Эдвард Резерфорд

Королевский лес. Роман об Англии

Edward Rutherfurd

THE FOREST

Copyright © 2000 by Edward Rutherfurd

All rights reserved

© А. К. Смирнов, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга посвящена музею Нью-Фореста[1].

Вдохновение и восторг

Предисловие

«Королевский лес» – это роман. Семейства, чьи судьбы в нем прослеживаются, вымышлены, как и их роли в описанных исторических событиях. Однако я неизменно старался помещать своих героев среди реальных людей и встраивать эти истории в события, которые либо произошли, либо могли произойти.

Альбион-Хаус, Альбион-Парк и деревушка Оукли – плоды авторского воображения. Все прочие места существуют в действительности. За тысячу лет топонимика Нью-Фореста в основном осталась прежней; в случаях, когда она изменилась, я использовал современные названия. Таким же образом, хотя я старался избегать анахронизмов, мне приходилось порой употреблять современный термин там, где исторический мог лишь запутать читателя.

Семейство Альбион вымышлено, однако Кола Егерь существовал на самом деле, а вот кузины Аделы у Вальтера Тирелла не было. Фамилия Сигалл[2] – чистый вымысел; Тоттон и Фурзи образованы от названий деревень. В Южной Англии много мест, в название которых входит слово «пак»[3], и я произвел от него фамилию Пакл. Мартелл – это фамилия, присутствующая в средневековых записях и указывающая на рыцарское звание. «Грокл» – уничижительное слово, которым в Нью-Форесте называют невежественного чужака, и я образовал от него фамилию Гроклтон. И наконец, фамилия Прайд[4], хотя и широко распространена в Англии, была выбрана мной, исходя из ее этимологии, поскольку мне хотелось подчеркнуть чувство гордости и собственного достоинства, присущее старинным семьям Нью-Фореста. Описание Годвина Прайда, архетипичного простолюдина из Королевского леса, подсказано фотографией покойного мистера Фрэнка Китчера, но те же черты заметны и в портретах представителей многих известных семейств Нью-Фореста, включая Мэнсбриджей, Смитов, Страйдов и Перкиссов. Я подозреваю, что эти кланы уходят корнями в доримские времена.

Уместно привести несколько исторических справок.

КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ РУФУС[5]. Никто и никогда не узнает правды об убийстве Руфуса, но нам, вероятно, известно, где оно произошло. Я изучил доказательства почтенного историка из Нью-Фореста мистера Артура Ллойда, который считает, что убийство произошло не там, где установлен Камень Руфуса, а в Трухэме. Что касается роли семьи Перкисс, то я последовал за мистером Ллойдом и мистером Дэвидом Стэггом в предположении, что легенда о Перкиссе, вывезшем труп, сложилась позднее. Беседа Перкисса с королем Карлом – мой вымысел; деятельность этого старинного рода аттестуется ныне знаменитым продовольственным рынком в Брокенхерсте, без посещения которого никакое знакомство с Нью-Форестом не будет полным.

КОЛДОВСТВО. В воображении многих Королевский лес издавна связывается с колдовскими обрядами. Нам неоткуда узнать, какие формы они принимали. У меня нет ни личного опыта колдовства, ни желания его приобрести, но сейчас о викке, или ведьмовстве, написано столько, что я сложил о нем историю, которая, надеюсь, покажется правдоподобной. Я с интересом отмечаю, что многие ингредиенты того, что находилось в ведьминском котле, по своей сути – галлюциногены.

БИСТЕРНСКИЙ ДРАКОН. Я крайне признателен генерал-майору Дж. Х. Миллсу за разъяснения, чем был на самом деле этот дракон.

АЛИСА ЛАЙЛ. Этот знаменитый процесс хорошо описан. Для развития фабулы романа я позволил себе на этом этапе повествования смешать вымышленных Альбионов и Мартеллов с историческими фигурами Лайла и Пенраддока, но так, чтобы не погрешить против исторической правды. Исследования также выявили несоответствия в общепринятой версии этой легенды. В действительности Джон Лайл не выносил приговор полковнику Пенраддоку; кроме того, в легенде перепутаны две ветви Пенраддоков, проживавших в тех местах. Мне кажется, что чуть исправленная версия, предложенная в романе, намного ближе к исторической правде. Дочери Алисы Лайл существовали на самом деле, кроме Бетти, которую я выдумал.

ЧУДОДЕЙСТВЕННЫЕ ДУБЫ. Я благодарен мистеру Ричарду Ривзу за то, что он привлек мое внимание к существованию трех чудодейственных дубов.

ИСПАНСКИЙ КОРАБЛЬ С СОКРОВИЩАМИ. Похоже, насчет этого корабля нет никаких официальных документов, однако местные свидетельства убедительно подтверждают его существование. Связь между замками Херст и Лонгфорд не доказана, хотя лично я в нее верю.

БАТ. Читателей может заинтересовать тот факт, что история о краже кружев в Бате основана на подлинном обвинении, выдвинутом против тетушки Джейн Остин.

ЛОРД МОНТЕГЮ. Сцены с участием лорда Генри (первого лорда Монтегю из Бьюли) вымышлены, но, как указано в романе, его роль в спасении Нью-Фореста – сущая правда.

Камень Руфуса

Апрель 2000 года

Высоко над Сарумом пролетал небольшой самолет. Внизу, на обширных зеленых лужайках, застыл, как исполинский макет, величественный собор с устремленным в небеса острым шпилем. За пределами его территории мирно грелся на солнце средневековый город Солсбери. С утра прошел апрельский ливень, но сейчас небо расчистилось и обрело бледно-голубой цвет. Славный денек для маршрутной съемки, подумала Дотти Прайд. Не в первый раз она порадовалась, что работает на телевидении.

Можете думать про ее босса что хотите – а некоторые считали Джона Гроклтона скотом, – но он мастерски фрахтует самолеты. «Да он просто к тебе клеится», – заметил один оператор. Тут ничего не попишешь. Главное – сейчас она в «сессне», а утро отличное.

От Сарума долина Эйвона на двадцать миль тянулась через пышные зеленые луга прямо на юг, пока не достигала безмятежных вод гавани Крайстчерч. На западном берегу виднелись холмы Дорсета, на восточном раскинулось огромное графство Гемпшир с его древней столицей Винчестер и большим портом Саутгемптон. Дотти взглянула на карту. Между местом, где они находились, и морем на реке Эйвон было всего два ярмарочных городка. Фордингбридж, южнее на восемь миль, и Рингвуд, еще пятью милями дальше. В нескольких милях от Рингвуда она заметила местечко под названием Тиррелл-Форд.

Не достигнув Фордингбриджа, самолет взял курс на юго-восток. Они пролетели над низким холмом с дубовыми рощами.

И вот он под ними: огромный, блистательный, загадочный.

Нью-Форест.

Мысль сделать сюжет о Нью-Форесте принадлежала Гроклтону. Недавно там случились беспорядки: агрессивные митинги, местные занялись поджогами. Телекамеры доставили еще несколько месяцев назад.

Но Гроклтон загорелся другой новостной темой. Исторический сюрприз. Толика зрелищной древности.

– Осветим как минимум это, – решил он. – Но может выйти и что-нибудь покрупнее: целое кино с массой подробностей. Пошарься там, Дотти. Несколько дней. Это красивое место.

Дотти подумала, что он и правда к ней клеится.

Возможно, впрочем, на уме у босса было и что-то еще. Все выяснилось накануне.

– Тебя что-нибудь связывает с Нью-Форестом? – поинтересовался он.

– Ничего такого не припоминаю, – ответила она. – А что?

– Меня вот связывает. В прошлом веке моя семья там здорово выделялась. По-моему, в нашу честь назвали целый лес. – Он послал ей улыбку. – Может, тебе понравится работать там. Если удобно, конечно.

– Да, Джон, – покосилась она. – Там будет видно, я это учту.

Они пролетели над лесопосадками и бурыми вересковыми пустошами еще десять миль. Местность оказалась более голой и дикой, чем она ожидала, но в Линдхерсте, в центре Королевского леса, пейзаж изменился. Дубравы, зеленые поляны; открытые лужайки, где паслись крепкие нью-форестские пони; симпатичные домики с кирпичными или белеными стенами и крышей из соломы. Такой Нью-Форест она знала по почтовым открыткам. Они пролетели над старой дорогой, которая вела через центр Леса на юг. Внизу проплывали густые дубовые рощи. На поляне она успела приметить оленя. Они пролетели над деревней на огромной вырубке, и крошечные пони выглядели точками на открытых зеленых лужайках. Брокенхерст. Внизу появилась речушка с крутыми берегами, которая текла на юг через пышную долину. Везде Дотти видела милые домики с загонами и садами. Богато. На высоком пригорке с восточной, лесной стороны долины она заметила низкую и широкую приходскую церковь – очевидно, старинную. Болдрская церковь. Надо там побывать.

Спустя минуту они очутились над портом Лимингтона с его шумной пристанью. Справа, на границе каких-то болот, объявление на лодочном ангаре гласило: «Лодочная мастерская Сигалла».

В нескольких милях западнее находился Английский канал. Под ними – красивый участок пролива Солент, а дальше – зеленые склоны острова Уайт. По мере того как самолет летел на восток, Дотти оторвалась от карты и присмотрелась к береговой линии.

– Вон там, – удовлетворенно сказала она. – Должно быть, это он.

– Что? – спросил пилот.

– Трухэм.

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал. Но это дело поправимое.

– Желаете пролететь над Бьюли?

– Разумеется.

Это будут первые кадры. Далеко внизу дремало на солнышке очаровательное старое аббатство. Дальше, скрытый за деревьями, находился знаменитый автомобильный музей. Сделав круг, они вновь устремились на север к Линдхерсту.

Едва самолет миновал его и взял курс на северо-запад к Саруму, Дотти попросила пилота выполнить еще один круг. Всмотревшись вниз, она через несколько минут определила свою цель; ошибиться было невозможно.

Одинокий камень на краю лесной опушки. Невдалеке, на небольшой гравийной стоянке, была припаркована пара машин, и Дотти различила людей, стоявших перед маленьким памятником.

– Камень Руфуса, – сообщила Дотти.

– А-а! О нем-то я слышал, – отозвался пилот.

Из сотен тысяч туристов, ежегодно приезжающих в Нью-Форест, мало кто удерживался от посещения этого любопытного места. Камень обозначал то самое место, где, согласно девятисотлетнему преданию, нормандский король Вильгельм Руфус, прозванный Руфусом – Рыжим – за рыжие волосы, охотился на оленя и при загадочных обстоятельствах пал от стрелы. Наверное, это был самый прославленный в Южной Англии камень после Стоунхенджа.

– А не было ли там дерева? – спросил пилот. – Стрела отскочила и угодила в короля.

– Запросто. – Дотти увидела очередную машину, въезжавшую на парковку. – Только похоже, что он погиб вообще не здесь.

Охота

1099 год

Олениха встрепенулась, слегка задрожала, потом прислушалась.

Серо-черная весенняя ночь по-прежнему укрывала небо, как одеяло. Вдоль края леса сырой воздух отдавал торфянистым запахом вереска, смешанным с другим, от палой листвы, слабым и затхлым. Стояла тишь, как будто вся Британия застыла в предрассветном безмолвии, ожидая каких-то событий.

Затем вдруг во тьме запел жаворонок. Только он разглядел, как начал бледнеть горизонт.

Олениха недовольно повернула голову. Что-то приближалось.

Пакл шел через лес. Таиться было незачем. Когда он шуршал листьями или наступал на сучок, его можно было принять за барсука, кабана или другого обитателя леса.

Слева по темным туннелям, образованным ветвистыми дубами, промчался звук – пронзительный крик неясыти.

Пакл. Носил это имя его отец, дед или еще какой-нибудь дальний предок? Пак – одно из странных старых названий, которые загадочно появлялись на английской земле. Пак-Хилл: на южных берегах таких было несколько. Возможно, оттуда имя и пошло. Возможно, оно означало «маленький человек»: крошка Пак. Никто не знал наверняка. Но, получив это имя, клан ни разу не потрудился найти другое. Старый Пакл, юный Пакл, еще какой-то Пакл: всегда сохранялась некоторая неразбериха, кто есть кто. Когда слуги нового нормандского короля вышвырнули всю их семью из родной деревушки, они какое-то время скитались по Нью-Форесту и в результате разбили убогий лагерь возле ручья, который бежал к реке Эйвон на западной окраине леса, а недавно перебрались к другому ручью, на несколько миль южнее.

Пакл. Имя ему подходило: коренастый, узловатый, как дуб, широкие, чуть опущенные плечи. Пакл часто помогал углежогам. Его приходы и уходы оставались загадкой даже для лесных жителей. Порой, когда костер озарял его напоминающее дубовую кору лицо красноватым светом, Пакл смахивал на гоблина. И все-таки дети так и липли к нему, когда он ходил по деревушкам, где ставил ворота и плел изгороди, что выходило у него лучше всего прочего. Детям был по душе его спокойный нрав. Женщины обнаруживали, что их странно влечет некое внутреннее тепло, которое они улавливали в лесном человеке. В его стойбище у воды всегда висели голуби, на колышках были аккуратно растянуты шкурки зайцев и другой мелкой живности, а то еще попадались остатки форели, дерзнувшей пойти бурыми ручейками. Тем не менее животные почти не чурались его, явно принимая за своего.

Сейчас Пакл, шагающий сквозь тьму, в грубой кожаной куртке, надетой на голое тело, в прочных кожаных башмаках, походил на древнего человека.

Олениха, а точнее, лань осталась стоять, вскинув голову. Она немного отбилась от остальных, которые еще мирно щипали молодую весеннюю траву на опушке.

Хотя у оленей хорошее зрение и отменное обоняние, при всякой угрозе, особенно учуянной с подветренной стороны, они часто полагаются на слух. Олень способен уловить хруст ветки даже на огромном расстоянии. Олениха уже распознала, что шаги Пакла удаляются от нее.

В Королевском лесу водилось три вида оленей. Издревле принцами этого места были крупные благородные олени с красновато-бурыми шкурами. Кое-где обитали забавные косули – нежные мелкие создания чуть больше собаки. Однако недавно нормандские завоеватели завезли новый вид: стройную лань.

Оленихе было около двух лет. Шкура пятнистая, так как зимний багровый окрас менялся на маскировочный летний: светлый, кремово-коричневый с белыми пятнами. Как практически у каждой лани, у нее были белый крестец и черный хвост, но по какой-то странной прихоти природы шкура была чуть светлее обычного.

Но ее можно было идентифицировать и без учета этой особенности, поскольку у всех оленей отметины в тыльной части слегка различаются. У каждого есть кодовая метка, как отпечаток пальца у человека, только намного более заметная. Таким образом, эта лань была уже уникальна. Но природа добавила еще и более бледный окрас – возможно, людям на радость. Олениха была красивой самкой и в сезон осеннего гона должна была найти себе пару, если только ей не суждено было погибнуть от рук охотника.

Инстинкты призывали лань оставаться настороже. Она повернула голову влево, потом вправо, прислушиваясь к другим звукам. Затем напряженно уставилась вдаль. Темные деревья, окутанные мраком, казались призрачными тенями. Сломанная ветка с ободранной корой напоминала пару рожек, а небольшой ореховый куст – какое-то животное.

В лесу не все бывало тем, чем казалось. Прошли долгие секунды, прежде чем она, наконец успокоившись, опустила голову.

Небо на востоке посветлело. И окрестности огласились птичьими голосами. В вереске защебетал со своего насеста в утеснике чекан, в темноте похожий на желтый штырек. Звонкие трели славки разнеслись по лесу; затем в листве взахлеб залился песней черный дрозд. Где-то за ним дробно застучал дятел; через пару секунд нежно заворковала горлица. И дальше вступила кукушка, голос которой эхом разнесся по лесной опушке. Так каждый певец обозначал с приближением весенней брачной поры свое маленькое царство.

Но звонче всех высоко в небе над вересковой пустошью пел жаворонок, приветствуя первый луч восходящего солнца.

Лошади всхрапывали. Люди переминались с ноги на ногу. Собаки задыхались от нетерпения. Двор наполнился запахами конюшни и дыма от костров.

Пора было на охоту.

Адела наблюдала за ними. Собралось уже человек десять: охотники в зеленом с перьями на шляпах, несколько рыцарей и местных сквайров. Она умоляла взять ее, и кузен Вальтер ворчливо согласился лишь после напоминания: «Я хоть буду на виду. Ты же должен подыскать мне мужа».

Для молодой женщины в ее положении это было непросто. После смерти отца прошел всего год, холодный и безрадостный. Мать, бледная и вдруг высохшая, ушла в монастырь. «Так сохранится мое достоинство», – сказала она Аделе и отдала девочку на попечение своих родственников, тем самым оставив ее без всякого приданого, кроме доброго имени и нескольких десятков акров захудалой земли в Нормандии. Родня сделала все, что могла, и вскоре обратилась мыслями к английскому королевству, где, с тех пор как нормандский герцог Вильгельм его захватил, обрели поместья сыновья из многих нормандских семей – сыновья, которые, возможно, будут рады обзавестись франкоязычной женой с родины. «Из твоих родственников, – сказали ей, – лучше всех устроился и сможет помочь кузен Вальтер Тирелл. Он сам заключил блистательный брак». Вальтер породнился с могущественным семейством Клэр, чьи английские поместья были огромными. «Вальтер найдет тебе мужа», – добавили родственники, но кузен так никого и не нашел. Адела начала сомневаться, может ли она доверять Вальтеру.

Двор был типичным для поместий саксов в этом регионе. Большие деревянные, похожие на амбары строения с соломенными крышами окружали его с трех сторон. Стены были сложены из массивных темных досок. Огромный дом в центре двора привлекал внимание главным входом, украшенным искусной резьбой, и наружной лестницей, ведущей на верхний этаж. Поместье находилось невдалеке от чистых и мирных вод Эйвона, струившихся от меловых утесов к замку Сарум, расположенному в пятнадцати милях к северу. В нескольких милях вверх по течению была деревня Фордингбридж; вниз – городок Рингвуд, а восемью милями дальше Эйвон впадал в небольшую гавань, защищенную от открытого моря мысом.

– Идут! – раздался возглас, когда отворилась дверь дома и вышли предводители отряда.

Первым появился жизнерадостный Вальтер, затем сквайр, а следом – человек, которого ждали: Кола.

Кола Егерь, владелец поместья и хозяин Королевского леса, был немолод, но сохранил отличную фигуру: высокий, статный, с широкой грудью. И хотя его волосы и длинные висячие усы поседели, а тело утратило былую гибкость, двигался Кола с грацией старого льва. Это был саксонский аристократ до мозга костей. Возможно, после прихода нормандцев он в глубине души и ощущал некоторую потерю достоинства, однако Адела видела, что старые глаза Колы еще способны метать молнии.

Правда, она поймала себя на том, что глядит не на Колу, а на его сыновей, следующих за ним вплотную. Их было двое, обоим за двадцать, но один, как она прикинула, был на три-четыре года постарше. Рослые и красивые, с длинными светлыми волосами, короткими бородами и ярко-голубыми глазами, они, по ее мнению, наверняка были копией отца в молодые годы. Ступали легко, упруго, с таким благородством, что Адела инстинктивно залюбовалась ими. Как хорошо, что эти саксы, в отличие от многих других, проигравших ее соотечественникам, сумели удержать поместье! Адела даже улыбнулась своим мыслям. Она была не в силах отвести от парней глаз, и ей даже пришлось себя одернуть, поскольку поймала себя на том, что думает, как, должно быть, прекрасны их тела без одежды.

Через пару минут, как только солнце выглянуло из-за далеких дубов, весь отряд – человек двадцать – выступил в путь.

Долина Эйвона, которую они покидали, была восхитительным местом. Минувшие геологические эпохи проложили на широкой прибрежной равнине, окруженной голыми меловыми хребтами Сарума, галечные русла. С тех пор спускающаяся река проторила на юг широкий мелкий проход; ее берега превратились в низкие каменистые холмы, одетые в деревья; за бессчетные века вода плавно нанесла плодородные наслоения. Между Фордингбриджем и Рингвудом долина была мили две в ширину, и хотя безмятежная река, которая теперь протекала через пышные поля, превратилась в струйку по сравнению с ее былым величием, порой после весенних дождей она выходила из берегов и заливала окрестные луга искрящейся водой, словно напоминая миру, что издревле здесь хозяйка.

Адела ни разу не выезжала на такую охоту и чувствовала приятное возбуждение, но ей было еще и любопытно. Она знала, что конечная точка их путешествия находится сразу за восточным хребтом долины Эйвона, и просилась в компанию отчасти из желания обследовать эту дикую местность, о которой много слышала. Вскоре, миновав небольшой ручей и одинокий исполинский дуб, отряд достиг подножия хребта. Они выехали на извилистую тропу с дубами, остролистом и кустарником по обе стороны. По мере подъема Адела заметила каменистые проплешины.

Однако ее застало врасплох и породило легкий вздох удивления то, что, когда они поднялись на вершину, лес резко кончился, распахнулось небо, обозначился горизонт и она очутилась в совершенно другом краю.

Адела не ожидала подобного. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась вересковая пустошь. Желтоватое солнце, еще находившееся низко над горизонтом, только начинало рассеивать утренний стелящийся туман, покрывший местность словно нитями паутины. Поросший папоротником и вереском хребет, на который поднялся отряд, с обеих сторон имел продолговатые пологие склоны, переходившие в широкие низины: слева – болото; справа – ручей с галечным дном и каменистыми берегами. Вереск же всюду перемежался кустами и утесником с желтыми цветами. На другой возвышенности, в миле от этой, линию горизонта ломали заросли остролиста. А следующий, дальний хребет порос дубами, как и тот, что был позади них.

Было здесь и еще кое-что. Глянув на торфяной дерн под копытами лошади, Адела заметила камешки – такие белые, что казалось, они светятся, а затем, снова посмотрев в небо и втянув в себя воздух, испытала странное чувство: где-то рядом должно быть море, пускай и не видное ей.

Живут ли в этой бескрайней дикой местности люди? Есть ли здесь деревни, уединенные усадьбы или хижины? Она предположила, что да, но ничего подобного в поле зрения не попадало. Все было пустынно, безмолвно, первобытно.

Значит, вот он какой, Нью-Форест короля Вильгельма Завоевателя.

Слово «форест», заимствованное из французского, означало не «лес», хотя здесь были огромные леса, а территорию вне дома, в данном случае заповедные земли для королевской охоты. Здешние олени, в частности, находились под защитой жестоких лесных законов. Убьешь королевского оленя – лишишься руки, а то и жизни. А поскольку нормандский завоеватель лишь недавно прибрал этот край к рукам, Нью-Форест – Nova Foresta на латинском, на языке официальных документов, – так нынче и назывался.

В средневековом мире ничто не полагалось новым. Для каждого новшества искали старинный прецедент. Саксонские короли, разумеется, охотились здесь с незапамятных времен. Поэтому нормандский завоеватель, узнав, что здешние места уже два поколения как находятся под строгим лесным законодательством – еще со старых добрых деньков короля Кнуда, издал подтверждающую сей факт хартию.

Территория, которую он забрал под свой Нью-Форест, представляла собой огромный клин: с запада на восток она почти на двадцать миль простиралась от долины Эйвона до большой бухты с выходом в море, а с севера на юг она более двадцати миль плавно, каменистыми уступами спускалась от меловых хребтов восточнее Сарума до самых болот – дикой местности на побережье Английского канала. Территория была разнородной: огромный участок вересковых пустошей и лесов, лугов и болот, по которым скитались небольшие группы людей. Они делали вырубки, некоторое время жили на одном месте, а потом покидали его, и так в течение многих тысяч лет, а потому нельзя было с уверенностью определить, чем сформирован ландшафт: Божьим замыслом или грубой рукой человека. Бóльшая часть земли была торфянистой, кислотной, а потому бедной, но тут и там попадались участки более плодородной почвы, пригодной к возделыванию. Самые обширные дубовые леса находились в южной части, причем нередко на заболоченной земле, и оставались непотревоженными, возможно, на протяжении пяти тысячелетий.

Была в Нью-Форесте и другая особенность, которую верно уловила Адела: близость моря. Нередко теплые юго-западные бризы доносили слабый запах соли даже до северных областей Фореста. Но само море оставалось скрытым за дубовыми лесами. Однако один зримый признак существовал. Напротив восточного участка побережья Нью-Фореста, отделенный от него трехмильным каналом, который известен как пролив Солент, приветливо горбился меловой остров Уайт. И с многих обзорных точек, даже с безлесных возвышенностей ниже Сарума, удавалось окинуть взором всю территорию Нью-Фореста и различить за ним в море туманный лиловатый остров.

– Хватит витать в облаках! Отстанешь! – произнес рассерженный Вальтер.

И Адела поняла, что, любуясь открывшимся видом, бессознательно остановилась, а отряд уехал вперед.

– Прости, – сказала она и тронулась с места; Вальтер чопорно затрусил рядом.

Она критически взглянула на него. Как удавалось Вальтеру, с его завитыми усиками и глуповатыми светло-голубыми глазами, втираться куда угодно? Наверное, благодаря тому, что даже при отсутствии особых дарований он, без сомнения, был полон упрямой решимости оказаться полезным любым властям. Даже могущественные родственники его жены, возможно, довольны тем, что раз он на их стороне, то считает, что они побеждают. В столь смутные времена неплохо иметь в семье такого малого.

В мире нормандцев вечно плели политические интриги. Когда двенадцать лет назад умер король Вильгельм Завоеватель, его наследство разделили сыновья: рыжеволосый Вильгельм, известный как Руфус, получил Англию; Нормандия отошла к Роберту; третий сын, Генрих, удовольствовался только доходом. Но даже Адела знала, что ситуация никогда не бывала простой. Многие видные аристократы владели поместьями и в Англии, и в Нормандии. Вильгельм Руфус был толковым правителем, а вот Роберт – нет, и часто говорили, что когда-нибудь Руфус отберет у него Нормандию. Тем не менее у Роберта имелись почитатели. Сказывали, что его поддерживает одна знатная нормандская семья, владевшая кое-какими землями на побережье Нью-Фореста. А что же юный Генрих? Казалось, он доволен своим уделом, но так ли это? Ситуация еще сильнее осложнялась тем фактом, что ни Руфус, ни Роберт так и не женились и не обзавелись наследниками. Но когда Адела невинно спросила у Вальтера, когда же король Англии женится, тот лишь пожал плечами: «Кто знает? Он предпочитает юношей».

Адела вздохнула. Какой бы оборот ни приняли события, Вальтер непременно узнает, на чьей стороне будет победа.

Отряд быстро пересекал пустошь. Адела повсюду видела табунчики крепких пони, щиплющих траву и утесник.

– Они здесь везде, – пояснил Вальтер. – Выглядят дикими, но многие принадлежат селянам.

Это были милые создания, а если судить по числу тех, что она видела, в Нью-Форесте их, наверное, насчитываются тысячи, подумала Адела.

Процессию возглавлял Кола с сыновьями. Если король определил Нью-Форест в качестве заповедника для своих оленей, то сделал это не только ради развлечения. Охота, конечно, была отменная. Можно затравить не только оленя, но и вепря. Было и несколько волков, которых тоже следовало убить. Отправляясь на охоту, король с друзьями обычно вооружались луками. Но в основном Нью-Форест имел куда более практическое значение. Короля, его двор и армию, а порой и моряков надо было кормить. Им требовалось мясо. Олени быстро размножаются и растут, мясо у них вкусное и нежирное. Оленину можно солить – на побережье имелись соляные пласты – и доставлять во все уголки королевства. Другими словами, Нью-Форест был оленьей фермой.

Вполне профессионально устроенной. Под управлением нескольких лесничих – некоторые были, как Кола, саксами, оставленными из-за глубокого знания местности, – здесь обитало около семи тысяч оленей. Когда кто-нибудь из королевских охотников, как Кола сегодня, выводил отряд, чтобы убить для короля оленя, то полагались не на луки, а на гораздо более действенное средство. Сегодня предстояла большая травля, в ходе которой этот и другие отряды охватят широкую территорию, чтобы опытными действиями направить зверя в огромную западню. Та, устроенная в королевском поместье Линдхерст в центре Нью-Фореста, состояла из длинной, плавно поворачивающей изгороди, которая вынудит оленей вбежать в загон, где их можно стрелять из луков или ловить в сети. «Это похоже на спиральную раковину посреди Фореста, – объяснил Аделе Вальтер. – Оттуда не выбраться».

При всей жестокой эффективности этого метода он породил в ее сознании чарующий и странно загадочный образ.

Они начали спускаться по склону в лес. Справа запел жаворонок, и Адела посмотрела в светло-голубое небо, и тут она осознала, что Вальтер что-то говорит ей.

– Беда с тобой… – начал он, но Адела не стала его слушать.

По мнению Вальтера, с ней выходили сплошные хлопоты.

«Попробуй ходить элегантнее, – говорил он. – Или почаще улыбаться. Или платье смени».

«Ты недурна собой, – удосужился он сказать ей неделю назад. – Пусть даже некоторые сочтут, что лучше тебе постройнеть».

Это был новый изъян.

«Так и говорят?» – спросила она кротко.

«Нет, – поразмыслив, ответил он. – Но мне сдается, что могут».

Впрочем, под всеми упреками и легким раздражением от ее присутствия скрывался один колоссальный недостаток, который Адела была бессильна исправить. «Я уверена, – горько улыбнулась она про себя, – что, будь у меня огромное приданое, он счел бы меня красавицей».

Жаворонок виднелся высоко в небе как крохотное пятнышко, его голос был звучным и чистым, как колокольчик. Адела улыбнулась, затем повернулась, заметив какое-то движение.

По вересковой пустоши к ним стремительно приближался одинокий всадник. Он был одет в темно-зеленое и в охотничьей шляпе, но еще до того, как Аделе удалось рассмотреть всадника получше, ей стало ясно по великолепному гнедому скакуну, что это не простой сквайр. С какой непринужденной грацией скачет к ним этот огромный конь! Зрелище наполнило ее трепетом. Наездник же впечатлял не меньше скакуна. Когда он подъехал ближе, Адела увидела высокого темноволосого мужчину. Орлиное лицо – нормандское и немного суровое. Она предположила, что ему лет тридцать и он отличается врожденной властностью. Проезжая, он учтиво прикоснулся к шляпе, но головы не повернул, а потому Адела не поняла, заметил он ее или нет. Подъехав к авангарду отряда, он отсалютовал Коле, который с очевидным почтением ответил на приветствие. Интересно, подумала Адела, кто этот опоздавший, и с неохотой повернулась к Вальтеру, который, как оказалось, наблюдал за ней.

– Это Хью де Мартелл, – произнес он. – Владеет крупными поместьями на западе Нью-Фореста. – А затем, едва она начала говорить, что тот выглядит довольно холодным и неприятным, Вальтер издал смешок, от которого ее покоробило. – Тебе его не видать, маленькая кузина. – Он ухмыльнулся. – Уже застолбили. Мартелл женат.

Утреннее солнце поднялось уже высоко, однако, несмотря на окружающее спокойствие, жене все же казалось, что Годвин Прайд немного рискует. Обычно он успевал закончить вскоре после рассвета.

– Ты знаешь закон, – напомнила она.

Но Прайд молча продолжал свое дело.

– Здесь они не пойдут, – наконец произнес он. – Не сегодня.

Сладко пахло травой. На шею Прайда чуть не села муха, но передумала. Еще через пару минут пришел мальчонка и встал рядом с матерью понаблюдать за отцом.

– Я что-то слышу, – заметила она.

Прайд помедлил, прислушался и спокойно взглянул на нее:

– Нет, ничего.

Деревушка Оукли состояла из кучки крытых соломой лачуг и небольших усадеб, соседствовавших с лужайкой, болотную траву на которой недавно скосили. Дальше был мелкий пруд, беспорядочно покрытый ковром маленьких белых цветов. Там и сям вокруг пруда росли два небольших дуба, ясень и несколько кустов утесника и ежевики. Хотя трава была короткой и грубой, на ней паслись три коровы и пара пони. Сразу же за деревней каменистая тропа уходила в лес, где вскоре спускалась к речушке с высокими берегами. На восточном краю деревушки, чуть в стороне, находилась усадьба Годвина Прайда.

Годвин Прайд. Более саксонского имени не придумать, однако было видно, что у владельца этого имени другие предки. Прайд, снова взявшийся за работу, наклонился, но когда выпрямился, чтобы ответить жене, до чего же ладным предстал! Рослый, с прямой спиной, густые каштановые кудри падают на плечи, а усы и борода под стать шевелюре; здоровый носище, блестящие карие глаза – все указывало на то, что он, как многие жители Нью-Фореста, по крайней мере отчасти, – кельт.

Пришли римляне, пришли саксы. В частности, юты, ветвь саксов, обосновались на острове Уайт и в восточном районе Фореста, известном как земля ютов. Но в этой изолированной области, густые леса, бесплодные пустоши и болота которой не привлекли особого внимания, спокойно жили остатки старого кельтского населения. Поистине, их жизнь при своих дворовых хозяйствах, скромная, но хорошо приспособленная к лесной среде, почти не изменилась с древнего и отрадно мирного бронзового века.

При Руфусе для мужчины, особенно крестьянина, фамилия была делом редким. Но в Форесте проживало несколько семей Прайд. В переводе со староанглийского это означало некоторую заносчивость, но в смысле чувства собственного достоинства, независимости духа и знания того, что древний Королевский лес принадлежал им и они могут жить в нем как пожелают. Саксонский аристократ Кола неизменно советовал приезжающим нормандцам: «Этих людей проще уговорить, чем отдавать им приказы. Их не согнуть».

Наверное, по этой причине даже могущественный Вильгельм Завоеватель пошел на некоторые уступки, когда основал Нью-Форест. В том, что касалось земли, многие поместья уже принадлежали королю, так что гнать никого не пришлось. Кое-какие он отобрал, но большинство тех, что находились вблизи границ Фореста, лишились только лесов и вересковых пустошей, которые пошли под королевскую охоту. Что до людей, то нескольких саксонских аристократов, вроде Колы, не тронули, так как те показали себя полезными, и Кола, опасаясь за жизнь, вел себя осторожно. Другие лендлорды, как и саксонская знать по всей Англии, потеряли земли, а крестьяне либо перебирались в новые деревни, либо, подобно Паклу, выживали за счет лесного промысла.

Нормандские лесные законы были и впрямь суровы. Преступления делились на две общие категории: «vert»[6] и «venison»[7]. Под «vert» подпадала растительность: запрет на вырубку деревьев, строительство ограждений – все, что могло повредить ареалу обитания королевских оленей. Это были меньшие преступления. Под «venison» подпадало браконьерское истребление животных – оленей в первую очередь. Вильгельм Завоеватель распорядился наказывать за убийство оленя ослеплением. Руфус пошел дальше: крестьянина, убившего оленя-самца, приговаривали к смерти. Местные жители люто ненавидели лесные законы.

Но у народа Нью-Фореста еще сохранились древние права землепользования, которые Вильгельм Завоеватель в основном оставил в неприкосновенности, а местами даже расширил. Так, в деревне Прайда, хотя кусок земли по соседству с его двором отобрали по лесному закону – он расценил это как обман, – Прайд имел право, за исключением определенных запретных периодов года, пасти сколько угодно скота и пони на всей территории Королевского леса, осенью выгонять свиней, чтобы те могли кормиться желудями, добывать для обогрева торф и собирать хворост, которого всегда было в избытке, и папоротник-орляк, который шел животным на подстилки.

Формально Годвин Прайд считался копигольдером[8]. Его лендлордом был местный аристократ, теперь владевший деревушкой Оукли. Означало ли это обязанность трижды в неделю вспахивать господское поле и склонять голову при виде лорда? Ничуть не бывало. Здесь не было больших полей, это был Королевский лес. Да, Прайд удобрял мергелем небольшое поле лорда, платил кое-какие скромные феодальные подати – к примеру, несколько пенсов за содержание свиней – и помогал вывозить лес. Но это была, скорее, рента мелкого арендатора. В действительности он жил, как жили его предки, занимался своим хозяйством и при случае добывал никогда не лишние деньги подработками, связанными с королевской охотой и охраной леса. Он был практически свободным человеком.

Лесным арендаторам жилось не так уж плохо. Были ли они благодарны? Разумеется, нет. Столкнувшись с чужеземным вторжением, Годвин Прайд сделал то, что делали при таких обстоятельствах на протяжении веков. Сперва пришел в ярость, потом пороптал и наконец с презрением и обидой заключил компромисс. А после принялся спокойно и методично вредить системе. Именно этим он и занимался нынешним утром под тревожным взглядом жены.

Он был ребенком, когда граничившую с его родовым участком землю включили в состав Королевского леса. Однако возле самого амбара им оставили полоску приблизительно в четверть акра. На ней устроили загон, где содержали скот в запретные периоды года. Обнесли забором, но что и говорить – загон был недостаточно велик.

А потому ежегодно весной, когда животных выгоняли в лес, Годвин Прайд его расширял.

Ненамного. Он был крайне осторожен. Всего на несколько футов зараз. Сначала, ночью, он сдвигал изгородь. Это была легкая часть работы. Затем, когда рассветало, он тщательно приводил в порядок землю, засыпая и маскируя место, где изгородь была раньше, и там, где нужно, укладывал заранее и тайно нарезанный дерн. Увидеть плоды своих трудов ранним утром было очень непросто, но для надежности он немедленно запускал на этот участок свиней, и через несколько недель земля становилась слишком грязной, чтобы что-нибудь рассмотреть. На следующий год история повторялась: загон незаметно рос.

Конечно, это было незаконно. Вырубка деревьев или кража куска королевской земли считались преступлением «vert». Мелкое посягательство вроде этого, то есть незаконное огораживание чужих земель, не было серьезным проступком, но все равно являлось преступлением наказуемым. Для Прайда же это было еще и тайным прорывом к свободе.

Обычно он заканчивал намного раньше и запускал свиней, которые вносили максимальный хаос. Но сегодня из-за большой оленьей травли Прайд решил, что спешить некуда. Все королевские слуги будут в Линдхерсте.

В лесном массиве в центральной части Фореста было несколько поселений. Первое – Линдхерст с оленьей западней. Поскольку «hurst» в переводе с англосаксонского означало «дерево», название, возможно, отсылало к некогда стоявшей там липовой роще. От Линдхерста дорога четыре мили тянулась через древний лес на юг до деревни Брокенхерст, где имелся охотничий домик, в котором любил останавливаться король. Оттуда дорога продолжала путь на юг близ речки, сбегавшей с кручи в крошечную лощину и далее – к побережью мимо деревни Болдр с крошечной церковью. Деревушка Прайда находилась в миле с небольшим от этой речки и приблизительно в четырех милях к югу от Брокенхерста – там, где древний лес сменялся обширной вересковой пустошью. По прямой от селения до Линдхерста набиралось миль семь.

Прайд знал, что охотники погонят оленей к западне с севера. Там соберутся все королевские слуги, никто сегодня не пожалует к нему.

Поэтому он с чуть ли не нарочитой неспешностью занимался своим делом, в душе посмеиваясь над тревогой и раздражением жены.

И был более чем удивлен, когда мигом позже услышал, как тихо вскрикнула жена. Подняв глаза, он увидел двух приближающихся всадников.

Для светлой оленихи утро прошло спокойно. Ее маленькое стадо, ничего не опасаясь, паслось несколько часов, пока солнце поднималось все выше.

Стадо состояло только из самок и детенышей, так как к этому времени года взрослые самцы начинали расходиться. Легкое вздутие боков показывало, что некоторые самки на сносях и через два месяца разродятся. Еще сопровождавший их молодняк был отлучен от сосцов. У годовалых оленят-самцов наметились выступы, которые годом позже превратятся в первые рога, – маленькие шипы. Уже очень скоро годовалые олени покинут матерей и уйдут.

Прошло некоторое время. Птичий хор сменился гармоничным чириканьем, к которому присоединились жужжание, гудение и стрекотание бесчисленных лесных насекомых. Была середина утра, когда старшая самка-вожак горделиво прошествовала в лесную кущу, дав понять, что наступило время дневного отдыха.

Олени верны привычкам. Да, весной они могут бродить в поисках подходящего корма, навещать посевы на окраине леса или, перескакивая через изгороди под покровом ночи, объедать мелких арендаторов вроде Прайда. Но старая самка была осторожным вожаком. Этой весной она только дважды покидала квадратную милю, где обычно находилось ее стадо, и если такие молодки, как светлая олениха, теряли покой, то она ничем не показывала, что намерена удовлетворить их чаяния. Таким образом, они пошли той же тропой, какой всегда отправлялись к месту отдыха – приятной и потаенной опушке в дубовом лесу, где самки послушно приняли привычные позы: улеглись с подогнутыми ногами и поднятой головой, подставив спины ветерку. На ногах остались лишь некоторые годовалые самцы-непоседы; они начали резвиться на опушке под зорким присмотром старой самки.

Светлая олениха тоже улеглась и тут же подумала о понравившемся ей самце.

Он был красивый и молодой. Она приметила его во время последнего гона осенью. Тогда она была слишком мала, чтобы принять участие, но видела, как покрывают зрелых самок. Вместе с другим молодняком он наблюдал в стороне от небольшой брачной поляны; по величине рогов она предположила, что на следующий год он будет готов претендовать на собственный участок.

Самец лани проходил несколько стадий роста, соответствующих величине отростков, которые он сбрасывал по весне, чтобы дать место новым и лучшим для следующего брачного сезона. Шипы одногодок сменялись небольшими отростками двухлеток. И так каждый год, но только в пять лет появлялись рога, положенные самцу. Но и тогда должно было пройти еще два-три года, прежде чем самец созреет полностью, а рога разовьются в великолепную корону взрослой особи.

Тот самец был все еще юн. Она не знала, откуда он пришел, так как самцы прибывали на брачные поляны с родных стойбищ, находившихся в других частях Королевского леса. Вернется ли он нынешней осенью? Достаточно ли вырастет и окрепнет, чтобы вытеснить хозяина более престижного места? Почему она его выделила? Она не знала. Она видела крупных самцов с могучими рогами, мощными плечами и толстой шеей. Сонмы самок охотно окружали их поляны, где воздух густел от едкого запаха, который едва не кружил голову светлой оленихе. Но, заметив молодого самца, кротко ждавшего с краю, она почувствовала что-то еще. В этом году его рога будут больше, тело крупнее. Но запах останется прежним: острым, но для нее – сладким. Когда наступит брачный сезон, она пойдет именно к нему. Она смотрела на верхушки деревьев, освещенные утренним солнцем, и думала о нем.

Кошмар начался внезапно.

Звук приближения охотников долетел с запада. Они мчались быстрее ветра, опережая свой запах. Они не таились, а с шумом влетели в лес, устремившись прямо к опушке.

Самка-вожак вскочила, остальные последовали ее примеру. Вскачь понеслась она к деревьям. Одногодки еще играли на другом краю опушки. Какой-то миг они не внимали материнским призывам, но в следующее мгновение тоже смекнули, что дело неладно, и задали стрекача.

Прыжок лани – удивительное зрелище. Все четыре ноги, не сгибаясь, отрываются от земли. Кажется, что лань подпрыгивает, парит и летит вперед по какому-то волшебству. Обычно лань совершает несколько таких прыжков, попирающих законы тяготения, а пробегает совсем немного, чтобы взмыть снова. Все стадо помчалось в укрытие. Лани испарились с опушки в считаные секунды и вытянулись в цепь, следуя за старшей самкой, которая увлекла их на север в самую чащу.

Они одолели четверть мили, когда самка-вожак резко остановилась. Другие тоже. Она прислушалась, нервно поводя ушами. Нет, никакой ошибки. Впереди – всадники. Повернувшись, самка-вожак взяла курс на юго-восток, прочь от обеих бед.

Светлая олениха была напугана. В этом двойном наступлении угадывалось нечто целенаправленное, зловещее. Очевидно, так сочла и самка-вожак. Теперь они мчались полным галопом, перескакивая через поваленные деревья, кусты – через все, что попадалось на пути. Казалось, что пестрый из-за листвы свет мерцает и вспыхивает с угрозой. Через полмили они выскочили из леса и очутились на вытянутой травянистой прогалине. И замерли как вкопанные.

Там, всего в нескольких ярдах, их ждали около двадцати всадников. Светлая олениха заметила это лишь мельком, так как самка-вожак развернулась и устремилась обратно в лес.

Но прыгнула она только дважды перед тем, как поняла, что и среди деревьев охотники. Тогда она вновь повернулась и понеслась по прогалине, порываясь свернуть то туда, то сюда в поисках спасения. Остальные олени, почувствовавшие, что предводительница понятия не имеет, что делать, последовали за ней, испытывая растущую панику. Охотники же теперь со свистом и гиканьем скакали за ними. Самка свернула направо, в лес.

Светлая олениха углубилась туда на сотню ярдов, когда заметила еще охотников – на этот раз справа, чуть впереди. Она издала предупреждающий клич, на который другие, охваченные паникой, не обратили внимания. Она замедлила бег. И тут олениха увидела престранную вещь.

Из чащи вдруг выбежали самцы – примерно полдюжины. Вероятно, они от чего-то спасались. Однако при виде обезумевших самок и охотников самцы не присоединились к ним, а, чуть помедлив, великолепными прыжками рванули прямо на людей, прорвали их строй и затерялись в деревьях до того, как ошарашенные охотники вскинули луки. Это было столь же быстро и чуднó, сколь и неожиданно.

И больше всего ее поразило то, что среди них был ее избранник. Она узнала его безошибочно. Пока он мчался средь деревьев, она успела рассмотреть и отметины, и рога. На миг, перед дерзким рывком, он повернул к оленихе голову и большими карими глазами уставился на нее.

Самка-вожак видела самцов и их отважный прорыв, но не последовала за ними. Вместо этого она, уже не зная, как быть, увлекла остальных в безрассудное бегство, и светлая олениха обнаружила, что мчится на восток единственным открытым путем – туда, куда хотели охотники.

Адела взволнованно рассматривала собравшихся в Линдхерсте. Прибыли отряды из нескольких поместий, но все они напрямую подчинялись Коле. Королевское имение представляло собой несколько деревянных зданий с огороженным загоном, расположенных в дубовом лесу на небольшой возвышенности. Но невдалеке, с юго-восточной стороны, между деревьями виднелись прогалины, за которыми открывалась большая вытянутая лужайка, а дальше – открытая вересковая пустошь. На эту лужайку и привел их Кола для осмотра огромной западни.

Адела ни разу не видела ничего подобного. Размеры сооружения поражали. У входа, на зеленой лужайке, был округлый пригорок, похожий на насыпь для миниатюрного замка или сторожевого поста. В двухстах ярдах к юго-востоку от него вздымалась естественная возвышенность, которая тянулся по прямой на полмили с зеленой лужайкой по одну сторону и бурым вереском по другую. Но поскольку на юго-востоке возвышенность постепенно понижалась, вмешались люди и построили искусственный вал, но меньшей высоты. С внутренней стороны, где лужайка, был глубокий ров; за ним шла высокая земляная насыпь, увенчанная прочной изгородью. На небольшое расстояние этот барьер тянулся по прямой линии. Потом он начинал очень медленно поворачивать внутрь, пересекая лужайку, где возвышение почвы образовывало естественную линию, после чего продолжал закругляться на запад через лесистый участок и прогалину, пока не замыкался в круг и не возвращался к имению. Так выглядела ловушка для оленей в Линдхерсте.

– Похоже на крепость! – воскликнула Адела.

Очутившись в этом кольце, олени не могли перескочить через ограду и, гонимые, неотвратимо бежали в охотничьи сети.

– Сегодня возьмем не менее сотни, – сказал Эдгар, младший сын Колы, ехавший рядом.

Он объяснил, что в загоне действуют с неизменной осторожностью. Из огромного стада, которое попадает туда, изымают беременных, их не трогают, но самцов и прочих самок забивают. Когда Кола наберет сто оленей, остальных выпустят.

Аделе было приятно оказаться в обществе ладного сакса. Вальтер, как обычно, бросил ее одну, и сейчас, глядя на то, как он, сидя в седле, беседует с Хью де Мартеллом, она задумалась, представит ли он нормандца ей, и решила, что, скорее всего, нет.

– Вы знаете человека, с которым разговаривает мой кузен? – спросила она Эдгара.

– Да. Немного. Он из Дорсета. Не из Нью-Фореста… – На миг он замялся. – Отец о нем высокого мнения.

– А вы? – Ее взгляд оставался прикованным к Мартеллу.

– Мм… – В его голосе обозначилась неловкость. – Он крупный нормандский лорд.

Она покосилась на него. Что это значит? Эдгар – сакс и не жалует нормандцев? Считает Мартелла высокомерным? Может быть, даже немного завидует рыцарю?

На лужайке у пригорка успела собраться целая толпа. Подле рыцарей стояли люди с запасными конями; другие – с тележками для вывоза туш; третьи просто пришли поглазеть. Внимание Аделы привлек один простолюдин, который пробирался с повозкой, нагруженной частями плетеной изгороди: сутулый толстяк с мохнатыми бровями, больше похожий на малорослый, но крепкий дуб, чем на человека. Однако она заметила, что Эдгар отсалютовал ему, а крестьянин ответил на приветствие коротким кивком. Интересно, кто он такой?

Но думать о нем было некогда, так как Кола протрубил в охотничий рог и большая оленья травля началась.

На самом деле не одна, а несколько. Местность вокруг Линдхерста разделили на секторы; охотников, организованных в отряды, тщательно скоординировали для охвата обширной зоны в каждом секторе, с тем чтобы гнать к центру как можно больше оленей. Работа требовала мастерства: олень мог оказаться вертким или, будучи на окраине, ускользнуть. После очистки одного сектора всадникам надлежало перейти в следующий – и так несколько раз, пока Кола не решит, что достаточно.

В лесу оленей можно было и упустить, но по мере приближения к большой западне их шансы сбежать быстро сводились к нулю. Оглядевшись, Адела обнаружила, что от входа лучами расходятся другие ограды и валы, соответствующие числу секторов, чтобы все животные попадали в своего рода воронку, сужающуюся по направлению к входу. Трудно было не восхититься смекалкой строителей.

Протрубив в рог, Кола взошел на пригорок, словно полководец, наблюдающий за действом. Все всадники получили указания. К досаде Аделы, Эдгар ускакал, и она выехала в обществе Вальтера и еще четверых охотников.

Позиция не вдохновляла. Первый заезд происходил в юго-восточном секторе. Здешняя вересковая пустошь начиналась за ловушкой и простиралась мили на две на юго-восток, и темный лес с другой стороны указывал на нее лесополосами, словно длинными пальцами. Верховым предстояло гнать зверя из этих лесных массивов, а их задачей было рассредоточиться в линию, отходящую от загона, чтобы ни одно животное не ускользнуло в последний момент. Адела осознала, что, по всей вероятности, ничего и не произойдет. Когда отряды охотников скрылись в далеких лесах, она приготовилась к долгому ожиданию.

Она спросила Вальтера о разговоре с Мартеллом больше из желания хоть что-то сказать. Тот состроил гримасу:

– Ничего особенного. – После приличной паузы Вальтер добавил: – Если тебе и впрямь угодно знать, он спросил, зачем я взял на охоту женщину.

– Он не одобрил?

– Не особенно.

Правда это или Вальтер выдумывает, чтобы ей досадить? Пару секунд Адела хладнокровно всматривалась в его лицо, пока не пришла к выводу, что он может говорить правду, и испытала приступ негодования. Выходит, что выскочка-нормандец ее заметил, будь он проклят!

Время текло, но больше они не разговаривали. Раз или два из лесов донеслись слабые вопли и улюлюканье, затем – тишина. И вот наконец она заметила вдалеке на пустоши справа какое-то движение.

Стайка оленей совершила прорыв. Восемь штук. Даже на таком расстоянии она без труда их сосчитала. Они вырвались на пустошь и принялись петлять. Через секунду появились преследователи – трое верховых, потом еще двое; на полном галопе они устремились вправо, чтобы обойти оленей с фланга; потом с другой стороны понеслись еще два охотника. Олени, учуявшие тех и других, помчались прямиком на этот отряд.

Их скорость поражала воображение: при всех остановках и боковых маневрах казалось, что олени, гонимые охотниками, покрыли расстояние за пару минут. Они пересекли пустошь, отклонились и скрылись за пригорком так аккуратно, что было трудно не аплодировать им. Через несколько минут прибыла следующая группа, гнавшая стадо в два десятка голов; затем еще и еще. Только раз отряду Аделы пришлось кричать и махать руками, чтобы направить нескольких отклонившихся от курса оленей. Лучшей организации охоты не приходилось и желать. К моменту, когда их отозвали, в просторном загоне было больше семидесяти животных.

Вскоре после этого Кола объявил, что теперь они прочешут лес за Линдхерстом, и Адела пришла в восторг, когда через несколько минут появился Эдгар и с улыбкой сообщил:

– На этот раз вы с Вальтером едете в моем отряде.

Она не знала, как долго они ехали по лесу, пока не достигли опушки, где Эдгар распорядился ждать. Она слышала, как где-то шумят другие охотники, и заметила, как напрягся в седле Эдгар, но даже при этом была застигнута совершенно врасплох, когда небольшое стадо самок неожиданно, с треском, почти в тридцати ярдах перед ней вырвалось на опушку. На секунду она испугалась не меньше, чем они. Когда они бросились прочь, она лишь успела обратить внимание на самочку, которая была светлее других. Затем отряд со свистом и гиканьем устремился следом, гоня оленей перед собой, и через пару секунд влетел в рощу.

Адела слегка отстала, и потому ей удалось увидеть то, что случилось потом. Справа неожиданно выскочило несколько самцов, преследуемых охотниками под началом Хью де Мартелла. Самцы были молоды. Они замешкались.

Но кто, помилуйте, мог предвидеть их следующий ход? И до чего же растерялись охотники, когда самцы развернулись и помчались аккурат через их заслон! Даже Мартелл пришел в полное изумление и вытаращился с разинутым ртом. Гордого нормандца унизили какие-то молодые самцы! Адела натянула поводья и рассмеялась.

– Живее! – Сварливый окрик Вальтера вернул ее к обязанностям, и она быстро нагнала остальных.

Два отряда слились: Эдгар, Вальтер и Хью де Мартелл сообща пустились в погоню. Они, безусловно, все делали с удивительной точностью. Олени метались из стороны в сторону, но не могли надеяться на спасение. К ним дважды, пока они мчались то легким, то полным галопом к Линдхерсту, присоединились другие гонимые стада, так что в итоге Адела могла выделить свое, маленькое, только по светлой оленихе среди десятков других, несущихся вскачь. Милая самочка, подумала Адела. Быть может, разыгралось воображение, но ей почудилось, что эта олениха чем-то отличается от остальных. И хотя Адела понимала, что это вздор, ей невольно стало жаль, что такое очаровательное создание будет убито.

Несколько раз она заметила, что в ее сторону смотрит Эдгар, а однажды, в этом не было сомнений, взглянул и Хью де Мартелл. Неодобрительно? Но хотя она старалась не упускать его из виду, он как будто утратил к ней интерес. Тем временем погоня набирала скорость. Всадники перешли на галоп.

– У вас хорошо получается! – подбодрил ее Эдгар.

Следующие минуты были в числе самых волнующих в ее жизни. Все замелькало. Кричали охотники; возможно, и она кричала, но не была в этом уверена. Она едва осознавала бег времени и даже то, где находится, пока они мчались за быстроногими оленями. Раз или два ее взгляд выхватил напряженные, сосредоточенные лица Эдгара и Хью де Мартелла. Несмотря на потерю самцов, они должны были быть довольны собой. Это стадо наверняка будет самым крупным за сегодняшний день. Какими жесткими они стали!

Их славу разделила и она. Наверное, это и правда жестоко – забивать оленей, но иначе никак. Такова природа. Людей надо кормить. Для этого Бог послал им животных. Другого пути нет.

Среди деревьев справа мелькнул королевский охотничий домик. Аделе с трудом верилось, что они уже в Линдхерсте. Всадникам не удалось предотвратить разделение стада, и группа самок, ее светлая в том числе, метнулась влево на прогалину. Мартелл и с ним еще несколько человек помчались обходить их с фланга.

Только тут, посмотрев налево, она заметила Вальтера.

Должно быть, она обогнала его, сама того не поняв. Он несся во весь опор, стараясь обойти ее, когда в поле зрения появился загон. Вальтер поравнялся с ней, и Аделе стал отлично виден его профиль, и тут она при всем своем возбуждении неожиданно содрогнулась.

Вальтер был взволнован и сосредоточен. Каким-то образом – даже сейчас – его курносое лицо сохраняло напыщенное и самодовольное выражение. Но всерьез ее поразило нечто другое. Его жестокость. Это была не суровость, внезапно обозначившаяся на лице Эдгара, а скорее вожделение – вожделение смерти. Он выглядел сытым. На странный миг ей почти показалось, что его лицо в своем пылком желании, с усишками и всем прочим, уплыло вперед и торжествующе зависло над оленями.

Да, это было жестоко – по необходимости или нет. Правды о предстоящем не скрыть: травля, безупречно организованная Колой; огромная западня; суровая структура насыпей в лесу, сети, сортировка – умерщвление не одного животного, не десяти, но оленя за оленем, пока не наберется сотня. Это настоящее зверство – убить так много.

Думать об этом поздно. Деревья закончились. Адела увидела высокий пригорок, на котором ждал Кола. Внизу, почти впритык, выстроившиеся в ряд люди орали и размахивали руками, направляя оленей точно к входу в загон. Первые уже добежали, гонимые галопирующими всадниками, что мчались в нескольких ярдах позади. Слева от Аделы приближались отбившиеся самки, направляемые Мартеллом. Они пронеслись мимо. Она увидела светлую, та летела последней. Все уже заворачивали, минуя пригорок Колы. Сразу дальше она увидела, что на травянистой лужайке между пригорком и валом стоит лишь несколько человек. Ополоумевшие олени, направляемые охотниками с левого фланга, потоком текли мимо них. Светлая самка немного отстала. Свернув, она, казалось, на краткий миг заколебалась перед тем, как быть увлеченной навстречу гибели.

Тогда Адела сделала странную вещь.

Она не знала почему и вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях. Пришпорив коня, она вдруг вырвалась вперед Вальтера, натянула поводья, бросилась наперерез и устремилась прямиком к светлой самке. Услышала, как выругался Вальтер, но не ответила. Вот она почти поравнялась с оленями; еще секунда – и она оказалась между светлой самкой и стадом. Сзади кричали. Она не оглянулась. Испуганная самка метнулась прочь. Понукая коня, Адела принялась теснить ее прочь от большой западни. До загона осталась всего сотня ярдов. Ей нужно удержать олениху левее.

И тут, совершив один безумный прыжок, светлая самка сделала то, что требовалось. Секунду спустя они, к удивлению зрителей, уже мчались вдвоем через лужайку между пригорком и валом на открытую пустошь.

– Ступай, – пробормотала она, – ступай.

Олениха влетела в вереск.

– Беги! Убирайся! – крикнула Адела, следуя по пятам, хотя знала, что один из охотников уже пустился в погоню, держа наготове лук.

Слишком испуганная и сконфуженная, чтобы оглянуться, Адела гнала маленькую самку вперед, пока та наконец не пересекла открытый участок и не достигла ближайшего лесного массива. Адела перешла на легкий галоп, следя за ней, и вот олениха достигла деревьев.

Но что делать дальше? Она была одна посреди вересковой пустоши. В конце концов Адела оглянулась и увидела, что погони нет. Участок перед загоном опустел, все находились по ту сторону. Не слышно было даже криков охотников – только слабый шелест ветерка. Адела развернула коня. Толком не зная, чего хочет, она поехала по пустоши. Ловушка находилась справа. Когда наметился ее поворот на запад, она тоже свернула, проехала по лесу вдоль вала около четверти мили и оказалась на обширной поляне. Почва была мягкая, мох и трава. Адела по-прежнему пребывала в одиночестве.

Или почти в одиночестве. Он стоял у выкорчеванного дерева. Не узнать его было нельзя – сутулые плечи, мохнатые брови. Та самая диковинная фигура, которую она уже видела, если только эти корявые люди не рождаются в Нью-Форесте одинаковыми. Но как он сюда попал? Загадка. Он спокойно следил за ней, хотя Аделе не удавалось понять, одобряет он ее поступок или нет.

Припомнив недавнюю сцену, Адела подняла руку и отсалютовала ему по примеру Эдгара. Но на этот раз кивка не последовало, и она вспомнила, что лесные жители, как ей говорили, не всегда жалуют чужаков.

Она ехала еще почти час. Возвращаться в Линдхерст не хотелось. Можно представить, как ее встретят: Вальтер – в бешенстве, охотники – наверное, с презрением. Хью де Мартелл – кто знает, что он подумал? Все это чересчур, она туда не вернется.

Адела осталась в лесу. Она не знала точно, где находится, хотя, судя по солнцу, направлялась на юг. Немного погодя она предположила, что где-то справа должна быть деревушка Брокенхерст, но ей не особо хотелось попадаться кому-нибудь на глаза, и она поехала по лесным тропам. Потом, подумала она, поеду в поместье Колы. Если повезет, ей удастся проскользнуть до возвращения охотников и не привлечь большого внимания.

А потому Адела, выбиравшая, которой тропой ехать, не поняла, радоваться ей или досадовать на бодрый оклик сзади. Повернувшись, она увидела статного и приветливого Эдгара, направившего к ней коня легким галопом.

– Разве вам не сказали, что вы не имеете права охотиться самостоятельно? – спросил он весело, и она осознала, что рада его появлению.

Его французский был не особо хорош, но сносен. Благодаря саксонской няньке и врожденной способности к языкам Адела уже убедилась, что может изъясняться с этими англичанами. Значит, худо-бедно друг друга они поймут. И в скором времени он помог ей расслабиться.

– Это Пакл, – ответил Эдгар на вопрос, как он ее нашел. – Он сказал, что вы поехали на юг, а в Брокенхерсте вас не видели, вот я и решил, что вы где-то здесь.

Выходит, корявого зовут Паклом.

– Он выглядит загадкой, – заметила Адела.

– Да, – улыбнулся Эдгар. – Так и есть.

Затем, когда она призналась, что боится вернуться, он утешил ее:

– Мы отбираем оленей. Вам надо было просто сказать отцу, и он бы с радостью пощадил вашу милую олениху. – Он усмехнулся. – Впрочем, пришлось бы попросить. – Она страдальчески улыбнулась, пытаясь представить, как просит перед охотниками за оленя, но Эдгар, угадывая ее мысли, мягко добавил: – Конечно, оленей приходится убивать, но мне это даже сейчас ненавистно. – Он выдержал короткую паузу. – Они так грациозно падают, и видно, как отлетают их души. Это знает любой, кто хоть раз убил оленя. – Он произнес это настолько просто и честно, что она была тронута. – Они священны, – закончил он, словно и обсуждать стало нечего.

– Интересно, испытывает ли то же самое Хью де Мартелл, – помедлив, сказала она.

– Как знать, – пожал плечами Эдгар. – Он мыслит иначе.

Да. Он грубее, живо представила она. У чванливого нормандского землевладельца нет времени на такие мысли.

– Он счел, что мне не место на охоте. Полагаю, ваш отец согласится.

– Отец и мать, пока она была жива, всегда выезжали на охоту вдвоем, – тихо ответил Эдгар.

И перед ней немедленно возникла картина: красивая чета грациозно скачет по лесным опушкам.

– Надеюсь когда-нибудь делать так же, – мягко произнес он и добавил со смехом: – Едем же! Вернемся через вересковую пустошь.

Так и вышло, что вскоре два всадника, легким галопом двигавшиеся вдоль края пустоши, приблизились к деревне Оукли и застукали Годвина Прайда, который средь бела дня незаконно переставлял изгородь.

– Проклятье! – чуть слышно пробормотал Эдгар, но избежать встречи было поздно: парня застукали на месте преступления.

Годвин Прайд выпрямился во весь рост; с широкой грудью и великолепной бородой, он выглядел как кельтский вождь, стоящий перед сборщиком податей. И, как положено хорошему кельтскому вождю, он знал, что, когда игра проиграна, остается лишь блефовать. А потому на вопрос Эдгара: «Что ты делаешь, Годвин?» – невозмутимо ответил: «Забор починяю, как видишь».

Наглость была столь вопиющей, что Эдгар чуть не расхохотался, но дело было, увы, такое, что не до смеха.

– Ты передвинул изгородь.

Прайд с серьезным видом задумался.

– Она стояла дальше, – спокойно ответил он, – но мы уж годы как сдвинули ее назад. Не было нужно столько места.

Его дерзость не имела границ.

– Вздор! – отрывисто возразил Эдгар. – Ты знаешь закон. Это незаконное огораживание. Ты можешь под суд отправиться.

Прайд уставился на него, словно на муху, перед тем как прихлопнуть ее.

– Это нормандские слова. Я не понимаю их смысла. В отличие, надеюсь, от тебя, – добавил он.

Удар достиг цели. Эдгар залился краской.

– Таков закон, – произнес он печально.

Годвин Прайд продолжал сверлить его взглядом. Он ничего не имел против лично Эдгара, но сотрудничество сакса-аристократа с нормандцами казалось ему доказательством того, что тот – изгой.

Нет, Кола не были чужаками. Но когда они прибыли в Нью-Форест? Двести лет назад, триста? Обитатели леса не помнили, однако пусть это случилось давно, но все же недостаточно давно. И Прайд напоминал себе о сем факте, когда, к его удивлению, заговорила нормандская девушка:

– Но эти порядки завели не нормандцы. Эта земля находилась под законом о лесе еще во времена короля Кнуда.

Адела достаточно хорошо владела англосаксонским, чтобы вести беседу. Ей не понравилась грубая манера, в которой этот парень общался с Эдгаром, и, будучи нормандской аристократкой, она решила поставить его на место. Вильгельм Завоеватель был суров, но ему хватало ума всегда показывать, что в своем новом беспокойном королевстве он неизменно блюдет его древние законы. И коли так, то этой деревенщине бессмысленно жаловаться. Она с вызовом вперилась взглядом в Прайда.

Но он удивил ее, лишь угрюмо кивнув:

– Ты так считаешь?

– Есть хартия, парень. – Она обратилась к нему с некоторой важностью.

– Рукописная, да?

Как смеет он изъясняться с такой насмешкой?!

– Да, письменная. – Она гордилась, что неплохо читала и получила некоторое образование. Если бы писец помог ей с чтением хартии, она сумела бы разобраться.

– Я читать не умею, – ответил с нахальной улыбкой Прайд. – Незачем.

Он был, разумеется, прав. Человек мог возделывать землю, работать на мельнице, управлять крупным поместьем – да что там, даже быть королем – и не иметь нужды ни в чтении, ни в письме. Для ведения записей всегда существовали бедные писари. У этого умника-арендатора нет ни малейшего повода к чтению. Но Прайд не закончил.

– Впрочем, я думаю, что многие воры умеют, – добавил он хладнокровно.

Бог свидетель, он оскорблял. Адела взглянула на Эдгара, ожидая защиты, но тот был смущен.

Прайд взялся за него:

– Я, Эдгар, не помню, чтобы слышал о какой-то хартии. А ты? – Он смотрел ему прямо в лицо.

– Меня еще на свете не было, – тихо ответил сакс.

– Да. Лучше спроси отца. Думаю, он-то уж знает.

Повисло молчание.

До Аделы начало доходить.

– Не хочешь ли ты сказать, – проговорила она медленно, – что король Вильгельм солгал насчет закона о лесе Кнуда? Что хартия – вымысел?

Прайд прикинулся удивленным:

– Да неужели? Разве они на такое способны?

Теперь она помолчала сама, потом кивнула:

– Прошу прощения. Я не знала.

Адела отвела от него взгляд, уперлась взором в полоску земли, которую он только что присвоил, и поняла: неудивительно, что он повел себя грубо, будучи застигнутым за попыткой – законно или нет – отвоевать несколько футов украденного у него, как он полагал, наследства.

Адела повернулась к Эдгару и улыбнулась:

– Я не скажу, если и ты промолчишь. – Она перешла на французский, но заподозрила, что наблюдавший за ними Прайд догадался о смысле.

Эдгар пребывал в замешательстве. Прайд следил за ним. Затем Эдгар покачал головой.

– Не могу, – буркнул он по-французски и обратился к Прайду на его родном языке: – Верни на место, Годвин. Сегодня же. Я проверю. – Он подал Аделе знак, что пора уезжать.

Ей захотелось что-нибудь сказать Прайду, но она поняла, что нельзя. Несколько минут спустя, когда арендатор и его семейство скрылись из виду, она заговорила:

– Я не могу вернуться в Линдхерст, Эдгар, ко всем этим охотникам. Можно нам в дом твоего отца?

– Есть спокойная тропка, – кивнул он в ответ.

И через пару миль они доехали по лесу до брода, пересели его и выбрались на вересковую пустошь, после чего перешли на шаг, следуя по тропе, уходившей на запад. Уже далеко за полдень они спустились в плодоносную тихую долину Эйвона.

Незадолго до того, как они достигли границы леса, Пакл, шедший по каким-то своим делам, оказался у деревушки Прайда и выслушал его рассказ.

– Кто она такая, эта нормандская девушка? – спросил арендатор.

Пакл как мог объяснил и рассказал о случае со светлой оленихой.

– Спасла олениху? – укоризненно улыбнулся Прайд. – Могла бы и мне принести. – Он вздохнул. – Как думаешь, мы с ней еще встретимся?

– Может быть, – пожал плечами Прайд.

– Полагаю, она не так уж плоха для нормандки, – произнес Прайд без особого чувства.

Однако участь Аделы, как она обнаружила на закате, решил гораздо более строгий суд, чем Прайда и Пакла.

– Бесчестье! Иного слова для того, что ты сделала, не сыскать! – Вальтер был в бешенстве. От заходящего солнца под его чуть выпученными глазами залегли багровые тени. – Ты выставила себя дурой перед всей охотой. Погубила свою репутацию. Ты опозорила меня! Если думаешь, что я смогу найти тебе мужа, когда ты ведешь себя так… – Он замолчал, ему просто не хватало слов.

Она почувствовала, что бледнеет – от потрясения и гнева.

– Возможно, – произнесла она холодно, – ты просто не в состоянии найти мне партию.

– Скажем лишь, что твое присутствие делу не поможет. – Его усики встопорщились, а темные брови сошлись, демонстрируя тихую ярость, угрозу. – Думаю, какое-то время тебе не следует бывать на виду, пока мы не будем готовы попытать счастья в другом месте. Согласись, что это наилучший выход. И я советую: хорошенько подумай над своим поведением.

– Не бывать на виду? – Ее охватила тревога. – Что это значит?

– Увидишь, – пообещал он. – Завтра.

Великая тишина летнего полдня, и все купается в солнечном свете. Наступил сезон, когда оленям позволяли спокойно принести потомство, а крестьянам запрещалось выгонять скот в Королевский лес. Казалось, что вернулись те далекие дни, когда по лесу рыскали только разрозненные охотничьи банды. Это была пора мира, яркого света, заливающего вересковые пустоши, и темно-зеленых, как водоросли, теней под дубами.

Самец шел крадучись, придерживаясь пестрой тени и с настороженно поднятой головой. Его красивая летняя шкура, кремово-бежевая с белыми пятнами, служила великолепной маскировкой. Но самец не ощущал себя красавцем. Он испытывал неловкость и стыд.

Изменение психологии оленя-самца в летнее время наблюдалось веками. Весной рога сбрасывают сперва благородные олени, а затем, спустя месяц, – лани-самцы. Отламывается сначала один отросток, потом другой, и на их месте остаются голые и обычно кровоточащие выросты, или ножки. После этого самцу лани недужится, а порой его атакуют другие самцы – такова природа животных. Новые рога уже растут, как новые зубы, но рост завершится лишь через три месяца. И вот, несмотря на летнюю шкуру, самец лишился своего украшения – рогов. Теперь он был беззащитен, а потому стыдился самого себя.

Неудивительно, что самец бродит по лесу в одиночестве.

Нет, он не пассивен. Первое, что природа безмолвно внушает ему сделать, – найти вещества, которые понадобятся для роста новых рогов, то есть кальций, который, совершенно очевидно, содержится в старых, сброшенных рожках. Поэтому самец грызет их резцами. Затем, напитавшись щедрой летней растительностью и ведя уединенную жизнь, он должен терпеливо ждать, пока не вырастут и не разветвятся новые рога, однако они нежны, да к тому же покрыты мягкой, полной кровеносных сосудов бархатистой кожицей, из-за чего в эти месяцы про оленя говорят, что он «в бархате». Прекрасно понимая, что драгоценные рога нельзя повредить, олень-отшельник ходит по лесу с поднятой и чуть откинутой к плечам головой, чтобы новые бархатистые рога не запутались в ветвях, – грациозная поза, в которой его часто изображали: от наскальных рисунков до средневековых гобеленов.

Самец остановился. Он все еще стеснялся показаться на глаза, но знал, что худший период ежегодного унижения миновал. Бархатистые рога уже наполовину отросли, и он чувствовал первые слабые возмущения, начало химических и гормональных изменений, которые за следующие два месяца преобразят его в великолепного самца – толстошеего героя гона.

Олень замер, так как что-то увидел. От границы леса, по которому он шел, отходила примерно полумильная полоса вересковой пустоши, тянувшаяся через пригорок, сплошь поросший серебряными березами и фиолетовым вереском, дальше открывалась зеленая лужайка, за которой вновь начинался лес. Там грелось на солнышке несколько самок. Одна была светлее других.

Он обратил на нее внимание в сезон последнего гона. Приметил вторично весной во время бегства от охотников и предположил, что ее убили, но вскоре снова увидел ее вдалеке, и знание того, что она жива, доставило ему странное удовольствие. Поэтому сейчас он стоял и смотрел.

Она подойдет к нему в гон. Он понял это нутром, как ощущал лучи солнца, льющиеся с бескрайнего неба; он понимал это благодаря тому же инстинкту, в силу которого знал, что рога отрастут, а тело будет готово к спариванию. Это было неизбежно. Несколько долгих минут он созерцал маленький светлый силуэт на далекой траве. Затем снялся с места.

Он не знал, что за светлой самкой следили и другие глаза.

Когда тем утром Годвин Прайд собрался уходить, жена внимательно посмотрела на него и попыталась удержать. Она прибегла к ряду доводов: дескать, надо починить крышу коровника, а возле курятника она видела лису, – но ничто не подействовало. В разгар утра он ушел, даже не взяв с собой собаку. Он и не сообщил, куда собрался. Узнай жена о его намерении, то, наверное, кликнула бы соседей, чтобы Прайда связали. Не заметила она и того, как через пару минут Прайд забрал из устроенного на дереве тайника лук.

Прайд ждал этого момента два месяца. После встречи с Эдгаром он постарался быть образцом благопристойного поведения: вернул на прежнее место изгородь, коров из леса вывел за два дня до наступления запретного сезона. Стоило Коле лишь подозрительно глянуть на его собаку, Прайд на другой же день явился в королевский охотничий домик в Линдхерсте. Там имелась металлическая петля, известная как стремя: если собака была слишком крупной, чтобы пролезть, то ей обрезали когти на передних лапах, чтобы не поранила королевского оленя. Прайд сам настоял, чтобы его собаку проверили стременем. «Да просто хочу убедиться, что все по закону», – заверил он лесничих с обворожительной улыбкой, когда собака прошла испытание. Он был осторожен. Ему пришлось дождаться и нужной погоды. Сегодня она была как раз такой, с легким ветерком, задувшим с необычного направления.

Поля он, может быть, и не вернет, но кое-что у этих нормандских воров отнимет. Он нанесет маленький личный удар во имя свободы – или собственного упрямства, как сказала бы жена. Втайне довольный собой, как мальчишка, предпринимающий нечто запретное, Прайд углубился в лес. Если схватят, последствия будут ужасны: он лишится конечности, а то и жизни. Но его не поймают. Он хохотнул про себя. Он все продумал.

Прайд занял позицию уже днем. Место было тщательно выбрано: обзорная точка за деревьями, с ямкой, в которой можно укрыться и спокойно лежать, высматривая, не приближается ли кто-нибудь. Он хорошенько изучил повадки своей добычи.

Как Прайд и рассчитывал, они появились вскоре после полудня, а поскольку направление ветра изменилось, то он оказался с подветренной стороны.

Он не шевелился, больше часа лишь терпеливо следил. Затем один из помощников Колы бесшумно пересек открытый участок примерно в полумиле от него. Прайд выждал еще час. Больше никто не явился.

Цель уже была выбрана: небольшая самка, которую он сможет отнести на спине в укромное место. Ночью он вернется за ней с тачкой. Лунного света будет достаточно, чтобы найти дорогу среди темных лесных тропок. В этом маленьком стаде было несколько таких самок. Одна была светлее остальных.

Прайд прицелился.

Первые дни Адела не могла поверить в то, как поступил с ней Вальтер.

Если деревни Фордингбридж и Рингвуд, находившиеся на реке Эйвон у западной границы Нью-Фореста, были немногим больше хуторов, то поселение у южного эстуария было крупнее. Здесь Эйвон, объединившись с другой рекой с запада, вливался в большую защищенную бухту – древнее место, где рыбачили и торговали больше тысячи лет. Саксы назвали его Тайнхэм. Луга, болота, леса и вересковые пустоши, растянувшиеся оттуда на многие мили вдоль юго-западной окраины леса, издавна были королевскими угодьями. В последние два столетия из-за ряда скромных религиозных миссий, созданных там саксонскими королями, селение чаще называли Крайстчерчем. Пять лет назад его развитию был дан новый толчок, поскольку королевский канцлер решил перестроить – увеличить – местную приорскую церковь, и работы на речном побережье уже начались.

Но тем дело и ограничивалось, а в остальном это было тихое поселение у моря с выделенным под церковь строительным участком.

В Крайстчерче Вальтер ее и оставил. Там не было ни за́мка, ни даже особняка. Не было рыцарей или хоть сколько-то важных особ. На время строительства в резиденции проживала лишь четверка дряхлых приорских священнослужителей. Вальтер поселил ее у простого купца, сын которого молол муку на приорской мельнице.

– Мне, знаешь ли, пришлось ему заплатить, – сварливо объяснил Вальтер.

– Но сколько же мне здесь находиться?! – вскричала она.

– Пока я не вернусь за тобой. Думаю, месяц или два. – С этими словами он уехал.

Жилье могло оказаться и хуже. Купец располагал несколькими деревянными зданиями, окружавшими двор, и Аделе выделили личные покои над складом возле конюшни. Там было безукоризненно чисто, и пришлось признать, что лучшей обители для нее в поместье бы не нашлось.

Ее хозяин был неплохим человеком. Николас из Тоттона – он прибыл из деревни с таким названием, которая находилась в пятнадцати милях на восточной окраине Нью-Фореста, – был свободным жителем боро, где владел тремя домами, кое-какими полями и фруктовым садом, а также промышлял лосося. Хотя ему явно было за пятьдесят, он сохранил стройное, почти юношеское сложение. Услышав, по его мнению, нечто жестокое или хвастливое, он лишь укоризненно смотрел добрыми серыми глазами. Он был немногословен, однако Адела отметила, что в общении с младшими детьми он проявляет тихое, даже игривое чувство юмора. Детей было семь или восемь. Адела подумала, что скучно, наверное, быть замужем за таким человеком, но его хлопотунья-жена казалась полностью довольной. Так или иначе, семейство Тоттон едва ли имело значение для Аделы.

Поговорить было не с кем, заняться – нечем. Участок под новую церковь, которой предстояло красиво возвышаться у реки, пребывал в полном беспорядке. Старую церковь снесли, и скоро, как сказали Аделе, на ее месте примутся за работу десятки каменщиков. Но пока там было безлюдно. Однажды она поехала на защищавший бухту мыс. Там царили тишина и покой. По водам скользили лебеди, на болотах паслись дикие лошади. По другую сторону мыса на западе раскинулся огромный залив, а на востоке низкие каменистые холмы побережья Нью-Фореста тянулись на многие мили, пока не обрывались у пролива Солент, где в пейзаж вклинивались высокие меловые скалы острова Уайт. Вид был прекрасный, но Аделу не порадовал. В другие дни она прогуливалась или сидела у реки. Делать было нечего. Вообще. Прошла неделя.

Потом прибыл Эдгар. Ее удивило то, что он знает, где она находится.

– Вальтер сказал отцу, что вы здесь, – пояснил он, но умолчал о том, что уже вся долина Эйвона до самого Фордингбриджа зовет ее «покинутой леди».

После этого визита жизнь показалась Аделе чуточку интересней. Эдгар навещал ее как минимум раз в неделю, и они совершали конные прогулки. В первый раз проехали пару миль по долине Эйвона до небольшой возвышенности, известной как холм Святой Катерины, откуда открывался великолепный вид на долину и южную часть Королевского леса.

– Там почти достроили новое приорство, – показал Эдгар. – В следующий раз возьму вас туда. А потом – и вон туда.

Он сдержал слово. Порой они объезжали долину Эйвона или же бродили вдоль береговой линии Нью-Фореста до самой деревни Хордл, где залегали соляные пласты. Куда бы они ни ехали, Эдгар обязательно что-нибудь рассказывал; так, остановившись у крошечного мутного ручейка, он сообщал: «Здесь нерестится сельдь. Вы бы и не подумали, но это так. Прямиком идет в Нью-Форест».

В его третий визит Адела встретила Эдгара близ Рингвуда, и они через вересковую пустошь отправились к мрачной деревушке под названием Берли.

– В этом месте есть нечто странное, – не смогла не отметить Адела.

– Поговаривают, что тут колдуют, но это постоянно слышишь о лесе.

– Да неужели вам знакомы и ведьмы? – со смехом спросила она.

– Жену Пакла считают ведьмой.

Она взглянула на него – шутит? Но вроде нет.

– В Форесте существует замечательное правило: не спрашивай, если сомневаешься, – улыбнулся Эдгар и пустил коня рысью.

Во время этих поездок он часто расспрашивал Аделу о ней самой: намерена ли остаться в Англии, чего ожидает от Вальтера, какого мужа ей хотелось бы, чтобы он нашел. Адела отвечала осторожно. В конце концов, она находилась в трудном положении. Но однажды, не без толики заносчивости, она призналась: «Меня привлекают нормандские рыцари, ведь и я нормандка». Эдгар немного приуныл, и Адела пожалела его, но ей хотелось сохранить свой статус.

Прошло два месяца, а от Вальтера так и не было ни слова.

Не будь Адела столь уверенной в себе после прогулок по Королевскому лесу с Эдгаром, тем летним днем она, наверное, не заехала бы так далеко в одиночку. Добравшись до центральной области леса, она о чем-то задумалась, и ее лошадь какое-то время неторопливо двигалась по лесным тропам, как ей было угодно. Потом Адела спешилась и устроилась отдохнуть на крохотной опушке, предоставив животному щипать траву. Ее вывел из грез внезапный шум, с которым стадо оленей вдруг ринулось через подлесок. Полная любопытства, она быстро вскочила в седло и пустила лошадь рысью, чтобы посмотреть, что их спугнуло. Резко выехав на открытый участок и увидев впереди фигуру, которая показалась ей знакомой, она устремилась вперед, едва ли думая, что делает. Человек обернулся. Она увидела. Но было уже поздно.

– Добрый день, Годвин Прайд, – сказала она.

Прайд уставился на нее. На миг он утратил привычное самообладание. У него даже челюсть отвисла. У Прайда не укладывалось в голове: как же он не услышал ее приближения? Ему понадобились считаные секунды, чтобы пересечь поляну, и еще несколько – чтобы взвалить на плечи подстреленную олениху. Очевидно, дело затянулось. Невезение превзошло всякую вероятность.

И эта девушка – именно она из всех возможных встречных. Нормандка. Еще хуже было то, что весь Нью-Форест знал о ее поездках с Эдгаром.

Худшее же то, что его поймали, как сформулировано в законе о лесе, с поличным: при олене и с окровавленными руками. Тут не выкрутишься. Это его работа. По закону ему отрубят конечность, а могут даже вздернуть. Кто их знает?

Он огляделся. Они были одни. Всего на миг он прикинул, не убить ли ее, но выбросил эту мысль из головы. Убитая олениха соскользнула с его спины, когда он выпрямился перед девушкой гордо, как лев. Если он и боится смерти, то не покажет этого.

А затем он подумал о близких. Что им делать, если он угодит в петлю? Все они вдруг предстали перед ним: четверо детей, а дочке всего три года; жена и ее горькие слова. Она будет права. Как ему объяснить это детям? Он услышал собственный голос: «Я совершил глупость». Не давая даже себе в этом отчета, он коротко охнул.

Но что ему делать? Умолять эту нормандку? С чего ей ему помогать? Она будет обязана доложить Эдгару.

– Правда, славный денек?

Он моргнул. Что она плетет?

– Я нынче выехала рано, – продолжила она невозмутимо. – Не хотела забираться в такую даль, но погода уж очень хороша. Если я поеду туда, – она показала, – то, видимо, попаду в Брокенхерст?

Слегка ошеломленный, он кивнул. Она говорила как ни в чем не бывало. Что за дьявольщина у нее на уме?!

И тут до него дошло. Она не смотрела на оленя.

Она глядела ему в лицо. Боже, она спрашивала о детях! Он промямлил что-то невразумительное. Она не видела оленя. Теперь он понял: она болтала так запросто, чтобы он четко уразумел. Не будет ни соучастия, ни общей вины, ни позора, ни долгов за услугу – для этого она была слишком умна. Выше этого. Олень не существовал.

Она поговорила еще немного, спросила, как лучше добраться до дому и наконец, так и не бросив ни единого взгляда на лежавшего перед ней оленя, объявила:

– Что ж, Годвин Прайд, мне пора ехать. – Произнеся это, она развернула лошадь, махнула рукой и скрылась.

Прайд сделал глубокий вдох.

Да, это стиль.

Олень был мигом надежно спрятан, и Годвин мог идти домой. На ходу ему пришла в голову еще одна мысль, и он мрачновато улыбнулся.

Хорошо, что он подстрелил не светлую самку.

Вернувшись вечером в Крайстчерч, Адела с удивлением обнаружила, что ее раздраженно ждет Вальтер Тирелл.

– Не явись ты так поздно, мы бы выехали сегодня, – попенял он ей; тот факт, что она не знала о его приезде, не имел, похоже, никакого значения. – Завтра с утра пораньше. Будь готова, – распорядился он.

– Но куда мы поедем? – спросила она.

– В Винчестер, – сообщил он таким тоном, как будто это было очевидно.

Винчестер. Наконец-то по-настоящему значимое место. Там будут королевские чиновники, рыцари, знатные люди.

– Разве что, – добавил он, как бы спохватившись, – до этого мы остановимся на несколько дней в здешнем поместье на западе. В Дорсете.

– В чьем поместье?

– Хью де Мартелла.

К утру погода переменилась. Когда они направились на запад к горам Дорсета, от горизонта поднялась огромная серая туча, закрывшая солнце; ее сияющие края отбрасывали тусклые отблески на окружающую местность.

Бóльшую часть пути Вальтер хранил свое обычное сердитое молчание, но, когда они достигли последнего длинного хребта, мрачно заметил:

– Я не хотел везти тебя сюда, но решил, что перед Винчестером следует заглянуть. Дать тебе пару дней отточить манеры. В частности, – продолжил он, – понаблюдай за женой Мартелла, леди Мод. Она умеет себя вести. Постарайся ей подражать.

Деревня находилась в вытянутой долине. Этот край разительно отличался от Нью-Фореста. С обеих сторон огромные пшеничные и ячменные поля, аккуратно разделенные на полосы, поднимались по склонам до гребня гряды и исчезали за ним. На лужайке у пруда расположилась каменная саксонская церквушка. Хижины были аккуратно огорожены и стояли более упорядоченно, чем в большинстве подобных мест. Даже деревенская улица выглядела ухоженной и словно выметенной какой-то незримой властной рукой. Наконец длинная тропа уперлась в сторожку привратника самой усадьбы. Дом стоял чуть дальше. Возможно, дело было в игре света, но Аделе, когда они миновали ворота и поехали по коротко подстриженным лужайкам, почудилось, что их зеленый цвет темнее, чем снаружи. Впереди слева сельскохозяйственные постройки образовывали большой квадрат – деревянные строения на каменном основании, а обособленно справа, за просторным, хорошо вычищенным двором, стоял красивый особняк с вспомогательными постройками – все облицованы камнем и с высокими соломенными крышами, где ни одна соломинка не выбивалась. Это не был дом заурядного сквайра. Это был центр крупного земельного владения. Его ничем не нарушаемая, довольно угрюмая упорядоченность негромко, но не хуже любого замка возвещала: «Сие земля феодального лорда. Склонись».

Грум с мальчиком вышли забрать лошадей. Дверь особняка отворилась, и Хью де Мартелл, в одиночестве переступивший порог, быстро направился к прибывшим.

Адела еще не видела его улыбающимся. Улыбка оказалась теплее, чем она ожидала. От этого он стал красив, как никогда. Он подал ей руку и помог спешиться. Адела приняла ее, заметив на миг темные волоски на кисти, и встала рядом с де Мартеллом.

Он спокойно отодвинулся и, не успел Вальтер сказать и слова, произнес:

– Хорошо, что ты прибыл сегодня, Вальтер. Вчера я весь день пробыл в Тарранте.

Затем непринужденно зашагал к дому и придержал для Аделы дверь.

Зал был огромным и высоким, как амбар, с толстыми дубовыми балками и плетеным тростниковым покрытием на полу. По бокам от большого открытого очага в центре стояло два здоровенных дубовых стола, старательно начищенных. Деревянные ставни были распахнуты; в высокие окна лился приятный свет. Адела огляделась в поисках хозяйки, и почти сразу из двери в дальнем конце вышла леди, которая направилась прямиком к Тиреллу.

– Добро пожаловать, Вальтер, – мягко сказала она, когда он поцеловал ей руку. – Мы рады вашему приезду. – После совсем короткой паузы она обратилась к Аделе: – Вашему приезду тоже, конечно. – Она улыбнулась, хотя с легчайшим сомнением, как будто слегка неуверенная в социальном статусе младшей женщины.

– Моя родственница Адела де ла Рош, – без воодушевления произнес Вальтер.

Но Аделу поразил не прохладный прием, а внешность женщины.

Какой она представляла жену Хью де Мартелла? Похожей на него? Вероятно, высокой, красивой; возможно, ближе к нему годами. Однако эта женщина была лишь немного старше ее самой. Невысокая. И вовсе не красивая. Аделе показалось, что лицо у нее не то чтобы уродливое, но неправильное; рот маленький, да к тому же его как бы немного вздернули с одной стороны. Платье, хотя и добротное, было слишком светлого зеленого оттенка и делало ее еще бледнее, чем в действительности. Неудачная партия. Она выглядела чахлой, никчемной. Такой себя и считает, решила Адела.

У нее не было возможности заметить больше. В особняке имелись две гостевые спальни: одна для женщин, другая для мужчин. Хозяйка, показав ей женскую, оставила Аделу в одиночестве. Но чуть позднее, вернувшись в зал и обнаружив там только Вальтера, Адела тихо спросила у него:

– А когда Мартелл женился?

– Три года назад. – Он огляделся и негромко продолжил: – Ты же знаешь, что первую жену он потерял. – (Она понятия об этом не имела.) – Потерял и ее, и единственного ребенка. Был в неописуемом горе. Долго не женился повторно, потом решил, как я полагаю, что лучше попытаться еще раз. Ему нужен наследник.

– Но почему на леди Мод?

– Да из-за приданого. – Он послал ей быстрый суровый взгляд. – У него два имения – это и в Тарранте. Она принесла ему еще три, в том же графстве. Одно граничит с его землями в Тарранте. Объединяет владения. Мартелл знает, что делает.

Она поняла жестокий намек на то, что у нее самой имений нет.

– И теперь он приобрел наследника?

– Пока нет.

Вскоре появилась леди Мод и отвела Аделу по лестнице в конце зала в солнечную милую комнату. Сидевшая там старая нянька учтиво приветствовала ее, и Адела села. Началась вежливая беседа, по ходу которой обе женщины занимались своим шитьем.

Разговор был вполне дружеским. Исправно следуя совету Вальтера, Адела пристально наблюдала за всем, что делала и говорила хозяйка. Госпожа, без сомнения, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она отлично разбиралась во всем, что касалось хозяйства. Кухня, где мясо уже сидело на вертелах; кладовка, где она держала припасы; ее сад с травами; ее вышивки, которыми она со старой нянькой вполне оправданно гордились – обо всем этом она говорила с теплом и вполне дружелюбно. Но стоило Аделе спросить о чем-нибудь вне этих границ – о поместье или политике графства, – как она с легкой кривой улыбкой отвечала: «О, я оставляю все это мужу. Разве вы не считаете, что это мужские дела?»

Но в то же время она явно знала всех окрестных землевладельцев, и Аделе было трудно поверить, что леди Мод не имеет никакого понятия об их делах. Однако, судя по всему, она не считала для себя подобающим признать такую осведомленность. Адела осознала, что леди Мод решила для себя, кем быть и что она обязана думать. Она поступает так, полагая, что это идет ей на благо. Нет сомнений, подумала Адела, что, несмотря на жеманную улыбочку, она считает меня дурой, коль скоро я не играю в ту же игру. Адела заметила и то, что по ходу мирного вышивания леди Мод почти ни о чем не спросила ее саму, хотя не могла сказать почему – из-за отсутствия интереса или из нежелания смущать бедную родственницу Вальтера.

Днем все отправились на конную прогулку. При огромных полях, ухоженных фруктовых садах, изобилующих рыбой прудах имение выглядело образцовым. Не приходилось сомневаться, что Хью де Мартелл отлично знает свое дело. Достигнув длинного отрога, восходившего к вершине хребта, мужчины пустили коней легким галопом. Адела предпочла бы последовать за ними в том же темпе, но леди Мод была непреклонна:

– Полагаю, нам следует ехать шагом. Пусть мужчины скачут галопом.

В итоге Аделе пришлось остаться в ее обществе, и они одолели лишь половину подъема, когда возвращение мужчин вынудило их повернуть назад.

– Прекрасный вид, – заметил при этом Вальтер.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что слуги поставили в зале столы на козлах, застелили их тканью, и в скором времени хозяева и гости сели трапезничать. Поскольку в этот день они еще ничего не ели, был подан полноценный обед. Все было сделано спокойно и красиво. Небольшая процессия слуг доставила хлеб и бульон, лосося и треску, три вида мяса. Хью де Мартелл управлялся самостоятельно; леди Мод обслуживала Вальтера, подкладывая ему еду с собственной тарелки. Вино – подлинная редкость – было прозрачным и добрым, чуть приправленным специями. Были поданы свежие фрукты, сыры и орехи. Тирелл делал леди Мод учтивые комплименты при каждой перемене блюд, а Мартелл взял на себя труд развлечь Аделу забавной историей о купце из Нормандии, который не знал английского. Наверное, она выпила самую малость лишнего.

Но откуда ей было знать, что она совершает ошибку, упоминая Нью-Форест? Поскольку, по мнению Вальтера, она выставилась там такой дурой, он, видимо, предполагал, что она не коснется темы оленьей охоты. Кто его знает. Так или иначе, она всего лишь спросила хозяйку, бывала ли та в Нью-Форесте.

– В Нью-Форесте? – Вид у леди Мод стал слегка ошарашенный. – Не думаю, что мне туда хочется. – Она послала Вальтеру свою кроткую улыбочку, как будто Адела сказала нечто недопустимое в обществе. – Там живут чрезвычайно странные люди. Вы бывали там, Вальтер?

– Только раз или два. С королевской охотой.

– Ах, ну так это другое дело.

Адела перехватила неодобрительный взгляд Вальтера. Он явно хотел, чтобы она сменила тему. Но этим и привел ее в раздражение. Почему с ней постоянно обращаются как со слабоумной? Он в любом случае унизит ее.

– Я ездила по Королевскому лесу одна, – сообщила она небрежно. – Я там даже охотилась. – Она выдержала паузу, чтобы ее слова дошли до всех. – С вашим мужем. – И послала Вальтеру бодрую, вызывающую улыбку.

Но какой бы реакции она ни ждала, полученная стала неожиданностью.

– Хью? – Леди Мод нахмурилась, затем чуть побледнела. – Ты охотился в Нью-Форесте? – Она смотрела на него вопрошающе. – Это правда, дорогой? – спросила она странно тонким голосом.

– Да-да, – поспешно ответил тот, тоже хмурясь. – С Вальтером. И с Колой. Весной.

– Мне кажется, я об этом не знала. – Она смотрела на него с тихим укором.

– Уверен, что знала, – твердо ответил он.

– Вот как… Что ж, – кротко отозвалась она, – теперь знаю. – И криво улыбнулась Аделе, после чего с напускной игривостью добавила: – Охота в Королевском лесу истощает мужчин.

Вальтер смотрел в тарелку. Что до Мартелла, то не промелькнуло ли на его лице раздражение? Легкое движение плеча? Почему он ей не сказал? Не было ли у поездки в Нью-Форест какой-то другой причины? Первый ли это случай? Адела не находила ответа. Если он время от времени сбегал от жены, то Адела сомневалась в ее гневной реакции, чем бы он ни занимался.

На помощь пришел Вальтер.

– Кстати, о делах королевских, – хладнокровно заметил он, словно не вышло никакого казуса, – вы слышали…

И мигом позже он уже рассказывал о последнем скандале при королевском дворе, который был вызван оскорбительными словами, брошенными королем каким-то монахам. Нетерпимый к религии, Руфус редко удерживался, когда представлялся случай подразнить церковников. Кроме того, как обычно, нормандский король ухитрился быть грубым и в то же время потешным. Несмотря на несомненное потрясение, леди Мод вскоре уже смеялась так же, как и ее муж.

– Откуда ты это знаешь? – осведомился Мартелл.

– Да как же, от самого архиепископа Кентерберийского, – признался Вальтер, чем вызвал новый взрыв хохота.

Аделу весьма позабавил факт, что Тирелл каким-то образом сумел втереться и в окружение святого архиепископа Ансельма.

Приободренный успехом, Вальтер принялся их развлекать. Истории так и сыпались. Остроумные, смешные, преимущественно о великих мира сего, часто сопровождавшиеся наказом не повторять никому. Вальтер был хорошим рассказчиком. Такой придворный любого приведет в восторг, польстит ему, околдует. Для Аделы это стало откровением. Она никогда не думала, что Вальтер может быть таким очаровательным. Но только не по отношению к ней. Но он искусен, этого не отнять. Желанию вопреки, это произвело на нее впечатление.

Дошло до нее и другое: если она раздражает его, то так ли уж он виноват? Этот умный Вальтер Тирелл породнился с могущественными Клэрами и дружит с сильными мира сего. Так вправе ли она сетовать на то, что он стыдится ее, Аделы, совершающей глупость за глупостью?

Когда спустя какое-то время довольная компания распалась и собралась пораньше лечь спать, Адела подошла к нему и пробормотала:

– Прости. Я продолжаю делать глупости, да?

К ее удивлению, он ответил вполне доброй улыбкой:

– Я тоже виноват, Адела. Не очень-то хорошо я с тобой обходился.

– Это верно. Но я была не особо желанным бременем.

– Что ж, поглядим, получится ли у нас что-нибудь в Винчестере, – сказал он. – Доброй ночи.

Адела проснулась рано утром, чувствуя себя замечательно отдохнувшей. Отворила ставни. День только начинался, и чистое синее небо уже окрасилось розовым светом зари. Прохладный влажный воздух щекотал лицо. Тихо чирикали птицы, но в остальном стояла полная тишина. Где-то пропел петух. Ей показалось, что она уловила слабый запах ячменя. В доме еще все спали, но на холме Адела увидела одинокого крестьянина, который шел по тропе. Она сделала глубокий вдох.

Ей было невмоготу ждать в своих покоях, пока не встанут другие. День настойчиво звал. Она слишком разволновалась. Надев на камизу верхнее платье из льна, завязав пояс и убрав распущенные волосы за спину, она быстро вышла из дому, обутая в тапочки. Подумала, что выглядит диковато, но не беда. Никто ее не увидит.

Сразу за домом находился обнесенный стеной сад с воротами. Адела вошла. Пройдет еще какое-то время, прежде чем в это безмолвное место вторгнется солнце. Там росли травы и жимолость. На лужайке стояли три яблони; плоды, наполовину созревшие, еще были жесткими, хотя и начали краснеть. В траве виднелась земляника – крохотные алые пятнышки, усыпавшие зелень. По углам стены наросла паутина. Все было покрыто росой. Адела приоткрыла рот от восторга. С тем же успехом она могла бы находиться в каком-нибудь саду замка или монастыря в родной Нормандии.

Адела упивалась миром и покоем окружающей природы.

Наконец она решила выйти, но, похоже, никто еще так и не встал. Она прикинула, куда бы пойти: к конюшням, которые располагались там же, где и сельскохозяйственные постройки, или, может быть, дальше, в поле, куда на ночь вывели нескольких лошадей. Но, проходя мимо особняка, она обратила внимание на маленькую, низко расположенную дверь в боковой стене, к которой спускались три каменные ступени. Она рассудила, что там подвал и он будет заперт. Но, такова уж была ее натура, Адела спустилась проверить, и дверь, к ее удивлению, отворилась.

Помещение было просторным, с низким потолком; погреб тянулся на всю длину здания. Потолок поддерживался по центру тремя массивными каменными столбами, делившими помещение на отсеки. Свет, проникавший в дверь, которую Адела оставила открытой, дополнялся тем, что лился в зарешеченное оконце, расположенное высоко на противоположной стене.

Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумраку, но вскоре Адела смогла разглядеть предметы, которые, как она и ожидала, здесь находились. Все было складировано по порядку, в отличие от хаоса, обычно свойственного таким местам. Здесь были сундуки и мешки; один отсек был занят бочонками с вином и элем; в другом висели мишени для упражнения в стрельбе, распущенные луки, стрелы, с полдюжины рыбацких сетей, собачьи ошейники, сокольничьи рукавицы и клобучки. Лишь дойдя до дальнего левого угла, где пол был усыпан стружкой, она увидела нечто странное – в полутьме слабо поблескивала высокая фигура, настолько похожая на человека, что Адела подпрыгнула.

Это была деревянная кукла. Блестела она потому, что была одета в длинную кольчугу и металлический шлем. За ней Адела теперь различила вторую куклу, облаченную в кожаную рубаху, которую надевают под кольчугу. На стойке лежало седло с высокими луками; к нему был прислонен длинный шипастый щит; рядом, на раме, – огромный, с широким лезвием меч, два копья и булава. Адела чуть задохнулась. Должно быть, это амуниция Хью де Мартелла.

Она не собиралась ничего трогать. Кольчуга и оружие были тщательно смазаны маслом, чтобы их не поразила ржавчина; при слабом свете Аделе было видно, что все пребывает в совершенной готовности. Ни одно звено кольчуги не было смещено. В воздухе стоял смешанный запах масла и кожи, металла и смолистой стружки, который она нашла странно возбуждающим. Инстинктивно она подалась к одетой в доспехи кукле, вдыхая ее запах, почти прикасаясь к ней.

– Мой дед пользовался боевым топором.

Голос раздался так неожиданно, буквально в дюйме от уха, что Адела чуть не закричала. Она подпрыгнула и резко повернулась, едва не коснувшись при этом груди Хью де Мартелла.

Тот не шелохнулся, но издал смешок:

– Я напугал вас?

– Я… – Она попыталась перевести дух и почувствовала, что сильно покраснела; сердце бешено колотилось. – О mon Dieu! Да.

– Мои извинения. Я умею ходить бесшумно. Сперва, при этом свете, я принял вас за вора. – Он так и не сдвинулся с места.

Она вдруг осознала, что одета только наполовину. Что ей сказать? Мысли разбегались.

– Боевой топор? – Это были последние слова, которые отпечатались в ее памяти.

– Да. В конце концов, мы, нормандцы, все до единого – викинги. Дед был человек дюжий, рыжеволосый. – Он улыбнулся. – Темные волосы достались мне от матери. Она была родом из Бретани.

– Вот как… Я вижу. – Она не видела ничего, кроме его кожаного джеркина. Знала только, что он сделал паузу, прежде чем заговорил.

– Ведь вы постоянно что-то исследуете? Сначала в Нью-Форесте, теперь здесь. В вас живет дух авантюризма. Это весьма по-нормандски.

Она подняла к нему лицо. Он улыбался, глядя сверху.

– А вы не авантюрист? – спросила она. – А может, вам и незачем им быть.

Его улыбка исчезла, но он не показался разгневанным – лишь задумчивым. Конечно, он понял ее: обустроенные поместья, богатая жена; жалкий и вызывающий намек на утрату духа предков-викингов.

– Как видите, у меня много дел, – спокойно ответил он, и слова эти прозвучали с хладнокровной властностью, с силой, которую он излучал.

– Я поставлена на место, – сказала она.

– Хотелось бы понять, где ваше место. – На его лицо вернулось веселое выражение. – В Нормандии? В Англии?

– Полагаю, что здесь.

– Вы направляетесь в Винчестер. Это хорошее место для поиска партии. Туда прибывает множество людей. Возможно, мы снова встретимся в этой части страны.

– Возможно. Вы бываете в Винчестере?

– Иногда.

Теперь он на шаг отступил. Она поняла, что его глаза автоматически вобрали ее целиком. Он собрался уйти. Ей захотелось что-то сказать – что угодно, только бы задержать его. Но о чем говорить? О том, что он женился на богатой женщине, недостойной его? Что с ней ему было бы лучше? Куда, куда на Божьем свете заведет их связь?

– Идемте.

Он предлагал сопроводить ее наружу. Конечно, ей надо пойти и подобающе одеться. Она повиновалась и пошла впереди него на свет, проникавший в дверь. У самого порога он взял ее руку, уверенно поднял и нежно коснулся губами.

Жест вежливости в полутьме. Неожиданный. Она повернулась к нему. Грудь словно перехватило нечто похожее на боль. Всего на секунду у нее прервалось дыхание. Он наклонил голову. Она как лунатик вышла в яркий наружный мир, едва не ослепнув от света. Он повернулся запереть дверь. Она, не оглядываясь, направилась к дому.

День прошел спокойно. Бóльшую часть его Адела провела в обществе леди Мод. При встречах Хью де Мартелл держался учтиво, но несколько холодно и отстраненно.

И утром следующего дня, когда они с Вальтером отбыли в Винчестер, де Мартелл вел себя официально и был неприступен. Но на вершине хребта она оглянулась и увидела его высокую темную фигуру, которая смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

Осень приходит в Королевский лес милостиво. Долгие летние световые дни захватывают сентябрь; раскидистые дубы по-прежнему зелены; торфянистый гумус вересковых пустошей хранит ласковое приморское тепло; воздух пахнет остро и сладко.

За пределами леса собирают урожай. Жатва завершена, яблоки готовы упасть, туманы в голых полях напоминают сыростью, что надо собрать все до того, как солнце начинает убывать с приближением конца года.

Но в Королевском лесу природа выступает в иной ипостаси. Это пора, когда дубы роняют зеленые желуди, которые сплошь покрывают землю. Люди вроде Прайда выводят свиней кормиться этими желудями и буковыми орешками – плодокормом, как его называют. Это древнее право, на которое не посягнул даже нормандский король Вильгельм Завоеватель. Местные лесники напомнили ему: «Олень заболевает, если съедает слишком много зеленых желудей. Но свиньи их любят». Идут дни, и буки начинают желтеть, но с первым появлением этого признака мягкого упадка наблюдается другое, почти противоположное преобразование. Остролист бывает мужского пола и женского, и вот теперь, словно приветствуя приближение зимы, женские особи буквально взрываются алыми ягодами, густые грозди которых блестят на фоне кристально синего сентябрьского неба.

После равноденствия, когда вся природа осознаёт, что ночи становятся чуть дольше дней, происходят дальнейшие перемены. Цветы вереска уже превратились в крошечные белые точки, напоминая в совокупности изморозь, и пустошь меняет летний лиловый цвет на осенний бурый. Как и высыхающие листья папоротника, стебли орляка такие же коричневые, пока на них не падет осеннее солнце, на котором они блестят, словно начищенная бронза. Желуди, лежащие в палой листве, освободились от шапочек и тоже становятся коричневыми. Вечерние туманы приносят промозглую сырость. Холодные рассветы бодрят. Однако в Нью-Форесте все это признаки не конца, а начала. Если солнце уходит, то только с тем, чтобы уступить место еще более древнему божеству. Зима на пороге: это время серебряной луны.

Пора оленьего гона.

Самец горделиво вышел на середину брачной поляны. Был рассвет. Землю чуть подморозило. Вокруг поляны на почве, испещренной следами раздвоенных копыт, ожидали внимания восемь или девять самок. Некоторые двигались, производя звук, напоминающий свист плетки. В воздухе висело напряжение. Пришла и светлая самка. Она ждала смирно.

Рога у самца были великолепны, и он это знал. Тяжелые полированные лопасти вырастали из черепа фута на два с половиной, и на них было страшно смотреть. Они полностью выросли с августа, когда начало отшелушиваться бархатистое покрытие. Он много дней чесал их о мелкие деревца и побеги, оставляя метины на коре. Было приятно чувствовать, как гнутся под их весом молодые деревья; он ощущал свою растущую мощь. У этого трения была двойная цель: не только счистить остатки бархата, но и обработать кость – она, кремово-белая при созревании, приобрела оболочку, отполировалась, затвердела и стала блестяще-коричневой.

К сентябрю его начало охватывать беспокойство. Шея раздулась. Кадык увеличился; щекочущее ощущение силы, казалось, заполнило все тело, от крупа до широких плеч. Он принялся ходить важно, с притопом; его тянуло доказать действием свою мощь. Ночами он в одиночку бродил по лесу, наведываясь то туда, то сюда, как рыцарь в поисках приключений. Однако постепенно он начал двигаться в ту часть Нью-Фореста, где годом раньше его увидела светлая самка. Поскольку самцы, когда намерены спариться, инстинктивно уходят от изначального дома, генетический код оленей постоянно перетасовывается. К концу сентября самец был готов выделить свою брачную поляну. Но перед этим надлежало состояться еще одной древней церемонии.

Кто может знать, когда в Королевском лесу впервые появились благородные олени? Они были там с незапамятных времен. Если у самца лани рога росли широкими лопастями, то у благородных оленей большая корона ветвилась острыми отростками. Поголовье благородных оленей никогда не бывало значительным. Лишенных проворства и смышлености ланей, их было легче убить, и лани уже намного превзошли их числом. В то время как лани облюбовали лесные поляны, благородные олени остались верны вереску и, лежа в пустошах, даже при свете дня почти сливались с землей. С приближением осеннего гона казалось естественным, что их, первобытных и нордических, в отличие от изящных французских пришельцев, превзойдут даже крупные самцы лани и добьются превосходства над этими древними существами, которые, весьма возможно, обитали в тиши пустошей с ледникового периода.

Обычно спустя несколько дней после осеннего равноденствия благородный олень, набрав себе самок, которые составят его личный гарем, вскидывает могучую голову и издает навязчивый клич на несколько нот выше коровьего мычания, который в сумерках разносится над пустошью, заставляя людей прислушиваться и говорить: «Самцы заревели!»

И пройдут еще дни, прежде чем на лесных полянах самцы лани добавят к звукам осени свой собственный призыв.

Брачная поляна была не из важнейших – те удерживали старшие и более могучие самцы; как-никак это был его первый гон. Она достигала ярдов шестидесяти в длину и около сорока в ширину. Он тщательно готовил ее на протяжении дней. Сперва, прокладывая путь по периметру, крушил рогами молодую поросль и кустарник. По ходу дела он метил кусты и деревья как свою территорию пахучими выделениями из желез, расположенных под глазами. Затем, когда момент приблизился, принялся рыть почву передними ногами, в которых тоже имелись железы, местами даже рыхлил ее рогами. В проделанные борозды помочился, затем извалялся во влажной земле. Это породило едкий запах пребывающего в гоне самца, который изнывает по самкам. В отличие от благородных оленей, у ланей именно самки приходят к самцу.

И вот, как перед неким волшебным рыцарским турниром, которому предстояло разыграться на лесной поляне, молодой красавец-самец был готов отвадить всех чужаков, претендующих на его брачную территорию. Его гон продлится много дней, на протяжении которых он не будет есть, живя той энергией, что обеспечивается феноменально активной выработкой тестостерона. Его пыл постепенно уменьшится, к концу он выдохнется. Но его будут охранять самки; они начнут патрулировать границы поляны, вслушиваясь и всматриваясь. Да и вся природа примет в этом участие: птицы дадут знать об опасности и даже лесные пони, обычно тихие, предупреждающе заржут, если заметят людей вблизи от места тайной церемонии пятнистых существ.

Самец расхаживал по поляне часами. Утаптывал траву, ломал орляк, давил вкусные коричневые желуди. За ним наблюдали не только самки, но и два годовалых оленя и один двухлетка, который пытался изобразить, будто может вступить в круг. Между деревьями просачивался слабый свет. Время от времени самец останавливался, чтобы исторгнуть призывный клич.

Слегка пригнув напряженную голову, самец запрокидывает набухшую шею и издает этот звук. Описать его трудно – он причудливый, трубный, хриплый, отчасти похожий на сильный скрип. Услышав раз, его уже не забудешь.

Он прокричал трижды – прекрасный, могучий, стоящий посреди поляны.

Но к этому моменту из леса уже приблизился новый участник. Раздался треск: это самки убрались с его пути. Пришелец преспокойно пересек черту и как ни в чем не бывало направился через поляну к хозяину.

То был другой самец и, судя по рогам, совершенная ровня первому.

Светлая самка задрожала. Ее избранник собирался драться.

Незваный гость медленно шел через поляну. Он был темнее. Она чувствовала его запах – едкий, кислый, напоминающий об иле в жесткой воде. Пришелец выглядел крепким. Он прошел мимо хозяина поляны, который двинулся в ногу с ним – таков был боевой ритуал – непосредственно сзади. Они шли почти небрежно. Она видела игру могучих плечевых мышц, их рога медленно покачивались вверх и вниз. Она заметила, что у темного самца один из двух маленьких кривых рожек, находившихся перед основанием лопастей, сломан и превратился в зазубренный шип. Внезапное движение головой – и ее избранник лишится глаза. Другие самки наблюдали, не издавая ни звука. Замолкли, казалось, даже птицы в ветвях. Она же осознавала лишь шорох медленных шагов двух самцов по палой листве и орляку.

Вся природа знала, что решается судьба выбранного ею самца. Олень может бросить вызов сильнейшему и проиграть с честью. Возможно, пришелец именно так и сломал себе рог. Но в поединке равных один должен пасть. Он может быть ранен, иногда убит, но главное – проигрыш, его попранная гордость. Самки знают, весь лес видел. Побежденный крадучись убирается восвояси, а поляна и самки достаются победителю.

Светлая олениха смотрела, как самцы достигают края поляны, разворачиваются и идут назад. Неужели после столь долгого ожидания победит этот темный, едко пахнущий, с коварным шипом, который уничтожит ее избранника и овладеет ею? Она пришла на брачную поляну. Она по праву принадлежит победителю. Так положено. Затем она увидела, что ее избранник подает знак.

Толчок. Это был сигнал. Самец выдвинулся вперед самую малость – так, чтобы толкнуть плечом круп пришельца.

Темный самец резко развернулся. Секундная пауза: оба отпрянули на задних ногах, затем с треском, разнесшимся по лесу, сшиблись огромные рога.

Поединок зрелых самцов – жуткое зрелище. Светлая самка невольно попятилась, когда могучие тела с раздувшимися шеями с хрипом сошлись. Они вдруг показались такими огромными, опасными. Если один из них вырвется, если они устремятся в ее сторону… Силы были равны. Долгие секунды они медленно наступали и отступали, низко сцепившись рогами и вкапываясь задними ногами в почву; их мышцы грозили лопнуть от натуги. Казалось, ее избранник одерживает верх.

Затем она увидела, что его задние ноги скользят. Чужак толкал вперед – на фут, на ярд. Хозяин поляны пытался врыться в землю, но скользил по мокрым листьям. Он проигрывал. Она увидела, как он сцепил ноги. Он все скользил назад, напрягшись всем телом и не меняя позы. Пришелец совершил последний толчок. Сейчас он сделает выпад и повергнет ее избранника.

Но что-то вдруг изменилось. Выбранный ею самец попал на твердую почву. Его ноги вдруг уперлись в траву. Дрожа крупом, он врылся в землю, поднял плечи и пригнул шею. Теперь по мокрой листве скользил чужак. Медленно, осторожно, сцепившись рогами, два напрягшихся самца начали поворачивать. Теперь оба оказались на траве. Внезапно пришелец высвободился и крутанул головой. Зазубренный шип был нацелен в глаз ее избранника. Чужак сделал выпад. Она увидела, как ее самец отшатнулся, затем метнулся вперед. Весь его вес пришелся на рога противника. Послышались скрежет и хруст. Из-за коварного маневра пришелец стоял не совсем прямо. Его шея была изогнута. Он уступал.

А дальше все произошло очень быстро. Самец толкал пришельца назад фут за футом. Чужак потерял равновесие. Пытаясь его сохранить, он повернулся и был атакован сбоку. Ее избранник теперь дал волю гневу, бодая противника, беря его на рога и толкая вперед. У того на боку была кровь. Ее самец вновь с чудовищной силой врезался своими рогами в рога чужака. Тот издал полный страдания звук, повернулся и шатко похромал с поляны. Он проиграл.

Величественно и картинно пройдя по поляне, которой он теперь был бесспорным хозяином, самец повернулся к светлой самке.

Почему он вдруг показался ей чужим? Огромные рога, треугольник морды, похожие на черные ямы глаза, тупо таращившиеся на нее: ее избранник как будто исчез, превратившись в какое-то другое создание под именем «просто олень» – образ, дух, ужасный и быстрый. Он сделал скачок в ее сторону.

Она повернулась. От нее ждали этого, то был инстинкт, но страшно ей тоже стало. Весь год она прождала. Теперь ее очередь. Она побежала прочь от поляны, в лес, через кустарник. Она ждала весь год, однако сейчас, увидев его таким огромным, могучим, таким чужим и ужасным, дрожала от страха. Сделает ли он ей больно? Да. Обязательно. Но так и должно быть. Она знала, что должно. У нее было странное чувство, будто все тепло, всю кровь в ее теле гнало назад, в основание хребта и заднюю часть, которая подрагивала на бегу. Он приближался. Он находился прямо сзади, она его слышала, чувствовала. Внезапно почуяла его. Едва понимая, что делает, она резко остановилась.

Он явился. Она почувствовала, как он громоздится на нее; ее тело зашаталось и просело под тяжким грузом. Ей пришлось напрячься, чтобы встать. Его запах окутал ее облаком. Голова непроизвольно запрокинулась. Над ней возникли его чудовищные рога. И вот он вошел в нее. Жгучая красная боль, а затем ее полностью затопило нечто огромное.

Аделе понравился Винчестер. Находящийся в меловых скалах севернее большого пролива Солент, он был когда-то провинциальным римским городом. В последующие столетия он являлся главной резиденцией западносаксонских королей, которые в итоге стали королями всей Англии. И хотя в последние десятилетия фактической столицей королевства стал Лондон, в Винчестере осталась старая королевская сокровищница, а король по-прежнему время от времени перевозил двор в здешний королевский дворец.

От него было недалеко до Нью-Фореста. Дорога уходила на юго-запад и через восемь миль достигала городка Ромси, где находился женский монастырь. Еще четыре мили – и вот он, Королевский лес. Однако, как быстро обнаружила Адела, казалось, что он за тридевять земель.

Винчестер, расположенный на склоне холма с видом на реку и в окружении хребтов, покрытых дубовыми и буковыми лесами, по сути представлял собой обнесенный стеной город площадью акров сто сорок с четырьмя старинными воротами. В южном конце находились прекрасный новый нормандский собор, дворец епископа, приорство Сент-Свитун, казначейство и королевская резиденция Вильгельма Завоевателя, а также еще несколько красивых каменных зданий. Остальная часть города была под стать: рыночная площадь, несколько купеческих особняков, дома с садами и голубятнями, шумные улицы с мастерскими и лавками. Возле одних ворот находилась богадельня для нищего люда. Великолепные виды на скалы, бодрящий воздух.

Город во многом сохранил старинный колорит. Названия всех улиц остались саксонскими – от Голд-стрит и Таннерс-стрит до звучащей даже на германский манер Флешмонгерс-стрит. Но уэссекский двор был просвещенным местом. Даже до Нормандского завоевания город изобиловал священниками, монахами, королевскими чиновниками, богатыми купцами и джентльменами; в особняках Винчестера звучали латынь и даже французский язык, равно как и саксонский.

Условия, которые Вальтер обеспечил Аделе, были, бесспорно, лучше, чем у купца из Крайстчерча. Хозяйкой была вдова лет пятидесяти, дочь саксонского аристократа, вышедшая замуж за одного из нормандских хранителей винчестерской сокровищницы и ныне проживавшая в симпатичном каменном доме у западных ворот. При первом визите Вальтер долго беседовал с ней за закрытыми дверями, а когда ушел, леди ободряюще улыбнулась Аделе со словами: «Я уверена, нам удастся что-нибудь для вас сделать».

Чего-чего, а недостатка в общении у Аделы не было. В первый день, когда они прошлись до Сент-Свитуна и через рынок обратно, хозяйку одинаково приветствовали священники, королевские чиновники и купцы.

– У мужа было много друзей, и в память о нем они не забывают меня, – обронила леди, но после пары дней знакомства Адела, оценившая доброту и здравомыслие этой женщины, сделала вывод, что вдову любили саму по себе.

Адела почувствовала, что ей стало легче.

– Это кузина Вальтера Тирелла, из Нормандии, – объясняла хозяйка, и по почтительной реакции Адела видела, что ее немедленно представляли молодой аристократкой с могущественными связями.

Не прошло и дня, как настоятель Сент-Свитуна пригласил обеих женщин на обед.

Наедине с ней новая подруга вела обнадеживающие, но приземленные речи:

– Вы красивая девушка. Любой аристократ будет гордиться союзом с вами. Что же касается отсутствия приданого…

– Я не нищая.

– Нет, разумеется, нет, – ответила подруга, хотя в ее тоне, пожалуй, было больше доброты, чем убежденности. – Не следует говорить неправду, – продолжила она, – но равно и отталкивать людей ни к чему. Поэтому я думаю, что лучше нам просто… не говорить ничего. – Ее голос увял. Она уставилась в пустоту. – В любом случае, – добавила она энергично, – если вы угодите вашему кузену Вальтеру, то он, вероятно, сможет вас чем-нибудь обеспечить.

– Вы имеете в виду… деньги? – с удивлением спросила Адела.

– Что ж, он не беден. Если он сочтет вас полезной…

– Я не думала об этом, – призналась Адела.

– О мое дорогое дитя! – Вдова помедлила, приходя в себя. – С этого момента, – заявила она твердо, – мы обе будем стараться сделать все, чтобы ваш кузен считал вас важнейшим подспорьем для себя.

Если хозяйка побудила Аделу быть чуть мудрее в отношении своего положения, то винчестерское общество отчасти просветило ее насчет происходящего во внешнем мире. Так, она знала, что у короля существуют разногласия с Церковью, но была глубоко потрясена, когда высший церковный сановник, запросто беседовавший с ними во дворе собора, открыто сказал про него «этот рыжий дьявол».

– Однако подумай, что сделал Руфус, – позднее сказала вдова. – Во-первых, он насмерть поссорился с архиепископом Кентерберийским. Архиепископ собирается нанести визит папе, а Руфус запрещает ему возвращаться в Англию. Далее: здесь, в Винчестере, умирает епископ, и Руфус отказывается поставить нового. Разве вам не понятно, что это значит? Все доходы чрезвычайно богатой Винчестерской епархии пойдут королю, а не Церкви. А сейчас, чтобы добавить к причиненному ущербу оскорбление, он сделал епископом Даремским своего закадычного друга, отъявленного негодяя. Духовенство не просто ненавидит короля. Многие желают ему смерти.

Вскоре Адела столкнулась еще с одним вопросом, и он касался ее родины. Несколько раз люди, узнававшие, что она из Нормандии, замечали: «А, осмелюсь сказать, скоро мы снова окажемся под одним королем». Она знала, что, когда герцог Нормандский Роберт три года назад отправился в Крестовый поход, он занял на это огромную сумму у своего брата Руфуса, предложив Нормандию в залог. Чего она не понимала, но в Винчестере знали практически все, так это того, что Руфус не имел ни малейшего намерения узреть возвращение брата в его герцогство. Друзьям своим он, несомненно, ликующе заявил: «Если его не убьют в походе, вернется он без гроша. Ему не расплатиться вовек. Тогда я получу Нормандию и стану таким же великим человеком, каким был мой отец Вильгельм Завоеватель».

– Вероятно, он прав, – сказала Аделе вдова, – но существует опасность. Несколько лет назад кое-кто из друзей Роберта пытался убить Руфуса. Кто-то из Клэров, говоря откровенно. Они, знаете ли, все боятся Руфуса. Но невозможно предугадать…

– А что же третий брат, молодой Генрих? – рискнула спросить Адела. – Ему нечем править, ничего не досталось.

– Так оно и есть. Вы, между прочим, можете его увидеть. Время от времени он здесь появляется. – Подруга немного помолчала. – Думаю, он, вероятно, умен, – наконец сказала она. – Вряд ли он примкнет к кому-нибудь из братьев, потому что закончится это лишь тем, что он окажется между молотом и наковальней. По-моему, он сидит тихо и не причиняет хлопот. Наверное, это самое мудрое решение. Вам так не кажется?

Какое бы веселье ни затевалось в Винчестере – прибудет ли отряд рыцарей или хранитель сокровищницы устроит пирушку для королевского чиновника и его свиты, – не приходилось сомневаться, что там будут вдова и Адела. За несколько недель Адела познакомилась с десятком подходящих юношей, которые могли упомянуть о ней другим, коль скоро не увлеклись сами.

На одном из таких застолий она встретилась с сэром Фулком.

Он был средних лет, но очень мил. Она с сожалением услышала, что он только что потерял четвертую жену; каким образом – не сказал. У него были имения в Нормандии и Гемпшире, буквально рядом с Винчестером. И он сказал, что однажды встречался с ее отцом. Адела невольно пожелала, чтобы он, с усиками и круглым лицом, поменьше напоминал ей Вальтера, но постаралась отогнать эту мысль. О всех своих женах он говорил с любовью.

– Все они, – сказал он ей сердечно, – были весьма милы, весьма послушны. Мне исключительно повезло. Вторая, – добавил он ободряюще, – была похожа на вас.

– Вы думаете жениться снова, сэр Фулк?

– Да.

– Вы не ищете приданого?

– Вовсе нет, – заверил он ее. – Меня вполне устраивает мое положение. Я не честолюбив. И знаете, – произнес он с искренностью, которой явно рассчитывал тронуть ее, – беда с этими богатыми наследницами в том, что они часто придают слишком большое значение собственному мнению.

– Их следует наставлять.

– Истинно так.

Покидая пир, ее хозяйка чуть задержалась, но как только присоединилась к Аделе, сообщила ей:

– Вы покорили сердце.

– Сэра Фулка?

– Он говорит, что был поощрен.

– Я в жизни не видела столь скучного человека.

– Наверное, это так, но он солиден. Он не причинит вам хлопот.

– Зато я причиню ему хлопоты! – воскликнула Адела.

– Этого делать нельзя. Держите себя в руках. По крайней мере, сначала выйдите замуж.

– Но он же вылитый Вальтер! – с жаром сказала Адела.

Ее спутница чуть вздохнула и покосилась на нее:

– Ваш кузен недурен собой.

– Для меня – дурен.

– Вы собираетесь отказать сэру Фулку, если он попросит вашей руки? Ваши родные могут настоять. Я имею в виду Вальтера.

– О, достаточно расписать ему мою истинную натуру, и его как ветром сдует.

– Боюсь, вы поступаете глупо.

– Вы мне не сочувствуете?

– Я этого не сказала.

– По-вашему, я должна принести себя в жертву? – Адела вперила в старшую подругу обвиняющий взгляд. – А вы пожертвовали собой, когда выходили замуж?

Какое-то время та молчала.

– Хорошо, я скажу вам, – тихо проговорила она. – Если и так, мой дорогой покойный муж ничего об этом не знал.

Адела молча переварила услышанное, потом уныло кивнула:

– Достаточно ли я умна для замужества?

– Нет, – ответила вдова. – Но умны очень немногие девушки.

Предложение было сделано на следующий день. Адела отвергла его. Вальтер Тирелл прибыл через неделю и отправился прямиком к вдове.

– Она отказала сэру Фулку?

– Он, может быть, не тот, кто нужен, – добродушно предположила вдова.

– Без моего разрешения? Чем он плох? У него два хороших имения.

– Вероятно, дело было в чем-то другом.

– Он весьма красивый мужчина.

– Без сомнения.

– Я воспринимаю этот отказ как личное оскорбление. Это возмутительно!

– Она молода, Вальтер. Мне она нравится.

– Тогда потолкуйте с ней. Я не буду. Но передайте ей вот что, – продолжил рассвирепевший рыцарь, – если она откажет еще одному хорошему человеку, я отвезу ее в аббатство Ромси и пусть живет монашкой всю жизнь. Так и скажите. – И, небрежно поцеловав старой приятельнице руку, он ушел.

– Итак, вы видите, – сказала вдова Аделе часом позже, – что он угрожает вам аббатством Ромси.

Аделе пришлось признать, что она потрясена.

– Что это за место? Вы знаете там кого-нибудь? – спросила она в тревоге.

– Оно весьма благородное. Там находятся в основном аристократки. И да, я знаю монахиню оттуда. Она саксонская принцесса по имени Эдит, одна из последних представителей нашего старого королевского дома. Я очень близко знала ее мать. Эдит примерно ваших лет.

– Ей нравится там?

– Когда аббатиса не видит, она снимает свое облачение и прыгает на нем.

– Вот оно как.

– Думаю, не следует идти в монастырь, если вы не хотите стать монахиней.

– Не хочу.

– По-моему, вам лучше во что бы то ни стало выйти замуж, но мы можем капельку выждать. Просто будьте осторожны и не давайте больше надежд сэрам Фулкам. – Затем, пожалев ее, вдова добавила: – Мне кажется, Вальтер вряд ли исполнит именно эту угрозу.

– Почему?

– Потому что статус аббатства Ромси таков, что ему, вероятно, придется платить за то, чтобы вас туда взяли.

Однако осенью в Винчестере жизнь замирала. Наступил ноябрь, все листья осыпались, небо стало серым, а ветер, лизавший голые скалы, был зачастую пронизывающе холодным. Поклонников больше не было. Адела иногда вспоминала Нью-Форест и почти хотела вновь очутиться в Крайстчерче на конной прогулке с Эдгаром. Она часто думала о Хью де Мартелле, но ни разу не заговорила об этом, даже с хозяйкой. Пришел декабрь. Говорили, что скоро выпадет снег.

Однажды холодным декабрьским днем она, выходя из собора, не смогла бы удивиться сильнее, чем при виде кузена Вальтера, в стильной охотничьей шляпе с пером, стоявшего подле красиво укрытой повозки, из которой, приняв его руку, осторожно высаживалась леди, закутанная в плащ с меховой оторочкой.

Это была леди Мод.

Адела поспешила вперед и окликнула их. Они обернулись.

Вальтер выглядел слегка раздосадованным. Возможно, он решил, что Адела будет мешать леди Мод. Он не прислал ни весточки о том, что будет в Винчестере, но это было не так уж странно. Он же никак не мог проехать через город и не проведать ее? Вальтер кивнул Аделе, словно говоря, что она может присоединиться к ним. Вместе с ними она вошла в королевскую резиденцию, где привратник и слуги явно знали ее кузена.

Леди Мод, подумала она, могла бы быть более дружелюбной, но, видно, устала от путешествия. Когда леди Мод ненадолго покинула их, Вальтер объяснил, что это лишь остановка в пути. Леди Мод собиралась навестить кузена, который жил за Винчестером, и Хью де Мартелл, у которого Вальтер как раз гостил, попросил его сопровождать жену в этой поездке.

– Потом я вернусь в Нормандию, – сообщил Вальтер, угрюмо расхаживая взад-вперед, что не облегчало беседу.

Вскоре появилась леди Мод, пребывавшая явно в лучшем расположении духа. У нее, как обычно, был немного болезненный вид, но обходительность не исчезла, пусть даже содержала уже знакомый Аделе налет настороженности. Когда Адела спросила, в добром ли она здравии, леди Мод ответила «да».

– Хочется верить, что и супруг ваш тоже, – заставила себя произнести Адела, понадеявшись, что это прозвучало учтиво, но бесстрастно.

– Да.

– Вальтер сказал, вы едете к родственнику.

– Да. – Затем, подумав, добавила: – Это Ричард Фицуильям. Возможно, вы с ним встречались.

– Нет. Но слышала о нем, конечно. – Слышала часто. Тридцатилетний, владелец одного из красивейших поместий в графстве, жил милях в пяти от Винчестера, если не меньше. Холост. – Насколько я понимаю, он очень красив, – вежливо добавила Адела.

– Да.

– Не знала, что вы в родстве.

– Он мой кузен. Мы очень близки.

Адела отлично помнила, что во время ее летнего визита леди Мод не сказала об этом ни слова. Интересно, предложит ли она познакомить их сейчас?

Не предложила. Вальтер молчал.

Возникла пауза.

– Наверное, вам угодно немного отдохнуть перед дорогой, – заметил Вальтер.

– Да.

Он повернулся к Аделе и чуть кивнул. Придворный знак, означавший, что ей пора удалиться.

Она поняла намек, но ей хотелось, чтобы Вальтер проводил ее до двери.

– Вальтер, увижу ли я тебя в ближайшее время? – спросила она, поворачиваясь.

Он кивнул, но так, что показал: Аделе следует уйти немедленно, и, прежде чем ей удалось собраться с мыслями, она очутилась на выстуженных улицах Винчестера.

Аделе не хотелось домой, и она решила пройтись. Вскоре она вышла за ворота. Небо было серым. Казалось, что голые бурые леса на противоположном хребте насмехаются над ней. Я отверженная, подумала она. Пусть бедна, но почему кузен так обращается с ней и отсылает, как прислугу? Она ощутила прилив гнева. Будь он проклят! Будь они оба прокляты!

Она принялась расхаживать перед воротами. Поедут ли они этим путем? Сказать им что-нибудь? Нет. Что за дурацкий вид у нее, беспомощно стоящей на обочине! Она почувствовала себя раздавленной.

Затем Аделу осенило: ее хозяйка и Вальтер дружны. Что может быть естественнее, чем вернуться уже с вдовой, которая хочет поздороваться с ним, коль скоро он здесь проездом. Вдова – аристократка. Леди Мод придется ее признать. И если вдова обмолвится, что Адела – предмет всеобщего восторга и полезна кузену… Эта прекрасная идея еще не успела оформиться, а Адела уже неслась к своему дому.

Подруга была на месте. Без задержки на особо унизительных моментах встречи Аделе понадобилась пара минут, чтобы объяснить ситуацию, и вдова охотно согласилась пойти, если Адела даст ей немного времени на сборы.

Правда, когда она еще укладывала волосы, Адела подумала о другом. Что, если Вальтер и леди Мод уедут до их прихода? Надо бы это предотвратить. Вальтер вряд ли уедет, если сказать ему, что вдова хочет с ним поговорить.

– Я встречу вас у входа в королевскую резиденцию! – крикнула Адела и поспешила по улице обратно, молясь, чтобы не было поздно.

На ее счастье, привратник заверил Аделу, что они еще не уехали. Она осталась ждать у входа, но вскоре замерзла, к тому же ей показалось, что стоять там глупо. Она спросила у привратника, нельзя ли войти. Тот не стал возражать и согласился направить к ней вдову, как только та придет.

– Она давняя приятельница моего кузена Тирелла, – объяснила Адела, чувствуя себя намного лучше.

Между наружной дверью и большим залом имелся зал поменьше. Там и решила их ждать Адела. Она тщательно подготовилась. Если они неожиданно покинут большой зал и натолкнутся на нее, она непринужденно улыбнется и скажет, что вернулась лишь потому, что сюда идет вдова. Она не сомневалась, что справится. Отрепетировала не раз. Но они не вышли. Она начала нервничать. Не могли ли они выйти каким-то другим путем? Она прислушалась у тяжелой двери, ведущей в зал, но ничего не услышала. Походила, прислушалась снова, помялась. И начала осторожно открывать дверь.

Они стояли рядом. Оба уже закутались в плащи, Вальтер надел шляпу с пером – они явно приготовились к выходу, но задержались перед картиной со сценой охоты.

Вальтер, перегнувшись через плечо леди Мод, указывал на какую-то деталь. Их щеки почти соприкасались, но в этом не было ничего странного. Он чуть отстранился, и она подалась к нему. В этом жесте было что-то знакомое и дразнящее. Он опустил руку, леди Мод наполовину повернулась. И – ошибиться было нельзя – его рука всего на пару секунд, но задержалась на ее груди. Леди Мод улыбнулась. Затем увидела Аделу.

Они отскочили друг от друга. Леди, отвернувшаяся, чтобы плотнее запахнуть плащ, сделала шаг или два к картине. Вальтер взирал на Аделу с видом столь свирепым, будто всерьез ожидал, что земля под ней разверзнется и поглотит ее.

Что это значило? Они любовники или просто флиртовали по заведенному, как знала Адела, в придворных кругах обычаю? Что это говорило о чувствах леди по отношению к мужу? Последняя мысль, внезапно вспыхнувшая в мозгу, заставила Аделу не двигаться и тупо смотреть на обоих.

– Какого дьявола тебе понадобилось в королевском особняке?! – Вальтер был слишком умен, чтобы выказать что-нибудь, помимо гнева.

Даже в смятении Адела отметила, как быстро он ухитрился превратить ее в преступницу, посягнувшую на собственность короля.

Она выпалила, что его пожелала видеть вдова, что они пришли вместе. Прозвучало это почему-то глупо, особенно когда Вальтер поинтересовался:

– И где же она? – (А вдовы все не было.) – Леди Мод уезжает, – бросил он лаконично.

Адела так и не поняла, поверил ли он в скорый приход вдовы.

Леди Мод, восстановившая достоинство, направилась прямо к двери, словно Аделы не существовало, но вдруг, словно ей в голову пришла некая мысль, остановилась и взглянула на нее.

– Все графство знает, что вы ищете мужа, – сладко пропела она, – но я сомневаюсь, что вам повезет. Сама не понимаю почему.

Это было уже слишком. Сначала презрительное обхождение, затем сцена измены, а теперь – бесстыдное оскорбление. Что ж, пусть уяснит, что она способна дать сдачи.

– Если я выйду замуж, – ответила Адела хладнокровным тоном, которым гордилась, – то непременно буду почитать мужа. И подарю ему дитя.

Это был сокрушительный ответный удар. Она понимала это, но ей было все равно. Она следила за лицом противницы в ожидании реакции.

Однако, к ее удивлению, леди Мод лишь растянула красные губы и послала Вальтеру короткий победоносный взгляд.

– Боюсь, скоро вы прославитесь вашим поганым языком, – заметила она. – И лживым, – добавила она.

Затем продолжила путь к двери, которую Вальтер придерживал открытой. Адела думала, что сейчас уйдет и он, но Вальтер остался и держал дверь для нее – дескать, пусть выйдет с ним. Через несколько секунд она, слегка огорошенная, обнаружила, что идет на холод за леди Мод с Вальтером. Леди помогли подняться в повозку, Вальтер приготовился сесть в седло, но перед тем знаком подозвал Аделу.

– Думаю, тебе следует знать, – произнес он негромко, – что, когда на днях я приехал к Хью де Мартеллу, он сообщил мне приятную новость: леди Мод ждет ребенка. – Он сурово посмотрел ей в глаза. – Ты только что нажила двух врагов: ее саму и ее мужа. Можешь не сомневаться, что она наговорит ему про тебя много неприятного. Я бы на твоем месте поберегся. – Он вскочил в седло, и повозка тронулась.

Они выехали в ворота, когда появилась вдова. Слишком поздно!

Той ночью ударил мороз. Адела плохо спала. Она снова наделала глупостей. Обеспечила себе вечную ненависть леди Мод и, вероятно, неприязнь Хью де Мартелла. Чаша терпения Вальтера наконец переполнилась – это наверняка. Она была одна-одинешенька на свете, у нее не было друзей. Но даже эти ужасы могли улетучиться, когда бы не один жестокий факт, который осознавался снова и снова, разгоняя облака сна. Жена подарит Мартеллу ребенка.

Утром с холмов налетел северный ветер, занесший город снегом, и Аделе показалось, что мир сковало холодом.

Эдгар любил зиму. Суровая, конечно, пора. Травы высохли и превратились в крошечные бледные пучки. Пришел мороз, а с ним и снег. Олени питались преимущественно остролистом, плющом и вереском. Крепкие дикие пони, способные жевать почти все, что угодно, объедали колючий утесник. К концу января многие животные тощали; пони, экономя энергию, двигались меньше. В природе наступало время испытаний, и не все животные переживут суровые месяцы.

Но многие выжили. Даже когда птицы летали низко над бесплодной заснеженной пустошью в тщетных поисках еды, а одинокая сова – среди деревьев в поисках добычи, не находя ее, Эдгару все же казалось, что торфянистая почва сохранила тепло. Покрывшая ее ледяная корка ломалась под копытами грациозных оленей. Жаворонки и певчие птицы находили кое-какое пропитание, а лисы обворовывали фермы. Белки, сойки, сороки – все жили своими припасами; арендаторы кормили скот. И в самых разных частях Нью-Фореста местные жители выставляли еду для оленей, чтобы гарантировать их выживание.

Однажды, проезжая через Королевский лес, Эдгар увидел пасущуюся светлую самку, и она вновь напомнила ему об Аделе.

Он хотел навестить ее в Винчестере. Отец, как обычно, его остановил. «Оставь ее в покое, – посоветовал он. – Она хочет нормандца». Потом Кола сообщил, что ей уже сделали предложение. В ноябре он уведомил сына, что у Аделы почти нет приданого, а в декабре довольно грубо заявил: «Бессмысленно жениться на женщине, которая всегда будет смотреть на тебя свысока, потому что ты всего-навсего сакс-охотник». Но даже эти доводы не удержали бы Эдгара, если бы не одно соображение.

Эдгар никогда толком не знал, откуда черпает сведения отец. Может быть, его просвещают друзья, которых он завел во время королевской охоты? Время от времени появлялись незнакомцы с посланиями. Или дело было в ежемесячных визитах к старому другу из замка Сарум? Или в других источниках? Отец периодически куда-то уезжал, причем без всяких объяснений. Как знать? «Может, с ним говорят лесные совы», – предположил однажды брат Эдгара. Как бы то ни было, старик был в курсе событий, и этой зимой Эдгар видел, что в нем нарастает беспокойство. В ноябре он послал старшего сына по делам в Лондон, и тот задержался там на несколько месяцев. Эдгару старик буркнул: «Ты остаешься здесь. Нужно, чтобы ты был при мне».

Когда Эдгар один или два раза рискнул спросить, что тревожит отца, Кола уклонился от ответа, но после прямого вопроса, не боится ли он очередного заговора против короля, не стал этого отрицать. «Опасные времена, Эдгар», – пробормотал он и отказался продолжить разговор.

Возможностей для интриг было столько, что Эдгар теперь едва ли мог угадать, откуда нанесут удар. Существовали, конечно, сторонники Роберта, и один из них владел землями на южном лесном побережье. Но был и французский король, боявшийся нападения на свои территории в том случае, если агрессивный Руфус станет его соседом в Нормандии. Или могло быть нечто менее очевидное. Всего четыре года назад заговорщики планировали убить Руфуса и посадить на трон мужа его сестры, французского графа Блуа. В этом заговоре участвовали родственники Тирелла, могущественные Клэры, которые неожиданно переметнулись на другую сторону и предупредили Руфуса об опасности. А поскольку ранее они бывали вовлечены и в другие заговоры, Эдгару казалось ясным, что Клэрам, включая их прихвостней вроде Тирелла, нельзя доверять. Да и Церковь, не имевшая причин любить Руфуса, вряд ли огорчилась бы при его падении.

Но почему эти великие дела так тревожат отца? Кто бы ни стал следующим королем, он, вероятно, будет рад услугам опытного егеря, а Коле всегда удавалось держаться подальше от неприятностей. Откуда же это беспокойство? Замешан ли он? Это оставалось загадкой.

Эдгар был послушным сыном. Он не поехал в Винчестер, остался с отцом, объезжал Нью-Форест и старался, чтобы большинство оленей благополучно пережили зиму.

К концу сезона до Англии дошел новый слух. Роберт Нормандский, возвращавшийся из Крестового похода, в котором воевал довольно неплохо, остановился в Южной Италии. Там он не только был принят со всем гостеприимством как герой-крестоносец, но и нашел, похоже, невесту с баснословным приданым.

– Достаточным, чтобы погасить заем и вернуть Нормандию, – заметил Кола.

Итальянцы почему-то величали Роберта королем Англии.

– Бог знает, что это значит, – продолжил Кола, – но даже если он выплатит долг, Руфус не пустит его в Нормандию. Он применит силу. И тогда друзья Роберта возжаждут крови Руфуса.

– Я все-таки не понимаю, чем это опасно для нас, в Нью-Форесте, – заметил Эдгар.

Но отец лишь покачал головой и отказался от объяснений.

Прошел еще месяц, новостей не было. За исключением, конечно, тревожных от Хью де Мартелла.

Когда Адела увидела Хью де Мартелла на пороге своего дома, то на миг не поверила глазам.

Прошел очищающий ливень, и улицы сверкали на бледном солнце. От колючего ветерка ранней весны у нее зарумянились и слегка онемели щеки, пока она совершала быструю прогулку вокруг собора и через рынок.

Невольно она чуть ахнула. Рослая, красивая фигура была точно такой, какой неизменно представала перед ее мысленным взором. Адела считала, что узнала бы его, даже находись он на полпути через Нью-Форест. Однако он выглядел иначе, а когда повернулся к ней, она была еще сильнее потрясена переменой.

– Мне сказали, вы скоро вернетесь. – Он будто испытал облегчение при виде ее.

Что это значило? Зачем он приехал? Вальтер уверенно заявил, что леди Мод настроит Мартелла против нее, но было непохоже, что это так.

Он улыбнулся, но в лице безошибочно угадывалось напряжение.

– Не угодно ли пройтись?

– Разумеется. – Она указала на дорогу к Сент-Свитуну, и он пошел рядом. – Надолго ли вы в Винчестере?

– Полагаю, всего на час или два. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы не слышали. Да и откуда, конечно, и с какой стати? Моя жена больна. – Он покачал головой. – Очень больна.

– Ох, мне очень жаль.

– Возможно, из-за ребенка, которого она носит. Я не знаю. Никто не знает. – Он жестом подчеркнул свою беспомощность.

– И вы приехали, чтобы…

– Здесь есть лекарь. Опытный еврей. Он пользовал короля. Мне сообщили, что он в Винчестере.

Она слышала об этой личности и даже однажды видела – довольно внушительный чернобородый мужчина, последнюю неделю гостивший у хранителя королевской сокровищницы.

– Он уехал с людьми короля, – продолжил Мартелл. – Но их ждут обратно через час-другой. Надеюсь, вы не в претензии за мой визит. Я никого не знаю в Винчестере.

– Нет. – Она не находила нужных слов; он нервно шагал рядом, старательно обуздывая свою широкую поступь, чтобы ей не пришлось спешить. – Я рада вас видеть.

Почему он пришел к ней? Бросив взгляд на его лицо, такое встревоженное и расстроенное, она вдруг поняла. Конечно, этот сильный человек был обычным мужчиной с такими же чувствами, как у всех. Он мучился. Он был одинок. Он пришел к ней за утешением. Ее захлестнула волна нежности.

– Говорят, еврейские врачи чрезвычайно искусны, – сказала она; нормандцы высоко ценили учение иудеев, которое восходило к античной эпохе, и именно Вильгельм Завоеватель основал в Англии еврейскую общину, а его сын Руфус особо привечал их при дворе. – Я уверена, он ее вылечит.

– Да. – Мартелл с отсутствующим видом смотрел перед собой. – Будем надеяться.

Они немного прошли в молчании. Впереди высился собор.

– Винчестер – красивый город, – заметил Мартелл в отважной попытке поддержать беседу. – Вам он нравится?

Адела ответила, что да. Рассказала о недавних мелких городских событиях, о тех, кого они встретили по дороге, – обо всем, что могло ненадолго его отвлечь. И она видела, что он благодарен. Но чуть позднее она заметила, что ему хочется вернуться к своим мыслям, а потому замолчала, и они обошли Сент-Свитун в тишине.

– Ребенок ожидается в начале лета, – сообщил он вдруг. – Мы ждали так долго.

– Да.

– Моя жена – замечательная женщина, – добавил он. – Отважная, нежная, добрая. – (Адела молча кивнула и на это. Что ей было сказать? Что ей известно: его жена робка, скудоумна и порочна?) – Она верна. Она предана мне.

В сознании Аделы с ужасающей живостью всплыло воспоминание о леди Мод, стоящей рядом с Тиреллом; зрелище того, как его рука касается ее груди.

– Разумеется.

Какой он добрый! По ее мнению, так он слишком хорош для леди Мод! Однако деваться Аделе было некуда, и она молча потакала его самообману.

На обратном пути к ее дому они сказали немногим больше и подходили к городским воротам, когда увидели конный отряд и среди всадников безошибочно узнаваемую внушительную фигуру еврея.

Мартелл устремился вперед, но резко остановился и обернулся.

– Моя дорогая леди Адела, – он взял ее руки в свои, – благодарю, что разделили мое общество в такое время. – Он с подлинной нежностью заглянул ей в глаза. – Ваша доброта так много значит для меня.

– Это был сущий пустяк.

– Что ж… – Он замялся. – Я знаю вас совсем немного, но чувствую, что могу говорить с вами.

Говорить с ней… Взглянув на его мужественное лицо со следами печали, она еле удержалась, чтобы не сообщить правду. Ей ужасно хотелось сказать: «Вы беспокоитесь о женщине, которая вас совершенно недостойна». О небеса, подумала она, будь я на месте леди Мод, то любила бы вас, чтила бы вас! Она была готова прокричать это.

– Я всегда буду рада помочь вам в любое время, – ответила она просто.

– Благодарю вас. – Он улыбнулся, почтительно наклонил голову и решительно зашагал по направлению к всадникам.

Больше она не увидела его. Еврейский врач уехал с ним и вернулся неделей позже, обязанный, как она узнала, оставаться в Винчестере до Пасхи, на которую ожидали прибытие короля. Адела порасспросила и выяснила, что, хотя леди Мод была еще жива и чудом до сих пор не потеряла дитя, еврейский врач не сумел сказать, выживет она или нет.

Прошли еще дни. Слегка потеплело. Адела все размышляла и размышляла.

Затем рано утром, оставив хозяйке письмо, она в одиночестве выехала из Винчестера. В письме, намеренно расплывчатом, она умоляла подругу молчать и обещала вернуться к завтрашним сумеркам, но не сообщила, куда направляется.

Годвин Прайд был весьма доволен собой. Он стоял у своего дома, держа в руках веревку, к которой была привязана бурая корова. На это взирали его жена и трое детей. С интересом смотрела и сидевшая на изгороди малиновка.

Семья Годвина Прайда перезимовала довольно неплохо. В конце осени он забил бóльшую часть свиней, которых откормил желудями, и засолил мясо. От кур были яйца, от нескольких коров – молоко; имелись сушеные овощи и яблочное варенье. Как член общины Нью-Фореста, он также мог пользоваться правом добычи торфа, и это обеспечивало его семью топливом. Прайды уютно устроились в своем домике, их немногочисленное поголовье скота пережило зиму, и весну Годвин Прайд встретил в хорошем настроении.

А еще он купил новую корову.

– Приобретение было выгодным, – заявил Прайд, вернувшись из Брокенхерста.

– Да ну? Сколько же ты заплатил? – спросила жена.

– Не переживай. Это было выгодно.

– Нам не нужна еще одна корова.

– Она знатно дает молока.

– А ходить за ней придется мне. Так откуда ты взял деньги?

– Не думай, забудь.

Она сохраняла подозрительный вид. Дети молча глядели. Малиновка на изгороди тоже казалась слегка озадаченной.

– И куда мы ее денем?

Зимой, имела она в виду. Он что, построит новый коровник? Для еще одной коровы на их маленьком участке действительно не было места. Поскольку в прошлом году его поймали на незаконном огораживании, она надеялась, что муж не попытается увеличить его вновь.

– Тебе нельзя расширять участок, – сказала жена.

– Не тревожься. У меня есть еще кое-что на уме. Я все это обдумал. Все.

И хотя Прайд отказался откровенничать, он выглядел как никогда довольным собой. Даже малиновка, казалось, пребывала под впечатлением.

И ему не причинял ненужного беспокойства тот факт, что он приобрел корову, повинуясь порыву, что плана не было, не было и никакой идеи, где разместить ее на следующую зиму. Впереди были слишком долгие весна и лето, чтобы думать об этом. Иногда, как отлично знала жена, он вел себя как маленький мальчик. Но если она собиралась спорить дальше, то шанс ей не представился.

Так как именно в этот момент появилась Адела, которая направила к ним свою лошадь.

– Ну и какого дьявола ей нужно?! – воскликнул Годвин Прайд.

Было далеко за полдень, когда две фигуры спустились с плато равнины Уилверли – огромной приподнятой вересковой пустоши протяженностью почти в две мили, на которой под открытым небом паслись пони. Адела ехала следом за Годвином Прайдом, указывающим направление. Он делал это с крайней неохотой.

Облака расходились, чтобы обнажить в синеве серебряный серп убывающей луны. В воздухе уже ощущалось весеннее тепло. Адела была рада вернуться в Нью-Форест, пускай и слегка боялась своих действий.

Они двигались на запад от центральной части Королевского леса, вверх через пустошь, и теперь были милях в четырех от Брокенхерста. Впереди виднелась дубовая роща. Прямой путь привел бы их в большую лощину, где находилась мрачная деревушка Берли, поэтому они свернули направо – немного лесом и вниз по склону, известному как Берли-Рокс. Они пересекли большой пустынный и заболоченный луг и выехали на тропу, которая вела по краю какого-то торфяника.

– Справа от нас торфяник Берли, – пояснил Прайд. – Впереди – еще один, Уайт-Мур. А это, – он указал на пригорок с одиноким деревом, которое, казалось, отрешенно махало руками, – Блэк-Хилл.

Тропа вдруг свернула влево, ведя вниз к ручью с быстрым течением и крутым изгибом, напоминающим крюк в руке.

– Протока, – сказал Прайд.

Справа вдоль ручья тянулась болотистая местность, поросшая мелкими дубами, остролистом, березками и непроходимыми зарослями кустарника. А сразу за ними на отшибе находилось неряшливое скопище хижин и лачуга с крышей, сооруженной из веток, прутьев и мха, сквозь которые просачивались струйки дыма.

Они добрались до жилища Пакла.

Прайд не хотел сюда ехать, но Адела настояла.

– Я не знаю, где он живет, и не хочу спрашивать. Никому нельзя знать, что я туда отправилась. По-моему, – добавила она, жестко глядя на него, – ты мне должен.

Олениха. Этого он не мог отрицать.

– К тому же, – продолжила она с улыбкой, – если попросишь ты, она скорее поговорит со мной.

Вот потому-то Прайд и упирался. Адела хотела видеть не Пакла, а его жену. Ведьму.

Адела осталась ждать у ручья, а Прайд подъехал к лачуге и вошел. Чуть погодя Адела увидела, как вышел Пакл с детьми и внуками и занялся своими делами на участке.

Затем появился Прайд и направился к ней:

– Она вас ждет. Лучше бы вам войти.

Через несколько мгновений Адела осознала, что пригибает голову, входя через маленькую дверь в домик ведьмы.

Внутри было довольно сумрачно. В единственную комнату свет проникал через окно, ставни которого были лишь приоткрыты. В центре в сложенном из камней очаге мерцал слабый огонь. У очага в низком деревянном кресле сидела женщина, в ее ногах грелся серый кот.

– Садись, моя милочка, – сказала женщина, указав на трехногий стул рядом с очагом.

Хотя у Аделы не сложилось никакого определенного образа, жена Пакла выглядела совсем не так, как она ожидала. Когда ее глаза привыкли к сумраку, она увидела спокойную женщину средних лет, с широким лицом, довольно курносым носом и широко расставленными серыми глазами.

Она рассматривала Аделу с легким любопытством.

– Славная юная леди, – теперь негромко продолжила она. – И ты приехала из самого Винчестера?

– Да.

– Воображаю. Что же я могу для тебя сделать?

– Я так понимаю, – тупо произнесла Адела, – что вы ведьма.

– О?

– Так говорят.

– И правда, что ли?

Похоже, жена Пакла воспринимает эту информацию с тихим весельем. Не то чтобы обвинение было таким уж страшным: хотя ведьмовство, конечно, не одобрялось Церковью, систематическое преследование было в нормандской Англии редкостью, особенно в глубинке, где всегда сохранялась древняя народная магия.

– А если и так? – продолжила она. – Чего ищет такая молодая леди? Лекарства? Может быть, любовного зелья?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы тебе предсказали будущее. Многие девушки мечтают об этом.

– Не совсем так.

– Чего же тогда, моя милочка?

– Мне нужно кое-кого убить, – ответила Адела.

Прошла пара секунд, прежде чем жена Пакла заговорила:

– Боюсь, я не могу тебе помочь.

– А раньше доводилось?

– Нет.

– Смогли бы?

– Даже пробовать не буду. – Она помотала головой. – Такие вещи случаются, лишь когда суждено. – Она сурово взглянула на Аделу. – Будь осторожна. Пожелай добра или зла – то и другое вернется к тебе втройне.

– Это ведьмы так думают?

– Да. – Выждав, пока Адела усвоит сказанное, она продолжила уже добрее: – Впрочем, я вижу, что ты в тревоге. Не хочешь рассказать, что стряслось?

Так Адела и поступила. Она объяснила насчет Мартелла и леди Мод, рассказала обо всем, что видела, об ужасном характере леди Мод, ее неверности, о способе, которым обманывали Хью де Мартелла.

– А ты считаешь, что будешь ему намного лучшей женой?

– О да! И вот поэтому, если его жена, которая в любом случае тяжело больна, умрет, то это будет только к лучшему.

– Это ты так считаешь, милочка. Вижу, ты все обдумала.

– Я и говорю, что уверена в своей правоте, – ответила Адела.

Жена Пакла вздохнула, но ничего не сказала. Она принялась взад и вперед раскачиваться в кресле, тогда как кот приподнял голову и смерил Аделу долгим взглядом, а затем снова задремал.

– Думаю, – наконец проговорила жена Пакла, – я могу тебе помочь.

– Вы можете сделать так, чтобы что-то случилось? Можете предсказать?

– Возможно… – Ведьма помедлила. – Но это может оказаться не тем, чего ты хочешь.

– Мне нечего терять, – просто ответила Адела.

Еще раз задумчиво кивнув, жена Пакла встала и вышла. Она отсутствовала несколько минут, затем вернулась.

– Ведьмовство, как ты это называешь, – сказала она негромко, – не связано с заклинаниями. То есть не только с ними. Итак, – она кивнула на свое кресло, – сядь в это кресло и расслабься.

С этими словами она подошла к сундуку в углу комнаты и принялась рыться в нем, что-то бормоча себе под нос. Тем временем ее кот поднялся с насиженного места и устроился возле сундука, откуда бросил, как показалось Аделе, многозначительный взгляд и заснул.

Жена Пакла начала расставлять на полу возле кресла разнообразные предметы. Адела заметила маленькую чашу, крошечный горшочек соли, еще один – с водой; блюдо с овсяными, судя по виду, лепешками, небольшой кинжал и еще пару странных вещиц. По ходу дела в дверях на миг появился Пакл и протянул жене дубовый прут, который та с поклоном приняла и положила к другим предметам. Когда все было готово, она немного молча посидела на стуле, очевидно в размышлениях. В комнате стало очень тихо.

Подавшись вперед, она взяла блюдо с овсяными лепешками и протянула Аделе:

– Возьми одну.

– Они особенные? В них какой-то волшебный ингредиент? – с улыбкой спросила Адела.

– Спорынья, – бесхитростно ответила ведьма. – Получается из зерна. Некоторые добывают ее из грибов или жаб. Но все едино, однако спорынья лучшая.

Адела съела маленькую лепешку, довольно обычную на вкус. Аделе было страшно, но в то же время она чувствовала некоторое возбуждение.

– Теперь, моя милочка, – наконец сказала жена Пакла, – я хочу, чтобы ты сидела совершенно спокойно, прочно поставив ноги на пол. Руки положи на колени, а спиной упрись в спинку кресла. – (Адела повиновалась.) – Сейчас, – продолжила ведьма, – я хочу, чтобы ты трижды очень медленно вдохнула, а когда будешь выдыхать – не спеша, – хочу, чтобы ты расслабилась так полно, как только сможешь. Сделаешь это для меня?

Адела выполнила просьбу ведьмы. Чувство расслабленности вкупе с нервозностью выдавило из нее смешок.

– Вы унесете меня в волшебное царство? В другой мир? – спросила она.

Ведьма лишь спокойно смотрела в пол.

– Что вверху, то и внизу, – заметила она тихо. – Волшебное царство – это мир между мирами. – Вновь подняв взор, она продолжила: – Теперь я хочу, чтобы ты вообразила себя деревом. Из ног твоих в землю врастают корни. Можешь это представить?

– Наверное, да.

– Хорошо… – Она секунду помедлила. – Теперь корень растет из твоего хребта, прямо сквозь кресло и дальше в почву. Глубоко в почву.

– Да. Я чувствую.

Ведьма медленно кивнула. Аделе показалось, что она и впрямь, словно дерево, укоренилась в этом пространстве. Сперва это было странно, затем принесло глубокое расслабление. Только тогда ведьма встала и принялась неторопливо двигаться.

Первым делом она взяла маленький кинжал и, вытянув его, описала им в воздухе круг, который вместил их обеих и все предметы на полу. Кот остался вне круга.

Затем она, что-то бормоча, коснулась острием кинжала воды в чаше и трижды брызнула в четыре участка воображаемого круга, которые, как поняла Адела, являлись четырьмя сторонами света. Ведьма вынула из огня крохотный светящийся черепок и задула его, следя за потянувшимися вверх струйками дыма. После этого заново обошла четыре точки, рисуя на каждой странные знаки.

– Вы всегда перемещаетесь именно так, с севера на восток и потом на юг? – отважилась спросить Адела.

– Да. Двигаться в обратную сторону – мы называем «против солнца» – дурная примета. Не разговаривай.

Сейчас жена Пакла в третий раз обходила стороны света по кругу, держа кинжал, и на каждой творила в воздухе странные начертания. Сперва Адела решила, что это произвольный знак, но потом поняла: рисунок ведьмы представлял собой пентаграмму – пятиконечную звезду, воздушные линии которой не прерывались и не заканчивались. И хотя четвертый был начертан за ее головой, она не усомнилась, что он такой же. Наконец ведьма изобразила пентаграмму в центре круга.

– Воздух, Огонь, Вода, Земля, – произнесла она тихо. – Круг завершен.

Взяв прут, она прошлась кругом еще раз, повторяя пентаграмму, затем, удовлетворенная, встала в центре круга, глядя не на Аделу, а, очевидно, на точки по краю. Ведьма тихо обратилась к каждой, после чего села на стул и принялась ждать, словно хозяйка – гостей.

Адела тоже сидела тихо и ждала – она не знала, как долго. Не очень, решила она.

Сначала, когда жена Пакла велела ей представить себя деревом, Адела ощутила смутное давление на тело, направленное вниз. Немного позже она, к своему удивлению, обнаружила, что может не только вообразить себя в этом преображенном состоянии, но и действительно почувствовать корни, вырастающие из пяток, а потом из хребта, отыскивающие путь вниз, в темную землю. Она ощущала ее, как будто обрела новые кисти рук и пальцы ног: она была прохладной и сырой, заплесневелой, но питательной. И это ощущение не проходило. Она осознала, что если захочет встать, то корни удержат ее на месте. Сперва это показалось чуть утомительным. «Я больше не свободное животное, – подумала она, – я дерево, я в ловушке, я пленница земли».

Но постепенно она стала привыкать. Пусть тело укоренено в земле, но разум, похоже, приобрел новую свободу. Ощущение покоя и умиротворения. Ей казалось, она плывет.

Прошло какое-то время. Она осознавала сумрачную комнату, мягкое свечение огня, безмолвие ведьмы. Но затем произошли странные вещи. Серый кот начал расти. Он увеличился примерно вдвое и стал превращаться в свинью. Адела нашла это весьма забавным и рассмеялась. Дальше свинья выплыла из окна, что показалось достаточно разумным, поскольку свинье явно полагалось находиться снаружи.

Чуть позже Адела осознала еще кое-что. За окном стемнело, но сквозь крышу хижины она видела небо и звезды. Это было замечательно. Ветви, прутья и мох оставались на месте, но Адела обнаружила, что способна видеть прямо сквозь них. Еще лучше было то, что она, похоже, будучи деревом, теперь прорастала сквозь крышу, открывая ночи сень своей листвы.

А далее Адела отправилась в полет. Это было так просто. Она летела в ночном небе под лунным серпом. Ее одежда исчезла, да Аделе она и не требовалась. Девушка ощущала прохладу и капли росы на коже. Она была высоко над Королевским лесом, и звезды роились вокруг нее, касаясь кожи и сверкая подобно алмазам. В течение короткого чудесного времени она облетала леса, которые чуть колыхались, как волны. Наконец Адела увидела дуб крупнее других, устремилась к нему, по ходу смутно сознавая, что это дерево – она сама.

Она удобно опустилась на мшистую почву. Очутившись там, увидела многочисленные пути, расходившиеся из-под изогнутых дубовых ветвей, но ее внимание привлек один, потому что это был длинный, почти бесконечный туннель, светившийся зеленоватым светом. Она осознала и еще кое-что: издалека по этому туннелю к ней движется какое-то проворное создание. Казалось, что оно очень далеко, но за какой-то пустячный отрезок времени существо значительно приблизилось. На самом деле оно скакало, неслось к ней.

Это был олень, великолепный благородный олень с ветвистыми рогами. Все ближе и ближе. Он мчался к ней. Она была напугана. И рада.

Тишина. Мрак. Может быть, Адела ненадолго вздремнула. Она снова находилась в лачуге. Серый кот сидел в углу. Жена Пакла чертила пентаграмму, хотя теперь ее рука двигалась в противоположном направлении. Закончив, она посмотрела на Аделу и негромко бросила:

– Готово.

Пару секунд Адела оставалась неподвижной, затем пошевелила руками и ногами. Все получилось легко.

– Что-нибудь произошло?

– О да.

– Что?

Жена Пакла не ответила. Слабое мерцание огня в очаге мягко освещало комнату.

Глянув на окно, Адела увидела, что света почти нет. Она смутно прикинула, как долго здесь пробыла. Час или больше, если уже сумерки. Она собиралась переночевать у Прайдов, предполагая, что Прайд все же доставит ее обратно и после заката.

– Я должна идти. Скоро ночь, – сказала она.

– Ночь? – Жена Пакла улыбнулась. – Всю ночь ты провела здесь. За окном ты видишь рассвет.

– Ох! – Как странно! Адела постаралась собраться с мыслями. – Вы сказали, что-то произошло. Расскажете? Леди Мод…

– Я немного увидела твое будущее.

– И?..

– Я увидела смерть, которая принесет тебе мир. И счастье тоже.

– Так… Значит, это случится.

– Не будь столь уверена. Это может быть не то, что ты думаешь.

– Но смерть… – Адела взглянула на жену Пакла, однако та больше ничего не сказала, а лишь подошла к двери и кликнула Прайда.

Адела встала. Жена Пакла явно ждала, что сейчас Адела уйдет. Размышляя о том, дать ведьме денег или просто поблагодарить, девушка пошла к выходу. Из поясного кошелька она извлекла два пенни. Жена Пакла приняла их с безмолвным кивком. Очевидно, почла это за должное. Из темноты возникла фигура Прайда, который вел лошадь Аделы.

– Благодарю вас, – сказала Адела. – Может быть, мы еще встретимся.

– Может быть. – Жена Пакла смотрела на нее задумчиво, без неприязни. – Помни, – предупредила она, – что в Нью-Форесте вещи не всегда бывают тем, чем кажутся. – С этими словами она вернулась в лачугу.

Занимался рассвет, когда они выехали на огромный луг у Берли-Рокс. Луна скрылась. В чистом небе кротко гасли звезды, а на восточном горизонте забрезжил золотой свет.

В вышине запел жаворонок – взрыв звука на фоне уходящей ночи. Знал ли и он, что она собралась замуж за Мартелла?

В тот день на пути в Винчестер Адела была довольна собой. Они с Прайдом неспешно ехали через Королевский лес, минуя Линдхерст с севера, и Прайд отказывался покинуть ее, пока в самой близи от Ромси они не повстречали почтенного купца, которому было с ней по пути.

Адела гадала, говорить ли по возвращении своей подруге-вдове, где она побывала в действительности, и решила, что не стоит. Взамен она сочинила историю о друге из Нью-Фореста, попавшем в беду и попросившем о помощи, и даже уговорила упирающегося Прайда подтвердить ее слова, если понадобится. В целом она сочла, что очень неплохо справилась с делом.

А потому поразилась, когда, едва она вернулась и начала свою сказку, вдова подняла руку, останавливая ее:

– Простите, Адела, но я не хочу слушать. – Лицо вдовы было спокойным, но холодным. – Я лишь рада, что вы живы и здоровы. Я бы послала людей на поиски, но вы не дали мне ни малейшего представления, куда направились.

– В этом не было нужды. Я сказала, что вернусь.

– Я отвечаю за вас, Адела. Такая ваша отлучка непростительна. Так или иначе, – продолжила она, – боюсь, вам придется уйти. Я не могу больше мириться с вашим присутствием. Прошу простить меня, но близится Пасха. – (На Пасху в городе ждали короля и двор. Отличная возможность найти мужа.) – Но я не возьму на себя ответственность за вас. Вам придется вернуться к кузену Вальтеру.

– Но он в Нормандии.

– Через несколько дней казначей отправляет в Нормандию гонца. Он вас сопроводит. Все устроено.

– Но я не могу ехать в Нормандию! – вскричала Адела. – Не сейчас!

– Неужели? – Вдова лишь взглянула на нее и пожала плечами. – Кто же вас приютит? У вас есть другие предложения?

Адела молчала, лихорадочно соображая.

– Возможно, – сказала она нерешительно.

Эдгар часто выезжал за Берли к другу-леснику. Тем весенним утром он доехал до темной лощины, где находилась деревня, и не застал его на месте, а потому продолжил путь на восток через огромный луг и дальше, в лес, где обнаружил товарища стоящим на поляне и беседующим с Паклом. При виде Эдгара лесник помахал ему и знаком пригласил спешиться.

– Что такое? – спросил Эдгар.

Лесник выглядел взволнованным. Было ясно, что Пакл принес ему какие-то новости, поскольку оба явно намеревались куда-то пойти вдвоем. В ответ его друг лишь приложил палец к губам и сделал приглашающий жест, предлагая Эдгару пойти тоже.

– Увидишь.

Трое мужчин тихо пошли между деревьями, ни слова не говоря и стараясь не наступать на сучки. Один раз лесник лизнул палец и поднял, определяя направление ветра. Так они одолели почти полмили. Затем Пакл и лесник стали двигаться медленнее, иногда приседая и хоронясь в кустах. Эдгар делал то же самое. Они прошли еще ярдов сто. Тогда Пакл кивнул и указал на участок среди деревьев.

Это была небольшая поляна, всего шагов двадцать в ширину, с древним пнем и маленьким падубом в центре. Если бы не темное кольцо следов в палой листве, то даже Пакл не взглянул бы на это место вторично. Но нынче оно было занято.

Их было пять, все самцы, готовые к гону в следующий сезон, если пропустят нынешний. У всех еще сохранились рога. Они были очень красивы. И они танцевали в кругу.

Иначе описать это было поистине нельзя. Они двигались по кругу, взбрыкивая копытами. Время от времени один, за ним другой становились на задние ноги, разворачивались и бились друг с дружкой совсем как боксеры. Хотя не всерьез, а играючи. Это была одна из редчайших и милейших из многочисленных церемоний Королевского леса. Эдгар улыбнулся от удовольствия. Прошло десять лет с тех пор, как он видел оленей, танцующих в игровом круге.

И зачем самцам танцевать в кругу? Почему люди занимаются тем же? Трое мужчин долго смотрели, испытывая радость и почтение, столь свойственные лесным жителям, прежде чем бесшумно уползти прочь.

Сердце у Эдгара пело, когда он въехал в долину Эйвона. Ему не терпелось рассказать об увиденном отцу.

Однако дома он обнаружил, что мысли отца заняты другими вещами. Старик был мрачен.

– К нам прибыл гонец, – сообщил Кола сыну, ведя его в зал; по дороге Эдгар заметил юношу, который ждал у амбара подле своего коня. – Из Винчестера.

– Да? – Это ничего не означало для Эдгара, хотя он сознавал, что отец пристально за ним наблюдает.

– Та девушка. Родственница Тирелла. Она хочет приехать сюда. В Винчестере у нее возникли какие-то проблемы, но она не говорит какие.

– Понимаю.

– Ты ничего об этом не знаешь?

– Нет, отец. – Он не знал, но ум его работал быстро.

– Мне это не нравится. – Кола помедлил, вновь бросив взгляд на Эдгара.

– У нее могущественная родня.

– Гм… Уверен, им нет до нее дела, но ты прав. Я не хочу оскорблять Тирелла. А Клэры… – Он умолк, погрузившись в раздумья; как часто бывало, у Эдгара возникло чувство, что отец знает больше, чем говорит. – Думаю, эта девушка – одно сплошное беспокойство, – наконец сказал он. – Возможно, именно поэтому она покидает Винчестер. Наверное, угодила в какую-то беду. А мне здесь такого не надобно. Вдобавок… – Он хмуро посмотрел на Эдгара.

– Вдобавок?..

– Ты вроде бы ею увлекся.

– Я помню.

– Может ли это повториться?

– Возможно.

– Это меня и тревожит. – Старик покачал головой. – Тебе, знаешь ли, не будет от нее никакой пользы, – проворчал он. – Как и мне, – добавил он чуть слышно.

– Ты считаешь ее дурной?

– Нет. Не совсем так. Но… – Кола пожал плечами. – Она не та, кто нам нужен.

Эдгар кивнул. Он понимал. Им был нужен кто-то зажиточный. Кто-то, кто не доставит забот. Но было ли дело в зрелище танцующих оленей, весеннем воздухе или воспоминании о поездках с ней, он испытал потребность сказать:

– Мы должны предоставить ей кров, отец.

– Я боялся, что ты это скажешь, – кивнул Кола и вздохнул. – Ладно, пусть остается здесь, пока я не переговорю с Тиреллом. Спрошу, что мне делать с ней, чего он хочет. Я лишь молю Бога, чтобы он забрал ее, как только узнает, что она здесь.

Адела поселилась ближе к Мартеллу. Это было предрешено. Правда, она находилась в неловком положении, но, к счастью, винчестерская вдова, по крайней мере, достаточно смягчилась, чтобы дать ей легенду. Коле сказали, что Аделу преследовал нежеланный ухажер и ей пришлось на время бежать из Винчестера. Она не была уверена, поверил ли ей старик, но лучшего варианта не нашлось. Она поблагодарила его за доброту, пробормотала, сколь признательны будут Тирелл и ее нормандские родственники, продолжала держать голову высоко и всячески старалась быть милой.

Через день-другой Аделе стало ясно, что Эдгара, несмотря на его вежливое и почтительное отношение, все еще влечет к ней, а поскольку юный красавец-саксонец Аделе нравился, она стала получать от жизни удовольствие.

Когда Эдгар спросил, не хочет ли она с ним проехаться, Адела с радостью согласилась. Она не обманывала его. Она была уверена, что – нет. Но быть предметом восхищения так приятно.

И было легко узнать новости о леди Мод. Она рассказала Коле, как встретилась в Винчестере с Мартеллом. Казалось естественным, что она озабочена здоровьем леди, с которой делила общество. Егерь время от времени слышал о Мартелле, и так Адела узнала, что леди Мод все еще сильно хворала, а некоторые говорили, что родов ей не пережить. Адела терпеливо ждала.

Почти месяц не было ответа от Тирелла. Наконец прибыло письмо, написанное на нормандском французском. Можно сказать, маленький шедевр.

Кола отнес его к одному старому монаху в Крайстчерче, чтобы убедиться, что правильно понял смысл.

Вальтер Тирелл, лорд Пуа, шлет приветствия Коле Егерю.

Благодарю Вас, друг мой, к благодарностям присоединяется и ее семья, за Вашу доброту к леди Аделе. Ваша забота о даже столь дальней моей родственнице не будет забыта.

Я приеду в Англию в конце лета, заберу ее и возмещу все расходы, в которые Вы могли быть ввергнуты.

– Хитрый дьявол, – буркнул Кола. – Заставляет меня держать ее три месяца. А если причинит неприятности, то она всего лишь дальняя родственница. Он ни при чем.

Тем временем Кола с растущей тревогой наблюдал за Аделой и сыном. Как будто у него не было других забот.

Король Вильгельм II, прозванный Руфусом, проводил в Винчестере Пасху и пребывал в заметно хорошем настроении, которое по прошествии недель только укрепилось.

Брат Роберт вел себя так, что лучшего и желать нечего. Для герцога Нормандского, удачно женившегося в Италии, очевидным шагом было бы поспешить домой с невестой и ее деньгами и выкупить Нормандию. Ничего подобного. После довольно героического Крестового похода герцог возвращался к своему обычному бездеятельному состоянию. Они с невестой продвигались неспешно, останавливаясь везде и беззаботно расточая средства. Раньше конца лета в Нормандию они не попадут.

– Дайте ему время! – потешался Руфус перед своим двором. – Он растранжирит все приданое. Вот увидите.

Тем временем сам он не только удерживал Нормандию, но и ни разу не отказался от планов украсть любой клочок соседней Франции, какой получится.

Однако в начале лета события приняли даже еще более благоприятный оборот. Вдохновленный видом того, как столь многие другие христианские правители завоевывают славу в Крестовых походах, герцог Аквитанский, правитель огромной, солнечной, полной виноградников области на юго-западе Нормандии, решил, что тоже должен быть святым крестоносцем. И что ему оставалось делать, как не попросить Руфуса о крупном займе для финансирования кампании в точности так, как поступил Роберт Нормандский?

– Он предлагает в залог всю Аквитанию, – объявили его эмиссары.

Руфус, который, вероятно, не имел вообще никаких религиозных убеждений, лишь рассмеялся.

– Этого достаточно, чтобы восстановить веру в Бога! – заметил он.

И вскоре по Европе пошел гулять слух: «Руфус хочет прибрать к рукам не только Нормандию, но и Аквитанию». Для тех, кто не любил или боялся его, это были скверные новости.

Эдгару нравилось знакомить Аделу с Королевским лесом. В конце концов, он знал его лучше всего. А поскольку его брат все еще был в Лондоне, Эдгар совершал прогулки только с Аделой.

Он научил ее читать следы лани.

– Смотрите, копыто расщеплено. Когда лань идет, две половинки сведены и след похож на отпечаток копытца. Когда бежит рысью, копыто расходится и вы видите щель. Когда галопирует, оно раскрывается совсем и вы видите на земле букву «V». – Он радостно улыбнулся. – Вот кое-что еще. Видите эти следы – ноги развернуты наружу? Это самец. Следы самок смотрят прямо вперед.

В другом случае, когда они доехали от Берли до Линдхерста и углубились в самую чащу, он спросил:

– Известно ли вам, как определить, в какую сторону вы направляетесь в Нью-Форесте?

– По солнцу?

– А если пасмурно?

– Не знаю.

– Найдите отдельно стоящее прямое дерево, – сказал он. – Понимаете, лишайник всегда растет на сырой стороне дерева. Именно туда приносит влагу преобладающий ветер с моря. В этой части Англии – с юго-запада. Поищите лишайник: где он, там и юго-запад. – Он усмехнулся. – Так что, если заблудитесь, деревья подскажут вам, где я живу.

Адела понимала, что он влюбляется в нее, и к июню ее начала мучить совесть. Она сознавала, что должна держать Эдгара на некотором расстоянии, но это было трудно, поскольку она нашла его общество таким приятным. Они ездили верхом, они смеялись, они гуляли вдвоем.

На несколько дней она решила отказаться от прогулок и взялась за большую и красивую вышивку в подарок его отцу. Это представлялось меньшим, что она могла сделать. Вышивка была похожа на картину со сценой охоты, которую она видела в королевской резиденции Винчестере, но Адела надеялась, что выйдет даже лучше. На вышивке она изобразила деревья, оленя, собак и охотников, причем в одном из них отчетливо угадывался сам Кола. Она хотела расположить в углу и статную, златовласую фигуру Эдгара, но передумала. Этот великий труд был хорошим поводом какое-то время избегать его общества и притом не обидеть. А сам Кола довольно часто приходил и наблюдал за ее работой с очевидным одобрением. Недели шли, и, несмотря на то что его спокойные манеры не изменились, Аделе стало казаться, что вопреки себе старик тоже начинает ее любить.

Как раз в такой день, во вторую неделю июня, когда она вышивала под косым светом, лившимся в открытое окно зала, Кола подошел к ней с улыбкой:

– У меня есть новости, которые порадуют вас.

– О?

– У Хью де Мартелла сын. Здоровый мальчик. Родился вчера.

У нее бешено забилось сердце.

– А леди Мод? – Адела держала иглу, тупо глядя, как та блестит в луче солнца.

– Она выжила. И кажется, чувствует себя вполне неплохо.

В тот день в Королевском лесу родилось еще одно создание.

Светлая олениха, тяжелая плодом, уже какое-то время искала в лесу уединения. Лани рожают в одиночестве и почти всегда одного детеныша. После долгих поисков светлая олениха остановилась на небольшой поляне в чаще, укрытой от взглядов кустами остролиста. Здесь она устроила ложе в густой траве.

Необходимо было соблюдать осторожность. В первые дни жизни детеныш будет абсолютно беззащитным. Если собака или лиса застанут его без матери, то малыш неминуемо погибнет. Таково ограничение, которое природа в своей суровой мудрости наложила на оленей. Однако лисы предпочитали жить на краю Королевского леса, возле ферм. Олениха тщательно принюхалась, но не уловила никаких признаков того, что этой тропой проходила лиса.

И там, в густой зеленой тени, в великой теплой тишине июня, она родила детеныша – маленький, липкий, костлявый комок, – вылизала его дочиста и улеглась рядом. Детеныш был самцом, у него будет отцовский окрас. Они лежали вдвоем, и светлая олениха надеялась, что огромный лес будет к ним добр.

К концу июня произошло два события. Ни одно не было неожиданным.

– Руфус собирается вторгнуться в Нормандию, – сообщил Кола.

Теперь ожидалось, что его брат Роберт прибудет в свое герцогство в сентябре. Руфус намеревался встретить его там.

– Большое ли будет вторжение? – спросил Эдгар.

– Да. Огромное. – (Брат Эдгара прислал из Лондона весточку об идущих там приготовлениях. Собирались огромные суммы в уплату наемникам. Из винчестерской казны подводами везли золотые слитки. Рыцарей созывали со всей страны.) – И он требует, чтобы большинство портов на южном побережье предоставили транспортные суда, – объяснил Кола. – Роберт прибудет выплатить долг и обнаружит, что заперт и домой хода нет. У Руфуса есть все, что нужно. Если Роберт даст бой, то проиграет. Скверное дело.

– Но разве не этого все ждали? – спросила Адела.

– Да. Полагаю, что так. Но одно дело – предвидеть событие, считать его вероятным, а другое – когда оно действительно начинает происходить. – Кола вздохнул. – В известном смысле Руфус, конечно, прав. Роберт не годится в правители. Но поступать таким образом…

– Не думаю, что это понравится всем нормандцам, – заметила Адела.

– Нет, моя дорогая леди, не всем. В частности, друзья Роберта… – Он помедлил, подбирая слово. – Возмущены. – Старик покачал головой. – А если он поступает так с родным братом в Нормандии, то можешь представить, что он сделает с Аквитанией? Все будет так же. Герцог Аквитанский отправляется в Крестовый поход. Руфус одалживает ему деньги и машет: Бог в помощь! Затем, пока его нет, присваивает его земли. Как по-твоему, это нравится людям? Как по-твоему, это нравится Церкви? Могу сказать тебе, – прорычал он, – что напряжение в христианском мире нарастает.

– Хвала Небесам, что эти вещи не затрагивают нас, – обронил Эдгар.

Отец лишь мрачно на него посмотрел.

– Это Королевский лес, – буркнул он. – Нас затрагивает все. – С этими словами он вышел.

Через неделю после этого разговора приехал человек в черном и какое-то время провел наедине с Колой. После его ухода старик был в бешенстве. Адела никогда не видела его таким. В последующие дни озлобленность Колы ничуть не уменьшилась. Адела отмечала, что Эдгар тоже обеспокоен, но когда спросила, известно ли ему, в чем дело, он лишь покачал головой:

– Отец не скажет.

Второе событие произошло спустя несколько дней. Они с Эдгаром выехали на прогулку, и Эдгар спросил, выйдет ли она за него замуж.

На западном краю темной лощины Берли земля поднимается, образуя внушительный лесистый гребень, который достигает пика примерно в милю высотой к северу от деревни на возвышенности, известной как Касл-Хилл. Там не было никакого нормандского замка – лишь контуры постройки под растущими там ясенями и падубом. Скромный земляной вал в зарослях папоротника-орляка. И никто не знал, чем были эти канавы и низкие земляные стены: остатками загона для скота, наблюдательного поста или небольшого форта, и кем были здешние обитатели – далекими предками жителей Нью-Фореста или людьми из эпохи, от которой не осталось свидетельств. Но какие бы духи здесь ни покоились, это было приятное, мирное место, с которого, глядя на запад, можно было любоваться панорамой коричневатой полосы вереска от края Королевского леса до долины Эйвона, уходившей вдаль, к иссиня-зеленым хребтам Дорсета.

Искрящимся летним утром здесь было очаровательно. Эдгар выбрал удачное место, чтобы сделать предложение. Солнце ловило его золотистые волосы. Он спросил ее спокойно, почти весело, и вид имел исключительно благородный. Какая бы женщина отказала? Она пожелала превратиться в другую.

И в самом деле, зачем отказывать? Какой в этом смысл? Как будто завоеватели-нормандцы никогда не вступали в брак с побежденными саксами из благородных. Вступали все-таки. Она чуть потеряет лицо, но ненамного. Он был прекрасен. Она была очарована.

Но перед ней – там, далеко на западе, – находилось имение Хью де Мартелла. Оно стояло в одной из долин между хребтами, на которые она смотрела. А позади нее, примерно в миле, бежал ручей, где жена Пакла узрела будущее.

Она выйдет за Мартелла. Она все еще верила в это. После потрясения от известия, что леди Мод благополучно родила, Адела какое-то время гадала, что это значит. Но потом ей вспомнились осторожные слова ведьмы: «Вещи не всегда бывают тем, чем кажутся». Ей пообещали счастье, и она верила. Что-то произойдет. Она знала, что так и будет. Ей казалось ясным, что леди Мод каким-то непредвиденным образом не станет.

Если так, то она сделается матерью его сыну. Отличной. Это будет добрым деянием, ее оправданием за то, что должно случиться.

Так что сказать Эдгару? Она ни в коем случае не хотела быть нелюбезной.

– Я благодарна, – медленно произнесла она. – Думаю, я могла бы быть счастлива как ваша жена. Но я не уверена. Сейчас я не могу ответить «да».

– Я спрошу еще раз в конце лета, – сказал он с улыбкой. – Поехали?

Хью де Мартелл пристально смотрел на жену и ребенка. Они находились в залитых солнцем покоях. Его сын мирно спал в плетеной колыбели. Из-за пряди темных волос все говорили, что он уже похож на отца. Мартелл взирал на младенца с удовлетворением. Затем перевел взгляд на леди Мод.

Она полулежала – почти сидела – на специально установленной для нее маленькой кровати. Ей нравилось сидеть с младенцем, и она ежедневно проводила с ним долгие часы. Она была довольно бледна, но сейчас сумела послать мужу слабую болезненную улыбку:

– Как поживает нынче гордый отец?

– Полагаю, неплохо, – коротко ответил он, и на некоторое время в солнечной комнате воцарилась тишина.

– Думаю, мне скоро станет лучше, – нарушила молчание леди Мод.

– Не сомневаюсь, что станет.

– Прости. Тебе, должно быть, тяжко оттого, что я так долго болела. Жена из меня никудышная.

– Вздор! Мы должны поставить тебя на ноги. Это главное.

– Я хочу быть тебе хорошей женой.

Он ответил дежурной улыбкой, после чего в задумчивости отвернулся к открытому окну.

Он больше не любил ее и в то же время не винил себя. Никто не мог упрекнуть его за поведение в долгие месяцы ее болезни. Он был заботливым, любящим мужем, лично ухаживал за ней. Он был при ней, держал за руку, дал ей все утешение, на какое был способен, в двух случаях, когда она думала, что умирает. Насчет всего этого его совесть была чиста.

Но он больше не любил ее. Он не желал с ней близости. Он подумал, что это даже не ее вина. Он слишком хорошо ее знал. Рот, который он целовал и который даже выдыхал слова страсти, был все-таки маленьким и противным. Мартелл не мог разделить мелкую ограниченность ее чувств, оценить чистенькую комнатушку ее воображения. Она была так застенчива. Однако не слаба. В противном случае необходимость защищать ее, какой бы ни была утомительной, могла бы удерживать его. Но леди Мод была поразительно сильной женщиной. Она могла болеть, но коль скоро жила, ее воля представлялась ему ниточкой, бегущей через сокровенные тайники души – достаточно тонкой, чтобы пролезть в игольное ушко, но прочной как сталь и абсолютно неразрываемой.

В чем заключалась ее любовь к нему? В необходимости, простой и чистой. Понятной, разумеется. Она решила, какой должна быть ее жизнь, и обладала для этого средствами. Скромная крепость ее владений была построена. А для этого она нуждалась в нем. Возможен ли другой брак?

Поэтому стоит ли удивляться тому, что в такое время его мысли обратились к Аделе.

В последний год это случалось часто. Одинокая девушка, свободный дух: она заинтересовала его с самого начала. С какой еще стати он разыскал ее в Винчестере? И с тех пор довольно часто, словно на его рассудок оказывалось некое влияние, она являлась ему или незримо присутствовала рядом в его мыслях. Недавно он встретил Колу, и егерь сообщил, где она, а также то, что она спрашивала о нем и его семье. В последнее полнолуние он испытал внезапную тоску по ней. Три ночи назад она явилась ему во сне.

Сейчас, какое-то время поглядев в окно, он резко объявил:

– Пойду проедусь.

Хью де Мартелл прибыл в особняк Колы в начале дня. Старика не оказалось на месте, но его сын Эдгар там был. И Адела.

Он оставил лошадь Эдгару и пошел с Аделой через лужайку к Эйвону, где плавали лебеди и мерно колыхались длинные зеленые речные водоросли. Он разговаривал с Аделой, хотя едва ли понимал о чем. Какое-то время спустя он предложил прислать весточку, чтобы им встретиться снова, наедине.

Она согласилась.

По возвращении к Эдгару он позаботился довольно официально поблагодарить ее за интерес к его семье в трудные дни, после чего, учтиво кивнув юноше, уехал.

По дороге домой он испытывал жгучее возбуждение, которого не ведал давно. Он не сомневался, что преуспеет в этом романтическом приключении. Ему и раньше случалось заниматься подобным.

Письмо от Вальтера пришло спустя неделю. Оно было кратким и по делу. Он возвращался в Англию. Он собирался встретиться с родственниками жены, затем – присоединиться к королю. В начале августа рассчитывал освободиться, приехать и забрать ее. Письмо заканчивалось уведомлением:

Кстати, я нашел тебе мужа.

Прошло три недели. От Мартелла не было ни слова. Хотя Адела старалась сдержать возбуждение, она была бледна и напряжена. Что это значило?

Почему он не пришел? Снова захворала леди Мод? Адела попыталась узнать. Ей удалось выяснить лишь то, что леди с каждым днем становится крепче.

Адела не знала, что будет, когда они с Мартеллом встретятся. Отдастся ли она ему? Она не ведала, да и вряд ли ей это было важно. Она желала лишь увидеть его. Ей отчаянно хотелось поехать к нему, но она понимала, что нельзя. Она хотела написать, но не осмелилась.

Новости от Вальтера сделали ситуацию еще более острой. Он заберет ее и выдаст замуж. Можно ли отказаться с ним ехать? Можно ли отказать новому поклоннику? Казалось, ничто не имело смысла.

Тем временем король прибыл в Винчестер. Армия и флот скоро будут готовы. Говорили, что в винчестерскую казну вливаются новые средства. Руфус был так занят, что даже не имел времени на охоту.

Добрался ли до Винчестера Вальтер, Адела не знала. В равной мере не было у нее и желания связываться с ним, если он уже в городе.

В последнюю неделю июля она отправилась повидать жену Пакла. Адела нашла ее в маленькой хижине, но когда попросила помощи и совета, ведьма отказала.

– Разве нельзя повторить заклинания? – спросила Адела.

Женщина лишь хладнокровно покачала головой:

– Жди. Наберись терпения. Что будет, то будет.

Аделе пришлось уйти несолоно хлебавши.

Атмосферу в доме Колы не улучшал тот факт, что Эдгар выглядел мрачным. О его предложении не прозвучало больше ни слова. Адела не могла себе представить, что Эдгар имеет какие-то подозрения насчет ее тайных чувств к Мартеллу, однако известие о том, что ожидается Вальтер, который ее заберет, едва ли могло его обрадовать. Их отношения с виду оставались прежними, но в глазах Эдгара стояло горе.

Кола тоже продолжал угрюмо молчать. Адела не знала, сказал ли Эдгар отцу о своем предложении. Если тот знал, то одобрил или нет? У нее не было желания ни спрашивать, ни вообще поднимать эту тему. Но она гадала, с чем связана его мрачность – с этим или с опасными событиями внешнего мира.

В последние дни июля напряжение в доме как будто выросло. Визит Вальтера не мог быть делом далекого времени. Кола был мрачен, а Эдгар находился в заметном возбуждении. Пару раз он вроде как был готов снова заговорить об их свадьбе, но сдержался. Адела чувствовала, что такое положение вещей не может длиться долго.

Нарыв наконец лопнул в последний день июля, когда Кола призвал их к себе.

– Мне сообщили, что король со своими приближенными завтра прибывает в Брокенхерст, – объявил он. – На следующий день он желает поохотиться в Нью-Форесте. Я обязан присутствовать. – Он глянул на Аделу. – Ваш кузен Вальтер прибудет с королем, поэтому нет сомнения, что скоро мы увидим его здесь. – Сказав это, он удалился по каким-то делам, оставив ее наедине с Эдгаром.

Молчание не затянулось надолго.

– Вы уедете с Тиреллом, – негромко произнес Эдгар.

– Не знаю.

– Да? Означает ли это, что у меня есть надежда?

– Не знаю. – Это был глупый ответ, но она пребывала в слишком разобранных чувствах, чтобы говорить осмысленно.

– Тогда что это означает? – внезапно взорвался он. – Вальтер нашел жениха? Вы его приняли?

– Нет. Нет, не приняла.

– Тогда что? Есть кто-то еще?

– Кто-то еще? Кого вы имеете в виду?

– Я не знаю. – Казалось, он мнется, затем гневным тоном произнес: – Человека с луны – почем мне знать! – И в ярости ушел.

Адела, понимая, что обошлась с ним скверно, могла утешиться лишь тем, что ее собственные гнев и страдание были, наверно, еще сильнее. Весь оставшийся день она избегала Эдгара.

На следующее утро она была предоставлена самой себе. Кола был занят приготовлениями. Зачем-то он отправился к Паклу. В Брокенхерсте запасали лошадей, местный лесник готовился принять короля. Эдгара послали с рядом поручений, и она радовалась, что его нет.

Днем, не имея занятия лучше, она пошла прогуляться через лужайку к реке. Она только повернула обратно к дому, когда парень в одеянии слуги шагнул к ней и что-то протянул:

– Вы леди Адела? Я должен передать вам вот это.

