Храни меня в своих мечтах, – сказал я ему, и он обещал, что непременно будет, вовеки.

Мы с Мейвой поцеловались в последний раз. Они взошли на птицу и с помощью того самого звука она подняла чудесное создание в воздух. Скакун устремился в небо.

Я взбежал по ступенькам высокой башни – как раз вовремя, чтобы успеть увидеть, как они описали круг над замком и помахали мне на прощанье. Я протянул к ним руки, но они уже исчезли в океанской дали, пролетев напоследок на фоне сияющего диска луны.

Пятьдесят шагов

Последний раз я так давно садился за записи, что уже и не помню, когда. Наверное, дело в том, что на этих страницах запечатлены воспоминания, которые я изо всех сил пытался побороть. Остались только мы с Фарго. Мы ловим рыбу, собираем пищу, прочесываем берег. Луна уже поднялась на самую высокую свою башню, и глядит на меня издалека, словно судит и оценивает. Всего пятьдесят шагов осталось между внешней стеной и приливом. Я записываю это число без трепета, но и без облегчения. Я стал медленнее, и, наверное, немного глупей и мрачнее. Во сне я неизменно лечу куда-то через океан на спине ночной птицы.

Зеленый снова говорит

Я как раз собирался отправиться на рыбалку, когда Зеленый снова заговорил.

– Вторжение!

Я даже не пошел на башню, чтобы оценить обстановку, а сразу взял лук со стрелами и вязанку плавниковых прутьев, чтобы развести огонь. Поднявшись на мой пост, я обратился к северу и, конечно, в бледном свете луны увидал, что пляж так весь и шевелится от крыс, числом более дюжины.

Я развел костер прямо на полу башни, наложил стрелу на тетиву и держал ее конец в огне, пока тот не занялся. Раз, два, три, четыре – посылал я свои пылающие снаряды в кольцо сухих водорослей. Огонь вырос в идеальный круг, и несколько крыс оказалось захвачено пламенем. С башни я слышал, как они вопят. Большинство повернуло восвояси, но с западной стороны, там, где одна из тварей рухнула замертво, она прибила огонь, и тотчас другая взобралась на ее труп и продолжила наступление. Я бросил высокую башню и перебежал на другую, поменьше, чтобы лучше прицелиться во врага. С ее вершины я выпускал стрелу за стрелой в приближающееся чудище, которое тем временем уже осилило подпорную стену и проникло во двор. С торчащими из спины древками, истекая кровью, оно все равно шло вперед, явно намереваясь пожрать меня. Добравшись до моей башни, оно встало на задние ноги и принялось царапать когтями укрепления, которые начали осыпаться. В последнем усилии покончить с ним я взял металлическую стрелу, которую вынул в свое время из часов, и наложил ее на тетиву. Я был весь мокрый от пота и тяжело дышал, но чувствовал себя в то мгновение таким живым… – я уже почти позабыл это ощущение. Прицел был верен: стрела вошла в грудь и поразила сердце. Зверь упал вперед, уничтожив бок башни, а затем все строение начало рушиться. Последнее, что я успел подумать: «Если обвал не убьет меня, я буду погребен заживо». В следующий миг я утратил опору и провалился в пустоту.

Однако я не упал, ибо что-то подхватило меня, словно мягкой рукой, и легонько опустило целым и невредимым на землю. Возможно, это было настоящее чудо или магия Мейвы, но ночная птица вернулась. Малая башня была полностью уничтожена и частично обвалилась во двор. Я раскопал завал, но вся структура замка оказалась ослаблена нападением, и с тех пор фрагменты стены то и дело осыпаются, а мост стал очень ненадежен. У меня целая вечность ушла на то, чтобы избавиться от крысьего трупа. Я разрубил его на куски, вытащил за пределы того, что осталось от подпорной стены, и похоронил.

Письмо

Ночная птица оставалась со мной, пока я пытался по мере сил восстановить причиненный замку ущерб. Как только представилась возможность, я сел и написал письмо Мейве и Маглету в отчаянной и, в конечном итоге, провалившейся попытке сказать, как сильно я по ним скучаю. Стоя на башне с Фарго у ног и снова глядя, как улетает птица, я оказался во власти прежних чувств. Со временем они стали лишь сильнее, и я понял, что совсем пропал.

Луна, море, тьма

Вода плещется всего в десяти шагах от внешней стены замка. Много всего случилось с тех пор, как я последний раз садился за записи. Как-то раз, лежа в постели, я увидел через окно спальни двух великанов, мужчину и женщину, которые рука об руку шли мимо. Они остановились у замка и о чем-то говорили гулкими голосами. По тому, как звучали слова, я догадался, что они любуются моим домом, даже в таком, полуразрушенном состоянии. Я снял чары с Зеленого, чтобы освободить от бремени зрения и речи. Его работа закончена, и воистину он сделал ее хорошо. Я оттащил его к озеру, посадил в лодку и оттолкнул от берега. Как же у меня после этого болела спина! Если придут крысы, я не стану с ними сражаться. Подземелье уже захватили песчаные крабы, и когда я сижу, погрузившись в свои тихие мысли, я слышу, как они шебуршат там, подрывая основания Быстротечности. Часть укреплений отвалилась от башни – само по себе дурной знак, зато теперь ничто не заслоняет мне вид на море. К востоку от замка на берег выбросило письмо, которое я уже так давно отослал с ночной птицей. Чернила почти смыло, так что его едва можно прочесть, но я знаю, что оно – то самое, которое я написал. Я так устал.

Звезды падают

Только что пришел. Ходил смотреть, как падают звезды. Они десятками сходили на землю, чертя яркие полосы на фоне темного неба. Я улыбался, глядя на эту красоту. Что бы это могло означать?

Гость

Далеко в океане я увидел огни корабля, а потом – как что-то большое и белое спускается ко мне из мрака. Фарго лаял, как безумный, и скакал во все стороны. Я протер глаза и понял, что это птица, крачка, а на спине у нее восседает маленькая фигурка. Это был Маглет, но уже совсем не мальчик. Он стал взрослым. Я сбежал с башни, чуть не опрокинувшись по дороге. Он ждал меня у моста через ров, и мы очень долго стояли, не размыкая объятий. Он уже выше меня. Он мог остаться совсем ненадолго, потому что это его корабль шел вдоль берега там, в море. Я сделал нам бульон из моллюсков и подал желе из медузы на ломтиках осоки. Когда я спросил, где же Мейва, он покачал головой.

– Некоторое время назад она заболела и так и не поправилась, – печально сказал он. – Но она попросила кое-что тебе отвезти, если когда-нибудь мне представится случай.

Я сдержал слезы, чтобы не испортить радость от встречи.

– Она украла это у одного из Людей на корабле, и сберегла для тебя.

Он извлек небольшой квадратик бумаги и начал его разворачивать, а когда покончил с этим нелегким делом, разложил на столе и тщательно разгладил руками.

– Это День, – сказал он.

И верно, там было ярко-желтое солнце, синее небо, пляж из чисто-белого песка, на который накатывали прозрачные, как хрусталь, бирюзовые волны. Когда Маглету пришло время улетать, он сказал, что сохранил мой топор, и он много раз ему пригождался. Еще он сказал, что на борту корабля много других уилнитов, и у них там вполне приличная община.

Мы не стали говорить друг другу «до свиданья». Он погладил Фарго по голове и взошел на спину своей белой птицы.

– Спасибо тебе, Илин-Ок, – сказал он и исчез.

Если бы не портрет Дня, впору было бы решить, что мне все приснилось.

Прилив идет

Волны уже одолели внешнюю стену, и теперь море плещется вокруг фундамента замка. Я сложил картину с Днем и теперь она живет в мешочке на шнурке у меня вокруг шеи. Фарго ждет меня на башне, откуда мы с ним будем наблюдать последние мгновения Быстротечности. Но я хочу записать еще несколько мыслей, прежде чем отправлюсь к нему. Когда я впервые стал собой – Илин-Оком, – меня очень беспокоило, хорошо ли я выбрал себе дом, но теперь, полагаю, не осталось уже ни малейших сомнений: Быстротечность воистину была всем, о чем я мог только мечтать. Точно так же я много раз спрашивал себя, правильно ли живу, но теперь, в мои последние минуты, воспоминания о том, как шепотом лает Фарго, как волнуется сердце в пылу битвы с крысами, как чудесно рыбачить на озере, о лике Луны, о вкусе ежевики, о ветре, о честной и прямой натуре Зеленого, о мальчике, держащем меня за руку… о том, как летать на ночной птице, как возлежать рядом с Мейвой на ложе из створки мидии – все они затопляют меня, как прилив. Что же это все значит? Какой смысл несет? – спрашивал я себя всю дорогу. И отвечал: – Это значит, что ты прожил хорошую жизнь, Илин-Ок.

Я слышу, начали рушиться стены. Надо торопиться. Я не хочу ничего пропустить.

Джеффри Форд – автор трилогии, состоящей из романов «Физиогномика» (лауреат Всемирной премии фэнтези 1998 года), «Меморанда» и «Запределье». Его самая свежая работа – «Портрет миссис Шарбук» – была снова номинирована на Всемирную премию фэнтези. Короткие рассказы Джеффри публиковались во многих журналах, а также в антологиях «Зеленый рыцарь», Leviathan #3, Album Zutique, «Витпанк», The Silver Gryphon, The Dark, Trampoline, The Thackery T. Lambshead’s Guide to Exotic & Discredited Diseases и Polyphony #3. Некоторые из этих рассказов представлены в сборнике The Fantasy Writer’s Assistant & Other Stories (снова номинированном на Всемирную премию фэнтези), а некоторые вошли в сборники «Лучших фэнтези и страхов года» и номинировались на Всемирную премию фэнтези, премии «Хьюго» и «Небьюла».

