Елена Арсеньевна Арсеньева

Проклятие безумной царевны

© Арсеньева Е.А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2018

Никто никогда не узнает, что мы сделали с ними.

П.Л. Войков, член Уральского губернского совета, 1918 год

От автора

Судьба детей последнего русского императора всегда будет порождать множество догадок и домыслов хотя бы потому, что слишком велика в нас вера в чудо, надежда на спасение невинно пострадавших девушек и их младшего брата. Именно поэтому так много появлялось людей, с большим или меньшим успехом выдававших себя то за одного, то за другого. Исследователи и историки до сих пор спорят – и никогда, похоже, не придут к единому мнению! – была ли хотя бы крупица правды в словах этих самозванцев и самозванок.

Кому-то кажется странным, что самой популярной оказалась среди самозванок личность великой княжны Анастасии Николаевны. На самом деле для этого есть как минимум две причины: явная подтасовка фактов во время поисков останков семьи императора и факт бегства Анастасии… то ли из Екатеринбурга, то ли, по другим документам, из Перми.

Среди множества женщин, выдававших себя за великую княжну Анастасию Николаевну, особенное внимание привлекают три. Это Наталья Билиходзе, Анна Андерсон и Надежда Иванова-Васильева. Эти книги – попытки исследовать их судьбы, рассказать о том известном и неизвестном, что так волнует воображение людей, преисполненных сочувствия к юной великой княжне и горячей веры в воскресение «мертвой царевны».

Что горит во мгле?

Что кипит в котле?

А. Пушкин

Россия, Россия, Россия!

Безумствуй, сжигая меня!

А. Белый

Часть первая

Надежда

Пролог

Казанская СПБ[1], 1960 год

Ласковый шепот шелестит над ухом и прерывает полусон:

– Доброе утро, ваше высочество. Благоволите пробудиться, пора вставать…

– Кто это? – тихонько спрашивает Анастасия Николаевна.

– Это я, ваша фрейлина Валерия Михеева, ваше императорское высочество! Вас ждут в тронном зале. Извольте вставать!

Громко скрипит дверь, и раздается пронзительный голос:

– Подъем, психи, подъем! Шевелитесь, уроды! Михеева, ты чего тут топчешься? А, наша царевна не хочет глазки продрать да пойти умыться? Ничего, сейчас я ее умою!

Медлить нельзя. Иначе ведро ледяной воды, которое принесено специально для такого случая, будет выплеснуто на Анастасию Николаевну, в ее постель, и тогда придется спать на сыром, потому что поменять белье никто из санитаров и не подумает. Такое уже происходило дважды, поэтому добрейшая Валерия Сергеевна и норовит разбудить великую княжну до того, как ворвется эта ненормальная санитарка Валерьянова и начнет наводить порядок.

Анастасия Николаевна резко открывает глаза, поднимает голову:

– Доброе утро, Виктор Валерьяныч.

– О! Совсем спятила наша царевна! – с удовольствием сообщает санитарка всей палате. – Или заспала, что меня Клавдией зовут? Клавдией Павловной? А фамилия – Валерьянова!

– Видите ли, Клавдия Павловна, – говорит Анастасия Николаевна чрезвычайно вежливо, – вы до такой степени напоминаете мне одного гражданина, который некогда проживал в Симферополе, что я вас иногда путаю.

– И как же это возможно – мужчину с женщиной перепутать? – хохочет Клавдия, которую хлебом не корми, только дай над чем-нибудь похохотать.

У нее это называется – поржать. Ржет она, как правило, оскорбляя или причиняя боль. Анастасия Николаевна, конечно, удивлялась бы ее самозабвенной зверо-жестокости, если бы не навидалась в своей жизни великого множества таких, как она. Причем почему-то именно в психиатрических лечебницах. С другой стороны, как раз в этих лечебницах и прошла большая часть ее жизни, от восемнадцати лет до… сколько ей теперь? Который нынче год от рождества Христова?

Впрочем, это неважно.

Анастасия Николаевна поднимается, всовывает ноги в разношенные тапки, надевает халат и отходит подальше от кровати. Теперь, если Клавдия все же решит плеснуть в нее холодной водой, постель останется сухой!

– А вы попытайтесь вообразить, вас можно перепутать с этим гражданином, – говорит Анастасия Николаевна мягко.

Воображение у Клавдии отсутствует как таковое. Его забыли втемяшить в эту круглую, как бильярдный шар, словно бы на токарном станке выточенную, головенку с жидкими белобрысыми волосиками, когда с усилием впихнули туда некоторое количество мозга. Воображение ей заменяет тупая, неудержимая жестокость.

Удивительно ли, что Клавдия стала санитаркой именно в психиатрической лечебнице? Вполне можно допустить, что она понимает, что и сама психически ненормальна. Легко допустить, что она тайком таскает предназначенные для успокоения особо буйных таблетки и глотает их втихомолку, чтобы самой окончательно не слететь с катушек. Ах, как бы Анастасии Николаевне хотелось подтолкнуть Клавдию, чтобы все-таки слетела, да и продолжала лететь, как сказал бы Митя Карамазов, головой вниз и вверх пятами! Такой «полет», окажись его свидетелем кто-нибудь из больничного начальства, мог бы положить конец карьере этой человеконенавистницы. Скажем, ее выгнали бы вон и таким образом прекратили ее издевательства над беззащитными людьми…

И тут, словно Господь, наконец, решил внять хоть одной из молитв Анастасии Николаевны, она краем глаза замечает: в палате, среди броуновского движения линялых пижам (больные, проснувшись, бредут в уборную или в умывалку, а некоторые уже возвращаются оттуда), возникает белоснежный докторский халат.

Чудеса! Повезло необычайно, ибо палату навестил сам начальник отделения Зосимов. У него всегда к лицу приколочена деревянная маска профессионального внимания, хотя, по сути дела, он глубоко равнодушен ко всем больным, от буйного Филиппова до тишайшей и безобиднейшей «фрейлины Михеевой», от «Пещерного льва» (есть тут один такой старикашка, который считает, что он – лев из книги Жозефа Рони-старшего «Пещерный лев») до чудом спасшейся великой княжны Анастасии Николаевны Романовой. Но Зосимов хотя бы не получает удовольствия от жестокости и всегда одергивает санитаров и санитарок, если те чрезмерно распускают руки или языки.

Клавдия стоит к нему спиной, она его не видит. Теперь надо успеть «столкнуть» ее раньше, чем рамолик Файберг заблажит: «Здравия желаем, товарищ начальник!» – и заставит ее обернуться.

– Дело в том, Клавдия Павловна, – снова говорит Анастасия Николаевна со всей возможной любезностью, – что упомянутый Виктор Валерьяныч Павлов – вот видите, даже ваши отчества и фамилии похожи! – забавлялся тем, что заставлял больных избивать друг друга. А того, кто отказывался, избивал сам до полусмерти. Его выгнали из больницы, где он таким образом «развлекался», и он сделался доносчиком. Выдал прекрасного доктора Лаврентьева, которого расстреляли за участие в выдуманном контрреволюционном заговоре. Он был садистом, этот так называемый санитар. А вы тоже наслаждаетесь издевательствами над больными и беспомощными людьми. Вы тоже садистка, как и Валерьяныч! Вам бы в концлагере фашистском карьеру делать!

Глаза Клавдии, обычно издевательски прищуренные, едва не лезут из орбит. Рот разинут. И вот происходит то, чего следовало ожидать! Клавдия взмахивает ведром – и поток ледяной воды обрушивается на Анастасию Николаевну. Дыхание перехватывает… На счастье, она успевает отвернуться, поэтому удар приходится в спину. Правда, на ногах удержаться не удается – Анастасия Николаевна валится на колени и не успевает подняться: Клавдия бьет ее ведром по голове и орет:

– Капец тебе, царевна!

До Анастасии Николаевны долетает резкий голос Зосимова:

– Отойдите от нее! Прекратите немедленно, Павлова! Чтобы я вас больше здесь не видел!

Мысли мутятся. Больно, ох как же больно Клавдия ее ударила… эта боль словно бы пробивает мозг насквозь, и Анастасия Николаевна летит, летит в черную бездну… она уже не понимает, не помнит того, что гравировалось в ее памяти последними мучительными годами, но с поразительной точностью поднимается из темноты забвения все то, что она знала о себе раньше, в юности, и что однажды забыла, как ей казалось, навеки!

* * *

Как же он назывался, тот городишко неподалеку от Вятки? Как же он все-таки назывался?…

Когда мы туда приехали в 1912 году, мне едва исполнилось одиннадцать, а прожили мы там всего-то года полтора. Отец мой – или человек, который называл себя моим отцом, – был инженер-путеец: он участвовал в сооружении разных железных дорог по всей России, поэтому мы довольно часто переезжали с места на место. Станции, полустанки, городишки и города тасуются в моих воспоминаниях, будто черно-серо-белые картинки.

Все эти станции и городишки были неприглядными, неустроенными, грязными да пыльными. Сколько себя помню, такими же оказывались и временные жилища наши. Сходя с поезда или с телеги в новых местах, я оглядывалась с нетерпеливым ожиданием: а вдруг им (то есть людям, которых мне было велено называть отцом и матерью, этим Ивановым) надоело возиться с таким вредным, непоседливым, непослушным и строптивым ребенком, как я, и они решили вернуть меня туда, где я жила раньше, где мне было так хорошо, где я была счастлива?! Откуда меня вырвали, будто растение – из родной почвы, но не нашли живой земли, в которую его можно было бы пересадить, и оно мотается по белому свету этаким перекати-полем, корни его сохнут, ему все труднее и труднее прижиться на новом месте. Оно хочет обратно, но нет, снова оказывается в чужом, временном доме, и рядом по-прежнему Владимир Петрович и Серафима Михайловна Ивановы. Но тех, с кем мне было так хорошо, тех, кого я так любила, звали иначе! Их звали Федор Степанович и Надежда Юрьевна Филатовы. И у меня были сестры и брат: Лариса, Ирина, Евдокия и Сережа.

О, какая же это была прекрасная, какая яркая, какая праздничная жизнь! В каком уютном доме мы жили! Какие у нас были слуги! Какая вкусная еда… никогда нам не давали отвратительный гороховый суп, который я ненавижу больше всего на свете и который мы с Ивановыми едим так часто! А главное, мы все время играли в самую чудесную игру на свете, где мы были вовсе не мы, а царская семья. Папу – Федора Степановича – по правилам этой игры звали Николаем Александровичем и он был императором всероссийским, маму – Александрой Федоровной, она была императрицей, ну а мы, Лариса, Евдокия, Ирина и я, были царевнами: Ольгой, Татьяной, Марией и Анастасией. Да, меня там, в мире этой чудесной игры, звали не Надей, как здесь, а Настей или Натой. Малыш Сережа звался наследным царевичем Алексеем Николаевичем. И нас учили вести себя не так, как ведут обычные люди, а как ведет себя настоящая царская семья! Все очень старались, я тоже, но у меня, сказать по правде, получалось хуже, чем у других. Мы учили иностранные языки. Французский мне давался легко, а вот английский и немецкий в голове не укладывались. Но я не унывала. Мне казалось, что, если я еще немного подрасту, все обязательно получится!

И вдруг эта чудная жизнь кончилась. Кончилась разом – невыносимо, пугающе внезапно! Исчез роскошный, волшебный мир, в котором я была воспитана…

Однажды, как всегда, я выпила на ночь молоко и уснула в своей постели – мы спали в одной комнате с Ириной, то есть Машей. Помню, что у молока был какой-то странный привкус, я куксилась, не хотела его пить, но мама – Надежда Юрьевна – настояла. Потом мне стало сниться, будто я гуляю в каком-то саду, где растут белые, с огромными лепестками цветы, которые пахнут приторно-сладко и ужасно противно. Я отворачивалась от них, но какой-то незнакомый человек срывал эти лепестки и настойчиво прикладывал их к моему лицу. Я хотела его оттолкнуть, но чувствовала, что рядом есть еще какие-то люди, которые держат меня и помогают этому человеку прикладывать ко мне лепестки. Их запах был настолько мерзок, что мне вдруг показалось, будто от него разорвется сердце! Я затихла, собираясь с силами, а потом рванулась так, что и человек с лепестками, и его помощники словно бы разлетелись от меня в разные стороны!

Я открыла глаза – да так и обмерла. Я находилась не в своей постели и даже не в саду, а в какой-то комнате, сплошь затянутой белыми простынями. Горели яркие лампы. Какие-то люди в белых одеждах и белых колпаках, с лицами, до глаз закрытыми белыми повязками, стояли вокруг, держа в руках ослепительно сверкающие ножи и какие-то крючки. С одного ножа капала кровь, и я почувствовала острую боль в ноге.

«Они хотят отрезать мне ногу!» – пронзила меня страшная догадка. Я рванулась уже вовсе с нечеловеческой, истерической силой, я билась, кричала так, что надорвала горло.

– Держите ее! – командовал кто-то. – Держите крепче! Дайте еще хлороформ!

Мне зажали рот комом ваты, на который лили какую-то отвратительную жидкость из коричневого стеклянного флакона. Запах, тот же мерзкий запах из сна заполнил мои ноздри, гортань, легкие, я захлебывалась им, я задыхалась, но продолжала вырываться и даже пыталась кричать:

– Не дам ногу! Не дам!

– На нее не действует наркоз, – раздался чей-то голос. – Довольно. Вы убьете ее. Толку с нее все равно не будет. Довольно!

И тут я перестала видеть, слышать, ощущать.

Не знаю, сколько я спала, однако, проснувшись, не увидела ни страшной белой комнаты, ни сада, ни спальни, где стояли наши с Ириной кровати. Исчезло все, что окружало меня прежде! Я проснулась в чужом доме, в какой-то чужой жизни, рядом с чужими людьми, которые уверяли меня, будто они мои родители, а меня зовут Надей Ивановой. Я не верила, не верила, я не хотела смиряться! Не знаю, что происходило в белой комнате, почему меня увезли от Филатовых, почему отдали Ивановым.

Это произошло три года назад. Я сначала ничего не понимала, и плакала, и звала тех, кого лишилась, и твердила: «Я хочу к маме и папе! Верните меня к ним!» А когда Владимир Петрович и Серафима Михайловна уговаривали меня, умоляли успокоиться и твердили, что это они – мои отец и мать, я начинала кричать, что они просто разбойники, которые украли меня у моей настоящей семьи. Меня очень трудно было утихомирить.

Один раз я сбежала от Серафимы Михайловны, когда мы с ней гуляли, и высказала первому попавшемуся городовому все, о чем болела и чем страдала моя детская душа. Слушал он меня очень внимательно, все кивал да приговаривал:

– Тише, тише, барышня, вы уж не переживайте так сильно, Христа ради! И плакать не надо, от слез глазки слепнут!

А я, чувствуя его сочувствие и доверие, жаловалась еще более пылко.

Наконец прибежала Серафима Михайловна и чуть не упала в обморок, поняв, что я все, все выложила этому городовому. А я смотрела на него с такой надеждой! Я ждала, что вот сейчас он отнимет меня у Серафимы Михайловны и отвезет в Москву или Петербург (я помнила, что раньше Филатовы жили то там, то там).

Однако ничего подобного не случилось. Городовой снял папаху, вытер ею вспотевший лоб и сказал Серафиме Михайловне:

– Ой, сударыня, такая девочка вас до беды доведет. Это что ж за голова у ребенка, что за мысли?! Опасные домыслы, вот что это такое! Не иначе как черт ее подзуживает, за язык тянет! Вы ей или рот зашейте, чтобы не болтала чего не надо, или к врачам сведите. Пусть ей мозги лекарствами прочистят. Надо ж такое измыслить, да кому?! Дитяти малому!

Потом он наклонился ко мне и проговорил с жалостью:

– Барышня, держи язычок за зубами, а не то посадят тебя в глубокую яму, а сверху решеткой накроют да через ту решетку будут кусочки бросать, будто дикому зверю. Так всех сумасшедших содержат, а ты, беда моя, не в своем разуме. Поняла?

Я очень живо представила себе эту картину – да так и хлопнулась без чувств.

Очнулась в постели. Рядом сидела Серафима Михайловна и плакала. Она взглянула на меня с опаской, словно боялась, что сейчас я снова начну буянить, но я только спросила:

– Мамочка, ты посадишь меня в яму?

– Да что ты, миленькая, да Христос с тобой! – зарыдала она, растроганная моим обращением. – Разве я отдам кому-нибудь мою родную доченьку?

– Но ты же отдавала меня раньше этим Филатовым! – упрямо крикнула я, но тут рядом появился отец – Владимир Петрович – и сказал:

– Не было никаких Филатовых, понимаешь, Надюша? Не было! Это был только сон. Вернее, бред! Ты болела, очень тяжело болела, у тебя менингит был, вот и снились тебе всякие странные вещи. Мы уж не верили, что ты выздоровеешь, думали или умрешь, или в уме повредишься. На счастье, ты выздоровела… но, видно, не совсем, вот тебя эти сны и мучают. Но если будешь снова об этом думать, то опять заболеешь и тогда уже никогда не выздоровеешь, вовсе обезумеешь. Поэтому, Наденька, будь умницей и лучше помалкивай. Чем меньше об этом будешь говорить, тем быстрее забудешь. И станешь хорошей девочкой – здоровенькой, веселенькой, крепенькой. Как все!

Как все? Мне не хотелось быть как все. Эти сны о Филатовых и о царской семье – были они снами или явью? Мне хотелось верить, что все происходило со мной наяву! Разве сны бывают такими яркими, такими живыми? Я ведь помнила даже, как пахли булочки с изюмом, которые нам подавали на завтрак, я помнила, с каким звуком отворялось окошко в нашей с Ириной комнатушке, как пахло жасмином из сада…

Но если это был не сон, если это была явь, почему меня вырвали из нее? Я не способна была этого понять. И поделать ничего не могла. Оставалось смириться, оставалось только признать, что взрослые говорят правду. Мне все снилось!

А комната, страшная белая комната, и нож, с которого капала кровь? На моей ноге, около большого пальца, остался шрам. Родители сказали, что накануне болезни я поранилась об осколок стекла, и видение белой комнаты – это тоже был бред, вызванный менингитом.

Так ли это? Неизвестно.

Я все еще плакала ночами, но время брало свое. Постоянные переезды, тяготы дорожные отвлекали от ненужных и болезненных воспоминаний. Черт – тот самый, который меня подзуживал и за язык тянул – от меня, похоже, отступился.

Я постепенно привыкла называть Серафиму Михайловну мамой и даже мамочкой. Я росла и почти находила некий интерес в жизни у Ивановых. Особенно интересно было учиться. Правда, мама учила меня дома, потому что из-за наших разъездов я должна была бы постоянно менять гимназии: дольше чем на год мы ни в одном городе не задерживались. Спасали книги! У нас их было множество, они переезжали с нами с места на место, да и в новых городах мы с мамой первым делом шли в публичную библиотеку, так что я постоянно была погружена в мир книг – такой же вымышленный, отрадный, тревожный и желанный, как тот, из моего сна…

Я любила не только читать новые, но и перечитывать старые книги. Мои самые любимые были аккуратно увязаны в стопки, которые кочевали по городам. Это были прежде всего рассказы Джека Лондона. Они тревожили меня тем, что речь там шла о невозможном, нереальном, несбыточном. Таким же несбыточным и несбывшимся был тот сон, который я не могла забыть, хотя поклялась родителям выкинуть его из головы.

Потом – может быть, слишком рано для своих лет! – я начала читать Тургенева. Больше всего мне у Тургенева нравились вовсе не «Вешние воды» или «Первая любовь», как следовало бы ожидать. Меня просто сразил роман «Накануне»! Я мгновенно влюбилась в Инсарова – черноглазого, черноволосого, бледного, загадочного, гордого, красивого… Я начала бредить Болгарией. Даже взяла в библиотеке русско-болгарский словарь и вознамерилась ехать в Болгарию и освобождать братьев-славян от турецкого ига.

Впрочем, отец поднял меня на смех и рассказал, что Болгарию освободили еще в прошлом веке.

Я так расстроилась, что даже заплакала. Отец тогда сказал, что в мире есть еще очень многое, что нуждается в улучшении, что надо хорошо учиться, выбрать какую-нибудь почетную, необходимую людям профессию, например, стать врачом или учительницей и спасать русский народ от безграмотности и темноты.

– Ты же только в романы с головой ныряешь, – сказал отец с добродушной усмешкой, – а газет не читаешь. Читала бы – все про свой родной русский народ знала бы, а не только про болгарский.

И вдруг он словно подавился. Я заметила, с каким укором и страхом взглянула на него мама. Отец скомкал разговор и ушел из комнаты. А я внезапно осознала, что и в самом деле совершенно не читаю газет. И никогда не читала! Более того – в нашем доме они почему-то не водятся. Только какие-то специальные путейские, отцовские, невыносимо скучные. А обычные газеты, которые читают все нормальные люди, всякие там «Ведомости» или «Вести» – почему я не читаю их? Именно поэтому я ничего не знаю о том, как живет народ. В самом деле, наверняка и в России множество бед, которые необходимо поправлять, а в Болгарию для этого ехать вовсе не надобно.

Порешила я назавтра же сходить в публичную библиотеку и просмотреть несколько газетных подшивок. Однако не удалось: заболела мама, мне пришлось сидеть дома, ухаживать за ней, а потом отец пришел с направлением на новое место службы – и мы уехали.

Теперь мы оказались в маленьком городке неподалеку от Вятки. Отец работал там на перестройке «чугунки» – так называлась тогда железная дорога – от этого городишки до Вятки. Как же он назывался?… Нет, не вспомнить! В моей памяти он остался Угрюмском. Он и в самом деле был угрюмым, неприветливым, невзрачным.

Там даже не оказалось публичной библиотеки, вот какая это была глухомань! Ох, что за тоска меня брала… Улицы еле-еле освещались керосиновыми фонарями. Зимой на них наметало столько снегу, что огонек невозможно было разглядеть. А от ветра и дождя фонари и вовсе гасли, причем очень часто. На улицах такая грязища стояла, что ни проехать ни пройти. Летом эта грязь превращалась в едкую пыль, от которой многие начинали задыхаться. Даже коровы, которые свободно шлялись по улицам, кашляли, такая пылища была в городе! Придорожная трава и листья на деревьях в середине лета покрывались серым густым налетом.

Единственной пользой для нас в этом городе было то, что жили мы в казенной квартире, за которую не надо было платить. Правда, она не вся находилась в нашем распоряжении: две комнаты были отведены для сослуживцев отца, которые иногда приезжали в Угрюмск по своим путейским делам. Тогда мама готовила для них, а потом мы с ней убирали их комнаты. Вообще всю домашнюю работу мы с мамой делали сами: прислугу в Угрюмске найти было, конечно, можно, однако вся она оказывалась бестолковая, криворукая да еще и вороватая вдобавок.

И вот как-то раз один из этих приезжих сослуживцев отца, здороваясь со мной, посмотрел на меня особенно внимательно и сказал:

– А ведь я тебя где-то видел, Надюша.

– Ну что вы! – сдавленно проговорила мама, резко побледнев. – Где вы могли видеть мою дочь, если мы сегодня встретились впервые? Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Он послушно ушел, и эти три дня мама делала все, что могла, лишь бы я ни разу не оказалась рядом с этим человеком. Честное слово, я не обратила бы внимания на его слова, но мама так старалась оберегать меня от него, что я почувствовала неладное. Любопытство мое было возбуждено и разожжено. А я всегда оказывалась бессильна перед своим любопытством!

Однако подойти к гостю мне удалось только в день его отъезда, когда он сел на извозчика и выехал со двора. Здесь мама уже не могла меня увидеть.

Я бросилась наперерез пролетке, вынудив возчика остановиться, и крикнула:

– Расскажите, где вы меня раньше видели?

Гость уставился изумленно, а потом рассмеялся:

– До чего же ты любопытная! А знаешь, что любопытной Варваре на базаре нос оторвали?

– Ну где вы меня видели? – нудила я, пропустив печальную историю злосчастной Варвары мимо ушей и продолжая бежать рядом с пролеткой, благо старенькая лошадка трусила неспешно, не делая попыток прибавить ходу. – Ну где?! Ну скажи-ите!

– Вообще-то я обещал твоей матери ничего не рассказывать. Не знаю, почему она так обеспокоена твоим сходством с Анастасией Николаевной, – нерешительно сказал гость.

– С какой Анастасией Николаевной? – удивилась я.

– С великой княжной, младшей царевной, – пояснил гость. – Неужели ты слышишь об этом впервые? Странно. Разве люди настолько невнимательны, что тебе никто об этом не говорил? Ты очень похожа на нее. Вот, держи.

Он вынул из саквояжа и сунул мне газету, сложенную вчетверо, а потом ткнул извозчика в спину:

– Погоняй, братец! Поезд меня ждать не станет. Прощай, Надюша.

Я ничего не ответила. Я стояла, уставившись на фотографию, помещенную на этой смятой газетной странице. На фоне красивого белого дворца были изображены четыре девочки, одетые в белые платья.

Сердце у меня замерло. Девочки были сфотографированы довольно крупно, и я хорошо различала их лица. Я их узнала сразу, это были они, героини моих снов: Лариса, Евдокия, Ирина… Филатовы! А рядом с ними кто? Что за девчонка? Вроде бы я ее тоже где-то видела…

Под фотографией было написано: «Их Императорские Высочества Великие Княжны в Ливадии. Слева направо: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна, Мария Николаевна и Анастасия Николаевна».

Я не могла оторвать глаз от снимка, а в ушах глухо, словно прорываясь сквозь наслоения забвения, звучал женский голос, голос Надежды Николаевны, моей мамы… то есть той женщины, которую я считала мамой раньше: «Надюша, ты должна помнить, что тебя зовут теперь Анастасией. А мы будем звать тебя Настей или Натой».

Мне вдруг показалось, что я раздвоилась. Одна «я» стоит на пыльной улице Угрюмска, уставившись в газету, а другая «я» смотрит со страниц этой газеты на себя же, стоящую на пыльной улице Угрюмска. Меня словно тащило в разные стороны!

– Эй, пошла с дороги! – закричал кто-то, и я очнулась, оглянулась.

На меня надвигался воз с дровами, а гнал меня прочь сердитый мужик в треухе.

Я метнулась в сторону, свернула в какой-то проулок, ища место, где можно было еще раз рассмотреть газетную страницу. Может быть, там написано что-нибудь об этих девочках, об Анастасии… обо мне?…

Что всё это значит? Может быть, родители мне солгали, и мои сны не были снами? Может быть, на этой фотографии – мои сестры, моя семья, из которой меня украли, подсунув вместо меня эту другую девчонку, Анастасию?

В ту минуту я напрочь забыла, что Филатовы только зачем-то изображали царскую семью, а не были ею на самом деле! Рассудок мой словно помутился в бессильной попытке понять происходящее.

Наша старуха соседка рассказывала, что лешие крадут детей у родителей и подсовывают вместо них в колыбели своих детенышей, которые называются обменышами. Может быть, меня украли и подменили Анастасией? Или это я – обменыш, которого подложили в чужую колыбель, а Анастасию украли?

Невозможно описать ту путаницу, которая учинилась в моей голове, ту кашу, которая там варилась! Заплетаясь в своих мыслях-домыслах, я брела невесть куда, не замечая дороги, как вдруг кто-то схватил меня за плечо и крикнул:

– А ну стой! Ты кто такая? Зачем на нашу улицу зашла?

Я огляделась. Назвать сборище этих беспорядочно лепившихся друг к дружке, покосившихся строений улицей можно было только в шутку, да и то очень злую. Даже для такого медвежьего угла, как Угрюмск, это место выглядело захолустьем.

Рядом стояли мальчишки примерно моих лет: босоногие, в линялых косоворотках, в заплатанных штанах, с холодным, недоверчивым прищуром голодных глаз. Один из них, стриженный в неровную «скобку», с такими грязными волосами, что цвет их был неразличим, и остановил меня.

Я стряхнула со своего плеча его чумазую, в цыпках руку и буркнула:

– Не смей меня трогать, понял?

– А то что? – полюбопытствовал мальчишка, и глаза его прищурились еще острей. – Ишь какая барыня – не замай ее!

И тут тот самый черт, который, как я полагала, обо мне позабыл начисто, вдруг высунулся из своих адских бездн и дернул меня за язык. Да уж, подзудил так подзудил!

– Я не барыня! – надменно проговорила я. – Я – царевна Анастасия! Вот мой портрет!

И я показала ему газету.

– Где? – спросил он, разглядывая фотографию. – Это что за девки?

– Да тут же написано! – воскликнула я. – Читай! Ты что, неграмотный?

На миг в его глазах мелькнуло что-то беспомощное, и я поняла, что он и в самом деле неграмотный. Мне даже жалко его стало. Нет, ну правда – оказаться лишенным такого богатства, такого счастья, как умение читать!

– Ничего, я сама тебе прочитаю, – гордо сказала я. – Здесь написано: «Их Императорские Высочества Великие Княжны в Ливадии. Слева направо: Ольга Николаевна, Татьяна Николаевна, Мария Николаевна и Анастасия Николаевна». Понял?

– И что? – спросил он угрюмо.

– А то, что великая княжна Анастасия Николаевна, то есть царевна, – это я! – выкрикнула я, пораженная его тупостью.

– Чтой-та ты буровишь, – вмешался другой мальчишка, такой же тощий, чумазый, плохо одетый, как первый, правда, бритый наголо. – Княжна-то – она где? На газетке. А ты тута. Какая ж ты она?

– Это же фотография, чудак, – засмеялась я снисходительно и тут же поняла, что это слово ему неизвестно, он вообще не понимает, что это такое, а мою снисходительность он воспринял как издевку.

– Надсмехаешься? – протянул бритоголовый, и его глаза сверкнули ненавистью. – Слышь, Фролка, она над нами надсмехается, энта царевна!

– Царевна, говоришь? – точно так же сверкнул глазами первый мальчишка. – Царева, значит, дочка? Да за вас, за царей, мои батька с маткой на поселение пошли, не в Москве, как раньше, а тута живем, на Пустовой.

Он махнул в сторону жалких домишек, нелепо скособочившихся вдоль улицы, и я, наконец, сообразила, куда попала.

Это была улица, где жили ссыльные поселенцы.

…В самом центре Угрюмска, через два квартала от полицейского управления, находился длинный белый дом с решетчатыми окнами – острог. Туда частенько пригоняли партии арестантов: оборванных, растрепанных, с затравленными, злобными лицами – уголовников, разбойников. Однако среди них иногда можно было увидеть людей в студенческих тужурках, в пиджаках, в черных косоворотках. Это были не уголовники, а те, кого называли «политиками».

Частенько по улицам разносился возбужденный крик:

– Острожников ведут! Острожных!

Партия арестантов тащилась по середине улицы, а обочь ехали верхом, с шашками наголо конвоиры. Мальчишки со всего города мчались глядеть на новых обитателей острога. Девчонки тоже туда бегали. И я как-то раз там оказалась. Но подошла слишком близко к острожникам, и конвоир, привстав на стременах, закричал на меня сердито:

– Осади назад!

Лошадь его, кося лиловым огромным злым глазом, похрапывая и бренча удилами, пошла на меня боком. Я перепугалась, убежала и больше смотреть на арестантов не ходила. Мне было и жалко их, и противно, потому что они бунтовали против царя, а в нашей семье к верховной государственной власти относились с глубоким почтением.

Острог в Угрюмске был пересыльной тюрьмой. Отсюда арестанты шли по этапу дальше. Однако некоторые оставались в нашем городке. Они назывались ссыльными поселенцами. На поселение определялись не уголовные, а только «политики». Они проводили в Угрюмске по три-пять лет, живя будто на воле, а на самом деле – под постоянным надзором полиции. Некоторые находили работу, но большинство жили на скудные «кормовые» деньги, вели немудрящее хозяйство: огородничали, покупали в складчину скотину… Такая общая жизнь называлась коммуной. Кое к кому приезжали жены и дети; семейные от коммуны отделялись и селились в плохоньких домишках, стоявших бесхозными на окраине. Впрочем, вид этих домишек, даже ставших обитаемыми, менялся мало: денег на обустройство у «политиков» не было.

Да, улица Пустовая была, конечно, последним местом, где бы мне хотелось оказаться! Ведь всех этих политических арестовали и сослали за то, что они хотели убить царя! А значит, и его семью. А я ляпнула им, кто я такая, назвалась Анастасией…

Но я поздно хватилась осторожничать!

– Ну, щас ты узнаешь, краля, щас узнаешь… – твердил бритоголовый, наступая на меня. Глаза его выкатились, стали безумными.

Мне стало холодно. В книжках я встречала выражение: «Кровь отхлынула от лица». Сейчас кровь отхлынула не только от моего лица, она как будто вся из тела вытекла! Газета выскользнула из моих задрожавших пальцев и зашелестела в пыли.

– Да ладно, Кирюха, – примирительно сказал Фролка. – Она наврала. Не видишь, что ли, как перепугалась? Наврала ты, да? Ну? Чего молчишь, говори!

Да ему жалко меня стало, вдруг поняла я.

Жалко? Меня? Царевну Анастасию?!

И страх исчез, наоборот – такая злость, такая злобная гордость меня обуяли, что, казалось, режь начетверо, но я все равно не признаюсь, что наврала!

– Нет, – выпалила я. – Нет! Это правда. Я царевна! Меня украли у настоящих родителей и отдали Ивановым. Меня подменили! Но я – настоящая царевна!

– Дура, чего несешь! – перепугался Фролка, а Кирюха, не отрывая от меня взгляда своих рыжих глаз, наклонился и подобрал с земли здоровенный дрын. Выкрикнул, брызжа слюной:

– Капец тебе, царевна!

– Не надо, Кирюха, – попытался остановить его Фролка, но тот словно не слышал. Взмахнул дрыном, бросился ко мне – и вдруг до меня долетел властный крик:

– Отойдите от нее! Прекратите немедленно!

Кирюха словно не слышал – так и пер на меня! От первого замаха я успела увернуться, но ослабевшие ноги не держали, я упала. Попыталась вскочить, но Кирюха навис надо мной, замахнулся снова – и вдруг дрын вырвался из его рук и улетел куда-то в сторону. Мгновение Кирюха стоял с обалделым видом, а потом тоже отлетел в сторону. И только теперь я поняла, что это не само собой произошло: моего врага отшвырнул какой-то мужчина в черной тужурке.

Он протянул мне одну руку, помогая подняться, а вторую сжал в кулак и погрозил валяющемуся на земле Кирюхе, даже не поворачиваясь к нему.

Тот дернулся было подняться, но при виде этого кулака стиснулся в комок и сидел тихо, как нашкодивший котенок при виде рассерженного хозяина.

– Дядя Сережа, – раздался тихий, перепуганный голос Фролки. – Да мы чего? Мы ничего!

– Она сказала, что она царевна, – прошептал, чуть ли не всхлипывая, Кирюха. – А царей надо убивать!

– Что за ерунда, какая царевна? – бросил мой спаситель. У него был чуть хрипловатый голос.

– Да царевна эта… Настасья, – проблеял Кирюха. – И газетку с патретом показывала!

Я взглянула внимательней на своего спасителя, да так и ахнула. Это был Инсаров! Совершенно такой, каким я его представляла, когда читала «Накануне»! Бледный, горбоносый, с черными глазами и волосами… наверное, так выглядел Инсаров, когда бросил в воду хама-немца, а потом «проговорил он с презрительной и безжалостной небрежностью: „Выплывет!“». Но там, в книжке, он казался своим противникам «очень грозным, и недаром: что-то недоброе, что-то опасное выступило у него на лице». Да, лицо этого человека было недобрым, даже опасным, но до чего же он был красив, до чего загадочен! Неизвестно, была ли у Инсарова ямочка на подбородке, а у этого человека была.

Я не могла оторвать от него глаз! И он взглянул на меня своими чернющими глазищами… а потом вся злость, вся ярость, все недоброе и опасное с его лица вмиг исчезло, он улыбнулся и стал еще красивее, потому что глаза его от этой улыбки засияли, словно светлым пламенем налились.

– Испугалась? – спросил ласково. – Не бойся, они тебя больше не тронут. Что это за история с царевной?

– Вот, – раздался тихий, робкий голосишко Фролки. – Вот газетка, видишь, дядь Сереж?

Инсаров взял газету, посмотрел на фотографию великих княжон, потом на меня.

Улыбнулся:

– И правда похожа… Не так чтобы очень, но какое-то сходство есть. А как тебя зовут?

– Надя Иванова, – ляпнула я.

– А я думал, Настя Романова, – засмеялся Инсаров, и я поняла, что очень глупо себя выдала.

Одно из двух: или я царевна Анастасия, или Надя Иванова!

– Вот! – завопил Фролка. – Я же так и знал, что ты врешь! Говорил же тебе – сознавайся! А ты нос задирала! Если б не дядя Сережа, Кирюха бы тебя убил! Он же бешеный! Совсем бешеный!

– Тихо, не пугай девочку, – сказал Инсаров. – Надя Иванова… Ты дочка путейского инженера Иванова? Владимира Петровича?

Я кивнула.

– Ну и с чего тебе захотелось быть царевной? – удивленно посмотрел на меня Инсаров. – Чего тут желать, чем хвастаться? Разве можно гордиться тем, что ты бездельница, живущая за счет угнетенного народа? Разве можно этой Анастасии завидовать? Наоборот, это она тебе должна завидовать! У тебя отец – трудовой инженер-путеец! Знаешь, как рабочие-железнодорожники его уважают? А у твоей царевны отец – царь! Николай Кровавый. Эксплуататор и кровопийца. Рано или поздно его настигнет месть возмущенного народа. И он получит пулю в лоб!

– А меня… – начала было я, но быстренько оговорилась: – А Настю… Анастасию… а царевну тоже настигнет это… ну, месть возмущенного народа? И она тоже получит пулю в лоб?

Инсаров поглядел на меня со странным любопытством, потом улыбнулся:

– Тебе ее жалко?

Я опустила глаза. Он не понимает… ее жалко? Да ведь это все равно что себя жалко! Я по-прежнему ощущала какую-то странную, почти неодолимую раздвоенность. Я была и собой – и этой девочкой на снимке.

Инсаров по-прежнему ждал ответа, ласково глядя на меня своими удивительными глазами. Я почувствовала, что доверяю ему необыкновенно! Казалось, что могу сказать все на свете этому человеку, которого вижу впервые в жизни. Хотя почему – впервые? Он жил в моем воображении, в моем сердце так долго, ведь он – Инсаров!

И я решилась признаться:

– Да, мне ее жалко. Вы ее убьете?

Он помолчал, потом сказал:

– Нет, никогда. Мы не воюем с царевнами. Революционеры не убивают беззащитных девушек. Мы надеемся, что Анастасия поймет, что ей будет по пути с новой Россией, с новой жизнью, которую мы когда-нибудь наладим!

Он был так красив, когда произносил эти слова, когда смотрел на меня, когда улыбался мне…

Я поверила ему. Сердце мое сжалось от восторга, никогда раньше не испытанного!

– Ну, иди, – вдруг сказал Инсаров. – Твоя мать, наверное, тебя ищет. Да и мне пора. Фролка, проводи Надю домой.

Кирюха что-то возмущенно буркнул, дернулся было, чтобы подняться, но Инсаров только бровью повел – и он остался сидеть в пыли.

Мы пошли. Фролка держался чуть поодаль, словно конвоир или, может, почетный караул.

Так мы дошли до улицы Судейской, где стоял наш дом, и я издалека увидела маму, которая бестолково металась перед воротами, напряженно озираясь по сторонам. Увидев меня, она прижала руки к груди, как будто боялась, что сердце от волнения выскочит.

– Ладно, – сказала я Фролке, – ты иди, я сама дальше.

– Ага, – кивнул он и, покорно повернувшись, пошел было прочь, но я схватила его за рукав грязной рубахи:

– Погоди, Фролка! Как его фамилия?

– Чья? – удивился он.

«Инсарова», – чуть не брякнула я, но вовремя спохватилась:

– Ну этого, вашего… дяди Сережи.

– Васильев, – сказал Фролка. – Он эсер.

Понятное дело, тогда я не знала, что такое эсер, но это было неважно. Эти два слова звучали переборами гитарных струн: эсер Инсаров! Фамилия же Васильев мне не понравилась, показалась слишком мягкой. И про себя, втайне, я еще долго называла моего спасителя Инсаровым.

Только дома я спохватилась, что газета осталась у него. Ну и ладно. Мама на месте умерла бы, увидев ее у меня. К тому же мне было приятно, что теперь у Инсарова есть моя фотография. То есть не совсем моя, но очень похожая! Посмотрит на эту Анастасию – и, может быть, вспомнит меня.

Хорошо бы и мне, наконец, вспомнить, хорошо бы и мне, наконец, понять, кто же я такая: Надя или Настя, Ната?! Но не было никого, кто мог бы это объяснить.

Надо ли говорить, что на другой же день я, вырвавшись из-под присмотра матери, побежала на Пустовую, надеясь встретить Инсарова? Так хотелось снова увидеть ласковое сияние его глаз и его улыбку, снова услышать его чуть хрипловатый голос, который меня так волновал!

Однако сколько я ни болталась на Пустовой, мне не удалось повидать не только Инсарова, но и других моих вчерашних знакомцев. Я ничуть не боялась встречи с ними: Фролка уже казался мне неплохим мальчишкой, я могла бы с ним подружиться, а Кирюху Инсаров так напугал, что он меня больше не посмеет тронуть. Разумеется, я искала их не для того, чтобы затеять игру в горелки или в чижа: хотела хоть что-нибудь узнать про Инсарова. Например, они могли бы показать мне его дом, и я бы постояла где-нибудь неподалеку, затаившись, поджидая, когда он выйдет… выйдет и посмотрит на меня так, что мне почудится, будто меня согревает светлое пламя.

Кто знает, может быть, я когда-нибудь все-таки увидела бы Инсарова, однако отец пришел к обеду очень озабоченный и сообщил, что по делам службы должен немедленно уехать в Нижний Новгород. Немедленно! Вечерним поездом в Вятку, оттуда в Нижний.

– А когда ты вернешься? – спросила я.

Отец быстро глянул на меня, но тотчас отвел глаза и буркнул:

– Я не вернусь. Мы уезжаем все вместе.

Мама испуганно ойкнула, сжала руки, но ничего не сказала. Она повиновалась отцу беспрекословно.

– Что за ерунда? – воскликнула я дрожащим голосом: ведь если мы уедем, я больше не увижу Инсарова. – Я не хочу никуда уезжать!

– Не говори с отцом так грубо! – жалобно сказала мама.

– Это необходимо, Надюша, – строго произнес отец. – И причина нашего отъезда – ты.

Я только и могла, что с растерянным выражением хлопать глазами, совершенно ничего не понимая.

– Но при чем здесь Надя? – спросила мать, открывая кладовку и доставая оттуда наши потертые, много повидавшие кофры и корзины, чтобы начать собирать вещи.

– А при том, что меня сегодня утром остановил по пути на службу один человек и сообщил, что моя дочь бегает по улицам с какой-то газетой и распространяет очень опасные слухи. Якобы она – великая княжна Анастасия Николаевна, украденная у настоящих родителей и отданная нам на воспитание. И посоветовал ее остановить.

Мама так и села, едва не угодив мимо табурета!

– Господи, – простонала она, – но кто тебе это сказал? Это порядочный человек? Ему можно верить?

– Это ссыльный Сергей Васильев, – ответил отец. – Хоть он и эсер, хоть и ссыльный, но человек, безусловно, порядочный. Просто так врать бы он не стал. На случай, если бы я не поверил, он готов был привести каких-то мальчишек, которым Надя вчера морочила головы. Это тоже дети ссыльных, и нам очень повезет, если вся эта история не пойдет дальше Васильева. Он мне, впрочем, в этом поклялся.

Сергей Васильев?! Но ведь это Инсаров! Инсаров выдал меня отцу?! Зачем? Почему?!

Я ничего не понимала, я была просто убита этим известием, голоса родителей доносились сквозь гул в ушах, я едва смогла обратить внимание, какой бледной – нет, даже не бледной, а почти зеленой от ужаса сделалась вдруг мама.

– Полиция… а если в полицию?… – простонала она.

– Я же тебе говорю: Васильев поклялся, что будет молчать, – раздраженно повторил отец. – Если бы на его месте оказался кто-то из моих сослуживцев или, ну, не знаю, один из здешних обывателей, они, конечно, уже донесли бы на нас в полицию, ибо такие разговоры считаются крамольными и опасными. Мне известно, что есть особое указание из Петербурга доносить обо всех подобных случаях в Особый корпус жандармов.

Мама схватилась за горло, глаза ее были полны такого ужаса, что я, наконец, начала приходить в себя и понимать: случилось нечто более страшное, чем предательство Инсарова и невозможность снова его увидеть.

– Если бы эти разговоры вела любая другая девочка в любой другой семье, они могли бы быть сочтены за глупость, за шалость, – продолжал отец. – К ним отнеслись бы, возможно, снисходительно. Но ты же сама понимаешь, Серафима, мы – не какая-то другая семья!

Мама кивнула, прижав ладонь к дрожащим губам. Она смотрела на меня, пыталась что-то сказать, но не могла.

Отец повернулся ко мне, всмотрелся в мое лицо, на котором, видимо, смешались страх, возмущение, обида…

– Ты еще слишком мала, чтобы понять, – проговорил он с трудом. – Возможно, и никогда не поймешь. Но сейчас прошу поверить мне, просто поверить. Мы в огромной опасности, особенно ты. Помнишь городового, который пугал тебя ямой, куда тебе будут бросать еду через решетку? Сейчас мы все рядом с такой ямой. И ты, и мама, и я. И неважно, что она будет иметь вид камеры с решетками на окнах – для нас с мамой в тюрьме, а для тебя в сумасшедшем доме… Если бы не предупреждение Васильева, дай Бог ему здоровья, по городу пошли бы слухи, и тогда нас ничто бы не спасло. Поэтому умоляю тебя немедленно начать собирать вещи. Вечером мы должны уехать.

Его взгляд, выражение его лица, звук голоса, ужас, охвативший мать, – все это произвело на меня такое впечатление, что я не могла даже слова сказать, чтобы возражать, отказываться повиноваться…

«Инсаров меня предал! Инсаров хотел от меня избавиться! Он не хочет больше меня видеть!» – вот и все мысли, которые толклись в моей бедной неразумной голове.

– Иди собирайся, Надя, – повторил отец, и я покорно пошла в спальню: укладывать вещи, увязывать книги.

Взяла Толстого, Джека Лондона, а «Накануне» швырнула под кровать. Впрочем, я прекрасно понимала, что так легко вышвырнуть из своей головы этого человека я не смогу. Думаю, горе, которое я тогда ощущала, помогло мне оставаться покорной, помогло подчиняться отцу и матери. Это было горе первой отвергнутой любви, которое подавило меня.

Ну да, я была влюблена в него, влюблена по уши. Первая любовь настигла меня в 12 лет… даже раньше, чем Джульетту!

Мысль о том, что Инсаров меня не только предал, но и спас, просто не способна была до меня дойти. Беспредельно несчастная, отправилась я с родителями на вокзал, села в поезд, кое-как перемучилась ночь в служебном купе – очень, кстати сказать, уютном! – и на другое утро мы вышли из вагона на чистеньком перроне около красивого Царского павильона на вокзале Нижнего Новгорода.

Город делился на две части – Верхнюю и Нижнюю. Их разделяла Ока, которая на стрелке сливалась с Волгой. Московский вокзал находился в Нижней части города, Ромодановский – в Верхней, хотя и внизу, у самой Оки, на Казанской площади. Квартира для нас была выделена в Верхней части. Туда вели трамвайные пути через мост над рекой. Но мы взяли, конечно, извозчика.

Я мало что помню от первого впечатления о городе, настолько была погружена в свое горе. Служебная квартира размещалась на улице Провиантской, название которой на миг вызвало у меня улыбку, но тут же я снова углубилась в свои печальные мысли.

Мы миновали роскошные здания Нижегородской ярмарки, окруженные удивительными прудами, поднялись в гору мимо впечатляющих своей внушительностью кремлевских стен, потом объехали красивую площадь с фонтаном посередине – она называлась Благовещенской, как сообщил словоохотливый извозчик, – и свернули на Тихоновскую. Изобилие садов, сверкающих чистой, свежей зеленью, меня поразило. Это так отличалось от Угрюмска, что на сердце у меня стало чуть легче.

Извозчик вдруг ткнул кнутовищем в сторону причудливого двухэтажного здания, похожего на теремок, выкрашенный в голубой цвет, с белыми наличниками. Здание было окружено довольно высоким резным забором.

– А вот тут наши бедняги божевильные заточены, – сообщил извозчик. – Беда много в Нижнем сумасшедших! Отчего так – не ведаю. Сейчас для них в Ляхове новую больничку выстроили, попросторней им стало, а то теснились тут на головах друг у друга.

Я всмотрелась… на всех окнах теремка виднелись тяжелые решетки, а ограда была усыпана битым стеклом.

Яма! Яма, в которую бросают кусочки тем, кто сидит на дне!

– Поехали, поехали! – закричала я, утыкаясь в материнские колени.

Уж не знаю, сам ли, по своей ли воле обратил мое внимание извозчик на этот дом скорби, отец ли украдкой велел ему сделать это, но зрелище веселенького теремка с решетками на окнах меня надолго образумило и отбило охоту обращаться мыслями к великой княжне Анастасии.

Но долго еще мучило меня недоумение: почему за такую, казалось бы, невинную шалость, как попытка притвориться царевной, полагалось такое суровое наказание?! И почему отец сказал, что это наказание будет суровым именно по отношению к нашей семье?

Спрашивать я не решалась. Понимала, что никто ничего мне не станет объяснять.

Однако мои родители могли бы объяснить мне все, если бы не дали подписку о неразглашении государственной тайны. Взял с них эту подписку человек по имени Петр Константинович Бойцов, и нарушить ее они ни за что не могли, иначе стали бы преступниками и были бы наказаны по всей строгости закона.

Но узнала я об этом позже, много позже… при обстоятельствах, которые стали для всех нас трагическими.

* * *

Я всегда с удовольствием вспоминала нашу жизнь в Нижнем Новгороде. Прекрасный город, такой тихий, зеленый, на месте слияния двух великолепных рек… И в моих настроениях царила тишина. Я постаралась выкинуть из головы все воспоминания о Филатовых, все свои фантазии по поводу Анастасии. Может быть, этому способствовало то, что меня приняли в гимназию, которая находилась на главной площади, Благовещенской, и, чтобы попасть туда, мне нужно было дважды в день проходить по Тихоновской мимо того пугающего теремка с решетками на окнах. Я старалась как можно скорей пробежать мимо его забора. Постепенно немного привыкла – сердце уже не замирало от ужаса, картины моего собственного заточения в этом страшном месте меня больше не преследовали, – однако это постоянное ощущение страха помогло мне не болтать лишнего и вообще держать себя в руках.

В гимназии тоже никто не обращал внимания на мое сходство с Анастасией. Очень может быть, длинная коса и гладко зачесанные со лба волосы сильно изменили меня. Честно говоря, я почти забыла о своих странных снах, о своих тревожных воспоминаниях, и черт меня больше за язык не дергал. Зимние каникулы мы проводили очень весело: устраивались елки в мужских гимназиях, куда приглашались гимназистки старших классов, женские гимназии в свою очередь также устраивали вечера и приглашали гимназистов. Все девушки были в форме, белых фартучках и пелеринках.

Однако началась война с немцами, и даже у нас в гимназии поднялись фрондерские настроения, а уж отец, который постоянно общался с рабочими, вообще был очень встревожен. Он по долгу службы часто бывал в Сормове, а это еще с 1905 года был самый опасный, самый ненадежный рабочий поселок в Нижегородской губернии[2]. И вот до нас дошло известие о том, что государь отрекся от престола! Семья императора арестована и заключена в Александровском дворце Царского Села!

Мне приснилась Анастасия, она умоляла защитить ее, шептала: «Помоги, ведь ты – это я!» Я никому не рассказывала об этих снах, но, похоже, родители почувствовали, что со мной что-то неладно. Да еще деповские постоянно бастовали, агитаторы большевиков мутили воду, в завтрашний день нельзя было смотреть без страха.

На Острожной площади толпа выпущенных на свободу узников убила начальника следственного отдела нижегородской полиции. Соседская кухарка однажды прибежала с базара с пустой корзинкой, захлебываясь от слез и едва в силах выговорить:

– На углу костер… городового растерзали, вот и жгли его!

Теперь каждый раз, когда отец уезжал в депо, мама себе места не находила от страха. Рабочие рвались к самоуправлению и порою творили самосуд над своим начальством. Правда, до убийства инженеров дело еще не доходило, но ведь кто знает, чего можно ждать дальше?!

Отец то и дело хватался за сердце, жаловался на головную боль. Мама опасалась, что он донервничается до удара.

Этот чудный город нас теперь не радовал, а пугал – уж очень он стал революционным!

– «Ça va mal, on chante la Marseillaise!»[3] – как-то сказал отец, а потом продолжил, переживая очередной приступ болезни и тоски: – И здесь будет еще хуже, помяните мое слово! А не перебраться ли нам в Одессу? И климат куда лучше, и народ веселый – вряд ли дойдет до такого сумасшествия, чтобы городовых жечь!

Отец бывал в Одессе еще в молодости, в 80-е годы прошлого века, и остался навсегда очарованным ею. У него там осталась сестра-вдова, с которой, впрочем, он был не в ладах и даже почти не переписывался, отделываясь только открытками – поздравлениями с праздниками. Понятно было, что если ехать в Одессу, то или жить у тетушки Валентины Петровны, у которой имелась собственная квартира на Пушкинской, выкупленная у владельца доходного дома, или поселиться отдельно, однако все же с ней встречаться и родниться, чего никому не хотелось. Поэтому мы с мамой пропускали намеки на Одессу мимо ушей, да и сам отец вряд ли вел эти разговоры всерьез.

Но от судьбы ведь и в самом деле не уйдешь! В марте 1917 года мы получили письмо из Одессы от адвоката по фамилии Вальцман, который вел дела госпожи Фоминой (таковой стала фамилия Валентины Петровны после замужества). Оказывается, госпожа Фомина скончалась от сердечного приступа. Мой отец был ее единственным наследником. Завещания тетушка не оставила – то ли не успела написать, то ли не хотела радовать нелюбимого брата, – однако, кроме отца, наследовать было некому. Таким образом квартира на Пушкинской в Одессе и домишко в Ялте в Крыму теперь стали нашими.

– Едем немедленно! – изрек отец. – Уйду со службы, в Одессе новую работу отыщу.

– Может быть, лучше в Ялту? – заикнулась мама, но отец воспротивился:

– Там нет железной дороги. Что я буду делать? Нет, только в Одессу. Бог даст, пересидим в городе Ланжерона и Дерибаса[4] революцию, глядишь, все повернется по-старому. Там всегда была тихая курортная сытая жизнь.

Мы быстро собрались и отправились в Одессу.

* * *

Прибыли мы туда в апреле – и обнаружили, что отец оказался почти прав.

В отличие от многих других российских городов в Одессе февральский переворот прошел относительно спокойно. Горожанам просто сообщили о свершившемся. Ни уличных боев и перестрелок, ни массовых арестов, ни убийств полицейских и городовых. Большинство из них отправили на фронт – «искупать вину перед народом», жандармское управление расформировали, а охранять порядок в городе стали отряды народной милиции, состоящие по большей части из студентов. Начальником милиции стал… профессор университета Завьялов.

Памятник Екатерине Великой на площади ее же имени стоял завешенный полотном, чтобы не раздражать революционеров, которых в Одессе называли «ливрацнерами».

Как я сейчас понимаю, стремительно развивающиеся события для беспечных одесситов были нереальными, как если бы они наблюдали их на экране в синематографе. Вообще город был в восторге от свершившейся революции. «Марсельезу» пели на всех углах! Мы приехали как раз в тот день, когда состоялась пятидесятитысячная демонстрация – в поддержку завоеваний февраля. Шли рядом кадеты и анархисты, рабочие и генералы, солдаты и судовладельцы. Через несколько дней в Одессу с острова Березань привезли прах лейтенанта Шмидта[5], о котором мы, между прочим, услышали впервые, а здесь это имя было у всех на слуху. По Шмидту совершили панихиду в Кафедральном соборе. В почетном карауле стоял, между прочим, и адмирал Колчак. Даже Керенский приехал ради перепогребения мятежного лейтенанта и сопровождал гроб в Севастополь, где церемония и состоялась.

А во власти в Одессе царила полная неразбериха. Мирно уживались большевики, меньшевики, эсеры… Совет рабочих депутатов, Совет матросских и офицерских депутатов, Солдатский совет, Совет трудовой интеллигенции, Крестьянский совет, Совет профсоюзов, Совет фабрично-заводских комитетов… Был даже «Союз моряков», «Союз портных „Игла“», «Союз пекарей» и «Союз безработных»!

В Воронцовском дворце непрерывно шли заседания то одного, то другого «органа власти». Чтобы хотя бы немного привести их всех к общему знаменателю, создали Румчерод – Исполком съезда советов румынского фронта, черноморского флота, одесского округа. Тем не менее на власть претендовали Центральная рада, все Советы, Временное правительство и невесть кто еще.

Впрочем, нам поначалу было не до политики: оказалось, что квартира госпожи Фоминой, которую унаследовал отец, занята жильцами, которые сняли жилье еще при жизни тетушки Валентины Петровны и нипочем не пожелали освобождать раньше, чем закончится срок найма. На наше счастье, он должен был закончиться через неделю. Адвокат Вальцман, сконфуженный тем, что не предусмотрел такого осложнения, предложил нам поселиться у его знакомых: здесь же, на Пушкинской, совсем рядом. Фамилия этих людей была Хаймович. Они сняли себе слишком большую квартиру и часть ее сдавали. Сейчас как раз у них были две свободные комнаты, которые мы могли снять на эту неделю.

– Правда, извините, они евреи, – зачем-то предупредил адвокат, хотя это и так было понятно по фамилии хозяев. – Но это, я вам скажу, почти интеллигентные люди, с гоев[6] дорого ни разу не возьмут, разводить вас не будут.

У нас в Нижнем Новгороде было несколько знакомых евреев среди сослуживцев отца, с ними со всеми мы поддерживали добрые отношения. Так что предупреждение нас не напугало.

– Мне все равно, пусть даже готтентоты, – сообщил отец великодушно. – А почему у них к гоям такое снисхождение?

– Они придерживаются такого убеждения: если еврей обобрал или обманул еврея – это его личный грех, а обманув гоя, он бросает тень на весь народ, – пояснил адвокат и проводил нас, несколько подавленных таким благородством, на Пушкинскую – в дом, где Хаймовичи готовы были сдать нам жилье.

Правда, он оказался не «совсем рядом» – улица Пушкинская была длинной. Дом, где размещалась квартира моей покойной тетки, находился почти в начале, совсем близко к Ланжероновской, а квартира Хаймовичей – в другом конце, и можно было наблюдать, как, по мере приближения к вокзалу, Привозу и Куликову полю, Пушкинская постепенно теряла нарядный и внушительный вид одной из центральных улиц. Правда, платаны, поразившие меня своей необычайной красотой, и отличная брусчатка оставались прежними.

Сам Хаймович был мужским портным: с утра и дотемна сидел в небольшой мастерской, где с помощью двух подмастерьев «строил» пальто и костюмы. Казалось бы, семья портного должна быть обшита как следует, но, видимо, с женской одеждой у господина Хаймовича не ладилось, потому что и Вирка, и ее мать одевались во что придется, чуть ли не в обноски. А впрочем, очень может быть, что Вирке было просто-напросто наплевать на одежду, а мадам Хаймович была так занята по хозяйству, что ей было вовсе не до нарядов. Хаймовичи в самом деле оказались довольно приятными людьми, но цену назвали не столь благородную, как можно было ожидать после слов адвоката. Однако родители спорить не стали: мадам Хаймович пообещала готовить нам еду, а мы уже успели узнать, что одесские цены по сравнению с нижегородскими оказались феерическими. На Привоз, о котором нам с мамой отец все уши прожужжал, нечего было и соваться большинству внезапно обедневших одесситов, а те, которые все же захаживали, причитали:

– С ума сдвинуться мозгами! Просто нечего в кошелку положить! Что они там себе думают, те торговки? О, это еще те торговки, вот шо я вам скажу!

Нечем было даже мало-мальски, как здесь говорили, расстегнуться, то есть заплатить и за хлеб, и за рибу, иначе говоря, рыбу: хватало только на рачки – креветки. Впрочем, когда разошлась весна, а потом наступило лето, стало полегче: какой смысл заламывать несусветные цены, если в жару «риба» тухнет на глазах, а «разный овощ и фрукта» гниет?

Словом, родители спорить с Хаймовичами не стали. У нас деньги были… я никогда не задумывалась, откуда они брались, но они были всегда: и в хорошие времена, и в дурные. Наверное, мы могли бы позволить себе жить более широко, если бы мои родители не держались всегда в тени, словно стыдились чего-то. А они не стыдились, они просто боялись за меня!

Итак, мы прожили у Хаймовичей три дня, поглощая гифилте фиш, вкуснейший яблочный кугель, хацилим из баклажанов, которые в Одессе называют «синенькими», и прочие еврейские блюда. Правда, почти беспрерывная и громогласная болтовня мадам Хаймович и чад керосинок «Герц», на которых она готовила, утомили нас так, что потом, съехав на свою квартиру, мы старались по возможности избегать встреч с этой семьей, и, пожалуй, вообще забыли бы об этом знакомстве, если бы не дочь наших квартирных хозяев Вирка – Вирка Хаймович, которую я проклинаю всю мою жизнь.

Но тогда, давно, мы ненадолго подружились.

На самом деле ее звали Вирсавией. Это очень красивое библейское имя было безжалостно перековеркано ее домашними. Вирка, впрочем, свое имя ненавидела и потом, позже, когда мы вступали в молодежный союз и стали выбирать себе псевдонимы, она назвалась Верой.

Вирка была старше меня лет на семь-восемь: высокая, худая, с великолепными черными волосами (говорила, что они раньше были жидкими и убогими, а после того, как переболела скарлатиной и ее остригли наголо, выросли роскошные кудри) и прекрасными черными глазами, которые напомнили мне глаза Инсарова и вызвали приступ полузабытой тоски по нему. В гимназию Вирка давно уже не ходила – уже выросла; я тоже не ходила, но по другой причине. Мы с родителями решили, что в этом смысла нет: учебный год кончался, лучше записаться в гимназию уже в сентябре. Например, в частную платную гимназию Пашковской, которая находилась на углу Херсонской улицы и Торговой. Ее очень хвалили. Конечно, мне придется остаться в выпускном классе на второй год, но родители считали, что мне обязательно нужно получить свидетельство о среднем образовании. А Вирка просто не хотела больше учиться. «Довольно, научилась!» – презрительно говорила она. Раньше ее семья жила в Бершади, где Вирка посещала училище вместе с русскими, но потом ее выгнали. Любимой темой ее разговоров была мировая несправедливость по отношению к евреям. В начале войны, в 14 году, директор их училища произнес в классе оскорбительную речь, обвиняя евреев в том, что они не хотят воевать. Вирка, которая всегда отличалась и красноречием, и смелостью, произнесла ответную речь. Говорила о черте оседлости, о том, что евреев не принимают в университеты, что еврей не может стать офицером, каким бы храбрым он ни был. «Так для чего еврею стремиться на фронт? Для чего проливать свою кровь?» – патетически вопрошала она. Когда Вирка умолкла, директор сказал, задыхаясь от злобы: «Была бы ты постарше, угодила бы в Сибирь. Забирай свои книжки и марш из школы».

Вирка рассказывала, что ее родители огорчились, ведь дочке оставалось учиться только год, – а она только обрадовалась: появилось больше времени книжки читать. В то время, по ее словам, она читала почти беспрерывно: даже когда у Хаймовичей родился младший ребенок, Вирка качала его колыбель ногой и читала, читала… Между прочим, именно поэтому ее речь то пестрела одесскими своеобразными словечками, то была совершенно правильной, грамотной.

Оказывается, Вирка тоже любила Джека Лондона: «Чтобы быть такой же сильной и смелой, как его герои, я стала заниматься гимнастикой по системе Мюллера и особенно старательно чистить зубы!» – и еще Конан-Дойля: «Прочитав шестнадцать томов Конан Дойля, я сказала маме, что это самый замечательный писатель после Тургенева!»

– Тебе нравится Тургенев? – обрадовалась я. – Мне тоже! Особенно «Накануне». В Инсарова я вообще влюблена была…

И прикусила язык. Еще минута – и я бы выложила историю своей любви! Может быть, в этом не было ничего странного, какой девчонке не хочется поговорить о человеке, в которого она влюблена, но я не сомневалась, что Вирке такие глупости были чужды: это же надо, речь произнести перед директором училища в защиту евреев, а я тут с какой-то детской любовью.

– В Инсарова? – насторожилась Вирка. – В какого?

– Ну который в книжке, в Дмитрия Инсарова, – пояснила я.

– А, понятно, а то я подумала – в нашего, у нас есть один Инсаров, – хохотнула с издевкой Вирка, и я поняла, что точно была бы поднята ею на смех, пустись откровенничать о том, другом, «моем» Инсарове, а потому поспешила перевести разговор:

– Я даже в Болгарию одно время собиралась ехать, чтобы помогать угнетенным.

– Угнетенных у нас и своих хватает, – уже серьезно произнесла Вирка, и я вспомнила разговор с отцом, который сказал тогда почти то же самое. – Хошь помогать?

– Кому? – не поняла я.

– Да угнетенным же ж, кому больше! Не в Болгарии, а туточки.

– А как?

– Да много чего можно сделать! Думаешь, тем, что было в феврале, все ограничится? Я тебя умоляю! Настоящая революция еще впереди! Мировая революция! Та, которая даст власть рабочим и крестьянам! И шоб подлинное равноправие! Никаких тебе господ, никаких слуг, никаких русских, никаких евреев! Никакой черты оседлости! С притеснением будет покончено!

Я, конечно, не слишком сильна была в политических делах, а честно сказать, имела о них очень примитивное представление, однако, на мой взгляд, уж в Одессе-то вообще не было никакого притеснения евреев: существовала школа с преподаванием на иврите, печатались книги на иврите (я видела такие книги у Вирки), выходили еврейские газеты и журналы на русском языке и идише. Здесь действовали еврейское спортивное общество «Маккаби» и музыкальное общество «Ха-Замир», в киностудии «Мизрах» снимались фильмы на еврейские темы, там играли актеры Еврейского театра… Да и частное киноателье «Мирограф», которое существовало с 1907 года, принадлежало еврею – Мирону Осиповичу Гроссману![7] Даже сам «одесский язык» – необыкновенный, сочный, забавный, не похожий ни на один язык в мире! – чуть ли не наполовину состоял из еврейских словечек.

Но я не стала спорить с Виркой – не решилась. Ее глаза горели, волосы растрепались, движения ее были такими же резкими и порывистыми, как ее слова. Она была красива, как… как фурия, как валькирия! Как эриния!

Почему-то мне в голову пришли именно такие зловещие мифологические персонажи.

– А когда… когда настанет эта мировая революция? – пролепетала я.

– Как толечко ее время придет, так она и настанет, – уверенно сообщила Вирка. – Чем скорей, тем лучше! Если сидеть и ждать, как тот рак-отшельник в своей скорлупе, то она, может быть, никогда и не придет. И одними разговорами ее не вызовешь, чай, она не девка! Дела делать надо! И мы своими делами можем ее ускорить! Нам нужна активная молодежь. Ты, Надя, тоже должна ходить на наши собрания, шоб приобщаться к революционной деятельности.