Она почувствовала, как в руку ей что-то скользнуло, но не успела и слова сказать, как парень умчался.

Это был маленький кусок пергамента, сложенный и запечатанный. Сломав печать, Адела увидела короткую записку, изящно написанную по-французски.

Утром я буду в Берли-Касле. Хью.

Сердце Аделы скакнуло. На миг будто замер весь мир, даже речной поток. Затем, крепко стиснув пергамент в кулаке, она пошла назад к дому Колы.

Как ни была Адела занята собственными делами, она с любопытством отметила, что у егеря посетитель. В этом не было ничего необычного, и она вряд ли заинтересовалась бы посетителем, но узнала в нем незнакомца в черном плаще, которого видела раньше и после чьего визита старик так расстроился. Когда она пришла, он был глубоко погружен в беседу с Колой, однако вскоре Адела увидела, что незнакомец уезжает. Вплоть до вечерней трапезы, когда за столом собрались все, Кола не попадался Аделе на глаза.

Но вечером ее поразила перемена, произошедшая с Колой. Смотреть было страшно. Если раньше он выглядел злым, то теперь уподобился грому. Но даже это, как быстро уловила Адела, являлось прикрытием для чего-то еще. Впервые за все время знакомства ей показалось, что старик, возможно, напуган.

Когда она положила ему оленины, он лишь отсутствующе кивнул. Когда наливал ей в кубок вина, она обратила внимание, что у него дрожит рука. Что такого сказал ему гонец, чтобы вызвать столь необычную реакцию? Эдгар тоже, что бы ни было еще у него на уме, смотрел на отца с тревогой.

В конце их короткой трапезы Кола заговорил:

– Завтра вы оба должны остаться в доме. Никому не выходить.

– Но отец… – У Эдгара был потрясенный вид. – Я ведь должен сопровождать тебя на королевской охоте.

– Нет. Ты останешься здесь. Ты не должен покидать Аделу.

Оба смотрели с ужасом. Желал ли Эдгар ее общества сейчас или нет, Адела не знала. Ей было точно известно, что значило для юноши его положения охотиться с королем. Что касалось ее самой, то последнее, что ей было нужно, – быть заточенной с ним завтра.

– Разве может он не сопровождать вас? – отважилась спросить она. – Он увидит короля.

Но если она надеялась помочь делу, то вызвала только бурю.

– Он не сделает ничего подобного, мадам! – взревел старик. – Он подчинится отцу! И вы тоже сделаете, как вам сказано! – Он оперся о стол и поднялся. – Таковы мои приказы, и вы, сэр, – он просверлил Эдгара пылающими голубыми глазами, – им подчинитесь!

Ощетинившийся великолепный старик, который все еще мог быть страшным, и молодые люди благоразумно промолчали.

Позднее вечером, уже лежа в постели, Адела размышляла, как улизнуть с утра. Поскольку была обязана ослушаться.

Незадолго до рассвета ее разбудил шум – людские голоса. Говорили негромко, хотя ей почудилось, что во сне она слышала ссору.

Осторожно встав, она пошла к двери в холл и заглянула.

Кола и Эдгар сидели за столом, и тонкая свеча едва освещала их лица. Старик был полностью одет для охоты. На Эдгаре была только длинная ночная рубашка. Было ясно, что они беседуют давно, и в этот миг Эдгар вопрошающе смотрел на отца, который, в свою очередь, уставился в стол и выглядел усталым.

Наконец, не поднимая глаз, старик произнес:

– Ты же понимаешь, что если я не велю тебе принимать участие в охоте, то у меня есть причина?

– Да, но считаю, что ты должен ее назвать.

– Пойми, тебе лучше не знать. Для твоей же безопасности.

– По-моему, ты должен мне доверять.

Старик немного поразмыслил.

– Если со мной что-нибудь случится, – медленно сказал он, – то, я полагаю, будет лучше, если ты поймешь чуть больше. Мир – опасное место, и мне, наверное, не следует тебя оберегать. Ты взрослый мужчина.

– По-моему, да.

– Скажи, ты когда-нибудь задумывался, как много людей обрадовались бы, если бы Руфус исчез?

– Порядочно.

– Да. Добрая половина. Особенно сейчас. – Он помолчал. – А потому, если с Руфусом случится несчастье на охоте, те люди, кем бы они ни были, сочтут это добрым знаком.

– Несчастье с королем?

– Ты забываешь. Королевская семья весьма подвержена несчастным случаям в Нью-Форесте.

Это была правда. Годами раньше четвертый сын Вильгельма Завоевателя, Ричард, погиб молодым, въехав в дерево в Нью-Форесте. А совсем недавно один из племянников Руфуса, бастард его брата Роберта, был убит в Форесте случайной стрелой.

Но пусть даже так. Король! Эдгар был как громом поражен.

– Ты хочешь сказать, что с Руфусом произойдет несчастный случай?

– Возможно.

– Когда?

– Может быть, сегодня.

– И ты знаешь?

– Возможно.

– А если ты знаешь, то должен принимать в этом какое-то участие.

– Я этого не сказал.

– Ты не мог отказаться? От знания, я имею в виду.

– Они могущественные люди, Эдгар. Очень могущественные. Наше положение – мое, когда-нибудь твое – трудное.

– Но ты знаешь, кто за этим стоит?

– Нет. Я не уверен. Могущественные люди говорили со мной. Но вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– И это случится сегодня?

– Возможно. Но может быть, нет. Помни, Руфуса уже собирались убить в лесу, но один из Клэров в последний момент передумал. Ничто никогда не бывает наверняка. Это может случиться. А может, и нет.

– Но отец… – Теперь Эдгар смотрел на него пристально и с тревогой. – Я не буду спрашивать, какая роль в этом отведена тебе, но ты уверен, что, как бы дело ни повернулось, не обвинят тебя? Ты всего-навсего егерь-сакс.

– Верно. Но я так не думаю. Я слишком много знаю, и… – он улыбнулся, – через твоего брата в Лондоне принял определенные меры предосторожности. Думаю, что буду в безопасности.

– Разве им не понадобится в таком случае обвинить кого-нибудь еще?

– Молодец. Вижу, у тебя есть голова на плечах. Они обвинят. По сути говоря, этот человек уже выбран. Это я знаю. И выбрали они очень удачно. Умный дурак, который считает себя частью заколдованного круга, но в действительности знает очень мало.

– Кто же это?

– Вальтер Тирелл.

– Тирелл? – Эдгар негромко присвистнул. – Ты хочешь сказать, что родная семья, Клэры, принесут его в жертву?

– Разве я сказал, что Клэры участвуют?

– Нет, отец. – Эдгар улыбнулся. – Ты ничего не сказал.

Тирелл. Адела похолодела. Ее кузена Вальтера подставляли, как мишень. Бог знает, в какой он опасности. У нее пересохло в горле при мысли, что она оказалась посвящена в столь ужасный секрет. Дрожа, страшась, что ее выдаст громко бьющееся сердцу, Адела ускользнула прочь.

Что ей делать? Голова шла кругом. Но в серой холодной тьме ее обязанности начали проступать перед ней подобно призракам. Они замышляли убить короля. Это преступление перед Богом. Ничего ужаснее нет. Но был ли он ее королем? Она так не считала. В действительности она была верна Роберту до тех пор, пока не выйдет за вассала английского короля. Но Вальтер был ее родственником. Она могла не любить его. Он мог быть не очень расположен к ней. Но он приходился ей родней, и она была обязана его спасти.

Очень тихо Адела начала одеваться. Чуть погодя она увидела в открытое окно Колу, который в одиночестве выехал в полутьму. За спиной у него были лук и колчан.

Адела дождалась, когда он скроется из виду. В доме было тихо. Адела осторожно выбралась из окна и спрыгнула на землю.

Нервничая, она не заметила, что, пока шла к окну, письмо Мартелла упало на пол.

Заря едва занялась, когда Пакл выехал в своей повозке. Кола велел ему прибыть в охотничий дом в Брокенхерсте, где будут даны дальнейшие указания, и быть готовым доставить всякого убитого оленя, куда прикажут.

Жена увидела, что он уезжает. Прощаясь, она заметила:

– Сегодня вечером не вернешься.

– Не вернусь?

– Нет.

Он наградил ее озадаченным взглядом и уехал.

Адела была осторожна. Заседлав во тьме коня, она не стала садиться, а осторожно вывела его по придорожной траве, чтобы уменьшить шум, и шла так, пока не удалилась от особняка Колы на приличное расстояние. Затем верхом медленно пересекла долину и въехала в Королевский лес.

Ужасно, что она не увидится с Мартеллом, но что оставалось делать? Она не могла послать ему весточку. Не могла она и предоставить Вальтера его судьбе. Достигнув замка в Берли, она прождала, сколько осмелилась, пока солнце не поднялось высоко над горизонтом, в надежде, что Хью де Мартелл выйдет рано. Но он не вышел. Затем ей пришло в голову попросить Пакла или кого-нибудь из его близких подождать там с посланием, и она поехала к ручью в надежде разыскать их. Однако необъяснимым образом никого не оказалось на месте, а она не рискнула отправиться в Берли, чтобы попросить какого-нибудь незнакомца из темной деревни доставить ее сообщение.

Поэтому Адела сдалась. Возможно, молилась она, найди она Вальтера быстро, ей удалось бы даже попасть к Касл-Хилл, когда Мартелл еще будет там. Поэтому она погнала во весь опор, боясь опоздать.

Оказалось, что спешить ей было незачем.

Перемещения короля Вильгельма II Руфуса в начале августа 1100 года от Рождества Господа нашего известны достаточно хорошо. Первого числа месяца он издал хартию, находясь в охотничьем доме в Брокенхерсте. Он трапезничал с друзьями, а после отправился в постель.

Но спал он скверно. В итоге, вместо того чтобы отправиться на охоту на рассвете, король поднялся с постели, чтобы присоединиться к своим придворным, когда солнце стояло уже высоко и озаряло верхушки деревьев близ Брокенхерста.

Это была маленькая компания избранных. В нее входили Роберт Фицхамон, старый друг; Уильям, винчестерский казначей; еще два нормандских барона, а также три представителя могущественного семейства Клэр, которое однажды чуть не предало его. И был младший брат Генрих, темноволосый, энергичный, но сдержанный. Безжалостный, как отец, говорили некоторые. И наконец, присутствовал Вальтер Тирелл.

Когда рыжеволосый король сел на скамью и начал натягивать сапоги, явился оружейник с дюжиной свежевыкованных стрел в подарок королю.

Руфус взял их, осмотрел и улыбнулся:

– Красиво сделаны. Идеального веса. Гибкое древко. Хорошая работа! – поздравил он оружейника. Затем, взглянув на Тирелла, заметил: – Вальтер, возьми две. Ты лучший стрелок. – И когда Тирелл, сияя, принял их, добавил с резким смешком: – Лучше бы тебе не промахнуться!

Последовало обычное подобострастное подшучивание, чтобы король продолжал развлекаться. Затем появился монах. Это не особенно понравилось Руфусу, который в лучшем случае еле терпел церковников. Но поскольку скорбный малый настаивал, что у него срочное письмо от его аббата, король пожал плечами и взял послание.

Прочтя, он рассмеялся.

– Гляди, Вальтер, не забудь, что я тебе сказал. Лучше тебе не промахиваться моими стрелами, – заметил он Тиреллу, а затем обратился ко всей компании: – Представляете, что пишет этот глостерский аббат? Один его монах видел сон. Ему было видение. Меня, если угодно. В адском пламени, несомненно. – Он осклабился. – Я полагаю, что в Англии половина монахов грезит о моих муках. – Он помахал письмом. – И вот он садится, пишет письмо, чтобы уведомить меня, и посылает его через пол-Англии – предупреждает меня быть осторожным. И этот человек, помоги нам Бог, аббат! Казалось бы, ума должно быть побольше.

– Давайте поедем на охоту, сир, – сказал кто-то.

Было уже позднее утро, когда Хью де Мартелл выехал из своего имения. По каким-то причинам его жена именно этим утром задерживала его то одним мелким делом, то другим, так что в итоге он был вынужден покинуть ее весьма резко. Это наполнило его чувством вины и привело в дурное настроение. Легким галопом он пустил коня по длинному лугу, тянувшемуся поверх мелового хребта.

Впрочем, он не особенно беспокоился. Он был уверен, что Адела будет ждать.

Эдгар крайне удивился, когда слуга доложил, что конь Аделы отсутствует. Стояла середина утра, и он был занят, а потому не заметил Аделы, но предположил, что она где-то поблизости. Казалось странным, что он не видел, как она выехала. Когда кто-то еще заверил его, что ее конь исчез до рассвета, Эдгар пошел прямо в ее покои. Там он нашел послание Мартелла.

Ему было незачем знать нормандский французский, чтобы понять его. Он сумел прочесть «Берли-Касл» и «Хью». Через несколько минут он уже выезжал.

Она ослушалась его отца, а он должен был за ней присматривать. Это во-первых. Но был еще Мартелл. Именно о нем говорили письмо и ее отсутствие. Она поехала на встречу с ним.

У него возникли подозрения, когда Мартелл пожелал увидеть ее, но сказать что-либо стало бы оскорблением. Кола давно говорил ему, что Мартелл охоч до женщин и время от времени заводит интрижки на границах Нью-Фореста. Это его не потрясло. Лорды феодального мира привыкли добиваться своего, поскольку обладали властью. Эдгар предполагал, что с учетом опасного состояния жены Мартелл немного воздержится. Теперь он предположил, что при виде неприкаянной Аделы богатый лендлорд сумел не упустить такой шанс. То обстоятельство, что жениться на ней хотел он, Эдгар, ни в коем случае не могло его оттолкнуть. Небось еще и подстегнуло, чтобы доказать свое превосходство, подумал Эдгар.

Но что он сделает? Едва ли он знал. «Сначала послежу за ними, – подумал он. – Попробую выяснить, что происходит». Выйти к ним? Сразиться? Он не был уверен.

Долину Эдгар пересек быстро. Осталось только сделать небольшой крюк примерно в милю, чтобы пробраться незамеченным к северу от места их встречи. Чувствуя себя шпионом, он, подобравшись ближе, привязал коня к дереву и двинулся пешком.

Их не было и следа. Не было и лошадей. Эдгар высунулся, осматривая пустошь внизу, и не заметил никакого движения. Может быть, они где-нибудь рядом, укрылись в папоротнике или высокой траве? Он поискал. Никого.

Они ушли. Уехали вдвоем. И что тогда? Он понимал, что не должен давать волю воображению, но это было невозможно. При тошнотном чувстве в желудке ему казалось, что он знает: они были вместе.

Его нервы натянулись до предела, пульс бешено бился. Эдгар поехал в Берли, где принялся расспрашивать жителей, не видели ли они Мартелла. Осмотрел ближайшие холмы. Ничего. Он медленно вернулся в долину, намереваясь перепроверить в доме. Возможно, сказал себе Эдгар, он ошибался. Но если нет, то вернется в Форест и повторит попытку.

Адела со всей осторожностью приблизилась к Брокенхерсту. С одной стороны, ей было нужно найти Вальтера, а с другой – избежать встречи с Колой. Она, разумеется, не могла сказать старику, почему не подчинилась его приказам, и он, вероятно, отошлет ее домой, прежде чем она выполнит свою миссию.

Однако близ королевского охотничьего дома ей вроде бы немного улыбнулась удача. Она увидела Пакла, который в одиночестве стоял возле своей повозки. Когда она спросила, где королевский отряд, он задумчиво посмотрел на нее, после чего сообщил, что все поехали на север, куда-то выше Линдхерста.

Поистине добрые вести! Местность была лесистой. Быть может, ей удастся перехватить Вальтера и остаться незамеченной. Попросив Пакла не говорить, что он видел ее, она уже с более легким сердцем устремилась на север.

Прошло какое-то время после отъезда мужа, когда леди Мод покинула свое обычное место отдыха в солярии. А потом она удивила всю челядь, потребовав не только одежду для выхода, но и оседлать лошадь.

– Вы же не поедете верхом, моя госпожа? – тревожно осведомилась служанка.

– Именно поеду.

– Но, госпожа моя, вы так слабы!

Это была правда. После столь долгого бездействия леди Мод едва держалась на ногах. Но несмотря на все увещевания служанки, она настояла на своем. Возражать не имело смысла. Один отважный слуга дерзнул заметить, что господину это не понравится, но был одернут таким строгим взглядом, что прижался к стене.

– Это наше дело, а не твое! – бросила она холодно и велела подвести лошадь к двери.

Через несколько минут, пока грум держал поводья, ей помогали сесть в седло.

– Помилуйте, моя госпожа, вы можете упасть. – Теперь молил уже грум. – Позвольте хотя бы сопровождать вас.

– Нет!

Резко развернув лошадь, она двинулась шагом. Так она и ехала, шатнувшись пару раз, с бледным лицом, глядя прямо перед собой, по длинной деревенской улице, а местные жители выходили смотреть, как она проезжает. Она направилась по тропе, которой уехал муж. Ее качало из стороны в сторону, казалось, вот-вот она упадет, но леди Мод держалась.

Она следовала за ним. Поездка была предпринята инстинктивно. Знала ли она, что лишилась его любви? Она это чувствовала. Знала ли, что он отправился к другой женщине? Она догадывалась. И что-то в ней, животное знание, велело встать с потели, поехать и вернуть его. Поэтому в тот августовский день лишь сила воли удерживала ее в седле. На вершине подъема она пустила лошадь легким галопом, и те, кто увидел это, ахнули и пробормотали: «Господи Боже, она убьется!»

Королевский охотничий отряд весело выехал из Брокенхерста, сопровождаемый Колой.

– Мой верный егерь! Я всегда могу довериться тебе, и ты все сделаешь безупречно. – Руфус находился в хорошем настроении и, пробуравив старого егеря острым взглядом, рассмеялся. – Сегодня, мой друг, я не хочу загонять оленей в твою огромную ловушку. Я желаю охотиться в лесу.

Вывели собак двух пород: шустрые охотничьи псы, задачей которых являлось выследить оленей и выгнать их из густого укрытия, и гончие, которых нынче предполагалось использовать лишь для того, чтобы завалить вырвавшегося на простор раненого оленя.

Сперва они отправились в леса под Брокенхерстом, но после охоты в тех лесах король настоял на том, чтобы ехать на восток, через огромную открытую пустошь, невзирая на предупреждение Колы: «Сир, вы найдете там благородных оленей, но мало ланей».

В полдень король решил сделать привал и отдохнуть, потребовал освежающих напитков. Затем, уже за полдень, согласился, чтобы Кола отвел их в место получше, хотя даже теперь как будто никуда не спешил.

– Давай, Тирелл! – крикнул он. – Мы все будем смотреть на тебя.

Светлая олениха снялась с места. Секунду она дрожала, затем прислушалась.

Мертвая тишь августовского дня показалась ей ложью, как и бескрайнее теплое синее небо. Ее олененок, находившийся рядом, уже мог сделать несколько шагов. Нескладный, хрупкий, еще питающийся ее молоком, драгоценный для нее, он выжил в первые опасные дни. Но достаточно ли он взрослый, чтобы бежать, если появятся псы?

Олениха повернула голову. Она была уверена, что теперь слышит их. При взгляде на малыша ее сердце наполнилось страхом. Идут ли охотники этим путем?

Хью де Мартелл прождал достаточно долго. Он не привык к вынужденному ожиданию. Он знал от гонца, что Адела получила его письмо. Быть может, ей что-то помешало прийти? Возможно. Но он сомневался в этом. Приехала, прождала его и ушла? Не исключено. Но в его послании говорилось о встрече утром, а он объявился до полудня. Он был уверен, что она осталась бы. И теперь прождал уже час, а может, и два.

Нет. Она передумала. Он сожалел об этом. Она ему нравилась.

Он гадал, что делать. Отправиться к Коле? Пожалуй, не стоит. Слишком рискованно. Повернуть и поехать домой? Это вызывало у него чувство досады, ибо казалось признанием поражения. День, так или иначе, был погожий. Можно с тем же успехом понаслаждаться им. Покинув Касл-Хилл, он обогнул Берли и лениво направил коня вверх, на высокую пустошь. Через пару миль откроется великолепный вид на восток и вниз, на море. Когда-то там, на побережье, у него была девушка, дочь рыбака. Он быстро устал от нее, но нынче воспоминание показалось приятным.

К моменту, когда Мартелл достиг этой возвышенности, его настроение улучшилось. В конечном счете Аделе могли помешать. Он наведет справки. Она еще может принадлежать ему.

Тем утром Годвин Прайд достроил новую изгородь сразу после рассвета и был тем чрезвычайно горд. Теперь она охватывала намного больший участок. На самом деле он сместил ее меньше чем на ярд. Но – вот в чем была хитрость – он сделал это не в одном месте, а в двух. В итоге пропорции загона остались в точности прежними. Если не проверять сам участок, то невозможно обнаружить никаких изменений.

– Но зачем? – поинтересовалась жена. – Для лишней коровы все равно места нет.

– Не переживай на сей счет, – ответил он.

Это было главным в задумке. И днем, когда Прайд в пятый, наверное, раз обозревал результат своего труда, он глянул вверх и увидел занятную фигуру.

Это была Адела. Но как она выглядела! Она казалась измученной, почти сокрушенной. Ее конь едва плелся, бока блестели от пота. Адела послала Прайду отчаянный взгляд.

– Ты видел их? Королевский отряд? – (Он не видел.) – Я должна их найти.

Зачем – не сказала. Повезло, что он стоял достаточно близко, чтобы поймать ее, когда она покачнулась и упала с коня.

Она часами рыскала вокруг Линдхерста, пока в итоге не заключила, что королевский отряд отправился каким-то другим путем. Вернувшись по своему следу в Брокенхерст, она узнала от слуги, каким именно, и обыскала леса в южном направлении. Меняя курс так и сяк, объезжая тропы, пересекая поляны, прислушиваясь хоть к слабому эху в бесконечно отступающих деревьях, она получала в ответ лишь мертвую тишину, иногда нарушаемую копошением птиц в листве.

Адела вела поиски в состоянии, близком к панике, почти в отчаянии. И все-таки не могла сдаться. Она навела справки в нескольких деревушках, но никто ничего не знал. Сейчас ей было понятно, что конь выдыхается, и это добавило ощущение безнадежности. Тогда она наконец подумала о Прайде.

Понадобилось некоторое время, чтобы привести ее в чувство. Когда это удалось, Адела была полна решимости продолжить поиск.

– Только не на этом коне, – пришлось сказать Прайду.

– Пойду пешком, если придется, – ответила она.

С улыбкой он вывел ее наружу.

– Из этих подойдет? – спросил он.

Адела чувствовала спиной тепло позднего дневного солнца, косые золотистые лучи которого огромными столбами ложились на лесной массив.

Крепкий маленький пони, на котором она ехала, был на удивление резв. Она не осознавала, насколько уверенна и тверда поступь этих животных по сравнению с ходом ее высокородного мерина.

Прайд ехал рядом. Сперва они решили еще раз обыскать леса близ Брокенхерста, но повстречали крестьянина, который сообщил им, что видел всадников на пустоши в восточной стороне. Так и вышло, что уже после полудня Адела очутилась на огромном тракте Нью-Фореста, где раньше никогда не бывала.

Это была открытая местность – широкая, низкая, умеренно холмистая прибрежная равнина. Видневшиеся вдали продолговатые иссиня-зеленые холмы острова Уайт, до которых не было и семи миль, подсказали Аделе, что она находится неподалеку от пролива Солент, выходящего в открытое море. Пустошь перед ней, лиловая и пурпурная в августе с меньшим числом кустов утесника, чем на западном краю Королевского леса, простиралась от хутора Прайда до самого пояса лесистых болот и лугов, маскировавших береговую линию. В старину ее называли Итен: это был край, куда перебрались хозяйничать юты с острова Уайт.

Адела радовалась обществу Прайда. Она, конечно, не могла сказать ему, чем они заняты, но его хладнокровное присутствие вернуло ей силы. Она напомнила себе, что, в конце концов, коль скоро королевский отряд еще на охоте, то пока ничего не случилось. Вальтер, по-видимому, еще в безопасности. Возможно, замысел и отвергли. Но пока светло, она обязана его искать, чтобы передать свое сообщение, а до момента, когда солнце скроется за Королевским лесом, еще оставались часы.

Возможно, из-за усталости, возможно, из-за жары, но переход через пустошь в великом безмолвии августовского дня приобрел оттенок нереальности. Редкие птицы, порхавшие над ними, как бы теряли вещественность, словно в любую секунду могли раствориться в необъятных голубых небесах или в лиловом вересковом море.

Но где охотники? Они с Прайдом проехали милю, затем другую, пересекли какую-то заболоченную местность, снова поднялись на сухую пустошь, увидели в отдалении заросли остролиста и дубы, но никаких всадников. Только все то же синее небо и лиловый вереск.

– Они могут быть в двух местах, – наконец заявил Прайд. – Вон там. – Он указал на восток, где Адела различила лесополосу. – Или внизу, в болотах. – Он сделал размашистый жест на юг. – Выбирайте.

Адела подумала. Сейчас ей было не до встречи с Колой или даже самим королем, но если она хочет доставить свое послание сегодня, то это следует сделать в ближайшее время.

– Нам лучше разделиться, – сказала она.

Поскольку тропы в прибрежных дубравах отличались коварством, она быстро согласилась, что туда отправится Прайд, тогда как она двинется на восток.

– И что мне сказать, если я найду вашего кузена? – поинтересовался он.

– Скажи ему… – Она замялась.

Что мог сказать лесной человек? Встреть она Вальтера сама, то при всей малости его уважения к ней смогла бы отвести его в сторону и выложить ему достаточно из того, что знала, чтобы заставить осознать опасность. Но какое послание отправить с Прайдом, чтобы он принял его во внимание? Она порылась в памяти. И тут ее осенило.

– Скажи ему, что ты прибыл от леди Мод. Передай, что она все объяснит, но он под любым предлогом должен лететь к ней во весь опор.

Возможно, это сработает. Через несколько секунд они разъехались. Она крикнула вслед:

– Как называется место, куда ты едешь?

– Там ферма, – откликнулся он, – известная как Трухэм. – С этими словами он поскакал прочь.

В течение еще почти часа она проехала вдоль всей восточной окраины леса, но никого не нашла. Снова и снова озиралась Адела на пустошь и ничего не находила. Наконец она решила, что если они вообще еще находятся в этой части Нью-Фореста, то должны быть где-то в лесах, куда уехал Прайд, и поскакала через пустошь обратно в том же направлении, но вдруг в отдалении приметила странную картину.

К лесам Трухэма с невероятной скоростью неслось через пустошь животное. Солнце на западе слепило Аделу яростным золотом, и она прикрыла рукой глаза. Но даже в этом сиянии, всему сообщавшем красноватый оттенок, ей показалось, что она достаточно четко различает это создание, и Адела ошеломленно поняла, что узнала его.

Светлая олениха. Светлая олениха мчалась через лиловый жар вереска, подобная стремительному световому пятну. Ее преследовали два всадника, охотники. И две собаки. Олениха была одна. Находились ли поблизости другие? Возможно, детеныш, дрожащий в зарослях и смотрящий, как охотники травят мать? Светлая олениха передвигалась быстрее их – почти лётом, спасая жизнь и рассчитывая укрыться в лесах и болотах.

Едва ли думая, что делает, почти позабыв о Вальтере, Адела поймала себя на том, что понукает своего пони, направляя его за оленихой. Она махнула охотникам, но те как будто не заметили ее. Светлая олениха уже почти достигла деревьев. Теперь двое охотников перешли на галоп. Как ни старалась Адела, она не могла их отсечь и все еще отставала на полмили, когда они последовали за жертвой в лес.

Достигнув леса, Адела не нашла там ни охотников, ни собак, ни светлой оленихи – ничего, кроме тишины. Все они могли быть призраками. Она объезжала тропу за тропой, но видела лишь дубовые леса, опушки и заболоченные луга.

Она только-только ступила на лесную тропу, уходившую на юг, когда услышала стремительно приближающийся топот копыт. Остановилась. Прайд? Кто-то из охотников? Мигом позже показался всадник. Она издала слабый возглас облегчения.

Это был Вальтер, но таким она еще не видела его. Глаза дикие, он задыхался, был смертельно бледным, чуть ли не зеленым, как будто его вот-вот стошнит. Аделе казалось, что при виде ее он вряд ли сможет выразить удивление, но, приблизившись, он хрипло выкрикнул:

– Беги! Беги и спасайся!

– Значит, ты получил мое сообщение? – крикнула она в ответ. – О короле?

– Сообщение? Никакого сообщения не было. Король мертв.

Хью де Мартелл проснулся. Возможно, он совершил глупость, когда, насладившись видами Королевского леса, вернулся в Касл-Хилл. Должно быть, его сморило на солнышке. Он моргнул. Был поздний день. И он, быть может, задержался бы на месте чуть дольше, если бы в тот самый миг не заметил одинокого всадника, который пересекал хребет, двигаясь с севера от Рингвуда. Де Мартелл узнал Эдгара.

Нормандец пробормотал проклятие. С одной стороны, юнец мог поведать ему, что случилось с Аделой, но де Мартеллу не хотелось его расспрашивать. Не исключал он и возможность того, что Кола с семейством прознали о тайном свидании и даже удержали Аделу от встречи с ним. Эдгар мог ехать в Касл-Хилл на его поиски. Так или иначе, он не желал его видеть.

Существовала тропа, которая вела от подножия холма через открытую пустошь точно на запад, а затем уходила в лес на небольшой возвышенности, известной как Кроу-Хилл, откуда круто спускалась в долину Эйвона. До Кроу-Хилл – убежища – было меньше мили. На своем могучем скакуне он будет там в мгновение ока. Через несколько секунд де Мартелл уже был в седле.

Пустил коня легким галопом. Ехать по твердой торфянистой тропе было легко. Впереди, на западе, солнце начинало спускаться к долине Эйвона, купая ее в розовато-золотом свете. Вереск с обеих сторон казался сверкающим пурпуровым озером. Момент был настолько волшебный, что он, вопреки желанию, едва не рассмеялся от его незамутненной красоты.

Он одолел треть пути, когда с досадой понял, что Эдгар избрал дорогу, которая пересекала маленькую пустошь по диагонали. Докучливый юнец мчался ему наперерез. Тем не менее он улыбнулся про себя. Сакс обнаружит, что это труднее, чем ему кажется. Хью придержал своего великолепного скакуна и прикинул расстояние, выгадывая время.

На полпути он перешел на галоп. Глянув вправо, увидел, что Эдгар делает то же самое. Он хохотнул. У юного сакса не было ни единого шанса. Его собственный конь летел во весь опор, поедая землю и высекая копытами искры там, где они касались белых камней в торфянистой почве.

Но к своему удивлению, он осознал, что Эдгар выдерживает темп. Парень намеревался перехватить его до того, как он достигнет леса. Однако слева от де Мартелла показался небольшой подлесок, перед которым, подобно указателю, рос одинокий ясень.

Поэтому нормандец вдруг резко свернул влево. Скакун рассекал вереск. Прямо впереди Хью заметил, что какой-то болван из Фореста заготовил штабеля бревен. Он почти поравнялся с ясенем, который скрыл бы его от сакса, будь он проклят! Погнал коня вперед, забывая, что здесь земля не тверда и не надежна, как вокруг его имения, но мягка, податлива и коварна к тем, кто пытается ее игнорировать. Поэтому ничто не предупредило его об опасности, и вот нога могучего коня нырнула в потайной заболоченный карман, а наездник полетел головой в штабель.

– Но что произошло? – Она никогда не видела Вальтера растерянным.

Он взирал на нее как на пустое место.

– Это был несчастный случай.

– Но кто? Как?

– Несчастный случай. – Он смотрел прямо перед собой.

Она пригляделась к нему. Был ли он просто потрясен? Описывал то, что видел, или повторял, что ему сказали? Теперь они ехали через вереск быстрой рысью.

– Куда ты собрался? – спросила она.

– На запад. Я должен ехать на запад. Прочь от Винчестера. Мне нужно найти лодку. Подальше на побережье.

– Лодку?

– Неужели не понимаешь? Я должен скрыться. Покинуть королевство. Помоги мне Господь найти дорогу через этот проклятый лес!

– Я знаю ее, – сказала она. – Я проведу тебя.

Время летело с удивительной скоростью. Но больше Адела не искала и не плутала; она направлялась в знакомое место: к маленькому пустынному броду севернее хутора Прайда. На пустоши никого не было. Ни единой души. Они не разговаривали. Объехав крошечную деревушку, они нашли длинную тропу, которая привела их к броду. Они переправились через ручей ниже Брокенхерста и выехали на холмистую пустошь западной окраины Нью-Фореста.

– Ты хочешь раздобыть лодку в Крайстчерче? – спросила она.

– Нет. Это слишком близко. Мне, может быть, придется ждать пару дней, а за это время, – вздохнул он, – меня могут арестовать. Мне нужно уйти гораздо дальше на запад.

– Тебе придется пересечь реку Эйвон. Я знаю долину Эйвона. – (Благодарение Богу за ее выезды с Эдгаром!) – Примерно на полпути между Крайстчерчем и Рингвудом есть водопой для скота. Там имеется брод, затем ты пересечешь луга, а это открытая пустошь на многие мили.

– Хорошо. Значит, так и поеду, – сказал Тирелл.

Солнце садилось на западе – огромный багровый диск; одинокие деревья казались странными фиолетовыми цветками на фоне красного неба и отбрасывали длинные тени, похожие на предостерегающие пальцы. Коней пришлось пустить шагом, но они оставались совершенно одни, если не брать в расчет диких пони и попадавшегося порой скота.

Тирелл как будто немного пришел в себя.

– Ты сказала, что искала меня, что послала сообщение, – произнес он тихо. – Что это значило?

Она выложила ему все: о поведении Колы, о его разговоре с Эдгаром и как вела поиски с помощью Прайда.

Он выслушал внимательно, потом несколько минут помолчал.

– Моя дорогая кузина, ты понимаешь, что рисковала ради меня жизнью? – наконец спросил он.

Раньше он никогда не называл ее своей дорогой кузиной.

– Я совершенно об этом не думала, – ответила она честно.

– Этот Прайд… Он ничего не знает, помимо твоего сообщения от леди Мод?

– Ничего.

– Тогда понадеемся на его осмотрительность. – Какое-то время Вальтер размышлял, затем, глядя вперед, негромко сказал: – Ты должна забыть все, что слышала, и все, что видела. Если кто-нибудь спросит – Кола спросит, – ответишь, что ездила по Нью-Форесту. Есть ли на это какая-нибудь причина?

– Вообще-то, – призналась она, – у меня было назначено свидание с Хью де Мартеллом, но я на него не пошла.

– Ага! – Вопреки всему он громко рассмеялся. – Он, знаешь ли, неисправим. Учти. Держись этой версии, если придется. Скажи, что перепугалась и бросилась искать меня, если нажмут. Но, – он стал крайне серьезным, – если ты ценишь свою жизнь, Адела, забудь обо всем остальном.

– Что же стряслось на самом деле? – спросила она.

Он выдержал паузу, а когда заговорил, постарался тщательно выбирать слова:

– Я не знаю. Мы разделились. Один из моих родственников Клэров примчался ко мне и сказал, что случилось несчастье. «А коль скоро ты был наедине с королем, – заявил он, – тебя и обвинят». Я ответил, что не был с королем, но намек понял, если тебе ясно, что я имею в виду. Он пообещал, что если я скроюсь за морем, то меня поищут день-другой и отступятся. Спорить не было смысла.

– Это и был несчастный случай?

– Как знать? Такое бывает.

Она прикинула, говорит ли он правду, и поняла, что не знает. Осознала и то, что это не важно. Что важнее: скрытая истина или череда мимолетных видений? Или то, что люди предпочитают говорить, или то, чему предпочитают верить?

– Боюсь, моя бедная маленькая кузина, сейчас я мало чем могу быть тебе полезен. Я действительно нашел тебе подходящую пару, но какое-то время никто не захочет союза с моей несчастной родственницей. И ты, конечно, не можешь теперь отправиться со мной в Нормандию. Как же быть?

– Сперва я вернусь к Коле, – ответила она. – Потом поглядим. Мне сказали, – улыбнулась она, – что я буду бесконечно счастлива.

– Ты малость не в себе, – отозвался он, – но я начинаю тебя любить.

Тут они достигли вершины небольшого холма. Закат над долиной Эйвона теперь открылся им во всей красе: безбрежное багровое свечение на горизонте. И тогда Адела обернулась взглянуть на лиловый вереск пустоши, который вдруг преобразился в бескрайний великолепный костер, так что ей показалось, будто весь нижний уровень Королевского леса источает лаву, подобно потаенному вулкану.

Затем они с Тиреллом продолжили путь, а когда различили темнеющую реку и просторные луга за водопоем, Адела повернула на север, предоставив кузену бежать на запад.

Руфуса убила одна-единственная стрела. Рыжеголовый монарх умер мгновенно. Его спутники спешно устроили совет. После недолгих уговоров именно тихий, задумчивый младший брат Генрих объявил:

– Мы должны немедленно ехать в Винчестер.

Там находилась казна.

Поистине удачей стало то – несомненно, благодаря расторопности Колы, – что рядом оказался Пакл со своей повозкой. Труп короля завернули, положили в нее, и все направились в древнюю столицу, то есть все, кроме Колы, который, сделав свое дело, неспешно вернулся домой.

Он достиг своего поместья спустя какое-то время после наступления темноты, в тот самый миг, когда в большом особняке на западе была разбужена спавшая после поездки верхом леди Мод, которой сообщили, что ее муж, поехавший в Королевский лес, свалился с коня, сломал себе шею о штабель бревен и скончался. Той ночью леди Мод не сомкнула глаз.

Той теплой летней ночью в глубинах леса отдыхали еще одна мать и дитя: светлая олениха и ее детеныш успокоились после событий дня. Светлая олениха, заслышав невдалеке всадников, приняла их за охотников, но потом, поскольку больше ничего не происходило, вновь улеглась со своим отпрыском. Она жила в области леса, далеко отстоявшей от той, где шла роковая охота короля Руфуса. Поэтому невозможно было сказать, кого видела, пересекая пустошь, Адела – другую светлую олениху, или то была всего лишь игра света, или что-то иное послужило причиной ее ошибки.

Никто не мог с уверенностью судить и о том, что в действительности произошло в Королевском лесу в тот странный и колдовской день. Охотники, спутники короля, были известны всем. Сказали, что Тирелл прицелился в оленя, промахнулся и поразил короля. Никто не утверждал, что он сделал это умышленно, разве лишь очень немногие, так как не было и никакой очевидной причины для такого поступка.

Кому была выгодна его смерть? Ни брату Роберту, как выяснилось, ни семейству Клэр, насколько это было известно. Но его младший брат – лояльный, тихий Генрих – к рассвету завладел винчестерской казной, а через два дня был коронован в Лондоне. Со временем он отобрал у Роберта Нормандию – в точности так, как планировал Руфус. Но если он приложил руку к смерти Руфуса – а многие шептали, что иначе и быть не могло, – то никаких доказательств этого не сохранилось.

Нью-Форест и вправду столь ревностно хранил свою тайну, что позабылось даже место, где это произошло. Веками позже его отметили памятным камнем, причем в совершенно другой части леса.

Впрочем, был еще человек, которому эта загадка пошла на пользу. Через несколько дней после события Кола случайно встретился с Годвином Прайдом, который учтиво подошел, чтобы переговорить о личном. Похоже, заверил он удивленного охотника, что у него, говоря откровенно, есть основания считать себя имеющим право на большой загон – много больший, чем тот, что он соорудил незаконно рядом со своим скромным участком.

– Да чем же ты это докажешь? – поинтересовался Кола.

– Думаю, вы будете удовлетворены, – осторожно ответил Прайд. – А если будете удовлетворены вы, то и я буду удовлетворен.

– В смысле?

– На днях мне случилось ехать дорогой на Трухэм.

– Да ну?

– Да. Занятно, что случается увидеть порой.

– Занятно? – Теперь Кола насторожился. Чрезвычайно. – Будь добр сказать, что же ты увидел?

– Не обязан ни с кем делиться.

– Это опасно.

– Не удивлен.

– Ладно, я понятия не имею, что ты там якобы увидел. – Кола задумчиво посмотрел на него. – Да и вряд ли хочу знать.

– Нет. Сомневаюсь, что хотите.

– Болтовня может быть опасна.

– Улавливаете, что я имею в виду насчет этого загона?

– Улавливаю? Я вряд ли улавливаю лучше, чем ты, Годвин Прайд.

– Тогда все в порядке, – бодро сказал Прайд и пошел прочь.

И когда следующим летом близ фермы Прайда на краю пустоши появился отличный новый загон, занявший чуть ли не акр, с небольшим валом, рвом и оградой, то ни Кола, ни его старший сын, ни младший сын Эдгар, ни жена Эдгара Адела, получившая от Тирелла из Нормандии скромное приданое, ни кто-либо из королевских лесничих как будто ничего не заметил.

Ибо именно так устроена в Нью-Форесте жизнь.

Бьюли

1294 год

Пригнувшись, он бежал по краю поля вдоль живой изгороди. Он задыхался, лицо покраснело от бега. Он все еще слышал гневные крики, летевшие с оставшейся позади фермы.

Его заляпанная грязью ряса выдавала в нем принадлежность к монастырю, но в густой шевелюре не была выбрита тонзура. Стало быть, послушник.

Он достиг угла поля и оглянулся. Никого. Пока. Laudate Dominum! Слава Богу!

В поле было полно овец. Однако на следующем пасся бык. И ладно. Поддернув рясу, он перебросил длинные ноги через брус.

Бык находился невдалеке. Бурый косматый, он смахивал на небольшой стог сена. Красные глазки взирали на послушника из-под челки между длинными кривыми рогами. Тот чуть не поднял руку, чтобы благословить его крестным знамением, но передумал.

«Tauri Basan cingunt me… Быки Башана меня окружили»: латинская версия двадцать первого псалма. Он пел эти слова только на прошлой неделе. Добрый монах объяснил ему смысл. «Domine, ad juvandum me festina. Господи, поспеши на помощь мне».

Косясь на быка, он побежал по краю поля так быстро, как только мог.

В сознании засело лишь три вопроса. Преследуют ли его? Нападет ли бык? И что с тем человеком, которого он оставил истекать кровью на ферме, – убил ли он его?

Теплым осенним днем в аббатстве Бьюли царили мир и покой. Ферма была слишком далеко, чтобы расслышать крики. Приятную тишину лишь изредка нарушало хлопанье лебединых крыльев в серой заводи.

Надежно запершись в своей келье, аббат задумчиво смотрел на книгу, которую изучал.

В каждом аббатстве существовали свои секреты. Обычно их записывали и хранили в укромном месте, передавая от аббата к аббату – только для них. Иногда эти секреты имели историческую важность, касаясь королевского правления или даже указывая место захоронения святого. Чаще речь шла о скандалах, тайных или забытых, в которые был вовлечен монастырь. Иные в ретроспективе казались банальными; другие напоминали вопли, которые история заглушила своей удушающей рукой. И наконец, шли последние записи, касавшиеся тех, кто еще находился в монастыре, и это, по мнению предыдущего аббата, должен был знать его преемник.

Не то чтобы летопись Бьюли была длинной, ведь аббатство еще считалось пришлым в Нью-Форесте.

После убийства Руфуса в Королевском лесу было мало драм. Когда после длительного правления скончался Генрих, его дочь и племянник в течение многих лет оспаривали право на трон. Но они не воевали в Нью-Форесте. Когда на трон сел сын дочери, безжалостный Генрих Плантагенет, он поссорился со своим архиепископом Томасом Бекетом, и поговаривали, что организовал убийство архиепископа. Весь христианский мир был потрясен. Была и другая волна потрясений, когда отважный сын Генриха, Ричард Львиное Сердце, собрал своих рыцарей в Саруме, готовясь в Крестовый поход.

Но правда была в том, что жителей Нью-Фореста мало интересовали все эти великие события. Оленья охота продолжалась. Несмотря на многочисленные попытки баронов и Церкви сократить огромные территории королевских лесов, алчные Плантагенеты фактически расширили их так, что границы Нью-Фореста раздвинулись теперь даже дальше, чем было при Вильгельме Завоевателе, хотя лесное законодательство милостиво смягчилось. Король уже не считал Брокенхерст главным охотничьим местом, а останавливался, как правило, в королевском особняке в Линдхерсте, где был значительно расширен старый олений парк.

Впрочем, одно государственное событие привлекло внимание местных. Когда бароны вынудили плохого короля Иоанна, брата Ричарда Львиное Сердце, даровать унизительную Magna Carta, эту Великую хартию английских вольностей, она положила пределы его притеснениям в Нью-Форесте. А через два года суть изложили даже яснее в Лесной хартии. Это не было и делом местного значения, поскольку к тому времени в королевский лес превратилась едва ли не третья часть Англии.

А потом появилось Бьюли.

Если короля Иоанна называли плохим, то не только за то, что он проиграл все свои войны и перессорился с баронами. Хуже того – он оскорбил папу римского и подвел Англию под папский интердикт. Церковные службы прекратились на годы. Неудивительно, что священники и монахи его ненавидели и последние записали всю эту историю. Однако король Иоанн совершил в своей жизни лишь одно доброе дело: основал Бьюли.

Это явилось его единственным сооружением религиозного назначения. Почему он так поступил? Хороший поступок плохого человека? В монашеских хрониках такие сложности обычно не одобрялись. Ты либо хорош, либо плох. По общему согласию, он был обязан сделать это, чтобы искупить кое-какие особенно ужасные деяния. По одной легенде, он даже приказал затоптать каких-то монахов конями и в дальнейшем мучился ночными кошмарами.

Какой бы ни была причина, в 1204 году король Иоанн основал Бьюли – аббатство ордена цистерцианцев, или белых монахов, как их называли, одарив сперва богатым поместьем в Оксфордшире, а после – огромным участком земли в восточной части Нью-Фореста, который случайно включил в себя то самое место, где веком раньше был убит его прапрадядя Вильгельм Руфус. Через девяносто лет после основания аббатство удостоилось новых благ от набожного сына Иоанна Генриха III. Нынешний король, могущественный Эдуард I, тоже к нему благоволил. Благодаря всем этим щедротам аббатство не просто разбогатело: небольшие группы все увеличившейся общины монахов даже покинули его, чтобы основать небольшие монастыри в других местах; одно такое, Ньюнхем, даже находилось в добрых семидесяти милях от Бьюли, на юго-западном побережье в Девоне. Аббатство было и благословенно, и процветало.

Аббат вздохнул, закрыл книгу и отнес ее в большой прочный ларец, который старательно запер.

Он совершил ошибку. Суждение покойного аббата, которое он так глупо проигнорировал, было верным. Натура человека прояснилась: он был порочен и, возможно, опасен.

– Так почему я утвердил его? – пробормотал он.

Ради некоего искупления? Может быть. Он сказал себе, что человек должен получить шанс, что он заслужил это место, что именно его, аббата, задача – с молитвой и Божьей милостью, разумеется, – сделать так, чтобы из этого вышел толк. А как насчет его преступления? Об этом было сказано в книге. Это случилось давно. Бог милостив.

Аббат глянул в распахнутое окно. День был погожий. Затем его взгляд упал на две фигуры, неспешно расхаживавшие и о чем-то беседующие. От этой картины аббат расслабился.

Брат Адам. Совсем другая личность. Один из лучших. Аббат улыбнулся. Настало время покинуть келью. Он отпер дверь.

Брат Адам находился в приподнятом настроении. Как иногда бывало с ним на прогулке, он вынул из-под власяницы висевший на шее деревянный крестик и теперь задумчиво вертел его в руках. Этот крестик дала ему мать, когда он вступил в орден. Она сказала, что получила его от человека, который побывал в Святой земле. Крест был вырезан из ливанского кедра. Адама радовало, что полуденное солнце ласково греет его голый череп. Адам облысел и поседел к тридцати годам. Но это его не старило. Сейчас, в тридцать пять, тонкие правильные черты придавали ему вид едва ли не рассудительного юноши, в то время как под монашеским одеянием угадывалась физическая мощь крепкого, мускулистого тела.

Он также тихо радовался нынешнему делу, которое, пока они ходили между овощными грядками, заключалось в том, чтобы добрейшим образом вложить толику весьма необходимого здравого смысла в голову новообращенного, почтительно шагавшего рядом.

К брату Адаму часто обращались за советом, так как он был не только умен и спокоен, но и всегда доступен. Он никогда не советовал, если его не просили – он был слишком прозорлив для этого, – но часто замечали, что, какой бы ни была проблема, после недолгого разговора с братом Адамом озабоченный собеседник почти всегда начинал смеяться и уходил с улыбкой.

– Неужели ты никогда не осуждаешь людей? – спросил однажды аббат.

– О нет, – подмигнув, ответил Адам. – Для этого существуют аббаты.

Однако нынешний разговор был не вполне приятным. Да и не должен был быть таковым. Брат Адам уже вел его раньше. Он называл это своим катехизисом «Правда о монахах».

– Зачем, – спросил он у новиция, – люди приходят жить в монастырь?

– Чтобы служить Богу, брат Адам.

– Но почему в монастыре?

– Чтобы бежать от грешного мира.

– А-а, вот оно как. – Брат Адам окинул взором территорию аббатства. – Безопасная гавань. Вроде Эдемского сада?

В каком-то смысле так и было. Монахи выбрали восхитительное место.

Параллельно большому рукаву пролива Солент, находившегося к востоку от Нью-Фореста, бежала речушка, образовывавшая собственный рукав длиной мили в три. У его истоков, где король Иоанн поставил скромный охотничий домик, монахи соорудили свою огромную, обнесенную стеной обитель по образу и подобию отчего дома ордена в Бургундии. Над всем этим господствовала церковь – большое строение в раннем готическом стиле с низкой квадратной башней над центральным средокрестием. Простое, но красивое здание было выстроено из камня. В Нью-Форесте камня не было; часть его доставили через пролив Солент с острова Уайт, часть, как и для лондонского Тауэра, – из Нормандии; колонны же были сделаны из того же темного пурбекского мрамора с южного побережья, что использовался для огромного нового собора в Саруме. Монахи особенно гордились полом, выложенным декоративной плиткой, которую они прилежно изготовили сами. К церкви примыкала крытая аркада; на ее южной стороне находились разнообразные помещения для монахов, а вдоль всей западной тянулся громадный, похожий на амбар domus conversorum – дом, где ели и спали послушники.

Внутри стен обители располагались также дом аббата и многочисленные мастерские; там была пара рыбных прудов и у ворот – сторожка, где кормили бедных. Приступили к строительству и внутренней сторожки – более величественной.

За пределами монастыря на небольшой речке стояла маленькая мельница. Над мельничным лотком – большой пруд, окруженный серебристым тростником. За всем этим дальше, на западной стороне, поля образовывали невысокий холм, с которого открывался великолепный вид; на севере преобладали вереск и лес, а на юге – плодородная болотистая земля, которую монахи уже частично осушили под несколько отличных ферм и которая простиралась вниз до Солента с продолговатым горбом острова Уайт непосредственно сзади, подобного дружелюбному стражу. Все угодья, лес, открытая пустошь и сельскохозяйственные земли раскинулись примерно на восемь тысяч акров, а поскольку граница была обозначена рукотворным рвом и изгородью, монахи именовали Большой монастырской территорией не обнесенное стенами аббатство, а все имение, занимавшее восемь тысяч акров.

По-латыни аббатство называлось Bellus Locus – «красивое место»; на нормандском французском – Beau Lieu – Болье. Но лесные жители не знали французского, а потому произносили название как «Були» или «Бьюли». И вскоре так же начали называть свое аббатство сами монахи. Большая территория Бьюли, будучи богатой и безмятежной гаванью, вполне могла быть ошибочно принята за Эдемский сад.

– Здесь, разумеется, безопасно, – любезно заметил брат Адам. – Мы одеты и сыты. У нас мало забот. Так скажи мне, – вдруг развернулся он к новицию, – теперь, когда ты имел возможность наблюдать за нами несколько месяцев, какое качество ты считаешь для монаха важнейшим?

– Думаю, желание служить Богу, – ответил юноша. – Великую религиозную страсть.

– В самом деле? О дорогой мой, я с этим не согласен.

– Не согласен? – Было видно, что мальчишка в недоумении.

– Позволь мне кое-что сказать, – бодро принялся объяснять брат Адам. – В первый день, когда ты перейдешь из послушничества в монашество, ты займешь место самого младшего среди нас – за тем монахом, который прибыл непосредственно перед тобой. Со временем появится еще один новый монах, который займет положение ниже тебя. За каждой трапезой и на каждой службе ты будешь всегда сидеть между этими двумя монахами – каждый день, каждую ночь, из года в год, и, если кто-нибудь из вас не уйдет в другой монастырь или не станет аббатом или приором, вы будете вместе всю оставшуюся жизнь. Подумай об этом. У одного твоего товарища есть неприятная привычка чесаться, или он фальшивит, когда поет; у второго все валится изо рта, когда он ест, вдобавок у него зловонное дыхание. И вот они рядом, по бокам от тебя. Навсегда. – Он сделал паузу и одарил новообращенного сияющей улыбкой. – Такова монастырская жизнь, – заметил он дружески.

– Но монахи живут ради Бога, – воспротивился новиций.

– И также являются обычными людьми – не больше и не меньше, – мягко добавил брат Адам. – Именно поэтому мы нуждаемся в Божьей благодати.

– Я думал, – честно признался новиций, – что ты собираешься обнадежить меня побольше.

– Знаю. – (Юноша молчал; ему было всего двадцать.) – Важнейшие качества для монаха, – продолжил брат Адам, – это терпимость и чувство юмора. – Он внимательно посмотрел на парня. – Но то и другое – Божий дар, – добавил он в утешение.

За последним этапом этой беседы молча наблюдал аббат. Вообще говоря, аббат намеревался присоединиться к ним, поскольку ему всегда нравилось общество брата Адама, и был втайне раздосадован, так как, едва он вышел, к нему подошел приор. Впрочем, любезности должны быть соблюдены. Пока приор что-то бубнил, аббат время от времени награждал его унылым взглядом.

Джон Гроклтонский был приором уже год. Как большинство людей его типа, он направлялся в никуда.

Должность приора в монастыре не лишена почета. В конце концов, это монах, которого аббат избрал своим заместителем. Но это все. Если аббат в отлучке, приор принимает на себя руководство, но только в делах обыденных. Все важные решения, даже распределение работ среди монахов, должны быть отложены до возвращения аббата. Приор – рабочая лошадь, аббат – вожак. Аббаты обладают харизмой, их заместители – нет. Аббаты решают проблемы, приоры докладывают о них. Приоры редко становятся аббатами.

Джон Гроклтонский. Если правильно выражаться, то он был просто брат Джон, но по какой-то причине к этому неизменно цеплялось изначальное имя Гроклтон. Да и где находился этот Гроклтон, дьявол его побери?! Аббат не мог вспомнить. Наверное, на севере. На самом деле аббату было все равно. Приор Джон Гроклтонский был личностью не особо приятной. Должно быть, некогда он был высоким, пока искривление хребта не вынудило его сгорбиться. Его редкие темные волосы когда-то были густы. Но несмотря на это, в приоре еще оставался изрядный запас жизненных сил. «Меня уж точно переживет», – подумал аббат.

Все бы ничего, но вот руки приора… Аббату они всегда представлялись клешнями. Это просто руки, поправил он себя. Возможно, чересчур костлявые, чересчур скрюченные. Но не хуже любой другой пары рук, принадлежащих Божьей твари. С той оговоркой, что и впрямь смахивали на клешни.

– Мне отрадно видеть, что наш юный новиций ищет наставления у брата Адама, – заметил аббат приору. – Beatus vir, qui non sequitur…

Псалом первый: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…» Стих первый.

– Sed in lege Domine… – пробормотал приор.

«Но в законе Господа воля Его». Стих второй.

Эти отсылки к псалмам в обычной беседе были совершенно естественными. Так делали даже послушники, реже бывавшие на службах, поскольку распорядок дня всех монахов определялся постоянными монастырскими службами в церкви от заутрень до вечерен и повечерий и даже ночными службами, на которые будили далеко за полночь, и пели братья именно псалмы – разумеется, по-латыни. За неделю они могли одолеть все сто пятьдесят.

И в псалмах заключалась вся человеческая жизнь. Там содержались фразы на каждый случай. Как простой сельский люд зачастую изъяснялся местными выражениями и поговорками, так и монахам было естественно говорить цитатами из псалмов. Эти слова они слышали постоянно.

– Да. Закон Божий, – кивнул аббат. – Конечно же, он его изучил. В Оксфорде.

Их орден не относился к интеллектуальным, но лет десять назад возник порыв отправить в Оксфорд нескольких самых смышленых монахов. Брат Адам покинул Бьюли.

– Оксфорд… – Джон Гроклтонский повторил это слово с отвращением.

Аббат мог одобрять Оксфорд, но он – нет. Он назубок знал псалмы, этого было достаточно. Люди, подобные брату Адаму, могли считать себя выше других. И хотя в Оксфорде монахов поселили весьма далеко от самого университетского городка, они все равно пропитались мирской порчей этого места. Они были не лучше его, они были хуже.

– Когда пробьет мой последний час, не считаешь ли ты, что брат Адам станет хорошим аббатом? – заметил аббат и посмотрел на приора так, словно рассчитывал на его согласие.

– Это случится уже после меня, – мрачно ответил Гроклтон.

– Вздор, дорогой мой брат Джон! – радостно возразил аббат. – Ты всех нас переживешь.

Зачем он так поддел приора? Мысленно вздохнув, аббат наложил на себя епитимью. «Именно упрямое людское нежелание признать свои недостатки вытягивает худшее из меня, – подумал он, – и вот сейчас сделало повинным в жестокости».

Однако эти размышления резко прервались воплями, донесшимися от наружных ворот. Через мгновение появилась фигура, которая помчалась к ним, сопровождаемая несколькими встревоженными монахами.

– Отец аббат! Идите скорее! – выкрикнул человек, задыхаясь.

– Куда, сын мой?

– На ферму Соли. Там произошло убийство!

Никто не гнался за ним. Люк отдыхал в зарослях утесника, прикидывая, что делать дальше. В миле от него пастух из аббатства гнал на пустошь отару овец, но его не заметил.

Почему он это сделал? Бог свидетель, он не собирался. Этого никогда не случилось бы, не появись брат Мэтью. Но это не оправдание. Особенно притом что именно брат Мэтью – он скривился при мысли о несчастном брате Мэтью, лежащем в луже крови, – оставил его, простого послушника, присматривать за фермой в свое отсутствие.

Цистерцианцы отличались от других монахов. Почти все монашеские ордены опирались на древний Устав святого Бенедикта, а закон святого Бенедикта был ясен: монахи обязаны жить общиной в постоянной молитве, уравновешенной физическим трудом, и должны принять обеты бедности, целомудрия и послушания. Послушание и даже целомудрие обычно более или менее соблюдались. Но бедность всегда становилась проблемой. Не важно, в какой простоте зарождались монастыри, но в итоге они обязательно богатели. Их церкви приобретали величие, а жизнь монахов облегчалась. Реформаторы появлялись снова и снова. Самым примечательным был французский орден в Клюни, но даже клюнийские монахи в конечном счете пошли тем же путем, и их место занял новый орден, вышедший из монастыря в Сито в Бургундии: цистерцианцы.

Их было ни с кем не спутать. Известные как белые монахи, поскольку носили одеяния из простой некрашеной шерсти, цистерцианцы избегали грешного мира, выбирая для своих монастырей места дикие и пустынные. Их фермерские усадьбы, которые часто находились за несколько миль от монастырей, особенно славились овцеводством. У монахов Бьюли насчитывалось несколько тысяч овец, и пасли их не только на Большой территории, но и на редколесье Нью-Фореста, где им предоставили права на выпас. А для гарантии того, что бóльшую часть времени монахи будут отдавать молитве, имелись младшие монахи-послушники, которые принимали монастырские обеты и посещали отдельные службы, но их главным занятием был выпас овец и работа в полях. Обычно это бывали совершенно неотесанные местные парни, которых по той или иной причине притягивала либо религиозная атмосфера монастырей, либо их надежность и безопасность. Такие, как Люк.

Они пришли накануне ночью. Восемь человек. С луками и псами. Роджер Мартелл, молодой аристократ-сумасброд, и четверо его друзей, но трое остальных были местными – простыми ребятами вроде него самого. Один был его родственником – Уилл атте Вуд. Люк вздохнул. Беда была в том, что в Нью-Форесте все оказывались родней.

Хоть бы его не ставили на хозяйство! Брат Мэтью, разумеется, оказал ему услугу. Ферма Соли была важным местом. Монахи занимались не только скотоводством и земледелием, но и разведением рыбы. В соседнем Трухэме имелся и олений парк, тоже принадлежавший аббатству.

Брат Мэтью знал, что приор не жалует Люка. Поручая его заботам ферму, он давал Люку возможность доказать приору свою надежность. Но когда прибыл молодой Мартелл с друзьями и потребовал предоставить на ночь кров, такому простолюдину, как Люк, было нелегко им отказать.

Он понимал, что они, разумеется, браконьерствовали. У них даже был убитый олень. Это считалось серьезным преступлением. Король больше не требовал лишать жизни или конечности за убийство своего драгоценного оленя, но штрафы бывали солидные. Предоставляя им кров, он тоже станет преступником. Так почему же он предоставил? Разве ему угрожали? Мартелл, конечно, обругал его и наградил взглядом, от которого Люк пришел в ужас. Но в сердце он знал истинную причину, ибо Уилл пихнул его и прошептал:

– Ну же, Люк! Я сказал им, что ты мой родственник. Хочешь меня опозорить?

Они съели весь хлеб и весь сыр. Пивом остались недовольны. Но все лучшее пиво и вино для гостей находились в аббатстве, а не на жалкой ферме. Утром они ушли.

Помимо Люка, на ферме было всего человек шесть послушников и столько же наемных работников. Но говорить о чем-либо не имело смысла. Все всё поняли. О незаконном визите не будет сказано ни слова.

– Как быть с сыром и пивом? – отважился спросить один послушник.

– Подвыдернем затычку, прольем немного пива на пол и ничего не скажем. Если кто-нибудь заметит, то решит, что оно вытекло само. А что до сыра, то я скажу, что его украли.

Наверное, это бы сработало, не будь брат Мэтью таким зорким и не реши он заглянуть на ферму всего через два дня после посещения ее Мартеллом. Ворвавшись вскоре после полудня, он быстро оценил обстановку, моментально заметил сочащееся из бочонка пиво и призвал Люка.

– Видать, со вчерашнего дня течет… – начал Люк, но дальше не продвинулся.

– Чепуха! Бочонок был полон. Течет по капле. Во всяком случае, когда я уходил, затычка сидела плотно. Тут кто-то пил. – Он огляделся. – И весь сыр пропал.

– Его, должно быть, украли.

Вышло нехорошо. Люку было нужно подготовиться, чтобы гладко соврать, а брат Мэтью лишил его душевного равновесия. И неизвестно, какую глупую байку он затянул бы следующей, если бы в этот момент не раздался яростный стук в дверь.

Это был Мартелл. Он кивнул послушнику:

– Мы вернулись, Люк. Нам снова нужна твоя помощь. – Затем, глянув на брата Мэтью, которого наконец соблаговолил заметить, небрежно осведомился: – А ты кто такой, черт тебя побери?!

Люк спрятал лицо в ладонях, припомнив дальнейшее: ярость брата Мэтью, собственное унижение, лаконичный приказ браконьерам убираться прочь и их надменный отказ. А потом…

Если бы только брат Мэтью не сорвался! Сперва он выбранил его за сговор с преступниками. Бог свидетель, ему было вполне естественно так думать. Он пригрозил доложить о случившемся приору и вышвырнуть Люка из монастыря. Перед другими послушниками. Свидетелями. Еще двое находились снаружи, борясь с браконьерами. Тогда брат Мэтью велел остальным запереть дверь на брус. Мартелл нагло сунул ногу в проем, и монах потерял самообладание. Увидев прислоненную к стене палку, он метнулся к ней, схватил и повернулся.

Люк не собирался причинять вред брату Мэтью. Совсем наоборот. В голове осталась лишь одна мысль. Если монах ударит Мартелла, то молодой щеголь его убьет. Времени на раздумья не было. Рядом с палкой стояла лопата – увесистый деревянный инструмент с металлическим штыком. Схватив лопату, он размахнулся ею, чтобы пресечь удар в тот самый миг, когда опустится палка брата Мэтью.

Люк переусердствовал. Палка с треском отскочила, штык лопаты прошел насквозь и с отвратительным чавканьем вонзился в череп монаха. Тогда на волю вырвались, как показалось Люку, все силы ада. Послушники бросились, чтобы схватить его, Мартелл и Уилл накинулись на послушников, и в этой суматохе он отшвырнул лопату и пустился в бега, желая спасти свою жизнь.

Ясно было одно: его обвинят, как бы ни объяснили случившееся. Он впустил браконьеров, он ударил брата Мэтью, его ненавидел приор. Если он хочет остаться в живых, то должен бежать или, по крайней мере, спрятаться. За ним придут быстро.

Он гадал, куда же податься.

Мэри отвлеклась от чистки кастрюли достаточно надолго, чтобы покачать головой.

Проблема, в сущности, была довольно проста. Или так она себе говорила. Проблема заключалась в пони.

Джон Прайд считал его своим. А Том Фурзи заявил, что ничего подобного. Вот и вся история. Можно было говорить на сей счет и другое. Через неделю много людей наговорили много слов. Но это не повлияло на факт: Прайд мнил пони своим, а Фурзи твердил, что это не так.

Непредвзятый наблюдатель имел пространство для честных сомнений. Жеребенок родился в Нью-Форесте. Покуда жеребенок находился при матери, вопросов не возникало, но если кобыла околела или жеребенок отбился, а такие вещи случались, то можно было наткнуться на детеныша, бродящего в одиночку, и не знать, кто его владелец. Именно это и произошло в данном случае. Нашел жеребенка Прайд. По крайней мере, так он сказал. В этом можно было и усомниться.

Жеребенок вдобавок был милым. Это лишь половина проблемы. Хотя он являлся типичным нью-форестским пони – приземистым и крепким, с толстой шеей, – в его морде присутствовало нечто изящное, почти изысканное, и двигался он чрезвычайно элегантно. Масти он был сугубо гнедой, с более темными гривой и хвостом.

– Прелестнейший пони из всех, что я видел, – сказал ее брат, и у нее не нашлось возражений.

Разница в возрасте у Мэри и Джона Прайд была всего в год. Все детство они играли вместе. Темноволосые, хорошо сложенные, стройные, свободные и независимые духом – никто не мог за ними угнаться, когда они ехали через Королевский лес. Они притормаживали лишь ради их младшего братишки, витавшего в облаках. Джон отнесся к ее браку с Томом Фурзи с легким презрением. Круглолицый Том с кудрявыми каштановыми волосами всегда казался несколько туповатым. Но они знали его всю жизнь, все жили в Оукли. Они не имели ничего против него. Ее брак был всего-навсего расширением семьи.

И она была вполне счастлива. После пяти беременностей, с тремя выжившими и здоровыми малыми детьми, сама она располнела, но темно-синие глаза, как и прежде, поражали воображение. Если ее толстяк-муж бывал порой груб и всегда неинтересен, то важно ли это, когда живешь со всей своей семьей в Нью-Форесте?

Так было до пони. Джон Прайд и Том Фурзи не разговаривали уже три недели. И дело касалось не только их. Такая история никак не могла остаться без внимания. Произносилось и повторялось разное. Никто из Прайдов, а их было много, больше не общался с Фурзи, а тех было не меньше. Бог знает, как долго это могло продолжаться. Пони держали в коровнике Джона Прайда, так как его, конечно, нельзя было выпустить в лес, потому что там пони захватил бы кто-нибудь из Фурзи. Поэтому маленькое создание томилось взаперти, как рыцарь в ожидании выкупа, и весь Нью-Форест ждал, что будет дальше.

Но для Мэри истинная проблема возникла дома.

Ей не разрешали встречаться с братом. Джон жил всего в четверти мили, в том же поселении, но эта территория стала запретной. Через несколько дней после начала раздора она сбежала, едва задумавшись о своих действиях. Когда угрюмый муж вернулся домой, ему уже доложили. И Тому это не понравилось. Он вполне ясно дал это понять. С того дня ей было запрещено разговаривать с Джоном, пока он держит у себя этого пони.

И что ей делать? Том Фурзи был ее мужем. Даже если бы она пренебрегла его желаниями и ускользнула повидаться с Джоном, сестра Тома, жившая между ними, непременно заметила бы ее и сообщила брату. Случился бы очередной бурный скандал при детях. Овчинка не стоила выделки. Мэри оставалась дома, а Джон, естественно, не мог прийти к ним.

Осенний день был все еще теплым. Мэри вышла и уныло взглянула на небо. Оно казалось свинцовым, грозным.

Она все еще созерцала близлежащий лес, когда из-за деревьев донесся свист. Она нахмурилась. Свист повторился. Мэри пошла на звук и крайне удивилась, когда через несколько секунд из-за дерева выступила знакомая фигура.

Ее братишка Люк из аббатства Бьюли. И он выглядел перепуганным.

В тумане раннего утра брат Адам не сразу заметил женщину. К тому же мыслями он был далеко.

События предыдущего дня потрясли всю общину. К вечерней службе о случившемся знали все. Монахам редко хотелось пускаться в разговоры. Цистерцианцы, хотя и не являются орденом молчальников, ограничивают часы, когда дозволены беседы, но монастырское время растягивается в долгие периоды безмолвия, и неотложная потребность поговорить возникает редко: один день ничем не хуже другого, чтобы обменяться новостями. Однако к вечеру все буквально изнемогали от желания высказаться.

Брат Адам знал, что этому надо положить конец. Такое возбуждение не просто отвлекало: оно было подобно ширме между человеком и Богом, не пропускающей Святого Духа. Бог лучше слышен в тишине, виден – во тьме. Поэтому он порадовался, когда после вечернего богослужения до завтрака установилось правило полного безмолвия, summum silencium.

Ночь была особенным временем для брата Адама. Она всегда приносила ему утешение. Порой он сожалел о том, чего лишился ради духовной жизни, или тосковал по более крепким умам, с которыми познакомился в Оксфорде. И разумеется, бывали случаи, когда он проклинал колокол, гудевший посреди ночи, а все надевали войлочные шлепанцы и спускались по холодным каменным ступеням в полутемную церковь. Но даже тогда, распевая при свете свечей псалмы и зная, что огромная звездная вселенная бдительно нависла над монастырем, Адам, казалось, осязаемо чувствовал присутствие Бога. И жизнь в непрерывной молитве, рассуждал он, возводит защитную стену, столь же прочную, как и монастырская, создавая в человеке тихое пространство, где можно различить беззвучный голос вселенной. Поэтому брат Адам много лет прожил за своими молитвенными стенами и ночью ощущал присутствие Бога.

В последнее время утренние часы доставляли ему особое удовольствие. Несколько месяцев назад, испытав потребность в созерцательных размышлениях, он попросил аббата временно облегчить его обязанности, и просьба была удовлетворена. После заутрени и завтрака, который монахи вкушали в своей трапезной – frater, а послушники – в отдельном domus, он, обычно в одиночестве, отправлялся на прогулку.

Нынешнее утро было восхитительным. Осенний туман накрыл реку. На другом берегу золотилась дубовая листва. Лебеди выплывали из тумана, словно чудесным образом рожденные водной гладью. И брат Адам, возвращаясь, был все еще столь околдован этой картиной Божественного творения, что не заметил женщину, пока не подошел к толпе бедняков, ожидавших у ворот аббатства ежедневной милостыни.

Женщина была довольно мила на вид: широколицая, синеглазая, кельтских кровей и умная, как он предположил. Очевидно, из лесных жителей. Видел ли он ее раньше? Она, похоже, надеялась с кем-нибудь поговорить, хотя глаза ее следили за ним настороженно. Красивые глаза.

– Да, дитя мое?

– О брат, говорят, что убили брата Мэтью. Мой муж работает на аббатство во время жатвы. Брат Мэтью всегда был так добр. Мы хотим знать… – Она умолкла, но вид у нее был встревоженный.

Брат Адам нахмурился. Наверное, весь Нью-Форест уже что-то прознал о вчерашнем событии. Аббатство время от времени предоставляло работу не только послушникам, но и многим жителям Королевского леса. Не приходилось сомневаться, что доброго брата Мэтью очень любили. Хмурая гримаса была вызвана лишь тем, что воспоминание о происшествии покусилось на душевный мир монаха. До чего же эгоистично с его стороны! Тогда он улыбнулся:

– Брат Мэтью жив, дитя.

Первые сообщения о случившемся были, как водится, искажены. Брат Мэтью получил весьма сильный удар и потерял много крови, но был, слава Богу, жив, лежал в аббатском лазарете и уже съел немного похлебки.

Ее облегчение было столь очевидным, что брат Адам растрогался. Какая благость в том, что эта крестьянка так печется о монахе!

– А что с теми, кто это сделал?

А! Он понял. Религиозные общины были известны тем, что защищали своих от правосудия, и это вызывало негодование. Что же, на этот счет он ее утешит.

Аббат пребывал в бешенстве. Похожий инцидент имел место лет пятнадцать тому назад: огромный отряд браконьеров и сильное подозрение, что в их деле участвовал послушник с одной из ферм. В сочетании со скверным отчетом приора о Люке это решило дело.

– Ударивший его послушник не получит от аббатства защиты, – заверил женщину брат Адам. – С ним разберутся суды Нью-Фореста.

Она молча кивнула, затем задумчиво посмотрела.

– И все-таки мог ли это быть несчастный случай? – спросила она. – Если послушник покается, будет ли проявлено милосердие?

– Ты права, что осторожна в суждениях, – ответил он. – А милосердие есть Божья благодать.

Какая славная женщина! Боялась за монаха, но сострадала напавшему.

– Но все мы должны принимать подобающее наказание за наши грехи. – Он посмотрел сурово. – Известно ли тебе, что этот малый бежал? – (Она вроде бы покачала головой.) – Его поймают. – Сегодня же утром аббат уведомил о случившемся хранителя Королевского леса. – Полагаю, будут искать с собаками.

Любезно кивнув, брат Адам покинул ее. И несчастная Мэри с колотящимся сердцем пробежала весь путь через пустошь до места, где прошлой ночью спрятала своего брата Люка.

Том Фурзи сжал кулаки. Сейчас они получат, что им причитается. Он уже слышал далекий лай собак. Том был неплохим человеком, но в последнее время с ним происходили нехорошие вещи. Иногда он не знал, что и думать.

Прайды всегда считали его туповатым, он это знал, но раньше между ними царили дружба и непринужденные отношения. Все они были частью Фореста: одной, так сказать, семьей. Но этот пони стал потрясением. Если Джон Прайд смог запросто, без особого спроса и извинений, забрать жеребенка, рожденного его, Тома Фурзи, кобылой, то что это за шурин? «Он презирает меня, – подумал Том, – и мне теперь это ясно».

В первый день он не мог до конца поверить в случившееся даже при виде жеребенка в загоне Прайда. Затем, когда он достаточно жестко спросил Прайда, тот просто высмеял его.

И тогда Том назвал его вором. Перед людьми. Что, разве не так? А после события покатились, как снежный ком.

Но Мэри – совсем другое дело. В первый же день после того, как узнала о случившемся между ним и ее братом, она как ни в чем не бывало отправилась к Прайдам. «Ты потребовала, чтобы он вернул пони?» – разбушевался муж. Но она лишь с недоумением посмотрела. Даже не думала об этом. «Тогда на чьей же ты стороне?» – взревел он. Факт заключался в том, что после многих лет брака Мэри не принимала его в расчет. Такова была мучительная правда. «Бедный старина Том, полезный муж для Мэри – вот все, чем я являюсь для Прайдов», – рассудил он.

Но что бы Мэри о нем ни думала, ей полагалось уважать его как главу семейства. Какой пример будет детям, если она покажет всему Нью-Форесту, как мало он для нее значит? Том не собирался выставлять себя дураком. Он твердо настоял на своем, запретив ей навещать Джона Прайда. Разве не справедливо? Его сестра сказала, что вполне. Так же сочли и многие другие. Не все лесные жители так уж любили Прайдов с их заносчивыми манерами.

Хотя было тяжко изо дня в день отмечать охлаждение к нему жены.

Что ж, нынче Прайдов поставят на место. А после этого… Он точно не знал, что будет дальше. Но так или иначе, что-нибудь будет.

Его разум переполняли эти мысли, когда он заметил почти в миле от места, где находился, Пакла, который ехал на нью-форестском пони. Похоже, он что-то волочил за собой.

Всадников было десять. Собаки захлебывались лаем. Приор дал им понюхать постельное белье Люка, и они шли по запаху от самой фермы. Вел их лично хранитель Королевского леса. Двое других были лесничими-джентльменами, еще двое – помощниками лесничего, остальные – слугами.

Нью-Форест с самого начала неизменно делился на административные зоны, известные как бейливики, и каждой управлял лесничий, обычно происходивший из джентри. На западной стороне находились бейливики Годсхилл, Линвуд и Берли. Большой участок, расположенный сразу к западу от центра, знали как бейливик Батрамсли. Однако недавно самый крупный из всех, центральный королевский бейливик Линдхерст, достигавший прямо через пустошь аббатства Бьюли, был разделен, и деревня Оукли, где жили Прайды и Фурзи, оказалась в южном секторе. Всем этим правил хранитель леса, друг короля, чей управляющий ежедневно надзирал за Нью-Форестом.

Прибыв в селение, они с удивлением увидели перед собой Тома, который махал руками и выкрикивал:

– Я знаю, где он!

Отряд остановился. Управляющий строго взглянул на Тома:

– Ты видел его?

– Это незачем. Знаю, и все.

Управляющий нахмурился, затем посмотрел на белокурого красивого юношу, ехавшего рядом:

– Альбан?

Филип ле Альбан был удачливым юным джентльменом. Два века тому назад его предку Альбану, сыну нормандки Аделы и сакса Эдгара, не удалось сохранить свое положение в Англии Плантагенетов, которая становилась все более французской, однако потомки, перенявшие его имя на несколько поколений, служили помощниками лесничих в разных бейливиках, после чего в награду за эту долгую службу и удачный брак молодого Филипа ле Альбана повысили до лесничего нового Южного бейливика. Никто не знал лучше ни Королевский лес, ни его обитателей.

– Тогда где же он, Том? – вполне любезно спросил Альбан.

– У Джона Прайда, конечно! – выкрикнул Том и, ни слова больше не говоря, развернулся и повел их в нужном направлении.

– Беглец и Джон Прайд – братья, – пояснил Альбан.

А поскольку собаки – это было так – стремились в общем и целом туда же, управляющий отрывисто кивнул, когда они последовали за Томом.

Прайда не было, но его семья оказалась на месте. Они молча стояли, пока двое мужчин безуспешно обыскивали хижину. На оставшейся части маленькой фермы тоже никого не нашли.

Но Фурзи, дико жестикулируя, указал на коровник.

– Там! – крикнул он. – Загляните туда!

Он был так возбужден, что на сей раз весь отряд, даже управляющий, толпой ввалился в хлев. Но нескольких мгновений хватило, чтобы понять: там никто не прячется.

Том упал духом, но еще не был готов сдаться.

– Он был здесь, – настаивал он, но при виде недоверия на их лицах взорвался: – Где, по-вашему, сейчас Джон Прайд? Водит вас за нос! Прячет где-то своего братца!

Все потянулись на выход. Так дело не пойдет.

– И посмотрите на этого пони! – закричал Том. – Как вы решите быть с ним? – (Жеребенок был привязан в углу и, глядя на него, испуганно моргал.) – Этот пони украден! У меня!

Но все уже вышли. План Тома шел прахом. Он вполне убедил себя в том, что они найдут Люка, уведут Джона Прайда в цепях, а пони вернут ему. Том бросился за ними.

– Вы не понимаете! – заорал он. – Они все одинаковы, эти Прайды! Они все преступники!

Двое начали посмеиваться.

– Значит, и жена твоя, Том? – поинтересовался один.

Даже Альбану пришлось подавить улыбку. Управляющему, который пронзил его взглядом, он объяснил, что жена Тома тоже сбежала ради брата.

– Боже, спаси нас! – раздраженно воскликнул управляющий. – Ведь это Форест как он есть! – Повернувшись к Тому, он выпалил: – Откуда мне, черт возьми, знать, что ты его сам не прячешь?! Ты, может быть, величайший преступник из множества. Где живет этот человек? – (Ему сказали.) – Немедленно обыщите его дом.

– Но… – Том едва мог поверить в такой поворот событий. – Как насчет моего пони? – завопил он.

– Да будь он проклят, твой пони! – выругался управляющий, направляя коня к хижине Тома.

Но и там никого не нашли. Мэри об этом позаботилась. Однако вскоре собаки учуяли запах Люка среди ближайших деревьев и следовали по нему много миль.

Время шло, и маршрут, которым они следовали, стал поистине причудливым: он извивался, пока наконец не был описан огромный круг вокруг Линдхерста. Так можно было продолжать до бесконечности.

Никто не видел за пару часов до этого одинокую фигуру Пакла верхом на пони, тащившего за собой сверток с одеждой Люка, которую выдала Мэри.

– Пустая трата времени, проклятье! – заметил Альбану управляющий. – Думаю, нынче утром этот болван был прав. Его прячут Прайды.

– Возможно, – улыбнулся Альбан. – Но в Нью-Форесте никому не скрыться надолго.

В ноябрьское утро, когда аббата вызвали в суд, брат Адам был хорошо подготовлен. Он уже месяц как выполнил поручение аббата и сделал свои выводы. С учетом мирского и политического характера дела было довольно странно, что продолжавшийся период медитации и уединенной учебы придал ему сил и уверенности. Он чувствовал себя умиротворенным.

То же самое он был рад сказать и об аббатстве. Октябрь прошел спокойно. Перелетные птицы кружили и устремлялись за море на юг. Затем на восток через море потянулись серые ноябрьские облака, похожие на паруса дряхлеющего корабля; пожелтевшие дубовые листья усеяли берег реки, и ничто не нарушало царившей в аббатстве тишины. В день святого Мартина, в ноябре, в форестском суде низшей инстанции – Суде ареста – смотрители Королевского леса направили дело об инциденте на ферме в суд высший, которому надлежало собраться по благоволению королевских судей предстоящей весной, когда они посетят Нью-Форест. Молодой Мартелл и его дружки разумно сдались шерифам своих графств, которые препроводят их на весенний суд. Послушника Люка так и не нашли. Добрый брат Мэтью хотел простить его, но аббат был тверд:

– Ради нашего доброго имени должно быть явлено правосудие.

Направляясь к жилищу аббата, брат Адам с радостью наблюдал за оживленной деятельностью монахов. Монастырь напоминал улей, где обитатели спокойно занимались делами, прерываемыми каждые три часа колоколом, который созывал монахов на молитву. Здесь были ткацкие и пошивочные мастерские, а у реки – сукновальня, где очищали кипы шерсти. Под овечьи шкуры и скот выделялось множество служб и цехов: сыромятня – смрадная, а потому за воротами; скорняжная мастерская для пошива капюшонов и кожаных одеял; обувная мастерская – чрезвычайно загруженная работой, так как каждый монах и послушник ежегодно нуждались в двух парах башмаков или туфель. При монастырях имелись пергаментные и переплетные мастерские. Еще были мельница, пекарня, пивоварня, два ряда конюшен, свинарник и скотобойня. Располагая кузницей, плотницкой и свечной мастерскими, двумя лазаретами и гостиницей для посетителей, аббатство напоминало маленький город, обнесенный стеной. Или, возможно, с его латинскими книгами и службами, а также монашеским одеянием, напоминающим римское тысячелетней давности, оно больше походило на огромную римскую виллу.

Ничто, отметил Адам, не пропадало втуне, всему находилось применение. Земля между постройками, например, была старательно организована в грядки для овощей и трав. На шпалерах, защищенных стенами, росли фрукты, вились виноградные лозы. Для пчел посадили жимолость, и ульи, расставленные по территории, поставляли мед и воск.

– Мы сами рабочие пчелы, – однажды пошутил брат Адам в беседе с приезжим рыцарем. – Но королева, которой мы служим, – это Королева Небес. – Он был весьма доволен своей метафорой, хотя впоследствии распек себя за то, что так легко впал в грех тщеславия.

Аббатство было в первую очередь самодостаточным.

– Через аббатство, – с восторгом указывал он, – течет вся природа. Везде равновесие, во всем полнота. Монастырь, как и сама природа, способен дожить до конца времен.

Это был идеальный механизм для размышлений над чудом Божественного творения.

И в его голове звучала именно эта истина, когда он вошел в келью аббата, сел рядом с приором и уверенно уставился перед собой, тогда как аббат повернулся к нему и резко спросил:

– Итак, Адам, что нам делать с этими несчастными церквями?

По опыту столетий занятный факт заключался в том, что если что-то и навлекало на монастырь раздоры и беды, то это был в первую очередь вопрос о владении приходской церковью.

Но почему? Разве в самой своей сущности церковь не являлась местом, где царит мир? Теоретически – да. Но на практике в церквях были священники, прихожане и местные сквайры, и все они спорили об одном: о деньгах.

Для поддержания церкви и ее священника приход выплачивал десятину – примерно десятую часть приходской продукции. Но если церковь подпадала под юрисдикцию монастыря, то именно он собирал десятину и платил священнику. Это часто влекло за собой споры с последним. Хуже того: если цистерцианский монастырь имел в приходе землю, то сам он обычно отказывался от выплаты всякой десятины – старинная поблажка, дарованная ордену, когда монахи в основном пасли на пустоши овец, но вряд ли справедливая, когда монастырь получил плодородные земли. Это приводило в ярость священника, сквайров и прихожан и зачастую вело к судебным тяжбам.

Как раз угроза подобного спора заставила аббата просить брата Адама проштудировать монастырские архивы и дать рекомендации. Церковь, о которой шла речь, находилась в сотне миль от монастыря, даже дальше их приоратства в Ньюнхеме, располагаясь еще западнее, в Корнуолле, и была передана аббатству наследным принцем несколько десятилетий назад.

Аббату особенно не терпелось уладить дело по той причине, что вскоре ему предстояло уехать на королевский совет и в парламент – обязанность, которая могла на какое-то время его задержать.

– Рекомендаций две, аббат, – ответил брат Адам. – Первая очень проста. Этот корнуоллский священник не понял сути дела. Положенный ему ежегодный доход был согласован с его предшественником, и нет оснований что-либо менять. Скажите ему, что увидимся в суде.

– Совершенно верно. – Джон Гроклтонский мог ревновать к Адаму, но такие речи были ему по душе.

– Ты уверен в своем толковании закона? – спросил аббат.

– Безусловно.

– Очень хорошо. Быть по сему. – Аббат вздохнул. – Пошлите ему пару туфель. – Аббату была свойственна довольно трогательная вера в то, что любого, кто нуждается в утешении, можно осчастливить парой добротных, изготовленных в аббатстве туфель. За год он роздал сотню пар. – Ты сказал, что есть и второй совет.

Брат Адам помедлил. Он не питал иллюзий насчет реакции, которая последует.

– Вы попросили меня проштудировать все записи о наших делах с церквями, – начал он осторожно, – и я это сделал. Помимо самого Бьюли, мы владеем землями в Оксфордшире, Беркшире, Уилтшире и Корнуолле, где также получаем крупный доход от оловянных рудников. Во всех этих местах имеются приходские церкви. У нас есть часовни и в других краях. И в каждом отдельном случае мы были втянуты в распри. За девяносто лет с момента основания Бьюли я не нашел ни одного года без судебных разбирательств по поводу церквей. Иные затягивались на двадцать лет. Обещаю вам, что мы уже давно будем в могилах, а корнуоллская тяжба так и не прекратится.

– Но разве аббатству не всегда удавалось разобраться с этими тяготами? – спросил аббат.

– Да. Наш орден стал весьма искушен в этих делах. Достигается компромисс. Наши интересы всегда защищены.

– То-то и оно, – встрял Гроклтон. – Мы всегда побеждаем.

– Но какой ценой? – мягко продолжил брат Адам. – Делаем ли мы что-то доброе в том же Корнуолле? Нет. Уважают ли нас? Сомневаюсь. Ненавидят? Безусловно. На нашей ли стороне закон? Вероятно. Но что получается в смысле нравственном? – Он развел руками. – Мы щедро обеспечены одним лишь Бьюли. На самом деле нам не нужны эти церкви с их доходами. – Он выдержал паузу. – Дерзну сказать, аббат, что в этом отношении мы мало отличаемся от монахов Клюни.

– От монахов Клюни? – Гроклтон чуть не подпрыгнул. – Мы не похожи на них ни в малейшей степени!

– Наш орден был основан как раз для того, чтобы избежать их ошибок, – согласился Адам. – И, выполнив ваше поручение, аббат, я перечитал хартию о его основании. Carta Caritatis.

Цистерцианская Carta Caritatis – Хартия любви – была примечательным документом. Написанная первым действующим главой ордена, англичанином – так уж получилось, – она представляла собой свод правил, призванных гарантировать, что белые монахи будут не отклоняясь придерживаться исходной цели древнего Устава святого Бенедикта. А именно: цистерцианские монастыри должны быть скромны, просты и самодостаточны, чтобы не отвлекаться на мирские проблемы. И одним из строжайших предписаний был запрет цистерцианским монастырям владеть приходскими церквями.

– Никаких приходских церквей, – скорбно кивнул аббат.

– Разве нельзя обменять эти церкви на какую-нибудь другую собственность? – деликатно осведомился Адам.

– Адам, это были королевские дары, – напомнил аббат.

– Врученные давно. Возможно, король не обидится.

Король Эдуард I, могущественный законодатель и воин, в значительной мере потратил свое правление на покорение валлийцев и собирался сделать то же с шотландцами. Его могло не интересовать то, как поступает с королевскими дарами аббатство. Но как знать!

– Мне отчаянно не хочется спрашивать у него, – признался аббат.

– Что ж, – улыбнулся брат Адам, – я успокоил свою совесть, изложив вам суть дела. Больше я ничего не могу сделать.

– Абсолютно. Благодарю тебя, Адам. – Аббат подал знак, что тот может идти.

Какое-то время после его ухода аббат молча смотрел в пустоту, тогда как Джон Гроклтонский, положив на край стола свою клешнеобразную руку, за ним наблюдал. Наконец аббат вздохнул:

– Он, разумеется, прав. – (Гроклтон слегка сжал руки, но аббата не перебил.) – Беда в том, – продолжил аббат, – что многие другие цистерцианские монастыри тоже владеют церквями. Если мы выразим несогласие, то другие аббаты могут воспринять это без особого удовольствия.

Гроклтон все наблюдал. В душе ему было совершенно безразлично, владеет аббатство дюжиной церквей или нет, убьет оно половину священников христианского мира или нет.

– Аббату приходится быть осторожным, – рассуждал вслух аббат.

– Весьма, – кивнул Гроклтон.

– Его первая рекомендация, безусловно, верна. Этого корнуоллского священника нужно раздавить. – Он резко выпрямился. – Какие у нас остались дела?

– Распределение обязанностей, аббат, на время вашего отсутствия. Вы упомянули две: наставление новициев и назначение нового управляющего фермами.

После недавнего эпизода насилия на ферме с участием Люка аббат решил как минимум на год назначить постоянным управляющим надежного монаха, который будет регулярно объезжать фермы. «Пусть почувствуют железную руку», – заявил он. Такое поручение не было приятно ни одному монаху: придется пропустить много дневных богослужений. «Но это должно быть сделано», – постановил аббат.

– Итак, наставник новициев, – начал аббат. – Все мы сходимся в том, что брат Стивен нуждается в отдыхе. Следовательно, я думал о брате Адаме. Он отлично управляется с новичками. – Аббат довольно кивнул.

Клешня Гроклтона неподвижно покоилась на столе. Когда он заговорил, его голос был тих:

– У меня есть просьба, аббат. Пока я буду за главного на время вашего отсутствия, мне бы хотелось, чтобы наставником новициев был назначен кто-нибудь другой, не брат Адам.

– О?.. – нахмурился аббат. – Почему?

– Из-за того, что он думает о церквях. Я не сомневаюсь в его преданности ордену…

– Разумеется, нет.

– Но если, к примеру, новиций спросит по ходу чтения Carta Caritatis… – Приор сознательно помедлил. – Брат Адам может не удержаться от критики… – Он умолк, затем многозначительно добавил: – Это поставит меня в крайне трудное положение. Не думаю, что я окажусь пригоден…

Аббат пристально смотрел на него. Елейный тон Джона Гроклтонского его не обманул. Аббат мог себе представить, как Гроклтон постарается затруднить жизнь брату Адаму. С другой стороны, он не мог отрицать доли истины в словах приора.

– Что ты предлагаешь? – холодно спросил он.

– Брат Мэтью еще не вполне оправился. Но из него выйдет идеальный наставник новициев. Почему бы не поручить брату Адаму присматривать за фермами? Полагаю, период созерцательных размышлений укрепил его для выполнения этой задачи.

«Хитрый пес», – подумал аббат. Это небольшая месть за благосклонность к Адаму, которая выразилась в легких поручениях. Смысл был понятен: я ваш заместитель и выступаю с разумной просьбой. Если вы не поручите своему любимчику неприятное дело, я буду чинить ему препятствия.

И тут аббата посетила недостойная мысль: если я в состоянии терпеть приора, то и Адам какое-то время потерпит фермы. Он сладко улыбнулся Гроклтону:

– Ты прав, Джон. И если, как я подозреваю, Адам в один прекрасный день станет аббатом – аббатом-реформатором, наверное, – он с удовольствием увидел, как скривился Гроклтон при этих словах, – то этот опыт будет ему весьма полезен.

Итак, еще до того, как аббат в конце года покинул монастырь, брата Адама назначили управляющим фермами.

Холодным декабрьским днем Мэри торопилась в Бьюли.

Ледяной ветер дул ей в спину, подгоняя по узкой тропке, а вереск царапал ноги. На севере далекая линия деревьев исчезла за небольшой возвышенностью, и ландшафт напоминал голую тундру, которая и была здесь тысячи лет назад. Позади, над полем буроватого вереска и темно-зеленого утесника, вдоль линии берега неуклонно двигались чуть подсвеченные оранжевым тучи, грозя настигнуть и удушить ее по мере того, как она шла на восток через огромную пустошь между центром Нью-Фореста и аббатством, которая теперь называлась пустошью Бьюли.

Мэри не хотелось туда идти, она делала это лишь с целью угодить мужу.

Том не работал на аббатство зимой, но в этом году монахи призвали его для особого дела. Им понадобилась повозка.

Обычно Том не плотничал. Трудно было уговорить его смастерить что-нибудь дома. Но по какой-то причине его воображение всю жизнь воспламенялось при мысли об изготовлении повозок. Повозка, сделанная Томом Фурзи, представляла собой внушительное сооружение с каркасом в основании и четырьмя каркасными съемными бортами. Все перекладины аккуратно соединялись друг с другом. Повозки Тома всегда бывали одинаковы и обещали служить до Судного дня. Но он никогда не делал колес. «Это дело колесного мастера, – пояснял он. – Я изготавливаю повозку, а он задает ей ход. Таково мое мнение». Казалось, ему нравилась эта мысль.

Однажды, когда они еще общались, Джон Прайд заставил его признаться, что он не любит колеса за кривизну. «Вот будь они квадратными, ты же за них взялся бы, Том?» – спросил он добродушно.

И Том, к восторгу Прайда, задумчиво ответил: «Пожалуй, мог бы».

И вот Том отправился к монахам сооружать повозку. Это произошло десять дней назад. Работе предстояло растянуться как минимум на шесть недель, и он обосновался на ферме Святого Леонарда. Мэри навещала его каждые несколько дней. Сегодня она пообещала принести ему пирогов. Ей особенно не терпелось сделать это, поскольку она винила себя за то, что радуется отсутствию мужа, во-первых, из-за капризов Тома, а во-вторых, из-за Люка.

Пребывая в состоянии странном и мечтательном, Люк, живший в лесу, казался чуть ли не счастливым. Даже с наступлением холодов он всегда ухитрялся устроить себе уютное логово. «Я просто зверь лесной», – довольно сказал он ей. Он постоянно твердил, что и сам прокормится. Но она заметила, что в разгар зимы подкармливают даже оленей. Поэтому, как только Том отбыл на ферму Святого Леонарда, она перевела Люка в их маленький амбар. Никто – ни ее брат, ни дети – не знали, что он там ест и спит. Она понятия не имела, сколько это продлится, и такое положение пугало ее. Но что еще ей оставалось делать?

Когда она добралась до сельскохозяйственных земель вокруг фермы, ветер усилился. Она чувствовала, как холод и сырость проникают под одежду. Оглянувшись, Мэри увидела, что желтоватые облака на полной скорости несутся к пустоши Бьюли, занося снегом западную окраину. На миг она задумалась, не повернуть ли назад, но решила продолжить путь, раз уж зашла так далеко.

Брат Адам с удовольствием взглянул на дверь фермы. Хлопья снега, хотя и казались мягкими, начали жалить его лицо.

Юго-западнее аббатства было пять ферм: Бьюфр, основное место содержания тягловых быков; Берджери, где стригли овец; ближе к побережью – Соли, где монахи соорудили искусственное озеро для разведения рыбы; Бек и, ближе к устью реки, ферма Святого Леонарда. Этим днем он побывал в Берджери и вечером намеревался вернуться с фермы Святого Леонарда в аббатство.

Последние две недели были утомительными. В пределах Большой монастырской территории, помимо пяти ферм на юго-западе, имелось еще десять севернее аббатства и три – на восточной стороне эстуария Бьюли. Кроме того, были мелкие хозяйства в долине Эйвона на западе Нью-Фореста, которые снабжали аббатство сеном со своих пышных лугов. И какие-то еще, которые он пока не учел. Он не знал покоя. Приор об этом позаботился. Период созерцаний, которым он наслаждался, пошел прахом.

Брат Адам распахнул дверь фермы. Полдюжины послушников перепугались при виде его. Хорошо. Он уже научился появляться внезапно, как школьный учитель. Он не задержался стряхнуть с себя снег.

– Первым делом, – изрек он строго, – я осмотрю продовольственные запасы.

Ферма Святого Леонарда была типично цистерцианской. Жилое помещение представляло собой длинное одноэтажное строение с дубовой дверью в центре. Здесь в спартанских условиях жили послушники, возвращавшиеся в domus аббатства в дни чествования главных святых и по праздникам или когда получали смену. Обычно на фермах находилось около тридцати из приблизительно семидесяти послушников.

– Пока все в порядке, – сообщил им Адам, не выявив краж и не найдя следов запрещенного пьянства. – Теперь я проверю амбар.

Он подумал, как странно: он ежедневно видел послушников годами, но не знал их по-настоящему. Огромный domus conversorum послушников занимал всю западную часть крытой аркады, но был полностью отделен узким проходом от монастырской стены. Чтобы попасть в domus, приходилось выйти за стену и сделать круг. Монахи пели в церкви на хорах, послушники – в нефе. Питались они раздельно.

До сих пор брат Адам не осознавал, что смотрит на них свысока. Да, он считал, что для поддержания дисциплины на фермах необходимо обращаться с ними как с малыми детьми. Однако они были еще и мужчинами. Их преданность аббатству была не меньше его собственной. «Их мыслительный процесс не такой напряженный, как у меня, – отметил он. – Я каждый день измеряю свою жизнь тем, что обдумал насчет Бога, или моих собратьев, или мира вокруг аббатства. А их путь – чувствовать эти вещи, и они запоминают дни по ощущениям. Не исключено даже, что, думая меньше и чувствуя больше, они помнят больше, чем я».

Если жилое помещение было скромным, то остальная часть фермы – нет. Здесь были скотные дворы и коровники – даже святому Леонарду нередко приходилось ухаживать за сотней быков и семьюдесятью коровами. Были овчарни и свинарники. Но возвышался над всем огромный амбар. Он был величиной с церковь, сложен из камня, укреплен массивными дубовыми стропилами. Здесь в мешках хранились пшеница и овес, а также все сельскохозяйственное оборудование. У одной стены высилась гора папоротника-орляка, который использовался для подстилок. Было даже гумно. И к моменту прихода Адама посреди этого пространства, тускло освещенного лампами, стояла повозка, за которую недавно взялся Том Фурзи.

Однако стоило Адаму всмотреться в тень, как его внимание привлекло кое-что еще: фигура, видневшаяся в полумраке подле крестьянина. Если он не ошибся – женская.

Женщины не допускались в аббатство. Конечно, знатная леди могла нанести визит, но ей не полагалось оставаться на ночь даже в королевских гостевых покоях. Женщины наемных работяг могли навещать их на фермах, но, как особо подчеркнул аббат, не должны там задерживаться и уж ни в коем случае – ночевать.

Поэтому брат Адам немедленно направился к ним.

Она сидела на полу рядом с Фурзи. Когда Адам приблизился, оба почтительно встали. На голове у женщины было что-то вроде шали, и, поскольку она скромно потупила взор, он толком не рассмотрел ее лица.

– Это моя жена, – объяснил крестьянин. – Пирогов принесла мне.

– Понимаю. – Брат Адам не хотел обижать Фурзи, но счел за лучшее проявить твердость. – Боюсь, ей придется уйти до заката, а уже смеркается. – (Тот помрачнел, но женщина, как показалось Адаму, хотя и не подняла глаз, не огорчилась.) – У твоего мужа выйдет великолепная повозка, – заметил он дружески перед тем, как вернуться к остальным.

Какое-то время он провел в беседах, обходя амбар, а потому не удивился, когда обнаружил, что женщина ушла. Намереваясь теперь и сам вернуться в аббатство, он подошел к входу в огромный амбар и отворил дверь.

Пурга встретила его ударом. Он едва мог поверить в происходящее. Толстые стены амбара полностью заглушили свист ветра: за то недолгое время, что он провел внутри, небольшие порывы превратились в сильные, а те – в воющую бурю. Даже под прикрытием амбара снег хлестал его по лицу. Повернувшись по ветру, он, чтобы хоть что-то увидеть, был вынужден моргать. Пройти даже три мили до аббатства казалось глупостью. Он лучше останется на ферме.

Тут брат Адам вспомнил о женщине. О Небеса, он послал ее в этот буран! И как далеко ей идти? Пять миль? Скорее, шесть. Через открытую пустошь в самую пасть пурги. Это было возмутительно! Ему стало стыдно. Что подумает ее муж о нем и об аббатстве? Нырнув обратно в амбар, он позвал Тома и двух послушников.

– Быстро закутайтесь. Принесите кожаное одеяло.

Помедлив ровно столько, чтобы выяснить, какой дорогой она пошла, он бросился в метель, предоставив другим догонять.

Час был еще дневной. Где-то в вышине свет сохранился, но здесь, внизу, померк. Перед Адамом, по мере того как он решительно продвигался вперед, не было ничего, кроме слепящего белого буйства, которое атаковало его лицо, как будто Бог наслал на северные земли некий новый вид саранчи. Снег летел почти горизонтально, окутывая все так, что уже в нескольких ярдах мир исчезал в серой мгле.

Боже, как он ее найдет? Умрет ли она? Присоединится ли к оленям и пони, несколько десятков которых уж точно будут найдены закоченевшими после такой ночи?

И потому он крайне удивился, когда, оставив позади последнюю живую изгородь, различил прямо перед собой темную фигуру, похожую на куль одежды, который яростно пробивается сквозь пургу. Он крикнул, наглотавшись снега, но она не услышала. Она осознала его присутствие, вздрогнув от страха, только когда он поравнялся с ней, охранительно обнял за плечи и развернул лицом прочь от летящей бури.

– Идем.

– Я не могу. Мне нужно домой. – Она даже попыталась деликатно оттолкнуть его и возобновить свое немыслимое путешествие.

Однако он, почти удивляясь себе, держал ее крепко.

– Здесь твой муж, – сказал он, хотя они не могли его видеть, и повел ее на ферму.

Пурга той ночи была худшей из всех, что помнили в Нью-Форесте. Близ побережья снежная буря, казалось, слилась в одно целое с бушующим морем. Вокруг фермы Святого Леонарда образовались сугробы, поглотившие живые изгороди. Ветер над пустошью Бьюли переходил от резкого свиста к оглушительным белым стенаниям. И даже когда тьма слегка посерела, знаменуя наступление утра, метель продолжала беситься, затмевая свет.

Брату Адаму был ясен его долг. Он не вернется в аббатство, он должен остаться на ферме и обеспечить посильное духовное руководство.

На обратном пути в амбар он признал в женщине ту, с которой разговаривал о брате Мэтью. Он был рад, что спас от бури столь добрую душу.

Дальнейшие действия были вполне просты. Он распорядился поставить в амбаре жаровню, наполненную углем. Фурзи с женой успешно переночуют возле нее, а он с остальными останется в жилом помещении. И во избежание недопонимания ситуации он после вечерней трапезы собрал всех в амбаре и, прочтя несколько молитв, закончил небольшой проповедью.

Такой холодной ночью в преддверии Рождества, сказал он, коль скоро они, подобно Святому семейству, обрели убежище в скромном амбаре, он желает напомнить, что каждому отведено положенное и почетное место в Божественном замысле. Две категории монахов в аббатстве подобны Марии и Марфе. Возможно, набожной Марии выпала лучшая доля, как монахам. Но Марфа, верная труженица, была тоже нужна. Ибо как удалось бы аббатству вести молитвенную жизнь без тяжкого труда послушников? И разве они не нуждаются в помощи, которую оказывают добрые крестьяне, живущие вне религиозного ордена? Конечно нуждаются. И разве последний из всех, добрый крестьянин Том, не нуждается в поддержке жены, которая еще скромнее, но в равной мере любима Богом?

– Вас может удивить, – сказал он, – что этой женщине дозволили остаться здесь на ночь. Ибо правило аббата не подлежит нарушению. Никаких женщин на Большой монастырской территории. – Он обвел собравшихся суровым взглядом. – Но, – продолжил он, – наш Господь призывает нас также проявлять милосердие. Разве сам Он не спас от побивания камнями женщину, уличенную в измене? И потому, опираясь на власть, данную мне аббатом, мы разрешаем этой доброй женщине провести здесь эту ужасную ночь и получить убежище от бури. – Сказав это, он благословил их и удалился.

Когда на следующий день пурга ничуть не утихла – порой, когда брат Адам отворял дверь, она чуть не сбивала его с ног, – бедная женщина чрезвычайно разволновалась за детей. Но Фурзи заверил его, что сестра и другие селяне о них позаботятся, и брат Адам запретил женщине уходить. И вот таким образом она осталась на ферме рядом с жаровней, дававшей тепло, и Томом, работавшим над повозкой, тогда как брат Адам трижды в день устраивал для всех простые молебны.

Как же ей не терпелось вернуться домой! Старшая дочь присмотрит за младшими детьми, но все они будут думать, что с ней что-то стряслось. А главное – Люк.

Что он будет делать? Не дождавшись ее вечером, он задаст себе вопрос, где она. Предпримет ли он попытку осмотреть дом? Вдруг его увидят дети? Весь день она в тревоге ждала, когда уляжется буря.

Делать тут было особо нечего. Брат Адам приходил постоянно, и она обнаружила, что наблюдает за ним с интересом. Она заметила, что послушники считают его сухарем. Том, поведя плечами, сказал лишь одно: «Холодный, как рыба». Но Том никогда не бывал высокого мнения о людях, которые не принадлежали Нью-Форесту.

Монах, безусловно, явился из другого мира. Однако, вспоминая, как он вывел ее из пурги, она не считала его холодным. Впрочем, Мэри молчала. Когда он вел их на молитву в полумрак огромного амбара, его мягкий голос так полнился спокойной убежденностью, что она была впечатлена. Она полагала, что он наверняка гораздо умнее простолюдинок вроде нее, но, вероятно, где-то в глубине слабый голосок говорил ей, что и она может читать, писать и знать все, что ведомо ему. Но если и так, она могла лишь со вздохом ответить: в другой жизни. До тех же пор монах обладал чем-то, чего у нее не было. Она не говорила об этом Тому, но считала, что брат Адам – в своем роде, конечно, – весьма привлекателен.

Позднее днем Мэри была застигнута совершенно врасплох, когда дверь амбара отворилась, впустив отрывистый стон ветра, и быстро захлопнулась за монахом, который, подойдя на несколько шагов к жаровне, поманил к себе Мэри. Она покорно пошла к нему. Ничего другого ей не оставалось.

Какое-то время он стоял, глядя на нее с любопытством. Она осознала, что он был крепкого сложения, как Том, но немного выше. В свете жаровни, которая грела ей спину, его глаза казались до странного темными. Том, работавший в нескольких ярдах от них при свете лампы, представлялся отделенным, обитающим в ином мире.

– Когда ты заговорила со мной у ворот аббатства, я не понял… – Он запомнил ее тогда. – Мне только что сказали, что Люк, беглец, – твой брат.

Она отметила, что он говорит тихо, чтобы не слышал Том.

Ее резанул страх. Она не смогла посмотреть ему в глаза. Об этом родстве, разумеется, знали все, но при внимании этого умного человека оно казалось опаснее. Она понурила голову:

– Да, брат. Несчастный Люк.

– Несчастный Люк? Возможно. – Он помолчал, затем очень тихо спросил: – Ты знаешь, где он?

Теперь она взглянула ему прямо в глаза:

– Если бы мы знали, брат, тебе уже было бы известно. Поймите, я думаю, что он, будучи невиновным, не убежал бы. Но мой муж выдал бы его в любом случае. – Она могла смотреть ему в глаза, потому что формально говорила правду. Она сказала «мы».

– Но ты знаешь?

Она осознала, чем пахнет его ряса – свечным воском и сырой шерстью. Она ощущала и его собственный запах. Приятный.

– Сейчас он может быть на другом краю Англии. – Она вздохнула.

Это тоже была правда. Он мог бы.

Адам задумался. Когда он задал вопрос, его широкий лоб покрылся морщинами. Но когда он размышлял, его голова чуть запрокидывалась и морщины приятным образом разглаживались.

– Тем утром у аббатства ты сказала, – осторожно начал он, – что это мог быть несчастный случай и он не хотел ударить брата Мэтью. – (Она молчала.) – Если все так и было, думаю, ему следует явиться и рассказать, что на самом деле произошло.

– По-моему, он никогда сюда не вернется, – скорбно ответила Мэри. – Ему придется уйти на край света. – Она не была уверена, что эти слова удовлетворили монаха.

И тогда она сделала нечто, чего не делала никогда.

Как женщине сообщить мужчине, что она желает его? Этого можно добиться улыбкой, взглядом, жестом. Но эти откровенные и зримые знаки будут отвратительны такому монаху, как брат Адам. Поэтому она встала перед ним и послала простой, примитивный сигнал: жар собственного тела. И брат Адам его уловил – как не уловишь? – это невидимое, безошибочное, расходящееся тепло, потянувшееся от ее живота к его. Затем она улыбнулась, и он в замешательстве отвернулся.

Зачем она это сделала? Она была порядочной женщиной. Не заигрывала. Она подчинилась первобытному инстинкту. Она хотела предложить близость и влечение, которые, даже если бы шокировали его, отвлекли бы внимание монаха. Ей пришлось пустить его по ложному следу, чтобы защитить младшего брата.

Через несколько секунд брат Адам покинул амбар.

Буря не стихла. В жаровню заложили уголь на вторую ночь. После вечерней трапезы брат Адам снова повел всех на молитву. Но через несколько часов, оставшись наедине с мужем при свете жаровни, в котором было видно только его лицо, она позволила себе слабую ироническую улыбку, когда, едва Том взгромоздил на нее свои крепкие бедра, закрыла глаза и втайне подумала о брате Адаме.

Стояла глубокая ночь, когда примерно ко времени ночной службы брат Адам очнулся от беспокойного сна и осознал, что стенания ветра снаружи прекратились и вокруг фермы воцарилась тишина.

Встав со скамьи, на которой спал, он шепотом прочел псалмы и молитвы. Затем, все еще не удовлетворенный, прошептал «Отче наш»: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Аминь. Ночь. Время, когда к нему нисходил беззвучный голос Божьей вселенной. Почему же тогда ему так неспокойно? Он поднялся, желая пройтись, но вряд ли смог бы сделать это, не разбудив послушников. Он снова лег.

Женщина. Она, несомненно, спала в амбаре с мужем. По-своему, наверное, хорошая женщина. Как у всех крестьянок, у нее были чуть румяные щеки, и она пахла фермой. Он закрыл глаза. Ее тепло. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он попытался заснуть. Этот Фурзи. Занимался ли он с ней этой ночью любовью? Быть может, это происходит прямо сейчас, даже невзирая на тишину, в которой он лежит? Окутан ли ее муж этим теплом?

Брат Адам открыл глаза. Боже, о чем он думает? И почему? С чего его разум застрял на ней? Затем он вздохнул. Можно было и сообразить. Это же просто дьявол с его обычными уловками: небольшая проверка на крепость веры, новая.

Значит, дьявол засел в этой женщине? Конечно. Дьявол изначально присутствовал во всех женщинах. Когда она встала перед ним этим днем, ему, наверное, следовало поговорить с ней жестко. Но ею пользовался именно дьявол, это действительно так, а сейчас дразнит ее образом, чтобы отвлечь его. Брат Адам снова закрыл глаза.

Но так и не уснул.

Утром все заискрилось. Ветер стих. Воцарилось полное спокойствие. Синело небо. Бьюли, его аббатство, поля и фермы были укрыты мягким белым покрывалом.

Выйдя на улицу, брат Адам понял по следам, тянувшимся от двери амбара, что женщина уже ушла. И несколько мгновений, пока не одернул себя, он думал о ней, одиноко бредущей через ослепительно-белую пустошь.

В конце февраля Люк исчез, и Мэри не знала, печалиться или радоваться.

Как только на исходе января растаял снег, Люк начал уходить до рассвета и возвращаться лишь после заката. Она с ужасом думала, что он наследит на снегу, но этого почему-то не произошло, и она каждый день оставляла на чердаке, где он спал, немного еды.

Весь январь, пока Том работал на ферме Святого Леонарда, она, когда засыпали дети, тайком выбиралась к Люку, и они сидели и разговаривали, как в детстве. Несколько раз обсуждали, что ему делать. Суд Нью-Фореста не соберется в полном составе до апреля. Суд, ведающий королевскими лесами, лишь передал ему дело, а потому до тех пор не будет ясно, насколько серьезным окажется отношение к происшествию в Бьюли. Они рассматривали предложение брата Адама, который советовал Люку сдаться, но Люк неизменно качал головой:

– Ему легко говорить. Но от меня отрекаются аббат и приор, и ты не знаешь, что будет дальше. Сейчас я хотя бы свободен.

А Мэри от души радовалась беседам с родным человеком. И что это были за разговоры! Он описывал аббатство, приора с его сутулой походкой и клешнеобразными руками, всех послушников и монахов, пока ее не разбирал такой хохот, что она боялась разбудить детей. При этом в Люке было нечто столь доброе и простое, что он, похоже, ни к кому не испытывал ненависти, даже к Гроклтону. Она спросила его о брате Адаме.

– Послушникам не совсем понятно, как к нему относиться. Хотя все монахи любят его.

У Люка был мечтательный, кроткий характер, а потому Мэри не удивилась, когда он стал послушником, но однажды не удержалась от вопроса:

– Неужели ты никогда не хотел женщину, Люк?

– Вообще-то, не знаю, – ответил он с легкостью. – У меня не было ни одной.

– И это тебя не тревожит?

– Нет, – рассмеялся он вполне довольно. – Разве здесь мало других занятий?

Она улыбнулась, но больше не возвращалась к этой теме. Покуда он прятался, в этом не было особого смысла.

Они обсудили и ссору между Фурзи и Прайдом по поводу пони. Он, разумеется, был на ее стороне, но проявил, по ее мнению, безответственную, довольно ребяческую сторону своей натуры.

– Бедный старина Том никогда не вернет своего пони. Это уж точно.

– Так сколько же продлится эта распря?

– Думаю, год или два.

Когда в конце января вернулся Том, их свидания пришлось сократить до разговоров урывками и время от времени. А поскольку ссоре явно не виделось конца, она сама чувствовала себя почти узницей. Люк уходил до рассвета и возвращался затемно, и о его присутствии говорил лишь пустой деревянный котелок.

Потом он сообщил ей, что уходит.

– Куда?

– Не могу сказать. Тебе лучше не знать.

– Ты покидаешь Нью-Форест?

– Может быть. Возможно, это лучший выход.

И она, поцеловав, отпустила его. Что еще ей было поделать? Коль скоро он будет в безопасности, остальное не имеет значения. Но она ощутила глубокое одиночество.

В четверг после дня святого Марка Евангелиста, в двадцать третий год правления короля Эдуарда, то есть промозглым апрельским днем 1295 года, в большом зале королевского особняка в Линдхерсте открылась официальная сессия суда Нью-Фореста.

Это было впечатляющее зрелище. На стенах великолепные занавеси чередовались с рогами огромных оленей-самцов. Над всем главенствовало почерневшее дубовое кресло, водруженное спереди на помост; судья же Фореста блистал зеленой коттой и алым плащом. Ему ассистировали, тоже сидя в дубовых креслах, четыре джентльмена, ведавших делами о королевских лесах, которые выступали магистратами, коронерами и проводили суды низшей инстанции по имущественным вопросам. Присутствовали также лесничие и наемные пастухи, которые отвечали за всю живность, пасшуюся в Форесте. От каждой деревни, или виллы, как их называли, прибыли представители, чтобы предъявить отчет о тех или иных совершенных там преступлениях. Кроме того, суду помогало жюри из двенадцати местных уважаемых джентльменов. Любой человек, обвиненный в тяжком преступлении, по своему выбору мог просить это жюри признать его виновным или невиновным. Король любил жюри и поощрял его деятельность. Многие предпочитали суд жюри, хотя тот не был обязательным.

Нынче явился и приор Бьюли, поскольку аббат все еще отсутствовал, будучи занят королевскими делами. Из соседних графств прибыли два шерифа с молодым Мартеллом и его дружками. Такого сбора не было давно, и зал был битком набит зрителями.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – призвал чиновник. – Для всех лиц, имеющих что-либо предъявить, ныне проводится эта судебная сессия.

Предстояло рассмотреть много дел, касающихся обыденных материй. В некоторых случаях речь шла о лесных преступлениях. Все связанные с убитыми оленями дела автоматически передавались в суд Нью-Фореста. То же самое относилось к преступлениям против общественного порядка. Нередко рассматривались и гражданские дела сторон.

Заседание продолжалось все утро. Один малый украл из Нью-Фореста лес. Другой занимался незаконной корчевкой. Один из виллов не доложил о мертвом олене, обнаруженном в его границах. Жизнь в Королевском лесу не особенно изменилась. Но если бы на суде оказался лесник из эпохи Вильгельма Руфуса, он бы отметил одно отличие. Невзирая на то что был установлен нормандский лесной закон с его практикой нанесения увечий и казнями, между монархом и населением Нью-Фореста давно был достигнут компромисс, который действовал даже в самом официальном суде. Никаких увечий. Вешали только самых закоренелых преступников. Наказанием почти за все преступления был штраф. К виновной стороне проявляли милость или взимали пеню. И даже это варьировалось в зависимости от благосостояния преступника. Бедняка, который не мог заплатить шесть пенсов, назначенных в качестве штрафа судом последней инстанции, прощали. Многие штрафы за посягательство на землю короны повторялись в судебных записях настолько автоматически, что, по сути, являлись рентой за незаконную аренду земли. От более состоятельных принимали поручительства, что их соседи заплатят штрафы или будут вести себя прилично в будущем. Закон в Нью-Форесте, как и везде в Англии Плантагенетов, отличался здравым смыслом и имел общинный характер.

Наконец, спустя какое-то время после полудня, добрались до дела Бьюли.

«Предъявлено, что в пятницу перед праздником святого Матфея Роджер Мартелл, Генри де Дамерхем и другие вступили в Королевский лес с луками и стрелами, собаками и борзыми, чтобы причинить ущерб оленьему поголовью…»

Клерк зачитал обвинение, которое будет занесено в судебный отчет на латыни. Оно точно и подробно излагало деяния браконьеров и не было опротестовано. Все обвиняемые отдались на милость суда. Судья строго взирал на них, а собравшийся в зале лесной народ внимательно слушал.

– Это преступление связано с промыслом оленины и совершено с открытым презрением к закону теми, кто по своему положению должен был знать, что к чему. Это нельзя терпеть. Вы приговариваетесь к следующему: Уилл атте Вуд – штраф в полмарки.

Бедняга Уилл. Суровый штраф. Два его родственника выступили гарантами, и ему дали год на выплату штрафа. Остальных местных жителей, состоявших в отряде, приговорили к тому же.

Затем настал черед молодых джентльменов: по пять фунтов каждому – в пятнадцать раз больше, чем жителям Нью-Фореста. Это было лишь справедливо. Наконец судья взялся за Мартелла.

– Роджер Мартелл. Вы, безусловно, являлись вожаком этих злоумышленников. Вы привели их на ферму. Вы убили оленя. К тому же вы состоятельный человек. – Он выдержал паузу. – Сам король не обрадовался, услышав об этом деле. Вы приговариваетесь к выплате ста фунтов.

Все ахнули. Оба шерифа имели потрясенный вид. Это был огромный штраф даже для богатого землевладельца, но также было совершенно ясно, что его заранее одобрил лично король Эдуард. Королевская немилость. Мартелл побелел как полотно. Ему придется либо продать землю, либо на многие годы отказаться от дохода. Он держался мужественно, но видно было, что Мартелл в шоке.

Однако стоило суду зашуметь, переговариваясь, как судья резко обратился к чиновнику:

– Так, что там с этим послушником?

И вновь в судебном зале воцарилась тишина. Люк был из Прайдов. Интерес был велик. В задних рядах суда Мэри напряглась, ловя каждое слово.

Дело Люка было менее ясным.

– Во-первых, – объявил чиновник, – он дал злоумышленникам приют на ферме. Во-вторых, он был заодно с ними. В-третьих, он напал на монаха из аббатства, брата Мэтью, который пытался воспрепятствовать браконьерам войти на ферму.

– Представлено ли аббатство? – спросил судья.

Джон Гроклтонский поднял свою клешню, и в следующий миг брат Мэтью и трое послушников стояли вместе с ним перед судьей.

Судья, естественно, был хорошо знаком с фактами благодаря управляющему, но некоторые аспекты дела ему не понравились.

– Вы отказываетесь принять ответственность за этого послушника?

– Мы полностью отреклись от него, – ответил приор.

– Обвинение гласит, что он был заодно с теми браконьерами. Возможно, потому, что пустил их на ферму?

– Какое еще может быть этому объяснение? – откликнулся Гроклтон.

– Я полагаю, он мог их испугаться.

– Они не применяли никакого насилия, – заметил чиновник.

– Это правда. Итак, что это было за нападение? – Судья повернулся к брату Мэтью.

– Ну, дело было так. – На добром лице брата Мэтью читалось некоторое смущение. – Когда Мартелл отказался увести своего раненого спутника, боюсь, я напал на него с палкой. Брат Люк схватил лопату, размахнулся и палку перерубил. Потом лопата ударила меня по голове.

– Понятно. Был ли этот послушник вашим врагом?

– О нет. Совсем наоборот.

Гроклтон вскинул клешню:

– Что доказывает его сговор с Мартеллом.

– Или он хотел удержать этого монаха от схватки.

– Должен признаться, – мягко сказал брат Мэтью, – что я и сам впоследствии об этом задумывался.

– Брат Мэтью слишком добр, Ваша честь, – вмешался приор. – В своих суждениях он чересчур склонен прощать.

Именно в этот момент судья счел, что ему решительно не нравится Гроклтон.

– Итак, он бежал? – продолжил он.

– Он бежал, – убежденно прогудел Гроклтон.

– Какого же дьявола аббат не разбирается с ним на предмет нападения на этого монаха?!

– Он изгнан из ордена. Мы находимся здесь с целью предъявить ему иск, – ответил Гроклтон.

– Полагаю, его тут нет? – (Мотание головами.) – Что ж, очень хорошо. – Судья с отвращением рассматривал приора. – Поскольку он принадлежал к аббатству на момент совершения преступления, если таковое имело место, и находился на Большой монастырской территории, то сознаете ли вы, что ответственны за его предъявление?

– Я?

– Вы. Аббатство, конечно. Следовательно, аббатство оштрафовано за его неявку. Два фунта.

Приор ярко зарделся. Повсюду заиграли улыбки.

– Мне жаль, что его здесь нет и он не может защититься, – продолжил судья, – но ничего не поделаешь. Закон идет своим ходом. Поскольку преступление выглядит тяжким, а обвиняемый отсутствует, у меня нет выбора. Он вызывается в суд и если не явится на следующий, то будет объявлен вне закона.

Со своего места в заднем ряду Мэри внимала судье с тяжелым сердцем. Вызывается в суд: это означало лишь то, что он обязан предстать перед судом. А «будет объявлен вне закона»? Формально это значило, что закон на него не распространится. Такого нельзя приютить, такого можно даже безнаказанно убить. У тебя нет прав. Мощная санкция.

Хоть бы Люк объявился! Брат Адам, умный монах, был прав. Люк недооценил здравомыслие суда. Было ясно, что судья расположен предоставить ему преимущество сомнения. Но что она могла сделать? Люк исчез, и никто даже не знал, где он находится. Она была готова расплакаться.

– На этом все, полагаю. – Судья смотрел на чиновника; люди приготовились разойтись. – Есть ли еще дела?

– Да.

Мэри вздрогнула. В начале процесса Том оставил ее стоять с какими-то людьми и не был ей виден через море голов. И все же это был его голос. Теперь она разглядела мужа, проталкивавшегося вперед. Что он делает? Одновременно она уловила слева какое-то движение у двери.

Том занял боевую позицию перед судьей – взъерошенный, в кожаном джеркине, как будто готовый вступить в драку.

– Нас не уведомили. Из суда по имущественным вопросам ничего не поступало, – сердито заявил чиновник.

– Что ж, раз мы здесь, можем и выслушать, – ответил судья и вперил в Тома строгий взгляд. – Что у тебя за дело?

– О воровстве, милорд! – проревел Том голосом, который сотряс стропила. – О мерзкой краже!

Зал затих. Чиновник, едва не подскочивший на скамье от этого крика, взял перо.

Судья, чуть опешивший, уставился на Тома с любопытством:

– Кража? Чего?

– Моего пони! – вновь гаркнул Том, как будто призывая в свидетели небеса.

Не прошло и пары секунд, как по залу полетели смешки. Судья нахмурился:

– Твоего пони. Украденного откуда?

– Из леса! – крикнул Том.

Теперь смех стал громче. Даже лесничие начали улыбаться. Судья взглянул на управляющего, который с улыбкой покачал головой.

Судья любил Нью-Форест. Ему нравились местные крестьяне, и он втайне получал удовольствие от их мелких преступлений. После дела Мартелла, которое возмутило его всерьез, он был не против закончить день небольшой разрядкой.

– Ты хочешь сказать, что твой пони пасся в Королевском лесу? Он был помечен?

– Нет. Он там родился.

– То есть это жеребенок? Откуда ты знаешь, что он был твой?

– Знаю.

– И где он сейчас?

– В коровнике Джона Прайда! – выкрикнул в ярости и отчаянии Том. – Вот он где!

Это было уже слишком. В зале суда хохотали все. Даже его родственники Фурзи невольно поняли соль шутки. Мэри пришлось уставиться в пол. Судья обратился за разъяснением к наемным пастухам, и Альбан, в чьем бейливике все это стряслось, шагнул вперед и зашептал ему в ухо. Том нахмурился.

– А где же Джон Прайд? – спросил судья.

– Он здесь! – крикнул Том, разворачиваясь и победоносно указывая на задние ряды.

Все повернулись. Судья всмотрелся. Наступила короткая тишина.

А затем от двери донесся бас:

– Он ушел.

Это добром не кончилось. Зал залился слезами от смеха. Жители Нью-Фореста буквально выли. Они рыдали от хохота. Лесничие, угрюмые чиновники, ведавшие королевскими лесами, даже джентльмены из жюри – никто не сумел сдержаться. Судья, взирая на это, покачал головой и закусил губу.

– Можете смеяться! – взвыл Том. И они смеялись. Но он не сдался. Взглянув направо и налево, он, раскрасневшийся, вновь повернулся к судье и выкрикнул, указывая на Альбана: – Это он и ему подобные дают Прайду выйти сухим из воды! А знаете почему? Потому что он им платит!

Судья переменился в лице. Несколько лесничих перестали смеяться. Стоявшая сзади Мэри издала стон.

– Тишина! – проревел судья, и хохот в зале начал стихать. – Не смей дерзить! – сверкнул он глазами, обратившись к Фурзи.

Беда была в том, что в сказанном имелась доля истины. Возможно, молодой Альбан еще был невинен. Но между жителями Нью-Фореста и властными лицами в бейливиках, безусловно, существовал известный обмен. Пирог, сыр, бесплатно починенная изгородь – после таких любезностей управляющему было нетрудно закрыть глаза на мелкие нарушения закона. Об этом знали все. Сам король однажды заметил судье не совсем в шутку, что когда-нибудь придется ему создать комиссию для расследования деятельности всей администрации Нью-Фореста. Если Фурзи хотел причинить неприятности, то для этого было не время и не место.

– Ты должен следовать предписанным процедурам, – коротко сказал ему судья. – Здесь твое дело рассмотрят лишь после того, как оно пройдет через суд низшей инстанции. Внесите это в протокол, – приказал он чиновнику. – Судебное заседание закрыто, – объявил он.

И вот, пока Том стоял в бессильной ярости, а толпа, вновь развеселившись, потянулась на выход, чиновник окунул перо в чернила и сделал на пергаменте запись, которой предстояло сохраниться в веках как истинный глас Королевского леса:

Томас Фурзи жалуется на кражу пони Джоном Прайдом. Джон Прайд не явился. Соответственно, отложено до следующего заседания, etc.

Люк любил бродить по Королевскому лесу. Он проходил многие мили. В детстве он научился быстрой ходьбе, чтобы не отставать от Джона и Мэри, а потому сейчас любой спутник удивился бы его скорости.

Люди считали его мечтателем, однако глаза у него всегда были острее, чем у них. Во всем Нью-Форесте не нашлось бы ручья, которого он не знал. Древнейшие дубы, плотно обвитые плющом, были ему как близкие друзья.

С тех пор как Люк покинул аббатство, его внешность изменилась. Одетый как лесной житель, в рубахе и куртке, подпоясанной толстым кожаным ремнем, в узких шерстяных штанах, Люк ничем не отличался от местных. Если бы кто-нибудь увидел его идущим по лесной тропе, то не обратил бы на него внимания.

Но Люк был в бегах – на грани положения вне закона. Что это значило? Теоретически – всеобщую настроенность против тебя. А на практике? Это зависело от того, есть ли у тебя друзья и всерьез ли намерены власти тебя разыскать.

В настоящее время дела обстояли так, что если бы кто-нибудь из лесничих встретил его лицом к лицу и узнал, то посадил бы в тюрьму. Без вопросов. Но если, скажем, юный Адам приметит вдали косматую фигуру, которая лишь может быть Люком, то подъедет ли он разобраться? Возможно. Но много вероятнее, что он развернет лошадь и поедет в другую сторону.

Однако что ему делать? Он не мог жить так вечно. Суд в Линдхерсте предельно ясно продемонстрировал свои намерения. Быть может, правильнее объявиться и понадеяться на милосердие?

Беда была в том – наверное, это было в крови, – что Люк инстинктивно не доверял власти.

Это могло бы показаться странным для человека, который выбрал жизнь, подчиненную монастырским правилам Бьюли. Однако в действительности все было не так. Для Люка аббатство являлось убежищем посреди огромного поместья, где он с удовольствием трудился и обретал свободу Нью-Фореста. Ему нравились службы в церкви. Он с восхищением слушал пение. Врожденная любознательность побудила его выучить много латинских псалмов и уяснить их смысл, пусть даже он не умел читать. Но он не хотел постоянно ходить на службы, как монахи. Ему хотелось вернуться в поля или помогать пастухам, переходившим с фермы на ферму. Аббатство кормило, одевало его, освободило от ответственности и мирских забот. Чего же еще желать?

И прежде всего, по его мнению, аббатство действовало благодаря своей связи с естественным порядком вещей. Деревья, травы, лесные твари – все жили в своем ритме. Познать это во всей полноте было невозможно, но аббатство и его угодья имели смысл лишь потому, что они сделались частью этого процесса.

Поэтому если чужаки вроде Гроклтона или королевских судей, которые не понимали Нью-Фореста, являлись и навязывали массу глупых правил, если притязали на власть, то единственным выходом было сторониться их. В душе единственными законами, которые он уважал, были законы природы.

«Все прочее поистине не стоит ломаного гроша», – говаривал он. А властям, которые создавали такое изобилие подобных законов, ни в коем случае не следовало доверять. «Сегодня они говорят с тобой честно, а завтра припрут к стене. Единственное, что их заботит по-настоящему, – это власть».

То был простой и совершенно правильный крестьянский взгляд на сильных мира сего.

Поэтому Люк не собирался доверять судье и его суду, особенно в присутствии Гроклтона. Он счел за лучшее никому не показываться на глаза и ждать у моря погоды. Мало ли что может случиться.

У него были друзья. Он прекрасно дотянет до следующей зимы, а пока нашел себе кучу дел. Каждые несколько дней, хотя Мэри не имела об этом понятия, он отправлялся взглянуть на сестру. Ему нравилось наблюдать, как она хлопочет по хозяйству или бегает за детьми, когда они играют вне дома, пусть даже он ни разу с ней не заговорил. Он был подобен ангелу-хранителю, тайно присматривающему за ней. «Я ближе, чем ты думаешь, девочка», – удовлетворенно бормотал он. Он находил это занятие настолько приятным, что начал присматривать и за братом Джоном. Пони уже позволили бегать в поле, но его неизменно стерег кто-нибудь из детей Джона.

И еще, разумеется, Люк гулял по лесу.

В тот день его маршрут пролег от окрестностей Берли до северной части Линдхерста. Лес был тих. Повсюду высились огромные дубы. То тут, то там открывалась полянка, где на травяном ложе лежало поваленное бурей старое дерево, оставившее наверху просвет с полоской открытого неба. Шагая вперед, Люк время от времени задерживался, чтобы изучить какой-нибудь покрытый лишайником ствол или перевернуть упавшую ветку и посмотреть, что за живность под ней прячется. И только он миновал деревню Минстед, приблизившись к области Нью-Фореста, граничившей с высокой открытой пустошью, как остановился и с интересом посмотрел на что-то вниз.

Это был крохотный предмет: всего лишь прошлогодний желудь, который избежал голодных свиней, угнездившись в сырой, выстланной бурыми листьями лунке, лопнул и пустил корни.

Люк улыбнулся. Он любил наблюдать, как что-то растет. Крошечные белые корешки выглядели совершенно беззащитными. Появился маленький зеленый побег. Охватывало удивление при мысли, что это начало могучего дуба. Затем Люк ласково покачал головой: «Здесь у тебя ничего не выйдет».

Сколько желудей той осени превратятся в дубы? Кто знает? Один из ста тысяч? Конечно нет. Наверное, в сто раз меньше одного на такое количество. Такова великая сила, неисчислимый избыток природы в лесной тиши. Шансы желудя выжить были неизмеримо малы. Его могли сожрать свиньи или любое другое лесное животное. Его могли растоптать пони или скот. Если желудь выживал в свой первый сезон и оказывался в почве, где мог пустить корни, то вырастал в дерево лишь при наличии разрыва в кронах, дававшего свет. Но даже для тех, из которых вырастали молодые деревца, неизменно сохранялась опасность.

Разрушает не только человек. Другие животные, предоставленные самим себе, тоже уничтожают луга, леса, целые ареалы с тупостью не меньшей, а то и большей, чем демонстрируют люди. Оленям нравится поедать дубовые побеги. Единственным способом выжить было найти защитника. Природа обеспечила нескольких. Остролист, хотя олени питаются остролистом, мог прикрыть собой дуб. Иглица шиповатая, небольшой вечнозеленый кустарник с бритвенно-острыми иглами, – олени сторонились его. По какой-то причине они редко ели и папоротник-орляк.

Люк очень бережно, руками разрыхлив почву вокруг саженца, отнес его в земную колыбель, не повредив крохотной жизни. В нескольких ярдах росли падубы, окруженные иглицей. Вступив внутрь и не обращая внимания на расцарапанные руки, Люк пересадил саженец в центр. Глянул вверх. Там было чистое синее небо. «Вот здесь и расти», – произнес он радостно и продолжил путь.

Брат Адам настолько хорошо знал аббатство Бьюли, что иногда думал, что может ходить по нему с закрытыми глазами.

Из всех приятных уголков, по его мнению, не было места более восхитительного, чем ряд арочных ниш для индивидуальных занятий, который находился на северной стороне огромного клуатра напротив трапезной – frater, – где вкушали пищу монахи. Они были отлично укрыты от ветра и выходили на юг, а потому ловили и удерживали солнце. Сидеть на скамье в такой нише с книгой в руке и взирать на мирный зеленый двор монастыря, вдыхая сладкий аромат скошенной травы вкупе с более острым запахом маргариток, – это, по мнению брата Адама, гораздо ближе к небесам, чем что-либо другое, известное на земле человеку.

Его любимое место находилось почти в центре. Спуститься от двери в церковь по каменным ступеням: получалось пять ступеней вниз. Повернуть направо. Двенадцать шагов. В солнечный день через открытые арки у седьмой ступени проникало тепло. Сделав двенадцатый шаг, свернуть направо – и ты на месте.

В последние недели брату Адаму редко удавалось доставить себе это удовольствие. Работа на фермах все изменила. Но одним теплым майским днем он спокойно сидел с поднятым капюшоном – знак того, что монах не желает, чтобы его беспокоили, – и довольно лениво читал Житие святого Уилфрида, когда в его грезы вторгся послушник, бежавший по клуатру и негромко взывавший:

– Брат Адам! Скорее! Спасение здесь, и все собираются посмотреть.

Адам, естественно, немедленно поднялся. «Спасением», как весьма удачно назвал его невежественный новиций, было «Salvata» – принадлежавшее аббатству приземистое, с прямым парусным вооружением судно. После его выхода из эстуария Бьюли первый порт захода находился неподалеку. В начале огромного рукава, отходившего от пролива Солент и тянувшегося вдоль восточной окраины Нью-Фореста, за последние столетия разросся процветающий маленький порт, известный как Саутгемптон. Возле его причала у монахов Бьюли имелся собственный дом для хранения экспортируемой шерсти. На обратном пути «Salvata» забирало из Саутгемптона всевозможные товары, включая нравившееся гостям аббата французское вино. Из Саутгемптона судно могло проследовать вдоль берега в графство Кент, а оттуда двинуться через Английский канал. Или продолжить обходной путь до эстуария Темзы и Лондона, а скорее – вдоль восточного побережья Англии до порта Ярмут и взять для аббатства солидный груз соленой сельди. Возвращение «Salvata» к расположенному ниже аббатства причалу всегда вызывало волнение.

К моменту прибытия брата Адама там, разумеется, уже собралась бóльшая часть общины – более пятидесяти монахов и около сорока послушников, а приор, любивший это дело, выкрикивал ненужные распоряжения:

– Осторожно! Следите за швартовочным канатом!

Адам с любовью наблюдал за происходящим. Приходилось признать, что бывали случаи, когда даже самые набожные монахи почти уподоблялись детям.

Грузом была соленая сельдь. Как только установили сходни, у всех, похоже, возникло желание выкатить одну из бочек.

– По двое на каждую, – велел приор. – Катите их на склад.

Двадцать бочек уже пришли в движение. Монахи шутили между собой, воцарилась праздничная атмосфера, и брат Адам был готов вернуться к своему мирному уединению в монастырь, когда заметил, что капитан подошел к приору и что-то говорит. Он увидел, как тот показал вниз по течению, и Джона Гроклтонского неистово затрясло.

Затем поднялся крик.

Если что-то на свете могло привести Гроклтона в ярость, то это было посягательство на земные права аббатства. Он посвятил их защите всю свою жизнь. Среди этих многочисленных прав был запрет на рыбную ловлю в реке Бьюли.

– Злодейство! – завопил он. – Святотатство!

Монахи, катившие бочки, остановились и обернулись.

– Брат Марк! – призвал приор. – Брат Бенедикт… – Он принялся указывать на брата за братом. – Приготовьте ялик. Ступайте за мной.

Чтобы догадаться о случившемся, не нужно было иметь богатое воображение. Ниже по реке была замечена группа людей, которые рыбачили – открыто забрасывали с лодки сети. Хуже того: один из них был купцом из Саутгемптона, жители которого упрямо твердили, что тоже имеют право на рыбную ловлю в реке, причем их право более старое, чем у аббатства. По мнению Гроклтона, к таким-то сражениям и приуготовил его Господь.

Не каждый день Бог посылает азарт погони тем, кто отрекся от всех мирских радостей. В мгновение ока ялик с тремя монахами уже скользил вниз по течению, тогда как два отряда, человек десять монахов и послушников в каждом, спешили по берегам. Тот, что шел по берегу западному, возглавлял Гроклтон, державший в руке палку и по причине сутулости походивший на атакующего гуся. Брат Адам присоединился к его группе по собственном желанию.

Они развили замечательную скорость. С помощью палки приор так быстро летел вперед, что кое-кому из монахов пришлось поднять подол рясы и чуть ли не бежать, поспешая за ним по пятам. Двум послушникам разрешили бежать и произвести разведку. Тропа больше мили тянулась через дубовый лес, прежде чем выйти к большой заболоченной излучине реки, и они не раньше, чем объявились там, услышали слева крик, донесшийся с ялика, и в тот же момент увидели впереди, непосредственно за излучиной, своих жертв.

У саутгемптонцев была большая, обшитая внакрой лодка с одной мачтой и восемью веслами. Поскольку паруса не было, они, очевидно, собирались грести вокруг побережья до Саутгемптона. Их сети еще находились в реке, но трое из них с инфернальной наглостью развели на берегу костерок и занимались стряпней. Судя по одежде, Адам предположил, что один был купеческого звания. Приор подтвердил это, прошипев:

– Генри Тоттон.

Этот человек даже владел товарным складом, соседствовавшим у причала с их собственным, где хранилась шерсть.

– Грешники! – блаженным голосом завопил Гроклтон. – Злодеи! Немедленно прекратите!

Тоттон удивленно поднял глаза. Адаму показалось, будто он что-то пробормотал, затем пожал плечами. Его товарищи как будто не знали, что делать. Но в реакции людей, сидевших в лодке, не было никаких сомнений.

Их было пятеро. Один, на носу, занятного вида парень. Хотя он находился как минимум в двухстах ярдах, его ни с кем нельзя было спутать: черные волосы, собранные и перевязанные сзади, всклокоченная борода, не скрывавшая отсутствия подбородка, словно природа решила в этом случае обойтись без утомительного и обязательного наличия оного. Выражение лица парня явственно говорило, что он доволен таким положением дел. И именно этот тип сейчас, медленно повернувшись, без особой злобы, а больше в знак общего приветствия посмотрел прямо на приора и, вскинув руку, выставил палец.

Для Гроклтона это было подобно выпущенной из лука стреле.

– Наглый пес! – заорал он. – Схватить их! – Он указал на людей на берегу. – Бейте их! – гаркнул он, размахивая палкой.

Колебались его спутники всего лишь миг. Одни стали озираться в поисках палок, которые сойдут за оружие. Другие сжали кулаки, готовясь броситься на людей у костра.

То был всего лишь миг, но брат Адам его использовал.

– Стойте! – крикнул он властно. Он понимал, что действует наперекор приору, но поступить иначе не мог. Проворно метнувшись к Гроклтону, он быстро пробормотал: – Приор, если мы прибегнем к насилию, на нас, полагаю, нападут сидящие в лодке. – Он словно привлекал внимание Гроклтона к тому, чего тот раньше не замечал. – Даже если правда на нашей стороне, – добавил он почтительно, – после несчастья на ферме…

Смысл был ясен. Если приор затеет драку, то репутация аббатства вряд ли укрепится.

– Если мы узнаем имена, – добавил Адам, – то сможем привлечь их к суду. – Он умолк и задержал дыхание.

Реакция Гроклтона была любопытной. Он слегка вздрогнул, как будто очнулся ото сна. Секунду смотрел на Адама, явно не соображая, о чем идет речь. Все братья наблюдали за ним.

– Брат Адам, – вдруг громко сказал он, – узнай их имена и установи личность. Если кто-нибудь воспротивится, мы одолеем их.

– Да, приор. – Адам поклонился и быстро пошел вперед, но через несколько шагов обернулся и с уважением спросил: – Могу ли я взять с собой двух братьев, приор?

Гроклтон кивнул. Адам указал на двух монахов, затем поспешил выполнять свою задачу.

Он сделал все, что мог, чтобы сохранить приору лицо. Надеялся, что удалось. А потому пришел в смятение, когда, едва они оказались вне зоны слышимости Гроклтона, один из его спутников обронил:

– Ты всерьез превзошел приора, брат Адам.

Теперь приор никогда его не простит.

Спустя неделю в укромном уголке западной части леса два человека мирно отдыхали у небольшого костра и ждали.

В нескольких ярдах от них, усиливая мрачную загадочность картины, высился огромный, покрытый торфом курган с многочисленными отверстиями, из которых курился дым. Пакл и Люк получали древесный уголь.

Ремесло углежогов очень древнее и требует немалого мастерства. Зимой Пакл нарезал и рубил огромное количество палок и бревен, так называемых чурбанов. На уголь годились все основные лесные деревья: дуб и ясень, бук, береза и остролист. Затем, уже поздней весной, он разводил первый костер.

Костер углежога не похож ни на какой другой. Он огромен. Медленно и тщательно Пакл принимался раскладывать чурбаны в громадный круг – футов пятнадцать в диаметре. К тому моменту, когда он наконец достраивал его, гора древесины поднималась более чем на восемь футов. Затем, взобравшись на свое сооружение по изогнутой лестнице, Пакл обкладывал его почвой и торфом, так что в итоге оно напоминало загадочную травянистую печь для обжига. Запаливал с верхушки.

– При получении угля огонь распространяется вниз, – объяснил он. – Теперь нам остается только ждать.

– Как долго? – спросил Люк.

– Три-четыре дня.

Угольный конус – замечательный механизм. Его задача – превращать сырую и смолистую древесину в вещество, которое почти равноценно химически чистому углероду. Для этого нужно жечь дерево, не позволяя ему сгорать и окисляться до бесполезной золы, и это достигается ограничением доступа кислорода в конус до минимума, чему способствует торфяная обкладка. Помимо этого, процесс замедляется и контролируется прогоранием материала сверху вниз, которое происходит более постепенно. Полученный древесный уголь легок, его просто перевозить, а будучи нагрет в жаровне до точки воспламенения, он горит медленно, не пылая, и дает намного больше тепла, чем дерево, из которого образовался.

К концу дня в первый раз, когда они это проделали, Люк заметил, что дым, выходящий из отверстий, напоминает пар, а верхняя часть конуса увлажнилась.

– Это называется выпотеванием, – сказал Пакл. – Из дерева выходит вода.

На третий день, ближе к завершению процесса, Люк обратил внимание на дегтеобразные отходы, выделяющиеся из отверстий в основании. На исходе этого дня Пакл объявил:

– Готово. Теперь осталось дождаться, пока не остынет.

– И как долго?

– Пару дней.

Этот конус позволит им много раз нагрузить углем их маленькую тележку.

Люк был счастлив перейти в углежоги. Эти люди, как правило, жили в Нью-Форесте особняком; их редко видели, едва ли замечали. То была идеальная роль для него, особенно в окрестностях Берли, где действовал Пакл. Они находились далеко от аббатства, и лесные чиновники этого бейливика не знали его. Работа была необременительна. Пока горел огонь, он мог, когда ему было угодно, бродить по лесу или наблюдать за Мэри.

Укрывая его, Пакл получал явное удовольствие. Лесной житель всегда сам себе закон. У него была большая семья: собственные дети, отпрыски покойного брата и многих других семейств, происхождением которых никто не интересовался. Поэтому, когда лесничий однажды спросил, что это у него за помощник, Пакл небрежно ответил: «Племянник», и тот лишь кивнул и больше об этом не думал.

Люк полагал, что может остаться в Нью-Форесте с Паклом как минимум на несколько месяцев. О нем знало только семейство Пакла, но оно помалкивало.

– Чем меньше людей будет знать, тем лучше, – заметил Пакл. – Так ты будешь в безопасности.

Но даже при этом Люк не совладал с легким трепетом тревоги, когда в тот майский день Пакл, подняв вдруг глаза, обронил:

– Здрасте. Смотри, кто идет. – И тихо добавил: – Делай, как я говорил.

Брат Адам медленно ехал на пони. Монах пребывал в изрядной апатии и полагал, что знает почему. Он даже пробормотал слово «Acedia». Это состояние было известно каждому монаху. «Acedia» – латинское слово, не имевшее точного аналога в английском языке. Впадение в скуку, уныние, вялость; впечатление, будто все чувства умерли; ощущение небытия; оцепенение, словно он слышит колокольный звон, но не реагирует на него. Все это, как сонливость, накатывало в отдельные дни или в определенные времена года: в середине зимы, когда ничего не происходило, или поздним летом, когда завершалась жатва. Конечно, с этим приходилось бороться. Виновен был дьявол, стремившийся подорвать дух и ослабить веру. Лучше всего помогал тяжелый труд.

Именно этим он и занимался. Последние несколько дней он провел в долине Эйвона. После сенокоса с тамошних лугов везли через Нью-Форест огромные подводы с сеном. Разместившись в Рингвуде, брат Адам ездил вверх и вниз по реке, инспектируя каждый луг. Он даже лично проверял крестьянские косы. Надзирать за работой направили троих послушников, за ними же надзирал он сам. Даже Гроклтон не смог бы сказать, что он пренебрегает своими обязанностями.

Изредка ему приходилось признать, что он рад находиться вне аббатства. Дни после инцидента на реке были напряженными. Долгом каждого монаха было отбросить злые мысли и намерения, быть доброжелательным ко всем своим братьям, и Гроклтон, нравился он ему или нет, наверное, искренне старался вести себя именно так. Но в тот самый период присутствие Адама невольно раздражало его, и Адам был рад уйти.

Однако теперь он должен был вернуться, а ему не хотелось. Достигнув Берли, он уже пришел в подавленное состояние. Едва сознавая, что делает, он позволил пони идти неверным путем и теперь, испытывая слабое чувство вины, продирался через лес к нужной тропе, когда увидел углежогов за работой.

Год назад он, вероятно, проехал бы мимо, ограничившись приветственным взмахом руки, но сейчас ему показалось естественным задержаться и побеседовать. Даже если это было еще одним поводом немного отсрочить возвращение.

Лесной житель стоял у костерка, второй парень переместился чуть дальше, к другой стороне курившегося угольного конуса. Брат Адам подумал, что уже видел Пакла раньше – в прошлом году, когда тот доставил колья для виноградных лоз. Второй, помоложе, тоже казался смутно знакомым, но этому не стоило удивляться, ибо здесь все были родственниками. Взглянув сверху вниз на Пакла, он дружелюбно спросил, не догорает ли огонь.

– Еще нет, – ответил Пакл.

Адам задал еще несколько очевидных вопросов: откуда Пакл прибыл? и кому продаст уголь? Легкой темой для беседы с любым из лесного народа, даже лучшей, чем о погоде, было передвижение оленей.

– По-моему, я видел у Стэг-Брейка благородного оленя, – заметил он.

– Нет, сейчас они, скорее всего, ближе к Хинчелси.

Адам кивнул. Затем его взгляд упал на второго парня, затаившегося за угольным конусом.

– У тебя только один помощник? – спросил он.

– Сегодня только один, – ответил Пакл, затем вполне небрежно позвал: – Питер! Иди сюда, мальчик.

И брат Адам с любопытством всмотрелся в направившегося к нему юношу.

Тот плелся как будто застенчиво. Голова понурена, взор потуплен. Челюсть вяло отвисла. Довольно жалкий тип, подумал монах. Но, не желая быть недобрым, спросил:

– Питер, а бывал ли ты когда-нибудь в Бьюли?

Юноша вроде как вздрогнул, но затем промямлил нечто невразумительное.

– Это мой племянник, – пояснил Пакл. – Он мало что говорит.

Брат Адам смотрел на кудлатую голову.

– Мы используем ваш уголь для обогрева церкви, – ободряюще сообщил он, но больше ничего не приходило в голову.

– Все хорошо, парень, – спокойно сказал Пакл и взмахом руки отослал юношу прочь. – Вообще-то, – поделился он с монахом, когда племянник скрылся, – у него голова чуток не в порядке.

Словно являя живое доказательство этого факта, парень, дошедший до огромного дымящегося конуса, остановился, полуобернулся, указал на конус и тоном полного имбецила изрек одно-единственное слово:

– Огонь.

Затем он сел.

Адаму следовало продолжить путь, но он почему-то остался на месте. Какое-то время он просидел с углежогом и его племянником, разделяя мирное спокойствие обстановки. Что за странное зрелище этот огромный торфяной конус! Кто знает, какой могучий жар, сколь свирепый огонь сокрыты в этом громадном зеленом кургане? Да еще этот дым, бесшумно струящийся из боковых щелей, как из Тартара или самих адских глубин. Его вдруг посетила забавная мысль: что, если Пакл здесь, в глубине Нью-Фореста, действительно охраняет вход в преисподнюю? Эта мысль заставила его заново присмотреться к углежогу.

Поначалу брат Адам и не заметил, сколь любопытной фигурой был Пакл. Возможно, помешала тень или красноватое свечение углей в костре, но его скрюченный силуэт вдруг уподобил Пакла гному; обветренное, словно вырубленное из дуба лицо приобрело таинственный блеск. Был ли он дьявольским? Брат Адам выбранил себя за глупость. Пакл – простой безобидный крестьянин. И все-таки в нем присутствовало нечто непостижимое. Глубинный, потаенный, сильный жар – то, чем, похоже, не обладал он сам. Наконец брат Адам, кивнув, чуть пришпорил пони и поехал прочь.

– Боже ты мой, – рассмеялся Люк, как только брат Адам скрылся из виду, – я думал, он никогда не уйдет.

Ему не следовало ехать дорогой, которую он выбрал. Миновав церквушку в Брокенхерсте, брат Адам устремился по тропе через лес на юг и оказался около тихого речного брода. Место было пустынным, как в те времена, когда здесь бывали Адела и Тирелл. Однако по другую сторону брода, наверху длинной тропы, которая шла от него через лес, широкий участок земли был расчищен под несколько больших полей, за которыми надзирали монахи.

Впереди, за краем этой расчищенной территории, под открытым небом раскинулась пустошь Бьюли и виднелась дорога, уходившая на восток к аббатству. Вот каким путем он должен был ехать, но вместо этого повернул на юг. Брат Адам сказал себе, что разницы никакой, но это была неправда.

Он придерживался окраины леса и спустя какое-то время достиг пролегавшей справа дорожки. Ниже, как ему было известно, на темном пригорке с видом на реку одиноко стояла старая приходская Болдрская церковь. Впрочем, он туда не поехал, а продолжил путь на юг. Вскоре брат Адам добрался до небольшого пастбища – выгона, как его называли, где паслись тридцать коров и один бык, а также стояло несколько хижин: местечко Пилли. Он едва обратил на него внимание.

Почему ему пришла на ум женщина – та крестьянка, стоявшая перед ним в амбаре? Он не нашел тому причины. Он утомился. Все это было ничто. Он проехал еще почти милю. Затем достиг деревушки Оукли.

Отсюда брат Адам мог с тем же успехом отправиться через пустошь.

Деревни Нью-Фореста были такими же, как всегда. В них редко имелся центр. Постройки были беспорядочно разбросаны иногда – у ручья, иногда – вдоль края открытой пустоши. Никакой лендлорд не пытался придать им приличную форму. Все те же крытые соломой хижины, фермы с маленькими деревянными амбарами – не то чтобы настоящие фермы, а все клочки земли, объявлявшие, что здесь проживают общины равных, как было в Королевском лесе с древнейших времен.

Дорога через Оукли шла с востока на запад и представляла собой обычное местное сочетание торфяной грязи и гравия. Адам направил пони на запад. Там было несколько хижин, но меньше чем через четверть мили жилые строения закончились и тропа начала круто спускаться в долину реки. Он отметил, что последним на северной стороне тропы было фермерское хозяйство с несколькими постройками, включавшими маленький амбар, за ним был загон, потом – открытый участок земли, заросший утесником, и дальше – лес.

Брат Адам прикинул, не здесь ли живет та женщина. Если она выйдет, то он, пожалуй, остановится и вежливо справится о ее муже. В этом нет ничего дурного. Адам потянул время, разворачивая пони в ожидании, не появится ли кто-нибудь. Он неторопливо оглядел другие хижины, а затем тронулся назад. Увидев крестьянина, брат Адам спросил у него, кто живет на ферме, которую он миновал.

– Том Фурзи, брат, – ответил парень.

У Адама слегка засосало под ложечкой. Невозмутимо кивнув крестьянину, он оглянулся. Значит, вот где она живет. Ему вдруг захотелось вернуться. Но как он это объяснит? Он обменялся с крестьянином еще парой слов, небрежно заметив, что никогда не бывал в этой деревне, но затем, побоявшись выглядеть глупо, продолжил путь.

На восточной окраине деревни открывался вид на луг и пруд. Последняя ферма, что находилась там, была чуть больше других, соседствовала с полем и принадлежала, как он знал, Прайдам. Вокруг пруда росли чахлые дубки, низкорослые ясени и ивы, а сам пруд был покрыт водяным лютиком.

Тропа прошла мимо жилища Прайдов, затем – на пустошь.

Он медленно поехал через нее, хотя местами она была топкой. Сверни он севернее, было бы суше.

Он сожалел, что не увидел женщину.

Проехав полпути, брат Адам увидел тусклый свет, освещавший бледные глиняные стены овчарни, находившейся на пустоши. За ней простирались поля фермы Бьюфр.

Скоро он вернется в аббатство.

Acedia.

Том Фурзи был так доволен собой, что, оставаясь в одиночестве, молча сидел и сам себя от радости обнимал. Он искренне удивлялся, что вообще сохранил способность думать об этом всем. План был так тонок, так полон иронии, к тому же отличался идеальной симметрией. Том мог не знать таких слов, но понял бы их все до последнего.

Предприятие как с неба свалилось. У жены Джона Прайда был брат, который уехал в Рингвуд и теперь там женился на дочери состоятельного мясника. Вся семья Прайд собиралась на свадьбу. Даже лучше: сестра Тома сообщила, что они останутся в Рингвуде допоздна и до следующей зари не вернутся.

– Все? – спросил он.

– Кроме малыша Джона. – Это был старший сын Прайда, мальчишка двенадцати лет. – Он будет присматривать за животными. И за пони. – Сказав это, она зыркнула на него.

– Ты заставила меня пораскинуть мозгами, что и говорить, – гордо заявил он ей, когда изложил свой план.

Она была единственной посвященной, так как Том нуждался в ее помощи. На нее его замысел тоже произвел впечатление.

– Похоже, Том, ты все продумал, – сказала она.

И точно, в назначенный день спозаранку Прайды отбыли в Рингвуд в своей повозке. Утро было теплым и солнечным. Том, как обычно, занимался своими делами. В середине дня он починил дверь курятника. И только далеко за полдень сообщил Мэри:

– Сегодня мы вернем моего пони.

Он ждал реакции, и та оказалась именно такой, какую он предвидел.

– Нельзя, Том. Не выгорит.

– Выгорит.

– Но Джон! Он…

– Он ничего не сможет сделать.

– Но он разозлится, Том…

– Да ну? Припоминаю, что я тоже злился. – Он помедлил, пока она переваривала услышанное, но лучшее было впереди. – Это не все, – добавил он безмятежно. – Заберешь его ты.

– Нет! – ужаснулась она. – Он мой брат, Том.

– Это часть замысла. Жизненно важная, можно сказать. – Теперь он выдержал паузу перед тем, как нанести последний удар. – Тебе придется сделать еще кое-что. – И он досказал ей, что собирается сделать.

Как он и ждал, Мэри даже не взглянула на него, когда он закончил, а лишь смотрела в землю. Она могла, конечно, отказаться. Но в этом случае ее жизнь превратится в ад. Ей не надо было объяснять, каким это станет для нее унижением. То́му было наплевать. Он хотел, чтобы вышло по его слову. Это его месть им всем. Мэри прикинула, что будет с ней, когда все закончится. Том, посчитала она, окажется хозяином положения. «Но он не любит меня». И, получив это доказательство его чувств, она понурила голову, решив, что сделает это ради мира в семье. Но будет презирать его. Это станет ее обороной.

– Все выгорит, – услышала она его негромкие слова.

Когда солнце начало садиться, юный Джон Прайд чувствовал себя вполне довольным. Конечно, он уже тысячу раз кормил свиней и кур, чистил коровник и выполнял все прочие хозяйственные работы. Но его никогда не оставляли за главного на целый день, и он, понятное дело, нервничал. Сейчас ему осталось лишь привести с поля пони.

Он был настороже с этим пони в точности так, как наказал отец. Глаз с него не спускал весь день. Для полной уверенности он собирался и спать этой ночью в коровнике.

Крик, рассекший вечерний воздух, раздался поблизости. Сестра Тома Фурзи жила прямо через лужайку. После истории с пони они с Джоном Прайдом общались мало, но их дети виделись постоянно. Тут ничего не поделаешь. И кричал Гарри, его ровесник.

– На помощь!

Джон бросился со двора через лужайку, огибая пруд. Его глазам предстало шокирующее зрелище. Мать Гарри лежала ничком на земле. Похоже было, что она поскользнулась у ворот и ударилась головой о столб. Она лежала совершенно неподвижно. Гарри безуспешно пытался поднять ее. Едва Джон добежал, из хижины вышли ее муж и Том Фурзи. Должно быть, Том заглянул в гости. Высыпали наружу и остальные дети.

Том рьяно взялся за дело: опустился подле сестры на колени, проверил на шее пульс, перевернул ее, поднял взгляд:

– Она жива. Ударилась, думаю, головой. Ну-ка, ребята, – он быстро глянул на юного Джона, – берите ее за ноги.

Он и муж подхватили ее под мышки и отнесли в хижину.

– Вам лучше побыть снаружи, – сказал Том детям. Он ласково гладил сестру по щеке, когда те потянулись прочь.

Джон пробыл там несколько минут. Пришел еще один сосед. Он, впрочем, никого не заметил у фермы Прайдов.

Том очень скоро вышел и всем улыбнулся:

– Она приходит в себя. Беспокоиться не о чем. – Затем он вновь вошел в хижину.

Через несколько секунд Джон решил, что ему лучше вернуться домой. Он обошел пруд и, войдя во дворик, глянул на выгон, рассчитывая сразу увидеть пони, но не увидел. Он нахмурился, посмотрел снова. Затем, метнувшись искать, юный Джон Прайд с ужасным, лишающим сил чувством паники обнаружил, что на поле никого нет. Пони исчез.

Но как? Ворота были заперты. Поле огораживали земляная насыпь и изгородь: понятно, что пони не мог их перескочить. Джон бросился проверить коровник. Тот был пуст. Он рванул на лужайку и принялся нарезать круги. На полпути увидел Гарри, который окликнул его и спросил, в чем дело.

– Пони пропал! – крикнул Джон.

– Здесь его не было, – ответил мальчик. – Я пойду с тобой.

И они с Джоном побежали обратно на ферму Прайдов.

– Посмотрим на пустоши! – прокричал он.

И они устремились на пустошь Бьюли.

Солнце уже садилось. Вереск отсвечивал красным, а утесник отбрасывал тени. Близ кустарников там и тут вырисовывались темные очертания пони. Юный Прайд в отчаянии присматривался.

Затем Гарри толкнул его и указал:

– Смотри туда.

Это был пони. Джон был уверен, что это он. Маленькое создание стояло возле куста утесника больше чем в полумиле от них. Мальчишки побежали к нему. Но пони, словно заметив их, вдруг метнулся прочь и скрылся за откосом.

Гарри остановился.

– Так мы его нипочем не поймаем, – проговорил он, задыхаясь. – Лучше верхом. Можешь взять моего пони. Я возьму отцовского. Давай же!

Они поспешили назад. Юный Прайд так разволновался, что даже не заседлал пони. И вот оба мальчика тронулись в путь на фоне багровеющего заката.

– Небось проведут там всю ночь, – хохотнул Том.

Он все спланировал точно, и у него получилось.

Спустя какое-то время после наступления темноты Мэри провела пони через лес за их фермой, а он помог ей завести его в маленький амбар. Там, при закрытой двери, они осмотрели его в свете лампы. Пони был даже милее, чем ему помнилось. Он видел, что Мэри, хотя она ничего не сказала, думает то же самое. Они ушли из амбара далеко за полночь, закрыв дверь на засов.

Когда Том проснулся, уже рассвело и солнце стояло над горизонтом. Он вскочил.

– Покорми пони, – шепнул он. – Я пришлю весточку, когда тебе приходить.

И он немедля выбежал из хижины и поспешил по тропинке на ферму Джона Прайда. Он не хотел видеть выражение лица Прайда, когда тот вернется.

Все было замечательно. Прайд еще не вернулся.

Но его сын был на месте. Бедный маленький Джон сидел на краю лужайки, и рядом с ним – Гарри. Они, сказал Гарри, провели вне дома всю ночь. Следуя наставлениям дяди, Гарри постоянно был рядом с мальчуганом. Теперь Джону придется сообщить отцу, что он не уследил за пони и тот сбежал.

Тому даже стало слегка жаль его. Но это был день Тома, и пусть страдают все Прайды.

Он все отрепетировал. Начал собираться народ: его сестра, тактично перевязавшая голову; кое-какие местные жители, ватага ребятни – всем хотелось взглянуть на возвращение Прайдов. Том точно знал, что скажет.

«Значит, Джон, тот пони сбежал? Не представляю, как ему удалось». Разве он не был с юным Прайдом, когда это случилось? Разве сын сестры не высмотрел его на пустоши? «Выходит, он в лесу? – скажет он дальше. – Пошел бы ты, Джон, его поискать. Сдается мне, Джон, что ты мастак находить пони».

Но лучше всего было то, чему предстояло быть дальше. Как только появится Прайд, малыш Гарри побежит за Мэри. И вот Мэри явится и крикнет:

«Ох, Том, ты только представь! Я только что нашла того нашего пони, бродившего по пустоши».

«Запри-ка его лучше в амбар, Мэри», – ответит он.

«Уже заперла, Том», – скажет она.

И как поступит Джон Прайд, услышав такое от сестры? Что он после этого сделает?

«О, прости нас за это, Джон! – завопит он. – Наверное, ему просто захотелось домой».

Это будет лучшим мигом всей его жизни.

Минуты текли. Люди спокойно переговаривались. Водянисто-желтое солнце повисло над самыми деревьями. Земля была еще густо покрыта росой.

– Едут! – крикнул какой-то ребенок.

И Том незаметно кивнул юному Гарри, который сорвался с места.

Войдя в маленький амбар накормить пони, Мэри немного постояла. Сперва она так удивилась, что только таращилась. Затем нахмурилась. Наконец, взглянув вверх на чердак, где провела той зимой так много счастливых часов, она кивнула.

Вот дело в чем. Она не находила другого объяснения. Она даже шепнула:

– Ты там?

Но ответом ей была лишь тишина. Тогда она вздохнула.

– Думаю, – пробормотала она, – это ты подшутил.

Она не знала, смеяться или плакать.

Затем она вышла, дошла до изгороди и всмотрелась через открытый участок в деревья. Она наполовину ожидала знака, но его не последовало. Забыв на несколько минут даже о пони, она стояла и смотрела, словно во сне.

То был его способ уведомить ее о том, что он приходил, – наблюдение за ней. Она ощутила жаркий прилив радости. Затем покачала головой.

– И что же ты натворил теперь, Люк? – пробормотала она.

Тут появился юный Гарри.

Все шло по плану. Том чуть не пел про себя от удовольствия и возбуждения. Все слова были сказаны, и Джон Прайд, мрачнее тучи, взирал на сына. Мальчик же был готов расплакаться. Вся деревня радовалась потехе, когда Прайды, испытывая неловкость, сошли со своей повозки.

– Лучше проверь, на месте ли остальная живность, – посоветовал Том. – Может быть, ушла вся? Мм? – Это он придумал только что. Ему так понравились и шутка, и вызванные ею смешки, что он пошел еще дальше. – Выходит, Джон, им что-то у тебя не нравится? Им что-то не по душе?

Теперь поднялся настоящий смех. Том глянул на тропу. Мэри должна была появиться в любой момент. Последний сюрприз. Триумф. Впрочем, лучше бы ей поторопиться, пока не разошелся народ.

Одна из младших дочерей Прайда бросилась в коровник, чтобы убедиться воочию. Теперь она вернулась с озадаченным видом. Она тянула Прайда за куртку и что-то ему говорила. Том увидел, как Прайд нахмурился и отправился в коровник сам. О, это было забавно! И вот Прайд возвращался, глядя прямо на него.

– Не знаю, о чем ты толкуешь, Том Фурзи! – крикнул он. – Пони на месте.

Тишина. Том выпучил глаза. Прайд, перенесший потрясение, сейчас уже с презрением пожал плечами. Это было невозможно.

Том не сумел сдержаться и побежал вперед. Промчался аккурат мимо Прайда к коровнику через двор. Заглянул внутрь. Пони был там на привязи. Хватило одного взгляда. Ошибиться было невозможно. На краткий миг промелькнула мысль схватить веревку и вывести его за собой. Но ничего не выйдет. В любом случае дело сейчас едва ли было в самом пони. Он повернулся и вышел.

– Тпру, Том! Там что-то неладно, Том? – Теперь вышучивали его.

Маленькая толпа развлекалась вовсю.

– Что, Том, он прибежал домой и заперся?

– Где он, по-твоему, шлялся, Том?

– Мы знаем, что ты переживал за него.

– Не волнуйся, Том. Пони теперь в безопасности.

Джон Прайд тоже смотрел на него, но не то чтобы насмешливо. Он все еще выглядел озадаченным. Это было очевидно.

Том прошел мимо него. Прошел мимо толпы. Он даже не взглянул на сестру. Он зашагал вдоль пруда и через лужайку.

Но как? Это было немыслимо. Прайда кто-то предупредил? Нет. На это не было времени. Прайд ничего не знал. Это было видно по нему. Может быть, его сын догадался, что произошло, и выкрал пони? Нет, он не мог. Малыш Гарри был с ним всю ночь. Кто об этом знал? Его сестра и ее семья. Кто-нибудь проболтался? Он сомневался в этом. В любом случае он не думал, что кто-нибудь в деревне захочет выполнить за Джона Прайда его работу.

Мэри. Единственное оставшееся звено. Могла ли она ускользнуть ночью, пока он спал? Или поручить дело кому-то другому? Он не мог в это поверить. Но он подумал, что в голове не укладывалось и ее изначальное отношение к пони.

Он не знал и полагал, что никогда и не узнает. Одно было ясно: если он уже выставился дураком раньше, то теперь стал дважды дурак. «Не важно, куда я пойду, – подумал он, – земля всегда будет ускользать у меня из-под ног».

Когда он вернулся, Мэри стояла одна во дворе. Просто смотрела на него. Ни слова не говоря. Но было видно, что ей ясно: быть беде. Что ж, если ей хочется, она это получит.

Поэтому, дойдя до нее, он ничего не сказал. Он и всяко не собирался. Но, вдруг размахнувшись, он сильно, как ему нравилось, ударил ее открытой ладонью по лицу, и она рухнула наземь.

Ему было наплевать.

Время жатвы. Долгие летние дни. Шеренги людей в рубахах, с длинными косами, медленно и ритмично прокладывающие путь через золотистые поля. Послушники в белых рясах и черных фартуках, идущие следом с серпами и косами. Воздух густой от пыли; полевые мыши и прочая мелкая живность с шуршанием удирают к гудящим зеленым изгородям. Повсюду роятся мухи.

Небо было безоблачным, насыщенного синего цвета; солнечный жар угнетал. Но в одной четверти неба уже обозначилась осторожно восходящая огромная полная луна.

Брат Адам спокойно восседал на своей лошади. Он побывал в Бьюфре и теперь находился на ферме Святого Леонарда. После этого он собирался пересечь пустошь и навестить поля над маленьким бродом. Он проявлял бдительность.

Аббат вернулся неделю назад, потом снова уехал – в Лондон. Перед отъездом он дал Адаму особые указания:

– Адам, будь особенно внимателен во время жатвы. В эту пору у нас больше всего наемных работников. Позаботься, чтобы они не пили и не попали в беду.

По дороге катилась повозка, влекомая здоровенным аффером, как жители Бьюли называли ломовых лошадей. В ней везли караваи хлеба из пекарни аббатства, выпеченного для работников из более грубой муки, а также бочонки с пивом.

– Им можно только «Уилкин ле Накет», – категорично распорядился Адам.

Это было самое слабое пиво из нескольких сортов, что варили в аббатстве. Оно утолит жажду, но никто не опьянеет и никого не сморит. Брат Адам глянул на солнце. Когда повозка подъедет, он объявит перерыв. Он посмотрел в другую сторону, на пустошь. Пшеницу на следующем поле сжали днем раньше.

И там он увидел женщину – Мэри. Одетая в простое, подпоясанное в талии платье, она шла по стерне, направляясь к нему.

Мэри выбрала время. Том не ждал ее. На то и был расчет. Она несла ему корзиночку земляники, собранной для него.

Что делает женщина, когда она вынуждена жить с мужчиной? Когда бежать некуда, есть общие дети? Как ей быть, когда она живет на ферме, а ее брак распался и в то же время – нет?

Они были очень долго холодны друг к другу. И хотя она не любила его, но не могла этого больше вынести. Как же тогда спасти брак? Маленьким подарком, проявлением любви. Может, если она проявит решительность, если вернется любовь, ей как-нибудь и самой удастся вновь ее ощутить. Или нечто достаточно близкое, чтобы примириться. В этом была ее надежда.

Пони больше не упоминался. Том не хотел о нем думать. Она полагала, что даже, наверное, не хотел его вернуть. Раз или два под каким-нибудь предлогом вроде «Мне нужно только передать это Джону» она навещала брата, и Том молчал. Она всегда была осмотрительна и сразу возвращалась домой. Возможно, со временем ей удастся задерживаться подольше. Люка она не видела и не слышала о нем. Том несколько раз упоминал его. Возможно, он подозревал, что тот скрывается где-то в Нью-Форесте. Сказать наверняка было трудно.

Внешне их отношения представали вполне ровными. Но после случая в мае между ними ни разу не было близости. Том был спокоен, но холоден. Едва пришла пора жатвы, когда наемные рабочие ночевали на фермах или в полях, он, казалось, обрадовался возможности уйти и ночами не порывался вернуться домой.

Мэри ступила на поле в тот самый момент, когда брат Адам скомандовал работникам сделать перерыв.

Том удивился, увидев ее. Он даже слегка смутился, когда она подошла к нему и вручила корзинку, пояснив:

– Для тебя собрала.

– Ого! – Похоже, ему не хотелось выказывать чувства перед другими, и поэтому он поднял косу и принялся точить ее оселком.

Люди шли к повозке, с которой послушник разливал пиво. У Тома была собственная деревянная кружка, привязанная ремешком к поясу. Мэри отвязала ее и пошла за пивом, а после стояла молча, пока он пил.

– Ты проделала долгий путь, – наконец сказал он.

– Пустяки, – улыбнулась она и добавила: – С детьми все в порядке. Они обрадуются, когда ты вернешься.

– О да, пожалуй.

– Как и я.

Глотнув еще слабого пива, он буркнул:

– О да, – и принялся точить косу.

Начали подходить другие мужчины. Последовали кивки, адресованные Мэри, осмотр корзинки, одобрительное бурчание:

– Мило.

– Отменную землянику принесла тебе твоя хозяюшка, Том.

– Разделите ее, стало быть?

Общее настроение было довольно игривым. Том, все еще слегка настороженный, зашел так далеко, что ответил:

– Может быть, да, а может, и нет.

Мэри, испытавшей облегчение от этого веселого настроя, отчаянно хотелось смеха.

Беседа продолжалась, и как часто бывает, когда людям особо нечего сказать, каждый чувствует себя обязанным подпитать смешливый ручеек, текущий в центр, тогда как с краю образуются водовороты иного юмора, и приглушенные шуточки с комментариями более сомнительного свойства то откатываются, то время от времени снова вливаются в общий поток.

– Эти Прайды присматривают за тобой! – донеслось из середки. – Том вот с земляникой, а остальным – шиш.

Мэри радостно рассмеялась на эту дружескую реплику и улыбнулась Тому.

– Подозреваю, Том получает все, чего пожелает, – а, Том? – донеслось с края.

Хоть сказано было грубовато и, увы, невпопад, Мэри рассмеялась и тут, а Том, чуть смущенный, уставился в землю.

Но затем какой-то злой дух надоумил одного из стоявших юнцов хрипло крикнуть:

– Если бы ты женился на ее брате, Том, то был бы у тебя пони!

И Мэри вновь покатилась со смеху. Она смеялась, потому что смеялись все. Смеялась, потому что ей очень хотелось угодить. Смеялась, так как на миг была застигнута врасплох. Смеялась всего секунду, ибо осеклась, когда осознала смысл сказанного и увидела окаменевшее лицо Тома. Слишком поздно.

Том узрел нечто иное. Том увидел, как она потешается над ним. Том счел ее подарок тем, чем и заподозрил: уловкой, как яблоко для пони, чтобы оставался доволен. Все эти Прайды одинаковы. Они считают, что могут одурачить тебя, а ты настолько туп, что ничего не заметишь. Они даже сделают это прилюдно, чтобы выставить еще бóльшим дураком. Том увидел, как она откровенно смеется над ним, а потом осекается, как будто внезапно смекает: о боже, он заметил! Он усмотрел в этом даже больше издевки и презрения. И в нем вновь вскипела вся сдерживаемая ярость и негодование нынешних весны и лета.

Его круглое лицо вспыхнуло. Он пнул корзинку – и крошечные ягоды красными брызгами разлетелись по жнивью.

– Ступай прочь! – Затем размахнулся и хлестнул Мэри по лицу. – Вот так. Пошевеливайся!

И Мэри, задыхаясь, повернулась и пошла восвояси. Она слышала гул голосов. Кто-то упрекал Тома, но она не оглянулась, да ей этого и не хотелось. Ее ошеломил не удар. Это она могла понять. Дело было в тоне, который, как ей показалось, совершенно обыденно, в присутствии других дал ей понять, что Тому отныне на нее наплевать.

Когда это произошло, брат Адам немного отошел и видел все, а потому не мог не вмешаться. Подойдя к компании, он резко сказал Фурзи:

– Ты находишься на землях аббатства. Такое поведение здесь неприемлемо. И ты не должен так обращаться с женой.

– Да ну? – Том посмотрел на него вызывающе. – У тебя никогда не было жены, так что ты об этом знаешь, святоша?

Все взоры приковались к ним. Как поступит монах?

– Держи себя в руках, – сказал Адам и отвернулся.

Но Том чересчур распалился.

– Я могу говорить тебе что хочу! И не суй свой нос не в свое дело! – выкрикнул он.

Брат Адам остановился. Он понимал, что нельзя оставлять это без последствий, и был готов прогнать Фурзи с поля, когда подумал о женщине. К счастью, рядом стоял руководивший работами послушник. И брат Адам повернулся к нему.

– Не обращай внимания и оставь его в покое, – невозмутимо распорядился он. – Нет смысла отправлять его вслед за женой, пока он в таком состоянии. – Он произнес это достаточно громко, чтобы услышала еще пара наемных работников. Возмездие, несомненно, последует, но не сейчас.

Затем он сел на свою лошадь и уехал. Настало время проинспектировать поля за пустошью.

Брат Адам задержался переговорить с пастухами близ Берджери, а потому увидел Мэри, лишь когда достиг открытой пустоши. Он не знал, предполагал ли сам такую возможность.

Он заколебался, глядя, как она идет через вереск. Она едва не спотыкалась. Тогда он направил лошадь к ней.

Мэри, должно быть, услышала его, поскольку, когда он приблизился, обернулась. На лице краснела отметина, и было ясно, что она плакала.

– Садись. – Брат Адам нагнулся, протягивая ей руку. – Твоя деревня мне по пути.

Она не спорила и мигом позже, удивленная силой монаха, уже была поднята и без труда усажена верхом перед ним на холку большой лошади.

Они медленно двинулись через пустошь, стараясь объезжать топкие участки. Далеко справа виднелась отара принадлежавших аббатству овец.

Солнце нещадно палило; вереск был сплошной лиловой дымкой с запахом сладким и пьянящим, как у жимолости. Полная луна добавила лазурному небу странное серебристое сияние.

Брат Адам держал поводья по бокам от ее тела, и никто не проронил ни слова, пока они не начали подниматься по склону от небольшого ручейка посреди пустоши. Тогда она спросила:

– Вы собираетесь в поля, что над бродом?

– Да, но я могу отвезти тебя в деревню.

Это означало всего-навсего крюк примерно в милю.

– Я лучше пойду пешком от брода. Через лес есть тропа. Не хочу, чтобы все видели меня с таким лицом.

– А как же твои дети?

– Они у брата. Я заберу их вечером.

Адам ничего не сказал. Впереди была плоская открытая пустошь, за которой примерно в полумиле виднелись деревья, скрывавшие пастбище Пилли. Вокруг не было ни души, только пони и скот.

Брат Адам ощутил жар и заметил мелкие капли пота, выступившие на шее и плечах Мэри, обнажившихся из-под платья. Он чувствовал солоноватый запах ее кожи. Ему показалось, что тот похож на пшеничный, с небольшой примесью аромата теплой кожи ее мягкой обувки. Он обратил внимание на то, как темные волоски вырастают из бледной кожи шеи. Ее груди, небольшие, но налитые, находились прямо над его запястьями, почти соприкасаясь с ними. Ее ноги, крепкие, но красивые ноги крестьянки, оголились до колен по ходу езды.

И вдруг его стремительно, с живой настойчивостью посетило ранее неведомое чувство: этот глупый крестьянин Фурзи мог держать эту женщину, вступать с ней в близость всякий раз, когда пожелает. Умом он, конечно, всегда это понимал. Это было очевидно. Однако сейчас, впервые в жизни, простая физическая действительность внезапно нахлынула на него волной. «Боже, – едва не воскликнул он, – это обыденная жизнь, мир простолюдинов! И я о нем знать не знал». Не проморгал ли он жизнь – всю целиком? Звучал ли во вселенной другой голос – теплый, слепящий подобно солнцу, разносящийся эхом, растекающийся по жилам, которого он никогда не слышал в звездном безмолвии монастыря? И, будучи застигнут этим совершенно врасплох, он испытал неожиданное чувство зависти к Фурзи и всему миру. «Весь мир это знал, – подумал он, – но не я».

Вступив в купу деревьев, которая протянулась на пустошь, как согнутая рука, они все еще не разговаривали. Лес был пуст, пестрый свет мягко лился сквозь летнюю листву. Было тихо, как в церкви.

Раз или два он замечал через поля позолоченные солнцем соломенные крыши хуторских хижин. Затем, когда лесополоса свернула на юг, тропа углубилась в гущу деревьев вдоль небольшого обрыва, который вел к реке. Они немного проехали, обогнув деревню, когда она указала налево, и он, свернув с тропы, поехал через лес.

Вскоре она кивнула:

– Здесь.

Теперь он увидел, что они находятся всего в двадцати шагах от участка, где деревья сменяются кустами утесника и мелким остролистом. Спешившись, он аккуратно снял ее и опустил на землю.

Она повернулась.

– Вам, видно, жарко, – просто сказала она. – Я дам вам воды.

Он помялся перед ответом:

– Благодарю.

Привязав лошадь к дереву, он снова присоединился к ней. Ему было любопытно, как он полагал, поближе познакомиться с фермой, где она коротала дни.

Их не было видно из соседней хижины, когда они пересекали заросли падуба. Ворота в ограде из падуба же открывались в маленький двор. Хижина была слева, амбар – справа. У амбара виднелась куча нарезанного папоротника-орляка, похожая на миниатюрный стог сена. Женщина на миг скрылась в хижине, затем вышла с деревянной кружкой и кувшином воды. Она налила воду в кружку, поставила кувшин на землю и, не сказав ни слова, вернулась в дом.

Он выпил. Потом снова наполнил кружку. Вода была восхитительно прохладной. Хуторская вода, подобно той, что струилась в многочисленных лесных ручьях, отличалась свежим терпким привкусом папоротника. Женщина вернулась не сразу, но он решил, что будет невежливо уехать, не поблагодарив, а потому остался ждать.

Когда она вышла, он увидел, что она умылась. Холодная вода уже уменьшила красноту отметины на лице. Волосы причесаны, платье слегка приспущено так, что обнажился верх груди. Видимо, когда она умывалась, решил он.

– Надеюсь, тебе лучше.

– Да. – Ее темно-синие глаза, как показалось Адаму, задумчиво изучали его, затем она чуть улыбнулась. – Вам нужно взглянуть на мою живность, – сказала она. – Я очень горжусь ею.

И он последовал за ней, внимательный, как рыцарь к леди, когда она повела его по своим владениям.

Она не спешила. Накормила цыплят и сообщила ему их прозвища. Затем они осмотрели свиней. Кошка только что окотилась, они должным образом восхитились котятами.

Но сверх всего прочего он восхищался женщиной, которая его вела. Адама поразило, сколь успешно восстановила она самообладание. Ее лицо было спокойно, она выглядела освеженной. Когда она называла цыплят, на ее губах играла чуть ироническая улыбка. Прозвища показались столь удачными – одно или два были довольно остроумны, – что он спросил, сама ли она их выдумала.

– Да. – Она взглянула на него искоса. – Муж уходит в поле. Я даю имена цыплятам. – Она чуть повела плечами, и он подумал о сцене в поле, свидетелем которой стал. – Такова моя жизнь, – просто сказала она.

Брат Адам испытал не только восхищение, но и нежность. Ему хотелось взять ее под свое крыло; он топтался рядом, следя за всем, что она делала. Как грациозно она двигалась! Раньше он этого не осознавал. Хотя и крепкого сложения, она была легка на подъем и очаровательно покачивалась на ходу. Раз или два, когда приседала, чтобы приласкать животных, он отмечал тугую линию бедер и прелестные изгибы тела. Когда она, почти встав на цыпочки, тянулась за яблоком и на нее падал солнечный свет, он видел безупречные очертания ее грудей.

Над ним стояло жаркое дневное солнце. Среди слабых дворовых запахов он уловил аромат жимолости. Было странно: в ее присутствии ныне все – животные, яблоня, даже синее небо – вдруг стало реальнее, более настоящим, чем всегда.

– Идемте, – позвала она. – Надо навестить еще одно создание. Оно в амбаре. – И устремилась за кучу, распространявшую в воздухе запах папоротника-орляка.

Он пошел за ней, но у двери амбара она, вместо того чтобы войти, остановилась и посмотрела на него:

– Боюсь, вам будет скучно.

– Нет, – опешил он. – Мне ничуть не скучно.

– Да полно, – улыбнулась она. – Ферма не может вас сильно интересовать.

– В детстве, – ответил он, – я жил на ферме. Какое-то время.

Это была чистая правда. Его отец был купцом, но часть его детства прошла у дяди на ферме.

– Ладно-ладно. – Она, похоже, развеселилась. – Фермерский мальчик. Однажды давным-давно жил да был… – Она издала мягкий смешок. – Очень, очень давно. – Затем потянулась и ласково дотронулась до его щеки. – Идемте.

Когда эта мысль сформировалась в ее голове? Мэри и сама не знала толком. На пустоши, когда красавец-монах спас ее, как рыцарь спасает от беды придворную даму? Или дело было в успокаивающей поступи лошади, в ощущении близости его сильных рук?

Да. Наверное, тогда. Или, вернее, не совсем точно тогда… Возможно, когда они ехали по лесной тропе и она думала: никто нас не видит. Деревня, золовка, даже брат – никто не знает, что она проезжает рядом в обществе этого чужака. О да, ее сердце так и колотилось.

И если она не была уверена в своих желаниях до возвращения, то уже точно поняла их, когда умыла лицо. Щиплющий холод воды на лбу и щеках; она одернула платье, и несколько капель упали ей на грудь; она задохнулась и слегка вздрогнула. И видела через полуоткрытую дверь его, ждущего ее возвращения.

Они вместе вошли в амбар. Создание, упомянутое Мэри, было не из фермерского поголовья. Пройдя в угол и опустившись на колени, Мэри показала ему маленький ящик, набитый соломой:

– Я нашла его два дня назад.

Это был черный дрозд со сломанным крылом. Мэри спасла его и наложила крошечную шину, а теперь держала в амбаре до полной поправки.

– Кошке сюда не пробраться, – сказала она.

Брат Адам опустился на колени рядом с ней и, когда она ласково погладила птицу, сделал то же, так что их руки слегка соприкоснулись.

Она не смотрела на монаха. Она лишь сознавала его присутствие.

Странно: до сегодняшнего дня он был для нее почти духом. Кем-то недосягаемым, выше ее, запретным, защищенным его обетами и огражденным от женских прикосновений. И все же теперь она знала, что он ничем не отличается от других мужчин.

И досягаем. Она знала, что это так. Ей подсказал инстинкт. Хотя муж мог унижать ее, в ее власти было привлечь, заполучить этого мужчину, бесконечно превосходящего беднягу Тома Фурзи.

Внезапно ее переполнило желание. Она, скромная Мэри с фермы, обладала властью – здесь и сейчас – превратить невинного монаха в мужчину. Это было захватывающее, пьянящее ощущение.

– Смотрите. – Она приподняла птичье крыло, чтобы он подался вперед и потрогал.

Когда он это сделал, она полуобернулась, так что ее груди скользнули по его груди. Она медленно поднялась и шагнула за его спину. Ее нога коснулась его руки. Затем она повернулась к двери амбара, которая была чуть приоткрыта, и замерла, глядя на яркий солнечный свет. Сердце стучало чаще.

На миг она подумала о муже. Но только на миг. Том Фурзи не ценил ее. Она больше ничего не была ему должна. Она выкинула его из головы.

Мэри осознавала лившийся на нее солнечный свет, покалывание в грудях и трепет, который, казалось, распространялся по всему телу вниз, как стыдливый румянец. Она закрыла дверь амбара и обернулась.

– Не хочу, чтобы кошка прокралась, – улыбнулась она и спокойно направилась к нему.

В амбаре было сумрачно, но кое-где сквозь трещины в деревянных стенах проникали узкие и яркие солнечные лучи. Она пошла к нему, и он медленно выпрямился, а через мгновение они стояли почти впритык лицом к лицу, она же вскинула глаза.

И брат Адам, который любил внимать Божьему гласу среди великолепия звездных россыпей, знал лишь, что в его вселенную вторгся больший, более теплый блеск, заставивший сгинуть звезды.

Она подняла руку и обвила ее вокруг его шеи.

Летний день был тих. Далеко на ферме Бьюли жнецы возобновили работу, и слабый гул насекомых в живых изгородях слился с ритмичным свистом кос, срезавших стебли золотистой пшеницы. У маленькой фермы все казалось спокойным. В ветвях то и дело перепархивали птицы. По травянистым окраинам время от времени проходили местные пони, которые щипали траву или пили из крохотных ручьев и речушек, еще струившихся средь летней суши.

Над просторной открытой пустошью солнце под присмотром бледной луны изливалось на лиловый сияющий вереск и ослепительно-желтые цветы колючего утесника. А на юге, в проливе Солент, начался морской прилив, и его целительные воды омыли берег Нью-Фореста.

Утренняя служба. Неизменный порядок. Вечные слова.

Laudate Dominum… Et in terra pax…

Молитва.

Pater Noster, qui es in coelis…

Шестьдесят монахов, по тридцать с каждой стороны прохода, все на своих местах, сменить которые могла только смерть. Белые рясы, выбритые тонзуры, голоса, сообща возвысившиеся в носовом пении неизменных псалмов. Цистерцианцы избрали точную сокращенную форму григорианского песнопения, от которой брат Адам всегда испытывал особое удовлетворение. Laudate Dominum: восславим Господа. Голоса возносились в силе, в радости от самого факта, что эти псалмы и молитвы были такими же пятьсот лет назад и пребудут ныне и во веки веков. Радость и покой надежного брака с Богом; понимание своего братства с орденом, которому не будет конца.

Здесь собрались все: ризничий, отвечавший за церковь; высокий регент, возглавлявший хор; келарь, присматривавший за пивоварней, и его помощник, ведавший всей рыбой. Дражайший брат Мэтью, теперь руководивший новициями. Брат Джеймс, податель милостыни; Гроклтон, обвивший клешней свое сиденье на хорах, – седовласые, белокурые, высокие и низкие, тощие и толстые, занятые пением, но зоркие, шестьдесят или около того монахов аббатства Бьюли, а в нефе еще человек тридцать послушников. И все они служили утреннюю службу. Брат Адам тоже занимал среди них положенное ему место.

Этим утром на хорах не было свечей. Ризничий решил обойтись без них. Летнее солнце уже ласково слало свои лучи в окна, освещая блестящие дубовые сиденья и образуя лужицы света на плиточном полу.

Брат Адам огляделся. Что он пел? Он забыл. Он попытался сосредоточиться.

Затем его посетила ужасная мысль. Охватила паника. Вдруг он что-нибудь брякнул? Вдруг произнес ее имя? Или хуже. Не застряло ли его сознание на ее теле? Сокровенные ямки. Вкус, запах, касание. Боже, не выкрикнул ли он чего? Не делал ли этого сейчас, сам того не сознавая?

Все преклонили колена для молитвы. Но брат Адам не произнес ни слова. Он закрыл рот и для верности прикусил язык. Он зарделся от чувства вины и украдкой глянул на лица напротив. Не сказал ли он что-нибудь? Слышали ли его? Знали ли все его тайну?

Казалось, что нет. Тонзуры склонились в молитве. Не посматривал ли кто-нибудь исподтишка в его сторону? Не приготовилось ли око Гроклтона сверлить его с ужасающим осуждением?

Брата Адама угнетала не столько вина, сколько ужас от мысли, что у него могло что-то вырваться в этом замкнутом пространстве. Вместо того чтобы освежить, утренняя служба в тот день явилась для него лишь нервной пыткой. Когда она закончилась, он с облегчением вышел наружу.

После завтрака, отчасти успокоившись, он отправился к приору.

Утро приор обычно проводил за рутинным руководством. Но могли появиться и другие дела. Если во имя благополучия общины это было необходимо и являлось долгом, то именно тогда ему докладывали о таких вещах, как «Боюсь, я видел, что брат Бенедикт съел двойную порцию сельди» или «Вчера брат Марк пошел спать вместо того, чтобы выполнять свои обязанности».

Гадая, не собирается ли кто доложить о нем, Адам дождался окончания беседы и только тогда вошел. Если его изобличили, подумал он, то он, скорее, узнает об этом сейчас. Однако приор ничем не показал, что обладает такими сведениями.

– Боюсь, – объяснил брат Адам, – что это Том Фурзи. – Он представил Гроклтону подробный отчет о случившемся в поле, и приор задумчиво кивнул.

– Ты поступил абсолютно правильно, что не отправил этого человека домой сию же секунду, – сказал Гроклтон. – Наверняка он бы снова избил свою несчастную жену.

– Однако теперь он должен уйти, – заявил Адам. – Мы не можем мириться с отсутствием дисциплины. – Он знал, что с этим приор согласится всем сердцем.

Но вместо этого Гроклтон выдержал паузу. Он сосредоточенно рассматривал Адама.

– Не уверен, что это правильно, – произнес он, чуть оттолкнувшись клешней и откинувшись в кресле.

– Безусловно правильно, если наемный работник оскорбляет ответственного монаха…

– Достойно порицания, конечно. – Гроклтон поджал губы. – И все-таки, брат Адам, возможно, нам следует смотреть шире.

– Шире? – Поистине, это был новый курс для приора.

– Быть может, этому человеку и его жене лучше побыть врозь. Он затоскует по ней. Будем надеяться, что он раскается. По прошествии времени с ним может поговорить кто-нибудь из нас, спокойно.