Джеффри Форд живет в Нью-Джерси с женой и двумя сыновьями. Он преподает литературу и писательское мастерство в Брукдэйлском общественном колледже (округ Монмут, штат Нью-Джерси).

От автора

Ребенком я рос на Лонг-Айленде. Каждое воскресенье папа покупал «Дейли Ньюс», а в этой газете был раздел цветных комиксов с такими персонажами, как Дик Трейси, Принц Вэлиант, Фантом и так далее. Больше всего я любил полностраничные комиксы, не разбитые на кадры, – такие, одной большой иллюстрацией. В них речь шла о целом народе ростом где-то с мизинец, под названием «тинни-уинни». Они, как умели, выживали в нашем огромном мире; особенно мне запомнилась картинка из какого-то осеннего выпуска: один из них едет верхом на дикой индейке, а его товарищи собирают огромные желуди среди листьев – каждый лист размером с летучий ковер. Отвага и сплоченность тинни-уинни совершенно захватили мое воображение: мне, ребенку, окружающий большой мир за пределами моего привычного безопасного мирка тоже казался совершенно необъятным. Наверняка тинни-уинни приложили свою крохотную ручку к написанию «Хроник Илин-Ока».

Другим источником вдохновения стал сам океан. Каждое лето я отправляюсь на пляж, чаще всего на Лонг-Бич Айленд у побережья Нью-Джерси. Ничто так не помогает сопоставить собственную крошечную жизнь с масштабами вселенной, как океанская необъятность, – и ничто так не помогает понять, насколько важно для вселенной каждое живое существо, будь оно хоть большим, хоть маленьким. Думаю, в этом для меня и сокрыта тайна очарования фэйри. Это напоминание о том, что всякий крошечный и, казалось бы, незначительный уголок природы на самом деле полон жизни, что он сложен и важен и заслуживает того же уважения, с которым мы обычно относимся к нашим друзьям и семье.

Увидимся у моря!

Джеффри Форд

De la Tierra

[81]

Пианистка забарабанила левой рукой, роняя все пять пальцев на клавиши, – как будто они весили слишком много, чтобы держать их на весу. Ритмы левой отскакивали от тех, что она выводила правой, и от тех, что она пела. Как будто в этом маленьком худеньком теле уместилось три разных человека: по одному – на каждую руку и еще один – в горле. К счастью, все трое твердо знали, что делают.

Он пропустил узкую струю текилы по языку, дал ей согреть рот и лишь затем проглотил. Жалко, что он не умеет играть. Можно было бы подойти в перерыве, спросить, нельзя ли присесть, – эдак вальяжно, с саксофонным футляром в руках… или с кларнетом. В три часа утра он все еще был бы здесь, они бы вдвоем джемовали, а официанты уже мыли полы.

Отличное место для трех утра. Куда лучше, чем скатывать ковер, жечь перчатки, выбрасывать нож через перила моста. Фигурально выражаясь, разумеется.

Не такие уж они и разные – она и он. В нем тоже живут несколько человек, и они все прекрасно знают, что делают.

Разница только в том, что у тех, которые в нем, есть имена.

– ¿Algo mas?[82] – у широколицей официантки оказался сальвадорский акцент.

Слишком юная с виду, чтобы ее пускали в бар, не говоря уже о половине чека за ночь чаевыми. Наверняка посылает все до последнего гроша домой, мами. Эта мысль никак не шла у него из головы. То, что у него что-то не шло из головы, само по себе тоже не шло из головы. Да что ему, в конце концов, за дело? Деньги ее – пусть хоть в торговом центре продувает!

Он вообще-то и сам был слишком молод, чтобы законным образом глушить спиртное в публичном месте, но его это совершенно не волновало. Через полтора месяца ему стукнет двадцать один. Кому-то придется закатывать вечеринку.

– Nada. Grácias[83].

Официантка одарила его улыбкой.

– Ты откуда? Из Чиуауа?

– Из Бербанка.

Какая ей разница, откуда он? Не надо было отвечать по-испански.

– Нет, я про твой народ – откуда он? Моя лучшая подруга вот из Чиуауа. Ты с виду прям ее брат.

– Стало быть, она с виду американка.

Кажется, он ее обидел.

– Все откуда-то приехали.

Она про «всех» вообще или про «всех, кто такой же темнокожий, как мы»?

– Угу. Будете у нас, в Лос-Анджелесе…

Он тепло попрощался с текилой – будто с другом в аэропорту обнялся – и толкнул стакан к ней. Она грохнула посуду к себе на поднос и зашагала к бару. Вот, теперь и багаж уехал по ленте… Он устало потер переносицу.

– Положительный контакт, – сообщила Чизме где-то у него над правым ухом (Чизме женского пола и у нее грудной, чуть хриплый голос). – Все числовые показатели от оптимального до высокооптимального. Процесс запущен.

Он положил на стол десятку и придавил уголок банкой со свечой. Ради подъема сальвадорской экономики можно было бы и двадцатку, но тех, кто дает большие чаевые, запоминают. Он встал и вышел.

Пианистка у него за спиной пробежала все клавиши снизу вверх одним сплошным глиссандо, и это ударило ему по нервам, как крик. Он чуть не обернулся…

– Ограничитель деятельности надпочечников включен. Торможение под внешним контролем.

Как и все остальное вокруг. Все в порядке с этим миром. Он глубоко вздохнул и вышел в свет уличных фонарей и запах жженой нефти.

Бар – в корейском квартале. Цель – в ювелирном, в самом центре Лос-Анджелеса. Начинать всегда нужно миль за пять до цели, на тот случай, если кто-нибудь вдруг вспомнит незапоминаемое. И уважительно относиться к местному населению, даже если оно вряд ли поверит, что ты вообще существуешь.

Он шагнул в тень, разделявшую две неоновые вывески, и проскользнул между, быстрым ходом. Через пять минут он уже был на Хилле и Бродвее. Снова потер переносицу.

– Разрядка три процента, – проинформировала Хизме.

Сейчас, через три года, он уже по ощущению мог точно сказать процентовку, но все равно проверял – рефлекторно.

Воздух в центре был горячий, как из печки, а вдобавок сухой и неподвижный, даже в этот поздний час. Из ливневок воняло. Он завернул за угол и остановился перед нужным домом.

На первом этаже располагался ювелирный магазин. На окнах – решетки; в контровом свете витрин возвышались обитые шелком стенды – совершенно пустые. На изнанке стекла написано: «Золототорговля/Лучшие цены на золото/платину/цепочки кольца». Вверху, под окнами пятого этажа вывеска выцветшими печатными буквами: «Айзенберг и сыновья».

Пора призвать новое имя. Он потер правую ладонь левым большим пальцем.

Магеллан ответил. Не словами – это не его вотчина. На фоне темноты в глубине магазина проявились белые линии, словно рисунок на граттажной доске. Понятно, что они на самом деле не в магазине, но его глазам на это решительно наплевать. Картинки просто показывались там, куда он в настоящий момент смотрел. Первая – разрез здания: лестничный колодец слева, площадки, коридоры к каждой двери. И цель – словно выхваченная большой линзой: четвертый этаж, спереди.

Они всегда гнездились на верхнем этаже. Без вариантов. Он сосредоточился на пятом этаже плана и снова потер руку. Приближение оказалось такое быстрое, что его зашатало.

– Вертикальное положение вдоль центральной оси восстановлено, – промурлыкала Хизме.

На пятом этаже вроде был только склад. Белые линии нарисовали какие-то диаграммы на стенах и несколько сломанных предметов мебели. Больше в комнатах не было ничего.

Так да не так. С верхнего этажа есть быстрый выход – специальная защита от таких, как он. Отказ от привычной стратегии означает только, что стратегия изменилась. Он ткнул языком в левый верхний коренной зуб.

– Обновление логов агента, – песком об камень прошелестел бесполый голос Библио. – Информация обновлена в ноль два ноль три.

Пятнадцать минут назад – вполне достаточно. Он мысленно пролистал логи на предмет сюрпризов, новых моделей поведения, отклонений от схемы. Nada[84]. Картинка четвертого этажа будет фигурировать в следующем же апдейте в порядке аномалии. Он только что пополнил общий пул знаний. Ура ему.

Он постоял в подъезде, притворившись деталью интерьера. Увы, с каждой секундой ожидания становилось только хуже. Если цель спугнуть, славное рутинное задание пойдет псу под хвост. А если соседи поднимут тревогу и Полицейский департамент пришлет наряд, цель точно спугнется.

Ха, как же – рутина. Он и сам это прекрасно понимал – его создали и натренировали, чтобы распознавать такие вещи. Цель – не там, где ей положено быть. От имен особого толка нет: они просто выполняли приказы, как и он сам. No te preocupes, hijo[85]. Делай свое дело, пока оно не сделало тебя. Дальше придет другой такой же, как ты, и приберет за тобой, а от тебя останется только запись в логах.

– Кровяное давление исправлено, – заметила Хизме.

Даже не предупреждение – просто констатация факта. Имена предоставляют ему факты; как он с ними поступит – уже его дело. К черту наряд. Он приставил концы больших пальцев к средним, на обеих руках, постоял неподвижно, дыша от живота: не только Хизме умеет настраивать организм.

Потом вытащил из кармана хамелеон-ключ – небрежно, как нормальный офисный парень, оставивший что-то на своем рабочем столе: упс, офицер, вы уж простите, жена меня убьет, если я не принесу эти билеты сегодня домой. Тот выглядел как обычный медный дверной ключ – такой можно спокойно показать полицейскому и улыбнуться. Зато когда он входил в замок…

Это чувствуешь прямо пальцами – как будто маленький зверек возится. Ключ менял форму прямо внутри замка, находил правильные выступы и выемки и заполнял их.