Мне немедленно захотелось стать вышеупомянутым раком-отшельником, залезть в свою скорлупу и сидеть там, никоим образом не приобщаясь к революционной деятельности. Глядишь, и задержится мировая революция, а может, и в самом деле вообще не придет, свернет куда-нибудь в сторону. Разумеется, я промолчала, устыдившись своей трусости. Конечно, Вирка мне очень нравилась: таких интересных подруг у меня еще не было, да у меня вообще не было подруг раньше – так, «коллежанки», как у нас назывались гимназические приятельницы, с которыми мы болтали о всякой ерунде. А с Виркой шел разговор о судьбах мира, можно сказать.

Интересный разговор, только очень страшный!

– Ну таки шо? – вызывающе проговорила Вирка. – Будешь помогать чи вже сдрейфила?

– Ничего я не сдрейфила, – промямлила я, чувствуя, что краснею. – Только надо у мамы спросить… ну, когда свободна буду. Мы сейчас красить и белить в квартире начали, потому что после постояльцев тети Вали там ужасно грязно. И я маме помогаю. У нее и так по хозяйству хлопот полно.

– Вы шо ж, рабочих не можете нанять? – презрительно воскликнула Вирка. – Вы ж нафаршированы голдиками[8], вполглаза видно. Зачем все делать самим, если можно нанять прислугу?

– Как это? – опешила я. – Но ведь ты за равноправие! Чтобы не было ни господ, ни слуг. А сейчас что говоришь?

– Ты дурочка, – уничтожающе бросила Вирка. – Равноправие настанет после мировой революции. Ну, я вижу, шо с тобой разговаривать не об чем. Ты самая обыкновенная уклонистка! Отправляйся в свое мещанское болото и сиди там.

Она так на меня глянула, что мне вспомнился еще один мифологический персонаж: горгона Медуза с этими ее развевающимися змеями вокруг головы. Потому что смотрела на меня Вирка ну вот буквально окаменяющим взглядом!

Стало не по себе, и я поспешила уйти. Торопливо простилась с мадам Хаймович и побрела домой по Пушкинской, покрытой узорными тенями платанов, которые смыкались кронами над мостовой, глазея на великолепные здания, подобных которым я никогда и нигде не видела, только здесь такие есть! Какой прекрасной была Одесса! Какой аромат долетал из всех садов! В жизни не видела более красивого города. Я готова была согласиться с людьми, которые говорили: «Одесса – это Париж, только очень маленький!» Как вспомнишь ужасный Угрюмск… И даже Нижний Новгород уже казался менее привлекательным. Что с того, что там была Волга! Зато в Одессе было море! И вообще… здесь царила атмосфера какой-то бесшабашной свободы, постоянного праздника, почти хмельного веселья. Ни во что плохое не верилось. Хотелось уйти в Александровский сад, где вовсю цвели акации и все вокруг было усыпано их белыми лепестками, облокотиться на парапет, смотреть на синие волны Черного моря и белые пароходы на рейде, вдыхать соленый волнующий запах, слушать гудки, доносящиеся из порта…

Я как будто все время ждала чего-то, но совсем не этой мировой революции, о которой грезила Вирка.

А она от меня не отстала.

* * *

Не минуло и недели, как Вирка появилась снова – «обратно», как выражались в Одессе. Пришла она к нам во время ужина. Мы как раз обсуждали, переезжать ли на дачу или нет. Мама – после относительно прохладного Нижнего Новгорода – неважно переносила одесскую жару, а ведь впереди было лето, самое пекло! Пришлось даже ремонт закончить кое-как, потому что она сильно страдала от жары. Навели в квартире хоть какую-то чистоту – и ладно. А тут отцу его сослуживец предложил снять на две семьи дом около самого моря – в дачном поселке на 16-й станции трамвая, на Большом Фонтане. На самом деле никакого фонтана там не было, так же как и на Малом и Среднем: все эти «фонтаны» представляли собой ручьи разной величины, сбегавшие к морю, откуда возили в город воду до постройки в Одессе днестровского водопровода.

Фонтана, стало быть, на Фонтане не было, зато был дачный поселок. Конечно, к концу мая все дачи были уже сданы более предприимчивым людям, однако у отцова сослуживца случайно освободились полдома. Мы с мамой могли уехать на все лето, отец приезжал бы по воскресеньям, благо туда ходил трамвай по Французскому бульвару взамен прежней неудобной конки[9].

Отец считал, что этот счастливый случай упустить нельзя. Мама колебалась, поглядывая на меня, но я тоже колебалась: море и в Одессе есть, от Пушкинской до набережной всего ничего, а там, на этом Большом Фонтане, не будет, конечно, ни синематографов, ни концертов под открытым небом в Александровском саду, ни богатейшей городской библиотеки, где открылись передо мной настоящие сокровища.

Конечно, я готова была поехать ради мамы. Но, честно, мне туда совершенно не хотелось. Может быть, попозже… Но решать надо было немедленно, потому что дача могла не просто уйти – улететь!

Однако когда пришла Вирка, разговор скомкался. Конечно, мама пригласила ее за стол. Вирка лениво ковыряла котлеты, исподтишка поглядывая на меня. Она вообще ела очень мало – даже роскошная стряпня мадам Хаймович оставляла ее равнодушной. Мать Вирки, помню, называла ее «четверть курицы» и приводила в пример меня с моим хорошим аппетитом и довольно кругленькой фигурой: «Посмотри на Надю, она хотя бы полкурицы!» То есть даже моей полноты, которая меня злила и раздражала (в детстве меня все кому не лень дразнили «пышкой»), было для мадам Хаймович недостаточно.

– Мадам Иванова, – сказала Вирка, когда мы поели и помогли маме убрать посуду на кухню, – можно мне с Надей словечком перекинуться, шоб без лишних ушей?

Мама покраснела, я возмутилась: что за наглость?!

– У нас в доме нет никаких лишних ушей! – выкрикнула я.

– Извиняйте, – смутилась Вирка, – это туточки, у нас в Одессе, значит – с глазу на глаз. Откуда мне знать, шо вы не знаете?

– С глазу на глаз – можно, – усмехнулась мама, которой не хотелось, чтобы я из-за нее поссорилась с единственной подругой, которую завела здесь, и вышла из кухни.

– Надя, айда со мной! – заговорщически прошептала Вирка. – Тута такие дела…

Глаза у нее так и горели.

– Какие? – спросила я угрюмо: все еще обижалась на «лишние уши».

– Охота мне шляпку заказать, – сообщила Вирка. – Нужно, шоб кто-то понимающий посмотрел и одобрил.

Я вытаращила глаза. Вирка с ее вечно разлохмаченной роскошной черной гривой – и новая шляпка?! Это в моем сознании как-то не вязалось.

– С чего вдруг? – не скрыла я своего удивления.

– Охота понравиться одному человеку, – выпалила Вирка, и я только сейчас обратила внимание, что она прифрантилась: ее вечно пятнистая от грязи юбка с оборванным подолом выстирана и подшита (интересно, отец-портной помог или она сама потрудилась?), а вместо застиранной кофточки с дыркой под мышкой надета другая – ситцевая, неношеная, синяя в белый горошек, с залежавшимися складками от долгого хранения в сундуке, но все же новая и чистая. Похоже, Вирка и впрямь очень хотела кому-то понравиться.

– Я в таких буржуазных штуках, как шляпки, ничего не петрю, – продолжала она. – У тебя воспитание другое, ты их сама носишь.

«Их» – это было слишком громко сказано. Моей единственной шляпкой была самая простенькая, соломенная, над тульей которой я меняла ленты: то синюю нацеплю, то розовую, то зеленую, то белую. Шляпка то и дело слетала – улицы Одессы были пронизаны ветрами и сквозняками, – и мама подшила к ней резинку, так что шляпка по большей части болталась за спиной.

– И знаешь, где я иду? – загадочно взглянула на меня Вирка.

Я вспомнила, что в Одессе никогда не спрашивали «Куда идешь?» – это считалось неприличным, – и спросила ей в тон:

– Где?

– В «Парижский шик» на Греческой! – воскликнула Вирка торжествующе.

В самом деле – торжество было полным. Как ни мало я жила в Одессе, но уже успела заметить, что маленькое шляпное ателье было очень популярно среди местных модниц. В двери «Парижского шика» вечно входили и выходили оттуда шикарно (одесское словечко, одно из тех, которые ко мне прилипли!) одетые молодые дамы. Правда, на мой взгляд, они выглядели несколько вульгарно, однако на всей Одессе лежал отпечаток некоей очаровательной вульгарности, так что это воспринималось как должное.

Конечно, я согласилась. Вирка простилась с моими родителями, я сказала, что провожу ее «немножко», мы вышли из дому и почти побежали к Греческой. Кругом царило какое-то сонное спокойствие – жара стояла ужасная, про лето даже подумать было страшно! Я подумала, что давненько что-то не натыкалась во время своих прогулок на митинги. Наверное, в такую погоду горло драть и руками махать было лень даже самым пламенным революционерам.

– Хороши висюльки у твоей матери, – вдруг сказала Вирка. – Ой, как хороши! Настоящие брюлики?

Брюликами в Одессе называли бриллианты, поэтому я ответила тоже по-одесски:

– Или!

Вирка, оценив это, засмеялась:

– Ах вы буржуи! В толк не возьму, через шо я с тобой дружу, представительницей чуждого класса, да еще и с русской!

– Ну и не дружи, – надулась было я и даже начала поворачиваться, чтобы уйти, но Вирка цапнула меня за руку:

– Ишь, какая цаца, слова ей не скажи, сразу кипяток устроит! Ладно, я извиняюсь. Пошли, пошли!

Вот и Греческая показалась. Мы свернули с Пушкинской, перешли через трамвайные рельсы и скоро оказались у крылечка ателье. Здесь стояли три прехорошенькие нарядные барышни, оживленно обсуждавшие выставленные в витрине шляпки – на мой взгляд, слишком нарядные. Впрочем, в самом ателье, наверное, были и другие, поскромней.

Я направилась было к крылечку, однако Вирка схватила меня за руку и заставила свернуть во двор. Дом опоясывала деревянная галерея, подпертая столбами, а в углу стояла цистерна для сбора дождевой воды с крыши, оставшаяся, видимо, тоже с доводопроводных времен. Не выпуская моей руки, Вирка потащила меня за цистерну, где обнаружились три ступеньки, спускавшиеся к тяжелой двери, окованной железом.

Я решила, что это черный ход, который ведет в ателье, хотя и не понимала, почему идти выбирать новую шляпку нужно таким таинственным путем. Однако мы оказались не в ателье, а в подвальном помещении, где собралось десятка полтора парней и девушек, которые оживленно переговаривались, освещенные несколькими керосиновыми лампами, стоявшими на тяжелом столе и на лавках.

– Вирка, где ты мотаешься? – сердито крикнул один из них. – Пора начинать собрание! Товарищи, прошу тишины!

Собрание? Так Вирка все же затащила меня на свое собрание!

– Ты меня обманула! – возмущенно прошипела я. – А ведь я тебе поверила!

– Ну и дура, шо поверила, – уничтожающе фыркнула Вирка. – Или не знаешь, что в «Парижском шике» заказывают шляпки только прошмандовки? Они снимают комнаты в гостинице «Пушкин» и водят туда клиентов, которых ловят где попало. Или шляются по номерам и обслуживают постояльцев. А я – революционерка, я презираю эти буржуазные глупости вроде шелковых шляпок, да еще тех, которые покупают всякие хабалки!

– Только не говори, что хозяйка «Парижского шика» тоже революционерка, – пробормотала я, – и она вам позволила провести здесь собрание.

– Не скажу, – хохотнула Вирка. – Она и знать не знает, шо мы туточки. Нас дворник пустил – он хороший человек, сочувствующий. И его сын с нами. Вон тот, рыжий, видишь? Мы здесь собрались, шоб создать первый в Одессе Союз революционной молодежи. Его организовал Сёма Урицкий. О, вот у кого голова наверху!

В Одессе, я уже успела узнать, это было высшей похвалой для умного человека.

– Но сейчас Сёма в Москве, – продолжала Вирка, – так шо собрание проводит его представитель. Он давно в Одессе, положение хорошо знает. Да ты только напряги голову: революционный Союз молодежи! Неужели это тебе не интересно?

«Совсем не интересно!» – хотела воскликнуть я, презрительным взглядом окидывая собравшихся, которые сгрудились вокруг какого-то высокого человека и наперебой что-то ему говорили. Он стоял в круге света, ярко освещенный лампой, и у меня сердце зашлось, когда я посмотрела на него повнимательней.

Это был Инсаров! Ни с кем другим я не могла его спутать! Его волосы, его глаза, его чуть горбатый нос, ямочка на подбородке…

– Ну шо, остаешься, нет? – сердито спросила Вирка.

В эту минуту Инсаров повернул голову и взглянул на нас. Прищурился, силясь рассмотреть получше, спросил:

– Девушки, вы что там у стенки топчетесь? Проходите сюда, садитесь ближе. Начинаем собрание!

Ну разве могла я теперь уйти?! Столько мечтать о встрече с Инсаровым – и наконец-то увидеть его!

Я все таращилась на него, не в силах тронуться с места. Вирка потащила меня за руку на первый ряд скамеек, но я вырвалась и села чуть поодаль. Вирка сердито фыркнула, но осталась со мной: наверное, думала, что я могу сбежать.

Сбежать! Да я ни за какие коврижки не ушла бы теперь! Сидела, сжавшись в напряженный комок, и смотрела, смотрела на Инсарова…

Может быть, дело было в свете ламп, который бросал неровные тени, но мне показалось, что он выглядит усталым и немного постарел. Но по-прежнему он казался мне самым красивым и волнующим мужчиной, которого я только видела в жизни. Мне и хотелось, чтобы он меня заметил, и в то же время я боялась этого. А вдруг он меня узнает? А вдруг он меня не узнает?! Я сама не знала, чего хочу.

Я почти не слышала, о чем идет речь, о чем говорят собравшиеся. Вдруг Вирка ткнула меня в бок:

– Ты шо, спишь? Нашла место! Приготовься! Надо назвать свою политическую платформу.

– Что-что? – испугалась я. – Это что такое?!

– Темнота… – простонала Вирка. – Надо сказать, какие твои партийные предпочтения. Ну, значит, в чьей партии ты состоишь! Большевиков, меньшевиков, эсеров, анархистов…

В памяти моей всплыла давняя сцена: я спрашиваю у Фролки, как фамилия того человека, которого они с Кирюхой называли дядей Сережей, и он отвечает: «Васильев. Он эсер».

– В партии эсеров! – выпалила я. – Моя политическая платформа – эсеры.

– Ну что ж, неплохо! – одобрительно взглянула на меня Вирка. – Даже если ты знаешь только это слово, уже неплохо! А моя политическая платформа – анархизм!

В этот момент как раз все разом умолкли, поэтому голос Вирки прозвучал неожиданно громко.

– Ого! – сказал Инсаров, близоруко щурясь и вглядываясь в нас. – Ну что же, выбор сейчас большой: в вашем городе действуют «Одесская федерация анархистов», «Вольный рабочий союз анархистов-синдикалистов», «Группа анархистов-индивидуалистов», «Южнорусская группа независимых анархистов», «Союз моряков-анархистов», «Группа анархистов завода „Анатра“», «Группа анархистов завода Попова», «Союз кожевенников-анархистов», «Союз по распространению анархической литературы», «Боевая дружина анархистов»… Так какой вид анархизма тебе ближе: анархо-коммунизм, анархо-синдикализм или анархо-индивидуализм?

– Вей из мир![10] – простонала Вирка. – А среди здесь[11] есть хоть кто-то еще, кто знает все эти слова, или ты самодин такой сильно умный?

Все так и грохнули хохотом. Инсаров тоже засмеялся.

– То дерьмо, и это дерьмо, и всё оно дерьмо, – подвел итог широкоплечий и рукастый человек, похожий на портового грузчика. – Курите «Сальве»!

Все опять буйно расхохотались. Улицы Одессы пестрели рекламными плакатами «Сальве» – знаменитых папирос с антиникотиновым мундштуком[12]. Рекламный текст гласил: «Слава уходит, как дым, деньги уходят, как дым, и ничто не вечно, кроме дыма папирос „Сальве“! Курите „Сальве“!»

– Придется тебе подковаться, Вирка, – подождав, пока наступила тишина, сказал Инсаров. – Хромаешь ты в политической терминологии. Надо с тобой отдельную работу провести.

– Надо! – воскликнула она с готовностью. – Давай проводи!

– Почему только с Виркой? – загалдели остальные. – Нужно всех подковать! Мы все хромаем!

– Хорошо, я для всех сделаю доклад о партийных течениях, – согласился Инсаров.

Я поняла, что следующий вопрос будет обращен ко мне, и забилась за спину Вирки.

– А эта девушка на какой политической платформе стоит? – спросил Инсаров. – Почему это она спряталась?

Вирка вытащила меня из-за своей спины. Я выпрямилась.

«Всё! Он меня сейчас узнает!»

Однако Инсаров смотрел на меня с таким же дружелюбным выражением, как на остальных:

– Ну что же ты молчишь?

У меня пересохли губы, ни слова я вымолвить не могла!

– Она эсерка, – наконец ответила за меня Вирка.

– Толково! – обрадовался Инсаров. – Значит, мы товарищи по партии? А как тебя зовут?

Я так и обмерла от этого вопроса.

– Нет, товарищ! – вдруг вскрикнул худенький рыжий парнишка с огромным носом, сидевший рядом с Инсаровым. – Мы ж сговорились, шо не будем называть друг друга настоящими именами – только псевдонимами! Ты же сам это предложил – и сам же порядок нарушаешь.

– Прошу прощения, – примирительно сказал Инсаров. – Конечно. Но вы же еще не взяли псевдонимы! Прошу начинать.

– Алексей Югов! – выпалил рыжий.

– Егог Пгохогов, – отчаянно грассируя, проговорил тощий кучерявый парень, и все захохотали.

– Придумай что-нибудь полегче, Моня, – дружески произнес Инсаров. – Чтобы не было буквы «р». Например, Михаил Климов. Подойдет?

– Михаил Климов, – повторил Моня задумчиво. – Нет, мне не нгавится. Лучше Леонид Советов.

– Прекрасно, – кивнул Инсаров. – Кто следующий?

Теперь голоса зазвучали со всех сторон:

– Игорь Шведов! Павел Седов! Сергей Павлов! Люба Хохлова! Валя Чехова!

Я растерянно озиралась по сторонам. Сначала я ничего не понимала, потом мне стало смешно.

– Слушай, – спросила я Вирку, – а зачем все это? Ну, псевдонимы? Как у артистов или циркачей.

– Ты тупая и даже не стесняешься этого! – уничтожающе прошипела Вирка. – Это все за-ради конспирации. Смекаешь? Слышала такое слово?

Я неопределенно повела головой. Это можно было бы принять и за «да» и за «нет». На самом деле это значило – нет.

– Когда начнется настоящая борьба, нам придется скрываться от врагов. И эти псевдонимы нужны для того, шоб нас не могли выследить и поймать, – торопливо пояснила Вирка.

– А почему они берут только русские фамилии и имена? Они же евреи.

Вирка отвела глаза:

– К любому еврею прежде всего прицепятся. А если в документах будет русское имя, глядишь, и свезет.

– Но они же не изменили внешность, – хихикнула я, потому что все это казалось мне смешной театральщиной. – Ты еще, может, и сойдешь за русскую… в темноте. А они уж точно не сойдут. Особенно этот, Прохог Егогов, – передразнила я.

– Не Прохор Егоров, а Егор Прохоров! – прошипела Вирка. – Чего раздуваешь щеки?! Моня, то есть Егор, между прочим, очень умный! И талантливый! Он играет в драматическом кружке и, когда входит в роль, совсем не картавит!

Она так жарко заступалась за этого «Пгохогова», что это показалось мне подозрительным. Уж не ему ли так хотела понравиться Вирка, что даже принарядилась?

– Ты по сравнению с ним голый ноль в пустом месте! Ничего не понимаешь! – продолжала Вирка шипеть, брызгая слюной. – Нас и так упрекают за то, шо в революционном движении слишком много евреев! Как будто мы для себя хотим бороться! Как будто мы для себя собираемся устроить мировую революцию!

Она так и жгла меня глазами!

Я тоже разозлилась и спросила:

– А для кого, если не для себя? Мне, например, никакой революции не нужно. И моим родителям тоже. Если хочешь знать, я бы и Февральскую революцию отменила.

– Шо?! – вытаращила глаза Вирка. – Это ж с ума сдвинуться мозгами, шо она буровит! Может быть, ты еще и царя вернула бы?

– Да! – с вызовом ответила я. – Вернула бы!

– Эй, девушки, будет вам жужжать, как рассерженные осы! – окликнул Инсаров. – Вы что, ссоритесь там? Нашли, понимаете, время для ссор. Скажите лучше, как мы будем вас теперь называть?

– Вера, – воскликнула Вирка. – Я теперь Вера Февралева. Виркой меня больше не зовите!

– Отлично, – одобрил Инсаров. – Вера – красивое имя. А фамилия – в честь Февральской революции… понимаю! А ты? – Он снова взглянул на меня. – Каким будет твое новое имя?

Он смотрел мне прямо в глаза, но в его взгляде не было и намека на узнавание. А ведь из-за него столько изменилось в моей жизни! Но он меня забыл. Ну так я ему сейчас напомню!

– Мое имя – Анастасия Романова! – чуть ли не крикнула я.

Инсаров прищурился. Больше ничего, он только прищурился, но я мгновенно поняла, что он меня узнал, он меня вспомнил!

– Романова? – фыркнула Вирка, то есть Вера Февралева. – Да это ж фамилия царей, веками эксплуатировавших русский народ, фамилия кровопийц!

– Да еще Анастасия! – возмутился Моня, то есть Егор Прохоров, то есть Леонид Советов. – Дочь царя, цагевна, и ее пгоклятое имя будет носить наш товагищ по богбе?!

– Да она немножко похожа на эту Анастасию, вы шо, не видите? – захохотал рыжий Алексей Югов. – Наверное, ты этим очень гордишься? – с презрительным видом повернулся он ко мне. – Так вот, гордиться тут нечем, наоборот, тебе стыдиться надо!

Я не успела ответить – меня перебил Инсаров.

– Да, псевдоним не самый удачный, – сказал он спокойно. – Я бы посоветовал тебе называться, например, Еленой. А фамилия пусть будет… ну, Стахова, что ли.

У меня сердце чуть не остановилось. Елена Стахова! А он – Инсаров! Герои романа «Накануне»!

– О, да это из Тургенева! – громогласно заявила Вирка. – Из «Накануне»! Надя очень любит эту книгу.

– Я тоже люблю, – кивнул Инсаров, чуть улыбаясь. – Мой партийный псевдоним взят оттуда.

Так его псевдоним в самом деле Инсаров? А я думала, что только я одна его так называла… Он – Инсаров, а я теперь – Елена Стахова… Но ведь у Тургенева они любили друг друга!

Я вообще ничего не соображала в эту минуту, только видела, что Инсаров отошел от меня, начал разговаривать с ребятами, потом они начали прощаться с ним и расходиться по одному, с преувеличенной осторожностью.

Я с отчаянием думала, что и нам с Виркой пора уходить, а Инсаров? Куда пойдет он? Увижу ли его снова? Как я могу уйти, как могу расстаться с ним?!

– Ну что, пойдем? – пробормотала Вирка, но не тронулась с места.

Она не сводила глаз с Инсарова.

Наконец все разошлись, остались только мы трое и один паренек – кажется, тот, кто назвался Павлом Седовым. Наверное, это и был внук дворника. Он стоял, побрякивая ключами и нетерпеливо глядя на нас. Видимо, ему нужно было закрыть подвал. А Инсаров все не уходил, задумчиво поглядывая на меня.

– Тебя зовут Надя, да? – спросил он. – Ты ведь дочь Владимира Петровича Иванова, инженера-путейца?

У меня просто ноги подкосились, так остро я вспомнила нашу первую встречу! Он задал мне тогда точно такой же вопрос.

– Откуда ты знаешь ее настоящее имя? – изумилась Вирка. – Ее ведь никто по имени не называл.

– Я видел Надю, когда она приходила к отцу в депо, – не моргнув глазом соврал Инсаров. – Пойдемте, девушки, я вас домой провожу. Уже темно. Опасно красивым девушкам ходить по такому вольному городу, как Одесса, одним в темноте! Сейчас много народу лихого развелось, я потом ночь спать не буду от беспокойства.

Мы выбрались из подвала, потом вышли со двора, спотыкаясь на неровной брусчатке и находя дорогу в слабых полосах света, которые тянулись из окон. По Греческой прошли на Пушкинскую.

– Давай сначала Надю проводим, а потом меня, – сказала Вирка. – Она почти возле Ланжероновской живет.

– А ты где? – спросил Инсаров.

– О, я туточки близенько, не доходя до вокзала, – беззаботно махнула она рукой.

– В самом деле, близко, – согласился Инсаров. – Тогда мы лучше сначала проводим тебя, а потом я отведу Надю. Зачем тебе туда-сюда мотаться? А мне нужно через Надю кое-что ее отцу передать.

– Тогда не надо меня вообще провожать! – зло крикнула Вирка. – Шо на меня время зря тратить?!

И убежала в темноту, звонко щелкая по мостовой подошвами своих растоптанных сандалий.

– До свиданья, Вирка! – промямлила я, но она, конечно, не ответила.

Я была и рада, что она ушла, и страшновато мне стало. И непонятно, с чего она вдруг взбеленилась?

Инсаров ничего не сказал. Мы повернули в сторону Лонжероновской и неспешно пошли под платанами.

Смерклось; свет из окон почти не проникал сквозь листву, но как же сладко пахли сады! Куда слаще, чем днем! Потом показалась луна, эта изумительная, ни с чем не сравнимая одесская зеленоватая луна, и мы шли в этом сладком аромате, под луной, плывущей в вышине, и это было похоже на сказку, на сбывшуюся мечту.

Я ни разу в жизни не была так безмятежно счастлива, как тогда, тем вечером! Инсаров молчал; мне и хотелось услышать его голос, и в то же время хотелось, чтобы длилось, длилось это удивительное молчание, которое нас связывало и объединяло.

– Ты очень неосторожна была с этим псевдонимом, – наконец сказал Инсаров тихо. – Конечно, внешне ты очень изменилась, повзрослела, и я бы не узнал тебя, если бы не псевдоним. Когда смотрел на тебя, чувствовал что-то знакомое, но не узнал бы.

– Я нарочно сказала, – смущенно призналась я. – Чтобы вы обратили на меня внимание. Чтобы вы меня вспомнили!

– А почему ты говоришь мне «вы»? – удивился Инсаров. – Ты же слышала, мы все держимся по-товарищески.

– Не знаю, – смутилась я. – Мне вообще трудно переходить на «ты» с малознакомыми людьми.

– Что, надо обязательно пить на брудершафт? – усмехнулся Инсаров.

Я вспомнила, что, когда пьют на брудершафт, не только переходят на «ты», но и целуются, – и онемела. Мы какое-то время шли молча, и вдруг Инсаров сказал:

– Между прочим, я тебя не забывал. Никогда не забывал ту смешную и дерзкую девочку, какой ты была тогда. Честно говоря, я не ожидал, что мои слова произведут на твоего отца такое сильное впечатление. Думал, что он просто предостережет тебя, вразумит, чтобы помалкивала, – а ваша семья вдруг исчезла. Узнав об этом, я почувствовал себя виноватым. Пришел в ваш дом… Там уборщица из депо наводила порядок для нового инженера, который должен был приехать на днях. На крыльце стояла корзина с мусором, а в ней сверху лежала книжка – «Накануне». А мне читать было в то время совершенно нечего! Уборщица сказала, что нашла ее под кроватью. Я спросил, можно ли мне книгу забрать. Уборщица только хмыкнула: «Да на что она мне? Я ж неграмотная!» Ну, я обрадовался и забрал роман. Я тогда впервые прочитал Тургенева. Наверное, это была твоя книжка? Ты ее забыла, когда вы спешно собирались?

– Ну да… – промямлила я. – Забыла… нечаянно…

Не могла же я ему сказать, что нарочно бросила «Накануне» под кровать – со злобой бросила, потому что считала, что Инсаров меня предал! Это же прозвучит почти как объяснение в любви! Поэтому я и соврала.

– Наверное, я должен вернуть ее тебе? – нерешительно спросил Инсаров.

– Нет, спасибо, у меня есть другая! – в очередной раз соврала я.

Пусть у него останется эта книжка – на память обо мне. А вот интересно, мой портрет, то есть портрет Анастасии, он выбросил? Да уж, наверное, не хранит до сих пор! Глупости какие!

– Хорошо, – сказал Инсаров. – Я с тех пор много у Тургенева прочитал, однако «Накануне» – это моя самая любимая книга. Я даже новый псевдоним себе взял оттуда.

– Я зачем вам псевдонимы? – с тревогой спросила я, чувствуя, что ни за что на свете не смогу обратиться к нему на «ты». – Разве вы скрываетесь от полиции? Вы… бежали из Угрюмска?

Я благоразумно проглотила вопрос: «Или разве вы еврей, что вам нужен русский псевдоним?» Тем более что мне было совершенно безразлично, кто он по национальности. Как сказал бы мой отец, «да хоть готтентот»! Он был – он!

– Нет, я не бежал, – усмехнулся Инсаров. – Меня освободила революция, как и очень многих ссыльных. Помнишь Фролку и Кирюху? Их родители теперь тоже свободны, а мальчишки стали закаленными боевиками.

– Да они и были боевиками, сразу в драку лезли, – пробурчала я.

– Они и теперь готовы к драке, – сказал Инсаров. – Ведь главная борьба у нас еще впереди!

– Что, за мировую революцию? – внезапно разозлилась я. – Разве вам мало того, чего вы уже добились? Царя вон свергли. Семью его в ссылку закатали… Вот вам разве хорошо было в ссылке? А ему каково? Его дочкам каково?

– Между прочим, к его дочкам я очень хорошо отношусь, особенно к одной, – весело сказал Инсаров. – Я бы их отпустил – пусть живут, как хотят, едут, куда хотят. Николая бы, конечно, оставил под арестом. Впрочем, надеюсь, рано или поздно состоится справедливый революционный суд, который решит судьбу и царя, и его семьи.

– Но их же не убьют? – с надеждой спросила я. – Девушек не убьют?

– Я тебе уже говорил, что революционеры не воюют с девчонками, – с ноткой раздражения бросил Инсаров.

Я оробела и почти обрадовалась, заметив, что мы уже рядом с моим домом.

– Мы пришли, – прошелестела я. – Спасибо, что проводили меня.

– Надя, погоди, – быстро заговорил Инсаров. – Я хотел…

Он осекся, потому что из нашего полутемного двора вдруг кто-то выскочил и бросился к нам. Я испуганно отпрянула, оступилась, чуть не упала. Инсаров подхватил меня под руку; на мгновение я прижалась плечом к его худой, но сильной руке – и отпрянула, будто обожглась. Ощущение было такое сильное, такое острое, что я словно ослепла, оглохла на это мгновение, и откуда-то издалека до меня донесся удивленный голос Инсарова:

– Вирка? Ты что здесь делаешь?

«Какая еще Вирка?!» – как в тумане подумала я, но тут же поняла: да та самая, Вирка Хаймович – Вера Февралева, какая же еще! Но откуда она тут взялась?

– Долго ж вы шли! – издевательски хмыкнула Вирка, сверкая в темноте глазами. – А я вдруг вспомнила, шо забыла у тебя дома, Надя, одну важную бумагу, и побежала через дворы. Но она оказалась у меня в кармане, как я ее не заметила, не понимаю! – Она выхватила из кармана юбки какой-то сложенный вчетверо листок и помахала перед моим носом. – А теперь, Инсаров, тебе придется меня проводить, – протянула она не без злорадства. – Ты же ж не можешь допустить, шоб девушка шла одна в такой темнотище. Да нам же ж и по пути. Ты в «Пушкине» остановился? Ох, там соседки у тебя веселенькие!

Она захохотала. Инсаров усмехнулся в ответ, а я вспомнила слова Вирки: «Или не знаешь, что в „Парижском шике“ заказывают шляпки только прошмандовки? Они снимают комнаты в гостинице „Пушкин“ и водят туда клиентов, которых ловят где попало. Или шляются по номерам и обслуживают постояльцев».

И ему не стыдно, что живет в таком месте! Стоит и усмехается! А Вирка так и выплясывает перед ним!

Только теперь я поняла, кому она хотела понравиться, для кого подшила и постирала свою вечно замызганную юбку и надела новую кофточку. Она тоже неравнодушна к Инсарову, она потому и предлагала сначала меня проводить, что хотела остаться с ним наедине. Ну вот теперь и останется!

– До свиданья! – сухо произнесла я. – Хорошей прогулки!

Какое-то мгновение надеялась, что Инсаров задержит меня, хоть что-то скажет на прощание, но он только кивнул, а Вирка издевательски протянула:

– Приятных снов, Елена Стахова!

Я ринулась во двор. Только теперь вспомнила, что Инсаров хотел что-то передать отцу, но возвращаться и спрашивать его не собиралась. Не могла больше видеть ни его, ни Вирку!

Я влетела в квартиру и наткнулась на маму в капоте и в наполовину накрученных на влажные волосы папильотках.

– Поздно гуляешь, барыня, – сказала она сердито, замахиваясь на меня полотенцем, которое держала в руках. – Что за мода – шляться по ночам! Нет, надо, надо на дачу уезжать, чтобы ты все время под присмотром была, там не больно-то пошляешься в темноте, ноги в буераках переломаешь!

Перевела дух, взглянула на меня и, наверное, поняла, что я чем-то очень огорчена, потому что резко сменила тон и перевела разговор на другое:

– Вирку видела?

– Видела, – буркнула я, и мама рассказала:

– Прибежала сюда как бешеная, начала по комнатам метаться, якобы какую-то бумажку забытую ищет, переполошила нас, а потом взглянула в окно – и ну бежать. Я уж забеспокоилась: не стибрила ли чего ценного?

– Мама, мама! – чуть ли не всхлипнула я.

Пусть думает, что от смеха, а между тем я еле сдерживала слезы горя, обиды, ревности…

– Нужны Вирке твои ценности как собаке пятая нога! Для нее это буржуазный предрассудок, вот и все, – стараясь говорить как можно спокойней, пояснила я. – Ей не ценности были нужны и никакая не бумага, а…

Тут голос меня снова подвел – пришлось умолкнуть, чтобы не расплакаться.

– А что тогда? – удивилась мама.

– Да ну ее, – буркнула я, снова ухитрившись взять себя в руки. – И знаешь что, мама, правильно ты говоришь, что на дачу надо уезжать. Я хоть завтра готова!

«С глаз долой – из сердца вон!» – подумала я и, пожелав маме спокойной ночи, пошла в свою комнату. Мне необходимо было остаться одной, чтобы хоть поплакать на свободе.

Он говорил, что должен провести с Виркой работу… помочь разобраться в политической обстановке… Интересно, они в самом деле только разговоры разговаривали?!

Ночью я почти не сомкнула глаз.

Здесь, в Одессе, я слышала выражение «влюблена как кошка». Не знаю, откуда оно взялось и при чем тут вообще кошка… может быть, это означает, что любовь вцепляется в сердце и рвет его, будто когтями? Похоже на то, что я чувствовала.

С утра пораньше мы собрали вещи, которые могли понадобиться на даче, и в открытом летнем трамвае, который продувался ветерком даже в самые жаркие и душные дни, поехали по узкоколейке на 16-ю станцию.

На Большой Фонтан!

* * *

Дом, в котором мы поселились, имел два входа, обращенных в разные стороны, с садиками при каждом, так что мы с соседями жили практически отдельно. Дом был хорошенький, чистенький, очень уютный, украшенный резьбой, но я его невзлюбила с первого взгляда: уж очень он напоминал тот домик на Тихоновской в Нижнем Новгороде, которого я так боялась! Перед воротами, на глинистой утоптанной улочке, стояла высоченная черная шелковица, на которую, впрочем, никто не обращал внимания, потому что дом был окружен прекрасным садом, где уже вовсю поспевали вишня, черешня и «аберкосы» (так в Одессе называли абрикосы), и это несколько отвлекло меня от неприятных воспоминаний. Мы с мамой сразу начали варить варенье на зиму (жаль, что так и не довелось его попробовать!). За продуктами я ходила на 16-ю станцию, где находился маленький базарчик. Туда стекались все дачники, потому что там можно было по бросовым ценам купить тюлечку, бычки, глосика (то есть камбалу), скумбрию и другую черноморскую рыбу, молоко, мед и зелень, если она не росла в вашем огороде. С сахаром случались перебои, он то бывал в лавочке, то исчезал на несколько дней, а ягода не ждала, плесневела, поэтому мы приспособились варить варенье на меду (нашли пасечника, у которого с прошлого года остался засахаренный мед), а еще готовить «пьяную вишню» с помощью самогонки, которую можно было достать чуть ли не у всех дачников. Этому мама научилась в Нижнем Новгороде. В хозяйстве тети Вали нашлось немало банок, которые отец перевез к нам, мы их очень ретиво заполняли, так что пальцы у меня постоянно были черные от вишневого и черешневого сока. Варенье наливали в банки, сверху укладывали картонные кружочки, пропитанные ромом (тоже из запасов тети Вали), покрывали банку бумажкой, обвязывали веревочкой и аккуратно писали химическим карандашом: «Черешня, 1917 г.» или «Вишня, 1917 г.». Банок уже набралось больше десятка, но все же ягоды еще оставалось очень много, поэтому мы набрали однажды огромную корзину и отправили ее с отцом мадам Хаймович – в благодарность за то, что она нас приютила весной. Когда отец приехал в следующий раз, я спросила, видел ли он Вирку. Нет, ее не оказалось дома, и я была разочарована. Как ни странно, я скучала по ней, она добавляла остроты в мою жизнь… иногда этой остроты бывало чересчур, как красного перца в борще, но сейчас мне ее не хватало.

Прошло недели две, и наши соседи внезапно, без всякого предупреждения, съехали, даже слова не сказав, а потом однажды отец приехал среди недели, вдобавок с самого утра, причем очень встревоженный, с тяжелым саквояжем в руках. Он привез кое-какие ценные вещи, потому что в городе начались грабежи, и он считал, что все это на даче будет в большей сохранности. Оказывается, недавно на волю было выпущено множество уголовных преступников, и в Одессе воцарился настоящий бандитизм, причем с «модными» лозунгами: «Грабь награбленное!», «Режь буржуев!». Уголовники убивали даже милиционеров, а потом под видом милиции являлись к людям и грабили. Их поддерживали большевики и анархисты, которые звали к немедленному переделу собственности и расправе над «богатеями». Матросы и «цивильные» анархисты тоже принимали участие в квартирных кражах. Наши соседи по даче так спешно уехали потому, что их квартиру взломали и вынесли оттуда все ценное.

– А мадам Волчок повезло, – сказал отец (Волчок – это была фамилия его знакомого инженера). – Когда к нему пришли, семья сидела за ужином. Мадам Волчок быстро сняла свой жемчуг и опустила в супницу. У них немало унесли, а жемчуг они сохранили!

– Какая хитроумная эта мадам Волчок! – восхищенно ахнула мама.

Открыв саквояж, я изумилась. Там лежало завернутое в полотенце столовое серебро, серебряные подстаканники, мамина соболья горжетка и чернобурый лисий воротник («меха», как пышно называлось это у нас в семье), а еще старый плюшевый жакет. Я его всю жизнь помнила, он был кое-где залатан, кое-где молью побит, и непонятно, почему его следовало прятать от грабителей и увозить на дачу.

– Папа, а это ты зачем привез? – засмеялась я, вынимая жакет, но мама выхватила его у меня, прижала к груди и испуганно спросила:

– А вдруг сюда придут грабить?

– На дачу ценности люди обычно не возят, – веско ответил отец. – Что тут можно взять?

– Дай Бог, дай Бог, – пробормотала мама.

– Ты на всякий случай серьги свои сними да припрячь, – посоветовал отец. Он пообедал с нами и поспешил на станцию.

Я проводила его до калитки, и он вдруг сказал:

– Ах да, чуть не забыл! Сегодня утром, когда вещи собирал, прибегала Вирка. Хотела с тобой повидаться, куда-то позвать, не то на гулянку, не то на собрание какое-то, но я сказал, что ты на даче на Большом Фонтане.

– Нужны мне те гулянки и те собрания! – независимо фыркнула я, но на самом деле мне было приятно, что Вирка меня искала.

А вот интересно, придет ли на то собрание Инсаров?…

Нет! Мне это неинтересно! Совсем!

После возни с очередной порцией варенья и обеда я мыла посуду в саду (там стояла большая-пребольшая цистерна с дождевой водой, для питья она не годилась, мы ходили с ведрами к небольшому ручью, но для хозяйственных нужд подходила вполне), когда вдруг услышала жалобный мамин крик. Перепугалась, влетела в дом – и увидела ее лежащей на полу в кухне около лестницы, которая вела на чердак. Рядом с ней валялся на полу тот старый жакет.

Оказывается, она хотела подняться на чердак, но оступилась и подвернула ногу.

– Зачем тебе на чердак-то было лезть? – изумилась я, помогая маме подняться и ведя ее к дивану.

– Показалось, там кто-то бегает, – сказала мама. – А вдруг крысы?

– Да нет там никаких крыс, что за ерунда, – отмахнулась я, машинально убирая жакет в шкаф.

В самом деле, когда мы только приехали, приходил морильщик, поэтому во всех углах чердака и погреба была до сих пор разбросана отрава.

Врача среди дачников не было, однако на 16-й станции в будочке диспетчера имелся телефон: при надобности можно было позвонить в город. Однако мама сказала, что никакого врача звать не нужно, велела мне помочь ей лечь, натуго перевязать ее ногу, принести в миске лед с ледника, чтобы опухоль спала, найти в саду ветку, на которую она могла бы опираться, если понадобится пойти по нужде, поставить около ее кровати, а самой мне сбегать наконец на море, искупаться.

Я растерянно хлопнула глазами. За две недели этой суматохи со сбором ягод и их заготовкой я вообще забыла о том, что под обрывом, который находился буквально в двух шагах от нашего дома, плещется море! И сейчас мне вдруг остро захотелось искупаться. Неловко было оставить маму, но она ведь сама просила пойти.

Я сделала все, что она велела; на всякий случай лицемерно спросила:

– Может быть, мне остаться? – и, услышав категорический отказ, схватила полотенце и помчалась, с трудом скрывая радость, к берегу.

У меня дух захватило при виде бирюзового моря, которое странно и чудесно сочеталось с рыжим ракушечником и глиной резко обрывавшегося берега. Вниз, на пляж, вела извилистая тропка, по которой я и заскользила, поднимая тучи рыжей пыли и хватаясь за серебристые стебли полыни, обрамлявшей тропу. Кое-где в почву мертвой хваткой вцеплялся боярышник, избитый и причудливо искривленный ветрами. Я старалась не думать, как тяжело будет после купанья карабкаться наверх.

Наконец я оказалась на узкой полоске пляжа: галька, немного песка, серое каменистое дно, видное сквозь тихую воду, а недалеко от берега «скалки» – не слишком высокие глыбы ракушечника, источенные волнами и позеленевшие от водорослей. До некоторых из них можно было дойти по мелководью, поэтому кое-где на «скалках» виднелись фигуры рыбаков с бамбуковыми закидушками.

Берег был почти пуст – большинство дачников уходило с утра, прихватив воду и провизию, на пляж 14-й станции. Ради хорошего песка и мягкого дна они не ленились пройти два километра туда, два назад, но мне не хотелось оставлять маму в одиночестве надолго.

Я сняла сарафан, вошла в воду, поджимаясь от соленой прохлады, радостно окунулась, немного поплескалась (плавать я почти не умела) и решила подождать, пока подсохнет мой купальный костюм, а потом вернуться домой.

Легла на полотенце, с удовольствием чувствуя, как солнце ласкает мои незагорелые плечи, но твердо решив не пережариться, как вдруг услышала почти рядом плеск весел и веселый смех. Я не повернула головы, но вскоре услышала, как лодка ткнулась в берег, а потом заскрипела галька под шагами вновь прибывших.

Судя по слишком громким выкрикам, компания была навеселе. Такое соседство меня огорчило. Я приподнялась, потянула к себе платье, как вдруг перед моими глазами оказались худые загорелые ноги, и знакомый голос воскликнул:

– Да ведь это наша Елена Стахова!

Я так и подскочила.

Вирка! В своей старой, линялой кофтенке, в подоткнутой выше колен юбке, растрепанная, с облупившимся от солнца носом… Рядом знакомые мне по собранию в подвале «Парижского шика» Югов и Прохоров, еще двое каких-то парней, которые бесцеремонно разглядывали меня. Я застеснялась своего открытого костюма с коротенькой юбочкой, едва прикрывающей бедра, и поспешно напялила сарафан.

– Ребята, оттащите лодку подальше на берег, шоб не снесло да реквизит не промок, – скомандовала Вирка и весело повернулась ко мне:

– Скучаешь? Зря сюда укатила. У нас в городе весело!

– Сегодня приезжал отец, рассказывал, как у вас весело, – сухо ответила я, изо всех сил стараясь скрыть, что рада ее приезду. Конечно, мне до смерти захотелось спросить про Инсарова, однако я лучше язык бы себе откусила, чем завела бы о нем разговор.

Вирка взглянула на меня хитро:

– Небось скучаешь по Инсарову? Да наплюй и разотри. А между прочим, он больше не Инсаров. У него теперь новый псевдоним: Тобольский.

– Почему? – изумилась я.

– Да он родом из Тобольска, оказывается, – небрежно объяснила Вирка. – Мне без разницы, Инсаров он или Тобольский! Он, конечно, в своем деле ушлый хавчик, но эсер есть эсер, никакого в нем куражу и азарта, скучно с ним. А уж как мужик – таки вообще никто, нигде и никогда.

– А ты откуда знаешь, Вега, какой он мужик? Пговегяла, шо ли? – спросил Прохоров, как всегда, устрашающе грассируя.

Я вспомнила, как Вирка хвалила его актерские способности, мол, он говорит очень чисто, когда на сцене, – и это воспоминание почему-то помогло мне собрать остатки гордости и независимо пожать плечами:

– Меня это не интересует.

– Ну-ну, – издевательски протянула Вирка. – Ладно, кто куда, а я купаться!

Она мигом скинула кофточку, спустила юбку – и вдруг оказалась совершенно голой. Ни рубашки, ни штанишек на ней не было. Даже не подумав прикрыть стыдное место, густо и черно курчавившееся, она повернулась и помчалась в воду, смешно подпрыгивая на колючей гальке.

Что я, что парни таращились на ее загорелую, худющую, с отчетливо выступающими позвонками спину и тощенькие ягодицы, натурально разинув рты.

– Тьфу, оторва! – возмущенно возопила лежавшая неподалеку дачница, прикрытая от яркого солнца широким ситцевым капотом. – Ни стыда ни совести!

– Геволюционегы отвеггают стыд как пегежиток пгошлого! – вскричал Прохоров, сбрасывая рубашку и ветхие брюки, закатанные до колен. Совсем растелешиться он, впрочем, не решился и помчался в воду в исподниках.

Его примеру последовали и остальные парни. Черная мокрая блестящая голова Вирки качалась на волнах уже довольно далеко от берега; парни ретивыми саженками догоняли ее.

– Геволюционегы! – презрительно передразнила дачница, приподнявшись и глядя на сверкающее море из-под руки, а потом громогласно изрекла: – Ох, раскорячат девку эти геволюционеры, как пить дать! Все по очереди и раскорячат, а то и зараз! Хотя ей небось не привыкать, такие хабалки у ейных мамы с папой уже сразу не девками родятся!

И она снова улеглась, заботливо расправив завернувшийся капот, а я схватила сандалии и полезла в гору с очумелой скоростью, словно Вирка могла догнать меня и затащить в море, как тогда затащила на их дурацкое собрание в подвал. Я бежала со всех ног, задыхаясь не то от пыли, не то от горя и ревности. Иногда все вокруг начинало расплываться, я смахивала слезы и ужасно злилась на себя за то, что плачу.

Было бы из-за чего!

Да, было…

Он даже псевдоним изменил! Единственное, что нас связывало!

Навстречу бешеными скачками, вздымая клубы рыжей пыли, спускался какой-то парень. Поскользнулся, чуть не сбив меня с ног и сам чуть не упав. Взмахнул, чтобы удержаться, грязными, почти черными руками, но все же устоял и с еще большей прытью понесся вниз.

Дойдя до дому, я чуть не упала у калитки в скользкой грязной луже: почему-то с шелковицы ссыпалось много ягоды, да еще ее кто-то растоптал.

Я набрала воды из цистерны, чтобы обмыться и простирнуть просоленное и пропыленное платье, да и успокоиться немного. Повесила его сушить и в одном купальном костюме пошла в дом.

– Надо было обсохнуть как следует, – сказала мама, стоявшая на крыльце, держась за перила.

– А что ты без палки вышла?

Я быстро переоделась в халатишко и только тогда обернулась к маме, надеясь, что с лица уже исчезли следы слез.

– Да она сломалась, – засмеялась мама. – Вон обломок на кухне валяется. Ничего, мне уже лучше.

И она, припадая на перевязанную ногу, потащилась в комнату, к дивану.

Я вошла на кухню, подняла с полу суковатый обломок, лежавший у печки, огляделась в поисках второй половины и вдруг обнаружила ее на ступеньках, ведущих на чердак.

– Ты что, обратно на чердак лазила? – возмутилась я. – Там обратно что-то шуршало?!

– Не говори «обратно», это ужасно! – плаксиво возмутилась мама, которую страшно раздражал одесский словарь, и при ней мне приходилось следить за языком. – Да, там снова что-то шуршало. Я даже вздремнуть не могла. Знаешь, как страшно было! И я снова туда поднялась.

– Нашла крыс?

– Нет.

– Ну и хорошо, – вздохнула я. – Лежи, а я суп сварю.

Я переоделась и взялась за приготовление ужина. Примус еле-еле горел: керосин был на исходе, а на станцию бочка придет только послезавтра. Вот странно: почти во всех дачах Большого Фонтана было проведено электричество, которое пусть и тускловато, и моргая, но горело, а керосин подвозили раз в неделю. Конечно, это я виновата, прозевала.

Только в сумерках суп был готов.

Мама, прихрамывая, дошла до стула и села, мы поели, правда, без особого аппетита, почти полкастрюли осталось. Я взяла полотенце, чтобы прихватить еще горячую кастрюлю и снести на ледник: ночи были жаркие, не хотелось, чтобы суп прокис. Вдруг заскрипел песок садовой дорожки под чьими-то быстрыми шагами, потом кто-то тяжело прошел по крыльцу, заколотил в дверь:

– Открывайте! Народная милиция!

Мама приподнялась за столом, испуганно уставилась на дверь:

– Милиция? Что случилось? Надя, открой!

Но я не двинулась с места. Мгновенно вспомнились слова отца: грабители являлись в квартиры под видом милиции. А вдруг?…

Метнулась в комнату, схватила мамину сумочку, где лежали все наши деньги (в шутку мы называли ее «денежная суммочка»), сдернула маму с табуретки, бросила на сиденье сумку:

– Сиди и не вставай ни за что!

– Открывайте, быстро, а то будем ломать дверь!

Что-то остро блеснуло… да это же ее серьги.

Хитроумная мадам Волчок немедленно вспомнилась мне.

– Серьги сними, быстро! – шепнула я.

Мама мигом выдернула серьги из ушей, я схватила их, пометалась взглядом по кухне, потом бросила их в кастрюльку с супом, брякнула сверху крышку и только тогда пошла к двери.

Отодвинула засов – и отпрянула так резко, что чуть не упала. На пороге возвышалась впечатляющая фигура: долговязый матрос, перетянутый пулеметными лентами. За плечами – винтовка, на поясе – кобура с револьвером и две «бомбочки»[13]. За спиной матроса маячили какие-то фигуры, одетые с бору по сосенке. Они производили бы комическое впечатление, если бы не их угрюмые рожи с густыми бородами и усами, да если бы не были буквально увешаны оружием. Именно такими описывал заполонивших Одессу анархистов отец.

– А ну, подымите руки выше плеч! – скомандовал матрос.

– Здравствуйте, – пролепетала моя вежливая даже в полубессознательном состоянии мама, поднимая дрожащие руки, однако матрос в ответ рявкнул:

– Во-первых, буржуи, без шума и пыли давайте сюда ценности и деньги, не то положим всех на месте и сами возьмем.

– А во-вторых? – растерянно спросила мама.

– А во-вторых, вам шо, не нравится во-первых? – подбоченился матрос и открыл кобуру.

Мама, взвизгнув, подскочила со стула и, схватив нашу «денежную суммочку», протянула ее матросу:

– Вот. Берите. Это все, что у нас есть. Берите и уходите, пожалуйста!

Тот охотно сцапал сумку и сунул ее под мышку.

– Это все, что у нас есть? – передразнил с издевкой. – Расскажите это своей бабушке!

– Шо, даже к столу не пригласите, мадам Иванова? – ухмыльнулся невысокий носатый анархист в низко нахлобученной на лоб фуражке. Козырек был такой большой, что почти закрывал его лицо. – Мы еще не собираемся уходить. Я бы не прочь пожрать вашего супешника. Но прежде всего начинаем обыск, товарищи! Товарищ Микола, держи их на мушке, – приказал он матросу. – А мы с товарищем Стаховым в комнате пошарим.

Он сделал приглашающий жест худому человеку в низко нахлобученной шляпе и в больших очках. Одет он был в старую солдатскую шинель с поднятым воротником.

Почему-то меня резануло по сердцу, что какой-то мерзавец носит эту фамилию. Это я – Елена Стахова! Так меня назвал Инсаров!

Ни за что я не могла называть его Тобольским, ни за что!

Просто удивительно, какая чушь может лезть в голову в такой жуткий момент!

– Да ладно, товарищ Комар, шо тут с ними чикаться? – шагнул вперед устрашающе косматый черноволосый парень в каком-то лапсердаке с длиннющими рукавами и в атласных фрачных брюках, заправленных в футбольные бутсы. Эти бутсы были удивительно грязными, перепачканными чем-то фиолетовым, вроде чернил, да еще густо припорошенными рыжей пылью. – Щас все будет тип-топ!

И он проворно взбежал по лесенке, ведущей на чердак.

– Ах! – громко воскликнула мама, отчаянно взмахнула руками и начала валиться с табуретки. Я кинулась к ней, подхватила. Она была в обмороке.

– Помогите! – крикнула я. – Помогите мне отнести ее в комнату, положить!

Незваные гости глянули на меня мельком и с места не сдвинулись. Никто! Я сама кое-как уложила маму прямо на кухонный пол. Главное, что она не упала и не ушиблась.

Я с ужасом всматривалась в ее бледное лицо. Хотела брызнуть в лицо водой, чтобы привести в сознание, но передумала. Пусть лучше лежит в обмороке и не видит этого кошмара.

Что будет дальше? Деньги уже у грабителей. Что они надеются найти на чердаке? У нас нет совершенно ничего ценного, кроме столового серебра и маминых «мехов», которые привез отец из города. Если им этого будет мало, что они сделают с нами? Застрелят?

Если застрелят, пусть мама хотя бы не узнает об этом!

На чердаке послышался топот, потом анархист в чумазых бутсах сбежал по лесенке, потрясая… тем самым суконным жакетом, который привез отец!

Я вытаращилась на него, не веря глазам.

– Во! – радостно воскликнул анархист. – Под крышу запрятала, а шо толку? Я ж все видел!

«Как это он мог видеть?» – тупо подумала я.

– А ну покажь! – скомандовал тот, кого называли товарищ Комар: носатый, в фуражке.

Он взял жакет, рванул край подкладки, тряхнул над столом…

Я потрясла головой. Думала, мне мерещится: из прорехи посыпались на стол золотые монеты, жемчуг, какие-то кольца… Зажмурилась, открыла глаза, надеясь, что морок исчезнет, но нет – все было на месте: золото, жемчужины, кольца!

Так вот где родители хранили ценности, на которые мы все время жили! Вот почему отец привез жакет на дачу! И что из этого вышло?!

– Ага! – с удовольствием протянул матрос. – А подняла какой хаёшь: нету ничего, нету! Глядишь, хорошо пошарим, еще чего-нибудь найдем.

– Надо уходить, – вдруг хриплым, ломким голосом сказал анархист в шинели. – Хватит с нас, пошли!

– Ладно, пошли, – согласился товарищ Комар. – Но супешника мы все же пожрем.

Он поднял крышку с кастрюли, схватил поварешку, зачерпнул суп, с шумом отхлебнул, но вдруг уронил поварешку, закашлялся, сплюнул на ладонь – и я увидела среди мелко нарезанной капусты и картошки одну из маминых серег. Бриллиант ярко сверкнул в свете лампочки.

– Так вот какие вы супчики варите? – протянул товарищ Комар и принялся резво шуровать поварешкой в кастрюле. Через миг он выудил и вторую серьгу, стряхнул с нее лепестки капусты и протянул серьги анархисту в шляпе: – Держи, товарищ Стахов! Сгодится!

Очкарик сцапал с его ладони серьги и сунул в карман.

Боже ты мой! Черт же дернул меня бросить серьги в кастрюлю! Чтоб этой мадам Волчок пусто было!

– Боже мой… – раздался вдруг мамин стон. – Они забирают все, что мы получили за Надю!..

Стоявший рядом анархист в грязных бутсах испуганно попятился:

– Чи сказилась тетенька?

Я тоже не понимала, о чем она говорит, да и не о том думала. Я смотрела на эти бутсы. И вдруг вспомнились слова этого грабителя: «Под крышу запрятала, а шо толку? Я ж все видел!»

Его бутсы, перепачканные в чем-то фиолетовом… Шелковица напротив наших ворот, растоптанное фиолетовое месиво под ней…

Этот анархист следил за нашей дачей! Он забрался на шелковицу и следил за нами! Чердачное окно находится как раз напротив – он видел, как мама прятала жакет! А потом спрыгнул, передавив ягоды, и удрал, чтобы привести своих сообщников.

Может быть, если бы я вернулась с берега чуть раньше, я бы его заметила!

Что-то мелькнуло у меня в голове… почти черные руки парня, который чуть не сшиб меня на горе, эти испачканные бутсы…

Но я не успела связать воедино эти образы: дверь распахнулась, и на пороге появился… Инсаров с револьвером в руке.

Никогда не видела у него такого грозного, устрашающего выражения лица!

Мама испустила пронзительный крик и снова распростерлась на полу без сознания.

– А ну пошли отсюда! – взревел Инсаров, наставляя револьвер на матроса.

Тот растерянно пробормотал:

– А шо, твой шпаер[14] правдашний?

Инсаров чуть опустил ствол и выстрелил. Пуля вонзилась в пол у самых ног матроса.

– Да ты шо, спятил, товарищ?! – взревел тот и ринулся к двери, толкая своих сообщников, которые, впрочем, тоже понеслись прочь из дому. Инсаров успел выхватить у Комара жакет, из которого продолжали сыпаться монеты и драгоценности, но грабителям уже было не до них. Прогрохотали их шаги по крыльцу, завизжал песок на дорожке, хлопнула садовая калитка – и они исчезли.

Инсаров отмахнул со лба черную прядь, взглянул на меня исподлобья:

– Здравствуйте, На… Елена.

Я только и могла, что молча кивнуть. Сердце колотилось в горле, меня била дрожь, слезы вот-вот готовы были прорваться, но я не смогла бы понять, были это слезы запоздалого облегчения, что мы спасены, или счастья, потому что именно он нас спас.

– Успокойся, – мягко сказал Инсаров и шагнул ко мне.

Сейчас он обнимет меня… я чувствовала это… но мама тихо застонала на полу, и мы отпрянули друг от друга.

Инсаров нагнулся, легко поднял ее на руки и сказал мне:

– Я отнесу ее в комнату, уложу, а вы соберите всё это, – он кивком указал на разбросанные ценности. – Вовремя я появился, ничего не скажешь!

– Храни вас Бог, – простонала мама, которая пришла в себя и сообразила, что случилось. – Мы вас отблагодарим! Отблагодарим!

– Вы успокойтесь, – усмехнулся Инсаров и унес ее в комнату, а я торопливо собрала все то, что раньше было зашито в жакет, кое-как его скомкала и пошла следом.

В голове шумело, мысли метались вразброд: как здесь оказался Инсаров, да еще так вовремя? Откуда у нас столько ценных вещей? Что значили мамины слова, будто они это получили за Надю? За меня? От кого получили?! Но все это захлестывало ощущение огромного счастья: Инсаров! Он здесь! Он спас меня, как тот, настоящий Инсаров спас Елену в романе «Накануне»!

Мама что-то бормотала, всхлипывая, никак не могла прийти в себя. Я смешала с водой изрядное количество валериановых капель, дала ей. Мама было успокоилась, но вдруг вскинулась:

– Они вернутся! Что, если они вернутся?! Надя, мы должны немедленно собираться и уезжать!

– Трамваи уже не ходят, – сообщил Инсаров. – К тому же грабители вас могут подстерегать около дома. Но вы не волнуйтесь. Сюда они не осмелятся сунуться, потому что я останусь здесь до утра, а если вы захотите утром уехать, я вас провожу.

– Благослови вас Бог! – прошептала мама. – Наденька, накорми господина… то есть, извините… товарища?…

– Моя фамилия Тобольский, – сказал Инсаров, от чего у меня, конечно, упало сердце, а он продолжал, обойдя, впрочем, молчанием вопрос, господин он или товарищ: – Не волнуйтесь, я не голоден. А вам бы лучше уснуть сейчас.

Мама встревоженно взглянула на загадочный зеленый жакет, я подложила его ей под подушку. Накрыла маму пледом, и она мгновенно уснула – как была, не раздеваясь, даже не сбросив растоптанные туфли, которые носила на даче. Я стащила их с нее, подоткнула край пледа ей под ноги.

Когда разогнулась и обернулась, Инсарова в комнате уже не было.

Не оказалось его и на кухне.

Неужели ушел?! Но ведь он обещал остаться!

И все же паника одолела меня. Я выскочила на крыльцо…

– Я здесь, – раздался голос из кромешной темноты, воцарившейся в мире. Мерцали только звезды в небе да цветы белого табака, «табачки», как их называли здесь. Облако их чудесного аромата незримо реяло над садом. Цикады – их здесь называли коники – стрекотали упоенно, порой до оглушительного звона!

Я различила смутный силуэт Инсарова, сидящего на садовой скамеечке.

– Иди сюда, – сказал он. – Посиди рядом со мной.

Я неуверенно приблизилась, неуверенно села. Чувства разрывали сердце. Любовь, радость, страх, недоверие…

И он словно бы почувствовал мое смятение, мой душевный трепет.

– Успокойся, – тихо сказал он. – Все кончилось, успокойся.

Осторожно обнял меня, привлек к себе, погладил по голове. Шепнул:

– Распусти волосы. Легче станет.

Я расплела косу – и впрямь, головная боль немного отступила.

Инсаров гладил мои волосы, перебирал их, что-то шептал… Мне послышалось, он шепчет мое имя!

Я в смятении повернулась к нему, он склонился к моему лицу… Внезапно старенькая скамейка покосилась, и мы оба оказались на траве, но едва ли заметили это, потому что Инсаров целовал меня – задыхаясь, жадно, неистово, перемежая поцелуи жарким шепотом:

– Я люблю тебя… люблю! Будь моей женой! Жизнь тебе отдам!

Безумная радость помутила мне голову, я была готова в это мгновение на все, я бы тоже сейчас жизнь ему отдала, а не только ту малость, которую он отыскал между моих ног и которую сначала ласкал рукой, а потом, рывком распахнув мой халат, вторгся туда напряженной плотью. Я едва ли понимала, что он делает, сознавала только, что теперь принадлежу ему навеки. Боль пронзила меня, но я готова была терпеть эту боль, потому что Инсаров не оставлял меня, задыхался, трепетал, бился в меня телом – и вдруг…

Вдруг он с силой придавил меня к земле и выдохнул:

– Царевна моя! Люблю тебя! Анастасия! А-на-ста-сия…

Мне показалось, что нож вонзился… не в тело мое, а в душу.

Инсаров сполз в сторону, пытаясь отдышаться.

Вдруг мне послышался испуганный мамин крик.

Я подхватилась, бросилась в дом, морщась от боли, брезгливо ощущая, что ноги мои влажны, уповая, что мама ничего не заметит.

Свет включать не стала, представляя, какой ужасный у меня вид.

Но мама спала. Видимо, мне и впрямь послышалось.

Я посидела рядом, пытаясь успокоиться.

Наконец набралась храбрости и снова вышла в сад.

Что сказать ему? Что он скажет мне? Объяснит что-нибудь?!

Яркие звезды светили так же, как раньше, так же благоухали, сонно белея в ночи, «табачки», так же тихо, таинственно шуршал листвой сад, но я почувствовала, что сейчас одна здесь… он ушел.

Я плюхнулась на крыльцо, закрыла глаза.

До сих пор было трудно осознать то, что произошло между нами; то, что произошло вечером в нашем доме перед появлением Инсарова. Какие-то детали связывались, сплетались в логическую цепочку – но она снова разрывалась в клочья от боли внизу живота, в сердце…

Не помню, кажется, я задремала. Вдруг женский голос окликнул меня:

– Надя, нынче молоко будете брать чи ни?

Я вскинулась суматошно. Уже рассвело!

У калитки стояла молочница. Она приходила каждое утро с ведром козьего молока.

Я, с трудом владея затекшим телом, поднялась, подошла к калитке:

– Анна Петровна, здравствуйте. Нет, молоко брать не будем, у нас еще осталось. А скажите, вы не знаете… не грабили ночью в поселке? Не появлялись тут анархисты?

– Боже ж с тобой! – обмахнулась она крестным знамением. – Тихо было, я уж почти всех дачников обошла, никто не жаловался. А…

И вдруг она замолчала, уставилась на меня пристально, глаза вытаращила:

– А ты шо такая расхристанная, Надя? Или, сохрани и помилуй, неужто у вас грабители побывали? Вот же ж хвороба! Шо ли обгуляли тебя?!

Я опустила глаза, взглянула на свой халат: с оборванными пуговицами, весь в раздавленной зелени, земле, крови! – и кинулась к дому, чувствуя спиной горящий любопытством, жгучий взгляд молочницы.

Около сломанной скамейки – я помнила, как, когда она сломалась! – валялся какой-то мятый, промокший от росы, замызганный конверт.

Откуда он здесь взялся?

Я подняла его. Он был самодельный, небрежно склеенный из бумаги. Оттуда торчали какие-то газетные вырезки.

Вытащила их… и в лицо мне словно кипятком плеснули!

Это были вырезанные из газет фотографии великой княжны Анастасии Николаевны, царевны. Она совсем еще девочка, она уже девушка, она с распущенными волосами… С распущенными волосами! Смятые, потертые на сгибах, захватанные фотографии… но это все была она, она. И в их числе оказался тот почти неразличимый снимок, который когда-то познакомил меня и Инсарова в Угрюмске.

С которого все началось…

Я поняла, чей это был конверт и откуда он здесь взялся. Инсаров потерял его ночью.

Я словно выслушала смертный приговор себе и своей любви. Ни на одно мгновение не закралась в мое сознание самодовольная мысль, что эти вырезки напоминали ему обо мне. Нет, это я напоминала ему о ней! Не в меня – в нее, в царевну, был он влюблен, не мной – ею, царевной, владел сегодня ночью, вдавливая своим телом в траву, потому и выкрикнул не мое, а ее, царевны, имя в пароксизме телесного блаженства.

А потом сбежал. Может быть, устыдился того, что я узнала его тайну? Но возможно, он не отдавал себе отчет в это мгновение, не понимал, что кричит, а от меня ушел просто потому, что я ему была больше не нужна?

Я сыграла свою подневольную роль.

Я вдруг вспомнила себя девочкой, помешанной на своем сходстве с царевной Анастасией, на каких-то болезненных, опасных «воспоминаниях» о том, чего никогда не происходило. Со временем я уверовала в то, что это был род душевной болезни. Уж не заразился ли ею и Инсаров?! Или я наговариваю на него? Или я ошибаюсь?