– Не окажусь ли я тогда в неловком положении, приор? Он решит – все могут решить, – что можно говорить со мной безнаказанно грубо.

– Неужели? Ты так думаешь? – Гроклтон глянул на стол, где теперь очень удобно покоилась его клешня. – И все же порой, брат Адам, нам приходится тяжко трудиться над тем, чтобы не учитывать свои чувства и думать о большем благе для других. Я не сомневаюсь, что если мы оставим Фурзи, то работа будет выполнена, причем выполнена хорошо. Ты проследишь за этим. Возможно, ты воображаешь, будто выглядишь глупо, даже чувствуешь себя униженным. Но все мы должны учиться жить с этим. Это часть нашего призвания свыше. Ты не согласен? – Он улыбнулся милейшей улыбкой.

– Значит, Фурзи должен остаться? Даже если снова поведет себя со мной грубо?

– Да.

Брат Адам кивнул. «Изящно отплатил мне за унижение на реке, – подумал он, – хотя тогда был виноват он, а не я». Но сейчас, склонив голову перед счастливым приором, он размышлял не столько о своем публичном унижении, сколько о другом.

Отослав Фурзи, он гарантировал бы, что тот вернется домой к жене. Это сделало бы дальнейшие отношения с ней почти невозможными. Но теперь она останется одна. И брат Адам задал себе вопрос: что будет дальше?

«Как мало ты знаешь, Джон Гроклтонский, – подумал он, – о том, что, может быть, натворил».

Люк крался в темноте. Серебряная луна давала лишь полоску света, но он достаточно хорошо видел при свете звезд. Лошадь была привязана к дереву примерно в ста ярдах. Он видел ее в третий раз.

Он залег на границе линии деревьев. Отсюда был виден маленький амбар – тот, в котором он провел так много зимних ночей. Позади него в лесу, который вздымался из небольшой речной долины близ Болдра, ухнула сова. Люк терпеливо ждал.

До рассвета еще оставалось время, когда он увидел фигуру, выскользнувшую из амбара и тихо направившуюся к деревьям вдоль зарослей падуба. Человек прошел в пятидесяти ярдах от него, но личность чужака не вызвала у него сомнений. Прошло лишь несколько мгновений, прежде чем он услышал, как сзади ступает лошадь.

Немного выждав, Люк устремился к амбару.

Аббат еще не вернулся, когда пришла весть, что суд Нью-Фореста вновь соберется перед Михайловым днем, и Джон Гроклтонский раздумывал два дня, пока не решил взять на себя инициативу. Однако прежде чем объявить о ней, он послал за братом Адамом.

Когда монах предстал перед ним, приор подумал, что Адам, вне всяких сомнений, выглядит необычно хорошо. За недели, проведенные в полях, он изрядно загорел. Он словно подтянулся, даже подрос. Поскольку он знал, что Адам предпочел бы монастырь, а эта почти мускульная выправка не подобала монаху, Гроклтон не позавидовал его благополучию. Так или иначе, ему хотелось узнать одно:

– Слышали ли наемные работники что-нибудь о том беглеце, брате Люке?

– Если и да, – ответил Адам, ничуть не кривя душой, – то мне не сказали.

– Как по-твоему, кто-нибудь знает, где он?

Брат Адам помедлил. Мэри дважды заговаривала с ним о Люке. Она изложила ему Люкову версию событий, рассказанную Люком, и Адам, хотя ни разу не спросил Мэри напрямик, допускал, что ей известно, где скрывается ее брат.

– Полагаю, большинство наших работников считает, что он покинул Нью-Форест.

– Суд собирается снова. Если он в Нью-Форесте, то я хочу, чтобы его нашли, – сказал Гроклтон. – Что ты посоветуешь?

Адам пожал плечами.

– Понимаете, – осторожно начал он, – есть впечатление, что он, возможно, пытался предотвратить драку. Сам судья показал, что это не исключено. Может быть, лучше не будить спящую собаку.

– Суд может занимать любую позицию, какую ему угодно! – отрезал Гроклтон. – Мне поручено предъявить его, и я намерен это сделать. Поэтому я собираюсь назначить вознаграждение. Цену за его голову.

– Понимаю.

– Два фунта тому, кто его доставит. По-моему, это вынудит жителей Нью-Фореста сосредоточиться. Как ты думаешь?

– Два фунта?

Для таких, как Прайды и Фурзи, это было небольшим состоянием. Он расстроился, когда подумал о Мэри и о том, как она встревожится.

– Что-то не так? – Гроклтон сверлил его взглядом.

– Нет. Ничего такого, приор. – Он быстро взял себя в руки. – Немалая сумма.

– Знаю, – улыбнулся Гроклтон.

Лежа с Мэри, он иногда испытывал безмерное удивление, что подобная вещь вообще случилась.

Они обходились без света. Не осмеливались зажечь. Она приходила в амбар поздно ночью, когда дети спали – благодарение Господу: набегаются так, что спят крепко, – а он, наблюдавший из-за деревьев, проскальзывал ей навстречу. У него получалось все лучше и лучше.

Однажды, на третьем свидании, она встала в столб лунного света, проникавшего в дверную щель, и молча разделась перед ним. Он завороженно смотрел, как она скидывает грубое платье и, босоногая, стоит в одной льняной рубашке. Чуть встряхнув головой, она рассыпала по плечам темные волосы. Затем стянула рубашку, медленно обнажив полные бледные груди. Рубашка упала на пол, а Мэри шагнула вперед и, обнаженная, повернулась к нему. У него перехватило дыхание.

Все это было откровением: прикосновения, запах ее плоти по мере того, как он без стыда изучал ее тело. В первые дни, когда они бывали в разлуке, ее присутствие вступало в его сознание, как дух, но вскоре он обнаружил, что воображение цепляется за плоть. Он напрягался от желания и похоти, когда размышлял о каком-нибудь новом способе подхода и обладания ею.

Но дело было в большем: теперь, когда он вступил в этот новый мир, ему хотелось познать все: ее физическое присутствие, ее жизнь, ее образ мышления. «Боже, – думал он, – я познал Божью вселенную, но пропустил все Его творения». Адам не испытывал вины, и то было престранно. Он был слишком честен, чтобы обманываться на сей счет. Он гордился собой. Даже опасность только усиливала его гордость и возбуждение. «Бог свидетель, – размышлял он, – я в жизни не делал ничего рискованного».

А как быть с угрозой его бессмертной душе? Порой, когда он находился в ней, целиком и полностью отдавшись страсти, ему чудилось, будто он оказался в другом ландшафте, настолько же простом, насколько полном отголосков Божественного присутствия, как было в древней пустыне до рождения идеи целибата. И в такие минуты, какие бы обеты он ни принял, брату Адаму казалось, что он обрел, а не потерял свою бессмертную душу.

Сколь долго это продлится? Он не знал. Фурзи заглядывал домой лишь ненадолго. Похоже, ему не хотелось там находиться, и было довольно легко обеспечить его занятость на фермах. Адам уже подумал о поручениях, которые займут крестьянина до конца сентября. Что до его собственных отлучек, то объяснить их было просто. Много ночей он проводил в аббатстве, но если как-нибудь вечером бросал, что уезжает с одной фермы, чтобы посетить другую, то это никого не настораживало. А приор был только рад думать об Адаме, вынужденном ночевать вне стен аббатства. Так что все могло затянуться до осени. Что будет дальше, он не имел представления.

Поздно ночью они лежали с Мэри в состоянии дремы, когда он сообщил ей о плане приора назначить награду за голову ее брата. Поскольку он не исключал, что ей известно о местонахождении Люка, то по своей обычной доброте решил предупредить ее. Но даже при этом он не ожидал такой реакции на это известие.

Она резко села на соломе:

– О Боже! Два фунта? – Казалось, она всматривается во что-то перед собой. – Пакл не выдаст его. Даже за такие деньги. – Она помолчала, затем повернулась к нему. – Ну вот, – вздохнула она, – теперь ты знаешь.

– Он у Пакла-углежога?

– Да. За дорогой на Берли.

– Что ж, я никому не скажу.

– Лучше не надо.

– Вообще говоря, – хмыкнул он, – это довольно забавно.

– Почему?

– По-моему, я видел его.

– Ах вот оно как… – Секунду она молчала. – Тебе надо знать кое-что еще. Однажды утром он пришел сюда. Спозаранку.

– И что?

– Он знает о нас. Он видел тебя.

– Ох! – (Беглый послушник располагал сведениями о нем – новая угроза.) – Что он об этом сказал?

– Не особо много.

– Пожалуй, – поразмыслил вслух Адам, – у Пакла он в такой же безопасности, как и где-то еще. Но я сообщу тебе, если что-нибудь услышу.

Они провели вместе еще три часа, и заря уже занялась, когда Адам выскользнул из амбара, условившись вернуться через две ночи. Как обычно, он осторожно прошел между деревьями и после спокойно поехал через лес к броду.

На сей раз, однако, его уход из амбара был замечен парой зорких глаз. И принадлежали они не Люку.

Новость о награде в два фунта, назначенной Джоном Гроклтонским, стала известна на следующий день. К вечеру она докатилась до Берли. Тем вечером сам Пакл был дома, оставив Люка в лесу присматривать за очередным угольным костром. Его большое семейство было собрано перед хижиной.

– Это целых два фунта, – сказал сын.

– Два фунта – ничего, – ответил Пакл.

– Но все равно – два фунта… – эхом откликнулся один из племянников.

Пакл оглядел их, взглянул и на жену, которая мудро молчала.

Он жарил зайца на вертеле над костерком, который развел снаружи. Шкурка лежала на земле у его ног. Какое-то время Пакл молчал, а затем негромко произнес:

– Видели, как я свежую зайца?

Все кивнули. Тогда он указал на тушку, жарившуюся на вертеле:

– Если кто-нибудь из вас откроет рот насчет Люка… – Он спокойно посмотрел на сына и племянника, а после обвел взглядом всех. – Вот что я сделаю с болтуном.

Повисло молчание. Было разумно прислушаться, если подобные вещи говорил такой старожил Нью-Фореста, как Пакл.

Ранним утром следующего дня у Пакла состоялся разговор с Люком.

– Два фунта – это много, – сказал он с горечью.

– Твоя орава не скажет?

– Лучше бы не говорила. Но люди теперь начнут присматриваться. Увидят тебя и подумают: «А это что за племянник?» Наверное, кто-нибудь сумеет сложить два и два.

– Я сказал Мэри.

– Это было глупо, – пожал плечами Пакл, – но не думаю, что она проболтается.

– Так что мне делать?

– Не знаю. – Пакл погрузился в раздумья, затем на его грубом лице появилась ухмылка. – Впрочем, пожалуй что знаю. – Он кивнул всклокоченной головой. – Как насчет помочь мне построить еще одну печь для обжига?

Сестру Тома Фурзи всегда озадачивала история с пони, но сейчас, направляясь через пустошь Бьюли к ферме Святого Леонарда, она думала, что, вероятно, знает ответ.

А лучше всего было то, что этот ответ стоил целое состояние.

Накануне она поднялась так рано по чистой случайности. Муж поставил в лесах, расположенных в долине, пару силков для кроликов, и она решила пойти взглянуть, не попался ли кто. Она уже собралась спуститься по склону, когда заметила закутанную фигуру, которая, пригнувшись, бежала в лес от хижины Тома.

Она немного постояла, гадая, кто это мог быть. Даже когда нашла кролика и принесла его домой, она умолчала об увиденном. Затем, в тот же день, пришло известие о приорской награде, и подозрение превратилось в уверенность. Это был Люк. Ошибки быть не могло.

Наверное, этим объяснялся и пони. Люк Прайд ошивался возле хижины Тома, снуя по ночам туда и обратно. Значит, он-то и перевел пони. Бесстыдный дьявол!

Впрочем, сейчас она улыбалась. В конце концов Прайды все же получат по заслугам. Они с Томом одинаково порадуются этому.

– Фунт ему и фунт мне, – пробормотала она.

Уже ближе к концу рабочего дня она добралась до фермы Святого Леонарда. Без особых трудов найдя Тома, она отвела его в сторону.

Когда она закончила свой рассказ, его круглое лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Попались, – сказал он.

– Это же Люк, ты согласен?

– Конечно он. Иначе и быть не может.

– Два фунта, Том. Делим поровну. Ночью можем приступить к наблюдению.

Он нахмурился:

– Беда в том, что нынче ночью я должен остаться здесь. Мы начинаем на рассвете, понимаешь?

Брат Адам пришел незадолго до этого, желая убедиться, что все на месте.

– Но разве ты не можешь улизнуть? Когда стемнеет?

– Наверное, смогу.

– Тогда я буду ждать тебя. Два фунта, Том. Я заберу себе все, если ты не появишься.

Уже давно стемнело, когда брат Адам привязал свою лошадь и крадучись устремился к границе зарослей падуба. Было очень темно, и пару раз ему даже пришлось пробираться ощупью. На краю он задержался. Затем медленно двинулся к смутно видневшемуся амбару.

Тут что-то швырнуло его наземь.

Это походило на мощный двойной удар в спину. Он понятия не имел, что это было, но ударился о землю так сильно, что задохнулся. Мгновением позже двое противников схватили его за руки и попытались перевернуть. Он все еще не мог говорить, но пнул со всей силы. Услышал проклятие, произнесенное мужским голосом. Затем один из двоих завел его руки за ноги, а второй весьма удачно ударил в солнечное сплетение. Адаму показалось, что нападающие были людьми не особо рослыми, но сильными.

Грабители? Здесь? Его ум только начинал работать, когда с замирающим сердцем он услышал голос Тома Фурзи:

– Попался!

Что ему было сказать? В голову ничего не шло. Что собирается делать этот крестьянин – оттащить его в аббатство и обвинить в прелюбодействе с женой? Что с ним будет?

Один из них с чем-то возился. Затем вдруг к лицу брата Адама поднесли фонарь.

– Брат Адам!

Слава Богу, его еще не покинул рассудок! В голосе Тома Фурзи прозвучало такое изумление, такое недоумение, что было ясно: неизвестно, кого они ожидали увидеть, но не его. Ему освободили ноги. Еще один знак того, что они чувствовали себя в невыгодном положении. Он с усилием сел. Ему придется блефовать.

– Фурзи? Я узнал твой голос. Что это значит? Почему ты не на ферме?

– Но… что ты тут делаешь, брат Адам?

– Не твоя забота. Зачем ты здесь и почему напал на меня?

Последовала пауза.

– Принял тебя за другого, – мрачно ответил голос Фурзи.

– Двух фунтов он всяко не стоит. – Женский голос, но не Мэри.

И тут он, конечно, сообразил:

– Понятно. Вы решили, что может явиться Люк.

– Моя сестра считает, что видела его.

– Ах вот как… – Благодарение Господу! Теперь он знал, что сказать. – Ладно, Фурзи, – медленно произнес он, – тебе не следовало без разрешения покидать ферму, но я здесь по той же самой причине. Мне пришло в голову, что он может сюда приходить, и если так, то его схватят.

– И видимо, наши два фунта получим не мы, а ты, – сказал Том.

– Ты забываешь, что мне не нужны два фунта. У монахов нет мирского имущества.

– Ты хочешь сказать, что мы можем его изловить?

– Полагаю, что да, – сухо ответил Адам.

– О! – Фурзи, судя по тону, просветлел. – Тогда мы можем покараулить сообща.

Что он мог сделать? Адам уставился на амбар. Вдруг Мэри, удивленная, что с ним стряслось, выйдет на его поиски? Хуже того – позовет по имени? Сказать им, что он собирался осмотреть амбар, и предупредить ее? Он счел это слишком рискованным. Они решат, что его присутствие привлечет Мэри к тому факту, что они выслеживают ее брата.

Или еще хуже: что, если Том войдет, а Мэри примет его за любовника и назовет не тем именем?

К счастью, как он скоро понял, Тому гораздо больше хотелось поймать Люка, чем встречаться с женой. Но все равно была вероятность того, что на рассвете бедняга Люк явится повидать сестру. Адам прикинул, нельзя ли ему как-нибудь помешать, но в темноте не понимал как.

А потому они ждали. Из амбара не доносилось ни звука, и Люк не появился. Когда рассвело, они согласились бросить это занятие. Фурзи спросил разрешения прийти и покараулить еще.

– Думаю, можно, – ответил брат Адам, а затем уехал.

Ему предстояло много дел.

Солнце уже поднялось высоко, когда он достиг места близ Берли, где встретился с углежогом. Пакла долго искать не пришлось, благо тот, очевидно, заметил его приближение.

Сейчас Пакл занимался двумя огромными угольными конусами. Судя по виду, горение в одном почти завершилось, а в другом только началось. Пакл был один. Люка не было и в помине.

Брат Адам не стал терять время:

– У меня сообщение для Люка.

– Для кого?

– Я понимаю. Ты его не видел. Просто передай сообщение. – Он коротко рассказал Паклу о бдении Тома. – Лучше ему туда не ходить. Сейчас. – Он сделал глубокий вдох, подумал, не попытаться ли передать сообщение Мэри, но решил, что риск слишком велик. – Мне приходится просить тебя об услуге, Пакл. Будь добр, скажи Мэри, что за домом следят. Можешь сослаться на меня. Она поймет.

И много ли поймет Пакл? Не удивится ли тому, что он помогает Мэри и Люку, или догадается о правде целиком? По его задубелому лицу понять было невозможно. Он посмотрел Паклу в глаза:

– Надеюсь, молчание покупает молчание.

Лишь глянув на него, Пакл уставился на свой костер. И только когда монах уехал, пробормотал:

– В Нью-Форесте так было завсегда.

«Боже, – подумал Адам, возвращаясь на земли аббатства, – теперь я еще и в преступном сговоре с Паклом». И тем не менее он, внимая утреннему пению птиц, ощутил только странное возбуждение оттого, что отпал от благодати.

Он скрылся из виду и был бы крайне удивлен, если бы увидел, что случилось со вторым угольным конусом. В его торфяном боку отворилась дверца, и вышел Люк, ничуть не обгоревший и даже не перегревшийся.

Тайник, придуманный Паклом, был искуснейшим сооружением. Внутреннее строение верхней половины огромного конуса более или менее соответствовало обычному, за исключением того, что Пакл, используя сырой материал, мог произвести много дыма и очень мало тепла. Но ниже, под толстой торфяной внутренней крышей, была полость с вентиляционными отверстиями, где Люк мог со всеми удобствами оставаться сколь угодно долго. Пакл ежедневно на рассвете разводил наверху огонь, и даже самый зоркий прохожий не разгадал бы его секрет.

Следующая неделя была для Нью-Фореста хлопотной.

По настоянию приора лесничие два дня подряд выпускали собак. Управляющего настолько утомило это дело, что он возложил всю ответственность на молодого Альбана. В первый день они обыскали леса близ фермы Прайда и дальше, чуть не до Берли. Но там запах настолько запутался, что они лишь ходили кругами. На следующий день они направились в сторону Минстеда. Но запах загадочным образом привел их прямо к дому лесничего, которому было совсем не смешно.

Под наблюдением – явным или тайным – оказалась половина Королевского леса. Лесничие и их помощники разъезжали группами. Они заходили в хижины, останавливали каждого лесного жителя. Все это ни к чему не привело, но как-то ночью Пакл печально заметил Люку:

– Трудненько тебе становится выходить.

Мэри прождала десять дней, прежде чем отправиться на свидание. Все это время она не видела брата Адама. Но он редко покидал ее мысли.

Что чувствует женщина, соблазняющая монаха? Теперь она улыбалась при мысли, что даже в тот первый день, хотя она пребывала в расстройстве, а он упирался, до него так и не дошло, что именно она соблазнила его. Она инстинктивно желала невинности этого сильного, мужественного человека, который никогда не знал женщины. И она, крестьянка, жена простого чернорабочего, имела власть научить его в познании жизни. Он сделал к ней шаг, даже полшага. Он попросил, не понимая, что просит – или, уж это наверняка, чего.

«Я взяла Божьего, запретного человека и заставила его засиять, как солнце». Порой она становилась почти одержимой чувством женского триумфа. Нет, она не показала ему этого. Во всяком случае, поначалу. Она с улыбкой подумала, что соблазнила его очень изящно.

Значит, на том и все? Всего лишь соблазн? О нет! Была первопричина, по которой он ее привлек: его красота, его ум; ее чувство, что у него было то, чего не имела она; ее уверенность в том, что, даже если она не вполне понимала, какие это качества, ей хочется обладать ими.

Сперва, когда они разговаривали в ночи, она спрашивала: «О чем ты думаешь?» И он отвечал что-то такое, что она, как он думал, поймет. Но вскоре, когда она дала понять, что хочет большего, он старался растолковать свои ночные раздумья. Объяснял, к примеру, так: «Был, видишь ли, такой великий философ по имени Абеляр, и он считал…» Или рассказывал о дальних странах или выдающихся событиях, о мире, который намного превосходил все ей известное, но был все-таки смутно различимым, как свет, проникающий через церковное окно. И он находился в этом другом мире. Она это знала. «Твой ум блуждает среди звезд», – шепнула она как-то раз, но не в насмешку. А когда однажды он высказал какую-то удивительную идею, она рассмеялась: «И ты подумал об этом, потому что находился во мне?» Честно говоря, она была довольна, как никогда в жизни.

Однако в последнее время ей больше пришлось беспокоиться.

Ее свидание с Люком, назначенное после того, как Пакл передал ей весточку, состоялось в укромном уголке леса севернее Брокенхерста, но прежде она убедилась в отсутствии слежки.

Люк уже ждал ее у огромного дуба, густо поросшего мхом и плющом. Мэри была рада видеть, что брат хорошо выглядит и не теряет бодрости духа. Однако его новости оказались не столь радостными.

– Пакл считает, что я должен покинуть Нью-Форест. Приор никогда не отступится.

– После суда на Михайлов день, может быть, и уймется.

– Нет, – вздохнул Люк. – Ты его не знаешь.

– Я все-таки думаю, что лучше тебе объявиться. Тебя не собираются вешать.

– Возможно, и нет. Но доверять им нельзя.

– Куда же ты пойдешь?

– Может быть, отправлюсь в паломничество. В Компостелу. Туда стекаются тысячи.

Компостела. Испания. Говорили, что по пути туда можно просить подаяние. Она сомневалась в этом.

– Ты в жизни не покидал Нью-Форест, – покачала она головой.

– Но я люблю ходить пешком.

Какое-то время они молчали.

– Что с братом Адамом? – спросил он.

Теперь был ее черед сообщить тревожную новость.

– По-моему, я на сносях.

– Ох! Ты уверена?

– Почти. Думаю, да. По ощущениям похоже.

– Том точно ни при чем? – (Она мотнула головой.) – Что будешь делать? – Она лишь пожала плечами, и Люк задумался. – Полагаю, вы с Томом… Не лучше ли было дать ему возможность считать, что это его ребенок?

Она тяжело вздохнула:

– Знаю.

Голос Мэри был тусклым. Раньше он такого не слышал.

– Ты прожила с ним много лет. Не может все быть так плохо.

– Ты не понимаешь.

Да, он не понимал. Для него все они были просто лесными созданиями.

– Ты скажешь брату Адаму?

– Возможно.

– Знаешь, Мэри, так продолжаться не может. Я имею в виду, что наступит зима. Том будет дома. Вы семья, а брат Адам – монах.

– Будут новые весна и лето, Люк.

– Но Мэри…

Где ему было понять? Ведь он простой мальчишка. Она могла лечь с Томом. Придется. Другого выхода действительно не было. Но был и Адам. Она слышала женские разговоры о любовниках. Такие вещи случались в некоторых деревнях, особенно в пору жатвы. Возможно, сходясь с братом Адамом, она подумала, что раз он монах, то ему ничего не грозит: когда все закончится, он вернется в аббатство Бьюли. Беда была в том, что она познала лучшего мужчину. Факт существования брата Адама у нее не отнять. Она не могла вновь ступить в ту же реку. Ландшафт неуловимо изменился.

– Бьюли недалеко, Люк. Я не собираюсь обходиться лишь Томом.

– Тебе придется.

– Нет.

Той ночью Люк и Пакл проговорили долго.

В итоге Пакл сказал:

– Думаю, ты это сделаешь.

– Поможешь мне? – спросил Люк.

– Конечно.

Если пройти от церкви вдоль восточной стороны крытой аркады монастыря Бьюли, то натолкнешься на большущий шкаф под замком, где хранилась бóльшая часть библиотеки аббатства. Затем шла ризница, за ней – более внушительный дом капитула, где утром по понедельникам в отсутствие аббата Гроклтон зачитывал собравшимся монахам правила. Дальше находился скрипторий – помещение для переписки рукописей, где любил проводить время в учении брат Адам; за ним – дормиторий монахов, а сразу за углом, по соседству с большой трапезной, – калефактория[9], просторное помещение с огнем.

Джон Гроклтонский только что вышел оттуда, когда пришло донесение, и он поспешил к воротам.

Гонцом был слуга от Альбана, пожелавший говорить с ним наедине. От его сообщения лицо приора расплылось в улыбке. «Похоже, мы нашли брата Люка, приор».

Загвоздка была в том, что Люк молчал. Альбан, похоже, не хотел являться с ним в аббатство, пока не удостоверится в личности. Иначе, казалось ему, они снова выставят себя на посмешище. Поэтому он тайно держал парня в своем доме. Не может ли приор незаметно прийти и опознать послушника?

– Я провожу вас, если угодно, – пояснил слуга.

– Немедленно еду, – ответил Гроклтон и послал на конюшню за лошадью.

Покуда они ехали через пустошь, приору оставалось лишь сдерживать свое рвение. Они двигались то рысью, то легким галопом. Он бы с радостью пустился в галоп. На дальнем краю пустоши они въехали в лес западнее Брокенхерста и легким галопом устремились по тропе. Приор едва ли бывал в жизни так счастлив.

– Сюда, сэр, – снова позвал слуга, сворачивая влево. – Срежем путь.

Тропа была у́же. Раз или два Гроклтона хлестнуло ветками по лицу, но он не обратил внимания.

– Сюда, сэр, – окликнул его слуга, забирая вправо.

Приор с горячностью последовал за ним, потом нахмурился. Куда, побери его дьявол, делся этот малый?! Он остановился. Позвал.

И был чрезвычайно удивлен, когда пара рук схватила его сзади, сдернула с лошади и, не оставив времени на борьбу, стянула веревкой, которую через секунду привязали к дереву.

Он был готов завопить: «Убивают! Грабят!», но тут перед ним чудесным образом возникла новая фигура. Лохматое лесное существо, в котором он лишь через миг признал брата Люка.

– Ты! – Его естественная поза предполагала наклон вперед. Сейчас приор так напрягся, что был, казалось, готов его укусить.

– Все хорошо, – ответил наглец. – Я лишь хотел поговорить. Я бы пришел в аббатство, но… – Он улыбнулся и пожал плечами.

– Чего ты хочешь?

– Вернуться в аббатство.

– Ты спятил?

– Нет, приор. Надеюсь, что нет. – Он сел на землю перед Гроклтоном. – Можно мне сказать?

Гроклтону пришлось признать, что происходит не то, чего он ожидал. Сначала Люк говорил об аббатстве, его фермах и проведенных там годах. Он рассказывал с такой простотой и таким чувством, что Гроклтону, нравилось ему это или нет, было ясно, что Люк искренне любит аббатство. Затем Люк объяснил, что произошло на ферме в тот день. Он не оправдывался в том, что впустил браконьеров, но объяснил, как пытался удержать брата Мэтью от схватки с Мартеллом и как в панике убежал. Приору и это ничуть не понравилось, но втайне он допустил, что слышит правду.

– Тебе следовало вернуться.

– Я боялся. Боялся вас.

То, что этот простак страшится его, не так уж сильно огорчило Гроклтона.

– И почему теперь я должен что-то для тебя делать? – поинтересовался он.

– Если я сообщу вам нечто важное на благо всему аббатству – то, чего не знает никто, вы, может быть, придумаете, как поступить…

– Это возможно, – поразмыслив, ответил Гроклтон.

– Правда, это навредит одному из монахов. Навредит очень сильно.

– Какому монаху? – нахмурился Гроклтон.

– Брату Адаму. Ему придется очень плохо.

– И в чем же дело? – Приор не сумел скрыть блеска в глазах.

Люк это заметил. Того-то ему и было нужно.

– Вам придется изгнать его. Без шума. Для аббатства это выйдет всяко нехорошо. Он должен будет уйти. А я – вернуться без всякого суда Нью-Фореста и тому подобного. Вы можете это устроить. Мне нужно ваше слово.

Гроклтон заколебался. Он понимал толк в сделках и слово держал. Но здесь существовало очевидное затруднение.

– Приоры не торгуются с послушниками, – откровенно заявил он.

– В дальнейшем вы не услышите от меня ни звука. Это мое слово.

Приор все обдумал и взвесил. Он также учел реакцию суда и лесничих, которые, как он отлично знал, терпеть его не могли, если этот парень выступит на суде столь же красноречиво, как сейчас. Пожалуй, лучше быть на стороне Люка. А потом… Люк заявил, что у него есть что-то на брата Адама.

– Если это на благо, то я обещаю, – услышал он собственный голос.

Так Люк предал брата Адама и свою сестру Мэри.

За тем исключением, думал Гроклтон, пока слушал, что это не предательство. С точки зрения Люка, в этом было нечто совершенно естественное. Он увидел, что семью его сестры вот-вот сметет бурей, – стало быть, он ее защищал. Внезапный удар, кровавые брызги – это всего лишь природа.

От внимания приора не ускользнула и безупречная гармония дальнейшего. Как только Адам уйдет, у Мэри не останется выбора: ей придется жить в мире с мужем. Ребенка припишут Тому. Ни в чьих интересах не было сказать слово против. Разве что, конечно, в его личных, если ему захочется полностью уничтожить брата Адама. Но даже в этом не было смысла. Если он выдаст брата Адама, то подорвет репутацию аббатства. И что на сей счет скажет аббат? Нет, крестьянин рассудил здраво. К тому же он подумал кое о чем еще – о том, что содержалось в тайной книге, известное только аббату. Ему самому надо быть осторожнее.

Однако что делать с Люком? Можно ли верить, что он будет вести себя должным образом? Не исключено. Он не хотел навредить сестре, причинить ей неприятности, хотя продолжал угрожать своим знанием о монахе, которое было своеобразной защитой. «В любом случае мне лучше разобраться с ним в стенах аббатства, чем за его пределами», – решил приор.

И так впервые в жизни Гроклтон начал думать, как аббат.

С какой же радостью спустя несколько дней монахи Бьюли узнали, что их аббат вернулся и не собирается в обозримом будущем покинуть их вновь!

Рад был и брат Адам. Его лишь тревожило, как бы аббат из ныне ошибочных добрых намерений не освободил его от обязанности присматривать за фермами. Впрочем, он тщательно подготовился к этому. Его отчет был превосходен. Любому другому понадобился бы год, чтобы познать все, что знал он теперь. Кому еще захочется на такую работу? Ради блага аббатства он, безусловно, останется на этом месте еще год или два. В общем, он надеялся, что подготовился хорошо.

Что же касалось его тайной вины, он научился выстаивать службы без страха выдать себя. Он признался себе, что уже укоренился в своем грехе. Он был лишь рад неведению аббата, вот и все.

Однажды утром его позвали к аббату и приору. Брат Адам был готов ко всему, кроме того, что его ожидало.

Когда он вошел, аббат выглядел дружелюбным, хотя и слегка задумчивым. Гроклтон, как обычно, сидел, подавшись вперед и положив клешню на стол. Но Адам был слишком рад вновь увидеть аббата, чтобы присматриваться к приору. И заговорил именно аббат, а не Гроклтон.

– Итак, Адам, нам все известно о твоей любовной связи с Мэри Фурзи. К счастью, о том не ведомо ни ее мужу, ни нашим братьям в аббатстве. Поэтому я просто хочу, чтобы ты рассказал обо всем своими словами.

Гроклтону захотелось спросить, есть ли ему в чем сознаться, и предоставить шанс лжесвидетельствовать против себя, но аббат не позволил.

Дальнейшее не затянулось. Унижение достигло предела, и аббат не сделал ничего, чтобы его продлить.

– Это останется тайной ради блага аббатства, – сказал он Адаму, – и, могу я добавить, этой женщины и ее близких. Ты должен уйти немедленно. Сегодня. Но я не желаю, чтобы кто-нибудь знал причину.

– Куда мне идти?

– Я отсылаю тебя в наше приоратство в Девоне. В Ньюнхем. Никто не увидит в этом ничего странного. У них там возникли небольшие трения, а ты один из наших лучших монахов – или был таковым.

Адам склонил голову:

– Могу ли я попрощаться с Мэри Фурзи?

– Разумеется, нет. Ты ни в коем случае не должен поддерживать с ней связь.

– Я удивляюсь, – подал голос не сумевший сдержаться Гроклтон, – что ты даже помыслил о таком деле.

– Хорошо. – Адам вздохнул, затем печально, но беззлобно взглянул на Гроклтона. – У вас такого дела в жизни не было.

В комнате воцарилось молчание. Клешня не шевельнулась. Возможно, приор чуть больше пригнулся к темной старой столешнице. Лицо аббата превратилось в маску, он старательно смотрел куда-то вдаль. Поэтому брат Адам не догадался, что в тайной книге аббата имелась запись о Джоне Гроклтоне, женщине и ребенке. Но эта история произошла в другом монастыре, далеко на севере и давным-давно.

После его ухода аббат спросил:

– Ведь он не знает, что она в положении?

– Нет.

– Пусть лучше не знает.

– Конечно, – кивнул Гроклтон.

– О Боже, – вздохнул аббат. – Никто из нас не застрахован от падения, как вы знаете, – многозначительно добавил он.

– Знаю.

– Я хочу, чтобы ему выдали пару новых башмаков, – твердо продолжил аббат.

Полдень еще не наступил, когда брат Адам и Джон Гроклтонский в сопровождении послушника медленно выехали из аббатства и устремились по дороге на пустошь Бьюли.

Адам примечал небольшие деревья, венчавшие склон напротив аббатства. Соленый морской ветер с юго-запада не гнул их, но придавал верхушкам такую форму, что они казались как бы выбритыми с той стороны и расцветали в северо-восточном направлении. В прибрежных районах Нью-Фореста это было обычным зрелищем.

Позади над сонным, залитым солнцем аббатством неслись белые облачка, и Адам, когда они поднялись на небольшой гребень, ощутил на лице пронизывающий соленый бриз.

Через неделю брат Люк спокойно вернулся на ферму Святого Леонарда. Его дело не рассматривалось в суде на Михайлов день.

Примерно во время суда Мэри сообщила мужу, что он, возможно, вновь станет отцом.

– О, – нахмурился он, потом осклабился в улыбке, чуть озадаченный. – Счастливый был случай.

– Я знаю, – пожала она плечами. – Всяко бывает.

Он мог бы задуматься на сей счет крепче, да только вскоре Джон Прайд, два часа страдавший от заклинаний своего брата Люка, явился с предложением покончить с ссорой. С собой он привел пони.

1300 год

Декабрьским днем, когда низко стоявшее над горизонтом желтое зимнее солнце бросало прощальные лучи на замерзшую пустошь Бьюли, укрытую снегом, по направлению к аббатству, на восток, медленно ехали два укутанных от холода всадника.

Снег выпал днями раньше, и пустошь покрылась тонкой ледяной коркой, которая ломалась под копытами. С востока задувал пронизывающий ветер, разносивший по поверхности снежинки и ледяную пыль. Ветви заснеженных кустов отбрасывали длинные тени, указывавшие на восток – на Бьюли.

С тех пор как брат Адам покинул аббатство и уехал в унылое и маленькое приоратство Ньюнхем, находившееся далеко на западном побережье, прошло пять лет – пять лет, проведенных в глуши и в обществе всего лишь десятка братьев. Пейзаж, приветствовавший его сейчас, мог показаться безрадостным – ледяной ландшафт, залитый адским желтым светом заходящего зимнего солнца, но брат Адам не осознавал этого. Словно ведомый инстинктом, влекущим к месту рождения, он понимал лишь то, что до серых строений у реки осталось меньше часа езды.

Любопытным фактом, который так и не получил объяснения, было то, что приблизительно в этот период истории многие монахи из маленького монастыря Ньюнхем в Девоне захворали особым недугом. В хрониках аббатства Бьюли об этом сказано предельно ясно, но никто не смог разобраться, в чем было дело – в воде, пище, в земле или в самих зданиях. Однако несколько человек заболели так остро, что не осталось иного выхода, как доставить их обратно в Бьюли, где за ними могли ухаживать.

Именно это случилось с братом Адамом. Он не осознавал желтоватого света вокруг, потому что ослеп.

Монахи Бьюли часто с удивлением отмечали, как хорошо ориентировался брат Адам без всякой сторонней помощи. Не только в монастыре. Даже посреди ночи, когда монахи шли по коридору и лестнице на ночную службу, он спускался с ними совершенно самостоятельно и безошибочно занимал положенное место на хорах. Вне стен аббатства он тоже как будто ни разу не заблудился.

Похоже было, что он мог справляться со всеми задачами: от посадки овощей до изготовления свечей.

Он сохранил красоту и хорошее сложение. Он мало общался с другими и любил одиночество, но всегда распространял ауру спокойной безмятежности.

Лишь однажды на несколько дней через восемнадцать месяцев после его возвращения что-то произошло с ним и отвлекло его внимание. Брат Адам несколько раз сбивался с пути и натыкался на разные предметы. Через неделю, на протяжении которой аббат беспокоился за него, он вроде как восстановил душевное равновесие и больше ни на что не натыкался. Никто не знал, чем объяснить этот короткий эпизод. Кроме брата Люка.

Стоял теплый летний день, когда послушник предложил сопроводить его в прогулке по любимой тропе вдоль реки.

– Я не увижу реку, но уловлю ее запах, – ответил Адам. – А коли так, то конечно.

Люку пришлось взять его под руку и периодически предупреждать о мелких препятствиях. Так они сумели без труда пройти через лес и выйти на открытую заболоченную местность у изгиба реки, где монах, к своему восторгу, услышал стаю лебедей, которая поднималась с воды и становилась на крыло.

И какое-то время они стояли в полуденной тишине, ощущая на лицах чрезвычайно приятное солнечное тепло, когда брат Адам услышал легкие шаги по тропе.

– Кто это? – спросил он у Люка.

– Один человек хочет повидаться с вами, – ответил послушник и добавил: – Я оставлю вас и немного прогуляюсь.

А через несколько мгновений Адам догадался, кто это, и испытал легкий шок удивления.

Перед ним стояла она. Адам чувствовал ее запах, осознавал ее присутствие, ибо был только слеп. Хотел дотронуться, но заколебался. Ему показалось, что она не одна.

– Брат Адам… – Ее голос. Она говорила спокойно, мягко. – Я кое-кого привела взглянуть на тебя.

– Вот как… Кто же это?

– Мое младшее дитя. Маленький мальчик.

– Понимаю.

– Ты дашь ему свое благословение?

– Мое благословление? – Он был почти удивлен, ведь это была естественная просьба к монаху, но знание о том, что она сделала с ним… – Чего стоит мое благословение? – спросил он. – Сколько мальчику лет?

– Пять лет.

– Чудесный возраст. – Он улыбнулся. – Как его зовут?

– Адам.

– О! Мое имя.

Он почувствовал, что она подошла очень близко, почти прикоснулась телом, чтобы шепнуть ему на ухо:

– Это твой сын.

– Мой сын?

Откровение потрясло его так, что он едва не отшатнулся. Как будто в его мире тьмы вдруг вспыхнул ослепительный золотой свет.

– Он не знает.

– Ты… – Его голос охрип. – Ты уверена?

– Да. – Теперь она отступила.

Секунду он неподвижно стоял в лучах солнца, хотя ему чудилось, что его качает.

– Подойди, малыш Адам, – произнес он тихо.

И когда мальчик приблизился, он ощупал его голову, затем лицо. Он бы поднял его, чтобы почувствовать целиком, прижал бы к себе. Но он не мог этого сделать.

– Итак, Адам, – сказал он ласково, – будь хорошим мальчиком, слушайся мать и прими благословение другого Адама. – Возложив руку на темя малыша, он прочел короткую молитву.

Ему отчаянно хотелось что-нибудь дать мальчику. Он гадал что. Затем, вдруг вспомнив, извлек кедровое распятие, которое давным-давно дала ему мать, одним рывком разорвал на шее кожаный шнурок и протянул мальчику:

– Адам, мне досталось это распятие от матери. Говорят, крестоносец привез его из Святой земли. Носи его постоянно. – Он повернулся к Мэри, повел плечом. – Это все, что у меня есть.

Затем они ушли, а вскоре и брат Адам с Люком направились обратно в аббатство.

Они заговорили только раз, на полпути через лес.

– Мальчик похож на меня?

– Да.

На протяжении долгих лет слепой брат Адам выглядел наиболее безмятежным в такие солнечные дни, когда тихо медитировал, сидя в нише крытой аркады на защищенной северной стене монастыря. Младшим монахам казалось, что будет дерзостью мешать ему, ибо он, очевидно, пребывал очень близко к Богу и предавался безмолвному общению с Ним. Иногда это так и было. Но порой, когда он вдыхал запах монастырской травы и маргариток, ощущал на себе тепло солнца, повисшего над трапезной, его сознание наполняла радостью и восторгом другая мысль, которую он не мог отогнать, пусть даже она вела к погибели.

«У меня есть сын. Господи Боже, у меня есть сын!»

Однажды, когда он был один и никто не видел, брат Адам даже вынул ножичек, которым пользовался тем же днем раньше, и украдкой выцарапал на камне маленькую букву «А».

Адам. И иногда он думал, что если его покарают изгнанием из райского сада в места потемнее, то он ради сына, возможно, все повторит заново.

Так брат Адам прожил со своей тайной в аббатстве Бьюли много лет.

Лимингтон

1480 год

Пятница. Рыбный день на рынке Лимингтона. По средам и пятницам в восемь утра рыбаки на час выставляют свои лотки.

Теплое утро в начале апреля. Запах свежей рыбы был бесподобным. На той заре ее в изобилии доставили на маленькую пристань. Там были угри и устрицы из эстуария; хек, треска и прочая белая рыба из моря; был и серебряный карась, как называли тогда желтого морского петуха. Рыбный рынок посещали в основном горожанки: купчихи в платьях с широкими рукавами и вимплах, укрывающих головы; особы победнее и служанки, некоторые – в корсажах с черной шнуровкой, все в передниках, на голове капюшоны, чтобы выглядеть респектабельнее.

Бейлиф только ударил в колокол, объявив о закрытии рынка, когда с пристани появились двое мужчин.

Достаточно было взглянуть на стройного человека, шагавшего по улице тем теплым апрельским утром, чтобы возникло чувство, будто вы его знаете. Все дело было в походке. Она с предельной откровенностью показывала, что ему решительно наплевать, кто что думает. Просторные штаны из льна бодро хлопали по икрам, оставляя обнаженными лодыжки. На ногах сандалии с кожаными ремешками. Джеркин, не очень чистый, был из шерстяной ткани в желтую и синюю полоску. На голове кожаная шляпа, сшитая им самим.

Молодой Джонатан Тоттон не помнил случая, чтобы на Алане Сигалле не было этого головного убора.

Если жизнерадостное лицо Алана Сигалла было внизу как бы срезано, если его жидкая черная бороденка шла ото рта прямо к адамову яблоку, ничуть не задерживаясь на таком украшении, как подбородок, то вы могли не сомневаться, что это объяснялось решением Алана и его предков прекрасно обойтись без последнего. И в его бодрой невозмутимой улыбке присутствовало нечто подтверждавшее вашу правоту. Казалось, что о подбородке она говорит: «Мы срезали здесь угол и, может быть, еще кое-где, о чем вам незачем знать».

От него пахло дегтем, рыбой и морской солью. Как часто бывало, он напевал какой-то мотив. Юный Джонатан Тоттон был очарован им и, гордо вышагивая рядом с моряком, только достиг участка пологой улицы, где стояла маленькая и приземистая городская ратуша, когда его позвали спокойно, но властно:

– Джонатан, поди сюда.

Он с сожалением оставил Сигалла и направился к деревянному дому с высоким щипцом, перед которым стоял его отец.

Мгновением позже отцовская рука легла ему на плечо, и он очутился внутри.

– Я предпочел бы, Джонатан, – негромко наставлял отец, – чтобы ты не проводил столько времени с этим человеком.

– Почему, отец?

– Потому что в Лимингтоне есть общество получше.

«Ну вот и началось», – подумал Джонатан.

Лимингтон, находившийся в устье реки, которая текла от Брокенхерста и Болдра в море, располагался в центре береговой линии Нью-Фореста, хотя, строго говоря, он, стоявший на маленьком клине прибрежной сельскохозяйственной земли и болот, не был отдан под официальную юрисдикцию охотничьих угодий Вильгельма Завоевателя.

Ныне он превратился в преуспевающий маленький портовый город. Начинаясь от скопления лодочных сараев, складов и рыбацких домов на небольшом причале, широкая Хай-стрит взбегала на довольно крутой склон мимо двухэтажных оштукатуренных деревянных домов с нависающими верхними этажами и щипцовыми крышами. Ратуша, стоявшая на вершине холма слева и типичная для той эпохи, была построена из камня и представляла собой маленькое темное помещение, окруженное сквозными арками, где многочисленные торговцы предлагали свои товары; наружная лестница вела на второй этаж в просторную нависающую надстройку, которая служила залом суда для обсуждения городских дел. Перед ратушей стоял городской крест[10], через улицу – гостиница «Ангел». Примерно в двухстах ярдах дальше на вершине склона высилась церковь, обозначавшая границу города. Были еще две улицы, перпендикулярные Хай-стрит, церковь, крест на базарной площади, так как каждый сентябрь Лимингтон имел право проводить трехдневные ежегодные ярмарки. Были колодки и крохотная тюрьма для злоумышленников, позорный стул и позорный столб. Имелся городской колодец. Население города составляло примерно четыреста человек.

С Хай-стрит через пристань и небольшой эстуарий можно было взглянуть на высокий противоположный берег. Если выйти за городскую стену, то открывался вид на длинную линию острова Уайт по ту сторону Солента.

Таков был Лимингтон, и его общество явно было лучше, чем компания Алана Сигалла.

Трудно сказать, когда был основан Лимингтон. Четыреста лет назад, когда чиновники Вильгельма Завоевателя составляли «Книгу Судного дня», они отметили на побережье небольшое поселение, известное ныне как Старый Лимингтон: земли всего на один плуг, четыре акра лугов, шесть семейств и пара рабов.

Формально, несмотря на свою малость, Лимингтон являлся поместьем, которым наряду со многими другими владели лендлорды, первыми начавшими разрабатывать это место. Изначально этому месту отводилась роль гавани, откуда лодки могли пересекать узкие проливы и достигать острова Уайт, где у лордов тоже имелись угодья. Даже такой выбор не был неизбежным. У лендлордов имелось также поместье Крайстчерч, где вскоре после смерти Вильгельма Руфуса построили возле приорства и узкой гавани приятного вида замок. На первый взгляд казалось вполне естественным, что именно Крайстчерч станет портом. Однако беда была в том, что навигацию затрудняли отмели и течения между Крайстчерчем и островом Уайт, тогда как подступы к поселению Лимингтон представляли собой, как выяснилось, глубокий и легкопроходимый канал.

«Да и путь короче» – так рассудили. И потому предпочли Лимингтон.

Он все еще оставался деревней, но примерно в 1200 году лендлорд сделал следующий шаг: на склоне между поселением и рекой он проложил грязную улочку с тридцатью четырьмя скромными делянками по обеим сторонам. Рыбакам, морякам и даже торговцам вроде Тоттонов предложили покинуть другие местные порты и осесть в Лимингтоне. А чтобы еще больше их заинтересовать, поселению, известному как Новый Лимингтон, придали новый статус.

Оно превратилось в город.

Что это значило в феодальной Англии? Наличие хартии от монарха, дарующей городские права? Не совсем так. Хартия обычно жаловалась феодальным лордом. Иногда им бывал сам король; в новых городах с кафедральным собором, возникавших в то время, таких как Солсбери, хартию жаловал епископ. Однако в случае Лимингтона ее даровал крупный лендлорд, который владел Крайстчерчем и многими другими землями.

Сделка была проста. Скромные вольные жители Лимингтона – отныне им предстояло именоваться гражданами – должны были объединиться в корпорацию и ежегодно выплачивать лорду пошлину в тридцать шиллингов. За это они освободятся от всякой трудовой повинности, а лорд добавит в концессионный договор дозволение действовать на всей территории его обширных угодий без всяких других налогов и пошлин. Полвека назад вторая хартия подтвердила право граждан Лимингтона самим разбираться с обыденными городскими делами и выбирать себе рива, ответственного за них: эта должность была чем-то средним между маловажным мэром и управляющим лендлорда.

«Знайте же, все мужи нынешние и будущие, что я, Болдуин де Редверс, граф Девонский, пожаловал и сей хартией подтвердил моим гражданам Лимингтона все свободы и от пошлин освобождение… на земле и на море, на мостах, переправах и у ворот, на ярмарках и рынках, при продаже и покупке… везде и во всем…»

Такими словами начиналась вдохновляющая хартия, типичная для своего времени. Благодаря этой хартии маленькая гавань превратилась в небольшой город.

Но лендлорд тем не менее оставался властелином города и господином для его граждан и мэра, как теперь звался рив, людей вольных, но все-таки арендаторов. Они все еще должны были платить ему ренту за земельные наделы – городские лены – и арендованное жилье. В повседневных делах, касавшихся закона и порядка, они и их город в целом подлежали суду лендлорда. И даже притом что со временем королевские суды все больше брали на себя функции местного правосудия, феодальное поместье Старый Лимингтон, опиравшееся на сельские угодья вне города, сохраняло роль официального куратора этой местности.

Великие события английской истории на протяжении века почти не затрагивали Лимингтон. Примерно в 1300 году, когда король Эдуард I спросил, почему этот город не поставил судна для кампании против шотландцев, его чиновники ответили: «Это маленькая нищая гавань – по сути, всего лишь деревня». И были прощены. Но следующий век принес драматические перемены.

Когда после 1346 года по Европе пронеслась ужасная Черная смерть, она навсегда изменила облик Англии. Треть населения вымерла. Опустели фермы и целые деревни; рабочей силы осталось так мало, что сервы и бедные крестьяне могли продавать свой труд и приобретать свободные земли. В бескрайних оленьих лесах, скудно населенных лесорубами и охотниками, изменилось не многое, однако в восточной половине Нью-Фореста, на землях Бьюли, в смягченном виде произошла великая сельскохозяйственная революция. Послушников для работы на фермах уже не хватало. Однако аббатство продолжало вести молитвенную жизнь, и его монахам жилось довольно неплохо. Но вместо того чтобы управлять фермами на своих обширных землях, они большей частью, иногда поделив их, сдавали маленькие участки фермерам. Юного Джонатана время от времени забирали с одной из ферм, чтобы он навестил материнскую семью, которая вот уже три поколения жила там припеваючи. Указывая вдоль побережья на восток, его отец не говорил Джонатану: «Это земли цистерцианцев» – он выражался иначе: «Там находится ферма твоей матери». Монахи Бьюли лишились особого статуса. Теперь они были просто лендлордами.

И если аббатство захирело, то маленький порт развился. Вскоре после Черной смерти, когда король Эдуард III и его обаятельный сын Черный принц вели свои блистательные кампании в ходе так называемой Столетней войны против французов, лимингтонцы уже смогли выделить несколько судов и моряков. Мало того – эта война оказалась в числе тех немногих, что были действительно выгодны Англии. Трофеи и деньги, уплаченные в качестве выкупа, текли рекой. Англичане отобрали у своих французских сородичей земли и важные порты. Скромный порт Лимингтона торговал винами, специями, мелкими предметами роскоши из богатых и солнечных французских краев. В купцах Лимингтона росла уверенность. К 1415 году, когда героический король Генрих V окончательно разгромил французов в битве при Азенкуре, они были поистине чрезвычайно довольны собой.

И если в последнее время дела шли не так хорошо, купцы говорили, что еще есть деньги, которые можно делать.

Бывали случаи, когда Генри Тоттон всерьез беспокоился за сына.

– Я не уверен, что он и впрямь воспринимает мои слова, – пожаловался он как-то раз другу.

– В десять лет все одинаковы, – утешил его тот.

Но это не вполне устраивало Тоттона, и сейчас он, глядя на сына, испытал неуверенность и разочарование, которых постарался не показать.

Генри Тоттон был намного ниже среднего роста и держался скромно, однако его наряд говорил о том, что он желает серьезного к себе отношения. Когда он был молод, отец дал ему одежду, подходящую для его положения, и это было важно. Старые законы, регулирующие потребление предметов роскоши, давно установили, как кому одеваться в пестром средневековом мире. Нет, это не было в тягость. Если лондонские олдермены носили алые плащи, а лорд-мэр – цепь, то все общество чувствовало себя почтенным. Глава Оксфордского колледжа заслужил свою торжественную мантию, а вот его студенты – еще нет. Почет был упорядочен. Лимингтонский купец не одевался, как дворянин, а если бы оделся, то его подняли бы на смех, но он не одевался и как крестьянин или простой моряк. Генри Тоттон носил упелянд – длинное одеяние с широкими рукавами, застегнутое на пуговицы от горла до щиколоток, но не перехваченное поясом, причем из дорогой ткани красно-бурого цвета. У Тоттона был еще один упелянд, бархатный, с шелковым поясом – для особых случаев. Он был гладко выбрит, и его спокойные серые глаза не вполне скрывали тот факт, что в пределах точно обозначенных для его статуса границ он амбициозен. Купцы из рода Тоттонов веками жили в Саутгемптоне и Крайстчерче, и он не хотел, чтобы лимингтонская ветвь отстала от своей многочисленной родни.

Он старался не волноваться за Джонатана. Это было несправедливо по отношению к мальчику. И Бог свидетель, как он его любил. После кончины жены в минувшем году Джонатан – это единственное, что у него осталось.

А вот Джонатан, глядя на отца, знал, что разочаровывает его, хотя и не вполне понимал чем. Иногда он отчаянно старался ему угодить. Было бы хорошо, если бы отец понял, кто такие Сигаллы.

Джонатан начал в одиночестве бродить по причалу спустя год после смерти матери. В нижней части Хай-стрит, где заканчивались старые ленные наделы, был крутой спуск к воде. Крутой в полном смысле слова. Старый город обрывался на его вершине – и с ним респектабельность, как полагали люди, подобные Тоттону. Под этим крутым социальным обрывом кучковались невзрачные рыбацкие хижины. И прочие бродяги и отбросы, как выражался отец, которых приносило либо из моря, либо из Нью-Фореста.

Но для Джонатана там был маленький рай: шлюпки с их тяжелыми парусами; перевернутые на причале лодки; крики чаек, запах дегтя, соли и высыхающих водорослей, груды вершей и сетей – ему нравилось слоняться среди всего этого. Дом Сигаллов, если это сооружение можно было назвать домом, стоял ближе к морю и представлял собой скопление всевозможных предметов, один диковиннее другого, которые собрались в веселую куча-мала. Должно быть, случилось чудо – возможно, все это отложило море в какую-то штормовую ночь, – так как было невозможно представить, чтобы Алан Сигалл позаботился построить что-то не предназначенное для плавания.

Впрочем, не исключено, что жилище Сигаллов могло плавать. На одной стене во всю ее длину была подвешена старая большая гребная лодка бортами наружу и превращена в своеобразную беседку, где часто сидела и нянчила кого-нибудь из малышей жена Сигалла. Крыша, топорщившаяся во все стороны, была сделана из всевозможных досок, брусьев, кусков парусины; там и тут торчали бугры и гребни, которые могли быть веслом, лодочным килем или старым ящиком. Из штуковины, похожей на вершу для омаров, поднимался дым. И крыша, и наружные стены из досок были большей частью черны от дегтя. Там и тут жалкие ставни намекали на существование окон. У входа лежали две большие расписные двустворчатые раковины. С той стороны хижины, выходившей на море, стояла лодка и сохли сети со множеством поплавков. Дальше начинались обширные плавни, иногда распространявшие отвратительный запах. Короче говоря, для мальчугана это было волшебное место.

Да и хозяин этой лачуги не был нищим. Какое там: Алан Сигалл владел собственным одномачтовым судном с клинкерной обшивкой, которое было больше рыбацкой лодки и с трюмом, достаточно емким для перевозки небольших грузов не только вдоль побережья, но и во Францию. И хотя это судно ни разу не драили и не чистили, все его части находились в отличном рабочем состоянии. Для команды Сигалл был господином. Действительно, многие полагали, что Алан Сигалл припрятал где-то немного деньжат. Не как Тоттон, конечно. Но если вдруг ему чего-то хотелось, то было подмечено, что Сигалл всегда мог расплатиться наличными. Его семья не голодала.

Юный Джонатан часто отирался у жилища Сигалла, наблюдая не то за семью, не то за восемью детьми, которые постоянно сновали в дом и из дома, как рыбки в подводном гроте. Видя их с матерью, он ощущал тепло семейного счастья, которого сам был лишен. Однажды он одиноко прохаживался около их дома, когда один из них, примерно его ровесник, догнал его и спросил:

– Хочешь поиграть?

Вилли Сигалл был презабавным мальчонкой. Таким худым, что мог показаться слабым, но он был просто жилистым сорвиголовой. Джонатан, как прочие сыновья состоятельных купцов, должен был посещать небольшую школу, которой управлял директор, нанятый Баррардом и Тоттоном. Но в свободные дни он играл с Вилли, и каждый день превращался в приключение. Иногда они играли в лесу или рыбачили в ручьях Нью-Фореста. Вилли научил его ловить форель руками. Или они спускались к приморским илистым отмелям, или доходили по берегу до пляжа.

– Плавать умеешь? – спросил Вилли.

– Не уверен, – ответил Джонатан, обнаруживший, что новый друг плавает как рыба.

– Не беда, я тебя научу, – пообещал Вилли.

На суше Джонатан бегал быстрее, но если пытался поймать мальчугана, то Вилли всегда уворачивался. Вилли же втянул его в игры на пристани с другими детьми рыбаков, чем очень гордился.

А когда они однажды повстречались на берегу с Аланом Сигаллом, Вилли сообщил этой загадочной личности:

– Это Джонатан, он мой друг.

Тут юный Джонатан Тоттон познал настоящее счастье.

– Вилли Сигалл говорит, что я его друг, – гордо известил он отца тем же вечером.

Но Генри Тоттон ничего не ответил.

Иногда отец брал Вилли на судно, и тот пару дней отсутствовал. Как же завидовал ему Джонатан! Он даже не смел спросить, можно ли и ему, поскольку был уверен, что в ответ получит отказ.

– Идем, Джонатан, – позвал сейчас купец, – я хочу тебе кое-что показать.

Комната, в которой они стояли, была невелика. Передней частью она выходила на улицу. В центре находился массивный стол, а вдоль стен – несколько дубовых шкафов и сундуков с внушительными замками. Еще там были большие песочные часы на час, которыми купец очень гордился и по которым узнавал точное время. Это была контора, где Генри Тоттон занимался своими делами. Джонатан увидел, что отец выставил на стол ряд предметов, и про себя вздохнул, моментально сообразив, что они предназначены для его обучения. Как же он ненавидел эти занятия с отцом, хотя и понимал, что делается это для его же блага! Они навевали на него скуку.

Для Генри Тоттона мир был прост: все вещи, представляющие интерес, имели форму и могли быть исчислены. Если он видел форму, то понимал ее. Он делал для Джонатана фигуры из пергамента или бумаги. «Смотри, – показывал он, – если повернуть ее так, то выглядит иначе. А если повертеть, то получится вот такая фигура». Вращая треугольники, он преобразовывал их в конусы, а квадраты – в кубы. «Сложи его, – указывал он на квадрат, – и будет треугольник, или прямоугольник, или маленький шатер». Генри Тоттон придумывал игры и с числами, полагая, что они приведут сына в восторг. Несчастный Джонатан, которому эти вещи казались скучными, томился по высоким полевым травам, пению лесных птиц или соленым запахам у причала.

Желая угодить отцу, он всячески старался преуспеть во всех этих премудростях. Но от такого тревожного напряжения его ум застревал, все лишалось смысла, и он, краснея, говорил глупости и видел, как отец пытается скрыть отчаяние.

Джонатан сразу понял, что сегодняшний урок будет простым и практическим. На столе были разложены монеты.

– Можешь назвать их? – негромко спросил Тоттон.

Первая была пенни. Это было легко. Затем полугроут, или два пенса, и гроут – четыре пенса. Стандартная английская монетная система. Шиллинг: двенадцать пенсов; райол, сто́ящий больше десяти шиллингов. Но следующей – великолепной золотой монетой с изображением архангела Михаила, убивающего дракона, – Джонатан раньше не видел.

– Это ангел, – сказал Тоттон. – Ценная и редкая монета. Ну а это что? – Он вынул другую.

Джонатан понятия не имел. Это была французская крона. За ней последовали дукат и двойной дукат.

– Это лучшая монета для морской торговли, – объяснил Тоттон. – Испанцы, итальянцы, фламандцы – все принимают дукаты. – Он улыбнулся. – Теперь позволь объяснить сравнительную стоимость каждой, потому что тебе придется научиться пользоваться всеми.

Европейской валютой пользовались не только купцы, торговавшие за морями. Иностранные монеты имели хождение и во внутренних городах с рынками. Причина была проста: они зачастую бывали ценнее.

XV век был не лучшим для англичан. Поражение французов при Азенкуре не затянулось надолго. Явилась выдающаяся и странная Жанна д’Арк с ее мистическими видениями, которая вдохновила французов на ответный удар. К середине века, когда затянувшаяся Столетняя война наконец завершилась, конфликт обернулся дорогостоящим, а торговля пострадала. Затем на протяжении поколения тянулся раздор между двумя ветвями королевского дома, Йорками и Ланкастерами. Поскольку эта так называемая Война Алой и Белой розы представляла собой скорее череду феодальных междоусобиц, нежели гражданскую войну, она никак не способствовала закону и порядку в сельской местности. В условиях гражданских беспорядков и падения земельных рент не приходилось удивляться тому, что королевские монетные дворы, как бывало всегда, когда пустела казна, чеканили монету. И хотя в последние годы были предприняты некоторые усилия для повышения ее ценности, Генри Тоттон был абсолютно прав, говоря, что найти хорошую английскую монету нелегко. Торговля, таким образом, при первой возможности опиралась на более твердую валюту, которая обычно бывала иностранной.

Генри Тоттон спокойно растолковал все это сыну.

– Эти дукаты, Джонатан, – заключил он, – как раз нам и нужны. Понимаешь?

И Джонатан кивнул, хотя и не был вполне уверен, так ли это.

– Хорошо, – сказал купец и ободряюще улыбнулся мальчику.

Возможно, подумал он, что, коль скоро Джонатан воспринял все легко, следует затронуть вопрос о портах.

Мало что было дороже его сердцу. Для начала существовал во всей своей полноте вопрос об огромном торговом порте Кале и его баснословных финансовых сделках. А следом, конечно, вставал болезненный вопрос Саутгемптона. Наверное, сегодня он для начала разберется с Кале.

– Отец?

– Да, Джонатан?

– Я вот думал: если я буду держаться подальше от Алана Сигалла, то можно мне все-таки играть с Вилли?

Генри Тоттон уставился на него. Секунду он едва ли знал, что сказать. Затем с отвращением пожал плечами. Не сумел удержаться.

– Прости, отец. – Мальчик упал духом. – Продолжим?

– Нет. Думаю, нет. – Тоттон взглянул на разложенные монеты, затем посмотрел в окно на улицу. – Играй с кем хочешь, Джонатан, – сказал он тихо и взмахом руки отпустил его.

– Пап, ты должен это увидеть! – Вилли Сигалл, помогавший отцу чинить рыбацкую сеть, сиял.

Дело происходило на следующее утро после того, как Тоттон провел свою беседу с сыном, а Джонатан впервые пригласил Вилли Сигалла в свой дом.

– Генри Тоттон там был? – спросил моряк, перестав напевать.

– Нет. Только мы с Джонатаном. И слуги, пап. У них есть стряпуха, и судомойка, и мальчик-конюх, и еще две женщины…

– У Тоттона есть деньги, сынок.

– И я не знал, пап, про эти дома. Они на вид не такие широкие, но очень длинные. За конторой – большой зал высотой в два этажа, с галереей. А дальше еще комнаты.

– Знаю, сынок.

У Тоттона был совершенно типичный купеческий дом, но маленький Вилли никогда в таком не бывал.

– У них огромный погреб. Во всю длину дома. Они там хранят всякую всячину. Бочки с вином, тюки ткани. И мешки с шерстью тоже есть. Можно загрузить несколько лодок. А еще, – воодушевленно продолжил Вилли, – под крышей есть чердак, не меньше погреба. Там они держат мешки с мукой и солодом и Бог знает с чем еще.

– Оно и понятно, Вилли.

– А снаружи, пап! Я и не знал, как далеко тянутся эти сады. Начинаются от улицы и идут до тропинки на городской окраине.

Планировка лимингтонских ленных наделов придерживалась образца, весьма типичного для средневековых английских городов. Ширина фасада, выходившего на улицу, равнялась шестнадцати с половиной футам – единица измерения, известная как род, поль или пёрч. Она была выбрана, потому что являлась стандартной шириной исходной полосы пахотной земли на английском общем поле. Полоса длиной двести двадцать ярдов называлась фарлонгом, а четыре фарлонга составляли акр. Таким образом, ленные наделы были вытянутыми и узкими, как пашня. У Генри Тоттона было два надела подряд, второй был отведен под двор с арендованной мастерской и собственными конюшнями. Дальше же почти на половину фарлонга тянулся сад шириной тридцать три фута.

Алан Сигалл кивнул и подумал, не пробудилась ли в сыне страсть иметь то же самое, но, похоже, тот был вполне счастлив, лишь наблюдая за купеческим образом жизни. Однако Сигалл решил, что настало время сделать пару предупреждений.

– Знаешь, Вилли, – сказал он негромко, – не думай, что Джонатан тебе друг навсегда.

– Почему, пап? Он хороший.

– Знаю. Но настанет день, когда все изменится. Так бывает, только и всего.

– Мне будет грустно.

– Может, будет, а может, и нет. И вот еще кое-что… – Теперь Алан Сигалл внимательно посмотрел на сына. – Есть вещи, о которых ему нельзя говорить, даже если он тебе друг.

– Ты имеешь в виду…

– Наш промысел, сынок. Ты знаешь, о чем я.

– А-а, об этом.

– Ты ведь держишь рот на замке?

– Конечно держу.

– Никогда об этом не заговаривай. Ни с кем из Тоттонов. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Вилли. – Я не буду.

Той ночью было заключено пари. Затеял его Джеффри Баррард в гостинице «Ангел».

Но Генри Тоттон принял вызов. Он произвел расчеты и согласился. В свидетелях была половина Лимингтона.

«Ангел» представлял собой гостеприимное заведение в верхней части Хай-стрит. Его посещали все слои лимингтонского общества, а потому не было ничего удивительного в том, что тем вечером там встретились Баррард и Тоттон. Семьи обоих принадлежали к классу, известному как йомены: свободные фермеры, владеющие собственной землей, или преуспевающие местные купцы. Оба были в маленьком городе важными птицами – людьми, как говорили, почтенными. Оба жили в домах с нависающими верхними этажами и щипцовой крышей; у каждого была доля в двух или трех судах, и оба экспортировали шерсть через большой торговый порт Кале. Пусть Баррарды жили в Лимингтоне дольше, чем Тоттоны, последние были не менее преданы интересам города. В частности, обоих мужей объединяло общее дело.

Большой порт Саутгемптон был важным городом, когда Лимингтон еще оставался деревней. На несколько веков раньше Саутгемптону пожаловали право иметь в своей юрисдикции все меньшие гавани вдоль этой части южного побережья, а также взимать любые королевские пошлины и налоги с ввозимых и вывозимых грузов. В королевских бумагах мэр Саутгемптона даже именовался адмиралом. Но ко времени Столетней войны, когда Лимингтон сам поставлял королю суда, это господство большего порта уязвляло гордость лимингтонцев. «Мы будем взимать пошлины для себя, – объявили граждане Лимингтона. – У нас есть свой город, его мы и будем поддерживать». И вот уже больше ста шестидесяти лет время от времени возникали споры и судебные разбирательства.

Тот факт, что несколько граждан Саутгемптона приходились ему родней, ни в коей мере не убавил приверженности Тоттона этому делу. В конце концов, его личные интересы были сосредоточены в Лимингтоне. Обладая педантичным умом, он тщательно вник в суть проблемы и посоветовал своим гражданам-землякам: «Вопрос о королевских поборах до сих пор решается в пользу Саутгемптона, но если мы умерим свои притязания на килевой и причальный сбор, то, я уверен, сумеем победить». Тоттон был прав.

«Что бы мы делали без вас, Генри?» – одобрительно говаривал Баррард.

Он был крупным, видным, цветущим мужчиной, на несколько лет старше Тоттона. Шумный там, где Тоттон был тих; порывистый там, где Тоттон был осторожен, но при этом у них была одна общая, довольно удивительная страсть.

Баррард и Тоттон любили биться об заклад. Они часто заключали друг с другом пари. Баррард полагался на интуицию и был вполне успешен. Генри Тоттон опирался на вероятность.

В известном смысле для Тоттона все оказывалось пари. Рассчитываешь шансы. Именно этим он занимался во всех деловых операциях; ему казалось, что даже великие повороты истории были лишь чередой пари, которые пошли тем или иным путем. Взять хотя бы историю Лимингтона. Во времена Вильгельма Руфуса имением владело могущественное нормандское семейство, но, когда Руфуса убили в Королевском лесу и трон наследовал его младший брат Генри, это семейство имело глупость поддержать Роберта Нормандского, брата Генри. Итог? Генрих отобрал у них Лимингтон и большинство других имений и пожаловал другой семье. С тех пор на протяжении трех с половиной веков власть переходила к ее потомкам до самой Войны Алой и Белой розы, когда они поддержали Ланкастеров. Так продолжалось до 1461 года, когда ланкастерцы проиграли крупное сражение и новый король из Йорков обезглавил владельца поместья. И вот теперь Лимингтоном правила новая семья.

В той опасной игре с фортуной приняло участие даже его собственное скромное семейство. Тоттон втайне немало гордился тем, что его дядя примкнул к самому аристократичному авантюристу из всех – графу Уорику, способному своей властью изменять везение любой стороны, на которую становился. Его даже прозвали Делателем королей. «Сейчас я йомен, – сказал дядя Генри перед отъездом, – но вернусь джентльменом». Служение могущественному графу Уорику и впрямь могло приблизить к удаче. Однако девять лет назад, сразу после Пасхи, из Нью-Фореста пришли вести: «Состоялось новое сражение. Делатель королей убит. Его жена отправилась искать убежища в Бьюли». Любимый дядя Генри тоже погиб, и Генри было жаль его. Но он не воспринял это ни как трагедию, ни даже как жестокость судьбы. Дядя заключил пари и проиграл. Вот и все.

Именно склад ума позволял Генри Тоттону оставаться спокойным и уравновешенным в минуты невзгод: достоинство в целом, хотя жена иногда считала это холодностью.

Поэтому, когда Баррард предложил пари, он произвел тщательные расчеты.

– Бьюсь об заклад, Генри, – воскликнул его друг, – что, когда вы в следующий раз пойдете с полным грузом к острову Уайт, я выставлю против вас нагруженную лодку и вернусь первым!

– По крайней мере одно из ваших судов быстроходнее, чем все, что есть у меня, – констатировал Тоттон.

– Я выставлю не свое.

– Тогда чье же?

Немного подумав, Баррард осклабился:

– Я выставлю против вас Сигалла. – Блестящими глазами он наблюдал за Тоттоном.

– Сигалла? – нахмурился Тоттон; он подумал о сыне и моряке и предпочел бы сохранять между ними некоторую дистанцию. – Джеффри, я не хочу заключать пари с Сигаллом.

– Вам и не придется. Вы же знаете, что Сигалл всяко никогда не спорит.

Странно, но это была правда. Моряк бывал беспечным в большинстве своих сделок с остальным миром, но по какой-то причине, известной только ему, никогда не заключал пари.

– Спор будет со мной, Генри. Только вы и я. – Баррард сиял. – Давайте же, Генри! – воскликнул он с азартом.

Тоттон поразмыслил. Почему Баррард ставит на Сигалла? Знает ли он о сравнительной скорости лодок? Вряд ли. Почти наверняка интуиция намекнула ему, что Сигалл – хитрый плут и как-нибудь справится. Он же много раз наблюдал за лодкой Сигалла, а также внимательно оценил быстроходность изящного суденышка в Саутгемптоне, в котором недавно приобрел четверть доли. Саутгемптонское судно явно было немного быстрее.

– Пари против судна Сигалла, – заключил он. – Вам придется убедить Сигалла совершить для вас переход, иначе пари не состоится.

– Договорились, – подтвердил его друг.

Тоттон медленно кивнул. Он как раз взвешивал все за и против, когда на пороге возник юный Джонатан, и подумал, что будет не так уж плохо, если сын увидит, как проиграет гонку его героический моряк.

– Очень хорошо. Пять фунтов, – сказал он.

– Хо-хо! Генри! – возликовал Баррард, и к ним повернулись лица. – Крупная ставка!

Пять фунтов и правда было немало.

– Слишком много для вас? – поинтересовался Тоттон.

– Нет. Нет. Я этого не сказал. – Впрочем, даже неунывающий Баррард выглядел чуть опешившим.

– Если вы предпочтете не…

– Лады. Пять фунтов! – выкрикнул Баррард. – Но Богом клянусь, Генри, за это вы можете купить мне выпивку!

Юный Джонатан ясно видел по лицам окружающих: отец только что сделал нечто, произведшее впечатление на жителей Лимингтона.

Наверное, Джеффри Баррард хотел скрыть некоторую нервозность, поскольку, завидев Джонатана, приветствовал его с необычным пылом.

– Хо! Братишка! – воскликнул он. – Какие были нынче приключения?

– Никаких, сэр. – Джонатан не вполне понимал, как ответить, но знал, что к Баррарду следует относиться почтительно.

– Ну вот, а я-то думал, ты истреблял драконов. – Баррард улыбнулся Джонатану и, заметив его нерешительность, добавил: – Когда я, знаешь ли, был в твоем возрасте, в Королевском лесу жил дракон.

– В самом деле, – кивнул Тоттон. – Бистернский дракон.

Джонатан взглянул на обоих. Он знал историю о Бистернском драконе. Все дети в Нью-Форесте знали. Но поскольку в ней говорилось о рыцаре и столь древней твари, он полагал, что это старинная сказка вроде преданий о короле Артуре.

– Я думал, это было в стародавние времена, – произнес он.

– В действительности – нет, – покачал головой Тоттон. – Это чистая правда, – объяснил он серьезно. – Когда я был маленьким, там и впрямь жил дракон – или так его называли. И рыцарь убил его в Бистерне.

Джонатан видел, что отец говорит правду, ведь он никогда его не дразнил.

– О-о… – произнес Джонатан, – я не знал.

– Более того, – серьезным тоном продолжил Баррард и подмигнул обществу, чего мальчик не заметил, – однажды в Бистерне видели и другого дракона. Возможно, отпрыска первого. По-моему, его собираются затравить, так что тебе лучше поторопиться, чтобы увидеть.

– Правда? – уставился на него Джонатан. – Разве это не опасно?

– Опасно. Но одного-то убили? Думаю, когда он летит, это то еще зрелище.

Генри Тоттон улыбнулся и покачал головой.

– Ступай-ка лучше домой, – добродушно произнес он и поцеловал сына.

И Джонатан послушно ушел.

К тому времени, когда Генри Тоттон вернулся домой сам, он забыл о драконе.

Они выступили вскоре после рассвета. Вилли готов был идти накануне, как только услышал рассказ, но Джонатан возразил, сказав, что им понадобится полный день, начиная с восхода солнца. До Бистерна, где обитал дракон, было двенадцать миль.

– Я буду с Вилли до заката, – предупредил он стряпуху и быстро выскочил вон, пока никто не спросил, куда он собрался.

Путешествие, хотя и весьма длительное, было очень легким. Поместье Бистерн находилось в южной части долины Эйвона, ниже Рингвуда, возле брода Тирелла. Поэтому им пришлось пересечь лишь западную половину Нью-Фореста, пройти по южной окраине и затем спуститься в долину. Выйдя спозаранку, мальчики могли добраться туда к середине утра, а пуститься в обратный путь после полудня.

Вилли ждал его в верхней части улицы. Спеша уйти подальше, пока их никто не остановил, они быстро прошли по тропе, которая вела через поля и луга Старого Лимингтона, пересекли ручей у маленькой мельницы и через полчаса уже проходили мимо поместья Арнвуд, находившегося между деревнями Хордл и Суэй.

Было погожее утро, обещавшее теплый день. К западу от Лимингтона сельская местность представляла собой теснящиеся маленькие поля с живыми изгородями и небольшими дубами в чередующихся впадинах и лесистых лощинах. На голых ветвях распускались бледно-зеленые листья; слабый ветер сдувал с изгородей на тропу белые лепестки. Мальчики миновали вспаханное поле, где по бороздам бродили крикливые чайки.

Любой, кто был знаком с жителями Лимингтона, мог запросто опознать двух мальчиков, идущих мимо поместья Арнвуд, так как каждый был уменьшенной копией своего отца: с серьезным лицом купца один и с бодрой, лишенной подбородка физиономией моряка другой, они выглядели почти уморительно. Однако через час они оставили мир Лимингтона далеко позади и вошли в лес, через который тянулась узкая тропка. И дальше, миновав полосу чахлых ясеней и берез, они вступили в широко распахнутый мир пустоши Фореста.

– Как по-твоему, дракон здесь бывает? – нервно спросил Вилли.

– Нет, – ответил Джонатан. – Он не пользуется этим путем. – Раньше он никогда не видел, чтобы его друг колебался, и потому весьма гордился собой.

Им предстояло пройти пять миль по южному краю пустоши, но дорога ожидалась легкая, благо под ногами была торфянистая лесная почва. Утреннее солнце находилось позади и сверкало в каплях росы. Огромный участок пустоши пестрел желтыми цветами на кустах утесника. Там и тут на холмах справа виднелись округлые заросли падуба. Давным-давно англичане так и говорили: падубы, однако недавно эти растения получили другое название. Поскольку олени и пони основательно подъедали их нависающие ветви до уровня, до которого могли дотянуться, деревья приобретали грибовидную форму, и совокупность падубов на холме напоминала шляпы с полями. Поэтому теперь жители Королевского леса именовали их падубами-шляпами.

По упругому торфу вдоль края пустоши мальчики шли полтора часа, одолели почти пять миль и наконец достигли большой возвышенности, известной как Ширли-Коммон. И дальше, дойдя до вершины, остановились.

Внизу раскинулась долина Эйвона.

Это был мир побогаче. Сначала – маленькое поле, где срезали и сложили в скирды утесник, а теперь паслись козы; затем – дубовые и буковые леса, и снова поля, живописно раскинувшиеся на склонах, пока не достигали паркового леса и пышных лугов, тянувшихся вдоль широких берегов Эйвона, чьи серебристые воды, видневшиеся там и тут между деревьями, манили мальчиков своими проблесками. За долиной в голубоватой дымке виднелись низкие холмы Дорсета. Сразу было видно, что это ландшафт для рыцарей, дам и утонченной любви. И для драконов.

Однако севернее, в двух милях через широкую полосу бурой открытой пустоши, вздымался поросший темным лесом хребет, за которым находилась деревня Берли.

– Думаю, – сказал Джонатан, – теперь мы можем увидеть дракона. – Он посмотрел на Вилли. – Боишься?

– А ты?

– Нет.

– Где живет дракон? – спросил Вилли.

– Вон там. – Джонатан указал на длинный гребень Берли с его северным выступом – Касл-Хилл, который в то время назывался Берли-Бикон.

– Ох… – взглянул туда Вилли. – Это же совсем близко.

Возможно, то был дикий вепрь-одиночка. Теперь их мало осталось в Англии. Всех истребили. По Королевскому лесу, конечно, бегали кабаны – каждую осень, в сезон плодокорма, и одного такого можно было ошибочно принять за дикого вепря. Но настоящий дикий вепрь с серой шерстью, могучими плечами и сверкающими клыками был чудовищным созданием. Даже храбрейший дворянин из нормандцев или Плантагенетов, сопровождаемый собаками и охотниками, мог устрашиться, помчись на него из укрытия этот огромный клубок ярости. Хотя такая охота возбуждала превыше прочих. По всей Европе охота на вепря считалась благороднейшим развлечением аристократов после турнира. Голова вепря становилась главным блюдом на любом знатном пиру.

Но в островном английском королевстве, хотя и щедро благословленным лесами, не было обширных пустых пространств, как в Германии или во Франции. Если имелся дикий вепрь, то о его присутствии узнавали и аристократы открывали на него охоту. Через четыре столетия после прихода нормандского Вильгельма Завоевателя небольшое количество вепрей осталось на юге Англии. Но иногда и здесь какой-нибудь вдруг объявлялся. По какой-то причине его могли не изловить. И тот с годами, живя, быть может, в полной изоляции, мог вымахать до огромных размеров.

Представляется вероятным, что именно это и произошло в долине Эйвона в году примерно 1460-м.

Поместье Бистерн находилось в красивом месте в широкой долине с лесной стороны Эйвона, чуть севернее брода Тирелла. При саксах эта местность называлась Бидс-Торн, однако постепенно это название трансформировалось в Бистерн. Оставшись после завоевания у хозяина-сакса, поместье перешло по наследству к благородному семейству Беркли из западного графства Глостершир, и именно сэр Морис Беркли, женатый на племяннице могущественного графа Уорика Делателя королей, перед самым началом Войны Алой и Белой розы нередко с удовольствием останавливался в Бистернском поместье и охотился с собаками в долине Эйвона.

Логово вепря, похоже, находилось где-то на Берли-Биконе, возвышавшемся над долиной, и были известны случаи, когда вепрь совершал набеги на местные фермы. Однажды, примерно в Мартынов день, когда была забита бóльшая часть скота, вепрь спустился к Бистерну, проследовал вдоль ручьев, которые вели с Касл-Хилл вниз, и достиг ручья Банни-Брук, находившегося около особняка. У фермы вепрь нашел охлаждавшиеся в ручье ведра с молоком, выпил молоко, а затем убил одну из оставшихся на ферме коров.

Его появление на ферме стало и впрямь ужасающим событием. Страшны были не только горящие черные глазки, пасть, наполненная пеной, и клыки. Наткнувшись на препятствие, дикий вепрь исторгал чудовищный рев; в холодном ноябрьском воздухе его дыхание дымилось; кроме того, вепри умели на удивление тихо передвигаться по земле. Бегущий в бледной предрассветной мгле через поля Бистерна, вепрь мог показаться неземным существом.

И потому не вызывает удивления, что одной холодной ноябрьской ночью сэр Морис Беркли вышел сразиться с чудовищем. Встреча состоялась в долине и была кровавой. В схватке погибли оба его любимых пса, а сэру Морису, собственноручно убившему вепря, были нанесены раны, которые загноились. К Рождеству сэр Морис умер.

Одни легенды сочинили позднее, опираясь на полузабытые события; другие сложились сразу. Через год все графство знало о поединке сэра Мориса Беркли с Бистернским драконом. Знали, что дракон перелетел через поля из Берли-Бикона. Знали, что рыцарь убил его, владея лишь одной рукой, и умер от драконьего яда. И если большой мир вскоре отвлекся на рыцарские драмы Войны Алой и Белой розы, то в Нью-Форесте и долине Эйвона легенда была жива: «Не так давно у нас водился дракон».

От хребта Ширли-Коммон до поместья Бистерн было еще две мили, и мальчики потратили какое-то время на спуск. Иногда они видели вершину Берли-Бикона, а потому продолжали посматривать в том направлении на случай, если дракон взлетит со своего холма и устремится к ним.

– Что будем делать, если увидим, что он летит? – спросил Вилли.

– Прятаться, – ответил Джонатан.

В нижней части склона тропа уходила в лес. Косые лучи утреннего солнца наполняли подлесье бледно-зеленым светом. Основания деревьев поросли мхом, стволы обвил плющ. Мальчики услышали голубиное воркование. Тропа свернула влево, деревья закончились, и она потянулась вдоль края леса. Прямо перед мальчиками из высокой травы выпорхнула серая куропатка. И они спустились еще всего на сотню ярдов, когда справа раздался хлопающий звук и из деревьев над их головами вылетел чем-то встревоженный тетерев с лирообразным хвостом, подобный черной вспышке с металлическим синим отливом.

– Вилли, ты аж подпрыгнул, – сказал Джонатан.

– Как и ты.

Вскоре они спустились в открытую долину и сразу поняли, что вступили в мир, где дракон мог появиться в любую секунду.

Мир Бистерна был исключительно плоским. Его просторные поля протянулись более чем на две мили к западу, к серебристым водам Эйвона, которые, как часто бывало весной, придали пышным заливным лугам волшебный блеск. Особняк, а скорее охотничий домик для рыцарей Беркли представлял собой одиноко стоящий посреди луга с группами деревьев деревянный оштукатуренный дом с конюшнями и двором, где пасся скот, а на коротко подстриженной траве стоял садок, где резвились кролики. Вдали виднелись склоны, за которыми находился Берли-Бикон; ландшафт от изгороди до поля испещряли одинокие дубы и вязы, которые воздевали свои голые ветви, как будто ждали, что чудовище слетит из Бикона и спикирует прямо на них.

Было тихо. Иногда мальчики слышали, как мычит скот; однажды донеслось резкое хлопанье лебединых крыльев, бьющих по далекой воде. А среди деревьев то и дело хлопали крыльями и хрипло каркали вороны. Но бóльшую часть времени Бистерн пребывал в безмолвии, как будто вся природа замерла в ожидании испытания.

Людей в полях было немного. В нескольких стах ярдов южнее особняка стоял фермерский домик, крытый соломой, а у ручья росли молодые ясени. На проходившей рядом грунтовой дороге мальчики встретили пастуха, у которого вежливо спросили, где был убит дракон, и тот с улыбкой указал им на поле за фермой.

– Это Драконье поле, – объяснил он. – У Банни-Брука.

Час или дольше они бродили по тропкам и спускались к реке. По солнцу было видно, что уже полдень, когда Вилли заявил, что проголодался.

Чуть ниже по течению, где была старая переправа для скота – брод Тирелла, стояло несколько хижин и кузница. Сказав, что они из соседнего Рингвуда, чтобы не навлекать на себя подозрений, Джонатан выпросил немного хлеба и сыра у женщины, которая угостила их довольно охотно. Он и у нее спросил про дракона.

– Его лет двадцать как убили или больше, – сказала она.

– Да. А как насчет нового?

– Сама не видела, – ответила она с улыбкой.

– Может, он и не там, – произнес Вилли, когда они с Джонатаном сели у реки и принялись за хлеб с сыром.

– Она лишь сказала, что не видела его, – отозвался Джонатан.

После еды мальчики немного вздремнули на солнышке.

Середина дня миновала, и они пустились в обратный путь по дороге, проходившей мимо фермы. Если долгий путь домой приводил их в уныние, то они старались этого не показывать, поскольку понимали, что должны вернуться к сумеркам.

Мальчики одолели половину подъема, когда встретили пастушонка, гнавшего к ферме с полдюжины коров. Он был старше, лет двенадцати, и с любопытством смерил их взглядом:

– Откуда вы такие?

– Не твое дело.

– Хочешь в зубы?

– Нет.

– Ладно, мне все равно надо гнать коров. Что вы тут делаете?

– Пришли поглядеть на дракона.

– Драконье поле вон там.

– Мы знаем. Нам сказали, что сейчас здесь новый дракон, но это не так.

Пастушонок задумчиво посмотрел на них, его глаза сузились.

– Нет, так. Поэтому-то я и загоняю коров. – Он выдержал паузу и кивнул. – Появляется здесь каждый вечер, точно как прошлый. Из Берли-Бикона.

– Серьезно? – Джонатан всмотрелся в его лицо. – Ты врешь! Никто здесь не останется.

– Нет, это правда. Честно. Иногда он ничего не делает. Но он убивал собак и телят. На закате бывает видно, как он летит. И дышит огнем. Жуткое дело, говорю.

– Куда же он летает?

– Всегда в одно и то же место. На Драконье поле. Поэтому мы держимся от него подальше, только и всего.

Он отвернулся и стеганул корову палкой, а мальчики продолжили путь. Какое-то время они молчали.

– По-моему, он врал, – сказал Вилли.

– Может быть.

Сейчас, когда они возвращались, путь до вершины Ширли-Коммона не казался им долгим. Хотя солнце еще не садилось, апрельский ветер стал самую малость прохладнее, а в золотистой дымке на западе обозначился оранжевый оттенок. И вновь перед ними раскинулась панорама: вся долина от реки Эйвон до хребта Берли-Бикон.

– Отсюда будет хороший вид, – заметил Джонатан.

– Мы придем слишком поздно, – сказал Вилли.

– Зависит от того, когда он явится. Может быть, прямо сейчас.

Вилли не ответил.

Джонатан понимал, что его спутник не так рвался в поход, как он сам. Вилли пошел на это ради дружбы. Не то чтобы он боялся, во всяком случае не сильнее, чем он сам. В большинстве игр, особенно у реки или вообще с водой, сорвиголовой становился именно Вилли, а не осторожный Джонатан. И он знал, что Вилли не осмелился бы пойти сюда в одиночку. Но в течение долгого дня Джонатан открыл в себе еще нечто, о чем не знал раньше: спокойную, деятельную решимость, весьма отличную от вольной натуры товарища.

– Если вернемся после вечернего звона, нас выпорют, – сказал Вилли.

За вечерним звоном, когда гасили на ночь огни и предполагалось, что все находятся дома, следили даже в деревнях. В конце концов, на селе не много сделаешь в кромешном мраке, если только речь не идет о браконьерстве или других незаконных делах. В Лимингтоне после наступления темноты могли возвращаться домой из гостиницы «Ангел» такие люди, как Тоттон, но в общем и целом улицы были безлюдны. Вечерний удар церковного колокола знаменовал долгую тишину.

Джонатана еще никогда не пороли. Большинство мальчиков время от времени секли либо их родители, либо учителя, но Джонатан избежал этого наказания. Возможно, из-за своего характера и молчаливой атмосферы, которую принесла в дом болезнь матери.

– Мне все равно, – заявил он, – но ты, Вилли, можешь идти домой, если хочешь.

– И оставить тебя одного?

– Ничего страшного. Ты ступай. У тебя есть время.

– Нет, – вздохнул Вилли. – Я останусь.

Джонатан улыбнулся другу и впервые понял, что может быть безжалостным.

– Джонатан, а что, если никакого дракона больше нет?

– Тогда мы его не увидим.

Но вдруг он есть? Они прождали час. Солнце начало опускаться к краю долины. От дальних заливных лугов поднялся слабый туман. Пустошь, раскинувшаяся к северу от них, приобрела оранжевый глянец. Но хребет Берли-Бикон, ловивший солнечные лучи, сверкал золотом, как будто готовый вспыхнуть.

– Следи за Биконом, Вилли, – распорядился Джонатан и побежал с холма.

До края поля было всего сто ярдов. Утесник там зачем-то срезали и сложили у изгороди, но так и не вывезли. Не составляло труда соорудить из него небольшое укрытие и настелить толстый слой веток. Джонатан решил, что если на ложе из веток спят животные, то сгодится и для людей. Покончив с делом, он вернулся к Вилли:

– Домой мы нынче не попадем. Слишком поздно.

– Я догадался.

– Я построил шалаш.

– Хорошо.

– Что-нибудь видел?

– Нет.

Начался закат, Берли-Бикон запылал красным, и было легко представить дракона, который, как феникс, взлетает в вечернее небо. Затем солнце село, небо на западе стало алым, и Берли-Бикон погас. Зажглись первые звезды.

– Думаю, сейчас он может появиться, – сказал Джонатан.

Он совершенно ясно видел, каким окажется дракон: величиной с корову, с огромными крыльями. Он будет зеленым, а тело покрыто чешуей. Крылья захлопают, как у гигантского лебедя, а из пасти с шипением вырвется пламя. Это основное, что будет видно в темноте. Джонатан предположил, что дракон пролетит перед ними примерно милю, направляясь в Бистерн.

Солнце зашло. В сапфировом небе сверкали звезды. Очертания Берли-Бикона выглядели темными и опасными, а мальчики, уставившись в небо, ждали.

Когда наступили сумерки, а Джонатан так и не пришел, Генри Тоттон нехотя отправился на пристань и приблизился к сомнительному жилищу Алана Сигалла. Не видел ли он своего сына? Нет, ответил чуть озадаченный моряк; оба мальчика ушли на рассвете, и он понятия не имел, где они.

Поначалу Тоттон боялся, что они могли взять его лодку, но Сигалл быстро установил, что все лодки на месте. Не упали ли где-нибудь в реку?

– Мой малый – отличный пловец, – сказал Сигалл. – А ваш?

И Тоттон, к стыду своему, осознал, что не знает.

Затем пришли вести, что кто-то видел их ранним утром уходящими с верхней окраины города. Не угодили ли они в какую беду в Нью-Форесте? Это казалось маловероятным. О волках уже годы не слышали. Для змей было слишком рано.

– Они могли свалиться в мельничный желоб, – мрачно предположил Алан Сигалл.

К вечернему колоколу посоветовались с мэром и бейлифом, снарядили две поисковые партии с фонарями. Одна отправилась на мельницы Старого Лимингтона, вторая – в леса над городом. Они приготовились искать, если понадобится, всю ночь.

Убежище вышло на славу. Сложив ветки плотным слоем, они почти изгнали сырость. Ночь, к счастью, выдалась не холодная, и, лежа вплотную друг к другу, они сберегли тепло. Во тьме они наткнулись на ежевичные колючки и жгучую крапиву, но в остальном, если не считать лютого голода, страдали не сильно.

Луны той ночью не было. Звезды, выглядывавшие из-за облаков, горели очень ярко. Мальчики долго дожидались дракона, но, когда уже начали слипаться глаза, решили, что если тот находится в Берли, то сегодня не прилетит.

– Разбуди, если увидишь, – заставил пообещать Вилли Джонатан.

– А ты – меня.

Но, улегшись, они не сомкнули глаз то ли из-за росы, оседавшей на лицах, то ли из страха перед каким-нибудь зверьем. И пока они таращились в ночное небо, Вилли поднял тему, которую обсуждали днем раньше.

– Ты и правда думаешь, что лодка твоего папаши из Саутгемптона обгонит лодку моего?

– Не знаю, – честно ответил Джонатан; об огромной ставке накануне судачил весь Лимингтон. Но после короткой паузы, решив, что обязан сообщать своему другу и его семейству самые точные сведения, какие мог, он добавил: – Думаю, что если мой отец поставил так много, то он уверен в победе. Он очень осторожен. Мне кажется, Вилли, что твоему не стоит спорить на деньги.

– Он никогда не заключает пари.

– Почему это?

– Говорит, что и без него постоянно рискует.

– Чем?

– Забудь. Я не могу тебе сказать.

– Вот как… – Джонатан подумал. – Чего ты не можешь мне сказать?

Это звучало интересно.

Вилли какое-то время молчал.

– Я кое-что скажу тебе, – наконец произнес он.

– Что?

– Отцовская лодка может идти быстрее, чем думает твой. Но ты не должен ему говорить.

– Почему?

Вилли не ответил. Джонатан снова спросил почему, но опять безуспешно. Он легонько пнул Вилли. Тот ничего не сказал.

– Я тебя ущипну, – пригрозил Джонатан.

– Не надо.

– Ладно. Но ты скажи.

Вилли глубоко вздохнул.

– Обещаешь не трепаться? – начал он.

Весь Лимингтон гудел, когда Джонатан Тоттон и Вилли Сигалл благополучно вернулись утром, причем очень рано, поскольку они поспешили вдоль окраины Нью-Фореста сразу, едва забрезжил рассвет и стала видна дорога.

Весь Лимингтон возликовал, весь Лимингтон сгорал от любопытства. А когда весь Лимингтон узнал, что не спал всю ночь и перепугался до полусмерти из-за того, что мальчишки отправились посмотреть на дракона, весь Лимингтон пришел в бешенство.

По крайней мере, они сказали, где были. Все женщины заявили, что обоих надо крепко выпороть. Мужчины, вспомнив свое детство, согласились, но были более снисходительными. Мэр твердо сказал отцам, что, если они сами не разберутся с сыновьями, он лично отведет их к позорному столбу. Все частным образом винили Баррарда в том, что он нарассказывал мальчишкам глупых историй о драконах. Поэтому Баррард укрылся в своем доме.

Перед исполнением приговора Генри Тоттон старательно объяснил сыну, что вот она, опасность общения с такими, как Вилли Сигалл, который, конечно же, и сбил его с пути истинного, и был удивлен, когда сын мужественно заверил его, что весь поход был его затеей и именно он вынудил Вилли задержаться на ночь. Сначала Тоттон не мог в это поверить, но, когда наконец поверил, его скорбь и разочарование были велики. Однако Джонатану впервые не было до этого дела.

Алан Сигалл взял сына за ухо, отвел на причал и дальше в их диковинный дом, где оба и скрылись. Затем он снял со стены ремень и дважды ударил Вилли, после чего его разобрал такой смех, что заканчивать пришлось жене.

Однако наказание Джонатана прошло печальнее. Никто не смеялся. Генри Тоттон сделал то, что считал обязательным. Он выполнил это не только с чувством нереальности происходящего, но и с уверенностью, что теперь этот странный мальчик только возненавидит его. А потому Джонатан, хотя ему было больно, весьма гордился всей историей, тогда как его несчастный отец закончил дело в гораздо больших муках, чем сын.

«Он все, что у меня есть, – думал купец, – и вот я потерял его». Из-за дракона. Бедняга так плохо понимал детей, что не представлял и того, как быть с Джонатаном дальше.

Поэтому на следующий день он бесконечно изумился, когда сын вполне бодро обратился к нему:

– Отец, возьмешь меня на солеварню, когда снова туда пойдешь?

Боясь упустить возможность помириться, тот быстро ответил:

– Сегодня днем как раз туда и собираюсь.

Необычное тепло последних дней сменилось более типичной для апреля погодой. По вымытому синему небу плыли белые и серые облака. Ветер был сырой; его периодические порывы принесли морось, когда Генри Тоттон и Джонатан, дойдя до церкви в верхней части Хай-стрит, свернули налево и спустились по длинной тропе, которая вела к морю.

Полоска берега ниже города была пустынной и продуваемой ветром. От лимингтонского причала небольшой эстуарий продолжался примерно с милю на юг, пока полностью не вливался в Солент. Справа, ниже возвышенности, на которой располагался город, на две с половиной мили на юго-запад до бухточки и деревни Кихейвен раскинулись обширные Пеннингтонские соленые болота.

Место выглядело пустынным. Ландшафт оживляли зеленые пучки болотной травы, кустики утесника, пропитанные морской солью, чахлые и погнутые морскими ветрами колючие деревца. Дальше, за Солентом, нависала длинная береговая линия острова Уайт, переходившая справа в меловые скалы. Можно было решить, что здесь обитают лишь чайки, а на болотах – кроншнепы и дикие утки. Но это было бы ошибкой.

Солевые ямы существовали там со времен саксов. Потребность в соли была велика. Иного способа консервирования мяса и рыбы не знали. Когда в ноябре фермеры забивали скот и свиней, все мясо приходилось засаливать на зиму. Если король требовал из Нью-Фореста оленину для своего двора или армии, ее непременно солили. Англичане производили соль в огромном количестве, и вся она приходила с моря.

Генри Тоттон владел солеварней в Пеннингтонских болотах. Как только отец и сын зашагали по тянувшейся вдоль берега каменистой дорожке, им стали видны варочное отделение и насосы с ветряными двигателями. Это был один из комплексов, находившихся на берегу. Им не понадобилось много времени, чтобы дойти до места.

Джонатану нравились солеварни, возможно, из-за их близости к морю. Первое, что было нужно для производства соли, – большой резервуар на самой береговой линии, в который поступает приливная морская вода. Джонатан любил наблюдать за приходом моря, за тем, как оно журчит по изогнутым желобам. Однажды они с Вилли играли на песчаном берегу и сами соорудили нечто подобное.

Затем шли тщательно обустроенные солевые ямы. По сути они представляли собой огромный мелкий бассейн, в котором поддерживался постоянный уровень и который был разделен на малые емкости примерно по двадцать квадратных футов глиняными стенками шесть дюймов высотой и достаточно широкими, чтобы по ним мог пройти человек. С помощью деревянных черпаков вода из резервуара поступала в эти емкости, но заполнялись они всего дюйма на три. С этого момента начиналась добыча соли.

Все очень просто. Воду выпаривали. Это получалось только летом, и чем теплее был воздух и жарче солнце, тем больше добывали соли. Сезон обычно начинался в самом конце апреля. В удачный год он мог длиться шестнадцать недель. Однажды, в очень плохой год, он продолжался всего две.

Идея заключалась в том, чтобы не выпаривать воду в одной-единственной яме.

«На выпаривание уходит время, Джонатан, – давным-давно объяснил отец, – а нам нужно, чтобы соль поступала непрерывно».

Поэтому метод был следующий: вода переходила из емкости в емкость, так что выпаривалась постепенно и по ходу превращалась во все более концентрированный солевой раствор. Для ее продвижения применялись насосы с ветряными двигателями.

Последние были чрезвычайно просты; возможно, ими пользовались на соленых болотах под Нью-Форестом во времена саксов, и они вряд ли отличались от тех, что были известны на Среднем Востоке две тысячи лет назад: высотой около десяти футов с простой крестовиной, на которой, как на ветряной мельнице, устанавливали четыре небольших паруса. Паруса вращались и приводили в движение кулачок, который управлял находившимся ниже элементарным водяным насосом. Вода перекачивалась из одной мелкой ямы в другую, пока не достигала последней стадии процесса в варочном отделении.

Тоттон пришел сюда нынче, чтобы произвести тщательный осмотр и вовремя распорядиться о ремонтных работах, которые могли понадобиться после зимы. Они с Джонатаном занялись этим вместе.

– Надо прочистить желоб резервуара, – заметил мальчик.

– Да, – кивнул Генри.

В починке нуждались и несколько глиняных стенок в солевых ямах.

Здесь Джонатан особенно пригодился: он легко переходил с одной узкой стенки на другую и помечал известковым раствором все найденные трещины.

– А дно везде тоже надо почистить? – спросил он.

– Почистим, – отозвался отец.

Заключительный процесс представлял собой непосредственно производство соли. К тому времени, когда выпаренная морская вода достигала последней ямы, она представляла собой высококонцентрированный рассол. Теперь солевар клал в яму свинцовый груз. Если тот плавал, то это означало достаточную насыщенность рассола. Открыв шлюз, солевар давал рассолу стечь в варочное отделение.

Последнее являлось просто сараем с укрепленными стенами. Там находился варочный котел, огромный бак шириной больше восьми футов, под которым располагалась печь, топившаяся обычно дровами или углем. Постепенно из бака выпаривалась вся вода, и оставалась толстая соляная корка.

В сезон солеварения кипячение происходило почти непрерывно. Каждое, в свою очередь, занимало восемь часов. Если начать воскресной ночью и закончить субботним утром, то выходило по шестнадцать циклов в неделю. При такой скорости солевая яма Генри Тоттона могла еженедельно производить почти три тонны соли. Она была твердая и достаточно чистая.

– На каждую тонну соли мы сжигаем девятнадцать бушелей, – заметил Тоттон. – Значит, – он начал считать для мальчика, – если бушель топлива стоит…

Не прошло и нескольких секунд, как сосредоточенность Джонатана стала рассеиваться. Варочное отделение нравилось ему меньше, чем все остальное. Когда шла варка, его слепили облака соленого пара. Горло потом какое-то время жгло. Участок вокруг варочного отделения разогревался и окутывался туманом. При первой же возможности Джонатан убегал к резервуару, к свежему морскому ветру, чайкам и кроншнепам.

Отец только закончил объяснять, как рассчитывать прибыль при полном шестинедельном сезоне хорошей погоды, когда заметил, что Джонатан задумчиво на него смотрит.

– Отец, можно кое о чем спросить?

– Конечно, Джонатан.

– Только… – замялся тот. – Это насчет секретов.

Тоттон уставился на него. Секретов? Значит, вопрос не имеет отношения к соли. Ничего общего с тем, чему он пытался научить мальчика последние полчаса. Воспринял ли хоть что-нибудь Джонатан? Его начала захлестывать печально знакомая волна разочарования и досады. Он постарался сдержаться и не выдать себя, попытался улыбнуться, но не смог.

– Что за секреты, Джонатан?

– Ну… примерно вот как. Если кто-нибудь говорит тебе что-то важное, но берет с тебя слово никому не рассказывать, потому что это секрет, а ты хочешь рассказать, потому что это может быть важно, должен ли ты сохранять секрет?

– Ты обещал сохранить секрет?

– Да.

– И речь идет о чем-то плохом? Преступном?

– Ну… – Джонатану пришлось подумать: так ли плох секрет, которым поделился с ним его друг Вилли Сигалл?

Он касался Алана Сигалла и его лодки. Секрет заключался в том, что она могла быть быстроходнее, чем думал Тоттон. А причиной было то, что Сигалл привык совершать кое-какие стремительные и незаконные путешествия.

Его грузом в этих случаях бывала шерсть. Несмотря на развивающуюся торговлю тканями, благополучие Англии и ее экспорт по-прежнему опирались на шерсть. Чтобы гарантировать поступление в казну прибыли от этих сделок, король, как и его предшественники, настоял, чтобы все они проходили через большой торговый порт Кале, где вся шерсть облагалась пошлиной. Когда монахи Бьюли пересылали за границу свои огромные партии шерсти – в основном через Саутгемптон и немного через Лимингтон – или Генри Тоттон закупал шерсть у сарумских купцов, вся она проходила через Кале и должным образом облагалась налогом.

Совершая свои незаконные рейды для других, не столь почтенных экспортеров, Сигалл делал это ночью, шныряя от берега к берегу и не платя пошлин, за что получал щедрое вознаграждение. Этим промыслом занималось все побережье. Он был незаконным, но в гавани каждый ребенок знал, что такое бывает.

– Кое у кого могут быть неприятности, – осторожно ответил Джонатан. – Но я не думаю, что дело очень плохое.

– Вроде браконьерства, – предположил отец.

– Вроде того.

– Если дал слово, держи, – сказал Тоттон. – Никто и никогда тебе не доверится, если ты его не сдержишь.

– Только… – Джонатан все же пребывал в неуверенности. – Как быть, если хочется рассказать, чтобы помочь им?

– Помочь им чем?

– Если у тебя есть друг и этим ты сбережешь его деньги.

– Нарушить слово и обмануть доверие? Разумеется, нет, Джонатан.

– Угу.

– Я ответил на твой вопрос?

– Думаю, да. – Но Джонатан продолжал немного хмуриться: он прикидывал, как бы предупредить отца, что тот проиграет пари.

Следующие две недели Алан Сигалл с трудом удерживался от смеха.

Весь Лимингтон делал ставки. В основном небольшие, по нескольку пенсов, но некоторые купцы поставили на гонку марку, а то и больше. Почему они спорили? Моряк полагал, что часто им попросту не хотелось оставаться в стороне. Одни считали, что суденышко Сигалла обгонит большее судно, так как переход короткий; другие делали тщательные расчеты, опиравшиеся на вероятную погоду. Третьи же доверялись солидности суждения Тоттона и шли по его стопам.

– Чем больше говорят, тем меньше знают, – сказал Сигалл сыну. – А толком никто не знает вообще ничего.

Еще предпринимались попытки подкупа. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не пожаловал к моряку с предложением:

– Алан, я поставил на твою лодку полмарки. Получишь из нее шиллинг, если победишь.

Интереснее бывало, когда ему предлагали деньги за проигрыш.

– Я не знаком с саутгемптонцами, – откровенно заявил ему один купец. – И кроме того, единственный способ не сомневаться в результате – получить от вас обещание проиграть.

– Забавно, – заметил Сигалл Вилли. – Все эти люди накатывают, как волны, и остается лишь плыть по ним. Дело обстоит так: если я выиграю, мне заплатят, и если проиграю – тоже заплатят. – Он усмехнулся. – Разницы никакой, понимаешь? Запомни это, сынок, – добавил он серьезно. – Пусть спорят. Надо просто молчать и брать деньги.

Большее впечатление произвел Баррард. В конце первой недели он сказал Алану:

– Я увлекся. Две марки.

– Он тупой? – спросил Вилли.

– Нет, сынок. Он не тупой. Просто богат.

Тем временем Тоттон оставался, как обычно, спокойным. Сигалл отнесся к этому с уважением.

– Мне он не нравится, сынок, – признался Сигалл. – Но он знает, когда нужно держать рот на замке.

– Значит, пап, ты собираешься выиграть? – спросил Вилли.

Порой отец бесил его, вместо ответа мурлыча под нос моряцкую песенку.

Однако Вилли повезло больше, когда он спросил, нельзя ли и ему участвовать в гонке, а отец, помедлив и весело глядя на него, к его великому изумлению, согласился.

Это был нешуточный подарок. Вилли растрезвонил об этом всем друзьям, которые ему должным образом позавидовали. Джонатан сделал большие глаза и впоследствии каждый день спрашивал:

– Ты и правда пойдешь с отцом? Я знаю, – добавлял он доверительно, – что вы собираетесь победить.

Это было для Вилли сущим блаженством.

Но собирался ли его отец побеждать? Той ночью в Бистерне Вилли похвастался Джонатану, что да, и всяко не собирался брать эти слова назад. Но он хотел знать об истинных намерениях отца.

Суть дела была в том, что Алан Сигалл и сам не знал. Конечно, он вовсе не собирался разглашать скорость судна. Будь та необходима для победы, он преспокойно бы проиграл. Но в море ничего не знаешь наверняка. С другим судном может что-то случиться. Решат само море, случай и его личная свободная воля. Ничто на свете его не заботило вплоть до одного вечера за три дня до гонки.

Он понял, что дело неладно, сразу, как только увидел юного Вилли, но даже при этом вопрос мальчика застал его совершенно врасплох:

– Пап, а можно взять нам Джонатана на гонку?

Джонатана? Джонатана Тоттона? Когда его отец ставит на другое судно? Моряк изумленно взглянул на сына.

– Если ему отец разрешит, – уточнил Вилли.

Чему, разумеется, не бывать, подумал Алан.

– Я сказал, что, наверное, ты можешь ему разрешить. Он не тяжелый, – пояснил Вилли.

– Так пусть тогда садится на другую лодку.

– Он не хочет. Ему охота со мной. И все равно…

– Что – все равно?

Вилли поколебался, затем тихо сказал:

– Пап, ведь саутгемптонское судно проиграет?

– Это ты так считаешь, сынок. – Алан заулыбался, но тут его посетила мысль. – Вилли? – Он внимательно посмотрел на сына. – Ты думаешь, я собираюсь победить?

– Конечно, пап.

– Поэтому он и хочет плыть с нами? Потому что ты сказал ему, что мы выиграем?

– Не знаю, пап. – Вид у Вилли был смущенный. – Может быть.

– Ты что-нибудь говорил ему о наших делах?

– Нет, пап, то есть ничего толком. – (Последовала пауза.) – Я, может, что-то и сболтнул. – Он потупился, затем в надежде снова поднял взгляд на отца. – Он никому не скажет, пап. Я клянусь!

Алан Сигалл не ответил. Он размышлял.

О промысле Алана Сигалла в Лимингтоне знали очень немногие. Начать с команды. Еще пара купцов – по той очевидной причине, что давали ему шерсть для перевозки. Но Тоттона среди них не было и быть не могло. И правило этого промысла было элементарно: не говорить о нем с людьми вроде Тоттона. Ведь рано или поздно, если Тоттон и ему подобные прознают, все выплывет наружу, суда перехватят, замешанных оштрафуют, дело прикроют, а самое главное, хотя и неосязаемое, – ограничат свободу.

Знал ли Тоттон? Возможно, еще нет. Сигалл подумал, что ему крайне важно потолковать с глазу на глаз с Джонатаном. Он предположил, что поймет, рассказал мальчик отцу или нет. Если да, то ничего не поделать. Если нет… Сигалл погрузился в раздумья. Коль скоро мальчик окажется в море, то иные в ситуации Алана спокойно отправили бы его за борт. Моряк мысленно пожал плечами. Тоттон все равно его не отпустит.

– Больше не говори ничего. Просто держи рот на замке, – велел он сыну и махнул ему, чтобы ушел. Нужно было подумать еще.

Джонатан нашел отца спящим в высоком кресле в холле, под галереей.

Галереи, тянувшиеся от фасада до задней части больших лимингтонских домов, были весьма внушительны, но красотой не отличались. Центральный холл высотой в два этажа был весьма узким, и создавалось впечатление, что галерея выходит на довольно тесное пространство. После смерти жены, вместо того чтобы удаляться в конце рабочего дня в уютную гостиную в задней части дома, которая выходила в сад и где любила проводить время супруга, Тоттон предпочитал сидеть в кресле посреди неуютного холла. Он оставался там до обеда, который педантично разделял с сыном. Иногда он просто молча смотрел перед собой, иногда дремал. Вздремнул и сейчас, когда подошел Джонатан.

Тот, немного постояв перед ним, тронул его за руку и тихо позвал:

– Отец?

Тоттон, заметно вздрогнув, проснулся и уставился на мальчика. Сон не был глубок, но ему понадобилась секунда, чтобы сосредоточиться. На лице Джонатана читалось то сомнение, что возникает у ребенка, который надеется на разрешение сделать что-то и ожидает отказа.

– Да, Джонатан.

– Можно кое о чем попросить?

Тоттон приготовился. Теперь он очнулся полностью. Он сел прямо и попытался улыбнуться. Возможно, если просьба будет не слишком глупой, он удивит мальчика и согласится. Хотелось сделать ему приятное.

– Можно.

– Значит, так. Дело вот в чем… – Джонатан набрал в грудь воздуха. – Ты же знаешь о гонке твоего корабля из Саутгемптона и судна Сигалла?

– Да уж знаю.

– Вот. Я и сам не думаю, что он согласится, но загадал: если Алан Сигалл скажет, что можно, то ничего, если я отправлюсь с ним?

– На судне Сигалла? – Тоттон посмотрел на сына, ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. – Во время гонки?

– Да. Это же только до острова Уайт, – торопливо добавил Джонатан. – Ведь в море-то мы не выйдем?

Тоттон не ответил. Не смог. Он отвернулся от Джонатана и уставился на двери в гостиную, где обычно сидела жена.

– Разве ты не знаешь, – спросил он в конце концов, – что я ставлю против судна Сигалла? Ты хочешь отправиться с моими противниками? С человеком, от которого я просил тебя держаться подальше?

Джонатан молчал. Ему хотелось лишь быть с Вилли, но он сомневался, говорить ли об этом.

– Что, по-твоему, скажут люди? – негромко спросил Тоттон.

– Не знаю, – уныло ответил Джонатан.

Он не подумал о мнении окружающих. Он не знал.

Генри Тоттон продолжал смотреть в сторону, испытывая унижение и ярость. Он с трудом нашел силы взглянуть на своего единственного сына.

– Мне жаль, Джонатан, – сказал он мягко, – что в тебе нет преданности ни мне, ни своей семье.

«Которая, помоги мне Бог, все равно сократилась до меня одного», – подумал он.

И Джонатан вдруг понял, что обидел отца. И ему стало жалко его. Но он не знал, как поступить.

Тогда Генри Тоттон, раздавленный своей никчемностью и потерей всякой надежды добиться сыновней любви, пожал в отчаянии плечами и закричал:

– Поступай как хочешь, Джонатан! Отправляйся, с кем тебе угодно!

И в мальчике произошла внутренняя борьба между желанием и любовью. Он знал, что должен отказаться от своего намерения или, по крайней мере, выбрать другое судно. Это был единственный способ сообщить отцу о своей любви, хотя он сомневался, что даже в этом случае суровый купец ему поверит. Но ему хотелось отправиться с Вилли и беспечным моряком на их суденышке с его секретной скоростью. И поскольку ему было всего десять, желание перевесило.

– О, спасибо, отец! – сказал он, поцеловал Тоттона и побежал сообщить новость Вилли.

Вилли появился на следующее утро.

– Папаша говорит, что можно! – объявил он ликующе.

Генри Тоттона не было дома, и он не услышал эти добрые вести.

Прошел короткий апрельский дождь, но сейчас светило солнце. Новости были слишком волнующими, чтобы обсуждать их в помещении, и вскоре оба мальчика отправились на поиски развлечений. Сперва они хотели пройти пару миль на север и поиграть в лесу близ Болдра, но не прошли и мили, когда начался пологий спуск и их внимание переключилось на кое-что находившееся выше – прямо по курсу, на краю возвышения.

– Пошли на кольца, – предложил Джонатан.

Место, которое их привлекло, было занятной достопримечательностью лимингтонского пейзажа; оно представляло собой небольшое земляное ограждение, расположенное на пригорке с видом на соседнюю реку, и было известно как Баклендские кольца, хотя его низкие, поросшие травой стены больше напоминали прямоугольник. Датировавшееся кельтской, еще доримской эпохой, оно могло служить фортом для охраны реки, или загоном для скота, или тем и другим, однако притом что в Лимингтоне вполне могли проживать потомки его строителей, за тысячу лет изгладилась даже память об этом древнем поселении. Внутри щипали сладкую травку животные, на стенах играли дети.

Это было хорошее место для игр. После недавнего дождя травянистые уступы стали скользкими, и Джонатан только что отбил третью атаку на крепость со стороны Вилли, когда они увидели ладного всадника, который, заметив их, жизнерадостно помахал рукой, спешился и направился к ним.

– Сегодня, значит, – добродушно заметил он, – бой происходит на суше, а скоро ваши отцы сразятся в море.

Ричард Альбион был очень приятным джентльменом. Его предки носили фамилию Альбан, но за последние два столетия она, как лесной ручей, постепенно меняющий курс, претерпела изменения и стала произноситься удобнее для своих, так сказать, берегов – Альбион, непринужденно струясь в этом виде на протяжении нескольких поколений. Как жители леса, они сохранили свое положение среди местного джентри и соответственно заключали браки. Жена самого Альбиона была из семьи Баттон, владевшей поместьями близ Лимингтона. Ричард Альбион, теперь уже средних лет, с поседевшими волосами и ярко-голубыми глазами, был поразительно похож на своего предка Колу Егеря, жившего четыре века назад. Человек по натуре щедрый, Альбион часто останавливался, чтобы дать какому-нибудь ребенку фартинг; он знал в лицо большинство жителей Лимингтона, а потому сразу понял, что за ребята играют в Баклендских кольцах. Поэтому он завел с ними чрезвычайно дружескую беседу и обсудил предстоящую гонку.

– А вы, сэр, будете смотреть? – спросил Джонатан.

– Непременно. В жизни такого не пропущу. Да там небось соберется вся округа. Откровенно говоря, – добавил он, – я только что побывал в Лимингтоне, хотел и сам сделать ставку. Но никто не берет! – рассмеялся он. – Весь город уже настолько увяз, что больше никто не осмеливается спорить. Полюбуйся, что с ним сделал твой отец, Джонатан Тоттон!

– На кого же вы ставите, сэр? – поинтересовался Вилли.

– Что ж, – честно ответил джентльмен, – боюсь, что я поставил бы на саутгемптонское судно, но не потому, что имею хоть какое-то представление, кто победит, а просто хочу быть на стороне Генри Тоттона.

– А сколько бы вы поставили, сэр? – Джонатан не был уверен, уместен ли такой вопрос, однако Альбион оказался не из обидчивых.

– Я предложил пять фунтов, – ответил Альбион со смешком. – И никто не взял моих денег! – Он ухмыльнулся обоим. – Вы не хотите?

Джонатан помотал головой, а Вилли серьезно сказал:

– Папа не велел мне заключать пари. Он говорит, что спорят только глупцы.

– Истинная правда! – вскричал Альбион, придя в великолепное расположение духа. – И потрудись его слушаться! – С этими словами он вскочил в седло и ускакал.

– Пять фунтов! – воскликнул Джонатан. – Это беда, если проиграть.

Мальчики вернулись к игре.

Хотя Алан Сигалл еще не простил сына за глупость, по которой тот выдал его тайну Тоттону, тем днем он пребывал в настроении сносном, когда увидел Вилли. Он только что подсчитал все деньги, которые ему посулили, и убедился, что даже в случае проигрыша получит за гонку больше, чем заработал за последние полгода. Моряк был знатоком людской натуры, но даже он признался себе, что удивлен всем этим предприятием. Однако он не ждал новых сюрпризов, когда Вилли подошел и спросил:

– Пап, ты знаешь Ричарда Альбиона?

– Да, сынок, знаю.

– Сегодня мы повстречались с ним в Баклендских кольцах. Он хочет сделать ставку. Против тебя. Но ему не найти желающих ее принять. Все лимингтонские деньги уже поставлены.

– Ну и ладно, – пожал плечами Алан.

– Угадай, сколько он ставит, пап.

– Не знаю, сынок. Скажи.

– Пять фунтов.

Пять фунтов. Еще одно пари на пять фунтов! Сигалл недоуменно покачал головой. Еще один рискует такими деньгами, которые точно потеряет. Для Альбиона, наверное, это пустяк. Для него же – небольшое состояние. Когда сын убежал в дом, моряк еще долго сидел, глядя на воду и размышляя.

Едва стемнело, Джонатан заслышал на галерее отцовские шаги.

Мать Джонатана до последних дней жизни, когда уже перестала вставать, обязательно приходила поцеловать его на ночь. Иногда задерживалась и рассказывала сказку. Перед уходом она всегда читала короткую молитву. С ее кончины прошло всего несколько дней, когда Джонатан спросил отца: «Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?»

«Зачем, Джонатан? – ответил вопросом Тоттон. – Ты же не боишься темноты?»

«Нет, отец… – Он в нерешительности помедлил. – Мама приходила».

С тех пор большинство вечеров Тоттон приходил пожелать сыну спокойной ночи. Поднимаясь наверх, купец пытался придумать, что сказать. Можно спросить мальчика, чему он научился за день, или упомянуть какое-нибудь интересное городское событие. Он входил в комнату и тихо стоял у двери, глядя на сына.

А если Тоттону ничего не приходило в голову, Джонатан просто какое-то время лежал молча, а после бормотал: «Спасибо, что пришел повидать меня, отец. Спокойной ночи».

Однако нынешним вечером сам Джонатан готовился кое о чем сообщить. Он думал об этом весь день. И потому, когда безмолвная отцовская тень возникла на пороге и обратила на него взгляд, именно он нарушил тишину:

– Отец…

– Да, Джонатан.

– Мне не обязательно отправляться с Сигаллом. Если хочешь, я могу сесть на твое судно.

Какое-то время отец молчал.

– Речь не о моих желаниях, Джонатан, – наконец сказал он. – Ты сделал свой выбор.

– Но я могу переиграть, отец.

– В самом деле? Не думаю. – Холод в его голосе проступил лишь чуть-чуть. – К тому же ты пообещал своему другу отправиться с ним.

Мальчик понял, что обидел отца и тот дает сдачи этим спокойным отказом. Теперь Джонатан жалел, что ранил его, а также боялся лишиться его любви, ведь отец был всем, что он имел. Зря он нагородил таких трудностей.

– Отец, он поймет. Я лучше буду на твоем судне.

Неправда, подумал купец, но вслух возразил:

– Ты дал слово, Джонатан. И должен его сдержать.

Тогда сын заговорил о другом, не дававшем ему покоя:

– Отец, помнишь, ты сказал на солеварне, что если я знаю секрет, который пообещал не раскрывать, то должен сдержать обещание?

– Да.

– Тогда… если я кое о чем тебе расскажу и попрошу держать это в секрете, но расскажу не все, потому что иначе получится, что я выдам другой секрет… это ничего?

– Ты хочешь мне о чем-то рассказать?

– Да.

– И это секрет?

– Наш, отец. Потому что ты мой отец, – с надеждой добавил Джонатан.

– Понятно. Очень хорошо.

– Дело вот в чем… – Джонатан помедлил. – Я думаю, ты проиграешь гонку.

– Почему?

– Я не могу сказать.

– Но ты уверен в этом?

– Полностью.

– И больше не скажешь ничего, Джонатан?

– Нет, отец.

Тоттон немного помолчал. Затем его тень начала удаляться, и дверь медленно затворилась.

– Спокойной ночи, отец, – сказал Джонатан, но ответа не получил.

Утро дня гонок выдалось пасмурным. Ночью ветер переменился на северный, но Алану Сигаллу казалось, что он может перемениться вновь. Его проницательный взгляд был направлен на воды эстуария. Сигалл сомневался в погоде. Одно было ясно наверняка: переход к острову будет быстрым.

А после? Сигалл изучил многолюдный причал. Он кое-кого высматривал.

Вчера получилось поистине странно. Он заключал сделки раньше, но ни одна не была столь неожиданной. Каким бы ни было удивительным дело, многое разрешилось.

В частности, судьба юного Джонатана.

На причале царило оживление. Там собрался весь Лимингтон. Два судна, пришвартованные у берега, являли собой яркий контраст. Саутгемптонское судно было не полноценным торговым кораблем, а более скромным, используемым для перевозки грузов на короткое расстояние. Оно вмещало сорок танов[11], то есть теоретически могло везти сорок больших бочек вина по двести пятьдесят галлонов каждая, которые в те времена использовались для доставки крупных партий товара с континента. Широкое, с клинкерной обшивкой дубом, одной мачтой и большим квадратным парусом, судно выглядело примитивным по сравнению с огромными трехмачтовыми кораблями, которые были больше в шесть раз и обычно импортировались английскими купцами с континента. Однако в прибрежных водах оно хорошо выполняло свою задачу и без труда пересекало Английский канал, достигая Нормандии. Его команда насчитывала двадцать человек.

Судно Сигалла, хотя и похожей конструкции, было вдвое меньше. Команда состояла из десяти опытных моряков, не считая двух мальчиков и самого Сигалла.

Груз, несомый каждым судном, был типичен для переправы на остров Уайт: мешки с шерстью, тюки готовой ткани и шелка, бочки с вином. Для дополнительного балласта на саутгемптонском судне было еще десять центнеров железа. Мэр осмотрел оба судна и объявил, что они полностью загружены.

Условия гонки были тщательно проработаны обеими сторонами, и теперь мэр призвал на причал обоих капитанов, чтобы все повторить.

– Вы идете до Ярмута с полным грузом. Там разгружаетесь. Возвращаетесь без груза, но с той же командой. Победит тот, кто вернется первым. – Он строго посмотрел на обоих. Сигалла он знал, чернобородого капитана из Саутгемптона – нет. – По моей команде вы отчалите и догребете до середины потока. Когда я махну флагом, поднимете парус или будете грести как пожелаете. Но если повредите другое судно в любой момент гонок, то будете объявлены проигравшими. Кто будет назван первым, решу я, и мое решение во всех иных отношениях явится окончательным.

Переход туда и обратно, с грузом и без, разгрузка, возможность пользоваться веслами и парусами, а также переменчивость погоды – все это, по мнению мэра, добавило достаточно неопределенности, чтобы сделать гонку достойным зрелищем, хотя лично он не понимал, как может не победить большее судно, и сам сделал соответствующую ставку.

Саутгемптонец кивнул, хмуро взглянул на Сигалла, но руку тем не менее подал. Сигалл пожал ее, бросив короткий взгляд на моряка-соперника. Сигалл всматривался в толпу.

И вот он увидел того, кого искал. Обернувшись к лодке, он кликнул Вилли:

– Видишь Ричарда Альбиона? – Он указал на джентльмена. – Живо беги к нему и спроси, не передумал ли он поставить пять фунтов на мой проигрыш.

Вилли повиновался и через минуту вернулся:

– Он говорит, что готов, папа.

– Хорошо, – кивнул сам себе Сигалл. – Теперь беги обратно и скажи, что я принимаю ставку, если он готов заключить пари с простым моряком.

– Ты, пап? Ты заключаешь пари?

– Именно так, сынок.

– На пять фунтов? У тебя есть пять фунтов, пап? – Мальчик удивленно таращился на него.

– Может быть, есть, а может, и нет.

– Но, пап, ты же никогда не споришь!

– Ты мне перечишь, малец?

– Нет, пап. Но…

– Тогда ступай.

И Вилли побежал обратно к Ричарду Альбиону, который принял предложение почти с таким же удивлением, что и мальчик. Однако он без колебаний устремился к судну Сигалла.

– Я правильно понял, что вы и правда принимаете ставку на эту гонку? – поинтересовался он.

– Истинная правда.

– Ладно. – Альбион широко улыбнулся. – В жизни бы не подумал, что доживу до того дня, когда Алан Сигалл примет ставку. Сколько же в таком случае? – В его искрящихся голубых глазах мелькнула лишь тень озабоченности в отношении моряка. – Никто не возьмет мои пять фунтов, так что назовите сумму, и я буду уважен.

– Пять фунтов меня устраивают.

– Вы уверены? – Богатый джентльмен не хотел разорить моряка. – Я сам начинаю немного переживать за пять фунтов. Может быть, марку? Если желаете – две.

– Нет. Вы предложили пять фунтов – пять фунтов я и беру.

Альбион колебался всего секунду, после чего решил, что дальнейшие сомнения оскорбят моряка.

– Тогда по рукам! – вскричал он, подал Алану руку и бросился назад в толпу зрителей. – Вам нипочем не угадать, что произошло, – сообщил он там.

Всему Лимингтону понадобилась лишь пара минут, чтобы загудеть от этой неожиданной новости, и вряд ли парой больше, чтобы выдвинуть теории о ее подоплеке. С чего вдруг Сигалл отказался от правила, которого держался всю жизнь? Голову потерял? Разжился он так или иначе пятью фунтами или нашел покровителя? Ясным казалось одно: коль скоро он спорил, то должен был знать что-то неизвестное остальным.

– Он знает, что мы победим! – восторженно воскликнул Баррард.

Так ли? Те, кто поставил против моряка, заволновались. Некоторые из них, стоявшие рядом с Тоттоном, встревоженно повернулись к нему с вопросом: что происходит?

– Мы сделали по вашему примеру, – напомнили они.

Генри Тоттон уже удостоился насмешек, когда заметили, что его сын находится на судне Сигалла.

– Ваш сын плывет с противником? – наперебой спрашивали друзья.

Тоттон воспринял вопрос с безупречным хладнокровием.

– Он по-прежнему дружит с мальцом Сигалла, – невозмутимо ответил он. – Захотел идти с ним.

– Я бы удержал, – сердито заметил один купец.

– Зачем? – спокойно улыбнулся Тоттон. – Мой сын – лишний груз и, несомненно, будет помехой. Думаю, он обойдется Сигаллу по меньшей мере в фарлонг.

Такая практичность вызвала одобрительные смешки.

А потому сейчас он лишь пожал плечами под обвиняющими взорами:

– Сигалл сделал ставку, как и мы все.

– Да. Но он никогда не заключает пари.

– И поступает, наверное, мудро. – Он оглядел лица. – Вам никому не приходило в голову, что он совершил ошибку? Он может проиграть.

И перед лицом этой очередной толики здравого смысла возразить было нечего. Но все равно осталось чувство, что дело темное.

Оно посетило не только зрителей. Вилли Сигалл озадаченно смотрел на отца, а тот, лихо заломив кожаную шляпу, удобнейшим образом привалился к бочке с вином.

– Что ты задумал, па? – прошептал он.

Но Сигалл знай себе мурлыкал моряцкую песенку:

На суше и в море, в жару и мороз

Не все таково, как почует твой нос.

И больше Вилли ничего от него не добился, пока не раздался голос мэра:

– Отчалить!

Джонатан Тоттон был счастлив. Быть с другом Вилли и моряком на их судне, да еще по такому случаю. Джонатану казалось, что сами небеса не могли устроить лучше.

Обстановка возбуждала. Речушка, струившаяся между высокими зелеными прибрежными склонами, отливала серебром. Небо было серым, но светлым; края облаков тянулись на юг. Бледные чайки облетали мачты и ныряли в водоросли, оглашая окрестности криками. Два судна вышли на середину потока, саутгемптонское было ближе к восточному берегу. С причала оно выглядело большим, но сейчас, на воде, Джонатану казалось, что судно с надстроенными на носу и корме палубами нависает над рыбацким суденышком, как башня.

Команда была готова. Четверо сидели на веслах, но лишь для того, чтобы придать судну устойчивость. Остальные приготовились поднять парус. Сигалл находился на румпеле, оба мальчика временно присели перед ним на корточки. Когда Джонатан кинул взгляд на лицо моряка с клочками черной бороды на фоне светлого серого неба, оно на миг показалось до странного угрожающим. Но он отогнал эту мысль как дурацкую. И в этот момент, должно быть, мэр махнул с берега флагом, так как Сигалл кивнул и сказал:

– Пора.

Мальчики с нетерпением дождались мига, когда квадратный парус с хлопком устремился вверх, а четверо человек, сидевших на веслах, сделали несколько мощных гребков, и через считаные секунды судно уже неслось, подгоняемое северным ветром.

Взглянув на причал, Джонатан различил лицо следившего за ними отца. Ему хотелось встать и помахать, но он не сделал этого, потому что сомневался, что тот обрадуется. Вскоре город на возвышенности стал удаляться. Столб света, пробившийся сквозь разрыв в облаках, ненадолго озарил городские крыши, создав довольно жуткое зрелище; затем облака сомкнулись, и все сделалось серым. Судно быстро скользило по течению. Деревья на берегу слились, а город скрылся из виду.

Команда меньшей численности смогла набрать скорость быстрее, и какие-то секунды они шли аккурат впереди саутгемптонского судна. Теперь они изрядно оторвались. Справа простирались открытые Пеннингтонские болота; слева тянулась полоса мутных болот, а впереди, за широким участком илистого берега, который затопляло в прилив, струились неспокойные воды Солента.

Для моряков гавани Солента имели ряд замечательных преимуществ. На первый взгляд место входа в реку Лимингтон не подавало надежд. Устье реки, начиная от участка ниже Бьюли на востоке и заканчивая местностью за Пеннингтонскими болотами на западе – около семи миль в целом и больше мили в ширину, – изобиловало обширными приливными полосами, в которых различные потоки прорезали узкие каналы. Богатая питательными веществами, поросшая взморником и морскими водорослями, эта большая территория рождала миллионы моллюсков, улиток и червей, которые, в свою очередь, питали огромную популяцию птиц, как обитавших здесь круглый год, так и перелетных: цапель, уток, гусей, бакланов, крачек и чаек. Рай для птиц, но, можно предположить, не для моряков. Однако его удобство для судоходства заключалось в двух особенностях. Первой был тот очевидный факт, что вся двадцатимильная полоса воды была защищена массивом острова Уайт, с восточной и западной оконечностей которого имелся выход в море. Но главным были приливы.

Приливная система Английского канала устроена на манер качелей, раскачивающихся вокруг оси, или узловой линии. Во всех оконечностях южного побережья Англии вода претерпевает выраженные подъемы и спады. В центральном же узле, невзирая на то что воды поступает и отступает намного больше, ее уровень остается сравнительно неизменным. Поскольку пролив Солент находится очень близко, приливы и отливы в нем умеренны. Но остров Уайт, как барьер, привносит еще один фактор. Когда в Английском канале наступает прилив, он заполняет Солент с обоих концов, тем самым порождая сложный комплекс приливов внутренних. В западной части Солента, где находится Лимингтон, вода обычно поднимается неспешно на протяжении нескольких часов. Затем наступает долгая пауза – по сути бывает, что два прилива разделены всего парой часов. Затем наступает быстрый отлив, который вымывает в узком проливе у западной оконечности острова Уайт глубокий канал. Все это отлично подходит для судоходства с использованием большого Саутгемптонского порта.

И даже скромный Лимингтон оказывался щедро вознагражден. Во время прилива обширные приливные полосы полностью затоплялись. Маленький речной канал был хорошо виден и достаточно глубок для осадки торговых судов.

После вхождения в пролив Солент судно начало подбрасывать на темных и бурных волнах, которые поднял ветер, но качало не сильно, и Джонатану нравилось. Впереди всего в четырех милях высились широкие склоны острова Уайт. Пункт их назначения – небольшая гавань Ярмут – находился почти прямо напротив. Взглянув на восток, Джонатан видел огромную воронку Солента, уходящую вдаль на пятнадцать миль, – большой серый коридор из воды и неба. На западе, за болотами и Кихейвеном, тянулась с милю длинная песчано-галечная коса, изгибавшаяся в конце и направленная в сторону меловых скал острова; а между ними виднелось открытое море. Соленые брызги щипали Джонатану лицо. Он находился в приподнятом настроении.

При дующем в спину ветре не оставалось ничего, кроме как мчаться вперед. Однако возвращение обещало быть труднее. Хотя судно было оснащено большим, расположенным по центру рулем, примитивный квадратный парус мало годился для маневров. Тогда, наверное, придется взяться за весла. Джонатан предположил, что это может обернуться к выгоде для меньшего судна. Должно быть так, ведь он уже видел, что саутгемптонское их догоняет. Джонатан заподозрил, что оно обгонит их еще до того, как они покроют половину пути.

Джонатан, вполне довольный, взглянул на Вилли и понял, что тот не радуется. Мальчики чуть передвинулись к месту под малой палубой, на которой стоял у румпеля Сигалл. И если Джонатан жадно вбирал морской пейзаж, то Вилли, сидевший от него в нескольких шагах, хмурился и качал головой.

Джонатан подобрался к нему.

– Что случилось? – спросил он.

Сначала Вилли не ответил, затем, пригнув голову, буркнул:

– Не понимаю.

– Чего?

– Почему отец не поднял большой парус.

– Какой большой парус?

– Вон там. – Вилли кивнул на место под кормовой палубой. – У него есть большой парус. Спрятанный. Он может обогнать практически кого угодно. – Вилли указал большим пальцем назад, на саутгемптонское судно, которое теперь явно их настигало. – При таком попутном ветре им в жизни нас не догнать.

– Может, еще поднимет.

Вилли покачал головой:

– Не теперь. И он сделал ставку. Пять фунтов. Я не пойму, что он творит.

Джонатан уставился на лишенное подбородка лицо друга, столь безупречно повторявшее отцовское, увидел гримасу тревоги и вдруг осознал, что смешной мальчуган, носившийся с ним по лесам и игравший в ручьях, уже был уменьшенной копией взрослого в том смысле, в котором он, Джонатан, не был. Дети фермеров и рыбаков отправляются на работу с родителями, тогда как дитя преуспевающего купца – нет. Дети бедняков имеют обязанности, а их родители в известной степени относятся к ним как к равным.

– Он должен знать, что делает, – предположил Джонатан.

– Тогда почему не сказал мне?

– Мой отец никогда ничего не говорит мне, – сказал Джонатан и неожиданно сообразил, что это неправда: купец всегда хотел ему что-то растолковать, но он не желал слушать.

– Он мне не доверяет, – грустно заявил Вилли. – Знает, что я разболтал тебе его секрет. – Вилли глянул на Джонатана. – Ты же никому не сказал?

– Нет, – ответил Джонатан, что было почти правдой.

Однако по мере приближения берега судну Сигалла удавалось недолгое время держаться аккурат впереди соперника.

Они прошли полпути, когда саутгемптонское судно вырвалось вперед. Джонатан услышал победный клич ее команды, но Сигалл и его экипаж не обратили на это внимания. И саутгемптонцам, пока они подходили к Ярмуту, не удалось оторваться дальше чем на полмили.

Порт Ярмут был меньше лимингтонского, и от вод Солента его защищал песочный вал, бывший в то же время стеной гавани. Они были еще в миле от входа, когда Джонатан заметил нечто странное: парус трепыхался.

Он услышал, как Сигалл отдает приказ, и двое матросов бросились ослабить одно полотнище, а еще двое – натянуть другое, чтобы поставить парус под иным углом. Сигалл оперся на румпель.

– Ветер меняется! – крикнул Вилли. – Северо-восточный!

– Тогда будет чуть легче вернуться, – дерзнул высказаться Джонатан.

– Может быть.

Саутгемптонскому судну пришлось прибегнуть к тому же маневру, но оно уже находилось ближе к входу в гавань и получило преимущество. Вскоре они увидели, как оно поворачивает, направляется в узкий канал у песочного вала и убирает парус, оказавшись под защитой гавани, но прошло время, прежде чем они смогли сделать то же самое. Перед самым заходом Джонатан увидел, что Алан Сигалл наблюдает за облаками. Его обычная полуулыбка слетела, и Джонатану показалось, что моряк встревожен.

Когда они вошли, саутгемптонское судно уже пришвартовалось, а команда занялась разгрузкой.

Ярмут тоже был основан лимингтонским лендлордом. В данном случае тот создал свой город в виде решетки улочек на восточной стороне гавани. Местечко было маленьким, но шумным, так как через него проходила бóльшая часть товаров, которыми торговали с острова Уайт. За последние сто лет построили пристань и установили подъемные механизмы, чтобы разгружать суда сразу в доки, а не в лодки.

Команда повскакивала с мест, готовая действовать, еще до того, как пришвартовали судно. Пока с причала подавали сходни, моряки поспешили подвесить блок к нок-рее и пропустить через нее трос, идущий от топа мачты, чтобы выгрузить самые тяжелые предметы вроде бочек. Даже оба мальчика принялись носиться по сходням с тюками шелка, ящиками со специями и прочими товарами, которые могли поднять. Взглянуть Джонатану было некогда, но он знал, что с их меньшим грузом они сумеют выиграть немного времени у саутгемптонцев. Он был так занят, что едва ли обратил внимание на то, как темнеет небо над гаванью.

Но Алан Сигалл заметил. Какое-то время он помогал с разгрузкой, но, когда последнюю бочку с вином благополучно опустили на землю, пошел по причалу к капитану второго судна, командовавшему своими людьми. Встав ненадолго рядом, он указал на небо.

Кряжистый саутгемптонец тоже взглянул туда и пожал плечами.

– Я видывал и хуже, – проворчал он.

– Может, и видывал.

– Мы вернемся раньше, чем станет совсем плохо.

– Сомневаюсь.

Словно согласный с ним, вдруг налетел порыв ветра, который со свистом пронесся над крышами ярмутских домов и оросил лица каплями дождя.

– Давайте ту бочку! Живее! – крикнул здоровяк своей команде. – Вот и все! – Он повернулся к Сигаллу. – Мы уйдем первыми. Если у тебя кишка тонка плыть, то и черт с тобой! – И, показав ему спину, он поднялся по сходням на свое судно.

Однако он ошибся в оценке насчет отплытия, потому что именно судно Сигалла отчалило первым и устремилось к входу в гавань. Команда, руководимая Сигаллом, взялась за весла, но сначала они зарифили парус, и тот, когда его поднимут, будет не квадратом, а узким треугольником. Отправление раньше большого судна показалось Джонатану поводом к торжеству, но по напряженным лицам команды и сосредоточенному взгляду Сигалла было видно: они не рады.

– Будет круто, – сказал Вилли.

Через несколько секунд они миновали песчаную косу и вышли в открытые воды.

Особенностью Солента является то, что если моряку и приходится бояться чего-то всерьез, так это сильного восточного ветра. Он поднимается не регулярно, но бывает внезапным и страшным. Его любимый месяц – апрель.

Когда он вторгается в Английский канал, от острова Уайт нет никакого толку. Куда там. От более широкой восточной оконечности Солента ветер мчится по его сужающейся воронке и приводит воду в неистовство. Мирный рай оборачивается кипящим коричневатым котлом. Остров скрывается за огромными серыми стенами клубящегося пара. Над солеными болотами ветер воет так, словно намерен вырвать дрожащую растительность и раскрутить ее – деревья, кусты утесника и все остальное – высоко над Кихейвеном, а затем швырнуть в находящийся за ним бурлящий Английский канал. При виде сильного восточного ветра моряки спешат в укрытие со всей скоростью, на какую способны.

Алан Сигалл рассудил, что так и будет.

Ветер налетел резко в тот самый миг, когда они миновали косу. Неспокойные волны уже превращались в катящиеся валы, но судно, осадка которого теперь уменьшилась, могло с ними справиться. Все десять человек экипажа гребли: по пять с каждого борта, все люди опытные. План Сигалла состоял в том, чтобы отойти подальше от берега, идя чуть против ветра, затем поднять малый парус и попытаться, сочетая парус, румпель и весла, как можно ближе подойти к входу в реку Лимингтон. Поскольку Лимингтон находился почти напротив, их наверняка унесет чересчур далеко на запад. Но это, по крайней мере, доставит их в сравнительно безопасное место – в мелкие воды над приливными полосами, и с малой осадкой они смогут обойти на веслах болотистый берег. В худшем случае посадит судно на мель в соленых болотах и они преспокойно отправятся домой пешком. Одно было ясно: теперь гонку выиграет тот, кто просто доберется до дому.

Ветер, хотя и крепчал, задувал только порывами. Используя румпель, Сигалл, пока его люди налегали на длинные морские весла, мог удерживать курс на северо-восток и в грубом приближении вести судно по направлению к Бьюли. На протяжении ударов двенадцати ветер будет ровно дуть ему в лицо, а судно неплохо продвинется. Затем порыв подхватит их, развернет, окатит шквалом соленой воды с вершины водного вала, почти ослепив его, пока он будет пытаться вернуть судно на прежний курс. Сигалл попробовал вычислить, где они будут, когда до них доберется дождь. На полпути. Возможно.

Они продвигались медленно: сто ярдов, еще сто. Прошли с четверть мили, когда позади заметили саутгемптонское судно.

Оно шло другим курсом. Расположив нос прямо по ветру и держась ближе к берегу, команда принялась энергично грести на восток. Их план со всей очевидностью заключался в том, чтобы, до того как ветер усилится, пройти как можно дольше вдоль побережья, а после совершить оставшийся переход под парусом, мчась с ветром, наполовину задувающим в спину, прямиком к входу в Лимингтон. Без сомнения, саутгемптонский капитан поставил на то, что Сигалла снесет слишком далеко на запад и он не сумеет вернуться при неуклонно ухудшающейся погоде. Вполне возможно, что он был прав.

– Теперь поднимаем парус, – распорядился Алан Сигалл.

Сперва показалось, что это идет на пользу.

Используя минимальную площадь паруса и держа судно почти перпендикулярно ветру, но метя в восточный край эстуария Лимингтона, Сигалл смог дополнить энергию весел. Шквал время от времени надувал парус и разворачивал судно с такой силой, что гребцы работали вхолостую. Водяная пыль становилась все гуще, но Сигалл, периодически оглядывавшийся на остров, знал, что они все-таки продвигаются. Он видел саутгемптонское судно, упорно шедшее вдоль берега. Он сам тем временем удалился почти на милю и все еще оставался на одной прямой с входом в гавань. Сигалл присмотрелся к тучам. Стена дождя приближалась быстрее, чем он ожидал.

– Суши весла! – Удивленная команда начала выбирать весла, Вилли вопросительно взглянул на отца, но тот в ответ лишь мотнул головой. – Добавить парус! – крикнул он, и команда повиновалась; судно накренилось. – Все на правый борт! – (В противовес парусу понадобится максимальный груз.) – Вот так, – пробормотал он себе под нос.

Эффект был разительным. Судно задрожало, заскрипело и прыгнуло вперед. Другого выхода не было. Шторм надвигался слишком быстро, чтобы сделать что-то еще, кроме попытки уйти как можно быстрее и дальше до того, как он ударит всерьез. Нос поднимался и нырял, а Сигалл обозревал северное побережье. Его, понятно, отнесет на запад, но далеко ли? Швыряемый взад и вперед, моряк старался сохранить курс и вел судно к середине Солента.

А затем налетел шторм. Он обрушился с ревом и ливневым дождем, сопровождаемый всепоглощающей тьмой, как будто отрицал существование всего, кроме себя одного, для тех, кого отправил в свою утробу. Остров исчез; материк исчез; тучи исчезли; пропало все, кроме водяной пыли, метущих стен дождя и водяных валов, которые вскоре достигли такой высоты, что возвышались над судном, которое столь глубоко погружалось в подошву волн, что выглядело чудом, когда оно выныривало вновь. Команда изо всех сил старалась держать нос по ветру, а Сигалл ослабил усилие на румпеле. Ничего не оставалось делать, как только лететь вперед ветра на малом парусе и с надеждой, что тот быстро доставит их на границу этого водного хаоса.

Мальчики, вцепившиеся в поручень, сидели на палубе прямо перед ним. Сигал подумал, не затошнит ли их и не лучше ли отправить обоих под палубу. А потом стал размышлять, что делать с Джонатаном, который знает его тайну, и понял: лучше случая не представится. Один толчок ногой, когда никто не видит, – и тот мигом отправится за борт. Шансы спасти его при таком море? Минимальные.

Он не видел берега, но рассудил, что если ветер должен сносить их почти точнехонько на запад, то они вылетят либо к Кихейвену, либо к длинной песочно-галечной косе, которая пересекает вход в Солент. Так или иначе, они попадут на берег, где спокойно пришвартуются. Слава Богу, что нету скал!

Он не знал, сколько времени прошло после этого. Казалось, что вечность. Он был слишком занят румпелем, чтобы думать о чем-то, помимо того, что до отмели, безусловно, осталось недалеко. И наконец Сигалл пришел к выводу, что они и впрямь близко, когда разрыв в тучах вдруг ненадолго унял слепящий дождь. Поверх хлещущих брызг, под завывания ветра стало видно сперва на четверть мили, потом на полмили вперед, затем еще дальше, словно смотришь в огромный серый туннель. И вот, когда суденышко взлетело на гребень волны, перед Сигаллом предстало зрелище, от которого перехватило дыхание.

Сквозь редеющую дождевую завесу, подобно призраку, появилось огромное трехмачтовое судно длиной сто шестьдесят футов. Сигалл сразу понял, что это такое, поскольку в этих водах мог находиться только один такой корабль. Это была большая галера, или галеас, из Венеции, входившая в Солент по пути в Саутгемптон. Мало отличаясь от больших кораблей античных времен, они имели три латинских паруса, но могли маневрировать почти в любых водах, будучи оснащены тремя банками мощных весел. Как в римские времена, они имели сто семьдесят гребцов, иногда галерных рабов. И хотя трюм был небольшим, перевозили в нем очень ценный груз: корицу, имбирь, мускат, гвоздику и прочие восточные специи; дорогие благовония вроде ладана; лекарства для аптекарей, шелка и атлас, ковры и гобелены, мебель и венецианское стекло. Это были плавучие сокровищницы.

Но в шок Сигалла поверг не только вид призрачного галеаса. Дело было в его местонахождении. Венецианское судно, оказавшееся прямо перед ними, находилось в узком канале, который выводил из Солента. Сигалл испустил вопль отчаяния. Как можно быть таким глупцом? Разъяренный порывами ветра, моряк позабыл о важном факторе – отливе.

Тот начался. Они направлялись не к безопасной песчаной косе. Ветер гнал их аккурат по течению, которое в считаные минуты неизбежно вынесет судно через выход из Солента в бушующее открытое море.

– За весла! – крикнул он. – Левый борт! – Сам же бросился на румпель.

Судно неистово закружило.

И Сигалл лишь успел заметить, как оба мальчика, застигнутые врасплох, покатились с палубы к борту.

К вечеру многие лимингтонцы втайне оставили надежду.

Не то чтобы это был вечер: двери и ставни уже несколько часов как закрыли от воющего ветра и хлещущего дождя; единственной переменой было то, что всеохватная темень шторма делалась непрогляднее, пока не исчезла возможность увидеть хоть что-нибудь. Лишь Тоттон с его песочными часами мог назвать точное время и знать по мере падения песчинок, что с момента исчезновения сына прошло восемь часов.

Сначала, когда прибыло саутгемптонское судно, царило ликование. В гостинице «Ангел», где собралось большинство спорщиков, некоторые начали собирать дань. Но вскоре возникли вопросы. Удался ли переход второму судну? Да. Оно вышло из Ярмута первым. И куда двинулось? Прямо вперед.

– Значит, их унесло на запад, – заключил Баррард. – Им придется идти в обход. Какое-то время мы их не увидим.

Но за его бодростью кое-кто уловил тревогу, а некоторые заметили, что он не собирает свой выигрыш. Вскоре после этого Тоттон отправился на причал, и Баррард, немного выждав, пошел за ним. После этого разговоры в «Ангеле» поутихли, шуток поубавилось.

На причале, за колышущимися водорослями, не удалось разглядеть ничего. Навестив семью Сигалла, Тоттон настоял на том, чтобы пойти по тропе через болота к устью реки, куда вместе с ним пошел и Баррард. Там Тоттон беспомощно в течение получаса всматривался в дождь и свирепое море, пока Баррард не сказал ему мягко:

– Идемте, Генри, здесь нам нечего делать, – и не отвел домой.

После этого Баррард навел собственные справки и вечером вернулся составить другу компанию.

– Я вам должен, – сказал Тоттон с отсутствующим видом.

– Ну и ладно, должны, Генри, – жизнерадостно согласился Баррард, понимая критическую ситуацию, в которой находился друг. – Уладим все завтра.

– Я должен идти на поиски, – через несколько секунд вдруг заявил Тоттон.

– Умоляю вас, Генри! – Баррард положил руку ему на плечо. – Лучшее, что вы можете сделать, – это ждать здесь. Там ничего не разглядеть. Но когда ваш сын придет мокрый до нитки после того, как одолеет полпобережья, то для него будет лучше всего застать вас дома. Я уже отрядил четверых человек проверить вероятные места. – Он временно скрыл от Тоттона тот факт, что двое успели вернуться из Кихейвена и доложить, что не видели судна Сигалла. – Идемте попросим у этой вашей милой служаночки подать нам пирог и кувшин красного вина, – так описал он бедную девушку, чем удивил бы большинство людей. – Я умираю с голоду.

Заставив таким образом Тоттона хоть что-нибудь съесть, Баррард остался сидеть с другом в пустой гостиной и говорил мало, а Тоттон, как в трансе, смотрел перед собой.

Но даже Баррард пришел бы в крайнее удивление, если бы знал, о чем думает друг.

За день до гонки Генри Тоттон навестил Алана Сигалла.

Моряк был один и чинил сеть, когда заметил приближение купца и удивился, что тот остановился перед ним.

– У меня к вам дело, – начал Тоттон, а когда Сигалл посмотрел на него с удивлением, продолжил: – На завтрашнюю гонку поставлены немалые деньги.

– Говорят, что да.

– Но сами вы не ставили.

– Не-а.

– Вы мудры. Смею заметить, мудрее меня.

Если Сигалл и согласился, то не сказал. Признание Тоттона было неожиданностью, дальнейшее поразило моряка еще больше.

– Я слышал, вы намерены победить.

– Да ну? – прищурился моряк. – Где вы такое слышали?

– От сына. Сказал мне вчера вечером.

– А почему он так думает? – Сигалл вновь обратил взгляд к своей сети.

– Он не говорит.

Сигалл подумал, что если это правда, то юный Джонатан хранит его тайну лучше, чем родной сын. Но так ли это? А что, если купец явился с какой-то угрозой?

– Думаю, все зависит от погоды, – сказал он.

– Возможно. Но видите ли, – спокойно продолжил Тоттон, – исходная причина, по которой я поставил против вас, заключается в том, что я не думал, что вам будет важно выиграть.

Наступила долгая пауза.

Сигалл оставил в покое сеть и уставился на свои ноги:

– Да ну?

– Нет, не важно.

И далее, говоря мягко, купец упомянул две незаконные вылазки Сигалла, одну из которых он предпринял для лимингтонского купца, а вторую – для торговца шерстью из Сарума. Первая имела место пять лет назад, вторая – не очень давно. Но вот что интересно: маленький Вилли никак не мог о них знать. Откуда бы Тоттон ни получил эти сведения, мальчики были ни при чем.

– Итак, вы видите, – заключил Тоттон, – когда я поставил против Баррарда пять фунтов на саутгемптонское судно, то полагал, что даже если вы можете его обогнать, то не захотите, чтобы об этом узнали все. По крайней мере, это представлялось мне наиболее вероятным.

Сигалл поразмыслил. Купец, конечно, рассудил вполне правильно. Что до его осведомленности, то отнекиваться – пустая трата времени.

– Давно вы знаете? – спросил он просто.

– Несколько лет. – Тоттон помолчал. – У каждого свой промысел, и это его личное дело. Таково мое правило.

Сигалл взглянул на купца по-новому, уважительно. Понимание, когда нужно держать рот на замке, было у рыбаков высшей добродетелью – как и у жителей Королевского леса.

– У вас ко мне было дело?

– Да, – улыбнулся Тоттон. – Не этого рода. Оно касается гонки. Если мой мальчик прав и вы намерены победить, то вероятности изменяются. И я теряю пять фунтов. – Он помедлил. – Я слышал, что Альбион хочет поставить пять фунтов на ваш проигрыш. Поэтому я прошу принять его ставку. На самом деле вы не будете заключать пари – деньги дам я. И выплачу фунт, чем бы дело ни закончилось.

– Вы ставите против себя?

– Страхуюсь.

– Но если вы все равно мне заплатите, то всяко потеряете фунт?

– Я сделал еще кое-какие ставки и не останусь в убытке, если вы мне поможете.

– Но я рискую и проиграть.

– Да. Но я не могу вычислить вероятность. Когда мне это не удается, я не иду на спор.

Сигалл издал смешок. Его позабавило хладнокровие купца. И только подумать: он еще размышлял, не утопить ли юного Джонатана! Мало того что это лишилось смысла, так парень, запутав расчеты Тоттона, принесет ему фунт.

– Тогда договорились, – сказал он. – Я сделаю по-вашему.

Но, сидя в гостиной, глядя перед собой и вспоминая об этой сделке, Тоттон мог лишь проклинать себя. Он заключил свое дурацкое пари. Но как насчет сына? Почему он отпустил его с моряком? Потому что мальчик обидел его и он, Тоттон, был зол. Зол на простое дитя, мечтавшее только о приключении, которое разделит с другом. Он разрешил ему отправиться на лодке противника, он поступил с ним бессердечно. А теперь выясняется, что он, быть может, послал его на смерть.

– Рано отчаиваться, Генри, – услышал Тоттон грубый голос Баррарда. – Наверное, они объявятся к утру.

Если людям, которых отрядил Баррард, не удалось найти никаких следов ни Сигалла, ни его судна, то в этом не было ничего удивительного. Когда они поздно днем достигли Кихейвена, Сигалл находился всего в миле с небольшим от длинной косы и некоторое время пробыл там. Но он не пытался дойти до Кихейвена, как и не особенно хотел быть замеченным.

Ему повезло не потерять мальчиков. А дело к тому шло. Едва увидев, что они катятся к борту, он бросил румпель, кинулся к ним и схватил обоих; судно тем временем накренилось. Они чуть не выпали, все трое.

– Держи его! – крикнул он Вилли, отпуская Джонатана и вцепляясь в поручень, и, если бы Вилли не присосался к товарищу как пиявка, юному Джонатану, несомненно, пришел бы конец.

Следующие четверть часа были сплошным кошмаром. Они опустили парус и взялись за весла, но всякий раз, когда, казалось, им удавалось продвинуться, течение с чудовищной, нереальной логичностью несло их к вытянутой тени галеаса, который загадочно высился, иногда скрываясь под покровом бури, иногда проступая, но не двигаясь с места. Наконец, приложив последние усилия и несмотря на течение, неумолимо сносившее судно, команда сумела коснуться галечной косы и утвердить судно на суше у самой границы бушующего, выходящего в море канала.

Но теперь на уме у Сигалла было другое. Он сложил ладони козырьком и пристально всмотрелся через воду в даль.

Шторм не ослабел, но с берега ливень представал стелющимися завесами серых туч, неумолимо мчавшихся мимо. Сквозь них было видно не больше чем на сотню ярдов, однако в коротких промежутках между ними Сигалл отчасти различал затуманенный канал.

Наконец он повернулся. Экипаж и мальчики вовсю старались укрыться с подветренной стороны судна, которое вытащили на берег.

– Что будем делать, Алан? – крикнул один. – Идем в Кихейвен?

– Не-а.

– Почему?

– Вот из-за этого. – И Сигалл показал на чуть проступавшие в туннеле очертания длинного и высокого галеаса. – Он не стоит на месте, – добавил Сигалл. – Понимаете, что это значит? – Спросивший кивнул, и Сигалл продолжил: – Не думаю, что его видел кто-нибудь, кроме нас.

– Он запросто может пойти.

– А дальше, может, и нет. Так что подождем и посмотрим.

С этими словами он вернулся на свою позицию.

Галечные отмели в западном устье Солента обычно не создавали препятствий. Во-первых, их хорошо знали. Любой лоцман знал, как к ним подойти. Во-вторых, канал между ними был глубоким и требовал лишь одного поворота при прохождении близ оконечности острова Уайт. Однако в весенние бури случалось, что суда выбрасывало на сушу и происходили кораблекрушения.

Было ясно, что галеас сел на мель. В условиях отлива он там и останется под порывами ветра. Он мог и завалиться, получить повреждения. Уверенности быть не могло, но Сигаллу показалось, что команда пострадавшего судна пытается снять его с мели с помощью весел. Однажды, когда ему удалось его рассмотреть, галеас явно кренился. Разобрать толком было невозможно. Текли нескончаемые минуты.

Но затем, лишь на короткий миг, Сигалл снова увидел его сквозь пелену дождя. Теперь галеас наполовину сполз с отмели. Но произошло и кое-что еще. Каким-то образом он развернулся и продолжал разворачиваться на глазах у Сигалла против течения, подставляя борт штормовому натиску. Корабль опрокидывался. Тут с ревом обрушился ливень, и все скрылось из виду.

Шли долгие минуты. По-прежнему ничего. Ничего, кроме воя бури. Бедные черти, подумал он. Какие безумные усилия они предпримут сейчас? Перевернулся ли галеас? Сигалл всматривался, как будто его взгляд мог просверлить дождь.

И вот, словно в ответ на молитву, дождь стал реже. Он почти прекратился. Внезапно Сигалл увидел середину канала с галечными отмелями. В миле напротив он различил смутные очертания островных белых скал. Он уставился на отмели. Галеаса не было.

Не тратя даже времени на ожидание объяснения, Сигалл побежал через косу в сторону моря. Покрыв несколько сот ярдов до берега, выходящего на Английский канал, он смог разглядеть самый кончик острова. Тогда он увидел галеас.

На западной оконечности острова Уайт, где древние меловые скалы давным-давно поглотило море, осталось четыре меловых пика, похожие на зубы и торчавшие впритык к верхнему краю белой скалы как показатель того, что в действительности хребет суши не заканчивается с островом, а тянется под водой дальше. Эти прочные выросты, выступавшие из воды более чем на пятьдесят футов, были известны как Нидлз, или Иглы. Пусть и меловые, они были крепки и остры.

Галеас безнадежно завалился. Одна мачта была сломана и свисала с борта. Весла на запрокинутой стороне либо висели, либо беспорядочно торчали, нацеленные в штормовое небо. И пока Сигалл смотрел, судно продолжало беспомощно кружиться. Затем он увидел, как оно врезалось в одну из Игл. Отпрянув, оно, как нарочно, ударилось о скалу снова.

Возобновившийся ливень скрыл это зрелище. Поначалу Сигалл еще видел ближайшие скалы, но вскоре исчезли и они. И хотя моряк оставался в дозоре до темноты, галеаса больше не было видно.

Ту ночь Джонатан провел отнюдь не в комфорте. К счастью, под палубой нашлись одеяла. По крайней мере, мальчики смогли более или менее просохнуть и укрыться. Матросы вытянули с борта парусину и залегли под ней. Алан Сигалл остался на берегу. Ему было все равно.

Шторм начал стихать в первые утренние часы. Едва рассвело, Сигалл принялся всех будить.

В сумраке они обогнули косу и вышли на веслах в море; галеаса не было и следа. Небо по-прежнему было пасмурным, вода неспокойной. Однако вскоре Сигалл издал крик и показал на что-то плавающее в волнах. Это было длинное весло. Через несколько минут он направил судно к чему-то еще. На сей раз – к бочонку. Его подняли на борт.

– Корица, – объявил моряк.

И вскоре – новая находка.

– Гвоздика, – сказал на этот раз Алан Сигалл.

По всей очевидности, галеас затонул, но сколько его драгоценного груза плавало вокруг и сколько выбросило на берег, во многом зависело от степени повреждения корабля до того, как он затонул. Судя по количеству плавающих реек и брусов, судно успело развалиться всерьез.

– Папа знаком с течениями, – пояснил Вилли. – Он знает, где искать товар.

Однако моряк, к удивлению Джонатана, не стал надолго задерживаться и взял курс на берег.

– Зачем нам туда сейчас? – спросил он у Вилли, и тот ответил странным взглядом.

– Надо проверить, нет ли выживших, – сказал он уклончиво.

Любой, кто в бурю налетел бы на белые скалы близ Нидлз, разбился бы насмерть. Ближайший безопасный берег, даже если бы удалось найти его в темноте, находился в трех милях отсюда, и пусть это покажется странным, но редкий моряк в те времена мог пуститься вплавь. Если ночью галеас затонул, то все говорило за то, что команда погибла. Но наверняка никто не знал. Кто-нибудь мог добраться до берега на обломках крушения.

Мили две с половиной от песчаной косы они вели судно вдоль берега, пока не достигли крохотной бухты, от которой спускался ручей. Медленно войдя в ее устье, где их не было бы видно, Сигалл и его команда приготовились прочесать местность. Приливные полосы были пусты. Берег с низкорослой растительностью чередовался с пустошами. Велев мальчикам охранять судно, Сигалл и его люди исчезли.

Джонатан заметил, что моряк прихватил небольшой брус, который держал как дубинку.

– Куда они направляются? – спросил он после их ухода.

– Вдоль берега. Они рассеются.

– Как по-твоему, выжившие найдутся?

Вилли вновь посмотрел на него чуть странно.

– Нет, – сказал он.

И Джонатан наконец понял. Морской закон был в Англии прост, но суров. В случае кораблекрушения груз доставался тому, кто найдет, если не отыщутся выжившие, которые предъявят на него права. Поэтому ясно, что таковые объявлялись редко.

Мальчики ждали; стало немного светлее.

Именно в это время Генри Тоттон дошел до конца косы у входа в Солент и уставился на море.

Он вышел, едва забрезжил рассвет. Быстро глянув на эстуарий, пересек Пеннингтонские болота и достиг, минуя солеварни, Кихейвена. Оттуда открывался хороший вид на остров Уайт и близлежащую береговую линию. Никаких признаков. Тогда Тоттон прошелся по косе в надежде, что судно могло отнести к ней, но не было ни следа Сигалла и его команды.

Генри Тоттон постоял в конце косы, всматриваясь в узкий канал, затем в обход направился туда, откуда были видны Нидлз, и осмотрел море вместе с длинной линией западного побережья Нью-Фореста. А поскольку к этому времени судно Сигалла укрылось в бухточке, он его не увидел, но в прибрежных водах обнаружил обломки кораблекрушения и, ничего не зная о венецианском галеасе, предположил, что это судно Сигалла и его сын утонул, а потому принялся бродить по западному краю косы в надежде найти тело мальчика. Но на косе не было никаких тел, поскольку тела в любом случае течение унесло бы в совершенно другое место.

Тут он заметил своего друга Баррарда. Этот грубоватый и почтенный человек, сам искавший его с рассвета, приобнял Тоттона и увел домой.

Ждать у судна было скучно, но мальчики не смели уйти: вдруг Сигалл внезапно вернется. Они по очереди прохаживались по берегу: авось что-нибудь и найдут.

Течение начало выносить всякую всячину: еще одно весло, какой-то такелаж, расколотую бочку.

И тела.

Джонатан изучал останки матросского сундучка, гадая, что в нем хранилось, когда увидел труп. Тот был примерно в десяти ярдах, и волны постепенно гнали его к нему. Тело лежало лицом в воде. Джонатан уставился на него слегка испуганно, но с любопытством.

Наверное, он ушел бы на цыпочках куда подальше, если бы не заметил, что котта на том человеке была из дорогой парчи, вышитой золотом, а рубашка оторочена тончайшими кружевами. Это был человек богатый: купец, а то и аристократ, сопровождавший корабль в его путешествии на север. Джонатан осторожно пошел к трупу.

Мальчик никогда не видел утопленников, но слышал, как они выглядят: синюшная кожа, разбухшее лицо. Он шел по воде, пока не поравнялся с телом. Здесь вода доходила ему до пояса. Джонатан дотронулся до трупа. Тот был тяжелый, пропитавшийся водой. Джонатан даже не взглянул на голову, но ощупал талию. На трупе был пояс. Не кожаный, а из золоченой канители. Пальцы Джонатана прошлись по нему. Для большей устойчивости он подтянул тело к себе.

Рука покойника вдруг с плеском развернулась, как будто в ответ тот хотел обхватить за талию мальчика. На одну страшную секунду Джонатан вообразил, что труп обовьет его рукой, прижмет к себе и утянет под воду, чтобы разделить гибель в пучине. Он в панике отшатнулся, потерял равновесие и упал. На миг, находясь под водой, он различил жуткое лицо мертвеца, глядевшее, как рыба, на дно.

Джонатан встал, восстановил самообладание и пошел назад. Решительно оттолкнув руку покойника, он взялся за пояс и, сделав глубокий вдох, шарил пальцами под водой, пока не нашел то, что искал.

Кожаный кошель крепился к поясу ремешками, но завязаны они были простым узлом. Волны все гнали тело. Какое-то время мальчик возился с трупом, но когда справился, вода еще была ему по колено. Он не потрудился заглянуть внутрь увесистого кошеля, но осмотрелся, не видит ли кто его. Ни души. Вилли так и сидел у судна в бухточке. Ремешков как раз хватило, чтобы обмотать вокруг талии и спрятать кошель под одеждой. Сделав так, он прикрыл его намокшей рубашкой и коттой и зашагал обратно.

– Ты промок, – сказал Вилли. – Чё-нить нашел?

– Там тело, – ответил Джонатан. – Я побоялся дотронуться.

– О! – произнес Вилли и сорвался с места, но вскоре вернулся. – Его вынесло на берег. Я прихватил вот это. – Он держал пояс. – Чего-то да должен стоить.

Джонатан лишь молча кивнул.

Они прождали еще сколько-то, пока не вернулся Сигалл. Он глянул на них, заметил пояс, но промолчал.

– Пап, там кто-нибудь есть? – спросил Вилли.

– Нет, сынок. Никого. Полагаю, тела только сейчас начнет выносить. – Он немного подумал. – Мы выведем судно. Посмотрим, что найдется. Не удивлюсь, если проищем весь день.

Если на отмелях или в Английском канале на мили вокруг и было что-то ценное, то Алан Сигалл решительно вознамерился это найти.

– А вы, ребята, ступайте по домам. Скажи маме, где мы находимся, – наказал он сыну. – Твой отец будет волноваться, – заметил он Джонатану. – Сразу же иди домой. Лады?

И вот оба мальчика послушно пустились в путь. Шагать было всего пять миль, если идти прямо над Пеннингтонскими болотами. Мальчики развили приличную скорость.

Когда оба проследовали по Хай-стрит от церковки к дому Тоттона, в тучах образовалась прореха, и Лимингтон озарился бледным солнечным светом. Мальчики осознали, что на них глазеют. Какая-то женщина подбежала, схватила Джонатана за руку и принялась благодарить Бога за то, что тот жив. Мальчик сумел вежливо высвободиться и, не желая задерживаться, перешел на трусцу.

Достигнув дома, он устремился к двери отцовской конторы, думая удивить отца, если тот дома. Но в помещении было пусто, и Джонатан прошел через него в холл с галереей, где тоже стояла тишина.

На миг он предположил, что и здесь ни души. Слуг не было видно. Тусклый свет, проникавший через высокое окно, неярко освещал свободные от мебели участки. Все это напоминало двор, который начисто вымели перед отъездом хозяев в новый дом. Лишь сделав пару шагов, Джонатан понял, что в высоком деревянном кресле под галереей кто-то сидит.

Кресло было чуть повернуто, и первым, что заметил Джонатан, было отцовское ухо. Но купец не слышал шагов сына. Генри Тоттон сидел в обычной позе, но смотрел прямо перед собой, словно пребывал в трансе. Не говоря ничего, мальчик пошел на цыпочках, следя за отцовским лицом.

Прежде Джонатану не приходилось сталкиваться со скорбью. Когда умерла жена, Тоттон, считая, что оберегает мальчика, скрыл свое горе под холодной личиной. Но сейчас, размышляя в одиночестве, он в молчаливом страдании созерцал образы, возникавшие в сознании: младенца, которого он любил, но оставил, как полагалось, на попечение матери; малыша, который делал первые шаги и для которого не сделал ничего – лишь строил планы; ребенка, которого не знал, как согреть; мальчика, желавшего одного – уплыть от него; сына, которого потерял.

Мальчик, ни разу не замечавший страданий на лице отца, сейчас увидел.

– Отец… – (Тоттон обернулся.) – Все хорошо. Мы целы. – Джонатан шагнул вперед. – Нас снесло вдоль берега. – (Тоттон продолжал смотреть на него, как на призрака.) – Из-за шторма случилось крушение. Алан Сигалл еще в море.

– Джонатан?

– Со мной все в порядке, отец.

– Джонатан?

– Твое судно добралась до дому?

Отец еще не пришел в себя:

– О да.

– Значит, ты выиграл пари.

– Пари? – Купец уставился на него. – Пари? – Он моргнул. – Боже, какое оно имеет значение, когда у меня есть ты?!

И Джонатан бросился к нему.

А Генри Тоттон вдруг ударился в слезы.

Прошло несколько минут, проведенных в отцовских объятиях, прежде чем Джонатан осторожно высвободился и полез за спрятанным под рубашкой кошелем.

– Отец, я кое-что принес тебе, – сообщил он. – Взгляни. – Он развязал кошель и высыпал его содержимое. Это были золотые монеты. – Дукаты, – сказал он.

– Они самые, Джонатан.

– Ты знаешь им цену, отец?

– Да, знаю.

– Вот и я.

И к удивлению отца, он совершенно правильно повторил цены, которые купец называл ему тремя неделями раньше.

– Абсолютно верно! – с восторгом произнес Тоттон.

– Видишь, отец! – радостно отозвался мальчик. – Я кое-что помню из твоих слов!

– Дукаты твои, Джонатан, – улыбнулся тот.

– Я раздобыл их для тебя, – возразил сын, затем, слегка помедлив, добавил: – Может, разделим?

– Почему бы и нет? – отозвался Генри Тоттон.

Дерево Армады

1587 год

– Проедешь со мной немного?

Когда она заговорила, у него замерло сердце. Конечно, то был приказ.

– Охотно, – солгал он, чувствуя себя чуть ли не школяром.

Ему было сорок, а она была его матерью.

Дорога из Сарума на юго-восток – на самом деле широкая, поросшая травой тропа – ровно тянулась через обширные луга, на которых раскинулся город, и дальше медленно, уступами, поднималась на возвышенность. Собор остался в трех милях позади них, когда они начали долгий подъем наверх, а потом через высокий хребет, который являлся юго-восточной кромкой обширного бассейна, где встречались пять сарумских рек. Погода этим сентябрьским утром была замечательной, несмотря на чуть резкий ветер.

Материнские выезды были делом не из легких. Она согласилась прибыть на свадебные торжества без собственной мебели лишь после троекратного заверения жениха в том, что ей отведут лучшие покои в доме самого богатого купца Солсбери. Но даже при этом за экипажем, в котором она ехала с кучером, грумом и верховым сопровождающим, катил фургон, стонавший под весом двоих слуг, двух служанок и стольких сундуков с платьями, обувью и внушительным собранием туалетных принадлежностей – кучер клялся, что в одном прятался и католический священник, – что оставалось возблагодарить Бога за сухую осеннюю погоду, поскольку иначе все это наверняка увязло бы в грязи. Но мать имела строгие взгляды на порядок вещей, и Альбион, ехавший рядом с экипажем, не без грусти подумал, что она ни в чем не ограничивает себя. По крайней мере, хотя бы лошади были рады, когда за хребтом леди резко велела остановиться и потребовала свой паланкин.

Грум и слуги молча приготовили его, вставили шесты и поднесли к дверце кареты. Когда мать вышла, Альбион отметил, что она уже надела башмаки на толстой деревянной подошве, чтобы не испачкаться. Значит, запланировала остановку. Он должен был сообразить. Теперь она указала на тропу, тянувшуюся вдоль хребта. Очевидно, намеревалась подняться по ней и ждала, что он ее будет сопровождать. Спешившись, Альбион пошел следом за четырьмя мужчинами, несшими паланкин, и вот забавная маленькая процессия, обозначенная силуэтами на фоне неба, двинулась вдоль мелового края, а в вышине летели маленькие белые облака.

На самой высокой точке она приказала поставить паланкин и вышла. Носильщикам было велено ждать в стороне. Затем она повернулась к сыну и поманила его.

– Теперь, Клемент, – улыбнулась мать – имя выбрала она, а не отец, – я хочу с тобой поговорить.

– С удовольствием, матушка, – ответил он.

По крайней мере, она нашла для этого замечательное место. Вид с возвышенности над Сарумом был одним из самых красивых на юге Англии. Оглянувшись на пройденный путь, можно было полюбоваться длинным склоном, который теперь выглядел как живописный спуск в пышную зеленую котловину, где в четырех милях отсюда из долины Эйвона вырастал, подобно серому лебедю, Солсберийский собор, грациозный шпиль которого возносился так высоко, что можно было подумать, будто окружающие холмы отделились от него, как глина на станке, приведенном в движение древним духом. На севере виднелось возвышение на месте замка Олд-Сарум, а за ним – целое море меловых хребтов. На востоке уходила вдаль плодородная холмистая местность Уэссекса.

Но самый длинный уклон открывался на юге, в направлении их путешествия. Там постепенно, миля за милей и уступ за уступом, снижаясь, раскинулся бескрайний Нью-Форест – дикие дубовые леса, каменистые хребты, обширные пустоши, поросшие вереском и утесником и достигающие самого Саутгемптона; туманные голубые склоны острова Уайт, отчетливо видные в море за двадцать миль.

Клемент Альбион стоял на голом хребте перед матерью и гадал, что ей нужно.

Ее первые слова не обнадежили.

– Клемент, мы не должны бояться смерти, – улыбнулась она вполне дружески. – Я никогда не боялась умереть.

Леди Альбион – так ее звали всегда, хотя ее мужа не посвящали в рыцари – была женщиной высокой и стройной. Лицо белое от слоя пудры, губы красные, какими их милостиво создал Бог. Глаза темные и печальные, если только она не находилась в раздражении – тогда они сверкали, словно алмаз. Зубы очень красивые, благо она презирала все сладкое, цвета старой слоновой кости.

Случайному зрителю могло показаться, что она одевается по моде своих лучших дней, несомненно гордясь пышностью нарядов своей золотой поры, поскольку, как часто случалось с женщинами в годах, не бывавшими ни в Лондоне, ни при дворе, незаметно отстала от жизни на пару десятилетий. Высокий простой воротник вместо модного ныне жесткого гофрированного; длинное тяжелое платье с большими буфами и старомодными узкими рукавами; богато расшитая нижняя юбка. На голове обычно плотная вуаль и льняной капюшон, но сегодня, в дорогу, леди Альбион надела стильную мужскую шляпу с пером. Случайный человек мог принять это за образчик старомодного очарования. Но ее сын не обманулся. Он знал, что к чему.

Все на ней было черным – шляпа, платье, нижняя юбка. Мать одевалась так с кончины королевы Марии Тюдор тридцать лет назад. По ее словам, не было оснований отказаться от траура. Однако поистине удивительным в этом облачении было то, что шитье на юбке и внутренняя сторона высокого воротника были ярко-алого цвета – красными, как кровь мучеников. Уже полгода она отделывала красным свой вдовий наряд. Она была ходячим символом.

Клемент осторожно взглянул на нее:

– Матушка, почему вы говорите о смерти? Надеюсь, вы в добром здравии?

– Божьей милостью – да. Но я говорю о твоей.

– Моей? По-моему, я здоров.

– Тебя, Клемент, может ждать великая мирская слава. Я молюсь об этом. Но если нет, мы можем равно торжествовать, нося мученический венец.

– Я ничего не сделал, матушка, чтобы меня замучили, – принужденно возразил он.

– Знаю. – Она улыбнулась почти весело. – Поэтому за тебя это сделала я.

Когда веком раньше Война Алой и Белой розы закончилась последним высочайшим кровопусканием, английская корона перешла к династии Тюдоров. Происходя от малоизвестной ветви царственных Плантагенетов, да еще и по женской линии, Тюдоры яро стремились доказать свое право на власть, а потому были самыми ревностными сторонниками Святой католической церкви. Но когда второму Тюдору понадобилось расторгнуть брак ради рождения наследника мужского пола и сохранения династии, политика поставила высокое положение выше религии.

А когда король Генрих VIII рассорился с папой, развелся с женой из испанского королевского рода и сделал себя главой Церкви Англии, он начал действовать с ужасающей беспощадностью. Сэр Томас Мор, праведный старый епископ Фишер, отважные монахи Лондонского монастыря картезианцев и ряд других – все стали мучениками. Большинство подданных Генриха были или запуганы, или безразличны к происходящему. Но не все. Крупное восстание католиков на севере Англии, так называемое Благодатное паломничество, заставило содрогнуться даже короля, пока не было подавлено. Английский народ, особенно сельское население, ни в коей мере не принял разрыв со старыми религиозными обычаями.

И все-таки, пока был жив король Генрих, правоверные католики имели надежду на возрождение истинной Церкви. Другие правители могли вдохновляться доктринами Мартина Лютера и нового поколения протестантских вождей, которые потрясали всю Европу требованием перемен. Но король Генрих считал себя, разумеется, правоверным католиком. Да, он отверг авторитет папы; да, он позакрывал монастыри и присвоил их обширные угодья. Но, делая это, он заявлял, что просто искореняет папские злоупотребления. Доктрина его Англиканской церкви осталась католической. И пока Генрих VIII восседал на троне, он продолжал истреблять докучливых протестантов.

И только когда к власти пришел его несчастный хворый сын, мальчик-король Эдуард VI, и его попечители-протестанты, Англии навязали протестантскую веру. Месса была объявлена вне закона, церкви лишены папских атрибутов. Это могло понравиться протестантам, в основном городским купцам и ремесленникам, но праведные сельские католики пришли в ужас.

В последних возродилась надежда, когда после шести лет этого навязанного протестантизма мальчик-король умер и трон перешел к дочери Генриха Марии, дочери многострадальной испанской принцессы. Даже английские протестанты считали позорным обращение с ней Генриха в процессе развода. Мария страстно хотела восстановить в ее ныне еретическом островном королевстве истинную веру своей матери и, будь у нее время, могла бы преуспеть.

Беда была в том, что англичане ее не любили. Она была женщиной унылой. Глубоко задетая отцовским обхождением с матерью, страстно верующая, она томилась лишь по праведному мужу-католику и благодати материнства. Но в ней отсутствовало обаяние, ей были свойственны диктаторские замашки, но она была не такой, как отец. Когда она решила выйти замуж за самого что ни на есть католика, короля могущественной Испании – после чего англичане непременно оказались бы под испанской пятой, – а английский парламент выразил протест, она заявила парламентариям, что это не их дело. И далее, конечно, сожгла несколько сот английских протестантов.

По стандартам эпохи сожжение не считалось таким уж страшным делом. К позднему Средневековью, хотя в Писании не содержалось ни слова в поддержку таких действий, у христианского сообщества развился непомерный аппетит к сожжению людей заживо, и эта мода продержалась несколько веков. В равной мере не представлялось в Англии важным, к какой конфессии принадлежать. Католики жгли протестантов, а протестанты – католиков. Протестантский епископ Лютер лично руководил тем, что можно описать как садистское ритуальное убийство престарелого католического священника, – сожжение, осуществленное столь отвратительным образом, что даже толпа зевак снесла заграждения и вмешалась. Теперь, при Марии, гореть, хотя и без такого садизма, настала очередь Латимера, который снискал репутацию мученика за веру.

Но жгли и других – простых горожан, неповинных в политическом пристрастии к кому бы то ни было, но смиренно искавших Бога, и таких было слишком много. И очень скоро англичане начали называть свою королеву-католичку Марией Кровавой.

Испанский король приехал и уехал, ребенка не было, сожжения продолжались. Затем Мария затеяла небольшую войну и потеряла Кале, последнюю английскую территорию во Франции. И к тому времени, когда после пяти жалких лет царствования несчастная женщина умерла, англичане были сыты ею по горло и приветствовали добрую королеву Елизавету.

Клемент в ужасе уставился на мать.

Обманывала она себя или и впрямь была так бесстрашна? Возможно, она не знала сама. Он был уверен в одном: она настолько вжилась в роль, которую играла так долго, что утратила гибкость и стала похожа на жесткую парчу своего платья.

Старый король Генрих был еще жив, когда она вышла за Альбиона. Она была из Питтов – знатной семьи из графства Саутгемптон, как часто называли Гемпшир, – и ожидала богатого наследства от родственника. Казалось, этот брак сулит Альбиону небывалый взлет. И поначалу не виделось ничего страшного в том, что она, как и все Питты, была глубоко набожна.

Кризис правления Генриха VIII сильно потряс графство Саутгемптон. Епископ Винчестерский Гардинер, в чьей огромной епархии находился этот район, был верным католиком, которого с великим трудом убедили признать превосходство Генриха над Церковью. Его чуть не казнили, как Фишера и Мора. Когда Генрих распустил монастыри, огромные области графства сменили хозяев. В Нью-Форесте, в частности знаменитый монастырь Бьюли, земли приорства Крайстчерч на юго-западе, скромный монастырь Бримор в долине Эйвона и большое аббатство Ромси, находившееся сразу за Нью-Форестом, – все было украдено, строения оголены и обречены на разрушение. Для такого семейства, как Питты, это было поистине ужасно.

Но последовавшие годы протестантизма при мальчике-короле оказались почти за гранью переносимости. Епископа Гардинера заключили в лондонскую тюрьму Флит, а затем перевели в Тауэр, а потом оставили под домашним арестом. На его место королевский протестантский совет посадил человека, который был трижды женат, управлял сразу двумя епархиями и с удовольствием заплатил из винчестерских фондов семье герцога Сомерсетского, который утвердил его в должности. «Полюбуйтесь, как эти протестанты очищают Церковь», – сухо заметил Питт. И конечно же, за годы правления мальчика-короля Винчестерскую епархию очистили на совесть. Церкви Гемпшира и острова Уайт были обставлены особенно хорошо, а потому реформаторы-протестанты радостно взялись за них. Забрали серебряные блюда и подсвечники, ризы, занавеси, даже колокола. Что-то из этих трофеев попросту исчезло, было расхищено. Что-то продали, хотя не всегда было понятно, к чьей выгоде. Так Церковь Англии освободилась от папизма.

С восшествием на трон королевы Марии и возвращением в епархию епископа Гардинера мать Клемента тоже вернулась к супругу, а Клемент познакомился с ней поближе. Она была поразительно красивой женщиной. Он очень ею гордился. И ему эти годы показались поистине счастливыми. Клемент помнил пышные материнские одеяния, которые он видел, когда ему позволили сопровождать отца и мать в Саутгемптон, чтобы приветствовать испанского короля, прибывшего для женитьбы на Марии Тюдор. Крепкая вера его матери была широко известна, и ее с мужем хорошо приняли при королевском дворе.

И даже ребенок родился тогда, сестра Клемента Кэтрин. Она была хорошенькой девчушкой. Он запрягал ее в маленькую тележку. Кэтрин любила его. Но вот королева Мария умерла, на трон взошла Елизавета, и в скором времени мать уехала снова, забрав с собой сестру.

Отец так и не сказал почему. Сама мать тоже не откровенничала после их встречи. Но он догадывался.

Дочь шлюхи – так неизменно называла мать королеву. Для праведных католиков жена-испанка короля Генриха была, конечно, его единственной женой, пока не умерла. Чехарда с разводом и повторным браком, санкционированная отколовшейся Англиканской церковью Генриха, была просто жульничеством. Поэтому Анна Болейн никогда не выходила замуж, а ее дочь Елизавета была бастардом. Не вызывала интереса у матери Клемента и Церковь королевы Елизаветы. Церковь, которую пытались создать Елизавета и ее советник Сесил, представляла собой компромисс. Королева не претендовала на духовное главенство – только на управление. Доктрины отражали своего рода реформированное католичество, а в болезненном вопросе о мессе – совершалось ли чудо и претворялись ли евхаристические хлеб и вино в тело и кровь Христа – Англиканская церковь придерживалась формулы, неопределенность которой граничила с гениальностью.

Но что ей было до неопределенности? Леди Альбион знала, что права. И это, по мнению Альбиона, стало причиной отъезда. Его отец был добр и по-своему набожен. Но род Альбионов шел на сделки еще со времен Колы Егеря, жившего пятьсот лет назад, а мать Клемента презирала компромиссы. Презирала и мужа, вот и уехала. Клемент подумал, что отец, наверное, испытал облегчение.

Хитрого компромисса королевы Елизаветы не хватило для сохранения мира в островном королевстве. Ужасные религиозные силы, развязанные Реформацией, теперь разделили всю Европу на два вооруженных лагеря, готовые воевать друг с другом ценой огромного количества жизней на протяжении более века. Какой бы путь ни избрала королева Елизавета, отовсюду грозила опасность. Она осудила крайности католической инквизиции. Она разделила ужас пуритан, когда в один страшный день святого Варфоломея французские католики-консерваторы вырезали тысячи мирных протестантов. Однако она не могла одобрить рост пуританской партии, которая желала посредством все более радикально настроенного парламента уничтожить ее компромиссную Церковь и диктовать самой королеве. Даже от ее естественного побуждения стремиться к тому упорядоченному миру, который предлагало традиционное католичество, было мало толку. Поскольку она не могла подчинить свою страну Риму, папа не только отлучил ее, но и освободил всех католиков от вассальной верности королеве-еретичке. Этого Елизавета стерпеть не могла, и Католическая церковь оказалась в ее королевстве вне закона.

Английские католики не подняли бунт, но предприняли все возможные шаги для защиты своей веры. И в Южной Англии мало где можно было сыскать больше верных католиков, чем в Винчестерской епархии. Даже в начале правления Елизаветы тридцать священников заявили, что скорее уйдут с должности, нежели свяжутся с ее компромиссной Церковью. Многие представители высшего класса, как называли джентри и купцов, вполне открыто исповедовали католическую веру. В семействе Питт одну из женщин заключили в тюрьму Клинк по приказу епископа, которому она бросила вызов, а королевский секретарь Сесил лично послал письмо Альбиону с требованием утихомирить свою жену.

«Я не властен над нею, она не живет в моем доме», – отписался Альбион. Клементу же он втайне признался: «Я не сумел бы прищемить язык твоей матери, даже если бы она со мной жила». В скором времени отец скончался, и было похоже, что власти с тех пор решили не обращать внимания на леди Альбион.

Но Клемент жил в постоянном страхе. Он сильно подозревал, что она укрывает католических священников. Остров Уайт и бухты на южном побережье Саутгемптона были естественными местами для их приема, и верное католичеству джентри – отказчики, как их уже называли, – было готово дать им приют. Теперь эти священники были объявлены вне закона; недавно в Винчестерской епархии нашли и отправили на костер четверых. Клемент ожидал в любой день услышать об аресте матери за укрывательство священников. Она и не потрудится соблюдать осторожность. Алые цвета, подумалось ему, – типичный пример.

Когда двадцать лет назад шотландские пресвитерианцы вышвырнули католичку Марию, королеву Шотландии, из ее собственного королевства, она вскоре оказалась в центре всех заговоров католиков, направленных на свержение ее английской родственницы-еретички. Ее содержали в Англии под домашним арестом, и эта ссылка выглядела бесконечной, пока наконец в начале 1587 года совет Елизаветы практически не вынудил ее казнить Марию.

– Это католическая мученица, – не замедлила заявить леди Альбион и через неделю приехала навестить сына, явив на всеобщее обозрение алые мученические цвета.

– Но нужно ли так открыто перечить королевскому совету и епископу? – спросил тот горестным тоном.

– Да, – ответила она просто. – Мы должны поступать именно так.

Мы. В этом была беда. Когда бы мать ни заговаривала с ним о необходимости предпринять опасные действия, она всегда говорила «мы» – пусть знает, что в ее представлении он неизбежно замешан в дело.

Десять лет назад мать наконец вступила в права наследства, оставленного родственником, и таким образом стала очень богатой женщиной, вольной тратить свое состояние, как и где ей заблагорассудится. Она никогда не говорила об этом. Он тоже. Идея о том, что ради наследования денег он присягнет на верность святому делу, была настолько же немыслимой, как и о том, что он получит хоть пенни, если не сделает этого. Единственный намек, который хоть как-то обозначил ее позицию, прозвучал лишь однажды, когда он обронил, что отец перед смертью остался без денег. На это она ответила: «Я не могла помочь твоему отцу, Клемент. Он был человек ненадежный». И Клемент подумал, что уловил в этих словах нечто похожее на легкий укус – приговор к нищете тех, в ком она разочаровалась.

Стало быть, «мы». Тот факт, что она все же должна была дать ему что-то, что теперь он был женат и обзавелся тремя детьми, а в случае недовольства советника королевы мог лишиться нескольких должностей в Нью-Форесте, которые приносили скромный доход, – все эти соображения, конечно, не значили ничего, если сейчас, стоя с ней рядом перед лицом Всевышнего, он дорожил ее добрым мнением.

– Чего вы хотите от меня, матушка? – наконец выдавил он.

– Переброситься парой слов наедине. Я не могла сделать это на свадьбе.

Торжества в Солсбери прошли с размахом: одна из ее племянниц выходила за представителя знатного сарумского рода. Говорить без риска быть подслушанной было практически невозможно.

– Клемент, я получила письмо. – Она помедлила, важно глядя на него, и он в тревоге подумал, что будет дальше. – От твоей сестры. Из Испании.

Испания. Почему мать настояла на браке его сестры с испанцем? Вообще-то, глупый вопрос. В ее глазах даже французы не были достаточно надежны в вопросах веры по сравнению с испанцами. В правление Марии Тюдор, когда в Англию прибыл король Испании Филипп со своими придворными, она не теряла времени и обзавелась друзьями из испанских дворян. И уж конечно, как только сестра Клемента Кэтрин достигла пятнадцати лет, мать села на борт торгового судна и без особых проволочек отправилась из Саутгемптона в Испанию. Там дело уладилось вмиг. После обещания, без сомнения, богатого приданого Кэтрин сосватали в бедную, но праведную семью – жених даже находился в отдаленном родстве с могущественным герцогом Медина-Сидонией.

С тех пор он сестру не видел. Была ли она счастлива? Он надеялся на это. Он даже пытался представить ее. От отца ей достались светлые волосы, но в остальном она была смуглой, как мать. Теперь, наверное, Кэтрин стала настоящей испанской дамой. И в этом случае, подумал он мрачно, не приходилось сомневаться в ее отношении к нынешнему кризису.

Женившись на католичке Марии Тюдор, король Филипп естественным образом предположил, что присоединяет Англию к своим обширным владениям династии Габсбургов. Когда она скончалась, он был разочарован: английский советник вежливо, но твердо сказал ему, что он фигура нежеланная. Нет, упрекнуть его в недостатке упорства было нельзя: он много раз делал предложение королеве Елизавете, которая играла с ним годы. Но шутить с испанским королем не следовало. Дело было не только в презрительном отказе английской королевы – она сдружилась и заигрывала с его французскими соперниками. Ее буканьеры – по сути, узаконенные пираты – нападали на его корабли. Елизавета поддерживала нидерландских протестантов, которые восстали против испанского владычества. Она оказалась еретичкой, и папа хотел ее отлучения. Когда в начале 1587 года она казнила королеву Шотландии католичку Марию, это явилось окончательным поводом к действиям, в котором Филипп нуждался. С благословения папы он собрал огромный флот.

Испания напала бы на Англию тем же летом, если бы отважнейший английский буканьер сэр Фрэнсис Дрейк не послал в Кадис брандеры[12] и не уничтожил половину испанского флота. К исходу лета, как полагали Клемент с матерью на свадебных торжествах в Солсбери, хотя опасность, казалось, в том году миновала, мало кто думал, что Филипп Испанский сдался. Он обязательно попытается вновь. Таков был его характер.

– Нас скоро освободят, Клемент.

«Освободят», а не «захватят» – так считает его мать.