Когда тот снова стал обычным медным ключом, он повернул его, и замок открылся – легко, как поцелуй в щеку.

Тридцать секунд на сигнализацию, согласно документам из архивов охранной фирмы, которая ее устанавливала. Библио сообщил, что набрать на клавиатуре, дисплей перестал мигать надписью «немедленно введите код» и переключился на безмятежное «система отключена».

Эта часть всегда была самая легкая. Если бы цель вдруг объявилась в одном из этих пафосных особняков на Чендлере, туда можно было бы зайти пешком, и хозяин дома даже не догадался бы. Конечно, при условии, что после «зайти пешком» тоже все шло хорошо.

Лестница прямо впереди была слабо освещена и затянута потрескавшимся линолеумом с тертыми резиновыми накладками на ступеньки. Пахло пылью, аммиаком, старым сигаретным дымом. Но не целью, пока еще нет.

Он поднялся на следующий этаж.

Вчера вечером он удостоился официальной похвалы за свой выдающийся послужной список. Пришлось отправиться в «Шато Мармон», вверх по холму от Сансета, да еще и выложить десятку за пятничный паркинг – и все это только ради того, чтобы его торжественно погладили по головке. Хороший песик.

Если бы он мог пройти туда быстрым путем и в свое собственное время, это решило бы сразу много проблем… Но спасибо еще, что у него вообще оставалась такая роскошь, как свое собственное время.

Он валялся в шезлонге возле бассейна, откуда было видно уголок Мармонского бунгало, где в свое время передознулся актер Белуши. Хозяйка явно была в курсе – они вообще любят такие вещи: места смерти знаменитостей и все в этом духе.

Некоторых из них кто угодно распознает – если, конечно, кому угодно взбредет в голову их искать. Они всегда в своем роде идеальны. Вот почему многие так любят Лос-Анджелес: здесь вам все карты в руки просто за идеальную внешность. Попробуй остаться незамеченным в Эймсе, штат Айова, с такой-то физиономией!

У нее были волнистые золотые волосы до плеч. Когда ветер шевелил их, каждая прядь так и сверкала. Сегодня она щеголяла в синей шелковой блузке через одно плечо и крошечных белых шортах, демонстрировавших всему миру, какие длинные и загорелые у нее ноги. Она вполне могла бы быть одной из старлеток-подростков, притворяющихся пин-ап моделями сороковых… – правда у нее это выходило чересчур убедительно. Стояла перед ним и потягивала мохито, не оставляя на стекле ни следа помады.

Шутки ради он нажал языком на моляр – просто посмотреть, сможет ли Библио сообщить ему про нее хоть что-нибудь: имя, возраст, ранг. Nada, y nada mas[86]. Никого из них никогда не было в базах данных. Ну, попытка не пытка.

– Ваш список устранений поистине поражает, – сказала она безо всяких предисловий.

– Делаю свою работу.

Интересно, а у остальных агентов что в досье? Явно же должны быть другие – хоть он их никогда и не встречал. Сесть она его не пригласила, вот он и не сел.

– Жизненно важную работу, уверяю вас, – она окинула взглядом пейзаж: весь лос-анджелесский залив до самой Санта-Моники, только начинавший зажигать вечерние огни, плюс очень симпатичный закат.

Ни тебе смога, ни даже дымки. Умеют же их люди такое творить, а? В общем и целом они и его сотворили, но что он такое в сравнении с ясным летним вечером в Лос-Анджелесе?

Она повернулась к нему и посмотрела – внезапно пристально, с нажимом.

– Вы же понимаете это, не так ли? Что ваша работа для нас крайне важна?

Он лишь пожал плечами. Прямой взгляд одного из них связывал языки и попроворнее, чем у него.

– Вы сохраняете наш образ жизни – даже и саму нашу жизнь. Эти, другие, являются из мест, где их окружали невежественные, суеверные крестьяне. Они представления не имеют, как вписаться в здешний мир, по каким правилам мы живем, каковы тут обычаи. И потом их количество… – она покачала головой. – Одна глупейшая ошибка со стороны любого из них, и нас всех раскроют.

– То есть все упирается в качество жизни? – рискнул спросить он. – Я думал, что дело в ограниченности ресурсов.

Она поджала губы и убрала взгляд. Вечер как-то сразу похолодал, и даже воздух перестал пахнуть так сладко.

– Это, разумеется, наша основная забота. Мы уже очень близки к верхней границе пропускной способности этого региона. Уже появились, – тут она на миг прикрыла свои раскосые голубые глаза, словно у нее что-то заболело, – пустоты. Мы – хранители этого места. Если мы дадим этим ордам вторгнуться сюда, они обдерут нас до нитки, будто саранча, – как уже ободрали свои родные земли.

Что-то мелькнуло в кустах – колибри променял один цветок на другой. Она улыбнулась, и он подумал: «Повезло проклятой птице!», – хотя совсем того не хотел.

– Я все еще не понимаю, – после нее его голос звучал как клаксон грузовика. – Почему просто не проводить их на выход? «Bienvenidos[87], братья и сестры, а не поехать ли нам всем в Диснейленд?» Показать им, как это делается, и отправить куда-нибудь, где у них будут свои сорок акров и мул в придачу. Они ведь такие же, как вы, нет?

Она отвернулась от птички, и их взгляды скрестились. Кажется, он думал, что уже успел ощутить ее силу? Как же он ошибался, бедняга!

– Много ли вы видели среди них таких, как я? – бросила она.

Вообще-то он видел одного или двух, кто мог бы стать, как она – со временем и после большой работы. Но не такими совершенными, нет. Не такими могущественными, небрежно надменными, не такими безмятежно уверенными в себе, как она и остальные – те, кто держат его за поводок.

Он уже был на первой площадке, когда вспомнил, что забыл проверить оружие. Хизме мониторила и эту функцию тоже и наверняка сообщила бы, если бы с ним что-то было не так. Но случись что, не ее задница окажется на гриле (если у нее в принципе была задница). Доверяй своим, но пушку все равно проверяй сам.

Он поднял в полумраке левую руку, сжал кулак, отогнул запястье назад. В основании ладони тихо замерцали железные иголочки, ряд за рядом – под кожей разгорелся розоватый свет.

Раньше ему всё было интересно, как им удалось загнать туда иголки без единого шрама, и почему они светятся, когда он их проверяет, и как они вообще работают. Теперь он вспоминал о них исключительно в рабочее время – так, убедиться, что часть дня все еще принадлежит ему.

Когда он закончит, с него спросят рапорт. Ну, то есть он так это про себя называл. Он отправится в место, которое укажет ему Магеллан, сделает то, что от него требуется, а потом уснет. А когда проснется, иголки снова будут на месте.

Он взлетел по лестнице быстро и тихо, на собственных ресурсах. Если пройти быстрым путем так близко от цели, она поймет, что он тут. Он был в хорошей форме: три лестничных пролета, и даже дыхание не сбилось. Вот потому-то он сейчас этим и занимался. Поэтому и еще потому, что в свое время оказался в неправильном месте в правильное время.

Интроспекция – это многозадачность, а многозадачность может иметь весьма неприятные последствия. Вот для чего нужны имена, hijo[88]. Не отвлекайся от работы.

Половина офисов была пуста. На тех, которыми кто-то пользовался, висели временные таблички: название фирмы умеренно-деловым шрифтом, выкашлянное из принтера и прилепленное скотчем к двери. Обрывки скотча от табличек предыдущих владельцев до сих пор лепились по сторонам. Коридорная флуоресцентная лампа на потолке давала почти настоящие сумерки, из-за наслоений сажи внутри пластикового короба.

Ну, по крайней мере, кроме офисов тут ничего нет – одной проблемой меньше, grácias a San Miguel[89]. Куча домов на Бродвее выше второго этажа состоит из квартир: мама, папа и четверо детишек, а спальня одна. Окон мало, кондиционера и подавно нет. В таких местах люди спят нервно, то и дело просыпаются, все слышат, что кругом происходит.

Отсюда вопрос: почему цель не выбрала место понадежнее? Зачем облегчать охотнику работу?

На четвертом этаже лампа, жужжа, то загоралась, то гасла. Глаза попытались исправить огрехи освещения, и за бровями у него свело (значит, скоро и голова заболит), а пульс подскочил. Может, этаж выбрали из-за света? Или цель знает об охотнике, знает, как он работает, и потому предпочла такую локацию?

Хизме подкрутила что-то в эндокринной системе, и он перестал вибрировать. Вообще-то он – тайна за семью печатями. А если это уже не так, тем больше причин побыстрее со всем разобраться.

Он двинулся вдоль коридора, прижимаясь к стене, останавливаясь послушать перед каждой закрытой дверью. Проблем не ожидалось вплоть до самой последней… но обычно тебя достает как раз та проблема, которой ты никак не ожидал. Даже на его разборчивый слух он не производил ни звука.

У самой последней двери, той, что в передней части здания, он вжался в стену и весь обратился в слух. Внизу через перекресток прошел автомобиль. По тротуару что-то тарахтело – скорее всего, магазинная тележка. Изнутри комнаты не доносилось ни звука. Он медленно и глубоко втянул воздух и уловил за сухой вонью пустого дома запах пресной воды.

Он снова потер большим пальцем правую ладонь, Магеллан прислал план четвертого этажа, и он повернул голову, чтобы сопоставить его с реальным ландшафтом здания. Так, вот холл, вот дверь и комната за нею. А вот и цель: движущиеся концентрические круги света, болезненно яркие в этом режиме. Если система не глючит, она у передней стены дома, возле окна. Ну, а если система глючит, остается только войти и выяснить диспозицию самостоятельно.