Кто знает, может быть, я усомнилась бы в своей мучительной догадке, если бы вместе с фотографиями не выпала из конверта еще одна газетная вырезка – относительно свежая по сравнению с остальными. Это была сухая заметка о том, что Временным правительством принято решение перевести бывшего царя Николая Романова и его семью в Тобольск.

В Тобольск! Так вот откуда взялся его новый псевдоним! Он Тобольский, потому что Анастасия теперь будет жить в Тобольске!

Нет, к несчастью, я не ошиблась.

* * *

Не понимаю, как я пережила следующий день. Мама перепугалась до истерического состояния, когда обнаружила, что «нашего спасителя» нет.

– Он ведь обещал нас стеречь! – плаксиво восклицала она. – И бросил! Как это неблагородно, как безответственно! А если бы грабители где-нибудь поблизости затаились и подкарауливали, дожидаясь, когда он уйдет, а потом вернулись бы? Они ведь видели деньги, драгоценности, у них глаза теперь разгорелись! Обязательно следующей ночью нагрянут! Мы должны немедленно уезжать!

С этим я была согласна. Мы начали укладывать вещи. Решили забрать, что сможем унести, а завтра пусть приедет отец с балагулой – так в Одессе называли извозчиков – и увезет варенье из погреба.

Когда уже тащились с узлами на 16-ю станцию, я наконец решилась спросить:

– Мама, а что такое ты сказала, когда эти мерзавцы разорвали жакет? Что значит – «мы это получили за Надю»?

Она беспомощно взглянула на меня и вдруг залилась слезами:

– Что за ерунда? Мы ничего за тебя не получили! С чего бы вдруг? И вообще – не помню, что говорила, я в ту минуту была не в себе!

Она продолжала жалобно всхлипывать и выглядела тем более беспомощно, что руки у нее были заняты и она не могла вытереть глаза. Я больше не приставала с этим вопросом, хотя он раздразнил мое любопытство и, возможно, я к нему вернулась бы, если бы то, что произошло ночью между мной и Ин… вернее, Тобольским (никогда в жизни не смогу его снова назвать Инсаровым!), не терзало меня болью душевной и телесной, и эта боль была сильнее моего любопытства.

Отец, вернувшись вечером из депо, был потрясен, увидев нас. Мама стала описывать происходящее, но у нее началась истерика, к ней пришлось позвать врача. Ночью мы почти не спали, еще и потому, что грянула вдруг страшнейшая гроза – такой мы еще в жизни не видели. Конечно, в Нижнем грозы не раз случались, и даже сильные ливни разражались, однако такого светопреставления видеть не приходилось. Срывало крыши, упало несколько деревьев, размыло трамвайные пути…

– Как бы наш домишко на Большом Фонтане не унесло в море! – забеспокоился отец – и как в воду глядел. Сам домишко, правда, устоял, однако грандиозный оползень унес в море часть берега с двумя соседскими домами и нашим погребом… вместе с хранившимся в нем вареньем, на приготовление которого мы с мамой убили столько сил. Огромная шелковица, стоявшая у наших ворот, упала, проломив крышу, а рухнувшие балки придавили комнату, где мы обычно спали. И если бы мы не сорвались в город…

– Да нам еще спасибо надо сказать этим грабителям, которые вас так напугали! – воскликнул отец, когда мы с ним увидели это разрушение, приехав на извозчике на Большой Фонтан. – Страшно представить, что могло случиться. Вы бы погибли!

Я кивнула. Мне почему-то не было страшно. Я подумала, что было нечто судьбоносное в этой грозе, которая уничтожила и дом, куда ворвался Тобольский, чтобы спасти меня, и сад, где он овладел «царевной Анастасией», уничтожив меня.

Мама иногда заводила разговоры о «нашем спасителе», о том, что его надо бы найти и отблагодарить, однако я только пожимала плечами: мол, где же его искать в неразберихе, воцарившейся в Одессе и в мире?

Центральная рада[15], которой формально принадлежала власть, не могла остановить грабежи, которыми терроризировали город анархисты и дезертиры.

Отец раздобыл ружье и револьвер. Показал мне, как стрелять. Думаю, я не решилась бы спустить курок, да и, даже решившись, не попала бы в цель, но хотя бы научилась держать оружие правильно и создавать впечатление, будто знаю, что с ним делать. Однако нас не трогали, хотя две квартиры в нашем доме были обчищены полностью.

Настал сентябрь, и я пошла в гимназию. Правда, закончить ее мне так и не удалось: город буквально сотрясали перестрелки между отрядами дезертиров, растерянной одесской милицией, гайдамаками[16] – сторонниками Центральной рады, бандами анархистов, налетчиками с Молдаванки… После того как в уличной перестрелке была убита шальной пулей одна девочка из нашей гимназии, мне ходить туда запретили, тем более что она находилась довольно далеко от дома.

Время было и скучное, и страшное в одно и то же время. Спасали только книги, которые я брала у соседа, профессора университета, ранее называвшегося Императорским Новороссийским, а теперь просто Новороссийским университетом. Ни Вирку, ни ее приятелей из Союза молодежи я не видела, однако профессор общался со своими студентами, которые отлично знали о том, что происходило в городе, и пересказывали ему новости. От него я узнала, что в начале октября в город прибыла лидер левых эсеров Мария Спиридонова и призвала одесситов не подчиняться власти Временного правительства. Это звучало странно, потому что никто этой власти и без ее призывов не подчинялся.

26 октября в Одессу пришло известие о большевистской революции в Петрограде – и город окончательно сошел с ума. Большевики, левые эсеры и анархисты потребовали установления пролетарской диктатуры. Мирные обыватели были в панике. Наивные разговоры вроде этого: «Шо это, камни отваливают или гвозди забивают?» – «Да ви шо? Это пулемет!» – ушли в прошлое. Звуки стрельбы из всех видов оружия стали привычными.

Отец перестал ходить на службу – говорил, что деповских, с которыми у него были раньше хорошие отношения, словно подменили. В железнодорожных мастерских РОПИТ (Русского общества пароходства и торговли и Одесской железной дороги), в которых работал отец и которые являлись главными железнодорожными мастерскими Одесской железной дороги, действовала сильная организация РСДРП(б), которая в последнее время ужесточила агитацию. Потом оказалось, что опасения отца были не напрасны и он вовремя бросил работу. До нас донеслись слухи, что рабочие в депо свалили инженеров и конторских служащих в вагонетки и вывезли по рельсам до оврага со шлаком, куда и свалили. Овраг был глубокий, один инженер погиб, многие остались с переломами рук и ног. Помогать вылезти из оврага им никто не стал. В общем, это было ужасно.

Рабочих поддерживали большевики, призывая к расправам над «угнетателями» и «богатеями», ну а лозунг «Грабь награбленное!» теперь знали, кажется, даже новорожденные младенцы.

Начались еврейские погромы, которым противостояли отряды еврейской самообороны. Имя их создателя – Якова Блюмкина[17] – евреи произносили с молитвенным выражением. На окраинах грабили склады спирта и мануфактуры. На Линдеровском бульваре собралась толпа тысячи в две человек. Милиции пришлось стрелять, из толпы ответили. Были раненые и с той, и с другой стороны. В конце концов, 8 декабря большинство складов вина и спирта были затоплены пожарными командами и милицией, чтобы пресечь грабежи и повальную пьянку в городе.

Разгул уголовщины уже настолько измучил горожан, что над пойманными разбойниками устраивали самосуды на месте преступления. Какие-то «анархисты-обдиралисты» (услышав это название, я невольно вспомнила собрание в подвале «Парижского шика»… в то время никаких «обдиралистов» в Одессе еще не было, а ведь прошло всего три-четыре мясяца!) устроили на Дерибасовской мощный взрыв, требуя прекратить эти самосуды. Они угрожали террором за «издевательства над ворами», как они это называли.

Продукты вздорожали непомерно! Хлеб вырос в цене в триста раз. А сливочное масло – в девятьсот раз. На знаменитые франзолетты и франзоли, как называли здесь длинные белые хлебы и сдобные булочки, можно было только облизываться. Потом из лавок и магазинов пропало вообще все: продукты можно было только на базаре выменять. Даже «пшонку», как называли в Одессе вареную кукурузу, не продавали! Деньги все куда-то словно бы исчезли, топливо ценилось на вес золота, заводы не выплачивали зарплату или вовсе закрывались. Началась безработица.

Рождественский благовест нимало не смягчил ожесточившиеся души. В первых же числах января начались многотысячные демонстрации рабочих под девизом «Вся власть Советам!» и с красными флагами. Люди требовали зарплаты, однако ходили разговоры, что денег у Центральной рады вовсе нет. Потом выяснилось, что слух этот пустили большевики, чтобы взбаламутить народ. На самом же деле в начале года Центральной раде удалось напечатать свои деньги, но правительственные курьеры не успели их развезти. Деньги должны были оказаться в Одессе числа пятнадцатого-восемнадцатого января, но большевики во что бы то ни стало хотели захватить абсолютную власть в городе как можно скорей, и для этого им было необходимо вызвать как можно более мощное рабочее возмущение.

Перестрелки на улицах не прекращались. Большинство одесситов перестали симпатизировать Раде не только из-за хаоса, воцарившегося в городе, но и потому, что боялись украинизации Одессы, а между тем украинцев в городе было даже меньше четверти от общего количества населения.

В это время – конечно, тогда я об этом не слышала, позже узнала, – на заводе РОПИТ на тайной конференции представителей фабрично-заводских комитетов, большевиков, левых эсеров, максималистов, анархистов был создан временный Ревком – «комитет пятнадцати». Он поставил своей задачей немедленный захват власти в Одессе. Штаб Ревкома находился по улице Гоголя, 16 (правда, потом его перенесли на Торговую, в дом 4), а штаб сил Центральной рады в Одессе – в Английском клубе, в начале Пушкинской. То есть два штаба противоборствующих сил находились буквально в пяти минутах ходьбы один от другого!

И вот поздним субботним вечером 13 января вспыхнуло восстание, которое возглавили большевики. В первый же вечер и ночь были захвачены телеграф, телефон, вокзал, почта, банк, казначейство, арсенал, штаб округа. Это был практически бескровный переворот, и о том, что власть переменилась, большинство одесситов, в том числе и мы с родителями, узнали из газет утром 14 января.

На стороне большевиков было более пяти тысяч человек: красногвардейцы 49-го полка и Ахтырского пулеметного полка, матросы с броненосцев «Синоп», «Ростислав» и крейсера «Алмаз», боевики, которых выставили левые эсеры и анархисты, дружина Союза молодежи Семена Урицкого[18] (так вот о ком упоминала Вирка на том достопамятном собрании!), отряд интернационалистов из числа пленных солдат австро-венгерской армии Олеко Дундича (потом он перебрался в Крым… будь он проклят, этот Дундич!) и даже уголовники Мишки Япончика[19] и отряды еврейской самообороны Яшки Блюмкина.

Кроме того, к большевикам прибыло подкрепление с Румынского фронта, и вот уже 29 января на объединенном заседании Совета и Румчерода был образован Одесский Совет Народных Комиссаров и провозглашена Одесская Советская республика, которая отказалась считать себя частью Украины, но и к России не слишком тяготела.

К огорчению местных большевиков, Ленин отказался признать Одесскую республику самостоятельной государственной единицей.

Казалось, и раньше в городе порядка не было, но теперь начало твориться вообще черт знает что. Одесские бандиты Мишки Япончика чувствовали себя победителями и хозяевами Одессы.

Размахивая «революционными мандатами», они врывались теперь не только в частные дома, но и в банки и конторы, в магазины, на предприятия и склады и требовали денег и ценностей. Напали бандиты и на помещение судебной милиции Одессы, где сожгли «Регистрационное бюро» – картотеку, которая собиралась с 1900 года: шестнадцать тысяч карточек на всех воров и бандитов города, фотографии, образцы отпечатков пальцев. Агентов судебной медицины и сыскной полиции убивали без всякой жалости. Ходили слухи, что это сам Япончик организовал этот погром, стараясь уничтожить все сведения о своем преступном прошлом.

Затем в газете «Одесская почта» было напечатано воззвание «группы воров Одессы». Эти «мизерабли», как их называл отец, обещали грабить только богатых, но взамен требовали к себе «уважения». Они писали: «Мы, группа профессиональных воров, также проливали кровь в печальные январские дни, идя рука об руку с товарищами матросами и рабочими против гайдамаков. Мы тоже имеем право носить звание граждан Российской республики!»

Эти «граждане» разгромили все ломбарды в городе, но не брезговали и такими мелочами, как выручка театров и кино-иллюзионов. К иллюзиону «Шантеклер» являлись к окончанию сеанса, «освобождали» от ценностей выходящую публику, а заодно и входящую, а потом несли добычу пропивать в свой любимый кабак «Лондончик». В первый раз это сочли случайностью, во второй – невезением, в третий воры прождали напрасно: посетителей в «Шантеклере» не стало, и снова заработал иллюзион уже после крушения власти большевиков.

Тем временем на улицах стало гораздо меньше мальчишек-газетчиков. Большинство газет новой властью было закрыто. Шли массовые аресты старого аппарата управления и «контрреволюционеров». Этот ярлык вешали всем без разбора. В воззвании военной секции Одесского Совета говорилось: «Будем вешать и расстреливать всех, кто осмелится остановить путь потока революции». Тогда при Одесском Совнаркоме создали «Комиссию по борьбе с контрреволюцией» и революционный трибунал. Матросы военных кораблей «Ростислав» и «Алмаз», стоявших на одесском рейде, превратили свои суда в плавучие тюрьмы и камеры пыток. Всё молчаливо подчинилось большевикам, приспосабливаясь к их морали, понятиям, к их языку… Да иного выхода, собственно, и не было. За малейшее сопротивление сразу же отправляли на «Алмаз», где без какого-либо суда и следствия расстреливали, топили и даже сжигали в печах. С «Алмаза», рассказывали, никто не возвращался.

Попасть в «карающие руки пролетариата» боялись все, но каждый надеялся, что минует его чаша сия. Однако нашу семью она не миновала.

* * *

Началось с незначительной болтовни в очереди за водой. Да, знаменитый одесский водопровод был полуразрушен, а когда его восстановили, вода то шла, то не шла, поэтому одесситы частенько должны были шататься по дворам, с надеждой спрашивая:

– Воды есть?

Как правило, ответ был печален:

– Вода нет.

Даже на Пушкинской, где находилось Управление городского водопровода, «вода не было»!

Однако на Софиевской, в подвале дома 17, помещалась прачечная, и вода здесь лилась – пусть тонкой струйкой, но постоянно. Очередь, конечно, выстраивалась – не дай Бог, но что делать, без воды обойтись невозможно. Хаживали туда и мы с отцом, прихватив четыре ведра. Мама порывалась с нами, но мы из дому никогда все вместе не уходили: кто-нибудь всегда оставался стеречь квартиру.

В очереди, переминаясь с ноги на ногу и даже приплясывая (зима стояла холодная, люди надевали на себя все, что у кого осталось, а деревья на бульварах повырубили на дрова), обычно говорили про еду, какая была «в раньшие времена», и прежде всего – про неописуемо богатый Привоз, где существовало до сорока мясных, столько же рыбных и бакалейных, двадцать молочных и еще с полсотни разнообразных торговых заведений, в которых можно было запросто купить все на свете, от кайенского перца до прославленных одесских бубликов, вина, конфет знаменитой фабрики братьев Крахмальниковых, чей магазин находился в доме 109 на Малой Арнаутской. Теперь он был закрыт, так же как магазины Амбразаки, Бонифаци, Дуварджоглу, Либмана, Мелисарато, Печеского Робина, Фанкони, «Абрикосова и сыновей», «Жоржа Бормана», «Эйнем»… Мы с отцом в этих разговорах участия не принимали, потому что «раньших времен» здесь почти не застали, о чем могли только жалеть.

– Эх, помню, в чайной, бывало, мог с двумя леденцами фирмы братьев Крахмальниковых одолеть самовар! – сообщил какой-то человек с мощными руками рабочего. – Вот какие они сладкие были!

– Уважаемый, они назывались монпансье! – ностальгически вздохнул тщедушный старик в ободранной меховой безрукавке поверх лапсердака. – Монпансье! Леденцы были где угодно, а у братьев Крахмальниковых – монпансье! И скажу я вам, даже такой нищий еврей, как я, Мойша Крайниц, мог позволить себе к чаю их «подушечки», обсыпанные сахарной пудрой. Вей из мир! Больно вспомнить!

– А семечковая халва? – возопила какая-то женщина плачущим голосом. – А разноцветные мармеладки для ребятишек?!

– Эх, весь мир разбился вдребезги, будто кружка в «Гамбринусе», – простонал старик, – а склеивать некому. Да и незачем – пиво-то уже вылилось!

– Я извиняюсь! – перебил его возмущенный женский голос, показавшийся мне знакомым. – Шо ви тут делаете чахотку людям? Устроили панихиду по кровавый режим!

Мы с отцом повернулись и увидели мадам Хаймович, мать Вирки. Она была укутана с головой в огромный клетчатый платок, а в руках держала пустое ведро. Значит, мадам Хаймович тоже пришла за водой.

Ничего себе! Близенький свет! Наверное, совсем плохи дела, если в такую даль, с другого конца Пушкинской, люди сюда, на Софиевскую, приходят!

– А шо, дама, ви скажете, шо мы не на панихиде по сами по себе? – уныло осведомился Мойша Крайниц. – Совсем нечего стало покушать, даже никакой хайломыс[20] негде взять, и разве ж это дело, когда надо стоять за одной каплей воды, чтобы сварить себе чаю?

– Чем это пахнет вам такой разговор? – грозно надвинулась на него мадам Хаймович. – А я вам скажу! За такой разговор для вас будет большой гембель[21]! Надо взять вашу голову в руку и начать думать, как теперь жить! Шоб ви знали: если кто дружит с новой властью, так он не бедствует! Вот моя дочка умная, она служит на Херсонской, тридцать шесть, бывший дом Велле, так мы как сыр в масле катаемся.

– Шо ж этот сыр закатился в нашу подворотню? – глядя в небеса, словно ждал от них ответа, пробормотал бесстрашный Мойша Крайниц, а вся очередь дружно попятилась от мадам Хаймович: ведь в бывшем доме Велле на Херсонской, 36, находилась печально известная «Комиссия по борьбе с контрреволюцией».

Но мадам Хаймович продолжала хвастаться:

– Да ви только киньте глаз, какие ей там дали висюльки с камушками, а она родной маме подарок сделала! – И, сдвинув назад платок, она открыла свою полуседую голову и уши, в которых болтались бриллиантовые серьги.

– Я вам вот шо скажу: умная же у вас дочка, мадам, раз она с такого дерьма пену сняла! – с шутовским уважением покачал головой бесстрашный Мойша Крайниц, однако его издевательская реплика была заглушена восклицанием отца:

– Но ведь это серьги моей жены!

А я просто онемела от изумления. И в самом деле – в ушах мадам Хаймович искрились те самые бриллиантовые серьги, которые я одним страшным летним вечером, когда к нам ломились грабители, бросила в кастрюлю с супом и которые были оттуда выловлены ловким «товарищем Комаром».

Но как они могли попасть к Вирке?

Я растерянно таращилась на мадам Хаймович, а отец продолжал:

– Эти серьги летом украли анархисты, которые грабили нашу дачу на Большом Фонтане! Как серьги попали к Вирке? Не зря говорят, что большевики с босяками с Молдаванки дружбу водят! И Вирка ваша такая же!

– А на Молдаванке кто? Иехудим[22] Япончика да Блюмкина! – истерически закричала какая-то женщина. – Не зря говорят, шо они эту революцию для сами себя сделали, чтобы русских грабить!

– Шо ви такое говорите, дама? – возмутился Мойша Крайниц. – Вот перед вами бедный иехуди[23], и таки шо? Меня ограбили так же само, как последних гоев!

Но рассерженная женщина на него не обратила внимания и продолжала гневно наступать на мадам Хаймович:

– А вот вырвать эти серьги у тебя из ушей, шоб знала, как награбленным хвалиться!

– Какой гец вас всех укусил, шо ви до мене чипляетесь?! – возопила наконец мадам Хаймович, надвинула платок на голову, скрыв снопы бриллиантовых искр, бросила на нас с отцом ненавидящий взгляд и бросилась наутек, переваливаясь и громыхая ведром.

– Ишь, поскакала, ж-жяба! – захохотала женщина.

– Не повезет тому, кому она дорогу перейдет с пустым ведром! – засмеялся кто-то, но философ Мойша Крайниц провозгласил:

– Да мы ж туточки все такие – с пустыми ведрами. Все мы – ходячие несчастья!

Посмеялись, поострили – не разойтись ли, чтобы беды не было, потом решили все-таки еще постоять – зря, что ли, мерзли?

Наконец подошла и наша очередь. Мы набрали воды и осторожно, стараясь не расплескать, побрели домой.

Шли молча, только один раз отец спросил:

– Это те самые серьги?

Я кивнула.

– Как они могли к ней попасть?!

Я пожала плечами. У меня имелись кое-какие мысли на сей счет, однако они были настолько мучительны, что я их старательно гнала от себя. Полгода мне это удавалось, но сейчас они снова вернулись и налетели на меня, как рой злобных ос. И все же я промолчала. Ведь это были только мысли, только домыслы…

Мы дошли до дому, и мама с одного взгляда поняла: произошло что-то неприятное. Отец рассказал о случившемся и запальчиво предложил сходить на Херсонскую, найти какое-нибудь начальство и потребовать вернуть серьги.

– Я тебя умоляю! – отчаянно воскликнула мама. – Володенька, я тебя умоляю никуда не ходить! Ты сунешь голову в пасть ко льву. Пропади они пропадом эти серьги, мы и без них не бедствуем!

Отец задумчиво кивнул.

Смеркалось. Мы сели ужинать, но страшное беспокойство охватило меня, кусок в горло не лез. Похоже, отец тоже чувствовал что-то подобное, потому что вяло возил ложкой в тарелке с кашей, наконец отставил ее и прижал ладонью сердце:

– Что-то щемит. Пойду прилягу.

Мы с мамой обеспокоенно переглянулись: если уж папа начал жаловаться на недомогание, дела и в самом деле плохи. Но зайти в спальню и предложить позвать врача нельзя ни в коем случае: разволнуется, разозлится: «Вы что, меня развалиной полагаете?!» – и ему станет еще хуже. Поэтому мы с мамой ходили на цыпочках. Поставили на стол керосиновую лампу (отцу, еще в пору его службы в депо, привезли немало керосину, мы его берегли, чтобы, читая, глаза при свечах не портить, тем более что свечи-то у нас как раз были на вес золота) и сели рядом – каждая со своей книжкой. Я почему-то запомнила, что тогда с невероятным упоением читала Андрея Белого, который поразил мое воображение сильнее любимого мною Брюсова и даже обожаемого Блока. Это стихотворение опубликовала какая-то газетёнка, оно было напечатано вперемежку с воззваниями Ревкома и распоряжениями городского Совета. На них, понятное дело, я и не взглянула, а вот те громокипящие, пугающие и зачаровывающие строки навсегда остались в моей памяти:

Рыдай, буревая стихия,

В столбах громового огня!

Россия, Россия, Россия,  —

Безумствуй, сжигая меня!

В твои роковые разрухи,

В глухие твои глубины,  —

Струят крылорукие духи

Свои светозарные сны.

Не плачьте, склоните колени

Туда – в ураганы огней,

В грома серафических пений,

В потоки космических дней!

Сухие пустыни позора,

Моря неизливные слёз —

Лучом безглагольного взора

Согреет сошедший Христос.

Пусть в небе – и кольца Сатурна,

И млечных путей серебро,

Кипи фосфорически бурно,

Земли огневое ядро!

И ты, огневая стихия,

Безумствуй, сжигая меня

Россия, Россия, Россия —

Мессия грядущего дня!

Вдруг отец позвал:

– Симочка, зайди ко мне, пожалуйста.

Мама пошла в спальню. Через некоторое время оттуда донесся шум – что-то тяжелое двигали. Я прислушалась, окликнула:

– Мама, вы что?

– Ничего, – крикнула она, – читай, все в порядке.

Я отложила газету, взяла любимого Конан Дойля… Начала читать, но отложила, сразу заволновавшись: логические изыски Шерлока Холмса заставляли меня возвращаться к размышлениям, которые не давали мне покоя с того самого дня, как банда анархистов ввалилась в наш дачный дом. Я зло тряхнула головой: мысли были мучительны! – и взяла Пушкина – «Историю Пугачева». Читала и думала, что и в самом деле права Библия: нет ничего нового на свете, все повторяется в большей или меньшей степени. С той же жестокостью, с какой Пугачев шел по оренбургским степям, большевики идут по Одессщине. Неужели по всей России творится такой же кошмар?! Глаза задержались на строках: «Пугачев бежал по берегу Волги[24]. Тут он встретил астронома Ловица и спросил, что он за человек. Услыша, что Ловиц наблюдал течение светил небесных, он велел его повесить поближе к звездам». Вот уж верно было написано Пушкиным в «Капитанской дочке»: «Не приведи Бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!» А мы стали его свидетелями и участниками. Пока еще не стали жертвами, но кто знает, что ждет нас впереди?…

Вдруг из спальни опять раздался шум, будто что-то двигали. Я встревожилась, пошла туда, заглянула – и удивилась: стол, который обычно стоял посреди комнаты, теперь был придвинут к стене; на нем стоял отец, вешая на гвоздь картину. Эту картину я помнила всю жизнь: чудесный пейзаж какого-то провинциального художника, друга отца, – подарок на свадьбу моим родителям.

При моем появлении отец поспешно спрыгнул со стола и, с маминой помощью, снова передвинул его в центр комнаты.

– Веревка перетерлась, пришлось перевязать, – смущенно пробормотал он.

В это мгновение раздался сильный стук, вернее, грохот в дверь.

– Я тебе говорил! – воскликнул отец, глядя на маму с каким-то странным выражением: не то торжествующе, не то с сожалением.

Мама схватилась за сердце и тяжело села на кровать.

Грохот повторился, и из-за двери донесся женский голос, который я сразу узнала:

– Открывайте!

Вирка! Это ее голос! И она не одна, судя по шуму на лестничной площадке!

Отец побледнел, быстро взглянул на меня и двинулся в прихожую.

Я выскочила за ним. Мама испуганно застонала:

– Надя! Не ходи! – но никакая сила не заставила бы меня сейчас оставить отца одного. Я догнала его и стояла рядом с ним, когда он открывал дверь. И вот фигура в черной кожанке и бескозырке ввалилась в нашу прихожую.

Если бы я не слышала Виркиного голоса, я бы ее не узнала. Она еще больше похудела, так что щеки ввалились и нос заострился, и зачем-то подстриглась, причем кое-как: из-под бескозырки торчали неровные пряди, придавая ей вид хищной птицы. Губы были обметаны «простудой», кое-где уже подсохшей в корочку, а кое-где еще пузырящейся, и оттого рот казался слишком большим на этом тощем личике. И еще ярче стали глаза, окруженные сизыми тенями.

– Ну так шо, доигрались, контрики? – спросила Вирка, меряя нас с отцом неприветливым взглядом. – Дотрепались по углам? Домололись своими буржуйскими языками? Вот бумага: велено пресечь вашу враждебную пролетарской революции деятельность. С обыском мы к вам, а заодно с изъятием излишков, а то пока у буржуев жмет карман, народ бедует. Вас, господин Иванов, мы арестуем. И не делайте мне здесь театр! – прикрикнула она, заметив, как я в ужасе стиснула руки. – Язык надо держать на привязи, вот шо я вам скажу. А будете называть революционеров ворюгами, так вас закатают на «Алмаз». Там разбираться с вами не будут!

– На «Алмаз»?! – раздался пронзительный крик мамы, которая как раз в это мгновение выглянула из дверей спальни. И, метнувшись вперед, она упала в ноги Вирки с воплем: – Вирочка, милая, не надо… забери все, все… только не трогай Владимира Петровича.

– Сима, встань! – взревел отец. – Не унижайся перед этой…

Он задохнулся.

– А-ась? – с хищной ухмылкой протянула Вирка, прикладывая ладонь к уху. – Слушаю? Говорите дальше!

Отец рывком поднял маму, подтолкнул ее ко мне:

– Девочки, милые мои, умоляю… ведите себя достойно!

– Фу-ты ну-ты, ножки гнуты, – пробормотала презрительно Вирка и наконец вступила в прихожую, приглашающе махнув людям, которые толпились за ее спиной.

Я мельком посмотрела на них – и не разглядела ни одного лица. Всё какая-то черная матросская масса с бледными пятнами лиц моталась из комнаты в комнату. Я вообще не видела никого – только отца и Вирку, которая переводила с него на меня хищный, ненавидящий взгляд.

Потом отца увели на кухню под охраной; Вирка велела ему ждать там, а мы с мамой остались в комнате.

Притулились на диване, и мама иногда начинала шептать, давясь слезами:

– Надя, попроси ее отпустить папу… попроси, ведь вы дружили!

– Ша, мадам Иванова! – воскликнула раздраженно Вирка, которая, кажется, услышала ее слова или догадалась о них. – Не мутите мне здесь воду. Я с контриками дружбу не вожу и сроду не водила. И не я приказы отдаю, я их только исполняю. Продолжайте обыск, товарищи!

Матросы рылись во всех вещах, ополовинивая запасы белья, одежды, обуви. У моей мамы была крошечная, изящная, узкая ножка, будто у Золушки, даже меньше моей, и меня вдруг начал бить истерический смех, когда я увидела, как один из матросов, огромный, как молотобоец, схватил ее туфельки, которые были даже меньше его ладони, и принялся рассматривать их с детским восторгом, а потом сунул за пазуху бушлата.

– Куда тебе эти цацки? – захохотала Вирка. – Они тебе даже на твой… – последовало матерное, ужасное слово, – не налезут, я ж знаю!

– Жанке с Канатной, угол Малой Арнаутской, подарю, – застенчиво хихикнул он. – У нее как раз такие лапотулечки крохотулечные, не то что твои ласты перепончатые.

Вирка ревниво, люто сверкнула на него глазами. Она ничего не сказала, но мне почему-то показалось, что этой Жанке с ее «лапотулечками» плохо придется.

В эту минуту в комнату ввалился матрос, тащивший высокую стопку постельного белья, и мама, доселе сидевшая почти полумертвая, внезапно привскочила:

– Да вы что? Да у нас же почти не останется простыней!

– Ну и шо такого? – недоуменно взглянула на нее Вирка. – Я без простынь всю жизнь спала!

– И я ж, – поддакнул матрос.

Мама снова рухнула на диван.

Матросы хозяйственно увязывали узлы с вещами. Вирка придирчиво их осматривала. Один из матросов выволок из буфета наше столовое серебро. Вирка удовлетворенно ухмыльнулась и вдруг, словно спохватившись, бросилась в спальню. Оставшийся в комнате матрос немедленно наставил на нас винтовку и сделал угрожающую гримасу. Но у нас больше не было ни сил, ни желания протестовать.

Судя по скрипу дверцы, в спальне Вирка полезла в платяной шкаф. Вернулась довольная, с мамиными «мехами» и теплой кофтой, свернутыми в какой-то бесформенный узел, бормоча:

– Так и знала, шо гавка дадут[25], все самой надо доглядать!

Унесла добычу в переднюю, снова вошла в комнату и снисходительно приказала:

– Ладно, мадам Иванова, соберите супругу шо ни есть покушать: там-то, в тюрьме, на вас жратвы не запасли!

Мама с трудом приподнялась и, всхлипывая, побрела на кухню. Я хотела пойти помочь, но Вирка не велела. Я сидела ни жива ни мертва, кожа горела под ее ненавидящим взглядом, но я не понимала, откуда у нее эта ненависть.

Может быть, она узнала, что произошло между мной и Инса… то есть Тобольским, и ревнует? Но откуда ей это было узнать, да и в любом случае – чего ревновать-то? Все кончилось в один миг.

Она молчала; молчала и я.

Наконец Вирка поднялась, хрустя своей черной курткой (видимо, кожа была выделана плохо), потянулась и рявкнула:

– Шо ви там самодуры вяжете? Легче утопиться, чем вас дождать! Пошли уже ж!

Вышел отец, за ним семенила мама с кошелкой, в которую была уложена какая-то еда, торчала бутылка молока, заткнутая газетной пробкой. Он оделся, мы обнялись – молча, потому что боялись разрыдаться, – он взял кошелку, и его увели.

Последней выходила Вирка. Взглянула на меня исподлобья с издевкой, насмешливо протянула, сюсюкая:

– Девочки, милые, умоляю… ведите себя достойно!

Захохотала и ушла, тяжело захлопнув нашу дверь.

* * *

Мы с мамой долго еще сидели на диване и тихо плакали, не в силах успокоиться. Даже говорить ни о чем не могли – слезы не давали, и такое чувство безысходности мучило! Вдруг мама подхватилась и кинулась в спальню. Через минуту оттуда донесся крик:

– Они забрали жакет! Забрали!

Я бросилась к ней.

– Отец как чувствовал! – кричала она с безумным выражением. – Как чувствовал! Заставил почти все за картину спрятать! Почти все, что в жакет зашито было! Он сразу догадался, еще когда серьги на Виркиной мамаше увидел, что большевики с теми анархистами в сговоре! Все они одна шайка! Те грабители Вирке рассказали про этот жакет, который на даче у нас видели, вот почему она пошла его искать – и нашла!

Я угрюмо опустила глаза.

Мама ошибалась, и отец ошибался. Никто ничего не говорил Вирке. Все подозрения, которые мучили меня раньше, сейчас ожили, все догадки, которые казались разрозненными, теперь сцепились в единую цепь. Я вспоминала… Вот отец, который привез на дачу наши ценности, рассказывает, что утром прибегала Вирка и спрашивала обо мне. Она могла видеть и серебро, и мамины меха. Она могла решить, что отец увозит и куда более дорогие вещи. Вирка ведь была уверена в том, что мы очень богаты, не зря же она твердила: «Вы нафаршированы голдиками!» Вирка быстро соображает. Она собрала своих дружков из Союза молодежи и предложила им разжиться чужим добром. Разыграла целый спектакль! Когда мы встретились на берегу, она велела парням вытащить на берег лодку, чтобы реквизит не подмок. Конечно, ей и в голову не могло прийти, что я запомню эти слова! Реквизитом была та разномастная одежда, парики, шляпы, которые напялили на себя фальшивые анархисты.

Дальше. Кто-то из ее сообщников был послан на Большой Фонтан заранее, чтобы следить за домом. Как говорят в Одессе, сидеть на цинке! Он залез на шелковицу и увидел, как мама прячет что-то на чердаке. Наверняка какую-то ерунду никто прятать бы не стал! Парень потом спрыгнул, стряхнув с веток кучу шелковицы и раздавив ее; наверное, он чуть не упал, потому что у него были испачканы не только бутсы, но и руки… а я заметила эти его руки, когда он мчался вниз по обрыву. Но где мне было догадаться, что он спешит встретиться с Виркой и рассказать ей о том, что видел. Да, эта мысль мелькнула у меня еще тогда, во время грабежа, но я не успела ее додумать.

Итак, компания дождалась ночи и пошла нас грабить. На берегу я заметила среди других Югова и Прохорова. «Товарищ Комар» – это, конечно, Югов: маленький, носатый. А долговязый «матрос» – Прохоров, который так талантлив, что даже перестает «ггассиговать», когда входит в роль. Вот он и вошел в роль матроса! Еще были какие-то ряженые, на которых я не обратила внимания, и… «товарищ Стахов». Худой, в низко нахлобученной шляпе, в нелепых очках и в шинели, которая болталась на нем, как на вешалке. Этому «Стахову» были отданы мамины серьги, которые потом оказались у мадам Хаймович. Конечно, Вирка не могла выпустить из-под контроля своих сообщников, она привыкла ими верховодить. А может быть, боялась, что ей потом не отдадут ее долю. А что, от этой революционной шпаны всего можно ожидать! Поэтому Вирка пошла грабить нас вместе с остальными, замаскировавшись так, что ее невозможно было узнать, ну а кличку «Стахов» присобачила, желая поиздеваться надо мной.

Какой же дурой она меня считала! Не сомневалась, что ей удастся обвести меня вокруг пальца – как дважды два удастся! И в самом деле – это ей почти удалось. Если бы в тот момент, когда они уже вроде бы завладели богатейшей добычей, не появился Ин… если бы не появился Тобольский, который разогнал их настоящим оружием, «анархисты» ушли бы с добычей. Они-то своим реквизитом могли напугать только двух беззащитных женщин.

Интересно, узнал он их? Был ли у них какой-то разговор об этом ограблении – потом?

Нет! Мне это ничуть не интересно! Ничуть! Я ничего не хочу знать об Ин… о Тобольском, о Тобольском, о Тобольском, черт бы его взял!

– Надя! Надя, да что с тобой?! – донесся до моих ушей испуганный голос мамы. – Что с тобой?! Зову, зову, а ты будто оглохла!

– Я не оглохла, мама, – вздохнула я. – Я думаю, что делать дальше.

– Надюша, сходи к Вирке, – взмолилась мама. – Христа ради сходи!

Я молча кивнула, хотя заранее знала, что от разговора с ней для меня ничего, кроме унижения, не выйдет.

Но я собиралась просить помощи не у нее.

* * *

Утром я уже стояла около дверей квартиры, куда мы приехали почти год назад. У дверей квартиры Хаймовичей.

Открыла сама мадам – и я вдруг с ужасом осознала, что забыла ее имя-отчество. Все время мадам Хаймович да мадам Хаймович.

– Тю! Да это ж наша Надя! Где у вас случилось, шо сюда принеслась, даже ж взопрела? – хихикнула она издевательски.

Я посмотрела ей в глаза – и она их быстро отвела.

Ей было неловко! Ей было не по себе!

Может быть, еще не все потеряно и мадам Хаймович удастся уговорить?

И тут я вспомнила ее имя.

– Фейга Гершевна, отца ночью арестовали.

– Ой-вей! – всплеснула она руками.

– А что вы вздыхаете? – не выдержала я. – Это ведь вы Вирке рассказали про ту сцену на Софиевской, вот она и привела к нам ночью свою матросню. Отомстила!

– Ох, Наденька, я не думала, шо так выйдет, – простонала мадам Хаймович, и в ее маленьких карих глазах появились слезы. – Вот хочешь верь, хочешь не верь – не думала! Взяла да и рассказала Вирке просто так, шо-где, и шо с того вышло?! Жалею твоего папочку, жалею! Пропал он! Они там, на Херсонской, мастера искать воши, любую пакость на безвинного напялят!

– Фейга Гершевна, поговорите с Виркой, если и вправду жалеете! – схватила я ее за маленькие шершавые руки, стиснула моляще. – Пожалуйста!

– Может, ты ее сама попросишь? – нерешительно пробормотала мадам Хаймович. – Вы ведь подругами были. Может, и она пожалеет его?

– Подругами? Пожалеет? – не смогла я сдержать горький смех. – Да я же говорю: Вирка сама к нам своих бан… – я чуть не подавилась неосторожным словом и быстренько оговорилась: – Сама привела к нам своих этих… товарищей! Хотела бы пожалеть – не арестовала бы моего отца! Поговорите с ней! Умоляю!

– Ну хорошо, – наконец согласилась мадам Хаймович. – Она обещала нынче вечерком к нам заглянуть. Приходи завтра поутру, расскажу, шо вышло.

Я поблагодарила ее и повернулась уходить, но тут уж она меня схватила за руку:

– Прости, Наденька, шо через меня такая беда на вас свалилась. И на Вирку не думай, шо она свирепствует на русских за своих, за евреев. Для нее теперь ничего своего нет – все стали чужими. Для нее революция та скаженная – печка, куда она кого хошь швырнет, не помилует: еврея, гоя… Я ж и сама ее другой раз боюсь!

– А боишься – так ни о чем с ней не заговаривай, только еще хуже будет! – раздался хриплый голос, и в прихожую вышел согбенный старик в больших очках на крючковатом носу, в ермолке и засаленной домашней жилетке. В руках он держал большие портновские ножницы, и только благодаря этому я с трудом узнала Виркиного отца, настолько он изменился за тот год, что мы не виделись. Изменился к худшему: похудел, постарел!

– И баришне не поможешь, и себе навредишь, Фейга, – продолжал он. – Увидишь, скоро она и нас с тобой к ногтю придавит, как чуждых елементов! Уже кричала мне: папа, мол, вы теперь тоже ж иксплотатор – через то, шо у вас наемный труд есть в мастерской. Вей из мир! А на шо, я вас спрашиваю, на какие шиши я давал ей образование, кормил, поил, давал жить, как она сама хочет? Не суйся к дочке с такими опасными разговорами, Фейга, а то огребешь – не унесешь! А ви, баришня, сами за отца похлопочите. Сходите в эту их комизию на Херсонской, тридцать шесть, добейтесь самого большого начальника. Вот шо я вам скажу: его одного только Вирка боится. Страх потеряла, как стыд, а его боится. Зверь, люди говорят, но только он может помочь.

– А как его фамилия? – спросила я, и ноги у меня подкосились, когда Виркин отец угрюмо буркнул:

– Тобольский.

Не помню, как дошла до дому. Трясло от страха, стоило только подумать, что придется идти к нему, говорить с ним, умолять… Казалось, легче спуститься сейчас к морю, войти в соленую, тяжелую ледяную воду – и не выходить из нее.

Но как оставить маму? Как бросить отца на произвол судьбы?

– Видела ее? – бросилась ко мне мама. – Говорила? Она поможет?

– Я ее не видела, не знаю, что делать, – пробормотала я, отводя глаза. – Ее дома не было.

– А родители? – встрепенулась мама. – А мадам Хаймович? Послушай, мы сейчас достанем все золото, которое отец спрятал за картиной, все драгоценности, и ты пойдешь к Хаймовичам, будешь их просить помочь. Они жадные, они возьмут деньги!

Мне стало стыдно за мать. Хаймовичи очень, может быть, и жадные, но они ни словом не обмолвились о деньгах, когда жалели меня и отца, когда рассказали про Тобольского, который только один может отца спасти.

А может быть, ему все это отнести? То, что хранилось в зеленом жакете, а теперь перекочевало за старый пейзаж?

Я подавилась злобным смешком. Большевики гребут сейчас такие деньжищи, такие сокровища, что начальник этой самой «комизии», наверное, с золотых тарелок ест, что ему наши монетки да жемчужинки! Не деньги ему нужны будут от меня…

А с чего я взяла, что я ему вообще нужна? Он утолил то первое желание обладать царевной Анастасией, ну и все, пошла вон!

Да, наверняка это так. Иначе он не ушел бы тогда ночью.

– Что это за монеты такие? Что за жемчуг, что за украшения? – спросила я. – Откуда они у нас? Почему ты тогда сказала, что вы это получили за меня?

– Опять начала! – заломила руки мама, но глаза ее беспокойно забегали. – Я не помню, не помню, что тогда говорила, я была в таком состоянии…

– Ты не помнишь, а я помню! – зло бросила я. – Ну? Что это значило? Что такое – получили за меня?

Мама нервно ломала пальцы, но вдруг успокоилась и ответила:

– Это наследство.

Вот те на!

– Какое еще наследство? – опешила я. – Чье?

– Одного нашего родственника, который оставил тебе все, что у него было. Поэтому я и сказала, что мы получили эти деньги «за тебя»! Поняла? Довольна? А теперь давай их достанем, и ты пойдешь спасать отца! Да Вирка за такие деньги…

– Да Вирка нам ничем не поможет ни за какие деньги! – закричала я в отчаянии. – Ты что, забыла ее слова, что не она приказы отдает, она их только исполняет? С Хаймовичами я повидалась, никаких денег они с меня не спросили, сказали, что помочь может только ее начальник, к нему надо идти, на Херсонскую!

– Ну?! – выдохнула мама. – Так надо идти скорей!

– А ты знаешь, кто этот начальник? – невесело усмехнулась я. – Его фамилия Тобольский. Тебе ничего эта фамилия не напоминает?

– Тобольский? – наморщив лоб, повторила мама. – Но ведь это… это тот человек, который спас нас летом! Который прогнал грабителей! Он должен помочь нам снова!

– Кому должен? Почему должен? – чуть ли не скрипя зубами от злости, переспросила я. – Отцу? Он его в глаза не видел. Тебе? Да ты для него пустое место! Или…

– Или тебе, – тихо сказала мать. – Тебе, с которой он лежал той ночью на траве… вы думали, что я спала, а я видела это! Я смотрела в окно!

Хорошо, что я стояла около дивана, а то плюхнулась бы прямо на пол при этих словах. А так на диван угодила.

– Смотрела в окно?… – тупо повторила я, и тут же ярость снова овладела мной: – Подсматривала, значит? А что же ты не подняла крик, не возмутилась, когда увидела, как твою дочь валяют по траве? Или ты считала, что я должна отблагодарить его? Отдать ему все, что у меня есть?

– Я видела, что ты не сопротивлялась, – пробормотала мать, отводя глаза. – И я подумала, что ты сама этого хотела. Почему я должна была тебе мешать?

Я смотрела на нее, не веря глазам, я слушала ее, не веря ушам.

– А ты в самом деле моя мать? – спросила я зло. – Ты в этом уверена?

Да, я хотела ее обидеть. Да, я хотела ее пристыдить! Но я совсем не хотела, чтобы произошло то, что произошло, не хотела узнать то, что узнала!

Она содрогнулась, вскинула на меня глаза, вдруг налившиеся слезами, покраснела, словно вся кровь вмиг прилила к ее лицу.

– Нет, я не твоя мать! – крикнула она. – А ты не моя дочь! Как была чужая, так и осталась! Отец тебе всю душу отдал, а ты теперь манежишься тут, идти за него просить или нет!

И даже в эту минуту я еще ничего не поняла и растерянно прошептала:

– Моя настоящая мать умерла при родах? И отец женился на тебе, да?

При этих словах она захохотала так, что едва не подавилась смехом. Схватилась за горло, закашлялась, извернулась, неуклюже стуча себя по спине, но я не могла заставить себя подойти к ней и помочь, потому что боялась услышать то, что сейчас прозвучит. Кажется, в ту минуту я уже знала, что услышу!

И вот наконец она откашлялась, отдышалась и посмотрела на меня еще слезящимися глазами:

– Тебя отдал нам Бойцов.

– Кто? – изумилась я.

– А вот послушай! – глядя на меня с ненавистью, выкрикнула эта женщина, которую я только что называла матерью. – Мы давали слово молчать об этом, но теперь времена изменились! Тебе пора все узнать, чтобы понять, чем ты обязана нам, и прежде всего Владимиру!

Не сразу я поняла, что она имеет в виду отца… то есть человека, которого я называла отцом.

Ну да, его зовут Владимиром Петровичем. А ее имя – Серафима Михайловна.

– Слушай! – проговорила она, мрачно глядя на меня исподлобья. – У нас с Владимиром не было детей. В юности я очень тяжело переболела, и произошло осложнение. Это было для меня страшным горем, потому что я боялась, что Владимир бросит меня. Он очень хотел, чтобы у нас появился ребенок. Начал даже поговаривать о том, чтобы усыновить или удочерить сироту. Я согласилась. Мы решили поискать ребенка в приюте. И вот однажды… Но чтобы понять то, что произошло, ты должна узнать, что Владимир был не простым инженером. Он был еще и секретным сотрудником Особого корпуса жандармов. Таких, как он, было много по всей стране. Они обеспечивали безопасность государства. Среди его близких друзей был один человек, которого звали Петр Константинович Бойцов. Опасный и очень загадочный человек, допущенный к самым высоким государственным тайнам…

* * *

Очень немногим было известно, что спокойный и сдержанный присяжный поверенный[26] Петр Константинович Бойцов на самом деле состоит секретным сотрудником при Отдельном корпусе жандармов. Формально он подчинялся генерал-лейтенанту Курлову, фактически – премьеру Столыпину.

Когда Петр Аркадьевич Столыпин в 1906 году, по категорическому требованию императора, принял пост министра внутренних дел и ему понадобились помощники в некоем секретном предприятии, имевшем государственное значение, он доверился своему дальнему родственнику Петру Бойцову.

В ведении Столыпина теперь было управление делами почты и телеграфа, губернскими и уездными администрациями, пожарными частями, страхованием, медициной, местными судами… в числе прочего он отвечал за работу тюрем и мест ссылок, а также за работу государственной полиции. Таким образом, под его «присмотром», хоть и не в прямом подчинении, находился и Отдельный корпус жандармов.

В то время непосредственно корпусом командовал барон Таубе. Именно с ним у Столыпина состоялся разговор о том, что необходимо воскресить традицию по обеспечению безопасности императорской семьи, возникшую еще во времена Александра II. Именно тогда появились так называемые «поезда-близнецы», которые обеспечивали «прикрытие» царя, постоянно меняясь местами на железной дороге с подлинным царским поездом.

Но создать дублирующий поезд – это было еще полдела. Туда назначался специальный персонал из числа комнатной челяди, которой следовало постоянно мелькать в окнах вагонов, придавая им вид вполне обжитых и наполненных людьми. Конечно, внутреннее убранство поезда-дублера было гораздо скромнее подлинного императорского, однако внешне они выглядели практически одинаково.

Вообще-то второй императорский поезд был уже построен в 1905 году, еще до вступления в должность Столыпина, однако выходил он на линию лишь от случая к случаю. Петр Аркадьевич потребовал ввести его использование в обычай. И выдвинул еще одно категорическое требование: найти – или создать! – двойников императорской семьи.

Столыпин предвидел, что террористические акты будут совершаться все чаще. Он трезво оценивал возможности Отдельного корпуса жандармов… и не слишком высоко – способности его руководства. Барон Таубе назвал столыпинский замысел безумием, несмотря на то что произошло в 1907 году.

Тогда был открыт эсеровский заговор против императора и великого князя Николая Николаевича. Преступники сначала искали возможность проникнуть во дворец, а когда это не удалось, принялись собирать сведения о маршрутах следования императора и готовить боевиков, способных метнуть в царский поезд бомбу или напасть на Николая II и его дядю с кинжалами и пистолетами. Наконец некто Наумов решился исполнить теракт. Он намеревался поступить в придворную капеллу, чтобы выстрелить в государя во время церковной службы, а два его сообщника, Никитенко и Синявский, планировали заложить бомбы под царским кабинетом. Заговор был раскрыт буквально в последние минуты, и никогда еще жизнь императора не находилась в такой опасности.

И все же Таубе отверг идею Столыпина, возразив, что надо просто-напросто усилить охрану царя и его семьи, а также тщательней проводить предварительный обыск всех тех мест, где может оказаться император.

Столыпин не стал его переубеждать – он просто принял на службу Петра Бойцова и наделил его особыми полномочиями секретного сотрудника при Отдельном корпусе жандармов, который отныне был занят почти исключительно одним делом – созданием семьи-дублера.

Уже в сентябре 1906 года Петр Аркадьевич получил пост премьер-министра, однако он не оставлял своим вниманием работу особого подразделения Отдельного жандармского корпуса, хотя генерал-лейтенант Курлов, пришедший на смену барону Таубе, относился к деятельности Бойцова с таким же скепсисом, как и его предшественник. Курлов свято верил в систему агентов-провокаторов, и его гордостью был агент Аленский (настоящее имя Дмитрий Богров), который выдал охранке немало анархистов и эсеров, получая в месяц до 150 рублей – немалые деньги в ту пору! Однако именно Дмитрий Богров, этот проверенный, хваленый агент, стрелял 18 сентября 1911 года в премьер-министра Столыпина и смертельно ранил его. Курлов был немедленно отправлен в отставку, но вернуть Петра Аркадьевича это не помогло.

Его гибель потрясла Бойцова.

То, что в тот вечер в киевском театре оказалась семья государя, которая тоже могла погибнуть, стало для него последним, самым веским доводом: он должен, обязан продолжать делать то, что ему завещал Петр Аркадьевич.

Ему благоприятствовало то, что сменявшие один другого командующие Отдельным корпусом: генерал-лейтенант Толмачёв, генерал-майор Джунковский и генерал-лейтенант граф Татищев понимали всю важность этой задачи и если не помогали, то и не мешали Бойцову.

Его кропотливая работа заняла четыре года. Бойцов тщательно подыскивал людей, имевших максимальное портретное сходство с членами императорской семьи, детьми и взрослыми, заменяя дублеров с течением времени другими – прежде всего потому, что дети, которые в пять лет казались совершенными близнецами маленьких великих княжон или наследника, через два-три года неузнаваемо менялись. Постоянными членами этого семейства оставались только Федор Степанович Филатов и его жена Надежда Юрьевна, внешне необычайно похожие на императора и императрицу. Их познакомил Бойцов, за что они были ему благодарны всю жизнь, ибо из них получилась счастливая пара, воодушевленная идеей служения государству вообще и императорской семье в частности. Они были ярыми монархистами, не зараженными никаким фрондерством или так называемыми свободолюбивыми идеями. Правда, брак этот оставался бездетным, однако в разное время – благодаря усилиям Бойцова – их семья пополнялась разными детьми, которые должны были исполнять роль царских детей. Их брали в приютах, а в случае изменения внешности, которое могло наступить с возрастом, или если дети были слишком непослушны и не смогли бы справиться с будущей ролью, передавали в другие бездетные семьи, хорошо обеспечив их будущее. Люди, которые принимали на воспитание этих детей, давали подписку о неразглашении тайны, зная и понимая, что в случае, если клятва будет нарушена, их ждет смертная казнь как особо опасных государственных преступников.

В 1914 году семья Филатовых сформировалась полностью, и можно было надеяться, что внешность двойников Ольги, Татьяны, Марии, Анастасии и Алексея не слишком изменится с годами – в крайнем случае поможет грим.

То, что Алексей страдал редкой «викторианской болезнью» – гемофилией, а двойника с таким недугом отыскать не удалось, особого значения не имело. Главным была общая – очень тщательная! – подготовка детей и воспитание их для того, чтобы они смогли как можно правдивей сыграть свои роли.

И они их играли! В ситуациях, когда невозможно было избежать присутствия императорской семьи на публике, но при этом реально существовала опасность террористического акта, на сцену выходили Филатовы. После начала войны в ставке в Могилеве появлялась то подлинная царская семья, то туда приезжали двойники, и подмены пока никто не замечал.

Можно было надеяться, что никто ничего не заподозрит и впредь.

Ну а судьба тех, кто по разным причинам и в разное время был исключен из «команды двойников», Бойцова более не интересовала. Главное – молчание их было надежно обеспечено.

* * *

– …Ты к Филатовым попала из приюта, – продолжала Серафима Михайловна. – Нам не говорили, из какого ты города. Знали только, что твои родители умерли, родственников и близких не было. Сначала казалось, что Филатовым с тобой повезло. Но ты оказалась непослушной, с тобой было трудно сладить. К тому же возникли опасения, что ты утратишь то сходство с великой княжной Анастасией, которое сначала было очень явным. Так и произошло, теперь это сходство можно найти, только если очень хочется его найти. Когда тебе хотели провести операцию на ноге, чтобы немного изменить форму стопы, сделать ее такой же, как у самой Анастасии, тебя даже морфием не могли усыпить! Произошла ужасная сцена, это оставило очень тягостное впечатление… Тогда было принято окончательное решение тебя заменить. Однако не на улицу же выбрасывать! – жестко усмехнулась Серафима Михайловна. – Ты должна была оказаться в той семье, которой Бойцов мог бы доверять полностью. Ты должна была попасть к людям, которые ни под каким видом не разгласили бы такую важную государственную тайну, какой было создание «второй семьи». Бойцов доверился нам. Разумеется, мы получили немалые деньги, но как же нам было сначала трудно с тобой! Сколько бед ты нам причинила, сколько беспокойства! И только со временем все наладилось. Мы стали крепкой семьей… Но вот теперь, когда речь идет о жизни человека, который был тебе настоящим отцом, ты не можешь заставить себя хоть чем-то пожертвовать ради него!

Я уже почти не слушала ее.

– Так, значит, я не была сумасшедшей. Значит, я и в самом деле помнила другую жизнь, другой дом, других родителей, которые звали меня другим именем… которые любили меня! – пробормотала я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, а на глаза наворачиваются слезы. – Любили!

– Очень любили! – ехидно повторила Серафима Михайловна. – Вышвырнули вон, как ненужную вещь. Это мы с Владимиром любили тебя как родную дочь!

– Да… – с горечью кивнула я. – Только я не могу себе представить любящую мать, которая спокойно наблюдала бы, как ее родная дочь валяется на траве с каким-то мужчиной.

– Ну не с каким-то, – спокойно ответила Серафима Михайловна. – А с человеком, который нас только что спас. К тому же я видела, какими глазами ты на него смотрела, когда он был еще в доме. Я сразу поняла, что…

– О да, вы многое видели, Серафима Михайловна, – прервала ее я. – А интересно знать, слышали ли вы хоть что-то? Например, слышали ли вы, как, чьим именем он назвал меня, когда он… когда все это совершилось, когда он взял меня?!

Я готова была бросить ей в лицо, как камень, ту правду, которая чуть не убила меня, но удар получила я сама, потому что она вдруг снова покраснела и снова отвела глаза. И вспомнилось: я, ошеломленная, лежу рядом с Тобольским, который только что назвал меня царевной Анастасией, как вдруг мне слышится испуганный крик из дома.

Я вскакиваю, бросаюсь в дом, но там тишина, мама спит, и я думаю, что этот крик мне послышался.

Неужели не послышался?!

– Вот как… – пробормотала я, чувствуя, как силы покидают меня. Слишком горькой оказалась правда, которую я узнала, слишком сокрушительным одиночество, которое навалилось на меня, слишком острой ненависть, которую я почувствовала к этой женщине, называвшей себя моей матерью, но предавшей меня.

Почему? Ну почему?!

Может быть, она боялась, что Тобольский уйдет и бросит нас на расправу анархистам, если я не захочу ему отдаться или если она заступится за меня? Ну что ж, этот страх и без того смертельно перепуганной женщины хоть как-то оправдывал ее.

– Ты же всегда хотела, чтобы тебя считали царевной Анастасией, так чего же тебе теперь не нравится? – вызывающе усмехнулась Серафима Михайловна, и я почувствовала, что больше не могу сдержать слезы.

Я рыдала, я захлебывалась слезами, а она смотрела на меня – сначала исподлобья, враждебно, потом в упор, растерянно, потом… потом она вдруг сорвалась со стула и рухнула передо мной на колени и забормотала, согнувшись в три погибели и уткнувшись головой в сложенные руки:

– Ради Господа Бога! Можешь относиться ко мне как хочешь, можешь ненавидеть меня и проклинать, но Владимир… Он всегда любил тебя! Он с первого мгновения относился к тебе как к родной дочери! Он с ума сходил от беспокойства, когда ты начинала нести свою опасную чепуху о том, что ты царевна! Если бы он был тогда на даче, он убил бы Тобольского! Он бы за тебя отдал жизнь! В тебе была его жизнь – в тебе, а не во мне! Когда появилась ты, я перешла на второе место, ты заняла все его сердце. Я терпела, я даже смогла заставить себя полюбить тебя, я скрывала свою ревность, чтобы не огорчать его. Так вот ради него! Ради его жизни! Умоляю тебя, пойди к Тобольскому! Спаси своего отца! Пойми, если он погибнет, я тоже умру. Ну хоть каплю жалости… хоть каплю благодарности…

Ее слова потонули в новом приступе рыданий.

Я молчала.

Она была права. Кого-кого, а этого человека я не могу называть Владимиром Петровичем. Только отцом! Да, он любил меня как дочь, а я любила его как отца! И я должна сделать для него все, что в моих силах.

Я пошла в ванную, умылась, потом причесалась перед зеркалом. Начала было заплетать косу, но потом оставила волосы распущенными. Заглянула в шкаф, чтобы переодеться, и на миг остолбенела, такая в нем зияла пустота. Я вспомнила пережитый ночью ужас… «изъятие излишков», ненавидящие глаза Вирки, прощание с отцом…

Ничего уже не поправить, ничто уже не станет таким, как было раньше: ни шкаф не наполнится вещами, ни в мою душу не вернется прежняя любовь. Я не знала, что ждет меня, но тот ужас, который испытывает обреченное существо перед жертвенным ножом, заставлял меня дрожать. И все-таки я знала, что пройду этот путь до конца.

Я надела единственную блузку, которая висела в шкафу, набросила пальтишко. Потом, спохватившись, пробежала в свою «боковушку» и ножничками подпорола шов матраса. Там был мой тайник, где я хранила конверт, найденный на даче.

Конверт, который потерял тогда Тобольский.

Я спрятала конверт под борт пальто, чтобы не увидела Серафима Михайловна.

Она стояла посреди комнаты, со страхом водя за мной глазами.

– Ну, я пошла, – сказала я. – Только не проклинайте меня, если ничего не получится, хорошо?

– Получится! – крикнула она истерически. – Должно получиться!

Странно… а ведь ей даже не приходило в голову, что меня могут тоже отправить в тюрьму, что я сюда никогда не вернусь…

Я вздохнула и открыла дверь. Спускаясь по лестнице, вдруг сообразила, что в тюрьму запросто могу угодить, если меня вдруг обыщут и кто-нибудь увидит у меня конверт с этими газетными вырезками. Вряд ли кто-то поверит, что этот конверт принадлежит всесильному Тобольскому.

Я не могла удержаться от горького смеха.

Возвращаться, чтобы оставить конверт, было нельзя: и пути не будет, и видеть Серафиму Михайловну мне больше не хотелось. Поэтому я огляделась – не следит ли кто? – и сунула конверт в щель, которая образовалась в цоколе нашего дома после того, как здесь месяц назад взорвалась гайдамацкая граната. Щель была довольно глубокая, чтобы разглядеть конверт, нужно знать, что он здесь лежит. Помнется еще больше, ну и что, на нем и так живого места нет. Да кому он вообще нужен?

Вернусь – заберу. А не вернусь…

* * *

Народу в этом доме на Херсонской оказалось полным-полно. В вестибюле яблоку негде было упасть! Я с трудом поднялась по лестнице на второй этаж – часовой у входа сказал мне, что кабинет Тобольского наверху. Меня толкали, не замечая этого; все что-то бурно обсуждали, куда-то спешили, перебегали из комнаты в комнату; то и дело под конвоем матросов проводили каких-то людей с потерянными, обреченными, иногда со следами побоев лицами. Я немедленно начала всматриваться в них, надеясь и в то же время страшно боясь увидеть отца, но его не было, и я, не то обрадованная, не то разочарованная, топталась посреди коридора, озираясь и никак не решаясь спросить, где найти Тобольского.

Внезапно кто-то тронул меня за плечо сзади. Я резко обернулась и чуть не упала: передо мной стоял малорослый человечек с длинными растрепанными волосами, вернее, патлами. В одной руке он держал ломоть хлеба, в другой револьвер. За ухо его была заложена ручка-вставочка, испачканная чернилами, и патлы тоже были испачканы, и это ухо. Он погрозил мне куском хлеба, потом, словно спохватившись, эту руку опустил, вздел другую, с револьвером, погрозил ею и прошипел:

– Поймали, сотрем с лица земли!

Мгновение я смотрела на него, в его небритое, испитое, худосочное, уродливое лицо, и вдруг поняла, что он или пьян, или безумен. Много страшного видела я в своей жизни, были среди них картины, которые выворачивали мозг наизнанку и рвали сердце, оставляли в душе незаживающие раны, однако я почему-то навсегда запомнила этого человечка. Он был как бы символом новой власти – не то опьяневшей от внезапно свалившегося на нее всемогущества, не то обезумевшей от жажды крови, но державшейся только благодаря угрозам и жестокости.

Я бросилась от него со всех ног и вроде бы затерялась в толпе, однако обернулась – а он почти вплотную, он меня догнал! Совершенно потеряв голову от ужаса, я толкнулась в первую попавшуюся дверь и оказалась в просторной комнате, которая раньше, вполне возможно, служила парадной столовой, судя по ее величине, однако прекрасные деревянные панели были наполовину оторваны, обои над ними тоже висели клочьями, портьеры на окнах имели такой вид, будто от них все кому не лень отрезали куски на портянки. Окна были невероятно грязны: сквозь них с трудом проникали яркие лучи февральского солнца. От прежнего великолепия сохранилась только громадная хрустальная люстра, правда, электрические лампочки в ней не горели, однако даже и в этом дневном полусвете я разглядела – и сразу узнала человека, сидевшего за громадным обеденным столом. Это был тот, кого я искала.

Тобольский!..

Рядом с ним стоял закопченный солдатский котелок, а все остальное пространство стола было завалено бумагами.

Тобольский внимательно вглядывался в одну из них, потом потер усталые глаза и, не поднимая головы от бумаги, спросил:

– Ко мне? Что нужно?

Я молчала. У меня пересохло горло… не могу описать, что я чувствовала в тот миг! Он похудел, как-то даже пожелтел, и сердце мое сжалось от жалости и от тоски по нему – от тоски, которую я так тщательно скрывала даже от самой себя, маскируя ее обидой на него.

Или я и в самом деле была оскорблена так, что прежние чувства умерли, но в эту минуту воскресли?

На миг, всего на миг…

Я не могу объяснить, что со мной происходило, помню только, что содрогнулась не то от страха, не то от страсти, когда он взглянул на меня.

Тобольский смотрел, смотрел, секунды шли, и его сухое, сосредоточенное лицо смягчалось, молодело, становилось растерянным, недоверчивым, словно он не верил глазам своим.

Вдруг он зажмурился и что-то пробормотал.

И очарование – властное очарование этого мгновения нашей встречи! – исчезло, потому что он пробормотал:

– Анастасия…

Я разом потеряла все силы от снова вспыхнувшей обиды, и не любовь, не покорность, а именно эти обессилившие меня обида и разочарование не дали мне возможности сопротивляться, когда Тобольский вдруг бросился ко мне, схватил в объятия и принялся целовать, как безумный, принялся жестоко тискать, задирать юбку, бормоча:

– Анастасия! Царевна моя! Ты пришла… пришла…

Он подхватил меня, швырнул на стол, навис сверху и, едва дав себе труд расстегнуться, прямо здесь, на этом огромном столе, на бумагах, протестующе зашуршавших и разлетевшихся в стороны, овладел мною – страстно, бурно, неистово и почти безумно. Наши тела едва соприкоснулись, а он уже извергся в меня, а потом руки, которыми он упирался в стол, подогнулись, и он навалился на меня всем телом, запаленно, почти мучительно выдыхая:

– Анастасия… Анастасия!

Потом, размышляя об этой «мании Анастасии», владевшей Тобольским, я это так поняла: «классовое чувство справедливости» – было у большевиков такое выражение! – видимо, не могло успокоиться, донимало Тобольского и требовало именно полового удовлетворения. Ему мало было победы Октябрьской революции, мало было унижения бывшего «правящего класса», мало было того, что кто был всем, тот стал никем, был втоптан в грязь, обречен на уничтожение. Ему нужно было восторжествовать над этим классом так, как мужчина торжествует над женщиной!

Я лежала, придавленная тяжестью Тобольского, и с ужасом думала, что раньше времени выдала свою козырную карту, пустила в ход свое последнее оружие, безрассудно истратила тот капитал, которым могла выкупить жизнь отца. Я должна была отбиваться, кричать, требовать сначала отпустить его!

Неопытность не давала мне понять, что Тобольский, одержимый плотской жаждой, ничего просто не услышал бы в это мгновение: он скорее убил бы меня, чем позволил бы остановить его или хоть немного задержать.

Но вот сейчас он отдышится, встанет, застегнется – и что? Спросит, зачем я приходила, или сразу забудет про меня, утолив желание, и вернется к работе, в которую был самозабвенно погружен до моего появления?

Мне было неудобно лежать; мне было больно, тяжело; кобура, висевшая на поясе Тобольского, вдавилась мне в бок; в любой момент мог кто-нибудь заглянуть и увидеть мои широко раздвинутые ноги со сползшими чулками, мою задранную юбку, но это меня в ту минуту волновало меньше, чем страх, что Тобольский вышвырнет меня вон – и я должна буду уйти, я так и не спасу отца!