– У вас есть достоверные новости?

– Дон Диего, – (это был муж Кэтрин), – взлетел высоко. Он станет выдающимся капитаном в армии, которая придет. – Она удовлетворенно улыбнулась. – Она придет, Клемент, под знаменем истинной Церкви. И тогда поднимутся английские праведники.

Он не усомнился в ее вере в это. Вдохновленный преимущественно такими, как леди Альбион, испанский посол заверил своего господина, что как минимум двадцать пять тысяч вооруженных англичан примкнут к армии католиков, как только та ступит на английскую землю. Иначе и быть не могло. Разве это не Божий промысел? Сама же королева Елизавета, что бы она ни говорила, ни в коей мере не была уверена в лояльности своих подданных-католиков. Тот факт, что некоторые береговые укрепления могли находиться в руках людей, симпатизирующих католикам, уже вызывал известную тревогу у ее верного секретаря Сесила.

Однако восстанут ли они? Альбион оценивал положение иначе. Английские католики могли не сильно жаловать королеву Елизавету, но уже прожили под ее правлением тридцать лет. Мало кто из них хотел стать испанским подданным.

– Английские католики мечтают о возвращении своей религии, матушка, – сказал он. – Но лишь немногие хотят стать изменниками.

– Изменниками? Мы не можем быть изменниками, если служим истинному Богу. Они боятся.

– Без сомнения.

– Значит, их нужно ободрить. Их надо вести. – (Он промолчал.) – Клемент, ты возглавишь часть сил Нью-Фореста. Ведь так? – (Людей поднимали во всех приходах по всем южным прибрежным районам – это была милиция, которой предстояло дать отпор испанцам, если те высадятся.) – А место сбора для Нью-Фореста ограничивается батареей береговой обороны?

– Да. – Он весьма гордился своей работой, проведенной с мобилизованными этой весной, пусть даже они все еще были плохо вооружены.

– Но ты же, конечно, не собираешься противодействовать испанцам, когда они высадятся?

– Я? – Он уставился на нее.

Неужели она вообразила, что он станет предателем – присоединится к испанцам – ради веры?

Но тут она улыбнулась:

– Клемент, у меня есть новости, которые тебя порадуют. Тебе письмо. – Она сунула руку в свое черное платье и извлекла из какого-то тайника маленький пергаментный свиток, который вручила ему со спокойным торжеством. – Это письмо, Клемент, – предписание от твоего зятя дона Диего. Он дает тебе указания. Весной могут поступить новые. Они непременно прибудут следующим летом. Божья воля будет исполнена.

В ошеломлении он взял у нее письмо.

– Как к вам это попало? – хрипло спросил он.

– Через твою сестру, разумеется. Есть купец, который передает мне ее письма. И не только их.

– Но, матушка, если это вскроется… У Сесила и совета есть шпионы… – (И очень неплохие, это было общеизвестно.) – Такое письмо… – Он умолк.

Такое письмо, будучи перехвачено, означало смерть.

Она молча рассматривала его пару секунд, но когда заговорила, ее голос был на удивление ласков.

– Бояться могут даже самые верные, – негромко сказала она. – Так нас испытывает Бог. И все-таки, – продолжила она, – именно страх перед Богом и придает нам отвагу. Ибо, видишь ли, Клемент, нам не укрыться от Него. Он повсюду. Он знает все, судит всех. У нас нет выбора, кроме как повиноваться Ему, если мы веруем. Поэтому лишь недостаток веры тянет нас назад, не позволяет нам устремиться в Его объятия.

– Вера не всегда легка, матушка, даже для верных.

– Вот потому, Клемент, – продолжила она серьезно, – Он посылает нам знаки. Наш благословенный Господь совершал чудеса; святые, их мощи творят чудеса даже сейчас. А разве здесь, в Нью-Форесте, Бог каждый год не посылает нам поразительное чудо?

– Ты говоришь о дубах?

– Конечно, о чем же еще?

На протяжении вот уже многих поколений было отмечено, что в Нью-Форесте есть три волшебных, или удивительных, дерева. Все они находились севернее Линдхерста, все три были стары. И в отличие от прочих дубов в Королевском лесу или, насколько знал Клемент, где-либо еще в христианском мире, на всех трех в середине зимы, в Рождество, когда остальные деревья стояли голыми, распускались зеленые листья. Их называли Рождественскими зелеными дубами или Зелеными деревьями.

Никто не знал, как и почему это происходило. Зеленые листья противоречили природе. Поэтому не приходилось удивляться тому, что набожная леди Альбион и многие ей подобные усматривали в этом напоминание о распятии Господа нашего, Голгофе и воскресении мертвых, знамение, оповещавшее о Божественной вести и свежих побегах, даваемых Святой церковью в любое время года.

– Ох, Клемент… – Ее взгляд вдруг затуманился. – Божьи знамения повсюду. Бояться нечего. – Она смотрела на него, переполняемая чувствами. Сколько он помнил, они ближе всего напоминали материнскую любовь. – Когда нас избавят от ереси и править станет король Филипп, это лишь приведет тебя к славе. – Она улыбнулась нежнее некуда. – Но если – о чем я не в силах помыслить – Бог пожелает, чтобы дело обернулось иначе, я предпочту увидеть тебя, мой дражайший сын, на плахе, пусть даже разорванным надвое, чем отвергнувшим твоего Бога, твоего Небесного Царя.

Он знал, что она говорит серьезно и каждое слово – правда.

– Вам известно, в чем заключается предписание?

– Возглавить свою милицию, Клемент, обезвредить береговую охрану и помочь испанцам высадиться.

– Где?

– Между Саутгемптоном и Лимингтоном. Берег Нью-Фореста будет нелегко защитить.

– Вы ждете от меня ответа на это письмо?

– Это ни к чему. – Она просияла. – Все уже сделано. Я послала письмо твоей сестре, а дон Диего передаст его самому испанскому королю. Я написала, что на тебя можно положиться. Вплоть до того, что ты умрешь, но не подведешь.

Он устремил взгляд на юг, за Нью-Форест, к Саутгемптону и далекой голубой дымке на побережье. Быть может, ее письмо уже в руках шпионов Сесила? Доживет ли он до Рождества?

– Спасибо, матушка, – сухо пробормотал он.

Но мать не услышала. Она уже подавала знак слугам поднести паланкин.

Дуб стоял возле самого леса.

День был теплый.

В лесу гладкие, стройные буки вздымались ввысь, чтобы разделить сень с древними дубами. Почва была мшистой. Все пребывало в безмолвии, если не считать слабого шелеста листвы и еле слышного стука, когда то там, то тут падал зеленый желудь.

За деревом на пологом склоне, поросшем молодыми дубками, была зеленая опушка, которую на закате поглощали тени.

Альбион подъехал к дереву в одиночестве.

Дуб: род Quercus, священный с древних времен. На планете насчитывается пятьсот видов дубов, но на Британском острове со времен окончания ледникового периода росло в основном два: quercus robur – обыкновенный, или черешчатый, дуб, желуди которого прорастают маленькими стеблями, и quercus petraea – дуб скальный, у листьев которого меньше долек, а желуди растут бок о бок с листьями. На песчаной почве Нью-Фореста произрастали оба вида. Обыкновенный дуб приносит больше желудей.

Альбион залюбовался деревом. К деревьям он испытывал особый интерес.

За последние четыреста лет Нью-Форест и его администрация не сильно изменились. Королевские олени по-прежнему находились под защитой; закрытый сезон в середине лета оставался в силе; чиновники, ведающие лесами, сохраняли судебную власть, а лесничие – свои бейливики. Старшие лесничие из джентльменов – чаще рыцари графства – инспектировали границы Нью-Фореста, хотя устойчивый ручеек мелких земельных дотаций для частных лиц, не иссякавший на протяжении поколений, сделал эту задачу более трудной, чем в старые времена. Но одно изменение все же происходило. Оно было медленным, иногда едва уловимым.

Никто не знал точно, когда это началось, но в Королевском лесу веками существовало неформальное заведование деревьями. Урожай древесины был важен: палки, шесты, прутья для плетней, хворост, топливо для очагов и производства древесного угля. Деревья служили множеству людских нужд. В дело обычно шли те, что поменьше, и кустарник – лесной орех и падуб. Например, для получения прямых шестов из орешника его срубали над самой землей, чтобы выросло побольше побегов, которые можно обрезáть ежегодно. Этот процесс был известен как порослевое лесовозобновление. Реже похожей процедуре подвергали дубы, обрубая их на высоте шести футов от земли, после чего побеги росли в изобилии. Это называлось подрезкой кроны, а получившееся дерево с коренастым стволом и веером ветвей – дубом-безвершинником.

Единственная проблема при этом заключалась в том, что стоило подрубить подлесок, как молодые побеги поедались оленями и другой лесной живностью, сводившими на нет весь процесс. И потому вошло в обычай огораживать небольшие участки изгородями и невысокими земляными валами, чтобы не подпускать животных года три, пока новые побеги не станут слишком жесткими для употребления в пищу. Эти огороженные места были известны как подросты.

Веком раньше, перед самым приходом на трон Тюдоров, парламентский акт наконец урегулировал вопрос о подростах. Их разрешалось создавать по лицензии и огораживать на три года для регенерации. С тех пор период продлили аж до девяти лет. Такие участки имели ценность и сдавались в аренду.

Но за всей этой деятельностью стоял вопрос о лесоматериалах – вырубке целых деревьев для строительства больших зданий, кораблей или ради других королевских нужд. В минувшие века потребность в древесине из Нью-Фореста была небольшой, хотя огромные деревья время от времени шли на постройку кафедрального собора или на другие грандиозные проекты. Но поскольку при Тюдорах строительство медленно активизировалось, королевское казначейство стало внимательнее присматриваться к той прибыли, которую можно было извлечь из древесины Нью-Фореста. В 1540 году король Генрих VIII приказал главному хранителю леса надзирать за прибылью, включая доход от лесоматериалов, от всех королевских лесов при содействии лесничих при каждом графстве, где леса находились. Теперь Нью-Форест стал не только заповедником для королевских оленей. Очень медленно и постепенно формировалось осознание того, что он может быть и огромным запасником королевских деревьев.

Несколько лет назад Альбиону удалось получить должность лесничего Нью-Фореста. Это принесло ему некоторый дополнительный доход, а также заставило узнать о деревьях намного больше, чем было ему известно. Поэтому он с одобрением и даже с восхищением смотрел на статный старый дуб.

Огромное ветвистое дерево, чьи побеги выросли естественным образом без всякого подрезания. И этот дуб, росший милях в трех севернее Линдхерста, был знаменит. Во-первых, он был одним из трех странных деревьев, на которых в Рождество на неделю распускались листья. Но слава не исчерпывалась даже этим чудесным фактом.

«Это тот самый дуб, от которого отскочила стрела Вальтера Тирелла перед тем, как убить короля Вильгельма Руфуса» – так говорили люди, и лесной народ называл его деревом Руфуса, по крайней мере, сколько помнил себя Альбион.

Альбион задавался вопросом: возможно ли это? Неужели дубы так долго живут на довольно бедной почве Нью-Фореста?

«Дуб живет в семь раз дольше человека», – давным-давно сказал ему отец. Сам он предполагал, что мало какая из гниющих, поросших плющом громадин в двадцать футов обхватом была старше четырехсот лет, и в этом мнении был, грубо говоря, прав. Дуб Руфуса не выглядел на пятьсот лет.

И все же в могучем дереве безусловно имелось нечто удивительное, даже магическое.

Дерево знало многое.

Прошло почти триста лет с тех пор, как беглый послушник Люк пересадил его в безопасное место. В дальнейшем лес, как с ним случается, немного сместился; олени и прочие травоядные питались молодыми побегами на травянистой лужайке, и дереву, таким образом, было даровано открытое пространство для роста. И если его лесные собратья росли высокими и узкими среди соседей, что обычно и происходит с дубами в естественной среде, дуб Руфуса мог беспрепятственно ветвиться и расти вверх, стремясь к свету.

Несмотря на имя, данное ему по глупости людьми, дуб Руфуса опоздал на два столетия, чтобы играть какую-то роль в трагической гибели короля Вильгельма, которая всяко наступила в совершенно другой части Нью-Фореста. Но его жизнь уже была долгой и сложной.

Дерево знало о наступлении зимы. Когда ударят морозы, тысячи листьев станут бременем. Поэтому оно уже начало сворачивать эту часть своей огромной системы. Сосуды, несшие соки к листьям и от них, постепенно закрывались. Оставшаяся в них влага испарялась на сентябрьском солнце, из-за чего листья желтели и сохли. В точности так, как в другое время года олень-самец перекрывает кровоток в рогах, после чего они высыхают и отпадают, дерево сбрасывало свою золотую листву.

Однако до листьев будет еще два сброса.

Зеленые желуди уже падали тысячами. Урожай желудей был у каждого дуба свой, в зависимости главным образом от погоды, и в разные годы менялся, но дуб, в отличие от большинства других растений, чем старше становится, тем больше дает семян, достигая пика в позднем возрасте. Желудями, со стуком падавшими с раскидистых ветвей, уже начали кормиться кабаны, а по ночам их грызли суетливые мыши; другие впоследствии достанутся белкам и сойкам, которые отнесут их подальше и для надежности зароют в землю. Так дуб разбрасывал семена для будущих поколений.

Второй сброс едва ли кто замечал. Весной крохотная орехотворка, похожая на летучего муравья, отложила свои цветастые тератоморфы на оборотной стороне дубовых листьев. Теперь эти образования, напоминающие мелкие красные бородавки, отслаивались и падали, чтобы перезимовать под покровом листвы, готовой на них слететь.

Тем временем в древесной коре сок, содержащий жизненно важный сахар, стекал к корням, глубоко под землю, чтобы храниться там в морозную пору.

И все-таки это нельзя было считать только сезоном закрытия. Да, падающие листья увидят отлет в теплые края тех, кто весной и летом составлял дубу компанию: певчих птиц, славок-черноголовок и горихвосток. Но закаленные малиновки и крапивники, зяблики, черные дрозды и лазоревки останутся, хотя и будут меньше, а то и вовсе прекратят петь. У неясыти обыкновенной и в мыслях не было покидать старый дуб; еще пройдут недели до того, как мириады летучих мышей устроятся в его расщелинах на зимнюю спячку. А вот дрозды и белобровики еще только прибывали в Нью-Форест из гораздо более суровых мест. Плющ, который стелился по нижним ветвям, намеревался использовать это время для цветения, тем самым привлекая насекомых, которые до сих пор были слишком заняты, чтобы опылять его цветы.

Поистине, дуб был готов снабжать лес удивительным объемом пищи. Не только желудями. Кора самого дерева изобиловала трещинами, в которых сновало без счета крошечных насекомых и других беспозвоночных. Синицы слетятся стаями на осенний пир. Поползни потянутся вниз, пищухи – вверх, так что ничто не пропадет. Но главной была палая листва.

Смерть в Нью-Форесте – не конец, а трансформация. Гниющий древесный ствол, покоящийся на земле, дает пропитание и кров тысяче крохотных беспозвоночных; палая листва, разлагаясь, расщепляется многими существами, особенно мокрицами и червями, хотя улиток здесь мало, а то и вовсе нет из-за кислой почвы. Но наибольший распад происходит позднее на более глубоком уровне. Тогда наступает время грибка.

Грибок бледен, омерзителен, соотносится с плесенью, гниением, отравой и смертью. И в то же время – нет. Растение ли он? Своего рода, хотя он редко зеленеет, как растения, поддерживающие себя, так как не содержит хлорофилла. Странно, но стенки его клеток состоят не из целлюлозы, а из хитина, который также образует оболочку насекомых. Грибок живет за счет других организмов, как паразит. Древние, не зная, как классифицировать гриб, утверждали, что он принадлежит хаосу.

А в Нью-Форесте грибы встречаются повсеместно. В основном они существуют в виде тяжей грибковой материи, которые очень похожи на шнурки и называются гифами. Под корой, под гниющими листьями, под землей они образуют замысловатую паутину – мицелий. И именно эта сокрытая масса мицелия преобразует плесень гнилого листа, возвращая в почву питательные вещества – азот, калий, фосфор, – чтобы напитать лес к будущей жизни.

Видны обычно только плоды грибов, и никогда их не бывает так много, как в осенних дубовых лесах. Вокруг дуба Руфуса произрастали сотни разновидностей: похожий на сырой стейк печеночный гриб, приютившийся в основании древнего ствола; съедобные грибы и ядовитые бледные поганки, под них маскирующиеся; поганки в красных и белых крапинах; дружелюбный белый гриб, который съедобен и чей мицелий вытягивает из дубовых корней сахар и отдает взамен минеральные вещества; зловонная веселка, растущая из круглого подземного стручка, который прозван ведьминым яйцом, выскакивает на божий свет за один-единственный день скользкой шляпкой, что привлекает мух, после чего уже через пару дней втягивается обратно.

Все эти и многие другие существа делили лесную подстилку под старым дубом среди пучков травы, мха и желтого курослепа.

Доехав до дерева, Альбион спешился. Он не торопился. После того как мать повернула на восток к Винчестеру и Ромси, он медленно углубился в Нью-Форест, то и дело задерживаясь у деревень в надежде, что великое лесное безмолвие умиротворит его дух. Но это не помогло. Его ужаснула не только мать. После ее откровений тот замысел, который он должен был осуществить в обозримом будущем, наполнил его еще большими опасениями. Поэтому он был рад отдохнуть под раскидистым дубом. Возможно, это даст ему покой.

Откуда, гадал он, бралась в этом огромном дубе живительная сила? В чем таилось его волшебство? Было дело лишь в неимоверной силе узловатого дерева? Или в том, что оно продолжает стоять живое, но неизменное, как древняя скала? То и другое, подумал он, и падающие желуди, и шелест листвы. Но было и что-то еще – то, что он часто испытывал возле ствола какого-нибудь зрелого ветвистого дуба. Клементу мерещилось, что дерево заключает его в невидимую сферу силы и власти. Это было странное, но неподдельное чувство. Он был уверен в нем, пусть даже не мог сказать почему.

В каком-то смысле он правильно воспринимал дерево. То, что корни зеркально отражают ветвистую крону, – факт. По мере того как расходятся ветви, то же самое делают корни. Что вверху, то и внизу. В этом смысле устройство дерева как единого целого весьма напоминает магнитное поле стержневого магнита, а то воистину и самой Земли. И кто знает, какие силовые поля, еще не измеренные человеком, окружают физическое проявление дерева как такового?

Немного таким образом укрепившись, Альбион покинул дуб и двинулся навстречу опасностям грядущих дней.

Джейн Фурзи была счастлива, потому что находилась в обществе Ника Прайда, который был высоким, красивым и собирался жениться на ней, когда она скажет «да». Она и намеревалась сказать «да», но пусть он сперва потомится; так поступала всякая девушка, если могла.

«Пусть годик подождет, Джейн, – сказала мать. – Если он и впрямь тебя любит, то будет хотеть все сильнее».

Джейн в любом случае не собиралась отдаваться ему до свадьбы. Она хотела выйти замуж как положено. И в этом волнующем предвкушении радостного события они часто гуляли вдвоем.

Со стороны Клемента Альбиона было любезно позволить ей этим утром пойти с мужчинами. Их было всего трое, включая Ника и ее саму, – они тряслись в маленькой повозке, а Альбион ехал рядом верхом. Она гордилась тем, что Альбион выбрал для столь особых поручений Ника. Джейн болтала крепкими ногами, свесив их с заднего борта и сняв сандалии. Солнце грело ноги; голым пальцам было очень приятно от дуновений прохладного соленого ветра.

Эта поездка скорее была приключением, и Джейн с интересом озиралась. Они уже миновали Лимингтон, а дальше она никогда не бывала.

Джейн было шестнадцать, Нику Прайду – восемнадцать. Он жил в Минстеде, который находился в паре миль севернее Линдхерста; она – в деревне Брук, еще в полутора милях севернее от него. Их родители, которые, как большинство родителей, были мудры в таких вопросах, считали Джейн и Ника идеальной парой.

На протяжении веков Прайды селились во многих уголках Нью-Фореста, но Фурзи оставались преимущественно на юге. За исключением семьи Джейн. По какой-то причине – никто не помнил когда – потомки Адама Фурзи подались вверх, ближе к Минстеду. «Фурзи из Минстеда не поладят с другими Фурзи», – замечали лесные жители. И хотя в той местности, где все малоимущие семьи породнились, такие различия, как правило, сглаживались, Фурзи из Минстеда и впрямь оказались в чем-то необычными. Во время Войны Алой и Белой розы один из них пошел в священники, а другой при старом короле Генрихе уехал в Саутгемптон. «Он стал купцом, – пояснял отец Ника. – И говорят, весьма преуспел». Другие Фурзи могли ворчать – дескать, минстедское семейство больно много о себе возомнило, но это не было помехой для Прайдов, которые и о себе думали неплохо. Отцы Ника Прайда и Джейн всегда хорошо ладили, и однажды, десять лет назад, когда отец Джейн перебрался в Брук, отец Ника заметил: «Сдается мне, что твоя Джейн и мой мальчонка Ник составят хорошую пару». И отец Джейн согласился и передал эти слова жене, которая и без того все знала. Так оно и вышло.

В Джейн не было ничего особо примечательного. Широкий лоб, каштановые волосы разделены прямым пробором, темно-синие глаза, невысокая, с широкими ладными бедрами. Мужчины заглядывались на нее. Джейн стряпала, пекла и шила, присматривала за младшими братьями и сестрами; у нее был пес Джек, любивший гоняться за белками, и в маленьком семейном хозяйстве не было ничего, чего бы она не знала.

Еще она умела читать, что было необычно. Вся остальная семья была неграмотной, как и другие в Минстеде и Бруке. Будь ее отец мелким купцом или ремесленником в Лондоне, то, вероятно, тоже бы научился. Но на селе в этом не было нужды. Богатый йомен с большой фермой мог быть важной птицей, однако подписывался крестом, а безденежный писарь выводил имя полностью.

Читать ее никто не учил. Она каким-то образом навострилась сама, по Библии, которую проштудировала в минстедской церкви, и по другим текстам, которые находила при посещении местных рынков. Она не ценила эти знания высоко, поскольку пользы от них было немного, но ее развлекало, когда она узнавала что-то новое. Впрочем, Ник Прайд был вполне доволен. Он так и слышал, как говорит: «Моя жена умеет читать». Это было достаточным достижением, чтобы показать всем: он женился на исключительной женщине. Мужчине это важно.

Когда они поженятся, у Джейн не будет ни золота, ни драгоценностей, ни шелков – все это не было нужно в Нью-Форесте. Но у нее имелось маленькое и скромное украшение, которое она вымолила и которое ей обещали подарить на свадьбу.

Странный деревянный крестик, висевший на шнурке у ее матери на шее. Его отдал ей отец Джейн, когда они поженились.

«Не знаю, откуда он, но в семье был всегда, – сказал он. – Говорят, ему сотни лет. – Он покачал головой. – И впрямь занятная старая вещица, но дед наказал мне: „Храни его. Это твое право по рождению“».

Кедровый крест с затейливой резьбой соприкасался с кожей столь многих поколений, что стал почти черным. Однако в этом семейном талисмане имелось нечто, интриговавшее Джейн с детских лет. Ей нравилось прикасаться к нему и держать в руке. Она пыталась расшифровать резные начертания, как будто в них мог заключаться некий тайный смысл. Она нутром чувствовала, что это так и есть, хотя понятия не имела о послании, отправленном ей предком-монахом почти триста лет назад.

Джейн собиралась надеть его на свадьбу.

Повозку затрясло по лужайке, и вот она выкатилась на галечный берег.

– Гляди! – восторженно вскричала Джейн. – Мы на море!

Альбион раздраженно смотрел на высившуюся впереди крепость. Какого дьявола его добрый друг Горджес настоял на доставке сюда этих людей?! По его мнению, это было пустой тратой времени. Но за бравадой скрывались дурные предчувствия, засевшие глубже. После вчерашнего разговора с матерью он невольно и втайне взирал на крепость в известной панике.

– Эй! – крикнул он часовому. – Ополчение Альбиона!

– Проезжайте, сэр, – донесся ответ.

Они пересекли Пеннингтонские болота, миновали бухту Кихейвена и направились по тропе, достигавшей конца галечной косы, протянувшейся на милю напротив острова Уайт. Справа открытое море. В лазурном небе кричали чайки. И в самом конце косы, бледно поблескивая на солнце, виднелся пункт их назначения.

Херст-Касл. Этот форт, наверное, не построили, если бы не брачные перипетии Генриха VIII. Английским берегам периодически угрожали набегами больше тысячи лет. Но когда папа на каком-то этапе ссоры с Генрихом призвал Испанию и ее соперницу Францию объединить силы и атаковать еретический остров, король решил подготовиться лучше и направил чиновников проинспектировать береговую охрану, а мало мест имело бóльшую важность, чем порт Саутгемптона и Солент. Однако чиновники, увидев укрепления, пришли к простому заключению: бесполезны.

Самым разумным и очевидным было защитить два входа в Солент, чтобы вражеские корабли вообще не смогли воспользоваться этим внушительным прикрытием. На западной оконечности это означало установку пары батарей: одной – на острове Уайт, близ Нидлз, другой – на материке. На острове уже имелась ветхая башня, которую можно было приспособить к делу.

А что касалось материкового побережья – «Бог позаботился о нас».

Длинная изогнутая галечная коса, протянувшаяся сразу ниже Кихейвена, была и правда идеальным участком, Божьим даром. Она заканчивалась широкой площадкой; давала обзор самой узкой части канала, впадающего и выходящего из Солента. Был отдан приказ немедленно возвести земляной вал с огневыми позициями – бастион. Но король Генрих захотел большего, и вскоре началось строительство.

Херст-Касл представлял собой небольшой приземистый каменный форт. Впрочем, необычной структуры. Он был не квадратным, не круглым, а треугольным. По всем трем углам располагались прочные полукруглые бастионы. В западной стене был вход с опускающейся решеткой и подъемным мостом через небольшой ров. Бастионы, стены и башня ощетинились пушками. Испанцы, которым все это было известно, считали Херст-Касл серьезным препятствием.

И сдачи именно этого места ждала от Альбиона мать. Для нее, конечно, это была не только преграда для истинной веры – оскорблением представлялись сами камни.

Когда король Генрих распродал друзьям все монастырские земли, аббатство Бьюли перешло в руки дворянского семейства Ризли. Но и многие другие окрестные жители стремились воспользоваться возможностями эпохи, и не было человека усерднее в этом, чем знатный саутгемптонский купец Милл. Человек энергичный, он уже был управляющим старым поместьем Бьюли и, стремясь угодить королю, приобрел в собственность монастырские земли. В согласии с обычной для короны практикой раздавать местным предпринимателям субподряды на важные проекты вроде постройки кораблей или фортов, когда дело дошло до новых укреплений Солента, его передали в умелые руки Милла. Он проделал великолепную работу. Король был в восторге. А когда монарх спросил, откуда он взял столько камня – местность не была им богата, – тот любезно ответил: «Разумеется, из аббатства Бьюли».

«Этот нечестивец Милл!» – взорвалась леди Альбион. Использовать священные камни аббатства для защиты берега от папы! Сын не стал напоминать ей о многих других, кто разорял аббатство и даже его церковь.

Достигнув конца мыса, Альбион увидел, что подъемный мост опущен, а ворота открыты, и не успел он приказать всем троим сойти с повозки, как к нему устремилась знакомая фигура – человек примерно его возраста, с широким умным лицом, красивыми серыми глазами и редеющими волосами, которые не умаляли его привлекательности.

– Клемент!

– Томас!

– Добро пожаловать!

Томас Горджес принадлежал к древнему роду, и это, по мнению Альбиона, было видно. У него имелись друзья при дворе. Но прежде всего ему доверяли Сесил и совет. По этой причине его выбрали для сопровождения королевы Шотландии Марии к месту ее последнего заключения. Томас также был посвящен в рыцари. Вот уже несколько лет он занимал должность капитана Херст-Касла, где под угрозой неминуемого вторжения проводил много времени.

– Это твои люди? – спросил он, и Альбион кивнул. – Хорошо. Мой главный пушкарь покажет им все важное.

Помимо самого Горджеса и его помощника, в Херст-Касле находился внушительный гарнизон под командованием главного пушкаря.

– Я всегда считаю, – негромко продолжил Горджес, – что чем больше покажешь людям, как все устроено, тем глубже будет их лояльность. Идем, Клемент, – позвал он дружелюбно, – поговорим.

Оглядевшись, Альбион подумал: внушительное зрелище. Из амбразур в бастионах и стенах, выходивших на море, торчали в два яруса пушки. Любой входящий в Солент корабль попадал под обстрел этой батареи, а что касалось укреплений, то стены были не только толстыми, но и слегка выпуклыми для отражения пушечных ядер. Даже под мощным обстрелом Херст-Касл окажется крепким орешком.

– Надеюсь, Клемент, – улыбнулся Горджес, – ты обнаружишь полный порядок во всем.

В том, что Горджес отменно выполняет свои обязанности, сомнений не было. Он добавил пушек, перестроил и на славу укрепил центральную башню, великолепно вышколил гарнизон. Теперь совет ценил его настолько высоко, что любое требование Горджеса, будь то оружие, стройматериалы или люди, незамедлительно выполнялось советом, хотя официально эти вопросы должен был решать лорд-наместник и власти графства.

– Так что ответь мне, лесничий, – добродушно спросил он, – когда я получу свои вязы?

По мнению Альбиона, это было любопытное дело. Корабли строились из дуба, а в таком месте, как Херст-Касл, открытом соленым морским ветрам, дубовая древесина быстро начинала гнить. Поэтому, когда Горджес сказал, что нужны новые опоры для пушек, Альбион посоветовал ему использовать вяз, который держался дольше.

– Я пометил деревья на прошлой неделе. За десять дней их срубят и доставят бревна.

– Спасибо. А теперь расскажи о тех, кого привез.

– Я поставлю главным Прайда. Он молод, но заслуживает доверия. Умен. Доволен поручением и с нетерпением ждет случая показать себя. Он будет землю рыть. Другие двое – хорошие ребята. За десять дней и нарубят, и привезут. Они не подведут.

– До чего же ты мудр. Я сейчас же с ними встречусь. Между прочим, – небрежно добавил он, – я говорил тебе, что здесь Хелена? – (Хелена, жена Горджеса. Альбион расцвел от удовольствия. Он любил Хелену.) – Она ждет тебя. Может, побеседуешь с ней, пока я повидаю мужчин?

Альбион помедлил. Предложение было сделано настолько непринужденно, что можно было и не обдумывать, однако Альбион нахмурился. Он никогда не понимал толком, зачем вообще собирать здесь всех этих людей, когда он мог преспокойно объяснить им обязанности в Минстеде.

– Но, Томас, ты же всяко захочешь, чтобы я присутствовал при твоем разговоре с моими людьми?

Легкий румянец. Смущенный взгляд, быстро спрятанный, но недостаточно быстро. В чем дело?

– Смотри, вот и она идет. Пройдись с ней немного, Клемент. Ей так не терпелось с тобой повидаться. – И не успел Альбион возразить, как его друг исчез.

Ник Прайд был крайне доволен собой. Они стояли в помещении главного пушкаря, откуда открывался прекрасный вид на Солент, когда вошел Томас Горджес. Аристократ очень вежливо поговорил с ними несколько минут, разъясняя важность их обязанностей, и Ник с интересом изучал его.

Прайда он поразил. Если Альбион был джентльменом, то этот, чувствовалось, являлся чем-то бóльшим. Он прибыл из другого мира, пусть даже Ник не вполне понимал из какого. Сравнив в уме обоих, он решил, что Горджес нужен Альбиону, но Альбион не нужен Горджесу. «Так, видно, и есть», – решил он.

– Итак, Николас Прайд, – сказал Горджес, – я слышал, ты смотритель маяка.

– Да, сэр! – воскликнул Прайд, весь распираемый чувствами. – Он самый.

Идея установки на вершинах холмов горящих маяков для предупреждения жителей о приближении врага восходила к античным временам, но именно Тюдоры ввели их в Англии в систему. Маяк, зажженный на юго-восточной оконечности Англии, мог запустить цепную реакцию по всему побережью и всего за пару часов предупредить Лондон. В то же время, пока сообщение распространялось по берегу, его подхватывала сеть внутренних маяков, которые поднимали по тревоге местное ополчение, призывая собраться и выступить в назначенные места для обороны побережья.

Для зоны Солента имелись два больших береговых маяка, по одному на каждый конец острова Уайт. Глубинка Нью-Фореста обслуживалась в основном тремя внутренними маяками: одним на Берли-Биконе, вторым – на холме, направленным в центр Нью-Фореста, и третьим – для сбора жителей северных поселений – на старом земляном валу, который находился на холме выше деревни Минстед.

– Николас Прайд, подойди ко мне! – приказал капитан. – Теперь повтори мне обязанности дозорного, – тихо, так чтобы больше не слышал никто, произнес он.

Ник Прайд вспомнил все, что мог. Альбион хорошо его натаскал. Имелась точная последовательность сигналов с маяка острова Уайт, кульминацией которых был тот, что предписывал ему зажечь собственный. Он повторил все правильно: подробно описал, как его укомплектовывать и обслуживать, кто будет нести стражу и когда установить и зажечь маяк. Горджес спрашивал спокойно, но подробно и вроде был удовлетворен. Правда, к удивлению Ника, когда проверка закончилась, офицер не оборвал беседу. Похоже, ему хотелось узнать побольше о нем самом. Горджес расспросил о семье, братьях и сестрах, их невеликом хозяйстве. Он даже рассказал о своей родне, насмешив Ника. Ник чувствовал, что ни капельки не волнуется. Горджес спросил его мнение об испанцах, и Ник назвал их проклятыми чужеземцами. Горджес сообщил ему, что их король Филипп глубоко набожен, а Ник ответил, что пусть так, но он все равно чужак и всякий порядочный англичанин будет рад отрубить ему голову.

– Разве в Кадисе Фрэнсис Дрейк не подпалил ему бороду, сэр? Со всеми своими брандерами. Думаю, он получил хороший урок.

Горджес выразил надежду, что это так.

Аристократ внимательно слушал Ника и наблюдал за ним. Теперь Горджес знал его лучше, чем Ник знал себя сам, но молодой Прайд совершенно этого не осознавал.

– Вижу, Николас Прайд, что я могу тебе доверять, – наконец сказал Горджес. – И если сама королева меня спросит – а она может, – кто охраняет внутренний маяк, я вспомню твое имя и передам, что ты верный подданный.

– И правда, сэр, вы можете так сказать! – воскликнул Прайд, придя уже в небывалый восторг.

Джейн сидела на песчаном берегу и смотрела на Солент, когда появилась странная пара.

Было тепло; над водой висела легкая дымка, из-за которой остров Уайт приобрел сонный голубоватый оттенок. Песочники и цапли перед Джейн носились над отмелями, едва их касаясь, а вокруг форта сновали ласточки, готовые вскоре улететь в более теплые края.

Мужчина и женщина ехали в большом фургоне с высокими бортами. В нем находился древесный уголь.

Джейн уже заметила, что сразу под фортом на стороне Солента стояла маленькая печь для обжига извести. Эта печь находилась там уже какое-то время: солидный бизнес – конечно, не такого размаха, как на соседних солеварнях, но прибыльный; известь доставляли преимущественно через Английский канал на остров Гернси вблизи побережья Франции. Древесный уголь был нужен как топливо для печи.

Фургон свернул с дороги перед самым фортом и покатил к печи. Чуть позже Джейн увидела человека, которому помогали двое, работавших у печи. Они начали выгружать мешки из задней части фургона. Девушка с интересом наблюдала за мужчиной.

Он был немного ниже других, но выглядел очень крепким. Волосы густые и черные, борода короткая и аккуратно подстриженная. Широко расставленные глаза, взгляд зоркий – глаза охотника, решила Джейн. Она была уверена, что этот мужчина обратил на нее внимание, хотя и разгружал мешки с углем. Так почему он казался странным? Она не могла взять в толк. Всю жизнь она прожила с лесным народом, но этот человек отличался от Прайдов и Фурзи, как будто принадлежал к другой, более древней расе, обитавшей в самых глубинах леса. Являлось причиной ее воображение или его лицо потемнело от жара угля? Может, было в нем что-то от дуба?

Догадаться, из какой он семьи, труда не составило. Она уже встречала нескольких похожих на него людей на местных ярмарках и в линдхерстском суде.

«Это Перкин Пакл», – пояснял отец. Или: «По-моему, это Дэн Пакл, а может, и Джон». И всегда добавлял: «Паклы живут за дорогой на Берли». Никто не мог сказать о них ничего дурного. «Они хорошие друзья, если держаться с ними правильной стороны», – сказал отец. Но Джейн, пусть даже об этом не говорил никто, поняла, что этому семейству присуще нечто смутно таинственное. «Они стары, как деревья», – однажды заметила мать. Джейн с любопытством следила за мужчиной.

Сперва она не сознавала, что и за ней следят. Она не заметила, как из фургона вышла женщина. Но вот она, сидит невдалеке на пучке болотной травы и задумчиво рассматривает Джейн. Не желая показаться недружественной, Джейн ей кивнула. Та неожиданно встала, подошла и уселась всего в нескольких шагах. Какое-то время они наблюдали за работой мужчин.

– Это мой муж, – сообщила женщина и повернулась взглянуть на Джейн.

Маленького роста, темноволосая, глаза темные миндалевидные, лицо бледное. Она похожа на кошку, подумала Джейн и предположила, что женщине, как и ее мужу, лет тридцать пять.

– Он из Паклов, которые в Берли? – дерзнула спросить Джейн.

– Точно. – Женщина явно оценивала ее. – Ты замужем?

– Еще нет.

– Собираешься?

– Думаю, да.

– А твой ухажер – он тут?

– Вон там, – указала на форт Джейн.

Темноволосая жена Пакла немного помолчала. Казалось, она смотрела поверх воды. И только заговорив вновь, перевела взгляд на мужа.

– Он человек хороший, Джон Пакл, – произнесла она.

– Не сомневаюсь.

– Славный работник.

– Оно и видно.

– Крепкий. Любую женщину осчастливит.

– Вот как?.. – Джейн не нашла подходящих слов.

– А твой мужчина? Он хорош? А вставить умеет? – Грубое слово.

Джейн зарделась:

– Надеюсь, что да. Но мы еще не поженились.

Молчание женщины показало, что ее не впечатлили эти сведения.

– Он смастерил себе кровать, – кивнула она в сторону мужа. – Из дуба. И покрыл резьбой. С четырех углов. Я в жизни не видела такой резьбы, – улыбнулась она. – Вырезал постель так, чтобы мог в ней лежать. Улегшись в дубовую кровать с Джоном Паклом, ты не захочешь ни другой кровати, ни другого мужчины.

Джейн уставилась на нее. Она слышала разговоры женщин в Минстеде, порой они весьма грубо вышучивали своих мужей, но в этой странной особе было нечто одновременно отталкивающее и притягательное.

– Тебе нравится мой муж?

– Я… я не знаю его.

– Хочешь, он тебе вставит?

Что это значило? Какая-то западня? Она не понимала, в чем дело, но женщина заставляла ее нервничать. Джейн поднялась.

– Это твой муж, а не мой, – бросила она и пошла прочь. Но когда уже с безопасного расстояния украдкой оглянулась, ее спутница так и сидела спокойно, откровенно невозмутимая, и задумчиво смотрела на остров.

Хелена предложила пройтись по берегу. Сбоку простирались широкие открытые воды Английского канала. Армерия и приморская солевка уже отцвели, но их зеленые побеги тянулись дымкой по всей прибрежной полосе. Слова сопровождались тихим шорохом, глубинным рокотом моря и криками взлетавших из тумана чаек.

Клементу Альбиону очень нравилась Хелена Горджес, пусть даже порой она вызывала у него улыбку. Она была урожденной шведкой с очень светлыми волосами – красавица. «Ваша доброта не уступает красоте, – говаривал он, ничуть не кривя душой, хотя мог добавить: – И вы не пустышка».

Вселенский закон гласит, что если женщина приобрела титул, то никогда не захочет от него отказаться. Во всяком случае, так казалось Альбиону. Когда Хелена Шведская предстала перед английским двором королевы Елизаветы, всех так поразила ее красота, что Хелену быстро сосватали ни больше ни меньше как за маркиза Нортгемптонского. Сама королева благоволила к ней. К несчастью, всего через год ее благородный муж умер, оставив ее блистать в одиночестве, но маркизой.

В Англии времен правления Елизаветы аристократов было крайне мало. Многие из тех, кто имел высокие титулы, погибли во время Войны Алой и Белой розы, а Тюдоры не желали плодить новых лендлордов. Но один титул все-таки ввели – титул маркиза. Их едва набралась бы горстка. По рангу они предшествовали заносчивым герцогам. И вот для демонстрации превосходства молодая маркиза Нортгемптонская проходила в дверь вперед графини, не говоря о леди и женах джентльменов.

Поэтому, когда она познакомилась с аристократом Томасом Горджесом, который даже не был рыцарем, влюбилась в него и вышла за него замуж, Хелена продолжала настаивать, чтобы к ней обращались как к маркизе Нортгемптонской.

«Так оно и длится, – со смехом говаривал жене Альбион. – Слава Богу, что Томас считает это просто забавным».

Безусловно, Хелена с Томасом были счастливы. Она была хорошей женой. Когда она шла по косе, ее разящие взгляды, золотистые волосы, удивительные глаза и элегантная поступь очаровывали весь гарнизон. Останься она при дворе, то не упустила бы случая сделать карьеру супруга. Сейчас, как было известно Альбиону, она занималась особым проектом, и после нескольких любезных вопросов о семьях друг друга, он деликатно осведомился:

– А как там ваш дом?

Он отлично знал, что его друг Горджес впервые в жизни взял на себя непосильную задачу: недавно приобрел отличное поместье южнее Сарума. На самом деле в тот день, когда он разговаривал с матерью, Альбион осмотрел его земли. В этом поместье, известном как Лонгфорд, Горджес намеревался построить огромный дом. Но время шло, а ни один камень так и не был заложен.

– О Клемент! – У нее была очаровательная манера брать собеседника за руку, чтобы подчеркнуть доверие к нему. – Не передавайте Томасу моих слов, но мы… – она состроила гримаску, – находимся в затруднительном положении.

– А можно построить дом поменьше?

– Только очень маленький, Клемент, – улыбнулась она заговорщически.

– Коттедж? – Он хотел пошутить, но она с серьезным видом покачала головой:

– Маленький коттедж, Клемент. А может быть, не выйдет и этого.

Неужели все настолько плохо? Должно быть, Томас израсходовал больше, чем думал.

– Состояние Томаса постоянно увеличивалось, – предположил Альбион, так как не сомневался, что друг сделает блестящую карьеру.

– Тогда будем надеяться, что оно возрастет. – Она улыбнулась вновь, но теперь печально. – Боюсь, в этом году мне не дождаться новых платьев.

– Возможно, королева…

– Я была при дворе, – пожала она плечами. – У королевы самой нет ни пенни. Эта испанская история, – она махнула на горизонт, – опустошила казну.

Альбион задумчиво кивнул:

– Кстати, об испанской истории… – Он чуть помедлил, но решил продолжить. – Как вам известно, я привез сюда кое-каких людей. Томас захотел на них взглянуть. – Он покосился на нее, как будто находился под подозрением, и понял, что она ничего не знает. – Потом Томас настоял на беседе с ними наедине, без меня. Хелена, почему он так поступил?

Оба остановились.

Хелена смотрела на гальку у своих ног. Волна прихлынула к ним, затем отошла.

– Томас лишь исполняет приказы, Клемент, – произнесла она тихо, не глядя на него. – Вот и все.

– Предполагается, что я…

– Клемент, в графстве много католиков. Об этом известно всем. Что ж, даже Карью…

Томас Карью был предыдущим капитаном Херст-Касла. Его родня, все добрые католики, по-прежнему жила в нескольких милях отсюда, в деревне Хордл на окраине Нью-Фореста.

– Можно быть католиком, но не изменником, Хелена.

– Конечно. И согласитесь, Клемент, что вы все еще командуете отрядом ополченцев. Подумайте об этом.

– Но тем не менее вашему мужу приходится убеждаться в лояльности моей и моих людей.

– Совет следит за всеми, Клемент. У него нет выбора.

– Совет? Сесил? Они не доверяют мне?

– Вашей матери, Клемент. Вспомните, что о ней слышал даже Сесил.

– Моей матери… – Внезапно нахлынула паника, и Альбион, вспомнив о вчерашнем разговоре с матерью, почувствовал, что краснеет. – Что же еще наплела моя глупая мать? – спросил он, стараясь говорить безучастно.

– Кто знает, Клемент? Я не посвящена в эти дела, но сказала королеве…

– Королева? Королева знает о моей матери? О Боже!

– Я сказала ей – простите, Клемент, – что ваша мать – глупая женщина и что ее взгляды не совпадают с вашими.

– Боже упаси!

– Вот и не тревожьтесь, дорогой Клемент. Займитесь лучше моим домом. Придумайте, как построить в Лонгфорде что-нибудь лучше хлева.

Он с облегчением рассмеялся, и они повернули назад к форту. Море чуть накрыло гальку. Впереди сверкали над водой четыре меловых шпиля Нидлз у острова Уайт. В этот момент они показались Альбиону нереальными. Взлетели чайки, призрачно-белые, орущие, и взяли курс на море.

– Клемент, – она остановилась и повернулась к нему лицом, – вы знаете, что мы вас любим. Ведь вы не изменник?

– Я?..

– Клемент, ответьте мне! – потребовала она, глядя на него.

– Боже, да нет же!

– Поклянитесь!

– Клянусь моей честью! Всем святым! – (Их взгляды встретились, в ее глазах плескалась тревога.) – Вы мне не верите?

– Конечно верю, – улыбнулась она. – Идемте. – Она взяла его под руку. – Давайте вернемся.

Но она лгала. Он знал это. Она сомневалась. А если ему не доверяли она и Томас Горджес, то не доверял ни совет, ни сама королева. Грядущие месяцы вдруг предстали унылыми, как никогда.

И разве не было иронии в том, что он, чего бы ни потребовала мать, сказал Хелене чистую правду?

Разве не так?

Зима наступила студеная. Но дереву было не привыкать. Когда оно достигло среднего возраста, Англия вступила в ледниковый период, который стал известен как малый и растянулся на время правления Тюдоров и Стюартов. Средняя годовая температура понизилась на несколько градусов. Летом разница была не настолько заметна. Но зимы часто бывали лютыми. Реки замерзали. На срубах больших деревьев в эту пору годовые кольца располагались теснее друг к другу.

К началу декабря дуб запечатался на зиму. Ветви были серыми и голыми; плотные почки укрылись от морозов под бурыми восковыми чешуйками. Глубоко под землей содержавшийся в соке сахар обеспечивал незамерзание древесной влаги.

Тринадцатого декабря, в день Святой Люсии, традиционный день зимнего солнцестояния, на рассвете выпал мокрый снег, а к полудню сильно подморозило, и когда бледное солнце ненадолго до окончания серого дня высветило дубовую крону, та оказалась сплошь увешана сосульками, словно некий древний сребровласый обитатель леса остановился там и пустил корни. И пусть даже слабое солнце чуть скрасило серость, свистящий ветер сновал среди сосулек, замораживая их все крепче.

Чуть выше в развилке дерева, где некогда свила гнездо голубка, безмолвно восседала большая сова. Гостья из замороженных лесов Скандинавии, она прибыла на зиму в не столь суровый край. Сова слепо смотрела на снег, но с наступлением сумерек она насторожит на удивление асимметричные уши и бесшумно слетит к какому-нибудь мелкому существу, отважившемуся выйти во мрак. Если бы кто-нибудь присмотрелся к подножию дуба, то останки дрозда рассказали бы ему о последней трапезе совы. Молчаливая птица медленно повернула голову. При желании она могла сделать это больше чем на триста шестьдесят градусов.

Под землей слизняки, черви и им подобные существа укрылись от лютого холода под палой листвой. Но хоронившиеся в кустах певчие дрозды имели вид измученный и исхудалый, хотя малиновка, напоминавшая в своем пушистом оперении гриб-дождевик, могла, вероятно, и выжить. Еще две недели крепких морозов или снега – и многие дойдут до такого истощения и слабости, что не смогут выжить.

Но если эти мелкие твари всегда опасно балансировали на грани жизни и смерти, то дерево с его огромной и сложной системой жизнеобеспечения было и намного сильнее. Ему еще так и не исполнилось триста лет. И все-таки природа налагала ограничения и на могучий дуб. По осени тысячи его желудей были сожраны свиньями и прочими травоядными; еще тысячи растоптаны или припасены белками и птицами, а другие прорастут, но будут съедены в виде побегов оленями. Из всего этого сонма желудей не вырастет ни один новый дуб в следующие пять, или десять, или даже двадцать лет.

Сейчас она испытывала чрезвычайную слабость. Она чувствовала, что в конце лета что-то пошло не так, – была уверена в этом до того, как отправилась тем осенним днем с Паклом отвозить древесный уголь в Херст-Касл. К тому моменту она размышляла о будущем.

Она прибегла ко всем средствам, какие знала. Она пыталась защитить себя. Каждый месяц во время растущей луны, полнолуния и луны убывающей она втайне молилась. Трижды она проводила викканский ритуал низведения луны. Но с приходом зимы стало ясно: ничто не изменит круговращения жизни, ничто не принесет исцеления и она должна перейти от этой жизни к другой.

Природа жестока, но и милосердна. Язва, выедавшая жизнь из жены Пакла, произвела в ее теле другие изменения. Она сильно побледнела; изменился состав ее крови. Жена Пакла погрузилась в дремотное состояние с тем, чтобы, когда язва наберет полную силу и наполнит ее тело болью, она сонно пойдет навстречу безвременному концу.

У них с Паклом было трое детей. Она любила лесной народ и отлично знала, что после ее ухода жизнь продолжится. И потому, действуя тайно, проводила свои ритуалы и делала то, что почитала за лучшее.

А ныне наступила полночь года, когда света едва набиралось на семь часов и весь мир, казалось, погружался в глубокий подземный мрак.

Две недели спустя, сразу после Рождества, Клемент Альбион проезжал мимо. Жестокий мороз ударил аккурат перед священным праздником. Хотя под копытами хрустело, он увидел стайку птиц, сражавшуюся из-за таившегося в палой листве червя. Сине-рыжая белка метнулась под укрытие куста боярышника.

Но Альбион приехал взглянуть на дуб.

В соседнем лесу вздымавшиеся в небо серые и серебристые ветви были голыми, если не считать темного плюща и белого как смерть лишайника. Дубы на опушке тоже были голыми.

Но дуб, стоявший поодаль, являл собой поистине странное зрелище. Он сбросил сосульки. Его крошечные, туго свернутые почки раскрылись, превратившись в зеленые листья. Альбион молча глядел на эту картину. Ничто вокруг не шелохнулось.

Почему это дерево из Нью-Фореста, как было исправно записано, вело себя так? Быть может, что-то случилось по ходу его роста – например, удар молнии, который каким-то образом переустановил внутренние часы, чья деятельность понятна не до конца и сводится к регулировке цветения. Еще вероятнее дело было в какой-то генетической особенности. Одна такая черта, нарушающая осенне-зимний процесс, приводит к тому, что некоторые дубы сохраняют листву всю зиму до самой весны. Появление листьев на Рождество могло быть еще одной генетической особенностью, а зафиксированное наличие в той же местности трех таких дубов подталкивало к мысли, что это именно так. Однако доподлинно никто не знал.

Альбион вздохнул. Было ли это чудом, как утверждала мать? Обращалось ли к нему дерево, напоминая о долге и вере? Было ли это волшебное дерево живой эмблемой вроде тех памятных знаков на пути к Святому Граалю из рыцарских романов?

Он надеялся, что нет. С осени от совета не донеслось и шепота о том, что он остается под подозрением. Он дважды встречался с Горджесом, и друг неизменно держался с ним сердечно. Правда была в том, что Альбион просто хотел жить спокойно. Горджесу, совету, самой королеве было не в чем его упрекнуть. Так ли это плохо? Разве большинству не хотелось того же? Эти цветущие деревья, три креста, распятия на Голгофе. Как ни рассматривай их, если три зеленеющих дерева являлись знамением, то они предвещали жертву и смерть.

Только бы испанское вторжение не состоялось. Мать оставит ему наследство в уверенности, что он бы присоединился к захватчикам. Горджес, совет и сама королева не предъявили бы никаких претензий. Он всем сердцем молился, чтобы не подвергнуться испытанию.

Вестей от матери какое-то время не было. Он должен был навестить ее в Рождество, но нашел отговорку. Хотелось бы знать, как долго он сможет ее избегать.

Через секунду он увидел ее.

Она сидела на зеленом дереве, высоко в ветвях. Как обычно, вся в черном, но отделка плаща была алой. Она взмахивала ею и перелетала с ветки на ветку, как огромная злая птица. Она повернула голову, чтобы взглянуть на него. О Боже, она, похоже, готовилась слететь к нему!

Альбион встряхнул головой, приказал себе не быть таким глупцом и снова взглянул на дерево. Обычное дерево, ничего такого, но руки у него дрожали. Немало потрясенный образом матери в виде птицы, он развернул коня и направился в Лимингтон.

Юный Ник Прайд всю зиму ждал благоприятного случая. Ранний апрель встретил проливными дождями, но затем по Королевскому лесу растеклось приятное тепло. Мир снова зазеленел, распустились цветы. Прайд знал, что время пришло, что Джейн ждет от него предложения, но он тоже играл свою роль.

Весь апрель он ухаживал. Иногда они не виделись пару дней, если не находили повода, но по воскресеньям встречались в Минстедской церкви. Между ними не возникало любовных ссор; похоже, они в таковых не нуждались. Джейн Фурзи была благоразумной, а он красивым молодым Ником Прайдом.

Но с приближением срока Ник Прайд все же думал, что лучше бы ей не быть столь уверенной в нем – всего на денек-другой, чтобы не воспринимала его как нечто само собой разумеющееся. Он все спланировал очень тщательно.

К концу апреля Альбион объявил в Минстеде сбор. Ник Прайд был, разумеется, призван, как и брат Джейн и еще двое мужчин из Брука. Они собирались устроить небольшой парад, и Джон знал, что Джейн и ее родные придут смотреть. Поэтому он выбрал вечер заранее, за два дня до мероприятия, чтобы начать задуманное.

Деревня Минстед лежала на склоне, который тянулся на запад через центральную часть Нью-Фореста. Минстедские хижины ютились преимущественно внизу, у дороги, которая поднималась на хребет, где огибала довольно странное сооружение.

Его прозвали замком Мелвуд, хотя никакого замка там отродясь не было. То были всего-навсего небольшие земляные валы – кольца, подобные тем, что имелись в Берли и Лимингтоне, и указывавшие, что до прихода римлян здесь некогда жили люди железного века. Однако наивысшая точка хребта была выбрана явно из-за того, что с нее открывался наилучший обзор местности, а поскольку Альбион распорядился проредить росшие внизу деревья, былое древнее преимущество частично восстановилось. Теперь с земляного вала открывалась ясная панорама: через южную половину Нью-Фореста и до острова Уайт. Вот почему это место сочли идеальным для постройки внутреннего маяка, хранителем которого был Ник.

Так что он премного гордился собой, когда тем вечером привел Джейн с ее песиком Джеком на травяной вал Мелвуда.

– Там будет большой маяк, – указал он на остров Уайт. – А здесь, на том самом месте, где ты стоишь, Джейн, мы установим на следующей неделе собственный.

Он с удовольствием увидел, что произвел на нее подобающее впечатление.

– А что, по-твоему, случится, Ник, если придут испанцы? – Она смотрела на него с легкой тревогой.

– Я зажгу свой маяк, и мы все соберемся и спустимся сразиться с ними. Вот что случится. – Он посмотрел на нее и увидел, что она о чем-то задумалась. – Ты что, побаиваешься за меня? – спросил он с затаенным восторгом.

– Я? Нет, – солгала она и повела плечами. – Я думала о брате.

– А! – Он про себя улыбнулся. – Не бойся, – заявил с напускной суровостью. – Когда испанцы увидят наше войско, я сомневаюсь, что они осмелятся высадиться.

После этого они поговорили о разных мелочах. Солнце медленно спускалось к горизонту. Раскинувшийся перед ними Королевский лес купался в золотой дымке, а далекий остров Уайт начал приобретать голубовато-серую окраску. Было очень тихо. Она чуть вздрогнула, он обнял ее, и оба в молчании устремили взоры на юг.

– Люблю смотреть на Нью-Форест сверху, – призналась она чуть погодя.

– И я. – Он еще потянул время.

– Ну что же, Ник. – Она улыбнулась ему снизу вверх. – Если нас не убьют испанцы, то, по-моему, в конце лета будет праздник. – И вновь обратила взгляд к острову.

Это был намек, и он его понял, но промолчал. Долгие минуты текли.

– Я лучше пойду домой, – наконец сказала она.

Он уловил ее разочарование, подождал еще какое-то время, а затем кивнул.

– Я с тобой, – тихо ответил он и добавил: – Согласись, этим летом придется многое обдумать, да?

И, втайне усмехаясь своей смекалке, проводил ее в Брук.

Пусть подождет. Пусть хотя бы денек поживет в неуверенности.

Стоял погожий день, когда все созрело.

Минстед был любопытным местом. Формально он являлся феодальной вольницей, то есть имел своего лендлорда, хотя был полностью окружен Королевским лесом. На практике никто не видел в этом серьезной разницы. Землевладелец сдавал в аренду поля и получал скромную феодальную пошлину. Ни поместные крестьяне, ни сам лендлорд не имели права нарушать лесные законы, действовавшие на территории, окружавшей несколько сот акров имения. Однако и землевладелец, и крестьяне извлекали пользу из общих прав поместья добывать в Форесте топливо и пасти там скот, и это было весьма ценно. С незапамятных времен имение принадлежало аристократическому семейству Бистерн в долине Эйвона, которое в результате браков теперь перешло от мужской линии Беркли – победителя дракона, к не менее влиятельной семье Комптон. Но у хозяина имения не было дома в Минстеде. Его управляющий приезжал, взимал ренту, вершил суд, давал необходимые указания. Вольный феодальный Минстед был всего-навсего тихой деревушкой в Нью-Форесте.

Однако одно строение представляло важность. Возле тропинки, почти в низине, находился небольшой луг, принадлежавший деревне. На одном его конце, в узкой лощине, возле поместья, располагалось единственное здание, которым владела деревня, – дом священника с четырьмя акрами приходской земли. А на другом – на небольшом холме всего в двухстах ярдах от луга, стояла приходская церковь – единственная в этой области Нью-Фореста. Построенная из камня, с соломенной крышей, церковь была невелика и напоминала большую хижину. Ширина нефа не достигала и тридцати футов, а до скромной галереи можно было достать рукой. Но это была приходская церковь. Под ее управлением находилась даже часовня в Линдхерсте, которую посещали короли и королевы. И именно в этой церкви устраивался сбор ополчения Минстеда и Брука.

Оглядевшись, Ник Прайд пришел в восторг. Ясное светло-голубое небо с белыми пушистыми облаками, проплывавшими над стоявшей на холме церковью. Отряд состоял из приходских мужчин и представителей отдаленных деревень – так называемых округов. Их было двенадцать, включая троих из Брука и парня из Линдхерста, и Нику казалось, что это вполне внушительная сила.

Из двенадцати у восьмерых имелись луки, и каждый, благодаря строгому приказу Альбиона, располагал дюжиной стрел. У шестерых были длинные пики, заточенные и сверкающие. «Помоги Бог испанцам, – подумал Ник, – если они окажутся в пределах досягаемости этих ужасающих копий». Трое явились в металлических шлемах с короткими полями. А у самого Ника была нагрудная пластина, доставшаяся от отца, шпага и металлические наручи. Один из мужчин заявил, что, коль скоро Ник будет присматривать за маяком, ему это вооружение ни к чему – пусть кому-нибудь отдаст. Но Ник воспротивился: «Я тоже вступлю в бой, как только зажгу маяк». А Альбион настоял, чтобы он сохранил все. Аркебуз не было ни у кого, но это и не удивляло: мало кто из английских крестьян располагал огнестрельным оружием.

Распоряжения, отданные на день, были конкретны: час или два упражнений возле церкви, далее – марш к участку для демонстрации деревне боевых навыков, после чего все разойдутся и подкрепятся. А затем, жизнерадостно подумал Ник, он выполнит свой замысел. Ник глянул на сверкавшее на солнце оружие и улыбнулся себе самому.

Смотрел на них и Клемент Альбион. Он постарался как мог. Поистине, он и правда был недурным командиром. Его люди, пожалуй, вооружились как могли хорошо. Он укрепил их дух, научил стоять твердо и делать выпады длинными пиками. Искусными лучниками им не быть, но как минимум четверо были браконьерами и, вероятно, стреляли лучше большинства.

И как долго продержатся эти славные ребята против четверых обученных, вооруженных до зубов испанцев? Он не знал. Возможно, несколько секунд. Они все погибнут, будут застрелены и изрублены на куски. Слава Богу, им это не ведомо! Альбион отлично понимал, что то же случится со всяким приходским ополчением в графстве.

Весной 1588 года оборона важнейшего центрального участка южного побережья Англии пребывала в плачевнейшем состоянии.

Войска, набранные из сельских рекрутов с их древними пиками и охотничьими луками, были совершенно бесполезны. Частенько лучники имели всего по три-четыре стрелы. У многих и вовсе не было оружия. Когда рыцари и сквайры графства прибыли в Винчестер на большой смотр, оказалось, что лишь один из четверых хоть на что-то годился. Но хуже всего было то, что кампанией руководил не один, а два знатных дворянина, которые постоянно ругались, и даже посланные советом гонцы не смогли навести порядок. Войска не защищали должным образом ни Винчестер, ни важнейший порт Саутгемптон, ни гавань Портсмута, которая находилась на побережье чуть дальше и где король Генрих начал строить морскую верфь. Три тысячи человек, лучшие из имевшихся, были расквартированы на острове Уайт, но материк остался практически без защиты. В таком состоянии готовности находилась Англия, ожидая массированного вторжения самой обученной в христианском мире армии. Говоря словами одного из отчетов, направленного советом королеве Елизавете: «Здесь все несовершенно».

Все это Клемент Альбион прекрасно знал, хотя и не говорил своим людям. Он посетил Саутгемптон и портсмутские верфи. Побывал на сборах в Винчестере. Мало того что отсутствовала эффективная армия, способная противостоять испанцам, так совет еще боялся, что захватчикам поможет часть крестьян, придерживавшихся старой религии. И хотя Клемент, глядя на свои небольшие плохо вооруженные и обреченные отряды, изрядно сомневался в этом, он поймал себя на вопросе: так ли уж не права была его мать? Не лучше ли присоединиться к испанцам, когда они явятся? Как верному сыну истинной Церкви, породнившемуся через сестру с испанскими грандами, ему наверняка окажут теплый прием. Но если так, то когда? Когда подойдут корабли? После высадки войск? Может ли он, должен ли и впрямь предпринять нечто в Херст-Касле?

– Молодец, Николас Прайд! – крикнул он, когда юноша попытался парировать шпагой выпад и сделать свой. – Мы покажем этим испанцам, на что способны англичане!

Во второй половине дня настало время продемонстрировать свои умения деревне. Они выстроились в колонну по двое, а поскольку на Нике были доспехи, Альбион поставил его впереди. Они издали троекратный клич, чтобы оповестить о своем приходе, и для надежности послали вперед мальчика, а Ник втайне пожалел, что у них нет барабана. Затем они почти нога в ногу начали марш по короткой тропе под сенью деревьев, дошли до луга, где их ждали все, включая Джейн, которая набросила на плечи красную шаль. И вот они дошли до середины луга шириной не более тридцати футов от края до края и заняли позиции. А после устроили показательные выступления.

Бесспорно, представление вышло ярким. Мужчины с длинными пиками стояли в ряд, дружно воздевая и опуская свое оружие так, что и представить было трудно, чтобы испанские войска просочились сквозь столь ужасающую фалангу. Затем установили мишени, и лучники послали в них стрелы, неизменно хоть куда-то, да попадая. Но лучшим зрелищем, конечно, стал шуточный поединок на шпагах между Ником Прайдом и Альбионом. Они наступали и отступали, демонстрируя навыки, которых Минстед, скорее всего, ни разу не видел, пока Альбион, изображавший испанца, не дал Нику победить и храбро сдался. Ликующие возгласы и смех разнеслись эхом, а Джейн с полуулыбкой наблюдала за Ником, который воздел свою шпагу, и дневное солнце сверкнуло на его нагрудной пластине точно так, как он и надеялся. Направившись по траве к Джейн, он остановился перед ней – она слегка удивилась, – после чего опустился на колено и с широко открытыми глазами произнес:

– Джейн Фурзи, ты выйдешь за меня замуж?

Услышали все. Она начала краснеть, и откуда-то донесся голос:

– Это хорошее предложение, Джейн.

Ник предположил, что она может ответить «нет», так как застал ее врасплох, а потому посмотрел ей прямо в глаза – пусть увидит, что его любовь неподдельна, а затем и сам принял слегка испуганный вид, что очень помогло, ибо она, помедлив еще секунду – наверное, попросту напоказ, – в итоге проговорила:

– Что ж, я, пожалуй, согласна.

Тут все возликовали.

– Назови день! – вскричал он.

Но теперь была ее очередь поставить его на место. Джейн поджала губы, огляделась, посмотрела на Альбиона и принялась смеяться.

– Когда ты сразишь настоящего испанца, Ник Прайд, и не раньше! – воскликнула она.

На что Альбион заметил, что это очень хороший ответ.

На следующее утро Джейн Фурзи отправилась в Берли. Она крайне редко ходила этой дорогой, но мать прослышала, что там живет кружевница, и попросила Джейн узнать, не найдется ли какой работы для одной из младших сестер. Вот Джейн и пошла, прихватив с собой песика Джека.

Утро выдалось солнечное. Миновав дерево Руфуса, она немного прошла на запад и очень скоро пересекла возвышенную пустошь, перед тем как свернуть в лес по направлению к Берли.

Джек находился в своей стихии: заметив следящего за червем дрозда, пускался в погоню; увидев грязную лужу или кучу листьев, катался в них. Трем рыжим белкам, по его мнению, повезло улизнуть и спасти свои шкуры. К тому времени, когда они добрались до Берли, его буро-белая шкура почернела от грязи, и Джейн стало стыдно за него. Она не хотела входить к кружевнице с таким грязным псом.

– Тебе следует искупаться, – сказала она.

Дойти до Берли из Минстеда можно было по-разному, но самый приятный, а также чистый путь пролегал через большой луг с востока. Там струился прозрачный ручей с галечным дном, по обе стороны которого на сотни ярдов в ширину и почти на две мили в длину раскинулись восхитительные луга с коротко подстриженной травой.

Это был один из самых больших лугов Королевского леса, протянувшийся до деревенской окраины. Частью сухой, частью болотистый, он давал корм скоту и пони. Примыкавший к деревне участок называли Берли-Лон, а длинный отрезок в нескольких стах ярдов на восток, где вот уже пару поколений стояла маленькая мельница, именовали Милл-Лон.

Продержав протестующего Джека в ручье, пока он не отмылся, Джейн отпустила его поноситься по короткой траве. Раз или два, из бравады, он притворялся, будто преследует пони, но все же остался чистым, когда они миновали мельницу и подошли к Берли-Лон, где земля была сырой, Джейн заставила пса идти рядом и, уверенная, что все в полном порядке, весьма воодушевленно зашагала вперед. Теперь на лугу появились купы небольших деревьев и кусты утесника. Лес справа и слева с дубами и орешником, казалось, подступал ближе. Они прошли мимо темного скрюченного ясеня.

Тут Джек увидел кошку.

Увидела и Джейн, но слишком поздно.

– Джек! – заорала она, но без толку.

Пес сорвался молнией, и удержать его было немыслимо. Лай, шипение, клубок устремившихся направо тел. Она увидела, как кошка прыгнула, а Джек прошлепал по грязной луже, присмотрелся и взвыл, запутавшись в колючках. Джейн удивилась, что кошка не полезла на дерево, но у той, очевидно, имелось другое убежище, поскольку Джек, продолжая дико лаять, гнался следом. А затем наступила тишина.

Джейн подождала, потом позвала. Ничего. Ни звука. Она позвала еще, несколько раз. Все равно ничего. Может быть, наконец кошка где-нибудь спряталась? Она ожидала услышать ответный лай Джека. Подождав еще немного, она со вздохом пошла туда, куда умчались животные.

Углубившись в лес ярдов на пятьдесят, Джейн увидела домик. Это было вполне типичное для Нью-Фореста жилье с белеными стенами и соломенной крышей, хотя и много лучше иных, так как окно под крышей выдавало наличие как минимум одной комнаты наверху. На расчищенной вокруг территории уместились дворик и кое-какие хозяйственные постройки. Ни кошки, ни Джека видно не было, и Джейн прикидывала, не унеслись ли они куда-нибудь еще, когда услышала собачье гавканье. Оно определенно донеслось из домика.

Джейн подошла к двери, обнаружила ее приоткрытой и постучала. Никто не ответил. Она окликнула. Конечно же, внутри должен кто-нибудь быть. По-прежнему никакого ответа. Она позвала Джека и услышала, как он снова гавкнул где-то внутри, но не вышел. Джейн прикинула, не угодил ли он в западню, но все-таки колебалась: ей не хотелось входить без разрешения. В то же время ей не понравилась мысль о хаосе, который учинит в чужом доме ее пес.

Она толкнула незапертую дверь и вошла.

Дом был похож на многие другие. Дверь открылась в главную комнату с низким потолком, в конце которой находился очаг с подвешенными котелками. В одном углу стояли выскобленный стол, скамьи и детская кроватка, в которой, видимо, спал маленький ребенок. Справа за дверью, которую ей не хотелось открывать, находилась другая комната. Впереди узкая лестница вела в чердачное помещение.

– Джек? – позвала она негромко. – Джек? – (Сверху тихо гавкнули.) – Джек, спускайся сюда! – приказала Джейн.

Может быть, пса кто-то держит? Она оглянулась, не смотрит ли кто снаружи. Вроде бы никого. Она шагнула вперед и начала подниматься по ступеням.

Наверху оказались две комнаты: слева – открытый чердак, справа – дубовая дверь, которую, очевидно, захлопнуло ветром. Джейн медленно отворила ее.

Комната была маленькой. Свет проникал в низкое окно на уровне колен слева, сразу под свесом крыши. У стены справа стоял старый сундук, на котором, к ее удивлению, теперь уютно свернулась кошка и смотрела на нее, как будто ждала ее прихода. Но самое странное зрелище предстало впереди.

Бóльшую часть стены занимала дубовая кровать с четырьмя столбиками, верхушки которых касались соломы в наклонной крыше. К столбикам крепились полотняные занавеси. Кровать была не очень велика. Наверное, ее построили в этой самой комнате для двоих людей, тоже не сильно крупных. Темный, почти черный дуб блестел.

И был покрыт резьбой. Она никогда такой не видела. Животные, оленьи головы, гротескные лица людей, дубовые листья, желуди, грибы, белки и даже змеи – все выползали или выглядывали из-за темных блестящих столбиков этого причудливого ложа. Джейн вдруг вспомнила, где слышала о такой кровати, и вслух пробормотала:

– Должно быть, здесь живут Паклы.

Но еще более странным было поведение Джека.

На кровати лежало простое стеганое покрывало, а на нем восседал пес. Там, где он запрыгнул, четко виднелись черные отметины лап. Джек сидел, помахивал хвостом и не выказывал желания ни подойти к ней, ни, очевидно, преследовать кошку. Казалось, он ждал, чтобы Джейн села рядом.

– Ох, Джек! Что ты натворил?! Вон с кровати сейчас же! – крикнула она и подошла, чтобы стащить его, но Джек уперся, присел, однако продолжил вилять хвостом. – Бессовестный пес! Слезай немедленно!

Джейн попыталась его приподнять, но тут за ее спиной раздался грубый голос. Джейн от испуга подскочила и чуть не вскрикнула, когда повернулась.

– Ему там, похоже, нравится.

В узком дверном проеме стоял Пакл. Ошибки быть не могло. Черная борода так и была коротко острижена; она и не представляла, какие яркие у него глаза. Пакл не двигался, просто наблюдал за ней.

– О… – Она чуть не задохнулась от страха, затем, поскольку он не сдвинулся с места и явно не гневался, начала краснеть. – Простите меня. Джек погнался за вашей кошкой.

– Да. – Пакл медленно кивнул. – Видок у него подходящий.

Поверил ли он ей? Что-то в его манерах подсказывало, что он сомневается.

– Пес устроил такой кавардак! – Она указала на покрывало. – Извините.

– Пустяки.

Джейн не сводила с него глаз. Он явно пришел с каких-то работ в Нью-Форесте. На черных волосках, что завивались на открытой шее, еще блестели бусинки пота. Когда она видела Пакла раньше, в конце лета, его лицо показалось темным, напоминающим дубовую кору, но теперь, как змея, сбросившая старую кожу, или дерево со свежей листвой, Джон Пакл выглядел довольно светлым. Он вызвал в ее воображении образ настороженного красивого лиса.

– Я все отчищу, – сказала она.

Он не ответил, но перевел взгляд на пса. Джек радостно посмотрел в ответ и вильнул хвостом. Джейн начала успокаиваться. Никто не трогался с места.

– Это все вы сами вырезали? – Она указала на кровать.

– Да. – Его испытующий взгляд вернулся к ее лицу. – Вам нравится?

Она вновь посмотрела на странные темные лица, на изогнутые и узловатые дубы. Отталкивали они ее или влекли? Она не могла разобраться. Но мастерство резчика поражало.

– Великолепно! – выпалила она; он только молча кивнул, и после короткой паузы Джейн добавила: – Ваша жена говорила мне об этой кровати.

– В самом деле?

– У Херст-Касла. В минувшем сентябре. Вы привозили уголь.

– Точно, так и было.

– Она здесь? – спросила Джейн, не совсем уверенная, следует ли ей встретиться с той странной женщиной.

– Она умерла. Скончалась этой зимой.

– О, простите! – Не зная, что сказать, Джейн посмотрела на Джека и испачканное им покрывало. – Позвольте мне взять покрывало и выстирать.

– Сотрется, – заметил Пакл.

Но причиненный ущерб почему-то наполнил ее столь сильным чувством вины, что ей захотелось сделать больше, чтобы исправить содеянное.

– Позвольте, я заберу его, – повторила она. – Я верну.

– Как вам угодно.

Итак, она сняла покрывало с постели, хорошенько взбила подушки, все разровняла и ушла с Джеком, чувствуя себя виноватой чуть меньше.

Весной дуб медленно оделся в листву. После чудесного расцвета посреди зимы он снова истощил свои силы, как всякий другой; рождественские листья замерзли, осыпались, и до конца сезона он оставался серым и голым. Однако к марту соки потянулись вверх. Лесные дубы пускают не все листья сразу, а постепенно в течение месяца, и кроны по ранней весне чрезвычайно разнились – от голых бурых почек или бледных листьев до свежей шелестящей зелени.

К дубу возвращались цвета во всем многообразии. Весенними плодами плюща с удовольствием питались дрозды, но в нижней части его листья зимой подъели, сколько могли дотянуться, олени, оставив свободное место для лишайника. На дубах его вырастает больше, чем на других деревьях. Некоторые лишайники уже пожелтели, но, поскольку они содержат водоросли с зеленым хлорофиллом, другие тянулись серо-зелеными бородами. Самыми яркими были крупные пушистые лишайники, росшие вширь от ствола и известные как «дубовые легкие».

Не успевали раскрыться дубовые почки, как из лесов прилетал зеленый дятел, сверкавший зеленым, золотым и красным оперением. Отыскав где повыше на мертвой ветви полость, он принимался сооружать в ней гнездо. В ветвях заводили трели сероголовые зяблики с красными грудками. К апрелю молодые листья распускались везде. Начинали возвращаться перелетные птицы из теплых краев. В лесах куковала кукушка. Повсюду слал вверх свои твердые стебли орляк, расправлявший туго свернутые папоротниковые листья; утесник блистал желтым цветом, а кусты боярышника густо покрывались белыми цветами. Дубовым лесам недоставало только одного. Хотя на редколесье Нью-Форест дополняется красками лесного щавеля, желтого курослепа, примулы и собачьей фиалки, здесь нет ковров, образованных колокольчиками, – олени и скот тут же съедают их.

И вот сейчас, когда распустились листья, для дуба настало время приступить к великому распространению семян. Расцветая весной, каждый могучий дуб производит семена и женские, и мужские. Мужская пыльца, разносимая ветром, имеет нитевидную форму и свисает, как золотые сережки с крохотными цветками. Весна продолжается, и дуб густо покрывается ими, словно отращивает золотое руно.

Цветки женские – как раз из них после опыления разовьются желуди – заметны меньше. Если их как следует рассмотреть, то в маленьких раскрывшихся почках можно обнаружить три крохотных красных стерженька, которые собирают сдуваемую пыльцу.

Таким образом, к концу апреля зеленый дуб с бородой из золотистых сережек, похожий на почтенного старца из древних мифов, где боги играли с людьми в дубравах, был готов разнести семена. Пыльца могла переноситься сквозь густые лесные кроны на огромные расстояния, встречаясь и смешиваясь по пути с пыльцой многих других деревьев. Поэтому было бы трудно сказать, который дуб приходился отцом тому или иному желудю, так как женские почки каждого могли опылиться от дюжины других дубов и на одной и той же ветви какой-нибудь желудь мог быть сыном одного дуба, а соседний – другого. Поэтому дуб оплодотворялся сообща, быть может, сотней собратьев и сестер, а также детей, которые составляли его древнее сообщество.

На майский праздник в Минстеде установили шест. Священник, мудро дозволявший такие безобидные языческие обряды, организовал на лугу скромный пир. Пришли и жители Брука.

Дети премило плясали вокруг шеста; была и кое-какая выпивка, а вечером, когда все закончилось, Ник Прайд вызвался проводить Джейн Фурзи домой.

Они поднялись на возвышенность над Минстедом и с праздной ленцой направились по тропе, ведущей мимо дуба Руфуса.

Недавно выдалось несколько дождливых дней. Хотя со странной встречи в Берли прошла почти неделя, Джейн так и не выбрала подходящего дня, чтобы вернуть Паклу покрывало. Но сегодня светило солнце, на небе почти ни облачка, и вечер оставался волшебно теплым. Довольная, она шла рядом с Ником.

Нику показалось, что совершенно естественно задержаться у дуба Руфуса и поцеловаться.

Так долго он еще ни разу не целовался. Минуты текли, его губы и язык изучали ее, и время словно замерло в похожем на утробу пространстве под раскидистым деревом. Бирюзовое небо в конце опушки приобретало оранжевый оттенок. Где-то сзади, в лесу, послышался быстрый шорох – между деревьями осторожно пробирался олень. Ник крепко обнимал Джейн, пытаясь прижать ее еще крепче. Его возбуждение медленно нарастало, и он хотел обладать ею полностью. Время пришло.

– Сейчас, – пробормотал он.

Они были помолвлены. Они поженятся. Запретов не стало. Вся природа говорила его телу, что момент настал.

– Сейчас, – повторил он.

Джейн отстранилась:

– Нет. Не сейчас.

Он подался вперед и снова заключил ее в объятия:

– Джейн… Сейчас.

– Нет. – Она оттолкнула его деликатно, но твердо и помотала головой. – Я не могу сейчас.

Он дрожал от страсти:

– Джейн…

Но она отвернулась и уставилась на лужайку. Ник стоял, дыша прерывисто. На миг ему пришло в голову немедленно взять ее силой. Но он знал, что ничего не выйдет. Неужели она и впрямь настроена так решительно, что не отдастся ему до свадьбы? Или, быть может, она лишь намекала на свое ежемесячное проклятие? Он не знал.

– Как хочешь, – вздохнул он и, ласково приобняв ее, повел к дому.

На обратном пути Джейн говорила мало. Поистине, только так она могла утаить свои чувства. Ну как ей открыть Нику, что действительно у нее на уме? Как признать, что отказ вызван совершенно другой причиной? Она сама не понимала этого. Она знала лишь то, что этим теплым майским днем между ними что-то произошло: когда она почувствовала его хватку, его прижавшееся к ней тело, между ними вдруг возник незримый барьер, хотя она не желала этого, а потому не смогла позволить ему обладать ею. Было ли дело в страхе, ведь она была девственницей? Или в панике при мысли утратить свободу? Она не знала. Это было загадочно, тревожно. Он был мужчиной, предназначенным ей в мужья, а она вдруг не захотела его. Что это значило?

В трех милях от них, когда Ник и Джейн уходили от майского шеста, Клемент Альбион занимался столь необходимой для людей подготовкой. Он уверял себя, что его совесть чиста. Он даже вслух приговаривал:

– Я сделал все, что мог. Бог свидетель.

Собранные и подготовленные им отряды были вымуштрованы настолько, насколько это вообще было возможно для них. Наготове были и маяки. Несмотря на жуткую славу шпионов совета, никто не знал точно ни как, ни когда начнется великое испанское вторжение, но люди вроде Горджеса, хоть сколько-то претендовавшие на информированность, клялись, что оно состоится, и скоро. Мог ли он, следовательно, в чем-то себя упрекнуть? Если завтра его призовет совет и спросит, верный ли он слуга королевы, сумеет ли он взглянуть в глаза Сесила и бесстрашно заявить, что это так и есть?

– Моя совесть чиста. – Никто не услышал, и он попробовал снова: – У ее величества нет повода жаловаться на меня. Я не обманул ее ни в чем. Ни в чем.

То есть почти ни в чем.

Должность лесничего была доходна. За охрану деревьев в лесу ее величества он получал жалованье и важные привилегии. Кора, например, со срубленных или павших дубов принадлежала ему, и он возами отправлял ее в Фордингбридж, в дубильни, где ему щедро платили за ценное сырье для выделки кожи. Еще были участки под аренду, за которыми он присматривал.

Подрост, находившийся перед ним, представлял собой хорошо обустроенный тридцатиакровый участок возле дороги, тянувшейся из Линдхерста на запад. Участок был огорожен земляным валом и прочной изгородью. Обязанностью лесничего было оставить этот подрост в статусе обычной тридцатиоднолетней аренды, и он это сделал. Точнее, позволил это себе. По условиям аренды он имел право продавать подлесок, состоявший преимущественно из орешника и боярышника, но в то же время был обязан беречь более ценную древесину, сохраняя как минимум по двенадцать нетронутых образцов, как называли молодые строевые деревья, на акр. Таким образом, на подростах Альбиона должно было быть не меньше трехсот шестидесяти строевых образцов, и в начале аренды так и было. Но сто пятьдесят каким-то образом испарились, и осталось двести десять. Прибыль от этих продаж явилась хорошей прибавкой к его доходам.

Это было событие из разряда тех, которые лесничий ее величества обязан был замечать и о которых ему следовало докладывать, чтобы оштрафовать арендатора. Но коль скоро он и сам был арендатором, сия халатность волшебным образом укрылась от его взора.

Возможно, более серьезным делом стала недавняя продажа во благо короне намного большего объема подроста. Он достаточно успешно провел эту сделку и отослал деньги в казну ее величества. Было продано много подроста, и это сопроводилось исчерпывающим письменным отчетом. Однако в отчете не указывалось, что этот подрост в значительной мере являлся строевым лесом, который стоил намного больше. Разница между подлинной и записанной выручкой перешла в кошель Альбиона.

Инспекция Нью-Фореста, которая проводилась каждые несколько лет, еще могла выявить эту ошибку, но коль скоро Альбион и сам был инспектором ее величества, он полагал, что вряд ли этот вопрос будет поднят.

И все-таки было известно, что корона учредила комиссию для расследования деятельности даже инспекторов, а также лесничих и арендаторов-джентльменов Нью-Фореста. Но дело было настолько серьезным, что последний подобный случай вынудил означенных инспекторов, лесничих и джентльменов составить такую комиссию целиком из себя самих.

Какое-то время в течение нескольких месяцев после беседы с Хеленой Горджес в Херст-Касле Альбиону жилось несколько неуютно. Одно дело быть мирным лесничим, а другое – если совет предпримет против него шаги; если соседи поймут, что он отмечен; если слуги Сесила явятся в Нью-Форест выискивать преступления, которые можно поставить ему в вину. Кто знает, что может в этом случае всплыть? Даже если не вскроется измена, перспектива немилости и разорения вырисовалась все отчетливее и неприятнее.

Но зима и весна прошли, и сейчас был май. Куковала кукушка. Как у каждого приличного человека, который считает разоблачение маловероятным, совесть у Альбиона была чиста. Хотя солнце клонилось к западу, бескрайнее небо над Нью-Форестом оставалось лазурным с узкими прожилками высоких серебристых и розовых облаков. Альбион держал путь на юг. Миновав Брокенхерст и проехав еще милю, он повернул на восток, чтобы пересечь скромную речушку в центре Нью-Фореста через тихий брод, ниже которого находился его дом.

Поэтому он был изрядно удивлен, увидев прямо перед собой два фургона: один – с богатыми шторками, второй – изнемогающий под грузом ящиков и всевозможной мебели. Оба пересекали реку непосредственно впереди. После брода можно было продолжить подъем на пустошь Бьюли или свернуть на юг к Болдру. Дом Альбиона, особняк с щипцовой крышей, находился на лесной поляне примерно в полумиле, если выбрать дорогу на Болдр.

Фургоны повернули на юг. Альбион поехал за ними. Но второй фургон занял практически всю тропу, и Альбиону пришлось подождать сзади. Чуть погодя он с изумлением увидел, что первый фургон сворачивает на дорожку, ведущую к его дому. Вот он подкатил к входу, вышли слуги, а грум отодвинул шторки и помог выйти пассажиру. Наконец Альбион смог подъехать к дому.

Сошедшая фигура была сплошь в черном, за исключением внутренней стороны воротника и отделки, которые были алого цвета. Лицо густо напудрено и походило на лик призрака.

– Боже! – воскликнул он, едва ли подумав. – Матушка, зачем вы приехали?

Она ослепительно улыбнулась в ответ, хотя взор ее был остер, как у птицы, заметившей червяка.

– У меня есть новости, Клемент, – сообщила она. И мигом позже, в момент неизбежных объятий, когда его ухо очутилось вблизи ее красного рта, он разобрал шепот, адресованный сообщнику по заговору: – Письмо от твоей сестры. Испанцы идут. Я прибыла сюда, сын мой, чтобы приветствовать их вместе с тобой.

Прошли май и бóльшая часть июня, а испанский флот – его назвали Армадой – так и не появился. Погода стояла необычная. В один день над Нью-Форестом светило солнце и расстилалось синее небо, но темные низкие тучи возвращались снова и снова, неся с юго-запада порывы дождя и града. Старожилы не помнили такого лета. В конце июня пришли известия, что буря расшвыряла испанский флот по нескольким портам. «Дрейк им покажет», – говорили в народе. Но хотя сэр Фрэнсис заклинал совет позволить ему выступить, королева колебалась. Беда любимейшего в Англии пирата заключалась в том, что стоило ему успешно атаковать врага, как он забывал о всяком долге и начинал охоту за трофеями. Великий путешественник и патриот любил деньги, как она знала, все-таки больше, чем что-либо еще.

Придя на протяженный луг Милл-Лон, Джейн Фурзи испытала глубокое чувство вины. Неужели и правда пролетело два месяца, прежде чем она вернулась в Берли? При такой погоде и столь многочисленных событиях у нее не было времени вернуть Паклу покрывало, оправдывала она себя. Подумала, что, если повезет, его не будет на месте. Тогда она просто оставит покрывало и поспешит прочь.

Сегодня погода стояла прекрасная. Утесник, которым зарос большой луг, теперь весь позеленел, а трава была усеяна маргаритками и белым клевером, желтыми лютиками и ястребинкой. Крошечные побеги черноголовки стелились по земле, добавляя к зелени пурпур; на берегах струившегося через луг ручейка росли голубые незабудки.

Джейн дошла до крытого соломой дома перед самым полуднем. Пакла там не оказалось, но дети были. Трое. Старшая девочка лет десяти явно находилась в стадии созревания, угловатая и нескладная, тощая как щепка, с темными волосами, довольно угрюмая. Она присматривала за остальными двумя. Младшая, тоже темноволосая, играла в траве перед входом в дом.

Однако по-настоящему Джейн заинтересовал самый маленький. Это был полнощекий жизнерадостный трехлетний малыш. Он играл с игрушечной лошадкой, которую, должно быть, смастерил ему отец, но, увидев Джейн, радостно засеменил к ней с улыбкой на широком лице, полными доверия ясными глазами и в явной уверенности, что она его развлечет. На нем не было ничего, кроме красиво расшитой рубахи.

– Я Том. Хочешь поиграть? – взяв ее за руку, спросил он.

– Обязательно, – сказала она, но сперва объяснила старшей девочке, зачем пришла.

Та поначалу отнеслась к ней с естественным подозрением, но, осмотрев покрывало, кивнула:

– Отец сказал, что его принесут, но это было давно.

Похоже, Пакла пока не ждали, и Джейн разговорилась с девочкой. По манере поведения и словам вскоре стало понятно, что в семье она за мать, и Джейн начала испытывать к ней сочувствие. Она подумала, что мать нужна этой девочке самой.

Ну а Том был очаровательным. Он вынул мячик и потребовал, чтобы она пинала его, чем, к великому восторгу малыша, она какое-то время и занималась. «Он такой милашка! Вот бы был мой», – подумала она. В конце концов Джейн решила, что пора уходить, если не хочет встретиться с Паклом.

– Я лучше положу покрывало на отцовскую постель, – сказала она девочке.

Та заверила ее, что это совершенно не обязательно, но Джейн настояла и поднялась в каморку, где находилась дубовая кровать Пакла.

Вот она: темная, почти черная, блестящая и очень необычная. Все в ней казалось странным, даже мелкие детали, которые запомнились в первое посещение. Дубовые лица, похожие на горгулий в церкви, таращились на нее, как на друга, чье возвращение они приветствуют. Едва ли сознавая, что делает, Джейн провела по некоторым резным фигурам рукой – по белке и по змее. Они были так совершенны, что казались живыми и грозили в любой момент зашевелиться под ладонью. Она даже почувствовала укол страха и, чтобы успокоиться, усилила хватку, сдавила узловатую дубовую древесину, чтобы доказать себе, что это лишь дерево. На миг у нее чуть не закружилась голова.

Джейн аккуратно расправила покрывало и, убедившись, что все в порядке, отступила полюбоваться делом своих рук. Здесь Пакл лежал со своей женой. «Любую женщину осчастливит, – припомнились слова странной женщины. – Улегшись в дубовую кровать с Джоном Паклом, ты не захочешь другой». Джейн оглядела комнату. На сундуке, где в ее первый приход устроилась кошка, лежала льняная рубаха Пакла. Оглянувшись, чтобы удостовериться, что никто не смотрит, она подошла и взяла ее. Подумала, что он заносил ее, но не сильно. Она лишь слегка пахла пóтом, больше – дымом. Приятный запах. Солоноватый. Джейн осторожно положила рубаху на место.

Затем еще раз посмотрела на кровать. Как странно: та будто ответила ей взглядом, словно они с Паклом были единым целым. Джейн осознала, что так оно в каком-то смысле и было, если учесть, сколько себя он вложил в резьбу. Пакл превратился в дуб, подумала она с улыбкой и мысленно прыснула. Если вся эта резьба, вся эта поразительная сила и богатство пребывали в душе и теле мужчины, то добрые слова его жены не могли удивлять. Но почему они были адресованы ей? Возможно, она говорила их всем подряд. А возможно, и нет.

Джейн повернулась и, бросив последний взгляд на балдахин, спустилась по лестнице и вышла из дома на яркий свет. На самом пороге она услышала восторженный крик малыша и, моргнув на внезапном свету, уставилась на фигуру, уже подхватившую мальчугана на руки.

Пакл был черен, как дубовое лицо на его ложе. Он повернулся, заметил Джейн и пристально посмотрел на нее. Джейн невольно содрогнулась. Она, конечно, догадалась: Пакл покрыт сажей, так как работал у одной из своих угольных печей. Но он был настолько похож на странное, чуть ли не дьявольское лицо с кровати, что Джейн не удалось с собой совладать.

– Воды принеси, – бросил он девочке, которая мигом вернулась с деревянной кадкой.

Нагнувшись, Пакл быстро плеснул водой на голову и лицо, затем вымыл руки. Потом снова выпрямился, теперь уже чистый, хотя вода стекала с головы, и рассмеялся.

– Теперь узнали? – спросил он у Джейн, которая кивнула и тоже рассмеялась. – С Томом познакомились?

– Мы поиграли в мяч, – улыбнулась она.

– Задержитесь ненадолго? – бодро поинтересовался он.

– Нет. Нет, мне нужно идти… – начала она и с удивлением обнаружила, что хочет остаться. – Я должна идти, – повторила она, чувствуя в душе разлад.

– А-а, – произнес он, подошел к ней и взял ее за локоть; Джейн вдруг почувствовала силу его мощной руки. – Вы нравитесь детям, – негромко заметил он.

– Надо же. Откуда вы знаете?

– Уже знаю, – улыбнулся он. – Я рад, что вы пришли.

Джейн кивнула, не зная, что и сказать. Казалось, стоило ему прикоснуться к ней – и они разделили нечто общее. Она ощутила исходящий от него силовой поток, а ее колени обмякли.

– Мне нужно идти, – сказала она запинаясь.

Пакл все еще держал Джейн за руку, и девушке не хотелось, чтобы он ее отпустил.

– Ну же, присядьте. – Пакл указал на лавочку у двери.

И вот она уселась с ним на солнышке, и говорила, и играла с детьми битый час, пока наконец не ушла.

– Обязательно приходите еще, ради детей, – пригласил он.

И она пообещала, что как сможет – придет.

К июлю Альбион выезжал в Нью-Форест с целью просто побыть в одиночестве. Последние два месяца выдались непростыми.

Возможно, его жена лучше всех подытожила ситуацию. «Не вижу, Клемент, что изменит для нас вторжение испанцев, – заявила она в конце мая. – Этот дом уже захвачен».

Мать и ее оккупационные войска обнаруживались повсюду. Казалось, что в кухне постоянно толпится не меньше трех ее слуг. За две недели ее грум соблазнил молодую служанку его жены. За трапезами, во время утренних, дневных и вечерних молитв тягостное материнское присутствие как будто заполняло весь дом.

Зачем она здесь? У Альбиона не было сомнений. Она намеревалась увериться в том, что он выполнит свои обязательства, когда прибудет Армада.

Жена промучилась три недели. Она отлично понимала, что его мать оставит крупное наследство, и была хорошей невесткой, но в первую очередь сама была матерью, желающей спокойной жизни для своей семьи. Альбион не посмел сообщить жене о безумном предложении матерью его услуг испанскому королю и умолял мать тоже помалкивать, боясь перепугать супругу. Его жена смиренно выполняла свои домашние обязанности, но наконец терпение лопнуло даже у нее. «Эта оккупация чересчур затянулась, – сказала она ему. – Мой дом мне больше не принадлежит. Пусть у твоей матери хоть десять наследств – мне все равно. Мы обойдемся. Они должны уехать».

С немалым страхом он отправился к матери изложить суть проблемы. Ее реакция удивила его.

– Конечно, Клемент. Она совершенно права. Твое хозяйство невелико. Мои бедные слуги спали в хлеву. Предоставь все мне.

И следующим же утром, к его удивлению, весь кортеж – набитые доверху фургоны и все слуги – был готов к отбытию. Он и его семья стояли и потрясенно смотрели, как отдается команда сниматься с места. Озадачивало только одно.

– А вам, матушка, не пора ли сесть в экипаж? – спросил Альбион. – Он вот-вот тронется.

– Мне? – изумилась мать. – Мне, Клемент? Я не поеду. – Она вскинула руку и помахала покатившим мимо фургонам. – Не беспокойся, Клемент. – Она послала ему лучистую улыбку. – Я буду вести себя тихо, как мышка.

И с этого дня она заперлась в своей комнате, ограничившись всего несколькими сундуками с одеждой и молитвенником. «Как правоверная монахиня», – выразилась она. То есть она находилась там, когда не сидела в гостиной, не наставляла детей в молитвах, не давала слугам мелкие поручения и не указывала его жене поменьше прожаривать ростбиф. За обедом она ежедневно замечала: «Видите, я живу сущей отшельницей. Вам, видно, и неведомо, где я нахожусь».

Если для жены ее постоянное присутствие являлось помехой, то самого Альбиона оно с каждым днем все больше тревожило. Ее беседы с ним не оставляли места сомнениям: испанцы восторжествуют. «Я давно написала твоей сестре о силе ополченцев, – заявила она. – Испанские войска разгромят их без всякого труда. Что касается наших кораблей, то они все прогнили». Первое утверждение было правдой, второе – ложью. Но она уже приняла решение и не собиралась его менять.

Загвоздка была вот в чем: как быть с подозрениями, которые навлечет на него ее присутствие в доме? Он счел, что лучшая защита – нападение.

– Мать совершенно выжила из ума, – сообщил он паре джентльменов, насчет которых знал, что те не будут молчать.

Когда совет интернировал многих католиков на случай опасных действий с их стороны, он с кривой миной заметил Горджесу:

– Я лично интернировал родную мать. Теперь я ее тюремщик.

Когда Горджес напомнил ему, что содержал под стражей королеву Шотландии Марию, Альбион парировал:

– Моя мать опаснее.

А когда Хелена спросила, правда ли он держит ее под замком, Альбион ответил:

– Хотелось бы мне иметь темницу.

Поверили ли они? Он надеялся, что да. Но вскоре два события позволили ему понять положение дел. Первое произошло сразу после прибытия новостей о том, что Дрейку отказали в разрешении снова атаковать испанцев в их портах. Приказы, которые хотела отдать королева, вызывали у ее военачальников некоторое нездоровое веселье. Сразу после этого Альбион объявился в Херст-Касле.

– Известно ли тебе, Клемент, – начала Хелена, – что королева желает, чтобы флот, словно часовые, сновал туда-сюда? – Она рассмеялась. – Похоже, ее величество, хотя и посылает буканьеров в моря, не знает, что их корабли не могут менять курс, как им заблагорассудится, игнорируя ветер. Сейчас же флот намеревается… – Но она вдруг осеклась и глуповато продолжила: – Сделать что-то еще. А что – я не знаю.

И Альбион, обернувшись, увидел Горджеса, который поспешно отнял от губ палец.

Второе событие имело место в начале июля.

Факт заключался в том, что, несмотря на жуткую славу на родине, система королевского шпионажа в Англии не смогла разоблачить планы испанской Армады, хоть ее и ждали чуть ли не ежедневно. Учитывать приходилось, в сущности, две опасности. Одна угроза исходила от самого огромного флота, другая – от испанских войск, находившихся в Нидерландах и занятых подавлением протестантских восстаний против испанского католического правления. Испанские войска в Нидерландах насчитывали десятки тысяч, они закалились в боях, а их командующий герцог Парма был прекрасным военачальником. Предполагалось, что его войска атакуют восточное побережье Англии, вероятно вблизи эстуария Темзы, одновременно с прибытием Армады. В этом случае английские оборонительные силы растянутся в двух направлениях. Но была ли в том правда? Не станет ли одна атака отвлекающим маневром? Намеревалась Армада разбить на море английский флот, захватить первый же английский порт, вероятно Плимут, и сделать из него базу или хотела пройти по Английскому каналу и захватить Саутгемптон, остров Уайт или Портсмут? Никто не знал.

Однажды вечером, когда Альбион вернулся из Саутгемптона, мать совершенно хладнокровно сообщила ему:

– Я получила еще одно письмо из Испании.

– Сегодня? Как?

Кто мог доставить это письмо в его дом в этом тихом уголке Нью-Фореста?

Она отмахнулась от вопроса как от праздного:

– Теперь ты должен быть готов, Клемент. Время приблизилось.

– Когда? Когда они придут?

– Я же сказала. Очень скоро. Маяки, несомненно, зажгут. Тогда ты будешь должен исполнить свой долг.

– Какие еще известия ты получила? Каковы их намерения? Куда они движутся – к острову Уайт? В Портсмут?

– Я не могу сказать, Клемент.

– Матушка, позвольте мне взглянуть на письмо.

– Нет, Клемент. Я сообщила все, что тебе нужно знать.

Он в упор посмотрел нее. Она ему не доверяет? Конечно нет. «Она подозревает, – подумал он, – что если я узнаю о перемещениях испанцев подробнее, то могу сообщить об этом Горджесу или лорду-наместнику. И она права. Возможно, я так и сделаю». Интересно, куда мать спрятала письмо? Обыскать ее покои? Или, если удастся, одежду, когда будет спать? Безнадежно, решил он.

– Мне жаль, матушка, что у тебя есть от меня тайны, – чопорно произнес он, но на нее это не подействовало.

Однако поистине пугающим оказалось то, что случилось на другой день. В Лимингтоне он случайно встретился с Томасом Горджесом, и после непродолжительной беседы Горджес подозрительно взглянул на него и заметил:

– Мы все еще пытаемся выяснить намерения испанцев, Клемент. Подозреваем, что английские католики получают письма, в которых содержатся важные сведения.

– Полагаю, это возможно. – Альбион постарался остаться невозмутимым.

– Это люди вроде твоей матери.

Он не сумел сохранить самообладание и почувствовал, что бледнеет.

– Моей матери?

– Получала ли она какие-нибудь письма, принимала ли каких-нибудь гонцов, необычных гостей? Ты не можешь не знать.

– Я…

Он лихорадочно соображал. Знал ли Горджес, что она получила письмо? Если да, то не лучше ли об этом сказать? Пусть мать обыщут власти, раз он не смеет сам, и раскроют ее секрет. Но что они найдут? Бог знает, что могут инкриминировать ему по содержанию такого письма. Клемент не осмелился рисковать.

– Я ничего не знаю о таких письмах, – ответил он нерешительно, а потом в приступе вдохновения добавил: – Томас, ты ее подозреваешь? Одному Богу известно, куда заведет ее безумие.

– Нет, Клемент. Я спрашиваю вообще.

Альбион изучил его лицо. Возможно, он лгал. Горджес был слишком осмотрителен, чтобы выдать себя. И тут Альбиона посетила ужасная мысль. Что, если Горджес или его хозяева не только узнали о письме, но и прочли его? В этом случае Горджес знал больше, чем он сам. Бог весть, какая тут могла скрываться ловушка.

– Томас, если бы моя мать получила письмо от самого испанского короля, то, даже будучи безумной, она наверняка не сказала бы мне, потому что отлично знает о моей верности королеве. Такова правда.

– Я знаю, Клемент, что тебе можно доверять, – ответил Горджес и зашагал прочь.

Но Альбион печально подумал, что если человек так говорит, то это обычно означает, что никакого доверия нет.

Ник Прайд, бесспорно, показал себя во всем блеске.

– Кто несет стражу в Мелвуде? – спрашивал Альбион, являясь с проверкой – к середине июля почти ежедневно. Он обнаружил, что молодому человеку нравилась такая манера приветствовать его.

– Николас Прайд, сэр! – отвечал Ник. – И будьте покойны, все в полном порядке.

Разумеется, так и было, но формы ради Альбион осматривал все, начиная с маяка.

Маяки, которые должны были предупредить Англию о приближении испанской Армады, нередко ошибочно представляют в виде костров. Однако типичным в своем роде был маяк Ника Прайда в Мелвуде.

Маяк установили в высшей точке старого земляного вала, откуда, благодаря прореживанию Альбионом деревьев, он был виден за много миль и представлял собой прочный шест примерно двадцати футов высотой, который был надежно вкопан в землю и поддерживался четырьмя кольями, поставленными, как ванты, под углом к верхушке. Шест венчала большая металлическая бочка, наполненная смесью смолы, дегтя и льна. Такая смесь способна ярко гореть часами.

К бочке поднимались по лестнице и поджигали содержимое факелом. А для этого Ник и его люди круглосуточно держали внизу маленькую негаснущую жаровню, которую топили древесным углем.

Ник всегда находился в дозоре еще с одним человеком, а свободный от дежурства спал в крохотной деревянной хижине, встроенной в земляной вал. В последние дни Ник не покидал Мелвуда и постоянно находился в карауле, а двое других несли стражу поочередно. Время от времени из деревни приходили люди, чтобы составить им компанию, но совет по какой-то причине запретил приводить на маяки собак. Возможно, из страха, что на них отвлекутся.

Маяки оказались бы бесполезными только в одном случае: в тумане или в крайне плохую погоду, а поскольку бури здесь возникали нередко, последняя возможность была вполне вероятной. На этот случай через страну протянули цепь сторожевых постов, сообщавшихся посредством легкой кавалерии. Лошадей ласково называли лошадками, и всадник, имевший то или иное донесение, летел на своей лошадке от поста к посту.

Маяки острова Уайт были сложнее. Их установили по три на каждой оконечности острова. Если загорался один, то это означало, что либо с берега получен сигнал, либо островные дозорные сами увидели на горизонте вражеский флот. Это должно было привести в боевую готовность соседнее графство, где, в свою очередь, зажигали собственный маяк. Если враг приближался к побережью, зажигался второй. Это сигнализировало береговой охране зажечь свои маяки и поднять ополчение. Однако если горели три маяка одновременно, то это означало, что береговая охрана нуждается в подкреплении из тыла, после чего зажигались внутренние маяки и обученным отрядам надлежало быстро проследовать к местам сбора и двинуться маршем на побережье. Мелвуд считался внутренним маяком. «Однако, – проинструктировал Ника Прайда Альбион, – поскольку людей у нас мало, ты должен зажечь маяк, если увидишь на острове двойной сигнал тревоги, и после этого мы выступим в Херст-Касл».

Почти каждый день к Нику приходила Джейн и проводила с ним час-другой. Она приносила пирог, лепешки или кувшин с чем-нибудь прохладительным из фруктов и цветов, приготовленным ею и матерью. И, сидя на травянистых стенах Мелвуда, они смотрели поверх зеленого леса на голубую морскую дымку. Иногда она оставалась с ним далеко затемно, и они вместе несли дозор.

Итак, Ник Прайд ждал испанскую Армаду в обществе девушки, на которой собирался жениться. При ее приближении его сердце пускалось в пляс. Когда Ник бросал на Джейн взгляд и обнимал за талию, пока в сумерках они любовались Нью-Форестом, он ощущал мощный прилив тепла и благодарил бледные вечерние звезды за то, что подарили ему Джейн.

Одержимость. Она не знала этого слова, но усвоила все, что к нему относилось. Беспокойство, уныние, рассеянность – весь длинный перечень невзгод. Джейн было шестнадцать, а познала она все упомянутое за три недели.

Она уже несколько раз навещала его. В первый – шла мимо, увидела детей и до его прихода играла с малышом. В следующий – пришла, зная, что Пакл будет дома. Они разговаривали; она сидела и смотрела, как он играет с Томом или молча вырезает по дереву.

Она ощущала его руку на своих руке и плече и теперь томилась, желая почувствовать ее на талии. Она ничего не могла с собой поделать. Но это было не все. Хотя он был силен, однако, наблюдая, как его дочь стряпает или как он довольно беспомощно берется за стирку детских одежек, ей вдруг казалось, что он беззащитен. «Я нужна ему» – так она думала.

Джейн дважды ходила в лес туда, где он, как она знала, работал, и наблюдала за ним издали, хотя он об этом не ведал. Однажды, неожиданно, она увидела его в повозке на дороге из Линдхерста. У нее зашлось сердце, но она осталась стоять и только глядела вслед, а он проехал мимо, не подозревая о ее присутствии.

Одержимость. С этим надо покончить. Ее родные ничего не знали об этих прогулках в Берли, поскольку она вечно находила какие-нибудь отговорки, объяснявшие ее отсутствие. Ник Прайд, конечно, понятия о них не имел. Но что это значило? Почему она страдала? Почему днем и ночью ей хотелось быть только там, в обществе лесного человека?

Всякий раз, отправляясь в Берли, Джейн проходила мимо дерева Руфуса и всякий же раз, возвращаясь, задерживалась возле него, пытаясь разобраться в мыслях и приготовиться к встрече с домашними и Ником.

Если поздним днем устроиться в тени огромного дуба, то до чего же остро начинаешь воспринимать лесные звуки! Лес полнился пением птиц – пеночек-теньковок и синиц, горихвосток и поползней, – но их брачный период и гнездование завершились, теперь подросло и встало на крыло молодое потомство. Поэтому их пение звучало приглушенно и от случая к случаю, и только воркование голубей оставалось неизменным. Нескончаемый стрекот лесных сверчков, гул мириадов насекомых, жужжание пчел в жимолости, пропитавшей своим запахом лесной воздух, – то была повсеместная сонная летняя музыка, которой внимала Джейн.

Но тенистый участок, на котором она решила отдохнуть, не был спокойным. Лето – это пора, когда на белый свет выходит бесчисленная, скрытая до поры живность, которую приютила огромная древесная система. В пространстве под деревом кипела жизнь.

Невозможно сказать, сколько там разных существ – может, десять тысяч, а может, и больше. Там водились клещи – такие мелкие, что еле разглядишь. Они прокладывали путь из-под земли к качающемуся папоротнику-орляку, чтобы с него сместиться на тела проходящих мимо теплокровных животных и людей, высасывать кровь и вызывать кожный зуд. Еще сильнее докучали слепни, которые зимовали под дубовыми корнями в форме личинок, а теперь неуклюже, но непрестанно атаковали. Там были сотни пауков и жуков, ползавших под теплой корой, были долгоносики, божьи коровки и мотыльки. Мохнатые гусеницы – синие, желтые, зеленые, оранжевые, и эти цвета придавали им фантастический вид – спешили насытиться листьями. Бабочки встречались в Королевском лесу реже, но попадался красивый красный адмирал, а высоко в кронах порхали великолепные пурпурные павлиноглазки, питавшиеся сахарными следами, которые оставляли крошечные тли, ползавшие по листьям.

Джейн просидела под деревом почти час. Она наблюдала за цветастыми гусеницами или рассматривала зеленые тени других дубов. Иногда ее мысли обращались к надвигающейся Армаде и молодому Нику на маяке; иногда она думала о Пакле. Ей казалось, что она обрела покой. Но это было не так.

Колоссальная система огромного дерева переживала пик активности и ничего не знала ни об Армаде, ни о Джейн. Мириады листьев его раскидистой кроны, обращенные к солнцу, ежедневно превращали тяжелую двуокись углерода воздуха в углерод, который переходил в кору, тогда как в атмосферу выделялся кислород. Так, посредством исполинского дерева, дышала сама планета.

А также росла. Углерод поступал в кору дуба, которая, в свою очередь, добавляла к древесной толще годовое кольцо, так что в конечном счете, когда дуб и его сотоварищи валились наземь и то же самое век за веком делали их потомки, к земле неуловимо добавлялся тонкий слой углерода, который нарастал на протяжении эонов времени.

Мать исчезла.

Поздно днем в третью неделю июля Альбион вернулся домой и обнаружил, что она взяла лошадь, выехала и вот уже несколько часов ее никто не видел. Пару мгновений – сдержаться не смог – он яро молился, чтобы она свалилась или налетела на сук и сломала шею.

– Она не сказала, куда направилась? – спросил он жену.

– Ни слова.

– Ты не могла ее удержать?

Жена ответила взглядом, который показал, что вопрос его глуп.

– Нет.

Он вздохнул:

– Разумеется, нет.

Жива она или мертва, а ему придется ехать на поиски. Еще оставались долгие часы светового дня. Но он страшился того, что мог найти. Свидание с самой испанской армией едва ли представлялось слишком маловероятным.

– Храни нас Бог, – пробормотал он.

Направляясь к дереву Руфуса, леди Альбион была чрезвычайно довольна собой. Воистину, думалось ей, надо было сделать это раньше.

Она описала немалый крюк. Выехав из тихого дома Альбиона у брода, она взяла курс на Брокенхерст, осмотрела местную церквушку и побеседовала с несколькими крестьянами. Хотя лишь немногие видели ее раньше, весть о странной леди в доме Альбиона давно облетела Брокенхерст, а потому при виде диковинной всадницы в черном с красным они смекнули, кто она такая. Впрочем, слухи о ней ходили разные. Если джентри было известно все о семействе Питт и невзгодах Альбиона, то местный лесной народ оставался в неведении. Помнили ее не многие, и эти воспоминания были смутными. Они знали, что она фанатичная католичка, но это их не шокировало. Говорили, она богата, а это всегда производит впечатление. С деньгами она могла быть и щедрой, если правильно подступиться. Кое-кто говорил, что она спятила. Это могло быть любопытно. Крестьяне учтиво сняли шляпы или приложили костяшки пальцев ко лбу и окружили ее с надеждой и предвкушением.

По сути, она обошлась с ними довольно неплохо. Не зря же была из Питтов. Она вела себя непринужденно, с достоинством, чем впечатлила их, и говорила с ними откровенно.

Она сообщила, что осмотрела церковь и сожалеет, что та отчасти повреждена в результате халатности, а не злого, как она надеется, умысла. Несколько вытянутых лиц мгновенно сообщили ей, что у нее есть сочувствующие. Не сказав более ничего, она любезно пожелала им доброго дня и продолжила путь в Линдхерст, оставшись в памяти никакой не безумицей, а славной леди.

В Линдхерсте она встретила крестьянина и имела с ним аналогичную беседу. Затем развернулась, обогнула Минстед и съехала вниз через Брук, где повторила те же действия.

Сейчас, приближаясь к чудесному древу, она увидела под ним одинокую задумчивую девушку. У нее было умное лицо.

– Добрый день, дитя мое, – ласково произнесла леди Альбион. – Вижу, ты стоишь под деревом, которое, как мне говорили, волшебное.

Джейн вежливо ответила, что да, так и есть, и рассказала странной леди легенду о Вильгельме Руфусе и листве, распускающейся на дереве посреди зимы.

– Наверное, – заметила леди Альбион, – это Божий знак. – Она упомянула два других дерева. – Разве Господь наш не висел на кресте между двумя ворами?

– А в Троице три лица, миледи, – предположила девушка.

– Воистину ты права, дитя мое, – одобрительно произнесла мать Альбиона. – И не знак ли это для нас быть верными истинной Церкви?

– Я полагаю, миледи, что это может быть так. Я не задумывалась об этом, – честно ответила Джейн.

– Так задумайся сейчас, – строго велела леди Альбион и продолжила мягче: – Верна ли ты, дитя, нашей Святой церкви?

Джейн Фурзи ничего не знала о матери Альбиона. Брук находился от дома Альбиона в десяти милях; леди покинула Форест почти за пятнадцать лет до рождения Джейн. Девушка понятия не имела, что это за внушительная особа с налетом властности, но по мере того, как рассматривала ее, Джейн в голову пришла одна мысль.

Джейн никогда не видела королеву. Каждое лето Елизавета посещала какие-нибудь районы своего королевства. Несколько раз она побывала в других областях графства, хотя в Нью-Форест не заглянула. Возможно ли, чтобы ее величество теперь прибыла сюда осмотреть береговые укрепления? Ездит ли королева без свиты? Это казалось странным, но, может быть, ее джентльмены находятся неподалеку и вот-вот подъедут. Богатый наряд леди, ее надменные манеры и добрые слова безусловно соответствовали всем описаниям королевы, какие она слышала. Если это и не королева, подумала Джейн, то кто-то очень важный.

– О да, миледи, – ответила она и неуклюже присела.

Не вполне поняв, что имеет в виду царственная особа, Джейн вознамерилась соглашаться с ней во всем.

Мать Альбиона улыбнулась. Было ясно, что во всех трех местах, которые она посетила, многие крестьяне, возможно большинство, оставались верными старым религиозным обычаям. В этой оценке она была полностью права. И вот теперь эта разумная девушка – подтверждение всему.

– Сказывают, дитя, что скоро здесь будут испанцы. Что случится, когда они придут? – поинтересовалась леди Альбион.

– Их встретит ополчение, миледи! – воскликнула Джейн. – Мой брат… – она помедлила, а потом все-таки произнесла, – и мой жених оба состоят в ополчении.

– Крепки ли они в истинной вере?

– О да!

– И оба, не сомневаюсь, отважны, – сердечно продолжила леди. – Кто у них командир?

– Благородный джентльмен, миледи. – Джейн надеялась, что выбрала правильную манеру разговора с королевой. – Его зовут Альбион.

– Альбион? – Того-то ей и хотелось. – И они беспрекословно ему повинуются?

– Да как же иначе, миледи.

– Позволь задать тебе вопрос, дитя. Если окажется, что высадившиеся на наш берег испанцы на самом деле друзья нам, а не враги, то как поступит твой брат? – (Джейн пришла в замешательство. Что ей ответить?) – Если ему отдаст такой приказ этот славный капитан Альбион?

Чело Джейн разгладилось.

– Обещаю вам, миледи, что он исправно подчинится любому приказу Альбиона.

– Хорошо сказано, дитя мое! – вскричала леди. – Я вижу, что ты и правда лояльна. – И, махнув Джейн рукой действительно на королевский манер, она взяла курс на Брокенхерст.

Когда она встретила своего разнесчастного сына чуть севернее деревни, то радостно приветствовала его словами, от которых его еще пуще затрясло:

– Клемент, я разговаривала с добрыми жителями Нью-Фореста. Все прекрасно. Тебя, сын мой, любят и тебе доверяют. – Она послала ему сияющий одобрительный взгляд. – Одно твое слово – и они готовы восстать.

Прошло еще два дня. В Нью-Форесте сохранялась хорошая погода. Прошел слух, что испанская Армада точно отправилась в поход, но никто не знал ее местонахождения. Английский флот стоял на западе, в Плимуте. Маяки были наготове, но донесения все не поступали. Юный Ник Прайд в состоянии крайнего возбуждения находился в Мелвуде. Джейн приходила к нему каждый вечер, а в этот пообещала остаться и составить ему компанию на время ночного дозора.

– Я могу заснуть, Ник, – предупредила она.

– Спи, – уверенно улыбнулся он. – Я-то не буду.

И вот, когда вечер наступил, она сказала родителям, что останется в Мелвуде, и двинулась обычным путем из Брука мимо дерева Руфуса. Тени удлинялись, когда она достигла старого дуба, и она уже прошла мимо, не собираясь задерживаться, когда неожиданно осознала, что не одна. Невдалеке под деревьями стояла маленькая повозка. В ней сидел Пакл.

Она чуть вздрогнула. Он спокойно смотрел на нее. Давно ли он здесь и чего ждет? Похоже, он надеялся, что она подойдет, и вот, сознавая, что сердце бьется чаще, чем хотелось бы, Джейн приблизилась.

– Что вас сюда привело? – с улыбкой спросила она.

Пакл смотрел вниз, словно изучал свои руки. Но вот она оказалась рядом, и он медленно поднял глаза. Они были очень ясные, большие и яркие. Ей показалось, что его взгляд проник прямо ей в душу.

– Ты…

У Джейн перехватило дыхание. Это вышло против воли. Джейн вспомнила, как говорила ему, что ходит этой дорогой в Мелвуд. Значит, он ее ждал. Она приложила все усилия, чтобы сохранить выдержку.

– И чем же я могу быть вам полезна?

Он продолжал хладнокровно смотреть на нее:

– Для начала сядь в повозку.

Сердце Джейн учащенно забилось, по телу пробежала мелкая дрожь.

– Вот как? – Она выдавила очередную улыбку. – И куда мы поедем?

– Домой.

К ней? Джейн нахмурилась, глянула на его лицо, потом уставилась в землю. Он говорил о своем доме в Берли – с резной кроватью. Смелость его предложения почти шокировала. Она боялась поднять глаза. Такого поворота она не ожидала. И все-таки, судя по тому, как прозвучало приглашение, он считал дальнейшее неизбежным. Он приехал за ней. Это потрясало, но было просто. Ей следовало развернуться и уйти. Однако вопреки всем доводам она неожиданно испытала глубокое облегчение.

Джейн понимала, что обязана уйти, но не трогалась с места.

– Я должна быть с Ником в дозоре на маяке, – наконец сказала она.

– Оставь его. – Голос был тих, как сами сумерки.

Она покачала головой, помедлила, нахмурилась:

– Я должна увидеться с ним.

– Я подожду.

Джейн повернулась и зашагала в Мелвуд. Заходящее солнце окрасило листья красным золотом. Один раз Джейн оглянулась на стоявший в озере оранжевого света дуб Руфуса. Пакл не двигался. Она продолжила путь.

Что она собирается делать? Джейн не знала. Или знала? Нет, внушила она себе, не имела понятия. Ей нужно увидеть Ника Прайда. Она должна взглянуть на него.

Идти до старого земляного вала было недолго. Когда она пришла, отблеск заката над Нью-Форестом нарисовал яркий полумесяц вокруг темно-зеленой тени внутри его стен.

Ник, стоявший у хижины, взволнованно подошел к ней:

– Пора наверх. Ты припозднилась.

Каким юным он выглядел! Каким милым – она испытала прилив любви к нему, – но до чего же молодым!

Джейн позволила ему проводить себя к земляному валу вблизи маяка. Ник воодушевленно рассказывал о событиях дня, о том, как один из его людей чуть не проспал свою смену. Он бесконечно гордился собой, Джейн была рада за него.

Спустя какое-то время она сказала:

– Ник, мне нужно ненадолго обратно в Брук, но потом я постараюсь вернуться.

– Вот как, – нахмурился он. – Что-то стряслось?

– Надо кое-что сделать. Ничего особенного.

– Но ты же не придешь, когда стемнеет.

– Конечно приду. Если смогу. Я знаю дорогу.

– Сегодня будет лунная ночь, – согласился он. – Думаю, разглядишь дорогу.

– Я постараюсь прийти.

Почему эта ложь доставила ей такое удовольствие, привела в такое волнение? Раньше она так себя не вела. Прелесть обмана была ей совершенно в новинку. С необычайной легкостью Джейн поцеловала Ника и отправилась обратно к дереву Руфуса.

В повозку она, однако, садилась с дрожью. Ни слова не говоря, Пакл взял поводья, коснулся пони кнутом, и они тронулись. Что она делает? Думает ли тайно встретиться с Паклом, а потом вернуться к Нику? Был ли это внезапный разрыв с родными, с прошлой жизнью и женихом ради того, чтобы стать женщиной Пакла? Она и сама не знала.

Закат уже багровел впереди, когда повозка выкатила на открытую пустошь. По мере того как они катили на запад, красные лучи, падая на лицо Пакла, окрашивали его в странный коричневато-желтый цвет, придавали ему нечто демоническое. Джейн, видя это, нервно усмехнулась. Затем огромный шар солнца затонул, пустошь окуталась мраком, и Джейн приникла к Паклу. Он впервые обнял ее, желая успокоить в путешествии к запретной тайне.

Когда они прибыли на место, бледный свет луны озарял безмолвный коттедж. Детей дома не было. Очевидно, они ночевали у кого-нибудь из родичей Пакла. Когда Джейн с Паклом вошли внутрь, Пакл зажег от углей свечу, отнес ее наверх и поставил на сундук так, чтобы мягкий свет озарял удивительную дубовую кровать, создавая интимную и приятную атмосферу. Покрывало было снято.

Пакл стянул рубаху, и Джейн положила ладони на густую черную поросль у него на груди, удивленно ее ощупывая. Его лицо с короткой острой бородкой вдруг сделалось в свете свечи треугольным, как у какого-то лесного зверя. Она не вполне понимала, что делать дальше, но он бережно поднял ее, уложил на постель, и она, ощутив себя в его могучих объятиях, едва не лишилась чувств. Когда он возлег с ней, она вскоре осознала, что он крепок и тверд, как сама дубовая кровать, но за то долгое время, что он ласкал ее и гладил, ей почудилось, что она каким-то волшебным образом превратилась в одно из существ, которые он так старательно вырезал, – гнездившихся, выглядывающих и сплетающихся на кроватных столбиках. И если она один раз и только на миг вскрикнула от боли, то после почти не помнила ни в какое время это случилось, ни как. Этой ночью она, словно по волшебству, стала одним из созданий Нью-Фореста.

Погруженная в сон, Джейн не знала, что перед самым рассветом береговые маяки зажглись, возвещая появление Армады.

Дон Диего зевнул. Затем прикусил костяшки пальцев. Ему нельзя спать. Он должен выполнить задачу. На кону его честь.

Но он устал, предельно устал. С тех пор как испанская Армада была замечена входящей в Английский канал и зажглись маяки, прошло шесть дней. Шесть дней действия. Шесть дней изнурения. И все-таки ему повезло. Его пусть отдаленное, но родство с герцогом Медина-Сидонией, которому поручили командование Армадой, обеспечило ему место на самом флагманском корабле. И из этой привилегированной точки обзора он видел все.

Первые дни были многообещающими. Когда они миновали юго-западную оконечность островного королевства, взглянуть на них выплыло наглое английское рыболовецкое судно, которое обошло вокруг флота, производя подсчет, и скрылось. Хотя одна из испанских шлюпок пустилась в безуспешную погоню, герцог лишь улыбнулся.

– Пусть идет и сообщит англичанам о нашей мощи, господа, – заявил он. – Чем больше они устрашатся, тем лучше.

На следующий день, по мере медленного продвижения к Плимуту, они обнаружили, что ветер запер английский флот в местной гавани. На флагмане собрался военный совет, и вскоре дон Диего узнал, что было сказано.

– Разбить их сейчас же. Взять порт и сделать нашей базой, – настаивали те командиры, что были посмелее, и дону Диего показалось, что это хороший совет.

Но его благородный родственник думал иначе.

– Король Филипп дал мне весьма четкие указания, – сказал он собравшимся. – Мы не рискуем без надобности, если нас к этому не вынуждают.

И мощная Армада продолжила свое неспешное продвижение.

Однако в ту же ночь английские корабли покинули Плимут на веслах и свели на нет данное ветром преимущество. И с этих пор шли по пятам за испанским флотом, как стая гончих.

Атака англичан почти не прекращалась. Испанские галеоны с их высокими носовыми и кормовыми надстройками и великим множеством солдат победили бы в любой схватке, если бы англичане подошли достаточно близко, чтобы взять их на абордаж. Так что английские корабли кружили, налетали и отходили, стреляли залпом из дальнобойных пушек, на что испанцы отвечали своим.

– Но похоже, что англичане палят намного чаще, – заметил капитану дон Диего.

– Так и есть. Наши команды привыкли выстреливать лишь один раз или два перед подходом и абордажем. Но английские корабли превращены в орудийные платформы. Поэтому они просто продолжают стрелять. И пушки у них покрупнее, – угрюмо заметил капитан.

Однако особое внимание дон Диего обратил на сравнительную скорость английских и испанских кораблей. Он считал, что английские корабли меньше испанских, но, как оказалось, иные из самых крупных были в действительности больше испанских галеонов. Но их мачты стояли иначе; корабли были избавлены от громоздких надстроек, созданы не для захватов и абордажных боев, а для скорости. Традиционный средневековый морской бой бывал продолжением пехотной атаки. Английский же флот почти всецело сводился к артиллерии. Когда испанские корабли пытались зацепить их и перебраться на борт, как делали несколько раз, английские с легкостью уходили прочь.

Но испанцы не были легкой добычей. Армада вступила в Английский канал единым формированием – огромным полумесяцем длиной семь миль; наиболее сильные военные корабли стояли по ведущим краям, а самые уязвимые, транспортные, сгрудились в середине. Англичане, атаковавшие их с тыла, добились некоторого успеха. Тремя днями раньше, в воскресенье, они нанесли чудовищный урон ряду отставших кораблей, а на другой день захватили несколько из них. Командир одного галеона, дон Педро де Вальдес, который столкнулся с другим кораблем и повредил такелаж, позорно сдался сэру Фрэнсису Дрейку, даже не вступив в бой. После этого случая герцог распорядился развернуть крылья огромного полумесяца назад, и флот продолжил идти по каналу, как гигантский движущийся частокол.

При таком новом построении Армада была почти неуязвима. Если испанцы не могли схватить англичан, то англичане не могли смять испанцев. Они пытались снова и снова.

– Осторожно, – предупредили испанские капитаны. – Англичане целятся в ватерлинию.

И вот во вторник невдалеке от южного мыса Портленда англичане обрушили на испанцев все, что имели. Тем не менее, хотя жертв было много, ущерб оказался на удивление мал. Отчасти это было связано с тем, что англичане не осмелились подойти слишком близко. В итоге даже ядра, выпущенные из жерл самых длинных пушек, значительно потеряли в скорости еще до того, как поразили огромные галеоны, а многие попросту отскочили. Другая причина, о которой никогда не сообщалось в островном королевстве, была проста. Как заметил одному из своих товарищей дон Диего, «я рад, что эти английские ребята не такие уж меткие стрелки».

Армада была почти неуязвима, но не вполне. И небольшой успех английских артиллеристов теперь предоставил дону Диего возможность прославиться.

Когда мать Альбиона сказала сыну, что его зять – важный чин в испанской армии, она, как обычно, преувеличила. На самом деле Кэтрин написала ей, что муж ее, дон Диего, надеется получить командование. И эта надежда блестяще осуществилась исключительно в заоблачном, воображаемом мире леди Альбион.

По сути, дон Диего не сделал вообще никакой карьеры. Он был хорошим человеком с изящными манерами. Он любил жену, детей и свое хозяйство. И если он, как всякий истинный аристократ, мечтал добавить лоска своему родовому имени, то счастливая семейная жизнь неизменно тянула его назад. Однако теперь, в среднем возрасте, когда мужчина понимает, что если хочет как-то преобразить свое существование, то делать это лучше немедля, дон Диего усмотрел в великом походе на Англию замечательный шанс. Его родство с герцогом Медина-Сидонией, пускай и дальнее, было подлинным и обеспечило ему место на флагмане. И вот этот немолодой человек, чей брак спас ему имение и чьи дети любили его, пошел на смертельный риск, чтобы завещать им толику воинской славы, которой столь долго недоставало в его обыденной жизни.

Но каково же было его положение в этом грандиозном предприятии? Да таково же, что и у всех прочих подобных ему господ, которые выступили с Армадой. Их были десятки во флоте: богатые господа, бедные дворяне, князьки со всей Европы; бастарды итальянских герцогов, искавшие славы и трофеев, а также родной сын самого набожного испанского короля. Некоторые умели сражаться, другие явились взглянуть, третьи, как дон Диего, и сами толком не знали, зачем пошли. В конце концов, то был Крестовый поход. Но нынче вечером дону Диего наконец выпал шанс.

Защитный характер строя, который выбрала Армада, позволял конвою двигаться лишь со скоростью самого медленного корабля. Если один корабль приходил в негодность, то замедлять ход были вынуждены все, а они и так уже шли достаточно неспешно. Следовательно, поврежденные корабли приходилось безжалостно бросать.

Поскольку в тот день дон Диего поднялся до зари и пренебрег сиестой, он начал испытывать крайнюю усталость. Они вот уже несколько часов облегчали вес поврежденного корабля, но тот полз все медленнее и оседал все глубже. От герцога пришло сообщение: он поблагодарил Диего за хорошую работу и приказал покинуть корабль. Экипаж – это было ясно – был уже к этому готов.

Но дон Диего колебался. Он все же хотел сделать еще кое-что.

Открытие он совершил, когда спустился проверить трюм. Хотя там было полно всякой всячины, порох и ядра успели убрать. В нижнем отделе трюма, почти у самого днища, дон Диего различил плеск воды: корабль постепенно погружался. Держа над водой фонарь, он глянул вниз, чтобы определить, сколько воды набралось в трюме, увидел слабый серебристый блеск и сразу понял.

Все дно корабля было выстлано серебром – тысячами слитков серебра. Они загадочно поблескивали под слоем воды.

Такое сокровище, конечно, не имело большой важности для Армады, поскольку флот в целом вез огромное количество золота и серебра. В сложившихся обстоятельствах куда бóльшую ценность имели порох и ядра. Но если корабль попросту бросят дрейфовать, то серебро достанется англичанам, и мысль об этом уязвила дона Диего. «Это моя операция, – подумал он, – и она пройдет безупречно».

Он с легкостью все организовал. Часть экипажа он ссадил сразу же, оставив ровно столько, сколько было нужно для дела. Еще он придержал два пинаса, по одному на борт.

– Мы дадим кораблю отстать, – объявил он, – и постараемся, чтобы при этом он не столкнулся с другими. Потом затопим его.

Люди смотрели на него мрачно. Им приходилось подчиняться этому господину, который ничего не смыслил в кораблях и был им навязан, но им это не нравилось.

– А дальше что будем делать? – с ноткой презрения спросил один.

– Сядем в пинасы, – ответил дон Диего. – Если будете усердно грести, – добавил он холодно, – то мы, без сомнения, догоним наших.

Ночь была темная. Луна скрылась в тучах. Очень медленно, ярд за ярдом, корабль отставал, проходя сквозь флот. Минуты тянулись; справа и слева громоздились огромные силуэты, светя там и тут огнями и загадочно исчезая. По мнению дона Диего, отставание могло занять полчаса.

Он спустился в расположенную на корме просторную капитанскую каюту. Там было большое кресло, в которое он и сел. Дон Диего устал, но испытывал удовлетворение от содеянного. Ну почти содеянного. Он вымотался, но улыбался. На миг его чуть не захлестнула волна сонливости, но он встряхнул головой и отогнал ее. Скоро он вернется на палубу.

Голова дона Диего упала на грудь.

Альбион беззвучно застонал. Была середина ночи, а мать – помоги им Бог! – еще не легла.

Обшитая дубом гостиная была ярко освещена: часом раньше она приказала зажечь свежие свечи. И теперь – раз в четвертый, он потерял желание считать – взвинчивала себя и приходила в раж.

– Время пришло, Клемент. Пора. Седлай коня. Игра началась. Созывай своих людей.

– Сейчас середина ночи, матушка.

– Отправляйся в Мелвуд! – вскричала она. – Зажги маяк! Собери ополчение!

– Все, о чем я просил, матушка, – отозвался он терпеливо, – это дождаться рассвета. Тогда мы будем знать.

– Знать? Что знать? – Ее голос достиг высоты, которая порадовала бы любого проповедника. – Разве мы не видели, Клемент? Разве мы не видели их приближения?

– Может быть, – ответил он ровно.

– О! – В гневе она воздела руки. – Ты слаб. Вы все до единого слабы. Это мне следовало родиться мужчиной!

«Будь ты мужчиной, – подумал Альбион, – тебя бы давно уже заперли».

Армаду заметили поздно днем. Он с матерью в компании других джентльменов и дам собрались на возвышенности у Лимингтона, откуда поверх Пеннингтонских болот открывался отличный вид на Английский канал. Едва показались далекие корабли, мать пришла в крайнее возбуждение, и Альбион был вынужден взять ее лошадь за поводья, отвести в сторону и настойчиво прошептать:

– Не раскрывайтесь, матушка. Если вы призовете испанцев сейчас, то все разрушите.

– Не раскрываться. Да. Ха-ха! – воскликнула она, затем шепотом, который наверняка разнесся далеко за Херст-Касл, проговорила: – Ты прав. Мы должны действовать мудро. Мы будем хитры. Боже, храни королеву! – вдруг выкрикнула она так, что леди и джентльмены удивленно обернулись. – Еретичку, – прошипела она с восторженной злобой.

Три изнурительных часа они наблюдали за продвижением Армады на восток. Ветер стихал, и ход кораблей все замедлялся. Английский флот, теперь собравшийся в аккуратные эскадры, виднелся невдалеке за ней. Вскоре от эскадр отделилось несколько быстроходных суденышек, которые стремительно понеслись к входу в Солент. Не прошло и часа, как два из них вошли туда и бросили якорь у косы Херст-Касла, два других поспешили к Саутгемптону. Вскоре из Херст-Касла появились лодки с порохом и ядрами, и как только суденышки забрали все, что могли, они устремились обратно к флоту, который время от времени разряжался крохотными вспышками огня и дыма, за которыми после длительной паузы следовал слабый рокот, похожий на затихающий гром.

Армада же до сих пор не выказывала намерения приблизиться к английскому берегу. Корабли оставались далекими силуэтами, скоплением крошечных пик вдоль линии горизонта. Гарнизон острова Уайт так и не зажег второй из трех маяков. Но когда стало темнеть, вдали время от времени появлялись спорадические вспышки, а потому мать Альбиона ничуть не поколебалась в своей прежней уверенности.

– Они развернутся и подойдут к нам под покровом тьмы, Клемент, – внушила она ему со всей убежденностью. – К утру они будут в Соленте. – И то же самое продолжала твердить в дальнейшем.

Альбион взглянул на жену. Она переоделась ко сну. Светлые волосы, лишь слегка тронутые сединой, были распущены. Укутавшись в шаль, она молча сидела в углу. И хотя жена не участвовала в беседе, Альбион отлично знал, чем она занята. Она наблюдала. Если ему удастся держать мать под контролем, все будет прекрасно. Но если он не сумеет, то она уже предупредила его, что отдала слугам распоряжения, противодействовать которым не сможет даже он.

– Мы лишимся наследства, – предостерег ее Альбион.

– И сохраним жизнь. Если она призовет нас к измене, мы ее запрем.

Он не винил жену. Наверное, она была права, но мысль о потере всех денег была для него очень тяжела. Именно поэтому Альбион даже сейчас – ради детей, как он говорил себе, – играл с матерью в кошки-мышки, выгадывая время.

– Матушка, я послал в Мелвуд слугу, – напомнил он в третий раз. – Если маяки подадут сигнал о чьем-нибудь приближении, мне сразу доложат.

– Маяки! – Она произнесла это слово с отвращением.

– Они отлично действуют, матушка, – твердо сказал он. – Где я, по-вашему, должен быть? Уже на побережье внизу, со всеми своими людьми? Готовый заткнуть орудия в Херст-Касле?

Он пожалел о сказанном, еще не договорив.

Ее лицо просветлело.

– Да, Клемент! Да! Умоляю тебя, сделай это. Будь хотя бы готов ударить быстро. Почему ты медлишь? Ступай сейчас же!

Альбион задумчиво уставился на мерцающие свечи. Если он отправится с этим посылом, то успокоится ли она? Разумен ли такой поступок? Возможно. Но в то же время его одолевала другая мысль. Он был совершенно уверен, что Армада направляется не в западную часть Солента. Она находилась слишком далеко в море. А что, если она пройдет в Портсмут сразу за островом Уайт? Или в какую-нибудь гавань на южном побережье? Не следовало забывать и о герцоге Пармском. Как насчет его огромного войска в Нидерландах? В эту минуту оно могло высаживаться на берега Темзы. Быть может, его мать опасна. Быть может, она безумна. Но ошибается ли она? Такими соображениями он никогда не делился даже с женой. Времени было в обрез. Если испанцы высадятся, они могут победить. Если победят – будет ли он на их стороне? Как узнать, кто одерживает верх? Той ночью, наверное, немало англичан размышляло о том же.

И уж конечно, думал он, при столь высоких шансах на победу материнского дела будет поистине глупо превратить ее, своего главного защитника, во врага.

– Очень хорошо, матушка. Возможно, вы правы. – Он повернулся к жене. – Вы с матерью останетесь здесь и никому не скажете о моем уходе. Есть хорошие люди, которым я доверяю. – (Это был чистый вымысел.) – Сейчас я созову их, и мы отправимся на берег. Если окажется, что испанцы готовы высадиться… – На самом деле он понятия не имел, что в этом случае делать, но мать просияла:

– Слава Богу, Клемент! Наконец-то! Бог тебя вознаградит!

В скором времени Альбион выехал из дому, углубился в лес и направился на юг к Лимингтону. Он рассудил, что если уж собрался отсутствовать всю ночь, то почему бы и не на берегу? Как знать? Что-нибудь могло произойти.

Покинутые мать и жена спокойно сидели в гостиной. Часть свечей потушили. Помещение купалось в мягком, приятном свете.

Немного погодя пожилая женщина зевнула.

– Пожалуй, – сказала она, – мне можно немного отдохнуть. Обещаешь разбудить меня, как только появятся новости?

– Обязательно.

Леди Альбион подошла к невестке, поцеловала в лоб и снова зевнула.

– В таком случае – замечательно, – сказала она и, прихватив свечу, вышла из комнаты.

Через несколько секунд жена Альбиона услышала, как она входит к себе. Затем наступила тишина. Немного подождав, жена Альбиона погасила все свечи, кроме одной, отправилась наверх и быстро улеглась в постель. По ее мнению, свекровь могла проспать до Судного дня.

И через полчаса после того, как невестка заснула, леди Альбион тайком выскользнула из дому.

Когда дон Диего проснулся, вокруг не было видно ни зги. Несколько мгновений он таращился в темноту, пытаясь сообразить, где находится. Потом, ощутив подлокотники кресла и смутно рассмотрев большую каюту, все вспомнил и резко встал. Сколько времени он проспал? Спотыкаясь, он поднялся на палубу, созывая своих людей.

Тишина. Дон Диего бросился к борту проверить пинас. Тот исчез. Дон Диего перешел к другому. Та же картина. Он уставился вперед. Небо было в тучах, и только несколько звезд пробивалось сквозь них, а вокруг вода и никаких кораблей. Он нахмурился. Как такое возможно? Если прошло так много времени, корабль должен был затонуть. Что случилось?

Знай дон Диего моряков получше, то запросто догадался бы. Не желая терять время, они предприняли лишь слабую попытку затопить судно, а после со всей возможной скоростью погрузились в пинасы, которые подошли бы к разным кораблям, и на каждом они бы заявили, будто решили, что дон Диего находится на другом. Что до самого поврежденного корабля, тот продолжал медленно двигаться вперед, но, поскольку один из моряков заботливо повернул руль, корабль пошел к порту. Когда английские суда различили во тьме его очертания, то ошибочно приняли за собственный. И вот уже несколько часов корабль неуклюже продвигался вперед, все больше забирая на северо-восток.

Глядя перед собой, дон Диего внезапно осознал кое-что другое. Во мраке, милях в двух, слабо виднелся бледный силуэт. Сперва он принял его за облако, а потом понял, что это часть чего-то большего, более темного. То была череда белых скал. Теперь он видел их отчетливо. Он поискал порт. Да. На много миль тянулась темная линия низкого берега. Темная линия – это, должно быть, южное побережье Англии, а белые скалы – остров Уайт.

Его несло в западное устье Солента. Дон Диего долго смотрел вперед, охваченный благоговейным страхом, но сохранивший способность думать. Затем медленно кивнул.

Неожиданно он рассмеялся.

До него дошло: это же Божий промысел! Ему только что даровали возможность куда грандиознее, чем он смел надеяться. Это превосходило все его мечты. Воистину Бог творил чудеса.

Он все еще восхищался своим везением, когда корабль налетел на мель, накренился и прочно застрял.

Ник Прайд услышал топот копыт, как только примчалась лошадь, но не отвел глаз от дальнего маяка. Там, в темноте, горел лишь один огонек.

Ник был на стене. Его сменщик спал в хижине. Прайд бодрствовал с заката – с тех пор, как, понаблюдав за далекой Армадой на горизонте час или два, ушла Джейн. Это была решающая ночь. Если испанцы направятся к берегу, то непременно зажгутся все три огня на маяках острова Уайт. После наступления ночи он даже на минуту не отводил от них взгляда, ожидая сигнала.

Но и при этом его мысли не раз сбивались на постороннее.

Что стряслось с Джейн? Три ночи кряду она приходила с ним свидеться, какое-то время поддерживала компанию, но отказывалась остаться. И каждый раз в ее поведении присутствовала какая-то странность. То она казалась погруженной в себя и рассеянной, то вдруг распекла его и затеяла ссору без всякой причины. В третий раз находилась в добром расположении духа, но поцеловала его в лоб почти по-матерински, как малое дитя. Сегодня, когда она заявила, что должна уйти, он наградил ее удивленным взглядом и спросил, что случилось. Она указала на корабли Армады и задала встречный вопрос: «Разве этого мало для беспокойства, Ник? Что с нами будет?» И быстро покинула его.

Он предположил, что в этом и кроется причина ее возбуждения. Но всякий раз, когда он обдумывал происходящее заново, ему казалось, что это все же не совсем верно.

Всхрап лошади сзади дал ему знать, что та уже почти у стены. Он не ждал Альбиона, но для его командира было обычным делом побеспокоиться о визите даже столь поздней ночью. Он приготовился к привычному салюту.

– Ты, парень. Дозорный.

Женский голос. Что это значит?

Он должен был ответить чем-нибудь вызывающим, но все забыл и, словно деревенский недотепа, спросил:

– Кто это?

После короткой паузы тот же голос властно приказал:

– Зажигай свой маяк, парень, собирай людей!

Это было чересчур.

– Маяк загорится, только когда на острове вспыхнут три. Ну два, во всяком случае. Так приказал капитан Альбион. – Это прозвучало исчерпывающе.

– Но я приехала от Альбиона, дружок. Это он приказывает тебе зажечь маяк.

– И кто вы такая?

– Я леди Альбион. Он послал меня.

Явный подвох.

– Это вы так говорите. Я зажгу этот маяк, только когда увижу, что загорелись два там, – категорично возразил Ник. – И никак иначе.

– Мне что, заставить тебя силой?

– Попробуйте. – Он извлек шпагу.

– Испанцы идут, глупец.

На миг Ник Прайд заколебался. Затем его осенило.

– В таком случае назовите пароль.

Наступило молчание.

– Он сказал его мне, дружок, но я, увы, забыла.

– Он вам сказал?

– Да. Жизнью клянусь!

– Может быть… – Он порылся в памяти. – Дуб Руфуса?

– Да. Да, полагаю, что именно так. – Волшебное дерево.

– Ну что же, я кое-что вам скажу.

– Да?

– Нет никакого пароля. А теперь проваливай, шлюха!

– Ты за это поплатишься! – Тон был яростный, но раздосадованный, и это отчетливо слышалось в темноте.

– Вали отсюда, я говорю!

Он рассмеялся. И в следующий миг странная всадница вновь отступила в тень. Он задумался, кто это был. По крайней мере, это дало ему новую пищу для размышлений, когда он снова всмотрелся в далекий одинокий огонек.

А леди Альбион повернула лошадь на юг. Если придется, она сама захватит орудия в Херст-Касле.

Короткая ночь уже была на исходе, когда Альбион выехал на возвышенность у Лимингтона. Тучи по-прежнему застилали звезды. Взглянув на море за призрачные белые контуры меловых скал острова Уайт и Нидлз, он не различил ничего. Где бы ни находилась Армада, вряд ли она подойдет к берегу. По всей вероятности, сейчас она скрылась за островом Уайт. Возможно, когда рассветет, он проедет вдоль побережья несколько миль на запад и попробует рассмотреть, не прячется ли за островом испанский флот. Пока же Альбион спешился и сел на землю.

Он просидел так какое-то время, пока ему не почудилось, что на воде обозначился темный силуэт. На миг Альбион решил, что ему померещилось, но нет: тот остался на месте. Приближался корабль. Альбион встал, и сердце вдруг заколотилось. Возможно ли, чтобы Армада проскользнула незамеченной? Или, быть может, послали эскадру, чтобы та под покровом ночи захватила Солент? Альбион развернулся и вскочил в седло. Надо мчаться в Херст-Касл и поднимать тревогу.

Но затем он помедлил. Надо ли? Чего он хотел – помочь Горджесу или позволить испанцам захватить его врасплох? Никто не мог его упрекнуть. Никто не знал, что он находится здесь. Альбион вдруг с ужасной ясностью понял, что наступил момент принять решение. На чьей он стороне?

Он понятия не имел.

Столько времени он говорил матери одно, а миру другое, что искренне не мог вспомнить своей позиции. Он беспомощно смотрел на море.

Корабль все приближался, но очень медленно. Альбион вгляделся в темноту, пытаясь обнаружить другие. Ничего. Он выждал. По-прежнему ничего. Затем темный силуэт как будто остановился. Альбион улыбнулся. Должно быть, сел на мель. И продолжил наблюдение. Вполне возможно, что там застрянет полдюжины испанских кораблей. Но сколько он ни ждал, других не появилось. Корабль был один.

Альбион облегченно вздохнул. Ему вообще не нужно решать. Не сейчас.

Получасом позднее горизонт посветлел. Редели и тучи. В серой дымке виднелась ровная линия горизонта. Армады нигде не было видно.

Теперь Альбион отчетливо различал севший на мель корабль, высматривая на нем признаки жизни. Ветер стих до легчайшего бриза, вода вокруг корабля была спокойной. Могли быть выжившие. Если так, то они, вероятно, на взморье за Кихейвеном.

Он прикинул, стоит ли заняться поисками. Но если их целая лодка, то предприятие может быть опасным. С другой стороны, он был верхом. У него есть шпага. Поразмыслив, Альбион пожал плечами.

Любопытство пересилило.

Дон Диего с осторожностью наблюдал. Его одежда все еще была мокрой, но он считал себя везунчиком. Корабль сел на мель всего в миле или около того от берега. Море было спокойным, и дон Диего без труда нашел в трюме все нужное, чтобы соорудить плот и широколопастное весло. Течение помогло ему добраться до песчаного берега задолго до рассвета. Спрятав плот, дон Диего взобрался на небольшую песчаную дюну и двинулся через пустошь. Он принял одну меру предосторожности. Как и большинство путешествовавших с Армадой господ, дон Диего носил длинную золотую цепь; ее звенья не уступали любой валюте. На время он спрятал ее под рубашкой и дублетом и как мог постарался придать себе презентабельный вид. Вычистил туфли и чулки, отряхнул дублет и короткие штаны. Он знал, что английская мода подражает испанской. В своем английском он не был уверен. Старался выучить его изо всех сил, и жена уверяла, что ему удалось. Возможно, он сойдет за ограбленного английского джентльмена, а не за потерпевшего крушение испанца. Скоро он это выяснит.

Диего осторожно шел, готовый, если понадобится, мигом спрятаться. Из карт на герцогском флагмане он знал местность вокруг устья Солента. Ему было известно, где находится Херст-Касл. Хотелось бы знать, где расположен Брокенхерст, но он не знал.

В любом случае его задача теперь была на удивление проста. Он должен избежать ограбления или смерти от руки каких-нибудь излишне рьяных ополченцев. Ему нужно как можно скорее разыскать одного человека, и тогда все его беды останутся в прошлом.

Вдалеке он увидел одинокого всадника, направлявшегося к нему, бросился за куст утесника и стал ждать, тщательно готовясь к встрече.

Подъехав к кусту утесника, Альбион перевел коня на шаг, а затем остановился. Он видел одинокую фигуру, которая потом нырнула за куст. Теперь, держа в руке шпагу, Альбион ждал следующего хода.

Ожидание не затянулось.

Взъерошенный испанец – ибо было совершенно очевидно, что это именно он, – выступил из-за куста и, к его удивлению, обратился к нему, несмотря на испанский акцент, на сносном английском:

– Сэр, я прошу вашей помощи.

– В самом деле?

– Меня подкараулили и ограбили, сэр, на пути к родственнику, который, насколько я понимаю, живет неподалеку.

– Понятно. – Клемент со шпагой в руке решил подыграть испанцу и посмотреть, куда это заведет. – Вы здешний, сэр?

– Из Плимута. – В каком-то смысле это было так.

– Долгий путь. Могу я узнать ваше имя?

– Можете, сэр, – улыбнулся испанец. – Меня зовут Дэвид Альбион.

– Альбион?

– Да, сэр. – Дон Диего увидел, как на лице англичанина отразилось полнейшее изумление. «Я произвел на него впечатление», – решил он и, приободренный, продолжил: – Мой родственник – особа не менее важная, чем сам великий капитан Клемент Альбион!

Сказать, что эти сведения огорошили англичанина, было бы преуменьшением. Он оцепенел.

– Неужели он такой великий? – тихо спросил он.

– Да как же, сэр, я полагаю, что – да. Разве он не командует всеми отрядами и береговой обороной отсюда и до Портсмута?

Несколько ужасных секунд Альбион безмолвствовал. И это его репутация среди вторгшихся испанцев? Неужели о нем прознала вся испанская Армада? И каждый захваченный испанец выкрикнет его имя? Как он объяснит это совету, если Англия не подпадет под испанское владычество? Хотя и пребывая в смятении, он достаточно собрался с мыслями, чтобы понять: лучше выяснить больше.

– Вы не Дэвид Альбион, сэр. Во-первых, потому, что я узнаю в вас испанца. – Он невозмутимо обнажил шпагу. – А во-вторых, потому, что у Альбиона нет такого родственника. – Он посмотрел сурово. – Мне это ведомо, сэр, потому что Альбион – это я.

Испанец на миг расплылся в восторженной улыбке, затем спохватился.

– Откуда мне знать, что вы Альбион? – спросил он.

– Понятия не имею, – хладнокровно ответил Клемент.

Но испанец принял задумчивый вид.

– Способ есть, – сказал он и назвал Клементу свое имя. – Но какая удача – я должен выразиться иначе: знак Божьего провидения, – мой дорогой брат, что из всех людей в Англии, с кем я мог встретиться, – дон Диего выглядел донельзя восхищенным, крайне растроганным, – я вышел прямо на вас! – Он смотрел на Альбиона радостно, но серьезно. – Это, знаете ли, настоящее чудо!

По предложению Альбиона они уселись в уютной впадине у скалы, где их никто бы не потревожил. Взаимное установление личности заняло секунды. Альбион с нежностью спросил о своей сестре Кэтрин, а дону Диего столь же не терпелось узнать, в добром ли здравии его теща, которую он описал так: «Это чудо, она святая». Однако, когда Альбион учтиво поздравил его с собственным высоким назначением, дон Диего удивился.

– Мое назначение? Я вообще никем не командую. Я просто частное лицо, путешествующее с Армадой. Это вы, мой дражайший брат, – склонил он голову, – достигли столь высокого и почетного поста. Ваша мать давно нам об этом написала.

Альбион медленно кивнул. Он начал понимать. Во всем происходящем он увидел прихотливую материнскую руку. Но разочаровывать благонамеренного испанца было не время. Выяснить предстояло еще очень многое. Рассчитывал ли сам испанский король, что он сдаст захватчикам Херст-Касл?

– А-а, мой план! – Лицо дона Диего просветлело. – Вернее, разумеется, план вашей матери. Какая женщина! – Но тут лицо его омрачилось. – Я пытался, дорогой брат. Бог свидетель, как я старался. Я написал пространный меморандум для моего родственника, герцога Медина-Сидонии. Но… – Его рука изобразила, что как бы падает. – Тщетно.

– Понятно.

Дело прояснялось.

Но в чем же, дерзнул спросить Альбион, заключался план испанского вторжения?

– А-а, вот что. И в самом деле? – Дон Диего покачал головой. – Мы все, в том числе и все флотские командиры, считали, что нужно захватить под базу порт. Плимут. Саутгемптон. Портсмут. Один из них. Там можно было бы обеспечить снабжение кораблей.

– Это кажется разумным.

– Но его величество король Филипп настоял, чтобы Армада пошла прямо на встречу с герцогом Пармским. В Нидерланды.

– То есть Армада должна переправить войска герцога?

– Нет. Похоже, что воды вблизи армии герцога Пармского слишком мелки для наших галеонов. Армада остановится в Кале. Это всего день пути.

– А потом?

– Потом Парма совершит переход до Англии. Вы знаете, он выдающийся полководец. Говорят, – дон Диего понизил голос, словно кто-то мог подслушать, – что именно герцог, а не король Филипп объявит себя королем Англии. Конечно, он не пойдет на такое вероломство. – Дон Диего все еще пребывал в сомнении.

– Так как же Парма сюда доберется? У него есть флот?

– Только плоскодонки. Так что ему понадобится хорошая погода.

– Но ведь английские корабли разобьют весь транспорт такого рода, – возразил Альбион.

– Нет-нет, брат, вы забываете. До нашей Армады будет лишь день пути. А на наших галеонах огромная армия. Англичане не осмелятся подойти достаточно близко, чтобы атаковать.

– Так почему же они делают это сейчас?

Словно подчеркивая вопрос, из-за острова Уайт донесся слабый грохот. Атака англичан возобновилась.

Дон Диего выглядел озабоченным:

– Вообще говоря, мой родственник, герцог Медина-Сидония, вроде как намекает, что… считает план короля небезупречным. – Он покачал головой. – Нам сказали, что все ваши корабли прогнили и обратятся в бегство.

– Это моя мать так сказала?

– О, разумеется. – Но тут дон Диего просветлел. – Однако, мой дорогой брат, мы не должны забывать важнейшую вещь.

– Какую же?

– То, что с нами Бог. Наша победа – это Его воля. Мы в этом убеждены. – Он улыбнулся. – Поэтому все будет хорошо. И конечно же, едва англичане узнают о нашей высадке, даже если прибудет лишь половина войск Пармы…

– Что тогда будет?

– Они восстанут, – просиял дон Диего. – Они поймут, что мы пришли избавить их от ведьмы Елизаветы, этой убийцы, которая держит их в рабстве.

Альбион подумал о простых ополченцах, которым сообщили, что основным грузом на испанских галеонах являются орудия пыток, применяемые испанской инквизицией.

– Могут и не восстать, – осторожно заметил он.

– А-а, горстка протестантов! Я-то знаю.

Альбион не ответил. Ему становилось ясно одно: если его зять хотя бы наполовину прав насчет испанской стратегии, то вторжение, которое привело в ужас всех, вряд ли будет успешным. И он обдумывал это, а также то, чем оно обернется для него лично, когда обнаружил, что дон Диего разгоряченно разглагольствует:

– …такую возможность. Мы с вами вместе. Как только Парма высадится, мы поведем отсюда обученные отряды на Лондон, где и объединимся с ним.

– Вы хотите поставить нас во главе большого восстания?

– Брат, это принесет вам еще бóльшую славу. А что касается меня… – Дон Диего пожал плечами. – Для меня ехать рядом с вами – уже великая честь.

Альбион медленно кивнул. Это восторженное безумие было достойно даже его матушки.

– В Англии не так-то легко поднять на бунт крупные силы, – тактично произнес он. – Даже будь вера крепче…

– А! – радостно посмотрел на него дон Диего. – В том-то и чудо случившегося! Вот где особенно ясно виден Божественный промысел! Наши испанские войска не лучше, – заверил он. – Им всем пообещали в Англии огромный куш. Но это, брат мой, только приманка. Бог вложил в наши руки все, что нужно для исполнения Его воли. Мы в состоянии заплатить войскам. – И, видя удивление Альбиона, он махнул в сторону моря. – Когда я в полном одиночестве потерпел крушение, я счел это карой. Но это было не так. Все дело в корабле. Ниже ватерлинии весь трюм набит серебром! – И он рассмеялся, радуясь этому чуду.

– У вас вообще нет спутников?

– Нет. Этим серебром владеем только мы с вами, брат. Оно передано в наши руки.

Альбион вновь глубоко задумался.

Подав испанцу знак оставаться на месте, он встал и подошел к краю скалы. Корабль застрял. Он не сдвинется с места. Теперь его не снесет даже приливом. Пока он рассматривал засевший на мели корабль, восток над Форестом осветился серебристыми лучами утреннего солнца.

Альбион повернулся и сверху вниз посмотрел на дона Диего. Какая странная штука – судьба. То, что после столь многих лет и при таких обстоятельствах он встретился с этим испанцем и, сверх того, испытал к нему симпатию. Ибо это являлось не последним делом: сей благонамеренный испанец средних лет был очень приятным человеком. Альбион вздохнул.

Его мысль лихорадочно работала. Альбион подумал о сестре, о себе, о верившем в правое дело католиков доне Диего и о своей матери. Подумал о совете, о Горджесе и их подозрениях насчет своей особы. И подумал о серебре. Альбион понял, что оно сделало ситуацию весьма интересной. Спустя какое-то время у него начал складываться план. Рассмотрев ряд его аспектов, Альбион счел, что все получится. Он оглянулся на восходящее солнце.

Затем увидел ее. Она в одиночестве ехала по хребту близ Лимингтона. Позади развевался черно-алый плащ, шляпа сдвинута под безумным углом. Она смахивала на некое дикое видение, ведьму на коне, способную галопом соскочить с его хребта и взмыть в воздух. В тот же миг Альбиона посетила мысль, сопровождавшаяся внезапной леденящей паникой: что, если сейчас она увидит его и обнаружит дона Диего?

В ужасе он бросился на землю, осознал, что испанец взирает на него в изумлении, и махнул ему, чтобы сидел тихо, а сам осторожно выглянул из-за пучка травы. Леди Альбион находилась все там же. Она не увидела его. Она остановилась и всматривалась в море. Понаблюдав за ней пару секунд, он соскользнул обратно во впадину к испанцу.

– Все в порядке? – недоуменно спросил дон Диего.

– Да. Все хорошо. – Альбион с любовью посмотрел на своего новообретенного брата. Поистине адски жаль, что иначе нельзя. – Я должен вам кое-что показать, брат, – произнес он тихо. – На клинке. Смотрите.

Дон Диего подался вперед, чтобы взглянуть.

Тогда Альбион совершенно неожиданно пронзил его насквозь.

Или почти это сделал. Острие шпаги ударило в золотую цепь под рубашкой испанца. И в то время как дон Диего вскрикнул и в изумлении вытаращил глаза, Альбион, с искаженным лицом, ударял снова и снова. Грязная вышла работа.

Дождавшись, когда тело перестанет подергиваться, Альбион снял золотую цепь, которая весила фунта четыре, и, как сумел, засыпал дона Диего песчаной почвой, после чего пошел к своему коню. К счастью, мать снова скрылась. Он мрачно подумал, что она небось пытается поднять в Лимингтоне восстание.

Альбион оглянулся на место, где упокоился дон Диего. Конечно, с чувством вины. Но ему казалось, что порой бывает трудно судить, хорошее ли сделано дело или дурное. Речь шла о выживании.

Но теперь ему придется спешить. Предстояли другие хлопоты.

– Серебро? Ты уверен?

Горджес и Хелена находились наедине с ним в большом зале Херст-Касла. Они заставили его какое-то время ждать и смотреть на Солент, но теперь прибыли вдвоем.

– Я допросил его с пристрастием. Приставив шпагу. По-моему, он говорил правду.

– И этот испанец – он был один? – спросил Горджес.

– Сказал, что да. Он пытался затопить корабль и по ошибке остался на борту. Других я не видел, – продолжил Альбион, – так что, думаю, он не солгал. О серебре не знает никто, кроме нас, – добавил он осторожно. – Я сразу отправился к вам.

– Но испанца убил. – Горджес смотрел на него задумчиво.

– Он вдруг набросился на меня. Выбора не было.

– Не следует ли нам забрать тело? – спросила Хелена.

Повисло долгое молчание. Горджес осторожно взглянул на Альбиона, и тот ответил тем же.

– Пожалуй, нет, – услужливо сказал Альбион.

– Корабль, потерпевший крушение, принадлежит королеве, – твердо произнес Горджес. – Это не подлежит сомнению. Я сохраню его во имя королевы.

– Я вот о чем думал, – подал голос Альбион. – Королева очень любит вас, Хелена. Она могла бы пожаловать вам этот корабль. Я имею в виду, что она одаривала Дрейка и Хокинса, а Томас, хотя и не бывал в море, удерживал для нее Херст-Касл.

– Но Клемент! – засомневалась Хелена. – Не думаю, что она расстанется с тем серебром.

Горджес молча смотрел на нее.

– С каким серебром? – очень тихо спросил Альбион.

– О-о… – До нее наконец дошло. – Я поняла.

– Я немедленно доложу ей о кораблекрушении. Ты тоже можешь написать письмо. Спроси, можно ли нам взять трофеи. Скажи, что это всего лишь старый корабль. Что все вооружение отправится в форт, но если найдется еще что-нибудь ценное, то можно ли нам взять? Ты сумеешь изложить. Она знает, – сухо признался Горджес, – что я сейчас в некоторой нужде.

– Но что она скажет, когда мы найдем серебро? – спросила Хелена.

– Повезло, – непреклонно ответил Горджес.

– Мы же не знаем, что там серебро, – добавил Альбион. – Даже мои сведения могут быть неверны. Ваша совесть будет совершенно чиста. Там может что-нибудь быть, вот и все.

– А испанец?

– Что – испанец?

– Клемент, я сейчас же пойду и напишу письмо. – Она глянула на мужа. – Мы благодарны.

После ее ухода в помещении несколько секунд было тихо.

Затем Горджес заговорил:

– Тебе известно, что перед самым твоим приездом сюда в Лимингтоне арестовали твою мать?

– Нет.

– Мы получили сообщение от мэра. Похоже, она подстрекала народ к восстанию. На стороне испанцев.

Альбион побледнел, но сохранил самообладание:

– Хотелось бы мне удивиться. Ночью она сошла с ума. Но я не знал, что она уехала.

– Примерно так я и думал. Она заявила, что восстание возглавишь ты, Клемент.

– Неужели? – Альбион покачал головой. – Ночью она сказала, что, раз я не горю таким желанием, она сделает это сама. – Он иронично улыбнулся. – Я благодарен ей за веру в меня.

– Она сказала, что ты всегда замышлял присоединиться к испанцам.

– Так ли это? Единственного испанца, которого я до сих пор встретил, я убил.

– Действительно, – медленно кивнул Горджес.

– Видишь ли, – спокойно продолжил Альбион, – даже если моя мать не окончательно спятила – а она уже многие годы твердит о подобных вещах, – мне было бы никак не совершить ничего подобного. Я слышал это сотню раз. Она ежедневно грезит о восстании. Что бы я ей ни говорил, она ставит меня во главу. – Он вздохнул. – Что я могу сделать?

– Это чистая правда, – произнес Горджес через несколько секунд. – У тебя в любом случае ничего бы не вышло.

– Я бы и не пытался, Томас. Я лоялен. – Он посмотрел Горджесу в глаза. – Надеюсь, ты это знаешь. Я прав?

Горджес ответил таким же взглядом:

– Да, знаю.

С рассвета и до десяти часов того утра на горизонте за островом Уайт английские корабли почти хладнокровно обстреливали Армаду. К полудню оба флота снова шли через Английский канал, и так продолжалось два дня, пока герцог Медина-Сидония не велел бросить якорь в Кале и не направил срочные письма герцогу Пармскому, прося генерала немедленно прибыть и переправиться в Англию.

Парма ответил: «Нет». Он с раздражением объяснил, что переправа в его плоскодонках будет совершенно невозможна, если поблизости окажутся вражеские корабли. Он никуда не выступит, пока его не прикроет Армада, а это немыслимо на мелководье у берегов Нидерландов. Как выяснилось, все это он неделями говорил испанскому королю – факт, который король, предпочитавший верить в Провидение, не счел уместным довести до сведения герцога Медина-Сидонии.

Итак, испанская Армада стояла на рейде у Кале, направляя Парме все более недоуменные и огорченные письма, а Парма оставался в Нидерландах, до которых был день пути, и слал еще более резкие ответы. А англичане ждали на Темзе, в любой момент ожидая вторжения лишь потому, что им в голову ни разу не пришла одна-единственная мысль: испанский король послал свою Армаду без всякого согласованного военного плана.

В таком режиме Армада провела два бесплодных дня. Затем глухой ночью англичане выслали восемь просмоленных брандеров, полыхавших ярко, как тысяча маяков, и испанские капитаны в панике выбрали якоря и рассеялись. На следующий день на них обрушился английский флот. Испанцев загнали к берегу – кто-то потерпел крушение, кого-то взяли в плен, но большинство остались целыми и невредимыми.

Днем же позднее подул Божий ветер.

Его назвали протестантским. Никто с обеих сторон не мог отрицать, что, независимо от их отваги или набожности, могущественную Армаду сокрушила именно погода. Ветер бушевал день за днем, неделю за неделей, преобразуя моря в пенистые валы. Корабли теряли друг друга из виду; галеоны разбросало по всем северным водам, иные вынесло к скалам Северной Шотландии, а то и Ирландии. До дому добралось меньше половины. Было то наградой протестантам за их веру или карой католикам за их, но и королева английская Елизавета, и король испанский Филипп согласились с тем, что такие ветры исходят только от Бога.

Недели тюремного заключения явились для леди Альбион порой настоящего испытания. Сперва, по строгому распоряжению Горджеса, ее держали в крохотной лимингтонской тюрьме. И хотя мэр Лимингтона не уставал подавать прошения о переводе ее в другое место, или обезглавливании, или освобождении, или о чем угодно еще, лишь бы с него сняли ответственность за неугомонную леди, дело тянулось до октября, пока совет не согласился, что леди, хотя и была изменницей, не представляла серьезной угрозы для государства. После освобождения, хотя Альбион не прекращал выражать ей свою искреннюю преданность, она так и не ответила ему тем же. И в следующем году она взошла на корабль и отправилась навестить свою дочь Кэтрин, чей муж дон Диего пропал без вести – никто не знал, при каких обстоятельствах, – во время ужасной катастрофы, постигшей Армаду. То, что несчастного дона Диего надежно схоронил ее сын в ту самую ночь, когда она очутилась в тюрьме, – он закопал его в глубине Нью-Фореста, где никому не найти, – она не могла и представить.

Едва ли было удивительным ее решение остаться у дочери в Испании, и если Клемент, проигнорировав ее призывы присоединиться, лишился всякой надежды на наследство, то отнесся к этому философски.

– Я искренне думаю, – признался он как-то, – что отдал бы целый подрост – только бы она не вернулась.

– А ты теперь, Томас, – жизнерадостно объявила Хелена, – можешь построить себе в Лонгфорде дом.

Прошло почти два года, прежде чем Альбион был приглашен сопровождать их в большое поместье под Сарумом.

– Дом, Клемент, еще не совсем достроен, – сообщил ему хозяин, – но мне хочется, чтобы ты на него взглянул.

Когда они доехали до пышного парка у Эйвона, Альбион подумал, что место выбрано и впрямь замечательное. Но вот к чему его не подготовили и что заставило его сначала ахнуть, а после расхохотаться, так это дизайн.

На мирном участке уилтширской долины, удаленном от моря, стояла, выстроенная в превосходящем масштабе, массивная треугольная крепость с красивыми окнами вместо амбразур.

– Клянусь всеми святыми, Томас, да это же Херст-Касл! – воскликнул он.

Так оно и было. Огромный загородный дом, который Горджес назвал Лонгфорд-Каслом, был почти точной копией треугольной прибрежной крепости у Нью-Фореста. В память об испанском корабле и его грузе серебра Горджес даже вырезал высоко над входом изображение Нептуна с трезубцем, полулежавшего на палубе корабля, а по бокам расположились кариатиды с ликами самого Томаса и его жены. Здоровым чувством юмора Горджеса нельзя было не восхититься.

– Хелена утверждает, что все шведские замки треугольные, а эта резьба изображает ее предков-викингов, – подмигнул он.

Шведский замок или артиллерийский форт – чем бы его ни считать, – грандиозный треугольный особняк обещал надолго остаться в числе самых эксцентричных загородных строений в Англии.

И если впоследствии Альбион, быть может, порой ощущал укол зависти к везению своих друзей-аристократов, ему приходилось признать, что благодаря Горджесу с Хеленой в его лояльности больше ни разу не усомнились. По ходу дальнейшей карьеры он даже сумел с чистой совестью экспроприировать у ее величества немало строевого леса.

Джейн вышла замуж за Пакла.

Ник Прайд был, как и все, совершенно ошарашен.

– Этого никогда не случилось бы, не застрянь я на маяке в Мелвуде, – заявил он.

– Если она собиралась пойти на такое, – заметила мать, – то хорошо, что ты от нее избавился.

– Не знаю, – ответил Ник. – Мне сдается, ее словно околдовали.

Это прозвучало довольно бессмысленно.

Не сильно обрадовались и родители Джейн. Когда те поженились, мать Джейн даже не захотела отдать ей деревянный крестик, который всегда обещала. Но в конце концов, не желая ссориться, отдала. И Джейн носила его как талисман.

Шторм, разметавший великую Армаду, изменил не только людские жизни. Там и тут в Нью-Форесте тоже произошли небольшие перемены.

Глубокой ночью, когда беспомощные испанские галеоны швыряло по северным морям, ветер с особой яростью налетел на поляну, где рос чудесный дуб Руфуса. Ветви огромного дерева гнулись и раскачивались. Мириады живых существ, хоронившихся в его щелях, цеплялись что было мочи за кору или заползали вглубь. Крошечные организмы срывались бушующим ветром, и их уносило в хаос. Повсюду качались и пригибались высокие деревья, дубовые листья и желуди шелестели и бились под безумной и яростной атакой ветра, который выл, и налетал порывами, и свистел в непроглядной тьме.

Но корни чудесного дерева были такими же широкими, как ветви, и в эту дикую для Армады ночь верхний мир мог ввергнуться в безумие, а вот мир нижний был тихим, неподвижным, не потревоженным неистовой качкой ветвей.

Однако в ближнем лесу еще один дуб, который насчитывал всего два столетия, вырос в соседстве с другими дубами и буками – высокий и стройный. Его крона была намного меньше, а следовательно, и корневая система.

И вот в великом круговращении, под воющим ветром слепые силы природы вдруг вырвали этот высокий дуб, обрушили его на соседей и повергли гиганта на лесную подстилку.

Такое зрелище приводит в трепет, но от события есть и польза. Сломанные ветви упавшей кроны образуют множество защищенных участков, где пару лет могут спокойно расти молодые побеги, так как до них не добраться ни оленям, ни другим травоядным.

Той бурной ночью образовалось два таких участка. И скоро, когда наступит осень и желуди начнут опадать, два родом от чудесного дерева после столь многих лет, на протяжении которых его дети расходовались впустую, улягутся в палые листья внутри этих своеобразных клеток, и пустят корни, и будут расти.

Алиса

1635 год

Что есть жизнь? Никак не континуум. Свод воспоминаний, возможно немногочисленных.

Она едва помнила старого Клемента Альбиона. Ей было всего четыре, когда он умер, но все-таки припоминала деда. Не то чтобы лицо, но его тихое, благостное присутствие в тюдоровском доме с большими щипцовыми фронтонами. Должно быть, то был старый, а не ее Альбион-Хаус.

Ее Альбион-Хаус начался летним днем.

Было очень тепло. Очевидно, позднее утро; наверное, день был воскресный. Она не знала. Но они шли из старой церкви в Болдре – только она и отец. Тогда ей было восемь. Они прошли по тропинке на восточном берегу реки и свернули на дорогу, уходившую в лес. Там было много молодых буков, в основном еще саженцев, а еще дубы и ясени. Солнце рассылало косые лучи сквозь светло-зеленые кроны деревьев; на кустах распускались листики, похожие на струйки пара; пели птицы. Ей было так хорошо, что она пошла вприпрыжку; отец держал ее за руку.

Дом они увидели за поворотом. Красные кирпичные стены были почти готовы. Один из двух щипцовых фронтонов уже обновили; в синее небо смотрел оголенный каркас из старых дубовых стропил. Под теплым солнцем пыльный участок являл собой мирное зрелище. Несколько человек спокойно трудились на верхнем этаже; стук укладываемых кирпичей был единственным звуком, нарушавшим тишину.

Они с отцом долго стояли, наблюдая за этой картиной, затем отец произнес:

– Я строю этот дом для тебя, Алиса. Он будет только твой, и никто его у тебя не отнимет.

Затем он посмотрел на нее, улыбнулся и сжал дочке руку.

Она бросила взгляд на отца и подумала, что тот, верно, очень любит ее, раз строит ей целый дом. И она испытала – быть может, раз или два за всю жизнь – абсолютное счастье.

Дом, лишь чуть больше старого тюдоровского дома деда и его отца, построенный из красного кирпича в простом якобинском стиле, безусловно, считался маленьким, однако скрытый от мира на скромной поляне в глубоком лесу, он почти обретал атмосферу уединенной фермы или охотничьего домика. Для Алисы это было волшебством. Это был ее дом, потому что отец ее любил.

Конечно, он надеялся, что будет сын. Теперь она это поняла, но с того летнего дня прошло десять лет.

Из двух сыновей Клемента Альбиона, Уильяма и Фрэнсиса, больше преуспел старший Уильям – ее отец. По сути, он сделал блистательную карьеру. На закате правления королевы Елизаветы он, будучи человеком молодым, подался в Лондон изучать право. Уильям трудился упорно. На дворе был век судебных тяжб, и толковый адвокат мог взлететь. Когда же через пятнадцать лет после нашествия великой Армады старая королева скончалась и ее сменил кузен, король Шотландии Яков, возможности сколотить состояние многократно умножились.

Яков Стюарт, мужчина средних лет, став английским королем, был захвачен одной идеей – на славу провести времечко. Раньше в его жизни не было развлечений. Сын злополучной королевы Шотландии Марии, он едва знал мать. Изгнав ее, суровые шотландские пресвитерианцы посадили Якова, согласно строю своего мышления, на трон и держали на коротком поводке. Поэтому, когда он наконец воссел и на английский престол, ему не терпелось наверстать упущенное.

Раскрепощенные представления шотландского короля о веселье оказались занятными. Вкус к педантичному школярству – он действительно получил хорошее образование и мог блеснуть остроумием – подвел его к созданию развернутой теории о том, что королям дано Богом право делать все, что им заблагорассудится. Всерьез он верил в этот удивительный вздор или попросту развлекался – того не ведал никто. К тому же у этого отца нескольких детей проявилась еще одна черта: смущающая, сентиментальная и даже душераздирающая страсть к симпатичным молодым людям. В последние годы его правления придворные функции дегенерировали до неуклюжих поцелуев и ласк в обществе милых мальчиков. Третьей склонностью, которую, Бог свидетель, Яков никак не мог удовлетворить на севере, была любовь к экстравагантности. Нет, не к тем грандиозным представлениям и праздникам, которые неизменно оплачивал кто-то другой и которые так восхищали королеву Елизавету. Двор короля Якова ценил простые, но буйные излишества. Пиры нередко оборачивались состязаниями в обжорстве. Но даже это не шло в сравнение с разрешением королевским друзьям вольничать с государственной казной. Было ли то старое дворянство, Говарды например, или же новое, вроде семейства смазливого мальчика Вильерса, – разницы никакой; продажа контор и подрядов, подкупы, откровенные хищения. Участвовали все.

Там, где мошенники крадут, а дураки транжирят, умному человеку не составляет труда сколотить состояние. Уильям Альбион так и сделал. К 1625 году, когда на престол взошел маленький робкий сын Якова Карл, Альбион вернулся в Нью-Форест богачом. Он также удачно женился на скромной девице с приданым, бывшей на двенадцать лет его моложе. Резиденцией Уильяма Альбиона стало крупное поместье в долине Эйвона под названием Мойлс-Корт, включавшее, вообще говоря, земли его далекого предка Колы Егеря. Затем он унаследовал от отца находившийся в центре Нью-Фореста Альбион-Хаус; имелись земли и в Пеннингтонских болотах; вдобавок он владел большей частью деревни Оукли.

Он перестроил Альбион-Хаус для Алисы. Остальное, как он надеялся, перейдет к сыну. Молодая жена подарила ему еще нескольких детей, но все они умерли в младенчестве. Прошло время. Потом стало поздно. В минувшем году жена умерла, но Уильям Альбион не пожелал заводить новую семью в шестьдесят лет.

Сейчас Алисе было восемнадцать. Ей предстояло унаследовать все.

Уильям принял это решение не сразу. В конце концов, у него еще был младший брат.

Формально, в силу титула, Уильям мог как угодно распоряжаться всей землей, которой владел. Он был уверен, что старый Клемент хотел бы, чтобы он что-нибудь оставил Фрэнсису, и если бы не постоянные обещания отдать Альбион-Хаус Алисе, он мог бы завещать его. Но были и другие соображения.

Чем заслужил это Фрэнсис, что он такого совершил? Годами, несмотря на помощь и поддержку отца, он бил баклуши и никогда по-настоящему не работал. Он все еще жил в Лондоне. Стал купцом, но не самым успешным. Уильям любил Фрэнсиса, но не мог до конца избавиться от раздражения, которое испытывает человек преуспевающий к брату-неудачнику. Когда упоминалось имя Фрэнсиса, Уильяма слегка передергивало, и он даже этого не осознавал – так редко это бывало. С логикой, типичной для человека, сколотившего капитал, он рассудил, что давать деньги тому, кто этого не сумел, – пустая затея. Или, если выразиться добросердечнее, вправе ли он желанием сохранить в Нью-Форесте родовое имя обделить любимую дочь? Нет. Пусть Фрэнсис сам о себе позаботится. Алиса была единственной наследницей.

Она изрядно удивилась, когда несколько месяцев назад отец, обсуждавший в общих чертах ее возможных женихов, с особой симпатией упомянул одно имя: Джон Лайл.

Они познакомились на приеме, устроенном для ряда местных семейств из джентри в очаровательном доме Баттонов недалеко от Лимингтона. Лайл был на несколько лет старше ее и недавно овдовел. Он произвел на нее впечатление человека здравого, умного, хотя и, возможно, чуть излишне серьезного. Отец проговорил с ним гораздо дольше, чем она.

– Но, отец, – напомнила Алиса, – его семья…

– Древний род.

Лайлы и правда были отчасти старинной семьей, владевшей землями на острове Уайт.

– Да, но его отец… – (Отец Джона Лайла был известен всему графству. Унаследовав хорошее поместье, он промотал и его, и свою репутацию. Жена ушла от него, он начал пить, а под конец был даже арестован за долги.) – Не дурная ли это кровь?..

Дурная кровь: излюбленное выражение землевладельцев. Один или два бандита, снискавшие недобрую славу, обогащали родовой гарнитур известной патиной. Но приходилось соблюдать осторожность. Дурная кровь означала опасность, неопределенность, ненадежность, погубленные урожаи, больные деревья. Представители джентри, частично остававшиеся фермерами, твердо стояли на земле обеими ногами. В конце концов, разведение людей не так уж отличается от скотоводства. Дурную кровь необходимо извести. Ее следует избегать.

Но отец, к ее удивлению, лишь улыбнулся:

– Раз так, позволь мне дать тебе по этому поводу совет. – И, наградив ее взглядом, говорившим, что у него за плечами жизненный опыт юридической практики, продолжил: – Когда отец теряет состояние, сын может сделать одно из двух. Он может смириться с понижением своего статуса или вступить в борьбу и приобрести собственное.

– Разве не так должны поступать младшие сыновья?

– Да. – По лицу Уильяма пробежала тень, поскольку он подумал, что именно это не удалось его родному брату. – Но если отец еще и обесчестил семью, то ситуация даже острее. Сын такого человека сталкивается не только с нищетой, но и с позором, насмешками. За каждым его шагом следят. Некоторые прячутся. Живут в безвестности. Но самые отважные бросают миру вызов. Они держат голову высоко; их амбиции – не пламя надежды, а стальной клинок. Они ищут славы вдвойне: для себя и ради того, чтобы изгладить позор отцов. Память об этом не отпускает их, она сидит, как заноза, и подгоняет. – Он сделал паузу и улыбнулся. – Думаю, Джон Лайл как раз из таких. Он хороший, честный человек. Я уверен, что он добр. Но это сидит в нем. – Он посмотрел на дочь с любовью. – Когда у отца есть дочь-наследница, он, если умен, ищет такого мужа, который будет знать, как распорядиться состоянием, – человека с амбициями.

– А не другого ли наследника, отец? Амбициозного человека интересуют, конечно же, только деньги.

– Ты должна доверять моей оценке. – Он вздохнул. – Беда в том, что большинство наследников хороших имений либо слабохарактерны, либо ленивы, либо то и другое. – И тут он неожиданно рассмеялся.

– Над чем ты смеешься? – спросила она.

– Да просто подумал, Алисия, – иногда он называл ее так, – с твоим крутым характером я не стану навязывать тебя наследнику большого имения, который ни о чем подобном не подозревает. Ты растопчешь несчастного малого.

– Я? – искренне поразилась Алиса. – Я и не думала, что у меня крутой характер, отец, – ответила она, чем только вызвала у него еще более теплую улыбку.

– Я знаю, дитя мое, знаю. – Он постучал пальцем по ее руке. – Но Джона Лайла имей в виду. Я прошу лишь об этом. Ты увидишь, что он заслуживает уважения.

Когда два дня спустя по пути на луг Стивен Прайд остановился у коттеджа Габриэля Фурзи, он полагал, что оказывает тому услугу.

– Ты едешь? – поинтересовался он.

– Нет, – ответил Габриэль, что было, по мнению Прайда, типично.

Если после ссоры из-за пони Прайды и Фурзи так и оставались в Оукли на протяжении трех веков, то это объяснялось серьезной причиной: столь славных мест для проживания нашлось бы немного. Если из поколения в поколение они ругались из-за каких-то других местных дел – а этого было не избежать, – то все эти распри были похоронены и забыты. Прайды в общем и целом продолжали считать Фурзи туповатыми, а Фурзи Прайдов – самодовольными, хотя после столетий смешанных браков было трудно судить о достоверности этих оценок. Впрочем, одно Стивен Прайд и кто угодно еще могли утверждать наверняка: Габриэль Фурзи был человеком упрямым.

– Как тебе будет угодно, – бросил Прайд и продолжил путь.

Причина его визита на луг заключалась в том, что там находилась юная Алиса Альбион.

Если в Нью-Форесте и было нечто, почти не изменившееся со времен Вильгельма Завоевателя, то это общие права лесного народа. При их мелких хозяйствах и преимущественно бедной почве это было естественно: общие права оставались единственным условием, при котором могла выживать местная экономика.

Основных прав было четыре, все поименованные: право пасти скот, право добывать торф на отопление жилищ, право на выпас свиней в сентябре, чтобы те питались зелеными желудями, и право пользоваться лесом для хозяйственных нужд – вырубку подлеска на дрова. Существовали и некоторые обычные права: собирать мергель для удобрения и утесник для подстилок в хлеву.

Система распределения этих старинных прав, как и древний общий закон, была зачастую сложной. Они могли относиться к отдельному хозяйству, но в основном они принадлежали землевладельцу, который и предъявлял их от своего имени и от имени своих арендаторов. Поместье, к которому относились хозяйства Стивена Прайда и Габриэля Фурзи, принадлежало Альбионам. И соответственно, Алисе, поскольку когда-нибудь ей достанется все, а потому тем утром отец отправил ее туда со своим управляющим для сбора кое-каких важных сведений.

Добравшись до места, Прайд застал ее сидящей в тени на краю луга. Для нее установили стол и скамью. Управляющий стоял рядом. На столе был расстелен большой лист пергамента. Алиса сидела очень прямо. На ней были зеленое платье для верховой езды и широкополая шляпа с пером. Как и у матери, светлые волосы Алисы имели рыжеватый оттенок, глаза были скорее серыми, чем голубыми. Прайд улыбнулся, находя ее довольно привлекательной. Эту дочку Альбиона он видел еще ребенком. Прайд был старше Алисы всего на семь лет. Он помнил, что, когда ей было двенадцать, она не сильно задавалась и устраивала с ним скачки на своем пони. Она была личностью, и в Нью-Форесте это любили.

– Стивен Прайд. – Ей не понадобилась подсказка управляющего, и она взглянула на него ясным взором. – Что мне для вас записать?

Насколько все знали, это был первый случай, когда записывался полный перечень всех общих прав. Они существовали всегда. Они хранились в людской памяти. Любая тяжба в лесном суде, как часто называли старый суд, который вершили ведавшие королевскими лесами чиновники, непременно разрешалась путем обращения к местному жюри, рекомендованному представителями от деревень. Зачем же записывать всю эту прорву местных сведений?

Перечисляя унифицированные права, дарованные его мелкому хозяйству, Стивен Прайд отлично знал причину. Жене он накануне сказал: «Это делается для нашего верховного повелителя, проклятущего короля». И, глядя сейчас в глаза юной Алисы Альбион, он столь же хорошо понимал, что она придерживается того же мнения, хотя никто из них не произнес этого вслух.

Если опираться на свидетельства истории, то кажется очевидным, что королевский дом Стюартов поставлял хороших монархов только в случаях, когда тех сперва должным образом укрощали.

Король Яков был из таких. Жалкое существование в Шотландии, где нож традиционно всегда был приставлен к горлу монарха, научили его хитрости. Что бы ни думал он о божественном праве королей, на деле он ни разу не надавил на парламент всерьез. К тому же он был весьма гибким. Его мечтой была роль посредника между двумя религиозными лагерями; он хотел сосватать своих детей и в протестантский, и в католический королевские дома, а также утвердить в Англии терпимость по отношению к обоим вероисповеданиям. Эти мечты большей частью не реализовались. Европа была еще не готова к толерантности. Но несмотря на все свои огрехи, он старался. Однако его сын Карл не прошел той же школы и проявил упрямство Стюартов в его наихудшем виде.

Порой бывает величайшей ошибкой вложить грандиозную идею, пусть даже хорошую, в невеликий ум. А идея о божественном праве королей была поистине прескверной. Если отбросить двуличие, с которым Карл I пытался достичь своих целей, то в его поучениях для подданных есть что-то наивное и почти ребяческое. И хотя король был не без таланта – он тонко понимал искусство, – но вера в свои божественные права ослепила его разум, и он не воспринимал даже простейшие политические реалии. Ни один английский король – даже могущественный Генрих VIII, изгнавший из своей Церкви папу, – не выступал с подобными притязаниями на Божественную власть. Ни один правитель – даже сам Вильгельм Завоеватель – не считал возможным попрать древние законы и обычаи. Карл желал абсолютной власти, какой уже начинал добиваться французский король, но это было не в английских традициях.

А потому ссора короля Карла с английским парламентом не заставила себя долго ждать. Пуритане подозревали, что он хочет возродить католичество, ведь его жена-француженка была католичкой. Купцам не нравилось то, как король постоянно увеличивает принудительные займы. Члены парламента пришли в ярость, когда им передали, что король считает их, по сути, своими слугами, и никем больше. К 1629 году Карл распустил парламент и решил, если получится, править без него.

Одна беда – откуда взять деньги? Карл не отчаивался. Поскольку он не вел никаких войн – те всегда сопровождались колоссальными расходами, – то кое-как сводил концы с концами. В его распоряжении были налоги и другие поборы, а также доходы от принадлежавших короне земель. Но он постоянно нуждался в большем. Например, торговал ради этого титулами и учредил новый титул баронетов. Когда Карл и его советники стали искать дополнительные источники дохода, кто-то предложил: «Как насчет королевских лесов?»

На что они годились? Никто толком не знал. Конечно, там водились олени. Обычно королевский двор вспоминал о них по случаю коронации или какого-нибудь грандиозного пира, где требовалось много оленины. Еще был строевой лес. К нему следовало присмотреться внимательнее. И должен был поступать какой-то доход от штрафов, взимавшихся королевскими лесными судами.

Тут сообразительный чиновник предложил: «Почему бы не организовать выездные сессии по делам лесного права?»

Это была гениальная мысль, ибо, когда королю Карлу разъяснили, в чем ее суть, ничто не могло быть милее его сердцу. Выездные сессии лесного суда восходили к эпохе Плантагенетов. Специальные королевские судьи время от времени – между наездами могли проходить годы – инспектировали всю систему, искореняли изъяны администрирования, разбирали громкие дела и, можно было не сомневаться, налагали приличные штрафы. Насколько хватало памяти, выездных сессий не было уже на протяжении поколений. Сто лет назад одну такую провел старый король Генрих. С тех пор о них все забыли. В 1635 году, к великому всеобщему раздражению, в Нью-Форесте состоялась выездная сессия лесного суда.

Результаты оказались весьма обнадеживающими. Постоянный суд Нью-Фореста подвергли встряске. Было выявлено три случая крупнейшего хищения строевого леса – по тысяче деревьев зараз, что повлекло за собой наложение трех огромных штрафов в тысячу, две тысячи и три тысячи фунтов. Это был колоссальный улов. Но Нью-Форест взбесили не штрафы. Дело было в атаке на простой народ.

В то лето 1635 года суд Нью-Фореста рассмотрел двести шестьдесят восемь дел. В среднем же раньше обычно бывало около дюжины. Ничего подобного Нью-Форест не видывал. Каждый клочок земли, украдкой присвоенный последним поколением, каждый тишком построенный домишко – все было вынесено на божий свет, на все наложили штраф. Во всем Королевском лесу не было ни селения, ни семьи, которые бы не пострадали. Ни при одном штрафе не проявили снисхождения, некоторые были взысканы ошибочно. Рабочих, занимавших незаконные хижины, оштрафовали на три фунта. На эту сумму можно было купить дюжину овец или пару драгоценных коров, тогда как большинство мелких хозяйств имело всего одну. Йомена-браконьера оштрафовали на сотню фунтов. Несколько ярдов земли, забранной под ульи; беспокойный пес, незаконный выпас овец – за все полагались суровые штрафы. Отстаивая свои права, король Карл, как всегда, действовал дотошно.

Был ли он вправе так делать? Без сомнения. Но при типичном для него отсутствии такта король из Стюартов ухитрился единым махом настроить против себя весь народ, до той поры хорошо к нему расположенный.

Когда политические распри XVII века наконец стихли, но только не в Англии, король Карл Стюарт неизбежно занял свою страницу в истории: не как злодей и не как мученик, но как очень глупый человек.

И вот теперь приходилось записывать право каждого крестьянина на соблюдение его старинных общих прав. Прайд видел в этом простую помеху как таковую. Алиса считала иначе.

Накануне отец сообщил ей: «В Лондоне говорят, что король желает сделать опись всей округи. И знаешь зачем? Он хочет заложить Нью-Форест заодно с Шервудским лесом! Представь себе, – продолжил он, тряся головой, – весь Форест продадут за долги королевским кредиторам! Вот что, по-моему разумению, за этим кроется».

Когда Прайд закончил свой короткий отчет, она любезно поблагодарила его и спросила:

– А где Габриэль Фурзи? Он придет?

– Возможно, – честно ответил Прайд.

– Хорошо. – Хоть Алисе и было всего восемнадцать, она знала, что не потерпит дури Габриэля Фурзи. – Будьте добры передать ему, что если он хочет, чтобы его права записали, то пусть лучше придет сейчас. Иначе их не запишут.

И Прайд, пряча улыбочку, ушел и передал сообщение Фурзи.

При взгляде на Габриэля Фурзи и Стивена Прайда было нетрудно догадаться об отношении каждого к дознанию. Прайд, высокий, остроглазый, – воплощение независимого жителя Королевского леса. Но он был связан и с властями. Возможно, его предки ворчали из-за каких-то нововведений в Нью-Форесте, но врожденный ум и своекорыстие уже давно привели Прайдов к расчетливому сотрудничеству с той властью, которая была. Когда представители деревень посещали местные суды, можно было не сомневаться, что среди них окажется Прайд или целых двое. Бывало, что кто-нибудь из них даже занимал низший пост в иерархии управления Нью-Форестом: помощника лесничего, например, или агистера[13]. Прайды то и дело выбивались из арендаторов в йомены, вступая во владение землей от своего имени, а местные джентльмены, когда подбирали себе йоменов для совместных заседаний в жюри, нередко с удовольствием брали Прайдов. Причина очень простая: Прайды умны, а людям, облеченным властью, известно, что даже при разногласиях всегда легче договориться с человеком смышленым, чем с тугодумом. Лесничий-джентльмен чувствовал себя уверенно, если мог заявить: «Прайд полагает, что сможет об этом позаботиться» или «Прайд говорит, что из этого ничего не выйдет».

А если какое-нибудь благонамеренное лицо высказывалось в том смысле, что Прайд, быть может, немного браконьерствует на стороне, то осведомителю чаще всего отвечали спокойной улыбкой и шепотом: «Осмелюсь утверждать, что так и есть», а вовсе не благодарностью, так как всегда существовала вероятность, что джентльмен, получавший эти сведения, и сам был не без греха.

Но жирный коротышка Габриэль Фурзи – Алиса довольно жестоко сравнивала его с раздражительной репой – не сошелся ни с кем и, насколько знал Прайд, не собирался.

А потому, когда Стивен передал, что его ждет Алиса, Габриэль только мотнул головой:

– Какой смысл в этих записях? Я знаю свои права. Они всегда у нас были, разве нет?

– Это правда. Но…

– Ну и все тогда. Пустая трата времени!

– Все равно, Габриэль, по-моему, тебе лучше сходить.

– Нет, не пойду… – Он фыркнул. – Мне незачем, чтобы эта девчонка объясняла, какие у меня права. Я и сам знаю. Понятно?

– Она неплохая, Габриэль. Во всяком случае, все не так.

– Она же велела мне прийти?

– Ну, в некотором смысле можно и так сказать.

– А раз так, я не пойду.

– Но Габриэль…

– И сам убирайся! – вдруг заорал Фурзи. – Ступай… – Последнее напомнило рев осла: – Прооо…ваааливай!