На этом этапе он почувствовал абсурдное облегчение. Идущие на смерть… Дальше остается чистый экшн: действовать как можно быстрее и никаких тебе больше решений. Быстрее, потому что как только он войдет в быстрый путь, цель поймет, что он здесь. Он потянулся внутрь себя и дал этому произойти.

Развернувшись, он вышиб дверь внутрь, ощущая знакомый жар в нервной и мышечной ткани. Текила – хорошее топливо. Левую руку вверх, взять на мушку точку у самого кона.

Огонь, приказал мозг. Но та часть его, что на самом деле командует оружием (и неважно сейчас, что это за часть), замерла как вкопанная.

Койоты по большей части перевозят тех, у кого есть шанс. В конце концов, если от клиента, которого ты контрабандой переправил в Землю Обетованную, дома больше никогда не получат вестей, это не слишком хорошо для бизнеса.

Но если с наличностью возникали проблемы, они, бывало, делали исключения. Койоты ведь торгуют надеждой, и надежда необоснованная, неутолимая просто-напросто стоит дороже. Койоты расписывают клиентам Страну Великих Возможностей и просто забывают упомянуть, что шанса урвать от них хоть кусочек тебе не представится никогда. Потом они берут плату, сваливают тебя посреди нигде и на прощание всаживают пару железных.

Ему случалось производить зачистку в пустыне: высушенные тела, пергаментная кожа, деформированные кости… Под каким-нибудь креозотовым кустом на краю оврага. Кожа так высыхала, что частенько шла трещинами во все стороны от пулевых отверстий. Конечно, не будь они мертвыми, искать было бы нечего. Хотя некоторые из найденных еще могли открыть глаза или даже заговорить.

Возможно, у нее и был шанс – например, в темноте. С виду – обычный уличный недокормыш с некоторыми проблемами со щитовидкой. Особенно если совсем без света и из машины на большой скорости – да, вполне может быть.

Зря она покинула родные края. Ей полагалось сейчас умирать в пустыне. Или даже уже умереть, обратиться в пыль, развеяться по округе на крыльях горячего, как из топки, ветра.

Тело ее было словно сделано из проволоки – или из гигантских трубочных ёршиков. Длинные тощие ноги гнулись под корпусом, как складной плотницкий метр, и суставы все были на неправильном расстоянии друг от друга. Руки-веревки обвивались вокруг плеч и, в отличие от ног, суставов, кажется, не имели вовсе – ну, или это угол сгиба делал их похожими на щупальца.

А еще она была белой. Не европейски-белой и даже не альбиноской, а белой, как снятое молоко – с синеватыми тенями, от которых ее кожа выглядела почти прозрачной. Белой, как рыбье брюхо.

Из одежды на ней была только фланелевая рубашка в клетку с оторванными рукавами, размера, судя по всему, XXL «для высоких». Местами вылинявшая до бесцветности – уличный свет из незадернутого окна отражался от этих пятен. Тело под рубашкой было маленькое, худенькое, детское. Голова, если смотреть на нее сверху, представляла собой сплошной грязный ком молочайного пуха: тонкие, бело-седые волосы, кажется, до смерти устали продираться из скальпа наружу.

Офис был пуст. Посреди комнаты стоял на торце старый металлический стол. В углу возвышалась падающая башня из пустых картотечных ящиков. По всему полу валялись мятые коробки с конвертами – наверное, с полдюжины; их содержимое, все грязное, в пятнах, разлетелось вокруг. И, тем не менее, комната была живой – что-то двигалось в ней, легко, мелко, переливчато.

Это была вода. Она струйками стекала по стенам, бежала маленькими ручейками по виниловому полу, шлепалась крупными каплями с потолка. Вода из ниоткуда – из нее.

Он подумал: это не сработает, и услышал поспешно слетающие с губ слова:

– Я пришел, чтобы отправить тебя домой.

Как только один из этих бедняг превращался в его работу, никакого «отправить домой» уже не было.

Левая рука вверх, ладонью к ней. Нужно только выстрелить.

Молочайный пух медленно качнулся назад, из-под него выглянуло лицо. Мелкие черты на выступающем черепе под плоским, покатым лбом, так что все лицо собиралось вокруг сбегавшего посередине носового гребня. Зато глаза были совсем не маленькие. Серые, как камень, без белков и видимых зрачков, глубоко посаженные диски размером в половину его ладони.

Она открыла маленький безгубый рот, но он ничего не услышал. Она облизнула отверстие бледно-серым остроконечным языком и попробовала еще раз:

– Tú es un mortal[90].

Всего несколько слов тонким голоском маленькой девочки, с придыханием, но их все равно хватило, чтобы он уловил знакомый акцент.

В голове было легко и странно, в ушах звенело. Срочно звуковые настройки… дьявол, где носит эту Хизме?

Но он знал, что это такое. И ему было страшно.

Она была совершенно беспомощна, не шевелилась и даже как будто его не видела. Нужно только воспользоваться оружием, и в следующее мгновение в ней засядет сотня крошечных стальных иголок. Смерть от заражения крови за тридцать секунд – или меньше. Гораздо быстрее и чище, чем у койотов с их огнестрелкой. Почему же он не стрелял?

Он попытался еще раз, теперь по-испански, словно от этого слова станут правдивее.

– Я отправляю тебя назад.

Что-то в районе ее лба, в уголках глаз отразило надежду. Она вдруг затараторила, но он не понял ни слова. Зато узнал сам язык – индейский, на нем еще бабушка разговаривала. Как он называется, один черт знает – для abuela[91] это была просто речь, а испанский – городской язык, который так ей до конца и не дался.

Голосу своему он не доверял, поэтому просто покачал в ответ головой. Уж это-то она поняла? Левая рука уже устала торчать вперед и затяжелела.

Через тупой животный ужас внезапно проступил гнев. Она же пытается обвести его вокруг пальца! Узнала как-то, откуда семья его матери, и теперь в игры играет. Не надо, чтобы она понимала – надо просто ее пристрелить!

– Ты не из Народа, но ты – от земли, – она перешла обратно на испанский, и в голосе ее звучало разочарование. – Ты не можешь отправить меня назад, в место, которого больше нет.

– И кто в этом виноват?

«Не разговаривай с ней!» Но он слишком разозлился.

– Я не знаю, кто, – она покачала головой: похоже не столько на «нет», сколько на лошадь, отгоняющую мух. – Но источник исчез. Вода ушла к пяти высоким деревьям ниже камня. Ивы умерли, когда не смогли больше достать до нее.

Ивы и американский тополь – они всегда отмечают грунтовые воды, как геодезические флажки, разбросанные по засушливым регионам. Ему вспомнились ивы в холмах за бабушкиной деревней…

– Так ты решила перебраться на север и здесь тоже выпить все досуха?

– ¿Que?[92] – ее белый плоский лоб нахмурился нет то от гнева, не то от удивления. – Как я могу выпить то, что здесь? Здесь же все совсем другое – и вода, и земля, и камень!

На это должен быть правильный ответ, и те, кто послал за ней охотника, наверняка его знали. Но он – он даже не очень понимал, о чем она спрашивала, куда там отвечать. Да ничего не отвечать, дубина! Что, ожидал чего-нибудь вроде «Sí, sí[93], я пришла воровать ваше добро»? Они оба знали, зачем она здесь. Стоит ей только двинуться, и он активирует оружие.

– Мы храним, а не используем. Как же это сказать… – она быстро моргнула, три раза, и он подумал, что у ее племени это, наверное, как у нас посмотреть пустым взглядом в пространство, пытаясь что-то припомнить. – Защищать и охранять. Разве здесь, у вас, это не так? Смертные используют. Мы защищаем и охраняем. Они просят о помощи: послать им воду, чтобы выращивать пищу, здоровье и силу для детей. Они приносят табак, кукурузную муку, мед, чтобы отблагодарить нас. Мы чуем подарки и приходим. Разве люди здесь такого не делают?

Он попробовал себе представить, как campesinos[94] приманивают то светловолосое совершенство из Шато Мармон запахом кукурузной муки, и как оно потом наделяет их милостями. Испанское слово сразу же включает воспоминания, как Хизме – эндокринную систему. Последний приезд домой к abuela, когда ему было восемь… Бабуля была уже слишком слаба, чтобы вставать с постели больше, чем на несколько минут кряду. Она плакала, кричала на маму, твердила, что кому-то надо отнести tamales[95] к источнику. Грея воду ему для купания, мама сказала: «Вот видишь, как оно здесь? Когда кузены опять назовут тебя pocho[96], вспомни, что куда лучше быть американцем, чем таким вот суеверным campesino, как они».

Так он и вырос, вот с этими самыми мыслями, пока они не нашли его, не переделали и не послали работать на себя. В этой жаркой, сырой комнате он вдруг весь заледенел, и чтобы спрятать это, расхохотался.

– Добро пожаловать в Страну Свободных, chica[97]. Никаких пособий, никаких одолжений, никакого братания с низшими классами.

Ее глаза потемнели, словно в каждый упало по капле чернил. В нем снова взмыл ужас. «Надо было сразу ее пристрелить!» Но тут в них, глазах, приливом поднялись слезы, словно вода с растворенным углем, перелились через край и нарисовали темно-серые полосы на ее белых, скошенных щеках.