Наконец он отдышался, поднялся, застегнулся… я неловко закопошилась, пытаясь одернуть скомканную юбку, но тут Тобольский стащил меня со стола и вдруг крепко прижал к себе.

– Ты больше никуда не уйдешь, Анастасия, – пробормотал он тихо, но твердо. – Я тебя не отпущу. Мы с тобой поженимся, ты будешь жить у меня. Поняла? Ну? Поняла? Что же ты молчишь?

Я молчала, потому что онемела. Мне захотелось оттолкнуть его и броситься бежать… но я понимала, что далеко не убегу, а еще я понимала, что эти его слова возвращают мне мой последний козырь, мое оружие, мой капитал, и вот теперь я могу выиграть!

Кажется, именно тогда я осознала, что жизнь изменилась безвозвратно и, если не хочешь погибнуть, надо не горевать над минувшим, а приспосабливаться к настоящему. И сказала Тобольскому:

– Я соглашусь, если вы отпустите моего отца. Его арестовали минувшей ночью.

Он разомкнул объятия и растерянно взглянул на меня:

– Как это – минувшей ночью?! Да ведь он под арестом уже год!

Судорога ужаса пронзила меня, когда я взглянула в его глаза – глаза человека, одержимого навязчивой идеей. Он в самом деле верил, что я – Анастасия! Он решил, что, говоря об отце, я имею в виду свергнутого государя – Николая Романова!

Безумец. Он безумец! Но сейчас пароксизм безумия схлынет – и он обнаружит, что перед ним не та, кого он любит…

– Я говорю о моем приемном отце, о Владимире Петровиче Иванове, – выпалила я, и Тобольский медленно кивнул:

– Да, я сейчас отдам приказ. А мы с тобой поедем в Совет, нас там распишут, ты станешь моей законной женой. Я хочу, чтобы ты принадлежала мне не просто так, случайно, а по закону! Навсегда!

Все это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Ну надо же, каким поборником закона оказался этот большевик – один из тех, кто уничтожил законную власть в России. А его безумная страсть к дочери бывшего императора? Он был создан из противоречий.

Тобольский схватил меня за руку и вытащил из кабинета.

Патлатое чудовище, спасаясь от которого я сюда вбежала, топталось поблизости: видимо, подкарауливало меня. Хлеб свой оно уже дожевало и теперь упоенно грызло черенок ручки, которую вытащило из-за уха. При виде меня глаза его блеснули, чудище разогналось было к Тобольскому:

– Ты знаешь, шо це за шикса[27]? Я ее где-то видал… кажись, это якась контра, и она у нас тут, в Одессе, свила гнездо!

Боже ты мой, да неужели и этот принимает меня за царевну Анастасию?!

– Отвяжись, Бейних! – рявкнул Тобольский. – Это моя жена, Надя Иванова, понял?

У меня ноги подкосились от облегчения. Так он все понимает, он осознает, кто я?

В то же мгновение Тобольский наклонился ко мне и шепнул:

– Только мы с тобой будем знать, кто ты на самом деле, а для других ты останешься Надеждой Ивановой, хорошо? Иначе такое поднимется…

Он усмехнулся с проказливым, почти детским выражением, словно вот-вот готов был торжествующе закричать, как кричат одесские мальчишки: «Обманули дурака на четыре кулака, на пятое стуло, чтоб тебя раздуло!» – а я поняла, что мои надежды напрасны.

Он по-прежнему жертва своих фантазий, которые не сулят мне ничего хорошего.

Меня охватила такая тоска, такая безнадежность, что я даже не порадовалась тому страху, который выразился на отвратительной физиономии Бейниха. Он чуть не подавился ручкой!

Впрочем, мне уже было не до него: Тобольский поспешил дальше к выходу, таща меня за собой. На ходу он отдавал какие-то стремительные распоряжения, властными жестами останавливая всех, кто пытался пробиться к нему с бумагами или вопросами. Наконец мы вышли на крыльцо. Сунув два пальца в рот, Тобольский свистнул. У крыльца стояла пролетка, на козлах дремал возчик. Заслышав бешеный свист, он встрепенулся, понукнул конягу и не без лихости подкатил к нам.

– Садись! – подтолкнул меня Тобольский, но я отпрянула:

– А как же отец?!

– А, черт, забыл! – Он подхватил меня, буквально зашвырнул в пролетку и, бросив: – Я сейчас! – метнулся обратно в здание.

Первым моим побуждением было кинуться бежать, но, во-первых, возчик не дал бы мне уйти, а главное, Тобольский, не обнаружив меня, немедленно велел бы снова задержать отца, а то и пристрелил бы его на месте. Вот уж чему я не удивилась бы – от этих бешеных большевиков всего можно ожидать!

Прошло несколько томительных минут, но вот Тобольский появился и вскочил в пролетку со словами:

– Все сделано. Владимир Петрович свободен. Его отвезут домой.

– Можно мне его увидеть? – встрепенулась я. – Хотя бы на минуточку!

– Ты что, мне не веришь? – зло прищурился Тобольский, и я замерла, притихла.

Сказка «Аленький цветочек» пришла мне на память. Дочь пожертвовала собой ради отца и вернулась вместо него во дворец неведомого и страшного существа. Это была я… В детстве, помню, обожала эту сказку и считала вполне заслуженным, что своей любовью царевна превратила это ужасное существо в прекрасного царевича.

Удастся ли мне? Слабо верилось. Самой быть бы живу!

В Совнаркоме царила та же суете, однако Тобольский, казалось, обладал даром укрощать и ее. Он властно двигался по коридорам, а я, едва поспевая, бежала следом, пытаясь не отставать. Дважды возникали мгновения, когда к нему бросались люди с какими-то, очевидно, очень важными делами, и он с трудом отрывался от этих дел. У меня даже возникало ощущение, что он готов забыть свою безумную затею с нашим браком, я начинала надеяться, что он позабудет обо мне, я смогу сбежать домой и увидеть отца… однако Тобольский тотчас спохватывался, в глазах его снова появлялось полубезумное выражение. И я вспомнила еще одну сказку моего детства – «Сивка-бурка». Вполне возможно, такое же выражение было у Иванушки-дурачка, допрыгнувшего на Сивке-бурке до третьего венца терема, в котором сидела царевна, и сорвавшего ее поцелуй.

Наконец мы добрались до кабинета, в котором нас встретил невысокий седой черноусый человек лет сорока в неизменной скрипучей кожанке и пенсне. Это был Юдовский, председатель Одесского совнаркома. Ходили разговоры, что власть его чисто номинальна по сравнению с властью Муравьева, красного диктатора Одессщины, который мог в любой момент привести в действие грозные силы «Алмаза», «Ростислава» и «Синопа», стоявших на рейде, однако и власти Юдовского хватило на то, чтобы выдать Тобольскому бумажку с печатью и аккуратной записью о нашем бракосочетании. Этот же факт был зафиксирован в какой-то канцелярской книге с желтыми линованными страницами, мы поставили подписи, и я, прочитав настоящую фамилию моего мужа, вспомнила Угрюмск, пыльную улочку, черноглазого «дядю Сережу», поразившего мое юное сердце первой любовью, и слова Фролки о том, что фамилия этого человека – Васильев.

– Сволочь ты, Тобольский, – грубо бросил Юдовский, глядя на меня с откровенным отвращением. – На кого революцию променял?! На какую-то б… бабу!

Похоже, сначала он намеревался назвать меня другим словом, однако Тобольский побледнел впрозелень, начал закатывать глаза и лапать кобуру, так что Юдовский счел за благо выразиться более сдержанно, обреченно махнул рукой и убрался под прикрытие своего массивного письменного стола, за которым он и выписал нам «свидетельство о бракосочетании», припечатав его печатью Одесского совнаркома. А я подумала, что, наверное, приступов неистовства Тобольского боятся многие, и, возможно, были случаи, когда он все же открывал кобуру и пускал в ход оружие, не разбирая ни правого, ни виноватого, ни друзей, ни врагов.

– А теперь идите, – буркнул Юдовский, сунув Тобольскому «свидетельство» и поднимая, а потом снова бросая на рычаг трубку телефонного аппарата, трезвонившего, кстати сказать, почти без умолку все то время, что мы находились в кабинете. – И все-таки сволочь ты, Тобольский, или как тебя там, Васильев! Нашел, понимаешь, время… Разве не знаешь, как накалилась обстановка?!

– На самом деле моя фамилия Василев, а не Васильев, и я не Васильевич по отчеству, а Василович, – сказал Тобольский, не обратив на слова Юдовского никакого внимания. – Мой отец был болгарин, Васил Василов. Моя мать в молодости служила горничной жены русского посла в Софии. Она встретилась с Василовым, который числился среди охранников посольства. Они полюбили друг друга и поженились, однако отец погиб в случайной уличной стычке. Мать вернулась в Россию беременная, жила в Царицыне у родителей, там и меня родила. Потом на Волге вспыхнула холера, вся семья умерла, а я чудом выжил. Осиротел… Но меня приютил один рабочий по фамилии Царев, он был эсером, и это предопределило мою дальнейшую судьбу.

Слушая его, я подумала, что в не меньшей степени его судьбу предопределило некое мистическое совпадение: Царицын, Царев – и мое собственное роковое сходство с царевной Анастасией, которое сейчас, кажется, видел один только Тобольский… во всяком случае, Юдовский ко мне подозрительно не присматривался, по лбу себя не хлопал и «Держите ее!» не кричал.

Из Совнаркома мы направились в гостиницу «Пушкин», которая теперь почему-то называлась так же, как улица, – «Пушкинская», где перепуганный управляющий, косясь на меня с любопытством, но опуская глаза под бешеным взором Тобольского, провел нас в самый, как я понимаю, роскошный номер. В нем было три комнаты, обставленных чрезвычайно помпезно, в нем были даже ванная и туалетная комната (хотя большинство постояльцев гостиницы довольствовались общими клозетами, расположенными на этажах). Впрочем, мне очень скоро предстояло узнать, что воды не было, туалет не работал, так что всеми этими роскошными удобствами воспользоваться было невозможно. Ведра с водой, еду для меня приносили матросы, которые уносили помои, а также стерегли меня: молчаливые, угрюмые, презирающие меня, однако не решавшиеся оспорить приказ Тобольского.

* * *

Этот роскошный номер стал тюремной камерой для моего тела и моей души. Выйти оттуда даже в коридор я не могла: караул постоянно стоял у дверей и на лестнице.

Тобольский приходил поздно вечером, и начинались ночи – оргии его плотского неистовства. Говорят, безумие придает нечеловеческие силы тем, кто этим безумием обуреваем. Похоже, что этот так. Рядом со мной он иногда задремывал, чтобы через минуту истерзать, извергнуться – и снова погрузиться в быстротечную дремоту. Я отсыпалась днем – когда спал Тобольский, и спал ли вообще, не знаю.

На другой же день мне привезли несколько небрежно связанных узлов. Заглянув в них, я была поражена: это были только белые шифоновые и батистовые платья, белое белье, белые чулки и туфельки на маленьких каблучках, белые ленты, белые шапочки и пелеринки… Я горько засмеялась: а не поздновато разыгрывать роль невинной невесты мне, утратившей невинность почти год назад и еженощно подвергавшейся изощренному мужскому натиску? Но вскоре я сообразила, что все эти одеяния очень похожи на те, в которых была запечатлена на фотографиях великая княжна Анастасия.

Сначала я не поняла, зачем так много одинаковых платьев, но потом мне все стало ясно: еженощно одно бывало разорвано на мне в клочья. Та же участь постигала белье. Итак, Тобольский знал, что делал, когда собирал сам или отдавал приказ собрать эти наряды в таком количестве!

Горящие глаза с неестественно расширенными зрачками, дрожь худого, как бы постоянно горящего в жару тела, неестественное возбуждение, нечеловеческая неутомимость, почти постоянная бессонница, жизнь меж двух огней: пламенной страстью к революции и болезненной страстью к дочери свергнутого царя – сначала я не понимала, откуда Тобольский берет на все это силы, но однажды увидела, как он втягивает напряженными, расширенными ноздрями какой-то белый порошок, а в другой раз он просто ел его, зачерпывая золоченой чайной ложечкой из банки темного стекла. И я поняла, что Тобольский, как здесь говорили, марафетчик – кокаинист.

Уже позднее я узнала, что кокаин был обычным средством для «пламенных революционеров» поддерживать силы в их неистовой борьбе против собственного народа. Ну а помрачение рассудка было естественной расплатой за их постоянное духовное и умственное возбуждение. Мне рассказывали, что кокаином, который чаще называли снегом, или снежком, или просто белым порошочком, в Москве и Петрограде баловались и чекисты, и матросы, и солдаты, и богема. Табак было раздобыть труднее, чем кокаин: чуть ли не на каждом углу мальчишки-беспризорники предлагали пакетик, однако люди осторожные предпочитали покупать кокаин в парикмахерских, у почтенных, проверенных людей, потому что у беспризорников можно было заплатить деньги, а взамен получить не чистый «снег», а смесь соды, мела или сахара. Случалось, подруги, встретившись на улице, нежно лобызались, доставали пудреницы и, насыпав на зеркальца кокаин, со знанием дела принимались за «дорожки».

Что и говорить, совдепы предоставили людям отличный выбор: умереть сразу или попытаться поискать хоть какие-то радостные иллюзии, потому что иначе жить в этом «новом мире» – голодном, холодном, грязном, лишенном всего святого, без всякой надежды на лучшее – было невозможно!

Прошло несколько дней, и однажды, отсыпаясь после особенно тягостной ночи, я услышала какой-то шум в коридоре. Стоявший на страже около моей двери матрос ужасно орал на кого-то и гнал прочь. Я хотела открыть дверь, но она, как обычно, оказалась заперта снаружи. Потом все стихло, я вернулась было в постель, как вдруг услышала крик под окном:

– Надя! Надюша! Дочка!

Набросив халат, ринулась к окну – и увидела отца, стоящего на тротуаре напротив гостиницы. Я выскочила на балкон, нависавший над улицей:

– Папа! Папочка!

Родное, исхудавшее, измученное лицо озарилось радостью:

– Девочка моя родная, как ты?

– Папочка мой дорогой!

Мы ничего больше не успели сказать друг другу: на крыльцо гостиницы выскочил матрос, вскинул винтовку:

– А ну, ползи прочь, вошь буржуйская!

– Папа, уходи! – закричала я. – Будь осторожен! Я тебя люблю!

– Доченька любимая!.. – успел крикнуть он, но тут матрос приложил винтовку к плечу, прицелился – и отец канул вглубь проходного двора напротив гостиницы.

Я залилась слезами счастья. Да, я была бесконечно счастлива в это мгновение, потому что Тобольский не обманул, мой отец жив, на свободе, но главное, я снова ощутила себя не куклой, с которой играет безумец, не актрисой, исполняющей чужую роль, не подстилкой для революционного маньяка, в конце концов, – а именно дочерью, родной дочерью человека, которого я с детства любила и уважала. Сейчас, когда я увидела его снова, я вдруг почувствовала, что мои ночные мучения и дневное затворничество – не такая уж дорогая плата за его жизнь и свободу. Кто знает, может быть, настанет день, когда Тобольский меня отпустит, и я вернусь к родителям. Сейчас даже горькая обида на Серафиму Михайловну улеглась, я даже по ней скучала: ведь столько лет она была мне заботливой матерью, пытаясь изгладить из моей памяти опасные воспоминания о том времени, когда из меня пытались сделать царевну Анастасию.

Однако дни, вернее, ночи, проведенные с Тобольским, не прошли для меня бесследно. Эти впечатления, когда я должна была изображать великую княжну, которая жаждет отдаваться революционеру (пусть не большевику, а эсеру, но не все ли равно!), унижающему ее, унижающему каждой насильственной лаской, – не прошли для меня бесследно. Они слились с воспоминаниями детства, и выпадали дни, когда я с трудом осознавала, кто я, как попала в эти комнаты, что за город за окном… я забывала себя – Надю Иванову – и начинала думать как Анастасия, тосковать о сестрах, об отце с матерью… не о тех, кто ждал меня в нашей квартире на Пушкинской, не о Филатовых, которые жили в моей памяти, а об узниках Тобольска.

А я была узницей Тобольского! Это нас сближало с ними… сближало меня с ней, с Анастасией.

Как никогда, я была близка к безумию в те дни и ночи, и, хоть потом пришла в себя, все-таки зерна этого безумия, посеянные тогда, проросли потом и принесли свои губительные плоды.

Между тем, несмотря на свое заточение, несмотря на ту спутанность, которой было подвержено мое сознание, я чувствовала, что положение большевистской власти в Одессе осложняется.

Все чаще с улицы доносилась стрельба, и не только ружейная и пулеметная – издалека почти беспрерывно доносилась канонада. И днем и ночью по улицам метались толпы людей, завязывались драки – город словно кипел. Я чувствовала: случилось что-то страшное, кровавое, а спросить было не у кого: Тобольский не появлялся трое суток. Сначала я обрадовалась, что наступил перерыв в моих ночных мучениях, но потом стало жутковато. Я ощущала себя как на необитаемом острове: машу руками, кричу, жгу сигнальные костры, а большие корабли проплывают мимо, не обращая на меня никакого внимания, словно меня и вовсе нет на свете!

Потом, со временем, я узнала, что же происходило в городе в то время.

Румыния, недавно заключившая мирный договор с Советской Россией, аннулировала его и захватила Южную Бессарабию, подойдя совсем близко к Одессе. Вдобавок немецкие, австро-венгерские войска и отряды гайдамаков начали наступление против «красных» по всем фронтам. К 1 марта 1918 года были захвачены Киев, большая часть правобережной Украины – открылся путь на Одессу.

Муравьев, диктатор Одессы, объявил город на военном положении и приказал уничтожить все винные склады, чтобы возможно было поддерживать хоть какую-то дисциплину в той разнородной и почти неуправляемой массе, которую представляло собой его воинство. Он разогнал городскую думу, запретил митинги и собрания, ввел строжайшую цензуру. Муравьев хотел установить в Одессе режим личной военной диктатуры.

Между тем австрийские и германские войска продвигались вдоль линии Юго-Западной железной дороги и были совсем близко к городу.

Муравьев отдал приказ частям Одесской революционной армии остановить их, однако после короткого боя эта армия обратилась в бегство, открыв австро-германцам путь на Одессу. Революционное воинство спешило в Одессу, чтобы успеть разграбить и разгромить все, что не успели разграбить и разгромить раньше.

1 марта восемнадцатого года в Одессе взбунтовались и солдаты, и матросы, и отряды уголовников с Молдаванки. Остановить бунт можно было, только дав воякам денег. По приказу Муравьева было арестовано семьдесят одесских фабрикантов и купцов, с нетерпением ожидавших австро-германцев, которые смогли бы восстановить порядок в городе. Муравьев потребовал от арестованных десять миллионов рублей выкупа, чтобы этими деньгами привлечь на свою сторону бунтовщиков. Однако арестованные собрать смогли только два. Тогда Муравьев приказал реквизировать все деньги из банков и касс предприятий Одессы: даже те суммы, которые предназначались для выплат зарплат рабочим.

Одесситы вышли с демонстрацией протеста, однако Муравьев разогнал ее пулеметным огнем, а членов городской думы, которые заявили о том, что берут на себя всю полноту власти, арестовал.

Террор, который воцарился после этого, был страшен. Только за 22 дня диктатуры Муравьева было расстреляно и замучено около 500 одесситов.

Большевики свирепствовали в городе, а тем временем воинские части Центральной рады и интервентов подходили все ближе.

Мобилизованные боевые дружины рабочих и членов большевистской партии насчитывали четыре-пять тысяч человек и значительного сопротивления оказать не могли. Стало ясно, что Одессу большевикам не удержать.

Сам Муравьев держал наготове паровоз под парами и собирался бежать, как только поступят сведения о вторжении противника в город.

Тобольский пришел за мной вечером 11 марта. То есть это я потом узнала, какое было число – тогда у меня все числа спутались.

Ко мне почему-то в этот день не приходили матросы, не приносили еду, воду. На счастье, у меня оставалось еще немного в запасе. Дверь в номер была заперта, как обычно. Я стучала, звала – никто не отзывался. Вышла на балкон, но на улицах стреляли, я снова скрылась в комнатах. Стала подумывать, чем можно сломать замок, однако в коридорах тоже раздавались выстрелы, и я решила подождать.

Электричества не было; сумерки сгустились быстро: небо было затянуто тучами. Стрельба не утихала.

Когда совсем стемнело, в номер ворвался Тобольский с электрическим фонарем.

Схватил меня, швырнул на постель, раздеваться не стал – только куртку и штаны расстегнул. Последовало стремительное, неистовое совокупление. Я чувствовала, что он не брился несколько дней – щетина больно царапала мне лицо и шею.

– Вставай, – скомандовал он наконец. – Возьми фонарь, найди в шкафу свою прежнюю одежду и переоденься.

Я бросилась к шкафу. Наряды «а-ля Анастасия» снимались почему-то с трудом, как будто приросли ко мне, подобно второй коже… нет, чешуе! Но в тот момент, когда я их затолкала в шкаф, а оттуда взяла свои прежние вещи, мне почему-то стало жаль расставаться с этой «чешуей»… жаль расставаться с тем образом, в котором я жила все это время и который было возненавидела. Я сунула руку в карман платья, которое только что сняла с себя, и достала оттуда маленькое зеркальце в сафьяновой оплетке. Оно попало ко мне вместе со всем этим тряпьем – очевидно, тоже было изъято у кого-нибудь как «излишки». На оборотной стороне был изображен царский вензель и дата – 1913. Оно было выпущено к трехсотлетию дома Романовых.

Я страдала, когда Тобольский называл меня Анастасией, но почему-то чувствовала себя спокойной и почти счастливой, когда держала в руках это зеркальце или смотрелась в него, старательно выискивая доказательства того, что я совсем не так похожа на Анастасию, как этого хотел бы Тобольский.

Я спрятала зеркальце в карман своего пальто и вернулась к Тобольскому.

– А теперь пошли! – Он схватил меня за руку и выволок из номера.

Но мы не шли, а бежали. Буквально скатились по лестнице – вестибюль гостиницы был пуст, беспорядок царил страшнейший, но мы вышли через боковую дверь. Тобольский потащил меня по Пушкинской, стараясь держаться поближе к домам. Иногда мы ныряли в подворотни и пережидали, пока мимо проходили вооруженные отряды или проезжали автомобили.

Голова у меня кружилась от свежего воздуха, от которого я отвыкла, ноги подкашивались. Иногда я чувствовала, что сейчас упаду, тогда Тобольский подхватывал меня на руки.

Никогда Пушкинская не казалась мне такой длинной! Мы шли в направлении моего дома. Неужели он ведет меня домой? Неужели он отпустит меня?! Я не могла поверить в такое счастье, а спрашивать Тобольского боялась. Он ничего не объяснял, дышал тяжело, хрипло… и вот наконец я поняла, что мы действительно дошли до моего дома. Он тонул во мраке. Мы вошли во двор. Я думала, мы поднимемся к нам в квартиру, но Тобольский остановился и стиснул меня в объятиях так крепко, что я чуть не задохнулась, и прошептал, уткнувшись в мои волосы:

– Прощай. Мы оставляем город. Уходим! Не знаю, буду ли жив. Увидимся ли мы снова, но ты должна знать, что я люблю тебя, царевна моя, люблю… Анастасия, люблю!

Я почувствовала, что сейчас разрыдаюсь. Даже в эту минуту разлуки, которая могла стать вечной, он видел во мне только куклу, только актрису, только копию того оригинала, который он сам себе выдумал! Я задыхалась от злости на него – и на нее, на Анастасию, которую он любил больше меня.

Вернее, только ее он и любил.

Снова в голове моей воцарилась кошмарная сумятица, я хотела крикнуть ему, что я не Анастасия, что каждую ночь он любодействовал со мной, а не с ней, в эту минуту я не знаю, что отдала бы, только бы он мне, мне шептал слова любви, называя при этом мое, а не ее имя!

Однако он оторвался от меня со стоном:

– Прощай! Что бы я только не дал за одну твою фотографию! У меня когда-то были вырезки из газет, но я их потерял, не знаю где.

– Включи фонарь, – попросила я.

Взяла фонарь из его рук, посветила на стены дома, нашла ту щель в цоколе. Сунула туда пальцы, нашарила отсыревшую бумагу…

– Что это? – спросил Тобольский.

– Это мои фотографии, – ответила я.

Он взял у меня фонарь, достал вырезки, всмотрелся в портрет Анастасии, потом перевел глаза на меня.

Фонарь плясал в его дрожащей руке, но даже в этом неровном свете я видела, что у Тобольского стало лицо человека, внезапно разбуженного посреди самого прекрасного сна.

Он взглянул на меня так, словно ножом ударил, я отшатнулась… и вдруг подумала, что, если бы обстоятельства не вынудили нас расстаться, он однажды убил бы меня в минуту вот такого же прозрения. А может быть, готов убить и сейчас!

Внезапно пуля вжикнула над нашими головами – случайная ли то была пуля или кто-то стрелял по фонарю, а может быть, по Тобольскому или по мне, не знаю. Фонарь погас, Тобольский бросился прочь… Я слушала его удаляющиеся шаги, и тут с меня словно упали невидимые путы, я почувствовала себя прежней, живой, свободной! Я вскрикнула и бросилась в нашу парадную, на нашу лестницу, к нам домой, домой!

* * *

Кажется, ни разу в жизни я не проливала столько слез – ни от горя, ни от радости – как в ту ночь моего возвращения, потому что и радость, и горе смешались тогда. Эти слезы словно омыли наши души. Мы с родителями не вспоминали прошлое, ни о чем не говорили – просто были счастливы, что снова вместе. И Серафима Михайловна снова стала моей мамой, которую я любила всю жизнь. О том счастье, которое я испытала, увидев отца, вообще нечего говорить.

Прошло, наверное, не меньше часа, прежде чем мы, наконец, немного успокоились, и я спросила отца, что ему пришлось перенести в тюрьме.

Мама воспротивилась было – слишком тяжело вспоминать, – однако мне необходимо было услышать его рассказ, необходимо было увериться, что я страдала и мучилась все это время не зря!

И я в этом убедилась.

– …Полутемный подвал с мокрыми заплесневелыми стенками. Вверху – небольшое зарешеченное окошко. Цементный, холодный, как лед, и тоже постоянно мокрый пол. После ночи, проведенной без тюфяка и постели на этом полу, кажется, что не только все тело, но даже и все кости промерзли и хрупки, как лед. И кажется, что тело никогда уже не сможет согреться и перестать все время дрожать мелкой судорожной дрожью.

Подвал набит до отказа. Кого здесь только нет! И старики, и юноши, почти дети… Профессора и священники, рабочие и интеллигенты, военные и воры, бандиты и крестьяне. Здесь, за решеткой, в подвале, мы все равны.

Меня привезли ночью, и почти сразу раздались выстрелы во дворе. Старожилы камеры сказали мне, что здесь большевики расстреливают… Только благодаря тебе, Надя, я остался в живых.

– Тебя били? Мучили?

– Почти не били, – отмахнулся он весело. – Правда, отобрали деньги, часы, но еду не отняли. Впрочем, я сам нашу кошелку и все припасы там оставил, когда меня освободили. Мы питались тем, что с собой прихватили да что некоторым из дому приносили, но там был один человек по фамилии Красносельский – офицер, – он нездешний, из Москвы, одинокий, он с голоду умирал, и я, уходя, ему все отдал. Так что ты, моя девочка, две жизни спасла: и мою, и его… хотя бы на время. Уж не знаю, что там с ним потом сталось: говорят, что Муравьев отдавал приказ расстрелять всех подряд, без разбора. А еще он якобы приказал кораблям Черноморского флота при приближении к Одессе врага открыть огонь всеми пушками по «буржуазной и национальной части города», как он называл центр Одессы с ее самыми красивыми улицами, дворцами и памятниками. К счастью, этот кошмарный приказ моряки не выполнили.

Мы вспоминали жуткие дни большевистского террора, и я была счастлива, что никто из моих родителей ни словом не обмолвился о том, какой ценой была выкуплена жизнь отца, где я провела эти дни, что со мной было. Я не вынесла бы, если бы пришлось обо всем этом рассказать! Я хотела забыть обо всем и наивно верила, что смогу забыть – если мне никто не будет об этом напоминать.

На другой день, 12 марта, в восемь часов вечера диктатор Муравьев начал отводить свои войска на Николаев. Городская дума взяла на себя управление Одессой. На следующий день части австрийских войск под руководством генерала Коша без боя заняли город. Следом вошли немцы.

Одесситы встречали их чуть ли не хлебом-солью. Да, это были интервенты, это были те, против кого Россия сражалась, начиная с четырнадцатого года, однако именно эти враги вышибли из города еще более страшного, жестокого, беспощадного врага, каким показали себя большевики.

В газетах то и дело сообщали о задержании то одного, то другого большевика, оставшегося в подполье. Я с замиранием сердца искала знакомую фамилию, надеясь, что его настигнет месть. Примерно в конце марта одесские газеты сообщили, что был арестован «сподвижник и адъютант Муравьева» по фамилии Юров. Он «прославился» тем, что реквизировал особняки «на нужды революции», а потом продавал их бывшим владельцам. Больше публикаций об арестах видных большевиков не было. Тобольский исчез – видимо, ему удалось уйти из города вместе с Муравьевым и прочей верхушкой.

Жизнь постепенно налаживалась, открывались лавки, оживал Привоз. Заработал водопровод! Однако я снова попала в заточение: родители боялись выпускать меня на улицу, чтобы я не попалась на глаза кому-нибудь, кто знал, в каких отношениях я находилась с Тобольским. Отец вообще предложил переехать в Крым, в тот домишко в Ялте, который тоже был унаследован им после смерти его сестры. Мы с мамой тоже склонились к этому. Как-то не удалось нам прижиться в Одессе…

Но как же добраться до Крыма? Путешествовать сушей было полным безумием: мирных районов на этом пути просто не существовало. Однако ходили слухи, что есть рисковые люди, владельцы шаланд, которые хаживали между Одессой и Севастополем морем и могли одолеть это расстояние за шестнадцать-двадцать часов, – разумеется, при стабильном попутном ветре. Вопрос только, как найти такого рискового перевозчика? Надо было навести справки у сведущих людей, однако опять же где таких людей найти?

Кто знает, возможно, наши планы так и остались бы неосуществленными планами, если бы снова, как очень часто происходило в моей жизни, не смешалось воедино добро и зло… и не вышло по пословице: «Не было бы счастья, да несчастье помогло!» Правда, это счастье навлекло на нас новые беды, но… не властен человек в своем будущем, нет, не властен…

Началось все так: дня через два после того, как в Одессу вошли иностранные войска, к нам вдруг заявилась мадам Хаймович. Открыла ей мама и в первую минуту вообще не хотела впускать в квартиру, помня ту роль, которую эта особа сыграла в наших с отцом злоключениях. Однако мадам Хаймович, плотная, крепкая, неудержимая, просто снесла с дороги мою худенькую маму и ворвалась в гостиную, где мы с отцом сидели у стола – как всегда, каждый со своей книжкой.

Мы от неожиданности даже вскочили и уставились на мадам Хаймович не столько негодующе, сколько изумленно, очень уж растрепанный, взбудораженный, можно сказать, дикий вид у нее был. Обведя нас безумным взглядом, она бухнулась на колени и завыла – да, не зарыдала, а именно завыла.

Это было так неожиданно и страшно, что мы с отцом бросились ее поднимать, усадили, принялись успокаивать; ошарашенная мама принесла стакан воды.

Мадам Хаймович сделала два глотка, а остальную воду выплеснула себе в лицо – видимо, чтобы побыстрей очухаться. Утерлась краем своего клетчатого платка, в который куталась зимой и летом, когда выходила на улицу, и относительно спокойно произнесла:

– Я к вам за помощью. Так шо ви должны Вирочку приютить у себя.

Достань она из-за пазухи гранату и швырни ее посреди комнаты – и то вряд ли произвела бы больший эффект!

Мы с мамой просто онемели. Мне, честно говоря, показалось, что мадам Хаймович просто спятила! Однако отец довольно спокойно спросил:

– А разве ваша дочь не ушла с большевиками?

– Та ни, – всхлипнула мадам Хаймович. – Вона ж хворая, в гошпитале лежит. Ранетая в плечико. И я трусюся, шо немцы теи скаженные прознают, шо вона была у большевиков комиссаршей.

Я тогда первый раз услышала это страшное слово, но, хоть оно мне было незнакомо, я сразу поняла, что оно означает. Сузившиеся от ненависти глаза, впалые щеки, черные патлы Вирки вспомнились мне… Ее приход к нам, арест отца, наслаждение властью…

– Домой я ее взять не можу, цэ ж понятно, – продолжала мадам Хаймович, по-прежнему елозя по лицу краем платка, отчего голос ее звучал не вполне внятно. – К нам уже приходили, да мы со стариком клялися Иеговой, шо Вирочку уж сколько дней не видали, не слыхали.

– А это правда? – пробормотал недоверчиво отец. – А то Иегова суров, как бы не обиделся.

– Смешно вам?! – взвизгнула мадам Хаймович. – Ви же интеллигентный человек! Тут не смеяться надо, а за голову хвататься! Вирочку надо спасать!

– А с какого, простите, Иеговы я должен ее спасать? – ледяным тоном спросил отец. – Ваша Вирочка пришла сюда со своими бандитами, обобрала нас, закатала меня в тюрьму, откуда я бы не вышел, если бы…

Мама испуганно прижала палец к губам – отец осекся.

– Да шо ви, мадам Иванова, пальцáми сучите? – зло оглянулась на нее мадам Хаймович. – Разве ж я не знаю, кто вашего мужа из тюрьмы вытащил и каким местом? Дочка ваша, вон она, Наденька! Приходила она ко мне за подмогой, а я ей доброе слово сказала, куда пойти да кого попросить.

Отец стиснул зубы, подался вперед, но мадам Хаймович бесстрашно махнула на него рукой:

– Вы мне просто начинаете нравиться! Ладно мне царапать глаза стыдобой! Шо, хочете сказать, шо я во всем виновата, колы ваша доченька пошла гуцать[28] с тем скаженным Тобольским и залегла под него? Так вот слушайте сюда: колы Вирочке не поможете, вся Одесса будет знать, кого Тобольский в «Пушкине» поселил и с кем кохался, кого мацал[29] за всякие места кровавыми своими лапами!

Никогда прежде карикатурный одесский «суржик»[30] не казался мне таким страшным!

– Да я тебя… – прохрипел отец, устремляясь к мадам Хаймович и вытянув руки с растопыренными пальцами, словно намеревался задушить ее, однако она отпрянула в угол и вполголоса поспешно предупредила:

– Орать буду! Полгорода сбежится! – и разинула уже рот.

Мы с мамой по прежним временам помнили ее пронзительные перепалки с семьей, с соседями, знали, что ее крик способен мертвого разбудить, так что и впрямь сбежится полгорода, поэтому с двух сторон вцепились в отца, удерживая его изо всех сил.

Он обреченно взглянул на мадам Хаймович, потом на меня – и буквально рухнул на стул, всем своим видом показывая, что готов подчиниться обстоятельствам.

– Таки я привожу Вирочку? – уточнила мадам Хаймович и в ответ получила только наше общее молчание – как знак вынужденного согласия.

Мадам Хаймович метнулась к двери, выскочила – и через минуту вернулась с какой-то старухой, которая была закутана в такой же клетчатый платок, как у нее, и еле держалась на ногах. Старуха сделала несколько шагов – и рухнула на пол. Платок свалился с ее отнюдь не седой, а черноволосой, коротко и неровно остриженной головы, и мы увидели Вирку. Значит, мадам Хаймович не сомневалась, что мы пустим к себе ее дочь… Что ж, она нас хорошо знала, вернее, хорошо понимала, каким средством можно нас вынудить сделать то, чего мы всей душой не хотим. Этим средством была наша любовь друг к другу.

Вирка была одета в госпитальную рубаху с клеймом, на ногах мужские ботинки, растоптанные настолько, что сваливались с ее небольших узких ступней. Рубаха на плече топорщилась от толстой повязки и пропиталась кровью.

Выглядела Вирка настолько плохо, что я испугалась: да ведь она в любую минуту может умереть, и что мы будем делать? Я в страхе оглянулась на родителей, но прочла на их лицах выражение отчаянной надежды на то, что именно это и случится!

Однако пока Вирка была еще жива. Мы перенесли ее в мою боковушку – самую удаленную от входных дверей комнатку, – уложили на мою кровать, потому что, при всей ненависти к Вирке, мы все же не могли швырнуть ее на подстилку на пол, как приблудную собачонку. Что с того, что она была хуже любой собаки – мы-то были людьми и хотели ими оставаться!

Итак, мы уложили Вирку на мою кровать, сама я устроилась на полу и вскоре, засыпая под ее надсадное, горячечное дыхание, вдруг подумала, что жизнь моя, похоже, никогда не наладится, что я вообще-то не живу, а как бы вишу в петле, сплетенной для меня судьбой: раскачиваюсь, пытаясь достать носками табурет, стоящий под ногами, и только преисполняюсь надежды на спасение, как снова ощущаю, что опора уходит из-под ног и вот-вот опрокинется.

* * *

Спустя несколько дней Вирка начала поправляться. Следует сказать, что мы ухаживали за ней очень старательно, потому что надеялись, что, чем скорей она выздоровеет, тем скорей покинет наш дом. Мы почти не разговаривали. Я вообще старалась пореже бывать в своей комнате, боясь любых разговоров с ней, – за себя боялась, что выдержки не хватит и я брошу ей в лицо все упреки и обвинения, которые она заслуживала. Впрочем, она тоже держалась тише воды ниже травы – и от слабости, и потому, конечно, что понимала, насколько зависит от нас.

Мадам Хаймович забегала чуть не каждый день с кошелками продуктов, которыми следовало откармливать ее ненаглядную доченьку, и очень удивлялась, что мы – даже не сговариваясь! – не притрагивались к этой еде.

– Ишь, задрали носы, – шипела она, унося недоеденные форшмак, хлеб, жареное мясо. – Фанабериями сыты не будете! С голоду подохнете, кто за Вирочкой ухаживать будет? Почему ни кецыка[31] брать не хочете? Я не хочу, шоб Вирочка сидела у вас на цаваре![32] Сами-то чего кушаете? На шо покупаете? Или заначка заначена?

Мы отмалчивались, и желая, чтобы Вирка поскорей выздоровела, и боясь этого дня, потому что она, когда сможет сама подниматься с постели, начнет, конечно, шастать по дому, подслушивать наши разговоры и – с нее станется! – копаться в наших вещах. Отец снова перепрятал те ценности, которые были заложены за картину, разместив их за задней стенкой нашего весьма обшарпанного и непрезентабельного кухонного буфета.

Мы, наконец, сообразили, что наш не самый скудный стол и наше высокомерное нежелание касаться того, что приносила мадам Хаймович, может эту ушлую дамочку и ее еще более ушлую дочь насторожить и навести на мысль, что не все, далеко не все «излишки» были изъяты у нас во время того приснопамятного обыска! Однако нам требовалось очень сильно сломить свою гордость, вернее, гордыню, чтобы заставить-таки отпробовать стряпни мадам Хаймович – даже в целях маскировки. Но тут произошел случай, который очень многое изменил в нашей жизни.

Как-то вечером раздался стук в дверь. Мама решила, что это пришла мадам Хаймович, и открыла дверь, не спросив, кто там. Однако на пороге оказалась не мать Вирки, а молодой человек в форме германского офицера.

Мама испуганно вскрикнула, встревоженный отец бросился в прихожую – и до меня донесся его радостный крик:

– Господин Красносельский! Вы живы! Вот счастье-то! Проходите, проходите! Милости прошу!

Я выглянула в прихожую.

Он был не очень высокий – среднего роста, с прекрасными русыми вьющимися волосами, с небольшими светлыми усиками, голубоглазый, очень стройный. Он него исходило сияние молодости, огромной жизненной силы и доброты.

«Иван-царевич!» – подумала я. Серая форма ему не слишком шла, сидела мешковато, но все равно он был очень красив, даже при том, что щеки у него ввалились и глаза были окружены темными тенями.

– Сима, Надя, познакомьтесь, это… – начал было отец и растерянно развел руками: – Простите, господин Красносельский, я не знаю, как вас зовут! Там, где мы встретились, было не до представлений по всем правилам. – Он протянул руку: – Владимир Петрович.

– Быть не может! – засмеялся Красносельский. – Да ведь и я Владимир Петрович!

Они стояли, держась за руки, и смеялись, и мы с мамой невольно засмеялись, глядя на них. В этом красивом молодом человеке было что-то настолько располагающее, внушающее доверие, что хотелось говорить с ним – даже о какой-нибудь чепухе, только бы говорить, смеяться с ним – даже самым пустякам, только бы смеяться, смотреть на него и радоваться, что есть на свете такие светлые лица, такие ясные глаза и такой радостный смех.

Отец представил нас Красносельскому. Матери гость поцеловал руку, мою руку задержал в своей.

– Счастлив познакомиться, – пробормотал он, запинаясь, внимательно вглядываясь мне в лицо, и меня вдруг словно ледяной водой облили: а что, если после внезапного освобождения отца в камере пошли разговоры, почему он освобожден, какая цена была за это заплачена? Что, если кто-то из охранников знал это и разболтал?!

Перед самой собой и перед Богом мне не было стыдно этой цены, но стоило только представить, что этому светлому юноше известно, что я жила с Тобольским, что я жена Тобольского – пусть не венчанная, пусть только на основании бумажки с печатью, но жена, – как мне стало дурно. Тошнота подкатила к горлу, я выдернула свою руку из его, потупилась.

– Извините, – пробормотал Красносельский, – я веду себя непростительно бесцеремонно, но мне показалось, Надежда Владимировна, что я вас где-то уже видел, причем в белом платье, с распущенными волосами…

Я оцепенела.

Белое платье, распущенные волосы… Да ведь и он говорит об Анастасии, которая именно так выглядит на всех своих снимках!

– Надюша, дай водички, внученька, – послышался в эту минуту хриплый, страдальческий голос из моей комнатки.

– Извините, – пробормотала я, возблагодарив судьбу в лице Вирки, которая дала мне возможность избежать того опасного направления, которое мог принять разговор с Красносельским. Не знаю, уловил ли он облегченный вздох, который испустили и родители. – Извините, там у нас больная бабушка. Надо посмотреть, что с ней.

И я улетела в свою комнату.

Там было полутемно.

Стоило мне войти, как горячая худая рука обхватила меня за шею сзади, а к виску моему оказалось приткнуто что-то твердое, металлическое. Раздался щелчок, а потом шепот:

– Ша! Только рыпнись, только вякни – застрелю!

Шепот принадлежал Вирке, державшая меня рука тоже была ее. В висок мой утыкался револьверный ствол, а щелчок был щелчком взводимого курка – это даже мне было понятно. Так, значит, у Вирки имелось оружие… Не иначе его притащила мадам Хаймович вместе с продуктами.

– Посидишь тут со мной, внученька, пока этот босяк в погонах не отчалит, – прошипела Вирка с издевкой. – А то кто вас знает, шо вам там в ваши дурные бошки забредет! Мож, заорете: «Рятуйте, господин охвицер, у нас туточки одна скаженная большевичка ховается!»

Итак, она боялась, что мы можем ее выдать. Но ведь выдать ее – это значило выдать и меня!

– Не беспокойся, – прохрипела я. – Нам это и в голову не пришло.

– Зато тебе в башку пуля придет, если рыпнешься! – повторила Вирка.

– Надя, что там? – послышался встревоженный мамин голос, и ствол сильнее вдавился мне в голову.

– Скажи, шо останешься тута! – велела Вирка, и я, морщась от боли, со всем возможным спокойствием крикнула:

– Я с бабушкой посижу, ей плохо!

– Не, мне дюже хорошо, а вот тебе худо будет, это точно! – хихикнула Вирка, чуть отводя ствол от моего виска. – Пошли на койке посидим, а то меня ноги не держат.

Она навалилась мне на плечо, и я вынуждена была помочь ей дойти до кровати, на которую она тяжело плюхнулась. Я села рядом. Револьвер по-прежнему был направлен в мою голову. Я напряженно прислушивалась к разговору за дверью, отчаянно молясь в душе, чтобы Красносельский поскорей ушел.

– Там ваша матушка, Владимир Петрович? – спросил он сочувственно. – Или ваша, Серафима Михайловна?

– Нет, это наша дальняя родственница, – ответил отец чужим голосом, и я поняла: родители, конечно, сообразили, почему я не выхожу. Теперь они постараются выпроводить гостя как можно скорей, однако тот, похоже, пока не собирался уходить.

– Знаете, Владимир Петрович, – радостно сказал Красносельский, – я ведь пришел вас еще раз поблагодарить. Если бы не вы, мне бы точно погибать! А ваши продукты… и я наелся, и еще с товарищами по несчастью поделился. С товарищами… – тяжело вздохнул он. – Ах, как же эти поганые твари, эти большевики, испохабили такое прекрасное слово! Много времени должно пройти, прежде чем мы это забудем!

– Ишь, губу раскатал! – проворчала чуть слышно Вирка. – Не жди, никогда не забудем!

– Но этого мало, – продолжал Красносельский. – Когда стало ясно, что большевики собираются сдавать город, легко было также догадаться о нашей грядущей участи. И мы решили не ждать, пока нас прикончат, как жалких овец, приведенных на убой. Уж если погибнуть, то в бою. И, может быть, хоть кому-то удастся спастись! Вы помните, Владимир Петрович, нам предписывалось криком звать охранников, если кто-то умирал, чтобы они могли выволочь труп. Мы разработали план. Я встал у двери так, чтобы меня было не видно, мои товарищи вызвали охранника. Один из нас лег в углу – это был наш «труп». Солдат вошел, глянул в его сторону и только собрался позвать других охранников – никто из них не решался входить к нам поодиночке, – как я набросил ему на голову вашу кошелку.

– С-суки… – яростно просвистела Вирка. – Вот и давай им жратву после этого! Вот и жалей их!

– Кошелку?! – изумленно повторила мама. – Почему?

– Это было наше единственное оружие, – объяснил Красносельский. – Может быть, смешное, да, наверное, смешное, но больше у нас ничего не было: ни ремней, ни ложек или вилок.

– Продолжайте, продолжайте! – воскликнул отец.

– В ту же минуту, как я это сделал, один из нас выхватил у него винтовку и заколол охранника штыком.

– Заколол! – вскрикнула мама.

– Заколол… – эхом выдохнула Вирка.

– Простите, Серафима Михайловна, – твердо сказал Красносельский, – но именно заколол. Ведь вопрос стоял так: или мы их, или они нас. Конечно, хотелось бы, чтобы мы их… Мы высыпали из камеры. Еще одного охранника немедленно застрелили из этой же винтовки, другого тоже проткнули штыком. Теперь у нас было две винтовки, патроны, которые мы вытряхнули из карманов охранников, да еще револьвер, который я немедленно схватил, потому что лучше других умел с ним обращаться. Он до сих пор у меня. Вот он.

– А что это за буквы нацарапаны на рукоятке? – спросил отец.

Видимо, они рассматривали револьвер.

– Я бы сказал, что это инициалы той сволочи, которую я убил: М.Ф.Е.П., – ответил Красносельский, – только букв слишком уж много. Да мне, признаюсь, безразлично, что это значит, я взял этот револьвер в бою, и неважно, кому он принадлежал и как его звали!

– Моня Финкельмон его звали, – простонала Вирка. – Егор Прохоров! Ну, сука офицерская… Ну, щас я тебя кончу!

Долговязый Егор Прохоров, Пгохогов, «матрос», который приходил нас грабить! Ну да, это ведь был один из ближайших дружков Вирки! То-то она взбеленилась, даже начала приподниматься с кровати.

– Лежи! – прошипела я, навалившись на нее всем телом. – Лежи, идиотка!

– Пусти! – шипела Вирка. – Пус-сти! Я его пристрелю, падаль эту!

Я напрягла все свои силы, да еще старалась покрепче нажать на раненое плечо. Конечно, вообще-то мне бы с ней в жизни не сладить, но сейчас она очень ослабела, и мне удалось ее задержать, шепча с ненавистью:

– Лежи! Только встань, и я закричу! А выстрелишь в меня, Красносельский поймет, что здесь что-то неладно, и пристрелит тебя раньше, чем ты до порога дотащишься!

То ли разум вернулся к Вирке, то ли боль в плече окончательно лишила ее сил, однако она распростерлась на кровати. Правда, револьвер был по-прежнему направлен в мою сторону.

– Ничего, я его еще достану, эту сволочь! Всех вас достану и прикончу! – прошипела она с такой ненавистью, что у меня и у самой кончились силы.

Только бы пережить этот вечер… Только бы Красносельский поскорей ушел!

Наконец я с трудом отдышалась, села, начала вслушиваться в разговор, доносившийся из гостиной.

– Вас удивила моя форма? – говорил Красносельский. – Регулярных наших частей поблизости нет, а я хочу, я должен сражаться с большевиками. Поэтому и вступил в ряды германской армии.

– Прошу меня простить, – глухо ответил отец, – но я убежден, что с врагами нельзя объединяться даже ради спасения страны.

– Разве вы не знаете, что большевики подписали с ними в Брест-Литовске мирный договор? – спросил Красносельский. – Кстати, я недавно узнал, что германцы предпочли бы заключить его с его императорским величеством или хотя бы кем-то из царской семьи. Разумеется, император решительно отказался. Но большевики охотно пошли на это! Условия его настолько позорны и чудовищны, что я не могу их перечислить. Большевикам наплевать на историю нашего народа, на его доблесть и завоевания наших предков, они уважают Россию даже меньше, чем наши враги, они ненавидят ее даже больше, чем наши враги, и ради того, чтобы их уничтожить, я хоть с дьяволом войду в союз!

– Может быть, вы и правы, – как-то неопределенно проговорил отец. – Не желаете ли выпить чаю?

«Ох нет!» – чуть не закричала я, однако, на счастье, Красносельский отказался:

– Прошу извинить, с удовольствием бы, но должен заступать на дежурство в штабе. Мой привет Надежде Владимировне, пожелания здоровья вашей родственнице. Надеюсь, ей скоро станет лучше.

– В этом ты сам скоро смогешь убедиться, сука! – выдохнула Вирка.

Красносельский наконец ушел, и через минуту в комнату ворвались отец с матерью. Увидели револьвер в Виркиных руках и сразу все поняли.

– Я так и думал, – мрачно проговорил отец. – Неужели ты не веришь, Вирка, что люди могут быть другими, не такими, как ты и вся эта ваша шобла?! Мы не выдали бы тебя, неужели ты не понимаешь?!

– Вы бы не выдали меня не потому, шо вы не такие, как я и моя шобла, – с откровенной издевкой ответила Вирка, – а потому, шо за Наденьку свою трусилися. А колы б она не кохалася с Тобольским, черта с два вы бы со мной тут нянькались! Либо выгнали, либо уже давно выдали, не дожидаясь этого вашего Краснопольского… Он мне еще за Моню Финкельмона ответит, гад!

Мама взвизгнула от бессильной ненависти, метнулась было к ней, но отец перехватил ее, прижал к себе и сказал с ломким спокойствием:

– Ну вот что, Вирка. Сегодня выгонять тебя уже поздно, но завтра тебя здесь не будет, поняла? Если ты достаточно здорова для того, чтобы угрожать нам револьвером, значит, у тебя хватит сил убраться отсюда. С утра я схожу к мадам Хаймович и потребую, чтобы или родители, или приятели твои тебя забрали. И потом делай что хочешь, иди с доносом куда хочешь. Тебя в доме держать – это все равно что змею ядовитую! Мы этого больше не потерпим.

– Черта с два! – с ненавистью ответила Вирка и отвернулась к стене.

Мы вышли.

– Мы от нее никогда не избавимся, – с тоской прошептал отец. – И напрасно мы будем ждать от нее благодарности. Когда начнет выздоравливать, или застрелит нас во сне, или все же тайно донесет на Надю.

Мама зарыдала, отец торопливо начал оправдываться, мол, он погорячился, он, конечно, от злости все преувеличивает… Мама перестала плакать, но сидела с угрюмым, ожесточенным выражением, какого я никогда не видела у нее.

Пришло время ложиться спать, однако, когда я вернулась в спальню, Вирка еще не уснула. Тихо попросила меня помочь ей добраться до нужника (она упорно называла туалет только так, иногда, правда, употребляя куда более грубое, вонючее слово), потом проводить обратно.

Я, конечно, ей помогла. Ненависть ненавистью, но все же она ранена была, а я сегодня так бесцеремонно давила на ее плечо… Мне было даже немного стыдно. И я, честно говоря, не слишком поверила отцу.

Когда мы вернулись в комнату, Вирка вдруг взмолилась, чтобы я позволила ей лечь на полу.

– У меня от твоей койки все кости ломит, – ныла она. – Я ж всегда, всю жизнь на полу спала. Надо было меня сразу на пол положить! Нету у меня привычки к подушечкам, да перинкам, да простынкам этим вашим, да наволочкам с кружевцами.

Насчет множественного числа она, конечно, преувеличила: ее стараниями постельного белья у нас почти не осталось. А на пол положить раненого человека, даже врага, нам с родителями и в голову не пришло. Но раз ей так хочется… У меня-то как раз кости ломило от спанья на жестком матрасике.

Итак, я легла в свою кровать, Вирка на пол. Она мгновенно затихла, даже похрапывать начала, а я никак не могла уснуть. И луна, светившая прямо в окно, мешала, и от постели разило Виркиным потом: от нее пахло каким-то зверем! Я сто раз пожалела, что поменялась с ней, но будить было жалко, неловко, да и дремота начала ко мне подкрадываться.

Вдруг слабый звук заставил меня снова проснуться. Открыла глаза и – я лежала лицом к двери – увидела, что она медленно приотворяется. В это мгновение луна зашла за тучку, в комнате стало темно, я ничего не могла разглядеть, кроме того, что ко мне осторожно приближается какой-то неясный силуэт. Вот совсем близко, вот я уже услышала чье-то осторожное, сдавленное дыхание, поняла, что это мама… но что ей нужно здесь в такую пору? Хочет мне что-то сказать?

В это мгновение тучку, заслонившую луну, снесло ветром, и я увидела, что мама держит руках большой кухонный нож, уже замахнулась им и сейчас нанесет удар!

С криком я сорвалась с кровати, отпрянула – нож вонзился в тюфяк.

Вирка сорвалась с полу, с неожиданной силой набросилась на мать, вырвала нож из тюфяка и швырнула под кровать.

Мать переводила глаза с меня на Вирку, посмотрела на дыру в тюфяке. И вдруг, поняв, что произошло, захлебнулась истерическим криком.

Прибежал отец в одном белье, включил свет. Он сразу сообразил, что случилось. Прижал к себе одной рукой рыдающую маму, меня обнял другой рукой.

Я чувствовала, как его трясет.

– Шо за цуцыли-муцыли?[33] Не делайте морду, господа! Надо ж тебе было проснуться, Наденька, – с насмешливым укором проговорила Вирка. – А цикаво[34] было б на рожу твоей мамаши поглядеть, когда она с утречка увидала бы, шо свою любимую доченьку зарезала.

У мамы началась истерика. Отец унес ее на руках в спальню, я побежала следом, не оглянувшись на Вирку. Мы добрый час пытались утихомирить маму; наконец она уснула.

– Это я виноват, – с тоской прошептал отец. – Это я ее вчера напугал своими словами про Вирку, вот она и не выдержала. Бедная моя Симочка!

Мы вышли в гостиную. Вирка сидела на диване: бледная, чуть живая, но… с револьвером в руке.

– Слухайте сюда, – бросила она хрипло. – Я вас ненавижу так же само, как и вы меня. Но нехай воно будет по-вашему. Уговорили! Будя мне вам тут глаза мозолить и нервы перетирать. С утра пускай Надя сбегает к моей матери и записку от меня отнесет.

– Я сам схожу, – вызвался отец. – Нечего Наде на улице лишний раз мелькать.

– Щас! Два раза! – хмыкнула Вирка злорадно. – Надя сбегает! Иди знай, вдруг вы к своему дружку из германской комендатуры наведаетесь да выдадите меня, а Надя побежит тишком, голову под мышку спрячет, как тот страус, и куда не надо не сунется. Ей ведь жить не надоело!

Мы с отцом переглянулись – и промолчали.

Признали свое поражение.

* * *

Мы почти не смогли заснуть в ту ночь, и ранним утром я вышла из дому, натянув как можно ниже на глаза шапочку и пряча подбородок в поднятый воротник пальто. На счастье, март стоял холодный, и большинство прохожих по мере сил ежились и кутались.

Воздух показался мне необыкновенно чистым, свежим – пьянящим! Ну еще бы – сколько времени я провела взаперти, почти не выходя на улицу. В ту ночь, когда Тобольский отвел меня домой, воздух был насыщен порохом, дымом недалеких пожаров, пахло смертью и страхом.

Я так старательно гнала от себя воспоминания о той ночи, о том отрезке своей жизни, что почти успокоилась, а сейчас они вновь вернулись ко мне и обступили так тесно, что я начала спотыкаться. А впереди было самое жуткое испытание: предстояло пройти мимо гостиницы «Пушкинская», где я пережила самые страшные и позорные часы своей недолгой жизни. Я хотела свернуть и обойти ее, однако в проулке заметила группу германских офицеров, а среди них Красносельского.

Он не должен был меня увидеть!

Я испуганно помчалась прямо по улице, стараясь не смотреть по сторонам и мечтая миновать это ненавистное место как можно скорей, однако от крыльца «Пушкинской» отъезжал грузовик с германскими солдатами, и мне пришлось задержаться. Волей-неволей мой взгляд упал на балкон, с которого я разговаривала с отцом, солнце ударило в стекло, ослепив меня, и так остро, так страшно вспомнилось мне все пережитое за этим стеклом, что меня скрутила внезапная тошнота. Комок подкатил к горлу, я еле успела отпрянуть в подворотню – и меня вырвало в кирпичную пыль.

Хотелось поскорей убежать от этой жуткой кучки, извергшейся из меня, однако ноги не держали, подкашивались. Я привалилась к прохладной стене, жадно хватая ртом свежий воздух и мечтая только об одном – чтобы меня никто не увидел.

Однако мне не повезло. Какая-то женщина с ведром помоев вышла из дому, направляясь к сливной яме, и заметила меня.

От дурного запаха на меня накатил новый приступ тошноты – и меня снова вывернуло.

– Да шо ж, шалава, делаешь мне тут кучу?! Туточки и без тебя все имеет такой вонючий нюх! – вскричала было женщина сердито, но взглянула на меня, переменилась в лице и сказала сочувственно, почти ласково: – Да ты, шо ли, беременная? Ах бедняга же ж! Бежи бистренька до своей мамы и ляжь да лежи дома. Нашла ж ты время брюхо по улицам таскать!

– Я не беременна! – в ужасе вскричала я, а она ухмыльнулась:

– Ага, расскажи своей бабушке! Ну, колы не хошь, нехай будешь не совсем беременная, а немножко! Самую толечку! – И пошла со своим ведром дальше.

От страха у меня вновь пробудились силы, и я понеслась дальше по Пушкинской, гоня от себя страшные мысли, но слова этой женщины реяли над мной и жалили как пчелы:

– Беременная! Беременная!

Но этого не могло быть! Этого не должно было быть! Я бежала, пытаясь вспомнить, когда в последний раз у меня проходили женские дни, но вспомнить не могла. Я ничего не понимала в этом деле и даже не думала, что от того, что со мной делал Тобольский, может родиться ребенок. И какой, о Господи, какой ребенок может родиться от этого жестокого насилия, которому меня подвергал кокаинист, марафетчик?!

Я больше не замечала дороги, не замечала людей на улицах, бежала со всех ног. Вот, слава богу, дом, где живут Хаймовичи.

Я взлетела по лестнице, затарабанила в дверь.

А что, если их нет?!

Но вот зашаркали осторожные шажки, и голос мадам Хаймович спросил с опаской:

– Кого принесло?

– Это Надя, откройте! – выпалила я. – У меня записка от Вирки.

– От Вирочки? – воскликнула мадам Хаймович и начала торопливо отпирать, щелкая замками и защелками.

Наконец открыла, только глянула на меня – да так и ахнула:

– Вус тропылось?[35] Шо ты такая вся перевернутая? Или… или беременная? Таки да? Или таки нет?

Я только глазами захлопала. И эту туда же понесло! Но откуда она знает?!

– Кадухис![36] – всплеснула руками мадам Хаймович. – Таки да, шо ли? И от когда?

У меня так тряслись губы, что я не могла говорить.

– Да чего трясешься? – сердито спросила мадам Хаймович, втаскивая меня в прихожую. – Большое дело! Ты, шо ли, первая, кого мужик сфаловал[37] да после ноги сделал?

– Я не знаю, – пролепетала я. – Я еще не уверена…

– Да шо тут уверена – не уверена, – фыркнула мадам Хаймович, – я же ж насквозь тебя вижу. Будя кашу размазывать! По носу понятно, что дитёнок в животе. И не делай морду, будто тебе плевать! Эх, девка…

У меня подкосились ноги, я почувствовала, что падаю, а потом и в самом деле рухнула на колени и завыла, ужасаясь и этой кошмарной вести, и своему звериному вою.

– Да ладно душу рвать, ладно! – пробормотала мадам Хаймович сочувственно. – Дитя тебе, значит, без надобности? Да уж… Ну вот что, Надя, шоб меня совесть не царапала, скажу: в нашем доме живет доктор, Моисей Абрамович Левинсон, он девкам вроде тебя помогает. Но, как ты сама понимаешь, без монеты нигде и нишо не делается. Так и туточки… Ты бежи бегом домой, а завтра с утречка приходи. Я с ним уговорюсь, шоб он тебе втихаря помог. Он в душу никому не лезет, не спросит, кто да шо. И не гад, который только от голдиков чистит, а не лечит! Давай щас бежи, а я тоже побегу: скажу, кому надо, шоб Вирочку от вас забрали.

Она набросила свой всесезонный клетчатый платок, рывком подняла меня с полу и буквально вытолкала из квартиры. Ноги меня не держали; мадам Хаймович это поняла и, бормоча какие-то еврейские ругательства, помогла мне спуститься по лестнице.

На первом этаже ткнула пальцем в дверь – мол, доктор здесь живет. Повторила:

– Завтра с утречка бежи с голдиками! – и укатилась восвояси с невероятной для ее коротконогой кругленькой фигурки быстротой.

А я побрела домой.

Мама сразу заметила, что я не в себе, да я и была не в себе: чувствовала себя совершенно больной не только от своего состояния, но и от ненависти к человеку, который вверг меня в это состояние. С ужасом чувствовала, что была бы счастлива узнать о его смерти. Я готова была простить ему насилие, заточение, но того, что со мной происходило сейчас, простить не могла.

Родители места себе не находили, глядя на меня, и наконец я не выдержала их взглядов, их тревоги: увела их в другую комнату, подальше от Виркиных всеслышаших ушей, и все рассказала.

Они постарели на глазах. Я с трудом сообщила о том, что мадам Хаймович завтра отведет меня к врачу, который нас всех избавит от этого кошмара.

Отец вздохнул с облегчением:

– Надюша, любые деньги, которые он запросит…

– Погодите, – вдруг сказала мама, хватая нас за руки и стискивая в своих. – Может быть, ничего страшного? Ребенок никогда не узнает своего… ну, того человека. Он будет только наш. Это будет наше родное дитя, понимаешь, Надюша? Я была лишена этого счастья, так пусть у меня будет мой внучек или внучка, которого я с младенчества на руках буду держать.

– Что? – нахмурился отец. – Ты была лишена этого счастья? Что это значит?!

– Папа, не надо, я все знаю, – устало сказала я. – Мама мне рассказала. Но это не имеет никакого значения, совершенно никакого! Я вас люблю, кроме вас у меня нет никого на свете, я ради вас готова на все.

– Ты это доказала, – пробормотал отец. – И сейчас, Сима, мы должны поступить так, как хочет Надя.

Время тянулось бесконечно… Едва стемнело, в дверь постучали.

Отец открыл – на пороге стоял маленький тщедушный германский солдат.

– Was wollen Sie?[38] – спросил отец удивленно.

– Свои, – буркнул солдат. – Надю покличьте.

Я стояла за углом, выглянула – и сразу узнала маленького носатого «Алексея Югова».

И снова тошнота подкатила к горлу – от ненависти к этим тварям, к племени которых принадлежал и Тобольский. Захотелось хоть как дать понять этому «Югову», что я о них о всех думаю.

– А, здравствуйте, товарищ Комар, – проговорила я самым радушным тоном. – Как поживаете? Все дачки грабите на Большом Фонтане? Излишки изымаете? Или теперь хвост вам прищемили?

Его точно громом поразило, так он дернулся, так заюлил глазами, но быстро очухался, насупился:

– Плохо шуткуешь, барышня. Я ж не лаяться пришел, а по делу. Где Вирка? Приведи ее. Вот одёжа ей. Передай. – Он протянул мне узелок.

Я взяла его.

Вирка нетерпеливо вскочила с кровати, поморщилась от боли, но жадно спросила:

– Пришли за мной?

Я молча бросила ей узелок с одеждой и выскочила вон. Запах Вирки был для меня сейчас невыносим.

Наконец она вышла из комнаты – в одежде сестры милосердия!

– Ну как я тебе, Наденька? – спросила жеманно, охорашиваясь. – А шо бы мне теперь не пристроиться помогать какому-нито лекарю-шмекеру… Нет, лучше не Шмекеру, а Левинсону! В нашем доме живет лекарь Левинсон, прошмандовок разных чистит, когда они от своих котов нагуливают. Запомни его имечко. А шо? Иди знай, вдруг сгодится тебе, а, Наденька? Не хочу тебя смурять, но шо, думаешь, не знаю, что ты только строишь из себя целку, а сама еще та? Ну, счастливо оставаться! Так не забудь – Левинсон!

И она выскочила вон.

Югов хвостом вильнул за ней.

Я заперла дверь и бессильно прислонилась к ней.

Вирка все знала! Откуда? Учуяла своим невероятным чутьем – таким же звериным, как ее запах, пропитавший мою комнату до такой степени, что я не могла туда зайти? Или подслушала-таки наши с родителями разговоры?

В коридор вышел отец, глянул на меня:

– Я все слышал. Она знает о тебе… Это плохо, Надя. Это плохо!

Я и сама понимала, что это плохо, но что мы могли сделать? Только ждать и молиться. Да, родители мои не были религиозны, я тоже, но сейчас остро, как никогда в жизни почувствовала, что в молитве найду утешение.

Той ночью я не могла идти спать в свою комнату – легла на диване в гостиной. В моей надо было все вымыть, все вычистить, чтобы избавиться от этого запаха Вирки и ее ненависти к нам. Но это уже завтра. Завтра – когда я, наконец, освобожусь!

* * *

Отчетливо – до сих пор, спустя годы и годы! – помню сон, который видела накануне того дня.

Снился мне Угрюмск, улица Пустовая, дома с проваленными крышами и покосившимися заборами, – безотрадное место обитания политических ссыльных. Я стояла посреди пыльной улочки, глядя, как мальчишки наскакивают на девочку в белом платьице, белых чулочках и белых туфельках. Волосы у нее были распущены – золотисто-русые, перехваченные белой лентой.

«Да ведь это же я! – приходит мне в голову. – А мальчишки – Фролка с Кирюхой! Мне снится то, что произошло со мной в детстве! Только одета я была не так, но это неважно. Неужели сейчас появится Тобольский, вернее, Инсаров, нет, Васильев?!»

В эту минуту открывается дверь ближнего домишки и на крыльцо выходит… Вирка! В руках у нее тяжелый таз, в котором плещется что-то красное.

Она выплескивает содержимое таза прямо с крыльца через перила и кричит:

– Настя! А ну иди сюда!