Стивен Прайд ушел, а вскоре ушла и Алиса. И о Габриэле с его правами никто ничего не записал.

Казалось, это не имеет значения.

1648 год

Декабрь. Холодный ветер и серый рассвет.

Одинокий человек на серой лошади – годами за сорок, симпатичный, с седеющими волосами, с зоркими серыми глазами – смотрел с возвышенности около Лимингтона через соляные болота на маленький далекий серый Херст-Касл.

Серое море, серое небо, серая пена у серого берега – беззвучная на удалении. Очень скоро из этого форта на зимнем море под надежной охраной выведут не человека, а крохотную развалину – плененного короля.

Джон Лайл ждал, поджав губы. Он хотел съехать вниз и присоединиться к кавалькаде, но передумал. В конце концов, не так легко встретиться с королем, чью голову собираешься в ближайшем времени отрубить. Беседа будет трудной.

Но столь сильное беспокойство причиняла ему не судьба короля Карла. Ему не было до него дела. Его тяготила только что состоявшаяся ссора с женой – первый серьезный кризис за двенадцать лет счастливого брака. Загвоздка была в том, что он не находил выхода.

– Джон, умоляю, не езди в Лондон. – Она уговаривала его снова и снова, всю ночь. – Это не приведет к добру. Я чувствую. Это закончится твоей смертью. – (Откуда ей знать? В любом случае – полная бессмыслица. Такая пугливость была не в ее характере.) – Останься, Джон. Или поезжай за границу. Сошлись на что угодно, но не езди. Кромвель использует тебя.

– Никто меня не использует, Алиса, – раздраженно ответил он.

Но ее это не остановило. Перед рассветом она с горьким упреком сказала:

– По-моему, тебе придется выбирать, Джон, между семьей и честолюбием.

Абсурдная несправедливость этого ударила по нему с такой силой и так больно, что он потерял дар речи. Он встал и на заре выехал из Альбион-Хауса.

Он не отводил глаз от далекого форта. Хочешь не хочешь, но мысль продолжала язвить его: вдруг жена права?

Невзирая на то что через два года после их свадьбы ее отец умер и оставил Алису хозяйкой крупных поместий, Джону Лайлу ни разу не пришло в голову бросить карьеру и осесть в Нью-Форесте. Не предлагала этого и Алиса. Как бы сильно она его ни любила, муж, который лишь проедает ее состояние, наверное, вызвал бы у нее презрение. Вдобавок ему приходилось заботиться о двух сыновьях от первого брака, а также о детях, которые вскоре появились у них с Алисой. Он напряженно трудился как юрист, причем неплохой. Он достиг высокого положения в своей профессии. А в 1640 году, когда после одиннадцати лет единоличного правления короля Карла все-таки вынудили созвать парламент, Джона Лайла, как человека состоятельного и заслуженного, избрали представителем от Винчестера.

Не стал ли он из-за этого слишком честолюбивым? Алисе легко было так говорить Она всегда жила в безопасности и не знала другого. Немилость, разорение, крах – она ни разу не испытала на себе их острых зубов. Во времена ученичества Джону случалось голодать. Отец-пропойца не помогал ему, а сам он был слишком горд, чтобы просить у товарищей. Для Алисы карьера была чем-то приятным, само собой разумеющимся, но от чего всегда можно отказаться. Для него это был вопрос жизни и смерти. Уильям Альбион оказался прав. В душе Джона Лайла сидела сталь. И честолюбие велело ему отправляться в Лондон.

И вот отряд всадников потянулся из Херст-Касла. Они поехали по узкой полоске суши, а море за ними отливало пушечной бронзой. Узнать короля Карла было легко из-за его малого роста.

Отряд избрал странный маршрут. Вместо того чтобы ехать через Линдхерст прямиком в центр Нью-Фореста, он двинулся в объезд по его окраине на запад к Рингвуду и далее через вершину в Ромси, а затем к Виндзорскому замку. Неужели вообразили, будто кто-нибудь в Нью-Форесте предпримет попытку спасти Карла? Маловероятно.

С тех пор как король Карл вверг страну в гражданскую войну, в Нью-Форесте сохранялось спокойствие. Ближайшие порты Саутгемптон и Портсмут, как большинство английских портов и город Лондон, были за парламент. Настроение в Лимингтоне совпадало с таковым в больших портах. Роялистское джентри попыталось обезопасить для короля остров Уайт и Винчестер, но не смогло их удержать. Однако сам Нью-Форест, не имевший никаких крепостей, был оставлен непотревоженным. Единственное отличие от обыденной жизни заключалось в том, что, коль скоро королевское правительство было низложено, никто ничего не платил лесным чиновникам. Поэтому они платили себе сами, от джентльменов-лесничих до самых скромных крестьян: строевым лесом, олениной и всем остальным, что предоставлял лес. Им это было не в новинку.

«Король же не сможет возразить?» – добродушно заметил однажды Стивен Прайд, разговаривая с Алисой. Лайл гадал, заинтересуется ли Королевским лесом новое правительство, какую бы форму оно ни приняло.

Затем Джон перевел взгляд на далеких всадников, ехавших по прибрежной полосе. Возможно ли, спросил он себя в сотый раз, чтобы такой маленький человек причинил столько бед?

Наверное, при таких взглядах короля на свои права война была неизбежна с того самого дня, когда Карл взошел на престол. Он просто не мог воспринять представление о политическом компромиссе. Он держал советников, которых его парламент не выносил, ввел новые налоги, приветствовал ненавистное его народу католичество и, наконец, попытался натравить своих епископов, которые настолько тяготели к Высокой церкви[14], что рисковали сойти за папистов, на несгибаемых шотландских кальвинистов. Этот последний акт безумия поднял шотландцев на вооруженное восстание и позволил парламенту навязать свою волю. Страффорд, его ненавистный министр, был казнен, архиепископ Кентерберийский заключен в лондонский Тауэр. Но толку не вышло. Два лагеря уже разошлись чересчур далеко. Они скатились в гражданскую войну. В итоге стараниями Оливера Кромвеля и его круглоголовых король проиграл.

Но, даже терпя поражение, король Карл не вел себя честно со своими противниками. Терпение Лайла истощил разгром короля в последнем сражении при Нейзби. Захваченные документы не оставляли сомнений в том, что Карл, если бы смог, привел бы войска из Ирландии или католической Франции усмирять свой народ. «Как можно верить, что он заодно не восстановит в Англии и папизм?» – спросил Лайл. А когда его вместе с другими чиновниками послали на переговоры с Карлом на остров Уайт, где короля держали перед переправкой в Херст-Касл, Лайл окончательно понял, с каким человеком имеет дело. «Он скажет что угодно, будет тянуть время, так как считает, что правит по божественному праву и потому вообще ничего нам не должен. Он такой же, как его бабка Мария, королева Шотландии: будет плести интриги, пока ему не снесут голову».

Но в этом, конечно, заключалась проблема. Именно это волновало Алису и многих ей подобных. Именно это явилось ныне причиной раскола между многими парламентариями, желавшими компромисса, и более суровыми военными под началом Кромвеля, которые считали, что король должен умереть. Как можно казнить короля, Божьего помазанника? Такого еще не бывало. Что это означает? К чему приведет?

Довольно странно, но как раз потому, что Джон Лайл был юристом, он понял: разобраться с королем по закону невозможно.

В действительности конституция Англии была весьма расплывчата. Политика при жизни каждого поколения определялась не только старинным общим правом, обычаями, прецедентами, но и богатством и влиятельностью заинтересованных сторон. Когда почти четыре века назад, в правление Эдуарда I, парламент заявил, что с ним необходимо считаться, парламент был прав. Когда король сказал, что может созывать и распускать парламент, как ему заблагорассудится, он тоже был прав. Когда парламент, занявшись поиском авторитетных письменных источников, обратился к Великой хартии вольностей, то был не совсем прав, поскольку этот документ представлял собой соглашение между королем Иоанном и мятежными баронами от 1215 года, которое папа римский признал незаконным. С другой стороны, из Великой хартии вольностей следовало, что короли обязаны править в согласии с традициями и законом, а этого ранее никто и никогда не отрицал. Даже плохой король Иоанн ни разу не претендовал на божественное право и счел бы такую идею весьма смехотворной. Когда парламент, сражаясь с министрами Карла, раскопал средневековую форму импичмента, о которой не вспоминали веками, закон был на стороне парламента. А вот когда незадолго до начала Гражданской войны парламент заявил, что имеет право налагать вето на выбор королем министров и командовать армией, он не имел на то законных оснований.

Но к концу дня все это показалось Лайлу не важным. «Неужели ты не понимаешь, – растолковывал Джон Алисе, – что король занял позицию, с которой его невозможно сдвинуть законным путем. Он называет себя Божественным источником закона. Таким образом, если ему не по нраву какие-то действия парламента, то они незаконны. Кромвель хочет его судить. Отлично! Король заявит, что суд незаконный. И многие поколеблются и смутятся. – Острый юридический ум Лайла предвидел все это с предельной ясностью. – Это замкнутый круг. Он может тянуться до второго пришествия. Этому не будет конца».

Но нарушить закон и традиции тоже опасно. Одно дело сместить несносного короля, но совсем другое – казнить короля. Что возникнет на его месте? Многие парламентарии были джентльменами с собственностью. Им хотелось порядка; они приветствовали протестантизм, желательно без епископов короля Карла, но жаждали порядка, общественного и религиозного. Однако многие в армии, а также граждане более низкого положения начали поговаривать о чем-то ином. Эти индепенденты[15] хотели полной свободы выбора вероисповедания для каждого прихода – конечно, если речь идет о протестантизме. Еще тревожнее: партия левеллеров[16] в армии желала общей демократии, избирательного права для всех мужчин и, возможно, даже отмены частной собственности. Поэтому неудивительно, что парламентарии-джентльмены колебались и надеялись договориться с королем.

До момента, наступившего две недели назад. Тогда армия наконец нанесла удар. Полковник Томас Прайд промаршировал в парламент и арестовал всех, кто не желал сотрудничать с военными. Это был простой государственный переворот, при котором тактично не присутствовал Кромвель и который назвали чисткой Прайда.

– Как по-твоему, – спросила с улыбкой Алиса, – этот полковник Прайд имеет какое-то отношение к нашим Прайдам здесь, в Нью-Форесте?

– Может быть.

– Я так и вижу, как Стивен Прайд арестовывает членов парламента, – усмехнулась она. – Он бы отлично справился.

Но это был последний раз, когда ей удалось взглянуть на происходящее с забавной стороны. По мере того как заканчивался декабрь и близилось время перевода Карла из маленького форта на берегу Нью-Фореста в другое место, Алиса все сильнее мрачнела.

– Все решат, что судить собираются тебя или меня, – раздраженно заметил Лайл, но это не помогло.

Хуже сделалось, когда он лично услышал, как несколько видных адвокатов, занявших сторону парламента, тайком самоустранялись от процесса. «Кромвелю нужны юристы, вот он тебя и зовет», – сказала Алиса, и он понял, что по сути она права.

Так что же произойдет, если он не поедет в Лондон? Скажется больным и останется в Нью-Форесте? Возьмет ли его Кромвель под арест? Нет. Ничего не случится. Его оставят в покое. Но если ему нужны какие-то должности и милости от нового режима, то об этом можно будет забыть.

Значит, дело в честолюбии. Она была права. Это амбиции влекли его на суд над королем.

И совесть тоже, будь она проклята! – подумал он злобно. Он поедет, так как понимает, что дело должно быть сделано, а он тот, кому оно по плечу. Стало быть, и совесть.

И честолюбие.

В данный момент король поворачивал в конце прибрежной полосы. Через несколько секунд отряд скрылся из виду. Медленно, нехотя Джон Лайл тоже повернул и поехал обратно к дому. За последние десять лет они с Алисой приобрели несколько домов. Они жили в Лондоне и Винчестере, на острове Уайт, где он занимался восстановлением собственных семейных поместий, в Мойлс-Корте в долине Эйвона или в любимом Альбион-Хаусе Алисы. И сейчас, в канун Рождества, они находились в Альбион-Хаусе.

Что он скажет, когда вернется?

Он думал, что, возможно, жена еще спит, но она ждала его на холоде у открытой двери, по-прежнему в ночном одеянии, но, слава Богу, укуталась. Неужели так и простояла там с его ухода? Джон испытал укол боли, нахлынула волна нежности. У Алисы были красные глаза. Он спешился и подошел к ней.

– Я останусь, пока не пройдет Рождество, – сказал он. – Потом обдумаем снова. – Он внушил себе, что последнее – правда, как будто еще не принял решения.

– Короля увезли?

– Да. Он в пути.

Она печально кивнула.

– Джон, – внезапно произнесла она, – что бы ни велел тебе делать Бог, мы с тобой, я и твои дети. Делай то, что должен. Я твоя жена.

Боже, подумал он, и какая же замечательная! Он обнял ее и вошел в дом с радостью на душе.

1655 год

Томас Пенраддок никогда не забудет первую встречу с Алисой Лайл. Ему было десять. Это случилось два года назад.

Рано утром они выехали из Комптон-Чемберлена. Деревня и поместье Комптон-Чемберлен находились в долине реки Наддер милях в семи к западу от Сарума, и путешествие в старый Солсбери было приятным и легким. После отдыха и короткого визита в древний собор с его грандиозным шпилем они направились на юг вдоль реки Эйвон мимо Лонгфорд-Касла, большого поместья семейства Горджес, а далее, переправившись через реку несколькими милями ниже, поднялись на поросшее лесом плато, расположенное в самом северном углу огромного Нью-Фореста.

Деревня Хейл приютилась как раз в этом углу. Из особняка, стоявшего прямо на краю возвышенности, открывался великолепный вид на запад, на долину Эйвона. Два поколения назад Пенраддоки купили имение для младшего сына, и Пенраддоки из Хейла неизменно поддерживали дружеские отношения со своими родственниками. В тот раз родители взяли Томаса в Хейл на несколько дней.

Раньше Томас там не бывал. Родственники сердечно приветствовали их, а ребятня приняла его в игру. И тот первый вечер на миг показался ему испорченным, когда пожилая тетушка, взглянув на него пристально, вдруг заявила: «Боже, Джон, это дитя – вылитая бабушка Энн Мартелл!»

Чернявый задумчивый Томас унаследовал привлекательную внешность именно по материнской линии, от Мартеллов из Дорсета. Красивы были и светловолосые Пенраддоки. Отец, которого Томас боготворил, считался особенно ярким, и мальчик постоянно удивлялся их некоторым несходством. Поэтому его мрачное лицо расплылось в улыбке, когда тетушка продолжила: «Надеюсь, ты гордишься им, Джон», а отец ответил, что так и есть.

Полковник Джон Пенраддок. Для Томаса он был идеальным мужчиной. С каштановой бородой и веселыми глазами, разве он не был одним из самых лихих командиров, воевавших на стороне роялистов? На войне он потерял брата; кузена выслали. Когда Кромвель и его презренная свора одержали победу, доблестная верность королю обошлась Джону Пенраддоку дорого как в денежном, так и в карьерном смысле, но Томас предпочел бы, чтобы Пенраддоки лишились последнего клочка земли, только бы отец ни в чем не менялся, не потерял своего блеска.

На следующее утро ему, к его великой радости, позволили поехать с мужчинами на прогулку верхом.

– Думаю, – заявил хозяин, – мы двинемся через Хейловы пределы. Ты знаешь, Томас, что такое «пределы»? – добродушно спросил он, а когда Томас мотнул головой, сказал: – Тебе и неоткуда. Пределы – область на окраине Королевского леса, на которой действовал лесной закон, но больше не действует. На этом краю Нью-Фореста есть несколько мест, которые веками то включались, то исключались по мере того, как изменялись границы.

Пенраддоки пересекли Хейловы пределы и устремились по широкой дороге наверх, к пустоши Нью-Фореста, но тут заметили двух всадников, ехавших справа по тропе, которая чуть ниже пересекала их путь. Томас услышал, как отец тихо выругался, а его кузены резко остановились. Он был готов спросить, в чем дело, но у отца был такой мрачный вид, что Томас не осмелился. И так Пенраддоки молча проводили взглядом мужчину и женщину, проехавших в двух сотнях ярдов перед ними, а затем продолжили путь через вересковую пустошь.

Томас хорошо рассмотрел наездников. Скромно одетый мужчина в черной широкополой шляпе с высокой тульей – такие носили пуритане Кромвеля. Женщина в темно-коричневом платье с кружевным воротничком. Голова обнажена, волосы – с рыжеватым оттенком. Это могли быть простые пуритане, но качество их одежды и великолепные лошади ясно указывали на немалое богатство. Никто не тронулся с места. Все ждали, когда эти двое отъедут на значительное расстояние.

– Кто это был, отец? – наконец отважился спросить Томас.

– Лайл с женой, – последовал холодный ответ.

– Они получили Мойлс-Корт, но здесь появляются редко, – заметил кузен и презрительно шмыгнул носом. – Мы с ними не разговариваем. – Он не сводил глаз с двух фигур, пока те не скрылись из виду. – Проклятые цареубийцы!

Цареубийцы: люди, убившие короля. Не все круглоголовые хотели этого. Соратник Кромвеля Ферфакс отказался участвовать в суде над королем. Несколько ведущих фигур не хотели подписывать смертный приговор. Но Джон Лайл не выказал никаких колебаний. Он присутствовал на суде, помог составить документы, выступил за казнь и не проявил никакого сожаления, когда королю отрубили голову. Он был цареубийцей.

– И здорово на этом нажился, – гневно добавил кузен. Когда парламент конфисковывал роялистские поместья, Кромвель дал Лайлу возможность купить землю дешево. – Его жена не лучше, – продолжил Пенраддок из Хейла. – Она замешана в этом не меньше, чем он. Оба цареубийцы.

– Эти люди, – негромко сказал отец, – смертельные враги твоей семьи, Томас. Запомни это.

– Они облечены властью, Джон, – заметил его кузен. – Вот в чем несчастье. И с этим ничего не поделаешь.

– О, я бы не был столь категоричным, кузен, – задумчиво возразил полковник Джон Пенраддок. – Как знать!

И Томас увидел, как оба переглянулись, но больше не сказали ни слова.

Интересно, что это означает, подумал Томас.

И вот теперь он знал. Было утро понедельника. Всю эту промозглую мартовскую ночь они не сомкнули глаз, собирая вокруг Сарума конные отряды, но Том был так возбужден, что не чувствовал усталости. Он ехал с отцом. Было темно, еще час до рассвета, когда кавалькада – почти двести человек – въехала в город и двинулась вдоль старой стены собора. Отряд возглавляли его отец, еще один местный джентльмен по имени Гроув и генерал Уогстафф, прибывший с письмами и инструкциями от королевского двора в изгнании.

Миновав угол, где обнесенное стеной соборное подворье встречалось с городом, они проехали по короткой улочке, которая вывела их на широкую рыночную площадь Солсбери. Из-за ставен высунулись недоуменные лица горожан, разбуженных нежданным в ночи топотом копыт, и воины быстро взялись за дело.

– По двое к каждой двери, – услышал он лаконичный приказ отца.

Через несколько секунд у входа в каждый постоялый двор на площади стоял вооруженный караул. Затем отец направил патрули на улицы и к воротам соборного подворья.

Прошло всего несколько минут, когда молодой офицер подъехал и доложил:

– Город взят.

– Хорошо. – Отец обратился к своему товарищу Гроуву: – Не пройдетесь ли по домам, дверь за дверью? Давайте посмотрим, много ли добрых жителей Солсбери готово служить своему королю. – Когда Гроув отправился выполнять задание, Пенраддок вновь повернулся к молодому офицеру. – Найдите всех лошадей, каких сможете. Конфискуйте их именем короля, кому бы они ни принадлежали.

Он глянул на своего соратника. Генерал Уогстафф, человек весьма горячего нрава, показал себя героем во время Гражданской войны.

– Где Хартфорд? – с легким раздражением спросил у него Пенраддок.

Маркиз Хартфорд, могущественный магнат, поклялся примкнуть к ним с крупным отрядом, может быть с целым кавалерийским полком.

– Он придет. Не тревожьтесь.

– Лучше бы пришел. Ну что же, заглянем в тюрьму? Томас, жди здесь, – распорядился отец, и два командира, забрав с собой двадцать человек, направились во мрак к городской темнице.

«Запечатанный узел». Юный Томас огляделся, рассматривая силуэты всадников на рыночной площади. Там и тут слабо светились зажженные глиняные трубки. То и дело слышался приглушенный лязг, когда лошади закусывали удила или звякала о нагрудную пластину шпага. На протяжении двух лет лояльные джентльмены, состоявшие в тайном обществе «Запечатанный узел», готовились нанести удар, который вернет Англии подобающего правителя. Мало того, именно сейчас за морем нетерпеливо ждал переправы законный наследник, старший сын убиенного короля. По всей стране захватывались стратегически важные города и крепости. А его собственный отважный отец вел их на запад. Томас ужасно гордился им.

Вскоре двое командующих кавалерией вернулись.

Отец посмеивался:

– Не знаю, Уогстафф, что испытали эти люди – обрадовались освобождению из тюрьмы или расстроились, что угодили в солдаты. – Он обернулся, когда подъехал молодой офицер, отправленный искать лошадей. – Мы только что обзавелись примерно ста двадцатью арестантами, годными к службе. Есть ли для них лошади?

– Да, сэр. Конюшни во всех гостиницах заполнены – столько народу приехало на суд.

Лондонские судьи только что прибыли в Солсбери на очередную выездную сессию. Город был битком набит участниками судебных разбирательств.

– Ах да, вы мне напомнили, – продолжил полковник Пенраддок. – Нам нужно разобраться с судьями и шерифом. – Он кивнул офицеру. – Будьте любезны найти их и сейчас же доставить сюда.

Томас едва удержался от смеха, когда через несколько минут появились названные джентльмены. Офицер воспринял отцовские слова совершенно буквально. Их было трое – двое судей и шериф, все поднятые с постели, доставленные в ночных рубашках и дрожащие на утреннем холоде. Небо чуть посветлело. На бледных лицах троицы ясно читались испуг и гнев.

Уогстафф, невысокий, вспыльчивый, с короткой бородкой и длинными усами, до сего момента довольствовался спокойными совещаниями с Пенраддоком. В конце концов, он прибыл только как представитель короля, тогда как на Пенраддоке лежал весь груз общения с местным населением. Но вид этих трех важных персон в ночном одеянии почему-то вызвал у Уогстаффа внезапное раздражение. Генерал так посмотрел на судей и шерифа, что они затряслись от возмущения.

– Что это значит? – спросил один из судей со всем посильным достоинством.

– То самое, сэр, – свирепо ответил Уогстафф, – что вы арестованы именем короля.

– Это вряд ли, – отозвался судья с выдержкой, восхитительной для человека, стоящего в общественном месте в одной ночной рубашке.

– Еще это значит, – продолжил Уогстафф, распаляясь все сильнее, пока не стало казаться, будто все его маленькое тело исходит на крик, – что вас вздернут!

– Уогстафф, задумано не совсем так, – деликатно вмешался Пенраддок.

Уогстафф, похоже, не слушал, поскольку набросился на шерифа.

– Вот вы, сэр! – гаркнул он.

– Я, сэр?

– Да, сэр. Вы, сэр. Черт бы вас взял, сэр! Вы шериф?

– Шериф.

– Тогда вы присягнете на верность королю, сэр. Живо, сэр!

Но этот самый шериф ранее служил полковником в армии Кромвеля и, независимо от ситуации, не собирался поддаваться страху.

– Не буду, – ответил он стоически.

– Будь ты проклят! – вскричал Уогстафф. – Повесьте их немедленно, Пенраддок! Будь ты проклят! – повторил он для верности.

– Это богохульство, сэр, – заметил один судья.

Пуританские противники оставшихся на воле роялистов часто жаловались на их кощунственные речи.

– К чертям твое сопливое лицемерие, плоскорожий ты ортодокс, я повешу тебя! Принесите веревки! – крикнул Уогстафф, высматривая в рассветной мгле подходящее место.

И Пенраддоку понадобилось несколько минут, чтобы убедить генерала, что это не лучшая линия поведения. В итоге перед судьями сожгли их официальные уполномочивающие документы, а шерифа, так и оставшегося в ночной рубашке, посадили на коня, чтобы забрать с собой в качестве заложника.

– Повесить всегда и потом можно, – сварливо буркнул Уогстафф с чуть ожившей надеждой.

К этому времени уже вполне рассвело и на площади собралось разросшееся войско. Всего съехалось почти четыреста человек. Томасу это представилось целой армией. Но он увидел, как отец поджал губы и тихо справился у Гроува:

– Сколько вы привели горожан?

– Не много, – буркнул тот.

– Значит, большинство – арестанты. – Он помрачнел. – Где же Хартфорд?

– Он присоединится к нам. По пути, – проворчал Уогстафф. – Будьте уверены.

– Я уверен. – Полковник Джон Пенраддок подал знак Томасу подъехать ближе. – Томас, поезжай к матери и дай ей полный отчет обо всем, что произошло. Ты останешься дома, пока я не пришлю за тобой. Понятно?

– Но отец! Вы сказали, что мне можно ехать с вами!

– Ты сделаешь, как велено, Томас. Ты дашь мне слово джентльмена поступить точно так, как я говорю. Охраняй мать, сестер и братьев, пока я не позову.

У Томаса потемнело в глазах. Отец еще никогда не брал с него слова джентльмена, но даже эту приятную мелочь накрыло огромной волной разочарования и горя, только что обрушившегося на него.

– Ох, отец…

Мальчик сглотнул слезы. Он испытал чудовищное чувство потери. Он собирался ехать с отцом как соратник. Представится ли еще такая возможность? Томас ощутил, как отцовская рука сжала его плечо.

– Мы ехали вместе всю ночь. Я рад, что ты был рядом, мой мальчик. Это лучшая ночь в моей жизни, полная гордости. Запомни это навсегда. – Он улыбнулся. – Теперь пообещай мне.

– Я обещаю, отец.

– Пора в путь, – подал голос Уогстафф.

– Да, – кивнул полковник Джон Пенраддок.

Понедельник в Комптон-Чемберлене прошел спокойно. Днем Томас спал. Перед самыми сумерками всадник, ехавший с запада в Сарум, принес миссис Пенраддок весть о том, что ее муж и его люди находятся в Шафтсбери всего в дюжине миль от нее, но она не сказала об этом Томасу, боясь, что сын поддастся искушению и отправится к отцу. Во вторник в Сарум прибыла конница Кромвеля. Через несколько часов она унеслась на запад. Когда спросили об их цели, всадники ответили: «Схватить Пенраддока».

Прошла среда. Новостей не было. Где-то за большими меловыми хребтами, протянувшимися на запад, Пенраддок собирал войска, возможно сражался. Юный Томас останавливал каждого ехавшего с запада всадника, а его мать по три раза на дню посылала в Сарум за новостями. Никаких известий. Полная тишина. Никто даже не знал, где они находятся. Восстание Пенраддока выкатилось из зоны видимости.

Почему это происходило? С чего члены общества «Запечатанного узла» взяли, что могут ударить сейчас, и почему уравновешенный, благоразумный полковник Джон Пенраддок ввязался в это опасное предприятие?

При всех недостатках короля Карла I его казнь вызвала массовый шок. Трактаты, изображавшие короля мучеником, распродавались в таком количестве, что тиражом едва не сравнялись с Библией. Прошло немного времени, и шотландцы, которым хотелось жить под игом Кромвеля и его армии не больше, чем при Карле I с его епископами, короновали его сына как Карла II на том условии, что по крайней мере в Шотландии, нравится ему это или нет (а жизнерадостному молодому распутнику это не понравилось вовсе!), он поддержит их суровую кальвинистскую веру. Юный Карл II немедленно попытался вторгнуться в Англию, был наголову разбит Кромвелем и, пересидев в дупле дуба, бежал, спасая свою жизнь. Это произошло четыре года назад, но с тех пор молодой король готовил восстание из изгнания, намереваясь вернуть свое королевство.

Ну а что Кромвель? Какую форму правления он предложил? Ее назвали Английской республикой. Но если сорвать маску парламента, состоявшего из лично Кромвелем набранных купцов и сквайров, то становилось ясно, что власть по-прежнему полностью принадлежит армии, причем не той, что победила в Гражданской войне, так как демократов-левеллеров разбили, а их вожаков перестреляли. Теперь Кромвель был назван протектором и подписывался как король: «Оливер П.». Три месяца назад, когда даже его ручной парламент отказался увеличить армию, Кромвель распустил его. «Он тиран похуже старого короля!» – возмутились парламентарии. В стране осталось довольно много роялистов, а если к ним добавить разгневанных парламентариев и даже армейских демократов, то могло показаться, что есть некоторые основания надеяться на свержение Кромвеля. Но, как и во всех людских делах, исход зависел не от правоты дела, а от выбора времени.

Новости пришли в четверг.

«Их разбили». Это случилось во время ночной стычки в деревне на юго-западе Англии. «Уогстафф скрылся, но Пенраддока и Гроува взяли. Их будут судить. За измену».

Полностью картина произошедшего сложилась лишь постепенно. Великое восстание «Запечатанного узла» не то чтобы провалилось – оно толком и не начиналось. Невзирая на ярость оставленных не у дел парламентариев, несмотря на тот факт, что часть армии Кромвеля все еще находилась на севере, где усмиряла шотландских горцев, предводители «Запечатанного узла» совершенно правильно заключили, что их организация не готова к полномасштабному восстанию. Невнятная и бурная переписка с королем в изгнании не только оставила некоторых представителей вроде Уогстаффа в уверенности, что оно продолжается, но и встревожила Кромвеля, который незамедлительно направил дополнительные войска в Лондон и другие ключевые точки. На собраниях, следовавших одно за другим, заговорщики либо не появлялись, либо быстро расходились по домам. Ко дню, предшествовавшему событиям в Солсбери, восстание было полностью отменено.

Но Пенраддока никто не уведомил. Теперь все решало время.

Томас ни разу не видел мать в таком состоянии. Хотя она передала сыну мрачноватую наружность Мартеллов, у нее самой было широкое открытое лицо и копна каштановых волос. Она была простодушная и домовитая, все, что касалось бизнеса и политики, оставляла на усмотрение мужа и следовала за ним. Она стала свидетельницей того, как он потратил тысячу фунтов, выступая в защиту короля, и заплатил штраф еще в тысячу триста фунтов. Последние несколько лет были трудными, так как приходилось выплачивать штрафы. Но суд за измену, это знал даже Томас, мог навлечь на семью еще более суровые санкции. Они могли потерять Комптон-Чемберлен и вообще все, что имели. Покуда мать хлопотала по хозяйству, присматривала за детьми, кухней, прислугой, а теперь еще и за поместными работниками, он гадал, понимает ли она происходящее и старается вести себя как обычно или просто отказывается даже думать об этом.

Но в первую очередь он пытался по ней угадать, что происходит с отцом.

Первое письмо от него доставили ночью в четверг. Он заклинал ее оставаться на месте и ждать его указаний. Через несколько дней пришло второе, с инструкциями.

Томас видел, что мать старается изо всех сил. Отец просил ее использовать ради него все ее влияние, переговорить со всеми возможными людьми. Это далось ей нелегко. Она обратилась за помощью к друзьям. Беда была в том, что почти все они принадлежали к джентри с роялистскими связями. После недели бесплодных встреч с беспомощными друзьями и писем к другим, которые, вероятно, не стали бы содействовать, мать объявила домашним:

– Завтра мы все едем в Нью-Форест.

– К кому? – спросил Томас.

– К Алисе Лайл.

– По крайней мере, она может нас принять, – сказала мать, когда старый экипаж катил через Нью-Форест. Она выяснила, что Алиса Лайл находится в Альбион-Хаусе, а потому они переночевали в Хейле и на рассвете снова тронулись в путь. – Она хоть и вышла за Лайла, но все-таки Альбион. Мы знались с ними, – заметила она горестно.

Поздно утром они добрались до Линдхерста, а к полудню миновали Брокенхерст и пересекли небольшой брод, дорога от которого уходила вниз к лесному дому.

Взглянув на двух младших братьев и трех сестер, Томас подумал о разговоре с матерью накануне вечером.

– По-моему, миссис Лайл ненавидит нас, матушка, – предположил он.

– Может быть, но она женщина, и у нее тоже есть дети, – ответила мать на свой простецкий манер, затем с внезапной досадой, какую он редко наблюдал, добавила: – Ох уж эти мужчины! Не знаю. Я, честно, не знаю.

И вот они въехали в ворота Альбион-Хауса, а удивленные слуги сообщили хозяйке, кто пожаловал, и после короткой паузы Алиса Лайл ответила, что они могут войти. Их проводили в гостиную.

Алиса Лайл, в черном платье с простым белым передником, большим воротником и манжетами изо льна, выглядела как безупречная пуританка. Миссис Пенраддок оделась как можно проще, хотя ее кружевной воротник достаточно откровенно выдавал в ней жену роялиста. Она подумала: зачем притворяться?

Алиса Лайл взглянула на миссис Пенраддок и ее детей. Она стояла сама и не предлагала сесть им. Она, конечно, сразу все поняла. Жена Пенраддока пришла просить, прикрываясь детьми. Алиса не винила ее, полагая, что поступила бы так же. Заметила, как жена Пенраддока озирается в поисках ее собственных отпрысков. Однако Алиса распорядилась перевести их в другую часть дома. Она не хотела, чтобы дети встретились, поскольку это предполагало бы сближение, которое было невозможно. Она стояла с чопорным видом. Она не смела выказать слабость.

– Мой муж в Лондоне и, думаю, в этом месяце не вернется, – сказала Алиса.

– Я пришла к вам. – Миссис Пенраддок не заготовила речь, потому что просто не знала, как это сделать. – Я очень хорошо помню вашего отца. Мой дед и старый Клемент Альбион, знаете ли, дружили, – выпалила она.

– Это возможно.

– Вам известно, что творят с моим мужем? Его обвинили в измене! – На последних словах ее голос возвысился, как будто речь шла о возмутительном деле.

Боже, могла бы крикнуть Алиса, если ты становишься во главе четырехсот человек, захватываешь шерифа и объявляешь войну правительству, то чего еще ждать? Но она понимала. Смотря на детей, она заметила, что старший мальчик сверлит ее глазами, и хотела ответить сострадательным взглядом, но знала, что не должна. Взамен она посмотрела сурово:

– Чего вы от меня хотите?

– Не может быть правым делом, – ответила миссис Пенраддок, показывая на шестерых детей, – оставить их без отца, что бы он ни сделал. Я хочу сказать, что он не позволил Уогстаффу казнить тех людей из Солсбери. Он никогда и никого пальцем не тронул. И если протектор сохранит ему жизнь, я знаю, что он поклянется впредь никогда не браться за оружие и даже полностью прекратить все сношения с королем.

– Вы выражаете просьбу, чтобы я написала обо всем этом мужу? Вы думаете, он может убедить протектора?

– Да. – Лицо миссис Пенраддок озарилось слабой надеждой. – Вы сделаете это?

Алиса пристально смотрела на нее. Она заметила тень надежды и понимала, что должна разрушить ее. Она не могла усугубить семейное горе возбуждением ложного оптимизма, который обречен улетучиться. Ее взгляд снова упал на Тома. Мальчик выглядит разумнее матери, подумала она.

– Миссис Пенраддок, – придав лицу суровое выражение, Алиса отчасти обратилась и к мальчику, – я обязана уведомить вас, что нет никакой надежды. Если судьи признают его виновным, он непременно умрет. Это все, что я могу вам сказать.

Лицо у женщины увяло, но она еще не до конца сдалась.

– Вы даже не напишете письма? – взмолилась она.

Алиса заколебалась. Что ей ответить?

– Напишу, – нехотя произнесла она. – Но это ни к чему не приведет.

– Ну, хоть пообещала написать, – сказала миссис Пенраддок детям на обратном пути.

И Алиса написала длинное и страстное письмо. Она пересказала мужу всю беседу и отметила все доводы в пользу полковника Пенраддока, включая те, о которых его жена не подумала. Какими бы ни были его намерения в начале этого злополучного дела, она ни секунды не сомневалась: если Пенраддок даст Кромвелю слово, то сдержит его.

Ответ Джона Лайла пришел через несколько дней. Он согласился с Алисой и переговорил с Кромвелем, но мало чем мог помочь, и удивляться этому не приходилось.

Зачинщики предстанут перед жюри, а те судьи, с которыми они дурно обошлись в Солсбери, не будут участвовать в самом суде, чтобы никто не заподозрил их в стремлении отомстить.

Если Пенраддока признают виновным – а он, несомненно, виновен, – то протектор дарует ему милосердную смерть. Но большего он сделать не может. Если он простит Пенраддока, то этим воодушевит любых других возможных бунтовщиков.

Томасу плохо запомнились дальнейшие дни. Были письма, отчаянные прошения. Какое-то время казалось, что гарантия надежной охраны и прощения, предложенная некоторым последователям, могла распространиться на Пенраддока и Гроува, но на это ответили отрицательно. Далее сложилось впечатление, что власти колеблются в плане выбора места, где вершить суд, но к апрелю было решено перевезти мятежников на запад Англии, в Эксетер, где их и содержали под стражей. Каждый день Томас спрашивал мать: «Когда мы поедем повидаться с отцом?», а она неизменно отвечала: «Как только он пришлет за нами».

Похоже, отец по-прежнему думал, что, возможно, его жене придется ради него отправиться в Лондон, а потому они оставались дома. Но в третью неделю апреля пришло сообщение: суд готов к рассмотрению дела. Полковник Пенраддок послал за женой.

– Можно и мне? – с мольбой обратился Томас.

Ему было сказано, что не сейчас. И вот опять пришлось остаться и ждать.

Мать отсутствовала, но он узнал вердикт еще до ее возвращения. Виновен. Послали к Кромвелю за смертным приговором. Теперь она обезумела. Пенраддок и Гроув подали апелляцию.

Сама она, как только добралась до дому, послала письмо Алисе Лайл, заявив:

– Я уверена, что она может что-нибудь сделать.

Хотя Томас так и не понял, с какой стати, коль скоро от той больше не было слышно ни слова.

Однако один удар оказался непредвиденным. На следующий день после возвращения матери, когда она успокаивала детей, к дверям подошел отряд из шести солдат с офицером во главе, и последний объявил несчастной женщине, что она должна уезжать.

– Уезжать? О чем вы? Почему?

– Дом конфискован.

– По чьему приказу?

– Шерифа.

– И меня, получается, выставляют на улицу? С детьми?

– Да.

Они переночевали в гостинице в Солсбери. Следующую ночь провели у родственников в Хейле. Однако на третий день пришло известие: им можно вернуться. Произошла ошибка. Решение насчет их имущества пока не принято.

Семья Пенраддок так и не узнала, что Алиса Лайл, в тот же день прослышав о случившемся, сообразила, что шериф, человек алчный, скорее всего, пытается присвоить недвижимость, и послала мужу отчаянное письмо с просьбой отменить приказ.

Через день после этого миссис Пенраддок с детьми выехали в Эксетер. Поездка заняла три дня. Когда они прибыли на место, от Кромвеля уже пришел приговор, начертанный и подписанный его собственной рукой. Вместо ужасных повешения, волочения и четвертования, которым подвергались предатели, Пенраддоку милостиво назначили казнь через отсечение головы топором. Его домашние никогда не видели казни изменника и плохо поняли, в чем заключалось милосердие.

В эту последнюю неделю им дважды разрешили свидание. Первое стало для Томаса потрясением. Хотя стараниями жены полковник Пенраддок был обеспечен свежей рубашкой, в своей маленькой камере он выглядел изможденным и исхудавшим. Тюремщики не позволяли ему мыться так часто, как ему хотелось, и Томас уловил, что от отца ощутимо попахивает. Но все это после первичного шока подействовало на него даже сильнее, чем могло бы в ином случае. Младшие дети лишь недоуменно таращились на неопрятного отца. Он заговорил с ними в своей обычной невозмутимой и добродушной манере, всех благословил, перецеловал и наказал быть мужественными.

Томас услышал, как он шепнул матери:

– Возможно, Кромвель смягчится. Но я сомневаюсь в этом.

Вторая встреча прошла тяжелее. С течением времени мать, хотя и старалась сохранять спокойствие, становилась все более отрешенной. По мере приближения дня казни она, похоже, думала, что ее призыв к Алисе Лайл обязательно принесет послабление. «Не понимаю, почему так долго! – вдруг сокрушенно взрывалась она. – Должно же прийти помилование!» Она сдвигала брови. «Не может не прийти». Помимо этого, она почему-то вновь и вновь возвращалась мыслями к тому факту, что люди шерифа на два дня выставили ее из дому. «Подумать только, что они пошли на такое дело!» – восклицала она.

Они знали, что второе свидание будет последним, так как казнь назначили на следующий день. В полдень они отправились в тюрьму.

Но по какой-то причине возникла задержка. Им пришлось ждать в помещении, где они оказались в обществе пожилого тюремщика, который с задумчивым видом ел пирог и время от времени ковырял в зубах. У него была грязная седая борода, которую не стригли, потому что теперь в тюрьме не было брадобрея. Пенраддоки старались не смотреть на него.

Зато он на них смотрел. Они вызвали у него интерес. Он не любил роялистов, особенно таких, как Пенраддоки, – из джентри. Если папаше этих деток отрубят башку – тем лучше. Он оглядел их аристократическую одежду – кружева и атлас у девочек, а у младшего мальчика даже розетки на туфлях! – и лениво представил, как они будут выглядеть после того, как ему и его людям выпадет случай их попортить. Он так и видел разодранные платья, у мальчиков – по фонарю под глазом, а то и по два, а мамаша…

Мамаша о чем-то болтала. Она надеялась на помилование. Это была потеха. Пенраддока никто не помилует, даже он это знал. Но все равно внимательно слушал. Она рассчитывала, что с Кромвелем переговорит судья Лайл. Он слышал о Лайле, но никогда не видел. Слышал, что тот приближен к Кромвелю. Женщина написала его жене. Откровенно пустая надежда, но так иногда поступают жены приговоренных.

– Говоришь, Лайл, – вмешался он вдруг с улыбкой, желая застать ее врасплох. – Судья Лайл?

– Да, добрый человек, – живо повернулась к нему она. – От него что-нибудь слышно, вы не знаете?

Он помолчал, смакуя мгновение.

– Смертный приговор твоему мужу составлен Лайлом. Собственноручно. Он был у Кромвеля, когда тот его подписывал.

Результат был восхитительным. Надзиратель увидел крайнее смятение на ее лице. Казалось, она сейчас рухнет и иссохнет у него на глазах. Он в жизни не видел подобного. Было еще лучше от того факта, что он и понятия не имел, находился ли судья Лайл хотя бы в сотне миль от Кромвеля и приговора.

– Это любому известно, – добавил он для пущего эффекта.

– Но я же еще раз написала его жене! – простонала несчастная миссис Пенраддок.

– Сказывают, она-то как раз особенно упрашивала казнить беднягу-полковника, – продолжил тюремщик обыденным тоном.

Его мнимая жалость к ее прóклятому мужу придала сказанному правдоподобия. Женщина едва не лишилась чувств. Старший мальчик по виду созрел для убийства. И тюремщик как раз размышлял, что бы еще сочинить в издевку над этими несчастными, когда один из стражников подал знак, что узник готов.

– Пора повидаться с полковником, – объявил он.

Так Пенраддоки избавились от его присутствия. Не искушенным во зле, им не пришло в голову, что все слова тюремщика были ложью.

Полковник Пенраддок сделал все, что мог, готовясь к последнему свиданию с детьми. Они увидели его умытым, выбритым и в хорошем расположении духа. Он спокойно и бодро поговорил с каждым и наказал им сохранять ради него мужество.

– Помните, – сказал он, – что, какие бы вам ни выпали трудности, они ничтожны по сравнению с муками нашего Господа. И если вас поносят люди, то это ничто, когда Он взирает на вас и любит любовью большей, чем они могут представить.

Жену он утешил нежными словами и взял с нее слово, что она увезет детей из Эксетера рано утром, едва займется заря.

– Как только забрезжит рассвет, умоляю. Когда утро будет в разгаре, вы должны уже быть далеко от города. И не останавливайтесь до Чарда.

Это было примерно в двадцати пяти милях, на расстоянии целого дня пути.

Миссис Пенраддок кивнула и что-то пробормотала, но была как бы в оцепенении. Что до Томаса, то он смог только опустить голову, чтобы скрыть слезы, когда отец обнял его и велел быть мужественным. Мальчик толком не успел понять, что происходит, а дверь камеры уже отворилась, и их вывели. Он попытался оглянуться на отца, но двери быстро захлопнулись.

Жизненные силы миссис Пенраддок восстановились лишь к десяти часам вечера. Младшие дети спали в их общем большом гостиничном номере, но Томас проснулся, когда мать вдруг села с выражением ужаса на бледном лице и вскричала:

– Я не простилась с ним! – Она принялась искать на столе перо и бумагу. – Я знаю, это где-то здесь, – убитым голосом причитала она, а потом с жаром добавила: – Я должна написать письмо!

Томас нашел письменные принадлежности и бумагу и дальше смотрел, как она пишет. Трудно было понять, как быть с матерью. Исполненная воли, сосредоточившись, она могла изъясняться с достоинством, а затем ей неожиданно приходила в голову какая-нибудь незначительная или глуповатая мысль, которая полностью сбивала ее с курса. Так было и с письмом. Оно начиналось замечательно:

Наше печальное расставание не позволяет мне забыть о тебе, с тех пор я почти не думаю о себе – только о тебе. Те милые объятия, которые я все еще чувствую и никогда не изгладятся из памяти… околдовали мою душу до такого благоговения перед воспоминанием о тебе…

Но через несколько строк вдруг примешивались воспоминания о людях шерифа:

Слишком поздно рассказывать, что я сделала для тебя, как меня выставили за дверь, поскольку я пришла молить о милосердии…

И дальше, без всякого перехода, вновь появлялось любовное и страстное заключение:

Итак, прощай десять тысяч раз, мой дорогой и ненаглядный! Твои дети молят тебя о благословении и исполняют перед тобой свой долг.

Она закончила в одиннадцать вечера, но грум, получив щедрую плату, согласился доставить письмо в тюрьму и вернулся вскоре после полуночи с коротким любовным ответом, написанным рукой полковника.

Однако Томас не заснул до раннего утра. Такого бы никогда не случилось, будь миссис Пенраддок начеку. Она старалась. К восьми часам того пасмурного утра экипаж уже около часа прождал их у ворот гостиницы.

Она хотела уехать. Она не только намеревалась подчиниться мужу, но и стремилась замкнуться, покинуть место событий – и, разумеется, увезти детей подальше от страшного действа, от утраты, о которой ей было невыносимо думать. Задержка была нечаянной. Сперва потерялось одно, потом другое, потом самая младшая дочка заявила, что ее тошнит. К девяти утра миссис Пенраддок, находившаяся в состоянии сильного нервного возбуждения, обнаружила потерю кошеля и разругалась с хозяином гостиницы, который решил, что ему не заплатят. Не подумав, она пригрозила, что если он не придержит язык, то уж она постарается довести это до сведения мужа. Хозяин гостиницы наградил ее странным взглядом, и миссис Пенраддок с ужасной, холодной ясностью осознала: Боже, через несколько минут у нее вовсе не станет мужа, а после, возможно, и денег, чтобы вообще платить за какие-нибудь гостиницы, а потому едва не ударилась в слезы. Спасибо врожденной выдержке, которая помогла ей взять себя в руки, чтобы сообразить, где находится кошель. Именно там она и нашла его. И вот наконец, когда с ближайшей колокольни пробило десять, она собрала детей, в спешке погрузила их в экипаж и кликнула Томаса.

Но Томас исчез.

Он не сумел совладать с собой. Он следовал по улице за толпой, которая, как он предположил, наверняка направлялась к месту казни. Сейчас, находясь еще в городе, мог ли он упустить возможность в последний раз увидеть любимого, обожаемого отца?

Добравшись до места, Томас не смог подойти близко, потому что народу собралось несметное количество, а кроме того, даже если бы ему удалось протолкнуться вперед, к самому подножию плахи, он не посмел бы это сделать и показать отцу, что нарушил его приказ.

Но Томас нашел телегу, на которую забрался, и встал там вместе с десятком подмастерьев и других оборванцев. Оттуда все было отлично видно.

Посреди площади находился помост. На нем уже установили колоду, охраняемую солдатами.

Томас прождал четверть часа, прежде чем прибыли участники казни. Впереди ехали всадники, за ними – повозка, охраняемая стражниками с мушкетами и пиками. В повозке, одетый в чистую белую рубашку и с перевязанными сзади каштановыми волосами, стоял его отец.

Первым поднялся на помост шериф, за ним – еще двое, потом палач в черной маске, который держал отливавший серебром топор. Следом взошел отец.

Времени зря не теряли. Шериф громогласно прочел смертный приговор за измену. Отца и палача направили к плахе. Отец что-то сказал шерифу, тот кивнул, и палач остался стоять сзади, тогда как отец извлек листок бумаги и заглянул в него. Затем, невозмутимо оглядев толпу, полковник Пенраддок заговорил.

– Джентльмены! – прозвенел его голос. – Во все времена было принято, чтобы любое лицо, обреченное на смерть, дало миру некоторое удовлетворение насчет своей виновности в преступлении, в коем его обвиняют. То, за которое умираю я, – преданность, в нынешнем веке именуемая государственной изменой. Я не могу отрицать…

Речь была понятной, но длинной. Толпа вела себя тихо, но Томас все равно не расслышал и не понял всего. Однако общий смысл уловил. Отец высказывал замечания по поводу того, как с ним обращались. Ему было также важно очистить других, особенно близких к «Запечатанному узлу», от всяких подозрений в пособничестве. Все это он сделал просто и хорошо. И только покончив с этим, он выразил надежду, что Англия когда-нибудь возродится под началом законного короля, а затем вручил свою душу Богу.

Один из помощников шерифа шагнул вперед, заправил отцовские волосы под шапку, которую надел на него, взглянул на палача, и тот кивнул.

Тогда они подошли к колоде. Отец опустился на колени и поцеловал ее, затем повернулся к палачу и что-то сказал. Палач поднес ему обух топора, и отец тоже его поцеловал. Толпа хранила гробовое молчание. Полковник Пенраддок произнес что-то еще, чего Томас не мог расслышать, и вновь повернулся к колоде. Тишина. Отец собирался положить на колоду голову.

Это был последний момент. Томасу захотелось крикнуть. Зачем он ждал так долго, пока все не умолкли? Он хотел закричать, и не важно, что таким образом ослушается отца. Мальчику хотелось, чтобы отец знал: он с ним даже в последнюю секунду. То был бы крик любви. Слишком поздно? Возможно ли промолчать? Томас испытал ужасное чувство разлуки, прилив любви. «Отец! – хотелось ему заорать. – Отец!» Разве не сможет? Он сделал вдох.

Голова отца легла на колоду. Томас открыл рот. Ничего. Топор опустился.

– Отец!

Томас увидел красную струю, а затем отцовская голова с глухим стуком упала на землю.

1664 год

Годы, последовавшие за мятежом Пенраддока, не принесли Алисе Лайл душевного мира. При взгляде поверхностном могло показаться, что у нее есть все. Муж возносился к очередным карьерным высотам. Они приобрели прекрасный дом в живописном лондонском пригороде Челси на берегу реки. Они и их дети были близки с Кромвелем и его семьей, посещали богослужения с теми же пуританами. Семья Кромвеля даже заняла поместье возле Винчестера, невдалеке от хороших земель, которыми обзавелся в той части графства Джон Лайл. Лайлы были богаты. В новую палату пэров Кромвель ввел и Джона Лайла, так что теперь адвокат звался лордом Лайлом, а Алиса стала леди.

Протектор был всемогущим. Его армия сокрушила Шотландию и Ирландию. В открытых морях все больше господствовала английская торговля. Английская республика никогда еще не была так сильна. Однако, несмотря на все это, Алисе было не по себе, и выдавались дни, когда она испытывала те же дурные предчувствия, что в ту серую зиму, когда муж отправился в Лондон казнить короля.

Потому что на самом деле Английская республика была несостоятельна. Алиса видела это зачастую яснее, чем муж. Всякий раз, когда парламенту и армии или каким-то фракциям не удавалось договориться и муж приходил домой с очередным проектом конституции, который он и его друзья разработали, и заявлял, что на этот раз они все решат, Алиса только молча кивала и не комментировала. А через несколько месяцев наступал новый кризис и избирали новую форму правления. Месяцы после мятежа Пенраддока были худшими. Желая сокрушить всякую мысль о дальнейшем противодействии, Кромвель разделил страну на двенадцать губернаторств, назначил в каждое генерал-майора и установил законы военного времени. Это не привело ни к чему, кроме того, что вся Англия возненавидела армию, и по прошествии времени даже Кромвелю пришлось отступить. Но основная проблема оставалась прежней. Диктатура или республика, военное или гражданское правительство, власть помещиков или власть простых людей – ни один из этих вопросов не получил ответа, никто не был доволен. И пока Кромвель пробовал то одно, то другое, Алиса гадала: если устранить Оливера Кромвеля, то что останется? Этого не знал никто, даже ее многомудрый муж.

Ее волновало и кое-что еще.

– Все, что мы сделали, Джон, – говорила она Лайлу, – было бы лучше не делать вовсе, если это не привело к установлению справедливой и богоугодной власти.

– Мы этим и заняты, Алиса, – раздраженно отвечал он. – Мы устанавливаем богоугодную власть.

Но так ли это? О да, парламент издал ряд грозных законов. Каралась смертью даже супружеская измена. Вот только жюри вполне оправданно отказывалось выносить обвинительные приговоры из-за столь чудовищного наказания. Нецензурная брань, танцы, все виды увеселений, оскорбляющие пуритан, были объявлены вне закона. Генерал-майоры ухитрились даже закрыть половину постоялых дворов, куда народ ходил выпить. Но это не имело никакого значения, поскольку в центре всего находился Оливер Кромвель, который, когда его сторонники подбросили ему эту мысль, вполне откровенно соблазнился идеей принять королевский титул и явно прочил в наследники-протекторы своего сына – милого, но слабого юношу. Посетив Уайтхолл, Алиса была шокирована, увидев ставшие знатными при новом режиме семейства разодетыми в шелка, парчу и атлас по образу и подобию старой роялистской аристократии, которую они заменили. Ей показалось, что и вообще мало что изменилось, хотя она была слишком умна, чтобы произнести это вслух.

И так получилось, что с годами Алиса, на вид исправно поддерживая любимого мужа в его бурной общественной жизни, в душе замыкалась. Она обнаружила, что ее все меньше волнует, к какой партии принадлежат люди, и все больше – что они собой представляют. Когда спустя месяцы после казни мужа несчастную миссис Пенраддок все же лишили всего имущества и та обратилась к Кромвелю за пощадой, Алиса энергично выступила на ее стороне и обрадовалась, когда часть имений пожаловали обратно, так что миссис Пенраддок могла прокормить детей.

– Не понимаю, почему ты печешься об этих людях, которым, несомненно, нет ни малейшего дела до тебя, – заметил Лайл.

Она могла бы ответить: потому что полковник Пенраддок, обманутый или нет, стоил десятка твоих друзей. Но вместо этого поцеловала его и ничего не сказала.

Однако одно ей в Английской республике нравилось: терпимость в вопросах религии. Правда, эта терпимость не распространялась на Католическую церковь. Как истинная протестантка, Алиса не смирилась бы с этим. Папизм означал порабощение честных людей хитрыми попами и свирепой инквизицией; он означал суеверие, косность, идолопоклонничество и, скорее всего, иноземное господство. Но в широком диапазоне протестантских общин строгий Кромвель проявлял удивительный либерализм. Он отказался позволить пресвитерианцам навязать свои правила всем; были разрешены независимые церкви, которые сами выбирали себе священнослужителей и формы богослужения. Поощрялись яркие независимые проповедники, черпавшие вдохновение напрямую из личного религиозного опыта. Алисе они нравились. В основном это были честные люди. Когда она представляла, как обошлись бы с ними король Карл и его епископы – заткнули бы рты, изгнали из домов и с родины, а то и заковали бы в колодки или приговорили к отсечению ушей, – она, по крайней мере, могла поверить, что Английская республика в чем-то улучшила мир.

Затем Кромвель неожиданно умер.

Никто не был к этому готов. Всем казалось, что он проживет еще годы. Сын Ричард попытался занять его место, но он не годился для него. Лайл сказал Алисе, что все будет в порядке. Режим сохранится под руководством разумных людей вроде него самого. Но она покачала головой. Ничего не выйдет. Она это знала.

Ничего и не вышло. Впрочем, даже Алиса поразилась той скорости, с какой все развалилось. Те условия, на которые уповали джентльмены из общества «Запечатанный узел», теперь, всего через несколько лет, сложились самым естественным образом. После недолгого правления генерал-майоров народ возненавидел армию. Брожения начались и внутри армии. Парламентариям захотелось вернуть право на личное мнение. Роялисты из джентри увидели для себя шанс. Люди начали поговаривать, что на справедливых условиях им, может быть, будет лучше вновь обрести короля. И наконец, Лондон, располагавший достаточно крупной армией, и веривший в порядок генерал Монк договорились восстановить прежний режим.

Молодой Карл II был готов к этому и ждал. Он пережил обязательный период невзгод. Если когда-то он и верил в дурацкие доктрины отца, то их давным-давно выбили из его головы. Высокий, смуглый, приветливый, глубоко циничный, мечтающий покончить с изгнанием, полный решимости не быть свергнутым вновь, готовый к компромиссам, без единого гроша – наконец-то явился Стюарт, должным образом подготовленный к тому, чтобы стать королем Англии. Условия обговорили. Король вернется. Англичане приготовились ликовать, как будто и не отрубали голову его отцу.

Был ясный день в начале мая, когда Джон Лайл вернулся из Лондона. Алиса сидела с одной из дочерей у окна, и обе выбежали ему навстречу. Он выглядел бодро, но Алисе показалось, что он испытывает некоторую неловкость. Она спросила о новостях, и он с улыбкой ответил:

– Расскажу за обедом.

Когда семейство приступило к трапезе, он нарисовал радужную картину. Парламентарии, армия, лондонцы – все примирились друг с другом и с королем. Более дружественной обстановки нельзя было и представить. Никакой мести. Только когда дети ушли, Алиса поинтересовалась:

– Никакой мести, ты говоришь? Вообще?

Прежде чем ответить, Джон Лайл налил себе еще вина.

– Почти. – Он заговорил медленно, с паузами. – Конечно, остается вопрос об убийцах короля. Дело в том, – он старался излагать непринужденно, как будто обсуждал какое-то интересное судебное дело, – что его поднимает не король, а роялисты. Этим джентльменам хочется некоторого кровопролития за все понесенные ими утраты.

– И?..

– Что ж… – Теперь он чувствовал себя не в своей тарелке. – Цареубийц будут судить. Не исключено, что казнят. Решать королю, но я считаю это вероятным.

Она секунду тупо смотрела на него, затем тихо сказала:

– Джон, ты цареубийца.

– Полно! – Он нацепил профессиональную улыбку. – Это можно оспорить. Ты должна помнить, Алиса, что в действительности я не подписывал смертный приговор королю. Думаю, меня можно не причислять к убийцам Карла.

– Не причислять кому, Джон? Тебя всегда им называли. Ты был с Кромвелем, ты ратовал за смерть короля. Ты помог предъявить обвинения, подготовил бумаги…

– Да. Но даже при этом…

Что это было – попытка внушить ей надежду, преподнести новости деликатно или же ее разумный супруг, столкнувшись с нынешним кризисом, вдруг утратил способность воспринимать очевидную правду?

– Тебя повесят, Джон, – сказала она, но он не ответил. – Что ты будешь делать?

– Думаю уехать за границу. Это ненадолго. Полагаю, самое большее – на несколько месяцев. – Он успокаивающе улыбнулся. – У меня есть друзья. Они поговорят с королем. Как только все утихнет, я вернусь. Это кажется самым разумным. Как ты считаешь?

Что ей было сказать? Нет, останься с женой и детьми, пока не придут тебя вешать? Ясно, что так не пойдет. Она медленно кивнула.

– Прости за это, Джон, – произнесла она скорбно, затем заставила себя улыбнуться, – но лучше нам числить тебя среди живых. Когда ты уезжаешь?

– Завтра на рассвете. – Он посмотрел на нее серьезно. – Это не затянется.

Больше она его не видела.

Он оказался прав насчет короля. При всех своих недостатках молодой король Карл II не испытывал жажды мести. После того как в октябре того года повесили двадцать шесть выживших цареубийц, он спокойно повелел своему совету не разыскивать новых. Если таковые объявятся, то будут вздернуты, но если не покажутся на глаза, он будет рад оставить их в покое. Однако роялистам, сторонникам короля, этой мести было мало, и они набрели на идею, которая показалась им замечательной. В следующем январе тела Кромвеля и его зятя Айртона выкопали из могил, доставили в Лондон и вздернули на виселицах Тайберна для всеобщего обозрения. Январь, несомненно, был выбран мудро как более холодное время года.

Но Лайл ошибался, если считал, что его нельзя причислить к цареубийцам. По мере того как он отсиживался в Швейцарии и ждал новостей, стало ясно: у него слишком много врагов.

«Мой дражайший муж, – печально написала Алиса, – тебе нельзя возвращаться».

Ежегодно возникал разговор о том, чтобы она приехала в Лозанну, где он теперь жил. Но сделать это было непросто. Начать с того, что не хватало денег. Бóльшую часть имущества Джона Лайла либо конфисковали, либо передали другим. Одно поместье отдали какому-то его родственнику на острове Уайт, который остался верен роялистскому делу. Другое перешло к младшему брату нового короля, Якову, герцогу Йоркскому. Не стало дома в Лондоне. Алисе пришлось в одиночку содержать семью на нью-форестское наследство и посылать какие-то деньги своему несчастному мужу.

– Мы должны жить тихо и незаметно, – сказала она детям.

С детьми и поместьем, требовавшим надзора, было трудно представить переезд на жительство в Швейцарию.

Семья была весьма велика. Два сына Джона от первого брака теперь стали юношами, но Алиса всегда воспитывала их как родных. И вот теперь, когда отцовское состояние исчезло, а имя покрылось позором, как им было найти приличную партию? Что касалось собственных детей, то сын, к ее великой скорби, умер в шестнадцать лет, но выжили три дочери – Маргарет, Бриджет и Трифена, которым нужно было найти мужей.

И еще была крошка Бетти – ясноглазая Бетти, такая маленькая и полная жизни. Она была зачата в последнюю ночь перед отъездом мужа. Той ночью Алиса приникла к нему, молясь, чтобы он вернулся, и отчаянно боясь, что этому не бывать. Крошка Бетти: дитя, которого Джон никогда не видел; ребенок как память о нем.

Прошло два года. Затем еще. И еще. Младенец начал ходить. Теперь Бетти носилась, болтала. Спрашивала об отце. Алиса рассказывала о нем разные истории – каким он был замечательным человеком.

– Когда-нибудь я пойду к королю и скажу, что хочу папочку обратно, – заявила Бетти.

И как знать, подумала Алиса, при доброжелательном нраве Карла II это могло и подействовать. Но не сейчас. Времени прошло слишком мало. Она регулярно писала мужу и во всех подробностях рассказывала, чем они занимаются и как растет Бетти, а он слал в ответ длинные любовные письма, и оба молились, чтобы он вернулся – когда-нибудь.

Что же было делать тем временем? Алиса радовалась, что, по крайней мере, находится в Нью-Форесте. Это был край ее детства, здесь жила ее семья. В Бетти она видела себя и заново переживала свои счастливые дни. Это было утешением. Дел изо дня в день хватало, чтобы всегда быть занятой. Но чем она могла заполнить другую брешь в своей жизни?

К ее удивлению, оказалось, что религией.

До замужества она не была особо религиозной. Конечно, в Лондоне они с Джоном энергично поддерживали свою общину, но не было ли это вызвано желанием мужа поддерживать тесные отношения с Кромвелем и его близкими? Новое увлечение Алисы явилось из совершенно другого источника и совершенно неожиданно.

Дело было в жене Стивена Прайда. Обычно Прайды женились на ком-нибудь из Нью-Фореста, но в одно прекрасное субботнее утро, когда семейство Прайд отправилось на маленький рынок в Лимингтон, Стивен Прайд повстречал свою будущую жену – и пожалуйста. Ее семья несколько лет как переехала из Портсмута. Суженая была тихой, доброй, примерно в возрасте Алисы, с очень похожими на ее серыми глазами и каштановыми волосами. «Он говорит, что женился на мне, потому что я напомнила ему вас», – однажды призналась ей Джоан Прайд. Алиса не могла не почувствовать себя польщенной.

Джоан Прайд была набожна. Как и вся ее родня. Подобно многим жителям небольших городов на побережье Англии, эти честные люди читали свою Библию в годы правления Елизаветы и не нашли там ничего ни о епископах, ни о священниках, ни об обрядах, а потому предпочли собираться в маленьких молитвенных домах, выбирать себе лидеров и проповедников и вести, если будет дозволено, тихую, мирную и богоугодную жизнь. Когда Карл I счел такую вольницу неприемлемой, многие из них эмигрировали в Америку, другие сражались в армии Кромвеля. Во время Гражданской войны и при протекторе они могли отправлять какие угодно культы.

А потому Джоан Прайд каждое воскресенье, сопровождаемая снисходительной улыбкой мужа, покидала Оукли, иногда беря с собой одного или двух детей, и шла две мили до Лимингтона, где присоединялась к своим родным в молитвенном доме. И Алиса, если не находилась с мужем в Лондоне, время от времени молилась вместе с местными прихожанами. Почему бы и нет? В отношении религии это были демократичные времена. Прихожане несколько удивлялись при виде столь знатной леди в своих рядах, но кротко приветствовали ее, а она, в свою очередь, выказывала им симпатию. «Я слушала там странствующих проповедников, – сообщила она Джону Лайлу, – и они были ничуть не хуже лондонских».

В таких случаях она частенько не сразу возвращалась в Альбион-Хаус, а ехала верхом подле Джоан Прайд с ее детьми до самого Оукли, ведя приятную беседу. Их отношения были лучше некуда. По традиции она звала жену своего арендатора матушкой Прайд, а Джоан ее – дамой Алисой. Когда Кромвель произвел Джона Лайла в лорды, обращение следовало изменить на «леди Алиса» или «миледи», но Алиса не без веселья заметила, что Джоан Прайд так и зовет ее дамой, из чего стало ясным мнение подруги-пуританки о лордстве. Так с годами, сохранив общепринятые отношения между помещиком и арендатором, Алиса Лайл и Джоан Прайд сдружились.

Через неделю после бегства Джона Лайла из Англии Джоан Прайд пришла в Альбион-Хаус. Она заявила, что ей было просто по пути. Принесла пирогов, которые сама испекла. Не принять такой подарок было бы верхом неприличия, пусть даже Алисе не сильно их хотелось. Она любезно поблагодарила гостью, тогда как серые глаза Джоан Прайд впитывали все, что она видела в большом доме, где ранее не бывала.

– Надеюсь, мы увидим вас в молитвенном доме, дама Алиса, – приветливо сказала она перед уходом.

– Да, – рассеянно ответила Алиса. – Да, разумеется.

Однако в следующее воскресенье она отправилась в Болдрскую приходскую церковь, а затем снова и снова ходила туда же. Будучи замужем за цареубийцей в бегах, Алиса не хотела совершать ничего способного вызвать неблагоприятные комментарии при новом роялистском режиме.

Месяц спустя, проезжая мимо принадлежавшей ей маленькой рощи-подроста, Алиса заметила Стивена Прайда, который трудился над изгородью. Когда Алиса спросила, чем он занят, Стивен показал ей сломанный участок.

– Не хочу, чтобы олени пробрались, – пояснил он.

Тогда она поинтересовалась, поручил ли ему это управляющий.

– Да я просто проходил мимо и обратил внимание, – ответил он и отказался взять деньги, несмотря на ее предложение.

В последующие недели она постепенно приметила ряд сходных происшествий. Захворала корова – ее отвели к управляющему. На тропинку, ведущую к Альбион-Хаусу, рухнуло дерево – Прайд с тремя крестьянами из Оукли, хотя их не просили об этом, распилили его и рано утром доставили к ее дому. Она поняла: друзья из Нью-Фореста негласно присматривают за ней.

Однако Алиса продолжала ходить в Болдрскую приходскую церковь, надеясь, что Джоан Прайд ее понимает. Но когда стало ясно, что никакие ее действия не помогут мужу и не спасут его состояние, в одно воскресенье она вновь появилась в лимингтонском молитвенном доме, где ее приняли спокойно, словно она никогда не избегала этого места. Затем она стала бывать там часто.

И это могло длиться бесконечно, если бы не английский парламент.

Король Карл II оказался человеком терпимым, и было похоже, что его толерантность, в отличие от отцовской, распространялась на вероисповедание. Своим советникам он заявил, что его вполне устроит, если подданные будут совершать богослужения по своему вкусу. Но совет и парламент были всем этим недовольны. Джентльменам из парламента хотелось порядка. Они не желали поощрять пуританские секты, которые в прошлом причинили столько бед. К тому же, если народ был волен совершать богослужения по своему выбору, это могло привести к новому расцвету Католической церкви, что было немыслимо. Поэтому последовали парламентские акты, и новый король не мог им воспрепятствовать. В церквях дозволялось пользоваться лишь англиканским молитвенником с его официальными проповедями. Из всех церквей были изгнаны протестантские секты – их назвали диссентерами. Говорили, что вскоре ожидается новый акт, который запретит им проводить собрания ближе чем в пяти милях от городов. Община Джоан Прайд в Лимингтоне была практически нелегальной.

– Это чудовищно! – заявила Алиса. – Какой может быть вред от этих людей?

Но закон был законом. Алиса пошла в Болдрскую церковь, взяв англиканский молитвенник, и придержала язык за зубами. Джоан Прайд она сказала, что сожалеет о случившемся, и та никак не откликнулась. Три месяца они даже не виделись. А после случайно встретились на тропинке, уходившей от Болдрской церкви на юг, и Джоан Прайд сообщила, что в Лимингтон хочет пожаловать один проповедник, некий мистер Уитакер.

– Но мы не смеем принять его в городе, дама Алиса. Ему негде нам проповедовать, – объяснила она.

Алиса слышала о нем – ученом молодом человеке с прекрасной репутацией.

– Я и сама бы его послушала, – призналась она, и, всего пару секунд подумав, к своему собственному немалому удивлению, услышала, как говорит: – Он может прийти в Альбион-Хаус. Пусть будет моим гостем и проповедует в холле. Приходите с друзьями и слушайте. Сможете?

Так и поступили. Мистер Роберт Уитакер оказался блестящим проповедником, к тому же был очень хорош собой. До реставрации монархии он являлся членом совета Магдален-колледжа в Оксфорде. Особый интерес к нему проявила дочь Алисы Маргарет, а его, в свою очередь, не пришлось долго упрашивать нанести повторный визит. Алиса не до конца понимала, как относиться к такому развитию событий. Молодой проповедник, сколь бы он ни был красноречив, оставался, по ее мнению, не вполне подходящей партией для дочери.

Однако у нее вряд ли осталось время на эти треволнения, так как письмо от мужа изгнало из ее головы все прочие мысли. У него был друг, который собрался посетить Швейцарию и будет счастлив захватить ее с собой вместе с детьми, причем совершенно бесплатно, а через месяц доставить обратно. Она может привезти крошку Бетти – дочь, которую он никогда не видел. До отъезда оставалось три недели. В частности, Джон Лайл написал:

Поскольку у нас нет времени на переписку, я либо возрадуюсь при встрече с тобой, моя дражайшая любовь, и моей дочерью в Лозанне, либо со скорбью, но с пониманием узнаю, что ты не можешь предпринять это путешествие.

Что делать? «Я должна ехать», – решила она.

– Ты скоро увидишь отца, – сообщила она Бетти и начала готовиться к поездке.

А потому удар оказался особенно болезненным, когда за пять дней до отъезда посыльный принес известие о том, что Джон Лайл убит в Лозанне. Было непонятно, кто за этим стоял. Безусловно, не сам король. Карл II никогда не получал удовольствия от подобных актов мщения. Но были роялисты, наверняка способные на такое деяние. Поговаривали, что ответственность за это лежит на его матери-француженке, вдове казненного короля. Алиса думала так же.

Так или иначе, у нее больше не было мужа, а у Бетти – отца. Случайным образом вскоре пожаловал молодой Уитакер.

1670 год

В тот теплый августовский день легкий ветерок ласково струился по зеленым опушкам, когда английский король Карл II выехал на охоту в Нью-Форест.

Он уже бывал там. Пять лет назад, когда в Лондоне свирепствовала ужасная чума, король и двор укрылись в безопасном Саруме. Тогда же он совершил небольшое путешествие по окрестным селениям. «Спасаясь от Кромвеля, я прятался в дупле дуба и побывал в Саруме». Тогда же проехал через Нью-Форест. «Я провел в Нью-Форесте две ночи под открытым небом, – весело поделился он с придворными, – и даже углежоги не знали, что я там нахожусь».

Теперь же он решил снова побывать в Нью-Форесте с группой придворных для собственного королевского удовольствия.

Стивен Прайд посмотрел на своего друга Перкисса, а Перкисс – на Пакла. Должен был явиться и Фурзи, но тот сказал, что не придет ни ради какого короля. Так что их было трое, а еще сын Прайда Джим – все они ждали на своих пони у ворот королевского дома в Линдхерсте, где им было велено доложить, как только появятся король и его отряд.

Затем Стивен Прайд взглянул на английского короля Карла II, а король Карл II – на Стивена Прайда.

Высокий гость был, несомненно, запоминающейся личностью. Рослый, смуглый, с такими густыми кудрявыми каштановыми волосами, падавшими на грудь, что их можно было принять за парик. В Карле II очень четко отразились обе линии предков. Красивые карие глаза и длинная линия рта достались от кельтского рода Стюартов, а массивный нос и чувственная, циничная властность – от материнских предков Бурбонов. Сейчас он взирал на Прайда с тем же жизнерадостным цинизмом, с каким отнесся бы к смазливой служанке-шлюшке или к своему царственному кузену, королю Франции Людовику XIV.

Стивен Прайд не сводил глаз, но не столько с короля, сколько с женщин.

Их было несколько. В охотничьих костюмах, как мужчины, на головах – элегантные охотничьи шляпки. В тот день с ними не было королевы, зато присутствовала жизнерадостная черноволосая молодая особа, которая смешила короля, шепча ему что-то в ухо. Это, сообразил Прайд, не иначе как комическая актриса Нелл Гвин, которая, как знала вся Англия, была последней любовницей короля. Прайд отметил элегантную юную француженку и нескольких других. Тоже королевские любовницы? Он не знал. Но, глядя на принца с кельтской и французской кровью, независимый мелкий арендатор не без тайной зависти удивлялся, как, черт возьми, все это сходит с рук смазливому волоките.

В королевском отряде было девять человек, включая короля и четырех дам. Прайд не знал остальных мужчин, но один – поразительно красивый юнец, поистине утонченная версия короля, – как предположил Прайд, явно бастард монарха Монмут. В свите находился сэр Роберт Говард, аристократ, чей официальный титул главного егеря означал формальную ответственность за оленей в том бейливике, где была назначена охота, и еще несколько местных джентльменов-лесничих. Отряд намеревался выехать на охоту из охотничьего домика в Болдервуде, а поскольку помощником лесничего там был Джим Прайд, он взял себе в помощь отца и Пакла, ведь обычно в таких случаях давали неплохие чаевые. Звали и Фурзи, но он отказался, а потому они захватили приятеля Стивена Прайда Перкисса из Брокенхерста, который, по общему мнению, был не дурак, и рассудили, что с ним, пожалуй, получится всяко лучше, чем с Фурзи.

Стивену Прайду стукнуло шестьдесят, но ему приходилось признать, что он изрядно взволнован. Вот уже более тридцати лет Стивен был счастливым и верным мужем, но, к собственному изумлению, поймал себя на том, что украдкой посматривает на хорошеньких королевских подружек. Есть еще порох в пороховницах, подумал он и порадовался, что находится в хорошей форме, чтобы провести с сыном день, который наверняка окажется утомительным.

– Думаю, нынче мы подстрелим много оленей, – заметил он одному джентльмену-лесничему, который бросил на него укоризненный взгляд.

– Не рассчитывай на это, Стивен, – пробормотал он. – Я знаю короля.

И к удивлению Прайда, они не проехали и четверти мили, как главный егерь вскинул руку и раздался голос короля:

– Нелл хочет посмотреть на дерево Руфуса.

– Дерево Руфуса! – вскричали придворные.

– И так будет весь день, – улыбнулся Прайду джентльмен.

Действительно, еще через четверть мили план вдруг опять изменился. Перед осмотром дерева Руфуса король пожелал проинспектировать новую лесопосадку. Это означало лишние пару миль езды, и отряд покорно свернул в указанную сторону.

Прайд посмотрел на спутников. Они были не особо довольны.

– Если так пойдет дело, то непохоже, что мы поживимся, – с упреком бросил Джиму Прайду Пакл.

Деньги и лишняя оленья вырезка обычно поступали, когда удавалось подстрелить много оленей. Джентльмены-лесничие зорко следили за тем, чтобы люди вроде Пакла не остались внакладе. Но если они без толку прошляются весь день, то перспективы будут удручающие.

– Джим не виноват, – встал на защиту сына Стивен Прайд.

– Еще рано, – с надеждой произнес Джим.

Стивен Прайд покосился на Перкисса, чувствуя себя неловко, ведь он лично пригласил человека из Брокенхерста.

Перкисс был рослым мужчиной с длинным лицом, спокойным и умным. Перкиссов, старинный род в Нью-Форесте, почитали за здравомыслие. «Медленно запрягают, – говаривал Прайд, – но всегда думают. Перкиссов не проведешь». Однако, если сам он испытывал чувство вины за напрасную трату времени Перкисса, тот выглядел вполне довольным. Казалось, он погружен в самосозерцание.

Королевскую лесопосадку следует признать замечательным начинанием. Из-за небрежного управления и смуты последних семи десятилетий пропало столько строевого леса, что все согласились в необходимости принять какие-то меры. Карл II любил развлекаться и потакать своим желаниям, но за этим скрывался острый ум, который не уставал трудиться. Как только Лондон пострадал от Великого пожара, король вник во все мелочи и решительно поддержал программу масштабной перестройки, предложенную сэром Кристофером Реном, а ныне высочайший покровитель наук и искусств разработал практичный и перспективный проект в отношении королевских лесов. По его личным распоряжениям три большие зоны – по триста акров каждая – предстояло огородить, как подросты, и засеять дубами и буками. В итоге ежегодно удастся вырубать тысячи деревьев отличного строевого леса. «По крайней мере, меня благословят будущие поколения», – резонно заметил он.

Отряд прибыл на большой огороженный участок. Саженцы выстроились шеренгами, как войско. Все покорно взглянули и выразили восхищение. Но Прайд заметил, что король, хотя и был весел, не забывал зорко оценивать обстановку. Взяв двух спутников, он пустил коня легким галопом по периметру, желая осмотреть изгородь.

Вернувшись удовлетворенным, он отдал приказ:

– Теперь к этому дереву Руфуса.

И они снова пустились в путь. Четыре человека из Нью-Фореста, замыкавшие веселую кавалькаду, говорили мало. Джим был мрачен, Паклу все надоело. Но Перкисс по-прежнему выглядел вполне довольным, и, когда Прайд извинился перед ним за то, что позвал на дурацкое дело, Перкисс только покачал головой и улыбнулся.

– Не каждый день, Стивен, удается проехаться с королем, – сказал он невозмутимо. – Вдобавок можно много узнать и выгадать.

– Лично я большой выгоды не вижу, – ответил Прайд, – но рад, коли видишь ты.

Если дерево Руфуса было старым во времена Армады, то через восемьдесят лет его долгая жизнь явно приближалась к концу. Старый дуб одряхлел. Бóльшая часть ветвей отмерла. Огромная брешь в стволе показывала место, где отломилась огромная ветка. Листья были лишь на самой высокой ветви. В знак уважения дуб обнесли частоколом.

Невдалеке высились два благородных дуба, выросшие из желудей, опавших и пустивших корни после боев с Армадой. Один был ниже и шире, так как его подстригли; второй, нетронутый, вырос высоким.

Все с почтением осмотрели древнего исполина. Несколько всадников спешились.

– Вот тут, Нелл, Тирелл застрелил моего предка Вильгельма Руфуса, – объявил король и глянул на сэра Роберта. – Это было почти шестьсот лет назад. Неужели это дерево и впрямь такое старое?

– Вне всяких сомнений, сир, – ответил главный егерь, не имевший о том ни малейшего представления.

– А что за история, если подробнее? – поинтересовался юный Монмут.

– Да, – строго взглянул на Говарда король Карл. – Расскажите, главный егерь.

И только аристократ, чуть зардевшись, принялся излагать какую-то путаную и искаженную версию легенды, которую явно забыл, как, к всеобщему удивлению, в задних рядах возникло движение и выступил высокий человек, отвесивший низкий поклон. Это был Перкисс.

Стивен Прайд оторопело смотрел, как его друг преспокойно идет вперед. Почтительным тоном и с серьезным лицом Перкисс спросил:

– Могу ли я, ваше величество, рассказать подлинную историю дерева?

– Конечно можешь, приятель, – дружелюбно ответил король Карл, а Нелл состроила Говарду рожу.

И Перкисс начал рассказ. Сперва он поведал о чудесной способности дуба зеленеть в Рождество, а когда Карл выразил сомнение, джентльмены-лесничие заверили его в том, что это чистая правда. После этого король подался в седле вперед, сосредоточенно внимая каждому слову Перкисса.

Перкисс был молодцом. Прайд слушал его с восхищением. Со спокойным почтением церковного служителя, который знакомит верующего с собором, он рассказал о гибели Руфуса во всех подробностях, какие были записаны или придуманы в хрониках. Он описал зловещие видения, посетившие нормандского короля накануне ночью, передал его слова, сказанные Вальтеру Тиреллу утром, сообщил о монашьем предостережении, то есть все, а затем мрачно добавил:

– Когда Тирелл выпустил, сир, роковую стрелу, она отскочила от дерева и поразила короля. Говорят, осталась отметина, которую когда-то было видно вон там. – Он показал на место чуть выше на стволе. – Тогда это было лишь молодое дерево, ваше величество, а потому с годами отметина поднялась.

Он поведал, как Тирелл бежал через лес к реке Эйвон, как перешел брод Тирелла и как тело короля доставили в Винчестер в повозке лесника, и закончил свою речь низким поклоном.

– Молодчина! – воскликнул монарх. – Разве не славно рассказано? – спросил он у придворных, которые согласились, что да, изложено превосходно. – Это стоит золотой гинеи, – произнес король, извлекая монету и вручая ее человеку из Брокенхерста. – Откуда ты все это так хорошо знаешь, приятель?

– Дело в том, ваше величество, – лицо у Перкисса было серьезно, как у судьи, – что лесник, который отвозил тело короля в своей повозке, был моим предком. Его звали Перкисс.

Это вызвало у Нелл взрыв хохота.

Король Карл закусил губу:

– Он самый, черт побери!

Прайд остолбенело глазел на друга. Хитрый же плут, подумал он. Смекалка, с которой он преподнес историю, заслуживала восхищения, а тем более то, как Перкисс предусмотрительно умолк и дал королю самому выудить из него это последнее удивительное обстоятельство. Перкисс спокойно стоял, без малейшего намека на улыбку.

Что же касалось короля Англии Карла II, который, какими бы ни были его пороки и добродетели, был, безусловно, одним из самых законченных лжецов, когда-либо сидевших на троне, то он взглянул на Перкисса сверху вниз с профессиональным восхищением:

– Вот тебе еще гинея, Перкисс. Не удивлюсь, если имя твоего предка когда-нибудь появится в исторических хрониках.

Впоследствии так и вышло.

Алисе Лайл редко не удавалось принять решение. Иные люди удивились бы, узнав, что такое вообще возможно. Но в это утро, холодно глядя на свою семью и адвоката мистера Хэнкока, она заколебалась – и не без причин.

– Пусть кто-нибудь скажет мне, – произнесла она своим обычным деловым тоном, – как мне просить об услуге человека, если мой муж убил его отца.

Многие считали Алису Лайл женщиной жесткой. На самом деле ей было все равно. Она давно постановила для себя: если не я буду сильна, то кто? Если на нее нападут, кто ее защитит? Она огляделась, но никого не нашла.

Мужа не стало. Порой ей хотелось, чтобы рядом был кто-нибудь, кто поддержит, утешит и будет любить, особенно в период непосредственно после гибели Джона Лайла, когда она с грустью переходила от возраста детородного к пятидесятилетию. Но никого не было, и ей пришлось разбираться со всем в одиночку.

Бог свидетель, дел было невпроворот. И она прекрасно справлялась. Ее триумфом стала женитьба пасынка. При содействии друзей семьи она нашла ему красивую девушку, наследницу богатого имения недалеко от Саутгемптона. Покойный муж гордился бы Алисой и был бы ей благодарен. Что до ее родных дочерей, то они вышли замуж за мужчин благочестивых, но небогатых, и в этом, откровенно признавала Алиса, была, наверное, ее вина.

Молитвенные собрания, которые она организовала в Альбион-Хаусе, вскоре переросли в нечто большее. Новость быстро распространилась среди пуритан. После введения новых ограничений преуспевающим священнослужителям пришлось идти в ногу с Англиканской церковью. Те, кто отказался, лишились приходов. Поэтому не было недостатка в уважаемых личностях, которые только радовались гостеприимству сельского дома, где дозволялось проповедовать. В скором времени Алиса поймала себя на том, что разрешает им останавливаться и в Мойлс-Корте, а люди приходили на проповеди из Рингвуда, Фордингбриджа и прочих селений на реке Эйвон – чуть ли не из самого Сарума. Некоторые проповедники неизбежно оказывались симпатичными холостяками.

Маргарет, как и предвидела Алиса, вышла замуж за Уитакера. Трифена обручилась с Ллойдом, достойным джентльменом-пуританином. Но Бриджет, как полагала Алиса, нашла себе самого достойного – ученого священнослужителя по имени Леонард Хоар, который побывал в Америке и обучался в новом Гарвардском университете, после чего вернулся в Англию уже видным проповедником. Шли разговоры о его переезде с Бриджет в пуританский Массачусетс, когда подвернется хорошее место – быть может, в Гарварде. Иногда Леонард казался Алисе излишне нервозным, но в его блистательном уме не приходилось сомневаться. Она сожалела, что редко их видела.

Таким образом, Алиса могла считать дочерей пристроенными, за исключением маленькой Бетти. А поскольку Бетти было всего девять, времени еще оставалось много, прежде чем начинать за нее беспокоиться.

Однако другие дела улажены не были. С деньгами всегда было трудно. Никто из ее зятьев-пуритан не был богат, а выгодных должностей при новом режиме не приходилось ждать. Она откровенно заявила родным: «Коль скоро я женщина, мужчины всегда считают, что могут меня надуть».

Был купец из Крайстчерча, задолжавший Джону Лайлу, но отказывавшийся это признать. Были родственники Лайла на острове Уайт, удерживавшие часть наследства ее пасынка, – они до сих пор пытались уклониться от выплат. Когда купец из Крайстчерча назвал ее сварливой, докучливой бабой, она холодно и с презрением спросила: «А будь я другой, вы бы отдали мне долг? Вы бы кормили и одевали моих детей? Думаю, нет. Сначала вы их грабите, а после обзываете меня, когда я жалуюсь». Она научилась быть жесткой.

– Любить меня никто не собирается, – заметила она адвокату Хэнкоку, – но, может быть, меня зауважают.

Сейчас она внимательно изучала троих. Уитакер: красивый, честный, замечательный, но не деловой человек. Трифена: ее муж был не дурак, но сейчас находился в Лондоне. Сама Трифена была хорошей женщиной и преданной дочерью, но даже на четвертом десятке оставалась сущим ребенком: ей просто в голову не приходило быть тонкой, а уж тем более тактичной. Однако адвокат Джон Хэнкок отличался трезвым умом. С аккуратно завитыми седыми волосами и величавыми манерами ему поистине впору было держать практику в Лондоне, но он предпочел обосноваться возле Сарума. Как все хорошие адвокаты, он понимал, что закон представляет собой переговоры, а косвенные средства ничуть не хуже прямых. Джона Хэнкока Алиса была готова слушать.

– Вы всерьез думаете, что мне нужно увидеться с королем?

– Да, всерьез. По той простой причине, что вам нечего терять.

Алиса вздохнула. Ее проблемы были связаны ни больше ни меньше как с братом короля Яковом, герцогом Йоркским. И в этом случае Алиса защищалась от обвинения в неуплате, поскольку герцог, получив часть конфискованного поместья Джона Лайла, почему-то вообразил, что Алиса утаивает какие-то деньги Лайла, и дело тянулось уже несколько лет.

– Я полагаю, герцог Йоркский честный, но упрямый, он искренне думает, будто вы прячете эти деньги. Если он убедится, что вы терпите нужду, то откажется от дальнейшей тяжбы, – объяснил Хэнкок. – Он придерживается мнения, что вы водите его за нос, так как являетесь вдовой Джона Лайла. Король намного проще своего брата. Если вы убедите его, то он уговорит Якова. По крайней мере, вам следует попытаться. Это ваш долг перед крошкой Бетти.

– Здесь вы попали в больное место, Джон Хэнкок.

– Знаю. Я беспощаден, – улыбнулся он.

Бетти играла снаружи; угроза герцогского иска нависла тучей над ее будущим достатком.

– Я понимаю, почему вы не хотите ехать, – дружески заметил Уитакер. – Дело в репутации короля, когда речь заходит о женщинах. Вы боитесь, что он покусится на вашу добродетель.

– Да, Роберт, – сухо ответила Алиса. – Разумеется.

– Мне трудно поверить, – Трифена слушала внимательно и теперь нахмурилась, – что король посягнет на матушку. Ему нравятся только молодые и красивые.

Итак, было решено, что Алиса поедет и возьмет с собой маленькую Бетти.

– Возможно, – криво усмехнулась Алиса, – королевское сердце смягчится при виде ребенка, пусть даже он не возбудится при виде меня.

Пока Трифена собирала девочку в путь, Алиса все-таки немного потрудилась над своей внешностью и, взглянув в зеркало, пробормотала с некоторой тоской:

– Во всяком случае, Джон Лайл не женился бы на такой безобразной особе.

Они покинули Альбион-Хаус в полдень и направились по тропе, ведущей на север к маленькому броду. С гостем, шедшим с юга, они разминулись всего на несколько минут.

Габриэль Фурзи медленно въехал в ворота Альбион-Хауса. Он был рад, что Стивен Прайд с сыном Джимом ушли, так что никто из Прайдов не станет свидетелем его делового визита.

Правда была в том, что Габриэль Фурзи угодил в переплет.

Присутствие Карла II в Нью-Форесте было не только королевским капризом. Именно тогда Королевский лес активнейшим образом занимал монаршие мысли. Веселый правитель постоянно искал новые источники доходов и, как раньше его отец, со временем осознал, что принадлежащие ему леса могут быть ценным имуществом. Король Карл II вел дела куда веселее, но при этом не менее дотошно. Он пошел дальше выездных судов, его следственная комиссия вникала во все. Старшие лесничие проверяли в Нью-Форесте каждую межу. Нарушения и предоставления наделов тщательно фиксировались: торговля строевым лесом, торговля древесным углем, деятельность лесничих – все проходило проверку. Король давал понять, что в дальнейшем его лесом будут управлять подобающим образом. Провели даже перепись оленей, которая показала, что в Нью-Форесте еще осталось примерно семь тысяч пятьсот ланей и около четырехсот благородных оленей. Король явно намеревался вычленить наиболее ценный участок. И самым трудоемким поручением судьям было в точности записать, кто и какими правами владел в Нью-Форесте и сколько за них полагалось платить.

Адвокат Хэнкок описал ход дознания Алисе:

– Составляется полный реестр притязаний вплоть до последнего борова, питающегося лесными желудями.

Судьи уже провели две выездные сессии. Последняя, на которой предстояло разобраться с Алисой, была на носу.

– Там не только определят, кто чем владеет, – отметил Хэнкок, – но и будут исключены все дальнейшие претензии. Либо притязание зафиксировано, либо оно недействительно. Мне также кажется, – добавил он, – что король с умом готовит почву на будущее. Когда все наши заявки запишут, мы не сможем пожаловаться ни на какие его действия в дальнейшем. Поскольку он не посягает на то, что уже зарегистрировано, он изыскивает все мыслимые способы извлечь из Нью-Фореста прибыль.

Какими бы ни были мотивы короля, одно было предельно ясно: ныне предъявленные заявки станут окончательными и обязательными к соблюдению. Если твои не будут отмечены, то их никогда не признают в будущем. Каждый лендлорд и крестьянин в Нью-Форесте теперь это полностью уяснил; все предстали перед судьями в Линдхерсте. В основе большинства заявок был менее официальный реестр, составленный тридцать пять лет назад. Все, что в нем содержалось, подлежало признанию. При появлении новых прав их можно было добавить, но сперва – доказать.

И это оказалось проблемой для Габриэля Фурзи.

Хуже всего было то, что он был сам виноват, когда давным-давно заупрямился по случаю скверного настроения. Мало того, именно Стивен Прайд уговаривал его пойти и предъявить права молодой Алисе; Стивен Прайд, знавший, что он этого не сделал. И вот теперь Прайды из Оукли располагали всеми правами, а он – нет.

Не то чтобы это внесло какую-то разницу. На протяжении многолетних политических распрей, когда никто особо не задумывался о Нью-Форесте, люди в Оукли жили так, как привыкли. Габриэль пас своих немногочисленных коров, собирал торф и хворост, и никто ни разу даже не оспорил его права на это. До недавнего времени он начисто забыл о тех заявках, поданных в 1635 году. И тут в Нью-Форесте заработала сессия выездного суда.

Внимание к происходящему привлек его сын Джордж. У Фурзи было двое сыновей: Уильям, который женился на девице из Рингвуда и переехал туда, и Джордж, оставшийся в Оукли. Со смертью Фурзи Джорджу предстояло унаследовать арендованный участок, а потому он испытывал естественный интерес к этому делу. Фурзи слышал о предстоящей той весной регистрации прав и задумывался, должен ли он что-то делать. Но поскольку он ненавидел подобные вещи и со смущением вспоминал предыдущую оказию, то постарался выкинуть все это из головы.

Затем одним вечером Джордж пришел домой с встревоженным выражением на лице:

– Ты знаешь об этом перечне прав? Стивен Прайд говорит, что нас от роду не было в списке. Это так?

– Стивен Прайд такое говорит?

– Да, отец. Это серьезно.

– А что Стивен Прайд знает?

– Ты хочешь сказать, что он ошибается?

– Конечно ошибается. Я все уладил. Много лет назад.

– Ты уверен?

– Конечно уверен. Не волнуйся об этом.

– Ну тогда все в порядке. А я уже встревожился.

И Джордж перестал волноваться, а Габриэль Фурзи – начал.

Но ведь все же как-нибудь утрясется? Его простые права коммонера сохранятся? Так было всегда, задолго до всей этой писанины. Всю весну и лето Фурзи намеревался предпринять какие-то действия, но неделю за неделей откладывал. Отчасти он ждал, что с проверкой деревни нагрянут Алиса или ее управляющий, но Оукли ничуть не изменился за тридцать пять лет, и те, вероятно, решили, что и менять там нечего. У Алисы Лайл было много других дел; она наверняка забыла о давнишней неявке Фурзи. Собрался суд, но он слышал, что Алиса оставила свои притязания на потом. Суд собрался вновь. Но теперь время вышло. Ему придется что-нибудь предпринять. Он подъехал к дому.

Оказалось, подоспел так удачно, что лучше и не придумаешь.

Представлять заявки Алисы и множества других землевладельцев приготовился адвокат Джон Хэнкок. И тот, когда Фурзи оказался стоящим перед ним со шляпой в руке, моментально уяснил ситуацию.

– С правом пасти скот и правом на выпас свиней трудностей не предвидится, – заверил он крестьянина. – С правом добывать торф, полагаю, тоже. Они со всей очевидностью относятся к вашему дому. Однако, – продолжил он, – с правом пользоваться лесом для хозяйственных нужд не все так просто. – И когда Фурзи недоуменно промямлил, что всегда числил это право за собой, адвокат объяснил: – Вы можете так думать, но мне придется изучить записи.

Старинные права населения, хотя и вытекали из традиций, восходивших к незапамятным временам, ни в коей мере не были так просты, как могло бы представиться. Общинные права принадлежали в Нью-Форесте не семье, а отдельному дому или земельному участку. У одних домов такие права были, у других – нет. Право пользоваться лесом для хозяйственных нужд являлось особо ценным и было даровано во времена нормандцев лишь самым важным сельским арендаторам – тем, кто располагал жильем в форме так называемого копигольда[17]. Небольшое хозяйство Прайдов в Оукли, к примеру, всегда было копигольдом. Другие жители, не имевшие копигольда, веками предъявляли право пользоваться лесом или считали, что имеют его, и некоторые как бы обладали им так долго, что его никогда не оспаривали. Но время от времени предпринимались все новые попытки ограничить практику расхищения подлеска Нью-Фореста. Закон, теперь применимый к Фурзи, гласил, что он мог претендовать на право пользоваться лесом для хозяйственных нужд только в том случае, если занимаемый им жилой дом с прилегающими участками и служебными строениями был построен до определенной даты правления королевы Елизаветы: загадочная особая милость, о которой сам Фурзи в жизни не слышал.

Поместные записи хранились в Альбион-Хаусе. Хэнкок знал, где они находятся, и, поскольку до возвращения Алисы ему особо заняться было нечем, решил, что вполне в состоянии поискать и проверить. Адвокату нравились такого рода раскопки.

– Когда ваша семья впервые заняла участок? – спросил он.

– При жизни деда, – ответил Фурзи. – До этого мы жили в другом доме. Но всегда в Оукли, – добавил он твердо на случай, если это было важно.

– Достаточно. Сядьте и передохните. – Адвокат послал ему профессиональную улыбку. – Вы же не против подождать? Посмотрим, что мне удастся разыскать.

Охота не продлилась и четверти часа. Стивен Прайд так и не мог до конца в это поверить.

Организовано было тоже красиво. Короля поставили в лучшее место на опушке. Он был вооружен традиционным луком. Его дамы толпились сзади. Прайд и жители Фореста при содействии джентльменов-лесничих и двух придворных выгнали к ним нескольких оленей, и король живо послал стрелу, которая пролетела над самой добычей и впилась в дерево.

– Славный выстрел, сир! – крикнул один из придворных, а Карл без всякой тени досады повернулся к дамам в ожидании похвалы.

Стивен Прайд, подъехавший мигом позже, готов был поклясться, что слышал, как Нелл воскликнула: «Надеюсь, Карл, что ты не ранишь этих бедных маленьких оленей!» А через пару секунд, едва они приготовились к следующему заходу, прозвучал клич: «В Болдервуд!» И к вящему изумлению жителей Нью-Фореста, вся компания собралась возвращаться в охотничий домик, где их ждали закуски и освежающие напитки. Стивен поразился: неужели все короли так быстро утомляются?

Но Карл II ничуть не устал. Он делал то, что любил превыше всего: познавал устройство вещей глазом более острым, чем полагали люди, и флиртовал с хорошенькими женщинами. И через час он был вполне счастлив, предаваясь последнему, когда без особого удовольствия заметил две приближающиеся фигуры, которые, казалось, были выкроены из одной коричневой тряпки. «Кто это, черт побери?!» – пробормотал он, обращаясь к главному егерю. «Алиса Лайл с дочерью», – ответили ему.

– Отправить их прочь, сир? – спросил Говард, поворачиваясь им навстречу.

– Нет, – последовал со вздохом ответ, – хотя мне бы хотелось, чтобы вы заставили их исчезнуть.

Карл сразу увидел, что Алиса приложила все усилия, чтобы прихорошиться. Ее рыжеватые с проседью волосы были разделены на прямой пробор; она завила их и уложила так, чтобы казались пышнее. Простое платье давно вышло из моды, но ткань была хороша. Алиса пошла на небольшую уступку ему, надев на шею кружевную косынку. Она выглядела той, кем была: леди-пуританкой, вдовой, втайне опечаленной тем, что несколько загрубела, – совсем не во вкусе короля. Но ему стало немного жаль ее. Правда, девочка выглядела гораздо более многообещающе: светлее матери, глаза скорее голубые, чем серые, и вроде как искорка в них.

Поэтому, когда Говард вернулся и тихо доложил, что вдова Лайл пришла просить о милости, Карл довольно прохладно посмотрел на нее и заметил:

– Мадам, вы с дочерью должны присоединиться к нашей компании.

Болдервуд был очаровательным местом, находясь примерно в четырех милях от Линдхерста на краю вересковой пустоши. Там имелись загон, небольшая роща, где рос древний тис, и обычные надворные постройки. Главное здание было весьма скромным – простой охотничий домик, где жил джентльмен-лесничий. Рядом, за парой красивых дубов, стоял маленький, но милый домик, положенный Джиму Прайду как помощнику. Поскольку день был погожий, закуски и напитки вынесли на свежий воздух под сень деревьев.

Блюда с засахаренными фруктами, пирог с олениной, легкое бордо – все это предложили Алисе и ее дочери, когда те сели на раскладные стулья. Король и кое-кто из дам развалились на скатанных одеялах, накрытых тяжелым дамастом. Типичная картина времен Реставрации, как часто называли эпоху правления Карла II: все было тонко, весело, непринужденно и порочно. Алиса мгновенно поняла, что король пожелал слегка наказать ее участием в этом застолье, и проницательно догадалась, что он мог умышленно направить беседу в русло, ее шокирующее. Но какое-то время на визитерш никто не обращал внимания, и она могла беспрепятственно слушать и наблюдать.

Они, конечно, воплощали все то, против чего боролись она и Джон Лайл. Все было сказано пышными нарядами и безнравственным поведением. Алиса могла бы с тем же успехом находиться при дворе короля католической Франции. Те строгие нормы морали, к которым хотя бы стремились сторонники Кромвеля, были абсолютно чужды этим искателям удовольствий. И тем не менее при всем неодобрении ей не могла не нравиться острота их умов.

В какой-то момент зашел разговор о ведьмовстве. Одна леди слышала, что в Нью-Форесте живут ведьмы, и спросила у Говарда, правда ли это. Тот не знал.

Король покачал головой:

– В наш век в колдовстве обвиняют любую неприятную женщину. Я уверен, что сожжено великое множество безобидных существ. Так или иначе, колдовство большей частью есть вздор. – Он обратился к одному из джентльменов-лесничих: – Вы знаете, что этой весной мой кузен Людовик Французский прислал ко мне своего придворного астролога? Заявил, что тот непогрешим. Напыщенный человечишка, подумал я. И взял его на скачки. – (Алиса слышала о последнем увлечении короля скачками. На бегах в Ньюмаркете он смешивался с толпой, как простой смертный.) – Представьте, я продержал его там весь день, и он не сумел предсказать ни одного победителя! Так что на следующее утро я отправил его прямиком обратно во Францию.

Алиса невольно расхохоталась. Король покосился на нее и вроде как собрался что-то сказать, но, очевидно, передумал и снова проигнорировал. Беседа перешла на его дубовые посадки. Был выражен восторг.

Затем Нелл Гвин обратила к монарху свои большие бесстыдные очи:

– Карл, когда же ты подаришь мне дубы?

Было общеизвестно, что несколько лет назад король пожаловал одной юной придворной даме целую вырубку строевого леса – предположительно в дар за услуги.

Король ответил любовнице глубокомысленным взглядом:

– Мисс, у вас есть королевский дуб, всегда к вашим услугам. Довольствуйтесь этим.

Все рассмеялись, но на сей раз без Алисы, которую толкнула в бок Бетти.

– Матушка, что он имеет в виду? – прошептала та.

– Забудь.

– Незадача с королевским дубом в том, Карл, что он, похоже, ветвится, – возразила Нелл, кисло взглянув на элегантную молодую француженку, которая спокойно сидела на стуле.

Из этого Алиса сделала вывод, что король посматривал и на французскую леди, но он ничуть не сконфузился.

Уныло взглянув на пресловутую гордую даму, он с легким раздражением ответил:

– Сева не было. Пока.

– Я о ней всяко невысокого мнения, – сказала Нелл.

В разгар этой непристойной беседы Карл вдруг повернулся к Алисе:

– У вас прелестная дочь, мадам.

Алиса напряглась. Она мигом смекнула, что Карл нарочно выбрал этот момент и эту реплику, чтобы поддразнить ее: нагло витающая в воздухе идея о том, что ее богобоязненная дочурка может рассматриваться как будущая добыча короля, была оскорбительна, как все, что он мог сказать. Нет, он, конечно, даже такого не подразумевал. Он как бы говорил, что коль скоро в ее уме зародился такой кошмар, то это лишь доказывает ее личную к нему неприязнь. Он просто назвал ребенка прелестным. Его игра была проста: если она поблагодарит его, то выставит себя на посмешище; если оскорбится – даст ему повод прогнать ее с глаз долой. Но Алиса напомнила себе: не забывай ни на миг, что твой муж убил отца этого человека.

– Она славное дитя, ваше величество, – ответила Алиса как можно непринужденнее, – и я люблю ее за доброе сердце.

– Мадам, вы упрекаете меня, – тихо произнес король и на секунду потупился, после чего вновь посмотрел на нее.

Она заметила, что под определенным углом его нос кажется поразительно большим, а в сочетании с мягкими карими глазами это придало ему удивительную торжественность.

– Я буду с вами откровенен, мадам, – произнес он серьезно. – Я не могу испытывать к вам теплые чувства. Говорят, – продолжил он с ноткой неподдельного гнева, – что вы встречали радостными воплями смерть моего отца.

– Мне жаль, что вы это слышали, сир, – ответила она, – ибо я клянусь, что это неправда.

– Почему же? Вы этого, несомненно, желали.

– По той простой причине, сир, что я предвидела: когда-нибудь это приведет к гибели моего мужа, как и произошло.

При этом грубом нежелании выразить скорбь по поводу смерти отца короля Говард начал вставать, словно намереваясь вышвырнуть ее вон, но король Карл кротко поднял руку.

– Нет, Говард, – сказал он печально, – она просто честна, и мы должны быть благодарны за это. Я знаю, мадам, что и вы пострадали. Говорят, – продолжил он, обращаясь к Алисе, – что вы привечаете инакомыслящих проповедников.

– Я не нарушаю закон, ваше величество.

Это было не совсем так, поскольку ныне закон требовал, чтобы собрания диссентеров проходили не ближе чем в пяти милях от любого поселения, признанного городом, а Альбион-Хаус находился от Лимингтона всего в четырех.

Но к ее удивлению, теперь король заговорил с ней серьезно:

– Я хочу уведомить вас, что вам незачем из-за этого бояться меня. Эти правила устанавливает парламент, а не я. На самом же деле я надеюсь, мадам, через год-другой предоставить вам и вашим благочестивым друзьям свободу совершать богослужения, как вам будет угодно, поскольку всем христианам дарованы равные права. – Он улыбнулся. – Вы сможете иметь молитвенные дома в Лимингтоне, Рингвуде, Фордингбридже, и я буду этому рад.

– Тогда и католикам можно?

– Да. Но разве это плохо – свобода вероисповедания?

– Если честно, сир, – замялась она, – то я не знаю.

– Подумайте об этом, дама Алиса, – ответил он и послал ей взгляд, который в другое время и другом месте наверняка ее очаровал бы. – Вы можете мне доверять.

В своем желании свободы вероисповедания, при которой католики смогли бы вновь посещать свои церкви, Карл II был совершенно искренен. До поры. О том, что тем же летом он также подписал тайный договор со своим кузеном Людовиком XIV, пообещав как можно скорее разрешить и насадить в Англии католичество, не имели ни малейшего представления ни Алиса, ни парламент, ни даже ближайшие советники короля. В ответ Карл должен был получить от Людовика солидный ежегодный доход. Никто, кроме Господа Бога, так и не узнал, всерьез намеревался король предать своих подданных англичан-протестантов или водил за нос французского кузена, желая от того денег. Коль скоро веселый монарх, как многие Стюарты, был завзятым лжецом, он, может быть, не знал того и сам.

И если мысль довериться королю развеселила бы любого придворного, то у Алисы не было оснований предполагать, что он кривит душой, подавая надежду ее инакомыслящим друзьям.

– А теперь, дама Алиса, не забудьте, что вы приехали просить меня о милости.

Алиса была предельно лаконична и прямолинейна. Она изложила суть тяжбы с герцогом Йоркским и заверила короля:

– Я уверена, герцог думает, что я прячу деньги, и у меня нет ничего, чтобы убедить его в обратном. Я пришла к вам за помощью, сир, с этой крошкой, – она показала на Бетти, – чьи интересы я обязана защищать. Вот и все дело, обыденное и простое.

– Вы просите меня поверить, что мой брат ошибается?

– Он обречен ненавидеть меня, сир.

– Как и я. И в то, что вы честны?

На это Алиса могла только склонить голову. Король кивнул:

– Я верю в вашу честность, мадам. Хотя еще придется посмотреть, смогу ли я вам помочь.

Он как раз поворачивался к дамам, когда Алиса заметила на пустоши одинокого всадника, рысью направлявшегося к ним. Она предположила, что это кто-нибудь из лесничих, но, когда всадник подъехал ближе, отметила: он очень молод, лет двадцати пяти, и раньше она его не встречала. Высокий, сумрачный красавец. Воистину очень красивый юноша. Бетти смотрела на него с разинутым ртом. Алиса увидела, что король вопросительно повернулся к Говарду, и тот что-то пробормотал ему. Король кивнул с некоторой неловкостью, но быстро овладел собой.

Кто этот молодой человек? – удивилась Алиса.

Томас Пенраддок редко бывал в Форесте. Когда его родственники в Хейле, где он гостил накануне, сообщили, что в Болдервуде ждут короля, он не сразу решился ехать. Будучи юношей гордым, Томас не хотел рисковать новым унижением. И только после того, как родственники взмолились, он, полный дурных предчувствий, выехал в направлении королевского отряда.

Хотя Пенраддокам удалось сохранить дом и часть поместья в Комптон-Чемберлене, после смерти отца наступили тяжелые времена. У юного Томаса не было приличной одежды; бóльшую часть лошадей продали; не осталось и наставников. Мальчику пришлось трудиться бок о бок с матерью, чтобы прокормить семью. Он неизменно сопровождал ее при посещении сарумских адвокатов, потому что это всегда причиняло ей особую боль. Часто работал в полях, стал сносным плотником. Иногда мать негодовала: «Ты не должен работать, как батрак! Ты джентльмен! Если бы только отец был здесь…» Чтобы хоть чем-то ее порадовать, он, если не слишком выматывался, садился вечером за книги и пытался учиться. И в голове его навеки засело данное себе слово: когда-нибудь все наладится, я стану джентльменом, как отец, и буду во всем походить на него. Это был его талисман: то, что он мог сделать, чтобы вернуть отца; его надежда на вечную жизнь, мечта о любви, тайное достоинство.

Надежда существовала всегда: настанет день, когда вернется король. Какая тогда будет радость! Преданных вознаградят, а кто был более преданным и кто пострадал за короля больше, чем семейство Пенраддок? Поэтому после Реставрации семнадцатилетний Томас Пенраддок был вне себя от волнения. Даже мать заявила: «Уверена, теперь-то король чем-нибудь нам поможет».

Они слышали о торжествах в Лондоне, о новом лояльном парламенте и блистательном новом дворе. Они ждали послания, призыва приехать и разделить королевский триумф. И в ответ – ничего, ни словечка. Король не вспомнил о вдове и ее сыне.

Они передали весточку с друзьями. Даже написали письмо, на которое было отвечено молчанием. Друзья объяснили: «У короля нет лишних денег, но он может помочь иначе». Было составлено прошение к новому королю пожаловать Пенраддокам монополию на производство стеклянной посуды. «Иными словами, – растолковал опытный друг, – любой, кто захочет делать стеклянную посуду, должен будет заплатить вам за лицензию». При пустой казне это было расхожим методом вознаграждения подданных.

«Я с этим точно не справлюсь», – досадовала миссис Пенраддок, но волновалась зря: монополию ей не дали. «Я не понимаю, почему он ничего не делает!» – убивалась она.

Для юного Томаса, невзирая на все, через что он прошел, это было первым и очень важным уроком жизни: не доверяй никому, даже королю, заботиться о тебе, если не делаешь этого сам. Те, кто стоит у власти, даже помазанники-короли, использовали людей, а потом забывали о них. Такова была их сущность. Иначе быть не могло. Томас начал трудиться в поте лица.

И за последние десять лет весьма преуспел. Медленно, шаг за шагом, поместье обретало былой вид. Утраченные акры были возвращены. В двадцать семь лет Томас Пенраддок был закаленным и успешным человеком.

Сегодня он хотел кое-чего особенного. Будучи капитаном местной кавалерии, он знал, что его полковник, приятный пожилой джентльмен, намеревается вскоре выйти в отставку. Томас дал понять, что хотел бы получить это звание, однако были и другие мужи постарше, которые могли вполне оправданно рассчитывать получить его раньше Томаса. Однако Томас был настроен решительно. Дело было не в прибыли: если на то пошло, чин полковника стоил денег. Дело было в чести семьи: в тот день, когда он получит звание, в Комптон-Чемберлене снова появится полковник Пенраддок.

«Назначает лорд-наместник графства, – объяснил он родственникам. – Но если король скажет, что желает меня, то я, разумеется, получу место». Поразмыслив над семейными невзгодами и тем фактом, что королю это не будет стоить ничего, Томас Пенраддок решил, что это меньшее, что может сделать монарх. Тем не менее он, готовясь впервые с ним встретиться, испытывал неуверенность и не знал, как будет принят.

Не узнать короля было нельзя: большой смуглый мужчина в окружении женщин. Подъехав, Томас учтиво снял шляпу, и удостоился в ответ кивка. Он увидел Говарда, которого знал, и потому догадался, что королю уже сказано, кто он такой, всмотрелся в его лицо, ища признаки узнавания – быть может, приветственную улыбку в адрес лояльной семьи. Но обнаружил нечто другое. Ошибки быть не могло. Король Карл выглядел смущенным.

Так оно и было. Одно из унижений, которыми сопровождалась Реставрация, заключалось в том, что парламент лишил его возможности вознаградить своих друзей. Конечно, многие богатые и могущественные люди, способствующие его возвращению, уже обустроились в ранее конфискованных у роялистов поместьях, а потому Карл едва ли мог потребовать их вернуть. Но он, по крайней мере, надеялся, что парламент выделит ему достаточно средств, чтобы чем-то помочь друзьям. Парламент не выделил. Король был беспомощен.

Но даже если так… Правда была в том, что Карл втайне морщился при каждом упоминании имени Пенраддока. Восстание Пенраддока было провальным – отчасти по вине короля. Сначала Карл ничем не смог помочь вдове, но после испытал такой стыд, что притворился, будто ее вовсе не существует. Он повел себя подло и понимал это. И вот перед ним стоит этот ладный угрюмый молодой человек, подобный ангелу совести, который прибыл очернить его солнечный день. Карл внутренне поежился.

Но молодой Пенраддок увидел другое. Окинув взглядом компанию и гадая, чем вызвано столь явное смущение короля, он впился глазами в скромную фигуру, сидевшую сбоку. И у него отвисла челюсть.

Он узнал ее сразу. Годы прошли, рыжие волосы поседели, но разве он мог забыть лицо? Оно было вытравлено в его памяти. Лицо женщины, которая на пару с мужем целенаправленно организовала убийство его отца. Страдания тех дней вдруг налетели на него единым порывом, как ураган. На миг он снова стал мальчиком. Томас уставился на нее, не в силах осмыслить происходящее, а потом, подумав, понял: она была другом короля. Он, Пенраддок, оказался отвергнут, тогда как она, богатая цареубийца, душегубка, сидела одесную короля.

Томас осознал, что его начало трясти. Огромным усилием воли он взял себя в руки, однако на его мрачном лице было написано холодное презрение.

Видя это, Говард угодливо, как всегда, не замедлил вмешаться:

– Его величество охотится, мистер Пенраддок. Вы приехали просить об аудиенции?

– Я, сэр? – Пенраддок сосредоточился. – С чего бы Пенраддоку, сир, просить аудиенции у короля? – Он указал на Алису Лайл. – У короля, как я вижу, иного рода друзья.

Это было чересчур.

– Осторожнее, Пенраддок! – вскричал король. – Не смейте дерзить!

Но обида Пенраддока перевесила.

– Да, я приехал просить о милости. Но теперь вижу, что это было глупо. Ведь после того, как мой отец положил жизнь за этого короля, – теперь он обращался ко всем, – мы не видели ни милостей, ни даже благодарности. – Повернувшись к Алисе Лайл, он излил на нее все многолетнее горе. – Нет сомнения, что лучше было нам стать изменниками, расхитителями чужих земель и обычными убийцами.

Затем с болью в сердце он развернул коня и галопом умчался прочь.

– Клянусь Богом, сир, – закричал Говард, – я верну его и выпорю кнутом!

Но Карл II поднял руку:

– Нет! Пусть едет. Разве вы не видите, как он страдает? – Какое-то время он молча провожал взглядом удаляющуюся фигуру, даже Нелл не пыталась прервать его думы, затем тряхнул головой. – Моя вина, Говард. Он прав. – Потом повернулся к Алисе и с горечью воскликнул: – Не просите меня о милостях, мадам, когда видите, как я обхожусь с друзьями, а вы по-прежнему мой враг!

И последовавший кивок дал Алисе ясно понять, что им с дочерью пора уходить.

Вернувшись в Альбион-Хаус в расстроенных чувствах, Алиса обнаружила сидящего в углу холла Фурзи, а в гостиной – Джона Хэнкока, который сосредоточенно изучал большой лист бумаги. Стремясь поскорее отделаться от гостя из Оукли и обсудить свою встречу с королем, она потребовала, чтобы Хэнкок разобрался с ним немедленно. Закрыв дверь гостиной, адвокат в нескольких словах растолковал ей ситуацию с Фурзи и показал бумагу:

– Все это я разыскал в арендных записях. Видите? Этот дом, который занимает Фурзи, впервые предъявляет данные об аренде вот здесь, при Якове Первом, за несколько лет до вашего рождения. Совершенно ясно, что он был построен недавно и дед Фурзи в него переехал.

– Значит, у него нет права пользоваться лесом для хозяйственных нужд?

– Формально – нет. Конечно, я могу составить прошение, но если мы хотим утаить это от суда…

– Нет. Нет. Нет! – Последнее слово она выкрикнула. Ее терпение вдруг истощилось. – Меньшее, что мне нужно сейчас, – это быть пойманной на лжи, сокрытии фактов от суда. Раз у него нет такого права, значит нет, и быть по сему. – Больше сегодня ей было не вынести. – Будьте любезны, Джон, выпроводите его.

Фурзи внимательно слушал, но не слышал объяснений адвоката. Сведения о времени постройки его дома ничего для него не значили. Он не поверил в это, счел обманом, отказался принять. Когда адвокат сказал: «Жаль, что вы не заявили о вашем праве, когда это следовало сделать при правлении покойного короля. Большинство тех заявок противоправно, но все они будут утверждены», Фурзи уставился в пол, но, поскольку услышанное возлагало вину на него, ему удалось в считаные секунды выбросить это из головы. Фурзи уразумел лишь одно. Что бы ни твердил адвокат, он слышал это собственными ушами. Крик «Нет!» из-за двери. Ему отказала эта самая женщина, хозяйка Альбион-Хауса.

А потому, распираемый яростью и скорбью, он клятвенно заверил тем же вечером домашних:

– Это все она. Это она лишила нас прав. Она нас ненавидит.

Спустя два месяца Алиса была крайне удивлена, когда герцог Йоркский отозвал свой иск.

1685 год

Людей нередко удивляло то, что Бетти Лайл оставалась незамужней в двадцать четыре года. Белокурая, с серо-голубыми глазами, она была миловидна. Будь она богата, ее, несомненно, назвали бы красавицей. Но она не была и бедной: ей предстояло унаследовать Альбион-Хаус и немалую часть земель Альбионов.

«Моя вина, – признавала Алиса. – Слишком долго продержала ее при себе».

Это была чистая правда. Старшие сестры Бетти повыходили замуж и разъехались. Маргарет и Уитакер приезжали часто, но Бриджет и Леонард Хоар отправились в Массачусетс, где Хоар спустя какое-то время стал президентом Гарварда. Трифена и Роберт Ллойд были в Лондоне. Таким образом, Алиса и Бетти нередко оставались в глубинке одни.

Жили они в основном в Альбион-Хаусе. Обе любили его. Для Алисы, какие бы лишения она ни претерпела, дом, построенный отцом, остался убежищем, где она чувствовала себя в безопасности. Когда исчезла угроза иска со стороны герцога Йоркского, Алиса поняла, что дом в целости и сохранности достанется Бетти и годы, грозившие стать одинокими, будут скрашены радостью от наблюдения за счастливым детством младшей дочери, благо Бетти дом с щипцовой крышей в лесу считала лучшим местом на свете: ее семья была дома, скрытая от мира. Зимой, когда мороз украшал деревья блестящими сосульками, они с матерью шли по заснеженной тропке к пригорку, где стояла Болдрская церковь, и все представлялось родным и волшебным. Летом, когда она ездила верхом на просторную пустошь смотреть на парящих над ней перелетных птиц или пускалась галопом в Оукли навестить старого Стивена Прайда, Королевский лес казался чудесным и диким, но при этом полным друзей.

Но дом был также и местом серьезным из-за его посетителей – верующих. Обещание, данное Алисе в Болдервуде королем Карлом насчет свободы вероисповедания, фактически было выполнено в 1672 году. Но действовало оно недолго. Не прошло и года, как парламент покончил с этой практикой. Диссентеров неумолимо оттеснили обратно на окраину общества и запретили им занимать государственные должности. Единственным итогом непродолжительной вольницы стало то, что все диссентеры вышли из тени и тем саморазоблачили себя. Алиса спокойно продолжала предоставлять приют пуританским проповедникам, и ее в общем и целом не трогали, но это привнесло в атмосферу известную серьезность и целеустремленность, что не могло не повлиять на жившую с ней девушку. Было и еще кое-что, хотя Алиса едва ли это осознавала: проповедники, пользовавшиеся ее гостеприимством, были старше, чем раньше.

Несколько лет Бетти провела в сарумской школе для юных леди, и хотя она с удовольствием училась там и завела подруг, разговоры с другими девочками никогда ее толком не удовлетворяли. Привыкшая к беседам с людьми, которые были значительно старше, она находила ровесниц слишком незрелыми.

После этого мать раз или два в году посылала Бетти к родственникам или друзьям, рассчитывая, что там она познакомится с молодыми людьми. И она знакомилась, но обычно называла их скучными, пока Алиса наконец не сказала ей твердо:

– Бетти, не ищи идеального мужчину. Никто не совершенен.

– Я не буду. Но не заставляйте меня выходить за человека, которого я не могу уважать, – парировала та, игнорируя материнский вздох.

К ее двадцатичетырехлетию Алиса была близка к отчаянию. Сама же Бетти считала себя вполне счастливой.

– Я люблю дом. Люблю каждый дюйм Нью-Фореста, – сказала она. – Я могу жить и умереть здесь одна, причем совершенно довольная.

До этого июня, который они проводили в Лондоне.

– И если учесть, – заметила в разговоре с Алисой ее старшая дочь Трифена, – что это случилось в то время, как весь мир думает лишь о великих событиях, потрясающих сейчас королевство, то мне сдается, что она и правда серьезно настроена.

Но в этом, увы, и заключалась беда Алисы.

Фигуры на фоне пейзажа. Июльская ночь. Прошлой их были тысячи. Но сейчас большинство растворилось в городе, на фермах и хуторах, пряча оружие и занимаясь обыденными делами, как будто днями раньше никто и не снимался с места, не маршировал по западным городам в попытке захватить королевство.

Не всем, однако, повезло. Одних опознали, другие были выданы, и все они присоединились к нескольким стам пленных.

Фигуры в седлах, хоронящиеся от чужих глаз, пробирающиеся, где можно, сквозь лес или к голым, безлюдным хребтам, где нет свидетелей, кроме овец, одиноких пастухов или, может быть, призраков, затаившихся за поросшими травой земляными валами – безмолвными, разбросанными по всей сельской глубинке напоминаниями о доисторической эпохе. Фигуры, движущиеся теперь на восток по меловым хребтам в двадцати милях, а то и больше на юго-запад от Сарума.

Восстание Монмута было подавлено.

Никто не ждал кончины короля Карла. Ему было всего пятьдесят четыре. Сам он предполагал прожить долго, и сэр Кристофер Рен строил ему замечательный новый дворец на холме над Винчестером, где король думал обосноваться. Но в феврале Карла внезапно разбил удар. А через неделю он умер. И это оставило нерешенным сложнейший вопрос.

Карл II имел множество сыновей от разных любовниц и некоторых милостиво произвел в герцоги, но не оставил законного наследника. Корона, следовательно, должна была перейти к его брату Якову, герцогу Йоркскому. Сначала Яков представлялся не таким плохим выбором: женат на протестантке, две дочери-протестантки, причем одна вышла замуж за своего кузена, ярого протестанта и правителя Голландии Вильгельма Оранского. Однако после смерти жены Яков женился на принцессе-католичке, и англичанам это не понравилось. А как только он вскоре признался, что и сам католик, наступило оцепенение. Не этого ли целый век боялись английские протестанты? Теперь Англия была более протестантской, чем во времена Армады и даже Гражданской войны. Карл, чтобы успокоить народ, заверил всех, что если престол унаследует его брат, то он сохранит Церковь Англии вне зависимости от своих личных взглядов. Но мог ли кто-нибудь уверовать в это всерьез?

Парламентское большинство – нет. Они потребовали лишить католика Якова права на трон. Король Карл и его близкое окружение отказались. Так начался великий раскол между английскими политиками: с одной стороны были те, кто не желал видеть на троне католика, – виги, с другой – роялисты: тори. Дискуссиям и демонстрациям не было видно конца. Хотя насилия избегали, дебаты были теми же, что привели к Гражданской войне: за кем будет последнее слово – за королем или парламентом? Однако король Карл II, проворачивая – и не всегда честно – свои дела, еще более десяти лет продолжал править, устраивая скачки, увиваясь за хорошенькими женщинами, получая деньги от Людовика Французского. Англичане мирились с этим, поскольку любили веселого пройдоху и полагали, что он, вероятно, всяко переживет своего брата-католика. К счастью, Яков тоже не обзавелся наследником от жены-католички. Казалось, что время на стороне протестантов – до этой внезапной смерти.

Яков стал королем. На троне очутился католик – первый за сто двадцать пять лет после Марии Кровавой. Страна затаила дыхание.

Затем в июне того же года вспыхнуло восстание Монмута.

Оно просто обречено было начаться. Карл II всегда восхищался своим старшим сыном. Монмут прекрасный. Монмут-протестант. Когда парламентарии-виги захотели лишить католика Якова права на трон, они заявили королю Карлу, что предпочли бы в качестве наследника Монмута. Карл, Стюарт и католик в душе, возмутился, поскольку мальчик не являлся законнорожденным. Прагматичные английские парламентарии ответили, что их это не волнует. Карл отказался даже допустить такое, но, коль скоро Монмут оказался втянут в дискуссию, ущерб был нанесен. Монмут был испорченным юношей, вечно попадал в передряги, а слепо любящий отец неизменно его защищал. Казалось, что он угоден англичанам в качестве короля. Даже до смерти отца он позволил себе ввязаться в заговор, предполагавший убийство и Карла, и Якова. К счастью, этот заговор удалось раскрыть. В такой ситуации не приходилось удивляться тому, что, когда на трон взошел неугодный английскому народу католик Яков, Монмут, которому уже было за тридцать и который так и остался незрелым и самонадеянным, вообразил, будто англичане пойдут за ним, если он предоставим такую возможность.

Он начал с юго-западной части Англии. Под его знамена стеклись мелкие фермеры, протестанты из портов и торговых городов – несколько тысяч душ. Однако местное джентри, люди влиятельные, предусмотрительно воздержались. И поступили мудро, так как накануне королевские войска разбили мятежников в битве при Седжмуре. Все бросились наутек или попрятались.

Фигуры на фоне пейзажа. Туманное утро. Монмут бежал. Теперь с ним было всего два спутника. Он должен был найти порт, чтобы бежать из страны, – порт, в котором его не предадут.

– Нам лучше податься в Лимингтон, – решил он.

Тем июльским утром в ту же сторону направлялись и другие беженцы.

– Но разве он не воплощение всего, что вы учили меня любить? – Бетти посмотрела на мать в искреннем недоумении и добавила: – Вы вряд ли можете быть против его семьи, так как он Альбион.

Алиса вздохнула. С юго-запада пока не было новостей. Побеждал ли Монмут? Вся эта заваруха повергла ее в страх, а теперь еще дочь упорно тревожит ее своим поклонником. Алисе хотелось, чтобы сей молодой человек исчез – всего на месяц-другой.

Питер Альбион был гордостью семьи. Если его дед Фрэнсис заслужил упреки со стороны собственного деда Алисы, то сын Фрэнсиса добился большего. Он стал врачом и женился на дочери богатого торговца тканями. Молодой Питер занимался правом и к двадцати восьми годам при содействии многочисленных родительских друзей уже был прочно на подъеме. Он был красив, с традиционными для Альбионов светлыми волосами и голубыми глазами; трудолюбив, умен, вдумчив, честолюбив. С ним познакомилась Трифена, она пригласила его в дом, и она же подвела итог: «Он похож на Альбионов, но по сути такой же, как отец».

Алиса подумала, что, может быть, как раз этим он так приглянулся Бетти. Он подпадал под описание отца, которого она никогда не видела.

К несчастью, именно поэтому Алисе хотелось отвадить его.

– Я старею, – сказала она Трифене. – Я повидала слишком много бед.

Бед в Англии, горя дома. Алиса не сомневалась в правоте дела, за которое боролся ее муж, и была совершенно уверена в своей правоте, помогая диссентерам. Но стоило ли оно того – борьбы, страданий? Наверное, нет. Покой был важнее, казалось ей, чем любое мелкое попущение, завоеванное за жизнь. И покоя ей хотелось сейчас ради собственной старости и прежде всего ради дочери.

Обрести его было не так-то легко. Пару лет назад, во время дурацкого заговора с намерением убить короля и его брата, мужа Трифены арестовали и несколько дней допрашивали. Почему? Не из-за какой-то, пусть даже малейшей, причастности к заговору, а из-за связей и друзей его родни. Однажды попав под подозрение, ты останешься под ним навсегда. Это было неизбежно.

Но молодая Бетти могла воспринимать вещи иначе. Младшая дочь Алисы, лишившаяся отца, не знала тех радостей детства, что были ведомы ей, но остальное должно было стать лучше: жизнь в мире и покое – та, на которую Алиса всегда рассчитывала в своем доме в дружественном Нью-Форесте.

В тот самый день, когда пришли известия о прибытии Монмута в Юго-Западную Англию, Питер Альбион явился в дом Трифены засвидетельствовать почтение своей родственнице Алисе и ее дочери. Он был приятен в общении, чрезвычайно учтив, но исключительно откровенен.

– Англичане не потерпят короля-католика, – уверенно заявил он. – И не должны, на мой взгляд. – Он поклонился Алисе, словно ждал, не скрывая, ее одобрения этих взглядов. – Будем надеяться, что Монмут победит. – Он улыбнулся. – В том лагере у меня есть друзья, кузина Алиса. Я жду известий об успехе в любую минуту. После этого, смею уверить вас, мы увидим, как короля Якова выставят вон.

Пока он говорил, она холодела. Перед ней вновь стоял ее муж Джон Лайл.

– Не произносите таких вещей! – вскричала она. – Это опасно!

– Не буду, клянусь вам, кузина Алиса, – кротко ответил он. – Только в обществе вроде этого.

«В обществе вроде этого». Формулировка повергла ее в ужас. Можно уже и Бетти считать заговорщицей? Намерен ли Питер Альбион втянуть ее в это дело?

– Оставьте нас, сэр, – взмолилась она, – и больше не говорите об этом.

Но он тем не менее снова встретился с Бетти через несколько дней. И хотя Алисе это не понравилось, ей было трудно отказать в доме родственнику. Тот мудро помалкивал об опасных материях, но вред, как она считала, уже был нанесен. Она умоляла дочь не общаться с ним впредь, но тщетно. Это было непросто: Бетти исполнилось двадцать четыре. И Алиса могла в тот же день увезти ее обратно в безопасный Форест, если бы утром не получила письма от Джона Хэнкока.

Заклинаю Вас, не возвращайтесь в Альбион-Хаус. В Лимингтоне восстание. К Вам уже послали за поддержкой. Ради Бога, оставайтесь в Лондоне и молчите.

Она поспешно разорвала письмо и бросила в огонь.

Молчать. Будет ли молчать молодой Питер Альбион? А Бетти? Она в отчаянии посмотрела на дочь.

– Дорогое дитя, – начала она мягко, – если ты не будешь осторожна, на нас скоро откроют охоту. – При мысли об этом она качнула головой. – Как на оленей в Нью-Форесте.

Стивен Прайд медленно шел мимо пруда в Оукли. Ему было семьдесят пять, но он явно того не чувствовал. Высокий и стройный, он знай себе шагал, как делал всю свою долгую жизнь, – быть может, чуть медленнее, немного скованнее. Здравомыслие подсказывало ему, что он не протянет долго, но чем бы ни приготовился сразить его Бог, он этого не ощущал. «Я знавал людей, доживших до восьмидесяти, – замечал он довольно. – Авось и у меня получится».

Наблюдать за прудом у хуторского луга было одной из маленьких радостей в его долгой жизни. Тот изменялся всегда одинаково, год за годом, из сезона в сезон. Зимой он часто замерзал. Два года назад, в самую лютую зиму на памяти Прайда, пруд оставался скованным с ноября до апреля. Затем с приходом весенних дождей и майского тепла вся поверхность пруда покрылась белыми цветками, как будто расцвела сама вода.

Чудо пруда заключалось в том, как он наполнялся. Его не питала ни речка, ни даже тоненький ручеек. Но когда на соседнюю пустошь проливались дожди, вода каким-то образом, словно по волшебству, незримо, едва заметными струйками собиралась возле деревни в змейку, которая бежала через луг и низвергалась в небольшую впадину.

Однако к лету пруд начинал высыхать. Разогретая пустошь впитывала все, что лилось с небес. Водяная змейка исчезала. День за днем животные, поедавшие сочную траву по краю пруда, продвигались чуть дальше. К середине лета, когда наступал месяц запрета на выпас скота в лесу, пруд уменьшался вдвое, если сравнить с весной. К августу он зачастую практически пересыхал. Сейчас Прайд смотрел на двух коров и пони, которые паслись в зеленой впадине у трех-четырех больших луж, сохранившихся в центре.

Стивен Прайд испытывал облегчение. С утра он побывал в Альбион-Хаусе и как раз шел назад. Новости вполне оправдали его надежды: дама Алиса все еще находилась в Лондоне и никто не знал, когда она вернется. Это хорошо. Он знал и любил даму Алису всю ее жизнь, а потому не хотел ее возвращения при такой обстановке в Лимингтоне.

Благодаря жене и ее родне обычно Прайду было известно о событиях в Лимингтоне больше, чем основной части жителей Оукли, однако в последние годы все почуяли, к чему катится дело. Если уж маленький портовый город бурлил, то это происходило чуть ли не в каждом английском городе.

В графстве могли быть люди, еще томившиеся по католической вере, но за столетие, прошедшее с времен Армады, их ряды весьма поредели. А что касается горожан, то все они были против. Лимингтонские купцы и мелкие торговцы не любили Карла I и не верили Карлу II. Несколько лет назад, когда парламент был особенно встревожен возрождением католичества в ходе наследования престола, мошенник по имени Титус Оутс выдумал католический заговор, направленный на свержение Карла и его замену Яковом. Иезуиты захватят страну, честных протестантов перебьют. Все это было вымыслом от начала до конца, посредством которого Оутс стремился разбогатеть и прославиться. Но англичане так боялись католичества, что поверили. Не проходило и недели без новой байки от Оутса. По всей стране людям стало мерещиться, будто иезуиты подглядывают из окон и прячутся за углами. И развивающийся портовый Лимингтон не был исключением. Полгорода высматривало иезуитов. Мэр и его совет были готовы раздать горожанам оружие.

Поэтому, когда Монмут поднял знамя борьбы за протестантское дело, Лимингтон не раздумывал. К исходу дня у мэра было несколько десятков вооруженных мужчин. Большинство местных купцов и джентльменов встали на его сторону. Прайд видел собственными глазами, как человек пять представителей местной знати проехали мимо Оукли в Альбион-Хаус, желая заручиться поддержкой Алисы. Расторопного верхового уже послали с депешей к Монмуту, чтобы заверить: «Лимингтон с вами». Накануне по улицам маршировали с трубами и барабанами, после чего в доме одного купца всех поили элем и пуншем. Это смахивало на карнавал.

А крестьянин Стивен Прайд, как и адвокат Джон Хэнкок, следил за происходящим настороженно. «Пусть городские бушуют, – сказал он сыну Джиму. – Но мы-то в Нью-Форесте должны быть умнее. Что бы ни случилось с Монмутом, у меня останутся мои коровы, а ты так и будешь помощником лесничего. Я только Бога благодарю, – добавил он, – что дамы Алисы здесь нет. Ее втянули бы в это, хочет она того или нет».

Таким образом, он обоснованно пребывал в приподнятом настроении, когда заметил в ста ярдах за прудом группу людей, обступивших спорщиков, и направился к ним.

Обоих мальчишек Фурзи не часто видели вместе. Теперь-то они были средних лет, и после смерти Габриэля Фурзи несколько лет назад его дом достался Джорджу Фурзи, но для Стивена Прайда они по-прежнему были мальчишками Фурзи. Бог свидетель, оба – вылитый старый Габриэль. Джордж чуть крупнее, но в талии обоих разнесло одинаково. И оба, как втайне считал Стивен, были такими же упрямыми, как отец.

Уильям Фурзи никогда не выделялся в Рингвуде: работал на фермера, присматривал за скотом. Прайду всегда казалось, что это слишком далеко, чтобы податься туда без особой нужды, но он и вообще не сильно одобрял всех, кто покидал Нью-Форест. Очевидно, Уильяму зачем-то понадобился Джордж Фурзи, и теперь они стояли рядом, словно пара разъяренных петухов. Причиной их гнева, как обнаружил Стивен, был его собственный сын.

– Нет у тебя такого права! – протестовал Джордж Фурзи. – Я по-любому не собираюсь этого делать! – Он посмотрел на брата, который был так переполнен ненавистью к Джиму Прайду, что не мог говорить. – Так-то вот!

Проблема, которой Джим Прайд поделился с отцом всего неделю назад, была предсказуема. «Джордж Фурзи не умеет держать рот на замке».

Фурзи так и не смирились с отсутствием права пользоваться лесом для хозяйственных нужд. До сего дня они отказывались при встрече даже приветствовать Алису Лайл кивком и называли ее воровкой, но одно обстоятельство было для них невыносимо: то, что годом раньше Джима Прайда перевели с должности помощника лесничего в Болдервуде на такую же в Южном бейливике.

Стивена Прайда очень обрадовал этот перевод. Болдервуд находился почти в девяти милях от Оукли, а теперь он мог чуть ли не ежедневно видеться с сыном и внуками.

Однако для Джорджа Фурзи присутствие Джима означало нечто совершенно другое, так как помощник лесничего отвечал за соблюдение общих прав, включая право на лес. «Я не подчиняюсь Джиму Прайду», – заявил он домашним. Он не собирался позволить Прайдам оставить себя в дураках. И принялся усиленно рубить в Форесте дрова с единственной целью – доказать, что не отступится.

Но даже после этого дело еще могло не дойти до критической точки. Джим Прайд не пробыл бы помощником лесничего пятнадцать лет, не приобрети он известную мудрость. Если бы Фурзи тишком брал чуток из подлеска, когда ему было нужно, Джим закрыл бы на это глаза. Однако на такое Джордж Фурзи, разумеется, не был способен.

Два дня назад, засев на небольшом постоялом дворе в Брокенхерсте, он во всеуслышание объявил: «Мне дела нет до Джима Прайда. Если мне нужно дерево, я беру его». Затем, победоносно оглядевшись, добавил: «И на кадушки возьму!» С этими словами он всем подмигнул. Право на лес распространялось только на тот, что крестьянин пускал на дрова. Бочарная же древесина подлежала продаже для изготовления бочек и оград, и брать ее было запрещено.

Это был глупый и ненужный вызов, который не оставил Джиму Прайду выхода. «Теперь я его прижучу», – сказал он отцу.

И нынешним утром он прибыл в дом Фурзи, где и уведомил того со всей возможной вежливостью:

– Извини, Джордж, но ты берешь лес, на который у тебя нет права. Ты знаешь закон. Тебе придется платить.

Теперь же Джордж и Уильям Фурзи взглянули на старого Стивена, один вид которого, похоже, еще сильнее их разозлил, и после того, как Уильям, помедлив, демонстративно сплюнул на землю, Джордж подытожил криком:

– Я скажу тебе, кто будет платить, Джим Прайд! Платить будешь ты. Ты и эта старая карга Лайл! Вы с этой ведьмой! Вот кто заплатит!

С этими словами оба Фурзи развернулись и потопали к своему дому.

Полковник Томас Пенраддок сидел на лошади и хладнокровно взирал на толпу, которая, что бы ни испытывала в действительности, выказывала признаки торжества. Его кузен из Хейла был рядом.

Позади Пенраддоков стояла Рингвудская церковь с ее широкой и яркой квадратной башней. Перед ними – дом священника с охраной у двери. В доме же лорд Ламли допрашивал герцога Монмута. Атмосфера изрядно накалилась. Рингвуд еще никогда не оказывался в центре английской истории.

Последние два дня были жаркими. Как только стало известно, что Монмут бежал, за его поимку назначили огромное вознаграждение – пять тысяч фунтов. Даже если только заметят – это уже чего-то стоило. Его искала половина юго-западных графств. Лорд Ламли и его солдаты с грохотом вошли в Рингвуд и прочесывали Нью-Форест. В Лимингтоне вторглись в несколько домов, однако мэр уже отплыл на корабле за границу.

Но вот Монмута схватили, и ему, несомненно, грозила смерть, если он не сумеет вымолить прощение у своего дяди, нового короля Якова.

Лично полковник Томас Пенраддок не испытывал никаких чувств. Если бы Монмут победил, то он бы тоже остался равнодушен. В отношении целей Якова II он также не ведал тех эмоций, которые обуревали отца по отношению к его брату Карлу. С какой стати? Он не был католиком. Воцарившиеся Стюарты не сделали для его семьи ничего, чтобы отплатить им верностью. Чин полковника достался другому. Свой он получил всего четыре года назад. Нет, он больше ничего не испытывал к Стюартам.

Но он верил в порядок, а восставший Монмут посеял хаос. И раз проиграл, то должен умереть.

Тот факт, что именно это произошло с его собственным несчастным отцом, ни в малейшей степени не располагал Томаса Пенраддока к сочувствию. Совсем наоборот. Он мрачно сказал себе, что Монмуту следовало учиться на чужих ошибках. Восстание было плохо организовано и вспыхнуло слишком рано. Что ж, очень хорошо. Они убили моего отца, подумал он. Пусть теперь пострадает Монмут.

Ловля Монмута была гадким делом. Пенраддок со своими эскадронами находился на возвышенностях под Сарумом и, увы, упустил беглеца, который каким-то образом прошмыгнул мимо них. Но в конце концов его нашли милях в семи от Рингвуда переодетого пастухом, полуголодного и прятавшегося в канаве. Честь обнаружения осталась за человеком из милиции по имени Генри Паркин. Движимый любопытством не меньше, чем иными соображениями, Пенраддок отправился в Рингвуд, как только узнал о поимке, и не был удивлен, когда увидел, что туда уже прибыл его кузен, местный магистрат.

И вот дверь дома священника открылась, и вывели пленника. Толпа выжидающе наблюдала.

Ему дали кое-какую одежду, но он так и остался грязным, к тому же имел измученный вид. Томас Пенраддок с трудом признал в изможденном, с недельной щетиной на лице человеке порочного красавца, которого мельком видел в Нью-Форесте пятнадцать лет назад, когда приехал встретиться с королем.

Времени зря не теряли. Пленника погнали по улице мимо крытых соломой тюдоровских домов к стоявшему у рыночной площади зданию, где Монмута было удобно содержать под стражей.

– Что с ним сделают дальше? – спросил кузена Пенраддок.

– Подержат день или два, – ответил магистрат, – а потом, полагаю, посадят в лондонский Тауэр.

– Мои люди продолжают искать беженцев. Я слышал, что дальше к западу окружили сотни их. – Он проводил взглядом фигуру Монмута, скрывшуюся в доме. – Как по-твоему, у него есть надежда?

– Сомневаюсь, – покачал головой магистрат. – Уверен, Монмут попросит короля о помиловании, но… – Он покосился на кузена. – При таких настроениях в государстве король вряд ли позволит ему остаться в живых.

Полковник Томас Пенраддок кивнул. По его мнению, даже при мертвом Монмуте король-католик Яков II не очень надолго останется в безопасности.

Вторя его мыслям, магистрат уставился в землю.

– Слишком мало, слишком рано, – пробормотал он.

Толпа начала расходиться.

– Поеду, пожалуй, – бросил полковник Пенраддок и только начал разворачивать коня, как заметил человека, который, на его взгляд, был необычайно похож на репу – довольно озлобленную репу, если на то пошло. Малый как будто наблюдал за ними.

– Что это за урод? – спросил полковник. – Знаете?

Магистрат глянул на Уильяма Фурзи и пожал плечами:

– Нет. На репу смахивает.

Хотя Уильям Фурзи отлично знал, кто такой магистрат, и с легкой завистью смотрел на его с полковником красивых коней, мыслями он был далек от Пенраддоков.

Если в это утро он выглядел не лучшим образом, в том не было его вины. Он только что вернулся из Оукли, где узнал о поражении Монмута и обещанной награде. Фурзи не стал терять ни секунды. Он схватил дубину и небольшой моток веревки, завернул в салфетку ломоть хлеба и яблоко, велел передать фермеру, что занемог, и приготовился к отъезду.

Конечно, он понимал, что это равноценно поиску иголки в стоге сена. С другой стороны, было бы глупо не попытать счастья. И, размышляя об этом, Уильям Фурзи решил, что у него есть шанс.

Монмут будет в первую очередь искать порт. Лучшим выбором, следовательно, останется Лимингтон. Да, там караулили королевские войска, но Лимингтон полон сочувствующих, и можно было затеряться в Нью-Форесте в толпе беженцев. Достаточно лишь передать словечко кое-каким людям на причале. Сигаллы, насколько знал Уильям Фурзи, возьмут и черта, если тот заплатит.

Как беглецу добраться до Лимингтона? Конечно, он будет избегать Фордингбриджа и Рингвуда, но ему придется пересечь Эйвон.

Значит, пойдет через брод Тирелла. Это был очевидный выбор.

И Фурзи, ненавязчиво приблизившись к военным, собравшимся на рыночной площади Рингвуда, небрежно спросил, поехал ли кто-нибудь из них вдоль реки на юг. Ему ответили отрицательно. Он уже обратил внимание, что ни в одном из прибывших отрядов не было местных. Вполне, подумал он, в духе властей отправить на поиски солдат, не знакомых с округой.

Но ему это было на руку. Ни слова больше не говоря, он поехал к броду Тирелла.

Там он прождал день и ночь, пока не услышал, что дело его пустое и Монмута уже нашли, правда западнее Рингвуда. Пробираясь на юг, Монмут и в самом деле шел к броду Тирелла.

Мысль о том, что награду увели из-под самого носа, не улучшила настроения Фурзи.

Полковник Пенраддок и его люди прочесывали окрестности Сарума еще несколько дней. Не нашли никого. Однако на западе тем временем число пленных достигло тысячи.

Затем поиски замедлились и прекратились. В каждом городе, конечно, остались дозоры, но все выглядело спокойным.

Фигуры на фоне пейзажа. Беженцы все же были: люди, защищавшие протестантизм; люди, скрывшиеся в гостеприимных домах; люди, вынужденные осторожно двигаться к Нью-Форесту.

Спустя две недели после ареста Монмута терпение Алисы Лайл лопнуло. Питер Альбион наведывался почти ежедневно.

Хотя Монмут написал королю Якову и даже имел с ним встречу, ему это не помогло. Через неделю после поимки его казнили на маленькой лужайке в Тауэре. Между тем предстояло разобраться с огромной массой его сторонников, захваченных на юго-западе. Крупнейший судебный процесс, на котором намеревались допросить всех, был назначен на август под председательством человека, лично отобранного Яковом, – лорда главного судьи Джеффриса.

Однако ничто из этого не поколебало воззрений Питера Альбиона.

– Король лишь вызовет к себе еще бóльшую ненависть. Я не предвижу ничего, кроме бед, – заявил он.

«А я не предвижу ничего, кроме беды, для тебя, – подумала Алиса, – если не будешь помалкивать».

Ее ужас был вызван тем, что он нацелился на брак. Она не сомневалась, что Бетти он нравился. И как же быть? Не позволить? Изолировать Бетти?

Когда она поделилась страхами с Трифеной – даже тем, что Бетти может сбежать, та с присущим ей тактом глубокомысленно кивнула:

– Нам следует учесть, матушка, что если Бетти придется выбирать между вами и молодым человеком, то она, хотя и любит вас, непременно выберет его.

Лучше всего было, конечно, держать их врозь. Когда Монмута казнили, а поиски его сторонников начали прекращаться, Алиса сочла, что может спокойно вернуться в Нью-Форест. Поистине, он казался безопаснее, чем повседневный Лондон, где неизменной угрозой был Питер Альбион. Но Алиса боялась, что если объявит об отъезде, то этим доведет до кипения ситуацию с Альбионом и спровоцирует предложение.

Однако через неделю после казни Монмута Питер объявил, что должен на несколько дней уехать по делам в Кент. Сказав, что будет ждать его возвращения, Алиса пылко простилась с ним. И на другое же утро сообщила Бетти, что еще до полудня они отправятся домой.

К вечеру они уже находились в гостинице за двадцать миль от города.

– Завтра вечером будем в Винчестере, – жизнерадостно сказала Алиса.

Спустя два дня Джим Прайд с удивлением увидел проезжающий через Линдхерст экипаж с Алисой и Бетти Лайл. В тот миг, когда он посмотрел на них, Алиса поймала его взгляд и подозвала жестом.

Он отметил, что Бетти слегка подавлена, но Алиса приветствовала его сердечно, спросила об отце и матери, выразила желание знать все новости.

Оказалось, что в Нью-Форесте было спокойно неделю – до сегодняшнего дня. Неизвестно откуда появившийся слух заставил власти заподозрить, что где-то здесь прячутся беглые, собравшиеся отплыть из Лимингтона. С утра обыскали дома, но никого не нашли.

– Полагаю, теперь все затихнет, – сказал Джим.

Но Алиса задумалась.

– Думаю, мы пока не поедем в Альбион-Хаус, – решила она. – Слишком близко от Лимингтона. – Она улыбнулась Прайду. – Велите кучеру ехать в Мойлс-Корт. Мы еще успеем попасть туда засветло.

Мойлс-Корт, находившийся прямо напротив в долине Эйвона, казался местом более безопасным.

Уильям Фурзи только что закончил дневную работу и шел вдоль Эйвона к месту, где собирался незаметно для чужих глаз немного порыбачить, когда ему встретился всадник. Конь был так себе. Мужчина – довольно тщедушный тип с седыми волосами и кроткими водянистыми голубыми глазами. Похоже, он заблудился.

– Не подскажете, как проехать в Мойлс-Корт? – спросил тот.

Уильям присмотрелся к нему. Горожанин, судя по виду, мелкий торговец или, быть может, ремесленник. Выговор не местный. Уильям Фурзи был не дурак и своего, если видел, не упускал. Рыба могла подождать.

– Трудненько найти, – ответил он.

Вообще-то, до дома было меньше мили по прямой дороге. Незнакомец выглядел усталым.

– Я могу отвести вас туда, – предложил Уильям, – но мне это будет не по пути.

– Окупят ли шесть пенсов вашу доброту?

Дневной заработок наемного работника составлял восемь. Поэтому получить шесть от такого заурядного горожанина очень даже неплохо. Должно быть, ему было отчаянно нужно туда попасть. Фурзи кивнул.

Он двинулся кружным путем. Мойлс-Корт находился на опушке сразу же возвышенностью, которая поднималась от долины Эйвона к пустоши Нью-Фореста. Эта часть долины была лесистой, и Фурзи без труда растянул путешествие до двух миль, выбирая тропинки, которые порой возвращались в исходную точку. Поскольку незнакомец молчал, Фурзи заключил, что тот не силен в ориентировании на местности. Это также давало возможность узнать о нем побольше. Издалека ли он прибыл? Тот ответил уклончиво. А чем занимается?

– Я пекарь, – признался его спутник.

Пекарь, проделавший длинный путь и готовый заплатить шесть пенсов за то, чтобы попасть в Мойлс-Корт. Значит, он почти наверняка диссентер, ищущий эту проклятую Лайл. Фурзи дождался подходящего момента, чтобы заговорить.

– Вы ищете благочестивую леди, – дерзнул он предположить ханжеским голосом, в очередной раз свернув не туда.

– Вы так думаете?

– Да. Если вы ищете даму Алису.

– Ах вот как. – Пекарь обрадовался, в его водянистых голубых глазах зажглась надежда.

Фурзи толком не знал, куда заведет беседа, но одно было ясно: чем больше он вытянет из этого человека, тем больше шансов извлечь из услышанного выгоду. И в его мозгу начала формироваться идея.

– Она помогла многим хорошим людям, – продолжил Фурзи, подумал о ненавистных Прайдах и упомянул кое-кого из их лимингтонских родственников. – Но я вас не знаю и должен быть осторожен в речах, – добавил он.

Тут уж бедняга радостно улыбнулся.

– Дружище, вы можете узнать обо мне! – воскликнул он. – Меня зовут Данн, и я приехал из самого Уорминстера. У меня послание для дамы Алисы.

Уорминстер находился в двадцати милях к западу от Сарума. Долгая дорога для пекаря-диссентера, чтобы доставить письмо. Изначальные подозрения Фурзи начали укрепляться. Этот субъект и впрямь мог оказаться полезным.

– А вас как позволите величать? – спросил пекарь.

Фурзи замялся. Он не испытывал ни малейшего желания называть свое подлинное имя этому потенциально опасному приятелю проклятой Лайл.

– Томас, сэр. Просто Томас, – ответил он и осторожно добавил: – Трудные нынче времена для благочестивых людей.

– Так оно и есть, Томас. Я знаю. – Водянистые глаза пекаря наградили его взглядом, исполненным нежного понимания.

Фурзи провел его еще сотню ярдов и негромко обронил:

– Если в столь опасные времена человеку нужно убежище, то, смею заметить, это будет хорошее место.

Да. Сомнения не было, пекарь смотрел на него с благодарностью:

– Вы так считаете?

– Да. Хвала Господу! – энергично добавил Фурзи, поскольку запас окольных путей иссяк, а он узнал все, что нужно. – Мойлс-Корт прямо вон там, – показал он; тот находился меньше чем в четверти мили. – У вас с дамой Алисой свои дела, сэр, и я покину вас тут. Но могу ли спросить, останетесь вы там или вернетесь?

– Вернусь немедленно, добрый Томас.

– Тогда, если вам понадобится проводник, чтобы проехать незаметно, я буду ждать вас, если вам угодно.

Пекарь сердечно поблагодарил его и уехал.

Уильям Фурзи присел на пень. Теперь сомнений в происходящем не осталось. Пекарь помогал беженцам. Зачем еще так приезжать и уезжать? Он хотел привести их к даме Алисе. Фурзи улыбнулся. Он, может быть, и упустил Монмута – а нескольких человек, помогших его найти, солидно вознаградили, – но если друзья пекаря имели какую-то важность, то ему обязательно что-нибудь перепадет. Вопрос в том, как и где их искать? Не след провожать пекаря до самого дома. Но если этих людей доставят в Мойлс-Корт… Его лицо расплылось в ухмылке. Разве не станет это дурным предзнаменованием для чертовой дамы Алисы?

Пекарь Данн вернулся через час. Достаточно было раз взглянуть на его лицо. Он довольно улыбался.

– Увиделись с дамой Алисой? – поинтересовался Фурзи.

– Да, мой друг. И рассказал ей о вашей доброте. Она захотела узнать, кто вы такой, но я ответил, что просто кроткий малый, который занимается своими делами и не желает соваться в наши.

– Вы поступили совершенно правильно, сэр.

Какое-то время они молчали, но через милю пекарь спросил:

– Если я снова приеду с друзьями, вы проведете меня тайной дорогой в Мойлс-Корт?

– Буду рад это сделать, – ответил Фурзи.

Они расстались у Фордингбриджа.

– Стало быть, встретимся здесь через три дня на закате, – сказал доверчивый пекарь. – Могу я на вас рассчитывать, Томас?

– О да, можете на меня рассчитывать, – отозвался Уильям.

Алиса Лайл уставилась на стол, затем опять на письмо.

Они с Бетти всего лишь час как вернулись в Мойлс-Корт, и потому она была сильно занята, когда явился Данн и вручил ей письмо. Наверное, теперь подумала Алиса, она не уделила содержанию должного внимания.

Письмо было очень коротким. Оно пришло от многоуважаемого пресвитерианского священника по имени Хикс, которого она немного знала. Несколько лет назад он вроде бы однажды останавливался в Альбион-Хаусе. Хикс спрашивал, можно ли им с другом переночевать по пути на восток.

Просьба была простая, и в нормальных обстоятельствах она вряд ли над ней задумалась бы. Когда она спросила у Данна, что это значит, тот ответил одно: он гонец, но Хикс кажется человеком солидным. В итоге Алиса согласилась на то, чтобы они приехали во вторник, то есть через три дня, и отпустила Данна. Интересно, кто этот Томас, которого повстречал Данн в пути? Здесь, должно быть, много людей, имевших друзей в лимингтонской общине. Этот человек был явным доброжелателем.

Однако в течение вечера Алиса начала пересматривать события. Не была ли она беспечна? Данн проделал долгий путь. Что, если эти люди – беженцы? Данн ничего на сей счет не сказал, но он, возможно, хотел завершить свою миссию, а то и сбыть их с рук. И этот Томас – ему и правда можно доверять? Чем больше она думала об этом, тем меньше ей нравилось все это и тем сильнее она гневалась на себя. Минутная слабость, потеря бдительности, промедление, усталость. Любое создание в Нью-Форесте поступит иначе.

Она вдруг испытала страх, желание принять неотложные меры. Надо от них отделаться. Утром можно послать вслед за Данном гонца. Исходя из того, конечно, что он вернется в Уорминстер, а не куда-то еще. Стоит попытаться. Алиса вздохнула. Утро вечера мудренее.

Но рано или поздно каждое существо в Нью-Форесте оказывается виновным или беспечным, а расплата – жестокой. Утром, в тихой тени Мойлс-Корта, она сказала себе, что беспокоится зря.

Уильям Фурзи не терял времени даром. Расставшись с Данном, он сразу же продолжил путь на север. До Хейла было четыре мили пешком, но он не собирался рисковать. Если не повезет и пекаря схватят и допросят, то Фурзи никак не мог допустить, чтобы его самого записали в сообщники. Следовательно, первой целью был Пенраддок из Хейла.

Он прибыл в сумерках. Магистрат, готовившийся ко сну после хлопотного дня, не сильно обрадовался при виде похожего на репу человека, но едва Фурзи начал свой рассказ, как он стал весь внимание. Когда Уильям закончил, магистрат уже взирал на него с одобрением.

– Беженцы. Я в этом не сомневался, – твердо сказал он. – Вы правильно сделали, что пришли.

– Я надеюсь не поиздержаться на этом, сэр, – откровенно ответил Уильям Фурзи.

Он думал поторговаться вначале, но мудро рассудил, что это может рассердить магистрата.

– Конечно, – кивнул тот. – Разумеется, это будет зависеть от того, кто они такие. Но я прослежу, чтобы вы не остались внакладе, если мы их возьмем. Даю вам слово. – Он быстро взглянул на Фурзи. – Они, верно, думают, что вы пригодитесь, знаете ли, в любых испытаниях.

– Да, сэр, – понял Фурзи. – Все, что угодно.

– Гм… – Сам магистрат не особо заботился о таких делах, но всегда полезно определиться. – Итак, вы говорите, – подытожил он, – что ночью во вторник проводите их в Мойлс-Корт и эта дама Алиса предоставит им кров?

– Так он сказал мне, сэр.

Магистрат Пенраддок несколько секунд помолчал, размышляя. Алиса Лайл, мрачно подумал он. Надо же, как повернулось колесо.

– Никому ни слова. Ни единой душе. Встретьте их точно как договорились. У вас есть лошадь?

– Могу раздобыть.

– Поезжайте сразу ко мне, как только они окажутся в Мойлс-Корте. Сможете? – (Фурзи кивнул.) – Хорошо. Если хотите, переночуйте сегодня в амбаре, – любезно предложил Пенраддок.

Тем же вечером перед сном магистрат написал письмо для передачи на рассвете его кузену полковнику Томасу Пенраддоку из Комптон-Чемберлена.

Джордж Фурзи посмотрел на Уильяма Фурзи и потрясенно покачал головой.

– Ах ты, пес! – выдохнул он. – Умный пес! Расскажи еще раз.

И Уильям все повторил.

Магистрат запретил ему трепаться, но Уильям решил, что брат не в счет, и в воскресенье, как только смог, покинул ферму, дошел через Королевский лес до Оукли и поделился новостями. К вящему удовольствию Уильяма, радость Джорджа Фурзи была неописуема.

Джордж не отличался богатым воображением. Он не стал задумываться, чем это чревато для Алисы Лайл. Ему было ясно одно: женщина, которая обманула и унизила его семью, получит по заслугам. Эта мысль была столь ослепительна и прекрасна, что все остальное померкло, как звезды на восходе солнца.

– Думаю, ее арестуют, – сказал Уильям.

Картина того, как даму Алису, униженную перед всем Нью-Форестом, волокут к магистрату, показалась Джорджу воплощением Божественного правосудия, подобающей данью памяти отца. А потом, когда он осмыслил всю ее сладость, его внезапно, словно луч утреннего солнца, осенила новая мысль.

– Знаешь что? – произнес он. – Можно послать туда и Джима Прайда. Ему же придется объясняться, если его застукают в Мойлс-Корте? – Он хохотнул. – Мы это можем устроить, Уильям. Можем!

– Как же ты это устроишь, Джордж? – спросил брат.

– Об этом не беспокойся. – Джордж сам себя не помнил от восторга: Лайлы и Прайды – все унижены зараз. – Это легко. Не волнуйся.

Мойлс-Корт с внушительными кирпичными трубами и просторным внутренним двором был больше Альбион-Хауса. Особняк стоял на поляне в окружении деревьев, а напротив, на склоне, ведущем к лесу, было два небольших загона. Основные поля имения простирались невдалеке, в низине Эйвона.

Утром понедельника Бетти стояла во внутреннем дворе, когда доставили письмо от Питера Альбиона. Гонец уже побывал в Альбион-Хаусе, откуда его направили сюда.

Письмо было кратким. Дело в Кенте внезапно прервалось. Питер вернулся в Лондон всего через день после отъезда и был крайне огорчен их отсутствием, потому что хотел обсудить с ней нечто важное. Он решил поехать в Альбион-Хаус и рассчитывал прибыть туда во вторник днем.

По мере чтения сердце Бетти забилось чаще. Ей было ясно, что это значит. Поэтому остался один вопрос: сказать матери, перед тем как отправиться в Альбион-Хаус, или нет? Она понимала, что слуги обязательно пошлют его в Мойлс-Корт. Он приедет во вторник ближе к вечеру. И дама Алиса, что бы ни испытывала к нему, навряд ли велит Питеру уезжать. Ведь ожидаются и другие гости? Но мысль о том, чтобы встретить его на дороге, все равно была привлекательной.

Дождавшись утра вторника, Джордж Фурзи отправился к Джиму Прайду и застал помощника лесничего на выходе из охотничьего домика.

Джим не сильно обрадовался, но был достаточно вежлив, когда Джордж передал, что дама Алиса хочет видеть его в Мойлс-Корте.

– В Мойлс-Корте? – нахмурился Прайд. – У меня дела, мне не попасть туда до вечера.

– Она и не ждет тебя до вечера. Она сказала, что всяко будет отсутствовать до заката, но хочет, чтобы ты пришел после. Говорит, ей жаль, что так поздно, но дело срочное. – Джордж был ужасно доволен тем, как все складывалось.

– Зачем я ей понадобился? – недоуменно спросил помощник лесничего.

– Почем мне знать?

– А как это вышло, что именно тебе поручили передать сообщение? – с некоторым раздражением поинтересовался Прайд.

– Как вышло? Да потому, что шел мимо Альбион-Хауса, вот как. И грум сказал, что ему велели кое-что передать, да он припозднился, вот я и взялся. Так оно и вышло. Я же просто помог. Тебе что-то не нравится?

Нет, признал Прайд, его все устраивает.

– Но только учти: прийти нужно обязательно. Не хочу, чтобы меня заклевали, если ты не появишься.

– Приду, – пообещал Прайд.

– Тогда ладно, – сказал Фурзи. – Я пошел.

Ранним вечером было тепло, когда Уильям Фурзи выехал из Рингвуда, где одолжил лошадь у знакомого кузнеца. До сумерек осталось два часа езды, и он не спешил.

Между Рингвудом и Фордингбриджем Эйвон особенно живописен. Ближе к вечеру, с появлением рыбаков, над заливными лугами часто плывет волшебный туман, как будто сама тишина сгустилась во влажную, но осязаемую форму. Первый намек на такой туман как раз зародился на водной глади, когда Фурзи поехал на север сквозь пестрые тени, что ложились на дорогу подобно рыбацким сетям.

Приедут ли они? Он очень на это надеялся. Интересно, во сколько оценят их власти? В пять фунтов? Десять? Но вдруг их схватят в пути? Возможно, но, по его мнению, маловероятно. Он предположил, что власти предпочтут взять разом всех в Мойлс-Корте вместе с дамой Алисой, которую никак не могли любить.

В тот день самочувствие Стивена Прайда слегка напомнило ему о годах, но он не утратил бодрости. Там стрельнет, здесь заноет – дело ожидаемое. Скованность в ноге обычно проходила после прогулки. Но именно боль, хотя он не собирался это признать, погнала его в полдень к сыну.

Когда отец пришел, Джима Прайда не оказалось дома, но были его жена и дети, и Стивен приятно провел час за играми с внуками. Самый младший, четырех лет, потребовал, чтобы дедушка сыграл с ним в догонялки, после чего усталость старого Стивена немного перевесила его радость от свидания с малышом, а потому Стивен был признателен невестке, когда она сжалилась над ним и на какое-то время увела детей в дом, чтобы дать ему подремать в тени дерева.

Джим вернулся вскоре после его пробуждения и рассказал о просьбе дамы Алисы. В чем было дело, Стивен представлял не лучше сына, но согласился, что раз дама Алиса зовет, то надо непременно идти.

По их настоянию он остался у Джима и его жены до раннего вечера.

К тому времени, когда Стивен Прайд медленно шел под синим августовским небом вдоль пустоши Бьюли, удлинявшиеся тени создавали приятную прохладу. Миновав тропинку, ведущую к Болдрской церкви, он заметил чуть впереди женщину, неподвижно сидевшую в седле и смотревшую на пустошь. Женщина явно не замечала его приближения. Она обернулась, когда он подошел ближе, и Стивен узнал Бетти Лайл.

Она радостно поздоровалась с ним и объяснила:

– Я жду моего кузена Питера Альбиона.

Почти весь день Бетти провела в Альбион-Хаусе. Не желая ссориться с матерью, Бетти в итоге решила сказать ей, что прогуляется в ту сторону верхом. Так она без помех встретится с Питером и вечером вернется с ним в Мойлс-Корт.

Мать возражать не стала. Бетти приехала в Альбион-Хаус довольно рано, но Питера там не было. Она прождала в доме весь день, но в конце концов, не в силах больше ждать, велела слугам задержать кузена, если он свернет с дороги на Линдхерст, и отправилась к пустоши на случай, если он решит срезать путь. Она обрадовалась Стивену, ведь с ним можно было поговорить и отвлечься от утомительного ожидания.

А Стивену было интересно послушать об этом кузене. Он достаточно хорошо знал Альбионов, чтобы сразу понять, кто такой Питер. Стивен сказал Бетти, что помнит деда молодого человека, Фрэнсиса, когда тот был мальчишкой.

– Я собиралась нынче же вечером вернуться в Мойлс-Корт, – сообщила Бетти. – Если он не появится в ближайшее время, то я не знаю, что и делать. Наверное, поеду назад без него.

Прайд сообщил ей о приглашении, которое дама Алиса направила Джиму.

Это ее удивило.

– Мама знала, что я еду в эту сторону, и поручила бы мне, – заметила она, затем добавила: – И я не видела, чтобы выходил грум. Наверное, это как-то связано с людьми, которые приедут вечером. – И она коротко рассказала Прайду о незнакомце, которого тремя днями раньше привели в Мойлс-Корт.

Вскоре после этого Прайд распрощался с Бетти и продолжил свой путь.

Уильям Фурзи спокойно ждал. Тени, порожденные закатным солнцем, слились с оранжевым заревом, а затем все сделалось бурым. Над лугами призрачными клочьями стелился туман. Когда в светло-бирюзовом небе зажглись первые звезды, долина Эйвона погрузилась в неспешные летние сумерки.

И вот он увидел их: трех всадников, медленно направлявшихся к нему сквозь туман.

Джордж Фурзи не мог сдержаться. Это было выше его сил. От радости он раскачивался взад-вперед, зажав между коленями руки и приговаривая:

– Вот это да! Вот это да!

На востоке еще только проступали первые звезды. Интересно, всадники уже подъехали к Уильяму? Возможно. Отправился ли Джим Прайд на мнимое приглашение? Теперь мог в любой момент. Фурзи был так возбужден, что не сумел усидеть дома. Он вышел в теплый вечер, нашел на краю пустоши рухнувшую березу и сел на ствол, восхищаясь красотой неба. Он снова качнулся:

– Вот это да!

Там-то и застал его Стивен Прайд, порядком уставший после долгого дня и возвращавшийся в Оукли.

– Ну, в кои-то веки у тебя радостный вид, Джордж Фурзи, – заметил он.

Джордж Фурзи и впрямь был не в силах сдерживаться. Всю жизнь, казалось ему, Прайды поглядывали на него свысока. Но больше этому не бывать. Не после сегодняшней ночи.

– Может, и радостный. По-моему, мне можно и порадоваться, если охота, – ответил он.

– Радуйся, сколько душе угодно, – сказал Прайд.

Не с ноткой ли презрения?

Даже если ее и не было, Фурзи услышал именно так.

– Бывает, что иные смеются, Стивен Прайд, а потом льют горькие слезы, – произнес он с нескрываемым злобным торжеством. – Бывает, и очень скоро.

– Да ну? – Прайд внимательно посмотрел на него. – И что ты хочешь этим сказать?

– Забудь. Ничего. А если что-то и хочу, то не твое дело. А если и твое, – увлекся Фурзи, – то это выяснится сразу, как выяснится.

И Фурзи, весьма довольный своей высокой дипломатией, наградил его взглядом, который даже в сумерках откровенно предупредил, что скоро тот хлебнет горя.

Стивен Прайд пожал плечами и пошел дальше. После этого неожиданного наскока он вдруг почувствовал сильнейшую усталость.

Когда он подошел к дому, жена взглянула на него и сразу заставила сесть.

– Сейчас принесу похлебки. А ты передохни, – велела она.

Он откинулся и закрыл глаза. Подумал, что, пожалуй, вздремнет минутку. Но вместо того чтобы уснуть, Стивен поймал себя на том, что обдумывает события последних часов: игру с внуками, разговор с Джимом, встречу с Бетти и тот странный факт, что она ничего не знала о сообщении, доставленном Фурзи; гостей, ожидавшихся к ночи в Мойлс-Корте; внезапное торжество Фурзи.

Стивен Прайд вдруг сел прямо, испытав шок. В мозгу будто сверкнула молния и прогремел гром. Секундой позже он ощутил панический холодок.

– Господи Иисусе! – воскликнул он и встал, а жена подбежала в тревоге. – Этот дьявол!

Прайд не знал сути дела, но различил очертания. Сообщение Фурзи наверняка было ложным. Вот почему он был так доволен собой. Он направил Джима в Мойлс-Корт, где ждали посетителей. Несомненно, диссентеров. Диссентеров? Скорее, беженцев. Вот в чем дело. Чутье уроженца Нью-Фореста мгновенно подсказало ему, что это ловушка.

– Я за пони! – крикнул Прайд, срываясь с места и минуя жену. – Не волнуйся, – спохватился он и поцеловал ее. – Я не лишился ума. Едем вместе.

У сарая, в яростной спешке седлая обоих пони, он рассказал ей, что знал.

– Возьми лучше мелкого. Скачи к Джиму, и как можно быстрее. Если он не ушел, вели сидеть дома, но не говори почему. Я не хочу, чтобы он отправился за мной, понимаешь? Просто скажи, что Джордж Фурзи ошибся.

– А ты что будешь делать?

– Поеду в Альбион-Хаус предупредить. Скажу сидеть на месте, если не уехали.

– А дальше?

– Поеду через Нью-Форест. Перехвачу Джима, если ты его упустишь. Потом – в Мойлс-Корт.

– Ох, Стивен…

– Я должен. Если это ловушка, то дама Алиса…

Она не стала возражать, а только кивнула. Спустя несколько минут супруги галопом помчались вдоль пустоши на север. Сумерки сгущались, но этой паре, которая знала в Нью-Форесте каждый дюйм, хватало и звезд. Там, где тропа уходила к Альбион-Хаусу, Стивен Прайд и его жена на секунду остановились и поцеловались, прежде чем разъехаться в разные сторону.

– Храни тебя Бог! – с любовью и страхом в сердце воскликнула она, оглянувшись на темную тропинку среди деревьев, где он исчез.

Полковник Томас Пенраддок рассматривал Уильяма Фурзи при свете свечи в гостиной магистратского дома в Хейле.

Фурзи, когда прибыл, выглядел довольным собой, но сейчас немного нервничал. Полковник и дюжина его человек в мундирах с галунами и желтыми кожаными поясами, в огромных сапогах с отогнутыми голенищами для верховой езды и бряцающими шпагами, казались исполинами.

– Вы уверены, что эти люди находятся в Мойлс-Корте? – строго спросил полковник Пенраддок.

Но в этом отношении Фурзи держался твердо.

– Были там, когда я уехал, – ответил он. – Это уж точно.

– Мы выступаем в полночь, – объявил своим людям Пенраддок. – Перед рассветом окружим дом и войдем. Самое время застать их врасплох. – Он повернулся к Фурзи. – Вы останетесь здесь до утра. – Отдав приказы, полковник Томас Пенраддок пожелал кузену доброй ночи, поднялся в верхнюю комнату и лег.

Но не уснул.

Алиса Лайл. Ее третье вторжение в его жизнь. В первый раз это было, когда убили его отца; во второй – когда он застал ее у короля, и вот она снова, схваченная с изменниками. Этот раз, несомненно, будет последним: финал.

Возмездие. Не только за отца. Она воплощала все, что он ненавидел: мрачную наружность пуритан, лицемерную самоуверенность без тени юмора. Ему казалось, что пуритане верят, будто Царство Божие можно обрести лишь путем жестокого разрушения всего милого, рыцарственного, галантного. Алиса Лайл – сторонница Кромвеля, цареубийца, воровка чужих поместий, душегубка. Такой он ее представлял. Какой же еще?

И все-таки, имея за собой войска и всю власть королевства, Томас Пенраддок поймал себя на том, что стыдится своей власти. Злая старуха из Мойлс-Корта предстала перед его умственным взором не менее ненавистной, но маленькой и хрупкой. Подобно коварной старой лисе, много лет разорявшей округу, она ослабела, и вся природа взывает к ее смерти. Он сказал себе, что не собирается уничтожать женщину, а просто оборвет ее существование, как гасят свечной огарок.

Питер Альбион задержался дольше, чем ожидал, и Бетти почти сдалась, когда уже с наступлением сумерек он наконец появился. Выглядел он усталым. Предложение тут же поехать в Мойлс-Корт повергло его в смятение, и Бетти гадала, как быть, когда появился Стивен Прайд.

– Я решил, что вы еще здесь, – сказал он. – Мне надо вам кое-что передать.

Всю дорогу он напряженно соображал. Если сказать Бетти правду о грозящей матери опасности, то она, чего доброго, бросится в Мойлс-Корт, не слушая никого. Поэтому он предпочел соврать – не самым удачным образом, но авось сойдет.

– Я только что послал грума назад к вашей матушке. Встретил его на Болдрском мосту. Сказал ему, что вы тут. Она велит вам остаться. Ей не хочется, чтобы вы ехали через Нью-Форест ночью. – Явное облегчение, написавшееся на лице Питера Альбиона, сказало ему, что больше говорить незачем.

– Благодарю вас, Стивен, – улыбнулась Бетти. – Не думаю, что кузену Питеру охота нынче же ехать куда-то еще.

Молодой человек тоже улыбнулся, и Прайд учтиво наклонил голову. Ладный юноша, подумал он. Как раз для Бетти. Ему показалось, что и Бетти того же мнения.

– Тогда я поехал домой, – сказал он как можно небрежнее и направил пони обратно к тропинке.

Через минуту он гнал его изо всей мочи к маленькому и тихому броду. Вскоре переправился и быстро поехал по длинной дороге, которая вела к западной пустоши.

Времени было в обрез. Джим мог быть где-то впереди. А Алиса в Мойлс-Корте уже могла принять своих гостей. Готова ли западня? Скорее, это случится позже, подумал он. Такие вещи обычно устраивают глубокой ночью.

Сердце Стивена отчаянно колотилось. Когда он выехал на границу западной пустоши у Сетли, слегка закружилась голова. Уже много лет он не устраивал таких скачек день и ночь напролет. Правда, физического изнеможения как не бывало. Он был слишком взвинчен, чтобы устать.

Теперь уже звезды светили ярко. Прайд решил двинуться прямо на север в объезд Брокенхерста, а после – по дороге, проходившей над Берли. Так поехал бы Джим. Стивен пришпорил пони. Слава Богу, что это выносливая скотинка! Этот пони способен скакать весь день… и всю ночь.

Стивен Прайд обогнул Брокенхерст. Впереди лежал участок леса, известный как Райнфилд. Взошел месяц. Его свет упал на бледный песок тропы. Казалось, что через пустошь протянулся серебряный шлейф звездной пыли.

В любом другом случае сердце Стивена зашлось бы от радости при виде такого зрелища – открытая вересковая пустошь под звездным небом. Нью-Форест, который он любил. Сейчас сердце бешено билось. Стивен хватал ртом теплый августовский воздух. Пони усердно стучал копытами.

Там, впереди, виднелось что-то непонятное. Что-то светлое на пустоши: может быть, корова. Нет, луна. На пустоши была луна. Стивен тряхнул головой. И тут его мозг с ужасающим громом пронзила ослепительная, похожая на молнию, белая вспышка.

И в шаге от Райнфилда Стивен Прайд, сраженный ударом, рухнул на мягкое и теплое травяное ложе Нью-Фореста.

Алиса Лайл остановилась у распахнутого окна и выглянула наружу.

Напротив выше деревьев на небольшом холме звездное небо затянуло тучами, словно накрыло одеялом. Мойлс-Корт затих в предрассветном безмолвии.

После приезда вечером гостей никто больше не появился. Она не удивилась тому, что Бетти не вернулась, так как точно знала, где она. В доставленном в воскресенье письме от Трифены та предупредила, что молодой мистер Альбион раньше времени вернулся в Лондон и наведался к ним, а потому почти наверняка держит путь в Нью-Форест. Слова Бетти о том, что она проедется до Альбион-Хауса, ни на секунду не обманули мать.

Алиса не стала ее удерживать. Раз молодой Питер Альбион настроен так решительно, а двадцатичетырехлетняя дочь обманула ее ради встречи с ним, то с этим уже ничего не поделать. Вполне вероятно, что Альбион-Хаус вернется к Альбионам. Такова судьба. При всех оговорках молодой Питер действительно был лучшей парой, чем подобрали себе остальные дочери: с бóльшими шансами на успех, более благородного происхождения. Возможно, то был результат возвращения в привычную обстановку Нью-Фореста, но теперь Алисе казалось, что если Бетти сделала свой выбор, то бесполезно продолжать сопротивление.

Но тут внезапно во тьме раздались крики. Появились какие-то люди. Застучали в дверь. Она услышала голос:

– Откройте! Именем короля!

Снова стук. Алиса бросилась в соседнюю комнату. Там были Данн и Хикс.

– Проснитесь! – крикнула она. – Живо прячьтесь!

Еще один, Нелторп, находился за стенкой. Она застала его уже поднявшимся, он натягивал сапоги.

Все четверо сбежали по дубовой лестнице в темноте, и мужчины топали так громко, что трудно было поверить, что их не слышали в Рингвуде.

– Назад! – прошипела Алиса, ведя их в кухню, но даже там она увидела за окном тени. – Спрячьтесь как можно лучше, – велела она и поспешила к лестнице. Взбежав наверх с неистово колотящимся сердцем, она увидела двух бледных и перепуганных слуг, уже вышедших на площадку. – Застелите постели, – прошептала она, указав на гостевые комнаты. – Чтобы ни следа не осталось. Быстро!

В двери, переднюю и заднюю, стучали все громче. Еще минута – и начнут взламывать. Вновь сбежав вниз, Алиса схватила со стола свечу, оставленную там вечером, зажгла ее от тлевших в камине углей и подошла к выходу. Глубоко вздохнув, она начала поворачивать тяжелый ключ и отодвигать большой железный засов. Последнее, о чем она подумала перед тем, как отворить дверь, – не показывать страха.

Томас Пенраддок взглянул свысока на стоявшую перед ним женщину.

Она была в ночной рубашке, на плечи наброшена шаль. Волосы, большей частью седые, распущены. Даже при свете свечи она выглядела бледной.

– Что это значит, сэр?

– Именем короля, мадам, мы обыщем ваш дом.

– Обыщете мой дом, сэр? Посреди ночи?

– Да, мадам. И вы нас впустите.

Теперь Алиса осознала, что за полковником стоят два дюжих солдата. Вид у них был такой, будто оба готовы ворваться. Она постаралась сохранить спокойствие.

Но в этот же момент поняла и свою ужасную ошибку. Если солдаты войдут в дом, как могут они не найти троих мужчин? Спи они мирно, это бы выглядело не так страшно, но тот факт, что она их прячет, изобличает ее. Что делать? Алису охватила паника; она увидела, как задрожала ее рука со свечой. Из последних сил она постаралась восстановить самообладание. Быть может, удастся сблефовать. Это осталось последней надеждой.

– По какому предписанию вы смеете вторгаться в мой дом, сэр? – надменно взглянула она.

– Мое предписание – королевское имя, мадам.

– Предъявите ваш ордер, сэр! – крикнула она в бешенстве, хотя знать не знала, положен ли ордер. – Или уходите!

Он замялся? Она не смогла сказать наверняка.

– Итак, я больше не желаю вас видеть! – закричала она опять. – Вы лишь обычные взломщики! – И начала закрывать дверь.

Сапог Пенраддока помешал это сделать. Через мгновение двое солдат грубо протиснулись мимо нее. Затем, спотыкаясь, еще двое, вышедшие из тени.

– Огня! – раздались голоса. – Принесите огня!

Их искали недолго. За кухней находилось просторное, похожее на амбар помещение – солодильня. Пекарь Данн и священник Хикс, человек рослый и дородный, попытались зарыться в мусорную кучу, но их выволокли оттуда. Вид у них был дурацкий. Спутник Хикса Нелторп, тощий и долговязый, попробовал спрятаться в кухонном дымоходе.

Пенраддок обратился к ним лаконично:

– Ричард Нелторп, вы уже объявлены вне закона как мятежник. Джон Хикс, вы также известны как соратник Монмута. Джеймс Данн, вы их добровольный сообщник. Вы все арестованы. Алиса Лайл, – добавил он гневно, – вы укрываете изменников.

– Я предоставляю кров почтенному священнослужителю, – с укором возразила она.

– Беглым изменникам, мадам, участникам мятежа Монмута.

– Мне ничего об этом не известно, – ответила Алиса.

– В этом разберутся судья и жюри. Вы арестованы.

– Я? – Она посмотрела на свою ночную рубашку и презрительно спросила: – Что же вы за солдат, если приходите арестовывать женщин ночью?

Она бросала ему вызов, открыто унижала перед его солдатами.

Как странно, подумал Пенраддок. Он ожидал увидеть злобную старую ведьму, но вместо нее обнаружил все ту же заносчивую, сильную женщину, которая даже сейчас была готова пригвоздить его взглядом. В точности так же, как было однажды в прошлом, годы словно исчезли и он видел перед собой жуткую мстительницу, которая, будь его несчастный отец жив, убила бы его снова. Томас Пенраддок чуть не задрожал, пока она сверлила его теми же холодными серыми глазами. И, будучи захвачен врасплох, он вдруг почувствовал похожую на удар в живот застарелую боль утраты обожаемого отца. К своему крайнему удивлению, ему пришлось отвернуться.

Не столько с гневом, сколько с мукой он повторил, шагнув в темноту:

– Арестовать всех!

Понадобилось несколько минут, чтобы их вывести. Пенраддок не стал вмешиваться. Когда они вышли, он увидел, что Алиса так и осталась в ночной рубашке. Он также заметил, что один солдат явно присвоил серебряный подсвечник и какое-то белье, но его это не волновало.

– Куда нас ведут? – крикнул Данн.

– В тюрьму Солсбери, – равнодушно ответил Томас.

И они двинулись прочь, а даму Алису вынудили нелепо трястись сзади на одном коне с конвоиром.

Томас Пенраддок подумал, что этого допускать не следовало, но ему было решительно все равно.

24 августа 1685 года около Винчестера появилась внушительная кавалькада. Пять судей, куча адвокатов, Джек Кетч, официальный и крайне неумелый палач, судебные чиновники, писари, слуги и верховые: правосудие в полном составе при его величестве короле Англии Якове II, призванное повесить, обезглавить, сжечь, выпороть или отправить в колонии свыше тысячи двухсот человек, невезучих достаточно, чтобы быть схваченными после участия в мятеже Монмута. Во главе этой огромной правовой депутации находился, как было обещано, сам достопочтенный Джордж, лорд главный судья Джеффрис.

Процесс, который предстояло провести в Юго-Западной Англии, после казни трехсот тридцати человек и отправки восьмисот пятидесяти на американские плантации в качестве рабов станет известен как «кровавые ассизы», а Джордж Джеффрис останется в английской истории как судья-вешатель. Но этому великому делу предшествовало вступление, которое организовали в большом зале Винчестерского замка: суд над Алисой Лайл.

Бетти была поражена древним величием огромного каменного зала королей нормандских и из рода Плантагенетов. Сквозь стрельчатые окна в помещение, напоминающее церковь, просачивался мягкий дневной свет. На помосте сидели пятеро судей в алых мантиях и длинных белых париках; ниже расположились адвокаты и писари, похожие на большую стаю старых черных птиц; перед ними – людская толпа. А в одиночестве, одетая в серое, в дубовом кресле, водруженном на приподнятую платформу, спокойно сидела ее мать.

В таком мрачном месте, подумала Бетти, перед мужами столь почтенными и учеными правосудие непременно свершится, и ее мать, как разъяснил ей закон Питер, несомненно, освободят. Бетти посмотрела на сидевшую рядом Трифену и ободряюще улыбнулась сестре. Питер, выражая свою поддержку, сжал Бетти руку.

Обвинение было прямым и конкретным. Ее мать предоставила ночлег троим людям. Один, бедняга Данн, был относительным пустым местом; проповедника Хикса обвинили в измене, но пока не признали виновным и не приговорили; третий, Нелторп, был вне закона.

– Дело опасное, потому что речь идет об измене. Если вы помогаете беглому преступнику, то являетесь соучастником постфактум, но не обвиняетесь в его злодеянии. Однако с государственной изменой дела обстоят иначе. Если вы окажете какую-то помощь заведомому изменнику, то и вы виновны в измене. Вот в чем опасность для вашей матери. Однако, – продолжил Питер, – обвинителю придется доказать, что она знала об участии этих людей в мятеже Монмута. Нелторпа она никогда не видела и ничего о нем не слышала. Кроме того, его привел человек, известный как почтенный священнослужитель, то есть Хикс. Итак, она пускает переночевать почтенного диссентера и его товарища, как часто делала и раньше. Знает ли она, что они изменники? Нет. Если никто не докажет обратного, большинство присяжных будут исходить из презумпции невиновности. – Он улыбнулся. – Я утверждаю, что она не совершила никакого преступления.

– По мне, как только ее оправдают, Питер, – ответила Бетти, – нам надо будет это отметить.

Он сделал ей предложение в тот самый вечер, когда прибыл в Нью-Форест, и, если бы не арест, наутро они поговорили бы об этом с дамой Алисой. С тех пор Бетти просила его не касаться этой темы, пока в семье царит хаос, но как только кошмарная ситуация разрешится и восстановится обычный ход вещей, она скажет матери и выйдет за него как можно скорее. «К Рождеству», – назначила срок Бетти.

Однако на несколько ближайших часов ей придется выкинуть Питера из головы. Необходимо убедиться, что мать оправдают.

Суд начался далеко за полдень.

Все началось довольно обыденно. Свидетели заявили, что видели священника Хикса с войсками Монмута. Вызвали пекаря Данна, чтобы тот описал свои приезды в субботу и во вторник в Мойлс-Корт. Но дальше произошло нечто странное. Вместо того чтобы допросить Данна, обвинитель вдруг пожелал, чтобы этим занялся лично судья Джеффрис. Бетти взглянула на Питера, который лишь удивленно пожал плечами.

Поначалу судья Джеффрис держался мягко. Его широкое лицо, изрядно похожее на лик черепа, подалось вперед. Он назвал Данна приятелем и напомнил, что тот должен приложить все усилия к изложению правды. Данн, с надеждой в водянистых голубых глазах, начал свой рассказ и произнес первую фразу.

Но судья Джеффрис сразу его перебил:

– Осторожнее, приятель. Начни заново. Когда, ты говоришь, впервые отправился в путь? – (Еще пара фраз, и снова задержка.) – Что ты несешь? Я знаю больше, чем ты думаешь. Как ты нашел Мойлс-Корт?

– При помощи провожатого по имени Томас.

– Где он? Пусть поднимется.

К удивлению Бетти, встал Уильям Фурзи. Так вот кто такой загадочный Томас. Но что это значит?

Теперь судья Джеффрис развернулся вовсю. За адресованным Данну вопросом тут же следовал другой, заданный в ходе перекрестного допроса. Через несколько минут стало ясно, что Данн путается. Пытаясь не навредить Фурзи и еще не поняв, что тот его и выдал, он глупо сказал, что Фурзи не приводил их в Мойлс-Корт во второй раз, и вскоре увяз в трясине противоречий.

– Увы и ах! – с жестоким сарказмом воскликнул судья Джеффрис. – Давай же освежи немного свою память.

По мере роста отчаяния в водянистых глазах несчастного пекаря судья представился Бетти котом, играющим с мышью. Все больше путаясь, Данн сообщил мелкую подробность, которая противоречила сказанному ранее.

Джеффрис ухватился за нее.

– Негодяй! – Его голос разнесся так далеко, что казалось, сотряс весь зал. – Ты думаешь, что Господь небес не есть Господь истины? Единственно по Его милосердию Он не отправил тебя немедля в ад! Господи Иисусе!

И целых две минуты, ярясь на бедного пекаря, самый могущественный судья в королевстве, повелевавший жизнью и смертью, ревел и орал на него, пока тот не затрясся так, что стало очевидно: больше из него ничего не выжмешь.

Бетти сидела белая. Она посмотрела на Питера.

От изумления тот разинул рот. Но все же наклонился к ней и шепнул:

– Все равно у него нет изобличающих доказательств.

Вызвали Фурзи, но лишь ненадолго. Ему предложили рассказать, что он видел. Одно, похоже, заинтересовало Джеффриса.

– Ты говоришь, Данн сказал тебе, что дама Алиса спросила его, известно ли тебе, по какому он прибыл делу?

– Точно так.

Снова взялись за допрос несчастного Данна, если происходящее можно было назвать допросом. Теперь пекарь был до того устрашен, что едва понимал, о чем идет речь. В чем заключалось то самое дело? – спросил Джеффрис. Какое дело? Пекарь выглядел неуверенным. Судья вновь и вновь стучал кулаком, орал, сыпал проклятиями. Данн запинался и в итоге умолк. Долгие минуты казалось, что он впал в некий транс.

Свет, проникавший в окна, отчасти померк, огромный зал погрузился в тень. Писарь зажег свечи.

Затем Данн как будто немного оправился:

– Дело, милорд?

– Боже благословенный! Ах ты, негодяй! Да. Дело.

– Речь шла о том, что мистер Хикс – диссентер.

– И все?

– Да, милорд. Больше ничего.

Бетти почувствовала, как Питер тронул ее за руку.

– Наш друг Данн побил этого судью, – прошептал он.

Но не без схватки, похоже.

– Лжец! Думаешь обмануть меня такими негодными россказнями? – Судья обратился к писарю: – Принесите свечу. Поднесите к его бесстыжему лицу.

И бедный Данн, вновь затрясшись, выкрикнул:

– Милорд, скажите мне, о чем говорить, потому что мой рассудок в смятении!

Бетти смотрела с ужасом. Это был не суд, действующий по нормам статутного и общего права. Это было дознание. Что они сделают дальше? Будут пытать пекаря у всех на глазах? Она бросила взгляд на мать.

И еще раз, в удивлении.

Ибо посреди всего этого действа дама Алиса заснула.

Нет, не заснула по-настоящему. Однако Алиса прожила слишком долго и повидала слишком много. Она помнила Гражданскую войну, суд над королем Карлом и многие другие, участь своего мужа. Она уже знала, каков будет конец.

Она ни за что не выдаст страха. Она боялась. Ей хотелось задрожать; она могла бы закричать из-за ужасной, жестокой тупости происходящего, но в этом не было смысла. Она уже поняла это и не доставит им удовольствия демонстрацией страха. А потому закрыла глаза.

Следующим вызвали полковника Пенраддока. Он был краток и конкретен. Доложил, что нашел прятавшихся людей. Он также сказал о том, что сообщил ему Фурзи: Данн намекнул, что это, наверное, мятежники. Поэтому пекаря призвали вновь и спросили, что он имел в виду. Но тот уже безнадежно запинался и нес полную околесицу. От него ничего не добились.

Вызвали одного из солдат, находившихся в доме во время ареста, и тот заявил, что эти люди – явные мятежники, но его показания были столь бесполезны, что вскоре даже судья махнул ему, чтобы ушел.

Но даме Алисе почудился слабый проблеск надежды. Прикинувшись, будто проснулась, она уставилась на солдата и заявила:

– Помилуйте, милорд, да это же он украл мое лучшее белье.

Однако это не помогло. Джеффрис поспешно перешел к другим вопросам, пока наконец не добрался до Алисы. Что, презрительно спросил он, может она сказать в свое оправдание?

Это было достаточно просто. Она доложила ему, что во время восстания Монмута находилась в Лондоне. Он дважды перебил ее. Она не ссорилась с королем. Судья отнесся к этим словам с презрением. Она понятия не имела, что ее гости участвовали в мятеже. Она даже назвала свидетеля, который бы поклялся, что Нелторп, объявленный вне закона, вообще не назвал своего имени.

Но судья Джеффрис знал, как поступить в таком случае.

– Мы слышали достаточно! – крикнул он. – Отошлите этого свидетеля. – Свирепо он вновь обратился к Алисе: – Есть ли у вас еще свидетели?

– Нет, милорд.

– Очень хорошо. – Он повернулся к жюри и начал: – Джентльмены присяжные…

Теперь его прервала Алиса:

– Милорд, есть один вопрос права…

– Молчать! – гаркнул он. – Поздно.