– Пожалуйста… это неправда – скажи, что неправда. Мне некуда пойти. Машины… пришли машины, громкие, зловонные, и вырвали деревья из земли, сломали горы и увезли их. Они высосали всю воду из нежных темных мест под землей. Воды везде стали ядовитые, я не знаю, как, но звери, которые их пьют, болеют. Я пыталась остаться у источника, но вода ушла, а машины пришли. Мне не было больше места…

– Здесь для тебя тоже нет места, – отрезал он, думая: «Ты же такая тощая, Jesucristo[98], ты могла бы жить в чулане для швабр; должно же быть какое-то место, куда тебя можно засунуть».

Она яростно затрясла головой, пальцами размазывая серые слезы по щекам.

– Здесь есть места, куда не ходят машины – я знаю. Весь Народ здесь – inmigrantes[99] из холодных земель, они должны знать, каково это. Они поймут, они разрешат нам помочь им – помочь сохранить эту землю.

Даже здесь уже появились пустоты… сказала блондинка у бассейна. Но эта малышка – всего одна? Неужели от нее всем будет плохо?

Нет, так не пойдет. Каждая из целей – всего одна, а вместе их – сотни.

– Они хранят ее – от всех вас, чтобы вы не выпили ее, не сожрали, как саранча.

Она замерла, как в стоп-кадре.

– Смертные используют. Народ хранит и защищает. Они же сами это знают!

Да что она такое говорит?

– Речь о силе. Не знаю, о какой именно, но она в земле. И она иссякает.

– Магия течет сквозь Народ, как вода сквозь пальцы. Мы не копим ее, не запасаем, не прячем, не запираем. Если попробовать, она иссякнет, да. Кто наговорил тебе этой лжи?

– Они. Такие, как ты.

– Много ты видел таких, как я, – произнесла белокурая красавица голосом, из-за которого все сказанное сразу же обращалось в мудрость и истину.

Она не двинулась с места, но как-то вдруг оказалась ближе к нему. Глаза стали шире, волосы зашевелились, как сухая трава на ветру. Но ветра не было. Ему отчаянно захотелось попятиться, убежать.

Он вспомнил ту ночь в бабушкином доме, после ссоры насчет tamales. Он лежал на полу, завернутый в одеяла, и не мог спать, потому что они все звенели у него в голове: сердитые голоса, abuela плачет, mamá гремит после ужина посудой, и движения у нее такие резкие, жесткие. «На тебя никто не злится», – попробовал он сказать сам себе, но его все равно мутило от страха. Вот потому-то он и не спал, когда в окно на другом конце комнаты постучали: тук-тук-тук. В стекло, купленное на деньги, которые мама посылала домой. И тогда он поднял голову и посмотрел.

Наутро он сказал маме, что ему приснился кошмар. Так он с тех пор и остался у него в памяти – как кошмар, дурной сон. И ненависть к маленькому домику, который он никогда больше не видел.

Зато сейчас охотник вспомнил все. Той ночью он видел дьявола, который пришел, чтобы забрать его маму и бабушку себе – за грех гнева. Он тогда задушил крик прямо в горле, потому что если он закричит, мама с бабушкой проснутся, прибегут, и тогда дьявол их увидит. А вот если он его заберет вместо них, они будут спасены.

А увидел он – до того как закрыть глаза и ждать смерти – белое лицо с высоким плоским лбом, серыми дисками глаз и безгубым ртом, и тонкие белые пальцы, прижатые к стеклу. Это была она – или кто-то из ее племени: пришла от источника в поисках приношений.

– Это неправда, – прошипела она, подаваясь вперед. – Никто из наших не скажет, что мы пожираем и уничтожаем. Это ложь смертных – чтобы нас боялись, чтобы прогнать нас прочь!

Он и правда боялся ее. Нет, он легко мог бы переломать эти тоненькие, как ёршики для трубок, ручки, но это не спасло бы его от ее гнева, который и так уже закипал в комнате, как пыльная буря, способная соскоблить краску с машины.

Она должна, просто обязана ошибаться. Если нет, то три года… целых три года у него не было выбора. Или все-таки был? Сотни созданий, которые могли бы – должны были! – жить вечно… если бы не он.

– Свои… ваши же хотят, чтобы вы держались подальше, – чуть ли не выплюнул он. – Ты все еще не понимаешь, правда? Они послали меня убить тебя.

Он думал, что она уже давно не шевелится, но теперь она просто превратилась в утес из белого камня. Он не мог отвести взгляда от ее широченных, во все лицо глаз. Потом где-то под ними раскрылся рот и из него вышел звук, сначала совсем тихий, так что он даже не сразу узнал смех.

– Так ты прогонишь нас или убьешь? Ты опоздал. Ягуары уже перешли через Рио Гранде на север. Дикая магия теперь здесь. Мы восстановим равновесие, несмотря на ваших глупых inmigrantes. И когда все мы снова войдем в силу, они поймут, как слабы в одиночестве.

Тут она задвигалась. Он подумал, что она просто встает, одним длинным, гладким движением, но голова ее все поднималась и поднималась, руки съежились и пропали, ноги изогнулись, свернулись кольцом. Он глядел в ее новое лицо, более длинное, плоское, заостренное – змеиное. Развевающиеся волосы превратились в куст тонких, как волосок, игл, а из него поднялась пара белых рогов о многих отростках.

Их концы царапнули потолок над головой. Облако крошечных железных иголок заполнило воздух между ними. «Когда я успел выстрелить?» – подумал он.

Но она уже была у него за спиной. Грудь опоясало тяжестью. Он опустил голову и увидел ее кожу: серебристо-белые чешуйки сверкали в проникающем с улицы свете. Тяжесть сжала ребра, легкие; она обвилась вкруг него, давя, раздавливая, сокрушая.

Хизме узнает, когда он перестанет дышать. То есть, когда уже будет слишком поздно. Комната вся сияла маленькими звездочками. Она была так сильна, что нет смысла бороться; даже крикнуть не выйдет, потому что дышать нечем. А ему так хотелось закричать.

Потом комната стала черной и очень, очень далекой. Безгубый рот мазнул ему по лбу и голос прошептал:

– Duermes, hijo, y despiertas a un mundo mas mejór[100].

Следующий мир, говорят, лучше этого. Он надеялся, что это и вправду так. Он надеялся, что идет именно туда.

Он лежал с закрытыми глазами и производил инвентаризацию. Ребра болели, но лежал он на чем-то мягком. Раз болит, значит, еще не умер. Мягкое – стало быть, он уже не валяется на полу в том мокром офисе в ювелирном квартале в ожидании помощи.

Он прислушался: имена… Нет, ничего. У себя в голове он был совершенно один.

Дальше он открыл глаза. Свет был низкий, зеленоватый и какой-то подводный. И шел со всех сторон сразу. Выходит, он снова у них в руках.

В ногах того, на чем он там лежал, молодой парень поднял глаза от листа бумаги. Волосы каштановые, круглые хипстерские очки в черепаховой оправе, оксфордская, снизу доверху застегнутая рубашка, дальше кашемировый свитер, дальше чрезвычайно успокоительный белый халат. На секунду ему даже показалось, что он ошибся, и это больница, а перед ним – врач.

– Привет, – сказал парень. – Как мы себя чувствуем?

«Ну, давайте уже, легкие, дышать кто будет?»

– Паршиво, – голос звучал так, будто горло ему набили грязью.

Белый втянул воздух между зубов – звук, означающий симпатию.

– Да уж, видать, ты крупненького словил.

Просто необычайно человекообразный субъект, в том смысле, что практически совершенно обычный. Только линзы в очках совсем не искажали глаз, потому что им, ясное дело, никакие диоптрии не нужны. В жизни не видел, чтобы кто-то из них так старался сойти за нормального. Есть какая-то причина, что он сейчас здесь? Они что, пытаются усыпить бдительность, заставить его расслабиться?

– На самом деле, – ответил он, – это был ребенок, который вдруг превратился в вот такенного удава.

– Ого. Тебе раньше оборотни не попадались?

Фуфло, а не вопрос. Этот парень уж точно знает всю его историю и все выполненные заказы. Правда ставить ему это на вид нет никакого смысла.

– Угу.

Воцарилась тишина. Что ему теперь, продолжать исповедоваться? Может, это какая-нибудь посттравматическая антистрессовая терапия – тогда с чего они решили, что ему это надо? Или еще того хуже – вдруг они ждут извинений за то, что он все испортил, дал ей уйти?

Парень пожал плечами, снова сверился с бумагой.

– С вами скоро все будет в полном порядке. Вы сделали реально хорошую работу.

Так, осторожно.

– Всякая работа хороша, когда ушел на своих двоих.

– Если честно, мы не были в этом уверены. Этот «ребеночек» так исказил поле, что порвал вашу связь с нами. Насколько сейчас можно судить, на рассеяние ушло почти тридцать минут, после того как вы… решили проблему. До тех пор мы думали, что с вами все кончено. Ваши ассистенты просто пошли вразнос.

Ассистенты – это имена. Интересно, как выглядит «разнос» в исполнении Хизме, Библио и Магеллана, или как их там зовут, когда они не у него в голове. Он ни разу не уловил ни от кого из них и тени эмоции.

Он уставился на парня, симпатичного, как доктор из какого-нибудь сериала, и вдруг принялся хохотать, хотя от этого у него заболели ребра. Встречал ли он раньше оборотней? Ха, да кто из них НЕ оборотень? Как бы они это ни делали, они все равно выглядят так, как ты хочешь – или как тебе нужно. Кроме тех, гнутых и странных, которым нельзя в эту Землю Надежд.

– Я не был уверен, что убил ее.

Парень вздрогнул и поморщился. «Убил» – кажется, не слишком приятное слово для бессмертных.

– Место было полностью зачищено. Очень впечатляюще. Уверяю вас, я не единственный, кто так думает.

– Очень мило.