Я удивляюсь: разве девочку в белом зовут Настей? Но ведь это же я. А меня зовут Надей!

Может быть, Вирка оговорилась? Или мне послышалось?

Однако она снова кричит, уже сердито:

– Настя! Говорю тебе – домой!

Девочка качает головой, и тогда мальчишки – Фролка с Кирюхой – хватают ее под руки и волокут в крыльцу, а она не хочет, отбивается!

Еще бы не отбиваться… Ведь Вирка – не совсем Вирка. То есть совсем не Вирка! Ее лицо поросло рыжим волосом, уши стоят торчком, как у лисы, и на руках будто бы надеты рыжие перчатки, только это не перчатки, и рук у нее нет, а вместо них лисьи лапы.

Чем ближе Фролка и Кирюха подтаскивают девочку к крыльцу, тем отчетливей я понимаю, что волокут они не ее, а меня, я как бы сливаюсь с ней и с ужасом смотрю на Вирку, которая на моих глазах превращается не то в лисицу, не то в еще более страшное косматое, рыжее, зубастое и когтистое существо.

Но я против воли оказываюсь все ближе, ближе к крыльцу, вокруг которого растекается что-то красное – то, что было выплеснуто Виркой из ведра, – и наконец вижу, что это кровь, в которой плавают какие-то ошметки, куски мяса, что ли… и вдруг один из этих кусков оказывается живым, он на глазах обретает очертания ребенка, который поворачивает ко мне голову, и я вижу, что у него лицо Тобольского…

Он разевает рот – беззубый младенческий рот с красными деснами! – и истошно пищит, глядя на меня с ненавистью и обидой.

Я закричала во сне так, что родители прибежали из своей спальни и с трудом заставили меня проснуться, настолько глубоко погрузилась я в этот кошмар! Маме пришлось брызгать мне в лицо холодной водой.

Потом мы все вместе пили валерьяновые капли. Меня била дрожь, я не могла справиться с трясущимися губами, но даже если бы я смогла говорить, я не сумела бы пересказать свой сон. Объяснила родителям просто, что это был кошмар, но он сразу забылся, как это часто бывает со снами.

Родители подумали, что я просто боюсь того, что мне предстоит. Ничего странного в этом не было, кто бы не боялся на моем месте? Мама, впрочем, снова заикнулась о том, что надо еще подумать… может быть, передумать… и тогда я резко ответила, что у такого безумца, каким был Тобольский, не может родиться здоровый ребенок, и вдобавок Тобольский был марафетчик и кокаинист.

Мама наивно распахнула глаза, очень может быть, что она не знала, что это такое, но тут вмешался отец и сурово потребовал оставить меня наконец в покое. Мама, наверное, немножко обиделась, но все же больше никаких таких разговоров не затевала.

Никто больше не заснул. Кое-как дождались мы утра.

Родители меня, конечно, не отпустили к доктору одну: мы пошли все втроем. У отца под пальто висел на шее кошель с деньгами.

Конечно, на главных улицах немецкие патрули навели порядок, но стоило свернуть в сторону или даже зайти в подворотню, как можно было нарваться на молдаванских лихачей, которые по-прежнему пробавлялись мелким или крупным, это уж как выйдет, грабежом. А дом, где жили Хаймовичи и доктор Левинсон, находился хоть и на Пушкинской, но вдали от богатых кварталов, так что всякое могло случиться, поэтому мы старались идти по мостовой и опасливо озирались по сторонам. Странно, что нас не остановил патруль, потому что вид мы, конечно, имели самый подозрительный.

Впрочем, весь путь мы проделали вполне благополучно, однако еще издали увидели, что около дома, где жили Хаймовичи и доктор Левинсон, собралась толпа. Среди людей было несколько солдат из оккупационных войск, которые стояли с суровыми лицами и пытались не подпускать зевак поближе к дверям.

Толпа загораживала вход в дом, и мы начали сквозь нее пробираться, как вдруг из людской сумятицы выбралась и бросилась к нам мадам Хаймович. Платок ее волочился следом, но она словно не замечала прохладного утра. На ней лица не было!

Схватив меня и маму за руки, она попыталась что-то сказать, но не смогла справиться с трясущимися губами. Это напомнило мне, как я ночью точно так же не могла успокоиться после своего кошмара. Стало ясно, что произошло что-то страшное… настолько страшное, что даже много чего повидавшая в жизни мадам Хаймович потрясена!

Она оттащила нас подальше от дома, под прикрытие толстого платана, от которого остался один ствол – ветки зимой были обрублены, но ствол оказался настолько крепок, что его не взяли ни топоры, ни пилы: судя по их следам, свалить платан пытались многократно – и тяжело перевела дух. Глаза ее были полны слез, и, мучительно всхлипнув, она выпалила:

– Убили доктора! Ночью зарезали! Соседи слышали, шо совсем скоренько после того, как стемнело, стукнулись к нему баба да мужик, баба охала-стонала, мужик просил помочь, доктор их впустил, а шо потом было – поди знай! Утресь кухарка пришла, а там в кровище все. И перевернули вверх дном все на свете, деньги взяли, которые нажил… а доктор не бедный был человек, нет, не бедный!

Я привалилась к стволу, иначе упала бы. Тошнота сотрясала меня, но я держалась из последних сил: было жалко маму, что с ней станет, когда она увидит, как меня рвет?

– Примерно когда это произошло? – спросил отец. – Во сколько?

– Да хто ж скажет?! – развела руками мадам Хаймович. – Часов не держим! Соседка говорит, скоро после того, как стемнело.

– Мужчина и женщина, – задумчиво пробормотал отец, пристально глядя на нее. – А во сколько вернулась домой Вирка? Ее ведь этот шибздик, который за ней к нам явился, к вам привел или как?

Мадам Хаймович вдруг побледнела.

– А вам-то шо? – пробормотала она, еле шевеля губами. – Шо? Зараз выдать ее вздумали?

– А ведь это Вирка доктора прикончила, – вдруг сказал отец тихо. – Вирка. И вы это знаете!

Мадам Хаймович уставилась на него вытаращенными глазами:

– Это шо ж, теперь Вирка во всем виноватая? А может, его на хапок зарезали?

Впрочем, голос ее звучал нетвердо. Отец не спускал с нее напряженного взгляда, и ее лицо побагровело так же резко, как побледнело минуту назад; краснота продолжала нарастать. Мадам Хаймович сделалась почти лиловой, схватилась за сердце, согнулась и, глядя в землю, выдавила:

– Надя, это она тебе напакостила. Тебе тикать надо, тикать видселя. Она тебе за Тобольского жизни не даст. Влюблена в него была, жили они, имел он ее, когда хотел, Вирка за ним бегала, хвост задрав, как сучка гулявая, ни стыда ни совести. Да потом он Вирку послал куда дальше, выкинул, как негодные обжимки. Из-за тебя, Надя! Аж женился на тебе! Вирке это было – шо нож поперек горла. Сгонит она тебя с белого света за Тобольского! Она, она порешила дохтора нашего… Ночью забежала домой как бешеная, ржет шо кобыла: теперь Надя с брюхом походит, а уж она, Вирка-то, пустит слушок, кто это брюхо заделал. Как узнают, что Тобольский, так много желающих сыщется ей это брюхо вспороть, пащенка оттель выколупать и рядом с Надей повесить на первом же суку. Я ей дала копоти[39], да с нее шо с рибы вода. Ушла потом, а куда – поди знай! Хоть бы и вовсе не ворочалась больше!

Эти слова были так ужасны, что в них было трудно поверить. И все-таки я знала, что мадам Хаймович говорит правду. И злоба Вирки, и запах были звериными, нечеловеческими!

– Господи! – взрыдала мама. – Да что же это?! Да что же это за человек?! Да человек ли это?!

Мадам Хаймович утерла слезы:

– Помнишь, Надя, казала я тебе, шо для Вирки уже ничего своего нет – все стали чужими? Для нее революция та скаженная – печка, куда она кого хошь швырнет, не помилует: еврея, гоя… Вот так и вышло, и Моисея Абрамовича туда бросила, бедного! Такая лярва стала, спаси нас Иегова! Бежите, говорю вам, из Одессы, бежите, а то загонит она всех вас на Первое кладбище, кого раньше, кого позже!

– Пойдемте, – говорит отец, – пойдемте отсюда.

Он берет меня за руку, но я не могу сделать ни шагу. Ужас словно пригвоздил меня к месту. Страшна гибель несчастного доктора Левинсона, убитого Виркой даже не за то, что он хотел помочь мне, а за то, что он мог, просто мог мне помочь! Но еще более страшной кажется мне сейчас моя участь. Мне кажется, что окровавленный младенец с лицом Тобольского, такой же, как тот, которого я видела во сне, врастает в мое тело, вцепляется в него все крепче и крепче, и каждый день, да что там – каждая минута промедления смертельна!

У меня не возникает даже мысли о том, что можно смириться, воспринять случившееся как знак судьбы, попытаться покорно принять то, что произошло со мной, как множество женщин принимали, принимают и будут принимать подобное, и, очень может быть, я и впрямь склонилась бы перед волею небес, когда бы не был этот ребенок сыном Тобольского и не реяла бы надо мной Вирка… свирепая фурия, эриния, горгона Медуза, обуреваемая жаждой мести.

Странно… вроде бы ясный день, и солнце светит, я вижу его в голубом небе, но внезапно все словно бы подергивается серой пеленой, которая становится гуще и гуще, вокруг темнеет, темнеет…

– Надя! – доносится до меня испуганный голос матери, потом я слышу, как меня зовет отец, как жалобно причитает мадам Хаймович, а еще я слышу пронзительный детский писк, который возникает внизу моего живота, потом острая и горячая боль начинает разрывать мои внутренности…

Больше ничего не помню.

Очнулась я дома и сразу почувствовала, что во мне что-то изменилось. Легче стало, я ощутила себя свободной как никогда. Потом мама рассказала, что у меня прямо там, около платана, открылось внезапное кровотечение, я потеряла сознание, и меня перенесли не куда-нибудь, а в квартиру Хаймовичей. Мадам Хаймович не стала останавливать кровь – наоборот, принялась нажимать на мой живот так, что скоро сделался выкидыш. Мама, вспомнив, что когда-то ходила на медицинские курсы, помогала ей по мере сил. И, против всех опасений, кровотечение у меня начало утихать, а затем и прекратилось. Правда, я по-прежнему была без сознания, так что меня увозили домой на извозчике. Родители хотели позвать врача, потом решили подождать, посмотреть, как я буду себя чувствовать: они боялись, что врачу может быть известно, кто я, кем была при большевиках.

К счастью, обошлось. Мадам Хаймович забегала часто, но, поняв, что я пошла на поправку, сказала, что больше не придет, и, прощаясь с мамой, пробормотала:

– Ну, квиты. Всё промеж нас кончено! Вы мою дочушку ховалы, а я вашей скинуть подсобила. Щас Вирка сто раз подумает, допрежь на Надю доносить. Я ж ее дома держала! Я ж ей подсобляла! Виркина родная матка теперь с вами повязана. Донесет Вирка на вас – так и на меня донесет. Сколько ж народу бачило, як ви ко мне бегли да Надю волокли! Глядишь, родну матку она помилует. Тока ви помните, шо я вам казала, да не сидите тута сиднем, тикайте видселя!

Да, то, что из Одессы надо уезжать, причем как можно скорей, понимали мы все. Это было решено. Но мы не могли тронуться с места, во-первых, потому, что мне надо было окрепнуть после выкидыша, а главное, найти того смельчака, который перевез бы нас из Одессы в Крым. Да еще непонятно было, какая власть теперь в Крыму. Не дай бог снова угодить в лапы большевиков! Слухи-то ходили по Одессе самые противоречивые, а уточнить было не у кого. В апреле прошла весть, что германские войска разворачивают наступление в Крыму. Да, мы, к стыду признаюсь, предпочитали оказаться там при немцах, чем при большевиках! Но это были только слухи. Наверное, мог бы знать Красносельский, но идти к нему отец остерегался. Боялись мы также, что он решит навестить нас, что зайдет… однако Красносельский, на наше счастье, не показывался, и в городе его никто не видел.

Каждую ночь мы ждали, что нагрянет Вирка с кем-нибудь из своих бандитов. Но, на наше счастье, она не показывалась. Черт ее знает, что там с ней происходило, то ли мадам Хаймович умолила ее больше меня не трогать, то ли случилось с ней что-то, то ли просто боялась нос высунуть из той норы, куда забилась. Ах, как хотелось надеяться, что она из нее уже никогда не высунется, что большевики не вернутся! Как хотелось остаться в Одессе! Но дело было не только в Вирке, а прежде всего во мне – в гнусной метке, которая словно бы горела в моем лбу, о том, кем меня сделал Тобольский.

Из газет тем временем стало известно, что большевики начали перевозить царскую семью в Екатеринбург. Узнав об этом, я подумала, что теперь Тобольский, возможно, будет именоваться Екатеринбургским.

Ничего смешного в этом предположении не было, однако меня вдруг охватил приступ неистового хохота, перешедшего в горькие рыдания. Ах, как же я оплакивала свою судьбу, как часто впадала в истерику, в том числе и от неопределенности нашего положения!

Невозможно описать, в каком мы все были состоянии. Нас словно поджаривали на сковородке, на медленном огне! Вернее сказать, мы словно бы сидели на пороховой бочке, к которой в любую минуту могли поднести факел.

И вот вдруг, в первых числах мая, отец, который чуть ли не месяц ходил по всем пристаням, знакомился с лодочниками, бывал даже в баржанах[40], вернулся с двумя радостными вестями: немецкие войска заняли Крым от Севастополя до Керчи, почти не встретив сопротивления, а еще он нашел человека, который регулярно ходил в Крым со своей шаландой.

Это был контрабандист, который пробавлялся и перевозкой людей, когда не было товара. Сговорились об оплате, о том, что вещей при нас почти не будет, чтобы лодку не перегружать.

Однако надо было еще выждать, чтобы прошли «поганые дни», как называли здесь штормовую погоду.

Чем дольше мы ждали, чем ближе подходил день спасения, тем напряженнее было наше состояние. И вот наконец…

И вот наконец мы собрали самый минимум вещей и продуктов, зашили каждому в одежду наши ценности, разделив их поровну, просто на всякий случай, – и, вознеся молитвы Николаю Чудотворцу, хранителю рыбаков и мореходов, отправились в опасный путь.

Путь этот был по-настоящему страшен, однако после этого я повидала так много ужасного, что он почти весь стерся из моей памяти новыми жуткими впечатлениями. Но вот что запомнила хорошо: когда мы были уже в открытом море, начало вдруг свежеть, подул «поганый ветер» и поднялась буря. Правда, ветер был хоть поганый, но попутный, однако нашу шаланду швыряло по направлению к крымскому берегу, как жалкую скорлупку, в любой миг она могла опрокинуться. Наверное, до девятого вала было далеко, однако нам хватило, чтобы натерпеться страху! Мы старались не показывать свой ужас, однако мысленно простились друг с другом и с жизнью.

Рыбак, пытаясь убрать неподдающийся парус, вдруг разразился матом, да таким, что плохо пришлось и Господу Богу, и Богородице, и всем святым, в том числе Николаю Чудотворцу, который спокойно смотрел на то, как мы погибали.

Миновало некоторое время, и шквал поутих, а потом и вовсе ветер унесся бушевать в иные дали. Но мы, конечно, все еще были не в себе. И вот мама, мокрая как мышь – да на нас на всех сухой нитки не было! – вдруг разрыдалась и закричала:

– Как вам, Иван Олексович (так звали нашего перевозчика) не стыдно! Мало того, что вы непристойно выражались при женщинах, так вы еще оскорбили и всех святых!

Иван Олексович, судя по выражению его лица, хотел выразиться так же крепко, а то и еще крепче, однако вдруг смягчился и, уже снисходительно, глядя на нас как на слабоумных или детей, проговорил:

– И чему ж вас тильки в гимназиях вучилы? Шо ж, Бог не розумие, взаправду я его матом крою аль шуткую?! А Микола Чудотворец – той и навовсе свой брат, обид на нас не держит!

* * *

Мы высадились где-то на крымском побережье чуть живые от страха и усталости примерно через шестнадцать часов после того, как отчалили от побережья Одесчины. Какое-то время мы только и могли, что пытаться очнуться и собраться с силами: мокрые насквозь, в просоленной одежде, которая на ярком и жарком солнце быстро вставала колом, едва живые от голода и жажды. Мы мгновенно расправились с тем запасом продуктов и воды, который у нас был с собой, угостили и нашего кормчего, и только тогда осознали, что мы примерно в часе ходьбы от Севастополя, куда, согласно уговору, Иван Олексович должен был нас доставить.

– В Севастополе швабы порядки свои наводят, – хмуро ответил он на наши недоумевающие вопросы. – Бумажки из ихней комендатуры нету – враз задерживают и начинают душу вынать: кто ты да откудова. Вам лучше город обойти да прямиком двигать на Ялту. Не скажу, шо близко – под девяносто верст, да шо с того, ноги есть, авось доплететесь. У вас в Ялте жилье-то есть чи ни?

– Есть, – рассеянно пробормотал отец. – Но до него еще надо, как вы выразились, доплестись. Девяносто верст, Боже мой!

Мы, конечно, еще в Одессе узнали об этом расстоянии, были к нему готовы, но сейчас эта цифра снова поразила нас своей громадностью. Сколь же дней мы будем тащиться?!

– А может быть, вы бы нас довезли по морю? – робко спросили мама, и лодочник расхохотался:

– Вы мне просто начинаете нравиться! Обратно охота над бортом повисеть?

Меня снова замутило, стоило вспомнить, как нас всех поочередно начинало рвать от чудовищной качки. Отец с мамой тоже позеленели.

– Ви вот шо лучше сделайте, – посоветовал лодочник. – Пешим ходом, конечно, ноги в кровь сотрете. Сыщите какого ни есть татарина с хурой[41] чи с арбой, шоб довез вас до той Ялты потихонечку. Ехать, конечно, не так шоб мягко, а все ж полегче, чем на волнах еще часиков пять болтаться.

– А где ж нам взять того татарина? – спросила измученная мама.

– Да хочь где, – пожал плечами Иван Олексович. – При дороге стойте да покличьте кого-нито. Не сыщете такого, шоб прямиком в Ялту шел, так попутный какой вас возьмет, потом другой, третий – так язык до Ялты и доведет. Только вот шо вам скажу. Если арба тихо идет, на ту не проситесь. Ищите которая со скрипом, да погромче.

– Это почему же? – изумился отец.

– А колы арба скрипит, стал-быть, честный человек едет, ему скрывать не надо, шо он вже близенько.

– А зачем ему это?

– Тихо едет – стал-быть, вор подкрадывается. Со скрипом – значит, честный человек, неча таиться. А таперича звиняйте, люди добрые, мне пора свои дела робыть. Тока я вам вот шо скажу: за мной не ходите, там, в том селе, русских сильно не любят! Большевики там полютовали так полютовали! Как бы вам за них не аукнулось!

– А что же вы туда идти не боитесь? – спросила я.

– Да я у них свой, у меня там жинкин брат живет, у меня жинка татарка, – пояснил лодочник. – Мы с ними мало-мало дела делаем!

И он заговорщически подмигнул.

Итак, мы разошлись – Иван Олексович торопливо зашагал к маленькому селу под горой, а мы выползли на каменистую дорогу и встали в тени под развесистым деревом, изрядно побитым морскими ветрами. Чувствовали мы себя отвратительно, однако все равно нужно же было добираться туда, куда мы хотели добраться!

Услышав журчанье ручейка, мы дошли до него, немного привели себя в порядок, выбили из одежды высохшую соль и, решив, что под лежачий, а также сидячий и стоячий камень вода не течет, а повозку можно ждать невесть сколько, набрали воды во фляги, бывшие у нас с собой, и потихонечку потащились по дороге, которая, как сказал нам лодочник, вела к Ялте.

Впрочем, у нас имелась изрядно вымокшая карта Крымского полуострова с указанием расстояния, так что мы хотя бы знали, в каком направлении двигаться.

Да… Это на бумаге, на карте девяносто верст могут выглядеть ерундой. А пешком по незнакомым горным дорогам! Да еще после таких ударов судьбы, свалившихся на нас, как гром среди ясного неба, да после ужасного морского путешествия!

Солнце палило, но, слава богу, ветерок дул с моря. Мы шли, стараясь не думать о том, что будем есть, где будем спать. Наверное, в каких-нибудь придорожных селениях. Но сначала надо было добраться хотя бы до одного.

Шли, наверное, около часу, когда позади послышался скрип.

Мы с надеждой обернулись.

К нам приближалась небольшая двухколесная телега, запряженная каурой лошадкой. Арба!

Мрачный старик-татарин как ни в чем не бывало проехал мимо, лишь покосившись в нашу сторону, хотя мы махали руками и умоляли его остановиться. Мы уже разуверились в удаче, когда он вдруг натянул вожжи.

Арба встала.

С таким же мрачным, непроницаемым лицом он выслушал нашу просьбу подвезти, подумал – и, к нашей радости, кивнул. Оказалось, он ехал в Байдары – это, судя по нашей промокшей карте, еще в тридцати шести верстах. Самое малое, часов шесть-семь пути! Может быть, на арбе скорей будет?

Скорей, впрочем, не получилось. Взяв деньги вперед, татарин потребовал, чтобы на арбу мы садились по очереди: больше двух человек его елкы[42] не увезет, не надо его перетруждать.

Мы согласились – это было лучше, чем ничего. Наш возчик на ломаном русском языке сообщил, что в Байдарах есть кунакхане – постоялый двор, где можно будет отдохнуть и переночевать, а потом найти нового возчика. Там есть и духан, что-то вроде трактира.

Мы взбодрились, почувствовали себя гораздо лучше. Возможность переночевать не под открытым небом нас очень обрадовала.

Спустя часа два дороги мы завернули в придорожную деревушку, где купили у первого попавшегося татарина лепешек и изюму, который был так пересушен, что больше напоминал камушки. Снова тронулись в путь.

Наш мрачный возчик держался вовсе нелюдимо, часто начинал озираться, словно опасался чего-то.

Впрочем, кто в те времена не держал постоянно ушки на макушке!

Впереди показалась дорога, пересекающая ту, по которой мы шли. От нее начинался довольно крутой подъем в гору.

Возчик попросил нас с мамой (как раз была наша очередь ехать) слезть с арбы. Такое уже случалось, и мы понимали, что наш татарин щадит своего запыленного еклы.

Мы, конечно, слезли и побрели вперед, не сомневаясь, что арба последует за нами. В самом деле, раздавался ее скрип, однако он почему-то не приближался, а удалялся. Удивленные, мы оглянулись – и обнаружили, что татарин развернул лошадь и арба весьма резво катит в обратном направлении, увозя наши лепешки и фляги с водой, а также саквояж с самыми необходимыми вещами, которые мы брали с собой!

Отец бросился догонять ворюгу, однако татарин, держа вожжи одной рукой, вдруг выхватил из-под лежавших рядом с ним мешков обрез и выстрелил в отца!

Он промахнулся, однако мы с мамой так закричали, что отец остановился. Мы были вне себя от ужаса, да и он сам напугался.

Медленно, едва дыша от злости, он вернулся к нам.

Мы никак не могли понять, что вдруг случилось. То ли татарин сразу решил нас ограбить, то ли что-то навело его на эту мысль позднее, может быть, в том селении, где мы покупали продукты. Мы вспомнили, что он оживленно обсуждал что-то с продавцом. Может быть, он узнал о какой-то опасности, которая ждала нас по дороге, и решил не только избежать ее, но и заодно разжиться? Счастье, что все наши ценности и деньги были в одежде, а бумаги, тщательно обернутые клеенкой и почти не попорченные при нашем ужасном морском путешествии, отец нес в планшетке на длинном ремне, перекинутом через плечо.

Делать было нечего – оставалось только идти вперед до тех пор, пока не наступит ночь или нас не догонит новая арба. Но теперь, как мы поняли, скрип уже не будет для нас достаточным доказательством честности возчика.

Мы шли и шли, то и дело оглядываясь, но ни одна повозка нас так и не догнала. Дорога обезлюдела, и это показалось нам тревожным. Судя по словам Ивана Олексовича, нанять здесь возчика хотя бы на небольшой отрезок пути было вполне реальным делом, однако нам никто не попадался навстречу и никто нас не догонял.

Мы брели, все чаще присаживаясь отдохнуть на обочине, – у мамы отказывали ноги, да и мы с отцом уже выбились из сил, – как вдруг позади раздался звук, который показался здесь совершенно невероятным: рожок автомобиля!

– Вот бы подъехать! – с надеждой сказала мама, и утомленное лицо ее просветлело.

– Ну что ж! Попробуем, – решительно сказал отец.

Донесся издалека шум мотора, потом он зазвучал ближе, и вот, наконец, из-за поворота показался большой открытый автомобиль. Отец бросился вперед, чуть ли не под колеса:

– Стойте!

Объехать его по узкой обочине было невозможно. Скрипнули тормоза.

– Жить надоело? – крикнул шофер в кожаной фуражке и выгоревшей гимнастерке без погон.

Мы уставились на него во все глаза, забыв обо всем, даже о тяготах пути. Этот шофер был как две капли воды похож на Владимира Красносельского!

Но каким образом офицер германской армии мог оказаться здесь, в Крыму, за рулем весьма побитого «Кадиллака»?!

Нет, пожалуй, это все же был не Красносельский, потому что очень уж равнодушно озирал он нас своими голубыми глазами. Этот человек явно видел нас впервые. Кроме того, Красносельский запомнился нам своей жизнерадостной молодостью, а этот человек был худ, небрит и довольно угрюм.

Возмущенное восклицание прервало наше оцепенение, и из-за спины шофера показались две сердитые физиономии, мужская и женская.

Мужчина был лет тридцати, смуглый, полный, с красивым армянским лицом, однако его портила пренебрежительно выпяченная нижняя губа, придававшая лицу брезгливое выражение. Женщина, миниатюрная, черноглазая, очень хорошенькая, с гладкими черными волосами, едва видными из-под широкополой шляпы, в мятом полотняном костюме, прижимала к себе маленький кожаный чемоданчик.

– Что такое? В чем дело?! – сердито спросил мужчина.

– Мы беженцы из Одессы. Плыли на шаланде, чуть не погибли в море. Хотим добраться до Ялты. Ехали на арбе, да возчик нас ограбил и бросил. Очень просим, чтобы вы взяли нас с собой, – проговорил отец.

– Позвольте! Мы не можем! У нас нет места! – рявкнул мужчина, а женщина стала клясться, что машина перегружена, и требовала освободить дорогу.

Шофер молча усмехнулся, покосившись на истерически кричавшую даму. Невооруженным глазом было видно, что мы вполне можем поместиться на заднем сиденье, если толстяк пересядет вперед.

– Не погибать же в пути! – отчаянно воскликнул отец. – Возьмите нас Христа ради! Жена и дочь еле идут. А я заплачу, сколько потребуете. Идет?

– Садитесь, – бросил шофер, берясь за рычаг.

– Что? – вскричал мужчина. – Вы слишком вольно распоряжаетесь, Лихачев! Но это мой автомобиль!

– Тогда ведите его сами, господин Додонов, если он ваш, – спокойно сказал шофер, фамилия которого оказалась хоть и не Красносельский, однако очень подходила и к его облику, и к его манере держаться. – Это не по-русски, не по-дворянски: бросать соотечественников в беде.

– А я не русский и не дворянин, – фыркнул Додонов. – И мне вот интересно, от кого они бежали, эти беженцы, если в Одессе немцы, как и здесь? Может быть, это агенты большевиков?!

Да, нам было бы совершенно невозможно объяснить, от кого мы бежали из благополучной Одессы… Зря отец назвал нас беженцами!

– Да какие мы большевики? – испуганно воскликнула мама.

– В самом деле, какие большевики поедут сейчас в Крым? – хмыкнул шофер. – Сами посудите! После того что они устроили тут во время их диктатуры, им сюда нос совать – смерти подобно. Довольно спорить, господа, нам еще до Ялты ехать да ехать. Вы, господин Додонов, садитесь рядом со мной, да поскорей!

– Что-то вы раскомандовались, Лихачев, – окончательно рассердился Додонов. – Пускай кто-нибудь из них сядет вперед.

– Придется вам, – вздохнул Лихачев. – Иначе все на заднем сиденье не поместятся. А без вас – очень просто, эти люди, на наше счастье, очень худощавы.

– Да мне все равно, кто там поместится, а кто нет! – вскричал Додонов, озирая нас бешеным взглядом записного задиры, однако в эту минуту мы встретились с ним глазами. Он растерянно моргнул, резко покраснел, потом вдруг, независимо пожав плечами, открыл дверцу и довольно неуклюже вывалился на дорогу.

– Ладно, садитесь сзади, – буркнул он, косясь на меня.

Мне стало не по себе.

Не была я никогда такой красавицей, чтобы мужчины делались мною сражены с первого взгляда! Неужели Додонов тоже уловил что-то… какое-то сходство с Анастасией? Неужели это опасное сходство будет преследовать меня всю жизнь?!

Я опустила глаза, склонила голову и торопливо уселась на заднем сиденье автомобиля между особой в шляпе и моей мамой. Отец забрался последним. Ему пришлось сидеть боком, но, как говорится, лучше плохо ехать, чем хорошо идти!

Мотор заворчал громче, и мы покатили.

Конечно, было очень тесно, да и одежда наша, мягко говоря, выглядела непрезентабельно, так что вполне можно было понять даму, которая отодвигалась от меня как могла, до тех пор, пока шофер, покосившись на нее, не крикнул, силясь перекрыть рев мотора:

– Вы поосторожней, госпожа Кравчинская, не то вывалитесь на дорогу!

Она метнула в его сторону яростный взор, но промолчала, схватившись одной рукой за свою шляпу, которую чуть не сорвало ветром.

Додонов молчал, уставившись вперед с мрачным выражением, но через некоторое время все мы как-то разместились, утряслись, и возмущение пассажиров утихло. Додонов повернулся к отцу, и они разговорились. Этот господин оказался жителем Ялты, который ездил в Севастополь, чтобы перевезти свою знакомую актрису – госпожу Кравчинскую, которая должна была давать концерты в Ялте вместе с недавно прибывшими туда знаменитыми Вертинским и Изой Кремер.

К стыду своему, я впервые слышала имена этих знаменитостей. Это заставило госпожу Кравчинскую поглядеть на меня с еще большей неприязнью.

– Между прочим, я дублерша Изы Кремер, – томно заявила она и насмешливо скривила губы, когда я снова хлопнула глазами.

– Я пою так же, как она, я очень похожа на нее, – пояснила она снисходительно. – И когда Иза не в голосе или не в настроении, я вполне могу заменить ее на каком-нибудь выступлении.

«Что-то мне это напоминает!» – мрачно подумала я, но, конечно, промолчала.

– Я, видите ли, меломан, – объяснил Додонов отцу. – Именно поэтому принимаю такое участие в госпоже Кравчинской. Буду счастлив видеть вас, господа, у себя в доме на музыкальных вечерах. Это на Виноградной улице. Впрочем, я пришлю приглашение, если скажете куда.

Отец рассказал о наследстве, которое должен был получить в Ялте, о домике где-то на углу Аутской и Крестовой улиц, которого мы еще не видели.

Додонов оживился: известие о домике, который был ему знаком, как бы подтверждало нашу благонадежность… подобно тому, насмешливо подумала я, как скрип арбы подтверждал благонадежность возчика. Узнав, что раньше мы не бывали в Ялте, он начал очень интересно рассказывать о ее истории.

Оказывается, некогда она была греческим городом Ялитой (так крымские греки называли ее и теперь). Потом перешла под власть генуэзцев, которые построили каменную крепость и несколько церквей. Затем переходила из рук в руки, пока окончательно не стала русским владением, но находилась в более чем жалком состоянии, пока князь Воронцов, назначенный в 1823 году генерал-губернатором Новороссийского края, не решил одно из южных поселений сделать городом. Его выбор пал на Ялту. После освящения ялтинской церкви 17 сентября 1837 года император Николай Павлович приказал наименовать Ялту городом. Несмотря на такое повышение, Ялта долго оставалась внешне незначительным поселением. Первый толчок ее развитию дало приобретение Ливадии в царское владение в 1861 году, а затем она окончательно окрепла с 1874 года, то есть с того времени, когда городская территория была расширена на пятьсот десятин.

– Ливадия – царское владение? – встревоженно воскликнула мама. – Да, я что-то такое слышала… Но я забыла, совсем забыла!

Она с отчаянием взглянула на отца, на меня.

– Теперь это уже не имеет значения, – сказал отец. – Успокойся, Сима.

– Да, да, – пробормотала она со слабой улыбкой. – Теперь там никого нет.

Додонов, поглядывавший на нас с любопытством, спросил:

– Вы говорите о членах царской семьи? В Ливадии их нет, конечно, но великие князья Александр Михайлович, Николай Николаевич и Петр Николаевич с семьями, а также вдовствующая императрица Мария Федоровна и некоторые другие члены императорской семьи, а также князья Юсуповы были отправлены еще Временным правительством в Кореиз. Их чуть не убили большевики, однако потом их перевели в более надежно укрепленный Дюльбер, где они находятся и теперь.

– Господи! – простонала мама с отчаянием. – Это же так близко…

Отец бросил на нее предостерегающий взгляд, и она умолкла.

– Что-то я не пойму, – высокомерно осведомилась госпожа Кравчинская, – почему это вас так огорчает? Я, например, монархистка и была бы счастлива сыграть и спеть для членов августейшего семейства!

Я стиснула мамину руку, отец с другой стороны приобнял ее за плечо.

– Конечно, конечно, – пробормотала мама. – Просто всё это так неожиданно… так интересно… к тому же мы так перенервничали сегодня, что я совершенно не могу держать себя в руках!

– Конечно, – сочувственно воскликнул Додонов. – Вам надо выпить вина и успокоиться. Зиночка… то есть, э, госпожа Кравчинская, в саквояже, который стоит под вашими ногами, дорожная фляга, прошу, достаньте ее.

В саквояже оказались и бутерброды, и виноград, и вино, которыми щедро угостил нас Додонов, хотя госпожа Кравчинская обиженно поджимала губы. Правда, когда серебряный стаканчик, из которого мы пили по очереди, дошел до нее, она смягчилась, повеселела, после второго стаканчика позволила называть себя Зинаидой, а после третьего принялась очень приятным голоском напевать модную песенку, которую я слышала еще в Одессе, – «Три юных пажа» на слова Тэффи:

Три юных пажа покидали

Навеки свой берег родной.

В глазах у них слезы блистали,

И горек был ветер морской.

Она как раз успела спеть нам о том, как паж, любивший белокурые косы, готовился умереть под утесами, а тот, кто был влюблен в черные очи, хотел сгубить их обладательницу, но не успела перейти к монологу пажа, влюбленного в королеву, когда сбоку дороги, у высоких желтых скал, ярко освещенных висящим над морем солнцем, прогремело несколько выстрелов, и с полдюжины людей самого мрачного вида окружили нас.

– Сдавайся! – хрипло закричал один из них, держа нас на прицеле.

– Боже мой, – чуть слышно выдохнул Додонов, – «зеленые»…

Мы с родителями испуганно переглянулись. Мы слышали в Одессе это слово, обозначавшее бандитов, которые таились в лесах, горах, внезапно нападая на всех подряд: большевиков, воинские части Центральной рады, немцев… Их девизом было: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют!» Это были анархисты, предводительствуемые неким батькой Махно, о котором одни рассказывали какие-то неправдоподобные по нелепости истории, а другие называли великим человеком. Неужели они уже и сюда добрались?! Или это были какие-то другие, местные «зеленые»?…

Впрочем, какая разница?!

Возможно, о том, что они затаились где-то на дороге, знал тот татарин, тот возчик, который внезапно бросил нас. Потому и бросил, что боялся попасть к ним в лапы! Наверное, его предупредили в селении, где мы останавливались, чтобы купить провизии.

– Нет, но куда же смотрят власти?! – пропищала госпожа Кравчинская – Зинаида. – А говорят, немцы навели полный порядок!

И залилась слезами.

Кажется, присутствия духа не потерял только наш шофер, так похожий на Красносельского.

С перепугу я не сразу вспомнила его фамилию. Ах да, Лихачев.

– Будет тебе, дядя, дурака-то строить! – хладнокровно ответил он «зеленому». – Говори прямо, чего надо-то?

Бандит мрачно приказал:

– Ехай за нами.

Нам ничего не оставалось делать, как покориться. Автомобиль двинулся к длинному побеленному зданию. Потом мы узнали, что это и был духан, о котором рассказывал нам возчик-татарин. Где-то здесь должна была быть и гостиница, но ночевать нам в ней вряд ли придется…

– Боже мой! Что с нами будут делать? – всхлипнула побледневшая Зинаида.

Шофер, спокойно передвигая рычаги, скупо усмехнулся:

– Да уж, радостной встречи и шампанского не ждите! – И, быстро повернувшись к нам, тихо добавил: – А если драгоценности есть – спрячьте скорей!

Мы с родителями крепче сжали друг другу руки. Все наши ценности были зашиты в одежду. Если начнут тщательно ощупывать…

Может, обойдется?

А впрочем, мы вообще можем погибнуть.

Спаслись, называется, в Крыму! И все это опять из-за меня! Все беды, которые валятся на нашу семью, – в них виновата только я!

Додонов и Зинаида засуетились, пытаясь незаметно снять с пальцев кольца, но было уже поздно. Машина остановилась перед духаном.

– А ну, буржуи, выкатывайся! – раздались грубые голоса конвоиров.

Из дверей вышло несколько пьяных людей, и один из тех, кто захватил нас, доложил:

– Так что, товарищ командир, воны на моторе ихалы, а мы их тута и застукалы!

Командир, крупный бородатый мужик с толстым, красным, пьяным лицом, одобрительно кивнул.

– Правильно, – пробасил он и внезапно рявкнул: – Обыскать. А этого, – махнул он рукой на Лихачева, – не троньте: свой брат, угнетенный класс!

Лихачев остался около «Кадиллака», исподлобья поглядывая на нас.

Проворные руки бандитов мигом освободили Додонова и Зинаиду от денег, колец, серег, браслета и часов. Нас с родителями небрежно похлопали по карманам, вот и все. Наверное, наш вид был настолько жалок, что грабители решили: мы не стоим их внимания. Заглянули в планшет с документами, поворошили в нем и, не найдя денег, небрежно швырнули на землю.

Отец подобрал планшет и снова надел через плечо.

– Да брось, – сказал ему какой-то бандит. – Не сгодится боле! На шо святому Петру твои бумажки?

Это прозвучало страшно. Неужели нас убьют!

– Позвольте, я протестую, – воскликнул было Додонов. – Это не по закону!

– А ну, Петро, – буркнул председатель, – покажь ему наш закон, чтобы он не очень кочевряжился!

К носу побледневшего Додонова протянулась грязная волосатая рука с наганом.

Наш спутник отшатнулся от револьверного дула.

Зинаида, тоже пытавшаяся было протестовать, когда с ее пальцев потащили кольца, была убеждена еще проще.

– Молчи, ты, буржуйка, пока жива, – рыкнул на нее «зеленый» и в подтверждение своих слов стукнул ее кулаком по шее.

Она захлебнулась рыданием.

Судьба наша решалась с революционной молниеносностью.

– Ага, сволочи, – убежденно рокотал пьяный бас командира, – буржуи проклятые! Нагадили, а теперь в кусты? Нет, голубчики чертовы! От нас, брат, не удерешь.

Другой сиплый и тонкий голос, принадлежавший худому парню с испитым землистым лицом и злыми глазами, шипел:

– Да что там на их, гадов, смотреть? Попили они нашей кровушки! Да еще немчуру на нашу землю привели! Будя! Чего тут ждать зря? Ставь их к скале, оттуда и шлепай к чертовой матери.

Среди шума и гама пьяной толпы нас потащили к скале, возвышавшейся у дороги. Додонов передвигал ноги, как механическая кукла, Зинаида висла на его руке, нас с мамой поддерживал отец. Мама шла спокойно, но губы ее дрожали, и в лице не было ни кровинки.

Я не чувствовала ног. Не верилось, что все это происходит на самом деле, а не в одном из моих кошмаров.

Не знаю все-таки, остались ли бы мы живыми, если бы из автомобиля не раздался громкий, радостный крик Лихачева:

– Братва! Здесь спирт! Ей-богу, чистый спирт!

Командир, мгновенно повернувшись к шоферу, недоверчиво крикнул:

– Что ты там врешь-то? Какой спирт?

– Ей-богу, спирт! У этих буржуев нашел. Глядите – вот!

Действительно, в руках шофера появились две плотно укупоренных и перевязанных жестяных банки.

Перед таким зрелищем бандиты не могли устоять! Винтовки, угрожающе направленные в нашу сторону, мигом опустились, а командир с удивительной для его солидности быстротой бросился к автомобилю.

– Вот это да! – весело просипел худой парень, только что требовавший нашего скорейшего расстрела. – Идем! А буржуи эти покеда пущай подождут. Им на тот свет, поди, не к спеху.

Очевидно, чистый спирт был редким лакомством для этих пьяниц, ибо бандиты ликующей толпой направились в духан.

Командир любовно прижимал банки обеими руками к своей широкой груди и торжествующе шел впереди, покрыв драгоценную ношу, как щитом, своей рыжей бородой.

Он уже подошел к порогу дома, но внезапно обернулся к Лихачеву:

– А что это они бензином пахнут?

– Да у меня в машине, почитай, все бензином пахнет. На то и автомобиль! – хладнокровно ответил тот, и успокоенный командир исчез в дверях.

Его банда последовала за ним.

Последний из вооруженных людей на секунду заколебался и со злобой оглянул нас. «Сторожи тут их, буржуев недорезанных, а они там пока все вылакают! – ясно читалось на его лице. – Разве эти сукины дети обо мне подумают?»

– Эй, Юхман, – решительно крикнул он какому-то татарчонку, слонявшемуся поодаль. – Побудь тута коло арестованных, а я моментом! – И он тоже нырнул в двери.

Все это произошло так неожиданно, что мы, ошеломленные, остались стоять на месте как истуканы.

Едва слышный свист вывел меня из оцепенения. Лихачев уже сидел за рулем и выразительно показывал на сиденье автомобиля. Я мгновенно сообразила, в чем дело, схватила за руки родителей и потащила их к машине.

– Кыз, кыз[43], куда? – в страхе затараторил татарчонок. – Нилза, нилза!

Додонов ударил его так, что он, бедняга, несколько раз перевернулся от удара. Мы мигом вскочили в уже гудящую машину и через несколько секунд мчались вниз по скалистой дороге.

Где-то сзади раздались неясные крики и звуки выстрелов. Пуля, отскочив от скалы, жужжа, рикошетом пронеслась над нашими головами.

Но было поздно.

Мы спаслись!

Примерно через четверть часа бешеной езды, нет, скачки по узкой каменистой дороге автомобиль остановился. Лихачев медленно вышел из машины и, подняв капот, досадливо сморщился, видя, как от мотора валит пар.

Солнце клонилось к закату.

– Фу, черт! – облегченно вздохнул Додонов. – Ну и дела! Словно из печки выскочили!..

– Боже мой, – простонала Зинаида. – Все мои драгоценности! Браслеты, кольца… Разбойники! Теперь же я нищая! Что я буду делать?

– Хорошо еще, что голову на плечах унесли! – воскликнул отец. – Ведь верно, девочки мои?

Мы с мамой только молча кивали и слабо улыбались, не в силах и слово сказать.

– Сильно вас обобрали? – сочувственно спросил отец у Додонова.

К моему удивлению, тот бодро улыбнулся:

– Эх, что деньги? Тьфу, и больше ничего! Головы спасли, а это самое важное. А если голова сидит на плечах, так разве в карманах когда-нибудь бывает пусто?

Лицо Лихачева оживилось одобрительно-насмешливой улыбкой. Он взглянул на меня исподлобья, но тотчас быстро отвел глаза, приняв прежний невозмутимый вид. Захлопнул капот и вернулся на свое место в автомобиле.

– Ну, господа, вот кого нам нужно благодарить! – воскликнул отец. – Если бы не его смекалка, лежать бы нам всем теперь у скалы.

– Вы герой, герой! – истерично воскликнула Зинаида.

– Да, Лихачев, вы нас спасли! – дружелюбно усмехнулся Додонов, крепко пожимая ему руку. – Здорово это у вас вышло! Откуда только вы им спирт выкопали?

– Спирт? Какой спирт? – рассеянно спросил Лихачев, прислушиваясь к рокоту мотора.

– Да тот, в банках!

– Эва! Откуда там спирт? Там простой бензин был! – спокойно ответил он, лукаво улыбнувшись.

Не скоро утих общий хохот!

Дальше мы ехали без всяких приключений и поздним вечером добрались-таки до Ялты.

* * *

Белый, с черепичной крышей и зелеными ставнями домик, доставшийся отцу в наследство и ставший теперь нашим жильем, оказался одноэтажным трехкомнатным строеньицем с небольшой террасой. Он располагался в глубине уютного дворика. Айва, черешня, слива, груша, яблоня, несколько розовых кустов и клумба – таков был маленький садик за невысоким забором и естественной изгородью из кустов самшита. На тихой Крестовой улице было много именно таких домиков, а в конце ее находилось Аутское кладбище с богадельней, закрытой большевиками и не восстановленной, так же как и Лесниковское убежище для восстановления здоровья монахинь и детей. С кладбища до нас иногда доносились далекие звуки похоронных оркестров или молебственных хоров, но, в общем, это соседство нас не слишком тревожило и даже, как ни странно, приводило наши смятенные нервы в состояние примирения с судьбой. «Все проходит, и мучения, и радости, вечен только покой, и каждой минутой этого земного покоя надо дорожить!» – вот какие мысли навевала близость кладбища.

Обстановка в доме оказалась куда беднее, чем та, которую мы обнаружили в Одессе, а главное, здесь все имело вид заброшенности. Соседи, присматривавшие за домом, отзывались о прежней хозяйке довольно пренебрежительно, потому что она держала дом на запоре (ключ хранился у них) и не велела ни под каким видом пускать туда курортников, хотя в сезон, который начинался в пасхальные дни и постепенно разворачивался, достигая пика в конце августа – сентябре, в Ялту во множестве приезжала богатая московская и петербургская публика – вдохнуть южного тепла после длинной русской зимы. В это время недостаток жилья в Ялте при огромном спросе создавал небывалый ажиотаж. Цены на гостиничные номера, квартиры и меблированные комнаты, а также на продукты питания, и без того более высокие, чем в остальной России, взлетали многократно, создавая Ялте сомнительную славу самого дорогого курорта. Так что всякий, кто не зарабатывал на приезжих, считался просто ненормальным. Но соседи были чем-то обязаны сестре отца, поэтому не считали возможным нарушить ее приказ и самовольно открыть дом для курортников.

Впрочем, в одной из газет за 1914 год (с этих пор бывшая хозяйка сюда не наведывалась), валявшихся в доме, я прочла: «Ялта в сезон и вне сезона – это два совершенно разных города. Вне сезона Ялта – деревня со всеми прелестями ее простора и пустынности и со всеми неудобствами, в сезон – кусочек пристоличной дачной местности. Каждый коренной ялтинец – слуга, ничуть не упускающий своей выгоды, а каждый приезжий – барин.

Еще не так давно Ялта с ее прекрасным климатом и прочими щедро рассыпанными дарами природы составляла почти исключительно достояние богатых людей. Теперь рамки ее роли расширились и, благодаря дешевизне переезда, она привлекает больных и вообще приезжих и весной, и зимой, не говоря уже о главном осеннем сезоне. Вместе с приливом среднего обывателя, теперь уже не теряющегося в пышной аристократии и богатой буржуазии, Ялте предстоит в недалеком будущем опроститься».

Впрочем, если мы не застали лучших дней этого города, то не застали и худших. «Опроститься» Ялте помогли сначала война с немцами – в эти годы она превратилась в один большой госпиталь, – а потом недолгий, но страшный период власти большевиков. Что творили они в Ялте! Нам рассказывали о вещах, в которые было просто невозможно поверить, и мы бы не поверили, если бы не видели чего-то подобного – хотя и в гораздо меньшей степени – в Одессе. А офицеры, прошедшие войну, говорили, что творившиеся в Ялте события даже страшнее того, что им приходилось видеть на фронте.

Власти Ялты своими силами организовали «Крымский эскадрон», пытаясь защищать город от революционных матросов, шедших из Севастополя. Однако городские эсеры рады были встретить «революционные отряды». Вся их идеология сводилась к одному: вырезать буржуев и поделить их имущество.

В ночь на 9 января 1918 года матросы прибывшего из Севастополя миноносца «Гаджибей» обрушились на город. Вскоре подошли еще два корабля – «Керчь» и «Дионисий». Город обстреливали несколько дней, многие здания были разрушены. «Эскадронцы» – около двухсот человек – полегли на улицах своего города.

И вот наконец началась высадка этой толпы убийц – матросов, к которым присоединились красногвардейцы.

Было зверски уничтожено около ста офицеров, не принимавших никакого участия в боевых действиях против большевиков. Они жили в Ялте в санаториях или лежали в лазаретах. Это называлось у матросов «устроить буржуям Варфоломеевскую ночь», то есть убивать всех без разбора.

Досталось и обычным жителям Ялты. Довольно было крикнуть из толпы, что стреляют из такого-то дома, чтобы красногвардейцы и матросы немедленно открывали огонь по окнам. Жертвами становились мирные жители.

Одновременно с арестами и расстрелами в городе шли повальные обыски, а попросту – узаконенный грабеж. Не было драгоценностей – отнимали деньги, не было денег – отнимали вещи, белье.

Наш новый знакомый Додонов тоже был арестован в те страшные дни. Вместе с другими приговоренными, большинство из которых были офицерами, его отвели на ялтинский мол, где происходили расстрелы. Спасся он чудом: его вывели из толпы узников, чтобы он показал, где в его саду были закопаны ценности, но ему удалось бежать. Собственно, благодаря этим припрятанным и сохранившимся ценностям он и жил после прихода немцев, можно сказать, припеваючи.

А что творилось в Севастополе, в Евпатории! Это вообще не поддавалось описанию, и если бы я не увидела красного террора потом, уже в 20 году, я бы сочла эти рассказы чудовищным преувеличением.

Матросы миноносцев «Гаджибей» и «Фидониси» расстреляли более тридцати своих офицеров на Малаховом кургане. Потом вакханалия убийств прокатилась по всему городу. Арестованных привозили на транспорт «Трувор». Их держали в трюме. К открытому люку подходили матросы и по фамилии вызывали на палубу жертву. Человека под конвоем проводили через всю палубу мимо целого ряда вооруженных солдат и матросов на так называемое «лобное место» (место казни). Жертву раздевали, связывали веревками руки и ноги и в одном нижнем белье укладывали на палубу, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки и в таком виде бросали в воду. После этого палубу промывали водой и таким образом удаляли следы крови. Казни продолжались целую ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут.

Двух офицеров сварили в котле машинного отделения, а одного сожгли, заставив при этом другого, его товарища, смотреть на горящий живой факел, и от этого страшного, мучительного зрелища он сошел с ума. За три дня, 15, 16 и 17 января, на транспорте «Трувор» и на гидрокрейсере «Румыния» было убито и утоплено не менее 300 офицеров. Какой-то матрос по фамилии Куликов хвалился на одном из митингов, что он собственноручно бросил в море за борт 60 человек.

Воцарилась не только классовая, но и личная месть:

– Вот этот обижал, убить его!

– Вон тот плохо принимал просителей, расстрелять его!

– А этот строго взыскивал городские сборы, на мушку его!

Рассказывали нам и о страшной межнациональной резне. Татары, одержимые идеей «Крым для крымцев», жестоко убивали русских и греков. В Гурзуфе один человек был убит только за то, что сооруженная им пристройка к дому закрывала вид на мечеть.

Словом, как в Одессе, так и здесь несчастные люди, пережившие весь этот ужас, обрадовались бы какой угодно власти – своей, чужой, – только бы она положила конец убийствам и грабежам! Именно поэтому германские войска были встречены радостно.

Нельзя промолчать о том, что в первые дни они показали себя истинно благородными людьми.

Оставшиеся в живых офицеры, которые жили в Ялте, сразу обратились к германскому командованию с просьбой поднять из моря тела их товарищей, которые были убиты на ялтинском молу, и похоронить в подходящей для этого могиле, а также прочитать заупокойные молитвы на том месте, где они нашли свою смерть. Немцы немедленно согласились с этой просьбой. Был назначен день памятной службы.

Мы с родителями уже присутствовали при этом. Огромная толпа собралась на молу, причем в ней было множество людей, принадлежавших к беднейшим классам, это было видно по одежде. Почти все пришли с венками или букетами, которые были опущены в волны – в то самое место, где бедные жертвы были сброшены в море.

Захоронение произошло позднее, уже ближе к середине лета. Извлеченные из моря тела были погребены на Дворянском кладбище.

Немцы ненавидели большевиков и не желали оставлять никаких свидетельств их власти. В центре городского сада были погребены тела двадцати четырех солдат из числа тех, кто поддерживал большевиков. В первую же ночь своего прибытия в Ялту представители оккупационных войск эксгумировали могилу – и уже наутро на этом месте были разбиты свежие цветочные клумбы, а все следы ночной работы устранены.

К оставшимся в живых большевикам новая власть тоже не отличались милосердием. Уже на второй день начались аресты и обыски, была введена регистрация населения и проверка документов. В горах гремел пулемет, расстреливая арестованных, которых туда приводили. Из лазаретов и госпиталей, где лежали на излечении раненые солдаты и матросы, немцы всех безжалостно выбрасывали на улицу. Греки жестоко мстили татарам. Однако и крымчакам, и раненым мало кто сочувствовал. Обыватели – и мы в их числе – просто предпочитали не замечать жестокостей, чинимых новой властью.

Между прочим, довольно забавно, что, в целом одобряя оккупацию и благодаря германцев за уничтожение большевиков, жители Крыма радовались малейшей неудаче оккупантов в насаждении своего порядка. Немцы не учитывали нашу непривычку к регламентации всего уклада жизни. Так что иногда их благие намерения не имели толку, а лишь удивляли и веселили людей. Например, они попытались ввести на железной дороге те же порядки, что и в Германии. У выхода на платформу стоял кондуктор, ожидая, что, как и в Германии, каждый предъявит билет и чинно пройдет на свое место. В помощь ему, имея в виду, что это Россия, а не Германия, дали двух солдат. Но, когда подали состав и дверь на платформу открылась, кондуктор и солдаты были просто сметены: толпа хлынула на платформу, и сейчас же весь поезд был набит битком. Проволочная изгородь, сооруженная ими вокруг станции, была сразу же снесена, так что бесплатных пассажиров оказалось, наверное, больше, чем тех, у которых были билеты. Напрасно германцы уверяли, что нельзя во время движения оставаться на площадке, что лестницы и крыши не предназначены для пассажиров… В конце концов немцы махнули на все это рукой, оставив в каждом поезде половину состава для своих солдат и офицеров и позволив остальным пассажирам помещаться, как и где придется.

Постепенно в повседневную жизнь края оккупанты вмешиваться перестали, однако занялись тем, что нельзя назвать иначе как грабежом, хотя германцы именовали это военной добычей, и такое их поведение не могло не возмущать даже самых лояльно настроенных крымчан.

Даже простые солдаты чуть ли не ежедневно отправляли в Германию посылки с продуктами! По распоряжению генерала Коша в Берлин уходили целые поезда, нагруженные обстановкой императорских дворцов и яхт, из Севастопольского порта вывозилось ценное имущество…

Впрочем, все протесты обывателей ограничивались рассеянной болтовней на набережной, или в чебуречной Джалита, или в кафе «Монплезир», или в городском саду – под звуки вальсов из «Спящей красавицы» или «Щелкунчика», исполняемых тем же маленьким оркестром, который играл и на похоронах; или в гостях за чаем с маленькими чудесными пирожными от Флорена, ставшего хозяином знаменитой кондитерской Верне, которая была упомянута Чеховым в «Даме с собачкой»; или просто по телефону. Кстати, к нашему изумлению, Ялта была прекрасно телефонизирована, и даже извозчика можно было вызвать, назвав телефонистке его номер (в унаследованном нами доме тоже стоял телефонный аппарат, правда, отключенный за неуплату, но мы немедленно вызвали монтера и восстановили связь). А чай здесь пили непременно на балконах, говоря при этом по-французски: это было таким же устоявшимся местным обычаем, как ездить за продуктами в Алупку, презирая ялтинский (между прочим, отличный, хоть и более дорогой) базар, или, например, у здешних дам – мыть волосы только дождевой водой (это было прекрасное средство!)…

Ялта наслаждалась тишиной, мирным летом, переводила дух после кровавой большевистской резни. Сверкало солнце, мягко колыхались малахитово-зеленые волны… Иногда омрачали настроение лесные пожары: выпадали дни, когда юго-западные Учан-Су и Мисхор были в облаках дыма, в городе пахло гарью, деревья в дыму казались голубыми, солнечные лучи ярко-оранжевыми, и все напоминало какое-то кошмарное сновидение. Но наконец проходил сильный дождь, воздух становился душистым и свежим – его вдыхали, блаженно улыбаясь. С деревьев падали тяжелые капли, которые вскоре испарялись под яркими лучами солнца, высыхали лужи, и весь город высыпал на улицы. Купаться сразу после дождя во взбаламученных волнах было прохладно, однако все же находились смельчаки, а после дневного сна уже чуть ли не весь город устраивался на лежаках у моря или фланировал по набережной.

* * *

Мы радостно обустраивались на новом месте, наслаждаясь тем, что можно не бояться каждую минуту мести за то, в чем не было нашей вины: ведь здесь никто не знал о Тобольском и обо мне!

Наш дом оказался слишком мал, чтобы принять на постой германских солдат или офицеров, и это нас очень радовало. Мы – так же, как в Одессе, – с новой властью совершенно не общались и жили своей жизнью в нашем новом доме, где в комнатах было светло и чисто и чудесно пахло букетами, расставленными тут и там, и шелковисто шелестело море.

Хотя по красоте Ялте как городу было далеко до Одессы, здешняя природа поражала великолепием. А когда я добралась до Ливадии, то была потрясена удивительной красотой этого места.

Привез меня в Ливадию Додонов. Мама никак не могла прийти в себя после нашего драматического путешествия сначала из Одессы, а потом до Ялты: у нее стали сильно болеть ноги, и она почти не выходила. Наслаждалась сидением на террасе, раскладывала пасьянсы, которые никак не сходились, но это ее не огорчало. Она очень любила смотреть, когда я или отец на закате поливали наш небольшой садик из шланга: водяная струя падала дугой и сверкала в лучах заходящего солнца, а зелень становилась свежей и блестящей. Бродячие кошки и собаки, которых понемногу прикармливала мама, смешно пугались хлесткой водяной струи – это маму веселило и успокаивало.

Отец проводил время с ней или бродил по немногочисленным книжным и букинистическим лавкам, покупая чуть ли не все подряд и пытаясь создать домашнюю библиотеку. Я то ходила с ним, то запоем читала, бегала по лавкам, где продавали ткани, или к портному (нам ведь нужно было заново построить весь гардероб!), то оставалась с мамой, то гуляла по городу. Сначала одна, но потом меня все чаще сопровождал Додонов.

Родители одобряли это знакомство и с удовольствием приняли его приглашение побывать на концерте, где пели Вертинский и Кремер. Вертинский показался нам несколько жеманным, однако трогательным, да и голос брал за душу – с этой его очаровательной картавостью. Кремер, увешанная бриллиантами величиной с голубиное яйцо, была чересчур вычурна. Она часто доставала из узкого платинового портсигара с эмалевыми инкрустациями египетскую сигаретку и закуривала от зажигалки, висевшей на тонкой серебряной цепочке. Рассказывали, что частое курение придает ее голосу ту легкую хрипотцу, которая составляла главное очарование этой певицы. Кремер очень кичилась своей известностью.

Зал слушал ее восхищенно, да и я была тронута, особенно когда зазвучала ее знаменитая «Madame Lulu»:

Она была бы в музыке capricio,

В скульптуре статуэтка «ренессанс»,

От всех в ней есть какое-то отличье,

Madame Lulu bolevard dе France.

Ее изящной тайной окружает

Шуршанье шелка, ласковый угар.

Что скрыто там? Кто угадает,

Тот знает тайну женских чар.

«Madame Lulu, я вас люблю!» —

Ей шепчут страстно и знойно.

Она ж молчит, лишь взор скользит

Так равнодушно, спокойно.

Иза Кремер произносила «шолк», аффектированно упирая на «о», а «равнодушно» у нее звучало как «ровнодушно», что, на мой взгляд, вообще грамматически вернее, чем общепринятый вариант.

По младости лет я не чувствовала пошлости истории этой бульварной шлюшки, которая отвергает графа, князя, еще кого-то, уж не помню теперь точно кого, принимая, впрочем, их подарки, но счастлива она только в объятиях юного музыканта:

Не надо ей теперь князей,

Когда звучат сердца струны.

Пусть ни гроша, но хороша

Любовь, когда оба юны!

Не знаю, почему, но при последних словах я вдруг вспомнила Красносельского, каким он пришел в Одессе благодарить отца, его оживленное молодое лицо, блеск его глаз…

Словом, Иза Кремер очаровала бы меня, как всех присутствующих, однако шутник-отец начинал так трястись от сдерживаемого смеха, едва звучало «Madame Lulu, я вас люблю!», бормоча: «какая изысканная рифма: люлю – люблю!», что очарование было разрушено.

Кравчинская встретилась мне после концерта: она выглядела унылой – наверное, огорчалась, что не пришлось выступить вместо Кремер. А может быть, ее огорчило, что Додонов отправился после концерта провожать домой нас, а не ее.

Дня через два Андроник Агафонович пригласил меня в синематограф, потом куда-то еще и скоро сделался моим почти постоянным спутником. Несмотря на то что он побывал на краю смерти, он относился к тем людям, с которых неприятности и горести спадают, как шелуха. Наверное, о таких, как он, и писал Северянин:

В группе девушек нервных,

В остром обществе дамском

Я трагедию жизни

Претворю в грезо-фарс.

Додонов был довольно богат, холост, весел, привлекателен, хорошо воспитан и отлично образован, и мне казалось, что отец и мама были бы не против, если бы наше знакомство перешло в любовь, если бы Додонов сделал мне предложение. То, что я официально – пусть даже только по закону большевиков! – оставалась женой Тобольского (Сергея Васильевича Васильева, как было записано в той бумажке с печатью), считалось ими чем-то совершенно несущественным, таким же, как и наша разница в возрасте с Додоновым, которому было далеко за сорок. Родители полагали, что мне давно пора забыть о страшном эпизоде моей жизни, и не просто забыть, а насильственно вырвать его из памяти, и любовь такого милого и доброго человека, как Андроник Агафонович Додонов, вполне могла бы меня исцелить. Вот только я так не считала. Мне было приятно встречаться с Додоновым, я с удовольствием слушала его рассказы из истории Ялты, которую он знал прекрасно, я была благодарна ему за заботу и внимание ко мне, но мне стоило огромного труда держать себя в руках и не выдать своего страха и даже отвращения, когда его прекрасные, томные армянские черные глаза вспыхивали нежностью, а порою и чем-то большим, а голос становился мягким и как бы вибрирующим. Он был черноволос, черноглаз, этим напоминал мне Тобольского, и я чувствовала, что очень не скоро смогу благосклонно взглянуть на черноволосого и черноглазого мужчину.

Итак, в тот день Додонов заехал за мной в бестарке – так здесь называли легкую одноконную бричку, – запряженной великолепной лошадью. Правил он сам. Его автомобиля, так же как и шофера, я больше не видела. Спросила однажды, и Додонов ответил, что Лихачев подряжался только довезти его до Ялты, а потом вернулся в Севастополь.

– Кстати, мне кажется, я недавно видел его здесь, – небрежно бросил он. – Но, думаю, ошибся. Будь это Лихачев, он, конечно, поздоровался бы со мной, а этот человек равнодушно прошел мимо. Впрочем, у Лихачева такой тип лица, который встречается довольно часто. Так что наверняка я принял за него кого-то другого.

– Возможно, – пробормотала я, вспомнив, как мы с родителями приняли Лихачева за Владимира Петровича Красносельского. Действительно, такой тип лица встречается часто!

Ливадия располагалась в трех километрах от Ялты, так что вполне можно было и пешком до нее дойти, однако Додонов все-таки повез меня в бестарке, но потом пожалел об этом, потому что нам все время мешали проезжать немецкие фуры, которые курсировали между Ялтой и Ливадией. Оказывается, именно имущество Ливадийских дворцов увозилось оккупантами под видом «военной добычи».

– Да, – покачал головой Додонов, в очередной раз отводя бестарку на обочину и пропуская очередную фуру, – германцы спешат награбить побольше. Ведь они в Крыму максимум до ноября: таковы условия мирного договора.

– И что? – испугалась я. – Снова большевики придут?!

– Не бойтесь, Надежда Владимировна! – покровительственно улыбнулся Додонов. – Большевикам здесь больше не бывать!

Наконец мы смогли проехать.

Вход во дворцы был запрещен, поэтому Додонов оставил бестарку под присмотром сторожа, который безнадежно взирал на то, как грабят императорскую резиденцию, и мы пошли по дорожкам между деревьев, чтобы осмотреть дворцы хотя бы издалека.

Здесь было поразительно красиво! Горы окутаны лесами, словно бы тают в зеленом тумане, а на морских волнах, видных между пальмами и кипарисами, сверкает солнце. Роскошная растительность, роскошные здания… Белый дворец внешне напоминал палаццо итальянского Возрождения. Но мне гораздо больше понравился причудливый Малый дворец.

Мы прошли по великолепной «царской тропе», где ежедневно прогуливался пешком государь. Она была проложена от Ливадийского дворца до Ореанды на довольно большой высоте, и с нее открывался сказочно прекрасный вид на морскую синеву. Додонов рассказывал, что императорская семья еще в прошлом веке выкупила Ливадию у графа Льва Потоцкого. Тогда здесь находились только господский дом, оранжереи и парк. Архитектор Монигетти перестроил дом Потоцкого в Большой дворец и возвел Малый дворец для наследника. Монигетти также работал над знаменитой Крестовоздвиженской церковью, где в 1894 году, между прочим, приняла православную веру будущая императрица Александра Федоровна.

– Однако Николай Александрович, став императором, – продолжал Додонов, – заметил, что деревянные конструкции старого дворца покрылись грибком из-за сырости. Тогда он пригласил архитектора Николая Краснова, который за семнадцать месяцев выстроил новый прекрасный дворец из белого камня. В то время были в моде «исторические» стили, именно поэтому Белый дворец и напоминает палаццо итальянского Возрождения.

Я слушала Додонова – и чувствовала, что так и не успокоилась: с прежней дрожью воспринимаю всякое упоминание о государевой семье. Правда, я хорошо научилась держать себя в руках и старательно делала вид, что не замечаю пристальных взглядов моего спутника. Однако я уже давно была морально готова к его вопросу, который сейчас, под сенью ливадийских пальм, и прозвучал, как будто именно воспоминания об императорской семье и подтолкнули Додонова:

– А вам никогда не говорили, что вы поразительно похожи на великую княжну Анастасию Николаевну?

Я попыталась справиться с приступом волнения. От души надеюсь, что голос мой звучал достаточно насмешливо:

– А вы что, видели ее своими глазами? Или тоже основываетесь только на газетных фотографиях, как некоторые другие, намекавшие мне на это сходство?

– Конечно, видел, – прозвучал ответ, которого я, честно говоря, не ожидала. – Ведь приезд императорской семьи каждый раз превращался в Ялте в настоящий праздник. Их встречали воинские караулы и оркестры, депутации знаменитых горожан посещали Ливадию. Однажды в составе такой депутации был и мой покойный отец. Он взял меня с собой. Тогда я и увидел великих княжон совсем близко. Это было перед войной.