Было совершенно очевидно, что против нее нет веских улик. Но это не остановило ретивого судью Джеффриса. Он напомнил жюри, что Лайлы – цареубийцы, а диссентеры – прирожденные преступники, что мятеж Монмута был ужасен, а моральные принципы Монмута грязны. То, что все это вздор и не имеет отношения к делу, судью не заботило.

Только в конце его тирады один из присяжных задал вопрос:

– Ради Бога, милорд, разве это преступление – принимать проповедника Хикса, когда он еще только обвинен, но не признан виновным в измене?

– Важнейший вопрос права, – шепнул Питер Бетти.

Действительно, это был единственный вопрос права, затронутый за весь процесс. По английскому законодательству человека нельзя было обвинить в пособничестве, если он помогал тому, кого просто обвинили, но не признали виновным в измене. Оправданность такого подхода была очевидна, так как в противном случае пособника могли приговорить к наказанию за помощь человеку, которого впоследствии признали бы невиновным. Поскольку Хикс еще только ждал суда, он не считался изменником. Дело против Алисы, уже и так шаткое, развалилось бы полностью.

Лорд главный судья распознал западню.

– Это одно и то же, – просто заявил он.

И суд промолчал.

– Это ложь, – прошептал Питер. – Это не по закону.

– Скажите что-нибудь, – шепнула в ответ Бетти.

Но все молчали: и четверо судей рядом с Джеффрисом, и адвокаты, и писари.

Жюри вернулось через полчаса. Алису признали невиновной.

Судья Джеффрис отказался принять вердикт и отослал присяжных обратно. Они возвратились вторично и повторили, что она невиновна. Он отослал их снова. В третий раз они повторили то же.

И тогда присягнул судья Джеффрис.

– Негодяи, – выкрикнул он, – как вы смеете издеваться над этим судом?! Неужели вам не понятно, что я могу отменить ваш вердикт за неправомочностью и каждого из вас тоже покарать за измену?

После этого они вернулись еще раз и сочли ее виновной.

Тогда судья Джеффрис приговорил ее к сожжению.

Помещение было небольшим, но чистым и светлым. Решетки на окнах не сильно бросались в глаза. Еще не кончилось утро. Следовало благодарить хотя бы за эти мелкие милости.

Даму Алису не собирались сжигать. Епископ и духовенство Винчестера немедленно воззвали к королю. Они не хотели такого события в своей столице. Помимо всего прочего, они боялись бунта, так как известие о возмутительном суде разлетелось по городу и Нью-Форесту. Поэтому сегодня днем даму Алису намеревались обезглавить.

С ней остались только Бетти и Трифена. Остальные – дети и внуки – ушли, она простилась со всеми. В помещении стояла тишина.

Питер был в Лондоне. Бетти не заговаривала о нем с матерью и, странное дело, не очень часто вспоминала. Возможно, знай они друг друга дольше, ей бы хотелось, чтобы он находился рядом для поддержки. Но вместо этого она была настолько поглощена семьей и надвигающимся ужасным событием, что Питер изгладился из ее сознания, словно гость, за которым закрылась дверь.

– Питер Альбион, – произнесла мать, и Бетти бросила на нее удивленный взгляд, а дама Алиса улыбнулась. – Я не хотела говорить о нем при других. – Она задумчиво посмотрела на Бетти. – Ты все еще хочешь за него замуж?

Бетти никогда в этом не признавалась, но времени увиливать не было.

– Не знаю, – честно ответила она.

Мать медленно кивнула. Трифена собралась что-то сказать, но Алиса опередила ее.

– Я думаю о нем лучше, чем прежде, – произнесла она твердо. – Этот суд весьма пошел ему на пользу.

– Но это было издевательство! Произвол, а никакое не правосудие, – вмешалась Трифена.

– Вот потому и на пользу, – невозмутимо произнесла Алиса. – Я считала, что он излишне самоуверен. Теперь он увидел, что в случае надобности можно попрать даже закон. Он стал скромнее.

– Дело… – Бетти замялась, глянула на сестру и чуть повела плечами. – Дело кое в чем еще.

– Скажи! – потребовала Алиса.

И Бетти пересказала ей эпизод, когда Джеффрис столь вопиюще сбил с толку жюри, а Питер заявил, что судья солгал.

– Это было не по закону. И я шепнула, чтобы он вмешался.

– Ты хотела, чтобы он встал и возразил судье?

– Ну… – Утверждать наверняка было трудно, но она знала, что обдумала это после и его поведение представилось ей в чем-то… неудовлетворительным.

– Промолчали другие судьи. Промолчали адвокаты. Промолчала и ты, – хмыкнула мать.

– Знаю. И мне очень стыдно.

– Не глупи, дитя мое. Ты считаешь, что мужчина, желающий взять тебя в жены, оказался несовершенным. – Она покачала головой и вздохнула. – Не угоди в ловушку и не ищи идеального мужа. В твоем возрасте так часто поступают. Ты никогда его не найдешь. Учти еще и то, дитя мое, что если муж идеален, то и тебе придется быть идеальной.

– Но…

– Ты уловила минутную трусость?

– Да. Думаю, ее.

– Которую я называю осмотрительностью.

– Я знаю. Но… – Бетти не понимала, как объяснить немоту, которая напала на Питера в тот момент разбирательства. Дело было не столько в том, что он сделал, сколько в ее внезапном – впервые за все знакомство – проникновении в глубины его души. За всеми разглагольствованиями скрывались настороженность, расчет, готовность пойти на серьезные компромиссы. – Это было что-то в его натуре… – неуверенно проговорила она.

– Слава Богу! – вздохнула Алиса. – Быть может, он выживет.

– Но ведь отец не шел на компромиссы. Он поступал так, как считал правильным.

– Вопреки моей воле. Во имя своего честолюбия. И твой отец был на стороне победителей. Это придает людям смелости. До тех пор, конечно, пока он не проиграл и не был вынужден бежать.

– Но что правильно, а что нет, матушка? Разве это не важно?

– О да, дитя мое. Разумеется, важно. Это несомненно. Но есть и еще кое-что не менее важное. А то и более, как мне начинает казаться с годами.

– Что же это?

– Божий дар Соломону, Бетти. Мудрость.

– А-а, понимаю.

– Не выходи за Питера, пока вы оба не наберетесь хоть немного мудрости. – Мать улыбнулась ей несказанно нежно. – Тебя удивит, как легко быть славной, когда ты мудра.

– Уж вы-то, матушка, очень мудры.

Алиса негромко рассмеялась:

– Какая удача, притом что нынче я лишусь головы.

После этого некоторое время они не произнесли ни слова, и каждая сидела погруженная в свои мысли.

Наконец голос подала Трифена.

– Говорят, – серьезно начала она, – что после отделения головы жизнь прекращается не сразу и голова еще пару мгновений остается в сознании. Она может моргнуть или даже попытаться что-то сказать.

Это было встречено молчанием.

– Благодарю, дорогая, – мягко произнесла после паузы Алиса. – Ты мое великое утешение и отрада.

Тишина продлилась еще немного, и вот Алиса медленно встала:

– Теперь, мои дорогие дети, я готова к концу, потому что мне больше нечего вам сказать. Дайте обнять вас, потом ступайте. Похоже, я немного устала.

Плаху установили на старой рыночной площади Винчестера. Там собралось полгорода и многие из Нью-Фореста. Были Прайды. Как и два брата Фурзи, хотя Прайды их полностью игнорировали.

Когда ее вывели, Алиса выглядела бледнее и меньше, чем представлялось толпе. Волосы – лишь несколько печальных рыжих прядей, сохранившихся в седине, – были убраны и завязаны на макушке; обнажившаяся шея казалась очень тонкой. Речи не ждали, так как она не пожелала говорить.

Фактом было то, что Алиса находилась как бы в тумане. Несколько минут назад, когда с обеих сторон стояли здоровяки-солдаты, она познала великий страх. Но сейчас, как животное, которое на исходе долгой травли понимает, что больше ничего не сможет сделать и отчаянная игра закончена, она смирилась. Она с трудом передвигала ноги и хотела одного: пусть все скорее закончится.

Алиса, пока ее вели, едва различала лица. Она не увидела ни Бетти, ни Прайдов, ни Фурзи. Не увидела и Томаса Пенраддока, с печальным и угрюмым лицом сидевшего на лошади.

Она увидела колоду, когда ей помогли опуститься на колени подле нее, но не обратила внимания на топор. Она увидела неуклюже приколоченные доски под колодой, на которую положила шею. И поняла, что сейчас могучий удар топора перерубит ее шейные кости.

Топор опустился, и она осознала чудовищный стук.

Должно быть, день был летний, они прошли вдоль лужайки и свернули в лес. Солнце рассылало косые лучи сквозь светло-зеленые кроны деревьев; на кустах распускались листики, похожие на струйки пара; пели птицы. Ей было так хорошо, что она пошла вприпрыжку; отец держал ее за руку.

Альбион-Парк

1794 год

Тут не могло быть сомнений, нет, ни малейших сомнений: великие дела затевались нынче в Лимингтоне, а на самом деле во всем Нью-Форесте.

– И стоит подумать, – сказала мужу миссис Гроклтон, – стоит только подумать о мистере Моранте в Брокенхерст-Парке с его уж не знаю сколькими тысячами в год, и о мистере Драммонде, который сейчас в Кадленде, и о мисс… – На миг ее подвела память.

– Мисс Альбион?

– Ах, ну да, мисс Альбион, у которой должно быть крупное наследство…

Без сомнения, то был божественный план: не только наделить миссис Гроклтон ненасытным желанием возвыситься в обществе, но и создать ее рассеянной. Всего неделей раньше, представляя детей явившемуся с визитом священнику, она сообщила, что их пятеро, и стала называть по имени, пока муж деликатно не напомнил ей, что их шесть, и тогда она воскликнула: «Ах, ну да, так и есть! Вот же дорогой крошка Джонни! Я и забыла о нем!»

Ее честолюбие, как и рассеянность, не содержало в себе ни капли злого умысла. Для нее оно было маленькой лестницей в скромные небеса, однако сопровождалось некоторыми мелкими странностями. Не то она считала это остроумным, не то воображала, что оно свидетельствует о каких-то ее благородных корнях, но ей нравилось употреблять выражения и восклицания, почерпнутые из прошлых эпох. Время от времени она цепляла какое-нибудь и пользовалась им несколько лет, после чего переходила к другим. Сейчас, если ей хотелось донести до слушателей нечто особо значительное, она выражалась так: «Мнится мне…» Или же, когда разбивала чашку или рассказывала забавную историю о пьяном священнике, заканчивала словами: «Вот незадача!» Такого рода выражения бывали столь устарелыми, что впору было и впрямь подумать, будто она присутствовала при дворе самогó веселого монарха.

Была она и мастерицей или, по крайней мере, пылкой любительницей многозначительных взглядов. Она поднимала свои темно-карие глаза и награждала вас таким выразительным взглядом, что даже если вы не представляли, как его понимать, то все равно чувствовали себя избранным. Когда этот взгляд сопровождался словами «мнится мне…», вы всерьез ожидали чего-то особенного, вполне возможно – посвящения в государственную тайну.

А если учесть, что она была дочерью галантерейщика, а ее муж – таможенным чиновником, то эти светские причуды следует рассматривать исключительно как триумф человеческого духа.

Миссис Гроклтон была среднего роста, с красиво взбитыми и напудренными волосами, а ее муж – высоким и стройным, с руками, забавным образом смахивающими на клешни. Намерением миссис Гроклтон, которое она планировала осуществить как можно скорее, было возвысить Лимингтон до статуса светского и культурного центра, который соперничал бы с Батом. А потом возглавить его.

Сэмюэль Гроклтон застонал про себя. Мужчине тяжело сознавать, что его жена неудержимо несется к собственному краху в глазах общества, когда он сам, хотя и не по своей вине, является причиной катастрофы.

– Не забывайте о вашем собственном положении в обществе, миссис Гроклтон, – заметил он. – А при моей должности мы никогда не сможем питать чересчур высокие надежды.

– Ваша должность весьма уважаема, мистер Гроклтон. Вполне подобает для джентльмена.

– Уважаема, да.

– Полно, мистер Гроклтон, я заявляю, что вы пользуетесь любовью и уважением. Я слышала это от всех и каждого.

– Соседи не всегда искренни.

– О, стыдитесь, мистер Гроклтон! – жизнерадостно возразила жена и мигом позже вновь завела свою шарманку, излагая планы на будущее.

О миссис Гроклтон можно было сказать что угодно, но бездельницей она не была. Она и месяца не прожила в Лимингтоне, когда решила, что город нуждается в частной школе-пансионе для юных леди, и едва появилась возможность арендовать большое кирпичное здание рядом с их собственным домом, который находился чуть дальше церкви в верхней части Хай-стрит, она убедила мужа снять его и открыла там свое заведение.

Она была ловка. Первым делом она заполучила дочь мэра и ее лучшую подругу, чей отец, адвокат, принадлежал к семейству землевладельцев в соседнем графстве. Затем отправилась к Тоттонам. Те жили теперь в красивом доме сразу за городской чертой. Хотя мистер Тоттон, конечно же, участвовал в городской торговле, его сестра вышла замуж за старого мистера Альбиона из Альбион-Хауса, так что юные Тоттоны и мисс Альбион были кузенами. Эдвард Тоттон учился в Оксфорде. Заарканив Луизу Тоттон, миссис Гроклтон резонно внесла свой пансион в сферу обитания местного джентри. Выше всех купеческих семей стояла еще одна, объявившаяся в городе совсем недавно: мистер Сент-Барб считал себя торговцем бакалейными товарами, солью и углем, но на самом деле был истинным джентльменом и филантропом, столпом общества. А потому миссис Гроклтон приложила все усилия, чтобы одна из девиц Сент-Барб посещала ее заведение. За несколько месяцев, позволяя одним девушкам являться только на определенные занятия, а другим, прибывающим из краев более дальних, жить на полном пансионе, миссис Гроклтон загнала в свое учебное стойло без малого двадцать молодых леди.

У школы было две особенности, которыми она очень гордилась. Во-первых, в ней преподавался французский язык, и это миссис Гроклтон взяла на себя. Французский, ставший нынче модным в обществе, она выучила, когда работала у портнихи-француженки в Бристоле, и хотя знала его весьма скромно, но изъяснялась бегло, что, безусловно, укрепило ее притязания на важное положение в Лимингтоне. Умение говорить по-французски, бесспорно, было ценным качеством для любой дочери лимингтонских купцов, желающей блистать в больших лондонских домах и европейских дворах; оно же, разумеется, делалось и приманкой для очаровательных молодых французских офицеров, которых недавно расквартировали в городе.

Второй особенностью были уроки изобразительного искусства. Преподобный Уильям Гилпин не только был двадцать лет любимым и уважаемым священником в Болдре, но и прославился как замечательный художник. Время от времени он продавал свои рисунки и картины с благотворительными целями. Миссис Гроклтон купила две его работы, а когда мистер Гилпин прибыл в школу для вручения наград, то с удивлением обнаружил, что юным леди поручено имитировать, а то и копировать его собственные произведения. Священник был не дурак, но после этого ему было трудно отказаться от приглашения прочесть лекцию и раз в месяц давать уроки. На самом деле он занялся этим с немалым удовольствием.

Так разрасталась школа миссис Гроклтон. Ее развитие, насколько это удавалось миссис Гроклтон, происходило по спирали: сначала были охвачены самые знатные семейства в городе, вторым витком накрыло родовитых землевладельцев в его окрестностях, и, наконец, миссис Гроклтон надеялась, что еще более широким охватом, как в огромной вращающейся морской раковине, в прелестную воронку ее заведения засосет юных леди даже из дальних поместий джентри. Таким образом, мисс Фанни Альбион уже присоединилась к своей кузине Луизе Тоттон в изучении французского – победа, которая привела охотницу за ученицами в великую радость, – и будут, несомненно, другие. Одним из семейств, на которое она возлагала надежды и до сих пор ускользавшим от нее, были Баррарды.

Баррарды достигли в Лимингтоне очень больших высот. Если Тоттоны, как и встарь, остались в составе городской верхушки, то более самоуверенные и теперь намного более богатые Баррарды давно приобрели поместье под названием Уолхэмптон, которое находилось на другом берегу реки. Роднясь на протяжении поколений с такими семействами джентри, как Баттоны, они прочно утвердились в этом классе. Но главной базой их деловой активности был Лимингтон, и они определяли его политику. Миссис Гроклтон еще не удалось проникнуть за парковые ворота Баррардов. Но она была уверена, что когда-нибудь проникнет. И в самом деле, коль скоро все ее надежды сбывались, и это обязательно произойдет.

Школа была только началом. Ее планы на Лимингтон простирались намного дальше. «Я вижу это, мистер Гроклтон», – заявляла она. И действительно видела. На холмах, обращенных к Пеннингтонским болотам и морю, выстроятся в шеренги красивые георгианские дома и виллы; современный Нью-Форест, богатый глиной, похвалялся процветающими кирпичными заводами, но перед ее умственным взором представал камень, как в Бате. Старые средневековые здания на Хай-стрит, хотя и не тронутые внутри, большей частью обзавелись георгианскими фасадами. Все сохранившиеся средневековые дома с щипцовыми крышами можно будет, по ее мнению, быстро перестроить. Скромную баню на берегу можно превратить во что-нибудь больше похожее на римские термы, которые действовали на знаменитом курорте на западе. Нынешние Залы собраний, примыкающие к гостинице «Ангел», окажутся, конечно, совершенно несовместимыми с новым объектом массового паломничества. Она полагала, что на вершине холма в непосредственной близости от ее дома необходимо возвести нечто новое, классическое и блистательное.

Еще там был театр. Это неплохо. Похожие заведения имелись в Саруме и других городах западных графств. В театре был скромный партер с деревянными скамьями для публики победнее, ярус с ложами для джентри и сверху – галерка с дешевыми местами. В сезон, который длился с июля по октябрь, можно было увидеть пьесу Шекспира или комедию мистера Шеридана, а также тот или иной набор мелодрам и трагедий. В театре Лимингтона обычно давали пару спектаклей с морской тематикой. Без сомнения, когда город станет модным, театр придется отремонтировать. Миссис Гроклтон сожалела об одном: театр соседствовал с баптистской молельней, которую, будь ее воля, хорошо бы убрать как можно дальше с глаз светской публики.

Нет, единственным минусом самого города было побережье. Эти солеварни с их грязными печурками и ветряными насосами, а еще причал, где корабли из Северного Ньюкасла выгружали уголь – с ума сойти, уголь! – для топки каминов. Со всем этим нужно что-то делать. Да, на солеварнях наживались Тоттоны, но, когда в Лимингтон потянется на воды высший свет, с солеварнями придется покончить.

Была ли эта картина сугубо ее личной фантазией? Не совсем. В конце концов, Нью-Форест – место с королевскими связями. На протяжении более чем двадцати лет хранителем Королевского леса был брат короля герцог Глостерский, и, поскольку его жену не жаловали при дворе, он часто останавливался в Линдхерсте. Наведывался в Нью-Форест и принц Уэльский. Однако чаяния миссис Гроклтон питались более серьезными соображениями.

В условиях небывалого политического спокойствия, дарованного георгианской Англии вот уже на несколько поколений, изменялось само общество. Расцвет торговой империи неимоверно обогащал островное королевство. Хотя огораживание и новые способы производства лишили некоторых фермеров традиционных средств к существованию, землевладельцы преуспевали. В Лондоне и ряде крупных городов, раскинувшихся на широких просторах сельской Англии, предприимчивые дельцы строили красивые георгианские кварталы. Население мигрировало. Даже пустоши Королевского леса ныне пересекала магистраль – первый с римских времен случай возврата к цивилизованной транспортной системе. Подобно римлянам эпохи заката империи, модное английское общество было озабочено поисками мест, где можно было поправить здоровье и приятно провести время. На юго-западе Англии, в Бате, восстановили древнеримские термы и выстроили вокруг минеральных источников благодатный курорт. А совсем недавно двор короля Георга III заинтересовался не только минеральными, но и морскими водами, надеясь, что они помогут излечить монарха от приступов безумия. В последние годы король Георг III не раз побывал в Нью-Форесте, следуя на маленький морской курорт Уэймут, находившийся примерно в сорока милях западнее. Король останавливался у Драммондов и Баррардов, посетил остров Уайт.

– Зачем ехать в Уэймут, когда Лимингтон гораздо ближе и уж точно не менее полезный? – заявляла миссис Гроклтон.

Купальни Лимингтона посещались даже людьми весьма уважаемыми. Если король и двор начнут бывать там регулярно, то обязательно подтянется и светское общество.

– А когда это произойдет, – внушала она хранившему молчание супругу, – наше собственное положение с учетом моей школы и других планов окажется прочным. Потому что, пойми, мы уже там утвердимся. Они приедут к нам. – Она одарила его восторженной улыбкой. – Я еще не поделилась с вами, мистер Гроклтон, моей последней идеей.

– И в чем же она? – покорно поинтересовался он, так как знал, что обязан спросить.

– Да как же, мы дадим бал!

– Бал? С танцами?

– Именно. В Залах собраний. Судите сами, мистер Гроклтон, с нашими ученицами, их семьями и друзьями. Неужели вам не понятно? Придут все! – Она не сказала, но уже втайне внесла в этот список Баррардов.

– Может быть, никто не придет, – глубокомысленно изрек мистер Гроклтон.

– Стыдитесь, мистер Гроклтон! – повторила она, но на сей раз несколько резко.

Однако у мистера Гроклтона существовала причина для таких опасений, нечто известное ему, но не жене. Увы, он не мог рассказать ей, в чем дело.

Уместно было предположить, что век чудес в георгианской Англии миновал. И все же в тот самый миг, когда миссис Гроклтон распекала мужа за неверие в Лимингтон, то есть в одиннадцать часов того весеннего утра, в нескольких милях от поместья Бьюли совершалось своего рода чудо. Оно происходило в шумном месте на реке Бьюли, известном как Баклерс-Хард.

Там, в лучах яркого утреннего солнца, человек превратился в невидимку.

Баклерс-Хард – прибрежную дорогу на склоне, на которую вытаскивали лодки, называли хардом – был прелестным уголком. Там, где река поворачивала на запад, ее широкие берега представляли собой пологие склоны длиной почти двести ярдов. Находившееся в паре миль вниз по течению от старого аббатства и на таком же расстоянии по течению вверх от Солента, это было спокойное место, укрытое от господствующих морских ветров. Когда-то давным-давно, во времена монахов, взбешенный приор с клешнеобразными руками чуть не подрался с какими-то рыбаками на расположенном чуть выше речном повороте. Но его вопли были в числе немногих возмущений, нарушавших привычный покой защищенной излучины и камышовых болот напротив. Аббатство распустили, монахи его покинули; Армада, Гражданская война, Кромвель, веселый монарх – все пришло и ушло, но никто не тронул мирного местечка. До момента, наступившего лет семьдесят назад.

Причиной был сахар.

Из всех возможностей разбогатеть в XVIII веке ничто не могло сравниться с состояниями, которые сколачивали на сахаре. В парламенте существовало влиятельное лобби торговцев сахаром. Богатейший в Англии человек, который приобрел замечательное поместье западнее Сарума, унаследовал состояние, нажитое на сахаре. Моранты, купившие Брокенхерст и другие поместья Нью-Фореста, тоже принадлежали к династии торговцев сахаром.

Вследствие брачных союзов земли старого аббатства Бьюли перешли от Ризли к семейству Монтегю, а герцог Монтегю был, как многие выдающиеся английские аристократы XVIII века, предпринимателем. Хотя разоренное аббатство было не тем местом, где он проводил много времени, герцог знал, что двойные приливы Солента, распространяющиеся вверх по реке Бьюли, делают ее подходящей для навигации, а он по-прежнему владел всеми правами старого аббатства на реку. «Если корона пожалует мне хартию, которая позволит основать колонию в Вест-Индии, – решил он, – то я не только обустрою сахарную плантацию, но и смогу доставлять сахар в собственный порт в Бьюли». Хотя берега реки были большей частью заболоченными, на защищенной излучине они становились галечными, идеальными для строительства. Вскоре был готов план сооружения небольшой, но превосходной гавани. «Мы назовем ее Монтегю-Таун», – заявил герцог.

Увы, дальше планов дело не пошло. В Вест-Индию была отправлена частная флотилия с колонистами, скотом, даже сборными домами. Это обошлось герцогу в десять тысяч фунтов. Колония образовалась, но французский король всех вышвырнул вон. Поделать было нечего. На месте будущего Монтегю-Тауна расчистили и разровняли берега, наметили главную улицу, спускавшуюся к реке, но тем строительство и ограничилось. На двадцать лет участок снова погрузился в тишину.

Но он был готов к коммерческому использованию, и в середине столетия, при активном участии герцога, ему нашлось применение.

Британская империя росла. Конфликтов с соперниками – Францией и Испанией – было не избежать. Британская армия в счет не шла, но флот правил морями; таким образом, при каждой угрозе конфликта приходилось строить новые корабли, и теперь очень часто строительство корпусов отдавали частным подрядчикам. Расчищенный участок на реке Бьюли был идеальным для этого местом. Рядом находился принадлежащий королю Нью-Форест, откуда можно было брать строевой лес; для постройки торговых судов во всех окрестных поместьях имелись дубовые рощи. Кузни, созданные у озера Соли там, где раньше ловили рыбу обитатели монастыря, давали все необходимое железо. Баклерс-Хард превращался в судостроительную верфь.

Она была небольшой, но оживленной. Потребность в новых торговых судах существовала всегда. Кораблестроение имело взрывной характер, активизируясь всякий раз, когда где-то возникал конфликт: европейский династический раздор, затрагивающий колонии; Война за независимость в Америке, а ныне, после опасной Французской революции, создавшей угрозу для всех устоявшихся европейских монархий, Британия вновь оказалась в состоянии войны с Францией.

По обе стороны широкой, поросшей травой улицы, спускавшейся к воде, тянулись ряды домов из красного кирпича. За ними шли небольшие огороды, а дальше – отдельно стоящие коттеджи и сараи. У края воды были построены под углом к берегу пять стапелей для строительства кораблей. В конце центральной улицы и повсюду вокруг громоздились штабеля строительного леса всех форм и размеров. Рабочие, трудившиеся на строительстве кораблей, были расквартированы в основном в миле-другой от верфи либо в самой деревне Бьюли, либо на западной окраине поместья Монтегю в новом, беспорядочно построенном селении, известном как Бьюли-Рейлс. В самом Баклерс-Харде находились дом строительного подрядчика, кузня, склад, два небольших постоялых двора, сапожная мастерская и дома для старших корабелов.

Тем ясным весенним утром за работу взялись спозаранку. Кузня бодро курилась дымом. Мистер Генри Адамс, владелец предприятия восьмидесяти лет, но все еще возглавляющий верфь, только что вышел из дома подрядчика с двумя сыновьями. Корабелы трудились на берегу; люди переносили лесоматериалы, перед постоялым двором «Шип инн» стояла телега.

Но когда из Бьюли-Рейлс появился Пакл, опоздавший на работу на несколько часов, никто его не заметил. Пильщики посмотрели на него, но не увидели. Женщины у деревенской водокачки – тоже. Сапожник, трактирщики, грузчики, корабелы – да что там, даже старый мистер Адамс, с глазами как буравчики, и его зоркие сыновья – никто из этих славных и достойных людей не увидел прошедшего мимо них Пакла. Он был совершенно невидим.

Чудо усугублялось тем фактом, что к тому времени, когда он ступил на строящееся судно, на верфи не было ни единого человека, который бы не поклялся, спроси его кто, что Абрахам Пакл провел там все утро.

– Это лучший, Фанни, – похвалил преподобный Уильям Гилпин, и наследница поместья Альбионов, пряча рисунок обратно в папку, довольно улыбнулась, потому что думала так же.

Они сидели у окна библиотеки в доме священника – большом георгианском здании, напротив входной двери которого рос высокий бук.

Болдрский священник был красивым пожилым человеком, немного дородным, но крепко сложенным. Он и наследница Альбион-Хауса очень любили друг друга. Основания любить известного священника слишком очевидны и не нуждаются в объяснении. А вот преподобный Гилпин любил Фанни, которую лично крестил, по многим причинам: она отличалась добротой и заботливостью, была энергичной, смышленой и действительно хорошо рисовала. Ему нравилось ее общество. У нее были белокурые волосы с рыжеватым оттенком, глаза – поразительно голубые, цвет лица – превосходный. Если бы он, допустим, был лет на тридцать моложе и не состоял в счастливом браке, то – он честно признавался, по крайней мере себе, – попытался бы посвататься к Фанни Альбион.

На ее рисунке был изображен Нью-Форест с видом через пустошь Бьюли за Оукли вплоть до далекого острова Уайт и подернутого дымкой моря. Рисунок действительно заслуживал восхищения: слегка неровную местность она благоразумно приподняла в одном месте, добавила одинокий корявый дуб, а стоявшую по соседству небольшую кирпичную печь для обжига вполне разумно удалила. Пустошь и лес обладали обузданной, но естественной дикостью, море выглядело приятно загадочным. Рисунок был живописен, и это являлось высшей похвалой в устах священника.

Если преподобный Уильям Гилпин во что-то – земное то есть – и верил, то это была живописность[18]. Его опубликованные «Наблюдения», написанные на эту тему, принесли ему славу и вызвали немало восторгов. В поисках живописного он исколесил всю Европу – повидал горы Швейцарии, долины Италии, реки Франции – и нашел его. В Англии, заверял он читателей, есть исключительно живописные места. Лучшим являлся Озерный край, или Лейк-Дистрикт, на севере, но было и много других. И читатели проявили готовность познакомиться с ними.

Георгианская эпоха – это век порядка. Грандиозные классические загородные особняки аристократии, законодательницы вкусов, продемонстрировали торжество человека разумного над природой; просторные парки, творения Умелого Брауна[19], с широкими газонами и аккуратно рассаженными деревьями показали, как может человек – хотя бы достаточно состоятельный – укротить природу и придать ей изящность. Но по мере того как продолжался Век разума, люди нашли его диктат чуть излишне суровым, а навязываемые формы – чересчур упорядоченными; им захотелось большего разнообразия. Поэтому преемник Брауна, гениальный Рептон, стал добавлять к паркам Брауна цветочные сады и милые глазу аллеи. В естественной сельской местности люди разглядели не опасный хаос, а благотворную десницу Бога. Вскоре, как предписал Гилпин, они начали выходить в поисках живописного за пределы парков.

Преподобному Гилпину было совершенно ясно, как распознать живописное. Все дело в выборе. Долина Эйвона, плоская и возделанная, его не влекла. По тем же причинам склоны острова Уайт, хотя и восхитительные при взгляде издали, когда казались голубоватой массой, при близком рассмотрении оказывались совершенно невыносимыми. Открытую пустошь, пусть и дикую, он находил скучной, но там, где имелся контраст между ней и лесом, возвышенностью и низиной, – короче говоря, там, где Всемогущий продемонстрировал мудрость в приложении Своей десницы, – преподобный Уильям Гилпин мог улыбнуться ученице и низким, звучным голосом сказать: «Вот это живописно, Фанни».

Но как бы его ни порадовал рисунок, только что показанный Фанни, это было ничто по сравнению с волнением, которое он испытал, когда она, отложив свою работу, пару секунд задумчиво смотрела в окно, а затем спросила:

– Вам никогда не приходило в голову, чтобы мы построили в Альбион-Хаусе руины?

Ибо если существовало какое-то Божье творение, которое мистер Гилпин любил больше сельской местности, то это были руины.

В Англии их встречалось множество. Имелись, конечно, замки, но гораздо лучше, благодаря разрыву с Римом, которому наследовала Англиканская церковь мистера Гилпина, были разрушенные аббатства и монастыри. Рядом с Нью-Форестом находились Ромси и Крайстчерч, а недалеко от Саутгемптона – небольшое цистерцианское аббатство Нетли, прибрежные развалины которого, безусловно, квалифицировались как живописные. И разумеется, аббатство Бьюли, руины которого, несмотря на двухвековое расхищение камня, еще оставались внушительными.

Руины были частью естественного пейзажа: они как бы вырастали из почвы – места спокойного размышления, таинственные, но безопасные. Исключительно живописные. Человек, владевший руинами, владел их древностью. Время совместно с природой преобразовало постройки этих невидимых предков, и владелец наследовал результат. Предки умиротворялись; время, смерть, разложение – даже эти былые враги становились частью его поместья. Такой хозяин часто выстраивал рядом собственный особняк. Таким образом, представители английской аристократии конца эпохи Просвещения могли воссоздать в своих садах, как солнечные часы, даже хаос и тьму кромешную[20].

А если по соседству случайно не оказывалось руин, то в век, когда с приличными деньгами удавалось добиться чего угодно, их можно было построить!

Одни ценили античные развалины, как если бы их классические дома и впрямь стояли на месте каких-нибудь дворцов времен Римской империи. Другие предпочитали готику, как называли подражание Средневековью, в которой чарующе отражалась любовь к готическим романам ужасов, как раз тогда вошедшим в число модных увлечений. Проблема была только в одном.

– Построить руины, Фанни, стоит очень дорого, – серьезно предупредил священник.

Ведь для этой цели понадобится много камня; нужны искусные каменотесы для резьбы, хороший антиквар для планировки, пейзажный художник. Затем придется искусственно состарить камень; потом дать время плющу и мху, чтобы выросли в положенных местах.

– Даже не пытайтесь, Фанни, – предостерег он, – если не можете выложить тридцать тысяч фунтов. – (Дешевле было построить отличный новый дом.) – Но я часто думал, что с домом, когда он станет вашим, можно сделать кое-что другое, – добавил он жизнерадостно, так как было разумно предположить, что, поскольку старый мистер Альбион готовился встретить свое девяностолетие, того момента, когда Фанни станет хозяйкой поместья, не придется ждать долго.

– Что же?

– Можно превратить его в готический замок. Случай идеальный, – с убеждением произнес он.

Идея, безусловно, подкупала. В прошлом году Фанни ездила в Бристоль и видела такие здания – получилось великолепно. Дом, изначально георгианский, можно было перестроить, добавив там и тут украшения; оснастить крышу фальшивыми зубцами, окна – ажурными переплетами, а потолки отдельных комнат превратить посредством лепного декора в веерные своды. Получалось отменно – живописное сочетание римского и готического, что особенно привлекало те семейства, которым хотелось, чтобы их дома воплощали в себе и средневековую родословную, и вкус к античности или воспроизводили дух выдающихся дворянских семей, чьи дома строились вокруг развалин аббатств, приобретенных ими при Тюдорах. Эти поддельные крепости, как бы ни были малы, нередко именовались замками, и тоже выходило звучно. Из Альбион-Хауса, построенного в укромном уголке на опушке среди дубов древнего Королевского леса, получился бы очаровательный маленький замок.

– Можно, – согласилась Фанни. – И, откровенно говоря, нужно. – Она призадумалась, после чего медленно продолжила: – Правда, я сомневаюсь, что займусь таким делом в одиночку. Мне понадобится направляющая рука, – она улыбнулась чуть лукаво, – или хотя бы помощь мужа-единомышленника. Вы согласны?

Уильям Гилпин склонил свою большую седеющую голову, проклял в душе судьбу за то, что так стар, и дерзнул спросить:

– Фанни, у вас есть кто-нибудь на примете?

Бог свидетель, у нее не должно было возникнуть недостатка в ухажерах. Из-за преклонных лет и дряхлости отца Фанни сама решила не показываться в свете. Но робости в ней не было ни капли, наоборот, девушка была чрезвычайно жизнерадостной. В свои девятнадцать она отлично знала, что ее наследство, пусть и не самое богатое, послужит ей рекомендацией где угодно. Это была эпоха, когда каждый юноша и каждая девушка, претендовавшие на знатность или стремившиеся к ней, щеголяли своими доходами, как ценниками, повешенными на шею. Любая хозяйка знала стоимость каждого своего гостя. Быть может, в истории Англии это был самый продажный период. И к счастью для Фанни, она прекрасно вписалась в систему.

За кого же ей подобало выйти? Не было ни одного кандидата, добрососедские связи с которым или семейные интересы обязали бы принять его во внимание. В Нью-Форесте самым знатным являлось семейство старого герцога Монтегю, но поместье Бьюли теперь поделили семьи двух его дочерей, обе жившие далеко; среди руин старого аббатства остался фактически только управляющий. Следующими, по личной оценке Фанни, шли самые старые местные семейства вроде Альбионов. Таких в Нью-Форесте еще сохранилось несколько: Комптоны все еще владели Минстедом, к северу от них проживали Эйры – по общему мнению, еще с нормандских времен; на востоке находилось большое поместье Миллов, столь преуспевших при Тюдорах, когда были распущены монастыри. Еще были старые лимингтонские семьи, что означало, по сути, лишь Баррардов. И наконец, завершали перечень семейства сравнительно пришлые. Таких теперь насчитывалось много. Они перебрались в Нью-Форест при двух последних поколениях и понастроили великолепных классических особняков по всему побережью, от Саутгемптона до Крайстчерча. Некоторые имели высокие титулы; другие происходили из джентри, нажив состояние в городе или торговлей, как, например, Моранты, торговавшие сахаром, или Драммонды, представители благородной шотландской фамилии, которые стали королевским кошельком и финансировали войну в Америке. Почти все эти новоприбывшие и впрямь были очень богаты.

Знатные торговые семьи нередко тянуло к морю – несомненно, потому, что бóльшую часть истории человечества торговля осуществлялась водным путем. Так и вышло, что в XVIII веке к древнему лику Нью-Фореста добавилась новая черта – приятное и необжитое побережье, где богачи возводили дома и наслаждались морем. Это было видение мира, так до конца и не понятое коренными жителями, которым редко находилось дело на берегу, и Фанни, уроженка лесной глубинки, была по духу, несмотря на изысканное образование, ближе к Прайдам, чем к иным землевладельцам из новых. Но все-таки нельзя отрицать, что брачные узы с кем-нибудь из них могли стать желанным выходом. И даже если втайне она помышляла о чем-то еще, то не хотела об этом говорить и не понимала, что это может быть.

– В настоящее время – никого, – ответила она священнику.

– Насколько я понимаю, вы вскорости намерены навестить в Оксфорде вашего кузена Тоттона?

– На следующей неделе.

Эдвард Тоттон оканчивал университет, и Фанни с сестрой Луизой хотели нанести ему визит и провести там несколько дней. Она с нетерпением ждала этой поездки.

– Коли так, я уверен, что какой-нибудь бедный профессор, понимающий в готике, прельстит вас своими достоинствами, – игриво сказал преподобный Гилпин. – А сейчас мне пора в мою маленькую школу. Там у нас нынче особое дело. Школа расположена как раз по дороге к вашему дому. Может, прогуляетесь со мной?

Сэмюэль Гроклтон осторожно шагал по лимингтонской Хай-стрит.

Размеры и очертания города почти не изменились со средневековых времен, невзирая даже на то, что почти все здания на широком склоне приобрели георгианские фасады, а некоторые превратились в магазины с эркерами.

Он миновал вход в гостиницу «Ангел». Стоявший в дверях владелец, мистер Айзек Сигалл, поклонился и улыбнулся. Сэмюэль глянул через улицу. Хозяйка гостиницы «Голова клячи», находившейся прямо напротив, тоже вышла и тоже улыбнулась:

– Доброе утро, мистер Гроклтон.

Ему это не понравилось. Совсем не понравилось.

Он заметил, как на морском ветру со слабым скрипом, буквально на дюйм-другой качнулась деревянная вывеска «Голова клячи». Простая случайность или люди остановились по всей улице? Он один топал по булыжной мостовой, а остальной город притормозил взглянуть на него: сотня масок, как размалеванные ряженые на карнавале или лицедеи на Хеллоуин. А что за масками, такими учтивыми и улыбчивыми?

Он знал. Длинные полы его черного редингота, накрахмаленный галстук, белые узкие штаны по колено – все вдруг показалось тесным, как будто сделанным из затвердевшего известкового раствора и сковавшим его не хуже колодок. Высокая широкополая шляпа стала словно свинцовой, когда он заставил себя приподнять ее, приветствуя даму, стоявшую перед книжной лавкой. Он понимал, что означали дружелюбные лица. Они все знали тайну.

Прошлой ночью везли контрабанду, а он был дежурным таможенником.

Таможенное и акцизное управление. За перевозку и выгрузку товаров всегда взимали пошлины, а торговцы неизменно пытались от этого уклониться. Лимингтонские контрабандисты веками нелегально вывозили из Англии шерсть. Но главной заботой сейчас был не экспорт, а товары ввозимые. И здесь возникла огромная проблема.

Дело было в размахе бизнеса. По мере роста британской торговой империи рос объем импорта, и скорость этого процесса неуклонно увеличивалась. Шелка и кружева, жемчуг и ситец, вина, фрукты, табак, кофе и шоколад, сахар и специи – список был велик. Акцизному сбору подлежали тысяча пятьсот различных наименований, но в первую очередь – два товара, без которых, казалось, англичане лишатся всех сил, а их остров, наверное, уйдет под воду. Чай. Если пить кофе и шоколад было модно, то чай пили все, от богатых до бедных. И бренди.

Бренди был эликсиром жизни. Его применяли широко. Он защищал от чумы, излечивал лихорадку, колики, водянку. Стимулировал сердце, очищал раны и сохранял молодость. Если вы замерзали, бренди вас согревал. Да что там, если бы хирургу пришлось отпиливать вам ногу, он дал бы сперва пинту бренди, а уж потом по голове. И каждая капля купленного бренди облагалась акцизным сбором. Но платить никто не хотел.

– Те, кто проклинает акцизное управление, лишены разума, – жаловался жене Гроклтон, – так как из его же средств оплачивается флот, который охраняет саму торговлю нужными им товарами.

– Я уверена, в этом нет ничего разумного, – соглашалась она.

Но сколь бы это ни было неразумно – а Гроклтон был совершенно прав, – от уплаты уклонялись решительно все; контрабанда практиковалась широко. Задачей таможенных чиновников было ее пресечь. Таможенных чиновников не любили.

Главный сборщик, отвечавший за весь регион, находился в Саутгемптоне. Следующим по старшинству был Гроклтон в Лимингтоне. Имелся еще один, намного ниже чином и надзиравший за побережьем в Крайстчерче. Теоретически работники таможни обладали весьма внушительными силами и средствами. Для перехвата лодок контрабандистов у них имелись суда – обычно быстроходные тендеры. Были верховые, по одному на каждые четыре мили, – патрулировать берег. Были взимавшие сборы сотрудники, которые проверяли прибывающие корабли; замерщики для осмотра бочек, весовщики, досмотрщики – названия должностей менялись по мере того, как изыскивались новые способы регулирования торговли. Таких начальников, как Гроклтон, всегда назначали извне, чтобы их не сдерживали связи с местными. Очень часто они перед этим уходили в отставку с других государственных постов. Жалованье было скромным, но чиновнику даровали приличную долю каждой перехваченной контрабанды – хороший повод быть бдительным, как можно было бы подумать, однако Гроклтон знал точно, что начальник в Крайстчерче велел своим подчиненным ничего не патрулировать и не докладывать ни о чем замеченном.

Впрочем, не все таможенники были настолько трусливы. Чиновник Уильям Арнольд, служивший на острове Уайт, завоевал неприязненное уважение всей округи тем, как наладил свою работу. Не получая должной поддержки от правительства, он оплатил из собственного кармана быстроходный тендер для патрулирования местных вод, и это оказалось весьма действенно. Будь такие тендеры в других городах, контрабандистам пришлось бы туго. Правда, существовали и другие способы их схватить, и Гроклтон при всех своих недостатках обладал выраженным чувством долга и отвагой.

Именно поэтому, если сработает его план, ему предстояло вскоре стать самым ненавистным человеком в графстве.

Он продолжил путь по улице к причалу. Люди пришли в движение, но все равно наблюдали за ним. Он мог представить, какими взглядами его провожают, но не оборачивался. Внизу улицы, чуть в стороне от дороги, стояло здание таможни, являвшееся официальным местом его службы.

Гроклтон уже был недалеко от таможни, когда увидел француза. Тот тоже поклонился и учтиво улыбнулся, но по иной причине. Француз и его соотечественники находились в Лимингтоне в качестве гостей его величества. Поэтому он почитал за долг проявлять вежливость даже по отношению к таможеннику.

Граф, командир полка и истинный аристократ, был в высшей степени приятным человеком и большим поклонником миссис Гроклтон, с которой вел себя как с герцогиней. Во время недавней Французской революции несколько его родственников встретили смерть на гильотине, и в глазах миссис Гроклтон графа окружала некоторая аура трагической романтики. Он, как и его друзья-дворяне, а также расквартированные в Лимингтоне войска и кое-какие другие силы из числа укрывшихся в Англии французских эмигрантов, был готов при первой возможности вернуться на родину и сразиться с новым революционным режимом.

«Скоро, мсье граф, – вздыхала миссис Гроклтон. – Я верю, что скоро мы увидим лучшие времена». То, что на протяжении последних ста лет Англия бóльшую часть времени враждовала или была близка к вражде с королевской Францией, – факт, который при встрече с обаятельным французским аристократом начисто изгладился из ее памяти.

Поэтому не приходилось сильно удивляться, когда при виде француза таможенник извлек из кармана и вручил ему письмо со словами, подслушанными прохожим:

– Письмо от моей супруги, граф. – Сказав это, он направился к зданию таможни.

И лишь немногим позже, оставшись в своих апартаментах один и ознакомившись с содержанием письма, граф в ужасе пробормотал:

– Mon Dieu, что же теперь делать?

Дорожка от входной двери дома преподобного Уильяма Гилпина тянулась между живыми изгородями небольших полей, пока не встречалась под прямым углом с другой. Гилпин, с тростью и в большой шляпе священника, шагал по ней в обществе Фанни, одетой в длинный плащ с капюшоном. Они направлялись к скромному зданию, стоявшему слева в конце тропы.

Школа Гилпина несколько отличалась от заведения миссис Гроклтон, хотя приносила, возможно, такую же пользу. В Болдрском приходе раньше не было школы. Гилпин основал ее вскоре после своего приезда. И этот островок учености был очарователен, можно сказать, почти живописен.

Здание едва достигало в длину сорока футов и имело Т-образную форму. В протяженной центральной секции была одна-единственная комната с высоким потолком, длина которой равнялась двадцати пяти футам. Поперечная секция делилась на два невысоких этажа с помещением для учителя и классной комнатой для девушек. Прелестный классический фасад центральной секции с треугольным фронтоном был обращен к дороге. Это веселое маленькое сооружение ютилось на крохотном клочке земли. Ниже его дорога спускалась к реке и Болдрскому мосту. С восточной стороны путь вел к старому средневековому пастбищу и деревушке Пилли.

«Кто продал вам участок под школу?» – спросила однажды Фанни.

Она знала окрестных владельцев чуть ли не каждого дюйма земли, но это место не соотносила ни с кем.

«Я украл его у Королевского леса, – добродушно ответил священник. – Меня заставили заплатить небольшой штраф».

Цель совершенного священником поступка была довольно проста: собрать по приходским деревушкам Болдрского прихода двадцать мальчиков и двадцать девочек, чтобы научить их чтению, письму и счету, как назывались основы математики. Для чтения, конечно, пользовались Библией, по которой дважды в неделю устраивались проверки. Каждое воскресенье учащиеся надевали предоставленную школой красивую зеленую форму и шествовали в Болдрскую церковь. Эта последняя особенность обеспечивала священника и удобным стимулом. Он знал своих прихожан. Если ребенок бывал нужен родителям в поле, то день неявки на занятия не вызывал возражений, но прочная шерстяная и хлопчатобумажная одежда, которую школа предоставляла бесплатно, была серьезным побудительным мотивом для крестьянских семей. А если кто-нибудь из родителей выражал сомнение в надобности столь глубокой учености для своей дочери, он заверял того: «Поскольку арифметика и письмо не так нужны девочкам, мы уделяем больше времени вещам практическим: вязанию, прядению и шитью». Выйти за рамки этого уровня обучения приходская школа не отваживалась. Все соглашались с тем, что бóльшая образованность могла породить в деревенских детях недовольство своим уделом.

Сейчас, когда они дошли до ворот школы, Фанни спросила:

– А трудно ли этим детям научиться читать и писать?

Гилпин глянул на нее искоса:

– Потому что они дети простолюдинов, Фанни? – Он помотал головой. – Бог не создал людей с такими препятствиями. Поверьте, юный Прайд способен обучаться так же быстро, как и мы с вами. Пределы образованности будут положены тем, что он сочтет для себя полезным. Вполне разумно, смею сказать. Тпру, сэр! – вдруг воскликнул он, когда маленький десятилетний мальчуган с копной кучерявых черных волос вылетел из дверей и попытался прошмыгнуть мимо. – Что касается этого молодого человека, – улыбнулся ему Гилпин, ловко поймав малыша и приподняв его, держа под мышки, – то это дитя, Фанни, стало бы отличным классическим школяром, родись оно в другой среде. Правда, негодник ты этакий? – любовно добавил он, крепко удерживая мальчишку.

Натаниэль Фурзи был выдающейся находкой Гилпина. Он не принадлежал к Болдрскому приходу, а пришел из Минстеда, но оказался настолько не по годам смышленым, что Гилпину захотелось принять его в школу. Предположив, что Фурзи из Оукли могли состоять в некой родственной связи с минстедской ветвью, он спросил, не возьмут ли они ребенка на время обучения к себе, но местных Фурзи это не заинтересовало. Однако Прайды из Оукли, которые даже спустя столетие после дела Алисы Лайл почти не разговаривали со своими соседями Фурзи, не возражали против того, чтобы приютить это дитя из минстедской семьи, поскольку в школу ходил их собственный мальчик Эндрю. И вот каждое утро Гилпин с удовольствием видел из окна Эндрю Прайда и кучерявого Натаниэля Фурзи, идущих по дорожке к его школе.

– Судя по твоему бегству, врач уже здесь, – жизнерадостно заметил священник своему пленнику и повернулся к Фанни. – Этот мальчик не доверяет врачам. Я же сказал, что он смышленый.

Врачом, от которого спасался бегством Натаниэль Фурзи, был доктор Смитсон, модный врач из Лимингтона, приглашенный Гилпином за свой счет. Смитсон стоял в главной классной комнате, а дети покорно выстроились перед ним в очередь. Врач проводил вакцинацию.

Прошло всего восемь лет с тех пор, как в Форесте возникла небольшая, но неприятная вспышка оспы. Хотя до испытания доктором Дженнером вакцины от возбудителя коровьей оспы оставалось еще два года, в недавнее время были успешно проведены прививки мизерными дозами вируса оспы человеческой. Именно это и организовал для своих учеников Гилпин.

Но даже в присутствии Гилпина маленький Натаниэль, пока остальные школьники смирно ждали, не собирался такое терпеть. Стоя рядом с державшим его за руку священником, он медленно, но с очевидной решимостью покачал головой.

– По-моему, он хочет драки, – пробормотал Гилпин. – Не знаю, что и делать.

В конечном счете проблему решила Фанни.

– Натаниэль, – вдруг спросила она, – а ты согласишься, если и я это сделаю?

Его темные глаза уставились сначала на нее, потом на доктора, затем снова на нее.

– Я первая, – предложила она.

Он медленно кивнул.

Сняв плащ, она при всех детях протянула руку, и через несколько секунд Натаниэль, не сводя с нее мрачного взгляда, подвергся тому же испытанию.

– Отлично сделано, Фанни, – негромко произнес Гилпин, и она действительно загордилась собой.

Она поверила, что оказалась в большом почете, когда, после того как прививки были сделаны и доктора поблагодарили, Гилпин объявил, что составит ей компанию по дороге к дому до Болдрской церкви.

От школы до церкви можно было добраться двумя путями: либо спуститься к реке, а потом снова подняться к церкви, либо пройти через деревушку Пилли по дороге, которая пересекала верхний край небольшой долины и сворачивала к холму. Они выбрали второй, и, поскольку идти предстояло почти милю, у них нашлось время поговорить на разные темы.

Церковь уже показалась, когда священник небрежно заметил:

– Фанни, когда вам делали прививку, я обратил внимание на вашу серебряную цепочку. Вы и раньше ее надевали, но всякий раз то, что на ней висит, скрывалось под платьем. Мне любопытно: это тот самый кулон?

В ответ она улыбнулась и извлекла кулон:

– Тут не на что смотреть, вот я и прячу. Но мне нравится носить его время от времени.

Гилпин с интересом присмотрелся к кулону.

Это была странная вещица: деревянное распятие, совсем потемневшее от времени. При внимательном изучении он смог различить лишь следы старинной резьбы, но что и когда там вырезали, понять было нельзя. Тем не менее то был простой деревянный крест, и священник отнесся к нему одобрительно.

– Нынче вы поступили по-христиански, – с чувством произнес он, – и я не менее рад видеть, что вы надели этот бесхитростный крестик, ибо знайте, что для меня он намного ценнее любого золотого или серебряного украшения. – (Она не могла не зардеться от удовольствия, услышав такую речь.) – Но скажите мне, Фанни, откуда он у вас?

Тогда ей было всего семь лет, но она помнила хорошо. Мать привела ее в дом. Наверное, это происходило в Лимингтоне. Уверенности не было, но мать как будто на что-то сердилась.

У камина сидела укутанная в шали леди в преклонных годах. Она показалась Фанни очень старой, должно быть за восемьдесят, у нее было приятное, дружелюбное старческое лицо и удивительно яркие голубые глаза.

– Мэри, подведи дитя ко мне, – сказала она матери Фанни, и в ее голосе прозвучала нетерпеливая нотка. – Ты знаешь, кто я такая, детка? – спросила она.

– Нет. – Фанни понятия не имела. Она увидела, как старуха бросила взгляд на мать и покачала головой.

– Я твоя бабушка, дитя мое.

– Бабушка! – Фанни охватило волнение. Она никогда не встречалась с такой особой. Отец был так стар, когда женился, что его мать скончалась задолго до рождения Фанни. Что касалось маминой матери, то Фанни всегда думала, что ее постигла та же судьба. Теперь она повернулась к ней и с упреком произнесла: – Вы мне ни разу не сказали, что у меня есть бабушка.

– Выходит, что есть! – резко воскликнула старая леди.

После этого они мило побеседовали. Фанни плохо помнила, о чем шла речь. Бабушка рассказывала о былом, о собственных родителях и давно почивших родственниках. Их имена ничего не говорили Фанни, но у нее осталось смутное, однако незабываемое воспоминание о морских ветрах, кораблях, каких-то приключениях, как будто она открыла потайное окно и увидела, почуяла, попробовала на вкус мир, которого раньше не знала и никогда не узнает, так как ее больше не приводили к старой леди. После этого ее на много лет поглотил лесной мир Альбион-Хауса. Дом в Лимингтоне и давно умершая бабушка запечатлелись в памяти как единственный день детства, проведенный у моря.

Осталось всего одно осязаемое свидетельство о той встрече. Перед самым их уходом бабушка сняла с шеи деревянный крестик и вручила ей:

– Это тебе, детка, на память о бабушке. Мне дала его мать, и этот крестик находится в семье не знаю с каких времен. Говорят, появился еще до испанской Армады. – Она взяла ее руку. – Если теперь я передам его тебе, ты обещаешь хранить?

– Да, бабушка, – ответила Фанни. – Обещаю.

– Хорошо. Теперь поцелуй бабушку, которую до сих пор не видела.

– Я приду снова, теперь я вас знаю, а вы должны прийти к нам, – радостно сказала Фанни.

– Только крестик береги, – отозвалась старая леди.

Фанни крайне удивилась материнскому гневу, когда они вновь оказались на улице.

– Что за блажь дать ребенку эту грязную старую вещь! – воскликнула она, с отвращением глядя на крестик. – Выкинем его сразу, как приедем домой.

– Нет! – с неожиданным пылом крикнула Фанни. – Он мой. Мне дала его бабушка. Я обещала его хранить. Я обещала!

Она спрятала крестик, чтобы никто не украл. Через год мать скончалась. Что до бабушки, то, как полагала Фанни, та умерла тоже. В Альбион-Хаусе о ней больше не заговаривали. Но крестик Фанни исправно берегла.

– А кто была ваша бабушка? – спросил тогда Гилпин.

– Мать, как вам известно, была мисс Тоттон, – ответила Фанни. – Значит, бабушка, должно быть, старая миссис Тоттон. Я знаю, что она была второй женой мистера Тоттона. А первой, от которой пошли мои кузены Тоттоны, была кузина Баррардов. Так что я думаю, она из какого-то старого лимингтонского рода, связанного с морем.

– Несомненно, – согласился Гилпин. – Возможно, из Баттонов. – Он кивнул. – Если брак заключался в Лимингтоне, то должна быть запись в местной приходской книге.

– Надо же, правильно! Я не подумала об этом. Наверное, так и есть. – Она улыбнулась. – Поможете мне как-нибудь найти?

Сумерки. Двое пришли порознь с противоположных сторон. Никто бы не подумал, что они встретятся в заранее условленном месте.

Шарль Луи Мари, граф д’Эктор, – генерал, аристократ, отважный, как любой из легендарных трех мушкетеров, – постарался идти по Хай-стрит непринужденно, как будто наслаждаясь вечерней прогулкой. Его доверенный партнер в той же манере шагал по задней улице[21].

На француза было приятно смотреть. Он и его собратья по эмиграции, в отличие от большинства мужчин, носили короткие напудренные парики, принятые при французском дворе. Наряд довершали шелковый камзол и штаны до колена, словно говорившие: «Мы не только осуждаем революцию в нашей стране; мы обращаем время вспять, не желая даже признать ее факт».

Можно было по-разному относиться к старой французской монархии, но революция 1789 года оказалась на редкость кровавым событием. Первоначальные опыты республиканской демократии уступили место гильотине, на которую отправилась аристократия и королевская семья, а дальше, в годы чудовищного террора, предполагаемых врагов революции начали казнить тысячами. Аристократы и их сторонники, такие как представители французской общины в Лимингтоне, если смогли, бежали. За происходящим с ужасом наблюдала вся Европа. На континенте готовились к войне. Никто не знал, к чему приведут эти заморские беспорядки. Даже в тихом Лимингтоне, который редко замечал события, его не касавшиеся, присутствие эмигрантов сделало реальным французский конфликт.

Там обосновалось около дюжины таких, как граф, джентльменов, несколько – с семьями, и поселились они в основном у самых знатных местных торговцев. Также были представлены три группы войск: четыреста солдат, разместившихся в маленьких городских казармах; еще четыреста артиллеристов в солодовне на Нью-стрит и шестьсот моряков французского королевского флота, которые расквартировались на фермах недалеко от Бакленда. Все эти люди – иного и не приходилось ждать – стали серьезной помехой для местного общества и к тому же страдали из-за своих командиров, галантных офицеров. Накануне граф распорядился знатно выпороть восьмерых на углу Черч-стрит, стремясь показать жителям Лимингтона, что не потерпит распущенности со стороны своих подчиненных, а целый штат офицеров из кожи лез, стараясь понравиться и городским дамам, и их мужьям. По крайней мере на время они оставались желанными гостями. Но граф не питал иллюзий. Чуть оступишься – и жизнь в Лимингтоне станет весьма неприятной.

Поэтому пакет, врученный с утра Гроклтоном, действительно поверг его в сильный страх. Нет, не письмо от миссис Гроклтон с приглашением его и двух офицеров отобедать на следующей неделе, а другое послание, втайне вложенное мужем после того, как он забрал у жены ее письмо. Если послание означало то, что подозревал француз, тогда оно касалось дела, которое требовало чрезвычайной осторожности. Вот почему граф предпочел на всякий случай захватить с собой свидетеля на тайное вечернее свидание.

«Другим офицерам я ничего не скажу, mon ami, – объяснил он. – Одному вам, потому что могу положиться не только на ваш совет, но и на полное молчание».

Когда он свернул с Хай-стрит у церкви, почти стемнело.

Из многих изобретений британских строителей в последнем примерно столетии ничто не было прелестнее особого межевого ограждения, которое часто устанавливали в садах.

Его называли зигзагообразной стеной. Взамен обычной прямой кирпичной стены возводили волнистую, изгибающуюся взад и вперед, как ряд канапе на двоих. Такие стены чаще всего встречались в графствах Восточной Англии, но по какой-то причине – возможно, в городе когда-то поселился строитель из тех графств – их было много и в Лимингтоне. Большей частью их возводили довольно высокими; за некоторые удавалось заглянуть, за другие – нет. Зигзаги были достаточно велики, чтобы двое, встав так, остались незаметными при взгляде вдоль стены. Именно поэтому Сэмюэль Гроклтон попросил французского графа явиться в сумерках, пройдя по улочке за его садом, который был обнесен зигзагообразной стеной.

Гроклтон тихо ждал, пока не услышал слабое постукивание монетой с другой стороны. Он заранее выскреб немного известки, скреплявшей два кирпича, с наружной стороны стены. Когда он вынимал кирпич со своей стороны, образовывался аккуратный проем, через который можно было переговариваться. Он постучал, затем произнес:

– Это вы, граф?

– Да, mon ami. Я пришел, как вы просили.

– За вами следили?

– Нет.

– Это вынужденная предосторожность. Вы знали, что за моим домом слежка?

– Я не удивлен. В вашем положении это естественно.

– Даже если вы придете на обед, я не могу рисковать и быть замеченным в частной беседе с вами. Языки распустятся.

– Не сомневаюсь.

– Именно. Мне поручено передать, граф, что правительство его величества короля Британии нуждается в вашей помощи.

Это было не совсем так. Никто на самом деле не поручал ему этого, так как Гроклтон, который слишком хорошо знал о неэффективности и, скорее всего, коррумпированности официальных каналов, решил действовать по собственной инициативе без одобрения властей. Конечно, если он преуспеет, то одобрение будет, так что все упиралось в одно.

– Мой дорогой друг, я весь к услугам вашего правительства.

– Тогда позвольте доложить вам, граф, что мне нужно… – начал Гроклтон.

Оба знали, что дело не только в контрабанде бренди и других товаров. Колоссальный объем незаконного товарооборота дополнялся потоком золота и информации. Патриотизм, присущий позднейшей эпохе, еще не вполне развился и уж всяко не проявлялся на южном побережье. Офицеры британского военного флота сражались в надежде на золото с захваченных кораблей. Их подчиненные воевали, потому что их похитители во время принудительной вербовки и забрали в море. Даже такой любимый всеми адмирал Нельсон не отваживался пускать своих матросов на берег при заходе в английский порт. Если бы он так сделал, то уже не увидел бы большинства. В таких условиях стали бы контрабандисты с юга Англии покупать бренди, торговать золотом, продавать информацию врагам государства? Стали бы. И делали это.

Однако для жителей прибрежной зоны Нью-Фореста речь шла в первую очередь о простой контрабандной торговле. И они были настолько хорошо организованы, действовали такими крупными бандами, что все чиновники, вместе взятые, не могли задержать их огромные ночные караваны. Для этого требовались войска.

Такая попытка была предпринята. Время от времени в Лимингтоне размещались драгунские и другие отряды. Были планы постройки в Крайстчерче новых казарм. Конечно, кавалерию не набирали из местных, это было бы бесполезно. Но даже при этом ей не всегда удавалось одолеть банды контрабандистов. За последние десять лет состоялось два решительных боя, в обоих случаях погибло много солдат. А поскольку последние всяко симпатизировали контрабандистам, эта задача не пользовалась популярностью.

– Мои шансы перехватить контрабанду при помощи английских войск невелики, – сообщил Гроклтон французу.

Но как насчет войск французских? Идея пришла ему в голову неделю назад и могла оказаться гениальной. Французские военные не были скреплены узами с местными жителями, не сочувствовали контрабандистам – идеальные кандидаты. Они томились, ища себе дела. Их было больше тысячи. И они находились здесь исключительно в силу терпения британского правительства. Если Гроклтону удастся перехватить с их помощью крупную партию, то это принесет ему не только благодарность правительства; доля от конфискованных товаров сделает его умеренно состоятельным человеком. Пусть его недолюбливают, но он, вероятно, сможет выйти в отставку.

А если французы не сумеют поддержать его, то он мгновенно уведомит Лондон. Известие дойдет до самого короля, который будет весьма недоволен.

Все это не нужно было объяснять французу, который отлично понял ситуацию.

– Это придется делать абсолютно тайно, – ответил он, выслушав план Гроклтона.

– Разумеется.

– Я не осмелюсь сказать моим людям даже в назначенный день. Понадобится парад, какой-нибудь повод поставить их под ружье, а потом…

– Совершенно согласен. Итак, я могу рассчитывать на ваше содействие?

– Всецело. Это не обсуждается. Я весь к услугам его величества.

– В таком случае благодарю вас, сэр, – сказал Гроклтон и вернул кирпич на место.

Какое-то время граф и его спутник шли по улице молча.

– Ну что ж, mon ami, вы все слышали? – наконец спросил граф, и тот кивнул. – Вы видите, что это ставит нас в трудное положение. Вы думаете, я поступил правильно?

– Да. У вас нет выбора.

– Рад, что вы согласны. Вряд ли нужно напоминать, что об этом не должно просочиться ни слова.

– Вы можете на меня положиться.

– Конечно. Теперь, когда мы дошли, давайте вернемся разными путями.

На Альбион-Хаус опустилась ночь, и Фанни, как часто бывало в ее молодой жизни, сидела в гостиной с двумя стариками. Обугленные дрова лишь изредка вспыхивали язычком пламени; свечи отбрасывали мягкий свет на темные дубовые панели. У Фанни могли быть амбициозные планы перестройки дома в классическую готическую подделку, но в настоящее время старая гостиная оставалась почти неизменной с времен славной королевы Елизаветы.

Было очень тихо. Иногда она читала старикам, но сегодня они предпочли просто сидеть в креслах, наслаждаясь безмолвием дома, которое нарушалось лишь тиканьем напольных часов в холле и, реже, слабым шорохом осыпающихся в камине углей. Наконец подал голос отец:

– Не понимаю, зачем ей ехать в Оксфорд.

Это было встречено молчанием, на протяжении которого часы негромко отсчитали еще сорок секунд.

– Конечно, она должна поехать, – произнесла тетя Аделаида.

Фанни предпочитала не вмешиваться. Во всяком случае, до поры. Теперь часы протикали всего двадцать раз.

– Как долго тебя не будет, Фанни? – Тень мужественно сдержанного упрека, нотка печали.

– Всего шесть дней, отец, включая дорогу.

– Совершенно верно, – твердо заявила Аделаида. – Мы будем скучать, но ты права, что едешь повидаться с кузеном.

– Она едет повидать Оксфорд. Это дальний путь.

Они сделали полный круг.

Фрэнсису Альбиону было восемьдесят восемь. Люди говорили, что он прожил так долго, чтобы увидеть, как вырастет дочь, и были, возможно, правы. Еще сказали, что он дожидается ее благополучного замужества. Но поскольку любые разговоры на данную тему наполняли его негодованием, это явно не могло быть причиной. И находились даже те, кто гадал, не жил ли мистер Альбион исключительно для себя.

Фактом являлось то, что Фрэнсис Альбион вообще не ждал потомства. Будучи младшим сыном Питера и Бетти Альбион и думая, что род продолжит его старший брат, он бóльшую часть жизни скитался по свету. Адвокат в Лондоне, поверенный во Франции, какое-то время купец в Америке, он всегда зарабатывал достаточно, чтобы жить джентльменом, но мало для женитьбы. К сорока годам, когда кончина старшего брата сделала его наследником поместья Альбионов, он был закоренелым холостяком без желания осесть. Его сестра Аделаида в одиночку содержала Альбион-Хаус еще двадцать лет, пока он не вернулся, по его выражению, взять на себя родовые обязанности в Нью-Форесте.

Те не были обременительными, а он постарался извлечь из них выгоду. Вскоре они включили в себя должность джентльмена-лесничего одного из выгулов, как теперь назывались небольшие участки Нью-Фореста. Его уклонение от этой ответственности было типичным. Управление Нью-Форестом стало откровенно небрежным даже по мягким стандартам XVIII века. Когда корона в одной из эпизодических попыток навести в старой вотчине порядок направила туда несколько лет назад королевскую комиссию, члены последней, указав, что лесничий вот уже восемнадцать лет не ведет никакого учета, с изрядным недовольством отметили также, что при осмотре подроста на выгуле мистера Альбиона, где должен был расти королевский строевой лес, они обнаружили лишь огромный кроличий садок без единого дерева на всей огороженной территории.

Заверив комиссию, что примет меры, Фрэнсис Альбион сказал сестре лишь одно: «В прошлом году я взял оттуда тысячу кроликов и возьму еще тысячу в следующем».

Что же тогда побудило шестидесятипятилетнего мистера Альбиона жениться на мисс Тоттон из Лимингтона, которая была на тридцать лет моложе?

Кто-то говорил, что любовь. Другие – что после того, как сестра Аделаида подхватила тяжелую лихорадку, до Альбиона дошло, что она не всегда будет его обслуживать. Какой бы ни была причина, мистер Альбион посватался, а мисс Тоттон приняла предложение и переехала в Альбион-Хаус.

То, что мисс Тоттон не вышла замуж намного раньше, было поистине странно. Она была хороша собой, респектабельна и не бедна. Возможно, ей не повезло в любви в молодости. Так или иначе, в свои тридцать пять она, очевидно, решила, что породниться с Альбионами даже в качестве няньки будет лучше ее нынешнего положения. Ее сводный брат, как глава Тоттонов, был доволен браком с представителем Альбионов, а Аделаида искренне обрадовалась женитьбе брата. Она ограничилась своим крылом дома, и женщины хорошо поладили.

Брак оказался вполне удачным. Мисс Тоттон многого не ждала, но Фрэнсис Альбион словно обрел, казалось, вторую жизнь. Но даже при этом он был глубоко потрясен, когда в шестьдесят восемь лет услышал от жены, что та на сносях.

«Такое бывает, Фрэнсис», – с улыбкой сказала она. В честь отца дочь назвали Фрэнсис, а по моде того времени ее всегда знали как Фанни.

Больше детей не было. Фанни, следовательно, являлась наследницей. Старый мистер Альбион был счастлив, поскольку получил дочь, которая в его годы вызывала в нем известные приятные восторги. Мать Фанни тоже обрадовалась: мало того что у нее появился предмет любви, она стала матерью будущей хозяйки Альбион-Хауса, что было намного лучше роли няньки-жены престарелого джентльмена. Аделаида была счастлива, потому что и у нее появился объект для любви. Мистер Тоттон из Лимингтона был в восторге, так как теперь его дети, ровесники Фанни, обзавелись близкой родственницей, которой предстояло унаследовать одно из окрестных поместий. Да что говорить, счастлива была даже сама богатая и любимая Фанни. Так и полагалось. Все, что ей следовало делать в столь благоприятных условиях, – оправдывать чаяния окружающих.

Фанни было десять, когда умерла мать. Семья оцепенела не только от скорби, но и от тревоги за будущее ребенка.

«Что нам делать?» – кричал сестре Фрэнсис Альбион.

«Жить долго», – сурово отвечала та.

Обоим это удалось. Фанни не осиротела. Хотя Фрэнсис с Аделаидой больше напоминали дедушку и бабушку, дома царили мир и покой. Если стареющий отец впадал в известное уныние и становился немощным, то ее собственная живость, присущая юности, и частое общение с Тоттонами позволяли с легкостью преодолеть его влияние. И если тетушка Аделаида повторялась в речах, то Фанни все равно был мил ее острый, как и прежде, ум.

И еще была миссис Прайд.

Миссис Прайд. Всех ли экономок называли «миссис» независимо от того, состояли они в браке или нет? Фанни ни разу не слышала иного. Это было почтительным обращением – признанием того, что в границах своих обязанностей экономки являлись хозяйками дома. И не существовало ни тени сомнений насчет того, кто управлял Альбион-Хаусом. Миссис Прайд.

Она была очень красивой женщиной: высокая, с элегантно уложенными седыми волосами и величавой поступью; любой мужчина мгновенно понял бы, что у нее великолепное тело. Единственной причиной того, что она не вышла замуж, по всей вероятности, было то, что она предпочитала хозяйничать в особняке, нежели вести куда более тяжелую жизнь в качестве жены фермера, или лесного арендатора, или даже лимингтонской лавочницы.

Она всегда держалась почтительно. Если надо было сменить простыни, она обращалась за разрешением к Аделаиде. Когда наступала пора весенней уборки, спрашивала, какой день будет удобным. Даже если бы грозила рухнуть дымовая труба, она учтиво спросила бы у Фрэнсиса, что ей делать. Она знала каждый закуток и щель, каждую балку, все припасы и расходы. По сути, хозяйкой Альбион-Хауса была миссис Прайд, а сами Альбионы в нем только жили.

Для Фанни она стала второй матерью. Фанни не понимала этого годы. Если миссис Прайд решала прогуляться и Фанни шла с ней, то миссис Прайд присаживалась, чтобы девочка поиграла в воде у брода. Завидев в Лимингтоне рисовальные принадлежности, она позволяла себе вольность купить их просто на случай, если Аделаида вдруг пожелает подарить их Фанни. В церкви, после службы, она сообщила священнику о ее успехах в рисовании и кротко предположила, что было бы неплохо видеть в доме наставников и по другим предметам, а мистер Гилпин мгновенно понял намек. Миссис Прайд действовала столь незаметно и эффективно, что Фанни было почти пятнадцать, а она все считала ее любящей, дружелюбной особой, которая следит, чтобы она была одета и сыта, и всегда рада ее обществу, когда ранним вечером сидит в своей маленькой гостиной за чаем и восхитительным печеньем с бренди.

Фанни глянула на отца. Тот, высказавшись, закрыл глаза. Такая нерешительность казалась немного странной, если оглянуться на его жизненный путь. Даже сейчас он порой рассказывал ей о своих путешествиях, расписывая пышный французский двор при Людовике XV, или бурлящий порт Бостона, или плантации Каролины. Он все еще хранил в памяти выдающиеся события.

«Помню волнение в Лондоне в сорок пятом, – делился он, – когда шотландцы попытались совершить бросок на юг под командованием Красавчика принца Чарли». Похоже, ему было что сказать по поводу всех британских побед на море и в Индии, а когда Фанни была маленькой, он красочно расписывал их, и так она, сама того не ведая, узнала от него многое об истории своей эпохи.

Ей было грустно наблюдать его увядание, но отрадно быть рядом в годы заката.

– Может быть, ты познакомишься в Оксфорде с красивым кавалером, – нарушила тишину тетя Аделаида.

– Может быть, – рассмеялась Фанни. – Сегодня мистер Гилпин сказал, что я влюблюсь в бедного профессора.

– Но, Фанни, ведь мисс Альбион так не поступит?

– Нет, тетя Аделаида. Вряд ли.

Она любила тетушкино аристократическое лицо. Надеялась, что и сама когда-нибудь будет выглядеть так же. Ей казалось, что жизнь Аделаиды не могла быть особенно счастливой, но та никогда не жаловалась. Если миссис Прайд управляла домом в практическом смысле, то тетя Аделаида все же была его родовым стражем – поистине ангелом-хранителем.

Фанни превыше всего ценила такие вечера, когда отец дремал или ложился в постель, а они с Аделаидой тихо сидели вдвоем. Безмолвный старый дом; тени, подобные знакомым призракам, всегда отбрасываются свечами на панели в одних и тех же местах. В такие минуты тетушка всегда начинала рассказывать. Начала и сейчас.

Фанни улыбнулась. Тетушка вновь и вновь повторяла одни и те же истории, но Фанни всегда была рада послушать. Наверное, потому, что отцовские рассказы, хотя и были интересны, касались только его собственной жизни, тогда как Аделаида затрагивала более далекое прошлое – свою мать Бетти, бабушку Алису, многовековую историю наследия Альбионов. И поражало то, что в изложении тети Аделаиды все это звучало так, словно происходило вчера.

«Моя мать родилась сразу после возвращения короля Карла Второго», – могла сказать Аделаида. С тех пор прошло больше ста тридцати лет, но Бетти Лайл была живым воспоминанием. Аделаида сорок лет делила с ней этот дом. «Кресло, в котором ты сидишь, было ее любимым», – говорила тетушка. Или же как-то днем в саду: «Я помню день, когда мать посадила этот розовый куст. Было солнечно, совсем как сейчас…» Сам дом как будто превращался в живое существо. «Кирпичом этот дом облицевал бабушкин отец, когда та была маленькой. Но он сохранил балки и эти старые панели, – кивала она на стену, – какими они были при королеве Елизавете. Конечно, в похожую ночь, – и дальше следовало живое личное описание жуткой фигуры в красном и черном, – именно эту комнату покинула старая леди Альбион, чтобы заставить графство примкнуть к испанской Армаде».

Как было не любить такую родовую историю? Но – и тут обозначалось истинное различие между отцовскими и тетиными рассказами – Аделаида выражала сильнейшие чувства по отношению к людям, о которых шла речь. Она рассказывала Фанни, как этот познал лишения, а та скорбела по потерянному ребенку, и призрачные фигуры, населявшие дом, становились друзьями, чьи горести и радости можно было разделить и кого, будь такое возможно, хотелось поддержать и утешить.

«Во имя моих дорогих матери и отца я стараюсь сохранять вещи, какими они были», – любила говорить Аделаида. И даже если я решу добавить немного готики, думала Фанни, я тоже останусь верным стражем родового святилища.

Была лишь одна история, которая повергала тетю Аделаиду в слезы: рассказ о ее бабушке Алисе Лайл.

Поистине, в том, что восстание Монмута и казнь Алисы Лайл произошли именно в то время, заключалась ирония судьбы. За те три года, миновавшие с попытки Монмута захватить трон во имя протестантизма, король Яков II так рассердил английский парламент проталкиванием католичества, что тот был готов вышвырнуть его вон. Это и было сделано в тот решающий момент, когда его жена-католичка неожиданно разродилась здоровым сыном и наследником. Славная революция 1688 года успешно покончила с гражданским и религиозным раздором, который длился с того времени, как Стюарты заняли английский престол, и была практически бескровной. Англичане не хотели католической власти и добились своего. Якова с его ребенком выдворили из страны. Трон перешел к его дочери-протестантке Марии и ее мужу-голландцу Вильгельму. Будь жив Монмут, парламент мог бы выбрать его, но он, как и многие Стюарты, был тщеславен и горяч. Так что на трон взошли Вильгельм и Мария. После них – вторая дочь-протестантка Анна. А после Анны – внук-протестант одной из сестер Карла I, король Георг, глава германского дома Ганноверов, внук которого Георг III правил по сей день.

В наступившие времена короли осуществляли свою власть через парламент. Ни им, ни их наследникам не разрешались браки с католиками. Католики и диссентеры могли исповедовать свою веру, но не имели права учиться в университетах и занимать государственные посты. Англия XVIII века была не совсем такой, какой, быть может, хотела бы ее видеть Алиса Лайл, но дело, за которое ее с мужем убили, теперь победило.

Политическая ирония была в том, что личная трагедия сохранилась, как дерево, продолжающее расти вопреки сезонным переменам погоды. Прошел век, но Нью-Форест не забыл Алису. И в Альбион-Хаусе она осталась живым воспоминанием.

Тетушка Аделаида родилась спустя двадцать лет после тех ужасных событий, но знала о них и от родителей, и от родственников, например от старой тети Трифены, и от окрестных жителей, в частности Джима Прайда, которые были их современниками. Их глазами и из их описаний она стала свидетельницей ареста, позорного суда и казни. Аделаида по сей день содрогалась, проходя мимо Мойлс-Корта или Большого зала в Винчестере. Мойлс-Корт уже не принадлежал семье, но истинным домом Алисы был Альбион-Хаус, который она любила и где ее присутствие сохранилось.

Однако возможно, что со временем Алиса отступила бы и слилась с остальными тенями, возникавшими вечером при свечах. Если бы не Бетти.

Первый год после казни матери Бетти провела в Альбион-Хаусе, пребывая в состоянии шока. Питер писал ей, но она отвечала неопределенно, а когда приехал повидать ее, отослала прочь. Она не могла его видеть. Бетти сама толком не знала почему, но все казалось невозможным. Питер упорствовал три долгих года, и наконец она в достаточной мере вышла из депрессии, чтобы согласиться на брак.

Был ли тот счастливым? Аделаида с возрастам задумывалась об этом. У них родилось несколько детей, которые все рано умерли. Ее старший брат позднее женился и умер, не оставив наследников; потом появилась она, и последним – Фрэнсис. Питер часто уезжал в Лондон, и Бетти оставалась в Альбион-Хаусе одна. Когда Аделаиде исполнилось десять, она поняла, что мать довольно одинока. Через несколько лет, еще не достигнув шестидесяти, Питер скончался в Лондоне. Говорили, что перенапрягся в трудах. Он планировал проводить больше времени на природе.

После этого, когда Фрэнсиса отправили учиться к оксфордширскому священнику, а затем – изучать право, Бетти медленно срослась с домом, как некое существо, укрывшееся в своей раковине. Конечно, она выходила навестить соседей или за покупками в Лимингтон, но дом стал ее жизнью, где ее общество разделяла Аделаида, и с годами домашние тени постепенно поглотили их. Главной тенью была Алиса.

«Подумать только, что в ту ужасную ночь я была здесь с Питером!» – порой восклицала Бетти, коря себя. И было бесполезно твердить, что вряд ли она могла чем-то помочь и сама угодила бы под арест. «Нам в любом случае нельзя было ехать в Мойлс-Корт». Возможно, и так, но без толку. «Она покинула Лондон только из-за Питера». Тоже верно – так ей сказала Трифена, – но горевать об этом тоже не имело смысла.

Аделаида была здравомыслящей и вполне жизнерадостной молодой женщиной. Но эти литании, звучавшие из года в год, погрузили ее в атмосферу жизненной трагедии, а материнская боль окутала словно облако.

С этим трагическим облаком явилось другое – черное, как громовые тучи, катящиеся по небу. У этой тени было имя: Пенраддок.

В Нью-Форесте Пенраддоки больше не жили. Пенраддоки из Хейла уехали в начале века. Пенраддоки из Комптон-Чемберлена остались, но тот находился в тридцати пяти милях – за горизонтом, в другом графстве. Поэтому Аделаида не была знакома ни с кем из Пенраддоков, но знала, что о них думать.

«Все, разумеется, роялисты, – говорила Бетти. – Но в то же время – предатели. Я все вспоминаю, как мать искренне старалась помочь им в беде. И вот их благодарность».

Предательства же Фурзи ни Альбионы, ни Прайды так толком и не поняли. И даже будь иначе, те удостоились бы лишь холодного презрения. Однако жестокость другого семейства из разряда джентри была совсем иным делом.

«Всю ночь шнырял вокруг дома со своим поганым отрядом! Порывался выломать дверь. Дал своим людям украсть материнское белье. И посадил на коня позади солдата, когда на ней не было ничего, кроме ночной рубашки. Такую старуху. Позор! – вскидывалась Бетти с внезапно вспыхнувшими в глазах яростью и презрением. – Злодейство!»

У Аделаиды сложился четкий образ полковника Пенраддока с его угрюмым лицом и мстительным, жестоким характером. Такое преступление одной семьи перед другой не подлежало прощению – и не должно было, считала она. «В этом роду, – говорила она Фанни, – люди коварны и злы. Никогда с ними не связывайся».

Тем вечером она повторила это вновь, и Фанни только-только заверила ее с улыбкой, что нет и ни в коем случае, когда они дружно обернулись на жуткий звук: Фанни – с некоторой тревогой. Это был надсадный, с присвистом кашель, сопровождавшийся хрипом удушья. Он исходил от старого Фрэнсиса Альбиона. Тому как будто было не вздохнуть. Фанни побледнела, вскочила и поспешила к нему.

– Послать за доктором? – шепнула она. – Отцу, похоже…

– Нет, не надо. – Аделаида не шевельнулась и осталась в кресле.

Фрэнсис открыл глаза, но они закатились и смотрели внутрь черепа, что само по себе было ужасно. Фрэнсис побелел. Кашель возобновился.

– Тетя Аделаида! – вскричала Фанни. – Он…

– Ничего подобного! – запальчиво возразила тетя. – Фрэнсис, прекрати притворяться! – крикнула она. – Немедленно перестань! – Она сердито повернулась к Фанни. – Разве ты не понимаешь, дитя мое, что он пытается не пустить тебя в Оксфорд?

– Тетя Аделаида! Разве можно так говорить о бедном папе! – (Отец хватал ртом воздух.) – Конечно я не поеду, если ему плохо.

– Вздор! – отрезала Аделаида, но ужасный звук продолжался.

Айзек Сигалл, хозяин гостиницы «Ангел», подставив лицо сырому ветру, смотрел на Пеннингтонские болота.

Он был высоким и жилистым, таким же рослым, как Гроклтон, если стоял прямо. Но Айзек Сигалл обычно наклонял свою круглую голову. Его волосы, все еще сплошь черные, были собраны в косичку. Лицо без подбородка, как у Сигаллов-предков, обычно веселое, сейчас посерьезнело. Айзек Сигалл что-то обдумывал.

Организация контрабандного промысла на территории Нью-Фореста – дело крупное и сложное. В первую очередь речь шла о судах, доставлявших товары. Они прибывали из разных портов, но в основном из Дюнкерка, через который шли грузы из Голландии, из Роскофа в Бретани и Нормандских островов Джерси и Гернси. Основные суда, или люгеры[22], разнились величиной, но все отличались широкой малой осадкой и огромной вместимостью. Их обычно сопровождал вооруженный конвой. Когда приходилось уклоняться от встречи с немногочисленными таможенными судами, высланными навстречу, люгеры поворачивали против ветра и шли на веслах либо спешили к приливным полосам, куда таможенники не могли за ними последовать. Иногда контрабандисты пользовались быстроходными клиперами, которые могли уйти практически от любой погони.

За судно или конвой отвечал капитан. Но когда груз попадал на берег, его должен был встретить большой караван, который перевозил и распространял товары. Эту операцию организовывал приемщик.

Приемщиком в Нью-Форесте был Айзек Сигалл.

Но за приемщиком и капитаном стояла еще одна, тайная фигура – человек, который вкладывал деньги во всю затею, закупал товары, оплачивал клипер: предприниматель. Это был делец.

Кто он такой? Никто не знал. А если кто и знал, то молчал. Должен был знать приходской клерк в Лимингтонской церкви, который вел все книги. Наверно, это было известно и местному бейлифу, взимавшему взносы со всех фермеров и купцов, желавших вложиться в предприятие. Размах операций порой бывал так велик, что предпринимателем мог быть только кто-нибудь весьма состоятельный, кто-то из местной аристократии, представитель джентри.

Гроклтон полагал, что это мистер Латрелл. Владелец прекрасного дома под названием Иглхерст, находившегося на стыке пролива Солент и Саутгемптонского залива за поместьем Кадленд, принадлежавшим мистеру Драммонду, мистер Латрелл построил башню, откуда мог обозревать весь Солент и остров Уайт. То, что какое-то количество контрабандного бренди попадало в башню Латрелла, не подлежало сомнению, но речь могла идти о мелких закупках исключительно для личного пользования. Был ли Латрелл действительно тайной фигурой, стоявшей за всем колоссальным контрабандным промыслом на побережье Нью-Фореста? Возможно, это был вообще не один джентльмен. Возможно, это были все они вместе.

Являлись они активными участниками или нет, две вещи можно было сказать не только о джентри, но и о всех тогдашних жителях южного берега Англии. Во-первых, они могли быть кем угодно: аристократами, крестьянами, священниками, магистратами или браконьерами, но в самую последнюю очередь – осведомленными получателями нелегальных товаров. Во-вторых, никто ничего не видел. Можно было доставить два бочонка бренди в дом соседа лимингтонского магистрата, и последний не имел бы об этом никакого понятия. Или забить кафедру бутылками бренди, но на проповеди священнику хватило бы места, куда поставить ноги. Или пустить по окраине парка его светлости триста вьючных лошадей, но его светлость и не проснулся бы. Да что говорить – ни разу ничего не заметил даже мистер Драммонд, личный банкир его величества, проживавший в ближайшем соседстве с башней Латрелла. Вообще ничего.

Неужели все жители южных графств Англии почти столетие преспокойно закрывали глаза на нарушение закона? Потому что не любили платить налоги? Никто не любит. Что, все они были преступниками?

Даже мудрейшие законники порой забывают, что государственное управление большей частью – такой же бизнес, как и любой другой. Чай теперь пили все, вплоть до самого неимущего крестьянина. Налог на чай был так высок, что простой народ не мог себе позволить его платить. Следовательно, оставалось либо обходиться без него, либо искать контрабандный. Наверное, во многом по этой, как и по другим, причине контрабандный бизнес воспринимался как нечто лишь формально незаконное. Никто всерьез не считал его чем-то неподобающим. Закон в данном случае не учитывался. Этот бизнес даже не называли контрабандой, именовали свободной торговлей; свободные торговцы были контрабандистами.

Ситуация с бренди и многими другими заморскими товарами была аналогичной, но здесь вступал в игру сопутствующий фактор. Высокий налог фактически породил возможный уровень прибыли, что побудило контрабандный бизнес к развитию.

Казалось, что очевидный выход – уменьшить таможенный сбор. У простого народа будет чай, а контрабандная торговля станет невыгодной. Таможенные доходы, весьма вероятно, возрастут. Но это, похоже, никому и в голову не приходило, а если и могло прийти, то не всем законодателям хотелось покончить с бизнесом.

Структура свободной торговли была традиционной. Прибыль от продажи различных товаров варьировалась, но в случае с самым ценным, бренди, дела обстояли приблизительно так.

Бочонок бренди продавался в розницу в Лондоне примерно за тридцать два шиллинга, включая налог. Во Франции он стоил вдвое меньше. Таким образом, сбыт его процентов на тридцать дешевле полной продажной стоимости приносил свободному торговцу примерно тридцатипроцентную валовую прибыль и уверенность в том, что вся партия будет мигом продана за наличные. После оплаты транспортировки товара и других расходов его доход составлял около десяти процентов от объема продаж, так что за несколько рейдов в год он мог получить солидную прибыль на вложенный капитал.

Благодаря приемщику Айзеку Сигаллу торгово-распределительная сеть работала превосходно. Ни один его груз не перехватили.

Почему же тогда, глядя поверх болот, он чуть скривил рот и выдал свою озабоченность?

У предпринимателя имелись кое-какие серьезные планы на грядущий год – поистине грандиозные. Ничто не должно было сорваться. Его, Сигалла, работа как приемщика заключалась в гарантии того, что не сорвется.

Так что же могло случиться? Если докладывали верно, то в следующем году в новых казармах Крайстчерча разместят драгунские отряды. Чем это обернется? Предсказывать численность драгунов было преждевременно, но будет разумно переправить самые крупные грузы до их появления.

Еще приходилось учитывать события во Франции. Революция, казнь короля, террор – все это навалилось на Париж. Была даже объявлена война. Но это не удержало крупных французских виноторговцев от амбициозных сделок с дельцом. Это его головная боль, а не их. Правда, происходящее все равно занимало живой ум Сигалла.

Если допустить, что груз удастся доставить до прибытия драгунов, то что еще надо учесть?

Гроклтона. Кое-кого из таможенных чиновников можно было купить, но они, если были расположены к такой сделке, достаточно быстро давали это понять, а Гроклтон – нет. Айзек пребывал в смешанных чувствах. По его мнению, разумнее, наверное, дать себя подкупить, но Сигалл глубоко уважал человека, готового к схватке, то есть если у того будет шанс. Но мог ли Гроклтон всерьез полагать, что у него есть шанс?

Сигалл помнил только один случай торжества лимингтонской таможни, и это произошло пять лет назад, перед самым появлением Гроклтона. Отколовшаяся группа свободных торговцев начала действовать из пещеры Эмброуз-Хоул в речной долине чуть севернее Лимингтона. Сигалл, разумеется, знал, кто они такие, и перестал использовать их в контрабандном деле, поскольку они не подчинялись приказам. Они занялись грабежом на платных дорогах, потом убили нескольких человек. Все были сыты ими по горло. Свободные торговцы имели оружие, но избегали насилия, если только не атаковали их конвой. Убийства были не в их правилах. Магистрат, мэр, даже он сам – все согласились, что с этим надо покончить. Поэтому Сигалл сообщил таможенному чиновнику об их местонахождении; вызвали войска, провели рейд. В пещере нашли массу украденного добра. И тридцать трупов, похороненных в шахте. Его это потрясло.

Таможенники и военные преподнесли это как успех. Сигалл не переживал, вреда никакого не было.

Но оставался Гроклтон, который держался решительно. За ним могли ежечасно присматривать, но его нельзя было сбросить со счета. Сигалл никогда не пренебрегал угрозой, потому-то и был так хорош в своем деле.

И сейчас, когда он думал о Гроклтоне и соображал, как с ним быть, его посетила еще одна мысль.

Что, если у Гроклтона есть шпион? Хороший. Кто-нибудь из числа свободных торговцев. Это еще одна возможность. Может показаться маловероятным, но учесть следует. Осведомителя, конечно, убьют, если разоблачат. На это свободные торговцы пойдут. Но все же…

Уголок рта у Айзека Сигалла дрогнул. Он размышлял.

Натаниэлю Фурзи нравилось жить в Оукли у Прайдов. Это была приятная, душевная семья. Он быстро сдружился с Эндрю Прайдом. Отец Эндрю имел небольшое стадо коров, а еще торговал древесиной, покупая ее у лесничего по хорошей цене. На окраине Оукли лежали штабеля его бревен.

Первые несколько недель Натаниэль вел себя на диво смирно. Но в скором времени его буйное естество проявилось, и с той поры он не переставал проказничать.

Кучерявому малышу Натаниэлю Фурзи быстро делалось скучно. Учеба у мистера Гилпина давалась ему так легко, что он обычно выполнял задание, когда остальные едва справлялись с половиной. Иногда мистер Гилпин заходил лично и читал с ним. Однажды священник даже поддался соблазну немного поучить его латыни, но, осознав, что Натаниэль усваивает ее слишком быстро, поспешно прервал занятие, пока дело не зашло чересчур далеко.

– Как по-вашему, что мне делать? – спросил Гилпин у коллеги-священника. – Я говорю не о природном уме. У юного Эндрю Прайда его столько же, сколько у любого мальчишки из школы в Солсбери или Винчестере. Я говорю о редкой птице, прирожденном ученом – о малом, который мог бы провести жизнь в Оксфорде или Кембридже. – Он вздохнул. – Осмелюсь предположить, что сэр Генри Баррард или Альбионы заплатят, если я попрошу их отправить его учиться, разумеется, при условии, что согласятся родители. Но…

– Вы лишите его родных, друзей, Нью-Фореста, – ответил коллега. – И если у него ничего не выйдет…

– Он будет как лодка на мели.

– Полагаю, что так.

– В городах проще. Живи он в Винчестере или Лондоне… – Гилпин раздумывал. – Впрочем, я думаю, что то же самое и с народом. В лесных глубинах растут деревья. Чудесные деревья, роняющие тысячи желудей. Один из миллиона превращается в изящный предмет мебели. Отходы природы.

– Это так, Гилпин. Но также основной капитал Англии. Всегда в изобилии.

И священник оставил Натаниэля в деревенской школе, по окончании которой тот, уже выросший, без сомнения, заживет в Нью-Форесте жизнью приятной и спокойной. Пока же мальчик продолжал озорничать.

Одним из главных развлечений, будораживших его живой ум, были розыгрыши. Любил их и Эндрю, но даже его порой поражала изобретательность Натаниэля. Самая последняя выходка затронула семью Фурзи.

Хотя Натаниэль носил то же имя, что Фурзи из Оукли, он быстро согласился с мнением Прайдов об их соседях. Даже без мрачных воспоминаний о предательстве по отношению к Алисе Лайл Прайдам казалось, что Калеб Фурзи – слегка тугодум. Однако Натаниэля Калеб привлекал по другой причине: Фурзи был наполнен страхами и суевериями.

«Я всегда ношу при себе соль, чтобы бросать через плечо», – поделился он с мальчиком. Он боялся заходить в Берли, так как там живут ведьмы. Избегал церкви в Минстеде, считая, что там водятся привидения, а как-то раз по ошибке обошел против часовой стрелки церковь в Брокенхерсте, хотя вряд ли кто в Нью-Форесте стал бы из-за этого переживать, и несколько недель дрожал от страха. Но всякий недобрый знак побуждал Калеба к действию. При виде одинокой сороки он сразу с ней заговаривал; старательно обходил лестницы; заметив черную кошку без единой белой отметины, бежал со всех ног. «Черная кошка – ведьмина кошка», – заявлял он.

Вот Натаниэль и нашел черную кошку. Она была дохлая и не совсем черная, с клочком белой шерсти ниже подбородка. Но он попросил человека, умевшего делать чучела, закрасить белое пятно черной краской и посчитал, что кошка выглядит замечательно. Тогда они с Эндрю взялись за дело.

Не было места, где бы не появлялась черная кошка. Идя по лесной тропе, Калеб вдруг видел эту кошку перед собой, в ужасе поворачивал и ни разу не замечал веревочки, за которую дергали, быстро утаскивая кошку в кусты. При везении он находил другую дорогу, и мальчишки перемещались, чтобы устроить засаду и там. На другой день он видел кошку в окно. Впрочем, Натаниэль был художником. Шли дни, и Калеб начинал думать, что беда миновала, но кошка вдруг снова устрашала его, объявляясь в каком-нибудь новом и невероятном месте. Вскоре таинственное животное искал весь Оукли. Об истине догадался отец Эндрю, отвесил мальчикам по затрещине и устроил чучелу кошки тайные и скромные похороны. Больше об этом не заговаривали, и мальчики, конечно, не узнали, что, когда торговец древесиной, оставшись с женой наедине, рассказал ей об этом, оба хохотали до слез.

Однако в Оукли были и другие вещи, интересовавшие Натаниэля. Время от времени он видел в Минстеде вьючных лошадей свободных торговцев, но не мог не заметить намного более бурной деятельности на побережье около Оукли. На его памяти отец Эндрю несколько раз исчезал на ночь, возвращался на рассвете веселый и молча бросал на кухонный стол мешочек с чаем.

Однажды утром в Оукли прибыли три чиновника и принялись инспектировать склад древесины Прайдов. Прайд со снисходительным интересом наблюдал, как они разбирают штабеля. Работа оказалась нелегкой и заняла все утро. Днем подъехал Гроклтон и увидел, что чиновники ничего не нашли.

– Надеюсь, мистер Гроклтон, ваши чиновники уложат бревна так, как было, – холодно заметил Прайд.

– Сомневаюсь, мистер Прайд, – так же холодно ответил Гроклтон.

После их ухода Прайды сложили бревна в штабеля. Никто не сказал ни слова. Такова была игра.

Однако Натаниэль как-то и сам повстречал Гроклтона. Это случилось недели через две после прививки от оспы. Они с Эндрю Прайдом только что вышли из школы, и вместо того чтобы, как обычно, завернуть за дом мистера Гилпина и пойти в Оукли, направились другим путем к Болдрской церкви.

Их целью был Альбион-Хаус, где тетушка Прайда служила экономкой. Эндрю велели после занятий навестить эту грозную леди, и Натаниэль с восторгом составил ему компанию. В том доме жила молодая леди, которая уговорила его сделать прививку. Вдобавок, по словам Эндрю, этот дом был велик – особняк. Он раньше никогда не бывал в таком.

Они шли по дорожке к церкви, когда услышали позади топот копыт, обернулись и увидели таможенника. Поравнявшись, он глянул вниз и вежливо спросил, куда они держат путь.

Если не обращать внимания на руки-клешни, то Гроклтон, когда не выискивал контрабанду, был достаточно симпатичным. Услышав про Альбион-Хаус, он вынул из кармана запечатанное письмо и попросил с улыбкой:

– Ребята, хотите заработать два пенса?

– Каждому, сэр, – быстро ответил Натаниэль.

Секунду подумав, Гроклтон усмехнулся:

– Замечательно, коли так. Это письмо от моей жены старому мистеру Альбиону. Отнесете?

– О да, сэр! – обрадованно крикнули оба.

– Тогда вы сэкономите мне время. – Он полез за деньгами и небрежно обронил: – Итак, вам придется постараться доставить его немедля. Я полагаю, вы знаете, как доставлять письма?

– За два пенса, сэр, я отнесу письмо в Нью-Форесте куда угодно, – уверенно сказал Натаниэль.

– Хорошо. Тогда держите.

Он дал им деньги и проводил взглядом. Но почему-то, как будто застигнутый какой-то мыслью, Гроклтон не сразу тронулся с места и чуть не минуту смотрел им вслед. А когда Натаниэль оглянулся, то увидел, что Гроклтон, пребывая в глубокой задумчивости, рассматривает именно его.

«Зачем это мистеру Гроклтону?» – удивился он.

Оксфорд! Наконец-то Оксфорд! Вот он впереди! Его шпили и купола вырастают из зыбкого утреннего тумана, который повис над просторными зелеными лугами и мирной рекой, струящейся мимо колледжей. Оксфорд на реке Исис, как названа Темза на этом отрезке своего долгого странствия. Скрывать волнение было бессмысленно.

– Подумать только, моя милая, дорогая Фанни! – воскликнула кузина Луиза. – Представь, что еще немного – и мы бы вообще никуда не поехали!

Фанни с удовольствием подумала, что нынче Луиза была очень хороша. Она всегда восхищалась ее темными волосами и яркими карими глазами, а этим утром кузина выглядела особенно оживленной. Какая радость, подумала Фанни, что ее ближайшая родственница вдобавок и лучшая подруга.

Их путешествие едва не отменилось из-за болезни. Не старого Фрэнсиса Альбиона, которого сестра приволокла от смертного порога в его обычное состояние, а неожиданно – матери Луизы, миссис Тоттон, которая должна была сопровождать их, но вдруг упала и так растянула ногу, что искренне сочла поездку невозможной. И если бы не мистер Гилпин, они бы точно остались дома.

«Жена говорит, что я слишком засиделся в Болдре, – заявил он благодарным Тоттонам так уверенно, словно это было правдой. – Она буквально настаивает, чтобы я стал сопровождающим. Не забывайте, что я и сам учился в Оксфорде, а потому буду только рад посетить его снова».

Со священником в качестве спутника можно было не сомневаться, что девушки в безопасности. «В самом деле, – заметила Фанни Луизе, – для нас великая честь путешествовать с таким выдающимся человеком». И так они в приподнятом настроении, в лучшей карете выехали из Альбион-Хауса в Винчестер, а оттуда по старой дороге, уходившей прямо на север, – в Оксфорд, до которого было сорок миль пути.

К середине утра они поселились в «Синем вепре», одной из лучших в городе гостиниц, в районе Корнхилл: девушки разместились в одном номере, мистер Гилпин – в другом. А днем к ним пожаловал Эдвард Тоттон.

Обнявшись с сестрой и кузиной, поклонившись и засвидетельствовав почтение мистеру Гилпину словами, что такое сопровождение – большая честь, и видя, что всем не терпится осмотреть город, Эдвард предложил сразу отправиться на прогулку по Оксфорду.

Город был великолепен. Широкие мощеные главные улицы; чудные средневековые переулки; старинные готические церкви бок о бок с блистательными неоклассическими фасадами; университет, спокойно возвышающийся вот уже более пяти веков. Улицы были заполнены самым пестрым людом. Торговцы и фермеры из окрестных сел, духовные лица и неимущие студенты, богатые юнцы с напудренными волосами, строгие профессора в мантиях и гости, как они сами – Луиза и Фанни. Тут они миновали величественные врата и сторожку привратника, похожие на вход во дворец, разглядев за ними огромный прямоугольный двор; там, в переулочке, заглянули в темный дворик, который будто пребывал в забвении со времен средневековых монахов, что пользовались им четыреста лет назад.

Эдвард был чрезвычайно оживлен, девушки находились в наилучшем расположении духа, но Фанни не преминула восхищенно отметить роль, которую взял на себя мистер Гилпин. Он с удовольствием сопровождал их, но говорил мало. Иногда, когда они доходили, например, до Бодлианской библиотеки или Шелдонского театра, классического шедевра сэра Кристофера Рена, он делал шаг вперед и негромко густым голосом отмечал главные достоинства того или иного здания. В конце концов, не делать этого было бы неисполнением долга. Когда они посетили его родной Куинз-колледж, мистер Гилпин, естественно, устроил экскурсию. Но вне этих случаев он предпочитал идти замыкающим, предоставляя Эдварду быть лидером, и даже тень недовольства не ложилась на его выдающийся лоб, если тот что-то путал. Он явно радовался не меньше, чем они, заглядывая в знакомые старые закоулки и щели с восторженным «ага!», убеждаясь, что те точно такие же, какими были пятьдесят лет назад. Они посетили колледжи – внушительный Баллиол, величественный Крайст-Черч, прелестный Ориель – и к трем часам добрались до Мёртона, колледжа Эдварда.

– Мы называем себя старейшим колледжем, – сообщил Эдвард.

– Спорно, – усмехнулся Гилпин.

– Во всяком случае, его построили первым, – с улыбкой отозвался тот. – В тысяча двести шестьдесят четвертом. Мы очень гордимся собой. Главу колледжа называют ректором.

Мёртон был, безусловно, прекрасен. Его не столь большие дворы выглядели уютными и пропитанными стариной. Однако капелла была весьма внушительной, ее западный конец изобиловал памятниками и монументами. Пришедшие задержались у одного, весьма красивого, воздвигнутого в честь ректора Роберта Уинтла, который умер несколько десятков лет назад, и Гилпин только начал говорить, что хорошо помнит его – замечательный был ученый, как Эдвард прервал его радостным возгласом:

– А вот и он! Я сказал ему искать нас в Мёртоне.

И к своему великому удивлению, мистер Гилпин и две молодые леди увидели элегантно одетого мужчину несколькими годами старше и немного выше Эдварда, с бледным аристократическим лицом и копной темных волос, взъерошенных ветром. При виде Эдварда он с улыбкой кивнул, затем отвесил Гилпину и леди короткий формальный поклон.

– Я ничего не говорил, потому что не знал, придет ли он, – пояснил Эдвард. – Часто не приходит. Это мистер Мартелл.

Все быстро представились, мистер Мартелл вновь поклонился – с серьезной учтивостью Гилпину и обеим девушкам, хотя было трудно судить, возник ли у него подлинный интерес.

– Мартелл учился последний год, когда я приехал в Оксфорд, – сообщил Эдвард. – Он был ко мне очень добр. Много со мной разговаривал. – Он рассмеялся. – Мартелл, знаете ли, не очень общительный.

Фанни взглянула на Мартелла в ожидании возражений, но он промолчал.

– Вы, верно, из Мартеллов из Дорсета? – поинтересовался Гилпин.

– Да, сэр, – ответил тот. – Признаюсь, что ничего не слышал о Гилпинах.

– Моей семье принадлежит Скалби-Касл около Карлайла, – с нажимом ответил Гилпин.

Фанни ни разу не слышала от него об этом и с новым интересом посмотрела на старого друга.

– В самом деле, сэр? Возможно, вы знаете лорда Лаверсдейла?

– Всю жизнь. Его владения граничат с нашими. – Отметив должным образом этот факт, Гилпин глянул на Фанни и продолжил более непринужденно: – Смею предположить, что вам известно поместье Альбионов в Нью-Форесте?

– Известно, хотя я не имел удовольствия его видеть, – сказал мистер Мартелл с очередным легким поклоном в адрес Фанни.

Ей показалось, что в его манерах обозначился слабый намек на сердечность, но, может быть, то была лишь игра света в капелле.

– Давайте выйдем, – предложил Эдвард Тоттон.

Колледж Мёртон располагался в очаровательном месте, задние фасады его зданий выходили на зеленое поле Мёртон-Филд, за которым позади Брод-уолк простирался живописный луг Крайст-Черча и струилась река.

Милая группа направилась в этот идиллический пейзаж: две девушки в простых длинных платьях, мистер Гилпин в шляпе священника, двое мужчин во фраках, штанах до колен и шелковых чулках в полоску. Пока они выходили из колледжа, Эдвард оживленно рассказывал, как вышло так, что его друг остановился поблизости, каким он был в Оксфорде видным спортсменом и, похоже, студентом. Но на подходе к Мёртон-Филд запас его красноречия временно иссяк, и, поскольку ни Фанни, ни Луизе не хотелось беседовать с незнакомцем, а сам мистер Мартелл не выказывал настроения что-то сказать, за дело взялся мистер Гилпин, который шел рядом с Мартеллом, тогда как остальные следовали за ними и слушали.

– Мистер Мартелл, вы уже избрали себе карьеру? – спросил священник.

– Еще нет, сэр.

– Обдумывали ее?

– Да. В Оксфорде не исключал духовную, но обязанности, диктуемые моим положением, вынудили меня отказаться.

– Можно владеть крупным поместьем и быть священником, – заметил Гилпин. – Мой дед сочетал одно с другим.

– Разумеется, сэр. Но вскоре после того, как я окончил Оксфорд, умер родственник отца, который оставил мне большое поместье в Кенте – это в придачу к землям в Дорсете, что отойдут ко мне после смерти отца. Между ними сто миль; если я не избавлюсь от первого – а это было бы обманом проявленного ко мне доверия, – то, полагаю, выполнять еще и обязанности духовного лица будет невозможно. Конечно, я мог бы привлечь приходского священника, но в этом случае не вижу смысла принимать сан.

– Понимаю, – отозвался мистер Гилпин.

– Я подумывал и о политической стезе, – продолжил мистер Мартелл.

– Он хотел бы получить место в парламенте, – вмешался шедший сзади Эдвард. – Я посоветовал ему поговорить с Гарри Баррардом. Тот решает, кому быть представителем Лимингтона. – Он рассмеялся. – По-моему, мистер Гилпин, нас должен представлять Мартелл. Как вы считаете?

Но мнение болдрского священника так и осталось неизвестным, потому что Фанни вдруг воскликнула:

– О, мистер Гилпин, смотрите! Руины!

Объектом, на который она указывала, был мостик, находившийся немного правее. Если и не совсем развалившийся, он, безусловно, пребывал в весьма плачевном состоянии, его арки крошились и осыпались. Да и выглядел он крайне ненадежным.

– Мост Фолли, – сказал мистер Гилпин, который, похоже, был рад сменить тему. – Ну-ка, Эдвард, скажите, когда его построили? Не можете? Мистер Мартелл? Тоже нет. Что ж, его относят к концу одиннадцатого века, примерно к эпохе правления короля Вильгельма Руфуса. Если это так, то мост гораздо старше университета.

С уважением восприняв эти сведения, Фанни сочла уместным обратиться к незнакомцу:

– Мистер Мартелл, вас привлекают руины?

Он повернулся и посмотрел на нее.

– С великой пользой для себя ознакомившись с «Наблюдениями» мистера Гилпина, – он коротко повел головой в сторону последнего, – я сознаю живописную природу руин. Конечно, многое в древних развалинах достойно восхищения и многое можно по ним узнать. Но, если честно, мисс Альбион, я предпочитаю живую мощь жилого здания упаднической красоте его руин.

– Тем не менее есть люди, которые возводят руины, – не сдавалась она.

– У меня есть такой друг. Но я все равно считаю это абсурдным.

– Вот как… – При мысли о собственных планах она невольно покраснела. – Почему?

– Я не буду тратить такую огромную сумму на столь бесполезную вещь. Не вижу в этом смысла.

– Полно, сэр, – пришел на помощь Гилпин. – В вашем доводе есть очевидное слабое место: то же самое можно сказать о любом произведении искусства. Тогда получается, что картина с изображением руин ничуть не лучше.

– Я допускаю справедливость ваших слов, сэр, – ответил Мартелл, – и все-таки остаюсь неудовлетворенным. По-моему, все дело в степени. Художник, сколь бы великим ни было его творение, расходует лишь свое время, краски, холст. Однако на деньги, которых стоят даже скромные руины, можно построить два десятка домов как полезных, так и приятных для глаза. – Он сделал паузу. Может быть, его возмутила необходимость произнести столь длинную речь? – Это еще не все, сэр. Особняк есть то, что он есть, а именно – жилой дом; картина есть картина. Но искусственные руины претендуют на то, чтобы быть тем, чем на самом деле не являются. Сентиментальные чувства и грезы, которые они призваны возбуждать, тоже фальшивы.

– Значит, вам не по нраву мода на готику в строительстве? – спросила Фанни.

– Взять хороший дом и дополнить его готическими украшениями, чтобы он казался чем-то другим? Конечно нет, мисс Альбион. Мне отвратительна эта мода.

– Ха! – произнес мистер Гилпин.

Они все равно осмотрели мост Фолли, после чего немного прошлись по речному берегу. Эдвард возобновил болтовню. Все было очень мило. Вскоре после этого мистер Гилпин и девушки пожелали вернуться в гостиницу «Синий вепрь», чтобы пообедать и отдохнуть. Эдвард и мистер Мартелл проводили их до места. Эдвард пообещал, что завтра с утра придет снова и они продолжат знакомство с Оксфордом. У мистера Мартелла, похоже, были другие дела. Однако на последний день их визита Эдвард предложил запланировать посещение Вудстока и Бленхеймского дворца, огромного загородного особняка герцога Мальборо с великолепным парком.

– Герцога сейчас нет, – сказал Эдвард, – но внутрь войти можно, если подать прошение, а я уже это сделал.

– Великолепно! – воскликнул Гилпин. – У герцога есть полотна Рубенса, которые нельзя пропустить.

– Мартелл, – спросил Эдвард, – не желаете составить нам компанию? – Видя, что друг колеблется, он поинтересовался: – Вы бывали в Бленхейме?

– Останавливался раз или два, – бесстрастно ответил Мартелл.

– О Боже, Мартелл! – вскричал Эдвард, ничуть не смутившись. – Я должен был сообразить, что вы знакомы с герцогом. Коли так, давайте же составьте дамам компанию, или вы бываете в Бленхейме, только когда вас принимает хозяин?

К удивлению Фанни, в ответ на эту остроту Мартелл лишь едва заметно улыбнулся и покачал головой. Его как будто не задело щенячье подтрунивание Эдварда.

– Я с удовольствием составлю вам компанию, – ответил он, слегка поклонившись, но было ли это сказано искренне, Фанни так и не поняла.

После этого мистер Мартелл покинул их, и девушки пообедали с Эдвардом и мистером Гилпином. Фанни решила, что и славно, так как отпала необходимость беседовать с человеком, которого не особо привлекало их общество. Впрочем, она поинтересовалась мнением мистера Гилпина о товарище Эдварда.

– Он весьма умен, хотя, пожалуй, ему недостает гибкости, – осторожно ответил Гилпин. – Но чтобы судить, нужно познакомиться с ним поближе.

Это интересно, но не совсем то, что она имела в виду.

– Он чертовски богат, – сказал Эдвард. – Уж можете мне поверить.

Позже, в номере, она спросила у Луизы, что думает та. Ей всегда нравилось обсуждать с Луизой разные вещи. Они с кузиной были очень близки – возможно, потому, что разительно отличались. Обе с верным глазом, обе любили рисовать, но если Фанни выискивала в пейзаже какой-то особый световой эффект или необычные погодные условия, то Луиза, поработав немного, довольствовалась несколькими цветными мазками и говорила, что дело сделано. Или же, на занятиях у мистера Гилпина, добавляла какую-то несерьезную деталь и, когда мэтр проходил мимо, показывала и спрашивала: «Вам нравится мой кролик, мистер Гилпин? Смотрите, какой лопоухий».

Но все это делалось весело и так совпадало с ее характером, что он лишь улыбался: «Да, Луиза» – и не держал обиды.

У Луизы имелся талант к подражательству, она великолепно копировала мистера Гроклтона, но в ней не было злонамеренности. Она читала столько, сколько хотела; владела французским достаточно, чтобы развлекать в Лимингтоне французских офицеров. С ее прекрасными глазами, роскошными темными волосами и вообще красотой Луиза давно пришла к выводу, что роль хорошенькой дочери богатейшего в Лимингтоне купца отлично увязывается с ее амбициями. И если бы она, пожелав этого, могла стать умнее или трудолюбивее, то наверняка решила бы, что это не в ее интересах.

– Что я думаю о мистере Мартелле, Фанни? Он выгодная партия и знает об этом.

Это была чистая правда.

– Но как насчет его характера и взглядов?

– Да мне-то, Фанни, откуда знать. Ведь ты же с ним беседовала. – (Фанни не думала об этом, но сейчас осознала, что Луиза, вопреки обыкновению, почти постоянно молчала во время прогулки с мистером Мартеллом.) – Я только одно заметила, Фанни, – с улыбкой продолжила прелестная кузина.

– Что же, Луиза, скажи?

– Что он тебе понравился. – И тут Луизу разобрал смех.

– Мне? О нет, Луиза! Вряд ли. С чего ты взяла?

Но Луиза отказалась от дальнейшего обсуждения, села у окна в кресло, взяла свой альбом и принялась что-то набрасывать на чистом листе, избегая всяческих разговоров, а Фанни начала готовиться ко сну. Наконец Луиза подозвала Фанни и, молча протянув ей альбом, дала взглянуть при угасающем свете дня на рисунок.

На нем был изображен крупный благородный олень в пору гона, стоящий в сумерках на поросшей вереском опушке. Готовый зареветь, он запрокинул увенчанную великолепными рогами голову. Нарисовано было очень похоже и хорошо схвачено. С одной оговоркой: вместо морды красовалось лицо мистера Мартелла.

– Хорошо, что завтра мы его не увидим, – сказала Фанни, – а то я боюсь засмеяться.

День прошел замечательно. Мистер Мартелл не появился, и они даже не вспоминали о нем. Однако следующим утром он, в коричневом рединготе, коротких штанах для верховой езды и коричневом же цилиндре, стоял у гостиницы. Все сели в экипаж, а он оседлал великолепного гнедого коня, пояснив, что надо дать тому размяться, благо день погожий, а конь двое суток не покидал стойла. Хотя это было вполне здраво, Фанни невольно подумала, что это также избавит его от необходимости поддерживать беседу в пути.

Несмотря на то что мистер Мартелл ехал рядом, поездка получилась очень приятной. Мистер Гилпин был невысокого мнения об оксфордширской сельской местности.

– Все слишком ровно, – заявил он. – Я вижу только возделанную тоску.

Но если пейзажу до боли недоставало живописности, то история этого края была краше. Священник напомнил, что средневековый английский король[23] содержал в Вудстоке свою любовницу, прекрасную Розамунду. Королева же так ревновала к этой особе, что вознамерилась ее отравить. И сказывали, что король обнес обитель Розамунды лабиринтом, пройти который мог только он сам.

– Красивая история, даже если выдуманная, – заметил священник.

Так он потчевал их разными историями, пока они не достигли парковых ворот огромного Бленхеймского дворца.

Бедный сквайр Джон Черчилль был добрым малым при дворе веселого монарха, с которым делил любовницу. Но он оказался и замечательным солдатом. Одержав ряд блестящих побед при королеве Анне, он удостоился титула герцога Мальборо и был, как все успешные полководцы, награжден крупным поместьем. Тем солнечным утром Фанни, пока их экипаж катил по подъездной аллее, нетерпеливо высовывалась, желая увидеть дворец. И вскоре, взглянув через просторную лужайку, увидела.

Это стало подлинным потрясением. Она чуть не задохнулась, испытав леденящий страх. Она знала особняки Нью-Фореста, посетила внушительный Уилтон-Хаус в Саруме, но никогда не сталкивалась ни с чем подобным.

Огромный классический Бленхеймский дворец, названный в честь самой знаменитой победы герцога над Людовиком XIV, был не встроен в ландшафт, а растекался по нему, как атакующая конница, высеченная в камне. Перед его барочным великолепием меркли даже крупнейшие английские усадьбы. Это не был английский загородный дом. Это был европейский дворец, сравнимый с Луврским, Версальским или одним из грандиозных австрийских, построенных в Вене. За их классическими фасадами улавливался дух почти восточной власти, присущей русским царям или тюркским ханам бескрайних степей.

Даже в Англии тех времен, когда аристократы изображались на портретах в виде античных богов, родоначальник Черчиллей не мог жить как простой смертный. От кухонь до столовой была четверть мили пути.

Сперва они осмотрели дом. Мраморные залы и галереи герцога Мальборо отличались надменным величием, которого Фанни не видела никогда. Таков, поняла она, аристократический мир, находящийся далеко за пределами ее собственного. Она ощутила легкий благоговейный трепет. Правда, заметила и то, что мистер Мартелл чувствовал себя как дома.

– Между Бленхеймом и Нью-Форестом есть связь, – напомнил мистер Гилпин. – Покойный герцог Монтегю, семейству которого принадлежит Бьюли, женился на дочери Мальборо. Так что хозяева Бьюли теперь отчасти тоже Черчилли.

Они восхитились полотнами Рубенса.

– Первый в Англии семейный портрет, – сообщил об одном Гилпин, а о картине, изображавшей Святое семейство, откровенно изрек: – Плоско. Мало мастерского огня. Кроме, как вы, Фанни, наверное, согласитесь, старухиной головы.

Но несмотря на все великолепие дворца, Фанни не огорчилась, когда мистер Гилпин вывел их наконец наружу для осмотра парка.

Бленхеймский парк был очень большим, одним из самых крупных, какие когда-либо проектировал Умелый Браун. В нем не было тех уютных мелочей, ценившихся Рептоном: ни укромных тропок, ни клумб – только огромные лужайки, через которые могли пройти маршем все войска Мальборо. Парк словно возвещал, что Бог, очерчивая природу, сделал лишь грубую заготовку, которую английскому герцогу предстояло упорядочить и наполнить смыслом. Таков был Бленхеймский парк с его речными и озерными просторами, опоясанными лесом, и с бесконечными открытыми аллеями, уходящими к покоренному горизонту.

– Были использованы все преимущества места, лишь бы разнообразить величие, – объявил Гилпин, когда они тронулись с места.

Теперь все общались совершенно запросто. Идя с мистером Гилпином следом за остальными тремя, Фанни увидела, что даже Луиза бросила мистеру Мартеллу несколько слов, без сомнения о пейзаже или погоде. Мистер Мартелл ответил скупо, но все же хоть как-то отозвался. Что бы о нем ни думали, нельзя было отрицать, что в этой обстановке он выглядел очень естественно.

Когда перед ними открылась особенно красивая аллея, хитроумно проложенная гением Брауна, Гилпин воскликнул:

– Вот оно! Взрывное величие, я бы сказал, невиданное в искусстве. Зарисуйте, Фанни. Это пейзаж для вас. У вас волшебно получится.

Мистер Мартелл обернулся:

– Вы рисуете, мисс Альбион?

– Немного, – ответила Фанни.

– А вы, мистер Мартелл, рисуете? – спросила Луиза, но он не повернулся к ней.

– Боюсь, что скверно. Но в высшей степени восхищаюсь теми, кто умеет. – И, глядя теперь на Фанни в упор, он улыбнулся.

– Кузина Луиза рисует ничуть не хуже меня, мистер Мартелл, – слегка покраснев, сказала Фанни.

– Не сомневаюсь, – вежливо отозвался он и возобновил беседу.

Немного пройдя по аллее, они оглянулись на дворец Черчиллей, и Фанни, стремясь поддержать разговор, спросила об их родовых корнях.

– В Гражданскую войну, конечно же, роялисты, – ответил Гилпин. – Выходцы из Юго-Западной Англии. Хотя, полагаю, не самого древнего и не самого благородного рода.

– Не то что вы, Мартелл! – рассмеялся Эдвард. – Он нормандец. Ведь Мартеллы пришли с Вильгельмом Завоевателем, я прав?

– Так мне всегда говорили, – чуть улыбнулся Мартелл.

– Вот так! – бодро отозвался Эдвард. – Ни одна капля неблагородной крови не пачкает его жилы, ни единым пятном торгашества не замаран его геральдический щит. Признайте, Мартелл, с вашей стороны очень любезно разговаривать с нами.

В ответ Мартелл весело покачал головой.

Фанни слегка удивилась тому, как Эдвард преподнес эту тему, ведь он вроде бы поставил себя в невыгодное положение, поскольку Тоттоны, несомненно, продолжали участвовать в торговых делах. Но, видя веселую реакцию Мартелла, она поняла, что в детской прямоте кузена был элемент расчета. С матерью родом из захудалого семейства джентри, со своими связями с Баррардами и, в конце концов, с близким родством с самой Фанни Альбион молодой Эдвард Тоттон уже вошел в круг общения джентри. Его косвенная отсылка к тому, что он и сам из торговцев, явилась, следовательно, завуалированным приглашением аристократа сказать, что это не имеет значения.

– Я сам порой поражаюсь, что вообще с кем-то разговариваю, – наконец бросил Мартелл, весьма достойно выйдя из положения.

На что Эдвард усмехнулся, Луиза рассмеялась, а Фанни, сказать по правде, невольно в душе порадовалась, что сама принадлежит к Альбионам.

После этого они вернулись к экипажу. Девушки беседовали с мистером Гилпином, Эдвард – с товарищем. Все находились в приподнятом настроении, кроме мистера Гилпина, который заметно притих.

Однако настала пора проститься с мистером Мартеллом, которому предстояло нанести визит в другой дом по соседству.

– Но мы расстаемся ненадолго, – объявил Эдвард, – так как Мартелл согласился погостить у нас в Лимингтоне. И обещает быть очень скоро. Все согласовано.

Это и впрямь был сюрприз, но, как пришлось признать Фанни, не совсем нежеланный. В конце концов, если он поселится у Тоттонов, она не обязана будет видеть его чаще, чем пожелает.

Итак, они простились, проводили его взглядом и вернулись в Оксфорд на прощальный обед перед отъездом с мистером Гилпином, которого не забыли дружно поблагодарить за столом.

Упаковав с помощью горничной вещи, Фанни нашла, что пребывает в замечательном расположении духа.

Поэтому внезапный вопрос Луизы застал ее немного врасплох:

– Фанни, ты уверена, что тебе не нравится мистер Мартелл?

– Мне? Не думаю, Луиза. На самом деле нет.

– Надо же, – отозвалась та, бросив на нее странный взгляд. – Ну а я думаю, что да.

Пакл отправился в путь вскоре после рассвета. Никто не обратил на это особого внимания. О том, куда идет Пакл, не спрашивали. Он был полон тайн.

Из тех, кто работал на верфи, лишь горстка жила в Баклерс-Харде, и хотя непосредственно за воротами аббатства Бьюли была деревушка, не многие из рабочих и плотников селились там, поскольку их не желали видеть ни владельцы Бьюли, ни крестьяне.

Причина была проста. Если работник жил в приходе Бьюли и заболевал или делался стар, он грозил стать обузой в смысле налога в пользу бедных, что означало узаконенную обязанность прихода заботиться о нем и его жене, а то и о детях. Поэтому все английские приходы, естественно, прилагали колоссальные усилия, чтобы сплавить своих бедняков соседям, иногда, например, с превеликим трудом устанавливая чье-нибудь отдаленное место рождения, дабы переложить ответственность на тамошних жителей.

Решение в случае Баклерс-Харда свелось к основанию нового поселения. На западной границе поместья Бьюли вдоль края пустоши выросли хаотично разбросанные домики. Формально они не имели права там находиться, потому что каждый участок был отнят у Королевского леса, и разговоры об их сносе какое-то время шли, но сделано так ничего и не было. Поскольку поселение оказалось на границе поместья, ему дали название Бьюли-Рейлс, хотя иногда именовали Ист-Болдром. До верфи от него была всего пара миль, то есть не дальше, чем деревня Бьюли.

Но поселение не относилось к приходу.

Пакл прожил в Бьюли-Рейлсе много лет, но изредка все же бывал на западной окраине Нью-Фореста, где обитало большинство его родственников, а потому тем утром, когда он отправился в путь через вересковую пустошь, соседи решили, что он именно туда и идет. Поэтому они могли бы удивиться, узнав, что Пакл пересек пустошь и направился через лес на север за Линдхерст и даже Минстед. К середине утра он добрался вдоль края леса до места встречи, которое выбрал как в силу его удаленности от дома, так и потому, что оттуда мог запросто скрыться в лесной глуши, до которой было рукой подать. Приблизившись, он удовлетворенно отметил, что вокруг ни души.

Дерево Руфуса исчезло. Его сгнивший ствол в конце концов превратился в пень, но и тот распался полвека назад. Однако на его месте установили памятный камень. Хотя о чудесной зимней зелени кое-кто еще помнил, увековечили другое: фальшивую славу дерева как места гибели короля Вильгельма Руфуса. Мало того – в историю вошел даже Перкисс со своей повозкой.

У камня Пакл остановился и огляделся. Невдалеке высились два сына старого дерева. Одного обкорнали, другого нет. Опытный глаз Пакла мгновенно оценил обоих. Подстриженный дуб не годился на корабельную древесину, так как стрижка ослабляла древесные узлы, зато второй вали хоть сейчас. И именно из-за него выступил человек, которому он кивнул.

Гроклтон прибыл вовремя.

Пакл подошел к таможеннику, и оба встали под дубом. Пакл снова посмотрел по сторонам.

– Мы одни, – сказал Гроклтон. – Я следил.

– Ладно, раз так.

Гроклтон немного выждал, предполагая, что разговор начнет лесной житель, но Пакл молчал.

– Вы думаете, что в состоянии мне помочь? – вынужден был спросить Гроклтон.

– Может быть.

– Чем?

– Я мог бы кое о чем рассказать.

– Зачем вам это?

– У меня свои причины.

Картина, свидетелем которой стал Гроклтон, была жива в его памяти. Чем досадил этот малый владельцу гостиницы «Ангел», он так и не выяснил, но дело явно было серьезнее, чем непотребное пьянство или драка. Наоборот, Пакл выглядел тогда совершенно спокойным и трезвым. Но так или иначе, Айзек Сигалл выволок его на порог и буквально пинком отправил на Хай-стрит, где тот растянулся прямо перед Гроклтоном, и таможеннику никогда не забыть взгляда, которым Пакл, когда встал, наградил Сигалла. В нем была не пьяная злость, а чистая, неуемная ненависть. Гроклтон был таможенником, но на него никогда не смотрели так. Он надеялся, что и не посмотрят.

Вскоре после этого он поехал за лесным человеком, когда тот пошел домой, и, нагнав его на безлюдной дороге, бесстрастно пообещал заплатить, если у Пакла вдруг найдется, что ему сообщить. Он сделал это, разумеется, по наитию, но такова была работа таможенного чиновника.

Он вовсе не ждал, что из этого что-нибудь выйдет, но через два дня Пакл пошел на контакт. И вот теперь они разговаривали.

– Какого рода вещи вы можете мне рассказать? Что-то об Айзеке Сигалле?

Гроклтон не мог быть уверен в активном участии владельца «Ангела» в контрабандном промысле. Если на то пошло, то было уместно предположить, что все владельцы гостиниц приобретают контрабанду, но он давно подозревал Сигалла в большем.

– Он дьявол, – с горечью произнес Пакл.

– Мне показалось, что вы поссорились.

– Так и есть. – Пакл помолчал. – Но дело-то не только в этом. – Он потупился. – Слыхали про налет на Эмброуз-Хоул несколько лет назад?

– Конечно.

Хотя рейд против разбойников с большой дороги состоялся перед самым его приездом в Лимингтон, Гроклтон не мог о нем не знать.

Тогда его собеседник с отвращением сплюнул.

– Двое из тех, кого взяли, были моей родней. И знаете, кто их выдал? Проклятый Айзек Сигалл. Он тоже знает, что я знаю. – (Это и впрямь была причина для ненависти, а потому Гроклтон внимательно слушал.) – Он обращается со мной как с собакой, – злобно продолжил Пакл, – поскольку считает, что я его боюсь.

– А вы его боитесь?

Пакл не ответил, словно не желая признаться. Его корявое лицо напоминало Гроклтону уродливый дуб, точно так же как Сигалл вызывал мысли о резвом люгере с поднятым против ветра парусом.

– Да, – наконец тихо произнес лесной человек. – Я его боюсь. – И дальше, взглянув на Гроклтона в упор, добавил: – Как должен бояться каждый.

Гроклтон понял. Силовые столкновения между контрабандистами и таможенниками были редки, но возможны. Раз-другой могло выйти и так, что чиновник, причиняющий слишком много хлопот, удостоится стука в дверь и пули в голову. Его клешнеобразные руки сжались в кулаки, но больше он не выдал себя ничем. Ему было не занимать отваги.

– Так что вам нужно? – спросил Пакл.

– Перехватить крупную партию. На берегу. Что же еще?

– У вас нет для этого людей.

– Это моя забота.

У Пакла был задумчивый вид.

– Вам придется заплатить мне уйму денег, – сказал он.

– Долю от того, что возьмем.

Оба знали, что это могло составить небольшое состояние.

– Вы схватите Айзека Сигалла?

– Коль скоро он будет участвовать – да.

– Убейте его, – негромко произнес Пакл.

– Им придется стрелять в нас.

– Они будут стрелять. Деньги нужны мне до этого. Много. И резвая лошадь. – При виде сомнения Гроклтона он продолжил: – Как по-вашему, что они сделают со мной, если узнают?

– Могут и не узнать.

– Узнают. Мне придется покинуть Нью-Форест. Уехать. Далеко.

Гроклтон попробовал представить Пакла вне Фореста. Это было трудно. Конечно, люди уезжали. Не часто, но случалось. А с большими деньгами… Он попытался представить Пакла с деньгами, и это ему тоже не удалось, но тут он вздохнул про себя. Люди, и даже такой человек, меняются, когда приобретают богатство. Кто знает, кем станет Пакл с деньгами в каком-нибудь другом месте? Пакл был загадкой.

– Пятьдесят фунтов, – сказал Гроклтон. – Остальное потом. Мы можем устроить так, что вы заберете свою долю в Винчестере, Лондоне – где угодно.

Он увидел, как Пакл возбудился и затем попытался это скрыть. Сумма произвела на него впечатление. Хорошо.

– Это будет не сразу, – предупредил Пакл. – Сами знаете.

Гроклтон кивнул. Крупные партии контрабанды обычно перевозились зимой, когда ночи длинные.

– Еще одно, – серьезно продолжил лесной человек. – Мне нужен способ сообщить вам. Нельзя, чтобы меня видели с вами.

– Понимаю. Я уже подумал об этом. Возможно, решение найдено.

– Вот как. И что же это?

– Есть мальчик, – ответил Гроклтон.

Прошло несколько недель, прежде чем мистер Мартелл пожаловал в Лимингтон, тщательно выбрав для этого время.

Погожим летним утром он въехал в город по платной дороге, пребывая в радужных чувствах. Он предпочел поехать верхом, отправив свою одежду и дорожную сумку со слугой в экипаже. Миновав заставу на въезде в город, он осознал, что никогда не бывал здесь.

Мартелл не сомневался, что визит будет и приятным, и интересным. Он симпатизировал молодому Эдварду Тоттону. Быть может, у них было мало общего, но его всегда привлекали живой характер товарища и тот факт, что Тоттон, в отличие от многих, не боялся Мартелла, которому искренне нравилась своя репутация человека сурового: она хранила от тех, кому хотелось бы использовать его в своих интересах, а молодой Тоттон не тушевался, и это забавляло Мартелла. К тому же в нынешнем случае он сам намеревался использовать Эдварда Тоттона.

Мистер Уиндем Мартелл находился в завидном положении: ему не требовалось никому угождать. Хозяин крупного поместья, наследник еще одного, выпускник Оксфорда, с хорошей репутацией – в обществе, где он жил, не было человека, который мог бы к нему придраться, разве что какой-нибудь наглец. Если он был любезен – на свой манер, – то лишь потому, что презирал бы себя за иное поведение. Его завидное поместье оказалось бы под угрозой, только будь он гулякой или игроком, а Мартелл, от природы расположенный искать удовольствий интеллектуальных, был от этого далек. Достаточно тщеславный, чтобы преподносить себя в выгодном свете, он совершенно обоснованно сделал вывод, что в его положении отсутствие тщеславия неестественно. Ради себя и родового имени он собирался достигнуть светских высот и сделать это на собственных условиях, то есть вступить в общественную жизнь как феномен, в любую эпоху редкий в политике: независимым человеком, которого нельзя купить. И если это подкрепит тот факт, что его гордыня и впрямь превосходит обычную, то что поделать, пусть будет так.

Помимо теплых чувств к Эдварду Тоттону, истинной причиной его приезда было то обстоятельство, что Лимингтон, находившийся между двумя поместьями Мартелла, представляли два члена парламента.

«И я подумываю стать одним из них на следующих выборах», – сообщил он отцу.

Почему скромный округ Лимингтон имел двойное представительство в парламенте? Если ответить коротко, то потому, что за несколько лет до Армады это право ему пожаловала добрая королева Елизавета, искавшая дополнительной политической поддержки. Не слишком ли много два парламентария от столь небольшой территории? Не особенно, если учесть, что старый Сарум, так называемый карманный округ[24], безлюдный замковый холм у Солсбери, где практически никто не жил, тоже был представлен двумя парламентариями.

Система выборов в Лимингтоне была типичной для многих английских городов эпохи Просвещения и, следует признать, имела плюсы в смысле надежности, удобства и экономии. Если уж на то пошло, избиратели считали ее образцом для всех времен и пределов.

Увы, но в некоторых городах выборы проходили не лучшим образом. Грубые памфлеты в адрес кандидатов оставляли неприятное чувство. Возникали расходы, так как приходилось подкупать избирателей; скандалы, поскольку другому кандидату приходилось их поить, а потом запирать; еще больше хлопот становилось, когда их выпускали. Все партии сходились на том, что даже ограниченная демократия – опасная вещь, и ничто не доказывало это лучше, чем предвыборный пьяный разгул. Однако в Лимингтоне было больше порядка.

Двух членов парламента избирали члены городской корпорации, которых было около сорока, а тех – теоретически в любом случае – торговцы средней руки и другие любезные фригольдеры[25]. Кого же избирали в городскую корпорацию? Мужей солидных, достойных, заслуживающих доверия: друзей мэра или иного лица, управлявшего городом. Члены городской корпорации Лимингтона часто и проживали там же, но поиск надежных кандидатов поневоле выходил далеко за его границы. Двадцать лет назад, когда Баррард, будучи мэром, решил избрать тридцать девять новых членов, он выбрал в самом городе только троих; его поиск верных людей охватил всю Англию. Он даже не поленился найти джентльмена, проживавшего на Ямайке!

В корпорации не возникало разногласий насчет будущих парламентариев. До момента, наступившего двадцать лет назад, Баррарды правили городом совместно с герцогом Болтоном, который имел серьезные интересы в графстве, и в ходе одной кампании возник небольшой спор насчет избрания в парламент приятеля герцога, мистера Моранта. Но после этого герцог полностью уступил город Баррарду, так что благополучно исчезла возможность даже таких расхождений.

Но впору задаться вопросом: как же в таком случае организовывали выборы? Как было членам городской корпорации, которые порой жили за двести миль от Лимингтона, не говоря уже о славном джентльмене с Ямайки, попасть в город и проголосовать? Нехитрая уловка позволила позаботиться даже об этом. Выборы проходили без борьбы. Кандидатов-соперников не было. Если на два места претендовало всего два джентльмена, то тратиться и беспокоиться о голосовании было излишне. Все, что требовалось, – это явиться к мэру тому, кто предложил кандидатуру и поддерживает ее. Процедура была настолько проста, что даже прибытие самих кандидатов сочли необязательным, и те, таким образом, бывали избавлены от утомительного путешествия.

Так выбирали членов парламента в XVIII веке. Неизвестно, принес бы лучшие плоды иной подход, но очевидно было по крайней мере одно: это полностью устраивало и членов городской корпорации, и Баррардов.

Отец Мартелла предпочел бы видеть сына кандидатом от графства, то есть в числе тори, тогда как Лимингтон, как большинство торговых городов, горой стоял за вигов. Партия тори традиционно поддерживала короля; партия вигов – парламент в том виде, который он приобрел с 1688 года, став структурой лояльной, но считающей нужным ограничивать королевскую власть. Сельские сквайры, как правило, были тори, купцы – вигами. Но эти различия не всегда были подлинными. Многие крупные землевладельцы оказывались вигами; нередко выбор партии зависел от родственных связей. Даже король порой предпочитал лидера из числа вигов, а не тори. Интересы и убеждения сэра Гарри Баррарда, баронета, и джентльменов из городской корпорации Лимингтона вряд ли значительно отличались от таковых у мистера Мартелла, представителя аристократии.

Воистину лишь два поступка мистера Мартелла в то утро могли бы показаться его современнику странными. Если Мартелл хотел представительства от Лимингтона, то за каким чертом поехал туда, если мог просто написать Баррарду или встретиться с ним в Лондоне? Еще непонятнее: зачем Мартелл специально отправился в Лимингтон, если знал – ибо тщательно навел справки, – что баронета не будет на месте?

Но удивляться этому означало не знать Уиндема Мартелла.

Он неизменно был дотошен. В Оксфорде, в отличие от многих новичков, завалил себя работой. Он уже обстоятельнейшим образом изучил полученное поместье и начал ряд улучшений. Будь он священником, то, вне зависимости от общественного положения, наверняка уделил бы внимание благосостоянию каждого прихожанина. И раз он задумался о представительстве от Лимингтона, то для начала, как грамотный полководец, намеревался хорошенько разведать местность.

Конечно, он понимал, что столь пристальное знакомство с ней может не понравиться Баррарду. Не раз бывало, что правитель города, испугавшись кандидата, грозящего отбить у него собственных сторонников, соглашался предоставить ему место при условии письменного обязательства никогда не показываться в представляемом округе. Это считалось немного эксцентричным даже в XVIII веке. Но Баррард мог и не заходить так далеко, а просто не одобрить его высматривания и вынюхивания, и Мартелл решил сделать это тайно, под предлогом визита к молодому Тоттону. Но одно было ясно наверняка: к концу недели он хорошо познакомится с округом и составит свое мнение, надо ли продолжать начатое и на каких условиях.

Между тем, кроме Эдварда, для приятного времяпрепровождения имелись еще две прелестные молодые женщины: Луиза Тоттон, очаровательная, с живым характером, и мисс Альбион, хотя и не такая хорошенькая. Однако Мартелл считал ее общество приемлемым.

– Признай, что я поставляю тебе только лучшее, – негромко заметил сестре Эдвард Тоттон, пока они ждали, когда гость выйдет из дому.

Мистер Уиндем Мартелл стал третьим за год подходящим холостяком, которого Эдвард приводил. Первый был молод – слишком молод, но наследник большого поместья – и учился вместе с ним в Оксфорде. Второй, которого он пригласил с обещанием посетить местные скачки, проявил серьезный интерес к Луизе – настолько сильный, что, когда выпил лишнего, ей пришлось отбиваться, и его попросили уехать. Но даже эти встречи обогатили слабое представление Луизы о людской натуре и внешнем мире, а ее отношение к подобным знакомствам, хотя сама она не употребила бы этих слов, лучше всего выражалось так: пусть приходят, зови еще.

Однако Мартелл – совсем другая история. Мартелл, как преподнес это брат, был делом серьезным. Эдвард предположил, что сестра изрядно боится мрачного землевладельца.

– Я понаблюдала за ним, – ответила Луиза. – Он гордец. В конце концов, ему есть чем гордиться. Но ему нравится, когда его развлекают.

– Значит, ты собираешься его развлекать?

– Нет, – задумчиво сказала она. – Но дам ему повод думать, что могу. – Она посмотрела на входную дверь. – Вот и он.

Мартелл пребывал в отличном настроении. Он не знал, чего ждать от дома Тоттонов, поскольку никогда не останавливался у провинциальных купцов. Поэтому он был порядком удивлен. Дом представлял собой красивое георгианское здание, с широкой подъездной аллеей и видом на море. Он был размером с приличный дом приходского священника – таким мог владеть младший брат землевладельца, адмирал или кто-нибудь в этом роде. Миссис Тоттон оказалась красивой женщиной, принадлежащей к его классу и родственницей нескольких знакомых ему семейств. С мистером Тоттоном, купцом, они успели переброситься лишь несколькими словами, но он показался здравомыслящим и свободным в общении, настоящим джентльменом. Мартелл подумал, что если юный Эдвард Тоттон считает свое положение в чем-то неполноценным, то нужно посоветовать ему не дурить и не оскорблять родителей.

– Сначала прогуляемся по городу, – заявил Эдвард, когда Уиндем Мартелл присоединился к ним.

День был славный, и они решили идти пешком.

Неспешно углубившись в Лимингтон, они направились по Хай-стрит. Мартелл восхитился лавками часовщика Суотериджа, оружейника Шеппарда, магазином Уилера, торгующим фарфором, и многочисленными признаками богатства и процветания. Он настоял на том, чтобы заглянуть в книжную лавку. Отметил латунную табличку на фешенебельном доме врача и то, что мистер Сент-Барб, купец, даже открыл на Хай-стрит банк. Узнал, что четыре раза в неделю из Лондона прибывает по быстрой платной дороге почта, поступающая в гостиницу «Ангел», как и дилижанс – так называли почтовую карету – из Саутгемптона, покрывавший пятнадцать миль всего за два с половиной часа. Мартелл был впечатлен.

Они спустились на пристань, где стояло на приколе несколько суденышек, затем обогнули солеварни и вернулись домой, нагуляв приличный аппетит.

Стол у мистера Тоттона и его жены был превосходным. Сперва подали легкий гороховый суп и хлеб, за которыми последовала рыба; потом освободили место для первого главного блюда – говяжьего филе, индейки в соусе из чернослива и жареного сельдерея. Мужчины пили кларет; Луиза, обычно предпочитавшая смородиновое вино, на сей раз, как и мать, выбрала шампанское.

Беседа была легкой и светской. Миссис Тоттон рассказывала об обитавших в древнем лесу оленях, о недавнем визите короля, о местах, где он побывал и связанных с ними историях. Луиза, в огромных глазах которой, как показалось Мартеллу, за напускной скромностью угадывалось немалое веселье, толково поведала о некоторых достойных внимания пьесах и расписала их исполнение в местном театре.

Эдвард рассказал про ипподром, ныне устроенный за Линдхерстом.

– А объезжаем мы, Мартелл, не только лошадей, – заметил он.

У одного забавного джентльмена как будто имелся бык, на котором тот ездил сам и призывал всех посетителей состязаться в том же духе.

Ко второй перемене – картофельный пудинг, тосты с анчоусами, силлабаб, тушеные голуби и фруктовые пирожные – Мартелл резонно заключил, что соседствующий с древним лесом приморский городок, пожалуй, является одним из приятнейших мест для представительства во всей Англии.

Скатерть сняли, но подали желе, орехи, пирамиды засахаренных фруктов и блюда с сыром; появился портвейн для мужчин и шерри-бренди для дам, и только после этого Мартелл вспомнил, что надо справиться о Фанни Альбион.

– Бедная милая Фанни! – воскликнула Луиза. – Клянусь, у нее ангельский нрав!

Появление Фанни казалось маловероятным.

– Хотя вы можете не сомневаться, что мы попробуем ее выманить, – заявил Эдвард.

В Винчестере захворала приятельница тети Аделаиды, с которой та дружила всю жизнь, и бесстрашная старая леди настояла, чтобы заложили карету, и отправилась туда, несмотря на преклонный возраст, а Фанни и миссис Прайд предоставила заботиться о старом мистере Альбионе. Перед отъездом она строго-настрого наказала брату не болеть до ее возвращения. Этим наказом он уже пренебрег. И если природа его нынешнего недуга была неясна, то лишь потому, сказал он, что тот слишком запущен, чтобы ее установить. Поэтому Фанни сидела с ним дома и не считала возможным куда-либо ехать.

– Наверное, нам следует навестить вашу кузину, – предложил Мартелл.

– Я передам, – пообещал Эдвард, – но думаю, она скажет «нет».

Вскоре после этого дамы удалились, и Мартелл получил возможность спросить у мистера Тоттона за портвейном о деловой жизни города. Тоттон, как и ожидалось, был отлично осведомлен в ней.

– Конечно, главным товаром здесь веками была соль. Вы увидите, как и в других городах, что наши купцы имеют не одно дело, и соль в их числе. Сент-Барб, к примеру, занимается бакалеей, солью и углем, который, кстати, используют в печах на солеварнях. Не забывайте, что соль применяется не только для хранения рыбы и мяса, это еще лекарство от цинги и потому она жизненно важна для флота; ее используют при выделке кожи, при производстве стекла и плавке металла, для шлифовки гончарных изделий.

– Насколько мне известно, существуют более дешевые способы добычи соли, нежели из моря.

– Да. В будущем лимингтонские солеварни окажутся под угрозой. Но до этого еще далеко.

– Вы экспортируете древесину?

– Немного. Меньше, чем раньше. Похоже, бóльшую часть наших запасов забирают флот и другие кораблестроители. Впрочем, порт оживлен. Из Ньюкасла прибывает уголь. Торговые суда уходят в Лондон, Гамбург, в Уотерфорд и Корк в Ирландии, даже на Ямайку.

– А местная промышленность?

– Помимо названной, в большинстве приходов полно кирпичных заводов, так как там есть глина. Вот почему вы сейчас повсюду увидите красивые кирпичные амбары. Самые большие заводы – в Брокенхерсте. В аббатстве Бьюли действует веревочная фабрика. Работает, конечно, на флот. Кое-кто из жителей Нью-Фореста перебирается и в Саутгемптон. Кроме порта, там теперь очень развито каретное производство.

– Но наши самые большие надежды на будущее заключаются совершенно в другом, – с улыбкой вставил Эдвард. – Мы собираемся стать фешенебельным курортом, как Бат.

– Ах да! – рассмеялся Тоттон. – Если миссис Гроклтон добьется своего. Вы, мистер Мартелл, еще не знакомы с миссис Гроклтон?

Мартелл признался, что нет.

– Мы приглашены к ней на чай, – ухмыльнулся Эдвард. – Завтра.

Следующим утром они посетили Херст-Касл. Хотя день стоял ясный, с Пеннингтонских болот задувал свежий бриз, заставлявший громко щелкать ветряные насосы у солеварен. Купальня миссис Бистон, находившаяся на берегу по соседству с одним из насосов, была безлюдна. По каналу между крепостью и островом Уайт бежали пенные волны, а вдалеке морские воды становились зелеными. В воздухе стоял густой запах соли. Луиза с чуть раскрасневшимся и мокрым от брызг лицом была необыкновенно хороша на ветру, развевавшем ее темные волосы, и Мартелл тоже сознавал, как гулко стучит его сердце, пока они быстро шагали, смеясь, по диким прибрежным топям.

Они отправились обратно и прошли полпути, когда повстречали графа, шедшего с печальным видом.

Мартелл уже обратил внимание на присутствие в городе французских войск, и Эдвард объяснил ему, в чем дело. Он представил графа Мартеллу, и последний обратился к тому на превосходном французском, и вскоре француз, натолкнувшийся на собрата-аристократа, уже горел желанием подружиться.

– Вы один из нас! – вскричал он, пожимая руку Мартеллу. – Как чудесно, что мы обрели друг друга в этом диком месте!

Правда, осталось непонятно, что он имел в виду – Лимингтон или болота. Граф расспросил Мартелла о его поместье, нормандском происхождении и принялся утверждать, что они, следовательно, состоят в родстве по линии Мартеллов-Сен-Сиров. Мартелл бесстрастно заверил его, что ни о чем таком не знает. И тогда граф спросил, любит ли тот охотиться, и получил утвердительный ответ.

– На родине мы травим вепря, – с тоской произнес граф. – Хотел бы я вас пригласить, мой друг, но, к несчастью, если я отправлюсь домой сейчас, мне отрубят голову. – Его передернуло. – Быть может, вы и рыбу ловите? – (Мартелл ответил, что зарекомендовал себя отличным рыболовом.) – Мне нравится это занятие, – сообщил граф.

Поскольку это было встречено лишь учтивым поклоном и коротким молчанием, вмешался Эдвард, который сообщил французу, что их пригласили на чай к миссис Гроклтон, а потому им пора домой.

– Замечательная женщина! – ответил граф. – В таком случае я вынужден сказать вам au revoir, мой друг, – обратился он к Мартеллу. – Я люблю рыбачить, – добавил он с надеждой, но его английские друзья уже двинулись дальше, а граф продолжил свой невеселый путь к насосам.

– Как видите, мистер Мартелл, перед Лимингтоном открываются блестящие возможности, – заметила в три часа того же дня миссис Гроклтон, когда они, успевшие переодеться и привести себя в порядок, приступили к чаепитию в ее гостиной.

Мистер Мартелл уверил ее, что нашел город восхитительным.

– О мистер Мартелл, вы слишком любезны. Сколько еще предстоит сделать!

– Не сомневаюсь, мадам, что вы преобразите ландшафт точно так, как разбил бы парк Умелый Браун.

– Я, сэр? – Она чуть не вспыхнула, приняв это за лесть. – Я ничего не могу, хотя надеюсь вдохновить других. Преображение наступит благодаря расположению места, его жителям и его монаршим покровителям. И оно произойдет. Думаю, что вижу его отчетливо.

– Море бодрит, мадам, – уклончиво отозвался Мартелл.

– Море? Конечно море бодрит! – воскликнула миссис Гроклтон. – Но видели ли вы эти уродливые насосы, эти печи, эти солеварни? Им придется исчезнуть, мистер Мартелл. Какое светское лицо пожелает принимать ванны в соседстве с ветряными насосами?

Казалось, вопрос риторический, но Мартелл, рассудив, что солью торгуют ведущие городские купцы, включая его хозяев, счел себя обязанным возразить.

– Возможно, для купания еще найдется подходящее место, – предположил он.

Допустила или нет это миссис Гроклтон, так и осталось невыясненным, поскольку тут появился хозяин дома.

Мартелла предупредили, чего ждать от Сэмюэля Гроклтона. Эдвард описал его точно, хотя именовать таможенника Клешней было, пожалуй, несколько жестоко. Не успел таможенник сесть и принять предложение жены выпить чая, как служанка, помогавшая миссис Гроклтон, споткнулась и облила ему ногу кипятком.

– Увы и ах! – завопила миссис Гроклтон. – Ты ошпарила моего бедного мужа! Ох, мистер Гроклтон!

Но сей джентльмен, хотя и скривился, встал, с восхитительным самообладанием взял со стола вазу с цветами и вылил на ногу холодную воду.

– Что вы делаете, мой дорогой супруг? – спросила миссис Гроклтон теперь уже с толикой недовольства.

– Охлаждаю ожог, – ответил он мрачно и снова сел. – Мне бы вон то печенье с грецким орехом, миссис Гроклтон.

Мартелл, весьма восхищенный такой невозмутимостью, решил немедленно втянуть хозяина в беседу, а потому откровенно спросил, считает ли тот крупным контрабандный промысел в Нью-Форесте.

– Он такой же, как в Дорсете, сэр, – ответил таможенный чиновник.

Поскольку Мартелл отлично знал, что к западу от Сарума, включая весь Дорсет и Юго-Западную Англию, навряд ли найдется хоть одна бутылка бренди, за которую уплачен налог, он удовольствовался кивком.

– Можно ли когда-нибудь положить этому конец? – поинтересовался он.

– Если на суше, то я вынужден сказать «нет», – ответил Гроклтон. – По той простой причине, что понадобится слишком много чиновников. Но когда-нибудь ее удастся всерьез ограничить с помощью морских патрулей, и это непременно случится. Как и во всех делах нашего народа, сэр, море играет главную роль. Наши сухопутные силы обычно используются мало.

– Корабли для перехвата товаров в море? Они должны быть быстроходны и хорошо вооружены.

– И хорошо укомплектованы людьми, сэр.

– Вы прибегаете к услугам капитанов военно-морского флота?

– Нет, сэр. Контрабандистов на покое.

– Бандитов на королевской службе?

– Обязательно. В прошлом это всегда помогало. При доброй королеве Елизавете сэр Фрэнсис Дрейк и ему подобные все были пиратами, сэр.

– Фу, мистер Гроклтон! – вскричала жена. – Что вы такое говорите?

– Всего лишь правду, – сухо ответил тот. – А теперь прошу простить меня, – произнес он, вставая, – мне нужно переодеться. – И он, поклонившись, вышел.

– Итак, – начала миссис Гроклтон, откровенно разочарованная мужем, – что вы о нас думаете, мистер Мартелл?

Уклонившись от ответа, Мартелл ровно заметил, что ее школа, как он понял, имеет все больший успех.

– Ваша правда, мистер Мартелл. Я искренне думаю, это так. Луиза, расскажите мистеру Мартеллу о нашем маленьком заведении.

И Луиза, обратив на него свои большие глаза, сказала пару слов об уроках рисования и других достижениях школы в таком ключе, что к ним нельзя было отнестись чересчур серьезно.

– В частности, – добавила миссис Гроклтон, – я лично учу девушек французскому языку. Поверьте, я еще и заставила их читать лучших авторов. В прошлом году мы читали… – Память ее подвела в отношении имени.

– Расина? – подсказала Луиза.

– Расина, конечно же это был Расин! – просияла та, обрадованная смекалкой бывшей ученицы. – Вы, разумеется, в совершенстве владеете французским, мистер Мартелл?

Тут Мартелл решил, что с него достаточно миссис Гроклтон. Какое-то время он безучастно смотрел на нее.

– Vous parlez français, мистер Мартелл? Вы говорите по-французски?

– Я, мадам? Не знаю ни слова.

– Ну, вы меня поражаете! В светском обществе… Постойте, Эдвард же сказал, что вы беседовали с графом?

– Это так, мадам. Но не по-французски. Мы говорили на латыни.

– Латыни?

– Именно. Полагаю, вы учите молодых леди латыни.

– Да нет, мистер Мартелл, не учу.

– Прискорбно слышать. В самых светских кругах… Ужасы революции, мадам, многих отвратили от французского языка. По моему мнению, при европейских дворах скоро останется латынь, и только латынь. Как было раньше, – добавил он с ноткой учености.

– Вот как… – В кои-то веки миссис Гроклтон растерялась. – Я не предполагала… – начала она, но затем ее широкое лицо постепенно просветлело; она подняла палец. – Мнится мне, мистер Мартелл, – проговорила она с понимающей улыбкой, – мнится мне, что вы меня дразните.

– Я, мадам?

– Мнится мне… – Теперь в глазах хозяйки промелькнул намек на предостережение, достаточный даже для аристократа, чтобы понять: миссис Гроклтон создавала школу, безжалостно используя всю свою хитрость и коварство. – Мнится мне, что вы надо мной потешаетесь.

Пора было быстро выпутываться, коль скоро он не желал обзавестись в Лимингтоне врагами.

– Признаюсь, – улыбнулся он, – что я немного говорю по-французски, но подозреваю, что недостаточно, мадам, чтобы произвести на вас впечатление, а потому не люблю это признавать. Что же касается моей шутки с латынью… – Он принял серьезный вид. – После ужасов, которых мы насмотрелись в Париже, я искренне сомневаюсь, что французский останется языком светского общества.

Похоже, это сгодилось. Миссис Гроклтон принялась рассуждать о судьбе французских аристократов в таком духе, что чуть не предстала одной из них. Все согласились с тем, что чем раньше галантный граф и его верные войска возвратятся из Лимингтона во Францию и восстановят там порядок, тем лучше.

С этого момента миссис Гроклтон вновь очутилась в своей стихии. Все дружно сошлись на том, что нужны новый театр, новый Зал собраний и, очень возможно, новые граждане, а потому перед уходом гостей она не колеблясь объявила:

– В скором времени я собираюсь дать в Зале собраний бал. Надеюсь, мистер Мартелл, вы не огорчите нас отказом в вашем обществе.

И Мартелл с учетом всего случившегося счел за благо ответить, что если останется в пределах досягаемости, то с восторгом придет. Формулировка, которая в других обстоятельствах не обязала бы его ни к чему, когда бы не странное, неуютное чувство, что она каким-то образом исхитрится и заставит его прийти.

– Ну? – шепнул Эдвард, когда они вышли на улицу. – Что вы о ней думаете?

– Уж лучше Клешня, – буркнул Мартелл.

О Фанни Альбион в тот вечер больше не говорили, в том числе и за обедом.

Утром же они сели в экипаж и поехали навестить мистера Гилпина, который со всей сердечностью принял их в своем доме в Болдре. Они нашли его в библиотеке, где он развлекался тем, что предлагал математические задачи кучерявому мальчугану из приходской школы, которого, как он сообщил, звали Натаниэль Фурзи.

Священник был рад показать Мартеллу библиотеку, где имелись замечательные фолианты, и дать гостям взглянуть на свои недавние зарисовки пейзажей Нью-Фореста.

– Время от времени я выставляю их на аукцион, – пояснил он Мартеллу, – и люди вроде сэра Гарри Баррарда платят за них сумасшедшие деньги, так как знают, что те пойдут на школу и другие благотворительные дела, которыми я занимаюсь. Жизнь священника, – покосился он на Мартелла, – приносит немалое удовлетворение.

Трехэтажный просторный дом мистера Гилпина был, без сомнения, отличным жильем для любого джентльмена, а из садов позади него открывался чудесный вид на остров Уайт. Ветер почти не изменился, но над проливом Солент начали собираться серые тучи, которые, серебрясь снизу, создавали контраст между столбами света и областями тьмы, что, безусловно, было живописно. Все созерцали это созданное природой полотно, когда Мартелл спросил о Фанни.

– Она сейчас в Альбион-Хаусе, – сказал Гилпин и озабоченно добавил: – Я должен ей кое о чем сказать. Но это подождет. – Он посмотрел на Эдварда. – Вы не думали ее навестить?

Помедлив лишь секунду, Эдвард ответил, что они не уверены в ее желании видеть их в настоящее время.

Гилпин вздохнул.

– По-моему, ей сейчас одиноко, – заметил он и подозвал кучерявого мальчика. – Натаниэль, ты знаешь дорогу в Альбион-Хаус. Сбегай туда и спроси, примет ли мисс Альбион мистера Мартелла и своих родственников.

Принесли закуски с напитками, и Гилпин, отвечая на бесчисленные вопросы об округе, прекрасно занял гостей на те полчаса, что понадобились Натаниэлю на путь туда и обратно.

– Она передает, что да, сэр, – ответил он, когда вернулся.

Все оказалось не совсем так, как он ожидал. Он точно не знал почему. Возможно, дело было в близости леса, когда они свернули у ворот с дороги, или в надвигавшихся серых тучах, которые, едва они спустились от старой Болдрской церкви, нависли сверкающими краями, создавая тень позади. Мартелл знал одно: когда экипаж подкатил к повороту подъездной дорожки, солнце скрылось и ему стало безрадостно, не по себе.

Затем они повернули, и перед ними вырос Альбион-Хаус.

Это лишь свет, сказал себе Мартелл; всего-навсего давящая серая мгла, возникающая, когда тот просачивается сквозь тучи, поэтому и дом такой мрачный. До чего же старыми казались его голые фронтоны; как близко подступили деревья, окаймлявшие зеленый круг лужайки. Кирпичные стены дома были темными, как засохшая кровь. Складчатая крыша говорила о древнем тюдоровском каркасе внутри. Дом смотрел мертвыми глазами окон, и могло показаться, что в нем обитают лишь духи и будут оставаться здесь, пока тот медленно превращается в руины, а после рассыплется, лишив обители даже их.

Гости подошли к входу. На пороге стояла высокая женщина.

– Миссис Прайд, экономка, – негромко пояснил Эдвард.

Мартелл уловил в ее взоре тревогу и настороженность.

Последние дни были нелегкими для Фанни. С отцом не было сладу. Он постоянно капризничал, а однажды – необычное дело – даже закатил истерику. Накануне она бóльшую часть дня просидела с ним в его комнате, и сегодня, хотя он выпил и чай, и бульон, и кларет, казалось маловероятным, что он покинет стоявшее возле кровати большое кресло с подголовником, где восседал, укутанный в плед.

Поэтому она испытала шок, когда полчаса назад вошла миссис Прайд и сообщила, что к ним собрались молодые Тоттоны и мистер Мартелл.

– Но мы не готовы их принять! – воскликнула Фанни. – А отец… Ох, миссис Прайд, спросили бы сначала меня! Вам не следовало их приглашать.

Но коль скоро миссис Прайд извинилась и объяснила, что хотела сделать мисс Альбион приятное, деваться было некуда.

– Нам придется постараться и быть на высоте, – сказала она.

Однако, когда она пошла сообщить отцу о нежеланном визите и пообещать отделаться от гостей, как только позволят приличия, к ее великому изумлению, старый мистер Альбион чудесным образом выздоровел. Пусть и немного ворчливо, он потребовал зеркало и чистый шейный платок, ножницы, щетку и помаду для волос. Он мигом привел всех в активнейшее движение, и Фанни осталось лишь ускользнуть и немного прихорошиться самой.

Она стояла на лестнице и смотрела в холл, когда вошли гости, оставив за порогом серый свет дня. Первым вошел Эдвард, затем Луиза, и сразу за ней – мистер Мартелл. Они ненадолго остановились, еще не замечая ее. Эдвард огляделся, а Луиза, прежде чем закрылась большая дверь, полуобернулась, сказала что-то мистеру Мартеллу, и Фанни увидела, как она тронула его за руку.

Фанни направилась к ним, и мистер Мартелл подумал: какая же она бледная! В длинном платье она казалась неким призраком из старинной драмы. Он сразу заметил напряжение на ее лице.

Она молча проводила их в старую гостиную со стенами, обшитыми панелями, извинилась за то, что не подготовилась к подобающему приему, и вежливо справилась у Мартелла о его здоровье и родственниках. Однако при этом она держалась чуть скованно, и Мартелл спрашивал себя: не сожалеет ли она о его приходе?

Впрочем, они завели учтивую беседу. Луиза в красках расписала чаепитие у миссис Гроклтон, вызвав у Фанни хотя и довольно слабую, но все же улыбку. А когда Луиза безукоризненно скопировала мистера Гроклтона, обливающего себя водой из вазы и ставящего обратно цветы, к всеобщему смеху присоединилась и Фанни.

– Вам впору на сцену, мисс Тоттон, – сказал Мартелл, весело качая головой и тепло глядя на Луизу. – С вашей кузиной не соскучишься, мисс Альбион.

– Очень рада, что вы это оценили, – ответила Фанни, но вид у нее был усталый.

Непринужденная беседа оборвалась с появлением мистера Альбиона. Одной рукой он опирался на трость с серебряным набалдашником, за другую его поддерживала миссис Прайд. Шелковые штаны до колен, жилет и шейный платок были в безупречном порядке; белоснежные волосы аккуратно причесаны; многодневная щетина аккуратно подровнена. Глаза, пусть стариковские, были пронзительно-голубыми. Мартелл таких не видывал. Фрак свободно болтался; мистер Альбион был тощим и хрупким, но казалось, что он, пока медленно шел к креслу с высокой спинкой, обрел почти агрессивное старческое достоинство, с которым намеревался встретить своих гостей.

Как часто бывает в присутствии лица весьма преклонного возраста, к нему подходили и обращались по очереди. Мартелл, как человек новый, был первым. После обычных комплиментов, принятых достаточно благосклонно, он отметил, что весной в Оксфорде все были рады обществу его дочери. Судить было трудно, но похоже, что старику это понравилось меньше. Тогда Мартелл сообщил, что недавно прибыл из Дорсета и собирается податься в Кент, благо такая информация обычно побуждала к реакции, выливающейся в беседу.

– Из Дорсета? – переспросил мистер Альбион и погрузился в мысли. – Боюсь, мне никогда там особо не нравилось, – признался он затем с сожалением.

– Слишком много высоких холмов, сэр? – предположил Мартелл.

– Мне уже не уехать отсюда.

– Насколько я понимаю, вы побывали в Америке, – предпринял вторую попытку Мартелл, все еще не теряя надежды.

Стариковские голубые глаза остро взглянули на него.

– Да. Это так. – Теперь мистер Альбион как будто что-то обдумывал, и Мартелл решил, что он хочет высказаться на эту тему, но через несколько минут, похоже, если и собирался это сделать, то передумал, так как взор его обратился к Луизе, и мистер Альбион указал на нее своей тростью. – Согласитесь, она хороша?

– Бесспорно, сэр.

Утратив интерес к Мартеллу, мистер Альбион вновь указал на Луизу.

– Вы очень хороши сегодня, – обратился он к ней.

Та сделала реверанс и с улыбкой, восприняв это как приглашение подойти, милейшим образом опустилась рядом с ним на колени.

– Вам так удобно? – спросил старик.

– Мне всегда удобно разговаривать с вами, – ответила Луиза.

Поскольку было ясно, что больше тот в его обществе не нуждается, Мартелл отступил, а Фанни подошла проверить, не нужно ли чего отцу.

– Мне жаль мисс Альбион, – негромко бросил Эдварду Мартелл. – Куда мы направимся завтра?

– В Бьюли, если погода позволит, – ответил Эдвард.

– Может быть, пригласим и вашу кузину? – предложил тот. – Ей, верно, грустно постоянно сидеть в этом доме с отцом.

Эдвард согласился и счел это хорошим планом.

– Я сделаю, что смогу, – пообещал он.

Тут вернулась Фанни, и Мартелл получил возможность немного поговорить с ней. Она вроде бы немного повеселела, и оба с удовольствием ощутили ту приятную близость, которая возникала в Оксфорде, но теперь, в здешней обстановке, она выглядит значительно старше и несет на себе печать чего-то печального, даже трагического. Ей необходимо отсюда уехать, решил он. Кто-то должен ее спасти. Но он отчетливо понимал, что подобное бегство – дело нелегкое. Возможно, посещение Бьюли улучшит ее настроение. Краем глаза Мартелл увидел, как Эдвард подходит к старику, и подумал, что обходительность юного Тоттона позволит изящно осуществить замысел.

– Мне кажется, сэр, – с чарующей улыбкой обратился к мистеру Альбиону Эдвард, – что мы с Луизой должны молить вас, если день будет погожим, позволить нам завтра на часик-другой похитить кузину Фанни.

– Да ну? – Мистер Альбион резко вскинул глаза. – Зачем?

– Мы хотим посетить Бьюли.

На секунду – на долю секунды – лицо Луизы чуть омрачилось, но тень мгновенно исчезла.

– О да! – вскричала она. – Разрешите Фанни поехать с нами! Мы и полдня не будем отсутствовать! – И она одарила мистера Альбиона улыбкой, которая, не отвернись он, наверняка бы его растопила.

– Бьюли? – В его устах это прозвучало, как «Шотландия». – Бьюли? Долгий путь.

Никто не пожелал возразить, что до Бьюли едва ли больше четырех миль, но Эдвард, к его чести и с милым смешком, заметил:

– Едва ли дальше, чем проехали мы сегодня до вас. Мы мигом, туда и обратно.

Мистер Альбион был полон сомнений:

– Сестры нет дома, и в моем состоянии… – Хмурясь, он покачал головой. – Позаботиться больше некому…

– У вас есть миссис Прайд, сэр, – напомнил Эдвард.

Но это вмешательство в домашние порядки ничуть не устроило мистера Альбиона.

– Миссис Прайд тут ни при чем, – отрезал он.

– По-моему, мне будет лучше остаться, Эдвард, – кротко подала голос Фанни, не желая расстраивать отца.

– Вот видите! – сварливо, но с победным блеском в глазах сказал мистер Альбион. – Она и не хочет ехать.

Это было столь возмутительно, что Мартелл, который не привык, чтобы ему перечили, не смог сдержаться.

– Позвольте заметить, сэр, – произнес он спокойно, но твердо, – что небольшая прогулка пойдет на пользу мисс Альбион.

Помогло ли его вмешательство? Пару секунд, пока мистер Альбион сидел в полном молчании, мгновенно втянув голову в шейный платок, судить об этом было невозможно. Но затем все вдруг стало предельно ясно. Голова старика так внезапно вынырнула на тонкой шее-стебле, что он неожиданно уподобился рассвирепевшей старой индейке. Шея, может быть, была немощной, зато пронзительные голубые глаза горели огнем.

– А вы позвольте заметить мне, сэр, что здоровье моей дочери вас не касается! – заорал он. – Я и не знал, сэр, что этот дом перешел в ваше ведение! Насколько мне известно, сэр, – и тут он принялся со всей мочи вколачивать каждое слово, ударяя в пол тростью с серебряным набалдашником, – я… все… еще… здесь… хозяин!

– Я в этом не сомневаюсь, сэр, – вспыхнул румянцем Мартелл, – и хотел не оскорбить вас, а всего-навсего…

Однако мистер Альбион больше не желал слушать. Он побелел от ярости.

– Но вы таки оскорбили меня! И вы обяжете меня, сэр, – сочился он ядом, выплевывая слова, – если будете высказывать ваши соображения в каком-нибудь другом месте! Вы обяжете меня, сэр, – теперь он порывался встать, вцепившись одной рукой в подлокотник, а другой в трость, – если покинете этот дом! – Последнее слово он почти провизжал и, не сумев подняться, снова рухнул в кресло и зашелся в надсадном кашле.

Фанни, уже сама бледная и явно страшившаяся, что отца хватит удар, умоляюще взглянула на Мартелла, и тот, немного поколебавшись – вдруг мистера Альбиона впрямь разобьет и Фанни понадобится помощь, – направился в холл, сопровождаемый Эдвардом и Луизой. Миссис Прайд возникла как по волшебству и, осмотрев хозяина, подала гостям знак, что можно идти.

Выйдя наружу, Эдвард не без веселости покачал головой:

– Боюсь, визит прошел не вполне успешно.

– Да. – Мартелл был еще слишком потрясен, чтобы толком разговориться. – Это первый случай, – добавил он с кривой улыбкой, – когда меня выдворили из дому. Но я боюсь за несчастную мисс Альбион.

– Бедная милая Фанни, – сказала Луиза. – Эдвард, мы с мамой вернемся сюда днем.

– Молодчина, Луиза, – одобрил брат.

– Говорят, у Альбионов разлад, – печально продолжила Луиза. – Наверное, это он и есть. Бедная Фанни!

Часом позже, проводив мистера Альбиона в его комнату и посидев с плачущей Фанни, миссис Прайд выскользнула из дому и направилась к мистеру Гилпину.

На следующее утро, когда Эдвард, Луиза и мистер Мартелл отправились в Бьюли, стояла отличная погода. Увы, из-за занятости миссис Тоттон Луизе не удалось вернуться к кузине, но она послала Фанни полное участия письмо, которое грум отнес в тот же день, так что ее совесть была чиста.

И потому она находилась в прекрасном расположении духа, пока экипаж катил по платной дороге к Линдхерсту, где они собирались ненадолго остановиться перед тем, как пересечь вересковую пустошь. Настроение мистера Мартелла располагало к беседе. И Луиза с удовольствием отвечала на его обстоятельные вопросы. Она обратила внимание, что мистер Мартелл, несмотря на его неизменную вежливость, изучал интересующий его предмет досконально и скрупулезно, по крайней мере с его точки зрения. Раньше Луиза с таким не сталкивалась, но про себя теперь признала, что так и подобает поступать мужчине.

– Я вижу, мистер Мартелл, – заметила она в какой-то момент, – что вы не успокаиваетесь, пока не выясняете все до конца.

И он со смехом согласился:

– Прошу прощения, моя дорогая мисс Тоттон, таков мой характер. Вам это досаждает?

До сих пор он не называл ее «дорогой мисс Тоттон» и не спрашивал мнения о его характере.

– Вовсе нет, мистер Мартелл. – Она улыбнулась, но при этом дала понять, что говорит серьезно. – Сказать по правде, еще ни в одной беседе меня никто не просил о чем-то подумать. Однако, когда мне бросаете вызов вы, я нахожу это приятным.

– Ах вот как, – произнес он и выглядел при этом одновременно довольным и задумчивым.

Деревня Линдхерст почти не изменилась со Средних веков. Там по-прежнему собирался суд по вопросам лесного права. Королевский дом, чуть разросшийся, с большими конюшнями напротив и обширными огороженными садами позади, так и остался королевским особняком и охотничьим домиком. С ним соседствовали дома двух джентльменов – Каффнелс и Маунт-ройяль, но Линдхерст, с его разбросанными домишками, дотягивал только до деревушки. О статусе места уведомляла, скорее, красивая церковь, которую воздвигли взамен старинной королевской часовни на самом высоком участке у королевского дома, и она, как маяк, была видна за несколько миль.

Они лишь ненадолго задержались у королевского дома, а затем осмотрели ипподром. Последний был неофициальным и разместился на широком лугу Нью-Фореста севернее Линдхерста. Постоянных мест для зрителей не было, и в духе тех времен публика, желавшая лучше видеть, следила за скачками из экипажей и с повозок.

– Одно из здешних зрелищ – забеги нью-форестских пони, – объяснил Эдвард. – Вы поразитесь, как быстро и ровно они бегут. Мартелл, вы просто обязаны вернуться в день состязаний.

И что-то в лице Мартелла сказало Луизе, что он, возможно, так и поступит.

Затем они отправились в Бьюли. Дорога к старому аббатству, тянувшаяся через вересковую пустошь на юго-восток, отходила от Линдхерста сразу же за ипподромом. При этом она пролегала мимо двух любопытнейших сооружений, которые немедленно привлекли внимание Мартелла. Первым был высокий холм, поросший травой.

– Это Болтонс-Бенч, – пояснил Эдвард.

В начале века герцог Болтон, крупный гемпширский магнат, решил превратить небольшую насыпь, откуда некогда руководил подчиненными старый Кола Егерь, в высокий холм, чтобы с него открывался вид на весь Линдхерст. Герцог славился такими широкомасштабными преобразованиями ландшафта. Где-то еще в Нью-Форесте он самовольно проложил через раскинувшийся на мили древний лес широкую прямую дорогу, решив обустроить удобный проезд для себя и друзей. Но еще больше, чем рукотворный холм, Мартелла поразила высокая, поросшая травой земляная стена, которая тянулась сразу за ним.

– Это загон для оленей, – сказал Эдвард. – Когда-то его использовали во время охоты.

От огромной ловушки, которой некогда заправлял Кола Егерь, по-прежнему захватывало дух. Расширенная еще дальше веков пять назад, земляная стена достигала почти двух миль в длину, перед тем как резко свернуть в леса под Линдхерстом. Исполинские безлюдные руины напоминали на ясном утреннем солнце какой-то доисторический лагерь, встроенный в аристократический мир; но олени в Нью-Форесте остались; на них, как и встарь, охотились, и единственными отличиями от Средневековья стали платная дорога по соседству и церковь на возвышенности. И кто мог знать – вдруг, пока они молча рассматривали земляной вал, из-за зеленого холма Болтонс-Бенч явилась бы и помчалась через пустошь светлая олениха?

В этот момент они услышали сзади веселый оклик, обернулись и увидели, как из-за Болтонс-Бенч выкатил небольшой открытый экипаж, в котором виднелась дородная фигура мистера Гилпина, оживленно размахивавшего шляпой. А рядом с мальчиком сидела Фанни Альбион.

– Вот те раз, – пробормотала Луиза.

В аббатство они вошли вместе. Мистер Гилпин был в крайне радужном расположении духа.

Накануне его удивил приход миссис Прайд, но он был изрядно заинтригован и счастлив чем-то помочь Фанни. Он полностью согласился с тем, что мисс Альбион необходимо прогуляться с кузенами, особенно после выходки старого Фрэнсиса Альбиона. Но он указал экономке на то, что если старик останется в нынешнем настроении, то вытащить Фанни навряд ли удастся.

Признав, что это так, миссис Прайд заверила его и в другом:

– Бывает, сэр, что мистер Альбион спит целый день. Он может даже не узнать, что мисс Альбион нет дома.

– Вы думаете, что завтра так и случится? – спросил священник.

– Он так сегодня разволновался, сэр, что я не удивлюсь.

Когда миссис Прайд ушла, развеселившийся мистер Гилпин сказал жене:

– Мне кажется, она хочет его опоить.

– Разве так можно, дорогой? – спросила та.

– Да, – ответил мистер Гилпин.

И потому он с утра в превосходнейшем настроении выехал в своей двуколке. Заглянув по пути в школу, он прихватил малыша Фурзи, хотя и знал, что это лишнее. Однако ребенок настолько блистал умом, что удержаться от соблазна просветить его было почти невозможно.

Прибыв в Альбион-Хаус, он застал мистера Альбиона в состоянии глубокого сна и, вновь поддавшись искушению, втайне помолился, чтобы сон старика оказался вечным. Однако с Фанни вышло сложнее. Дело было не столько в боязни покинуть отца, сколько в перспективе встретиться с мистером Мартеллом после ее вчерашнего, как она считала, унижения.

– Мое дорогое дитя, – заверил ее священник, – никакого унижения не было. Пусть совершенно неоправданно, но для своих лет ваш отец устроил блестящее представление.

– Но мистер Мартелл удостоился в нашем доме такого приема…

– Моя дорогая Фанни, – с нажимом перебил ее Гилпин, – куда бы ни пришел мистер Мартелл, везде перед ним заискивают. Ему не может не понравиться нечто новенькое. К тому же, – добавил он, – я даже не знаю, осуществят ли вообще ваши кузены свое намерение посетить Бьюли. Так что, возможно, вы ограничитесь обществом меня и юного Фурзи. Молю вас, поедем, мне надо по пути доставить в Линдхерст письмо.

Сейчас же он настойчиво пожелал идти с Тоттонами, оставив Фанни и мистера Мартелла позади.

Если Фанни было стыдно после вчерашних событий, то мистер Мартелл сумел развеять это чувство. Он преподнес случившееся как донельзя смешное событие, сказав, что его еще ниоткуда не выгоняли, но нет сомнения, что это не раз повторится в будущем.

– Поверьте, мисс Альбион, ваш отец очень напомнил мне моего, хотя если свести их, как двух престарелых рыцарей на турнире, то мне сдается, что ваш родитель одержит верх.

– Вы очень добры, сэр. А я, признаться, просто оскорблена.

Мартелл поразмыслил. Вчера ему запомнилась не ее оскорбленность, а бледность, когда она шла через холл, ощущение глубокой печали, даже трагичности и его желание, в тот миг едва ли осознанное, защитить Фанни. Но вот она, раскрасневшаяся от езды на свежем утреннем воздухе. Два образа в одном лице, две стороны души – любопытно. Посмотрим, удастся ли удержать в узде трагичный оттенок.

– Ах, – жизнерадостно продолжил Мартелл, – если бы мы только могли осадить родителей! Но знаете, у вашего отца прекрасные глаза, когда они горят. – Он глянул на нее, как бы присматриваясь. – Как на самом деле и ваши, мисс Альбион. Вам по наследству достались чудесные голубые глаза.

Что оставалось ей сказать или сделать, кроме как покраснеть? Он улыбнулся. Она ни разу не видела в нем подобной сердечности.

– Я полагаю, ваш род очень старый, – продолжил Мартелл.

– Мы считаем себя саксами, мистер Мартелл, и владели в Нью-Форесте землями еще до прихода нормандцев.

– Святые угодники, мисс Альбион! И мы, нормандцы, явились и ограбили вас? Неудивительно, что вы гоните нас за дверь!

– Я думаю, мистер Мартелл, – рассмеялась она, – что вы явились и покорили нас. – И, не преследуя особой цели, на последних словах Фанни взглянула ему в глаза.

– Ах вот как. – Он ответил таким же взглядом, словно мысль о покорении вдруг осенила и его, и какое-то время они смотрели друг на друга, а потом он в задумчивости отвернулся. – Наверное, мы, представители древних родов, – сказал он с толикой доверительности, которая окутала ее, как уютный плащ, – слишком много размышляем о прошлом и застреваем в нем. И все же… – Он глянул на Тоттонов, словно желая сказать, что люди они замечательные, но кое в чем никогда не сравняются с Мартеллами и Альбионами. – Мне кажется, мы связаны с землей узами, которых нет у других.

– Да, – тихо согласилась Фанни, так как чувствовала то же самое.

– Итак! – Мартелл повернулся к ней с такой непринужденной игривостью, что мог бы с тем же успехом обнять за талию. – Кто же мы, вы и я, – развалины или попросту живописны?

– Я живописна, сэр, – ответила она твердо. – Но умоляю, не говорите, что вы развалина.

– Не буду, даю вам слово, – кротко ответил он.

Река Бьюли подвержена действию приливов, и был отлив, когда они перешли через мост к старой сторожке у ворот и большому пруду слева, который почти опустел, а окружавшие его камыши приветствовали их умиротворяющим шелестом.

Хотя аббатство давно превратилось в руины, в нем замечательно сохранился дух старины. Не все было уничтожено. Выжили сторожка и значительная часть наружной стены. Дом аббата отреставрировали и немного расширили, превратив в скромный особняк. Остались и крытые аркады, с одной из четырех сторон которых так и высился огромный domus послушников. И если большую монастырскую церковь снесли почти полностью, то монашескую трапезную, что находилась напротив, превратили в красивую приходскую церковь. Нынешняя наследница Монтегю редко бывала здесь, вступив в блестящий, в семейных традициях, брак – на сей раз с потомком Монмута. И хотя незадачливый сын Карла II лишился после восстания 1685 года головы, благодаря жене он все же передал наследникам свои огромные поместья. И ныне их объединили с владениями Монтегю. Однако семья благоволила к этому месту, и его серые камни хранили атмосферу древности.

– Так что же, мистер Мартелл? – повернулась к ним Луиза, едва они миновали сторожку. – Вы бросили нас ради Фанни? – Она наградила Мартелла необычным коротким взглядом, как будто в Фанни было нечто странноватое, но Мартелл улыбнулся и оставил его без внимания.

– Беседа с ней доставила мне не меньше удовольствия, чем с вами, – ответил он дружелюбно. – Присоединитесь? – И, взяв под руки обеих дам, он повел их на территорию аббатства. Они прошли совсем немного, когда он вдруг заметил: – «Стоит в приятном месте этот храм, здесь даже воздух…» – Он умолк.

Луиза была сбита с толку.

Фанни рассмеялась.

– «…Нежит наши чувства, так легок он и ласков»[26], – продолжила она; Луиза по-прежнему пребывала в замешательстве, и Фанни воскликнула: – Да как же, Луиза, это из шекспировского «Макбета»! Мы читали его с миссис Гроклтон. Только в оригинале «замок», а не «храм».

– Я забыла. – Луиза покраснела и раздраженно поморщилась.

– Но вы-то, мистер Мартелл, наверняка припоминаете, что король, сказав это, находит свою смерть, – напомнила Фанни. – Наверное, вам лучше быть осторожнее.

– Полно, мисс Альбион. – Мартелл перевел взгляд с нее на Луизу. – По-моему, я в безопасности, поскольку никто из вас не напоминает мне зловещую леди Макбет.

– Вы еще не видели меня с кинжалом! – с шутливой яростью парировала Луиза, пытаясь вернуть утраченные позиции.

Фанни показалось, что прямо сейчас Луиза, пожалуй, вонзила бы кинжал не в мистера Мартелла, а в нее, и решила больше ничем не смущать кузину.

Поэтому она была настороже, когда, дойдя до дома аббата, Мартелл небрежно поинтересовался у Луизы, монахи какого ордена здесь жили.

– Ордена? – Луиза пожала плечами. – По мне, так это были просто монахи. – Против воли она стрельнула глазами в сторону Фанни.

– Я точно не знаю, – осторожно произнесла Фанни, хотя знала отлично. – У них ведь было много овец, Луиза? Я бы сказала, что это, наверное, цистерцианцы.

– А если так, то были послушники и фермы? – продолжил Мартелл, ни на миг не обманутый этим заступничеством.

– Да, – подтвердила Фанни. – На фермах кое-где еще сохранились большие амбары. – Она указала в сторону фермы Святого Леонарда, и Мартелл заинтересованно кивнул.

Шедший впереди мистер Гилпин остановился сказать пару слов о деревьях, которые прямыми рядами насадили Монтегю, и выразил Эдварду и маленькому Фурзи сильнейшее неодобрение по этому поводу; все ждали, когда он договорит, и тут над сторожкой, с юга, совершенно неожиданно пролетел травник. Интересно, подумала Фанни, что побудило Луизу показать на стройную, элегантную болотную птицу и воскликнуть: «Ой, посмотрите – чайка!»

Мартелл и Фанни на секунду решили, что она шутит, но тут же поняли: Луиза говорит серьезно. Фанни открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Они с Мартеллом переглянулись. А затем – они не хотели, просто не удержались – покатились со смеху. Хуже того, едва ли сознавая, что делает, он отстранился от Луизы и нежно сжал плечо Фанни. Такими их и увидела Луиза, когда взглянула, – скрыть было невозможно: потешающимися над ней, как влюбленная пара.

– Мистер Гилпин! – (Вмешалось, несомненно, Провидение, благодаря которому их прервал возглас со стороны крытых аркад, изданный спешившим к ним человеком.) – Какая честь для нас!

Мистер Адамс, викарий Бьюли, а на самом деле местный священник, поскольку лицо, занимавшее эту бенефицию официально, так и не прибыло, был старшим сыном старого мистера Адамса, который управлял верфью в Баклерс-Харде. Его братья занялись бизнесом, а он получил образование в Оксфорде и принял сан. После того как Гилпин тепло приветствовал его и представил другим, гостеприимный викарий предложил устроить им экскурсию и сразу отвел в апартаменты аббата.

– По причинам, которые остаются неясными, сейчас мы называем его Дворцовым домом, – сообщил он, и все восхитились красивыми покоями со сводчатыми потолками.

Мартелл с обычной учтивостью всецело внимал священнику, а Фанни с превеликим удовольствием немного отстала на пару с маленьким Фурзи, который откровенно почитал ее за личного друга.

Оттуда они перешли в монастырь, и викарий повел их к монашеской трапезной, ныне служившей приходской церковью. Но Фанни знала ее хорошо, а Фурзи немного заскучал, начал вертеться, и она сказала остальным, что побудет с ним снаружи. И вот они остались в монастыре одни.

Если в лучшие времена крытые аркады всегда были приятным местом, то в состоянии заброшенном они приобрели новое и особое очарование. Северная стена с ее арочными нишами более или менее сохранилась. Другие, поросшие плющом, находились на разных стадиях разрушения; там и тут виднелись маленькие сводчатые галереи, напоминавшие ширмы, за которыми создавали атмосферу уединенности остовы былых строений, сплошь заросшие травой. Поэтому Монтегю, не имевшие надобности в рукотворных руинах, мудро разбили лужайку и маленькие клумбы у крошащихся стен и обрушившихся колонн, создав прекрасный сад, где можно было гулять и наслаждаться дружеским обществом старых теней цистерцианцев.

Фанни отпустила Натаниэля побегать и, свернув в сад, поискала, где бы присесть. Ее привлекли защищенные монашеские кабинки в северной стене, которые укрывали от ветра и пропускали теплые солнечные лучи. Она выбрала ту, что находилась ближе к центру, уселась и прислонилась к каменной стене. Ощущение было поистине замечательное. Перед ней, через монастырь, вздымался в синее небо каменный треугольник – внушительная торцевая стена бывшей трапезной. Внутри были спутники Фанни. Не раздавалось ни звука. Натаниэль тоже куда-то пропал. Она глубоко вздохнула и ненадолго закрыла глаза, подставив лицо солнцу.

Почему ей так хорошо? Она подумала, что знает. Сказала себе, что не настолько глупа, чтобы вообразить, будто симпатия к ней мистера Мартелла – она была в ней уверена – повлечет за собой нечто большее. Мистер Мартелл, и в этом не приходилось сомневаться, мог выбрать едва ли не любую юную леди в Англии. Но все равно было очень приятно видеть его восхищение тем, что она могла предложить: ее родословной, умом, деликатным юмором. У нее не было опыта общения с мужчинами, однако первый, с кем она познакомилась, и один из самых достойных оценил ее и испытал к ней влечение. Это породило удивительно приятное чувство уверенности. Вот почему, решила она, ей так спокойно и хорошо.

Но даже это было не все. Нет, ее чувство порождалось чем-то еще более простым. Тем, что она ощутила, когда шла и смеялась с мистером Мартеллом, и у нее ушло несколько минут на понимание, откуда оно взялось.

Ей было легко в его обществе. Вот ответ. Ей в жизни не было так уютно. Это чувство придавало ей странную легкость. Ей искренне показалось, будто она вошла в мир, где не стало боли.

Улыбнувшись себе, Фанни бездумно вынула деревянный крестик, который часто носила, и ощупала еле различимую старинную резьбу. Она просидела еще несколько минут, наслаждаясь мирной тишиной аббатства.

Вскоре вернулся Натаниэль и, довольный, пристроился рядом.

– Что это? – спросил он, заметив кедровый крестик.

– Крест. Бабушкин. Думаю, он очень старый.

Тот изучил его и серьезно кивнул.

– Выглядит старым, – согласился он и прислонился спиной к стене, проверяя, удобно ли сидеть. Удовлетворившись, принялся шарить глазами по аркадам. – Вам здесь нравится? – спросил он и, когда она ответила утвердительно, сказал, что и ему тоже.

Они просидели еще пару минут, а затем Натаниэль показал на стену за спиной Фанни. Та оглянулась, посмотрела и секунду не могла понять, что он увидел, но потом заметила букву «А», кем-то выцарапанную на камне. Очень маленькую, аккуратную, выполненную похожим на готический шрифтом, словно давным-давно ее начертал какой-то монах. Фанни улыбнулась. Буква «А», оставленная на камне, – крохотное свидетельство о жизни, сгинувшей глубоко под землей.

– Вот удивился бы монах, который это вырезал, если это был монах, увидев нас сидящими в его монастыре, – заметила Фанни. – И вряд ли обрадовался бы, это уж точно, – добавила она с улыбкой.

Поэтому было жаль, что брат Адам не мог явиться и возразить своим потомкам, что он, наоборот, был бы очень рад.

Через минуту подошел мистер Гилпин сказать им, что они собираются осмотреть веревочную фабрику, а потом спустятся в Баклерс-Хард на судостроительную верфь.

Медленно, очень медленно продвигалось вперед огромное дерево. Медленно шесть могучих ломовых лошадей, запряженных цугом, натягивали цепи, а большущая подвода скрипела и кренилась под тяжестью груза. Дуб везли к морю.

Пакл вздохнул. Что он натворил?

В день встречи с Гроклтоном он правильно определил ценность раскидистого дуба у Камня Руфуса. Обычно деревья валили зимой, а транспортировали летом, когда подсыхала и твердела почва. Но мистер Адамс почему-то разрешил срубить это дерево позднее. И вот подстриженного брата оставили жить еще век-другой, а этого великолепного сына древнего чудотворного дуба свалили острыми топорами, которые врубались в двухсотлетнюю кору, пока он, недалеко от места, где когда-то рос его отец, не опрокинулся в листья и мох лесного ложа.

Поваленный дуб распилили на три части. Сначала быстро обрубили крупные ветви и верхушку, негодные для кораблестроения, а заодно и сучья на хворост. Затем разделили главную часть, могучий ствол, на большие сегменты, которым предстояло пойти на корабельный корпус, после чего остались еще важные узлы – кницы, или так называемые колена, откуда из ствола вырастали ветви; эти кницы пойдут для скрепления между собой элементов корпуса корабля. Была и четвертая часть, кора, которую иные лесопромышленники сдирали и продавали дубильщикам. Но мистер Адамс никогда бы такого не разрешил, и большие дубы поступали в Баклерс-Хард с нетронутой корой.

Теперь обмотанную цепями и закрепленную на месте главную часть огромного ствола – самую широкую, или комель, – влекли через Нью-Форест на верфь, где ее выдержат пару лет перед использованием. Для изготовления большого форштевня и ахтерштевня нужно было дерево обхватом как минимум в десять футов. Такое большое, как это, давало четыре лода, или тонны, древесины. В морском бою применялось свыше двух тысяч лодов – около сорока акров дубовой рощи. Поэтому топоры дровосеков не переставали трудиться, вырубая древние дубы, и древесина тянулась из Нью-Фореста к морю, словно его многочисленные реки и ручьи.

Сейчас дерево завершало свое сухопутное странствие, и Пакл, шагавший вровень с головной лошадью, смотрел вниз на Баклерс-Хард.

Что же он наделал? Сегодняшнее утро почему-то особенно обострило осознание ужаса случившегося, который нахлынул, как волна. Глядя на два ряда домиков из красного кирпича, он был готов расплакаться. Он все это собирался бросить – все, что любил.

Баклерс-Хард стал ему домом. Сколько лет он строил здесь деревянные корабли? Сколько лет спускался по реке в укромное место, куда люгеры доставляли бочонки лучшего бренди, и отвозил драгоценный груз в Баклерс-Хард, в лавку сапожника, из потайного погреба которого бутылки тайно переправлялись в особняки на востоке Нью-Фореста? Сколько раз в необычное время проходил мимо хозяина, мистера Адамса, и его друзей с верфи, и даже, если на то пошло, мимо мистера Адамса молодого, викария из Бьюли, и всегда оставался незамеченным?