Никогда до сих пор он не знал провалов. Он не представлял, какое наказание ожидало его в противном случае, и на мгновение почувствовал себя пуленепробиваемым.

– Я… поговорил с ней, прежде чем сделать это.

Изумление и страх на юном лице.

– Ради Зеленой Земли, вы, что, спятили?! Вас должны были предупредить! Это строго запрещено.

– Она сказала, что ее племя – ваше племя – не истощает местных ресурсов. Во всяком случае, так должно быть. Она предположила, вы просто забыли, как себя вести.

Сериальная красота сменилась отвращением.

– А чего еще от них ожидать! Это просто темные, невежественные древожители. Они понятия не имеют, как сложен современный мир. Вы и сами прекрасно понимаете, что они собой представляют.

Он вообще-то не понимал. Ему полагалось убивать их, а не знакомиться.

– Ее народ был здесь первым, – сказал он как можно мягче.

Молодой человек нахмурился, смутился.

– Какое это имеет отношение к делу? – он покачал головой. – Не волнуйтесь, мы все здесь в курсе. И мы знаем, что делаем. Вы и представить себе не можете, каково это будет, если мы снимем защиты.

Картинки поплыли у него в голове – откуда? Ягуары, мерцая золотом и чернью, скользили сквозь изумрудную листву; птицы в лазурно-алом оперенье пели сладостными чистыми детскими голосами; люди – мужчины и женщины – сидели рядом с рогатыми змеями и какими-то койотоголовыми созданиями, деля пищу и сказки, на фоне изобильного и прекрасного пейзажа; юный парень в белом костюме и с саксофоном играл джем с пианисткой в корейском квартале, а между столиками грациозно ступал олень…

– С вами все скоро будет хорошо, – повторил тот, в белом халате. – Поспите как следует. Когда проснетесь, вы уже будете дома. Думаю, вы заслужили недельку-другую отпуска – съездите в Вегас или еще куда-нибудь. В общем, устройте себе праздник.

«Поспать» – это не предложение, понятное дело. Парень повелительно опустил ладонь, и зеленоватый свет померк. Магия потянула за веки, запустила пальцы в мозг. Молодой человек улыбнулся, отворотил лицо и пропал.

«Отпуск? Хороший план. Только не в Вегас, нет».

Он проснется у себя в квартире, встанет, соберет… Что? О, совсем немного вещей. И поедет на юг. Мимо пограничных городков и maquiladoras[101], мимо гигантских коммерческих полей с хлопком и помидорами, ароматизированных химикатами и орошаемых из бетонных каналов.

Интересно, сумеют ли они его выследить – если, конечно, им вообще будет дело до сбежавшего слуги. Их мир полон отчаявшихся и таких многообещающих смертных. Он лишится имен, чувств, быстрого хода, зато будет путешествовать налегке. Все это ему больше не понадобится.

Рано или поздно он доберется до диких мест – каменистых, зеленых, пустынных, лесных, прибрежных. Где живут невежественные, суеверные крестьяне. Там-то он и останется. Будет печь лепешки на горячем плоском камне и выращивать сахарный тростник и табак.

Может, никто к нему и не придет. Может, он даже не поймет, есть ли там вообще что-нибудь. Но все равно будет рассказывать истории – просто на всякий случай. О том, как пробраться мимо людей вроде него в тот край, где магия умирает, потому что не может течь свободно, как вода.

Потом он двинется дальше и начнет все сначала. Ничто не вернет тех, кого ему удалось остановить… но он, по крайней мере, попытается сделать так, чтобы их место заняли другие.

«Спи, дитя, – сказала она, – и просыпайся в лучшем мире». Он тогда подумал, она имеет в виду смертный сон, но если бы она и правда хотела его убить, разве он не был бы сейчас мертв? Он расслабился в зеленой тьме утешительной магии. Когда он проснется, мир кругом будет прежний, старый. Но в одно прекрасное утро – для кого-нибудь, когда-нибудь – он уже станет другим.

Первый роман Эммы Булл, War for the Oaks, – это современная фэнтези про рок-музыкантшу, ввязавшуюся в гражданскую войну между Высокими дворами фэйри. Так что можно считать, она уже давно и успешно шпионит за ними.

Ее третий роман, Bone Dance, стал финалистом премий «Хьюго» и «Небьюла» и Всемирной премии фэнтези, а Finder, роман из серии «Город на границе», был переиздан для юной взрослой аудитории летом 2003 года. К тому времени, как вы прочтете этот рассказ, она уже закончит Territory – историческую фэнтези, чье действие происходит в Тумстоуне, штат Аризона, а магия вмешивается в события вокруг знаменитой перестрелки у кораля «О-Кей».

Последняя группа Эммы, «Флэш Герлс», выпустила третий альбом, Play Each Morning, Wild Queen на лейбле «Фабьюлос Рекордс».

Вебсайт Эммы – www.qwertyranch.com. Там вы найдете информацию еще и об ее муже, Уилле Шэттерли, а, возможно, даже и фотографии их кошки.

От автора

В мексиканской пустыне Сонора племена яки и майо говорят, что рогатые змеи живут в горных источниках и хранят их от пересыхания. Люди оставляют у воды приношения и молят змей о богатом урожае.

Если бы я все еще жила в Миннеаполисе, штат Миннесота, этой истории никогда бы со мной не случилось. К счастью, в 1996 году я перебралась в Лос-Анджелес, а теперь живу в южной Аризоне, которая, если судить по сюжету, – то еще местечко. Когда-нибудь, возможно, не останется уже никого из тех, о ком в ней говорится.

Эмма Булл

Как найти фэйри

[102]

Присмотрись внимательно к кошке,

если взгляд ее станет странным,

как будто она глядит

сквозь тебя – на что-то там, за спиной.

Присмотрись и к собаке,

когда она нюхает воздух

и лает на что-то такое, чего ты не видишь.

Разыщи укромную рощу из старых буков…

впрочем, хватит и одного.

Встань под буком и слушай:

то ли ветер шуршит листвой,

то ли шепчутся эльфы.

Искупайся при лунном свете:

там, где гладкой кожи воды

касается лунный луч,

иногда проплывают никсы.

Выйди к морю и встань, погляди на отлив

на рассвете иль на закате.

Заметь, как на мокром песке

отпечатались краски неба:

цвет лиловый и цвет коралла.

Понемногу свет разгорится или сменится тьмою,

и песок станет прежнего цвета.

Точно так же волшебный мир

омывает волной прилива

мир людей – а затем отступает.

Нет-нет да сверкнет ракушка.

Забери ракушку с собой.

В свете дня она потускнеет?

Не беда. Возьми ее в руки

смочи своею слюною,

и она заблестит опять:

это знак волшебства в тебе,

что волною встает навстречу

тьме и сполохам мира.

Нэн Фрай – доцент отделения теоретических исследований в вашингтонском Колледже искусств и дизайна Коркорана. Она выпустила два сборника стихотворений: Say What I Am Called (сборник загадок в переводе с древнеанглийского) и Relearning the Dark. В рамках программы «Поэзия в движении» Общество американских поэтов поместило одно из ее стихотворений на постерах транспортных систем Вашингтона и Балтимора (Мэриленд). Кроме того, стихи Нэн вошли в несколько антологий, среди которых – Poetry in Motion: From Coast to Coast и Opening a Door: Reading Poetry in the Middle School Classroom.

От автора

Как заметил Роберт Фрост, одно стихотворение может говорить о нескольких вещах сразу. Когда я сочиняла «Как найти фэйри», я думала о тех проблесках магии, которые мы можем ощутить в своей обычной, повседневной жизни; о том, как эти проблески могут преобразить нашу точку зрения на действительность; о том, как они мимолетны; и, наконец, о том, как они приходят одновременно и изнутри нас, и в ответ на то, что происходит снаружи, во внешнем мире.

Нэн Фрай

Дополнительная литература: книги о фэйри

Романы

Gael Baudino. Strands of Starlight

Franny Billingsley. The Folk Keeper

Francesca Lia Block. I Was a Teenage Fairy

Herbie Brennan. The Faerie Wars

Patricia Brigg. The Hob’s Bargain

Emma Bull. War for the Oaks

Lucy Chin. The Fairy of Ku-che

Marian Cockrell. Shadow Castle

Lisa Goldstein. Strange Devices of the Sun and Moon

Hiromi Goto. The Kappa Child

Pamela Dean. Tam Lin

Charles de Lint. The Wild Wood

Diane Duane. Stealing the Elf-king’s Roses

Dahlov Ipcar. A Dark Horn Blowing

Raymond Feist. Faerie Tale

Sara A. Hoyt. Ill Met by Moonlight

Linda Haldeman. The Last Born of Elvinwood

Rebecca Lickiss. Eccentric Circles

R. A. MacAvoy. The Grey Horse

Geraldine McCaughrean. The Stones are Hatching

Eloise McGraw. The Moorchild

Patricia A. McKillip. Something Rich and Strange

Patricia A. McKillip. Winter Rose

Dennis McKiernan. Once Upon a Winter’s Night

Juliet Marillier. Daughter of the Forest

Pat O’Shea. The Hounds of the Mόrrigan

Elizabeth Marie Pope. The Perilous Gard

Kristine Kathryn Rusch. The Sacrifice: The First Book of the Fey

Midori Snyder. Hannah’s Garden

Nancy Springer. I Am Morgan le Fay

Midori Snyder. The Flight of Michael McBride

Steve Szilagyi. Photographing Fairies

Patricia Wrede. Snow White, Rose Red

Пол Андерсон. «Буря в летнюю ночь»

Пол Андерсон. «Сломанный меч»

Холли Блэк. «Зачарованная»

Нил Гейман. «Звездная пыль»