– То есть четыре года назад? – старательно усмехнулась я. – И что, я в самом деле так похожа на девочку двенадцати-тринадцати лет?

– Но я потом видел ее снимки в газетах… – пробормотал явно растерянный Додонов.

– К сожалению, качество большинства этих снимков такое, что без подписи не разберешь, кто на них изображен! – зло бросила я.

– Не понимаю, отчего вы так рассердились? – смущенно спросил Додонов. – Я думал, вам будет приятно обнаружить такое сходство. Им можно гордиться!

– Вы так думаете? – Я не смогла удержать судорогу, прошедшую по моему лицу, не смогла сдержать истерические нотки в голосе: – Да мы бежали из Одессы именно потому, что во мне слишком часто находили это сходство и принимали меня за царскую родственницу! При большевиках это было особенно опасно!

Это было далеко от правды, но я совершенно не собиралась изливать ему душу, хотела только прекратить подобные разговоры раз и навсегда.

– Мы возненавидели Одессу за то, что мне там приходилось постоянно быть настороже. А никакого сходства между мной и Анастасией на самом-то деле, как мне кажется, вообще нет!

– Господи, мне и в голову не приходило, что вам так много пришлось испытать из-за этого! – пробормотал Додонов сконфуженно. – Простите меня. Наверное, вы правы. Дело в том, что юная Анастасия настолько очаровала меня, что я… Честно признаюсь, я влюбился в нее. И в вас вижу те же ангельские черты. Неужели вы не замечаете, что я люблю вас, Надежда Владимировна? Будьте моей женой!

Еще один, о Боже! Да неужели я обречена всю жизнь нести на себе проклятие этого сходства?!

Вдобавок – совершенно не к месту! – мне вдруг вспомнилось: «Madame Lulu, я вас люблю!» – и я, право, не знала, рыдать мне или хохотать.

– Андроник Агафонович, – пробормотала я, с трудом сдерживая истерические нотки, которые готовы были прорваться в моем голосе, – я вам очень признательна. Ваши чувства чрезвычайно лестны для меня… особенно слова про мои ангельские черты, такие же, как у Анастасии! Вы опять намекаете на мое сходство с ней! А что произойдет, если спустя несколько лет вы поймете, что это сходство выдумано вами, и обнаружите, что ваша супруга больше не напоминает великую княжну Анастасию?! Что тогда будет с вашей женой? Какая участь ждет ее? Вы покинете ее или ей придется гримироваться, чтобы поддерживать ваше заблуждение?

– Вы меня неправильно поняли, – пробормотал Додонов, виновато глядя на меня, и мне стало немного жаль его.

– Простите, если я была с вами резка. Но лучше не искать в своей будущей жене сходства с кем бы то ни было! Это госпожа Кравчинская может подражать Изе Кремер, когда ненадолго заменяет ее на сцене или… или перед вашими гостями, я не смогу на всю жизнь заменить вам великую княжну! И вообще – быть чьим-то двойником для некоторых женщин не честь, а унижение!

Додонов побагровел. Напоминание о Кравчинской показалось ему унизительным, а разве меня не унижало постоянное напоминание об Анастасии, о том, что я всего лишь чья-то копия?! И разве меня не унижали воспоминания о том, как Тобольский называл меня Анастасией, когда насиловал меня?!

Я повернулась и пошла к сторожке.

Додонов догнал, пошел рядом, пытаясь поймать мою руку и бормоча:

– Простите, простите, Надежда Владимировна… Я глупец, я… Я все испортил!

Это было правдой. Кто знает, как сложились бы наши отношения, если бы признание Додонова было адресовано только мне, а не нам двоим с великой княжной! Конечно, я не бросилась бы в его объятия, но наша дружба продолжалась бы. Сейчас же я понимала одно: видеть его больше не желаю! Разрыв, признаться, меня не слишком огорчал. Когда я расскажу о случившемся родителям, они перестанут толкать меня в объятия Додонова.

– Прошу вас, расскажите еще что-нибудь о Ливадии, – попросила я, чтобы хоть немного смягчить ситуацию.

Додонов несколько оживился и начал не без неловкости:

– Государь очень любил наш город. Именно в Ялту он мечтал перенести столицу из Петербурга. Его величество не скрывал, что хотел бы никогда не выезжать отсюда, но, конечно, понимал, что это невозможно. И когда кто-то из придворных спросил его, где же тут может расположиться Дума, он невесело пошутил: «На Ай-Петри». И добавил: «Но это мечты. Будь здесь столица, я, вероятно, вскоре разлюбил бы это место. Одни мечты…»

– Государь был мудр, – сказала я. – С мечтами надо уметь расставаться, ибо они рассыпаются в пыль при столкновении с жизнью. Мне жаль, что нет никого, кто видел бы Анастасию воочию не так давно, как видели вы, и мог бы подтвердить, что на самом деле сходства между нами нет! Тогда бы вы, наверное, перестали смотреть на меня как на вечную дублершу. Хорошо бы набраться храбрости и пробраться в Дюльбер – вы говорили, там живут члены императорской фамилии, – и мелькнуть перед ними как бы невзначай. Думаю, они на меня не обратят никакого внимания.

– В Дюльбер не пробраться, – покачал головой Додонов. – Его строго охраняют, а те, кто в нем живет, не выходят в город. Кстати, вы слышали, что неделю назад группой бывших офицеров была предпринята попытка вывезти членов императорской семьи из Дюльбера?

– Впервые слышу! – искренне удивилась я.

– Да, об этом знают во всей Ялте только несколько человек, поэтому прошу никому не рассказывать, это слишком опасные разговоры и секретные сведения, – кивнул Додонов. – Суть вот в чем. Германское командование, видимо, понимает, что подписи большевистского правительства на Брест-Литовском договоре могут быть однажды смыты водами времени, как обычная вода смывает грязь. Пусть на данный момент большевики управляют частью России, но ведь только частью! Вдобавок их власть ненадежна. И немцы хотели бы заручиться подписью если не самого императора, который, кстати, уже отказал ее поставить, даже если бы залогом послужило его и его семьи освобождение, так хотя бы кого-нибудь из Романовых. Еще в мае здесь побывал адъютант императора Вильгельма. Он привез от кайзера предложение: русский престол любому Романову в обмен на подпись его на Брест-Литовском договоре. Вся императорская семья отвергла сделку с негодованием. Кайзеров посланник просил у великого князя Александра Михайловича разрешения поговорить с князем Юсуповым, но оба отказались от этого, сказав, что в семье Романовых не было, нет и не будет предателей, тем паче что император жив и делить его трон просто подло.

– Князь Юсупов – это убийца Распутина? – с уважением спросила я. – Мой отец считает его великим человеком! Как бы я хотела пожать ему руку! Вот уж кто не нашел бы во мне никакого сходства с великой княжной.

Додонов смущенно сморщился, и я быстро сменила тему:

– Однако чего же тогда хотели те офицеры, которые собирались увезти Романовых? Ведь те отказались подписать Брест-Литовский договор.

– Во-первых, офицеры опасались, что немцы будут им за то мстить, – объяснил Додонов. – А во-вторых, вы, наверное, знаете, что сейчас все Романовы находятся в заключении? Кто в Петрограде в крепостях, кто в Екатеринбурге, кто в Алапаевске, кто здесь, в Дюльбере. И они постоянно находятся под угрозой расправы. Когда здесь были большевики, истинное чудо спасло заключенных Дюльбера! Начальником их стражи оказался очень порядочный человек, который не допустил расправы над узниками. Потом Романовы отплатили ему добром, заступившись за него перед оккупационными властями. Ну так вот. Все Романовы находятся в заключении, но вы можете представить, какое воодушевление охватило бы Добровольческую армии и вообще всех белых воинов, если бы они узнали, что кто-то из царской семьи на свободе? Великий князь Александр Михайлович своим именем и авторитетом вдохновил бы на подвиги очень многих и был бы действительно полезен командующим нашими армиями. А если бы на свободе оказалась вдовствующая императрица, мать государя? Это было бы живое знамя! – Он вздохнул, и глаза его погасли. – Да, замысел был прекрасен, однако он провалился. Все офицеры арестованы и находятся под стражей. Над ними будет назначен военно-полевой суд. Боюсь, их ждет расстрел.

– Какой ужас… – пробормотала я. – Но вы уверены? Вы точно это знаете?

– Я – один из тех немногих, кто вообще осведомлен и о приезде в Ялту племянника кайзера, и об отказе всех Романовых ставить свои подписи под Брест-Литовским договором, и об офицерском заговоре, – не без гордости сообщил Додонов. – Дело в том, что я недавно получил записку от Феликса…

– Какого? – глупо спросила я и тут же догадалась: – Юсупова?! Вы с ним дружны?!

– Скажем так: мы знакомы довольно хорошо, – уточнил Додонов. – Но мой крестник служил в русской охране Дюльбера. И однажды он не заметил, – Додонов выделил эти слова голосом, – что князь Юсупов тайком вышел из одной боковой калитки: как раз той, которую охранял мой крестник. Выходил князь, конечно, инкогнито, одетый как обычный мещанин… о, ему приходилось очень старательно скрывать свою горделивую осанку и присущую ему надменность! С князем мы знакомы еще по довоенным временам, он знал, что я с этим солдатом в добрых отношениях, и однажды передал мне через него записку. Он хотел встретиться с инокиней Варварой, которая живет в Ялте. Видите ли, ее почитают святой и пророчицей. Она наполовину парализована, живет в монастыре. Инокиня Варвара девять лет лежала в келье, закрытой наглухо, ибо ни малейшего сквозняка не переносила. Келья не проветривалась вообще, но всякий, кто входил, чувствовал, что там дивно пахнет цветами. Можете не верить, но я отвечаю за каждое свое слово, ибо ее сестра – моя бабушка по матери. Мать у меня была наполовину русская, – пояснил Додонов. – После ее смерти нас с отцом к ней иногда пускали. После того как не стало отца, я навещал ее один. И она позволила мне привести князя Юсупова.

– Но зачем ему понадобилось ее повидать? – взволнованно спросила я. – Он хотел заглянуть в будущее?

– Не совсем так, – качнул головой Додонов. – Феликс потрясен бедствиями, обрушившимися на Россию. Он спрашивал себя, уж не убийство ль Распутина вызвало их. Ведь так думали многие, да и сам Распутин пророчествовал, что Россия жива, пока жив он. Эти мысли мучили князя, доводили до исступления. Ему нужен был ответ не простого человека, а существа безусловно высшего, можно сказать, неземного. И я отвел его к инокине.

– Что же, что же она сказала? Вы были при этой встрече?

– Нет, я стоял за дверью. Но прежде чем закрыть ее, кое-что увидел и услышал. Едва Феликс вошел, инокиня Варвара протянула к нему дрожащие руки и сказала: «А вот и ты! Я ждала тебя. Мне приснилось, что ты – спаситель отечества». Я поспешно прикрыл дверь, потрясенный, чувствуя, что там творится нечто такое, о чем знать простому смертному может быть запретно.

– Так вам и не стало известно, что инокиня предрекла князю? – горестно вздохнула я, и Додонов улыбнулся:

– Князь мне потом рассказал о том, что происходило меж ними, – рассказал как бы в благодарность за то, что я ему помог. Вот что он мне поведал, я запомнил каждое слово: «Я подошел под благословение, но инокиня схватила мою руку и поцеловала. Я был смущен и взволнован. Она смотрела на меня сияющим взглядом. Проговорили мы долго. Я признался ей, что мучаюсь, не убийство ль Распутина причиной всем нынешним трагедиям. „Не мучься, – сказала она. – Господь хранит тебя. Распутин – орудие дьявола, ты убил его, как святой Георгий дракона. Да и „старец“ отныне хранитель твой. Убив его, ты уберег его самого от будущих его страшнейших грехов. А Россия должна искупить вину испытаниями. Много времени пройдет, пока будет прощена. Романовы немногие уцелеют. А ты переживешь их[44] и обновлению России поможешь“».

– Какие прекрасные слова… – пробормотала я благоговейно, и тут меня поразила одна мысль: – Скажите, Андроник Агафонович, но, если вы помогли выйти из Дюльбера князю Юсупову, значит, тем же путем могут уйти и другие узники?!

Он тяжело вздохнул:

– Я страшно жалею, что офицеры, которые замышляли похищение Романовых, не обратились ко мне. Разумеется, это им и в голову не пришло: откуда они могли знать, что у меня есть человек в охране Дюльбера! Возможно, их замысел и удался бы… Но после того, как они пытались предпринять свою опасную попытку, вся охрана Дюльбера была заменена. Теперь караул несут только немцы, так что у меня больше нет своего человека около Дюльбера. Мой крестник только успел передать мне записку от князя Юсупова с благодарностью за то, что я помог ему посетить инокиню Варвару. Там же было сказано о провале офицерского заговора, о котором жителям Дюльбера сообщил германский комендант. Феликс просил по возможности помочь этим благородным людям. Но я ничего не могу для них сделать, к несчастью.

Наш разговор закончился, мы подошли к бестарке, и Додонов отвез меня домой. Прощаясь, он еще раз попросил прощения, и я искренне простила его. Он также просил разрешения по-прежнему оставаться моим другом и видеться со мной, я позволила и это, однако вскоре произошли события, которые на некоторое время сделали меня затворницей в нашем доме и прекратили наши с Додоновым встречи.

Прежде всего, разнеслась весть о том, что в Екатеринбурге убиты император Николай Александрович и вся его семья.

* * *

Еще при Керенском в сотнях всевозможных депутаций и резолюций, предъявлявшихся Временному правительству от имени, так сказать, восставшего русского народа, звучали требования смертной казни Николая Второго и как минимум отправки его семьи из Александровского дворца в Петропавловскую крепость или Кронштадт.

В конце концов император и его семья были вывезены из Царского Села сначала в Тобольск, потом в Екатеринбург, свершилась Октябрьская революция, Временное правительство было низложено, установилась Советская власть – и проблема – что же с царской семьей делать?! – перешла по наследству к большевикам. Звучали предложения использовать Николая и его близких для воздействия на политическую ситуацию, чтобы переломить ее в пользу Советской России, однако свергнутый царь отказался подписывать какие бы то ни было прошения и соглашения, поставив себя, таким образом, в позу откровенного противника новой России. Упреки в этом не единожды звучали на заседаниях Совнаркома, а из них логически следовало и требование самой суровой кары неуступчивому узнику, а заодно и его детям, которые, сложись обстоятельства неблагоприятно, могли бы стать настоящими лидерами для контрреволюции. Большевики прекрасно понимали, что внезапно возникший царь оказался бы тем знаменем, под которым русские люди могли бы стереть с лица земли не только красных, но и тех белых, которые выступают против монархии. Троцкий отлично помнил свои собственные слова, брошенные им в запальчивости во время одного из споров о судьбе свергнутого монарха: «Если бы русские выставили любого царя, пусть крестьянского, мы не продержались бы и трех недель!»

Ну, с крестьянским царем еще можно было бы сражаться. А вот с подлинным… Подлинного разумнее было бы уничтожить! И все же Ленин тянул с решением, несмотря на то что недавно в Москву к Свердлову приезжал военный комиссар Екатеринбурга Голощёкин с требованием санкции на расстрел Романовых. Однако этой санкции получить не удалось. Ленин высказывался за этапирование царской семьи в Москву, где намеревался провести открытый суд над Николаем II и его женой Александрой Федоровной, предательство которой в годы Первой мировой войны: поддержка Распутина и, как считалось, шпионаж в пользу Германии, дорого обошлось России.

– Именно всероссийский суд! – доказывал Ленин Свердлову. – С публикацией всех материалов в газетах. Подсчитать, какой людской и финансовый урон нанес самодержец стране за годы царствования. Сколько повешено революционеров, сколько погибло на каторге, на никому не нужной войне! Чтобы ответил перед всем народом! Вы думаете, только темный мужичок верит у нас в доброго батюшку-царя? Не только, дорогой мой Яков Михайлович! Давно ли передовой ваш питерский рабочий шел к Зимнему с хоругвями? Всего каких-нибудь тринадцать лет назад! Вот эту-то непостижимую «расейскую» доверчивость и должен развеять в дым открытый процесс над Николаем Кровавым!

Свердлов пытался приводить доводы Голощёкина об опасностях провоза царской семьи поездом через Россию, где то и дело вспыхивали контрреволюционные восстания в городах, о тяжелом положении на фронтах под Екатеринбургом, но Ленин стоял на своем:

– Ну и что же, что фронт отходит? Москва теперь – глубокий тыл, вот и эвакуируйте их в тыл! А мы уж тут устроим им суд на весь мир.

Эта позиция решительно не устраивала областной Совет Урала[45]. Относительно вольготная жизнь Романовых (особняк купца Ипатьева даже отдаленно не напоминал тюрьму, несмотря на строжайшую охрану узников) в столь тревожное время, когда враг подошел буквально к воротам города, возмущала рабочих Екатеринбурга и окрестностей. На собраниях и митингах на заводах рабочие Верх-Исетска[46] прямо говорили:

– Чегой-то вы, большевики, с Николаем нянчитесь? Пора кончать! А не то разнесем ваш Совет по щепочкам!

Такие настроения серьезно затрудняли формирование частей Красной армии, да и сама угроза расправы выглядела совсем нешуточной: рабочие были вооружены, и слово с делом у них не расходилось. Требовали немедленного расстрела Романовых и другие партии. Члены Екатеринбургского Совета эсер Сакович и левый эсер Хотимский на заседании настаивали на скорейшей ликвидации царской семьи и обвиняли большевиков в непоследовательности. Лидер же анархистов Жебенев кричал в Совете:

– Если вы не уничтожите Николая Кровавого, то это сделаем мы сами!

Не имея санкции ВЦИКа на расстрел, члены Совета не могли ничего сказать в ответ, а это без объяснения причин еще больше озлобляло рабочих. Дальше откладывать решение участи Романовых в военной обстановке означало еще сильнее подрывать доверие народа к партии. Поэтому большевистская фракция областного Совета Урала собралась наконец решить участь царской семьи в Екатеринбурге, Перми и Алапаевске (там жили братья царя). От этого решения практически зависело, поведут ли рабочих на оборону города Екатеринбурга большевики – или поведут их анархисты и левые эсеры.

И вот вечером 16 июля 1918 года в здании Уральской областной Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, располагавшейся в Американской гостинице города Екатеринбурга, заседал в неполном составе областной Совет Урала: председатель Совета депутатов Белобородов, председатель областного комитета партии большевиков Сафаров, военный комиссар Екатеринбурга Голощёкин, член Совета Войков, председатель областной ЧК Лукоянов, члены коллегии Уральской областной ЧК Горин, Родзинский и комендант Дома особого назначения (дом Ипатьева) Юровский, под «присмотром» которого содержалась семья бывшего императора.

Результатом этого заседания стала следующая телеграмма, отправленная из Екатеринбурга:

«Телеграфное сообщение исполкома Уралоблсовета Председателю Совнаркома В. И. Ленину и Председателю ВЦИК Я. М. Свердлову

17 июля 1918 г.

У аппарата президиум областного Совета рабоче-крестьянского правительства. Ввиду приближения неприятеля к Екатеринбургу и раскрытия Чрезвычайной комиссией большого белогвардейского зоговора, имевшего целью похищение бывшего царя и его семьи. Документы в наших руках. По постановлению президиума областного Совета в ночь на 16 июля расстрелян Николай Романов. Семья его эвакуирована в надежное место. По этому поводу нами выпускается следующее извещение: „Ввиду приближения контрреволюционных банд к красной столице Урала и возможности того, что коронованный палач избежит народного суда (раскрыт заговор белогвардейцев, пытавшихся похитить его и его семью, и найденные компрометирующие документы будут опубликованы), президиум областного Совета, исполняя волю революции, постановил расстрелять бывшего царя Николая Романова в ночь на 16 июля 1918 года. Приговор этот приведен в исполнение. Семья Романова, содержавшаяся вместе с ним под стражей, в интересах охраны общественной безопасности эвакуирована из города Екатеринбурга. Президиум областного Совета“. Просим ваших санкций на редакцию данного документа. Документы зоговора высылаются срочно курьером Совнаркому и ЦИК. Извещения ожидаем у аппарата. Просим дать ответ экстренно».

В Москве после получения этой телеграммы было немедленно созвано внеочередное заседание Совета Народных Комиссаров. Пунктом третьим в повестке дня значилось «внеочередное заявление Председателя ЦИК тов. Свердлова о казни бывшего царя Николая II по приговору Екатеринбургского Совета и о состоявшемся утверждении этого приговора Президиумом ЦИК.

Постановили: «Принять к сведению…»[47]

* * *

Как ни странно, в маленькой Ялте выходило довольно много газет: ежедневных и еженедельных. «Ялтинская жизнь», «Ялтинская пресса» (ее особенно любили представители местной аристократии), «Ялтинский голос», «Ялтинский вечер», в основном публиковавший материалы на религизно-философские темы, «Ялтинский курьер» (у него был самый широкий охват событий и самый крупный тираж: 1800–2000 экземпляров), «Ведомости ялтинского градоначальства», «Курортный посредник», «Крымский справочный листок», «Южный берег»… Однако само собой разумеется, ни у какой из них не было собственных корреспондентов за пределами Крыма, и все они основывались на перепечатках из газет, издаваемых в Киеве, или берлинских, которые доставлялись оккупантам с немалым опозданием, и даже на чудом попадавших в Крым большевистских. В общем, на сведениях, которые никто и никогда не мог проверить. Даже в «Ялтинский курьер», который поддерживала деникинская армия, попадала недостоверная информация, которая часто бывала потом опровергаема. Словом, это было время слухов и небылиц. Поэтому, когда появилась страшная заметка, что в Екатеринбурге царь и семья его убиты, этому сначала не поверили. До нового дня город жил тревогой, слезами, надеждой…

Монархисты опровергали это сообщение, императрица-мать, как рассказывали, запретила служить панихиду, ибо верила, что ее сын, невестка и внуки живы. Комендант Ялты телеграфировал германской кронпринцессе Цецилии, троюродной сестре императора Николая, но от нее пришел ответ, что ей известно лишь то, что напечатано в газетах. Кто-то считал, что это завуалированное подтверждение трагической новости, кто-то, наоборот, воодушевился и ждал официального опровержения вести из Екатеринбурга.

На другой день слух, к общей радости, и в самом деле опровергли. В «Курьере» напечатали даже письмо офицера, якобы спасшего государево семейство!

Это праздновали все: и монархисты, и демократы, и даже оккупанты.

Увы! Еще через день стала известна правда.

Да, их убили… Всех! В том числе и Анастасию.

Город погрузился в траур. Мои родители посматривали на меня с опаской, и было отчего: я чувствовала себя ужасно! В памяти ожил наш разговор с Тобольским, который тогда казался мне так похожим на романтического Инсарова. Я сказала ему, что мне жалко царевну Анастасию, спросила, убьют ли ее революционеры. А он ответил: «Нет, никогда. Мы не воюем с царевнами». Значит, воюют…

Оцепенелых от горя людей несколько взбодрил слух о побеге тех офицеров, которые собирались спасти Романовых из Дюльбера. Судя по тому, какими обескураженными выглядели оккупанты, это было правдой. Хотя как осуществился побег, никто не знал. Я попросила отца протелефонировать Додонову (сама я говорить с ним не хотела), но тот поклялся, что знает только то, что знают все: пленники исчезли самым загадочным образом. Единственное, что слышал Андроник Агафонович, это что исчезли также часовые, охранявшие склад на окраине города, где держали пленных. Очевидно, именно эти немецкие солдаты и помогли бежать русским офицерам.

Новость была, конечно, радостная, однако все же она не могла смягчить то тягостное впечатление, которое осталось у меня после вести о гибели императорской семьи. Ожили все те воспоминания, которые я привыкла подавлять в себе: все те детские воспоминания о том времени, когда меня готовили быть Анастасией. Раньше они раздражали меня, даже бесили, но сейчас необыкновенно трогали.

В ту ночь я долго не могла уснуть. Как же остро вспомнился мне наш давний-предавний разговор и какой ужас охватил меня! Наверное, это странно, наверное, это смешно, однако в душе моей – несмотря на то, что я испытала от Тобольского! – жила та же детская вера, которая родилась в тот день. Вера в него и в его милосердие. Но мне ли, которая была жертвой его жесткости, вспоминать о его милосердии?!

Я презрительно усмехнулась при этой мысли, и вдруг его лицо вообразилось мне – так ясно, так отчетливо, словно он стоял передо мной. Исхудавшее, измученное, сожженное загаром, с обметанными сухими губами, с ввалившимися глазами.

И эти глаза были полны слез.

Он плакал… Отчего? От боли, усталости, печали? От горя, вызванного смертью той, кого он любил возвышенной и низменной любовью?

Нет, Анастасию он любил возвышенно – для низменных утех у него была я.

Кукла! Дублерша!

Внезапный страх охватил меня.

Я вдруг вообразила Тобольского рядом. Он думает об Анастасии, но она умерла, теперь у него осталась только я. Во что он заставит теперь меня одеваться? В саван? Или в окровавленное платье? Или он решит окровавить то платье, в которое я буду одета?

В голове стоял странный гул, сквозь который доносились испуганные крики, стоны… и выстрелы, выстрелы… В глазах сгустилась кровавая мгла.

Я схватилась за виски, сдавила их. Стало немного легче; страх, который ледяными волнами прокатывался по спине, понемногу отхлынул.

Что это я себе насочиняла?! Неведомо, где теперь Тобольский, может быть, его и в живых уже нет!

Я торопливо перекрестилась. Мои родители, как я уже говорила, были неверующими, и часто нам приходилось даже за стол садиться, лба не перекрестив, службы в церкви мы не посещали, пост не блюли. Но почему-то сейчас мне остро захотелось оградить себя крестом, спрятаться за ним… как если бы я хотела скрыть от неких всевышних сил свое самое заветное желание.

Вот только какое? Никогда больше не видеть Тобольского? Или… увидеть его вновь?

Я долго смотрела, как лунный луч медленно движется по комнате, потом, поняв, что не усну, встала и подошла к окну.

Чудесная ялтинская ночь дышала сладостью аромата роз и солоноватым морским бризом. Звезды, необычайно яркие, искрящиеся лучами, словно бы колючие, мерцали в вышине. Луну затянуло легкое облачко, и звезды засияли еще ярче. Небесный гамак Млечного Пути, чудилось, раскачивается в вышине…

Впервые я подумала о том, что если Бог все-таки есть, как учит нас церковь, то сейчас он, возможно, смотрит на меня с высот. Бог, которому известно все о каждом из нас, а значит, и обо мне: и прошлое, и настоящее, и будущее, и страхи мои, и тайные мечты… тайные даже от себя самой!

На набережной еще шумела праздная публика, но здесь, на нашей улочке, было тихо-тихо. Наши соседи всегда ложились рано.

Внезапно из этой сонной тишины до меня долетел странный звук. Скрипел гравий, которым была усыпана улица. Он скрипел, однако, не под ногами позднего прохожего. Похоже было, что по улице ползком двигалось какое-то существо, то замирая, то продолжая свой неуверенный, осторожный, мучительный путь.

Сама не знаю, почему мне на ум вдруг пришло это слово – мучительный…

Я всматривалась в темноту, и скоро мне показалось, что наша калитка дрожит, как будто кто-то пытается ее открыть, но не может.

«Сиди тихо!» – прошептал мне рассудок. «Посмотри, что там!» – велела встревоженная душа.

Не хотелось тревожить родителей, поэтому я не пошла к входной двери, запертой на засов, а забралась на подоконник и соскочила в сад, на узкую полоску травы, огибавшую дом.

Калитка снова дрогнула. Я замерла. Нахлынул страх.

Зачем я вылезла из окна? Надо вернуться…

В это мгновение до меня донесся чуть слышный стон. И шепот:

– Помогите…

В той тишине, которая царила вокруг, эти звуки показались оглушительными. Уже не таясь, я метнулась к калитке, сбросила крючок, распахнула ее.

Уткнувшись в порожек, у моих ног лежал человек.

В первое мгновение мне показалось, что это какой-то горбун, однако почти сразу я поняла, что его туловище обмотано толстым куском ткани. Также была обмотана левая нога.

– Что с вами? – прошептала я, опускаясь на колени рядом, но человек не ответил – он был без сознания.

Я наклонилась, приподняла его голову… и показалось, будто лунный свет зло шутит со мной! Это был Лихачев – тот самый шофер, который довез нас до Ялты и который был так похож на Красносельского. Одежда его была изорвана, грязна, измученное лицо заросло неопрятной бородой, волосы были покрыты чем-то темным.

Да это запекшаяся кровь! И туловище замотано потому, что он ранен!

И мысли не возникло у меня о том, что безопасней было бы запереть калитку, вернуться в дом, лечь в постель, закрыть глаза, попытаться заснуть, обо всем забыв и предоставив Лихачева его судьбе. Да ведь он спас нас от смерти, как можно не отплатить добром за добро? Но главное… главное было то, что я сама постоянно ощущала себя спасающейся от смерти, мы были в этом похожи, мы были товарищами по несчастью. А значит, я должна ему помочь!

Огляделась.

Улица была пуста.

Я попыталась втащить Лихачева во двор, но все, что мне удалось, это немного сдвинуть его с места. Теперь он наполовину находился во дворе, но больше я ничего сделать не могла. Без помощи не обойтись, однако пройдет время, и, прежде чем я сбегаю в дом, разбужу отца, объясню, что происходит, кто-нибудь может увидеть раненого! Не требовалось большого ума, чтобы понять: Лихачев скрывается, именно поэтому приполз ночью… почему к нам? Случайно? Нет! Мелькнуло в памяти: при Лихачеве Додонов спрашивает, по какому адресу прислать приглашение на музыкальный вечер, и отец рассказывает о полученном в наследство домике на углу Крестовой и Аутской. Лихачев не мог этого не слышать. Какое счастье, что он это слышал и запомнил! Почему он не направился к Додонову? Ах, нет времени разгадывать загадки, сейчас надо прежде всего спрятать раненого!

Я напрягла все силы и снова потащила его во двор. К моему изумлению, это удалось довольно легко… и тут я обнаружила, что рядом отец.

– Кто это? – шепнул он, и у меня сердце зашлось от восхищения благородной мужественностью отца: он был в одном белье – значит, прибежал прямо с постели, он еще не знал, что спасает нашего спасителя, однако был готов незамедлительно прийти на помощь любому страдающему человеку!

– Это Лихачев, – ответила я, – помнишь? Шофер Додонова!

В эту минуту раненый слегка повернул голову.

– Владимир Петрович, Надежда Ивановна, – пробормотал он едва слышно, – это я, Красносельский.

– Владимир Петрович?! – ахнул отец. – Какими судьбами? Впрочем, неважно. Надя, быстро закрой калитку. Нет, сначала посмотри, нет ли рядом с ней следов крови.

Словно камень упал с моей души, когда я услышала эти четкие, разумные приказы! Отец появился, взвалил на свои плечи эту тяжкую – во всех смыслах! – ношу, и, значит, все будет хорошо, все должно быть хорошо!

Насколько я могла разглядеть в лунном свете, на каменистой дорожке следов крови не осталось. Красносельский, похоже, обмотал тело этой толстой тканью не только для того, чтобы не потерять много крови, но и чтобы не оставить за собой кровавый след.

Невдалеке от калитки валялась какая-то толстая суковатая палка. Наверное, Красносельский опирался на нее, пока шел, потом упал и дополз до нашей калитки. Я на всякий случай внесла палку в наш двор, сунула в груду сучьев и хвороста, которые мы с отцом собирали в лесу поблизости (когда кончался керосин, приходилось топить печку, да и о будущей зиме надо было подумать – вдруг не удастся купить дров?), еще раз огляделась и закрыла калитку.

– Не волнуйтесь, – выдохнул Красносельский. – Следов нет, я шел… я смотрел… я остановил кровь…

– Сейчас мы перенесем вас в дом, – сказал отец. – Еще немного потерпите.

– Помогите мне встать, – попросил Красносельский. – Я дойду сам.

Он и правда кое-как дотащился до дома и даже смог подняться на крыльцо, опираясь на плечо отца и мое, но, едва переступив порог, тяжело обвис, снова потеряв сознание. Мы с отцом едва смогли удержать его, но все же не дали упасть. Опустили на пол и замерли, пытаясь отдышаться.

На шум прибежала мама, однако, против ожидания, не подняла крик, не упала в обморок, не начала причитать, а снова вспомнила свои пусть невеликие, но весьма необходимые медицинские познания. Она велела согреть воды, принести араку – прекрасный виноградный самогон, который в Ялте продавался на каждом углу, достать чистую простыню на перевязки, подать ей ножницы, а потом, когда стало ясно, что в плече Красносельского застряла пуля, еще и острый нож и щипцы для колки сахара. Его заставили выпить стакан самогона, что подействовало на его ослабевший организм как удар по голове. Он мгновенно лишился чувств, и, дай Бог, не чувствовал, как разрезали грубые холщевые тряпки, под которыми его раны были туго перетянуты рукавом гимнастерки, это на плече, и оторванной штаниной галифе – на ноге. Он не чувствовал, как с него стаскивали невероятно грязную одежду, а потом сахарными щипцами извлекали пулю из плеча и дренировали сквозную рану на бедре резиновой трубкой от пульверизатора с одеколоном. К счастью, рана оказалась довольно чистая: тут потеря крови сыграла благую роль. Руки Красносельского были исцарапаны, ладони изранены, в ранки набились мелкие камушки, вытаскивать которые маме пришлось чуть ли не дольше, чем обрабатывать серьезные раны.

Конечно, мы не спали почти до утра, но потом усталость начала брать свое, и мы решили дежурить у постели Красносельского поочередно. Первым остался отец, убеждая нас, что Красносельский еще долго пробудет без сознания. Мы с мамой ушли поспать. Не знаю, как она, а я еще долго ворочалась, пытаясь найти ответы на вопросы, что произошло с Красносельским, откуда он бежал, кто в него стрелял. Что-то подсказывало мне: он мог быть в числе тех офицеров, которые пытались освободить Романовых, заключенных в Дюльбере. Но офицеры, по слухам, бежали. Очевидно, их преследовали, в них стреляли… и это произошло в лесу, потому что к подошвам сапог Красносельского кое-где прилипла сырая земля и травинки, да и одежда была не только покрыта пылью, но и выпачкана землей, изорвана, а в карман гимнастерки набились сухие сосновые иголки. Сырая земля в такую погоду, какая стояла сейчас, могла оказаться только в лесу. Красносельский был ранен, упал, долго полз – это было понятно по израненным ладоням. Но почему его товарищи бросили его? Сочли мертвым? Или их всех убили во время преследования? Или я ошибаюсь в своих догадках?…

Отец разбудил меня чуть свет и велел посидеть на крыльце, чтобы встретить молочницу, как только она сунется во двор. Сам пошел отдыхать; около Красносельского оставалась мама. Раненый все еще был без сознания.

Я быстро умылась, оделась и вышла. Было семь утра, солнце сияло вовсю, но жара еще не началась. Мне вдруг пришло в голову, что ночью я могла не заметить следов крови, поэтому надо пройтись по Крестовой сейчас и присмотреться внимательней.

Я положила в карман деньги, принесла из кухни крынку для молока, поставила ее у самой калитки и вышла на улицу.

Дошла сначала до Аутской, потом решила, что отсюда раненый идти не мог: слишком близко оживленная набережная с ее ресторанами, – и пошла в обратном направлении, к кладбищу, все время оглядываясь, чтобы не пропустить молочницу.

Улица была пуста. Наши соседи, к счастью, не только рано ложились, но и вставали поздно.

Косые солнечные лучи рисовали яркие полосы на дороге, и я, как ни приглядывалась, не нашла ни одного пугающего кровавого следа. Кое-где гравий, правда, был разметен в стороны, словно здесь тащили что-то тяжелое, и я поняла, что здесь Красносельский падал, потом снова поднимался и шел. Богадельни и Лесниковское монастырское убежище, находившиеся неподалеку, были закрыты, возможно, именно поэтому он туда не обратился за помощью, а возможно, шел именно к нам: мы для него были как бы свои. Отец не дал ему погибнуть в тюрьме, потом Красносельский-Лихачев спас нас от «зеленых», и эта цепочка продолжала плестись дальше.

Я в очередной раз оглянулась и увидела, что молочница Ульяна с двумя своими тяжеленными ведрами молока уже вывернулась из проулка и вот-вот сунется в нашу калитку, которая сейчас оставалась не заперта.

Я пустилась со всех ног и успела подбежать к калитке одновременно с Ульяной, ругательски ругая себя за то, что отошла так далеко от дома. Я была уверена, что эта чрезмерно любопытная и говорливая баба, очень напоминавшая этими качествами Анну Петровну с Большого Фонтана (вполне возможно, что таковы же и все молочницы на свете!), спросит меня, что это я делаю на дороге и что ищу (на всякий случай я незаметно оторвала пуговку от платья, решив соврать, что искала ее), однако Ульяна вытаращилась на меня побелевшими от возбуждения глазами и выпалила на местном суржике, не таком ярком, как в Одессе, но тоже забавном для русского слуха:

– Надия, чулы[48] вы чи ни: биля[49] Мисхора побитых офицерьёв нашли?

Я покачнулась, схватилась за калитку. Нет… забавного мало в том, что она говорит!

– Каких офицеров?

Удивляюсь, что произнесла эту фразу членораздельно: голос не повиновался, губы онемели.

Казалось, я заранее знаю, что услышу!

– Да теих набижних[50] офицерьёв, шо царевых родственников хотели выкрасть с Дюльбера, – громким шепотом прокричала Ульяна. – Теих офицерьёв, шо, навроде, сбегли с-под ареста! Не чулы?

Я с трудом заставила себя говорить:

– От вас от первой слышу, Ульяна. А насколько это все достоверно? Правда это или просто бабы на базаре болтают?

– Да те бабы балдонить[51] не станут, – обиженно поджала губы Ульяна. – Оттель все найпершие вести идут! Так шо, вам крынку молочка налить або барыло[52] возьмете?

Я насторожилась. Мы всегда брали только крынку. Но если у нас останется Красносельский, молока потребуется больше. Почему Ульяна заговорила о ведре? Она что-то знает? Догадывается о чем-то?

Впрочем, ничто в лице молочницы не вызывало подозрений, поэтому я только улыбнулась ее словам, как удачной шутке, и, заглянув за калитку, вынесла крынку.

Ульяна растерянно хлопнула глазами:

– А шо ж туточки, а не тамока?

– Да чтобы вам туда-сюда тяжесть не таскать, – с приторной любезностью объяснила я, отдавая ей деньги. – Слушайте, Ульяна, а кто же их убил?

– Когось? – удивилась молочница: она пересчитывала деньги, и больше ничего для нее уже не существовало.

– Да офицеров! – нетерпеливо напомнила я.

– А кто ж того биса ведает, – пожала она плечами, убирая деньги за пазуху и поднимая свои «барыла». – Побили, в байрак[53] свалили, ветками закидали – да и утёклы. Немчура вся туды побигла, да шо ветра в поле шукати? Алэ вот шо я вам скажу, Надия, – вдруг хитро прищурилась Ульяна, – один из офицерьёв утёк-таки, вот вам крест святой, истинный!

Руки молочницы были заняты, поэтому она совершила какое-то странное движение локтем, что, видимо, означало крестное знамение.

– С чего вы это взяли? – пробормотала я, чувствуя, что коленки мои ослабели.

– А с того, шо одна баба его бачила биля своёго огорода! – торжествующе заявила Ульяна. – Заполдень вчерась, глядь: валит из лесу… она думала, шо ведмидь, та ни, цэ був чоловик, увесь в руде[54]. А у нее шо-то на веревке сушилось, ряднина якась чи шо, так он тую ряднинку – цоп да обратно в лес – шасть! Она-то как сидела напрыцапках[55], так и сидела, покуда не очухалась. А не верите, так пойдите сами на Нижний базар да спросите Фроську, она насиння[56] продает да еще всякое-разное мало-мало шо. Я попервах сама думала, шо это на вэрби груши[57], однако Фроська не брешет. Так шо один утёк-таки, Боже поможи ему!

Ульяна перевела дух и вдруг уставилась на меня острым глазом:

– А шо вы, Надия, все аж перебулгачились[58]?

Я постаралась взять себя в руки:

– Да уж, наверное, перебулгачишься от таких-то новостей! Люди убиты – как же можно спокойной оставаться?! Вы бы видели себя, с каким лицом вы сами сюда прибежали! Ну, спасибо, Ульяна, до завтра.

– А як же ж, – пробормотала она мне в спину. – Ранком буду!

Я покрепче заперла калитку, постояла около нее, прислушиваясь, пошла ли Ульяна дальше, потом уловила скрип гравия под ее бахилами – и поспешила домой.

Отец нетерпеливо топтался на крыльце, поджидая меня:

– Надя, мы его перенесли в заднюю комнату, подальше от двора. Он очнулся, немного поел. Чувствует себя неплохо. Теперь хочет объяснить, что произошло. Я просил подождать, пока ты не придешь, чтоб ему два раза не рассказывать, не переутомляться.

– Я, кажется, уже знаю, что произошло, – пробормотала я и торопливо передала отцу то, что узнала от Ульяны. – Но пойдем послушаем, что он скажет. Только надо, чтобы кто-то остался за воротами присматривать: мы в задней комнате не услышим, если чужой придет.

– Я постерегу, – высунулась из кухни мама. – Никаких сил моих нет эти ужасы слушать! Боже ты мой, что за время, что за люди! Думали, из Одессы уехали, хоть немного спокойно поживем, нет, опять на нас какой-то кошмар навалился!

– Мы пожили спокойно целых два месяца, – невесело пошутил отец. – Так что не ропщи, Сима, по нынешним временам это даже много.

И мы с ним прошли в заднюю комнату, где устроили «палату» для Красносельского. Он был очень бледен, но выглядел куда лучше, чем ночью, когда мы его нашли и когда мама его «оперировала». Похоже, организм у него оказался очень крепкий, и хотя, рассказывая нам свою трагическую историю, он часто останавливался, чтобы перевести дух и собраться с силами, однако все же довел ее до конца.

Вот что мы узнали.

Заговор по спасению арестованных Романовых был разработан в Москве группой офицеров-заговорщиков. Среди них был и некто Петр Константинович Верховцев. Он некогда являлся секретным сотрудником Особого жандармского корпуса – это было все, что знал о нем Красносельский.

При упоминании Верховцева отец насторожился:

– Секретный сотрудник? Петр Константинович? Загадочно… Знал я в былые времена одного Петра Константиновича из Особого жандармского, однако фамилия его была Бойцов. А как он выглядел?

Красносельский никогда не видел Верховцева: общался только с его загадочным помощником по фамилии Иванов, который, вполне возможно, никаким Ивановым не был. Судя по его словам, имя-отчество этого человека, конечно, было тоже не Иван Иванович. Впрочем, он называл себя то Ивановым, то Сидоровым, то Штабсом, то еще как-то. Он умел виртуозно менять внешность, и если сегодня можно было принять его за вспыльчивого, яростно сверкающего черными глазами уроженца Кавказа, то завтра никто не усомнился бы, что перед вами расчетливый купец – из тех, кто предпочитает называть себя на западный лад буржуа, а послезавтра – замкнутый и высокомерный германец.

– Почти уверен, что Верховцев – это Бойцов! – воодушевился отец. – Не могло быть иначе. Это преданный долгу, замечательный человек, который не мог не отдать все силы и даже жизнь семье императора. И если его предприятие не удалось, значит, на его пути оказались предатели, иначе ничем не могу объяснить его неудачу.

Я вспомнила мамин рассказ про Петра Константиновича Бойцова, который занимался созданием «второй семьи». Кто такой Верховцев – тезка Бойцова или он сам? Эта догадка, по-видимому, посетила и отца, потому что он задумчиво нахмурился. И судя по тому, что рассказывал дальше Красносельский, мы были правы в своих предположениях.

Верховцев и еще несколько человек из его ближайших сотрудников занимались спасением императорской семьи[59], но, судя по всему, их план потерпел неудачу. Так же закончились попытки спасти алапаевских узников[60].

Группа офицеров, которым была поручена операция в Дюльбере, пробиралась в Крым разными путями. Красносельский ехал через Одессу, однако там был арестован и погиб бы, если бы не помощь моего отца. Пытаясь разобраться в том, что творится в Крыму, он поступил в германскую армию, однако немедленно оставил службу, как только получил известие о том, что его товарищи уже добрались до места, а германское командование начало обработку Романовых, требуя от них подписать Брест-Литовский договор. В Крым он попал по фальшивым документам Лихачева и активно включился в подготовку побега. Благодаря тому, что он прекрасно водил автомобиль, ему предстояло увезти некоторых узников по суше. Еще часть их хотели перевезти в безопасное место морем. Однако офицеры были схвачены при первой же попытке проникнуть в Дюльбер.

– У меня такое ощущение, что немцы были заранее предупреждены о том, что мы собирались сделать, – рассказывал Красносельский. – Нас ждала засада. Разумеется, нас немедленно разоружили, и я с горечью простился со своим достопамятным револьвером с буквами МФЕП, который был мною добыт при побеге из некоего одесского подвала. Потом, на допросе, из случайной обмолвки – а я, надо сказать, хорошо говорю и понимаю по-немецки, – стало ясно, что здешние части предупредили из Одессы. Якобы командование германских войск, размещенных там, получило анонимное письмо с подробным изложением наших планов. Поверили в это лишь наполовину, однако в Ялте кому надо сообщили, и здесь на всякий случай устроили засаду, в которую мы и угодили. Немцы рассвирепели так, что мы боялись, как бы наша авантюра не отразилась на положении Романовых. Однако мы еще не успели установить связь ни с кем из узников, и вскоре немцы в этом убедились, так что Романовым ничего не грозило. Нас, конечно, ждал военно-полевой суд, а потом, скорее всего, расстрел. Мы к этому были готовы, однако все же надеялись на снисхождение. Нас держали неподалеку от Мисхора, в заброшенном строении, в котором раньше жили рабочие, ремонтировавшие дорогу. Среди охранников были двое, которые относились к нам с нескрываемым сочувствием. Мы предполагали провокацию, но потом прониклись к ним доверием, потому что они очень существенно облегчили наше положение. Нам приносили хорошую еду, позволяли днем открывать двери и окна, потому что в нашей «тюрьме» стояла почти невыносимая духота. Конечно, рядом всегда находились часовые, однако хотя бы дышать можно было свободно. И вот, кажется, позапрошлой ночью… у меня все сбилось в сознании… вдруг дверь в наше узилище распахнулась. На пороге, подсвечивая себе фонариком, стоял один из наших «добрых», – Красносельский произнес это слово с горькой иронией, – стражей. Он сделал нам знак выходить и объяснил по-немецки, что за нами пришли наши друзья, которые вернут нам свободу. Рядом с ним появились люди, одетые в форму немецких солдат, однако говорили они по-русски. Нам объяснили, что нас отведут через лес в безопасное место, а оттуда помогут скрыться. Мы, конечно, спрашивали, кто они; был дан ответ, что нам все объяснят на месте, а сейчас лучше не тратить времени на разговоры. Мы последовали за этими людьми по лесной тропе. Стояла яркая лунная ночь, лучи света проникали сквозь деревья, идти было легко. На вопросы наши сопровождающие не отвечали, но, когда переговаривались между собой, мне показалось, будто я слышал женский голос. Я начал прислушиваться и уловил фразу: «Я вас умоляю! А шо с ними еще делать?» Я знаю, в Крыму многие говорят на суржике, но одесский суржик ни с чем не спутаешь. Однако мне показалось слишком фантастичным, чтобы из Одессы приехали люди нарочно для того, чтобы нас освободить. Размышляя об этом, я споткнулся, чуть не упал, ухватился за своего соседа, чтобы удержаться на ногах, мы свалились вдвоем, и кто-то из наших охранников раздраженно крикнул: «А ну, ша, белая сволочь!»

– Что? – ошеломленно воскликнул отец.

– Да, именно так, – вздохнул Красносельский и на некоторое время замолчал, набираясь сил.

Мы с отцом переглянулись, уже поняв, что последует дальше.

Красносельский продолжал севшим от усталости и злобы голосом:

– Я так и остался сидеть на земле, потрясенный этими словами и тем, что мгновенно понял: нас ведут на смерть, вся эта затея с нашим якобы освобождением была подстроена местными большевиками, которые нашли себе сообщников среди охранников. В Германии, по слухам, тоже распространилась большевистская зараза: я слышал про каких-то спартаковцев[61], ратовавших за мировой интернационал и революцию. Скорее всего, те двое «добрых» охранников принадлежали к числу этих международных негодяев, которые действовали вместе с местными большевиками. Очевидно, не случайно нас вывели люди, одетые в форму оккупантов: нас сразу намеревались убить, но свалить вину за это на германскую армию, чтобы возбудить в народе еще большее недовольство ею, а может быть, и спровоцировать массовые протесты. Впрочем, осознал я всю эту связь только позже, уже здесь, когда пришел в сознание и обдумал все случившееся, а тогда, в ту минуту, когда прозвучали эти неосторожные слова: «А ну, ша, белая сволочь!» – я думал только о том, как избегнуть смерти, которая казалась неизбежной. Безотчетно я крикнул: «Бегите, это большевики!», перекатился в сторону, вскочил и побежал. Вслед мне ударили выстрелы, а потом они звучали почти непрерывно, но до меня долетали словно сквозь туман: я был почти без сознания от боли, раненный сразу в плечо и ногу. Я пробежал из последних сил еще немного, шатаясь, не разбирая дороги, – и вдруг полетел куда-то вниз, в какую-то яму. Позади раздавался треск подлеска – меня кто-то преследовал, и я вжался в землю, представив, что сейчас этот человек найдет меня в яме, в этой готовой могиле, и расстреляет в упор, а потом забросает валежником, которым яма и так была наполовину засыпана, и уйдет, а мой труп останется гнить здесь. Однако преследователь, громко топая и тяжело дыша, пробежал мимо, не заметив, что я скатился в яму. Но он вернется, он будет меня искать, он заметит яму и меня в ней… Я чувствовал, что слабею, но все же нашел в себе силы завалить себя валежником, надеясь, что меня не будет видно под ветками и что преследователь, даже если он заглянет в яму, не заметит меня. Я молился… потом потерял сознание. Не помню, сколько так лежал, не помню, когда очнулся. С трудом разобрал валежник, с трудом сел. В лесу было полутемно, солнце еще не поднялось в зенит, и я понял, что пролежал без сознания несколько часов. Я потерял много крови, но какие-то силы еще оставались, и я кое-как смог раздеться, оторвать рукав гимнастерки и штанину галифе, перетянуть свои раны и остановить кровь, а потом одеться. После перевязки стало немного легче, и все же мне пришлось довольно долго лежать, прежде чем я собрался с силами и вылез из ямы. Я не мог сообразить, что делать дальше. Голова кружилась от слабости и голода. Сначала я подобрал увесистый сук, который стал моим посохом. Потом мне попался ключ, рядом кусты малины, и я смыл с лица кровавый пот, напился и поел ягод. Смутно вспомнил рассказы, что иногда в здешних лесах видели медведей, которые объедали малиновые кусты, но в те минуты я бы согласился лучше встретиться с медведем, чем с людьми!

Сначала я совершенно не соображал, куда идти. Потом вспомнил, что мы с нашими проклятыми «освободителями» поднимались в гору, да и я бежал куда-то вверх, пока не свалился в спасительную яму, – и начал спускаться по склону. Меня преследовал запах крови: конечно, я ведь был весь в крови, однако сейчас мне кажется, что это был запах другой крови, пролитой на месте массового убийства, и я в самом деле нашел это место – нашел чутьем, обострившимся от ужаса и боли. Вскоре мне показалось, что солнечные пятна на каменистой осыпи, по которой я пробирался, имеют красный оттенок. Я решил, что у меня красно в глазах от потери крови, однако все же наклонился и пригляделся. Это была засохшая кровь! Кровь запеклась на листве кустов, на стволах деревьев… Скоро я увидел не пятна, а длинные кровавые следы, как будто здесь волокли по траве и камням мертвые тела. А потом я нашел овраг, заваленный только что срубленными деревцами. Я сразу понял, что это могила тех, кто не успел бежать, подобно мне. В безумной надежде, что кому-то могло все же повезти, кого-то сбросили в эту могилу еще живым, я принялся растаскивать завал. Убийцы, впрочем, не слишком заботились скрыть следы своего злодеяния. Убрав всего два деревца, я увидел пять трупов, небрежно сброшенных друг на друга, залитых кровью. Шестым мог оказаться я…

Мои сотоварищи уже застыли в тех же нелепых, изломанных позах, в каких они были свалены в яму. Не скрою, я зарыдал, стоя над ними, – зарыдал от горя и отчаяния, от сознания собственного бессилия, слабости, неприкаянности. Было мгновение, когда я пожалел о том, что смог сбежать, но тотчас преодолел эту недостойную слабость. Я жив, и если смогу, я отомщу хоть кому-то из подлых убийц, даже если это будет стоить мне жизни! Я должен это сделать! Но, чтобы воплотить эту отчаянную мечту, надо было выбраться из леса и найти какую-то помощь. Я хотел пойти к Додонову, но путь в его дом лежал по самым оживленным, людным улицам. И в эту минуту я вспомнил вас, Владимир Петрович, – проговорил Красносельский, однако взгляд его вдруг скользнул ко мне, и у меня дрогнуло сердце. – Я запомнил то, что вы рассказывали о вашем доме на Крестовой улице. Я… я видел этот дом еще до того, как мы устроили налет на Дюльбер… случайно…

Глаза Красносельского снова вильнули в сторону, бледное лицо порозовело, и я так же отчетливо, как если бы он признался в этом вслух, поняла, что к нашему дому он приходил для того, чтобы увидеть меня! Сердце тревожно стукнуло. Почему-то я ощутила в это мгновение не радость (что было бы вполне естественно, ибо Красносельский мне нравился, очень нравился еще с Одессы, а в образе Лихачева он очаровал меня своей дерзкой храбростью), – да, не радость ощутила я, а тревогу и даже страх. Это было вещее чувство, я словно в будущее заглянула, но тогда, конечно, не понимала этого.

– Я снова завалил трупы моих несчастных товарищей уже подсохшими ветками и деревцами, и вдруг, словно это они услышали мою клятву и решили помочь в ее осуществлении, просветив мою голову, я внезапно сообразил, в каком направлении мне идти, чтобы попасть в Ялту. Само собой, мне было совершенно ясно, что я должен войти в город ночью, но я почти не помню, как избыл этот день. Вроде бы я где-то раздобыл ряднину, которой перевязал свои раны, чтобы не оставлять кровавых следов, но не помню, где и как. Робко надеюсь, что меня никто не видел, а если и видел, то промолчит, и я не навлеку на вас беду…

«Одна баба его бачила биля своёго огорода! Цэ був чоловик, увесь в руде[62]. А у нее шо-то на веревке сушилось, ряднина якась чи шо, так он тую ряднинку – цоп да обратно в лес – шасть!» – вспомнились мне слова Ульяны, но я не стала их передавать Красносельскому, чтобы не волновать его. Может быть, эта Фроська, которая продает на базаре насиння, смилостивится над несчастным и не донесет на него? Хотя и доносить не надо. Конечно, не только Ульяне она разболтала об окровавленном «чоловике» – вся округа небось гудит, полнится слухами. Ладно, если они дойдут только до немцев, а если на след беглеца встанут те, кто убил его товарищей? Если они захотят довершить начатое?

Но мы ничего не могли поделать, никак не могли повлиять на развитие событий, оставалось только надеяться, что все обойдется, что Бог нам поможет.

* * *

Прошло несколько дней. Мы очень беспокоились о будущем Красносельского, да и о своем тоже: боялись, что слухи о его побеге все же разойдутся, и однажды к нам неожиданно нагрянут или власти – днем, или большевики – ночью. Мама взяла в привычку каждый день ходить на базар – средоточие всевозможных городских сплетен и слухов; отец сиживал в кофейнях, где тоже можно было узнать самые разнообразные новости.

Расстрел офицеров обсуждали, но вину за это возлагали на немцев. Сначала разговоров было много, потом поубавилось.

Когда родители уходили, за Красносельским присматривала я. Сидела рядом с ним, читала ему; мы переговаривались о том о сем, он рассказывал о своей семье, оставшейся в Москве (никаких вестей о родных у него не было с начала года, когда он покинул Москву и отправился в Одессу); иногда мы просто молчали, и это молчание нас не тяготило. Его изорванные, окровавленные вещи пришлось сжечь, но отец потихоньку, в разное время, покупал для него на толкучке поношенные штатские вещи, и я починяла, латала их, укорачивала и ушивала то, что было велико.

Додонов иногда посылал мне записочки с приглашениями на домашние концерты или в театр, телефонировал нам, однако я постоянно отказывалась. Меня не отпускало беспокойство, что, если я уйду из дому, с нашим «постояльцем» может приключиться какая-то беда. Даже присутствие родителей не казалось мне достаточно надежной охраной для него! Поэтому мы постоянно отвечали Додонову, что я нездорова или устала, и если он решил, что я избегаю его общества из-за того нашего разговора в Ливадии, – ну что же, он был вправе так думать, потому что в этом была доля истины.

Но только доля. На самом деле причина была в другом… в другом человеке. Причина была в Красносельском!

Я не отдавала себе отчета в своих чувствах – я только знала, что хочу быть рядом с ним, что, лишь глядя на него, разговаривая с ним, ухаживая за ним, готовя ему еду, читая ему, починяя его одежду, я чувствую себя счастливой.

Ночами одиночество сжигало меня. Нет, это не было плотским томлением – по общению с Красносельским томилась моя душа. Я полюбила его, но это было совсем иное чувство, чем то, что я испытывала некогда к человеку, ставшему моим мужем, – к Тобольскому. Вот теперь вполне сбылось то, чего так хотели для меня родители: я совершенно забыла о нем, я забыла самое имя его, вообще не вспоминала об этой своей жизненной трагедии! Я словно заново родилась на свет: родилась юной, невинной и беспечной девушкой, не имевшей никакого опыта общения с мужчинами: непосредственной, оживленной, веселой – и в то же время робкой и застенчивой. Я наслаждалась общением с Красносельским, как наслаждалась бы солнечными лучами, прекрасной музыкой, красотой цветущих яблонь, свежим ветром, сиянием звезд, лунными лучами, пронизывающими сад, сверкающей свежестью моря. Моя любовь была исполнена радости, и я не хотела омрачать ее ничем, что могло бы мне напомнить ту тьму, которая прежде сопровождала меня и отравляла мне каждый миг жизни.

…Потом, когда счастье мое рухнуло, я попыталась понять, почему так случилось, в чем я была виновата. И в конце концов поняла. Лунный луч, солнечное тепло, звездный свет и цветы существуют сами по себе. Им неважно наше к ним отношение. Наше восхищение не пробуждает в них никаких чувств. А Красносельский был в меня влюблен… И, как ни странно, именно его любовь, которая могла бы стать моим счастьем, стала моим горем.

Я была так упоена своим чувством, что даже не думала о том, хочу ли от Красносельского взаимности. Мне было достаточно того, что этот человек есть в моей жизни, что я могу его видеть, говорить с ним, смотреть в его ясные глаза, слышать его голос.

Шли дни, Красносельский быстро поправлялся. Он уже вставал, мог ходить без посторонней помощи – правда, опирался на палку, которую раздобыл для него мой отец. Конечно, сил его надолго не хватало, и все же он выздоравливал. Я старалась не думать о том, что скоро ему хватит сил уйти от нас, просто гнала от себя такие мысли.

И вот однажды, когда мы остались с ним вдвоем (как обычно, мама ушла на базар, отец – прогуляться по кофейням), он сказал:

– Надежда Владимировна, думаю, что довольно уже мне подвергать опасности вашу семью. Теперь я достаточно окреп, чтобы попытаться выбраться из Ялты и отыскать своих. Мне нужно попасть в Симферополь, там есть верные люди, с которыми мы продолжим нашу работу.

Я сначала даже не поняла, о чем он вообще говорит: слова о предстоящей разлуке казались мне настолько невероятными, что вообще не могли найти доступа в мое сознание.

– Может быть, вы и ваши родители, при всем вашем великом благородстве и доброте, уже удивлялись мысленно, почему я не ушел раньше. К стыду своему, дело не только в том, что я хотел набраться больше сил. Виноват мой эгоизм… вернее, виновата моя любовь к вам!

Я замерла… сидела, молча уставившись на Красносельского, словно все мое существо оцепенело и онемело.

Почему-то я не ощутила никакой радости при этом признании – только встревожилась, предчувствуя, к чему он ведет.

– Но ведь вы все поняли! – воскликнул Красносельский почти сердито. – Если бы вы знали, как трудно мне было играть роль Лихачева, как измучился я, изыскивая для вас способы спасения – тогда на дороге! Вы же догадались, что я знал, где находится ваш дом, потому что нарочно подходил к нему раньше, искал его… искал незаметной встречи с вами. Как я ревновал, когда случайно видел вас с Додоновым! Как я был счастлив в вашем доме не только потому, что нашел здесь приют и покой, но прежде всего потому, что вы были рядом! И как разрывается мое сердце при одной только мысли о том, что должен проститься с вами!

– Нет, – пролепетала я, вцепившись в его руку. – Нет, не уходите, не покидайте меня!

– Боже мой, – пробормотал Красносельский недоверчиво, – да вы любите меня?!

Я только взглянула на него – и словно некая преграда, воздвигнутая между нами сдержанностью, рухнула в это мгновение! Мы бросились друг к другу и обнялись так крепко, что, казалось, даже сквозь одежду чувствовали кожу друг друга, ощущали бешеное биение крови в наших стремящихся друг к другу телах.

Ну да, он был мужчиной, который чудом избежал смерти, который долго был лишен плотского общения с женщиной, а я была женщиной, чья чувственность хоть и была жестоко оскорблена Тобольским, но все-таки разбужена и, пусть тайно, запретно, пусть только в снах, все же давала себя знать. Теперь вся та грязь, которой была для меня изгажена страсть, оказалась смыта волной любви, и я поняла, что страсть и любовь могут не только существовать, не уничтожая друг друга, но, напротив, могут – и должны! – быть неразрывны, как неразрывны в это мгновение сделались наши тела.

Помню, отец мой любил цитировать Паскаля: «Мы нисколько не дорожим нашим настоящим. Только и делаем, что предвкушаем будущее и торопим его, словно оно опаздывает, или призываем прошлое и стараемся его вернуть, словно оно слишком рано ушло. Вот и получается, что мы никогда не живем, только надеемся жить и, уповая на счастье, так никогда его и не обретаем».

Ну так вот: в это мгновение мы истинно жили – никогда еще я не ощущала большего счастья и полноты жизни, счастья и полноты настоящего! Прошлое забылось, будущего не существовало. Только эта минута, только наслаждение ею!

Я знала, что Красносельский любит меня, он знал, что я люблю его, и постоянное ощущение страха смерти, ее внезапности, которое, вольно или невольно, угнетало в те страшные времена каждого человека, полная неуверенность в завтрашнем дне, привычка жить минутой помогли нам преодолеть застенчивость и осторожность.

Теперь мы принадлежали друг другу и оба жадно искали наслаждения. Наступление его было неизбежно, оно приближалось, оно мутило рассудок и разжигало кровь, я была ошеломлена тем богатством ощущений, которое, оказывается, таилось в недрах моей женской сущности, я отдалась им во власть, и в самый острый миг, когда, словно издалека, до меня донеслись слитные стоны мужчины и женщины – это были наши с ним стоны! – Красносельский вдруг выкрикнул:

– Анастасия!

И все кончилось для меня…

* * *

Не могу связно описать то, что было потом. Я словно окунулась в безумие, которое, оказывается, давно подстерегало меня… скоро, скоро оно вполне завладеет мною, час его торжества приближался!

Смутно помню, что я оттолкнула Красносельского, рыдала, выкрикивала ему упреки, проклинала за то, что для него являлась всего лишь заменой той, кого он истинно любил.

Он был бледен – бледнее даже, чем в то время, когда лежал раненый и истекал кровью. Он клялся, что не называл меня Анастасией, что мне послышалось, что этого не могло быть, что он любит меня, только меня, любит с первого мгновения нашей встречи!

Я не слушала, не верила. Я не могла, не способна была поверить!

И в эту минуту возвратился домой отец…

До него донеслись мои истерические крики, он прибежал на них и, увидев меня полуодетой, рвущейся из объятий Красносельского, рыдающей, проклинающей его, он решил, что тот изнасиловал меня.

Отшвырнув меня в сторону, отец набросился на Красносельского и так ударил его, что тот упал.

Отец что-то кричал, Красносельский пытался ответить, но я не слышала ни слова: выбежала из комнаты и заперлась у себя.

Наверное, так я не рыдала еще никогда в жизни. Я проклинала себя, свою судьбу, Красносельского, Тобольского, но больше всех… больше всех я проклинала Бойцова.

Да-да, Бойцова – того самого человека, который создавал «вторую семью» и изломал жизни множества людей, подчиняя их своей цели. Как ни мало религиозна я была, я все же читала Евангелие и помнила эти слова: «…а кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской».

Бойцов был одним из тех, кто соблазнял малых сих, отвлекая от истинного жизненного пути, от предначертанной им Господом стези: сначала искушал иной, возвышенной, почетной участью, а потом отбрасывал, как жалкий мусор, тех, кто не соответствовал его замыслам. Возможно, он был уверен, что мы – а ведь наверняка я не была единственным «плевелом», который отделили от чистых «зерен», наверняка существовали и другие, «неудачные», «выбракованные» Анастасии, а также Татьяны, Ольги, Марии, Алексеи и даже император и императрица! – должны быть благодарны за приобщение к интересам государства, за счастье хотя бы ненадолго разделить радости, беды и заботы царской семьи. О том, какой отпечаток это оставит на судьбах этих людей, как искалечит их души, Бойцов, конечно, даже не думал. Это его не интересовало! Но кто знает, не изведай я искушения если не быть, то казаться царевной Анастасией, может быть, я и не воспринимала бы так болезненно свое сходство с ней, не ревновала бы к ней, когда чувства мужчины изливались на нее, а не на меня.

Бойцов, во всем виноват только Бойцов! Как же я ненавидела его!..

И вдруг ужасная мысль поразила меня. А что, если задуманная Бойцовым операция по спасению императорской семьи все же удалась? Что, если вместо них в екатеринбургском подвале были убиты дублеры, которых я помнила с детства? Федор Степанович и Надежда Юрьевна Филатовы, Лариса, Евдокия, Ирина и неизвестный мне мальчик, которого избрали на роль царевича Алексея?

Царство им небесное, но царство небесное и подлинным Романовым, если они все же остались в живых, были чудом спасены и вывезены из России. Ведь им уже никогда не удастся вернуть свое имя, им не простят, что Россия оплакивала их двойников, чтила их как мучеников, подлинные Романовы теперь будут всегда считаться самозванцами!

– Ходи осторожней, баришна! – вдруг раздался над ухом сердитый голос, и я, рванувшись в сторону чуть ли не из-под колес арбы какого-то старого татарина, сердито грозившего мне сухим коричневым кулаком, обнаружила себя на улочке, спускавшейся к базару.

Недоуменно огляделась. Как я сюда попала? Погруженная в свои горестные мысли, вне себя от смертельной обиды на Красносельского, я не замечала времени, не осознавала, что делаю, я, значит, встала, привела в порядок одежду, даже шляпку надела – и убежала из дому, не зная, чем закончилась ссора отца и Красносельского!

Вернулась ли мама? Что рассказал ей отец?

Мне было невыносимо стыдно перед родителями. И ненависть к Бойцову с новой силой вспыхнула в душе. Если бы он не отдал меня Ивановым, им не пришлось бы испытать всех тех ужасов, которые превратили их жизнь в беспросветное, полное опасностей существование изгоев. Он изуродовал меня, мою жизнь, а значит, и жизни этих двух прекрасных, самоотверженных людей, вся вина которых состояла в преданности долгу и любви ко мне.