Поскольку мистер Адамс руководился простым правилом. Он ничего не видел. Никакой контрабанды, оседающей в Баклерс-Харде. Если у сапожника был погреб, то товары прибывали и расходились после наступления темноты. Если у него на пороге появлялась бутылка прекраснейшего бренди, то он не спрашивал откуда. И пока выполнялись эти требования, объем того, что он не видел, поражал. Когда бы Пакл ни опоздал после крупного дела на другом краю Королевского леса, а иногда он пропадал на весь день, мистер Адамс всегда был готов присягнуть, что Пакл все это время трудился на верфи, и платил ему соответственно.

Пакл – доверенное лицо. Пакл среди друзей. Пакл в Нью-Форесте. Как можно уехать?

Он думал об этом, конечно, и даже внушал себе, что отбрешется. Но без толку. Из чего-то и удается выпутаться, но не из этого. Прощения не будет. Пусть пройдут недели, даже месяцы, но расплата неизбежна.

Разве что он откажется. Сможет ли? Перед его мысленным взором всплыли клешнеобразная рука Гроклтона и внимательное лицо Айзека Сигалла. Нет, слишком поздно. Он не мог отказаться. Отделившись от бригады тех, кто перевозил дерево, так как им на смену пришли другие люди, Пакл начал спускаться к стапелю. Ему всегда становилось лучше за работой на корабле.

Не успел он дойти, как заметил, что мистер Адамс стоит перед своим домом и беседует с группой гостей.

Несмотря на присутствие двоих его сыновей, воображение Фанни пленил именно старый мистер Адамс. Лицо словно высеченное из кремня, старомодный белый парик, скованная, будто аршин проглотил, походка. Ему уже перевалило за восемьдесят, но он все еще ездил верхом в Лондон за подрядами на постройку кораблей. Было ясно, что мистер Адамс не сильно доволен помехой, но оказался достаточно любезным и показал верфь.

Но вскоре Фанни обнаружила, что не менее любопытна тонкая перемена в мистере Мартелле. Она видела в нем надменного аристократа и образованного человека, но вынуждена была признать, что он очаровательный спутник и, несомненно, любовник. Однако, когда Мартелл очутился в обществе старого мистера Адамса, она подметила еще кое-что. Чуть подавшись вперед всем своим ростом, мистер Мартелл ловил каждое слово корабела, задавал серьезные вопросы, на которые тот вскоре уже отвечал с очевидным уважением. Красивое строгое лицо Мартелла стало сосредоточенным и жестким. Это был лик могущественного землевладельца, нормандского рыцаря, который знает свое дело и ожидает повиновения. К ее удивлению, она, следя за ним, испытала легкий трепет. Она даже представить не могла, что он обладает такой силой.

XVIII век заканчивался, и сооружение большого морского судна было замечательным предприятием. Как многие производства той эпохи, оно еще оставалось сельским, мелкомасштабным и ручным. Но маленькая верфь на окраине Нью-Фореста была весьма продуктивной, и с верфи на реке Бьюли сошло не только множество торговых судов, но и больше десятой части всех новых кораблей военного флота.

Сперва мистер Адамс отвел гостей в большое, похожее на сарай деревянное здание у стапеля, рядом с кузницей, и показал просторное длинное помещение, где на полу были отрисованы все проекции судна.

– Мы называем это разбивочным плазом, – объяснил он. – Рисуем на полу чертежи, а потом изготавливаем деревянные шаблоны, чтобы не ошибиться ни на дюйм при постройке судна.

Затем он подвел их к огромной пильной яме. Два человека распиливали гигантской пилой часть древесного ствола: один стоял на нем и держал верхний конец, второй находился в яме и держал нижний.

– Тот, что наверху, – старший. Он направляет пилу, – сказал мистер Адамс. – Внизу его подчиненный. Ему тяжелее, потому что он пилу тянет.

– Зачем человеку в яме такая большая шляпа? – спросила Луиза.

– Смотрите и поймете, – покосился на нее мистер Адамс.

И когда гигантская пила скользнула вниз, причина стала предельно ясна: на беднягу посыпался дождь из опилок.

Вдохновленный строгим, практичным умом спутника-аристократа, мистер Адамс становился все более дружелюбным. Он показал несколько участков, где каждый человек выполнял отдельное задание. Один обрабатывал огромный руль молотком и стамеской; другой инструментом, похожим на большущий штопор, просверливал отверстия в деревянном брусе.

– Он сверлит буром, – объяснил кораблестроитель, – а потом брус скрепляют вот этим. – Он подобрал большой деревянный шип длиной со свою руку. – Это деревянный гвоздь. Мы делаем такие здесь же. И всегда берем то же дерево, что и для бруса, иначе все разболтается и корабль загниет. Бывают даже больше.

– А железными гвоздями пользуетесь? – спросил Эдвард.

– Да. – И тут старик догадался. – Вы, как я понял, проходили в Бьюли мимо веревочной фабрики? В свое время монахи аббатства выкопали огромное озеро Соли для разведения рыбы. А теперь там металлургическое производство, оттуда к нам и поступают гвозди. – Он улыбнулся. – Как видите, даже монастырь, – он не шутил, – даже такую бесполезную и папистскую штуку, как монастырь, можно со временем приспособить к какому-нибудь нужному делу. – И, явно довольный этим рассуждением, он повел их к реке.

На стапелях находилось три корабля разных размеров и на разных стадиях готовности.

Мартелл одобрительно взглянул на него:

– Вижу, из соображений экономии вы строите меньший корабль бок о бок с большим.

– Именно, сэр. Вы уловили самую суть, – отозвался мистер Адамс. – Для большего корабля, – объяснил он остальным, – нужны доски побольше, а для меньшего – поменьше, и все из одного дерева. Даже при этом, – заметил он Мартеллу, – расход древесины огромен, потому что сердцевина слишком прочна для выделки. Мы продаем все, что можем, но… – Было очевидно, что любая расточительность ему неприятна.

– Это все дубы из Нью-Фореста? – спросила Фанни.

– Нет, мисс Альбион. Вот это, – указал он на окружающий лес, – наш первый лесной склад. Но мы идем дальше. Корабли делают не только из дуба. Киль – из вяза, обшивку – из бука. Для мачт и рангоутов берем ель. Идемте, я вам покажу.

На самых больших сходнях стоял громадный военный корабль, почти готовый к спуску.

– Это «Цербер», – объявил мистер Адамс. – Тридцать две пушки, без малого восемьсот тонн. Крупнейшие боевые корабли всего на сорок футов длиннее, хотя тоннаж вдвое больше. Его спустят на воду в сентябре и отведут вдоль берега в Портсмут, в местные доки военно-морского флота. Судно поменьше, которое мы начали строить рядом, – торговое. Малыш в третьем доке – это пятидесятитонный лихтер для королевского флота. Как видите, готов только киль, а на торговом судне мы закончили весь каркас.

– А бóльшие боевые корабли строили? – спросила Фанни.

– Да, мисс Альбион, но немного. Самым крупным был «Илластриус» пять лет назад. Чудовище с семьюдесятью четырьмя пушками. А самым красивым, по-моему, был шестидесятичетырехпушечный «Агамемнон». – Он улыбнулся. – Матросы называли его «Яичницей с ветчиной»[27].

– А вы следите за их судьбой после того, как они покидают верфь?

– Стараемся. На «Агамемнон», к примеру, недавно назначили нового командующего. Капитана Горацио Нельсона. – Мистер Адамс пожал плечами. – Я и не слыхивал о таком. – Он огляделся, но остальные тоже не слышали. – Ну что же, – продолжил он, – не желаете подняться на «Цербер»?

Пакл был один между палубами. Только что наверху стучали молотки, там прибивали последние планки, но сейчас грохот почему-то прервался и корабль погрузился в тишину.

Во внезапно наступившем безмолвии при свете, проникающем сквозь пустые квадраты орудийных портов, он напоминал огромную пещеру. Между палубами не было ничего, кроме редких подпорок: ни переборок, ни пушек, ни камбузного оборудования, ни гамаков, ни канатов, ни бочонков. Только пустая скорлупа, все остальное появится в Портсмуте. Пакл видел сплошное дерево: деревянная палуба; деревянные стены, протянувшиеся на сотню футов с волокнами, различимыми в мягком свете; в ноздри резко бил запах обшивочных досок и скрепляющей их смолы; в углах же, где внутренняя обшивка палубы соединялась с корпусом, он различал кницы, сделанные из узлов дуба, словно палубы над его головой были не досками, а раскидистыми ветвями, образующими природные прослойки в гулкой корабельной тишине.

Затем он услышал шаги, и с верхней палубы спустились мистер Адамс и его гости.

Какой занятный малый, подумал Мартелл, глядя на сутулые плечи, спутанные каштановые волосы и похожее на кору дуба лицо. Остальные спускались друг за другом по трапу и тоже смотрели на него.

Мистер Адамс сошел последним и коротко кивнул.

– Этого человека зовут Пакл, – сообщил он. – Он у нас, должно быть, лет пятнадцать.

– Семнадцать, сэр, – уточнил Пакл.

– Пакл! – рассмеялся Эдвард. – Забавное имя.

– Это старое доброе имя в Нью-Форесте, – поспешила сказать Фанни, подумав, что кузен допустил грубость. – Уверена, Паклы живут здесь так же давно, как Альбионы. В основном в Берли. Я не ошиблась? – с дружеской улыбкой спросила она у Пакла.

– Все правильно. – Пакл знал, кто такая девица Альбион, и она удостоилась его одобрения. Она была своя.

Тоттоны продолжали весело глазеть на Пакла, как на диковину. Мартелл озирался, изучая стыковку палубы с корпусом. Мистер Гилпин откровенно витал в облаках.

– Вон там… – Фанни замялась, так как не совсем понимала, что имеет в виду. – Такое странное ощущение. – Она взглянула на остальных, которые не сильно заинтересовались, и повернулась к лесному человеку. – Вы чувствуете? – спросила она и, к своей великой досаде, услышала, как сзади хихикнула Луиза.

Так как он испытывал то же самое, а Фанни ему нравилась, Пакл впервые в жизни попытался выразить словами нечто сложное.

– Это деревья, – сказал он, кивнув на корпус, затем помедлил, не зная, как выразиться. – Когда мы уходим, мисс, от нас мало что остается. Уж всяко через пару лет в земле.

– Есть твоя бессмертная душа, человече, – твердо возразил мистер Гилпин, очнувшись от грез. – Молись, чтобы не забывать об этом.

– Я не забуду, святой отец, – вежливо, хотя, пожалуй, и без особой убежденности, согласился Пакл. – Да только говорят, – вновь обратился он к Фанни, – что у деревьев якобы нет души, но, когда их срубают, они получают новую жизнь. – И он обвел рукой все вокруг себя. – Иногда здесь, – добавил он с простым пиететом к тайне, – мне кажется, что я внутри дерева. – Он улыбнулся ей напряженно, но чуть смущаясь. – И правда забавно. Наверно, и глупо, но такие, как я, мало что знают.

– И вовсе не глупо, – с теплотой в голосе возразила Фанни, но продолжать не стала, так как мистер Гилпин кашлянул, дав понять, что с него и мистера Адамса достаточно, и через несколько секунд она вновь очутилась на ярком солнечном свете.

Луизу разобрал смех.

– Клянусь, этот чудной малый и сам как дерево! – воскликнула она. – Вам так не показалось, мистер Мартелл?

– Возможно, – улыбнулся тот.

– Но мне понравилось, что он сказал. – Фанни с надеждой повернулась к землевладельцу.

– Я согласен, мисс Альбион, – ответил Мартелл. – Пусть его теология ущербна, но у этих крестьян есть своя мудрость.

– Трудно поверить, – не унималась Луиза, – что такое создание – вообще человек. По-моему, это какой-то тролль или гоблин. Не сомневаюсь, он живет под землей.

– Как христианин, не соглашусь, – рассмеялся Мартелл. – Хотя понимаю вас, моя дорогая мисс Тоттон.

Настало время уходить. Тоттоны и мистер Мартелл собрались поехать дорогой, которая вела мимо озера Соли в Лимингтон; мистер Гилпин захотел возвращаться через пустошь и к броду у Альбион-Хауса.

Однако перед прощанием мистер Мартелл подошел к Фанни.

– Мисс Альбион, мое пребывание здесь не затянется, – произнес он негромко, – но я рассчитываю непременно вернуться. Надеюсь, что застану вас здесь и смогу навестить.

– Разумеется, мистер Мартелл. Хотя, боюсь, за отца я, похоже, не могу отвечать.

– Уверяю, мисс Альбион, – он посмотрел ей в глаза, – что полностью готов выдержать его гнев.

Фанни опустила голову, скрывая радость.

– Тогда обязательно приходите, сэр, – мягко ответила она.

Через несколько минут с мистером Гилпином и Натаниэлем, приютившимся сбоку, она катила через дикую пустошь, и ее сердце пело от счастья.

Какое-то время после их ухода Пакл оставался внутри корабля. Хотя он презирал Тоттонов, поговорить с мисс Фанни Альбион было приятно. Ему понравилось нечто замечательное в ее голубых глазах. Но после отъезда Фанни Пакл окинул печальным взором огромное деревянное пространство, и мысли, тревожившие его, нахлынули с еще большим ожесточением.

Через несколько месяцев мисс Альбион по-прежнему будет здесь, в Нью-Форесте. А где окажется он, отправленный на произвол судьбы?

Что он наделал? Как с этим быть?

Экипаж подъехал к Альбион-Хаусу, и мистер Гилпин помог Фанни выйти и уже вел к двери, когда повернулся к ней и произнес:

– Фанни, я прямо сейчас хочу кое-что вам сообщить. Помните наш разговор о вашей бабушке и ее замужестве?

– Ну как же, – радостно ответила она. – Мы ведь собирались пойти и выяснить?

– Именно так. И вот недавно мне довелось заглянуть в Лимингтоне в приходскую книгу, и я взял на себя вольность проверить, не найдутся ли какие записи.

– И нашли? – загорелась она.

– Да. Во всяком случае, мне так кажется. – Он помолчал. – Это может явиться сюрпризом, даже потрясением.

– Неужели?

– Вы, конечно, понимаете, что подобные связи, особенно по материнской линии, вполне обычны и могут быть обнаружены в любой семье. Это совершенно в порядке вещей. Вы удивитесь.

– Пожалуйста, скажите же, мистер Гилпин!

– Оказывается, Фанни, мистер Тоттон, отец вашей матушки, вторично женился на некой мисс Сигалл из Лимингтона. Это семейство, как вы, может быть, знаете, известно в городе.

– Моя бабушка, старая леди, которая дала мне это, – она нащупала деревянный крестик, – была урожденной мисс Сигалл?

– Да.

– Ох! Значит, не благородного рода. Едва ли даже почтенного.

– Я уверен, Фанни, что сама она была достойна уважения, иначе ваш дед мистер Тоттон на ней не женился бы.

– Вы полагаете, – нахмурилась она, – что Эдвард и Луиза это знают?

Он криво улыбнулся:

– Я всегда считал, что Тоттоны были рады породниться с Альбионами. Это все, о чем они думают.

– Быть может, Сигаллы…

– Это давняя история, Фанни. Думаю, вы можете считать, что об этом не знает никто, кроме нас. Уверяю, дитя мое, здесь нечего стыдиться. – Это был первый случай, когда она услышала от мистера Гилпина откровенную ложь.

– Так что же мне делать?

– Делать? Ничего. Я просто решил сказать вам сам…

– Чтобы уберечь меня от постыдного разоблачения, да еще и при каком-нибудь любопытном приходском клерке. – Она кивнула. – Благодарю вас, мистер Гилпин.

– Выбросьте это из головы, Фанни. Это не имеет значения.

– Выброшу. До свидания. И спасибо, что взяли меня в Бьюли.

Она вошла в дом не сразу, а дождалась, когда экипаж свернет за угол. Затем добрела до скамьи под деревом и села осмыслить это открытие. Ее занимал вопрос, что подумает мистер Мартелл с его незапятнанной аристократической родословной о ее родстве – и близком родстве – с низкими Сигаллами из Лимингтона.

– Я сильно надеюсь, что наше положение вскоре улучшится, – сказала миссис Гроклтон задолго до конца лета. – На самом деле, – уверенно заявила она, – мне сдается, мистер Гроклтон, что я никогда не была более счастлива. – (Это высказывание наполнило ее мужа некоторой тревогой, так как созерцать счастливое состояние миссис Гроклтон было страшно.) – И подумать только, – продолжила она, так как была чрезвычайно честна в таких вопросах, – что за все это нам надо благодарить умницу Луизу.

Мистер Гроклтон в жизни бы не додумался, с чего он должен за что-то благодарить Луизу Тоттон, но был слишком умен, чтобы об этом сказать. Он послал жене вопрошающий взгляд, который также как бы выразил согласие, и вскоре она завела свою шарманку:

– Меня никогда не покинет уверенность, что это Луиза решила возбудить в мистере Мартелле столь сильный интерес к Лимингтону. Теперь он, похоже, переговорил с сэром Гарри Баррардом о выдвижении в парламент.

– Это не может быть заслугой Луизы, – заметил мистер Гроклтон.

– Да, дорогой, да! Так и есть, уверяю тебя. А если нужно доказательство, то Луиза и Эдвард приглашены к нему в Дорсет. Они едут на следующей неделе. Вот так! Говорю вам, мистер Гроклтон, он хочет на ней жениться.

– Это будет вполне естественно – вернуть долг гостеприимства, ведь Тоттоны принимали его у себя, – возразил муж.

– Ох, мистер Гроклтон, вы ничего в этом не смыслите! – вскричала она. – Но я-то соображаю. А вы, конечно, понимаете, что это значит для нас?

– Для нас, миссис Гроклтон? Не очень.

– Да как же, мистер Гроклтон, это означает все. Наша дорогая, дражайшая Луиза, моя любимая протеже, моя самая одаренная ученица, – замужем за членом парламента и видным землевладельцем, и все это связано с Баррардами.

– А как же Альбионы?

– Альбионы? – Она тупо уставилась на него. – Не вижу ничего важного в Альбионах. Там только два старика и…

– Фанни.

– Фанни, конечно. Фанни. Бедняжка. Но пожалуйста, не уходите от темы. Фанни не важна. Имея в друзьях Луизу и мистера Мартелла, мы в мгновение ока окажемся в доме Баррардов. Все получится так естественно! – просияла миссис Гроклтон; она рассматривала перспективу в духе исследователя, который наконец-то узрел легендарный край. – В следующий приезд мистера Мартелла, – задумчиво произнесла она, – я дам бал и всерьез думаю, что Баррарды могут прийти.

– Тогда ему лучше пожаловать к осени, – пробормотал таможенник, но жена не услышала.

И даже если бы услышала, то не поняла бы, что изволил сказать сей загадочной фразой ее супруг, а он этого и не хотел. Но именно из этих тайных соображений он заговорил на тему, которая все больше занимала его мысли:

– Мне интересно, миссис Гроклтон, не приходило ли вам в голову, что однажды мы, может быть, решим уехать из Лимингтона.

– Уехать из Лимингтона? – Она повернулась к нему, и ей понадобилась пара секунд, чтобы сосредоточить на нем взгляд. – Уехать?..

– Это не исключено.

– Но, мистер Гроклтон, таможенных чиновников никогда не переводят. Вы останетесь здесь.

Конечно, то была чистая правда. Его должность не предполагала повышения или перевода. На ней оставались до выхода в отставку.

– Верно, дорогая моя. Однако мы можем предпочесть отъезд.

– Но мы не предпочтем, мистер Гроклтон.

– Что, если, – продолжил он крайне осторожно, – я не могу сказать, что это вероятно, но все же – вдруг, миссис Гроклтон, у нас появятся деньги?

– Деньги? Откуда, мистер Гроклтон?

– Я никогда не рассказывал вам, моя дорогая, о моем кузене Балтазаре? – Вопрос был отчасти нечестный, потому что он выдумал этого родственника лишь накануне.

– По-моему, нет. Уверена, что нет. Какое необычное имя.

– Не такое необычное, если мать голландка, – хладнокровно возразил он. – Кузен Балтазар сколотил огромное состояние в Ост-Индии, отошел от дел и перебрался на север, где живет в полном уединении. Детей у него нет. Полагаю, я единственный родственник. До меня дошли вести, что у него болезнь, от которой он вряд ли оправится. Возможно, его состояние достанется мне.

– Но, мистер Гроклтон, почему вы никогда о нем не заговаривали? Вам надо немедленно его навестить.

– Думаю, нет. Он сильно не любил моего отца, хотя ко мне в детстве всегда был добр. Год назад я ему написал. Он ответил вполне сердечно, но откровенно заявил, что никого не желает видеть. Подозреваю, недуг его уродует. Если он вспомнит обо мне перед смертью, то наши обстоятельства, как я говорю, могут измениться и я подам в отставку.

Изрядно довольный собой, он пристально наблюдал за ней. Она явно поверила, и это было важно. Потому что последнее являлось чистой правдой.

Он принял окончательное решение после беседы с Паклом. Увидев его неприкрытый и, несомненно, вполне обоснованный страх, он не мог не представить, как обойдутся лесные контрабандисты с ним самим после его грандиозной атаки. Возможно, они устрашатся, может быть, зауважают, а то и будут сломлены. Но он был не настолько глуп, чтобы полагаться на это. Нет, думал он, пока летели дни и недели, гораздо вероятнее, что как-нибудь темной ночью его подстерегут и выстрелят в голову за то, что причинил столько неудобств. Был ли он к этому готов? Взвесив все, он заключил, что нет. Ему хватало смелости сцепиться с контрабандистами, но если он победит и заработает небольшой капитал, то поступит так же, как вознамерился Пакл. Заберет причитающееся и уедет, выйдет из игры, подаст в отставку. Никто его не упрекнет, да и ему, говоря откровенно, было уже все равно.

Поскольку он никак не мог сказать жене правду, так как она была совершенно не в состоянии сохранить такой секрет, ему пришло в голову выдумать кузена Балтазара с его наследством и таким образом подготовить ее к возможным переменам. Поэтому он пытливо следил за ее лицом, и вот она, немного поразмыслив, улыбнулась:

– Но, дорогой мой муж, если это радостное событие наступит и вы приобретете состояние, нам будет совершенно незачем покидать Лимингтон. Обещаю вам, мы заживем здесь исключительно стильно, у нас только будет чуть больше денег…

Было видно, что картины будущих балов так и множатся в ее голове, словно лебеди, садящиеся на реку: приходят Баррарды, Мартеллы; быть может, даже королевские особы.

– Ну да. – Это было никак не то, чего хотел Гроклтон. – Но представьте, где мы можем обосноваться. Да хоть даже в Бате, – разумно добавил он.

– В Бате? Я не желаю жить в Бате!

– Но как же, миссис Гроклтон! – удивился он. – Вы постоянно говорите о Бате. Наверняка…

– Нет-нет, мистер Гроклтон, – перебила она. – Я говорю о Бате как образце для Лимингтона, но жить там не хочу. Бат уже завоеван. В Бате мы будем никем с любым состоянием. А здесь с нашими многочисленными дорогими друзьями…

– Наши здешние друзья, – осторожно предположил он, – могут оказаться не столь близкими, как вам кажется.

– Они хороши, как любые, каких нам с вами удастся приобрести, – резко возразила она в том приступе жестокого здравомыслия, который так в ней ошарашивал.

– Ладно, моя дорогая, – примиряюще сказал он, – осмелюсь заметить, что нам незачем обдумывать это сейчас, так как кузен Балтазар, возможно, мне вообще ничего не оставит.

Но если мистер Гроклтон надеялся, что это поможет, то он горько ошибся, ибо жена уже закусила удила.

– Я совершенно уверена, мистер Гроклтон, что останусь здесь, – произнесла она с решимостью, от которой его пробрал озноб. – Абсолютно. – Она сурово посмотрела на него. – Меня не сдвинешь с места.

На краткий миг мистер Гроклтон представил себя в Лондоне одного, без миссис Гроклтон, при деньгах, и на его лице отразилась тоска. Затем он себя осадил.

– Как пожелаете, моя дорогая, – ответил он, собираясь пойти в таможню, а затем, неожиданно сменив тему, спросил: – Вы и правда думаете, что мистер Мартелл настолько пленен Луизой?

– За день до его отъезда я видела их вдвоем на Хай-стрит и обратила внимание, как он с ней держится. Она ему очень нравится. И она собирается за него выйти, уж будьте спокойны. Она умная и целеустремленная молодая особа.

– А что, целеустремленные особы всегда добиваются своего? – искренне поинтересовался он.

– Да, мистер Гроклтон, – невозмутимо ответила она. – Всегда.

Айзека Сигалла очень редко заставали врасплох.

Хай-стрит приятно согревало августовское солнце. Как обычно, он стоял у входа в гостиницу «Ангел», обозревая окрестности. И на то была особая причина, не имевшая никакого отношения к уличным картинам. Мистер Сигалл любил стоять там не потому, что ему нравилось наблюдать за жизнью улицы, нет. Мистер Сигалл радовался тому, что скрывалось под его ногами.

Туннель. Он начинался от гостиницы, проходил под улицей до небольшого постоялого двора напротив и далее тянулся с холма до самой воды. От него отходили другие туннели и пещеры. Сигалл знал, что благодаря этой сети он может незаметно переправлять товары со своих лодок в гостиницы и потайные места, которые охватывали весь Лимингтон. Поэтому, стоя там и задумчиво притоптывая ногой, он ощущал себя хозяином некоего древнего лабиринта, набитого сокровищами.

В лимингтонских туннелях не было ничего необычного. Они существовали в большинстве приморских городов Южной Англии. В Крайстчерче был развитый лабиринт с центром под старой монастырской церковью. Даже в деревнях за тридцать миль от побережья в меловых скалах у Сарума часто имелись туннели для сокрытия контрабанды. Вообще, в эпоху, когда государству было не справиться с контрабандной торговлей, иные из этих систем не столько были всерьез нужны, сколько отражали людскую любовь к подземным коридорам и тайникам.

Айзек Сигалл спокойно обдумывал планы на предстоящие месяцы и возможное применение туннелей, когда краем глаза заметил, что в его сторону, прикрываясь зонтиком, идет мисс Альбион. Это едва ли представляло интерес, а потому он не обращал на нее внимания, пока она не подошла прямо к нему и не спросила, нельзя ли с ним переговорить. У нее, сказала она, личное дело.

Поскольку в гостинице не было мест достаточно укромных, он проводил ее через двор в маленький садик сразу за гостиницей. Там, кроме них, не оказалось ни души.

Тогда она опустила зонтик, со странной улыбкой взглянула на Сигалла своими волшебными голубыми глазами и спросила:

– Мистер Сигалл, вы мне родня?

Вот это его удивило, что и говорить.

Решение пойти к нему вызревало долго. После того как мистер Гилпин поделился с ней своим открытием, она не переставала об этом думать. Спросила у отца, а после и у тети, когда та вернулась от занемогшей винчестерской подруги, известно ли им что-нибудь о происхождении ее матери, но те не проявили интереса, и стало ясно, что они ничего не знают. По их разумению, ее мать была из Тоттонов, и этого вполне достаточно, а замуж вышла за Альбиона, и все остальное не имеет значения, так что тема исчерпана. Фанни не улыбалось самостоятельно рыться в приходской книге. Если ей хочется подробнее разобраться в родственных связях матери, то этот процесс будет как минимум нудным и малопродуктивным. Несомненно, разумнее всего было последовать совету мистера Гилпина и обо всем забыть.

Это она и попыталась сделать. После возвращения тети Аделаиды привычный ход жизни благополучно восстановился. Фанни навестила Тоттонов, показала свои рисунки мистеру Гилпину, но втайне лелеяла надежду, что, если мистер Мартелл вернется и заглянет в Альбион-Хаус, тетя постарается на сей раз обеспечить ему лучший прием.

И все-таки забыть она не смогла. Не смогла выкинуть из головы. Она и сама не знала почему. Возможно, дело было лишь в разгоревшемся любопытстве или в желании побольше узнать о матери, которую она рано потеряла. Но если не лгать себе, то не только в этом, и правда была не очень приятна.

Если я действительно в родстве с такими людьми, думала она, то стыжусь этого. Я боюсь признать членов родной семьи. Чем оправдать такую трусость?

С такими мыслями она вдруг сообразила, что один человек знает почти наверняка: отец Эдварда и Луизы, сводный брат ее матери – мистер Тоттон. Можно спросить у него. Но известная осмотрительность удержала ее. Если он знал и молчал, то у него могли быть на то свои причины. Проживая практически в городе, мистер Тоттон мог не обрадоваться ее желанию узнать о родстве пусть и сводной сестры с не столь почтенными городскими элементами. При всем своем любопытстве она решила не обращаться к нему.

Остался только один источник, возможно самый опасный: сами Сигаллы. Даже если родство существует, известно ли о нем нынешним Сигаллам? Может быть, нет, или они предпочли хранить молчание. Или другое: знали и они, и прочие жители Лимингтона, но до ее ушей это ни разу не дошло. Что будет, если она спросит у них? Вдруг они признают ее своей, опозорят, разозлят Тоттонов и – в конце концов, все сводилось к этому – подорвут ее положение в обществе? Связаться с Сигаллами – откровенная глупость.

Фанни так ни к чему и не пришла в этом деликатном деле, когда ее ненадолго отвлекли новости другого рода.

– Фанни, ты слышала? – Спеша поделиться, Луиза лично взяла экипаж и доехала до Альбион-Хауса. – Моя дорогая, любимая Фанни, ты представляешь? Мистер Мартелл пригласил Эдварда в Дорсет. И особо сказал, что можно приехать и мне! Мы уезжаем на следующей неделе. Ох, поцелуй меня, Фанни! – воскликнула она, вне себя от восторга. – Я так взволнована!

Фанни выдавила улыбку:

– Не сомневаюсь, это будет замечательный визит.

Когда Луиза уехала, Фанни принялась гадать, не позовут ли и ее, но шли дни, а приглашения не было. Она сказала себе, что мистеру Мартеллу естественно ответить Тоттонам гостеприимством, и все-таки продолжала надеяться вопреки здравому смыслу. Может быть, думала Фанни, мистер Мартелл напишет или передаст что-нибудь на словах. «Хотя я, честно, не знаю, с какой такой стати», – упрекала она себя. Так или иначе, он ничего подобного не сделал, и через десять дней после визита Луизы молодые Тоттоны уехали в Дорсет, а Фанни стало невыносимо одиноко.

На третье утро после их отъезда она сидела у дома и пыталась читать. Едва сознавая, что делает, она принялась поглаживать деревянный крестик, и вдруг ее осенило. Как, наверное, было одиноко старой женщине, которая отдала его ей. Интересно, навещала ли хоть раз ее мать? Скорее всего, нет. А почему? Наверняка потому, что стыдилась. Она не хотела, чтобы у меня даже крестик остался – единственная вещь, которую могла подарить внучке бабушка. И вот я жалею себя из-за того, что меня не пригласили в дом к человеку, которого я почти не знаю и который почти наверняка забыл обо мне. Сколько же лет прожила в одиночестве в том лимингтонском доме моя бабушка, которой отказали в любви и привязанности внучки, и все ради никчемного тщеславия? Впервые в жизни Фанни поняла, что природа так же расточительна в привязанностях, как и в желудях, падающих на лесную подстилку.

– Мне все равно, что подумают, – пробормотала она. – Завтра я отправлюсь в Лимингтон.

Айзек Сигалл смотрел на Фанни с интересом. Он отлично понял, какой отваги ей стоил вопрос, когда она, как разведчик на шатком мосту, хладнокровно преодолела разделявшую их социальную пропасть. «Ей не занимать смелости», – подумал главный контрабандист. Но все равно ответил с осторожностью:

– Я, мисс Альбион, так далеко не заходил. Родство это, знаете ли, весьма отдаленное, и дело давнее.

– Вы знали мою бабушку, старую миссис Тоттон?

– Знал, – улыбнулся он. – Замечательная пожилая леди.

– Она урожденная мисс Сигалл?

– Полагаю, что да, мисс Альбион. Вообще, она приходилась кузиной моему отцу, – откровенно признался он. – Ни братьев, ни сестер у нее не было. Эта семейная линия пресеклась.

– Если не считать меня.

– Если вам угодно так думать.

– Вы не советуете?

Айзек Сигалл уставился в конец маленького сада. Фанни нашла неожиданно красивым его забавное, лишенное подбородка лицо в минуту задумчивости.

– Не думаю, мисс Альбион, что в городе кто-нибудь помнит о том, что старая миссис Тоттон была из Сигаллов. Видимо, только я и знаю. – Он помолчал, быстро подсчитывая в уме. – У вас шестнадцать прапрапращуров, и одним из них был мой прадед. Тоже по линии матери вашей матери. – С усмешкой он покачал головой. – Вы мисс Альбион, хозяйка Альбион-Хауса, точно так же как я всего-навсего Айзек Сигалл, хозяин гостиницы «Ангел». Если я заявлю, что состою с вами в родстве, мисс Альбион, меня поднимут на смех и скажут, что я много о себе возомнил. – И он дружески улыбнулся.

Но Фанни проявила упорство и спокойно продолжила:

– Итак, если моя бабушка была дочерью мистера Сигалла, то кто была ее мать?

– Боюсь, не помню. Да и вряд ли знал.

– Вы лжец.

Мало кто смел сказать такое Айзеку Сигаллу. Он посмотрел в поразительно голубые глаза девушки:

– Вам незачем знать.

– Нет, есть зачем.

– Если мне не изменяет память, – нехотя ответил он, – то это могла быть мисс Пакл.

– Пакл? – Фанни почувствовала, что бледнеет. Она ничего не могла с этим поделать. Пакл, похожий на гнома тип с задубелым лицом, которого она видела в Баклерс-Харде? Паклы, семья лесорубов и углежогов, беднейшие крестьяне в Нью-Форесте? Да некоторые вообще, как она слышала, жили в шалашах. – Паклы из Берли?

– Он сильно увлекся ею, мисс Альбион. Она была на редкость умна. Научилась читать и писать, а этого, уверен и прошу меня простить, не умел никто из остальных Паклов. Отец всегда говорил, что она была женщиной замечательной во всех отношениях.

– Понимаю.

Фанни была огорошена. Перед ней неожиданно развернулись целые картины. Мысленным взором она видела подземелья, глубокие норы, кривые узловатые корни. Они были населены жуткими тварями: мерзкими, человекообразными, ведьмоподобными, которые поворачивались взглянуть на нее или подтягивались к ней ближе, считая своей. Она испытала холодную панику, как будто оказалась запертой в пещере и слышала хлопанье крыльев летучих мышей. Она, Фанни Альбион, – Пакл. Не Тоттон и даже не Сигалл, в ее венах течет кровь ничтожнейших углежогов. Это было слишком ужасно для осознания.

– Мисс Альбион, – Сигалл звал ее вернуться к свету, – я могу ошибаться. Это всего лишь то, что я слышал еще ребенком. – Он не был уверен, что она понимает его слова. – Это ничего не меняет, – участливо сказал он, но она лишь понурила голову, пробормотала пару благодарственных слов и ушла.

Через несколько минут Айзек Сигалл снова стоял на привычном месте, радуясь солнцу. Насчет секрета девицы Альбион за него можно было не волноваться. Он хранил тайны всю жизнь, но все равно с философским интересом обдумал ее смятение. Такова, решил он, цена за принадлежность к джентри, где приходится щеголять родословной, как оперением, и выставлять на всеобщее обозрение свои акры. Слишком высокая цена, по его мнению, и свободный торговец не в первый раз покачал головой, дивясь непомерному тщеславию крупных землевладельцев.

Лично его устраивало, когда все скрывалось от посторонних глаз, да и все его богатства неизменно странствовали по дикому и открытому морю.

Фанни прошла половину Хай-стрит, когда повстречала миссис Гроклтон, которая приветствовала ее со всей сердечностью:

– У вас еще нет вестей от вашей умницы-кузины Луизы? – Она буквально светилась.

– Нет, миссис Гроклтон. Но я не жду. Почему вы, кстати, называете ее умницей?

– Ох, да полно, моя милочка! – погрозила ей пальцем миссис Гроклтон. – И не надейтесь с вашей кузиной что-нибудь утаить от нас, стариков. – Она послала ей понимающий взгляд. – Мнится мне, что не долго нам ждать новостей из тех краев.

– Я и правда не понимаю, о чем вы говорите.

– Мое дорогое дитя, за день до отъезда мистера Мартелла я видела его с Луизой. Но ей ни слова, имейте это в виду. Эти глаза умеют смотреть. И он, конечно же, пригласил ее с братом в Дорсет. Только их двоих. Не будь он настроен серьезно, я бы подумала, что он наверняка позвал бы и вас.

– Не вижу причины, почему бы и нет.

– О Фанни, вы добрый и верный друг, и я не прошу о большем. Но, милочка, мы обе знаем, что Луиза намерена выйти за него, и уверяю вас, что я, с моим-то знанием жизни, предсказываю успех. – Она потрепала Фанни по щеке. – Какие торжества нас с вами ждут!

Не дожидаясь ответа, она на всех парусах устремилась прочь.

Наступил сентябрь. Дни стояли теплые, но на дубах появились первые золотые листья, намекавшие на близость сезона гона. В школе мистера Гилпина в Болдре возобновились занятия, и каждое субботнее утро можно было видеть, как стайка девочек и мальчиков в зеленых одеждах поднимается к Болдрской церкви.

В числе прочих был Натаниэль Фурзи. Лето, проведенное дома в Минстеде, ничуть не уменьшило его тяги к веселым проказам. В школе он вел себя более или менее прилично. Мистер Гилпин дал ему учебник по основам алгебры и геометрии, поскольку он давно усвоил арифметику, над которой корпели другие дети. Кроме того, отчасти вразрез со своим решением священник согласился, чтобы он раз в неделю читал исторический труд. Но все остальное время ему надлежало ограничивать свое чтение Библией. «Этого вам хватит на всю жизнь, молодой человек», – строго сказал священник.

Но даже после этого учитель счел мальчугана несносным. Вместо того чтобы решать задачи, тот забавлялся с цифрами. Если ему велели выучить текст, он выучивал, но потом переставлял слова так, что получались дурацкие рифмы. Не раз его приходилось наказывать за розыгрыши – и это все сразу, едва начались занятия. А его вопросы, его возмутительная привычка выяснять причину, вместо того чтобы просто заучивать, что велено, вынудили учителя доложить священнику: «У него чересчур живой ум. Надо его обуздать».

Однако Прайды были снисходительнее. Натаниэль втягивал Эндрю в проказы, но его остроумные розыгрыши всегда нравились лесоторговцу Прайду. «Пусть заработают на орехи, – говорил он жене. – Мне постоянно доставалось. Беды никакой». И если они нарывались на неприятности и бывали наказаны, Натаниэль и Эндрю откуда-то, поскольку об этом не говорилось ни слова, знали, что дома взрослые не так уж против их шалостей.

Но когда однажды после занятий Натаниэль поделился с Эндрю очередным замыслом, остолбенел даже юный Прайд.

– Нельзя, – прошептал он. – Ни в коем случае.

– Почему бы и нет?

– Потому что… Ну, это слишком трудно. И я все равно не посмею.

– Чепуха! – отозвался Натаниэль.

Сентябрь также оказал странное действие на тетушку Аделаиду. Это всплыло неожиданно как-то вечером, когда они с Фанни, по обыкновению, сидели в гостиной вдвоем.

Ложились тени, но тетя Аделаида решила пока не зажигать свечи. Ее силуэт в кресле с подголовником смутно виднелся в неярком свете оранжевого заката, который медленно догорал за окнами. Домашняя тишина нарушалась лишь тиканьем в холле часов, и казалось, что Аделаида задремала, но вдруг она произнесла:

– Пора тебе замуж, Фанни.

– Почему?

– Потому что я не вечна. Я хочу видеть тебя пристроенной до того, как умру. Ты когда-нибудь задумывалась о партии?

– Нет, – лишь на мгновение помедлила Фанни. – Сомневаюсь. – И, не желая продолжать этот разговор, задала встречный вопрос: – А вы, тетя Аделаида, никогда не думали о замужестве?

– Может, и думала, – вздохнула престарелая леди. – Это было слишком трудно. Была моя мать: я не могла покинуть ее, а она прожила так долго. Мне перевалило за сорок, когда она умерла. Потом этот дом. Ты же знаешь, что мне пришлось за ним присматривать. Я делала это ради нее и семьи.

– И ради старой Алисы?

– Конечно. – Она кивнула и с чувством, которое не могло не тронуть Фанни, произнесла: – Как я могла не хранить Альбион-Хаус, ведь им же хотелось бы этого? И то же самое будешь делать ты, за кого бы ни вышла. Правда, Фанни?

– Да. – Сколько раз она это обещала? Как минимум сто. Но она знала, что будет хранить дом.

– Пойми, тебе нельзя обесчестить род. Стоит только подумать, – вскипела тетя, как было тысячу раз прежде, – об этом проклятом Пенраддоке, его поганом войске и моей бедной, ни в чем не повинной бабушке, которую заставили полночи проскакать полуголой верхом! В ее-то годы. Воры! Злодеи! И Пенраддок, обычный мерзавец, еще называл себя полковником!

Фанни кивнула. Это был верный способ отвлечь тетю.

– Тетя Аделаида, а был ли Пенраддок на суде?

– Конечно был. – Фанни ждала обычных для тети высказываний в адрес суда, но та надолго умолкла, и Фанни уже подумала, что ей придется слушать тиканье часов, когда Аделаида заговорила: – Моя бабушка была не права. Я всегда так считала.

– Не права?

– На суде. – Аделаида покачала головой. – Оказалась слабой или слишком гордой. Глупая Алиса! – Вдруг она взорвалась: – Никогда не сдавайся, дитя! Никогда! Сражайся до конца! – Фанни не знала, что и ответить, а тетя продолжила: – На суде, понимаешь ли, она не сказала почти ни слова. Она даже заснула. Позволила этому лжецу Пенраддоку и остальным очернить ее имя. Позволила этому злонамеренному судье всех застращать и приговорить ее…

– Наверное, она ничего не могла сделать.

– Нет! – с удивительным неистовством возразила тетя. – Надо было протестовать! Надо было встать и сказать судье, что его суд – балаган. Надо было покрыть всех позором!

– Ее бы вывели и все равно осудили.

– Возможно. Но если пасть, то лучше в бою. Если тебя, Фанни, когда-нибудь будут судить, пообещай мне сражаться.

– Да, тетя Аделаида. Хотя мне кажется, – добавила Фанни, – что суд надо мной крайне маловероятен.

Но тетя будто не слышала последних слов. Она сосредоточенно взирала на меркнущий свет в окне.

– Тебе когда-нибудь отец говорил о сэре Джордже Уэсте? – неожиданно спросила она.

– Раз или два. – Фанни напрягла память. – По-моему, это его лондонский друг.

– Прекрасное старое семейство. Его племянник мистер Артур Уэст только что арендовал Хейл. Я собираюсь навестить моего старого друга, священника из Фордингбриджа, что по соседству, и решила к нему заглянуть.

– Понятно. – Фанни мысленно улыбнулась. Ее хитрость, призванная отвлечь тетушку, явно не удалась. – Вы считаете мистера Артура Уэста достойной партией?

– Он, вероятно, джентльмен. Дядя оставит ему часть своего состояния, которое велико. Это все, что я пока знаю.

– Значит, вы собираетесь его оценить?

– Оценим мы, Фанни. Ты поедешь со мной.

В сентябре мистер Мартелл вернулся в Нью-Форест. На этот раз он собирался остановиться у сэра Гарри Баррарда.

После возвращения Луизы Фанни многое узнала о мистере Мартелле и его огромном имении в Дорсете.

– О Фанни, я в этот дом влюбилась, и ты тоже влюбишься! – восклицала Луиза. – Жаль, что ты не видела. Место просто замечательное, вокруг сплошные меловые скалы, а Мартелл – поистине местный владыка.

– Дом-то старый?

– Задняя часть очень старая, а та, где я жила, темная и мрачная. Пожалуй, я снесу ее. Но в новом крыле большие комнаты, очень красиво, и открывается замечательный вид на парк.

– Звучит волшебно.

– А библиотека, Фанни! Вот бы тебе понравилось! Там больше книг, чем ты видела в жизни, и все в красивых переплетах, а на столе – лондонские журналы. Их доставляют особой почтой, и можно следить за светской жизнью. Клянусь, я провела там целых полчаса!

– Я рада, что мистер Мартелл увидел твою жадность до знаний.

– О Фанни, дома он очень прост, уверяю тебя. Ничуть не ученый. Мы развлекались, как только могли. Он рисует – очень неплохо, кстати, – и даже, кажется, оценил мои жалкие попытки. Вот это ему особенно понравилось. – Она вынула небольшой рисунок. – Помнишь, как мы ездили в Баклерс-Хард?

Фанни была вынуждена признать, что рисунок хорош. Очень. Карикатура, конечно, но в ней, по ее мнению, был безупречно схвачен объект. Это был Пакл. Луиза изобразила его в виде гнома: наполовину дерево, наполовину чудовище. Это был гротеск, абсурдный и довольно отталкивающий.

Фанни передернуло.

– Тебе не кажется, что это немного жестоко? – спросила она.

– Ты же не думаешь, Фанни, что я ему покажу? Это только для наших глаз.

– Тогда другое дело.

Но что бы ты сказала, подумала Фанни, если бы знала, что я, Альбион, прихожусь этому крестьянину родней? И кем бы ты меня нарисовала?

Еще Луиза сообщила, что Мартелл уже написал сэру Гарри Баррарду о желании избраться в парламент.

В тот же день, когда Мартелл прибыл к Баррардам, Луиза пришла сообщить Фанни, что их с Эдвардом пригласили туда на обед. «Ведь сэр Гарри наш родственник». Это Фанни не удивило. И коль скоро ей сказали, что мистер Мартелл приехал на неделю или больше, она полагала, что он обязательно ее навестит. Поэтому она пришла в известное смятение от слов тети Аделаиды:

– Во вторник, Фанни, мы поедем в Фордингбридж. Мой друг священник предоставит нам ночлег. Вечером мы все приглашены отобедать с мистером Артуром Уэстом.

– А отложить ненадолго нельзя? – спросила Фанни.

Была суббота. Что, если мистер Мартелл не появится до понедельника? Или вторника, и тогда они точно разминутся?

– Отложить? Да нет же, Фанни. Нас уже ждут. К тому же, я думаю, нам надо вернуться в среду днем, потому что вечером тебя приглашают в Лимингтон.

– Правда? – У Фанни замерло сердце. – К Баррардам?

– Баррардам? Нет. Но я только что получила это приглашение. Там, без сомнения, будет довольно скучно, но я решила, ты захочешь пойти из вежливости. – И она вручила приглашение Фанни.

Миссис Гроклтон давала бал.

– Неужели вы не видите, мистер Гроклтон, как идеально все складывается, – щебетала его супруга. – Мистер Мартелл здесь. Луиза обещает его привести. Да и сам он мне обещал, а он слишком джентльмен, чтобы нарушить слово.

– Может быть, – угрюмо отозвался мистер Гроклтон.

– А раз придут Луиза и мистер Мартелл, который, в конце концов, их гость, я не вижу причин, почему бы им не удалось привести Баррардов. Подумайте об этом, мистер Гроклтон. – (Мистер Гроклтон приложил все усилия, чтобы подумать о Баррардах.) – Конечно, будет и милый мистер Гилпин, – продолжила она. – А он определенно джентльмен.

– А мисс Альбион?

– Да-да, она тоже. – Фанни была не столь заманчивой добычей, но, безусловно, принадлежала к безупречному роду, и миссис Гроклтон уже начала прикидывать, не сумеет ли она при наличии Альбион, Мартелла и Баррардов заарканить еще кого-нибудь из местного джентри, может быть Моранта. – У нас будут закуски, напитки, оркестр из театра. Всем понравится, уж поверьте. И обязательно вино, шампанское, бренди. Вы обязаны об этом позаботиться, мистер Гроклтон.

– Мне, как понимаете, придется все это купить.

– Конечно вы купите. А как же иначе?

– Вы забываете, – ответил он сухо, – что между Саутгемптоном и Крайстчерчем я единственный плачу полную цену. – (Но миссис Гроклтон если и услышала, то проигнорировала эти слова.) – Без учета присутствия или отсутствия мистера Мартелла к чему такая спешка? – раздраженно спросил он. – Почему в среду?

И тогда миссис Гроклтон взглянула на него с искренним удивлением.

– Но как же иначе, мистер Гроклтон?! – воскликнула она и чуть выждала, давая ему время осознать самому. – В среду полнолуние.

Утро вторника было ясным, и тетушка Аделаида пребывала в столь хорошем настроении, что словно помолодела лет на двадцать.

– Фрэнсис, – сказала она брату, – ты прекрасно проведешь время в компании миссис Прайд.

Поскольку это был настоящий приказ, мистер Альбион не стал возражать. Взяв с собой только кучера и одну служанку, Аделаида и Фанни спозаранку выехали на проселочную дорогу, которая вела через Нью-Форест в Рингвуд, от которого легко добраться до Фордингбриджа.

– Поспеем к полудню, – радостно объявила тетя Аделаида и с легчайшим упреком заметила, когда они катили по равнине Уилверли: – У тебя не особо довольный вид, Фанни.

Он не приехал. Он побывал вместе с Баррардами на обеде у Тоттонов, которые, подумала она, могли бы и ее пригласить, но в Альбион-Хаусе не появился. Наверное, этому не стоило удивляться с учетом прошлого приема, но после его прощальных слов она ждала хоть какой-то весточки. Однако не было ничего: ни письма, ни словечка.

– Нет, тетя Аделаида, – ответила Фанни. – Я полностью довольна.

Достигнув равнины Уилверли, они заметили вдали каких-то мальчиков, но не придали этому значения.

Проблема заключалась в свинье. Взрослая свинья – животное внушительное. Не только тяжелое, но и способное двигаться с удивительной скоростью. Чтобы ее вести, понадобится упряжь. Затем возникала другая трудность.

– Придется где-то держать ее ночью, – заметил Натаниэль.

Это препятствие казалось непреодолимым, пока один из шайки не вспомнил о родственнике в Берли, у которого был сарай.

Они пошли не по главной дороге, а севернее ее на несколько сот ярдов. На одном участке путь пролегал мимо одинокого и старого голого дерева.

– Это Голый Человек, – сказал Натаниэль, и мальчики серьезно посмотрели на ствол. – Тут мы это и сделаем.

Священник, высокий, худощавый седой человек, очень тепло приветствовал их в своем доме и с радостью согласился сопровождать их на обед в Хейл. Как он заверил Аделаиду, новый арендатор, джентльмен во всех отношениях, снял это место на пять лет.

– За последние десятилетия Хейл сменил нескольких хозяев и арендаторов, – сообщил он, – и никто не проявил о нем особой заботы. Но насколько я понял, мистер Уэст намеревается навести в хозяйстве порядок.

После поездки тете Аделаиде захотелось отдохнуть, и Фанни с удовольствием пошла со священником осматривать Фордингбридж. Пять рек Сарума, который находился милях в восьми севернее, вливались здесь в Эйвон, и река с высокими камышами, протекавшая под красивым старым каменным мостом, была очень живописной. К моменту, когда Фанни вернулась собираться к вечернему выходу, ей не пришлось, по крайней мере, прибегать к напускной бодрости.

Вид на долину Эйвона и правда чудесный, думала она, пока карета священника медленно поднималась по склону Годсхилла к поместью Хейл. Когда длинная подъездная дорожка подвела их к дому, Фанни отметила признаки упадка в его представительном георгианском фасаде, однако у входа по двум расторопным лакеям, выскочившим из дверей, стало ясно, что мистер Уэст намерен выдерживать стиль. А с появлением самого джентльмена все сделалось еще нагляднее.

Мистер Артур Уэст был довольно плотного сложения блондином тридцати пяти лет, чья мужественная живость сразу показывала, что если у кого-то есть бесхозное имение, то Уэст – прирожденный управляющий, готовый выполнить все возлагаемые на него обязанности. Хотя его наследство не вполне позволяло ему стать землевладельцем желаемого уровня, оно было достаточно большим, чтобы не смущаться в присутствии любой наследницы. Никто не счел бы его авантюристом. Он заслуживал состоятельной партии и намеревался ее найти. Именно эта самоуверенность привлекала к нему многих богатых женщин. По крайней мере, такая женщина, останови на ней Артур Уэст свои голубые глаза, поняла бы, что он знает, чего хочет. И это, как рано или поздно обнаруживала каждая, заслуживало благодарности.

С тетей Аделаидой он держался внимательно и галантно, что было ей очень по душе. С Фанни же моментально поладил, показав себя человеком спокойным и опытным, так что она почувствовала и понимание, установившееся между ними, и его готовность ухаживать, если она того пожелает. Не встречаясь раньше с таким обхождением со стороны мужчин, Фанни вела себя несколько настороженно, но, поскольку его поведение было в то же время безукоризненным, разумно оценила ситуацию и не сочла ее неприятной.

– Мисс Альбион, дядя много рассказывал о вашем отце и его путешествиях, – сказал он с кроткой улыбкой. – Похоже, он отчаянный человек.

– Боюсь, что уже нет, мистер Уэст.

– Что поделать. – Он дружески посмотрел на нее. – Всему свое время. Быть может, теперь наша очередь пережить приключения.

– Здесь, где я живу, нет необходимости быть большой авантюристкой.

– Не верю, мисс Альбион, – улыбнулся он почти мальчишески. – Разве в сельской местности мало приключений, чтобы удовлетворить таких, как мы с вами?

– Я люблю Нью-Форест, – просто ответила Фанни.

– И я вас полностью поддерживаю, – откликнулся он.

Мистер Уэст на славу развлекал всех в большой гостиной. Когда он отвернулся коротко переговорить со священником, тетя Аделаида воспользовалась случаем, тронула Фанни за плечо и шепнула, что находит хозяина очень приличным человеком. Фанни прекрасно поняла, о чем идет речь: мистер Уэст не будет отвлекаться на собственное поместье за неимением оного и отлично впишется в Альбион-Хаус. И пока она в смущении думала над ответом, объявили, что обед подан, и мистер Уэст подошел взять старую леди под руку и сопроводить в столовую.

Обед был великолепен. Мистер Уэст блистал красноречием. Он рассказывал веселые истории о Лондоне, спрашивал мнения тети Аделаиды и Фанни насчет выдающихся событий современности и был достаточно любезен, чтобы изобразить крайний интерес к их высказываниям; его привело в восторг сообщение о французском гарнизоне в Лимингтоне и то, как тетя Аделаида и Фанни описывали жизнь в Нью-Форесте.

Он также был подкупающе откровенен. Когда Фанни заметила, что живется им поистине однообразно и скучновато, его голубые глаза сверкнули искренним весельем, и он ответил:

– Конечно это так, мисс Альбион. Но уверяю вас, нет ничего хуже обратного. Наши армии воюют, а корабли патрулируют море как раз затем, чтобы сберечь этот покой.

Выяснилось и то, что мистеру Уэсту нравятся бега, охота и рыбная ловля.

Когда подали десерт, мистер Уэст предложил обойтись без того, чтобы мужчины остались за портвейном, и перейти в библиотеку, что явно устроило тетю Аделаиду, которая выразила надежду, что он простит, если она в свои годы не станет засиживаться.

– Мне бы хотелось на дом взглянуть, мистер Уэст, – сказала она, – так как я ни разу его не видела. Он всегда пустовал или снимался людьми, которые появлялись редко.

– Коли так, – отозвался любезный хозяин, вставая, – если вы извините меня за то, что я не успел обустроить это место, давайте обойдем его вместе. – И, взяв подсвечник, кликнул лакея, чтобы принес еще, и вывел всех в холл.

На первом этаже рядом с библиотекой были еще две гостиные. Внутреннее убранство соответствовало характерному для особняков георгианского периода, но несколько поблекло. Мебель получше привез мистер Уэст, но некоторые картины и старинные гобелены появились вместе с домом и датировались прошлым веком, а потому обстановка чуть отдавала эпохой Якова I, что напомнило Фанни о более мрачной интимности Альбион-Хауса.

После знакомства с этими комнатами ей показалось, что пора уходить, но тетя еще не закончила.

– А что наверху? – поинтересовалась она.

– Лестничная площадка, маленькая галерея и еще одна гостиная, – ответил мистер Уэст. – Ну и спальни, разумеется. Но боюсь, что к ним пока не прикасались и они вряд ли годятся для показа.

– Неужели нельзя взглянуть, мистер Уэст? – взмолилась старая леди. – Уж раз я здесь, то признаюсь, что мне крайне любопытно.

– Как угодно, – улыбнулся он. – Если подъем по лестнице…

– Я каждый день поднимаюсь по лестнице – правда, Фанни?

И они стали медленно одолевать ступени: Аделаида, опиравшаяся на руку мистера Уэста; два лакея со свечами и священник, который следовал за Аделаидой незримо, как тень, чуть ниже на случай, если та упадет. На площадке они немного передохнули, затем мистер Уэст прошел вперед и с негромким скрипом отворил одну дверь.

Внутри царила кромешная тьма, но, когда вошли лакеи со свечами, проступили слабые очертания обстановки: высокая кровать с балдахином, тяжелая ткань которого превратилась в лохмотья; слабо отсвечивающий полированный дубовый стул, призрачная игра света свечей в почерневшем зеркале.

– Думаю, эти комнаты не трогали лет сто, – заявил мистер Уэст.

Следующая спальня выглядела так же, и тетя Аделаида, уяснив это, подала знак, что готова спуститься обратно.

Они уже подходили к лестнице, когда старая леди обратила внимание на висевший в коротком коридоре большой портрет в тяжелой золоченой раме, но черты лица терялись во тьме. Увидев, что она всматривается, мистер Уэст покорно велел лакею поднести свечи ближе, и в их свете проступил поразительный образ.

Высокий мужчина, суровая и мрачная красота которого покоряла, был изображен в три четверти роста, и картине, судя по его наряду, лет сто. Длинные темные волосы спадают ниже плеч, рука покоится на эфесе тяжелой шпаги, взгляд холодный, горделивый и отчасти трагический. Такой нередко можно было встретить у друзей Стюартов.

– Кто это? – спросила Аделаида.

– Не знаю, – признался мистер Уэст. – Когда я въехал, портрет висел здесь. – Подойдя со свечой к картине, он поискал у основания рамы. – Здесь бирка, – сообщил он, – но прочесть трудно. – Какое-то время мистер Уэст разбирал текст. – Ага! Похоже, я справился. Этот джентльмен… – Он присмотрелся еще. – Полковник Томас Пенраддок.

– Пенраддок?

– Из Комптон… Комптон-Чемберлена. Это вам о чем-нибудь говорит?

Еще бы! Должно быть, сообразила Фанни, здесь жили Пенраддоки из Хейла. Но кто мог знать, что у них был портрет родственника или что они бросят его на произвол судьбы? Какой злой рок приготовил это жуткое потрясение?

На тетю Аделаиду было страшно смотреть. Старая леди побелела и вцепилась в дубовые лестничные перила, словно боялась упасть. Она издала еле слышный стон, готовая обмякнуть, и Фанни метнулась к ней. Но Фанни еще ни разу не была столь растрогана и горда тетушкой, ибо та, не желая показать мистеру Уэсту свое смятение, выпрямилась и отважно ответила:

– Мне знакомо это имя. Пенраддоки давным-давно владели этим домом. А теперь, – взялась она за руку Фанни, – я бы спустилась вниз. Должна поблагодарить вас, мистер Уэст, за прекраснейший вечер.

Они с Фанни благополучно спустились в холл. И лишь там девушка осознала, что тетю продолжает трясти.

Но когда они уже ехали в карете, зоркая старая Аделаида взглянула на Фанни и негромко спросила:

– Ты хорошо себя чувствуешь, дитя мое? У тебя бледный вид.

– Да, тетя Аделаида, все хорошо, – улыбнулась та.

Однако в действительности это было не так, хотя ей не хотелось объяснять тете причину. Лицо на портрете полковника Пенраддока было слишком хорошо знакомо ей – настолько хорошо, что она чуть не ахнула, когда увидела его при свечах.

Это было лицо мистера Мартелла. Точная копия.

Калеб Фурзи вышел из Оукли в среду утром. Примерно раз в месяц он наведывался в Рингвуд на рынок, иногда продавал там поросят или немного незаконно добытой оленины. Он приезжал к середине утра, оставлял коня и повозку на постоялом дворе, бродил по рынку и рано или поздно встречал кого-нибудь из рингвудских Фурзи. К исходу дня он сидел в кабаке, пил и общался со всеми, кому находилось до него дело. На закате, а то и позднее либо родственники, либо хозяин постоялого двора грузили его в повозку, и конь, благо знал дорогу не хуже хозяина, неспешно вез его, спящего, домой мимо Берли и через равнину Уилверли.

Отчасти из-за своих суеверий, отчасти из-за темной славы, которой всегда обладало местечко Берли, Калеб Фурзи мог бы и не решиться ехать там в полнолуние, но сегодня, как он не столь давно горделиво сообщил соседям, был случай особый. Одному из его рингвудских родственников исполнялось пятнадцать. «А без меня, говорят они, праздник и не задастся», – сказал он удивленным слушателям.

Поэтому сегодня он ехал через Нью-Форест, чрезвычайно рассчитывая на теплый семейный прием и веселую выпивку. Он выкатил на равнину Уилверли, когда увидел возвращающийся экипаж Альбионов, и довольно почтительно приветствовал их.

Красное солнце уже садилось за пустошью Бьюли, и Уиндем Мартелл пустил коня через нее. Он только что с интересом провел два часа с мистером Драммондом из Кадленда, но настала пора возвращаться. Говоря откровенно, он собирался немного опоздать на бал миссис Гроклтон.

Насколько он понимал, там едва ли кто-нибудь будет. Глядя на Королевский лес перед ним, он, что было совершенно естественно, смотрел на него глазами представителя джентри. А для джентри, хотя местные простолюдины не сознавали этого, весь Нью-Форест был подобен просто озеру. На востоке жили Миллы и Драммонды, вдоль побережья – многие другие, в центре – Моранты и Альбионы; семьи землевладельцев проживали в северной части Нью-Фореста; имелись поместья на восточном краю долины Эйвона, например Бистерн. Но для светского общества лесные деревни и хутора, даже деловой город Лимингтон едва ли существовали. «Там никого нет», – говорила аристократия, совершенно не улавливая несоответствия. Поэтому желание миссис Гроклтон втянуть представителей этого класса в свою социальную орбиту диктовалось не обычным снобизмом, а инстинктом более первобытным: она хотела просто существовать.

Ее упованиям на приход Баррардов грозил крах. Услышав, что Мартелл находится у мистера Драммонда в Кадленде, она послала через Луизу срочное сообщение с мольбой привести этого джентльмена и всю его семью, которое Мартелл спокойно проигнорировал. Но Тоттоны собирались пойти, и он обещал составить им компанию. Вдобавок туда собиралась Фанни Альбион.

Почему Уиндем Мартелл не повидал Фанни?

На первый взгляд его оправдания казались вполне резонными. Он прибыл познакомиться с сэром Гарри Баррардом и хотел предоставить себя в распоряжение этого джентльмена. Сэр Гарри занял его целиком и полностью не только беседами с собой, но и встречами с другими важными людьми вроде мистера Драммонда. Было совершенно правильно сперва заняться этими делами, к тому же всяко нехорошо вселить в Фанни надежды на встречу, которая могла не состояться. Имелась и еще одна проблема. Он никак не мог знать, какой ему окажут прием в Альбион-Хаусе, и сомневался, что так уж хочет быть изгнанным вторично. Поэтому визит к Фанни был не лишен сложностей.

Но мог же он хотя бы послать ей какую-то весточку за все те дни, что здесь находился? Мог – и не послал.

Правда была в том – и Мартелл отлично это знал, – что он нарочно заставлял ее ждать.

Конечно, она ему нравилась. Нет, признавал он, очень нравилась. Она была добра и умна. Благовоспитанна. Старинного рода и со скромным наследством. Если жениться на ней, то партию, может, не назовут блестящей, но в Лондоне он неделю назад подслушал завистливую реплику одного юнца: «С двумя прекрасными поместьями этот проклятый Мартелл может жениться на ком угодно и все равно остаться героем».

Если он получит место в парламенте от Лимингтона и женится на наследнице поместья Альбионов, то нет сомнений, что отец и друзья одобрят его, а он не мог отрицать, что подобные вещи ему важны. А если, быть может, он втайне томился по чему-то большему, чем такие традиционные удовольствия, то справедливо полагал, что это обеспечит карьера политика.

Ему нравилось в Фанни и кое-что еще. Она была скромна и не старалась его пленить. В Лондоне многие женщины пытались очаровать его, и поначалу это льстило, но быстро превратилось в обузу. Он не возражал, когда на него расставляли силки нахальные девицы вроде Луизы Тоттон, потому что при всех ее недостатках не считал Луизу достаточно тонкой, чтобы сильно его обмануть, и она была забавна. Но Фанни представала совершенно другой. Фанни была проще, чище душой и умнее.

И она ждала его. Если он сделал выбор – а он пока не был уверен, что это так, – она ждала, чтобы принадлежать ему. Он не боялся соперников. Ему нравилось играть и побеждать. Но в случае брака наличие конкурентов всегда создает возможность того, что женское сердце разделится. А мистер Мартелл хотел сердца, которое принадлежало бы ему, и только ему – целиком и полностью.

Поэтому он не допускал игр в сердечных делах. Если, конечно, не играл сам. Любой мужчина знает: если женщина тебя ждет, то неплохо заставить ее подождать чуть дольше.

Кто-то мог бы отметить перебор с растениями. Но было применено верное правило: при сомнении в убранстве помещения или в гостях – обеспечьте побольше цветов. И коль скоро сентябрь позволял, именно так и поступила миссис Гроклтон. Все несовершенства были прикрыты поздними розами или целыми кустами в кадках. Тем вечером вход в лимингтонский Зал собраний можно было принять за оранжерею.

– Мистер Гроклтон, я вся трепещу, – заявила она, обозревая растения в сопровождении мужа и детей. И если уместно сказать о полной леди в бальном платье, что она трепещет, то так оно и было. – У нас закуски, напитки, танцы, карты. Я уверена, что постаралась на славу. А гости… – Она умолкла.

Публика, если выразиться языком светским, была разнородная. Ядро, естественно, составляли юные леди из ее школы. Официально танцы устраивались для них. Они служили миссис Гроклтон прикрытием. Они, их родители и братья были участниками, она директрисой. Если Баррарды пожалуют и не обрадуются обществу некоторых родителей, то с их стороны будет поистине грубо проявить нелюбезность по отношению к юным леди или оскорбить директрису. Если она была не в силах удержаться от попыток создать за этой ширмой небольшие светские события, то могла, по крайней мере, отступить на подготовленные позиции.

Величайшим подспорьем были французские офицеры. Обаятельные, настоящие аристократы и, Бог свидетель, хотя говорить об этом не было нужды, готовые пойти куда угодно, лишь бы там были танцы и бесплатный стол. Французы будут рады танцевать с дочерями торговцев и на равных общаться с мистером Мартеллом. На таких условиях миссис Гроклтон с удовольствием привлекла бы сотню полков.

– Полное впечатление, что нынче вечером сюда переместился Версаль, – сказала она мужу.

Но даже так французы, если бы только не завязался роман между французским аристократом и кем-нибудь из девушек, в конечном счете были пешками в большой игре, которую она хотела разыграть.

Можно ли представить мистеру Мартеллу модного в городе доктора? Разумеется, да. А кое-кого из купцов, родителей девушек? Наверное, нет. Вожделенное знакомство должно было состояться благодаря счастливому открытию. Если Баррарды, скажем, придут, обнаружат какое-нибудь другое знатное семейство и отметят, что она уже с ним дружна, то тогда они примут и ее. Таким образом, если мистер Мартелл приведет мистера Драммонда, то мистер Драммонд откроет, что она знакома с Альбионами. И уж конечно, если после этого она проникнет в Кадленд и встретит там Баррардов… «Все это связи, мистер Гроклтон, – втолковывала она. – Все дело в налаживании связей». На грезы об открытиях и связях расходовалась, должно быть, добрая четверть колоссальной умственной энергии миссис Гроклтон.

– Кто бы ни пришел, – сказала она, имея в виду, разумеется, только людей вроде Драммондов и Баррардов, – он обнаружит, что все мы дружны: Тоттоны, мы сами, Альбионы, мистер Мартелл. Если все пойдет гладко.

– Пойдет, дорогая моя, – ответил супруг.

Главное помещение и правда выглядело отменно. В соседней комнате установили карточные столы. Кушанья, которые обеспечил хозяин «Ангела» мистер Сигалл; вино и бренди, которые мистер Сигалл не моргнув глазом тоже продал таможенному чиновнику за полную стоимость, – все было на месте. Спустя полчаса, когда начали подтягиваться гости, мистер Гроклтон пребывал в уверенности, что они не разочаруются.

– А когда заиграет музыка и начнутся танцы… – проговорил он бодро.

Миссис Гроклтон кивнула. Затем миссис Гроклтон остановилась. А затем миссис Гроклтон издала крик, почти визг:

– Ох, мистер Гроклтон, мистер Гроклтон, что нам делать?!

– Что стряслось, моя дорогая? – спросил он в тревоге.

– Ох, мистер Гроклтон, я забыла про музыку!

– Музыку?

– Оркестр. Музыкантов. Я забыла их нанять. У нас их нет. Ох, мистер Гроклтон, как же нам танцевать без музыки?

Мистер Гроклтон был вынужден признать, что не представляет. Жена дико взглянула на своих детей, словно могла как по волшебству превратить их в скрипачей. Но поскольку чуда не произошло, она опять повернулась к мужу:

– Танцы без музыки! Что с нами будет? – Тут ее посетила еще худшая мысль. – А вдруг придут Баррарды? Живо, мистер Гроклтон, – вскричала она, – бегите в театр и поищите музыкантов!

– Но там дают пьесу…

– Пьеса – это только слова. Они должны быть здесь.

– Мама, сегодня нет пьесы! – крикнул один из детей.

– Значит, найдите музыкантов. Поторопитесь! Фортепьяно, мистер Гроклтон! Доставьте мне фортепьяно. Мистер Гилпин сыграет. Я знаю, он может.

– Мистер Гилпин может не захотеть…

– Конечно же он должен сыграть. Просто обязан.

И миссис Гроклтон, выкрикивая безумные распоряжения, вскоре разослала в разные стороны всех: мужа, детей, слуг, даже Айзека Сигалла. Через двадцать минут в зале стояло фортепьяно, пускай и несколько расстроенное. Тут же появился и скрипач со своей скрипкой. Он сутки не брился и, может быть, пропустил пару стаканчиков, но заявил, что готов, и объяснил, где найти его коллегу, так что, когда появились первая ученица и ее отец, торговец углем, миссис Гроклтон с облегчением, хотя и в разобранных чувствах, услышала, как ее одинокий скрипач, спрятанный за цветочной кадкой, заиграл хорнпайп[28].

Полная луна уже всходила, когда экипаж отъехал от Альбион-Хауса.

Желание миссис Гроклтон устроить бал в полнолуние было совершенно естественно. Если тем, кто жил в нескольких милях от города, приходилось возвращаться запоздно, то они всегда предпочитали делать это при самой яркой луне, а потому балы давались в сезоны, когда небо обещало быть чистым. Хотя разбойников после дела Эмброуз-Хоул на лесных дорогах не осталось, людям все же хотелось видеть дорогу домой.

Однако сегодня Фанни не ждала позднего возвращения. Во-первых, у нее были свои причины предвидеть далеко не приятный вечер. А во-вторых, возникло еще одно обстоятельство, которое всех крайне удивило.

Желание ехать изъявил и мистер Альбион.

Прибыв домой днем, они застали его уже при полном параде. Он решительно настоял, что поедет. Трудно было понять, приобрел ли вдруг старый Фрэнсис новый вкус к жизни или попросту не хотел остаться на два дня один, но он отверг все попытки себя отговорить и приготовился разгневаться, и им не осталось другого выхода, кроме как взять его. На случай каких-либо неприятностей их сопровождала миссис Прайд.

Тетя Аделаида устала, но настроение у нее было хорошее. Старая леди мало что сказала брату: только о дружеских воспоминаниях мистера Уэста и то, что новый арендатор Хейла – джентльмен до мозга костей, хотя до Фанни уже донесла свое мнение.

– Он подходит во всех отношениях, – сказала она. – Ты согласна? – И когда Фанни ответила, что тот выглядит человеком здравым, продолжила: – Тебе он нравится, дитя мое?

– Откровенно говоря, не знаю, тетушка, – ответила Фанни. – Мы только-только познакомились.

Тетя удовлетворилась услышанным и больше не спрашивала. Однако по ее виду, когда старая леди, закутавшись в шаль, расположилась в карете, Фанни пришла к выводу, что тетушка Аделаида считает утомительное путешествие через Нью-Форест не напрасным и думает, будто сделала нечто важное для ее будущего.

Что до своих подлинных чувств, то Фанни уже не понимала себя. Молчание мистера Мартелла; знание того – ибо она спросила у миссис Прайд, – что даже после ее отъезда от него не пришло ни слова, и его жуткое сходство с портретом Пенраддока – все это явилось серией ударов. Ей не особо хотелось, чтобы ее бедная тетя увидела Мартелла, так как глаза Аделаиды, пусть и старые, не могли не заметить этого ужасного обстоятельства, и Фанни намеревалась уберечь ее от очередного потрясения.

Когда они подъехали по Хай-стрит к Залу собраний, Фанни убедила себя, что он точно не придет, а спустя несколько минут, пока они медленно шли в главный зал, решила, что вообще ничего не испытывает.

Баррарды не пришли. Но Тоттоны все были в сборе, а также граф с женой и все французские офицеры. Стайка юных леди из школы миссис Гроклтон была само очарование, и если, может быть, из их родителей кто-нибудь был облачен во фрак грубоватого покроя, или напудрился сверх меры, или смеялся чуть громче, чем надо, или хихикал излишне жеманно, то нужно было быть бессердечным злодеем, чтобы обратить на это внимание. Мистер Гилпин, порядком раздраженный, тоже был здесь. Мистера Мартелла она не увидела.

Отец и тетя Аделаида пожелали сесть, и Фанни пришлось признать, что в этом случае мистер Гроклтон поступил замечательно, поставив им кресла в углу, приведя для подходящей беседы доктора с его супругой и далее всячески присматривая за ними, так что она оказалась свободна и могла общаться с друзьями. Поздоровавшись с кузенами, она, поскольку ее обязывало положение в светском обществе, сочла своим долгом обойти всех присутствующих, а потому какое-то время была слишком занята тем, что любезничала с разными лимингтонскими семьями и французскими военными, чтобы заметить что-то еще, но пару раз все-таки огляделась и убедилась, что мистер Мартелл еще не приехал. Однако она немало удивилась мистеру Гилпину, который, когда миссис Гроклтон хлопнула в ладоши, а ее муж мрачно объявил танцы, с не очень довольным видом сел за фортепьяно и начал играть под аккомпанемент двух скрипок.

– Менуэт! – выкрикнула миссис Гроклтон. – Давайте же, Фанни! Пожалуйста, Эдвард, начните менуэт.

И Фанни, и Эдвард танцевали хорошо. За ними последовали граф с женой, остальные французские офицеры не замедлили пригласить дам. Все было замечательно. Правда, Фанни чуть не померла со смеху, когда Эдвард шепнул, что мистер Гилпин сел за фортепьяно лишь потому, что миссис Гроклтон забыла позвать оркестр. За менуэтом сыграли еще несколько танцев. Затем мистер Гилпин дал понять, что нуждается в передышке, и встал. Но оба скрипача, почувствовав себя в родной стихии, по собственному почину грянули народный танец, и бóльшая часть Лимингтона пустилась в пляс, так что именно эта веселая, хотя и не очень изысканная картина предстала перед глазами мистера Мартелла, когда он незаметно вошел в зал из его дальнего конца, поспев как раз к столу.

Фанни не сразу его увидела. Эдвард помог ей отнести тете фруктовый пирожок и бокал шампанского – все, что та хотела, но старый Фрэнсис Альбион, который, похоже, получал от всего несказанное удовольствие, потребовал ветчины и кларета. Мало того: он послал дочери озорной взгляд – чего она в жизни не видела – и попросил привести к нему кого-нибудь из юных леди. Она поразилась такому преображению старика и покорно выполнила просьбу.

Через несколько минут, разговаривая с французским офицером, Фанни вдруг поняла, что рядом кто-то стоит, и моментально, чуть вздрогнув, догадалась кто.

– Я вас искал, мисс Альбион, – сообщил мистер Мартелл, и она почти против воли взглянула ему в лицо.

Слабый вскрик, изданный ею, был совершенно непроизвольным, как и ужас, который она, очевидно, выказала, потому что Мартелл нахмурился. Перед ней стоял человек, чей портрет она видела накануне вечером.

Сверхъестественно. Это было не просто сходство – похожие волосы, суровые черты лица или гордыня, красивая внешность. Это был тот самый человек собственной персоной. Ей оставалось только предположить, что в этот момент рама, висящая в темном коридоре, пустует и сам полковник Пенраддок выступил из нее, переоделся и теперь высился перед ней – высокий, смуглый, живее некуда и устрашающий. Она сделала шаг назад.

– Что-то не так? – удивленно спросил он.

– Нет, мистер Мартелл, ничего.

– Вам не дурно? – Он выглядел встревоженным, но она помотала головой. – Мне следовало навестить вас раньше, но сэр Гарри не давал мне спуску, нагрузил всяческими делами.

– В последние два дня вы бы меня все равно не застали, мистер Мартелл. Я уезжала.

– Ах вот как. – Он выдержал паузу.

– В доме, где я недавно побывала, мистер Мартелл, есть портрет человека, который поразительно похож на вас.

– Неужели? И это настолько неприятное лицо, мисс Альбион?

Если таким образом он хотел вызвать у нее улыбку, то напрасно – Фанни осталась серьезной.

– Это портрет полковника Томаса Пенраддока из Комптон-Чемберлена. Времен Карла Второго или чуть позже.

– Полковника Томаса? – заинтересовался он. – Умоляю, скажите, где вы его видели?

– В Хейле.

– Я знать не знал о его существовании. Какая невероятная удача, мисс Альбион, что вы его обнаружили. Я должен поехать и взглянуть, – улыбнулся он. – Полковник Пенраддок приходился дедом моей матери. Это мой предок. Но у нас нет его портрета.

– Вы из Пенраддоков?

– Безусловно. Мартеллы и Пенраддоки уже века как породнились. Я многократно Пенраддок, – осклабился мистер Мартелл. – Где Мартелл, мисс Альбион, там и Пенраддок.

– Понимаю. – Она сохраняла полное спокойствие. – Между Пенраддоками и Лайлами из Нью-Фореста существовали кое-какие трения.

– Я слышал о том же. Лайлы из Мойлс-Корта, насколько я помню, хотя, если честно, не знаю подробностей. Другая ветвь той семьи была благороднее, да?

– Не могу сказать.

– Конечно. Это дела давно минувших дней.

Фанни посмотрела туда, где сидели отец и тетя Аделаида. Мистер Альбион самозабвенно болтал с двумя юными леди, а тетя задремала. Тем лучше. Не стоило ставить ее в известность о том, что в их обществе находится Пенраддок.

– Может быть, если ваш отец пребывает в лучшем настроении, – говорил тем временем Мартелл, – мне позволительно наведаться к вам…

– Думаю, лучше не надо, мистер Мартелл.

– Хорошо. Завтра у Баррардов обед. Леди Баррард поручила мне вас пригласить. Могу ли я передать ей…

– Боюсь, мистер Мартелл, но я уже обещала быть в другом месте. Сделайте милость, поблагодарите ее от моего имени. Завтра я ей напишу. – Она вдруг ощутила сильную усталость. – Сейчас мне нужно присмотреть за отцом.

– Разумеется. Я приглашу вас, когда начнутся танцы.

Вежливо, но равнодушно улыбнувшись, Фанни удалилась в дальний угол зала, оставив Мартелла в легком замешательстве. Было ясно, что между ними пролегла трещина, но он не понимал причины. В том ли дело, что до сих пор он ею пренебрегал? Или в чем-то другом? Все, несомненно, можно было исправить, но ему не терпелось это сделать, и, если бы не присутствие ее отца, он бы не отошел от нее ни на шаг. Однако в следующий миг появилась Луиза, и он, поскольку она сообщила, что проголодалась, проводил ее к столу. Прошло почти полчаса, прежде чем скрипки возвестили возобновление танцев, а Фанни даже тогда не тронулась с места.

Именно в это время гости поразборчивее начали отмечать, что с балом миссис Гроклтон не все ладно. Скрипачи трудились в поте лица, но один все гуще краснел, а второй между танцами – и даже во время танца – прерывался на то, чтобы хлебнуть из пивной кружки, в которую была налита явно не вода.

Никак они играют чуточку невпопад? Не выпадает ли то одна нота, то другая? Спрашивать было неудобно. Гроклтон негромко сказал жене, что может изъять кружку.

– А он возьмет и перестанет играть, – возразила она.

И все осталось по-прежнему.

Народный танец, пусть исполнявшийся чуть шатко, был в разгаре, когда мистер Мартелл наконец освободился и увидел, что Фанни стоит одна. Не теряя времени, он двинулся к ней, но она не заметила его приближения. Ее взгляд сосредоточился на другом.

Тетя Аделаида, вполне удобно устроившись в кресле, спала. Зато старый Фрэнсис Альбион пребывал в особенном состоянии. Фанни ни разу не видела ничего подобного. Он преспокойно пил второй бокал кларета и был этим чрезвычайно доволен. Все леди, от ее подруг по школе до графской жены, решили взять его под свое крыло. Вокруг него и в ногах сидело как минимум шесть дам, и если блеск его голубых глаз и взрывы их смеха о чем-то говорили, то он развлекал дам вовсю. Фанни могла лишь изумленно покачать головой и предположить, что до ее рождения отец в долгих странствиях вел более активную жизнь, чем она думала.

– Возможно, вы окажете мне честь и подарите следующий танец?

Фанни обернулась. Она уже решила, как поступить в этом случае. Осталось выяснить, справится ли.

– Благодарю, мистер Мартелл, но я сейчас не танцую. Немного устала.

– Жаль слышать. Но и отрадно, если это означает, что у меня есть возможность с вами поговорить. Я скоро покидаю Лимингтон и возвращаюсь в Дорсет.

Она наклонила голову и учтиво улыбнулась, но при этом оглянулась в надежде найти повод пресечь его попытку завязать беседу и не показаться грубой. Заметив графа, она кивнула ему, а вот мистер Гилпин, к сожалению, не смотрел в ее сторону.

Однако спасение примчалось с другого края в виде миссис Гроклтон.

– Как, мистер Мартелл, вы здесь! Но где же дорогая Луиза?

– По-моему, миссис Гроклтон, она…

– По-вашему, сэр? Умоляю, только не говорите, что потеряли ее. – (Не угостилась ли миссис Гроклтон парой бокалов шампанского?) – Сэр, вы должны немедленно ее найти. А что касается этой молодой леди… – Она повернулась к Фанни и погрозила ей пальцем. – Мнится мне, мы слышали кое-что любопытное о молодой леди в гостях у одного джентльмена из Хейла. – Она сверкнула улыбкой. – Я говорила с вашей тетушкой, мисс. У нее сложилось очень хорошее впечатление о вашем мистере Уэсте.

– Миссис Гроклтон, я едва знакома с мистером Уэстом.

– Вам надо было взять его с собой! – вскричала та, не замечая смятения Фанни. – Мнится мне, вы его прячете!

Фанни не знала, как заткнуть хозяйку, но тут появился галантный граф, который пригласил ее на только что начавшийся менуэт, и она, пробормотав мистеру Мартеллу беспардонную ложь о том, что уже обещала графу этот танец, с благодарностью воспользовалась возможностью сбежать.

– Мисс Альбион, вернуть ли мне вас миссис Гроклтон, когда танец закончится? – поинтересовался француз, и в глазах у него плясали чертики.

– Уведите меня как можно дальше, – взмолилась она.

Следующие четверть часа ей удавалось избегать мистера Мартелла. Она видела, как он танцевал с Луизой, затем нашла убежище в обществе мистера Гилпина, с которым какое-то время наблюдала за происходящим и оставалась в безопасности.

К несчастью, теперь уже нельзя было отрицать, что бал миссис Гроклтон протекал не вполне хорошо. У скрипача следовало отобрать кружку, поскольку в ней находилась гремучая смесь – кларет, приправленный бренди. Скрипка начала издавать странные звуки. Несколько человек захихикали. Взглянув на вход, Фанни увидела Айзека Сигалла, который молча стоял у двери и весело взирал на общество; она прикинула, какими мыслями занят его циничный ум. Ей вдруг пришло в голову, что его присутствие, напоминающее ей о мрачных тайнах ее собственного происхождения, неплохо сочетается с нестройной музыкой.

– Надо что-то делать, – обронил Гилпин. – Если не вмешается Гроклтон, то придется мне.

И, словно провоцируя его, скрипка выдала жуткий скрежет, от которого танцующие замерли.

В этот миг священник встретился взглядом с Гроклтоном. Хватило знака и короткого кивка со стороны Гилпина – таможенный чиновник плавно шагнул вперед, хлопнул в ладоши, поднял свою клешнеобразную руку и объявил:

– Леди и джентльмены, я понимаю, что для некоторых уже становится поздно. Поэтому мистер Гилпин любезно согласился подарить нам последний… нет, вы очень щедры, сэр… – последние два менуэта.

Первый начался довольно неплохо. Фанни танцевала с французским офицером. Луиза – опять с мистером Мартеллом, но Фанни старалась на них не смотреть. Мистер Гилпин за фортепьяно был на высоте. Неприятность случилась только в конце.

Скрипачи решили, что еще не закончили. Оба так набрались, что были уверены, будто играют в свое удовольствие, и крайне нелюбезно воспринимали любое вмешательство. Они сочли, что мистеру Гилпину нужен аккомпанемент. Таким образом, танцующие вдруг услышали звучание скрипок. Сошло бы и это, так как мистер Гилпин уверенно вел партию, не приди эти двое к выводу, что аккомпанемента мало. Надо было задать священнику лейтмотив. И вот танцующие вняли новому звуку, затем другому, еще более настойчивому, но который, на беду, не имел отношения к тому, что играл священник из Болдра. Похоже, это был народный танец. Танцующие остановились. Перестал играть и взбешенный мистер Гилпин.

Мистер Гроклтон выступил вперед в попытке обратиться к скрипачам, которые все играли. Он протянул руку, чтобы придержать одного, и тут же получил скрипкой по черепу. Теперь уже бледный от негодования, он сгреб скрипача и поволок прочь, а второй, все еще с кружкой, вылил ее содержимое на таможенника и принялся обрабатывать Гроклтона смычком. Он покалечил бы его, но неожиданно взвизгнул, ибо ногти миссис Гроклтон впились ему в ухо, как острые клещи, и леди выпроводила его на свежий ночной воздух мимо ухмыляющегося Айзека Сигалла и кадок с растениями.

Добрые граждане Лимингтона смеялись, и аплодировали, и снова смеялись чуть не до слез, что было, наверное, правильно, так как всякое подобие достоинства улетучилось. Мистер Гилпин, теперь уже всерьез раздосадованный, но не желавший, чтобы вечер закончился хаосом, терпеливо выждал за фортепьяно и храбро продолжил играть менуэт, который танцующие с готовностью подхватили и довели до конца. Но когда вернулись Гроклтоны, в зале еще там и тут раздавался смех, и добрый священник из простых благотворительных побуждений сделал все, чтобы спасти положение.

Он встал очень кстати.

– Леди и джентльмены! – Гилпин вышел на середину зала. – Во времена Древнего Рима существовал обычай устраивать победоносным полководцам триумф по их возвращении. Полагаю, вы согласитесь, что наши любезные хозяин и хозяйка заслужили такой триумф. Ибо они изгнали варваров из наших ворот!

Были топот, возгласы «Слушайте!» и гром аплодисментов. Фанни, стоявшая сбоку, различила знакомое бормотание Мартелла: «Славно исполнено, сэр».

– А сейчас – последний танец, и я к вашим услугам. Миссис Гроклтон, что мне сыграть?

Сказать, что в зале воцарилась тишина, было бы неправдой. Он наполнился приглушенной речью – кто говорил в кулак, кто в спину другому, кто в носовые платки и веера. И миссис Гроклтон услышала. Она мужественно улыбнулась:

– Пусть это будет народный танец.

Создалось впечатление, что в пляс пустились все: французские аристократы, местные торговцы углем, доктор, адвокаты. Фанни не была уверена, что удержался на месте и мистер Айзек Сигалл. Мистер Гилпин трудился в поте лица, явно стремясь подарить обществу приятные пять минут.

Но Фанни не танцевала. Она стояла в стороне и тихонько наблюдала. Она поискала глазами Мартелла, но не нашла. Луиза танцевала с молодым французом. Фанни нахмурилась. А потом до нее медленно дошло. Она слышала его голос перед самым танцем. Следовательно, он должен быть здесь. Она не осмелилась оглянуться, боясь приглашения на танец. Ей этого не хотелось. Ничуть. Но если он стоит сзади, то чем занимается? Хочет поговорить? Как и о чем ей с ним разговаривать, если он был так невнимателен к ней, да к тому же еще и Пенраддок? Она пожелала ему испариться, если он и впрямь находится за спиной.

Среди танцующих началось какое-то движение. Вокруг Луизы кружилась стайка девиц, похожая на водоворот. Луиза что-то говорила своему партнеру, который дружески пожимал плечами и улыбался. Вихрь двигался к краю зала по направлению к отцу Фанни. Луиза отделилась. Она подошла к старику с какими-то словами. Мистер Альбион изрядно разволновался; тетя Аделаида, уже проснувшаяся, тоже что-то говорила, но он не слушал. Отец поднимался с помощью двух девушек; остальные загалдели и принялись аплодировать. Господи помилуй, Луиза Тоттон вела старика танцевать!

И он начал выделывать па: конечно, скованно, при надежной поддержке Луизы. Но Фрэнсис Альбион отплясывал народный танец. Другие пары распадались и становились в круг; все рукоплескали древнему старцу, который уже многие годы не выходил из дому, а теперь плясал среди них с прелестной девицей, и если та поддерживала его, то тем изящнее они выглядели. Фанни привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть; ее сердце зашлось наполовину от страха, наполовину от восторга. Ее девяностолетний отец танцевал на глазах всего лимингтонского общества. Луиза смеялась от радости и неподдельного восхищения. С жестом, означавшим «Сейчас я покажу вам пару коленец!», старый Фрэнсис высвободился, исполнил джигу и, когда зал разразился аплодисментами, вновь повернулся к Луизе, но тут вдруг покрылся смертельной бледностью, задохнулся, вцепился в воротничок и рухнул ничком на пол, тогда как мистер Гилпин, не ведая о происходящем, сыграл еще несколько тактов, прежде чем жуткая тишина не заставила его остановиться.

– Ох, моя дорогая мисс Альбион!

Она услышала сзади голос Мартелла, но, не оглядываясь, бросилась вперед и протолкнулась между танцорами туда, где как по волшебству сильные руки миссис Прайд уже поднимали старого джентльмена. Ни слова не говоря, она понесла его к выходу, на свежий воздух, куда за ней спешно последовали мистер Гилпин и лимингтонский врач.

Спустя несколько минут гости, которые так и не поняли, чем закончилось дело, взялись за плащи и накидки.

А бедная миссис Гроклтон, столь многое претерпевшая за этот вечер, смогла лишь беспомощно повернуться к мужу и жалобно воскликнуть:

– Увы и ах!

Свинья была наготове, и луна стояла высоко, когда на дороге, пролегавшей через заросшую утесником равнину Уилверли, показалась повозка Калеба Фурзи.

Небо было чистым и усеяно звездами; луна светила с той интимной, пугающей проникновенностью, которая ей свойственна в полнолуние.

Шестеро мальчиков ждали у дерева, прозванного Голым Человеком. Свинья вела себя на удивление тихо, потому, наверное, что ее досыта накормили. Чуть похрюкивала, и все.

Повозка, влекомая лениво плетущимся конем, приближалась. Сбоку торчали ноги Калеба Фурзи. В пустом пространстве повозки его храп усиливался, будто по магии луны.

Натаниэль и Эндрю двинулись первыми. Старый конь узнал их и охотно остановился, когда Натаниэль придержал его за уздцы.

Распрячь коня не составило большого труда. Задачей Эндрю было отвести его на несколько сот ярдов и привязать к чахлому деревцу за большим кустом утесника. Следующим шагом было заменить коня свиньей.

Самодельная упряжь, которую они изготовили, была впору, а вот оглобли оказались прикрепленными чересчур высоко. Мальчики попытались опустить их, но не смогли.

Навалились еще двое. Оглобли опустились, однако недостаточно. Свинье не понравился их вид. И хотя Натаниэль держал крепко, свинья была большой – если задаст стрекача, то не догонишь. Тут, вцепившись в упряжь, он услышал донесшийся из повозки звук. Ноги Калеба задвигались, храп прервался.

Внезапно повозка качнулась. Донесся глухой стук: Калеб перекатился вперед.

– Живо!

Приладить упряжь было секундным делом. Натаниэль продолжал удерживать и успокаивать свинью, тогда как остальные отступили. Все боязливо смотрели на телегу, но Фурзи каким-то чудом все спал.

– Пора.

Они отбежали, но недалеко. Ярдах в ста за кустом утесника уже ждал Эндрю.

– Знаете, что делать, – бросил Натаниэль и начал раздеваться.

Все поступили, как он велел, и разошлись по постам. Настало время потехи.

Удивительно, но свинья не реагировала больше минуты. Затем она решила тронуться с места.

Свинья была намного меньше коня, зато тяжелая и очень сильная. Повозка накренилась вперед, и свинье не понравилось, что непонятно что не только держит ее, но еще и преследует. Она громко хрюкнула и попробовала побежать. Повозка вновь удержала ее, словно вознамерилась не выпустить свинью из своей хватки. Свинье это пришлось совершенно не по душе. Свирепо взвизгнув, она толкнула оглобли из стороны в сторону и снова истошно заголосила.

Калеб Фурзи поморщился во сне. Он открыл глаза, моргнул и очнулся.

Полная луна высоко стояла над равниной Уилверли. Всё вокруг было залито наводящим ужас волшебным серебристым светом; рядом высился Голый Человек, поднявший обнаженные ветви-руки и будто готовый нагнуться и ударить его. Фурзи еще раз моргнул. Что за странный звук его разбудил? Он поднялся и уставился вперед. Конь исчез. Вместо него было что-то другое. Оно издало странный звук, который так напугал его, что он попятился. Повозка накренилась.

Свинью оторвало от земли. Она заверещала и яростно засучила ногами. И Калеб Фурзи издал жуткий вопль.

Его конь исчез в полнолуние, а его место заняла свинья. Любой крестьянин знал, чья это работа – ведьм и фей. Он околдован! И Калеб уже собрался вылезти из повозки, когда увидел еще более ужасное зрелище. От куста к кусту порхали с криком обнаженные фигурки. Они были повсюду. Феи, больше некому. Он, верно, спятил, решив поехать именно мимо Берли – это в полнолуние-то! Фигурки сновали вокруг, и визг свиньи возвысился до жутких нот. Телега резко осела назад. На безумный и леденящий душу миг Калеб узрел свинью в лунном свете. Он вновь завопил от страха, закрыл лицо и бросился на дно повозки, которая в очередной раз накренилась.

И так, свернувшись в калачик и дрожа от ужаса, несчастный Калеб Фурзи пролежал с полчаса, пока в наступившей тишине не отважился выглянуть.

Луна была высоко. Голый Человек стоял так же грозно, но свинья исчезла, и феи тоже словно провалились сквозь землю. В сотне ярдов на залитой серебристым светом равнине Уилверли мирно пасся его конь.

В миле от этого места Натаниэль давал последние инструкции.

– Никому ни слова – даже братьям и сестрам. Учтите, если кто-нибудь проболтается, нам конец. – Он серьезно оглядел всех. – Поклянитесь. – (Они поклялись.) – Смотрите у меня, – сказал он.

Уиндем Мартелл не мог заснуть. В большом доме Баррардов стояла тишина, все давно легли спать, а он все сидел в своей комнате, и сна не было ни в одном глазу.

В окно сочился лунный свет. Мартелл сказал себе, что это, видимо, полнолуние не дает ему уснуть. Может быть. Но еще и девушка.

Старого Фрэнсиса Альбиона увезли. Врач поначалу решил, что у него удар, но потом заключил, что нет. Прождали час, понемногу потчуя старика бренди, после чего посадили в карету и отправили домой в сопровождении доброго мистера Гилпина.

Несмотря на очевидную нежелательность своего присутствия, Мартелл остался ждать со всеми, и перед тем как вернуться, потребовал от хозяина «Ангела» докладывать ему новости. Он видел Фанни, когда та уходила, но она его не заметила. Она была собранна, но очень бледна. Он не сомневался, что ей стыдно из-за случившегося, хотя, по его мнению, стыдиться было нечего.

Но это породило новый вопрос. Почему Фанни так резко изменила к нему отношение? Конечно, он мог все это время ошибаться и она вообще не испытывала к нему интереса. Возможно, он лишь из тщеславия воображал обратное. Но мужчина должен доверять своим инстинктам, а он верил, что нравится ей. Откуда этот внезапный холод? Он пренебрег ею? В ее глазах – да. И, лучше ему это признать, она была права. Но он чувствовал, что это не все. На слова миссис Гроклтон нельзя было положиться в таких делах, но мистер Артур Уэст, несомненно, существовал, мог быть сочтен подходящей партией и, следовательно, играл свою роль. «Надо было вернуться раньше, – думал Мартелл. – Не стоило тянуть». Но было ли это достаточным объяснением ее холодности? И что ему делать?

Что он хотел сделать, если на то пошло?

Хорошего мало. Луна будоражила душу. Он взял сапоги, тихо спустился по лестнице и вышел наружу. Ночь была прекрасна. Звезды над Нью-Форестом искрились, как кристаллы. При свете луны он направился к пустоши Бьюли.

Сентябрьская ночь была теплой. Он легко шагал по краю пустоши мимо Оукли, оставляя лес по левую руку. Он никуда конкретно не направлялся. Так Мартелл прошел с милю, пока не сообразил, что оттуда недалеко до Болдрской церкви. Пройдя еще немного, он увидел ее, приветливо стоящую в лунном свете на пригорке. Обогнув церковь, он понял, что недалеко и до Альбион-Хауса. Тогда Мартелл спустился в долину и пошел по дороге, которая вела на север под сенью деревьев, хотя здесь было довольно темно, а как только услышал журчание реки среди камней, свернул на еще более темную тропу и наконец вышел на поляну, где при ярком свете луны увидел призрачные старые щипцовые фронтоны. Теперь он шел осторожно по краю поляны, не желая разбудить собак или насторожить здешних духов-хранителей, которые, быть может, скрывались, как часовые в дозорных башнях, между древними досками или в дымовых трубах.

Интересно, подумал он, где ее комната и где комната старого Фрэнсиса Альбиона? Какую историю и что за тайны хранит древний особняк? Могла ли неприязнь Фанни быть вызвана чем-то бóльшим, чем простое равнодушие или наличие другого воздыхателя, – может, какой-то частью ее души, которая заключена в этом доме?

Мартелл подумал, что фантазирует, но не ушел. Заняв позицию там, откуда были лучше видны ее наиболее вероятные окна, он простоял около часа, хотя искренне не знал зачем.

И незадолго до рассвета, когда луна еще отбрасывала длинные тени на залитую светом лужайку, он увидел, как распахнулись деревянные ставни и поднялось окно.

Фанни была в белой ночной рубашке. Она смотрела на лунный пейзаж. Волосы рассыпались по плечам, а лицо, столь прекрасное и все же такое трагическое, казалось бледным и неземным, как у призрака. Фанни не заметила Мартелла. Спустя какое-то время она вновь затворила ставни.

Когда Пакл пришел в Бьюли-Рейлс, в вечернем октябрьском воздухе чувствовался мороз, а древний рев благородного оленя, донесшийся с затуманенной бурой пустоши, объявил наконец начало брачного сезона.

Пакл устал. Весь день он проработал в Баклерс-Харде. Затем ненадолго заглянул к приятелю на ферму, когда-то бывшую фермой Святого Леонарда. Сейчас, шагая в сумерках вдоль домиков на окраине пустоши, он был готов лечь в постель. Но только он дошел до двери своей лачуги, как донесшийся звук заставил его обернуться: приближающийся топот копыт. Одна лошадь и всадник. И чутье подсказало ему, кто это.

Лишенное подбородка лицо и циничная улыбка Айзека Сигалла безошибочно узнавались даже в тусклом коричневатом свете. Тот ехал к нему.

Приемщик не открывал рта, пока не очутился рядом.

– Ты скоро мне понадобишься, – сообщил он негромко.

Пакл сделал глубокий вдох.

Пора.

Когда Калеб Фурзи объявил, что его околдовали, деревня Оукли развеселилась не на шутку.

– Ты же был в стельку пьян! – говорили ему.

– Хлебни еще и расскажи, сколько увидел фей!

Или:

– Ты бы этого коня поостерегся. Возьмет и превратится в свинью!

Но Фурзи упрямо держался своего и так живо расписывал свинью и духов с равнины Уилверли, что кое-кто в Оукли был почти готов поверить. Только Прайд смерил Натаниэля долгим и задумчивым взглядом, но если что-то и заподозрил, то решил, очевидно, что лучше промолчать. И так прошли дни, а затем недели. И, кроме смешков и шуточек в адрес доверчивого крестьянина в тихой деревне Нью-Фореста на краю пустоши Бьюли, не произошло ничего особенного.

Артур Уэст довольно скоро наведался в Альбион-Хаус. Он прибыл в изящном экипаже и сообщил, что на пару дней остановился в Брокенхерсте у Морантов. Одет был в тяжелое кучерское пальто и шляпу, на шутки улыбался самым приветливым образом и выглядел до мозга костей энергичным, благородным джентльменом, кем и являлся.

Тетя Аделаида приняла его с восторгом, и даже старый Фрэнсис счел долгом быть с ним учтивым, так как тот был племянником друга. С Фанни Артур Уэст общался по-дружески, непринужденно и весело. Он не совершил ошибки и не сделал никакого приглашения, которое заставило бы ее покинуть отца, а ограничился тем, что выразил уверенность в скорой новой встрече у кого-нибудь из соседей, которую будет с нетерпением ждать.

В общем, с улыбкой подумала Фанни, он сыграл замечательно. Она также поняла, что благодарна ему. С мистером Уэстом не пропадешь. Он находился рядом; он был вполне себе жених; он перезнакомится с молодыми леди графства и, если сочтет, что его внимание может быть воспринято благосклонно, здраво будет делать по шагу зараз. Обед здесь, танец там; и если это во что-то выльется, то и славно.

Мистер Уэст принес и кое-какие новости.

– Недавно меня посетил джентльмен, которого вы знаете, – друг Тоттонов, мистер Мартелл.

К своему смятению, Фанни сперва побледнела, затем покраснела. Видя удивленный взгляд мистера Уэста, она быстро объяснила:

– Отец повздорил с мистером Мартеллом, когда тот посетил нас.

Если на балу миссис Гроклтон Фрэнсис Альбион напугал общество, то теперь он во всех отношениях стал прежним, то есть никто не мог гарантировать, что у него не будет приступа и он не умрет на месте или, как поделился с мистером Гилпином врач, с таким же успехом проживет сотню лет. По крайней мере, ясно было одно: пока он жив, он будет делать по-своему.

– Мартелл? В высшей степени дерзкий молодой человек, – просипел он без тени смущения.

– Что ж, так или иначе, – сказал мистер Уэст, – ему не терпелось увидеть одну картину, которая находится в доме, – портрет его предка. И я должен отметить, что, когда мы осмотрели ее, впечатление возникло невероятное. Это была его копия. Вы сами видели картину. – Он повернулся к тете Аделаиде. – Портрет темноволосого джентльмена, который мы рассматривали наверху, полковника Пенраддока.

– Этот щенок был Пенраддок?! – вскричал Фрэнсис, а лицо тети Аделаиды стало похожим на маску.

– Прошу прощения, – произнес мистер Уэст, переводя взгляд с одного на другого. – Очевидно, здесь какая-то семейная ссора, о которой я не знал.

– Так и есть, мистер Уэст, – великодушно ответила тетя Аделаида, – но вы и не могли знать. Однако, – любезно улыбнулась она, – мы не общаемся с Пенраддоками.

– Учту на будущее, – пообещал мистер Уэст с поклоном.

Конечно, этот промах ничуть не повредил ему в глазах Аделаиды, и, когда он уходил, она дала ему понять, что будет рада видеть его снова.

– По-моему, он очень приличный человек, – сказала Фанни в ответ на вопросительный взгляд тети.

Когда же Фрэнсис выразил надежду, что тот не будет вертеться вокруг, как назойливая муха, она со смехом заверила его, что мистеру Уэсту есть много куда податься.

Но мистер Уэст был не единственным гостем в Альбион-Хаусе. Случайно или по наущению какого-то друга вроде мистера Гилпина людей приходило много. Они старались сделать так, чтобы Фанни не оторвалась от общества, и даже Фрэнсис Альбион не мог пожаловаться на то, что время от времени она выезжала на обед. Среди самых приятных гостей был граф, посетивший их дважды: с женой и без нее.

В один прекрасный день Натаниэль вышел из школы мистера Гилпина, и тут его окликнул какой-то проходивший мимо субъект. Мальчик его не знал, хотя по виду предположил, что это, может быть, кто-нибудь из Паклов. Когда человек спросил, не хочет ли Натаниэль заработать шесть пенсов, тот весь обратился в слух.

– Я был в Альбион-Хаусе, и мисс Альбион попросила меня отнести в Лимингтон это письмо. Не хотелось отказывать ей, но мне в другую сторону. Вот тебе шесть пенсов, которые она дала мне, чтобы я отнес. Она сказала, что это для француза.

– Вижу. – Натаниэль умел читать, а у Фанни был разборчивый почерк. – Я отнесу, – сказал он. – Прямо сейчас.

Глубокая ноябрьская ночь. Безлунная. Даже лучше: толстая пелена облаков не пропускала и звездный свет, так что над морем повисла кромешная тьма. Слабый шум мелких волн, набегавших на бесформенный берег, был единственным намеком на присутствие в том мраке чего-то еще. Погода для контрабандистов.

Пакл ждал. Он стоял на невысоком прибрежном холме, ниже пустоши Бьюли. В отлив перед ним на сотни ярдов простирались отмели, изрезанные длинными заводями, которые местные называли озерами. В четверти мили слева находилось местечко выгрузки товара, известное как Питтс-Дип. На том же расстоянии справа был Таннерс-Лейн, а дальше – парк красивого приморского имения Пайлуэлл. За ним находились владения Баррардов, и в двух милях от них – Лимингтон.

Место было тихое. В фермере с приусадебной фермы Пайлуэлла давно подозревали крупного свободного торговца. Говорили, что в Питтс-Дипе зарыты сотни бочонков бренди.

В руке у Пакла находился фонарь. Занятная вещь: вместо оконца – длинная трубка. Наставляя ее на море и то прикладывая ладонь, то отнимая ее, Пакл производил точечные световые вспышки, невидимые для всех, кроме подплывающих контрабандистов. Начинался прилив.

План, как объяснил Пакл Гроклтону, был очень прост. Сначала, когда наступал прилив, люгеры подвозили контрабанду к берегу. Там оставляли ее и отчаливали. Затем за грузом из Таннерс-Лейна по берегу приходили свободные торговцы. Тут-то и мог нанести удар Гроклтон со своими войсками. Дело было обычное, но в этот раз ожидался особенно ценный груз: лучший бренди, немерено шелка и кружев – одна из самых доходных переправ, какие помнили.

– Еще час, – негромко бросил он стоявшей рядом высокой фигуре, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Гроклтон кивнул, но ничего не сказал.

Таможенник приложил колоссальные усилия. До сих пор все развивалось по плану. Записка от Фанни Альбион была удачной идеей. Взяв ту, что она недавно написала его жене, он легко подделал короткое письмо. В нем, попади оно не в те руки, не было ничего подозрительного: спасибо за книгу, всего наилучшего от отца и тети Аделаиды. Послание было вручено Паклу. Отдав его Натаниэлю для передачи графу, которому было сказано немедленно уведомить Гроклтона, контрабандист подал сигнал о том, что ожидается крупный груз и завтра им с Гроклтоном надо встретиться у Камня Руфуса.

Подготовка воинского контингента велась еще осторожнее. Гроклтон никому не сказал ни слова о каких-либо скорых событиях – ни жене, ни своим верховым. Полковник отобрал для перевода в Бакленд шестьдесят лучших солдат. На закате он объявил сбор и затем, забрав из Бакленда еще двадцать кавалеристов, тайно выехал с ними, разбил их на маленькие отряды и под покровом темноты привел на место встречи в роще непосредственно у Питтс-Дипа. Дюжина надежно укрывшихся человек уже залегла наблюдать за берегом. Им строго-настрого запретили мешать выгрузке товара и чем-то себя выдавать.

– Мы должны взять приемщиков с поличным, – внушил графу Гроклтон.

Его собственная роль была героической и по всем меркам опасной. С двадцатью всадниками, которые выедут из леса и отрежут отступление по берегу, и двадцатью своими людьми, которые с фонарями встанут вдоль каравана контрабандистов, он собирался предложить им условия немедленной сдачи или в случае сопротивления будет стрелять на поражение.

Осталось только ждать. Он намеревался не упускать Пакла из виду, пока не подойдут люгеры. Просто чтобы убедиться, что тот не передумал.

Даже острые глаза Айзека Сигалла ни зги не видели в такой тьме. Он лично руководил операцией. Груз был немалый. За ним, выстроившись в ровную шеренгу, тихо ждали двести человек и восемьдесят пони.

Каждый пони мог увезти два овальных бочонка. Эти бочонки назывались анкерами, и в каждый входило восемь с третью имперских галлонов[29]. Мужчины большей частью несли по два полуанкера: один на груди, другой на спине, каждый весом фунтов по сорок пять – тяжелый груз, если идти десять-пятнадцать миль.

Чай был упакован в непромокаемую ткань – такие пакеты назывались кусками. Пони мог везти несколько. Тюки шелка были завернуты так же, но Сигалл разработал для них особый способ перевозки. Позади него стояли шесть рослых, крепких женщин в длинных и очень свободных платьях. Однако, как только груз окажется на берегу, они сбросят платья и их обмотают шелком ярд за ярдом, как при бальзамировании. Когда на каждой его окажется столько, сколько женщина сможет нести, а ее тело станет в два раза толще, они снова оденутся и кто верхом, кто пешком разойдутся по рынкам. Через пару дней две женщины будут в Саруме, а еще две – в Винчестере.

Выжидая во тьме, Айзек Сигалл улыбался.

Маршрутов, которые можно было выбрать в ходе приемки товара на берегах Нью-Фореста, имелось великое множество. Для меньших партий была удобна башня Латрелла на востоке. Как и река Бьюли. Иногда его забавляло использовать старую крепость Херст-Касл: несколько лет назад таможенники посадили туда агента, и Айзек Сигалл с обычной для себя находчивостью пришел и предложил: «Выбирай: или голову проломлю, или заплачу».

Тот мгновенно предпочел деньги и с тех пор неуклонно выполнял приказы Сигалла, хотя и подчинялся Гроклтону.

На западном краю Королевского леса имелось два замечательных места на участке между косой Херст-Касла и Крайстчерчем: узкие ущелья, где можно было незаметно ставить вьючных лошадей. Бектон-Банни находился у Хордла, а Чьютон-Банни – примерно в миле западнее и был хорош тем, что с обеих сторон его окружали коварные зыбучие пески, которые мешали таможенникам. От Чьютон-Банни надо было идти около мили до гостиницы «Кот и скрипка», затем через Нью-Форест по так называемой Дороге контрабандистов, пролегавшей между Берли и Рингвудом. Там находился первый из нескольких рынков свободных торговцев, который действовал вполне регулярно. С Дороги контрабандистов вы попадали в северные леса и намного дальше.

Однако Питтс-Дип располагался на восточном краю леса и имел свои преимущества. Можно было пойти на восток в обход Саутгемптона или мимо Болдрской церкви, затем пересечь брод у Альбион-Хауса и, пройдя лес на запад, через несколько миль выйти на Дорогу контрабандистов. Питтс-Дип был хорошим и не столь очевидным выбором, поэтому туда и прибывал сегодняшний груз.

Гроклтон напрягся. Забывшись, он вцепился в руку Пакла, который тихо выругался – дрогнул фонарь.

Еще секунду таможенник не видел ничего, но потом разглядел слабый голубой огонек, который подмигивал с моря. Пакл снова помигал фонарем. Еще две голубые вспышки. Две от Пакла. Затем – долгая голубая.

– Идут, – негромко бросил контрабандист.

Разрыв в облаках пропустил звездный свет. Его как раз хватило, чтобы разглядеть линию воды и белую пену набегающих волн. У Гроклтона участился пульс. Миг торжества. Он скоро наступит.

Стоявший рядом Пакл ничуть не волновался. Он знал, что для него это последняя операция, которая окончательно решит его судьбу.

– Не беспокойтесь, там львиная доля вашего, – шепнул Гроклтон, желая проявить заботу.

Но это была неправда. Ни слова правды.

Тянулись минуты. Затем послышался плеск весел и в двухстах ярдах появились смутные очертания трех больших люгеров, идущих к Питтс-Дипу.

Гроклтон скрылся. Бегом, пригибаясь, хоронясь под прикрытием невысокой скалы, уже удовлетворенный тем, что груз и правда пришел, он торопился убедиться, что французы не сорвутся с места преждевременно. Все шло точно по плану. Три люгера причаливали, люди прыгали в воду. И вот они приступили к разгрузке.

Даже со своего места Пакл видел, что выгружается огромная партия товаров. Бочонки, ящики, бурдюки – точно не разобрать, но все это растянулось на берегу ярдов на пятьдесят. В Питтс-Дип никогда не приходил такой груз. На люгерах заканчивали работу. Скорость у этих моряков была поразительной. При слабом свете звезд Пакл увидел, как один люгер отходит. Удалившись на несколько ярдов, он направился в его сторону. Второй люгер снимался с места.

Пакл вздохнул. Пора уходить и ему.

Гроклтон терпеливо ждал. Час прошел. Пакл сказал, что свободные торговцы часто подолгу выжидают, желая убедиться, что берег пуст, и только потом выходят. Разложенное на берегу добро выглядело так соблазнительно, что Гроклтон изнемогал от желания спуститься и посмотреть, но понимал: нельзя. Непозволительно выдать засаду.

Его глаза шарили по берегу. Паклу было велено оставаться на месте, потому что в обычной ситуации он поступил бы именно так. Тут возникал риск. Он мог подать контрабандистам сигнал не приближаться. Но в этом случае Гроклтон арестовал бы его и возложил на него весь груз ответственности. Он мрачно улыбнулся: даже такой исход не будет худшим. Он изымет всю партию, не рискуя вооруженным столкновением.

Прошел еще час. Гроклтон чутко вслушивался в каждый шорох. Наконец ожидание стало невыносимым. Осторожно пригнувшись, почти не дыша из страха кого-нибудь спугнуть, он начал красться к посту Пакла. На это ушло десять минут. Он поднялся на пригорок.

Там было пусто. Он огляделся. Может быть, Пакл отлучился по нужде. Или свободные торговцы находились рядом и позвали его. Он всмотрелся во мрак. Ни звука. Ни движения. Он подождал пять минут. Конечно, контрабандисты уже спустились бы, будь они здесь.

Гроклтон был человеком терпеливым. Он выждал еще полчаса. Тишина стояла мертвая. Должно быть, Пакл предупредил их. Таможенник выпрямился и неуклюже пошел. На что-то наступил – раздался слабый треск, который, как ему почудилось, разбудил бы и мертвого. Это был фонарь с трубкой. Он посмотрел по сторонам, пожал плечами. Услышать было некому.

Он вернулся туда, где затаились солдаты, и попросил фонарь. Держа его высоко, Гроклтон направился к контрабандному грузу. Его было несметное количество – целое состояние у ног.

Сгорая от любопытства, Гроклтон потянулся за анкером с бренди, желая проверить, насколько тот тяжел. Попробовал наклонить. Анкер опрокинулся. Нахмурившись, Гроклтон взялся за следующий. Тот легко оторвался от земли. Он был пустым. Гроклтон пнул соседний. Тоже пустой. Он подбежал к пакету чая, принялся распаковывать. Голая солома. Он заметался, пиная анкеры, тюки, ящики. Пустые, все до единого пустые.

Тогда, стоя посреди ночи на берегу Нью-Фореста, Гроклтон повернулся к скрытой во тьме морской пучине и протяжно завыл.

Айзек Сигалл следил за длинной кавалькадой, которая двигалась по Дороге контрабандистов. Вокруг было полно тропинок, ущелий и оврагов, способных сбить с толку любых таможенников и драгунов, пытающихся обнаружить направляющиеся на север караваны свободных торговцев, но нынче ночью не было никаких верховых, выслеживающих контрабандистов. Силы таможни благополучно находились в восточном лесу, куда он так ловко заманил их.

Сегодняшний поход в Чьютон-Банни стал вершиной его долгой карьеры – необыкновенно крупная партия. Он сожалел, что превратил Пакла в подсадную утку. Мучения бедняги заслуживали сострадания.

– Мне что, придется покинуть Нью-Форест?

– Да.

– А когда можно будет вернуться?

– Когда скажу.

Байка об их ссоре и небольшой спектакль на улице благополучно ввели в заблуждение таможенного чиновника. Сейчас Пакл был уже в безопасности в море. Он ушел с люгером. Ему хорошо заплатили. Щедро. Не то чтобы деньги много значили для Пакла, коль скоро он отправлялся в изгнание, но, когда Сигалл узнал, что Гроклтон собрался использовать французский гарнизон, пришлось придумать нечто радикальное.

Мистер Сэмюэль Гроклтон шагал по Хай-стрит, и с ним очень вежливо здоровались. Все находились на своих обычных местах, за исключением Айзека Сигалла, который, похоже, куда-то уехал.

На свой манер лимингтонцы начинали любить мистера Гроклтона. Он встретил унижение как мужчина. Следуя к пристани, у которой находилась таможня, он отвечал на каждое приветствие, а если ему не вполне удавалась улыбка, то вряд ли можно было ставить это в вину.

Внизу улицы он увидел графа, который шел наверх. Печально улыбнувшись Гроклтону, тот с искренней приязнью тронул его за руку:

– Может быть, в следующий раз нам повезет больше, mon ami.

– Может быть.

– Я всегда к вашим услугам.

Гроклтон кивнул и продолжил путь. Он уже запросил ордер на арест Пакла, который вместе с полным описанием внешности будет направлен всем магистратам страны. Понадобится время, но рано или поздно Пакл поплатится. А он тем временем, если выпадет случай, прибегнет к помощи французов и перестреляет в Нью-Форесте всех проклятущих контрабандистов.

Ему не пришло в голову только одно: пока он пользуется услугами французских войск, осведомленность приемщика всегда будет лучше.

Потому что человеком, которого граф той весенней ночью привел к зигзагообразной стене, был мистер Айзек Сигалл.

Граф искренне симпатизировал мистеру Гроклтону и его бестолковой жене. Но он был не дурак.

Фрэнсис Альбион порой понимал, что ведет себя дурно, и – тоже иногда – ощущал укол совести. Но когда человек близок к завершению земного пути, ему зачастую свойственно считать справедливым то, что его эгоизм потерпят немного дольше. И если он испытывал чувство вины, то умел его подавлять.

К середине декабря Фанни, хотя и редко выходила в свет, еще три раза встретилась с вездесущим мистером Уэстом. Она выглядела смятенной и расстроенной. Фрэнсис гадал, влюблена ли она в Уэста. Если уж Фанни выходить замуж, то этот малый представлялся ему неплохим выбором. Он мог отказаться от аренды Хейла и переехать в Альбион-Хаус. После этого освоит управление имением, а Фанни никуда не уедет. И как-то зимним утром, когда она пришла посидеть с ним в его спальне, Фрэнсис завел на эту тему разговор.

– Фанни, ты испытываешь какие-то чувства к мистеру Уэсту? – мягко спросил он.

– Он мне нравится, отец.

– И ничего больше?

– Нет. – Она покачала головой, и Фрэнсис понял, что она говорит искренне. – А что, вы хотите, чтобы я за него вышла?

– О нет. В этом нет нужды.

– Я знаю, этого хочет тетя Аделаида. И если я буду вынуждена пойти на это, то не сомневаюсь, что он станет достойным мужем. Но… – Она развела руками.

– Нет-нет, дитя мое, – сказал он ласково. – Слушай свое сердце. – Он сделал паузу. – А больше никого нет? Ты что-то загрустила.

– Никого. Просто погода плохая.

– Рад слышать, – ответил он, внимательно глядя на нее. – У тебя впереди целая жизнь, дитя мое, наследство. Прекрасная внешность. Я ни в малейшей степени не боюсь, что ты останешься незамужней. Но, – улыбнулся он удовлетворенно, – спешить совершенно некуда.

– Вы не хотите видеть меня замужем, отец?

Старый Фрэнсис помедлил и ответил осторожно:

– Я не боюсь за тебя, Фанни. Я верю в твое здравомыслие. И я не хочу, чтобы ты вышла замуж с единственной целью меня порадовать. Что касается остального, – и он одарил ее сладчайшей улыбочкой, – то мне бы хотелось, чтобы ты оставалась со мной, а это, как ты понимаешь, не затянется надолго. Пожалуй, твоя тетя переживет меня, но если с ней что-нибудь случится, то я останусь совершенно один. – Тут он состроил печальную мину.

– Отец, ты никогда не будешь один.

– Обещай, Фанни, ты же не уедешь и не бросишь меня в одиночестве?

– Никогда, отец, – дала она слово, неожиданно тронутая. – Я никогда тебя не покину.

Фанни еще ни разу не влюблялась и не знала, что такое боль. К тому же она вообще не понимала, что влюблена.

Если ей вспоминался мистер Мартелл, а это бывало часто, то лишь как объект страха и отвращения. Если вдруг мерещилось в окне его смуглое лицо или, заслышав топот копыт, она оборачивалась, втайне ожидая, что это окажется он, или внимательно прислушивалась к рассказам Луизы о посещениях Баррардов, когда речь заходила о нем, то внушала себе, что это просто примеры нездорового интереса, как, скажем, к какой-нибудь жуткой призрачной фигуре из готического романа. Подумать только, у нее возникли чуть ли не близкие отношения не просто с Пенраддоком, а с точной копией убийцы ее прабабки, ибо таким он и был. Как было ей расценить свои чувства, его улыбку, намеки, даже нежность? Она не знала; она говорила себе, что ей все равно. Но с этими метаниями ее посетила новая и коварная мысль.

Не ущербны ли ее суждения? Дурная кровь. В ее жилах текла дурная кровь. Она, Фанни, была низкого происхождения. Ее знатность, ее претензии на уважение были, по сути, мошенничеством. Крестьяне вроде Пакла хотя бы честны насчет себя, а мне даже этим не оправдать свое существование, подумала она. Даже не будь мистер Мартелл Пенраддоком, ему вряд ли, знай он правду, захотелось бы к ней прикоснуться.

И хотя она едва осознавала происходящее, Фанни обнаружила к Рождеству, что сил у нее все меньше и меньше. Иногда целое утро она просиживала в гостиной за книгой, но в действительности не могла прочесть ни строчки. Если приходил гость, например мистер Гилпин, она заставляла себя взбодриться и казалась прежней. Но стоило ему уйти, как она снова впадала в оцепенение и пялилась в окно. Если Гилпин звал ее на чай, она соглашалась и честно собиралась идти, но по какой-то причине, ей самой непонятной, оставалась сидеть, не в силах пошевелиться, пока миссис Прайд, стоявшая рядом с ее плащом, не провоцировала в ней один из тех слабых всплесков энергии, которые позволяли осуществить визит.

Фанни попросту влачила свои дни. Она делала все необходимое. Человек, не знакомый с ней, приписал бы ее апатию действию погоды. Никто, поскольку Фанни не могла сказать, не знал, что час за часом она испытывала не столько печаль, сколько всеобъемлющее унылое чувство бессмысленности всего.

К середине января миссис Прайд и мистера Гилпина всерьез обеспокоило ее состояние.

В тот месяц священник тревожился не только за Фанни Альбион. Неменьшую озабоченность вызывала судьба другой, более юной жизни.

Натаниэля Фурзи разоблачили.

То, что рано или поздно кто-нибудь проболтается, было неизбежно. В рождественские дни один мальчуган сказал сестре, та – матери. Через неделю знал весь Нью-Форест. Одни смеялись, другие негодовали. За исключением смущенных Прайдов, родители участников возмутились. Подговорить мальчишек улизнуть из дому ночью, бегать голыми, играть в колдовство! Они отправились к священнику.

Отправился к нему и школьный учитель.

– Так продолжаться не может, – откровенно заявил он. – Мальчик дурно влияет на остальных. Я не смогу работать, пока он здесь. Наверное, вы слишком многому его учили, – добавил он со злобой, копившейся не один месяц.

Спорить со столь многочисленными противниками было бесполезно, и Гилпин был слишком мудр для этого. Натаниэля отправили к родителям в Минстед. Его учеба в школе Гилпина закончилась.

Но как быть дальше? Для мальчиков одиннадцати-двенадцати лет после уроков было обычным делом возвращаться либо домой и помогать родителям по хозяйству, либо к лавочникам и ремесленникам в качестве подмастерьев. Однако Гилпин, размышляя об озорнике, не мог представить его ведущим однообразную жизнь у ремесленника. Священник знал наперед, что какой-нибудь бедолага-лавочник, измученный розыгрышами Натаниэля, обязательно вышвырнет его вон задолго до окончания обучения. Он представлял, как мальчик шатается по Саутгемптону в поисках работы, попадает в руки флотских вербовщиков и оказывается на корабле. Вербовщики были нынче в силе. А потом? Флот был величайшей славой Англии, ее дубовым щитом. Но какую жизнь вели подневольные матросы на благородных кораблях? «Ром, содомия и плеть», – сказал ему как-то старый моряк. Гилпин надеялся, что все не так плохо. Но какова бы ни была правда, он не желал такой участи Натаниэлю Фурзи.

Учитывая живой ум и предприимчивость мальчика, Гилпин увидел для него две возможности. Натаниэль мог получить подобающее образование и, может быть, стать бедным студентом в Оксфорде, а после, вполне возможно, оказаться в лоне Церкви. Другой вариант: он останется в Нью-Форесте и станет первоклассным контрабандистом, ради чего может прямо сейчас податься в ученики к Айзеку Сигаллу. В конце концов, если кому-то предстояло заправлять контрабандным промыслом, то это вполне мог быть человек недюжинного ума. От священника не укрылась ирония обоих вариантов: когда он обсудил их с мистером Драммондом и сэром Гарри Баррардом, достойные джентльмены с интересом отнеслись к обоим вариантам.

Однако решение пришло со стороны несколько неожиданной. Его предложил мистер Тоттон, торговец. Он присутствовал на обеде у Баррардов и услышал об этой проблеме. Запросто, как всегда, он обратился к Гилпину:

– Мои дети выучились, других нет, так что я буду рад помочь мальчику, если вы советуете. Хотя он диковат, судя по вашим словам.

– Думаю, ему скучно. Но вы рискуете.

– Для торговцев это обычное дело, – бодро отозвался Тоттон. – Ну и куда мы отправим его учиться?

– В Винчестере первоклассная школа, – сказал Гилпин.

И поскольку одно доброе дело почти всегда влечет за собой другое, уже через несколько дней после отъезда юного Натаниэля в Винчестер мистер Гилпин решил всерьез помочь Фанни Альбион.

– В Бат! – воскликнула миссис Гроклтон. – В Бат! И с Фанни Альбион на нашем попечении. Мы будем ей как родные, мистер Гроклтон, – in loco parentis[30]. – Она произнесла латинские слова, словно поделилась государственной тайной. – Подумайте об этом… Это не значит, что вам найдется там дело, – добавила она с желанием проявить такт.

– А что же Альбионы, они согласны?

– Ну, старый мистер Альбион, будьте покойны, против, но так он относится к большинству вещей. И Фанни не хочет его покидать. Но мистер Гилпин уговорил ее подумать, а миссис Прайд, их экономка, которая ей, знаете ли, прямо нянька, тоже, как я понимаю, оказалась полезной. А затем мистеру Гилпину удалось убедить старую мисс Аделаиду. Так что, я думаю, это дело решенное.

– Несмотря на то, что мистер Альбион возражает?

– Ну же, мой дорогой, в том доме решают, знаете ли, женщины.

– А-а, вон что, – произнес мистер Гроклтон. – Тогда я думаю, – продолжил он после паузы, за которую осознал, что это удачнейшая возможность на время покинуть Лимингтон, – нам лучше отправиться в Бат.

– Благодарю вас, мистер Гроклтон! – просияла жена. – Я же сказала им, что вы всегда разделяете мое мнение.

Они уехали через две недели.

– О Фанни, мы на вершине холма! – воскликнула миссис Гроклтон и добавила на случай, если та не поняла: – Это весьма фешенебельное место.

Они приехали на шесть недель. После этого срока было модно устать от Бата, хотя находились и те, кто жил здесь круглый год по состоянию здоровья или по склонности.

Дом, который подыскала миссис Гроклтон, был безусловно хорош. Как большинство зданий в Бате, он являлся частью красивого ряда георгианских построек и был из кремового камня.

Выстраиваясь в элегантные шеренги и полукольца, дома ярусами поднимались по склонам крутых холмов; они смотрели в небо и вниз на городские долины, где между каменными утесами змеилась местная река. Спроси Бог у миссис Гроклтон, каким Ему сотворить рай, она бы, наверное, ответила: «Сделай его, как Бат». С поправкой на личные планы могла и добавить: «А поставить можно у моря».

Фанни Бат понравился меньше, хотя она этого не сказала. Дом, хотя с правильными пропорциями и первоклассный, оказался без сада. В Бате было мало домов с садом. И всего один или два парка, в основном с лужайками и клумбами, без деревьев. Но когда она деликатно обратила на это внимание миссис Гроклтон, эта леди сумела сразу направить ее мысли в нужное русло.

– Деревья, Фанни? Но разве ты не понимаешь, какое безобразие получится в Бате из-за всех этих листьев? К тому же, – добавила она совершенную правду, – окрестные холмы сплошь покрыты лесами и выглядят, пожалуй, весьма роскошно.

Дом был большим. Гроклтоны привезли детей, а детская оказалась на верхнем этаже. Главные гостиные располагались этажом выше уровня улицы, и из них открывались великолепные виды на лежащий внизу город. Фанни с удовольствием проводила время в гостиной, любуясь перспективой. Она даже попробовала ее зарисовать. Но под опекой миссис Гроклтон времени рассиживаться было мало.

Она, бесспорно, обеспечила Фанни смену обстановки. Они спустились к Питьевой галерее возле древних Римских купален. В просторном дворе, с которым чарующе контрастировала старинная готическая церковь бывшего аббатства, носильщики в голубых ливреях с позолоченными пуговицами ждали у портшезов, готовые доставить курортников, куда те пожелают. Миссис Гроклтон настойчиво заявила, что им с Фанни следует при первом же случае воспользоваться оными.

На следующий день они побывали на концерте в Зале собраний. Там было просторно и очень красиво. Они узнали, что через два вечера дается бал по подписке, и миссис Гроклтон сказала, что нужно непременно пойти.

День третий был посвящен преимущественно магазинам. Нет, они ничего не купили, но осмотрели модные магазины и оценили публику.

– Бат задает тон, Фанни, – любезно пояснила миссис Гроклтон. – В Бате рождается приличное общество. Бат похож на нашу школу! – Она пришла в восторг от этой неожиданной мысли. – Появление в Бате идет на пользу даже тем прелестнейшим высокородным юным леди, которые всю жизнь провели в сельской местности.

Бал обернулся легким разочарованием. Если светский мир и сосредоточился в Бате, то он не снизошел до Зала собраний. Туда явились приехавшие на воды вдовы, инвалиды, отставные военные и энергичные торговцы, которые протанцевали весь вечер чрезвычайно оживленно и с вполне благопристойными разговорами. Миссис Гроклтон и Фанни познакомились с семейством бристольского купца, два сына которого пригласили Фанни на танец. Так же поступил и очень милый майор, воротничок у которого слегка засалился, а одежда грозила вот-вот начать расползаться по швам.

– Вы меня не бойтесь! – добродушно сказал он. – Я ищу здесь богатую вдовушку.

Майор оказался забавным человеком и рассказал ей много полезного о городе.

– Для таких, как вы, которые живут выше, по вечерам открыты верхние бальные залы. Там общество покраше. Но сливки из джентри не часто бывают на балах. Только когда там есть на что взглянуть. У них свои, частные вечера. Вот где вам место.

Миссис Гроклтон пришла к тому же выводу иным путем.

– Боюсь, – заметила она тем вечером мужу, когда они остались наедине, – что на балу было полно людей вроде нас.

– Вам неугодно встречаться с такими, как мы? – мягко спросил тот.

– Будь мне это угодно, – вполне резонно ответила миссис Гроклтон, – мы бы сэкономили деньги и остались дома.

Впрочем, последующие дни прошли достаточно неплохо. По утрам, если было тепло, они водили детей любоваться городскими пейзажами или к реке, откуда открывался вид на величественные лесистые склоны Бичен-Клиффа. В другой раз шли за город посмотреть роскошный Прайор-парк, за которым находился специально сооруженный наклонный рельсовый путь для доставки в город строительного камня и действовавший благодаря силе тяжести. Мистера Гроклтона это зрелище впечатлило.

Миссис Гроклтон была обстоятельна. Вскоре Фанни ощутила, что знает город не хуже большинства приезжих: прекрасный Королевский сквер, Цирк[31]; роскошный мост Палтни – творение Роберта Адама; Залы собраний – Верхний и Нижний, Королевский полумесяц[32], где по воскресеньям было принято совершать променад. Светский сезон не выделялся в Бате особо, так как народ приезжал круглый год и сезон как бы не прерывался. В целом место было весьма приличным, пусть даже они не знали многих людей. В конце первой недели зарядил дождь, который почти не прекращался три дня, и Фанни была бы несколько угнетена, не получи она приятнейшее письмо от Луизы, где та сообщила, что они с братом и сами собираются ненадолго приехать в Бат ради ее милого общества.

В середине второй недели произошел странный случай. Довольно вяло проиграв дома пару часов с детьми Гроклтонов, Фанни одна отправилась в центр города. Там на улицах с аркадами находились магазины, в которых продавались всевозможные предметы роскоши, но внимание Фанни привлекла витрина, где была выставлена замечательная коллекция ворчестерского фарфора. Сервиз, расписанный изображениями английских пейзажей в классическом стиле, показался настолько уместным на этом англо-римском курорте, что Фанни решила вернуться и полюбоваться еще. И ее апатия почти рассеялась на добрых полчаса, пока она рассматривала одну очаровательную картину за другой. Наконец Фанни вышла и начала подниматься на холм.

Она прошла совсем немного и достигла перекрестка, когда увидела на улице справа, всего в двухстах ярдах, мистера Мартелла, выходящего из экипажа. Повернувшись спиной к ней, он протянул руку, помогая сойти роскошно одетой молодой леди. Затем они вместе вошли в большое здание.

Мистер Мартелл. У нее екнуло в груди. С дамой. Почему бы и нет? Да и мистер ли Мартелл это? Лица она толком не видела. Довольно высокий, угрюмый темноволосый мужчина. Экипаж, влекомый четверкой ухоженных лошадей, явно принадлежал богатому аристократу. Походка, фигура настолько напомнили мистера Мартелла, что она допустила: он самый. Но после подумала, что раз у него имеется двойник на старинном портрете, то в Бате могли найтись и другие похожие на него люди.

Так был ли это мистер Мартелл или нет? У нее резко участился пульс. Ей отчаянно хотелось это выяснить. Фанни колебалась. Как поступить, если она столкнется с ним? Заговорят ли они? Заговорит ли она? Что она скажет мистеру Мартеллу и прекрасной юной леди? Если он остановился в Бате, то будут они встречаться или он переберется в самую верхнюю часть города и будет кочевать из одного частного дома в другой, скрытый от ее глаз?

Раз он живет в мире, далеком от моего, и всяко не желает моего общества, раз его сердце, наверное, теперь уже занято и раз он в придачу еще и Пенраддок, из-за чего я не могу и не хочу иметь с ним ничего общего, подумала Фанни, то все эти домыслы бесполезны. Осталось одно: идти дальше.

Но она не тронулась с места. Оглядевшись в поисках повода, она нашла приятный для обозрения вид и задержалась на несколько минут – вдруг выйдет. В конце концов, он мог провожать даму домой. Но никто не вышел. Карета так и стояла возле дома. Помедлив еще немного, Фанни направилась по тротуару к ней, убеждая себя, что дело лишь в любопытстве.

Но сердце стучало чаще. Что, если он сейчас выйдет и на нее натолкнется? Она поведет себя вежливо, но холодно. Она обязательно даст ему отпор. Если у нее останутся какие-то сомнения насчет своего к нему отношения, она с ними справится. Вооружившись этим намерением, она непринужденно зашагала к карете.

Дверь дома была закрыта. Кучер в темно-коричневом плаще с пелериной сидел неподвижно, но очень изящно. Фанни улыбнулась ему.

– У вас очень красивый экипаж, – сказала она приветливо; он тронул шляпу и учтиво поблагодарил. – А кому он принадлежит?

– Мистеру Маркему, миледи, – вежливо ответил он.

– Не поняла – Маркему или Мартеллу?

– Маркему, миледи. Никакого мистера Мартелла я не знаю. Мистер Маркем только что вошел в дом.

– О-о, понятно. – Фанни выдавила очередную улыбку.

Глупая выходка? Да нет. Испытывает ли она облегчение? Фанни подумала, что должна. Так почему же тогда, как только она свернула за угол, всю энергию, которую она ощущала в себе последние минуты, словно высосали? Ноги внезапно налились тяжестью. Едва отдавая себе в этом отчет, она понурила голову и ссутулила плечи. Небо над холмом впереди неожиданно показалось свинцово-серым.

Вернувшись домой, Фанни села с книгой у окна гостиной и, когда миссис Гроклтон предложила пройтись, с извинением отказалась, сославшись на головную боль. Так она просидела несколько часов, не делая и не желая ничего. Спала она той ночью плохо.

Интерес Фанни к местопребыванию мистера Мартелла был удовлетворен в начале следующей недели благодаря письму от Луизы.

В нем сообщалось, что, поскольку мистера Мартелла ждут через несколько дней у Баррардов, они с Эдвардом решили не ехать к ней в Бат.

Фанни, я не сомневаюсь, ты будешь рада узнать, что после этого мистер Мартелл отправляется в Лондон и приглашает нас с Эдвардом с собой. Как бы ни был прекрасен Бат, я уверена, он не сравнится с Лондоном, а потому, боюсь, мы не увидимся с тобой и миссис Гроклтон.

Вот так-то. Луиза забыла справиться о ее здоровье и даже не казалась расстроенной из-за отмены встречи. В письме угадывалось и кое-что еще. Сначала Фанни не могла сформулировать, что именно, но постепенно вполне отчетливо различила подтекст. Нотка торжества: кузина откровенно сообщала, что устроилась лучше. Холодность: за лаконичным, наскоро выраженным сожалением скрывалось другое. Луиза доводила до ее сведения, что есть дела поинтереснее и ей все равно, если Фанни это поймет.

Значит, мрачно подумала Фанни, кузина и близкая подруга не любит ее. А кто ее любит, кроме отца и тети Аделаиды? Наверное, мистер Гилпин, но любить – его долг. Быть может, и любить ее не за что. Чувство собственной никчемности и бессмысленности всего затопило Фанни так, что сама жизнь предстала огромной серой зимней волной, разбивающейся о пустынный берег и отступающей обратно в море.

Инцидент, произошедший в модном курортном городе Бате в конце февраля, вы сочли бы событием почти заурядным. Но в ту эпоху его восприняли иначе. И хотя практически никто не знал незадачливую юную леди, через несколько дней во всем Бате едва ли нашелся бы человек, который не принял бы ту или иную сторону. Причина такого интереса заключалась в необъяснимости случившегося. Версии множились. Нельзя сказать, что все эти разговоры, оставшиеся бедной леди вообще неизвестными, кому-то сильно навредили или помогли. Не считая, конечно, обнищавшего майора, который танцевал и беседовал с ней в Зале собраний. И поскольку он знал эту леди, то вскоре стал нарасхват и его приглашали отобедать в дома, куда раньше ни за что не позвали бы, а его шансы найти богатую вдовушку значительно возросли.

Между тем Фанни Альбион находилась в тюрьме.

– Миссис Прайд поедет со мной. – Тетя Аделаида была непреклонна, и в таких обстоятельствах даже старый Фрэнсис не смог возразить, но он все же с жалобной ноткой в голосе поинтересовался, кто за ним приглядит. – Ты останешься с Гилпинами, – ответила сестра.

Мистер Гилпин хотел сам ехать к Фанни, но Аделаида убедила его, что он больше поможет, если присмотрит за ее братом.

– Без миссис Прайд я места себе не найду, если оставлю его, – сказала она.

Старика перевезли в дом священника, где он объявил, что в достаточной мере доволен. Тем временем мистер Гилпин ограничился письмом.

Мое дорогое дитя!

Я не могу понять, почему и как стряслось это странное происшествие. Не в силах я и представить, что Вы могли совершить нечто злонамеренное или непорядочное. Я молюсь за Вас и прошу помнить – более того, знать, – что Вы в Божьих руках. Доверьтесь Ему и знайте, что Истина освободит Вас.

Аделаиде он сказал одно: «Найдите хорошего адвоката».

Итак, бесстрашная старая леди и миссис Прайд отправились за семьдесят миль в Бат. Меняя лошадей и пользуясь платными дорогами, они смогли добраться до места на второй день.

Сам факт пребывания Фанни в тюрьме приводил миссис Гроклтон в бешенство, но все старания этой доброй леди были тщетны. По какой-то причине – быть может, съел что-то не то или просто ожидал вскорости судью первой инстанции – магистрат распорядился держать Фанни именно там. Не повлияла даже угроза мистера Гроклтона привлечь таможню для осмотра его дома.

В маленькой же тюрьме, где находилась Фанни, ей обеспечили посильные удобства. У нее была отдельная камера, еда и все, что могло понадобиться. С ней обращались любезно, так как тюремщики не хотели разгневать щедрую и отчасти страшную миссис Гроклтон, которая регулярно ее навещала. Между тем миссис Гроклтон уже заручилась помощью лучшей в Бате адвокатской конторы, и глава последней три раза лично побывал у Фанни.

Поэтому не приходилось сомневаться, что это прискорбное дело скоро разрешится и Фанни выйдет на свободу. Иначе и быть не могло. Однако после всех трех визитов почтенный джентльмен-юрист качал головой.

– Я не могу добиться от нее показаний, – признавался он.

И мистер Гроклтон был вынужден в итоге поделиться с женой тем, что уже некоторое время занимало его мысли.

– Допустим, она это сделала, – сказал он.

Гнев, с которым были встречены эти слова, сделал честь несгибаемой леди.

– Еще раз скажете так, мистер Гроклтон, и я надеру вам уши!

И мистер Гроклтон умолк. Но все равно задавался вопросом.

Магазин был не особо большим, но людным, в нем продавались пуговицы и банты, ленты, все виды кружев. Там можно было встретить дам, портних и тех, кто приобретал необычные вещи, без которых жизнь в Бате была бы почти бессмысленной.

День тянулся медленно, скучно, и полуденный свет уже угасал, словно кто-то задергивал шторы, когда Фанни Альбион направилась к двери. Какое-то время она апатично обходила прилавки и рассматривала отрезы шелка и прочую модную мишуру. Фанни не хотелось что-либо покупать, и зашла она лишь потому, что ей не хватило сил или воли взбираться на холм к своим апартаментам. Голова была занята унылыми мыслями. Пока Фанни бродила по магазину, у нее расстегнулась висевшая на локте сумочка. Проведя так минут двадцать, Фанни бездумно задержалась у круглого стола, на котором было разложено множество тонких кружев, и кое-что взяла в руки. Затем, спокойно застегнув сумочку, направилась к выходу.

Следившая за ней продавщица метнулась вперед, чтобы перехватить ее в дверях. Секундой позже к этой девушке присоединился управляющий. Они заставили Фанни открыть сумочку, в которой – это не подлежало сомнению – лежало аккуратно сложенное кружево стоимостью в десять шиллингов. Посетителей пригласили в свидетели. Фанни вернули в магазин. Позвали судебного посыльного.

Во всей этой кутерьме отметили, что Фанни пребывает в оцепенении и ничего не говорит.

– Но, дитя мое дорогое, что это значит?..

Несмотря на долгую дорогу, тетя Аделаида, как только прибыла к Гроклтонам, потребовала свидания с Фанни. В этом необычном месте отважная старая леди выглядела хрупкой, но была полна стальной решимости. И сейчас она сверлила племянницу взглядом.

Но даже это не помогло, и Фанни, сидевшая перед тетей и миссис Прайд, медленно покачала головой.

– Что это значит, дитя?! – Длительные старания удержать себя в руках перенапрягли нервы Аделаиды, и ее вопрос вылился едва ли не в крик. – Как это ты не знаешь, сделала это или нет?!..

Обед у Баррардов был роскошным. Пришли все Тоттоны и только что приехавший мистер Мартелл, явился и мистер Артур Уэст, уже представленный Баррардам и бывший полезным дополнением к любому застолью.

Как только подали первые блюда и общество приступило к оленине, утке, жаркому из кролика, рыбному пирогу и прочим кушаньям, мистер Мартелл пригубил первоклассный кларет и учтиво осведомился у Луизы:

– Что слышно о вашей кузине мисс Альбион?

Наступила тишина, Луиза залилась краской, а сэр Гарри, сидевший во главе стола, весьма рассудительно вставил:

– Луиза, если вы хотите помочь себе и Фанни Альбион, вам стоит запастись лучшим ответом, нежели румянец. Скажу вам честно: о ней говорит весь Нью-Форест и знают уже в Лондоне. – Он повернулся к Мартеллу. – Эту несчастную молодую леди, сэр, обвинили в краже кружев из магазина в Бате. Совершенно нелепое и непостижимое событие. Ее держат в общей тюрьме и очень скоро, полагаю, будут судить. Поскольку это очевидное недоразумение, Фанни, конечно, оправдают. Ее тетушка, несмотря на свой возраст, поехала к ней. Это в высшей степени бесстрашная пожилая леди. С отцом остался мистер Гилпин. – Он посмотрел на Луизу. – Все присутствующие за этим столом, Луиза, и все наши знакомые едины в защите Фанни Альбион и с нетерпением ждут ее возвращения. – Эти слова прозвучали строго.

– Слушайте, слушайте, – отчеканил мистер Тоттон.

– Я хочу предложить свои услуги, – произнес мистер Мартелл и крайне озабоченно сдвинул брови. – Я знаю в Бате блестящего адвоката. – Он помолчал и признался: – К несчастью, боюсь, я ее чем-то обидел.

Тоттоны и Баррарды вопросительно переглянулись, и мистер Тоттон заметил, что ни о чем подобном не слышал. Мистер Уэст услужливо подался вперед:

– Если позволите, сэр, я объясню вам, в чем дело. Помните портрет вашего прадеда в Хейле, на который вы приехали взглянуть?

– Разумеется.

– И между вами, сэр, имеется разительное сходство. Наверное, вы не знали, что старый мистер Альбион и его сестра Аделаида – внуки Алисы Лайл, и для них вы Пенраддок.

Это откровение произвело на присутствующих сильнейший эффект. Баррарды и Тоттоны потрясенно уставились на Мартелла:

– Так вы Пенраддок?

Тот был интересен столь многим – двумя поместьями, образованностью, привлекательной внешностью, вниманием к Церкви и политике, – что вопрос о происхождении его покойной матери каким-то образом не возник.

– Мартеллы и Пенраддоки уже несколько веков как породнились. Моя мать была из Пенраддоков, – ответил он с гордостью. – Я не знал о связи Альбионов с Алисой Лайл, но ведь полковник Пенраддок просто арестовал известного смутьяна, и это дело давным-давно забыто.

– Только не в Нью-Форесте, – покачал головой сэр Гарри. – По крайней мере, в Альбионах вы возбуждаете ужас.

– Понимаю. – Мартелл умолк.

Теперь он вспомнил расспросы Фанни на балу у миссис Гроклтон и ее внезапную холодность.

– Особенно болезненно относится к этой теме старая мисс Альбион, – сказал мистер Тоттон. – Мать воспитала ее, если можно так выразиться, в тени Алисы Лайл. Алиса, видите ли, была урожденной Альбион, а Альбион-Хаус – ее родным домом.

Мартелл медленно кивнул. В памяти живо всплыло первое впечатление от Фанни, которое возникло, когда он пришел в тот мрачный старый дом. Значит, оно не обмануло его. Она и правда была трагической личностью в плену у двух стариков в доме, полном воспоминаний и призраков. Но эти сведения означали и кое-что еще: он едва ли ошибся, считая, что она неравнодушна к нему. Виной всему было открытие того, что он Пенраддок. Вот почему она отстранилась и избегала его.

Между нами встала тень Алисы Лайл, подумал Мартелл. Будь она проклята! Гнусная история! И сейчас, когда он размышлял о бедственном положении Фанни, его захлестывало сострадание. Каково же ей приходится перед лицом такого испытания?

– Мне глубоко прискорбно слышать о ее затруднительном положении, – сказал он тихо, и обед продолжился без разговоров на больную тему.

Когда дамы удалились, оставив мужчин за портвейном, он отважился снова заговорить о случившемся с Баррардом и Тоттоном.

– Дело странное, – просветил его Баррард. – Мы с Гилпином попытались, не вмешиваясь, что-нибудь узнать. В том самом магазине, где ее обвинили, не хотят идти на попятную. Магистрат настаивает на ее содержании под стражей. Но хуже всего состояние рассудка самой Фанни. – И он коротко рассказал, как Гилпин уговорил Гроклтонов отвезти Фанни в Бат. – Зимой она впала в чрезвычайно меланхоличное настроение. Увы, похоже, что посещение Бата не помогло. Она пребывает в глубоком оцепенении и ничего не говорит о причине. И даже для людей нашего круга, Мартелл, кража есть кража. Не скрою от вас, что втайне боюсь за нее. Случай серьезный.

Кража. В Англии XVIII века и правда полагалось суровое наказание за воровство. Виновных часто приговаривали к смерти или ссылке. Судей мало интересовала стоимость украденного, для них важнее были нравственный облик преступника и факт посягательства на чужую собственность. Воровство, в котором обвиняли Фанни, было неприкрытым и простым. За такое преступление могли жестоко покарать даже благородного человека. В конце концов, обществу будет явлен пример приоритета закона.

– Известно, почему она впала в меланхолию? – осмелился спросить Мартелл.

– Нет. – На сей раз ответил Эдвард Тоттон. – Думаю, это началось после бала миссис Гроклтон. Именно тогда она стала какой-то отрешенной. По-моему, она расстроилась, хотя и напрасно, из-за отца, который выставил себя шутом. Наверное, виноваты мы с Луизой. Мы не понимали, нам следовало сделать для нее куда больше. Но мы не сделали, и мне порядком совестно.

Сразу после бала. Мартелл подумал, что у меланхолии могла быть и другая причина. Но, черт возьми, что он может сделать?! – гадал он, когда они отправились к дамам. Было трудно представить, что семье не удастся заручиться советом грамотного юриста. Его вмешательства никто не одобрит.

Из всей беседы в голове у него вертелась и жгла огнем одна фраза: «Она пребывает в глубоком оцепенении и ничего не говорит о причине». Необходимо убедить Фанни дать показания в свою пользу. Дело слишком серьезное, чтобы пустить его на самотек. Она должна помочь себе всеми возможными способами.

Джентльмены и леди расположились за двумя карточными столами, но Мартелл не имел никакого желания играть, как и Луиза, а потому они сели на диван и разговорились.

Луиза, несомненно, очень хороша, размышлял Мартелл. Она ему нравилась, с ней было легко. Он даже раз или два подумал о большем. Тоттоны не вполне сочетались с его стилем жизни, но он мог жениться, на ком захочет. Возможно, потрясение от известий о Фанни добавило ему нежности, но он с любовью посмотрел на Луизу.

– Я должен признаться, что крайне огорчен за мисс Альбион, – сказал он ей.

– Мы все огорчены, – тихо ответила она.

– Мне остается гадать, чем я могу помочь. Может быть, стоит поехать с Эдвардом, если он к ней отправится, – продолжил он, размышляя вслух.

По лицу Луизы пробежала легкая тень.

– Я не знала, что вам угодно заняться решением проблемы Фанни, – сказала она кротко. – Не уверена, что ей захочется увидеть даже Эдварда.

– Не исключено. И все же, – покачал он головой, – я подозреваю, что ей нужно именно общество, а еще участие и забота.

– Понимаю. – Не требовалось женской интуиции, которой Луиза была хорошо наделена, чтобы понять, в какую сторону клонятся чувства Мартелла. – Неизвестно, как повернется дело, – осмотрительно сказала она. – Поэтому мы осторожны.

– О чем вы? Не может быть, чтобы мисс Альбион была виновна.

– Нет, мистер Мартелл. – Луиза чуть помолчала. – Но даже при этом мы слишком далеко и ничего не знаем наверняка. Возможно, случилось кое-что…

Он пристально смотрел на нее, наполовину удивленный, наполовину заинтригованный. Луиза не была глупа. Она на что-то намекала. Но на что?

– Я кое о чем скажу вам, мистер Мартелл, если вы пообещаете никогда этого не повторять.

– Хорошо. – Он немного подумал. – Не буду.

– Есть обстоятельство, которого моя кузина может не осознавать. Я полагаю, вы знаете, что мой отец и ее мать были братом и сестрой.

– Знаю.

– Но это не так. Она была ему сводной сестрой. А ее мать… В общем, вторая жена моего деда происходила из другого слоя общества. Она была мисс Сигалл. Низкого рода моряков, трактирщиков, контрабандистов. А если заглянуть еще дальше… – Она чуть поморщилась. – Лучше не спрашивать.

– Ясно.

– Вот потому-то мы и не знаем… мы не можем быть уверены… – Она слабо улыбнулась грустной улыбкой, а он все смотрел на нее.

Так как понимал – со всей отчетливостью понимал, – что сама она даже не сознавала неизмеримого зла своих слов.

– Хорошо, что вы поделились со мной, мисс Тоттон, – спокойно ответил Мартелл и сию же секунду твердо решил, что завтра на рассвете прямиком отправится в Бат.

Аделаида покачала головой. Она безуспешно провела в Бате больше недели. Порой терпение почти истощалось, ей становилось невыносимо и она была готова вернуться домой. Но она уже так долго хранила семейный храм, упорно цепляясь за мать, брата и племянницу, что желания бросить его не хватало. Она настолько приросла к дому Альбионов, что не могла отречься от Фанни.

Однако это не означало надежды на успех.

– Ты будешь, как Алиса! – скорбно вскричала она. – Она не защищалась, спала в суде, ни звука протеста! Ты тоже позволишь себя убить? И Альбионы исчезнут?

Но Фанни не ответила.

– Убедите же ее! – обратилась старая леди к миссис Прайд.

Уже неделю миссис Прайд возила тетю Аделаиду в тюрьму и обратно, молча выслушивала все, что говорилось в доме Гроклтонов, и, сколько могла, умиротворяла окружающих своим присутствием. Она также наблюдала за Фанни и делала свои выводы, а потому уроженка Нью-Фореста заговорила спокойно и твердо:

– Я знаю вас с рождения, мисс Фанни. Я растила вас. Вы всегда были смелы и разумны. Но сейчас вас травят. – Она посмотрела ей в глаза. – Вы должны спасаться. Все и правда поставлено на карту. Спасайтесь, иначе не останется ничего.

– Я не уверена, что могу, – сказала Фанни.

– Вы просто обязаны. Вот и все, – повторила миссис Прайд.

– Борись, Фанни! – выкрикнула тетушка. – Неужели ты не понимаешь? Ты должна бороться. Ты не имеешь права сдаться! – Аделаида просверлила ее взглядом, затем повернулась к миссис Прайд. – Я думаю, нам пора уходить. – Она с трудом встала.

У двери миссис Прайд оглянулась, и их с Фанни глаза встретились. В посыле экономки не приходилось сомневаться: «Спасайтесь».

Когда они ушли, Фанни достала письмо мистера Гилпина и перечитала в надежде, что оно придаст ей сил, но этого не произошло, и она отложила его. Закрыла глаза, хотя не заснула.

Спасаться. Если бы она могла. Порой, когда никто не смотрел, она сворачивалась в калачик, как дитя в утробе матери, и с час лежала в этой позе. В другой раз сидела и безучастно смотрела перед собой, не в силах вообще что-то делать. Фанни положение казалось безвыходным. Ее жизнь окружили такие же голые, прочные и тесные стены, как в тюрьме. Не было ни выхода, ни альтернативы, ни конца.

И все же она ждала избавления, хотела, чтобы кто-нибудь пришел и спас ее. Тетя Аделаида не могла этого сделать. Это было не по силам даже миссис Прайд. Они говорили ей спасаться, тогда как она нуждалась в спасении и утешении со стороны. Но кто мог ее спасти? Мог бы помочь мистер Гилпин, будь он здесь, однако в итоге она поняла, что и он беспомощен.

Ей отчаянно хотелось, чтобы ее простили. За что – неизвестно. Наверное, за сам факт ее существования. Фанни мечтала, чтобы пришел тот, кого она любит. Пусть он спасет, и утешит, и скажет, что простил. Тогда она выдержит все. Но это было совершенно невозможно, а потому она осталась, где была, в непоправимой беде, и закрыла глаза, чтобы отгородиться от мучительного мирского света.

Поэтому она не заметила, как он подошел к ее двери.

Сколько времени нужно мужчине, чтобы совершенно увериться в любви к женщине?

Уиндем Мартелл смотрел на бледную фигуру, молча сидевшую в камере. При слабом солнечном свете, проникавшем через маленькое окно, ее лицо казалось бесплотным. Он подумал о ее беззащитности и обо всем, что теперь знал о ней, и в тот же миг понял, что ему предназначено судьбой любить именно эту женщину. После этого, как ведомо всем, кто любил, говорить было нечего. Это заняло около секунды.

Тогда он переступил порог, и она взглянула в полном изумлении. Он не стал медлить, сразу подошел к ней и, когда она начала вставать, обнял и с нежной улыбкой произнес:

– Я пришел, Фанни, и никогда не оставлю вас.

– Но… – Она нахмурилась, затем на ее лице написалось отчаяние. – Вы не знаете…

– Я знаю все.

– Вы не можете…

– Мне известен, моя дражайшая, даже безрадостный секрет вашей бабушки Сигалл и ее предков. – Он любовно покачал головой. – Ничто не имеет значения, если я с вами, а вы со мной. – И, не дав ей вымолвить ни слова, поцеловал ее и прижал к себе.

Фанни задрожала, затем сломалась и, приникнув к нему, сотряслась от слез, а они, горячие, лились неудержимым потоком. Мартелл не пытался остановить их – пусть льются. Он крепко держал ее, лишь бормоча слова любви. И так они стояли, забыв о времени.

Никто не заметил, как вернулась тетя Аделаида.

Пару мгновений старая леди не понимала, что происходит. Фанни находилась в объятиях незнакомца, стоявшего к Аделаиде спиной. Кто это и почему Фанни к нему приникла, она не имела понятия. Потянулась к стоявшей сзади миссис Прайд, чтобы опереться на ее руку. Но только через несколько секунд смогла произнести:

– Фанни?

Молодые люди отпрянули друг от друга. Мужчина повернулся и взглянул на нее. Тетя Аделаида всмотрелась и смертельно побледнела.

То ли она узнала мистера Мартелла, то ли на миг предположила, что чудом ожил портрет из Хейла и она смотрит на самого полковника Пенраддока, понять было трудно, но, так или иначе, глядя на него с ужасом, она со свистом выдохнула одно слово:

– Вы!..

Он быстро взял себя в руки:

– Мисс Альбион, я Уиндем Мартелл.

Если тетя Аделаида услышала это, то предпочла проигнорировать. Ее белое лицо исказилось от гнева и ненависти – такого Фанни еще не видывала. Когда старая леди заговорила, тон был презрительный, словно она обращалась к вору:

– Негодяй, как вы посмели сюда явиться! Убирайтесь!

– Я знаю, мадам, о неприязненных отношениях между нашими предками – вашими и моей матери.

– Убирайтесь, сэр!

– По-моему, незачем…

– Убирайтесь! – Теперь она обратилась к Фанни, как будто Мартелла больше не существовало. – Что это значит? Что ты делаешь с этим Пенраддоком?

Фанни ужаснул не только холодный, гневный вопрос, но и выражение горькой обиды, разочарования от ее измены в глазах старой женщины.

Она заботилась обо мне всю жизнь, подумала Фанни, верила мне, и вот как я с ней поступила: сделала худшее, что могла, совершила чудовищную вещь – предательство.

– О тетя Аделаида! – вскричала она.

– Наверное, тебе больше не нужна твоя семья, – произнесла тетя Аделаида со спокойствием, которое стрелой пронзило сердце Фанни.

– Нужна, тетя Аделаида. – Она повернулась к Мартеллу. – Прошу вас, уйдите.

Тот переводил взгляд с одной на другую.

– Я приду снова, – сказал он.

После того как он ушел, повисло молчание.

– Не желаешь ли объясниться? – наконец холодно спросила тетя.

Фанни сделала все, что смогла. Она призналась, что воспылала чувствами к Мартеллу, не зная о его родословной.

– Я не думала, что ему известно о моей, – добавила она, затем рассказала, как все выяснила и успешно прервала с ним отношения, что не видела его с тех пор, пока он вдруг не пришел в камеру.

– Ты целовала его.

– Знаю. Он был нежен. Я была сражена.

– Сражена Пенраддоком, – с горечью подхватила тетя.

– Это не повторится.

– Он может вернуться.

– Я его не приму.

Тетя взглянула подозрительно, но Фанни замотала головой.

– Фанни, – начала тетя Аделаида теперь не гневно, а очень тихо, – боюсь, если ты снова встретишься с этим человеком, я больше не смогу тебя видеть. Нам придется расстаться.

– Нет, тетя Аделаида, пожалуйста, не покидайте меня! Обещаю не встречаться с ним.

Аделаида вздохнула, потом повернулась к миссис Прайд:

– Я устала. Нам надо уже идти обратно. Дитя мое, – она нежно обняла Фанни, – завтра мы увидимся снова. – Сделав, таким образом, все, чтобы сохранить семью, старая леди удалилась.

Однако вечером Фанни все-таки приняла одну нежданную гостью – миссис Прайд. Эта достойная женщина провела у нее почти час, за который доподлинно узнала, что произошло между мистером Мартеллом и Фанни, и отлично поняла истинную причину ее недуга.

– Он пришел спасти меня, – причитала девушка, – но это невозможно! Я знаю, что это невозможно. Все невозможно.

И миссис Прайд, хотя обнимала ее, давала выплакаться и утешала, как умела, не могла отрицать правоты этих слов. Она мрачно подумала, что, пока в Альбион-Хаусе жива память об Алисе Лайл, никто из Пенраддоков не переступит порог этого дома. Иначе быть не могло. У Нью-Фореста долгая память.

На следующее утро мистер Мартелл пришел, но его, по велению Фанни, не впустили. То же самое повторилось днем. Еще днем позже он попытался передать письмо, но ему отказали.

Ложных тревог в прошлом было так много, что мистер Гилпин написал Аделаиде лишь после того, как врач совершенно уверенно сказал, что Фрэнсис Альбион умирает и проживет день или два.

Письмо поставило старую леди в затруднительное положение. Она должна вернуться к брату, но не хотела бросать Фанни, особенно при угрозе нового визита мистера Мартелла. Но когда Фанни обратила ее внимание на то, что Мартелл не давал о себе знать уже три дня, и повторила обещание не иметь с ним дел, Аделаида несколько успокоилась.

– Да разве я смогу вынести мысль, что в такую минуту задержала здесь вас, его единственную отраду?! – воскликнула Фанни. – Умоляю вас, поезжайте и донесите до него мою любовь. Пусть знает, что душой я с ним!

В этом было немало правды, и Аделаида согласилась ехать. Однако остался первостепенной важности вопрос о скором суде. До него было всего десять дней. Лучший, какого нашли, адвокат был готов и ждал, когда сможет выступить в защиту Фанни. Но состояние самой Фанни оставалось неясным. Сегодня она казалась способной за себя постоять, а завтра впадала в апатию, и адвокат совершенно справедливо заметил:

– Не знаю, какое впечатление произведет она в суде и даже захочет ли отвечать на вопросы.

– Здоровье моего брата не имеет значения, – заверила его Аделаида. – Я вернусь задолго до суда. Тогда мы постараемся сделать все возможное. Не исключено, что я захвачу с собой мистера Гилпина.

И на таких условиях тетя Аделаида ушла, опираясь на руку миссис Прайд и временно оставив Фанни в одиночестве.

Пока карета катилась по платной дороге между Батом и Сарумом, у миссис Прайд было время тщательно обдумать события последних дней. Ей хотелось заранее нащупать решение ужасной дилеммы.

У нее не было никакой уверенности насчет Фанни. Она считала, что суд может запросто настроиться против нее даже при сильной защите. Что касалось состояния ее души и присутствия мистера Мартелла, то в их отношении возникали серьезные вопросы, на которые она не находила ответа.

Миссис Прайд не винила тетушку Аделаиду за ее мнение о мистере Мартелле. Если Прайды все еще помнили предательство Фурзи, то как было старой Аделаиде простить Пенраддоков? На ее месте, подумала миссис Прайд, она бы испытывала то же самое. А застать с ним в такую минуту Фанни… Это могло ее убить.

Но мысли миссис Прайд снова и снова возвращались к печальному разговору с Фанни. Она не сомневалась в ее сердечном выборе. Хотела бы она, чтобы было иначе. Но беспомощность Фанни как минимум вызвана этой невозможной любовью. Вечером экипаж достиг Сарума, а миссис Прайд так и не нашла выхода.

На следующий день они поехали по Саутгемптонской дороге, идущей из Солсбери по высокому меловому хребту, с которого открывался вид на Нью-Форест, а дальше по платной Лимингтонской. На исходе дня экипаж подкатил к дому мистера Гилпина.

Священник с серьезным видом приветствовал их лично, проводил Аделаиду в гостиную и попросил сесть. На ее вопрос о здоровье брата он чуть помолчал и тихо ответил:

– Ваш брат скончался перед самым рассветом, сегодня. Он отошел мирно. Я помолился с ним, он задремал, и вскоре его не стало. Я и себе желал бы такого конца.

Аделаида медленно кивнула:

– Похороны?

– С вашего разрешения – завтра. Если угодно, можем повременить.

– Нет, – вздохнула Аделаида. – Так будет лучше. Я должна как можно скорее вернуться в Бат.

– Хотите его увидеть? Он в столовой, все готово.

– Да. – Она встала. – Сейчас.

Мистер Гилпин устроил все тщательно и с заботой. После того как Аделаида побыла с братом, он коротко обрисовал службу, которую собрался провести в Болдрской церкви, где был подготовлен семейный склеп Альбионов. Уведомлены Тоттоны, Баррарды и прочие местные семейства, которые придут, если она не пожелает иначе. Самой же ей, добавил священник, лучше остаться у него, но это она с многочисленными благодарностями отвергла и предпочла Альбион-Хаус. Хотя на время ее отсутствия некоторым слугам позволили разойтись по домам, других осталось достаточно много, чтобы о ней позаботиться.

– Обещайте передохнуть день-другой и уже потом ехать в Бат, – с умоляющим видом попросил Гилпин. – Вам хватит времени.

– Да. День. Но потом, думаю, будет пора. Я не могу бросить Фанни одну.

– Конечно. Тогда я могу заглянуть к вам после похорон, потому что хочу кое-что обсудить в связи с делом.

– Конечно. – Она дала ему понять, что искренне и с нетерпением ждет его совета.

Гилпин проводил ее и следил за экипажем, пока тот не скрылся из виду. Только тогда он вернулся, пересек холл и вошел в библиотеку; ее дверь была закрыта во время визита Аделаиды. Он повернулся к человеку, с которым провел взаперти бóльшую часть дня.

– Итак, послезавтра. Я поговорю с ней. Но я хочу, чтобы вы пошли со мной. Возможно, вам тоже придется принять участие.

– Вы считаете, это разумно?

– Разумно или нет, но не исключено, что будет необходимо.

– Тогда направляйте меня, – сказал мистер Мартелл.

Похороны в старой церкви на холме прошли скромно, только для своих. Присутствовали Тоттоны, соседи, арендаторы и слуги из Альбион-Хауса. Мистер Гилпин отслужил короткую, но очень достойную службу. В кратком обращении и молитвах он упомянул Фанни, и прихожане, прощаясь с тетей Аделаидой, не замедлили передать той добрые пожелания.

После панихиды Аделаида решила отправиться домой одна, это было уважено. К старому дому с остроконечной крышей подъехали только она и миссис Прайд. Усадив ее в гостиной, стены которой были обшиты дубовыми панелями, миссис Прайд подала ей травяной чай и удалилась, чтобы старая леди немного вздремнула, потом Аделаида съела ветчины и легла спать пораньше.

Мистер Гилпин явился в одиннадцать утра, и Аделаида была готова его принять.

Миссис Прайд признала, что хозяйка заслуживает восхищения. Старая леди, обложенная подушками, сидела очень прямо в большом кресле с подголовником в гостиной и была в ясном уме и начеку, невзирая на немощь и пережитые невзгоды.

Когда мистер Гилпин вошел, миссис Прайд собралась уйти, но Аделаида не отпустила ее.

– Пусть миссис Прайд останется, – сказала она Гилпину. – Нам без нее никак.

– Полностью согласен, – дружелюбно улыбнулся экономке священник.

– Позвольте мне сперва доложить, как обстоят дела у Фанни, – начала старая леди.

Она в точности описала состояние Фанни, ее неспособность защититься, озабоченность адвоката, всю зловещую ситуацию. Коротко помянула любезность Гроклтонов, но не сказала ни слова о мистере Мартелле. Когда она закончила, мистер Гилпин спросил у миссис Прайд, есть ли ей что добавить.

Миссис Прайд замялась. О чем сказать?

– Мисс Альбион очень точно все перечислила, – ответила она осторожно. – Дело мисс Фанни серьезно. Я боюсь за нее.

– То, что она не защищается, странно, – заметил Гилпин. – Хотел бы я знать, возможно ли, по-вашему, что адвокаты допускают – она и правда зачем-то взяла это кружево?

– Нелепая мысль, – ответила Аделаида.

Гилпин перевел взгляд на миссис Прайд.

– Я не могу сказать, сэр, что они думают. Я даже сейчас не верю, что ей такое в голову пришло.

– Совершенно очевидно, что она пребывает в странном состоянии рассудка. Прошу простить, но это чуть ли не помешательство. Она, моя дорогая мисс Альбион, явно сама не своя.

– Истинно так.

– Но почему? – Он пытливо посмотрел на нее. – Не расстроен ли чем-нибудь ее разум или чувства?

– Ничем относящимся к делу! – отрезала Аделаида.

– Мне кажется, сэр, – невозмутимо ответила миссис Прайд, – что ее чувства расстроены весьма основательно. – Она заработала колющий взгляд от Аделаиды, но была обязана это сказать.

И тут началось самое трудное в миссии мистера Гилпина. Сперва он в самых доходчивых выражениях дал Аделаиде понять, в какой исключительной опасности находится, по его мнению, Фанни.

– Ей предъявлено обвинение. Есть уважаемые свидетели. Ее положение в обществе в данном случае не поможет. Напротив, судьи могут счесть делом чести приговорить ее к ссылке и тем показать, что не делают различий. Такое бывало. – Он выдержал паузу, давая Аделаиде усвоить эту ужасную перспективу.

Но даже он не учел в полной мере, насколько зациклена Аделаида на прошлом.

– Правосудие! – горько отозвалась она. – Не говорите о правосудии, если я помню, как поступили в суде с Алисой Лайл.

– Справедливость или несправедливость – в этом и риск, – подчеркнул священник. – Вы, разумеется, согласитесь с тем, что мы должны принять все возможные меры для ее спасения. – (Это было встречено коротким кивком.) – Очевидно, мне следует поехать с вами в Бат. Вас это устроит? – (Снова кивок.) – Однако я вынужден предупредить вас, что мое присутствие не обязательно побудит Фанни бороться, а она должна защищаться. Сейчас я уверен, что дело в чем-то другом.

Если Аделаида догадалась о смысле сказанного, то не выдала этого ни единым жестом. Гилпин поднажал.

Он проявил поистине великую мудрость. Он указал – как он мог не сделать этого, будучи христианином? – на необходимость примирения. Он обличил зло застарелой вражды.

– Грехи отцов, мисс Альбион, не лежат на сынах. – Он в первую очередь подчеркнул острую необходимость спасти Фанни. – Я думаю, – проникновенно заявил он, – вы понимаете, о чем я говорю.

– Не имею ни малейшего представления, – стойко ответила старая Аделаида.

– И все-таки, мадам, я полагаю, что имеете, – негромко, но твердо донеслось с порога.

Мистер Мартелл вошел и вежливо ей поклонился. Хотя Гилпин велел ему ждать в крытом экипаже снаружи, Мартелл проник в дом и какое-то время тихо подслушивал.

Аделаида, побледнев, перевела взгляд с Мартелла на Гилпина и желчно спросила:

– Вы привели сюда этого злодея?

– Привел, – признался священник, – но я уверен, что он не злодей. По сути, как раз наоборот.

– Будьте любезны уйти, мистер Гилпин, и захватите с собой этого злодея. – Она нарочно повторила это слово. Ее глаза как будто впились в какую-то далекую точку за стенными панелями. – Я вижу, сэр, что в наше время даже священники обманывают доверие своих друзей. Но моя семья привыкла иметь дело с негодяями, убийцами и соблазнителями, пусть даже это первый случай, когда их приводит в наш дом духовное лицо.

– Моя дорогая мисс Альбион…

– Я полагаю, мистер Гилпин, что в дальнейшем вы ограничитесь собственным обществом. Вы ни на шаг не приблизитесь в Бате к моей племяннице. Всего наилучшего.

После этого даже Гилпин утратил дар речи, но не Уиндем Мартелл.

– Мадам, – произнес он почтительно и ровно, – вы можете сколь угодно долго поносить род моей матери. Если то, что вы о них говорите, правда, то я глубоко об этом сожалею. Будь в моей власти, – он поднял руку, – отсечь эту руку, чтобы очистить мою родословную от Пенраддоков, то, уверяю вас, я был бы рад это сделать для спасения вашей племянницы.

Она молча уставилась на него. Возможно, он добился некоторого успеха.

– Я обнаружил, что похож на предка, о котором мало знаю, и что этот человек вызывает ненависть и презрение в семье молодой леди, к которой я успел проникнуться сильными чувствами и которая без объяснений отвергла меня из-за этого родства. Но каждое поколение рождается все-таки новым, невзирая на то что мы чтим наших родителей и далеких предков. Даже в Нью-Форесте вырастают новые дубы. Уверяю вас, я не полковник Пенраддок и не желаю им быть. Я, Уиндем Мартелл. А Фанни – не Алиса Лайл.

– Убирайтесь!

– Мадам, я думаю, что сумею убедить мисс Альбион защищаться. Каковы бы ни были ваши чувства, неужели вы не позволите мне даже попытаться ее выручить?

Улучив момент, Гилпин взглянул на миссис Прайд и понял по ее лицу, что она, какие бы вещи ни узнала от Фанни, тоже считает, что Мартелл может ее спасти. Это было ясно как день.

– Умоляю вас, рассмотрите все возможности спасения Фанни, – произнес он.

– Пенраддок спасает Альбион? Никогда!

– Боже мой, мадам! – вскипел Мартелл. – Для вас племянница – живая гробница!

– Убирайтесь!

Он оставил это без внимания.

– Мадам, вы любите ее? Или она любима лишь как служительница этого семейного храма?

– Убирайтесь!

– Говорю вам, мадам, что я люблю мисс Альбион такой, какая она есть. Сейчас мне, честно говоря, безразлично, кто она – Альбион, Гилпин или Прайд. – Он вдруг поймал себя на том, что смотрит прямо в глаза этой рослой, красивой, не столь уж непохожей на него женщины, которая, как он осознал, ловила каждое его слово. – Я люблю ее, мадам, кем бы она ни была, и намерен спасти с вами или без вас. Но ваше содействие может быть великим подспорьем.

– Убирайтесь!

По знаку Гилпина мистер Мартелл, уже порядком разгоряченный, вышел с ним, и через несколько минут стало слышно, как отъезжает его экипаж.

Какое-то время Аделаида сидела молча, а миссис Прайд стояла у нее над душой. Затем наконец то ли себе, то ли экономке старая леди сказала:

– Если он ее спасет, она за него выйдет. – Она скорбно покачала головой. – О бедная моя мать! Бедная Алиса! Лучше бы ей умереть, чем такое.

И в этот миг миссис Прайд поняла, что делать.

Поздно вечером Мартелл и Гилпин сидели в библиотеке священника и обсуждали, как быть дальше.

– Я хочу поехать, – сказал Гилпин. – И я не сомневаюсь, что Фанни меня примет. Но остаются два вопроса. Коль скоро пожилая леди настолько неумолима, не вызовет ли мое присутствие еще бóльшую сумятицу? А кроме того, Мартелл, ей нужны вы, а не я.

– Старая леди меня не волнует, – ответил Мартелл. – Я тронусь в путь утром. Но все равно нужно, чтобы меня к ней пустили. Я не могу выломать дверь тюрьмы.

– Вы захватите с собой письмо от меня. Я буду умолять ее свидеться с вами. Благословлю ее на это. Может помочь.

Гилпин как раз уселся писать письмо, а Мартелл взял книгу, когда за дверью послышался шум: кто-то приехал. Через несколько секунд вошел слуга и что-то шепнул Гилпину на ухо. Тот встал и вышел в холл, но через пару минут поспешно вернулся.

– Одевайтесь, Мартелл! – крикнул он. – Вы нам понадобитесь. Лошади готовы.

– Куда едем? – спросил на бегу Мартелл, бросившийся за плащом и сапогами.

– В Альбион-Хаус. И мешкать нельзя ни секунды.

Никто не знал, где и как это началось, потому что весь дом крепко спал. Настолько беспробудно, что лишь один слуга с последнего этажа случайно проснулся и, услышав странное потрескивание, понял, что дело неладно. Но, выйдя из своей каморки, он обнаружил, что коридор был полон густого дыма. Мигом позже он налетел на миссис Прайд, которая, видимо, тоже только проснулась и была в одной ночной рубашке.

– Весь дом в огне! – крикнула она. – Скорее разыщи всех слуг! На черной лестнице чисто. Отведи всех в конюшню, а потом убедись, что никого не забыли!

– А вы куда?

– За старой леди. Куда же еще?

Когда миссис Прайд добралась до хозяйских покоев, от дыма уже было трудно дышать. Она вбежала в спальню Аделаиды и метнулась к кровати.

Постель была пуста.

Миссис Прайд быстро огляделась. Никого. Проверила соседнюю комнату, в которой тоже было пусто, и поспешила к лестнице.

Пламя лизало гобелены. Почти спустившись, она увидела, как его языки вырываются из гостиной. Миссис Прайд сбежала вниз и попыталась войти, но жар был слишком силен. Она распахнула входную дверь и выбежала наружу:

– Кто-нибудь видел мисс Альбион?

Вся прислуга собралась в конюшне. Мужчины уже собирали ведра, надеясь выстроить цепь до реки. Миссис Прайд видела, что это бесполезно, но не стала их разубеждать.

Престарелую леди не видел никто.

– Она наверняка встала и где-нибудь снаружи, – предположил кто-то.

– Может быть, она все и устроила. Упала с лампой, – сказала горничная.

– Ни шагу внутрь! – приказала миссис Прайд и пошла обратно к дому.

Крыша успела задымиться, а огонь вырывался из нескольких верхних окон. Пожар заметили в Болдре – по дорожке уже бежали люди. Миссис Прайд велела им помогать с ведрами. Кто-то уже отправился за священником.

– Ищите хозяйку снаружи, – сказала она кухарке и другим женщинам. – Могла куда-нибудь забрести.

К тому времени, когда прибыли мистер Гилпин и Мартелл, огонь рвался высоко вверх из крыши и в темное ночное небо поднимался пепел. В дверь, как ни удивительно, еще было можно войти, но внутри различалось только причудливое мерцание в кромешной тьме.

Поиски Аделаиды оказались бесплодными. Никто не знал, куда она подалась. Если в гостиную, то уже сгорела дотла.

– Она могла упасть, – сказал Гилпин. – Возможно, еще жива. – Он бросил взгляд на Мартелла. – Ну что, вперед?

Но когда оба спешились, миссис Прайд забежала вперед.

– Подождите, – крикнула она, – вы не знаете, где искать! – И прежде чем кто-нибудь успел ее удержать, снова нырнула в дом.

Пламя, лизавшее кровлю, придавало странный вид каменным треугольным фронтонам, которые будто пытались вырваться из свирепствовавшего за ними жара. Огонь полыхал в половине окон. Казалось совершенно немыслимым, чтобы кто-нибудь выжил в этом пекле, однако мигом позже высокий силуэт миссис Прайд появился в одном окне, затем пропал и появился в другом. Потом снова исчез. Гилпин и Мартелл уже устремились к двери, когда миссис Прайд вышла из дома в мерцающую ночь, и в руках ее белела хрупкая ноша.

Это была Аделаида. Она не обгорела, хотя белая рубашка почернела и опалилась. Но обмякла. И была мертва. Очевидно, она упала, потеряла сознание и задохнулась в густом дыму.

Без пожарного насоса не стоило и надеяться спасти Альбион-Хаус. Пожар длился долго, так как массивный тюдоровских времен каркас горел медленно, а отдельные дубовые балки, хотя и обугливались снаружи, совершенно не прогорали внутри. Но к предрассветному часу дом превратился в пылающий красным остов, а когда рассвело – в раскаленные руины. Альбион-Хаус пал. Ему пришел конец. И вместе с ним сгинули два его обитателя – Фрэнсис и хранительница очага Аделаида.

Добрый мистер Гилпин не преминул отметить в ту ночь, что катастрофа освободила Фанни, которая теперь могла, если захочет, дать мистеру Мартеллу себя спасти, и он, припомнив незадолго до полуночи день, когда крепкий сон Фрэнсиса Альбиона позволил вывезти Фанни в Бьюли, пытливо глянул на миссис Прайд.

Но на лице миссис Прайд, когда ее благородный профиль высветился в зареве пожара, не отразилось ничего, и священник мудро вспомнил, что в Нью-Форесте не все бывает таким, каким кажется.

Судебный зал призвали к тишине. Этим утром судья рассматривал три дела о воровстве. Обвиняемые, сидевшие на скамье под надзором судебного посыльного и наблюдавшие за процессом, один за другим представали перед судом.

Первым был юноша, который ограбил пожилого джентльмена, избавив его от денег и золотых часов. С копной кудрявых черных волос он в детстве был, видно, похож на Натаниэля Фурзи. Но если он когда-то и был озорником, то сейчас от этого не осталось следа. Он тупо и безнадежно смотрел перед собой. Жюри не потребовалось много времени, чтобы признать его виновным. Молодого человека приговорили к повешению.

Бедная девушка шестнадцати лет, укравшая ветчину, чтобы накормить семью, отделалась меньшим. Белокурая, голубоглазая, она была бы не менее хороша, чем юные леди миссис Гроклтон, не проведи три месяца в грязной камере, питаясь только жидкой кашей и хлебом. Вешать ее было жаль. Поэтому ее просто сослали на четырнадцать лет в Австралию.

Это были дела заурядные. Пусть и трагичные для родных осужденных, но не особенно интересные.

Однако дело молодой леди, обвиненной в краже кружев, было совсем другого рода. В зал набился народ. Присяжные оживились. Юристы в черных мантиях и париках рассматривали ее с любопытством. Даже судья больше не сидел со скучающим видом.

Интерес к делу и любопытство по отношению к юной леди оказались мелочью по сравнению с впечатлением, которое произвело ее хладнокровное заявление в ответ на вопрос судьи, кто представляет обвиняемую.

– Если угодно Вашей чести, у меня нет адвоката. Я представляю себя сама.

Это вызвало в зале гул. Теперь она всерьез завладела всеобщим вниманием.

Любой, кто видел Фанни Альбион неделей раньше, нашел бы разительной произошедшую в ней перемену. Она была одета в простое белое платье с модной высокой талией, которое придавало ей особо целомудренный вид. Однако кружевная отделка, атласный пояс и шелковые туфли говорили, что мисс Альбион скромна, но явно богата. И если под платьем скрывалось странное деревянное распятие, когда-то принадлежавшее крестьянке, то об этом не знал никто, кроме Фанни и мистера Гилпина.

Она держалась уверенно и спокойно, когда ее проводили к положенному месту. Прочли обвинение, ее спросили, признает ли она себя виновной, и ответ прозвучал твердо и четко:

– Невиновна.

Взглянув на зал, она обнаружила немалую поддержку. Там были Гроклтоны. Рядом с ними сидел мистер Гилпин, который призвал ее как можно проще сказать правду. А еще миссис Прайд. И как серьезно заклинала ее экономка днем раньше: «После всего случившегося вы должны спасти себя, мисс Фанни. Теперь перед вами самостоятельная жизнь». Но пообещать бороться ее заставил другой человек, который сейчас улыбался ей, а до того предложил руку и сердце, – Уиндем Мартелл, взмолившийся: «Милая Фанни, сделайте это ради меня».

Сторона обвинения действовала обычным порядком. Первой вызвали продавщицу. Она заявила, что какое-то время наблюдала за подсудимой, увидела, как та открыла сумочку, осмотрела кружево, бросила его в сумочку, застегнула ее и быстро пошла прочь из магазина. Продавщица описала, как выбежала за воровкой, задержала ее снаружи и как в присутствии управляющего кружево было найдено в сумочке.

– Что сказала обвиняемая, когда ее уличили в краже?

– Ничего.

На миг поднялся гомон, но судья призвал всех к тишине и предложил Фанни подвергнуть свидетельницу перекрестному допросу.

– У меня нет вопросов, милорд.

Что это значило? Люди начали переглядываться.

Вызвали управляющего. Он подтвердил ход событий. Фанни вновь предложили его расспросить. Она отказалась.

Дала показания женщина, наблюдавшая за тем, что происходило в магазине. Фанни и тут ничего не оспорила. У мистера Гроклтона был озабоченный вид, его жена была готова сорваться с места. Миссис Прайд сжала губы.

– Я вызываю обвиняемую, мисс Альбион, – объявил прокурор.

Это был маленький полный человек. Когда он говорил, петлицы его накрахмаленного судейского воротника ходили взад и вперед на мясистой шее.

– Мисс Альбион, будьте добры рассказать суду, что произошло в тот день.

– Разумеется. – Она заговорила серьезно и четко. – Я ходила по магазину именно так, как услышал суд.

– Ваша сумочка была расстегнута?

– Я этого не замечала, но у меня нет оснований сомневаться, что да.

– Вы подошли к столу, на котором были разложены кружева? И вы отрицаете, что взяли отрез, бросили в сумочку и пошли к двери?

– Я этого не отрицаю.

– Не отрицаете?

– Нет.

– Вы украли кружево?

– Очевидно.

– Тот самый отрез, который нашли в вашей сумочке за пределами магазина, как описали управляющий и свидетельница?

– Совершенно верно.

Прокурор пришел в некоторое недоумение. Он взглянул на судью, пожал плечами:

– Милорд, члены жюри, вы слышали это из уст обвиняемой. Она украла кружево. Обвинение отказывается от дискуссии по причине своей явной правоты.

Он вернулся на свое место и бросил что-то своему помощнику о глупости женщин, пытающихся защититься без адвоката, после чего стал ждать слова Фанни, которой судья дал знак выступить.

Суд погрузился в полное безмолвие, когда она вышла.

– У меня есть только один свидетель, милорд, – заявила Фанни. – Это мистер Гилпин.

Мистер Гилпин занял место свидетеля с исключительным достоинством. Он подтвердил, что является священником в Болдре, носителем ряда ученых степеней и автором некоторых уважаемых трудов, а также то, что всю жизнь знает Фанни и ее родных. На предложение описать ее положение в обществе, он ответил, что она наследница имения Альбионов и солидного состояния. На ее вопрос, испытывала ли она когда-нибудь нужду в деньгах, он ответил, что нет.

Потом Фанни попросила описать ее характер. Гилпин весьма доходчиво рассказал о ее несколько замкнутой жизни и преданности отцу и тете. Фанни спросила, как вышло, что она поехала в Бат. Он сообщил суду, что сам договорился об этом с Гроклтонами, чтобы она сменила обстановку. По его мнению, она слишком долго прожила в изоляции с двумя стариками в Альбион-Хаусе.

– Как вы расцениваете тогдашнее состояние моего рассудка?

– Меланхолия, вялость, отрешенность.

– Удивились ли вы, узнав, что меня обвиняют в краже?

– Поразился. Я не поверил.

– Почему?

– Потому что, зная вас, я не мог допустить и мысли, что вы что-то украли.

– У меня больше нет вопросов.

Тогда к священнику подскочил прокурор:

– Скажите мне, сэр, верите ли вы подсудимой, когда она говорит, что украла отрез кружев?

– Безусловно. Я в жизни не слышал от нее лжи.

– Итак, она это сделала. У меня больше нет вопросов.

Судья посмотрел на Фанни.

– Могу ли я от себя обратиться к суду, милорд? – поинтересовалась она.

– Можете.

Она наклонила голову и повернулась к жюри.

Двенадцать присяжных не сводили с нее глаз. В основном это были торговцы, а еще два местных фермера, один чиновник и два ремесленника. Их естественное сочувствие было на стороне хозяина магазина. Им было жаль молодую леди, но они не видели для нее оправдания.

– Джентльмены присяжные, – начала Фанни, – вас, может быть, удивило то, что я ни словом не возразила против предъявленных улик. – (Ей не ответили, но было ясно, это так.) – Я даже не пыталась предположить, что продавщица ошиблась. – Она помедлила не дольше секунды. – Зачем мне это делать? Это приличные, честные люди. Они рассказали о том, что видели. С какой же стати им не верить? Лично я им верю. – Она задержала взгляд на присяжных, а те вовсю смотрели на нее, явно не понимая, к чему она клонит, но слушали внимательно. – Джентльмены присяжные, прошу вас теперь осознать мое положение. Вы слышали от мистера Гилпина, священника с безукоризненной репутацией, отчет о моем характере. Я в жизни ничего не украла. Вы также слышали о моем состоянии. Даже имей я преступные наклонности, а Бог свидетель, что у меня их нет, почему мне было не заплатить за клочок кружева? Мое состояние велико. Это бессмысленно. – Фанни вновь помолчала, давая присяжным усвоить эти слова. – Теперь я прошу вас вспомнить показания о том, что происходило на улице, когда меня задержали. Похоже, я ничего не говорила. Ни слова. С чего бы это? – Она переводила взгляд с лица на лицо. – Это объясняется, джентльмены, моим крайним удивлением. Честные люди сказали, что я взяла кружева. Доказательство было передо мной. Я не могла этого отрицать. Я не заподозрила их во лжи. Они не лгали. Я, видно, взяла кружева. Я и сейчас заявляю, что взяла. И тем не менее была настолько поражена, что не нашлась с ответом. И говорю вам со всей откровенностью, что так и не знаю с тех пор, чем объяснить мои действия. Я вынуждена просить вас поверить: я не знала, что сделала это. Джентльмены, я ни от чего не отрекаюсь и просто говорю вам, что не осознала, как положила кружева в сумочку. Это было величайшим потрясением в моей жизни. – Она посмотрела на судью, затем опять на жюри. – Как такое возможно? Не знаю. Как сказал мистер Гилпин, я действительно пребывала тогда в некотором расстройстве. Насколько я помню, в тот день мои мысли были заняты моим дорогим отцом, которому нездоровилось. Я размышляла, не уехать ли мне из Бата домой, потому что всерьез боялась, что его кончина близка. Увы, мои подозрения подтвердились. Именно об этом я размышляла, пока в отрешенном состоянии бродила по магазину. Я не помню, чтобы даже рассматривала кружева, но полагаю, что, наверное, положила их в сумочку, когда проходила мимо стола и мысленно находилась далеко. Наверное, я представляла себя в каком-то другом месте – возможно, дома. Ибо джентльмены! – Теперь ее голос возвысился. – Как, по какому побуждению, зачем могла я похитить кружева, которые мне были не нужны? С какой стати мне, наследнице большого имения, преданной своему роду и хранящей его доброе имя, вдруг рисковать всем перечисленным ради преступления, не имея причины его совершать? – Фанни сделала глубокий вдох и продолжила: – Джентльмены, мне предложили лучших адвокатов, и я обдумала возможность прибегнуть к их помощи. Безусловно, они попытались бы посеять сомнения в побуждениях, правдивости, надежности тех добрых людей, которые меня обвиняют. До суда меня держали в тюрьме общего режима. Я лишилась моего доброго имени, отца, тети, даже родового дома. Бог рассудил отнять у меня все. – Теперь она заговорила с таким чувством, что на миг показалось, будто продолжить не сможет. – Но за этот ужасный отрезок времени я убедилась в одном: мне следует предстать перед вами и изложить простейшую правду. Я целиком полагаюсь на ваши мудрость и милосердие. – Она повернулась. – Милорд, мне больше нечего сказать.

Жюри не понадобилось много времени. Поверить ей был готов даже владелец магазина. Каков был вердикт?

– Невиновна, милорд.

Она была свободна. Однако, выйдя с ее милыми друзьями из зала суда, Фанни не ощутила ликования. Сразу за дверью она задержалась, увидев в обществе судебного посыльного ту самую бедную девушку, которую приговорили к ссылке.

– Я глубоко сочувствую из-за того, что вам сделали.

– Я жива, – отозвалась девушка, пожимая плечами. – Хуже, чем здесь, мне всяко не будет.

– Но ваши родные…

– Рада от них избавиться. В жизни не видела от них ничего доброго.

– Я могла отправиться с вами, – тихо сказала Фанни.

– Вы? Леди? Не смешите. Вас отпустили бы в любом случае.

– Не дерзите, – подал голос мистер Гилпин, но беззлобно.

Однако Фанни даже после этого оглянулась и послала девушке соболезнующий взгляд.

Свадьба мисс Фанни Альбион и мистера Уиндема Мартелла состоялась той же весной. Возникла небольшая заминка с выбором места проведения торжеств, но дело, ко всеобщему удовлетворению, разрешилось, когда мистер Гилпин предложил свой дом, где временно и так жила Фанни. Посаженым отцом был ближайший родственник – мистер Тоттон; шафером – Эдвард, а старшей подружкой невесты – Луиза. Если Тоттоны и уловили, что жених и невеста относятся к ним чуть прохладно, то в назначенный день этого не было и следа. Все поздравляли Луизу, находя ее очаровательной, и выражали мнение, что в скором времени и она обязательно найдет мужа.

За три дня до церемонии к Фанни пожаловал нежданный гость. Он прибыл в дом священника с подарком, и Фанни, хотя немного разнервничалась, не могла его не принять.

Мистер Айзек Сигалл щегольски вырядился в синий камзол, шелковые чулки и безукоризненно накрахмаленный шейный платок. Слегка поклонившись и загадочно улыбаясь, он вручил ей очень красивый серебряный поднос. Фанни взяла, поблагодарила, но слегка покраснела, так как посчитала неуместным пригласить Сигалла на свадьбу.

Угадав ее мысли, владелец «Ангела» ответил улыбкой на циничном, лишенном подбородка лице.

– Если бы вы пригласили меня на церемонию, я не пришел бы, – сказал он без тени смущения.

– Вот как. – Она посмотрела в окно на лужайку, еще не просохшую после весенних дождей. – Мистер Мартелл знает о нашем родстве.

– Может быть. Но все равно о нем незачем говорить. В тайнах нет ничего зазорного, – ответил человек, который ими жил.