Эдвард Дансейни. «Дочь короля Эльфландии»

Сесилия Дарт-Торнтон. «Заклятие немоты»

Грэм Джойс. «Зубная фея»

Диана Уинн Джонс. «Рыцарь на золотом коне»

Кидж Джонсон. «Женщина-лиса»

Эллен Кашнер. «Томас-Рифмач»

Джон Краули. «Маленький, большой, или Парламент фэйри»

Чарльз де Линт. «Джеки Роуван»[103]

Чарльз де Линт. «Маленькая страна»

Робин Маккинли. «Проклятие феи»

Тэд Уильямс. «Война цветов»

Кэролайн Дж. Черри. «Древо снов»[104]

Майкл Шейбон. «Саммерленд, или Летомир»

Сборники рассказов

Sylvia Townsend Warner. Kingdoms of Elfin

Terri Windling and Delia Sherman (editors). The Essential Bordertown: A Traveller’s Guide to the Edge of Faerie

Jane Yolen. The Faery Flag

Фольклор

Katharine Briggs. The Vanishing People: Fairy Lore and Legend (и все остальные книги Бриггз о фэйри)

Maureen Duffy. The Erotic World of Faery

W. Y. Evans-Wentz. The Fairy Faith in Celtic Countries

Thomas Keightley. Fairy Mythology (также издавалась под названием The World Guide to Fairies, Gnomes, and Little People)

Diane Purkiss. At the Bottom of the Garden: A Dark History of Fairies, Hobgoblins, Nymphs, and Other Troublesome Things

Wirt Sikes. British Goblins: Welsh Folk-Lore, Fairy Mythology, Legends and Traditions

Carole G. Silver. Strange and Secret Peoples: Fairies and Victorian Consciousness

William Butler Yeats. Irish Fairy and Folk Tales

Три полезных справочных руководства

Katharine Briggs. The Encyclopedia of Faeries (в основном британский фольклор)

Pierre Dubois. The Great Encyclopedia of Faeries (в основном французский фольклор)

Anna Franklin. The Illustrated Encyclopedia of Faeries (фольклорные представления о фэйри в разных странах)

Примечание

Почти все художественные книги из этого перечня – современные, то есть, грубо говоря, изданные за последние двадцать пять лет. Исключение составляет роман Дансейни «Дочь короля Эльфландии», который попросту слишком хорош, чтобы оставить его за бортом. Недавно он был переиздан с предисловием Нила Геймана. Литература по фольклору охватывает более длинный период – от XIX века до наших дней. Не исключено, что старые книги вам придется поискать в библиотеке или в букинистических магазинах.

Т. В.

О составителях

Эллен Датлоу – редактор раздела научно-фантастической литературы на SCIFI.COM – вебсайте американского телеканала «Сай-фай чэнл». На протяжении семнадцати лет она работала редактором научно-фантастического журнала «ОМНИ» и публиковала работы самых разных авторов, от Уильяма Гибсона, Брюса Стерлинга, Люциуса Шепарда и Пэт Кэдиган до Джойс Кэрол Оутс, Джонатана Кэррола и Патриции Хайсмит.

В сотрудничестве с Терри Виндлинг она составила шесть антологий волшебных сказок для взрослых (Snow White, Blood Red и другие), две антологии волшебных сказок для детей A Wolf at the Door и Swan Sister, а также антологию «Зеленый рыцарь: Легенды зачарованного леса». Вместе с Терри Виндлинг, а позднее – с Келли Линк и Гэвином Дж. Грантом на протяжении семнадцати лет Эллен редактировала часть «ужасов» из «Лучших фэнтези и страхов года». Кроме того, вместе с Терри она составила антологию эротической фэнтези Sirens and other Daemon Lovers.

Под ее редакцией вышли две «вампирские» антологии с Blood is Not Enough и A Whisper of Blood), две антологии научно-фантастических рассказов, затрагивающих проблемы гендера (Alien Sex и Off Limits), Little Deaths (эротические ужасы), Lethal Kisses (рассказы о мести и возмездии), «Финт хвостом» (рассказы о кошках в жанре ужасов), Vanishing Acts (антология рассказов на тему вымирающих видов) и The Dark (рассказы о привидениях).

Датлоу удостоилась премии Брэма Стокера, премии «Хьюго» и шесть раз – Всемирной премии фэнтези.

Кроме того, она работает редактором-консультантом в издательстве «Тор Букс». Живет Эллен в Нью-Йорке. Ее вебсайт: www.datlow.com.

Терри Виндлинг – редактор, писательница, художница и страстная поклонница мифологических искусств. Она шесть раз становилась лауреатом Всемирной премии фэнтези и получила Мифопоэтическую премию за роман The Wood Wife.

Терри изучала мифологию и фольклор много лет, и особенно ей по душе – сказки о волшебном народе. Она удостоилась чести редактировать артбук Брайана Фрауда Good Faeries, Bad Faeries и написала множество статей о фэйри и на другие мифологические темы. Кроме того, Терри выпустила три детских книги о фэйри с иллюстрациями Венди Фрауд (A Midsummer Night’s Faery Tale, The Winter Child и The Faeries of Spring Cottage) и еще две книги для юных читателей – The Raven Queen (в соавторстве с Эллен Стейбер) и The Changeling.

За последние два десятка лет она составила более двадцати пяти антологий в сотрудничестве с Эллен Датлоу и еще несколько – самостоятельно (в том числе одну под названием Faery). С 1985 года Терри работает консультантом по фэнтези в издательстве «Тор Букс» и редактирует серию романов «Волшебные сказки» (Fairy Tales) и серию городского фэнтези «Пограничье» (Borderland).

Ее картины, основанные на фольклорных темах и феминистической идеологии, выставлялись в различных музеях и галереях США, Англии и Франции. Часть времени Терри живет в сельском доме XVII века в Девоне (Англия), а часть – в Тусоне (Аризона), городе-оазисе посреди пустыни Сонора.

Дополнительную информацию о Терри Виндлинг можно найти на вебсайте основанного ею онлайн-журнала мифологических искусств: www.endicott-studio.com.

Примечания

1

Preface copyright © Ellen Datlow and Terri Windling, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

2

“Introduction: The Faeries” copyright © Terri Windling, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

3

Из книги Роберта Керка «Тайное содружество эльфов, фавнов и фей» (1691). – Здесь и далее примечания автора, если не указано иное.

4

Спиритуализмом называлась практика общения с душами умерших и со сверхъестественными существами при помощи «медиумов-спиритов». Начало этому движению положили три американские девочки, сестры Фокс: в 1848 году они заявили, что могут общаться с душами мертвых, якобы отвечающими на их вопросы стуками по крышке стола. Вскоре «столоверчение» вошло в моду и в Англии, распространившись во всех слоях общества вплоть до королевского двора. Организации спиритуалистов проводили лекционные туры, открывали читальные залы и выпускали собственные газеты, а популярные медиумы обзаводились целыми толпами поклонников.

5

Теософия – спиритуалистское и философское движение, основанное мадам Блаватской в конце XIX в. Многие выдающиеся теософы верили в фэйри.

6

В индуизме дэвами называются божественные существа; теософы заимствовали это понятие, истолковав дэвов как сияющих небесных существ, которые стоят на ступень ниже ангелов и могут быть как добрыми, так и злыми или нейтральными. – Примеч. перев.

7

Из книги Чарльза У. Ледбитера «Скрытая сторона вещей» (1913).

8

Цит. по книге Артура Конана Дойла «Пришествие фей» (1922).

9

Из статьи «Заметки о духах природы», опубликованной в журнале «Оккалт Ревью» (1911).

10

Из книги Кэтрин Бриггс «Исчезающий народ: предания и легенды о фэйри» (1978).

11

Пер. И. Кашкина и О. Румера. – Примеч. перев.

12

У. Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт I, сцена 4, пер. Б. Пастернака. – Примеч. перев.

13

Цитата из стихотворения Дж. Мильтона «Свет». – Примеч. перев.

14

Художник и поэт Уильям Блейк не сомневался в существовании эльфов и утверждал, что однажды стал свидетелем эльфийских похорон.

15

Производные опиума, такие как лауданум (прозванный «аспирином XIX века»), в Англии времен королевы Виктории продавались без рецепта врача и были популярными средствами от бессонницы, головной боли и «женских неприятностей». Быть может, это вовсе не случайность, что повальное увлечение фэйри и спиритуализмом пришлось на тот же период, что и массовое бытовое употребление опиума.

16

Джек Зайпс, «Викторианские волшебные сказки».

17

Сэр Артур Конан Дойл был сыном художника Чарльза Дойла, который, подобно Ричарду Дадду, рисовал фэйри и был помещен в психиатрическую лечебницу. Образы для своих картин он черпал из личных видений. Еще один художник, рисовавший фэйри, Ричард Дойл, был, по воспоминаниям современников, человеком трезвомыслящим и приятным в обхождении. Артуру Конану Дойлу он приходился дядей.

18

Из статьи Элисон Лурье «Осторожно, эльфы!», впервые опубликованной в «Нью-Йорк ревью оф букс», а затем вошедшей в превосходный сборник эссе «Только не говорите взрослым! (За что дети любят свои любимые книги)».

19

Некоторые утверждают, будто в Северной Америке никаких фэйри нет, но это совершенная чушь. Северная Америка – это плавильный котел всевозможных историй о фэйри, завезенных иммигрантами из разных стран, пересаженных на новую почву и принесших обильные плоды, в чем-то знакомые и привычные, а в чем-то неожиданные и странные. И в тот же котел угодили легенды североамериканских индейцев, среди которых встречаются сказки о маленьком волшебном народце, обитающем под холмами или в дремучих лесах. Эти существа бывают и добрыми, и злыми, и порой они совсем не прочь подшутить над людьми. Одним словом, это все те же самые фэйри, хотя их и называют по-другому.