Я шла, не видя, куда иду, вытирая слезы, и понимала, что никогда не смогу отблагодарить их за любовь и самоотверженность, не смогу облегчить их участь.

Нет, смогу! Смогу! Если я хочу спасти их, мне надо исчезнуть, мне надо избавить их от своего присутствия, которое отравляет их жизни подобно тому, как ядовитое дыхание анчара отравляет всё и вся, оказавшееся поблизости к нему.

Как мне избавить их от себя? Бежать? Но куда? Где я смогу найти покой и утешение? А смогу ли я его найти? Не будет ли меня вечно преследовать образ Анастасии, не буду ли вечно чувствовать себя тенью, оторванной от того, кто эту тень отбрасывает, а потому бесцельно влачащейся по свету в жалких попытках обрести себя, свою сущность, но постепенно осознавая невозможность и бессмысленность этого?

Мысль о смерти пришла вдруг в голову и показалась такой отрадной, что я даже остановилась, улыбаясь ей, но тут чей-то скрипучий голос прервал мои блаженные мечты:

– Подай хоть кусочек, хоть монетку, красавица!

Сгорбленная старуха, вся в черном, в надвинутом на лоб черном платке, стояла на углу, опираясь на клюку, – впрочем, это была всего лишь суковатая палка, и при виде этой клюки меня пронзило воспоминание о том, как я нашла Красносельского, как подобрала палку, на которую он опирался… пронзило воспоминание о его страшном рассказе, о том, как тащился он, раненый, опираясь на сук, подобранный в лесу…

Мне вдруг стало страшно. Я убежала, даже не узнав, что произошло у них с отцом. Вдруг отец выгнал его? Но ведь Красносельский еще не так здоров, как ему хотелось бы думать! Как ни была я оскорблена, милосердие все еще жило в моей душе, и я понимала, что мы должны помочь этому человеку спастись, выбраться из Ялты.

А если взбешенный отец в самом деле выгнал его, куда он денется? Как будет добираться до Симферополя?

Нет, надо вернуться. Может быть, я смогу как-то смягчить гнев отца, уговорить Красносельского остаться… Конечно, я никогда не прощу ему той роковой обмолвки, однако выгнать его сейчас будет подло, а я не хочу совершать подлость только потому, что больна ревностью к несчастной убитой царевне.

Я повернулась и поспешила прочь, однако чем дальше я шла, тем неотвязней мучило меня ощущение чьего-то пристального взгляда, устремленного мне в спину. И еще какой-то стук раздавался…

Обернулась – да так и ахнула, увидев, что та нищенка в черном плетется следом, постукивая своей клюкой по каменистой дороге.

Ледяная, когтистая лапа ужаса словно бы прошлась по всему моему телу. Дрожь охватила такая, что я с трудом удержалась на ногах. Шатаясь, бросилась прочь, не понимая причины этого ужаса, пытаясь уговорить себя, что смешно так пугаться жалкой сгорбленной старушонки. На миг мне удалось справиться с этим страхом, я оглянулась – и увидела, что нищенка лежит на обочине, словно кучка черного пыльного тряпья.

Мне стало стыдно. Может быть, она и впрямь пыталась догнать меня, чтобы выпросить милостыню, но упала без сил? Денег у меня с собой не было, но не могла же я оставить ее валяться при дороге!

Я вернулась, приподняла ее. Платок соскользнул, открыв ее лицо… И мне показалось, что я брежу, потому что на меня с усмешкой смотрели знакомые черные глаза.

Это были глаза Вирки. Это ее рука вцепилась в мое плечо. Это ее голос прошипел:

– Только дернись – застрелю!

Что-то твердое, болезненное воткнулось мне в бок, и я вспомнила, как Вирка тыкала в меня револьверным стволом, когда пряталась у нас дома в Одессе. В тот вечер я впервые увидела Красносельского…

Казалось, я бегу по кругу. Вирка, Красносельский, револьвер, страх, горе, мука… и все повторяется, повторяется…

– Эй ты, не вздумай шлепнуться в обморок! – с леденящим душу смешком приказала Вирка. – Подсоби подняться. Пошли, да шибче. Отведи меня до хаты да сховай.

– Отвести тебя домой и спрятать? – повторила я, не узнавая своего голоса, так он дрожал. – А где ты живешь?

– Шо, все мозги порастеряла? – зло прикрикнула Вирка. – К вам домой отведи! У вас сховай!

Я почувствовала, как судорога ужаса исказила мое лицо.

К нам домой? Но там Красносельский! Там мои родители! Неужели я притащу к ним эту фурию, эту убийцу, эту… эту красную тварь?

Между тем Вирка, которой надоело ждать, когда я приду в себя, вскочила без посторонней помощи, да еще и меня вздернула на ноги.

– Пошли! Ну! Держи меня под руку, якоже ж бедолаге подсобляешь. А не то пристрелю, як сучку подзаборную!

И она с такой яростью ткнула меня стволом под ребро, что я не удержалась от стона.

– Ишь, завякала, – злорадно проворчала Вирка. – Еще и не так завякаешь, колы дергаться зачнешь. Шо, Наденька, думала небось, шо утёкла от меня? А черта с два!

Она говорила не переставая, с лихорадочной поспешностью, словно торопилась во что бы то ни стало подавить меня неотвратимостью своего появления в Ялте, бессмысленностью моих попыток скрыться от нее. Право, можно было подумать, что основной целью Вирки было разыскать меня в Крыму, хотя она даже не знала, куда мы вдруг подевались. Ей и в голову не приходило, что мы пустимся в опасное путешествие по морю. Однако вот же роковое, гибельное совпадение: когда Вирка по заданию Одесского ревкома должна была оказаться в Ялте, она наняла не кого иного, а нашего знакомого контрабандиста – Ивана Олексовича, чтобы он перевез ее из Одессы в Севастополь! Ну, а лодочник возьми да и обмолвись, что некоторое время назад перевозил из Одессы одну семью… по описанию Вирка сразу узнала нас и пришла в восторг от того, что и задание своей партии выполнит, и душеньку потешит, как выразилась она с мерзкой усмешкой.

Казалось, меня невозможно было напугать сильнее, чем напугало ее внезапное появление, однако сейчас я едва не закричала от ужаса. Попыталась вспомнить, упоминали ли мы при лодочнике о том, где будем жить в Ялте, или нет, но не могла вспомнить. Вроде бы только Додонову говорили. Именно это помогло добраться до нас раненому и обессиленному Красносельскому, который сидел тогда за рулем.

Внезапно я вспомнила его страшный рассказ о том, что, когда пленных офицеров тайно вывели из тюрьмы и повели куда-то в горы, ему послышался женский голос среди голосов других охранников. И эта женщина говорила: «Я вас умоляю! А шо с ними еще делать?»

Вирка, Вирка с ее одесским говорком, это была она!

Я знала ее жестокость, я знала, что она способна на все, в том числе и на убийство.

И, словно почувствовав, о чем я думаю, Вирка снова ткнула меня револьвером:

– Вам теперь деваться некуда, хошь не хошь, а спрячете меня, не то вся Ялта узнает, кем ты была в Одессе, как ты с Тобольским хороводилась!

Да что же это? Неужели я обречена носить эти два клейма всю жизнь: сходство с Анастасией и брак с Тобольским?!

Эта мысль поразила меня настолько болезненно, что я забыла даже о страхе, забыла о револьверном стволе, упиравшемся мне в бок: с силой оттолкнула Вирку и бросилась бежать, не видя куда, осознавая только, что бегу в противоположную от дома сторону. Мне нужно было ускользнуть от нее, а потом незаметно пробраться домой и предупредить своих о страшной опасности, которая нависла над нами.

Пометавшись в закоулках, я выскочила на набережную и оглянулась. Не знаю, почудилось мне или в самом деле мелькнула невдалеке черная фигура, словно призрак неумолимой смерти?

Я так боялась Вирку, что приписывала ей чуть ли не сверхъестественную проницательность. Казалось, она идет по моему следу так безошибочно потому, что чувствует запах моего страха.

Нет, домой нельзя. Надо найти место, откуда можно незаметно протелефонировать домой, вот что. Но не ворвешься же к первым попавшимся, совсем незнакомым людям с такой просьбой! Даже если меня и подпустят к телефонному аппарату, все равно не оставят одну, а при посторонних невозможно будет поговорить с родителями о том, в какой мы опасности.

Додонов, вот к кому можно обратиться за помощью! Но, чтобы попасть на Виноградную улицу, надо вернуться. А Вирка?…

Я снова оглянулась. И опять, не знаю, наяву или только в моем воспаленном воображении, мелькнула невдалеке черная тень.

Я огляделась и увидела, что все время бежала к Ливадийскому мосту и сейчас нахожусь рядом с гостиницей «Франция». Взлетела по ступенькам, понимая, что меня не пустят дальше вестибюля и воспользоваться телефоном, конечно, не позволят. Но мне нужна была хоть минутная передышка, чтобы собраться с мыслями, не метаться по городу как безумной, а составить мало-мальски толковый план действий.

Кинулась в приоткрытую дверь. На счастье, швейцара на месте не оказалось, и я вбежала в вестибюль. Портье, стоявший за конторкой, был занят с каким-то посетителем и не обратил на меня внимания.

Я привалилась к стене, наслаждаясь прохладой и полумраком, царившими здесь, как вдруг из этого полумрака раздался женский голос:

– О, кого я вижу!

Ноги мои подкосились, но тотчас же я осознала, что это не Виркин голос: рядом со мной стоит Зинаида Кравчинская.

– Что, Наденька, неужели вас тоже выгнали из дому и вы решили снять здесь номер? – спросила она с горестным смешком.

– Нет, – пробормотала я, пытаясь придумать какой-нибудь приличный предлог, который привел бы меня в гостиницу, и надеясь, что Кравчинская не заметит, насколько у меня испуганный, замученный вид.

И в самом деле – Кравчинская была настолько поглощена своими делами, что не заметила!

– А вот меня выгнали! – дрожащим от слез голосом сообщила она. – Кремер, такая подлая тварь, уехала с этим бесхребетным и безголосым Вертинским в Симферополь, не сказав мне ни слова! Я знаю, она завидует мне, потому что хоть я и считаюсь ее дублершей, но пою куда лучше, чем она! Вот мерзавка Изочка и решила от меня отделаться. Я бы и сама уехала в Симферополь: завтра туда едет один знакомый господин в своем авто, но просто так он меня не повезет, ему нужны деньги, а я осталась без копейки, ну буквально без гроша! У Додонова просить не стану. Лучше умру! Знаете, что сделал этот милейший господин? Мы ведь с Кремер и Вертинским жили у него, так вот, после их отъезда он переселил меня в отель. Якобы неловко мне, одинокой женщине, жить у холостого мужчины! Якобы его сильно беспокоит моя репутация! Репутация! Вы слышали что-нибудь нелепей?!

И Кравчинская вдруг захохотала так громко, что портье удивленно взглянул на нее, а мне стало ясно, что она не просто раздосадована донельзя, но и донельзя пьяна.

– Да, вообразите, наш дорогой Андроник дал мне грубейший от ворот поворот, заявив, что влюблен в другую! – продолжала Кравчинская, взглянув на меня с нескрываемой злобой, и я на миг совершенно нелепо почувствовала себя виноватой, поняв ее намек.

Итак, Додонов не расстался со своими мечтами обо мне… но сейчас это волновало меня меньше всего на свете, потому что меня вдруг осенило, как я могу спастись!

– Послушайте, Зинаида… ох, извините, не знаю вашего отчества… – начала было я, и Кравчинская буркнула:

– Ах, бросьте эти дурацкие церемонии! Зовите меня просто Зиночкой. А я вас буду звать Наденькой. Мы с вами вполне можем позволить себя этакую короткость, потому что домогаемся одного и того же мужчины!

Она захихикала, но я резко сказала:

– Я не домогаюсь Додонова, и его чувства мне совершенно неинтересны! Оставим его в покое и поговорим о деле. Зинаида, я заплачу вам достаточно, чтобы вы могли доехать до Симферополя и вообще куда хотите, хоть в Екатеринославль, но только… но только продайте мне ваше платье!

– Что?! – сделала она огромные глаза. – Мое платье?

– Да, да! – нетерпеливо повторила я. – Ваше платье, любое, пусть самое ненужное! И шляпу, вот эту, которая на вас, или такую же – с широкими полями. Я переоденусь, сбегаю домой за деньгами и вернусь ну буквально через час. И тогда заберу свои вещи, а ваши верну вам.

Ах, если бы я знала, к чему приведет эта мысль, которая в тот момент казалась мне столь удачной, казалась спасительной! Если бы я только могла это знать!..

К моему изумлению, Кравчинская не задала ни одного вопроса. Даже не спросила, зачем мне это нужно! Ни следа уныния и ревности не осталось на ее лице, она необыкновенно оживилась и чуть ли не запрыгала от удовольствия. Возможно, конечно, мысль о деньгах, которые она получит, так ее воодушевила, но, скорее всего, ей, как всякой актрисе, была радостна сама мысль о переодеваниях, об интриге, о загадке.

Через минуту мы уже были в ее номере, где на стульях, диване, кровати, столе были разбросаны всевозможные наряды, имевшие такой вид, как если бы Кравчинская долго перебирала их, вернее, расшвыривала, не в силах решить, что же надеть.

– Выбирайте! – заявила она щедро, сопроводив свои слова царственным жестом, и я не заставила себя уговаривать: мигом скинула свое незамысловатое белое платье и надела ярко-голубое, схватила соломенную шляпу с опущенными полями, которые должны были закрывать лицо, и украшенную шелковыми цветами в тон платью, спрятала под шляпу волосы. Взглянула в зеркало.

Да, другая одежда сыграла свою роль, преобразив меня: теперь обо мне прежней напоминал только маленький рост этой особы в нарядном платье и очаровательной шляпке.

– Какой у вас унылый вкус! – бросила Кравчинская, однако я уже выбежала из номера и тотчас забыла о ее существовании.

Вернувшийся на свое место швейцар почтительно распахнул передо мной дверь, и я постаралась выйти с самым независимым и небрежным видом. Если Вирка где-то здесь затаилась и подстерегает, она не узнает меня переодетой, но может заподозрить неладное, если какая-то девушка в синем платье начнет боязливо озираться по сторонам.

Свернула за угол – и бросилась бежать со всех ног, однако все-таки кружным путем, а не прямо к дому.

И вот я наконец на нашей улочке, вот вбежала в ворота, вот взлетела на крыльцо.

– Вы к кому, сударыня? – раздался дрожащий голос мамы, и она вышла мне навстречу – заплаканная, с красными пятнами на опухшем лице.

Я сорвала шляпу.

– Надя! Володя, сюда, скорей, Надя вернулась! – вскричала мама, и в комнату ворвался отец.

Бросился было ко мне, но тут же замер на месте с таким виноватым видом, что я все поняла еще прежде, чем он заговорил:

– Надя, прости меня, я не смог удержать Красносельского. Он сказал, что все равно ушел бы, даже если бы я не начал его гнать. Он просил сказать, что любит тебя.

Меня шатнуло к стене.

– Куда же он ушел? – выговорила я с трудом.

– Я спрашивал, но он ничего не ответил, – пробормотал отец.

– Надя, – осторожно спросила мама, – почему ты в таком виде? Что случилось? Чьи это вещи?

Только теперь я вспомнила о Вирке, о Кравчинской…

– Я взяла эти вещи у Кравчинской, мне нужно вернуться и отнести ей деньги, – выпалила я. – Мы должны бежать, спасаться! Вирка в Ялте, я с трудом ускользнула от нее. Завтра какой-то знакомый Кравчинской едет в Симферополь, мы заплатим ему и уедем с ними. Я уговорю Кравчинскую нам помочь.

– Опять бежать?! – в ужасе воскликнула мама. – Нет, это свыше моих сил!

– Надя, ты уверена? – спросил отец внешне спокойно, но дрожь голоса выдавала его страх и волнение.

– Еще как! – воскликнула я. – Разве вы не понимаете, что я переоделась для того, чтобы убежать от Вирки, чтобы не привести ее сюда?!

– Я сейчас же пойду к коменданту и сообщу, что кровавая одесская большевичка… – начал было отец, но я перебила:

– Вирка сказала, что, если мы ее выдадим, она выдаст меня. Понимаете?! Расскажет о том, что я была женой кровавого одесского большевика! Нет, мы должны бежать! Надо собрать самые необходимые вещи, взять деньги… мы еще вернемся в Ялту, когда Вирка собьется со следа.

– Она вечно будет ползти по нашему следу, как змея, – вдруг сказала мама со странным, пугающим спокойствием. – Но если ты хочешь, Надя, мы уедем, конечно, уедем.

И она снова зарыдала.

Раскаяние ударило меня, да так, что заболело сердце.

Я упала на колени:

– Простите! Простите меня! Я принесла вам столько горя! В самом деле, вы не должны никуда уезжать! Я уеду сама. Сама! И постараюсь увести за собой Вирку.

Вскочив, я бросилась вон из дома, забыв о деньгах.

Отец что-то кричал мне вслед, почему-то прозвучало имя Додонова; рыдала мама, но я даже не оглянулась.

Я знала, что не уеду ни в какой Симферополь. Сейчас вернусь к Кравчинской, надену свои вещи, верну ее платье, попрошу у нее прощения за то, что обманула ее, – и пойду бродить по улицам, чтобы найти Вирку. Пусть убьет меня! Может быть, моя смерть утолит ее проклятую кровожадность? Утихомирит ее? Заставит покинуть Ялту и оставить в покое моих родителей, которые и так настрадались из-за меня сверх всякой меры?!

Я добежала до гостиницы прямой дорогой и вбежала в вестибюль.

Швейцар поклонился мне, а портье с обеспокоенным видом высунулся из-за конторки:

– Госпожа Кравчинская! Примерно полчаса назад из вашего номера вышла какая-то странная особа в белом платье. Коридорный пытался ее остановить, но она бросилась бежать, хохоча во все горло! Вы должны посмотреть, не пропало ли что из ваших вещей! – Вдруг он умолк, пристально вгляделся в меня: – Госпожа Кравчинская?…

Я сняла шляпу, поправила волосы.

– Ах, извините, сударыня, однако на вас такое же платье, какое иногда носила Зинаида Ивановна! – удивленно воскликнул портье.

– Да, – кивнула я. – Мы с госпожой Кравчинской шутки ради обменялись одеждой. То белое платье, в котором она ушла, принадлежало мне.

– Вы тоже актриса, сударыня?

Я покачала головой и вышла из гостиницы.

Теперь мне было понятно, почему Кравчинская с такой охотой согласилась ссудить мне свое платье! Да, все та же чисто актерская страсть к переодеваниям! Куда же она пошла, кому решила показаться в моем обличье?

Да кому же еще, как не Додонову?! Я вспомнила ее ревнивые взгляды, ее слова…

Чего она хочет? Увидеть, как он бросится к ней, думая, что это я, а она мстительно расхохочется в ответ на его искренний порыв?

Может быть, это было дурно с моей стороны, но отношения Кравчинской и Додонова ничуть меня не волновали. Он волен любить кого угодно, потому что я любила другого, даже если этот другой влюблен в другую, а я всего лишь двойник этой другой!

Нет, об этой любви лучше забыть. Как бы ни поступил Красносельский, теперь это меня не должно волновать. Он мог остаться, но ушел. Наши пути могли слиться в один, но разошлись. Мне надо продолжать искать Вирку.

Я положила шляпу Кравчинской на обочину. Без шляпы Вирка скорее узнает меня, вот и хорошо! Тем скорей кончатся мои мучения. Анастасия погибла – погибнет и ее дублерша, чтобы никого не вводить в заблуждение, никому не морочить голову – и самой не страдать из-за того, что она всего лишь копия, двойник!

«Он просил сказать, что любит тебя…» – возникли вдруг в памяти слова отца.

Ну что же, это очень великодушно со стороны Красносельского! Буду великодушной и я. Надо найти его и предупредить, что он снова в опасности. Если Вирка и впрямь была среди тех, кто убивал офицеров, она могла запомнить его. Но Боже мой, где же его искать?!

И вдруг я вспомнила… Отец что-то крикнул о Додонове. И Красносельский, рассказывая, как искал спасения после расстрела, упомянул Додонова, к которому не обратился за помощью только потому, что его дом находился на слишком оживленной улице. Тогда он и пошел к нам. Но теперь ему некуда идти, кроме как к Додонову.

Я поспешила в сторону Виноградной, как вдруг услышала выстрел. Потом грянул еще один.

Некоторые прохожие, опасливо озираясь, бросились врассыпную. Ялта в последнее время стала довольно тихим городом, от уличной стрельбы люди отвыкли. Но кое-кто с любопытством прислушивался.

Грянул третий выстрел, и более храбрые зеваки побежали в ту сторону, откуда он донесся.

Не знаю, почему у меня вдруг подкосились ноги… Шатнуло к какому-то забору, и так, держась за него, я побрела вперед. Меня обогнали трое германских солдат, на бегу срывавших с плеч винтовки.

Я повернула на Виноградную и увидела кучку зевак, собравшихся у ворот дома Додонова и с опасливым любопытством заглядывавших туда.

Солдаты растолкали людей и вбежали во двор. Откуда-то у меня взялись силы ускорить шаги, и я бросилась за ними.

И замерла, не веря своим глазам…

На ярком, ухоженном зеленом газоне стоял на коленях Додонов, а перед ним лежала я! Я – в моем белом платье, с моими растрепанными светло-русыми волосами, выгоревшими на ялтинском солнце. Рядом валялась моя соломенная шляпа с белой лентой. Вот только туфли на мне почему-то были не мои: обычно я носила простенькие сандалии, а тут зачем-то обула изящные туфельки на каблучке.

Я даже взглянула на свои ноги, чтобы убедиться, что сандалии по-прежнему на мне… и тут до меня дошла очевидность, до которой я не смогла додуматься сразу от изумления, потрясения и страха: да ведь это не я лежу там в чужих туфельках! Это Кравчинская лежит на траве в моем платье… хотя нет, у нее же были черные волосы, я отлично помнила… нет, это не она, это не мое платье, ведь у моего не было красного пятна на спине!

– Надя! – раздался вдруг вопль. – Надя!

Додонов вскочил и бросился ко мне. Схватил в объятия, жадно прижал к себе.

– Что это значит, что за маскарад? – прокричал он. – Зиночка в вашем платье и русом парике, Лихачев в обносках какого-то мастерового и эта нищенка, которая выстрелила в Зиночку… Кто эта женщина, что все это значит?! – И вдруг задохнулся рыданием: – Боже, вы все-таки живы! А я думал… я думал… я думал, что потерял вас, любимая!

Он так крепко прижимал меня к себе, что я не могла вырваться, и только из-за его плеча, неловко повернув голову, могла оглядеть двор.

Что-то черное, похожее на большую подбитую ворону, которая упала, раскинув крылья… Да это Вирка! Вирка в своем черном платке!

Мне было видно ее бледное, словно из кости выточенное лицо: струйка крови пачкала подбородок, нос тоже был в крови, а в глазах наконец-то погасло пламя ненависти: они были неподвижными, устремленными в никуда.

Она мертва, Вирка мертва!

На миг всепоглощающее облегчение овладело мной, я обессилела от счастья. Эта черная фурия, эта убийца – она наконец-то исчезла из моей жизни, мне и моей семье ничего больше не угрожает!

Но кто же уничтожил ее? Кто ее убил?

Я еще немного повернула голову.

Рядом с Виркой, неловко скорчившись, лежал какой-то мужчина в поношенной одежде, которая показалась мне знакомой.

Конечно! Совсем недавно я не раз держала ее в руках, починяя, перешивая для Красносельского!

«Лихачев в обносках какого-то мастерового…» – говорил Додонов.

Я рванулась из его объятий так резко, что мы оба упали, но я вскочила прежде, чем он успел снова меня схватить.

Я бросилась к лежащему человеку, рухнула рядом на колени, обо что-то больно ударившись, но сразу забыла об этом. Повернула его голову.

Да, это был Красносельский.

Вся грудь залита кровью, и она, пузырясь, вырывается из раны.

Пузырится кровь – значит, он еще жив, он дышит простреленным легким!

– Скорее! – обернулась я к Додонову. – Дайте чем перевязать! Он еще жив! Надо врача, врача!

Додонов, недолго думая, сбросил испачканный кровью и травой пиджак, сорвал белую рубашку, протянул мне.

Я прижала белый ком к груди Красносельского, пытаясь остановить кровь, и крикнула, в первый и последний раз назвав его по имени:

– Володя!

Веки его приподнялись, взгляд нашел меня, дрогнули губы:

– Надя… ты жива… тебе послышалось тогда, я этого не говорил, клянусь Богом…

Белый ком, который я прижимала к его ране, вдруг стал красным. Красносельский резко вздохнул, содрогнулся – и замер.

С именем Бога на устах он покинул меня навсегда.

Я молча смотрела на него, в его померкшие глаза.

Последние слова его не шли у меня из головы. «Тебе послышалось тогда…»

Неужели это правда?! Неужели я услышала имя Анастасии только потому, что Тобольский отравил меня им?! Неужели я сама во всем виновата?

Да. Да. Последняя, предсмертная клятва не может быть ложной!

Я превратилась в комок боли, сжалась, кусала руки от горя…

Но слез не было.

Подошел Додонов, опустился рядом на колени. Он что-то говорил… до меня доносились только отдельные слова, но и по ним можно было понять, что же здесь произошло.

Додонов стоял на крыльце своего дома, ожидая, пока ему подадут бестарку, когда появился Лихачев, которого Додонов не сразу узнал. Лихачев назвался Красносельским, начал было объяснять, кто он на самом деле, но тут в ворота вошла женщина в моем платье и шляпке.

Додонов и Красносельский разом крикнули:

– Надя!

Женщина торжествующе расхохоталась, снимая шляпу, как вдруг во двор влетела нищенка в черных лохмотьях, тоже закричала:

– Надя! – и, выхватив из-под платка револьвер, выстрелила Кравчинской в спину.

Додонов кинулся к ней, пытаясь поддержать, опустил на землю и только теперь понял, что это не я мертвая лежу перед ним, а Зинаида Кравчинская.

В это время раздался еще один выстрел, и Додонов, повернув голову, увидел, что Красносельский одной рукой зажал рану на груди, а другой с такой силой ударил «нищенку» по лицу, что та повалилась наземь, выронив револьвер. Красносельский подхватил его, несколько раз выстрелил в Вирку, а потом упал.

Что-то все больнее и больнее давило мне в колено, и я наконец-то обратила на это внимание. Подвинулась – и увидела на земле револьвер. На рукояти были выцарапаны буквы М.Ф.Е.П.

И я вспомнила…

Вот Красносельский, навестив нас в Одессе, показывает револьвер, отнятый у убитого им охранника, и отвечает отцу, спросившему, что значат эти буквы:

«Я бы сказал, что это инициалы той сволочи, которую я убил. Да мне, признаюсь, безразлично, что это значит, я взял этот револьвер в бою, и неважно, кому он принадлежал и как его звали!»

А Вирка, которая держит меня под прицелом, стонет:

«Моня Финкельмон его звали. Егор Прохоров!»

И еще… Красносельский упоминает, что этот револьвер у него отняли, когда захватили в плен. Наверняка Вирка была связана с «добрыми» немцами, которые обещали спасти офицеров, а потом участвовали в их расстреле. Так револьвер и попал к ней снова.

Злобное, полное ненависти, змеиное шипенье Вирки раздалось у меня в голове: «Ничего, я его еще достану, эту сволочь! Всех вас достану и прикончу!»

Всех не всех, но нас с Красносельским она и вправду прикончила.

Вот лежит он. Вон лежу я: в своем белом платье, с кровавым пятном на спине, с разметавшимися по зеленой траве русыми волосами.

А кто же это смотрит на нас, вертя в руках револьвер с проклятыми буквами М.Ф.Е.П.? Кто это?

И вдруг я поняла кто.

Анастасия! Анастасия! Ну конечно, это она!

Помню, как я расхохоталась от этой догадки, и мой смех звучал все громче, все надрывней, пока я не задохнулась от этого хохота и не свалилась без чувств.

Часть вторая

Анастасия

Пролог

Казанская СПБ, 1960 год

Анастасия Николаевна очнулась в больничном боксе и долго не могла понять, где находится. Казалось, перед ней только что захлопнулась какая-то дверца, и она даже слышала поворот ключа. Там, за этой дверью, осталась какая-то девушка по имени Надя Иванова, и судьба ее была опутана, словно цепями и веригами, множеством бед и страданий. Эта девушка, так похожая на Анастасию Николаевну, иногда врывалась в ее сознание. Окружающие постоянно пытались ее уверить, что она – вовсе не великая княжна Анастасия, чудом выжившая дочь императора Николая Второго, а именно эта Надежда Иванова-Васильева. Однако она отлично знала, что Надя – всего лишь сновидение. Ну снится порою чужая жизнь – и снится, тревожит, мучает, липнет к твоей жизни, как паутина, а потом раз – и нет ничего, и захлопнулась дверь в сознании, и там, ЗА этой дверью, осталась девушка по имени Надежда Владимировна Иванова-Васильева, все забывшая о себе летом 1918 года, а ПЕРЕД дверью топчется старуха по имени Анастасия Николаевна Романова, все воспоминания которой начинаются с лета 1919 года.

* * *

Это было страшно – очнуться и обнаружить, что ты не знаешь о себе ничего. Вообще ничего!

Сначала я долго лежала в глубоком обмороке, а когда очнулась, оказалось, что я не узнаю окружающих, я забыла все о себе и всю себя. Теперь я дни и ночи напролет (я почти не спала и не ела) сидела, забившись в угол, не подпуская к себе людей, и даже чтобы вымыть меня (во мне исчезло все человеческое), приходилось меня связывать и совершать обряды гигиены силком, продираясь через мои жуткие вопли.

Ялтинские врачи оказались бессильны справиться со мной, и тогда Додонов отвез меня в Симферополь, где была хорошая большая больница с отделением для таких, как я: умалишенных.

В давние времена Симферополь назывался по-татарски Ак-мечеть, Белая мечеть. Старый город, где жили в основном татары, ничем не отличался от других крымских татарских поселений, ну а новый город в то время очень напоминал другие южнорусские города: те же однообразные каменные дома, в основном одноэтажные, заборы, сложенные из дикого камня, и запыленные акации по сторонам улиц. Столица Тавриды отличалась от других провинциальных городишек только величественным шатром Чатыр-Дага, живописно вздымающимся на горизонте.

Главной достопримечательностью Симферополя были развалины Неаполя Скифского, которые, впрочем, лежали довольно далеко от центра города, да и в то время их никто не раскапывал. Тогда было не до археологии. Тогда если что и раскапывали, то лишь могилы недавно расстрелянных, чтобы выбить у мертвецов золотые зубы.

В Симферополе был один городской сумасшедший – его не забирали в больницу, потому что вылечить его было невозможно. Это был совсем еще молодой парень, который подходил к людям и просил показать ему зубы. Если видел зубы выбитые или выпавшие, бросался от того человека с криком и слезами, умоляя простить и помиловать. В 18 году, когда в городе свирепствовали большевики, он был среди солдат-большевиков, которые по приказу начальства езживали за Воронцовский сад, в ямы сбрасывали трупы расстрелянных, даже не закопав, а едва присыпав землей. Потом у трупов камнями выбивали золотые зубы. Часть сдавали по начальству, часть прикарманивали. Однажды солдаты приехали туда сразу после расстрела. Парень начал выбивать зубы у какого-то несчастного, а он оказался еще жив – застонал, зашевелился… Ну, солдат и спятил на месте от ужаса. Несчастную жертву товарищи добили, а парня увезли в больницу. Но вылечить его уже не смогли. Теперь во всех беззубых он видел оживших мертвецов из тех страшных ям за Воронцовским садом и боялся их отмщения.

Воронцовским садом называли городской сад, который находился на берегу реки Салгир, или Салгирки, как ее называли местные. Через реку был перекинут каменный мост с двумя арками; собор и площадь с обелиском в память князя Долгорукого-Крымского; губернаторский дом, тюремный замок, обязательная Дворянская улица; три-четыре гостиницы; роскошный памятник Екатерине II, отлитый по проекту архитектора Лаверецкого; естественно-исторический музей Таврического губернского земства, который был открыт для публики по воскресеньям, и Дворянский театр – вот, собственно, и все, чем мог заинтересовать этот город. В Крым многие ехали лечиться, но, с точки зрения специалистов, Симферополь ни в коем случае для этого не годился: климат был суровее, чем в любом другом месте полуострова, осенью и весною дожди развозили ужасную грязь, летом стояла духота и невозможная известковая пыль.

Однако на главной площади Симферополя, рядом с собором, находилась большая городская больница с двумя боковыми крыльями. В городе имелся также военный госпиталь 3-го класса, который был всегда настолько забит пациентами, что часть их, получивших тяжелые ранения головы, размещали в городской больнице, и именно там проводил свои смелые эксперименты доктор Лаврентьев, специалист по «мозговым явлениям и душевным болезням, связанным с этими явлениями».

Люди, которые уверяли, что они мои родители – звали их Владимир Петрович и Серафима Михайловна Ивановы, – потом, когда я немного поздоровела, рассказали, что перевез меня из Ялты, где мы жили раньше, в Симферополь один наш добрый знакомый, Андроник Агафонович Додонов. Доктор Лаврентьев был его дальним родственником, поэтому и удалось меня устроить в его отделение.

Дальнейшая жизнь моя сложилась так, что большая часть ее прошла в советских домах для умалишенных, где меня отнюдь не врачевали, а калечили, так что мне есть с чем сравнивать методы доктора Лаврентьева, которые были истинно направлены на исцеление, пусть он даже и пользовался не просто смелыми, но даже и очень рискованными средствами, которые по тем временам казались не только за пределами возможного, но даже за пределами разумного. Если не ошибаюсь, он был первым человеком в России – а не исключено, что и в мире! – который начал лечить маниакальный синдром и тяжелые депрессии с помощью электрического тока. Теперь это называется электросудорожной терапией, электрошоком, ну а доктор Лаврентьев называл свой метод электроконвульсией. До сих пор считается, что вполне реальным осложнением этого способа лечения может стать полная потеря памяти (что и пытались впоследствии сделать со мной большевики), однако в то время, когда я попала к Лаврентьеву, мне было терять совершенно нечего, потому что я и так ничего не помнила. Однако после нескольких сеансов состояние мое изменилось. Нет, Ивановых я по-прежнему не признавала за своих родителей, однако начала вести себя более послушно: ела, спала, мылась, даже пыталась читать, причем с каждым днем все лучше, вспомнила иностранные языки, которые, к своему удивлению, я знала очень прилично. Но самое главное, что ко мне начала возвращаться моя детская память. Я ощущала себя маленькой девочкой и заводила опасные разговоры о том, что я великая княжна Анастасия Николаевна, похищенная в детстве у родителей и отданная чужим людям.

Лаврентьев был сначала встревожен таким неожиданным результатом своих действий, тем более что и он находил во мне некоторое внешнее сходство с великой княжной Анастасией Николаевной, расстрелянной в Екатеринбурге. Разумеется, он не верил в то, во что верила я. Для него я была всего лишь интересной пациенткой с интереснейшей манией. Правда, он побаивался, что мое заблуждение и упорство в этой маниакальной уверенности привлечет ко мне внимание властей, которые вполне могут меня арестовать, а потому посоветовался с Ивановыми, которые перебрались в Симферополь, когда меня положили в тамошнюю лечебницу, и предложил им забрать меня из больницы и продолжать лечение в домашних условиях.

Ивановы съехали из гостиницы, где жили все это время, и сняли домик с садом на окраине города.

В этот сад я тайком выбиралась по ночам и бродила, бродила, находя успокоение уму и отдохновение душе в ароматах начинающейся весны.

Да, миновал почти год с того дня, как я погрузилась во тьму безумия. Время летело мимо меня, жизнь летела мимо меня… А между тем Крым покинули германские войска, за ними последовали войска союзников, пришедших на краткое время на помощь германцам. Большевики оживились, подняли было головы, однако войска Деникина перешли в наступление и методично очищали от них полуостров.

В Симферополь вошли полки Добровольческой армии. Их встречали цветами и хлебом-солью.

– Наденька, все наши беды позади! – уверяла меня Серафима Михайловна, плача от радости.

Но я смотрела на нее недоверчиво, непонимающе…

Ивановы были убеждены, что, как только я осознаю: большевикам пришел конец! – в моем состоянии сразу наступит улучшение. Возможно, так и случилось бы, если бы однажды утром, выглянув за ограду сада, я не увидела висящих на фонарях вдоль улицы мертвецов с синими лицами и высунутыми языками. Это по приказу генерала Кутепова были повешены симферопольские большевики. Впрочем, приказы белого командования в те времена были однотипны: расстреливать или вешать всех комиссаров и коммунистов, взятых в плен.

Это зрелище воздействовало на меня поистине губительно. Оно могло бы уничтожить все результаты лечения доктора Лаврентьева, если бы однажды ночью, когда я бесцельно бродила по саду вокруг дома, словно в поисках себя самой, тихо плача, то ли в тоске по прошлому, то ли в страхе перед будущим, – если бы меня вдруг не окликнул юношеский голос:

– Ваше высочество! Анастасия Николаевна! Вы живы! Какое счастье, что вы живы!

Я замерла, изумленная, не веря своим ушам, не понимая, страшно мне стало или радостно.

– Это я, Лёнька Седнёв! – продолжал юноша. – Теперь вспомнили?

Я пошла на голос, который, как мне показалось, доносился откуда-то сверху.

Поистине – для меня прозвучал глас свыше!

Сад был окружен довольно высоким каменным забором, но в одном месте камни обвалились. Я иногда стаивала там, украдкой выглядывая на улицу, но таясь от прохожих. А теперь в пролом с улицы заглядывал какой-то человек.

Я подошла ближе и вгляделась в обращенное ко мне лицо. В лунном свете мне показалось, что это мой ровесник, может быть, чуть младше: очень худой, можно сказать, тощий; очень бледный – хотя, может быть, это лунный свет делал его таким.

– Вы живы, господи Боже мой, ваше высочество, вы живы! – бормотал юноша. – А я вас третьего дня увидал, когда вы в пролом выглядывали, – и глазам не поверил. Вчерась опять подошел – ждал, пока вы покажетесь, и понял, что не ошибся я: моя милая, дорогая царевна жива! Врали мне эти-то, екатеринбургские большевики, врал Юровский! Врал! Чудо спасло вас – такое же чудо, как меня! Да что же вы молчите, Анастасия Николаевна?! Неужто забыли меня? Да ведь мы сколько раз играли вместе: вы да братец ваш Алексей Николаевич, которого я что во дворцах ваших, что в Тобольстке, что в Екатеринбурге, по двору в колясочке возил, чтобы он мог свежим воздухом подышать. А когда вы спектакли с сестрицами вашими ставили, вы и меня играть призывали, помните? Да что же вы молчите?!

Он умолк, пристально вглядываясь в меня, и я смотрела на него так же пристально.

За последние месяцы я усвоила, что больна, что безумна, и других безумных видела – как буйных, так и тихих, никому не досаждающих, но упорствующих в своих мечтаниях, уносивших их в иные миры и чужие жизни. Может быть, этот юноша один из таких же безумных? А может быть, он и правда знал ту, которая заменила меня в семье моих подлинных родителей? В царской семье, откуда я была некогда похищена и отдана сначала Филатовым, а потом Ивановым?

Я смутно припоминала, что раньше, когда меня звали Надей Ивановой, меня иногда сравнивали с царевной Анастасией. Значит, та самозванка, которая прожила мою жизнь и которая была убита вместо меня в Екатеринбурге, и в самом деле схожа со мной, если Лёнька Седнёв видит в нас одного и того же человека?

Мысли мои путались, нервы были на пределе, однако я понимала, что мне выпала необыкновенная удача восстановить – хотя бы по чужим рассказам! – жизнь, которую я прожила бы, но которая была у меня отнята и отдана другой!

Но надо быть осторожной. Надо выспросить у Седнёва все, что он знает обо мне… об Анастасии… и при этом его не спугнуть.

– Неужели ты меня так сразу и узнал? – осторожно спросила я. – Ведь прошел год… я долго и тяжело болела, наверное, очень изменилась. Да и ты изменился, Лёнька. Встреть я тебя на улице, не узнала бы!

– Небось изменишься, столько испытавши! – вздохнул он. – Когда меня из дома Ипатьевского, где вас содержали в Екатеринбурге, из услужения вам увели, ваша матушка так печально на меня глядела! Думала небось, что меня убьют, а меня все это время в доме Попова напротив держали, у охранников в казарме. Я все глаза проглядел, проплакал, у окошка сидючи, пытаясь Алёшеньку, его высочество, увидать. А наутро приходит Юровский и говорит: всё, говорит, по приговору революционного трибунала их всех прикончили, твоих угнетателей. Да какие же они были угнетатели, милые мои, дорогие, любимые?! Они мне как родные были. А их всех постреляли разом! И рассказал Юровский: мол, кого на стулья посадили, кого у стенки поставили. И всех убили. И государя-императора, и матушку вашу, и сестриц, и Алёшеньку моего милого, который меня лучшим другом называл… и вас, значит, тоже, Анастасия Николаевна, ваше высочество…

И вдруг всплеснул руками, вскричал громким шепотом:

– Как же вы спаслись-то? Как живы остались?

Я растерялась было, совершенно не представляя, что отвечать, но мне повезло: Лёнька вдруг насторожился, оглянулся, беспокойно завертел головой:

– Ой, идет кто-то! Солдаты! Мне бежать надо, а то хватятся! Я на другую ночь приду. Выходите и вы в сад, ваше высочество! Глядеть на вас, на живую, ваш голос слышать – это же счастье! А теперь прощайте!

Он исчез за забором, я расслышала его торопливый, легкий удаляющийся бег, а затем раздался слитный, тяжелый шаг – видимо, патруль обходил улицы.

Наконец снова настала тишина. Я еще подождала – не вернется ли Лёнька Седнёв? Но он больше не появился, и я ушла в дом.

Не помню, как пережила этот день! Приходил осматривать меня доктор Лаврентьев. Он насторожился, обнаружив, что я нахожусь в странном, радостном возбуждении, попытался выяснить его причины, но я, конечно, ничего не стала ему объяснять.

Весь день я торопила ночь. «Наконец-то, наконец-то я все узнаю о себе!» – твердила я снова и снова, забывая, что узнаю это «все» вовсе не о себе, а о самозванке, занявшей мое место. И все-таки даже малейшее известие о моей подлинной, погибшей семье, о моих родителях, сестрах, брате было для меня подобно капле воды для умирающего от жажды.

Пытаясь решить, как бы мне половчее вытянуть из Лёньки Седнёва как можно больше сведений, я то сидела неподвижно в своей комнате, то начинала метаться по дому.

Ивановы поглядывали на меня с опаской, пытались успокоить, но я приходила в ярость или начинала плакать при каждом их приближении ко мне, поэтому они наконец отстали от меня и ушли в свою комнату.

Я посмотрела им вслед с раздражением: что это за люди, почему моя жизнь проходит рядом с ними – с этим неопрятным стариком, с этой маленькой сгорбленной женщиной, которые постоянно называют меня Надей и так упорствуют в своем заблуждении, у которых начинается чуть ли не истерика, когда я пытаюсь их уверить, что я великая княжна Анастасия? Я радостно предвкушала завтрашний день, когда я выложу им все, что ночью узнаю от Лёньки Седнёва. Только бы он не обманул, только бы пришел!

Вот смерклось, а потом и стемнело, вот погасла лампа в спальне Ивановых, вот утихли улицы, и я прокралась в сад, бросилась к пролому в ограде, пытаясь успокоиться, стараясь набраться терпения, уговаривая себя, что Лёнька не мог прийти так рано, что он появится не раньше полуночи. Однако ждать мне пришлось недолго: вот уже зашуршал под чьими-то шагами мелкий камень, осыпавшийся с треснувшей ограды, и вот над проломом показалась голова, зазвучал тревожный шепот:

– Вы здесь, ваше высочество?

– Да! – выступила я вперед, стараясь говорить медленно и важно, как, наверное, и подобало говорить великой княжне. – Здравствуй, Леонид.

– Значит, вы меня узнали? – обрадовался он. – Значит, это истинно вы! Только Леонидом не зовите: вы меня только Лёнькой звали, вы никогда не важничали, вы всегда были так веселы, так смешливы, сестры не зря вас Швибзиком называли!

Я глубоко вздохнула. Теперь пора начинать мою игру.

– Я очень много страдала, Лёнька, – сказала я. – Сам понимаешь, мне ведь пришлось скрывать, кто я такая, чтобы меня не убили вслед за моими родными. Я так старалась не проговориться, что даже во сне внушала себя: я не Анастасия, я Надя Иванова! Из-за этого я даже забывать кое-что стала о своей прежней жизни. И до чего мне радостно, что появился ты, что та напомнишь мне забытое!

– Конечно, напомню! Я ведь ничего не забыл, я этими воспоминаниями только и жив! – обрадовался Лёнька.

Я поняла, что он простодушен и доверчив, что радостно верит в сбывшуюся мечту: встречу с Анастасией. Этим надо немедленно воспользоваться.

– Тогда постарайся рассказать все, что помнишь! – приказала я, и началась самая удивительная ночь в моей жизни!

Ленька говорил не останавливаясь, и если у меня мелькнуло было опасение, что мое жадное внимание и редкое неуверенное поддакивание могут вызвать у него подозрения, то опасение это было напрасным: его второй натурой стало послушание семье, служа которой провел он всю жизнь, с тех пор, как его дядя, Иван Дмитриевич Седнёв, бывший лакеем и телохранителем дочерей государя, забрал смышленого племянника из деревни и устроил поваренком в Царском Селе. Великая княжна Анастасия Николаевна велела Лёньке рассказывать – вот он и рассказывал, радостно окунаясь в счастливые воспоминания, которые только и остались у него в память о совсем другой жизни.

Они были беспорядочны, они были отрывочны, однако для меня они были подобны откровению! И особенно ценно было то, что Лёнька упирал на то, что касалось именно царевны Анастасии – меня.

* * *

Итак, поваренок Лёнька Седнёв служил да служил себе на кухне в Царском Селе, изредка видя государеву семью и ловя разнообразные слухи о ней, ходившие среди прочей прислуги.

Говорили, что семья императора была очень религиозна, часто езживала в Троице-Сергиеву лавру, но сам государь больше всех храмов любил храм Василия Блаженного и Успенский собор в Кремле. Потом, когда государеву семью держали в Царском Селе в ссылке и Лёнька Седнёв начал прислуживать царевичу, тот рассказывал новому приятелю, что у Василия Блаженного на паперти толпилось много нищих. Им обязательно подавали. Алёша дарил нищим мальчикам свои игрушки, а его сестры – деньги.

Во время службы родители стояли вместе с Алёшей впереди, а девочки позади. Когда Алёша был маленький, он тайком приносил в церковь игрушки: спрячет их в карманах и потихоньку перебирает…

Но самым любимым святым у царя с царицей был святой Серафим Саровский, которого Александра Федоровна просила о даровании ей сына. Однако снова родилась дочь – уже четвертая.

– Это были вы, ваше высочество! – радостно воскликнул Лёнька. – А его высочество спустя два года после вас народился. Мы с ним одногодки!

Царевич родился болезненным, врачи лечили его, но безуспешно, и облегчение не наставало, пока во дворце не появился Григорий Распутин.

Государыня постоянно советовалась с ним. Его встречали как самого дорогого гостя, и к его услугам всегда были карета и автомобиль. Мама многое прощала ему, верила безоглядно, что он блаженный человек, потому что он не раз спасал брата Алёшу от кровотечений, когда врачи уже ничего не могли поделать. Бывало, лежит он в постели, охает. Приедет Григорий, перекрестится, Алёшу перекрестит, начнет что-то шептать – и кровь останавливается, боль проходит. Царевич веселеет и смеется.

– Григорий называл себя блаженным, но вы, ваше высочество, рассказывали, что его с первой встречи страшно боялись, не могли его терпеть, избегали его, – сообщил Лёнька. – Государыня обижалась на вас за это, заставляла писать Григорию письма, называть святым заступником. И сестер ваших заставляла. Что было делать: вы писали, а Григорий потом этими письмами хвалился. От него одно зло шло! Вы это чувствовали, убегали и прятались от него, вас за это бранили, а Григорий обижался и ворчал: «Девочка эта чем-нибудь больная, матушка». Помните, ваше высочество?

– Помню, помню, – кивнула я.

– А еще вы рассказывали, что потом, когда Григория убили, его портреты всюду в доме поставили и повесили, как иконы, однако и вы, и все сестры ваши, и брат их нарочно роняли и не поднимали. Помните ли?

– Конечно! – отозвалась я, и довольный Лёнька продолжал рассказывать.

Царские дети тайно гордились своим двоюродным дядей князем Дмитрием Павловичем, который убил Распутина. Помогал князю Дмитрию князь Феликс Юсупов.

При звуке этого имени я насторожилась. Что-то было для меня связано с ним, какое-то воспоминание… Я словно бы увидела роскошный парк – это место называлось Ливадия, – и какого-то смуглого черноволосого человека, который смотрит на меня красивыми черными, с поволокой глазами и мягким голосом произносит: «А вам никогда не говорили, что вы поразительно похожи на великую княжну Анастасию Николаевну?»

Воспоминание вспыхнуло и исчезло, и только тревога, смутная тревога осталась, потому что я не могла понять: почему это слово – Ливадия – так много для меня значило? И что оно значило?!

Не в силах найти ответа, я снова вслушалась в Лёнькин рассказ.

…Великого князя Дмитрия Павловича за убийство Распутина отправили на Кавказ, и мама его ни за что не хотела простить, возненавидела его. Она горько оплакивала Григория. А он и в могиле это, наверное, чувствовал, вот и тянулся из могилы, и над семьей продолжало веять его проклятие: «Вы живы и Россия жива, покуда я жив!»

Он погиб, и Россия погибла… а началась ее погибель в день объявления войны с Германией.

Все горько рыдали в тот день, но императрица не теряла времени: освобождала помещения для лазаретов, занялась организацией санитарных отрядов, учреждала и опекала лазареты, а потом она и две старшие дочери, Ольга и Татьяна, окончили фельдшерские курсы и начали работать в госпитале. Они обмывали раны, делали перевязки, ассистировали при операциях. Однако общество эту «лазаретную службу» осуждало: считалось, что негоже царице и царевнам так унижаться перед простонародьем, а то, что девушки ухаживают за обнаженными мужчинами, пусть и ранеными, вызывало гнусные слухи.

И старшие, и младшие царевны, в том числе Анастасия, начали трудиться в «Складах». Так называли помещения, где девицы из высшего света добровольно изготовляли пакеты с перевязочным материалом или подарками для действующей армии. Война шла и шла, Анастасия тоже начала помогать в госпитале. Конечно, к уходу за ранеными ее не подпускали, но она могла читать им, писать за них письма. Дома рассказывала, что ей особенно нравился солдат по фамилии Луканов. Он лишился обеих ног, но вел себя очень мужественно. Анастасия жалела его до слез, но если он мог сдерживать свою боль, свое горе, то и она изо всех сил старалась не рыдать при виде его, не выказывать жалости, которая могла бы его обидеть.

Однажды Луканов попросил написать письмо его тетушке, которая жила в Москве, и сообщить, что он ранен и лежит в госпитале. А потом пожалел, что не умеет ни читать, ни писать. Тогда Анастасия начала его учить, и он очень быстро все схватывал. Вскоре Луканова погрузили в санитарный поезд и отправили в Москву, где у него жила тетка. Анастасии на прощанье он сказал: «Никогда вас не забуду! Даже с закрытыми глазами из тысяч узнаю!» – и попросил разрешения поцеловать ей руку. Великая княжна об этом с гордостью рассказывала дома.

В начале 1917 года все дети государя поочередно заболели корью. А в это время в России начались волнения. На улицах стреляли. Чтобы больные не пугались выстрелов, им говорили, что неподалеку идут учения. Государыня хотела скрывать о них правду так долго, как это только возможно. Но в 9 часов утра 2 марта они узнали, что в России больше нет царя, а значит, нет и царицы, и царевен, и царевича. Теперь они для всей России – просто семья Романовых, и только самые верные, самые преданные по-прежнему называли их величествами и высочествами.

Семья оказалась заключена в Царском Селе, в Александровском дворце. Им никуда не разрешали выходить, только в парк. Любопытные таращились на них сквозь прутья ограды. Люди свистели и бранились. Раньше они выкрикивали только приветствия, какие-то добрые слова – а теперь брань и проклятия. Что произошло с миром?

Наконец детям – и старшим, и младшим – запретили выходить даже в парк.

Медленно выздоравливая, они слонялись по дому с побритыми головами – из-за высокой температуры и сильных лекарств волосы стали выпадать, и решено было их побрить, чтобы отросли заново. Им чудилось, будто они попали в сумасшедший дом. И они долго не могли поверить в то, что это не они сошли с ума от болезни, а сошел с ума весь окружающий их мир. И ему уже не выздороветь.

Уроки Закона Божия, французского, географии и истории, английского и музыки, арифметики, рисования, русского языка, которые раньше казались докучной обязанностью, теперь стали спасением, потому что отвлекали от того, что происходило за стенами их дома.

Вскоре стало ясно, что придется уезжать. Но куда? Неужели их вывезут за границу? Выгонят из родной страны, как прокаженных?!

Потом пошли разговоры о Крыме. Но оказалось, что путь лежит в Сибирь, в Тобольск, в ссылку. Сразу вспомнили, что еще в старые времена сюда ссылали тех, кто попадал в немилость у властей.

А теперь в немилость попала государева семья!

Сестры, великие княжны, часто сидели обнявшись – все ссоры были теперь забыты! – и думали, за что их так возненавидела вся страна, вся Россия, которая раньше их так любила. Почему они вдруг стали врагами России?

Особенно их ненавидел Петроград, потому их и увозили. Чтобы не убили тут!

…Стали собирать вещи в дорогу. Почти все пришлось укладывать самим – все эти сундуки, корзины, саквояжи, ящики. Не было многочисленных слуг, которым можно было бы сказать: сделай то или то, поблагодарить за это или поругать за непослушание или неаккуратность. Теперь семья стала «как все». Ну или почти как все – им еще оставили нескольких горничных, семейного доктора Боткина, повара Ивана Седнёва, ну и Андрея Еремеевича Деревенько, бывшего матроса, личного слугу Алёши, а также Лёньку Седнёва, Алёшиного друга.

– Все мы с вашей семьей отправились в ссылку добровольно, нас никто не принуждал, мы с вами хотели быть и в горе и в радости, хоть до последнего дня! – горячо сказал Лёнька Седнёв, и я тихо его поблагодарила, стараясь не расплакаться.

Потом он продолжил рассказ, и картина совсем другой, далекой от дворца, от престола, полной лишений жизни начала разворачиваться передо мной.

Сначала сосланные долго ехали на поезде, пересели на пароход и вот оказались в Тобольске.

Семью поселили в доме губернатора во втором этаже. Дом был небольшой и очень скромный. У старших и младших девочек было по комнате, как дома. Только это был не дом с его простором и удобством! Родители, старшие сестры и брат спали на кроватях, а младшим достались топчаны. Не хватало самого необходимого. Обходиться приходилось тем, что привезли с собой, а что забыли – ну, значит, этого у вас нет и взять негде. Люди, которые сопровождали семью, разместились в каморках в первом этаже.

Постепенно в семье привыкали, что жизнь переменилась, что они никогда не вернутся к тому положению, которое занимали раньше. Кушанья теперь были самые простые: борщ, каша, плохонький кисель…

В Тобольске, конечно, тоже жили под охраной, как и в Царском Селе. Начальник отряда охранников, полковник Евгений Степанович Кобылинский, как мог, заботился о семье: приносил какие-то мелочи, чтобы жизнь стала хоть немного поудобнее, где-то раздобыл небольшие грифельные доски и мелки для занятий, помогал делать качели, горку построить, чтобы было где зимой кататься. Он вообще старался всех ободрить, хоть как-то развлечь.

Для детей взяли учительницу – Клавдию Михайловну Битнер. Некогда она служила классной дамой в Царскосельской гимназии, а во время войны была медсестрой в том лазарете, который находился под патронажем государыни. В 1915 году там лежал Евгений Степанович Кобылинский. Они с Клавдией Михайловной познакомились, друг друга полюбили, поженились – и теперь она приехала к нему в Тобольск.

Это был маленький город, жители оказались приветливыми. Узнавали и родителей, и детей, здоровались, кланялись, и семья здоровалась с ними. Казалось, налаживался мирный, спокойный образ жизни, к которому можно приспособиться, которым можно быть даже довольными, однако вскоре все изменилось.

Солдат, которые прибыли вместе с семьей из Царского Села и которые оказывали ей всяческое уважение, отправили в Петроград, на их место заступил новый караул – и новое начальство.

Теперь на прогулку ходили только с разрешения комиссара охраны Панкратова, присланного из Петрограда самим Керенским. Панкратов имел право оспорить всякий приказ Кобылинского. Но еще хуже Панкратова оказался большевик Никольский. Раньше он не раз бывал арестован, сидел в тюрьмах и теперь с особым рвением лично следил за узниками. Как-то раз Алёша выглянул за забор – Никольский, следивший за ним из окна своей комнаты, грубо накричал на него. Кобылинский вступился, Никольский нагло заявил, что часовых распустили: «Как это у вас прислуга свободно уходит, приходит? Так нельзя. Так могут и чужого человека впустить. Надо их всех сфотографировать». Кобылинский только засмеялся: часовые всех прекрасно знают. Никольский заявил: «А нас, бывало, заставляли сниматься и в профиль и в лицо! Так надо же и их снять!»

Поведение Никольского очень влияло на солдат. А когда дошла весть о том, что власть в стране принадлежит теперь большевикам – это называлось «народу», – Кобылинскому стало еще трудней держать охрану в повиновении и ладить с ее командирами. Споры разгорались чуть ли не каждый день по самому незначительному поводу. Солдаты перестали отвечать на приветствие государя, который был со всеми вежлив. Решив, что под его черкеской спрятан кинжал, попытались его обыскать. Уничтожили ледяную горку, с которой катались дети. Постановили убить священника, который провозглашал многолетие семье на Рождество по старой формуле – как раньше, в былые времена, провозглашал! – а когда священника временно удалили в монастырь, чтобы спасти ему жизнь, запретили семье вообще посещать церковь.

В апреле 1918 года в Тобольске появился комиссар Яковлев и передал приказ о перевозе семьи в Екатеринбург.

Ходили слухи, что на Урале решено собрать всех родственников свергнутого царя, находящихся в заключении у большевиков. А еще поговаривали, что новые власти опасаются заговоров с целью освободить заключенных, вот их и хотят запрятать вглубь страны.

Сначала уехали государь с государыней, взяв с собой великую княжну Марию, потому что к ней стали приставать солдаты охраны, и родители боялись за нее.

Оставшиеся тоже стали готовиться в дорогу. Отпороли у всей одежды пуговицы, а вместо них пришили обложенные ватой и обтянутые шелком жемчуга и драгоценные камни. Ну а то, что осталось, зашили под подкладку одежды.

Как ни тяжело казалось в Тобольске, а все же расставаться с ним было страшновато. Да и за здоровье Алёши все боялись – как-то он дорогу перенесет? Но понимали, что ничего хорошего в Тобольске уже не ждет: полковника Кобылинского и его солдат заменила смешанная охрана из латышей и моряков. Те обращались с заключенными куда суровее своих предшественников. Номинально главой охраны значился кочегар Хохряков, но на деле всем заправлял большевик Родионов. Этот человек не знал жалости – напротив, он словно получал удовольствие, мучая тех, кто был в его власти.

Ему взбрело в голову организовать в губернаторском доме ежедневную перекличку.

Великие княжны должны были собираться в гостиной и отвечать на вопросы Родионова: «Вы Ольга Николаевна? Татьяна Николаевна?» и так далее. При этом он пренебрежительно замечал, что их здесь так много, что он не может запомнить ни имен, ни лиц.

Старшие сестры становились при этом вокруг Анастасии и незаметно, но крепко держали ее за руки. Знали, что с ее характером она может и гадость какую-нибудь ляпнуть, чем навлечет на всех беду еще большую, чем теперь. Впрочем, со временем она научилась сдерживаться и просто стояла, опустив глаза, а когда звучало ее имя, только кивала, не в силах заставить себя отвечать на этот идиотский вопрос: в самом ли деле она – это она?

И вот всех посадили в поезд, идущий в Екатеринбург. Вагон, в котором они ехали, был необычайно, неописуемо грязен, и солдаты, видя общее отвращение, намеренно делали все, чтобы испортить пассажирам настроение. Двери купе велено было держать открытыми, а внутри вагонов разместили вооруженных часовых. Наконец тягостная дорога закончилась. Однако в Екатеринбурге на перроне путешественников разлучили. Вместе с цесаревичем и великими княжнами из Тобольска выехали двадцать семь человек придворных и прислуги, но в Екатеринбурге большинство из них были арестованы. Жильяра, учителя английского языка Сиднея Гиббса, горничную Александру Теглеву и баронессу Софью Карловну Буксгевден, подругу и фрейлину императрицы, отпустили на свободу, а некоторые арестованные были позднее казнены. Но в тот день никто не подозревал о своей участи: просто некоторым было дозволено сопровождать своих воспитанников и господ, а некоторым – нет.

У вагонов собралась толпа – но отнюдь не доброжелательная, как в Тобольске, а настроенная злобно, неприязненно, насмешливо. Под смех и улюлюканье вооруженная охрана начала выводить узников из вагона. Первым матрос Климентий Нагорный вынес на руках Алёшу. Его вещи нес Лёнька Седнёв. Следом вышли Ольга, Татьяна и Анастасия с чемоданами в руках и через месиво грязи добрались до экипажей, в которых должны были доехать до дома Ипатьева.

Родителей не предупредили о приезде детей, и каково же было их изумление, когда этим майским утром они вдруг вошли в дом! Радость от этой встречи заставила всех на мгновение забыть все пережитые страдания. Правда, она была немного омрачена наглой проверкой вещей. Солдаты бесцеремонно открывали саквояжи сестер, рассматривали вещи и позволяли себе реплики: «Это смешно, это слишком роскошно…» Один, с наглыми рыжеватыми глазами и носом, похожим на нелепый башмачок, хохотал без остановки и нагло разглядывал девушек с ног до головы, словно мерку снимал. Потом сказал Анастасии:

– В сказках меньшая сестра самая красивая, а вы что-то не вышли ни рылом, ни ростом!

Она так и вспыхнула и очень хотела сказать, что у нее – лицо, а рыло он увидит, если посмотрит в зеркало, однако Татьяна изо всех сил наступила ей на ногу, а Маша вонзила ногти в ее руку. И она промолчала.

В доме Ипатьева, где теперь жила семья, всем заправлял вечно пьяный рабочий по фамилии Авдеев, грубый и раздражительный. Теперь узников охраняли бывшие рабочие с заводов Сысерти и Злоказова, пригородов Екатеринбурга.

Порядки здесь были строже, чем в Тобольске: в город выпускали редко, только на рынок. И надо было еще уговорить начальника, чтобы позволил солдату сопровождать сестер! На рынке покупали продукты и продавали что-нибудь из украшений. Обед готовили Татьяна или повар – готовили на примусе, и каждый раз это было мучение.

Дом Ипатьева, в котором теперь жили, был небольшой и тесноватый. Электричества и водопровода не имелось, колодцы находились в саду и во дворике. Солдаты болтали, что при прежних хозяевах в садовый колодец бросилась их дочь, которую хотели выдать за нелюбимого. Теперь его обходили стороной, носили воду из огорода. Охранники потешались… может быть, они наврали, нарочно так сказали, но все равно сестрам страшно было заглянуть в этот глубокий колодец.

Теперь семья занимала пять комнат. Одна – для родителей и больного брата, вторая – для сестер, третья – столовая, ну и еще две каморки: одна для слуг-женщин, другая для слуг-мужчин.

Вскоре вокруг дома возвели второй забор. Потом закрасили окна, так что даже небо теперь можно было увидеть сквозь самые верхние, оставшиеся не закрашенными участки стекол. Ни газет, ни писем заключенные не получали. Даже доктора к Алёше пускали неохотно!

Семье разрешалось пользоваться кухней и ванной, но для этого нужно было собирать дрова на растопку, а солдаты очень редко снисходили до того, чтобы наносить достаточно воды.

Ипатьевский дом оказался очень сырым. Поначалу семье даже не дали кроватей, и сестрам пришлось спать на пледах прямо на полу: Маша свою кровать в комнате родителей уступила Алёше. Спустя несколько дней им привезли складные кровати, которые были в числе их багажа в поезде. Другие вещи отправили в Совет, и большая их часть исчезла навсегда. А то, что доставили в Ипатьевский дом, сложили на чердаке, откуда заключенным не разрешалось их брать. Все это имущество постепенно было разграблено солдатами.

Как-то раз Анастасия попросила разрешения взять на чердаке вторую пару туфель, однако Авдеев не разрешил – возможно, просто из вредности. А случившийся тут противный рыжеглазый солдат захохотал и крикнул: «Да тебе до конца жизни и этих-то не износить!»

Анастасии стоило огромных усилий не показать ему свой ужас и ненависть к нему. Но она уже ко многому привыкла – и бровью не повела, мимо прошла.

Этого солдата звали Файка Сафронов.

– Как же вы его ненавидели, ваше высочество! – с болью сказал Ленька. – Помните?

Я кивнула. Да, я в самом деле его ненавидела – начала ненавидеть сейчас. Самое имя его казалось отвратительным!

Но не он, Файка, пророчил семье самую печальную участь…

Приходили в дом Ипатьева двое отвратительных субъектов: Голощёкин и Белобородов. Они ни с кем не здоровались, вели себя грубо. Белобородов все твердил о казни во Франции короля Людовика и королевы Марии-Антуанетты. Настаивал, что государева семья простой народ морочила, держала в темноте, что в России потому мало грамотных людей, одни мошенники и жулики.

Приходила досужая публика, кричала через забор: «Вы поцарствовали, помучили бедных людей! Вы были всем, а стали ничем, вас скоро казнят!»

Об этом старались не думать, но это плохо удавалось.

К тяжелой жизни и угрозам постепенно привыкли. Куда трудней было привыкнуть к тому мучению, которым теперь стало хождение в уборную. Без сопровождения солдат в доме было шагу не ступить – они и в уборную девушек сопровождали, непременно отпуская гнусные, а то и вовсе грязные реплики. Надо было научиться их не слушать, не слышать этих реплик, не обращать на них ни малейшего внимания.

Хотя это было невероятно трудно! Солдаты часто напивались, безобразничали, играли в карты на деньги и дрались. Авдеев был способен воспринимать разумные доводы, лишь когда не напивался, а пьян он был почти всегда. На этом и погорел.

В начале июля его заменили Яковом Юровским.

Для начала новый комендант приказал заключенным сдать все их драгоценности. Теперь у них оставалось только то, что было спрятано в одежде, и продать на базаре даже украдкой уже ничего было нельзя.

Юровский, как и его предшественники, тоже любил запрещать все подряд. Жара в Екатеринбурге стоит летом невыносимая, но лишь с большим трудом заключенным удалось добиться разрешения открывать на ночь окна. Было очевидно, что представителей Совета пугала сама мысль о возможном побеге заключенных. Но ведь это было совершенно нереально – да и кто бы смог помочь им в этом?

А между тем солдаты становились все более и более безалаберными и наглыми. Был случай, когда в течение двух дней семье не приносили никакой еды, и они вынуждены были обходиться своими скромными запасами (в основном макаронами), которые привезли еще в мае из Тобольска. На следующий день, к счастью, монахини из ближнего монастыря принесли яиц и молока, чего раньше не позволяли, а также муку, из которой испекли свежий хлеб.