– Мистера Мартелла сейчас нет. Я уверена, он будет рад пожать вам руку.

– Что ж, – заявил приемщик с юмором, которого Фанни не поняла, – в ближайшее время я, видимо, с удовольствием пожму ему руку.

Сказав так, он удалился. А через полчаса мистер Гилпин с кривой улыбкой обнаружил у черного хода бутылку замечательного бренди.

– Вы обратили внимание, мистер Гроклтон? Там были все! И Моранты, и Баррарды, и я не знаю, кто еще из Дорсета!

После собственной свадьбы – ей хватило ума так сказать – миссис Гроклтон заявила, что это был счастливейший день на ее памяти. И ничто, решительно ничто не могло сравниться с моментом, когда стоявшие с ней рядом Фанни и Уиндем Мартелл окликнули мэра Гарри Баррарда, который с улыбкой подошел, а Фанни с бесхитростной сердечностью сказала:

– Миссис Гроклтон, вы, конечно же, знаете сэра Гарри Баррарда. Миссис Гроклтон – наш верный друг, – улыбнулась она.

И этих слов миссис Гроклтон, хотя едва ли отдавала себе в этом отчет, ждала от кого-нибудь всю свою жизнь.

Но для всех остальных самым ярким событием стала речь мистера Мартелла.

– Я понимаю, что многие из вас гадают, не собираюсь ли я увезти из Нью-Фореста последнюю представительницу рода Альбионов. Уверяю, что нет. И хотя дела приведут нас, конечно, в Дорсет и Кент, как и в Лондон, мы намерены выстроить новый дом здесь взамен Альбион-Хауса.

Правда, не на месте старого в лесу, а на просторе южнее Оукли, где он решил разбить парк с видом на море. Уже готовились чертежи для постройки усадьбы в классическом стиле.

– А чтобы показать, что при новых порядках мы не забыли о старых, – продолжил Мартелл жизнерадостно, – мы назовем это место Альбион-Парком.

1804 год

В тот теплый июльский вечер все было готово в Баклерс-Харде.

Последние три дня прошли в особом волнении. Помочь со спуском дополнительно прибыло сто человек из портсмутских доков королевского военно-морского флота. Их называли такелажниками. Они разбили лагерь около верфи.

Завтрашнему спуску предстояло стать одним из самых грандиозных в ее истории. Прийти посмотреть собирались две, а то и три тысячи человек. Ожидались представители джентри и важная публика из Лондона, ведь на воду спускали «Свифтшур».

Это был третий семидесятичетырехпушечный корабль, построенный за все время существования верфи. Даже на «Агамемноне» было только шестьдесят четыре орудия. Над доком возвышался колосс весом тысяча семьсот двадцать четыре тонны. За его постройку Адамсам заплатили больше тридцати пяти тысяч фунтов.

Работа в Баклерс-Харде спорилась. Старому Генри Адамсу стукнул девяносто один год, и он все еще появлялся на верфи, но всем теперь заправляли двое его сыновей. За последние три года они построили три каботажных судна и один кеч[33]; три шестнадцатипушечных брига; два тридцатишестипушечных фрегата, второй из которых, «Эвриал», строился параллельно «Свифтшуру», а также сам могучий семидесятичетырехпушечный корабль. Уже началось строительство еще трех бригов по двенадцать орудий на каждом. Верфь была так загружена, что Адамсы часто отставали от графика и получали не все, что им причиталось. Но готовность «Свифтшура» все же была поводом для праздника.

Пакл твердо решил присутствовать. Он работал на «Свифтшуре» с момента закладки киля.

До торжества тянулись долгие годы изгнания. Он был достаточно занят. Айзек Сигалл украдкой бросил словечко старому мистеру Адамсу. Мистер Адамс переговорил с приятелем с дептфордских верфей на Темзе за Лондоном. И где-то через месяц после бегства морем контрабандист Пакл, как записной патриот, снова строил корабли для флота его величества.

Тот нуждался в кораблях как никогда раньше. С момента прибытия Пакла в Лондон Англия либо воевала, либо находилась на грани войны с Францией. Революция породила грозного полководца – Наполеона Бонапарта, второго Юлия Цезаря, который сделался повелителем Франции и, судя по всему, намеревался править и всем миром. Его революционные войска сметали все на своем пути. Единственным непоколебимым препятствием стала Англия с несгибаемым премьер-министром Уильямом Питтом во главе и огромными, построенными из дуба кораблями Британского военно-морского флота.

Это были тяжелые годы. Война, неурожаи, французские блокады – все это подорвало британскую экономику. Резко взлетели цены на хлеб. То и дело вспыхивали бунты. Пакл, трудившийся в поте лица в Дептфорде, был достаточно обеспечен. И хотя он мог податься вверх по реке в кипучий лондонский порт или на высокие холмы и в густые леса Кента, ему не хватало мягкой торфянистой почвы, песчаных дорог, дубов и вереска Нью-Фореста. Он мечтал о возвращении. Он прождал шесть лет.

Гроклтонам позволил уйти на покой не мифический кузен мистера Гроклтона, а тетушка жены, которая была родом из зажиточного бристольского семейства и оставила скромное наследство. Однако многочисленные друзья миссис Гроклтон, в число которых – в той или иной мере – входили Баррарды, были удивлены, узнав, что та в конечном счете не захотела оставаться в Лимингтоне. Ее школа процветала. На занятия по некоторым предметам ходило не менее четырех девушек из знатных семей. Ежегодные балы, которые она устраивала для девиц, превратились в очень приятное мероприятие, где наряду с людьми благородными появлялись лишь сливки купечества вроде Тоттонов и Сент-Барбов. Мистер Гроклтон, так и не перехвативший ни одного бочонка бренди, был даже замечен в том, что, хоть и кривясь, выпивал бутылки, которые время от времени оставляли у его двери по приказу Айзека Сигалла, проникшегося к нему немалой симпатией. С чего в таком случае уезжать?

Дело было в том, что миссис Гроклтон разочаровалась в Лимингтоне, хотя была слишком вежлива и добра, чтобы сказать это вслух. Как и в Нью-Форесте. «Все эти солевые ямы», – посетовала бы она, так как оные вкупе с ветряными насосами и солеварнями никуда не исчезли. Правда, недавно в Лимингтоне построили пару очень милых домов с видом на море. Украшением общества стали капитан и два адмирала, пообещавшие, что приедут и другие, и адмиралы, пусть и свирепые, были весьма респектабельны.

Но даже при этом городу чего-то недоставало. Возможно, французов. В 1795 году бóльшая их часть отправилась на родину сражаться с революционерами. Они воевали отважно, но безуспешно. Британское правительство не оказало их экспедиции должной поддержки. Из храбрых французов вернулись не многие. Об их постое в Лимингтоне напоминали только пара вдов из аристократок и большое число местных девиц, которые либо вступили в любовную связь, либо повыходили замуж за французских военных, а потому неизбежно появилось много незаконнорожденных детей, заботиться о которых, скорее всего, предстояло приходу.

Нет, этого было мало. С его солеварнями и контрабандистами Лимингтон был неплох, но никогда не мог стать модным местом.

А что же ее собственное положение в свете? Разве не была она дружна с Фанни и Уиндемом Мартелл? И с Луизой, любимой Луизой, которая вышла за мистера Артура Уэста? Разве не стала если не завсегдатаем на обедах, то, по крайней мере, доброй знакомой Баррардов, Морантов и даже мистера Драммонда из Кадленда? Да, но именно в этом и заключалась беда. Она добилась своего. Враг был повержен. Она познакомилась с ними, и они оказались смертными. Эти добрые люди удивились бы, узнав, что в своем богатом воображении миссис Гроклтон оставила их позади. Нью-Форест стал слишком мал, чтобы вмещать ее.

И Гроклтоны перебрались в Бат.

А поскольку мистер Гроклтон вышел в отставку и уехал, Паклу открылся путь домой.

Все было проделано очень тихо. Айзек Сигалл об этом позаботился. Старый домик был готов принять хозяина. То же и с работой. А когда Пакл вернулся на верфь, то по какому-то волшебству Нью-Фореста можно было подумать, что никто и не заметил его отсутствия.

И действительно, он обнаружил еще одну приятную неизменность. Огромный ствол, который он сопровождал через Королевский лес от Камня Руфуса, тоже был там, словно дожидался его. Древесина была столь замечательная, что мистер Адамс держал это дерево на верфи до поступления заказа на достойный его корабль. Этим кораблем был исполинский «Свифтшур». Так желудь с чудесного древа, на котором зимой распускалась листва, стал частью одного из лучших кораблей Нельсона.

Это было четыре года назад, когда к строительству «Свифтшура» едва приступили, и Пакл с тех пор так и работал на нем. Поэтому завтрашний спуск до странного подтверждал, что Пакл находится в нужном месте и в нужное время – собственное своеобразное утверждение в месте и времени. Он вернулся домой и привел в мир огромный корабль. По крайней мере, приведет завтра, когда тот спустят на воду.

Спуск крупного судна всегда бывал делом сложным и опасным. Суть сводилась к тому, чтобы переместить чудовищный груз со стапелей, где строили корабль, на покатый спуск, по которому тот благополучно соскользнет в воду.

Пока же Пакл вот уже несколько дней помогал сооружать этот деревянный покатый спуск. Тот представлял собой сделанные из вяза рельсовые пути, и бóльшая часть работ осуществлялась в отлив, так как они уходили глубоко под воду. Занятие получалось грязное.

Перемещать столь тяжелый корабль приходилось предельно осторожно. Во время постройки тот покоился на вязовых стапелях, установленных на высоте пяти футов и на столько же разделенных. Снаружи громадины высокие, тридцати-сорокафутовые столбы, похожие на корабельные мачты, служили лесами. Чтобы приподнять корабль над стапелями, такелажники, начав с ближайшего к воде конца, проворно вставили огромные деревянные клинья, а затем подложили бревенчатые опоры, которым предстояло направить махину по рельсам вниз. Это была длительная операция, требовавшая немалого искусства. Все следовало сделать правильно. Если корабль накренится, то завалится набок. Если угол наклона спуска окажется слишком мал, корабль не сойдет на воду. Если будет слишком крут, то сорвется, стремительно пойдет вперед и сядет на мель. Такое случалось. Но если все пройдет хорошо, то поступающие под корму приливные воды помогут кораблю сняться со стапелей, вышибут удерживающие его клинья, и он, замедляемый тросами, плавно соскользнет в реку Бьюли кормой вперед, после чего будет отбуксирован вниз по течению в Солент.

Пакл обошел корабль, любуясь очертаниями огромного киля, выполненного с потрясающим мастерством. Внутренний киль изготовили из вяза, а наружный – из дуба. Когда корабли спускались по рельсам или, если впоследствии такое случалось, садились на мель, именно наружный киль принимал на себя трение, защищая внутренний.

Пакл собрался заночевать на верфи, потому что перед спуском корабля предстояло сделать еще одно важное дело.

Спуск судна в Баклерс-Харде обычно осуществлялся за час до пика прилива. Соответственно, в нижней точке последнего, которая этой ночью наступит незадолго до зари, бригады рабочих смажут покатый спуск растопленным жиром и мылом. Пакл попросился к ним. Он ни за что не пропустит последних предрассветных приготовлений.

Ночь была лунной, и небо усыпали звезды. Светлый классический фасад дома в Альбион-Парке смотрел через слабо освещенные лужайки на леса и небольшие поля, которые пологими уступами спускались, как в приятном сне, к водам Солента. Дальше, четко видная в лунном свете, тянулась длинная линия острова Уайт, похожего на кроткого стража.

В этом отмеченном красотой и порядком доме все спали. Пятеро детей Фанни и Уиндема Мартелл мирно почивали в детском крыле. Миссис Прайд, уже постаревшая, но по-прежнему хозяйственная, уверенная в себе – в доме и муха не пролетит без ее разрешения, – тоже спокойно спала. Утром же обитатели дома планировали влиться в процессию из более чем сотни экипажей, которые прибудут полюбоваться спуском «Свифтшура» на воду.

Спали все. Или почти все.

Не спал мистер Уиндем Мартелл. Часом раньше его разбудили стоны жены, и теперь он внимательно за ней наблюдал.

Она уже несколько недель постоянно разговаривала во сне. Он не знал почему. Такое случалось и раньше, обычно в виде коротких эпизодов, которые длились неделю-другую, а потом прекращались, как будто были замысловатыми тайными течениями в ее сознании, недоступными его пониманию. Порой он что-то разбирал. Она бормотала о тете, о миссис Прайд, об Алисе Лайл. Еще возникали диалоги вроде как с Айзеком Сигаллом. Какие-то тайны поверялись и мистеру Гилпину. Но один сон вызывал в ней особенную тревогу: она ворочалась, металась и даже вскрикивала. Сегодня он как раз повторился.

Уиндем Мартелл очень любил жену. Он хотел ей помочь, но не знал как. Бóльшая часть ее слов была бессмыслицей. Даже в минуты душевных страданий не всегда удавалось понять ее стоны и крики. Утром же она любовно улыбалась ему и чувствовала себя вполне хорошо.

Однако сегодня он решил, что разобрал кое-что новое.

Уиндем Мартелл встал и подошел к окну. Ночь была теплая. Через парк ему был виден берег, далекая коса Херст-Касла и дальше – открытое море. Он улыбнулся: вотчина контрабандиста Айзека Сигалла. Родственника жены. Он хорошо помнил тот вечер, когда ему сообщила об этом Луиза и как ее злой поступок пробудил в нем острую жалость к Фанни. Возможно, усмехнулся он про себя, само раскрытие этого позорного секрета привело его к любимой жене.

Наверное, у всех, подумал он, есть свои мрачные тайны, о существовании которых они сами либо знают, либо нет.

И тогда, поскольку Мартелл любил жену со всеми ее секретами, он тихо вышел из комнаты, спустился в личную библиотеку, сел за стол и вынул лист бумаги. Он собирался написать жене письмо.

Помедлил, тщательно обдумывая слова, затем начал.

Моя любимая жена!

У каждого из нас есть тайны, и мне сейчас тоже хочется кое в чем признаться.

Это было длинное письмо. Уже почти забрезжил рассвет, когда он закончил писать и запечатал конверт.

В Баклерс-Харде напряженно трудился Пакл. Был отлив. С довольным видом шлепая по прибрежному илу, Пакл накрыл деревянный рельс добротно вымоченной кожей. Под угасающими звездами над ним, как добрый приятель, нависала темная глыба «Свифтшура». За рекой Бьюли вдруг запела птица, и Пакл, посмотрев на восток, увидел первый проблеск рассвета.

Сегодня «Свифтшур» сойдет на воду. Вновь подняв на корабль взгляд, Пакл, хотя не умел точно выразить это словами, опять подумал, что деревья, образовавшие могучий корпус, преобразились и обрели вторую, быть может не менее славную жизнь. И его сердце наполнилось радостью от сознания, что в бескрайнее море уйдет со стапеля сам Нью-Форест со всеми его тайнами и многими чудесами.

Прайд из Нью-Фореста

1868 год

Вокзал в Брокенхерсте. Солнечный июльский день. Сверкая начищенной медью, словно змея, только-только сменившая кожу, паровоз дымил высокой трубой и разводил у перрона пары. За ним череда массивных коричневых вагонов с окнами и деталями из латуни, протертыми энергичными проводниками в униформе, стояла в ожидании пассажиров, которых с горделивым перестуком колес и скоростью более тридцати миль в час доставит за семьдесят миль в Лондон.

Железная дорога Лондон – Юго-Запад была замечательным начинанием, символом всего лучшего в новую промышленную эру. Лет десять назад ее продлили на запад через Нью-Форест до Рингвуда и в Дорсет. Однако ее начальник мистер Каслман, выплативший Нью-Форесту компенсацию за это вторжение, одновременно согласился проложить обходной маршрут, который причинит минимальный ущерб лесам, а потому ветку назвали Каслманс-Коркскрю – «штопором Каслмана». В Брокенхерсте, где вокзал граничил со скотными дворами и конюшнями, паровозы останавливались пополнить запас воды.

Два человека, которые шли по перрону, являли собой занятный контраст. Старший, годами ближе к шестидесяти, был до мозга костей джентльменом Викторианской эпохи. Поскольку день стоял теплый, он надел лишь серый сюртук. Галстук был небрежно завязан бантом. Джентльмен держал трость с серебряным набалдашником. Высокий черный цилиндр начищен до блеска, на брюках ни пылинки. Что касалось туфель, то чистильщик плевал на них и тер перед рассветом так, что они вспыхивали, когда ловили луч солнца. Румяный, голубоглазый, седовласый, с длинными висячими усами, полковник Годвин Альбион был бы доволен, узнав, что похож на своего саксонского предка Колу Егеря, и, вероятно, согласился бы с ним по большинству важных вопросов.

Если полковник Альбион немного нервничал из-за предстоящей встречи, то показывал это не больше, чем лет двенадцать назад, когда вел солдат в бой во время Крымской войны. Он напоминал себе, что если не испугался русских, то уж тем более не спасует перед Специальным комитетом[34], состоящим из соотечественников, пусть даже все они пэры, а потому, расправив плечи, браво шагал вперед.

Его спутник был лет на десять моложе и тоже выглядел импозантным, но по-иному. Он надел лучший выходной костюм: мешковатый сюртук из грубой материи и широкополую шляпу, выдававшую в нем сельского жителя. Башмаки, как строго-настрого приказал полковник, сияли. Подобно большинству людей труда, он не видел в чистке до блеска того смысла, который ей придавали военные и джентри, коль скоро обувь снова запылится. Борода была прилежно расчесана, а сюртук жена чистила, пока не явился полковник. Но мистер Прайд, арендатор Оукли, бодро и слегка размашисто шагавший рядом с лендлордом, был, наверное, меньше полковника озабочен предстоящим.

Если полковник захотел, чтобы он это сделал, то лично для Прайда этого было достаточно. Он знал полковника, как и его родителей, всю жизнь. Годвин Альбион был не только его помещиком, но и человеком, заслуживающим доверия. Когда несколько лет назад он организовал в Оукли крикетную команду и Прайд показал себя способным спин-боулером, между ними установилась новая связь, которую, насколько позволяло социальное положение, можно было назвать почти дружбой.

Горизонт портила всего одна тучка. Его сын Джордж. В последние годы они практически не общались, но три дня назад сын пришел умолять отца оказаться от поездки, так как боялся лишиться работы. При мысли об этом чело Прайда омрачалось, он не хотел разорить сына.

– Значит, не надо было устраиваться к Камбербетчу, – сказал он холодно и уехал с полковником.

Прайд никогда не бывал в Лондоне. Читал о нем. Как и его отец Эндрю, он посещал основанную Гилпином школу и живо интересовался газетами, но в столице оказался впервые, и это было немалое приключение. Тот факт, что он предстанет перед советом пэров, не значил для него ничего особенного. Прайд полагал, что они будут похожи на джентльменов, ведающих Королевским лесом. Да и будь они хоть дьяволами во плоти или хором архангелов, он знал, кем является сам. Прайдом из Нью-Фореста. Этого ему хватало.

Однако полковник, тонко чувствующий различия, был рад, когда они увидели на перроне человека в цилиндре и с густой каштановой бородой, который ждал их возле вагона первого класса. Этот лендлорд, хозяин большого поместья Бьюли, почти вдвое моложе его, был герцогским сыном, а это много что значило в викторианской Англии.

– Мой дорогой полковник… – Аристократ приподнял цилиндр и даже Прайда удостоил легким кивком.

– Мой дорогой лорд Генри…

– Мы собрались, полагаю, спасти Нью-Форест, – улыбнулся обоим сэр Генри.

В 1851 году, пятнадцатом с начала правления королевы Виктории, британский парламент издал акт, который сулил Нью-Форесту величайшие со времен Вильгельма Завоевателя перемены.

Было принято решение перебить всех оленей.

Никто не знал точно, сколько их там: семь тысяч – наверняка, больше десяти тысяч – возможно. Оленям благородным и ланям, самцам и самкам, детенышам и четырехлеткам – всем предстояло умереть. Эта мера получила название Акта о ликвидации оленей.

Конечно, прошли столетия с тех пор, когда Нью-Форест был оправдан экономически как олений питомник. Оленей отстреливали ежегодно и отправляли старым чиновникам или тем землевладельцам, чья собственность находилась в данной местности. И было подсчитано, что каждый убитый олень фактически обходится Короне в поразительную сумму – сто фунтов! Королевский лес был анахронизмом, его чиновники нашли себе синекуру, в очаровательных оленях не было смысла. Но умереть последних обрекли не за это.

Их обрекли умереть, чтобы освободилось место для деревьев.

Корона проявляла интерес к деревьям Нью-Фореста еще со времен огораживания подроста в эпоху позднего Средневековья. Когда веселый монарх Карл II занялся лесопосадками, он подошел к заготовке древесины более упорядоченно, однако парламент впервые по-настоящему коснулся этого вопроса в акте от 1698 года, когда было решено огораживать территории для растущего леса. Оленей, домашний скот и пони решили не пускать туда, пока саженцы не вырастут достаточно, чтобы животные не съели их. Затем этот участок предполагалось открывать – пусть питаются подножным кормом, а новую огораживать в другом месте. И хотя отдельные дубовые и буковые рощи огородили, закон не соблюдался. В действительности большинство дубов для постройки кораблей в Баклерс-Харде было вырублено не на лесопосадках, а в самом Нью-Форесте. Средневековые леса и вересковые пустоши во многом сохранили свой изначальный вид.

Не слишком ли расточительно? Британская империя расширялась, промышленная революция принесла в современный мир пар и сталь. На Всемирную выставку, прошедшую в 1851 году в огромном Кристалл-Паласе из стали и стекла, стекались посетители со всей Британии, которым не терпелось увидеть результаты развития промышленности в мировом масштабе. В глубинку пришла сельскохозяйственная техника; гигантская новая программа огораживания разбила старые общественные поля и общинные выгоны на эффективные частные элементы. Да, людей изгоняли с земель, но для них находилась работа в растущих промышленных городах. Пора устроить в нереформированном диком Нью-Форесте аккуратные лесопосадки, безусловно, пришла.

В 1848 году Специальный комитет палаты общин проинспектировал Королевский лес. Итоги шокировали: местным чиновникам платили за безделье; лица, ответственные за лес, торговали древесиной в свою пользу; процветали продажность и преступность. Короче говоря, за девятьсот лет там почти ничего не изменилось. Необходимость реформ была очевидна.

Логикой дальнейшего оставалось лишь восхищаться. Оленям, коль скоро в них не было смысла, надлежало исчезнуть. Но если Корона отказывалась от разведения оленей, то следовало возместить потери. Всем, кто протестовал против того, что Корона, избавившись от оленей, фактически убережется от убытков, заткнули рты. В качестве компенсации для огораживания выделили четырнадцать тысяч акров леса – в придачу приблизительно к шести тысячам уже оговоренным, хотя и не целиком огороженным, в старом акте от 1698 года. Наконец, чтобы доходчиво обозначить возродившийся интерес Короны, все коммонеры[35], имевшие долю в Нью-Форесте, подпадали под контроль Лесной комиссии. Коммонеров никто не спросил. За короткий промежуток времени между предложением и узакониванием пятерым крупнейшим землевладельцам удалось сократить площадь вновь огораживаемых территорий до десяти тысячи акров. Затем закон вступил в силу.

Вскоре после этого повседневное управление Королевским лесом поручили новому окружному инспектору. Его звали Камбербетч.

Не ошибся ли он, взяв с собой Прайда? В Нью-Форесте мало кто представлял интерес для Лесной комиссии, но о ненависти Прайда к Камбербетчу ходили легенды. С другой стороны, Прайд мог стать замечательным свидетелем. Лучшим земельным собственником, какого мог выдвинуть Нью-Форест. Конечно, был риск, но полковник тщательно проинструктировал своего арендатора.

Лишь бы тот сдерживался.

Присутствие лорда Генри, напротив, весьма утешало. В зачет шел не только его высокий статус в обществе, но и подлинное влияние в Вестминстере, которое он имел, будучи хозяином Бьюли и членом палаты общин.

Их положение, подумал Альбион, было в чем-то сходным. После кончины Уиндема Мартелла его владения разделили трое сыновей: старые дорсетские поместья отошли старшему, земли в Кенте – второму, а младшему – доставшееся от Фанни поместье в Нью-Форесте, которое перешло к Годвину, и тот взял фамилию матери как более подходящую для преемника старого наследия Альбионов. Владения Уиндема Мартелла были обширными, но герцогские – огромными. Хотя герцог был потомком Стюартов по линии незадачливого Монмута, а также Монтегю, значительную часть наследства он получил от шотландской аристократии. Его земли севернее и южнее границы раскинулись на сотни тысяч акров. Для него сущим пустяком было подарить второму сыну по случаю свадьбы восемь тысяч акров поместья Бьюли, но это было очень серьезно для Нью-Фореста. Герцог и его семья через своих управляющих всегда пеклись о Бьюли, но это едва ли было равноценно заботе, которую проявляет живущий в имении хозяин. И сейчас лорд Генри – этикет требовал именовать его лордом, как сына герцога, – намеревался перестроить разрушенное аббатство под родовой дом и проявлял к этому месту недюжинный интерес.

Пора было садиться в поезд. Полковник вручил Прайду билет в вагон второго класса. Он и лорд Генри приготовились войти в вагон первого класса. Не успел полковник ступить на подножку, как оклик с перрона заставил его обернуться, резко вздрогнуть и чуть не упасть.

– Осторожнее! – жизнерадостно произнес голос. – Вы едва не свалились.

Говорившему, который подошел легкой и расхлябанной походкой, было за двадцать. На нем были просторный бархатный сюртук и широкополая фетровая шляпа. В руках он нес сумку. Все это в сочетании с острой козлиной бородкой и светлыми кудрями до плеч выдавало в молодом джентльмене фигуру творческую – пожалуй, художника.

– В Лондон? – приветливо осведомился он.

Полковник не ответил и только стиснул зубы, а кулак сжался, как будто он приготовился ударить саблей русского солдата.

– Хочу посмотреть кое-какие картины, – продолжил молодой человек и взглянул на лорда Генри. – Мы знакомы?

И тут единственно из желания пресечь это возмутительное словоизвержение полковник Альбион развернулся к нему и проревел:

– Сэр, мне нечего вам сказать! Всего хорошего!

И он с яростью устремился в вагон, словно атаковал русскую батарею.

– Как вам будет угодно, – бодро отозвался молодой человек и пошел к другой двери. Паровоз, откровенно солидарный с полковником, выпустил огромное облако пара.

Лишь спустя какое-то время, когда паровоз, пыхтя и деловито стуча колесами, повез их к пригородам Саутгемптона, лорд Генри отважился спросить:

– Кто был этот юнец?

И бедный Альбион, зарывшись лицом в ладони, процедил:

– Это мой зять, сэр.

– А-а, – произнес лорд Генри и больше вопросов не задавал. Он слышал о Минимусе Фурзи.

Альбион быстро разгадал их игру. В комитете собралась толпа. Камбербетч с друзьями, землевладельцы из Нью-Фореста – все были там, а за длинным столом разместились лицом к ним десять человек, судебные лорды[36] и пэры, тоже все до единого. Полковник все понял по адресованным ему взглядам.

Полковник Альбион всегда изрядно гордился своим происхождением из двух древнейших в Южной Англии родов. Он не кичился этим, но ему приносило удовлетворение знание того, что никто, даже самые могущественные люди в стране, не мог сказать ему, что он не джентльмен или что не принадлежит к ним. Был он горд и тем фактом, что, хотя и купил капитанское звание, до полковника поднялся исключительно благодаря своим заслугам. Его положение в среде джентри Нью-Фореста было незыблемым, как возведенный на скале замок.

Однако аристократы, сидевшие перед ним сейчас, были людьми иного сорта. Они не могли похвастаться такой же древней родословной, но их это не заботило. Их имения были намного больше; они входили в клуб избранных, которые правили государством. И он для них – они были слишком вежливы, чтобы сказать это вслух, но он прочел по их глазам – был всего-навсего краснорожим сквайром.

– Полковник Альбион, являетесь ли вы уполномоченным по выполнению Акта о ликвидации оленей?

– Являюсь.

За выполнением акта следили тринадцать уполномоченных. Они же, в частности, утверждали огораживание всех новых территорий. Трое были из Лесной комиссии; четверо, включая Камбербетча, – избранными графством смотрителями леса, хотя их власть была лишь тенью прошлой из времен Средневековья, а остальные – джентльмены и фригольдеры, имевшие право на пользование общественными землями.

– А как вы считаете, полковник, откуда взялось такое противодействие Короне?

Противодействие? Оно, естественно, имело место: ломали ограды, поджигали свежие лесопосадки. Так менее имущие жители Нью-Фореста заявляли о своих чувствах, и он, сказать честно, их не винил. Камбербетч преподносил их действия как бунт против монарха, но Альбион не собирался спустить ему это с рук.

– Была оппозиция Лесной комиссии, – хладнокровно ответил он, – но такие, как я, коммонеры Нью-Фореста – верноподданные англичане и всегда радовались особому покровительству со стороны Короны… До недавних пор, – добавил он.

– Полковник, будьте добры подытожить: каковы, на ваш взгляд, причины недовольства в Нью-Форесте со времени принятия Акта о ликвидации оленей?

– Разумеется. – Он мог быть солдафоном и сельским сквайром, мог не учиться, в отличие от своего отца Уиндема Мартелла, в Оксфорде, но отец гордился бы выступлением полковника Годвина Альбиона перед комитетом палаты лордов. Оно было кратким, конкретным и ясным. – Мое заявление состоит из двух частей. Первая – политическая, вторая – имущественная.

Это была печальная речь.

Почему, не уставал дивиться полковник, они выбрали Камбербетча? Он был слишком молод – немногим старше двадцати, когда прибыл в Нью-Форест. Он выглядел и вел себя как боксер на ринге. Он ничего не знал и не хотел знать о Королевском лесе. И с ходу начал мстить местным жителям.

Его первая атака была нелепой. В те времена, когда Нью-Форест являлся активно охраняемым заповедником, от коммонеров требовали не пускать в лес домашний скот в закрытый сезон, когда олени давали потомство, и в холодные месяцы, когда было мало еды. Не то чтобы этот закон навязывался десятилетиями. В общем и целом считалось, что штрафы, которые платили коммонеры, давали им право на круглогодичный выпас скота. А при отсутствии оленей эти средневековые порядки вообще становились неприменимыми. Однако Камбербетч, не успев явиться, предпринял попытку изгнать на означенные периоды времени из Королевского леса весь скот. Бессмысленное притеснение, которое, осуществись оно, разорило бы большинство коммонеров.

Но это было только начало. Дальше составили новый кодекс прав коммонеров, по сути обновленную версию такового от 1670 года, но с одним разительным отличием. Отныне Короной оспаривалось почти каждое предъявленное право: от крупных притязаний вроде тех, с которыми выступало поместье Альбионов, до выраженных самыми мелкими собственниками.

– Ваши светлости, любой разумный человек сделает из этого единственный возможный вывод и усмотрит здесь намерение уничтожить коммонеров. Одни судебные издержки стали разорительными. Но даже это затмилось другим начинанием.

Несмотря на тот факт, что Акт о ликвидации оленей привел к нешуточным переменам, многие ждали новой, более радикальной. Рассуждение было простым: если Лесная комиссия и коммонеры не в состоянии поделить Нью-Форест, то почему бы не разграничить его раз и навсегда? У коммонеров будет своя земля, у Лесной комиссии – свои огороженные территории, и впредь им не придется тревожить друг друга. Однако большая проблема заключалась в том, чтобы одна сторона не получила все лучшие земли за счет другой.

– Я, конечно, имею в виду знаменитое письмо мистера Камбербетча, – продолжил Альбион.

Знаменитое. Печально известное. Наверное, было нехорошо обнародовать сей документ – частное письмо начальству с указанием всех выгодных позиций. Но в 1854 году его напечатали в отчете по Нью-Форесту, и все прочли. Молодой окружной инспектор рассудил умно и грубо. Коль скоро имелись хорошие шансы на то, что после раздела Нью-Форест перестанет существовать, он заявил, что Лесная комиссия должна как можно скорее огородить лучшие земли. Когда их практически изымут, будущие наделы коммонеров неизбежно окажутся намного хуже.

– Ничто за последние двадцать лет не вызвало столь ярого недовольства, – указал Альбион. – Коммонерам, несомненно, сказали, что уничтожить их хочет Корона. И это, ваши светлости, нынешняя политика Нью-Фореста?

Встревожились ли они? Судить было трудно.

– Теперь я перехожу к угрозе материального ущерба. – Он посмотрел на них сурово. – Ваши светлости должны понять фундаментальную проблему. Деревья лучше растут на плодородных землях, и там же пасется скот. Поэтому лесоводы и фермеры претендуют на одни и те же участки Королевского леса. Во-вторых, нередко считается, что, когда деревья на огороженной территории достаточно подрастут, ее можно снова открыть для скота. Это не так. При современных методах растениеводства деревья вырастают так близко друг к другу, что под ними недостает места для напочвенного покрова. Новые огороженные земли на поколения потеряны для выпаса. Поэтому лесовод неизбежно стремится лишить фермера лучшей земли на неопределенный период времени.

– Вы говорите «стремится лишить», полковник. Не предполагаете ли вы этим, что Лесная комиссия агрессивна в своих притязаниях?

– Это не предположение. У меня есть абсолютно вещественное доказательство ее исключительной агрессивности. В этом суть моей речи. Во-первых, ее представители часто заявляли, что огородят переданные им земли, потом откроют вновь – что, как я только что объяснил, не поможет – и впоследствии заново огородят ту же площадь. Не думаю, что это разрешено Актом, но если да, то дело закончится простым изъятием большей части Нью-Фореста. Однако совсем недавно они поступили довольно умно. Они заявили, что огораживать земли по-прежнему дозволено старым законом от тысяча шестьсот девяносто восьмого года и это право так и не было реализовано. А потому добавили эти акры к тем десяти тысячам, которые разрешены Актом, и получилось еще несколько тысяч. – Он искоса взглянул на их светлостей. – Ваши светлости, это может быть законным. Но позвольте продемонстрировать лукавство этой затеи. Вспомните, согласно Акту о ликвидации оленей, было условлено, что огороженная территория не должна быть меньше трехсот акров. Эта мера не позволяла Лесной комиссии собирать по всему Форесту клочки лучших угодий. Однако они, ссылаясь на неиспользованную квоту, которая обозначена в законе более раннем, изящно обошли намерения парламента. Вот перечень огораживаемых земель. Прошу на него взглянуть.

Он тщательно проделал эту работу. Список показывал в точности то, о чем он сказал: несколько десятков акров там, сотня сям, двести где-то еще – и все лучшие земли.

– Но это не все, – продолжил полковник. – Теперь мы переходим к территориям, огороженным в согласии с Актом. На сегодняшний день забрано около четырех тысяч акров из десяти. Вы помните, что каждый отдельный участок должен быть площадью как минимум триста акров. Соблюдены ли условия Акта? Конечно соблюдены. И разрешите мне показать как. Я составил кое-какие карты. Нам, старым солдатам, приходится это уметь, – добавил он сухо. – Не будете ли любезны взглянуть?

При взгляде на его карты даже кое-кто из их светлостей не смог удержаться от улыбки. Может быть, новые огороженные участки и правда были по триста акров, но самых причудливых очертаний. Вот длинная рука, протянувшаяся вдоль плодородного пастбища, а вот огромная дуга, обходящая стороной полоску бедной почвы. Один участок был в форме гигантской буквы «С».

– Ваши светлости, – любезно произнес полковник, – нас всех сочли дураками.

Это продолжалось год за годом. Прикрываясь законом, Камбербетч и его помощники тишком, но последовательно крали лучшие земли. Никто ничего не мог сделать. До момента, наставшего два года назад.

Собрание, спровоцировавшее кризис, состоялось, когда уполномоченных, которые не встречались несколько лет, внезапно созвали и без каких-либо консультаций и предупреждений велели им утвердить огораживание всех оставшихся земель, подпадавших под Акт. Шесть тысяч акров: крупнейший захват территории из известных. Когда же уполномоченные выразили свое потрясение, Камбербетч сказал, что вышвырнет их из комиссии.

Настало время дать бой. Через несколько недель крупные землевладельцы Нью-Фореста создали Ассоциацию Нью-Фореста. Полковник, конечно, в нее вступил. То же сделал один из смотрителей леса, мистер Эйр, семья которого имела обширные владения в северной части Нью-Фореста. Защитить свое достояние были готовы и другие семейства, например Драммонды, Комптоны из Минстеда и владельцы старого поместья Бистерн. Главной фигурой был лорд Генри, хозяин самого крупного имения. Был и еще один крайне желанный участник: некто мистер Эсдейл, лет восемнадцать назад купивший имение в глухой и старой деревушке Берли, – человек, по понятиям Нью-Фореста, пришлый, но бесценный в связи с юридическим образованием. Подготовили петицию. Лесной комиссии пришлось сделать паузу. И вот они здесь, бьются за Нью-Форест на августовском заседании самой палаты лордов.

– Полковник Альбион! – Теперь к нему обратился другой пэр, моложе остальных. – Позвольте узнать, все ли уполномоченные, не считая троих из Лесной канцелярии, одинаково настроены против этих огораживаний?

Альбион мрачно уставился на него. Он понял, что это значит. Гроклтон. Будь он проклят! Полковник знать не знал, зачем саутгемптонский магистрат влез в дела Нью-Фореста, но несколько лет назад тот приобрел сотню акров земли с правами на пользование, а затем вошел в комиссию. Похоже, он полностью поладил с окружным инспектором. Насколько удалось выяснить, Гроклтон хотел превратить Королевский лес в огромную коммерческую лесопосадку вообще без людей.

– Не могу сказать, – сдержанно ответил полковник. – Большинство, полагаю, да, но я не вправе за них говорить.

– Понятно. Вы предъявляете эти жалобы от лица коммонеров вообще? Которых, грубо говоря, около тысячи?

– Права на пользование разнятся. Думаю, тех, у кого есть те или иные права, гораздо больше тысячи.

– И все-таки, – теперь в глазах молодого пэра сверкнуло торжество, – разве не члены Ассоциации Нью-Фореста, такие же крупные землевладельцы, как вы, теряют или выигрывают от этого больше других?

Полковнику стало ясно как день: вот оно. Камбербетч и Гроклтон обработали этого юнца. Именно так всегда и защищалась Лесная комиссия: если ты выступаешь против, то делаешь это из личного интереса.

– На самом деле все совершенно наоборот, – с милой улыбкой ответил он, и молодой пэр нахмурился. – Видите ли, – мягко продолжил полковник, – хотя я действительно могу сдать акр с правами пользования гораздо дороже, чем тот, у кого прав нет, эта затея меня не разорит. И если в один прекрасный день Нью-Форест разорят и разделят – обезлесят, если выразиться формально, как вы, наверное, знаете, – то мы, крупные землевладельцы, скорее всего, получим достойную компенсацию. Но люди маленькие разорятся без огромного свободного Нью-Фореста. И лично я не желаю такое узреть. – Он помедлил и добавил, как будто вдруг осененный этой мыслью: – Конечно, найдутся землевладельцы, которые считают иначе. К примеру, у моего коллеги уполномоченного мистера Гроклтона есть земля и сколько-то арендаторов. Заботит ли его их судьба, я сказать не берусь.

Эта стрела попала в цель, но молодой пэр еще не сдался:

– Насколько я знаю, полковник, арендаторы и мелкие собственники не очень-то постоянный народ?

Можно было догадаться о дальнейшем. При разговоре с чужаками это рано или поздно всплывало. Землевладельцам было свойственно четкое мнение о крестьянстве. Приличные крестьяне проживают в открытой местности и кланяются вам при встрече. В краю же холмистом гляди в оба. А что касается темного леса, то там живут объявленные вне закона преступники, браконьеры, углежоги и отщепенцы. Кто знает, какая родословная у этих коммонеров Нью-Фореста? И стоит ли жертвовать законным имуществом Короны в угоду праздным бродягам?

Тут Альбион улыбнулся.

– Я предлагаю вашей светлости судить самостоятельно, – весело ответил он, – потому что следующий, кого вам предстоит выслушать, – один из них. Это мой арендатор мистер Прайд.

На публику полковник улыбался, про себя же молился. Сейчас он узнает, оправданно ли рискнул. Только бы тот не полез в драку и не подорвал их позицию. Бог свидетель, он поговорил с ним достаточно откровенно, и Прайд пообещал быть осторожным.

Другая проблема была связана с молодым Джорджем, сыном Прайда.

Лично Альбион не винил Джорджа Прайда за работу на Лесную комиссию. Другие поступили так же. Работа есть работа. Джорджу нужно было кормить семью. Но Прайд-старший считал иначе. Разразился ужасный скандал. Он поклялся, что никогда не простит сына, и с тех пор, как Джордж устроился к Камбербетчу, отец не разговаривал с ним. В Нью-Форесте глубоко уважали семейные узы, и этот разрыв был делом прискорбным и серьезным.

Понимал ли все это Камбербетч – очередной вопрос. Отец человека, работавшего на окружного инспектора, собирался свидетельствовать против последнего, и тому не могло это нравиться. Уволить за это Джорджа он не сможет, но молодой человек окажется под подозрением. Альбион сожалел об этом, но принял решение ради общего блага пожертвовать, если придется, Джорджем Прайдом. Если Прайд-старший не потеряет голову, он станет сильным свидетелем.

Не потеряет ли?

Когда Прайд встал, на него взглянули с интересом и учтиво предложили занять место перед пэрами. Он сел прямо, словно аршин проглотил. Даже молодой пэр не мог не отметить, что мистер Прайд смотрится весьма солидно. Председатель со всей любезностью спросил:

– Где вы изволите проживать?

– В Оукли.

– Как долго вы там прожили?

– Все время.

– Все время? – улыбнулся председатель. – Вы не могли быть там все время, мистер Прайд, но я полагаю, что вы хотите сказать – всю жизнь?

– Я хотел сказать, ваша светлость, что моя семья жила там всегда, то есть не всегда, – наморщил он лоб, – но еще до короля Вильгельма.

– Вы имеете в виду короля Вильгельма Четвертого, который правил перед нынешней королевой, или, может быть, короля Вильгельма Третьего?

– Нет, сэр. Я имел в виду короля Вильгельма Завоевателя, основавшего Нью-Форест.

Отчасти сбитый с толку, председатель глянул на полковника Альбиона, который с улыбкой кивнул.

– Сколько у вас акров земли?

– Было восемь. Сейчас двенадцать. Восемь арендованных у полковника, четыре я купил во фригольд[37].

– У вас есть семья?

– Двенадцать детей, сэр. Благодарение Господу.

– Вы можете прокормить двенадцать детей на этих нескольких акрах?

– В Нью-Форесте, сэр, двенадцать акров обычно считаются приличным наделом. Их можно возделывать, не тратясь на наем кого-то со стороны. Я выручаю от сорока до пятидесяти фунтов, смотря какой год.

Это не было состоянием, но обеспечивало мелкому фермеру сносную жизнь.

– Как вы распоряжаетесь землей?

– Бóльшая часть, сэр, – это пастбище, и там я заготавливаю сено. Еще есть полоска, где я выращиваю капусту, овощи, корешки…

– Репу?

– Да. И овес.

– Какой вы держите скот?

– У меня пять молочных коров, две телки, два годовалых бычка. Молоко и масло мы продаем в Лимингтоне. Что до свиней, то у меня три супоросные свиноматки. Они дают приплод два-три раза в году. Еще у нас несколько пони. Кобылы пасутся в лесу круглый год.

– Я слышал, что у нью-форестских коров есть особые достоинства. Вы о них не расскажете?

– В основном это пеструхи, ваша светлость. Совсем небольшие, но очень выносливые. Если придется, прокормятся вереском и трехзубкой. От них хороший удой. Фермеры с меловых холмов вроде Сарума приезжают в Рингвуд покупать наш скот. Скрещивают его со своим, и потомство дает будь здоров молока на пастбищах попышнее.

– Вы пасете скот в Нью-Форесте?

– Без этого никак, иначе мне бы понадобилось куда больше акров.

– Вы не прокормите семью без права пасти скот?

– Не прокормлю. Есть и другое. Понимаете, сэр, дело в детях. У меня два взрослых сына. Один живет со мной и трудится как работник. Но у него также есть два акра, с которых он выгоняет скот в Нью-Форест. Так он удваивает свой заработок. Через несколько лет это позволит ему обзавестись собственным хозяйством и семьей.

– У вас и права на добычу торфа есть?

– Да. Так я отапливаю дом – торфом и дровами из Нью-Фореста.

– И без этого права…

– Мы замерзнем.

– Как повлиял на коммонеров Акт о ликвидации оленей?

– В нескольких отношениях. Во-первых, само по себе отсутствие оленей урезало выгон для моего скота.

– Как это? Если оленей нет, другим животным останется больше.

– Я подумал бы так же, сэр, но все оказывается наоборот. Лужайки, где растет лучшая трава, зарастают кустарником, который съедали олени. Я удивился, но это правда.

– Что еще?

– Мистер Камбербетч запретил нам выгонять скот зимой, как мы делали, когда были олени. Пока этого добились только частично. Если добьются полностью, то я не знаю, как выживу.

– А огороженные земли?

– Некоторым коммонерам теперь приходится гнать скот за многие мили, чтобы найти подходящее место для выпаса. Лучшие пастбища отобрали. Когда эти земли откроют, скотине там будет мало чем поживиться, и ей станут помехой водоотводы для лесопосадок.

– Значит, вы боитесь за свое будущее?

– Боюсь.

Комитет притих. Фермер произвел на него впечатление. Это был не вороватый лесной нахлебник, а вольный собственник из тех, чей род, как смутно осознавали пэры, восходил к древней истории их острова вплоть до времен, предшествовавших даже правлению лендлордов. Прощупывать Прайда дальше готов был, похоже, лишь молодой пэр. Камбербетч только что переслал ему записку.

– Мистер Прайд, – сказал он, задумчиво глядя на лесного жителя, – насколько я понимаю, огораживания вызвали недовольство. Такое, что кое-где снесли ограды. Другие подожгли. Разве не так?

– Да, я слышал об этом.

– Я полагаю, что до сих пор это был единственный способ, которым коммонеры могли выразить свои чувства. Вы согласны?

Это была ловушка. Полковник Альбион зыркнул на Прайда, пытаясь перехватить его взгляд. Прайд вперился взором в стену за членами комитета.

– Не могу судить, ваша светлость.

– Мне кажется, вы в чем-то симпатизируете им.

– Я сочувствую любому, кто лишился средств к существованию, – ровно ответил Прайд. – Но нарушать закон, конечно, нельзя. Я против этого.

– Значит, сами вы такого не сделали бы?

Прайд бесстрастно смотрел на юного пэра. Если он испытывал гнев или презрение, то на лице не отражалось ничего.

– Я в жизни не нарушал закон, – произнес он серьезно.

Молодец, подумал Альбион. Он наблюдал за пэром, гадая, закончил ли тот. Похоже, что нет.

– Складывается впечатление, мистер Прайд, что вы настроены против Лесной комиссии. Но ведь у вас есть старший сын? Некто Джордж Прайд. Не скажете ли, у кого он на службе?

– Да, сэр. У мистера Камбербетча.

– То есть в Лесной комиссии? – У молодого пэра был торжествующий вид. Он подловил этого крестьянина. – Если Лесная комиссия такое чудище, то почему там служит ваш сын? Или он примкнул к врагам?

Альбион задержал дыхание. Он предусмотрел многое, но не это. Ему не пришло в голову, что кто-нибудь в таком окружении опустится до травли фермера из-за его сына. Вполне возможно, что пэр не понял, какой вопрос его попросили задать. Альбион глянул на Камбербетча. Экая сволочь!

Он увидел, что волоски на шее у Прайда встали дыбом. Боже, да это спичка, поднесенная к бочонку с порохом! Полковник напрягся, закусил губу.

Прайд издал негромкий смешок и покачал головой:

– Полно-полно. Я полагаю, ваша светлость, что юноша устраивается, куда сумеет. Вы так не считаете? Что касается мистера Камбербетча, то он мне не враг. – Он оглянулся на окружного инспектора и послал ему зловещую улыбочку лесного жителя. – Во всяком случае, сейчас… Конечно, – повернулся он снова к пэру, – если мистер Камбербетч огородит столько земель, что я разорюсь, а мои дети отправятся в работный дом, то вы будете вправе сказать, что он станет мои врагом, хочу я этого или нет. Я пришел сюда, ваша светлость, только в надежде на вашу помощь, чтобы мы с мистером Камбербетчем остались друзьями.

Тут широко улыбнулся даже председатель, и молодой пэр вежливо признал поражение.

– Я думаю, – сказал председатель, – что мы познакомились с Гордостью Нью-Фореста. Наверное, нам самое время прерваться.

Седая женщина томилась в нервном ожидании в большой пустой церкви на холме. Она не сказала о свидании мужу.

У мистера Артура Уэста и Луизы Тоттон родились двое сыновей и четыре дочери; сыновей воспитали самостоятельными, способными выбиться в люди; дочерей – в послушании сначала родителям, а затем – мужьям. Когда Мэри Уэст вышла замуж за Годвина Альбиона, имелось четкое понимание, что она будет повиноваться ему. Так всегда и было. Поэтому она с трудом решилась на тайную встречу в Линдхерстской церкви, особенно с человеком со столь опасной репутацией, как у мистера Минимуса Фурзи.

Женщины постоянно прощали Минимуса. В них заключалась вся его жизнь. Минимус – младший ребенок в большой семье, любимец, которому сходило с рук то, чего никогда не потерпели бы от его братьев и сестер. Он был так мил, что женщины прощали ему все. Мужчины – мужья особенно – прощали Минимуса не всегда. Как и отцы.

Выбор стези художника не стал потрясением для семьи Минимуса. В ней были талантливы все. Его дед Натаниэль изучил право и стал в Саутгемптоне стряпчим. Отец пошел по стопам деда, но продвинулся до Лондона и преуспел. Старший брат был хирургом, другой – профессором. Две сестры вышли за городских богачей, и именно они обеспечили Минимусу скромный доход, который позволил ему следовать своим творческим наклонностям без каких-либо финансовых затруднений.

Три года назад Минимус приехал в Нью-Форест и решил, что ему здесь нравится. Он не был в этом смысле первооткрывателем. Если в веке минувшем о живописной красоте Нью-Фореста писал Гилпин, то за последние годы его посетили многие художники и писатели. Двадцать лет назад это место даже обессмертил в своих «Детях Нового леса» капитан Марриет[38], брат которого купил дом в старом районе контрабандистов Чьютон-Глен. Одна восторженная леди как-то спросила Минимуса: «Но что влечет сюда вас, художников, – игра света на вереске или красота дубов?»

«То и другое, но в первую очередь – железная дорога», – ответил он.

Тот факт, что в Нью-Форесте было полно незнатных Фурзи, которые все, несомненно, приходились ему родней, не только не смущал, но даже и не интересовал Минимуса. Во всех светских вопросах он сохранял беспечную невинность. Он не то что игнорировал светские правила, а просто имел о них самое смутное представление. Если что-то казалось ему допустимым, то Минимус обычно это делал и искренне удивлялся, когда окружающие гневались. Это касалось и его отношений с женщинами.

Минимус не ставил себе целью их соблазнять. Он был от них в восторге. Если их очаровывала его мальчишеская невинность, если они находили его поэтической натурой и хотели взять под материнское крылышко или если он вдруг обнаруживал в себе влечение к какой-нибудь юной прелестнице, то все это было для Минимуса чудесами природы. Он не задумывался, с кем имеет дело – с леди или дочками фермеров, замужними или незамужними, искушенными или невинными. Минимус усматривал чудо во всем подряд. Он откровенно не понимал, почему весь мир не ведет себя так же беспечно.

Ему нравилась западная часть Нью-Фореста, и он любил свой милый домик близ Фордингбриджа, который начал со вкусом обустраивать. Стены были увешаны его собственными холстами и акварелями. В построенном им флигеле он сделал студию и кабинет, уже наполнившиеся образцами растений и насекомых, к коим испытывал научный интерес. Но наибольший восторг у него вызывала расположенная наверху спальня.

Минимус наткнулся на этот дом, когда однажды гулял неподалеку от Берли. Он заметил старый, сильно попорченный огнем коттедж, который собирались сносить. Как всегда любопытный, он вошел внутрь. Наверху, под открытым небом, он рассмотрел в золе и обугленных балках очертания сломанной кровати. Сломанной, но не уничтоженной. Старый темный дуб уцелел в огне. Убрав золу, Минимус увидел, что грубый предмет мебели покрыт великолепной резьбой. И к тому времени, когда по его просьбе мужчины спустили вниз эту вещь, он понял, что набрел на сокровище. Белки и змеи, олени и пони – все создания Нью-Фореста оживляли ее.

«Это нужно сберечь», – заявил он и за несколько шиллингов сразу купил кровать, доставил в свой дом и отреставрировал для собственного использования. Так ложе Пакла обрело новое пристанище.

Сейчас миссис Альбион уже какое-то время ждала его в церкви. Но она не думала возмущаться. Минимус вечно опаздывал. В помещении, которое напоминало грот и куда сквозь роскошные разноцветные витражи лился теплый свет, она успела обдумать, почему ее дочь Беатрис решила выйти за Минимуса Фурзи. И ей пришлось выдержать горькую ярость ее отца.

«Она хочет его только из страха, что никогда не выйдет замуж!» – кипел полковник Альбион.

«Ей почти тридцать пять», – робко напоминала миссис Альбион.

«Этот тип просто авантюрист!»

То, что Минимус происходил из того же рода, что и некоторые ничтожнейшие арендаторы полковника, не могло радовать Альбиона, каким бы приятным господином он ни был. Это нарушало порядок вещей. Не имея ни достойного занятия, ни дохода, помимо сестринских подачек, Минимус не мог быть не кем иным, как авантюристом.

Однако миссис Альбион доподлинно знала, что Минимус женился совсем не поэтому. Сумма, которую ее супруг собирался передать в приданое Беатрис, была весьма скромна, а то, что он отказался это сделать, ничуть не расстроило Минимуса. Лично она подозревала, что Фурзи был заинтересован в женитьбе на Беатрис гораздо меньше, чем та.

«Этот чертов малый видит в ней лишь бесплатную экономку», – бросил однажды полковник, и миссис Альбион думала, что это, может быть, не так далеко от истины. Жили они, бесспорно, крайне необычно, пользуясь услугами всего одной женщины, которая приходила стряпать и убирать. Даже в доме последнего фордингбриджского лавочника жила служанка или две.

Но что нашла в нем Беатрис? Словно в ответ на ее вопрос, дверь церкви отворилась и на пороге в золотом свете солнца возник Минимус Фурзи.

– Вы одна? – спросил он, закрыв за собой дверь.

– Да. – Она улыбнулась и краткий миг была вынуждена унимать дурацкий сердечный трепет, когда Фурзи двинулся к ней.

Он оглядел церковь:

– Странное место для встречи. – Его мелодичный голос откликнулся эхом, которое быстро замерло в окружающей тишине. – Вам здесь нравится?

Новая Линдхерстская церковь, сменившая на холме строение XVIII века, представляла собой высокое, богато украшенное викторианское здание из красного кирпича с башней. Башню только что достроили, и теперь она возвышалась в сердце Нью-Фореста над дубами старой королевской усадьбы, как памятник гордому предпринимательству и респектабельности нынешнего века.

– Не уверена. – Она не решилась ответить иначе – вдруг не одобрит.

– Хм… Витражи хороши. Вам так не кажется? – (Те два, на которые он указал – один с восточной стороны, другой в трансепте, – были и правда замечательны. Работы Бёрн-Джонса, художника-прерафаэлита, который в последние годы наведывался в Нью-Форест. Огромные рельефные фигуры производили сильное впечатление.) – Вот эти два, – он показал на витраж в трансепте, – на самом деле созданы Россетти[39], а не Бёрн-Джонсом.

– Надо же. – Она посмотрела на них. – Наверное, вы лично знакомы со всеми этими художниками.

– Всяко бывает. А что?

– Это, должно быть… – Миссис Альбион хотела сказать «так интересно», но вышло бы настолько банально, что она осеклась.

Свет из витража в трансепте упал на ее белые волосы.

– Мне нравится фреска, – улыбнулся Минимус.

Часть интерьера занимала огромная работа Лейтона[40], друга Россетти, «Мудрые и неразумные девы». Епископ беспокоился, что картины прерафаэлитов слишком папистские и декоративные, но их все равно разрешили. И так они стояли под мудрыми и неразумными девами, одинаково восхищаясь.

– Я пригласила вас сюда поговорить о Беатрис, – глубоко вдохнув, сказала миссис Альбион. – Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

Богнор Гроклтон находился в приподнятом настроении. Стирая клешнеобразной рукой капли пота с бледного, гладко выбритого лица, он довольно улыбался.

В заслугу Богнору Гроклтону – его назвали в честь приморского курорта, куда родители любили ездить по праздникам, – следовало поставить благонамеренность. Наверное, в нем было что-то миссионерское, а может, он унаследовал эту черту от бабки, которая, покинув Лимингтон, дожила до солидных лет в Бате. Однако, что бы неустанно ни гнало Богнора Гроклтона вперед, он всегда действовал в уверенности, что мир нуждается в улучшении. В Викторианскую эпоху с ним мало кто мог поспорить.

Он старался улучшить Нью-Форест с того момента, как объявился там. То, что вскоре он обрел союзника в лице окружного инспектора, было естественно. На самом деле они были очень разными людьми. Для Камбербетча Королевский лес являлся материальным ресурсом вроде угольной шахты или гравийного карьера. Жители Нью-Фореста представлялись помехой. Будь у него возможность заковать их, как галерных рабов, или отбраковать, как оленей, он, вероятно, так бы и поступил. По мнению же Гроклтона, они нуждались в помощи. Многие из них жили в убогих лачугах на акре или двух земли. Первобытный строй. Даже лучшие вроде Прайдов из Оукли сводили концы с концами лишь за счет Королевского леса, а это было чудовищным растранжириванием ресурсов. Когда Нью-Форест постигнет экономический крах, для многих найдется работа на лесоповале. Отдельные расположенные вокруг Нью-Фореста крупные хозяйства, без сомнения, выживут. Остальные будут поглощены заводами и фабриками, которые множатся в Саутгемптоне, и местными торговыми городами вроде Фордингбриджа и Рингвуда. Новый промышленный мир будет намного лучше. Лесные жители поймут это, как только увидят.

Визит в палату лордов в Лондоне был интересен, но Гроклтон почти не сомневался в его исходе, хотя Специальный комитет еще не отчитался. Лесопосадки сохранятся и расширятся. Иначе и быть не могло. Это был прогресс.

Он обрадовался, когда Камбербетч предложил ему на день в гиды молодого Джорджа Прайда. Если старый Прайд олицетворял прошлое, то его сын Джордж – будущее. Молодой человек выбрал себе хорошую работу. Коль скоро оленей не стало, отпала надобность в лесниках и их помощниках, но были должности лесозаготовителей, которые заботились о лесопосадках, вместе с ними получили и коттеджи. Юный Джордж работал на Камбербетча, но жил Королевским лесом, и ему хорошо платили.

– Он будет всячески стремиться вам угодить, – зловеще улыбнулся Камбербетч.

После возвращения из Лондона окружной инспектор вызвал к себе Джорджа и без обиняков заявил:

– Вы, может быть, не в силах обуздать вашего отца, но мне было неприятно видеть его в комитете. Я буду следить за вами. Один неверный шаг, малейший намек на вероломство – и мигом вылетите.

И когда Гроклтон добрался до места встречи, молодой человек уже стоял там навытяжку. Одно это чрезвычайно расположило его к Джорджу, но он и без такого приема, скорее всего, остался бы в радужном настроении.

Так как они встретились у Огораживания Гроклтона.

Прекрасно, если в твою честь называют здание или улицу. Но когда несколько лет назад огородили эту территорию и Камбербетч объявил, что ее назовут в его честь, потрясенный Гроклтон понял, что здесь нечто большее: целый лес, район на карте на поколения вперед. Огораживание Гроклтона: то была его величайшая гордость и радость.

Участок находился в центральной части Нью-Фореста западнее Линдхерста. Он занимал больше трехсот акров. Но главным достоинством, по мнению Гроклтона, были лесопосадки, почти полностью засаженные сосной.

Полвека в Нью-Форесте выращивали ель. Обычно ее использовали в качестве защиты от ветра молодых дубов и буков. Хотя порой большие ели выращивали на корабельные мачты, всерьез флот нуждался именно в буке и дубе. Или привык нуждаться. Деревянные корабли уступали место стальным. В Баклерс-Харде их больше не строили, его славные верфи заросли травой, в домах поселились кустари и наемные работники.

С 1851 года на новых лесопосадках выращивали деревья разных пород. Медленнорастущие широколистные дубы и буки с прочной древесиной сменили быстрорастущие деревья с мягкой древесиной: сосна и прочие хвойные. Этот процесс, хотя и зародился недавно, уже начал понемногу изменять Королевский лес. Древние благородные дубовые рощи и вереск стали чередоваться с ровными воинскими шеренгами вечнозеленых елей. Затем там и тут на открытой пустоши росли сосны, их чахлые молодые деревца выживали даже на кислотных болотах.

Но больше всего в его лесопосадке Гроклтону нравилась ее потрясающая производительность.

– Смотрите, Прайд, как тесно они посажены, – удовлетворенно заметил он. Деревья росли так близко друг к другу, что между ними не удавалось пройти, не задев иголок. – Они вбирают все полезное, что содержится в почве. Ничто не пропадает зря.

Дерн и подлесок между ветвистыми дубами всегда казались Гроклтону расточительством. С буками дела обстояли лучше: под ними рос преимущественно мох. Но под елями не было ни свободного места, ни света. Там не росло ничего, даже мха и травы. Безжизненное пространство.

– Этим и выгодны хвойные лесопосадки, Прайд, – объяснил он лесничему. – Огромный шаг вперед.

– Да, сэр, – откликнулся Джордж.

Они пересекли лесопосадку по тропинке, любуясь замечательной однородностью насаждений. Получив наконец удовлетворение, уполномоченный выразил желание посетить северную часть Нью-Фореста, и они направили лошадей через вересковую пустошь на север.

Джордж Прайд был симпатичный молодой человек. Свежее, чисто выбритое лицо обрамлялось мягкой бородкой чуть ниже подбородка. Джордж выглядел энергичным и старательным. Нынче выдалась хорошая возможность его просветить, и Гроклтон не преминул ею воспользоваться.

– Вы увидите, Прайд, что я чрезвычайно откровенен, – сказал он. – А я люблю тех, кто откровенен со мной.

– Да, сэр, – ответил Джордж.

– Лесная комиссия производит колоссальные улучшения в Нью-Форесте, – продолжил Гроклтон, когда они спустились с возвышенности к ручью, известному как Докенс-Уотер.

– Да, сэр, – повторил Джордж.

– Рад, что вы согласны, – сказал Гроклтон.

А до чего же многие не соглашались! Типичным примером было состояние дорог в Нью-Форесте. Когда в середине столетия начали приходить в упадок старые платные дороги, то в большинстве районов Англии ответственность за их ремонт возложили на местные приходские советы. И что же, жители Нью-Фореста сотрудничали? Ничуть не бывало. Когда же Гроклтон и его коллеги по Лесной комиссии выразили протест, то что ответили жители Нью-Фореста? «Если Лесной комиссии нужны дороги, то пусть она и платит за них. Нам они ни к чему». Что делать с таким народом?

– Мы должны шагать в ногу со временем, Прайд.

Они перешли ручей вброд. Впереди поднимался длинный, поросший вереском склон, поверху которого тянулась вересковая пустошь Фрайтам-Плейн. Там и тут Гроклтон видел пасущийся скот, а когда они выехали на равнину, насчитал дюжину пони. Он вздохнул. Коммонеры со своей скотиной; люди, подобные отцу Джорджа, столь прикипевшие к этим бесполезным животным. Насчет коров он мог понять, но крепкие мелкие пони едва ли заслуживали разведения. Примерно с принятием Акта о ликвидации оленей супруг королевы принц Альберт предоставил на несколько сезонов арабского скакуна для скрещивания с местными кобылами. В нынешних пони порой угадывалось нечто арабское, но опыт не принес ощутимых результатов. Друг Гроклтона Камбербетч почему-то испытывал интерес к пони и привез со стороны свежих кобыл. Но коренастые создания по-прежнему казались Гроклтону уродливыми.

– Понимаете, Прайд, мы не должны винить таких, как ваш отец, в желании и впредь пасти в Нью-Форесте скот, – произнес он любезно. – Этот образ жизни уйдет в прошлое, но нам придется проявить терпение.

– Да, сэр, – сказал Джордж.

– По-моему, где-то здесь запланированы новые посадки, – продолжил Гроклтон. – Покажите-ка где.

– Да, сэр, – отозвался Джордж. – Пожалуйте сюда.

Минимус Фурзи подумал, что северная часть Нью-Фореста, бесспорно, являла собою другой мир. Конечно, на широких трактах под Линдхерстом имелись места, с которых открывались красивые виды. Но если податься на север, подняться над Линдхерстом, миновать Минстед и взобраться по склону к замку Мелвуд, то окажешься на широком гребне, который тянется на запад до Рингвуда. Под гребнем нисходящими уступами раскинулась южная часть Фореста, а выше, в огромном северо-западном треугольнике, высокое вересковое плато простирается на дюжину миль за Фордингбридж и до Хейла.

Это плоскогорье и полюбил Минимус Фурзи. С безмолвного простора плато под открытым небом была видна необозримая панорама: низины Уэссекса на востоке, голубые холмы Дорсета на западе, меловые хребты Сарума на севере, похожие на замершие морские волны. Это было высокое голое бурое с пурпуром место, край поднебесный, небо и земля.

В этот день Минимус, как часто бывало, подыскал на возвышенности удобное место для зарисовок. Они с Беатрис вышли из дому вместе, и она двинулась через вереск дальше, а он уселся за работу.

Было восхитительно тепло. Минимус заметил под ногами ярко-изумрудные спинки крошечных насекомых – жуков-скакунов. С пустоши, поросшей вереском и утесником, доносилось пение провансальской славки, щелканье чекана и слабые голоса еще пары местных пичуг. Но он недолго оставался в одиночестве.

Длинный цыганский караван, идущий по дороге на запад, не был зрелищем редким. Никто не знал, когда в Нью-Форесте впервые появились цыгане. Одни говорили, что во времена испанской Армады, другие – что позже. Но как бы там ни было, этот странный восточный народ, скитавшийся по всей Европе, стал красочным дополнением к пейзажу Королевского леса. Его пестрые караваны и лошадиные упряжки проходили мимо Фордингбриджа, потом доисторическими тропами шли ниже Сарума вдоль холмов на лошадиную ярмарку в юго-восточной части Англии.

Минимус часто общался с цыганами. Однажды уехал с ними на несколько дней, оставив Беатрис только записку с пояснением куда. Он вернулся с кипой набросков и богатым запасом цыганских слов, так что теперь, когда он разговаривал с ними, только они и он понимали, о чем шла речь.

Он был глубоко погружен в беседу с цыганом и цыганкой, когда заметил приближающихся Гроклтона и Прайда.

Гроклтон не любил Минимуса Фурзи. В этом они с полковником Альбионом сходились – редкий случай. Неприязнь Гроклтона была беспричинной – скорее, интуитивной. Ему казалось, что Фурзи воплощает в себе беспорядок. Было достойно сожаления, что подрывающий основы художник выбрал для рисования как раз то место, которое он пожелал осмотреть, но Гроклтон и не подумал отказаться от своего намерения. Наградив Фурзи и цыган холодным взглядом, он спешился и принялся мерить шагами участок.

Выбранный Минимусом пятачок находился на краю гребня, откуда начинался спуск к заболоченной впадине. За ней в четверти мили на пустоши недавно посадили сосны, и саженцы пока доходили только до колена. Прогулявшись до нее, Гроклтон вернулся и сосредоточенно уставился на склон.

– Сэр, купите букет. Цветы для вашей жены.

Он повернулся. Сзади подошла цыганка. Теперь он заметил у нее на руке корзинку с цветами, которые она связала в букетики пучками пурпурного вереска. Он впился в нее взглядом. Цветы, подумал он, могли быть запросто украдены из чьего-нибудь сада. Жители Нью-Фореста как будто терпели подобное, но, по его мнению, это было воровство. Что до вереска, то наверняка имелся закон, запрещающий этой порочной публике его рвать.

– К черту твои цветы! – бросил он раздраженно.

– Лучше купите! – крикнул Фурзи. – Сами знаете, что иначе вас постигнут невзгоды.

– Когда мне понадобится ваш совет, я к вам обращусь, – отрезал Гроклтон и повернулся к Джорджу Прайду, который неловко стоял чуть поодаль. – Уберите этих людей, Прайд.

– Да, сэр, – сказал Джордж.

– Купите цветы, сэр, – не отставала женщина.

Гроклтон был уверен, что делала она это нарочно – с единственной целью ему досадить.

Попытки Прайда прогнать женщину не увенчались большим успехом, но она отступила к Фурзи, который что-то сказал, и цыган с цыганкой засмеялись. Затем они вернулись к каравану, и тот двинулся дальше. Гроклтон понимал, что после случившегося должен полностью игнорировать Фурзи, но его изводила мысль о словах, рассмешивших цыган. А потому, поизучав ландшафт еще пару минут, он приблизился к занявшемуся своим делом художнику, взглянул на набросок, проронил: «Неплохо» – и прошел чуть дальше туда, где примятый папоротник позволял встать и с достоинством оглядеть пейзаж. Минимус покосился на него, улыбнулся и продолжил рисовать. Спустя какое-то время он поднял взгляд.

– Знаете, на чем вы стоите? – спросил он, и Гроклтон тупо уставился на него. – Это гнездо полевого луня. В Нью-Форесте его зовут голубым ястребом.

– Не вижу в этом ничего примечательного.

– Это пришлые птицы. Очень редкие. Иногда не прилетают годами. Здесь одно из немногих мест в Британии, где их видят. Можно считать их сокровищем Нью-Фореста.

– Это для вас они сокровище, Фурзи, – ответил Гроклтон. – Больше ни для кого. – И, очень довольный тем, что Минимус раздраженно пожал плечами, наподдал остатки гнезда и снова заходил по краю склона. – Впрочем, я скажу вам, – заметил он, когда дошел до художника, – что это место можно приспособить кое к чему полезному. – Он сделал короткую паузу и зловеще улыбнулся. – Мы организуем здесь лесопосадку.

– Здесь? Вы же его погубите.

– Не говорите глупостей, Фурзи! Здесь ничего нет, кроме вашего чертова гнезда. – Он удовлетворенно кивнул сам себе. – Мы устроим ее вдоль этого гребня и ниже по склону. Думаю, наберется триста акров.

– Не стоит засаживать склон, – возразил Минимус. – Там болото.

Гроклтон просверлил его взглядом. Несомненно, Фурзи умел выводить людей из себя.

– Болото внизу, Фурзи, – заметил он. – Вода стекает по склону и попадает в болото. Любому, знаете ли, дураку это видно. – Он покачал головой. – Я знаю, Фурзи, что вы не жалуете лесопосадки, но если вам угодно чинить препятствия, то почему не придумать что-нибудь поумнее?

– Это болото, – повторил Фурзи.

– Ничего подобного! – вдруг заорал Гроклтон и принялся спускаться по склону. – Это склон, Фурзи, – с расстановкой повторил он через плечо, как слабоумному ребенку. – Склон, а не… – Однако он не договорил, а вместо этого издал вопль, так как внезапно провалился по пояс.

В Нью-Форесте существовали разные виды болот. В низинной южной области, где долины широки и мелки, на сотни ярдов тянутся торфяники, высасывающие влагу из пологого склона Нью-Фореста. Кое-где вдоль линии потока воды растет ольха. Еще там произрастают синявка, болотный мирт, папоротник, осока и камыш. Края подбиты мхом. Даже после многовековой разработки глубина торфа в этих болотах нередко достигает пяти футов, а то и больше.

Во впадинах Нью-Фореста на севере, которые уже и круче, есть болота поменьше, но их неожиданная разновидность встречается как раз на высоте северных гребней. Это террасные болота.

По сути, их наличие совершенно логично. Просачиваясь сквозь галечник высоких уступов, вода часто наталкивается на слой глины. Растекаясь после этого в стороны, она подмывает вышележащий галечник и создает выступ, даже с канавкой, с которого изливается в долину внизу. Если отток недостаточен, то образуется болото. На основной части склона, расположенной ниже, на болото укажут мшистый покров и пучки синявки. Но выше, откуда влага излилась быстро, травянистый покров вводит неосведомленного в заблуждение, будто там сухо. А как же уступ? За века тот обрастает водянистым торфом и прикрывается растительностью. Он выглядит как ровная часть склона, но в действительности является глубоким болотом. Это и есть террасные болота. И Гроклтон шагнул аккурат в них.

– Я же говорил, – весело сказал Минимус.

К вящей незадаче Гроклтона, когда он, мокрый и грязный, выкарабкался наверх, то увидел возвращавшуюся с прогулки Беатрис в соломенной шляпе. Беатрис взглянула на него сверху с состраданием в голубых глазах:

– Ах вы, бедняга! Со мной однажды то же произошло.

Он был признателен за это. Даже Фурзи, как он заметил, хватило благородства не рассмеяться.

Зато Джордж Прайд хохотал. Он не хотел, но не сдержался. Он кусал губу, но весь сотрясался от смеха.

Гроклтон взглянул на него. Не будь молодой лесничий таким почтительным весь день, он бы так сильно не расстроился. Но, видя его теперь смеющимся, Гроклтон не смог отделаться от мысли, что Джордж тайком потешался над ним с момента встречи. Все эти чертовы жители Нью-Фореста одинаковы. Он потолкует об этом с Камбербетчем.

Беатрис начала красить волосы вскоре после замужества. Иногда в черный цвет, и Минимус называл ее своей вороной. Тело у нее было стройное и белое, а груди полные; Минимус называл их сладострастными. Беатрис быстро поняла, что он крайне возбуждается, когда она лежит поперек резного ложа с разметавшимися по груди черными прядями.

Иногда она красила волосы в рыжий цвет, укладывала их волнами и становилась похожа на прекрасных женщин с полотен прерафаэлитов. Ее скуластое лицо вполне классического типа позволяло Беатрис успешно осуществлять все эти превращения. Изменения были не просто внешними – в них присутствовала магия. А также известный расчет. Когда Фурзи не было дома, она порой раздевалась и отрабатывала перед зеркалом позы. Но потом, конечно, вновь становилась златовласой дочерью землевладельца, что тоже нравилось Минимусу.

Родители Беатрис относились к ее образу жизни, насколько он был им известен, крайне отрицательно. Отец, завидев ее как-то идущей навстречу по Хай-стрит с ярко-рыжими волосами, завитыми в пышные кудри, сказал, что она похожа на шлюху, и отказался с ней разговаривать. Миссис Альбион, хотя и не могла одобрить дочь, была любопытнее и спросила, почему Беатрис так странно себя ведет.

– Минимус любит разнообразие. – Она могла бы добавить, что ей и самой очень нравятся эти преображения, но не стала.

– Порой я боюсь, – отважилась сказать ее мать, – что эта любовь к разнообразию может… – Она не договорила.

– Распространиться на других женщин? – Беатрис внимательно посмотрела на мать. – Конечно, он моложе меня. – Она улыбнулась и слегка пожала плечами. – Это риск, мама. Я всегда это знала. – Она помедлила, теребя почерневший крестик, который передала ей бабушка Фанни. – Ему со мной весело. У меня есть кое-какое образование. – Мало учившаяся официально, Беатрис запоем читала книги из библиотеки Альбион-Парка. Многие молодые люди нашли ее чересчур умной. – Он говорит, у меня есть талант.

Изначально Фурзи привлекал Беатрис своим интересом к ее внутреннему миру. Вместо того чтобы расточать похвалы ее безобидным акварелям, как всегда поступала мать, он спокойно показывал, как сделать лучше. Если Беатрис случалось написать стихотворение, он рассказывал о других поэтах, читал их произведения и задавал ей новые стандарты для оценки собственных сочинений. Иногда к ним приходили художники и поэты, и все вместе шли на прогулку или порисовать на природе. Порой они поездом добирались до Лондона и посещали студии, галереи и лекции. Все это было Беатрис в новинку и казалось замечательным.

А самое удивительное, Минимус открыл ей глаза на Королевский лес. Она любила его, прожила в нем всю жизнь, но поняла, что никогда не знала его по-настоящему. Всматриваясь в землю, изучая упавшую ветку или бродя возле низинного болота, Фурзи вдруг окликал ее, и она неожиданно видела равнокрылую стрекозу, жука-оленя или иное крохотное создание, которое раньше и не подумала бы заметить.

– Нью-Форест – рай для натуралиста, – говорил Минимус. – Наверное, здесь больше разновидностей насекомых, чем где-либо еще в Европе.

Иногда они брали с собой сачки. Беатрис раньше считала таких любителей чудаками. Но теперь, когда они возвращались с добычей, накалывали и сортировали образцы, а после она видела статьи в естественно-научных журналах, включая кое-какие заметки мужа, до нее начало доходить, что это научные изыскания, которые нужно воспринимать всерьез.

Если встречи с Фурзи она прождала много лет и преспокойно отвергла нескольких благопристойных женихов, то верно было, видимо, и то, что Беатрис оказалась первой, кто мог и хотел стать его спутницей жизни. Она производила впечатление на его друзей, ему это порядком нравилось. Им было действительно хорошо вдвоем.

– А дети? – недавно спросила миссис Альбион, которую удивляло, что детей так и нет.

– Мы с Минимусом не прочь немного повременить. Вы же знаете, что их появления можно избежать.

– Ох, милочка!

– Но в последнее время я думала… Я думаю, мы, возможно, скоро решимся. Посмотрим.

– Ты должна, – сказала мать. – Обязана.

И как раз перспектива рождения внуков побудила миссис Альбион назначить Минимусу встречу в Линдхерстской церкви. Двое ее сыновей находились за границей, один был в Индии; никто из них еще не женился. Поскольку Беатрис была замужем, она редко приезжала в Альбион-Парк, а Фурзи сказали, чтобы и духу его там не было. Миссис Альбион с болью в сердце думала о рождении внуков в такой обстановке. К тому же она не сомневалась, что Беатрис понадобятся деньги.

Ее собственные миротворческие усилия до сей поры терпели крах. Полковник Альбион так и остался непреклонным. Он не желал видеть Фурзи. Беатрис не сильно старалась помочь делу, так как знала, что мужу безразлично, общается он с Альбионом или нет. Единственная надежда была на то, что Фурзи сам пойдет на сближение. Напишет письмо: серьезное, почтительное, даже униженное. Если он не принесет извинений за женитьбу на Беатрис, то пусть хотя бы выразит положенную признательность и смиренное благоговение перед жертвой, на которую пошла Беатрис, выйдя за него замуж. Он должен просить о примирении ради нее и будущих детей. Все это и сверх того. Не то письмо, на какое был Минимус мастер. Но именно об этом его слезно попросила в Линдхерстской церкви миссис Альбион.

Значительную часть письма она продиктовала сама, пропустила мимо ушей его колкости, насмешки, ссылки на то, что Беатрис стала более образованной, проследила, как он пишет, и забрала письмо, пока он ничего не добавил.

И поразительное дело – это сработало. Не в лучшем расположении духа и после того, как она лично указала на ряд почтительных пассажей в письме, которыми особенно гордилась, полковник ворчливо согласился, чтобы Беатрис и художник пришли на обед.

Обед прошел на удивление хорошо. Нет ничего дурного в примирении сторон, и вышло так, что в тот же день прибыли скверные новости из палаты лордов. Их светлости не без оснований заключили, что коль скоро существуют две стороны, Лесная комиссия и коммонеры, чьи интересы диаметрально противоположны, то единственный выход на долгую перспективу – поделить между ними Нью-Форест. Они согласились, что коммонеры заслуживают справедливости, а Камбербетчу и его людям нельзя позволить украсть все лучшие земли.

– Но именно это случится на деле, – угрюмо заметил Альбион. – Я не уверен, что выживет даже Прайд.

– Если я правильно понимаю, отчет Специального комитета ни к чему не обязывает, – почтительно сказал Минимус, стараясь быть предельно обходительным.

– Верно. Это всего лишь мнение. Но оно обладает весом, – объяснил Альбион. – Возможно, у правительства год или два не будет времени на подготовку закона о Нью-Форесте, но когда найдет, оно почти наверняка последует рекомендации комитета.

– Тогда мы должны бороться, – отозвался Минимус.

За это он удостоился улыбки от миссис Альбион, а полковник одобрительно хрюкнул. Но следующее высказывание Минимуса оказалось еще лучше.

– Я отказываюсь поверить, – произнес он, – что нас одолеют люди, которые проваливаются в террасные болота. – И рассказал о недавнем происшествии с Гроклтоном.

Полковник пришел в восторг.

– Вы хотите сказать, что он взял и полез в него? – переспросил он, не веря своим ушам.

– Клянусь! – улыбнулся Минимус. – Я вел себя безупречно. Предупредил его. Сказал, что там болото. А он не послушал. И провалился до самых подмышек!

Тут атмосфера полностью разрядилась, и после портвейна полковник Альбион, пребывая в замечательном настроении, отвел Минимуса в свой кабинет для приватного разговора.

Кабинет полковника Альбиона прекрасно отражал личность хозяина, а также многое говорил о положении дел в Нью-Форесте. На полках стояли труды по генеалогии и истории графства, краеугольные камни и опоры мира джентри. Там были переплетенные парламентские отчеты XVIII века, касавшиеся Нью-Фореста, и несколько томов судебных протоколов по делам леса, которые он десять лет назад позаимствовал в Линдхерсте и забыл вернуть. Имелась и художественная литература. Романы Джейн Остин соседствовали с работами мистера Гилпина не столько из-за художественных достоинств последних, сколько потому, что автор жил в том же графстве. Был также экземпляр «Детей Нового леса» Мариетта, полученный от родственника, владельца поместья Арнвуд, где происходит действие, – все найденные в нем фактические ошибки в отношении Нью-Фореста были аккуратно подчеркнуты рукой полковника и снабжены примечаниями.

У двери висел алый редингот полковника. Теперь в Нью-Форесте осталось два вида охоты: на лис и на оленей, которые, несмотря на Акт о ликвидации оленей, все еще водились в округе. В память о временах средневекового Нью-Фореста охотникам даровали королевское разрешение носить на пуговицах старинную эмблему лорда-смотрителя. Полковник Альбион, потомок Колы Егеря, охотился и на оленей, и на лис.

На столе лежал футляр с парой ружей. В Форесте процветали не только два упомянутых вида охоты. Все больший интерес вызывала дичь. Коль скоро старые сторожки лесничих стали излишними без оленей, Камбербетч быстро сообразил подновить их и превратить в охотничьи домики. Теперь в Нью-Форест поездом прибывал устойчивый поток джентльменов-охотников. Альбион полагал, что еще лучше бить дичь на болотах у побережья Солента.

Могло показаться странным, что Альбион держал ружья в рабочем кабинете, а не в комнате для хранения охотничьих принадлежностей. Но жена, очевидно, правильно считала, что таким образом он повышает свое настроение: думает о будущих удовольствиях, когда отвечает на многочисленные ненавистные письма.

Альбион перебирал какие-то бумаги, и тут Минимус заметил на кожаном кресле кондуит, в который полковник записывал итоги своей охоты, и принялся его листать.

Фурзи выпил совсем немного портвейна – ровно столько, чтобы считать себя в более дружеских отношениях с полковником Альбионом, чем было в действительности. Поэтому ему не пришло в голову по-прежнему соблюдать осторожность.

– Господи! – воскликнул он.

– Что такое? – поднял голову полковник.

– Я просто смотрю, кого вы подстрелили. Поразительно! – (Списком полковника гордился бы любой спортсмен той эпохи: помимо обычных бекасов, гусей, уток, свиязей и ржанок, за прошлый год в него входил один дикий лебедь, шесть белобрюхих рябков, четыре кроншнепа и один кулик-сорока.) – Это настоящая бойня, – сказал Минимус. – Еще несколько лет такой охоты, и никаких птиц не будет. Вы знаете, сколько куликов-сорок осталось на Британских островах?

– Нет, – ответил полковник. – Не знаю.

– Я тоже. Но мало, – вздохнул Минимус. – Вас остановят, если вы продолжите в том же духе, – дружелюбно предупредил он.

– Насколько я знаю, вы далеки от спорта, – процедил сквозь зубы полковник.

– Больше натуралист, – ответил Минимус. – Кстати, – повернулся он к Альбиону, – раз наши отношения настолько улучшились, позволите ли вы мне сказать кое-что о спасении Нью-Фореста?

Полковник показал, что слушает.

– Вы, знаете ли, все делаете не так, – небрежно заявил Минимус. – Если хотите повлиять на правительство, вам нужно заручиться поддержкой общественного мнения. Это главное.

– Общественного мнения?

Как многие лица его круга, полковник Альбион, вопреки своим представлениям, не всегда был последователен в делах политических. При виде конкретной жалобы, исходившей от коммонеров вроде Прайда, он был на их стороне. Но если прочитывал о том же деле в газете, где недовольство Прайда преподносилось в каком-нибудь обобщенном виде с употреблением даже столь мягкого термина, как «общественное мнение», то Альбион усматривал революцию и становился подозрительным.

– Именно. Что знает общественность о Нью-Форесте? То, что видно из окон поезда. Его красоту, дикость, нетронутую природу. Она не понимает Прайда, пасущего коров, хотя, пожалуй, ей нравится на это смотреть. Но она поймет, когда вы скажете, что Прайда и все наследие, которое он олицетворяет, у нее отбирают. Потому что Нью-Форест принадлежит ей. Нью-Форест принадлежит общественности.

Если начало этой речи немного заинтересовало Альбиона, то последнее заявление мгновенно все разрушило.

– Нет, он не принадлежит общественности! – Полковник гневно зыркнул на Минимуса, затем с усилием взял себя в руки. – Точнее, он принадлежит Короне и коммонерам.

– Но ведь сюда приезжает много народа, неужели вам не понятно? Это не только джентльмены, которые едут поездом пострелять уток, но и люди простые. Лавочники из Саутгемптона и Лондона, даже рабочие – опытные мастеровые с семьями. Теперь они начинают посещать Нью-Форест.

Полковник Альбион обратил внимание на струйку людей с Брокенхерстского вокзала: одни приезжие бродили по просторам Балмер-Лоун, другие шлепали по мелким, с галечным дном ручьям. Он толком не понял своих чувств. Он знал, что они с Прайдом любили Нью-Форест и с удовольствием ходили по нему ежедневно. Если какой-нибудь ребенок с серых лондонских улиц играл в ручье, как делала вся местная ребятня, то он едва ли мог его осудить. Он полагал, что в этом нет беды, пока приезжих не слишком много.

– Что же, эти люди и есть общественное мнение? – недоверчиво поинтересовался он.

– У них есть право голоса, у многих. Они перенимают идеи у лидеров, создающих общественное мнение.

Насколько понимал Альбион, таким лидером в Нью-Форесте был он сам, но вряд ли Фурзи имел в виду это.

– И кто же эти лидеры? – угрюмо спросил он.

– Писатели, художники, лекторы, ученые, – ответил Минимус. – Люди, которые пишут в газеты.

– То есть вроде вас? – Альбион еще больше помрачнел.

– Именно! – радостно воскликнул Минимус. – Вам нужны петиции, письма от художников в прессу. Новые лесопосадки уничтожают ландшафт. Еще есть натуралисты. Они скажут, что Королевский лес уникален. В нем полно живности, которой больше почти нигде нет. Мы можем поднять в прессе шум, привлечь университеты. Политики боятся таких вещей. Короче, – заключил он, – если вы хотите спасти Нью-Форест, воспользуйтесь моим советом. Я могу помочь. Я на вашей стороне, – добавил он ободряюще.

Мысль о Минимусе на своей стороне не сильно обрадовала полковника Альбиона.

– Благодарю за совет, – сухо произнес он, а затем, вспомнив настойчивые просьбы жены, сделал очень глубокий вдох и обратился к зятю со всем добродушием, на какое был способен: – Есть еще одно дело, Минимус, – он заставил себя выговорить имя, – которое, как мне кажется, необходимо обсудить. Это вопрос о деньгах.

– Неужели? Вы же знаете, у меня их нет, – сказал Минимус.

– Знаю, – кивнул полковник Альбион.

– Мы справляемся. В прошлом году я продал несколько картин. Пишу книгу. Это может что-нибудь принести.

– Книгу. О чем?

– О жуках.

Полковник тяжело вздохнул.

– А если умрете, – спросил он с надеждой в голосе, – вы обеспечите будущее Беатрис? Вам известно, что с ней будет?

– Ей останутся мои картины и коллекции. Думаю, ей придется вернуться к вам. Вы же ее примете?

– Вы задумывались, на что будете жить, если появятся дети?

– Дети? Да, Беатрис их хочет. – Он неопределенно улыбнулся. – По-моему, они только и делают, что носятся как угорелые.

– За них тоже придется платить. Это расходы.

– Может быть, я обращусь к отцу, – неуверенно произнес Минимус. – Правда, он вряд ли поможет. Он считает, что я должен устроиться на службу.

Полковник Альбион не был знаком со стряпчим Фурзи, но ощутил к нему симпатию. Он удивился: как мог сей безответственный юнец давать ему советы по ведению дел в Нью-Форесте?

– Как вы будете их учить?

– О, это мне ясно. Мы с Беатрис хотим обучать их дома.

– Сыновей?

Дочерей-то можно учить дома, но сыновья – другое дело. В некоторых аристократических семьях еще приглашали домашних учителей, но вряд ли это было возможно здесь.

– Ну, мы уж точно не пошлем их в современную закрытую школу, – заявил Минимус.

Частные школы существовали в Англии со Средних веков. С XVIII века некоторые, например Итон и Винчестер, даже патронировались аристократией. Но страстное желание представителей состоятельных классов посылать сыновей в подобные заведения появилось недавно. И такие учебные заведения повсюду росли как грибы.

– Хуже их ничего не придумаешь, – продолжил Минимус. – Там отупляют разум, губят восприимчивость. Вы знаете, что мальчиков секут и заставляют играть в спортивные игры? Вы учились в такой школе?

Полковник Альбион остолбенело взглянул на него и холодно произнес:

– Я учился в Итоне.

– А-а, ну и вот, – отозвался Минимус.

– Сэр, это не те условия, в которых я хочу видеть свою дочь, – сказал Альбион, закипая.

Минимус уставился на него в искреннем удивлении.

– Конечно нет, – ответил он. – Но раз она вышла за меня, – он окинул взглядом тома генеалогических изысканий и алый редингот полковника, – я полагаю, ей хотелось сбежать от всего этого. Вам так не кажется?

То, что это была, вероятно, правда, ничуть не улучшило настроения Альбиона. Он пропустил слова Минимуса мимо ушей.

– Когда вы втянули, – он оскорбительно выделил это слово, – мою дочь в брак, пришло ли вам в голову задуматься о ее благосостоянии?

Теперь даже Минимус понял, что его оскорбляют.

– Вообще-то, именно ей хотелось замуж, – возразил он. – Она достаточно взрослая, чтобы знать, чего хочет. В конце концов, она могла бы просто жить со мной. Я предлагал.

Полковник начал багроветь.

– Вы говорите мне, сэр, что намеревались соблазнить мою дочь и склонить ее жить с вами во грехе?

– Но я же на ней женился, – жалобно напомнил Минимус. – Не надо так горячиться. – Он покачал головой. – Я знаю людей, которые живут с любовницами.

– Людей? – Тон Альбиона взял новую высоту. – Людей таких, как вы, сэр! Художников! – (Это прозвучало как «прокаженных».) – И что же, у этих людей тоже есть дети?

– Конечно! – воскликнул Минимус. – Я всегда говорил Беатрис, что ей не обязательно выходить за меня замуж, чтобы иметь детей!

Это было уже слишком. Полковник Альбион сравнялся цветом лица со своим рединготом и задохнулся.

– Негодяй! – заорал он. – Вы… – Он начал подыскивать слово. – Вы полный… – Он все искал и наконец нашел: – Да вы просто хам!

1874 год

Джордж Прайд всего себя отдавал своим огороженным участкам. Он отвечал за три.

Ему нравилась работа лесничего. В обязанности Джорджа входило содержать в исправности ограды и водостоки. Это делалось без труда. Интереснее было хозяйствование в самом лесу, надзор за рубкой, высадкой и прореживанием деревьев. Он также отвечал за распределение сучьев и верхушек среди коммонеров с правом пользования лесом, а также за добычу торфа из торфяных болот и сбор папоротника-орляка.

Каждому лесничему полагались пятнадцать шиллингов в неделю и домик с загоном для пони. Он также имел право круглый год пасти в Нью-Форесте корову, собирать на подстилку папоротник и брать для отопления торф.

Сейчас в Нью-Форесте было двенадцать лесничих. Все огороженные участки Джорджа Прайда находились на возвышенности примерно в трех милях к востоку от Фордингбриджа. Это была красивая безлюдная местность. В двух милях восточнее, в лесной глуши, располагалась деревня Фрайтам. По словам старожилов, туда шли с Дороги контрабандистов свободные торговцы. Но береговая охрана еще до рождения Джорджа в значительной мере свела на нет этот славный старинный промысел, и Фрайтам превратилась во вполне законопослушное место. Не считая ее, вокруг, сколько хватало взора, стоял девственный лес.

Участки Джорджа Прайда заслуживали всяческих похвал. Конечно, участки хвойных были довольно скучными, зато радовали лесопосадки смешанные, где росли дубы, буки и каштаны. Эти участки, защищенные от травоядных животных оградой, в мае сплошь покрывались колокольчиками. Еще там цвели фиалки, примула и водосбор. На одном пятачке у Джорджа рос даже ландыш.

Особой гордостью Джорджа были изгороди вокруг не только лесопосадок, но и дома. Он хотел лучшие, а потому отправился в Берли и нанял Берти Пакла.

Изгороди Берти Пакла не походили ни на какие другие. Начать с того, что он правильно делал доски.

«Иные, – говаривал Пакл, – берут готовые на лесном складе, понапилённые». Последнее слово было его личной версией слова «пиленые», и он произносил его с глубочайшим отвращением. Он объяснял, что для получения доски нужно взять бревно и осторожно расколоть его по длине с помощью клина и молотка. Аккуратно действуя так и следуя ходу волокон, умелый плотник мог изготавливать тончайшие планки и получить их намного больше, чем удавалось неуклюжему олуху с пилой. При этом они служили вечно. «Натуральное лучше всего, – говорил Пакл. – Дольше делаешь – дольше живет».

Его особой специальностью было изготовление ворот.

– Думаю, я усвоил это еще ребенком, – сказал он как-то раз Джорджу. – В Баклерс-Харде. Дед еще там работал, хотя папаша вернулся в Берли. Он уже был совсем старик. Мы часто ходили к нему, и я, помнится, смотрел на дубовые кницы, которые использовали при постройке кораблей. Они, знаете, такие прочные, что никакими силами не сломать. Наверное, это и навело меня на мысль.

Делая ворота, Берти Пакл брал раздвоенный ствол для вертикали и диагонали. Затем обшивал основу разными ветками, которые прибивал деревянными и железными гвоздями, пока не получались ворота, казавшиеся скорее естественно выросшим детищем природы, нежели рукотворным изделием. Иногда он даже брал целиком какое-нибудь замысловатое узловатое дерево и обрабатывал его. Ворота Берти Пакла узнавались за сотню ярдов. У Джорджа таких было пятнадцать.

Однако лесопосадки, ограды и ворота являлись для него также источниками единственной серьезной тревоги, поскольку их охрана тоже входила в обязанности лесничего.

А нападали на них часто.

После поражения в палате лордов Нью-Форесту повезло в одном смысле. Член палаты лордов профессор Фосетт, имевший в Нью-Форесте свои интересы, провел резолюцию, которая приостановила огораживания и рубку древних деревьев до принятия нового закона. Правительство, теперь возглавлявшееся либералом мистером Гладстоном, не решилось атаковать коммонеров. И Нью-Форест получил передышку, но никто не знал, надолго ли. И если такие, как полковник Альбион и лорд Генри, готовились к очередной битве в парламенте, то лесные жители реагировали по-своему.

Они поджигали огороженные участки и крали ограды.

В эти годы неопределенности, когда ненавистную Лесную комиссию временно осадили, едва ли приходилось удивляться тому, что жители устроили несколько очень удачных поджогов. Камбербетч даже нанял новых констеблей – впрочем, без всякого, разумеется, толку.

– Мы ведь не трогали тебя, Джордж? – Однажды такие слова весело бросил Прайду в Линдхерсте задиристый здоровяк из тех, с кем лучше не связываться.

– Нет. И не надо, пожалуйста, – ответил Джордж.

– Я бы на твоем месте об этом не волновался, Джордж, – ответил тот. – Спи крепче, и все.

Жене Джордж признался:

– Я совершенно не знаю, что делать, если они заявятся. Но уничтожить мои участки не дам.

Но вне этих тревог они жили счастливо. Его семья росла. Гилберту, старшему сыну, было уже десять. Наблюдая за тем, как мальчуган радостно возвращается с охоты на кроликов или бежит к ручью, Джордж как будто возвращался в собственное детство и получал от этого огромное удовольствие.

Сейчас детей у него было четверо, но на свои обходы он обычно брал двоих старших – Гилберта и Дороти. Иногда они спускались у янтарного цвета ручьев и шли вдоль полян, где пони спасались от мух. Смотрели, как вспархивает зимородок, или наблюдали за мелкой местной форелью, а он учил их всему, что знал о Королевском лесе.

В Гилберте он ясно видел себя, а вот на кого похожа Дороти, никак не мог уловить. Черты лица достались от жены, но гибким телом девочка больше походила на долговязых Прайдов. Глаза были настолько темного синего цвета, что казались лиловыми. Глядя, как она помогает матери по хозяйству – печет пироги и хлеб или, по осени, делает яблочное желе, – он улыбался про себя, представляя, как кому-нибудь в свое время повезет с женой. Но при этом она бегала не хуже лани. Гилберт так и не мог ее догнать. Джордж гордился ею больше, чем сознавал.

Однажды летом, когда ей было девять, он сделал небольшое открытие, которое заставило его устыдиться своих чувств.

Каким-то образом на огороженный участок проник олень, и Джордж застрелил его, благо было позволено. После того как они с женой освежевали его и разделали, он отнес заднюю часть туши во Фрайтам, где хозяин «Королевского дуба», единственной гостиницы на мили вокруг в той части Нью-Фореста, согласился ее закоптить. Полученный окорок жена завернула бы в муслин и подвесила бы в дымоходе, где до него не доберутся мухи.

Солнечным августовским днем Джордж отправился во Фрайтам на пони, взяв с собой дочь. Во Фрайтаме выпил немного сидра, перебросился парой слов с хозяином «Королевского дуба» и, погрузив копченый окорок на пони, в хорошем настроении тронулся обратно. Дороти приплясывала в лучах солнца. От пони распространялся аромат ветчины. Они проходили мимо каменистого плато, где рос утесник, и Джордж увидел, как Дороти немедленно рванула туда. Это его рассмешило.

Услышав ее крик, он решил, что, должно быть, дочь упала в зарослях утесника, и позвал ее, продолжая шагать рядом с пони. Крик повторился, и Джордж замер.

– Змея! – вопила Дороти.

Гадюка. В Нью-Форесте водились безобидные ужи, но были и гадюки. Джордж побежал назад.

– Большая была?

Дороти кивнула и показала на дыру в почве в нескольких ярдах от себя, в которой скрылась змея, а затем на свою ногу. В месте укуса та уже начала опухать. Джордж видел отметины от клыков твари. Укус крупной гадюки мог скверно обернуться для маленькой девочки. Прайд нащупал нож, который всегда держал при себе.

– Сядь! – приказал он. – Видишь пони? – (Она кивнула.) – Смотри на него. Не своди с него глаз.

Она уставилась на пони, как он велел, а Джордж сделал ножом разрез. Дороти резко дернулась, но не вскрикнула. Джордж сделал еще один разрез, затем высосал яд, сплюнул, приложился еще раз. Он чувствовал острый вкус губительного яда.

Он занимался этим четверть часа. Дороти дрожала как лист на ветру, но не проронила ни слова. Затем Джордж посадил ее на пони и повез домой.

Именно на обратном пути он понял, что любит ее больше других детей.

Промозглый февральский день. Маленький тесный экипаж катился вниз по дороге мимо Брука. Миссис Альбион стремилась попасть домой до того, как поезд мужа прибудет в Брокенхерст, поскольку везла пакет, о котором не знал полковник.

Окна запотели, и она опустила одно и выглянула наружу.

Зимой иногда кажется, будто весь Нью-Форест обратился в воду. Туманная дымка окутала деревья, цепляясь к обвитым плющом древним дубам, просачиваясь в трещины надломленных ветвей, пропитывая размягчающуюся древесину. Лесную подстилку затопило. Огромные лужи покрыли и тропы, и дерн, и лиственный ковер, превратив все в бурую торфянистую жижу. Вверху, внизу, во всех направлениях всепроникающая сырость как будто стремилась впитаться в самую душу. Нью-Форест часто бывал таким в месяцы старого зимнего хейнинга[41].

Миссис Альбион возвращалась от внуков. После памятной беседы полковник Альбион и Минимус больше не виделись. Разрыв был не только формальным. Если кто-нибудь заговаривал при Минимусе о полковнике, тот лишь пожимал плечами и говорил: «Он на меня орет». Если кто-то имел глупость заговорить о Минимусе с полковником, тот ничего не отвечал, но начинал угрожающе багроветь. Возможно, Минимуса иногда чуть утомляло это тупиковое положение. Возможно, Альбион малость печалился. Но они все равно не общались. И денег не было.

На самом деле немного было. Миссис Альбион весьма разумно откладывала по чуть-чуть из своих средств – достаточно, чтобы купить одежду и нанять горничную, – и отдавала дочери во время тайных визитов в дом у Фордингбриджа. Муж не запрещал ей бывать там, но она мудро утаивала свои посещения. Если полковник Альбион встречал дочь на улице, что бывало крайне редко, то лишь холодно кивал ей. Он ни разу не видел ни одного из двух своих внуков. «Они воспитываются как безбожные варвары, находятся в худшей среде», – хмуро констатировал он. Это была правда, и миссис Альбион глубоко переживала то, что ни сына, ни дочь Беатрис не крестили. «Без сомнения, они и жить будут соответственно, – заключил полковник. – Ничего не поделаешь». Он повидался с семейным адвокатом. В лучших традициях эпохи Фурзи исключили из завещания. Старший сын полковника успел жениться. У него уже был ребенок. Продолжить род предстояло ему. Большинство людей на месте полковника поступили бы так же. Именно таким образом сохранялись династии.

Дети Беатрис были белокурыми, милыми. Смышлеными. Если на то пошло, они научились читать и писать раньше других, так как родители испытывали повышенный интерес к этим занятиям. Если они носились по Нью-Форесту безбожными варварами, как выразился супруг миссис Альбион, то это явно шло им на пользу.

Но хозяйство Фурзи велось ужасно небрежно. Этого никто не отрицал. Днем раньше лопнуло терпение у горничной, и она ушла. Не было ни няньки, ни служанки, только девчушка из сарумского сиротского приюта, которая работала в крошечной кухне. Беатрис не знала, что и делать. Поэтому миссис Альбион было приятно, когда приняли ее предложение обратиться к Дороти, дочери Джорджа Прайда, за помощью.

Беатрис хорошо знала лесничего. Его дочери сейчас было двенадцать или тринадцать. «Я съезжу к ним завтра», – сказала Беатрис матери. Возвращаясь от Прайдов, миссис Альбион твердо верила, что спокойная, уравновешенная девочка Прайдов благотворно повлияет на детей.

Однако подлинное дело, которым занималась в этот день миссис Альбион, должно было иметь более отдаленные последствия. Она так и не отказалась от надежды вернуть Фурзи в семью, но понимала, что эта кампания будет затяжной и ее придется тщательно выстраивать. Сегодня она дважды пошла на хитрость. Во-первых, обратилась с просьбой к своему кузену Тоттону, сыну дядюшки Эдварда, жившему в Лондоне, и тот по ее просьбе прислал ей письмо, а во-вторых, кое-что раздобыла. И вот теперь, завернутое в плотную коричневую бумагу, оно лежало рядом на сиденье.

Полковник Альбион вернулся вечером в глубоко задумчивом настроении. Проведенный в Лондоне день оказался насыщенным больше, чем он ожидал, и полковник, едва прибыв в Альбион-Парк, поспешил поделиться новостями с женой:

– Гладстон подал в отставку! Правительство пало.

Новости и правда были серьезные.

Его растревожил не столько Гладстон, сколько последствия этих событий для Нью-Фореста.

– Похоже, нет никаких сомнений, что выборы он проиграет, – доложил полковник. – А это означает, что мы лишимся защиты.

Вопрос был формальным, конституционным, но важным. Постановление палаты общин о запрете новых огораживаний опиралось только на действующий парламент. Когда после выборов она соберется вновь, парламент будет другим.

– Будьте покойны, это понятно и Лесной комиссии, – мрачно сказал полковник. – Нам придется ждать худшего.

Нет, Нью-Форест не бездействовал. Землевладельцы из Ассоциации Нью-Фореста усердно готовились отстаивать свою позицию. Приступила к агитации и Лига коммонеров, представлявшая людей победнее.

– Мы дадим бой, – заявил полковник.

– Взгляните, – сказала супруга, – что нам прислал кузен Тоттон. По-моему, очень любезно с его стороны.

В письме сообщалось, что кузен увидел в галерее картину. Она не была подписана, и он не знал, кто художник, но почти не сомневался, что изображенный пейзаж относится к Нью-Форесту. Он решил, что им тоже понравится.

Полковник Альбион что-то буркнул. Его не особо интересовали картины, но из уважения к Тоттону он взглянул.

– Это вид из замка Мелвуд, – заявил он. – А церковь – минстедская. – Тот факт, что он узнал место, возбудил его любопытство. Он присмотрелся внимательнее. На картине был изображен летний закат. Через пару секунд он улыбнулся. – Точно схвачено, – заметил он. – Лучи. Свет именно таким и бывает.

– Рада, что вам нравится.

– Да. Чертовски хороша! Очень мило со стороны Тоттона. Я сам ему напишу.

– Я все думала, где ее повесить… – Миссис Альбион помедлила в задумчивости. – Может быть, в какую-нибудь спальню… – Она снова умолкла.

– В мой кабинет, – сказал полковник. – Если вы не найдете места получше.

– В кабинет. Почему бы и нет, Годвин? Я очень рада, что вам так хочется.

Полковник, не ведая о том, рассматривал свою первую картину работы Минимуса Фурзи.

Полковник Альбион был прав насчет выборов. Гладстон проиграл. В марте собрался новый парламент. Через несколько недель Камбербетч и его люди уже вырубали лес. Джорджу Прайду пришлось лично смотреть, как валят древний дуб у Камня Руфуса.

– Он сделал это нарочно – не шутит, мол, – уныло сказал Джордж жене.

Его собственные участки были в полном порядке. Один надлежало проредить в том же году, поэтому, когда Камбербетч вызвал Джорджа и потребовал список деревьев, которые следовало срубить, Прайд удовлетворил его без труда.

– Молодчина, Прайд! – похвалил окружной инспектор, отрывисто кивнув. – Скоро мы поручим вам еще одну лесопосадку. Мистер Гроклтон предложил осушить и засадить кое-какие болота.

– Да, сэр, – ответил Джордж.

В остальном весна прошла спокойно. Дороти с удовольствием ходила к Фурзи.

– Там забавно, – сказала она отцу. Фурзи были добры к ней, а их дети ей понравились. – Порой их воспитывают точь-в-точь как в Нью-Форесте, – сообщила она.

Полюбила Дороти и Беатрис.

– Сразу видно, что леди, папа. Но живет, признаться, не по-господски. – Минимуса она нашла занятным, но странным. – Хотя ужас, как много он знает!

Сам Джордж не уставал удивляться, как это художнику удалось жениться на дочке землевладельца. Весь Нью-Форест знал, что эти двое не разговаривают.

«Даже хуже, чем мы с папашей», – говорил он, так как, хотя отец и сын сторонились друг друга, они все же беседовали, когда случайно встречались.

Весна перешла в лето, и в Нью-Форесте по-прежнему было тихо.

Они встретились в полночь у Номансленда, самой дальней деревушки на северной окраине Королевского леса. При свете месяца и звезд они, как контрабандисты в старые добрые времена, направили пони за Фрайтам. Их было человек двенадцать – приличные граждане Нью-Фореста во главе с тем самым здоровяком, который говорил в Линдхерсте с Джорджем.

Достигнув огороженных участков Джорджа, они остановились, наломали сухих веток и утесника, развели небольшой костер. При себе у них были просмоленные факелы. Они принялись там и тут подкладывать к ограде горючий материал.

– Похоже, у нас получится преотличный пожарчик, – заметил здоровяк.

– А что с воротами? – спросил один.

– Да, Берти Пакл делает их на славу, – сказал тот. – Не надо их жечь. Это будет преступлением. – Он остался доволен своей шуткой. – То есть было бы преступлением, – хохотнул он. – Будет преступлением, которое было бы, ага, Джон? – (В темноте раздались смешки.) – Можно прихватить с собой пару-другую. Небось пригодятся.

Минутами позже несколько ворот поменьше сняли с петель.

– Порядок, теперь начинаем! – крикнул здоровяк, и люди с факелами принялись поджигать изгородь.

Она отлично занялась. Огонь охватил уже четверть мили ограды, когда появился Джордж Прайд с ружьем.

– А вот и он. Вот она, погибель. Тпру, Джордж!

Но Джордж не улыбался.

Как и здоровяк.

– Я же вроде сказал тебе не выходить из дому! – крикнул он.

Джордж не ответил.

– Ступай домой, Джордж! – раздались голоса. – Мы не хотим тебя трогать!

Но Джордж лишь покачал головой.

– Прекратите! – крикнул он.

– Что ты собираешься делать, Джордж? – зычным голосом спросил здоровяк. – Застрелишь меня?

– Нет. Я пристрелю твоего пони.

Возникла пауза.

– Не дури, малыш, – посоветовал кто-то.

– Если я пристрелю нескольких пони, то вы не только пойдете домой пешком! Вам придется объяснять окружному инспектору, почему они очутились здесь!

– Ты можешь промахнуться и попасть в меня, Джордж, – донесся из темноты другой голос.

– Это верно, – отозвался тот.

– Не радуешь ты меня, Джордж, – произнес здоровяк.

– Я и не собирался.

В итоге они уехали, а Джордж снес горящую ограду и чудом потерял лишь несколько деревьев.

– Так кто же это был?! – вскипел на следующее утро Камбербетч.

– Они ускакали, – ответил Джордж.

– Мы знаем зачинщика, Прайд. Вы не могли его не видеть. Вам нужно только назвать имя.

– Не могу, мистер Камбербетч, – сказал тот, глядя ему в глаза. – Это будет ложь, потому что я его не разглядел. Они уехали сразу, как только увидели ружье.

– Вы лжете!

– Нет, сэр.

Камбербетч пытливо всмотрелся в него. Такой ли уж преданный житель леса Джордж Прайд? Будь он на стороне поджигателей, то мог бы прикинуться, будто проспал все действо до самого их бегства. Но он этого не сделал.

– У вас один час на размышления, – сказал Камбербетч и махнул ему, чтобы ушел.

Часом позже Джордж Прайд повторил сказанное, и Камбербетч отправил его домой.

– Ты что, не мог назвать всего одного? – спросила жена.

Но даже ей Джордж ничего не сказал. Риск был слишком велик. Он умолчал даже о том, что один из голосов, которые он слышал во тьме, принадлежал его отцу.

На следующий день Джорджа Прайда уволили.

1875 год

Собравшийся летом 1875 года Специальный комитет палаты общин предпринял самое дотошное расследование деятельности администрации Нью-Фореста со времен ее основания Вильгельмом Завоевателем. Одиннадцать дней слушал он показания: Эсдейла и Эйра, профессора Фосетта, Камбербетча и многих других. Председатель комитета мистер У. Г. Смит, уже разбогатевший издатель и книготорговец, занялся политикой и показал себя серьезным государственным деятелем. Он был справедлив и обстоятелен. Если правительство намеревалось содействовать Нью-Форесту, то оно нуждалось в максимально здравом совете. Потому что общественность была глубоко озабочена.

Полковник Альбион был вынужден признать выдающийся характер событий последнего года. Когда Эсдейл и лорд Генри насели на него, твердя о необходимости заручиться поддержкой общественности, он покорно отправился в свой лондонский клуб и переговорил со всеми людьми своего круга, а те направили весьма продуманные письма в «Таймс». И безусловно, принесли известную пользу. Но вот к чему он не был готов, так это к шуму, который подняла общественность иного рода. Пока мистер Эсдейл отстаивал права коммонеров в суде, мистер Эйр, землевладелец из северной части Нью-Фореста, блестяще обеспечил эту новую волну поддержки со стороны ученых, художников, натуралистов. Газеты завалили письмами. «Где же вы, черт побери, находите этих людей?!» – искренне изумился полковник. «Везде, где могу, – ответил мистер Эйр. – Как видите, они и формируют общественное мнение. Они-то нам в первую очередь и нужны».

«Вот как», – проговорил полковник.

Итак, комитетские слушания начались. Хотя сам полковник Альбион показаний не давал, лорд Генри договорился о его присутствии. Полковник испытал странное чувство: практически повторялся тот самый процесс, на котором он выступил семь лет назад, когда приехал в Лондон с Прайдом.

Недавно в семействе Прайд произошла крупная перемена, и он с радостью ее приветствовал. После того как Камбербетч выгнал молодого Прайда, тот, похоже, помирился с отцом. Альбион поддержал Джорджа: предоставил ему дом и нанял на работу в своем имении. Но хотя он был рад воссоединению Прайдов, история с увольнением наполнила полковника еще большей решимостью узреть победу в борьбе за Нью-Форест.

На этот раз у него был другой спутник. Жена почему-то настояла, чтобы он взял ее с собой.

Вообще, он радовался ее обществу, но на пятый день слушаний пришел в немалое раздражение, так как был вынужден опоздать из-за каких-то совершенно вздорных покупок. Когда они добрались до зала заседаний, тот был уже полон, и им пришлось сесть сзади. Полковник даже не знал, кого вызвали выступить.

Поэтому он был застигнут врасплох, услышав, как мистер У. Г. Смит обратился к очередному свидетелю:

– Мистер Фурзи, насколько я знаю, вы художник и живете в Нью-Форесте.

Полковник Альбион собрался уйти. Жена положила ему на плечо руку, но удержала его не она, а боязнь вызвать постыдный шум своим уходом. Поэтому он сел, потрясенный и взбешенный, а Минимус тем временем давал показания.

– Считаете ли вы, мистер Фурзи, Нью-Форест особо ценным местом для художников?

– Без сомнения. Я обращаю ваше внимание на петицию, недавно подписанную не только мной, но и рядом почтеннейших членов Королевской академии художеств.

Петиция явно получила широкую огласку. Многие виднейшие фигуры в британском изобразительном искусстве высказались в том смысле, что природные красоты Нью-Фореста ставят его даже выше Лейк-Дистрикта.

– Нью-Форесту присуща романтичная дикость, ощущение нетронутой первозданной природы, и на юге Британии с ним нечему сравниться, – услышал Альбион слова Фурзи. – А как играет свет в древних дубовых лесах! Это поистине неповторимо!

Полковник таращил глаза. Неужели Фурзи и впрямь сойдет с рук подобная цветистая чепуха, которую он городит перед Специальным комитетом парламента? Однако несколько его членов кивали.

– Я также упомяну исключительные ресурсы Нью-Фореста для натуралистов, – продолжал Минимус. – Возможно, вы не знаете, но следующие виды…

Полковник Альбион ошеломленно слушал. Мухи, жуки-олени, неведомые ему английские и латинские наименования. Фурзи оглашал список букашек, который наверняка уже до смерти утомил этих джентльменов. Однако нет: несколько человек внимательно слушали. А потому это длилось. Мнения, которые ставили его в тупик; терминология, которую он понимал только смутно. Минимус находился в своей стихии. Затем он перешел к заключительной части:

– Эта необыкновенная область является национальным достоянием, не имеющим себе равных. Я говорю «национальным», потому что, хотя исторически это охотничий заповедник Короны, ныне Нью-Форест служит источником вдохновения, просвещения и отдыха для населения нашего острова. Нью-Форест принадлежит народу. Его необходимо сохранить для людей.

Минимус закончил речь. Комитет объявил короткий перерыв. Люди потянулись на выход. Полковник Альбион остался сидеть, не зная, что и думать. К нему подошел улыбающийся мистер Эйр.

– Сильное выступление, – заметил он. – Именно то, что надо. Вы согласны?

Альбион все еще не пришел в себя, когда ближе к вечеру жена повела его на Риджент-стрит. Мистер Эйр и лорд Генри устраивали там прием, и, хотя выбранное ими место было не из тех, где он бы чувствовал себя уютно, полковник счел невежливым не пойти.

Идея мистера Эйра организовать в галерее на Риджент-стрит выставку изобразительного искусства, посвященного Нью-Форесту, была, без сомнения, очень удачной, и та удостоилась благосклонного внимания прессы. В Британии всегда любили изображения животных и природы, а поскольку королева Виктория ввела в такую моду пейзажи девственной Шотландии, почти любая картина, на которой присутствовал вереск или олень, немедленно оказывалась в большой цене.

И потому, старательно сохраняя благородное достоинство, полковник позволил проводить себя внутрь.

В галерее уже собралась толпа. К счастью, как обнаружил Альбион, в основном не художники, а вполне почтенные люди. Вскоре он уже вступил в благопристойную беседу с отставным адмиралом из Лимингтона, с которым в прошлом году подстрелил много уток. И находился в весьма хорошем настроении, когда взгляд его пал на небольшой пейзаж – вид на церковь в Минстеде, освещенную заходящим солнцем, из замка Мелвуд.

– Замечательная вещица! – заметил он. – У меня есть точно такая. Не знаю художника.

Не знал и адмирал. Но тут к ним подошел лорд Генри, глянул на картину и недоуменно посмотрел на Альбиона.

– Мой дорогой друг, – добродушно сказал он, – вы правы, что хвалите ее, она действительно хороша и написана замечательным художником. Это работа Минимуса Фурзи.

Акт о Нью-Форесте 1877 года был призван установить его границы на поколения вперед. Положения Акта, сопровождавшие доклад комитета У. Г. Смита, едва ли могли быть более убедительными для коммонеров. Лесной комиссии запретили дальнейшие огораживания. Ее обязали охранять и не трогать древние деревья Королевского леса. Коммонерам разрешили круглогодично пасти там скот за традиционную плату.

Но настоящий удар нанесли высказывания У. Г. Смита о самой комиссии.

В старинный институт смотрителей леса, управлявших средневековым Нью-Форестом через лесные суды, вдохнули новую жизнь в новой форме. Главный смотритель назначался Короной; ему в подчинение придавались шесть местных землевладельцев, которых выбирали коммонеры и прихожане Нью-Фореста. Им предстояло править последним. Отныне именно они должны были заниматься местным законодательством, надзирать за выпасом скота, собирать пошлины, вершить суд и в первую очередь защищать интересы коммонеров. Если Лесная комиссия причинит Нью-Форесту ущерб, ей придется отвечать перед этими смотрителями. Все радикально переменилось. Лесную комиссию, так сказать, огородили в ее собственных огороженных землях.

Мистер Камбербетч, услышав эти новости, покинул Королевский лес, чтобы никогда не возвращаться.

На торжестве, устроенном лордом Генри в Бьюли, полковник Альбион пусть неуверенно, но с серьезным видом пожал руку своему зятю Минимусу и объявил:

– Мы победили.

1925 год

Разговорила старика жена Джека Салли, невестка Джорджа Прайда. Тот был все тем же сухопарым, с прямой спиной. Таким она знала его всю жизнь, но теперь Джорджу исполнилось уже восемьдесят три года.

– Кто вспомнит все это, когда вас не станет? – внушила ему она.

Салли была родом из Минстеда. Она выучилась на сестру милосердия и была мастерица записывать. И вот весной 1925 года Джордж Прайд ежедневно садился в любимое деревянное кресло у себя в домике в Оукли и говорил час-другой, пока не уставал.

Салли поразилась, как же быстро закончились специально купленные тетради, а ведь Джордж только начал рассказывать. Она уже исписала две штуки, когда на пятый день старик дошел до темы, которая ее по-настоящему интересовала.

– Твой Джек родился у нас последним, – приступил он к рассказу. – Наверное, мы знали, что так и окажется. Это было летом тысяча восемьсот восьмидесятого. А через три дня, – улыбнулся он, – меня вызвали в Линдхерст. Королевский дом в Линдхерсте, расположенный по соседству с судом смотрителей леса, – довольно внушительное здание, и я, как ты понимаешь, малость нервничал в те немногие разы, когда там бывал, а тут мне впервые выпал случай увидеться с новым окружным инспектором, который сменил Камбербетча. Но что бы о нем ни говорили, мистер Ласеллс был джентльмен. Высокий, спортивный, исключительно вежливый. Он посмотрел на меня, словно оценивал, и сказал:

«Я слышал о вас решительно все, Прайд. И хорошее и дурное. – На этих словах он улыбнулся. – Мой предшественник вас уволил. Не хотите вернуться?»

Сама понимаешь, я испытал чуть ли не шок. Но я решил, что лучше быть осторожнее, и спросил:

«Сэр, можно дать ответ в понедельник?»

Была пятница. И он сказал:

«Да, можно».

Так что я ушел.

Первое, что я сделал, – отправился в Альбион-Парк к полковнику. В конце концов, тогда я работал на него и он сделал для меня все возможное. К тому же он был смотрителем леса при новом суде. И я сказал ему:

«Мистер Ласеллс только что предложил мне вернуться в Лесную комиссию».

«Неужели? – отозвался полковник. – Приходите вечером в воскресенье, и мы это обсудим».

Тогда-то он и предложил мне работу агистера.

Эта работа во многом была той же, что и теперь. Отвечаешь за весь скот в своей части Нью-Фореста. В основном приходится разъезжать верхом, присматривать за коровами и пони. Иногда – помогать в сборе пошлин и выдаче лицензий. Платили лучше, чем на другой работе: шестьдесят фунтов в год. Пришлось подыскивать себе дом. «Но я помогу вам купить», – пообещал полковник.

Однако в первую очередь это был выбор. Я мог работать либо на смотрителей леса, либо на Лесную комиссию. В Нью-Форесте это были разные стороны. Как и сейчас и, думаю, во веки веков. Мне пришлось выбирать, на чьей я стороне.

И я сказал «да» полковнику Альбиону и «нет» мистеру Ласеллсу.

Моим участком была северная часть Нью-Фореста. Я был рад туда вернуться. Коттедж мы нашли во Фрайтаме. Там-то и рос Джек почти с самого рождения.

Мы были счастливы. У меня была хорошая лошадь, и я выезжал ежедневно. Сбрил баки и отрастил длинные усы. Говорят, я выглядел удалым молодцом. Со мной ездил на своем пони мой сын Гилберт. Я брал его, поскольку думал, что когда-нибудь и ему придется по душе такая работа. Если заболевала корова, он замечал это быстрее меня, и я посылал его сообщить хозяину. Ему было лет шестнадцать, и он мне здорово помогал.

Но лучше всех была Дороти. Фурзи были к ней очень добры в годы после того, как я потерял место у Камбербетча. Она жила у них, они платили ей, и это было для нас немалым подспорьем. Они ее не только воспитали, но и многому обучили. Она читала книги, которых знать не знали другие девочки. Каждый год она дарила нам с женой на Рождество картину – замечательные работы. Они висели у нас на стене. Мы очень гордились Дороти. И пусть это мое мнение, но она была хороша собой, высокая и стройная, с длинными темными волосами. Она отлично справлялась с хозяйством, была второй матерью нашим детям, и жена очень радовалась, что она с нами, когда мы переехали во Фрайтам. Мы представляли, что и мужа она найдет в Нью-Форесте.

Как многие девушки, она решила брать работу на дом и заниматься стиркой. Обходила окрестные деревушки. Но каждую неделю или две забирала белье у Фурзи. Ко времени, когда Джеку исполнилось два, она брала столько, сколько могла перестирать. Иногда разносила часами. Ей тогда было лет двадцать.

Ты когда-нибудь бывала у пруда в Айворте? Я помню время, когда в Айворте всего-то и было что симпатичная сторожка смотрителя. От Фрайтама, как ты знаешь, туда всего полмили ходу. Но потом Лесная комиссия продала участок человеку, который хотел производить там порох. Можешь такое вообразить? Пороховой завод посреди Нью-Фореста? Вот что такое Лесная комиссия. Затем участок купила немецкая компания. Так появился пороховой завод Шультце, а пруд приспособили под небольшой резервуар. Там понастроили уйму ангаров, хотя большинство их, к счастью, скрывалось за деревьями. Но эти люди обозначили свое присутствие иначе.

Отходами, которые оттуда текли! Мутными и сернистыми. Зловонными. И все это попадало в Лэтчморский ручей, который течет рядом, а затем разносилось на мили к западу через вересковую пустошь. В мои обязанности входило следить, чтобы к ручью не подходил скот, потому что коровы травились, если пили эту воду. Пара околела.

Однажды летом, года через два после переезда во Фрайтам, я ехал мимо Айворта и увидел Дороти. Она была крайне бледна. Мне стало ясно, что она меня ждала.

«Папа, нам нужно поговорить, – заявила Дороти; на мой вопрос, нельзя ли дома, она помотала головой. – Я не могу пойти домой».

Тогда я спешился. Мы стояли у этого вонючего ручья, и она сказала, что ждет ребенка.

Сама понимаешь: я был поражен, потому что не видел никаких ухажеров. И подумал, что пусть хоть человек будет хороший. А потом понадеялся, что он не служит в Лесной комиссии.

«Ну и ну, – сказал я. – Значит, ты выходишь замуж, насколько я понимаю. – (Но она снова помотала головой.) – Если хочешь, я могу пойти и потолковать с молодым человеком», – предложил я, потому что, сама понимаешь, эту публику порой приходится слегка вразумлять.

«Он не молодой человек, – ответила она. – И женат».

«Ох!» – только и выдохнул я.

«Папа, я не знаю, что делать, поэтому и вышла навстречу. Я не могу показаться на глаза маме».

Удивительное дело: она обратилась ко мне, а не к матери. Тогда-то я и вспомнил, как ее укусила змея, потому что мы находились не очень далеко от того места. Наверное, поэтому и всплыло в голове.

«Лучше назови его, – сказал я. – По крайней мере, он может тебе помочь».

«Вряд ли, папа, – возразила она; ей не хотелось называть имя, но я поговорил с ней еще, спокойно, и под конец она пожала плечами. – Все равно мало что изменится». И призналась, что это Минимус Фурзи.

Джордж умолк. Какое-то время Салли не знала, будет ли продолжение, потом поняла, что он плачет. Беззвучно, только чуть вздрагивали широкие плечи.

Салли ждала.

– Наверное, я сделал глупость, когда отпустил ее туда, – наконец сказал он. – Ему же нельзя было доверять.

– Не знаю, Джордж, – ответила Салли.

Он помолчал еще немного.

– На следующий день я отправился к мистеру Фурзи. Я был очень зол, как ты понимаешь. Чувствовал, что меня предали. Но, придя в их дом, я вел себя исключительно вежливо. Я спросил Фурзи, нельзя ли нам поговорить наедине. И он вышел с видом немного неловким. Мы выбрали место в садике, где нас никто не мог слышать, и я сказал ему, что знаю все, и поинтересовался, как он намерен поступить. И знаешь, что он ответил?

«О господи, – сказал он, – да я всегда так делаю. – И покачал себе головой. – Вы же знаете, денег у меня нет».

Не знаю, как бы я поступил, но тут вышла миссис Фурзи, которая приветливо улыбнулась мне, и я сообразил, что она понятия не имеет о происходящем.

«Что такое? – спросила она. – Чем мы можем вам помочь?»

«Ничего особенного, – ответил я. – Я просто хотел спросить у мистера Фурзи о птичьем гнезде, которое нашел».

Я был в неописуемой ярости из-за Дороти, но при виде миссис Фурзи пожалел и ее.

«Это правильно, – сказала она. – Он знает о живности Нью-Фореста больше, чем кто-либо еще».

«Ладно, Прайд, – быстро произнес Фурзи, – поговорим об этом потом. Дайте мне пару дней».

И я ушел, потому что не хотел ничего обсуждать при миссис Фурзи. Но от него, разумеется, больше не услышал ни слова. Таким он был. Настоящий дьявол, да только управы не находилось.

Пойти к полковнику меня заставила жена. Я молчал неделю, потом сказал ей. Она пришла в негодование. И закатила Дороти скандал. Слов не выбирала вообще, и зря, наверное.

Я не был так уверен в необходимости обратиться к полковнику. Бог свидетель, в случившемся не было его вины. Да и вести себя следовало осторожно, правда? Полковник был смотрителем леса, а я на таких работал. С начальством лучше не ссориться. Но жена так надавила на меня, что в итоге я поехал в Альбион-Парк.

Мне было крайне неловко, но я как можно проще рассказал о случившемся и признался, что все еще жду ответа от мистера Минимуса Фурзи.

Полковник так побагровел, что я испугался, не хватит ли его удар.

«Вы правильно сделали, что пришли ко мне, – сказал он, и я был рад это услышать. – Этого человека, – теперь он затрясся от гнева, – надо отделать хлыстом! – Он несколько секунд помолчал и спросил: – Моя дочь знает?»

«Нет, сэр, – ответил я. – И я не собираюсь ей говорить».

«Хорошо. Я ценю это, Прайд. – Он покачал головой. – Я глубоко сочувствую вашей дочери. Это не первый случай. – Он задумался, затем было начал: – Полагаю, вы уверены… – Но тут он осекся и ударил кулаком по столу. – Нет-нет, конечно же, это был он, будь он проклят! Прайд, – сказал он, – оставьте меня. Надо что-то делать. – Он вперился в меня взглядом. – Я не хочу огласки. Справитесь?»

«Да, сэр», – ответил я.

И уже через неделю ко мне с довольно жалким видом заявился Фурзи. Он дал мне десять фунтов и пообещал еще, когда родится ребенок. Смею предположить, деньги дал полковник.

«Мы не бросим ребенка, – заявил Фурзи. – В этом я вам ручаюсь. У него будет все, что нужно».

В итоге Дороти осталась дома и родила. Я решил переждать это время в сторожке лесничего, а не во Фрайтаме, чтобы никто не видел. Но все это были пустые хлопоты. Думаю, в Нью-Форесте такие вещи случаются не реже, чем где-то еще, но для всех нас, конечно, вышел позор. Мы умолчали об отце. Что думали окружающие, я знать не знал.

– Ребенок был девочкой. Хорошенькая малютка, нельзя не признать. – Он помедлил. – Но она прожила всего шесть недель. Подцепила лихорадку. Дороти плакала дни напролет.

Через пару месяцев после ее рождения меня призвали в Альбион-Парк, на этот раз к миссис Альбион.

«Известны ли вам Харгривзы из Каффнеллса? – спросила она.

Я знал Каффнеллс как замечательный дом сразу за Линдхерстом, но никогда там не бывал. Семейство Харгривз купило его несколько лет назад, а юный мистер Харгривз недавно женился на мисс Алисе Лидделл. Вы, безусловно, встречаете ее и поныне, но она была, как, может быть, вам известно, той самой Алисой из Страны чудес.

«Они наши большие друзья, – продолжила миссис Альбион. – И у них есть для девочки место служанки юной миссис Харгривз. Вообще, – улыбнулась она, – мне сдается, что вскоре она стала бы и нянькой. Два дня назад я долго беседовала с ними и размышляла, не заинтересует ли это вашу Дороти. Это же очень хорошее место, и я была искренне рада ее рекомендовать. Не спросите у нее?»

Что ж, вы можете представить мои чувства на обратном пути. Место было и правда весьма почтенное. Новый старт в жизни Дороти.

Вернувшись домой, я обнаружил, что все ходят мрачные, но я заявил им: «Мои-то уж новости вас взбодрят».

«Вряд ли, – отозвалась жена и затем сообщила: – Дороти пропала».

Она ушла. Мы не понимали почему. Мы даже не знали куда. Целый месяц, пока из Лондона не пришло письмо. Без обратного адреса. Она просто написала, что сожалеет и не вернется.

Мы ничего не могли поделать. Полковник нанял сыщика, но это ни к чему не привело. Таков, насколько нам известно, был конец Дороти.

Он уставился на руки, затем посмотрел в окно.

– Наверно, на сегодня я иссяк, – признался Джордж Прайд.

На другой день Джордж начал со следующих слов:

– Твоему Джеку было всего пять, а уже попал в газеты. – Он подошел к столу, извлек старый коричневый конверт, битком набитый бумагами, и медленно развернул пожелтевшую газетную вырезку. – Он и меня прославил.

Тот год мне бы всяко запомнился. Зима была очень холодная. Именно в том году лорд Генри удостоился титула лорда Монтегю из Бьюли за все, что сделал для Нью-Фореста. Коммонеры радовались.

Думаю, признаком той эпохи был обычай простых людей, выйдя на пенсию, селиться на побережье. Мы видели это от Хордла до Крайстчерча: маленькие кирпичные коттеджи, в основном примыкающие к соседним домам, росли как грибы. Но самая крупная зона застройки находилась западнее, за Крайстчерчем.

В моей молодости Борнмут был просто рыбацким поселком в нескольких милях к западу от Крайстчерча. Вокруг сплошная открытая пустошь. Но после он превратился в городишко, а к моменту наших событий там уже стояли дома, отели и пансионы, так и множившиеся вдоль побережья.

Старая железнодорожная ветка Каслманс-Коркскрю тянулась от Брокенхерста до Рингвуда, на мили от моря. Теперь захотели строить прибрежную линию до Крайстчерча и Борнмута. Это могло показаться довольно удачной мыслью. Мистер Гроклтон снова воодушевился: он был одним из начальников этой линии.

Молодежь из Нью-Фореста так и повалила ее строить. Платили хорошо. Но я ничуть не обрадовался, когда Гилберт заявил, что и он пойдет. Я готовил его в агистеры.

Беда была в том, что работы в Нью-Форесте не было, а он хотел заработать денег.

«Это всего лишь на год-другой, – сказал он мне. – К тому времени дорогу достроят в любом случае».

Примерно неделей позже после того, как Гилберт нанялся, мне нанес визит мистер Минимус Фурзи. Сама понимаешь, он редко появлялся в моем доме.

«Не пускайте сына на дорогу Гроклтона, – посоветовал он. – Там опасно. Туда все так и рвутся, а ведь следовало бы ознакомиться с геологией».

Ну а я не был расположен выслушивать что-либо от Фурзи после того, что он с нами сделал. И ответил:

«Сомневаюсь, что вы разбираетесь в этом лучше, чем инженеры железной дороги Лондон – Юго-Запад».

В конце концов, мистер Гроклтон мог не нравиться, но он был магистратом и важной фигурой. Невозможно было представить, чтобы он начал столь крупное предприятие без понимания, что делает.

А Фурзи свое:

«Там хидонская глина и галечник. На них стоит весь Нью-Форест» – или нечто вроде того; я не понимал, о чем он толкует, так что не слушал. И Гилберт отправился туда на работы.

Достаточно скоро мы выяснили, что имел в виду Фурзи. Поначалу копать казалось вполне легко. От Брокенхерста до Суэя шли сплошь песок и галечник, раскидать их несложно. Примерно с год все были чрезвычайно довольны собой. Но в Нью-Форесте не все бывает тем, чем кажется.

Ты знаешь, что, когда сидишь на берегу, песок представляется совершенно сухим? Но любой ребенок с ведерком и совком быстро обнаруживает, что ниже – сплошная вода, а мокрый песок текуч. Оказалось, что так же обстояли дела и на юге Нью-Фореста. К Суэю бежит множество ручьев – ты, может быть, видела, – а под ними влагонасыщенные породы: глана и галечник. Всякий раз, как начинали делать выемку и насыпать откосы, все мигом сплывало. Несколько человек покалечились. Эти выемки называли паточными шахтами[42], потому что глина была золотистого цвета и вязкой, как патока. Вскоре работы на несколько месяцев отстали от графика.

Не унывал только Гроклтон. «Все получится! – говорил он. – Это дорога в будущее».

– Полагаю, Нью-Форест смотрел на дело иначе, – печально покачал головой Прайд. – Но в итоге показалось, будто все налаживается. Ветка между Арнвудом и Суэем, где возникли наибольшие трудности, была исправно уложена. Насыпи выглядели прочными.

И мистер Гроклтон, желая отпраздновать это событие, объявил, что возле ветки, на пустоши, будет устроен пикник. По-моему, он решил, что это поднимет моральный, как говорится, дух.

Пикник он закатил что надо. Играл духовой оркестр, столы ломились от пирогов и пирожных – больше, чем сможешь умять. Пиво и сидр. И вечер был словно специально выбран славный – жаркий, августовский. Пригласили самую разную публику: семьи железнодорожных рабочих, людей из Лимингтона, Суэя и даже Крайстчерча. Пришли полковник и миссис Альбион, а также Фурзи.

Картина, должно быть, вышла слегка диковинная: двести или триста человек и духовой оркестр, расположившиеся под жарким солнцем посреди пустоши вокруг наполовину построенной ветки. Но заскучать нам не давало зрелище еще даже более странное.

Замечала ли ты когда-нибудь, что люди, заработавшие много денег, зачастую становятся малость не в себе? Там был такой человек, обосновавшийся в Суэе. Его страстью был бетон. Наверное, он немного смахивал на мистера Гроклтона. Ему хотелось покрывать бетоном все, до чего мог дотянуться. И он возводил бетонную башню. Громадину – сегодня ее видно за много миль. Говорят, что он пожелал, чтобы после смерти его положили на ее вершину. Тогда она была выстроена примерно наполовину, и я буду помнить ее всегда – устремленную к синему небу меньше чем в полумиле от места, где мы находились в тот день, похожую на огромную сломанную колонну.

Собравшиеся были в приподнятом настроении. Даже мрачный Гроклтон прилагал все усилия к тому, чтобы вести себя приветливо. Устраивал игры для детей, а когда начались состязания в беге, а Фурзи организовал перетягивание каната, тоже принял участие.

День клонился к закату. Альбионы и кое-кто из жителей Крайстчерча уже начали расходиться, когда я заметил отсутствие малыша Джека.

Тот был уже сорвиголова, темноволосый и ясноглазый мальчуган. Вечно на что-нибудь забирался. Он постоянно попадал в переделки, но его, такого бойкого и отважного, нельзя было не любить.

Я знал, что он точно где-то неподалеку. Он нашел себе компанию, паренька чуть постарше – большой для него, конечно, соблазн – по имени Элфи Сигалл из Лимингтона, и они играли на пару, так что я был уверен: отыщем одного, найдем и второго. И вскоре кто-то сказал, что маленький Сигалл играет у железнодорожной выемки.

«Джек с тобой?» – крикнула моя жена, и он кивнул и показал на выемку, и мы решили, что все в порядке.

Тут к нам подошла поговорить миссис Фурзи, которой мы всегда были рады, и мы славно побеседовали. Краем глаза я заметил, что Минимус Фурзи обходит выемку, держась чуть поодаль. Как будто изучая ее. Но я не обратил на него особого внимания.

А затем я увидел, что он побежал. Вряд ли я когда-нибудь видел – а повидал я многое, – чтобы человек несся так быстро. Мне, честно, показалось, что быстрее оленя. И я понятия не имею, откуда он знал, что вот-вот случится. В любом случае он метнулся к месту, где стоял Элфи Сигалл, и едва очутился там, как мы услышали звук.

Когда приходит в движение такая масса земли и камней, можно ждать чего-то вроде грохота. Наверное, при некоторых обвалах так и бывает. Но с нашего места, когда выемка подалась, мы услышали своеобразное шипение.

Фурзи перемахнул через край. Он, не останавливаясь, бежал вперед. Должно быть, он буквально настиг тот оползень. И где-то у дна он подхватил нашего Джека и продолжил бежать уже с ним. Должно быть, вся та масса галечника, глины и камней настигла и завалила его. Тогда он, очевидно падая, высоко поднял Джека и швырнул вперед.

Когда через несколько секунд мы добежали до места, Джек был исцарапан, у него шла кровь, но он не попал под оползень, который иначе непременно похоронил бы его.

Мы видели руки Фурзи. Но выкапывать его пришлось осторожно, потому что мы вскоре поняли, насколько тяжелые у него переломы обеих ног. По-моему, он особо извернулся, когда бросил Джека.

– Итак, ваш Джек был спасен и попал в газеты. И Фурзи тоже удостоился немалого внимания, которого, на мой взгляд, заслуживал.

– После этого он уже никогда не ходил нормально. Его нельзя было не пожалеть. Бóльшую часть времени он проводил в инвалидном кресле, хотя держался на удивление молодцом. Так или иначе, моя жена время от времени заглядывала к нему, приносила пироги. Полагаю, в ее глазах он восстановил свое доброе имя.

– Я часто находил странным, – сказал на другой день Джордж Прайд, – что больше всего на свете Джек любил ходить на железную дорогу, хотя она чуть не убила его.

Салли обратила внимание, как застыло лицо Джорджа Прайда и впились в подлокотники старческие руки.

– В Нью-Форесте над железнодорожными путями было много мостиков для скота, и Джек приучал своего пони не бояться проходящих внизу поездов. Он вечно болтался у какого-нибудь такого моста.

Правда, один случай должен был предупредить нас о том, что грядет.

Лесная комиссия так и не одолела коммонеров, и мистер Ласеллс, хотя и вежливо, не упускал возможности насолить смотрителям леса. Те, будь спокойна, всегда давали сдачи. Нам приходилось постоянно высматривать, не делает ли кто посадок где не положено, а так и бывало, или не портит ли лес вообще. Сейчас они называются Комиссией по лесному хозяйству, да? Но это не совсем то же самое, и так, пожалуй, будет всегда.

Однажды утром я ехал с Джеком, когда подскакал Гилберт. Он тогда как раз и занялся выпасом чужого скота на своей земле. «Поезжайте-ка со мной», – сказал он. Вот мы и поехали к симпатичной лужайке у новой железнодорожной ветки, которую облюбовали пони, так как там была тень.

Когда лес срублен, его обычно везут на лесопилку в определенное место. Опилки, обрубки создают чудовищный беспорядок и могут испортить любое пастбище. Но здесь, прямо на лужайке, стояла отвратительная распиловочная машина, которая засоряла опилками и дымила вовсю. «Кто это вам разрешил?» – спросили мы. «Мистер Ласеллс», – ответил бригадир.

Мы были в бешенстве. Но тут по другую сторону машины мы увидели юного Джека, который изучал ее устройство. Он явился туда и на другой день, как мы выяснили. И дальше бывал там неделями.

Смотрители леса подали в суд на мистера Ласеллса из-за той машины. Дело затянулось на годы. И не потому, что распиловочная машина была так важна, а чтобы показать, кто в Нью-Форесте главный. В итоге ситуация оказалась патовой. Но Джеку было все равно.

Джек никогда ей об этом не говорил. Салли с интересом смотрела на Джорджа. Она и не знала, какая горечь наполняла отношения ее мужа с отцом. Но теперь она ясно видела ее на лице Джорджа. Тот стиснул зубы.

– Даже запрети я ему, – продолжил Джордж, – он все равно улизнул бы поиграть с этой адской штуковиной, а Ласеллс при каждой встрече кивал бы мне со словами: «По крайней мере, Прайд, нас ценит ваш сын».

Джека интересовало все механическое: в те годы в Нью-Форесте начали проводить военные учения. Для военных это была, разумеется, лишь глухомань. Мы постоянно убирали за ними. Скот погибал. Но было ли до этого дело Джеку? Ни малейшего. Теперь, когда солдаты разрешали, он изучал устройство оружия и стрелял из него.

Как бы я ни любил его, должен признаться, что к его восемнадцатилетию я полностью утратил над ним власть. Поэтому, наверное, было неизбежно, что в положенный срок мы расстанемся.

Однажды мы поехали за Линдхерст и как раз достигли старого загона, где обычно отлавливали оленей, когда из Бьюли вдруг к нам направилось в высшей степени необычное транспортное средство. Это была своего рода небольшая металлическая повозка, она ужасно тарахтела, а сзади тянулся шлейф дыма. Конечно, я читал об автомобилях и видел их на картинках, но в Нью-Форесте это был первый, который мне встретился. И впечатление возникло весьма неприятное.

Управлял этой штуковиной достопочтенный Джон Монтегю, сын лорда Монтегю, и мне было крайне жаль, что отец разрешал ему этим заниматься. Но Джек, что и говорить, счел ее замечательной.

«Это будущее, пап. Это будущее!» – воскликнул он.

И именно этот разговор о будущем на обратном пути заставил меня поднять вопрос о его собственном.

Джордж с усилием встал из своего кресла и подошел к окну. Снаружи, казалось, его на миг отвлекли шпалеры с любимые фасолью. Затем он почти гневно тряхнул головой и обернулся:

– Ты должна понять: на исходе века Нью-Форест переживал многое, что можно было назвать успехом. Масса английских фермеров и землевладельцев всерьез пострадала, даже разорилась из-за дешевого зерна, которое поступало из Америки. Но на молочные продукты был большой спрос. Поэтому в Нью-Форесте мелкие хозяйственники жили вполне неплохо. Хороший доход приносили пони. Некоторых продавали на угольные копи как ломовых лошадей – они, понимаешь, были очень крепкие, а других – что грустно, наверное, – во Фландрию на конину. Находилась работа и для новых людей, переезжавших в места вроде Лимингтона. Земля дорожала, и некоторые немного зарабатывали продажей строительных участков. В общем и целом жизнь в Нью-Форесте была недурна.

Я уже много лет проработал, занимаясь выпасом скота. Немного скопил. Мне казалось, что будет неплохо выделить Джеку для начала маленькое хозяйство, и я был в состоянии это сделать. Это я ему и предложил.

«Спасибо, но нет», – ответил он. Вот так запросто и кратко.

«Да ну? Могу ли я тогда узнать о твоих планах?»

«Я собираюсь стать машинистом», – ответил Джек.

Сама понимаешь, я не пришел в восторг.

«Что ж, – сказал я, думая о ближайшем вокзале, – в таком случае, полагаю, ты мог бы устроиться в Брокенхерсте». Но он покачал головой.

«Я уезжаю из Нью-Фореста», – заявил он.

«Уезжаешь из Нью-Фореста? Куда же?»

«Наверное, в Саутгемптон. Или в Лондон. – Он наградил меня жалостливой улыбочкой, которая мне не понравилась. – Мне просто не хочется всю жизнь таращиться на коровьи зады. Это утомляет».

И тогда я поссорился с ним, затеял спор. А он сказал кое-какие вещи, о которых я предпочитаю не думать, потому что они больше не имеют значения. Одно я буду помнить всегда:

«Скоро, пап, нам вообще не понадобятся лошади».

Я решил, что он дурак или спятил.

Джордж тяжело сел и закрыл глаза. Потом вздохнул:

– Итак, он покинул нас и подался в Саутгемптон. Перед тем как его желание сбылось, ему пришлось несколько лет проработать на железных дорогах. Но поезда он водил.

Кроме того, как ни странно, его знакомство с достопочтенным Джоном Монтегю значительно укрепилось.

Когда железную дорогу провели через северный участок поместья Бьюли, начался торг. Ветку могли провести насквозь, но прямо посреди открытой пустоши построили маленькую станцию. Если его светлость или его гости желали поехать поездом, машинисту подавался сигнал, и состав останавливался. Как-то раз поезд вел Джек. Увидев сигнал, он остановился, как и положено, но тут, к его удивлению, вдруг входит достопочтенный Джон Монтегю и заявляет: «Я бы проехался с вами, если вы не против». Он уже, знаешь, был механик до мозга костей и опытный машинист. Будь спокойна: Джек не упустил возможности спросить в ответ, нельзя ли по возвращении осмотреть автомобиль Монтегю. Поэтому, когда мы увидели Джека в следующий раз, он уже все знал об автомобилях. Что до поезда, то никогда не удавалось сказать наверняка, кто его ведет – Прайд или Монтегю.

Через десять лет Джек перебрался из Саутгемптона дальше по железной дороге. Время от времени он писал нам, но виделись мы редко.

Нас совершенно не удивило, что, когда началась Великая война, Джек загорелся желанием вступить в моторизованное подразделение и тут же записался добровольцем. И в положенный срок сумел проехать вдоль линии фронта. Он только об этом и писал. Никто из нас, конечно, до конца не понимал, что происходит на фронте, не говоря уже о том, что произойдет, и нам, вероятно, смутно казалось, что в какой-нибудь бронированной машине ему безопаснее. Пожалуй, он был в большей безопасности, чем те несчастные мальчишки в окопах. Но в недостаточной. – Джордж откашлялся. – Что ж, мы получили телеграмму о его ранении. Говорилось, что тяжелое, и нам придется ждать. Ну, мы и ждали. А когда он вернулся – ты это помнишь, Салли, – мы были, естественно, потрясены. Мы не сильно надеялись, что он когда-нибудь снова станет нормальным, не говоря уже о том, чтобы жениться и обзавестись семьей – от лица-то мало что осталось. Но он был жив.

О да! Салли помнила. Несчастного, разобранного на части калеку, которого бросили в саутгемптонский госпиталь, где она была сестрой милосердия. Особых надежд что-то сделать не было даже у врачей. Как и у других сестер.

Но у нее были. И она доказала, что они могут сбыться. Она его вы́ходила. А после вышла за него замуж. Она улыбнулась. Она заслужила свое счастье.

Но Джордж уже продолжал:

– Однажды он сказал мне: «Я, папа, слышал, как они это говорили. Слышал, как приходил молодой офицер, капитан Тоттон. Хороший был офицер. Потерял ногу. Пришел, хромая, и спрашивал обо мне. А сестра – я знать не знал, конечно, как она выглядела, но голос был приятный, если ты понимаешь, о чем я, – сказала ему: „Боюсь, он умирает“. А тот: „Почему это?“ А она: „Мне кажется, ему не хочется жить“. И что-то шепнула, а он отозвался: „Вот как“.

А дальше наступила короткая пауза, и я услышал, как он подходит, постукивая костылем, и громко говорит мне: „Послушайте, так дело не пойдет. Я знаю, это тяжело, но вы должны бороться. Не сдавайтесь“. Я никак не отреагировал, пап. Я хочу сказать, что понимал, как он старается. „Думай об Англии“, – говорит он. Но хотя я пытался, толку было чуть. Если я думал об Англии, то лишь о том, как веду поезд, а я, конечно, знал, что больше этому не бывать. Поэтому я просто лежал там и думал: ну что ж, такие-то дела. Я и впрямь с тем же успехом могу умереть, и вреда никакого.

А потом, через час примерно, я услышал у койки этот самый шорох. И даже во всех моих бинтах и сквозь дезинфицирующие средства я уловил запах пота, который был не так уж неприятен. А затем услышал этот голос. „Тебя зовут Джек Прайд? Если нет, то помирай, и ладно. Я просто зашел, и меня зовут Элфи Сигалл. Но если ты тот Джек Прайд, о котором я думаю, то я видел, как тебя чуть не похоронило оползнем в железнодорожной выемке. Так это ты или нет?“

И вот я попытался каким-то знаком показать, что да, это я. „Значит, ты, – говорит он. – Ты не можешь здесь сдохнуть. Иди к черту! Забыл, кто ты такой? Ты Прайд из Нью-Фореста“. И это забавно, но тут я вспомнил, пап, наш дом, и лес, и как мы выезжали спозаранку верхом, – и мысли обо всем этом каким-то образом придали мне силы, и вот я здесь».

– Наверное, это глупо, – произнес Джордж, – но я не устаю радоваться, что он мне это сказал.

Королевский лес

Апрель 2000 года

Воскресное утро. Дотти Прайд прибыла в отель «Альбион-Парк» только накануне вечером, но уже ощутила знакомый нервный трепет. Впереди была целая неделя – неделя на то, чтобы разобраться в истории. Уйма времени. Но на этой стадии она всегда паниковала.

Первым делом Дотти решила посетить Бьюли. Она поедет туда в субботу поснимать, но ей хотелось заранее лично все осмотреть. Возможно, у нее появятся какие-нибудь мысли. Ехать всего десять минут даже при ограничении скорости сорок миль в час, предусмотренном для защиты оленей и пони.

Она была поражена. Если владельцы роскошных особняков Британии пускали туристов, чтобы оплатить расходы на содержание домов, то нынешний лорд Монтегю проявил несомненное чутье. Взяв за исходную точку отцовский интерес к первым автомобилям, он преобразовал музей автомобилей в Бьюли в огромный Национальный автомобильный музей. Дотти не особенно интересовали подобные вещи, но она провела захватывающие полчаса, рассматривая викторианские «даймлеры», эдвардианские «роллс-ройсы» и даже машины 1950-х годов. Покинув музей и пройдя немного до самого аббатства, она словно перенеслась в другую эпоху: век техники как бы благоразумно отошел в сторону. Девушка попала в мирную тишину средневекового мира.

Все было сделано на совесть. Осмотрев дом, Дотти ознакомилась с экспозицией монастырской жизни в огромном domus, где жили послушники, если не работали на фермах. А когда она вышла во внутренний двор, обнесенный разрушенной крытой галереей, то ей показалось, что она видит цистерцианских монахов, тихо идущих по своим делам среди старых серых камней. В одной из кабинок, где они обычно сидели, она с неодобрением обнаружила буковку «А», вырезанную каким-то вандалом.

В Бьюли открывался показ документальных фильмов, и время было выбрано безупречно. Лорд Монтегю предпочел двадцать четвертое апреля – Пасхальное воскресенье, желая отметить девятьсот лет со дня убийства в Нью-Форесте короля Вильгельма Руфуса. Владелец Бьюли устроил грандиозные состязания лучников. Известный актер Роберт Харди, который к тому же оказался мировой знаменитостью по стрельбе из большого лука, открывал праздник. Сам лорд Монтегю собирался представить, если выразиться на средневековый лад для патрона такого события, тогдашнего лорда Парамаунта. Красочный день, изобилующий зрелищами. Великолепный телематериал.

С историческим сюрпризом. Видный местный историк мистер Артур Ллойд с большой убедительностью доказал, что на самом деле убийство Вильгельма Руфуса произошло в Трухэме недалеко от побережья. Таким образом, знаменитый Камень Руфуса, одна из самых известных туристических достопримечательностей Англии, фактически установлен в неправильном месте.

А дальше? Остаток дня Дотти провела в разъездах по Нью-Форесту. Сперва спустилась к Баклерс-Харду, где теперь на поросших травой берегах располагался морской музей. Внимание Дотти привлекла модель верфи времен постройки «Свифтшура», одного из кораблей Нельсона. Она отметила, что на реке Бьюли воспроизвели и часть Малберри-Харбора – зоны высадки союзных войск во время Второй мировой войны. Крайне занятный материал, спору нет.

К востоку от Бьюли находились Сады Эксбери и загородный парк Леп. Вдоль кромки леса со стороны Саутгемптона были Центр природы и демонстрационная ферма. Чуть дальше к северу Дотти нашла парк отдыха с детскими аттракционами. Послание было недвусмысленно. Современный Нью-Форест весьма профессионально оборудовал себя с целью привлечь многих и многих посетителей. И этим занимались не только крупные организаторы. Проезжая днем через маленькую темную деревушку Берли, Дотти обнаружила, что там активно зарабатывают на своей ведьминской славе – колдовские амулеты продавались как минимум в трех магазинчиках. Туризм и отдых: это и есть будущее старых королевских охотничьих угодий?

Утро понедельника было погожим. Дотти вконец разволновалась, поднимаясь по крутой кривой главной улице Линдхерста. Слева в бледно-голубое весеннее небо вздымалась высокая викторианская башня церкви.

Когда Дотти позвонила в музей Нью-Фореста, ее не только пригласили на эту утреннюю встречу, но и предложили встречающего. «Не беспокойтесь, – рассмеялись в телефоне. – Мы вас найдем».

Достигнув верха улицы, Дотти поняла почему. Старинный королевский охотничий дом представлял собой красивое здание из красного кирпича. У двери уже собралось человек двадцать. По тому, как они общались, было ясно, что все знакомы друг с другом. Дотти была единственной посторонней. Она огляделась.

– Не вы ли Дотти Прайд? – спросили сзади.

– Да.

Дотти повернулась. Протянутая рука. Кивок. Улыбка. Он назвался? Если да, то она не уловила.

Она знала лишь то, что смотрит на мужчину в коричневой кожаной куртке – на самого красивого мужчину, какого когда-либо видела в жизни. Высокий и стройный, явно кельтского происхождения. Возможно, ирландец. Волосы падали на плечи темными кольцами. Бледное чувственное лицо, карие глаза, мягкий и удивительно умный взгляд. Мужчина напоминал образы, созданные поэтами-метафизиками XVII века.

– Мы можем войти, – произнес он любезно. – Двери открываются.

Зал для рассмотрения дел о королевских лесах представлял собой просторное прямоугольное помещение со старыми дубовыми балками на потолке. Помост в дальнем конце растянулся на всю его ширину, как скамья магистратов; на голой стене позади висел королевский герб. Вдоль стен, украшенных оленьими головами и рогами, стояли застекленные витрины. На почетном месте было выставлено старинное стремя, через которое проводили собак, чтобы выяснить, не подлежат ли они «узакониванию». Деревянные скамьи занимали почти весь зал, за исключением специально выделенного пространства впереди, где находились стол и место свидетеля. Дотти, слегка ошарашенная, села сзади, стараясь не таращиться на своего спутника.

– Суд собирается каждый третий понедельник месяца, десять месяцев в году, – шепнул спутник Дотти. – Главного судью назначают; несколько человек представляют официальные органы, остальных избирают. У всех должны быть равные права выступать.

– Значит, это тот самый суд, который в тысяча восемьсот семьдесят седьмом заменил старый, средневековый? – Она подготовилась.

Интересно: это произвело на него впечатление?

– Обновлялся раз или два, но в целом – да. А вот и они.

Начали входить судьи по делам королевских лесов. По мере их появления спутник Дотти давал каждому краткую характеристику. Двое опубликовали книги о Нью-Форесте. Главный судья являлся видным землевладельцем. У большинства были в Нью-Форесте корни, тянувшиеся в глубь веков. Этим утром на помосте сидели восемь человек. Впереди стояли два агистера, одетые в зеленую униформу. Главный агистер воззвал со свидетельского места:

– Слушайте, слушайте, слушайте! Всем лицам, у кого есть заявления, или дела, или проблемы, имеющие отношение к суду по делам королевских лесов. Дайте им выйти вперед, и они будут услышаны.

Дотти подумала, что попала в Средние века.

Прочли короткий отчет. Затем огласили список пони, сбитых автомобилями: печальный доклад, звучавший на каждом заседании. Когда было дано право высказываться, к свидетельскому месту потянулась череда людей, намеренных дать показания, называемые представлениями. Спутник Дотти всякий раз шептал ей на ухо пару поясняющих слов. Один широколицый и белокурый человек пожаловался на мусор с соседней базы отдыха. «Это Рег Фурзи. Мелкий арендатор». Другой субъект, со странным, словно из дуба вырезанным корявым лицом, пожаловался на новое частное владение, забор которого вторгся в лес. «Рон Пакл. Торгует в Берли деревянной садовой мебелью». Молодой человек улыбнулся. «Забавно, когда задумаешься, – прошептал он. – Старые семейства Нью-Фореста веками вторгались в лес, а теперь тратят жизнь на то, чтобы запретить это всем остальным!» В конце каждого представления главный судья учтиво вставал, благодарил заинтересованное лицо и обещал рассмотреть дело. Некоторые вопросы, касавшиеся действий Лесной комиссии в отношении местных постановлений, были слишком сложны для понимания Дотти. Но смысл был предельно ясен: то было древнее сердце Нью-Фореста. И коммонеры с их судьями были настроены защитить его старинную суть.

Дотти с новым знакомым покинула суд еще до полудня. Ее следующая встреча была назначена в музее, и спутник, похоже, намеревался откланяться. Она задумалась, как бы его удержать.

– Я собираюсь осмотреть Огораживание Гроклтона, – сказала Дотти. – Не покажете, где это?

– Разумеется. – Он выглядел удивленным. – Думаю, да. Вам придется немного пройти.

– И замечательно. Как, кстати, вы сказали, вас зовут?

– Питер. Питер Прайд.

– Прайд?

Так быстро она еще никогда не ходила. Хотелось бы знать, продолжит ли он путь, если она остановится, но Дотти побоялась выяснить. Однако он, к счастью, постоянно останавливался, чтобы показать ей какой-нибудь лишайник, или диковинного жука под корягой, или какое-то мелкое растение, которые для искушенного натуралиста превращали эту древнюю местность в экологический рай. А когда они вышли на участок открытой вересковой пустоши, Дотти обратила внимание, как странно смотрятся на фоне неба падубы на ближайшей гряде.

– Они внизу ровные, как грибы, – заметила она.

– Это уровень побегов, – объяснил он. – Пони и олени объедают листья, до которых могут дотянуться.

И она осознала, что видела то же самое на большинстве деревьев. На расстоянии это придавало им волшебный парящий эффект.

Уроки, таким образом, продолжились. Она сумела бы, по крайней мере, уловить общую суть предмета, если бы неизменно следовала за его научной мыслью и той информацией, которой он пичкал ее. И вдобавок она постоянно видела, как его рослая, спортивная фигура вновь обгоняет ее.

Эколог по образованию, он также был историком Нью-Фореста. И знающим. Весьма. Она прикинула, сколько ему лет. Немногим больше двадцати – может, двадцать пять. Не исключено, что моложе ее на пару лет, но не больше. Есть ли у него девушка?

Его позабавило ее имя.

– Я просто один из них, – объяснил он. – Но в Нью-Форесте полным-полно Прайдов. Вы уверены, что не из этих краев?

Когда она была ребенком, отец говорил, что она похожа на его бабушку Дороти, и ее действительно назвали в честь прабабки. А совсем недавно она узнала от отца, что его бабушка никогда не была замужем. «На самом деле жизнь у нее была интересная, – отметил он. – Прожила годы с одним профессором-искусствоведом. Потом с другим. У нее, похоже, существовал талант привлекать художников. Первый оставил ей много картин, которые оказались весьма ценными. Мой родной отец так и не узнал, наверное, кто был его собственным отцом. Но так или иначе, он взял ее имя, а оно было Прайд».

– Моя прабабушка была урожденная Дороти Прайд, – сказала Дотти. – Но она приехала из Лондона.

Он быстро кивнул, но больше к этой теме не возвращался.

Ему стало любопытно, с чего ей вдруг захотелось осмотреть Огораживание Гроклтона. Когда она объяснила, что с Нью-Форестом связан ее босс Джон Гроклтон, Прайд, похоже, нашел это чрезвычайно забавным.

– Гроклтон служил уполномоченным проклятой Лесной комиссии, – пояснил он. – Построил железную дорогу, где покалечилось несколько человек. Это имя здесь не жалуют.

– Надо же… – Дотти срочно пришлось искать другую тему.

– Вот и пришли, – бодро изрек Питер через несколько минут. – Огораживание Гроклтона.

Хотя на лесопосадке не раз вырубали деревья, она почти не изменилась за век. Ряды хвойных деревьев казались бесконечными. Под ними, в тесноте, было тихо, темно, безжизненно.

– Идемте отсюда, – сказала Дотти.

Вернувшись в Линдхерст, они обнаружили, что явились в музей Нью-Фореста на несколько минут раньше назначенного, а потому наскоро осмотрели экспонаты. Были представлены все грани жизни Нью-Фореста: от недавнего знаменитого змеелова до подробного чертежа для разведения костра углежога. Ко времени, когда они поднялись в библиотеку, Дотти не терпелось задать кое-какие вопросы.

Из-за большого центрального стола поднялся седобородый коротышка с добрым лицом и чертиками в зорких голубых глазах. Питер Прайд уже объяснил, что, хотя старик и тихоня, он является тайной силой, которая стоит за многим происходящим в музее Нью-Фореста.

Тот немедленно приветствовал Дотти, представил ее еще нескольким дружелюбным сотрудникам и пояснил, что здесь ежедневно трудится еще и команда волонтеров.

– Это миссис Тоттон, – представил он элегантную леди, которая в молодости наверняка была яркой блондинкой. – Сегодня дежурит она. – Он ободряюще улыбнулся Дотти. – Что бы вам хотелось узнать?

Дотти хорошо подготовилась к этой встрече, и та оказалась информативной. Она спросила, грозит ли Нью-Форесту кризис.

– В двадцатом и двадцать первом веках проблемы новые, но они вырастают, как и можно ожидать, из прошлого, – ответил дотошный историк. – Причины протестов и поджогов достаточно просты. Коммонеры переживают трудные времена не только как фермеры на фоне чудовищных цен на скот, свиней и пони. Прибывающие новички платят столь высокие цены за загоны для своих пони, что цена на землю становится для фермеров неподъемной. Прежде всего они чувствуют, что современный мир – Лесная комиссия, местное правительство, центральное правительство – попросту презирает их. И при этом, как вы понимаете, они и есть собственно Нью-Форест. Добавьте к этому деградацию старинной среды из-за действий безответственных туристов и отдыхающих.

– Тысячи машин? – предположила Дотти.

– Да. Но девяносто процентов автомобилистов не удаляются от дороги больше чем футов на пятьдесят. Опаснее может оказаться новый приток велосипедов. Поживем – увидим.

По пути к Огораживанию Гроклтона Дотти заметила одинокого велосипедиста, который катил между деревьями, взрыхляя почву. Она кивнула.

Питер печально улыбнулся:

– Нам, как всегда, нужны туристы ради дохода, но не ради вреда, который они наносят. Это, конечно, еще одна большая и серьезная проблема. Но существует и третья, имеющая более отдаленные последствия, – великая опасность нового века, если угодно.

– Строительство?

– Именно так. Огромный растущий спрос на жилье; наличие обширной территории, почти не тронутой застройкой. Некоторые считают, что мы должны защитить Нью-Форест, превратив его в Национальный парк, и это крайне затруднит строительство; другие, особенно коммонеры, боятся, что это лишит власти смотрителей леса, которые последние полтораста лет были их единственной защитой. – Он вновь улыбнулся. – Мы можем обсудить что-то одно или все скопом.

Какое-то время они этим и занимались. Ей помогли составить список людей, с которыми стоило поговорить.

– Могу я добавить себя? – спросила миссис Тоттон, а деликатный кивок любезного историка дал Дотти понять, что следует согласиться. – Хорошо, – сказала пожилая леди. – Приходите в пятницу на чай. Чуть пораньше – скажем, в четыре.

Тут вмешался Питер Прайд:

– Если вы и правда хотите понять коммонеров, вам нужно сходить на торги пони. В четверг как раз будут.

– Это заманчиво. Возможно, их следует заснять. – Она бросила взгляд на Питера Прайда. – Вы придете?

– Могу. Это поможет?

– Определенно, – сказала она.

Когда встреча закончилась, Дотти собралась уже уходить, но задержалась, чтобы задать последний вопрос:

– Между прочим, Нью-Форест часто ассоциируют с ведьмовством. Как по-вашему, здесь существует нечто подобное?

Приветливый историк пожал плечами. Миссис Тоттон улыбнулась и ответила, что вряд ли. Питер Прайд покачал головой и заявил, что это полный вздор.

– Я просто спросила, – отозвалась Дотти.

Съемочная группа была погружена в хлопоты. Подобная съемка была увлекательным вызовом. Последние два дня прошли в делах, но Дотти ждала четверга.

Продажа пони на старой частной станции лорда Монтегю на дороге Бьюли всегда была оживленным мероприятием. Покинув Линдхерст у старого загона для оленей, они направились через открытую местность на юго-восток в сторону Бьюли и проехали мили три, пока горбатый мостик над железнодорожными путями не указал, что они на месте. Они перешли через мост и слева немедленно увидели обнесенный деревянной изгородью аукционный круг, а рядом – загоны.

Грузовики и фургоны для перевозки лошадей начали прибывать рано. Помимо обычных закусок, торговали не только лошадиной сбруей, но и всякой всячиной. Но торговля шла в стороне, на обочине. Главным оставался аукционный круг, а загоны вскоре заполнились пони.

И людьми. Жителями Нью-Фореста. Питер Прайд уже был там, когда они прибыли, и подошел с улыбкой.

– Сегодня вы увидите настоящий Нью-Форест, – заметил он. – Эти торги, табуны пони, когда их сгоняют из всех областей леса, чтобы испытать, а еще скачки на День подарков – все это и есть подлинные события Нью-Фореста.

– А как здесь относятся к нашему присутствию? – спросила Дотти.

– С подозрением. – Он пожал плечами. – А что вы чувствовали бы на их месте?

Народ уже стекался вовсю: сельские жители в матерчатых кепках, с взъерошенными волосами и баками; женщины во всевозможных нарядах, защищающих от весенних дождей; дети в разноцветных резиновых сапогах. На трибунах возле круга собралась толпа. Дети залезли на перила, чтобы лучше видеть пони. Внезапно у круга занял свое место аукционист. Он постучал в микрофон, и торги начались.

Как правило, пони запускали в круг по одному или по два. Описания аукциониста были лаконичными, торг проходил быстро. Пони кружили, когда люди похлопывали их, махали руками и отдавали команды. Дотти с интересом отметила, что в крепких диких пони иногда прослеживалась красота арабской породы. Но и не все пони были из Нью-Фореста. В круг завели несколько красивых небольших кобыл.

Съемочная группа была в восторге и не нуждалась в Дотти. Отснимут, вероятно, немало. Стоявший рядом Питер Прайд негромко давал беглый комментарий:

– Вон там Тоби Прайд. За ним – Филип Фурзи. А там – Джеймс Фурзи, а вон Джон Прайд и его кузен Эдди Прайд. Это Рон Пакл. Вы видели его в зале суда. И Рег Фурзи, помните? Это Уилфрид Сигалл, он малость мошенник. А вот мой кузен Марк Прайд. И…

– Хватит! – взмолилась она. – Я все поняла.

Дотти с интересом отметила, что если окинуть взором круг, то можно было выделить с полдюжины наследственных физических черт во всех этих кузенах. Один Прайд не обязательно бывал похож на другого, но Фурзи, стоявшие рядом, находились в явном родстве.

– Мы как олени, – заявил Питер. – Плодясь, мы обходим весь Нью-Форест. Наверное, поэтому у всех нас не по три глаза.

– Вы пускаете чужаков? Я имею в виду – в самое сердце Нью-Фореста?

Он показал на хорошенькую светловолосую девушку со славянскими чертами лица. Ее пони как раз заходили в круг.

– Это пришлые. – Он кивнул на белокурого мужчину, стоявшего в загоне с одним из Прайдов. – Они серьезно относятся к объединению. Теперь они часть Нью-Фореста.

Дотти посмотрела на девушку. Та и правда была поразительно красива, и Дотти вдруг испытала дурацкий приступ ревности.

Тем временем Питер сочувственно качал головой, тогда как красавица напротив была в ярости. За ее пони давали возмутительно мало.

– Не хватит даже оплатить налоги и перевозку, – вздохнул он. – Надо что-то делать.

Они понаблюдали за торгами еще полчаса, затем Дотти захотелось чего-нибудь выпить. Когда они направились к фургону с напитками и закусками, Питер повернулся к ней с задумчивым видом.

– Кстати сказать… – заметил он. – Я навел кое-какие справки. Году в тысяча восемьсот восьмидесятом в моей семье жила молодая женщина по имени Дороти Прайд. Она уехала в Лондон.

Подобно многим георгианским особнякам, Альбион-Парк естественнейшим образом превратился в элегантный отель. Питер Прайд, хотя на то, чтобы уговорить его, понадобилось некоторое время, в итоге согласился прийти вечером на обед. В придачу к удовольствию вновь увидеть его Дотти была рада и возможности обсудить кое-какие идеи. С понедельника она взяла интервью у десятка людей: местных историков, членов Комиссии по делам леса, владельцев книжного магазина «Нова Фореста», которые знали все книги, написанные об этом месте, а также у коммонеров, смотрителей леса и у простых местных жителей – каждый имел свое мнение о Нью-Форесте. Но теперь ей предстояло начать просеивать полученные сведения, чтобы выбрать определенный подход к подаче материала.

Впрочем, сперва они поговорили на общие темы. Дотти обнаружила, что им нравится одна и та же музыка. Питер хорошо играл в шахматы. Это ее не удивило. Она предпочитала карты, но не важно. Спорт? Пешие прогулки. Он улыбнулся:

– Вы не можете не любить ходьбу. Вы Прайд.

Им пришлось согласиться с тем, что факт отъезда Дороти Прайд из Нью-Фореста и появления ее в Лондоне не говорит слишком о многом.

– Если бы она вышла замуж, – объяснила Дотти, – то в брачном сертификате хотя бы указали родителей. Но она не вышла.

– Не огорчайтесь, – чарующе улыбнулся Питер. – Возможно, мы вас удочерим.

Она подумала, что это прозвучало довольно мило.

Он же с готовностью отвечал на ее вопросы. Почему все ненавидят Комиссию по делам леса?

– Сила привычки. Не забывайте, что она происходит от Лесной комиссии, естественного врага коммонеров.

Превратится ли Нью-Форест в ряды ужасных хвойных лесопосадок, как в Огораживание Гроклтона?

– Нет. На самом деле после многолетнего высаживания хвойных комиссия теперь чередует их с широколиственными и подходит к экологии весьма творчески. Конечно, никто не совершенен, – усмехнулся он.

Но глаза его засверкали, а ум по-настоящему воспарил, когда она перешла к экологии в самом широком смысле.

– Почему Нью-Форест так важен экологически? – энергично спросил он. – Почему беспозвоночных в нем больше, – осклабился он, – чем где-либо еще в Европе? Почему у нас существуют все эти чудесные болота? Такое разнообразие неповрежденных ареалов? В столь высокой степени необычные экотоны?[43] Это плодородная зона, где сливаются два ареала. Здесь всегда присутствует наибольшее разнообразие видов. – Он вперил в нее взгляд. – Ну так почему же?

– Скажите, – улыбнулась она.

– Потому что девять веков назад нормандский король устроил здесь охотничий заповедник, а счастливое стечение исторических обстоятельств сохранило леса в их естественном состоянии. Болота не осушили. Экология есть история. – Он торжествующе взглянул на нее.

– За исключением, конечно, того факта, что, если бы человек никогда не явился, Нью-Форест пребывал бы в состоянии истинного совершенства.

– Ничего подобного. Человек – часть природного уравнения наряду с остальными божьими тварями. Подумайте об этом. Почему на уровне почвы биомасса Нью-Фореста бедна? Потому что ее поедают олени и пони. Однако это странным образом приводит к разнообразию видов. Вы собираетесь убрать их? Они, вероятно, жили здесь еще до прихода людей. Совершенных систем не бывает. Есть только сбалансированные. И даже этот баланс текуч. Предоставленные самим себе, животные популяции, леса, все естественные системы с различной скоростью умирают и восстанавливаются. Если вы навязываете природе статический порядок, то ничего не выходит. Система в целом все равно изменяется. На оконечности острова Уайт было четыре скалы Нидлз. Теперь их три. В восемнадцатом веке одну смыло морем. Так или иначе, с конца ледникового периода весь ландшафт полностью изменился, а это произошло всего десять тысяч лет назад. Меньше, если вникнуть. Дуб живет лет четыреста. Человеческий век всегда короток. Поэтому мы заблуждаемся и толком почти никогда не понимаем природных процессов.

– Так каково же ваше правило для Нью-Фореста?

– Искать баланс. Но знать, что природа найдет лучшее решение. – Он посмотрел ей в глаза. – По мне, так именно и следует жить. Вы не согласны?

Дотти Прайд немного помолчала, а потом спросила:

– Вы будете в воскресенье в Бьюли?

Дотти искренне не хотелось идти на чай к миссис Тоттон. Была пятница. Последние пять дней дали ей столько пищи для размышлений, что Дотти желала лишь одного: просмотреть записи и составить планы. Она посвятила этому утро и неплохо продвинулась. У нее получилась сильная вступительная часть, но чего-то недоставало. Она никак не могла четко определить тот волшебный ингредиент, который про себя называла историей. Дотти, как правило, нащупывала его в конце работы, и до сих пор это всегда происходило вовремя. Тютелька в тютельку. Финал ожидался к субботе.

Ей искренне не хотелось идти к миссис Тоттон на чай.

Миссис Тоттон жила в прелестном беленом коттедже с садиком за стеной и небольшой фруктовой рощей сзади. Коттедж стоял в пышной низинке близ места, где реку пересекал Болдрский мост.

– Вот я и подумала: в такой погожий день мы можем перейти через мост и подняться к Болдрской церкви, – объявила она, встретив Дотти у двери.

Церковь на лесистом холме выглядела приветливо. Ее затененное окружение показалось Дотти не жутким, а очень старым. На стенах было несколько табличек с именами представителей древних местных семейств, и одна особенно привлекла внимание Дотти.

Там поминалась Фрэнсис Мартелл, урожденная Альбион, из Альбион-Парка, а крайне необычно было то, что вкупе с ней ее преданная экономка и верный друг – так было написано – Джейн Прайд.

– «Альбион-Парк». Так называется отель, где я остановилась, – заметила Дотти.

– Это еще и дом, где я родилась, – подхватила ее хозяйка. – До того как выйти замуж за Ричарда Тоттона, я была Альбион. – Она улыбнулась. – Сейчас отелями стали многие большие дома Нью-Фореста. – На обратном пути она предложила: – Если угодно, я расскажу вам историю Фанни Альбион. Ее судили в Бате за кражу отреза кружев.

К чаю пришла еще одна гостья. Симпатичная женщина за пятьдесят по имени Имоджен Фурзи, которую миссис Тоттон представила как кузину. Дотти правильно догадалась, что в мире миссис Тоттон кузиной могло быть лицо, удаленное на многие поколения, но не стала вдаваться в подробности.

– Она художница, и я подумала, что вам будет приятно познакомиться, – уверенно изрекла миссис Тоттон в духе тех, кто считает, что любая медийная личность должна принадлежать к обществу каких-нибудь деятелей искусства.

Имоджен Фурзи занималась живописью.

– Это наследственное, – объяснила она. – Отец был скульптором. А его дед – известным нью-форестским художником по имени Минимус Фурзи.

Дотти решила, что Имоджен Фурзи ей нравится. Она была одета эксцентрично, но с простым изяществом. Блузон, очевидно, был ее собственного покроя и изготовления, как и, похоже, серебряный браслет. На шее на серебряной же цепочке висел странного вида темный крестик.

– Наследие, – сказала она, когда Дотти обратила на него внимание. – По-моему, он крайне стар, но я не знаю, откуда происходит.

Чай был вкуснейший. Выяснилось, что он даже полезен. Миссис Тоттон и Имоджен Фурзи сумели рассказать пропасть вещей о Нью-Форесте и сделали это с явным удовольствием.

– Нас обеих занимает одно, – заметила миссис Тоттон, когда чай был допит, – не из Нью-Фореста ли вы сами, коль скоро ваше имя Прайд.

Дотти пересказала свою беседу с Питером Прайдом на ту же тему и сделанный в итоге неопределенный вывод.

– Была Дороти Прайд, которая уехала в Лондон, и была Дороти Прайд в Лондоне. Но одно ли они лицо, установить невозможно.

Миссис Тоттон отнеслась к этому серьезно:

– Годы назад, когда мы с братом продавали Альбион-Парк, то изучали бумаги старого полковника Альбиона. Дело давнее, но там, по-моему, было что-то о девушке Прайд, которая сбежала в Лондон. – Она посмотрела на Дотти. – Не хотите взглянуть?

Дотти замялась. С одной стороны, пора было возвращаться к работе. С другой же…

– Если это вас не слишком обременит…

– Нет, это очень просто, – улыбнулась та. – То есть если все эти бумаги лежат именно там, где я думаю. Имоджен, дорогая, для меня это тяжеловато, но в кладовке ты увидишь коробку, надписанную «Полковник Альбион». Вдвоем вы, наверное, справитесь и принесете.

Кладовка в коттедже миссис Тоттон оказалась тщательно продуманным решением проблемы, с коей сталкивается так много людей ее типа при переезде из большого загородного дома в маленький: что делать с массой семейных документов, картин и других записей былых времен, которые не разместить в коттедже? Ее решением стала постройка просторной кладовой. Со стен хмурились большие семейные портреты, которые иначе заполонили бы комнаты. Покойный брат аккуратно уложил на полки штук двадцать чемоданов, подписав каждый, где хранились бумаги и памятные вещи того или иного предка. Были полки со шпагами, старые тростниковые удочки, кнуты и стеки, несколько шкафов с униформой, одеждой для верховой езды, кружевными платьями и прочим убранством – все, как положено, пересыпано нафталином. Это была семейная сокровищница. Они без большого труда нашли кожаный чемодан и кое-как втащили его по коридору в гостиную. Там – открыли.

Полковник ненавидел писать письма, но снял копию едва ли не с каждого, а потому комплект не только входящей, но и исходящей корреспонденции был почти полон. Для человека, который ненавидел писанину, это было похвальное достижение. Письма располагались не хронологически, а тематически, и каждая пачка была либо уложена в конверт, либо завернута в оберточную бумагу и аккуратно надписана твердым почерком полковника.

Они просмотрели все в поисках чего-либо под заглавием «Прайд». Ничего.

– О боже! – произнесла миссис Тоттон. – Прошу меня простить. Должно быть, я запамятовала.

– Пустяки, – отозвалась Дотти. – С вашей стороны было очень любезно подумать об этом.

Они начали раскладывать письма по местам.

– Смотрите, – сказала Имоджен, показывая пакет. Тот был надписан: «Фурзи, Минимус», и полковник подчеркнул это имя короткой злой чертой. – Можно взглянуть?

– Конечно.

Внутри оказалось много писем, преимущественно коротких. Но одно было намного длиннее. Оно начиналось отрывисто: «Сэр, возможно, вам будет интересно узнать, что агент, нанятый мной года два назад, недавно дал мне ответ».

– О чем это? – вслух удивилась Имоджен. Она прочла дальше и выдохнула: «Ох!» Затем углубилась еще немного.

– Дотти, – произнесла она, беря ту за руку, – по-моему, я ее нашла.

Девица Прайд найдена. Она жива и здорова. За что, полагаю, мы должны благодарить Бога. Она живет во грехе с якобы художником, человеком безнравственным. С лицом, осмелюсь сказать таким образом, очень похожим на Вас.

Ее просили вернуться к родителям или, по крайней мере, дать им знать, что она жива. Она категорически отказывается от этого либо потому, что пала и привыкла к греховной жизни, либо из чувства стыда – этого я не знаю. В таких обстоятельствах я считаю, что лучше ничего ее родителям не говорить.

Вы можете обдумать тот факт, сэр, что Вы, и только Вы несете ответственность за падение Дороти Прайд.

Я говорю, что Вы «можете» обдумать; я сказал бы, что Вы могли и потрудиться обдумать, если бы не знал, что не в Вашем характере делать какие-либо моральные выводы из каких угодно ситуаций.

Я могу лишь закончить уверением Вас в том, что лично я, со своей стороны, привык с каждым годом пропитываться к Вашей особе все большими негодованием и отвращением.

– По-моему, это ваша прабабушка, Дотти.

– Должно быть, так. Жила с художником.

– А мой прадед… Я сожалею.

– Что ж, мы нашли ее, – объявила миссис Тоттон. – Это было давно. Но так или иначе, Дотти, добро пожаловать домой. По крайней мере, теперь мы можем это сказать. – Она посмотрела на часы на каминной полке. – Дорогие мои, уже давно пора выпить.

Но Дотти отказалась. Ее ждала вечерняя работа. Она поблагодарила обеих и приготовилась уйти.

– Помочь вам вернуть бумаги в кладовку? – спросила она.

– Нет. Нынче вечером я, пожалуй, и сама в них пороюсь, – сказала миссис Тоттон. – Быть может, в будущем мы еще не раз увидим вас в Нью-Форесте? – улыбнулась она.

– Не исключено.

Вечерняя работа шла хорошо. Масса собранного материала начала выделяться и складываться в новые формы. Обычно это предваряло историю.

Было странно узнать о прабабушке и Минимусе Фурзи. Она практически не сомневалась, что нашла Дороти и, следовательно, собственные корни. Раз или два она чуть не сняла телефонную трубку, чтобы поделиться с Питером Прайдом, но заставила себя отказаться. Расскажет ему в воскресенье, если он придет.

Он был ее родственником – очень дальним, конечно.

Тем вечером довольная миссис Тоттон сидела одна. Хороший выдался день. Девица Прайд ей понравилась. Что до открытия насчет ее семьи, то был дар свыше. В глазах миссис Тоттон быть связанной с Нью-Форестом было величайшим даром, на какой только можно рассчитывать.

Она немного почитала книгу, потом с полчасика вздремнула, а затем, поставив у чемодана стул, лениво просмотрела другие письма полковника Альбиона. Многие касались дел рутинных, связанных с поместьем; некоторые были о раздорах между чиновниками по лесным делам и Лесной комиссией. После писем Фурзи ничто не казалось особо занятным. Возможно, она была не в том настроении.

Она уже собралась уложить пачки на место и захлопнуть крышку, когда от остальной корреспонденции отделился тощий конверт. На нем рукой полковника было написано одно-единственное слово: «Мама?»

Охваченная теперь любопытством, миссис Тоттон вскрыла конверт. Внутри оказался всего один листок бумаги, плотно исписанный с обеих сторон изящным, довольно каноническим – явно не полковничьим – почерком.

Оно начиналось словами:

Моя любимая жена!

У каждого из нас есть тайны, и мне сейчас тоже хочется кое в чем признаться.

Но если это было признание, то странное. Похоже, у жены писавшего, которую тот явно любил, случались кошмары и по ночам она кричала. И так он узнал, что она была виновна – или считала себя виновной – в великом преступлении. Другие, казалось, подверглись за него ссылке, а то и казни. Но она ускользнула от возмездия.

Потому что солгала. Глубокими ночами, во сне, ее посещали чувство вины и раскаяние. Она откровенно мучилась и не могла поделиться даже с мужем. Бодрствуя, не говорила ему ни слова. Затем кошмары вроде бы на месяцы отступали, потом возвращались.

Так в чем же признавался ее муж? Во-первых, в том, что подслушивал эти откровения. Он все еще не мог решить, заговорить о них или нет. Затем последовал раздел настоятельно-увещевательный. Он, по его словам, знал ее слишком хорошо, чтобы усомниться в ее добродетели. Как у жены, матери, хозяйки имений, в ее душе не было ни злых помыслов, ни злых намерений.

Он спрашивал, действительно ли она украла те кружева, или все разыгралось в ее воображении? Он не знал. Само преступление, даже будь оно совершено, не оправдывало налагавшихся кар; сама же она своей добродетелью давно заслужила прощение.

Возможно, моя дорогая Фанни, мне удастся убедить тебя в этих вещах. Возможно, эти ужасные сны прекратятся. Но так или иначе, я хочу, чтобы ты прочла это письмо, когда меня не станет.

Ведь я тоже должен сделать тебе равное признание. Когда я приехал к тебе в Бат и уговаривал тебя спасаться, говоря, будто знаю, что ты невиновна в том преступлении, я лгал тебе, моя любимая жена. Я не знал. Но я превыше всего на свете желал, чтобы ты стала моей женой, виновная или нет. И даже сейчас, хотя я ни секунды не верю, что ты обречена чему-то иному, нежели Небесному Царствию Отца нашего, я честно заявляю, что, если бы тебя приговорили к адскому пламени, я последовал бы за тобою туда, пусть даже в бездонную пропасть, и сделал бы это с радостью тысячу раз.

Твой любящий муж Уиндем

– Так-так, – пробормотала миссис Тоттон. – Ну что же…

Дотти Прайд проснулась до зари. История пришла. Она чувствовала ее. Она получит ее сегодня.

Спать дальше она не могла. Встала, набросила на себя кое-какую одежду и, спустившись по тускло освещенным лестницам «Альбион-Парка», вышла через большую парадную дверь. Под ногами захрустел гравий дорожки. Слегка смущаясь из страха разбудить других гостей, она дошла по травянистому дерну до ворот.

Было весьма прохладно, но Дотти не обращала на это внимания. Без всякой осознанной причины она направилась по тропинке в Оукли. Деревня спала. Еще не показалось ни души. Она подошла к лужайке, где уже выделили место для крикета. Ей было это видно в сумраке.

Оукли. Дотти вдруг поняла, что раз она Прайд, то, должно быть, пришла домой. Она достигла по росистой траве края пустоши. Туфли, должно быть, промокли насквозь. Ну и ладно. Она сделала глубокий вдох, впитывая запахи торфа и вереска. На миг она содрогнулась.

Небо еще было укрыто черно-серым одеялом весенней ночи. Было тихо, как будто весь Нью-Форест ждал в предрассветной тишине какого-то события. Она взглянула через пустошь Бьюли.

И тут вдруг в темноте запел жаворонок.

Благодарности

Я в неоплатном долгу перед всеми, кто так любезно содействовал мне при написании этой книги. Это Джорджина Бейби, Луиза Бессант, Сильвия Брэнфорд, Питер Браун, Эван Клэйтон, Мэлдвин Драммонд, замглавы и персонал комиссии по лесному хозяйству; Джонатан Геррелли, Бриджет Холл, Барбара Хейр, Пол Хиббард, Пегги Джеймс, генерал-майор Джайлз Халлам Миллз, лорд Монтегю и персонал аббатства Бьюли и Баклерс-Харда, Эдвард Морант, персонал музея Нью-Фореста и Треста девятисотлетия Нью-Фореста, Джеральд Понтинг, лорд Рэднор, Питер Робертс, Роберт Шарленд, Дэвид Стэгг, Кэролайн Страйд, Иен Янг.

Мне хочется воздать должное печатным трудам А. Дж. Холланда, Дома Фредерика Хоки, Джуда Джеймса, Ф. И. Кенчингтона, Артура Ллойда, Энтони Пасмора и Дэвида Стэгга, без которых написание этой книги было бы невозможным. Я также хочу выразить благодарность и восторги по поводу многих бесценных статей в «Nova Foresta Magazine».

Никаких благодарностей не будет достаточно в адрес миссис Дженни Вуд, чудесные машинописные таланты которой привели мою рукопись в читаемый вид. А также в адрес Кейт Элтон и прежде всего Анны Далтон-Нотт за подготовку рукописи к печати.

Наконец, как обычно, я благодарю моего агента Джил Коулридж и двух редакторов – Кейт Паркин и Бетти Прешкер, чьи терпение, доброта, поддержка и творческая помощь сделали возможным выход этого романа в свет.

Спасибо моей жене Сузан, детям Эдварду и Элизабет, и маме, которым я глубоко обязан за терпение, поддержку и доброе отношение.

Наконец, и превыше всего, мне хочется выразить исключительную признательность двоим ученым: мистеру Джуду Джеймсу и мистеру Ричарду Ривзу. Их любезностью, наставлениями и поразительной интеллектуальной щедростью не только напитана вся книга; они наполнили мой труд самым большим в профессиональной жизни восторгом. Любые изъяны, сохранившиеся в тексте, – сугубо моя вина.

Сноски

1

Нью-Форест (англ. New Forest) – Новый лес. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Сигалл (англ. Seagull) – чайка.

3

Пак (англ. Puck, у датчан Pokker) – в фольклоре фризов, саксов и скандинавов – лесной дух (подобный лешему у славян), пугающий людей или заставляющий их блуждать по чаще.

4

Прайд (англ. Pride) – гордость.

5

Руфус (лат. Rufus) – рыжий. Вильгельм известен и как Вильгельм Рыжий.

6

Растительность (англ.).

7

Убитые на охоте животные (англ.).

8

Копигольдеры – это феодально зависимые крестьяне, которые при вступлении во владение земельным участком получали копию (отсюда и идет это название) протокола манориального суда.

9

От лат. «теплая комната», место, где собираются монахи, чтобы побеседовать у огня.

10

Знак в виде креста, обозначающий место рынка в городе.

11

Старинная английская мера объема для измерения количества вина, равна примерно 955 л.

12

Корабль, нагруженный легковоспламеняющимися либо взрывчатыми веществами, используемый для поджога и уничтожения вражеских судов. Мог управляться экипажем, покидавшим судно в середине пути, либо сплавляться по течению или по ветру в сторону вражеского флота.

13

Агистер – лицо, пасущее по найму чужой скот на своей земле.

14

Направление в Англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; сохраняет обрядность, утверждает авторитет духовенства, придает большое значение церковным таинствам.

15

Индепенденты – приверженцы одного из течений протестантизма в Англии и ряде других стран. Отделились от пуритан в конце XVI в. Основателем индепендентства считается Роберт Броун. Индепенденты пользовались значительным влиянием во время Английской революции.

16

Ле́веллеры (Levellers – уравнители) – радикальное политическое течение (традиционно называемое партией) в Английской буржуазной революции, обособившееся от индепендентов в 1647 г. Левеллеры были решительными противниками монархии и аристократии (в лице палаты лордов).

17

Копигольд – арендное право, зафиксированное в копии протоколов манориального суда.

18

Уильям Гилпин определил живописность как «термин, выражающий такой тип красоты, который благоприятен (хорошо смотрится) в картине».

19

Ланселот Браун (1715–1783), прозванный Умелым Брауном, – английский ландшафтный архитектор, крупнейший представитель системы английского (пейзажного) парка, которая господствовала в Европе до середины XIX в. При устройстве своих садов симметрии каменных сооружений он предпочитал «естественные» пруды, насыпи, газоны и гармонично распределенные купы деревьев.

20

Отсылка к поэме Джона Мильтона «Потерянный рай».

21

В средневековых городах улица, идущая параллельно главной с другой стороны ленной территории.

22

Люгер – небольшое парусное судно с двумя-тремя мачтами и рейковым парусом.

23

Речь идет о Генрихе II.

24

Избирательный округ, по существу находившийся под контролем местного аристократа. Такие округа были упразднены в течение XIX в.

25

Фригольдер – землевладелец, имевший право избирать и быть избранным на ту или иную должность.

26

У. Шекспир. Макбет. Акт 1, сц. 6. Перев. Ю. Корнеева.

27

По отдаленному созвучию: Agamemnon – ‘Ham an’Eggs.

28

Английский матросский танец, обычно сольный.

29

Имперский галлон – британская мера объема, которая соответствует 4,55 л.

30

Вместо родителей (лат.).

31

Круглое здание, построенное в георгианском стиле по образу римского Колизея.

32

Жилая улица из 30 домов в форме полумесяца.

33

Кеч – небольшое двухмачтовое судно.

34

Специальный комитет создается по решению палаты общин или палаты лордов для рассмотрения какого-либо вопроса и представления докладов парламенту в порядке подготовки к принятию соответствующих законодательных мер.

35

Коммонер – в Англии человек, не принадлежащий к знати.

36

Члены палаты лордов, участвующие в рассмотрении апелляций в палате как в суде последней инстанции.

37

Фригольд – «свободное владение», наименование различных форм феодального земельного владения в средневековой Англии, наследственного или пожизненного; юридически отменено в 1925 г.

38

Фредерик Марриет (1792–1848) – английский писатель, автор приключенческих романов.

39

Данте Габриэль Россетти (1828–1882) – английский поэт, переводчик, иллюстратор и художник.

40

Барон Фредерик Лейтон (1830–1896) – английский художник, яркий представитель викторианского академизма (салонного искусства), в некоторых отношениях близкий к прерафаэлитам.

41

Период с 11 ноября по 23 апреля.

42

В разных концах Англии жители некоторых деревушек утверждали, что неподалеку от них находится шахта с залежами патоки. В качестве объяснения этого «природного феномена» приводятся, например, такие варианты: войска Кромвеля зарыли в землю бочки с патокой, а она взяла и вытекла; Кромвель тут ни при чем, это забытые армейские запасы со времен Крымской войны; это остатки окаменелого доисторического сахарного тростника.

43

Экологическая зона или граница, где соприкасаются экосистемы.

Content

Эдвард Резерфорд
Королевский лес. Роман об Англии

Предисловие

Камень Руфуса

Охота

Бьюли

Лимингтон

Дерево Армады

Алиса

Альбион-Парк

Прайд из Нью-Фореста

Королевский лес

Благодарности

Сноски