20

На русском языке эта сказочная повесть выходила под названием «Рыцарь на золотом коне». – Примеч. перев.

21

“The Boys of Goose Hill” by Charles de Lint first appeared in Hedgework and Guessery, Pulphouse Publishing 1991. Copyright © Charles de Lint, 1991. Reprinted by permission of the author.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

22

Здесь и далее – все данные об авторах и их произведениях актуальны для 2004 года – года публикации антологии на языке оригинала. Для удобства русского читателя в биобиблиографических справках произведения, переведенные на русский язык, приводятся в версии официально опубликованного перевода, все прочие – на языке оригинала. – Примеч. ред.

23

“CATNYP” copyright © Delia Sherman, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

Общепринятое сокращение для каталога Нью-Йоркской публичной библиотеки. – Здесь и далее Примеч. перев.

24

Селки – тюлень-оборотень шотландского фольклора. – Примеч. перев.

25

Первое (лат.).

26

Второе (лат.).

27

Пука – злой дух ирландского фольклора.

28

На самом деле т. н. «Келмскоттский Чосер» представляет собой не только «Кентерберийские рассказы», но однотомное собрание сочинений автора, проиллюстрированное Эдвардом Бёрн-Джорджем. Название том получил по новаторской книгопечатне «Келмскотт-пресс», принадлежащей Уильяму Моррису, где и был выпущен в 1896 г. ограниченным тиражом 425 экз. – Примеч. ред.

29

“Elvenbrood” copyright © Tanith Lee, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

30

Другое название – «Книга Страшного суда» – свод материалов первой в средневековой Европе поземельной переписи населения, проведенной в Англии по приказу Вильгельма Завоевателя в 1085–1086 гг. – Примеч. ред.

31

Танит Ли скончалась 24 мая 2015 г. – Примеч. ред.

32

“Your Garnet Eyes” copyright © Katherine Vaz, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

33

Ма-де-санту (порт. Mãe-de-santo) – женщина-священник в афро-бразильских религиях. – Примеч. ред.

34

Церковь Носса Сеньора ду Кармо (порт. Igreja Nossa Senhora do Carmo – церковь Богоматери Горы Кармель) – католический храм в муниципалитете Белу-Оризонти на юго-востоке Бразилии. Название церкви восходит к эпитету Девы Марии, как покровительницы Ордена кармелитов. – Примеч. ред.

35

Баия – штат Бразилии, расположенный в северо-восточной части страны, на атлантическом побережье. – Примеч. ред.

36

Пай-де-санту (порт. Pais de santo) – мужчина-священник в афро-бразильских религиях. – Примеч. ред.

37

“Tengu Mountain” copyright © Gregory Frost, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

38

Токин – небольшая черная кожаная коробочка в форме полусферы, традиционно носящаяся на лбу японскими монахами-отшельниками в качестве отличительного знака; также использовалась как чашка для питья. В иудаизме аналогом токина является тфилин. – Примеч. ред.

39

Сюго (шуго) – в средневековой Японии титул, наиболее близкий к военному губернатору. Сюго назначались сёгунами для надзора над одной или несколькими провинциями. В конце XV в. сменились даймё. – Примеч. ред.

40

Тануки – традиционные для японской мифологии звери оборотни, обычно изображаемые в виде енотов или енотовидных собак. – Примеч. ред.

41

Юката (яп. «одежда для ванны») – традиционная японская одежда – легкое летнее кимоно без подкладки и с широкими рукавами. Носится как мужчинами, так и женщинами. – Примеч. ред.

42

Хаори – японский жакет прямого кроя без пуговиц, ниже бедра, но выше колена, надеваемый поверх кимоно или со штанами-хакама. В описываемый период носились исключительно мужчинами. – Примеч. ред.

43

“The Faery Handbag” copyright © Kelly Link, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

44

На русском языке эта сказочная повесть выходила под названием «Рыцарь на золотом коне». – Примеч. перев.

45

“The Price of Glamour” copyright © Steve Berman, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

46

“The Night Market” copyright © Holly Black, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

47

Ламбаног – филиппинская кокосовая водка. – Примеч. ред.

48

Паксив на пата – классическое блюдо филиппинской кухни, свиные рульки, тушенные в винном уксусе и соевом соусе. – Примеч. ред.

49

Здесь – подношение. – Примеч. ред.

50

Новенна или девятина – в католичестве практика чтения определенных молитв на протяжении девяти дней подряд. – Примеч. ред.

51

В сельских районах Филиппин – народный целитель, знахарь. Слово произошло от исп. herbolario – «травник». – Примеч. ред.

52

Мананамбаль – филиппинский знахарь-колдун, использующий в своей практике сочетание традиционных языческих верований и католичества. Также может заниматься злой магией, включающей в себя проклятия, нанесение жертве дистанционного вреда различной степени тяжести (вплоть до летального исхода), насылание на нее духов и проч. – Примеч. ред.

53

Яйцо со сформировавшимся зародышем, деликатес.

54

Аплас – в народной медицине мазь, крем или бальзам для втирания в кожу; обладает успокаивающим или целебным эффектом. – Примеч. ред.

55

“Never Never” copyright © Bruce Glassco, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

56

«Случай, хвост, молот и клещи» – выражение, взятое из популярной морской баллады «Шарли-йо, или Песий друг». Вся фраза целиком звучит так: «Случай, хвост, молот и клещи! С тех пор, как мы бороздим моря, я воевал против каждого случая – и я победил, ура!».

57

“Screaming for Faeries” copyright © Ellen Steiber, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

58

«12 шагов» – созданная в США универсальная программа для лечения всех видов зависимости: алкогольной, наркотической, табачной, зависимости от лекарственных препаратов, пищевой и т. д. – Примеч. ред.

59

Cherry (англ.) – вишня.

60

Изобретенные американским скульптором Александром Колдером кинетические скульптуры, которые приводятся в движение электричеством или ветром. – Примеч. ред.

61

Национальный парк в Калифорнии, на западных склонах хребта Сьерра-Невада. – Примеч. ред.

62

“Immersed in Matter” copyright © Nina Kiriki Hoffman, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

63

“Undine” copyright © Patricia A. McKillip, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

64

“The Oakthing” copyright © Gregory Maguire, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

65

Имеются в виду часы швейцарской компании Angelus, основанной в 1891 г. и славившейся прогрессивными разработками механизмов. – Примеч. ред.

66

До свиданья (франц.).

67

До завтра (франц.).

68

Невероятно (франц.).

69

Боши – презрительное прозвище немцев во Франции. Наибольшее распространение получило среди военных во время Первой мировой войны, а потом, благодаря бывшим фронтовикам, закрепилось и в гражданской речи. – Примеч. ред.

70

Дорогуша (франц.).

71

Дура! (франц.)

72

Добрый день (нем.).

73

“Foxwife” copyright © Hiromi Goto, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

74

Обятян (яп.) – тетушка. – Примеч. ред.

75

“The Dream Eaters” copyright © A. M. Dellamonica, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

76

Индейские языки североамериканского и канадского региона.

77

“The Faery Reel” copyright © Neil Gaiman, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

78

“The Shooter at the Heartrock Waterhole” copyright © Bill Congreve, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

79

Налларбор – равнина в Австралии, к северу от Большого Австралийского залива, самый большой в мире единый монолит известняка. Название буквально переводится с латыни как «нет деревьев» (nulla arbor). – Примеч. ред.

80

“The Annals of Eelin-Ok” copyright © Jeffrey Ford, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

81

“De la Tierra” copyright © Emma Bull, 2004.

Осипов И. Г., перевод с англ., © 2018.

От земли (исп.).

82

Что-нибудь еще? (исп.)

83

Ничего. Спасибо (исп.).

84

Ничего (исп.).

85

Не забивай себе голову, сынок (исп.).

86

Ничего и еще раз ничего (исп.).

87

Добро пожаловать (исп.).

88

Сынок (исп.).

89

Спасибо святому Михаилу (исп.).

90

Ты – смертный (исп.).

91

Бабушка (исп.).

92

Что? (исп.)

93

Да, да (исп.).

94

Крестьяне, фермеры (исп.).

95

Тамал – мексиканское блюдо из мяса, кукурузы и пряностей, готовится на пару́.

96

Пёс (исп.).

97

Девочка (исп.).

98

Иисусе Христе (исп.).

99

Иммигранты (исп.).

100

Спи, сынок, и просыпайся в лучшем мире (исп.).

101

Мексиканские уборочные комбинаты, работающие на экспорт.

102

“How to Find Faery” copyright © Nan Fry, 2004.

Блейз А. И., перевод с англ., © 2018.

103

Дилогия, в которую входят романы «Джек, победитель великанов» и «Отведай лунного света». – Примеч. ред.

104

Изданная под общим названием дилогия «Эльфийский камень сна» и «Древо мечей и камней». – Примеч. ред.

Content

Сказки сумеречного мира
(сост. Эллен Датлоу и Терри Виндлинг)

Предисловие

Введение: Волшебный народ

Мальчишки с Гусиного холма

Катнип

Эльфийское племя

Твои глаза-гранаты

Гора Тэнгу

Волшебная сумочка

Цена гламора

Ночной базар

Никогда-никогда

Где же вы, фэйри?

До самой сути

Ундина

Дубовик

Лисица

Пожиратели снов

Пляска фэйри

Стрелок у источника

Хроники Илин-Ока

De la Tierra

Как найти фэйри

Дополнительная литература: книги о фэйри

О составителях

Примечания