Великие княжны помогали горничной Анне Демидовой в работе по дому: стирали и гладили белье, штопали одежду, мыли посуду и по очереди читали брату. Иногда из караульной поступало распоряжение, чтобы сестры все бросили и сыграли на фортепьяно для развлечения охраны.

Солдаты наглели, наглели страшно! Стены и притолоки дверей были испещрены похабными стишками, где то и дело встречались имена Григория Распутина и императрицы, снабженные гнусными эпитетами и рифмами, издевки над государем, а то и признания сестрам в тех чувствах, которые они возбуждали в этой солдатне.

Эти чувства не льстили – они оскорбляли!

Особенно давал себе волю тот – с рыжими глазами и носом башмачком. Анастасия Николаевна его боялась, презирала и ненавидела. Страха не показывала, а презрение и ненависть не скрывала.

А потом случилось вот что. Однажды высунулась она из окна в верхнем этаже – и вдруг рядом просвистела пуля. Оказывается, в нее стрелял тот солдат!

Пожаловались коменданту, а тот лишь плечами пожал:

– Не надо было высовываться! В следующий раз он ее убьет – и правильно сделает.

Тут Лёнька умолк и молчал довольно долго, но я не торопила его. Понимала, как он устал от этих воспоминаний, да и у меня самой голова шла кругом и сердце болело от того, что я узнала. И я не переставала думать, что если бы меня не подменили, все это происходило бы со мной, а не с той Анастасией, это в меня бы стрелял Файка Сафронов, а не в нее! Я завидовала даже ее страху… я завидовала даже ее смерти!

Наконец Лёнька заговорил снова:

– Неведомо, почему Юровский ко мне милостиво относился. Жалел, наверное, хотя чего меня было желать? Я по своей воле из Царского Села уехал, по своей воле Алёшеньку в каталке возил, слушал. Он мне книжки читал, а я прислуживал ему – все с радостью! Однако большевики доброты вашей семьи не видели, у них глаза кровью были налиты. Когда меня от ваших забрали, я рыдал, слез не осушая. Мне наврали, будто к дяде моему меня отправить хотят, а дядя-то и матрос Нагорный в тюрьме сидели у большевиков в это время, так что никуда меня не отправили, в казарме оставили. Что с дядюшкой теперь – не знаю[63]. Кто-то из охранников, Медведев, что ли, сказал уже после того, как про убийство сообщил: повезло, дескать, мне, что Юровский такой добрый! А что мне с его доброты?!

Как узнал, что всех вас поубивали, не помню даже, что со мной было. Лежал без памяти. Потом очухался, а на Екатеринбург белые да чехи идут. Мне кто-то из охранников сказал, что бежать надо, потому что в городе меня предателем своих благодетелей называют, прислужником большевиков. Как бы меня к стенке не поставили, без вины виноватого! Я и ушел. Как-то пробирался от деревни к деревне, где милостыньку подадут Христа ради, где сам украду… Сам не знаю, куда шел. Наконец прибился к одной добровольческой части, которая шла освобождать от большевиков Крым, прислуживал им, а они меня в своем поезде аж до Симферополя довезли. Тут я хворать начал, в больницу слег, да там тяжко, ну до того тяжко!

Лёнька даже всхлипнул.

– Чем же ты болен? – спросила я.

– Да чем я только не болен! – безнадежно махнул он рукой. – Доктор говорит, это у меня от перенесенных мучений. «Весь твой организм расшатался, – вот как он говорит, – от душевных страданий!» Плохо там, в больнице! Санитары злые, никуда не пускают, шагу лишнего не шагни. Да я у одного ключи украл, теперь хоть радость есть: ночью сбежать да по городу побродить, да о прошлом повспоминать. Вот и вы словно бы явились из того счастливого прошлого, ваше высочество, Анастасия Николаевна! Но скажите же, Бога ради, как вам-то спастись удалось?!

Как мне удалось спастись?…

Что ему ответить?!

Я взглянула на небо, словно ожидая подсказки, и с облегчением обнаружила, что оно бледнеет. Приближался рассвет.

Я огляделась, словно в тревоге. Впрочем, мне и впрямь послышался какой-то шорох. Наверное, это был соседский кот, который ночами таскался по всем окрестным дворам, выискивая, где плохо лежит кусочек сала или колбасы, но как повод для тревоги это вполне годилось.

– Светает! Нас могут увидеть! Приходи следующей ночью. Придешь?

– Конечно, ваше высочество! – радостно воскликнул Лёнька, и голова его исчезла: он спрыгнул на землю.

Снова послышался легкий удаляющийся бег, потом он стих, и я села, где стояла.

* * *

Ноги меня не держали. Голова словно бы отяжелела от избытка новых знаний о своей семье, о себе, меня так и клонило к земле. Я прилегла, пытаясь осмыслить услышанное, пытаясь уложить эти вести хотя бы в подобие порядка. Впрочем, время для этого у меня еще есть, а сегодня надо обязательно придумать, что же рассказать Лёньке о моем спасении.

Ни одной мысли не шло в голову, ей просто некуда было продраться в той сумятице, которая там воцарилась после рассказа этого юнца, который знал обо мне… об Анастасии так много. Нет, все же одна мысль проникла в мое смятенное сознание! А зачем вообще объяснять что-то Лёньке? Зачем вообще выходить в сад и видеться с ним? Конечно, я знаю еще слишком мало, он может в следующий раз рассказать больше, но ведь рано или поздно он сообразит, что я только впитываю его слова, как иссохшая губка, ничего не отвечая.

– Тебе не нужно его больше видеть. Ты совершенно права.

Это был голос Серафимы Михайловны. Я поняла, что, забывшись, заговорила вслух, а она услышала.

Как она оказалась ночью в саду? Случайно вышла? Или следила за мной? Давно она здесь? Много ли успела услышать? Нет, нельзя дать понять, как меня испугали ее слова!

– Не понимаю, о чем ты говоришь! – бросила я неприветливо, но Серафима Михайловна усмехнулась, подходя ко мне и заглядывая в глаза:

– Вчера я ваш разговор с этим мальчишкой услышала случайно, а сегодня – нет. От слова до слова все слышала! Но не бойся меня. Я не буду тебе мешать, я тебе помогу. Довольно мы страдали в безвестности, пряча тебя от всех, боясь твоего сходства с Анастасией. Теперь ты станешь ею, и я сделаю все, чтобы ты могла добиться своего!

– Но я ничего не знаю о ней, – пролепетала я, не столько обрадованная, сколько подавленная таким энтузиазмом той, которая всячески старалась уверить меня в том, что я какая-то неведомая мне Надя Иванова. А оказывается, Серафима Михайловна отлично знала, кто я такая!

– Я тебе помогу, – повторила она. – В городской библиотеке есть книги, которые удалось спрятать от красных, закопав в подвале. Теперь они выставлены на полках. Это воспоминания тех, кто знал семью государя в прошлые времена. Я случайно узнала, что хозяин библиотеки, господин Шаламов, ярый монархист, у него огромное количество газетных вырезок, касающихся царской семьи. Он их собирал много лет.

Голос Серафимы Михайловны вдруг отдалился от меня, его словно заволокло звонким стрекотом цикад, и я увидела сквозь темноту валявшийся на земле конверт с газетными вырезками. Здесь. На этом месте я валялась с каким-то мужчиной… с ним было связано что-то очень страшное, очень – с ним и с белым платьем Анастасии… но больше ничего вспомнить я не могла.

– Только вот что, – строго сказала Серафима Михайловна, – чтобы тебя перестали считать сумасшедшей, ты должна сделать вид, будто вспомнила, кто ты на самом деле. Никакая не Анастасия, а Надя Иванова! Иначе Лаврентьев не даст тебе эти вырезки, он не должен подумать, что они укрепляют тебя в твоем безумии. Для всех ты будешь прежней Надей Ивановой, понимаешь? Мы с отцом расскажем тебе о ней как можно подробней, может быть, ты и сама что-то вспомнишь. Ничего, это временно! Мы же не можем заявить людям, что ты – великая княжна Анастасия Николаевна, если ты даже толком не знаешь, что она любила есть, как ее звали дома, как она звала своих сестер… Вот когда ты будешь готова ответить на любой вопрос из прошлого, ты сможешь заявить, что ты и есть Анастасия, которой чудом удалось спастись от пули большевиков. Этот мальчишка подтвердит ваше сходство, – говорила Серафима Михайловна с заражающим воодушевлением.

– Но как мне удалось спастись? – спросила я робко, как ученица могла бы спросить строгую учительницу.

– Мы все придумаем, – уверенно заявила Серафима Михайловна. – Мы придумаем это так, что никто не придерется. А проверить все равно невозможно. На Урале такое творится…

– Но где же мы объявим, что я – Анастасия? – взволнованно спросила я. – Ведь в Петербурге и Москве может найтись множество людей, которые мне не поверят. Лёнька видел меня только ночью, а при свете дня, возможно, и не найдет во мне такого сходства с Анастасией, чтобы его подтвердить. Да и те, кто знал ее близко, могут усомниться во мне.

– Они обязательно будут сомневаться! – кивнула Серафима Михайловна. – Было бы странно, если бы они не сомневались! Но ведь они не видели Анастасию с тысяча девятьсот семнадцатого года. Она не могла не измениться от перенесенных страданий. К тому же она была тяжело больна от того потрясения, которое пришлось пережить в подвале дома Ипатьева, на это можно будет списать провалы в памяти, забывчивость… Главное, держаться уверенно, твердо стоять на своем и не забывать плакать, когда нечего сказать. Это возбуждает у людей жалость. Люди всегда лучше верят тем, кого жалеют.

– Но чтобы они меня пожалели, нужно, чтобы они мне поверили! – возразила я.

– Люди верят в то, во что хотят верить! Если ты выйдешь на Красную площадь и крикнешь, что ты – царевна Анастасия, тебя поднимут на смех.

– Да меня сначала большевики пристрелят, – вздохнула я.

– И пристрелят, и поднимут на смех, – согласилась Серафима Михайловна. – Сначала должны пойти слухи о том, что великая княжна Анастасия Николаевна жива. И слухи эти должны долететь из заграницы! Нет ничего более убедительного для русского человека, чем весть о том, в чем уверены французы или немцы, можешь мне поверить! Как только ты достаточно подготовишься к своей роли, достаточно узнаешь об Анастасии, мы уедем за границу. Во Франции целая колония Романовых. Там великий князь Кирилл Владимирович, двоюродный брат покойного императора, там другие его родственники. Ты, наверное, не знаешь, что те Романовы, которые жили в Дюльбере, Кореизе и других крымских имениях, еще в апреле уплыли на крейсере, который прислал за ними английский король. Когда мы выберемся из России, мы должны будем найти их, чтобы ты встретилась с ними. Все Романовы, конечно, будут счастливы принять тебя в свою семью! Ведь, насколько мне известно, ее величество Мария Федоровна никогда не верила, что ее сын и внуки были убиты!

– Недавно в нашем доме была одна безумная, теперь их стало две! – вдруг раздался голос, который заставил нас с Серафимой Михайловной вздрогнуть и схватиться за руки.

Владимир Петрович! Он был в пальто, накинутом прямо на белье, всклокоченный, с воинственно торчащей бородой и сурово сведенными бровями.

– Немедленно идите в дом, – приказал он, – если не хотите, чтобы кто-то еще услышал ваши сумасшедшие разговоры!

Владимир Петрович буквально втолкнул нас в прихожую, запер двери и яростно крикнул:

– Чтобы я больше не слышал этого бреда двух идиоток!

Он всегда был необыкновенно добр и терпелив со мной, воистину как родной отец, никогда не видела я в его глазах усталости или брезгливости, когда он ухаживал за мной, впавшей в безумие, он ни разу не повысил на меня голоса, и теперь, увидев его искаженное злобой лицо, я не на шутку испугалась.

Однако Серафима Михайловна не испугалась ничуть!

– Ты ничего не понимаешь! – крикнула она. – Ты сам безумец, если не хочешь даже попытаться изменить нашу жизнь! Нет, это не жизнь, это медленное умирание! Мы всех себя отдали этой девочке, мы подчинили свои судьбы ее судьбе, мы не раз спасали ее от смерти, сами рискуя погибнуть, мы не требовали от нее благодарности, мы самоотверженно служили ей, и вот наконец возникла возможность все изменить, получить награду. Подумай, Владимир! Наши сбережения на исходе, но, пока они еще есть, их надо пустить в дело. А дело это будет – получение части романовских миллионов, которые лежат в английских банках! Если нам удастся доказать, что наша Анастасия – это подлинная Анастасия, мы выиграем столько, что все беды наши покажутся призрачными!

Несколько мгновений Владимир Петрович молча смотрел на жену, только головой покачивая, словно не верил тому, что слышит, потом заговорил – тихо, терпеливо, как говорил со мной в самые тяжелые приступы моей болезни. Он убеждал Серафиму Михайловну в том, что она задумала совершенно невозможное предприятие, авантюру чистой воды, и напрасно искушает меня, он перечислял все трудности, которые встанут на пути к этим «романовским миллионам», которыми она грезит: недоверие к моей персоне, относительное сходство, которое признают только люди, которые отчаянно хотят видеть это сходство, ну а скептики могут и не обнаружить между нами ни одной общей черты, кроме маленького роста. К тому же нас многие знают, нас многие помнят в Ялте и Одессе, они помнят нас…

– Именно поэтому я и говорю о поездке за границу, где ее никто не знает, никто не знает нас, – твердо сказала Серафима Михайловна. – В конце концов, авантюра, которую я тебе предлагаю, не менее авантюрна, чем та, в которую ты вовлек меня, когда был послушным оружием Бойцова. Нам не привыкать рисковать – почему не рискнуть еще раз? Это всяко лучше того состояния медленного умирания, в котором мы все находимся. Я предлагаю выход из него, а ты называешь это авантюрой!

Я насторожилась: эта фамилия – Бойцов – что-то говорила мне, но я не могла вспомнить, что именно. Однако на Владимира Петровича она произвела впечатление, причем сильное! В его лице появилось сомнение, он задумался… а потом махнул рукой и прошептал:

– Ты сошла с ума, Симочка, ты сошла с ума!

Однако несмотря на эти слова, было ясно, что он сдался.

Серафима Михайловна, поняв это, бросилась к нему и крепко расцеловала; радостно приникла к нему и я и была поражена, когда в этот момент глаза его наполнились слезами и он прошептал:

– Чего я только не сделаю ради тебя, моя девочка, моя родная девочка!

* * *

На следующую ночь я все же встретилась с Лёнькой Седнёвым и вытянула из него еще кое-какие подробности не столько о самой царской семье, сколько о Екатеринбурге, о его улицах, о том месте, где стоял дом Ипатьева и о самом этом доме. Лёнька знал его превосходно!

Дом этот располагался невдалеке от реки Исеть, на углу Вознесенской улицы и переулка, который назывался так же – Вознесенским. Стоял дом как бы в полугоре, поэтому фасад его, обращенный на Вознесенскую улицу, был одноэтажный, а часть, обращенная к саду, имела два этажа. К одной стене была пристроена веранда, а в другой, которая углублялась в склон горы, находился подвальный этаж, и оттуда был выход в Вознесенский переулок.

Почему именно этот дом выбрали для царской семьи, Лёнька толком не знал, но ходили слухи, что инженер Ипатьев состоял в эсерах, оттого ему большевики и доверяли как классово близкому человеку. Правда, все время, что в доме содержались Романовы, хозяин был в отъезде, все его собственные вещи были заперты в кладовой рядом с подвалом и опечатаны.

В доме имелись водопровод и канализация, были подведены электричество и телефонная линия. Лёнька помнил, что комнаты были украшены чугунным литьем и лепниной, а потолки – художественной росписью.

Охранялись заключенные очень строго. На чердаках соседних зданий установили пулеметы, сам дом окружили двойным забором, который был выше окон второго этажа. В заборе имелась единственная калитка, перед которой постоянно дежурил часовой. Внутри поместились два поста охраны, снаружи – восемь. Потом их стало по десять снаружи и внутри. К большинству постов была проведена звуковая сигнализация, так в любой момент часовой мог подать в комендантскую комнату условный сигнал.

Поначалу вся охрана помещалась в трех комнатах нижнего этажа, но постепенно количество ее увеличилось до сорока пяти – пятидесяти человек (Лёнька точно не мог сказать), и тогда все они были переселены в дом Попова, который находился в Вознесенском переулке, напротив дома Ипатьева.

Насколько Лёнька помнил, неподалеку проходили улицы Глуховская, Офицерская, Калабошская, а других он назвать не мог, ибо на них не бывал.

Понимая, что больше ничего выведать у Лёньки не смогу, не вызвав его подозрений (а подозрения у него не должны были возникнуть, он нам мог еще пригодиться для подтверждения того, что я – это Анастасия), я попросила его пока не приходить, чтобы за ним не проследили санитары и не узнали, где я скрываюсь. Он загрустил, но пообещал слушаться меня во всем. Договорились, что при надобности я смогу его отыскать в городской больнице, в палате номер шесть. Отчего-то я была уверена, что находится он в обычном отделении. Жаль, что прежде я не удосужилась прочесть рассказ Чехова, который так и назывался – «Палата номер 6»: это избавило бы меня от многих неприятных открытий. Однако в будущее заглянуть никому не дано, вот уж не знаю, к сожалению или к счастью!

Подготовка к роли, которую мне предстояло сыграть, шла своим чередом. Мне пришлось прочесть множество книг и газет, которые нашлись в городской библиотеке и у самого ее хозяина, господина Шаламова, чтобы составить представление о географии Урала, Сибири и Средней России. Подробности моего бегства из Екатеринбурга должны были выглядеть так же правдоподобно, как и воспоминания о жизни во дворце и в ссылке. Я нашла множество подтверждений рассказу Лёньки Седнёва и мысленно поблагодарила его.

Серафима Михайловна опасалась, что мой интерес к жизни царской семьи может привлечь внимание к моей внешности, к моей несомненной схожести с погибшей Анастасией, и вызвать ненужные подозрения, поэтому я стала причесываться иначе: свои отросшие волосы убирала назад со лба и заплетала в одну косу, вместо шляпки носила платок. Просто удивительно, как это меняло мое лицо! Пожалуй, теперь Лёнька не принял бы меня за Анастасию. Но вечером перед зеркалом я снимала платок, распускала волосы – и с удовольствием видела, как сходство возвращается. Мне доставляло особое удовольствие повторять себе, что это не я похожа на убитую в Екатеринбурге девушку, а она на меня!

Владимир Петрович сопровождал меня в библиотеку, читал то же, что читала я, и, как я заметила, постепенно не только смирялся с нашей «авантюрой», но и входил во вкус ее. Он обращал мое внимание не только на общие сведения, но и на такие детали жизни царской семьи, которые придавали бы особую достоверность моему рассказу. Например, в чьих-то, уж не припомню, в чьих именно, вроде бы какой-то фрейлины, воспоминаниях была рассказана некая забавная история, которая произошла во время крестин Анастасии.

Вносить новорожденную в церковь должна была Екатерина Владимировна Голицына. У нее было три сестры: госпожа Озерова, госпожа Апраксина и госпожа Бутурлина. Все они одевались в том же стиле, что и их сестра, и носили такие же высокие шляпки. Император потом рассказывал близким друзьям, как он, направляясь к церкви на крестины дочери и проезжая мимо дома госпожи Голицыной, вдруг – к своему изумлению и ужасу! – увидел Екатерину Владимировну, сидящую перед своим домом, хотя в это время ей следовало находиться в церкви! Перепугавшись, что произошло какое-то несчастье или недоразумение, государь остановил свой экипаж и выскочил из него, но когда подошел к этой даме, то увидел, что это ее сестра, очень похожая на Голицыну. Император сказал ей какую-то любезность, но скрыл, как сильно она его напугала.

Прочитав это, я долго не могла унять волнения. Ведь это был рассказ о моем собственном крещении! Мне удавалось найти очень немного деталей, связанных с моей жизнью в родительском доме до похищения (я предполагала, что это произошло, когда мне было лет пять или около того), и каждая такая деталь была мне особенно дорога.

Но когда мы с Владимиром Петровичем читали эту историю, я вдруг осознала, я-то вижу в этой сцене обстоятельства собственного рождения, начала той жизни, которую присвоила самозванка, а отец – обстоятельства рождения Анастасии, царевны, которую хочет заменить самозванка, авантюристка, то есть я!

Точно такой же позиции придерживалась и Серафима Михайловна. Я не пыталась переубеждать ни ее, ни Владимира Петровича, боясь, что они от меня отступятся, перестанут мне помогать, а того хуже, вообще вновь запрут в психиатрическую лечебницу.

Между тем для доктора Лаврентьева, который меня часто навещал, я старательно изображала возвращение памяти Нади Ивановой, и он оставался очень доволен результатами домашнего лечения.

– Как хорошо, что девочку забрали из нашей лечебницы! – сказал он однажды со вздохом. – Новый директор больницы ведет себя как директор тюрьмы, а не заведения для утешения и излечения страждущих. Понабрал санитаров, которые вообще не имеют понятия о милосердии! В мужском отделении появился такой Валерьяныч, который забавляется тем, что заставляет больных избивать друг друга, а тех, кто отказывается, бьет сам, да так, что покалечил уже нескольких. Причины, которые возбуждают его зверство, самые разнообразные, от бытовых и пустяковых до, с позволения сказать, политических. Валерьяныч, видите ли, сторонник Временного правительства и так называемой демократии, монархию ненавидит до того, что недавно избил одного парнишку из шестой палаты за то, что тот болтал, будто в Симферополе объявилась чудом спасшаяся княжна Анастасия Николаевна.

Сердце у меня при этих словах так и ухнуло, и я знала, что то же произошло и с Владимиром Петровичем и Серафимой Михайловной. Однако никто из нас и виду не подал, насколько это нас поразило.

– Конечно, всерьез бредни этого законченного безумца никто не воспринимал, – продолжал доктор Лаврентьев. – Он и про себя рассказывал невесть что: дескать, он служил в семье покойного государя и был там кухонным мальчиком, а также другом цесаревича Алексея. Якобы имя его Лёнька Седнёв, и он тоже чудом спасся из Екатеринбурга. Что-то многовато чудес, вам не кажется? – невесело усмехнулся доктор. – Его россказни привлекли к нему внимание контрразведки, однако я не подпустил к несчастному этих людей. Привел им в убеждение принцип ненаказуемости душевнобольных. Он утверждался еще в Кодексе Наполеона Бонапарта в тысяча восемьсот восемнадцатом году. – И доктор процитировал: – «Нет ни преступления, ни проступка, если обвиняемый во время совершения действий находился в состоянии безумия».

– Эк же вы прекраснодушны, дорогой доктор, – вздохнул Владимир Петрович. – Что за авторитет нынче Наполеон Бонапарт?!

– В самом деле, – согласился доктор Лаврентьев. – Но вот что сказано в нашем «Уложении о наказаниях» тысяча восемьсот тринадцатого года: «Не вменяется в виду деяние, совершенное в безумии или сумасшествии, которое должно быть доказано законным образом». И уже ближе к современности: Александр Третий утверждал, что на помешанных нет ни суда, ни закона.

– Что же стало с этим юношей? – спросила Серафима Михайловна, видимо, почувствовав, насколько я обеспокоена судьбой Лёньки.

– Он бежал, – вздохнул доктор. – Слишком уж напугал его Валерьяныч.

Мы с трудом удержались, чтобы не переглянуться. Незадолго до этого в саду мы нашли обрывок бумаги, совершенно промокший от внезапного дождя, на которой расплылись какие-то лиловые каракули химического карандаша. Очевидно, это была чья-то записка, но разобрать удалось только несколько слов: «Прощайте… по гроб жизни вам…»

Теперь стало понятно, кто оставил нам эту записку!

Итак, на поддержку Лёньки Седнёва надеяться больше не стоило, однако мы продолжали тщательно готовиться к роли, которую мне предстояло сыграть, а между тем время шло. Наступил 1920 год. Погрузившись в нашу выдумку и выжидая благоприятного момента, чтобы отправиться в Европу, мы отвлеклись от реальной жизни настолько, что известие о приближении красных частей застало нас врасплох. Врангелю к тому времени принадлежал только Крым, в то время как большевикам – вся Россия. Остановить их было невозможно, тем паче что и сами офицеры белой армии к тому времени осознали, что их дело проиграно: против них встали не только мощные армии большевиков, но и весь русский народ.

Однако нам казалось, что не все еще потеряно. Мы еще можем эмигрировать на одном из тех судов, которые во множестве уходили из Ялты, Севастополя, Феодосии, увозя как воинские части, так и немало штатских, которые пытались обрести в Крыму последнюю надежду, искали в нем спасение, а теперь должны были спасаться и отсюда, искать прибежище в чужой стране, сделав выбор между эмиграцией и смертью.

Следовало поспешить и нам. Мы решили вернуться в Ялту и попытаться отплыть оттуда. В Севастополе и Феодосии мы никого не знали, а в Ялте оставался Додонов, которому мы были многим обязаны и который все это время очень заботливо справлялся о моем самочувствии. Предусмотрительная Серафима Михайловна постоянно передавала ему приветы от меня, разумеется, ни словом не обмолвливаясь о нашей «авантюре» и уверяя Додонова, что Надя постепенно все вспоминает.

Меня наскоро посвятили кое в какие подробности жизни этой Нади, например, сообщили, что Додонов был в нее влюблен и принимал в ней большое участие. Узнала я также о некоем чудовище женского пола по имени Вирка, Вирсавия Хаймович, которую Надя знала еще с одесских времен и которая преследовала ее своей ненавистью, потому что в Одессе Надю предпочел некий молодой человек, к которому была неравнодушна Вирка. Вирка собиралась убить Надю в Ялте, однако ее во дворе дома Додонова застрелил один благородный офицер по фамилии Красносельский. Это произвело на Надю такое страшное впечатление, что она заболела.

Слушая все это, я понимала, что Ивановы опускают некие ужасные подробности Надиной жизни, но восстанавливать их у меня не было никакого желания. Так, нашиты легкие заплаты на самые зияющие прорехи, да и ладно! На мой век хватит!

Разумеется, самой большой трудностью для нас было добраться до Ялты. Нанять автомобиль было невозможно ни за какие деньги, даже цены на арбы взлетели до небес. Наконец, заплатив бешеную сумму, отец уговорил одного татарина отвезти нас. Проделать предстояло около девяноста верст, и во время пути, который длился двое суток, с самыми малыми передышками, мы претерпели множество страхов. Из Симферополя начался подлинный исход в портовые города, дорога на Ялту была запружена подводами и пешеходами, которые то просились на нашу арбу, то норовили сбросить нас и отнять ее, и только угрожая револьвером, который был у Владимира Петровича… уж не знаю, откуда он взялся, и также не знаю, что за странные буквы были на рукояти выцарапаны: М.Ф.Е.П., – впрочем, меня значение этих букв нимало не интересовало! – удавалось отстоять нашу собственность и продолжать путь. Чтобы лошадь могла передохнуть, нам приходилось сворачивать с дороги и забираться в чащу леса, но и там не удавалось перевести дух, потому что леса были полны дезертирами, которые пробирались в ту же Ялту отдельно от своих воинских частей, и этот народ был куда опасней отчаявшихся беженцев, потому что был вооружен.

И вот наконец, к исходу вторых суток пути, мы оказались в Ялте. Суматоха здесь царила страшная! Всё и вся двигалось к порту: была объявлена эвакуация, а у нас не было никаких билетов, чтобы попасть на борт судна.

Сейчас вспоминаю нашу с Ивановыми удивительную наивность: вместо того, чтобы сразу двигаться в порт, мы решили сначала хоть немного передохнуть в их доме, который находился на Крестовой улице. А может быть, дело было не в наивности, а в почти смертельной усталости, от которой мы плохо соображали и как бы положились на судьбу, надеясь на лучшее.

Все в доме заросло пылью: ведь уже второй год шел, как Ивановы его покинули, однако для того, чтобы упасть и поспать, он вполне годился. Меня отвели в комнату, которая раньше принадлежала Наде, и Владимир Петрович с Серафимой Михайловной на меня испытующе поглядывали, видимо, ожидая, что простенькая обстановка этой комнаты пробудит во мне некие воспоминания, однако ничего подобного не произошло: я упала на кровать и сразу уснула.

Снился мне очень странный сон: будто я – девочка лет двенадцати, стою на улице какого-то незнакомого городка – видимо, провинциального, заброшенного, потому что улица грязна, пыльна, домики по обе ее стороны невзрачны до безобразия, и двое каких-то мальчишек, моих ровесников, вырывают у меня из рук газету с портретами девочек в белых одеждах, а потом один из них наступает на меня со здоровенным дрыном и кричит:

– Капец тебе, царевна!

И тут появляется какой-то мужчина в черной тужурке, который отшвыривает моего врага.

Человек этот бледный, горбоносый, с черными глазами и волосами. В лице его есть что-то недоброе, даже опасное, но он необыкновенно красив и загадочен. Я не могла оторвать от него глаз!

А он взял у мальчишек отнятую у меня газету, посмотрел на фотографию великих княжон, потом на меня.

Улыбнулся:

– И правда похожа… Не так чтобы очень, но сходство есть. А тебя как зовут?

– Анастасия Романова, – говорю я, а он смеется в ответ:

– Да нет же, тебя зовут Надежда Иванова. Иванова-Васильева!

Мне страшно слышать это имя, я хочу убежать, но мужчина хватает меня за руку и кричит:

– Я нашел тебя! Нашел!

Тут я почувствовала, что не во сне, а наяву кто-то дергает меня за руку.

Испуганно вскинулась на постели. Заходящее солнце слабо светило в окно. Рядом со мой стоял Владимир Петрович. Его лицо было залито слезами.

– Наденька, Настенька, – бормотал он сбивчиво, – она умерла. Она умерла!

Я спросонок никак не могла взять в толк, о ком он говорит, и вдруг меня словно в сердце ударило догадкой.

Соскочила с кровати, бросилась в соседнюю комнату… на постели лежала неподвижная Серафима Михайловна с бледным, окостенелым лицом.

Владимир Петрович требовал, чтобы я шла в порт и пыталась попасть хоть на какой-нибудь корабль, покинуть Крым, Россию, как мы и собирались раньше. Но я только покачала головой, глядя в это мертвое лицо.

Серафима Михайловна была движителем нашей «авантюры», она вселяла в нас бодрость и веру в успех, а теперь ее не стало, и я знала, что без ее поддержки меня ждет провал. Может быть, потом, со временем, я вновь обрету уверенность в себе, наберусь сил для того, чтобы осуществить наш замысел, но сейчас я не могла.

Не могла!

Да и как оставить Владимира Петровича одного перед лицом такого горя?! Он еще больше постарел, он словно бы усох в один миг, съежился, прятал голову в плечи, словно боялся чего-то еще более страшного, чем внезапная смерть жены, с которой он прожил жизнь и которой лишился так внезапно…

Дозваться доктора, который определил бы причину смерти и дал бы разрешение на похороны, было невозможно. Телефонная связь – к моему изумлению, в доме имелся аппарат: роскошь для Симферополя, к примеру, невиданная! – не работала. Владимир Петрович попросил меня сходить к Додонову и позвать его на помощь. Я не знала дороги, и Владимир Петрович объяснил, как найти Виноградную улицу.

– Он будет звать тебя Надей, Надеждой Владимировной, ты уж стерпи, – прошептал он напоследок.

Я кивнула. Вот уж воистину: хоть горшком назови! Сейчас мне было все равно, только бы найти Додонова. Однако его в доме не оказалось: двери стояли настежь, и какие-то бабы деловито тащили из комнат шубы, стулья, корзины с посудой…

Не сразу до меня дошло, что они просто грабят дом.

– Что же вы делаете? – воскликнула я возмущенно. – А где хозяин?!

– Воны у порт утеклы, – мимоходом бросила одна, тащившая увесистый узел. – Буржуи бегом бегут. Не нынче завтра красные нагрянут, всех вас опять на мол сведут або в лесу постреляют.

Она закатилась злорадным хохотом и выбежала со двора, с натугой волоча свой узел.

На голоса выбежала на крыльцо другая баба с двумя небольшими мешками, прижатыми к груди, недоверчиво уставилась на меня:

– Надия?! Цэ вы? Возвернулися, чи шо? Да шо ж очи повылупили, чи меня, Ульяну, молочницу, не узнали?

– Не ожидала, что молочницы нынче в грабители подались! – бросила я с неожиданной для себя самой резкостью.

– Да хто ж туточньки грабители? – воскликнула Ульяна с изумительным простодушием. – Хозяин сбежал, добро побросал, бери кто чего хочет!

– Значит, Додонов уехал… – растерянно пробормотала я.

– А то! – кивнула Ульяна. – Ще вчора, ввечеру. А вы не стойте колом, Надия, подите на кухню да пошарьте по полкам. В своем доме небось хочь шаром покати? Думаете, большевики придут, вас кормить станут? Ждите от волка сладкого яблочка! – невесело хохотнула она. – Давайте, шуруйте, Надия, покуда еще бабы не набежали. Покормите татку с мамкой хоть пару деньков. Как они, живые?

– Серафима Михайловна умерла час назад, – пробормотала я. – Мы не знаем, что делать… Я думала, Додонов поможет. А он…

– А його немае, – кивнула Ульяна, поставив один из мешков на пол и перекрестившись: – Царство небесное, отмучилась Серафима Михайловна… А вы, Надия, соберите какой ни есть ясты в корзину, хочь помянуть мамку будет чем. А потом сами с тятькой отвезите ее на тачке на кладбище, что на Аутской. Это ж от вашего дома неподалеку. Когда еще порядки наведут, а что ж она, так и будет дома лежать? Попа, может, в Лесниковском убежище найдете, а нет, какая-нибудь из тамошних сестер молитву прочтет. Вот и на это яства и сгодится.

Краешком сознания я понимала, что моя советчица права, но грабить?!

Ульяне надоело ждать, пока я смирюсь с тем, что мир вокруг меня изменился. Она сунула мне в руки свои мешки (потом оказалось, что там были мука и пшено) и вернулась в дом, бросив напоследок:

– А молока я вам буду как раньше носить. Заутра и приду!

Тут на двор набежали еще бабы, алчно поглядывая на мою ношу, и я сочла за благо уйти.

Итак, мы остались в Ялте. Серафиму Михайловну похоронили, последовав совету Ульяны. Позже узнали, что никакой организованной эвакуации не было, корабли брали штурмом, бросая вещи, отталкивая слабых… семьи теряли друг друга… люди падали за борт, и неведомо, какое будущее ожидало тех, кому «посчастливилось» попасть на корабли. Ходили слухи, некоторые потонули, некоторых штормами отнесло в Грузию, но, наверное, кто-то пробился все-таки на обетованную землю эмиграции!

Мы с Владимиром Петровичем об этом не думали. Смерть Серафимы Михайловны подкосила нас обоих. Не судьба была мне даже попытаться восстановить свои права, свое имя великой княжны Анастасии Николаевны, и я смирилась с судьбой, вернее, судьба смирила меня, потому что надо было не о наследственных правах думать, не о миллионах в английских замках, а о самом насущном: как пережить наступающий день.

Спасибо Ульяне – она не давала совсем уж пропасть с голоду. С ней мы расплачивались вещами, которые оставались в доме. Но Ульяна не могла спасти нас от махновцев, которые вошли в Ялту раньше других красных отрядов и которым город был фактически отдан на полное разграбление.

Эти головорезы Махно полностью использовали свое положение передовых частей, и по городу прокатилась волна грабежей и убийств. Пьяные, разгульные и уверенные в своей безнаказанности махновцы шумной и пьяной ватагой вольно разъезжали по улицам. С набережных и улиц людей как ветром сдуло, все сидели по домам, однако от ночных и дневных грабежей это не спасало.

Ульяна, брат которой был в рядах махновцев, заступилась за нас, к нам с грабежами не пришли. Владимир Петрович униженно благодарил молочницу, а я, замечая, как жадно ныряют ее глаза по вещам, еще оставшимся в доме, понимала, что сделано это не по доброте душевной, а ради себя, понимая, что рано или поздно все это достанется ей в обмен на продукты, а если бы нас пограбили махновцы, и Ульяна, и мы остались бы ни с чем.

Впрочем, и на том спасибо!

И вот в город вошли отряды Красной армии. Грабежей стало меньше, но недостаток продуктов стал ощущаться все резче.

Жители старались сидеть по домам, изредка выходя на разведку за новостями и в поисках сьестного.

Буквально в тот же день, когда красные заняли Ялту, был опубликован Приказ Крымревкома № 4 об обязательной регистрации в трехдневный срок иностранцев, лиц, прибывших в Крым в периоды отсутствия там Советской власти, офицеров, чиновников и солдат армии Врангеля. Зарегистрировалось около семи тысяч офицеров.

Пошли слухи, что никого трогать не будут, что ВЦИК объявил амнистию всем участникам Белого движения, что власти хотят дать людям мирную жизнь. Чтобы обыватели получше узнали, что такое Советская власть, каковы ее задачи и планы, как буржуазия обманывала народ, все население, в том числе бывших солдат и офицеров белой армии, приглашали на митинг, где должен был выступить какой-то приезжий из Москвы.

По городу развесили плакаты. Владимир Петрович, который потихоньку выходил, чтобы узнать новости, эти плакаты увидел и заявил, что он обязательно на этот митинг пойдет!

Я пыталась его отговорить, однако он был непреклонен. Мне было страшно, и я решила не ходить. Потом от Ульяны, которая, чудилось, знала обо всем на свете, узнала, что происходило на этом митинге.

В назначенном месте собралась большая толпа ялтинцев, с нетерпением ожидавших обещанного митинга и выступления приезжего большевика.

Внезапно из соседних улиц появились густые цепи красноармейцев, плотно окружившие толпу, и началась проверка документов.

Женщины, дети и старики, а также все, кто мог тут же, на месте, доказать свою непричастность к Белому движению, были отпущены, а остальные мужчины, чуть ли не тысяча человек, были уведены в казармы на окраине города. Среди них был и Владимир Петрович.

Ульяна рассказывала, что его могли бы отпустить, однако он начал кричать, обвиняя устроителей митинга в обмане доверчивых людей, в подлости, а с особенной яростью набросился на приезжего из Москвы оратора по фамилии Васильев. Тот лично приказал арестовать Владимира Петровича.

Сразу после митинга начались повальные аресты офицеров, пытавшихся отсидеться по домам. Сначала их держали в подвалах нескольких зданий в центре города. В одном из них узники стояли по колено в ледяной воде.

Забегая вперед, скажу, что после завершения арестов несколько ночей подряд далеко в лесу раздавался треск пулеметов, и потом изредка сильный ветер доносил до города запах гниющих трупов.

Расстрелянных не хоронили, ибо копать каменистую почву казалось слишком хлопотливым делом. Трупы просто сбросили в ущелья, а на тропинках были выставлены красноармейские посты, не подпускавшие никого ближе двух-трех километров к месту расправы. И только через несколько месяцев останки убитых были засыпаны землей.

То же самое, как рассказывали, происходило и в Севастополе.

Я чувствовала себя совершенно потерянной, не помня ничего о своей ялтинской жизни, о своей прошлой жизни, лишившаяся последнего человека, который был мне опорой, которого я искренне, как отца, полюбила… Я проклинала себя за то, что не остановила его, что не вцепилась в него и не удержала, позволила пойти на этот проклятый митинг!

Самым тяжелым было знать, что Владимир Петрович мог бы уйти свободным, если бы не набросился с обвинениями на этого московского оратора! Почему он это сделал? Что ему сказал? Чем так оскорбил, что его арестовали?!

На другой день Ульяна, которая взяла надо мной покровительство, принесла слух, что некоторых арестованных не расстреляли, а содержат в подвале дома 8 на Гоголевской. До революции это был доходный дом Савича, потом, к изумлению всех ялтинцев, хозяином в одночасье стал какой-то Райцин, ну а у него новые власти дом реквизировали и разместили там свои административные и хозяйственные учреждения, в том числе ЧК. Фасад этого дома выходит на улицу, а с другой стороны он окружен забором. Около забора стоят часовые, но они, уверяла Ульяна, «хлопчики не злобные, а которые так дюже добрые». Если их хорошо попросить да еще и заплатить, они могут подпустить к окошку. Некоторые женщины передавали своим мужьям еду, поладив с часовыми.

– Шо бы и вам, Надия, не спробувати? – говорила Ульяна, как всегда, стреляя глазами по комнате, словно высматривая, что еще из вещей можно у меня выменять. Если я начну носить продукты Владимиру Петровичу, брать их придется у Ульяны, больше-то негде, а значит, все эти жалкие остатки былой роскоши Ивановых рано или поздно перейдут к ней!

Беспокойство о Владимире Петровиче меня точило, и я решила «спробувати». Собрала узелок с какой-никакой едой и пошла на Гоголевскую. Ульяна подробно описала самого «доброго» часового. Я подошла к нему и протянула золотое колечко с рубином – от Серафимы Михайловны остались довольно дорогие украшения, я только диву давалась, откуда у таких скромных людей, как она и Владимир Петрович, столь роскошные вещи. Словно из царской шкатулки!

А может быть, этими вещами Ивановым было заплачено за то, что они присматривали за мной?…

Глаза у часового загорелись. Он стиснул «царское» колечко в мозолистом рабоче-крестьянском кулаке и спросил, к кому я пришла.

– К Владимиру Петровичу Иванову, – ответила я.

– Небось дочка? – поглядел он на меня с каким-то особым, как показалось мне, интересом.

Я кивнула.

Часовой поманил меня во двор, а там кивнул на зарешеченное подвальное окошко вровень с землей.

Я подошла, опустилась на колени, приблизила к решетке лицо – и меня чуть не вырвало, таким зловонием понесло из подвала!

– Владимир Петрович Иванов здесь? – спросила я сдавленно.

– Повезло ему, – донесся слабый голос. – Уже отмучился. Минувшей ночью отдал Богу душу, царство небесное!

– Что? – спросила я, не веря своим ушам. – Как же это?!.

– Да вот так, – отозвался тот же голос. – Забрали его к Васильеву на допрос, а оттуда едва живого от побоев приволокли. Через часок он и преставился. Молись за него и за нас помолись, чтобы и нам скорей следом уйти. Сил наших больше нет…

– Я принесла еду отцу, – вымолвила я дрожащими губами. – Возьмите вы.

К решетке с той стороны приникла худая грязная рука, и я, развязав узелок (целиком его было не протолкнуть), переделала куски хлеба, вареной курицы и прошлогодних моченых яблок.

– Спасибо, сестрица, – донесся слабый голос. – А теперь иди отсюда поскорей, пока каты не хватились. Только скажи, как тебя зовут, за кого последнюю молитву вознести?

Я замешкалась только на миг, не зная, как лучше назваться, и вдруг чьи-то руки подхватили меня под мышки и резко вздернули, поставили на ноги.

– Это ты?! – раздался изумленный мужской голос, и я, обернувшись, увидела того самого черноглазого мужчину, который приснился мне несколько ночей назад. Я не могла ошибиться, слишком сильно поразил меня тот сон. Конечно, это был он.

Но что это с ним? Почему он смотрит на меня глазами, полными слез, и бормочет:

– Я нашел тебя! Нашел! Я так и знал, что ты жива! Анастасия!

При звуке того имени словно темная волна прошла перед моими глазами, в ушах загудело, я на миг ослепла, но тотчас зрение вновь вернулось ко мне. Я всмотрелась в иссушенное временем, резкое, заросшее щетиной, но все же очень красивое лицо черноглазого незнакомца.

Если он знает мое настоящее имя, значит… значит, он тоже, как и Лёнька Седнёв, из числа государевых приближенных? И он не усомнился в том, что я Анастасия, – не усомнился, несмотря на мою дурацкую косу, несмотря на платок, скрывающий пол-лица…

– Ты жива! – бормотал этот человек. – Я верил в это! Но как могло случиться, что ты жива, если мне клялись в твоей гибели?

Я была почти счастлива в это мгновение. Он узнал меня! Наконец-то рядом со мной кто-то, кому можно доверять.

Я быстро огляделась. Никого рядом не было, и я пересказала ему – конечно, торопливо, в общих словах! – то, что было придумано нами с Серафимой Михайловной и Владимиром Петровичем, основываясь на том, что мы узнали от Лёньки Седнёва.

Я рассказала, что в наши с сестрами и матерью корсеты было вшито столько драгоценностей, что в роковом подвале, где нас расстреливали, револьверная пуля, попавшая мне в грудь, срикошетила и отскочила. Удар, впрочем, был так силен, что я потеряла сознание и упала, в последний миг почувствовав, что на меня наваливается чье-то мертвое тело. Наверное, это была Ольга или Татьяна. Одна из моих сестер, стоявших рядом. Я была залита ее кровью, и убийцы сочли, что это моя кровь. Очнулась я в какой-то темной комнатке, лежа в мягкой постели. Какой-то мужчина с беспокойством склонился надо мной. Я узнала одного из охранников дома Ипатьева, где нашу семью держали в Екатеринбурге. Кажется, его звали Иван Клещеев. Я помнила, какие взгляды он бросал на меня, понимала, что он может быть в меня влюблен, но мне и в голову не приходило, что он может рискнуть ради меня жизнью! Он вынес меня из страшного подвала и отнес на квартиру к портному Баудину. Сам портой и знать не знал о том, что в одной из его комнат прячут великую княжну! Клещееву помогали два его приятеля из военнопленных: австриец Генрих Клейнбецетль и чех Франтишек Свобода. Через несколько дней меня вывез из Екатеринбурга командир отряда большевиков, тайный монархист Николай Владимиров, он же помог добраться до Ростова, однако я мечтала оказаться в Ялте, чтобы встретиться со своими родными, жившими в ливадийских имениях. Но я опоздала: они уже уехали в Англию. Мне помогали супруги по фамилии Ивановы, однако Серафима Михайловна умерла, а Владимир Петрович погиб в подвале, после допроса какого-то чудовища.

Лицо черноглазого незнакомца выражало безграничное изумление.

– О чем ты говоришь?! – воскликнул он. – Что за бред ты несешь? Что это за сказки?! Неужели ты не узнаешь меня? Я – Тобольский! Васильев!

У меня снова зазвенело в ушах, снова муть сгустилась в глазах.

– Васильев, – пробормотала я, не слыша своего голоса. – Чудовище! Это вы приказали арестовать Владимира Петровича, после вашего допроса он погиб.

– Он оскорбил меня! Он кричал, что я погубил тебя! Я хотел узнать о твоей судьбе, вызвал его на допрос, но он продолжал кричать, что я убийца, что ты умерла! Я не верил, я ударил его… Столько времени я ничего не знал о судьбе своей жены, и вот какой-то паршивый старикашка водит меня за нос.

Я тряхнула головой, чтобы мои запутавшиеся мысли хоть немного распутались. Я физически ощущала, как они цепляются друг за друга. Мне даже казалось, что я вижу их путаницу.

– Погодите, – сказала я Васильеву почти миролюбиво. – Как звали вашу жену?

– Ты что, забыла свое имя? – зло спросил он.

– Нет, я отлично помню, что меня зовут Анастасия Романова и я дочь государя императора Николая Александровича. Дело в том, что еще в детстве…

Я прикусила язык. Так и подмывало рассказать Васильеву, что меня в детстве подменили другой девочкой, которая выросла в царской семье, а меня воспитали Ивановы. Но это шло в противоречие с только что рассказанной мною историей моего побега из Екатеринбурга. Не могла же я признаться, что мы выдумали ее с Серафимой Михайловной и Владимиром Петровичем!

Я почувствовала, что запуталась, что теряю власть над происходящим. Это огорчило меня до слез, и я заплакала. Однако Васильев смотрел на меня с таким обалделым выражением, что мне стало смешно, и я принялась хохотать. И никак не могла остановиться!

– Замолчи! – закричал Васильев, хватая меня за руку. – Что за шутки ты шутишь? Да за такие шутки ты запросто к стенке можешь встать, и меня за собой потянешь!

– При чем тут вы? – задыхаясь от хохота, воскликнула я. – Да кто вы такой?!

– Я твой муж, Надя! Ты что, не помнишь, как мы поженились в Одессе?!

Я с ужасом уставилась на него:

– Нет, нет, этого не может быть, я Анастасия Романова!

– Ты сумасшедшая! – снова закричал он. – Ты моя жена!

– Погоди-ка, товарищ Васильев, – раздался вдруг хрипловатый голос, и я, обернувшись, увидела невысокого крепкого человека в непременной кожаной куртке – большевистской униформе. У него было круглое лицо, длинноватый нос и усики на верхней губе. Черный чуб выбивался из-под бескозырки с надписью «Храбрый».

– Товарищ Папанин, – пробормотал Васильев, резко отдергивая свою руку от моей и бледнея. – Но вы же в Севастополе… какими судьбами?

– Областная Чека проверяет вашу работу, – усмехнулся Папанин. – И вижу, что текущего момента вы не понимаете, разводите всякую либеральщину. Позови-ка часового, Васильев, да прикажи арестовать эту дамочку. Неужели до вас не дошло распоряжение товарища Троцкого прошерстить Крым, но отыскать женщину, которая выдает себя за Анастасию Романову? Уж не она ли это?

– Это Надежда Иванова, – слабо прошептал Васильев.

– Иванова? – хитро прищурился Папанин. – А мне сдается, у нее другая фамилия! Часовой! Ко мне!

Внезапно Васильев бросился на него, сшиб наземь и крикнул отчаянно:

– Надя! Беги!

Я растерянно смотрела на двух борющихся мужчин. Прибежал часовой с ружьем, прицелился, однако он явно не знал, что делать. Но вот Папанин вывернулся из цепких рук Васильева, придавил его горло коленом и выхватил револьвер:

– Васильев, угомонись! Пристрелю!

Но Васильев, и задыхаясь, шарил по бедру, пытаясь открыть кобуру. Папанин, с сожалением сморщившись, выстрелил в него, едва успев отвернуться, чтобы кровь и мозг не забрызгали его лицо.

Эпилог

Всей России в 1918 году было сообщено, что бывший император Николай Второй и его семья расстреляны в подвале дома Ипатьева в Екатеринбурге. Однако лишь Ленин, Троцкий и еще буквально несколько посвященных знали, что расстреляли только Николая Романова и его сына Алексея, а также нескольких слуг, хотя было сымитировано полное уничтожение всех членов царской семьи. На самом же деле женщин: Александру Федоровну, Ольгу, Татьяну, Марию и Анастасию – тайно вывезли в Пермь. Здесь распространили слухи об их уничтожении и погребении тел в болотах на территории Успенского монастыря на окраине города. Затем бывшую императрицу и великих княжон разлучили. Во имя сохранения жизни они поклялись никому и никогда не открывать своих истинных имен и не пытаться связаться друг с другом. К тому времени несчастные женщины были так измучены тяготами заключения то в одном, то в другом пермском подвале и постоянной угрозой казни, что готовы были дать какую угодно клятву, только бы обрести хотя бы подобие нормального существования и избавиться от страха смерти! Им позволили проститься, а затем, в обстановке строжайшей секретности, вывезли из России, передав представителям Германии, которые и устроили их дальнейшую судьбу. Трое из Романовых выбрали отречение от мира: сама императрица и великая княжна Татьяна нашли убежище в польских монастырях, Ольга находилась под защитой Ватикана и стала итальянской монахиней; Мария стала женой одного из бывших украинских князей и тоже поселилась в Польше.

Когда это известие было сообщено Ленину, он удовлетворенно кивнул и занялся было текущими делами, как вдруг спохватился:

– Погодите, но ведь у бывшего императора было четыре дочери! Какова же судьба младшей? Если не ошибаюсь, ее зовут Анастасией?

Ответа на этот вопрос не было ни у кого, ибо Анастасия исчезла. Что было известно?

Она находилась в Перми вместе с матерью и сестрами, потом каким-то чудом бежала, была схвачена на 37-м разъезде Пермской железной дороги, неподалеку от Камского моста, потом изнасилована красногвардейцами 21-й роты, освобождена пермскими чекистами и снова увезена в Пермь, откуда ее, после медицинского обследования и допроса, собирались вернуть в подвал к матери и сестрам… Но по пути из ЧК в этот подвал она исчезла бесследно. Охранников нашли мертвыми на улице. Вместе с Анастасией исчез красноармеец Александр Гайковский. Куда они пропали, что с ними стало – этого никто так и не узнал.

Ходили слухи, будто Анастасия появилась ненадолго в Петрограде, потом мелькнула в Москве, где ее чуть не убили, – однако дальнейший путь ее терялся во мраке. Предполагалось, что она может пробраться в Крым и искать спасения у Романовых, которые находились близ Ялты в своих имениях. Ее поджидали там, однако она так и не появилась, и Романовы были эвакуированы за границу.

Потом пришел слух из Румынии: якобы там возникла некая девушка, выдающая себя за Анастасию. Но эту особу вскоре перевезли в Берлин и запрятали в больницу, назвав фрейлейн Унбекант[64]. Впрочем, немного времени спустя в Москву пришла секретнейшая информация о том, что автор берлинской интриги – Сергей Дмитриевич Боткин[65], родственник покойного лейб-медика Евгения Боткина, разделившего судьбу своего венценосного пациента. Поскольку информация о фрейлейн Унбекант была получена от Глеба Боткина, двоюродного племянника Сергея Дмитриевича и соучастника самой интриги, она могла считаться вполне достоверной. Но для советского правительства главное заключалось в следующем: делать из этой «Анастасии» знамя монархистов Боткины не собираются, поскольку Сергея Дмитриевича интересуют только подходы к золоту Романовых в лондонских банках, а эта фрейлен Унбекант – хорошо подготовленная самозванка, то есть ее можно не принимать всерьез, тем более что Романовы-эмигранты встанут против нее сомкнутым строем, в чем можно было не сомневаться.

Слухи о «воскресших» детях императора возникали в разных концах России. По возможности самозванцев вылавливали и втихомолку уничтожали или отправляли в тюрьмы. Некоторых заключали в психиатрические лечебницы специального назначения. Самозванцев было так много, что в условиях неразберихи, царившей в судопроизводстве Советской России в те годы, деяния одних приписывались другим, слухи смешивались с подлинными случаями, и разобраться в этом ни тогда, ни потом не было возможности.

Одно было совершенно, непререкаемо ясно правительству: любая Анастасия, которая заведет рассказы о своем чудесном спасении из ипатьевского подвала после расстрела царской семьи, априори самозванка, потому что ее в том подвале просто-напросто не было!

В 1920 году начались разговоры еще о какой-то Анастасии, жившей в Симферополе, но потом исчезнувшей оттуда, предположительно перебравшейся в Ялту.

Правительство забеспокоилось. Что, если это та самая, подлинная Анастасия, которая сбежала из Перми, потом появлялась в Петрограде и в Москве и исчезла вновь?

Немедленно была отправлена телеграмма из СНК в Крымскую областную Чрезвычайную комиссию, которая осуществляла контроль над всем полуостровом, с приказом разыскать женщину, выдающую себя за великую княжну Анастасию Романову, задержать ее и доставить в Москву. Вскоре пришла депеша о том, что товарищ Папанин И. Д., комендант Крымской ЧК, оказавшийся в Ялте в служебной командировке, обнаружил и задержал некую особу, которая во всеуслышание называла себя Анастасией Романовой. Начальник Ялтинского отделения ЧК Васильев по неизвестным причинам попытался помешать задержанию вышеназванной гражданки и даже напал на товарища Папанина. Тот был вынужден застрелить Васильева. Папанин доложил также, что Васильев называл эту женщину Надей Ивановой и своей женой, однако уточнить эти сведения возможности не имеется.

Поскольку задержанная впала в бессознательное состояние, ее пришлось перед транспортировкой в Москву поместить в Симферопольскую городскую больницу и оставить под усиленной охраной. Однако бывший санитар этой больницы Виктор Валерьянович Павлов, оказывавший неизменную помощь красным чекистам и изобличивший немало тайных врагов революции, признал в задержанной бывшую пациентку психиатрического отделения этой же больницы Надежду Иванову, которую впоследствии пользовал на дому доктор этого отделения Лаврентьев, очевидно, поддерживавший ее опасные мистификации.

Лаврентьев к этому времени уже был арестован – по доносу того же Павлова – и расстрелян за участие в контрреволюционном заговоре.

Иванова препровождена в Москву под конвоем.

С большей или меньшей степенью достоверности можно сказать, что она каким-то образом сбежала во время транспортировки в Москву и отправилась странствовать по России, называя себя Анастасией Романовой. Кто-то поддерживал ее, кто-то выдавал властям. Она то находилась в заключении, то обретала свободу. Иногда рассудок отчасти возвращался к ней, и она могла наслаждаться добротой тех, под чьим присмотром или покровительством в данный момент находилась, или быть оскорбленной их отношением к себе.

Иногда следователи и врачи показывали ей письма, которые она писала самым разным людям, однако она могла бы поклясться, что ничего не писала и вообще не имеет об этом представления. Иногда ее спрашивали, по каким причинам она совершила тот или иной поступок, но она могла бы поклясться, что не совершала его, что не бывала в тех местах, где ее видели. Дело в том, что, как уже было сказано, в то время по России бродило множество самозванок, называвших себя Анастасией Романовой. Очень часто одну принимали за другую. Поэтому каждый известный факт биографии этой женщины мог быть оспорен, но она не давала себя труда делать это. И если она иногда называла себя не Анастасией, а Надеждой, не Романовой, а Ивановой-Васильевой, то случалось это в тех редких случаях, когда память юности возвращалась к ней. Для нее все кануло в те глубины беспамятства, в которых она уже побывала однажды. Но больше не было рядом никого, кто спас бы ее оттуда. А может быть, она просто не хотела подниматься de profundis[66]. Обрывки воспоминаний сами собой иногда всплывали на поверхность сознания, но она не могла бы сказать, какое из этих воспоминаний истинно, какое ложно.

В конце концов она оказалась в Казанской специальной психиатрической больнице. Сначала она, правда, называлась окружной больницей во имя Божьей Матери Всех Скорбящих. Сюда еще с 1881 года департамент полиции направлял людей, осуждаемых по политическим статьям: членов революционных и народнических организаций, проходивших по судебным процессам («процесс ста девяноста трех», «процесс двадцати» и т.д.), но невменяемых, а потому неподсудных по психическому здоровью. Некоторых отправляли в Казань, чтобы разобраться, в самом ли деле осужденный недееспособен или просто искусно притворяется. Однако начиная с 1934 года, то есть как раз в то время, когда там оказалась Надежда Иванова, сюда попадали люди только с политическими статьями. Впрочем, власти тогда особо не стеснялись и СПБ называли ТПБ – Тюремно-психологической больницей. Такая же была и в Ленинграде. Все заключенные в Казанскую ТПБ имели в деле 58-ю статью УК РСФСР: антисоветская, контрреволюционная деятельность, но основания для такой статьи имели лишь немногие. Среди них была и Надежда Иванова-Васильева.

Заключенные политлагерей говорили о ТПБ, что Казанской, что Ленинградской, как об оазисах гуманизма. Попасть в спецпсихушку было недосягаемой мечтой, а то, что срок излечения не обозначался и мог стать пожизненным, так ведь и в лагере «кум»[67] мог объявить новый срок даже в день освобождения.

В ТПБ заключенные имели возможность без ограничений получать посылки и письма, дважды в месяц можно было послать открытку родным. Родных у Надежды Ивановой-Васильевой не было, и она выбирала адресатов или по газетам, которые больным разрешалось читать, или по рассказам других зэков, или просто выдумывала их имена.

Впрочем, она считалась довольно безобидной пациенткой, хотя иногда на нее все же находила страсть к сопротивлению, и она начинала провоцировать санитаров на самые что ни на есть жестокие меры по отношению к себе. Тогда о ней говорили, что это классово чуждая кровь бушует: все-таки какая-никакая, а царевна!

Между прочим, многие заключенные в ТПС верили ей.

Верила ли она себе? Кто знает…

В чем опасность безумия? Принято считать, что охваченный им человек теряет контроль над собой и позволяет тайным силам своего подсознания вырваться на волю, овладеть его существом и заставить его творить нечто бесконтрольное, порою ужасное, порою постыдное и позорное.

В чем счастье безумия? В том, что охваченный им человек радостно перестает контролировать себя и позволяет тайным силам своего подсознания вырваться на волю, овладеть его существом и заставить его творить то, что ему хочется, и ему совершенно безразлично, как посмотрят на это так называемые нормальные люди.

В чем сила безумия? В том, что охваченный им человек не властен над своей памятью, не может составить связной картины своих воспоминаний и живет одним днем: или вчерашним, или сегодняшним, или завтрашним, без всякой логической связи их с его прошлым, настоящим или будущим. Только безумный вполне следует словам Христа, запечатленным в Евангелии от Матфея: «Довлеет дневи злоба его!», а значит, только он живет по Божьим заветам. Если же его начнут упрекать, что он не приносит пользу обществу, он может привести слова из Священного Писания: «Не ищите, что вам есть, или что пить, и не беспокойтесь, потому что всего этого ищут люди мира сего… наипаче ищите Царствия Божьего, и все это приложится вам!» На острове Свияжск Надежда Иванова-Васильева, называвшая себя Анастасией Романовой, перестала искать, что есть и что пить. Проще сказать, она сознательно уморила себя голодом и после смерти, хочется верить, встретилась на небесах с теми, кого любила и кто любил ее, кто ждал ее так долго и так терпеливо и для кого не имело никакого значения, подлинная она царевна Анастасия Романова или просто несчастная безумная.

Примечания

1

СПБ – Специальная психиатрическая больница. Здесь и далее прим. автора.

2

Сормово вошло в состав Нижнего Новгорода только в 1928 году; в описываемое же время принадлежало Балахнинскому уезду.

3

«Дела плохи, уже запели Марсельезу!» (франц.). Клод Жозеф Руже де Лиль, автор «Марсельезы», которая стала с 1793 г. гимном Франции, произнес эти слова, когда в стране началась Июльская революция 1848 г.

4

Граф Александр Федорович Ланжерон (1763–1831) – французский эмигрант, русский военачальник эпохи Наполеоновских войн, генерал-губернатор Новороссии и Бессарабии с 1815 по 1822 год. Его именем названа та часть Одессы, где некогда находилась его дача.

Иосиф (Осип) Михайлович Дерибас (исп. Хосé де Рибас, 1751–1800) – испанский дворянин по происхождению, русский военный и государственный деятель, основатель Одесского порта и города Одессы. В его честь названа центральная улица города.

5

Петр Петрович Шмидт (1867–1906) – уроженец Одессы, революционный деятель, один из руководителей Севастопольского восстания 1905 г. После подавления восстания расстрелян на острове Березань по приговору военно-полевого суда вместе с тремя матросами, своими ближайшими сподвижниками.

6

Гои – не евреи.

7

На базе этого киноателье в свое время создавалась кинофабрика, а затем и знаменитая Одесская киностудия.

8

Золотом (одесск.).

9

Железная дорога с конной тягой, проложенная по городским улицам, – предшественница трамвая.

10

На иврите это восклицание соответствует русскому «Боже мой!»; буквально переводится как «Больно мне!».

11

Среди остальных (одесский жаргон).

12

Так в описываемое время назывался папиросный фильтр.

13

В описываемое время так обыватели называли гранаты-лимонки.

14

Так в Одессе в описываемое время называли револьвер.

15

Центральная рада – Центральный совет (укр.) – с марта 1917 по апрель 1918 г. представительный орган украинских политических, общественных, культурных и профессиональных организаций. Взяла на себя функции высшего законодательного органа и провозгласила в одностороннем порядке национально-территориальную автономию Украины в составе России. После свержения Временного правительства Центральная рада провозгласила Украинскую народную федеративную республику, а после разгона Всероссийского учредительного собрания и начала вооруженного конфликта с Советской Россией – государственную самостоятельность Украины.

16

Гайдамаки – полуанархические подразделения, защищавшие автономию Украины; в историографии Гражданской войны синоним слова «петлюровцы».

17

Яков Григорьевич Блюмкин (Симха-Янкев Гершевич Блюмкин, 1900–1929) – революционер и террорист, советский чекист, разведчик и государственный деятель, авантюрист. Один из создателей советских разведывательных служб.

18

Семен Петрович Урицкий (1895–1938) – советский военный деятель, начальник разведупра РККА, комкор. Был племянником Моисея Урицкого, убийство которого стало поводом для начала большевистского красного террора.

19

Мишка Япончик (Мойше-Яков Вольфович Винницкий, 1891–1919) – знаменитый одесский налетчик, одно время помогавший большевикам.

20

Так в Одессе назывался товар самого низкого качества.

21

Неприятность (одесск.).

22

Евреи (иврит).

23

Еврей (иврит).

24

Имеется в виду отступление отрядов Пугачева под натиском правительственных войск.

25

Прозевают (одесск.).

26

Присяжный поверенный – в Российской империи с 1864 по 1917 г. так назывался адвокат при окружном суде или судебной палате.

27

Девушка не еврейка (одесск.).

28

Гулять (одесск.).

29

Трогал, хватал (одесск.).

30

Разговорный язык, включающий элементы разных языков; обычно так называют искаженную смесь русского и украинского, но в Одессе к нему добавлены еврейские словечки.

31

Ни кусочка (иврит).

32

Сидела у вас на шее (одесск.).

33

Суета, шум (одесск.).

34

Интересно (одесск.).

35

Что случилось? (одесск.).

36

Не дай Бог, Господи помилуй (иврит).

37

Совратил (одесск.).

38

Что вы хотите? (нем.).

39

Выругала (одесск.).

40

Ночлежка портовых рабочих и рыбаков (одесск.).

41

Телегой (укр.).

42

Конь (татарск.).

43

Девушка, девушка (татарск.).

44

Князь Феликс Юсупов, граф Сумароков-Эльстон, и в самом деле пережил многих Романовых и умер в Париже в 1967 году. Во время Второй мировой войны он отказался поддержать нацистов, однако отверг предложение вернуться в Россию.

45

Уральская область – объединение Советов рабочих и солдатских депутатов и Советов крестьянских депутатов, существовавшее в Российской республике и в Советской России с мая 1917 по январь 1919 г.

46

Один из районов Екатеринбурга, сосредоточие промышленных предприятий.

47

ГАРФ. ф. 130. Оп. 23. Д. 17. Л. 62–63.

48

Слышали (диалектн.).

49

Около (диалектн.).

50

Чужих, приезжих (диалектн.).

51

Зря болтать (диалектн.).

52

Деревянное ведро (диалектн.).

53

Овраг, заросший лесом и кустарником (диалектн.).

54

В крови (диалектн.).

55

На корточках (диалектн.).

56

Семечки (диалектн.).

57

Нечто невероятное (диалектн.).

58

Взволновались, всполошилась (диалектн.).

59

Подробнее об этом рассказывается в романах Е. Арсеньевой «Тайна мертвой царевны» и «Загадка воскресшей царевны», издательство «Эксмо».

60

В Алапаевске были заключены великая княгиня Елизавета Федоровна, великий князь Сергей Михайлович, князья императорской крови Иоанн Константинович, Константин Константинович (младший), Игорь Константинович и князь Владимир Павлович Палей (сын великого князя Павла Александровича); все они были зверски убиты 18 июля 1918 г.

61

Союз Спартака – марксистская организация, возникшая в нач. ХХ в. в Германии. В 1919 г. спартаковцы вошли в состав коммунистической партии Германии.

62

В крови (диалектн.).

63

И. Д. Седнёв и К. Г. Нагорный были расстреляны в Екатеринбурге 6 июля 1918 г.

64

Неизвестная девушка (нем.).

65

Сергей Дмитриевич Боткин (1869–1945) – российский дипломат. В 1919–1920 гг. был послом России (правительств Колчака и Деникина) в Берлине, возглавляя также Русский Красный Крест. В 1920–1936 гг. в Берлине возглавлял Организацию защиты интересов русских беженцев в Германии и фактически представлял перед властями всю русскую эмиграцию в этой стране.

66

Из бездн (лат.).

67

Оперативник в лагере: начальник колонии (арго).

Content

Елена Арсеньевна Арсеньева
Проклятие безумной царевны

От автора

Часть первая Надежда

Часть вторая Анастасия

Примечания